Роджер Желязны

Остров мертвых. Умереть в Италбаре

Остров мертвых

Посвящается Бэнксу Мибейну

I

Жизнь – да простится мне это небольшое философское отступление перед тем, как вы поймете, что за картину я рисую, – немало напоминает мне пляжи Токийского залива.

Конечно, с тех пор как я видел этот залив и эти пляжи, минули столетия, так что я могу быть немного неточен. Но мне говорили, что, если не считать презервативов, все там осталось примерно таким же, как в моих воспоминаниях.

Я помню чудовищную ширь грязной воды, вдалеке становящейся прозрачнее и, возможно, чище, но у берега вонючей, хлюпающей и холодной, подобной Времени в том, как оно истачивает вещи, приносит их и уносит. Каждый день Токийский залив может выбросить на пляж что угодно. Вообразите себе любой предмет, и рано или поздно залив его выплюнет: труп мужчины; раковину, словно сделанную из алебастра, розовую и тыквенно-оранжевую, c закрученной влево спиралью, неизбежно сужающейся в рог, невинный, как у единорога; бутылку, содержащую или не содержащую в себе записку, которую вы сможете или не сможете прочесть; человеческий зародыш; гладчайшую деревяшку с дыркой от гвоздя – быть может, часть Креста Господня, я не знаю, – а также черные камешки и белые камешки, рыбок, пустые плоскодонки, мотки кабеля, кораллы, водоросли и два перла, в которых некогда взор сиял. Вот так. Оставьте эту штуку лежать – и немного погодя залив заберет ее обратно. Так уж заведено. Ах да – а еще раньше он просто-таки кишел презервативами: обмякшими полупрозрачными свидетельствами инстинкта продолжить род, но не сегодня; порой они были расписаны броскими рисунками или слоганами, порой у них на конце было перышко. Я слышал, теперь презервативов почти не осталось; они ушли той же дорогой, что и автомобили «Эдсел», клепсидры и крючки для застегивания пуговиц, их разгромили и повергли в прах противозачаточные таблетки, которые заодно еще и грудь увеличивают, так что кто станет жаловаться? Порой, исхлестанным солнечными лучами утром, прогуливаясь на пляже под свежим бризом, помогавшим мне забыть, что я нахожусь в реабилитационном отпуске с маленькой и тщательно локализованной войны в Азии, лишившей меня младшего брата, я слышал резкие птичьи крики, хоть и не видел никаких птиц. Они вносили элемент тайны, которая делала сравнение неизбежным: жизнь немало напоминает мне пляжи Токийского залива. Случиться может что угодно. На берег то и дело выбрасывает странные и неповторимые вещи. Я – одна из них, и вы тоже. Какое-то время мы проводим на пляже, возможно, даже бок о бок, а потом эта хлюпающая, вонючая, холодная тварь проводит по нему жидкими пальцами распадающейся руки и снова утаскивает кое-какие из вещей. Таинственные крики птиц – это загадка человеческого существования. Голоса богов? Быть может. Наконец – давайте уж зафиксируем это сравнение на стене как следует, прежде чем покинуть комнату, – есть две причины, по которым я его вообще туда повесил: иногда, полагаю, волей какого-нибудь капризного течения унесенные вещи могут возвратиться на пляж. Я ни разу не видел, чтобы такое случалось, но, возможно, я просто недостаточно долго ждал. А еще какой-нибудь прохожий может подобрать одну из них и унести прочь от залива. Узнав, что первое из этих событий, возможно, случилось в реальности, для начала я проблевался. Предыдущие три дня я развлекался тем, что выпивал и вдыхал испарения экзотического растения. Затем я выгнал из дома всех гостей. Шок – великолепный отрезвитель; я знал, что второе из этих событий – унос выброшенной на берег вещи прочь от залива – возможен, потому что именно это случилось со мной, но никогда не думал, что и первое воплотится в жизнь. Поэтому я принял таблетку, которая с гарантией должна была привести меня в норму за три часа, засел в сауну, а после растянулся на огромной кровати, в то время как слуги – механические и иные – занимались уборкой. Потом меня начала бить дрожь. Мне было страшно.

Я – трус.

Есть множество вещей, которые меня пугают, и все они – из тех, над которыми у меня нет никакой или почти никакой власти, вроде Большого Древа.

Я приподнялся на локте, взял с прикроватной тумбочки конверт и еще раз взглянул на его содержимое.

Ошибка исключалась, особенно когда подобное послание адресовалось мне.

Я принял доставленный экспресс-почтой конверт, положил в карман пиджака и открыл, когда нашлась свободная минутка.

А потом я увидел, что это шестой снимок, и проблевался, и прервал вечеринку.

Это была три-дэ фотография Кэти, одетой в белое, и, судя по дате, сделали ее месяц назад.

Кэти была моей первой женой – быть может, единственной женщиной, которую я любил, – и с тех пор, как она умерла, прошло больше пятисот лет. Этот последний момент я объясню чуть позже.

Я внимательно изучил снимок. Шестой из тех, которые я получил за такое же количество месяцев. На них были запечатлены разные люди, но все они были мертвы. Уже несколько веков.

За спиной у Кэти виднелись скалы и синее небо – вот и все.

Эту фотографию могли сделать в любом из мест, где есть скалы и синее небо. И она с легкостью могла оказаться фальшивкой – теперь есть люди, способные подделать что угодно.

Но есть ли теперь кто-то, знающий достаточно, чтобы отправить ее мне, и зачем ему это делать? Никакого письма в конверте не обнаружилось, лишь фотография, и так же было со всеми предыдущими – снимками моих друзей, моих врагов.

И все это заставило меня вспомнить о пляжах Токийского залива, да еще, пожалуй, об Откровении Иоанна Богослова.

Я укрылся одеялом и лежал в искусственных сумерках, которые включил в полдень. Мне было спокойно все эти годы, так спокойно. А теперь рана, которую я считал затянувшейся, зажившей, аккуратно зарубцевавшейся и забытой, вскрылась, и я истекал кровью.

Если был хоть малейший шанс, что в своей трясущейся руке я сжимаю правду…

Я отложил ее в сторону. А потом задремал, и теперь не могу вспомнить, какая такая тварь, выбредшая из безумных коридоров сна, заставила меня так вспотеть. Уверен, что это к лучшему.

Проснувшись, я принял душ, натянул свежую одежду, торопливо поел и, прихватив кувшинчик кофе, отправился в свой кабинет. Когда я еще работал, то называл его офисом, но лет тридцать пять назад изжил эту привычку. Я прошерстил отобранную и отсортированную почту за последний месяц и нашел то, что искал, посреди просьб о деньгах от каких-то странных благотворительных фондов и каких-то странных личностей, которые намекали, что, если я не отреагирую, они меня взорвут, четырех предложений прочитать лекции, одного – выполнить работу, которая когда-то показалась бы мне интересной, кучи периодических изданий, письма от давно потерянного потомка надоедливой сестренки моей третьей жены, который напрашивался ко мне в гости, трех обращений от художников, ищущих мецената, тридцати одного извещения о поданных против меня исках, а также писем от различных моих адвокатов, сообщавших, что они разгромили тридцать один поданный против меня иск.

Первое из важных писем было от Марлинга с Мегапея. В переводе оно звучало приблизительно так:

«Земной сын мой, я приветствую тебя двадцатью семью Именами, что остаются в этом мире, и уповаю на то, что ты продолжаешь сеять во тьме драгоценности, наделяя их сиянием красок жизни.

Боюсь, что срок, отпущенный тому древнему и темно-зеленому телу, которое я имею честь носить, подойдет к концу в начале следующего года. Много времени утекло с тех пор, как эти слепнущие желтые глаза видели моего приемного сына. Да придет он ко мне до окончания пятого сезона, ибо все мои заботы тогда будут со мной, и его рука на моем плече облегчит их бремя. Мое почтение».

Второе послание было от горнопромышленной компании «Глубокая Шахта», которая, как всем известно, служит фасадом для Центрального разведывательного департамента Земли, и в нем мне предлагалось приобрести подержанное – но в хорошем состоянии – оборудование для внепланетной добычи руды, установленное в местах, транспортировка из которых была бы слишком затратна для его нынешних владельцев.

На самом же деле за шифром, которому меня обучили много лет назад, когда я работал по контракту на федеральное правительство Земли, скрывалось, если перевести с канцелярского, примерно следующее:

«В чем дело? Разве ты не верен своей родине? Мы уже почти двадцать лет просим тебя посетить Землю и обсудить с нами вопрос, касающийся безопасности планеты. Ты упорно игнорируешь эти просьбы. Это неотложная проблема, и она требует твоего немедленного сотрудничества по вопросу огромной важности. Надеемся, что – и т. д.»

Третье, написанное по-английски, гласило:

«Не хочу, чтобы тебе показалось, будто я злоупотребляю тем, что осталось в далеком прошлом, но у меня серьезные проблемы, а ты – единственный, кто, как мне кажется, может помочь. Если в ближайшее время тебе представится такая возможность, пожалуйста, прилетай ко мне на Альдебаран-V. Я до сих пор живу по старому адресу, хотя дом сильно изменился. Искренне твоя, Рут».

Три воззвания к человечности Фрэнсиса Сэндоу. Какое из них связано – если хоть какое-то вообще связано – с фотографиями в моем кармане?

Оргия, которую я прервал, была своего рода прощальной вечеринкой. Все гости уже успели разлететься с моей планеты. Затевая эту вечеринку в качестве эффективного способа напоить их и разослать по домам, я знал, куда именно полечу сам. Но появление фотографии Кэти заставило меня задуматься.

