Натен Амин

Дом Бофортов

Семья бастардов, захватившая корону

Для моей жены, Кэтрин.

Введение

Семья Бофортов часто встречается при чтении книг или изучении XV века и Войны Алой и Белой Роз, хотя обычно им отводят роли второго плана во время жизни и деятельности более выдающихся личностей, таких как Ричард, герцог Йорк, Эдуард IV, Генрихи IV, V и VI. Бофорты всегда были на втором плане, служили королю, были его советниками и даже сражались за или против него. Однако, несмотря на то, что Бофорты очень заметны в историях других людей, они сами редко оказывались в центре внимания.

Тем не менее, в тот период, было немного семей, более влиятельных в управлении Англией, и ни одна из них не была так предана защите интересов династии Ланкастеров, будь во Франции в последние годы Столетней войны или против дома Йорков в новой войне совсем другого рода. Родившись бастардами могущественного принца, Бофорты стали правой рукой своих королевских родственников и приобрели значительный авторитет на национальной и континентальной арене. Бофорты стали графами, герцогами, кардиналами, а со временем и самими королями, их кровь просочилась во многие семьи английской аристократии в течение нескольких поколений после их рождения.

Возникает много вопросов, когда задумываешься о жизни и временах этой интригующей семьи. Откуда взялась фамилия Бофорт? Как они поддерживали своего единокровного брата Генриха IV и племянника Генриха V во время их военных кампаний, как в стране, так и за рубежом? Был ли кардинал Бофорт настолько беспринципным интриганом, как показывает Шекспир? Был ли Эдмунд Бофорт отцом детей Екатерины Валуа? Почему Бофорты стали мишенью для йоркистов во время Войны Роз, и насколько слабыми были притязания Генриха Тюдора из рода Бофортов на трон в 1485 году?

История Бофортов, их взлета, падения и нового подъема — это история Англии ХV века, драматического периода войн, интриг и скандалов. Эта история заслуживает того, чтобы быть услышанной не только в связи с их отцом Джоном Гонтом, их ланкастерскими или йоркистскими кузенами или их преемниками Тюдорами, но и сама по себе. Остается надеяться, что благодаря этой книге семья наконец-то выйдет из тени королей и станет одной из самых могущественных династий Англии — Домом Бофортов.

Натен Амин

Йорк

Пролог

30 октября 1485 года, Вестминстерское аббатство

Господа, здесь присутствует Генрих, законный и несомненный наследник по божеским и человеческим законам короны и королевского достоинства Англии[1]

Корона Святого Эдуарда, сверкающая во всем своем золотом великолепии, возвышалась над русоволосой головой стройного двадцативосьмилетнего человека, который еще два месяца назад был чужаком в стране, которой ему теперь предстояло править. Новый король Англии был сосредоточен, раз и навсегда решив, что этот день — воля Божья. Многие в королевстве, а не только тот, кто сейчас занимал трон, восприняли победу его повстанческой армии на кровавом поле боя в Лестершире как божественный приговор. В левой руке король держал золотой скипетр, увенчанный крестом, а в правой сжимал другой скипетр, украшенный голубем. Первый символизировал его мирскую власть, а второй духовную власть монарха, и обе эти власти теперь принадлежали королевской особе Генриха Тюдора.

Руки, державшие корону, принадлежали престарелому хотя и почитаемому кардиналу Томасу Буршье, архиепископу Кентерберийскому, священнослужителю, который был непосредственным свидетелем потрясений и трагедий предыдущих сорока лет. Из-за растущей немощи кардинала во время церемонии ему помогали Питер Куртене и Джон Мортон, епископы Эксетерский и Элийский соответственно, люди, которые провели немало времени с Генрихом Тюдором в изгнании и установили близкие отношения с человеком, которому теперь хотели служить. Когда пожилой архиепископ возлагал корону на голову Генриха, он символически даровал королевскую власть третьему английскому государю, так как Буршье короновал Эдуарда IV в 1461 году и Ричарда III в 1483 году, а также супругу Эдуарда IV Елизавету Вудвилл, в качестве королевы, в 1465 году. Теперь к этому престижному списку добавилось имя Генриха Тюдора.

Как и на последующие тюдоровские государственные церемонии в следующем столетии, на это пышное торжество не пожалели средств. И на это были веские причины: Генрих VII был неизвестен своим новым подданным до битвы при Босворте, и теперь стремился убедить всех сомневающихся в своем праве на корону, устроив пышное празднество в честь своего воцарения. С первых дней царствования Тюдоры с готовностью признали необходимость устраивать величественные представления, чтобы скрыть любые недостатки своих притязаний на трон. Неудивительно, что позднее придворный историк короля Бернар Андре охарактеризовал это событие как "превосходную коронацию"[2]. Тюдоры явились.

Король выглядел великолепно в новых одеждах, специально изготовленных для древнего ритуала. Значительные суммы денег были потрачены на такие предметы, как куртка из бархата подбитая черным и горностаевым мехом, а днем он с гордостью носил сюртук из тонкого синего сукна. Генрих дополнил свой царственный наряд длинным платьем из малиновой ткани с золотом, а также мантиями из малинового бархата и атласа. Роскошный дублет из золотой ткани, а также еще один дублет из черного атласа также были сшиты для короля, который предстал перед своими любопытными подданными[3]. Лондонские ювелиры, вышивальщики и торговцы тканями явно преуспели в течение нескольких недель, предшествовавших коронации.

Помимо короля, коронация Генриха VII ознаменовала триумф еще нескольких лиц из его окружения. Многие из них недавно получили земельные владения и титулы от благодарного Генриха, и церемония коронации была не только праздником короля, но и их праздником. Одним из таких людей был преданный и верный дядя Генриха Джаспер Тюдор, получивший заслуженную награду за то, что четырнадцать лет назад спас сына своего брата от йоркистов и бежал с ним в Бретань, а затем во Францию, где оба оставались до судьбоносного похода закончившегося битвой при Босворте. Именно Джасперу была предоставлена честь нести корону племянника через зал аббатства, в то время как другие получили не менее важные роли: отчим короля Томас Стэнли, недавно возведенный в графы Дерби, и Джон де Вер, 13-й граф Оксфорд, искусный полководец, который сыграл важную роль в обеспечении победы при Босворте. Дерби, во время процессии, было поручено нести государственный меч, а Оксфорд удостоился чести нести шлейф королевской мантии[4].

Однако громкие причитания одной страдающей женщины, на протяжении всей церемонии, грозили нарушить торжественный ход событий. Плачущей дамой была любимая мать короля леди Маргарита Бофорт, жена Томаса Стэнли и вдова отца Генриха Эдмунда Тюдора, графа Ричмонда. Было очевидно, что графиня охвачена страхом за своего единственного ребенка, возможно, предвидя угрозы его персоне после того, как он займет трон. Во время похоронной проповеди, произнесенной епископом Джоном Фишером после смерти Маргариты в 1509 году, вспоминалось ее поведение во время коронации. Фишер отметил, как она "отвращала противников", и, что когда "короновали ее сына, во всей этой великой славе, она очень сильно плакала"[5]. Реакция Маргариты кажется необычной, если принять во внимание знаменательное событие, особенно если учесть, что воцарение ее сына должно было принести ей беспрецедентное влияние, богатство и политическую власть в качестве матери короля. Что же послужило причиной такого трагичного излияния ужаса?

Для Маргариты коронация ее единственного ребенка означала не только маловероятный ранее триумф Тюдоров валлийского происхождения, но и ее собственных предков, Бофортов. Их род восходит к 1372 году и рождению деда Маргариты Джона Бофорта, внебрачного сына Джона Гонта, исключительно богатого герцога Ланкастера и третьего сына Эдуарда III.

Таким образом, Бофорты имели королевское происхождение, а после последующего узаконивания в 1397 году стали верными приверженцами первых трех ланкастерских монархов, приобретя при этом значительное влияние. Однако к 1471 году только Маргарита оставалась последней представительницей рода по мужской линии, и этот статус она носила с неподдельной гордостью, как и ее единственный сын. В конце концов, именно кровь Бофортов дала Генриху возможность претендовать на трон.

В день коронации Генриха на знаменах и гобеленах по всему Лондону были изображены несколько королевских и династических эмблем, включая родовые знаки отличия, такие как английский герб и знаки святых Эдмунда Мученика и Эдуарда Исповедника. Новый король особенно старался привлечь внимание к трем своим собственным эмблемам. Первой была красная роза, которую король принял в знак родства с домом Ланкастеров и своим дядей Генрихом VI, единоутробным братом своего отца. Вторым был красный дракон — древний символ, который якобы носил валлийский король VII века Кадваладр, от которого Тюдоры вели свое происхождение[6]. Третьим символом, который использовал новый король, была порткулиса.

В эпоху, когда геральдические символы были столь же узнаваемы, как крупные бренды в наши дни, собравшиеся в аббатстве прекрасно понимали, на что намекает король, ведь порткулиса была общепризнанной эмблемой Бофортов, синонимом этой членов семьи, включая деда и прадеда Генриха, которых звали Джон. Позже король будет использовать девиз altera securitas со значком порткулисы, подчеркивая, что его происхождение от Бофортов лишь подкрепляет его притязания на трон, на который он смело претендовал по праву завоевания[7]. Чтобы ни у кого из собравшихся на коронационные торжества не оставались сомнения в том, что король гордится своим происхождением по материнской линии, была потрачена значительная сумма в 50 фунтов стерлингов на заказ 105 серебряных и позолоченных порткулис для раздачи присутствующим. Цель этого дорогостоящего мероприятия была очевидна: показать, что трон теперь принадлежит Бофортам, если не по имени, то уж точно по духу.

Невероятное восхождение Генриха Тюдора от валлийского изгнанника без гроша в кармане до короля Англии — один из самых примечательных эпизодов британской истории, но роль, которую сыграли в этом восхождении его родственники по материнской линии Бофорты, часто упускают из виду. Бофорты родились как бастарды в семье королевского герцога и его любовницы-иностранки при неопределенных обстоятельствах; они стали графами, герцогами и кардиналами, приобрели несметное богатство и влияние в первой половине XV века, прежде чем потерять все в серии катастрофических сражений между 1455 и 1471 годами. Именно постепенный упадок этого могущественного семейства во время Войны Роз открыл Генриху Тюдору путь к тому, чтобы возглавить Бофортов вместо своей матери. Триумф Тюдоров означал и возрождение рода Бофортов.

И все же в торжественной обстановке Вестминстерского аббатства, среди безудержного веселья присутствующих Маргарита Бофорт "очень нежно" плакала[8]. Хотя ее любимый сын, который "из неуклюжего и серьезного ребенка превратился в галантного и победоносного принца",[9] и теперь занимал трон, несчастья ее семьи заставили графиню опасаться, что за взлетом, возможно, неизбежно последует столь же стремительное падение. Как заключил епископ Фишер на ее похоронах, "когда она испытывала полную радость, она не позволяла себе говорить, что за этим последуют какие-то невзгоды"[10].

Если принять во внимание бурное существование Бофортов на протяжении всего XV века, беспокойство Маргариты, можно, легко понять. Джеффри Чосер, родственник Бофортов по своему браку, прекрасно передал это беспокойство в "Рассказе монаха", когда написал:

Коварно вертится Фортуны колесо,

Из радости людей в печаль ввергая.

От счастья к печали — это могло бы стать девизом семьи Бофортов.

1

Бофорт-Ланкастер

1340–1372 гг

Пронзительный крик новорожденного раздался в освещенной свечами палате, отразившись от холодных каменных стен и возвестив встревоженным зрителям о появлении на свет еще одной души. Повитуха, чтобы успокоить младенца, быстро спеленала его, прежде чем заняться измученной матерью. Как и при любых других родах в средневековье, существовал повышенный риск того, что и мать, и ребенок могут пострадать от последствий родового процесса, поэтому самой насущной заботой присутствующих в палате было обеспечить сохранение жизни обоих. Особую опасность представляли послеродовые инфекции, поражавшие рожениц независимо от их достатка и статуса.

В XIV веке в обязанности акушерки входило перерезать пуповину ребенка и осмотреть его тело на предмет заметных физических уродств. Мать, пережившая роды без помощи современных обезболивающих средств, должна была отдыхать в затемненной палате до месяца, особенно если она принадлежала к знатному сословию. В соответствии с католической доктриной, мальчика крестили вскоре после рождения, и таким образом священник смыл с него первородный грех и очистил ребенка от всякого зла.

Этого ребенка окрестили Джоном, дав ему имя отца, Джона Гонта, 2-го герцога Ланкастера и одного из самых могущественных дворян королевства. Дедом мальчика был король Англии, "галантный и благородный король Эдуард III"[11], который занимал трон более сорока лет. Маленький Джон был ребенком с безупречной родословной по отцовской линии, которая включала восемь английских королей, начиная с Вильгельма Завоевателя, и связи с большинством европейских королевских домов.

Хотя рождение сына у такого видного деятеля, как герцог, часто становилось поводом для показного празднования, для малыша Джона таких торжеств предусмотрено не было. Подробности его рождения не сохранились в записях, а хронисты также проигнорировали это событие. И на то были веские причины: Джон родился вне брака и, будучи бастардом, не представлял особого интереса ни для кого за пределами круга ближайших родственников.

Его матерью была Екатерина Суинфорд, вдова, которая была любовницей герцога "в течение многих лет"[12], и, хотя последующие события позволяют предположить, что ее отношения с герцогом были основаны на взаимном чувстве привязанности, возможно, даже любви, ситуация на момент рождения их сына была сложной. Джон Гонт, возможно, и был самым богатым и влиятельным представителем аристократии, но он также был женатым человеком. Из уважения к своей супруге, кастильской принцессе Констанции, от имени которой герцог пытался реализовать свои династические амбиции, он проявлял определенную осторожность.

Поэтому точные сведения о рождении Джона скудны. Дата неясна, а место рождения также не поддается определению. Однако есть косвенные свидетельства, позволяющие выдвинуть несколько гипотез относительно этого события. В течение тринадцати месяцев в 1372 и 1373 годах герцог сделал Екатерина ряд имущественных и денежных подарков, что, возможно, свидетельствует о изменениях в ее физиологическом состоянии. 1 мая 1372 г. Гонт подарил Екатерина 10 фунтов стерлингов, а через две недели была выдана еще одна дарственная на аннуитет в 50 марок. 20 июня леди Суинфорд получила право опеки над линкольнширскими землями своего покойного мужа, а чуть более года спустя Екатерина получила еще одну денежную сумму. Наконец, 28 июня 1373 года она получила в дар дубовый лес[13].

Хотя такую щедрость можно легко объяснить как романтический дар мужчины своей любовнице, характер этих подарков говорит о целенаправленной попытке улучшить условия жизни Екатерина. Кажется разумным предположить, что это было сделано потому, что в течение этого двенадцати месячного периода она была беременна, и Гонт чувствовал себя обязанным обеспечивать вдову, которую он оплодотворил во время их романа. Также разумно предположить, что роды могли произойти в ее маноре[14] Кеттлторп, расположенном в самом сердце Линкольншира, — одном из владений, унаследованных ею от покойного мужа.

Как бастарду, младенцу Джону требовалась соответствующая фамилия, так как он не имел права на супружескую фамилию матери — Суинфорд, и ему не подобало использовать титул отца. Поэтому имена Джон Суинфорд или Джон Ланкастер, как возможные варианты, были сразу же отвергнуты. Вопрос был закрыт, когда было принято решение, предположительно с одобрения Джона Гонта, дать ребенку фамилию, по бывшему французскому владению герцога. Отныне бастард стал известен как Джон Бофорт, основатель династии, которая будет носить это имя в течение следующего столетия. Хронист Жан Фруассар позже назвал Джона, "большого любимца" своего отца, "Бофортом Ланкастерским"[15], что говорит о том, что, хотя его рождение не заслуживало особого внимания, вскоре внебрачный ребенок герцога получил широкую известность.

Почему хе была выбрана фамилия Бофорт? Степень личной причастности Джона Гонта к замку и сеньории Бофорт (Бофор) неясна, но, скорее всего, герцог хотел дать внебрачным детям имя, не связанное ни с одним ланкастерским манором или титулом, все еще находящимся в его владении, чтобы избежать возможных конфликтов между законным наследником Генрихом Болингброком и его единокровными братьями. Часто высказывается предположение, что сеньория Бофорт находилась в Анжу и именно там тайно родился внебрачный отпрыск Гонта, но это маловероятно в обоих случаях.

Замок, принадлежавший Джону Гонту, находился недалеко от современной деревни Монморанси-Бофор, в департаменте Об, регион Шампань, на северо-востоке Франции. Эта сеньория стала частью владений Ланкастеров благодаря Бланке д'Артуа, племяннице короля Франции Людовика IX, королеве-консорту Наварры по первому браку и прародительнице Ланкастеров во втором браке с Эдмундом, 1-м графом Ланкастером. Бланка стала владелицей замка и сеньории Бофор в 1270 году и принесла его, в качестве приданного, Эдмунду в 1276. В итоге замок унаследовал их старший сын Томас, а после его казни в 1322 году — его младший брат Генри, 3-й граф Ланкастер[16].

Будучи мужем внучки 3-го графа, Джон Гонт вскоре после женитьбы унаследовал все ланкастерские владения, включая и сеньорию Бофор, принадлежавшую Бланке д'Артуа. Однако он недолго владел этой сеньорией, поскольку в 1369 году она была для него потеряна, когда ее валлийский арендатор Юэн Вин[17] перебежал к Оуайну Лаугоху, валлийскому аристократу, находившемуся во Франции, и активно воевавшему против англичан, в отчаянной попытке осуществить свои притязания на Уэльс. В результате измены Юэн Вина за несколько лет до рождения Джона, Бофорты потеряли сеньорию Бофор, которую так и не вернули.

Однако фамилия Бофорт оказалась более живучей, войдя в анналы английской истории благодаря тем, кто ее носил. С момента рождения Джона Бофорта, вероятно, в Линкольншире, который его мать считала своим домом, судьбы домов Бофортов и Ланкастеров неразрывно переплелись. Они вместе возвышались и вместе падали.

* * *

Джон Бофорт не был первым ребенком для своих родителей, которых вряд ли можно обвинить в безрассудстве молодости. На момент рождения Джона Екатерине, вероятно, было около двадцати двух лет, в то время как герцог был на десять лет старше.

Екатерина Суинфорд родилась приблизительно в ноябре 1350 года в графстве Эно (Геннегау), автономном княжестве, находившемся под юрисдикцией Священной Римской империи. Ее отцом был знаменитый воин по имени Пейн де Роэ. Он входил в свиту Филиппы д'Эно, дочери графа Вильгельма I. 24 января 1328 года Филиппа стала королевой Англии после свадьбы с Эдуардом III в Йоркском соборе, и многие ее соотечественники последовали за ней через Ла-Манш, в том числе и Пейн де Роэ.

Служба Пейна в свите королевы была признана Эдуардом III, который посвятил его в рыцари и назначил герольдмейстером Аквитании[18]. Однако его возможности сделать карьеру при английском дворе были ограничены, и вскоре после этого он получил должность у сестры королевы, Маргариты, супруги императора Священной Римской империи. Учитывая его статус слуги своей королевы Филиппы, несколько иронично, что всего два десятилетия спустя эти двое из Эно станут дедушкой и бабушкой первого поколения Бофортов.

Вскоре после отъезда Пейна на континент юная Екатерина де Роэ стала подопечной королевы и воспитывалась в окружении гламура королевского двора, что придало ей уверенности в себе и позволило без труда общаться с аристократами. Известно, что к 1365 году девочка-подросток Роэ была замужем за Хью Суинфордом, сыном сэра Томаса Суинфорда из Кеттлторпа в Линкольншире, поскольку она упоминается под фамилией Суинфорд после получения частной мессы от Джона Бекингема, епископа Линкольнского[19]. То, что такой прелат, как Бекингем, лично отслужил мессу для Екатерина, свидетельствует о ее примечательных связях, даже на столь раннем этапе ее жизни. В епископском регистре она действительно отмечена как служанка Бланки, герцогини Ланкастер и первой жены будущего любовника Екатерины, Джона Гонта.

Хотя брак Суинфордов был респектабельным союзом, отъезд в сельский Линкольншир мог показаться Екатерине удручающим. Хотя теперь она была владелицей маноров Кеттлторп и Коулби, наследство ее мужа было в лучшем случае посредственным. Земли Кеттлторпа, расположенные в десяти милях к северо-западу от Линкольна, были подвержены наводнениям из-за близости к реке Трент, а земли в Коулби, общая площадь которых оценивалась примерно в девяносто акров с пятнадцатью, отведенными под пастбища, считались "песчаными и каменистыми" из-за того, что их не возделывали[20].

Хотя нет никаких документов, позволяющих предположить отношения между мужем и женой, в браке Суинфордов в скором времени родилось трое детей: Бланка, Томас и Маргарита. Даты их рождения неизвестны, но, судя по всему, все трое появились на свет в середине 1460-х годов, причем беременности наступали подряд, несмотря на регулярные отлучки сэра Хью из-за необходимости выполнять военные обязанности. Если молодой Екатерине и не нравилось ее скудное существование в Линкольншире, она, тем не менее, выполнила свои супружеские обязательства, обеспечив мужа наследником мужского пола из рода Суинфорд.

Будучи вассалом герцога Ланкастера, сэр Хью часто участвовал в военных кампаниях во Франции в рамках затянувшегося военного конфликта начатого Эдуардом III за наследство французской короны, позже ставшего известным как Столетняя война. В 1366 году Суинфорд находился в Аквитании на юго-западе Франции и, не считая редких поездок в Англию, чтобы навестить свою растущую семью, воевал за границей до самой своей смерти в ноябре 1371 года. Подробности его кончины неизвестны, кроме того, что она произошла "за морями"[21].

Смерть мужа стала горьким ударом для Екатерина, оставшейся вдовой с тремя маленькими детьми. Поместья Кеттлторп и Коулби, а также другие земли в этом районе были переданы ей под опеку от имени ее четырехлетнего сына Томаса, хотя условием передачи было то, что она не могла снова выйти замуж без разрешения короля.

Хотя у Екатерина не было родственников, к которым она могла бы обратиться за помощью, она уже установила близкие отношения с герцогом и герцогиней Ланкастерами, возможно, благодаря своему воспитанию при дворе матери герцога, королевы Филиппы. Примечательно, что она получила должность при дворе герцога, где ей было поручено помогать в воспитании двух его дочерей, Филиппы и Елизаветы. Именно эта должность почти наверняка привела ее к регулярному общению с Джоном Гонтом.

Герцог, гордый и амбициозный принц, движимый стремлением к власти и влиянию, прекрасно осознавал свое происхождение. Будучи четвертым сыном Эдуарда III и Филиппы д'Эно и третьим, пережившим младенческие годы, Гонт преуспевал в роли одного из самых могущественных вельмож королевства. Он родился в аббатстве Святого Баво в городе Генте, название которого англичане произносили как Гонт, в марте 1340 года, когда его отец недолго проживал в этом городе. Английский король находился в Нидерландах в поисках союза с местными владетельными князьями, в рамках своей упорной попытки захватить французский трон, на который он претендовал по праву своей матери, Изабеллы Французской. Три брата Изабеллы были последовательно королями Франции, и после смерти третьего, Карла IV, корона, согласно французским законам, перешла к его кузену Филиппу Валуа, что и послужило поводом для претензий со стороны Эдуарда.

В сентябре 1342 года Гонт, хотя ему было всего два года, получил графство и "честь Ричмонда" и, как и его старшие братья Эдуард и Лайонел, рос с надеждой на то, что будет служить своему отцу-воину в его военных делах. В 1350-х годах подросток-граф вместе с отцом и братьями наблюдал за несколькими сражениями, включая ожесточенную битву при Уинчелси в 1350 году и кампанию 1356 года, когда отец Гонта безжалостно "выплеснул свой гнев в безрассудном и беспорядочном разрушении, сжигая каждый город и деревню"[22], которые он встречал в шотландском регионе Лотиан. В 1359 году девятнадцатилетнему Гонту впервые доверили собственную свиту во Франции, а 23 апреля 1361 года, когда ему исполнился двадцать один год, он был официально принят в престижный рыцарский орден своего отца в качестве рыцаря Подвязки. С самого раннего его возраста было ясно, что Гонт будет играть важную роль в политической жизни Англии на протяжении всей своей жизни.

Его способности как полководца были бесспорны, хотя он "отличался скорее своей храбростью, чем мастерством"[23], и особое внимание, естественно, было обращено на обеспечение его положения в Англии. Гонт женился на своей троюродной сестре Бланке в аббатстве Рединг 19 мая 1359 года, и их первый ребенок, дочь Филиппа, родилась в марте следующего года. Отец Бланки Генри, 1-й герцог Ланкастер и 4-й граф Дерби, был самым богатым аристократом, близким соратником Эдуарда III и доверенным лицом короля. Это была удачная партия для молодого графа, которая сыграла свою роль после смерти тестя 23 марта 1361 года в Лестерском замке.

Поскольку наследников мужского пола у герцога не было, две его дочери были признаны сонаследницами огромных ланкастерских владений, но фортуна благоволила Гонту, поскольку в апреле 1362 года скончалась и его свояченица Мод, что позволило Джону претендовать на все ланкастерское наследство jure uxoris, или по праву жены. В него входили графства Ланкастер, Лестер и Дерби, а также баронства Боуленд и Халтон. Он также был объявлен сеньором Бофора и Ножан во Франции, что расширило его влияние за Ла-Манш[24]. Восхождение Гонта по феодальной лестнице завершилось 13 ноября 1362 года, когда отец возвел его в герцоги Ланкастер.

В возрасте всего двадцати двух лет Джон Гонт обладал доходом, превышающим доход любого другого человека в Англии, за исключением его отца-короля. Обширные владения Ланкастеров, включавшие более тридцати замков, также позволили герцогу собирать тысячную военную свиту, которую многие считают одной из самых больших, когда-либо собранных в средневековой Англии. Это было богатство и влияние, почти непостижимое для его соотечественников, и именно браку, как говорили, Гонт был обязан "своим богатством, властью и известностью"[25]. Со временем Бофорты также получат выгоду от этого брачного союза, хотя на самом деле они не были его потомками.

В начале 1363 года Бланка Ланкастер родила второго ребенка — Елизавету, а в апреле 1367 года в замке Болингброк в Линкольншире она подарила Гонту наследника мужского пола. Ребенка окрестили Генрихом, но у него не было возможности узнать свою мать. 12 сентября 1368 года Бланка скончалась в замке Татбери в Стаффордшире, оставив герцога вдовцом в возрасте всего двадцати восьми лет. До конца своих дней Гонт скорбно отмечал годовщину ее смерти и поручил молодому поэту Джеффри Чосеру написать мрачное произведение, известное как Boke of the Duchesseor the Death of Blanche Duchess of Lancaster (Книга Герцогини, или Смерть Бланки Ланкастер)[26].

Чосер был давним знакомым герцога и, вероятно, стал известен Гонту еще в 1359 году, когда начинающий поэт попал в плен во время осады Реймса, и король лично заплатил за него выкуп. Он также был связан с герцогом через гувернантку Гонта Екатерину Суинфорд, поскольку еще до сентября 1366 года Чосер женился на Филиппе де Роэ, сестре Екатерины и фрейлине королевы, матери герцога. И Гонт, и Чосер имели детей от женщин из рода де Роэ, и их отпрыски росли, осознавая свое родство, во время правления Генрихов IV и V.

К 1372 году, примерно через четыре года после смерти Бланки Ланкастер, Гонт завязал отношения с Екатериной, о чем свидетельствуют многочисленные пожалования, выданные ей герцогом в течение того года. То, что Гонт был знаком с Екатериной до их связи, не вызывает сомнений, так как, она была воспитательницей его дочерей, бывшей служанкой его жены, дочерью одного из рыцарей его матери, свояченицей Чосера и женой одного из вассалов герцога. Они явно были хорошо знакомы и неизбежно имели множество возможностей для развития взаимного влечения, когда их пути наконец пересекались. Однако, несмотря на романтические отношения, брак был невозможен, поскольку Гонт больше не был свободным человеком.

В сентябре 1371 года, несмотря на свою печаль по Бланке и холодно игнорируя привязанность к Екатерине, герцог взял себе другую жену. Трезвая реальность для королевского принца его положения заключалась в том, что необходимо было заключать союзы, как в своих интересах, так и в интересах королевства. Теперь такая возможность представилась, и Екатерине Суинфорд, беременной или нет, не оставалось ничего другого, как отойти в сторону и подождать.

2

Возлюбленная герцога

1372–1382 гг

Гражданская война в Кастилии была "мрачной и кровопролитной"[27], и велась двумя сыновьями Альфонсо XI с 1366 по 1369 год. В результате Педро I был свергнут и зверски заколот своим единокровным братом Энрике, графом Трастамарским, после битвы при Монтьеле, в марте 1369 года.

Хотя война велась на Пиренейском полуострове, ее кровавые последствия ощущались и за его пределами, поскольку обе соперничающие группировки отчаянно просили помощи у государей других стран. Педро, вынужденный отказаться от короны в начале 1367 года, заручился поддержкой Эдуарда, принца Уэльского. Объединенные англо-кастильские войска, 3 апреля 1367 года, одержали над противником сокрушительную победу при Нахере и вернули Педро на трон, но неблагодарный король, которого враги прозвали Жестоким и который был известен тем, что когда-то "царствовал в большом процветании"[28], из жадности отказался от своего обещания возместить убытки английским союзникам. Вскоре после этого Эдуард и его армия покинули Кастилию. В течение двух лет Педро был разгромлен и убит своим врагом.

Джон Гонт также участвовал в кампании и через несколько лет решил вернуться к этому конфликту, приняв гораздо большее личное участие в династической борьбе, которая казалась решенной после битвы при Монтьеле. Две дочери Педро, Констанция и Изабелла, находились под защитой англичан в Аквитании с момента убийства их отца, и Гонт, будучи политиком, взял первую из них в качестве второй жены в сентябре 1371 года недалеко от Бордо[29]. Он сразу же предъявил претензии на кастильскую корону и объявил себя королем Кастилии и Леона, приняв королевские знаки отличия и заставив своих англичан обращаться к нему как к Монсеньёру д'Эспанье[30]. Амбиции Гонта явно не знали границ.

Однако насущные проблемы в Англии и Франции не позволяли ему реализовать свои притязания на Кастилию в течение большей части 1370-х годов. Хотя к началу десятилетия он достиг пика своего могущества, став весьма влиятельным в управлении королевством своего отца, репутация герцога упала в глазах Палаты Общин Парламента, озлобленной постоянными налогами и спадом английских успехов в войне с Францией. Ситуацию усугубляло ухудшение здоровья отца и старшего брата Гонта, из-за чего они были вынуждены устраниться от реального участия в политической жизни страны. После того как другой его старший брат Лайонел, герцог Кларенс, умер в Италии в 1368 году, Гонт стал единственным высокопоставленным политическим деятелем королевского происхождения, что сделало его мишенью для деморализованных и подавленных англичан, ищущих козла отпущения за свое безрадостное существование. Удивительный пятисотмильный поход из Кале в Бордо в июне 1373 года мало чем поправил репутацию герцога, особенно потому, что он не смог захватить ни одного значительного города, потеряв при этом большое количество людей и лошадей. Его последующее выступление за мир с Францией вряд ли укрепило позиции Гонта в народе, а придворная партия, которую он возглавлял, подверглась особой критике во время бурного заседания Доброго Парламента весной 1376 года.

Пока Гонт пытался оправдаться за недавние военные неудачи на фоне обвинений в финансовой нечистоплотности со стороны Совета, 8 июня в Вестминстерском дворце умер его сорокапятилетний брат принц Эдуард, а его статус наследника престола перешел к юному сыну принца, Ричарду Бордоскому. Хотя смерть Эдуарда ожидалась уже давно, его кончина, тем не менее, была оплакана англичанами, для которых принц олицетворял золотой век военного господства на континенте. Эдуард привел английские армии к выдающимся победам при Креси, Пуатье и Нахере, что побудило церковного хрониста Томаса Уолсингема сетовать на то, что "когда он умер, все надежды англичан умерли вместе с ним"[31]. Джон Гонт вряд ли мог надеяться конкурировать с таким почтением и не получил ничего из того, чем пользовался его брат.

Чуть больше года спустя, 21 июня 1377 года, во дворце Шин умер и король Эдуард III, "цвет рыцарства этого мира",[32] также скончавшийся от продолжительной болезни, положившей бесславный конец успешному пятидесятилетнему правлению. Только Генрих III в XIII веке правил Англией дольше, и мало кто дожил до лет правления Эдуарда. Десятилетний внук короля вступив на трон под именем Ричарда II, став лишь третьим монархом после Завоевания, не достигшим совершеннолетия при получении короны. Гонт, дядя ребенка и самый старший из взрослых членов королевской семьи, был очень заметен на коронации 16 июля, претендуя "как граф Лестер на должность стюарда Англии, а как герцог Ланкастер — на право нести главный меч короля, называемый Куртана". Как граф Линкольн, он также получил церемониальную роль в разрезании еды во время королевской трапезы[33]. Это был знак грядущих событий. Герцог, хотя и не был официально назначен регентом, смог использовать свое значительное влияние для руководства политикой вместо своего племянника, утвердив свое положение в качестве главенствующей силы в английской политике в течение следующих четырех лет.

Несмотря на супружеские обязательства, военные действия во Франции, контроль за управлением страной после двух смертей старших членов семьи и общие политические волнения, роман Гонта с Екатерина Суинфорд не прекращался и после рождения их первого ребенка, Джона Бофорта. То, что герцог теперь был женат на Констанции Кастильской, не стало препятствием для их отношений; на самом деле, если их первый ребенок родился в 1372 году, как предполагалось, то, вероятно, он был результатом супружеской измены со стороны его отца. Будущие дети этой пары, несомненно, были результатом внебрачной связи.

Более века спустя Ричард III упомянул о сроках рождения Джона Бофорта в прокламации, направленной против Генриха Тюдора, прапраправнука Гонта и Екатерина Суинфорд через их первенца. В прокламации, впервые выпущенной 7 декабря 1484 года, а затем повторенной 23 июня 1485 года, Ричард заявил, что его враг родился от "двойной измены"[34]. Намек очевиден: не только Гонт был виновен в прелюбодеянии, но и Екатерина — в то время, когда она была замужем за Хью Суинфордом. Рыцарь умер в ноябре 1371 года, поэтому вполне правдоподобно, что если ребенок родился до августа 1372 года, девятью месяцами позже, то Екатерина могла совершить прелюбодеяние. Конечно, в отсутствие даты рождения Джона это не может быть доказано и остается предположением.

В сентябре 1396 года, когда герцог и Екатерина узаконили свой брак у Папы Бонифация IX, в папском протоколе было отмечено, что Гонт "прелюбодействовал с упомянутой Екатерина, незамужней женщиной, и имел от нее потомство"[35]. О браке Екатерина с Хью ничего не говорилось, и вряд ли пара скрывала правду, когда добивалась папского благословения. К обвинениям Ричарда III следует относиться с осторожностью, поскольку они были выдвинуты в преддверии высадки Генриха Тюдора и в разгар интенсивной пропагандистской кампании, призванной очернить репутацию противника.

По крайней мере с 1 мая 1372 года, когда она начала получать регулярные подарки и выплаты, и до лета 1381 года Екатерина была любовницей герцога Ланкастера. Ее тесная связь с Гонтом, постепенно становившаяся достоянием широкой общественности, на протяжении десятилетия создав леди Кеттлторп скандальную репутацию и враждебность со стороны как Палаты Общин, так и Лордов. Поскольку Констанция Кастильская в основном проживала в ланкастерских крепостях Татбери, Хартфорд и Лестер, Екатерина могла проводить значительное количество времени в обществе герцога, как в своих собственных поместьях в Линкольншире, так и в Лондоне, в его роскошном Савойском дворце. Временами могло показаться, что Екатерина действительно является герцогиней, хотя осенью 1372 года Констанция родила дочь, по иронии судьбы названную Екатериной, иначе известную как Каталина. Рождение ребенка от жены было династической необходимостью для Гонта, стремившегося произвести на свет наследника на случай, если ему удастся захватить кастильский трон, и это мало влияло на его отношения с Екатерина Суинфорд. Это был всего лишь королевский долг.

Однако если после такого развития событий любовница Гонта и почувствовала себя не очень желанной, то вскоре она убедилась в привязанности герцога. Ряд платежей в регистрационных записях Гонта за 1375 год указывает на то, что Екатерина снова была беременна. 24 июля Гонт поручил Оливеру Бартону, своему сенешалю в Ноттингемшире, и Ричарду Ланкастеру, смотрителю парков в его манорах Грингли и Уитли, отправить своей "возлюбленной даме Екатерина Суинфорд или ее поверенному шестьдесят дубов, пригодных для строительства" с намерением обеспечить "улучшение ее домов в Кеттлторпе". Это было дополнено выплатой 100 марок. В августе герцог распорядился отправить повитухе из Линкольна две повозки дров для отопления дома. Учитывая близость Линкольна к Кеттлторпу, эта последняя запись может означать оплату за оказанные или предстоящие услуги. Еще один платеж в 5 марок в виде пожизненной пенсии Агнессе Бонсерджент, которая когда-то числилась кормилицей Екатерина, добавляет весомости предположению о том, что в 1375 году должен был родиться еще один ребенок[36].

Как и в случае с их первенцем, Джоном, дата и обстоятельства рождения второго Бофорта неясны. Но, вероятно, это был Генри, родившийся в том же году, судя по датам последующих упоминаний ребенка. Вполне вероятно, что юный Генри был назван в честь бывшего тестя и предшественника Гонта на посту герцога Ланкастера, Генри Гросмонта. Это может показаться необычным, учитывая, что ребенок не происходил от прославленного герцога, но, тем не менее, Гонт, возможно, хотел почтить человека, который был его наставником и, что более важно, которому он был обязан своим огромным состоянием. Законного наследника Гонта, рожденного в 1367 году Бланкой, также назвали Генрихом, так что это имя явно для герцога имело значение.

В 1377 году Екатерина получила новые пожалования от герцога и короля, включая маноры Грингли, Уитли, Ваддингтон и Веллингор[37]. Ваддингтон находился в двенадцати милях к юго-востоку от Кеттлторпа, а Веллингор — еще в пяти милях к югу. Грингли и Уитли располагались к северу от Линкольна. Эти дарения увеличили растущие владения Екатерина в Линкольншире, а увеличение дохода может также указывать на рождение третьего ребенка Екатерина от Гонта. Предполагается, что Томас Бофорт родился в 1377 году, но, как и в случае с его старшими братьями, сведения о этом событии скудны. Как и Джон и Генри, Томас получил имя, связанное с ланкастерским герцогским титулом; Томас, 2-й граф Ланкастер, был противоречивой фигурой во время правления Эдуарда II и, несмотря на казнь за измену в 1322 году, стал считаться святым вскоре после своей смерти и, конечно, при жизни Гонта.

К апрелю 1378 года герцог стал все более уверенным в своем положении, что, возможно, побудило Гонта разрешить Екатерина сопровождать его на публике, и что вызвало широкое осуждение со стороны его политических противников. В одном примечательном случае мишенью для критики стала сама Екатерина, когда враждебно настроенный Уолсингем злобно обругал ее как "невыразимую наложницу" герцога. Герцогу было сделано замечание, что он "держит ее под руку на публике, не только в присутствии собственной жены, но даже в присутствии своих людей во всех главных городах страны"[38]. Гонт, с характерным высокомерием, явно считал, что не должно быть возражений против того, чтобы он проводил время с матерью своих детей, удобно упуская из виду тот факт, что он уже был женат на другой женщине. Вероятно, герцог рассудил, что он не первый дворянин, который заводит любовницу, а такой могущественный человек, как он, не подотчетен тем, кто стоит ниже его в социальной иерархии. Соответственно, архивы герцога показывают, что в течение трех дней в ноябре 1379 года он находился в поместье Кеттлторп, доме Екатерина, где она занималась воспитанием юных Бофортов. Джон Гонт был человеком, который никому не подчинялся, или так он думал.

Этот короткое проживание в Линкольншире, вероятно, совпало с рождением четвертого и последнего из Бофортов. После трех мальчиков у Екатерина родилась девочка, которую назвали Джоанна. Возможно, это было сделано в честь ее отца Джона, с женским вариантом имени, а возможно, в честь Джоанны, вдовствующей принцессы Уэльской и графини Кентской. Графиня, известная в истории как Прекрасная дева Кента, была замужем за братом Гонта принцем Эдуардом и являлась матерью короля Ричарда, кузена младенца Джоанны. Также возможно, что новорожденную назвали в честь Джоанны ФитцАлан, вдовствующей графини Херефорд, Эссекс и Нортгемптон и племянницы Генри Гросмонта. Гонт находился в процессе организации брака своего старшего сына и наследника Генриха Болингброка с дочерью графини, Марией де Богун, и имя новорожденной могло быть задумано как своеобразный жест уважения и дружбы. Возможно, что имя даже было навеяно бабушкой Гонта по материнской линии Жанной Валуа, матерью Филиппы д'Эно. Каковы бы ни были причины выбора ее имени, Джоанна Бофорт явно была в уважаемой компании.

Гонт продолжал одаривать свою любовницу деньгами и землями и после рождения их четвертого ребенка, что было вызвано его искренней привязанностью к Екатерина. 15 апреля 1380 года она получила 100 фунтов стерлингов за свои услуги в качестве гувернантки дочерей герцога — роль, которую она теперь, предположительно, выполняла, чтобы быть ближе к своему любовнику. 20 января 1381 года Екатерина получила в управление земли, маноры и опеку над наследником недавно умершего Элиса де Торсби. Всего два месяца спустя она получила от Гонта значительный набор подарков, среди которых были два стола из серебра и эмали стоимостью семь марок, серебряный пояс и серебряный chaufour, или блюдо для подачи яств[39]. Были и другие драгоценности, полученные Екатериной по случаю, включая золотую брошь, инкрустированную бриллиантами, но они формально находились в руках герцога и считались его личным имуществом.

Герцог мог казаться и даже чувствовать себя полностью уверенным в своем положении, но с началом 1380-х годов его враги при дворе, а также общины Лондона и других городов замышляли его падение. Его внебрачные отношения подвергались резкой критике, а непрекращающиеся нападки на его репутацию привели к возникновению неприемлемой ситуации. Летом 1381 года напряженная атмосфера окончательно вылилась в безудержную ярость, когда по всему юго-востоку вспыхнули жестокие восстания, каждое из которых было объединено общей целью — безвозвратно уничтожить власть ненавистного герцога, ставшего олицетворением непопулярного режима. Хотя причины, побудившие крестьян к восстанию, разнообразны и сложны, искрой, зажегшей массовые социальные беспорядки, было объявлению о введении третьего налога для сбора средств, столь необходимых для поддержания продолжающихся войн во Франции. После того как в марте 1381 года стало известно о массовом уклонении от уплаты налога, королевский Совет назначил комиссаров для принудительного сбора денег, неверно оценив настроение недовольного населения. Прибытие одного из таких чиновников в Эссекс вызвало бурный отпор со стороны местных жителей, гнев которых вскоре распространился по всему региону. К 7 июня повстанцы объявили своим лидером человека по имени Уот Тайлер и двинулись на Лондон, вооруженные мечами и топорами. Это был не просто неорганизованный сброд, устраивающий беспорядочные акты вандализма, а вполне дисциплинированная сила, использовавшая опыт, полученный во время войн во Франции.

Король благоразумно укрылся в лондонском Тауэре, в то время как мятежники прокладывали себе путь через столицу, нанося значительный ущерб как жизням людей, так и их имуществу. Утром 14 июня группа повстанцев захватила Тауэр, пока король встречался с лидерами мятежников в Майл-Энде, схватила, а затем бессердечно обезглавила "мудрого и достойного" архиепископа Кентерберийского Саймона Садбери, который исполнял обязанности лорда-канцлера[40].

Однако главной целью восстания был Джон Гонт, которого повстанцы считали ответственным не только за недавние неудачи Англии во французской войне, но и за непосильные налоги, финансировавшие такие неприемлемые поражения. Хотя во время восстания герцог находился вдали от Лондона и, получив известие текущих о событиях, благоразумно удалился в Шотландию, близкие к нему люди были подвергнуты шокирующему насилию. Врач Гонта, францисканский монах Уильям Эпплтон, был обезглавлен в Тауэре вместе с архиепископом Садбери, а четырнадцатилетнего наследника Гонта, Генриха Болингброка, тоже хотели казнить, но один отважный стражник убедил толпу этого не делать. Однако знаменитый Савойский дворец герцога, "самый прекрасный в королевстве"[41], не избежал уничтожения.

Савойский дворец вел свою историю с 1246 года, когда Генрих III подарил участок земли дяде своей жены Элеоноры Прованской, Пьеру, графу Савойскому, который построил на этом месте прекрасный дом. Впоследствии, после смерти дяди, здание было куплено королевой Элеонорой и передано ее сыну Эдмунду, 1-му графу Ланкастеру. Савойский дворец перешел во владение Гонта около 1362 года в результате его брака с Бланкой Ланкастер. К тому времени дворец не имел себе равных в Англии по своему величию: огромное количество палат, залов, конюшен и садов простиралось от Стрэнда до берегов Темзы. Его сочли приемлемым для размещения плененного короля Франции Иоанна II в период с 1357 по 1360 год и еще раз — четыре года спустя, где он и умер. Гонт посвятил значительное количество времени и денег расширению и реконструкции Савойского дворца, и постепенно стал считать его своей основной резиденцией, и только замок Кенилворт в Уорикшире мог соперничать за привязанность герцога.

Из-за тесной личной связи Гонта с Савойским дворцом и его статуса как наиболее яркого примера несравненного состояния герцога, мятежники подвергли дворец полному разрушению, не останавливаясь в своей ярости, пока от него не остались одни руины. Гобелены и одежда Гонта были разорваны в клочья, а вся его золотая и серебряная посуда была разбиты молотами, после чего осколки выбросили в Темзу. Несколько мятежников даже использовали одну из его инкрустированных драгоценностями курток в качестве мишени для стрельбы из лука, что стало наглядной демонстрацией их ненависти к Гонту.

Когда безжалостное буйство мятежников поугасло, дворец сожгли дотла, используя бочки с порохом, найденные в подвалах. Гонт был в смятении, когда ему сообщили о разрушениях, но он так и не отстроил свой любимый дворец, возможно, лишив Бофортов наследственной доли имущества. Место оставалось незастроенным до 1509 года, когда потомок герцога Бофорта, Генрих VII, проявив "великую жалость и сострадание" к "бедным людям", в своем завещании выделил значительную сумму в 10.000 марок на "покупку, возведение и организацию больницы-коммуны в нашем местечке под названием Савойя"[42].

Крестьянское восстание пошло на убыль 15 июня, когда отважный молодой король встретился с главарями повстанцев в Смитфилде, недалеко от городских стен. После бурного разговора с Уотом Тайлером Уильям Уолворт, мэр Лондона, вмешался, и при невыясненных обстоятельствах мятежник был заколот. Тайлера стащили с лошади и быстро предали смерти, после чего ему "ловко отрубили голову", а ободренные королевские войска атаковали опешивших мятежников. Лишенные руководства и ошеломленные, они постепенно рассеялись и "жалко поползли по домам"[43]. Хотя восстание закончилось бесславно, мятежники нанесли значительный ущерб городу, а их действия потрясли аристократию до глубины души, причем не менее чем Джона Гонта.

Для Екатерина Суинфорд крестьянское восстание стало ужасающей чередой событий, в ходе которых она оказалась в серьезной опасности, особенно после того, как ее защитник скрылся в Шотландии. К лету 1381 года у нее было четверо маленьких детей от герцога Ланкастера, и их отношения составляли значительную часть недовольства восставших Гонтом, которого они порицали за слабость и ослепленность амбициями. Герцог, как ни странно, вышел из восстания невредимым; но то же самое нельзя было сказать о его репутации или отношениях с Екатериной, которые, как и Савойский дворец, лежали в руинах.

Герцогу стало совершенно ясно, что его внебрачные связи больше не будут терпеть, поэтому Гонт был готов подчиниться сложившемуся мнению и холодно решил "удалить эту леди из своего дома"[44]. К концу года они расстались как любовники. Больше детей эта пара не зачала, что говорит о том, что, хотя они и продолжали общаться, сексуальный аспект их романа пропал. На момент восстания Екатерина было всего около тридцати лет, и, предположительно, она еще была способна родить детей.

14 февраля 1382 года Гонт составил документ, в котором сообщал, что "отдает, освобождает и полностью отказывается за нас и наших наследников от леди Екатерина Суинфорд". Однако он уточнил, что никто, действующий от его имени, не может "требовать или иметь возможность отстаивать какие-либо претензии или права в отношении вышеупомянутой леди Екатерины, ее наследников или душеприказчиков"[45]. Этот документ представлял собой публичное обещание герцога не предъявлять никаких претензий на имущество или подарки, которые он передал Екатерине, даже если он имел на это законное право.

Отказ от наследства был похвальным действием со стороны Гонта, призванным защитить и обеспечить его бывшую любовницу и детей, которых они произвели на свет. Кроме того, это было благоразумно, поскольку герцог планировал начать кампанию за трон Кастилии, и в случае своей смерти он хотел, чтобы его вторая семья была финансово обеспечена. Однако у документа была и другая, более публичная цель: Джон Гонт уведомлял своих многочисленных недоброжелателей о том, что его скандальная интрижка категорически закончена.

3

Путь к узакониванию

1382–1397 гг

К концу крестьянского восстания Джон Гонт и Екатерина Суинфорд состояли в романтических отношениях около десяти лет, и от их связи родилось четверо здоровых детей, известных под общей фамилией Бофорты. Их роман процветал на протяжении всего бурного периода в Англии, включавшего смерть Эдуарда III и его тезки-наследника, неослабевающее финансовое бремя, вызванное опустошительными потерями во Франции, и ужасающее восстание под предводительством Уота Тайлера. К лету 1381 года Гонт стал самым непопулярным человеком в королевстве, фигурой, вызывающей ненависть, отчаянно пытающейся сохранить расположение молодого короля перед лицом невыносимой враждебности. Для Екатерина, от которой унизительно отказался ее любовник, единственным выходом было уехать в Линкольн, чтобы в относительной безвестности заботиться о своих шестерых детях, двух Суинфордах и четырех Бофортах.

Хотя политическая необходимость заставила Гонта прекратить внебрачную связь, раскаявшийся герцог, тем не менее, стремился обеспечить надлежащую финансовую поддержку своей отвергнутой любовнице и их маленьким детям. 7 сентября 1381 года Гонт назначил Екатерина щедрую пожизненную ренту в 200 марок за "добрые услуги его дочерям"[46], значительную сумму, которая позволила ей взять в аренду канцелярию рядом с Линкольнским собором. Канцелярия была официальной резиденцией канцлеров собора с 1321 года и обеспечивала удобное жилище для ее детей, удаленное от горожан, затаивших зло за ее предполагаемое развратное поведение.

Екатерина оставалась арендатором канцелярии по крайней мере до 1393 года, а возможно, и до 1396 года, когда владение перешло к ректору собора Джону Хантману, а она вернулась к герцогу. Заманчиво предположить, что Гонт, давний благотворитель собора, использовал свое влияние на духовенство в интересах Екатерина, особенно если учесть, что в интересах его собственных отпрысков было иметь безопасный дом.

Однако Екатерина не пренебрегала и поместьем Кеттлторп. В октябре 1383 года она использовала часть своего недавно приобретенного состояния для благоустройства территории, получив от короля разрешение огородить триста акров земли и леса и увеличить свои доходы как единственного бенефициара урожая на своих землях[47].

Однако ее жизнь в своих владениях омрачалась периодическими актами насилия. В августе 1384 года дом Екатерина в Грэнтэме был ограблен группой местных политиков и купцов, которые при этом напали на нескольких ее слуг. Месяц спустя те же люди были вновь осуждены за проникновение в ее владения, на этот раз в Линкольне, что было опасно близко к месту, где она воспитывала своих детей[48]. Стала ли Екатерина объектом преследования из-за ее богатства или из-за ее затянувшейся связи с непопулярным герцогом? Это было нелегкое время для нее и детей, которым к тому времени исполнилось от пяти до двенадцати лет и которые, предположительно, понимали, что происходит что-то не так.

К счастью для Екатерина, к 1386 году она снова заметно сблизилась с Гонтом, когда герцог распорядился частично выплатить заем в 500 марок, который она одолжила ему "по большой нужде"[49], вероятно, связанной с его дорогостоящим вторжением в Кастилию в том году. Тем временем 19 февраля Генри Болингброк, граф Дерби и драгоценный наследник герцога, был принят в братство Линкольнского собора — орден, в который сам Гонт был введен, когда ему было три года. Дерби был принят не один: его сопровождали единокровный брат Джон Бофорт, которому было около тринадцати лет, и единоутробный брат последнего Томас Суинфорд. Для Екатерины быть свидетельницей того, как двое ее сыновей были приняты в почетное общество собора вместе с наследником Ланкастеров, должно быть, было радостным моментом, не говоря уже о том, что это было волнующее событие для юного Джона, впервые в жизни оказавшегося в центре внимания.

В 1386 году Екатерина, вероятно, в сопровождении своей юной дочери Джоанны Бофорт, поселилась в доме Марии де Богун, графини Дерби. Богуны, как и Ланкастеры, были известными коллекционерами манускриптов и книг и активными покровителями искусства. Все дети Марии Дерби выросли уверенными в себе и культурными людьми, что отражало интеллектуальное воспитание обоих родителей, и, возможно, предполагалось, что Джоанна усвоит некоторые ценности и этикет, ожидаемые от дочери высокопоставленного дворянина.

Размещение в доме невестки, возможно, также должно было подготовить семилетнюю девочку к замужеству, ведь в начале года отец Джоанны обручил свою единственную дочь с Робертом Феррерсом, десятилетним сыном сэра Роберта 1-го барона Феррерса из Уэма и Элизабет, 4-й баронессы Ботелер. Старший Феррерс умер в 1380 году, и младший Роберт унаследовал баронство своего отца с титулом барона Ботелера из Уэма по праву матери. Ферреры были известной дворянской семьей, проживавшей в Шропшире и Стаффордшире, и во время французских войн сражались в армии герцога Ланкастера[50]. Для Джоанны это была солидная, хотя и не очень эффектная партия, и в итоге брак состоялся в 1392 году, вскоре после шестнадцатилетия Роберта. Из-за своего внебрачного рождения Джоанна не могла принести в качестве приданного какие-либо земли или титулы, и поэтому не была привлекательной невестой для холостяков, стоящих выше по социальной лестнице и желающих получить какие-либо владения по праву жены. Однако для семьи Феррерсов связь с Ланкастерами была достаточным основанием для этого брачного союза.

Однако контакты с герцогом были ограничены, поскольку Гонт готовился покинуть Англию, чтобы заявить о своих притязаниях на кастильский трон, спустя пятнадцать лет после заключения второго брака. В последние годы его отношения с королем Ричардом стали напряженными, что усугублялось действиями враждебной придворной группировки, решившей сместить влиятельного герцога с его авторитетной позиции. В качестве довольно прозрачной тактики, направленной на устранение Гонта с вершин английской политики, в ноябре 1385 года Парламент разрешил ему начать давно назревшее вторжение в Кастилию, и 8 июля 1386 года герцог со своей армией отправился в путь[51].

Предприятие оказалось неудачным. К июлю 1387 года, после затянувшейся кампании, которая в итоге, под палящим испанским солнцем, провалилась, Гонт запросил мира с королем Хуаном I, сыном и наследником Энрике Трастамарского. Армия Гонта пришла в расстройство, люди гибли от болезней, лишив Англию "цвета ее юного рыцарства"[52]. Хотя условия договора между Гонтом и его противником вынуждали герцога отказаться от притязаний на Кастилию, он будучи опытным переговорщиком добился от противника не только щедрой выплаты в 100.000 фунтов стерлингов, но и огромного количества золота. Утверждалось, что потребовалось сорок семь мулов, чтобы перевезти полученные сокровища обратно в Англию. Что было очень важно для его династических амбиций, Гонт также организовал помолвку своей красивой дочери Каталины с наследником Хуана, принцем Энрике Астурийским. Договор с кастильцами был заключен менее чем через пять месяцев после того, как Гонт добился брака своей старшей дочери Филиппы с королем Португалии Жуаном I. Через этих двух единокровных сестер потомки герцога в конечном итоге унаследуют короны Португалии и Испании.

Пока герцог вел кампанию на Пиренейском полуострове, Англия в его отсутствие погрузилась в политическую сумятицу. Продолжающееся благосклонное отношение короля к придворной группировке, возглавляемой Робертом де Вером, 9-м графом Оксфордом, спровоцировало группу оппозиционно настроенных дворян на вооруженное нападение на тех, кто, по их мнению, сбивал короля с истинного пути. Известная как Лорды-апеллянты, эта группа включала в себя некоторых из самых знатных дворян страны, что придавало уверенности их последователям, и состояла из младшего сына Эдуарда III Томаса, герцога Глостера; графов Арундела, Уорика и Ноттингема; и молодого Генри Болингброка, графа Дерби. Лорды-апеллянты, чувствуя, что переговоры с упрямым королем бесполезны, разгромили отряд Роберта де Вера в стычке 20 декабря 1387 года у Рэдкот-Бридж, Оксфордшир, и фактически захватили контроль над королевством[53].

Парламентские слушания в период с февраля по июнь 1388 года укрепили позиции лордов-апеллянтов и привели к лишению короля всех ощутимых полномочий, которыми он до сих пор обладал. Во время работы Беспощадного Парламента социальная база поддержки Ричарда была подорвана. Лорд Верховный судья Роберт Тресилиан, лорд-мэр Лондона Николас Брембре и сэр Саймон Берли, все близкие соратники короля, были казнены по приговору Адама Уска как "неправомерно способствовавшие разврату короля"[54], а Роберту де Веру, главной цели лордов-апеллянтов, удалось сбежать за границу, где он и умер в 1392 году. Александр Невилл, архиепископ Йоркский, и Майкл де ла Поль, граф Саффолк, также были вынуждены бежать из Англии. Это была вторая вспышка безудержного насилия, изобилующая внесудебными казнями, всего за шесть лет, и именно в этой напряженной обстановке Джон Гонт был вызван обратно в Англию королем, который отчаянно нуждался в здравом совете и властном присутствии своего дяди.

Популярность апеллянтов несколько ослабла, когда в мае 1389 года двадцатидвухлетний король заявил, что достиг зрелости и больше не нуждается в совете других людей, в частности пяти лордов. Тем не менее, даже такому властному королю, как Ричард, было ясно, что ему нужен человек такого масштаба, как Гонт, чтобы ослабить затянувшуюся при дворе напряженность. Герцог высадился в Плимуте в ноябре 1389 года и был тепло принят своим племянником, который стал носить шейную цепь как у своего дяди, S-образные звенья которой стали символом Ланкастеров.

К марту 1390 года Гонт был восстановлен в Совете, а 1 августа он устроил в Лестере охоту для "великих людей королевства"[55], что являлось попыткой восстановить мир между высшими слоями английского общества. На охоте присутствовали король и королева, а также герцоги Йорк и Глостер, графы Арундел и Хантингдон и многие другие менее значительные лорды. Интересно, были ли молодые Бофорты также приглашены своим отцом — возможно, это был идеальный случай познакомить их с членами двора. Они не могли оставаться в тени до бесконечности.

После того как Гонт вернулся к доверительным отношениям с королем, герцог чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы возобновить отношения с Екатерина Суинфорд, что подтверждается записью в счетах герцогства Ланкастер за май 1391 — май 1392 года, в которой говорится о подарке "одного бриллианта в золотом кольце для дамы Е. Суинфорд". Поскольку корона Кастилии перестала быть для Гонта приемлемым вариантом, фасад счастливого и преданного брака с Констанцией разрушился, и внимание герцога вернулось к Екатерина и их детям Бофортам. В счетах герцогства также указано, что Джоанне Бофорт, ошибочно записанной как Джейн Бофорт, была подарена пара "коралловых патерностеров", ценный набор красных четок для молитвы[56]. Еще одним свидетельством того, что герцог вновь проявил благосклонность к своей второй семье, является счет за ноябрь 1391 года, в котором записано, что Екатерина получила выплаты на содержание в размере 12 пенсов в день, а 6 пенсов в день отводилось на каждого из ее детей[57].

По мере того как Бофорты приближались к совершеннолетию, Гонту пришлось задуматься о том, как обеспечить четверку, не уменьшив при этом огромное ланкастерское наследство своего законного наследника. Старший, Джон Бофорт, был готов к военной карьере и, благодаря влиянию отца, был включен в число тридцати английских рыцарей, отправившихся во Францию в конце марта 1390 года, чтобы принять участие в турнире в Сент-Энглевере, недалеко от Кале[58]. Два его брата, Томас Суинфорд со стороны матери и Генрих, граф Дерби, со стороны отца, также участвовали в турнире, приняв вызов на поединок от группы французских дворян. Эта поездка, несомненно, способствовала укреплению чувства товарищества между этими тремя людьми, которое сохранялось на протяжении всей их жизни.

Вызов был брошен тремя знаменитыми французскими турнирными бойцами во главе с Жаном ле Менгром, более известным как Бусико. После трех дней обильных пиров и шумных празднований начался турнир, и английский контингент, хотя и выступил достойно, не смог конкурировать с непобедимыми французами. Более сотни рыцарей со всего континента участвовали в турнире, и, должно быть, это было захватывающее действо, в которое Джон погрузился, получив возможность воспользоваться бесценными советами самых опытных европейских бойцов. Выступление подростка на турнире не осталось незамеченным, и он был выбран в качестве сопровождающего Бусико в предстоящей экспедиции, известной как Берберский крестовый поход. После того как празднества закончились и все участники разъехались по домам, молодой англичанин отправился к городу Махдия на побережье Северной Африки в составе франко-генуэзской армии под командованием Людовика II, герцога Бурбонского, которая намеревалось вести войну с мусульманскими пиратами, орудующими в Средиземном море[59].

Осада Махдии продолжалась более двух месяцев, но нехватка провизии, плохое знание местности и проблемы со снаряжением привели к свертыванию кампанию, а конфликт в итоге был урегулирован серией договоров. Неизвестно, как долго Джон участвовал в осаде и в чем заключалось его участие, но опыт, полученный во время квази-крестового похода в незнакомой, враждебной среде, послужил ему хорошим подспорьем для будущих кампаний. По возвращении в Англию он был вознагражден манорами Оверстоун, Макси, Эйдон и долей в Брэмптон-Парва, которые в совокупности приносили стабильный доход в размере 88 фунтов стерлингов в год[60].

7 июня 1392 года Ричард II назначил Джона одним из своих придворных рыцарей, "оставленных королем на всю жизнь", за что тот получал жалование в размере 100 марок в год[61]. Это пособие было дополнено выплатой 100 фунтов от его отца, щедрого пожертвования, которое помогало финансировать достойный образ жизни молодого человека. Джон также начал использовать свое растущее влияние, добившись 28 октября 1392 года помилования одного из своих арендаторов, Джона Кроса из Оверстона, обвиненного в "убийстве Джона Логоу в порядке самообороны"[62].

Два года спустя Джон укрепил свою растущую военную репутацию, приняв участие в еще одном крестовом походе, на этот раз в Литву и Венгрию, вместе с тевтонскими рыцарями. Старший Бофорт явно унаследовал склонность членов дома Ланкастеров к крестовым походам и искал воинской славы в далеких землях против странных народов с чуждой культурой. В то же время его кузен-король оказал ему еще большую благосклонность: 20 сентября 1394 года Джону были пожалованы маноры Карри-Ривел, Лэнгпорт и Марток в Сомерсете с условием, что он вступит во владение этими землями только после смерти их нынешнего владельца Уильяма Монтегю, 2-го графа Солсбери[63]. У престарелого графа не было наследников, и маноры перешли к Джону три года спустя, после смерти Солсбери.

В середине десятилетия, возможно, уже в 1394 году, Джон был обручен с Маргаритой Холланд, дочерью Томаса Холланда, 2-го графа Кента и старшего единоутробного брата короля. Кент был хорошо знаком с Гонтом, сражался вместе с герцогом в Кастилии, и эта связь, возможно, способствовала союзу Бофорта и Холланда. Поскольку Маргарита была еще несовершеннолетней, брак не был заключен сразу, и первый ребенок пары родился лишь около 1400 года, когда она достигла более приемлемого детородного возраста. Женитьба на одной из самых желанных невест Англии, племяннице короля, стала значительным событием для молодого Джона Бофорта, а в сочетании с недавними пожалованиями и военными подвигами — прекрасным вступлением в аристократическое общество.

Младший брат Джона Генри готовился к церковной карьере — традиционное занятие для младших сыновей дворян и продуманная тактика, чтобы обеспечить своей семье будущее преимущество в церковных делах. Генри поступил в Колледж Питерхаус в Кембридже около 1388 года, а затем перешел в Колледж королевы в Оксфорде, чтобы продолжить свое религиозное образование[64]. По прибытии Генри, несомненно, сообщили, что королева, которая дала название колледжу, была не кто иная, как его уважаемая бабушка, Филиппа д'Эно. Во время пребывания в Колледже Генри получил по королевскому пожалованию пребенду близлежащего Тейма, а также Рикколл в Йоркшире. К ним добавился приход свободной часовни в Тикхилле, что обеспечило Генри стабильный доход от Церкви в дополнение к его учебе. В 1391 году он также получил пребенду Саттона и Букингема[65], что увеличило его доходы. Успехи Генри не остались незамеченными: в 1392 году в записях колледжа есть краткое упоминание о закупке "вина для лорда герцога Ланкастера", что указывает на визит Гонта, возможно, один из многих, чтобы проверить успехи своего сына[66].

Брак Джоанны Бофорт с сэром Робертом Феррерсом также состоялся в начале десятилетия, вероятно, в 1392 или 1393 году, и вскоре после этого она забеременела их первым ребенком. Если Джоанна, или леди Феррерс, как ее теперь называли, родилась в 1379 году, что представляется вероятным, то ей было всего около четырнадцати лет, что, хотя и мало, но все же на два года старше общепринятого брачного возраста. Ребенка Феррерсов окрестили Елизаветой, предположительно в честь ее бабушки, баронессы Ботелер. Вскоре родилась вторая дочь, которую назвали Мария. Девочки стали первыми общими внуками Екатерина Суинфорд и Джона Гонта.

Состояние Бофортов значительно возросло в марте 1394 года, когда Констанция Кастильская, супруга Гонта, умерла в замке Лестер. Ее похоронили в июле перед алтарем церкви Святой Марии де Кастро, и кажется вероятным, что по крайней мере некоторые из Бофортов присутствовали на траурной церемонии, поскольку на следующий день состоялись похороны их невестки Марии де Богун. Возможно, это были трудные дни для герцога, и в особенности для его сильно расстроенного сына Генриха Дерби, но смерть герцогини Констанции оказалась весьма полезной для устремлений Бофортов.

* * *

Союз с кастильской принцессой был для Джона Гонта политическим ходом, и поэтому Констанция провела большую часть времени их брака вдали от своего мужа, тихо проживая в некоторых малопосещаемых владениях герцога. Будучи принцессой, воспитанной при королевском дворе, она всегда вела себя с царственным достоинством, чем заслужила уважение придворных, не то что ее потомок Екатерина Арагонская. Хотя этот брак не принес Гонту желанной короны, у него родились дочь, ставшая королевой-консортом Кастилии в 1390 году, и внук Хуан, вступивший на кастильский трон в 1406 году. Его потомки и сегодня занимают трон Испании, так что с династической точки зрения двадцатидвухлетний брак был, несомненно, удачным, если не сказать, что очень крепким.

Конечно, теперь пятидесятичетырехлетний герцог был волен жениться снова, и после двух политических браков его стремление к наследованию чего-либо через брачный союз, похоже, поугасло. Его третий брак, состоявшийся два года спустя, был заключен по личным соображениям, и его невестой стала Екатерина Суинфорд, верная мать четырех из восьми его детей и женщина, которую он бесцеремонно отверг пятнадцатью годами ранее. Это было удивительное решение: в XIV веке было почти неслыханным делом, чтобы аристократ с его положением женился на своей любовнице.

Свадьба состоялась 14 января 1396 года в Линкольнском соборе[67], месте, тесно связанном с женихом и невестой. С двумя башнями, возвышающимися над окружающей местностью, собор был одним из самых красивых во всей Англии, если не в Европе. Хотя шпили собора рухнули в 1549 году, он ничуть не утратил своего величия к XIX веку, когда викторианский художественный критик Джон Рёскин сказал, что Линкольн "стоит всех английских соборов, которые я видел, вместе взятых" и является "самым ценным произведением архитектуры на Британских островах"[68]. Это было, безусловно, великолепное место для проведения церемонии, которая представляла собой духовное возрождение династии Бофортов.

Свадьба неизбежно подверглась язвительной критике, как только о ней стало широко известно; Томас Уолсингем цинично отметил в своей хронике, что брак произошел "к изумлению всех от такого чудесного события, ведь у нее было очень маленькое состояние", а затем презрительно добавил, что "таков был масштаб его ошибки",[69] в то время как Фруассар считал, что свадьба "вызвала большое изумление во Франции и Англии, поскольку невеста была скромного происхождения"[70]. Это было несколько несправедливо: если не принимать во внимание несравненное богатство Гонта и очевидное отсутствие необходимости в дальнейшем обогащении, очевидно, что Екатерина была приятной дамой с очаровательным характером, который пришелся по душе герцогу. Она сохранила его привязанность несмотря на вынужденную разлуку, публичное очернение, общественный остракизм и бурные восстания. Гонт женился на Екатерине Суинфорд не из благодарности или по долгу службы, а потому, что так ему хотелось. Поскольку первая жена короля Анна Богемская умерла в июне 1394 года, а Ричарду еще предстояло жениться вторично, Екатерина в порядке старшинства мгновенно стала самой высокопоставленной дамой королевства, к немалому огорчению тех, кого она оттеснила. Это был удивительный поворот событий, завершивший невероятный взлет после падения, в результате крестьянского восстания 1381 года.

Поскольку их родители теперь были женаты, внимание, естественно, переключилось на Бофортов и процесс их узаконивания. В 1396 году Джону было около двадцати четырех лет, а Джоанне, самой младшей в семье, — около семнадцати. Несмотря на их зрелость и некоторые достижения в случае двух старших Бофортов, устранение пятна их внебрачного происхождения было главным в мыслях Гонта. Доводы были очевидны: у герцога был только один законный наследник мужского пола, Генрих Болингброк, и было разумно укрепить семейный союз вокруг графа Дерби. Бофорты принесли бы гораздо больше пользы дому Ланкастеров, если бы им не мешали никакие юридические препятствия, вызванные их внебрачным рождением.

В XIV веке, по закону, бастард не мог наследовать никаких земельных владений или титулов, поэтому внебрачные дети землевладельцев и дворян часто полагались на благосклонность и творческий подход к управлению финансами своих отцов. Если отец мог себе это позволить, он часто покупал маноры, чтобы передать их своим бастардам, — этот эффективный метод уже использовал Гонт в случае с Джоном Бофортом. Конечно, такая щедрость действовала только при жизни благодетеля. Внебрачному ребенку также запрещалось получать какие-либо церковные должности, и это ограничение могло беспокоить Гонта, учитывая предполагаемую церковную карьеру Генри Бофорта.

Чтобы установить законность рождения задним числом, проситель должен был обратиться в Парламент и Церковь, чтобы удовлетворить требования общего и церковного права, соответственно. Согласно общему праву, любой внебрачный ребенок не имел права на узаконивание в случае, если его родители впоследствии поженились, как это произошло с Гонтом и Екатерина Суинфорд, в то время как на удивление более сговорчивый церковный закон говорил обратное. Герцог должным образом обратился к Папе в Риме и в Парламент в Вестминстере за хартиями узаконивания от имени Бофортов, намереваясь удовлетворить обе судебные инстанции. В папских письмах от сентября 1396 года сообщалось, что к Святому престолу был отправлен проситель, чтобы добиться такого разрешения от Бонифация IX. Запись в папском реестре за этот месяц зафиксировала

ратификацию и подтверждение брака, заключенного Джоном, герцогом Ланкастером, и Екатериной де Суинфорд, девицей, из епархии Линкольна, с разрешением оставаться в нем, а потомство, прошлое и будущее, было объявлено законным. В их прошении говорилось, что ранее, после смерти своей жены Констанции, герцог Джон и Екатерина заключили и осуществили брак (не упоминая, что Джон был крестным отцом дочери Екатерины от другого мужа, а затем, когда Констанция была еще жива, он прелюбодействовал с упомянутой Екатериной, незамужней женщиной, и имел от нее потомство); и что этот брак считается законным, поскольку упомянутое препятствие в виде отцовства не является существенным, а носит частный характер[71].

Важно отметить, что хотя Гонт признался в прелюбодеянии, будучи женатым на Констанции, нет никаких предположений о внебрачных связях Екатерина когда она состояла в браке с Хью Суинфордом. Это еще больше подкрепляет версию о том, что их роман начался после ноября 1371 года, когда сэр Хью умер во Франции. Вряд ли кто-то из сторон хотел распространять ложь, имея дело со Святым Престолом. Запись в реестре подтверждает, что Папа безвозмездно дал разрешение на брак, при этом любое прошлое или будущее потомство считалось законным. Далее в записи отмечалось, что подателю петиции, отправившемуся в Рим от имени Гонта, вручили "верительную грамоту, помеченную рукой Папы, и устно сообщили, что, как было указано в самой грамоте, Папа дал свое согласие". Проще говоря, в глазах церкви Бофорты были законны.

В январе 1397 года в Вестминстере собрался Парламент, во время заседаний которого "герцог Ланкастер узаконил ребенка, зачатого им от Екатерина Суинфорд"[72]. Эдмунд Стаффорд, епископ Эксетерский и лорд-канцлер, обратился к членам Парламента и заявил от имени короля, что Папа "разрешил и узаконил сэра Джона Бофорта, его братьев и сестру", после чего зачитал королевскую грамоту, подтверждавшую, что

Ричард милостью Божьей, король Англии и Франции и повелитель Ирландии, нашим самым дорогим кузенам, благородным мужчинам рыцарю Джону, клирику Генри, благородному Томасу, и нашей возлюбленной благородной даме Джоанне Бофорт, самым дорогим родственникам нашего дяди благородного Джона, герцога Ланкастера, шлет приветствие и благосклонность нашего королевского величества. Размышляя о том, как непрерывно и с какими почестями нас одаривает весьма полезная и искренняя привязанность нашего вышеупомянутого дяди и мудрость его советов, мы считаем должным и уместным, чтобы ради его заслуг и в созерцании его благосклонности, мы должны обогатить вас (которые от природы наделены большой честностью и порядочностью в жизни и поведении, происходят от королевской крови и по божественному дару украшены многими добродетелями) силой нашей королевской прерогативы благосклонности и милости.

Первая часть хартии посвящена моральным качествам и образцовому поведению четверки Бофортов, что дает редкое представление о их характерах на данном этапе их жизни. Если король Ричард был ответственен за текст грамоты, то он, очевидно, считал своих кузенов достойными его благосклонности. Вторая часть документа была посвящена конкретным последствиям узаконивания. В ней четко оговаривалось, что Бофорты теперь имеют право приобретать любые маноры, занимать любые должности и наследовать любые титулы, как если бы они были рождены в законном браке:

Таким образом, уступая просьбам нашего дяди, вашего отца, мы, в полноте нашей королевской власти и с согласия Парламента, в соответствии с положениями этих подарков уполномочиваем вас, которые, как утверждается, страдают от отсутствия права рождения, (несмотря на этот недостаток, который и его качества, как мы полагаем, достаточно выражены в этих подарках) быть поднятыми, выдвинутыми, избранными, принятыми и допущенными ко всем почестям, достоинствам, преобладаниям, сословий, степеней и должностей, общественных и частных, как вечных, так и временных, феодальных и благородных, под какими бы именами они ни обозначались, будь то герцогства, княжества, графства, баронства или другие пожалования, и зависят ли они от нас или удерживаются нами опосредованно, и получать, сохранять, носить и осуществлять их так же свободно и законно, как если бы вы были рождены в законном браке, и вы и каждый из вас восстанавливаете и узакониваете их: любые статуты или обычаи нашего королевства Англии, сделанные или соблюдаемые в противоположном направлении (которые мы считаем выраженными в настоящем документе), несмотря ни на что[73].

С момента роспуска Парламента 12 февраля 1397 года Джон Гонт установил, насколько это позволяло церковное или гражданское право, законность своего потомства, Бофортов. Ни один человек в Англии не мог аннулировать, опровергнуть или оспорить решение Папы или Парламента. Отныне Бофорты должны были считаться полноправными членами английской королевской семьи. И этот статус они намеревались использовать с пользой для себя.

4

Маркиз, епископ и графиня

1397–1399 гг

Получив официальное признание как члены королевской семьи, подтвержденное как каноническим, так и общим правом, Бофорты освободились от оков внебрачного рождения. Судьбы четверки больше не зависели от благосклонности их стареющего отца; теперь они могли самостоятельно получать титулы, должности и имущество. Что особенно важно, они также имели право передавать свои приобретения будущим потомкам. Акт о узаконивании действительно стал моментом, когда Бофорты появились на английской политической сцене как сила, с которой нужно считаться.

10 февраля 1397 года, на следующий день после принятия акта, Джон Бофорт стал графом Сомерсетом во время пышной церемонии, в ходе которой король лично возвел своего кузена в графы, "опоясав его мечом"[74], ― ритуал прикрепления титула нового графа к его персоне. Король также взял на себя покупку нового бархатного плаща на плечах Джона, что означало, что новая власть графа исходила исключительно от его государя и ни от какой другой власти. До этого графство Сомерсет было учреждено в Англии лишь однажды, и даже тогда его использование вызывало споры. В 1141 году Уильям де Мойон (Моэн) из Данстера был возведен в графство императрицей Матильдой за помощь в войне за английскую корону против Стефана де Блуа, но после того, как последний вышел из конфликта победителем, титул де Мойона остался непризнанным и был возрожден лишь в 1397 году.

Как 1-й граф Сомерсет, Джон был призван в Парламент и получил социальный статус наравне со своими коллегами-графами, который давал ему право быть выше любого другого человека в королевстве, кроме короля и герцогов. Его положение еще более укрепилось, когда он был принят в Орден Подвязки, самый престижный рыцарский орден в Англии, основанный дедом Сомерсета Эдуардом III в 1348 году. Хотя этот Орден не давал никаких материальных выгод, он был призван чествовать "самых храбрых и благородных в Англии"[75] и требовал от своих членов верности, храбрости и умения владеть оружием. В сентябре 1396 года после смерти Джона Бомонта, 4-го барона Бомонта[76], в Ордене освободилось место, и, как только Сомерсет был избран, ему было разрешено повесить свой меч, шлем и знамя в часовне Святого Георгия в Виндзоре вместе с мечами и знаменами своих товарищей по братству.

Став первым пэром королевства, Сомерсет решил обновить свой герб. До Парламента 1397 года герб Джона был заимствован из герба дома Ланкастеров, хотя и достаточно изменен, чтобы отразить его бастардство. Он состоял из сине-белого щита, пересеченного слева направо по диагонали красной перевязью. В поле герба были изображены три леопарда Англии, украшенные голубым ярлыком, на котором изображены многочисленные золотые флер-де-лис (геральдические лилии). Эта косая перевязь часто добавлялась к гербу для обозначения внебрачного происхождения его носителя, что было легко узнаваемо представителями средневековой знати. Новый герб Сомерсета представлял собой четырехчастный щит с гербами Франции и Англии окаймленный полосой серебряного и лазурного цветов или сегментированной каймой из ланкастерского синего и белого цветов. Бофорты теперь имели право использовать королевский герб как легитимные потомки Эдуарда III, и Генри и Томас Бофорты последовали примеру своего старшего брата, хотя последний использовал голубую и горностаевую кайму[77].

Джон был не единственным из своих братьев, продвинувшимся в обществе. Генри Бофорт, отправленный отцом в Оксфорд, чтобы "сделать из него великого юриста"[78], благодаря узакониванию получил право добиваться церковных должностей, хотя, возможно, он слишком поспешил получить свое первое назначение от Папы без необходимого одобрения короля, нарушив тем самым Статут о провизорах. Но Генри повезло: 20 декабря 1396 года он был помилован своим кузеном Ричардом и в итоге, без дальнейших нареканий, 5 января 1397 года занял пост декана Уэллса[79]. Это был первый но не последний раз, когда Генри попадал впросак перед королями Англии за получение церковных назначений без разрешения от своего государя.

В любом случае, маловероятно, что Генри фактически приступил к исполнению своих обязанностей в Сомерсете, поскольку к апрелю, когда он был рукоположен в дьяконы в Фулхэмском дворце, он также исполнял обязанности канцлера Оксфордского университета[80]. Должность канцлера была выборной; члены университета выдвигали одного из своих кандидатов, чтобы тот представлял учреждение по политическим и юридическим вопросам. Неизвестно, получил ли Генри эту должность благодаря своему упорству и усидчивости, или же сын герцога был выбран благодаря своим выгодным королевским связям, но в любом случае это было примечательное назначение, позволившее молодому человеку продемонстрировать свои таланты.

Третьему брату Бофорта, Томасу, в 1397 году было около двадцати лет, и 6 июля он был назначен одним из пожизненных рыцарей короля, за что ему выплачивалась рента в 100 марок[81]. В ноябре он был обручен с четырнадцатилетней Маргаритой Невилл, дочерью умершего сэра Томаса Невилла из Хорнби в Ланкашире. Предполагалось, что будучи наследницей своего деда сэра Роберта она вскоре унаследует манор Невиллов и лордство Хорнби, обеспечив Томасу Бофорту стабильный источник дохода. Так и случилось, сэр Роберт дожил до 1413 года, но к тому времени его зять был уже знатным дворянином, не нуждавшимся в небольшом северном замке[82].

Джоанна Бофорт также получила выгоду от узаконивания. После того как ее муж Роберт Феррерс скончался в 1396 году, Джоанна осталась с двумя маленькими дочерьми, которых нужно было воспитывать, что было несколько похоже на ситуацию ее матери после преждевременной смерти Хью Суинфорда в 1371 году. К счастью для Джоанны, папская диспенсация, дарующая Бофортам законность происхождения, значительно улучшила ее брачные перспективы, и, поскольку ее отец стремился обеспечить еще один политически выгодный союз, в ноябре 1396 года она была обручена с сэром Ральфом Невиллом, 4-м бароном Невиллом из Рэби. Ее новый муж был лордом с растущим влиянием на севере Англии, на момент заключения брака ему было около тридцати лет, и это был второй брак барона. У Невилла уже было два сына и шесть дочерей от первой жены, Маргариты Стаффорд. Однако, как покажет время, отношения Джоанны с ее приемными детьми окажутся далекими от дружественных.

Невиллы жили в основном в замке Рэби, недалеко от Стейндропа в графстве Дарем, хотя у них были и другие резиденции — в Миддлхэме, Шерифе Хаттоне и Брансепете. Рэби был крепостью-дворцом, перестроенной отцом Ральфа Джоном Невиллом между 1378 и 1388 годами, и считался одним из самых величественных замков на севере страны. Замок был построен на месте донорманнского поместья, постепенно превратившись в великолепный комплекс, который и встретил Джоанну по прибытии. Пройдя через внешние ворота и разводной мост, молодая баронесса предстала перед внутренними воротами с двумя фланкирующими башнями высотой в шестьдесят два фута, что свидетельствовало о растущем достатке семьи ее мужа. Теперь, когда она сама стала членом семьи Невиллов, такое богатство было ей по вкусу, как и обширный парк с оленями, окружавший Рэби, частная часовня для религиозных нужд и величественный Большой зал. Она также осмотрела недавно возведенную юго-западную башню, которую позже стали называть Башней Бофорта, чтобы подчеркнуть ее связь с бывшей обитательницей. Утвердившись в роли жены богатого барона, Джоанна сосредоточилась на рождении еще нескольких детей, чтобы укрепить крепнущий союз Бофортов и Невиллов. По иронии судьбы, именно потомки этого брака спустя семьдесят лет окончательно уничтожат Бофортов как политическую силу.

Близилось лето 1397 года, и королевство оказалось на грани очередного кризиса. Король Ричард, которому исполнилось тридцать лет, за последние годы стал чувствовать себя увереннее и сбросил ограничения, которые, по его мнению, были наложены на него в молодые годы. Не обращая ни на кого внимания, король становился все более авторитарным, стремясь "обеднять общины и занимать большие суммы денег у всех, у кого только можно", и вскоре не осталось ни одного солидного человека, "способного избежать займа денег королю"[83]. Несмотря на видимость обратного, стало очевидно, что Ричард не забыл и не простил действия лордов-апеллянтов десятилетием ранее.

10 июля 1397 года король внезапно приказал арестовать своего дядю Томаса, герцога Глостера, и графов Арундела и Уорика, трех лордов, которые ранее восстали против своего государя. Благородный триумвират был обвинен в "жадных злодеяниях" и "предательской узурпарации законной власти", королевской власти[84], и Ричард был полон решимости уничтожить всех троих. Именно это и произошло. Арундел был судим и казнен 21 сентября, и хотя престарелый граф Уорик сохранил голову на плечах, он был лишен всех владений, титулов и подвергнут унизительному изгнанию на остров Мэн. Самой высокопоставленной жертвой короля стал его дядя, герцог Глостер. Можно было ожидать, что братья герцога Джон Гонт и Эдмунд Лэнгли выступят в его защиту, но у обоих были свои планы, и они предпочли дистанцироваться от обреченного брата. Гонт, в частности, опасался, что гнев короля обратится и на дом Ланкастеров, тем более что его сын, Генрих Дерби, был одним из апеллянтов, против которых еще не выдвигались обвинения. Поэтому Гонт, в качестве лорда Верховного стюарда, согласился с действиями короля и даже вынес обвинительный приговор на суде над Арунделом. У него не было выбора, если он хотел отвлечь внимание короля от Дерби и, в силу родственных связей, Бофортов.

Джон Бофорт присутствовал на суде, где он, как граф, был облачен в "красные одежды из шелка и подпоясан поясом из того же шелка с вышитыми золотыми буквами"[85]. Интригует то, что он также был назван одним из ведущих лордов, которые требовали ареста герцога Глостера, обвиняя его в "измене против имущества, короны и достоинства короля"[86]. Нет никаких свидетельств того, что Сомерсет поддерживал близкие отношения со своим подсудимым дядей, и поэтому он мог без колебаний обвинить Глостера в измене. Однако интересно, сделал ли он это вопреки личным пожеланиям своего отца — и если да, то был ли это момент, когда Джон Бофорт стал человеком, действующим по собственной воле?

Если у Гонта и были какие-то терзания по поводу председательствования на суде над братом, ему не стоило беспокоиться. Незадолго до этого судилища, от имени охранника Глостера, Томаса Моубрея, графа Ноттингема, было зачитано заявление о том, что герцог умер во время заключения в Кале[87]. Но никто этим не был одурачен. Было широко распространено мнение, что Глостера предали смерти по приказу короля, причем Уолсингем считал, что "на его лицо набросили стеганые одеяла и перину", пока он не задохнулся[88]. Фруассар также предположил, что герцога задушили[89]. Но каким бы способом ни было совершено это подлое деяние, результат оставался неизменным: любая угроза, исходящая от Томаса Вудстока, младшего сына Эдуарда III, была жестоко подавлена.

Безжалостно уничтожив своих врагов, Ричард наградил нескольких своих дворян, намереваясь заручиться их поддержкой, поскольку его поведение становилось все более непредсказуемым. 29 сентября 1397 года двое из апеллянтов, до сих пор избегавших преследований, Генрих Болингброк и Томас Моубрей, были возведены в герцоги Херефорд и Норфолк соответственно. Единоутробный брат короля Джон Холланд, зять Гонта по браку с Елизаветой Ланкастер и, таким образом, зять Бофортов, стал герцогом Эксетером, а его племянник Томас Холланд — герцогом Сурреем. Эдвард, граф Ратленд и сын Эдмунда Лэнгли, получил герцогство Омаль[90]. Многие другие люди были вознаграждены королем, который использовал для этой цели земли и доходы, конфискованных у трех павших лордов-апеллянтов. Это было подкупом беспрецедентного масштаба.

Ричард старался не обходить и своих кузенов Бофортов, предположительно опасаясь портить отношения с Гонтом. Спустя всего семь месяцев после возведения в графы Сомерсет Джон Бофорт стал маркизом Дорсетом[91], а 28 сентября он получил несколько маноров, ранее принадлежавших Уорику, включая Дрейтон-Бассет, Уолсолл, Перри, Хэмстед и Барр в Стаффордшире, Бакби в Нортгемптоншире, Черхилл и Хинтон в Уилтшире, Нектон и Крессингем в Норфолке[92]. 20 ноября он также получил пожалование в 400 марок из доходов с земель недавно умершего Томаса Рэли и, что более важно, должность констебля замка Уоллингфорд, за что ему полагалось жалование 100 марок в год[93]. Уоллингфорд, расположенный на западном берегу Темзы недалеко от Оксфорда, имел личное значение для короля, поскольку он был частью владений его отца Эдуарда и был местом смерти его матери Джоанны Кент в 1385 году. Хотя должность констебля через два года перешла к двоюродному брату Сомерсета Томасу Чосеру, она, тем не менее, стала завершением впечатляющего набора титулов и земель за шесть месяцев, прошедших с момента узаконивания Джона. Тем временем его шурин Ральф Невилл стал графом Уэстморленд, что значительно улучшило условия жизни и статус Джоанны Бофорт, новой графини[94].

Несмотря на щедрость проявленную к Бофортам, непредсказуемый король, всегда склонный к внезапным вспышкам гнева, начал "править более жестко, чем раньше"[95], и стал проводить время, сидя на своем троне и взыскивая с подданных необоснованные принудительные займы. Ричард также начал путешествовать с устрашающим отрядом телохранителей из трехсот чеширских воинов, которые притесняли местных жителей, где бы они ни находились, "совершая прелюбодеяния, убийства и другие злодеяния без конца"[96]. Также был введен сложный королевский протокол, и король упрекал любого человека, который не подчинялся его воле. Такое поведение только отдаляло короля от многих его подданных.

Для дома Ланкастеров, включая Бофортов, напряженная атмосфера вокруг королевского двора приняла тревожный оборот в декабре 1397 года, когда Генрих Болингброк, теперь уже герцог Херефорд, ехал в Виндзор вместе с Томасом Моубреем, герцогом Норфолком. Во время разговора двух бывших лордов-апеллянтов Норфолк заявил, что король замышляет убийство Херефорда и его отца Джона Гонта. Норфолк, которого Адам из Уска считал "полным гордыни и самомнения"[97], сказал, что король жаждет получить обширные владения Ланкастеров и планирует заодно уничтожить и Бофортов. Это было опасное откровение, но было ли оно правдой?

Конечно, можно предположить, что король, все более деспотичный, чувствовал себя достаточно уверенно, чтобы выступить против своего дяди и кузенов. Нет причин сомневаться в том, что Ричард завидовал колоссальному богатству Гонта, как и большинство дворян в Англии. Напротив, Норфолк мог действовать в своих собственных интересах, либо замышляя мятеж против короля и ища поддержки у своего коллеги-герцога, либо пытаясь подтолкнуть Херефорда к самоубийственному мятежу против короля, от которого Норфолк мог получить косвенную выгоду. Будучи капитаном Кале, Моубрей, видимо и организовал смерть герцога Глостера, и не исключено, что он пытался устранить еще одного своего соратника.

Что бы ни послужило поводом для откровений, Херефорд сообщил об этом своему отцу, который, в свою очередь, обратился к королю. Намерения Гонта в этот момент были ясны: Норфолк принимал самое непосредственное участие в заговорах против жизни герцога Ланкастера в 1385 году, а также был посвящен в убийство его брата Глостера. Донося обо всем сказанном королю, Гонт предвидел вспышку ярости Ричарда, которая, как он надеялся, закончится уничтожением Норфолка. Хотя хитроумный Гонт не был разочарован, он не смог предугадать, как это отразится на его собственном сыне. Разгневанный король предсказуемо отверг обвинения в свой адрес, что побудило Херефорда и Норфолка публично ополчиться друг на друга. Оба герцога обвинили друг друга в разжигании измены, заставив короля объявить, что ему нужно время, чтобы обдумать этот вопрос и найти подходящее решение[98]. Это был не очень хороший знак для всех участников.

* * *

Несмотря на политические маневры, возраст начал сказываться на Джоне Гонте, который, в конце января 1398 года, слег больным вскоре после роспуска Парламента. Начало февраля он провел, восстанавливаясь после лихорадки, в аббатстве Лиллесхолл в Шропшире, под присмотром своей супруги Екатерина Суинфорд. Стресс, вызванный опасным положением Генриха Херефорда, не мог способствовать выздоровлению герцога, и Бофорты, должно быть, были все более обеспокоены этим тревожным ухудшением здоровья их отца. Хотя братья начали самостоятельно прокладывать свой путь в мире, они все еще очень полагались на его руководство, особенно в такие трудные времена. После продолжительного периода отдыха герцог в конце концов поправился и, принятый в братство Лиллесхолла, с благодарностью оставил аббатству подарок в 20 фунтов стерлингов за уход за собой[99].

Хотя, предположительно, их отец был занят поправкой своего здоровья и расстроен обвинениями Норфолка, свидетельства говорят о том, что Бофорты сохранили благосклонность короля в этот период неопределенности. 5 февраля 1398 года в Шрусбери Сомерсет был назначен смотрителем Пяти Портов и констеблем Дуврского замка,[100] а 9 мая его полномочия были расширены за счет назначения адмиралом флота короля на севере и западе[101]. В августе он также был назначен лейтенантом короля в герцогстве Аквитания с исполнением своих обязанностей в течение семи лет. В конце месяца было начато планирование поездки маркиза в герцогство, а королевскому сержанту Роберту Сапиртону было поручено реквизировать все "корабли, баржи, балингеры и другие суда" на Темзе до Кингстон-апон-Халла в одном направлении и до Саутгемптона в другом, "для проезда в Аквитанию Джона, маркиза Дорсета, лейтенанта короля там, и доставить их в Плимут". Любой, кто стал бы сопротивляться приказу, должен был быть заключен в тюрьму[102].

Пожалования продолжились и осенью; 24 октября шерифу Дорсета было приказано выплачивать маркизу 35 марок в год в связи с его повышением, а 8 ноября купцам Сэндвича в Кенте, одного из Пяти Портов, было приказано выплачивать своему смотрителю 100 марок в год за право торговать шерстью, кожами и шерстяной пряжей[103]. Каждое пожалование, которое получал Джон, еще больше укрепляло его растущее влияние в различных частях королевства.

Не уступал брату и Генри Бофорт, который 27 февраля 1398 года был назначен Папой Бонифацием IX епископом Линкольна, не взирая на его юный возраст и очевидную неопытность в этой роли. Ему было всего двадцать три года. Хотя, как оказалось, епископство было даровано Генри из-за "уважения и любви Папы к герцогу Ланкастеру"[104], не стоит сбрасывать со счетов его основательное богословское образование, которое, возможно, было достаточной подготовкой для этой должности. Отказавшись от своих прежних должностей, за исключением прихода Тикхилла, Генри был официально посвящен в епископы 14 июля 1398 года. Как и в случае с королем, епископ проходил церемонию интронизации перед вступлением в должность, а в Линкольне вступающий в должность епископ по традиции останавливался на ночь перед службой в приорстве Святой Екатерины, расположенном к югу от города.

Утром в день посвящения Генри выехал из монастыря к одним из городских ворот, где смиренно снял обувь, а затем босиком продолжил путь к дверям собора. Принятый деканом и настоятелем, Генри принес клятву верности защищать и отстаивать права и свободы Церкви, искренне поклявшись защищать интересы епархии и ее жителей[105]. После соблюдения всех религиозных ритуалов и завершения интронизации Генри занял свое место на епископском троне, после чего последовал пышный пир. Интересно, не нервничал ли епископ во время церемонии, особенно если учесть его необычайно юный возраст. Вполне возможно, что Генри, держался уверенно, так как, его дальнейшая карьера, одного из самых выдающихся государственных деятелей Англии, говорит о том, что он умел достойно вести себя, когда оказывался перед шумной толпой.

Как епископ Линкольна Генри мог пользоваться несколькими резиденциями, принадлежащими епископству, включая величественный епископский дворец располагавшийся напротив собора. Из дворца Генри открывался вид на средневековый город, и он служил административным и законодательным центром епархии, самой большой в королевстве, простиравшейся от Хамбера на севере до сельской Темзы на юге. Если Генрих предпочитал более деревенскую обстановку, возможно, чтобы предаваться таким занятиям, как псовая или соколиная охота, то у него был выбор: дворец в Стоу или замок в Слефорде — два места, которыми он охотно пользовался. Стоу находился менее чем в десяти милях к северо-востоку от Кеттлторпа, что делало его удобным местом для посещения дома его матери Екатерина Суинфорд, а четырехугольный замок в Слефорде славился своими щедрыми землями, которые, будучи возделываемыми, давали епископу дополнительный источник дохода и провизию для собственного потребления. Еще дальше находился замок Ньюарк, построенный в 1135 году на восточном берегу реки Трент и удобно расположенный рядом с Великой Северной Дорогой, а также небольшие резиденции в других местах, таких как Банбери и Неттлхэм.

Во время визита в Лондон Генри поселился в Старом Темпле в Холборне, который изначально принадлежал рыцарям-тамплиерам до его покупки епископами Линкольна в 1161 году. Темпл был построен из канского камня, аналогичного тому, что использовался для строительства лондонского Тауэра и части Вестминстерского аббатства. Старый Темпл занимал большую часть территории, которая сейчас является северным концом улицы Чансери-лейн, и входил в число лучших епископских домов Лондона. Где бы ни находился Генри, он был избалован выбором недвижимости, предоставленной Церковью.

После интронизации Генри в Линкольне Екатерина Суинфорд могла с гордостью заявить, что является матерью маркиза, графини и епископа, что казалось невозможным в мрачный период после крестьянского восстания. В противовес утверждениям Норфолка о том, что Бофорты вот-вот будут уничтожены королем, факты свидетельствуют о том, что они были у него в милости, даже когда их единокровный брат Генрих Болингброк оставался под подозрением у параноидального государя.

29 апреля 1398 года королем было принято решение относительно герцога Херефорда; было постановлено, что он встретится с Норфолком в поединке, в буквальном смысле — не на жизнь а на смерть. Вялые попытки короля примирить враждующих герцогов потерпели фиаско, когда оба не только отказались снять свои обвинения друг против друга, но и "заявили, что между ними никогда не будет заключен мир"[106]. Поединок, из которого живым должен был выйти только один человек, был назначен на 16 сентября. В удивительно рискованном проявлении солидарности со своим единокровным братом, 23 августа Генри Бофорт публично заявил о полной поддержке своего "самого почтенного и дорогого брата" в подготовке к смертельной дуэли с "определенным противником", а затем использовав свои прерогативы епископа, приказал провести молитвы и процессии по всей епархии в поддержку герцога[107]. Преданность делу дома Ланкастеров, проявляемая в течении всей последующей жизни Генри Бофорта, явно была для него чем-то особенным, когда он был всего лишь начинающим епископом.

В день поединка, который должен был состояться на Госфорд-Грин близ Ковентри, королевский двор собрался, чтобы выяснить, кто из герцогов выйдет победителем. Присутствовали король и его молодая королева, нервничающие герцог и герцогиня Ланкастер, а также большое количество любопытных дворян. Для одних это был ужасный случай, а для других возможностью увидеть увлекательное зрелище, сродни гладиаторским состязаниям Древнего Рима. Херефорд готовился к поединку в павильоне, "усыпанном красными розами", облачившись в свои лучшие доспехи, и "осенив себя крестным знамением", прежде чем потребовать свое копье[108]. Когда оба герцога вооружились разнообразным оружием, предназначенным для убийства противника, король внезапно остановил мероприятие перед самым его началом и призвав герцогов встать перед ним на колени и, без суда и возможности опротестовать решение, приговорил Херефорда к десяти годам изгнания, а Норфолка — к пожизненному[109].

Это была, со стороны короля, мстительная демонстрация своей власти, безжалостная в исполнении и проницательная по своей цели. Хотя Уолсингем, отнюдь не будучи сторонником Гонта, счел приговор "противоречащим справедливости, законам рыцарства и обычаям королевства"[110]. Ричард удовлетворил свою жажду мести пяти лордам, восставшим против его правления десятилетием ранее, удалив двух последних из своего королевства без необходимости рубить головы.

Новость была катастрофической для Гонта, вынужденного разлучиться с любимым сыном и одновременно размышлять о том, что все его достижения за последние три десятилетия будут уничтожены. Хотя срок изгнания Херефорда был сокращен до шести лет с первоначальных десяти, все более слабеющий Гонт боялся, что больше никогда не увидит своего сына, которому было приказано покинуть Англию до 20 октября 1398 года. То, что Херефорд "так галантно исполнил свой долг", оказалось бесполезным[111].

В то время как Норфолк отправился в паломничество в Иерусалим и умер в Венеции в следующем году, Херефорд предпочел остаться поблизости от Англии и отправился к французскому двору в Париж. Нет никаких свидетельств о том, что Бофорты делали в этой ситуации, но, судя по всему, они поддерживали дружеские отношения со своим единокровным братом. В любом случае, они потеряли влиятельного союзника при дворе. Однако один из Бофортов все же извлек выгоду из случившегося: 24 сентября Томас Бофорт получил конфискованное у Норфолка лордство и замок Акр, а также ренту в 100 марок в год[112].

Всю зиму 1398 года Джон Гонт боролся с очередной затяжной болезнью, которая приковала его к постели в Лестерском замке, а когда прошло Рождество, стало очевидно, что могущественный герцог умирает. 3 февраля 1399 года в преддверии его кончины было составлено завещание, и чернила едва успели высохнуть на пергаменте, как в тот же день Гонт, "прославленный герцог Ланкастер, достойный благочестивой памяти"[113], скончался.

В последние минуты жизни Гонт не остался в одиночестве, с ним рядом находилась его супруга Екатерина, хотя нет никаких сведений о присутствии у смертного одра кого-либо из Бофортов. Однако, Генри Бофорт сопровождал тело отца, когда его перевозили из Лестера в Лондон, где тот просил себя похоронить. Когда траурный кортеж достиг аббатства Сент-Олбанс в Хартфордшире, где герцогская семья планировала остановиться на ночь, разразилась недостойная ссора.

Аббат Джон де ла Мут отказался принять престижных гостей, расценив присутствие Генри в качестве епископа Линкольна как угрозу независимой юрисдикции аббатства. В середине XII века аббатство Сент-Олбанс получило освобождение от власти епископа Линкольнского, и аббат выразил опасения, что эта привилегия окажется под угрозой, если Генри будет допущен в аббатство для проведения мессы. После вмешательства Роберта Брейбрука, епископа Лондонского, примирительно настроенный Генри поспешил развеять озабоченность аббата и пообещал, что не будет добиваться каких-либо изменений в давних привилегиях аббатства, о чем впоследствии была составлена королевская грамота[114]. Генри в самом начале своей карьеры усвоил важный урок: один лишь его титул и происхождение не смогут предотвратить периодические вызовы его власти исходящие из упрямых церковных кругов.

