Петер Фламм

Я?

Перевод этой книги осуществлен при финансовой поддержке Гете-института

Originally published as “Ich?” by Peter Flamm

First published by S. Fischer in 1926

Afterword “Doch, ich habe es auch gehort, ich habe es auch gehort.

Nachwort zu Peter Flamms Roman» Ich?«“ by Senthuran Varatharajah

Copyright © S. Fischer Verlag GmbH, Frankfurt am Main 2023

© А. Кабисов, перевод на русский язык, 2024

© А. Бондаренко, художественное оформление, макет, 2024

© © Отто Дикс, BILD-KUNST ⁄ УПРАВИС, 2024, иллюстрация на обложке

© ООО “Издательство ACT”, 2024

Издательство CORPUS ®

Я?

Не я, господа судьи, покойник говорит из моих уст. Не я стою здесь, не моя рука поднимается, не мои волосы поседели, не мое деяние, не мое деяние.

Вы не можете этого понять. Вы думаете, это ведь живой, как иначе, это же человек говорит — или сумасшедший. Я не сумасшедший, не знаю. Но я уже десять лет лежу в земле, тело мое сгнило, мои кости — сизый прах, мое дыхание… нет у меня больше дыхания. Все смолкло. Все прошло. Я лежу в земле, под Верденом, надо мной руины Дуомона, ветер дует над заброшенными окопами, заброшенной землей, заброшенными покойниками. Поезжайте туда, раскопайте песок, прорубитесь налево в большую воронку от мины, в ней стоит вода, может быть, мягкий ил. Да вы не бойтесь: войны больше нет, мина не прилетит и не разорвет вас на куски, больше не раздается пронзительный крик, больше не летают в воздухе конечности, ни крови, ни изуродованных тел. Всё тихо. Всё. Кончилось. Вот, теперь наклонитесь. Разгребите землю немножко. И найдете — меня. Да, кости и череп, и прах, и мое имя, которое не мое и все-таки мое, мою судьбу, которая принадлежит не мне, а кому-то другому и теперь настигла меня и душит, став моей собственной.

Как мне это рассказать языком, который не мой и во рту, который не мой? Как же вы мне поверите, если я сам себе поверить не могу? Но так было, так случилось, это было реальностью, был обычный день, нет, не обычный, потому что лейтенант Баш нам сказал, что началась революция, в Мюнхене и Берлине революция, война кончилась, после четырех лет кончилась, больше ни мин, ни смерти, ни жижи, ни принуждения, ни закона, ни железа, ни тяжести. Все растворяется, все распадается, новое время, новая жизнь.

Я был пьян, все мы были пьяны; что-то во мне пело и бурлило, я вылез из окопа, чувства мои колебались, ну не могло все это вот так вдруг закончиться, мы же так долго этого ждали, что уже не верили в окончание. А теперь мы очутились перед новыми воротами, перед новой жизнью, больше не надо было лежать в грязи, надо было снова оказаться в комнате, на белой простыне, обзавестись будущим. Будущим? Нужно работать, начинать все с самого начала, какие там белые простыни, будешь опять сидеть в грязи, пока генералы в тылу, всегда есть генералы в тылу, эти богачи, которые разъезжают на авто, у которых вся слава, жратва и бабы, пока другие подыхают, пока ты сам…

Я выкарабкался из блиндажа, падал на кочках и в ямах, спотыкался о трупы и корни, ночь была холодная, светила луна, из блиндажа мурлыкала музыка, кровь моя пылала жаром, я устал до потери сознания, и все-таки тревога гнала меня вперед, гнала и гнала… Вдруг увидел что-то перед собой, какую-то темную массу, чуть не упал на нее. Хотел пройти мимо, вернуться в блиндаж, почему я вообще бродил здесь, вместо того чтобы остаться с товарищами, петь с ними, праздновать, что потянуло меня сюда в глубокую ночь, одного среди разбитых машин и рухнувших стен, одного среди… покойников? Да, это был покойник, я это знал, вчера он вышел в дозор, за двадцать четыре часа до конца, война кончилась, а он пал за день до этого, даже последняя пуля настигла чью-то мать, разве нельзя было прекратить на день раньше, это смехотворно, теперь он был мертв, лежал передо мной, господин доктор, “образованный”, зачем ему это, он же всего лишь фельдфебель, как и я, ну ладно, лейтенант… и теперь он мертв, а я….. Моя рука схватилась за его тело, я не хотел, это случилось само собой, сам собой я туда пришел, хотел ли я этого, знал ли? Сам собой. Как? Моя дрожащая рука ощупывала туловище, грязь, липкую кровь, я включил фонарик, призрачное маленькое пятно тусклого света шарило в темноте; и тут на меня уставились два глаза, мертвые, пустые глаза мерцали меж опавших век, я отшатнулся, рука у меня дрожала, не кивнула ли голова, не улыбались ли ехидно холодные синие губы? Я больше ничего не знал, уже в блиндаже схватился за грудь, сердце стучало как бешеное, но поверх стука я в каком-то странно счастливом возбуждении чувствовал маленькую серую книжечку, паспорт, что я забрал у покойника, его паспорт, его имя — и его судьбу.

Тогда я этого не знал. Никто ведь не просил показать паспорт, ура революция, кому спрашивать документы, кому их проверять, кому есть дело до имени? Все мы люди, все мы братья, а тот был мертв, ему уже все равно, сгнил в жидкой грязи, с мерцающими глазами, кости и прах, тьфу ты черт!

Я сидел в вагоне, в скором поезде, в первом классе, естественно, — как легко к этому привыкаешь и как странно, что все возбуждение прошло, все само собой разумеется. Неужели раньше я стоял у печи, должен был вылезать из постели посреди ночи? И тесто было пышное и упругое, а из горнила жар бил прямо в лицо и опалял кожу, а коротышка Хеннингс сжег себе фартук и одну руку и так кричал… Чушь, чушь, это же был не я, это не я, я же вот, еду, высокообразованный господин, состоятельный господин на красном диване, первым классом, другим-то можно только посочувствовать, в четвертом классе, в тесноте, как животные в загоне, как скотина, даже сесть не могут и так устали, и колени дрожат, но приходится стоять, всем, даже тому низкорослому щуплому драгуну, с бледным лицом под черным пробором, тому, который всегда пялился на меня таким колючим взглядом, пока не упал, внезапно совсем побелев лицом. Или это мне только причудилось, или увидел на какой-то картинке, и это воспоминание о чем-то, это… или нет?

— Когда прибудете в Берлин, — говорит толстая лысина на диване напротив, — революция, кто бы мог подумать! Вы же в Берлин едете?

— Этот поезд едет в Берлин? Правда? Да. Я, собственно, только хотел… Конечно, я еду в Берлин.

Конечно? А почему я поехал? Я же совсем не хотел, но меня туда тянуло. Я думал, что еду по своей воле, но как я мог забыть, что моя мать, моя сестра во Франкфурте, как? Уже год их не видел, поскорее бы, а теперь в Берлин? Конечно, в Берлин. Это оказалось совсем не трудно, никаких колебаний. Я улыбался, мне все время хотелось улыбаться, но, несмотря на это, что-то темное лежало на душе, странная тень, не желала рассеиваться, тяжелая и душащая.

В коридоре вагона какой-то мужчина прильнул к окну и смотрел на пролетающий мимо пейзаж. Я не мог видеть его лица, но узкая спина, перекошенные плечи — левое немного выше правого, — особенное положение напряженной шеи — все это показалось мне знакомым, что-то поднялось во мне, странное возбуждение, ни на что не похожая ненависть, почти физическая тошнота. Я не мог оторвать от него глаз. Попал под гипноз, что ли? Я же ехал первым классом и никого здесь не знал! С чего бы мне так ненавидеть незнакомого человека, шею, спину, так яростно, без смысла, без причины? Какое мне было дело до него?

Потом спина повернулась, на шее появились косые складки, я увидел голову в профиль: чужой человек. И все равно — я знал его, все равно моя кровь прилила ко лбу, все равно было что-то темное, пугающее, как удар по голове, мысли путались, я хотел встать, отвернуться — и тут он меня заметил, резко развернулся ко мне всем телом, глаза его стали жесткими и дикими, белки, казалось, вылезли из орбит, ноздри задрожали, рука сжалась в кулак, на мгновение показалось, что кулак хочет подняться, ударить в узкое тонкое стекло, разделявшее наши лица… но он резко опустил руку, презрительно отвернулся и скрылся одним коротким рывком.

Я сидел оглушенный. Что это было? Мне это приснилось? Галлюцинация? Война, конечно, сказалась на моих нервах, ничего удивительного, конечно, это пройдет. Надо только отдохнуть, вернуться к работе… Тыльной стороной ладони я провел по лбу: странно, какая белая у меня рука, совсем тонкая и прозрачная, тонкие голубые вены вились словно сквозь воск, будто это вообще не моя, будто…

“Странно, — пронеслось у меня в голове, — что я за человек, что же я такое, что здесь сидит, и что за странные у меня руки!”

Поезд въехал под крышу вокзала. Я никогда прежде не бывал в Берлине, но знал, что это Берлин, я совсем не удивился. Я прошел по перрону, спустился по лестнице, свернул налево, по Кёниг-гретцер-штрассе к Потсдамер-плац. На Бельвю-штрассе мне навстречу шел человек, хотел пройти мимо, испугался, остановился, поздоровался, что-то блеснуло в его глазах, и счастливая ладонь порывисто схватила меня за плечо:

— Дружище, ты! Доктор, ты здесь, ты жив? Что скажет Грета? Был слух, с тобой что-то случилось… Ты ей, конечно, телеграфировал? Я только вчера заходил к ней, твоя мать тоже была там. Они все очень переживают. И твое последнее письмо было такое странное, предчувствие смерти, господи, такое нельзя писать, а потом этот слух пошел, но вот ты здесь, какая радость, я провожу тебя немного, если хочешь, конечно, пойдем, машина, как ты только умудряешься так медленно ходить, неужели никого не было в поезде?

Я сидел в машине, незнакомец рядом со мной вез меня к неизвестной мне цели. Я не мог ни о чем думать, ничему не удивлялся, все шло само собой, я скользил по потоку, по прохладной серебряной поверхности, была война, а теперь мир, я шел в толпе, а потом кто-то подошел и везет меня на машине. Разве это не естественно? Все естественно. Каждому однажды выпадает счастье, нужно только поймать его, и чудо продолжается, лишь пока оно реально.

Автомобиль повернул за угол, остановился. Гул мотора вдруг стих, странная тишина укрыла мой мозг, я машинально вылез, бездумно наблюдал, как спутник расплачивается, посмотрел на дом, ряд окон, одно из них… вдруг сердце замерло, земля под ногами закачалась, перед глазами все завертелось, зелено-золотыми кругами. Но в центре всегда был ее образ: она стояла наверху у окна… Кто? Женщина, девичья головка, сияющие золотисто-каштановые тициановы волосы вокруг бледнеющего лица, лица, полного сладости, страха, боли, тоски и такой любви… Кому она предназначена, кому эта женщина, эта любовь принадлежит — я бы жизнь отдал… нет, я не хочу уходить, почему он тащит меня к двери, я хочу остаться здесь и вечно смотреть наверх……лестница, что же я делаю, куда же я иду, по чему сердце так колотится?

Боже мой, открылась дверь, на втором этаже, шестьдесят две ступеньки, почему я их считал, считал без всякого смысла, дверь распахнулась, она была уже открыта, на пороге стояла старая женщина в белом чепце с трясущимися руками, а потом — из узкого коридора, с порывом ветра, в белом дрожащем свете — вдруг появилась девушка, та женщина из окна, бледная, улыбалась, маленькой, больной, смиренной улыбкой, маленькими бледными подрагивающими губами, сияющие голубые глаза лучились прямо на меня, но тут ее изящную фигуру охватила дрожь, глаза скрылись за длинными темными ресницами, и внезапно ставшее восковым тело покачнулось. Она падала, одним прыжком я оказался рядом с ней, она лежала в моих руках, тихо шевелились бескровные губы, теплое дыхание на моем лице, дрожа, я держал в объятиях теплое тело, наконец она, словно во сне, подняла тонкую ладонь, растерянно, будто в поисках чего-то, ощупала мои волосы, медленно поднялись ресницы, голубой луч несказанной нежности блеснул из ее глаз, по щеке неудержимо покатились слезинки, а губы влажно и мягко приоткрылись для неотрывного поцелуя.

Долго ли мы так стояли? Я не чувствовал времени, не чувствовал мира, заметил только, что меня что-то тянет за ногу, снова и снова, набрасывается и отскакивает, и вниз по ноге обожгло что-то горячее, горячая, тупая, пронизывающая боль. Я бы и тогда этого не заметил, если бы не ее крик, ее испуганное лицо, румянец вернулся на ее лоб, ее руки вдруг отпустили меня, ее широко распахнутые глаза теперь смотрели куда-то в сторону, я почувствовал, будто мне грозит ужасная опасность, будто я должен изо всех сил постараться прийти в себя, проснуться, защищаться, но я был в таком смятении, аромат ее волос, ее кожи дурманил меня, я смотрел только на ее лицо, это же не человек, я же сам был совсем не здесь, все было сном, счастье, как в полете, вот так было, нельзя было просыпаться, нужна была тишина… Да что же так кричит, почему губы отстранились, они же касались меня, целовали меня, что так дергает, почему лицо так искажено, что это вламывается, что меня рвет?!

Пара собачьих глаз искрится зеленым огнем, черное мохнатое туловище, дикая, мохнатая голова, белые оскаленные зубы, кусают, впиваются в мою плоть, и течет кровь, моя кровь, горячо и липко струится вниз по носку, а вот маленькое темное пятно на ковре, странная красная масса, мужчина у двери кричит, его широкая ладонь хватается за шерсть животного, он тянет назад, собака снова рвется вперед, он бьет ее ногой по морде, наконец она разжимает челюсти, колышутся губы, красный язык бессильно висит и кровоточит, она испуганно отползает к стене, рычит, не сводит с меня глаз, не сводит глаз…

— Как же так, фрау Грета? — говорит запыхавшийся мужчина. — Хорошенький прием! Эта скотина взбесилась, она же могла его на куски разорвать. Может, она и впрямь бешеная. А вы почему совсем не защищаетесь? Только поглядите, каку нее пена из пасти брызжет, как она смотрит, уставилась на вас, как… как человек.

— Никогда еще такого не бывало, никогда… — Она дрожит от волнения, и вдруг: — Ханс, Ханс, ты здесь, ты вернулся, господи, я схожу с ума, собака рехнулась, покусала тебя, с чего бы ей тебя кусать, да не стойте вы там, приведите врача, у него же кровь идет.

— Ничего страшного, обойдется, — говорит он, — немного марли, пластырь, у вас же есть в доме…

— Конечно. — Она убегает и возвращается, мне задирают штанину и перевязывают раны, снимают с меня пальто, не спросив, да и с чего бы им спрашивать, разве я не член семьи, разве это не мой дом, моя комната, моя квартира, моя… жена?! Моя жена! Эта девушка, эти руки, губы, волосы, эти глаза — моя жена!!! Это все просто безумие, что тут происходит, этого не может быть. Кто это? Ведь я у чужих людей. Я никого из них не знаю. Кто она? Как ее зовут? За кого меня принимают эти люди? Это все ошибка. Кто же я такой, кто же я такой?

— Тебе надо лечь, — говорит она, и голос ее подобен лучу, пробившемуся сквозь черные тучи. — Не нужно ни о чем думать, ничего рассказывать, сначала поспи. Всему свое время. Война кончилась, теперь ты со мной. Теперь все хорошо, правда? Ах, Ханс…

Что мне сказать ей? Я сам ничего не знаю, я же ничего не понимаю. Так много всего сразу. Я что-то такое сделал, но уже сам не помню что. И я устал. Я хочу спать. Все хорошо, правда? Все хорошо.

Я лежу на кушетке. Нога болит. Я закрыл глаза. Когда моргаю, вижу зверя в углу, он лежит притаившись, негромко рычит, подняв морду, втягивает воздух, смотрит на меня. Я хотел бы уснуть, но тревога не дает, во лбу глухой стук, я очень одинок. Мой мозг в удивительном состоянии. Я бесцельно считаю желтые и черные клетки на обоях, потом черные отдельно, их сто тридцать шесть, чувствую, как мое тело лежит на кушетке, сижу в своем теле и чувствую, как оно лежит, руки на одеяле, ягодицы на мягкой ткани, мозг плавает в черепной коробке, по мышцам тянутся белые нервы и бурые вены. Кто я? Кто я?

Моя рука скользит по груди, машинально гладит, словно лаская туда-сюда. Что-то шуршит. В кармане слева, там на груди что-то немного выпирает, на ощупь немного ворсистое. Вдруг при этом прикосновении сердце начинает биться часто, в мозгу раскрывается пружина, по стене бежит вертикальная трещина: паспорт!

Как я мог о нем забыть? Где я был? Какой туман, какие призрачные сумерки! Вот тут в кармане паспорт чужого человека. Украден — ну и что. Беззащитный труп — какой ему вред. Он не станет от этого беднее, а я — богаче. Как его имя?! Разве я мало страдал со своим? “Беттух, Вильгельм Беттух”? Это что, имя? Человеческое имя? Беттух? Простыня? В школе на перемене они окружали меня, дергали за брюки, за пиджак, за рубашку. Простыня, простыночка! Накройся сам собою! Хорошо выспался? Повиси-ка! Давай-ка мы тебя выбьем! Ты же весь грязный! Засунем тебя в мешок! Кончик простыни!

Беттух! Что же это был за отец, что за пращур спокойно носил эту фамилию?! Истирался об нее в кровь и не кричал! Не сбросил это ярмо! У каждого есть фамилия, ничего тут не поделаешь, “Как вас величать?” — “Беттух”. Он улыбается. Кто? Все. Люди. Мир. Кривят губы и улыбаются. Ну как принимать всерьез такого человека? Доверять ему, давать чин, работу, должность? Я уже давно был бы мастером? Кто-нибудь взял бы меня подмастерьем? Конечно. Но другой, тот, кто умел меньше, он всегда умел меньше, и мне приходилось стоять позади. Всегда позади. На танцах блондинка Лизель: смотрела на меня голубыми глазами, во время вальса ее шея так мягко склоняется ко мне, мелкие локоны влюбленно и доверчиво поглаживают мою правую щеку, я провожаю ее, разгоряченную и запыхавшуюся, на ее место, там мать. “Беттух, — говорю я с поклоном, — Вильгельм Беттух!” Лизель краснеет, тонкие темные губки сжимаются, в горле бьется хихиканье, вечно это хихиканье, оно повсюду, убивает все: то, что сияло, тут же тускнеет, то, что было готово стать теплом, замерзает, отступает, и я остаюсь один.

Фамилия, слово — как оно связано со мной? Что такое человек и его имя? Как вообще можно человеку давать название, как вещи, — жизни, которая все время меняется, все время? Человек был свободен, а теперь с самого рождения в сети, проштампован, подписан! Всегда понурый, несмотря на всю силу, всегда прирученный, несмотря на всю страсть, смелость и труд. Но вот я выскользнул из этой сети, теперь я другой, у меня другое имя, я другой человек, это так просто, нужно лишь переодеться, имя делает человека, и вот я доктор, доктор Ханс Штерн, Звезда то бишь, да, это я, я, я образованный человек, я богат, всем заботам конец, ну и что, что покойник, я забрал себе его счастье!

Напротив меня встала из своего угла собака, начала настороженно кружить по комнате, держит голову набок, глаза ее светятся зеленым. После каждого круга она останавливается у изножья моей кушетки, выпрямляется, смотрит на меня, кладет лапы на массивный ковер, опускает голову и начинает скулить, протяжный мучительный вой.

Что не так с этой псиной? Все добры ко мне, все меня любят, незнакомцы сажают меня в автомобиль, незнакомые руки обвивают мою шею, незнакомые ладони, дрожа, гладят мое лицо. Только этот зверь злой, ненавидит меня, рвет мясо с моей кости, так что кровь идет, пялится на меня тлеющим взглядом, диким и сердитым, смутный затаившийся враг.

Надо бы наладить с ним отношения, он хороший пес. Обычно он хорошо себя ведет, что же случилось? Надо его приласкать, погладить: “Нерон, ко мне!” Откуда я знаю его кличку? Нерон? Да, он подходит, да, прислушивается, пучки шерсти над глазами странно подрагивают, голова поднимается, он машет, крутит, хлещет хвостом по ковру — и вдруг прыгает на кушетку, я пугаюсь, пытаюсь встать, его голова рядом с моей, мягкая, влажная морда у моей щеки, языком по ушам, щекам, подбородку, ладоням. Зверь вне себя, не знает, что еще и сделать, скулеж сменяется лаем, хрипло и резко его голос вырывается в воздух, он прыгает с кушетки на пол и обратно, крутится волчком вокруг себя, катается по полу, подбегает к столу, к шкафу, к окну, все его тело дрожит, снова подбегает ко мне, тянет воздух, обнюхивает ботинок, штанину, повязку, лай прекращается, опять только жалобный испуганный скулеж, он лежит на земле, на полу, на холодной, безотрадной доске. Часто дышит, высунув язык, ноздри темно-красные, пена из пасти. “Нерон!” — зову я совершенно чужим голосом, одним рывком вскакиваю с кушетки, наклоняюсь над ним, чтобы погладить, запустить ладонь в шерсть, прижаться головой к его теплой… Тут мое движение замирает, я вижу собаку в зеркале, вижу обстановку комнаты, стул и стол, книги, пепельницу, лампу, вижу зверя на полу… и чужого человека рядом, темные волосы на лбу, голова над шерстью собаки, рука… замерев, смотрю в зеркало, тот тоже поднимает глаза, они смотрят прямо на меня, я в ужасе отпускаю собаку, и он тоже… Что это, я чувствую какой-то головокружительный обман, он тоже бледнеет, пошатываясь, встает вместе со мной, бросается к зеркалу, я оборачиваюсь в поисках, он тоже: никого, в комнате нет никого, кроме меня, я совсем один, только отражение в зеркале, и это… это я, я сам, не может быть иначе, я совсем один, я одинок, страшно одинок, я ощупываю свое туловище, плечи, лицо, одна рука скользит по другой: я, я, я, другой это я, я это другой, мертвец, который теперь жив, лицо, туловище другого, мышцы, плоть, внутренности, мозг и душа. Не я? Больше не мое? Я теперь уже не я? То, что смотрит моими глазами, то, что щупают мои руки, мои мысли, мои собственные мысли — больше не мои?!

Ужас перехватил дыхание и не отпускает меня, я пытаюсь думать, все словно замерзло, ледяная тишина в голове, из зеркала смотрит испуганное, мраморно-бледное лицо. Вдруг что-то вздрагивает, пульсирует обжигающая краснота, рука опять машинально ощупывает нагрудный карман, теперь все ясно: паспорт, имя другого, это имя потянуло за собой все остальное, мистическим образом одно связано с другим, лицо и имя неразрывны, и теперь я — другой и должен пережить его смерть до конца, прожить его жизнь, пока он лежит там под землей в грязи, я вхожу в его жизнь, как в раму, но я все знаю, я как зритель позади картины, я остаюсь собой и смотрю на себя, я другой и все-таки я, человек за его портретом.

Теперь во мне покой, странная тишина. Все опустело, страха во мне больше нет, пожалуй, это чересчур, я устал, невозможно преодолеть предел восприятия, мгновение нельзя осознать полностью, все понимаешь, лишь когда оно уже в прошлом, и правильно, иначе душа разорвалась бы. Это защита, крепостной вал от себя самого, от безумия, шока и бреда, ведь все хорошо, все прошлое стерто, больше нет войны, нет работы, я уже совсем не помню, как было раньше, да и какая разница, я новый человек, начинается новая жизнь, новое будущее. Сейчас, сейчас счастье, сейчас, как только я войду в эту дверь, за нею счастье, за нею…

Дверь приоткрывается, медленно, осторожно, узкая щель, просовывается голова, каштановые волосы блестят на солнце, белая кисть на дверной ручке, большие голубые глаза осторожно осматривают комнату Вот она рядом со мной, ее дыхание на моем лице… нет, нет, нет:

— Что с тобой, почему ты так странно смотришь на меня, почему отстраняешься?

— Ничего, милая, это ничего не значит, я просто испугался, просто еще не привык ко всему этому, что теперь… ты рядом, я так долго был один в окопе, вокруг одни мужчины, все время взрывы, грохот, все время команды и готовность к смерти, а теперь вдруг… кто-то рядом со мной, женщина, такая красивая…

— Глупенький мой, я же краснею. — И закрывает мне глаза.

Сказать ей? Я должен ей сказать?

— Только посмотри, как я выгляжу, мои волосы, лицо, это же все…

Дальше не получается, она обнимает меня, виснет на мне, я очень слаб, не могу ничего поделать с тем, что я слаб, что я люблю ее, да, еще тогда, сразу, увидел ее лицо и полюбил ее и не в силах был сказать, что это совсем не я, что ее поцелуи предназначались другому, она любила другого, другого, другого!

— Ну, теперь пойдем, ты довольно долго спал, солнце скоро зайдет, стол накрыт, уже давно, все остынет, и матушка ждет, она тоже здесь, я не выдержала и сказала ей, что ты вернулся, больше никому, сегодня тебе нужно отдохнуть, а то завтра начнется, от твоих друзей, верно, отбою не будет, Бобби уже трижды присылал своего слугу, как мило, что он сразу привез тебя на машине, Бусси Зандор прислала огромный букет сирени с розовой записочкой, я говорю все вперемешку, ты уж не сердись, и представь себе, Свен Боргес тоже только что вернулся домой, я не видела его все это время, он только однажды был в отпуске и вел себя очень назойливо, я потом расскажу, а теперь, пока ты тут отдыхал, полчаса назад позвонил по телефону, странно, правда? Он, видимо, приехал тем же поездом, что и ты.

Спина, перекошенные плечи, это он? Наверно, это тот самый из поезда. Темнота вернулась, Свен Боргес, я снова чувствую стекло перед глазами, надо было его разбить, но никак не пройти сквозь него, не пройти сквозь…

Все движется дальше, совсем нет времени подумать, все как в книжке с картинками, все время новая страница, новый сюрприз, а это ведь моя собственная жизнь: вот я в соседней комнате, стол накрыт тонким белым дамастом, на нем хрустальные бокалы, зелено-красные кубки, между ними лежат цветы, маленькие фиолетовые фиалки, посередине — большая высокая ваза, полная раскрытых сияющих роз, справа и слева два канделябра с девятью белыми свечами, все так торжественно, она ведет меня за руку, как ребенка, так всегда было на мой день рождения, мама вводила меня за руку, сюрпризы, подарки. Вот стоит старая сутулая женщина, редкие седые волосы торчат вокруг старого морщинистого лба, тонкие, плотно сжатые губы подрагивают, серые тихие глаза пристально смотрят на меня сквозь золотые очки, широко и удивленно, вдруг она решительно упирается тростью в пол, шагает ко мне, очки сваливаются с острого носа, трость звонко падает, маленькие высохшие руки обхватывают мою шею, а маленькое дряхлое тело сжимается от рыданий и счастья.