Каждый из отправителей этих трех писем знал, кто такая Кэти. У Рут когда-то была возможность добыть ее фотографию, над которой мог поработать кто-нибудь талантливый. Марлинг способен был этот снимок попросту создать. Центральный разведывательный департамент мог раскопать старые документы и сфабриковать его в своих лабораториях. А может, все они не имели к этому отношения. Странно, что к фотографии не прилагалось никакого послания, если уж кто-то чего-то от меня хотел.

Я обязан был почтить просьбу Марлинга, иначе никогда не смог бы себя простить. Это был первый пункт в моем списке дел, однако теперь… меня просили прибыть в северное полушарие Мегапея до окончания пятого сезона, а до этого оставалось еще больше года. Значит, я мог позволить себе несколько промежуточных остановок.

Но каких?

У Центрального разведывательного департамента не было права требовать моих услуг, а Земля не имела надо мной власти. Хоть я и готов был помогать ей по мере возможностей, эта проблема не могла быть такой уж жизненно важной, если меня из-за нее допекали уже два десятка лет. Планета, в конце концов, до сих пор существовала и, судя по той информации, что до меня доходила, функционировала так же стабильно и так же плохо, как и всегда. И, раз уж на то пошло, если я им так нужен, как они пишут, могли бы и сами прилететь и повидаться со мной.

А вот Рут…

Рут – это другое дело. Мы прожили вместе почти год, прежде чем поняли, что разрываем друг друга в клочья и ничего хорошего из этого не выйдет. Мы расстались друзьями и остались друзьями. Она не была для меня пустым звуком. Я удивился, узнав, что она до сих пор жива, ведь прошло столько времени. Но если Рут нуждается в моей помощи – она ее получит.

Итак, решение было принято. Я по-быстрому слетаю повидать Рут и вызволить ее из переделки, в которую она угодила. А потом отправлюсь на Мегапей. А где-нибудь по пути, возможно, отыщу зацепку, которая поможет ответить на вопросы «кто», «что», «когда», «где», «почему» и «как ко мне попали эти фотографии». А если нет – посещу Землю и попробую заручиться помощью ЦРД. Быть может, они отплатят мне услугой за услугу.

Я пил кофе и курил. А потом, впервые за почти пять лет, позвонил в свой порт и приказал подготовить «Модель Т», мой джамп-багги для прыжков на дальние расстояния. Подготовка должна была занять остаток дня и большую часть ночи и закончиться к рассвету.

Потом я сверился со своим автоматическим Секретарем-Референтом, чтобы уточнить, кто сейчас владеет «Т». С-Р сказал, что она принадлежит Лоуренсу Д. Коннеру с Лошера – «Д» означало «Джон». Так что я заказал все необходимые документы, и примерно пятнадцать секунд спустя труба выплюнула их в мою мягкую корзину для входящих сообщений. Я внимательно изучил описание внешности Коннера и призвал своего парикмахера на колесах, чтобы тот превратил меня из шатена в блондина, осветлил мой загар, добавил чуток веснушек, сделал глаза на три оттенка темнее и сменил мне отпечатки пальцев.

У меня есть целый штат вымышленных людей с полноценными и легко подтверждаемыми – если ты вдалеке от их родины – биографиями; людей, которые на протяжении многих лет перекупают друг у друга «Т» и продолжат делать это в будущем. У всех у них рост примерно пять футов десять дюймов, а вес – около ста шестидесяти фунтов. И всеми ими я могу стать, пройдя небольшую косметическую процедуру и зазубрив несколько фактов. Мне не нравится путешествовать на судне, зарегистрированном на имя Фрэнсиса Сэндоу с Покоя – или, как его называют некоторые, Планеты Сэндоу. Это один из главных – пусть я и готов с ним жить – недостатков нахождения в списке ста богатейших персон в галактике (кажется, по последним данным я был восемьдесят седьмым – а может быть, восемьдесят восьмым или восемьдесят шестым): кому-то вечно от тебя что-то нужно, и это либо кровь, либо деньги, а я не слишком охотно расстаюсь и с тем, и с другим. Я ленив, легко пугаюсь и хочу, чтобы и денег, и крови у меня оставалось ровно столько, сколько есть. Если бы я был склонен к соперничеству, то, наверное, активно пытался бы стать восемьдесят седьмым, или шестым, или пятым – неважно. Но мне все равно. По правде говоря, я никогда не прилагал к этому особых усилий, разве что поначалу, но очень быстро заскучал. После первого миллиарда все остальное – чистая метафизика. Когда-то я размышлял о том, сколько ужасных вещей, должно быть, финансирую, не подозревая об этом. Но потом придумал свою философскую теорию Большого Древа и решил послать все это к черту.

Существует Большое Древо, такое же старое, как человеческое общество, потому что оно и есть человеческое общество, и если сосчитать все листья, растущие на его ветках и сучьях, получится общая сумма всех денег на свете. На этих листьях написаны имена, и некоторые из них опадают, а на их месте вырастают новые, и за несколько сезонов все имена сменяются. Но Древо остается почти таким же, хоть и продолжает расти; все те же жизненные процессы протекают в нем примерно тем же образом. Было в моей жизни время, когда я пытался отсечь всю гниль, которую находил на Древе. Но оказалось, что как только я устраняю ее в одном месте, она тут же возникает в другом, а мне ведь нужно когда-нибудь спать. Черт возьми, в современном мире даже раздать деньги как следует не получается, а Древо слишком велико, чтобы его можно было согнуть, как бонсай в кадке, и изменить тем самым направление роста. Поэтому я позволил ему расти как заблагорассудится, оставил свое имя на всех этих листьях – где-то увядших и пожелтевших, а где-то по-весеннему зеленых – и стараюсь наслаждаться жизнью, перескакивая с ветки на ветку и скрываясь под именем, которое не глядит на меня с каждого сучка. Вот и все мои отношения с Большим Древом. История о том, как мне досталось столько зелени, могла бы обернуться еще более смешной и сложной, но менее ботанической метафорой. Поэтому давайте оставим ее на потом. Не будем с ними перебарщивать – вы только посмотрите, куда это завело бедолагу Джонни Донна: он возомнил, будто он – не остров, и лежит теперь на дне Токийского залива, а мне от того ни жарко, ни холодно.

Я надиктовал С-Р все, что полагалось делать – и не делать – подчиненным в мое отсутствие. Несколько раз прослушал запись, долго думал и наконец решил, что учел все. Просмотрел свое завещание и понял, что ничего не хочу в нем менять. Сложил кое-какие документы в самоуничтожающиеся ящики и оставил приказ активировать их в случае тех или иных событий. Сообщил одному из своих представителей на Альдебаране-V, что если к нему заглянет некто Лоуренс Д-значит-Джон Коннер и о чем-нибудь попросит, его просьбу необходимо будет выполнить, и условился о пароле на случай, если потребуется доказывать, что я – это я. А потом оказалось, что прошло уже почти четыре часа и я голоден.

– Сколько времени осталось до заката, с точностью до минуты? – спросил я у С-Р.

– Сорок три минуты, – донесся из скрытого динамика его бесполый голос.

– Я буду ужинать на Восточной террасе ровно через тридцать три минуты, – сказал я, взглянув на часы. – Пусть подадут омара с жареным картофелем и шинкованной капустой, корзину с хлебным ассорти, полбутылки шампанского с моих виноградников, кофе, лимонный шербет, самый старый коньяк из запасов и две сигары. Спроси Мартина Бремена, не окажет ли он мне честь обслужить меня лично.

– Слушаюсь, – сказал С-Р. – Салат не нужен?

– Салат не нужен.

Я вернулся в свои апартаменты, побросал в чемодан кое-какие вещи и начал переодеваться. А потом, хоть у меня и крутило от этого живот, а по шее бежал холодок, связался с С-Р по установленному в спальне прямому каналу и отдал приказ, который откладывал весь день, но больше откладывать не мог.

– Ровно через два часа одиннадцать минут, – сказал я, взглянув на часы, – позвони Лизе и спроси, не хочет ли она выпить со мной на Западной террасе… через полчаса. Прямо сейчас подготовь для нее два чека, каждый на пятьдесят тысяч долларов. И еще копию рекомендательного письма А. Доставь их сюда, ко мне, в отдельных незапечатанных конвертах.

– Слушаюсь, – ответил С-Р, и пока я поправлял запонки, конверты выскользнули из трубы и улеглись в корзину на комоде.

Я проверил содержимое всех трех конвертов, запечатал их, убрал во внутренний карман пиджака и вышел в коридор, ведущий к Восточной террасе.

Снаружи на солнце, обернувшееся янтарным великаном, набросилась легкая дымка, но, не продержавшись и минуты, уплыла прочь. Полчища облаков носили желто-золотую раскраску, постепенно розовевшую по мере того, как великан спускался по безжалостной синей дороге, пролегавшей между Уримом и Туммимом, пиками-близнецами, которые я поставил там, чтобы пленять и четвертовать его в конце каждого дня. В последние минуты его радужная кровь омоет их туманные склоны.

Я сел за столик под сенью вяза. Как только стул ощутил тяжесть моего тела, сверху включился генератор силового поля, защищающего меня от листьев, насекомых, птичьего помета и пыли. Через несколько секунд показался Мартин Бремен, толкающий перед собой накрытую тканью тележку.

– Допрый фечер, сэр.

– Добрый вечер, Мартин. Как твои дела?

– Префосходно, мистер Сэндоу. А фаши?

– Я улетаю, – сказал я.

– Фот как?

Он разложил передо мной столовые приборы, откинул ткань с тележки и стал подавать блюда.

– Да, – ответил я, – и не исключено, что надолго.

Я попробовал шампанское и одобрительно кивнул.

– …Поэтому я хотел перед отлетом признаться тебе в том, что ты и так, должно быть, уже знаешь. А именно – ты готовишь лучшую еду, какую я пробовал в своей жизни…

– Плагодарю фас, мистер Сэндоу. – Его красное от природы лицо сделалось на пару тонов темнее, и он с трудом заставил губы остаться прямыми, опустив взгляд темных глаз. – Я наслашдался нашим сотрудничестфом.