16 марта в соборе Святого Павла Джон Гонт был похоронен "с большими почестями"[115] и, в соответствии с условиями завещания, погребен возле главного алтаря и рядом со своей "самой дорогой покойной женой Бланкой"[116]. На похоронах присутствовали Екатерина Суинфорд, король и королевский двор, и хотя о Бофортах не упоминается, кажется вероятным, что Джон и Генри находились в соборе Святого Павла в силу своих титулов, если не более того.

Завещание герцога демонстрирует его благосклонное отношение к Екатерине и Бофортам. Обращаясь к своей третьей супруге как к "моей самой дорогой жене Екатерине", он оставил ей "две лучшие нучи, которые у меня есть", а также "большой золотой кубок". Нуч — это тип броши или застежки, которую обычно носили как украшение представители обоих полов, хотя иногда она имела и практическое назначение для застегивания одежды. Они часто были ценными изделиями и, как правило, украшались бриллиантами или другими драгоценными камнями. Можно представить, что у такого богатого человека, как Гонт, его лучшие броши были высочайшего качества и, предположительно, стоили огромных денег. Более важным было то, что он завещал жене все "пряжки, кольца, бриллианты, рубины и другие вещи, которые можно найти в маленькой шкатулке из кипарисового дерева, ключ от которой есть только у меня". Екатерина также получила "большую кровать из черного бархата, расшитую по кругу кружевом" и все "имущество и драгоценности, которые я дарил ей после свадьбы".

Хотя Гонт просил похоронить его вместе с первой женой Бланкой, его привязанность к третьей жене и забота о ее финансовом положении после его смерти вполне ощутимы. Не были обойдены вниманием и Бофорты. Всем сыновьям было завещано по дюжине золотых блюдец и немного денег, а Генри, "преподобный отец в Боге и мой дорогой сын епископ Линкольнский", получил от герцога миссал, литургическую книгу, используемую для отправления мессы. Джоанна, единственная дочь герцога Бофорта, получила "шелковую постель, а также кубок и покрывало из золота"[117].

Амбициозный герцог был решителен в достижении цели, обладая высокомерием, которое пришло с несравненным богатством в сочетании с безупречной родословной. Он был темпераментным и вспыльчивым, когда чувствовал, что не получает должного уважения, хотя был безупречно предан, сначала своему отцу, а затем племяннику Ричарду, даже если тот, казалось, намеревался разрушить его семью. Гонт был знатным вельможей, покровителем искусств и страстно любил возводить роскошные дворцовые резиденции. Чосер и Савойский дворец — тому подтверждение. Можно даже утверждать, что Гонт был принцем эпохи Возрождения за столетие до того, как это стало модным в Англии.

Хотя он так и не добился короны для себя, герцог стал отцом троих детей, ставших государями: его старший сын стал королем Англии, а две дочери — королевами, одна — Португалии, другая — Кастилии. Если Бофортам нужен был пример того, как следует вести себя в аристократическом обществе, то лучшего пути, чем путь их отца, было не найти.

Смерть герцога произошла в переломный момент для Англии и ее народа. Король Ричард превратился в самодержца, и все более непостоянного и безжалостного тирана. Аристократы, лишенные сдерживающего влияния Гонта, отчаянно соперничали друг с другом, чтобы добиться и сохранить благосклонность своего государя, часто в ущерб интересам страны. Это был период самосохранения, в который Бофорты оказались погружены без руководящего влияния своего отца. Внимание тех, кто был лишен прав в царствование Ричарда, постепенно переключилось с Англии на Францию. Только один человек мог освободить их от деспотичного режима короля, и это был единокровный брат Бофортов, Генрих Болингброк.

Джон Гонт, возможно, и имел амбиции стать королем, но, несмотря на разные обвинения, он никогда не пытался претендовать на корону Англии. Его сын Генрих, однако, был человеком другого склада. Он тоже хотел получить корону, и на этот раз не ту, что принадлежала иностранному правителю в Кастилии, а ту, что покоилась на голове его двоюродного брата Ричарда.

5

Братья и сестра короля

1399–1400 гг

4 июля 1399 года восемь небольших кораблей и две лодки высадили на берег близ Равенспура в Восточном Йоркшире вооруженный отряд из "едва ли трехсот человек", отплывших из Булони во Франции[118]. Благополучно добравшись до Англии, эти люди перегруппировались и стали ждать приказов от своего лидера. Генрих Болингброк, изгнанный из Англии и лишенный наследства Ланкастеров своим кузеном Ричардом II, был загнан в угол, но вместо того, чтобы смириться со своей участью, решил бороться с оружием в руках. Его импульсивность и жажда выжить навсегда изменили политический ландшафт Англии, а вместе с ним и судьбу семьи Бофортов.

После смерти Джона Гонта в феврале 1399 года король решил сокрушить дом Ланкастеров и 18 марта 1399 года объявил все земли, титулы и имущество, принадлежавшие умершему герцогу, конфискованными в пользу короны. В мгновение ока Ричард отобрал самое большое наследство в Англии у Болингброка, все еще томившегося в изгнании во Франции. Было очевидно, что король "не испытывал искренней любви к герцогу Херефорду", и что тот был безжалостно изгнан, поскольку "это была хорошая возможность захватить имущество герцога"[119]. Поскольку Ричарду было всего тридцать два года, и он рассчитывал править еще много лет, у Генриха не было другого выбора, кроме как умереть изгнанником без гроша в кармане или предпринять отчаянную контратаку на своего кузена. Он выбрал последнее и быстро собрал группу верных сторонников, в которую вошел изгнанный Томас Арундел, свергнутый архиепископ Кентерберийский.

Пока Болингброк продвигался к северу, Ричард находился в Ирландии, высадившись на берег 1 июня. В сопровождении большинства своих лордов, включая Генри Бофорта, король планировал "вести войну против ирландцев", но его отсутствие дало Болингброку прекрасную возможность продвинуться по незащищенному королевству. Он неуклонно привлекал сторонников к своему делу, хотя неизвестно, раскрывал ли он им свои намерения относительно трона. Вероятно, некоторые из его сторонников не могли представить себе свержение помазанного монарха, и им внушили, что они просто помогают своему лидеру вернуть его ланкастерское наследство[120].

Находясь на севере, Болингброк воспользовался возможностью посетить некоторые из захваченных ланкастерских владений, включая Пикеринг, Кнаресборо и Понтефракт. Все три замка были заняты людьми, которые ранее были связаны с Джоном Гонтом, и некоторые из этих бывших ланкастерских приверженцев перешли на сторону сына умершего герцога. После похода на юг и достижения Донкастера Болингброка встретили несколько самых знатных дворян севера, включая Генри Перси, графа Нортумберленда, его сына Генри "Хотспура" Перси и Ральфа Невилла, графа Уэстморленда и мужа Джоанны Бофорт. Побудила ли Невилла его жена помочь своему единокровному брату? Каждый из перечисленных привел с собой значительную свиту, которая увеличила силы Болингброка на сотни, если не тысячи, человек, и создавалось впечатление, что "все жители северной страны пришли ему на помощь"[121].

Армия повстанцев продвигалась по центральной Англии, проходя через Дерби, Лестер, Ковентри, Уорик и Ившем, и 27 июля прибыла в замок Беркли в Глостершире. Здесь Генрих встретился со своим дядей Эдмундом, герцогом Йорком, исполнявшим обязанности протектора королевства, пока Ричард находился в Ирландии. Йорку было поручено собрать армию для защиты интересов Ричарда, причем ему должен был помогать Джон Бофорт, маркиз Дорсет, которого 7 июля Совет попросил отложить отъезд в Аквитанию "по срочным причинам, касающимся безопасности королевства"[122]. Какие вопросы обсуждались на встрече Йорка и Болингброка, неизвестно, но последующие события показали, что герцог решил отдать предпочтение одному племяннику перед другим.

На следующий день Болингброк продвинулся на двадцать миль на юг и захватил Бристольский замок. Трое из "самых злобных советников Ричарда и главных пособников его злобы",[123] Уильям ле Скруп, граф Уилтшир, сэр Джон Бюсси и Генри Грин, были схвачены и "под одобряющие крики повстанцев обезглавлены"[124]. Кровавая расправа лишила Болингброка всякой возможности на мир с королем и стала актом открытой вражды, которая могла закончиться либо смертью Генриха, либо низложением короля. С "несметной армией" все шансы были на стороне мятежника[125].

Ричард был вынужден отреагировать на возникшую угрозу своей короне и отправился на материк "в полном блеске войны и богатства"[126], оставив под присмотром в замке Трим сына-подростка Болингброка Генриха Монмута, входившего в королевскую свиту. Король высадился в Милфорд-Хейвен на западном побережье Уэльса, но вскоре покинул свою армию, не имея мужества продолжить путь в южную Англию. Он направился на север через валлийскую сельскую местность, намереваясь достичь своего герцогства Честер, где пользовался большой поддержкой. Ричард добрался до замка Конви 11 августа, но обнаружил, что кузен перехитрил его. Болингброк, предвидя намерения короля, также отправился на север и прибыл в Честер 9 числа. Когда дорога в Англию был перекрыта, Ричард попытался вступить в переговоры.

К Болингброку были посланы единоутробные братья короля, Джон Холланд, герцог Эксетер, и Томас Холланд, герцог Суррей, но их арестовали, прежде чем они успели изложить свои условия. Граф Нортумберленд был отправлен в противоположном направлении, в Конви, чтобы заверить Ричарда, что его жизни ничего не угрожает, и король, признав бесполезность сопротивления сдался и был сопровожден в замок Флинт на границе Англии и Уэльса, где 16 августа он встретился лицом к лицу со своим пленителем. Ричарду сообщили, что теперь Генрих будет править королевством, и "славно, в течение пятидесяти дней, покорив и короля, и королевство, он отправился в Лондон"[127]. Ко 2 сентября Ричард был уже заключен в лондонский Тауэр. Болингброк тем временем отправился прямо в собор Святого Павла и преклонил колени "у могилы своего отца, где он сильно плакал"[128].

То, что последовало за этим, до сих пор вызывает споры, а в современных хрониках появляются противоречивые свидетельства. 29 сентября, за день до того, как должен был собраться Парламент, Адам из Уска утверждал, что лорды и духовенство внезапно отказались от верности королю, "и держали его отныне не за короля, а за частное лицо, сэра Ричарда из Бордо, простого рыцаря"[129]. Хроника Brut (Брут) в некоторой степени подтверждает это, добавляя, что, как только король был заперт в Тауэре, он был низложен "всеми его лордами-советниками и при общем согласии всех подданных"[130].

Уолсингем считал, что Ричард охотно уступил свою корону при условии, что ему "дадут средства к существованию, соответствующие его положению"[131]. Croyland Chronicle (Кроулендская хроника), между тем, отмечает, что король назначил других людей "от своего имени отказаться от короны своего королевства"[132]. Кажется маловероятным, что такой высокомерный король, как Ричард, добровольно отказался от своей короны, и, вероятно, рассказы Brut и Адама из Уска ближе к истине. Король просто потерял поддержку Парламента, знати и народа.

Лишили ли его короны или заставили отказаться от нее, результат был одним: Ричарда II свергли. Когда открылся Парламент, трон был явно пуст, пока Болингброк не поднялся со своего места и смело не заявил, что с радостью примет корону:

Во имя Господа, я, Генрих Ланкастер, принимаю эту корону, со всеми правами и обязанностями, которая досталась мне как потомку короля Генриха III, и которую Бог по своей милости послал мне, с помощью моих родственников и моих друзей, отобрав ее у человека дурно управлявшего страной и нарушавшего ее законы[133].

Один за другим духовные и светские лорды высказывали свое одобрение. Для обоснования низложения Ричарда были зачитаны тридцать две статьи, оглашавшие каждый случай, когда он нарушил свою клятву. Для пущей убедительности Уолсингем обвинил низложенного короля в том, что он "глубоко неадекватен и не обладает достаточным умом для управления и руководства своими королевствами"[134].

Болингброк выполнил свою задачу и взошел на трон под именем Генриха IV, став первым королем из дома Ланкастеров. Его коронация состоялась 13 октября, и два его единокровных брата Бофорта приняли участие в церемонии пройдя, за день до коронации, в составе огромной процессии из Тауэра в Вестминстер. В 1377 году, когда был коронован предыдущий король, Бофорты были еще детьми и, вероятно, даже не присутствовали в то время в столице, теперь же Джон и Генри Бофорты не могли не быть впечатлены этим событием, следуя за королем по кишащим народом улицам, каждая из которых была обильно украшена праздничными гобеленами, развешанными в окнах. Для толпы, охваченной восторгом, из-за обещания новой эры процветания, были выставлены обильные запасы вина.

Во время церемонии коронации Джон Бофорт, как высокопоставленный дворянин, был "облачен в прекрасное красное, алое и горностаевое одеяние" и нес один из четырех мечей, "обернутых в красное и перевязанных золотыми лентами в знак двукратного милосердия"[135]. Ему также была предоставлена почетная обязанность королевского стольника во время вечернего пира, которую он разделял с герцогами Омаль, Суррей и Эксетер, а также графом Уориком. Его отец исполнял ту же обязанность во время коронации Ричарда II. Генри Бофорт, будучи епископом, помогал своему единокровному брату при посвящении, и, хотя о Томасе нет никаких сведений, кажется вероятным, что, поскольку ему было около двадцати двух лет, он тоже присутствовал среди зрителей.

Поскольку Ричард II был бездетен, предполагалось, что в случае его смерти наследование короны перейдет к следующему старшему претенденту, однако весьма спорно, был ли этим претендентом Генрих Болингброк. Старший брат его отца, Лайонел Антверпен, герцог Кларенс, имел потомков, хотя и по женской линии. Кларенс умер в 1368 году, оставив только дочь Филиппу, которая от брака с Эдмундом Мортимером, 3-м графом Марчем, имела четырех детей, причем старший из них, Роджер, на протяжении большей части правления Ричарда считался его наследником. Роджер умер раньше своего двоюродного дяди-короля, он погиб во время ирландской кампании в 1398 году, а его права на наследование короны перешли к его маленькому сыну Эдмунду. На момент низложения Ричарда, 5-му графу Марчу было около семи лет и вряд ли, общины Англии предпочитали бы иметь еще одного короля-ребенка. Суть вопроса престолонаследия заключалась в том, что Болингброк был внуком Эдуарда III, только через его третьего сына, но все же по мужской линии. Эдмунд Мортимер был прапраправнуком Эдуарда III через второго сына, хотя и по женской линии. С точки зрения передачи имущества, наследование по женской линии часто было приемлемым, но было неясно, применим ли этот принцип к короне.

Эдуард III предусмотрел такую возможность в последний год своего правления. Хотя в его завещании, составленном в октябре 1376 года, не было указано другого наследника, кроме внука Ричарда[136], в грамоте, датируемой примерно тем же временем, следующим в очереди на трон назван Джон Гонт и его наследники, за которыми следовал его младший сын Томас Вудсток. Кларенс не упоминался, что позволяет предположить, что Эдуард III считал, что трон Англии должен передаваться только по мужской линии[137]. Это весьма занятная точка зрения, почти лицемерная, если учесть, с каким рвением великий король претендовал на французский трон через свою мать. Однако у этой позиции может быть и другая причина.

К концу 1376 года Эдуард III, из-за болезни, все больше терял дееспособность, и королевством фактически управлял Джон Гонт. Герцога обвиняли в том, что он, в том году, навязал Парламенту обсуждение вопроса о престолонаследии, недвусмысленно высказавшись за принятие французского Салического закона. Принятие такого закона позволило бы ему и его наследникам отстранить Мортимеров от наследования трона, но его планы были нарушены, когда Парламент отказался обсуждать этот вопрос. Вскоре после этого был составлен удобный для короля документ, поддерживающий план герцога. Но было ли это сделано по требованию Гонта? Так или иначе, хартия не получила одобрения Парламента и, следовательно, в конечном итоге не имела никакого значения для определения престолонаследия. Тем временем Ричард II не указал наследника в своем собственном завещании, датированном 1399 годом[138].

В условиях отсутствия кодифицированного закона, который мог бы разрешить этот вопрос, право было на стороне сильного, и именно Болингброк обладал реальной возможностью овладеть короной. Очень важно, что после этого он заручился согласием Парламента. Притязания Мортимера были проигнорированы, и лишь спустя пять десятилетий их выдвинул племянник графа Марча Ричард, герцог Йорк. Однако, как уже говорилось выше, неясно, были ли эти притязания Мортимера и Йорка действительно более весомыми, чем притязания Ланкастера, как это часто представляется. Есть веские аргументы в пользу обеих сторон, но в конечном итоге именно способность физически захватить и удержать трон определила, кто станет королем.

Оставшаяся часть года, последнего в XIV веке, была потрачена на укрепление ланкастерского режима. Быстро взрослеющий сын короля Генрих Монмут был повторно посвящен в рыцари своим отцом и возведен в герцоги Ланкастер и Аквитании. Более того, он получил титулы, традиционно предназначенные для наследника короны, став принцем Уэльским, герцогом Корнуолла и графом Честера. Тем не менее Генрих IV не получил полной поддержки всех дворян и вскоре после Рождества столкнулся с первым из многочисленных заговоров, которые будут периодически возникать на протяжении всего его беспокойного царствования.

В январе 1400 года группа, возглавляемая Холландами, родственниками Ричарда, задумала убить короля и его сыновей, когда они присутствовали на турнире в Виндзорском замке. Холланды, разгневанные низложением Ричарда и последующей потерей своих герцогских титулов, нашли союзников в лице Джона Монтегю, графа Солсбери, и Томаса ле Диспенсера, бывшего графа Глостера. Их мятеж, известный как Богоявленский (Крещенский) заговор, был раскрыт королем до того, как его удалось привести в действие, а зачинщики были быстро схвачены и казнены. Если Генрих намеревался оставить Ричарда в живых, хотя бы в тюрьме, то действия его сторонников вынудили его к решительным мерам. Будучи "благоразумным и политичным человеком"[139], он знал, что нужно делать.

Ричарда перевезли из Лондона в ланкастерскую крепость Понтефракт в Йоркшире, и Адам из Уска предположил, что его конец наступил, "когда он находился в цепях", добавив, что его "мучил голодом сэр Н. Суинфорд"[140]. Возможно, это ошибочная ссылка на единоутробного брата Бофортов Томаса Суинфорда, который, безусловно, был щедро вознагражден во время правления Генриха IV, стал одним из его камер-рыцарей и был назначен шерифом Линкольна и заместителем капитана Кале. Второй рассказ подтверждает, что смерть бывшего короля наступила от голода, хотя Croyland Chronicle (Кроулендская хроника) говорит, что она случилась по естественным причинам. Ричард, узнав о провале Богоявленского заговора и казни Холландов, якобы отказался принимать пищу, и "воздерживаясь от пищи пять дней и столько же ночей, он покинул эту жизнь, несчастно умерев от голода"[141]. Ричард был злобным и взбалмошным человеком, часто подверженным приступам паранойи, безжалостным и тщеславным, и показательно, что после вторжения Генриха большая часть королевства обратилась против него.

Для Бофортов воцарение Генриха стало значительным шагом на пути к короне. Теперь они были не просто кузенами короля, а родными по отцу братьями государя. Для Джона Бофорта решение поддержать узурпацию своего единокровного брата должно было быть мучительным. Маркиз Дорсет и Сомерсет был обязан своим титулом благосклонности Ричарда, который был щедр в отношении Джона. Уже 2 февраля 1399 года Сомерсет был назначен адмиралом флота Ирландии, а месяцем ранее он добился от Ричарда помилования Лоуренса Тейлора, обвиненного в убийстве Ричарда Миддл-Роуклиффа[142]. 7 апреля он также добился отмены решения Совета о конфискации некоторых земель, принадлежавших его покойному отцу, заявив, что Джон Гонт пожизненно пожаловал ему маноры Алмондебери, Брэдфорд и Брэдфордейл в Йоркшире, а также ежегодную ренту с манора Торсби в Линкольншире[143]. Вполне возможно, что король лично вмешался в это дело встав на сторону своего кузена, и действительно, чуть больше недели спустя, 16 апреля, Ричард назвал маркиза одним из свидетелей своего завещания, что еще раз свидетельствует о хороших отношениях между ними[144].

Интересно также отметить, что нет никаких записей о том, что Сомерсет осудил изгнание своего единокровного брата. Было ли это связано с тем, что Джон был еще новичком при дворе и считал, что не в состоянии защищать Болингброка, открыто выступая против решения короля, которому он был обязан владениями и титулами, или же здесь был иной, корыстный, мотив? Будучи узаконенным сыном Джона Гонта, Сомерсет технически являлся следующим старшим наследником герцога по мужской линии и, возможно, рассчитывал получить часть огромного наследства, если его единокровный брат будет убран с дороги. Дальнейшие события показали, что Сомерсет был невероятно предан Генриху, но эта мысль, несомненно, могла прийти ему в голову в то время, и, возможно, только когда вторжение уже началось, он был вынужден подавить свои амбиции.

После коронации Генрих IV с готовностью признал, что не пользуется полной поддержкой среди дворянства, и обзаведение верными друзьями было первостепенной задачей для его безопасности и безопасности его семьи. Предполагалось, что его родственники Бофорты станут неотъемлемой частью новой власти, и поэтому Сомерсет, ранее поддерживавший Ричарда, был быстро прощен. Вскоре после столкновения с войсками единокровного брата в Бристоле, во время кампании вторжения, когда влиятельные Перси убеждали Болингброка казнить Джона, для маркиза наступили тревожные времена:

Граф Нортумберленд и сэр Генри Перси хотели, чтобы маркиза предали смерти и повесили; но герцог Ланкастер достал письмо из своего кошеля из синего бархата и сказал: "Я умоляю вас не причинять ему вреда, ибо он мой брат и всегда был моим другом; прочтите это письмо, которое он прислал мне во Францию". Затем герцог и маркиз обнялись[145].

Вел ли Джон Бофорт двойную игру, сохраняя верность своему единокровному брату и одновременно убеждая Ричарда II, что он на самом деле истинный слуга короля? Такой сценарий может объяснить, почему маркиз не перешел на сторону Болингброка сразу же, как это сделали другие люди, например их зять Ральф Невилл, и почему он не протестовал против изгнания Генриха. Тем не менее, после воцарения последнего он был лишен титула маркиза и понижен до своего прежнего титула — графа Сомерсета. Ему также было приказано отказаться от должностей констебля Дуврского замка и смотрителя Пяти Портов, которые были переданы давнему стороннику Ланкастеров Томасу Эрпингему, а также от стаффордширских маноров, которые перешли к графу Уорику[146].

Однако Сомерсет был вознагражден и в других сферах: 7 ноября 1399 года "брат короля" был назначен камергером Англии[147]. Его роль заключалась в том, чтобы следить за ведением домашнего хозяйства короля, обеспечивая надлежащее содержание, меблировку и укомплектованность личных апартаментов Генриха. Теоретически он контролировал доступ в личные покои короля — место отдыха Генриха от государственных дел, где он спал, молился, и занимался своими делами. Сомерсету помогал Эрпингем, который служил с графом до 1404 года, когда его сменил Ричард Грей, лорд Коднор. Должность камергера обеспечила Сомерсету значительное влияние на управление королевством, и он сохранял ее до своей смерти в 1410 году.

Он также еще больше сблизился с королем, когда сыграл ведущую роль в возвращении владений доверенного лица Генриха Томаса Арундела, после восстановления последнего в должности архиепископа Кентерберийского. Арундел обратился в Парламент с требованием вернуть все имущество, которое было захвачено Роджером Уолденом во время его отсутствия. Согласно Адаму из Уска, после того как Сомерсет узнал о прибытии клирика в Англию, он конфисковал "шесть телег из рук слуг Уолдена, которые тот отослал в замок Солтвуд для безопасности, а затем передал все указанному Томасу"[148]. Это был благоразумный поступок, который укрепил положение графа среди пэров.

Сомерсет был не единственным среди Бофортов, получившим благосклонность нового короля; 18 ноября 1399 года юный Томас Бофорт получил одно из своих первых значимых пожалований, когда ему были переданы маноры Сентлинг в приходе Сент-Мэри-Крей в Кенте, Кнелл в Сассексе и Крукс Истон в Хэмпшире — владения, ранее принадлежавшие Роберту Белкнапу[149]. Они обеспечивали младшему Бофорту стабильный доход, пока король не решит, как его одарить в будущем.

Когда XIV век подошел к своему драматическому завершению, Бофорты смогли воспользоваться своими связями с новым режимом. Джону Бофорту, графу Сомерсету и камергеру короля, было около двадцати шести лет, и он, очевидно, участвовал в решении широкого круга политических и военных вопросов. Генри Бофорту было около двадцати пяти лет, и он осваивал должность епископа Линкольнского, а Томас Бофорт недавно достиг совершеннолетия и был готов посвятить свою жизнь служению королю. Их единственная сестра Джоанна тем временем вступила в супружескую жизнь в качестве графини Уэстморленда, установив главенство Бофортов и Невиллов на севере страны.

В качестве братьев и сестры короля Англии четырех Бофортов ждало многообещающее будущее. При условии, что они сохранят благосклонность своего единокровного брата, они могли рассчитывать на деньги, поместья и титулы. Однако они, возможно, не задумывались о том, как тяжело семье придется трудиться в ближайшие несколько лет, чтобы получить эти блага. В королевстве не было мира, да и не могло быть после свержения короля и сохранения, довольно многими людьми, ему верности. Не в первый раз в истории Англии сохранить корону на голове оказалось сложнее, чем ее завоевать, и для Бофортов само их существование зависело от того, сумеет ли их брат ее удержать.

6

Восстание

1400–1403 гг

Хотя Генрих IV вступил в новое столетие как первый король Англии из династии Ланкастеров, перед ним встала трудная задача закрепить за собой трон, который он так дерзко узурпировал. Хотя теоретически это выглядело как простая замена одной фигуры на другую, эффект от смены власти прокатился по всему королевству, стали рости разногласия между новыми группировками, занявшими главенствующее положение, и теми, кого они сместили.

Ричард II был королем двадцать два года и за это время обзавелся преданным окружением, которое пользовалось его беспрецедентным покровительством. Теперь эти люди одним росчерком пера лишились привилегированного положения, к которому привыкли, а в некоторых случаях даже титулов. Хотя Богоявленский заговор в январе 1400 года было успешно раскрыт и подавлен, вскоре возникли новые угрозы, прежде всего со стороны валлийцев.

Хотя валлийцы были покорены грозным Эдуардом I после сокрушительного вторжения в 1282 году, а затем в течение следующего десятилетия проводилась активная кампания по строительству замков, в течение следующего столетия валлийцы продолжали оказывать сопротивление в разных местах. Однако в целом uchelwyr, или дворяне, происходившие от королевских родов, правивших до завоевания, были вынуждены сотрудничать со своими новыми владыками, чтобы сохранить хоть какую-то степень процветания. К 1399 году одним из самых известных представителей этого зарождающегося дворянского сословия был Оуайн Глиндур (Оуэйн Глендовер или Оуайн ап Грифид), владевший обширными манорами на северо-востоке Уэльса.

Глиндур, был весьма образованным человеком с харизматичной личностью, обладавшим безупречной родословной, которая связывала его с тремя отдельными королевскими династиями Уэльса времен до завоевания. Тем не менее он женился на дочери одного из судей Ричарда II, прежде чем поступить на службу к самому английскому королю в 1384 году и даже сражался против шотландцев в течение последующего десятилетия. Однако, вернувшись в конце века в свои родовые земли, Глиндур был втянут в ожесточенный земельный конфликт со своим соседом Реджинальдом Греем, 3-м бароном Греем из Рутина, после того как последний захватил часть владений валлийца.

Возможно, у Глиндур были хорошие отношения с Ричардом II, но с его преемником они не сложились и Генрих IV, который, отнюдь не сочувствуя делу валлийца, должным образом передал земли под опеку Грею. Ситуацию усугубило обвинение в измене, выдвинутое против Глиндура хитрым Греем, который не переслал своему противнику повестку от короля с требованием явиться в армию для возобновления шотландской кампании. Когда контингента Глиндура не досчитались, его судьба была предрешена. Это была эффективная, хотя и подлая тактика Грея, которая заставила валлийца опасаться за свое будущее при новом режиме. Как загнанной в угол собаке, ему не оставалось ничего другого, как перейти в наступление. Генрих IV наверняка мог бы отнестись к этому с пониманием, учитывая его аналогичное положение несколькими месяцами ранее.

В условиях растущего недовольства со стороны валлийцев, а также постоянной угрозы со стороны шотландцев и французов, Генриху было необходимо обезопасить свое королевство, что и потребовало смерти Ричарда II. Присутствие рядом с ним Бофортов, самых близких родственников Генриха в Англии, кроме его собственных детей, должно быть, вселяло уверенность, и он поощрял их дальнейшую преданность, одаривая своих братьев новыми пожалованиями. Как старший из братьев, Джон Бофорт, естественно, получил большую часть таких наград. 22 января 1400 года Джон получил в собственность все земли, замки и лордства, принадлежавшие Ральфу Ламли, 1-му барону Ламли, который был арестован за участие в Богоявленском заговоре, а 10 февраля он был пожизненно утвержден в должности камергера Англии[150]. Затем, 12 февраля, Генри Бофорт получил в управление некоторые земли в Линкольншире, принадлежавшие опальному Томасу Холланду, графу Кент; маноры Братлби и Уиллингем-бай-Стоу приносили доход в 40 марок в год и находились недалеко от базы епископа в Линкольне[151].

Томас Бофорт также получил выгоду от подавления Богоявленского заговора, когда 24 марта ему было пожалован, принадлежавший графу Кент, манор Эшфорд в Дербишире[152], а месяцем позже он был принят в Орден Подвязки, заменив изгнанного графа и присоединился к своему брату Джону в качестве придворного рыцаря. Поскольку никакой финансовой выгоды от вступления в Орден не было, скудные доходы Томаса, были увеличены королем в октябре, когда ему были переданы земли и владения недавно умершего рыцаря Болдуина де Фревиля[153].

В августе король Генрих отправился на север, к шотландским границам, во главе большой армии, повестку в которую хитроумный лорд Грей так и не переслал Глиндуру. Джон и Томас Бофорты участвовали в этом походе и входили в состав грозной армии, которая пересекла границу Шотландии и сожгла "города, деревни и замки, не тронув ничего, кроме монастырей и церквей"[154]. Шотландцы отказались вступать в сражение с превосходящими силами противника, в конце концов вынудив разочарованных англичан неохотно отступить. Граф Сомерсет предоставил для этой кампании отряд из 39 латников и 160 лучников, который, хотя и был значительно больше, чем у многих других дворян, но уступали огромной свите графа Нортумберленда, состоявшей из 320 латников и 1.500 лучников. Томас, который все еще оставался лишь незначительным рыцарем, смог выставить только 5 латников и 24 лучника. Бофортам, хотя они и становились все более известными, предстояло еще многое наверстать, прежде чем они смогут соперничать с ресурсами крупнейших магнатов королевства[155].

16 сентября 1400 года Глиндур и его валлийские сторонники предприняли неожиданное нападение на лорда Грея, сожгли поместья барона и фактически объявили войну Генриху IV. Армия Глиндура, принявшего титул принца Уэльского, пронеслась по валлийской сельской местности, а местечковое восстание быстро переросло в ожесточенную национальную войну за независимость. Частный земельный спор между двумя англо-валлийскими лордами превратился в катастрофическую территориальную войну между Уэльсом и Англией, последствия которой будут ощущаться на протяжении многих поколений.

Когда Генрих IV узнал, что валлийцы "подняли мятеж и захватили много замков", он "собрал цвет своего войска и двинулся с ним в северный Уэльс"[156]. Это была вторая кампания за короткое время, в которой Бофорты сопровождали своего единокровного брата, двинувшегося из Шрусбери в северный Уэльс с целью демонстрации военной силы, которая мало чего достигла и не смогла умерить пламенную решимость валлийцев. Однако для Бофортов это была еще одна возможность доказать свои способности и утвердить свое положение в непосредственном окружении государя.

Вскоре после начала кампании Глиндур был официально лишен своих владений и осужден в Англии как мятежник. 8 ноября 1400 года конфискованные земли были переданы Сомерсету, в результате чего Джон теоретически получил значительные земельные владения по всему Уэльсу. В тот же день граф получил и земли недавно умершего Роберта Харрингтона, а также земли Елизаветы, леди Доудли, также недавно ушедшей из жизни[157].

25 ноября Сомерсет снова воспользовался последствиями Богоявленского заговора, получив в дар две кровати с перинами и подушками, принадлежавшие Джону Холланду, графу Хантингдону. Пять дней спустя было зарегистрировано еще одно пожалование двух кроватей, хотя неясно, связано ли оно с предыдущим или было отдельным подарком. Во втором документе кровати подробно описаны: одна из них была снабжена балдахином, вышитым гербом Англии, а вторая — тремя занавесками из красного шелка гобеленом с десятью красными полосами. Также в комплект входили десять подушек из красной ткани с золотом, десять подушек из красного бархата и десять подушек из белой ткани с золотом[158]. Это, безусловно, была в высшей степени роскошная кровать, и остается только гадать, в каком из своих замков или домов граф ее установил.

Томас Бофорт также извлек выгоду из затянувшихся последствий Богоявленского заговора: 10 февраля 1401 года он получил дорогое аррасское сукно, принадлежавшее Джону де Монтегю, казненному графу Солсбери,[159] а 21 июля Томас и его старший брат Сомерсет, по приказу короля, получили от Джона Сваледейла из Лондона доспехи, первоначально принадлежавшие графу Хантингдону. Сомерсет получил пару кирас и пару миланских vambraces, или наручей, а Томас — две бригандины[160].

Процветание Бофортов продолжалось и во второй год правления их брата и отчасти объяснялось относительной неопытностью и юным возрастом других представителей знати. В 1401 году лишенные наследства сыновья тех, кто участвовал в Богоявленском заговоре, были молоды и не представляли особой угрозы для возвышения Бофортов. Сыну Хантингдона Томасу Холланду было всего шесть лет, а Томасу Солсбери — около тринадцати. Ричарду, наследнику Томаса ле Диспенсера, было пять, и хотя шестнадцатилетний сын Томаса Моубрея унаследовал графства Норфолк и Ноттингем, он не был готов к политической роли. Томасу ФицАлану, графу Арунделу и графу Суррею, было всего двадцать, а Ричарду Бошану, 13-му графу Уорику, — девятнадцать. Высшее дворянство было истощено и разобщено, что позволило Бофортам процветать без какой-либо значительной оппозиции. Они оказались в нужном месте в нужное время и, что особенно важно, в их венах текла нужная кровь.

Король также привлекал их для решения дипломатических вопросов. После смерти Ричарда II судьба его молодой вдовы Изабеллы Французской, свергнутой с поста королевы и лишенной статуса, была неопределенной. В конце концов Генрих IV договорился о ее возвращении во Францию, и Джон Бофорт был назначен сопровождать ее во время переезда, выступая в качестве официального представителя английской короны. Сомерсету помогали Томас Перси, граф Вустер, епископы Херефордский и Даремский, а также огромная свита из рыцарей, дам, оруженосцев, пажей и служанок. Вся эта пышная компания покинула Англию 28 июля 1401 года и официально передала Изабеллу французам в Лелингеме, небольшой деревушке к югу от Кале[161].

По возвращении Сомерсет получил новые пожалования в знак признания его безупречной службы. 21 сентября ему был пожизненно пожалован дом под названием "Ла Тур, принадлежавший Алисе де Виндзор",[162] скандально известной любовнице короля Эдуарда III, более известной как Элис Перрерс. Ла Тур располагался на берегу Темзы и позже был известен как Колдхарбор, став излюбленной резиденцией внучки Сомерсета Маргариты Бофорт. Кроме того, Бофорту были пожалованы, принадлежавшие графу Хантингдону, земли на Темз-стрит, рядом с приходской церковью All-Hallows-the-Less (Всех святых). Благодаря этим пожалованиям Сомерсет получил значительную базу в Лондоне рядом с шумной рекой, что позволило ему легко добираться до Парламента и нескольких королевских дворцов.

Когда осень 1401 года перешла в зиму, армия Глиндура продолжала тревожить Уэльс в рамках партизанской войны, которая, к большому беспокойству короля, не подавала признаков ослабления. Адам из Уска сообщал, что валлийский вождь, на стороне которого были "весь Северный Уэльс, Кардиган и Повис, огнем и мечом изводил англичан, живущих в тех краях", используя свое превосходное знание местности, чтобы оставаться неуловимым и непредсказуемым. Разгневанный Генрих в ответ "вторгся в те края с мощной силой, полностью разрушил их и опустошил огнем, голодом и мечом, оставив их пустыней, не пощадив даже детей и церкви"[163].

Сомерсет и, вероятно, его брат Томас сопровождали своего брата-короля и в этой последней кампании и, возможно, присутствовали на рынке Лландовери 9 октября 1401 года, когда местный землевладелец по имени Лливелин ап Груффид Фичан был повешен, выпотрошен и четвертован по приказу короля. Лливелин был сторонником Глиндура, и его жуткая казнь проходила под пристальным взглядом короля и его старшего сына, принца Генриха. Если кто-то из Бофортов или оба присутствовали при казни, что представляется вполне вероятным, они должны были слышать последние мучительные крики Лливелина, когда из его тела вырывали внутренности. Это был варварский акт, который мало способствовал расположению местных жителей к англичанам, но послужил жестоким уроком для всех, кто смотрел на это, включая и Бофортов, что мятеж против короля неизменно заканчивается смертью. Это был не самый мудрый путь, и Бофорты не собирались ему следовать.

* * *

После возвращения Сомерсета в Англию, ноябрь 1401 года оказался особенно примечательным месяцем. 1 ноября Джон был назначен капитаном Кале, что было важным военным назначением, которое вменяло ему в обязанность защиту английских ворот в материковую Европу. Капитан Кале был командиром крупнейшего постоянного королевского гарнизона и, следовательно, обладал значительным влиянием, поэтому эта должность могла быть доверена только человеку, чья преданность была вне всяких сомнений, и к концу 1401 года Джон Бофорт считался именно таким человеком.

Как капитан, Сомерсет должен был рассматривать любые уголовные и гражданские дела в городе и окрестных деревнях и, при необходимости, выносить приговор по любым неразрешенным спорам. Он также отвечал за выдачу пропусков на безопасный проезд тем, кто намеревался пересечь Ла-Манш и попасть в Англию, включая иностранных послов, желающих получить аудиенцию у английского короля. По сути, Сомерсет мог контролировать, всех кто приезжает в Англию и уезжает из нее. Последним человеком, занимавшим эту должность, был Джон Холланд, который, как и Джон Бофорт, приходился братом назначившему его королю, в первом случае Ричарду II. Это был еще один случай, когда Бофорт извлек выгоду из заговора, погубившего Холланда.

Тем временем 16 ноября граф, получивший весной манроы Уильяма Асторпа в Сэмпфорд-Певерелл и Аллер-Певерелл, увеличил свои владения, включив в них опеку над другими манорами Асторпа, ввиду внебрачного происхождения этого девонского рыцаря[164]. Через три дня, 19 ноября, граф получил дополнительные земли в западном Уэльсе, которые были конфискованные у валлийцев, принявших участие в восстании Глиндура. Эти владения, расположенные в приходах Искод и Гвинионидд в Кардиганшире, увеличили годовой доход Сомерсета на 200 марок[165].

Если эти пожалования не были достаточным доказательством того, что Джон Бофорт был в хороших отношениях с королем к концу 1401 года, то все сомнения были развеяны 26 ноября, когда Генрих стал крестным отцом первенца Сомерсета, "которого король сегодня принял из купели". Новорожденный, окрещенный Генри в честь короля, даже получил наследственную ежегодную ренту в 1.000 марок, предназначенную для обеспечения его нужд до тех пор, пока король или его отец не смогут предоставить ему большего[166]. Для средневекового человека было крайне важно крестить ребенка вскоре после рождения, поскольку высокий уровень младенческой смертности нес в себе немыслимый риск того, что ребенок умрет вне духовной защиты Церкви. Поэтому крещение трактовалось как процесс освобождения юной души от греха, независимо от того, выживет она или нет. Служба традиционно проходила в непосредственной близости от места рождения, а новорожденного представляли для крещения выбранные крестные родители, часто друзья или родственники. Точное место крещения юного Генри не указано, но участие короля в принятии ребенка из купели, а также тот факт, что в записи был указан Вестминстер, позволяют предположить, что это произошло либо в королевском дворце, либо, возможно, в близлежащем аббатстве.

После этого потока пожалований, Бофорты, по-видимому, провели спокойную зиму, возможно, отпраздновав Рождество с королем в Элтемском дворце[167], хотя 14 февраля 1402 года один из слуг Томаса Бофорта, Джеймс Стретт, получил пожизненную ренту в размере 3 пенсов за ранения, полученные на службе у короля в Эдинбурге, возможно, во время кампании в августе 1400 года. Сам Томас получил свое первое пожалование в этом году только 7 мая, когда ему была назначена пожизненная рента в размере шести тунов (бочек) вина из личного погреба короля в Кингстон-апон-Халле[168].

Сомерсет появился при дворе 3 апреля, когда вместе с графами Перси-Нортумберленд и Вустером и архиепископом Кентерберийским присутствовал в Элтеме, чтобы засвидетельствовать брак по доверенности Жанны Наваррской и Генриха IV. Три недели спустя, 24 апреля, граф получил разрешение на передачу части своих земель в Девоне нескольким церковнослужителям, включая своего брата-епископа, чтобы они управляли ими от его имени, так называемое enfeoffment. То же самое он сделал и с землями, конфискованными у Глиндура[169]. Его намерения неясны, поскольку в документах не приводится конкретного обоснования, но в целом enfeoffment использовался для передачи покровительства от одного человека к другому, иногда в обмен на оплату или услугу. Нуждался ли Джон Бофорт в быстрых деньгах, чтобы финансировать свой образ жизни, или, возможно, надеялся получить в будущем благосклонность церкви?

Летом 1402 года Сомерсету было поручено сопровождать дочь короля Бланку в Кельн для ее бракосочетания с Людвигом III, пфальцграфом Рейнским. Сохранившиеся записи памятной книги королевы за период с 17 апреля по 26 июля 1402 года позволяют многое узнать о путешествии графа и его свиты. Свита прибыла в Колчестер как раз к празднованию Дня Святого Георгия 23 апреля, где раздала милостыню бедным перед мессой в часовне Пресвятой Девы Марии, входящей в состав бенедиктинского аббатства Святого Иоанна. К 30 июля путешественники отправились в Ипсвич, расположенный в двадцати милях к северо-востоку, где месса на этот раз была отслужена в кармелитском приорстве, расположенном в центре города рядом с Масляным рынком.

6 июня свита снова двинулась в путь, на этот раз в Харидж, а затем отправилась морем в город Брилле в Голландии. Через десять дней все прибыли в Дордрехт, где 19 июня усталых гостей развлекал престарелый граф Голландии Альберт I, двоюродный брат отца Сомерсета Джона Гонта, внук Вильгельма I, графа Эно. Возможно, именно это родство и стало причиной пышного приема и пира на котором присутствовало более 800 гостей. Приведя себя в порядок и приобретя несколько судов для перевозки своего значительного груза, новобрачные двинулись из Голландии вверх по реке Ваал, сделав остановки в Неймегене 24-го, Клеве 26-го и Бюдерихе 28-го[170].

Наконец, прибыв в Кельн 30 июня, Сомерсет, 6 июля, наблюдал за бракосочетанием своей десятилетней племянницы в большом соборе города, официально передав девочку новой семье и новой жизни. Это поручение стало еще одним знаком доверия к Джону со стороны короля, и 25 июля он вернулся в Англию, выполнив свой долг[171]. Позаботившись о своих владениях и уладив все оставшиеся дела, 23 сентября 1402 года Сомерсет присутствовал в Парламенте, чтобы выслушать подтверждение приговора, вынесенного тем, кто участвовал в Богоявленском заговоре, от которого Бофорты уже получили значительную прибыль.

Пока граф был занят за границей, его младший брат Генри Бофорт был вынужден бороться с растущими беспорядками в Оксфорде, городе, который был ему близок со времен пребывания там в качестве студента и канцлера. Вместе с нынешним канцлером Филипом Репингдоном епископу Линкольна 18 июля было поручено срочно расследовать сообщения о том, что несколько валлийцев проживающих в городе незаконно собираются по ночам, предположительно намереваясь поднять восстание в знак солидарности со своими соотечественниками по ту сторону границы[172]. Обязанностью Генри было организовать поимку и арест нарушителей и обеспечить в Оксфорде порядок. Королю меньше всего хотелось, чтобы один из его важнейших городов был разграблен в результате внутреннего мятежа. Вмешивался ли епископ в это дело лично или просто делегировал полномочия своим комиссарам, неизвестно, но конечная ответственность лежала на нем, как показало то, что он был признан ответственным за побег тринадцати клириков из тюрьмы в Ньюарке в сентябре — проступок, за который он был помилован 8 августа[173]. Тревога, буквально пронизывавшая королевский двор, несомненно, заставляла Бофортов быть начеку.

Валлийцы оставались проблемой для короля на протяжении всего 1402 года, и 15 августа он отреагировал на это, назначив Томаса Бофорта капитаном замка Ладлоу в Уэльских марках, что стало его первым значительным назначением[174]. Хотя в мирное время эта должность была жизненно важной, поскольку была центральной в управлении большими территориями в Уэльсе, летом 1402 года роль капитана приобрела еще большее значение, поскольку валлийское восстание набирало обороты.

22 июня армия Глиндура одержала ошеломительную победу над английскими войсками у холма Брин-глас в Поуисе, примерно в двадцати милях от Ладлоу. Англичане во главе с сэром Эдмундом Мортимером потерпели поражение благодаря хитроумной стратегией Глиндура, который разделил свою армию: одна часть расположилась на вершине крутого холма, а другая скрывалась от глаз противника в долине. Мортимер послал своих лучников вверх по холму навстречу валлийцам, но в то время как их стрелы не попадали в цель, валлийские стрелы неустанно находили свою. То ли от безысходности, то ли по предварительному уговору часть армии Мортимера внезапно перешла на сторону противника, заставив остальную часть его охваченной паникой армии бежать. Мортимер попал в унизительный плен, но когда король Генрих отказался заплатить за него выкуп, двадцатипятилетний внук Лайонела Антверпена также перешел на сторону противника, да еще и женился на дочери Глиндура Екатерине.

Именно эта череда тревожных событий — серьезное поражение и измена доселе верного командира — послужила причиной назначения Томаса Бофорта. Королю нужен был кто-то в регионе, кому он мог бы полностью доверять, и кто мог бы лучше справиться с этой ответственной ролью, поэтому, Томас получил приказ немедленно занять свой пост. Тем временем король "со ста тысячами человек и более, разделенными на три части, вторгся в Уэльс с войной";[175] но, как и предыдущие кампании, это мало что дало, и валлийские повстанцы вместе со своим союзником Мортимером остались не покоренными.

К 1403 году Бофорты, несомненно, стали главными в окружении Генриха IV, который отчаянно боролся за сохранение узурпированной короны. Генрих понимал, что его единокровные братья должны быть довольны своим положением, в то время как Бофорты понимали, что занимают свои должности лишь по милости короля. К обоюдной выгоде обеих сторон, такие отношения сохранялись и в обозримом будущем.

В начале нового года Сомерсет снова был призван своим братом-королем сопровождать королевскую невесту на ее новую родину — на этот раз для того, чтобы доставить новую супругу короля Жанну Наваррскую из Бретани и исполнить брачный договор, заключенный в предыдущем году. Граф в сопровождении своего брата епископа Генри уже пытался пересечь Ла-Манш 28 ноября 1402 года, но, выйдя из Саутгемптона, они попали в яростный шторм, из-за которого их корабли пробыли в море одиннадцать дней. Их мучения закончились, 9 декабря, когда они причалили в Плимуте, так и не добравшись до бретонского берега[176]. Однако, епископ написал в Совет письмо с просьбой заплатить морякам, которые честно пытались переправить их через море, несмотря на неудачу плавания[177].

Вторая попытка переправы оказалась более удачной, и в начале января Бофорты прибыли в Камаре-сюр-Мер. Небольшой бретонский порт располагался на полуострове Крозон на противоположном берегу залива напротив Бреста, и именно здесь братья устроили пир со своей новой невесткой. Сообщалось, что для этого случая было закуплено более ста бочек вина на сумму 384 фунтов и 16 шиллингов — астрономическая цифра для и без того истощенного английского бюджета[178]. Неизвестно, стали ли такие щедрые траты причиной выговора братьям по возвращении ко двору, или же подобные пирушки были одобрены королем Генрихом. Учитывая растущие финансовые проблемы в Англии, кажется вероятным, что такие беззаботные траты не остались бы незамеченными теми, кто питал недоброжелательность к Бофортам и их растущей значимости.

Возможно, с больными головами англо-бретонская компания отплыла из Камаре-сюр-Мер 13 января и прибыла в Фалмут шесть дней спустя. Джон и Генри Бофорт благополучно довели всех в Эксетер, где и встретились с королем и его двором, что послужило поводом для новых торжеств, когда жених встретился лицом к лицу со своей будущей супругой. Свадьба состоялась в Винчестерском соборе 7 февраля, а торжественную службу провел Генри Бофорт, который в качестве епископа Линкольнского замещал престарелого епископа Винчестерского Уильяма Уайкхема. С самого начала король Генрих привлек своих братьев к решению вопросов, связанных с его вторым браком; весь процесс бракосочетания был делом деликатным, и из большого количестве дворян, он выбрал в помощь, сыновей своего отца. Это произошло не только из-за братского отношения со стороны короля, но и потому, что Бофорты уже доказали, что являются лучшими людьми для выполнения самых деликатных задач.

Со свадьбой короля деятельность Сомерсета на континенте не закончилась. К апрелю были разработаны планы, согласно которым граф в качестве капитана Кале должен был пересечь Ла-Манш и лично принять командование гарнизоном. Поэтому 5 апреля Джону Бримбуллу, капитану королевского корабля Godegrace de la Toure, было передано распоряжение набрать необходимое количество моряков для подготовки к предстоящему отплытию Сомерсета. К первой неделе мая он был в Кале, а 9 мая ему было поручено расследовать сообщения о том, что судно под названием La Marie of Lescluse, "груженное различными товарами и товарами из Руана", направлявшееся в Нормандию, было выброшено на берег недалеко от Кале и захвачено какими-то англичанами, которые впоследствии эти товары пытались распродать[179]. Подобные инциденты не лучшим образом отражались на авторитете Сомерсета и его короля, и виновные в них злоумышленники, предположительно, были наказаны.

Хотя первые три года своего правления король провел, отбиваясь от врагов внутри и за пределами Англии, летом 1403 года проявилась самая серьезная угроза. Семья Перси, возглавляемая графом Нортумберлендом, его сыном Генри Хотспуром и братом Томасом, графом Вустером, была недовольна тем, что земли и ренты, обещанные за их важную поддержку в 1399 году, так и не были королем пожалованы. Перси также были разгневаны благосклонностью, недавно проявленной королем к своему зятю Ральфу Невиллу, графу Уэстморленду, чья экспансия на земли, традиционно принадлежавшие их семье, была расценена как оскорбление их чести.

После нескольких попыток убедить Генриха IV уплатить их долги и сдержать устремления Уэстморленда, Перси резко отказались от верности дому Ланкастеров, обвинив короля в убийстве законного государя Ричарда II, несправедливом обложении духовенства налогами и позорном отказе заплатить выкуп за Эдмунда Мортимера, шурина Генри Хотспура. Перси также были недовольны отказом короля разрешить им получить выкуп графа Дугласа, богатого шотландского дворянина, которого они захватили в битве при Хомилдон-Хилле в сентябре 1402 года. Потенциальный выкуп представлял собой значительный доход для семьи, отказ в котором оказался для короля неосмотрительной ошибкой.

Генри Хотспур, прозванный так шотландцами за свой неуемный стремление вступить в бой, двинулся на юг с базы семьи в Нортумберленде, намереваясь соединиться со своим дядей Вустером. Разумно решив набрать основную часть своей армии в Чешире, области, тесно связанной с Ричардом II и враждебной ланкастерскому режиму, Хотспур разбил лагерь неподалеку от Шрусбери. Король, планировавший отправиться на север, полагая, что должен помочь Перси в их неустанной борьбе против шотландцев, получил известие о восстании, находясь в Мидлендсе, и повернул свою армию на запад, чтобы противостоять новой угрозе.

Две армии сошлись лицом к лицу 21 июля 1403 года. Впервые на английской земле два войска имевшие в своих рядах знаменитых лучников сразились друг с другом. Одной из жертв стал Генрих, шестнадцатилетний принц Уэльский, раненный в лицо стрелой, которая оставила будущему королю ужасный шрам. Тем временем его отец, возможно, вопреки всем установленным правилам рыцарства, организовал выход на поле боя подменышей одетых в королевские доспехи, так "пали два благородных рыцаря в королевских доспехах", которые были выставлены "для безопасности короля в тыловой линии сражения".

Хотспур, действуя со свойственной ему стремительностью и разочаровавшись в убийстве подменных "королей", возглавил атаку прямо на центр свиты принца Генриха, но по неясным причинам поднял забрало шлема, и в этот момент был поражен стрелой. В отличие от удачливого принца, Хотспур, "цвет и слава рыцарства христианства", был убит, положив конец "самой страшной битве"[180]. Погибший наследник рода Перси был выставлен на показ на рыночной площади Шрусбери, после чего его труп был четвертован, а голова прибита гвоздями к одним из ворот города Йорка. Его дядя, граф Вустер, был повешен, выпотрошен и четвертован.

Генрих IV был очень близок к тому, чтобы потерять и трон, и старшего сына, прежде чем с неба упала роковая стрела, но его решительность в противостоянии угрозе без колебаний была оправдана. Уолсингем заметил, что "с обеих сторон люди пали в огромном количестве", а "многие тысячи бежали с места битвы" — такова была жестокая действительность[181]. Впоследствии Генрих приказал построить капеллу в память о своей великой победе и погибших.

Нет никаких сведений о присутствии Бофортов на поле боя, но, учитывая, что Томас Бофорт занимал военный пост в Ладлоу, расположенном чуть менее чем в тридцати милях к югу, кажется вероятным, что он пришел на помощь своему брату-королю. Для Томаса, а также Джона и Генри это время было тревожным. Бофорты прочно обосновались в королевском окружении и во многом зависели от благосклонности своего родственника. О благополучии без Генриха на троне вряд ли стоило задумываться.

В то время как угроза со стороны Перси была нейтрализована, война в Уэльсе продолжалась, и Глиндур продвигался через всю страну, осаждая город за городом. Валлиец опустошил земли вокруг Брекона и разорил большую часть Кармартеншира, напав на английские гарнизоны в Диневуре, Лландовери, Каррег-Кеннене, Драйслвине, Эмлине, Лланстеффане и Кэрью. Валлийцы даже нанесли серьезный ущерб самому Кармартену, крупнейшему поселению в регионе и центру английской королевского администрации в Южном Уэльсе. Хотя причиной восстания Глиндура стал конфликт за земельные владения, он, тем не менее, привлек большое количество своих соотечественников к открытому восстанию. Источником такой поддержки была врожденная ненависть к деспотичному английскому правлению, налогам и законам, которую обычно подпитывал националистический пыл бардов, рассказывавших о былой славе валлийцев и пророчивших грядущую независимость.

28 сентября 1403 года Джон Бофорт вступил в этот коварный мир, когда был назначен лейтенантом короля в Южном Уэльсе, вооруженным всеми полномочиями для захвата любых валлийских мятежников и конфискации их земель и имущества в пользу короны. В тот же день стюарду, мэру, бейлифам и министрам Хаверфордуэста, Пембрука и Тенби было приказано доставить "пшеничную муку, хлеб, вино, эль и другие продукты" в замок Кармартен, где проживал граф и его воины, включая Томаса Бофорта и их кузена Томаса Суинфорда. Кроме того, им было предложено поставлять по пять тунов эля еженедельно в течение месяца, а также предоставить каменотесов и плотников для ремонта замка и стен города. Кроме того, было приказано реквизировать корабль, стоящий в порту Милфорд-Хейвен, и перевести находившиеся на нем десять тун вина, десять тун меда и два туна соли в Кармартен и в руки Сомерсета[182]. Было ясно, что король хотел, чтобы его единокровные братья были хорошо обеспечены для предстоящей трудной задачи — победить Глидура и подавить его восстание.

Возможно, братья Бофорты не были готовы к серьезности ситуации, поскольку уже через неделю они отчаянно взывали к королевскому Совету о помощи и даже просили освободить их от занимаемых должностей. Оставшиеся солдаты, деморализованные и не получавшие жалования, угрожали сложить оружие и покинуть свои посты. Срочно нужна была хотя бы небольшая сумма денег на содержание гарнизона до тех пор, пока не будет набрана замена[183]. Обоим Бофортам и их кузену было ясно, что положение дел гораздо сложнее, чем предполагалось. К 12 ноября пост занял кузен короля Эдуард, герцог Йорк, а 28 ноября Томас Бофорт был переведен и назначен адмиралом королевского флота "от устья Темзы к северу, с полным правом выслушивать жалобы по поводу дел, касающихся этой должности"[184].

Однако именно Генри Бофорт превзошел обоих своих братьев, когда 28 февраля 1403 года, через две недели после того, как он провел службу на свадьбе короля, его назначили лордом-канцлером[185], одной из самых главных должностей в Англии и постом, обладавшим огромным престижем. Канцлеру поручалось выполнять множество функций по управлению страной, поэтому он должен был быть образованным человеком, умеющим читать и писать, что часто приводило к тому, что эту должность занимал церковник, кем и был Генри. Канцлер был, по сути, хранителем Большой печати, королевским капелланом и одним из самых главных советников короля в духовных и мирских делах. Это было судьбоносное, даже удивительное назначение для человека, которому еще не исполнилось тридцати лет. Поскольку его новая должность требовала присутствия в Лондоне чаще, чем обычно, 17 августа король предоставил Генри новое жилье в Уолтемстоу и Старом Стратфорде, расположенных недалеко от Вестминстера, где неизменно собирался Совет[186].

Первые три года правления Генриха IV были для Бофортов периодом постепенного продвижения вперед, несколько сдерживаемого призраком мятежа, поскольку опасность, казалось, таилась за каждым мыслимым углом. Семья поддержала своего единокровного брата, за что была хорошо вознаграждена, и при условии, что Генрих сохранит свой трон, их положение казалось неприступным. Однако в 1403 году у четырех Бофортов было немало поводов для печали: 10 мая в Линкольне умерла матриарх семьи, Екатерина Суинфорд.

7

В большой опасности

1403–1406 гг

Смерть Екатерина Суинфорд стала сокрушительным ударом для Бофортов, которые, в отличие от членов устоявшихся дворянских домов Англии, возможно, не обладали тем же чувством принадлежности к чему-то гораздо большему, чем они сами. Хотя они действительно были частью расширенной семьи Ланкастеров, их никогда нельзя было считать такими же ланкастерцами, как Генриха IV или его сыновей, истинных наследников Джона Гонта. По сути, Бофорты были квазиланкастерцами с фамилией, которая не могла соперничать по престижу и статусу с Мортимерами, Моубреями или Перси. Возможно, особую тревогу у Бофортов вызывало осознание того, что их связь с королевским родом будет ослабевать с каждым новым поколением. Была ли смерть Екатерина, последовавшая всего через четыре года после смерти их отца Джона Гонта, тем моментом, который заставил Бофортов сосредоточиться на своей собственной судьбе, осознавая, что они не всегда могут надеяться на то, что будут стоять в одном ряду со своими родственниками?

После смерти Гонта Екатерина удалилась в Линкольн, где арендовала дом в приорстве Минстер-Ярд и издалека наблюдала за успехами своих детей. Неудивительно, что она предпочла быть похороненной в этом городе, а ее отпевание состоялось в соборе, с которым она была тесно связана на протяжении всей своей взрослой жизни. Хотя по происхождению она была валлонкой, Линкольн и его окрестности, около сорока лет назад, стали домом для Екатерина после ее брака с Хью Суинфордом. Ее убитый горем сын Генри, будучи епископом Линкольна, почти наверняка играл важную роль в похоронной церемонии.

Несмотря на то, что она закончила свою жизнь в качестве супруги богатейшего герцога страны, а не землевладельца из Линкольншира, гробница Екатерины из пурбекского мрамора не отличалась особой пышностью: ее образ был запечатлен на латунной пластине, а не в виде алебастрового изваяния. На пластине она была изображена в траурном вимпле (покрывале) вдовы, которой она была дважды, с молитвенно сложенными руками. Сама гробница первоначально находилась под сводчатым навесом, на котором был изображен ее собственный герб — три колеса на красном фоне, а также герб Гонта. Эпитафия на латунной пластине написанная на французском языке и гласила:

Здесь покоится дама Екатерина, герцогиня Ланкастер, супруга очень благородного и очень милостивого принца Джона, герцога Ланкастера, сына очень благородного короля Эдуарда III, которая умерла 10 мая в год благодати 1403, чью душу Бог помилует и пожалеет. Аминь[187].

Будучи герцогиней Ланкастер, она демонстрировала достоинство и уравновешенность, противоречащие ее предполагаемой скандальной репутации. Фруассар считал, что она "в совершенстве знала придворный этикет" и "любила герцога Ланкастера и детей, которых родила от него",[188] а свидетельством ее влияния является то, что различные семейные кланы, окружавшие ее, а именно Бофорты, Чосеры, Суинфорды и Ланкастеры, оставались в теплых отношениях друг с другом и никогда не враждовали. Хотя одни явно превосходили других, все охотно служили друг другу ради общего процветания. Екатерина, отмеченная в записях как "мать короля"[189], также поддерживала хорошие отношения со своим пасынком Генрихом IV, что только способствовало продвижению Бофортов.

Хотя при жизни Екатерина заслужила нелестные отзывы хронистов, ее репутация была очищена через восемьдесят два года после ее смерти, когда на трон взошел ее прапраправнук Генрих Тюдор. К эпитафии Гонта на его гробнице в соборе Святого Павла была добавлена надпись о Екатерина, на латыни, которая гласила:

Его третьей женой была Екатерина, из рыцарского рода и исключительно красивая женщина; у них было многочисленное потомство, и от них произошла мать короля Генриха VII[190].

Хотя потеря обоих родителей в течение четырех лет, была серьезным ударом, Бофорты были достаточно прагматичны, чтобы понимать, что не могут долго посвящать себя скорби. Выполнив необходимые религиозные обряды и преодолев личное горе, Джон, Генри и Томас Бофорты занялись управлением нестабильным королевством своего брата, в то время как Джоанна продолжала воспитывать детей и вершить суд на севере страны в качестве графини Уэстморленд.

За предыдущее десятилетие Джон зарекомендовал себя как способный и благоразумный военачальник, используя опыт, приобретенный в юности во время путешествий по Европе в компании выдающихся рыцарей континента. 1 марта 1404 года граф Сомерсет был назначен членом Совета, хотя он по-прежнему был занят своими обязанностями в Кале, для чего 18 апреля ему был выделен остров Танет в Кенте, в качестве перевалочной базы для снабжения гарнизона[191]. Он также сохранил за собой должность лейтенанта короля в Южном Уэльсе.

К лету 1404 года Томас, получивший некоторый военный опыт в качестве капитана замка Ладлоу, был назначен адмиралом на севере и получил совсем другую задачу — защищать королевство с моря. Это должно было стать началом долгой службы в качестве одного из самых выдающихся морских командиров королевства своего времени. 13 июня Арнольду Сэвиджу и Ричарду Мерлау было поручено провести сбор солдат Томаса в Сэндвиче на побережье Кента, а 19 июня король предоставил ему карт-бланш на три месяца службы, чтобы обеспечить "безопасную охрану моря"[192].

В начале января 1405 года Томас все еще занимал эту должность, когда ему было поручено расследовать сообщения о том, что люди из Ньюкасла-апон-Тайн и деревень Блейкни, Клей, Виветон и Кромер рядом с Норфолком участвовали в преступном захвате двух голландских торговых судов, одно из которых называлось Marienknyght и принадлежало купцу по имени Исебранд Пирсон, а другое — Godesghevade — принадлежало Питеру Йонессону и Джону Бервольдессону. Эти два судна, груженные неназванными товарами из Пруссии, были захвачены англичанами, а их команда из тридцати шести человек бессердечно утоплена в море. Затем захваченные товары были проданы в разных местах, в том числе и в Скарборо. Подобные инциденты были крайне неприятны королю, стремившемуся сохранить дружбу с графом Вильгельмом Голландским, и Томасу, как адмиралу, было поручено арестовать преступников и наказать их в соответствии с английским и морским правом[193].

Генри Бофорт, тем временем, неустанно служил королю не мечом, а пером, и был вознагражден за свое похвальное рвение епископством Линкольнским и лорд-канцлерством — должностями, которые обеспечили ему место в Совете наряду с его братом Сомерсетом и зятем Уэстморлендом.

Как канцлеру, Генри было поручено произнести вступительную речь при открытии Парламента 14 января 1404 года в Вестминстере и "очень мудро и обоснованно" выдвинуть деликатный аргумент в пользу увеличения налогов для улучшения обороны королевства. Это была нелегкая задача для епископа, который сразу же столкнулся с враждебной и нежелающей сотрудничать аудиторией. Будучи глашатаем короля, Генри страстно отстаивал королевскую позицию, подчеркивая множество угроз, нависших над страной как изнутри, так и извне. После напряженных переговоров Генри все же добился своеобразного компромисса, в обмен на сокращение расходов на королевский двор и создание нового Совета для обеспечения "доброго и справедливого правления" в будущем, в состав которого вошли и два старших Бофорта[194]. Возможно, стремясь отметить успешное проведение первого Парламента в качестве канцлера, 27 февраля Уолтер Девениш и Уолтер Хилл получили от короля разрешение на поездку в Ирландию, чтобы добыть для епископа четырнадцать ястребов-тетеревятников и соколов[195].

К осени, однако, стало ясно, что требуются дополнительные средства, и епископ оказался в неловком положении, будучи вынужден снова обратившись к Палате Общин с просьбой о выделении дополнительных денег. На октябрьском заседании Парламента 1404 года, проходившем в Приорате Святой Марии в Ковентри, в центре ланкастерской гегемонии, Генри занял более твердую позицию и в первый же день обратился с прямым требованием о введении дополнительных налогов. Обнаружив некоторую враждебность среди тех, к кому он обращался, Генри упредил любые протесты, заявив, что Палате Общин "не следует удивляться, почему король созвал свой Парламент после столь короткого промежутка времени, прошедшего с момента последнего Парламента", поскольку очевидно, что предыдущая субсидия "не была такой достаточной, как предполагалось в то время". Все остальные дела были отложены, и после очередного раунда жарких дебатов, в ходе которых подчеркивалось тяжелое положение королевства, канцлер наконец добился своего: субсидия была предоставлена за счет налогов с мирян, а также возобновления взимания пошлины на экспорт шерсти и, что, возможно, наиболее спорно, взимания пятипроцентного подоходного налога со всех доходов с земель, превышающих 500 марок в год[196].

Несмотря на свой еще юный возраст, Генри завоевывал репутацию способного администратора, проницательного политика и убедительного переговорщика. Канцлерство не было той ролью, где можно было преуспеть только благодаря происхождению или связям. Например, с октября 1404 по август 1405 года было оформлено около 1.500 писем с использованием Большой печати, а епископ присутствовал на сорока трех заседаниях Совета[197]. Генри Бофорт явно был занят тем, что передавал приказы короля.

Однако такая продуктивная деятельность была щедро вознаграждена. В ноябре 1404 года Генри был переведен в епископство Винчестерское, старейшую и богатейшую епархию королевства, включавшую в себя Гемпшир, Суррей и остров Уайт. Это было повышение в церковной иерархии, поскольку епископство Винчестерское давало преимущество перед всеми другими священнослужителями в стране, за исключением архиепископов Йоркского и Кентерберийского. Получив эту должность, Генри обзавелся множеством новых резиденций, а также, для своего удовольствия, несколькими парками с охотничьими домиками в графствах.

Из всех владений, которыми он владел в течение следующих сорока трех лет, два стали синонимом нового епископа, который быстро привыкал к изысканной жизни. Дворец Вулвси в Винчестере служил административным центром и находился всего в нескольких минутах ходьбы от собора. Дворец был укреплен в середине XII века Генрихом де Блуа, братом короля Стефана, и отреставрирован предшественником Бофорта Уильямом Уайкхемом, который перестроил стены и значительно переделал епископские апартаменты. Восточный зал, XII века постройки, высотой восемьдесят восемь футов был достаточно великолепен, чтобы в нем состоялся изысканный свадебный пир короля Генриха и Жанны Наваррской за год до перевода сюда епископа Бофорта.

Будучи человеком, прочно укрепившимся в политической сфере и сосредоточившимся на поддержке короля в управлении королевством, епископ Бофорт проводил значительное количество времени в Лондоне, где ему теперь был предоставлен в пользование Винчестерский дворец в Саутварке. Деятельность епископа сосредоточилась вокруг великолепного Большого зала, который имел восемьдесят футов в длину и имел прямой доступ к личным покоям епископа в восточном крыле. Заметной особенностью зала было Окно Розы, нововведение епископа Уайкхема, которое ярко освещало помещение во время пиров, особенно когда солнечный свет проникал сквозь красочные витражи.

Во дворце также находились обширные помещения для свиты епископа и гостей, которых он принимал, а для развлечения были разбиты обширные сады, пруд с рыбой и теннисные корты. Дворец, расположенный на южном берегу Темзы, имел на берегу деревянную пристань, что позволяло доставлять провизию на лодках. В сводчатом подвале, расположенном под залом, всегда имелись любимые блюда и напитки епископа, а также мясная лавка и пивоварня. Винчестерский дворец находился всего в нескольких минутах ходьбы от Лондонского моста, что позволяло Генри, обремененному королевскими обязанностями, легко добираться до города пешком, если он не хотел воспользоваться путем по воде.

Несмотря на то, что 2 марта 1405 года, Генри сложил с себя полномочия канцлера, епископ не собирался покидать Лондон ради более спокойного проживания в своей епархии. Видимо Генри уже привык к стремительному круговороту власти и, сохранив место в Совете, остался в столице, чтобы служить своим и королевским интересам. Это было как раз кстати: предательство снова стало распространенным явлением.

* * *

В феврале 1405 года Оуайн Глиндур, достигший успеха в своей кампании предыдущим летом, когда он был коронован принцем Уэльским в Махинллете, подтвердил свой союз с семьями Перси и Мортимеров, заключив трехсторонний договор, известный как Tripartite Indenture (Трехстороннее соглашение). В договоре, подписанном Глиндуром, Эдмундом Мортимером и графом Нортумберлендом, излагался план по разделу Англии и Уэльса между собой в случае успешного свержения Генриха IV. Согласно этому необычному документу, Глиндур получал Уэльс и часть западной Англии, а Нортумберленд — север страны. Мортимеры должны были править Лондоном и югом Англии. Это расчленение могло показаться надуманным, но их угроза королю Генриху была вполне реальной, усугубляемая не только помощью Франции, но и восстанием на севере Англии под предводительством Нортумберленда и архиепископа Йоркского Ричарда Скроупа.

Скроуп происходил из старинной йоркширской семьи и был двоюродным братом Уильяма Скроупа, графа Уилтшира, казненного Генрихом IV в 1399 году во время вторжения последнего в Англию. Прелат был хорошо знаком с королем, объявив Парламенту об отречении Ричарда II, прежде чем подвести Болингброка к трону. Однако такое знакомство не помешало архиепископу выступить на стороне Перси, и к маю 1405 года к нему присоединился Томас Моубрей, граф Норфолк, сын того самого герцога Норфолка, изгнанного из королевства в 1398 году из-за вражды с Болингброком. Скроуп и Норфолк считали короля ответственным за гибель своих родственников и жаждали мести. Вскоре они собрали солидную армию и подошли к Йорку, где их встретили королевские войска под командованием Ральфа Невилла, графа Уэстморленда.

Граф, желая защитить корону своего шурина, а вместе с ней и перспективы своей жены Джоанны Бофорт, убедил мятежников сдаться, пообещав им, что их требования будут искренне рассмотрены королем. Но это была уловка. Два лидера мятежа были арестованы и заключены в замок Понтефракт, где четырьмя годами ранее умер свергнутый Ричард II. Король Генрих и Томас Бофорт, отозванный с моря, прибыли в замок 3 июня, где между архиепископом и вспыльчивым единокровным братом короля произошла неприличная перебранка. Скроуп встретил короля, демонстративно опираясь на архиепископский посох, и тогда Томас Бофорт громко отчитал его, заявив, что мятежник недостоин носить священный посох. Бофорт попытался отобрать посох у архиепископа, но натолкнулся на яростное сопротивление клирика, который ответил, что только Папа может отменить такое право.

На следующий день Томас был одним из восьми человек, назначенных для рассмотрения дела нескольких йоркцев, обвиненных в совершении "измен, мятежей, восстаний и преступлений"[198], а четыре дня спустя, 8 июня, он вошел в состав комиссии, судившей Скроупа и Норфолка в собственном дворце архиепископа в Бишопторпе, в нескольких милях к югу от Йорка.

До сих пор король наказывал мятежников и изменников умеренно и, возможно, даже слишком слишком умеренно. Но на этот раз все было иначе, поскольку терпение Генриха было доведено до предела, из-за восстаний, продолжавшихся уже более пяти лет его правления. Он приказал казнить архиепископа и графа, что и было сделано в тот же день за стенами Йорка, вероятно, в присутствии Томаса Бофорта.

Казнь Скроупа принесла королю сомнительную честь стать единственным английским монархом, санкционировавшим убийство архиепископа и короля, и, возможно, стала самым ярким свидетельством того, что Генрих был полон решимости сделать все возможное, чтобы обеспечить будущее своей династии. Нортумберленд тем временем бежал в Шотландию в поисках убежища у своего традиционного врага. Два года спустя, после гибели своего сына при Шрусбери, Генри Перси не испытывал сомнений, но на этот раз ему грозит верная смерть, если он попадет в руки короля.

27 июня король Генрих возместил Уэстморленду и Джоанне Бофорт убытки, понесенные ими в своих землях во время восстания Скроупа. В рамках процесса компенсации несколько поместий в Камбрии и Нортумберленде были пожалованы Генри Бофорту, который, в свою очередь, передал их в пожизненное владение Невиллам,[199] а 20 июля король лично посетил графа и графиню в замке Рэби и остановился там на три дня в рамках своего длительного путешествия по северу страны[200]. Из других сестер короля только Елизавета осталась в Англии, а Каталина и Филиппа находились за границей, и, вероятно, он провел некоторое время, наслаждаясь обществом своей младшей сестры Джоанны. Если можно судить о близких отношениях короля с тремя Бофортами, то можно предположить, что у короля и Джоанны тоже была похожая связь.

Хотя одно крупное восстание было подавлено, беспокойство короля усугубилось, когда в конце лета в западном Уэльсе высадилась французская армия, чтобы поддержать повстанцев Глиндура. Хотя количество французов в конечном итоге сократилось, прежде чем они столкнулись с англичанами в бою, тем не менее это был опасный период неопределенности для ланкастерцев, пытавшихся противостоять приливу мятежа. Еще до высадки в Уэльсе французы доставили немало хлопот в районе Кале, где Джону Бофорту пришлось защищать вверенную ему территорию от объединенных франко-бургундских сил.

В мае 1405 года Марке, небольшое английское владение недалеко от Кале, было осаждено армией из 2.000 солдат под предводительством Валерана де Люксембурга, графа Линьи и Сен-Поль. После первого приступа опытные солдаты Сомерсета перегруппировались и отбили людей Люксембурга. Гарнизон Кале, вышедший из города, чтобы освободить Марке от осады, обманул французов, подойдя к их рядам под видом обоза с вином и провизией. Подобравшись к ничего не подозревающему противнику, англичане внезапно обрушили на него шквал стрел, нанеся многочисленные потери и заставив людей Люксембурга бежать. Несколько ведущих французских командиров были убиты, а около шестидесяти или восьмидесяти рыцарей взяты в плен. Воодушевленные успехом, люди Сомерсета через три дня вышли из Кале и осадили город Ардр, используя против защитников осадное оборудование, захваченное у французов при Марке. Их решительная попытка в итоге все же оказалась тщетной, и англичане вскоре отступили в Кале, но они все равно ощущали себя победителями[201].

Контратака при Марке была воспринята в Англии как большая тактическая победа, и 21 мая король с гордостью сообщил архиепископу Кентерберийскому об успехе своего единокровного брата. Генрих приказал прелату вознести благодарственные молитвы Богу, подчеркнув "великую опасность", которой он недавно подвергся, и "незаслуженные испытания, которые он получил с тех пор, как взял на себя управление королевством". Король также попросил архиепископа и его "религиозных людей" молиться за людей Сомерсета, которые "обратили в бегство" французов "к немалой чести этих господ, короля и королевства"[202].

То, что осажденному капитану Кале, несмотря на огромные финансовые трудности, удалось отразить атаку, защитив уязвимый форпост, только укрепило его авторитет как одного из ведущих военачальников Англии. Во время заседания Парламента в январе 1404 года Сомерсет страстно просил короля выделить средства для Кале, утверждая, что "очень большое несчастье, нужда и бедность, в которые погрузились солдаты", были вызваны непосредственно невыплатой жалования. Сомерсет жаловался, что он "несколько раз до этого" поднимал эту тему с королем, причем не только в письмах, но и при личной встрече. В ответ на это публичное обращение Генрих объявил о скорой выплате всего причитающегося жалования и о том, что в будущем выплаты будут производиться вовремя[203].

25 августа 1404 года Сомерсет получил 5.000 марок, чтобы покрыть жалование себе и своим людям, но этого едва ли было достаточно, чтобы долго содержать столь значительный гарнизон[204]. Несмотря на обещание короля, королевская казна была практически опустошена из-за подавления мятежа за мятежом, и это значительно повлияло на способность графа защищать Кале. То, что ему удалось сохранить гарнизон, поддержать оборону Англии и не дать деморализованным солдатам сложить оружие и покинуть свой пост, несмотря на нехватку продовольствия, свидетельствует о его мастерстве военачальника.

Король Генрих, понимая, в какую опасную ситуацию он поставил своего брата, попытался возместить ущерб Сомерсету другими способами. 15 февраля 1405 года граф получил от Генриха несколько пожалований, в том числе право на управление лесами Кларендон, Бакхолт и Мелчет в Хэмпшире, а также Гровели Вуд в Уилтшире[205]. Хотя небольшие доходы от лесов были приняты с радостью, положение Сомерсета в Кале оставалось отчаянным в течение всего оставшегося года. 6 октября он торжественно сообщил королю, что несколько жителей деревень Госфорд и Боудси в Саффолке были захвачены французами, которые при этом уничтожили несколько английских кораблей. Жителям деревни было поручено снабжать гарнизон едой и элем, и их захват привел к тому, что в Кале остро стало не хватать провизии.

Король обратился к своим подданным с просьбой о срочной помощи, призывая всех, у кого есть корабль, переправить через Ла-Манш провизию и снаряжение, включая "хлеб, вино, эль, пшеницу, овес, стрелы, луки, дерево, лес, доски, железо, животных, мясо и соль"[206]. То, что с грузов не взимались таможенные пошлины, подчеркивало серьезность ситуации; король не хотел от этого никакой прибыли, ему просто нужно было как можно скорее обеспечить гарнизон своего брата. Чтобы удержать Кале, Джону Бофорту потребовался весь его военный опыт, и остается только гадать, какой урон события 1405 года нанесли здоровью графа, как физическому, так и душевному.

Томасу Бофорту было легче, чем его старшему брату. 4 июня 1405 года он был вознагражден за свою роль в привлечении архиепископа Скроупа к ответственности, когда временно был назначен маршалом Англии вместо своего зятя графа Уэстморленда, что стало пока высшей наградой в его карьере[207]. Предполагалось, что пока граф Невилл будет занят защитой шотландской границы и борьбой с остатками сторонников Перси, Томас будет более чем способен стать его заместителем, следить за содержанием и дисциплиной в войсках, и вершить правосудие в военных вопросах.

Томас был снова вознагражден 7 октября, когда ему было пожаловано имущество, конфискованное у Томаса, 5-го барона Бардольфа, который сбежал вместе с Нортумберлендом в Шотландию. В состав пожалования вошли маноры Уормегей, Стоу-Бардольф, Норт-Ранктон и Финчем[208], благодаря чему Томас получил небольшой комплекс владений в западном Норфолке. Епископ Бофорт также выиграл от мятежа Скроупа, получив некоторое имущество на сумму 100 марок, которое были конфисковано у опального графа Норфолка[209]. В правление Генриха IV уже стало привычным, что когда другие были наказаны за измену, именно Бофорты, неизменно, были вознаграждаемы за свою верность.

* * *

В 1406 году ситуация в Уэльсе начала меняться в пользу короля, где его старший сын Генрих недавно взял на себя командование военной кампанией и систематически подавлял сопротивление валлийцев, пока восстание не оказалось на грани краха. В течение нескольких лет положение Глиндура настолько ухудшилось, что он был вынужден скрыться в горах и больше никогда не появлялся. Вследствие этого все опасения по поводу возможности свержения Генриха Эдмундом Мортимером, зятем Глиндура и дядей графа Марча, начали отступать. Угроза со стороны Шотландии также уменьшилась, когда в марте 1406 года англичане по счастливой случайности захватили у северного побережья юного шотландского наследника, принца Якова, направлявшегося на корабле во Францию. Всего две недели спустя отец принца, король Роберт III, скончался, и двенадцатилетний пленник вступил на шотландский трон если не лично, то номинально. Это был судьбоносный поворот для Генриха IV и столь необходимая передышка на севере страны.

Однако далеко не всегда в королевстве царил мир, внешние угрозы сменялись внутренними распрями, и принц Уэльский решил, что ему пора оставить поле боя, чтобы познакомиться с более изысканным, хотя и столь же коварным миром политики. Проведя большую часть своего отрочества на службе в валлийских войнах, принц Генрих вырос самоуверенным, амбициозным и нетерпеливым, развив в себе жажду сражений и сопутствующей им славы. Это было напряженное обучение, но мало кто сомневался, что из принца получился прирожденный лидер. Теперь этот властный молодой человек ходил по коридорам Вестминстера, стремясь освоить методы управления государством. Конфликт со "старой гвардией" короля был неизбежен.

В преддверии этого нового этапа в жизни принца в марте 1406 года состоялись длительные переговоры о брачных перспективах юного Генриха, и именно его тезке Генри Бофорту было поручено отправиться во Францию, чтобы заключить мирный договор, предложив брачный союз с одной из дочерей Карла VI. Поскольку две старшие дочери французского короля уже были замужем, а третья ушла в монастырь, выбор невесты стоял между принцессами Мишель и Екатериной. Епископа Бофорта в поездке за Ла-Манш сопровождали Томас, 1-й барон Камойс, Джон Каттерик, казначей Линкольнского собора, и Джон Норбери, капитан города Гин[210]. Хотя к английским послам относились как к почетным гостям, их предложения оказались безрезультатными. Однако в ходе посольства французы официально познакомились с тридцатиоднолетним епископом Бофортом как с фигурой растущей важности, которой было доверено выполнение самых деликатных поручений. В течение последующих сорока лет обе стороны прекрасно друг друга изучили.

Если принц и унывал из-за того, что его дяде не удалось найти ему невесту, то больше он был озабочен своим положением при дворе, быстро поняв, что теперь в битвах побеждают его слова, а не надежный меч. Финансы короля снова оказались в беспорядке, и Парламент решил наконец-то обуздать растущий государственный долг. Большую часть 1406 года парламентарии обсуждали, как сократить такие огромные расходы, одновременно урегулировав многие займы, которые король задолжал. 12 августа один из таких займов был частично погашен, когда 600 фунтов стерлингов были возвращены епископу Бофорту[211].

Если Генрих IV и считал такое вмешательство оскорблением своего королевского достоинства, то у него не было иного выбора, кроме как согласиться. Обвинения в недобросовестном управлении финансами были широко распространены, и проблему нужно было срочно решать. К концу Парламента 1406 года был сформирован новый Совет, который должен был править вместо короля, пока он не оправится от болезни. Совет, возглавил нетерпеливый принц Генрих, куда помимо вошли Томас Арундел, архиепископ Кентерберийский, Эдуард, герцог Йорк, Николас Бубвит, епископ Лондонский, и канцлер Томас Лэнгли, епископ Даремский, а также Джон и Генри Бофорты.

Перед новым Советом была поставлена задача восстановить доброе правление в королевстве, разоренном мятежами и финансовыми катастрофами. Это была незавидная обязанность для Бофортов, которые понимали, что неспособность вернуть короне платежеспособность может привести к гибели их единокровного брата-короля. Несмотря на это, оба Бофорта, вероятно, радовались возможности вновь доказать свою значимость перед коллегами, что было следствием их гордого ланкастерского происхождения и честолюбия.

Первое заседание Совета состоялось 8 декабря 1406 года, на котором присутствовали принц, архиепископ Арундел, епископ Лэнгли, герцог Йорк и граф Сомерсет[212]. Было принято решение о сокращении расходов, согласно которому король должен был уехать из Лондона после Рождества в одно из своих загородных поместий — смелое решение, которое подчеркивало искреннее намерение Совета ввести жесткую экономию в королевском дворе. Любые дополнительные средства должны были быть направлены на оборону — практичная политика, учитывая недавние мятежи. Сомерсету, вероятно, было что сказать по этому вопросу, учитывая его опыт службы в Кале, и он добился выплаты 8.586 фунтов стерлингов на жалование гарнизону, а также подтверждения своего назначения на должность капитана еще на шесть лет[213].

Хотя Томас Бофорт еще не достиг уровня своих братьев, он не был лишен королевского покровительства. 28 сентября 1406 года ему были пожалованы замок и лордство Вигмор в Уэльских марках[214], бывшая резиденция Мортимеров, расположенная примерно в восьми милях к западу от замка Ладлоу, где Томас уже был капитаном. После измены Эдмунда Мортимера королю было крайне необходимо иметь кого-то, кому он мог бы доверить управление регионом, а кто может быть лучше, чем его единокровный брат? В долгосрочной перспективе недолгое пребывание Томаса в этом регионе принесет ему пользу: он установил тесную связь с несколькими военачальниками, пробивавшими себе дорогу к власти, включая принца Генриха и лордов Уорика, Одли, Толбота, Грея и Чарлтона, которые сыграют важную роль во французских кампаниях принца десятилетие спустя.

В конце 1406 года умер кастильский зять Генриха IV и Бофортов, Энрике III, чья кончина 25 декабря привела к воцарению их племянника Хуана, девятимесячного сына Екатерины Ланкастер. Мысли Бофортов по этому поводу не зафиксированы, и неизвестно, много ли они общались со своей единокровной сестрой, но, вероятно, в Испанию, в той или иной форме, было отправлено соболезнование. Любые теплые чувства к единокровной сестре, почти наверняка, не были взаимными, ведь Бофорты навсегда остались детьми женщины, которую отец Екатерины взял в любовницы, будучи женатым на ее матери Констанции.

Смерть королей Кастилии и Шотландии подчеркнула бренность всех государей, и эта проблема не давала покоя Генриху IV в течение всего года. С четырьмя сильными и здоровыми сыновьями во главе с неукротимым принцем Уэльским престолонаследие Ланкастеров было надежно. Тем не менее король был вынужден обратиться в Парламент с просьбой об официальном признании прав своих сыновей, что отчасти было вызвано попыткой похищения детей Мортимеров в феврале 1405 года, организованной кузиной короля Констанцией Йорк. Когда план был сорван, Констанция, затаившая злобу на короля за казнь своего мужа Томаса Диспенсера после провала Богоявленского заговора, переложила всю вину на своего брата, Эдуарда, герцога Йорка. Хотя это утверждение так и не было доказано, оба брата Йорка оказались бесцеремонно заключены в тюрьму, ставшим подозрительным королем, не желавшим рисковать. Это был не последний случай, когда Йорк вступил в заговор против Ланкастера.

7 июня 1406 года был принят парламентский акт, утверждающий принца Генриха наследником его отца, с положением о том, что если принц умрет без потомства мужского пола, то любой его возможной дочери не будет позволено наследовать корону. Вместо этого престолонаследие передавалось только по мужской линии, а корона переходила по наследству от принца Генриха к его брату Томасу. Обоснование было здравым: для защиты наследства Ланкастеров требовался сильный взрослый мужчина, и Томас казался более чем подходящим в качестве запасного варианта. Кроме того, акт был ретроспективным подтверждением того, что Генрих IV претендовал на трон, узурпировав притязания Мортимеров в силу своего происхождения по мужской линии. Акт едва просуществовал шесть месяцев, прежде чем в декабре в него были внесены поправки, согласно которым престолонаследие переходило к потомкам принца Генриха, независимо от пола[215]. Видимо, принц, теперь уже в качестве члена Совета, выразил свое неодобрение по поводу возможного лишения наследства своей гипотетической дочери?

Озабоченность короля проблемой престолонаследия в 1406 году повлияла и на его единокровных братьев. Если Мортимеры считались вполне пригодной альтернативой ланкастерскому правлению, то что тогда говорить о Бофортах? От внимания Генриха не ускользнуло, что у Джона Бофорта было несколько наследников мужского пола от Маргариты Холланд — дети, происходившие от английских королей с обеих сторон их семьи. Возможно ли, что эти дети вырастут соперниками потомков самого короля и в один прекрасный день будут претендовать на трон? Возможно, Бофорты и Ланкастеры были тесно связаны на данный момент, их связывало личное родство между Генрихом IV и его братьями, но не было уверенности в том, что эти отношения сохранятся в будущих поколениях, когда кровная связь угаснет.

Король или, возможно, кто-то, действующий тайно от его имени, не собирался рисковать. В 1397 году Бофорты были полностью узаконены актом Парламента, в котором говорилось, что семья имеет право "быть поднятой, продвинутой, избранной, принятой и допущенной ко всем почестям, достоинствам, престолонаследию, манорам, степеням и должностям". Однако в этот акт предстояло внести очень важную поправку, которая определит статус Бофортов на большую часть XV века.

8

Все кроме короны

1407–1410 гг

Когда Генриху IV исполнилось сорок лет, стало очевидно, что этот гордый государь, лишь тень себя прежнего: болезни и недуги источали его некогда крепкое тело воина. Его исхудалая фигура, прикованная к постели, шокировала всех, кто его навещал, и не предполагалось, что он проживет долго. Уже были разработаны планы престолонаследия, и практическое правление постепенно переходило к принцу Генриху, который начал главенствовать на заседаниях Совета. Когда статус принца и трех его братьев был определен актами предыдущего года, в начале 1407 года внимание переключилось на Бофортов и их двусмысленное место в престолонаследии.

Поводом для пересмотра их статуса послужила просьба Джона Бофорта, который обратился к королю с просьбой подтвердить законность, которую его единокровные братья и сестра получили при Ричарде II. 10 февраля 1407 года граф Сомерсет был должным образом принят в Вестминстере, и первоначальный акт, принятый десятилетием ранее, был подтвержден:

Подтверждается по просьбе брата короля Джона, графа Сомерсета, положения хартии от 9 февраля 1407 года Ричарда II, узаконивающей Джона, Генри, Томаса и Джоанну Бофорт, детей Джона, герцога Ланкастера[216].

Однако в этом подтверждении была важная оговорка: к первоначальному акту были добавлены три простых слова, неуклюже втиснутые в прежний текст — excepta dignitate regali, или "кроме королевского достоинства". Это добавление появилось после слова "достоинства" и перед "преосвященствам", изменив латинский текст так, что Бофорты могли быть "подняты, повышены, избраны, приняты и допущены ко всем почестям, достоинствам, за исключением королевского достоинства, преосвященствам, манорам, степеням и должностям, государственным и частным, каким бы то ни было". Вывод был очевиден: семья имела право наследовать или получать любые должности в королевстве, за одним исключением — самого трона.

Чем было вызвано это исключение? Боялся ли король, что его единокровные братья или их потомки в один прекрасный день предъявят претензии на корону, которую он, по понятным причинам, хотел сохранить за собой? Может быть, это дополнение свидетельствует о том, что Генрих не вполне доверял Бофортам, несмотря на их непоколебимую преданность? Или оно было включено по усмотрению коварного третьего лица, пытавшегося обуздать амбиции этой семьи, например архиепископа Кентерберийского Томаса Арундела, в скором времени рассорившегося с братьями Бофортами?

Вряд ли у короля внезапно возникли сомнения в верности Бофортов дому Ланкастеров, и тому нет никаких доказательств. В течение семи лет Генрих IV полагался на своих единокровных братьев, и хотя он пережил мятежи, критику Парламента, почти полное банкротство и неоднократные приступы болезни, неизменным оставалось одно — верность братьев. Если в этом не была замешана третья сторона, то наиболее рациональное объяснение заключается в том, что король просто устанавливал дополнительный защитный барьер вокруг своих четырех сыновей, опасаясь, что они смогут сохранить трон после его смерти. Череда восстаний только усугубила эти опасения.

То, что Бофорты когда-либо надеялись унаследовать трон, кажется крайне маловероятным, если учесть, что в линии престолонаследия их опережали четыре ланкастерских принца, не говоря уже о детях, которые впоследствии могут родиться у их племянников. Если уж на то пошло, то дополнение к акту выглядит не более чем попыткой все более больного короля связать концы с концами. Если бы не последующие события в 1485 году и воцарение наследника Бофортов в лице Генриха Тюдора, то это исключение давно бы уже рассматривалось историками как малозначимое.

Что бы ни послужило поводом для интерлиньяжа, сомнительно, что это любопытное дополнение было действительно юридически приемлемым. Оригинальная петиция была ратифицирована актом Парламента в 1397 году и, следовательно, являлась юридически обязательным документом. Любые изменения в акт могли быть внесены только в том случае, если Парламент отменял предыдущий или одобрял эти изменения. Хотя Тюдор впоследствии претендовал на трон, подчеркивая свое происхождение от Эдуарда III, враждебно настроенные комментаторы часто указывали на то, что его предки по материнской линии были лишены права занимать трон. На самом деле это исключение никогда не было санкционировано Парламентом и, следовательно, являлось лишь волей короля, а не законом. Если один король мог добавить такую поправку, то другой мог ее и удалить. Первоначальный акт 1397 года, категорически утверждавший с согласия Парламента, что Бофорты могут быть повышены или продвинуты на все и любые должности в стране, оставался закрепленным в законе до того дня, когда Генрих Тюдор стал королем.

Независимо от дебатов по поводу их статуса в начале 1407 года, присутствие Бофортов в центре власти осталось неизменным. На самом деле, когда их единокровный брат вступил в сумерки своего правления, их поддержка никогда не была столь необходимой. Возможно, Генрих IV и не хотел, чтобы Бофорты сами наследовали корону, но они были нужны ему как самые верные слуги, чтобы помочь сохранить корону для его сыновей, и они оставались близки к королю, как в переносном, так и в буквальном смысле.

24 января 1407 года в Винчестерском дворце епископа Бофорта в Саутварке состоялся "большой праздник" по случаю свадьбы Эдмунда Холланда, 4-го графа Кента, с Лючией Висконти, дочерью Бернабо, повелителя Милана[217]. Брак состоялся в близлежащем августинском монастыре Святой Марии Овери, и невесту выдавал замуж сам король, которому она когда-то, в молодые годы, была предложена в качестве возможной жены. Жених был хорошо знаком с Бофортами, что, возможно, учитывалось при выборе места проведения пира, поскольку Холланд был братом графини Маргариты Сомерсет. Холланд сменил своего брата Томаса на посту графа Кента после того, как последний был казнен в результате Богоявленского заговора в 1400 году, и хотя Бофорты извлекли немалую выгоду из измены 3-го графа, вражда между Эдмундом и семьей мужа его сестры не прослеживается.

30 января, через неделю после свадебных торжеств, Джон и Генри Бофорты в присутствии короля и принца, стали свидетелями того, как Томас Лэнгли, епископ Даремский, сложил с себя полномочия канцлера у входа в Сент-Мэри-де-ла-Пюве, небольшой часовни, являвшейся частью церкви Святого Стефана в Вестминстерском дворце. Заменой Лэнгли стал архиепископ Кентерберийский, с которым отношения у Бофортов все больше ухудшались[218].

27 апреля "с согласия королевского Совета", в котором заседали два его старших брата, Томасу Бофорту был пожалован город Данвич в Саффолке сроком на двадцать лет[219], а 12 августа ему было предложено временно исполнять обязанности констебля Англии в отсутствие его юного племянника принца Джона, который был занят на севере страны[220]. Хотя Томас, возможно, пользовался влиянием своих братьев на Совет, младший Бофорт явно превращался в выдающегося военачальника. Об этом свидетельствует то, что он был выбран для временного исполнения обязанностей констебля, когда уже занимал должность маршала. Если бы нынешний владелец должности не был сыном короля, то, возможно, она даже полностью принадлежала бы Томасу. Если Джон Бофорт был аристократом, а Генри — политиком, то Томас, несомненно, был в семье воином.

7 мая настала очередь Сомерсета воспользоваться благосклонностью короля и Совета, когда он получил должность констебля замка Корф в Дорсете[221]. Грозная крепость, построенная на крутом меловом мысе на краю Пурбекских холмов, представляла собой огромный королевский дворец, который быстро стал одной из любимых резиденций графа. Хотя на этом месте уже давно существовал саксонский форт, первый каменный замок был построен в конце XI века во время правления Вильгельма Завоевателя и был примечателен тем, что в нем король Иоанн Безземельный, во время своего беспокойного правления, хранил королевские сокровища и регалии. В начале XIV века Корф приобрел еще большую известность, когда прадед Сомерсета Эдуард II был заключен там, после того как был свергнут своей женой Изабеллой Французской и ее любовником Роджером Мортимером.

К тому времени, когда Сомерсет стал владельцем Корфа, замок успел превратиться из неприступной крепости в дворцовое поместье. В Корф можно было попасть, перейдя по мосту через глубокий ров пройдя через двухъярусную внешнюю сторожевую башню, и каждый раз, когда граф посещал Корф, он не мог не заметить устрашающие бойницы для лучников, грохочущую порткуллису или множество отверстий для стрелков, которыми были усеяны ворота — первая из многих линий обороны, призванных защитить обитателей в случае нападения. На внешних стенах постоянно несли службу солдаты гарнизона Сомерсета, которые со своих постов следили за всеми приходящими и уходящими, в том числе и за свитой графа. В беспокойное время войн и мятежей Сомерсет, должно быть, был уверен в том, что Корф обеспечит защиту его семье.

Внешний двор замка, занятый конюшнями, складами и мастерскими, обычно представлял картину кипучей деятельности и был защищен со всех сторон крепостными башнями, четырьмя на западной стороне и двумя на восточной. Во внутреннюю крепость замка, возведенную в 1105 году Генрихом I и являющейся одним из самых ранних сооружений такого рода в Англии, можно было попасть через подъемный мост и еще одну сторожевую башню. Сомерсет мог пользоваться Большим залом, покоями короля и часовней, а на противоположной стороне внутреннего двора располагалась Глориетта[222] короля Иоанна, в которой граф развлекал своих гостей многочисленными пирами, танцами и представлениями.

Кроме удовольствий и отдыха, замок Корф был пожалован Джону Бофорту для того, чтобы обеспечить надлежащую защиту юго-западной Англии в случае вторжения в любом месте протяженной береговой линии. Как констебль, он должен был руководить всеми делами в замке, следить за тем, чтобы гарнизон и арсенал были хорошо обеспечены и чтобы оборона находилась должном уровне, хотя на самом деле у него было несколько заместителей, которые выполняли его приказы. Как выяснилось, в начале 1408 года на Англию действительно был совершен набег, но он был осуществлен с севера.

Генри Перси, беглый граф Нортумберленд, в начале года, предпринял последнюю отчаянную попытку, вторгшись с небольшой армией со своей базы в Шотландии. В сопровождении лорда Бардольфа, который хотел вернуть свои норфолкские владения, частично переданные Томасу Бофорту, к 19 февраля они достигли Брамен-Мура, расположенного в нескольких милях к югу от Уэтерби в Йоркшире, где их отряд был остановлен и разгромлен королевской армией под командованием верховного шерифа Йоркшира сэра Томаса Рокби. Нортумберленд был убит, что положило конец затянувшемуся пятилетнему восстанию Перси и укрепило позиции Бофортов-Невиллов как ведущей семьи северной Англии.

Оставив свою семью в Корфе, Сомерсет, к июлю 1408 года, вернулся в Кале, чтобы лично оценить сложившуюся там ситуацию, и, должно быть, с тревогой обнаружил, что его гарнизон недостаточно укомплектован. Вскоре выяснилось, что некоторые из его солдат совершили вылазку в деревню Пикард, чтобы захватить у местных жителей столь необходимые припасы. Это была катастрофическая ошибка, так как вскоре опрометчивые англичане были окружены более многочисленными французскими войсками. К счастью, на помощь им пришел сам капитан Бофорт, который собрал их жен в Кале и повел их в боевом порядке на помощь своим мужьям. Были ли женщины вооружены или нет, неизвестно, но французские войска разбежались при виде, как они полагали, отряда помощи, состоящего из проверенных в боях воинов. Это был, хотя и рискованный, но весьма изобретательный шаг Сомерсета, еще раз подтвердивший его пригодность для защиты опасных английских ворот во Францию[223].

* * *

В феврале 1409 года ланкастерский режим получил радостную весть о том, что замок Харлех, последний значительный бастион валлийского сопротивления, перешел в руки англичан, а Эдмунд Мортимер, дядя графа Марча, был убит на последних этапах осады. После того как угроза со стороны Глиндура, Мортимера и Перси была сведена к нулю, король Шотландии заключен в тюрьму, а французы заняты своими внутренними проблемами, 1409 год оказался необычайно спокойным для перегруженных обязанностями Бофортов, после десятилетия раздоров.

В июле Сомерсет воспользовался возможностью продемонстрировать свои боевые навыки на английской земле, участвуя в турнире против Жана де Вержи, сенешаля графства Эно, который бросил Генриху IV вызов на поединок с лучшими рыцарями. Король согласился, и его единокровный брат был выставлен в качестве противника Вержи, соотечественника матери Сомерсета Екатерина Суинфорд. В Queen’s Wardrobe Accounts (Счетах гардероба королевы) указано, что рядом с больницей Святого Варфоломея в Смитфилде был возведен деревянный барьер, покрытый холстом и камвольной шерстью, задрапированный кусками арраса и золотой ткани. Королевский шатер, свидетельствующий о присутствии государя, был покрыт роскошной кипрской шелковой тканью[224].