— Мама…

У меня в глазах слезы, не знаю почему. Это моя мать. Меня охватывает тоска, безымянная боль, я хотел бы упасть ей в ноги, но что-то удерживает меня, сидит тяжелым сухим комом в горле, глушит и душит.

Вот мы сидим за столом, трепещут свечи, разговоров мало, старая служанка приносит и уносит блюда, белый фарфор, тонкий, прозрачный, с нарисованными красными драконами, напротив меня справа на стене висит фотография, кажется, это Грета и рядом молодой человек в форме; наверно, она заметила мой взгляд, тоже посмотрела туда, на лице улыбка, ее рука лежит на моей, она лукаво отстраняется и говорит, запрокинув голову:

— Вообще-то в штатском ты выглядишь неважно. Ты помнишь, как мы тогда в первый раз сфотографировались вместе? Отец и мама еще ничего не знали о нашей помолвке, я так гордилась твоим мундиром. Ты как раз служил, пока тянулось дело с твоим приемом на должность и официальным уведомлением, ты не мог бы носить форму, и тогда мы пошли к фотографу, твои усы, эту черную щетку ты еще и начесал заранее, слава богу, теперь их нет, хоть какая-то польза от войны, они же так нелепо щекочут, и ты выглядел красавцем с открытки, я была глупой девчонкой, тогда мне это нравилось, только посмотри… — Она вскочила и вернулась с фотографией в руке, очень звонко смеясь: — Как ты тогда выпучил глаза, как марципановый принц, и серебряные шнуры, как один оторвался, когда нам в тот вечер пришлось быстро расстаться, а ты хотел еще один поцелуй и зацепился за спинку стула, и я пришивала его тебе в таком волнении, а твой фельдфебель все равно заметил и спросил, но ты ничего не выдал и предпочел отправиться под арест, нет, ты — стойкий оловянный солдатик, от этого прозвища тебе уже не отделаться, мой маленький оловянный солдатик, а теперь стал большим, и довольно с него службы, и с меня тоже довольно, так что уж лучше в штатском, честное слово.

Она стала серьезной и задумчивой, ее изящные тонкие пальцы играют с серебряной подставкой для приборов, я поворачиваюсь вполоборота, ее лицо в профиль, белая шея склонена над фотографией, трогательная мягкая линия, внезапно от ее веселости не осталось и следа, и с болезненной, странно усталой и сердитой морщинкой вокруг губ она шепчет:

— Часть жизни пропала, война забрала ее у нас, обдурила нас на жизнь, где она теперь? Поженившись, нужно ведь проводить жизнь вместе, иначе какой в этом смысл?! Как часто я сидела здесь, тосковала и думала, что ты там сейчас делаешь, в окопе ли ты, может, разговариваешь с товарищами, пьешь, может, у тебя в руке мой портрет и ты рассказываешь обо мне, мыслями здесь, в этой комнате, или где-то далеко, изучаешь позиции противника, или капитан пришел, или как раз начинается атака, а я сижу здесь и не могу пошевелиться, все происходит без меня, пока я здесь, бессильная и как будто слепая, пули свистят, справа и слева брызжет кровь, летают руки и ноги, у одного вывалились кишки, а у другого — мозг, ты вот только что с ними говорил, это ужасно, сидеть здесь одной, и мама все время молчит, ни слова, иногда я думала… я уже больше не знала, жив ли ты вообще, может, ты уже в земле, давно стал неузнаваемой массой, тогда мне вдруг казалось, что я замужем за покойником и даже не осознаю этого, тогда мне хотелось кричать, вот такая у меня жизнь, сидишь тут, тело на стуле сидит, а потом все, такой ужасный холод поднимается, будто холодный жар, я иногда часами сидела и не могла встать, ночами в постели не могла уснуть, мерещилось, будто ты рядом лежишь, на белой простыне, лоб у тебя совсем белый, это был полусон-полубред, кровь в твоих волосах, и время лежало поверх, как кукла, да, время, то, которое я проживала, которое ты проживал, кукла, странно застывшая, у меня посередине груди, беззвучным вдохом высасывала из меня воздух, я чуть не задыхалась.

— Грета, Грета, крошка, ты… — Впервые имя из моих уст, это уже совсем не удивляет, я просто взял ее ладонь и держу в своей, совсем холодная и дрожит, лицо у нее очень бледное, глажу ее волосы, снова и снова, не могу ни о чем думать, ее грудь вздымается и опускается, по щеке медленно стекает одинокая горячая слеза, я встаю, заключаю ее в объятия, поцелуем снимаю слезу, глухое мучительное рыдание сотрясает ее тело, я не отпускаю, наконец она успокаивается, на губах снова улыбка, с трудом берет себя в руки, достает белый платок, энергично отирает глаза, снова лукаво смеется над моими, снова садится за стол, решительно вонзает вилку в мясо, отрезает большой кусок, макает его в соус, пихает мне в рот и:

— Вот, это важнее всего. Я глупая истеричка, а теперь давай больше не будем об этом говорить, ладно?

Нет, больше не будем говорить. Но она бледна, губы смеются, беспрестанно говорит, шутит и начинает рассказывать что-то смешное, но я знаю, это не она, это только губы смеются, а глаза по-прежнему большие, серьезные и испуганные, а за белым лбом скрывается маленькая больная душа с тысячей кровоточащих ран.

Обед окончен, мы встали из-за стола, старая горничная уносит тарелки, мать, которая до сих пор только молча жевала или бормотала что нечленораздельное под нос, берет трость, ковыляет вокруг стола, виснет на моей руке, указывает, чуть ли не торжествуя, на дверь слева, я вопросительно смотрю на Грету, сладкая улыбка Мадонны на ее лице, щеки окрашивает нежный счастливый румянец:

— Он там лежит и спит, — она сияет, — теперь он может спокойно проснуться, ведь не каждый день к нему отцы возвращаются.

Господь, на кресте распятый, грехи мира искупающий: волна прибоя подхватила меня и уносит прочь, не отпускает, назад уже не вернуться, случившегося не отменить, берег исчезает из вида, вперед в открытое волнующееся море, без опоры — перед глазами у меня все пылает.

Маленькая комнатка вся в белом, розовые и голубые стены, белые покрывала, белая кисея, окна открыты, белые гардины с перьями ветер парусит внутрь, на желтой циновке играют круглые солнечные зайчики, полная тишина, я слышу собственное дыхание, женщины останавливаются рядом со мной, в углу кроватка, белое лакированное дерево, белые подушки, в три шага она подходит, низко наклоняется над бортиком, дерево прижимается к бедрам, платье задирается, я вижу ее черные туфли, белые чулки, округлые икры, туловище поднимается, словно враскачку, она глубоко вздыхает, в руках что-то шевелится, маленькие, смутно-сонные движения, потягивается, просыпается, набирает силу, сучит поднятыми ножками и сбрасывает одеяло. Нежное, крошечное тельце корчится у нее на руках, голое и розовое, отбивается ногами от света, от жизни и мира, маленькие кулачки сжаты до боли, глаза крепко зажмурены. Вот она рядом со мной, держит ребенка перед собой, как святыню, и вручает мне. Я лишь смотрю на него и не смею пошевелиться.

— Твой мальчик, — говорит она, — правда, он вылитый ты? Черные волосики и маленький круглый носик, я нашла в письменном столе твои детские фотографии, в коротких штанишках, милые, веселые портретики, видишь, он тоже смеется, и крошечные ручки хватают тебя за палец, да-да-да, папа вернулся, папа, скажи-ка “па-па, па-па”, видишь, он уже округляет ротик, па-па, вот, слышишь, его первое слово, сколько раз я ему повторяла его, и теперь он понял, именно сегодня впервые сказал, па-па, па-па, ты моя радость, золотце мое маленькое!

Вдруг за дверью возня, глухое рычание и рысканье, ручка дважды неловко щелкает, и вот собака в комнате, в два больших, неистовых прыжка бросается на меня, передними лапами тянется к ребенку, я чуть не роняю его, в последний момент Грета выхватывает его у меня из рук, ярость пса утихает, большими красными угольками он смотрит на меня, с бессмысленным лаем снова прыгает через комнату к женщине, скулит и трется о ее колено, кротко виляет хвостом, красный длинный язык высунут из пасти, пес поворачивает лохматую голову, смотрит на нее, словно попрошайка, встает на задние лапы, к ее руке, судорожно прижимающей ребенка, и не дыша лижет ручки, ножки и голое тело ребенка.

— Ты что, взбесился, Нерон? Что на тебя нашло? Он же чуть не упал!

— Уберите животное, — сдавленно говорю я, — не могу его видеть, — и иду к двери, обратно в свою комнату.

Мне очень плохо. Пес вывел меня из себя. Я ненавижу его. Он будет преследовать меня во сне. Он как человек. Но что ему надо? Как все это связано с собакой? Смешно. Я все это лишь воображаю. Нервы ни к черту. Проклятая война. Но ведь теперь все хорошо, у меня есть дом, есть… жена, есть… ребенок, почему бы и нет, я всего этого не хотел, это все ненарочно, взяв паспорт, я лишь хотел выбраться из грязи, я же хочу начать новую жизнь, я не пролетарий, теперь я достойный господин, ведь это я и есть, я же никого не обманываю, она может быть вполне довольна мной, иначе у нее никого бы не было, ребенок сказал бы “папа” в пустоту, как он улыбался, маленькие красные ножки, да какое мне дело до этой собаки, пусть следит за собой, больше я ничего не упущу, теперь я здесь и буду защищать это хоть зубами, моего ребенка, мою жену — Грету! Это ужасно! Я обманываю ее, я никогда еще не видел такую женщину, я обманываю ее собой, это просто кошмар, но я же люблю ее, я же люблю ее, так быстро получается, это что-то новое, когда я думаю о ней, что-то вот здесь в груди и болит, ее волосы, ее губы, ее глаза, когда она смотрит, как она склонилась над ребенком, что же я делаю, что же я делаю?

Стучат. Это она. Как я мог вот так уйти от нее, закрыться в комнате. Так поступает пролетарий, но не культурный человек. Почему я робею открыть дверь? Потому что люблю ее? Я вор? Я схожу с ума!

— Прости меня, — говорит она. — Эта глупая собака! Но откуда мне было знать. Наверное, тебе и впрямь лучше еще какое-то время полежать здесь одному и отдохнуть, пока ты не привык к людям… Тебе нужен покой, но разреши мне хотя бы побыть с тобой, ты закроешь глаза, я буду сидеть тихо и просто смотреть на тебя, хотя бы только смотреть, ладно?

— Положи мне руку на лоб, — говорю я очень тихо и закрываю глаза.

— Да, вот так хорошо, теперь ты мой второй ребенок! И я тебя никогда, никогда больше отпущу!

Сколько я так лежу? Ее ладонь у меня на лбу, всегда ее ладонь! Я ее ребенок, я в убежище, буря принесла меня под эти руки, все хорошо.

Я сплю? Хочется говорить, если бы я только мог говорить, все рассказать этой ладони, что покоится на моем горячем лице, тонкой, тихой и полной доверия. Никогда больше я не смогу говорить, тайна словно закрывает мне рот, не дает радоваться, получать удовольствие и жить. Но ведь ради этого я и поступил так, именно ради этого! Я хочу жить, хочу целовать эту руку, губы между тонкими пальцами, касаются прохладных тонких подушечек, маленьких гладких розовых ноготков.

— Что же ты делаешь? — смущается она. — Тебе ведь надо спать!

— Да, да, я и сплю. Все это только сон, только сон, Грета, все это совершенно неважно, нам нельзя думать о том, наяву ли это, но ты ведь счастлива, правда, так же счастлива, как и я, ты любишь меня, и мы вместе, я держу твои пальцы, твою руку, все остальное лишь призраки, демоны, которые хотят сбросить меня во мрак, но ты — свет, ты делаешь меня лучше, с меня все спадает, я хочу быть добрым к тебе, ничто мне не помешает, ты моя женщина, мое спасение, я люблю тебя, я люблю тебя, Грета!

Ее губы касаются моих, я целую ее лоб, грудь, шею и глаза, ее грудь вздымается, глаза становятся большими, мягкими и темными, руки — совершенно бессильными, мы оба лежим на кушетке, ее горячее, возбужденное дыхание на моем лице, я чувствую дрожь ее тела… Тут снаружи доносится голос, разговор у двери, где-то во мне тревога, кажется, я уже когда-то слышал его, это похоже на укол, я не хочу ничего знать, меня ничего не касается, она в моих объятиях, здесь мир обрывается, стена, я не знаю ничего иного, сейчас я не могу ничего больше знать… В дверь очень робко стучат, через стену доносится голос старой служанки:

— Пришел господин Свен Боргес. Он хотел бы засвидетельствовать свое почтение господину доктору с супругой.

Она поднялась, наступил вечер, у окна остается тусклый свет, мне больше не видны ее глаза, голова опущена, подбородок, обычно такой мягкий, твердо и черно пронзает сумрак.

— Мы не желаем его принимать, — помолчав, наконец говорит она, ее голос невыразителен и странно хрипит, тело напряжено.

— Он тебя любит?

— Не знаю. Может, и ненавидит. Мне нет до этого дела. Он мне не нравится.

И вдруг, повернувшись:

— Он был здесь, в отпуске, полгода назад, потом еще раз, три месяца назад, передавал от тебя приветы, ранним вечером, как сейчас, он сидел на стуле напротив, все время смотрел в глаза, у него серые круглые глаза, как холодные пули, от них уже не отделаешься, как крыса. Он тебя видел, был рядом с тобой, я была счастлива услышать что-то о тебе, пригласила его к столу, почему бы нет, разве он тебе не друг, ты был где-то далеко в окопе, а теперь что-то от тебя было в комнате, так близко ко мне, он знал твое недавнее лицо, твои слова, видел твою улыбку, твои движения, какой-то отблеск тебя должен был передаться с ним, я была так рада побыть не одной, слушала его речь, не понимая смысла, ты тоже слышал его голос, я словно шла по мостику, парила над бесконечно широким потоком времени, над милями расстояния между нами, я была рядом с тобой, видела тебя во плоти, все вернулось.

Но он не понимал этого, подумал, что у меня приподнятое настроение из-за него, радость, блаженство на моем лице — из-за него, он взял меня за руки, я не успела ничего осознать, как его губы прижались, обожгли до плеч, я отшатнулась, в ужасе посмотрела на него, его руки хватали пустоту, губы мямлили что-то невразумительное, всего пару секунд, потом он снова овладел собой, на губах застыла злая усмешка, в глазах появился приглушенный блеск, он поклонился и ушел.

— Во второй раз…

— Через три месяца он пришел опять. Почему его отпускали в увольнение, а тебя — ни разу? Я сердилась на тебя, обижалась, неужели ты любишь меня меньше, чем он, наверное, я еще и жалела его, или из кокетства, любопытства, или просто потому, что он связан с тобой, — я снова пустила его, он выглядел постаревшим, странные морщины на лбу, левое плечо задрано, серое лицо. “Война скоро кончится?” — спросила я. “Не желайте этого”, — ответил он каким-то пустым голосом, губы сжались в тонкую полосу, он говорил, а мне казалось, что он вообще не в комнате, не здесь, будто занят чем-то совсем другим. Я спрашивала о тебе, он уклонялся, я коснулась его руки, тогда он посмотрел на меня, раненым зверем, в его глазах зажегся зеленый огонек, морщины на лбу сошлись кверху, и вдруг он закричал: “Я не отстану от тебя, не успокоюсь, пока все не узнаю, я иду по его следу, я иду по его следу!”

— Когда? Где? Он сошел с ума!

— Да. И я так думаю. Губы у него были совсем белые и дрожали, торчало кривое плечо, я не могла вымолвить ни слова, ни спросить, ни возразить ничего. Кажется, он и не ждал этого, уже у двери он повернулся, лицо было уже спокойное, даже какое-то вялое, полное страдания и горя. “Простите, — прошептал он, едва не всхлипывая, — простите меня. За все, что я сказал, за все, что я сделаю, это сильнее меня, выше моих сил, я умру от этого, я знаю, но и он тоже, он тоже, раньше, сначала он!”

— Это же все…

— Не впускай его, я боюсь!

— Чего? Чего бояться? Это же просто смешно.

Я говорил очень смело, кровь жгла мне виски, я встал и стоял перед ней, что-то такое охватило меня, мне нужно было его увидеть, по какому следу он идет, что он мог знать, кто из людей мог знать что-то об этом, а если бы и знал, я бы с ним разобрался, без труда, ведь я же другой, ничего не могло случиться, ни со мной, ни с Гретой. По моему следу? Чушь. Никогда. Мог ли я догадаться, что дело совсем не в этом, что был совсем другой след, что-то другое, о чем я не подозревал?..

Я обнял ее одной рукой, теперь я был совершенно уверен, у меня была задача, ответственность, защищать ее от всего, она чувствовала себя слабой и отдалась под мою опеку, я был ее супругом, больше никаких призраков, я был в своих правах, она зависела от меня, нуждалась во мне, и мне предоставилась возможность ее спасти, я был очень счастлив, меня переполняла гордость, неизвестное прежде чувство силы, мне не нужно было смотреть на нее, она смотрела на меня, она слабая, а я сильный, кто посмеет посягнуть на мое счастье?

На пороге она снова останавливается, страстно обвивает рукой мою шею, прижимается ко мне дрожащим телом, “не ходи, не ходи”, выдыхает она, тут во мне упрямство, чуть ли не гнев, никогда такого не чувствовал, она что, противится мне, может, она любит другого, а? Я мог бы ее ударить, мог бы поднять на нее руку, прямо по лицу, по белым щекам, по белой, прозрачной коже, по мягкой, округлой шее, так что кровь пойдет, она — мое создание, живет во мне, только мной, я ее супруг, ее господин, почему она смотрит на другого? Сопротивление? Сопротивление? Да как она смеет?!

— Почему ты так смотришь, — говорит она, ее лицо совсем близко, беспомощно, с мольбой она глядит на меня, — я думала, все это в прошлом, что там ты забыл об этом?

Забыл? О чем?

Я смотрю на нее, не понимаю себя, откуда это взялось? Ударить? Это лицо? Это тело? Это создание, дарованное мне, доверенное, я удостоен, благословлен: Грета, Грета!

— Больше никогда, так? Я принадлежу тебе, только тебе, запомни навсегда. Все эти годы тосковала только по тебе, все надежды, все страхи, все отчаяние — только о тебе, вся любовь, вся жизнь, всегда только ты, только ты, только ты!

Я целую ее лоб, глаза и губы, она улыбается, она абсолютно преданна и счастлива, я мог бы прямо сейчас пасть к ее ногам, целовать ее ноги, стройные колени, как склонилась над малышом, мой ребенок из ее лона, мой ребенок, я люблю все в ней, каждую ресничку, каждый волосок, теперь ее голова на моей груди, моя ладонь на ее волосах, она выпрямляется, улыбается, больше ничего не может случиться, “пойдем”, сама говорит она, и мы идем, рука об руку.

В гостиной уже горит свет, электрический свет, шторы на окнах задернуты, вокруг стола в середине — шесть пустых стульев, слева письменный стол, широкий и коричневый, на нем стоит тяжелый белый письменный прибор, прямоугольный как надгробие, перед ним открытая книга, что в ней написано, кто ее читал, может, я сам, тоже я? Мой письменной стол, я уже все припоминаю, вот здесь я сидел, конечно, здесь я работал тогда, а как же, вот этот стул с круглым соломенным плетением — он же вращается, вокруг своей оси, я хотел бы сейчас сесть на него или положить руку на спинку, и он должен повернуться, и поворотная стойка в середине серебряная и тонкая, смешно вырастает, будто широченная плоская голова на тонкой шее, наконец делает последний оборот и с грохотом валится на пол, и шея сгибается, и я устанавливаю сиденье вот так криво, и оно закручивается криво, словно пьяное, пока не доходит до упора, и стонет дерево, и косо врезается край шайбы. У двери слева стоит Свен Боргес, с прямой спиной, плечо сейчас не дергается, лежит спокойно и ровно, прямая шея, он смотрит на Грету, подходит и кланяется, на губах любезная улыбка, он наклоняется к ее руке и целует, подходит ко мне и протягивает руку, жмет очень крепко, ладонь широкая, как горный массив, что попадет в нее, будет раздавлено, я тоже жму, как железо, похоже на сражение рук. “Отпускайте же, — смеется Грета, голос у нее с хрипотцой, лицо слегка измождено. — Я рада, что свой первый визит вы нанесли нам с Хансом, теперь вы оба здесь и оба живы, война окончена, ваши дурные предчувствия развеяны!”

Она хочет казаться веселой и легкой, больше никакой тяжести, никакой опасности, я рядом с ней и ничего не допущу, она чувствует это, хорошо, что я здесь, такую женщину нельзя оставлять одну, как он на нее смотрит, я мог бы наброситься на него, но перед ним словно стена, как то стекло в поезде.

Вот мы сидим за столом, Грета велела принести ликеру, изысканный графинчик, разноцветные рюмочки, с чего ему столько чести, надо было просто схватить его за воротник и вышвырнуть, скинуть, как гадюку, почему он все время молчит, сидит как пень: “Еще рюмочку?” — “Да, пожалуйста”, — как крот, говорила она, рыба-прилипала, присосался тысячей присосок, надо выманить его из спокойствия, не ходить вокруг да около, не красться тайком, как он, что он может знать, кто он, уж не делал ли он мне гадостей прежде, еще до Греты, еще до нее, было и такое время? Мне кажется, будто я сам лежу в могиле, я все это когда-то уже пережил, не знаю как, что-то витает в воздухе, опускается и толкает меня, беззвучно и бело плывет душа по воздуху, все как желе, неосязаемое и расплывчатое, оказываешься в каком-то мире, полном чудес, вот я сижу в элегантной комнате, а напротив — человек, который меня ненавидит, не знаю почему, а вот Грета, моя жена, я словно актер на сцене, выучил ли я свою роль, дописана ли моя пьеса до конца, все предопределено, а я лишь произношу текст, что-то древнее, слова вылетают из моих уст сами собой, кровь сама знает свой путь, меня окружают мышцы и плоть, я сижу внутри себя и смотрю через глаза, как через узкую бойницу, вот этот мир, а вот другое, люди, и улицы, и облака, и комната, и судьбы, и сам я вместе со всем этим, сам внутри… да где же я, должно ведь что-то произойти, я должен что-то делать, иначе это произойдет со мной, я должен слушать, что говорят эти двое, это просто необходимо, почему же Грета встает, надо бы ее позвать назад, она выходит маленькими легкими шажками, пританцовывая, что? чтобы он смотрел, что? бросает меня ему, изменяет мне с ним, любит его, все-таки любит его, я хочу за ней, мне надо броситься за ней, на нее, какое мне дело до этого человека, она моя женщина, я хочу за ней, но сначала он, все же сначала он, сейчас я его схвачу, вцеплюсь ему в глотку… тут он вдруг смотрит на меня, холодно и пронзительно, и говорит:

— Ваша жена вышла, я использую эту возможность, чтобы объясниться с вами, давайте забудем, что было между нами, простите меня за поведение сегодня в поезде, я увидел вас так неожиданно, полковник Кох сказал, вы пали в последний день, я не хотел в это верить, еще раз прошел по окопам, вы же знаете, моя позиция была недалеко от вас, вообще-то нам надо было чаще навещать друг друга, но теперь все в прошлом, если бы я и впрямь нашел ваш труп, я бы, наверно, увенчал его розами, я бы все забыл, смерть все стирает, но вы живы, вы снова дома, с вашей женой, я хочу снова быть вашим другом.

Моим другом? Розами? Его глаза холодны и серы, лицо жестко, шея тонка и изогнута, губы плотно сжаты, левое плечо подрагивает, он сдержан, у него есть время, он поджидает добычу.

Однажды уже было что-то подобное, однажды он сидел вот так напротив меня, не знаю когда, не знаю почему, все было очень похоже на этот момент, но теперь-то уже все равно, он хочет быть моим другом, нельзя его отвергать, война кончилась, все хорошо, надо благодарить судьбу, что я жив, а не лежу мертвый, размазанный в грязи, я очень одинок, нужно с кем-то дружить, почему бы и не с ним, я же никого больше не знаю, я не помню, чтобы вообще кого-то знал, он умен, а я не боюсь, никто в это не поверит, о нет, ни он, ни Грета, я настоящий человек, я это доказал, я решился на то, на что никто бы не решился, и я жив, теперь все начнется сначала, только теперь все начинается, будет нелегко, он должен мне помочь, я хочу посвятить его в мои планы, спросить его, как сейчас с работой, он наверняка знает, ведь, в конце концов, у него профессия… а у меня…

— Вы сразу же приступите к работе? — словно эхо доносится снаружи.

— Да, то есть через несколько дней, наверное, нужно сначала посмотреть, возможно, сперва нужно кое-что уладить, чтобы… отдохнуть ведь тоже надо, не так ли, вы, наверное, тоже… вы, наверное, тоже не сразу взвалите на себя все дела, нужно подождать, пока ситуация прояснится.

— Зачем ждать? К делу, пока другие не вернулись. Сейчас все хлынут назад к работе, начинается большая гонка, кто сейчас не ухватит свой кусок пирога, останется с носом.

Он хочет меня подловить, вывести на чистую воду, я не выдам себя, ему нечего будет мне предъявить, он вынюхивает вокруг меня, идет по следу, я не против, я так же умен, как он, так же образован, как он, друг, друг, который выведывает, или я слишком чувствителен, он не имеет в виду ничего плохого, конечно, но где же Грета, нужно быть ко всему готовым, нет, нужно атаковать, нет, нужно опередить, зайти с фланга, на всякий случай.

— А вы? Ваша работа?

— Начинаю завтра. Преступники есть всегда!

— Печальная профессия…

— Вы так считаете? Носить прокурорский берет, защищать интересы государства, карать за грехи по воле высшей силы…

— Она и сама справится.

— Но она нуждается в наших руках как в инструменте. Человека надо защищать от самого себя. Раньше вы говорили иначе.

Раньше? Он опять за старое? Кому он угрожает? Из одного укрытия в другое — ему меня не достать.

— С тех пор случилась война, война и смерть. Потому и в нас кое-что поменялось, исчезло и изменилось.

— Но есть дела, у которых нет срока давности, всегда остаются открытыми, посвященный видит их кровавую отметину, пока она не будет искуплена.

— Возможно.