– …поэтому, если ты захочешь взять годичный отпуск – полностью оплаченный заранее, разумеется, и с предоставлением резервного фонда на покупку любых блюд, которые тебе захочется попробовать, – перед отлетом я свяжусь с бухгалтерией и все устрою.

– А когда фы улетаете, сэр?

– Завтра, рано утром.

– Понятно, сэр. Да. Спасипо. Это очень приятное предлошение.

– …И заодно подыщи какие-нибудь новые рецепты.

– Пуду дершать один глаз открытым, сэр.

– Странное, должно быть, ощущение – готовить блюда, вкус которых не можешь себе даже представить.

– О нет, сэр, – возразил он, – дегустаторы апсолютно надешны, и хотя, признаюсь, я часто пытался фоопразить сепе фкус некоторых фаших плюд, плишайшим аналогом пудет, я полагаю, химик, которому фофсе не хочется пропофать на фкус кашдый из его экспериментоф, если фы понимаете, о чем я, сэр.

В одной руке он держал корзину с хлебом, в другой – кофейник, в третьей – блюдо с шинкованной капустой, а четвертая покоилась на ручке тележки. Он был ригелийцем, и имя его звучало примерно как Мммрт’н Бррм’н. Английскому его научил повар-немец, и он же помог подобрать английский эквивалент имени Мммрт’н Бррм’н. Ригелийский повар с помощью одного-двух дегустаторов, принадлежащих к тому же виду, что и клиент, способен приготовить величайший обед в галактике. К работе своей они относятся весьма невозмутимо. Этот разговор между нами уже происходил, и много раз, и Мартин знал, что я подшучиваю над ним, когда завожу об этом речь, пытаясь заставить его проговориться, что человеческая еда напоминает ему навоз, мусор или промышленные отходы. Судя по всему, профессиональная этика запрещает им об этом упоминать. Обычно Мартин защищался, становясь мучительно формальным. Но время от времени, слегка перебрав лимонного, апельсинового или грейпфрутового сока, он чуть ли не открытым текстом признавал, что готовка для homo sapiens считается самым низменным занятием, до которого только может опуститься ригелийский шеф-повар. Я, как могу, пытаюсь возместить ему этот репутационный ущерб, потому что сам Мартин нравится мне точно так же, как его блюда, а нанять ригелийского повара очень трудно, сколько бы ты ни был готов заплатить.

– Мартин, – сказал я, – если со мной что-нибудь случится, я хотел бы, чтобы ты знал: я упомянул тебя в своем завещании.

– Я… я не знаю, что и сказать, сэр.

– Значит, ничего не говори, – посоветовал я. – Признаться, я эгоистично надеюсь, что тебе ничего не достанется. Я намереваюсь вернуться.

Мартин был одним из тех немногих, кому я мог без последствий рассказать о чем-то подобном. Он проработал у меня тридцать два года и давно уже обеспечил себе приличную пожизненную пенсию. Однако его бесстрастной страстью была готовка, а еще, кажется, он почему-то мне симпатизировал. Да, он стал бы куда богаче, если бы я скончался в ту же минуту, но не настолько, чтобы ради этого сбрызгивать мою капусту ядом мертанийской бабочки.

– Ты только взгляни на этот закат! – воскликнул я.

Мартин пару минут посозерцал его, а потом заметил:

– Вы делаете их очень оснофательно, сэр.

– Спасибо. Можешь оставить коньяк и сигары и идти отдыхать. Я тут еще посижу.

Он оставил их на столе, выпрямился во весь свой восьмифутовый рост, поклонился и сказал:

– Удачи фам ф фашем путешестфии, сэр, и допрого фечера.

– Приятных снов тебе, – отозвался я.

– Плагодарю, – и он узмеился в сумерки.

Когда вокруг меня заструились прохладные вечерние ветерки, а соложабы в своих далеких омутах затянули кантату Баха, оттуда, где скрылось солнце, выглянула Флорида – моя оранжевая луна. Ночные розодуванчики изливали свои ароматы в воздух цвета индиго, звезды усыпа́ли небо, точно алюминиевое конфетти, рубиновое пламя свечи дрожало на моем столике, омар у меня во рту был теплым и мягким, а шампанское – холодным, как сердце айсберга. Мной овладела печаль и желание пообещать этому мгновению: «Я вернусь».

Поэтому я прикончил омара, шампанское, шербет и зажег сигару, прежде чем налить себе бокал коньяка, – что, как мне говорили, считается варварством. Во искупление своего греха я провозгласил тост за все, что видел вокруг, а потом наполнил чашку кофе.

Закончив ужин, я встал и отправился на прогулку по большому и сложному зданию, которое было мне домом. Добравшись до бара на Западной террасе, я сел за стойку, поставив перед собой коньяк. Чуть погодя я снова закурил. А потом она появилась в дверях, привычно приняв позу из рекламы духов.

Лизу окутывало нечто мягкое, шелковистое и голубое, пенившееся вокруг нее в свете фонарей террасы – сплошь искры и дымка. Она надела белые перчатки и бриллиантовое колье; волосы у нее были пепельные, углы и линии бледно-розовых губ изгибались, образуя круг, а голову Лиза склонила набок, закрыв один глаз и прищурив другой.

– К добру ли эта встреча при луне? – сказала она, и круг обернулся улыбкой, внезапной и свежей; я подгадал время так, что вторая луна, чисто белая, как раз всходила на западе. Голос Лизы напоминал мне запись, которую заело на ноте «до» первой октавы. Теперь музыку больше не записывают на заедающие пластинки, и никто их не помнит – но я помню.

– Привет, – сказал я. – Что будешь пить?

– Виски с содовой, – как всегда ответила она. – Прекрасная ночь!

Я заглянул в ее чересчур синие глаза и улыбнулся.

– Да, – я набрал ее заказ, и напиток был немедленно смешан и доставлен, – это так.

– Ты изменился. Стал светлее.

– Да.

– Надеюсь, ничего хорошего ты не задумал.

– Скорее всего. – Я вручил ей стакан. – Сколько времени прошло?.. Пять месяцев?

– Чуть больше.

– Твой контракт заключен на год.

– Да.

Я передал ей конверт и сказал:

– С этого момента он разорван.

– Что ты имеешь в виду? – спросила Лиза; ее улыбка застыла, истаяла, пропала.

– Ровно то, о чем говорю, как и всегда, – ответил я.

– Ты хочешь сказать, что больше не нуждаешься в моих услугах?

– Боюсь, что так, – сказал я, – и вот аналогичная сумма, чтобы доказать тебе, что дело не в том, о чем ты думаешь.

Я отдал ей второй конверт.

– А в чем тогда? – спросила она.

– Я должен улететь. Тебе незачем чахнуть здесь все это время. Меня может не быть очень долго.

– Я дождусь.

– Нет.

– Тогда я полечу с тобой.

– Даже зная, что можешь погибнуть вместе со мной, если дела обернутся плохо?

Я надеялся, что она скажет «да». Но после стольких лет, думаю, я научился немного разбираться в людях. Поэтому и подготовил рекомендательное письмо А.

– На этот раз такая возможность существует, – сказал я. – Иногда людям вроде меня приходится идти на риск.

– Ты дашь мне рекомендацию? – спросила она.

– Она у меня с собой.

Лиза глотнула виски.

– Хорошо, – сказала она.

Я вручил ей рекомендацию.

– Ты меня ненавидишь? – спросила Лиза.

– Нет.

– Почему?

– А почему я должен?

– Потому что я слабая и ценю свою жизнь.

– Я тоже ее ценю, хоть и не могу гарантировать ее сохранность.

– Поэтому я и приняла рекомендацию.

– Поэтому я ее и подготовил.

– Ты думаешь, будто все знаешь, да?

– Нет.

– Как мы проведем эту ночь? – спросила она, допивая виски.

– Я не знаю всего.

– А вот я кое-что знаю. Ты хорошо со мной обращался.

– Спасибо.

– Я хотела бы остаться с тобой.

– Но я тебя напугал?

– Да.

– Слишком сильно?

– Слишком сильно.

Я допил коньяк и, попыхивая сигарой, принялся изучать Флориду и мою белую луну, Биток.

– Сегодня ночью, – сказала Лиза, взяв меня за руку, – ты по крайней мере забудешь меня ненавидеть.

Конверты оставались закрытыми. Лиза потягивала вторую порцию виски и тоже созерцала Флориду и Биток.

– Когда ты улетаешь?

– На заре, – сказал я.

– Боже, как ты поэтичен.

– Нет, я просто таков, каков я есть.

– Это я и имела в виду.

– Мне так не кажется, но я рад был нашему знакомству.

Она допила виски и отставила стакан.

– Холодает.

– Да.

– Давай же удалимся в дом.

– С удовольствием.

Я отложил сигару, мы встали, и Лиза поцеловала меня. Я обнял ее стройную и сверкающую голубую талию, и мы направились от бара к двери, и сквозь дверь, и дальше, в дом, который покидали.

Давайте поставим здесь три звездочки:

* * *

Быть может, богатство, накопленное мною на пути к тому, кем я стал, было одной из тех вещей, что сделали меня таким, каким я стал – то есть в чем-то параноиком. Хотя нет.

Слишком просто.

Я мог бы оправдать сомнения, гложущие меня каждый раз, когда я покидаю Покой, именно этой причиной. После чего мог бы, развернувшись на сто восемьдесят градусов, оправдать и ее, сказав, что, когда у тебя действительно есть враги, это никакая не паранойя. А враги у меня есть, и в том числе поэтому я обустроил все так, что могу, оставаясь на Покое в полном одиночестве, противостоять любому человеку или правительству, решившему меня захватить. Им придется меня убить, а это окажется весьма дорогой затеей, потому что потребует уничтожения всей планеты. И даже на этот случай у меня есть выход, который, как мне кажется, может сработать, хотя в полевых условиях мне его опробовать еще не доводилось.