Как у высокопоставленного представителя английской знати, боевой конь Сомерсета был покрыт чепраком с геральдическими эмблемами. Можно предположить, что на нем красовался герб Бофортов, а также синие и белые цвета ланкастерской ливреи, которые граф имел право использовать как законный сын Джона Гонта. Турнир, на который средств не пожалели, стал важным государственным событием и привлек внимание народа и хронистов. На кону стояла честь Англии, и в частности Джона Бофорта.

Соревнования включали в себя множество боевых дисциплин, в том числе групповой поединок, в котором участвовали по восемь рыцарей с каждой стороны. Граф, который сражался "мужественно во всех своих поединках и приводил своих противников в ужас", состязался с таким мастерством, что "добился для себя огромного преклонения и высокого положения". После еще шести дней состязаний король чествовал отважных бойцов, многие из которых за свои усилия были посвящены в рыцари, на "великом празднике", где одарил участников богатыми подарками[225]. Сомерсет в результате этих состязаний еще более укрепил свою репутацию, тщательно создаваемую в предыдущие два десятилетия. Он также позаботился о том, чтобы авторитет Англии в Европе не был запятнан, что было очень важно для короля-узурпатора, все еще пытавшегося завоевать уважение за границей. В личном плане для Сомерсета важнее всего было то, что он, вероятно, привел в восторг своего единокровного брата.

Впечатляющее выступление графа, в подобной обстановке, было не первым, ведь девятнадцатью годами ранее он участвовал в знаменитом турнире в Сент-Энглевере. За прошедшее время Сомерсет, вероятно, участвовал во множестве не зафиксированных состязаниях, каждое из которых по своей природе было опасным для жизни. Праправнук Джона Генрих VIII стал печально известной жертвой такого поединка, упав с лошади в 1536 году, получив мучительную травму ноги и сотрясение мозга, что, возможно, ускорило его впадение в тиранию, а в 1559 году Генрих II Французский погиб, когда осколок копья его противника пронзил ему глаз.

Чтобы преуспевать в этом опасном занятии, которое называют "спортом", участник должен был быть вынослив телом и уверенным в себе. Обязательно нужно было быть хорошим наездником, способным скакать в доспехах с копьем наперевес. Чтобы мчаться со скоростью до сорока миль в час, сидя на спине боевого коня, требовалась физическая и психологическая стойкость, которой обладали немногие мужчины. Отважный Сомерсет оказался одним из таких людей, умело следуя по стопам своего единокровного брата Генриха IV, который в молодые годы считался одним из лучших в Европе турнирных бойцов. Это было их общее увлечение, которое помогло укрепить связь между двумя братьями на всю жизнь.

Пока его брат зарабатывал славу на турнирных поединках, 16 июля 1409 года Томасу Бофорту было выдано освобождение от всех его "долгов, счетов, задолженностей, штрафов и обременений имущества"[226], что было обычным делом для человека, которому вскоре предстояло покинуть Англию. 27 июля Томас был утвержден в должности адмирала флота на севере и западе, получив дополнительную ответственность за порты Ирландии, Аквитании и Пикардии[227]. Это было всеобъемлющее назначение, которое давало Томасу значительное влияние на английский флот и любые морские вопросы, предвестником должности лорда Верховного адмирала, созданной несколькими годами позже. В свете любого дворянского титула это назначение также давало младшему Бофорту ощутимую идентичность — старшего морского офицера королевства.

Через несколько недель, 16 августа, адмиралу было поручено рассмотреть дело четырех человек из Морле в Бретани, которые утверждали, что небольшое английское судно, "вооруженное и снаряженное по-военному", напало на бретонцев и захватило их груз. Заявители, Жан Бисаке, Раймунд Мартин, Гийом Раймунд и Алан ле Борн, жаловались, что с их корабля Seint Johan незаконно изъяли груз макрели на сумму 2.000 золотых крон[228]. Это было деликатное дело, поскольку нападение на бретонцев нарушало перемирие, существовавшему между Англией и герцогом Бретонским, и Томас был уполномочен возместить ущерб пострадавшей стороне — если бы он вынес решение в ее пользу. К сожалению об этом деле более нет никаких сведений. Но, чтобы преуспеть в этой роли, адмирал должен был обладать решительным характером и быть тонким переговорщиком, способным утихомирить любые потенциально опасные споры в проливе, до того, как они выйдут из-под контроля. Это была жизненно важная, хотя и очень ответственная должность, но Томас Бофорт, похоже, не сталкивался с какими-либо проблемами при выполнении своих обязанностей.

К концу 1409 года Бофорты все больше втягивались в политические интриги и соперничество придворных партий. Братья все чаще оказывались на стороне своего энергичного молодого племянника принца Генриха, который намеревался управлять Англией, пока его отец боролся с болезнью. Это был дальновидный шаг, так как молодой Генрих олицетворял собой будущее, и долгосрочным перспективам Бофортов не повредил бы союз с принцем до того, как он унаследует корону.

Нет никаких свидетельств, что Бофорты отвернулись или собирались отвернуться от своего единокровного брата, но король не подавал признаков выздоровления от своей затянувшейся болезни. Тот факт, что в 1409 году он составил завещание, лишь усугубил опасения, что жить ему осталось недолго, и Бофорты решили подстраховаться, и видимо, желали, чтобы принц стал королем как можно скорее. Человеком, который стоял на пути принца и Бофортов к полному контролю над Советом, был Томас Арундел, архиепископ Кентерберийский, лорд-канцлер и, что особенно важно, давний доверенный человек короля.

Заманчиво предположить, что причиной разрыва отношений между Арунделом и Бофортами могла стать роль архиепископа в дополнении к их акту о узаконивании несколькими годами ранее. Возможно, Бофорты были недовольны этим и, вместо того чтобы обвинять короля, выместили свое недовольство на канцлере Арунделе, который следил за внесением поправок? Вполне вероятно, что архиепископ не одобрял мирскую жизнь Генри Бофорта и, конечно же, не оценил роль, которую Томас Бофорт сыграл в расправе над своим церковным собратом архиепископом Скроупом в 1405 году. Однако конфликт между Арунделом и Бофортами скорее всего был извечной борьбой за власть, в которой амбициозные молодые аристократы стремились изменить устоявшийся порядок.

Принц и его дяди достигли своей цели, когда, столкнувшись с такой грозной и сплоченной оппозицией, разочарованный архиепископ сложил с себя полномочия канцлера в конце декабря 1409 года, позволив принцу Генриху возглавить Совет, а вместе с ним получить и контроль над королевством. Хотя в течение рождественских праздников канцлеру не было назначено замены, 31 января 1410 года на эту должность был избран Томас Бофорт, второй Бофорт, занявший этот пост после пребывания на нем Генри в 1403–1405 годах. Церемония состоялась в парламентской палате Ламбетского дворца в Арунделе, и Томас получил Большую печать "привычным образом" от короля в присутствии принца Уэльского, архиепископов Кентерберийского и Йоркского, а также других неназванных лиц[229]. Правительственный переворот, совершенный принцем при поддержке его дядей Бофортов, был завершен.

Канцлерство было прибыльной, хотя и ответственной ролью, которая вывела Томаса на передний край управления, где он впервые мог претендовать на то, чтобы стать в один ряд со своими братьями, которые уже добились значительного влияния во время правления Генриха IV. Учитывая тесную связь Томаса с принцем и отсутствие у него каких-либо церковных или мирских заслуг, вполне вероятно, что наследник трона был отчасти ответственен за столь неожиданное назначение. Также вероятно, что Томаса предпочли более очевидному выбору его брата Генри, поскольку в народе росли антиклерикальные настроения, вызванные тем, что представители Церкви вели скорее жизнь мирян, чем духовных лиц. Возможно, что в этот момент, Генри Бофорт был не самым благоразумным выбором на пост канцлера.

Последним не церковником, занимавшим эту должность, был Майкл де ла Поль, который на момент назначения в 1383 году был как минимум бароном. Последним назначенцем не имевшим дворянского титула был юрист сэр Джон Кнайвет, исполнявший обязанности канцлера в 1372–1377 годах. Назначение Томаса, которому было около тридцати трех лет говорит о том, что он был образованным человеком, умел читать и писать, чтобы соответствовать интеллектуальным требованиям этой должности. Однако в первую очередь он был солдатом, и хотя должность канцлера позволила ему ознакомиться и погрузиться в интенсивную бюрократическую деятельность, Томас, вероятно, не испытывал особого желания засиживаться в офисе в течение длительного времени, жаждая физической активности, связанной с деятельностью в поле. Конечно, рост личных доходов играл особое значение: в субсидии от апреля 1410 года записано, что Томас получал 800 марок в год сверх стандартного жалования, которое ему выплачивалось как канцлеру, и еще 1.400 фунтов стерлингов на расходы[230].

Если три брата Бофорт и надеялись, что 1410 год станет годом их совместного управления страной в компании с принцем, им можно простить их самонадеянность. Все трое теперь занимали посты в Совете, и, имея в своих рядах графа, епископа и канцлера, братья обладали значительным влиянием. Их решительность, ум и верность позволили троице стать бесценной опорой ланкастерского режима. Их преданность делу была особенно важна, поскольку измены высшей знати постоянно угрожали уничтожить зарождающуюся династию. Их общей чертой было единство, близость, которая позволила братьям стать значительной силой, с которой нужно было считаться. Однако колесо фортуны распорядилось иначе. Когда в конце января собрался Парламент, из трех Бофортов в нем присутствовали только двое, поскольку Джон Бофорт тяжело заболел и был прикован к постели. Выздоровления не последовало.

16 марта 1410 года Джон, граф Сомерсет, капитан Кале, камергер Англии и старший из Бофортов, скончался от болезни в королевском госпитале Святой Екатерины (XII век), рядом с лондонским Тауэром. Смерть Сомерсета пришлась на Вербное Воскресенье, и пока граф умирал в своей палате, вся страна радостно отмечала этот святой праздник, размахивая пальмовыми ветвями и распевая гимны. В городах и поселках по всей стране проходили процессии, посвященные триумфальному входу Христа в Иерусалим. Возможно, Сомерсету, в утро его смерти, даже читали Страсти Христовы, хотя вопрос о том, принесло ли это ему утешение в последние минуты жизни, остается спорным. Что кажется удивительным, так это то, что его смерть наступила всего через восемь месяцев после его знаменитого выступления на турнире в Смитфилде против рыцарей из Эно, что позволяет предположить, что его жизнь могла прерваться не обязательно из-за продолжительного недуга.

Госпиталь Святой Екатерина долгое время находился под покровительством английских королев и, возможно, был связан с матерью Джона Екатериной Суинфорд, которая в течение некоторого времени была первой леди страны. Святая Екатерина занимает видное место в Часослове Бофорта, который граф заказал, подчеркивая свою личную преданность этой святой женщине, которую его мать также особенно почитала. Средневековому человеку казалось вполне логичным, что если во время пребывания в Лондоне у Джона развилась болезнь, требующая медицинской помощи, он обратился в королевский госпиталь, посвященный Святой Екатерине.

Хотя обстоятельства первоначального погребения Сомерсета неясны, несмотря на упоминание в хронике Brut, где говорится о его захоронении в "аббатстве Тур-Хилл"[231], граф был похоронен рядом со святилищем Томаса Бекета в Кентерберийском соборе. Всего три года спустя к нему присоединился его единокровный брат-король, который предпочел быть похороненным чуть севернее святилища Бекета. О погребальной службе сохранилось очень мало сведений, хотя запись в Sacrist’s Rolls (Свитках ризницы) позволяет предположить, что из двадцати двух факелов, предусмотренных для этого случая, на самом деле использовались только двенадцать[232]. Выбранное место упокоения рядом со святилищем Бекета было почетной уступкой графу, что свидетельствует о вмешательстве Генриха IV. Гробница дяди Сомерсета Эдуарда, знаменитого Черного принца, также находилась неподалеку, к югу от святилища. Это было престижное место, хотя и временное.

В 1439 году в южном трансепте собора была открыта заново отстроенная часовня, посвященная Святому Михаилу, в центре которой находилась, необычная гробница из серого мрамора, заказанная вдовой Сомерсета Маргаритой Холланд, которая умерла ранее в том же году. После смерти графа графиня снова вышла замуж, выбрав в качестве второго мужа Томаса, герцога Кларенса, второго сына Генриха IV и племянника ее первого мужа. Герцог погиб в 1421 году, и Маргарита, предположительно находясь в затруднительном положении, когда ей приходится оказывать предпочтение одному мужу перед другим, решила разместить на своей гробнице изваяния обоих супругов.

То, что графиня смогла организовать возведение новой часовни в главном соборе Англии, свидетельствует не только о ее огромном богатстве, но и о высоком статусе двух ее мужей и о том, с каким уважением относились к их памяти. Для перестройки три существующие гробницы, принадлежавшие бывшему архиепископу Стивену Лэнгтону и священникам Ричарду Оксендену и Роджеру Хатбранду, были перенесены, а 27 января 1440 года Генрих VI отдал приказ эксгумировать останки Сомерсета и Кларенса и перезахоронить их рядом с Маргаритой в новой часовне[233].

Надгробное изваяние графа слева от Маргариты изображает Сомерсета в виде рыцаря с мечом, облаченного в пластинчатые доспехи и сюрко, с драгоценными украшениями на шлеме. Его лицо имеет более резкие черты, чем у герцога Кларенса, и, возможно, это было попыткой создать реалистичное изображение Бофорта. Шейная цепь из SS-звеньев свидетельствует о принадлежности графа к дому Ланкастеров, а сбоку от гробницы когда-то находилась коллекция гербов, относящихся к семье Бофортов. Под ногами Сомерсета покоится орел — отсылка к знаку отличия, который он иногда носил.

На сводчатом потолке над надгробными изваяниями располагалась коллекция гербовых щитов, на одном из которых был изображен герб Сомерсета — четверочастный герб Англии и Франции, окруженный сине-белой каймой. Антиквар Джон Лиланд, писавший столетие спустя, считал, что часовня "была построена в честь графа Джона Сомерсета", а также отмечал, что "в южном крыле той же самой прекрасной часовни было написано имя графа"[234]. Хотя его первоначальное место упокоения было очень почетным, часовня стала сложным и оригинальным памятником доблестной жизни, хотя и разделенным с его женой и ее вторым мужем. Это достойный памятник первому Бофорту и вечное свидетельство недолгого пребывания семьи на вершине английского общества.

Последняя воля и завещание Сомерсета были устно переданы нескольким свидетелям утром 16 марта, в день его смерти, что говорит о том, что внезапность его кончины застала графа и его врачей врасплох. Был ли тот факт, что он еще не составил завещание, свидетельством того, что Сомерсет верил, что оправится от болезни? То, что его пожелания были записаны только тогда, когда Сомерсет, как следует из завещания, расшифрованного уже после события, находился в предсмертной агонии, говорит о многом.

Джон, гордо именуемый в завещании "comes Somersetie, cammerarius Anglie & capitaneus Calesie", то есть теми титулами и должностями, которые он носил до самого последнего вздоха, завещал свою душу Богу, Деве Марии и всем святым; Бог явно был для Джона Бофорта на первом месте, хотя для XV века это вряд ли можно назвать необычным.

Граф был полон решимости погасить все оставшиеся долги, уделяя особое внимание тому, чтобы его слуги получили адекватное вознаграждение в соответствии с их службой и статусом. Что примечательно, Сомерсет считал важным позаботиться о тех, кто поддерживал его при жизни. Оставшееся имущество было передано на совместное попечение его брата Генри и жены Маргариты, хотя исполнителем завещания был назначен только епископ Винчестерский, что свидетельствует о глубоком личном доверии и привязанности брата к брату. На кого еще, в королевстве, Джон мог положиться в исполнении своих желаний, кроме Генри Бофорта?

Свидетелями устных пожеланий графа, а возможно, и его последнего вздоха, были Ричард Гардинер, Джон Бойс, Томас Харди, Джон Форест и Джон Фирей, хотя, согласно тексту завещания, присутствовали и другие неназванные лица. 5 апреля Гардинер, а также Томас Хилл и Уильям Бакстер, хранитель Гардероба и капеллан больницы Святой Екатерины соответственно, были допрошены в присутствии архиепископа Арундела и Филиппа Моргана, чтобы проверить содержание завещания. Все они подтвердили, что завещание отражает желания Сомерсета, а также поклялись, что он назначил своего брата единственным душеприказчиком[235].

Смерть Джона Бофорта лишила короля, а главное — его братьев Генри и Томаса, храброго, надежного и талантливого союзника, опытного военачальника и рыцаря, компетентного в решении деликатных дипломатических задач. То, как граф успешно преодолел династический кризис в 1399 году, свидетельствует о том, что Сомерсет обладал невозмутимым характером и способностью обманывать, избегая подозрений. Скандалов, связанных с его именем, было немного, но, похоже, он был благоразумен в своих поступках и верен Генриху IV, которому доверял брату настолько, что назначал его в разное время качестве сопровождающего лица для королевских принцесс, Изабеллы Французской, Бланки Ланкастер и Жанны Наваррской.

То, что Джон был близок к Генриху IV, явствует и из того, что в качестве камергера графу даже были предоставлены собственные покои в Элтемском дворце, любимой резиденции его единокровного брата. Не приходится сомневаться, что Генрих наслаждался обществом человека, с которым сблизился в юности, проведенной в поединках и крестовых походах. Они были не просто братьями, а скорее товарищами по оружию.

Будучи феодалом, Сомерсет серьезно относился к своему долгу, стремясь при необходимости наградить или защитить тех, кто находился у него на службе. Известно, что помимо помилования за проступки, совершенные людьми, находящимися под его покровительством, он выдавал денежное пособие некоторым своим вассалам при заключении брака. Например, 21 января 1407 года он пожизненно пожаловал 10 марок своему слуге Томасу Харди после женитьбы последнего на Алисе Дейси, а более ранняя запись, датированная 18 сентября 1399 года, свидетельствует о том, что граф пожаловал своему эсквайру Томасу Торли и его новой жене Изабелле Эверард ежегодную ренту в размере 20 марок. Аналогичная ежегодная рента в размере 20 марок была дарована Ричарду Бойтону в конце марта 1409 года[236].

Хотя эти ренты не были слишком щедрыми, и Джон, конечно, не был одинок среди знати в таких жестах, они, тем не менее, показывают, что граф действительно пытался быть, для зависимых от него людей, благосклонным лордом. Его непрекращающиеся попытки добиться выплаты жалования, причитавшегося его гарнизонам и ему самому в Кармартене и Кале, также свидетельствуют о стремлении поступить правильно по отношению к своим солдатам, хотя это стремление часто разбивалось о финансовую несостоятельности короны. Его озабоченность выплатой всех своих долгов еще раз показана в его завещании.

Однако смерть графа оставила его многочисленное потомство без отца. Первенец Сомерсета, Генри, был крещен 26 ноября 1401 года, когда король стал крестным отцом ребенка, названного в его честь. Даты и место рождения других детей графа установить сложнее, но второй сын Джон, вероятно, родился в 1404 году. Считается, что первая дочь Сомерсета Джоанна родилась примерно в то же время, что позволяет предположить, что они с Джоном были двойней. Конечно, нередки случаи, когда братья и сестры рождались в один и тот же календарный год и не являлись двойней, в зависимости от того, о каких месяцах идет речь. К сожалению, имеющихся фактов недостаточно, чтобы строить дальнейшие предположения, хотя следует отметить, что сама Джоанна родила двойню в 1430 году.

Есть и другие записи, намекающие на рождение у Сомерсетов детей. 27 января 1405 года король пожаловал графу и графине, проживавшим в Тоттенеме к северу от Лондона, три тунна гасконского вина и десять туннов мальвазии, которые должны были быть предоставлены им из королевской винного погреба[237]. Тот факт, что названа была и графиня, возможно, предполагает, что Маргарита была беременна или недавно родила, и вино должно было предназначаться как для ее мужа, так и для нее самой. Возможно, вино было даже праздничным подарком от короля, желавшего отметить появление на свет еще одного племянника, возможно, Томаса или Эдмунда.

Между тем, в записях в памятной книге королевы за год с 29 сентября 1405 по 29 сентября 1406 года подробно описывается, как Уильям Ловени, королевский хранитель Большого гардероба, получил приказ организовать "перевозку кроватей из Тауэра в госпиталь Сомерсета"[238]. Госпиталь в данном случае означает пансион, часто пристроенный к монастырю, который использовался для временного проживания высокопоставленными лицами. Возможно, Сомерсеты остановились в месте, которое не было оборудовано должным образом для предстоящих родов и последующего процесса восстановления, что побудило короля вмешаться.

Очевидно, что граф и графиня наслаждались своим плодотворным браком, особенно если учесть частые отлучки Сомерсета из дома — то из-за выполнения обязанностей в Кале или Уэльсе, то из-за дипломатических миссий в других странах Европы. Их последний ребенок, дочь, названная Маргаритой в честь матери, родилась около 1409 года, но, к сожалению, не могла помнить отца, который умер, не дожив до ее годовалого возраста. Учитывая количество детей, тот факт, что Маргарита заняла столь видное место в завещании графа, и то, что она решила почтить Джона надгробным изваянием, несмотря на свой второй брак с королевским принцем, следует предположить, что их союз был основан на взаимной привязанности, и возможно, даже любви. С такими чувствами, Маргарите, было бы гораздо труднее смириться с потерей Сомерсета.

Для Генри и Томаса Бофортов уход из жизни старшего брата пришелся на решающий момент их политической карьеры. Младшие Бофорты оказались втянуты в вынужденный переход власти от короля к принцу, и потеря влияния Сомерсета и его тесной связи с королем стала горьким ударом. Епископу и канцлеру было крайне важно не отдаляться от своего единокровного брата, пока тот остается на троне, но было очевидно, что устремления молодого принца становится трудно сдерживать. Подданным казалось, что жить королю осталось недолго, и переход короны в руки принца — лишь вопрос времени. Оставшиеся Бофорты намеревались и впредь играть центральную роль в управлении королевством, когда эти перемены неизбежно наступят, ведь от власти, однажды обретенной, очень трудно отказаться.

9

Утраченная и обретенная власть

1410–1413 гг

Хотя смерть Джона Бофорта лишила его братьев, верного союзника и советника, но, жизнь продолжалась. Генри Бофорт прочно занял место одного из богатейших церковников королевства, обладая значительным влиянием в вопросах управления государством, а Томас Бофорт, теперь уже канцлер и адмирал, был явно способен заменить Сомерсета в качестве светского главы семьи.

Король должен был позаботиться о том, чтобы его овдовевшая невестка, Маргарита Холланд, была достаточно обеспечена после похорон Сомерсета, поэтому 21 апреля 1410 года вдовствующей графине был пожалован "вдовий удел", состоящий их трети земель, рент и имущества ее мужа, предназначенный для "содержания ее самой и ее семьи"[239]. Согласно условиям наследования, графиня дала клятву перед аббатом Кроуленда не вступать в новый брак без согласия короля[240]. 20 июня Маргарита получила на содержание, в качестве нового графа Сомерсета, своего сына Генри до достижения им пятнадцати лет, ренту в 200 марок в год. Хотя это и не указано, но можно предположить, что она также сохранила опеку над другими своими детьми от Джона Бофорта[241].

Смерть Сомерсета стала временным отвлечением от более широких проблем, связанных с управлением Англией в 1410 году, и его оставшиеся в живых братья продолжали поддерживать принца Генриха. Наследник престола также рассчитывал на поддержку таких людей, как молодые графы Уорик и Арундел, последний из которых решил выступить против своего дяди Томаса, архиепископа Кентерберийского. Поддержку со стороны Церкви, всем этим людям, оказывал опытный дипломат Генри Чичеле, епископ Сент-Дэвидса и коллега епископа Бофорта. Это был грозный и амбициозный союз.

Два младших брата принца Генриха, Джон и Хамфри, также перешли на его сторону, стремясь показать себя достойными в глазах своего властного старшего брата. Двадцатиоднолетний Джон, еще в возрасте четырнадцати лет, в начале правления своего отца, был отправлен на север страны и назначен хранителем Восточной шотландской марки и констеблем Англии, и хотя Хамфри был на год младше и не имел таких военных заслуг, он так же стремился произвести впечатление, если представится возможность. В этой амбициозной придворной партии не было заметно второго сына Генриха IV, Томаса, который был примерно на год моложе принца Уэльского и считался любимцем короля. Для такого отчуждения были веские причины, ведь между упрямым Томасом и его дядей Генри Бофортом возникла явная неприязнь.

Вскоре после смерти Сомерсета и еще, в течение периода траура, принц Томас предложил Маргарите Холланд стать его женой. 16 августа 1410 года архиепископ Арундел и епископ Винчестерский получили папскую буллу, дающую разрешение на брак, если на то будет "воля короля"[242]. Независимо от того, был ли король согласен или нет, одним из тех, кто не поддержал это начинание, был епископ Бофорт, решивший помешать браку. Хотя любовь могла быть одним из факторов, побудивших Томаса жениться на вдове своего дяди, главным мотивом для женитьбы на матери шестерых детей было ее привлекательное финансовое положение. Помимо наследства Бофортов, которым Маргарита владела на время несовершеннолетия своего девятилетнего сына Генри, графиня стала бенефициаром значительного состояния Холландов, после смерти в 1408 году своего брата Эдмунда, графа Кента.

Принц Томас с быстротой, которая, возможно, выдавала его корыстные намерения, захватил контроль над владениями Маргариты, а также опеку над детьми Бофортов и колоссальную сумму в 30.000 марок, которая была завещана епископу Генри как единственному исполнителю завещания брата. Перспектива потерять и деньги, и контроль над наследниками брата привела епископа в ярость, и он счел поступок Томаса, мягко говоря, дерзким. Для Генри беспокойство по поводу предполагаемого брака Кларенса и Маргариты в основном сводилось к возможности появления у них совместных детей, которые принадлежа к королевскому роду, заняли бы более высокое место в линии наследования, вытеснив Бофортов.

Епископ пренебрег бы своим долгом заботиться о детях брата, если бы не заступился за них, и, будучи вынужденным вмешаться, принц Генрих, посоветовавшись с дядей, выступил против этого брака, чем еще больше испортил и без того напряженные отношения со своим братом. Предположительно, этот вопрос был главной темой обсуждения, когда племянник и дядя проводили время в обществе друг друга во дворце епископа Уолтхэма в августе, в том же месяце, когда была издана папская булла[243]. Епископу Генри в итоге удалось отложить брак на два года, прежде чем он был окончательно ратифицирован. Вскоре после бракосочетания, в мае 1412 года, было достигнуто финансовое соглашение, по которому Кларенс получил земли Джона Бофорта и часть его денег, на что он почти не претендовал. Огорченному епископу пришлось довольствоваться оставшейся частью денег, а также выделять 200 марок в год на воспитание детей Бофорта. Вряд ли это было идеальным решением для Генри, но оно позволило положить конец затянувшейся вражде между дядей и племянником.

10 июля 1410 года Томас Бофорт получил возможность отвлечься от напряженной обстановки при дворе, когда его назначили опекуном приорства Барнуэлл в Кембриджшире, которое "из-за плохого управления" было "обременено долгами". Томасу, в сотрудничестве с такими администраторами, как Джон Уэйкеринг, Джон Кокейн и Джон Рим, было поручено поправить финансовое положение приорства. Этот августинский монастырь был достаточно богат, чтобы принять Ричарда II в 1388 году, когда в Кембридже заседал Парламент, и нынешний король явно намеревался сохранить его благосостояние, возможно, намереваясь использовать его в будущем. О том, что канцлеру это удалось, свидетельствует тот факт, что Барнуэлл просуществовал вплоть до Реформации, хотя неясно, какое именно участие Томас принимал в его восстановлении. 28 ноября в Тауэре Томас получил под опеку и цистерцианское аббатство Грейс, в чем ему помогали еще восемь человек, включая Томаса Лэнгли, епископа Даремского[244].

В течение всего оставшегося года и в 1411 году принц Уэльский и его Совет управляли грамотно и осмотрительно, сокращая расходы на королевский двор и укрепляя оборону королевства. В рамках этой политики в марте 1411 года измученные жалобами советники наконец-то решили привлечь к суду Джона Прендергаста, пирата, действовавшего у берегов Восточной Англии и обвиненного в "различных грабежах, порче и разбоях" против фламандских купцов. Прендергаст и его сообщники негативно влияли на торговлю с Фландрией, что противоречило мирному договору между Англией и Бургундией. Поручение поймать пиратов было дано Эдварду Куртене, графу Девону, и его сыну, но их попытки оказались безрезультатными. За два месяца ситуация только ухудшилась, и 7 мая Томас Бофорт решил вмешаться лично.

Хотя Томас был занят исполнением обязанностей канцлера, он все же сохранил за собой пост адмирала, и пресечение продолжающихся "грабежей и злодеяний" подпадало под его юрисдикцию. Он добился от Совета разрешения на временный отъезд из Лондона и, получив сумму в 1.000 фунтов стерлингов, пообещал вернуться только после поимки Прендергаста. Бофорт всегда неохотно исполнял обязанности канцлера и сразу ухватился за возможность принять участие в делах, более подходящих для его характера. 12 июня он вернулся в Лондон с Прендергастом закованным в цепи и в придачу с еще одним пиратом, Уильямом Лонге[245]. Это успешное предприятие помогло сохранить перемирие с фламандцами еще на пять лет.

Если Совет предполагал, что адмирал Бофорт немедленно вернется к исполнению своих обязанностей канцлера, то он сильно ошибался. В день возвращения Томаса в Стратфордское аббатство Джон Уайкеринг, Хранитель свитков и документации канцелярии Англии, попытался вручить ему Большую печать. Однако, видимо, из-за усталости от своих усилий и отсутствия мотивации для работы на этом посту, Томас обратился к королю и смиренно попросил дать ему краткую передышку от исполнения канцлерских обязанностей, на что король Генрих милостиво согласился. Уайкеринг, в течение следующей недели несколько раз тщетно пытался передать печать Томасу, и адмирал наконец принял ее утром 20 июня, после чего вернулся в Вестминстер, чтобы приступить к исполнению своих обязанностей канцлера[246].

Хотя партия принца оказалась дееспособной, во многом благодаря мудрому руководству Генри Бофорта и компетентности в военном деле Томаса Бофорта, статус-кво явно не мог сохраняться бесконечно, особенно когда король, уже не в первый раз за время своего правления, проявил признаки выздоровления от болезни. Отважный воин, ранее командовавший армиями по всей Европе и на Ближнем Востоке, король Генрих собрал все свои оставшиеся силы в решительной попытке вернуть себе контроль над своим королевством. Этот всплеск энергии мог быть ответом на растущие слухи о заговорах с целью его низложения. English Chronicle (Английская хроника) подробно описывает один из таких заговоров, в котором обвинялись принц и Генри Бофорт:

Было решено между принцем, сыном, короля Генриха, и Генри Бофортом, епископом Винчестера, и многими другими лордами страны, что некоторые из них должны объединиться и обратиться к королю, чтобы передать корону принцу Генриху[247].

Неизвестно, обращались ли к королю с предложением отречься от трона, и существовал ли вообще такой план. Несомненно лишь то, что, хотя гниющее тело короля подводило его на протяжении последних шести лет, Генрих Болингброк не был готов отказаться от власти. Ведь он был первым королем из дома Ланкастеров и внуком двух величайших английских рыцарей XIV века, Эдуарда III и Генриха Гросмонта. Если и был в королевстве человек, чувствительный к смещению короля его подданными, то это был Генрих IV, который сам низложил своего предшественника.

21 сентября 1411 года король созвал Парламент, который должным образом собрался 3 ноября в Вестминстере. С самого начала Генрих IV занял главенствующую позицию, предупредив спикера Томаса Чосера, кузена Бофортов, о необходимости избегать каких-либо новшеств в ходе заседания и упреждая любое намерение поднять тему о отречении от престола. Король не тратя времени, выразил благодарность Совету и принцу за их заслуги по управлению страной в течение предыдущих восемнадцати месяцев и освободил их от обязанностей. 20 декабря, на следующий день после завершения работы Парламента, Томас Бофорт был официально отстранен от должности канцлера, а заменой ему стал архиепископ Арундел. Был назначен новый Совет, в котором не нашлось места ни принцу, ни Бофортам. Это было унизительное падение для амбициозной троицы, которую сочли ненужной и задвинули на второй план[248].

* * *

Хотя конфликт между двумя ланкастерскими партиями оказался горьким, ошибочно полагать, что эта ссора безвозвратно испортила отношения между Бофортами и их братом-королем. Мнения о том, как должно управляться королевство, явно разделились, но как только король вновь обрел реальную власть, обе партии решили трудиться сообща ради общего блага. Однако расстроенный принц Уэльский подвергся политическому остракизму со стороны отца.

2 марта 1412 года Томас Бофорт, все еще занимавший должность адмирала, получил от короля поручение провести расследование "всех грабежей, разбоев и набегов, совершенных кем-либо из лордов на море", которые нарушали любой из договоров, заключенных между англичанами и герцогом Бретонским. С поимкой Прендергаста, пиратство явно не было искоренено. Томасу было поручено вернуть бретонцам все награбленное имущество, включая суда, вина и соль, а также наказать тех злоумышленников, которые могли испортить отношения короля с его союзником[249]. Тем временем брат Томаса, Генри, 3 июня получил королевское согласие на избрание в его епархии Алисы Пэрис настоятельницей бенедиктинского приорства Уэрвелл[250].

Оба акта свидетельствуют о том, что Бофорты не стали персонами нон грата для короля Генриха и участвовали в текущем управлении королевством. Возможно, это было связано с тем, что, помимо того, что они регулярно доказывали свою незаменимость для своего брата-короля на протяжении всего его правления, Генрих IV просто не располагал людьми необходимого уровня, чтобы заменить Бофортов. Их исключение из Совета явно было краткосрочной мерой, возможно, чтобы польстить архиепископу Арунделу.

Напряженные отношения короля со старшим сыном осложнялись их разной позицией во внешней политике, особенно в вопросе о том, какую сторону поддержать в ожесточенной гражданской войне во Франции между Бургундским и Орлеанским домами, борьбе за власть между двумя партиями, стремившимися получить контроль над психически больным королем Карлом VI. Бургундцев возглавлял кузен Карла VI Иоанн, известный под прозвищем Бесстрашный, а Орлеанскую партию — младший брат короля, герцог Людовик, до его жестокого убийства в 1407 году, а затем, номинально, молодой герцог Карл, племянник короля, поддерживаемый своим тестем, графом Арманьяком.

Обе партии стремились к союзу с англичанами, причем как принц, так и его отец, поначалу предпочитали заключить соглашение с бургундцами. Однако, к большому разочарованию принца, 18 мая 1412 года Генрих IV официально заключил союз с Орлеанско-Арманьякской партией, подписав Буржский мирный договор. В обмен на военную помощь герцог Орлеанский и граф Арманьяк поклялись признать английские претензии на суверенитет над герцогством Аквитания. Болезнь не позволила Генриху IV лично возглавить армию для похода во Франции, и, поскольку для командования кампанией требовалось назначение нового командующего, ожидалось, что эта обязанность будет возложена на принца Уэльского. Однако к неудовольствию принца, эта честь досталась его младшему брату Томасу.

Хотя Бофорты, как и принц Генрих, также выступали за союз с бургундцами, их сомнения были успокоены назначением Томаса Бофорта 10 июня одним из главных командиров экспедиции, которому было поручено собрать свиту из 240 латников и 700 лучников[251]. Это была возможность для тридцатипятилетнего адмирала, который всегда был в душе воином, утвердить свою репутацию одного из самых умелых королевских военачальников. Ланкастеры были семьей, зацикленной на воинской славе, и Томас ничем не отличался от своего отца и братьев.

Король Генрих не мог отправить во Францию двух нетитулованных полководцев в качестве своих военных представителей, поэтому были быстро разработаны планы по присвоению Томасу Ланкастеру и Томасу Бофорту титулов, соответствующих их статусу. 5 июля 1412 года младший из братьев Бофортов был возведен в пэрство и торжественно опоясан, своим единокровным братом, графским поясом[252]. Присвоенный ему титул, граф Дорсет, напоминал, что его старший брат Джон, во время правления Ричарда II, недолго носил титул маркиза Дорсет. Тем временем его племянник принц Томас был возведен в герцоги Кларенс, титул, который ранее, в 1360-х годах, носил Лайонел Антверпен, и графы Омаль, спорный французский титул, на который когда-то претендовал самый младший сын Эдуарда III, Томас Вудсток. Если не считать возведение старшего сына короля в принцы Уэльские (в 1399 году), это были единственные новые инвеституры в правление Генриха IV.

Как выяснилось, столь тщательные приготовления оказались напрасными, поскольку вскоре после того, как англичане приступили к выполнению своей миссии, две враждующие французские партии заключили хрупкое перемирие, сорвав планы короля Генриха воспользоваться их распрями. Кларенс и Дорсет высадились со своей армией в Сен-Васт-ла-Уг в Нормандии 10 августа, не зная о перемирии и таким образом оказавшись в опасной ситуации. Но после того как они узнали о реальном положении дел, было принято смелое решение продолжить кампанию, причинив французам как можно больше вреда. Вероятно, желание Кларенса и Дорсета обрести воинскую славу перевесило сомнения по поводу длинного и трудного похода.

При поддержке Эдуарда, герцога Йорк, и графов Ормонда, Оксфорда и Солсбери, оба полководца быстро захватили города Шатонеф, Сен-Реми и Беллеме, после чего двинулись через Анжу в Блуа, где захватили Менг и демонстративно переправились через Луару. Англичане оставили после себя значительные разрушения, "поджигая города, грабя деревни и захватывая крепости, некоторые из которых они разрушили, а другие не предали огню за оговоренную сумму денег"[253]. Удовлетворив свою жажду войны и пополнив обоз награбленным добром, Кларенс, Дорсет и их войска повернули на юго-запад и направились в Гасконь, где 11 декабря вошли в Бордо, принадлежавший англичанами. Кампания не принесла ее командирам ни чести ни славы, как они рассчитывали, и, если не считать бесценного опыта, полученного Дорсетом в ходе его первой французской операции в качестве старшего командира, в целом она оказалась бесполезна.

В будущем у Томаса Бофорта будут и другие возможности. Однако для его единокровного брата Генриха IV эта не слишком удачная экспедиция стала одним из последних действий, которые он предпринял в качестве короля Англии. У него снова проявились признаки тяжелой болезни, и хотя Генрих имел опыт возвращения с порога смерти, на этот раз чудесного выздоровления не произошло. Король умирал, и после затянувшейся зимы конца 1412 и начала 1413 года Генрих IV Английский наконец скончался 20 марта 1413 года, положив конец бурному и противоречивому правлению первого монарха из дома Ланкастеров. Его тело было захоронено в Вестминстерском аббатстве и согласно его желанию, в Троицкой часовне в Кентерберийском соборе. Всего в нескольких футах от него находилась могила его единокровного брата Джона Бофорта.

Завещание короля, составленное в январе 1409 года, когда, как считалось, он был близок к смерти, дает яркое представление об образе мыслей человека, страдавшего от личных переживаний и даже называвшего себя "грешным негодяем" с "грешной душой". Неужели распоряжение о умерщвлении помазанного короля и казни архиепископа так сильно волновало Генриха, когда он нервно готовился к встрече со своим создателем? Интересно, делился ли он подобными опасениями с Бофортами наедине, возможно, ища утешения в обществе своих верных братьев, единственных людей, с которыми он мог быть откровенным. Хотя Генрих всегда поддерживал теплые отношения со своими братьями и сестрой, в завещании эта четверка не упоминается по имени, хотя король выразил благодарность своим лордам и "всему народу за те услуги, которые они мне оказали", и эта благодарность, несомненно, включала и Бофортов за десятилетие верной службы в период с 1399 по 1409 год[254].

Генрих IV узурпировав трон, коренным образом изменил облик Англии. Было ли это к лучшему или к худшему сказать сложно, можно только гадать, что стало бы с королевством, если бы деспотическому правлению Ричарда II было позволено продолжаться без изменений. Восстали бы валлийцы или Перси так, как они это сделали, вызвав опустошения по всей Англии и Уэльсу? Был бы у англичан славный день победы при Азенкуре, всего через два года после его смерти, если бы на трон не взошел выдающийся полководец ланкастерской крови? Возможно, и Войны Роз даже удалось бы избежать, если бы не потребовалось возвращать трон предполагаемой законной линии.

Конечно, предсказывать, как развивались бы события, можно лишь с большой долей вероятности, но достаточно сказать, что низложение Генрихом Ричарда вызвало огромные потрясения в Англии и Уэльсе, последствия которых ощущались через десятилетия. Хотя успехи Генриха IV в подавлении многочисленных восстаний на протяжении тринадцатилетнего правления были затенены последующими военными достижениями его сына, возможно, показательно, что Уильям Шекспир начал свою знаменитую тетралогию пьес Генриада с 1398 года, с возвышения Генриха Болингброка.

Первое поколение Бофортов сыграло ключевую роль в утверждении своего единокровного брата на троне и в том, что он на нем удержался, несмотря на значительные проблемы. Их верность не была бескорыстной, так как все три брата извлекли немалую выгоду из своего положения в обществе. Джон Бофорт умер в 1410 году, будучи уважаемым пэром, достойно выполнявшим обязанности королевского камергера и капитана Кале и постепенно накопившим значительные земельные владения, которые он завещал своим детям. Томас Бофорт показал себя всесторонне развитым человеком, служил адмиралом и канцлером, а затем получил титул графа в знак признания его военных способностей. Епископ Генри Бофорт, хотя и был менее заметен в последний год правления короля, также служил канцлером и владел самым богатым епископством в Англии. Административные навыки и финансовая хватка священнослужителя позволили ему быстро накопить огромное состояние, которое порой помогало поддерживать жалкое финансовое положение короля.

Теперь, в переходный период, епископ и граф Дорсет сосредоточились на поддержке своего племянника, принца Генриха. После смерти отца нетерпеливый принц, находившийся в расцвете сил и жаждавший править, наконец вступил на трон, которого давно желал. Вместе с ним вернулись на вершину власти, и оба его дяди Бофорты.

10

Бофорты-Невиллы

1397–1413 гг

В то время как Джон, Генрих и Томас Бофорты играли ведущие роли на протяжении всего правления Генриха IV, их сестра Джоанна Бофорт, графиня Уэстморленд и жена самого могущественного магната на севере Англии, была озабочена созданием собственного влияния за рекой Трент.

Хотя в первом десятилетии XV века многие дворяне регулярно участвовали в военных кампаниях вдали от дома, Ральф Невилл оставался в своих северных владениях, охраняя при сменявших друг друга королях беспокойную шотландскую границу. Эта близость к его главным резиденциям, таким как замок Рэби в графстве Дарем или Шериф Хаттон в Йоркшире, вероятно, объясняет регулярность беременностей Джоан на протяжении всего этого периода их брака. Графиня провела большую часть первых двух десятилетий своего второго брака беременной, и в общей сложности родила Невиллу четырнадцать детей, что было огромной нагрузкой на ее организм, даже если не учитывать двух детей, которых она уже имела от первого брака с сэром Робертом Феррерсом.

Порядок рождения этих детей Бофортов-Невиллов точно не известен, хотя старшими, по общему признанию, были Екатерина, Элеонора и Ричард, родившиеся в начале века. За ними последовали Роберт, Уильям и Джордж, вероятно, между 1404 и 1407 годами, а затем Генри, Томас, Катберт, Джон, Эдуард и Джоанна. По мере того как графиня приближалась к тридцати годам, темпы родов значительно замедлились: Джоанна родила Анну около 1414 года, а ее последний ребенок, Сесилия, знаменитая "Роза Рэби", — в 1415 году. Некоторые из детей умерли в раннем возрасте — печальная, но неизбежная реальность средневековья, — но те, кто выжил, составили внушительный выводок Бофортов, на котором можно было построить и будущее Невиллов.

Так как несколько детей были женского пола, граф неизбежно искал престижные союзы для своих старших дочерей, когда они достигали брачного возраста. Для Екатерина и Элеоноры Невилл это время наступило в начале 1412 года, когда 12 января в часовне замка Рэби было выдано разрешение на брак[255].

Екатерина, которой было около двенадцати лет, вышла замуж за Джона Моубрея, двадцатилетнего графа Норфолка и Ноттингема, сына Томаса Моубрея, герцога Норфолка, который поссорился с Генрихом Болингброком в 1398 году. Старший брат Джона Томас был обезглавлен в 1405 году за участие в восстании архиепископа Скроупа. Младший Моубрей отчаянно пытался вернуть себе маноры и титулы, отобранные у отца и брата, и брак был заключен с намерением примирить Моубреев с родственниками Ланкастеров, представленных дочерью Джоанны Бофорт-Невилл. Со временем Норфолк полностью вошел в круг ланкастерцев и даже участвовал в осаде Арфлёра в 1416 году вместе с дядей своей жены Томасом Бофортом, после чего в 1425 году был восстановлен в правах на герцогство. Единственный ребенок Екатерины Невилл и Джона Мокубрея, Джон, родился в сентябре 1415 года, когда его отец участвовал в кампании в Нормандии, и со временем стал 3-м герцогом Норфолком, сыгравшим важную роль в начале Войны Роз, хотя и на противоположной стороне конфликта по отношению к своим кузенам Бофортам.

Женихом Элеоноры Невилл стал Ричард Диспенсер, 4-й барон Бергерш, дальний родственник Бофортов, внук Эдмунда Лэнгли, младшего брата Джона Гонта. Как и в случае с Норфолком, лорд Бергерш также был сыном опального магната, в его случае Томаса Диспенсера, графа Глостера, замешанного в Богоявленском заговоре в 1400 году. Однако бездетный брак оказался недолговечным: барон умер в 1414 году и был похоронен в аббатстве Тьюксбери среди своих предков.

Второй брак Элеоноры был снова спланирован ее родителями, возможно, при участии ее дядей Бофортов, и имел гораздо большее династическое значение, чем первый. Еще одним человеком искавшим примирения через брак стал жених Элеоноры — Генри Перси, полный тезка своего отца Генри "Хотспура" и внук графа Нортумберленда, давнего соперника ее отца на севере, убитого при Брамен-Муре в 1408 году. Младший Перси провел большую часть своей юности в изгнании в Шотландии, но сейчас ему было около двадцати лет, и он, как и его свояк Норфолк, хотел вернуть себе часть наследства. Возможно, Перси было нелегко наблюдать, как главенство его семьи на севере узурпируют Невиллы, но у молодого Генри не было другого выбора, кроме как принять протянутую ему руку дружбы. Свадьба состоялась в феврале 1416 года, после того как Перси перешел через границу и отдался в руки своих новых родственников, и в том же году он был восстановлен в графском титуле своего деда, в качестве 2-го графа Нортумберленда. Элеонора, как следствие, была возведена в ранг графини и встала наравне со своей матерью Джоанной, а первый ребенок Перси, Джон, родился в 1418 году, за которым в течение десятилетия последовали еще один Генри, будущий наследник, Томас, Екатерина, Джордж, Ральф, Ричард, Уильям, Джоанна и Анна. Вместе с графом четверо из этих потомков Бофортов будут убиты во время Войны Роз.

Хотя дети от второго брака привлекали больше внимания из-за известности их отца Невилла, Джоанна Бофорт не оставляла без внимания двух своих дочерей от первого брака с Робертом Феррерсом. 28 октября 1407 года Елизавета Феррерс, которой на тот момент было около четырнадцати лет и которая была старшей внучкой Бофортов, вышла замуж за Джона Грейстока, отпрыска уважаемой и известной камбрийской семьи, перешедшей на сторону Генриха Болингброка после вторжения последнего в 1399 году[256]. Вероятно, отчим Елизаветы внес определенный вклад в выбор ее мужа, поскольку Грейстоки были вассалами Уэстморленда на северо-западе. Первого ребенка Елизаветы и Джона Грейстоков, родившегося около 1414 года, назвали Ральфом, и хотя это имя было традиционным в семье Грейстоков, возможно, оно было призвано почтить память патриарха Невиллов.

Елизавета оказалась весьма плодовитой, как и ее мать Джоанна и бабушка Екатерине Суинфорд, родив за время своего брака шесть сыновей и шесть дочерей. Она стала баронессой Грейсток в 1418 году, после того как ее муж унаследовал титул своего отца, и безбедно прожила до своей смерти в 1434 году. Леди Грейсток умерла раньше своей грозной матери примерно на шесть лет и была похоронена в доминиканском монастыре Блэкфрайерс в Йорке. После смерти ее мужа, два года спустя, баронство унаследовал ее сын Ральф Грейсток, и его королевские связи как правнука Джона Гонта помогли укрепить позиции Грейстоков на северо-западе. Он пережил потрясения Войны Роз, стал свидетелем воцарения своего дальнего родственника Генриха Тюдора и скончался в 1487 году.

Если участие Уэстморленда в браке старшей дочери его жены урожденной Феррерс вполне вероятно, то он, несомненно, участвовал в бракосочетании ее второй дочери, поскольку Мария Феррерс вышла замуж за своего сводного брата сэра Ральфа Невилла, сына графа от его первого брака с Маргаритой Стаффорд. Их сын Джон Невилл родился около 1418 года и впоследствии стал шерифом Линкольншира. У пары также была дочь, названная Джоанной в честь своей бабушки.

Хотя графиня Джоанна оставалась на севере большую часть правления своего единокровного брата, во владениях Невиллов, возглавляя постоянно растущую семью, она не преминула воспользоваться своими родственными связями на юге, чтобы вмешаться в дела, близкие ее сердцу. В 1406 году из замка Рэби королю Генриху было отправлено письмо, подписанное J de W, то есть Джоанна Уэстморленд, в котором она умоляла брата-короля вмешаться в дела одной супружеской пары, переживавшей тяжелые времена после того, как они "поженились друг на друге по чистой любви, не подумав, на что им жить".

У этой импульсивной пары, Кристофера и Маргариты Стэндит, было несколько детей, и, возможно, именно это побудило сочувствующую графиню вмешаться, узнав об их бедственном положении, ведь она и сама часто бывала беременна. То, что Маргарита пришла к Джоанне, "надеясь, что мое заступничество поможет ей" в отношениях с королем, говорит о том, что сострадательная графиня считалась доступной покровительницей, к которой стоило обратиться за помощью. Это письмо, написанное неформальным языком и выдающее беспокойство графини о благополучии короля, читается не как прошение к государю, а скорее как обращение обеспокоенной сестры к брату. Первый абзац, в частности, изобилует похвалами в адрес короля и надеждами на его дальнейшее благополучие[257]. Закончила же Джоанна свое послание неизменной надеждой на то, что Бог дарует королю "самую почетную и долгую жизнь", и хотя король прожил еще семь лет, его изнурительная болезнь, начиная с 1406 года, когда было написано письмо, несомненно, побудила графиню на заботу о его здоровье.

Однако было бы неверным считать, что Джоанна Бофорт была просто эмоциональной женщиной; в конце концов, она была ланкастеркой по крови. Ее отец Джон Гонт в течение своей жизни подвергался резкой критике за связь с членами раннего движения лоллардов и их защиту, и похоже, что подобное религиозное инакомыслие было присуще и графине, которая также предпочитала общаться с деятелями, подвергавшимися остракизму со стороны церкви, в ее случае с Марджери Кемпе, скандальным мистиком из Линна в Норфолке. Кемпе стала печально известной благодаря своим якобы видениям Христа и много путешествовала по Англии и за ее пределами, обсуждая свои духовные переживания со всеми, кто был готов составить ей компанию. Позднее ее жизнь была описана в Book of Margery Kempe (Книге Марджери Кемпе) — необычном произведении, считающемся первой автобиографией на английском языке. В книгу вошел эпизод, когда Кемп пришлось защищаться от обвинений в неуместных советах, которые она якобы давала графине Уэстморленд и ее дочери Елизавете Грейсток.

Осенью 1417 года Кемпе была арестована и предстала перед Генри Боуэтом, архиепископом Йоркским, по обвинению в том, что умоляла юную Елизавету уйти от мужа, совет, который якобы "очень понравился" Джоанне Бофорт. Мистик отрицала, что давала подобные советы, хотя на допросе призналась, что просто рассказала паре "добрую историю о леди, которая была проклята за то, что не любила своих врагов"[258]. Несмотря на протесты некоторых монахов участвовавших дознании, архиепископ Боуэт решил, что подобные советы не являются основанием для тюремного заключения, и Кемпе была отпущена с охранной грамотой.

Что послужило причиной такого совета, неясно, как и то, кто был потенциальным врагом графини и ее дочери. Но из рассказа становится ясно, что Джоанна не стеснялась общаться с теми, кого считала политически или социально неблагонадежными, и поступала так, как считала нужным только она. В этом отношении она была достойной дочерью своего отца, и со временем ее младшая дочь Сесилия, в зрелом возрасте, проявит схожие черты.

Граф Уэстморленд, в результате своего второго брака, несомненно, преуспел, в полной мере воспользовавшись тем, что его родственники занимали трон. Невиллы и до союза с Бофортами поддерживали хорошие отношения с домом Ланкастеров: отец Ральфа Джон был высокопоставленным членом свиты Джона Гонта, но после вступления на трон его сына герцогское покровительство превратилось в королевское, и Генрих IV был очень щедр по отношению к своему зятю.

Хотя титул графа был пожалован Ральфу Ричардом II вместе с лордствами Пенрит и Соуэрби и таможенными прибылями от порта Ньюкасл-апон-Тайн[259], череда назначений и пожалований после того, как Генрих IV узурпировал трон, лишь способствовала росту благосостояния и влияния семьи Невиллов. 30 сентября 1399 года, в первый же день правления Ланкастеров, Уэстморленд получил должность графа-маршала со всеми положенными для этой должности рентами[260], что являлось признанием той роли, которую он должен был сыграть в правление единокровного брата своей супруги.

Еще одним признаком тесной связи Уэстморленда с ланкастерцами является королевская лицензия, выданная графу 8 марта 1403 года и разрешающая ему, среди прочего, основать часовню в недавно построенной церкви к северу от собора Святого Павла[261]. В часовне должны были служить несколько священников, чтобы молиться за душу тестя Уэстморленда, Джона Гонта, в соответствии с завещанием герцога, исполнителем которого был Невилл. Любые сомнения в доверии Генриха IV к графу развеялись в том же году, когда король поручил ему воспитание и заботу о своем сыне Джоне после того, как юный принц был назначен хранителем Восточной марки на границе с Шотландией. Сам же граф Уэстморленд, был назначен хранителем Западной марки.

Особенно наглядно демонстрирует растущее благосостояние Невиллов в начале XV века, их коллекция недвижимости. Помимо Рэби, великолепной крепости в графстве Дарем, граф и графиня владели замками Миддлхэм, Ричмонд, Бранспет и Шериф Хаттон, которые относились к числу лучших оборонительных сооружений на севере страны.

Замок Миддлхэм в Уэнслидейле перешел в руки Невиллов в 1270 году и по мере того, как семья накапливала богатство и приобретала власть, тщательно перестраивался в течение нескольких поколений. К 1397 году, когда Ральф Невилл женился на Джоанне Бофорт, в четырехугольной крепости возвышался двухэтажный замок с несколькими роскошными покоями для проживания лорда и леди. Особый интерес для графини Бофорт во время ее пребывания в Миддлхэме представляла личная Солнечная палата, расположенная рядом с Большим залом и славившаяся большим окном с видом на живописную долину — местом, залитым солнцем, где она могла отдыхать среди своих дам в летние дни. В элегантно обставленном помещении также находилась уборная и большой камин для отопления зимой. Солнечная палата была изолированным, но удобным местом для отдыха от суеты замковой жизни.

Замок Ричмонд с его норманнской крепостью, возвышающейся на сто футов над рекой Суэйл, находился примерно в десяти милях к северу от Миддлхэма и стал для Невиллов еще одной резиденцией, которую они могли посетить, разъезжая по своим обширным владениям. В отличие от других крепостей Уэстморленда, Ричмонд не был частью наследства Невиллов, а был щедрым подарком Генриха IV, который 20 октября 1399 года пожаловал его Невиллу "за его труды и расходы на благо королевства" вместе с лордством Ричмонд[262]. Лордство и замок Шериф Хаттон находились южнее других владений Невиллов, всего в десяти милях от Йорка, что было удобно для любых дел в самом северном крупном городе королевства или его окрестностях. Вскоре после вступления во владение замком супруги заказали сложный фриз для юго-восточной сторожевой башни, на котором были изображены четыре резных щита: на трех — герб Ральфа Невилла, а на четвертом — герб его жены. Это было вечное напоминание об их присутствии в этом уголке Йоркшира.

Хотя нет оснований полагать, что леди Джоанна была не просто покорной супругой своего мужа, предпочитавшей сосредоточиться на семейных делах, она не избежала получения дарений от короля на свое собственное имя. Например, 12 августа 1403 года Джоанна получила опеку над Джоном Клиффордом, несовершеннолетним сыном и наследником умершего Томаса де Клиффорда, 6-го барона Клиффорда и номинального главы знатного камбрийского рода, хорошо известного Невиллам[263]. В качестве невесты для молодого Клиффорда была выбрана Елизавета Перси, дочь Генри "Хотспура", и это был благоразумный выбор, поскольку он устранил наследницу Перси с примесью крови Мортимеров с рынка невест и сделал ее родственницей Невиллов.

Возможно, самым значительным и далеко идущим последствием брака Джоанны Бофорт и Ральфа Невилла стало передача владений Невиллов детям Ральфа и Джоанны. Передача владений детям второй жены была династически разумной стратегией графа, который многое выиграл от брака с единокровной сестрой короля, и после узаконивания Джоанны в 1397 году не было никаких препятствий для будущего продвижения его детей, которые через свою мать были правнуками Эдуарда III.

Это спорное решение было принято вскоре после свадьбы пары, еще до появления на свет их старшего сына, Ричарда Невилла, родившегося около 1400 года. То, что граф принял такое решение, еще до рождения своего будущего наследника, говорит о том, что Уэстморленд был намерен отстаивать интересы своей второй семьи, а не первой, основываясь исключительно на их кровном родстве. Как позже выяснилось, Ричард оказался более чем способным человеком и, безусловно, оправдал решение своего отца, но во время изменения очередности наследования граф Уэстморленд еще не мог этого предвидеть. Дети Джоанны Бофорт и графа во многом были обязаны своим высоким положением матери, но осознавали они это или нет, неясно.

Процесс передачи владений был оправданным, хотя и сомнительным с моральной точки зрения, так как многие земли, принадлежавшие Уэстморленду, были ранее переданы верным членам его свиты, а затем возвращены графу. Это, однако, потребовало внесения одного ключевого изменения в документы. В новом положение говорилось, что земли Уэстморленда должны были находиться в совместном владении с его женой и переходить к наследникам, которые у них были. В случае если граф умрет первым, что на деле и произошло, земли не должны были автоматически перейти к его законному наследнику, а оставались в руках его второй жены.

Ранний пример такой перемены произошел 5 февраля 1398 года, когда граф подарил свой эссекский манор Клаверинг Ричарду Клитеро, Джону Даррелу и Джону Виттону, которые сразу же вернули собственность "графу и Джоанне, его жене, и наследникам графа"[264]. 6 ноября 1404 года было выдано разрешение на передачу двум служилым людям Уэстморленда, Томасу Грину и Джону Мортону, замка и поместья Шериф Хаттон, а также пятидесяти двух жилых домов, шестидесяти четырех бовате (мера земли равная примерно пятнадцати акров каждый), двенадцати акров лугов, десяти — леса и 200 акров пастбищ, расположенных вокруг деревень Ист Лиллинг, Вест Лиллинг и Корнборо. Как и в случае с Клаверингом, пожалование также позволяло вернуть земли и замок графу с оговоркой, что они будут принадлежать "Джоанне, его жене, и наследникам мужского пола с уделами его первым наследникам"[265].

Очевидно, что такая передача владений было спорным вопросом, и те, кто был лишен наследства в результате действий графа, относились к нему с большим презрением. Первая семья Уэстморленда, а именно дети, которых он имел от Маргариты Стаффорд, по понятным причинам были огорчены таким развитием событий. Их отец собрал значительные земли на севере, которые простирались от Йоркшира до Нортумберленда и от Дарема до Камбрии, и предполагалось, что все они перейдут в руки его старшего сына от Маргариты, его тезки Ральфа. Хотя младший Ральф оставался наследником графства Уэстморленд, которое передавалось только старшему законному наследнику мужского пола, он больше не мог владеть замками Рэби, Шериф Хаттон, Ричмонд и Миддлхэм. Это был горький удар по старшему потомству рода Невиллов, и он, безусловно, свидетельствовал о безжалостности графа. Независимо от того, мог ли он предвидеть это или нет, благосклонность Уэстморленда к Бофортам привела к жестокому разрыву между его детьми от двух матерей, который постепенно вылился в открытый конфликт, всего через десять лет после смерти графа.

Безжалостная или нет, но мотивация решения Уэстморленда была прагматичной — он просто надеялся на то, что его дети, Бофорты-Невиллы, достигнут более значимых высот, чем можно было ожидать от Стаффордов-Невиллов. Большая часть влияния графа на севере, которое в основном было обусловлено постоянным накоплением пожалований и земель за счет его соперников в этом регионе, пришла благодаря его браку с Джоанной Бофорт. Ральф Невилл, несомненно, был искусным администратором, а также регулярно проявлял себя как хороший военачальник в опасном пограничном с Шотландией районе, но продвижение по службе в средневековье часто зависело от влиятельных связей — а их у его второй жены было в избытке.

Для Джоанны ситуация была менее сложной: будущее ее детей имело первостепенное значение, и тот факт, что их пылкая дочь Сесилия стала матерью королей Эдуарда IV и Ричарда III, подтверждает правильность их решения. Однако, по иронии судьбы, именно внуки графини от Ричарда Йорка и Сесилии несли основную ответственность за уничтожение рода Бофортов во время Войны Роз.

К 1413 году, когда племянник Джоанны Бофорт взошел на трон под именем Генриха V, граф Уэстморленд и его жена установили на севере страны свою полную гегемонию, которая выгодно отличалась от гегемонии Джона Гонта в период главенства герцога Ланкастера в конце XIV века. Они создали прочный ланкастерский северо-восток, который, в сочетании с традиционной властью на северо-западе, обеспечивал королям из дома Ланкастеров стабильную поддержку во времена междоусобиц. Невиллы властвовали от Йоркшира до шотландской границы, охватывая значительную часть Уэстморленда, Дарема, Камберленда и Нортумберленда. Они стали практически неприкасаемыми, во многом благодаря связям Бофортов.

11

Время войны

1413–1416 гг

Генрих V взошел на трон имея более сильные позиции, чем его отец, без угроз мятежей и с казной, постепенно избавляющейся от непосильной неплатежеспособности. Его амбиции, слишком долго подавляемые, не знали границ, поэтому не было ничего удивительного в том, что новый король быстро приступил к осуществлению планов вторжения во Францию, полагая, что прочные завоевания могут быть достигнуты только в том случае, если французы не прекратят свою междоусобицу. Генрих считал притязания своего прадеда Эдуарда III на трон Франции справедливыми, и большинство жаждущих войны английских лордов, включая Бофортов, которые сами являлись потомками великого короля, были склонны с ним согласиться.

Подготовка к вторжению заняла почти два года, и тем временем Бофортам было чем заняться. Епископ Генри Бофорт был назначен канцлером вскоре после восшествия короля на трон, что стало хорошим вознаграждением за его твердую поддержку принца в предыдущие годы. 3 июня 1413 года Томас Бофорт, возведенный в графы Дорсет, был вновь утвержден в должности адмирала Англии, Ирландии и Аквитании[266], а 29 июня получил от Совета разрешение официально принять вассальную присягу от гасконцев[267].

Поскольку Томас, герцог Кларенс, спешил домой из Бордо на похороны отца, Дорсет остался в Аквитании в качестве старшего представителя короля в герцогстве и 22 июля был официально назначен лейтенантом короля. Его полномочия были обширны. Уже имея право принимать вассальную присягу от гасконцев, Дорсет теперь мог принимать аналогичные присяги от любых врагов короля, попавших под его контроль, будь то англичане, ирландцы, валлийцы, шотландцы или французы, а также был уполномочен созывать армию, если ему требовалось совершить разрушительные шевоше на вражескую территорию. Если графу требовались средства для таких экспедиций или укрепления обороны, он мог повышать существующие налоги или взимать новые, а также чеканить золотую и серебряную монету от имени своего короля. Чтобы еще больше укрепить позиции своего дяди, король издал приказ по всему герцогству "всем церковникам, дворянам, общинам, королевским чиновникам и королевским сеньорам в регионах подчиняться и присутствовать при королевском лейтенанте, когда они будут ему нужны"[268].

Обладая столь широкими полномочиями, Дорсет не собирался сидеть без дела. Тем летом, намереваясь проверить решимость французов, он вывел войска из Аквитании, быстро захватил города Риберак и Обтер-сюр-Дрон, а затем двинулся на северо-запад к Монтандру и Барбезьё-Сент-Илер. Вступив на территорию Сентонжа, контролируемую арманьяками, люди графа переправились через реку Шаранта, взяли крепости Тайбур и Субиз, располагавшиеся на вершинах холмов, после чего стали угрожать портовому городу Рошфор. Все города, которые атаковал Дорсет, были небольшими укреплениями и находились вблизи стратегически важных речных переправ. Французы, уклонялись от сражение с превосходящими силами англо-гасконцев. Эта предпринятая Дорсетом грамотная тактика шока и трепета, несла для англичан минимальный риск.

В конце концов, французы собрали силы под командованием Жака де Креки, сеньора д'Айи и капитана Тальмона, который укрепил город Сен-Жан-д'Анжели и угрожал "разбить англичан и прогнать их из страны". Однако Дорсет, возможно, предвидел этот шаг, так как в конце июля 1413 года он, с отрядом из 240 латников и 1.200 лучников, перехватил Жака д'Айи и перебил многих из его людей, а самого французского капитана взял в плен и доставил в Бордо. До конца лета англичане контролировали вход в Шаранту, мешая французам снабжать города Коньяк, Ангулем и другие. Томас Бофорт становился занозой в боку французов, хотя недостаток финансирования препятствовал дальнейшему наступлению[269].

К осени французы отправили на юг Иоанна I, герцога Бурбонского, с армией в 1.300 латников и 800 лучников. К 23 ноября герцог отбил Субиз и Тайбур. Измотанная армия Дорсета не могла оказать серьезного сопротивления превосходящим силам противника, тем более что граф с трудом платил своим войскам и пополнял запасы. В Англию было отправлено отчаянное обращение, в котором Дорсет подчеркивал, что его положение в герцогстве находится под серьезной угрозой. Король Генрих должным образом распорядился о выделении своему дяде чрезвычайной субсидии в размере 5.600 фунтов стерлингов и 500 снопов стрел для лучников, на которые лейтенант Аквитании должен был обеспечить дальнейшую безопасность герцогства[270].

Дорсет решил, что единственный способ добиться этого — заключить с французами перемирие на год, которое был ратифицировано 2 февраля 1414 года. Его краткосрочная цель — разорить сельскую местность вокруг Аквитании, ослабив при этом несколько гарнизонов, — была достигнута, и граф, со своими людьми, отступил в Бордо, чтобы в течение весны восстановить силы, где его план по сбору налогов для возобновления кампании был затруднен обеднением города. Вскоре после этого он отбыл в Лондон[271].

Усилия Томаса в Аквитании не остались без награды. 14 июля 1414 года ему был пожалован город Стратфорд-Лэнгторн в Эссексе для размещения его свиты и лошадей, когда его вызывали в Парламент в Вестминстере; 22 сентября Дорсет получил опеку над всеми замками, лордствами и владениями недавно умершего Уильяма де Роса, 6-го барона Роса из Хелмсли, пока наследник Роса Джон не достигнет совершеннолетия[272]. Если заслуги графа получали признание короля, то он в свою очередь стремился вознаградить усилия тех, кто от него зависел, то есть многочисленных слуг и чиновников, которые выполняли его приказы по всему герцогству и за его пределами.

21 сентября 1413 года клерк Дорсета Филипп Кэкстон получил пожизненное право хранить все бумаги, протоколы и реестры, а другой клерк по имени Йохан Мулини был назначен администратором Борделе — оба за хорошую службу, которую они сослужили Дорсету. 6 декабря оруженосец по имени Бернат Дюпи получил все земли и владения, ранее принадлежавшие Раймону-Гийому де Го, сеньору де Кастетс-ан-Дорт, "за его хорошую службу Бофорту и в войнах Генриха IV". А некоторые получили еще большие вознаграждение, так 17 июля 1414 года рыцарь из свиты Дорсета был возведен в ранг барона, опять же за услуги, оказанные графу[273].

В Англии в течение всего лета 1414 года продолжалась подготовка к ожидаемому вторжению Генриха V во Францию: огромное количество оружия и осадного оборудования закупалось во всех уголках королевства, а также стандартные запасы провизии, такие как зерно и эль. Такая операция требовала значительного финансирования, и богатейшие люди королевства были вынуждены предоставить короне займы. Генри Бофорт, как самый богатый епископ Англии, оказался услужливым кредитором и выделил на предприятие своего племянника значительную сумму в размере 1.333 фунтов 6 шиллингов 8 пенсов[274].

Когда 19 ноября 1414 года в Вестминстере собрался Парламент, именно епископ Винчестерский, как канцлер, открыл, обещавшее быть напряженным, заседание. Не теряя времени, он сразу перешел к делу. Король хотел войны с Францией, и епископу Бофорту было поручено изложить суть дела. Не уклоняясь от своих обязанностей, епископ смело объявил всем присутствующим лордам, включая своего брата Дорсета, что

наш светлейший господин король желает, чтобы против его врагов за пределами королевства были предприняты добрые и мудрые действия, и что он будет стремиться к возвращению наследства и прав на его корону за пределами королевства, которые долгое время неправомерно удерживались со времен его прародителей, королей Англии[275].

Это было не просто хвастовство, а скорее декларация о намерениях из уст одного Генриха, передающая пожелания другого. Перед окончанием сессии Парламента епископ повторил решительную позицию короля, твердо заявив, что "человеку дано время мира и время войны". Поскольку король считал, что настало время войны, его канцлер Бофорт потребовал от Палаты Общин двойной субсидии в виде налога. Как правило, горожане и духовенство облагались налогом в десятую часть стоимости всего движимого имущества, в то время как менее обеспеченные сельские общины были вынуждены платить пятнадцатую часть. Епископ потребовал увеличить эти стандартные суммы в два раза, что являлось непопулярной мерой при любом режиме. После некоторого обсуждения вопроса Парламент неохотно удовлетворил требование, настояв предпринять последнюю попытку договориться о мире.

Мирные переговоры начались в начале 1415 года, когда 2 февраля английское посольство во главе с Томасом Бофортом отправилось в Париж. Этот визит совпал с получением графом первого из нескольких поэтапных платежей на общую сумму 5.397 фунтов 6 шиллингов 4 пенсов, которые ему причитались в качестве жалования за службу в Аквитании, что было благоразумным шагом со стороны Совета, который стремился избежать любых внутренних конфликтов накануне вторжения во Францию[276].

В дипломатической миссии Дорсета сопровождали Ричард Куртене, епископ Норвичский, Ричард Грей, 4-й барон Грей из Коднора, и королевские эсквайры Уильям Буршье, Джон Филип и Уильям Портер. Французский хронист Ангерран де Монстреле сообщал, что во время пребывания во французской столице английское посольство, имея при себе шесть сотен лошадей, остановилось в Тампле и "так великолепно держало себя" во время проезда по городу, что парижане "были очень поражены". 10 февраля, как только англичане разместились в своих апартаментах, они были приняты Карлом VI, который устроил "очень грандиозный праздник еды, питья, реверансов и танцев", причем король назначил распорядителем празднества герцога Алансонского. На празднике также присутствовали королева Франции и герцоги Брабантский и Орлеанский.

Во время своего пребывания в столице Франции Дорсет и его спутники были также приглашены в королевский дворец Сент-Уэн, чтобы стать свидетелями турнира между тремя португальскими и тремя французскими рыцарями. Поскольку Англия была давним союзником Португалии, графу была оказана честь представить португальцев публике, фактически спонсируя их участие. Но к его разочарованию, три рыцаря выступили неудачно и были побеждены превосходящими их по мастерству противниками, сдавшись, чтобы спасти свои жизни. Томас Бофорт был публично опозорен, но у него не было другого выхода, кроме как подавить свой гнев, поскольку он находился в гостях у французского короля и этот частный инцидент мог послужить поводом для предстоящей войны[277].

Большая часть обсуждений во время мирных переговоров была посвящена помолвке Генриха V с принцессой Екатерина, младшей дочерью Карла VI. То, что англичане искренне желали заключить брачный союз, не вызывает сомнений, но он мог быть заключен только на условиях Генриха, а не французов. Английские послы выдвинули несколько необоснованных требований, касающихся территорий, и, не желали идти ни на какой компромисс. Таким образом переговоры закончились безрезультатно. Поблагодарив хозяев за гостеприимство, возможно, в случае с Дорсета, сквозь скрежет зубовный, английские посланники покинули Париж, по пренебрежительному выражению Адама из Уска, "так ничего и не добившись"[278].

Из множества территориальных требований, выдвинутых посольством Дорсета, одно заслуживает особого внимания. Послы, а возможно, и сам граф, потребовали вернуть в руки короля Генриха фьеф Ланкастеров, замок Бофор, захваченный французами в 1369 году, то есть более сорока лет назад. Что стояло за этим требованием? Изначально замок перешел во владение его предков в XIII веке, поэтому претензии короля были формально обоснованными, но не лишним будет предположить, что замок предназначался его дядям, так как они получили свою фамилию по его названию. Конечно, скорее всего, Генрих знал, что такие требования будут отвергнуты, и это было лишь символическим жестом для его родственников.

Миссия Томаса Бофорта изначально не была рассчитана на успех. На самом деле, пока Дорсет находился в Париже, его брат-епископ был занят собственным дипломатическим поручением, гораздо более важным для Генриха V. Король не хотел мира, он хотел войны, а для этого ему нужны были деньги. 14 марта 1415 года королевское посольство, включая епископа, было отправлено в Гайлдхолл, чтобы обратиться к мэру Лондона и олдерменам с просьбой о колоссальном займе в 10.000 марок. Канцлера Бофорта поддержали братья короля, герцоги Бедфорд и Глостер, его кузен Эдуард, герцог Йорк, и Генри Чичеле, который сменил Томаса Арундела на посту архиепископа Кентерберийского после смерти последнего в феврале предыдущего года. Это была внушительная, хотя и пугающая группа людей, специально собранная для того, чтобы подкрепить срочность просьбы короля. Генрих отправил не просто послов, а своих самых лучших и высокопоставленных подданных. Мэр, как и следовало ожидать, согласился на просьбу, хотя у него и не было особого выбора в этом вопросе, но он получил залог в виде золотой шейной цепи, украшенной драгоценными камнями[279].

Роль Дорсета в подготовке к войне не закончилась с его дипломатической миссией в Париж. 19 марта в качестве адмирала он получил от короля приказ проконтролировать сбор английского флота, возможно, используя часть денег, полученных его братом Генри от мэра. Графу было поручено "по неотложным причинам" организовать, от имени короля, "реквизицию всех кораблей, барж, балингеров и других судов в Англии", и доставить их в порт Саутгемптон. Это было масштабное мероприятие, поскольку королевство имело сотни портов от Корнуолла до Нортумберленда, но, тем не менее, Дорсет должен был организовать и завершить процесс реквизиции не позднее 8 мая[280].

Весной 1415 года Бофорты также посетили ряд заседаний Совета, еще больше утвердив свое главенствующее положение в планах Генриха V по вторжению во Францию. На заседании, состоявшемся 16 апреля в Вестминстере, присутствовали сорок три представителя знати, включая всех четырех королевских герцогов, двух архиепископов, восьмерых епископов и девятерых графов[281]. Рядом с Томасом и Генри Бофортами сидел их зять Ральф Невилл, что дало им редкую возможность провести некоторое время в обществе друг друга. Как канцлер, епископ Бофорт отвечал за ведение заседаний, которые в основном были посвящены графику платежей за предстоящую кампанию.

Ведя переговоры от имени короля, он поинтересовался, можно ли выплатить собравшимся лордам вознаграждение за первые три месяца службы заранее, а все последующие квартальные выплаты производить с отсрочкой. Такая политика не пользовалась популярностью, поскольку в этом случае отдельные капитаны оставались бы без средств к существованию. Выслушав суть дела, лорды удалились из зала, чтобы обсудить просьбу вдали от епископа, а когда они вернулись, Дорсет вышел вперед, чтобы сообщить своему брату об одобрении лордов. Сговорились ли Бофорты заранее, чтобы обеспечить положительный ответ? Очень маловероятно, что братья, по крайней мере, не обсуждали этот вопрос наедине.

Через два дня Совет вновь собрался, чтобы определить размер жалования для каждого солдата, и было решено, что каждый герцог, участвующий в кампании, будет получать одну марку за день службы, а граф — полмарки. Барону полагалось 4 шиллинга в день, рыцарю — 2 шиллинга, а эсквайру — 12 пенсов. Лучнику, между тем, полагалось всего 6 пенсов, а каждой роте латников из тридцати человек — 100 марок в квартал. Епископ Бофорт также объявил, что герцог Бедфорд назначен управлять Англией, пока короля не будет в стране, а помогать ему в этом будет Совет из девяти человек, в который вошли он сам и его зять, граф Уэстморленд. Дорсет, однако, был необходим во Франции[282].

24 мая Бофорты посетили еще одно собрание в приорстве Блэкфрайерс, где вместе с Томасом ФицАланом, графом Арунделом, встретились с членами богатой итальянской общины Лондона. Они намеревались пополнить военную казну короля, убедив собравшихся, среди которых было шесть купцов из Флоренции, четыре из Венеции и два из Лукки, что они должны заплатить королю, если хотят и дальше торговать в его королевстве. Если же они платить откажутся, то король может заключить их в тюрьму. Бофорты и Арундел потребовал от флорентийцев сумму в 1.200 фунтов стерлингов, а от венецианцев и луканцев — 1.000 и 200 фунтов стерлингов соответственно. Это была не вежливая просьба, а откровенное вымогательство.

Хотя стоит поставить под сомнение столь предосудительные с моральной точки зрения действия Бофортов, этот эпизод лишь продемонстрировал, под каким давлением находились люди короля в 1415 году, чтобы собрать необходимые средства, в которых нуждался Генрих V для своего дорогостоящего предприятия. Итальянские купцы, в свою очередь, не были столь сговорчивы, как того хотели братья, и "поскольку они отказались одолжить такие суммы нашему господину королю, их заключили под стражу в тюрьму Флит"[283]. Бофорты могли действовать безжалостно и даже бесчестно, но именно такая готовность выполнять любые приказы сделала эту пару для короля незаменимой.

30 июня, когда подготовка к вторжению достигла завершающей стадии, несколько французских послов прибыли в Винчестер для последнего раунда мирных переговоров с Генрихом V. Встреча проходила во дворце епископа Бофорта в Вулвси, и неудивительно, что мудрый канцлер играл в ней ключевую роль. Вряд ли в его характере было отсиживаться в сторонке. Переговоры так и ничего и не достигли, да и с самого начала были бессмысленными. Более того, ситуация быстро ухудшилась до такой степени, что французский посланник оскорбил Генриха V, намекнув, что он не является законным королем Англии и тем более не имеет никаких прав на Францию. Дядя короля, епископ Винчестерский, яростно вмешался и заявил, что если Франция действительно хочет избежать дорогостоящей и кровопролитной войны, то она должна немедленно отдать Нормандию, Анжу, Турень, Пуату, Мэн и Понтье, а также руку принцессы Екатерина[284].

Французские послы предсказуемо отказались рассматривать подобные требования и, как и их английские коллеги ранее в том же году, уехали, ничего не добившись. 5 августа из Саутгемптона Генрих V написал Карлу VI, "своему кузену и противнику во Франции", сокрушаясь, что если раньше "благородные королевства Англии и Франции были едины, то теперь они разделены". Теперь же он намерен добиваться "восстановления прав, жестоко от нас отторгнутых", и воссоединения двух королевств[285]. Это было официальное объявление войны.

Армия, собравшаяся на южном побережье, была огромной, а ее ядром стал граф Дорсет. В армию входил широкий круг людей из всех слоев общества, как военных, таких как рыцари и оруженосцы со своими пажами и слугами, лучники и пикинеры, так и невоенных профессий, таких как рудокопы, хирурги, плотники, изготовители стрел и луков. Присутствовал административный и церковный персонал — клерки и слуги, а также деканы и капелланы для удовлетворения любых религиозных потребностей. Также был набран оркестр трубачей, волынщиков и менестрелей, которым поручалось развлекать уставших от сражений солдат в конце тяжелого дня. Каждый капитан, назначенный для участия в экспедиции, включая Дорсета, должен был заключить с королем контракт на предоставление определенного количества людей, за что получал вознаграждение в соответствии с условиями, оговоренными на заседании Совета в апреле. На случай, если король не вернется из похода живым, он составил завещание, назначив душеприказчиками, среди прочих, Генри Бофорта, Томаса Бофорта и Ральфа Невилла[286].

Перед самым отплытием армии на континент был раскрыт заговор с целью убийства короля, который грозил сорвать всю кампанию. 31 июля Эдмунд Мортимер, двадцатитрехлетний граф Марч, сообщил королю о заговоре, возглавляемом его зятем Ричардом, графом Кембриджем, младшим братом герцога Йорка. Марч заявил о своей невиновности, утверждая, что сообщил королю о заговоре, как только ему стало о нем известно, и уже через неделю Кембридж оказался на плахе вместе со своими товарищами по заговору Генри Скроупом, 3-м бароном Скроупом из Мэшема, и сэром Томасом Греем. 11 августа армия, в рядах которой был и Томас Бофорт, наконец отплыла во Францию.

* * *

Через три дня англичане высадились на побережье Шеф-де-Ко в устье Сены и в течение нескольких дней окружили портовый город Арфлёр, который был осажден "с суши и с моря"[287]. Осада оказалась сложнее, чем предполагалось, и потребовала использования подкопов и тяжелой осадной артиллерии. Согласно рассказу Адама Уска, король Генрих неустанно "сотрясал стены города своими машинами и пушками",[288] а Croyland Chronicle (Кроулендская хроника) сообщает, что Арфлёр "энергично атаковали, бросая в него огромные массы камней", как будто англичане "играли с французами в игру, известную как теннис"[289]. Эта тактика, постепенно привела к разрушению городских оборонительных сооружений.

Пятинедельная осада завершилась 23 сентября 1415 года, когда осажденные горожане не смогли больше противостоять натиску осаждающих. Это был горько-сладкий момент для англичан, которые потеряли много людей от дизентерии — страшного и часто смертельного "кровавого потока", распространившегося в их лагерях. Среди умерших от болезни были епископ Норвичский и графы Саффолк и Арундел, а брат короля Томас, герцог Кларенс, также заболев, был вынужден вернуться в Англию для выздоровления. Предполагалось, что французы попытаются вернуть город при первой же возможности, поэтому король обратился к "своему очень дорогому дяде" Дорсету и назначил его капитаном, снабдив "достаточным количеством людей", чтобы гарантировать, что Арфлёр останется в руках англичан[290]. Любому горожанину, присягнувшему на верность английскому королю, разрешалось остаться в Алфлёре и даже вступить в гарнизон, но в противном случае Дорсету было приказано "выгнать всех мужчин, женщин и детей, и разместить в городе англичан"[291]. Возможно, Томас Бофорт и сомневался в столь безжалостном приказе, но в конечном итоге, как верный подданный, он выполнял свой долг. Тонкости управление городами и замками он постиг десятилетием ранее, когда был капитаном Ладлоу. Однако французы оказались гораздо большей угрозой, чем валлийские повстанцы.

8 октября, после отдыха, король и его армия расстались с небольшим контингентом Дорсета и двинулись через Нормандию в сторону Кале, намереваясь найти убежище на предстоящую зиму на подконтрольной англичанам территории. Большую часть пути их преследовали более крупные французские силы, и в итоге две армии сошлись лицом к лицу 24 октября у деревень Азенкур и Трамекур. Французы перекрыли дорогу на Кале, который находился всего в сорока милях к северу, и у уставшей, голодной и больной английской армии не было другого выхода, кроме как пробиваться с боем. На следующее утро, в день праздника Святого Криспина, на вязком от прошедшего дождя поле, две армии столкнулись в кровопролитной битве, и англичане, вопреки всем ожиданиям, одержали выдающуюся победу.

Король Генрих, "храбрый и подобный льву"[292], имел в своем распоряжении всего около 1.500 латников, но у него было около 7.000 лучников. Хорошо обученный лучник был способен выпустить дюжину стрел в минуту, а тысячи лучников обеспечить шквал из десятков тысяч стрел, падающих с неба на ряды противника. Французская кавалерия и спешенные латники, обремененные доспехами, фатально не учли вязкую грязь поля боя и были буквально расстреляны английскими лучниками. Когда их запасы стрел были исчерпаны, лучники отложили свои луки и стали мужественно сражаться "мечами, топорами, молотами и клевцами, убивая всех на своем пути"[293].

Это была кровавая резня эпического масштаба, а потери французов исчислялись тысячами. За одно утро было уничтожено целое поколение французской знати: три герцога, восемь графов, виконт и архиепископ, а также коннетабль и адмирал Франции. Потери англичан были значительно меньшими, хотя и с их стороны погибли два знатных аристократа — Эдуард, герцога Йорк, и Майкл де ла Поль, граф Саффолка, который унаследовал свой титул всего несколькими неделями ранее после смерти своего отца под Арфлёром.

Пока уставшая армия короля Генриха двигалась к Кале, новости о его впечатляющей победе, 29 октября, достигли Лондона, а подробности были объявлены горожанам со ступеней собора Святого Павла. В тот же день епископ Бофорт возглавил благодарственную службу в соборе, а в церквях по всему городу зазвучал Te Deum. Генрих триумфально въехал в Лондон 23 ноября, предварительно сделав остановку в Кентербери, чтобы вознести благодарственную молитву у раки Томаса Бекета, рядом с которой находились могилы его отца Генриха IV и дяди Джона Бофорта. Король покинул Англию, будучи сыном узурпатора и мишенью для покушения со стороны собственных подданных. Вернулся же он героем-завоевателем, великим победителем при Азенкуре, которого с гордостью поддерживали ликующие подданные. Событие, произошедшее в одно единственное утро в Пикардии, сделали для легитимности Ланкастеров на троне Англии столько же, сколько предыдущие пятнадцать лет вместе взятые. Хотя ни Генри, ни Томас Бофорт не присутствовали на поле боя, после их трудов по подавлению нескольких восстаний в предыдущее царствование они не могли не оценить такой поворот судьбы.

Однако в ближайшее время Дорсету было чем заняться в Арфлёре, хотя ему и помогали заместители Томас Керью, Джон Блаунт и Джон Фастольф, последний из которых вдохновил Шекспира на создание трусливого персонажа пьесы Фальстафа. По замыслу графа, Арфлёр должен был стать вторым Кале, обеспечив англичанам еще один путь во Францию. Для этого ему выделили 300 латников и 900 лучников. Записи казначейства, датированные 31 декабря 1415 года, показывают, что в течение мрачных зимних месяцев были предприняты первые попытки обеспечить поставки для восстановления города: специально были выделены мука и вино, чтобы прокормить сотни каменщиков, плотников и кузнецов. Также были отданы распоряжения о снабжении Арфлёра волами, овцами, свиньями и рыбой[294]. Тем не менее, проект по заселению Арфлёра, как и Кале, постоянно страдал от недостатка финансирования, и Томас столкнулся со многими из тех же проблем, что и его брат Джон десятилетием ранее.

Английская миграция в город поощрялась: у местных жителей собственность изымалась, а имеющиеся документы на владение сжигались, чтобы убедить поселенцев пересечь Ла-Манш. Это была причудливая идея; несмотря на гарнизон в 1.200 человек, Арфлёр оставался уязвимым для нападений и представлял собой опасный форпост на вражеской территории. Может быть, он и находился прямо через пролив от южного побережья Англии, но расстояние было значительно больше, чем между Дувром и Кале. Дорсет и его люди полностью зависели от поставок провизии из таких портов, как Саутгемптон и Портчестер, но снабжение оказалось ненадежным: английские корабли регулярно подвергались нападению со стороны французов. У графа явно было много работы.

25 ноября Совет назначил двух человек, которые должны были отправиться в Арфлёр и оценить состоянии города, обратив особое внимание на укомплектованность артиллерией. Комиссарам, Уильяму Ловени и Гиру Флуру, было приказано передать графу 3.640 фунтов стерлингов для выплаты жалования гарнизону, хотя было специально оговорено, что эти деньги должны покрыть и расходы на закупку овса для лошадей[295]. Хотя выделенная сумма была немалой, денег хватило ненадолго. Дорсет должен был проявлять изобретательность, выполняя свои обязанности капитана, удерживая демотивированный и голодный гарнизон и сохраняя хрупкий мир между английскими солдатами и французскими жителями. Он также должен был жестко поддерживать дисциплину, но при этом быть спокойным и уравновешенным. Кроме того, он должен был быть доступным и сострадательным для просящих, а также открытым для компромисса, если того требовала ситуация. Для этой должности требовался всесторонне развитый и уважаемый человек, и то, что Дорсет был выбран вместо любого другого дворянина, говорит о том, что король был полностью уверен в способности своего дяди добиться успеха.

Незавидное финансовое положение Дорсета, должно быть, послужило причиной его опрометчивой экспедиции в марте 1416 года, когда он вывел отряд из Арфлёра в поисках продовольствия и припасов. Хотя финансирование из Лондона продолжало периодически поступать, а граф провел Рождество 1415 года в столице, лично подав прошение королю, к весне гарнизон испытывал заметную нехватку вооружения и продовольствия. 9 марта Дорсет взял дело в свои руки и с тысячей человек, включая его заместителя Керью и гасконского рыцаря по имени Дженико д'Артуа, выступил из города. Рейдерский отряд направился на северо-восток и быстро разграбил небольшой городок Каньи, прежде чем возле Уэнвиля их заметил проезжавший мимо французский патруль. Когда позднее Дорсет и его солдаты добрались до Вальмона, англичане обнаружили там не продовольствие и припасы, а грозную французскую армию под командованием графа Арманьяка.

Томас Бофорт был опытным солдатом, имевшим более чем десятилетний опыт сражений, и, выйдя из ворот Арфлёра, он должен был ожидать определенного сопротивления. Тем не менее, мрачная реальность столкновения с превосходящими силами Арманьяка, должно быть, оказалась неожиданной. Не имея практически никаких шансов, Дорсет построил своих людей в оборонительную позицию и мужественно отразил несколько лихих кавалерийских атак, заставив французского монаха из Сен-Дени отметить, что "несмотря на удивление, которое неожиданное нападение всегда вызывает даже в самых неустрашимых сердцах, англичане стойко сопротивлялись"[296].

Но каким бы упорным ни было сопротивление, французы постепенно прорвали ослабленные ряды англичан, и Дорсет, возможно, получивший ранение, приказал своим людям отступить во рвы вокруг городских стен Вальмона[297]. Арманьяк тщетно пытался убедить англичан сдаться без дальнейшего кровопролития, но Дорсет держался твердо. Считается, что граф гордо ответил французскому герольду: "Передай своему господину, что англичане не сдаются!"[298] Такой язвительный ответ, похоже, соответствует тому, что мы знаем о смелом характере Бофорта, хотя ни один современный источник не подтверждает эту фразу. Однако такое мужество английского командующего не помешало французам разграбить обоз Дорсета, и солдаты Арманьяка растащили военные припасы и продовольствие, награбленные англичанами во время их рискованной вылазки из Арфлёра.

Потеряв несколько человек и лошадей во время стычки, Дорсет прекрасно понимал, что рискует подвергнуться полному разгрому, если и дальше будет активно сопротивляться. Поскольку капитуляция была немыслима, граф под покровом темноты вывел свой отряд из рвов и попытался укрыться в окрестностях, бежав на восток по направлению к городу Фекан и пройдя через лес Ле Лож, добрался Этрета. После тяжелого двадцатимильного перехода вдоль побережья, англичане обогнули мыс Кап-де-ла-Эв, пока не вышли к устью Сены. Когда вдали уже показались стены Арфлёра, к ужасу измученных английских солдат, появилась вторая французская армия под командованием маршала Луи де Луаньи.

К счастью для Дорсета, французы оказались опрометчивы в своих попытках настичь его людей и неверно оценили крутой спуск к берегу. Англичане сражались, не жалея сил, и сумели пробить себе путь через беспорядочные ряды французов в Арфлёр, останавливаясь лишь для того, чтобы забрать у погибших все полезное. Хоть рейд Дорсета и закончился провалом, ему все же посчастливилось спастись. Однако отчаянные люди прибегают к отчаянным мерам, и, судя по последующим действиям, граф явно был отчаянным человеком.

Хотя серия столкновений, позже получившая название сражением при Вальмоне, была воспринята в Англии как поднимающий боевой дух триумф над французами, для Дорсета ситуация оставалась чрезвычайно опасной. В то время как Адам из Уска писал в своей хронике, как граф "убил французов, напавших на него, числом в две тысячи человек"[299], Дорсет также был занят написанием, в его случае — страстного письма в Совет с мольбой о помощи.

В письме, датированном 14 апреля 1416 года, он напоминал Совету, что часто обращался к нему с просьбой о помощи, в частности о выделении артиллерии для дальнейшей обороны города. Дорсет жаловался, что потерял много лошадей, предположительно ссылаясь на сражение при Вальмоне, и объяснял, что из-за суровых условий, его люди очень нуждаются в продовольствии, особенно в хлебе и мясе. Граф кратко добавил, что без таких поставок он может быть вынужден покинуть свой пост, а это немыслимая для короля ситуация. Была ли угроза Дорсета искренней, неизвестно, но он явно находился в тяжелом положении, неся личную ответственность за голодающий и поредевший гарнизон, который в любой момент мог обратить свой гнев на своего командира. С едва скрываемым гневом Дорсет дал понять, что разочарован обращением с ним, и поэтому отправляет в Лондон своего казначея Томаса Барнеби, фуражира Реджинальда Кертиса и сэра Джона Скадамора, чтобы они от его имени обратились к королю и Совету[300].

Письмо достигло своей цели: Кертису выдали 2.000 фунтов стерлингов и снабдили элем и зерном, а в также пообещали доставить 1.000 луков, 2.000 тетив, 100 арбалетов, 200 бочек меда, 100 туш говядины, 2.000 туш свинины и неуказанное количество зерна, пива, солода, овса, гороха, бобов, уксуса, несоленой рыбы и морского угря[301]. В дальнейшем Арфлёр был лучше обеспечен провизией и оставался в руках англичан в течение следующих двух десятилетий, пав перед французами только в 1435 году. Если бы не упорство Дорсета зимой 1415 года и весной следующего года, оккупация продлилась бы меньше года.

В октябре 1416 года в Вестминстере собрался Парламент, главной целью которого было предоставление финансирования для продолжения войны во Франции. Епископ Бофорт снова был ответственен за изложение позиции короля, предусмотрительно приуроченное к годовщине Азенкура. Генри начал заседание с явно патриотической речи, объявив, что знаменитая победа в предыдущем году была волей Божьей. Собравшихся лордов умоляли предоставить королю деньги, необходимые для продолжения борьбы со злобными французами, которые не проявляли особого желания идти на мировую. Это был новый призыв к войне, и хитрый канцлер оказался весьма убедителен: Парламент пообещал двойную субсидию в виде налогов.

18 ноября, когда сессия Парламента близилась к завершению, Томас Бофорт получил публичное признание своих усилий: за "заслуги перед королем и королевством по обе стороны морей" он был возведен в герцоги Эксетер на всю оставшуюся жизнь, дополненную аннуитетом в 1.000 фунтов стерлингов[302]. Если он и затаил обиду на обращение с ним короля и Совета во время его нахождения в Арфлёре, то герцогский титул был, несомненно, достаточной компенсацией за перенесенные невзгоды. Как только Дорсет стал Эксетером, он возвысился до статуса, которого могли надеяться достичь лишь немногие дворяне в стране. На самом деле, к моменту возвышения Томаса в королевстве было всего три герцога: Кларенс, Глостер и Бедфорд, и все они были братьями короля. Если и были какие-то сомнения в том, насколько Томас Бофорт был уважаем английскими пэрами, Уолсингем отметил, что некоторые задавались вопросом, достаточно ли ежегодного дохода в 1.000 фунтов стерлингов, предоставляемого герцогством, считая, что эта сумма "не соответствует заслугам столь великого человека"[303]. Это может объяснить, почему 25 мая 1417 года Эксетеру была предоставлена опека над девятилетним Джоном де Вером, графом Оксфордом. Хотя герцогу было поручено только управлять владениями де Вера, любые поступления от различных замков, домов и лесных угодий, связанных с графством Оксфорд, включая колоссальный замок Хедингем в Эссексе, значительно увеличивали его доход[304].

Герцогский титул стал для Томаса вершиной удивительного взлета, особенно если учесть, что он был младшим и по сути внебрачным сыном. Его отец мог быть самым богатым дворянином в Англии, но Томас всегда был последним в очереди, когда дело доходило до дарений. Родственные связи, конечно, сыграли свою роль в его становлении в юности, но по мере взросления именно его поступки, характер и способности позволили ему добиваться успеха в любом деле, которое ему поручали. Занимая должности от капитана до адмирала и от канцлера до графа он всегда оказывался компетентным, надежным и заслуживающим доверия. Немного не дожив до своего сорокалетия, Томас Бофорт заслужил право называться герцогом.

12

Констанц, Руан и Труа

1417–1420 гг

Война во Франции получила новый импульс в начале 1417 года благодаря решимости Генриха V продолжать кампанию за Ла-Маншем до тех пор, пока он не заставит французов передать корону Франции в его руки. Его амбиции не могли быть удовлетворены периодическими демонстрациями военной мощи на севере Франции, и Генрих жаждал поставить своего противника на колени так, как ранее пытался сделать его прадед Эдуард III. Стратегия короля заключалась в том, чтобы сначала завоевать Нормандию, которую он считал своим законным наследством благодаря происхождению от герцога, Вильгельма Завоевателя, и которая находилась во владении английских королей до тех пор, пока Генрих III не отказался от своих притязаний в 1259 году. Теперь Генрих V считал возвращение утерянных владений делом личной чести. Конечно имело значение и то, что с географической точки зрения Нормандия представляла собой отличную базу для дальнейшего продвижения во Францию.

Получив дополнительное финансирование благодаря усилиям канцлера Генри Бофорта во время заседания Парламента в октябре 1416 года, значительная армия покинула Саутгемптон в конце июля 1417 года и высадилась к югу от устья Сены в Туке. К 18 августа королевская армия расположилась лагерем под Каном, с его грозным замком возвышавшимся над городом на скалистом выступе. Монстреле считал Кан "очень сильным и многолюдным"[305] городом, окруженным крепостными стенами и разделенным рекой Орн на два отдельных поселения. Кан, в Нормандии, уступал лишь Руану, и славился добычей известняка. Не без оснований английский король рассматривал Кан как свою потенциальную штаб-квартиру на будущее. Ему просто необходимо было его захватить.

В городе было два аббатства, возведенных по приказу Вильгельма Завоевателя: мужское аббатство к западу города и женское аббатство на востоке, и Генрих с относительной легкостью захватил оба расположившись лагерем в одном, в то время как его брат Кларенс занимал другое. Братья Ланкастеры поделили Кан на два сектора осады, обстреливая городские стены из пушек и пытаясь заставить горожан сдаться. Этому способствовало то, что стены обоих аббатств были значительно выше городских, что позволяло англичанам обстреливать из своих орудий улицы внутри города, вызывая панику и смятение среди осажденных жителей. Таким образом падение города было лишь вопросом времени, и 8 сентября, менее чем через месяц после начала осады, английская армия с триумфом вступила на улицы Кана, а через две недели сдался и замок.

Из Кана основная часть английской армии двинулась на юг и быстро захватила города Аржантан и Алансон, а Кларенс двинулся на север и взял города Байе и Лизье. Систематическое завоевание продолжалось и после Рождества: в феврале 1418 года был захвачен Фалез, родина Вильгельма Завоевателя, а в июне — Пон-де-л'Арк. Завоевание Нормандии, как и рассчитывал Генрих V, шло полным ходом.

Пока король, Томас Бофорт и цвет английской знати были заняты во Франции, епископ Бофорт был занят собственной кампанией. Летом 1417 года канцлер заявил о своем желании отправиться в паломничество в Святую Землю, очевидно, желая пойти по стопам своего единокровного брата-крестоносца Генриха IV. Король согласился с решением своего дяди, и 21 июля 1417 года скрепил печатью охранные грамоты для епископа Винчестерского, чтобы тот мог пересечь территории ряда государств располагавшихся между Лондоном и Иерусалимом, некоторые из которых могли оказаться враждебными для странствующего английского прелата королевской крови. Два дня спустя Генри Бофорт официально отказался от должности канцлера, передав ее Томасу Лэнгли, епископу Даремскому, и уладив свои личные дела в королевстве, стал готовиться к отъезду запланированному на середину августа 1417 года[306].

К началу сентября епископ был в Брюгге, завершив первый этап своего путешествия. Внешне все выглядело как обычное паломничество. Однако Генри Бофорт был не слишком набожным человеком, и внезапное желание идти по стопам Христа было не в его характере, до сих пор уделявшего основное внимание светским, а не духовным вопросам. Действительная причина его внезапной поездки за границу вскоре стала очевидной, и хотя она касалась религиозных дел, участие в них Генри было сугубо политическим[307].

С 1414 года в германском городе Констанц заседал Церковный Собор, собравший самых ученых представителей католической Церкви Европы, чтобы положить конец папскому расколу, который разделял христианский мир на протяжении почти сорока лет, — конфликту, имевшему скорее политические, чем теологические корни. В последние годы три епископа одновременно претендовали на звание законного понтифика, что превращало в насмешку этот священный сан. Каждый кандидат имел поддержку разных стран Европы, которая часто изменялась в зависимости от геополитической ситуации. Предсказуемо, что Франция и Англия заняли противоположные позиции.

Собор проходил под руководством Сигизмунда, короля римлян, который уже добился отставки Пап Иоанна XXIII и Григория XII в 1415 году и отлучения от церкви третьего претендента Бенедикта XIII после того, как тот отказался последовать примеру своих конкурентов. Большая часть 1417 года прошла в дебатах о том, что должно быть приоритетом для Собора — церковная реформа или избрание устраивающего всех Папы, и как только общее мнение высказалось в пользу папских выборов, Генрих V захотел убедиться, что любой будущий понтифик будет соответствовать политическим устремлениям Англии. Было принято решение направить в Констанц своего самого умелого прелата, чтобы придать веса английской делегации, и этим прелатом стал проницательный Генри Бофорт.