— Даже если закон не может покарать, существуют раны, никогда не заживающие, они открываются снова и снова. Потому что в них что-то застряло, какой-то осколочек; такая рана не может затянуться, гной все время прорывается сквозь тонкую кожицу. Вам как врачу это должно быть прекрасно известно.

Мне, мне как врачу, да, конечно, а как же, ведь я врач, но он, почему он мне об этом говорит, выдает это, так глупо, просто смехотворно, я и сам знаю, что я врач, хирург, разумеется, вот в этом шкафу должны лежать инструменты, дверь справа ведет в смотровой кабинет, он весь белый, поблескивают инструменты, за стеклянной перегородкой пыхтит газовая горелка, там стоят пробирки, стерилизатор, стеклянные банки с притертыми крышками, вата и марля, порошки и йод, все ясно, словно облако висело у меня перед мозгом и теперь оно испаряется, мне сейчас же нужно туда, нужно все увидеть, ощупать, все ли на своем месте, не разбилось ли что, не запылилось ли, Грете туда заходить нельзя, я ей когда-то запретил, кто же обо всем этом заботился, нужно сейчас же спросить, нужно сейчас же вызвать медсестру и санитара, все нужно перезапустить, все начать заново, пациенты в передней заждались, он должен меня извинить, я действительно больше не могу сидеть здесь и прохлаждаться, ведь моя жизнь не такая, надо работать, зарабатывать деньги, очень много, надо купить Грете кольцо, с черной жемчужиной, она же всегда хотела такое, черную жемчужину, или она у нее уже есть, на среднем пальце левой руки, черная на белой коже, за ту большую операцию так хорошо заплатили, как… да, но смогу ли я теперь, смогут ли мои руки врезаться в чужую плоть, в обнаженное тело, сломанные кости, ремни, и гипс, и кровь, хлороформ и голые женщины…

— Да что с вами, что случилось, вы вдруг так побледнели. — В его голосе слышится триумф, он едва справляется со своим лицом, в глазах пылает явная ненависть. — Позвать вашу супругу?

Тут в комнате опять появляется пес, я его совсем не замечал, он все время был здесь, притаился под стулом Боргеса, положив морду на лапы, теперь он вылез, потянулся и медленно побрел к выходу, поджав хвост между ног.

— Уже поздно, — наконец говорю я ему, погруженному в себя, как будто почти забывшему обо мне, — вы простите меня, если я сейчас попрошу вас уйти. Грета, видимо, уже удалилась к себе, первый день, мы пока еще не привыкли ко всему заново, многовато всего, да?

— Да, вы меня тоже простите, — говорит он, вставая, — я потерял счет времени, хотел зайти лишь на минутку, поприветствовать вас и вашу супругу и извиниться, и вот, не правда ли, мы теперь друзья и будем видеться чаще?

— Да, будем видеться чаще.

— И госпоже Грете, передайте ей тоже мои извинения.

Он ушел, я проводил его до двери, теперь я снова в комнате, мгновение стою в одиночестве, вынужден держаться за стул, слегка закружилась голова, все вращается по кругу, не могу больше ни о чем думать, не хочу больше ни о чем думать, что-то во мне болит и никогда не смолкает, все так размыто, я не знаю, что делаю, в голове болит и колет, почему я его впустил, почему не пошел за Гретой, в конце концов, он глуп и безвреден, а может, даже добр и просто хочет припугнуть, теперь ночь, теперь хватит, теперь я хочу наконец отдохнуть и поспать, завтра новый день, завтра…

Вот и она в комнате.

— Любимый, — ее голос мягко и нежно ласкает мою шею, — ты сердишься, что я вышла? Я не могла его стерпеть, мне как будто перетянули горло веревкой, да, ты уже не ревнуешь, но я хотела показать тебе, что мне нет до него дела…

— Нет дела, ни тебе, ни мне, все хорошо.

Все хорошо, сегодня вечером, сначала надо поспать, завтра начнется, завтра…

— Он тебе что-нибудь сказал?

— Тебе интересно, хочешь знать, каждое слово, да?

— Ханс!

Ох, как же это вышло, грубо, как удар ремнем, я хочу быть с ней таким тихим, хочу всегда только гладить, “Ханс”, ее голос как сосуд, как сосуд, полный нежности и смирения, в ее глазах что-то тает, губы влажные, я склоняюсь к ее лицу, оно словно светится изнутри, прозрачные веки лежат на голубых звездах, длинные темные ресницы дрожат.

— Пойдем, — шепчет она еле слышно, — матушка уже давно спит, наверное, поздно, чудак-человек, я не смотрела на часы, они уже все спят, пойдем, я так… соскучилась по тебе!

Я смотрю на нее, она в моих объятиях, ее тело тяжело, теплое дыхание на моем лице, глаза лучатся лишь любовью. Вдруг меня охватывает безумный страх, сердце колотится как при атаке, в горле что-то застряло, что же это все такое, когда я приехал, сейчас ночь, пора и честь знать, я хочу наконец побыть один, мне нужно остаться одному, немедленно, чего она хочет, почему она так на меня смотрит?!

Она выпрямилась, она ничего не заметила, ее глаза постоянно в моих, им надо быть в моих, они больше не отпускают, она просунула левую ладонь под моей рукой, открывает дверь, включает свет внутри, маленький желтый светильник, желтый, матовый, приглушенный свет, там стоят две кровати, две кровати рядом, без промежутка, покрытые одной белой простыней, белое одеяло…

— Нет, нет, нет!

Откуда взялся этот крик, темный, незнакомый, жуткий, из моего тела, в ужасе она отшатывается от меня, глаза ее широко открыты, дрожит, побледнела до кончиков пальцев, смотрит на меня:

— Что с тобой, Ханс?!

Я сам испуган, сам сбит с толку, беру ее ладони в свои, они холодные и влажные, покрываю их поцелуями, обнимаю ее одной рукой, ее тело вздрагивает от рыданий и стыда, я прижимаю ее к себе, сев на край кровати, сажаю ее на колени, вижу ее белую шею, пульсирующую жилку, бьющееся сердечко, моя ладонь на ее круглом плече, блузка при каком-то движении цепляется за стойку кровати и рвется, белая плоть светится матовым и прозрачным светом, я прижимаюсь к ней губами, она все забывает, кровь стучит у меня в висках, обезумевшие руки трогают ее лицо, каштановые волосы, тонкую шею, белые груди, круглые колени… Тут возня у двери, шорох и скрежет, я поднимаю голову с подушки, прислушиваюсь, руки забывают, где они, туман рассеялся, все очень трезво и ясно, все внимание — к двери, теперь отчетливо слышен треск, словно расщепляется дерево, я вскакиваю, с тяжелым скрипом мои туфли шагают по половицам, я у двери, распахиваю ее, кромешная тьма, никого нет, может, мне послышалось, может, просто горячая кровь шумит в ушах, или мины из боя, а может, я мертв и мне только снится, что кто-то скребет по моему гробу, все еще идет война, крошатся стены, штукатурка и глина, я хочу закрыть дверь, это ведь курам на смех, вот так стоять на пороге, а никого нет, я хочу вернуться к ней, как я мог оставить ее одну, оставить одну сейчас, я кладу ладонь на ручку, толкаю дверь, что-то не дает, что-то мягкое, эластичное, вдруг меня охватывает ужас, я давлю на дверь изо всех сил, тут слышится рычание, я вижу два глаза, совсем рядом с моим лицом, большие зеленые глаза из темноты, замершие огненные точки направлены на меня, а вот и мохнатая голова, взъерошенная шерсть, темное, мохнатое туловище, оттянутое назад, словно перед прыжком, я не глядя отступаю на шаг, хватаю из угла стул, высоко замахиваюсь им… тут глаза исчезают, головы больше нет, дверь поддается и захлопывается, я дважды поворачиваю ключ, снаружи слышны вялые удаляющиеся шаги, и полная тишина. Еще мгновение я прислушиваюсь, больше ничего не слышно, постепенно мое дыхание замедляется, я поворачиваюсь лицом к комнате, Грета все еще лежит на кровати, перевернулась на живот, голова горячая и красная, зарылась в подушки, платье задрано выше колен, видны голые ноги, выбилась одна прядь волос, кровать трясется от ее рыданий. Я тихо подхожу к ней, она вдруг кажется мне совершенно чужой, чужим человеком, спокойно и осторожно я прикрываю ей ноги платьем, сажусь на край кровати, я хочу ей что-нибудь сказать, хочу протянуть руку и погладить ее волосы, но это словно бесконечный путь, рука у меня тяжелая и усталая, глаза чуть ли не закрываются, я хочу только спать, спать.

Не знаю, сколько я так сижу, может, я уснул, возможно, я забыл, что сижу на кровати, а рядом со мной плачет женщина, но я ничего не могу поделать, я словно Каспар Хаузер[1], выхожу из темного подземелья, впервые вижу свет, впервые дерево, облако, камень, другого человека, женщину, мою женщину, воспоминания приходят очень медленно, мне нужно дать очень много времени, я как будто болен, все для меня внове, все испытываю в первый раз, это так утомительно, то и дело будто является большая темная ладонь, которая снова все закрывает, и я опять остаюсь совершенно один, все это так ужасно — мир, предметы и я сам, ужаснее всего я сам.

Я встряхиваюсь, не могу же я так сидеть бесконечно, интересно, который час, ее тонкая ладонь лежит на моей, она укрылась одеялом, оно движется очень медленно, равномерно, от ее дыхания, она спит.

С интересом изучаю ее черты, теперь она лежит на спине, лицо красное и заплаканное, одно колено поднято, так спят дети, ресницы опущены, отдельные волоски трогательно путаются у висков, мягкие губы приоткрыты, время от времени спокойное дыхание прерывается глубоким вздохом, во сне она сжимает мою руку, я не шевелюсь, сижу, склонив над ней голову, совсем близко к ее лицу, на лбу слева виден маленький голубой сосуд, разветвляющийся на виске, полная тишина, слышно только равномерное дыхание, вдох-выдох, в этом есть какая-то самостоятельная жизнь, вдох-выдох, я не выдерживаю: опускаю голову еще ниже, касаюсь губами ее губ, так мягко, так сладко, я прикасаюсь, прикасаюсь к жизни, тогда ресницы поднимаются, подо мной синие звезды, явились с удивлением из неизвестных, далеких снов.

— Грета, — наконец очень тихо говорю я, — я люблю тебя, люблю твои губы и волосики вокруг лба, люблю твои глаза с далеким влажным блеском, люблю твои слезы и плачущие губы, меня долго не было, теперь я здесь, мне нужно время, чтобы вспомнить тебя, наберись терпения, мне предстоит долгий путь, чтобы найти себя, со мной трудно, мне придется сначала поискать, но я люблю тебя, больше ничто не сможет нас разлучить, я люблю тебя, всегда, всей душой, и больше не отпущу тебя.

Пара глаз просыпается, пара глаз слушает, пара глаз лучится синим светом, пара рук поднимается и обнимает меня за шею, тело ликует, крепко прижимается ко мне, больше нет одежды, между нами ничего не осталось, губы на губах, тело на теле.

Ночь проходит, за гардинами светает, я не могу сомкнуть глаз, стягиваю одеяло с груди, лежу совсем голый, мне жарко и странно нечем дышать. Она лежит рядом, на ее лице блуждает улыбка, она грезит обо мне, даже во сне я в ней, я больше не один, почему же мне так тревожно, она разделит со мной все, даже если что-то случится, да что может случиться, Боргес мой друг, он сам так сказал, просил быть его другом, что мне может сделать пес, а если он еще раз придет, я его прибью, хорошо, что ночь прошла, если кто захочет отнять мое счастье, я его прибью, все это лишь пустые кошмары, и голова болит, если бы не так жарко, все остальные спят, накрывшись толстым одеялом, малыш и мать, я один не сплю, ведь нужно быть начеку, в любой момент может что-то случиться, никто не застрахован от судьбы, мы идем по ниточкам, они словно тянутся в воздухе, мы их нащупываем, и вдруг узелки, вдруг…

— Да ты не спишь, Грета, я думал, ты спишь, почему ты смотришь на меня так странно, почему ты села, что случилось, я скинул одеяло, а то очень жарко, вот опять накрылся, ты, похоже, смущаешься, это мило, но на войне, знаешь ли, все забывается, даже стыд, я сплю не так хорошо, как ты, да говори же, скажи хоть слово, ты вся побелела, но ведь теперь все хорошо, я же люблю тебя, ты же любишь меня, у нас начинается новая жизнь, мы никогда не расстанемся, даже во сне, правда ведь, Грета, Грета…

— Ну-ка, убери одеяло… опять… — говорит она, запинаясь и затаив дыхание, — не пойму, ты выглядишь так странно, как будто… у тебя же нет пупка!

— Нет пупка? Но это же смешно, у любого человека есть пупок, у каждого, кого родила мать, так мы все связаны с землей, с другими людьми, у всех нас есть мать, ты еще спишь, тебе сон застит глаза!

— Нет, нет, нет. — Она рядом со мной на моей кровати, в ее маленькой руке вдруг обнаруживается такая сила, она срывает с меня одеяло, не моргая смотрит на мое тело, в ее взгляде ужас, тогда я сам опускаю глаза, провожу пальцем по животу: он гладкий, кожа будто натянута на круглый барабан, углубления нет.

У меня нет пупка, у меня нет матери, у меня нет ребенка, я не вплетен в эту цепь, соединяющую все тела от первого до последнего человека. Не рожден из лона, тело и все же никто, я и все же другой, имя, судьба и все же не человек. Где же я начался и где кончаюсь? И все же я ощущаю себя, этого у меня не вырвать.

— Грета? Не пугайся ты так, да, живот гладкий, кожа совсем гладкая, но, может быть, не совсем, посмотри, вот здесь рубец, он маленький, но все-таки есть, наверное, мне на войне что-то сюда попало, да, мина рядом взорвалась, да, конечно, был сильный удар, я упал, мы все попадали, разве я тебе не писал, весь окоп осыпался, нас всех оглушило, у меня из живота кровь шла, я, наверное, упал на колючую проволоку, но не сильно, была небольшая рана, прямо вот здесь, посередине, видишь, а теперь она зарубцевалась, остался только вот такой шрамик, рубчик, почти гладко, даже совсем гладко уже, ничего не заметно, ты не веришь, ты мне не веришь?

— Ты был ранен и ничего не написал мне? Почему ты не написал мне об этом? Предчувствие, у меня было предчувствие, я все время видела тебя на земле, засыпанным песком и глиной, видела тебя в крови, мертвого, ах Ханс, Ханс, слава богу, ты здесь, все кончилось, ты жив, смерть была так близко, если бы сюда, сюда попало, ты бы лишился жизни, все было бы кончено.

Она вне себя, ее губы, ее горячие щеки на моем теле, целует это место снова и снова. Потом поднимается, садится на колени рядом со мной, пристально смотрит в глаза:

— Почему ты все скрыл от меня? Потому что любишь меня, знаю. Но ты не знаешь меня, не знаешь мою смелость и силу, нет ничего такого, что ты не можешь мне сказать, и никогда не будет. Что бы ни было, я не испугаюсь.

Нет. Ничего? Эх, вот бы все сказать, все рассказать живой душе, разразиться грозой! Что, если я сейчас откроюсь ей, если встану голый посреди комнаты, положу ее руку на живот и скажу: “Смотри, у меня нет пупка, меня не рожала мать, все это неправда, я не человек, я это не я, я не знаю сам себя, но я люблю тебя…” Что тогда? Тогда она дрогнет, тогда она закричит и оттолкнет меня, эх, тогда вся смелость и вся сила… и вся любовь тоже исчезнет?

— Ты грустишь, любимый, все прошлое умерло, теперь мы здесь, живы и будем счастливы.

Мы здесь и живы. Да, мы будем счастливы. Мы должны быть счастливы. Нам понадобится вся смелость и вся сила.

— Уже утро, уже светло, давай наденем одежду на наши тела.

— Как странно ты сказал: “наденем на наши тела”!

Странно? Мы облачаемся в платье, надеваем платье на наши голые тела, идем на работу и лишь тогда становимся людьми…

На моей коже белая рубашка, поверх нее светлосерый костюм, на светлых штанах заглажены стрелки, ноги мои ходят в сиреневых носках и коричневых туфлях, я за работой, там в прихожей ждут они, я сижу в широком кресле за своим письменным столом, в этом нет ничего удивительного, на стуле рядом женщина склонилась над своим ребенком, ему шесть лет, он порезался о жестянку, когда играл, я разматываю белую повязку, палец красный и опухший, безжизненный тестовидный кусок плоти, будто сам по себе, вверх по руке тянутся тонкие красные полоски, тонкие красноватые ленточки, худые щеки покраснели, дыхание учащенное, круглые карие глаза лихорадочно блестят, устремлены вдаль.

— Вы сможете сохранить палец, господин доктор? Вы же говорили, что, если до сегодняшней ночи жар не спадет…

Мать словно клещами держится за мои слова, за мое лицо, стоит и мучается, похоже на поединок, но не пролила ни слезинки, стоит стеной, ничего не пропускает наружу, слезы просачиваются только внутрь, пока темная пещера не переполняется, и сердце ее сереет.

— Как его зовут? — рассеянно спрашиваю я, лишь бы что-то сказать.

— Куртхен, вы же знаете…

Ах да, Куртхен! Круглое, ласковое имя. Но вот этот палец, белый, толстый кусок мяса — это тоже Куртхен? Тоже относится к нему? Но Куртхен сопротивляется, обороняется от самого себя, строит укрепление против себя, все кровяные тельца спешат туда, в тканях идет бой, Куртхен — как местность, как поле битвы, в нем идет бой, Куртхена уже вовсе нет в его пальце, это уже не его палец, он теперь сам по себе, если его отнять ножом и пилой, оттянуть кожу вилками, вырезать его и зашить кожу сверху, что там за палец лежит в ведре, это тоже ты, Куртхен, еще вчера ты шевелил им, хватал и чувствовал им, вчера он вместе с четырьмя остальными держал мамину руку и был счастлив… где же ты кончаешься, лежишь там в ведре и сидишь здесь на кровати, можно обойтись и без пальцев, можно вообще отрезать тебе всю руку, обе руки и обе ноги, где же ты, Куртхен, где ты начинаешься и где кончаешься?! Теперь ты не чувствуешь боли, медсестра стоит, склонившись над твоей головой, и наливает что-то на мягкую тряпочку над твоим лицом, ты вдыхаешь и ничего больше не чувствуешь, твое сердце бьется и ничего больше не чувствует, ты живешь и не знаешь этого, а я стою рядом с тобой и не живу, а все-таки верю, что живу, я стою в своем белом халате, во мне и вокруг меня течет кровь, брызжет на белые простыни и марлю, это кровь людей, это часть их жизни на марле, у меня серебряные инструменты, ими я пережимаю жизнь, в ведре лежат обломки костей, фрагменты желудка, кишок и конечностей, а на койках лежат люди, которым все это принадлежит, и я хожу среди всего этого и дышу, это дышит во мне, я спрашиваю о температуре и болях, ощупываю тела и склоняюсь над ними, мое ухо над их легкими, их сердцем, оно бьется само по себе, а они этого не чувствуют, не чувствуют сами себя, я слушаю, как оно дышит и бьется, я могу в них заглянуть, я знаю ритм их жизни, я вижу работу крошечных бактерий, сижу за микроскопом и смотрю на пятно, подкручиваю винты и вижу тончайшие рисунки и ячейки, клетки тканей, синие и красные точки и палочки, бактерии, попавшие извне, и кровяные тельца, которые их выгоняют. Но они лежат рядом на койках, и спят, и не догадываются, что я вижу ту их часть, о которой они сами ничего не знают и никогда не узнают.

Ах, все живое слепо, я все знаю, я все вижу, я всем помогаю, только не самому себе, наши глаза всегда направлены наружу, но внутри у нас темная пещера, мы сидим в ней и никак не можем себя увидеть.

Грета? Да, на сегодня хватит, но, возможно, сегодня ночью кто-то умрет, биение в его груди остановится, а я в это время буду лежать рядом с тобой и обнимать тебя, моя жизнь, мое семя будет течь в тебя, счастье растворит нас друг в друге, и когда здесь начнется новая жизнь, другая жизнь прекратится, останется где-то там, куда никто не может попасть.

— У тебя усталый вид, — говорит она, — складки вокруг губ, я таких раньше не видела, тебе надо было сначала отдохнуть несколько дней, а не бросаться сразу с головой в работу, тебе приходится труднее, чем раньше, кажется, будто они все только и ждали твоего возвращения, ведь есть же и другие врачи…

— А ты?

— Я счастлива, я только о тебе одном и думаю.

— Но Боргес?

— Он далеко.

— Но если он сейчас явится?

— Он не явится. А если и так… Зачем мучить себя и меня? Ты же знаешь, я не люблю его.

— А все то время, пока я был там, лежал в окопе, у тебя никто не бывал, всегда одна, ни один мужчина тебя не желал?

Она разражается слезами.

— Да, вечно вы плачете, когда не можете больше!..

— Ты перетрудился, ты снова перевозбужден…

— Потому что я говорю правду…

— Ты знаешь, что это неправда.

— Ты…

— Не бей меня, ты же сам все знаешь.

Она дрожит, она опустила голову, чего же я хочу, почему эти слова продолжают вылетать из меня, почему я такой, всегда против себя, и почему я так много работаю, какое мне дело до больных?! Хоть теперь наконец не работать, наслаждаться жизнью, мы для этого созданы, для этого… мы себя создали!

— Госпожа Бусси Зандор…

— Быстро вытри слезы!

— Если бы я теперь тоже взревновала… — Она кротко улыбается и вытирает глаза белым платком.

Во мне тревога, странное напряжение, которое я не понимаю, я пошел к двери, почти забыл Грету, мои шаги легки и эластичны, я чувствую себя молодым и элегантным, но в то же время сердце мое бьется испуганно, будто что-то прокалывает грудь, вот, словно танцуя, входит эта женщина, короткими энергичными шажками, черные гладкие волосы плотно облегают белый лоб, голова на прямой белой шее холодно откинута назад, черные ресницы, прямые черные брови, белая кожа на лице, прозрачная как алебастр, на меня строго смотрят большие, темные глаза; я знаю этот взгляд, он приказывает и просит одновременно, он обольщает и властвует и все же кажется полным смирения. Но когда ресницы опускаются, прикрывая этот взгляд, тьма играет влажным блеском, белки отливают голубым, круглые черные зрачки прячутся под веками, и тонкие губы открываются мягко и пурпурно, а голова преданно склоняется набок.

Но сейчас эти губы улыбаются, они строгие, тонкие и сжатые, силой принуждают себя к спокойствию, глаза мерцают, левая рука судорожно сжимает платок и нервно теребит его белыми пальцами. Она подходит к Грете, та ее обнимает, и пока их щеки на секунду соприкасаются, она смотрит через плечо Греты, мимо нее, коварно, с ликующей и все же как будто просящей улыбкой прямо мне в лицо.

Эта женщина ужасна, проносится у меня в голове, я предпочел бы сейчас быть там, больше никогда не встречать ее, бог знает почему, внезапно меня охватывает смутный страх, она должна отпустить Грету, нельзя позволять им быть вместе, тут опять этот пес в комнате, теперь я его почти люблю, он смотрит не на меня, а пускает слюни на эту, он всегда появляется как призрак, хромает, левая лапа поднята и короче правой, в запекшейся крови, я сейчас не могу видеть кровь, это с ночи, мне почти жаль, зачем он стоял как призрак на пороге, пусть радуется, что я его не пристрелил, что он все время вынюхивает, эти духи, они как она, тяжелые и дурманящие, есть в них что-то жуткое, аромат проникает в мозг, кровь бежит быстрее, красный туман… тут немудрено что-то забыть, хочется полностью окунуться в него, совершить не знаю что: преступление… убийство… разврат…

Она подает мне руку для поцелуя, я наклоняюсь к ней, темная волна бьет мне в виски, ложится свинцом на лоб, я склоняю голову и чувствую безымянную ненависть, но когда поднимаю лицо, на нем улыбка, как и у нее:

— Вы долго отсутствовали, милый друг, это время было долгим для всех нас. — Ее голос глубок и мягок, как кровать, будто ее губы пробуют каждое слово на вкус, прежде чем произнести.

— Я был занят, война…

— Да, вы же были таким героем, всегда на передовой, оперировали под градом пуль, не задумываясь, долг, не правда ли, это важнее всего, смерть, вы ведь подвергались смертельной опасности…

— Он был ранен…

— Ранен? — Она хватает меня за плечо, вся ее ирония исчезла, маска сброшена, осторожность забыта, в два шага она подле меня, на ее лице лишь страх, лишь страсть, лишь любовь. Но всего мгновение — и она снова овладевает собой, на ее губах опять насмешливо-любезная улыбка, осталась только легкая дрожь в голосе, она поворачивается к Грете, берет ее под руку:

— Видите, дорогая моя, какими бывают мужчины. Беспардонными эгоистами. Но теперь он снова весь ваш.

Сверкнула глазами на меня, теперь в них искрит откровенная издевка, в словах — вызов, в этот миг я ненавижу ее, на ум почему-то пришел Боргес, чего от меня хотят все эти люди, навязываются, подглядывают, виснут на шее, я хочу покоя, хочу лишь толику счастья, пусть они все уйдут, я хочу остаться с Гретой наедине, я никого и ничего не знаю, я хочу остаться один!

— Вы, конечно, сразу же принялись за работу, у вас столько дел, могу себе представить, и вечером, и ночью его вызывают, а вы сидите дома одна и ждете его, но будьте уверены, он этого не хочет, все свободное время он будет посвящать вам, так было всегда, и так будет теперь.

— Да где же еще мне быть, разве это не само собой разумеется?

— Да, само собой разумеется.

Ее губы стали злыми, она подходит вплотную ко мне, ее духи, аромат ее кожи дурманит, левая бровь нервно подергивается:

— Вы не боитесь, что так вы потеряете друзей?

Чего она хочет, чем угрожает?

— Как раз за это друзья нас и ценят, — отвечает Грета. — Вы думаете, была бы у моего мужа такая обширная практика, если бы он не жертвовал собой ради пациентов? Он исполняет свой долг, я исполняю свой: не требую лишнего и тем помогаю ему, ради этого долга я и люблю его, его профессия — большая ответственность, все остальное должно быть на втором плане, я не могу представить себе иного, все это само собой разумеется.

Сердце мое колотится, чего я пугаюсь, Грета права, помогать больным, естественно, ребенку с пальцем, остальным, все это само собой разумеется, но мне стало не по себе, что-то во мне напрягается, мозг мой устал и словно разбит, я едва держусь на ногах, мне нехорошо:

— А не пойти ли нам куда-нибудь поужинать вместе, сегодня и впрямь много работы было, нужно привыкнуть, может, в ресторан или…

— Ты плохо выглядишь, у тебя что-то случилось?