Нет, настоящая причина моих сомнений – это самый обычный страх гибели и небытия, знакомый всем людям, но увеличенный многократно – хотя однажды я видел отблеск света, который не могу объяснить… Забудем. Из тех, кто вышел на сцену в двадцатом веке, до нынешнего, тридцать второго, добрались лишь я да еще, может, несколько секвой. Не обладая свойственной царству растений пассивностью, я в конце концов усвоил, что чем дольше ты живешь, тем сильнее тобой завладевает ощущение смертности. Как следствие, стремление выжить – о котором я когда-то думал исключительно в дарвиновском контексте, как о времяпрепровождении для низших классов и филумов – грозит превратиться в одержимость. Нынешние джунгли куда коварнее тех, что были во времена моей юности; в них есть что-то около полутора тысяч населенных планет – каждая со своими способами убийства людей, способами, которые очень легко экспортировать, когда перемещение между мирами почти не отнимает у тебя времени; есть семнадцать других разумных видов, четыре из которых, по моему мнению, гораздо умнее человека, а семь или восемь столь же глупы, – каждый со своими способами убийства людей; есть орды прислуживающих нам машин, столь же бесчисленных и вездесущих, как автомобили моего детства, – каждая со своими способами убийства людей; есть новые болезни, новое оружие, новые яды и новые жестокие хищники, новые объекты ненависти, алчности, похоти и одержимости, – каждые со своими способами убийства людей; и есть множество, множество, множество новых мест, где можно умереть. Многие из этих вещей я видел и встречал, а поскольку профессия моя довольно необычна, в галактике можно насчитать всего двадцать шесть индивидуумов, знающих о них больше моего.

И поэтому я боюсь, хотя прямо сейчас в меня никто не стреляет, как стреляли за пару недель до того, как я был отправлен в Японию для отдыха и восстановления и нашел там Токийский залив – ну, скажем, тысячу двести лет назад. Это довольно близко. Это жизнь.

* * *

Я оставил дом под покровом предрассветной ночи, намеренно ни с кем не попрощавшись, потому что мне кажется, что я должен себя вести именно так. Я, однако, помахал в ответ смутной тени в здании контроля, помахавшей мне, когда я припарковал свой электрокар и двинулся через поле. Но для нее я тоже был смутной тенью. Я подошел к доку, где припала к земле «Модель Т», взошел на борт, оставил багаж и потратил полчаса на проверку систем. Потом вышел наружу осмотреть фазовые излучатели. И зажег сигарету.

Небо на востоке было желтым. От темных западных гор донесся громовой раскат. Над головой у меня проплывали облака; звезды все еще цеплялись за выцветший плащ неба, напоминая уже не конфетти, а капли росы.

В кои-то веки этого не произойдет, решил я.

Запели птицы, подошедшая серая кошка потерлась о мою ногу, а потом ушла туда, где звучали трели.

Ветерок переменился и дул теперь с юга, отфильтрованный лесом, начинавшимся у дальнего конца поля. Он приносил с собой влажные утренние запахи жизни и роста.

Когда я затянулся в последний раз, небо было розовым, а когда я повернулся и погасил сигарету, горы словно дрожали в своем сиянии. Большая синяя птица подлетела и приземлилась мне на плечо. Я погладил ее оперение и велел лететь дальше.

А потом сделал шаг к кораблю…

И споткнулся, ударившись пальцем о выступающий болт доклевеллера. Мне удалось уцепиться за стойку и уберечься от окончательного падения. Я приземлился на одно колено и не успел еще подняться, как маленький черный медвежонок принялся облизывать мне лицо. Я почесал его за ушами, погладил по голове и, поднимаясь, шлепнул по заду. Он развернулся и побрел к лесу.

Я собрался было сделать следующий шаг, но тут заметил, что мой рукав зацепился там, где стойка, за которую я ухватился, пересекалась с другой.

К тому моменту, как я высвободился, на плече у меня сидела еще одна птица, и целая темная туча их летела через поле от леса, громко хлопая крыльями. За шумом их криков я расслышал новый раскат грома.

Это происходило.

Я бросился к кораблю и чуть не споткнулся о зеленую крольчиху, сидевшую на задних лапах возле люка – нос подергивается, близорукие розовые глазки смотрят на меня. Большая стеклянная змея ползла ко мне через док, прозрачная и сверкающая.

Я забыл пригнуться, ударился головой о верхнюю пластину люка и отшатнулся. Меня тут же ухватила за щиколотку обезьянка со светлой шерстью и подмигнула мне голубым глазом.

Мне оставалось только потрепать ее по голове и аккуратно высвободиться. Она была сильнее, чем казалась.

Я вошел в люк, попытался закрыть его за собой – и его заело.

Пока я с ним разбирался, пурпурные попугаи принялись выкрикивать мое имя, а змея едва не проползла на борт.

Я нашел аварийный рычаг и дернул за него.

– Хватит! Черт бы вас побрал! – крикнул я. – Я улетаю! До свиданья! Я вернусь!

Сверкали молнии, гремел гром – начавшаяся в горах гроза направлялась ко мне. Я разблокировал люк.

– Очистите площадку! – завопил я и захлопнул его.

Потом задраил, подбежал к сиденью пилота и запустил все системы.

На экране я увидел, что животные расходятся. Мимо проплывали лохмотья тумана, и я услышал, как о корпус разбиваются первые капли.

Я поднял корабль, и вокруг меня разразилась гроза.

Я взлетел над ней, покинул атмосферу, ускорился, вышел на орбиту и задал курс.

Так бывает всегда, когда я собираюсь покинуть Покой, и поэтому я каждый раз пытаюсь улизнуть, не прощаясь с планетой. Но это еще ни разу не сработало.

Что ж, приятно знать, что кому-то ты нужен.

* * *

В положенный момент я покинул орбиту и унесся прочь от системы Покоя. Несколько часов после этого меня подташнивало, а руки то и дело начинали трястись. Я слишком много курил, и в горле у меня пересохло. Дома, на Покое, всем заведовал я. Но теперь мне снова предстояло выйти на большую арену. На мгновение мной даже овладело желание повернуть назад.

Но потом я вспомнил о Кэти, и Марлинге, и Рут, и давно покойном карлике Нике, и своем брате Чаке, и продолжил путь к точке фазового перехода, ненавидя себя.

Это случилось внезапно, сразу после того, как я вошел в фазу, когда корабль управлял собой сам.

Я начал смеяться, и меня захлестнуло ощущение безрассудства, совсем как в былые времена.

Какая разница, умру я или нет? Ради чего такого важного я жил? Ради изысканных яств? Ночей с куртизанками-контрактницами? Чепуха! Рано или поздно Токийский залив заполучит нас всех, и я знал, что со мной это тоже однажды случится, что бы я ни предпринимал. Лучше уж быть унесенным, преследуя хотя бы отчасти благородную цель, чем прозябать, пока кто-нибудь наконец не изыщет способ прикончить меня в постели.

…И это тоже была фаза.

Я начал нараспев произносить литанию на языке, который был старше всего человечества. Я делал это впервые за долгие годы, потому что впервые за долгие годы почувствовал, что достоин.

Свет в кабине как будто померк, хотя я был уверен, что горит он так же ярко, как и всегда. Маленькие индикаторы на панели передо мной отдалились, обернулись искрами, обернулись поблескивающими глазами зверей, наблюдавших за мной из темного леса. Мой голос начал звучать как чужой, и благодаря какой-то прихоти акустики доносился теперь откуда-то издалека. Я мысленно двинулся ему навстречу.

Потом к нему присоединились другие голоса. Вскоре мой собственный смолк, но остальные продолжали звучать – слабые, высокие, стихающие и набирающие силу, точно их приносил какой-то неосязаемый ветер; они легко касались моих ушей, не то чтобы маня за собой. Я не мог разобрать слов, но голоса пели. Глаза окружали меня, не приближаясь и не удаляясь, а впереди проступило сияние, очень слабое, как закат дня, полного молочно-белых облаков. В этот момент я понял, что сплю и вижу сон, и могу проснуться, если захочу. Но я не хотел. Я шел на запад.

В конце концов, под зыбким, как сон, небом путь мне преградил обрыв. Внизу была вода – вода, которую я не мог пересечь, бледная и сверкающая; над ней медленно закручивались и раскручивались туманные призраки, а вдали, очень далеко от того места, где я стоял, вытянув перед собой руку, мне – полный громоздящихся друг на друга холодных уступов, поросший каменными контрфорсами, указывающий окутанными дымкой вершинами на небо, которого я не видел, строгий, точно обработанный песком айсберг из черного дерева, – открылся источник пения, отчего шею мою обдало холодом, а волоски на ней, вполне возможно, встали дыбом.

Я увидел тени мертвых; они висели в воздухе, словно туман, или стояли, полускрытые тенью темных скал этого места. Я точно знал, что это мертвые, потому что увидел среди них непристойно жестикулирующего карлика Ника, увидел телепата Майка Шендона, едва не обрушившего империю, мою империю, человека, которого я убил собственными руками; а еще среди них были мой старый враг Данго-Нож, и Корткур Боджис, человек с компьютерным мозгом, и леди Карль с Алголя, которую я любил и ненавидел.

И тогда я призвал то, что, как я надеялся, все еще мог призвать.

Раздался гром, а небо сделалось ярким и синим, как озеро лазурной ртути. На мгновение я увидел ее стоящей там, за этими водами, в этом темном месте – Кэти, облаченную в белое; и наши взгляды встретились, и ее губы открылись, и я услышал свое имя – и более ничего, потому что следующий раскат грома принес с собой абсолютную тьму и укрыл ею тот остров и человека, что стоял на обрыве, вытянув перед собой руку. Меня, по всей видимости.