Это поручение вполне устраивало епископа, который был не из тех, кто уклоняется от такой серьезной ответственности. Когда король и большинство знати собирались отправиться во Францию, Генри Бофорт, вероятно, тоже не испытывал особого желания оставаться в Англии. Как его брат Томас добивался славы и почестей в Нормандии своим мечом, так и Генри был полон решимости добиться того же в Констанце словами и интригами. Любые возможные выборы нового Папы откладывались из-за того, что Сигизмунд желал проведения церковной реформы, и задачей епископа Бофорта было донести до упрямого короля римлян желание английского монарха, который хотел, чтобы выборы состоялись как можно скорее. Вскоре после прибытия умеющего убеждать епископа, в начале октября Сигизмунд отступил, и долгожданные выборы наконец начались. Самого епископа Бофорта, даже рассматривали в качестве кандидата на папство, что, учитывая его амбициозную натуру, вероятно, мало кого удивило. Однако, несмотря на все притязания Генри, англичанин вряд ли получил бы широкую поддержку, и 11 ноября Папой был избран итальянец Оддоне Колонна, принявший имя Мартин V.

Новый Папа стремился вознаградить всех тех, кто способствовал его избранию, и Генри Бофорт, как глава английской делегации, не был обойден милостью нового понтифика. 18 декабря 1417 года хитроумный епископ удостоился высшей чести — его возвели в кардинальское достоинство, и это престижное повышение, должно быть, вызвало большую радость в окружении епископа. Стать кардиналом означало обрести необычайное влияние в Церкви, пользоваться личной благосклонностью Святого Отца и возвыситься над всеми другими церковными деятелями, за исключением коллег-кардиналов. Для Генри Бофорта это было знаменательным событием, и, учитывая, что Папа-англичанин был ни для кого неприемлем, это была, вероятно, самая высокая ступенька, на которую он мог рассчитывать подняться в церкви. Однако произошла одна загвоздка.

Помимо обещанной кардинальской шапки, Папа Мартин пожаловал епископу Винчестерскому титул постоянного легата и освобождение его епископства от юрисдикции архиепископа Кентерберийского. Проще говоря, Генри были предоставлены все полномочия действовать от имени Папы, не подчиняясь ни одной другой церковной или светской власти в Англии, с полным правом взимать налоги с английской Церкви от имени папства. Это был вопиющий конфликт интересов; Генри не мог служить двум господам.

Новый кардинал, возможно, понимая, какая неловкая ситуация ожидает его после того, как племянник получит известие о его назначении, предпочел продолжить прерванное паломничество, прибыв в Венецию 20 марта 1418 года и поселившись в бенедиктинском монастыре Сан-Джорджио. Используя свой богатый опыт переговорщика, Генри обеспечил себе и еще восьми паломникам галеру под названием Querina и 10 апреля отплыл в Иерусалим, оставив в Европе все текущие и будущие проблемы[308].

* * *

Получив известие о повышении своего дяди до кардинала, Генрих V обдумал его и решил, как лучше поступить. Если Папа Мартин опубликует папскую буллу, подтверждающую возведение епископа Бофорта в сан кардинала, король окажется перед перспективой того, что один из его подданных окажется вне его юрисдикции и будет действовать в интересах Рима, а не Англии. Это было неприемлемо для такого авторитарного короля, как Генрих V. Его подстегивали и жалобы Генри Чичеле, разгневанного архиепископа Кентерберийского, который рассматривал назначение Бофорта как оскорбление своего собственного статуса. У Чичеле был веский довод: как может Винчестерская епархия подчиняться Кентербери, а ее епископ — нет? Это была политическая бомба, которая грозила подорвать самого влиятельного священнослужителя в стране, не говоря уже о короле.

6 марта 1418 года Чичеле изложил свою позицию в откровенном письме, напомнив Генриху V, что папские легаты прибывают в Англию только "к большому угнетению вашего народа", и призвал его разрешить этот вопрос "с нежностью в сердце и позаботиться о том, чтобы состояние церкви было сохранено и поддержано"[309]. Хотя король был полностью согласен с архиепископом, решение проблемы было отложено, поскольку епископ Бофорт был в отъезде, а король был занят своей изнурительной военной кампанией во Франции.

К лету 1418 года армия короля расположилась лагерем у стен Руана — последнего препятствия на пути к завоеванию герцогства. Хотя город был вторым по величине во Франции, он пострадал от периодических вспышек гражданской войны между партиями арманьяков и бургиньонов и был по очереди жестоко оккупирован обеими сторонами. Теперь ему предстояло вновь подвергнуться осаде, на этот раз со стороны англичан.

В середине июля Генрих V отправил своего дядю Томаса Бофорта, в сопровождении "большого количества вооруженных людей и лучников", добиваться сдачи города. Герцог Эксетер провел первые месяцы года в Англии, но 3 марта получил письмо от племянника с просьбой снова отправиться во Францию. К маю герцог вернулся в Нормандию с отрядом из 500 латников и 1.500 лучников, а 1 июля был возведен королем графы Аркур. Он также получил под свою опеку замок Лильбонн, расположенный на полпути между Арфлёром и Руаном, и таким образом своевременно получил стимул для предстоящей изнурительной кампании[310].

Согласно хронике Brut, прибыв в Руан, Эксетер разбил лагерь и "выставил свое знамя", после чего послал "герольдов в город и велел им передать", что если жители не сдадутся их ждет "жестокая и горькая смерть, без всякой пощады или милости". После этого произошла небольшая стычка, когда из города вышло "огромное количество вооруженных людей, как конных, так и пеших", но стойким войскам Эксетера удалось "одолеть их", захватив при этом тридцать пленных[311]. Было ясно, что руанцы не собираются сдаваться герцогу, и он немедленно отправился на юг, в Пон-де-л'Арк, чтобы сообщить об этом своему королю. Генрих V быстро собрал все своих войск и вернулся к Руану вместе со своим дядей.

Осада началась 29 июля 1418 года, город стойко оборонялся имея большое количество арбалетчиков и артиллерийских орудий. Английская осадная техника, доказавшая свою эффективность на протяжении всей кампании, оказалась бесполезной, поскольку солдаты Генриха не могли подобраться к городским стенам на расстояние прицельного выстрела, чтобы нанести хоть какой-то ощутимый урон. Поскольку лобовые штурмы были невозможны, король решил взять город измором. Генрих распределил своих командиров по периметру города, чтобы блокировать любые попытки французских войск, доставить осажденным припасы; сам король расположился к востоку, а его брат Кларенс — к западу от города. Эксетер находился "на северной стороне, перед воротами Сен-Дени", а между тремя главными командирами располагались отряды под командованием Джона Моубрея, граф Норфолк, Джеймса Батлера, граф Ормонд, лордов Харрингтона, Толбота, Рооса, Уиллоуби и Фицхью, а также сэра Джона Корнуолла[312].

Англичане ожидали, что руанцы сдадутся после символического сопротивления, но те, кто находился за стенами города, упорно ждали помощи от французской армии. Ни того, ни другого не произошло. Хотя вспышки дизентерии и других болезней поразили как Руан, так и английский лагерь, командиры обеих сторон отказывались отступать. В один из моментов англичанин, известный как сэр Джон ле Блан, губернатор Арфлёра и член свиты Эксетера, вызвал французского капитана по имени Лангнон, бастарда д'Арли, на поединок. Лангнон согласился и вышел из ворот с тридцатью спутниками. Хотя оба рыцаря договорились провести поединок из трех стычек, Лангнон с первой попытки выбил своего противника из седла, после чего того оттащили в город, где он скончался от полученных травм. Англичане потребовали от француза вернуть тело ле Блана, за что, хоть и нехотя, заплатили 400 ноблей, предположительно, из кошелька самого, расстроенного Эксетера[313].

К декабрю жители Руана, израсходовав большую часть провизии, стали ощущать на себе последствия осады. К Рождеству у них "не было ни эля, ни вина", и они были вынуждены выживать на конине и мясе собак, мышей, крыс и кошек[314]. Отчаявшиеся командиры гарнизона города приказали выгнать из Руана всех женщин и детей, а также стариков и больных, поскольку считалось, что они бесполезны для обороны. Учитывая, что многие из изгнанных были родственниками солдат, оставшихся в городе, командиры, скорее всего, намеревались передать этих людей в руки англичан как военнопленных, чтобы те кормили и поили их до окончания осады. Однако они не знали безжалостный нрав английского короля.

Хотя несколько английских командиров поначалу пытались накормить изгнанных людей из своих запасов, король отдал приказ не оказывать им никакой помощи. Его приказ был выполнен, и несчастные были оставлены голодать в крепостных рвах, медленно погибая на виду у обоих лагерей. Это жестокое решение, было призвано деморализовать гарнизон Руана, который мог лишь с позором наблюдать за тем, как изгнанные им люди взывают о помощи, которой они так и не дождались.

Леденящий душу рассказ об ужасах осады содержится в длинном стихотворении, написанном Джоном Пейджем, английским солдатом, участвовавшим в этой продолжительной осаде. Сострадательное стихотворение Пейджа передает муки, которые он испытал зимой 1418 года, и жалость, которую он чувствовал к невинным женщинам и детям Руана. В одном из двустиший Пейдж рассказывает, как он стал свидетелем того, как голодная сирота "девочка двух лет или трех, пошла просить милостыню для своего брата, но была отогнана", а также как он столкнулся с "женщинами, держащими на руках своих просящих есть детей и умолявшими, нас английских солдат, пощадить их"[315].

Однако английский король решил, что пока город на сдастся, никому пощады не будет, и поскольку Руан не мог бесконечно противостоять упорному монарху, после Рождества между двумя сторонами наконец-то начались переговоры. Город принял условия капитуляции 19 января 1419 года, когда после шести месяцев "утомительной осады и многочисленных штурмов",[316] Томасу Бофорту были вручены ключи от ворот Руана. Герцог въехал в город как "доблестный капитан на прекрасном коне",[317] чтобы принять официальную капитуляцию. О прибытии герцога возвестили трубы, а сопровождавшие его английские солдаты, когда проходили через ворота, вызывающе кричали "Святой Георгий! Святой Георгий!". Пейдж сообщает, что жители города выглядели как "скелеты обтянутые кожей"[318] и смотрели на завоевателей с большим страхом, что побудило некоторых из них купить свои жизни "за пятьдесят тысяч фунтов золотом"[319]. Однако одному французскому командиру по имени Ален Бланшар не помогли спастись даже деньги и он был немедленно казнен за то, что в предыдущие месяцы вешал английских пленников на стенах.

Можно только посочувствовать герцогу когда он увидел весь ужас, когда проезжал по охваченному болезнью и смертью городу. Гниющие тела усеивали улицы, и, по словам Пейджа, "везде лежали трупы", а те, кто только что пережил это испытание, "умирали быстрее, чем их могли вывести телеги". Одно только зловоние должно было ошеломить Эксетера и его людей, вынужденных прокладывать свой путь через мрачное столпотворение. Тем не менее Томас должен был выполнить свой долг, поэтому герцог "поскакал к крепости" и "поднял знамена", включая знамя Святого Георгия и гербы Франции и Англии[320]. Знамена развевались на ветру, и их присутствие на городских стенах символизировало не только победу англичан над Руаном, но и покорение герцогства Нормандия.

После того как Эксетер взял город под контроль, король, на следующий день, последовал за своим дядей в Руан, и в то время как "колокола всех церквей звонили", уцелевшие церковники вышли поприветствовать устрашающую фигуру, которая превратила их места поклонения в руины[321]. Вместе со своими командирами Генрих отслужил благодарственный молебен в соборе, а затем поселился в своих новых покоях в замке. Его приближенные разошлись по городу, чтобы найти жилье в зданиях, которые не успели разрушить английские пушки.

У Эксетера наконец-то появилась возможность отдохнуть и поразмыслить над событиями предыдущих месяцев, в особенности над тем, что происходило по обе стороны стен Руана. Трагические потери постигли не только нормандцев: смерть поразила и сердце семьи Бофортов. Вместе с отчимом Кларенсом в походе участвовал семнадцатилетний Генри Бофорт, 2-й граф Сомерсет, наследник Джона Бофорта и племянник Эксетера. Сведения о жизни подростка скудны, хотя его воспитанием занимался сам герцог Кларенс, а частично финансировал его тезка, епископ Винчестерский.

Смерть юного Генри также плохо задокументирована, хотя более поздние источники относят дату его кончины к 25 ноября 1418 года, как раз когда осада Руана достигла своего апогея[322]. Неясно, что было причиной смерти графа-подростка ранение или болезнь, также нет никаких сведений и о том, что случилось с телом Генри. Его графский титул перешел к его брату Джону, который стал третьим Бофортом, получившим титул графа Сомерсета в течение десятилетия. В какой момент епископ Бофорт или мать мальчика Маргарита Холланд узнали о его кончине, также неизвестно, как и место его последнего упокоения. Этот Генри Бофорт остается загадкой, чем-то вроде потерянного Бофорта, и его смерть стала печальным последствием падения Руана.

* * *

Генрих V не хотел наносить Руану дальнейший ущерб и занялся восстановлением разрушений, вызванных затянувшейся осадой, отстраивая стены и дома. Его люди были отправлены снабжать руанцев, присягнувших на верность, едой и питьем, намереваясь оживить их, чтобы они могли служить королю после выздоровления. Город оставался в руках англичан до 1449 года, то есть в течение тридцати лет. Если Арфлёр в 1415 году был стратегическими воротами в Нормандию, то Руан в 1419 году стал воротами в Париж и всю Францию к северу от Луары. Его значение для успеха английской кампании невозможно переоценить, и Генриху нужен был надежный и уважаемый капитан, который мог бы управлять городом, и, как и в Арфлёре четырьмя годами ранее, он обратился к своему верному дяде Эксетеру.

Нет сомнений, что Томас Бофорт гордился своей новой ролью — одной из нескольких должностей и титулов, которыми он обладал по мере приближения к сорока годам. Например, письмо, написанное герцогом 21 апреля 1419 года из Вернона, расположенного примерно на полпути между Руаном и Парижем, было подписано:

Герцог Эксетер, граф Дорсет и Аркур, адмирал Англии, Гиени и Ирландии и капитан Руана[323].

Это был великолепный набор титулов, но с такими должностями была связана огромная ответственность, и само письмо подчеркивает, как много дел было у Томаса. Возможно, с 1412 года он регулярно находился на передовой во Франции, но, как адмирал, он неизбежно должен был время от времени уделять внимание другим своим обязанностям.

Адресатом письма был епископ Томас Лэнгли, канцлер Англии и давний знакомый Бофортов. Об их знакомстве свидетельствует пространное и теплое вступление, в котором герцог называет Лэнгли своим "глубоко любимым и верным другом", которого он приветствует "от всей души". Письмо посвящено действиям трех купцов из Бристоля, которые были задержаны за незаконный захват бретонского судна вопреки перемирию, заключенному королем с герцогом Бретонским. Эксетер упомянул, что уже приказал своему заместителю Джону Холланду, графу Хантингдону и сыну своей единокровной сестры Елизаветы Ланкастер, передать судно обратно в руки бретонцев, и просил, чтобы канцлер проконтролировал выполнение его распоряжение. Тон письма и легкость, с которой герцог отдает распоряжения более высокопоставленному Лэнгли, свидетельствуют о том, что Эксетер не стеснялся брать на себя командование, что является типично ланкастерской чертой характера. Он был прирожденным лидером и в данном случае действовал с похвальной решительностью, чтобы предотвратить любые потенциально опасные дипломатические проблемы.

Незадолго до того, как это письмо было написано, Эксетер воссоединился со своим опальным братом Генри, епископом Винчестерским недавно вернувшимся из своего путешествия по Европе и Ближнему Востоку. Генри прибыл в Венецию из своего паломничества в октябре 1418 года, и одним из его первых распоряжений было организовать перевозку значительного количества древесины в малоазийский город Бодрум для строительства огромной крепости Святого Петра, с видом на залив Гёкова, принадлежавшей рыцарям-госпитальерам[324].

Вероятно, Генри лично посетил это место, расположенное на западной оконечности современной Турции, или, по крайней мере, встретил просителя из этого города, что и побудило его принять участие в поставках стройматериалов. Базировавшееся в Бодруме подразделение английских рыцарей отвечало за строительство трехэтажного укрепления с зубчатыми стенами на юго-западе крепости, которое было завершено в 1413 году. Вероятно, щедрая поставка древесины от имени епископа предназначалась именно для этих целей.

Однако большее беспокойство у Генри вызвало то, что король высказался против его посвящения в кардиналы. Генри прибыл к папскому двору в Мантуе в конце октября, и тут быстро стало ясно, что его возведение в сан приостановлено; папская булла, подтверждающая его посвящение, осталась не обнародованной, и Генри запретили занимать место в консистории, традиционном Совете кардиналов. Учитывая недовольство племянника, Генри как можно скорее отправился в английский лагерь и пересек опасные зимой Альпы, чтобы добраться до короля в Нормандии. Он прибыл в Руан 3 марта 1419 года и был принят с почестями, хотя личный прием у короля был несколько более холодным[325].

Епископу сообщили, что его назначение на кардинальскую кафедру противоречит желанию его короля, и если он когда-нибудь обнародует копии папской буллы в Англии, то столкнется с обвинениями в praemunire, то есть утверждении папской юрисдикции против воли монарха. Этот акт был спорным нововведением Ричарда II, и наказание включало лишение всех титулов, должностей и имущества — суровая кара, перспектива которой встревожила прижимистого епископа. Король не возражал против того, чтобы английский епископ представлял его интересы при папском дворе, но не наоборот. Некогда близкие отношения между дядей и племянником, которые тщательно культивировались с тех пор, как король был еще подростком, сильно испортились, даже несмотря на вероятное вмешательство Эксетера в защиту своего брата[326].

* * *

Генрих V неустанно добивался французского трона, и весной 1419 года его внимание переключилось на Париж и другие города. Французы были разделены как никогда, их все сильнее теснили на севере, и им в перспективе светило вступление на престол Дофина, плохо подготовленного к борьбе с английской агрессией. Шестнадцатилетний наследник Карл уступал закаленному в боях характеру Генриха V, и мысли, французов несомненно, обращались к неизбежному противостоянию между ними в будущем. Был ли Дофин действительно способен победить своего английского врага?

Партия арманьяков обещала поддержать своего принца в любом случае, в то время как бургиньоны предпочли оставить свой выбор открытым. Не было никаких предположений, что Иоанн Бесстрашный, герцог Бургундский, намеревался свергнуть действующего монарха Карла VI в пользу вторгшегося иностранца, но эта верность не обязательно распространялась на его наследника, пятого по счету королевского сына, носящего титул Дофина. Генрих V воспользовался неопределенностью, связанной с характером последнего наследника Валуа, и вновь поставил вопрос о своей женитьбе на принцессе Екатерине, старшей сестре Дофина. Король Англии предлагал французам альтернативное будущее под его властью.

1 июня 1419 года ведущие дворяне Генриха V получили полномочия добиваться прочного мира с Францией. В эту группу вошли братья короля — герцоги Кларенс и Глостер, Генри Чичеле, архиепископ Кентерберийский, Ричард Бошан, граф Уорик, и дяди короля — Генри и Томас Бофорты. Король приказал своим представителям добиваться только одного результата: получить все территориальные уступки, согласованные в Бретиньи в 1360 году, плюс герцогство Нормандия под абсолютным суверенитетом и руку принцессы Екатерины[327].

Переговоры были назначены на июнь в городе Мёлане, удобно расположенном между Парижем и Руаном. Генриха и его представителей встретила французская сторона во главе с королевой Изабеллой, при поддержке герцогов Бургундии и Бретани. Среди свиты также присутствовала прекрасная семнадцатилетняя дочь королевы Екатерина, и Генрих впервые встретился лицом к лицу с привлекательный девушкой, которую называли его потенциальной невестой. По мнению Монстреле, она была "очень красива, высокого происхождения и с самыми привлекательными манерами"[328] и во всех отношениях являлась идеальной королевской невестой.

На лугу под Мёланом было построено деревянное ограждение, с трех сторон которого были выкопаны рвы, обеспечивающие безопасность англо-французской знати. С четвертой стороны протекала река Сена, которая создавала живописный фон для напряженного процесса переговоров. Огороженная арена имела несколько входов, каждый из которых был огражден тремя барьерами, чтобы обеспечить доступ к двум королевским партиям только лицам соответствующего ранга. Палатки и павильоны, разбросанные по всей территории, обеспечивали жилье для тысячи или около того человек с каждой стороны. Это было удивительное собрание самых богатых и влиятельных людей обоих королевств, которым было поручено положить конец разрушительной войне, продолжавшейся более четырех лет.

Король Генрих V подошел к переговорам с позиции силы, о чем свидетельствовали его требования. Он повторил предыдущие требования о передаче французами земель, которые он считал своими по праву, а также потребовал руки Екатерины с приданым в 800.000 крон. Когда-то такие запредельные условия казались абсурдными, но недавние военные успехи Генриха в корне изменили ситуацию. И хотя соглашение не было достигнуто, французам стало до жути ясно, что Генрих никогда не удовлетворится одной Нормандией; и что он всерьез намеревается стать королем Франции, и если они не отдадут ему корону добровольно, то он вскоре возьмет ее силой.

Вскоре после отъезда из Мёлана английского короля и его дядей Бофортов, произошли события, которые в дальнейшем должны были принести им пользу. Герцога Бургундского не убедили доводы Генриха V, и он, чтобы уладить разногласия, согласился на встречу с Дофином в Монтеро, назначенную на 10 сентября 1419 года. Два человека в сопровождении своих ближайших советников встретились на перегороженном заборами мосту через Сену, а вооруженные отряды на обоих берегах с тревогой наблюдали за происходящим. Когда Иоанн Бургундский преклонил колено перед молодым принцем, один из членов свиты последнего вышел вперед и с размаху ударил топором герцога по голове, отрубив ему часть подбородка, после чего его окружили и жестоко закололи до смерти. Встреча на высшем уровне была организована под предлогом переговоров, но оказалась не более чем преднамеренным убийством. Из-за обвинений в преднамеренном убийстве репутация Дофина резко упала, и к концу года сын и преемник герцога Иоанна Филипп заключил перемирие с англичанами, пообещав со стороны полную поддержку делу короля Генриха V[329].

Верил ли Генрих V в то, что ему удастся достичь соглашения, по которому он будет реально претендовать на французский трон, — вопрос спорный. Его почитаемый прадед Эдуард III, в конце концов, уже пытался сделать это и потерпел неудачу. Предполагал ли Томас Бофорт, что предприятие его племянника окажется успешным и оправдает ужасы, свидетелем которых он был в Арфлёре и Руане, включая смерть Генри, сына-подростка своего брата Джона? Сомневался ли, в целях кампании, епископ Бофорт, который в бытность свою канцлером старательно отбивался от жалоб в Парламенте на бремя налогов?

Все сомнения дома Ланкастеров, озвученные публично или оставшиеся в тайне, были развеяны 20 мая 1420 года, когда король и его армия радостным маршем вошли в удерживаемый бургундцами город Труа, чтобы встретиться с королевой Изабеллой и Филиппом Бургундским. На следующий день в соборе Святого Петра Генрих V и королева, последняя от имени своего безумного мужа Карла VI, подписали и скрепили печатями Труаский договор[330].

В отличие от предыдущих соглашений, договор в Труа касался не только уступки земель, но и наследования французского трона. Генрих V, названный в тексте договора "очень дорогим и любимым сыном Карла VI Генрихом, королем Англии, наследником и регентом Франции", был немедленно включен в прямую линию наследования французской короны вместе с любыми наследниками, которых он мог иметь от принцессы Екатерины, которая в конце концов станет его женой. Проще говоря, Дофин был безжалостно лишен наследства своими родителями в пользу своего нового зятя. Пока воск высыхал на пергаменте, присутствующих, в том числе и Бофортов, осенила новизна ситуации. После восьмидесяти лет конфликта трон Франции перестал быть маловероятным стремлением сменявших друг друга английских монархов, и это был лишь вопрос времени, когда Генрих V Английский также станет Генрихом II Французским, тем более что его тесть-король был серьезно болен. 2 июня в соборе вновь состоялось знаменательное событие — Генрих женился на Екатерина, опять же в присутствии Генри и Томаса Бофортов.

Несмотря на заключение договора и свадебные торжества, военная кампания еще не была завершена, так как города по всей Франции сплотились на стороне лишенного наследства Дофина. Оставшаяся часть 1420 года была потрачена на завоевание Монтеро и Мелёна, после чего внимание переключилось на Париж, крупнейший мегаполис Европы, вдвое превосходящий по населению Лондон. 1 декабря король Генрих въехал в город во главе знаменитой англо-французской кавалькады, в которую входили король Карл VI, герцоги Бургундский, Кларенс и Бедфорд, а также оба Бофорта. Монстреле, который, в молодости, возможно, находился среди толпы, позже сообщал, что "многочисленная группа жителей Парижа вышла встречать их в красивых одеждах, а улицы были покрыты и украшены множеством богатых тканей"[331]. Народ ликовал, а вино лилось рекой, пока процессия пробиралась по оживленным улицам, завершив свой путь в соборе Нотр-Дам, где перед главным алтарем была совершены благодарственная служба.

На следующий день в город прибыли королевы Изабелла и Екатерина, получившие от парижан бурный прием. Хотя его шурин дофин Карл отказался признать Труаский договор и собирал силы, чтобы противостоять его условиям, Генрих V Английский теперь владел большинством территорий, к северу от Луары. Адам из Уска даже писал, что английский король "подчинил своей светлости короля и королеву Франции и их дочь Екатерину"[332].

Победа Генриха была не только его. Такие люди, как Томас Бофорт, мужественно сражались вместе со своим королем-воином, а некоторые погибли за это дело, как, например, младший Генри Бофорт. Другие англичане, как, например, старший Генри Бофорт, неустанно добивались финансовой помощи, рискуя собственной репутацией, чтобы собрать средства, в которых король так нуждался. Французская кампания была совместным трудом, замешанным на крови, поте и слезах преданных людей, таких как Бофорты, без которых Генрих V не смог бы победить во Франции.

13

Время перемен

1421–1422 гг

После того как рождественские праздники в Париже и Руане завершились, а Генрих V уладил свои дела на севере Франции, он решил, после трехлетнего отсутствия, вернуться в Англию. Король выбрал своего брата Томаса, герцога Кларенса, для руководства английскими войсками во Франции, а Томасу Бофорту, герцогу Эксетеру, было поручено охранять Карла VI в Париже, для чего ему выделили "пятьсот бойцов"[333]. Екатерина сопровождала своего мужа во время его путешествия домой и была коронована как королева Англии в Вестминстерском аббатстве 23 февраля 1421 года. К марту она была беременна сыном, которому предстояло унаследовать две короны, а вместе с ними и два разных королевства. На первый взгляд, весной 1421 года все для ланкастерского режима было хорошо.

Хотя Бофорты радовались триумфальным подвигам своего племянника (отчасти это было результатом их собственных усердных усилий на протяжении предыдущего десятилетия), Генри Бофорт оставался несколько не в ладах с королем. Король разрушил надежды своего дяди на алую кардинальскую шапку, и епископ тихо вернулся в Англию, чтобы не привлекать внимания к своей епархии, пока не сможет вернуть благосклонность государя. Генри утратил расположение короля в тот момент, когда его брат Томас достиг вершины своей карьеры, получив широкую известность благодаря своей ведущей роли в кампании и похвалу за триумфы при Арфлёре, Аркуре и Руане. Положение Эксетера как одного из главных военачальников королевства было безупречным, что и было признано, когда он был назначен капитаном Парижа на время отсутствия короля во Франции.

Второе поколение Бофортов, сыновья-подростки Джона Бофорта, также начали проявлять себя во Франции, продолжая семейную традицию службы за Ла-Маншем. Если юный Генри Бофорт, первый наследник титула Сомерсета, погиб при осаде Руана во время своей первой крупной кампании, то его младшим братьям повезло больше. Джон, новый граф, Томас и Эдмунд Бофорты отправились во Францию в ноябре 1419 года, чтобы служить под началом своего отчима, герцога Кларенса. Теоретически, не было лучшего способа получить военного образования, чем служба в воюющей армии. Этот испытанный метод Ланкастеры использовали в начале правления Генриха IV, когда Томас Кларенс был отправлен в Ирландию в возрасте всего четырнадцати лет, а нынешний король получил командование в Уэльсе в таком же возрасте. Благодаря своей знатной родословной и близкому родству с королем, троица подростков была посвящена в рыцари в Руане на Рождество 1419 года, а затем участвовала в своей первой осаде, при Мелёне в июле 1420 года[334]. Предполагалось, что со временем они станут надежными солдатами по примеру двух своих наставников по имени Томас, отчима Кларенса и дяди Эксетера.

Пока мальчики Бофорты постигали воинское искусство, Генрих V стремился навязать свою власть наследника и регента тем областям Франции, которые не приняли договор в Труа. На то время пока он находился в Англии, король уполномочил своего брата Кларенса действовать вместо него, и герцог возглавил серию разрушительных рейдов в графства Анжу и Мэн. 21 марта 1421 года, в Страстную пятницу, армия Кларенса, в которую входили по меньшей мере два его пасынка Бофорта, расположилась лагерем у города Боже, чуть более чем в двадцати милях к востоку от Анжера. За рекой англичан ожидала более многочисленная французская армия Дофина, усиленная шотландскими наемниками под командованием Джона Стюарта, графа Бьюкена. Французский контингент возглавлял Жильбер де Лафайет, маршал Франции.

Кларенс решил, что битва — дело неизбежное, и на следующее утро нанес упреждающий удар, рассчитывая, что его неожиданная атака сведет на нет превосходство франко-шотландской армии по численности. Его опрометчивое решение привело к катастрофе. Герцог ворвался в ряды французов с небольшим числом боевых товарищей, и вскоре все они были перебиты. Среди убитых был и сам тридцатичетырехлетний герцог Кларенс, погибший в самом расцвете сил.

Его безрассудность стоила жизни не только ему самому, но и многим верным солдатам, которые безропотно последовали за братом короля в самоубийственную атаку. Эдвард Холл, писавший более века спустя, метко подытожил роковую ошибку Кларенса, написав, что герцог "желал чести и потерял свою жизнь, он жаждал победы и был побежден"[335]. Но не все англичане были убиты. Среди тех, кому посчастливилось попасть в плен живыми, были пасынки герцога Бофорта — Джон и Томас. Неизвестно, где был Эдмунд, хотя, вероятно, он был слишком молод, чтобы в этот момент находиться в армии. После недавних столь оглушительных английских успехов на континенте, битва при Боже стала катастрофой, причем весьма неожиданной.

Интересно, как воспринял новости епископ Бофорт, когда в Лондон прибыли гонцы с печальными вестями о катастрофическом поражении. Его племянник Кларенс, с которым он не всегда находился в хороших отношениях, погиб, а два племянника, старшие сыновья его брата Джона, оказались в плену у дофинистов. Маргарита Холланд также получившая печальное известие, находилась в состоянии шока. Мало того, что она потеряла еще одного мужа, герцогиня ничего не знала о судьбе двух своих сыновей. Где их держат? Ранены ли они? Какова вероятность того, что их освободят? Могут ли они быть казнены? Вопросов было много, а ответов — мало. Трагедия произошла всего через несколько лет после смерти ее старшего сына Генри под Руаном, и было бы неудивительно, если бы вдовствующая герцогиня открыто проклинала войну во Франции, разорвавшую ее семью на части. Единственным плюсом для семьи Бофортов после битвы Боже стало отсутствие финансовых проблем: Томас Кларенс погиб бездетным, а наследство Бофортов-Холландов осталось нетронутым и было передано сыновьям Маргариты от ее первого мужа, Джона Бофорта. Единственным представителем второго поколения Бофортов, оставшимся в живых и на свободе после роковой битвы, был молодой Эдмунд Бофорт.

В ответ на произошедшую катастрофу король собрал армию, способную раз и навсегда подавить сопротивление дофинистов. Возможно, Генрих V не всегда находился в хороших отношениях со своим пылким младшим братом, но, тем не менее, он поклялся отомстить за смерть Кларенса. В стратегическом плане поражение герцога обнажило шаткое положение англичан вдоль реки Луара, и хотя Генрих, достаточно уверенно чувствовал себя в Нормандии, было ясно, что многие французы на юге добровольно его власть не примут. Особое беспокойство вызывала неспособность Генриха получить ратификацию договора от Папы Мартина V, возможно, из-за их предыдущей конфронтации по поводу назначения епископа Бофорта кардиналом.

Пытаясь собрать еще одну армию для переправы через Ла-Манш, Генрих столкнулся с двумя серьезными проблемами. Как всегда, главной из них оставалось финансирование, в то время как англичанам противостоял враг, воодушевленный победой при Боже — первой потерей, которую Генрих понес во Франции. Королю нужно было дать решительный ответ, если он рассчитывал сохранить хрупкую еще власть, над с трудом завоеванными за предыдущие полгода территориями, но его новая экспедиция с самого начала оказалась сложной задачей.

К самым богатым дворянам страны, а также к представителям мелкого дворянства и отдельным городам и деревням, правительство снова обратилось с просьбами о займах. В общей сложности было собрано 35.836 фунтов стерлингов от более чем пятисот заимодавцев. Удивительно, но 14.000 фунтов стерлингов из этой суммы поступили из одного источника — от богатого епископа Винчестерского Генри Бофорта. Для сравнения, лондонский Сити, второй по величине кредитор, предоставил всего 2.000 фунтов стерлингов[336].

Вероятно, проницательный епископ пытался поправить свои натянутые отношения с племянником-королем, покупая его расположение с помощью своего необыкновенного богатства, и это сработало. Независимо от того, оценил он этот факт или нет, королю было за что быть благодарным своему дяде, ведь благодаря займу от епископа корона оказалась в долгу у Генри Бофорта на колоссальную сумму в 22.306 фунтов стерлингов[337]. Возможно, займы предоставленные короне были перспективным вложением епископа, но он вовсе не был безрассудным, и 2 июля принял на хранение кожаную шкатулку с золотой короной, украшенной драгоценными камнями, в качестве залога за предоставленные займы.

9 июня 1421 года король, оставив дома беременную супругу, отплыл во Францию в последний раз, целенаправленно проехав через свои норманнские владения, пока не прибыл в Париж, чтобы освободить своего осажденного дядю Томаса Бофорта. Герцог Эксетер с трудом подавлял растущее сопротивление своему присутствию во французской столице: дофинисты наступали на город с разных сторон. Однажды, в неустановленную дату, Эксетер даже был вынужден подавить восстание внутри стен Парижа.

В сочинении французского хрониста Монстреле сообщается о стычке, произошедшей после того, как герцог "по каким-то причинам, известным только ему самому, приказал, некоторым из своих англичан, арестовать сеньора де л'Иль-Адама". Парижане были возмущены, и "тысяча или более человек из парижского простонародья поднялись, чтобы спасти его от тех, кто вел его в Бастилию". Этим сеньором был популярный среди парижан Жан де Вилье, граф де л'Иль-Адам и маршал Франции, выдающийся военачальник, который, возможно, виделся с Бофортом, когда попал в плен во время осады Арфлёра в 1415 году.

Герцогу пришлось выслать еще 120 солдат, "большая часть из которых были лучниками", чтобы помочь провести де Вилье по улицам Парижа в тюрьму. Англичане кричали нападавшим на них, что они действуют по приказу французского короля, все еще находящегося под контролем Эксетера. Постепенное осознание того, что арест, возможно, был произведен по приказу Карла VI, заставило смутьянов разойтись, и измученные люди герцога, хоть и с запозданием, но выполнили свою миссию. Сеньор де Вилье был надежно заперт в Бастилии, восьмибашенной крепости, которую англичане использовали в качестве тюрьмы в Париже, и оставался там в течение следующих двух лет.

Действительно ли Эксетер действовал по приказу недееспособного короля, или же он увидел возможность захватить политического соперника и не проявил колебаний? Так или иначе, операция в итоге оказалась успешной, а его люди выполнили приказ, хотя и с непредвиденными трудностями. Именно такая решительность в трудную минуту, была именно тем качеством, которое привязало Томаса Бофорта к королю на протяжении всего царствования, и показала, почему герцог был так надежен в удержании таких стратегически важных городов, как Арфлёр, Руан и Париж. Он оказался незаменим для своего племянника.

После соблюдения необходимых формальностей по прибытии Генриха V в Париж Эксетер проинформировал короля, указав на проблемные области, которые либо находились под контролем дофинистов, либо подвергались угрозе со стороны сил, верных его лишенному наследства шурину. Король внял полученным от дяди сведениям, собрал свои войска и к 18 июля осадил Дрё, одновременно послав отряд освободить осажденных соотечественников в Шартре. Не довольствуясь этими незначительными победами, король обратил внимание на Мо, стратегически важный город, защищенный с трех сторон рекой Марной.

В конце сентября 1421 года король отправил к Мо Эксетера с внушительным отрядом, насчитывавшим около 4.000 человек, для захвата пригородов, расположенных за стенами. Английские военачальники усвоили урок, полученный несколькими годами ранее в Руане, и стремились предотвратить разрушение и поджог горожанами собственных домов, чтобы помешать продвижению армии Генриха. Неизвестно, удалось ли Эксетеру добиться успеха, но к 6 октября основная часть английской армии прибыла на место, и осада Мо началась[338].

Как и Руан, город упорно сопротивлялся на протяжении всех зимних месяцев и даже сумел причинить осаждавшим существенный урон. Юный Джон Корнуолл, двоюродный брат Бофортов, сын дочери Джона Гонта Елизаветы Ланкастер, был обезглавлен пушечным ядром, выпущенным с городских стен; в тот момент когда находился рядом со своим отцом сэром Джоном Корнуоллом. Между тем осада продолжалась, однако к концу года, здоровье короля заметно ухудшилось. Хотя ближайшим советникам короля было неясно, было ли это ухудшение физического состояния вызвано усталостью или болезнью, оно вызывало беспокойство, хотя и было временно ослаблено известием о том, что 6 декабря в Виндзорском замке королева Екатерина благополучно родила здорового мальчика. С первого вздоха ребенок стал наследником Англии и, согласно договору в Труа, вторым в очереди на трон Франции после своего отца. Новорожденный олицетворял собой будущее дома Ланкастеров, к большому облегчению англичан, которых все больше беспокоила перспектива того, что их король-воин может умереть без наследника.

Мальчика окрестили вскоре после его рождения, причем епископ Бофорт стал крестным отцом наряду с братом короля, Джоном Бедфордом[339]. Наследника назвали Генрихом — традиционное ланкастерское имя, принадлежавшее отцу, деду и двоюродному деду Бофорту. Прекрасная французская супруга Генриха V не подвела своего короля: сначала она принесла ему в виде приданного корону Франции, а теперь обеспечила здоровым сыном, который должен был унаследовать все с таким трудом добытые завоевания и стать величайшим государем в христианском мире.

В марте 1422 года Мо капитулировал, не в силах больше сопротивляться неустанному английскому артобстрелу. Стены города и дома внутри них были разрушены, а люди умирали с каждым днем все больше и больше. Это были тяжелейшие пять месяцев, хотя один трубач тщетно пытаясь поддержать боевой дух, периодически выкрикивал с городских стен насмешки и оскорбления в адрес англичан и их короля. По сложившейся уже традиции король вновь отправил верного Эксетера для принятия формальной капитуляции города, и герцог в сопровождении графа Уорика и сэра Уолтера Хангерфорда с готовностью исполнил свой долг. Трубач пожалел о своих наглых выходках; король Генрих, возможно, излишне сурово, приказал немедленно казнить его, насадить голову на копье над рыночной площадью, а тело подвесить за руки на виселице[340]. Английский король был не из тех, над кем можно безнаказанно насмехаться.

В первую неделю апреля были разработаны планы отплытия герцога Бедфорда во Францию с подкреплением для своего брата, используя возможность сопроводить королеву через Ла-Манш на родину к мужу и родителям, а епископ Бофорт вместе с канцлером Томасом Лэнгли был назначен инспектировать войска своего племянника Бедфорда, лично оценивая качество латников, лучников и лошадей в свите герцога[341]. Епископ должен был подтвердить, что каждый капитан выполнил оговоренные квоты и что не было попыток получить плату за отсутствующих людей, гарантируя, что корона не будет обманута каким-либо образом. Кроме того, это предоставило епископу идеальную возможность переправить через Ла-Манш все необходимые послания или письма, возможно, даже инструкции или советы для своего брата Эксетера.

Когда весна уступила место лету, по английскому лагерю поползли слухи, что король тяжело болен, возможно, заразившись дизентерией во время недавней осады. Здоровье короля ухудшилось настолько, что он уже не мог возглавлять своих людей в походе и даже был вынужден ехать в повозке. Это была катастрофическая ситуация для этого прославленного воина, вызывавшая воспоминания о его двоюродном деде Эдуарде, Черном принце, другом прекрасном полководце, которого болезнь преждевременно свела в могилу.

Приезд королевы Екатерина в конце мая, а также пышный пир в Париже по случаю праздника Пятидесятницы не смогли помочь королю. Эксетер присутствовал на празднике, и даже когда он с жадностью поглощал изобильные яства и вино, его внимание наверняка отвлекала усохшая фигура его пораженного болезнью племянника. Если король умрет, что казалось вполне вероятным, то как это отразится на положении англичан во Франции, где Эксетер был одним из лидеров? Несмотря на личные потери, которые понесет герцог в результате смерти Генриха, с политической точки зрения это было бы катастрофой, и маловероятно, что Эксетер уже тогда не начал тайные приготовления на такой случай, возможно, в тандеме со своим умны братом-церковником.

С наступлением августа стало ясно, что Генрих V действительно находится на грани смерти, и все ведущие английские аристократы находившиеся во Франции срочно собрались у постели больного короля, включая и Эксетера, который поспешил прибыть в Венсенский замок, роскошную королевскую резиденцию в нескольких милях к востоку от Парижа. Возможно, герцог даже присутствовал у смертного одра своего племянника внутри многоэтажного донжона, где читались молитвы и пелись псалмы за душу короля.

31 августа 1422 года выдающийся полководец и почитаемый победитель при Азенкуре скончался от жестокой болезни. Это был бесславный конец для тридцатишестилетнего человека, который, как и его отец, мечтал о том, чтобы в последние годы жизни возглавить крестовый поход в Святую Землю. Это желание, предположительно, было известно его родственникам Бофортам, поскольку одной из самых дорогих вещей для короля в его последние дни была книга, принадлежавшая его тете Джоанне, под названием Les Cronikels de Jerusalem et de Viage de Godfray de Boylion (Хроники Иерусалима и путешествия Готфрида Бульонского). По неясным причинам, книга не была возвращена графине после смерти ее племянника, и два года спустя она была вынуждена обратиться в Совет с просьбой о ее возвращении[342].

Несмотря на свою привязанность к Франции, Генрих попросил похоронить его в Англии, и его гроб, увенчанный деревянным изваянием в натуральную величину, торжественно провезли на северо-запад из Венсена в Руан, а затем в Кале. Эксетер сопровождал траурную процессию на протяжении большей части пути, печально проезжая по северной Франции вместе с Бедфордом, пленным королем Шотландии Яковом I и Филиппом, герцогом Бургундским. К началу ноября тело короля доставили в Лондон, где Генрих был торжественно похоронен в Вестминстерском аббатстве. Присутствовавшие на церемонии наверняка отметили злую иронию судьбы: ведь всего несколькими неделями ранее, 21 октября, скончался пятидесятитрехлетний тесть Генриха Карл VI. Если бы пораженный болезнью английский король продержался еще несколько месяцев, даже находясь в недееспособном и прикованном к постели состоянии, он бы достиг своей цели — стал королем и Англии, и Франции. Однако вместо этого обе короны перешли к его сыну, который в возрасте девяти месяцев пребывал в блаженном неведении о своем возвышенном статусе.

Смерть Генриха V оставила политическую сцену обоих королевств в беспорядке, несмотря на попытки короля, находившегося на смертном одре, оставить подробные инструкции по дальнейшему управлению. Учитывая их богатый опыт и надежность в течение предыдущих двух десятилетий, неудивительно, что Бофорты оказались в числе избранных для опеки правления их внучатого племянника, теперь уже короля Генриха VI. Герцог Бедфорд был назначен регентом Франции и губернатором Нормандии, а его брату Хамфри, герцогу Глостеру, было поручено управлять Англией и отвечать за опеку над королем. Однако, к большому разочарованию Глостера, он должен был уступить управление старшему брату, Бедфорду, если тот вернется на английскую землю.

Повседневные обязанности по управлению королевским двором и воспитанию юного короля легли на плечи Томаса Бофорта, герцогу помогали два ближайших слуги Генриха V, сэр Уолтер Хангерфорд и Генри, лорд Фицхью, а за образованием ребенка должны были следить епископ Бофорт и Ричард Бошан, 13-й граф Уорик, — два разносторонних человека, более чем способных дать юному королю всестороннее религиозное и военное образование, пропитанное духом рыцарства. Примечательно, что все они были людьми, составлявшими ядро окружения Генриха V на протяжении всего его правления. Было очевидно, что он передал своего сына тем, кому доверял больше всего. Королева Екатерина, ставшая вдовой в возрасте всего двадцати лет, не должна была принимать никакого участия в воспитании своего сына[343].

Что это назначение говорит об Эксетере, которому лично было поручено заботиться о новом короле? Нет сомнений, что Генрих V хорошо знал своего дядю; у них было всего девять лет разницы в возрасте, и они были близки, в переносном и буквальном смысле, на протяжении большей части своей жизни. Семья Бофортов всегда была вхожа в дом Ланкастеров, и с самых ранних лет своей жизни Генрих должен был знать о другой семье своего деда. Вполне вероятно, что уже в 1403 году Томас Бофорт и Генрих, тогда еще, принц Уэльский, сражались бок о бок во время битвы при Шрусбери, которая стала знаменательной, хотя и жестокой победой для двух молодых людей, ищущих свой путь в этом мире. После этого они обратили свое внимание на вопросы управления государством, находясь рядом друг с другом в Совете, где у них сложился устойчивый политический союз. Их постоянная близость во время французских кампаний, начиная с 1415 года, свидетельствует о дружеских отношениях, которые были построены на многолетнем доверии, преданности и братстве.

Эксетер никогда не подводил своего племянника и был вознагражден за свою усердную службу возведением в герцоги. Несмотря на смерть своего государя, герцог теперь должен был продолжать служить и одновременно присматривать за единственным наследником короля. Очевидно, что Эксетер обладал определенными качествами, которые нравились королю, когда тот рассматривал, кто из его дворян наиболее соответствует его собственному представлению о том, как должен воспитываться его сын, оставшийся без отца. Герцог был нравственным, набожным и мужественным человеком, достойным представителем дома Ланкастеров, и было очевидно, что он станет идеальным опекуном для молодого короля.

На епископа Бофорта, одного из четырех главных исполнителей завещания короля, к тому же обладавшего несомненными административными талантами, была возложена незавидная задача уладить финансовые дела племянника, на что церковнику потребовалось почти двадцать лет. Епископ также должен был построить в Вестминстерском аббатстве капеллу вокруг запланированной гробницы короля, которая должна была быть возведена к востоку от капеллы святого Эдуарда Исповедника и создана из камня, привезенного из города Кан в Нормандии. Хотя строительство гробницы было завершено в 1431 году, к возведению капеллы приступили только в 1438 году, возможно, из-за постоянных финансовых трудностей королевской казны. Тем не менее строительство было завершено в 1450 году, через несколько лет после смерти епископа, и, хоть и с запозданием, но капелла стала долговечным памятником великому победителю при Азенкуре.

Бофорты уже однажды были вынуждены приспосабливаться к новым условиям после смерти короля; в том случае, когда в 1413 году их племянник стал Генрихом V, Генри и Томас Бофорты уже установили тесные отношения с новым монархом в предыдущие годы и смогли использовать это в своих интересах впоследствии. Они добились благосклонности, титулов и богатства благодаря заслугам, которые были признаны и вознаграждены. Ситуация, в которой они оказались в конце 1422 года, была совершенно иной.

Новому королю было меньше года, и его собственные дяди, герцоги Бедфорд и Глостер, боролись за власть, оттесняя Бофортов на второй план. О личных отношениях с младенцем-королем не могло быть и речи, поэтому братьям нужно было вести политику на своих условиях, если они хотели сохранить свой выдающийся статус двух самых влиятельных людей Англии. Генри и Томасу Бофортам было около сорока семи и сорока пяти лет соответственно, они были одними из самых опытных политиков в королевстве, и хотя старые друзья покойного короля все чаще отходили на второй план, Бофорты пока не собирались уходить в прошлое.

14

Великий раздор

1422–1426 гг.

Хотя король-ребенок для средневековой Англии не был редкостью, более ранние случаи, когда на английский престол вступал несовершеннолетний, часто приводили к периоду политических и социальных волнений. Генрих III, Эдуард III и Ричард II унаследовали корону в несовершеннолетнем возрасте и столкнулись с различными проблемами в начале своего правления. Несовершеннолетие Генриха VI не должно было стать исключением.

Генриху VI было всего девять месяцев, когда он стал королем, и Англия столкнулась с двумя десятилетиями коллегиального правления — достаточным временем для того, чтобы различные советники могли побороться за власть в вакууме, образовавшемся из-за отсутствия взрослого короля. Это был вакуум, в котором Бофорты были полны решимости навязать себя, играя важную роль в английской политике с начала века. Эта позиция привела Генри Бофорта, в частности, к прямому конфликту с его гордым племянником Хамфри, герцогом Глостером.

Первый Парламент третьего ланкастерского короля открылся всего через два дня после похорон его отца, и напряжение между епископом Бофортом и герцогом Глостером вскоре стало очевидным. Честолюбивый герцог считал, что ему доверили общее управление Англией, в то время как его брат Бедфорд представлял интересы Ланкастеров во Франции, и поэтому Глостер, образованный, но менее тактичный, чем его брат, рассчитывал править Англией в качестве регента без вмешательства кого-либо другого. Однако он не учел яростной оппозиции Парламента, который не собирался позволить Хамфри взять на себя управление без его участия.

Не обращая внимания на предсмертное желание Генриха V, Парламент утверждавший, что умерший король не может определять кому управлять королевством, смело решил, что Глостеру подходит должность протектора или главного советника, но никак не регента. Эту позицию поддержал и герцог Бедфорд, который написал в Парламент письмо из Франции, чтобы подтвердить свои права на главенство в Англии как следующего в очереди на трон. Глостеру оставалось только подчиниться, и 5 декабря он был должным образом назначен "протектором и защитником Английского королевства и английской церкви, а также главным лордом-советником короля". Другими словами, все, кроме регентства[344].

Оппозицию Глостеру в Парламенте возглавляли Томас Бофорт, герцог Эксетер; Ричард Бошан, граф Уорик; Эдмунд Мортимер, граф Марч; и, в особенности, Генри Бофорт, епископ Винчестерский. Епископ, который все еще пользовался значительным влиянием среди парламентских пэров, был отстранен от власти в последние годы предыдущего царствования и вынужден был отойти на второй план в качестве наказания за фурор, вызванный его неудачным назначением на пост кардинала. Однако он не собирался оставаться в тени при новом короле. Смерть Генриха V предоставила епископу возможность вернуться к своей прежней политической жизни, и он решил ею воспользоваться. Однако его возвращение в большую политику зависело от предотвращения попытки его племянника Глостера забрать всю власть в свои руки. В условиях коллегиального правления епископ Бофорт был бы одним из равных, способным защитить свое положение и в то же время иметь свой голос.

Это не следует рассматривать исключительно как эгоистичный поступок. Вероятно, Генри рассудил, что в трудную минуту стране нужен его богатый административный опыт, чтобы руководить ею в период несовершеннолетия его внучатого племянника. Был ли в королевстве другой человек, более подходящий для такой роли, чем мудрый и ученый епископ? Генри также мог решить, что характер его племянника делает его неподходящим для роли регента, и в национальных интересах было предотвратить концентрацию слишком большой власти в руках герцога. Его оппозиция Хамфри, по крайней мере, на данном этапе, была сугубо политической, а не личной. Долгосрочные перспективы Бофортов, как и прежде, были тесно связаны с дальнейшим выживанием и процветанием дома Ланкастеров, и любое решение принималось, как правило, в интересах их королевской родни.

Первый Совет в правление Генриха VI был созван 9 декабря 1422 года, и в него, наряду с обделенным вниманием Глостером, вошли оба Бофорта, а также графы Марч, Уорик, Норфолк, Нортумберленд и Уэстморленд. Возможно, Бофорты в нем и не преобладали, но братья определенно имели тесные связи с несколькими своими коллегами-советниками. Уэстморленд был их зятем и, в свою очередь, тестем Норфолка и Нортумберленда. Другие советники, такие как сэр Уолтер Хангерфорд и сэр Уолтер Бошан, были известными соратниками епископа Бофорта, а молодой Ральф, лорд Кромвель, служил во Франции в свите герцога Кларенса и был знаком с Эксетером[345]. В начале 1424 года кузен Бофортов Томас Чосер также был включен в состав Совета, что еще больше усилило их позиции.

Большая часть первого года правления молодого короля была потрачена на укрепление позиций англичан во Франции и поддержание мира в самой Англии и Уэльсе. 14 февраля 1423 года Эксетер был назначен судьей Северного Уэльса, а двумя днями позже вместе с братом получил опеку над настоятелем и монастырем Кармартена, который считался "сильно растраченным в результате неправильного управления"[346]. Затем, 6 марта, он получил выплату в размере 600 фунтов стерлингов, причитавшихся ему за французскую кампанию 1415 года[347].

У Эксетера не было возможности провести много времени в Уэльсе, если оно вообще было, поскольку в середине июля он снова покинул Англию и отправился во Францию в сопровождении племянника своей жены Джона Моубрея, графа Норфолка, и лордов Уиллоуби и Хангерфорда. В январе 1423 года французы отвоевали Мёлан, и Бедфорд стремился предотвратить дальнейшие захваты со стороны Дофина, которого после смерти отца его сторонники теперь называли Карлом VII. В отряд Эксетера входило 380 латников и 1.140 лучников, но о его участии в экспедиции мало что известно, кроме того, что его отплытие в мае было отложено из-за болезни[348]. Фактически Эксетер исчезает из записей более чем на восемнадцать месяцев.

Во время отсутствия брата епископ Бофорт был занят укреплением позиций семьи при дворе, и эту задачу он в основном решал, используя свое значительное состояние. Богатому церковнику, правительство все еще было должно значительные суммы денег, которые он ссудил Генриху V, и хотя Совет предпринял шаги, чтобы попытаться уменьшить этот долг, Генри продолжал одалживать деньги для финансирования продолжающейся кампании Бедфорда. Одним из примечательных займов был аванс в размере 14.000 марок, выданный 1 марта 1424 года. В качестве погашения долга Бофорт должен был получать отчисления со всех пошлин, полученных от экспорта шерсти, кож, шерстяных тканей, олова и вина из портов Лондона, Кингстон-на-Халла и Ипсвича на сумму до 8.000 марок. Оставшаяся часть займа должна была быть выплачена Генри непосредственно из казны, причем 3.000 марок должны были поступить на Рождество, а остальные 3.000 — следующим летом. И если выплаты не будут произведены, то епископу, получившему в залог несколько драгоценностей короны, разрешалось "продавать, отчуждать или иным образом рассматривать как свои" королевские регалии. Учитывая, что драгоценности стоили больше, чем сам заем, для хитрого епископа, это была потенциально выгодная сделка, хотя в его намерения входило использовать их только как рычаг власти, а не для получения прибыли[349].

Династические амбиции Бофортов проявились и в начале 1424 года, когда епископ сыграл заметную роль в бракосочетании Якова I, короля Шотландии. Король находился в плену у англичан семнадцать из тридцати лет своей жизни, хотя хозяева хорошо к нему относились, и он даже завязав дружбу с Генрихом V. После смерти последнего Совет долго обсуждал вопрос о освобождении Якова, и в итоге 10 сентября 1423 года в Йорке был подписан договор о семилетнем перемирии между Англией и Шотландией. Один из пунктов договора предусматривал, что Яков должен был жениться на английской дворянке, и Бофорты нашли шотландскому королю невесту из своей семьи: свою племянницу Джоанну Бофорт.

Свадьба шотландского короля с дочерью Джона Бофорта состоялась 13 февраля 1424 года в Саутваркском приорстве, и к алтарю ее подвел гордый дядя невесты. Пышный свадебный пир, на котором торжественно председательствовал епископ Бофорт, состоялся в Винчестерском дворце, расположенном по соседству с церковью. Породнение с шотландской королевской семьей, безусловно, стало для дома Бофортов важным моментом, впервые продемонстрировав его положение за пределами Англии. Бофорты больше не были просто полукоролями, связанными с английской королевской семьей, но не являющимися ее частью.

Генри и Томас Бофорты, вероятно, возлагали большие надежды на перспективы Бофортов в результате этого брака, что, возможно, побудило их вместе с матерью невесты Маргаритой Холланд подарить новой паре "большое количество драгоценной посуды и богатых аррасских тканей", которых "мало или вообще не было до этого дня в Шотландии". Однако их оптимизм оказался неоправданным. После возвращения Якова в Шотландию стало очевидно, что он не собирается быть марионеткой в руках английского короля или Бофортов, и вскоре он вступил в союз с французским королем Карлом VII. Тюдоровский летописец Эдвард Холл, писавший столетие спустя, сурово порицал "неверного принца" за то, что он взял пример со своих "лживых мошенников предков" и стал образом "хвастливого и заносчивого шотландца"[350]. Что думала о сложившейся ситуации Джоанна, находящаяся вдали от семьи, в чужой и враждебной стране, неизвестно.

16 июля 1424 года епископ Бофорт получил официальное признание своего возвращения на политическую сцену, когда в присутствии своего соперника Глостера он вновь получил должность канцлера, что стало его третьим назначением на этот пост. Генри получил Большую печать от уходящего канцлера Томаса Лэнгли в Большой палате Хартфордского замка, и, ободренный своим назначением, быстро вернулся на свою базу в Саутварке, чтобы начать последнее правление в качестве канцлера Англии[351]. Это назначение, если уж на то пошло, было признанием того, что Генри и его деньги были незаменимы для управления королевством и было мало людей, более подходящих для того, чтобы руководить политикой, пока Бедфорд оставался во Франции.

Отношения между Глостером и Генри Бофортом еще больше ухудшились в конце 1424 года, когда герцог обнародовал свои планы по вторжению в графство Эно, прямо бросив вызов канцлеру, Совету и своему брату Бедфорду. Хамфри, "то ли погрязший в честолюбии, то ли обуянный любовью"[352], скандально женился на Жаклин д'Эно в начале 1423 года, не обращая внимания на то, что она уже была замужем за Иоанном IV, герцогом Брабантским. После смерти отца Жаклин по праву стала графиней Эно, Голландии и Зеландии, хотя ее дядя Иоанн III, герцог Баварский, открыто выступил против ее притязаний, положив начало ожесточенной войне за престолонаследие в Нидерландах. После того как муж графини, герцог Брабантский заключил союз с ее дядей, Жаклин в 1421 году была вынуждена отправиться в изгнание и искать убежища в Англии. Теперь же она решила пересечь Ла-Манш в обратном направлении, чтобы вернуть свои наследственные владения, опираясь на армию, возглавляемую ее новым мужем Хамфри. Как и его дед, Джон Гонт, до него, импульсивный герцог увидел возможность получить иностранный титул и, вопреки всем советам, попытался реализовать свои амбиции.

С точки зрения Совета, это было катастрофическое развитие событий. Бедфорд изо всех сил старался сохранить позиции Англии во Франции и в значительной степени полагался на союз со своим шурином Филиппом, герцогом Бургундским. Оба герцога были согласны с тем, что вторжение в Эно вредит их дальнейшей дружбе, но Глостер упорно отказывался подчиниться просьбам Бедфорда отступить. Когда вторжение стало неизбежным, герцог Бургундский сообщила Бедфорду, что он вынужден поддержать в этом вопросе своего кузена, герцога Брабантского, тем самым, поставив под угрозу англо-бургундский союз. Бедфорд "в душе был сильно разгневан на своего брата за его упрямство"[353], и, надо полагать, епископ Бофорт и члены Совета тоже. Несмотря на столь яростное сопротивление, Глостер покинул Англию зимой 1424 года, фактически оставив Генри Бофорта во главе королевства.

Из-за отсутствия герцогов Бедфорда, Глостера и Эксетера в стране, епископ Винчестерский пережил суматошную зиму в Англии, из-за возросшей административной нагрузки и расходов, так что 23 февраля 1425 года ему было назначено дополнительное жалование в 2.000 марок за исполнение должности канцлера[354]. К апрелю, однако, Глостер вернулся, и конфликт между дядей и племянником стал неизбежен.

После многообещающего начала кампания Хамфри застопорилась: в декабре он захватил Монс, но неспособность добиться полного подчинения региона заставила его постепенно отступать, а его действия нанесли серьезный ущерб прибыльной морской торговле Англии с Фландрией и подтолкнули Бургундию к перемирию с Карлом VII. Еще больше Бофорта и Бедфорда разозлил тот факт, что безответственный герцог оставил свою жену в Эно, чтобы она продолжала свое дело в одиночку, и решил вернуться в Англию с новой любовницей по имени Элеонора Кобэм, фрейлиной его супруги.

Экспедиция Глостера получила огромную поддержку со стороны лондонских купеческих корпораций, которые восхваляли герцога за нападение на ненавистных им фламандцев. Епископ Бофорт, напротив, был очернен теми же лондонцами, которые считали, что он пытается несправедливо помешать делу Хамфри. Эта ненависть к епископу проявилась 13 февраля 1425 года, когда по всему городу было расклеено несколько антифламандских законопроектов, в том числе и "на епископских воротах Винчестера". Пока напуганные иностранцы в панике бежали из города, Генри принял мудрое решение усилить свою личную охрану, а затем приказал сэру Ричарду Уайдевиллу собрать войска и охранять лондонский Тауэр, не допуская туда никого без разрешения епископа и Совета[355]. Он готовился к худшему.

В середине апреля Глостер со свитой проехал по Лондону и добрался до ворот Тауэра, ожидая, что его людей пропустят внутрь. Когда Уайдевилл отказал, не получив от Совета разрешения на въезд протектора, Глостер пришел в ярость и проклял имя Генри Бофорта. Взрывоопасное напряжение сохранялось, когда 30 апреля собрался Парламент, и Глостеру и Томасу Бофорту было поручено внести трехлетнего короля в Вестминстер-холл, напомнив всем присутствующим, кому они служат. Однако разногласия между герцогом и канцлером не удалось унять, особенно после того, как разгневанный епископ публично отчитал Глостера за его возмутительное поведение. Экспедиция Хамфри за Ла-Манш стоила Англии значительных потерь от прекращения торговли с фламандцами, ухудшения отношений с герцогом Бургундским и, прежде всего, поставила под угрозу английские позиции во Франции. Епископ, вынужденный снова подчиняться старшему по рангу племяннику, публично возмущался внезапным возвращением Глостера в Лондон. К зиме 1425 года политическое соперничество между дядей и племянником перешло в глубоко личное.

* * *

Томас Бофорт также, до конца апреля 1425 года, вернулся в Англию, когда он присутствовал на открытии Парламента в Вестминстере[356]. Герцог Эксетер служил во Франции уже более восемнадцати месяцев, хотя нет никаких доказательств того, что он присутствовал на поле боя во время великой победы Бедфорда над франко-шотландскими войсками при Вернёе, 17 августа 1424 года. Учитывая, что его первоначальная отправка во Францию была отложена из-за плохого самочувствия, это может объяснить отсутствие Эксетера в записях в этот период. Возможно, он просто был слишком нездоров, чтобы посещать какие-либо важные собрания, и таким образом избег внимания как клерков, так и хронистов.

Вернувшись на английские берега и вновь оказавшись на политической сцене, Эксетер быстро извлек выгоду из недавней смерти графа Марча, когда 1 мая 1425 года ему были пожалованы некоторые земли Марча, расположенные в нескольких графствах, включая Норфолк, Саффолк, Эссекс, Хартфордшир, Кембриджшир и Хантингдоншир. Предполагалось, что Эксетер будет владеть этими землями до совершеннолетия наследника Марча, его племянника-подростка Ричарда, герцога Йорка. 29 июля герцог Бофорт снова извлек выгоду из смерти другого человека, когда после кончины епископа Джона Вакерлинга ему временно передали опеку над всеми мирскими владениями епископства Норвичского, что обеспечило дополнительный доход в 600 фунтов стерлингов в год[357].

Еще одна значительная утрата произошла в октябре того же года, когда Ральф Невилл, граф Уэстморленд и муж Джоанны Бофорт, скончался в возрасте около шестидесяти лет. С момента своего брака с представительницей семьи Бофортов в 1397 году граф возглавлял величайшую династию на севере Англии, укрепляя связи с такими семьями, как Моубреи и Перси, благодаря бракам своих дочерей и в процессе расширяя влияние братьев своей жены. Лишив наследства свою первую семью в пользу детей от второго брака, Уэстморленд с умом вкладывал средства в своих отпрысков Бофортов-Невиллов, обеспечивая им хорошее положение в обществе и подготовку к взрослой жизни. Его старший сын от Джоанны, Ричард Невилл, унаследовал многие из замков графа, включая Рэби, Миддлхэм и Шериф Хаттон, хотя графский титул перешел к старшему сыну Ральфа от первого брака, в соответствии с условиями первоначального пожалования. Чтобы компенсировать это, Уэстморленд женил Ричарда на Алисе Монтегю, единственной наследнице Томаса, 4-го графа Солсбери, с условием, что после смерти Солсбери Ричард унаследует графство по праву жены, что и произошло в 1428 году.

Другие сыновья Уэстморленда Бофорты-Невиллы также были щедро обеспечены, используя все преимущества своей королевской крови; Роберт был подготовлен к церковной карьере и стал епископом Солсбери в 1427 году, а Уильям был женат на леди Джоанне Фоконберг и в 1429 году получил баронство ее отца в качестве своего собственного. Джордж Невилл получил земли своего дяди Джона Невилла, барона Латимера, а Эдвард был посвящен в рыцари и со временем стал бароном Бергавенни по праву жены, как и некоторые из его старших братьев.

Дочери графа не остались без внимания: Екатерина и Элеонора были выданы замуж за наследников Моубреев и Перси соответственно, а Анна была замужем за наследником Стаффордов Хамфри, впоследствии ставшим герцогом Бекингемом и одним из богатейших людей Англии середины XV века. Младшая дочь, Сесилия, была обручена с тринадцатилетним подопечным своего отца Ричардом Йорком, и именно этот последний брачный союз, помог впоследствии обеспечить наследство Невиллов.

Смерть Ральфа Невилла пришлась как нельзя некстати для епископа Бофорта, которому требовались влиятельные союзники в его обострившейся ссоре с Глостером. 29 октября соперничество усилилось, когда Глостер обвинил канцлера в намерении захватить юного короля в Элтэмском дворце и править вместо него, возможно, даже намереваясь узурпировать место мальчика на троне. Это было серьезное обвинение, и как только герцог оповестил мэра и олдерменов Лондона о своих подозрениях, от имени Глостера были немедленно собраны войска. В ответ епископ, возможно, демонстрируя поведение, более характерное для рыцаря, чем для служителя церкви, должным образом приказал своим людям, "среди которых было множество рыцарей и оруженосцев, а также огромное количество лучников"[358], забаррикадировать южную часть Лондонского моста. Когда с обоих сторон моста появились солдаты, в городе началась паника: многие закрывали свои лавки и искали укрытия в страхе перед предстоящей битвой.

Генри Чичеле, архиепископ Кентерберийский, прибыл на место и попытался разрядить обстановку, проехав между двумя лагерями восемь раз, прежде чем герцог и епископ согласились отвести свои войска. Прелата сопровождал принц Педру Португальский, в то время гость английского двора, который, будучи кузеном Глостера и племянником Бофорта, был подходящим выбором для посредничества.

Однако вопрос был далеко не решен, да и не мог быть решен после того, как епископ прибег к вооруженному противостоянию с Глостером, который, несмотря на свое сомнительное поведение, оставался протектором Англии и политически верховным правителем. Это был прямой вызов власти герцога, и Генри не выказал никаких признаков сожаления. На следующий день разгневанный канцлер написал брату Глостера Бедфорду, умоляя последнего вмешаться:

Высокородный и могущественный принц, и мой благороднейший лорд, я приветствую Вас со всем моим усердием. И поскольку Вы желаете благополучия королю, нашему государю, и его королевствам Англии и Франции, то и мы надеемся на Ваш приезд. Ибо, если Вы промедлите, то у Вас здесь такой брат, что дай Бог, чтобы он был хорошим человеком. Ибо Ваша милость знает, что выгода Франции зависит от благополучия Англии.

Написано в великой спешке в День Всех Святых.

Вашим верным слугой на всю мою жизнь.

Генри Уинчестер[359].

Это письмо необычно и многое говорит о душевном состоянии епископа. Он явно был в хороших отношениях с Бедфордом и мудро апеллировал к желанию герцога обеспечить хорошее управление в Англии и Франции, напоминая регенту, что без порядка в Англии ланкастерская Франция непременно падет. Генри не пытался скрыть своего отвращения к поведению Глостера, возможно, зная, что его адресат разделяет подобное мнение о своенравном герцоге. Епископ отметил, что писал письмо в большой спешке, и его гнев вполне ощутим. Он умолял Бедфорда вмешаться, пока не стало слишком поздно, и явно был не в ладах с Глостером. Бедфорд осознал всю серьезность ситуации и 20 декабря 1425 года вернулся в Англию, чтобы лично прервать бурное пребывание Глостера на посту протектора.

18 февраля 1426 года в Лестере собрался Парламент, и Бедфорд был полон решимости положить конец ожесточенной вражде между братом и дядей. Он открыто упрекнул многих присутствующих лордов, весьма грубо напомнив им, что они все еще находятся в состоянии войны с арманьякской Францией и не нуждаются во внутренних конфликтах. Подобные разногласия не принесли никому пользы. Бедфорд назначил комиссию для разрешения спора между Глостером и Генри Бофортом, в которую вошел брат епископа, герцог Эксетер. Обоим конфликтующим была предоставлена возможность изложить свои претензии.

У Глостера было много претензий к епископу, в том числе он возмущался тем, что его не пустили в Тауэр, и опасался, что его дядя замышляет захватить короля, и установить контроль над страной. Кроме того, Хамфри обвинил епископа Бофорта в попытке убийства тогдашнего принца Генриха в 1412 году, а затем в попытке убедить того же принца узурпировать трон его отца, Генриха IV.

Епископ, естественно, отверг эти обвинения. Он утверждал, что Тауэр был справедливо закрыт из-за подстрекательских законопроектов, которые были расклеены по Лондону, и этот приказ был полностью поддержан Советом. Он даже обвинил Глостера в том, что тот, прибыв в Тауэр, был "по-злому доволен" и действовал в "манере отпетых негодяев". Генри также твердо заявил, что "никогда не собирался накладывать руку на персону короля и управлять за него" из Элтема, а забаррикадировал Лондонский мост только для собственного "спокойствия и защиты". Чтобы не было никаких сомнений, он подтвердил свою прежнюю преданность королям Генриху IV и V и яростно отверг любые обвинения в том, что он замышлял какое-либо убийство или узурпацию. Это был решительный и хорошо продуманный ответ на порочащие обвинения Глостера[360].

В ответ комиссия заставила обоих конфликтующих родственников поставить свои имена под документом, обязующим их поддерживать мир и "никогда впредь не предпринимать никаких дел, не вызывать недовольства и не завидовать, что один из них выше другого". Однако епископа, к его большому разочарованию, также заставили принести извинения своему племяннику:

Милорд Глостер, я считаю своим великим долгом, уведомить Вас, что полученные Вами различные донесения о том что я злоумышляю против Вас, являются ложными.

Сир, я беру Бога в свидетели, что какие бы донесения ни были сделаны Вам обо мне, в том числе и теми, кто питал ко мне сильные пристрастия, Бог знает, я никогда не замышлял ничего такого, что могло бы нанести ущерб Вашей личности, чести или имуществу[361].

Возможно, он был оправдан в каких-либо значительных проступках, но тот факт, что Генри пришлось извиняться перед Глостером, был унизительным. 16 марта 1426 года Бофорт сложил с себя полномочия канцлера, и хотя неясно, было ли это его решением или его навязали в качестве дальнейшей уступки Глостеру, влияние епископа было теперь ограничено. Он быстро отстранился от двора, посетив лишь четыре заседания Совета в течение следующих двенадцати месяцев, что говорит о том, что он был встревожен последними событиями, и 14 мая получил от Совета разрешение покинуть страну для отъезда в паломничества[362]. Второй раз за десятилетие Генри Бофорт оказался не у дел.

Его брат Томас во время парламентских слушаний держался в стороне, однако его присутствие в комиссии по арбитражу между епископом и герцогом не вызывает сомнений. 26 мая он, наряду с Глостером, был включен в состав другой комиссии для устранения нарушений перемирия с шотландцами; 16 июля он получил аннуитет в 300 марок за свою роль в Совете, хотя, что именно послужило причиной этого пожалования, неясно[363]. Однако всего десять дней спустя герцог был смещен со своей должности адмирала Англии, Ирландии и Аквитании, которую он занимал много лет, и заменил его сам Бедфорд. Причина столь внезапной перемены не названа, но представляется вероятным, что Эксетер, которому шел пятидесятый год, снова заболел и был не в состоянии выполнять свои обязанности.

К декабрю состояние здоровья Томаса, резко ухудшилось, а сразу после Рождества герцог Эксетер, "мудрый и сведущий советник" трех сменявших друг друга ланкастерских королей, скончался в своем поместье Ист-Гринвич[364]. Это был еще один горький удар для семьи, последовавший вскоре после падения Генри Бофорта и смерти мужа Джоанны Ральфа Невилла. Эксетер зарекомендовал себя одним из лучших рыцарей Столетней войны, с отличием служа как на суше, так и на море. Хотя он не участвовал в битве при Азенкуре в 1415 году, именно он, как никто другой, обеспечил положение англичан во Франции вскоре после знаменитой победы Генриха V, доблестно удерживая Арфлёр и Руан, прежде чем стать капитаном Парижа и губернатором при Карле VI. Поэт и хронист Джон Хардинг считал Эксетера "дядей Генриха" ("uncle dere and trewe") и, несомненно, считал его человеком, полным "достойных качеств"[365].

Он был храбр на войне, набожен от природы и предан до глубины души.

Но прежде всего, он был щедр к тем, кому повезло меньше.

Хронист Уильям Вустерский писал об Эксетере в своем Itinerarium (Интернарии, Путешествии):

Каждый день у него бывало по 13 бедняков, и каждому из них подавали первое и второе блюда с двумя буханками пшеничного хлеба, и каждый из них получал по три пенса в день… Он сам платил поварам и заказывал 26 галлонов похлебки для бедняков, иногда их было 300, 200 или 100 в день, и каждый день он угощал их вином[366].

Однако герцог в своей благотворительности пошел еще дальше: в канун праздника Святой Марии каждой бедной женщине просившей милостыню давали комплект постельного белья, матрас, пару одеял и подушку, а каждой роженице — еду и вино каждый день. В Великий четверг Эксетер всегда омывал ноги беднякам, давал каждому одеяние и столько пенсов, сколько ему было лет, а иногда даже отдавал свой плащ, дублет, пояс и кошелек с деньгами. Он не терпел в своей компании клятвопреступников и лжецов, а если кто-то из тех, с кем он служил во Франции, испытывал в трудные времена, он обеспечивал его едой, топливом и свечами.

В январе в соборе Святого Павла состоялась заупокойная служба, и хотя на ней присутствовали ведущие члены двора, его брат Генри, вероятно, отсутствовал из-за того, что находился за границей. Возможно, из-за длительных отлучек из дома во время службы королям у герцога не осталось детей от жены Маргариты Невилл, которая пережила Томаса более чем на десять лет, а их единственный сын Генри умер в младенчестве. Главным скорбящим на похоронах Бофорта, в отсутствие его брата и жены, был, вероятно, единственный племянник по мужской линии, тогда находившийся на свободе, Эдмунд Бофорт. Однако представляется вероятным, что на похоронах присутствовала и многочисленная родня со стороны Невиллов, а также оставшиеся в живых родственники Суинфорда и Чосера.

С "траурной помпой" катафалк с телом Эксетера провезли по улицам Лондона в бенедиктинское аббатство Бери-Сент-Эдмундс, где он был погребен рядом с женой в часовне Святой Марии[367]. Некоторые современные источники утверждают, что герцог был похоронен в монастыре Маунт-Грейс в Северном Йоркшире, и хотя Эксетер сделал несколько пожертвований монастырю, включая оплату пяти капелланов для молитв за его душу после смерти в июне 1415 года[368], в его завещании было четко указано, где он желает быть похороненным:

Мое тело должно быть погребено вместе с Маргаритой, моей женой, в часовне Пресвятой Девы, пристроенной к церкви Бери-Сент-Эдмундс, в епархии Норвича.

Остальная часть завещания дает яркое представление о благотворительном и благочестивом характере Томаса. В переписанном 29 декабря, последнем завещании Эксетера смиренно просится "совершить тысячу месс за мою душу", а также помолиться за души его родителей, Джона Гонта и Екатерину Суинфорд. Любопытно, что герцог просил "не делать никаких роскошных или чрезвычайных расходов на мои похороны", хотя и пожелал, чтобы каждое утро и вечер перед погребением вокруг его тела ставили пять свечей и пять факелов. Продолжая свою склонность помогать нуждающимся даже после смерти, Эксетер также попросил пятьдесят бедных мужчин, одетых в белые полотняные хламиды с капюшонами, нести факелы во время его похорон, за что каждый из них "получит столько пенсов, сколько я прожил". Еще пятьдесят бедных женщин "с хорошим характером" также должны были быть привлечены в качестве плакальщиц.

Герцог завещал 4.000 марок монастырю, в котором он должен был быть похоронен, а также несколько сумм конкретным церковным деятелям, которые были полезны Эксетеру при его жизни, включая вестминстерского монаха Джона Лаудона и двух монахинь по имени Иоганна из Темпл-Бара и Алиса из Сент-Олбанс. Он также позаботился о том, чтобы оставить деньги для лондонских больниц Святой Марии, Святого Варфоломея, Святого Джайлса и Святого Томаса, а также выделил 100 фунтов стерлингов для распределения среди заключенных тюрем Ладгейт, Ньюгейт, Флит, Маршалси и Кингс-Бенч после их освобождения, хотя и оставил это на усмотрение своих душеприказчиков.

Семья занимала важное место в завещании Эксетера, хотя любопытно, что в нем нет упоминания о его брате Генри. Если исключить, что он не был указан в качестве душеприказчика или исполнителя, поскольку в то время находился за пределами страны, то епископ не был упомянут в завещании из-за своего огромного состояния или между братьями существовала какая-то скрытая проблема, о которой нет никаких свидетельств. Томас оставил своей сестре Джоанне книгу под названием Tristram, а его единоутробный брат Томас Суинфорд получил серебряный кубок. Еще один Томас Суинфорд, предположительно племянник Эксетера, получил 50 марок, а шестьдесят других членов его свиты были упомянуты по имени и получили разные суммы денег. Среди других известных лиц упомянутых в завещании были Джон де Вер, граф Оксфорд, получивший серебряный сосуд; Игнасио Клифтон, которому достались доспехи и две лошади; и Томас Ху, которому была завещана лошадь по кличке Данн. Казначей герцога Уильям Морли получил все владения Эксетера в Норвиче, а Ричарду Карбонеллу был оставлен бархатный дублет[369]. После продажи оставшихся имений, драгоценностей и серебряной посуды, а также погашения всех непогашенных займов, состояние герцога составило весьма скромные 6.787 фунтов стерлингов[370].

Хотя Эксетер не желал тратить много средств на свои похороны, он оставил распоряжение возвести над своей могилой гробницу, на которую завещал 100 фунтов стерлингов. Если эта гробница и была создана, то от нее не осталось и следа; скорее всего, она была разрушена после роспуска монастыря в 1539 году. Могила Эксетера была вновь обнаружена 7 февраля 1772 года, когда несколько рабочих вскрыли тяжелый дубовый гроб, в котором находилось покрытое тканью тело, считавшееся прекрасно сохранившимся. Местный хирург утверждал, что тело было крепким, ростом около шести футов, с седеющими каштановыми волосами[371]. В итоге останки были перезахоронены недалеко от места, где они были найдены, хотя и без одной руки, хранившейся в Королевском Колледже Хирургов, дальнейшая судьба которой неизвестна[372].

Томас Бофорт был выдающимся человеком и прожил необыкновенную жизнь. Он сыграл важную роль в утверждении династии Ланкастеров на английском троне и дожил до того времени, когда его внучатый племянник стал, по идее, и королем Франции. Ученый, солдат и государственный деятель, Томас был одним из последних великих рыцарей Позднего Средневековья, и его потерю остро ощутили не только оставшиеся Бофорты, но и его соотечественники-англичане.

15

Великие и тяжкие испытания

1427–1431 гг

Смерть Томаса Бофорта наступила в самый неподходящий момент для Генриха Бофорта, который, должно быть, проклинал потерю своего брата именно тогда, когда ему больше всего была нужна неоценимая поддержка герцога, как публичная, так и частная. Помимо личного горя, смерть Эксетера стала политической катастрофой для епископа, лишив его широко уважаемого союзника в обострившемся конфликте с герцогом Глостером. Генри столкнулся с неопределенным будущим в Англии, и впервые за целое поколение в высших эшелонах английской власти не было Бофорта. Епископ Винчестерский сыграл в азартную игру вступив в конфликт с Хамфри Глостером и, к сожалению, проиграл.

Однако у Генри еще оставалась возможность заявить о себе на континентальной политической сцене. Герцог Бедфорд стремился сохранить теплые отношения со своим расстроенным дядей и попытался задобрить бывшего канцлера призом, который когда-то у гордого церковника отобрали: кардинальской шапкой. Бедфорд был предан цели своего брата Генриха V — завоеванию Франции — и знал, что может рассчитывать на постоянную, как политическую, так и финансовую, поддержку своего дяди. Это был благоразумный шаг со стороны герцога, предотвративший дальнейшее отчуждение.

Дядя и племянник вместе покинули Англию в марте 1427 года, отплыв из Дувра во главе большого войска, собранного для того, чтобы придать новый импульс затухающей кампании во Франции. Первым портом захода был Кале, где Генри был официально введен в кардинальское звание под присмотром своего племянника и его супруги. Торжественная церемония состоялась в городской церкви Святой Марии — сильно укрепленном сооружении XIV века, которое было построено англичанами в самом начале их оккупации. Кардинальская шапка была привезена из Рима кузеном Папы Мартина V, который по прибытии возложил ее на главный алтарь с "великим почтением". Генри, одетый в прекрасный алый плащ, подбитый дорогим мехом серой белки, провел мессу, а затем преклонил колени перед алтарем, пока вслух читалась папская булла, подтверждающая его возведение в сан. Сознательно демонстрируя личную привязанность и политическую причастность к происходящему, Бедфорд вышел вперед после провозглашения буллы и снял с алтаря кардинальскую шляпу, а затем аккуратно возложил ее на голову своего дяди[373].

Возможно, в предыдущем году Генри пришлось отказаться от канцлерства, а вместе с ним и от любого остатка политической власти в Англии, но как кардинал-священник Святого Евсевия он теперь претендовал на религиозное превосходство над любым другим человеком, кроме Папы и своих коллег-кардиналов. Кроме того, кардиналы-англичане не были обычным явлением: Адам Истон в 1381 году стал последним англичанином, удостоившимся этой чести. Редкость возвышения священнослужителей-англичан до сана кардинала, несомненно, импонировала гордому епископу, который восемью годами ранее уже претендовал на подобный приз, но в последний момент, был его лишен.

Сопровождал Бедфорда и нового кардинала через Ла-Манш молодой Эдмунд Бофорт, кузен первого и племянник второго. Эдмунду было около двадцати одного года, но после смерти его дяди Эксетера он представлял собой надежду семьи Бофортов. Два его старших брата, Джон и Томас, оставались в плену во Франции, сроки их освобождения были неопределенными и осложнялись политическими соображениями с обеих сторон. Англичане не проявляли особого желания освобождать своих французских пленников, и поэтому вряд ли могли рассчитывать на благосклонное ответное отношение. Пленники могли принести реальную прибыль, поэтому деньги выкупа должны были быть адекватными, как и время их выплаты. До сих пор ни то, ни другое обе заинтересованные стороны не устраивало.

Джон Бофорт, 2-й граф Сомерсет, был самым высокопоставленным английским пэром во французских владениях, сыном уважаемого полководца, в венах которого текла королевская кровь. Сначала он был пленником шотландского эсквайра по имени Лоренс Вернон, а затем, в 1423 году, был выкуплен Карлом VII, за что шотландец получил солидную денежную компенсацию в дополнение к сеньории Монтрей-Боннен, которым его потомки владели в течение следующего столетия[374].

Карл VII передал молодого графа под опеку Марии, супруги Иоанна, герцога Бурбонского, который сам находился в неволе, попав в плен в битве при Азенкуре в 1415 году. Было очевидно, что герцогиня, которая была матерью и другого пленника, Карла, графа д'Э, использует Сомерсета, чтобы попытаться договориться об освобождении своего мужа, и в 1427 году обе стороны предприняли одну согласованную попытку. 27 марта герцог Бурбонский подписал петицию с просьбой об освобождении Джона и Томаса Бофортов, а в ответ братья направили в ноябрьский Парламент обращение к Глостеру и Совету с просьбой освободить французского герцога[375]. Ни одно из обращений не увенчалось успехом, вероятно, из-за предсмертного распоряжения Генриха V, запретившего освобождать французских пленников до достижения его сыном совершеннолетия. Это распоряжение оставляло братьев Бофорт в плену еще как минимум на десятилетие, что, должно быть, особенно расстраивало Сомерсета, который официально вступил в полное владение землями своего отца 24 сентября 1425 года после того, как его совершеннолетие было объявлено в Совете[376]. Еще один акт от 6 июня 1427 года также даровал графу некоторые земли, ранее принадлежавшие его дяде Эксетеру, что стало твердым признанием его статуса старшего наследника Бофорта[377]. Таким образом, Сомерсета, после освобождения, ожидало значительное наследство, но пока этот день не наступил, оно оставалось под опекой его матери Маргариты Холланд.

Участие Эдмунда Бофорта в последней кампании Бедфорда не могло радовать Маргариту, если учесть, что ее семья и так была разорена французскими войнами. В случае если с кем-то из пленных сыновей герцогини что-то случится, то все будущее династии Бофортов ляжет исключительно на плечи Эдмунда. Его пленение, или еще что похуже, было немыслимо. Тем не менее Эдмунд не мог рассчитывать на значительное наследство, и, как и многим англичанам до него, включая его отца Джона и дядю Томаса, именно служба во Франции давала возможность получить земли, титулы и почести.

Конечно, у отъезда Эдмунда во Францию в 1427 году могла быть и другая причина, например его предполагаемая близость к матери короля, королеве Екатерине. Слухи о романе между молодой вдовой и начинающим военачальником встревожили герцога Глостера, нервничавшего из-за возможности того, что возможный отчим Бофорт может оказывать бесконтрольное влияние на юного короля. На момент отъезда Эдмунда Екатерина было всего двадцать шесть лет, и она по-прежнему была способна рожать детей, что доказали ее последующие отпрыски. Любой возможный брак между матерью короля и племянником кардинала Бофорта был для Глостера политической катастрофой, и в ответ он проследил за принятием парламентского акта, запрещающего Екатерина выходить замуж без прямого разрешения короля.

Закон, утвержденный Парламентом, заседавшим с октября 1427 по март 1428 года, гласил: "Ни один человек не должен заключать брачный контракт и жениться на любой английской королеве без специального разрешения или согласия короля", и добавлял, что любой, кто нарушит закон, сделает это "под страхом потери всего своего имущества и земель"[378]. Поскольку королю было всего шесть лет, Екатерина фактически была лишена права на брак еще лет на десять, что, предположительно, сводило на нет все намерения Эдмунда сделать вдовствующую королеву своей супругой. Как бы то ни было, Екатерина не обратила внимания на репрессивный закон, так как вскоре вышла замуж за валлийца по имени Оуэн Тюдор и до своей смерти в 1437 году, родила ему четверых детей.

Интересно отметить, что старший сын от брака Екатерины и Оуэна, родившийся, вероятно, между 1428 и 1430 годами, был окрещен Эдмундом, что дало повод для предположений, что его отцом был не Тюдор, а скорее Эдмунд Бофорт. Это весьма спорно, так как, кроме слухов, нет никаких достоверных доказательств того, что Эдмунд и Екатерина состояли в физической близости. И хотя первый ребенок Тюдоров действительно был окрещен Эдмундом, этому могут быть различные объяснения — возможно, Эдмунд Бофорт был крестным отцом мальчика, или имя было дано в честь Святого Эдмунда Мученика, особенно если рождение произошло в день праздника этого святого 20 ноября. Следует также отметить, что место рождения ребенка — город Мач-Хэдхэм в Хартфордшире — находился менее чем в пятидесяти милях от Бури-Сент-Эдмундс, где располагалась гробница Святого Эдмунда.

Типично английское имя для ребенка отца-валлийца и матери-француженки любопытно, но не обязательно должно вызывать сомнения в его происхождении. До конца жизни Эдмунда Тюдора и даже его потомков было открыто признано, что он является сыном Оуэна Тюдора[379], а Глостер никогда не обвинял Эдмунда Бофорта по этому вопросу, который, со своей стороны, также никогда не заявлял об отцовстве. Что особенно показательно, когда Ричард III, в 1485 году, оспаривал законность происхождения Генриха Тюдора, не было упомянуто ни о браке Екатерина с Оуэном, ни о возможности того, что Эдмунд Тюдор на самом деле был сыном Бофорта. Таким образом, все стороны признали Эдмунда сыном Оуэна Тюдора, и, похоже, этот вопрос не нуждался в дальнейшем обсуждении.

Планы Эдмунда Бофорта присоединиться к своему дяде Генри и двоюродному брату Бедфорду во Франции были хорошо проработаны к февралю 1427 года, когда Ральфу Кромвелю, Джону Типтону и Уильяму Бретону было поручено 3 марта осмотреть свиту Бофорта на Барэм-Даунс, холме на полпути между Кентербери и Дувром[380]. В конце месяца Эдмунд переправился в Кале и прибыл в Париж в апреле, где Бедфорд лично пожаловал ему французский титул графа Мортена[381].

В течение всего лета Эдмунд служил в армии своего кузена, учась у более опытных военачальников искусству ведении войны и командования войсками. Происхождение Эдмунда предполагало, что со временем он станет одним из выдающихся английских полководцев, и кампания 1427 года должна была стать началом его карьеры. Единственный способ по-настоящему подготовиться к тяготам средневековой войны, это пережить хотя бы одну, впрочем обучение было недолгим, поскольку к зиме Эдмунд вернулся в Англию. Его возвращение в Лондон, спустя чуть более шести месяцев после отъезда, говорит о том, что он не был изгнан навсегда из-за интимных отношений с королевой Екатериной, и хотя неизвестно, одобряли ли Глостер и Совет его появление в Англии, нет никаких свидетельств того, что они противились этому.

* * *

Кардинал Бофорт провел большую часть 1427 года, приспосабливаясь к своей новой роли на континенте, всецело отдаваясь продвижению английского дела во Франции и одновременно пытаясь удовлетворить растущие требования Папы Мартина. Вскоре после получения кардинальской шапки в Кале Генри отправился в Лилль на мирный саммит с герцогом Бургундским, и ему снова удалось укрепить нестабильный англо-бургундский союз. Однако следующее задание должно было завести его еще дальше.

Папа был раздражен продолжающимся гуситским движением в Чехии и в 1426 году объявил о уже четвертом крестовом походе против них, в течение шести лет, чтобы раз и навсегда расправиться с упорными последователями священника-реформатора Яна Гуса. Гус активно выступал за перемены в католической церкви, протестуя, в частности, против индульгенций, а затем был схвачен и сожжен за ересь в 1415 году. Сторонники Гуса продолжали нести идеи священника в массы и после его смерти, яростно осуждая папство и убивая католиков, стоявших на их пути, тем самым став ощутимой угрозой для верховенства папской власти в Центральной Европе. Папа искал на континенте лидера как религиозного, так и военного, способного защитить церковь духовно и физически. И новый кардинал Генри Бофорт казался подходящим кандидатом.

После того как было объявлено о его возведении в кардиналы, Папа напомнил Генри, что от него ждут "пролития крови за Церковь", и, 17 апреля 1427 года он был назначен папским легатом в Богемии, Германии и Венгрии. По сути, Бофорт должен был возглавить крестовый поход, и ему было поручено объединить множество почти независимых князей Священной Римской империи в единую сплоченную силу, способную победить гуситскую угрозу. Кардинала выбрали для этой миссии из-за его "мудрости и благоразумия", в надежде, что его королевская родословная и дипломатический опыт сделают его "достойным страха на войне"[382]. Этим назначением Папа затронул немалое самолюбие Генри, и честолюбивый англичанин с готовностью бросился выполнять неожиданную миссию.

К несчастью для кардинала Бофорта, крестовый поход оказался отравленной чашей. Наемные войска не были преданы крестоносному делу, были дезорганизованы, демотивированы и в конечном итоге не могли противостоять патриотическому и религиозному пылу своего противника. Единственное военное столкновение Генри с гуситами произошло 4 августа 1427 года под Таховом, пограничным чешским городом, расположенным примерно на полпути между Нюрнбергом и Прагой. В отчаянной попытке сплотить своих нерешительных солдат кардинал развернул папское знамя и встал во главе своей армии, упорно сжимая в руках распятие и призывая их защищать Святую Церковь любой ценой. Но его усилия не увенчались успехом. Крестоносцы были наголову разбиты гуситами, и пятидесятидвухлетний церковник, чтобы не быть убитым, вынужден был бежать, громко сетуя на отсутствие в его армии английских лучников[383].

Генри был полон решимости отомстить за унизительное поражение и, оказавшись на безопасном расстоянии от врага, порицал различных немецких князей и представителей городов за недостаток мужества, единства и дисциплины на поле боя. В октябре разочарованный Папа, узнав о "позорном бегстве" армии, прислал кардиналу письмо, в котором, тем не менее, похвалив Генри за его усилия, умолял его продолжать кампанию[384]. Поражение явно не запятнало репутацию Генри в Риме. Имея за спиной весь авторитет Церкви, кардинал созвал 16 ноября во Франкфурте-на-Майне Имперский Сейм и в своей властной манере убеждал собравшихся князей и епископов ввести в своих владениях налог для финансирования другой армии, командование которой будет осуществляться лично им и Фридрихом I, маркграфом и курфюрстом Бранденбурга. Это было многообещающее начало, но как только делегаты Сейма вернулись в свои владения, данные ими обещания были тихо забыты.

К февралю 1428 года Генри потерял терпение и написал письмо архиепископу Зальцбургскому, в котором объявил о своем намерении "на некоторое время покинуть эти края Германии" и вернуться в Англию, где он надеялся проповедовать крестовый поход и набрать более надежных и закаленных в боях солдат, чем можно было найти в Европе. К 9 марта кардинал был в Брюгге, откуда написал еще одно письмо, на этот раз своему "христианнейшему королю" Генриху VI, подчеркивая, насколько "целесообразно и необходимо в наши дни" препятствовать тем, кто стремится "ниспровергнуть христианскую и католическую веру"[385]. Письмо было адресовано королю, но его содержание было предназначено для сведения членов Совета. Таким образом Генри сообщал им, что возвращается домой.

Проведя лето в Нидерландах и Кале, 1 сентября Генри со своей свитой прибыл в Блэкхит, к югу от Лондона, где его ждал официальный прием в городе. Этот прием был в лучшем случае теплым. Кардинала приветствовали мэр Лондона и олдермены, несколько местных монахов и два его племянника, Эдмунд Бофорт и Роберт Невилл, последний из которых был сыном Джоанны Бофорт. Карьера Невилла развивалась по тому же пути, что и у его дяди: сначала он получил образование в Оксфорде, а затем, когда ему было уже за двадцать, был возведен в епископы Солсбери. Его взлет во многом был обусловлен влиянием кардинала, который, возможно, видел в сыне своей сестры частичку себя. После того как капитул Солсбери избрал епископом своего декана, Саймона Сайденхэма, Генри вмешался и обратился напрямую в Рим, что побудило Папу, "движимого исключительно молитвой кардинала", санкционировать назначение Невилла из-за его "привязанности к кардиналу"[386]. Однако, кроме племянников, в Блэкхите не было никого из других знатных господ, духовных или мирских. Кардинал был публично проигнорирован.

Тем не менее Генри Бофорт был полон решимости продемонстрировать свою власть жителям Лондона, и его, блистающего в красном бархатном плаще и шапке, провели в процессии "с большим почтением и поклонением" через Лондонский мост к собору Святого Павла, а затем в Вестминстер[387]. Перед кардиналом несли крест, подчеркивающий его статус папского легата, а два рыцаря держали на специальной подушке его красную шапку. Это была демонстрация власти единственного на сей день кардинала-англичанина, и в отсутствие дворянства Генри смог сосредоточить на себе внимание впечатлительных лондонцев. Он провел день, восстанавливая силы после путешествия, в своем епископском дворце в Саутварке, а затем отправился из Лондона, чтобы навестить короля в Виндзорском замке. Из Виндзора кардинал направился на северо-запад, остановился в Сент-Олбанс, где совершил подношение в святилище, а затем проследовал в Сопвелл, Кингс-Лэнгли, Уолсингем и Кингс-Линн[388].

К началу ноября он вернулся в Лондон, и 11 числа наконец предстал перед Советом, в том числе перед своим давним заклятым врагом герцогом Глостером. Кардинал заявил о своем намерении путешествовать по Англии с проповедью крестового похода против гуситских еретиков, надеясь привлечь людей и деньги для святого дела. Совет ответил, что не может признать его статус папского легата, грубо напомнив кардиналу, что эта должность не признается в Англии со времен правления Ричарда II. Тем не менее, члены Совета заявили, что готовы предоставить для крестового похода скромное войско в 250 латников и 2.000 лучников, при условии, что они будут оплачены Римом. Это была половина того, что Генри просил в своем обращении к Совету, но у него не было другого выхода, кроме как принять компромисс[389]. Возвращение кардинала в Англию было, мягко говоря, неудачным.

В рамках достигнутого соглашения Генри был вынужден отправиться на север, чтобы как-то поправить ухудшающиеся отношения Совета с Яковом I Шотландским, который упорно не желал выполнять условия своего освобождения. Шотландский король, муж племянницы кардинала, неоднократно просрочивал выплаты денег своего выкупа, назначенного за его освобождение в 1424 году, и, что еще более тревожно, недавно вступил в переговоры с Карлом VII. Яков планировал, что его старшая дочь Маргарита, Бофорт по крови, будет выдана замуж за наследника французского короля, принца Людовика. Это имело бы катастрофические последствия для Англии, которая столкнулась с опасной перспективой потерять мирный договор с Шотландией, с одной стороны, и наблюдать, как король-соперник во Франции получает международное признание своего статуса, с другой.

Кардинал официально получивший свое поручение 10 февраля 1429 года, встретился с Яковом в городке Колдингем на шотландской границе. Генри в его поездке сопровождали северные епископы Дарема и Карлайла, а также Генри Перси, 2-й граф Нортумберленд и муж еще одной племянницы кардинала[390]. Во время переговоров Бофорт проявил себя с самой лучшей стороны, и шотландский король пообещал не вступать в союз с французами, заявив, что в будущем будет соблюдать условия своего договора с Англией. Генри сделал то, что от него требовалось.

К концу марта 1429 года Генри, вероятно, утомленный своими путешествиями, снова вернулся в Лондон и надеялся наконец-то сосредоточиться на наборе солдат для крестового похода. Однако 17 апреля ему был нанесен непредвиденный удар, когда Совет, науськанный Глостером, заявил, что намерен запретить кардиналу выполнять его традиционную роль в ежегодных празднествах в честь Дня Святого Георгия. Несмотря на свое возведение в сан кардинала, Генри, по особому распоряжению Папы, сохранил за собой епископство Винчестерское, и это не только давало ему право выступать на церемонии в качестве епископа, но и место в Совете. Попытка Генри заявить об одном своем традиционном праве вызвала опасения, что это побудит кардинала потребовать свое место в правительстве, чего он до сих пор не делал. Именно эта возможность, вероятно, и послужила причиной его исключения из церемонии. Разгневанный Генри, на следующий день, выступил с протестом против этого решения, но не смог отменить вердикт Совета[391]. Это был еще один унизительный эпизод для кардинала и явный признак того, что Глостер остается главенствующей политической фигурой в Англии, а положение Генри весьма непрочно.

В конце концов, амбициозные планы кардинала относительно крестового похода были похоронены в тот момент, когда французская девушка-крестьянка по имени Жанна прибыла в Орлеан, чтобы снять английскую осаду, и это событие изменило судьбу Карла VII в его ожесточенной войне с Бедфордом. Ставшая известной в истории как Жанна д'Арк, дочь крестьянина из Домреми утверждала, что она получила миссию от Бога, чтобы помочь Карлу изгнать англичан из Франции и вновь завоевать королевство для дома Валуа. Карл находился в отчаянном положении, с трудом сдерживая наступление Бедфорда, и, учитывая перспективу потери в ближайшем будущем Орлеана, он счел, что ему нечего терять, и предоставил Жанне собранные отовсюду войска. Это решение оказалось судьбоносным.

Жанна прибыла в Орлеан 29 апреля 1429 года, и сразу развела бурную деятельность, застав врасплох как англичан, так и французов. Она воодушевила войска и обнадежила измотанных осадой горожан, пообещав, что "издаст боевой клич, который запомнится навеки"[392], если англичане немедленно не покинут Францию. К 8 мая, потерпевшая несколько поражений английская армия, была вынуждена отступить, положив бесславный конец своей шестимесячной кампании, сорванной в течение недели всего лишь девочкой-подростком. Взятие Орлеана имело решающее значение для плана Бедфорда по продвижению на юго-восток арманьякской Франции — последней части королевства, которая не находилась под английским контролем. Освобождение Орлеана от осады дало Карлу новую надежду на то, что он еще сможет вернуть корону своего отца, и стало поворотным моментом в заключительной фазе Столетней войны.

Жанна, называвшая себя La Pucelle, или Дева, убеждала Карла перейти в наступление на англичан и использовать воодушевление, полученное при обороне Орлеана, чтобы очистить регион от войск Бедфорда и восстановить контроль над рекой Луарой. Это был амбициозный план, немыслимый всего несколькими неделями ранее, но король согласился с пожеланиями своего неумолимого полководца. В результате, в течение одной недели, французы одержали четыре победы подряд, кульминацией которых стал разгром английской армии в битве при Пате (18 июня). Неудивительно, что в Chronicles of London (Лондонской Хронике) Жанну д'Арк назвали "злобной ведьмой"[393]. Французы же, естественно, начали верить, что Бог действительно на их стороне.