— Нет, нет.

— Тогда пойдемте в театр или в оперу! Свет, музыка, люди, в моей ложе нам всем хватит места.

Она что, подмигивает мне?

Эти тупые комедианты в фальшивом свете рампы! Весь вечер паясничают в выдуманных ролях, там у них есть судьба, они важны и что-то разыгрывают перед собой, а дома они вновь просто нищие оборванцы со своей убогой нуждой и убогими пекарскими страстишками.

— Давайте останемся дома, — говорю я, — и так все хорошо.

— Что с тобой? Тебе что-то испортило настроение? Если ты хочешь пойти, я конечно же пойду с тобой, предложение фрау Бусси…

— Вероятно, он боится большого скопления людей. Есть другое предложение: пойдемте в обсерваторию, посмотрим на звезды. Там никого нет… и темно, — шепотом добавляет она, ее кисть будто случайно коснулась моей руки, словно погладила, или это я воображаю, может, я сам этого хотел, сам коснулся? Я робко смотрю на ее лицо, оно холодно и неподвижно.

— Восхитительная идея! — радуется Грета. — Наконец-то что-то действительно новое, дайте обнять вас за это, я всю жизнь хотела там побывать, и ты тоже, правда, а лучше мы тебя и спрашивать не будем.

Она вдруг само сияние и юность, как ребенок, она выходит, ее голова высоко поднята, вся фигура, волосы, все похоже на танец, как же я люблю ее сейчас, есть ли другая такая женщина?!

Кто-то хватает меня за локоть сзади, горячо и жестко, похоже на тонкую когтистую хватку хищной птицы, лицо Бусси прямо перед моим, ее щеки пылают, глаза искрятся затаенным блеском.

— Почему ты не ответил на два моих письма, — сдавленно выпаливает она, — и к чему эта дурацкая комедия с выходом?! Она-то нам зачем?! Я хочу, чтобы ты был у меня один, совсем один! Завтра ты придешь, завтра к вечеру, ты…

Ее руки на моей груди, обвивают шею, ее губы, я совсем схожу с ума, “ты меня больше не любишь?” шипит она, “раскаялся и вернулся, да? вот к этой?”.

Почему я не вырываюсь из этих объятий? Почему не отталкиваю ее? Почему сгораю от этого поцелуя, где эта женщина, где же Грета…

Она отпустила меня, я снова стою один, Грета в шляпе и черном пальто, она все еще улыбается, вот маленькая ямочка на левой щеке, я сдерживаю в груди тяжелое дыхание, совершенно оглушен.

— Что это ты улыбаешься? — весело спрашивает Грета. — У вас обоих такие лица, будто вы задумали сюрприз.

Сюрприз, да, это смешно, нельзя подавать виду, что же я говорю, она ей рассказала, я совсем не могу думать, теперь духи на моем пиджаке, завтра я буду чувствовать их во время операции, но это отвратительно, возможно, я сам под наркозом, а врач кто-то другой, и я все претерпеваю, все проходит надо мной, но я-то хочу плыть по волне, в океане, совершенно свободно, совершенно свободно…

— Это пальто вам очень к лицу, — вдруг говорит Бусси, положив руку на плечи Грете, ее голос словно съежился, спина согнута, она похожа на черную кошку.

Внизу на улице стоит Боргес, откуда он взялся, он что, стоял здесь все это время, кажется, он не ожидал нас увидеть, его лицо будто в лихорадке обращено к окну, призрачно-белое, может, от мерцающего света фонарей, голова торчит между поднятых плеч, тонкие губы плотно сжаты, все тело словно осевшее. Вот теперь он нас заметил, встрепенулся, плечо судорожно дергается, он выпрямляется, на лице робкая, чуть ли не детская улыбка, он кланяется Грете, неловко целует ей руку, нас тоже приветствует.

— А вы здесь откуда взялись? — наступает на него Бусси. — С виду вы похожи на лунатика!

— Я… вечер… я хотел еще… воздух сейчас мягкий и освежающий.

— Так пойдемте же с нами, — и хитро смотрит на меня, — мы втроем, вчетвером будет лучше. Мы шагаем к звездам.

— Если вы не против…

Бусси протискивается ко мне, я понимаю этот маневр, она хочет, чтобы он шел с Гретой, она хочет оттеснить меня от нее, хочет быть рядом со мной, хочет в темноте держать меня за руку, хочет склонить голову слегка влево, я буду видеть ее глаза, ее волосы будут касаться моей щеки, я не хочу!!!

— Сударыня, — говорит Боргес и подставляет локоть, ей приходится взять его под руку, она в ярости.

Боргес? Почему Боргес хочет идти с Бусси? Ловушка? Зачем ему Бусси? А Грета? Она стоит одна, смотрит на меня, словно моля о помощи, я рядом с ней, забываю обо всем, хватаю ее руку, мы идем, не оглядываясь.

— Вот видишь, — она счастлива, — он даже не захотел идти со мной, он избегает меня, словно боится.

— Он любит тебя, — говорю я и прижимаю ее руку к своей, — он идет с Бусси позади, чтобы видеть твою походку. Ты не чувствуешь его взгляд на спине?

— Мне-то какое дело?

Я абсолютно счастлив, мы идем по вечерним улицам, она держится за мою руку, мимо проходят люди, некоторые здороваются, странно радуются, увидев меня, похоже, они меня знают, а может, с кем-то путают, какая разница.

— Видишь, никто тебя не забыл, — говорит Грета.

Нет, я тоже ничего не забываю, то, что однажды попало в тебя, наверное, где-то остается, это ведь безразлично, они однажды видели меня, значит, знают, тут нет ничего особенного, как хорошо вот так идти, совсем неважно, идут ли эти двое следом, они же как две собачонки, это очень смешно, но нас и впрямь догнал Нерон, настоящий Нерон, откуда же он взялся.

— Ты что, не заперла его, Грета?

— Может, матушка его выпустила, ничего страшного.

Матушка? Нет, ничего страшного, сейчас все неважно, мы идем быстрым шагом, чтобы те двое нас не догнали, пес скачет с лаем вокруг нас, похоже, он тоже счастлив, мы уже на станции, мы покупаем билеты и поднимаемся по лестнице, подходит как раз нужный поезд, мы в купе, мы едем, пес с нами, Боргесу и Зандор придется ждать десять минут, ура, человек на другом сиденье смотрит на нас так странно, да, мы влюбленная пара, и если я захочу, я могу сейчас взять и поцеловать Грету, если захочу, и пусть он себе делает лицо, я беру Грету за руку и говорю это на ухо, она краснеет, она такая красивая, когда краснеет, ее счастливые глаза весело смеются, пес положил морду ей на колени и закрыл глаза, одну ее руку держу я, а другой она гладит шерсть зверя, мне-то что, это же просто несчастное животное, я тоже хочу его погладить, но пес сразу рычит, бестолочь, и отходит от Греты, встряхивается, ложится один в пыльном углу под лавкой, кладет голову на лапы и смотрит на меня, и такая грусть в его глазах, будто он плачет, разве собаки могут плакать?

Поезд останавливается, мы приехали, наверное, надо было подождать тех двоих, Бусси будет в бешенстве, интересно, она сейчас так же косится на Боргеса, ему это будет совершенно безразлично, и ее духи, от них не отделаешься, завтра придется сменить костюм. Скажи, Грета, мы же не будем ждать, они найдут дорогу и без нас, в конце концов, могут спросить, Боргес ведь знает толк в расспросах, ха-ха, как мало здесь фонарей, прямо темень, Нерон тихо плетется за нами, склонив морду к земле и опустив хвост, какая тишина в деревьях, конечно, уже поздно, хотя что такое время, времени вовсе не существует, мы шагаем очень размеренно, шаги раздаются в тишине будто сами по себе, наши ноги идут рядом, мои большие туфли и ее маленькие, и это мы оба, какой звонкий звук, мы двое одни в пространстве, дальше и дальше, уже совсем не замечаешь движения, ноги идут сами собой, как сердце, бьется само собой, пока не остановится, само, по другой стороне улицы приближаются другие шаги, очень медленные и спокойные, это человек, спокойный, сердце, спокойное, вот таким надо быть, теперь он поравнялся с нами, курит сигару, виднеется красный огонек, все остальное — лишь черная тень, куда же идет эта тень в одиночестве, неужели у нее нет никого, кто пойдет рядом с ней, как с моей тенью, у меня кое-кто есть, да, красивейшая женщина, и она любит меня, и мы счастливы, теперь шаги удаляются, и остаются только наши.

И вот мы на месте, купол обсерватории наполовину открыт и беззвучно поворачивается по рельсам, труба телескопа смотрит в ночь зловещим стволом огромной пушки, на безоблачном небе теснятся мерцающие звезды. Мы входим, нас встречает старик с седыми волосами и седой бородой, глаза его серо-ледяные, он говорит тихо, переходя на шепот, наши подошвы ступают по цементу жестко и раскатисто, мы говорим старику, что хотим еще подождать, он нас как будто не слышит, он глухой, должно быть, он так долго прислушивался там наверху, что теперь ничего уже не слышит, не обращая внимания на нас, он поднимается по своим ступенькам, садится за инструмент и начинает крутить винты, ладонь его по-гномьи маленькая и темно-коричневая, синие вены прорезают ее, как старое дерево, он сидит, скрючившись на своем стуле, с тощей, вытянутой вперед шеей, подобно доисторической птице, его глаза уже в миллионах миль отсюда, только тело его еще здесь, маленькое и хрупкое, повисло на телескопе и кажется неживым, лишь время от времени его сотрясает кашель, тогда оно корчится, синеет и дергается в разные стороны, но голова и глаз остаются в покое, прильнув к трубе, старик не сдается, не знает ничего о том, что здесь, он в космосе, в далеком космосе. Потом он начинает бормотать, трудно разобрать что, у него всего несколько коричневых зубов, зачем ему думать о зубах, я внимательно наблюдаю за его губами, они говорят: “… световые годы… орбиты планет… гелиевый газ”, — они, похоже, ощупывают эти слова, они похожи на капли, которые капают с того, что резонирует там.

— Он же с виду вылитый козел, — хихикает Бусси и указывает глазами на старика.

Я совсем не заметил ее появления, сколько уже мы здесь, кажется, она злится на меня и не смотрит, она возбуждена, ее ноздри раздуваются при каждом вдохе и выдохе, она бестактно и громко расхаживает от одного прибора к другому, обо всем делает замечания, все хватает, крутит все ручки. Боргес всегда рядом с ней, кажется, он совершенно забыл о Грете, громко и непринужденно смеется над глупостями Бусси. Наконец они успокаиваются.

— Но где же звезды? Ведь здесь только глупая ма-шинерия, которую никто не понимает!

Она стоит рядом со стариком у окуляра, его маленькое тело не заметило ее присутствия, ни ее глаз, ни мягкой фигуры, ни духов, в помещении такая тишина, что ей подчинилась даже она, никто не осмеливается дышать, есть что-то священное в этом спертом воздухе, мгновение она колеблется, уставившись на старого хрупкого человека, наконец нерешительно стучит пальцем по сутулой спине и говорит, слегка неуверенно:

— Вы, господин профессор, вы же все там знаете уже сто лет, дайте же хоть разок и другим посмотреть!

Старик медленно отрывается от телескопа, смотрит на нее непонимающим взглядом, еще не вернувшимся из звездных туманностей и бесконечного космоса.

— Да, да, — он механически кивает своей старческой головой, — да, да, все-таки три миллиарда, все-таки три!

Мы гуськом поднимаемся по ступенькам, у меня колотится сердце, Бусси уже сидит на стуле, положив ногу на ногу, так что юбка задралась до колена, ее веселость кажется неукротимой, она называет Сатурн колесом телеги, а Сириус — подходящим для булавки, ее рот говорит беспрерывно, она хочет увидеть все звезды, наконец с нее довольно, она сползает со стула, так что выглядывает ее зеленая подвязка, грациозным движением уступает место Боргесу, он благодарит, он уже видел, его это не интересует, оставляет ученым, наконец поднимается Грета, она немного растеряна, движения неловки, поначалу не может разобраться, ничего не видит, но вот ее лицо просияло, “как красиво”, говорит она просто и искренне, она похожа на спокойную Мадонну, в чертах ее сквозит чуть ли не благоговение, потом она встает, хватает меня левой рукой за пиджак и говорит: “Ты только взгляни, Ханс, ты должен это увидеть!” Да, теперь я сам подхожу к телескопу, но стоит мне сесть, наклонить голову к окуляру и посмотреть в бесконечный космос, снаружи, из огромной, пустой Вселенной раздается голос: одинокая, вопиющая душа жалуется, зовет меня и не находит покоя. Меня берет жуть, это ужасно, оттуда, из холода, сердце мое сжимается, чувствую лед в жилах, может, это только у меня в голове, но нет, теперь это отчетливый душераздирающий плач, как у ребенка, мертвый плачет, я сам плачу, у меня темнеет в глазах, вижу зеленые и красные круги, большой зеленый и золотой диск дрожит за стеклом, это у меня в мозге или какое-то далекое светило, наверное, Сириус, возможно, там есть жизнь, какая-то частица меня сейчас там, далеко, то, что я вижу… тогда здесь были еще древние египтяне, меня тогда еще и на свете не было, я вижу прошлое, вижу его собственными глазами, свету потребовалось столько лет, чтобы долететь сюда, возможно, на самом деле он уже погас, мы не знаем, вот и я такой же луч, может быть, где-то там я уже мертв и зову сам себя сквозь холодный космос и теперь слышу сам себя и вижу сам себя, а меня, может, уже и вовсе нет…

Вой, отвратительный вой — и вдруг тишина.

— Слава богу, — тут же слышу голос Греты рядом со мной, — наконец-то она умолкла, тупая скотина, в последний раз мы взяли ее с собой.

— Кто же? Пес? — спрашиваю я, стуча зубами, словно от озноба.

— Ты разве не слышал? Едва ты сел за прибор, никто на него не обращал внимания, он лежал где-то в углу абсолютно тихо и вдруг вскочил, стал вынюхивать что-то вокруг телескопа и начал так жалобно скулить и выть…

— Да-да, я тоже слышал, я тоже слышал, — говорю я бледными губами, — может, он что-то учуял, не знаю что, пусть его, а теперь пойдем домой.

Молча мы возвращаемся, Бусси и Боргес идут чуть впереди и болтают, Грета тоже молчит, она чувствует, что я мучаюсь, иногда озабоченно смотрит на меня, косится так, чтобы я не заметил, потом крепче сжимает мой локоть, не задает вопросов, я ей благодарен за это. Пес бегает впереди, все время от нас до Боргеса с Бусси и обратно, уже раз сто метнулся, высунув язык, наконец мы у двери дома, прощаемся:

“Завтра в четыре”, — шепчет Бусси, взглянув на меня лишь единожды, в глазах ее пылает бездна. Я поскорее ее забыл, иду в свою комнату. “Ты не хочешь спать? Уже очень поздно”, — говорит Грета. “Да, очень поздно, — рассеянно повторяю я. — Я хочу еще зайти к ребенку!” — “Сейчас, посреди ночи?” Я уже стою у кроватки, поднимаю спящего малыша, щупаю маленькие ручки, глажу ножки, осторожно целую глаза, кладу обратно в кроватку, заботливо укрываю одеялом, поворачиваюсь, хочу что-то сказать и… внезапно падаю к ногам Греты, не в силах справиться с чувствами.

— Господи боже, да что с тобой творится, любимый? — восклицает она, затаив дыхание, хочет меня поднять, но я обнимаю любимое тело, обхватываю ее колени, зарываюсь головой в складки платья и рыдаю:

— Такое же дитя от тебя, вот такое же дитя от тебя и меня… никогда, никогда!

Она поднимает меня, сажает к себе на колени, как ребенка, тихо гладит по волосам, ее большие удивленные глаза смотрят в мои очень серьезно и вопросительно, ее губы шевелятся, но не произносят ни слова. Той ночью мы так и не уснули…

Мне снится сон: я сижу согнувшись в какой-то круглой трубе, чтобы никто меня не видел, это труба телескопа, я сам держу ее в руке, перевернутую, тут я вижу себя на другом конце маленьким и далеким, кручу винт настройки, лицо становится ближе и отчетливее, но это не я, а кто-то другой, я все время кручу винт туда-сюда, и каждый раз лицо меняется. Потом я вижу Грету, но она тоже все время удаляется. Вдруг рядом со мной в трубе сидит Боргес, мы бросаем кости, речь о Грете и Бусси, он ставит свою булавку для галстука, это Сатурн, а я — свою голову, это Сириус. Вдруг труба выстреливает, я все время подозревал, что вообще-то это пушечный ствол и однажды он выстрелит, наверняка это Боргес засыпал порох, меня охватывает безымянная ярость, мы кружимся в космосе, он все время на несколько световых лет впереди меня, и Грета и Бусси, все мы широкие, круглые и блестящие, а в центре — Солнце, это я сам, полный тоски, я протягиваю руки к себе и никак не могу дотянуться. Наконец на другом конце появляется пес, он разевает пасть, я беру Сириус и целюсь им в собаку, а попадаю в Боргеса, он падает, и все мы летим туда, туда в пасть, Бусси, и Боргес, и Грета, Сириус, Сатурн и я, наступает полная темнота, и слезы катятся, как золотые капли из глаз зверя на круглую черную Землю…

Я просыпаюсь, оглядываюсь, рядом лежит Грета, синие звезды глаз неподвижно устремлены к потолку, лицо мокрое от слез, я совсем тихо целую ее в лоб, она обвивает меня руками, с такой страстью, что я чуть не гибну.

— Ханс, Ханси, — говорит она моему горячему уху, — теперь ты и в это не веришь, ты даже не веришь, что это наш ребенок, что же мне делать, в тебе будто какой-то недуг, почему ты меня так мучаешь, ты всегда был ревнив, но теперь, теперь ты и в ребенке сомневаешься… Всю ночь я боролась с собой, как же мне доказать тебе мою любовь, как мне быть, если ты мне не веришь, если… я уже больше не могу.

Она задыхается от рыданий.

— Да ведь все не так, ты не понимаешь меня, — отвечаю я вне себя, — я не могу тебе сказать.

— Что же это такое, что ты не можешь мне сказать, ты что-то скрываешь от меня, я знаю, но если ты любишь другую больше, чем меня, то просто скажи мне об этом, просто скажи, пускай это разобьет мне сердце, я готова сделать для тебя что угодно, я все переживу, я только хочу, чтобы ты был счастлив, ведь я так люблю тебя, так люблю.

О, какое мучение, я не выдержу этого, если бы я только мог говорить, если бы я не был мертв:

— Нет, никого, кроме тебя, я не люблю, тебе не надо ни о чем таком думать и ни в чем сомневаться, все хорошо, точно, все будет как прежде, только наберись терпения, потерпи еще немного!

Я выхожу из спальни, что же еще я могу сделать, ведь все бесполезно.

Вижу мать.

— Где Грета? — спрашивает она, искоса глядя на меня, ее тонкие морщинистые губы лежат одна на другой и бессильно дрожат.

— В постели, скоро выйдет, наверно. Ей немного нездоровится.

— Тогда садись-ка, посиди пока со своей старой матерью, если это тебе не скучно. И пододвинь мне стул, мы можем позавтракать вместе, одна я плохо вижу.

— Да… матушка.

Я переставляю ее стул и сам сажусь к столу, пододвигаю ей чашку и наливаю кофе, не знаю, о чем говорить, начинаю есть, она тоже берет булочку, разламывает ее сухими пальцами, очки криво наклоняются к чашке, одну за другой она роняет крошки в горький напиток, потом берет три куска сахару, какой же приторный вкус будет, думаю я, и какие неаппетитные пальцы, как обгрызены ногти, и наконец: это моя мать, надо с ней поговорить, но что же ей сказать?

— Хлеб такой жесткий, моими зубами его вовсе не откусишь, — бормочет она себе под нос, — пекарь нынче испортился, раньше был гораздо лучше, надо найти другого.

— Да, — подхватываю я, — так я и сделаю, эти булочки просто передержали в печи лишние полчаса, и недостаточно промяли, видишь, вот здесь такое место, дай-ка я разберусь, схожу сейчас, просто ученик напортачил.

— Да что ты в этом понимаешь? Говоришь так, будто всю жизнь только и делал, что булочки пек.

Она трясется от смеха, крошка, должно быть, попала ей в горло, она закашлялась, мерзкий сухой кашель, она вся посинела, скрючилась над тарелкой, я в испуге вскакиваю, мне не по себе, я покраснел до корней волос, вот такая булка, такая крошка может довести человека до смерти, какое мне дело до булок, откуда мне знать, как их пекут, я врач, это может быть важно при лечении болезней желудка, надо бы научиться готовить, всем врачам, разрабатывать новые блюда, пожалуй, можно расширить лабораторию, знания никогда не помешают, состав мучных изделий, как слизистая желудка реагирует на разные сорта муки…

Тем временем она успокоилась, снова сидит над чашкой кофе и что-то бормочет себе под нос, мне-то какое дело, у меня больше нет времени, мне нужно работать, исполнять свой долг, “за это я его и люблю” говорит Грета, работать, работать, что же еще!

На моем письменном столе лежит почта, письма от других докторов, письма от пациентов, желающих моего совета, от друзей, от научных обществ, письмо из суда, какое у суда может быть дело ко мне, большой серый конверт, к нему приложена маленькая посылка, деревянная коробочка, я открываю сначала ее, внутри туба в ватной набивке, я срываю сургуч, это хрящ и кожа — судя по всему, человеческая, — гортань, углубления на коже, укус, рана. Вскрываю письмо: я должен провести экспертизу, дать заключение для суда, убийство, служанка прокусила горло нанимателю, в постели, чего только не бывает, потому что тот ее изнасиловал, она хотела достать денег для нуждающейся матери, хозяин сначала пообещал заплатить, а потом, получив желаемое, отказался — вот она и перегрызла ему горло. Или же это сделала собака, собака там тоже была, никому не известная, женщина из дурной гостиницы видела, как она заскочила в номер как раз во время смерти, возможно, девушка невиновна, возможно, это укус собаки и кровь принадлежит собаке, а не человеку, можно ли установить, конечно, они могли бы прислать мне препарат и пораньше, в двенадцать заседание суда, сейчас еще операция, аппендицит, в четыре мне надо к Бусси, ох уж эта Бусси, безумная женщина, бесит меня ужасно, снова и снова, вообще-то не стоит мне к ней ходить, это от Боргеса, на письме его подпись, выступает обвинителем по этому делу, конечно же, отвратительная профессия, но если это убийство, можно сделать быстро, микроскоп, мазок на стекло, кровяные тельца окрашиваются, белые с синими ядрами, красные, конечно, это человеческая кровь, похоже, это было убийство, это убийство, а теперь на операцию!

Он уже лежит пристегнутый на белом столе, запястья привязаны, на ногах широкий ремень, он уже спит, тело еще раз вздрагивает, мышцы напрягаются в судороге, лицо под белой маской красное и отечное, медсестра поднимает его левое веко и кончиком пальца касается глаза, он еще чуть подрагивает, человек ли это еще, теперь напряжение проходит, дыхание становится глубже, легкие выдувают воздух, как сифон, он спит, где он сейчас, он больше не знает, что жив, можно оставить его так спать навсегда, пока не умрет, почему я сейчас об этом думаю, ненавижу операции на слепой кишке, может, он и так выздоровеет, многие примеры показывают, что можно обойтись и без операции, не надо вообще никого оперировать, все люди должны умирать, когда умирают, не лезть в них скальпелем, распарывая кожу, внутрь тела. Я закончил мыть руки, теперь они чистые, бактерий не осталось, вечно мы таскаем на себе миллиарды микробов, повсюду враг, а мы не догадываемся, и они тоже живые, тоже имеют право, не больше и не меньше нашего, не надо вообще ничего делать, вины нет, всюду, где человек за что-то берется и шевелится, сразу возникает вина, и сразу несправедливость и убийство, Боргес этого не понимает, не может понять, такой человек никогда этого не постигнет, вечно у него только виновен-невиновен, человек мертв, значит, обязательно кто-то виноват, но есть вещи… да какое мне до него дело!

На ногах у меня резиновая обувь, на теле — резиновый фартук, поверх него — стерильный белый халат, я надеваю его с красными вывернутыми ладонями, чтобы не касаться, на руках тонкие стерильные перчатки и стерильная же круглая белая шапочка на голове, сладкие пары эфира щиплют глаза, я похож на пекаря, все мы пекари в шапочках, пирог испекся, и мы взрезаем корку на пробу, лопается воздушный пузырь, нет, это кровеносный сосуд, кровь бьет высоко, маленьким красным фонтанчиком, на белой простыне появляется множество мелких красных крапинок, похоже на мелкую красную землянику на белом сливочном торте, что за смехотворные сравнения, надо пережать, а то кровотечение не остановится, и вся его жизнь вытечет, и опять кто-то умрет, скончается от аппендицита, просто оттяните вилкой мускулатуру, нужно больше места, а вот и брюшина, совсем тонкая и все время пульсирует, все-таки есть ощущение, оно всегда есть, одна часть чувствует больше другой, надо вскрыть себе живот, чтобы это узнать, ему нужно добавить наркоза, он помнит, что живет, здесь лежит человек, тело хочет подняться, но опять засыпает, а вот и кишечник, в нем мутноватая жидкость, слепая кишка, маленький червеобразный отросток, надо его выжечь, каленым железом по живому телу, теперь он снаружи, красный и воспаленный, маленькая серая язва на стенке, выводите его из наркоза, наложите последние швы сами, и есть же в организме такая штучка, совершенно бесполезная, у нее больше нет функции, она досталась нам от животного предка, бессмысленно унаследована и передана по цепочке, не отец и мать наши родители, не только их кровь, в нас есть все животные, все растения, все они разговаривают в нас, говорят на своем глухом языке, эмбрионами мы принимаем все их формы, дышим жабрами, мы и рыбы, и рептилии, и звери, все творение заключено в нас, потом мы что-то такое делаем, движемся, но мы всего лишь итог, сумма их всех, где же мы заканчиваемся, все мы братья, все мы одно, вины не существует, потому что мы не равны себе самим, вот наша вечность, никакой другой не существует, нам не нужно небес, мы всегда есть, мы всегда были, мы во всех людях, и во всех вещах, и во всем мире.