* * *

Когда я проснулся, у меня было некоторое представление о том, что все это значило. Но только некоторое. И я никак не мог истолковать этот чертов сон, как ни пытался его анализировать.

Однажды я создал Бёклинов Остров мертвых, чтобы удовлетворить прихоть группы безымянных клиентов; в голове у меня, точно призрачное драже, танцевали мелодии Рахманинова. Это была непростая работа. В первую очередь потому, что я – создание, мыслящее в основном визуальными образами. Когда я думаю о смерти – а это бывает часто – у меня перед глазами поочередно встают две картины. Первая из них – Долина теней, огромная и темная долина, что начинается между двумя массивными форштевнями из серого камня, устеленная травой, у входа залитой сумеречным светом и становящейся все темнее и темнее по мере того, как ты устремляешь свой взгляд все дальше и дальше, пока наконец перед тобой не оказывается сама чернота межзвездного пространства, только лишенная звезд, комет, метеоров и всего такого прочего; вторая же – это безумное полотно Бёклина, «Остров мертвых», тот самый остров, который только что предстал передо мной в стране снов. Из этих двух мест Остров мертвых куда более зловещ. Долина словно бы таит в себе какое-то обещание покоя. Впрочем, возможно, это потому, что я никогда не проектировал и не строил Долину теней, обливаясь потом над каждым нюансом и каждой деталью этого выворачивающего душу пейзажа. Однако – посреди планеты, во всех прочих отношениях напоминавшей Эдем, – я однажды воздвиг Остров мертвых, и он врезался в мое сознание настолько, что я не просто неспособен забыть его полностью – я стал частью его ровно в той же степени, в какой он был частью меня. И теперь эта часть меня обратилась ко мне единственным способом, которым могла, отвечая на подобие молитвы. Она предостерегала меня – я это чувствовал – и одновременно давала подсказку; подсказку, которая могла со временем обрести смысл. Символы по природе своей способны скрывать так же хорошо, как и обозначать – будь они прокляты!

Но Кэти все же увидела меня там, в глубине моего сна, а это означало, что шанс, возможно, есть…

Я включил экран и уставился на спирали света, двигавшиеся как по часовой стрелке, так и против нее, вокруг точки, находившейся прямо передо мной. Это были звезды, которые здесь, на изнанке космоса, можно увидеть лишь таким образом. Пока я висел там, а Вселенная двигалась мимо меня, я чувствовал, как слои жира, за десятилетия наросшие на брюшных мышцах моей души, воспламеняются и начинают гореть. В это мгновение человек, которым я так старался стать, умер – надеюсь, – и я ощутил, что Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелитель Громов, все еще жив.

Я смотрел на вращающиеся звезды, ощущая благодарность, печаль и такую гордость, какую способен испытать лишь человек, переживший свою судьбу и осознавший, что он еще способен выковать себе новую.

Какое-то время спустя небесный водоворот затянул меня в темное сердце сна, лишенного сновидений и прохладного, мягкого и неподвижного – подобного, быть может, Долине теней.

* * *

Прошло около двух недель, прежде чем Лоуренс Коннер посадил свою «Модель Т» на планете Альдебаран-V, названной в честь своего первооткрывателя Дрисколлом. Точнее, около двух недель прошло на борту «Модели Т», хотя на самом деле фазовый переход произошел мгновенно. Пожалуйста, не спрашивайте меня, почему. У меня нет времени писать книгу. Но если бы Лоуренс Коннер решил улететь обратно на Покой, он смог бы насладиться еще двумя неделями гимнастических упражнений, рефлексии и чтения и, вполне возможно, вернулся бы домой в тот же день, когда отбыл Фрэнсис Сэндоу, чем, несомненно, безмерно порадовал бы местную живность. Но он этого не сделал. Вместо этого он помог Сэндоу заполучить долю в торговле бриаровыми трубками, которая на самом деле была ему не нужна, – просто для прикрытия, пока он изучал те детали головоломки, которые отыскал. Не исключено, что это были перемешанные детали сразу нескольких головоломок. Поди разбери.

На мне были легкий тропический костюм и солнечные очки, потому что в желтом небе висело всего несколько оранжевых облачков, а солнце обрушивало на меня волны жара, которые разбивались о пастельные тротуары и разлетались теплыми, искажающими реальность брызгами. Я приехал на взятых напрокат слип-санях в город Миди, колонию художников, местечко, слишком яркое, хрупкое и безжалостно приморское, чтобы мне понравиться, – почти все его башни, шпили, кубы и овоиды, которые люди называли домами, офисами, студиями или магазинами, были построены из гляциллина, вещества, которое можно сделать прозрачным или непрозрачным, бесцветным или какого угодно оттенка с помощью элементарного воздействия на молекулы, – и отыскал Нюэйдж, прибрежную улочку, проехав через город, постоянно менявший цвета, напоминая мне формованное желе – малиновое, клубничное, вишневое, апельсиновое, лимонное и лаймовое – со множеством фруктов внутри.

Я нашел дом по прежнему адресу, и оказалось, что Рут была права.

Он изменился, и сильно. Когда мы жили здесь вместе, он был одной из последних твердынь, не сдававшихся поглощавшему город желе. Но теперь капитулировал и он. Там, где прежде была высокая оштукатуренная стена, ограждавшая вымощенный камнем дворик, арка с чугунными воротами, гасиенда, окружавшая маленький бассейн, воды которого разбрызгивали солнечные призраки на плитку и грубые стены, стоял теперь желейный замок с четырьмя высокими башнями. Малиновый – до поры до времени.

Я припарковался, пересек радужный мост и коснулся панели оповещения на двери.

– Этот дом свободен, – сообщил механический голос из скрытого динамика.

– Когда вернется мисс Ларис? – спросил я.

– Этот дом свободен, – повторил голос. – Если вы заинтересованы в его покупке, свяжитесь с Полом Глидденом из риелторского агентства «Солнечные брызги», авеню Семи Вздохов, дом 178.

– Мисс Ларис оставила свой новый адрес?

– Нет.

– А какое-нибудь сообщение?

– Нет.

Я вернулся к слип-саням, поднял их на восьмидюймовую воздушную подушку и отыскал авеню Семи Вздохов, когда-то называвшуюся Мейн-стрит.

Толстый и почти безволосый, если не считать серых бровей, разделенных парой дюймов кожи и таких тонких, будто каждую нарисовали единым росчерком карандаша; ниже бровей – глаза, асфальтово-серые и серьезные, а еще ниже – двойной изгиб розовых губ, улыбавшихся, должно быть, даже когда он спал, под крошечной вздернутой штуковиной, через которую он дышал, казавшейся еще крошечнее и вздернутее в окружении кусков теста, что служили ему щеками и угрожали подняться еще сильнее и поглотить ее полностью вместе со всеми остальными чертами, превратив его (за исключением маленьких проколотых ушей, в которых сверкали сапфиры) в гладкий задыхающийся ком плоти такого же кирпичного цвета, как покрывавшая его северное полушарие рубашка со свободными рукавами, – вот каким предстал передо мной мистер Глидден за своим столом в «Солнечных брызгах»; он опустил влажную руку, которую я только что пожал, и его масонское кольцо щелкнуло о керамическую розетку пепельницы, когда он поднял свою сигару, чтобы воззриться на меня, подобно рыбе, из озерца дыма, в которое погрузился.

– Присядьте, мистер Коннер, – прожевал он. – Что у меня есть такого, в чем вы нуждаетесь?

– Это ведь вы занимаетесь домом Рут Ларис на улице Нюэйдж?

– Так точно. Хотите его купить?

– Я ищу Рут Ларис, – сказал я. – Вы не знаете, куда она переехала?

Его глаза утратили прежний блеск.

– Нет, – ответил он. – Я ни разу не встречался с Рут Ларис.

– Она, должно быть, велела вам куда-то переслать ее деньги?

– Верно.

– Может, скажете, куда?

– С чего бы?

– А почему нет? Я пытаюсь ее отыскать.

– Я должен зачислить их на ее счет в банке.

– Местном?

– Да. Банк Фонда художников.

– Но лично она с вами не договаривалась?

– Нет. Этим занимался ее адвокат.

– Назовете его имя?

Глидден пожал плечами в глубине озерца.

– Почему бы и нет? – сказал он. – Андре Дюбуа из конторы «Бенсон, Карлинг и Ву». Она в восьми кварталах к северу отсюда.

– Спасибо.

– Дом вас, я так понимаю, не интересует?

– Наоборот, – сказал я. – Я его куплю, если он окажется в моем полном распоряжении сегодня вечером – и если я смогу обсудить сделку с ее адвокатом. Пятьдесят две тысячи – что скажете?

Он мгновенно вынырнул из своего озерца.

– Куда вам позвонить, мистер Коннер?

– Я остановлюсь в отеле «Спектр».

– После пяти?

– После пяти мне будет удобно.

Итак, что делать?

Для начала я снял номер в «Спектре». Потом, используя секретный код, связался со своим человеком на Дрисколле, чтобы тот обеспечил Лоуренсу Коннеру сумму, необходимую для покупки дома. А затем направился в религиозный район, припарковал сани, вылез и пошел пешком.

Я миновал церкви и храмы, посвященные Всем Подряд, от Зороастра до Иисуса Христа. Добравшись до пейанской секции, я замедлился.

И в конце концов нашел то, что искал. Над землей располагался лишь вход, зеленая постройка размером с гараж на одну машину.

Я зашел внутрь и спустился по узкой лестнице.

Достиг маленького, озаренного свечным пламенем вестибюля и прошел через низкую арку.

И очутился в темном храме, в центре которого стоял темно-зеленый алтарь, окруженный рядами скамей.