Влияние Девы ощущалось не только в долине Луары. Новости о победах французов дошли до Англии как раз в тот момент, когда кардинал Бофорт подошел к завершающей стадии подготовки к своему крестовому походу. 15 июня, в день, когда французская армия во главе с Жанной захватила мост через Луару в Мен-сюр-Луар, три английских сквайра по имени Джон Хант, Джон Толбот и Джон Клинк получили от Совета приказ реквизировать корабли для предстоящей переправы кардинала на континент; на следующий день Джон Йерд и Стивен Лиллеборн получили приказ организовать ночлег для Генри и его свиты, когда они прибудут в Кент. 17 июня Эдмунд Бофорт получил разрешение Совета присоединиться к своему дяде в крестовом походе, а на следующее утро кардинал был официально назначен "капитаном английских войск". Однако в тот же день английская армия под командованием сэра Джона Толбота потерпела сокрушительное поражение при Пате, и как только известие об этой катастрофе достигло Англии, экспедиция кардинала в Чехию была отложена[394].

Неизвестно, какие обсуждения происходили между Генри и Советом в частном порядке, но публично было объявлено, что из-за "воинственных и серьезных противников", английские солдаты не могут быть использованы для гуситского крестового похода и вместо этого должны быть направлены во Францию для оказания помощи Бедфорду в его затянувшейся кампании. 1 июля Совет объявил, что "кардинал Англии обещает служить во Франции со своей свитой в течение шести месяцев, прежде чем отправиться в Богемию", решив сделать это из "самой искренней любви, усердия и нежности, которые он питает к благополучию, благосостоянию и процветанию короля"[395]. Бофорт получил хорошее вознаграждение за свое сотрудничество в виде 1.000 марок.

Вероятно, до вмешательства Совета, кардинал имел твердое намерения отправиться в крестовый поход в Центральную Европу. После отставки с должности канцлера у него не было реальной политической цели в Англии, а шумиха вокруг церемонии в День Святого Георгия лишь подчеркнула отсутствие его влияния на тех, кто занимал властные посты. Он нашел достойное для себя дело на континенте и почти наверняка собирался продолжить свою миссию, а не бездействовать в Англии. Тем не менее, оказавшись перед выбором: служить королю или Папе, кардинал мог выбрать только один выход. Генри не мог служить двум господам, и его преданность дому Ланкастеров перевешивала любую преданность, которую он испытывал к кому-либо еще, включая папство. Его решение подчиниться просьбе Совета и служить во Франции, а не в Чехии, положило конец любым другим устремлениям кардинала и испортило его отношения с Папой Мартином.

16 июля 1429 года Эдмунд Бофорт снова получил разрешение Совета на поездку за границу со свитой своего дяди, на этот раз во Францию, и почти наверняка он подчинился приказу кардинала, который был волен сам выбирать командиров для армии[396]. Эдмунд упоминается в документах Совета как "сэр Эдмунд Бофорт из Саутварка", что позволяет предположить, что он либо проживал со своим дядей в Винчестерском дворце, либо имел дом поблизости. Оба Бофорта со своими свитами отплыли во Францию в конце июля, вскоре после того, как до английского Совета дошли вести о том, что французский королевский двор под предводительством Жанны д'Арк смело прошел через территорию, контролируемую англичанами, вплоть до Реймса, где 17 июля Карл VII был коронован как король Франции.

В августе и сентябре Папа Мартин отправил ряд писем кардиналу и Карлу, и его недовольство англичанином было ощутимым. Мартин сообщил французскому королю о своем удивлении по поводу того, что Генри прибыл во Францию во главе армии, собранной от имени Церкви, и заявил, что такие действия противоречат его желанию. Папа заверил Карла, что дал указание кардиналу-отступнику воздержаться от использования знаков отличия папского легата во время пребывания во Франции, хотя Генри, со своей стороны, ответил Папе, что он просто действует по приказу своего короля, настаивая на том, что его солдаты будут подчиняться в этом вопросе только своему монарху[397]. Возможно, в его протестах была доля правды; любой англичанин всегда скорее хотел воевать с французами, чем сражаться в другом месте.

Коронация Карла в Реймсе, традиционном месте проведения подобных церемоний на протяжении более шестисот лет, стала тяжелым психологическим ударом для англичан и побудила Бедфорда приступить к реализации планов по проведению коронации своего племянника. Первым шагом была коронация Генриха VI в Англии, и в конце октября 1429 года кардинал снова вернулся в Лондон, чтобы присутствовать на коронации своего внучатого племянника 5 ноября. Хотя Бофорту была оказана честь провести мессу в Вестминстерском аббатстве, именно его старый противник архиепископ Чичеле взял на себя ответственность за коронацию, несомненно, к большому разочарованию гордого кардинала. Генри сидел "в кресле по правую руку от короля" на вечернем пиру, но не принимал никакого другого участия в торжествах[398].

Однако коронация и его готовность поддержать Бедфорда во Франции означали формальное возвращение кардинала на английскую политическую сцену, и 18 декабря он был вновь принят в Совет, через три с половиной года после того, как отказался от поста канцлера. Хотя его назначение было во многом связано с недавними событиями, были также отмечены его родственные связи с королем, длительный опыт служения короне и опытность в управлении, но было отмечено, что Генри не может участвовать в заседаниях Совета, связанных с вопросами, касающимися Святого Престола[399]. Два дня спустя Парламент предоставил королю двойную субсидию на ведение войны, причем в преамбуле было четко указано, что это сделано по "особой рекомендации праведного отца во Христе владыки Генри с божественного позволения кардинала-священника Святого Евсевия, обычно называемого кардиналом Англии"[400].

Такой поворот в отношениях резко контрастировал с непопулярностью Генри в Совете и Палате Общин всего несколькими годами ранее. Возможно, и члены Совета и парламентарии, все еще возмущались спорным статусом кардинала в качестве папского легата, но было очевидно, что его личная преданность Англии и династии Ланкастеров вызывает нескрываемое уважение.

Короновав и помазав Генриха VI королем Англии, Совет и кардинал стали приводить в действие план Бедфорда по поездке юного короля за Ла-Манш, чтобы короновать его королем Франции. Первой задачей было обезопасить Нормандию от вторжения сторонников Карла VII, и для пополнения испытывающей трудности армии Бедфорда было собрано еще 5.000 солдат. Расходы на жалование для такого количества людей оказались не по силам Совету, поэтому было привлечено несколько займов, самый крупный из которых, в 8.333 фунта стерлингов, предоставил кардинал Бофорт[401].

Генри, который годом ранее доказал свое умение вести переговоры с королем Шотландии, также был отправлен, в феврале 1430 года, на континент, чтобы обеспечить поддержку от герцога Бургундского. С одной стороны, герцог Филипп все еще имел обиду на Карла VII за убийство его отца в 1419 году и был шурином Бедфорда через брак последнего с Анной Бургундской; кроме того, ему нужно было решать экономические проблемы во Фландрии и учитывать выгодные преимущества дружбы с Англией. С другой стороны, герцог был вынужден всерьез задуматься над предложениями мира, которые он получал от Карла, тем более что стало очевидно, что ситуация оборачивается против англичан, а бургундские земли все больше подвергаются угрозе со стороны французских войск.

К счастью для англичан, кардинал был очень убедительным переговорщиком своего времени и, опираясь на свои давние отношения с Бургундией, убедил колеблющегося герцога остаться в союзе с Англией в обозримом будущем. Выбор герцога Бургундии в конечном итоге зависел от того, кого он хочет видеть королем Франции, арманьяка, ответственного за смерть его отца, или далекого и несовершеннолетнего английского короля. Стоимость соглашения с Англией составляла 12.500 марок, и эту сумму кардинал должным образом передал Филиппу лично, в Лилле, в марте. Поскольку это была та же сумма, которую Генри ранее обещал королю, он, по сути, лично финансировал союз с бургундцами. Если дипломатический опыт кардинала и не был оценен Советом во главе с Глостером, то его богатство — точно.

Его пребывание в Англию было недолгим. 16 апреля 1430 года Генри согласовал с Советом условия переезда во Францию для подготовки к коронации восьмилетнего ребенка, за что кардинал получил 1.000 фунтов стерлингов. Неделю спустя, в День Святого Георгия, королевский двор со всеми представителями английской знати отбыл в Кале[402]. Их путешествие через Нормандию было медленным, поскольку безопасность юного короля была превыше всего, и королевский кортеж прибыл в Руан только 29 июля, где юный король был поражен восторженным приветствием толпы. К тому времени, когда процессия добралась до собора, король умолял старших родственников прекратить этот шум[403].

Все опасения кардинала Бофорта по поводу общего положения англичан во Франции или поведения его внучатого племянника были развеяны новостями о том, что Жанна д'Арк, бич Бедфорда на протяжении большей части предыдущего года, была неожиданно захвачена бургундцами. От внимания Совета не ускользнуло, что союз с бургундцами сохранился только благодаря дипломатическим усилиям кардинала в феврале.

В начале мая бургундская армия под командованием Жана де Люксембурга осадила город Компьень, что побудило Жанну д'Арк попытаться снять осаду до того, как город будет взят. В отличие от Орлеана в предыдущем году, где она впервые добилась успеха, Жанна уже не пользовалась такой же военной и политической поддержкой короля Карла, который в последнее время придерживался дипломатического пути разрешения конфликта с бургундцами. Но упорная Дева была другого мнения, и 24 мая ее небольшой отряд атаковал бургундский осадный лагерь под городом. Во время стычки, Жанна была "стащена с лошади лучником" и, не имея шансов на спасение, решила сдаться ближайшему встречному рыцарю. Ее пленение вызвало у англичан "ликование и большее удовлетворение, чем если бы они взяли пятьсот других бойцов, ибо они не боялись ни одного вождя или полководца" так сильно, как боялись Жанны д'Арк[404]. К ноябрю она была перекуплена англичанами у бургундцев за 10.000 франков, которые были получены от обложения налогом Нормандии.

Для Бофортов пленение Жанны принесло значительное облегчение. Ее агрессивная агитация и религиозный облик наводили ужас на ошеломленную английскую армию, вызвав череду катастрофических потерь в течение предыдущих двенадцати месяцев. Эдмунд Бофорт, в частности, должно быть, тоже праздновал ее пленение, поскольку, хотя он и участвовал в полевой кампании с момента своего прибытия во Францию летом 1429 года, ему так не удалось добиться особых успехов. С появлением Жанны д'Арк у молодых англичан, подобных Эдмунду, стало меньше возможностей проявить себя в войне, и зачастую они были вынуждены обороняться, а не завоевывать новые территории.

Главной задачей Эдмунда летом 1430 года было обеспечение безопасности нормандских земель вокруг Руана для подготовки к прибытию его кузена Генриха VI. В июне он участвовал в захвате замка Гайяр, а также служил капитаном в Нёшатель, Жизоре и Гурне к востоку от Руана. Этим же летом Эдмунд воссоединился с одним из своих братьев, когда Томас был окончательно выкуплен у Бурбонов его матерью Маргаритой и дядей Генри. Что послужило причиной изменения обстоятельств, позволивших Томасу Бофорту обрести свободу, неизвестно, но можно предположить, что французы больше не считали его дальнейшее заключение достойным своих усилий и решили нажиться на младшим из своих пленников Бофортов. Кардинал и Маргарита получили разрешение Совета начать переговоры с герцогиней Бурбонской 21 апреля, и Томас был освобожден после уплаты 7.000 марок, часть которых была получена непосредственно из доходов с церковных земель кардинала в Хэмпшире[405].

Девять лет заключения не притупили боевой дух Томаса. Он был всего лишь подростком, когда попал в плен после битвы при Боже, но вышел из плена с желанием наверстать упущенное. Будучи прирожденным солдатом, стремящимся доказать свою состоятельность, в августе 1430 года Томас получил свиту из 480 человек для поддержки своего младшего брата Эдмунда в Нормандии[406], а по инициативе дяди-кардинала ему также был пожалован французский титул графа дю Перш, с расчетом на то, что со временем и Томас, и Эдмунд создадут постоянную базу семьи Бофортов на северо-востоке Франции. Джону Бофорту, разумеется, достались сомерсетские владения их отца, которые он должен был получить после освобождения, если такое время когда-нибудь наступит.

Кардинал Бофорт вернулся в Англию незадолго до Рождества 1430 года в сопровождении двух своих племянников, молодых графов Мортена и Перша. Впервые за десять лет Томас ступил на родную землю, и, вероятно, между матерью и сыном произошло трогательное воссоединение. Генри присутствовал на заседании Парламента, собравшегося 12 января 1431 года, и воспользовался случаем, чтобы подчеркнуть острую необходимость в подкреплениях для защиты английских позиций во Франции. Жанна д'Арк была захвачена, но угроза, которую представлял Карл VII, оставалась. Как и подобало кардиналу, он обладал природной убедительностью и добился получения необходимых войск.

Особенно выиграли его племянники: 19 апреля 1431 года Эдмунд и Томас были назначены капитанами армии и получили под свое командование по 128 латников и 460 лучников. Их двоюродный брат Ричард Невилл, ставший графом Солсбери в 1428 году после гибели под Орлеаном своего тестя, напротив, смог собрать свиту в 800 человек[407]. К июню все три Бофорта и их родственник Невилл, вернулись во Францию, а Мортен, Перш и Солсбери выдвинулись на передовую. Однако у кардинала Англии были другие неотложные дела — последние этапы суда над Жанной д'Арк.

* * *

С тех пор как ее передали англичанам, Жанна перенесла долгое и суровое заключение, не зная своей судьбы и опасаясь сексуальных домогательств со стороны стражников. Долгожданный суд над ней начался в феврале 1431 года, когда состоялась серия публичных допросов в церковном трибунале, возглавляемом Пьером Кошоном, епископом Бове. Кошон был тесно связан с бургундцами и симпатизировал английским интересам во Франции. Кроме того, он мечтал стать архиепископом Руана и, вероятно, намеревался использовать судебный процесс для доказательства своей пригодности к этой должности. Это был явный конфликт интересов, ведь именно Жанна заставила епископа покинуть свой престол летом 1429 года во время одной из ее успешных кампаний, когда он бежал в Руан, чтобы найти защиту у ее врагов. Она нашла в лице Кошона яростного противника, который был полон решимости разоблачить ее как еретичку и доказать, что она является орудием дьявола.

Жанна была обречена с самого начала судебного процесса, ведь роль Кошона заключалась в том, чтобы публично дискредитировать ее и опозорить Карла VII. В ходе допросов основное внимание уделялось божественным видениям Жанны, о которых она не решалась говорить подробно, а также ее склонности носить мужскую одежду и коротко стричь свои темные волосы, как мальчик. Одеваться как мужчина для женщины считалось грехом, а Второзаконие 22:5 объявляло такой поступок "мерзостью для Господа". Отказ Жанны подчиниться церковным властям в этом вопросе сам по себе стал потенциальным актом ереси.

Хотя среди ее обвинителей были самые выдающиеся богословы, той части Франции, которую контролировали англичане, присланные в основном из Парижского Университета, Жанна оказалась более чем способна внятно и мужественно противостоять любым попыткам заманить ее в ловушку. Наконец, когда терпение англичан иссякло, 24 мая ее вывели из камеры на кладбище возле аббатства Сент-Уан, где сообщили, что ее немедленно сожгут, если она не признает, что голоса, которые она якобы слышит, являются галлюцинациями, и не перестанет носить мужскую одежду. За каждым ее шагом на эшафоте наблюдал Генри Бофорт, одетый в малиновую кардинальскую мантию, а по бокам от него стояли различные церковные деятели, участвовавшие в процессе, в том числе епископ Кошон. Увидев повозку палача, Жанна потеряла самообладание и со слезами на глазах подчинилась.

Безжалостная толпа, в которую входили несколько английских лордов, требовала ее казни, и все взоры с нетерпением обратились к кардиналу, за которым, по общему мнению, должно было оставаться последнее слово. Кошон наедине поговорил с Генри, в руках которого находилась жизнь Жанны д'Арк. Его решение, переданное народу епископом Бове, заключалось в том, что Жанна должна быть навечно заключена в тюрьму, а не предана смерти, что вызвало гнев кровожадной и беснующейся толпы.

Отречение Жанны д'Арк облегчило миссию Генри по ее дискредитации, в процессе чего были осмеяны претензии Карла VII на благосклонность к нему Бога. Отречение Девы было, прежде всего, громкой пропагандистской победой кардинала Бофорта и Совета английского короля, и уже не было острой необходимости казнить девушку, пока она тихо сидела в своей камере.

Однако, Жанна через четыре дня, вновь облачилась в мужскую одежду и заявила своим судьям, что слышала голоса святых Маргариты и Екатерины. На этот раз кардинал не собирался спасать Жанну. 30 мая 1431 года на глазах у Генри и сотен любопытных зрителей Дева Божья была привязана к столбу на шумной рыночной площади Руана и жестоко казнена, доведя даже взрослых мужчин до слез, когда она погибла в пламени костра[408]. Кардинал, будучи непревзойденным администратором и предусмотрев все возможные последствия, приказал собрать ее прах и развеять его в водах реки Сена, надеясь избежать того, чтобы место ее захоронения стало святыней для антианглийских движений[409].

В письме, написанном от имени девятилетнего короля, но, вероятно, под наблюдением кардинала Бофорта и Джона Бедфорда, и разосланном по всей Европе, оправдывалась казнь девушки и утверждалось, что Жанна, "вопреки божественному закону и приличиям ее пола, носила мужское платье, что было отвратительно перед Богом". Ее предполагаемые видения, тем временем, "отвратили умы людей обоих полов от истины". Кроме того, утверждалось, что Жанну, "ошибочно называемую Пастушкой", справедливо судил независимый церковный суд, без участия светских судей. В конце концов, было принято решение о ее казни, поскольку она, несомненно, была "колдуньей дьявола" и "хулительницей Бога". Это была бесстыдная попытка очернить ее имя и одновременно опозорить Карла VII за поддержку девушки, которая была признана "виновной во многих заблуждениях против веры Иисуса Христа"[410].

Однако следует задуматься о том, почему после отречения Жанна получила доступ к мужской одежде. Была ли она специально подброшена ей, с той целью, что надев ее Жанна повторно уличит себя? Если да, то исходил ли такой приказ от кардинала, что было бы особенным коварством? Такую возможность нельзя полностью игнорировать. Мир политики XV века, безусловно, был беспринципным.

Казнь Жанны д'Арк была политически благоразумным актом, устраняющим очень опасного противника, который причинил немало хлопот английской армии. Особую проблему представляло то, что Жанна настаивала на том, что ее победы были Божьей волей, что Бедфорд позже списал на "коварные чары и колдовство"[411]. Однако то, как проходил суд над ней, бросило тень на английскую администрацию во Франции и, несмотря на все усилия кардинала, превратило Жанну в мученицу для французской партии арманьяков, хотя сам Карл остался чертовски равнодушным к ее судьбе и не предпринял никаких усилий, чтобы спасти ей жизнь после ее пленения. Кардинал Бофорт, напротив, навсегда останется в истории как человек, который руководил сожжением Жанны д'Арк, le Pucelle de Dieu.

16

В защиту короля

1431–1436 гг

Тщательно срежиссированный суд и политически целесообразная казнь Жанны д'Арк, к большому сожалению кардинала Бофорта, не оказали существенного влияния на ход войны во Франции. Реакция арманьякского руководства Франции на известие о смерти Девы была сдержанной, и они продолжали наступательную кампанию против войск Бедфорда.

Кардинал оставался в Руане рядом с молодым королем Англии все лето 1431 года, наблюдая за общим управлением Нормандией, и с июня по сентябрь поддерживая режим очередной серией займов, общая сумма которых составила почти 6.000 фунтов стерлингов в золоте. Когда герцог Глостер и Совет в Лондоне обратились к нему с просьбой отсрочить на несколько месяцев выплаты по ранее взятым кредитам, кардинал не только с готовностью согласился, но и предложил одолжить королю еще 10.000 марок, и это предложение было принято[412]. Его деньги были использованы с пользой, продлив осаду Лувье и обеспечив средства для коронации Генриха VI, запланированной на конец года в Париже. Без капитала Бофорта вряд ли было бы возможно осуществить и то, и другое, настолько плачевным было состояние финансов короны.

Лувье находился в двадцати милях к югу от Руана и был захвачен французами в декабре 1429 года, положив конец десятилетию владения им англичанами. Бедфорд, который теперь мог сосредоточиться на военных вопросах, в то время как кардинал Бофорт занимался более мирскими аспектами управления, был разгневан потерей крепости, защищавшей дорогу между Парижем и Руаном, и решил обязательно вернуть ее. Одним из людей, получивших приказ помочь отбить Лувье, был Томас Бофорт, "очень дорогой кузен" короля, который был отправлен к городу 18 мая 1431 г.[413] Но он не дожил до сдачи города, умерев 3 октября, всего за три недели до окончания пятимесячной осады. Обстоятельства его смерти, как и смерти его старшего брата Генри под Руаном в 1418 году, неясны. Большую часть своей взрослой жизни граф дю Перш провел в заточении или на службе во Франции, не оставив ни жены, ни детей[414]. Это был еще один сокрушительный удар для Маргариты Холланд: уже второй сын погиб за границей, а третий продолжал томиться в плену.

Приоритетом для английского Совета во Франции была коронация Генриха VI — политическая необходимость, чтобы противопоставить ее коронации Карла VII в Реймсе. Сыграв минимальную роль в первой коронации короля в Лондоне, кардинал Бофорт был намерен принять самое активное участие в предстоящей церемонии. Английский королевский двор отбыл из Руана в конце ноября, под охраной отряда из 1.000 лучников, некоторые из которых были конными, но большинство шли пешком. Рядом с юным Генрихом постоянно держался гордый кардинал, как всегда, блистательный в своей роскошной красной мантии и шапке, в сопровождении своего племянника Эдмунда, графа Мортена. За ним следовали герцоги Бедфорд и Йорк, а также графы Саффолк, Солсбери, Уорик, Ормонд, Оксфорд и Хантингдон.

Королевская процессия прибыла в Париж 2 декабря 1431 года, где у ворот Сен-Дени юному королю был оказан восторженный прием со стороны парижского руководства, включая красноречивые ораторские речи и страстные стихи, восхваляющие царственный характер ребенка. После этого, они все вместе прошли через ворота неся над королем балдахин из синего бархата, богато украшенным золотыми флер-де-лис, и направились по переполненным людьми и украшенным гобеленами улицам города, а на каждом мосту и в каждых воротах, где они проходили, устраивались представления. Королю только что исполнилось десять лет, и он, должно быть, был поглощен развлечениями, устроенными в его честь, в одном из которых участвовал двойник короля с двумя коронами, одной для Франции, другой для Англии.

Утром 17 декабря короля "с великим торжеством" доставили в собор Нотр-Дам, где "со всей торжественностью он был помазан и провозглашен королем Франции кардиналом Винчестерским". Участие кардинала-англичанина оказалось спорным, поскольку епископ Парижа Жак дю Шателье вполне обоснованно считал, что именно он должен был совершить, в своей собственной церкви, эту почетную церемонию. Однако Генри Бофорта не волновали подобные протесты, и он даже взял на себя смелость лично вручить своему внучатому племяннику древние королевский регалии Франции[415]. Когда король обедал вечером, кардинал садился справа от него, всегда находясь на расстоянии вытянутой руки от юноши. Не довольствуясь такой близостью, церковник даже попытался еще больше сблизиться с впечатлительным королем, когда воспользовался случаем и подарил своему правнучатому племяннику золотое кольцо, украшенное рубином. То, что король Генрих отнесся к этому подарку с большой сентиментальностью, не вызывает сомнений, ведь в 1445 году он использовал его для изготовления обручального кольца для своей королевы Маргариты Анжуйской[416]. На протяжении всего процесса ни один представитель дворянства или церкви не был так заметен, как кардинал Англии.

Организация коронации и последующего пира Генри Бофортом была высоко оценена в английских кругах, где считалось, что не было упущено ничего, "что можно было бы купить за золото, и не было забыто ничего, что можно было бы придумать с помощью человеческой смекалки"[417]. Однако французы не были так впечатлены: в одном из отчетов было кратко отмечено, что коронация была проведена "скорее по английскому, чем по французскому образцу"[418]. Автор Journal d'un bourgeois de Paris (Дневника парижского горожанина) пошел еще дальше в оценке коронационных торжеств, он отрицательно высказался по поводу качества еды, а затем раскритиковал турнир, устроенный на следующий день, который был признан не слишком удачным[419]. Быстрый отъезд англичан из Парижа, всего через десять дней, делу также не помог, но цель Бедфорда (подтвердить притязания Генриха VI на французский трон) была достигнута. Хотя в то время об этом никто и не думал, но коронационная экспедиция оказалась единственным визитом короля Генриха VI во Францию, королевство, на управление которым он претендовал до самой своей смерти сорок лет спустя.

Кардинал Бофорт не уехал вместе с королем в Англию, а предпочел посетить бургундский двор в Брюгге. Герцог Филипп решил не присутствовать на коронации в Париже, и кардинал стремился изменить отстраненность Бургундии. Прибытие Генри отмечено в городских счетах за февраль 1432 года, когда для него были закуплены дары в виде трав, специй и свечей[420]. В апреле, когда он еще находился в Нидерландах, вторая жена Филиппа Изабелла Португальская, дочь единокровной сестры кардинала Филиппы Ланкастер, родила в Генте сына. Кардинал названный одним из крестных отцов ребенка, которого окрестили Жозефом, предусмотрительно сделал сыну своей племянницы несколько богатых подарков в надежде польстить ее мужу[421].

Возможно, что во время своего длительного визита в Гент кардинал стал объектом портретной живописи знаменитого придворного художника Яна ван Эйка. Эта работа широко известна как "Портрет кардинала Никколо Альбергати" изображающего одного из коллег Генри по дипломатическим конференциям, но, скорее всего, пожилым церковным деятелем на портрете, на самом деле является епископ Винчестерский. У человека, изображенного на картине, в малиновой, подбитой мехом мантии кардинала, чисто выбритое лицо, крупный нос и проницательные карие глаза. С редеющими волосами и небольшой складкой под подбородком, властная фигура выглядит примерно на шестьдесят лет и излучает уверенность в себе. Кардинал Альбергати был строгим, замкнутым человеком, благодаря своей длительной приверженности аскетичному уставу ордена картезианцев, и кажется, что для такого человека не свойственно заказывать тщеславные портреты, тем более обладать роскошной мантией с меховой подкладкой. Однако мирской и богатый кардинал Бофорт не должен был испытывать подобных сомнений. Будучи постоянным посетителем бургундского двора в начале 1430-х годов, к которым, как считается, относится картина, он имел все возможности встретиться с ван Эйком и воспользоваться его услугами. Возможно, картина была как-то связана с крестинами сына герцога и подарена кардиналу. Поскольку до наших дней не сохранилось ни имени, ни герба, связанного с портретом, любая окончательная идентификация остается умозрительной, однако небезынтересно предположить, что это единственное сохранившееся изображение кардинала Бофорта[422].

У кардинала была и другая причина для задержки с возвращением в Англию — новая попытка герцога Глостера погубить своего дядю. Пока Генри был занят во Франции, в ноябре 1431 года на заседании Совета обсуждался вопрос о том, не нарушил ли кардинал английский закон, сохранив за собой Винчестерское епископство после своего возведения в сан кардинала. Было признано, что предыдущие английские кардиналы, такие как Роберт Килуордби и Саймон Лэнгэм, отказались от своих епископских кафедр после повышения в должности, и поэтому, если Генри незаконно сохранял за собой епископство с 1427 года, то его следует заставить вернуть все доходы, которые он обманным путем получил. Далее отмечалось, что если кардинал не испросил у короля разрешения на освобождение от юрисдикции архиепископа Кентерберийского, то он потенциально виновен в praemunire, наказанием за которое является лишение всех земель и должностей[423]. Это не было сказано прямо, но Генри, по сути, обвинили в государственной измене, и уже не в первый раз ему грозила опасность потерять все.

Это последняя атака была еще одной дерзкой попыткой Глостера сокрушить своего родственника Бофорта, и первым ответом кардинала стал приказ переправить ему во Фландрию все его сокровища, включая 20.000 фунтов стерлингов в монетах и столько золотых сосудов, потиров и подсвечников, чтобы заполнить четыре больших сундука. Вероятно, кардинал намеревался покинуть родину и использовать свои сокровища для создания новой базы на континенте — в Нормандии, Бургундии или Риме. Однако его план был сорван, когда Глостер получил уведомление о намерениях своего дяди, и 6 февраля 1432 года корабль Mary of Winchelsea был задержан в Сэндвиче, при попытке отплыть через Ла-Манш во Фландрию, где кардинал ожидал его прибытия. Глостер обосновал это тем, что Генри не смог получить необходимое разрешение на вывоз из страны драгоценных металлов и других товаров[424]. К концу месяца союзники кардинала в Совете, в том числе канцлер Джон Кемп, архиепископ Йоркский, казначей сэр Уолтер Хангерфорд и лорд-хранитель Тайной печати Уильям Алнвик, были сняты со своих постов.

Влияние Генри Бофорта во многом было обусловлено его несравненным богатством, и после того, как его сокровища были арестованы, невозможно было представить, что он не вернется в Англию, чтобы очистить свое имя. У него просто не было другого выбора. 14 апреля кардинал написал из Гента мэру Лондона Джону Уэллсу о своем намерении вернуться "по поводу билля этого Парламента" и поинтересоваться, почему он был "жестоко разжалован" Советом. В письме он вызывающе именовал себя "названным англичанином из Уинчестера"[425]. Несмотря на преклонный возраст, Генри не собирался безропотно сдаваться Глостеру, да и вообще кому бы то ни было.

Кардинал вернулся к сессии Парламента, как и обещал, и начал энергичную защиту своей чести в присутствии десятилетнего короля[426]. Генри бросил вызов любому обвинителю, "какого бы сословия, ранга или достоинства" тот ни был, выйти вперед и публично высказать ему в лицо свои претензии. Такое решительное поведение возымело действие: Глостер пошел на попятную, и король заверил кардинала, что считает его верным и преданным слугой[427]. 19 июля 1432 года Совет официально объявил его невиновным, а все конфискованное имущество было возвращены в его собственность, хотя и с принудительным займом в 6.000 фунтов стерлингов в пользу короны[428]. Но это была небольшая цена за спасение от финансового и политического краха.

После унижения, постигшего его в 1427 году, это была несомненная победа кардинала над герцогом, поскольку Глостер не смог заручиться достаточной поддержкой, чтобы уничтожить своего заклятого врага. Генри Бофорт присутствовал на политической сцене более тридцати лет, и, поскольку Англия должна была вступить в решающий период войны с Францией, было неразумно терять его обширные связи на континенте и отказаться от человека с огромным дипломатическим опытом. К ярости Глостера, Англия по-прежнему нуждалась в богатом кардинале.

* * *

К концу 1432 года многим членам Совета стало ясно, что война во Франции финансово и политически бесперспективна; казна была пуста, нормандцы начали сопротивляться английскому господству, а кардинал Бофорт изо всех сил пытался убедить герцога Бургундского в том, что его долгосрочное будущее, это союз с Англией.

В мае 1433 года Генри вновь отправился через Ла-Манш в Сент-Омер, чтобы снова встретиться с герцогом Филиппом, надеясь уладить все нерешенные вопросы в англо-бургундских отношениях. Его сопровождал Бедфорд, к которому герцог Бургундский испытывал "острую злобу и гнев" за то, что тот женился, месяцем ранее, на молоденькой Жаклин де Люксембург, всего через шесть месяцев после смерти своей жены и любимой сестры Филиппа Анны. Кардинал Бофорт должен был не только убедить герцога Бургундского в том, что Англия еще может выйти победителем из войны, но и решить дополнительную проблему — восстановить натянутые отношения между бывшими родственниками, "очень желая привести этих двух герцогов к правильному взаимопониманию друг с другом". Но в этот раз его усилия не увенчались успехом[429].

Как гость и принц королевской крови, герцог Бедфорд ожидал, что хозяин первым нанесет ему визит, в то время как герцог Бургундский возмутившись, что от него ожидают подобного, предпочел встретиться на равных на нейтральной территории. Это было эгоистическое позерство со стороны обоих принцев, что побудило измученного кардинала умолять герцога Бургундского уступить, спрашивая:

Как же так, дорогой племянник, Вы отказываетесь сделать комплимент принцу, который является сыном и братом короля, и который взял на себя столько хлопот, чтобы встретиться с Вами в одном из Ваших собственных городов, и теперь Вы не хотите ни посетить его, ни поговорить с ним?[430]

Но Филипп Бургундский уперся и стоял на своем, и Бедфорд в ярости покинул Сент-Омер. Гордость обоих принцев не только не восстановила пошатнувшийся союз, но и ухудшила их отношения, а кардиналу Бофорту оставалось только с тоской смотреть на происходящее. К июню Бедфорд вернулся в Англию, где быстро перехватил контроль над Советом у Глостера, которому не оставалось ничего другого, как неохотно подчиниться старшему брату. На шаг позади Бедфорда оказался кардинал, который, к досаде Глостера, впервые за шесть лет был восстановлен в должности члена Совета.

Вероятно, Генри сыграл не последнюю роль в успехе своих племянников Бофортов в тяжбе за земли в Уэльсе тем же летом. В августе притязания Джона Бофорта на маноры Сихарт и Глиндифрдви в Флинтшире, Северный Уэльс, были оспорены сэром Джоном Скадамором, который утверждал, что он является их законным владельцем, поскольку они принадлежали Оуэну Глиндуру, отцу его жены Алисы, до конфискации в 1401 году. В ответ в Парламент была подана петиция, вероятно, лично Эдмундом от имени его отсутствующего брата Джона, в которой отстаивалось право Бофортов на владение этими землями, и объяснялось, как они были пожалованы их отцу в 1402 году. Петиция Парламентом была удовлетворена[431].

Впоследствии Эдмунд еще раз переиграл Скадамора; 8 августа граф Мортен отстранил сэра Джона от должности констебля замка Кармартен, доказав Совету, что Скадамор не имеет права занимать эту должность, поскольку женился на валлийке в нарушение Уголовных законов Генриха IV 1402 года. В скором времени эта должность была предоставлена Эдмунду "по решению Совета", что говорит о некотором участии в деле его дяди[432].

Хотя этот эпизод был незначительной провинциальной тяжбой, он, тем не менее, подчеркивает влияние Бофортов на мелкое дворянство, не говоря уже об их решимости защищать свои интересы, какими бы незначительными они ни были. Несмотря на проблемы с Глостером, семейство превратилось в одну из самых грозных группировок в королевстве, против которой, как едко заметил Скадамор, вряд ли стоило выступать.

Тем временем Бедфорд и кардинал сошлись во мнении, что им следует продолжать войну, твердо веря в свой священный долг обеспечить Генриху VI к совершеннолетию владение двумя королевствами. Во время войны уже погибло слишком много храбрецов, чтобы рассматривать другие варианты, включая братьев герцога Генриха V и Томаса Кларенса, а также племянников кардинала Бофорта, которых также звали Генри и Томас. Жесткая критика Глостера в адрес их руководства военными действиями, в последние годы, только укрепила их личные и политические связи.

Поскольку Парламент не желал предоставлять субсидии, а дальнейшее налогообложение обедневших общин было неосуществимо, правительство решило прибегнуть к принудительным займам. Как и в предыдущие годы, и особенно потому, что теперь он снова был членом Совета, именно кардинал подал пример, предоставив самый крупный единовременный взнос. 10 мая 1434 года он пообещал выплатить 10.000 марок, а затем 20 июня еще 2.000 фунтов стерлингов, чтобы лично профинансировать возвращение Бедфорда во Францию. В обмен на это Генри получил во владение коллекцию драгоценных королевских украшений, которые он должен был хранить до погашения долга, включая золотую шейную цепь, украшенную жемчугом и бриллиантами, золотой меч, известный как Меч Испании, золотую скрижаль, изображающую Страсти Христовы, золотую скинию, содержащую образ Девы Марии, два золотых подсвечника, покрытых изумрудами, сапфирами и жемчугом, брошь с гербом Святого Георгия и большой корабль под названием Tygre[433]. Учитывая постоянную неплатежеспособность короны и тот факт, что казначейство теперь было в долгу у кардинала на сумму в 21.333 фунта стерлингов, это был разумный шаг.

Однако с деньгами или без них, положение англичан во Франции продолжало становиться все более отчаянным, и Бедфорд и Бофорт мало что могли сделать. Восстания в Нормандии истощили и без того перегруженные английские ресурсы, а за каждым отвоеванным маленьким городом следовала потеря большого. Наибольшее беспокойство вызывало то, что Париж находился под растущей угрозой со стороны арманьяков. Когда ланкастерский этап Столетней войны вступил в свое третье десятилетие, стремление к прочному миру привело к заключению нескольких договоров по всему континенту, но, что зловеще для англичан, все они были заключены с Карлом VII, признавая его растущее влияние в качестве короля Франции. Сигизмунд, недавно коронованный в Риме император Священной Римской империи, заключил мир с Карлом в мае 1434 года, а затем, в июне, это сделал и Иоанн V, герцог Бретонский. Наконец, в сентябре 1435 года на Аррасском конгрессе герцог Бургундский официально отвернулся от своих давних английских союзников и заключила мир с арманьяками, положив конец ожесточенной шестнадцатилетней вражде.

Целью конгресса, открывшегося в июле 1435 года, было обсуждение длительного перемирия между Англией и Карлом VII, причем англичане надеялись сохранить свои территориальные завоевания с 1415 года, и договориться о браке между Генрихом VI и какой-либо французской принцессой. Однако арманьяки прибыли в Аррас вести переговоры с позиции силы и не были настроены на уступки. Вместо того чтобы предоставить английскому королю невесту или земли, посланники Карла потребовали, чтобы Генрих отказался от всех претензий на трон Франции и приказал своей армии покинуть королевство. Это было требование полной капитуляции — понятие, непостижимое для юного сына Генриха V или его брата Бедфорда, если уж на то пошло.

Пока переговоры затягивались, 19 августа, кардинал Бофорт с запозданием прибыл в Аррас со свитой из трехсот человек, и на окраине города его встретили герцоги Бургундский и Гельдернский, графы Сен-Поль, де Линьи и де Мере, а также большинство бургундской знати, оказав кардиналу почетный прием, достойный великого принца. Сопровождаемый в епископский дворец герцогом Бургундским, который выказал своему гостю "величайшее уважение", кардинал получил возможность вступить с Филиппом в короткую беседу о его намерениях в отношении французов. Генри явно надеялся убедить своего собеседника не отказываться от английского дела, и его запоздалый приезд на конгресс говорит о том, что он не был слишком заинтересован в исходе переговоров, а скорее хотел умолить герцога не отказываться от своей ранее данной клятвы[434].

Присутствие кардинала в Аррасе не изменило позицию англичан: они ни при каких обстоятельствах не отказались бы от притязаний Генриха VI на трон Франции. На одном из этапов напряженных переговоров английские посланники, обратившись за советом к своему кардиналу, пожаловались, что дискуссии становятся "смешными и издевательскими". Поскольку ни одна из сторон не могла пойти компромисс, 1 сентября переговоры потерпели крах, и война возобновилась. Вечером того же дня герцог Бургундский устроил великолепный пир в честь своих английских гостей, который для неутомимого кардинала стал последней возможностью призвать герцога не переходить на другую сторону.

Как только яства были съедены, кардинал Бофорт подошел к герцогу в центре зала, где беззастенчиво умолял своего старого друга возобновить союз. Вдали от остальных гостей они открыто и честно говорили друг с другом о своем затруднительном положении, причем кардинал отчаянно взывал к сердцу герцога, если не к его разуму. Бедфорд мог обидеть герцога тем, что снова женился вскоре после смерти сестры Филиппа, но Карл VII был непосредственно причастен к убийству его отца на мосту в Монтеро. Конечно, герцог не может оставить этот факт без внимания. Да, он несет большие финансовые потери от войны, и, конечно, его землям все больше угрожали арманьяки, но, несомненно, — убеждал кардинал, — Филипп должен понять, что его настоящими друзьями являются Англия, а не Карл VII.

Напряженный разговор продолжался целый час, в результате чего у измученного кардинала на лбу выступил обильный пот. Импровизированный саммит был прерван только тогда, когда члены герцогского двора осторожно предложили спорящим вино со специями[435]. Измученный кардинал выложился на все сто, но его усилия оказались бесплодными; 6 сентября он уехал в Англию, так и не сумев переубедить герцога, а через две недели Филипп подписала с Карлом VII Аррасский мирный договор. Герцог написал Генриху VI письмо, в котором изложил причины своего отступничества; при этом, что примечательно, адресат титуловался только королем Англии, а не Франции, как в предыдущих обращениях, отчего глаза мальчика-короля "наполнились слезами, которые побежали по его щекам"[436].

Однако у Генри Бофорта были и другие заботы, помимо краха его личной и политической связи с герцогом Бургундии: 14 сентября 1435 года в Руане в возрасте сорока шести лет скончался герцог Бедфорд. В течение двух недель кардинал потерял двух своих самых влиятельных друзей, а смерть Бедфорда, человека "столь же политичного в мире, сколь и выносливого на войне"[437], лишила Англию ее главного военного лидера и старшего члена королевской семьи. Вполне возможно, что именно в эти две недели Англия потеряла и Францию.

* * *

Когда осень 1435 года перешла в зиму, кардинал Бофорт и его племянник Эдмунд, должно быть, с тревогой смотрели в будущее. Большая часть влияния пожилого церковника в течение предыдущих пяти лет была основана на его связях с Джоном Бедфордом и Филиппом Бургундским, уход из жизни которых оставил его один на один с враждебным Глостером. В течение сентября и октября были потеряны английские завоевания в Нормандии, включая Мёлан, Дьепп, Фекамп, Танкарвиль, Монтивилье и Арфлёр, а после Аррасского конгресса Англия оказалась политической изоляции. Бретань, Бургундия, Священная Римская империя и даже папство открыто признали и даже одобрили притязания Карла VII, и только самые оптимистичные англичане верили, что войну во Франции еще можно выиграть.

То ли из-за трезвого расчета, то ли из-за того, что он остался единственным живым сыном Генриха IV, герцог Глостер не стал снова нападать на кардинала, как всеми ожидалось. Скорее, оба политических деятеля были вынуждены заключить непростой союз в надежде спасти тяжелую ситуацию во Франции. Конечно, тот факт, что Глостеру все еще не хватало поддержки среди дворянства, чтобы нанести кардиналу смертельный удар, вероятно, сыграл свою роль, как и теплые отношения Генри Бофорта со своим внучатым племянником-королем, которому сейчас было почти четырнадцать лет. Кроме того, поскольку Бедфорд, как и Кларенс до него, не оставил законного потомства, Глостер стал законным наследником короны. Не в его интересах было добиваться уничтожения самого опытного и богатого политика королевства, пока все приспосабливаются к жизни после Бедфорда.

В начале 1436 года Совет был вынужден перейти к обороне Нормандии, была собрана новая армия под командованием двадцатичетырехлетнего Ричарда, герцога Йорка, вместе с графами Солсбери и Саффолком. К этому списку уважаемых лордов, возможно, в качестве уступки кардиналу, был добавлен Эдмунд Бофорт, граф Мортен, заключивший контракт на службу в Мэне и Анжу в течение двух лет. 9 декабря 1435 года Эдмунд получил должность капитана и констебля замка Аберистуит в знак признания его "хорошей службы в войнах во Франции", и предполагалось, что он будет и дальше преуспевать за Ла-Маншем[438]. Его отряд насчитывал около 2.000 человек, оплаченных в основном его дядей, и уступал по численности лишь свите герцога Йорка. Хотя все четверо аристократов позже окажутся втянутыми в смертельный конфликт друг с другом, в 1436 году Ричард Плантагенет, Ричард Невилл, Уильям де ла Поль и Эдмунд Бофорт были объединены общей целью.

В то время как другие полководцы задержались из-за финансовых и логистических проблем, армия Эдмунда отплыла из Уинчелси вовремя, в апреле, хотя и направилась в Кале, а не в Мэн, как планировалось изначально. Поскольку герцог Бургундский теперь занял враждебную позицию по отношению к Англии, предполагалось, что он предпримет крупномасштабную атаку на город Кале, расположенный всего в шестидесяти милях вдоль побережья от герцогского двора в Брюгге. Потеря Кале была немыслима для Глостера, и он приказал Эдмунду Бофорту, по выражению хроники Brut, сплотиться для "защиты нашего короля и уничтожения наших врагов"[439].

Вместо того чтобы сосредоточиться только на укреплении города, Эдмунд смело предпринял активные наступательные действия на бургундские территории и совершил несколько рейдов во Фландрию, что было весьма рискованным поведением, похожим на то, которое почти двадцатью годами ранее демонстрировал его дядя Эксетер. Во время одного из таких рейдов Эдмунд захватил селение Лооберг, где "разгромил и разграбил всю деревню", а затем угнал большое количество скота. На обратном пути, проходя мимо Гравелина, он столкнулся с засадой устроенной местными жителями, и на близлежащем пляже завязалось сражение. Английские солдаты, хорошо подготовленные и вооруженные, без особого труда одолели своих плохо экипированных противников, которые в большом количестве были перебиты, прежде чем попытались бежать обратно в город. Но и тогда, фламандцы были яростно преследованы Эдмундом и его людьми, а те, кому повезло остаться в живых, попали в плен.

Удовлетворенный легкой победой и награбленным, граф отправился со своими людьми и скотом в Кале, не понеся заметных потерь во время рейда. Говорили даже, что Эдмунд захватил столько коров, что цена на молоко в Кале резко упала[440]. Его усилия не остались незамеченными, и 5 мая 1436 года он был принят в Орден Подвязки, заменив недавно скончавшегося графа Арундела и став третьим из семьи Бофортов, избранным в Орден, после своего отца Джона и дяди Томаса. Орденские знаки отличия, включая престижную подвязку из синего бархата, были отправлены прямо в Кале[441].

Филиппа Бургундского не впечатлили ни дерзкие рейды Эдмунда Бофорта, ни его вступление в Орден Подвязки. Герцог собрал огромную армию и быстро захватил форты Уа, Баленгем и Марк, после чего направился на запад к Кале, где засел Эдмунд.

Незадолго до подхода бургундцев в город прибыл английский лучник по имени Уильям Буллион, который утверждал, что после падения Уа его взяли в плен, а затем отпустили без выкупа. Бофорт с подозрением отнесся к рассказу Буллиона и приказал бросить лучника в тюрьму. Подозрительность графа оправдалась, когда Буллион признался, что бургундцы его освободили при условии, что он будет шпионить для них, хотя лучник утверждал, что не собирался выполнять данную врагу клятву. Эдмунд не стал рисковать и послал бургундцам и всем остальным возможным шпионам в его лагере безжалостное послание, приказав казнить Буллиона на рыночной площади[442].

Бургундцы появились у Кале 9 июля и возвели на холме, недалеко от городских стен, деревянный бастион. Фламандский флот из двадцати кораблей блокировал побережье, и таким образом Кале был осажден и суши, и с моря. Захват порта должен был быть простым делом, но армия Филиппа была охвачена внутренними противоречиями и не смогла сосредоточиться на выполнении поставленной задачи. Морская блокада была сорвана, а когда фламандские солдаты отказались приблизиться к городу, 12 июля, Эдмунд воспользовался замешательством врагов, и смело выйдя из города во главе небольшого, но решительно настроенного отряда, направился прямо к деревянному бастиону. Стремительность атаки заставила бургундцев запаниковать, и они бежали с поля боя. Тех, кому не удалось спастись, зарубили на месте, а бастион сравняли с землей. Эдмунд приказал предавать смерти любого вражеского солдата, взятого в плен живым, в отместку за предыдущее убийство англичанина, захваченного фламандцами[443]. Это было жестокое, но решительное руководство.

Успешная оборона Кале стала поразительной победой Эдмунда Бофорта, и хотя ей способствовала некомпетентность бургундцев, она укрепила его репутацию как способного полководца в духе его дяди Эксетера. Меньше всего этого ожидали от человека, которому теперь выпало поддерживать военную репутацию Бофортов, пока его старший брат Джон оставался в плену.

Позорное отступление бургундцев было воспето хвастливыми английскими поэтами, и в последующие годы появилось несколько язвительных баллад. В частности, одна из них, известная как Mockery of the Flemings (Насмешка над фламандцами), обращена к фламандцам, восхваляя доблесть Эдмунда Бофорта после стычки на берегу у Гравелина:

Вы так дерзко напали на англичан,

Но три сотни из вас полегли на песке.

Когда вы бежали назад в Гравелин,

Дав графу свободно вернуться в Кале[444].

Другая баллада, On the Siege of Calais (Осада Кале), также прославляет доблесть Бофорта, изображая его, обращающегося к своим войскам накануне битвы:

Граф Мортен обратился к войскам,

Эй, бойцы, гляди веселей!

Никто перед нами не устоит,

Я в этот день уповаю на Бога,

Он всех храбрецов наградит,

Вперед! Вперед! Мы победим[445].

События лета 1436 года прочно утвердили графа Мортена в качестве одного из ведущих английских полководцев своего поколения. Это было не самое лучшее время для того, чтобы находиться на передовой, но у него не было иного выбора, кроме как извлечь максимум пользы из общей удручающей ситуации. Большая часть наследства Бофортов досталась старшему брату Джону, и предполагалось, что служба Эдмунда во Франции приведет к получению новых титулов и должностей в дополнение к тем, что он уже успел накопить. Его дядя Томас Бофорт прошел путь от констебля замка до графа, а от графа до герцога, так что можно было предположить, что со временем Эдмунд повторит успехи своего знаменитого родственника, став еще одним младшим сыном добившимся высокого положения. И как всегда, он мог рассчитывать на поддержку своего дяди, кардинала Англии.

17

Посредник мира

1436–1439 гг

Пока мужчины из дома Бофортов были озабочены выправлением пошатнувшегося положения Англии за Ла-Маншем, у женщин Бофортов были свои заботы, переплетенные с судьбами их мужей и детей.

После смерти своего мужа Ральфа Невилла в 1424 году Джоанна Бофорт осталась управлять обширными владениями Бофортов-Невиллов на севере страны и поддерживать амбиции многочисленных детей, которых она родила от графа Уэстморленда. К началу 1430-х годов вдовствующая графиня стала многократной бабушкой, а выгодные браки ее отпрысков обеспечили ее брату-кардиналу обширные связи во всех слоях английского общества.

Старшая дочь Джоанны Екатерина также стала вдовой в октябре 1432 года после смерти своего мужа Джона Моубрея, 2-го герцога Норфолка. Их сын, также названный Джоном, унаследовал титул своего отца, как 3-й герцог, в возрасте всего семнадцати лет.

Вторая дочь Джоанны, Элеонора, имела несколько детей от Генри Перси, 2-го графа Нортумберленда, а Ричард Невилл — несколько детей от Алисы Монтегю, через которую он получил графство Солсбери в 1428 году. Роберт Невилл стал епископом Солсбери в 1427 году и Дарема в 1436 году, а Уильям Невилл получил владения Фоконбергов благодаря браку с наследницей барона, Джоанной.

Анна Невилл пошла по стопам своих старших сестер, также заключив выгодный брак, в ее случае с Хамфри Стаффордом, графом Стаффордом и правнуком Эдуарда III. В 1438 году Стаффорд получил графство Бекингем после смерти матери, так что леди Анна впоследствии возглавляла один из лучших дворянских дворов королевства.

Эдвард Невилл тем временем женился на дочери графа Вустера, а Джордж Невилл, унаследовавший в 1430 году баронство Латимер от своего дяди, женился на дочери графа Уорика из рода Бошан. Младшая дочь Джоанны Бофорт-Невилл, Сесилия, заключила, пожалуй, самый удачный брак, когда весной 1429 года вышла замуж за Ричарда, герцога Йорка, самого богатого магната в Англии.

Таким образом, через потомство Джоанны Бофорт ее семья имела связи с Невиллами, Перси, Фоконбергами, Стаффордами, Монтегю и домом Йорков, а также со многими другими дворянскими семьями, с представителями которых могли бы вступить в брак ее внуки.

Однако такое престижное положение в обществе не помогло графине избежать конфликта с первой семьей мужа, в частности с ее приемным внуком и тезкой ее мужа, Ральфом. Младший Ральф унаследовал от своего деда графство Уэстморленд, но, достигнув совершеннолетия, стал все больше и больше раздражаться тем, что большая часть лучших и доходных владений Невиллов, включая замки Миддлхэм, Рэби, Ричмонд и Шериф Хаттон, принадлежала его дядям Бофортам-Невиллам. В то время как его дед был самым богатым дворянином на севере страны, имел собственность и влияние во всем регионе, у нового графа, по сравнению с ним, не было ничего, кроме титула, и Ральф начал активную кампанию, по возвращению того, что считал своим несправедливо отчужденным наследством. Джоанна Бофорт, опираясь на помощь своего сына, графа Солсбери, упорно сопротивлялась проискам внука своего мужа.

После обмена серией устных угроз, 18 августа 1430 года в Йорке молодой граф и вдовствующая графиня получили выговор от Совета, и оба были обязаны предоставить залог в 2.000 фунтов стерлингов в качестве гарантии поддержания мира, который позже был продлен и увеличен до 4.000 фунтов стерлингов, 16 мая 1431 года и 6 ноября 1434 года соответственно[446]. Обеим конфликтующим сторонам было приказано не причинять "вреда или ущерба" друг другу, а также запрещено вторгаться на земли, принадлежащие противнику. В условиях, когда английская кампания во Франции буксовала, Совету меньше всего нужна была междоусобная война Невиллов на севере.

Однако недовольство Уэстморленда не угасло, и в 1434 году напряженность вновь возросла после того, как бывший клерк его деда сообщил графу о шкатулке с документами, касающимися семейного наследства, среди которых якобы было раннее завещание 1-го графа, поддерживающее притязания его внука. Таинственная шкатулка была передана на хранение в Даремское приорство около 1400 года, и Уэстморленд отправил несколько человек, чтобы забрать ее у приора, Джона Уэссингтона. Церковник однако отказался вернуть шкатулку, предпочтя вместо этого предупредить Джоанну Бофорт о ее существовании. Графиня незамедлительно сообщила об этом своему брату Генри, и кардинал активно взялся за дело своей сестры.

7 августа 1435 года Генри воспользовался своим положением и написал Уэссингтону письмо, в котором уверил его, что его душа будет находиться в серьезной опасности, если он не передаст документы Джоанне, а епископ Даремский Томас Лэнгли, близкий соратник кардинала, также пригрозил настоятелю церковным порицанием в случае отказа. Тот факт, что ни одной копии завещания не существует, говорит о том, что усилия Бофорта по присвоению документов, вероятно, увенчались успехом. Уэссингтон, как и большинство жителей страны, на собственном опыте убедился в том, какое устрашающее влияние способны оказывать Бофорты[447].

В начале 1436 года двое сыновей Джоанны, Ричард и Уильям Невиллы, должны были отправиться во Францию для помощи в обороне Нормандии, но эти двое заявили, что будут служить за границей только в том случае, если получат на то согласие матери. Причиной столь необычного заявления стали опасения, что в их отсутствие Уэстморленд нападет на Джоанну и ее владения, а возможно, и навредит вдовствующей графине. Совет вызвал Джоанну и Ральфа Уэстморленда к себе в Вестминстер, где гордая пятидесятишестилетняя матриарх Бофортов-Невиллов заявила, что "она дала согласие на службу своих детей при соблюдении определенных условий, которые она изложила в письменном виде". Эти условия сводились к обещанию Уэстморленда, данному в присутствии короля 28 февраля 1436 года, что он не будет пытаться причинить вред беззащитной графине или ее землям, пока ее сыновья воюют за границей.

Это временное перемирие не стало концом конфликта, который продолжался еще в течение сорока лет. Два года спустя Уэстморленд все еще протестовал по этому поводу, что побудило обе стороны вновь предстать перед Советом 28 декабря 1438 года, после того, как затянувшееся соперничество стало проявляться в насильственных действиях. Примерно в это время Уэстморленд женился во второй раз, на Маргарите Кобэм, и этот брачный союз ввел графа в круг приближенных, Хамфри Глостера. Подталкивал ли герцог Уэстморленда, чтобы насолить кардиналу Бофорту? Это кажется вероятным. Король, узнав, "что возникли споры", был глубоко обеспокоен "резней и разорением людей" на севере, "неуважением к королю и нарушением мира", и приказал прекратить военные действия. Джоанна, Солсбери и Джордж Невилл, барон Латимер, а также Уэстморленд и два его брата, вновь были связаны обязательствами по поддержанию мира[448]. Однако вопрос так и остался нерешенным.

Помимо борьбы с настойчивым Уэстморлендом, Джоанна была занята организацией почтения памяти своей матери Екатерина Суинфорд, а также необходимыми приготовлениями к собственной смерти. 28 ноября 1437 года она получила от короля разрешение на основание в Линкольнском соборе костела с двумя капелланами, чтобы те ежедневно молились за душу Екатерина, а также за нее саму, ее мужа Ральфа, брата-кардинала и отца Джона Гонта. В тот же день она также добилась субсидии на ежедневные молитвы за души ее мужа, брата и отца в церкви Стейндроп, недалеко от замка Рэби[449].

По ту сторону границы, в Шотландии, жизнь ее племянницы-тезки Джоанны была такой же, если не более бурной. Хотя ее брак с королем Яковом внешне выглядел гармоничным, королевская чета управляла королевством, охваченным внутренними распрями и династическим соперничеством. Тем не менее, 7 августа 1432 года Джоанна нашла время, чтобы отправить двенадцать бочек шотландского соленого лосося своей матери Маргарите[450].

Главной обязанностью Джоанны, как королевы, было обеспечить мужа детьми для продолжения рода Стюартов. Сначала у Джоанны трижды рождались дочери, но затем она произвела на свет наследников-близнецов Александра и Якова, хотя первый умер вскоре после рождения. Далее последовали еще три дочери. Старшую из дочерей Джоанны, Маргариту, еще в 1428 году прочили в невесты наследнику Карла VII, Дофину Людовику, но только 25 июня 1436 года, по истечении семилетнего перемирия между Англией и Шотландией, этот брак был заключен в Туре, предположительно вопреки желанию братьев Джоанны и ее дяди-кардинала. Принцессе Маргарите на тот момент было всего одиннадцать лет, но ее брак с тринадцатилетним Людовиком укрепил союз между Шотландией и Францией в ущерб Англии и родственникам королевы Бофортам. Брак оказался несчастливым: Маргарита умерла в 1445 году в возрасте двадцати лет, так и не успев стать королевой, как ее мать.

Вечером 20 февраля 1437 года пребывание Джоанны в качестве королевы Шотландии закончилось "очень жестоко и неожиданно", когда группа убийц, посланная дядей короля Уолтером Стюартом, графом Атоллом, ворвалась в доминиканский монастырь в Перте сразу после полуночи и окружила перепуганную королевскую чету. Король Яков I попытался бежать, но был быстро схвачен и "самым варварским образом убит". Хотя Джоанна была "злодейски дважды ранена", она выжила и смогла переправить своего шестилетнего сына Якова в Эдинбург. Когда шок от нападения прошел и раны зажили, мстительная Джоанна решила покарать убийц своего мужа и обеспечить сыну место на троне. Ей это удалось; граф Атолл переоценил степень поддержки среди своих соотечественников и был быстро схвачен, заключен в тюрьму и подвергнут пыткам. 25 марта юный принц был коронован и помазан на царство в аббатстве Холируд, став Яковом II Шотландским и первым мужчиной из рода Бофортов, вступившим на трон, за четверть века до Эдуарда IV и почти за полвека до Ричарда III и Генриха VII. На следующий день графа Атолла протащили на волокуше голым по улицам Эдинбурга, после чего он был повешен, обезглавлен и четвертован[451].

Поселившись в замке Данбар на побережье Восточного Лотиана вместе со всеми своими детьми, кроме дочери Маргариты, Джоанна намеревалась лично управлять Шотландией в качестве регента своего сына, но столкнулась с яростным сопротивлением шотландской знати. Мать короля была не просто женщиной, а англичанкой, имевшей обширные родственные связи при дворе старого врага Шотландии. Арчибальд Дуглас, 5-й граф Дуглас и кузен короля, был предпочтен в качестве регента, и Джоанне пришлось довольствоваться лишь опекой над сыном. Однако оставаться в тени было не в характере Бофортов, и в июле 1439 года Джоанна вновь появилась на политической сцене после того как вышла замуж за Якова Стюарта, "Черного рыцаря Лорна".

Смерть графа Дугласа месяцем ранее лишила Джоанну влиятельного союзника при дворе, и в результате очередного тура борьбы за власть она была заключена в тюрьму в замке Стирлинг. За свою свободу она должна была отдать опеку над сыном и свое значительное приданое своему пленителю, сэру Александру Ливингстону. Потерпев поражение и вынужденная отступить, Джоанна позже родила еще трех сыновей от своего второго мужа, а также следила за браками своих дочерей-принцесс. Принцесса Джоанна была обручена с графом Ангусом в 1440 году, Изабелла вышла замуж за Франциска I, герцога Бретонского, в 1442 году, а Мария — за Вольферта VI ван Борселена в 1444 году, что еще больше расширило родственные связи Бофортов по всей Северной Европе.

Летом 1445 года напряженность в отношениях вновь обострилась после столкновения сэра Якова с Ливингстоном, что побудило последнего осадить Джоанну и ее мужа в Данбаре. Мать короля не пережила осады и скончалась 15 июля. Шотландская королева из семьи Бофортов была похоронена в картезианском монастыре в Перте рядом со своим первым мужем, в то время как ее второй супруг, вместе с тремя сыновьями, бежал в поисках убежища в Англию. Джоанна жила и умерла бойцом, как и следовало ожидать от Бофортов, и до последнего боролась за права своей семьи. Неизвестно, как ее братья или дядя смотрели на все это, но за ее смерть они не искали возмездия ни в Шотландии, ни за ее пределами[452].

Тем временем Маргарита Бофорт, сестра Джоанны и младшая дочь Джона, 1-го графа Сомерсета, также пережила трудности, связанные с ее замужеством. Будучи обрученной в возрасте двенадцати лет с Томасом Куртене, 13-м графом Девон, и выйдя замуж, она родила первого сына примерно через десять лет, а затем двух сыновей и пять дочерей. Всякое подобие мирного существования прекратилось в конце 1430-х годов, когда региональное соперничество между мужем Маргариты и семьей Бонвилей переросло в вооруженный конфликт, из-за нападения Куртене на владения своих противников. Хотя вражда между двумя семьями на юго-западе не была напрямую связана с последующими Войнами Роз, она вылилась в два десятилетия борьбы за господство в Девоне, которая охватила всю семью Маргариты и завершилась жестоким сражением при Клайст-Хит в декабре 1455 года. Жизнь женщин из семьи Бофорт была далеко не спокойной.

* * *

Королева Шотландии и графиня Девон были не единственными Бофортами, озабоченными делами своих семей в 1430-х годах. К 1435 году их брату Эдмунду было уже около тридцати лет, и пока его старший брат Джон оставался во французском плену, будущее рода зависело от того, заимеет ли граф Мортен сыновей. Будучи солдатом, часто служившим за границей и подвергавшимся опасностям войны, Эдмунд, несомненно, осознавал, что в любой момент может быть убит в бою, и помнил, как два его брата уже погибли во Франции, не оставив наследников.

Возможно, именно такие мысли побудили Эдмунда, в середине десятилетия, жениться, хотя тайный характер свадьбы скрывает точную дату и место ее проведения. Его невестой стала Элеонора Бошан, дочь Ричарда Бошана, 13-го графа Уорика, и вдова Томаса, 8-го барона Роса из Хелмсли, от которого у нее было трое детей, включая старшего, еще несовершеннолетнего, Томаса, 9-го барона. Эдмунд женился на леди Элеоноре, не получив необходимого разрешения. Однако, когда в начале 1436 года у пары родился первый сын, король стал крестным отцом ребенка своей кузины. Это было молчаливым одобрением брачного союза, который позже был публично признан 7 марта 1438 года, после окончания миноритарного периода, когда Эдмунд был официально прощен Генрихом VI "за вступление в брак без разрешения короля"[453].

Согласно традиции, ребенок был крещен Генри, названным в честь своего религиозного покровителя, хотя это имя, вероятно, также было выбрано с учетом интересов пожилого кардинала, поскольку он мог ходатайствовать от имени своего племянника, чтобы добиться помилования[454]. Вскоре за ним последовали три дочери, названные Элеонорой, Елизаветой и Маргаритой, а второй сын, Эдмунд, названный в честь своего отца, обеспечил будущее династии Бофортов еще до окончания десятилетия.

Тем временем кардинал Бофорт снова неустанно занимался политикой в Совете, полностью посвятив себя продвижению интересов своей растущей семьи. Он был постоянным участником заседаний на протяжении всего 1437 года и сохранял свое место и 12 ноября, когда король официально принял бразды правления государством, за месяц до своего шестнадцатилетия. Для кардинала это не было проблемой: Глостер больше не считался главным советником, а Генри установил тесные отношения со своим впечатлительным внучатым племянником, для которого он был ценным доверенным лицом и наставником. В Совет также входил ряд сторонников кардинала, включая архиепископа Кемпа, епископа Алника, графов Солсбери, Стаффорда и Саффолка, а также лордов Типтофта и Хангерфорда. Хотя некоторые члены Совета были тесно связаны с Глостером, было очевидно, что баланс сил вновь изменился в пользу Генри Бофорта[455].

Один из важнейших вопросов, который еще предстояло решить Совету, касался замены герцога Бедфорда на посту лейтенанта короля во Франции и Нормандии. Герцог Йорк временно исполнял эту должность до апреля 1437 года, но, как оказалось, он стремился вернуться в свои обширные владения в Англии и Уэльсе и не имел особого желания оставаться во Франции на постоянной основе. Глостер был признан неподходящим для должности, предполагающей командование войсками за границей, а кардинал категорически не желал поддерживать своего соперника, поэтому в качестве временного компромисса лейтенанство было передано тестю Эдмунда Бофорта, престарелому графу Уорику. Должность оказалась менее привлекательной, чем следовало бы: она скудно финансировалась, а для ведения военных кампании не хватало ни солдат, ни снаряжения. Париж был потерян в апреле 1436 года. Тем не менее, кардинал имел долгосрочные амбиции на этот пост, надеясь убедить Совет оставить должность для своего племянника Джона, графа Сомерсета, все еще находящегося в плену.

Освобождение Сомерсета было приоритетной задачей для Генри, которому уже исполнилось шестьдесят лет, тем более что его старший племянник Бофорт находился в плену с 1421 года, проведя в неволе почти половину своей жизни. Совет Карла VII не желал рассматривать вопрос об освобождении Сомерсета без начала переговоров об освобождении нескольких французских дворян, томившихся в английском плену, что было немыслимо, пока Генрих VI оставался несовершеннолетним. Однако, как только король достиг совершеннолетия, Бофорты начали предпринимать шаги по подготовке к возможному освобождению графа Сомерсета.

7 февраля 1435 года Джон Холланд, граф Хантингдон и констебль лондонского Тауэра, получил приказ передать Карла, графа д'Э, под опеку Эдмунда Бофорта, чтобы в ближайшем будущем провести обмен пленными[456]. Год спустя, 9 февраля 1436 года, было принято решение о том, что Сомерсет должен официально выкупить права на графа д'Э у короны за 12.000 марок, а в апреле 1437 года Эдмунд получил разрешение на перевоз француза через Ла-Манш для дальнейших переговоров по его освобождению. Тем временем Жильбер де Лафайет, маршал Франции Карла VII, получил, 6 декабря 1437 года, от английского Совета охранную грамоту на перевоз Сомерсета в подконтрольную англичанам часть Франции. Это было сложное и затяжное дело, которое, как позже жаловался сам Сомерсет, обошлось ему в 24.000 фунтов стерлингов, но, тем не менее, к осени 1438 года граф был наконец освобожден, после семнадцати лет пребывания в плену[457].

В течение 1438 года у Эдмунда Бофорта были и другие заботы, поскольку к весне бургундцы вновь стали угрожать английским владениям, в частности, нацелившись на город Гин. 22 марта, через две недели после того, как он был помилован за неразрешенный брак, граф был нанят по контракту для шестимесячной службы за границей, а через три дня был отдан приказ о подготовке несколько судов в Пуле ко Дню Святого Георгия (23 апреля), для перевозки его во Францию, хотя сбор войск состоялся только в начале мая[458].

Армия Эдмунда насчитывала 346 латников и 1.350 лучников, а поскольку английская казна все еще испытывала трудности с финансированием подобных экспедиций, его дядя вмешался, предоставив заем в размере 7.333 фунтов стерлингов 6 шиллингов 8 пенсов. Заем якобы был предоставлен "для облегчения положения Гина и для армии, которая будет спешно отправлена в королевство Франция и герцогство Нормандия", хотя причиной для такой щедрости кардинала было желание обеспечить своему племяннику еще одну возможность отличиться на войне. Примечательно, что и в займе, и в контракте командующий экспедицией назван не графом Мортеном, а графом Дорсетом[459]. Хотя официально Эдмунд стал графом Дорсетом только 29 августа 1442 года,[460] вероятно, из-за финансовых трудностей, король сделал этот жест в качестве поддержки своего кузена, от которого явно многого ожидали.

Графский титул возвысил Эдмунда до уровня его брата Джона и стал достойной наградой за его стойкую оборону Кале несколькими годами ранее. Титул графа Дорсет был особенно уместен, ведь это было то же самое графство, которым владел его дядя Томас, выдающийся военачальник, которому новый граф надеялся подражать. Его отец Джон также недолго носил титул маркиза Дорсет во время правления Ричарда II, а семья сохранила значительные связи с графством, и не в последнюю очередь с замком Корф на южном побережье.

21 июля 1438 года Дорсет получил еще одно значительное пожалование, когда его назначили констеблем Виндзорского замка и хранителем всех лесов и парков, окружавших королевскую крепость. В то же время он получил должности констебля замков Кармартен и Аберистуит, а также управление Гвидигадом и Элфедом в Кармартеншире, что значительно увеличило его доходы и укрепило его позиции в западном Уэльсе. Должность Виндзорского констебля была особенно важной, поскольку этот замок был тесно связан с его кузеном-королем, где тот родился и воспитывался во время своего несовершеннолетия.

Должность в сердце королевского двора доверялась только тем, кто считался достойным доверия и надежным, людям, способным справиться с ролью, которая требовала значительных военных знаний и административного опыта. Как констебль, Дорсет отвечал за сохранность и содержание замка, а также за выплату ренты и жалования королевским слугам. Поэтому, 28 февраля 1439 года, графу поручили нанять каменщиков, плотников, плиточников и других рабочих для перестройки и ремонта части замка, а также маноров Хенли, Гилфорд и Истхэмпстед. 23 августа 1440 года Эдмунд добился от Совета дополнительной субсидии в размере 500 фунтов стерлингов на "ремонт, улучшения, перестройку и устранение дефектов упомянутого замка", а также полномочий на покупку железа, угля, гвоздей, свинца и олова для выполнения поставленной задачи[461]. Дорсету также предоставили собственные апартаменты в Виндзоре, хотя повседневные обязанности обычно выполняли несколько помощников, позволяя графу сосредоточиться на более важных делах в других местах. Хотя эта должность не была для Эдмунда Бофорта главным приоритетом, она, несомненно, была престижным назначением, даже символом статуса, и он занимал ее до самой своей смерти.

Как раз когда Дорсет готовился к отплытию в Нормандию, до графа дошли новости о том, что его тесть Уорик заключил временное перемирие с бургундцами, что побудило его перенаправить свои силы в графство Мэн, где он намеревался овладеть землями, ранее принадлежавшими герцогу Бедфорду. Армия Эдмунда высадилась в Шербуре и двинулась на юг через полуостров Котантен. Сначала он захватил города Сент-Эньян-сюр-Ро, который защищали 300 шотландцев, и Ле-Герш, причем последний был потерян так же быстро, как и завоеван. Возможно, опасаясь измотать свои силы, Дорсет, до конца декабря, заключил четырехлетнее перемирие с герцогом Алансонским и графом дю Мэн, что, с одной стороны, закрепило его достижения, но с другой — заставило одного критически настроенного хрониста осудить эту кампанию как достигшую "лишь мало пользы"[462].

Воспользовавшись передышкой, Эдмунд основал свою штаб-квартиру в Алансоне, в это же время началось строительство новой крепости в Эльбефе, небольшом городке на берегу Сены, всего в нескольких милях вверх по реке от Руана[463]. Похоже, что желание Бофортов быть признанными нормандскими лордами было, по крайней мере, осуществимым. Однако когда в Лондон пришло известие об результатах кампании Дорсета, Глостер пришел в ярость, расценив отвлечение сил из Кале и Гина как пустую трату жизненно важных военных ресурсов. Вероятно, возмущение герцога было вполне оправданным, поскольку было очевидно, что экспедиция в Мэн была предпринята с целью улучшения положения семьи Бофортов, а не для защиты Нормандии.

Чем занимался Джон Бофорт после освобождения неясно, хотя, согласно Croyland Chronicle (Кроулендской хронике), граф впервые посетил один из своих маноров в Дипинге вскоре после возвращения в Англию. Его прибытие в южные Линкольнширские болота заставило местное население стекаться к нему, радостно провозглашая Бофорта "повелителем болот". Сомерсет "возрадовался от бурных аплодисментов населения", а его "сердце возвысилось до небес" от теплого приема. Однако хронист тут же стал критиковать управление Сомерсета, жалуясь на то, что "его слуги взимали пошлины в виллах", а "весь скот был согнан". Между Сомерсетом и аббатом Кроуленда разгорелся спор, когда граф неразумно приказал построить насыпь между его манором и каменным пограничным знаком, известным как Камень Кенульфа. Граф заявил, что монахам запрещено использовать насыпь для перевозки товаров в аббатство и обратно. Возмущенный аббат Джон Литлингтон обратился с протестом к королю, что только усилило гнев графа. Однако ни причина, по которой Сомерсет затеял спор с монастырем, ни исход конфликта остаются неизвестными[464].

6 января 1439 года Сомерсет присутствовал вместе с королем в Кенилворте на праздновании Двенадцатой ночи в Англии, впервые за почти два десятилетия. Это дало графу возможность поближе познакомиться со своим монархом, ведь он попал в плен за девять месяцев до рождения своего кузена. Вероятно, Сомерсет также провел немало времени в обществе своей матери Маргариты, которая так долго была разлучена со своим старшим из оставшихся в живых сыном. 26 февраля граф обедал со своим дядей-кардиналом в Элтемском дворце, и темой разговора стало возвращение Сомерсета во Францию[465]. Возможно, большую часть своей взрослой жизни он провел в плену, но его титул обеспечивал Джону Бофорту статус одного из самых знатных дворян королевства, и, было весьма ожидаемо, что как правнук Эдуарда III, он возглавит английскую армию в войне против французов.

Есть основания полагать, что Сомерсет не нуждался в понуждении, чтобы заняться этим делом. Как и его брат Томас до него, Джон должен был многое доказать своим соотечественникам, так как был взят в плен в 1421 году, не успев совершить ничего выдающегося. Хотя нет никаких сведений о вражде между братьями, Сомерсету, как номинальному главе семьи, наверняка было неприятно наблюдать, как его младший брат Эдмунд за время его отсутствия превратился в одного из самых способных полководцев Англии.

Сомерсет отправился во Францию в марте 1439 года и едва успел расположиться лагерем, как 22 апреля скончался граф Уорик, временный лейтенант короля во Франции. Братья Бофорты воссоединились в Руане и вместе приняли на себя военное командование английской операцией до получения дальнейших приказов от короля, а также заняли места в Совете наряду с кардиналом. Среди других членов Совета были их кузен Уильям Невилл, лорд Фоконберг, и свояк Эдмунда Джон, лорд Толбот. По воле случая, а не по замыслу, Бофорты оказались на пороге осуществления давней амбиции кардинала — отвоевать для себя уголок ланкастерской Франции. Сомерсет даже собрал несколько должностей городских капитанов, включая города Шербур, Ренвиль, Авранш, Томбелен и Фалез, что дало ему почти полную автономию на полуострове Котантен[466]. Когда его племянники наконец добились успеха на севере Франции, кардинал Бофорт обратил свое внимание на заключение прочного мира с французами. Однако вести переговоры, находясь в более слабом положении, чем противник, было нелегко.

* * *

Хотя в Англии кардинал не пользовался всеобщей поддержкой, его стремление к миру с Францией получило одобрение семнадцатилетнего короля, который прекрасно понимал, что казна не может финансировать военные действия бесконечно. С каждым годом территория Франции, управляемая англичанами, неуклонно сокращалась, а прерывание морской торговли с бургундцами дорого обходилось всем, кто занимался производством шерсти, и не в последнюю очередь самому кардиналу. Переговоры в Аррасе в 1435 году закончились неудачей, но была надежда, что новый их раунд принесет более позитивные результаты. Это была оптимистичная позиция, но совершенно немыслимая для тех, кто участвовал в великих победах под руководством Генриха V и герцога Бедфорда. Однако ланкастерская Франция разваливалась на глазах, и, несмотря на все сомнения, перемирие было необходимо.

Вместе с архиепископом Кемпом кардинал Бофорт в декабре 1438 года переправился через Ла-Манш в Гравелин, чтобы провести предварительные переговоры с бургундцами о возобновлении торговли. Генри встретился не с самим герцогом, а с его супругой, герцогиней Изабеллой, дочерью единокровной сестры кардинала, Филиппы Ланкастер. Хотя Изабелла родилась и выросла в Португалии, она была очень похожа на принцессу из дома Ланкастеров: она была образованной, начитанной, заядлой охотницей, знающей несколько языков, включая английский, и, прежде всего, чувствующей вкус к политике. Ее брак с герцогом Бургундским в 1429 году был призван укрепить англо-бургундский союз, и теперь, десятилетие спустя, Изабелла была отправлена мужем восстанавливать отношения между двумя сторонами.

Хотя на декабрьском саммите между дядей и племянницей не было заключено официального договора, в новом году была организована еще одна конференция на которую пригласили и Карла VII. Кардинал Бофорт и герцогиня Изабелла должны были возглавить переговоры, а англичанин, в качестве опытного церковного прелата, должен был стать "посредником мира"[467].

Перед отъездом из Англии кардинал заключил спорную сделку с королем о покупке большого количества коронных земель. Однако, несмотря на то, что продажа обеспечила столь необходимые денежные вливания в королевскую казну, Бофорт подвергся обвинениям в том, что воспользовался финансовыми трудностями королевства для извлечения личной выгоды. Правда оказалась не столь конспирологической. Генри долгое время был главным кредитором короны, одалживая значительные суммы денег на протяжении трех десятилетий. Он всегда получал определенное обеспечение по своим займам, но к 1439 году у обедневшей короны почти не осталось средств.

25 мая 1439 года кардинал представил предложение о покупке замка, манора и лордства Чирк на севере Уэльса, которое было принято Советом, а также маноров Кэнфорд, Пул, Хенстридж, Южный Чарлтон, Эймсбери, Уинтерборн и Уилтон на английском юго-западе. Общая стоимость приобретений составила 13.350 марок[468]. Позднее герцог Глостер утверждал, что его дядя преднамеренно обманул корону, а судья Джон Фортескью осуждал такую продажу королевских земель за то, что она "лишила короля собственности, и поэтому является крайне несправедливой"[469].

Эта критика кажется несправедливой; позиция Глостера объяснима его неослабевающей ненавистью к дяде, но осуждение сделки другими людьми не учитывает более широкие причины продажи. Корона отчаянно нуждалась в средствах, а земли, купленные кардиналом, в лучшем случае имели для короля второстепенное значение. Лордство Чирк перешло во владения короны только во время правления Генриха V, когда оно было куплено, в июле 1418 года, за 4.000 марок. Оно не было древним королевским владением и не имело для династии Ланкастеров наследственной ценности. На самом деле, скорее всего, кардинал в очередной раз проявил щедрость, заплатив за это лордство наличными. 13.350 марок, безусловно, были использованы с пользой: на них во Францию был отправлен еще один воинский контингент под командованием графа Хантингдона.

Уладив свои дела с Советом, Генри вернулся, в конце июня 1439 года, в Кале, чтобы подготовиться к предстоящей мирной конференции. В качестве уступки пожилому церковнику, встреча должна была состояться под его юрисдикцией в Уа, примерно в семи милях к востоку от Кале. Кардинал не пожалел средств, "затмив всех великолепием своих шатров и павильонов". Его павильон из дерева и алой ткани (знак его церковного сана) был длиной около ста футов, вмещал 300 человек и имел отдельные секции для кладовой, маслобойни, винного погреба и кухни. Главным помещением в павильоне был большой центральный зал, обставленный дорогой мебелью и золотой посудой, привезенной кардиналом из Англии[470]. В этом палаточном городе специально построенном для проведения конференции были и другие прекрасные шатры, но все они, несомненно, уступали по роскоши временной резиденции Генри Бофорта.

После празднования Дня Святого Свитуна (2 июля), покровителя епархии Генри, конференция открылась 10 июля с пространного выступления архиепископа Йорка, восхвалявшего усилия кардинала и герцогини в деле достижения мира вместо войны. Из уважения к его возрасту и рангу Генри усадили в одном конце павильона между Изабеллой и ее племянницей, принцессой Наваррской. Когда кардинал поднялся, чтобы произнести речь, собравшиеся зрители смогли лицезреть его великолепный трон, богато драпированный золотыми тканями. Генри смело заявил, что продолжающийся конфликт вызвал достаточно кровопролития в христианском мире, и необходимо положить конец военным действиям, чтобы оба королевства окончательно не уничтожили друг друга. Это была страстная мольба, но Генри остался крайне разочарован тем, как переговоры развивались.

С самого начала английские и французские посланники заняли крайне враждебные позиции: представители Карла VII были непреклонны в том, что для заключения перемирия Генрих VI должен отказаться от своих притязаний на французский трон и отдать все территории, которые он контролировал в Мэне, Анжу и Нормандии. Их английские коллеги, тем временем, были проинструктированы перед отъездом, что если они не смогут добиться разумных условий для перемирия своими собственными силами,

чтобы дело не дошло до разрыва, указанные послы должны доложить об этом милорду кардиналу, которому король открыл и объявил все свои намерения в этом деле[471].

Похоже, король доверил своему дяде секретные инструкции, что стало самым ярким свидетельством близости между двумя родственниками, с разницей в возрасте в почти пятьдесят лет. Конечно, в конце концов, ничего не добившиеся послы передали дело кардиналу Бофорту, который провел несколько частных встреч с герцогиней Изабеллой, чтобы выразить сожаление по поводу отсутствия прогресса. В конце концов было выдвинуто новое предложение: временный мир на пятнадцать лет, без уступки каких-либо территорий, при условии, что Генрих VI на это время откажется от титула короля Франции.

Кардиналу, прежде чем он смог бы согласиться на такие условия, требовалось разрешение короля и Совета и 29 июля переговоры были приостановлены, чтобы английские посланники вернулись в Лондон. Генри воспользовался возможностью и 6 августа приехал в город Хамме, где пробыл несколько дней, а через неделю совершил паломничество к святилищу Святой Гертруды Нивельской и помолившись у ее могилы, взял немного земли[472]. Возможно, это краткое паломничество послужило небольшой передышкой от стресса предыдущего месяца, хотя, кардинал наверняка знал, что его внучатый племянник отвергнет предложенные условия перемирия.

Генрих VI носил титул короля Франции с девятимесячного возраста, и хотя он стремился к установлению мира со своим французским дядей, он не готов был пойти на такие уступки. Отказ от своих притязаний, справедливо заявлял король, "не только повредит мнению его подданных и приближенных, но и его имени, его славе и репутации в мире". Посланники вернулись в Кале 9 сентября, чтобы сообщить о решении усталому кардиналу, и через два дня они вместе отправились на место проведения конференции, но французов там не было. Кроме подписания соглашения с Изабеллой о возобновлении торговли с Бургундией, встреча на высшем уровне завершилась для кардинала крайне неудачно, и он задумался о том, что его ждет по возвращении в Англию. Отплыв из Кале в середине сентября 1439 года, он в последний раз покинул Францию и континентальную Европу. К 5 октября он вернулся в свой дворец в Саутварке, а через четыре дня, в Виндзоре, лично проинформировал короля о результатах мирной конференции[473].

Крах мирных переговоров привел к тому, что в новом году потребовалась свежая английская армия, и в декабре 1439 года Сомерсету было предписано отправиться в Нормандию с отрядом из 100 латников и 2.000 лучников. Его задача была проста: "управлять там народом и землями короля" и помогать поддерживать "права и титулы короля". Хотя это была именно та возможность, которую Сомерсет и искал, чтобы показать себя способным полководцем как его младший брат Эдмунд, граф, оказавшийся в затруднительном финансовом положении, был вынужден обратиться к королю с просьбой оплатить его услуги до отъезда, а не после. Будучи "смиренным подданным" короля, Сомерсет жаловался на "большие расходы, которые он понес в последнее время", имея в виду непосильную сумму его выкупа. Король с готовностью согласился[474]. Кардинал, тем временем, по-прежнему стремился обеспечить своему племяннику должность лейтенанта и своевременно предоставил заем в 10.000 марок, чтобы экспедиция прошла по плану. После улаживания финансовых вопросов отряд Сомерсета должен был быть готов к отплытию из Пула в середине января, а граф, предположительно, разместился в гавани Корф.

В то время как подготовка к отплытию шла полным ходом в течение всего периода рождественских праздников, а оружие и припасы закупались по всему королевству, 31 декабря Сомерсет получил ужасающее известие о том, что его пятидесятичетырехлетняя мать Маргарита, с которой он был разлучен большую часть своей взрослой жизни, скончалась в аббатстве Бермондси[475]. Она была погребена в недавно отстроенной часовне Святого Михаила в Кентербери и поныне покоится рядом с останками двух ее мужей — Джона Бофорта, графа Сомерсета, и Томаса, герцога Кларенса.

1430-е годы были бурным десятилетием для Бофортов, начавшимся с кончины Томаса, продолжившимся бурными распрями двух Джоанн со своими противниками и закончившимся освобождением Джона, подвигами Эдмунда и смертью Маргариты. Теперь и пожилой кардинал Англии, после многолетней напряженной службы короне, проявлял признаки растущей усталости, он был особенно удручен тем, что ему не удалось добиться благоприятного исхода переговоров в Аррасе в 1435 году и в Уа в 1439 году. Все шло к финальному противостоянию с герцогом Глостером, от исхода которого зависело долгосрочное будущее семьи Бофортов.

18

Столь великий позор

1440–1444 гг

Неудача кардинала Бофорта в заключении мира с Францией летом 1439 года подтолкнула герцога Глостера, в январе следующего года, к новому нападению на своего дядю. Глостер, упорно выступавший за продолжение войны, с самого начала яростно сопротивлялся мирному процессу, особенно негодуя по поводу секретных инструкций, переданных королем кардиналу.

В отличие от 1426 и 1432 годов, Генри не стал энергично защищать свои действия и остался безучастным к обвинениям герцога. Приближаясь к шестидесяти пяти годам, он, вероятно, уже не обладал ни безграничной энергией, ни склонностью бросать вызов своему язвительному племяннику ни письменно, ни лично. Возможно, лукавый церковник даже решил, что лучшая защита — это вообще не защита, и отказался удостоить Глостера ответом.

Масштаб нападок герцога, представленных королю в письменном виде и состоящих из более двадцати отдельных пунктов, был необычайно велик: он обвинял своего дядю в жадности и кумовстве, заявляя, что действия кардинала на протяжении двух предыдущих десятилетий были корыстными и вредили благу королевства. По мнению Глостера, вместо того чтобы трудиться на благо короны, кардинал стремился лишь улучшить перспективы своих племянников Бофортов. Он также поднял и старые, уже решенные вопросы, пытаясь придать своим обвинениям более серьезный характер, напомнив королю, как Генри самонадеянно принял кардинальский сан в 1417 году, не получив королевского разрешения, а также сохранил за собой епископство после своего возведения в сан в 1426 году и незаконно прибыл в Англию в качестве папского легата три года спустя. О том, что кардинал уже получил королевское помилование за эти прегрешения, не упоминалось.

Глостер также обвинил своего богатого дядю в том, что тот обманул короля, выдав крупные суммы денег в обмен на доходы с таможенных пошлин и драгоценности короны, которые суммарно превышали одолженную сумму. В случае с лордством Чирк даже утверждалось, что эти земли были выманена у короля нечестным путем. Затем Глостер попытался поднять общественное негодование против кардинала за организацию предстоящего освобождения Карла, герцога Орлеанского, после двадцатипятилетнего пребывания в плену. Генри Бофорт убедил короля, что освобождение французского принца было политической необходимостью, чтобы, либо облегчить заключение мирного договора этим жестом доброй воли, либо внедрить потенциального агитатора за мир ко двору Карла VII.

Это был сокрушительный список обвинений, поэтому отсутствие публичной защиты со стороны кардинала вызывает большое недоумение. Однако если отказ Генри Бофорта от ответа был продуманной тактикой, то она сработала. Вместо того чтобы добиться падения своего дяди, Глостеру снова не хватило влияния, чтобы завершить начатое дело. Нет никаких свидетельств о том, как Совет обсуждал этот вопрос, если таковой вообще обсуждался, и, судя по всему, советники просто пропустили обвинения герцога мимо ушей[476].

В то время как братья Сомерсет и Дорсет вступили в завершающую стадию подготовки к очередной французской кампании, в начале 1440 года они оба получили финансовое подкрепление в виде грантов, связанных с недавней смертью их матери Маргариты. 29 января Дорсет получил пожизненную ренту своей матери в размере 500 марок, а 19 февраля Сомерсет официально унаследовал все земельные владения и имущество, перешедшие к нему после смерти герцогини[477].

8 и 11 февраля были разосланы приказы о сборе армии Сомерсета, и к началу Великого поста граф вернулся во Францию в качестве старшего английского командира на континенте. Его дяде не удалось получить должность лейтенанта для Сомерсета перед его отъездом, но, тем не менее, ему были даны временные полномочия принимать клятвы верности от любых городов и владельцев замков, с которыми он столкнется, заключать перемирия с вражескими командирами, назначать своих капитанов и чиновников, а также даровать земельные владения достойным людям. Сомерсет сохранял эти права до тех пор, пока Ричард Йорк, поддержанный Глостером, в июле 1440 года, не был назначен лейтенантом. Это разрушило надежды Бофорта на получение должности и означало потерю жалования в размере 20.000 фунтов стерлингов в год. Если Глостеру не удалось добиться поражения кардинала при дворе и в Парламенте, то и кардинал в равной степени не смог навязать свой собственный выбор лейтенанта против предпочтений герцога.

Пребывание Сомерсета в Нормандии не прошло бесследно. Его отряд численностью чуть более 2.000 человек целенаправленно продвигался к Пикардии, где осадил замок Фольвиль. Именно во время этой осады был убит неназванный фаворит Сомерсета, что заставило непримиримого графа дать "великую клятву, что он не уйдет, пока не завоюет замок и не подчинит все внутри своей власти". Он так и сделал; Фольвиль подвергался беспощадной бомбардировке до тех, пока не капитулировал, а выжившие защитники были вынуждены заплатить графу выкуп за сохранения своих жизней. Сомерсет приказал отремонтировать замок, прежде чем англичане продолжили свой поход на город Лион, где перепуганные горожане укрылись в местной церкви.

По словам бургундца Монстреле, Сомерсет приказал им открыть ворота и сдаться, иначе он заставит сделать это силой. Когда находившиеся в церкви 300 человек, включая женщин и детей, отказались подчиниться, церковь подожгли, а находившиеся в ней люди были поглощены пламенем, пока их тела не были "безжалостно уничтожены". Находившийся в соседнем форте французский гарнизон, наблюдавший за этой жестокой расправой, потерял самообладание и сдался. Но Сомерсет на этом не остановился: его люди совершили опустошительные рейды по окрестностям, грабя и притесняя местных жителей, а затем захватили городок Арбоньер и заставили местного сеньора заплатить выкуп в 1.000 золотых салюдоров. После десятидневного отдыха в Лионе довольный Сомерсет вернулся в Руан, по пути разместив гарнизон в Фольвиле[478].

В июле 1440 года, когда из Англии дошли новости о назначении герцога Йорка лейтенантом, Сомерсет вместе со своим братом Дорсетом, кузеном Фоконбергом и лордом Толботом переключили свое внимание на отвоевание Арфлёра. Дядя Бофортов Эксетер участвовал в осаде и захвате города-крепости в 1415 году, и хотя в 1435 году французы его отбили, братья были полны решимости повторить подвиг своего уважаемого родственника. На карту была поставлена честь семьи и их собственная репутация, но Бофорты столкнулись с теми же проблемами, что и Эксетер поколением раньше, поскольку Арфлёр был хорошо укреплен и имел гарнизон примерно в 400 человек под умелым командованием других братьев, Жана и Роберта д'Эстутевилей.

Вероятно, действуя отчасти по совету своих более опытных коллег, Сомерсет приказал вырыть несколько рвов между своим лагерем и стенами города, а многочисленная артиллерия и осадные машины использовались для обстрела городских ворот издалека. Прошло четыре изнурительных месяца, прежде чем французский отряд под командованием графов Карла д'Э и Жана де Дюнуа прибыл в регион, чтобы оказать помощь своим осажденным соотечественникам. Их стратегия заключалась в том, чтобы выбить англичан из их осадного лагеря, причем отдельные французские отряды наступали с трех разных направлений. Первыми атаке подверглись люди Толбота, хотя, как ни странно, изготовленные французами деревянные мостики оказались слишком короткими, чтобы быть перекинутыми через широкие рвы, что дало английским лучникам достаточно времени на уничтожение врага. Карл д'Э сменил тактику и приказал атаковать со стороны моря, но снова обнаружилось, что английские войска хорошо подготовлены к отражению высадки десанта.

Не имея другого выхода, граф д'Э отступил на север, в Монтивилье, откуда лично вызвал Сомерсета на поединок, чтобы решить вопрос. Несмотря на то, что Джон Бофорт часто принимал сомнительные решения, он вовсе не был дураком. Гарнизон Арфлёра, изнуренный голодом и болезнями, не мог держаться бесконечно долго, и не было никакой необходимости рисковать всей дорогостоящей операцией в поединке один на один. Наконец, в конце октября Арфлёр капитулировал, и городские ворота вновь открылись перед победоносными Бофортами[479].

Оба брата вернулись в Англию с укрепившейся боевой репутацией, хотя действия Сомерсета в Лионе были сомнительными и характеризовали его как безжалостного, даже жестокого человека. Если рассказ Монстреле достоверен, то многолетний плен во Франции ожесточил характер графа, заставив его действовать с гораздо большей свирепостью, чем его современники. Тем временем Дорсет, в знак признания его "доброй службы", 14 февраля 1441 года получил дом с "различными пристройками, подвалами и садами под названием Олдекали", полезную собственность в приходе Святого Николая в Кале, которая ранее принадлежала герцогу Бедфорду[480].

Если кардинал и был обрадован известием о взятии его племянниками Арфлёра, то радость его была недолгой, поскольку 13 ноября 1440 года до него дошла весть о смерти его сестры Джоанны. Последние два года своей жизни вдовствующая графиня Уэстморленд провела в роскошном маноре Хауден, церковном владении в двадцати милях к юго-востоку от Йорка, которое перешло во владение ее сына Роберта Невилла после его перевода в епископство Даремское в начале 1438 года[481]. Хауден, расположенный под сенью прекрасной коллегиальной церкви, долгое время служил местом остановки сменяющих друг друга епископов на пути в Лондон и обратно, а после того, как перешел от бывшего канцлера Томаса Лэнгли к епископу Роберту Невиллу, он стал для Джоанны удобным местом для жизни на закате ее дней.

Завещание Джоанны, засвидетельствованное в Хаудене за семь месяцев до ее смерти, касалось нескольких монастырей на севере страны и в то же время членов ее семьи и бедных арендаторов в ее владениях. Разумеется, не были обойдены вниманием и дети: она оставила сыновьям Псалтырь, вероятно, унаследованный от ее собственной матери, а также завещала им "золотое кольцо, которым я свято поклялась Богу". Джоанна могла бы умереть как и жила графиней Уэстморленд, и упокоиться в уже приготовленной для нее гробнице рядом с мужем в коллегиальной церкви в Стейндропе, недалеко от ее дома в Рэби, но она попросила похоронить ее как послушную дочь рядом с матерью в Линкольнском соборе[482]. Трогательно, что их связь была столь же крепкой в смерти, как и при жизни.

Гробницы Джоанны Бофорт и Екатерина Суинфорд первоначально располагались рядом друг с другом на южной стороне пресвитериума Линкольнского собора, недалеко от главного алтаря. На рисунке Уильяма Дагдейла 1640 года видно, что гробницы были украшены латунными фигурами, причем на гробнице Джоанны был изображен герб Бофортов и Невиллов. Обе гробницы пострадали во время Гражданской войны в Англии, и в настоящее время они стоят вплотную друг к другу короткой стороной.

Смерть самого могущественного матриарха на севере позволила поставить точку в горьком двадцатилетнем конфликте между двумя семьями детей ее мужа. Старший сын графини, граф Солсбери, согласился уступить Стаффордам-Невиллам ряд земель в графстве Дарем, включая замки Бранспет и Рэби, а 26 августа 1443 года граф Уэстморленд официально признал право своего дяди графа Солсбери на владение оставшейся частью земель Невиллов в Йоркшире, Камберленде, Эссексе, Уэстморленде, Йорке и Лондоне. Влияние Солсбери при дворе значительно превосходило влияние Уэстморленда, что, возможно, и привело к столь благоприятным условиям сделки, и потеря Дарема не имела для него большого значения[483].

Смерть Джоанны Бофорт, должно быть, сильно повлияла на кардинала. Не будучи женатым из-за своего священнического сана, Генри пережил обоих родителей и всех своих братьев и сестру. Несмотря на то что два его оставшихся в живых племянника добились значительных успехов в Нормандии, он, тем не менее, в течение следующих двенадцати месяцев оставался в тени, даже когда летом 1441 года скандальная история с Элеонорой Кобэм угрожала погубить ее мужа, герцога Глостера.

Герцогиню обвинили не только в том, что она обратилась к астрологам, для того чтобы предсказать смерть короля (что являлось государственной изменой), но и в приобретении нескольких ядовитых зелий, которыми она намеревалась отравить Генриха VI. Предполагаемый мотив Элеоноры был понятен: если король умрет без наследника, корона перейдет к Глостеру, что сделает ее королевой.

В конце июля герцогиня была допрошена в присутствии кардинала и Совета, хотя Генри уступил место архиепископу Кентерберийскому. Он также отсутствовал на вынесении приговора в октябре, когда Элеоноре было предписано совершить публичное покаяние на улицах Лондона перед вечным заключением, а ее астрологи были жестоко казнены. Глостер был унижен позором своей жены, и, хотя развод с ней был быстро оформлен, чтобы сохранить лицо, герцог оставался политически дискредитированным до конца своей жизни.

Нет никаких доказательств участия кардинала в падении герцогини в качестве мести своему заклятому врагу, хотя более позднее утверждение Эдварда Холла о том, что "предпринимались различные тайные попытки" погубить герцога, наводит на мысль о заговоре[484]. Какова бы ни была степень участия Бофорта, если таковая имела место, Элеонора Кобэм сама обрекла себя на гибель своими глупыми и неосторожными действиями. Она оставалась в заключении до самой своей смерти десятилетие спустя. Таким образом ожесточенное соперничество между дядей и племянником приняло еще один неожиданный оборот.

* * *

К осени 1442 года Совет все больше беспокоили планы Карла VII по вторжению в английскую Гиень. Уже не в первый раз единственным англичанином, обладавшим достаточными финансовыми возможностями, чтобы оплатить сбор армии, был кардинал Бофорт. Хотя с 1439 года Генри постепенно отходил от участия в политике, он был готов помочь, но за его сотрудничество пришлось заплатить — командование армией должно было быть передано его племяннику, Сомерсету. Король принял условие своего двоюродного деда и заявил в письме в Бордо 21 сентября 1442 года: "Мы назначили нашего кузена Сомерсета и вместе с ним благородную свиту для перехода в наше герцогство". Надеясь поднять настроение гасконцев, король добавил, что Сомерсет "с Божьей милостью будет там со всей возможной поспешностью"[485].

Несмотря на обещание короля, Джон Бофорт задержался в Англии на всю зиму, что побудило Генриха VI написать графу 27 февраля 1443 года, во-первых, чтобы поинтересоваться его здоровьем, а во-вторых, чтобы подчеркнуть срочность его отъезда[486]. На нескольких заседаниях Совета весной рассматривался вопрос о том, как следует вести кампанию и куда направить армию — в Гиень или Нормандию, поскольку можно было себе позволить только одну из них. Сомерсет, со своей стороны, заявил, что планирует принять наступательную стратегию против французов, что было смелым отклонением от прежней тактики. Англичане уступали французам во всех аспектах и отчаянно нуждались в крупной победе на поле боя, чтобы вернуть себе преимущество, необходим был еще один Азенкур или Вернёй.

Сомерсет также требовал полного контроля над армией, полномочий диктовать ход военных операций и права сохранять захваченные города для себя и своей семьи. Совет, зависящий от финансирования кардинала и нервничающий по поводу продвижения Карла VII, мог только попустительствовать требованиям графа. Однако существовало опасение, что такая автономия вызовет недовольство герцога Йорка, поэтому 30 марта лейтенанту было отправлено письмо, в котором говорилось, что миссия Сомерсета не должна "нанести ущерб власти, которая была дана герцогу". Однако на этом Сомерсет не остановился. Он также добился от короля обещания, что в случае его смерти за границей его супруге будет позволено воспитывать их еще нерожденного ребенка без посторонней опеки, и иметь к нему "больше нежности, чем к любому другому существу".

Граф даже имел наглость попросить у короля земли с доходом 1.000 марок в год, на что Совет ответил предоставлением графства Кендал и связанными с ним землями с доходом в 600 марок в год. Наконец, было объявлено, что из-за кровного родства между Сомерсетом и королем он будет возведен в герцоги, опять же по его просьбе, и получит приоритет перед герцогом Норфолком. Джон Бофорт был официально возведен королем в герцоги 23 апреля, в День Святого Георгия, в Виндзорском замке, предположительно в присутствии своего дяди-кардинала и брата Эдмунда, которые почти наверняка должны были там находиться. Многим могло показаться, что все то, чего хотели Бофорты, они получили[487].