Уже половина двенадцатого, нужно переодеться, я хотел бы еще зайти к Грете, но уже некогда, нужно надеть черный костюм, суд строг, все темно и безжалостно, стоишь там и решаешь судьбу незнакомых людей, что подвигло бедную девушку к убийству, вот что нужно понять, вероятно, этот богатый уважаемый господин — негодяй, виноват всегда мужчина, а женщине приходится расплачиваться, девчонка пошла на это ради матери, из-за нужды, хотя, конечно, и она получила удовольствие, в конце концов, для нуждающихся есть благотворительные общества, и брат у нее был, кузнец или пекарь, да нет, точно не пекарь, пал в бою, наверное, он смог бы помочь, работал бы, и не пришлось бы таким способом добывать деньги, человек остался бы живым, женщина — невиновной. Интересно, как она выглядит, наверняка черноволосая плутовка с пухлыми красными губами и дерзким лбом, конечно, он был далеко не первый, кому она отдалась, вероятно, все это лишь сентиментальная комедия, выдуманная, чтобы вызвать сочувствие, разжалобить суд: невинность, бедная мать, нужда, брат-кормилец пал на войне — да это просто шлюха, которой мало заплатили, они повздорили, и она вцепилась ему в горло. В конце концов, мне-то какое дело, я обязан исполнить свой долг, дать показания, это человеческая кровь, конечно, господа, и на этом все.

Идет дождь, на небе бледный свет, автомобиль пружинит через парк Тиргартен, по кольцу Большой Звезды, к мосту, на углу стоит девушка, светлые волосы, белая блузка, она с улыбкой глядит на меня сквозь стекло и краснеет, какой-то незнакомец, она хочет перейти дорогу, машина с плеском проезжает по луже, желтая глина брызжет ей на тонкие чулки, что-то во мне возгорается, я хочу попросить шофера ехать медленнее, мой голос дрожит, во мне странная тревога, почему я так возбужден, я оборачиваюсь, хочу махнуть, извиняясь, но вижу только склоненное лицо и руки, судорожно поднимающие светлое платье кверху.

Автомобиль останавливается возле Уголовного суда, мои нервы и чувства обострены, я выхожу, блуждаю по коридорам и лестницам, там и тут стоят люди поодиночке и группами, никто не решается громко разговаривать, это дом судьбы, я показываю одному служителю суда свой пропуск, он, зевая, указывает мне на боковой проход, я читаю номера залов над дверями, я сам очень устал, надеюсь, это будет недолго, я оглашу свое заключение и вернусь домой, в родной дом, какое красивое, странное слово, есть ли у человека родина?

Я сижу на своем месте, публика теснится на скамьях, чего они все хотят, это же просто любопытство, Боргес уже стоит за своей кафедрой, с красным лицом, меня он не видит, усердно читает документы, я приехал слишком рано, лучше бы я пошел пешком, чем обрызгивал машиной чужих людей, или все-таки зашел бы к Грете, а то получается так, будто мне все это важно, а речь-то всего лишь о каком-то пошлом зверском преступлении, я врач, а не юрист, напротив меня адвокат в пенсне, с виду тоже не слишком умен, раз у него сейчас есть время болтать с кем-то и рассказывать анекдоты, очевидно, он не принимает это дело всерьез, он к этому привык, но можно ли привыкнуть к тому, что ты должен освободить человека от смерти или от тюрьмы, такую девчушку… вот входят судьи, наконец он садится, всё те же бюрократические формальности, обвиняемая… мне ее толком не видно, дождь за окном, скамья подсудимых на возвышении в полумраке, ни к чему было приставлять к ней сразу двоих полицейских, зрители вытягивают шеи, как в цирке, человек есть человек, если он совершил деяние, преступление, все равно он выглядит как человек, никак иначе, вот она говорит, имя? “Эмма Беттух”, — конечно же она блондинка, Эмма Беттух, Беттух, Беттух?! Смех в зале, конечно, нечего им смеяться, это честное имя, ничего смешного тут нет, вечно, вечно этот смех, вечное хихиканье, этих подлецов надо поколотить! Эмма? Наверняка ее называют Эмхен, Эмхен? Мне надо ее увидеть, что это за голос, кто это, Беттух?

Я встал, за спиной тут же окрик “сядьте на место”, конечно, это же не цирк, мне придется еще долго ждать своего выхода, матушка, наверное, еще сидит за кофейным столом, матушка? Мне придется отправиться в дальний путь, и Грету нельзя брать с собой, это печально, какой мягкий голос у этой девушки, и какой печальный, она не преступница, ни за что, она бедный, больной человек, я должен бы о ней позаботиться, должен бы встать и увести ее, я имею на это право, только я это понимаю, я врач, ее надо оставить в покое, все мы братья и сестры, все мы равно виновны и равно невиновны, я хочу к ней, она же еще ребенок, что с ней сделали!

Вот она говорит, совсем тихо, будто она встала на цыпочки и очень нежно шепчет мне что-то на ухо, отец умер, уже давно, ах да, а мать больна, мать больна?! Очень больна, что с ней, она не говорит, говорит все время о брате, он был пекарем, кормил семью, пошел на войну и погиб, в последний день, они всё подготовили к его возвращению, испекли большой пирог, коротышка, бывший ученик, его сделал, из ячменной муки с изюмом, вот бестолковый, ничего хорошего из этого не испечешь, мать велела поставить ее стул у окна и все время выглядывала, весь дом отмыли, разбросали хвою и сплели большой венок, на кровать наверху постелили свежее белье, ради сюрприза ей пришлось купить кипенно-белые простыни, мать потратила на это последние сбережения, ведь когда брат вернется, в доме снова будут деньги, он сразу же примется за пекарню, булочки ведь всегда нужны, всем надо есть, это надежный заработок, и такое возвращение раз в жизни бывает, столько его товарищей поубивало, у стольких семей горе, а к ним вот придет их герой, их спаситель.

Наступил вечер, а он не приехал, может, он не смог сесть на обычный поезд, ведь все было переполнено, порядку-то уж не было, вдруг революция случилась, все связи нарушились, никакого покою, все хотели домой, надо было подождать. “К делу, пожалуйста”, — говорит председатель суда, а это разве не дело, разве не… На мгновение она смутилась и умолкла, голос ее стал еще робче, еще мельче, бьет крылышками, как несчастная заблудшая птичка, о чем же ей рассказывать, ведь это самое главное, он же не вернулся, они ждали его еще четыре дня, цветы в вазах завяли, мать словно вся застыла, не могла поверить, лицо посерело, но ни слезинки не пробежало по щеке, все вернулись домой, только Вильгельм не вернулся, Вильгельм, Вильгельм Беттух пропал без вести, никто не видел, как он погиб, сослуживцы возвращались и ничего не знали, Эмхен часами стояла в приемных у чиновников, они ничего не знали, мать отодвинула стул от окна, она не плакала, но Эмхен слышала по ночам стоны, “как из треснутого сосуда”, как она выразилась, ее брат всегда так говорил! Теперь мать почти не встает с кровати, у нее больное сердце, ее состояние очень ухудшилось за эти дни из-за волнения, из-за тихого отчаяния, Эмхен нужно работать, искать себе место, зарабатывать деньги, она хоть и раньше нуждалась, но матушка против была, мол, все без толку, коли суждено им с голоду помереть, то так тому и быть, но она же не училась ничему, всегда только дома сидела, матери помогала и для братца наряжалась, любила она его нежно, как никого, у нее остался его портрет, всегда на прикроватной тумбочке, вот сунула она его за пазуху, как портрет любимого (она улыбается?), поцеловала мать на прощание, а в горле ком, у нее же лекарств нету больше, в доме ни гроша, надо зарабатывать, теперь только на нее вся надежда, долго она пороги обивала, все места заняты, мужики с войны вернулись, ничего не найдешь, в конце концов поехала она в Берлин, прочитала объявление, нужна батрачка в поместье под Фридрихсхагеном, батрачкой так батрачкой, ручки нежные огрубеют и покраснеют, так тому и быть, будут ей приказывать да бранить, а может, и бить будут, да что уж, лишь бы деньги, деньги платили, надо найти врача, если мать помрет, даже подумать страшно, дорого это, лекарства, питание хорошее, ох, она на все согласна, приехала туда, помещик таким взглядом на нее смотрит, так и дала б ему по роже: деньги, маленький, руки толстые, ладони мясистые, волосы рыжие и губы жестокие, пялится, оглядывает ее с ног до головы — только бы деньги, жена сразу ее невзлюбила, старая, тощая, в каждом ухе по крупному брильянту, потешалась над ее платьицем, теперь придется носить грубый фартук, хорошо, что брат ее такой не увидит, должна конюху помогать, из конюшни навоз вытаскивать, об этом в договоре речи не было, она возмущается, жалуется хозяину, а хозяйка ее чуть не бьет, но та все глотает, деньги, деньги, деньги, муж, хозяин, смотрит на нее все страннее, в саду, однажды в полдень, когда жена ушла, он ее приобнимает, она уворачивается, но теперь нет ей покоя, хозяйка что-то проведала, учуяла, заревновала, настоящий ад начался, одна другую ненавидит люто, девчонке все тяжелее, однажды вечером хозяин собрался в Берлин, и ей велит ехать, быстро собираться, ей, батрачке, может, что купить хочет, а ей таскать, приехали в Берлин, он машину нанял и ее посадил, куда едут, переулок какой-то, узкий, темный, названия она не вспомнит, внизу на двери звонок, что еще за дом, ей внизу ждать, что ли, нет, с ним идти, она медлит, не знает, что делать, сердце колотится от страха, вдруг собака — здоровый бурый сенбернар, с белым пятном на лбу. “Пойдем, — говорит хозяин, — чего ты на эту псину уставилась”, — она сама не знает почему, собака лает, скулит, подползает к ней вплотную, принюхивается, тревожно воздух тянет, проходит мимо, но возвращается, подскакивает к помещику и оскаливается, или только показалось, внизу стоит женщина, немолодая уже, высохшее лицо под румянами и розовой пудрой, машет ему, приглашает, похоже, знает его, он злится из-за заминки, отмахивается от пса, ее тянет внутрь, крашеная баба делает подобострастный книксен и широко улыбается, они идут вверх по сумрачной лестнице, ее трясет от ужаса, тесная комната, кровать стоит, спертый воздух, “иди сюда”, говорит он, ноздри его дрожат, он тянется к ней толстыми руками, она хочет защититься, хочет кричать, но он прижимается губищами к ее уху и шепчет: “Ну не бесплатно же, золотой дам, за каждый раз, платьице тебе куплю, туфли, что захочешь, а если мало, так будь поласковей, и два золотых получишь, разбогатеешь, потом выйдешь за красавца, такого как я, ха-ха!” Она едва может дышать, голова кружится, две золотых марки за раз, да уже одной хватит на врача, матушка вылечится, это же ненадолго так, все опять наладится, потом она вернется домой, деньги, деньги, мама, все наладится. Она в полуобмороке, он срывает одежду с ее тела, наваливается на нее… “Вы сопротивлялись?” — спрашивает председатель суда, каким же образом… “Здесь налицо обморочное состояние, господин председатель”, — встреваю я, хриплым, грубым голосом, я встал, сам не знаю почему. “Я протестую против реплик господина эксперта, это дело адвоката”, — говорит Боргес. Да, конечно, но если адвокат молчит, не скажет ни слова, это дело врача.

— Это медицинское замечание, господа…

— Я протестую! — каркает Боргес, красный как индюк, и бьет кулаком по столу.

Судья плавно проводит рукой по воздуху:

— Слово обвиняемой.

Но теперь она теряет самообладание, ее голос дрогнул, она разражается рыданиями, не знает, что произошло, он не желал держать слово, вдруг совершенно остыл, отстранился, лег на другой край кровати, получил свое и был доволен, развалился как скотина, все было зря, все усердие, все жертвы, он обманул ее, наврал, осквернил, обесчестил, никаких денег, никаких золотых марок, только нищета, мать умрет, все кончено, это он виноват, ее девственность, это же не по любви, а ради денег, она стала грязной девкой, из-за него, из-за этой толстой красной туши, что лежит рядом, ее охватила безмерная ненависть, она ненавидела саму себя, ненавидела его, перед глазами у нее все поплыло, она не помнит, что произошло, вдруг появился пес…

— У вас все плывет перед глазами, вы чувствуете безмерную ненависть, и как раз тут появляется пес, это странно… — говорит судья, что тут странного. — Значит, вы утверждаете, что не вы, а некий мистический пес вцепился в глотку мужчине рядом с вами, что это за пес, следователю вы сказали, что раньше его не видели, внезапно за дверью раздался шум, ручка повернулась, так?

Нет, она молчит, нет, не говорит больше ни слова, да слышит ли она еще, понимает ли, где она?

Настал черед свидетелей, толстая сводница, в зеленом платье, как попугай, жирное волнистое тело затянуто в корсет, черные круглые глаза, прилипшие ко лбу кудри, говорит очень быстро и взволнованно, шепелявит, слюна течет по пухлым губам, чтобы в ее доме да такое случилось, это приличный дом, у нее бывают только благородные господа, господин по-лицайрат может подтвердить, она приличная дама, ничего плохого о ней сказать нельзя, господина владельца рыцарского поместья она хорошо знала, он часто бывал там, если бы он был жив, то дал бы ей наилучшую рекомендацию, но он погиб таким ужасным образом, о господи, бедняга!

Она тщательно высмаркивается, в зале слышится смех, председатель суда беспокойно ерзает на стуле, наконец она успокоилась, вот эта девка задушила доброго господина, она видела это своими глазами, как же так, а собаки там разве не было, своими глазами? Ах, собака, ну да, но точно она сказать не может, откуда взялась собака, внизу у двери была, все обнюхивала девушку, она понятия не имеет, что это за собака, коричневый лохматый сенбернар с белым пятном на лбу, когда господин помещик захлопнул входную дверь, пес стоял на улице, не уходил, все время смотрел вверх на окно, бегал туда-сюда и лаял, уже люди на улице останавливаться стали, тут она испугалась и открыла дверь, пес забежал, помчался вверх по лестнице, прямо в комнату, где эти двое… ну в общем, она пошла следом, дверь комнаты уже открыта, собака выбегает прямо на нее и прочь, а наверху господин помещик лежит голый на кровати, синий, с прокусанным горлом, она очень кричала и очень плакала, не могла удержаться, такой добрый господин, а девка сидит рядом, не шелохнется, она его убила, и все глядела на нее, бешено и жарко, тут она испугалась и побежала в полицию, чего тут церемониться!

Ее отпускают, она величаво кивает головой, кланяется, триумфально оглядывает зал и шуршит к выходу, мгновение полной тишины, затем председатель суда говорит:

— Между жертвой и убийцей явно имела место борьба, обнаружены следы крови на месте укуса и на полу возле кровати. Вопрос в том, что это за кровь, принадлежит ли она собаке или убитому? Если это действительно собачья кровь, что крайне маловероятно, ведь вся эта история с собакой, скорее всего, просто побочная случайность, однако из этого следовало бы, что собака была ранена, то есть жертва боролась именно с ней, и что именно животное по неизвестной причине прокусило горло мужчине. Слово предоставляется судмедэксперту.

Я встаю, выхожу к трибуне, внезапно меня охватывает чувство, будто я иду не сам, судейский стол придвигается ко мне, слова противоречат мне, я хочу сказать что-то совсем другое, мой язык, мои губы шевелятся сами по себе, словно против моей воли, и мой голос говорит:

— Собачья кровь, господа, результат анализа — собачья кровь.

Эти слова производят невероятный эффект, публика вскакивает с мест, раздаются взволнованные возгласы, присяжные на своей скамье озадаченно склоняются друг к другу и шушукаются, всеобщее волнение.

— Господин эксперт отдает себе отчет в том, что должен подтвердить свое заключение под присягой? — срывающимся голосом кричит сквозь шум Боргес.

— Обращаю ваше внимание на ваше обязательство и важность вашего заключения, — добавляет судья, — возможно, от него зависит исход всего процесса!

— Я это понимаю, — говорит мой голос.

— Перед тем как суд примет присягу господина эксперта, прошу задать ему вопрос, — козыряет Боргес, — не состоит ли он в каких-либо отношениях с обвиняемой, ведь это возможно, при вопросе такой важности в этом случае я бы усомнился в достоверности его заключения.

— Я здесь только как врач, — говорит мой голос, — я даю заключение. Никакого личного отношения к этому делу я не имею.

— У меня есть обоснованные сомнения в достоверности показаний господина эксперта и в том, что он осознает свой долг, я ходатайствую о привлечении к делу другого эксперта и об отводе этого ввиду его предвзятости.

Я бросаюсь к нему, кровь бьет мне в голову, я забываю, где я.

— Этот господин, — запинаясь, говорю я, — этот господин смеет нападать на меня здесь; этот господин, притворившись моим другом, пролез в мою семью, он утверждал, что он мой друг, он…

— Это к делу не относится, господин доктор…

— Он ходит за мной по пятам, он хочет выведать…

— Я прошу суд вынести решение, — заявляет адвокат.

Присяжные удаляются на обсуждение, короткая пауза, что со мной, я разбиваю стекло, отделяющее его от меня, и топчу осколки, я ненавижу его, если он мне встретится, я дам ему по черепу, я не позволю ничего отнять у меня, и этого не уступлю, эту девушку, это меня не касается, я исполняю свой долг, свой долг?! Опять мой долг?!

Мгновение я покачиваюсь, мне очень худо, перед глазами все пляшет, размышлять некогда, присяжные уже снова заняли свои места, ходатайство прокурора отклонено, от замены эксперта решено отказаться, председатель заявляет, что суд полностью уверен в моей репутации и честности, я выхожу на присягу, как я его ненавижу, это из-за Греты или из-за девушки, все очень запутанно, я кладу палец на крест, кто, я, я, моя ладонь поднимается, это не моя ладонь, я могу ее отрубить и бросить в ведро, она сама по себе, слова, мои губы сами по себе, я, я не знаю, кто это говорит, зал молчит, затаив дыхание, я слышу эту тишину, слышу свои слова, как они по одному капают из моего рта, и вижу себя со стороны, совсем одного, как в могиле, голос из могилы, клятва из могилы, я словно рядом с собой, все в тумане.

Я больше ничего не понимаю, Боргес еще долго говорит, и адвокат ему отвечает, присяжные снова исчезают, в зале гомон, потом они возвращаются, председатель суда выступает с краткой речью, все хорошо, девушка свободна, она покачиваясь выходит, Эмхен, я скольжу взглядом по ее лицу, она смотрит на меня, она видит меня, меня, меня самого? Лицо ее бледно, белое как снег и как смерть, куда она идет, ох, за ней, она свободна, благодаря мне, человек свободен благодаря мне, что я сделал, я хочу улыбнуться, но лицо у меня твердое, будто застывшее, я больше не могу им пошевелить.

Наконец я собираюсь с мыслями, Боргес проходит мимо меня, взгляд стальной, голова втянута в плечи, как у сердитой птицы, я едва замечаю его, иду по сумрачным коридорам, спускаюсь по лестницам, чувствую себя одиноким, тело мое тяжелое как камень, я почти задыхаюсь, не могу больше ни о чем думать, меня придавила ни с чем не сравнимая усталость, что это за жизнь, вот я на улице, иду домой, кто знает куда, вдруг меня озаряет будто яркий свет в темноте: вот же он — пес, бурый сенбернар с белым пятном на лбу, это Нерон, ждет на другой стороне улицы, с лаем бежит ко мне, пересекает дорогу, пес, вот же он… как это возможно, что ему нужно от той девушки, принюхивается, что-то он в ней учуял, кого, что… нельзя, чтобы его увидели, иначе все кончено, пропасть, мы туда упадем, все, все, прочь, скорее, бежать, за угол, через площадь, по улицам, зверь следует за мной, огромными скачками, тяжело дыша, высунув язык, теперь через Тиргартен, останавливаются удивленные прохожие, оборачивается полицейский, я ничего не вижу, ни о чем не думаю, только бегу вслепую, дальше и дальше, к какой-то цели, к какому-то дому, я перед дверью, взбегаю по лестнице, я наверху, Грета, я в ее объятиях.

— Наконец-то ты пришел, я так волновалась, и пес опять убежал, он все время убегает, и когда ты был на фронте, тоже, однажды убежал на целый день, теперь опять придется долго искать.

— Он наверняка скоро вернется, наверное, уже вернулся.

— Мне запереть его, он опять пытался тебя укусить?

— Нет, нет.

— Что-то случилось? Нельзя его больше выпускать.

— Ничего. У него морда в крови? Хотя вообще-то все равно.

— Девушку оправдали?

— Да.

— Ты в этом помог?

— Да.

— Ты этому не рад?

— Рад.

— Но твое лицо… что-то такое в тебе, все время…

Почему она спрашивает, пусть не спрашивает, пусть никто не спрашивает, пусть меня оставят в покое наконец, я хочу найти такое место на свете, где можно тихо полежать, хочу закрыть глаза и умереть, лежать под землей, странный сегодня день, кажется, сегодня ровно год, как я вернулся, что произошло с тех пор, всё против меня, всё меня дергает, все время кто-то следит за мной, подглядывает и подстерегает, никак я не обрету покой, не получается, я как пепел на ветру, спасаюсь бегством от себя самого, где-то у меня есть цель, мой центр тяжести где-то вне моего тела, я все стараюсь ухватиться, но в руках пустота, никак не могу укорениться, все как-то ненадежно, хожу среди людей, странных и чужих мне: где, где же те руки, что наконец удержат меня, где то дно, куда я смогу опустить свою жизнь, я плыву по морю, держусь на волне, но на глубине покоится мой якорь, в синем мраке я лежу на месте, а наверху, наверху пляшу на свету.

— Ханси, — говорит голос рядом со мной, и синева льется на меня из глаз, полных любви, — Ханси, — очень тихо и нежно обнимает меня за шею, — я хочу тебе что-то сказать, мне так трудно, когда ты закрываешь глаза и сидишь погруженный в себя, как будто меня вовсе нет рядом с тобой, но я должна сказать, не могу больше держать это в себе, так бывает с горем, но и со счастьем, видишь, со счастьем, как это… почему ты тогда сказал, что у меня больше никогда не будет от тебя ребенка, а теперь, теперь все-таки получилось, что я… я теперь ношу… ребенка от тебя…

Я слышу какой-то звук, это музыка? Звучит голос, что-то говорит, я ничего не понимаю, не воспринимаю, ведь этого не может быть, это совершенно невозможно, это просто безумие, я задыхаюсь, хочется кричать, у меня будет ребенок, от нее, в ней, у меня ребенок, у меня ребенок, у меня ребенок… Грета!!!

— Что с тобой? Ты меня боишься? У тебя такое лицо… ты что, не рад?

Любовь может, я, теперь человек, это, это, вон там вот, любовь может, через пропасть, вон туда…

— Грета!

— Ты… — она ликует, ее голос дрожит, и смеется, и ломается, и скачет, как мой, — да отпусти же меня, твои руки, я так не могу дышать, сколько же в тебе силы, я задохнусь…

— Вечно, вечно, — потрясенно бормочу я, целую ее в губы, а из глаз ручьем льются слезы, теперь все хорошо, все-таки вышло солнце, все-таки счастье, всему настает конец, теперь ничего не может случиться, она перекинула мост, через всё, сильнее всего, теперь я включен в цепочку живых, теперь ничего не может случиться?!

Я снова хватаю ее в объятия, в моих глазах твердый и жгучий вопрос, она отклоняет голову, смотрит на меня, глубоко и серьезно, губы — ее ответ.

Теперь начинается жизнь. Любовь преодолевает жизнь, все хорошо, все хорошо…

Она уже устала, ей нужно прилечь, да, пожалуй, это чересчур, я несу ее на диван, она противится, на ее губах трогательная улыбка, она не хочет спать, я глажу ее волосы, кладу ладонь ей на веки, наконец она поддается, спит? я очень осторожно убираю руку, сижу рядом с ней, тоже закрываю глаза, я счастлив, в ушах звучит мелодия, я не могу ее узнать, время бежит, бежит неслышно, нужно удержать каждую секунду, большие часы тикают и тикают, взводятся для боя, который час, четыре гулких удара, четыре удара, я машинально считаю их, поначалу они звучат где-то снаружи, потом постепенно просачиваются в меня, что-то начинает жечь, да, четыре часа, не надо ли мне что-то сделать, Бусси, надо идти к ней, разве я ей не обещал, как будто вечность прошла, а было только вчера, какое мне теперь дело до нее, мое место здесь, но она будет ждать, она нарядилась и завила локоны, наверное, ее глаза уже смотрят на окно, очень темные и полные тоски, ее губы, и голова немного наклонена, как я ненавижу ее, надо было ее вышвырнуть, как мусор, на суде она тоже была? но какая разница, абсолютно все равно, мое место здесь, моя святыня, я уже здесь, в этом теле, расту, из нее и меня, мы носим в себе миллиарды себя, и один из них теперь растет в ее лоне и станет человеком, другим человеком, но все же то, что было мной, теперь стало чем-то другим, и я сам такой, из двух других, нужно преклонять колени, перед каждой беременной женщиной снимать шляпу, так близко, так видимо все это чудо, нам не нужны небеса, Бог был и остается на земле, Царствие Небесное всегда на земле. Что ж, надо сходить, в последний раз, возьму с собой Нерона, я скоро вернусь, когда она проснется, я уже вернусь, она даже не заметит моего отсутствия.

Я мысленно целую ее лоб, глаза и руки, никак не могу уйти, сердце опять стучит, почему опять вернулась вся эта тревога, когда я вернусь, снова все будет хорошо, я крадусь на цыпочках, тихо открываю дверь, еще раз оборачиваюсь, образ спящей отпечатывается глубоко в моей душе, не улыбается ли она, во мне тоска, внезапная несказанная боль, я опять хочу вернуться, хочу остаться, наконец отрываюсь, закрываю дверь, освобождаю собаку и выхожу.

Дождь перестал, кое-где в лужах отражается яркий свет, я иду вдоль канала, воздух приятно теплый, по воде плывут утята, они еще почти не утратили форму яиц, топорщатся желтые, серые и коричневые перышки, они тоненько пищат вокруг матери, притягивающей их своей гравитацией, гребут маленькими лапками в большом грязном водоеме, суют в воду клювики, ловят что-то, они в хорошем настроении, со стороны моста им навстречу движется широкая плоскодонка, мужчина упирается длинным шестом в дно и толкает посудину вперед, лицо его пылает красным на солнце, на корме у руля стоит молодая женщина в голубой косынке на светлых волосах, она что-то кричит мужчине, из маленькой трубы каюты поднимается тонкий голубой дымок, испуганные уточки метнулись влево, откуда они знают, когда научились, мне вспоминается амеба в лаборатории, ее тело видит, слышит, питается, мерзнет, размножается и двигается, все в одном, у нее нет глаз, нет ушей, нет кожи, нет рта, нет сердца, она все вместе, все заключено в одном, подвижная жизнь, вот таким надо быть, такой я и есть, но остальные — нет, даже женщины, только Грета, потому она и способна на все это, потому все и преодолевает, она живет, и смеется, и плачет, и любит, сейчас она лежит на диване и видит сны, мне надо поторопиться, что же я здесь стою, скорее, чтобы вернуться домой, хочу подарить ей большой букет цветов, цветы тоже такие, живут красками и ароматом, потом налетает ветер и подхватывает семя, оно где-нибудь падает, и цветы цветут дальше.