Все пять стен были покрыты стеклитовыми витражами с изображениями пейанских божеств. Быть может, мне не стоило приходить туда в тот день. Так много времени прошло.

В храме было шесть пейанцев, в том числе четыре женщины, и восемь людей. Все они носили молельные пояса.

Рост пейанцев около семи футов, и они зеленые, как трава. Головы их напоминают воронки, плоские сверху, а шеи похожи на трубки воронок. Глаза у них огромные, ртутно-зеленые или желтые. Носы плоские – просто морщинки, заключающие в скобки ноздри размером с четвертаки. Волосы отсутствуют. Рты у пейанцев широкие, а зубов как таковых нет. Ближайшим аналогом, наверное, будут пластиножаберные рыбы. Они постоянно проглатывают собственную кожу. У них нет губ, но, оказавшись во рту, дерма образует складки и затвердевает, создавая острые гребни, с помощью которых пейанцы жуют. Потом старая кожа уходит дальше и переваривается, сменяясь новой. Как бы это ни звучало для тех, кто ни разу не встречал пейанца, они красивы, более грациозны, чем кошки, более древни, чем человечество, и очень, очень мудры. В остальном они билатерально симметричны, у них по две руки и две ноги, и на каждой по пять пальцев. Оба пола носят куртки, юбки и сандалии, как правило, темных цветов. Их женщины ниже и стройнее мужчин, у них более широкие бедра и грудь – однако грудных желез у них нет, поскольку их дети не кормятся молоком; первые несколько недель своей жизни они переваривают огромные слои жира, а потом – кожу. Через какое-то время они начинают употреблять пищу, в основном кашеобразные пюре и морепродукты. Таковы пейанцы.

Их язык сложен. Я его знаю. Их философские теории мудрены. Я знаком с некоторыми из них. Многие пейанцы – телепаты, некоторые обладают и другими необычными способностями. Я тоже.

Я сел на скамью и расслабился. После обучения на Мегапее я черпаю в пейанских храмах нечто вроде психической силы. Пейанцы крайне политеистичны. Их религия немного напоминает мне индуизм, потому что они никогда ни от чего не отказываются – и, похоже, на протяжении всей своей истории накапливали божеств, ритуалы, традиции. Называется эта религия странтризмом, и за долгие годы она успела широко распространиться. У нее есть неплохой шанс однажды стать всеобщей, потому что в ней найдет что-то свое каждый, от анимистов и пантеистов до агностиков и тех, кому просто нравятся ритуалы. Теперь собственно пейанцы составляют лишь около десяти процентов всех странтрийцев, и их вера, скорее всего, окажется первой из крупных религий, пережившей создавший ее вид. Пейанцев становится все меньше с каждым годом. Они живут чертовски долго, но не слишком плодовиты. Очень может быть, что, поскольку их величайшие ученые уже написали последнюю главу грандиозной «Истории пейанской культуры» в 14926 томах, они решили, что нет никакого смысла продолжать ее и дальше. Пейанцы очень уважают своих ученых. Такие уж они странные.

У них уже была галактическая империя, когда люди еще жили в пещерах. А потом они сошлись в продлившейся долгие века войне с другим видом, которого больше не существует, бахулийцами, – и эта война истощила их энергию, подорвала их промышленность и в разы сократила их численность. И тогда они оставили свои аванпосты и постепенно удалились в ту маленькую планетарную систему, которую населяют сегодня. Их родная планета – тоже называвшаяся Мегапей – была уничтожена бахулийцами, которые, судя по хроникам, были уродливы, безжалостны, жестоки, свирепы и безнравственны. Разумеется, все эти хроники написаны пейанцами, поэтому, боюсь, мы никогда не узнаем, какими бахулийцы были на самом деле. Но они определенно не были странтрийцами – я где-то читал, что они поклонялись идолам.

Стоявший напротив входа в храм мужчина начал читать литанию, знакомую мне лучше прочих, и я резко поднял голову, чтобы увидеть, случилось ли это.

Оно случилось.

Стеклитовый витраж, изображавший Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелителя Громов, светился зеленым и желтым.

Какие-то из их божеств пейаноморфны, если мне позволится ввести этот термин, а другие, как у египтян, похожи на гибриды пейанцев и обитателей зоопарка. Третьи выглядят попросту причудливо. А еще, я уверен, пейанцы в какой-то момент посетили Землю, потому что Шимбо – человек. Зачем цивилизованному виду делать своим богом дикаря – не понимаю, хоть убейте, однако же вот он: нагой, с чуть зеленоватой кожей, лицо полускрыто воздетой левой рукой, поддерживающей грозовую тучу посреди желтого неба. В правой руке у него большой лук, у бедра висит колчан с молниями. Вскоре все шесть пейанцев и восемь людей читали одну и ту же литанию хором. В храм начали заходить новые прихожане. Он стремительно заполнялся.

Восхитительное ощущение света и силы зародилось у меня в животе и наполнило собой все тело.

Не знаю, почему это происходит, но каждый раз, когда я вхожу в пейанский храм, Шимбо начинает вот так светиться, и этому всегда сопутствуют сила и экстаз. Когда я завершил свое тридцатилетнее обучение и двадцатилетнюю практику в ремесле, принесшем мне богатство, я был единственным землянином в профессии. Все остальные мироваятели – пейанцы. Каждый из нас носит Имя одного из пейанских богов, и это сложным и уникальным образом помогает нам в нашей работе. Я избрал Шимбо – или он избрал меня – потому что он казался мне человеком. Считается, что пока я жив, он присутствует в физической вселенной. С моей смертью он возвратится в счастливое небытие, где будет пребывать до тех пор, пока другой не возьмет себе его Имя. Когда носитель Имени входит в пейанский храм, изображение его божества начинает светиться во всех храмах галактики. Я не понимаю эту связь. Даже пейанцы ее по-настоящему не понимают.

Я считал, что Шимбо давно покинул меня из-за того, что я сделал с Силой и со своей жизнью. Наверное, я посетил храм, чтобы узнать, правда ли это.

Я встал и направился к арке. Проходя под ней, я ощутил непреодолимое желание поднять левую руку. Потом стиснул кулак и опустил его к плечу. Когда я это сделал, почти прямо над моей головой зарокотал гром.

Шимбо все еще сиял на стене, и литания наполняла мою голову, пока я поднимался по лестнице к миру, в котором начался легкий дождик.

II

Мы с Глидденом встретились в кабинете Дюбуа в шесть тридцать вечера, и он продал мне дом за пятьдесят шесть тысяч. Дюбуа оказался невысоким человеком с обветренным лицом и пышной копной седых волос. Он открыл свой офис в такой час, потому что я настаивал на том, чтобы заключить сделку этим же вечером. Я заплатил деньги, подписал бумаги, ключи перекочевали в мой карман, мы все пожали друг другу руки и пошли на выход. Когда мы шагали по мокрому асфальту, каждый к своей машине, я сказал:

– Черт возьми, Дюбуа, я забыл у вас на столе ручку!

– Я пришлю ее вам. Вы ведь в «Спектре» остановились?

– Боюсь, что я выпишусь оттуда в самом ближайшем будущем.

– Я могу прислать ее на улицу Нюэйдж.

Я покачал головой.

– Она понадобится мне сегодня вечером.

– Вот. Возьмите эту. – Он протянул мне свою ручку.

К этому времени Глидден уже сел в машину и не слышал нас. Я помахал ему, а потом сказал:

– Я устроил этот спектакль для него. Мне нужно поговорить с вами наедине.

Неожиданный прищур изгнал из его темных глаз зарождающееся отвращение и заменил его любопытством.

– Хорошо, – сказал он; мы вошли в здание, и Дюбуа снова открыл офис.

– В чем дело? – спросил он, возвращаясь в мягкое кресло за своим столом.

– Я разыскиваю Рут Ларис, – ответил я.

Дюбуа зажег сигарету – всегда удобный способ купить себе немного времени на размышления.

– Зачем? – спросил он.

– Мы старые друзья. Вы знаете, где она?

– Нет, – сказал он.

– А разве это не… слегка необычно – распоряжаться такими деньгами от имени человека, чье местонахождение вам неизвестно?

– Да, – признал он, – соглашусь. Но я был нанят именно для этого.

– Самой Рут Ларис?

– В каком смысле?

– Она наняла вас лично, или кто-то сделал это от ее имени?

– Мне не кажется, что это ваше дело, мистер Коннер. Думаю, нам стоит закончить этот разговор.

Я секунду подумал и принял быстрое решение.

– Прежде чем мы это сделаем, – сказал я, – хочу, чтобы вы знали: я купил ее дом только для того, чтобы осмотреть его в поисках намеков на ее местонахождение. А после этого я поддамся прихоти и построю на его месте гасиенду, потому что терпеть не могу здешнюю архитектуру. О чем это вам говорит?

– О том, что вы слегка чокнутый, – ответил он.

Я кивнул и добавил:

– Чокнутый, который может позволить себе поддаваться собственным прихотям. А следовательно – псих, который может причинить вам изрядные неприятности. Сколько стоит это здание? Пару миллионов?

– Не знаю. – У него сделался немного встревоженный вид.

– А что, если кто-нибудь купит его, чтобы переделать в многоквартирный дом, и вам придется искать себе новый офис?

– Мой договор об аренде будет не так-то просто разорвать, мистер Коннер.

Я хохотнул.

– …а потом, – продолжил я, – ваша деятельность неожиданно окажется предметом расследования местной адвокатской коллегии.

Он вскочил.

– Вы и правда сумасшедший.

– Вы уверены? Я не знаю, каким будет обвинение, – сказал я, – пока что. Но вы прекрасно понимаете, что даже само расследование может осложнить вам жизнь… а если потом у вас возникнут трудности с тем, чтобы найти новый офис… – Мне не нравилось решать проблемы таким образом, но я торопился. Поэтому: – Так вы уверены? Вы точно уверены, что я сумасшедший? – закончил я.