Герцог Йорк мог лишь, с нарастающим негодованием, издалека наблюдать за тем, как кузен его жены Сесилии получал людей и деньги, которых ему, лейтенанту короля, явно не хватало. К тому же условия контракта с Сомерсетом гласили, что если его жалование окажется невыплаченным, как это случилось с Йорком, то он не обязан оставаться во Франции и может вернуться в Англию по своему усмотрению. Тем временем герцог Йорк был вынужден влезть в долги, чтобы заплатить своим людям, в то время как его собственное жалование теперь было перенаправлено Сомерсету. Возможно, самым большим оскорблением для герцога и самой значительной уступкой Джону Бофорту стало присвоение последнему титула "лейтенант и генерал-капитан нашего герцогства Гиень и наших владений во Франции". Почти сразу же после этого король попросил Йорка "набраться терпения и потерпеть его некоторое время".

То, что Генрих VI намеревался использовать Сомерсета в качестве щита "между ним и противником", вряд ли успокоило Ричарда Йорка. Почти наверняка Бофорты намеревались выставить Джона в качестве очевидной альтернативы Йорку. Сомерсет не заслужил права на такие полномочия или продвижение по службе, и его возвышение, несомненно, произошло благодаря своевременным займам предоставленным кардиналом, которые составили 20.000 фунтов стерлингов, на жалование солдатам за первые шесть месяцев службы[488]. Такая нехитрая тактика лишь способствовала возникновению длительной вражды между партиями Йорков и Бофортов, разжигая соперничество, которое в конечном итоге привело бы к падению обеих семей.

С самого начала экспедиция 1443 года имела мало общего с тем, что могло бы принести пользу Англии, а больше походила на то, что продвигало интересы Бофортов за Ла-Маншем. Вся кампания была чистейшей авантюрой, поскольку у Сомерсета не было ни военного опыта, ни личной харизмы, чтобы руководить столь масштабной экспедицией — последним крупномасштабным вторжением во Францию во время Столетней войны. Кроме того, это был нехарактерный для прагматичного кардинала риск, полностью противоречивший мирной политике, которую он страстно проводил на протяжении последнего десятилетия. Можно только предположить, что, приближаясь к закату своей жизни, Генри решил, что это последняя возможность удовлетворить интересы Бофортов в северной Франции.

Однако Сомерсет вряд ли оказался подходящим для такого дела человеком. Он не явился на запланированный сбор армии 17 июня, что побудило короля 9 июля яростно письменно порицать своего кузена за задержку с отъездом, которая обходилась королевской казне в 500 фунтов стерлингов в день на питание бездельничающих солдат. Слова короля Генриха были язвительными: он "сильно опечален долгим и беспричинным пребыванием своего кузена по эту сторону моря" и предупреждает, что если Сомерсет не соберет свои войска к отъезду в ближайшее время, то это будет считаться подозрительным поведением[489].

Наказанный герцог должным образом собрал свои войска в Портсмуте неделю спустя и, наконец, отбыл из Англии с армией численностью 600 латников и 3.949 лучников. И снова он отступил от указаний Совета и вместо того, чтобы направиться в Бордо для защиты Гиени, в начале августа высадился в Шербуре (Нормандия). Направившись на юг, к Авраншу и Мортену, Сомерсет вторгся в графство Анжу, которое было предано "огню и мечу". Однако, видимо, по глупости герцог продвинулся на северо-запад и захватил Ла-Герш, расположенный недалеко от бретонской границы, который затем имел наглость вернуть за выкуп герцогу Франциску Бретонскому, предполагаемому союзнику Англии. Несмотря на то что Сомерсет получил большую прибыль от этой сделки, англо-бретонские отношения от этого сильно пострадали, что побудило короля "убедительно попросить" своего кузена прекратить действовать "вопреки пользе" и выплатить Франциску компенсацию[490]. Похоже, что Сомерсет становился вольным капитаном.

После инцидента на бретонской границе он продвигался на юг, пока не достиг Пуансе, где оставался в течение двух месяцев, пока его люди грабили окрестности в поисках еды и припасов. Бомон-ле-Виконт пал в ноябре, а в декабре Сомерсет распустил свою армию, на два месяца раньше назначенного срока. К январю 1444 года он вернулся в Англию, много пообещав, но очень мало сделав[491]. Неудачная экспедиция герцога была дорогостоящим мероприятием для короля, даже с учетом займов у кардинала, и представляла собой растрату ресурсов в тщетной попытке потакать амбициям Сомерсета на севере Франции. Враг уклонился от решающего полевого сражения, что свело кампанию к грабительскому набегу, и, с учетом всех обстоятельств, вся экспедиция была провалена с самого начала.

Джон Бофорт вернулся в Англию находившуюся в состоянии политического и военного замешательства. Дело было не столько в том, что Сомерсет что-то потерял, сколько в том, что он поклялся совершить великие дела и не сдержал своего слова. Он растратил колоссальное количество королевских денег, пытаясь продвинуть свои собственные интересы в Анжу и Мэне — без сомнения, отчаянная попытка, вернуть часть непосильного выкупа, который он заплатил за свою свободу. Предсказуемо, что король и Совет были в ярости от его действий как до, так и во время кампании, и кардинал больше не обладал достаточным влиянием, чтобы защитить племянника от любых обвинений. Сомерсет был отвергнут при дворе и удалился в свои поместья в Дорсете, где 27 мая 1444 года неожиданно умер. Даже его смерть оказалась противоречивой.

В Croyland Chronicle, которая, надо отметить, была написана в стенах враждебного герцогу аббатства, есть предположение, что Сомерсет покончил с собой, узнав, что его будут судить за измену — немыслимый для средневекового ума грех, который обрекал его душу на вечные муки в аду. В хронике говорится:

Благородное сердце человека столь высокого ранга, узнав эту печальную весть, пришло в крайнее негодование; и, будучи не в силах вынести пятно столь великого позора, он ускорил свою смерть, положив конец своему существованию, как об этом принято говорить[492].

Последние несколько слов являются ключевыми и указывают на то, что автор сообщал лишь слухи, а не факты. В рассказе также упоминается, что Сомерсет предпочел "прервать свою печаль, нежели провести жизнь в страданиях, находясь под столь позорными обвинениями". Действительно ли Сомерсет покончил с собой? Фактических данных, подтверждающих это, нет, но и полностью исключить такую возможность нельзя. В хронике Brut лишь отмечается, что герцог умер "вскоре после Пасхи", скончавшись "в собственной усадьбе в западной части города", возможно, в замке Корф[493].

Болезнь нельзя сбрасывать со счетов. На момент смерти Сомерсету было всего около сорока лет — столько же, сколько его отцу, когда 1-й граф умер в 1410 году, но в начале 1443 года, когда король поинтересовался его самочувствием, он был явно нездоров. Неудача его экспедиции и последующее изгнание от двора, должно быть, вызвали стресс, и не исключено, что такое психологическое перенапряжение могло привести к внезапному физическому заболеванию. Кроме того, тот факт, что он умер без завещания, говорит о том, что смерть застала герцога врасплох, что впрочем не исключает и самоубийства.

Независимо от того, было ли это самоубийством или нет, смерть Сомерсета наступила всего за четыре дня до первого дня рождения его единственного ребенка. В промежутке между двумя французскими кампаниями 1440 и 1443 годов Бофорт женился на вдове Маргарите Бошан, единственной наследнице сэра Джона Бошана из Блетсо, Бедфордшир. Это была не самая удачная пара для Сомерсета, правнука Эдуарда III, но, учитывая его возраст и отсутствие достойных альтернатив, он не мог быть особо привередливым в выборе невесты. Возможно, герцог завидовал своему брату Эдмунду, который был женат на женщине из того же рода Бошан, Элеоноре, дочери 13-го графа Уорика.

Маргарита ранее была замужем за сэром Оливером Сент-Джоном, с которым у нее был внушительный выводок детей. Она была явно плодовита и, предположительно, считалась идеальным вариантом для того, чтобы обеспечить Сомерсета наследником Бофортов, если не сказать больше. Единственный ребенок пары, нареченным Маргаритой в честь матери и бабушки по отцовской линии, родился 31 мая 1443 года, что, возможно, отчасти стало причиной нежелания Сомерсета отправиться во Францию той весной. Хотя Джон умер, так и не успев произвести на свет сына, который продолжил бы род Бофортов, со временем маленькая Маргарита стала самой известной персоной, носившей эту фамилию.

У Сомерсета была еще одна дочь, правда, внебрачная, которая родилась когда он находился в плену во Франции. Подробности рождения Томазины (Джакинды), неясны, но, скорее всего, она прибыла в Англию вместе с отцом, когда тот был освобожден в 1438 году. Одним из многочисленных условий отъезда Сомерсета во Францию в 1443 году было предоставление его дочери-иностранке подтверждения о дворянстве, наделяющего ее правами коренной англичанки, включая право на владение землей, которое было даровано королем 20 июня[494]. Неизвестно, использовала ли она фамилию Бофорт или Сомерсет, но в течение трех лет после смерти отца она заключила респектабельный брак с Реджинальдом Греем, 7-м бароном Греем из Уилтона.

Вероятно, у Сомерсета был еще и внебрачный сын, поскольку в завещании кардинала Бофорта от 1447 года упоминается "Джон, внебрачный сын Сомерсета". Он был также хорошо обеспечен; кардинал завещал ему 4.000 фунтов стерлингов и несколько серебряных сосудов[495]. Более поздних упоминаний о младшем Джоне нет, и, предположительно, он умер до Войны Роз, когда его королевская кровь, пусть и запятнанная внебрачностью рождения, могла стать поводом для преследования.

Джон Бофорт, 1-й герцог Сомерсет, был тихо похоронен в Уимборн-Минстер, бенедиктинском монастыре саксонской эпохи, посвященном аббатисе Святой Кутбурге, жившей в VIII веке. Монастырь был восстановлен королем Эдуардом Исповедником в 1066 году, и большая часть строения на момент погребения Сомерсета датируется XII веком. Гробница герцога, расположенная в южной пределе церкви рядом с главным алтарем, была построена из местного мрамора, а на ее основании было несколько трилистников с геральдическими щитами его предков. Сам Сомерсет был изваян в полных пластинчатых доспехах с герцогской короной на шлеме, и ланкастерской шейной цепью с SS-звеньями. На левом боку у него висел меч, некогда великолепно усыпанный драгоценными камнями, а под левым коленом виднелся знак Ордена Подвязки. Рядом с герцогом находилось надгробное изваяние его жены, Маргариты Бошан, которая еще раз вышла замуж и дожила до июня 1482 года. Пара была изображена держащейся за руки, что позволяет предположить, что изваяния были изготовлены только после смерти герцогини, а возможно, и по заказу их знаменитой дочери.

Маргарита Бофорт не забыла о своем отце, хотя он скончался до того, как она стала достаточно взрослой, чтобы помнить его. Воспользовавшись своим возвышенным статусом матери короля, Маргарита 1 марта 1496 года добилась разрешения на основание капеллы с одним капелланом в "коллегиальной церкви Уимбурна", которая должна была называться капеллой Пресвятого Иисуса и Святой Марии Девы. На строительство капеллы должно было быть выделено 10 фунтов стерлингов в год, но по неизвестным причинам она была завершена только в 1511 году, через два года после ее собственной смерти[496]. Желание леди Маргариты довести строительство часовни до конца прослеживается в ее завещании, где она подтверждает свое желание "основать и учредить вечную капеллу в коллегиальной церкви Уимборна", прося своих душеприказчиков действовать в этом "так, как им будет удобно"[497]. Хотя, она и не помнила своего отца, но для Маргариты было важно, чтобы его память и душа были достойно увековечены.

Смерть Сомерсета стала бесславным концом жизни в плену, неудачных военных кампаний и неудачной реинтеграции в английское аристократическое общество. Его младший брат Эдмунд, несколько отодвинутый на второй план после освобождения Джона в силу своего возраста, а не заслуг, теперь мог добавить графство Сомерсет к своим существующим титулам и вернуться к своей прежней роли светского главы семьи. Однако имя семьи было запятнано, а самым влиятельным человеком в королевстве теперь был не кардинал Англии. Более того, это был даже не герцог Глостер. На авансцену вышла новая политическая фигура, и звали ее Уильям де ла Поль, граф Саффолк.

* * *

После неудачной кампании Сомерсета была предпринята еще одна попытка заключить мир с Карлом VII, причем английское посольство впервые возглавил граф Саффолк, а не кардинал Бофорт. Настойчивое желание Генриха VI сохранить свой французский титул и отказ вернуть завоеванные территории, оставались серьезными камнями преткновения, но в качестве компромисса был предложен брак между английским королем и французской принцессой. В качестве невесты была выбрана Маргарита, пятнадцатилетняя дочь Рене, герцога Анжуйского и титулярного короля Сицилии, Неаполя, Венгрии и Иерусалима. Это был впечатляющий набор титулов, но, по правде говоря, фактически, Рене обладал небольшими владениями и имел весьма ограниченные финансовые средства; привлекательность Маргариты заключалась исключительно в том, что она была племянницей Карла VII по его супруге и, во всяком случае, для Генриха VI, олицетворяла собой надежду на мир. По иронии судьбы, Маргарита станет одной из самых противоречивых средневековых королев Англии.

Переговоры были тяжелыми, и, хотя у Маргариты не было солидного приданого, Саффолк был вынужден обсудить возможность передачи Рене контролируемых англичанами территорий в графствах Мэн и Анжу — земель, которые Бофорты давно пытались присвоить. Кардинал и Эдмунд Бофорт мало что могли сделать, поскольку были отстранены от секретных переговоров.

Саффолк уже имел дело с Бофортами, когда, воспользовавшись смертью Сомерсета, получил права на многие земли герцога. 8 июня 1444 года, когда юная Маргарита Бофорт "находилась на содержании короля", Саффолк получил "право владеть всеми землями и имуществом герцога", а также возможностью определить ее брак, и все это через четыре дня после смерти ее отца. Последний указ, выданный в последний день мая, гласил, что "учитывая значительные заслуги нашего кузена графа Саффолка перед нами" дарует ему "опеку и выбор брака для упомянутой Маргариты"[498]. Прошло шесть лет, прежде чем в августе 1450 года Саффолк обратился за папским разрешением на брак Маргариты, которой тогда было чуть больше семи лет, с его сыном Джоном, хотя смерть графа несколькими месяцами позже аннулировала это решение. В итоге 24 марта 1453 года опека над Маргаритой была возвращена "единоутробным братьям" короля, Эдмунду Хэдхему и Джасперу Хэтфилду, более известным как Тюдоры, и через два года она была выдана замуж за первого из них[499].

Будучи старшим наследником своего брата по мужской линии, Эдмунд Бофорт, предположительно, рассчитывал претендовать на большую часть земель, принадлежавших покойному Джону, по крайней мере, пока его племянница оставалась несовершеннолетней. Проблема для Дорсета заключалась в том, что многие из владений его брата (замок Корф был исключением) не могли быть наследуемы женщиной и поэтому перешли обратно в руки короля, чтобы быть перераспределенными по его усмотрению. Более того, 17 октября 1442 года Джону было разрешено временно передавать третьему лицу земли с доходом до 1.000 фунтов стерлингов в год, но они должны были быть возвращены герцогу и его жене Маргарите Бошан для совместного владения[500]. Это не отличалось от тактики Ральфа Невилла и Джоанны Бофорт, предпринятой примерно сорока годами ранее, хотя и в меньших масштабах, и обеспечивало переход земель к жене герцога после его смерти, а не к ближайшему родственнику по мужской линии, а именно Эдмунду. Среди многочисленных условий выдвинутых Сомерсетом для его участия в экспедиции 1443 года, герцог также просил Совет назначить его вместо брата губернатором графства Мэн. Привели ли такие требования к вражде между братьями, сказать с уверенностью трудно. Однако Эдмунд был необычайно пассивен во время последней кампании Сомерсета, а также уклонился от какой-либо очевидной ответственности за эту экспедицию.

Бофорты уже давно пользовались благосклонностью короля, но в последние месяцы их потеснил граф Саффолк. Перспективы Эдмунда Бофорта были весьма туманны, его возможное наследство сильно сократилось, его братья умерли, а престарелый дядя фактически ушел в отставку и готовился к встрече с создателем. Было ясно, что Эдмунду придется потрудиться, чтобы сохранить за семьей место в высшем эшелоне английской политики, и это бремя он должен был нести в одиночку.

19

Смерть кардинала

1445–1447 гг

После безвременной кончины Генриха V в 1422 году английская политика была жестко поляризована между партиями Бофорта и Глостера, и каждая из них поочередно занимала лидирующие позиции. Однако к 1445 году власть постепенно отошла от старого порядка и перешла в руки нового, амбициозного поколения магнатов, стремящихся оказать свое вновь обретенное влияние на покладистого короля, лишенного автократического нрава своего отца.

Наиболее ярким представителем этой новой когорты королевских советников был Уильям де ла Поль, 4-й граф Саффолк, который, будучи стюардом королевского двора, мог пользоваться значительным личным доступом к молодому государю, когда тот вступал во взрослую жизнь. Де ла Поли заняли свое положение при дворе благодаря десятилетиям верной службы короне, а дед Уильяма, Майкл де ла Поль, стал канцлером при Ричарде II.

Несмотря на связь со сверженным королем, семья быстро доказала свою лояльность дому Ланкастеров, что привело к различным последствиям: отец и брат Уильяма, оба носившие имя Майкл, отплыли во Францию в 1415 году вместе с Генрихом V, где старший Майкл, 2-й граф, умер при осаде Арфлёра, а младший Майкл, 3-й граф, был убит несколькими неделями позже при Азенкуре. Таким образом, Уильям де ла Поль стал графом еще до того, как ему исполнилось двадцать два года, и не упустил неожиданно появившуюся возможность. Он продолжал воевать во Франции до своего возвращения в Англию в 1434 году, где занял место в Совете вместе с кардиналом Бофортом, двоюродным братом своей супруги Алисы Чосер. Саффолк еще больше сблизился с королем, участвуя в основании королевских колледжей Генриха VI в Кембридже и Итоне, а в 1444 году ему поручили организовать брак короля, за что он был возведен в маркизы.

Именно Саффолку было поручено обеспечить мир с Францией — неблагодарная задача, которая подвергла маркиза язвительной критике, особенно когда появились новости об уступке графства Мэна и земель в Анжу в обмен на мизерное восемнадцатимесячное перемирие и брак с французской принцессой, не принесшей англичанам никакого приданого. Поскольку король был вне подозрений, вина за столь плохие результаты возлагалась на Саффолка. Правда же заключалась в том, что Генрих VI просто прогнулся под своего французского дядю, упрямо надеясь на мир любой ценой. Это был тот тип безответственного и наивного правления, который впоследствии станет характерным для обреченного на гибель царствования Генриха VI.

Для Эдмунда Бофорта перемирие стало событием, вызвавшим тревогу, особенно после того, как он узнал о предполагаемой уступке Мэна и Анжу, губернатором которых он все еще являлся. Даже с учетом смерти брата граф Дорсет не имел значительных земельных владений, и предстоящая потеря его французских владений вызывала глубокое разочарование. Хотя в июне 1443 года он был возведен в маркизы, 1 декабря того же года, "учитывая, что он был младшим братом и ничего не унаследовал после смерти своих предков", ему была специально пожалована рента в 224 фунта стерлингов 8 шиллингов из доходов с Кармартена и Кардигана в Южном Уэльсе. Отсутствие наследства, усугубленное разделом имущества Джона Бофорта после его смерти в мае 1444 года, вероятно, объясняет еще одно пожалование, сделанное Дорсету 4 октября 1444 года, когда король передал ему маноры Сток-суб-Хэмдон, Карри-Маллет, Страттон-он-те-Фосс, Фаррингтон-Герни, Уэлтон, Инглишкомб, Милтон-Фалконберг, Мидсомер-Нортон, Уидкомб, Лавертон, Уэст-Харптри и Шептон-Маллет в Сомерсете, а также Райм в Дорсете. Доход с этих земель, принадлежавших сэру Джону Типтофту, оценивался в 417 фунтов 14 шиллингов в год и помог Бофорту утвердиться на юго-западе страны[501]. Однако Дорсет все же не был крупным землевладельцем и явно был недоволен потерей своих владений в Мэне и Анжу, поэтому Саффолк понимал это и, отчаянно нуждаясь в союзниках, сделал своему коллеге маркизу выгодное предложение.

Срок пребывания Ричарда Йорка на посту лейтенанта короля во Франции истекал в конце 1445 года, хотя герцог рассчитывал на его продление. После оттеснения от большой политики Глостера Йорк остался самым высокопоставленным аристократом, все еще находящимся на активной военной службе, и прочно обосновался в Руане с момента своего назначения на эту должность в 1440 году. Поэтому было неожиданностью, когда 24 декабря 1446 года Эдмунд Бофорт был назначен Саффолком лейтенантом на три года, прекратив тем самым полномочия Йорка[502]. Это была явная попытка компенсировать Дорсету предстоящую потерю его владений, предоставив ему самый престижный военный пост в оккупированной Франции. Во второй раз за три года Йорк был отодвинут на второй план, чтобы успокоить Бофортов.

К несчастью для Дорсета, к тому времени, когда он получил должность лейтенанта, когда-то очень желанную для его брата Сомерсета, она оказалась отравленной чашей. Военные действия которые все еще вели англичане были на последнем издыхании, и полная победа Франции была неизбежна, если не удастся заключить прочный мир. Однако у кардинала Бофорта, в последние месяцы его яркой жизни, эта административная победа, несомненно, вызвала грустную улыбку на лице. Он всегда предполагал, что один из его племянников заменит герцога Бедфорда в качестве ведущего английского полководца во Франции, чтобы лично поддержать с таким трудом достигнутые победы Эдуарда III и Генриха V и укрепить наследие Бофортов. Кардинал Англии умрет, зная, что Эдмунд Бофорт, самый способный из сыновей его брата, теперь занимает место представителя короля во Франции. Однако он не доживет бы до последствий правления своего племянника.

* * *

Неизвестно, как повлияла провальная экспедиция Джона Бофорта в Нормандию в 1443 году на его дядю, который поставил на племянника и проиграл. Показательно, что в завещании кардинала нет ни одного упоминания о Джоне, и даже не предусмотрено молиться за его душу. Когда он приблизился к своему семидесятилетию, появления кардинала при дворе значительно сократились, и он не присутствовал на заседаниях Совета после весны 1444 года. Судя по всему, после этого он также не появлялся в Лондоне, лишь изредка наведываясь в свои дворцы в Саутварке и Эшере. Его любимыми резиденциями были епископские дворцы в Вулвси и Фарнеме, а также в приходе Церкви Христа в Кентербери. Он пережил большую часть своей семьи, не говоря уже о многих своих современниках, и, когда на авансцену вышла новая политическая сила, занялся улаживанием своих дел и тратой части тщательно накопленного богатства.

Хотя Кентербери не входил в его епархию, Генри полюбил останавливаться в бывшем приюте для пилигримов, известном как Мейстер Омерс, примерно в тридцати метрах от восточной стены церкви, где он провел осень и зиму 1445 года. Приехав днем 14 октября[503], Генри вскоре приказал снести здание XIII века и перестроить его по своему вкусу. Новые личные покои кардинала имели собственный садик, камин и часовню, а также удобный выход в просторный зал имевший пару искусно оформленных окон. Возможно, это было не так роскошно, как некоторые другие его епископские резиденции, но достаточно удобно для того, чтобы старый кардинал мог провести Рождество. Туда же он приказал привезти свой епископский трон из Винчестера[504]. Фактически, ремонт в Мейстер-Омерс был настолько тщательным, что помещение на некоторое время стало известно как Le Cardynallysplace[505]. Эта собственность не только позволяла кардиналу легче общаться с племянником во Франции, но и открывала доступ к гробницам его братьев Джона Бофорта и Генриха IV в соборе. Принесло ли посещение мест упокоения братьев утешение престарелому кардиналу, когда он готовился к собственной смерти?

Кардинал Бофорт в последний раз покинул Кентербери в конце 1446 года и после короткой остановки в Саутварке вернулся в замок Вулвси в Винчестере, чтобы там провести свои последние дни. Поскольку замок был административным центром его епархии, Генри провел большую часть начала 1440-х годов, приводя многие из удобств замка в соответствие с требованиями времени. Крыша Большого Восточного зала была заменена за 300 фунтов стерлингов, а в северном конце зала было проделано впечатляющее прямоугольное окно. Также были перестроены кладовая и северный ход монастыря, а часовня, стоящая к юго-востоку от Западного зала, была восстановлена на еще нормандском фундаменте[506].

Епископский Уолтемский дворец также не остался без внимания: к западной башне уже в 1406 году был пристроен дополнительный этаж, а часовня была перестроена в период с 1416 по 1427 год. Самая обширная строительная программа Генри пришлась на период между 1437 и 1441 годами, когда он расширил дворец, возведя новые покои в юго-западной башне и построив сторожевую башню на северной стороне. Для повышения комфорта все переходы были облицованы плиткой, окна застеклены, а епископский сад был капитально перепланирован. Генри также выделил деньги на строительство капеллы в монастыре Винчестерского колледжа, известной как Фромондская капелла. В память о его вкладе над алтарем было установлено изваяние кардинала, а его герб и изображение до сих пор красуются на потолочных боссах.

Кардинал стремился оставить после себя долговременное наследие в епархии, которой он раньше пренебрегал в угоду национальным и международным интересам. Это проявилось, как в его усилиях по реконструкции Госпиталя Святого Креста и Богадельни благородной бедности в Винчестере, изначально построенной епископом Генрихом де Блуа в 1136 году. Кардинал расширил существующую богадельню, чтобы обеспечить дополнительное жилье для тридцати пяти братьев, трех сестер и двух капелланов. Он оговорил, что все они должны быть одиноки, вдовы или разведены, благородного происхождения и обедневшими либо в результате несчастного случая, либо по причине инвалидности. Многие из первых братьев были бывшими слугами кардинала — последняя щедрость благодарного хозяина. Братьям выдавали мантии бордового цвета с вышитой на груди кардинальской шапкой, и они должны были ежедневно молиться за душу Генри, а также короля и королевы.

Реконструкция в Госпитале Святого Креста была масштабной, и охватывала личные покои братьев, Большой зал, главную сторожевую башню и часовню, что обеспечило комфортные условия для их проживания. Напоминания о главном благодетеле госпиталя были вездесущи: герб кардинала Бофорта был изображен на окнах в зале, а также вырезан на боссах в том же помещении. Герб был также изображен на северной стороне элегантной надвратной башни, над которой возвышалась статуя кардинала красной шляпе преклонившего колени перед другой статуей, которой больше нет. У любого посетителя госпиталя не оставалось сомнений в том, кто отвечал за его благоустройство. Однако, как и многие другие замыслы Бофорта, его план вскоре столкнулся с трудностями. В данном случае кардинал не смог обеспечить достаточный объем пожертвований на содержание госпиталя, и он приносил лишь в убыток в течение многих лет после его смерти[507].

В начале 1447 года Генри находился в Вулвси, когда до него дошли новости о внезапной смерти в Бери-Сент-Эдмундс герцога Глостера, наступившей всего через несколько дней после его ареста за предполагаемую измену. Вряд ли кардинал пролил слезы по своему беспокойному племяннику, с которым он неоднократно конфликтовал на протяжении более чем двадцати лет. Падение Глостера началось с заточения в тюрьму его супруги в 1441 году, а ускорило, его упорное стремление продолжать войну во Франции, вопреки мнению Саффолка и короля. 18 февраля 1447 года, вскоре после прибытия в Бери на заседание Парламента, Глостер был арестован в присутствии Эдмунда Бофорта, который, должно быть, получил огромное удовольствие, наблюдая за недоумением врага своего дяди. Все обвинения почти наверняка были надуманными, ведь Глостер, хотя и стал наследником трона после смерти Бедфорда в 1435 году, никогда не проявлял нелояльности по отношению к своему племяннику-королю и уж точно не собирался его свергать. Может быть, он и отличался непоследовательностью и упрямством, но его преданность короне была вне всяких сомнений.

Проблема для Саффолка заключалась в том, что популярность герцога среди простых людей могла обернуться неприятностями, если бы он выступил против заключения мира во время переговоров с французами, особенно когда стало известно об уступке Мэна и Анжу. В итоге показательный суд не состоялся. От шока, вызванного арестом, герцогу стало плохо, возможно, от инфаркта, он впал в кратковременную кому, и 23 февраля, скончался. Обвинения в его убийстве были вполне предсказуемы, поэтому тело Глостера было выставлено на всеобщее обозрение перед погребением в Сент-Олбанс.

Генри Бофорт пережил своего давнего соперника всего на шесть недель. Кардинал заболел незадолго до Пасхи и созвал к своей постели всех священников и церковных деятелей Винчестера, включая автора Croyland Chronicle. Хронист, считавший Генри "славным католиком", отметил, как кардинал отслужил заупокойную мессу в его присутствии в Пасхальное воскресенье, а на следующий день во всеуслышание подтвердил содержание своего завещания. Утром во вторник, 11 апреля 1447 года, семидесятидвухлетний кардинал Англии "попрощался со всеми и покинул этот мир"[508]. Это была достойная и ортодоксальная смерть последнего оставшегося в живых внука Эдуарда III, которая ознаменовала конец целой эпохи.

Этот торжественный рассказ очевидца противоречит версии, изложенной Эдвардом Холлом чуть менее века спустя, который изобразил кардинала одержимым своим богатством и отчаянно надеявшимся выкупить свою жизнь у смерти, сетуя: "Почему я должен умирать, имея столько богатства?"[509] Эта версия, вероятно, послужила основным источником, использованным Шекспиром для драматизации последних минут жизни кардинала в акте III, сцене 3 драмы Генрих VI, часть II, когда он изобразил короля, наблюдающего за тем, как умирает его "жалкий" двоюродный дед, не подавая признаков того, что он ожидает увидеть "райское блаженство". Граф Уорик, о присутствии которого при кончине кардинала нет никаких свидетельств, в драме находится у смертного одра дяди своего отца и отмечает: "Такая злая смерть — знак мерзкой жизни". Очевидно, что Шекспир творчески отнесся не только к жизни Ричарда III[510].

Генри попросил похоронить его в Винчестере, а незадолго до смерти распорядился восстановить святыню Святого Свитуна, которая с X века находилась за главным алтарем в серебряном ковчеге. Он выделил на эти работы значительную сумму в 706 фунтов стерлингов 18 шиллингов золотом и серебром и попросил перенести святыню в ретро-хор, недалеко от места, где должна была возведена его капелла[511]. Новая святыня, которая, по современному признанию, была "выстроена милордом кардиналом Бофором",[512] была открыта только тридцать лет спустя, в июле 1476 года.

Как всегда, кардинал оставил подробные инструкции для капеллы, в которой должна была находиться его внушительная гробница из серого мрамора, и это сооружение было возведено рядом с новой святыней. Капелла имела многочисленные ажурные пинакли, поднимающиеся к крыше ретро-хора, и была украшена внутри замысловатыми веерными сводами, в центре которых красовался герб Бофорта, несомый ангелом. На вершине усыпальницы до сих пор стоит великолепное каменное изваяние Генри с молитвенно сложенными руками, облаченное в алые одежды, соответствующие его рангу, хотя это и более поздняя реконструкция. Хотя некоторые надписи по периметру гробницы со временем были утрачены, одна интригующая латинская строка осталась: Tribularer si nescirem misericordias tuas, или Я должен был бы страдать, если бы не знал милости Твоей. Признавал ли так Генри свою греховную жизнь или это были типичные причитания средневекового церковника?

Ответ, возможно, кроется в завещании кардинала, в котором мало что свидетельствует о душевных терзаниях или страхе перед надвигающимся святым судом. В документе, датированном 20 января 1446 года и имевшем два дополнения за несколько дней до смерти, Генри просил, чтобы его похороны не были слишком помпезными, предпочитая оставить все тонкости душеприказчикам во главе с племянником Дорсетом и соратником кардинала Джоном Кемпом, архиепископом Йоркским. Генри распорядился, чтобы за его душу как можно скорее после смерти было отслужено десять тысяч месс, а впоследствии ежедневно совершалось по три мессы. Он также хотел, чтобы мессы были отслужены за души его родителей, Джона Гонта и Екатерина Суинфорд, его братьев Джона, Томаса и сестру Джоанну, королей Генриха IV и V, а также Джона, герцога Бедфорда. Интересно, что его племянник Джон, 1-й герцог Сомерсет, не упомянут, как и Томас, герцог Кларенс, Хамфри, герцог Глостер, и Ричард II. Кардинал, очевидно, не счел этих четырех человек достойными памяти, что также добавляет весомости предположению о том, что Генри мог отдалиться от Сомерсета незадолго до смерти герцога тремя годами ранее.

Генрих Бофорт был щедр со своим колоссальным богатством, что противоречило его последующей репутации. Своему внучатому племяннику Генриху VI он завещал золотой кубок, когда-то принадлежавший отцу короля, религиозный предмет, известный как Скрижали Бурбона, и золотую тарелку, использовавшуюся для подачи специй. Королева Маргарита получила гобелен, украшавший ее покои, когда она гостила во дворце Генри в Уолтхэме, а настоятель и монастырь Винчестера получили 200 фунтов стерлингов и вышитые облачения, предназначенные для его преемника в качестве епископа. Долг аббатства Святого Августина в Кентербери в размере 366 фунтов стерлингов был аннулирован — при условии, что месса для кардинала будет совершаться три раза в день, деньги также были оставлены соборам в Кентербери и Линкольне, опять же в обмен на мессы. Королевские колледжи в Итоне и Кембридже также получили свое, а именно по 1.000 фунтов стерлингов каждый. Генри также выделил щедрую сумму в 400 фунтов стерлингов для заключенных лондонских тюрем, а 2.000 марок были распределены среди его беднейших арендаторов. Еще 2.000 фунтов стерлингов должны были быть распределены между домашней прислугой кардинала, а все оставшееся имущество предназначалось для благотворительных целей, таких как пожертвования нищенствующим монашеским орденам, приданное бедных девицам и общая помощь всем бедным и нуждающимся. Неудивительно, что его оставшиеся в живых племянники были обескуражены таким размахом благотворительности, ведь Эдмунду кардинал оставил только 200 фунтов стерлингов и золотой кубок стоимостью 40 фунтов, а Джон, названный бастардом Сомерсета, и Уильям Суинфорд получили по 400 фунтов стерлингов и немного серебра. Последняя пара, предположительно, нуждалась в деньгах гораздо больше, чем их более успешный кузен[513].

В завещании Генри упоминается еще один примечательный человек, названный вторым после короля, и это Джоанна, которую принято считать внебрачной дочерью кардинала. Неизвестно, родилась ли Джоанна до или после принятия Генри сана священника, но если она действительно была его дочерью, что кажется вероятным, то ее имя позволяет предположить, что она была названа в честь своей тетки по отцовской линии, графини Уэстморленд. Матерью Джоанны, предположительно, была Элис ФицАлан, но о ранней жизни ребенка известно немного, также как и о других личных грехах кардинала.

Возможно, благодаря влиянию кардинала Джоанна была выдана замуж за сера Эдварда Стрэдлинга из Сент-Донат, рыцаря из Гламорганшира, которому очень помогли родственные связи его жены[514]. 4 декабря 1423 года Стрэдлинг был назначен камергером и приемщиком налогов Южного Уэльса, предоставив королю 500 марок в качестве гарантии своей верности; возможно, эти деньги были получены из личной казны его тестя. В начале мая 1425 года Стрэдлинг получил некоторые земли в Пембрукшире и Кармартеншире, включая замок и лордство Нарберт и треть доходов с города Сент-Клирс, а 20 июня 1427 года Совет поручил ему расследовать дело по обвинению в измене каноника аббатства Тэлли[515]. В апреле 1431 года Стрэдлинг был даже ненадолго назначен одним из королевских судей в Южном Уэльсе, а в ноябре 1434 года получил еще одну милость от кардинала Бофорта, когда стал констеблем замка Таунтон, заменив на этом посту недавно умершего кузена Бофорта, Томаса Чосера[516]. Что касается завещания кардинала, то в нем Генри оставил Стрэдлингам две дюжины блюд, четыре обеденные тарелки, двенадцать солонок, несколько серебряных сосудов и 100 фунтов стерлингов золотом. Очевидно, что Стрэдлинги были парой, имевшей для кардинала исключительное значение, что подтверждает предположение о том, что Джоанна была дочерью Генри. Других объяснений тому, что она занимает столь важное место в его завещании, не существует.

Генри Бофорт был политическим колоссом первой половины XV века; хотя он был епископом, канцлером и кардиналом, эти должности не отражают того значительного влияния, которое он оказал на направление английской политики в течение своей долгой и бурной карьеры. Он пользовался огромным влиянием, будучи канцлером в самый пик правления Генриха V, после чего был возведен в кардиналы, но при этом терпел и сокрушительные неудачи, включая смерть своих братьев и племянников и периодическое отстранение от власти во время политической борьбы, которая продолжалась на протяжении всего правления Генриха VI.

Он был смел, неумолим и готов упорно отстаивать свою точку зрения, если потребуется, о чем свидетельствуют его ссоры с племянниками, Генрихом V, Бедфордом и Глостером. Кардинал не редко наживал себе опасных врагов, хотя его непоколебимая цель всегда оставалась неизменной: обеспечить выживание династии Ланкастеров на троне Англии и, насколько это возможно, Франции. К моменту своей смерти Генри был активным участником бурных событий первых пятидесяти лет правления Ланкастеров и являлся, по сути, последним человеком, оставшимся в живых после переворота 1399 года. Он был сторонником коллегиального правления государством, щедрым меценатом, добрым господином и усердным слугой. Его дипломатические навыки вызывали уважение во всей Европе, как и его проницательный политический ум и дальновидность. Если Генри Бофорт временами казался гордым и высокомерным, то это было вполне естественно для человека его высокого положения и прославленной родословной. В конце концов, он был внуком Эдуарда III.

Неудивительно, что человек, известный в истории как "богатый кардинал", пожалуй, больше всего известен своими огромными сокровищами. Источник его великолепного богатства всегда оставался загадкой, поскольку многое из его личных архивов было уничтожено, но, скорее всего, оно было накоплено в основном за счет тщательного фискального управления чрезвычайными доходами его епископства, самого богатого в средневековой Англии. Генри не предпринимал никаких строительных проектов такого масштаба, как его предшественники или преемники, и был гораздо более осмотрителен в своих расходах. Он содержал прекрасный двор и путешествовал с шиком, но не больше, чем многие другие пэры. Кардинал не был расточительным человеком.

Тем не менее его репутация пострадала от обвинений, в последующие времена, в ростовщичестве — аморальной практике, запрещенной Церковью и осуждаемой в Библии. Однако имеющиеся свидетельства не подтверждают столь серьезного обвинения. Для средневековых королей было обычным делом отдавать кредиторам проценты по займам, будь то в виде налогов, таможенных сборов, драгоценностей или земель. Кардинал всегда следил за тем, чтобы его займы погашались, но, похоже, никогда не извлекал из этого чрезмерной прибыли, часто возвращая себе только то, что дал в долг. В общей сложности, с момента первого займа в мае 1404 года до последнего в августе 1446 года, Генри Бофорт предоставил правительству пятьдесят три займа на общую сумму 212.303 фунта стерлингов[517].

Кажется справедливым обвинить Генри в том, что он использовал свое огромное богатство для получения и последующего сохранения чрезмерного влияния на короля и Совет, и продвижения интересов своих родственников Бофортов. Он был не кем иным, как искусным политическим приспособленцем. Например, за счет его займов финансировались походы Дорсета во Францию в 1436 и 1437 годах, а также экспедиции Сомерсета в 1440 и 1443 годах. Вряд ли он был единственным в XV веке, кто проявлял непотизм, и важно признать, что займы Генри всегда предоставлялись в интересах короля, а не для простой наживы. И наоборот, корона также использовала Генри в своих интересах, даже прибегая к вымогательству, как это было в 1420 и 1432 годах. Если бы не бездонные сундуки и финансовая хватка кардинала, дом Ланкастеров столкнулся бы с финансовой катастрофой гораздо раньше 1450-х годов.

Как и в случае с Ричардом III, устоявшийся, хотя и неверный образ "надменного кардинала" принадлежит перу Шекспира, который пренебрежительно изобразил Генри "распутным алым лицемером", утверждая, что кардинал был больше "похож на солдата, чем на церковника". Это противоречит современному свидетельству о кардинале, приведенному в Croyland Chronicle, как о "человеке, прославившемся над всеми дворянами Англии своей честностью и мудростью, богатством и известностью"[518].

Однако последнее слово о своем двоюродном деде принадлежит Генриху VI, которого кардинал короновал королем Франции:

Он был для меня очень дорогим и самым любимым человеком при жизни. Господь вознаградит его[519].

20

Горе за горем и смерть за смертью

1447–1453 гг

Хотя Эдмунд Бофорт был назначен лейтенантом короля во Франции в канун Рождества 1446 года, его отъезд был отложен из-за ареста Глостера и смерти его дяди Генри. На его подготовку также повлияло усиление враждебности со стороны Палаты Общин к ближайшим советникам короля, особенно после того, как стало известно о планируемой уступке Мэна и Анжу. Однако Бофорт не был главной мишенью. Эта сомнительная честь принадлежала маркизу Саффолку.

25 мая 1447 года Саффолк предстал перед Советом, чтобы оправдаться за результаты предпринятых в последние годы действий, и успешно защитился от обвинений в нелояльности к короне[520]. Несмотря на возмущение по поводу передачи Мэна и Анжу, которая оставила бы Нормандию без защиты от вторжения с юга, 27 июля Эдмунд получил от Саффолка официальное распоряжение приказать своим капитанам передать крепости Мэтью Гофу и Фульку Эйтону, королевским управляющим, назначенным от имени Генриха VI, чтобы "принять от нашего имени и в наши руки от нашего очень дорогого и любимого кузена, маркиза Дорсета", все города и замки в этих двух графствах.

Это было легче сказать, чем сделать: капитаны Дорсета отказались подчиниться, требуя компенсации за вынужденный уход, не говоря уже о возмещении убытков большому числу английских поселенцев, которых пришлось выселить из их домов. Непокорный капитан Ле-Мана Осборн Мандефорд даже заявил, что будет исполнять подобные приказы полученные только от самого Дорсета. Дорсет же, которого, как надеялся Саффолк, назначение лейтенантом побудит оказывать содействие распоряжениям правительства, поступил наоборот. Если его капитаны требовали компенсации, значит, они брали пример со своего господина.

Король был раздражен задержкой и 23 октября написал своему "очень дорогому и горячо любимому кузену" Дорсету, выразив обеспокоенность тем, что отказ капитанов уступить его уполномоченным заставит англичан пропустить заранее оговоренный срок передачи территорий (1 ноября), что вызовет его "горькую досаду". Дорсету было недвусмысленно сказано, что "мы строго приказываем Вам" передать Мэн, не "делая больше никаких притворств, оправданий или задержек"[521].

Однако столь упорное неповиновение Бофорта принесло свои плоды: 13 ноября французы согласились выплатить компенсацию в размере 10.000 турских ливров за его земельные потери, а в декабре еще одна выплата в размере 24.000 турских ливров была предоставлена английским землевладельцам в Мэне, хотя позже утверждалось, что Эдмунд оставил значительную ее часть себе[522]. Тем не менее, Ле-Ман продолжал держаться, что побудило Карла VII отдать приказ о наступлении, как только истечет срок перемирия. В итоге город и замок сдались в марте 1448 года.

Невыполнение Бофортом своих обязательств, похоже, не вызвало серьезных разногласий с Генрихом VI: 20 декабря 1447 года он получил выплату в размере 4.000 марок на подготовку к "управлению и удержанию" Нормандии, а 31 января 1448 года последовала еще одна выплата в размере 2.275 фунтов стерлингов на набор и содержание 1.000 лучников[523]. К началу весны 1448 года, спустя почти пятнадцать месяцев после назначения лейтенантом, армия Эдмунда собралась в Портсмуте, и 21 марта Томас Овдейл и Уильям Марес получили приказ провести смотр войск[524]. Десять дней спустя, когда шли последние приготовления к отъезду, Эдмунд был возведен в герцоги, и получил тот же статус, который его брат Джон занимал в течение года до своей смерти. Таким образом Эдмунд был вознагражден до, а не после того как совершил что-либо значительное.

Эдмунд Бофорт был смелым и уверенным в себе полководцем, что, возможно, временами делало его склонным к безрассудству. Он предпочитал наступательный подход к ведению военных действий, без стеснения совершал рейды на вражескую территорию и осаждал вражеские города и замки. Вероятно, такой образ мышления сформировался у него во время короткого пребывания под опекой своего отчима Томаса, герцога Кларенса, еще одного импульсивного ланкастерского военачальника.

Одним из первых действий Сомерсета после вступления в новую должность стало решение проблемы нехватки наличных денег, которая негативно сказывалась на обороне Нормандии. Летом 1448 года он, чтобы экстренно собрать средства, инициировал в Нижней Нормандии программу по борьбе с коррупцией, известную как réformation générale. Новый лейтенант назначил несколько комиссаров для расследования деятельности королевских чиновников, предоставив им право проверять все квитанции и счета, а также взимать штрафы с нарушителей уличенных в мошенничестве. Самым злостным нарушителям грозило тюремное заключение. Сомерсет регулярно получал отчеты о работе своих комиссаров, а всех нежелающих сотрудничать чиновников вызывали к нему на допрос, чтобы они ответили за свои проступки. Это была радикальная, но непопулярная мера среди тех, кто был обязан своими должностями предшественнику Сомерсета, и многие в результате оказались отстраненными от дел. Сомерсет также, 14 октября 1448 года, возродил после десятилетнего перерыва Norman Échiquier (Казначейство Нормандии), или верховный суд по финансовым и административным делам, предоставив местным жителям и землевладельцам возможность инициировать любые тяжбы и подавать петиции. Позже Ричард Йорк обвинит Сомерсета в том, что тот лично наживался на таком карательном управлении, и заявит, что Эдмунд не был искренне озабочен правосудием и укреплением правопорядка в герцогстве, а руководствовался исключительно жадностью[525]. Истина, вероятно, лежит где-то посередине.

В плане ведения войны, Сомерсет перешел в наступление с самого момента высадки в Нормандии, быстро осадив французские гарнизоны в Сен-Жам-де-Беврон, Мон-Сен-Мишель и Гранвиль. Разъяренный Карл VII, всего через три месяца после прибытия герцога, отправил посланников в Англию, чтобы выразить свое недовольство агрессивным поведением Сомерсета, обвинив англичан в нарушении действовавшего на тот момент перемирия. Дело осложняло то, что в переписке между ними Сомерсет проявил неуважение к Карлу VII: герцог отказался признать адресата королем Франции, предпочитая обращаться к нему как к "самому высокому и могущественному принцу, дяде короля во Франции".

Разгневанный Карл VII педантично ответил, что во Франции на данный момент есть четыре дяди короля Генриха, так что было непонятно, кому предназначались письма. Действия Сомерсета кажутся удивительными для человека, тесно связанного с партией Саффолка, но герцог явно был себе на уме и никому не хотел подчиняться. Ирония заключается в том, что такое поведение Эдмунда, вероятно, вызвало бы одобрение покойного герцога Глостера, великого противника Бофортов.

Как бы пагубно ни было поведение Сомерсета для мирного процесса, он всего лишь выполнял обязанности лейтенанта короля, — отстаивать английские притязания во Франции, и если потребуется, силой. Как, например, он мог называть Карла VII королем Франции, не умоляя при этом притязаний своего собственного короля? Тем не менее, учитывая численность французских войск, провоцировать Карла VII было явно неразумно. Сомерсет выбрал войну, и, тем самым сыграл на руку Карлу VII, французы были не прочь ответить.

Как только 17 июня 1449 года истек срок перемирия, Карл VII объявил Англии войну и начал планомерно отвоевывать Нормандию, город за городом, пока не добрался до ворот Руана. Теперь французский король был нацелен не на сдерживание англичан на севере своего королевства, а на то, чтобы выбросить их за Ла-Манш. Чтобы это стало реальностью, Руан, центр английской власти в Нормандии с 1419 года, должен был пасть.

Быстрая сдача Сомерсетом Руана вызвала обвинения в трусости со стороны более поздних английских хронистов, но рассказ Монстреле говорит о том, что у осажденного лейтенанта было мало альтернатив, если он хотел спасти свою жизнь, не говоря уже о жизни своей семьи и подчиненных. Армия под командованием самых высокопоставленных дворян французского двора, включая графов Дюнуа, Невера и Э, появилась у города 16 октября 1449 года и быстро обозначила свои намерения, начав штурм стен, хотя Джон Толбот, граф Шрусбери, успешно отбил атаку, убив при этом от пятидесяти до шестидесяти французов.

Два дня спустя "сильно напуганные" жители города собрались у дворца епископа и обратились к Сомерсету с просьбой заключить перемирие, прежде чем все они будут уничтожены. Прошло шесть недель с тех пор, как город в последний раз получал припасы: зерно, дрова, мясо и вино, и жители опасались, что во время длительной осады они будут голодать. Герцог, столкнувшись с возмущенной толпой в тысячу человек и имея под рукой всего шестьдесят английских солдат, "обратился к людям с большим смирением", заявив, что "готов сделать все, что пожелают жители города". Надеясь успокоить горожан, Сомерсет разрешил архиепископу Руана и некоторым горожанам вступить с французским королем в переговоры, чтобы обеспечить безопасный проход для тех, кто находился в городе, но когда они вернулись с условиями капитуляции, английское командование предпочло запереться в замке.

Встревоженные руанцы взялись за оружие и после напряженного противостояния в ночь на 18 октября, на следующее утро выступили против английских оккупантов, убив нескольких солдат, а затем открыли городские ворота для Дюнуа и Невера. Французские войска ворвались на узкие улочки Руана и быстро приготовились к штурму замка. Численность французской армии была такова, что Монстреле считал, что "никогда, на памяти человеческой, король не собирал столь великого и столь многочисленного собрания сеньоров, баронов, рыцарей и оруженосцев с простыми людьми, как сейчас под своим командованием". Неудивительно, что наблюдая за событиями со стен замка вместе со своей женой и детьми, Сомерсет "страдал сердцем, видя, какое огромное войско собрал против него король". Единственным выходом для него было вступить с королем Карлом в переговоры о капитуляции.

Герцога сопроводили из замка в аббатство Святой Екатерины, где он наконец встретился с французским королем лицом к лицу, что, несомненно, было для него неловким моментом, учитывая предыдущую дерзость Сомерсета в переписке между ними. Тем не менее Эдмунд держался почтительно, а затем с оптимизмом попросил

будет ли угодно Его величеству позволить ему и лорду Толботу с людьми под их командованием свободно уйти со своим имуществом, согласно условиям всеобщей амнистии, о которой договорились лорды его Совета.

Поразмыслив над этим вопросом, Карл ответил, что такая просьба неразумна, поскольку англичане все еще занимают замок и уже пытались помешать руанцам сдать свой город. Кроме того, для достижения соглашения англичане должны были отдать города Онфлёр и Арфлёр, а также другие владения в Па-де-Ко. Получив этот ультиматум, Сомерсет

покинул короля, вернулся в замок и на всех улицах, по которым он проезжал, видел белые кресты, что не способствовало поднятию его духа.

К утру 22 октября 800 французских латников и еще больше стрелков заняли позиции вокруг замка, пушки были направлены на стены, а вырытые глубокие рвы препятствовали бегству англичан. Положение Сомерсета было явно плачевным, и "посчитав, что в замке очень мало провизии и запасов, а людей очень много, и что нет никакой возможности получить помощь", герцог попросил о новой встрече с королем. Шесть дней спустя, 28 октября, его снова проводили в монастырь Святой Екатерины в сопровождении сорока знатных рыцарей, одетых в длинные мантии из синего бархата и малиновые головные уборы. Однако вторая попытка Сомерсета добиться выгодных условий была отвергнута, и Карл решил перейти к более активным действиям, чтобы сломить английскую решимость сопротивляться. Сопротивление явно было бесполезным, и после третьего раунда переговоров, продолжавшихся в течение последующих двенадцати дней, на этот раз с графом Дюнуа, который руководил осадой, Сомерсет наконец сдался[526].

Условия капитуляции, которые Эдмунд лично подписал и скрепил печатью из красного воска с гербом Бофортов, позволяли герцогу безопасно уйти в Кан с женой и детьми. Однако за такую свободу пришлось заплатить 50.000 салюдоров золотом с ежеквартальными выплатами в течение одного года, хотя ему и разрешили взять с собой большую часть имущества, кроме тяжелой артиллерии. Чтобы гарантировать получение выкупа, французы взяли несколько заложников, включая наследников графа Ормонда и лордов Абергавенни, Дакра и Роса, последний из которых был пасынком герцога, причем их освобождение зависело от своевременной выплаты денег. Главным же заложником стал Джон Толбот, граф Шрусбери и свояк Сомерсета.

Карл VII заключил очень выгодную сделку, так как в тот же день были сданы города Арк, Танкарвиль, Лильбонн, Кодбек, Монтивилье и Онфлёр. Это был сокрушительный удар по английскому владычеству во Франции, который остро ощутил и Сомерсет, в конце августа потерявший контроль над своими крепостями Аркур и Сен-Гийом-де-Мортен. Тем не менее герцог пообещал "добросовестно и под честное слово принца" выполнить условия своей унизительной капитуляции и 4 ноября покинул Руан, направившись на запад, в Кан, находившийся в восьмидесяти милях[527].

Хотя, по мнению Монстреле, у Сомерсета не было выбора, быстрая капитуляция Руана нанесла значительный урон его военной репутации в Англии. В его чести усомнился даже сэр Джон Фастольф, один из ведущих английских капитанов во Франции и ветеран кампании при Азенкуре, который предложил задать герцогу несколько вопросов относительно его действий на протяжении 1449 года. Фастольф хотел знать, почему Сомерсет поощрял арагонского наемника по имени Франсуа де Сурьен захватить, 24 марта, пограничный бретонский город Фужер, заставив герцога Бретонского разорвать дружеские отношения с Англией и искать союза с Карлом VII. Сурьен, в свою очередь, позже свидетельствовал, что Сомерсет "радовался этому захвату больше, чем если бы ему дали 100.000 золотых крон", а также, обвинил Саффолка в потакании нарушения англо-французского перемирия[528].

Фастольф также требовал выяснить, почему Сомерсет оставил несколько английских гарнизонов без надлежащей артиллерии и провизии, не выплатив при этом жалование своим солдатам. И наконец, он хотел, чтобы Сомерсета привлекли к ответственности за полученную от французов компенсацию, которая, вместо того чтобы попасть в руки землевладельцев вроде него самого, была использована герцогом "в личных целях". Хотя Совет проигнорировал требования Фастольфа, было очевидно, что в определенных кругах растет мнение, что Сомерсет действует вопреки интересам своих соотечественников[529].

Не зная мнения короля о сдаче Руана и опасаясь отставки, Эдмунд мудро решил остаться в Нормандии, а не возвращаться в Англию. Кан дал семье Бофортов убежище на все зимние месяцы, но с наступлением весны Карл VII готовился возобновить свою кампанию по отвоеванию Нормандии. В ответ 4 февраля 1450 года король Генрих VI распорядился отправить капитану Кана, Роберту Уиттингему, военные припасы, включая 1.000 фунтов пороха, 1.000 фунтов селитры, 500 фунтов серы и 600 луков с тысячей снопов стрел[530]. Месяц спустя, на помощь Сомерсету, который находился в "страшной опасности для своей персоны и не сомневался, что потеряет все, что имеет", на континент была отправлена большая армия под командованием сэра Томаса Кириелла[531]. Однако Кириелл так и не достиг намеченной цели, поскольку 15 апреля он был перехвачен франко-бретонской армией возле Форминьи и потерпел сокрушительное поражение, в первом за последние пятнадцать лет полевом сражении между двумя королевствами. После этого французы быстро захватили Вире и Авранш, а 16 мая взяли Байе.

Последовательные потери положили конец всякой разумной надежде англичан на спасение своего положения в Нормандии. У осажденного герцога Бофорта не было времени, чтобы сетовать на сложившуюся ситуацию, поскольку, неумолимые французы, 5 июня, его снова осадили, на этот раз в Кане. Город перешел в руки англичан в сентябре 1417 года благодаря совместным усилиям Генриха V и отчима Сомерсета Кларенса, и более тридцати лет олицетворял собой господство Ланкастеров в герцогстве Нормандия. То немногое, что осталось от репутации Бофорта как полководца, зависело от его способности удержать Кан.

Город был осажден с разных сторон четырьмя отдельными отрядами, одним из которых командовал сам французский король, а другими — герцог Алансонский и графы Клермон, Дюнуа и Невер. Хотя в распоряжении Сомерсета было 3.000 солдат, это было ничтожно мало по сравнению с тем, что имели французы, и, как и в случае с Руаном, его положение было отчаянным. Единственным выходом для него было запереться с семьей в высоком каменном замке и надеяться, что осада провалится. Однако это было явно несбыточное желание.

Вскоре после начала артиллерийского обстрела замка каменное ядро, выпущенное из французской пушки, упало во дворе рядом герцогиней Элеонорой и ее детьми, заставив запаниковавшую даму упасть на колени и умолять мужа покориться. Сомерсет, видимо, "тронутый тревогой жены и любовью к детям", неохотно согласился и, договорившись об условиях капитуляции во второй раз всего за восемь месяцев, 1 июля 1450 года, сдал город своим противникам[532]. Город-порт Шербур, последняя значительная английская крепость в Нормандии, оказавшийся незащищенным после взятия Кана, пал 12 августа. Знаменитые успехи Генриха V, в период с 1415 по 1420 год, были сведены на нет всего за один год, и, к несчастью для репутации Эдмунда Бофорта, который снова отказался вернуться в Англию, направившись в Кале, это произошло во время его лейтенанства. Никакие оправдания и доводы не могли опровергнуть этот факт, и он имел ужасные последствия как для домов Бофортов так и для Ланкастеров.

* * *

Если потеря Нормандии плохо отразилась на репутации Сомерсета, то для Саффолка она оказалась смертельно опасной. Потеря герцогства, последовавшая вскоре после уступки Мэна и Анжу, вызвала всеобщий гнев в Англии, и весь груз ответственности неизбежно лег на плечи Уильяма де ла Поля, как главного советника короля. Палата Общин жаждали крови.

С момента созыва Парламента в ноябре 1449 года, спустя всего несколько недель после падения Руана, раздавались голоса об отставке Саффолка, и против герцога готовились обвинения в государственной измене. Возможно, Саффолк и был жаден до богатства и власти, но предателем своего короля, в традиционном смысле этого слова, он не был. Во время рождественских каникул накапливавшаяся напряженность в королевстве взорвалась насилием, когда приверженец Саффолка Адам Молейнс, епископ Чичестерский и до недавнего времени лорд-хранитель Тайной печати, был зверски убит в Портсмуте недовольными моряками, которые считали его отчасти ответственным за катастрофу в Нормандии. Когда Парламент собрался вновь, потрясенный Саффолк предпринял защиту своих действий, отчаянно подчеркивая свою давнюю преданность королю и напоминая о выдающихся заслугах своей семьи перед Ланкастерами. Но все было безрезультатно. В феврале Палата Общин предъявили ему обвинение, заявив, что герцог "лживо и предательски замышлял, вынашивал и совершил великие, отвратительные и ужасные измены".

Одно из самых серьезных обвинений против Саффолка заключалось в том, что он намеревался сговориться с французами о вторжении в Англию и замене Генриха VI на троне своим малолетним сыном Джоном. Парламентарии утверждали, что Саффолк хотел использовать для этого свою шестилетнюю подопечную Маргариту Бофорт, "желая выдать ее замуж за своего сына, предполагая и претендуя на то, что она будет следующей наследницей короны"[533]. Несмотря на несомненные амбиции Саффолка, обвинение было явно абсурдным, хотя оно примечательно тем, что это первый известный случай, когда упоминаются потенциальные претензии Бофортов на английский трон, примерно за три десятилетия до того, как сын Маргариты Генрих Тюдор стал претендентом на корону.

Несмотря на то, что все требовали казни Саффолка, король не желая обрекать своего фаворита на смерть попытался его спасти, и воспользовавшись королевской прерогативой изгнал герцога из Англии на пять лет. И хотя его жизнь была спасена, Саффолк как политический деятель был полностью уничтожен. В период с 1445 по 1450 год его власть была непререкаемой, он получал одну должность за другой, включая должность камергера Англии, капитана Кале, смотрителя Пяти Портов, констебля Дуврского замка и главного управляющего герцогства Ланкастер. В 1448 году он даже был возведен в герцоги, что позволило ему сравняться по статусу с такими представителями королевской крови, как герцоги Йорк, Сомерсет и Эксетер. Его политическое верховенство зависело от удержания позиций Англии в Нормандии и сохранения благосклонности короля, и когда первые были утрачены, а второе отнято, судьба Саффолка была предрешена.

Герцог покинул Англию 30 апреля 1450 года, но до места назначения так и не добрался. Его корабль был перехвачен в Дуврском проливе судном под названием Nicholas of the Tower, команда которого приветствовала изгнанника на борту издевательским криком "Добро пожаловать, предатель". В письме, написанном несколькими днями позже, сообщалось, что Саффолк был подвергнут импровизированному суду, после чего 3 мая его посадили в небольшую шлюпку, где "один из самых отъявленных негодяев на корабле заставил его положить голову на планширь", а затем взял ржавый меч и "отрубил ему голову полдюжиной ударов"[534]. Неизвестно, кто совершил это кровавое деяние, были ли это политические мотивы или просто действия озлобленных пиратов, но результат многих в Англии успокоил; Уильям де ла Поль, на короткое время ставший самым могущественным английским магнатом, если не по статусу, то по власти, был мертв. Однако один хронист, писавший с оглядкой на надвигающийся политический кризис, оплакивал этот жестокий акт, поскольку внесудебная казнь Саффолка "вызвала горе за горем, и смерть за смертью"[535].

Реакция Эдмунда Бофорта на смерть Саффолка не зафиксирована, но она, несомненно, потрясла герцога до глубины души. Если Саффолка можно было убить таким варварским способом, как и Молейнса, епископа Церкви, то и с ним можно было сделать тоже. Сомерсет должен был помнить, как в 1381 году его дед Джон Гонт стал мишенью для толпы и был вынужден бежать в Шотландию. Страх Сомерсета перед возмездием вряд ли ослаб, когда появились новости о восстании в Кенте под предводительством Джека Кэда, поддержанного недовольными солдатами, вернувшимися из Нормандии и затаившими обиду на Сомерсета и других ведущих королевских советников. Огорченные ветераны прошли по сельской местности Кента, возбуждая местное население, и желая насильственно устранить тех, кого считали виновными в своих бедах. Как и многие другие восстания до и после него, оно не было направлено против самого короля, а скорее против тех, кто его окружал.

С Кэдом во главе повстанцы двинулись к Лондону, побудив Генриха VI выступить на юг из Лестера с внушительной королевской армией, насчитывавшей около 10.000 человек. Если лондонцы думали, что наконец-то станут свидетелями того, как король проявит решительность, которую давно ожидали от сына Генриха V, то они сильно ошибались. После небольшой стычки с людьми Кэда при Севеноксе, 18 июня, ошеломленный король повернул назад и бежал на север, в замок Кенилворт. Восстание распространилось по южной Англии, и 29 июня Уильям Эйскоу, епископ Солсберийский и королевский духовник, был вытащен из церкви Эдингтона в Уилтшире и забит до смерти. Его преступление заключалось в том, что он проводил бракосочетание короля и Маргариты Анжуйской в 1445 году.

К 2 июля Кэд продвинулся до Саутварка на южном берегу Темзы, а на следующий день прошел по Лондонскому мосту и вошел в город, покинутый своим королем. Двумя днями позже другой королевский фаворит, лорд-казначей Джеймс Файнс, барон Сэй и Сил, был обезглавлен после того, как разъяренная толпа вытащила его из Тауэра. Это была полная анархия.

Требования Кэда были многочисленны, но в основе их лежало убеждение, что король окружен "ненасытными, жадными до зла" людьми, которые считают, что "добро — это зло, а зло — это добро". В своем манифесте он также сетовал на то, что Генрих VI лишен права вершить правосудие, имущества, моря и Франции, а простой народ был несправедливо унижен. Обнищавший король, между тем, был "так обделен, что не мог заплатить даже за еду, и он задолжал больше, чем любой король Англии". Цель мятежников была проста: устранить, и если потребуется, казнить всех "друзей и родственников" Саффолка и поставить вместо них герцогов Йорка, Эксетера, Бекингема и Норфолка. В предложенном списке приемлемых советников заметно отсутствовал один герцог — Эдмунд Бофорт[536].

Однако прежде чем мятежники смогли добиться казни Сомерсета, они быстро перестали быть желанными гостями в Лондоне. Хотя поначалу горожане отнеслись к Кэду и его людям благосклонно, 5 июля их пьяное разграбление города вызвало жестокий отпор со стороны измученных лондонцев, и после кровавой стычки на Лондонском мосту отряд Кэда отступил на юг и постепенно рассеялся. Впоследствии за голову Кэда была назначена награда в 1.000 марок, и 12 июля, будучи пойманным в Восточном Сассексе, он был смертельно ранен сопротивляясь аресту. Его голова, на пике была выставлена на Лондонском мосту, в качестве предупреждения для других мятежников.

Английский истеблишмент был в ужасе от крушения закона и порядка на юго-востоке страны, чему способствовал и напуганный король, укрывшийся за крепкими стенами и глубоким рвом Кенилворта. Как представитель Бога на земле, Генрих VI должен был отстаивать справедливость, поддерживать мир во всем королевстве и искренне служить интересам своих подданных. Для многих англичан он оказался неадекватным во всех областях. Сомерсет, в свою очередь, во время восстания, благоразумно держался в тени и, вероятно, все еще находился в Кале.

Следствием восстания и выполнением одного из требований Кэда стало возвращение в большую политику Ричарда Йорка. После того как в декабре 1446 года герцог передал свои полномочия в Нормандии Сомерсету, Саффолк и королева не желая позволить Йорку стать помехой для их власти в Англии, в декабре 1447 года организовали его назначение лордом-лейтенантом Ирландии на десять лет. Впрочем назначение было вполне логичным: Ирландии требовался опытный полководец королевской крови, чтобы восстановить английское управление, а Йорк, связанный со страной благодаря своему происхождению по женской линии от Мортимеров, владел графством Ольстер. Если он и был разочарован своим назначением, то время, проведенное Йорком в Ирландии, вскоре пошло ему на пользу.

Когда власть Ланкастеров в Англии рушилась, все взоры были устремлены, через Ирландское море, на герцога Ричарда, который оставался в глазах народа авторитетной фигурой, не запятнанной ни потерей Нормандии, ни последовавшими за этим социально-политическими потрясениями. Крупнейший землевладелец королевства собирался вступить в борьбу за власть, и только Сомерсет, вернувшийся в Англию в августе 1450 года уже после подавления восстания, стоял на его пути.

* * *

Когда новости о гибели Саффолка, восстании Кэда и возвращении Эдмунда Бофорта достигли герцога Йорка в Ирландии, он собрал свои войска и отбыл на материк, высадившись на северном побережье Уэльса в начале сентября 1450 года. Это было обескураживающее развитие событий для обезглавленной придворной партии, не знавшей о намерениях Йорка в отношении трона. После смерти Глостера было неясно, кто является наследником Генриха VI, и Йорк, и Сомерсет имели обоснованные претензии. Родословная Йорка была, безусловно, знатной, ведь он происходил одновременно от второго и четвертого сыновей Эдуарда III. Не осталось незамеченным и то, что Кэд во время своего восстания часто использовал фамилию Мортимер — ненавязчивое напоминание о королевском происхождении Йорка.

Будучи Бофортом, герцог Сомерсет происходил от Эдуарда III через третьего сына короля Джона Гонта и был ближайшим родственником Генриха VI по мужской линии после смерти Бедфорда, Глостера и кардинала. Другим близким родственником короля был двадцатилетний Генри Холланд, 3-й герцог Эксетер, внук Елизаветы Ланкастер, сестры Генриха IV. Эксетер также был зятем Йорка, обручившимся в 1447 году с его восьмилетней дочерью, восьмилетней Анной. Четвертым вариантом был Хамфри Стаффорд, герцог Бекингем, правнук Эдуарда III по матери, Анне Глостер. Однако самым очевидным выбором оставался герцог Ричард Йорк.

Ричард прибыл в Лондон 27 сентября во главе многотысячной вооруженной свиты, требуя "исправления нанесенных ему обид и несправедливостей"[537]. Он проехал по улицам Лондона, стараясь показать себя горожанам, среди которых он пользовался значительной поддержкой, а затем направился в Вестминстерский дворец для встречи с Генрихом VI. Там герцог откровенно предложил взять на себя, от имени короля, руководство правительством, надеясь восстановить управление и финансовую стабильность, но это предложение было вежливо отклонено. Генрих VI не нуждался в услугах Йорка, поскольку уже выбрал себе в советники Эдмунда Бофорта, заменившего Саффолка.

Йорк с трудом сдерживал свое разочарование, чему вряд ли способствовало назначение 11 сентября Сомерсета на должность констебля Англии, самую высокую военную должность в королевстве, которая недавно стала вакантной из-за гибели Саффолка[538]. Учитывая неудачу Эдмунда в Нормандии, Йорк считал это назначение крайне неоправданным, поскольку просто не мог понять, почему его продолжают оттеснять от власти.

Парламент собрался в Вестминстере 6 ноября 1450 года, и камергер Йорка сэр Уильям Олдхолл был избран спикером Палаты Общин, что предоставило Ричарду еще одну возможность для дальнейшей кампании за реформы, а вместе с ней и для уничтожения придворной партии во главе с Сомерсетом. Олдхолл, фактически служивший рупором Йорка, требовал повсеместной реструктуризации королевского двора и улучшения управления финансами, отмечая, что король задолжал "огромную и неподъемную" сумму в 372.000 фунтов стерлингов при годовом доходе всего в 5.000 фунтов. Также была выражена озабоченность по поводу "множества убийств, изнасилований, грабежей, бунтов, разбоев и прочих неудобств", совершаемых по всему королевству, которые, как отмечалось, были "ужаснее, чем раньше". Однако главной заботой йоркистов было устранение ведущих советников короля. Их имена были даже названы, и им было предъявлено обвинение в

в том, что неправомерными способами Ваши владения были сильно разграблены, Ваши законы не исполнялись, а казна Вашего королевства расхищена, к Вашему большому ущербу и беде лордов Вашего королевства.

Это было тревожное заявление, и первым в позорном списке расхитителей стояло имя Эдмунда, герцога Сомерсета. Именно на него, прежде всего, возлагалась ответственность за крах закона и порядка, королевских финансов и последующие трудности, с которыми столкнулись простые люди. За Сомерсетом следовала его кузина Алиса Чосер, вдовствующая герцогиня Саффолк, а также список епископов, аббатов, баронов, рыцарей и оруженосцев, насчитывавший двадцать шесть человек, среди которых был "мастер Джон Сомерсет", возможно, внебрачный сын Джона Бофорта и племянник Эдмунда. Палата Общин потребовала, чтобы все нарушители были "лишены прав и пожизненно удалены из Вашего благороднейшего присутствия", а также введения запрета приближаться им к королю ближе чем на двенадцать миль. Все должности и пожалования им, как надеялись парламентарии, должны были быть отменены к 1 декабря[539].

Это была популистская программа в том же духе, что и предыдущий манифест Кэда, хотя Йорк и парламентарии были осторожны, чтобы не идти по стопам мертвого мятежника. Герцог попытался выставить себя единственным аристократом, отстаивающим интересы народа, а Сомерсета осудить как лидера коррумпированной и некомпетентной партии.

Однако Генрих VI не придал значения этим требованиям, не сумев извлечь уроков из падения Саффолка. В его ответе на последний пункт требований говорилось, что он "недостаточно осведомлен о причинах, по которым они должны быть удалены", что вызвало такой гнев сторонников Йорка, что они начали систематические нападения на имущество Сомерсета. 26 ноября из одного из его домов в Грантеме были похищены вещи на 40 шиллингов, а 1 декабря люди из Фрамлингема ворвались в одно из его поместий в Садбери и забрали серебро и камвольные ткани. В то же время слуга Сомерсета Джеффри Элис подал прошение о возвращении некоторых вещей, украденных из другого поместья близ Уисбека, в том числе трех серебряных блюд, аррасского сукна, перины и сундука из черного дерева[540].

Но возможно, самым серьезным случаем, было покушение на Сомерсета, которое произошло вечером 1 декабря, когда парламентарии потребовали от него отказаться от всех должностей и доходов. Герцог пировал в приорстве Блэкфрайарс в Ладгейте, когда несколько вооруженных человек попытались ворваться в двери зала. Сомерсет в панике бежал по коридорам монастыря, пока не добрался до небольшой лодки пришвартованной к берегу близлежащей Темзы, прежде чем его смогли схватить преследователи. В спешке бегства он был вынужден оставить свое имущество, что побудило автора Gregory’s Chronicle (Хроники Грегори или Хроники Лондона) рассказать о том, как герцог был "лишен всего своего добра, а его драгоценности были украдены"[541].

Пока Сомерсет восстанавливал самообладание, пока его везли вниз по течению реки под защиту лондонского Тауэра, в его памяти всплывали насильственные смерти Саффолка, Сэя и епископов Молейнса и Эйскоу. Он был в нескольких мгновениях от того, чтобы разделить подобную участь. Наконец, около полуночи 10 декабря большая цитадель Бофорта в Корфе была разграблена "множеством буйных людей" под предводительством сторонника Йорков по имени Джон Ньюпорт из Эстлуорта, которые "забрали и унесли разнообразное имущество" герцога на сумму в 1.000 марок, избив и покалечив при этом нескольких слуг Сомерсета[542].

Хотя нет никаких доказательств того, что Йорк лично приказал устроить засаду или совершить многочисленные нападения на собственность Сомерсета, факты не имели значения для тех, кто комментировал происходившее насилие. Справедливо или нет, но Сомерсет возложил ответственность на Йорка, что еще больше ухудшило натянутые отношения между ними, которые быстро переросли в кровную вражду. Король Генрих VI, которого шокировала попытка похищения, а возможно, и убийства кузена, приказал поместить Сомерсета в Тауэр, что, в отличие от предыдущего визита, было скорее для собственной безопасности герцога, чем для наказания. Его пребывание в Тауэре было недолгим: бурные события, инициированные Йорком и парламентариями, был прерваны рождественскими каникулами, а когда к январю порядок в Лондоне был восстановлен, Сомерсет почувствовал себя достаточно уверенно, чтобы покинуть Тауэра. Йорк же удалился в свои владения, так и не осуществив свои требования.

Сомерсет, вопреки, казалось бы, непреодолимым препятствиям, сохранил власть и упорно держался за свое положение на протяжении всего 1451 года, бросая вызов Ричарду Йорку. Это была нелегкая задача, особенно в условиях затянувшегося экономического спада в Англии, известного как Great Slump, но с течением месяцев его положение постепенно улучшалось. Крупных восстаний больше не происходило, а в июне 1451 года был принят Act of Resumption, хотя и не такой масштабный, как хотелось Йорку, и все мысли обратились к обороне Гаскони, которая вместе с Кале была последней оставшейся частью Франции, контролируемой англичанами. Сомерсет даже преодолел дерзость связанного с Йорком члена Парламента по имени Томас Янг, который летом обратился к королю с просьбой публично объявить своего наследника, предсказуемо предложив герцога Ричарда. За свою самоуверенность этот человек был немедленно арестован.

Несколько дарений и назначений в конце года укрепили положение Сомерсета. В сентябре в ответ на бургундскую агрессию Эдмунд был назначен капитаном Кале, что дало ему контроль над крупнейшим постоянным королевским гарнизоном, а в декабре получил лейтенантство на границе с Пикардией, Фландрией и Артуа[543]. Тем временем 12 ноября шерифу Сомерсета и Дорсета было приказано выплачивать герцогу 20 фунтов в год на содержание его владений, а 18 декабря последовало второе пожалование на ту же сумму.

Преамбула, сопровождавшая первое пожалование, дает интригующее представление об отношениях между королем и его родственниками Бофортами, которых теперь в основном представлял Эдмунд и которых король желал вознаградить, "прославить и отметить деяния тех, кто оказал похвальную службу, и особенно его кузенов, которых он отметил как отличающихся мудростью и благородными поступками".

Далее в пожаловании особо отмечался Сомерсет, "который в прошлом оказал много плодотворных услуг, особенно при спасении города Кале от нападения", не только "за его заслуги и близость по крови", но и за его "усилия в войне и мудрые советы". Разница во взглядах Йорка и короля на Сомерсета не могла быть более заметной[544].

Каким бы мудрым он ни был, Эдмунд Бофорт совершил катастрофическую ошибку в январе 1452 года, когда санкционировал задержание союзника Йорка Уильяма Олдхолла, проигнорировав тот факт, что после отступления Йорка из Лондона, парламентарий искал убежища в церкви Сен-Мартен-ле-Гран. Сомерсет хотел уничтожить Олдхолла, которого считал ответственным за засаду в Блэкфрайарсе в декабре 1450 года, и отправил в церковь внушительную делегацию, в которую входили графы Солсбери, Уилтшир и Вустер, чтобы вывести его оттуда силой. Нарушение права убежища вызвало возмущение лондонцев, и заставило Сомерсета прекратить допрос Олдхолла в Вестминстере и освободить пленника два дня спустя[545]. Хуже того, это привело в ярость Йорка, лично оскорбленного жестоким обращением с его верным слугой.

Полный решимости отстранить Сомерсета от власти, Йорк начал ошеломляющую атаку на своего противника в письме к бургомистрам и горожанам Шрусбери от 3 февраля 1452 года. Ричард публично приписал потерю Нормандии Сомерсету и даже обвинил своего коллегу-герцога в том, что тот подстрекал врагов короля к завоеванию Гаскони и Гиени. Йорк, называвший себя "истинным слугой" короля, также утверждал, что его планы реформ были отметены "из-за зависти, злобы и неправды" Сомерсета, который активно пытался привести его к гибели. Цель письма заключалась в том, чтобы дать понять, что "после долгих терзаний" Йорк намерен отстранить Сомерсета, который "всегда промышляет и правит личностью короля", от власти, прежде чем королевство будет безвозвратно разрушено[546].

Заручившись поддержкой таких союзников, как Эдвард Брук, барон Кобэм, и Томас Куртене, граф Девон и бывший муж сестры Сомерсета Маргариты Бофорт, герцог Йорк собрал многотысячную армию и двинулся на юго-восток, пока 1 марта не расположился лагерем возле Дартфорда в Кенте. Хотел он того или нет, но такие открытые военные действия могли быть восприняты только как посягательство на власть короны, и Генриху VI, несомненно, по совету Сомерсета, не оставалось ничего другого, как ответить тем же, обострив до придела и без того напряженное и опасное положение.

Когда две армии уже готовились к битве, только вмешательство епископов Элийского и Винчестерского, а также Невиллов, графов Солсбери и Уорика, кое как успокоило ситуацию. Невиллы состояли в близком родстве с Йорком и Сомерсетом и могли выступать в качестве посредников между двумя сторонами. Йорку было позволено высказать свои претензии к Сомерсету, которые по своей сути были схожи с обвинениями Фастольфа в 1449 году, утверждавшего, что Бофорт несет личную ответственность за потерю Нормандии, набив свои карманы компенсациями, предназначенными для простых землевладельцев. Король, желая урегулировать неловкую ситуацию мирным путем, без пролития крови, заверил Йорка, что рассмотрит его предложения о реформах, и даже пообещал вывести Сомерсета из состава своего Совета. Йорк был удовлетворен и распустил свою армию, не подозревая, что его ловко обманули.

Когда обнадеженный герцог вошел в королевский шатер, чтобы предстать перед королем, он был ошеломлен, обнаружив, что Сомерсет "все еще находится рядом с королем, и советует ему". Йорк был вынужден сопровождать короля обратно в Лондон, где 10 марта, у собора Святого Павла, его заставили поклясться в верности Генриху VI, как будто он был всего лишь ничтожным изменником[547]. Это было публичное унижение, почти наверняка срежиссированное Сомерсетом, чтобы дискредитировать и опозорить своего соперника. Три дня спустя в Вестминстере оба герцога обязались соблюдать мир, и обязались заплатить 20.000 фунтов стерлингов если его нарушат,[548] а нарушителем, как показали последние события, скорее всего, окажется Йорк. Эдмунд Бофорт снова переиграл Ричарда, и, уже не в первый раз, его кипящий ненавистью соперник вернулся в Уэльские марки, в то время как первый "пребывал около короля", над которого он все еще "имел большое влияние"[549].

Сомерсет был воодушевлен провалом очередной попытки его уничтожения. Возможно, Йорк и пользовался поддержкой Палаты Общин, но Эдмунд пользовался поддержкой своего короля, о чем свидетельствует еще одна серия пожалований в течение следующего года. 6 сентября 1452 года Сомерсету были пожалованы остров и лордство Уайт, включая замок Карисбрук и несколько маноров в Уэст-Кантри, в том числе Сток Андергампден, Милтон-Факонберге, Мидсомер Нортон, Шиптон Маллет, Карри Маллет и Райм. В то же время, 16 декабря, он получил все маноры, лордства и земли, принадлежавшие Уильяму Плессингтону как опекун на время несовершеннолетия последнего, а в мае следующего года ему были пожалованы маноры Хансдон и Иствик в Хартфордшире, недавно конфискованные у Уильяма Олдхолла. Наконец, 2 июля, в награду за "добрую службу", Эдмунд был назначен выездным судьей (Justice in Eyre) и смотрителем всех лесов и парков к югу от Трента, а также главным егерем (Master of the Game)[550].

Тем временем Сомерсет вновь сосредоточился на управлении Англией, и 23 октября 1452 года отпраздновал известие о том, что его шурин Джон Толбот, граф Шрусбери, захватил Бордо. Еще более радостной была новость, полученная весной 1453 года, о том, что королева Маргарита наконец-то беременна, спустя восемь лет после свадьбы. Жизнь Эдмунда Бофорта была далека от идеальной, но с отступлением Йорка и ожиданием скорого появлением на свет наследника Ланкастеров, констебля Англии можно было простить за оптимистичный взгляд в будущее, как для себя, так и для своей растущей династии. Однако дела Бофортов никогда не были простыми, и мир Сомерсета вот-вот должен был перевернуться с ног на голову.

21

Огонь, злость и зависть

1453–1455 гг

Позиции Ланкастеров во Франции неуклонно ухудшались с момента появления Жанны д'Арк в 1429 году, и к июлю 1453 года, когда англичане уже были вытеснены из Нормандии и оказались под угрозой в Кале, людям Генриха VI грозила капитуляция в Гаскони. Джон Толбот, граф Шрусбери, был отправлен в герцогство в предыдущем году, чтобы помешать продвижению французов, и хотя поначалу он добился успеха, отвоевав Бордо и восстановив английское управление, нехватка средств и солдат сделала дальнейшее пребывание англичан на юго-западе Франции проблематичным.

В начале июля французские войска перешли в контрнаступление в Гаскони по трем разным направлениям и осадили город Кастильон-сюр-Дордонь, что побудило графа Шрусбери и его сына выступить на помощь осажденным. Получив 17 июля ошибочное сообщение о том, что противник готовится к отступлению, Шрусбери опрометчиво приказал атаковать французский лагерь, не зная о большом количестве артиллерии в нем. Во время сражения лошадь графа пала "пораженная выстрелом из кулеврины, а сам он был убит", когда лежал на земле придавленный животным. Английская армия под командованием сына погибшего графа, виконта Лайла, основательно прореженная артиллерийским огнем, была окончательно разгромлена фланговым ударом бретонской тяжелой кавалерии[551].

Катастрофа в Гаскони ошеломила Генриха VI и его советников, включая и Эдмунда Бофорта. Для герцога Сомерсета это поражение имело значительные личные и политические последствия, ведь он не только оплакивал смерть зятя своей жены и ее племянника, но и столкнулся с тревожными последствиями того, что Гасконь была для англичан потеряна. Будучи фактическим главой придворной партии, находящейся под огнем критики, Сомерсет, вероятно, нервничал, вспоминая жестокую казнь Саффолка, после потери Нормандии, тремя годами ранее.

После того как Шрусбери и его армия были уничтожены, 19 октября 1453 года Бордо во второй раз сдался Карлу VII. После трехсот лет пребывания в руках англичан Гасконь окончательно капитулировала, и хотя ни одна из сторон в тот момент не осознавала этого, герцогство навсегда перешло в руки французского короля. Столетняя война, как стал называться затяжной и сложный англо-французский конфликт, закончилась бесславным поражением англичан всего через тридцать лет после триумфа договора в Труа. За исключением Кале, династия Ланкастеров была изгнана из Франции, что положило конец любым великим английским притязаниям на то, чтобы когда-либо по-настоящему править объединенной Францией.

Поражение при Кастильоне оказало огромное влияние на Генриха VI и почти наверняка способствовало его полному душевному расстройству в августе во время поездки с Сомерсетом и королевой по Уэст-Кантри. Согласно одной из хроник, во время отдыха в охотничьем домике неподалеку от Кларендонского дворца на короля "навалилась дурнота", и он не реагировал на неоднократные попытки вывести его из кататонического ступора. Он не двигался и не разговаривал, "смирившись с тем, что его ум и рассудок отсутствуют". Его глаза были пусты и смотрели вперед, не выдавая признаков сознания. Генрих даже не был в состоянии самостоятельно принимать пищу, и если бы не заботливые слуги, он наверняка умер бы с голоду[552].

Хотя Генрих VI никогда не был самым деятельным монархом, средневековое королевство по самой своей природе требовало, чтобы царствующий король лично или хотя бы номинально контролировал повседневное управление своим королевством. Даже если решения или законопроекты принимались другими, как, например, Сомерсетом или Саффолком до него, все указы якобы принимались с ведома короля. Когда король не мог лично править, пока был несовершеннолетним, государственными делами занимался регентский Совет, но в 1453 году Генриху VI было тридцать два года, и у правительства не было никакого плана на случай таких непредвиденных обстоятельств.

Никто не ожидал, что король лишится рассудка, и уж тем более королева Маргарита или Эдмунд Бофорт, которые были вынуждены скрывать это, пока решали, что делать. Они прекрасно знали, что безумие деда Генриха Карла VI Французского вызвало гражданскую войну между двумя соперничающими придворными группировками и дестабилизировало королевство настолько, что англичане успешно смогли воспользоваться возникшим хаосом. Поначалу состояние короля удавалось скрывать, но это нельзя было делать бесконечно, к тому же проблема усугубилась после долгожданного рождения наследника, 13 октября 1453 года в Вестминстерском дворце.

Наследник трона родился в день праздника святого Эдуарда Исповедника и был назван в честь святого покровителя королевства. Колокола звонили во всех церквях, а по всему Лондону пели Te Deums в честь появления на свет принца. Возможно, из-за его близости к королеве Маргарите одним из крестных отцов ребенка стал Сомерсет, который исполнял эту обязанность наряду с кардиналом Кемпом. Тетя Эдмунда, Анна Стаффорд, герцогиня Бекингем и дочь Джоанны Бофорт, была крестной матерью[553]. Муж леди Анны, герцог Хамфри, взял на себя обязанность представить новорожденного принца королю, умоляя Генриха благословить своего наследника перед присутствующими советниками. Но ответа от безучастного короля не последовало[554].

Следовало что-то предпринять, и вопреки воле Сомерсета и королевы, 24 октября, Совет принял решение призвать Ричарда, герцога Йорка, в Лондон, умоляя его прибыть "с величайшей поспешностью"[555]. Для Сомерсета это была полная катастрофа. Сторонник Йорка Джон Моубрей, герцог Норфолк и внук Джоанны Бофорт по материнской линии, воспользовался случаем, чтобы начать яростную атаку на своего родственника, обвинив Сомерсета в измене за его участие в потере Нормандии. В пространной петиции Норфолка к Совету выражалось сожаление по поводу "огромного бесчестья и потерь" последнего времени, совершенных "ложными действиями некоторых людей, которые взяли на себя большую власть в этой стране".

Если и были какие-то сомнения, кого Норфолк имел в виду, то он дал это понять, конкретно назвав Сомерсета "одним из тех, кто имеет большой авторитет". Гнев Норфолка, почти наверняка отражающий мнение Йорка, также был направлен на неназванных лордов, которые "благодаря огромным взяткам, которые сей герцог Сомерсет пообещал и дал им, отвернулись от дела правды и справедливости". В заключение он отметил, что во многих других королевствах капитаны, сдавшие города или замки без должной защиты, "были отстранены от службы и лишены своих земель"[556].

Это был именно тот случай, которого так опасался Сомерсет, и его положение еще более усугубилось, когда его схватили и заключили в лондонский Тауэр. Это был шокирующий поворот судьбы для человека, который до недавнего времени обладал беспрецедентным влиянием на своего короля. В прошлом ему уже доводилось выходить из подобных затруднительных ситуаций, но, как правило, благодаря поддержке со стороны монарха и нерешительности дворян, сторонников радикальных реформ герцога Йорка. На этот раз ситуация была иной. Король был недееспособен, и теперь Йорк мог рассчитывать на поддержку таких влиятельных магнатов, как Норфолк и двух графов из рода Невилл, Солсбери и Уорика.

Сомерсет томился в плену все рождественские праздники, хотя есть свидетельства того, что он все еще поддерживал связь с внешним миром. Например, он обменивался письмами со своим племянником Яковом II Шотландским, который отправил к дяде гонца с запросом о его состоянии. Один из ответов Сомерсета наводит на мысль, что его заключение в тюрьму было сделано для его же безопасности, хотя от кого именно — неясно:

Я сердечно благодарю короля Шотландии за добрую любовь и привязанность, которую он питает ко мне, своему дяде. Что же касается моего пребывания в лондонском Тауэре, то это было сделано по приказу лордов королевства, что, как я понимаю, было заботой о безопасности моей персоны[557].

Тем временем 19 января 1454 г. Джон Стодели сообщил, что у находящегося в тюрьме герцога есть "соглядатаи в каждом доме лордов этой земли, некоторые — как братья, некоторые — как корабельщики, взятые на море, а некоторые — иным образом, которые докладывают ему обо всем, что они видели или что касалось заключенного герцога". В отчете Стодели также описывалось, как люди Сомерсета заняли все жилые помещения вокруг Тауэра, в том числе на Темз-стрит, Март-Лейн, Сент-Кэтрин и Тауэр-Хилл, предположительно, чтобы предотвратить попытки убийства Бофорта, как это случилось с лордом Сэем в 1450 году и архиепископом Садбери во время крестьянского восстания в 1381 году[558]. У герцога могли быть десятки врагов, но он по-прежнему сохранял привязанность своей верной родни.

В связи с болезнью короля было восстановлено коллегиальное правление, и теперь вместо Сомерсета политикой руководил герцог Йорк. Однако королева Маргарита с подозрением относилась к намерениям герцога относительно трона, и хотя нет никаких доказательств того, что Йорк в этот период жаждал короны, недоверчивость королевы была результатом ее воспитания. Ее отец Рене Анжуйский провел большую часть своей взрослой жизни в борьбе за наследство и не раз попадал в плен к своим врагам, терпя финансовое разорение, оплачивая армии и выплачивая выкупы. Большую роль в детстве Маргариты сыграли ее мать Изабелла Лотарингская и бабушка по отцовской линии Иоланда Арагонская. Обе женщины заменяли ей отца во время его различных отлучек, в результате чего Людовик XI, преемник Карла VII, позже заметил, что его бабушка Иоланда воспитала "мужское сердце в женском теле"[559]. Для кузины Людовика Маргариты, которая имела в своих предках таких женщин, как Элеонора Аквитанская и императрица Матильда, женщина, правящая от имени своего мужа, была явлением логичным и даже естественным. Она была предана своему мужу, который доказал свою доброту и верность, и считала, что после заключения Сомерсета в тюрьму она была единственным человеком, способным действовать в интересах короля и их сына принца Эдуарда.

Поэтому в начале 1454 года Маргарита предприняла отчаянную попытку взять власть в свои руки, выдвинув пять статей, которые, как она надеялась, будут приняты Советом, "первая из которых гласит, что она желает получить власть над этой землей". Напористая королева также потребовала права назначать канцлера, казначея и хранителя Тайной печати, а также на любые церковные должности[560]. Неудивительно, что она получила вежливый, но твердый отказ. Англия XV века, похоже, не была готова к женщине-правительнице, пусть даже временной. То, что Маргарита была француженкой, конечно, не помогло ее делу, как и тот факт, что она была причастна к спорной передаче Мэна и Анжу.

Когда 15 февраля 1454 года Парламент собрался вновь, необходимо было принять определенное решение об управлении королевством. Прошло шесть месяцев с тех пор, как король заболел, и не было никаких признаков того, что он выздоровеет в ближайшем будущем. 15 марта в Виндзорском замке пятимесячный принц Эдуард был провозглашен принцем Уэльским и герцогом Корнуолльским, что стало официальным признанием его статуса как наследника престола. Запланированная инвеститура должна была убедить Маргариту в положении ее сына, так как 27 марта, "по совету и с согласия духовных и светских лордов и простонародья Англии", герцог Йорк был назначен протектором Англии[561].

Йорк осторожно заявил, что его назначение произошло по решению Парламента, а не его самого, поскольку он опасался обвинений в незаконном присвоении королевской власти. Для пущей убедительности Ричард заявил, что у него "нет достаточных сил, умения и способностей, чтобы взять на себя эту странную должность Протектора и Защитника этой земли",[562] хотя, несмотря на такое внешнее смирение, он с радостью принял эту роль, а вместе с ней и контроль над королевством.

Одним из первых действий Йорка было назначение нового канцлера, так как эта должность, оставалась вакантной после смерти в марте кардинала Кемпа. Канцлером стал шурин герцога Ричард Невилл, граф Солсбери, который занял этот пост 2 апреля, подражая при этом двум своим дядям по материнской линии — Томасу и Генри Бофорту[563]. Солсбери, и его сын граф Уорик, были амбициозны сверх меры, и канцлерство оправдало решение Невиллов связать себя с мужем Сесилии Невилл. Йорк, со своей стороны, получил капитанство в Кале, которое он отобрал у Сомерсета, и вернул себе лейтенантство в Ирландии[564].

Мало кто сомневался, что Йорк теперь был самой влиятельной фигурой в королевстве, хотя, несмотря на падение Сомерсета, он решил быть беспристрастным защитником, занимая бесстрастную позицию в спорах и петициях и пытаясь восстановить закон и порядок. Те, кто был тесно связан с предыдущим режимом, такие как герцог Бекингем и единоутробные братья короля Тюдоры, даже были включены в состав Совета, и налаживали рабочие отношения с Йорком.

Конечно, не все были в восторге от нового режима. Сомерсет все еще находился в заключении, королева негодовала в Виндзоре, а на севере зять Йорка Генри Холланд, герцог Эксетер, пытался поднять народ на восстание против протектора. Эксетер считал, что его несправедливо обошли вниманием при выборе протектора в пользу его тестя, и нашел сторонников для своего недовольства в семье Перси, которые также чувствовали себя обойденными в пользу, своих соперников, Невиллов. Йорк отреагировал решительно: после многочисленных писем с требованием прекратить подстрекательство к мятежу, 24 июля, Эксетера был задержан и заключен в тюрьму в замке Понтефракт[565]. Когда два герцога из рода Ланкастеров оказались в тюрьме, а король все еще был недееспособен, положение Йорка еще более упрочилось, и он воспользовался случаем, чтобы осуществить свой план по привлечению Сомерсета к суду за государственную измену.

28 июля 1454 года Норфолку было отправлено письмо с просьбой явиться на заседание Совета 28 октября, где, как надеялись, он "оправдает задуманные нами дела против Сомерсета", позволив Йорку "разбираться в этих делах в соответствии с законом и разумом". Повестку с вызовом подписали Томас Буршье, новый архиепископ Кентерберийский, епископы Винчестерский и Элийский, кузен Сомерсета Солсбери, а также лорды Буршье, Дадли и Грей. Имя Йорка заметно отсутствовало, но можно не сомневаться, что его рука направляла все эти дела из-за кулис[566]. Знание об этом вызове могло побудить Уильяма Пастона написать своему брату Джону в том же месяце, чтобы сообщить, что Сомерсет "сидит в тюрьме, причем в худшем состоянии, чем когда-либо". Неясно, относилось ли это к физическому или политическому состоянию герцога, но в любом случае положение Сомерсета было явно опасным[567].

Как бы то ни было, октябрьское заседание Совета прошло, а Сомерсет продолжал томиться в тюрьме, не имея никаких ближайших перспектив на освобождение или суд. Можно только представить себе его состояние, когда он метался по своим покоям в Тауэре, не зная своей судьбы, в то время как Йорк властвовал над всей Англией. Встречая второе Рождество подряд в стенах королевской крепости, Сомерсет, возможно, даже молился о святом чуде. Возможно, Бог услышал мольбы Эдмунда Бофорта, потому что в Рождество 1454 года король Генрих VI пришел в себя.

* * *

Кататонический ступор Генриха длился около пятнадцати месяцев, за это время Йорк прочно укрепил свои позиции во власти, и даже, в ноябре 1454 года, инициировал обширную программу реформ, которая, к негодованию королевы Маргариты, сократила штат королевского двора. Теперь очнувшийся король, ошеломленный новостями о рождении сына и заключении Сомерсета и Эксетера в тюрьму, возобновил контроль над государственными делами, официально отстранив, 9 февраля 1455 года, Йорка от должности протектора и лишив разгневанного герцога лейтенантства в Ирландии и капитанства в Кале. 7 марта союзник Йорка Солсбери также был вынужден отказаться от поста канцлера.

В любое другое царствование возвращение короля к управлению страной после продолжительной болезни вызвало бы радость, но, как показали последующие события, в данном случае это оказалось худшим, что могло случиться с народом Англии. За девять месяцев правления Йорк привык к власти, как и его сторонники, возвысившиеся вместе с ним, и герцогу было нелегко принять свое внезапное увольнение. Он почувствовал вкус власти и не желал с ней расставаться. Эдмунд Бофорт, напротив, 7 февраля был освобожден из Тауэра и стремился не только вернуть себе былое положение, но и отомстить Йорку. Было очевидно, что оба герцога уже не смогут примириться.

На заседании Совета в Гринвиче 4 марта Сомерсет горько посетовал на свое длительное заключение "на год, десять недель и больше" перед аудиторией, в которую входило большинство духовенства и знати королевства, включая самого Йорка. Он демонстративно заявил, что его держали "без всякого разумного основания или законного процесса", добавив, что "нет ни одного законного повода или дела, которое было бы справедливо выдвинуто против него". Сомерсет был неумолим, смело заявив:

Если кто-либо из людей обвинит его в чем-либо, порочащем его репутацию или личные качества, он в любое время и в установленном порядке готов выполнять все те действия, которые должен выполнять рыцарь в соответствии с законом и рыцарским достоинством.

Короче говоря, Сомерсет был готов вызвать любого недоброжелателя на поединок, что явно свидетельствовало о том, что он искренне отвергал обвинения в измене своему королю. Можно было бы избежать многих неприятностей, если бы Йорк решился принять такой вызов. Король, со своей стороны, объявил Сомерсета "своим верным и добросовестным подданным и кузеном, который оказывает ему верную, хорошую и приятную службу", после чего добавил: "И никто не должен говорить ничего против этого, и да будет всем известно и понятно, что он к нему так относится"[568]. В одно мгновение Эдмунд Бофорт был формально и публично оправдан от обвинений в любом изменническом поведении.

Нерешительность Йорка в вопросе о том, чтобы судить и казнить своего соперника в отсутствие короля, принесла свои плоды. Сомерсет был восстановлен в своих должностях, а Йорк был выведен из состава Совета, который он контролировал почти год. Было ясно, что отношения между двумя герцогами уже не спасти, они не могли сосуществовать. Ни один из них не желал уступать главенство другому. Король, как всегда, отреагировал нерешительно: он обязал обоих заплатить по 20.000 марок и, "касаясь всех действий, жалоб, споров, требований, и так далее между сторонами", назначив дату арбитража на 20 июня 1455 года[569].

Однако у Йорка были другие планы. Он удалился в свои владения на севере и стал обдумывать, как окончательно отстранить Сомерсета от дел, поскольку тот, как отметил миланский посол, после своего освобождения из Тауэра, "правил как обычно"[570]. Переубедить короля, не желавшего ничего слушать, было уже невозможно. Но в отличие от 1450 и 1452 годов, Йорк больше не был одинок; он был уверен в поддержке со стороны двух графов из рода Невиллов, которые также вернулись на север вместе со своим родственником. Решение Солсбери и Уорика поддержать Йорка было связано как с их собственными интересами, так и с реализацией плана герцога по реформам.

Отношения между семьями Невиллов и Перси в последние годы сильно обострились, обе группировки боролись за господство на севере. Брак Элеоноры, дочери Ральфа Невилла и Джоанны Бофорт, с Генри Перси, 2-м графом Нортумберлендом, не смог разрешить эту проблему. Соперничество обострилось в августе 1454 года, когда один из сыновей Солсбери, Томас Невилл, женился на Мод Стэнхоуп, наследнице ее дяди Ральфа Кромвеля, 3-го барона Кромвеля. Перси были возмущены этим браком, поскольку он ставил Невиллов перед перспективой наследования замка Рессл, традиционного оплота Перси, который сейчас находился в руках Кромвеля. В ответ Томас Перси, 1-й барон Эгремонт и второй сын Нортумберленда, напал на кортеж Невиллов под Хьюорт-Мур близ Йорка, когда те возвращались в Шериф-Хаттон со свадьбы. Хотя убитых не было, эта стычка ознаменовала момент, когда вражда между Перси и Невиллами приобрела смертельно опасный характер. С точки зрения Бофортов, инцидент в Хьюорте ознаменовал собой любопытный момент, когда внук Перси от Джоанны Бофорт напал на ее сына и внуков Невиллов. После серии нападений в течение следующего года Невиллы отомстили за Хьюорт 31 октября 1454 года, когда Томас и Ричард Перси были захвачены Томасом Невиллом во время очередной стычки у Стэмфорд-Бридж. Оба были заключены в замке Миддлхэм.

Тем временем Уорик и Йорк укрепили свой союз, так как имели общего врага в лице Эдмунда Бофорта. Вражда Уорика с кузеном Бофортом возникла главным образом из-за спора о сложном разделе огромного наследства Диспенсеров-Бошанов, которое включало в себя несколько высокодоходных земель, сосредоточенных в Мидлендсе, Уэльских марках и Южном Уэльсе, и с которым их связывала сложная сеть браков. Жена Сомерсета Элеонора была одной из трех дочерей Ричарда Бошана, 13-го графа Уорика, от его первого брака с Елизаветой Беркли. После смерти Елизаветы граф женился на Изабелле Диспенсер, от чего у него родилось еще двое детей, Генри и Анна, причем первый, в 1439 году, унаследовал графский титул своего отца как единственный наследник мужского пола, став 14-м графом Уориком. Генри Бошан, возведенный в герцоги в 1445 году, вступил в брак с Сесилией, дочерью графа Солсбери, и после его смерти в 1446 году титул и владения перешли во владение их двухлетней дочери Анне, 15-й обладательнице графского титула. Как и ее отец, Анна недолго владела наследством Бошанов, умерев в возрасте пяти лет.