Теперь я иду скорым шагом, у меня больше нет времени, пересекаю Лютцовплац, на углу цветочная лавка, я захожу, покупаю три больших огненных лилии, они у меня в руке как три кровавых дротика, я в метро, я иду по мертво-каменным улицам Шёнеберга, у дома на Прагер-штрассе я останавливаюсь, мне незнаком этот дом, пес лезет с поджатым хвостом вперед по лестнице, на каждой площадке он оборачивается на меня, в его движениях есть что-то подстерегающее, коварное, может, я это сам придумываю, перед дверью на третьем этаже он замирает и виляет хвостом, я звоню, открывает служанка, я в передней, она видит пса, на лице сомнение:

— Собака… может, ей лучше подождать снаружи?

— Нет, она войдет.

Мой голос раздражен, какое дело прислуге, где останется пес, если он что-то испачкает, она обязана это очистить, для того она и нужна, хочет, чтобы поменьше работы было, другим тоже приходится работать, тяжело и несправедливо, такова жизнь, помогать конюху таскать навоз из конюшни, жена ревнует, а муж едет с ней в город, в темный переулок, не задавая вопросов, швыряет ее на кровать.

Работать или умереть с голоду, деньги или голод. Во всем этом следует разобраться, человек свободен, но что он делает со своей свободой? А теперь все хорошо?

— Нельзя было прийти еще позже, — обиженно говорит Бусси, надув губки, — но, по крайней мере, ты не совсем меня забыл и хоть немножко подумал обо мне.

Она хватает лилии, я машинально, рассеянно не отпускаю их, я же не для того их… это для другого, зачем же их я купил?

— В чем дело? Ты не хочешь их мне дарить? Вцепился, словно навечно, — удивляется она.

— Нет, нет, я хотел только… я… ищу, куда их поставить, вазу…

— Давай, уж я как-нибудь найду сама, или принеси вазу из спальни, ту хрустальную на серебряном основании, надеюсь, ты еще не все позабыл, но будь осторожен, я пока заварю чай, ты ведь наверняка захочешь чаю, хотя куда мне тягаться с Гретой…

Мне ужасно не по себе, тень ползет по моей душе, я отдаю ей цветы, темные пылающие стрелы, пронзающие сердце Девы Марии, я неуверенно поворачиваюсь и делаю несколько шагов к двери, вдруг она прямо у меня за спиной, голова к голове, ее волосы на моем виске:

— На этом твой визит окончен?

Голос у нее туманный, темный и мягкий, как ее глаза, бледная голова преданно склонена набок, на ней шелковое платье бронзового цвета, шея, плечи обнажены, кожа белая и гладкая, я наклоняю голову, целую ее в эту прохладную, округлую слоновую кость, ее тело дрожит, она хватает мою голову белыми руками, ее темные губы:

— Кусай же, сильно, своими белыми зубами, — она жарко дрожит, — как я скучала по ним!

Лилии еще у нее в руках, один цветок упирается в край стола и ломается, я замечаю в ее правом глазу маленькую зелено-золотую точку, ее дыхание обдает жаром мое лицо, вдруг она становится мне совсем чужой, я чувствую странное отвращение, словно случайно, убираю руки с ее тела, что мне здесь нужно, она ничего не заметила, поправляет платье, преданно смотрит на меня, плавит вечно влажными глазами и шепчет:

— Ваза, одна лилия слегка переломилась, ничего страшного, у меня сердце такое же, ты возьмешь его в свои руки и все исправишь.

Я открываю дверь и оказываюсь в соседней комнате, тут сладкий запах духов, у меня кружится голова, на стене над кроватью висит большая картина маслом: обнаженная девушка с книгой в руке, на столешнице белого туалетного столика стоят пузырьки, шкатулки разных цветов и размеров, из слоновой кости, фарфора и хрусталя, рядом с большим овальным зеркалом мерцает ваза, я хочу ее снять, осторожно держу в руках, тут у меня за спиной щелкает, я оборачиваюсь: Нерон запрыгнул на кровать, передними лапами играючи раскрыл широкое покрывало, влажная морда отдирает кусок за куском изысканное кружево, я пугаюсь, хочу броситься к нему, и тут замираю: что я делаю в этой спальне, что я здесь забыл, чего от меня хочет эта женщина, это же просто смешно, пусть оставит меня в покое! Вдруг меня охватывает странное веселье: вот стою я в этой спальне с хрустальной вазой в руке, пес мой лежит в постели вместо меня и спокойненько грызет ткань, как будто это вкуснейший деликатес, к примеру свиные косточки, я расхохотался, просто не мог больше сдерживаться, Нерон завернулся в покрывало и теперь выглядывает оттуда круглыми удивленными глазами, с красным высунутым языком, на нем будто белый спальный колпак, меня душит небывалый смех, я все забываю, стою, смотрю на пса и хохочу, так что слезы из глаз катятся, хочу вытереть их рукой, и тут ваза выскальзывает и падает, я пытаюсь ее поймать, но она разбивается вдребезги.

Входит Бусси, видит меня среди осколков, все еще неудержимо хохочущего, видит собаку на кровати, видит изодранное дорогое покрывало, разбитую вазу на полу, всем телом подается вперед, бросается к собаке, пытается вырвать у нее покрывало, но зверь упрямый, вцепился в него зубами, я все еще стою и смеюсь, ее ярость достигает апогея, лицо вишневое, не в силах совладать с собой, она визжит на меня:

— Ты смеешься, стоишь и смеешься! Мое покрывало, моя ваза! Здесь тебе не окоп!

Волосы ее растрепались, она похожа на фурию, Нерон спрыгнул с кровати, часть покрывала зацепилась за его левую заднюю лапу, он пытается ухватить его пастью, кружится вокруг себя безумным волчком, катается на спине, кверху лапами, врезается в туалетный столик, Бусси взвизгивает, я не успеваю ничего сделать, столик валится на бок вместе с пузырьками, баночками, пудрой, ножницами, флаконами духов, по полу разлетаются осколки, по паркету медленно и широко растекается какая-то зеленая жидкость, пахнет амброй и лавандой.

Пес испуганно замирает и начинает бегать, опустив морду, по разлившимся духам, это уже чересчур, я забываю о смехе, пользуясь моментом, вырываю из его пасти покрывало, и сую его, черное и рваное, в руки Бусси.

Она оставляет мою руку висеть в воздухе и разражается слезами, мне ее жалко, дрожащими руками она поправляет прическу, платье измялось от борьбы с собакой, блузка расстегнута, она плачет, как дитя, я подхожу к ней, потихоньку убираю ее руки от лица, она ничего не хочет знать и рыдая бросается на кровать. Некоторое время я жду, смущенно стою посреди всего этого разгрома и все-таки не могу испытать огорчения, Нерон забился в угол и смотрит на меня, что это за взгляд, он как будто чуть ли не смеется, почему я стою здесь, ведь там столько важных вещей, крайне важно, крайне необходимо, чтобы эта смехотворная ситуация разрешилась, терпение покидает меня, я подхожу к кровати, грубо хватаю Бусси за плечо, мой голос резок и мерзок:

— Я ухожу, мне пора идти.

Она тут же встает, забывает разбитую вазу, разодранные кружева, ее оскорбленная страсть разражается криком, изливается на меня потоком ругательств, я подлый негодяй, жалкий предатель, война сделала меня смехотворной, пошлой, эгоистичной скотиной, может быть, я вообще пьян, она бы не удивилась, если бы я пришел к даме пьяным, с Гретой я бы себе такого не позволил, кто знает, с какими бабами я теперь путаюсь, но она такого не потерпит, да, и вот теперь я могу идти.

Я поворачиваюсь, глубоко вздыхаю, я полон решимости покончить с этим и действительно уйти, она же, видимо, сочла все это комедией, снова бросается в слезы, затыкает себе рот платком, вскакивает, страстно и истерично обнимает меня, заклинает не бросать ее, не оставлять одну сейчас, она снова будет паинькой, в последнее время она такая нервная, потому что я не отвечал на письма, она так ненавидела Грету, может, я и впрямь опять полюбил ее, но это же смешно — сравнивать такую убогую женщину с ней… выглядит она сейчас отвратительно, тушь размазана, на пудре следы от слез, блузка разошлась еще глубже, одна грудь голая, мне противно, я не могу больше выносить сладковатый запах ее духов, целую ей руку, хочу еще что-то сказать, но зачем, меня же это все больше не касается, я уже в дверях. Тут она вдруг перестает рыдать, на мгновение абсолютно застывает, затем неловким движением запахивает блузку на шее, в глазах ее загораются зловещие искры, мягкие губы становятся жесткими и тонкими, она хрипло кричит:

— Ну и катись, катись, ты мне больше не нужен, ты уже давно мне не нужен, иди кайся к своей милой Греточке или найди какую-нибудь бабенку попроще, вот твоя благодарность за всю мою любовь, теперь я все про тебя поняла, и с меня хватит, если бы только мой муж был жив, уж он сказал бы тебе правду в лицо, оскорбляешь беззащитную женщину, бедный мой муж, ты убил его, Боргесу это известно, если бы ты тогда не уехал со мной, когда у него случился аппендицит, ты бы его прооперировал, он бы сейчас был жив, ты подло предал свой врачебный долг, ты прекрасно это понимаешь, я тут не виновата, тебе ни к чему было ехать за мной, милый мой муж, милый мой муж!

Я гляжу на нее как на привидение, кровь отхлынула от щек, тело начинает дрожать, я едва держусь на ногах, она замечает эти перемены, на ее лице отражается мрачный триумф, ее ярость, ее ненависть теперь не знают пределов:

— Да, тебе страшно, я отрекаюсь от тебя, и в этом деле с присягой вчера тоже так было, Боргес сказал, Боргес — человек чести, он умеет обращаться с женщинами, если он что-то говорит, значит, так оно и есть, он гораздо лучше тебя, он разбирается в женщинах, он нежен и тактичен, и он любит меня, он уже давно любит меня, он сам мне признался, ну а ты, ты, изволь удалиться, вместе со своей псиной… я так долго тебя ждала, а ты, ты… Я ненавижу тебя, ты за это поплатишься!

Я оглушен, ничего больше не слышу, неужели это та самая женщина, тот же человек? Где же красота, образование, элегантность, преданность, любовь? Все это лишь видимость, обман, что я здесь делаю, прочь.

Я больше не оглядываюсь, пусть будет так, она мерзкая и подлая, прохожу через гостиную, на столике все еще стоит нетронутый чай, бульотка парит, надо бы погасить огонь, вот чай, и его никто не пьет, его придется вылить, вообще-то очень смешно, все это смешно, не ожидал такого от Нерона, как ему это в голову взбрело, он как человек, ходит как я, мы поднимаемся в какую-то квартиру, а потом выходим на улицу, человек все время поднимается и спускается по лестницам, а между лестницами идет по улице, так уже было однажды, где-то стоит у окна человек и зовет, все время зовет, и кто-то заходит с улицы, я захожу и поднимаюсь по лестнице, лестницы все время разные: широкие, светлые и радостные или узкие, тесные и мрачные, ведущие к нищете и смерти.

За мной захлопывается дверь подъезда, что-то произошло, что-то улажено, это тоже был долг, сейчас я наконец действительно исполнил свой долг, а вообще, а вообще нет? она ненавидит меня, угрожает, что она может сделать, она как клоп, хочет укусить, раздавишь ее — и вылезет желчь.

Еще и лилии у нее остались, я их совсем не для нее покупал, сломала одну, казалось, будто они в крови, пусть он поостережется, пусть они все поостерегутся, надо было купить белые, лилии должны быть белые, это похоронные цветы.

Я крайне подавлен, все напряжение прошло, теперь я свободен, но я опустошен, что толку от одной свободы, нужно заставить ее расцвести, освобождение еще не счастье, надо было пойти за той девушкой, тогда бы я знал дорогу к ней, мог бы ее проводить и помочь и помогать дальше… я знал бы дорогу.

А так я брожу теперь по улицам, разве не было у меня цели, разве не было уже все хорошо, включен в ряды живых, да, я хочу домой, сколько ты ждала, четыре дня смотрела в окно и все ждала, в конце концов отодвинула стул и не плакала, нет, ни слезинки. Ох, я так переполнен тоской, у матери есть ребенок, включен в ряды живых, потом мать умирает, а ее голос ищет и зовет, ищет и зовет… пока ее не найдут.

Уже темно, на улице сумерки, из домов, из контор, из магазинов устремляются люди, зажигаются первые фонари, они еще маленькие, желтые и круглые, словно для себя, весь свет исходит снизу, от серебряного асфальта, наверху дома в серо-фиолетовой тени, мне кажется, будто я иду по открытому тоннелю, воздух теплый, воздух усталый, люди идут словно ссутулившись, вот я на Потсдамер-плац, меняются сигнальные таблички, людской поток останавливается и течет дальше, я иду в толпе, через площадь, вот я на вокзале, иду к стойке, держу в руке билет, поднимаюсь по широкой лестнице, здесь много людей, они несут в чемоданах свое имущество, на лицах возбуждение, я иду один, я один, сам по себе, как под тяжелым колоколом, у ограждения люди столпились в темную кучку, барьер падает, толпа сбивается и просачивается через узкое горлышко, они ругаются, смеются, теперь они свободны, бегут с чемоданами, с коробками и тростями, тащат груз и все равно будто вприпрыжку по перрону, я медленно иду между ними, стою у вагона, отчужденно смотрю на них, как они неловко, полубоком, протискивают себя и багаж в вагон, я тоже медленно вхожу, внутри тоже беготня, спешка, столкновения в узком проходе, наконец-то, наконец-то нашли купе, нашли место, кладут багаж на сетку наверху, опускают окно, ведь нужно впустить воздух после всего этого, а внутри он как будто стоит, спертый, душный и словно запылен тысячелетиями.

Я занимаю свое место в углу, место у окна, Нерон ложится у моих ног, я разрешаю ему запрыгнуть на сиденье, опять выхожу из вагона, иду по перрону, будто что-то забыл, делаю вид, что хочу выйти за ограждение, вернуться в город, может, я просто заблудился, смотрю на большие, тускло освещенные часы, еще пять минут, поднимаю глаза к большому своду крыши, в пространстве тут и там отдельные пятна желтого света, смотрю через большую арку, дорога уходит в ночь, там огни наверху и внизу, золотые, красные и зеленые, на мгновение закрываю глаза, во мне странный гул, я слышу возбужденное дыхание локомотива, маленькая тележка с багажом, легко, тихо и беспокойно позвякивая, прокатывается сама собой прямо у моих ног, чей-то голос протяжно выкрикивает: “Cakes… «Сиеста», ночной отдых”, — будто магометанин призывает на молитву, еще две минуты, человеческая масса потянулась к поезду, кричат “Посадка!”, опускаются окна, оттуда высовываются головы отъезжающих, смотрят вниз на поднятые головы провожающих, по дуге между ними, как по мостику, еще переходят слова, я стою один у своего окна, кто будет со мной говорить, мне некому и нечего сказать, поезд трогается, выскальзывает из-под крыши, еще немного тянет за собой машущих, плачущих, кричащих людей и словно выбирается из темной оболочки, упруго покачивается на нескольких стрелках, редеют золотые и красные огни, пролетают мимо две ярко освещенные пригородные станции, пригородный поезд на соседнем пути пытается ехать наперегонки, но быстро сдается, я вижу людей в освещенных купе за стеклами, маленький пыхтящий паровозик, из трубы в красном зареве летят вверх золотые искры, наконец полная темнота, лишь несколько фонарей еще проносятся мимо, дальше путь свободен, путь в ночной простор.

Я возвращаюсь на свое место, Нерон снова ложится под сиденье, вскоре я закрываю глаза, тут как в комнатке, комнатка едет по местности, жарко, под потолком горит круглая электрическая лампа.

Напротив меня сидит девушка, пряди прямых светлых волос обрамляют бледное усталое лицо, на ней ветровка, нежные ступни в грубых коричневых сапогах, рядом с ней на серой сидушке пожилая дама, возможно учительница, морщинистые щеки втягивают воздух, она не торопясь надела очки и углубилась в чтение книги, в купе еще трое мужчин, один снял пиджак, жилет расстегнут, сменил сапоги на домашние туфли, видны его серые шерстяные носки.

Вскоре заходит проводник и проверяет билеты, один из пассажиров сойдет уже через три часа, другой господин и пожилая дама — около полуночи. Некоторое время я сижу и смотрю в окно, на темный пейзаж, сквозняк холодит мою правую щеку, я отклоняюсь назад, во мне странная тревога, человек в другом углу зажег толстую сигару, едкий синий дым тяжело поднимается к потолку, его сосед сложил руки на животе и, похоже, уже спит, я пробираюсь через шесть ног, отодвигаю прозрачную дверь и снова оказываюсь в коридоре, иду против движения поезда, заглядываю в разные купе, люди за стеклами напоминают товары в витрине, я слышу приглушенные разговоры, в соседнем уже темно, там все спят, я возвращаюсь в свое купе, девушка встала с лавки и высунула голову в окно, я встаю рядом с ней, мы разговариваем, у нее десять дней отпуска, хочет подняться в горы, мы вместе смотрим вдаль, говорим о звездах над нами, о ее работе, ее матери, о судьбах людей, которые еще не спят в деревенских домах с одиноким светом, мы уже совсем не в купе, высунули головы в ночь и забыли о людях за спиной, мы летим все дальше, проскальзывают мимо вокзалы с фонарями, другой поезд, огни пляшут у нас перед глазами золотой змейкой, потом снова только широкая равнина и наш разговор в ночи.

Уже глубоко за полночь, мы оба устали, кроме нас в купе только один человек, он снял обувь и вытянулся на жесткой деревянной лавке, мы поднимаем окно, вдруг мы снова в тепле, в комнате, я прошу ее ложиться, она в нерешительности смотрит на меня голубыми прозрачными глазами, мне очень больно, кого она мне напоминает, я стелю ей на лавку мое одеяло и сажусь в углу, она лежит рядом со мной, ее голова у меня на коленях, маленькая прядка светлых волос выбилась на лицо, глаза закрыты, длинные темные ресницы дрожат, на бледном лице улыбка, но ведь мне все это знакомо, но ведь мне все это знакомо, я не могу уснуть, глаза жжет, во лбу тупая боль, деревянная стенка жестко давит на висок, из соседнего купе слышится приглушенный разговор, мужчина храпит, его рот открыт, нос острый и необычно белый, у меня на коленях покоится светлая голова незнакомой девушки, она улыбается, полная тишина, за окном летит мимо ландшафт, по лбу мужчины медленно ползает муха.

Наверное, я в конце концов тоже заснул, теперь в купе светло, снаружи еще спит холмистая местность в голубоватой дымке, моя рука лежит на чем-то мягком, это Нерон, наверное, ночью он спрыгнул с лавки напротив, что его вдруг так потянуло ко мне, неужели он перестал меня ненавидеть. “Нерон”, — зову я совсем тихо, еще в полусне, его морда лежит у меня на колене, хвост виляет, он смотрит на меня грустно и вопросительно, его теплый язык лижет мне руки. Я растроганно глажу его шерсть, сейчас я почти счастлив, этот пес снова любит меня, почему он теперь меня любит, а прежде ненавидел, я опять закрываю глаза, сплю глубоко и крепко.

Мы скоро приедем, я помогаю девушке достать чемодан из сетки, теперь она выглядит ужасно и серо, мужчина надевает обувь на серые носки, поезд останавливается, мы на вокзале. Я выхожу за ограждение, иду вверх по Кайзерштрассе к Россмаркту, пес жмется ко мне, словно боится чего-то, я сворачиваю направо в узкие переулки, у меня такое чувство, будто меня что-то влечет, я иду вслепую, мне все кажется знакомым и в то же время бесконечно чужим, и вообще-то я совсем не хочу сюда, мне надо быть совсем в другом месте, она лежит на диване и спит, прежде чем она проснется, я уже вернусь, я буду с ней.

Вот я стою перед старинной церковью, хожу кругами, у этих домов я уже был, когда-то, может, я возвращаюсь к вокзалу, ведь нет никакого смысла бродить по этим узким переулкам, пес тоже выглядит уставшим, он идет все медленнее и наконец отстает, вертит головой во все стороны, на углу сидит бабуля и ест на солнышке свой скудный завтрак, пес останавливается, виляет хвостом, старушка просияла, маленькие старые ручки гладят и похлопывают по бурой шерсти, она жует, с трудом отрывает кусок своего хлеба и протягивает ему, он жадно проглатывает и ложится перед ее прилавочком, кладет голову на лапы, бабка наклоняется к нему, такое впечатление, что они общаются, я зову его свистом, он лежит как ни в чем не бывало, придется вернуться за ним, на лотке разложены мыло, сигареты, разноцветные склянки, я покупаю у старушки несколько сигарет, она делает книксен, хихикает и предлагает: “Для такой красивой собаки, может, ошейник, зеленый или коричневый”. Я беру их тоже, оба, расплачиваюсь, Нерон неохотно встает, потягивается на солнце, странствие начинается заново, теперь я на торговой улице Цайль, подходят первые покупатели, я захожу в несколько лавок, рассматриваю товары и выхожу, в который раз поворачиваю направо, в маленьком переулке булочная, вхожу, звенит колокольчик на двери, звенит серебристо и звонко и не хочет затихать, в корзине свежие булочки, на гладком белом фарфоре пироги и торты. Я перегибаюсь через прилавок, беру одну булку и разламываю ее.

— У нас не разрешено самообслуживание, — говорит низенький кудрявый продавец с важными вскинутыми бровями.

— Сперва сними фартук, когда выходишь к прилавку, — отвечаю я, — а булочки-то опять клеклые.

Парень на миг остолбенел, смутился, покраснел, наконец опять вошел в роль и упрямо повторяет:

— Это запрещено, хозяин запрещает самостоятельно брать товар через прилавок.

Я успокоен, не могу сдержать улыбки, вежливо прошу кусок пирога, говорю, что он удался, вкусный, и спрашиваю:

— Твой нынешний хозяин добр к тебе? Многое поменял?

Парень разговорился: нет, мастер оставил все как было, только хочет сделать еще пристройку сзади, может, в будущем году, но вообще-то он скупой, прежний хозяин был куда щедрее и жалованье больше платил, только уж больно честолюбивый и вспыльчивый был, ух, бывало…

— Но ты его любил?

Очень любил, а ведь уже год прошел, как его не стало, знал ли я его? Нет-нет, ну да ладно, сколько за пирог?

Я расплачиваюсь, даю ему втрое больше, он удивленно смотрит на меня, а я уже снаружи, опять на улице, закрываю глаза, чувствую, будто кто-то зовет меня по имени, иду с закрытыми глазами, стало прохладнее: я зашел в тень, стою в какой-то подворотне, слева вьется старинная деревянная лестница, свистом зову собаку, не приходит, возвращаюсь на улицу, пес опять разлегся на солнце, зову его по имени, он упирается, с места не сдвинешь, ударить его, что ли, зачем, он хочет побыть на солнце, так пусть остается на солнце, я опять иду в тень, поднимаюсь по скрипучей лестнице, такое чувство, будто на душе у меня лежит тяжелое черное полотно, я едва могу дышать, во мне безмерный страх, больше не могу сделать ни шагу вперед, неподвижно стою в темноте, передо мной высится деревянная дверь, она не заперта, только прикрыта, я не решаюсь постучать, меня словно парализовало, наконец прикладываю к двери ухо, там что-то происходит, что-то важное, я должен поспешить, но у меня нет сил, я слышу стоны и шумное дыхание, перемежаемые тихим плачем, низкий мужской голос говорит серьезно и деловито, слышу плеск воды, потом ничего, кроме стонов, я хочу отойти, я же не вор, развернуться, убежать, тут дверь открывается наружу, выходит мужчина, с маленьким чемоданчиком, поправляет очки и вполголоса говорит в комнату:

— Я иду в клинику, если что-нибудь случится, пошлите за мной! Будьте благоразумны и не допускайте никакого волнения, категорически никакого волнения!

Ответа нет, он спускается по лестнице, проходит мимо меня, я стою в тени, он, похоже, не видит меня, мне кажется, я должен закричать, я не могу больше медлить, надо войти, там кто-то лежит на диване и ждет меня, с закрытыми глазами, а когда она проснется, я уже вернусь, буду стоять возле нее, и она совсем не заметит, что я уходил.

Я стою на пороге, вижу маленькую светлую комнатку, маленькую мансарду, свет бьет мне в глаза, я так долго стоял в темноте, что поначалу ничего больше не вижу, только слышу негромкий возглас и затем глухой стук, я прохожу широким шагом в тот угол, на полу лежит девушка и стонет, упала мимо стула, я опускаюсь на колени рядом с ней, она открывает глаза, дрожит всем телом, большие глаза в ужасе смотрят на меня.

— Теперь нет, — лепечет она, едва слышно, мучительно извиваясь, — теперь вы не можете ничего мне сделать, меня оправдали, решение вступило в силу, его нельзя отменить, возможно, вы ошиблись, это возможно, конечно, вы ошиблись, но теперь, теперь… мне понадобятся все силы, если там внутри… когда она поправится, тогда приходите, тогда мне все равно, тогда я буду ко всему готова, что захотите, я расскажу, что хотите, тогда мне будет и помереть не страшно, только не сейчас, не сейчас, я сама хочу во всем признаться, это так ужасно, я его так ненавидела, у меня руки сами ему в горло вцепились, сдавила так, что у него глаза выкатились, сильнее, сильнее, впилась зубами ему в глотку, все глубже и глубже, пальцы вонзались в кожу, кровь текла, он хрипел все сильнее, мышцы на шее напрягались, я не отпускала, пока он не затих, я не понимала, что делаю. Собака откуда-то взялась, не знаю, что за собака, все обнюхивала меня, еще внизу у входа, а потом вдруг здесь, в комнате, потом тихонько выбежала, может, это дьявол был, может… Вот вы все и узнали, я убийца, вы спасли меня, делайте со мной теперь что хотите, мне все равно, для меня в жизни больше нет смысла, но сейчас мне надо жить, сейчас я еще не готова, сейчас мне надо жить, надо жить…

— Эмхен, — говорю ей на ухо, не дыша, — Эмхен, что ты такое говоришь, я же не за этим пришел, ведь теперь все хорошо, я пришел, чтобы… там внутри мать, да?

Она встает, ее глаза неподвижны, она искоса боязливо смотрит на меня, лицо совсем белое, прижимает платок ко рту, голос дрожит:

— Вы ничего мне не сделаете, нет, вы добры ко мне, вы помогли мне, почему вы мне помогли, почему вы так добры ко мне?

— В той комнате мама, да?..