И тогда:

– Нет, – ответил он. – Не уверен.

– Тогда, если вам нечего скрывать, почему бы и не рассказать мне о том, как вас наняли? Мне не интересны какие-либо конфиденциальные сведения, лишь обстоятельства, при которых дом был выставлен на продажу. Мне кажется странным, что Рут не оставила никакого сообщения.

Он откинул голову на спинку кресла и изучил меня сквозь дым.

– Договор был заключен по телефону…

– Ее могли накачать наркотиками, ей могли угрожать…

– Это абсурд, – сказал Дюбуа. – И вообще, почему это вас так интересует?

– Как я уже говорил, мы старые друзья.

Его глаза расширились, потом сузились. Кое-кто еще помнил, как звали одного из старых друзей Рут.

– …К тому же, – продолжил я, – недавно она прислала мне письмо с просьбой навестить ее в связи с каким-то очень важным вопросом. Ее здесь нет, она не оставила ни сообщения, ни нового адреса. Это дело плохо пахнет. Я собираюсь ее найти, мистер Дюбуа.

От его глаз не укрылся покрой, а значит, и стоимость моего костюма, к тому же мой голос за долгие годы отдавания приказов приобрел, быть может, какие-то властные нотки. Так или иначе, Дюбуа не стал включать телефон и вызывать копов.

– Мы договаривались обо всем по телефону и через переписку, – сказал он. – Я правда не знаю, где она сейчас находится. Она просто сказала, что уезжает из города и хочет, чтобы я продал дом и все, что в нем есть, а деньги положил на ее счет в банке Фонда художников. Я согласился заняться этим и перепоручил продажу дома «Солнечным брызгам». – Дюбуа отвел взгляд, потом снова посмотрел на меня. – На самом деле она оставила сообщение, которое я должен передать кое-кому – не вам – если этот человек придет за ним сюда. Если же этого не случится, я должен переслать ему сообщение, когда пройдет тридцать дней с тех пор, как я его получил.

– А могу ли я поинтересоваться именем этого человека?

– Вот это, сэр, уже конфиденциальная информация.

– Включите телефон, – велел я, – и позвоните в Гленко, по номеру 73737373, за счет абонента. Попросите личного разговора с Домеником Малисти, директором отделения компании «Наше дело» на этой планете. Назовитесь, скажите ему «Бека-бебека, овца-чернавка» и попросите назвать настоящее имя Лоуренса Джона Коннера.

Дюбуа подчинился, а повесив трубку, встал, пересек кабинет, открыл встроенный в стену маленький сейф, достал оттуда конверт и вручил его мне. Конверт был заклеен; на нем значилось имя «Фрэнсис Сэндоу».

– Благодарю вас, – сказал я и надорвал конверт.

Когда я взглянул на три скрывавшихся в нем предмета, мне пришлось сражаться с чувствами. Там лежала еще одна фотография Кэти – другая поза, немного другой фон, – фотография Рут, чуть постаревшей и отяжелевшей, но все еще привлекательной, и записка.

Записка была написана по-пейански. В обращении меня называли по имени, за которым следовал небольшой символ, в священных текстах обозначавший Шимбо, Повелителя Громов. В конце стояла подпись «Грин Грин», а рядом с ней – идеограмма Белиона, который не числился среди двадцати семи ныне живущих Имен.

Я был сбит с толку. Лишь немногие знали об истинных личностях Носителей Имен, а Белион – традиционный враг Шимбо. Он – бог огня, живущий под землей. В промежутках между воплощениями они с Шимбо поочередно нашинковывают друг друга.

Я прочел записку. Она гласила: «Если хочешь вернуть своих женщин, ищи их на Острове мертвых. Там же тебя ждут Боджис, Данго, Шендон и карлик».

Дома, на Покое, остались 3D-фотографии Боджиса, Данго, Шендона, Ника, леди Карль (которая могла считаться одной из моих женщин) и Кэти. Те шесть, что мне прислали. Теперь он заполучил еще и Рут.

Кто?

Насколько я помнил, среди моих знакомых не было никакого Грин Грина, а вот Остров мертвых мне, разумеется, был известен.

– Благодарю вас, – повторил я.

– Что-то не так, мистер Сэндоу?

– Да, – ответил я, – но я все исправлю. Не беспокойтесь, вас это не касается. Забудьте, как меня зовут.

– Конечно, мистер Коннер.

– Доброго вечера.

– Доброго вечера.

* * *

Я вошел в дом на улице Нюэйдж. Прошелся по прихожей, по многочисленным комнатам. Нашел спальню Рут и обыскал ее. Она оставила в доме всю мебель. И несколько гардеробов и шкафов, полных одежды, и всяческие мелкие личные вещицы, которые не станешь бросать при переезде. Странное это было чувство – ходить по дому, заменившему собой другой дом, и время от времени замечать что-то знакомое: антикварные часы, расписную ширму, инкрустированную коробку для сигар; это напомнило мне о том, как жизнь смешивает то, что было когда-то тебе дорого, с тем, что всегда будет тебе чуждо, убивая его неповторимую магию, которая сохранится лишь в твоих воспоминаниях о времени и месте, где оно когда-то существовало, и до тех пор, пока ты не встретишься с ним снова, эта магия будет тревожить тебя мимолетно, сюрреалистически, а потом и она тоже умрет, когда позабытые эмоции улетучатся из картинок в твоей голове, расстрелянных этой новой встречей. По крайней мере, это произошло со мной, когда я искал следы случившегося с Рут. Пока часы пролетали мимо, а каждая вещь в ее доме просеивалась через решето моего внимания, осознание, снизошедшее на меня в офисе Дюбуа, – то, что брезжило еще на Покое, с тех пор как пришла первая фотография, – завершило свой круг: мозг-кишечник-мозг.

Я сел и закурил. Снимок Рут сделали в этой самой комнате; на нем не было того же фона со скалами и синим небом, как на других. Но я обыскал ее и ничего не нашел: ни признаков насилия, ни намеков на личность моего врага. Я произнес это вслух: «Мой враг», – первые слова, сказанные мной после того, как я пожелал доброго вечера сделавшемуся неожиданно сговорчивым седовласому адвокату, и в этом большом, похожем на аквариум доме они прозвучали странно. Мой враг.

Теперь сомнений не оставалось. От меня чего-то хотели, но чего – я точно не знал. Скорее всего – чтобы я умер. Было бы очень неплохо, если бы я понимал, кто из множества моих врагов за этим стоит. Я перебрал варианты. Я задумался над странным выбором места встречи, поля битвы. Я вспомнил свой сон об этом месте.

Если кто-то хотел причинить мне вред, глупо было заманивать меня туда – разве что мой враг был не в курсе того, какую силу я приобретаю в любом из созданных мной миров. Все вокруг будет моим союзником, если я вернусь на Иллирию, планету, которую много веков назад поместил туда, где она оставалась до сих пор; планету, хранившую Остров мертвых, мой Остров мертвых.

…А я туда вернусь. Я это знал. Рут и возможность Кэти… Они требовали моего возвращения в тот странный Эдем, что я когда-то построил. Рут и Кэти… Два образа, которые я не хотел, но вынужден был совмещать. Прежде для меня они никогда не существовали одновременно, и это ощущение мне не нравилось. Я отправлюсь туда, и тот, кто придумал эту ловушку, пожалеет об этом – ненадолго – после чего станет вечным обитателем Острова мертвых.

Я раздавил сигарету, запер красные замковые ворота и поехал обратно в «Спектр». Меня неожиданно одолел голод.

Я переоделся к ужину и спустился в вестибюль. Слева я заметил симпатичный маленький ресторан. К сожалению, он закрылся несколько минут назад. Поэтому я подошел к стойке и спросил, какая из приличных едален все еще работает.

– В башнях Бартола у Залива, – сказал ночной портье, подавив зевок. – Они будут открыты еще несколько часов.

Я уточнил у него, как туда добраться, и вышел на улицу, и заполучил долю в торговле бриаровыми трубками. Слово «абсурдно» здесь подходит больше, чем «странно», но вы ведь помните, что все мы живем в тени Большого Древа?

Я подъехал к ресторану и поручил припарковать слип-сани униформе, которую вижу, куда бы ни пошел, – она всегда увенчана улыбающимся лицом и открывает передо мной двери, которые я мог бы открыть и сам, и протягивает мне полотенце, в котором я не нуждаюсь, и вцепляется в мой багаж, который я не хочу сдавать в камеру хранения, и постоянно держит правую руку у пояса, готовая повернуть ее ладонью вверх, едва завидев блеск металла или заслышав шуршание бумаги особого сорта, и у нее есть огромные карманы, куда она все это прячет. Она преследует меня больше тысячи лет, но презираю я на самом деле не униформу. Я презираю эту чертову улыбку, которая включается лишь при одном условии. Мои сани переместились отсюда туда и приземлились между двумя проведенными краской линиями. Потому что все мы – туристы.

Когда-то чаевыми логично вознаграждалось лишь то, что должно было выполняться быстро и эффективно, и они служили дополнительным заработком для представителей отдельных низкооплачиваемых профессий. Это понимали и принимали все. Однако туризм – давным-давно, в век моего рождения – навел слаборазвитые страны на идею, что всякий турист – это добыча, после чего на все страны, включая те, откуда туристы были родом, распространилось представление о деньгах, которые могут заработать те, кто носит униформы и предоставляет ненужные и непрошеные услуги с улыбкой. Вот армия, которая завоевала мир. После того как в двадцатом веке свершилась их тихая революция, мы все, едва выйдя за дверь, становимся туристами, гражданами второго сорта, которых безжалостно эксплуатируют улыбчивые легионы, захватившие власть коварно и бесповоротно.