После смерти Анны возникла некоторая путаница в вопросе о том, кто должен наследовать графство и маноры, поскольку у ее отца было три старших единокровных сестры, включая графиню Сомерсет, и одна младшая родная сестра — Анна, которая также вышла замуж за младшего Ричарда Невилла. Решение о пожаловании Ричарду графства было принято в июне 1449 года, и новый 16-й граф предъявил права на владение большей частью наследства Бошанов, воспользовавшись тем, что Сомерсет служил в Нормандии и поэтому не мог лично вмешаться.

Бофорт яростно протестовал против этого решения, положив начало ожесточенной вражде между двумя людьми, которая лишь подтолкнула Уорика в объятия герцога Йорка. Летом 1453 года король неразумно разрешил Сомерсету взять под опеку половину маноров Диспенсеров в лордстве Гламорган, что, естественно, вызвало яростное сопротивление Уорика. Граф был вызван в Совет 21 июля, чтобы ответить на обвинения в том, что он потворствовал "противозаконным большим сборищам, конгрегациям и собраниям" в Кардифе и Коубридже, чтобы противостоять людям Сомерсета, с приказом немедленно прекратить это[571]. На самом деле король уже направлялся в Южный Уэльс в августе 1453 года, чтобы лично утвердить свою власть в этом регионе, когда заболел в Уилтшире, оставив земельный спор нерешенным, а вражду между Уориком и Сомерсетом непогашенной.

Тем временем королевский двор планировал на лето перебраться из Лондона в Ковентри и объявил о созыве Большого Совета, который должен был собраться в Лестере 21 мая 1455 года, чтобы обсудить недавние политические неурядицы. Ричард Йорк и его союзники с сомнением отнеслись к участию в Совете собираемому в центре ланкастерских владений, ожидая, что его участники попытаются добиться их гибели, а не беспристрастно разрешить спор с Сомерсетом. Ранее герцог Глостер уже стал жертвой ловушки в Бури-Сент-Эдмундс в 1447 году, и Йорк не хотел попасть в такую же ситуацию. В любом случае, он не собирался примиряться со своим соперником Бофортом, которого он был намерен уничтожить раз и навсегда.

Йорк и Невиллы, объединив свои значительные ресурсы, быстро собрали отряд численностью около 2.000 человек и вместе целенаправленно двинулись на юг, обойдя Лестер, а 20 мая разбили лагерь у Старой Северной Дороги (Old North Road) в Ройстоне, Хартфордшир. Король, готовившийся покинуть Вестминстер, чтобы отправиться со своим двором в Мидлендс, был проинформирован об этом походе и отправил герцогу и двум графам приказ распустить свои войска, кратко напомнив Ричарду, в частности, о его публичной клятве у собора Святого Павла тремя годами ранее, которая включала конкретное обещание никогда "не устраивать беспорядков и не собирать своих людей" без согласия короля[572]. Йоркисты подтвердили свою лояльность, но упорно отстаивали свое право вооружаться для защиты от врагов, которые, как они утверждали, настраивали короля против них. Сомерсет, в частности, снова был назван изменником.

Эдмунд Бофорт, должно быть, смотрел на происходящее с тревогой, опасаясь не только за свое политическое положение, но, возможно, даже и за свою жизнь. Разумно ли было ожидать, что король продолжит игнорировать призывы Йорка арестовать Сомерсета, особенно когда герцог готов был прибегнуть к оружию, чтобы добиться своего? В какой момент Генрих решит покончить с беспорядками и обречет своего верного слугу на судьбу, подобную той, что постигла Саффолка в 1450 году? Генрих был весьма уступчивым монархом, и если бы Йорк смог надавить на короля, то возможно, его удалось бы убедить пожертвовать Сомерсетом ради общего блага.

Разумеется, могло быть и обратное. Ничто не указывало на то, что Генрих VI был способен изменить свою приверженность к кузену Бофорту, который мог также рассчитывать на дружбу королевы, ставшей грозным союзником. Среди лордов также не было единого мнения по поводу смещения Сомерсета, протесты исходили в основном от членов Палаты Общин и тех немногих дворян, которые перешли на сторону Йорка. Сомерсет уже отразил несколько нападок со стороны Йорка, и хотя продвижение последнего на юг во главе армии было самым серьезным из всех, Эдмунду можно было простить его самонадеянность. Его главенствующее положение, как всегда, зависело от короля, и если Генрих VI не бросит своего родственника при виде армии Йорка, то статус Сомерсета как главного королевского советника был ему обеспечен.

21 мая армия Йорков достигла Уэра, откуда королю было отправлено еще одно письмо, в котором к Генриху VI смиренно обращались как к "самому христианнейшему королю, высокородному и дорогому государю и нашему самому высочайшему и суверенному господину". Йорк старался избегать любых выражений, которые могли бы быть истолкованы как изменнические, хотя его настроение, вероятно, было серьезным; Ричард все еще не собирался свергать короля, а просто хотел удалить от него Сомерсета. В письме йоркисты выражали "наше большое сожаление", за то, что придворные во главе с Бофортом "держат под присмотром нашего господина короля" и игнорируют его "истинных и покорных лордов". Йорк умолял короля больше не "доверять греховным, злонамеренным и мошенническим интригам и доносам наших врагов"[573]. Неизвестно, дошло ли это письмо до Генриха; возможно, Сомерсет или другой человек из окружения герцога перехватил его до того, как оно попало к впечатлительному королю.

Йорки и Невиллы продолжили свой поход на запад и к утру следующего дня, 22 мая 1455 года, расположились лагерем к востоку от Сент-Олбанс, преградив королевскому кортежу дальнейший путь. Король Генрих выехал из Вестминстера двумя днями ранее с большим количеством знати — кроме Сомерсета, его сопровождали герцог Бекингем, графы Пембрук, Нортумберленд, Девон, Стаффорд и Уилтшир, лорды Клиффорд, Дадли и Роос, а также множество других рыцарей и королевских слуг.

Вместе с Сомерсетом путешествовал его старший сын Генри Бофорт, которому было всего около девятнадцати лет. Предположительно, это считалось идеальной возможностью для наследника Бофорта увидеть внутреннюю жизнь королевского двора и наладить отношения с его членами, не говоря уже о редком шансе насладиться длительной поездкой под личным руководством отца. К несчастью для Бофортов, "ярость, злость и зависть", которые назревали между Йорком и Сомерсетом, вот-вот должны были разразиться "большим и жарким пламенем открытой войны и гнева"[574]. Мысли о какой-либо нежности между отцом и сыном отошли на второй план, как только армия Йорка угрожающе появилась на горизонте.

Поскольку конфронтация была неизбежна, король поручил Бекингему посетить лагерь йоркистов и умолять их воздержаться от насилия. Хотя Йорк и Солсбери были его родными братьями, мольбы Бекингема остались без внимания, а сам Йорк заявил, что не собирается отступать. Ответ короля на такое вызывающее упрямство был нехарактерно яростным:

Ни один человек, какого бы он ни был статуса, состояния или положения, не заставит меня отступить, и что либо переменить в моем собственном королевстве.

Наказание для йоркистов, если они будут продолжать упорствовать, было ясным: Генрих намеревался "уничтожить их всех до одного, и они будут схвачены, повешены и четвертованы"[575].

Это было смелое заявление, и, возможно, оно исходило от деятельного Сомерсета, а не от обычно пассивного монарха, который, несмотря на все свои предполагаемые угрозы, всегда предпочитал мирный исход насилию. Тем не менее, приказ был отдан от имени Генриха, и игнорирование его было равносильно измене. Для защиты короля улицы города были перекрыты баррикадами, которые защищали войска верные Ланкастерам под командованием герцога Бекингема, а не Сомерсета, выбор которого был бы провокационным. Большое внимание также было уделено воротам на Сопвелл- и Шропшир-лейн, двух узких улицах, ведущих из центра города к лагерю йоркистов. Знамя короля было поднято возле королевского шатра на улице Святого Петра, в тени церкви, давшей название улице.

Атака, йоркистов, была внезапной и нанесла сокрушительное поражение плохо подготовленным ланкастерским войскам. После трех часов бесплодных переговоров Йорк был раздосадован отсутствием прогресса, и поэтому около одиннадцати часов утра отдал приказ своим людям, и те двинулись в город, быстро заполняя узкие улочки и прорывая импровизированные укрепления, выстроенные королевскими солдатами под командованием лорда Клиффорда. Хотя баррикад оказалось достаточно, чтобы остановить людей Йорка и Солсбери, участок на востоке города остался без защиты, и предприимчивый двадцатипятилетний граф Уорик воспользовавшись ограниченностью сил ланкастерцев, и пробравшись незаметно через сады с небольшим, но отборным отрядом своих лучших солдат, вышел в центр города.

Основная часть ланкастерской армии находилась на рыночной площади и улице Святого Петра, и многие из солдат были без шлемов и доспехов, когда Уорик и его люди набросились на них, "убивая всех, кто попадался под руку", а испуганные горожане разбегались во все стороны, чтобы избежать кровопролития[576]. Аббат Уитхэмстед позже утверждал, что видел, как один человек упал "с выбитыми мозгами, другой — со сломанной рукой, третий — с перерезанным горлом, четвертый — с пробитой грудью", и добавил, что "вся улица была усеяна мертвыми телами"[577].

При виде того, как люди Уорика прорубают себе путь сквозь королевские войска, сердце Сомерсета, ненадолго, дрогнуло, и он в спешке укрыться в в одном из домов. Не имея практически никаких шансов на спасение и не желая попадать в плен, который неизбежно закончится казнью, Эдмунд мужественно вышел из дома и попытался пробиться на главную улицу, зарубив мечом несколько человек, прежде чем был окружен превосходящим числом врагов. Как королевский герцог, Сомерсет был хорошо узнаваем в своих дорогих доспехах, вероятно, покрытых сюрко или табардом с династическим королевским гербом, окаймленным сине-белой каймой. Окружавшие его ближайшие соратники также выделялись сине-белыми одеяниями с диагональными перевязями, на каждой из которых были вышиты значки Бофорта, такие как порткуллиса и пятнистая пантера. Эти символы Бофорта теперь представляли собой мишень для солдат, противостоявших Сомерсету, которые бросались на герцога с оружием в руках, пока он не пал под ударами, по словам Эдварда Холла, "под знаком замка"[578].

Писавший чуть менее века спустя, и черпавший сведения из English Chronicle составленной менее чем через пятнадцать лет после битвы и повествующей о том, как Сомерсет "услышал предсказание о том, что он должен умереть под замком", Эдвард Холл упоминает, что герцога предупреждали "избегать всех замков". Хотя Эдмунд опасался бывать в королевском Виндзорском замке, констеблем которой он оставался до самой смерти, в конечном итоге он пал в Сент-Олбанс, рядом с домом "похожим на замок"[579]. Это пророчество было обыграно в пьесе Шекспира Генрих VI, часть II, когда некий дух советует герцогу избегать замков, а в XIX веке появилось предположение, что Эдмунд консультировался с печально известной "Ведьмой Ока" Марджери Журдемейн, которая аналогичным образом напророчила ему быть убитым возле замка[580].

По мере того как весть о гибели Сомерсета распространялась в королевских войсках, бой постепенно затих, хотя и не раньше, чем Уорик приказал своим лучникам обстрелять королевскую охрану, ранив при этом Бекингема и оставив короля "раненным выстрелом из лука в шею"[581]. Эта бешеная атака длилась едва ли полчаса, к концу которого Генри Перси, 2-й граф Нортумберленд, и Томас, лорд Клиффорд, лежали мертвыми рядом с Сомерсетом. Сын Бофорта, молодой Генри, выжил, хотя и был "сильно ранен" и "уложен в телегу"[582]. Это была оглушительная победа йоркистов, которые выполнили свои угрозы уничтожить своих главных врагов одним махом.

Эдмунд Бофорт провел всю свою взрослую жизнь на переднем крае либо войны, либо политики, а зачастую участвуя и в том и в другом одновременно. Он был достаточно успешным полководцем во Франции, способным процветать там, где два его брата погибли, а третий попал в опалу. Его усилия по отражению бургундских атак на Кале в середине 1430-х годов были широко известны, как и взятие Арфлёра в октябре 1440 года. Неудачная оборона Руана и Кана в 1449 и 1450 годах вызвала обвинения в трусости и некомпетентности со стороны более поздних историков, однако смелые военные предприятия Сомерсета и его готовность возглавлять рейды на вражескую территорию, кажется, не соответствуют такой характеристике.

Сдача Эдмундом нормандских городов была скорее прагматичной, чем бесчестной; его брат Джон был финансово истощен двумя десятилетиями французского плена, а скудное наследство едва позволяло содержать растущую семью, поэтому его быстрая капитуляция была вызвана скорее чувством самосохранения, чем врожденной слабостью. Кроме того, он не побоялся заполнить собой политический вакуум оставшийся после жестокого убийства Саффолка в 1450 году. Сомерсет наверняка знал, что неизбежно станет мишенью для лишенного земель дворянства и непокорных парламентариев, но тем не менее упорствовал, став констеблем Англии и капитаном Кале и фактически возглавив правительство. Такое решительное упрямство, характерное когда-то для его дяди, кардинала Бофорта, в конечном итоге привело его к гибели. Роковая ошибка Сомерсета заключалась в том, что другие, обоснованно или нет, считали, что он "относится к королю и его королевству так, как ему хочется"[583]. Королевские фавориты, обладавшие значительной властью в средневековой Англии, не часто заканчивали лучше.

Если намерение Йорка состояло в том, чтобы убить Сомерсета, то в то майское утро 1455 года он достиг своей цели при самых кровавых обстоятельствах. После гибели Эдмунда Бофорта для него не было препятствий к возвращению к власти. Йорк долго и безуспешно пытался уничтожить своего соперника политическими методами и в конце концов, для достижения своей цели прибег к насилию, зная, что, какими бы ни были последствия, дело будет сделано. Это был возмутительный, вызывающий раскол в обществе и бесспорно предательский поступок, независимо от того, как позже дом Йорков пытался его оправдать. Йорк сознательно решил пренебречь приказом короля и взять закон в свои руки, хотя действовал не один. Солсбери и Уорик также пребывали в триумфальном настроении, ведь если среди погибших окажется и патриарх рода Перси, их господство на севере страны отныне будет неоспоримым. На следующее после битвы утро ликующая троица отправилась в Лондон с королем Генрихом в обозе. Создавшееся положение было ясным: Генрих остается королем, но именно они теперь управляют королевством и диктуют политику. Недолговечное правление Бофорта закончилось.

Хотя Йорк и его соратники Невиллы должны нести полную ответственность за то, как развивались события в Сент-Олбанс, их действия отчасти были результатом того, что слабый король более десяти лет позволял править за себя сменяющим друг друга советниками в ущерб другим, возможно, более достойным личностям. К весне 1455 года Генрих VI был уже не ребенком и даже не неопытным монархом-подростком, а тридцатитрехлетним мужчиной, который был королем почти всю свою жизнь. В том же возрасте его отец завоевал Нормандию, а дед узурпировал трон. Если Генрих V и Генрих IV были мужественными, полководцами, над которыми никто не властвовал, то их сын и внук был, мягко говоря, слабым потомком.

Возможно, Генрих VI, и был добрым, порядочным и набожным человеком, но он точно не был авторитетным правителем, который был необходим в период серьезных потрясений. Он не проявил никакой инициативы в продолжении войны во Франции, озлобил нескольких знатных дворян, вмешавшись в устоявшийся порядок старшинства, и, что особенно важно, не проявил никакой политической дальновидности, когда столкнулся с несколькими личными конфликтами между своими самыми высокопоставленными магнатами. Более сильный король пресек бы надменное поведение Йорка, а также проследил бы за тем, чтобы такие советники, как Саффолк и Сомерсет, не преступали границы дозволенного. И друзья, и враги пользовались покладистым и щедрым характером короля, и их выгода обернулась огромной бедой для всей Англии. Битва при Сент-Олбанс была лишь первой из череды сражений, которые происходили на территории Англии в течение следующих тридцати лет, и всего этого можно было легко избежать, если бы Генрих просто проявил большую личную ответственность за судьбу своего королевства.

Эдмунд Бофорт был последним остававшимся в живым потомком своего отца Джона Бофорта. Из его братьев Генри погиб при осаде Руана в 1418 году, Томас скончался в 1431 году, а Джон — в 1444 году. Две его сестры, Джоанна, королева Шотландии, и Маргарита, графиня Девон, умерли в 1445 и 1449 годах соответственно, хотя кровь Бофортов сохранилась в их потомстве от Стюартов и Куртене.

Тело Эдмунда забрал Джон Уэтэмстед, старый аббат Сент-Олбанс, и герцога быстро похоронили в Часовне Леди (Богоматери), по иронии судьбы, недалеко от часовни великого противника Бофортов, Хамфри Глостера. Для человека, который некоторое время фактически правил Англией, не было изготовлено ни гробницы, ни надгробного изваяния, ни мемориальной доски, хотя всего два года спустя король приказал трем лидерам йоркистов выделять аббатству 45 фунтов стерлингов в год на вечное проведение месс за души тех, кого они так безжалостно убили[584].

Для следующего поколения Бофортов, представленного многочисленными отпрысками Эдмунда и наследницей Джона леди Маргаритой, будущее было неопределенным, поскольку королем управлял непримиримый враг их семьи, а поддержку ему оказывали два графа из рода Невиллов, в венах которых, по иронии судьбы, текла кровь Бофортов. Единственным возможным вариантом для них было перегруппироваться, перестроиться и попытаться потихоньку восстановить прежнее положение своей семьи. Возможно, со временем сыновья Эдмунда даже смогут отомстить дому Йорков за то, как их отца убили под вывеской гостиницы с изображением замка. Этого нельзя было забыть и простить.

22

Чума междоусобицы

1456–1460 гг

События в Сент-Олбанс совершенно опустошили род Бофортов. Их лидер, человек, на которого они рассчитывали как на руководителя и защитника, был убит на улице города, а его девятнадцатилетний наследник Генри Бофорт, новый герцог, был тяжело ранен. Характер ранений Генри неясен, но их оказалось достаточно, чтобы потребовалась повозка, чтобы увезти его с места кровавой битвы. Однако он полностью выздоровел и со временем снова встал во главе армии.

Поскольку в 1455 году юный герцог по закону страны был несовершеннолетним, после Сент-Олбанс он был передан под опеку своего кузена Уорика, которому также было поручено составить акт о смерти его отца[585]. Генри не имел права голоса, но, судя по его дальнейшим действиям, он вряд ли был покорным подопечным. 18 июля 1455 года контролируемый йоркистами Парламент принял провокационный билль, который возлагал вину за события в Сент-Олбанс на Эдмунда Бофорта, оправдывая тем самым засаду, устроенную Йорком на королевскую армию. Акт, составленный от имени сговорчивого короля, обвинял Бофорта, а также двух менее значимых лиц по имени Томас Торп и Уильям Джозеф в намерении причинить "вред и уничтожить наших истинных, верных и любимых кузенов", а именно лидеров йоркистов. В акте также утверждалось, что Бофорт, который "провоцировал и подстрекал" Генриха VI против Йорка, скрывал письма герцога посланные королю перед битвой, препятствуя любой реальной попытке заключения мира и мешая Ричарду получить "благосклонность и милость" своего короля[586].

Эдмунд Бофорт был уже не в состоянии защитить себя, так как был мертв, а бывшие союзники не желали выступать за него против Йорка, который теперь безраздельно властвовал в английской политике. Для пущей убедительности Хамфри, герцог Глостер, давний противник Бофортов, был объявлен истинным слугой короля, а йоркисты устроившие резню в Сент-Олбанс были официально помилованы. Убийство Сомерсета, таким образом, осталось безнаказанным. Перед роспуском Парламента Йорки и Невиллы дали клятву служить и защищать короля, совершенно позабыв о ране на шее, полученной Генрихом VI в кульминационный момент недавней битвы. В то время как король выглядел восхитительно снисходительным, юный Генри Бофорт кипел от ярости. История переписывалась или, по крайней мере, искажалась победителями, и он мало что мог с этим поделать.

Новый герцог Сомерсет еще больше разгневался, когда должности его отца были перераспределены между теми, кто был виновен в его смерти. В августе Уорик был назначен капитаном Кале, а Йорк констеблем Англии. Последний также получил некоторые из мелких должностей Эдмунда Бофорта, такие как констебльство в замках Кармартен и Аберистуит в западном Уэльсе. Должность констебля Виндзорского замка, тем временем, перешла к брату Солсбери Уильяму, лорду Фоконбергу. Наконец, в ноябре Йорк был вновь назначен протектором[587]. Переворот йоркистов казался завершенным.

Однако принудительное пребывание Генри Бофорта под опекой Уорика, как и протекторат Йорка, оказалось недолгим. Поскольку король не был, как прежде, физически или умственно недееспособным, авторитет Йорка как правителя был подорван, а его поддержка петиции Палаты Общин о принятии обширного Act of Resumption оказалась непопулярной среди его коллег-лордов. 25 февраля 1456 года, по просьбе дворянства, а также в связи с угрозой конфискации доходов от герцогства Ланкастер, и ликвидации колледжей в Итоне и Кембридже, Генрих VI выступил в Парламенте, что привело к отставке Йорка с поста протектора. Ричард остался главным советником, но влияние, которым он обладал, впоследствии значительно уменьшилось. Можно предположить, что примерно в это же время Сомерсет был возвращен под опеку своей матери Элеоноры, поскольку 8 марта вдовствующая герцогиня получила из королевской казны ренту в 200 фунтов стерлингов в год на содержание сына в период его несовершеннолетия[588].

Даже после тридцати четырех лет правления Генрих VI оставался сторонним наблюдателем, когда речь заходила о деятельности правительства, а ответственность за поддержание ланкастерского режима постепенно перешла к королеве. По инициативе Маргариты, в августе 1456 года, королевский двор вновь покинул Лондон, завершив, таким образом, тактическое отступление в Мидлендс, которое в предыдущем году было прервано в Сент-Олбанс. Молодой Сомерсет, стремясь заполнить пустоту, образовавшуюся после смерти отца, поклялся в верности Маргарите и нашел родственную душу в лице Генри Холланда, герцога Эксетера, который в 1454 году отверг власть своего тестя Йорка и возглавил восстание на севере страны.

На 10 октября в Ковентри, в центре ланкастерских владений, было назначено заседание Большого Совет. Сомерсет прибыл на свое первое значительное политическое собрание во всеоружии, предположительно готовясь к противостоянию с Йорком, Уориком и Солсбери. Однако, по какой-то неосторожности, свита Сомерсета спровоцировала городскую стражу, в результате чего между ними вспыхнула "изрядная потасовка", "встревожившая всех лордов в окрестностях". Стычка, в результате которой погибли два или три стражника, прекратилась только после того, как зазвонили городские колокола, что побудило герцога Бекингема, обладавшего гораздо большей вооруженной свитой, чем обе стороны, вмешаться и успокоить возмущенных горожан, прежде чем они успели перебить небольшую свиту Сомерсета[589]. Неясно, как молодой герцог сумел вызвать такие неприятности в городе, в общем симпатизировавшем ланкастерцам. Генри едва исполнилось двадцать лет, и он был еще неопытен в руководстве, а его рассудительность, возможно, была затуманена всепоглощающей ненавистью к йоркистам.

Однако Сомерсет не успокоился и на заседании Совета его пришлось удерживать от физической расправы над Йорком, а в декабре Генри столкнулся в Лондоне с младшим братом Уорика Джоном Невиллом, и между ними возникли "дисгармония и нелюбовь". Мэр, стремившийся избежать насилия в своем городе, приказал своим людям патрулировать улицы, чтобы не случилось ничего плохого[590].

Вызывающее поведение Генри Бофорта становилось неподобающим и неприемлемым для высокопоставленного пэра. Кроме того, оно грозило свести на нет все попытки примирить враждующих аристократов королевства. Однако, разве можно винить Сомерсета в том, что он жаждал немедленного возмездия, став свидетелем смерти своего отца и сам получивший тяжелые ранения? Конечно, и йоркисты не сидели сложа руки, так, в августе 1456 года двое из сторонников Йорка, Уильям Герберт, 1-й граф Пембрук, и Уолтер Деверо, захватили в плен и заточили в замок Кармартен единоутробного брата короля и мужа двоюродной сестры Сомерсета, Эдмунда Тюдора, графа Ричмонда, который, несколько месяцев спустя, умер там при невыясненных обстоятельствах. Кажется правдоподобным, что попытка Сомерсета разобраться с Джоном Невиллом была отчасти вызвана кончиной Тюдора.

Казалось, король и Совет мало что могли сделать, но они все же попытались успокоить молодого герцога 1 марта 1457 года, когда, будучи "почти совершеннолетним", Сомерсет получил разрешение вступить во владение своими манорами "без доказательства возраста"[591]. Одним из его первых действий был отказ от унаследованной доли в богадельне кардинала Бофорта в Винчестере, которую он передал епископу Уильяму Уэйнфлиту, не имея времени продолжать благотворительные начинания своего двоюродного деда[592]. Тем временем, 26 сентября, Сомерсет поручили свое первое назначение на должность управляющего городом Саутгемптон и его окрестностями, а 14 октября он стал констеблем замка Кэрисбрук и лейтенантом короля на острове Уайт — обе эти должности когда-то занимал его отец[593]. Эти назначения, стали ответом на разрушительный набег французов на Сандвич в августе, и теперь Генри было поручено организовать защиту побережья графства Дорсет от новых нападений.

Однако исполнение новых обязанностей не смогло отвлечь наследника Эдмунда Бофорта от попыток отомстить за смерть отца. Во время одного из визитов Уорика в Лондон, 5 ноября 1457 года, Сомерсет вместе с Эксетером, Шрусбери и своим старшим единоутробным братом Томасом Росом, 9-м бароном Росом, попытался захватить могущественного графа. Однако Уорик, "придумал средство против их злобы", и ускользнул без охраны[594]. Сомерсет не мог забыть Сент-Олбанс, и именно на Уорика, своего бывшего опекуна, он в первую очередь возлагал ответственность за гибель своего отца.

Напряжение при дворе продолжало нарастать всю зиму, что побудило Генриха VI предпринять решительную, хотя и весьма странную попытку созвать в марте 1458 года всех дворян в Лондон, чтобы разрешить затянувшуюся вражду, разделявшую его королевство, и "искоренить корни злобы" между жертвами и победителями при Сент-Олбанс[595]. По этому поводу, улицы столицы заполнили тысячи вооруженных людей, одетых в ливреи своих лордов, которые сами щеголяли великолепными одеждами из дорогих тканей украшенных золотом и драгоценными камнями. Охрана самого короля насчитывала 13.000 лучников, что, естественно, заставило жителей Лондона сильно нервничать.

Хотя йоркисты вели себя довольно мирно, городским властям пришлось потрудиться, поддерживая порядок. Сомерсет появился перед городскими воротами еще 31 января, во главе отряда из 800 солдат и 200 всадников[596]. Однако в город его не пустили, поскольку было ясно, что герцог, вопреки желанию короля, намерен начать войну против тех, кто был причастен к гибели его отца. Чуть позже к остановившемуся в районе Темпл-Бар, недалеко от городских стен, Сомерсету присоединился Эксетер, приведший значительное подкрепление, а Генри Перси, новый граф Нортумберленд, его брат Томас Перси, барон Эгремонт и лорд Джон Клиффорд, также потерявшие своих отцов при Сент-Олбанс, жаждали отомстить йоркистам. Присутствие всех этих вооруженных господ заставило мэра Лондона Джеффри Болейна, прадеда будущей королевы, разослать по городу вооруженные отряды, чтобы обе партии не сошлись в схватке на улицах[597].

Несмотря на столь очевидную вражду, Генрих VI все еще стремился к миру, и после серии напряженных переговоров, 24 марта объявил о заключении перемирия, по которому Йорки и Бофорты обязались выплатить штраф по 10.000 марок в случае его нарушения[598]. Кроме того, 14 мая король приказал Йоркам перевести их долг короне в 5.000 марок на Бофортов, причем половина предназначалась Сомерсету, а половина — его матери и братьям[599]. Трем лидерам йоркистов также было приказано выделять 45 фунтов стерлингов в год на молитвы за души убитых ими людей. Хотя внешне это было победой Бофортов, долги оказалось трудно получить, и, скорее всего, семья так и не получила полного расчета.

На следующее утро после заключения перемирия, которое пришлось на праздник Благовещения известный в Англии как День Леди, король возглавил процессию по улицам Лондона к собору Святого Павла. За ним следовали королева Маргарита и Ричард Йорк, а злейшие враги, неловко держали друг друга за руки в показном проявлении дружбы, Сомерсет — Солсбери, а Эксетер — Уорика. Несмотря на оптимизм короля, для искоренения трехлетней вражды потребовалось бы гораздо больше, чем публичное держание за руки. Позже Эдвард Холл драматично отметил, что, хотя "их уста с любовью улыбались", их "сердца были полны злобой"[600]. Намерения короля были благородными, но их исполнение было неосуществимым, и торжественное шествие только подчеркнуло, что две враждующие партии отчаянно борются за контроль над королевством.

День Леди, как стало ясно позже, ничего не изменил. Невзирая ни на какие соглашения и откровенно пренебрегая желанием своего государя, Сомерсет по-прежнему был одержим жаждой мести, в то время как герцога Йорка продолжали отстранять от власти и не допускать к королевским должностям. Периодически возникали и вспышки насилия, так в октябре 1458 года на Уорика, вовремя возвращения с заседания Совета в Вестминстере, напали несколько королевских поваров, вооруженных вертелами и, как и Эдмунд Бофорт несколькими годами ранее, граф был вынужден бежать на лодке по Темзе[601]. Нет никаких доказательств связи Генри Бофорта с этой попыткой самосуда, но, учитывая его недавнюю вражду с Уориком, было бы неудивительно, если бы Сомерсет тайно отдал приказ об убийстве своего противника. Со времени битвы при Сент-Олбанс прошло менее четырех лет, но всем, кроме, пожалуй, наивного короля, было ясно, что кровопролитие далеко не закончилось. Как мудро заметил автор Croyland Chronicle, в английском обществе распространялась "гибельная чума раздоров", от которой невозможно было излечиться[602].

* * *

К 1459 году Генри Бофорт был признанным членом придворной партии, столь же заметным в окружении английского короля, как его отец, дед и двоюродные деды до него. Герцог Сомерсет представлял уже третье поколение Бофортов, служивших дому Ланкастеров, хотя в его случае эта служба пока что была направлена только на месть за отца. Мало что говорит о том, что Сомерсет, которому было около двадцати трех лет, превратился в искусного администратора как его двоюродный дед-кардинал, а его неудачные попытки устроить засаду на йоркистов говорят об отсутствии опыта ведения боевых действий. Однако в течение следующих нескольких лет ему представилось несколько возможностей проявить себя на поле боя.

В начале 1459 года вражда между двумя партиями продолжала нарастать, и королевский двор снова удалился в относительно безопасные Мидлендс. В июне был созван еще один Большой Совет, но Йорк, учитывая вероятность того, что его обвинят в государственной измене, отказался на нем присутствовать, предпочтя собрать свои войска и призвать Солсбери и Уорика в Ладлоу, Уэльс. Это был третий раз за десятилетие, когда Йорк собирал войска. Тем временем Сомерсет, базировавшийся в Уест-Кантри, возможно, по приказу королевы, был занят сбором собственных сил и двинулся на север, чтобы соединиться с королевской армией. Казалось, что новое вооруженное противостояние неизбежно.

21 сентября 1459 года Сомерсет находился у Колсхилла в Уорикшире, примерно в двенадцати милях к северо-западу от Ковентри, когда поблизости появился Уорик, направлявшийся на соединение с Йорком в Ладлоу. Невероятно, но обе армии не вступили в бой и продолжили каждая свой путь[603]. Учитывая желание Сомерсета уничтожить Уорика, возможно ли, что он оценив силы своего противника не решился атаковать? Всего два дня спустя отец Уорика Солсбери, возле Блор-Хит в Стаффордшире, столкнулся с более решительной ланкастерской армией под командованием лорда Джеймса Туше, 5-го барона Одли и в "беспощадной и страшной" стычке пробился сквозь превосходящие силы противника, среди которых было много сторонников королевы. Когда лорд Одли был убит, судьба Солсбери была предрешена и для старшего сына Джоанны Бофорт уже не было пути назад[604].

После того как два графа из рода Невиллов, без дальнейших инцидентов, добрались до герцога Йорка, все три лидера йоркистов, 9 октября, собрались у Ладфордского моста, через реку Тим недалеко от Ладлоу. Вскоре на горизонте показалась королевская армия. Помимо короля и королевы, среди командиров были герцоги Эксетер и Бекингем, графы Нортумберленд, Арундел, Девон, Шрусбери и Уилтшир, а также непримиримый Сомерсет.

Когда до лагеря Йорков дошла весть о том, что король не только присутствует, но и, как ни странно, облачен в доспехи, деморализованная армия йоркистов начала распадаться, особенно после того, как солдаты увидели королевский штандарт. Выступать против короля с оружием в руках было просто государственной изменой. На следующий день Йорк в отчаянии отправил письмо своему "самому христианнейшему королю", заявив, что желает полюбовного урегулирования, которое, по его слова, без всякого намека на иронию, не приведет к "пролитию христианской крови"[605]. Письмо было проигнорировано, а Генрих VI, который в предыдущих случаях был удивительно снисходителен к герцогу, больше не был склонен к переговорам.

12 октября Эндрю Троллоп командовавший в отряде Уорика контингентом из гарнизона Кале, чтобы заработать прощение, под покровом ночи, перешел на сторону короля и раскрыл ему много сведений об армии йоркистов. Всего тремя днями ранее Сомерсет был назначен капитаном Кале вместо Уорика[606], поэтому возникает вопрос, повлияло ли это на решение Троллопа и его подчиненных сменить сторону. Кале уже давно был связан с Бофортами, и некоторые из солдат, возможно, служили под командованием отца Сомерсета. Сам же Троллоп служил во Франции под началом дяди Сомерсета Джона Бофорта во время кампании 1440 года. Узнав о том, что часть их армии дезертировала, и не желая идти на компромисс, лидеры повстанцев бежали из своего лагеря; Йорк и его второй сын Эдмунд, граф Ратленд, направились через Уэльс в Ирландию, а его старший сын Эдуард, граф Марч, и два графа Невилла — в Кале. Брошенный на произвол судьбы Ладлоу был впоследствии разграблен, а захваченная в плен герцогиня Йорк, Сесилия Невилл, была передана под опеку своей сестры Анны, герцогини Бекингем, что стало непредвиденным воссоединением для дочерей Джоанны Бофорт, оказавшихся по разные стороны все более ожесточавшейся борьбы за власть[607].

Это был поразительный поворот событий. Йоркисты в буквальном смысле были изгнаны из Англии. Однако и ланкастерский режим во главе с королевой чувствовал себя неуверенно. Был издан указ, созывающий всех лордов на заседание Парламента в Ковентри к 20 ноября, причем Йорки, Солсбери и Уорик были исключены. Позднейшие сторонники йоркистов прозвали это собрание Parliament of Devils (Дьявольским Парламентом), поскольку его целью было уничтожить партию йоркистов, а в отсутствие трех ее лидеров все их престижные титулы и обширные земли были конфискованные в пользу испытывающей нехватку денег короны, для перераспределения среди верных королевских сторонников. В случае Солсбери, это свело на нет все усилия Джоанны Бофорт, направленные на то, чтобы ее дети унаследовали владения Невиллов.

Среди тех, кто выиграл от этого, были Сомерсет и его мать Элеонора, получившие 22 января 1460 года аннуитет в 400 марок каждый, из доходов с конфискованных юго-западных владений Йорков. Это пожалование было сделано после того, как герцогиня пожаловалась королю, что, вопреки его предыдущему приказу выплатить Бофортам 5.000 марок, Йорк "ничего им не заплатил"[608]. В конце заседания Парламента каждый присутствующий лорд был вынужден подтвердить клятвой свою верность королю и, что особенно показательно, юному принцу Эдуарду, так как было опасение, что Йорк, которому теперь нечего было терять, выдвинет свои собственные династические притязания на корону.

Тем временем Сомерсет уехал из Англии и преследовал Невиллов и Марча до Кале, где намеревался перехватить у Уорика контроль над гарнизоном. Но несмотря на присутствие отряда Троллопа и своего старшего единоутробного брата Томаса Роса, Сомерсета в город не пустили. Под пушечным огнем со стен Кале герцог вынужден был отступить в близлежащий Гин, где обещание выплатить гарнизону причитающееся жалование открыло для него ворота. Назначение капитаном Кале, вероятно, вызвало немалую радость у герцога, ведь эту должность занимали его отец, и дед. Однако Кале, как известно, было очень трудно захватить, что могли подтвердить несколько поколений французов и бургундцев, и когда Сомерсет подошел к городским воротам и объявил, что волей короля город должен ему подчинился, его требование осталось без внимания[609]. Движимый ненавистью к Уорику, Сомерсет упорствовал и совершал почти ежедневные набеги на Кале, особенно после того, как 31 января 1460 года он был утвержден в должности капитана города на двенадцать лет[610].

Йоркисты, однако, не бездействовали и регулярно совершали пиратские набеги через Ла-Манш, одновременно отправляя послания Йоркам в Ирландию. В результате одного из таких набегов, в январе, на Сэндвич была уничтожена часть королевского флота, готовившегося к отплытию на континент для помощи Сомерсету, а несколько ланкастерских командиров, Ричард Вудвилл, лорд Риверс, его сын Энтони и Томас, лорд Скейлз, были захвачены в плен и доставлены в Кале, где подверглись яростному поношению со стороны трех лидеров йоркистов. По иронии судьбы, Эдуард, граф Марч, женится на дочери лорда Риверса Елизавете всего четыре года спустя. На других кораблях, захваченных Уориком, казнили солдат, которых он подозревал в дезертирстве у Ладфордского моста. Сражаться на стороне Генри Бофорта в этой кампании на берегах Ла-Манша, могло означать буквально жизнь или смерть.

К марту 1460 года Уорик чувствуя себя достаточно уверенно, временно покинул Кале и отплыл в Ирландию, чтобы лично связаться с Йорком, где, вероятно, были окончательно согласованы планы их возвращения в Англию и, возможно, даже их намерения относительно короны. В отсутствие Уорика Сомерсет предпринял последнюю попытку захватить город-порт. Хотя часть флота герцога была уничтожена во время набега йоркистов на Сэндвич, он, тем не менее, мобилизовал гарнизон Гина и двинулся на север, пока 23 апреля не столкнулся с войсками йоркистов у Пон-де-Нейи.

В последовавшем за этим сражении гарнизон Кале одержал верх над своими коллегами из Гина, убив множество людей Сомерсета и вынудив герцога отступить. Эта кровавая и стратегически важная стычка часто игнорируется позднейшими историками, а между тем иной исход мог бы существенно изменить ход английской истории. Если бы гарнизон Кале потерпел серьезное поражение, лишив Уорика его самых опытных солдат, развернулись бы последующие события так, как они развернулись? Генри Бофорт, если бы ему повезло и у него была более сильная армия, смог бы остановить большую войну в ее самом начале, если бы одержал победу[611].

Как оказалось, ресурсы Сомерсета из-за этой неудачи иссякли, и он мог лишь с разочарованием наблюдать за тем, как Уорик в мае вернулся в Кале и начал готовить свои войска к вторжению на остров. Приказ Совета от 23 мая, переданный Бофорту Осбортом Маунтфордом и Джоном Бейкером, подготовить 200 латников и лучников "для противостояния мятежникам и врагам короля", оказался слишком запоздалым[612]. Уорика было не остановить, и 24 июня был предпринят еще один набег на Сэндвич, во время которого Маунтфорд был захвачен в плен. К ужасу Сомерсета, его капитан был доставлен в Кале и обезглавлен[613]. Двумя днями позже три графа-йоркиста, Уорик, Солсбери и Марч, отправились в Англию во главе армии численностью около 2.000 человек. Их цель была ясна: захватить короля, избавить его от влияния королевы и ее приближенных, и править от его имени неопределенное время.

Пока Йорк и его второй сын Ратленд оставались в Ирландии, три графа продвинулись через Кент к Лондону, а Уорик наступая в Мидлендс, пополнял по пути свою армию сторонниками йоркистов. Ланкастеры, узнав о наступлении, заняли оборонительную позицию у аббатства Делапре, к югу от Нортгемптона на реке Нен. Уорик послал сообщение, что желает напрямую поговорить с королем, но Хамфри, герцог Бекингем, снова принял на себя командование королевской армией, вместе с Джоном, графом Шрусбери и Эдмундом, бароном Греем из Рутина. Как и при Сент-Олбанс, Уорик не был склонен к долгим переговорам, и 10 июля, дважды получив отказ во встрече с королем, под проливным дождем, граф атаковал отряд Грея. Люди Грея просто сложили оружие и присоединились к Уорику, дав тому свободный проход в лагерь ланкастерцев. Через полчаса битва была окончена. Защищавшиеся были неспособны к манёвру в укреплении и бежали от атаки йоркистов. Бекингем, Шрусбери, барон Эгремонт и виконт Бомонт были убиты, а многие солдаты ланкастерцев утонули в реке при попытке бегства[614].

Более важным для победителей был захват короля, который остался один в своем королевском шатре, и казалось, не обращал внимания на окружающий хаос. Цель Уорика была достигнута, причем с относительной легкостью. Остается только гадать, как восприняли эту новость сестры Невилл, Сесилия и Анна. Для Сесили, как герцогини Йорк, победа под Нортгемптоном породила надежду на то, что она вскоре воссоединится с мужем и сыновьями, а для Анны, поскольку ее муж Бекингем погиб, будущее было туманным.

Когда Сомерсет, находившийся в Гине, узнал о результатах сражения под Нортгемптоном, он вынужден был призадуматься. Его финансы были на исходе, как и люди и корабли. Йоркисты, напротив, все еще контролировали Кале и теперь захватили короля. Положение герцога казалось безнадежным, и 5 августа 1460 года из Лондона, очевидно, с санкции короля, ему был отправлен приказ передать Гин Уорику[615]. Покорившись Сомерсет покинул Гин, но вместо того, чтобы сдаться самому, вместе со своим единоутробным братом, лордом Росом бежал в поисках убежища во Францию. Герцог получил от Карла VII разрешение на безопасный проезд и право проживать в Монтивилье, несмотря на то, что в прошлом французский король имел с Бофортами неприязненные отношения. Время, проведенное во Франции, не прошло впустую, поскольку Генри завел полезную дружбу с бургундским наследником Карлом, графом Шароле, которая началась 12 августа во время пышного пира в Ардре. Тем не временем, пока Сомерсет был изгнанником, зависящим от щедрости своих французских хозяев, Ричард Йорк готовился приступить ко второму этапу своего заговора с целью захвата власти в Англии.

Как и Генрих Болингброк в 1399 году, Йорк оказался перед выбором: либо смириться со своим пожизненным изгнанием, либо поднять новое восстание, и как и Болингброк, он выбрал последнее. Узнав о победе Уорика при Нортгемптоне, Йорк отправился в Англию, высадился в Северном Уэльсе 9 сентября, а затем целенаправленно прошествовал по Англии под знаменем с гербом своего прапрадеда Лайонела Антверпена, старшего брата предка Генриха VI, Джона Гонта. Ричард Йорк въехал в Лондон 10 октября во главе великолепной, почти королевской процессии, приурочив свое прибытие к заседанию Парламента, который был созван для отмены антийоркистского закона, принятого в Ковентри годом ранее. Драматично прервав заседания в Вестминстерском дворце, герцог Йорк прошел прямо к помосту и положил руку на спинку пустующего трона, подтверждая свои намерения его занять. Однако вместо восторженных аплодисментов поддержки самонадеянный герцог был встречен растерянным молчанием присутствующих, ни один из которых, очевидно, не хотел свергать уже существующего помазанника божьего. Реакция не могла быть более иной, чем та, что встретила Болингброка шестьюдесятью годами ранее[616].

Однако упрямый герцог отказался признать поражение и даже поселился в королевских апартаментах в Вестминстере. Последовала серия напряженных переговоров, в результате которых 25 октября 1460 года был достигнут компромисс, известный как Act of Accord (Акт согласия). Генрих VI должен был сохранить за собой трон пожизненно, но после его смерти корона переходила к Йорку. Тем временем герцог не только был в третий раз назначен протектором, но и получил титулы принца Уэльского, герцога Корнуолла и графа Честера — титулы, традиционно предназначенные для законного наследника трона. К полному ужасу королевы Маргариты, ее любимый сын Эдуард был лишен наследства и без церемоний отброшен в сторону. Ирония судьбы была в том, что Ланкастеры лишились трона тем же способом, каким они его получили сорока годами ранее, не могла не привлечь внимания проницательных политических наблюдателей. Однако Маргарита категорически не хотела — и, по правде говоря, не могла — смириться с этим, и ее решимость уничтожить Йорк стала еще тверже. Политические разногласия между враждующими сторонами впервые приобрели династический характер.

Для Сомерсета и его родственников Бофортов, включая младших братьев Эдмунда и Джона, это было катастрофой, за которую во многом были ответственны их родственники Невиллы. Семья всегда зависела от покровительства короля из дома Ланкастеров, и теперь, когда эта поддержка прекратилась, они оказались во власти враждебного режима, возглавляемого герцогом Йорком, теперь уже королем-в-ожидании. Любое место Бофортов в ланкастерской линии престолонаследия, как бы маловероятно оно ни было, также отменялось. Act of Accord стал самой большой угрозой, с которой семья когда-либо сталкивалась как единое целое. Все, что Бофорты накопили за три поколения, будь то должности, маноры или просто королевская благосклонность, оказалось под угрозой — в том числе и их жизни.

23

За королевство и жизнь

1460–1461 гг

Маргарита Анжуйская была гордой женщиной, необычайно преданной своему сыну Эдуарду и не желавшей оставаться в стороне, когда принца отстраняли от наследования трона. Несправедливо изображаемая сторонниками йоркистов как безжалостная поджигательница войны, которая понукает своим кротким мужем, Маргарита страдала от ксенофобских и женоненавистнических предрассудков и подвергалась резкой критике за отклонение от придворного этикета, ожидаемого от королевы.

На самом деле существует немного свидетельств того, что Маргарита вообще вмешивалась в политические дела до того, как болезнь короля сделала это необходимым. Вместо этого она доверяла руководство своим мужем королевским фаворитам, таким как Саффолк или Сомерсет. Вопреки позднейшим обвинениям, не Маргарита привела Англию к гражданской войне; скорее, она просто отвечала на нападки на свой характер, статус ее ребенка и корону ее мужа с храбростью, которой не хватало ее разочаровывающе пассивному супругу.

Маргарита была не одинока, выступая против Act of Accord и желая восстановить господство Ланкастеров после их капитуляции при Нортгемптоне. Вместе со своим сыном королева после битвы бежала на запад, в замок Харлех, где нашла временное убежище у единоутробного брата короля Джаспера Тюдора, графа Пембрука. Затем она перебралась в Шотландию, где нашла покровителя в лице Марии Гельдернской, вдовствующей королевы Якова II, потомка Бофортов.

Герцог Эксетер, графы Нортумберленд, Уилтшир и Уэстморленд, а также лорды Клиффорд, Роос и Дакр были среди тех, кто открыто заявлял о своей поддержке королевы. Главным среди этих приверженцев Ланкастеров был неумолимый Генри Бофорт. Бежав во Францию в августе 1460 года, герцог Сомерсет ждал, пока не представилась возможность вернуться в Англию. К 12 октября, вместе с Эндрю Троллопом и некоторым количеством солдат из гарнизона Гина, он перебрался в Дьепп на нормандском побережье[617], а после того, как заручился поддержкой Карла VII, ему предоставили несколько кораблей для переправы через Ла-Манш. Местом высадки был выбран, прочно связанный с династией Бофортов, Дорсет где, в частности, находилась их семейная резиденция, замок Корф.

По призыву королевы, которая "молила их прибыть к ней так быстро, как они могут"[618], Сомерсет не терял времени, собирая свои лучшие войска из владений Бофортов, и, соединившись со своим кузеном Томасом Куртене, графом Девон, в Эксетере, отправился на север в изнурительный трехсотмильный поход к Халлу. Если предположить, что они проходили от пятнадцати до двадцати миль в день, это был огромный труд в мрачные зимние месяцы, когда еды и ресурсов могло не хватать. Ланкастерцы прошли через Бат, Сайренсестер, Ившем и Ковентри, вероятно, следуя по римской дороге Фосс-Уэй, а затем пересекли реку Трент в Ньюарке и двинулись Великой Северной Дорогой. Вскоре они обнаружили, что по этой же дороге марширует и армия их противников.

К началу декабря Ричард Йорк получил известие о сборе ланкастерской армии на севере и решил лично выступить в поход, сопровождаемый своим сыном Ратлендом и шурином Солсбери. Было неизбежно, что противоречивый Act of Accord, который сторонники Ланкастеров отвергли, будет оспорен на поле боя, и первая стычка между армиями дух партий произошла вскоре после того, как их пути ненадолго пересеклись 16 декабря возле Уэрксопа в Ноттингемшире. Хотя большинство хроник умалчивают об этой стычке, предполагая, что она не была масштабным сражением, достойным комментариев, Уильям Вустер отметил, что некоторые йоркистов были убиты людьми Сомерсета, хотя неясно, были ли сами герцоги участниками этих событий[619].

Основная часть йоркистской армии добралась замка Сандал близ Уэйкфилда незадолго до Рождества и остановилась в большой каменной крепости герцога Йорка в ожидании подхода подкреплений во главе с его сыном, Эдуардом Марчем. Однако Сомерсет и Девон не заставили себя долго ждать, и ланкастерские командиры, усиленные прибытием отрядов Нортумберленда, Клиффорда и нескольких других северных лордов, окружили замок, готовясь к осаде. Напряженное противостояние достигло внезапной кульминации 30 декабря 1460 года, когда герцог Йорк, по причинам, которые так и не были достоверно установлены, неосторожно вышел из крепких стен Сандала и пересек его глубокий ров.

Согласно традиционной версии, арьергард армии йоркистов попала в засаду, устроенную Сомерсетом, что побудило встревоженного герцога отправиться на помощь. Также существует мнение, что Йорк ошибочно принял ланкастерский отряд под командованием Энтони Троллопа за отряд Уорика, запоздало прибывший из Лондона. Рассказ в English Chronicle, возможно, предлагает наиболее убедительные свидетельства событий того рокового дня. Хронист предполагает, что герцог был обманут Джоном Невиллом, братом Уэстморленда, который прибыл в Сандал, присягнув на верность протектору и попросив поручить ему собрать войска для борьбы с ланкастерцами. Ричард Йорк согласился, возможно, не ведая, что Невилл на самом деле был сторонником Сомерсета[620].

Едва герцог успел покинуть стены своей крепости, как враги набросились на него со всех сторон. Сомерсет, Нортумберленд и мнимый союзник Йорка Джон Невилл предприняли лобовую атаку, а Эксетер и Рос ударили с флангов. Клиффорд же, тем временем отрезал Йорку путь в замок. Не имея возможности отступить и уступая противнику числом, Йорк был окружен со всех сторон, "как рыба в сети или как олень в загоне"[621], и в последовавшей за этим рукопашной схватке был полностью разгромлен и убит. Это была сокрушительная победа ланкастерцев и триумф Генри Бофорта, который проявил свои способности в качестве военного тактика. Устранив гордого герцога Йорка, Сомерсет преуспел там, где потерпел неудачу его отец.

Поскольку в сражении при Уэйкфилде участвовали несколько лордов, потерявших своих отцов при Сент-Олбанс пятью годами ранее, гибель Йорка стала для ланкастерцев не просто политической победой, но и актом личной мести. Это проявилось и в бессердечном убийстве семнадцатилетнего сына Йорка Эдмунда, графа Ратленда, когда тот пытался бежать с поля боя. Ратленд был окружен на Уэйкфилдском мосту людьми лорда Клиффорда, который отомстил за смерть отца, зарубив подростка на месте. Солсбери же был схвачен вскоре после битвы и, вместо того чтобы быть казненным, по приказу Сомерсета был заключен в замок Понтефракт. Хотя предполагалось, что пленник заплатит значительный выкуп за свою свободу, местные жители, "которые не любили его", считали иначе. Шестидесятилетнего графа, старшего сына Джоанны Бофорт, вытащили из камеры и грубо обезглавили за стенами замка[622]. Это был бесславный конец для человека, который привык править на севере страны как король.

Устранив двух из трех человек, ответственных за резню при Сент-Олбанс, Сомерсет и его ободренная армия двинулись на север к городу Йорк, где их встретила королева Маргарита, перебравшаяся на юг из Шотландии после известия о гибели герцога Йорка. Собравшись вместе ланкастерские лорды подтвердили свое желание восстановить принца Эдуарда в качестве наследника Генриха VI, что побудило папского легата Франческо Коппини, епископа Терни, тесно связанного с Уориком, написать королеве письмо, в котором он умоляла ее остановиться, пока она не навлекла "опустошение на все королевство". Коппини также вскользь упомянул Сомерсета, которым он восхищался "за его характер", что говорит о том, что Генри Бофорт пользовался заслуженным уважением даже среди тех, против кого он яростно выступал[623]. Однако усилия епископа оказались безрезультатными. 21 января 1461 г., после того как надетые на колья головы Йорка, Солсбери и Ратленда были выставлены на сторожевой башне Миклгейт-Бар, несколько пэров официально поклялись в своей верности "самой превосходной принцессе Маргарите королеве Английской" и "Его величеству милому государю Генриху VI". Помимо Сомерсета, под письменной клятвой поставили свои подписи Эксетер, Нортумберленд, Уэстморленд, Девон, лорды Невилл, Фицхью, Роос и Дакр, а также епископы Карлайла и Ковентри[624].

Это был грозный отряд знатных дворян, готовых умереть за Ланкастеров, и в Йорке их взаимные клятвы верности закрепили узы, которые в последующие месяцы превратились в братство. Однако события в Уэйкфилде лишь разожгли гнев Уорика и Марча, которые, как и ланкастерцы после Сент-Олбанс, теперь жаждали отомстить за своих отцов. 11 января 1461 года Уорик написал Папе, вызывающе заявив: "Все закончится хорошо"[625]. Это было зловещее предупреждение для Сомерсета и его соратников. Больше нельзя было игнорировать тот факт, что Англия находилась в состоянии гражданской войны, из которой победителем мог выйти только один. Вопрос был в том, кто именно?

* * *

Гибель Йорка и Солсбери оказалась для дома Ланкастеров и подарком, и проклятием. Хотя оба они, несомненно, посеяли семена раздора своим поведением в течение предыдущего десятилетия, их исчезновение с политической сцены лишь ускорило возвышение старшего сына Йорка, Эдуарда. Восемнадцатилетний граф Марч и герцог Йорк после смерти отца, имел впечатляющую внешность; он был высок ростом, около шести футов четырех дюймов, обладал обаятельными манерами, которые скрывали его суровый характер воина. В лице своего кузена Уорика Эдуард получил верного компаньона, готового на все ради удовлетворения своих безграничных амбиций. Примирения между враждующими партиями быть не могло.

В то время как Ричард Йорк отправился на север, Эдуард собирал сторонников в Уэльских марках, чтобы помешать единоутробному брату Генриха VI, Джасперу Тюдору, графу Пембруку объединить свои валлийские войска с войсками Сомерсета в Йоркшире. Несмотря на свои юные годы, Эдуард оказался более чем способным полководцем и 2 февраля 1461 года нанес Пембруку решительное поражение при Мортимер-Кросс. Если бы войскам Джаспера Тюдора удалось добраться до лагеря Сомерсета, то ланкастерская армия могла бы стать непобедимой.

Маргарита и Сомерсет узнали о поражении при Мортимер-Кросс во время похода на юг к Лондону, во время которого владения йоркистов в Ноттингемшире и Линкольншире подверглись грабежу и разорению. Армия королевы, состоявшее преимущественно из северян, пополнилась шотландскими добровольцами, и новости об их "подвигах" вселили страх в лондонцев, опасавшихся, что их "ограбят и разорят", как только северяне войдут в столицу[626]. В ответ Уорик собрал свои войска и при поддержке Норфолка, Саффолка и Арундела ожидал подхода противника под Сент-Олбанс, где в 1455 году ланкастерцы потерпели сокрушительное поражение. Для Сомерсета, Нортумберленда и Клиффорда, сыновей тех, кто погиб в той первой битве, не могло быть более подходящего места, чтобы свести счеты с Уориком, главным автором той победы.

17 февраля 1461 года ланкастерцы тактически переиграли Уорика, и после нескольких часов напряженной рубки на узких улочках города граф "решил уйти с поля боя", избежав плена и верной смерти от рук своих мстительных противников. Разочарование Сомерсета от того, что ему не удалось захватить своего заклятого врага, должно быть, было очень сильным, хотя его несколько смягчило то, что Уорик, поспешив бежать, не прихватил с собой короля Генриха VI. Согласно донесению миланского посла, написанному несколько недель спустя, король был обнаружен Сомерсетом смеющимся и поющим под деревом, примерно в миле от поля битвы, хотя ни один современный английский источник не упоминает о том, что их государь вел себя подобным образом. Посол также отметил, что королева и Сомерсет убедили обезумевшего короля отказаться от трона в пользу принца Эдуарда, и это был не первый случай, когда Бофорта обвинили в том, что он уговаривал короля Англии отказаться от короны в пользу наследника. Это утверждение было повторено 15 марта, хотя посол добавил, что "это слухи, в которых я не слишком уверен"[627]. Вряд ли Сомерсет выступал за то, чтобы, в столь критический момент, посадить на трон ребенка, даже если учесть неустойчивое психическое состояние короля.

После битвы ланкастерцы захватили и младшего брата Уорика Джона Невилла, лорда Монтегю, который был бы предан смерти, если бы у йоркистов не было в плену младшего брата самого Сомерсета, Эдмунда Бофорта. Младший Бофорт попал в плен на острове Уайт 16 декабря 1460 года, когда его свита из 61 человека была перебита отрядом под командованием сторонника Уорика по имени Джеффри Гейт. Эдмунд был ненадолго заключен в замок Кэрисбрук, который формально все еще принадлежал Бофортам, а затем переведен в более надежный лондонский Тауэр. Понятно, что Сомерсет пришел к выводу, что казнить Монтегю означало бы приговорить к смерти собственного брата[628].

Вторая битва при Сент-Олбанс, несомненно, стала праздничным днем для герцога, который, возможно, впервые посетил город после того, как стал свидетелем гибели своего отца. Учитывая религиозность людей того времени, можно предположить, что перед отъездом из города Генри посетил близлежащее аббатство, возможно, даже помолился в часовне, под которой было погребено тело старшего Эдмунда Бофорта.

После победы при Сент-Олбанс путь на Лондон был открыт и ланкастерцы продолжили свой прерванный поход, но вскоре им пришлось пожалеть о совершенных грабежах последних недель. Въезд в столицу был заблокирован, и никакие уговоры не смогли убедить перепуганных лондонцев отступить. Когда запасы провизии подошли к концу, а разочарованные солдаты начали дезертировать из армии, королева Маргарита отдала приказ возвращаться на север.

Зато Эдуарду Йорку не составило труда убедить лондонцев разрешить его армии войти в город. Соединившись с Уориком в Оксфордшире, кузены вошли в город 27 февраля и действовали с характерной для них решительностью; Генрих VI, вернувшись в ряды ланкастерцев, был объявлен виновным в нарушении Act of Accord, а противники йоркистов были обвинены в измене за убийство Ричарда Йорка, законного наследника трона по условиям акта. Отправляясь на север, лидеры йоркистов утверждали, что Генрих "лишен короны и должен быть свергнут с трона"[629].

Таким образом, 4 марта у собора Святого Павла Эдуард был провозглашен королем Англии на глазах у лондонцев, потрясенных величественной фигурой, которая была противоположностью человека, бездумно правившего в течение тридцати девяти лет. Хотя Эдуард получил все королевские регалии, сидя на троне в Вестминстер-холле, он не стал короноваться, предпочтя сначала подавить сопротивление ланкастерцев[630]. С похвальной уверенностью и решимостью Эдуард отправился на север, собирая по пути войска для решающего сражения. Это была очень смелая стратегия, поскольку север был для него враждебным регионом, как это выяснил собственный отец Эдуарда несколькими месяцами ранее.

Королева Маргарита с душевнобольным мужем и маленьким сыном на руках отступила в Йорк, где обсуждала свои планы с главными командирами, включая Сомерсета. Хотя Генри Бофорту было всего двадцать четыре года, он уже успел зарекомендовать себя хорошим полководцем и, имея за плечами победы при Уэйкфилде и Сент-Олбанс, вероятно, был уверен, что в ближайшие недели ему удастся одержать еще одну. Генри опирался на помощь Эндрю Троллопа, который после своего дезертирства при Ладфорд-Бридже оказался незаменим благодаря своему большому военному опыту, не говоря уже о вкладе таких аристократов, как Нортумберленд и Эксетер. Все вместе они строили планы по уничтожению йоркистов, ожидая их неизбежного приближения. Но это приближение оказалось более быстрым, чем ожидалось.

28 марта отряд йоркистов под командованием Уорика достиг реки Эр у Феррибриджа близ Понтефракта, но их дальнейшему продвижению помешал разрушенный мост. Последние исследования показывают, что на рассвете следующего утра, в Вербное Воскресенье, а не в субботу, как традиционно считалось, ланкастерские разведчики во главе с Клиффордом и Джоном Невиллом совершили внезапное нападение на йоркистов, нанеся им многочисленные потери и ранив Уорика в ногу стрелой. Лорд Фоконберг, дядя Уорика, был предупрежден о нападении и переправился через реку вверх по течению у Каслфорда, а затем обошел отряд Клиффорда с запада. В ходе ожесточенной стычки, которая привела к более крупному сражению несколькими часами позже, ланкастерцы были отбиты, а Клиффорд был убит стрелой попавшей ему в горло, когда пытался отступить к основной армии[631].

Когда король, королева и принц оказались в стенах Йорка, Сомерсет решил разбить лагерь у деревни Тадкастер, примерно в двенадцати милях к юго-западу. Если Эдуард намеревался захватить крупнейший город на севере и находившуюся там королевскую семью, то ему сначала было необходимо одолеть Сомерсета. Но Бофорт был готов поставить на кон свою жизнь, чтобы защитить дело ланкастерцев. Две огромные группы людей, каждая из которых претендовала на звание законной королевской армии и обвиняла противника в мятеже, готовились для непревзойденной по жестокости битвы, в которой на карту была поставлена корона Англии.

В ночь на 28 марта, перед роковой атакой Клиффорда, Сомерсет окончательно согласовал свою стратегию со своими командирами. В лагере царило оживление: латники чистили доспехи и оружие, а простые солдаты по-своему готовились к битве, которая мола стать для них последней. Поскольку это была ночь перед Вербным Воскресеньем, началом Страстной недели и одним из самых почитаемых дней в христианском календаре, повсюду звучали молитвы, а некоторые солдаты воспользовались возможностью отдохнуть, пытались согреться у костров, так как надвигалась свирепая метель.

Ланкастерцы нашли идеальное место для сражения на равнине между деревнями Таутон и Сакстон, в нескольких милях к югу от Тадкастера, и как только стало ясно, что йоркисты предпринимают последний переход, был отдан приказ занять боевые позиции. Армия Сомерсета располагалась на небольшом возвышении, фронтом на юг, имея справа глубокий овраг, в котором протекал разбухший от дождей ручей Кок-Бек. Чтобы предотвратить атаку с тыла, мост через реку Уорф в Тадкастере был разрушен, что теоретически должно было обезопасить их позиции, но как позже выяснилось, это лишь загнало людей Сомерсета в смертельную ловушку.

Как только армия йоркистов, только что оправившаяся от сражения у Феррибридж, выстроилась в линию, с обеих сторон раздались крики в поддержку своих королей. Тут же начался сильный снегопад, сопровождавшийся шквалистым ветром и земля быстро сделалась белой от снега. Все знали, что это будет решающая битва, в которой не будут действовать традиционные рыцарские правила ведения боя. Сам Сомерсет, вероятно, понимал, что, если его захватят живым, он вряд ли переживет этот день, если судить по предшествующим событиям, хотя, конечно, Генри Бофорт все еще сохранял надежду заполучить Уорика в свои руки. Нервное напряжение, должно быть, пронизывало его, когда он смотрел на врага, а его сине-белое знамя с изображением порткулисы Бофортов трепетало на ледяном ветру.

Бой начался с того, что ланкастерские лучники открыли навесной огонь, но, их усилия пропали даром, так как стрелы теряли дальность полета из-за шквального ветра. Йоркистские лучники просто собирали стрелы и выпускали их обратно, поражая цели с завидной точностью. Сомерсет, вероятно, надеялся побудить врагов атаковать его на холме, где он находился в выгодной оборонительной позиции, но непредвиденное тяжелое положение его собственных лучников заставила герцога приказать своей пехоте наступать. Показывая пример своим войскам, Сомерсет в полном комплекте доспехов с гербом Бофортов на табарде, ринулся в бой. В последовавшей рукопашной схватке под непрекращающийся звон стали о сталь гибли сотни людей.

Бой был яростным, но в целом равным, до подхода отряда герцога Норфолка. Норфолк атаковал левый фланг ланкастерцев, постепенно заставляя людей Сомерсета поворачиваться, пока, к несчастью, они не оказались спиной к оврагу затопленному водами ручья Кок-Бек. Когда силы Эдуарда стали превосходить силы Сомерсета, линия фронта ланкастерцев распалась, и солдаты предпочли бежать, спасая свои жизни, а не обороняться. Далее последовала резня непостижимых масштабов, поскольку ланкастерцы, по словам Джорджа Невилла, епископа Эксетерского, были "разгромлены и разбиты на куски". Запаниковавшие ланкастерские солдаты разбежались в двух направлениях: одни скатились вниз по оврагу к ручью, но, обнаружив, что по обледеневшему обрыву трудно карабкаться на противоположный берег, были массово перебиты. Другие бежали на север, но увидев, что мост через реку Уорф разрушен их собственными руками, и утонули в большом количестве, пытаясь перебраться в ледяной воде на другой берег.

Пощады не было никому, и епископ Невилл сообщал, что "трупов было так много, что они занимали площадь в шесть миль в длину, три в ширину и около четырех фурлонгов [805 м²]". Тысячи, возможно, даже десятки тысяч англичан лежали мертвыми на забрызганном кровью снегу, "число, неслыханное в нашем королевстве за почти тысячу лет". Среди тех, кто погиб от рук своих соотечественников, были Нортумберленд и Троллоп, а также сорок два рыцаря, казненных после битвы по приказу Эдуарда. Неудивительно, что миланский посол 18 апреля назвал битву "великой и жестокой", язвительно добавив: "Как бывает, когда люди сражаются за королевство и жизнь"[632].

Герцог Сомерсет был одним из немногих счастливчиков, вместе с Эксетером и своим единоутробным братом Росом избежавших резни. Все трое бежали, как только стало ясно, что сражение проиграно, и, учитывая, что за их головы назначены награды, конюхи держали наготове лошадей. Сомерсет поскакал в сторону Йорка, где, возможно, лично сообщил королю и королеве ужасные новости. У них не было времени на долгие сборы, ведь как только убийства на поле боя закончатся, Эдуард неприметно явится по их души. Собрав провизию и немногочисленные пожитки, ланкастерское руководство бежало из Йорка на север и направилось в Шотландию. Зятю Сомерсета, Джеймсу Батлеру, графу Уилтширу, женатому на его сестре Элеоноре, повезло меньше: он был схвачен и казнен 1 мая под Ньюкаслом.

Почему Сомерсет, которого хронист Жан де Ваврен считал одним из лучших рыцарей Англии[633], потерпел поражение подл Таутоном? Командование такой большой армией было новым опытом для герцога, еще молодого по возрасту. Возможно, ему было трудно поддерживать дисциплину в своих войсках, как только Норфолк вступил в бой, и его люди побежали. Эта задача еще более усложнилась после того, как были убиты его соратники, такие как Нортумберленд и Троллоп. Его первоначальная позиция сработала против него: снежная буря дула прямо в лицо его войска и сводила на нет преимущество нахождения на возвышенности. В летний день оборонительная позиция Сомерсета могла бы дать положительный результат. Однако, несмотря на промашку Генри Бофорта на поле боя, не стоит сбрасывать со счетов достоинства Эдуарда Йорка, свирепого воина, который, по словам Croyland Chronicle, был "высок ростом, красив лицом, безупречен характером и доблестен в оружии"[634]. Эдуард смог воодушевить свои войска так, как король Генрих, укрывшийся за стенами Йорка в пятнадцати милях от места битвы, не смог сделать за всю свою жизнь, даже с учетом того, что он имел гораздо больше знати в своих войсках при Таутоне.

Победа йоркистов при Таутоне сокрушила владычество ланкастерцев на севере, когда юг уже в значительной степени был предан его делу, и Эдуард вернулся в Лондон героем-победителем. Теперь он претендовал на трон по божественному праву завоевания, а также по праву наследования, и 26 июня 1461 года, когда Генрих VI покинул свое королевство, был коронован Эдуардом IV в Вестминстерском аббатстве. Будучи внуком Джоанны Бофорт, Эдуард стал первым королем Англии из рода Бофортов, что, конечно, не успокоило Сомерсета или его братьев. Низложение Генриха VI, а вместе с ним и дома Ланкастеров, было губительным для дома Бофортов, чьи перспективы всегда зависели от щедрости их коронованных кузенов. Дом Йорков был врагом Бофортов, а Сомерсет, оказавшийся без гроша в политическом изгнании в Шотландии, не знал, как поддержать дело безумного короля, и будущее не сулило свергнутой династии ничего хорошего.

24

Заклятые враги

1462–1464 гг

Первый Парламент правления Эдуарда IV собрался в Вестминстере 4 ноября 1461 года, и в ходе шестимесячных заседаний затянувшейся ланкастерской угрозе был нанесен серьезный удар, когда были конфискованы земли, деньги и титулы тех, кто остался верен слабеющему делу Генриха VI. На первом заседании Эдуарду была выражена благодарность "за избавление" Англии от "преследований и тирании" его "великих и непримиримых врагов", тирании, которая якобы включала "вымогательства, убийства, изнасилования, избиение невинных, бунты и неправедные поступки"[635].

Это был уничтожающий приговор тридцатидевятилетнему правлению Ланкастеров, которое, по мнению торжествующих йоркистов, скатилось к деспотизму. Фактически, правление Ланкастеров с 1399 года было объявлено незаконным, а отец и дед Эдуарда, герцог Йорк и граф Кембридж соответственно, были освобождены от ответственности за измену. В качестве пропаганды для масс это оказалось достаточно эффективным, и многие современники считали, что ожесточенная война закончена.

Особого внимания удостоился Генри Бофорт, которого выделили за его значительную роль в гибели "правого, благородного и знаменитого" Ричарда Йорка, "ужасно, жестоко и тиранически убитого" при Уэйкфилде в декабре 1460 года "наперекор всему человечеству и желанию дворян". Сомерсет был обвинен в том, что действовал с "крайней и ненасытной злобой и жестокостью", вместе с сотней других приверженцев Ланкастеров. Помимо Сомерсета, король Генрих, королева Маргарита, принц Эдуард, герцог Эксетер, графы Нортумберленд, Девон и Пембрук, а также лорды Роос и Хангерфорд были в числе тех, кто был обвинен в государственной измене и больше не мог

иметь, владеть, наследовать любой титул и манор, в пределах этого королевства, в Ирландии или Уэльсе, или в Кале, или в соответствующих марках; и их наследники также не могут принимать от них любой титул или манор[636].

Владения Бофортов, тщательно накопленные в течение трех поколений, начиная с Джона Бофорта, ставшего 1-м графом Сомерсетом в 1397 году, перешли во владение короны, и Генри мало что мог сделать. На самом деле процесс конфискации начался за несколько месяцев до того, как Парламент утвердил приговор: 10 марта 1461 года, почти за три недели до Таутона, Хамфри Стаффорд, шериф Сомерсета и Дорсета, получил приказ взять под контроль все владения Бофортов в этих графствах, а 27 апреля Томас Комб, шериф Суррея и Сассекса, получил аналогичное поручение. Все замки, маноры и владения, принадлежавшие Генри, были конфискованы, а часть земель перераспределена между людьми лояльными новому режиму. Например, 24 июня 1461 года Отуэлл Уорсли получил должность констебля замка Чирк, а 9 сентября 1462 года сам замок был передан младшему брату короля Ричарду, герцогу Глостеру[637]. Интересен тот факт, что в 1475 году замок Чирк был передан Уильяму Стэнли, за десять лет до того, как его роковая измена при Босворте возвела на трон Англии наследника Бофортов, Генриха Тюдора[638].

Генри Бофорт еще не произвел на свет законных наследников, и если Йорки останутся на троне, от наследства ничего не останется. Поддержка в Англии со стороны некогда верных друзей также стала проблематична, поскольку Эдуард IV ясно дал понять, что любой, кто выступит против него с оружием в руках или окажет помощь тем кто это сделал, будет осужден как изменник, "никогда впредь не будет принят его светлой милостью, не будет помилован, и подвергнут жестокой каре"[639].

Хотя Сомерсет, вероятно, не обратил особого внимания на решение йоркистского Парламента, положение ланкастерцев к концу 1461 года было отчаянным: им противостоял новый популярный король, воплощавший собой образ идеального средневекового монарха; Эдуард был красив и приветлив с людьми при дворе и в то же время мужественен и властен на поле боя. Его правление олицетворяло новый рассвет, давая надежду королевству в разгар разрушительного экономического кризиса, который и не думал ослабевать, независимо от того, кто сидел на троне. Родственники Бофортов, Невиллы, тем временем пожинали плоды возвышения Йорков, а воспоминания о вкладе их деда Ральфа Невилла в ланкастерский переворот 1399 года было тихо забыто. Влияние Уорика как главного советника короля было огромным, как и его земельные владения и доходы, а его дядя лорд Фоконберг незадолго до ноябрьского Парламента 1461 года стал графом Кентом, а следующим летом — адмиралом. Брат Уорика, Джордж Невилл, был назначен первым лордом-канцлером эпохи Йоркизма[640]. Если королевская власть Эдуарду IV досталась от Генриха VI, то политическое возвышение Невиллов, несомненно, произошло за счет Бофортов.

Столкнувшись с таким грозным противником, лидеры ланкастерцев, выжившие при Таутоне, после битвы бежали в Шотландию, изгнанные из королевства, которым их семьи управляли на протяжении десятилетий. Под их контролем остались лишь несколько уэльских и нортумберлендских замков. Обосновавшись за границей, изгнанники обсуждали, как лучше поступить, чтобы возродить свое, казалось бы, безнадежное дело. Тысячи солдат и несколько опытных командиров погибли во время поражений при Блор-Хите, Нортгемптоне и Таутоне, и вероятность собрать еще одну полноценную армию была невелика. Их задачу усложнила серия прокламаций, выпущенных по всей Англии и обвинявших таких людей, как Сомерсет, Эксетер и Роос, в том, что они "вооруженными" и в "разных местах"

совершают измены, грабежи и прочие преступления, притесняют жен, вдов, девиц и монахинь, убивают и калечат людей с такой жестокостью, какой не слышали от сарацин или турок по отношению к христианам[641].

Это была мощная пропаганда, и она наверняка мешала ланкастерцам привлекать рекрутов. Тем не менее, они провели несколько рейдов в Нортумберленд — регион, в котором сэр Ральф Перси, младший брат погибшего 3-го графа Нортумберленда, все еще пользовался значительной поддержкой. 12 июня 1461 года шотландские войска под командованием Эксетера осадили Карлайл, что побудило Эдуарда IV приказать Уорику и его брату Джону, лорду Монтегю, отправиться на север для противодействия вторжению. К концу сентября Уорик, недавно назначенный хранителем Восточного и Западного участков шотландской границы, не только освободил от осады Карлайл, но и захватил замки Алнвик и Данстанборо (Данстанбург). Ральф Перси, как констебль последнего, подчинился Эдуарду и стал удерживать замок скорее против ланкастерцев, чем для них, хотя всего месяц спустя колеблющийся рыцарь снова сменил сторону. Тем временем в октябре Пембрук и Эксетер потерпели поражение в западном Уэльсе и были вынуждены отправиться в изгнание[642].

В это время Маргарита Анжуйская обратила свой взор в поисках помощи на другие страны, а затем обратилась к своему дяде и одновременно к дяде своего мужа, Карлу VII Французскому. Посольство, отправившееся из Шотландии в начале июня, возглавляли лорд Хангерфорд и Роберт Уиттингем, но в его состав инкогнито входил и Сомерсет. Однако вскоре после прибытия посланники получили известие о том, что французский король скончался, а его наследник Людовик XI предпочитает мир с домом Йорков, а не союз с Ланкастерами. Посланников, сопровождаемых четырьмя или пятью оруженосцами, задержали, и к концу августа Сомерсет, не имевший, как и его соотечественники, охранной грамоты, был заключен в тюрьму в замке Арк[643]. Это вряд ли было многообещающим событием для дела Ланкастеров или для ближайших перспектив самого Сомерсета, и только благодаря вмешательству Карла, графа Шароле, его английский друг был освобожден[644].

Однако Маргарита, пока был жив ее сын, не собиралась сдаваться. Через несколько месяцев сторонник Ланкастеров сэр Уильяма Тэлбойс, выживший при Таутоне, отвоевал замок Алнвик, а в начале 1462 года по Англии поползли слухи о крупномасштабном вторжении с юга, пока король Эдуард находился на севере. В "великом заговоре", предположительно, участвовали Пембрук и Эксетер, которые якобы намеревались высадиться в Уэльсе в то время как Сомерсет, Хангерфорд и брат королевы Маргариты герцог Иоанн Калабрийский, должны были с французскими войсками вторгнуться в Восточную Англию и захватить Кент. За этим комбинированным вторжением должно было последовать второе, возглавляемое королями Арагона, Португалии, Франции и Дании, некоторые из которых имели династические связи с домом Ланкастеров. Связным заговорщиков в Англии был Джон де Вер, 12-й граф Оксфорд, который с 1417 по 1426 год, будучи несовершеннолетним, находился под опекой Томаса Бофорта, герцога Эксетера. Заговор, который вряд ли был настолько масштабным и организованным, как предполагалось, провалился, когда один из посланников Оксфорда сообщил о нем Эдуарду, что привело к аресту графа (12 февраля) и его казни две недели спустя[645].

Будучи явно не в состоянии противостоять Йоркам, с их ресурсами, Маргарита в апреле отправилась во Францию, чтобы лично встретиться с Людовиком, который, несмотря на то, что предпочитал йоркистов, все же был ее двоюродным братом. Переговоры оказались успешными и 23 июня 1462 года, в Шиноне, Маргарита заключила договор, который не только обеспечил перемирие с Людовиком, но и предоставил ей заем в 20.000 турских ливров и небольшой отряд солдат. Однако окончательная цена этого договора для ее мужа была высока: если ланкастерцы вернут себе трон, они передадут французам Кале[646]. Но у Маргариты не было выбора, если дело ланкастерцев должно было иметь хоть какое-то будущее, поскольку в ее отсутствие Уорик вел переговоры шотландцами, и в конце июня с ними было заключено перемирие, лишившее ланкастерцев их убежища к северу от границы. Впоследствии Монтегю вновь осадил Алнвик, и в конце июля крепость во второй раз сдалась йоркистам.

Тем временем Генри Бофорт, после освобождения из Арка, вернулся во Фландрию вместе с Карлом Шароле и провел в Брюгге большую часть зимы и следующую весну. Хотя герцог Сомерсет уже не был пленником, он несколько месяцев не контактировал с ланкастерцами и, возможно, начал сомневаться в вероятности победы своей партии, особенно по мере того, как привыкал к жизни при экстравагантном бургундском дворе. Прошло уже больше года с тех пор, как Эдуард Йорк вырвал корону у Генриха Ланкастера, и ничто не предвещало, что в ближайшем будущем произойдет обратное. Сомерсет был не женат, ему было всего тридцать пять лет, и не удивительно, что он был удручен тем, что ему предстоят десятилетия изгнания и скитаний вдали от Англии, не имея ни людей, ни денег, ни мотивации, чтобы по-настоящему угрожать все более укрепляющимся на троне Йоркам. Разочарование было вполне объяснимо, даже для такого бесстрастного солдата, как Сомерсет.

К марту 1462 года герцог вернулся в Шотландию[647], поскольку заговор графа Оксфорда, какова бы ни была его роль, бесславно провалился. Вероятно, Сомерсет снова покинул Шотландию летом после заключения перемирия, а в сентябре, если информация слуги Пастона Джона Русса достоверна, он впервые вступил в переговоры со своим давним противником, Уориком, о возможности примирения[648]. Если это правда, то Бофорт должен был находиться в совершенно отчаянном положении, чтобы решиться на такой шаг, поскольку до сих пор был горячо предан своему королю и королеве. Что касается Уорика, то, что бы он ни думал о своем младшем родственнике, между двумя правнуками Джона Гонта, скорее всего, существовало уважение.

Какие бы сомнения ни терзали Сомерсета, осенью он снова решился на вторжение в Нортумберленд, объединившись с Маргаритой и ее скромными силами из 800 французских солдат и сорока кораблей, оплаченных королем Людовиком. 25 октября 1462 года, флот высадил на северо-востоке десант который быстро захватил замки Алнвик и Бамборо (Бамбург). Однако это вторжение не вызвало значительной поддержки в регионе, и, узнав, что Эдуард и Уорик готовятся вернуться на север с огромными силами, Маргарита поставила Сомерсета во главе Бамборо и попыталась, вместе с мужем, бежать во Францию. Однако корабль на котором они находились, едва успев покинуть гавань, попал в шторм и потерпел крушение у острове Холи, хотя свергнутая королевская чета смогла найти рыбацкое судно и скрыться в шотландских водах[649].

Возможно, именно эта очередная неудача заставила Сомерсета, столь долгое время бывшего непримиримым врагом дома Йорков, искать примирения. Прибытие Уорика в Нортумберленд положило начало тщательно организованной и хорошо обеспеченной осаде трех замков, находившихся во владении Ланкастеров, причем граф ежедневно объезжал осадные лагеря, чтобы убедиться, что его приказы точно выполняются. Сомерсет понял, что в ближайшее время помощь вряд ли придет, и поскольку припасы были на исходе, 24 декабря 1462 года сдал Бамборо Уорику, а вскоре за ним последовал и Данстанборо.

Это был судьбоносный момент для йоркистского режима. Сомерсет был не только олицетворением сопротивления ланкастерцев правлению Эдуарда, но и весьма способным полководцем. Для ланкастерцев его отступничество стало катастрофой. Неудивительно, что замок Алнвик сдался в первую неделю января 1463 года, когда измученный гарнизон увидел Уорика и Сомерсета, злейших врагов, стоящих рядом под крепостными стенами, после восьми лет неустанной смертельной вражды. Генри Бофорт обещал быть "миролюбивым и справедливым" по отношению к тем, кто виновен в смерти его отца[650]. Невероятно, но он даже присутствовал в Фотерингее, 30 января 1463 года, когда Эдуард слушал панихиду по своим отцу и брату, убитых при Уэйкфилде в декабре 1460 года людьми самого Сомерсета[651]. Потребовалась бы похвальная добрая воля с обеих сторон, чтобы зарождающийся союз смог выстоять под грузом столь трагичной истории.

* * *

Решение Сомерсета о дезертирстве было вознаграждено. Присягнув на верность Эдуарду в Дареме, герцог получил взамен от короля "ценные награды"[652], в которые могла входить золотая шейная цепь Йорков, похожая по форме на ланкастерскую цепь с SS-звеньями, которую когда-то носили предки Сомерсета. Драгоценные шейные цепи при Эдуарде IV с гордостью демонстрировали происхождение короля от Йорков и Мортимеров, на них красовались знаки отличия Солнце в великолепии и Белая роза, а также подвеска в виде льва. Позже король укажет, чтобы "каждый лорд и рыцарь в доме ежедневно носил королевскую шейную цепь"[653], что свидетельствовало о том, что ее владелец считался человеком короля. Вероятно, Генри получил такую цепь вскоре после своего дезертирства, и его новая приверженность выставлялась на всеобщее обозрение при каждом его появлении на публике.

Герцог также, 10 марта 1463 года, получил полное помилование,[654] а в апреле Парламент отменил вынесенный ему приговор, несмотря на "весь ужас и жестокость его преступлений"[655]. По возможности Сомерсету было возвращено и наследство Бофортов, а 30 марта, несомненно, благодаря вновь обретенному влиянию герцога, его матери Элеоноре даже была пожалована рента в размере 222 фунтов стерлингов 4 шиллингов 6 пенсов, которая должна была поступать из мелких пошлин Лондонского порта и королевского казначейства[656]. Тем временем 18 мая вдовствующая герцогиня получила королевское помилование за все, к чему она могла быть причастна во время войны с ее отпрысками Бофортами и Росами,[657] а в июле брат герцога, Эдмунд, после двух лет заключения, был наконец освобожден из Тауэра[658]. Возможно, самым многообещающим из всего этого было то, что Сомерсет вошел в ближайшее окружение Эдуарда IV, человека, которого он два года пытался свергнуть.

Король и герцог вместе поехала на юг, в Лондон, где вскоре стало очевидно, что бывшие враги стали добрыми друзьями. Было замечено, что Сомерсет "много дней подряд ехал и ночевал рядом с королем", а Эдуард отметил переход герцога на его сторону большим рыцарским турниром в Вестминстере, на котором Сомерсет "неоднократно выходил победителем". Пригласить герцога разделить с ним королевскую опочивальню, причем не в сексуальном плане, было важным политическим заявлением Эдуарда и подчеркивало его искреннее желание примирения. Невозможно придумать более яркую демонстрацию близости между этими людьми. Воистину, король "любил его очень сильно", хотя Gregory’s Chronicle предполагает, что Сомерсет замышлял "измену на словах и на деле"[659]. Это была удивительная смена политической ориентации, которая привела в недоумение современников, и не в последнюю очередь Маргариту Анжуйскую, потерявшую своего самого верного сторонника.

Единственным человеком среди йоркистов, который мог быть возмущен таким развитием событий, был Джон Невилл, лорд Монтегю. В то время как его брат Уорик, казалось, был готов забыть о прошлом, участвуя в переговорах о капитуляции герцога, Монтегю, вероятно, воспринял переход Сомерсета к йоркистам как угрозу своему собственному положению одного из главных военачальников Эдуарда IV. У Сомерсета и Монтегю была давняя неприязнь друг к другу, которая началась с их столкновения в Лондоне в декабре 1456 года и последующей второй битве при Сент-Олбанс в феврале 1461 года, после которой Монтегю в течение месяца находился в плену у Сомерсета.

Надежды королевы Маргариты на возвращение мужа на трон были сильно подорваны дезертирством Сомерсета. В июле 1463 года она вновь отплыла из Шотландии во Францию, взяв с собой большую часть изгнанного ланкастерского двора, включая принца Эдуарда, Эксетера, Пембрука, единоутробного брата Сомерсета лорда Роса, Джона Фортескью, Джона Мортона и нескольких придворных рыцарей[660]. Отец Маргариты, Рене Анжуйский, предоставил им убежище в своем замке в Кёр, который стал базой ланкастерцев на следующие восемь лет. Однако с ними не было короля Генриха VI, который остался в Эдинбурге, возможно, из-за того, что был слишком болен для путешествия, или больше не являлся для Маргариты ценной фигурой. Будущее Ланкастеров олицетворял десятилетний принц Эдуард, а не его постаревший и безумный отец.

Хотя англо-франко-бургундский договор между Эдуардом IV, Людовиком XI и Филиппом Бургундским в октябре 1463 года еще больше ослабил сопротивление ланкастерцев, Сомерсет начал испытывать сомнения в правильности своего перехода на сторону Йорка. Проявленная герцогом покорность Эдуарду выглядела искренней, за что он и его семья получили достойное вознаграждение. Летом 1463 года король во главе свиты из двухсот придворных отбыл из Лондона на север, намереваясь "увидеть и понять, жизнь тамошних жителей". Сомерсет был назначен начальником королевской охраны получив под командование небольшой отряд, состоящий из его собственных солдат, что не оставляло сомнений в том, что Эдуард "испытывал к этому герцогу в большую симпатию и полностью ему доверял".

Однако вскоре выяснилось, что некоторые подданные короля не разделяли его доверия. Когда 25 июля королевская свита прибыла в Нортгемптон, горожане взялись за оружие, увидев, что герцог Бофорт едет рядом с королем одетым в королевскую ливрею, и попытались его линчевать. Эдуард вмешался и избавил герцога от угрозы, умерив ярость горожан подарком в виде бочки вина. Сомерсет для его же безопасности был отправлен в свое бывшее владение Чирк в северном Уэльсе, которое теперь находилось во владении брата короля Ричарда, а его люди были отправлены дальше в Ньюкасл[661].

Находясь в отдалении от королевского двора, Сомерсет, по-видимому переменил взгляды, подобно тому, как он разочаровался в деле Ланкастеров, когда проживал в Брюгге. Где-то в ноябре, когда вновь собранные силы ланкастерцев стали угрожать побережью Нортумбрии, Сомерсет покинул Чирк и направился к Ньюкаслу, где находился его отряд. Во время остановки в Дареме герцог был опознан агентами йоркистов, но ему удалось ускользнуть, хотя он был босиком и одет только в рубашку[662].

Какие же причины заставили Сомерсета отвернуться от Эдуарда IV, который вернул ему деньги, титулы и владения? Несмотря на упорство Маргариты Анжуйской и неустанные усилия ее сторонников, таких как Пембрук, Эксетер и единоутробный брат Бофорта Томас Рос, перспектива победы ланкастерцев казалась все более иллюзорными. Для Сомерсета было почти глупостью отвергнуть союз с Йорками на этом этапе, и можно только предположить, что ему было трудно по-настоящему отказаться от своей врожденной верности Генриху VI. Возможно, он даже сожалел о своем отступничестве. Герцог, по сути, выбрал жизнь нищего кочевого мятежника вместо жизни королевского фаворита. Возможно, Генри Бофорт, будучи солдатом до мозга костей, просто жаждал быть в центре военного движения, а не наслаждаться изнеженной жизнью богатого магната.

Король Эдуард пришел в ярость, когда двуличие Сомерсета было разоблачено, и 20 декабря 1463 года объявил герцога мятежником, даровав своему младшему брату Ричарду Глостеру

все замки, лордства, маноры, земли, ренты и должности Генри Бофорта, герцога Сомерсета, в Англии, Уэльсе и других местах, находящихся в руках короля[663].

Эдуард постоянно должен был думать о подавление остатков ланкастерского мятежа в северных районах королевства, что отнимало у него время и ресурсы. 9 декабря йоркисты, с целью обезопасить границу и лишить непокорных ланкастерцев удобного убежища, договорились с регентским советом Шотландии о десятимесячном перемирии с перспективой продления его в следующем году[664]. К счастью для Сомерсета, замки Бамборо, Алнвик и Данстанборо снова перешли в руки ланкастерцев в марте 1463 года, когда сэр Ральф Перси и Ральф Грей, несколькими месяцами ранее вместе с Бофортом перешедшие на сторону йоркистов, снова дезертировали. Поскольку Эдуард великодушно разрешил им сохранить свои должности констеблей, замки также перешли из рук в руки. Теперь и Генрих VI, и Сомерсет находились в замке Бамборо и оставались за его стенами до весны 1464 года.

Неизвестно, как был принят Сомерсет гарнизоном Бамборо, который совсем недавно явился туда из-за границы. Возможно, его заставили вновь присягнуть Генриху VI, а может быть, осажденные просто были довольны тем, что такой энергичный полководец вернулся в их ряды. Пребывание Сомерсета при дворе Эдуарде IV, возможно, укрепило решимость герцога возродить слабеющее дело ланкастерцев, и к марту 1464 года его войска захватили несколько замков в долине реки Тайн, включая Лэнгли, Хексхэм и Байуэлл, а также Норэм на границе с Шотландией и Скиптон в Йоркшире[665]. С учетом того, что Алнвик, Бамборо и Данстанборо обеспечивали ланкастерцам двадцатимильное господство вдоль побережья, захват нескольких крепостей внутри страны обеспечил Сомерсету идеальную базу для срыва планов Эдуарда по встрече с шотландцами в Йорке в апреле, для ратификации пятнадцатилетнего перемирия.

Эдуард IV, зная, что Сомерсет и его новая армия рыщут по региону, отправил на север своего верного лейтенанта Джона Невилла, барона Монтегю, которого он ценил "за твердость и мудрое поведение в делах королевства", чтобы тот сопроводил шотландское посольство на юг. Избежав расставленной ловушки под Ньюкаслом, Невиллу удалось добраться до Алнвика, где он повернул на северо-запад к небольшому поселению Вулер. 25 апреля барон добрался до Хегли-Мур, где обнаружил, что путь ему преградили войска Сомерсета, выстроившиеся в полной боевой готовности. После обмена залпами стрел барон Монтегю во главе своего авангарда атаковал левый фланг ланкастерцев, которые, "не нанеся ни одного удара", внезапно сломали строй и обратились в бегство. Сомерсет отбивался от превосходящих сил противника столько, сколько мог, но, видя неизбежность поражения, скрылся с болотах. Только Ральф Перси принял роковое для себя решение стоять до последнего, но в конце концов был окружен и "мужественно погиб"[666].

План Сомерсета провалился, и Монтегю удалось добраться до Шотландии, и благополучно вернуться в Йорк с шотландскими послами. Однако ланкастерцы, хотя и ослабленные разгромом при Хегли-Мур, быстро перегруппировались и все еще сохраняли свои позиции в долине реки Тайн. С тех пор как Сомерсет оставил йоркистов, его тактика стала очень смелой и даже безрассудной, и похоже, что герцог поставил на карту все. Его действия говорят о том, что он потерял терпение и был полон решимости попытать счастья на поле боя, а не проводить жизнь в бегах.

Когда в мае Монтегю вернулся на север страны в качестве хранителя восточного участка границы, Сомерсет был готов продолжить борьбу. Учитывая, что большая армия йоркистов под командованием самого Эдуарда IV готовилась отправиться из Лондона в Йорк, стратегия Сомерсета заключалась в том, чтобы попытаться разгромить силы йоркистов, уже находящиеся в регионе. Это было бы разумным решением, если бы не тот факт, что Сомерсет уступал Монтегю по ресурсам. Действительно ли Генри Бофорт верил, что сможет перехитрить своего соперника Невилла в поле, или он просто был готов умереть, пытаясь это сделать?

15 мая 1464 года две армии во второй раз столкнулись лицом к лицу в двух милях к югу от Хексема. Если при Хегли-Муре армия Сомерсета потерпела лишь поражение, то под Хексемом она была полностью уничтожена. Лагерь ланкастерцев находился около моста Лайннелс через реку Девилс-Уотер к югу от Хексема. Как и при Таутоне тремя годами ранее, людям Сомерсета помешал рельеф местности, и в итоге они были разгромлены превосходящими силами йоркистов, в числе которых был Ральф Грейсток, внук Джоанны Бофорт, графини Уэстморленд, от дочери от первого брака. В отличие от битвы при Таутоне, Сомерсету не удалось спастись, и он попал в плен, в то время как многие его люди были перебиты, отчаянно пытаясь спастись от резни, перебравшись на противоположный берег реки.

Если Генри думал, что его герцогского титула, не говоря уже о короткой дружбе с королем Эдуардом и родства Бофортов с Невиллами, будет достаточно, чтобы спасти ему жизнь, то он ошибался. Сомерсета привели к Монтегю, который, как главный военачальник Эдуарда IV на севере, тут же принял решение о казни герцога. Победитель не хотел рисковать, опасаясь, что Эдуард снова помилует мятежника, а поскольку после измены Сомерсет заочно был приговорен к казни, Монтегю имел все юридические основания для принятия такого решения. В возрасте всего двадцати восьми лет бурная жизнь Генри Бофорта, неустанно боровшегося за восстановление былого положения своей семьи, оборвалась на деревянной колоде в сельской местности на севере Англии, а его изуродованное тело без церемоний похоронили в близлежащем аббатстве. Люди, казненные вместе с ним, были сравнительно незначительными фигурами: сэр Эдмунд Фицхью, Эдмунд Брэдшоу, Уолтер Хант и некий человек, известный только как Черный Джек[667].

Несмотря на то что Сомерсет потерпел несколько сокрушительных поражений, он был многообещающим полководцем, способным вести за собой своих соратников. В другую эпоху он мог бы даже стать одним из самых известных и знаменитых королевских капитанов Англии. Способности Генри не остались незамеченными современниками, так в январе 1461 года венецианец епископ Терамо в письме во Флоренцию отметил, что уважает герцога "за его редкие качества и любовь к королеве и стране"[668]. Как оказалось, события, произошедшие еще до его совершеннолетия, поставили Сомерсета на предопределенный и опасный путь, с которого он не смог свернуть. Если не считать его короткой связи с йоркистами в 1463 году, Сомерсет оказался полностью предан делу ланкастерцев и готов был раз за разом рисковать жизнью в отчаянных попытках отомстить за смерть своего отца. Это была всепоглощающая цель, которая оставляла Генри мало времени, чтобы остепениться и завести семью.

В мирное время, будучи герцогом королевского происхождения, Сомерсет мог рассчитывать на брак с представительницей одной из могущественных английских семей, союз с которой принес бы Бофорту дополнительные богатства, земли и политическое влияние. Его отец Эдмунд, например, женился на представительнице могущественного семейства Бошан, а дед Джон взял в жены племянницу короля Ричарда II из семьи Холланд. Генри из-за постоянного участия в войнах так и не представилась возможность жениться, хотя за некоторое время до того, как он был вынужден вести жизнь изгнанного мятежника, он зачал внебрачного наследника с любовницей по имени Джоанна Хилл[669].

Учитывая частоту отъездов Генри из Англии в последние четыре года его жизни, вполне вероятно, что он не проводил значительного времени в обществе своего сына. Тем не менее ребенок, которого окрестили Чарльзом, возможно, в честь друга герцога — Карла Шароле, был открыто признан его бастардом и со временем получил фамилию Сомерсет, чтобы обозначить свое происхождение. После пресечения рода Бофортов в 1471 году именно Чарльз возродил состояние семьи, участвуя вместе со своим кузеном Генрихом Тюдором в битве при Босворте 1485 года, за что был посвящен в рыцари, и получи пожалования от своего родственника ставшего королем, пиком которых стало возведение в графы Вустер в 1514 году.

Гнев короля Эдуарда на решение Сомерсета вернуться на сторону Генриха VI можно проследить по записи в Parliamentary Rolls, сделанной вскоре после казни герцога. Эдуард подтвердил приговор, вынесенный Сомерсету в 1463 году, поскольку тот "вопреки природе джентльменов и всего человечества", оставался "полным жестокой злобой, направленной на подрыв законного правительства". Герцог "тайным образом" воссоединился с Генрихом VI в Нортумберленде, "великим противником и врагом" короля, и безуспешно пытался уничтожить его людей в битве, за что был справедливо казнен[670].

Сомерсет был не единственным ланкастерцем, обезглавленным после поражения при Хексеме. Его единоутробный брат Томас Рос, Роберт Хангерфорд и еще трое лордов были казнены двумя днями позже в Ньюкасле, а на следующий день еще семеро были убиты в замке Миддлхэм. Еще четырнадцать человек были казнены в Йорке между 25 и 28 мая 1464 г.[671] Братья Невиллы, Уорик и Монтегю, оказались более чем успешны в уничтожении ланкастерского сопротивления на севере. Оставшись без лидеров, замки Алнвик и Данстанборо 23 июня сдались Невиллам, за ними после непродолжительной осады последовал и Бамборо. За свою роль в подавлении восстания на севере страны, уничтожении рода Перси и казни Сомерсета Монтегю в награду был возведен в графы Нортумберленд[672].

После отъезда Маргариты Анжуйской во Францию с остатками ланкастерского двора и казни Генри Бофорта Генрих VI оказался в одиночестве. Перед битвой он находился в замке Байуэлл, расположенном в восьми милях к востоку от Хексема, и сумел бежать, как только пришли вести о поражении Сомерсета. Свергнутый король, измотанный, всеми покинутый и, вероятно, безумный, тем не менее целый год избегал поимки, пока его наконец задержали в июле 1465 года. После того как Генриха демонстративно провели по улицам Лондона, он был заключен лондонский Тауэр, который стал его домом на следующие пять лет.

Последовательные поражения при Хегли-Мур и Хексеме, окончательная потеря Нортумберлендских замков и подтверждение пятнадцатилетнего англо-шотландского перемирия привели к тому, что сопротивление ланкастерцев было основательно подорвано. Во второй раз менее чем за десять лет семья Бофортов потеряла главу семейства при самых плачевных обстоятельствах. Для двух младших братьев Генри Бофорта, Эдмунда и Джона, оставаться в Англии стало опасно.

Вероятно, сначала они направились в замок Харлех на западном побережье Уэльса, поскольку 26 октября 1464 года Уолтеру Деверо, Уильяму и Ричарду Герберту были даны полномочия дававшие им право от лица короля миловать мятежников, за исключением "всех сыновей Эдмунда, бывшего герцога Сомерсета"[673]. Харлех был последним оплотом ланкастерцев в Англии и Уэльсе, между Ирландским морем и Сноудонией, предоставившим безопасное убежище для приверженцев Генриха VI. Однако надежды на то, что замок мог продержаться бесконечно долго не было, и Бофорты вскоре отбыли на континент "тайным, подлым и нечестным способом"[674]. Война закончилась; Ланкастеры, а вместе с ними и Бофорты, проиграли.

25

Уничтожить семя

1464–1471 гг

В середине сентября 1464 года, спустя всего четыре месяца после громкой победы йоркистов при Хексеме, из уст Эдуарда IV прозвучало поразительное заявление, повергшее собравшихся лордов его Совета в недоуменное молчание. Они собрались в аббатстве Рединг, чтобы обсудить, среди прочих вопросов, брак короля с принцессой из одной из ведущих королевских династий Европы. Вместо этого они узнали, что их государь уже взял себе жену, некую Елизавету Вудвилл, вдову рыцаря Джона Грея, ланкастерца, павшего в бою с йоркистами при Сент-Олбанс в 1461 году[675]. Дочь Ричарда, 1-го графа Риверса и вдовствующей герцогини Бедфорд, Жакетты де Люксембург, была, несомненно, не самой подходящей парой для короля Англии, и его выбор, как заметил миланский посол, "сильно оскорбил народ" его королевства[676].