— Да, мама, она очень больна, я не знаю, только что доктор приходил, он говорит, какое-то латинское название сказал, он… вы хотите к ней, вы хотите… откуда же вы знаете…

— Она меня позвала.

— Мама? Когда? Через кого?

— Давно уже, давно, больше года назад, — отвечаю я и опять закрываю глаза.

Она делает шаг назад, на ее лице снова ужас, растерянность, тревога, видно, что она мне не верит:

— Не играйте с нами… Бог не может меня так наказать, если вам хоть что-то свято, вы же врач, вы были добры ко мне. Помогите же, спасите ее, почему вы были добры ко мне, а теперь хотите бросить меня?..

— Идем, — говорю я и вместо ответа хватаю ее холодную ладонь. На пороге я останавливаюсь, кладу руку ей на плечо, голос мой тоже дрожит от волнения, я с трудом выговариваю слова: — Эмхен, доверься мне, поверь, не спрашивай ничего, пусти меня туда одного, и если уже нельзя помочь, если она правда… умрет…

Я больше не могу говорить, голос меня подводит, я не жду ответа, уже не смотрю ей в лицо, я почти не осознаю, что она стоит рядом, шаг за шагом вхожу в комнату, закрываю за собой дверь, будто опускаю могильную плиту, теперь я посреди комнаты, маленькое окошко открыто, играет шарманка, на полу золотые солнечные пятнышки, они прямо на моем пути, я должен по ним пройти своими грубыми ногами, это все равно что осквернить святыню, я на святой земле, передо мной стоит кровать, там в углу кто-то дышит, дышит сипло и тяжело, борются легкие, мучается сердце, умирает человек…

Мама…

Да, теперь я у кровати, опускаюсь на колени, здесь мир кончается, мои руки на белом одеяле, беру ее за руки, ах, эти седые волосы и бледное лицо, руки, которые искали, волосы, выцветшие от ожидания, забот и нужды!

Я хватаю подушки и подкладываю их под свистящую грудь, приподнимаю несчастное, маленькое, стонущее тельце, чтобы ему было удобно и мягко, смачиваю высохший платок, чтобы охладить морщинистый лоб, я же врач, я знаком со страданием и смертью, я же знаю способы, средства облегчения и утешения.

Вот она открывает глаза, веки поднимаются, круглые одурманенные зрачки бегут к потолку, блуждают вокруг, мимо меня, сквозь меня, не видят меня, не видят…

Я наклоняюсь вплотную к ней, обеими руками судорожно хватаюсь за подушку, мое лицо рядом с ее ухом.

— Мама, — рыдаю я, голос подводит, горячие слезы неудержимо текут по щекам и губам, — мама, я здесь, услышь меня, посмотри на меня, ты ждала не напрасно, я так долго был в пути, так долго искал тебя, было очень трудно, все было против меня, я уже совсем не человек, все было вечно в тумане, меня вечно разрывало на части, я же сам себя не узнаю, рядом со мной никого, я же всегда один, я вечно как тень впереди себя и не вижу себя… но ты, ты здесь, всегда была здесь, я все время шел к тебе, ты просто долго спала. Ты лежала здесь, а я замешкался по дороге, но теперь я дома, я здесь, теперь тебе надо открыть глаза и услышать меня, потому что я вернулся, услышь еще раз, только один раз, еще один раз……

Я покрываю ее руки поцелуями, ее лоб поцелуями, он прохладный и влажный, я прижимаюсь ухом к ее сердцу, оно еще тикает, совсем тихо, едва слышно, оно как мерцающий огонек, скоро угаснет, наверху организм еще борется, дышит жестко и болезненно, в груди сильно хрипит, рот открыт, правый уголок губ опустился, кожа на торчащих скулах опадает, нос холодеет и заостряется, я не отступаю, собираю последние силы, она должна меня услышать: “Мама, мама, мама… ” Вдруг глаза опять открываются, они сияют прямо на меня, в них такой блеск, они смотрят сквозь тело, видят меня, меня самого, губы подрагивают, рука хочет подняться, погладить меня по голове, на полпути она падает, дыхание останавливается, мое сердце замирает, наступает жуткая тишина, грудь еще раз вздымается в ужасной схватке, рот искривляется будто в последнем отвращении, глаза опускаются, лицо белеет и холодеет, все кончено.

Я все стою и прислушиваюсь, где она теперь, только что был человек, мама, не пошевелится ли она снова, руки, губы, не скажет ли еще слово… все кончено, все тепло, вся жизнь исчезли, только холодное тело, было что-то — и прошло.

Что же я стою, что я тут делаю, чужой человек, чужая старая женщина лежит холодная и мертвая, я уже не помню, что привело меня сюда, я в какой-то маленькой, старой, гадкой комнатушке, снаружи солнце и воздух, где-то на улице кричит ребенок, интересно отчего, я подхожу к окну, смотрю на людей внизу, Нерон лежит на солнце в окружении мальчишек, шарманщик как раз поднимает инструмент и мартышку на спину и идет к соседнему дому, я закрываю окно, опускаю белые шторы, в комнате стало серо и тенисто, полная тишина, я еще раз подхожу к кровати: ничего не изменилось, мертвый человек, бедная старая женщина, я ничем не мог ей помочь.

— Ну как там? — боязливый шепот из соседней комнаты. — Есть надежда, вы считаете…

— Она только что умерла, — говорю я, — вам надо позвать врача, который лечил больную.

Она с криком вбегает в комнату, с криком припадает к кровати, я при этом стою неподвижно, печально, когда люди умирают, но это всех нас ждет.

Я поднимаю плачущую, она совершенно сломлена, висит в моих руках, я машинально глажу ее по волосам, как несчастны люди, как несчастен я сам!

Что поделать, я не могу ей помочь, отпускаю ее, кладу на старый камин несколько банкнот, не оглядываясь иду к двери и выхожу на солнце.

Свищу Нерону, он радостно вскакивает, виляет хвостом, светит солнце, светит солнце, но я его не чувствую, встречные прохожие смотрят мимо меня, никто не знает, где я был, никто не знает, что в такую рань я уже видел покойницу, они все очень заняты, зачем они так спешат, однажды они тоже будут лежать в комнате, и солнечные пятнышки на полу растворятся в тени.

Внутри у меня полная тишина, нет ни скорби, ни радости, ни солнца, ни страдания, я лишь бесконечно устал, все напрасно, все было напрасно, я тут иду, а наверху в маленькой комнатке на белой постели лежит старушка, я тоже хотел бы где-нибудь лежать, чтобы кто-нибудь подбежал ко мне и упал на колени у моей кровати, но рядом встанет незнакомец и скажет: “Печально, когда люди умирают, но это всех нас ждет”.

Куда я иду, следы за мной стираются, голос за мной улетучивается, за мной тишина, канат оторвался ото дна, теперь я дрейфую, то туда, то сюда, я ничего больше не хочу, ничего больше не ищу, хочу лишь в тот край, где я упокоюсь, в ту землю, что осенит меня миром……

На запад, на запад, куда я хочу, я снова сижу в поезде, граница давно осталась позади, куда, это французская форма, французские деревни, все места в купе заняты, мне в ухо бьет речь на чужом языке, окно открыто, я ничего не вижу, ничего не слышу, люди садятся и выходят, мы едем по узкой долине вдоль реки, едем мимо зеленых холмов, среди широких полей, проезжаем маленькие живописные городки… я ничего не вижу, сижу в своем углу, как в могиле, иду по широким подземным залам, потолок низкий и давящий, это убежище, если полетят мины, над нами земля, шаги одиноко отдаются эхом от влажных каменных стен, здесь синий сумрак, свет устало падает осколками из нескольких трещин в стене, здесь покойники, все покойники, я пробираюсь на ощупь от гроба к гробу, стучу по каждой крышке, наклоняюсь, чтобы прочесть каждое имя, в руке у меня маленькая свеча, маленький огонек трепещет и колышется, от стен струится ледяной холод, я не могу прочитать имен, в них не хватает букв, они раскрошились от времени, поросли травой, стерлись, развеялись, мне некогда стоять на месте, я иду все дальше, не останавливаясь, все дальше, ноги уже изранены, уши оглохли от однообразного звука шагов, мое одеяние опадает листвой, теперь я голый, кожа моя — одни лишь корки и струпья, они тоже отпадают, как и мозг, мышцы и нервы, диафрагма и кишечник, только сердце остается, трепещет, маленькое красное пламя, ищет и наклоняется, ищет и ищет, бьется и бьется, хочет только отдохнуть, отдохнуть наконец, но не может, и все же оно так устало, так устало……

Я что, уснул среди дня? Окно открыто, я не смотрю в него, все великолепие пейзажа, великолепие цветущей земли, великолепие благословенных пашен проходит мимо меня, я не вижу ничего этого, все это не для меня, это великолепие пожнут другие, его и посеяли другие, я им не завидую, я никому не завидую, может быть, раньше завидовал, но теперь это в прошлом, каждый несет свою судьбу, никто не счастлив, и мертвых тоже не надо искушать, есть свободная воля, она встает на дыбы, хочет выскочить из своей рамки, из самой себя, хочет переломить свою судьбу, хочет сама стать богом, хочет преодолеть землю, горе, тело и гроб — и все равно падает, держит сама себя и не может от себя уйти, что-то вздымается против воли, хватает ее руками, она валится назад и наконец задыхается.

Я уже сплю? Я так тоскую и сам не знаю, о чем, я хочу проснуться, хочу увидеть свою жизнь, до самого конца, я прыгнул в какой-то поток и теперь должен плыть, пока он не вынесет меня на берег, все мы сидим в этом поезде, жизнь скользит мимо, как пейзаж за окном, с холмами, полями, городами и людьми, но мы-то все время сидели на своем месте, в своем углу, и смотрели в пустоту перед собой, все то же дерево давит нам в спину до боли, все та же лавка напротив, все тот же человек сидит рядом с нами, все та же другая маска, и только однажды поезд остановится, мы наконец встанем и сможем выйти, и поездка закончится.

Где же я, за окном уже смеркается, ландшафт изменился: обвалившиеся церкви, разрушенные деревни, одни руины… здесь земля рассечена траншеей, здесь валяется колючая проволока, трухлявые доски и бревна, здесь текла кровь, здесь бушевали смерть, ад и безумие, здесь люди сидели под землей, как кроты, подстерегали друг друга и кромсали на куски, здесь не осталось ни одного дерева, листва облетела и засохла, стволы стоят голые и черные, здесь не осталось ни одного дома, не погребенного под криком, участью и горем, здесь воздух дрожал от ужаса рвущихся мин, где-то здесь сидел и я сам, кто, я, кто, да что же это, где же я, поезд остановился, путь окончен?

Да, я иду по земле, по грунту, да, я поднимаюсь на высоты, это Верден, высоты Дуомона, я выхожу из разбомбленного города, повсюду стоят леса, везде идет стройка, строят новые стены, новые здания, они еще желтые и голые, я этого не вижу, мне все равно, я только слышу жалобные стоны вокруг этого города, огненный пояс вокруг этого города, только слышу жалобные стоны мертвецов: здесь горел мир, здесь миллионы обуглились и истекли кровью, здесь лежат наши братья, здесь лежит Европа, здесь лежит человечество, здесь и я, здесь лежу я, лежит моя жизнь, здесь могилы, могилы, могилы, крест к кресту, земля к земле, черные кресты немцев, белые кресты французов, черные камни, белые камни, кто играл в эту игру, кто вытягивал камни ход за ходом, мы можем поменяться камнями, кто же этот бог, что гнет наши жизни — против нас: вот дорога поднимается в гору, по ней везли пушки, по ней поступала вода жаждущим и превращалась в кровь, по ней поднималась жизнь и возвращалась смертью, вот я и на холмах, здесь больше не растет трава, ничто не зеленеет и не кустится, все серое, все гладко выбрито, ветра нет, ни дуновения, штиль, окончательная тишина, внизу Флёри, внизу была Флёри, деревня, были белые домики, была жизнь, было тепло, была судьба, была любовь, где же Флёри, стоит указатель “Флёри” — вот это теперь Флёри: могилы, земля, прах. Наверху форт Дуомон, на вершине холма лежит разорванный бетон, разорванная земля, орудийные башни, искореженное железо и сталь: здесь пылала смерть, справа и слева, здесь стреляли немцы и стреляли французы, здесь лежат немцы и лежат французы, войны нет, здесь лежат люди, врага нет, государств нет, судеб нет, ни различий, ни офицеров, ни богачей, ни рабочих, ни подлецов: мы голые, голые, мы голые смертные люди.

Смеркается, я стою наверху, у памятника на склоне, лев, пораженный стрелой, выдыхает свою тяжелую мраморную жизнь в песок, что-то темное выглядывает из земли, я наклоняюсь, что-то твердое и хрупкое, вытягиваю, это кусок кожи, ремень от ранца, на нем пятна, давно запекшаяся кровь, год прошел, а здесь еще кровь, я выбрасываю ремень, пес бросается за ним, ах да, пес, он лает и гоняется по кругу, он сильно изменился, еще в поезде стал метаться взад-вперед, с одного места на другое, в коридор, к окну, с поднятым носом, вынюхивает, вне себя от возбуждения, потом возвращается к моему колену, смотрит, о чем-то прося, виляет хвостом, запрыгивает на лавку, прижимается дрожащим телом ко мне, дышит, высунув язык, голова лежит у меня на коленях, глаза закрыты, кажется, будто он плачет, тихонько поскуливает, я глажу его, он утыкается мордой мне под мышку Однако теперь он словно забыл обо мне, я взял его на поводок, он тянет меня по кладбищу, по полю, через ограждения и колючую проволоку, все время нюхает землю, стонет, скулит и лает, он больше не слышит моих команд, огрызается, в пасти пена, я не могу его удержать, он резко вырывается, подпрыгивает и убегает, поводок волочится следом, цепляясь за кочки, пес скрывается в яме, бежит, разбрызгивая воду на дне, он уже далеко, у самого форта, мне придется идти в обход, я потерял его из виду.

Солнце село, постепенно темнеет, постепенно холодает, я все еще иду, задыхаясь, по склонам, глазами к земле, как и пес, больше ползу, чем иду, что же я ищу, просто иду за псом, ищу свою собаку, или ищу человека, а может, я ищу себя, я уже почти ничего не вижу, почти ничего не различаю, спотыкаюсь о стерню, о доски и проволоку, у меня на ноге что-то теплое и липкое, думаю, это моя кровь, она еще теплая, конечно, не может быть чужая, я порезал ногу, это моя кровь, иду все дальше, я совершенно один среди мертвых, теперь уже совсем темно, я боюсь, я, живой, боюсь, испытываю холодный, мерзкий страх, но я не могу уйти, надо найти собаку, почему она убежала, тишина все ужаснее, горло у меня словно перетянуто веревкой, я снова вижу длинный, синий, гулкий коридор, снова, как в бреду, вижу гробы, стучу по каждому, повсюду тянутся тонкие белые нити, белые паучьи ножки, они тонко хрустят, гробы поднимаются, беззвучно сдвигаются друг к другу, начинают кружить вокруг меня, со всех сторон они поднимаются из глубины, земля вскрывается тысячью белых ран, они сочатся, образуется вереница гробов, она тянется от горизонта до горизонта, Верден горит, Верден горит, а мое сердце мечется в темноте, мой огонек мечется и трепещет у каждого гроба, он пляшет и теплится, две точки теплятся в ночи, я спотыкаюсь, моя холодная рука шарит по земле, нащупывает что-то теплое, дрожащее, мягкое, огоньки поворачиваются, заплясали, задвигались, я близок к безумию, хочу закричать… Это собака, это Нерон, теплая плоть, теплое, дышащее тело, он лежит на земле, я вижу только его глаза, я ощупываю его шерсть, ощупываю землю рядом с ним, здесь справа должна быть проволока, рогатка, за ней слуховой окоп, маленький заостренный выступ, все здесь кажется мне знакомым, под этой доской висел телефон, звонил всегда звонко и мелодично, когда ветер дул с той стороны, можно было слушать граммофон, пока его не прострелили, наверняка в нем теперь дырка, жестянка с круглой дыркой, тоже, наверное, здесь лежит, я уже был на этом месте, здесь что-то случилось, неужели вчера, но был день, с той стороны доносился шум, ликующие возгласы, а я, я был одинок, холоден, ветер дул, как сейчас, и два глаза были такие же, светились из ниоткуда, не хотели закрываться, человеческие глаза, я хотел выбраться из темноты, из ночи, из беды, из войны, из нищеты, из одиночества и смерти… Я хочу обратно к музыке, хочу обратно к людям, я заблудился, побежал назад, ничего не повернуть вспять, ничего не удержать, ни жизнь, ни смерть, мне холодно, я хочу в тепло, два огонька глаз смотрят на меня, но это собачьи глаза, вокруг меня тела, тысячи тел в земле, но я хочу к живым, хочу трогать живую кровь, хочу ощущать тепло, хочу прочь отсюда, хочу обратно на свет, я хочу жить… Грета! Грета! Нерон, пойдем, Нерон, зверь, не пялься так на меня, не на что пялиться, почему ты не трогаешься с места, ты пойдешь со мной, я, твой хозяин, приказываю тебе, ты смеешься, хочешь укусить, что ты здесь делаешь, это просто земля, просто кости, просто пыль, когда-то здесь лежал человек, теперь тут холодно, бродит призрак, что мертво, то мертво, кто оценит твою верность, ты идешь или нет, я тебя камнями закидаю, ты не двигаешься, что же это такое, чего он все смотрит и смотрит, мне страшно, я схожу с ума, я один на один с безумным псом, он лежит на мне, лежит у меня на груди, может, он тоже мертв, пусть он сдохнет, пусть лежит здесь до Страшного суда, пусть…

Я ухожу, я бегу со всех ног, спотыкаюсь в пашне и вскакиваю, нога болит, где же дорога, что, если я ее не найду, что, если мне придется провести ночь здесь, посреди ужаса и смерти, оттуда еще доносится вой, как будто ребенок кричит, человек зовет на помощь, мертвые зовут на помощь, мертвые хотят к свету, опять этот жуткий протяжный звук, этот зверь, он один знает, что со мной, он все знает, лучше меня, я его больше не увижу, это был его последний крик, может, его разорвало на куски, может, там возле трупа сидит только его душа и воет, и все-таки он бежит за мной, по пятам, все время за мной по пятам. Нет, я не хочу, пусть остается, пусть остается с мертвыми, может, он сам мертв, может, я сам мертв, призрак, блуждающий между крестов, человек, зверь. Бежать, бежать, прочь отсюда, прочь от меня, к людям, к человеческим глазам, к людям, к Грете, дорога, белый гравий, каменный лев, все каменное, все мертвое, я сам мертв, дорога загибается, теперь вниз, город, огни, теперь голоса, звонки, музыка, дома, улица… я спасен……

Сколько я отсутствовал, несколько часов, несколько дней, лежит ли она еще на диване, спит ли она еще, не следовало мне уходить, может, она ничего и не заметила, нет конечно, все еще спит, а я уже здесь, тихонько держу ее за руку, тикают часы, она открывает глаза, на ее губах играет улыбка: “Я долго спала, ты все время сидел здесь?” — “Да, — солгу я, — да, в комнате тепло, я держал тебя за руку, все время ждал, когда ты откроешь глаза, может, мыслями я блуждал где-то, такое возможно, когда сидишь вот так часами, бывает, что-то привидится, но ты все же всегда была здесь, и я все время сидел здесь, держал тебя за руку и охранял твой сон, и я никогда не уйду, никогда, потому что я люблю тебя, Грета, потому что я люблю тебя”.

Вот я у подъезда, все это было лишь наваждением, жутким кошмаром, все хорошо, я отдохну, погрузившись в ее глаза, я научусь улыбаться, чисто и тихо, как она, я… стану отцом, господи, как же я забыл, возможно ли такое забыть, а если с ней что-нибудь случилось, она была одна, что, если она встала и упала или кто-нибудь пришел, какой-нибудь человек переступил порог, судьба переступила порог… В несколько прыжков я наверху, дергаю звонок, он колеблется и звенит, я прижимаюсь ухом к двери, кажется, я слышу голоса, женский крик, взволнованные шаги, разве не знаю я эти шаги, Грета, нет, мужчина, стекло, сейчас я растопчу его ногами, я дергаю звонок так, что шнурок рвется, почему никто не открывает, колочу в дверь кулаком, наконец приближаются шаги, медленно и тяжело, засов отодвигается, это были мужские шаги, где же старуха, дверь открывается, передо мной — Боргес, с белым лицом, глаза обжигают меня презрением, он стоит у меня на пути, из комнаты раздается резкий крик Бусси: “Если он хочет, впусти его”, — я хватаю Боргеса за плечо, ничего не понимаю, не могу собраться с мыслями, наконец говорю, словно бы отстраненно:

— Почему вы здесь стоите, как вы сюда попали, что вам угодно, где… Грета?

— Внутри.

— Так уйдите же с дороги, — задыхаюсь я, — по какому праву…

— Вы не войдете сюда, эта женщина принадлежит только мне, я позабочусь, чтобы к ней не приближались… преступники.

Я отшатнулся, меня охватывает какое-то ледяное чувство, я смотрю на него совершенно спокойно, как на чужеродный предмет, впервые так, лишь голос едва заметно дрожит, и спрашиваю:

— Где Грета, до вас мне нет дела, я вас не знаю, где Грета?

— Внутри, — повторяет он, и плечо его трясется в судороге, — мы всё знаем, Бусси все рассказала, вы злонамеренно ее оставили, вы клятвопреступник, вы позорно не исполнили свой врачебный долг, вы убийца, я тогда подозревал это, я искал доказательства, Бусси любит меня, она во всем призналась мне, суд выведет вас на чистую воду.

Моя рука хватает его за грудь, он отступает на шаг назад:

— Оставьте, все бесполезно, Бусси меня не интересует, я разыграл перед ней комедию любви, чтобы разоблачить вас, теперь я все знаю, мне этого довольно, я обо всем рассказал Грете, она принадлежит мне, я люблю только ее, она все знает, от волнения она потеряла сознание, у нее кровотечение, ребенок, она не хочет растить злодеев, если она умрет, то к лучшему, с убийцей и клятвопреступником ее ничто не связывает.

Кричал ли я, пошла ли кровь из моих глаз, был ли там молоток или просто какой-то брусок, ничего этого я не помню, я почувствовал тяжесть в руке, рука сжалась, замахнулась горячо и высоко и врезала ему прямо в лицо, он рухнул на пол, падение было ужасное, кровь хлынула из левого глаза и левого уха, я переступил его, я у двери, резко толкаю ее, я в комнате, Бусси бледная от страха и кричит, какое мне дело до Бусси, на кровати лежит она, лежит Грета, она умерла?: губы белые, глаза неподвижные, большие, широко раскрытые, смотрят на меня, куда они смотрят, что у меня в руке, я роняю инструмент, он все еще был у меня в руке, он с грохотом падает на пол, я опускаюсь на колени у ее постели, из последних сил она поднимает дрожащую прозрачную руку, она защищается, хочет меня оттолкнуть, нет, нет.

— Грета! — кричу я вне себя. — Это все неправда, я тут ни при чем, ведь я не я, это не я сделал, я не убийца, тогда не был, тогда это сделал другой, меня это не касается, пусть он сам с этим разбирается, я люблю только тебя, этого я убил ради тебя, я тебя не оставлю, ты моя женщина, я ношу его имя, я и сейчас убил, только потому что ношу его имя, потому что он убийца, не я, он клятвопреступник, не я, он преступник, не я, но люблю тебя я, несмотря ни на что, люблю тебя именно я, я из самой своей сердцевины, самой сутью, самой душой, не отталкивай меня, не покидай меня, не теперь, теперь ты знаешь мою тайну, мне не хватало мужества признаться тебе, я трусил, а теперь слишком поздно, теперь человек мертв, это произошло само собой, я не виноват, разве может это понять вот такая тварь, но ты, ты поймешь, ты должна понять, пес все понял с самого начала, спроси его, он один все понял, теперь он тоже мертв, лежит где-то в темноте, он тоже меня простил, он не будет меня ненавидеть, но ты, ты должна жить, я уже столько всего потерял, я все хотел и хотел чего-то, вырваться из себя, не получилось, это несправедливо, я мог бы закричать, почему этот офицер, а тот богач, а я пролетарий, нет, я и то и другое, я образованный, я врач, я требую свою судьбу, требую свое счастье, но и здесь полно страданий, полно мучений, что одно, что другое, оно того не стоит, что я получил, у каждого есть своя жизнь, неважно в какой раме, каждый принимает ее и проживает до дна, в конце концов это всегда лишь часы, лишь один человек, Грета, я не отпускаю тебя, я не могу тебя отпустить, не сейчас, никогда!

Ее кровь текла и текла, две жизни тонули вместе, я ведь был врачом, мог бы, наверное, остановить кровь, но у меня уже не осталось сил, я лишь следил за каждой черточкой ее лица, любит ли она меня еще, верит ли мне, прощает ли меня, один раз ее рука дернулась ко мне, вдруг все показалось таким знакомым, я когда-то видел такую руку, я когда-то был счастлив в тот час, чего же еще ждать, лицо ее все бледнело и бледнело, блеск ее глаз угасал и угасал, по телу пробежала едва заметная дрожь — и все было кончено. Я вышел из комнаты, я не оборачивался, бледная Бусси стояла рядом и хотела меня остановить, опять женщина стояла у кровати, но она была мне чужая, я уже почти не помню ее голоса……

И вот теперь я здесь, господа судьи, делайте со мной что хотите, мне все равно, требуйте чего хотите, только… имя, паспорт, да, он должен быть при мне, он здесь, в кармане, в пиджаке на сердце, чего же вы хотите, почему вы мне не верите, вот он, возьмите, это единственное, что я еще могу отдать, и это… что со мной происходит, что я делаю, разве не седые у меня волосы, кожа не желтеет, я чувствую такую усталость, больше не могу стоять прямо, как будто на меня камни давят, трехпудовый груз, который я больше не могу удержать, это же… земля, я чую землю, я лежу под землей, я задыхаюсь, помогите же мне, я такой дряхлый, я больше не человек, я вообще не здесь, рядом со мной стоят кресты, кресты, земля черная, мины еще прилетят, а я уже давно лежу в земле, я обрел покой, я обрел покой.

Эрих П. Моссе

Взгляд назад

Если память мне не изменяет, это вечно немного сердитый морализатор Ибсен писал:

Жить — это значит все снова

С троллями в сердце бой.

Творить — это суд суровый,

Суд над самим собой[2].