Заключение королем тайного брака разрушило планы графа Уорика относительно договора с французским королем и пробило первую брешь во все более хрупком партнерстве между кузенами. Если с самим браком Уорик смог примириться, то его постепенное отстранение от короля оказалось совсем другим делом. Семья Вудвилл была многочисленной, и Эдуард был вынужден обеспечивать своих новых родственников, "обогащая их безграничными подарками и постоянно продвигая их на самые выгодные должности при своей особе"[677]. В частности, в последующие три года было заключено несколько выгодных браков для братьев и сестер королевы: Анна была выдана замуж за Уильяма Буршье наследника 1-го графа Эссекса, Мария — за Уильяма Герберта, 2-го графа Пембрука, а Екатерина — за Генри Стаффорда, 2-го герцога Бекингема. Брат Елизаветы Джон Вудвилл сочетался браком с престарелой вдовствующей герцогиней Норфолк, Екатериной Невилл, дочерью Джоанны Бофорт и теткой Уорика, что вызвало всеобщее недоумение, поскольку невесте было за шестьдесят, а жениху еще не исполнилось и двадцати лет. Старший сын королевы Елизаветы от первого брака, Томас Грей, также был выгодно пристроен и несмотря на свой юный возраст, был обручен с Анной Холланд, дочерью и наследницей изгнанного Генри Холланда, 3-го герцога Эксетера и Анны Йорк, родной сестры короля.

Уорик мог лишь с раздражением наблюдать, как потенциальные пары для двух его собственных дочерей и племянника Джорджа переходят в руки Вудвиллов. Стремительное возвышение этой семьи также совпало с тем, что Уорик потерял влияние на своего кузена-короля, которым до сих пор единолично руководил, а Эдуард все более противился политическим проектам графа и стремился самостоятельно управлять королевством. Все осложнялось тем, что Уорик и Эдуард расходились во мнениях относительно направления внешней политики, что еще больше вбивало клин между ними.

Король предпочитал дружбу с бургундцами, в то время как Уорик отдавал предпочтение французскому королю и провел большую часть 1466 и 1467 годов в поисках соглашения с хитрым Людовиком XI. По возвращении в Англию после переговоров с французским королем в июне 1467 года Уорик был встречен новостью о том, что его брат Джордж, архиепископ Йоркский, был смещен с поста канцлера, а Эдуард лично забрал у него Большую печать[678]. Поскольку король все больше предпочитал советы таких людей, как Уильям Герберт и Уильям Гастингс, а не Уорика, не говоря уже о вездесущем присутствии Вудвиллов, было ясно, что господству Невиллов среди йоркистов пришел конец. Многие дворяне были бы довольны своим положением самого богатого аристократа Англии, но Уорик не был похож на большинство из них. Брак сестры короля, Маргариты Йорк, с Карлом, новым герцогом Бургундским, в июле 1468 года и решимость Эдуарда объявить войну Франции подтолкнули разгневанного Ричарда Невилла к крайности.

Для Бофортов, Маргариты Анжуйской и остальных членов ланкастерского двора в изгнании такое изменение обстоятельств постепенно открыло возможность для новой попытки свергнуть дом Йорков. Дело Ланкастеров сильно пошатнулось после поражения при Хексеме в мае 1464 года, но пока линия Генриха VI продолжала существовать, небольшая группа приверженцев замышляла заговор из своего обедневшего двора в Кёр, которым руководила упорная жена свергнутого короля. Хотя их число было невелико, при дворе в изгнании было несколько значимых персонажей, включая Джона Куртене, графа Девон, внука Джона Бофорта, 1-го графа Сомерсета, через его мать Маргариту; Джона Батлера, графа Ормонд; Джона Фортескью; и церковников, таких как Джон Мортон и Томас Берд, епископ Сент-Асафский. Джаспер Тюдор также периодически посещал королевский двор в изгнании, хотя как двоюродный брат Людовика XI находился на службе у французского короля.

Два оставшихся в живых брата Бофорта, Эдмунд и Джон, тем временем нашли покровителя в друге своего казненного брата Карле, графе Шароле, наследнике герцогства Бургундского, который будучи правнуком Джона Гонта, был склонен помогать своим ланкастерским родственникам, некоторые из которых "были доведены до такой крайности нужды и нищеты", что, как было замечено, "ни один обычный нищий не мог быть беднее". Генри Холланда, герцога Эксетера, даже якобы видели босым, просящим подаяние переходя от дома к дому[679].

Как наследник Генри Бофорта по мужской линии, Эдмунд был назван герцогом Сомерсетом своими соотечественниками-ланкастерцами, хотя, казалось, что он был более доволен тем, что остался на службе у графа Шароле, и не перебрался в Кёр. Учитывая известную расточительность бургундского двора и маловероятность поворота к лучшему в судьбе Ланкастеров в ближайшем будущем, решение Эдмунда было вполне рациональным. Его брат погиб, сражаясь за проигранное дело и, возможно, Эдмунд счел карьеру на службе у бургундцев лучшей альтернативой.

В обмен на покровительство Эдмунд Бофорт, в 1465 году, участвовал в войне Карла Шароле против Людовика XI, когда граф вступил в сговор с братом французского короля Карлом, герцогом Беррийским, и несколькими другими французскими принцами, недовольными проводимой королем централизаторской политикой. 5 июля армия Шароле, возможно, с Эдмундом в составе свиты, в течение пяти дней осаждала Париж, а затем двинулась на юг от столицы, где 16 июня у Монлери произошло сражение с королевскими войсками. После упорной битвы не выявившей победителя, обе измотанные в бою стороны постепенно разошлись. Если Эдмунд присутствовал на поле боя, что кажется вероятным, то он сражался против Людовика XI и Рене Анжуйского, что, должно быть, вызвало недоумение среди придворных Маргариты в Кёр[680].

Последующие годы прошли для братьев без особых событий, они освоились при роскошном бургундском дворе, который Джон Пастон в 1468 году сравнил с легендарным двором короля Артура[681]. Карл Шароле был страстным покровителем искусств и наслаждался музыкой, пением и классической литературой, особенно когда в ней рассказывалось о великих полководцах, таких как Александр Македонский и Юлий Цезарь. Позднее было отмечено, что он был увлеченным военным тактиком и уделял много времени реорганизации своих войск. Возможно, именно это он подробно обсуждал со своими родственниками Бофортами, когда они были гостями при его дворе.

До крайности амбициозный, Шароле был полон решимости стать лидером европейской политики, так как серьезно считал, что ему суждено достичь успехов сравнимых с теми, о которых читал в книгах[682]. Должно быть, его устремления были вдохновляющими, хотя и обременительными, и Бофорты не могли не проникнуться рвением графа. Возможно, их даже впечатлил энтузиазм Шароле, который заявил, что когда-нибудь вернет им утраченное наследство за Ла-Маншем, постепенно распределенное среди ближайших сторонников Эдуарда, после отстранения от власти и казни их старшего брата Генри. Так, в ноябре 1466 года, брат королевы Энтони Вудвилл получил принадлежавшее Бофортам лордство Уайт и замок Карисбрук, а 15 сентября 1467 года Джону, лорду Уэнлоку, было разрешено завладеть всем движимым имуществом, принадлежавшим покойному герцогу Бофорту. 18 июля 1468 года Джон Брокман получил 450 акров бофортских земель в Бирчингтоне и Монктоне в округе Танет графства Кент, а несколько недель спустя корнуоллские маноры Алвертон и Тиварнхейл были переданы брату короля, Ричарду, герцогу Глостеру. Кроме того, 25 октября герцог получил принадлежавшее Бофорту лордство Бедминстер, а 20 ноября — лордство Уилмингтон в Кенте. Вскоре после казни Генри Бофорта, в Лондоне были конфискованы принадлежавшие ему "различные драгоценности и имущество", в том числе три золотые тарелки, украшенные рубинами, бриллиантами, жемчугом и другими драгоценными камнями, блюдце, оправленное в золото и также украшенное рубинами и бриллиантами, пять золотых кубков, две позолоченные серебряные чаши, две позолоченные серебряные тарелки для специй и дюжина серебряных ваз стоимостью 1.000 фунтов. Все эти предметы, при других обстоятельствах, могли быть унаследованы его братьями[683].

Скорбь Бофортов усугубилась, когда в марте 1467 года из-за Ла-Манша пришло известие, что их мать Элеонора, вдова убитого в 1455 году при Сент-Олбанс герцога, скончалась[684]. Последние годы жизни герцогини были наполнены горем, поскольку она оплакивала смерть своего мужа Эдмунда в 1455 году, сыновей Томаса Роса и Генри Бофорта в 1464 году и изгнание еще двух сыновей в последующие годы.

Для двух последних их пребывание в Нидерландах внезапно закончилось в июне 1468 года, когда Карл, ставший герцогом Бургундским летом предыдущего года после смерти отца, приветствовал в Брюгге свою невесту Маргариту Йорк, сестру Эдуарда IV. Хотя Карл гордился своей приверженностью к делу ланкастерцев, ему необходимо было обезопасить свои владения от посягательств со стороны французского короля, и союз с Англией, пусть и йоркистской, имел политический смысл. Однако этот союз создавал неловкую ситуацию для находившихся при бургундском дворе английских изгнанников, поэтому вместо того, чтобы присутствовать при прибытии йоркистской принцессы, братья Бофорты благоразумно покинули Брюгге за день до ее приезда[685]. Хотя неясно, куда они направились, последующее пребывание Эдмунда в Бургундии позволяет предположить, что он просто, на время переехал, за пределы герцогства.

Ответом Людовика XI на брачный союз двух его главных противников стало финансирование небольшого вторжения ланкастерцев в Северный Уэльс под командованием Джаспера Тюдора, который целенаправленно прошел через всю страну к городу Денби, который сжег дотла. Но это была пиррова победа; в ответ Эдуард приказал сэру Уильяму Герберту собрать войска для захвата замка Харлех, последнего оставшегося оплота ланкастерцев в королевстве. Замок сдался 14 августа 1468 года, более чем через семь лет после битвы при Таутоне[686], за что Герберт был вознагражден отобранным у Тюдора титулом графа Пембрук. Тем не менее, если Эдуард надеялся на помощь своего нового зятя герцога Бургундского во вторжении во Францию, то его ждало разочарование, поскольку в октябре 1468 года Карл заключил перемирие с Людовиком, к большому облегчению Бофорта и Ланкастеров. Однако гораздо большее значение имели "серьезные разногласия"[687] Уорика с королем, которые постепенно вылились в восстание против Эдуарда.

В апреле 1469 года новое восстание на севере возглавил человек, известный как Робин из Ридсдейла, но оно было быстро подавлено братом Уорика графом Нортумберлендом. Другое повстанческое движение возникло под руководством лидера по имени Робин из Холдернесса, который добивался восстановления в правах Перси, но Нортумберленд снова предпринял решительные действия, чтобы подавить и эти беспорядки. Однако с третьим восстанием под предводительством того же Ридсдейла справиться оказалось гораздо сложнее, к тому же его поддержал Уорик, используя свое родство с северными Невиллами, несмотря на противодействие Нортумберленда, которого, предположительно, держали в неведении.

В июне Эдуард решил отправиться на север, чтобы лично разобраться с мятежниками на фоне слухов о том, что в этом деле замешан не только Уорик, но и Джордж Невилл, архиепископ Йоркский, и брат короля Джордж, герцог Кларенс. 9 июня король пригласил своих кузенов и брата поучаствовать в походе, но они ответили отказом, и 4 июля они переправились в Кале, где неделю спустя Кларенс женился на дочери Уорика Изабелле. Поскольку Кларенс был предполагаемым наследником Эдуарда, для Уорика это был значительный успех.

Тесть и зять вместе объявили о своей поддержке северных повстанцев, а после свадьбы опубликовали манифест, в котором изложили свои претензии к режиму Эдуарда. Он походил на более ранние антиланкастерские заявления йоркистов, объясняя недовольство оппозиционеров тем, что их отстранили от власти в пользу мятежников, в то время как беспорядки распространялись по всему королевству, обремененному налогами[688]. Через несколько дней Уорик и Кларенс высадились в Кенте, а затем с растущими силами двинулись через Лондон в сторону Мидлендса, намереваясь объединиться с повстанцами Редесдейла, которые "как вихрь" двигались на юг[689]. История повторялась.

В ответ Эдуард направил королевскую армию под командованием Уильяма Герберта и Хамфри Стаффорда, недавно возведенных им в графы Пембрук и Девон соответственно, на перехват северных повстанцев. 26 июля 1469 года две армии столкнулись при Эджкот-Мур, недалеко от Банбери, где войска Пембрука, несмотря на его доблесть в бою, были разбиты "в ужасной резне". Девон прибыл на поле боя с опозданием из-за возникших накануне вечером разногласий по поводу размещения войск. Попавший в плен Пембрук вместе со своим братом Ричардом Гербертом был доставлен в Нортгемптон, чтобы дождаться Уорика, который по прибытии немедленно приказал их казнить, а 12 августа после короткого показательного процесса за ними последовали отец королевы граф Риверс и ее брат Джон Вудвилл[690].

Оставшегося без армии Эдуарда вскоре задержали и некоторое время держали в замке Уорик, а затем перевели в более надежную крепость Миддлхэм, расположенную в самом сердце северных владений Невиллов. Поскольку король Генрих VI все еще находился в лондонском Тауэре, Уорик теперь фактически контролировал двух королей Англии. Его действия — казнь королевских полководцев и расправа над близкими родственниками королевы — были неоправданными и, несомненно, изменническими. Однако они повлекли последствия и для одного двенадцатилетнего мальчика, Бофорта по крови, если не по имени.

* * *

В ноябре 1455 года единоутробный брат короля Генриха VI Эдмунд Тюдор, граф Ричмонд, женился на своей двенадцатилетней подопечной Маргарите Бофорт, предположительно желая получить ее земли в свое владение. В результате 28 января 1457 года в замке Пембрук родился их сын Генрих. Ричмонд так и не увидел своего сына, поскольку умер при невыясненных обстоятельствах в Кармартене в ноябре 1456 года, вскоре после того, как йоркисты под командованием Уильяма Герберта заключили его в тюрьму. Взятая под опеку своим деверем Джаспером Тюдором, Маргарита в 1457 году была выдана замуж за Генри Стаффорда, младшего сына герцога Бекингема и внука Джоанны Бофорт через его мать Анну, третий брак которой состоялся в возрасте всего четырнадцати лет. Очевидно, что то, что осталось от наследства старших Бофортов, было очень желанным призом.

Генрих Тюдор, граф Ричмонд от рождения по отцу и с королевской кровью Бофортов в жилах по матери, также был очень желанным подопечным. 12 февраля 1461 года Эдуард IV передал опеку над четырехлетним Генрихом своему верному слуге Герберту в обмен на ренту в 1.000 фунтов стерлингов[691]. Герберт прошел удивительный путь от мелкого валлийского сквайра до могущественного английского магната, и в мае 1461 года был назначен камергером Южного Уэльса. Впоследствии Герберт получил еще несколько влиятельных должностей на севере, и большую часть 1460-х годов фактически управлял Уэльсом как своим собственным владением. Он пользовался полным доверием короля, а когда в 1468 году получил титул графа Пембрук, отобранный у Джаспера Тюдора, оказался самым высокопоставленным валлийцем в английском обществе со времен завоевания Уэльса Эдуардом I, почти двести лет назад[692]. Однако, несмотря на такой его высокий статус, Маргарита Бофорт не могла смириться с мыслью, что ее единственный сын доверен тому самому человеку, который причастен к смерти ее мужа, но она мало что могла сделать. Судьба ее сына была не в ее власти.

Несмотря на вражду между Тюдорами и Гербертами из-за графства Пембрук, Генрих получил достойное воспитание в замке Раглан, прежде чем казнь Уильяма после поражения при Эджкот-Мур лишила сына Маргариты опекуна, который обеспечил своему ланкастерскому подопечному безбедное проживание. Герберт даже намеревался женить Генриха на своей дочери Мод, и таким образом объединить два крупнейших валлийских семейства, вовлеченных в сложную паутину английской политики[693]. Где проживал Генрих после гибели графа Пембрука точно не известно, хотя он, вероятно, оставался под присмотром вдовы Герберта Анны Деверо до тех пор, пока не было принято решение о его дальнейшей судьбе. Однако последующие события, связанные с его родственниками по материнской линии, вскоре изменили судьбу Генриха: теперь его будущее будет определяться не принадлежностью к Тюдорам, а связями с Бофортами.

Главенство Уорика в Англии долго не продлилось. В отличие от Генриха VI, его преемник Эдуард IV был гораздо более способен управлять своим королевством, а у графа не было мандата на управление вместо него, особенно после того, как он устранил нескольких непопулярных советников. Уорику не удалось привлечь поддержку дворянства, а повсеместные беспорядки и частная вражда подорвали его авторитет. В результате он был вынужден освободить Эдуарда из плена как единственного человека, от которой лорды и общины соглашались принимать приказы. Король просто возобновил управление своим королевством, как будто никакого переворота не было. Как и в прошлом с ланкастерскими диссидентами, Эдуард предложил руку мира Уорику и Кларенсу, которые лишь с трудом согласились на такое великодушие. Однако король все же добился некоторых перемен: графство Нортумберленд было отобрано у брата Уорика и возвращено Перси, а Джон Невилл получил титул маркиза Монтегю. Затем Эдуард объявил о своем намерении обручить свою старшую дочь Елизавету с наследником Уорика по мужской линии, его племянником Джорджем, надеясь таким образом задобрить Невиллов[694].

Уорик, однако, остался не доволен. Его амбиции, его всеобъемлющее желание получить полную, а не разделенную с кем-либо власть, не давали ему покоя. Отстраненный от серьезного влияния, он снова вернулся к мысли о замене Эдуарда на троне герцогом Кларенсом. В марте 1470 года в Линкольншире вспыхнуло очередное восстание, что побудило Эдуарда отправиться с армией на север и нанести восставшим сокрушительное поражение под Эмпингемом. Документы, найденные на поле боя, уличали Уорика и Кларенса в разжигании мятежа, и вместо того, чтобы защищаться от выдвинутых против них обвинений в измене, они забрали своих жен, собрали какое смогли имущество и бежали из королевства. Эдуард, же в ответ на это конфисковал их земли и арестовал брата Уорика Джорджа, архиепископа Йоркского[695].

Первоначальный план Уорика перегруппироваться и вернуться в Англию, чтобы бросить вызов Эдуарду, потерпел крах, когда он не смог попасть в Кале, который остался верен королю. Во время стоянки в море дочь графа Изабелла потеряла ребенка, которого она носила от Кларенса, и, не имея другого выхода, беглецы попросили убежища во Франции, где уже находились десятки изгнанных ланкастерцев. Примирение между обеими группировками и объединение их скудных ресурсов было неизбежно, если они хотели одолеть Эдуарда. Главным препятствием на пути к соглашению была Маргарита Анжуйская, ненавидевшая Уорика — человека, который, был главной причиной ее несчастья.

Долгожданная встреча состоялась 22 июня 1470 года в Анже, примерно через десять лет после того, как они в последний раз встречались лицом к лицу, а принимающей стороной выступил Людовик XI. После напряженного обсуждения, в ходе которого Уорик опустился на колени, чтобы театрально вымолить у Маргариты прощение за "обиды и зло, нанесенные ей в прошлом", было решено, что принц Эдуард женится на младшей дочери графа Анне. Взамен Уорик поклялся быть верным своим новым союзникам до самой смерти[696]. Прежний план по возведению Кларенса на трон был отброшен, к большому разочарованию герцога, и теперь от Уорика ожидали, что он вернет корону Ланкастерам, если хочет видеть на троне своих потомков. Казалось бы, из ничего дело ланкастерцев внезапно обрело новую жизнь.

9 сентября 1470 года Уорик и Кларенс отплыли из Ла-Уга во главе армии, в которую входили главные сторонники Ланкастеров, графы Пембрук и Оксфорд. Через четыре дня они высадились в южном Девоне. Это было очень удачное решение, так как Эдуард IV ожидал, что Уорик высадится на севере, но на юго-западе находились верные Бофорту, Куртене и Тюдорам люди, не говоря уже о самой королеве. От имени короля Генриха VI были выпущены прокламации, призывавшие всех людей "приготовиться к борьбе с Эдуардом герцогом Йорком, который вопреки праву, справедливости и закону неправомерно узурпировал корону"[697], что вызвало широкую поддержку в регионе.

Если Эдуард и был уверен в том, что сможет отразить новое нападение, то его уверенность в себе улетучилась, когда он обнаружил, что Джон Невилл, 1-й маркиз Монтегю, двигавшийся на юг из Йоркшира во главе значительного войска и ранее не участвовавший в интригах Уорика, перешел на сторону своего брата. Король, который мог оказаться в ловушке в Мидлендсе в результате охвата с двух сторон, решил бежать и вместе со своим братом Ричардом Глостером, шурином Энтони Вудвиллом и горсткой других лордов отплыл во Фландрию, чтобы найти убежище у своего зятя герцога Бургундского[698]. Когда стало известно, что Эдуард IV бежал, архиепископ Невилл 5 октября прибыл в Лондон и вывел безумного короля Генриха VI из Тауэра после пяти лет заключения. 12 октября, епископ Новары, миланский посол при дворе Папы Римского сообщил, что Уорик держит под своей властью "практически весь остров",[699] а переворот завершился "без малейшей резни или кровопролития"[700]. Началась так называемая реставрация Генриха VI.

* * *

После десятилетия правления Йорков народу Англии снова пришлось привыкать к тому, что на троне страны восседает неспособный лично управлять страной Генрих VI. Поскольку Маргарита Анжуйская пока оставалась во Франции, именно Уорик управлял Англией в качестве фактического протектора, заполучивший в свои руки власть, которую он всегда жаждал. Парламент собрался 15 ноября 1470 года, и хотя никаких записей о заседаниях не сохранилось, видимо они были уничтожены позднее, можно предположить, что большая часть антиланкастских законов предыдущих лет была отменена.

Например, наверняка был отменен обвинительный акт против Бофортов, которые на данный момент оставались во Франции. Неизвестно, какую роль сыграл Кларенс в этом процессе, но подтверждение его статуса как наследника престола, если линия Генриха VI пресечется, предположительно было оспорено семьями Холландов и Бофортов, которые принадлежали к роду Ланкастеров. Примечательно, что Кларенсу также было разрешено пожизненно сохранить за собой графство Ричмонд, в ущерб сыну Маргариты Бофорт — Генриху Тюдору, который к этому времени уже жил со своим дядей Джаспером Тюдором во Франции[701].

Гибридное правительство Ланкастеров и Невиллов вскоре столкнулось с трудностями. Лишенные ранее собственности и обманутые ланкастерцы, естественно, ожидали возвращения своих земель и титулов, в то время как те, кто владел ими, такие как Уорик, Кларенс и Монтегю, не горели желанием передавать имущество, приобретенное за последние годы. Сложилась непростая тупиковая ситуация, и режим, возможно, в конечном итоге процветал бы, если бы не агрессивная внешняя политика Уорика. Получив наконец право действовать так, как он считал нужным, Уорик открыто поддержал Людовика XI в его стремлении подчинить себе Бургундию. Герцог Карл, несмотря на свои обязательства перед родственниками-ланкастерами, ответил на эти угрозы поддержкой планов Эдуарда IV по вторжению в Англию, хотя до сих пор неоднозначно относился к его присутствию в своем герцогстве.

Новости о встречах Карла с Эдуардом были с "яростью встречены" Эдмундом Бофортом и герцогом Эксетером, которые все еще претендовали на пенсию при бургундском дворе, несмотря на присутствие их противников, братьев Йорков, и, по словам Филиппа де Коммина, который, вероятно, присутствовал при этом, эта пара использовала "все свои уловки, чтобы поддержать интересы короля Генриха"[702]. Тюдоровский хронист Эдвард Холл подробно описал возмущение Эдмунда, заявив, что тот кричал, что "было одновременно безбожно, бесчестно и неестественно превозносить и воздвигать на трон чужого человека, никакого права не имеющего, а также свергать и лишать своего естественного родственника"[703]. Как отца Карла, Филиппа, не смогли переубедить мольбы кардинала Бофорта в 1435 году, так и на нынешнего герцога не смогли повлиять доводы Бофорта. Вместо этого он пообещал Эдуарду деньги, людей и корабли. Это была странная ситуация: йоркист Уорик возглавлял ланкастерское правительство, а герцог Бургундии, настроенный проланкастерски, финансировал переворот йоркистов.

Эдуарду удалось собрать скромные силы из 36 кораблей и 2.300 человек, и 14 марта 1471 года он высадился в Равенспуре в Йоркшире, в том самом месте, где в 1399 году высадился Генрих Болингброк. В отличие от Болингброка, Эдуард не нашел большой поддержки своему предприятию на севере и двинулся на юг, в Восточный Мидлендс, где к нему отнеслись благосклонней. Добравшись до Ковентри, где находился Уорик, Эдуард неоднократно пытался выманить своего кузена из-за городских стен, но безуспешно. Положение ланкастерского правительства осложнялось тем, что 3 апреля Эдуард примирился со своим братом Кларенсом. Объединившись все три брата Йорки, целенаправленно направились в Лондон[704].

В феврале, после шести лет изгнании, братья Бофорты также вернулись в Англию[705], возможно, окончательно уверившись в лояльности Уорика и разочаровавшись в растущей поддержке Эдуарда со стороны герцога Бургундского. Поскольку конфискация Парламентом их владений все еще оставалась в силе, они первоначально обосновались в Лондоне, вероятно, надеясь, что смогут внести определенный вклад в оборону столицы. Однако 6 апреля, когда до города дошли вести о том, что значительная часть йоркистов движется на юг, "герцог Сомерсет и другие друзья короля Генриха увидели, что мир изменился", и бежали, оставив своего государя в епископском дворце одного и без защиты. Конечным пунктом их бегства был Веймут на южном побережье, куда со дня на день должна была прибыть из Франции Маргарита Анжуйская. Показательно, что в трудный для ланкастерцев час Бофорты отправились к Маргарите, а не к Уорику, о которым они, вероятно, никогда не хотели связываться. Их преданность королеве была похвальна, но оставить Лондон беззащитным было катастрофической стратегической ошибкой, которая показала их неопытность как полководцев. 11 апреля Эдуард и его братья вошли в город, не встретив никакого сопротивления, и, взяв власть в свои руки, вновь заключили Генриха VI в Тауэр[706].

Эдуард воссоединился со своей королевой, которая в Вестминстерском аббатстве родила ему сына, и, впервые взяв на руки своего наследника, решил раз и навсегда уничтожить ланкастерцев. Услышав, что Уорик наконец-то покинул Ковентри и движется на юг, поддерживаемый Эксетером и Оксфордом, король собрал свои войска и отправился ему навстречу. Столкновение двух армий произошло туманным пасхальным утром 14 апреля 1471 года, к северу от Барнета, когда Оксфорд на правом фланге ланкастерцев быстро одолел лорда Гастингса на левом фланге йоркистов.

Обратив в бегство людей Гастингса, Оксфорд снова повел своих в бой, но в условиях плохой видимости оказался под обстрелом со стороны войск своего соратника, Монтегю, который ошибочно решил, что знак Оксфорда "звезда с лучами" — это йоркское "солнце в великолепии". Когда люди Оксфорда бежали с криками "Treasoune! Treasoune!", силы ланкастерцев рухнули[707]. Монтегю был убит, что побудило Уорика попытаться бежать, но при невыясненных обстоятельствах он был окружен и убит. Заметной потерей среди йоркистов стал Генри Стаффорд, муж Маргариты Бофорт и, кстати, еще один внук Джоанны Бофорт. Он позже умер от ран, полученных во время сражения. Хотя этот день стал триумфом Эдуарда и его братьев, Кларенса и Глостера, они не могли позволить себе праздновать победу.

13 апреля, после нескольких неудач, связанных с плохой погодой, Маргарита Анжуйская наконец отплыла из Онфлёра вместе со своим сыном Эдуардом и на следующий день высадилась в Уэймуте, в то время как, примерно в 140 милях от него, при Барнете бушевала битва. Отряд Маргариты с побережья направился на север и остановился в аббатстве Серн, где на следующий день королева встретилась с Эдмундом и Джоном Бофортами, которые, возможно, привезли подтверждение поражения Уорика. Автор полуофициального йоркистского сочинения The Arrivall, хотя и не был очевидцем событий, утверждает, что Бофорты вместе с Эдуардом Куртене, 1-м графом Девон, утешили "расстроенных и печальных" королеву и принца "и вселили в них надежду, что, хотя они и потеряли одного военачальника", их силы в результате поражения Уорика стали более консолидированы. Бофорты, как утверждал автор The Arrivall, верили, что им все еще удастся собрать "большое количество людей в двух частях Англии, крепко привязанных к их партии"[708]. Учитывая вероятную ненависть братьев к Уорику, человеку, ответственному за смерть их отца и старшего брата, и тот факт, что Эдмунд теперь мог принять командование ланкастерской армией под номинальным руководством молодого принца Эдуарда,[709] такая реакция кажется вполне возможной.

Отчаянно нуждаясь в пополнении своих рядов, ланкастерцы, "чтобы возбудить и расшевелить народ", отправили вербовщиков в близлежащие графства Сомерсет, Дорсет и Уилтшир а также в Корнуолл и Девон. Поскольку местные жители считали Бофортов и Куртене "старыми наследниками этих земель", им не составило труда заручиться их поддержкой. Получив достаточное подкрепление, основной отряд находившийся в Серне, прежде чем двинуться в Гластонбери, отправился в Эксетер, где, как надеялись, присутствие ланкастерского принца будет способствовать нарастанию поддержки[710]. Учитывая, что Джаспер Тюдор собрал значительные силы в Уэльсе, было принято решение двигаться на север, а не к Лондону, с перспективой продвинуться в Чешир и Ланкашир, где ланкастерцы были "совершенно уверены, что дворяне и люди в тех краях" будут "хорошо относиться к потомкам" старого герцога Джона Гонта[711].

К 30 апреля пройдя через Тонтон и Уэллс ланкастерцы добрались до Бата, а на следующий день двинулись к Бристолю, где собрали деньги, людей и артиллерию. Эдуард IV узнал о высадке Маргариты 17 апреля и решительно стал собирать свежие силы, чтобы отправиться на запад для борьбы с новой угрозой. Это было решение, которое в конечном итоге и обеспечило ему трон. 27 апреля он издал прокламацию, в которой подтвердил свое право быть королем и объявил ланкастерцев, включая "Эдмунда Бофортда, называющего себя герцогом Сомерсетом" и его брата Джона, простыми мятежниками[712].

Эдуард прекрасно понимал, что ему необходимо одержать победу над своими противниками на поле боя, и продолжал преследовать ланкастерцев, которые пытались скрыть свой маршрут. 2 мая армия Маргариты покинула Бристоль и "шла всю ту ночь" через Беркли в сторону Глостера, где надеялась переправиться через реку Северн. Обман сработал бы, если бы Эдуард не узнал об этом рано утром через своих разведчиков и не отправил гонца с приказом губернатору Глостера Ричарду Бошану отказать ланкастерцам во въезде в город, что тот и сделал 3 мая в десять часов утра. Не имея времени для осады города, Маргарита, Бофорты и остальные командиры их армии решили двигаться к следующему городу с мостом через реку — Тьюксбери. Они прибыли туда около четырех часов дня, закончив изнурительный сорокапятимильный переход по жаре без "какого-либо хорошего отдыха". В то время как конные воины "были в полном порядке, как и их лошади", пехотинцы, которые составляли большую часть войска, были совершенно измотаны и не могли идти дальше. Поскольку преследующий их Эдуард был на подходе, было принято решение, вероятно, с подачи Бофорта, остановиться и готовиться к неизбежному сражению[713].

Теперь и для Эдмунда Бофорта настала очередь готовить свою армию к противостоянию с наступающими силами йоркистов, как это ранее делали его отец и старший брат. Он занял сильную оборонительную позицию возле аббатства Тьюксбери, за которым протекала река Эйвон, а впереди была местность разделенная живыми изгородями, лесами, насыпями. По словам автора The Arrivall, это было "очень неудобное для атаки место, к которому трудно было подойти", что говорит о том, что Эдмунд мудро выбрал позицию. Утром в субботу, 4 мая, подошла и армия Эдуарда со множеством демонстративно поднятых боевых штандартов. В ответ ланкастерцы подняли свои, а над головами Эдмунда и Джона Бофортов вызывающе развевалось знамя с изображением порткулисы[714]. Маргарита удалилась в местный монастырь, а ее семнадцатилетний сын остался на поле боя для своей первой битвы, которая должна была определить не только его судьбу, но и судьбы собравшихся вокруг него солдат, включая Бофортов.

Ланкастерцы разделили свою армию на три баталии: правой командовал Эдмунд Бофорт, центральной — барон Джон Венлок (или Уэнлок) и принц Эдуард, а левой — граф Девон. Верность барона Венлока была сомнительной, так как будучи ранее сторонником йоркистов, он в 1467 году получил в свое владение часть имущества Бофортов, но после того как его лишили должности лейтенанта Кале переметнулся к ланкастерцам.

Королевскую армию возглавляли сам Эдуард IV, его младший брат герцог Глостер и барон Уильям Гастингс, а также герцоги Кларенс и Норфолк. Поскольку сильная оборонительная позиция ланкастерцев не позволяла предпринять лобовую атаку, Глостер использовал своих лучников, которые выпустили "шквал стрел", а затем артиллерию "сильно проредившую" ряды врага. Этот ливень стрел и артиллерийских снарядов, возможно, побудил Эдмунда Бофорта к следующему шагу. Автор The Arrivall сообщает:

Эдмунд, называвший себя герцогом Сомерсетом, в тот день был сильно раздражен тем, что его люди понесли большие потери от пушечных ядер и стрел лучников и поэтому повел по крайней мере часть своих соратников через некие проходы, чтобы напасть на людей короля Эдуарда стоящих слева. Но люди короля хоть и застигнутые врасплох, стойко отбивались засев среди живых изгородей и насыпей[715].

Неясно, была ли яростная атака Эдмунда порождена отчаянием, смелостью или самоуверенностью. Возможно, это было даже сочетанием всех трех факторов. Писавший позже Эдвард Холл считал этот шаг "скорее смелым, чем осмотрительным"[716]. Решение оставить оборонительную позицию, несомненно, было рискованным маневром, и Эдуард IV "с мужеством набросился" на людей Эдмунда, "и с большим рвением" заставил их вернуться на холм, дав вступить в дело отряду Глостера, который ринулся в бой с безудержной свирепостью. Здесь проявило себя тактическое мастерство Эдуарда, который перед битвой оставил в резерве, в лесу в четверти мили от поля боя, две сотни конных латников. Осознав "хорошую возможность проявить себя", они "все разом ударили на герцога Сомерсета". Уже отступавшие Эдмунд и его солдаты, были "сильно обескуражены", когда столкнулись со свежими войсками, и в панике побежали, некоторые из них вернулись за изгороди и насыпи, а другие — на близлежащий луг. Большинство из бегущих были перебиты прежде, чем смогли добраться до безопасного места, и их кровь окрасила землю на месте их гибели. Паника быстро распространилась среди остальных солдат ланкастерцев, и их сопротивление рухнуло. Битва как состязание военачальников закончилась, и началась настоящая резня[717].

Эдмунд Бофорт мог лишь с ужасом наблюдать за тем, как вокруг убивают его людей, наверняка вспомнив судьбу своего брата Генри при Таутоне десятилетием ранее и своего отца при Сент-Олбанс в 1455 году. Эдвард Холл приводит драматический рассказ о стычке между Эдмундом и бароном Венлоком, не спешившим вступить в бой со своими войсками, причем Бофорт обвиняет своего соратника в измене, а затем топором раскраивает ему череп, да так, что мозги брызнули во все стороны[718]. Ни одна современная хроника не упоминает о подобном инциденте, а Холл был склонен к театральным приукрашиваниям, хотя это не значит, что Эдмунд и Венлок не вступали в какое-то противостояние.

Когда бегство стало невозможным, видимо, из-за усталости или ранения, Эдмунд укрылся в близлежащем аббатстве, которое, как он надеялся, послужит ему убежищем от происходившего снаружи кровопролития. Возможно, именно тогда он узнал, что его брат Джон был одним из многих, кто пал на поле боя, вместе с юным принцем Эдуардом, за будущее которого они все сражались. Фабиан и Холл позже утверждали, что принца привели к королю Эдуарду и на его глазах бессердечно убили, но современная, пусть и предвзятая, хроника Arrivall как и Джон Уоркуорт говорят, что он был "убит в поле"[719][720]. Согласно последнему, Эдуард IV вошел в аббатство после своей победы и пообещал помиловать тех, кто находился внутри. Однако если Эдмунд полагал, что его жизнь спасена, он ошибался. Эдуард уже однажды обжигался, проявив милосердие к Бофортам.

6 мая 1471 года, через два дня после битвы, Эдмунда вывели из аббатства и "поставили перед братом короля, герцогом Глостером, и герцогом Норфолком, маршалом Англии". Во время суда под председательством двух герцогов Эдмунд Бофорт, последний оставшийся представитель рода Бофортов по мужской линии, был обвинен в том, что "спровоцировал и возглавлял великое восстание, которое так долго продолжалось в стране" и "приговорен к смерти" вместе с дюжиной своих сторонников[721]. От одного взмаха топора палача на многолюдной рыночной площади Тьюксбери дом Бофортов перестал существовать.

* * *

Тела принца Эдуарда, Эдмунда и Джона Бофортов не были преданы осквернению после битвы, а их головы не выставлялись на пиках над воротами или мостами. По приказу Эдуарда IV они должны были быть просто похоронены в аббатстве Тьюксбери, причем Бофорты — в часовне Святого Джеймса, где сейчас находится соборная лавка, а принц — возле алтаря[722]. Через несколько дней сломленная Маргарита Анжуйская, у которой не осталось сына, за которого можно было сражаться, безропотно сдалась Эдуарду, и 21 мая, с униженной ланкастерской королевой на повозке, торжествующая армия йоркистов прошла по улицам Лондона. Той же ночью Генрих VI, "добрый, простой и невинный человек",[723] умер, по словам Arrivall, "от огорчения и меланхолии"[724]. Однако тело Генриха с многочисленными ранами, выставленное на следующий день в соборе Святого Павла, свидетельствовало о том, что он был "убит до смерти", неизвестными лицами[725].

Когда, в 1444 году умер Джон Бофорт, он не оставил сыновей а лишь единственную дочь Маргариту. Его брат и преемник Эдмунд Бофорт оказался более плодовитым, оставив после своей смерти в 1455 году трех сыновей, Генри, Эдмунда и Джона, но каждый из них, не имел законного потомства. Короче говоря, род Бофортов внезапно оборвался на поле битвы при Тьюксбери почти через сто лет после появления на свет первого Бофорта. Учитывая, что старшая мужская линия Ланкастеров также прервалась со смертью Генриха VI и принца Эдуарда, неудивительно, что миланский посол 17 июня 1471 года отметил, что Эдуард IV "решил уничтожить все семя", ведь именно это он, судя по всему, и сделал[726].

Однако вскоре после катастрофы при Тьюксбери небольшое судно покинуло гавань Тенби на юго-западе Уэльса, избежав всех попыток йоркистов его перехватить. На борту находились Джаспер Тюдор и его четырнадцатилетний племянник Генрих Тюдор, сын Маргариты Бофорт. Четырнадцать лет спустя Тюдоры вернулись в Уэльс во главе армии, в которую входил кузен Генриха Чарльз Сомерсет, внебрачный сын Генри Бофорта, 2-го герцога Сомерсета, убитого при Хексеме в 1464 году. Хотя они не были Бофортами по фамилии, они были ими по крови, и на Босвортском поле, 22 августа 1485 года, знамя с порткулисой снова гордо развевалось на ветру.

Благодарности

Любая книга, несмотря на имя автора на обложке, никогда не является проектом, завершенным в одиночку. Поэтому есть несколько человек, которым я особенно благодарен за помощь в работе над "Домом Бофортов". В частности, я благодарю Сару Ханна-Блэк и Мэтью Льюиса за постоянную помощь в процессе написания книги, а также доктора Ральфа Гриффитса, Хелен Кастор, Яна Брандта, Мэделайн Оутен, Джулиана Хамфриса и Тима Сазерленда за их огромный опыт и дельные советы. Я также хотел бы поблагодарить Гордона Эдгара за то, что он провел для меня экскурсию по Уимборнскому собору, а Сюзанну Фостер — за экскурсию по Винчестерскому колледжу. Отдельной благодарности заслуживают мои редакторы Клэр Оуэн, Алекс Беннетт и Кэти Стэгг, которые руководили моей работой в течение последнего года, а также вся команда издательства Amberley Publishing в целом.

Эта книга не была бы завершена без поддержки членов моей семьи, включая, моих родителей Мишель и Мохаммеда, сестер Надю и Ясмин, а также бабушку и дедушку Рэндалла и Мюриэль. Спасибо также семье Брэдшоу за постоянную поддержку и нашей кошечке Вере, которая не отходила от меня на протяжении всего процесса написания книги.

И последнее, но, конечно, не менее важное, приношу мои извинения моей жене Кэтрин, которой я не уделял много внимания в течение года, пока посвящал все свои силы Бофортам. Эта книга для вас.

Генеалогическая таблица

Иллюстрации

Порткулиса Бофортов, витраж в Уимборнском соборе

Герб Бофортов с короной и порткулисами (Royal 19 B XVII f. 1v British Library)

Герб Бофортов, госпиталь Святого Креста, Винчестер

Герб кардинала Бофорта, Саутваркский собор

Витраж Бофортов, Уимборнский собор

Капитан реконструкторов "Рота Бофортов"

Группа реконструкторов "Рота Бофортов"

Lincoln Chancery, возможный дом детства Бофортов

Остатки поместья Кеттлторп, где жила Екатерина Суинфорд

Линкольнский собор, где в 1396 году проходило бракосочетание Джона Гонта с Екатериной Суинфорд

Гробница Екатерина Суинфорд и ее дочери Джоанны Бофорт

Замок Рэби, Джоанны Бофорт и Ральфа Невилла

Замок Миддлхэм Джоанны Бофорт и Ральфа Невилла

Замок Ладлоу, где Томас Бофорт был капитаном

Окно Розы, Винчестерский дворец, лондонская резиденция кардинала Бофорта

Замок Вулвси, резиденция Генри Бофорта в качестве епископа Винчестерского

Ворота аббатства Бери-Сент-Эдмундс

Поместье Хауден, где в 1440 году умерла Джоанна Бофорт

Гробница Джоанны Бофорт и Ральфа Невилла, церковь Святой Марии, Стейндроп, Дарем

Уимборнский собор, Дорсет

Гробница Джона Бофорта и Маргариты Бошан, Уимборнский собор

Джон Бофорт, 1-й герцог Сомерсет

Замок Корф

Богадельня госпиталя Святого Креста, Винчестер

Статуя кардинала Бофорта, госпиталь Святого Креста

Капелла кардинала Бофорта, Винчестерский собор

Гробница кардинала Бофорта

Мемориальная доска в память о гибели Эдмунда Бофорта, Сент-Олбанс

Статуя Эдмунда Бофорта, церковь Святой Марии, Уорик

Дамская часовня аббатства Сент-Олбанс, где в 1455 году был похоронен Эдмунд Бофорт

Замок Алнвик, Нортумберленд

Замок Бамборо, Нортумберленд

Замок Уоркворт, Нортумберленд

Аббатство Хексхэм, где в 1464 году был похоронен Генри Бофорт

Аббатство Тьюксбери и мемориал на поле боя

Кровавый луг, Тьюксбери

Рыночная площадь Тьюксбери, где в 1471 году был обезглавлен Эдмунд Бофорт

Часовня Святого Иакова, Тьюксбери, где Эдмунд и Джон Бофорт были похоронены после битвы при Тьюксбери

Маргарита Бофорт, мать Генриха Тюдора

Башня замка Руана, место заточения Жанны д'Арк и резиденция Эдмунда Бофорта

Список сокращений

Adam — The Chronicle of Adam of Usk

Arrivall — Historie of the Arrivall of Edward IV in England and the Finall Recoverye of his Kingdomes from Henry VI

Bale — Bale's Chronicle, Six Town Chronicles of England

Brut — The Brut or The Chronicles of England

CIPM — Calendar of Inquisitions Post Mortem

CCR — Calendar of Close Rolls

CFR — Calendar of Fine Rolls

Chron. Ang. — Incerti Scriptoris Chronicon Angliae

Chron. Lon. — The Chronicles of London

CPReg — Calendar of Papal Register

CPR — Calendar of Patent Rolls

Croyland — Ingulph's Chronicle of the Abbey of Croyland

CSP Milan — Calendar of State Papers and Manuscripts in the Archives and Collections of Milan 1385–1618

CSP Venice — Calendar of State Papers Relating to English Affairs in the Archives of Venice

Eng. Chron. — An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI

Foedera — Hardy's Syllabus of the Documents Relating to England and Other Kingdoms Contained in the Collection Known as Rymer's Foedera

JoG — John of Gaunt's Register

LAP — Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France

PL — The Paston Letters

POPC — Proceedings and Ordinances of the Privy Council of England

PROME — Parliamentary Rolls of Medieval England

RotParl — Rotuli Parliamentorum

Traison et Mort — Chronique de la Traison et Mort de Richard Deux Roy Dengleterre

TNA — The National Archives

Библиография

Онлайн-источники

Calendar of State Papers and Manuscripts in the Archives and Collections of Milan 1385–1618 (ed. A.B. Hinds, London, 1920) British History Online

Oxford Dictionary of National Biography

Первоисточники

A Collection of Political Poems and Songs Relating to English History, from the Accession of Edward III to the Reign of Henry VIII Vol 2 (ed. T. Wright, London, 1861)

A Journal by one of the Suite of Thomas Beckington (ed. N.H. Nicholas, London, 1828)

A Parisian Journal, 1405–1449 (ed. J. Shirley, Oxford, 1968)

An English Chronicle of the Reigns of Richard II, Henry IV, Henry V and Henry VI (ed. J.S. Davies, London, 1756)

Andre, B., The Life of Henry VII, (ed. D. Hobbins, New York, 2011)

Adam of Usk, The Chronicle of Adam of Usk, A.D. 1377–1421, (ed. E.M. Thompson, London, 1904)

Bale's Chronicle, Six Town Chronicles of England (ed. R. Flenley, Oxford, 1911)

Blacman, J., Henry the Sixth; A Reprint of John Blacman's Memoir (ed. M.R. James, Cambridge, 1919)

Calendar of Papal Registers Relating To Great Britain and Ireland, Vols 4–7, 1362–1431 (ed. W.H. Bliss & J.A. Twemlow, London, 1902)

Calendar of Close Rolls (London, 1911)

Calendar of Fine Rolls (22 vols. HMSO, London, 1911–1962)

Calendar of Inquisitions Post Mortem, Volume 13, Edward III (HMSO, London, 1954)

Calendar of Inquisitions Post Mortem, Volume 22, 1422–1427 (ed. K. Parkin, London, 2003)

Calendar of Letter-Books of the City of London, Letter-Book K (ed. R.R. Sharpe, London, 1911)

Calendars of Patent Rolls (54 vols. HMSO, London, 1893–1916)

Calendars of the Proceedings in Chancery in the Reign of Queen Elizabeth Vol 1 (London, 1827)

Calendar of State Papers and Manuscripts in the Archives and Collections of Milan 1385–1618 (ed. A.B. Hinds, London, 1920)

Cartulaire de Louviers, Documents Historiques Originaux du Xe au XVIIIe Siècle (ed. A. Hèrissey, Evreux, 1871)

Chaucer, G., The Poetical Works of Geoffrey Chaucer, (ed. T. Tyrwhitt, London, 1843)

Chronique de la Traison et Mort de Richard Deux Roy Dengleterre, Chronicle of the Betrayal and Death of Richard King of England, (ed. B. Williams, London, 1846)

Cochon, P., Chronique Normande de Pierre Cochon (ed. C. de Robillard de Beaurepaire, Rouen, 1870)

Commines, P., The Memoirs of Philip de Commines, Lord of Agenton (ed. A.R. Scroble, London, 1877)

Exchequer Records E 403 Issue Rolls (National Archives, Kew)

Expeditions to Prussia and the Holy Land Made by Henry Earl of Derby in the Years 1390–1 and 1392–3, (ed. L.T. Smith, London, 1894)

English Chronicle 1377–1461, (ed. W. Marx, Woodbridge, 2003)

Fabyan, R., The New Chronicles of England and France (ed. H. Ellis, London, 1811)

Fisher, J., The Funeral Sermon of Margaret Countess of Richmond and Derby, Mother to King Henry VII and Foundress of Christ's and St John's College in Cambridge, Preached by Bishop John Fisher in 1509 (with Baker's Preface), (ed. J. Hyers, yerCambridge, 1840)

Fortescue, J., The Governance of England (ed. C Plummer, Oxford 1999)

Froissart, J., Froissart Chronicles, (ed. G. Brereton, St Ives 1978)

Gascon Rolls (National Archives, Kew)

Gregory, W., William Gregory's Chronicle, in The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century (ed. J. Gairdner, London, 1876)

Hall, E., Hall's Chronicle, Containing the History of England during the Reign of Henry the Fourth and the Succeeding Monarchs, to the End of the Reign of Henry the Eighth (ed. H. Ellis, London, 1809)

Hardy, T.D., Syllabus of the Documents Relating to England and Other Kingdoms Contained in the Collection Known as Rymer's Foedera (London, 1873)

Hardyng, J., The Chronicle of John Hardyng (ed. H. Ellis, London, 1812)

Historie of the Arrivall of Edward IV in England and the Finall Recoverye of his Kingdomes from Henry VI (ed. J. Bruce, London, 1838)

Incerti Scriptoris Chronicon Angliae (ed. J.A. Giles, London 1848)

Ingulph's Chronicle of the Abbey of Croyland with the Continuations by Peter of Blois and Anonymous Writers, (ed. H.T. Riley, London 1854)

John of Gaunt's Register, 1379–1383 Vol I & II, (ed. E.C. Lodge & R. Somerville, London, 1937)

Kempe, M., the Book of Margery Kempe (ed. B.A. Windeatt, St Ives, 1994)

Knighton, H., Knighton's Chronicle 1337–1396, (ed. G.H. Martin, Oxford, 1995)

Leland, J., The Itinerary of John Leland the Antiquarian in Nine Volumes, (ed. T. Hearne, Oxford, 1770)

Letters and Papers Illustrative of the Wars of the English in France during the Reign of Henry the Sixth, King of England Vols 1–2 (ed. J. Stevenson, London, 1861)

Letters of Royal and Illustrious Ladies of Great Britain (ed. M.A. Everett Wood, London, 1846)

Monstrelet, E., The Chronicles of Enguerrand de Monstrelet (ed. T, Johnes, London 1853)

Nichols, J., A Collection of all the Wills Now Known to be Extant, of the Kings and Queens of England, Princes and Princesses of Wales, and Every Branch of the Blood Royal (London, 1780)

Nicolas, N.H., Testamenta Vestusta, Being lllustrations from Wills (London, 1826)

Original Letters Illustrative of English History Vol I (ed. H. Ellis, London, 1825)

Page, J., The Siege of Rouen: A Poem, in The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century (ed. J. Gairdner, London, 1876

Proceedings and Ordinances of the Privy Council of England Vols 1–6 (ed. H. Nicolas, London, 1834)

Rymer's Foedera with Syllabus: 1455 in Rymer's Foedera Vol 11 (ed. T. Rymer, London 1739–1745)

Rotuli Parliamentorum, Vols 1–6 (London, 1767–77)

Rotuli Scaccarii Regum Scotorum; The Exchequer Rolls of Scotland Vol 5 (ed. G. Burnett, Edinburgh, 1882) pp. lii — lxviii

Shakespeare, W., Chamber's Household Edition of the Dramatic Works of William Shakespeare Vol 6 (ed. R. Carruthers and W. Chambers, London, 1862)

Stowe, J., Three Fifteenth-Century Chronicles with Historical Memoranda by John Stowe, the Antiquary (ed. J. Gairdner, London, 1880)

The Brut or The Chronicles of England, (ed. F.W.D. Brie, London, 1906)

The Chronicle of John Stone, Monk of Christ Church 1415–1471 (ed. W.G. Searle, Cambridge, 1902)

The Chronicles of London (ed. C.L. Kingsford, London, 1905)

The Paston Letters (ed. N. Davis, Oxford, 1999)

The Paston Letters, 1422–1509 A.D. Vol 1–6, Henry VI 1422–1509 (ed. J. Gairdner, London, 1872)

The Register of Thomas Langley, Bishop of Durham, 1406–1437 Vol 166 (ed. R.L. Storey, Durham, 1956)

The St Albans Chronicle; The Chronica Maiora of Thomas Walsingham Vol 2 1394–1422 (ed. J. Taylor, W.R. Childs & L. Watkiss, Oxford, 2011)

The Will of Henry VII, (ed. T. Astle, London 1775)

Walsingham, T., The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, 1376–1422, (ed. D. Preest, Woodbridge 2005)

Warkworth, J., A Chronicle of the First Thirteen Years of the Reign of King Edward the Fourth (ed. J.O. Halliwell, London, 1839)

Waurin, J., Recueil des Croniques et Anchiennes Istories de la Grant Bretaigne Vol 5 (E.L.C.P. Hardy, London, 1891)

Weever, J., Antient Funeral Monuments of Great-Britain, Ireland, and the Islands adjacent (London, 1767)

Wickham Legg, L., English Coronation Records (London, 1901)

Worcester, W., The Itineraries of William Worcestre (ed. J.H. Harvey, Oxford, 1969)

Монографии и статьи

Ambuhl, R., Prisoners of War in the Hundred Years War; Ransom Culture in the Late Middle Ages (Cambridge, 2013)

Angold, M.J., Baugh, G.C., Chibnall, M.M., Cox, D.C., Price, D.T.W., Tomlinson, M., & Trinder, B.S., 'Houses of Augustinian canons: Abbey of Lilleshall', in A History of the County of Shropshire: Volume 2, (ed. A.T. Gaydon & R.B. Pugh, London, 1973)

Armitage-Smith, S., John of Gaunt, King of Castile and Leon, Duke of Aquitaine and Lancaster, Earl of Derby, Lincoln and Leicester, Seneschal of England (London, 1904)

Arvanigian, M.E., The Nevilles and the Political Establishment in North-Eastern England, 1377–1413 (Durham, 1999)

Banks, T.C., The Dormant and Extinct Baronage of England, Vol III (London, 1809)

Beaucourt, G., Histoire Charles VII, Vol 2 (Paris, 1882) pp. 536–537

Beltz, G.F., Memorials of the Order of the Garter From its Foundation to the Present Time With Biographical Notices of the Knights in the Reigns of Edward III and Richard II (London, 1841)

Bennett, M., 'Edward III's Entail and the Succession to the Crown, 1376–1471' in The English Historical Review, Vol. 113, No. 452 (Oxford, 1998)

Bennett, M., Richard II and the Revolution (Stroud, 2006)

Bentley, S., Excerpta Historica; or Illustrations of English History (London, 1831)

Biddle, M., Wolvesey, the Old Bishop's Palace, Winchester (London, 1986)

Blunt, J.H., Tewkesbury Abbey and its Associations (London, 1875)

Bond, S., 'The Medieval Constables of Windsor Castle' in The English Historical Review, Vol 82, № 323 (Oxford, 1967)

Boutell, C., English Heraldry (London, 1875)

Bradshaw, H., Statutes of Lincoln Cathedral (Cambridge, 1892)

Bree, J., The Cursory Sketch of the State of the Naval, Military and Civil Establishment, Legislative, Judicial, and Domestic Oeconomy of this Kingdom, During the Fourteenth Century (London, 1791)

Burne, A.H., The Agincourt War; A Military History of the Hundred Years War from 1369 to 1453 (London, 2014)

Castor, H., Joan of Arc, A History (London, 2014)

Collins, A., The Peerage of England; Containing a Genealogical and Historical Account of all the Peers of that Kingdom Vol 1 (London, 1768)

Cools, H., 'The Burgundian-Habsburg Court as a Military Institution from Charles the Bold to Philip II' in The Court as a Stage; England and the Low Countries (ed. S.J. Gunn and A. Janse, Woodbridge, 2006)

Cooper, C.H., Memoir of Margaret, Countess of Richmond and Derby (Cambridge, 1874)

Crook, J., English Medieval Shrines, (Woodbridge, 2011)

Curry, A., Agincourt, A New History (Stroud, 2006)

Deck, J., A Guide to the Town, Abbey and Antiquities of Bury St Edmunds (Ipswich, 1821)

Dickinson, J.C., An Ecclesiastical History of England: The Later Middle Ages From the Norman Conquest to the Eve of the Reformation (London, 1979)

Dobson, R.B., Durham Priory 1400–1450 (Cambridge, 1973)

Duffy, M., St Michael's Chapel, Canterbury Cathedral: A Lancastrian Mausoleum (Kent, 2003)

Empson, C.W., John of Gaunt, His Life and Character (London, 1874)

Everett Green, M.A., Lives of the Princesses of England from the Norman Conquest Vol III, (London, 1851)

Fellows, E.H., The Knights of the Garter 1348–1939 (Windsor, 1939)

Foss, E., The Judges of England, with Sketches of their Lives, and Miscellaneous Notices Connected with the Courts at Westminster, from the Time of the Conquest (London, 1851)

Garbet, S., The History of Wem (Wem, 1818)

Given-Wilson, C., Henry IV (London, 2016)

Given-Wilson, C., The Royal Household and the King's Affinity; Service, Politics and Finance in England 1360–1413 (London, 1986)

Goldstone, N., The Maid and the Queen: The Secret History of Joan of Arc (2011)

Goodman, A., John of Gaunt; The Exercise of Princely Power in Fourteenth-Century Europe, (Harlow, 1992)

Goodman, A., Katherine Swynford (Lincoln, 1994)

Goodman, A., My Most Illustrious Mother, The Lady Katherine; Katherine Swynford and her Daughter Joan (Lincoln, 2008)

Goodman, A., Wars of the Roses; Military Activity and English Society 1452–97 (London, 1981)

Goodman, A. & Gillespie, J.L., Richard II; The Art of Kingship (Oxford, 2003)

Goodwin, G., Fatal Colours (London, 2011)

Griffiths, R.A., The Reign of King Henry VI; The Exercise of Royal Authority 1422–1461 (Stroud, 1981)

Grummitt, D., A Short History of the Wars of the Roses (London, 2013)

Halstead, C.A., Life of Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (London, 1845)

Harriss, G.L., Cardinal Beaufort, A Study of Lancastrian Ascendancy and Decline (Oxford, 1988)

Harriss, G.L., 'Cardinal Beaufort — Patriot or Usurer?' in Transactions of the Royal Historical Society Fifth Series Volume 20 (London, 1970)

Harvey, J.H., Henry Yevele c.1320–1400: The Life of an English Architect (Batsford, 1944)

Harvey, K., 'The First Entry of the Bishop: Episcopal Adventus in Fourteenth-Century England', in Fourteenth Century England VIII (ed. J.S. Hamilton, Woodbridge, 2014)

Hicks, M.A., 'A Minute of the Lancastrian Council at York, 20 January 1461' in Northern History, Vol XXXV (Leeds, 1999)

Hicks, M.A., 'Edward IV, The Duke of Somerset and Lancastrian Loyalism in the North' in Northern History Vol XX (Leeds, 1984)

Hilliam, D., Crown, Orb & Spectre: The True Stories of English Coronations (Stroud 2014)

Innes-Smith, R., Raby Castle Guidebook (Wymondham, 2010)

Humbert, L.M., Memorials of the Hospital of St Cross and Alms House of Noble Poverty (Winchester, 1868)

Jacob, E.F., The Fifteenth Century 1399–1485 (Oxford, 1961)

Jones, D., The Plantagenets, The Kings Who Made England (London, 2012)

Jones, M.K., 'Somerset, York and the Wars of the Roses' in The English Historical Review Vol 104, № 411 (Oxford, 1989)

Jones, M.K. & Underwood, M.G., The King's Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (Cambridge, 1993)

Kempe, A.J., Historical Notices of the Collegiate Church or Royal Free Chapel and Sanctuary of St Martin-le-Grand, London (London, 1825)

Leader, D.R., A History of the University of Cambridge, Volume I: The University to 1546 (Cambridge, 1994)

Lucraft, J., Katherine Swynford: The History of a Medieval Mistress (London, 2006)

Luttrel, A., 'English Contributions to the Hospitaller Castle at Bodrum in Turkey, 1407–1437' in The Military Orders, Vol 2: Welfare and Warfare (ed. H. Nicholson, Ashgate, 1998)

Luxford, J.M., The Art and Architecture of English Benedictine Monasteries 1300–1540; A Patronage History (Woodbridge, 2005)

Mayo, C.H., A History of Wimborne Minster (London, 1860)

McFarlane, K.B., England in the Fifteenth Century (London, 1981)

Mortimer, I., 1415; Henry V's Year of Glory (London, 2009)

Mortimer, I., The Fears of Henry IV: The Life of England's Self-Made King (London, 2008)

Myers, A.R., The Household of Edward IV; The Black Book and the Ordinance of 1478 (Manchester, 1959)

Nicholas, D., The Van Arteveldes of Ghent: The Varieties of Vendetta and the Hero in History (Cornell, 1988)

Noble, M., A History of the College of Arms, And The Lives of all the Kings, Heralds, and Pursuivants, From the Reign of Richard III (London, 1804)

Page, W., Houses of Benedictine Monks: St Albans Abbey — After the Conquest, in a History of the County of Herford: Volume 4 (London, 1971)

Prickett, Warwick Castle, An Historical Novel in Three Volumes (London, 1815)

Radford, L.B., Henry Beaufort: Bishop, Chancellor, Cardinal (London, 1908)

Ramsay, J.H., Lancaser and York; A Century of Engish History Vols I–II (Oxford, 1892)

Richardson, D., Magna Carta Ancestry, A Study in Colonial and Medieval Families (Salt Lake City, 2011)

Rose, S., Calais; An English Town, 1347–1558 (Woodbridge, 2008)

Ruskin. J., The Works of John Ruskin, (ed. E.T. Cook & A. Wedderburn, London, 1903)

Saez-Hidalgo, A. & Yeager, R.F., John Gower in England and Iberia: Manuscripts, Influences, Receptions (Cambridge, 2014)

Sanderson, R., Lincoln Cathedral: An Exact Copy of all the Ancient Monumental Inscriptions Collected by Robert Sanderson and Compared With and Corrected by Sir W. Dugdale's MS Survey (London and Lincoln, 1851)

Scott, W., The History of Scotland, Volume 1 (London, 1845)

Sheppard, J.B., The Meister Homers, Canterbury in Archaeologia Cantiana Vol 13 (Canterbury, 1880)

Snappe's Formulary and other Records (ed. H.E. Salter, Oxford, 1924)

Stratford, J., Richard II and the English Royal Treasure (Woodbridge, 2012)

Sutherland, T.L., 'Killing Time: Challenging the Common Perceptions of Three Medieval Conflicts; Ferrybridge, Dintingdale and Towton' in Journal of Conflict Archaeology (2010)

Tait, J., 'Did Richard II Murder the Duke of Gloucester' in Historical Essays by Members of the Owens College, Manchester (London, 1902)

The Book of Days; A Miscellany of Popular Antiquities in Connection with the Calendar Vol 1 (ed. R. Chambers, Edinburgh, 1863)

Thorold., H., Collins Guide to Cathedrals, Abbeys and Priories of England and Wales (London, 1986)

Tindal Hart, A., The Rich Cardinal; the Life and Times of Henry Beaufort, Cardinal of England 1375/6–1447 (Whitstable, 1980)

Tymms, S., A Handbook of Bury St Edmunds in the County of Suffolk (London, 1885)

Tyreman, C., England and the Crusades 1095–1588 (Chicago, 1988)

Walker, S., The Lancastrian Affinity 1361–1399 (Oxford, 1990)

Walsh, C., The Cult of St Katherine of Alexandria in Early Medieval Europe (Aldershot, 2007)

Warren, Z., A Short Historical Sketch of the Town of Dover and its Neighbourhood (Dover, 1828)

Weir, A., Katherine Swynford; The Story of John of Gaunt and his Scandalous Duchess (London, 2007)

Woodruff, C.E., The Sacrist's Rolls of Christ Church, Canterbury (Kent, 1936)

Wylie, J.H., History of England under Henry the Fourth Vols I–IV (London, 1898)

Wylie, J.H., The Reign of Henry the Fifth (Cambridge, 1919)

Yarrow, A., Corfe Castle; The National Trust (Swindon, 2003)

Примечания

1

Wickham Legg, L., English Coronation Records (1901) p. 228

2

Andre, B., The Life of Henry VII, (ed. D. Hobbins, 2011) p. 33

3

Wickham Legg p. 218

4

ibid pp. 223–237

5

Fisher, J., The Funeral Sermon of Margaret Countess of Richmond and Derby (1840) p. 126

6

Andre p. 6

7

Noble, M., A History of the College of Arms (1804) p. 95

8

Halstead, C.A., Life of Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (1845) p. 159

9

Fisher p. 109

10

ibid p. 127

11

Froissart, J., Froissart Chronicles (1978) p. 195

12

Empson, C.W., John of Gaunt, His Life and Character (1874) p. 56

13

Armitage-Smith, S., John of Gaunt, King of Castile and Leon, Duke of Aquitaine and Lancaster, Earl of Derby, Lincoln and Leicester, Seneschal of England (1904) p. 463

14

Манор (англ. manor) — феодальное поместье в средневековых Англии и Шотландии, основная хозяйственная единица экономики и форма организации частной юрисдикции в этих государствах. Манор представлял собой комплекс домениальных земель феодала, общинных угодий и наделов лично-зависимых и свободных крестьян, проживающих во входящей в состав манора деревне.

15

Froissart p. 419

16

Armitage-Smith p. 197

17

Jones, M.K. & Underwood, M.G., The King's Mother: Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (1993) p. 18

18

Weever, J., Antient Funeral Monuments of Great-Britain, Ireland, and the Islands adjacent (1767) p. 413

19

Lucraft, J., Katherine Swynford: The History of a Medieval Mistress (2006) p. 5

20

CIPM Vol 13, Edward III

21

Bentley, S., Excerpta Historica (1831) p. 157

22

Scott, W., The History of Scotland, Vol 1 (1845) p. 207

23

Empson p. 52

24

Armitage-Smith p. 196

25

ibid p. 13

26

Chaucer, G., The Poetical Works of Geoffrey Chaucer, (1843) p. 367

27

Froissart p. 170

28

ibid p. 174

29

Armitage-Smith p. 93

30

Saez-Hidalgo, A. & Yeager, R.F., John Gower in England and Iberia: Manuscripts, Influences, Receptions (2014) p. 110

31

Walsingham, T., The Chronica Maiora of Thomas Walsingham, 1376–1422, (2005) p. 27

32

Knighton, H., Knighton's Chronicle 1337–1396, (1995) p. 197

33

Wickham Legg p. 150

34

PL Vol 6 p. 82

35

'Lateran Regesta 43: 1396–1397' in CPReg 1362–1404

36

JoG Vol I & II

37

CPR 1374–1377

38

Weir, A., Katherine Swynford; The Story of John of Gaunt and his Scandalous Duchess (2007) p. 154

39

JoG

40

Froissart p. 220

41

Adam p. 8

42

The Will of Henry VII (1775)

43

Adam pp. 8–9

44

Knighton p. 237

45

JoG

46

JoG

47

CPR 1381–1385 p. 317

48

CPR 1381–1385 p. 501, 504

49

Goodman, A., John of Gaunt; The Exercise of Princely Power in Fourteenth-Century Europe, (1992) p. 116

50

Garbet, S., The History of Wem (1818) p. 41

51

Knighton p. 341

52

Adam p. 17

53

ibid p. 15

54

ibid p. 16

55

Knighton pp. 535–537

56

Wylie, J.H., History of England under Henry the Fourth Vol IV (1898) p. 162

57

Weir p. 215

58

Froissart p. 373

59

Tyreman, C., England and the Crusades 1095–1588 (1988) p. 279

60

Weir p. 216

61

CPR 1391–1396 p. 63

62

CPR 1391–1396 p. 196

63

CPR 1391–1396 p. 529

64

Leader, D.R., A History of the University of Cambridge, Volume I: The University to 1546 (1994) p. 257

65

Weir p. 212

66

Radford, L.B., Henry Beaufort, Bishop, Chancellor, Cardinal (1908) p. 3

67

Walsingham p. 295

68

Ruskin. J., The Works of John Ruskin (1903) p. 12

69

Walsingham p. 295

70

Froissart p. 419

71

'Lateran Regesta 43: 1396–1397' in CPReg 1362–1404

72

Walsingham p. 298

73

Bentley p. 154

74

CCR 1396–1399 pp. 322–323

75

Froissart p. 66

76

Beltz, G.F., Memorials of the Order of the Garter (1841) p. 354

77

Boutell, C., English Heraldry (1875) p. 194

78

Froissart p. 419

79

CPR 1396–1399 p. 46, 49

80

Snappe's Formulary and other Records (1924) p. 332

81

CPR 1396–1399 p. 171

82

Banks, T.C., The Dormant and Extinct Baronage of England, Vol III (1809) p. 289

83

Walsingham p. 298

84

Adam pp. 23–26

85

ibid p. 27

86

CCR 1396–1399 p. 15

87

Adam p. 30

88

Walsingham p. 302

89

Froissart p. 431

90

Walsingham p. 302

91

RotParl Vol 3 p. 355

92

CPR 1396–1399 p. 211

93

CCR 1396–1399 p. 332

94

Armitage-Smith p. 401

95

Froissart p. 432

96

Adam p. 39

97

ibid p. 438

98

Eng Chron p. 13

99

Angold, M.J., Baugh, G.C., Chibnall, M.M., Cox, D.C., Price, D.T.W., Tomlinson, M., & Trinder, B.S., 'Houses of Augustinian canons: Abbey of Lilleshall', in A History of the County of Shropshire: Volume 2, (ed. A.T. Gaydon & R.B. Pugh, 1973) pp. 70–80

100

Warren, Z., A Short Historical Sketch of the Town of Dover and its Neighbourhood (Dover, 1828) p. 175; CPR 1396–1399 p. 289

101

Bree, J., The Cursory Sketch of the State of the Naval, Military and Civil Establishment, Legislative, Judicial, and Domestic Oeconomy of this Kingdom, During the Fourteenth Century (1791) p. 73; CPR 1396–1399 p. 334

102

CPR 1396–1399 p. 432

103

CPR 1396–1399

104

Walsingham p. 302

105

Bradshaw, H., Statutes of Lincoln Cathedral (1892) p. 14

106

Traison et Mort p. 146

107

Bennett, M., Richard II and the Revolution (2006) p. 132

108

Traison et Mort p. 153

109

Prickett, Warwick Castle, An Historical Novel in Three Volumes (1815) pp. 244–246

110

Walsingham p. 302

111

Traison et Mort p. 157

112

CPR 1396–1399 p. 414

113

Croyland p. 353

114

Page, W., Houses of Benedictine Monks: St Albans Abbey — After the Conquest, in a History of the County of Herford: Volume 4 (1971) pp. 372–416

115

Adam p. 41

116

Nicolas, N.H., Testamenta Vestusta, Being lllustrations from Wills (London, 1826) p. 140

117

ibid pp. 140–145

118

Adam p. 44

119

Walsingham p. 305

120

Croyland p. 353

121

Traison et Mort p. 179

122

CPR 1396–1399 p. 588

123

Adam p. 44

124

Walsingham p. 305

125

Croyland p. 353

126

Adam p. 47

127

ibid p. 49

128

Traison et Mort p. 215

129

Adam p. 55

130

Brut p. 359

131

Walsingham p. 308

132

Croyland p. 354

133

Wylie, J.H., History of England under Henry the Fourth Vol I (1898) p. 15

134

Walsingham p. 310

135

Adam p. 57

136

Nicolas pp. 10–12

137

Bennett, M., Edward III's Entail and the Succession to the Crown, 1376–1471 in The English Historical Review, Vol. 113, No. 452 (1998) pp. 580–609

138

Nicolas pp. 15–17

139

Hall, E., Hall's Chronicle, Containing the History of England during the Reign of Henry the Fourth and the Succeeding Monarchs, to the End of the Reign of Henry the Eighth (ed. H. Ellis, London, 1809) p. 3

140

Adam p. 69

141

Croyland p. 355

142

CPR 1396–1399 p. 460

143

CPR 1396–1399 p. 532

144

Nichols, J., A Collection of all the Wills Now Known to be Extant, of the Kings and Queens of England, Princes and Princesses of Wales, and Every Branch of the Blood Royal (1780) p. 201

145

Traison et Mort p. 186

146

CPR 1399–1401 p. 78

147

CPR 1399–1401 p. 79, 192

148

Adam p. 62

149

CPR 1399–1401 p. 176

150

CPR 1399–1401 p. 173

151

CPR 1399–1401 p. 194

152

CPR 1399–1401 p. 247

153

CPR 1399–1401 p. 393

154

Hall p.23

155

Wylie Vol IV pp. 248

156

Adam p.78

157

CPR 1399–1401 p. 380, 386

158

CPR 1399–1401 p. 394

159

CPR 1399–1401 p. 423

160

CPR 1399–1401 p. 511

161

Adam p. 106

162

CPR 1399–1401 p. 546

163

Adam p. 107

164

CPR 1401–1405 p. 17

165

CPR 1401–1405 p. 86

166

CPR 1401–1405 p. 34

167

Given-Wilson, C., Henry IV (2016) p. 542

168

CPR 1401–1405 p. 41, 99

169

CPR 1401–1405 p. 95

170

Wylie Vol IV pp. 235–238

171

Everett Green, M.A., Lives of the Princesses of England from the Norman Conquest Vol III, (1851) p. 327

172

CPR 1401–1405 p. 132

173

CPR 1401–1405 p. 123

174

CPR 1401–1405 p. 140

175

Adam p. 119

176

Wylie Vol I p. 307

177

POPC Vol I p. 189

178

Wylie Vol I p. 309

179

CPR 1401–1405 p. 276, 279

180

Adam pp. 122–123

181

Walsingham p. 328

182

CPR 1401–1405 p. 295, 298

183

POPC Vol I p. 217

184

CPR 1401–1405 p. 318

185

Wylie Vol IV p. 309

186

CPR 1401–1405 p. 254

187

Sanderson, R., Lincoln Cathedral: An Exact Copy of all the Ancient Monumental Inscriptions Collected by Robert Sanderson and Compared With and Corrected by Sir W. Dugdale's MS Survey (1851) pp. 11–12

188

Froissart p. 420

189

CPR 1401–1405 p. 218

190

Weever, J., Antient Funeral Monuments of Great-Britain, Ireland, and the Islands adjacent (1767)

191

CPR 1401–1405 p. 380

192

CPR 1401–1405 p. 401, 432

193

CPR 1401–1405 pp. 508–509

194

PROME pp. 227–278

195

CPR 1401–1405 p. 367

196

PROME pp. 282–285

197

Given-Wilson p. 391

198

CPR 1405–1408 p. 65

199

CPR 1405–1408 p. 50

200

Wilson-Given p. 544

201

Monstrelet, E., The Chronicles of Enguerrand de Monstrelet Vol 1 (1853) pp. 35–37

202

CCR 1402–1405 p. 448

203

PROME pp. 225–226

204

CPR 1401–1405 p. 404, 413, 477

205

CPR 1401–1405 p. 491

206

CPR 1405–1408 p. 89

207

CPR 1405–1408 p. 65

208

CPR 1405–1408 p. 105

209

Foedera p. 555

210

ibid p. 555

211

CPR 1405–1408 p. 214

212

POPC Vol I p. 295

213

Harris, G.L., Cardinal Beaufort, A Study of Lancastrian Ascendancy and Decline (1988) p. 37

214

CPR 1405–1408 p. 219

215

Foedera p. 557

216

CPR 1405–1408 p. 284

217

Brut p. 367

218

CCR 1405–1409 p. 250

219

CFR 1405–1413 pp. 71–72

220

CPR 1405–1408 p. 363

221

CPR 1405–1408 p. 335

222

Глориетта (от фр. gloriette — уменьшительное от слова слава) — небольшое садово-парковое сооружение, как правило, открытый павильон с колоннадой. Обычно венчала возвышенность или замыкала перспективу.

223

Chron. Ang. pp. 54–55

224

Wylie Vol IV p. 213

225

Brut pp. 369–370

226

CPR 1408–1413 p. 99

227

CPR 1408–1413 p. 97

228

CCR 1405–1409 p. 459

229

CCR 1409–1413 pp. 115–116

230

CPR 1408–1413 p. 219

231

Brut p. 371

232

Woodruff, C.E., The Sacrist's Rolls of Christ Church, Canterbury (1936) p. 49

233

Duffy, M., St Michael's Chapel, Canterbury Cathedral: A Lancastrian Mausoleum (2003) p. 5

234

Leland, J., The Itinerary of John Leland the Antiquarian in Nine Volumes, Vol VI (ed. T. Hearne, 1770) p. 4

235

Nichols p. 208–211

236

CPR 1408–1413 p. 195, 215, 170

237

Wylie Vol IV p. 208

238

Wylie Vol IV p. 212

239

CPR 1408–1413 p. 186

240

CCR 1409–1413 p. 133

241

CPR 1408–1413 p. 210

242

'Lateran Regesta 146: 1410–1411' in CPReg 1404–1415

243

Harriss, p. 52

244

CPR 1408–1413 p. 299, 268

245

CPR 1408–1413 p. 318

246

CCR 1409–1413 pp. 224–225

247

Engl. Chron. p. 40

248

Harriss pp. 57–58

249

CPR 1408–1413 p. 428

250

CPR 1408–1413 p. 408

251

Foedera p. 571

252

Foss, E., The Judges of England, with Sketches of their Lives, and Miscellaneous Notices Connected with the Courts at Westminster, from the Time of the Conquest Vol III (1851) p. 152

253

The St Albans Chronicle; The Chronica Maiora of Thomas Walsingham Vol 2 1394–1422 (ed. J. Taylor, W.R. Childs & L. Watkiss, 2011) p. 617

254

Nichols p. 203–205

255

The Register of Thomas Langley, Bishop of Durham, 1406–1437 Vol 166 (ed. R.L. Storey, 1956) p. 4

256

Richardson, D., Magna Carta Ancestry, A Study in Colonial and Medieval Families (2011) p. 283

257

Letters of Royal and Illustrious Ladies of Great Britain (ed. M.A. Everett Wood, 1846) pp. 82–83

258

Kempe, M., the Book of Margery Kempe (ed. B.A. Windeatt, 1994) pp. 172–173

259

CPR 1396–1399 p. 61, 267

260

CPR 1399–1401 p. 9

261

CPR 1401–1405 p. 210

262

CPR 1399–1401 p. 24

263

CPR 1401–1405 p. 251

264

CPR 1396–1399 p. 258

265

CPR 1401–1405 p. 470

266

CPR 1413–1416 p. 29

267

POPC Vol II p. 128

268

Gascon Rolls C61/114

269

Wylie, J.H, The Reign of Henry the Fifth Vol 1 (1914) p. 120, 134–136

270

Given-Wilson p. 512

271

Wylie Vol 1 p. 139

272

CPR 1413–1416 p. 235

273

Gascon Rolls C61/115, C61/117, C61/115

274

Jacob, E.F., The Fifteenth Century 1399–1485 (1961) p. 136

275

RotParl Part IV cited in Curry, A., Agincourt, A New History (2006) p. 46.

276

CPR 1413–1416 p. 281

277

Monstrelet Vol 1 pp. 322–325

278

Adam p. 176

279

'Memorials: 1415' in Memorials of London and London Life in the 13th, 14th and 15th Centuries (ed. H.T. Riley, 1868) pp 601–624

280

CCR 1413–1419 p. 162

281

POPC Vol II pp. 155–158

282

Foedera p. 584

283

POPC Vol II pp. 165–166

284

Jacob p. 142

285

Monstrelet Vol 1 pp. 331–332

286

Wylie Vol 1 p. 542

287

Brut p. 376

288

Adam p. 177

289

Croyland p. 36

290

Brut p. 37

291

'Memorials: 1415' pp 601–624

292

Adam p. 178

293

Monstrelet Vol 1 pp. 341–342

294

Wylie Vol 2 pp. 330–331

295

POPC Vol II pp. 184–185

296

Burne, A.H., The Agincourt War; A Military History of the Hundred Years War from 1369 to 1453, (2014) p. 99

297

Wylie Vol 2 p. 334

298

Burne p. 101

299

Adam p. 183

300

POPC Vol II pp. 196–197

301

Wylie Vol 2 p. 338

302

CPR 1416–1422 p. 50, 53

303

The St Albans Chronicle p. 697

304

CPR 1416–1422 p. 110

305

Monstrelet Vol 1 p. 388

306

Foedera p. 598

307

Harriss pp. 91–94

308

McFarlane, K.B., England in the Fifteenth Century, (1981) p. 86

309

ibid p. 82

310

Harriss p. 102

311

Brut pp. 387–394

312

ibid p. 387

313

Monstrelet, Vol 1 p. 404

314

Brut p. 400

315

Page, J., The Siege of Rouen: A Poem, in The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century (ed. J. Gairdner, 1876) pp. 1–46

316

Adam p. 188

317

Hall p. 89

318

Page pp. 1–46

319

Adam p. 188

320

Page pp. 1–46

321

Monstrelet Vol 1 p. 410

322

CIPM Vol 22 1422–1427 pp. 353–356

323

POPC Vol 2 pp. 248–249

324

Luttrel, A., 'English Contributions to the Hospitaller Castle at Bodrum in Turkey, 1407–1437', in The Military Orders, Vol 2: Welfare and Warfare (ed. H. Nicholson, 1998) p. 167

325

Harriss p. 97

326

ibid p. 102

327

Foedera p. 61

328

Monstrelet Vol 1 p. 415

329

ibid pp. 422–424

330

ibid p. 439

331

ibid p. 450

332

Adam p. 188

333

Monstrelet Vol 1 p. 453

334

Harris p. 103

335

Hall p. 106

336

Jacob p. 195

337

POPC Vol 2 p. 288

338

ibid 469

339

Brut p. 427

340

Monstrelet Vol 1 p. 476

341

CPR 1416–1422 p. 443

342

Foedera p. 640

343

Wolffe, B.P., Henry VI (2001) p. 29

344

Harris pp. 116–117

345

RotParl Vol 4 p. 175

346

CPR 1422–1429 p. 63, 81

347

POPC Vol 3 p. 60

348

POPC Vol 3 pp. 37–38

349

CPR 1422–1429 p. 214

350

Hall pp. 119–120

351

CCR 1422–1429 p. 154

352

Hall p. 116

353

Monstrelet Vol 1 p. 515

354

POPC Vol 3 p. 165

355

Gregory, W., William Gregory's Chronicle, in The Historical Collections of a Citizen of London in the Fifteenth Century (ed. J. Gairdner, 1876) p. 158

356

RotParl Vol 4 p. 261

357

CFR 1422–1430 p. 85, 108

358

Gregory p. 159

359

Hall p. 130

360

ibid pp. 130–134

361

Chron. Lon. p. 94

362

Foedera p. 642

363

Foedera p. 643

364

Hall p. 138

365

Hardyng, J., The Chronicle of John Hardyng (ed. H. Ellis, 1812) p. 387

366

Worcester, W., The Itineraries of William Worcestre (ed. J.H. Harvey, 1969) p. 357

367

Hall p. 138

368

CPR 1413–1416 p. 355

369

Nicolas pp. 207–211

370

Harriss p. 163

371

Deck, J., A Guide to the Town, Abbey and Antiquities of Bury St Edmunds (1821) p. 66

372

Tymms, S., A Handbook of Bury St Edmunds in the County of Suffolk (1885) pp. 21–26

373

Brut pp. 433–434

374

Ambuhl, R., Prisoners of War in the Hundred Years War; Ransom Culture in the Late Middle Ages (2013) p. 69

375

TNA C47/30/9/14, SC8/141/7018

376

CCR 1422–1429 pp. 230–231

377

CFR 1422–1430 pp. 176–177

378

Griffiths, R.A., Queen Katherine of Valois and a Missing Statute of the Realm in King and Country: England and Wales in the Fifteenth Century (1991) p. 109

379

Andre p. 6

380

CPR 1422–1429 p. 404

381

Harriss p. 168

382

'Vatican Regesta: 359' in CPReg 1417–1431

383

Harris p. 174

384

'Vatican Regesta: 359' in CPReg 1417–1431

385

Holmes, G.A., 'Cardinal Beaufort and the Crusade Against the Hussites' in The English Historical Review No. CCCXLIX (1973) pp. 725, 728

386

'Vatican Regesta: 359' in CPReg 1417–1431

387

Brut p. 436

388

Harriss p. 178

389

POPC Vol 3 pp. 330–338

390

Foedera pp. 645–646

391

Foedera p. 646

392

Castor, H., Joan of Arc, A History (2014) p. 108

393

Chron. Lon. p. 96

394

Foedera p. 646

395

POPC Vol 3 pp. 340–344

396

Foedera p. 647

397

'Vatican Regesta: 359' in CPReg 1417–1431

398

Brut p. 451

399

RotParl Vol 4 p. 388

400

Radford p. 177

401

CPR 1429–1436 p. 60

402

Foedera p. 648

403

Cochon, P., Chronique Normande de Pierre Cochon (ed. C. de Robillard de Beaurepaire, 1870) pp. 312–313

404

Monstrelet Vol 1 p. 572

405

CCR 1429–1435 p. 31

406

Harriss p. 207

407

Harriss p. 204

408

Castor pp. 189–194

409

Radford p. 209

410

Monstrelet Vol 1 pp. 588–590

411

POPC Vol 4 p. 223

412

Harriss p. 211

413

Cartulaire de Louviers, Documents Historiques Originaux du Xe au XVIIIe Siècle (ed. A. Hèrissey, 1871) p. 88

414

Harriss p. 205

415

Hall p. 161

416

POPC Vol 6 p. 322

417

Hall p. 161

418

Monstrelet Vol 1 p. 597

419

A Parisian Journal, 1405–1449 (ed. J. Shirley, 1968) pp. 271–73

420

Vale, M., Cardinal Henry Beaufort and the 'Albergati' Portrait in The English Historical Review, Vol 105 № 415 (1990) p. 346

421

Monstrelet Vol 1 p. 612

422

Vale pp. 337–354

423

POPC Vol 4 pp. 100–102

424

Harriss pp. 215–216

425

Calendar of Letter-Books of the City of London, Letter-Book K (ed. R.R. Sharpe, 1911) p. 139

426

Brut p. 465

427

Radford pp. 184–85

428

Foedera p. 652

429

Hall p. 163

430

Monstrelet Vol 1 p. 615

431

RotParl Vol 4 p. 440

432

CPR 1429–1436 p. 286

433

POPC Vol 4 pp. 238–45, 250–254

434

Monstrelet Vol 2 p. 6

435

Beaucourt, G., Histoire Charles VII, Vol 2 (1882) pp. 536–537

436

Monstrelet Vol 2 p. 20

437

Hall p. 178

438

CPR 1429–1436 p. 498

439

Brut p. 468

440

ibid p. 575

441

Foedera p. 661

442

Brut p. 575

443

ibid pp. 577–580

444

ibid p. 582

445

A Collection of Political Poems and Songs Relating to English History, from the Accession of Edward III to the Reign of Henry VIII Vol 2 (ed. T. Wright, 1861) pp. 151–56

446

CCR 1429–1435 p. 67

447

Dobson, R.B., Durham Priory 1400–1450 (1973) pp. 187–191

448

CCR 1435–1441 p. 199

449

CPR 1436–1441 p. 134, 137

450

Foedera p. 655

451

Monstrelet Vol 2 pp. 47–48

452

Rotuli Scaccarii Regum Scotorum; The Exchequer Rolls of Scotland Vol 5 (ed. G. Burnett, 1882) pp. lii — lxviii

453

CPR 1436–1441 p. 160

454

Harriss p. 280

455

POPC Vol 6 pp. 312–315

456

Foedera p. 658

457

CPR 1436–1441, p. 515

458

CPR 1436–1441, p. 149

459

Harriss p. 281

460

POPC Vol 5 p. 208

461

CPR 1436–1441 p. 188, 245

462

Chron. Lon. p. 145

463

Harriss p. 282

464

Croyland p. 398–399

465

Harriss p. 280

466

ibid p. 284

467

POPC Vol 5 p. 356

468

CPR 1436–1441 p. 260, 276, 311

469

Fortescue, J., The Governance of England (ed. C. Plummer, 1999) p.134

470

Monstrelet Vol 2 p. 88

471

POPC Vol 5 pp. XXXV–LXX, 361

472

POPC Vol 5 p. 389

473

POPC Vol 5 p. 361, 394

474

POPC Vol 5 p. 401, 112–113

475

Brut p. 475

476

Hall pp. 197–202

477

CPR 1436–1441 p. 375, 382

478

Monstrelet Vol 2 pp. 89–90

479

Monstrelet Vol 2 pp. 94–96

480

CPR 1436–1441 p. 499

481

Dobson p. 187

482

Goodman, A., My Most Illustrious Mother, The Lady Katherine; Katherine Swynford and her Daughter Joan (2008) pp. 14–15

483

CCR 1441–1446 pp. 150–151

484

Hall p. 202

485

A Journal by one of the Suite of Thomas Beckington (ed. N.H. Nicholas, 1828) pp. 54–55

486

POPC Vol 5 pp. 226–227

487

POPC Vol 5 pp. 251–25

488

POPC Vol 5 pp. 259–264, 276

489

POPC Vol 5 pp. 302–304

490

POPC Vol 6 pp. 17–18

491

Monstrelet Vol 2 p. 129

492

Croyland p. 399

493

Brut p. 485.

494

POPC Vol 5 p. 288

495

Nicolas p. 254

496

CPR 1494–1509 p. 79

497

Nichols pp. 382–383

498

Cooper, C.H., Memoir of Margaret, Countess of Richmond and Derby (1874) pp. 4–5

499

CPR 1452–1461 pp. 78–79

500

CPR 1441–1446 p. 170

501

CPR 1441–1446 p. 277, 324

502

Harriss p. 357

503

The Chronicle of John Stone, Monk of Christ Church 1415–1471 (ed W.G. Searle, 1902) p. 38

504

Harriss p. 367

505

Sheppard, J.B., 'The Meister Homers, Canterbury' in Archaeologia Cantiana Vol 13 (1880) p. 119

506

Biddle, M., Wolvesey, the Old Bishop's Palace, Winchester (1986)

507

Humbert, L.M., Memorials of the Hospital of St Cross and Alms House of Noble Poverty (1868) pp. 72–74

508

Croyland p. 513

509

Hall p. 210

510

Shakespeare, W., Chamber's Household Edition of the Dramatic Works of William Shakespeare Vol 6 (ed. R. Carruthers and W. Chambers, 1862) p.69–70

511

Luxford, J.M., The Art and Architecture of English Benedictine Monasteries 1300–1540; A Patronage History (2005) p.76

512

Crook, J., English Medieval Shrines, (2011) p. 282

513

Nicolas pp. 249–255

514

Collins, A., The Peerage of England; Containing a Genealogical and Historical Account of all the Peers of that Kingdom Vol 1 (1768) p.200

515

CPR 1422–1429 p. 168, 342, 424

516

Harriss p. 271

517

Harriss pp. 401–406

518

Croyland p. 404

519

Blacman, J., Henry the Sixth; A Reprint of John Blacman's Memoir (ed. M.R. James, 1919) p.32

520

CPR 1446–1452 p. 78

521

LAP Vol 2 Part II pp. 692–695, 697–698

522

Harriss p. 358

523

LAP Vol I pp. 477–481

524

CPR 1446–1452 p. 140

525

Jones, M.K., 'Somerset, York and the Wars of the Roses', in The English Historical Review Vol 104, № 411 (1989) pp. 299–300

526

Monstrelet Vol 2 pp. 167–170

527

LAP Vol 2 Part II pp. 607–628

528

LAP Vol 1 pp. 278–298

529

LAP Vol 2 Part II pp. 718–722

530

LAP Vol 1 p. 513

531

LAP Vol 2 Part II p. 595

532

Hall p. 315

533

RotParl Vol 5 p. 177

534

The Paston Letters (ed. N. Davis, 1999) pp. 27–28

535

Brut p. 516

536

Stowe, J., Three Fifteenth-Century Chronicles with Historical Memoranda by John Stowe, the Antiquary (ed. J. Gairdner, 1880) pp. 94–99

537

Brut p. 520

538

CPR p. 401

539

RotParl Vol 5 pp. 183–217

540

Jones p. 288

541

Gregory p. 196

542

Calendars of the Proceedings in Chancery in the Reign of Queen Elizabeth Vol 1 (1827) p. xlvi

543

POPC Vol 6 p. xxxvii

544

CCR pp. 292–294

545

Kempe, A.J., Historical Notices of the Collegiate Church or Royal Free Chapel and Sanctuary of St Martin-le-Grand, London (1825) pp. 139–145

546

Original Letters Illustrative of English History Vol I (ed. H. Ellis, 1825) pp. 11–13

547

Chron. Lon. p. 163

548

CCR 1447–1454 p. 29

549

Brut p. 521

550

CPR 1452–1461 p. 18, 30, 88, 103

551

Monstrelet Vol 2 p. 225

552

Bale p. 140

553

ibid p. 141

554

PL Vol 1 p. 263

555

POPC Vol 6 p. 164

556

PL Vol 1 pp. 259–261

557

POPC Vol 6 p. lxiii — lxi

558

PL Vol 1 pp. 265–267

559

Goldstone, N., The Maid and the Queen: The Secret History of Joan of Arc (2011)

560

PL Vol 1 p. 267

561

CPR 1452–1461 p. 159

562

RotParl Vol 5 p. 242

563

Foedera p. 684

564

RotParl Vol 5 p. 254

565

POPC Vol 6 pp. 217–218

566

POPC Vol 6 p. 219

567

PL Vol 1 p. 296

568

'Rymer's Foedera with Syllabus: 1455' in Rymer's Foedera Vol 11 (ed. T. Rymer, 1739–1745) pp. 360–370

569

CCR 1454–1461 p. 49

570

'Milan: 1455' in CSP Milan pp. 16–17

571

Hicks, M., Warwick the Kingmaker (2002) p. 84

572

ibid p. 80

573

PL Vol 1 pp. 325–326

574

Fabyan, R., The New Chronicles of England and France (ed. H. Ellis, 1811) p. 629

575

PL Vol 1 pp. 328–329

576

Eng. Chron. p. 72

577

Whethamstede, J., Registra Quorundam Abbatum Monasterii Sancti Albani (ed. H.T. Riley, 1872) p. 168

578

Hall p. 233

579

Engl. Chron. p. 72

580

The Book of Days; A Miscellany of Popular Antiquities in Connection with the Calendar Vol 1 (ed. R. Chambers, 1863) p. 399

581

Gregory p. 198

582

PL Vol 1 p. 331

583

Brut p. 521

584

CCR 1454–1461 p. 369

585

PL Vol 1 p. 336

586

RotParl Vol 5 pp. 280–282

587

CPR 1452–1461 pp. 244–245

588

CPR 1452–1461 p. 277

589

PL Vol 1 p. 408

590

Fabyan p. 632

591

CPR 1452–1461 p. 355

592

CCR 1454–1461 p. 210

593

CPR 1452–1461 p. 391, 405

594

Bale p. 144

595

Griffiths, R.A., The Reign of King Henry VI; The Exercise of Royal Authority 1422–1461 (1981) p. 805

596

PL Vol 1 p. 424

597

Brut p. 525

598

CCR 1454–1461 pp 292–293

599

CPR 1452–1461 p. 424

600

Hall p. 238

601

Fabyan p. 634

602

Croyland p. 419

603

Gregory p. 205

604

Hall p. 240

605

Eng. Chron. pp. 81–83

606

Foedera p. 689

607

Brut pp. 526–528

608

CPR 1452–1461 p. 546

609

Fabyan p. 635

610

Foedera p. 689

611

Ramsay, J. H., Lancaser and York; A Century of Engish History Vol II (1892) p. 221

612

CPR 1452–1461 pp. 608–609

613

Bale p. 149

614

Eng. Chron. p. 97

615

Foedera p. 690

616

Chron. Lon. p. 171

617

PL Vol 1 p. 526

618

Gregory p. 209

619

LAP Vol 2 Part II p. 775

620

Eng. Chron. pp. 106–107

621

Hall p. 250

622

Eng. Chron. p. 107

623

'Milan: 1461' in CSP Milan pp 37–106.

624

Hicks, M.A., 'A Minute of the Lancastrian Council at York, 20 January 1461' in Northern History, Vol XXXV (1999) p. 221

625

'Milan: 1461' in CSP Milan pp 37–106.

626

Brut p. 531

627

'Milan: 1461' in CSP Milan pp 37–106.

628

Hicks, Warwick p. 213, 216

629

Brut p. 532

630

Chron. Lon. pp. 173–175

631

Sutherland, T.L., 'Killing Time: Challenging the Common Perceptions of Three Medieval Conflicts; Ferrybridge, Dintingdale and Towton' in Journal of Conflict Archaeology (2010)

632

'Milan: 1461' in CSP Milan pp 37–106.

633

Goodman, A., Wars of the Roses; Military Activity and English Society 1452–97 (1981) p. 52

634

Croyland p. 424

635

RotParl Vol 5 pp. 462–464

636

ibid p. 466, 478, 479

637

CPR 1461–1467 p. 8, 29, 32, 228

638

CPR 1467–1477 p. 505

639

RotParl Vol 5 p. 488

640

Foedera pp. 691–692

641

CCR 1461–1468 p. 54

642

Hicks, Warwick pp. 238–239

643

PL Vol 2 pp. 45–46, 52

644

Waurin, J., Recueil des Croniques et Anchiennes Istories de la Grant Bretaigne Vol 5 (E.L.C.P. Hardy, 1891)

645

'Milan: 1462' in CSP Milan pp. 106–108

646

Griffiths, R.A., The Reign of King Henry VI; The Exercise of Royal Authority 1422–1461 p. 887

647

LAP Vol 2 Part II p. 779

648

PL Vol 2 pp. 112–113

649

Gregory p. 218

650

ibid p. 219

651

Ross, C., Edward IV (1974) p. 53

652

Gregory p. 219

653

Myers, A.R., The Household of Edward IV; The Black Book and the Ordinance of 1478 (1959) p. 205

654

CPR 1461–1467 p. 261

655

RotParl Vol 5 p. 511

656

CPR 1461–1467 p. 263

657

Jones, M.K. & Underwood, M.G., The King's Mother; Lady Margaret Beaufort, Countess of Richmond and Derby (1993) p. 45

658

Hicks, M.A., 'Edward IV, The Duke of Somerset and Lancastrian Loyalism in the North' in Northern History Vol XX (1984) p. 32

659

Gregory p. 219

660

LAP Vol 2 p. 781

661

Gregory pp. 221–222

662

ibid p. 223

663

CPR 1461–1467 p. 292

664

Foedera p. 694

665

Goodman, A., Wars of the Roses; Military Activity and English Society, 1452 97 (1981) p. 63

666

Hall pp. 259–60

667

Gregory p. 225

668

'Venice: 1461–1470' in CSP Venice pp. 92–126

669

CPR 1485–1494 p. 426

670

RotParl Vol 5 p. 511

671

Ross pp. 60–61

672

LAP Vol 2 Part II p. 782

673

CPR 1461–1467 p. 355

674

RotParl Vol 5 p. 511

675

Gregory pp. 226–227

676

'Milan: 1464' in CSP Milan pp. 110–114

677

Croyland p. 445

678

CCR 1461–1468 p. 456

679

Commines, P., The Memoirs of Philip de Commines, Lord of Agenton (ed. A.R. Scroble, 1877) p. 182

680

ibid pp. 17–26, 182

681

PL Vol 2 p. 318

682

Cools, H., The Burgundian-Habsburg Court as a Military Institution from Charles the Bold to Philip II in The Court as a Stage; England and the Low Countries (ed. S.J. Gunn and A. Janse, 2006) pp. 156–168

683

CPR 1461–1467 p. 535; CPR 1467–1477 p. 31, 94, 108, 121, 139, 179

684

CPR 1467–1477 p. 100

685

PL Vol 2 p. 319

686

Gregory p. 237

687

Croyland p. 445

688

Warkworth, J., A Chronicle of the First Thirteen Years of the Reign of King Edward the Fourth (ed. J.O. Halliwell, 1839) pp. 46–51

689

Croyland p. 445

690

ibid p. 446

691

CPR 1461–1467 p. 114

692

Ross pp. 75–78

693

Nicolas p. 305

694

'Milan: 1469' in CSP Milan pp. 128–134

695

Warkworth pp. 8–9

696

'Milan: 1470' in CSP Milan pp. 134–145

697

Hall p. 282

698

Croyland p. 462

699

'Milan: 1470' in CSP Milan pp. 134–145

700

Croyland p. 463

701

CPR 1467–1477 p. 242

702

Commines pp. 198–199

703

Hall p. 289

704

Arrivall pp. 1–12

705

Warkworth p. 12

706

Hall p. 294

707

Warkworth p. 16

708

Arrivall p. 23

709

Croyland p. 465

710

Arrivall p. 23

711

Croyland 465

712

Foedera p. 702

713

Arrivall pp. 26–28

714

ibid pp. 28–29

715

ibid p. 29

716

Hall p. 300

717

Arrivall pp. 29–30

718

Hall p. 300

719

Arrivall p. 30

720

Warkworth p. 18

721

Arrivall p. 31

722

Blunt, J.H., Tewkesbury Abbey and its Associations (1875) p. 92

723

The Brut p. 527

724

Arrivall p. 38

725

Warkworth p. 21

726

'Milan: 1471' in CSP Milan pp. 145–162

Content

Натен Амин
Дом Бофортов
Семья бастардов, захватившая корону

Введение

Пролог 30 октября 1485 года, Вестминстерское аббатство

1 Бофорт-Ланкастер 1340–1372 гг

2 Возлюбленная герцога 1372–1382 гг

3 Путь к узакониванию 1382–1397 гг

4 Маркиз, епископ и графиня 1397–1399 гг

5 Братья и сестра короля 1399–1400 гг

6 Восстание 1400–1403 гг

7 В большой опасности 1403–1406 гг

8 Все кроме короны 1407–1410 гг

9 Утраченная и обретенная власть 1410–1413 гг

10 Бофорты-Невиллы 1397–1413 гг

11 Время войны 1413–1416 гг

12 Констанц, Руан и Труа 1417–1420 гг

13 Время перемен 1421–1422 гг

14 Великий раздор 1422–1426 гг.

15 Великие и тяжкие испытания 1427–1431 гг

16 В защиту короля 1431–1436 гг

17 Посредник мира 1436–1439 гг

18 Столь великий позор 1440–1444 гг

19 Смерть кардинала 1445–1447 гг

20 Горе за горем и смерть за смертью 1447–1453 гг

21 Огонь, злость и зависть 1453–1455 гг

22 Чума междоусобицы 1456–1460 гг

23 За королевство и жизнь 1460–1461 гг

24 Заклятые враги 1462–1464 гг

25 Уничтожить семя 1464–1471 гг

Благодарности

Генеалогическая таблица

Иллюстрации

Список сокращений

Библиография

Примечания