Я не вижу резко очерченных разграничений в этом определении. Будь то писатель или нет, каждый проклят — или благословен — вести бой с призрачными пузырями, поднимающимися из темных бурлящих вод его бессознательного. Фрейд выразил это лучше, более холодно и трезво: критическое “Я” состоит в вечной борьбе с эмоционально-архаическим наследием “Оно”. Привилегия поэта — регистрировать этот процесс. Это душевная инвентаризация, а не судилище. Средневековый запах вины и искупления застоялся в литературных носах XIX столетия. Самое время подумать о дезинфекции. Прокурорские папки и вековая пыль внешних и внутренних судов требуют более совершенной системы вентиляции. Нам, писателям, нужна возможность наконец осмотреться, а не осуждать, обвинять и преследовать. Механизм моральной оценки был некогда изобретен ad majorem dei gloriam[3]. Однако теперь Бог — это мы сами. Сей механизм — трясина, поглощающая сама себя, стерильная, надменная и парализующая. Мы, писатели, выпрыгиваем из этой трясины. Мы пытаемся взглянуть на Солнечную систему sub specie aeternitatis[4]. Мы и Земля случайным образом являемся частью этой системы. Так обязательно ли нам всегда жить с оценками?

Периодически ненадолго останавливаться в суматошном марафоне жизни для душевной идентификации представляется мне целительным и плодотворным. Подобная передышка не повредит наивной радости нашего бытия, а возможно, и усилит ее. Задаваться вопросом “почему?” — это больше, чем приятное времяпрепровождение. Нам нравится играть, но прелесть нашего инфантилизма вынуждена отступить перед тем фактом, что мы, как ни досадно, оставили позади театральные бронзовые ворота в рай вегетативного существования. Тут ничего не поделаешь: мы должны — как и любое растение — вырасти.

Вопрос о том, почему я не живу в Германской Федеративной Республике, никогда всерьез не достигал клеток коры моего мозга. Я слишком увлечен настоящим моментом моего бытия, как оно есть. Возможно, это к лучшему. Возможно, я не могу себе позволить жить рука об руку с прошлым. Слишком болезненным оно было, и рука эта быстро отсохла. Я забываю то, что хочу забыть. Я назвал это явление конструктивным и здоровым неврозом. Нельзя все время таскать с собой весь балласт. Надо выбрасывать за борт то, что мешает, — насколько это возможно. Еще раз повторю: je n’accuse personnel[5].

Психиатрия научила меня понимать, а не судить.

Ну да ладно, по такому особому случаю я связываюсь с моей верной службой вывоза мусора и достаю выцветшие пленки воспоминаний из запыленной коробки. Заправляю их в проектор сознания — и вот они.

Я родился евреем, но чувствовал себя более немецким, чем иные немцы. Я говорил по-немецки, писал по-немецки, чувствовал по-немецки. Мой достойный восхищения брат[6] пал в Первую мировую баварским лейтенантом под Верденом. Во главе своей роты он вызвался пойти в безнадежный дозор, никто из его co-немцев не пожелал к нему присоединиться. В кармане у него нашли письмо со строчкой: “Мы докажем, что не напрасно читали наших немецких классиков”. Нет, не напрасно. Он пал — за немецкую идею.

Мой отец[7] был первым юристом-евреем, занявшим значительную должность: он стал членом верховного суда земли. Его назначение стоило поста министру юстиции. Когда отца должны были перевести в имперский верховный суд, новый министр с циничной откровенностью признался, что не желает повторить судьбу своего предшественника. Разве что отец примет крещение?.. “С удовольствием, — ответил господин тайный советник, — но только в католицизм”. Министр его понял. Отец стал почетным доктором, ординарным почетным профессором университета, членом городского совета и почетным старейшиной Берлина. Все это было гигантским многослойным пластырем на ране, которую я не желал видеть.

Мой дядя[8] основал газету Berliner Tageblatt. Еврейство тут было совершенно ни при чем. Это был орган просвещенной немецкой демократии, он боролся за мир и международное взаимопонимание. Позже, повзрослев, я работал под псевдонимом (Петер Фламм) там, и в издательстве Ullstein, и во всех крупных демократических газетах и журналах. Тень, висевшая надо мной в детстве, развеялась. В гимназии один юный господин из дворянской семьи как-то раз назвал меня жиденком. Я ударил его по белому тестообразному лицу, но точно знаю, что это воспитательное мероприятие не помешало ему впоследствии стать обергруппенфюрером или кем-то вроде того в нацистской иерархии. Меня же этот инцидент никак не задел. Я лучше всех писал сочинения на немецком и был лучшим по христианскому Закону Божию. Потом я стал врачом, и пациенты дружили со мной. Я опубликовал четыре романа, моим читателям и даже некоторым критикам они понравились. Я был на этот счет другого мнения и спросил своего друга Макса Шелера[9], как мне научиться и понять, каким образом тикает человеческий механизм. Он сказал: “Читай Фрейда”. Я прочел Фрейда. Мой друг оказался прав: нужно кое-что знать о рентгеновских снимках души, прежде чем писать другие картины. Так я занялся психиатрией и психоанализом. Это помогало мне, а я помогал другим. Я продолжал писать. Написал несколько пьес, их поставили в полудюжине театров. Я стал завлитом в театрах Франкфурта, Гамбурга и Берлина и режиссером в Касселе. Я говорил, спорил и передавал послания своего сердца и мозга по всем немецким радиостанциям. Пока не пришло то утро, когда все оборвалось. Когда смерть встала рядом и мне пришлось без денег, родины, друзей и языка, побитым и униженным, выбираться из Германии через заднюю дверь. Я был пруссак, вы знаете цвета?[10]

Затемнение. Конец первой части. Дамы и господа, прошу вас не покидать свои места. Это лишь короткий технический перерыв. Коли вы пожелаете выйти и простудиться, я не льщу себе мыслью, что смогу вас отогреть. Во время паузы вас развлечет конферансье. Американцы называют его commentator. Он должен сказать лишь несколько слов: “Я был пруссак, вы знаете цвета?” Но ведь это мы уже знаем, зачем же повторять то, что все равно непонятно… не пожелало быть понятым. Лучше сразу перейдем ко второй части. Я предсказал, что перерыв будет короткий. Я много чего предсказал, но у скольких есть уши, чтобы услышать?

Выход из затемнения. Вот это голос Америки. Вот это прием в свободной Америке. Вот это неожиданное великодушие. Готовность жертвовать и согревать ближнего. Вот это холодная реальность страны доллара, где все бежит, все сразу взвинчивается до гигантомании. Где техника со сталью, стеклом, бетоном и электроникой никак не может задушить молчащие голоса верующей иррациональности. Здесь небоскребы и социальный зуд. И в том и в другом чувствуется одержимость. Одинаково навязчивое, доходящее до утопизма, стремление к безграничной мотильности, которое тянется в небо архитектурой и так же успешно — с головокружительной скоростью — старается одним махом избавиться от всех социальных и этических проблем мира. Это сама жизнь во всех ее оттенках и противоречиях. Жесткая, несентиментальная, материалистская — и все же отнюдь не холодная. Расчетливая — и все же наивная. Часто мелкобуржуазная — и все же с энергичным идеализмом, порой граничащим с донкихотством.

В Нью-Йорке находится Организация Объединенных Наций. Штаб-квартира в стеклянном здании. Очень высоком, там много воздуха и света. И горе тому, кто бросит в него камень! По городу разбросаны кулинарные представительства наций, с не меньшим вкусом, но часто столь же малополезные, как и те, что сидят в стеклянном доме: русские, скандинавские, итальянские, французские, китайские, японские и яванские; а твой желудок — поле битвы.

Все это мой мир. Я хожу по голым улицам и одетым паркам. Иду в порт, там покоятся огромные туши пароходов, что привезли меня сюда из-за моря и каждое лето отвозят обратно, ненадолго. Я стою перед прилавками на Пятой авеню и глазами покупаю все, что понравилось бы жене и ребенку. Дитя мое красиво и смешливо. Я спас его, еще не рожденное, от немецкой моральной катастрофы, и теперь оно гуляет со мной по улицам Нью-Йорка, по паркам, где белки выбегают прямо на тропинку. Она держит меня под руку и владеет редким перстнем, что делает ее приятной Господу и людям[11]. У нее муж-американец, он выглядит так, будто его нарисовал Альбрехт Дюрер, и говорит, помимо литературного английского, на языке, звучащем как немецкий, но это скорее средневерхненемецкий. (Она говорит мне: “Мой сладкий парнишка!”) Она полна упрямых творческих идей, не только для ее издательства — и ее радостное счастье вопиет к небу. И это — а как же иначе — мое счастье тоже.

Жена моя сидит со мной в квартире высоко над парком. Она прошла со мной через все невзгоды и все победы. Из каждого окна мы смотрим на простор. Мы словно в красивом, уютном маяке. Только под нами не океан, а зелень. Осенью она становится красной, пурпурной, оранжевой и лимонной, а за нею видны серые и голубые силуэты высотных зданий. По вечерам они чернеют на фоне пламенеющего заката, а потом появляются тысячи огней и кровавая луна, под нею жужжит самолет, прилетевший из Германии или какой-нибудь другой точки мира. Магия смотрит на тебя со всех сторон — в этом самом реальном городе из всех городов.

Так же и со всем остальным. У одного человека есть мечта снести все эти рассыпающиеся, больные трущобы и на их месте построить гигантский культурный центр: современные здания, окруженные деревьями и цветами, для театра и музыки, для танцев и науки — и целый университет в придачу. Все это строится, еще не все деньги на проект собраны, но вскоре они наперстне из пьесы Г. Э. Лессинга “Натан Мудрый” (1779). ходится: Вашингтон, и штат Нью-Йорк, и город Нью-Йорк, и все их состоятельные граждане бросают свои доллары в общий котел, и через два года появляется величайшее средоточие искусства, науки и красоты, учебных заведений и экспериментальных сцен, оперных и концертных залов — такого еще не видывал мир.

Все это мой мир. Здесь мои друзья и мои враги, и я никогда их не брошу. Я приехал сюда ни с чем. Я потерял все в одночасье — и создал себе все заново своими силами. Я думал: “Do or die“[12]. Я выбрал жизнь. Эту жизнь. Ясная полнота этого нового языка стала моим языком, моим новым богатством. Оно не было дано мне от рождения, и — к сожалению — мне все еще нужно, чтобы кто-то приводил его в порядок. Я сижу между двух стульев и двух континентов. Это бремя меня не сломило. Мой горизонт расширился и прояснился. А я стал сильнее — и благодарнее.

Затемнение. Так много еще надо бы сказать, но пока довольно. Нам не нужен новый фильм. На сцене снова конферансье. Ему угодно лишь кое-что добавить.

После эмиграции я несколько раз приезжал в Германию — как американец. Я участвовал в конгрессе Международного ПЕН-клуба во Франкфурте и выступал с краткой речью по-английски. Мои друзья немилосердно набросились на меня: разве я не немецкий писатель? Да, но еще я член американской делегации. Задумчиво взирал я на руину берлинской Мемориальной церкви кайзера Вильгельма. Я размышлял, почему надо было увековечить этого старого Вилли, если есть новые получше? Я слышал, была дискуссия о том, чтобы добавить к церкви новые архитектурные элементы. Может, трое врат и три придела, подумал я: один в католической традиции, один — в протестантской и один — в иудейской. Такие смешения стилей восхищают нас в средневековых соборах. Их гармоничное сочетание стало бы великим символом, достойным нового времени и нового духа — если последний действительно есть. Я посетил и другие развалины, в том числе человеческие. Стиль их “восстановления” не всегда был в моем вкусе. Меня восхитила сила людей-неваляшек, конструктивное целеполагание, честное сопротивление новому вооружению. Но я с ужасом заметил, что бывшие нацисты заседают на высочайших постах, что рядом с обвиняющей, чувствительной, одаренной молодежью доброй воли все еще бытует бестактное, высокомерное и громкое поведение, что пытается блокировать это развитие. На меня произвели глубокое впечатление вкус, мастерство и творческое остроумие театральной культуры, у меня в голове не укладывалось, как это возможно после прежнего культурного провала. И конечно, я не мог забыть жест того человека, что обнял меня, потому что его “так потряс” мой эфир на радио. Я оценил порыв его души, но, пока тело его прижималось к моему, не мог отделаться от мысли: “И кого же ты убил?”

Я не хотел всего этого говорить. Я стараюсь видеть свет рядом с тенью. Любой свет отбрасывает тень. Я говорю и пишу это с чувством жгучего стыда. Старая любовь все никак не хочет умирать — любовь к немецкой природе и языку. К культуре из прошлого, которое для меня осталось настоящим. К жизни, тесно связанной с друзьями, которыми я восхищался и которых ценил. Иногда в Нью-Йорке я захожу в один из немецких ресторанчиков. Я смеюсь над мещанством, над шумом, пивом и вкуснейшими жареными колбасками. И смеюсь над самим собой. Над смешной тоской и маленькой сентиментальной грустью. Потом я снова иду по ночным улицам сквозь звуки, полные чудес, и каждой звезде желаю спокойной ночи. Пойдем домой! Но где это? You cant go home again[13].

Сентуран Варатараджа[14]

Да-да, я тоже слышал, я тоже слышал

Послесловие к роману Петера Фламма “Я?”

Уста

Хочется говорить, если бы я только мог говорить, все рассказать этой ладони

Уста. Многоточие. Стекло. Пупок. Не я; не я. Не я, а кто-то другой. Земля под Верденом: наверное, была черная. После мин, после окончания грохота, после того как машины опровергли и тело, когда кровь уже было не отличить от почвы, запоздалый человек обращается к своим судьям, покойник — воскрес. Покойник — говорит из моих уст. Его лицо — стало другим. Его имя — осталось на войне. Его жизнь — принадлежит уничтожению, которого он не избежал. Сердце-вина уничтожения первой берет слово: Вы не можете этого понять. Вы думаете, это ведь живой, как иначе, это же человек говорит — или сумасшедший. Я не сумасшедший, не знаю. Но я уже десять лет лежу в земле, тело мое сгнило, мои кости — сизый прах, мое дыхание… нет у меня больше дыхания. Все смолкло. Все прошло. Он рвется — через разбитое зеркало, от края своего рода, внутрь языковой дрожи. Одной рукой, сквозь тело, грязь, липкую кровь, он обратил силу земного притяжения.

Он упал — снизу вверх. Простыню, звавшую его из складки фамилии Беттух, он отложил там. Звезду-Штерна — нашел той ночью в нагрудном кармане. Луна над ним — показала рассказчику его образ. Человек не умер и потому не живет. Здесь — будут стоять кресты. С программного отрицания, повторяющегося в первых двух предложениях шесть раз, писатель и психиатр Эрих Моссе под псевдонимом Петер Фламм начинает свой роман; с загадочного оправдания, непонятного и беспомощного, как ночь, из которой оно явилось, когда все уже было потеряно; не в одном, а в двойном смысле: Не я, господа судьи, покойник говорит из моих уст. Не я стою здесь, не моя рука поднимается, не мои волосы поседели, не мое деяние, не мое деяние. Он начинает с шести отрицательных частиц — с отчаянного упорства в отрицании, причем отрицаемый, отрицающий самого себя, стоит в короткой, но сгущающейся тени отрицания не только семантически, но и синтаксически; начинает с того, кто утверждает, что он некто иной; с “я”, ставшего “не я”. Отправной точкой романа служит двойной конец: первый день после окончания Первой мировой войны и обессиленный конец событий, рассказ о которых впереди. Роман упорядочивает язык — по мере уничтожения, которое ему предшествовало и которое рассказчик будет наверстывать в одиночестве последующей прямой речи. Рот — место ранения. Через него говорит человек, аннулирующий сам себя; человек, не выносящий себя даже в предложениях: шесть “не” перед личными и притяжательными местоимениями. Вопросительный знак в названии указывает: человек потрясен. Выживший — возвращается мертвым. Одним движением руки — пекарь Вильгельм Беттух стал врачом Хансом Штерном. Моссе рассказывает об этом под другой, равнодлинной, фамилией, он тоже — другой; Фламм пишет о ране, из которой говорят два голоса, одновременно. Как мне это рассказать языком, который не мой и во рту, который не мой?

Тире

Если бы я и впрямь нашел ваш труп, я бы, наверно, увенчал его розами

Человек признается; он плачет из его рта. Имя, найденное среди мертвых, он носит в нагрудном кармане — как доставшееся в наследство обещание, которое он теперь должен сдержать; как дополнительное сердце, из тонких бумажных страниц. Это имя — дано его же рукой. Маленькая серая книжечка тянет его в другую сторону; в другой город; туда, где он никогда не бывал, но побывает. Беттух сидит в поезде. Во Франкфурте его ждет мать, сестра — не перестают ждать. Другой Штерн придет домой, искаженный до узнаваемости. Роман передает слезы этого признания. Беттух едет в Берлин. Паспорт, имя другого, это имя потянуло за собой все остальное […] лицо и имя неразрывны, и теперь я — другой и должен пережить его смерть до конца, прожить его жизнь, пока он лежит там под землей в грязи, я вхожу в его жизнь, как в раму, но я все знаю, я как зритель позади картины, я остаюсь собой и смотрю на себя, я другой и все-таки я, человек за его портретом. Он говорит о своей жизни и ради спасения своей жизни. Фламм описывает эту сцену, как и другие, — как сон; как шок', как безумие. Роман следует их законам; следует за руинами человека, делящими его подобно семье. Беттух стал разрушенным объектом собственного опыта — человеком, которому досталась жизнь; рассказчиком, которого постигла жизнь. Сменяют друг друга образы боли — беззвучно, с неподкупной последовательностью, вплоть до кромешной тишины тех секунд, когда уже не больно: может, просто горячая кровь шумит в ушах, или мины из боя, а может, я мертв и мне только снится, что кто-то скребет по моему гробу, все еще идет война, крошатся стены, цемент и глина, я хочу закрыть дверь […] Эти образы не остаются одни. Ни один образ не стоит сам по себе. Беттуху не дозволено стоять рядом с ними. Фламм использует прием наплыва; образы переходят один в другой; вытесняют друг друга; выговариваются. Отложенное слово, внезапно, почти как воспоминание, одно слово за другим. Этот ритм разрезает время. Только один человек может выдержать эти образы. Беттух рассказывает гипотактически, используя подчинительные связи. Он пробивается через пунктуацию. Предложения гнут его. Предложения должны вытащить его из черной земли. Удаление от начала предложения с каждой фразой увеличивается. Но начало всегда возвращается. Никакой бог не поможет Беттуху. За образами стоит человек. Господь, на кресте распятый, грехи мира искупающий: волна прибоя подхватила меня и уносит прочь, не отпускает, назад уже не вернуться, случившегося не отменить, берег исчезает из вида, вперед в открытое волнующееся море, без опоры — перед глазами у меня все пылает. Тире появляется от задыхающегося голоса, как покинутый горизонт; рот перебивает себя; обрывает. Оно вычеркивает слова, которые Беттух не может произнести, пока они сами себя не выдадут. В тире выражается невыполнимое намерение молчать, куда Фламм направляет смысл, губы, опечатанные на краткий миг. Но слова должны говорить дальше. Лишь во сне слово принадлежит себе.

Стекло

Но внутри у нас темная пещера, мы сидим в ней и никак не можем себя увидеть

В Берлине мать принимает Беттуха за сына. Жена — верит, что ее муж вернулся. Каждое имя изменяет смысл, ненадежный порядок тела, что будет его слушать, медленное сомнение рук и скорбь поврежденного лица, на которую он может ссылаться, вплоть до древнейшей тайны мышц, там, где они могут порваться, и тонких голубых вен, которые заговаривает война. Имя говорит, что оно значит. Имя преображает плоть. В это парадоксальное положение Беттух привел себя сам. Он не знал, на что решился. Он знал эти образы как тень тени, но силу имени он не знал: не его воля свершалась, а иная. Врач кто-то другой, и я все претерпеваю, все происходит со мной, но я-то хочу плыть по волне, в океане, совершенно свободно, совершенно свободно… Многоточие аннулирует сказанное — в тех местах, где оно ищет себя, в тех местах, которые считает верными. Язык человека разваливается. Слова застревают в горле. Запятая — метка на лбу. Это достоинство отчаяния — два языка отрицают друг друга в одних устах. Используя ограниченный регистр незаметных мотивов, Фламм рассказывает о падении человека, уже распавшегося, чтобы распадаться дальше. В числе таких мотивов стекло. Стекло соединяет объекты, которое оно разделяет, но иначе; оно действует не так, как тире: тире разбивает предложение. Стекло не разбивается само:

Я снова чувствую стекло перед глазами, надо было его разбить, но никак не пройти сквозь него, не пройти сквозь…

Все движется дальше, совсем нет времени подумать, все как в книжке с картинками […]

Стекло — это не только техническое воплощение символической границы, но и социальная категория; оно разделяет их имена; стекло определяет отдаление, делает его видимым. Беттух распадается, он падает снизу вверх. Его фамилия — простыня; предмет обихода; ткань, на которой лежат.

Это что, имя? Человеческое имя? Беттух? […] Давай-ка мы тебя выбьем! Ты же весь грязный!

[…] я лишь хотел выбраться из грязи

[…] я уже столько всего потерял, я все хотел и хотел чего-то, вырваться из себя, не получилось, это несправедливо, я мог бы закричать, почему […] тот богач, а я пролетарий, нет, я и то и другое […]

В одной сцене с ним говорит Штерн, с двух сторон: из тишайшей местности, откуда пришло его имя, и из надежного шума в его грудной клетке. Беттух и Грета пришли в обсерваторию. Когда он смотрит в телескоп, в смирение и благодать ночи, до самого внутреннего размера вырезанной над ним темноты, он слышит Штерна (звезду), словно эхо, с задержкой:

…снаружи, из огромной, пустой Вселенной раздается голос: одинокая, вопиющая душа жалуется, зовет меня и не находит покоя. Меня берет жуть, это ужасно, оттуда, из холода, сердце мое сжимается, чувствую лед в жилах, может, это только у меня в голове, но нет, теперь это отчетливый душераздирающий плач, как у ребенка, мертвый плачет, я сам плачу, у меня темнеет в глазах […] диск дрожит за стеклом.

Эта кожа едва может удержать два имени. Куда бы ни бежал Беттух, он бежит к себе. От себя — не убежать.

Пупок

Какая тишина в деревьях, конечно, уже поздно, хотя что такое время, времени вовсе не существует

По воле Фламма Беттух говорит на языке отчаяния, в сердцевине которого скрывается число — беспокойное и отрывочное. Под Верденом погибли двое мужчин. Во Франкфурте и Берлине умирают две матери. Две семьи в романе уничтожены войной. Даже после окончания она никого не щадит — ни тех, кто ее увидел, ни тех, кто ждет. Сестра Беттуха не узнает брата. Земля, черная и полная крови, продолжается. Конец войны — не конец разрушения. Здесь стоят кресты. Фламм рассказывает о них до последнего. В этом романе не может быть глав. Он состоит из озадаченной прямой речи Беттуха и прямой речи других; и то и другое по своему принципу — повторяющиеся, повторно взывающие речи: роман — отчаянная защитная речь покинутого человека, говорящего перед судом. Он рассказывает в настоящем времени то, что не понимает, как будто не прошло время, как будто ничего не случилось, как будто предложениям известно только одно формообразующее время, только эта воображаемая перманентность, после того как все уже было потеряно, не в одном, а в двойном смысле. Беттух отчаянно не хочет быть собой и еще отчаяннее — кем-то другим. Звезда-Штерн, которую он нашел и которая должна избавить его от нищеты его имени и от него самого, была не звездой спасения, а далеким зеркалом в звезде. Смерть организует речь Беттуха. Он и объект, и субъект, одинокий бог своего языка: организуемый и организующий; организм.

Здесь горел мир, здесь миллионы обуглились и истекли кровью, здесь лежат наши братья, здесь лежит Европа, здесь лежит человечество, здесь и я, здесь лежу я, лежит моя жизнь, здесь могилы, могилы, могилы, крест к кресту, земля к земле […] кто же этот бог, что гнет наши жизни — против нас.

Уста плачут лишь словами. Тире — задерживает его дыхание. Стекло — стена, до самого конца, когда Беттух его разбивает; дважды, в двух разных местах. Первый раз в желании, второй раз — в его запоздалом исполнении: я разбиваю стекло, отделяющее его от меня, и топчу осколки стекло, сейчас я растопчу его ногами […] Стекло — это и зеркало. В нем Беттух видит себя зеркально перевернутым; как человек без отражения; как мертвец перед картиной:

[…] никого, в комнате нет никого, кроме меня, я совсем один […] я одинок, страшно одинок, я ощупываю свое туловище, плечи, лицо, одна рука скользит по другой — я, я, я, другой это я, я это другой, мертвец, который теперь жив, лицо, туловище — другой, мышцы, плоть, внутренности, мозг и душа.

Беттух реконструирует события, которые рассказывают его и которые он в этом рассказе переживает снова, так, как вспоминает себя травмированный человек: один, без утешения рода. В одной из сцен он лежит в кровати рядом с Гретой; она видит, что у него отсутствует. Он говорит, как видит сам себя: У меня нет пупка, у меня нет матери, у меня нет ребенка, я не вплетен в эту цепь, соединяющую все тела от первого до последнего человека. Не родился из лона, тело и все же никто, я и все же другой, имя, судьба и все же не человек. Два мертвеца делят одни уста. Я? Не я; не я. И никто другой.

Примечания

1

Каспар Хаузер — найденыш с таинственной судьбой, проведший все детство с 3–4 лет в подвале, юношей вышел к людям в 1828 г. в Нюрнберге, через пять лет погиб от колотой раны. (Здесь и далее — прим, перев.)

2

Перевод с датско-норвежского В. Адмони.

3

К вящей славе Божией (лат.) — девиз ордена иезуитов.

4

С точки зрения вечности (лат.)

5

Я никого не обвиняю! (фр.)

6

Ханс Моссе (1888–1916)

7

Исаак Альберт Моссе (1846–1925). В 1886–1890 гг. был юрисконсультом правительства Японии.

8

Рудольф Моссе (1843–1920) — издатель ста тридцати газет и журналов, меценат, коллекционер искусства, один из богатейших немцев своего времени.

9

Макс Шелер (1874–1928) — крупный немецкий философ, социолог, антрополог.

10

Я был пруссак…. — измененная первая строка “Прусской песни”, гимна Пруссии в 1830–1840 гг.: “Я пруссак, вы знаете мои цвета?”

11

… приятной Господу и людям — отсылка к притче о волшебном

12

“Сделай или умри” (англ.)

13

Нельзя опять пойти домой (англ.)

14

Сентуран Варатараджа (р. 1984) — немецкий писатель, философ, теолог тамильского происхождения (родился на Шри-Ланке, вырос в Баварии), автор двух романов.

Content

Петер Фламм
Я?

Я?

Эрих П. Моссе Взгляд назад

Сентуран Варатараджа Да-да, я тоже слышал, я тоже слышал Послесловие к роману Петера Фламма “Я?”

Уста

Тире

Стекло

Пупок

Примечания