Теперь в каждом городе, куда я попадаю, на меня набрасываются униформы, смахивают перхоть с моего воротника, впихивают мне в руку буклет, зачитывают свежий прогноз погоды, молятся за мою душу, бросают шаг-щиты на ближайшую лужу, протирают лобовое стекло, поднимают над моей головой зонтик в солнечные или дождливые дни или освещают дорогу ультра-инфра-фонарем в пасмурные, очищают мне пупок от «ваты», моют мне спину, бреют шею, застегивают ширинку, начищают туфли, улыбаются – прежде чем я успеваю запротестовать – и держат при этом руку на уровне пояса. Каким чертовски счастливым местом была бы вселенная, если бы каждый в ней носил блестящую и хрустящую униформу. Тогда нам всем пришлось бы улыбаться друг другу.

Я поднялся на лифте на шестидесятый этаж, где располагался ресторан. И понял, что мне стоило позвонить туда из отеля и забронировать столик. Он был набит битком. Я и забыл, что на следующий день на Дрисколле отмечался праздник. Распорядительница записала мое имя и сказала, что подождать придется минут пятнадцать-двадцать, так что я зашел в один из двух баров и заказал пиво.

Попивая его, я оглядывался вокруг, и с другой стороны вестибюля, в таком же баре, заметил парящее в полумраке толстое лицо, показавшееся мне смутно знакомым. Я надел специальные очки, способные играть роль бинокля, и изучил это лицо, теперь повернутое в профиль. Нос и уши были такими же. Цвет волос оказался другим, а кожа – темнее, но это изменить легко.

Я встал и направился было в ту сторону, но меня остановил официант и сказал, что выносить из зала напитки запрещено. Когда я объяснил, что иду в другой бар, он, улыбаясь и держа руку на уровне пояса, предложил отнести за меня стакан. Я заключил, что дешевле будет взять еще один, и сказал официанту, что он и выпить его за меня может.

Он сидел один, перед ним стояла крошечная рюмка чего-то яркого. На подходе к столу я снял и убрал очки, а потом притворным фальцетом сказал:

– Могу ли я к вам присоединиться, мистер Бейнер?

Он вздрогнул – слегка, под кожей – и на мгновение его жир заколыхался. В следующую секунду он сфотографировал меня своими сорочьими глазками; я знал, что укрытая за ними машина уже раскручивает свои колесики, точно демон на велотренажере.

– Вы, должно быть, ошиблись… – начал он, а потом улыбнулся и сразу же нахмурился. – Нет, это я ошибся, – поправился он, – но и неудивительно, Фрэнк, ведь прошло так много времени, и в нас многое изменилось.

– Одежда, например, – продолжил я обычным голосом и сел напротив.

Бейнер привлек внимание официанта так же легко, как если бы у него было лассо, и спросил меня:

– Что будешь пить?

– Пиво, – ответил я, – любой марки.

Официант услышал меня, кивнул, удалился.

– Ты поужинал?

– Нет, я ждал в баре напротив, когда освободится столик, и тут заметил тебя.

– А я уже поел, – сказал он. – И если бы я не поддался внезапному желанию пропустить рюмочку на дорожку, мы бы с тобой разминулись.

– Странно, – сказал я, а потом добавил: – Грин Грин.

– Что?

– Verde Verde. Grün Grün.

– Боюсь, я тебя не понимаю. Это что, какая-то кодовая фраза, которую я должен был опознать?

Я пожал плечами.

– Считай это молитвой о приведении в замешательство моих врагов. Как дела?

– Ну, раз уж ты здесь, – сказал он, – я, конечно, обязан с тобой поговорить. Могу я к тебе присоединиться?

– Разумеется.

Итак, когда прозвучало имя Ларри Коннера, мы перешли за столик в одном из бесчисленных обеденных залов, занимавших этот этаж башни. В ясную ночь мы насладились бы прекрасным видом на залив, однако небо было затянуто тучами, и только огоньки бакенов да неприятно быстро моргавший прожектор светились над темными волнами океана. Бейнер решил, что у него все-таки остался небольшой аппетит, и заказал себе полноценный ужин. Он умял целую гору спагетти и кучу кровавого вида сосисок еще до того, как я разделался с половиной стейка, и переключился на слоеный пирог, чизкейк и кофе.

– Ах, хорошо! – заявил он и немедленно вонзил зубочистку в верхнюю часть первой своей улыбки, которую я увидел лет этак за сорок.

– Сигару? – предложил я.

– Спасибо, не откажусь.

Зубочистка исчезла, сигары зажглись, счет прибыл. Я всегда так поступаю в людных местах, когда официант медлит со счетом. Закуриваешь, выдыхаешь легкий голубой дымок – и вот он уже тут как тут.

– Я угощаю, – объявил Бейнер, когда я принял счет.

– Ни в коем случае. Ты – мой гость.

– Что ж… Будь по-твоему.

В конце концов, Билл Бейнер – сорок пятый в списке самых богатых персон галактики. Не каждый день мне выпадает шанс поужинать с успешными людьми.

Когда мы уходили, он сказал:

– У меня есть местечко, в котором мы сможем поговорить. Я поведу.

Поэтому мы уехали в его машине, оставив позади опечаленную униформу, минут двадцать катались по городу, сбрасывая гипотетические хвосты, и наконец остановились у жилого дома где-то в восьми кварталах от башен Бартола. Когда мы вошли в вестибюль, Бейнер с консьержем обменялись кивками.

– Как думаете, завтра дождь будет? – спросил Бейнер.

– Будет ясно, – ответил консьерж.

После чего мы поднялись на шестой этаж. Деревянные панели в коридоре блестели множеством искусственных самоцветов; некоторые из них почти наверняка были глазами. Мы остановились, и Бейнер постучал в самую обычную дверь: три раза, пауза, два раза, пауза, два раза. Я знал, что завтра он изменит код. Хмурый молодой человек в темном костюме открыл дверь, кивнул и ушел, увидев, как Бейнер указал большим пальцем себе за плечо. Когда мы вошли, он закрыл дверь, но я все же успел взглянуть на нее и заметить металлическую пластину между внешним и внутренним слоем бутафорского дерева. Следующие пять или десять минут Бейнер, жестом велев мне молчать, обследовал комнату на предмет подслушивающих устройств с помощью поразительно разнообразного набора приборов, потом для надежности включил несколько генераторов помех, вздохнул, снял пиджак, повесил его на спинку стула, повернулся ко мне и сказал:

– Теперь можно и поговорить. Налить тебе чего-нибудь?

– Ты уверен, что это безопасно?

Он задумался и ответил:

– Да.

– Тогда мне бурбон с водой, если она у тебя найдется.

Бейнер скрылся в соседней комнате и минуту спустя вернулся с двумя стаканами. Если он собирался говорить со мной о делах, значит, в его стакане, скорее всего, был чай. Мне было все равно.

– Ну, что нового? – спросил я.

– Проклятье, выходит, все то, что о тебе рассказывают, правда? Как ты узнал?

Я пожал плечами.

– Но в этот раз ты меня не обойдешь, как с теми горнопромышленными компаниями в системе Веги.

– Понятия не имею, о чем ты, – сказал я.

– Шесть лет назад.

Я рассмеялся.

– Послушай, – сказал я ему, – я не уделяю особого внимания тому, чем заняты мои деньги, – лишь бы они были на месте, когда мне понадобятся. Я препоручаю заботу о них другим людям. Если шесть лет назад я заключил удачную сделку в системе Веги – это потому, что ее устроил какой-то талантливый человек из моего штата. Я не пасу свои деньги так, как ты. Я все это делегирую.

– Конечно, конечно, Фрэнк, – отозвался он. – И поэтому ты прибыл на Дрисколл инкогнито и организовал случайную встречу со мной в ночь перед тем, как я закрываю сделку. Кого из моих людей ты купил?

– Поверь мне, никого.

Его лицо приняло обиженное выражение.

– А вот я бы тебе рассказал, – проговорил он. – Я не причиню ему вреда. Просто переведу куда-нибудь, где он больше не навредит мне.

– Я на самом деле прилетел сюда не по делам, – сказал я, – и столкнулся с тобой случайно.

– Что ж, на этот раз тебе все не достанется, что бы ты ни прятал в рукаве, – продолжал Бейнер.

– Я и не претендую. Честно.

– Черт побери! – воскликнул он. – А ведь все шло так гладко! – И его правый кулак врезался в левую ладонь.

– Я даже не видел товар, – сказал я.

Бейнер встал, вышел из комнаты, а вернувшись, вручил мне курительную трубку.

– Хорошая трубочка, – оценил я.

– Пять тысяч, – сказал Бейнер. – Дешево.

– Я, признаться, не большой поклонник трубок.

– Я не уступлю тебе больше десяти процентов, – заявил он. – Я занимался этой сделкой лично, и ты мне ее не испортишь.

И тогда я обозлился. Этот ублюдок только и думал – помимо жратвы – что о приумножении своего богатства. И автоматически предполагал, что и я трачу на это все свое время, просто потому что на множестве листьев Большого Древа было написано «Сэндоу». И поэтому я сказал:

– Или треть, или я заключаю собственную сделку.

– Треть?

Бейнер вскочил и завопил. Хорошо, что комната была звукоизолирована и защищена от жучков. Кое-какие из этих выражений я не слышал уже очень давно. Лицо его побагровело; он расхаживал взад-вперед. А пока он орал, жадный, деньголюбивый и неэтичный, я сидел и размышлял о курительных трубках.

У человека с памятью, подобной моей, в голове отыщется немало странных фактов. В годы моей юности, на Земле, лучшие трубки были либо пенковыми, либо бриаровыми. Глиняные слишком нагревались, а деревянные быстро трескались или прогорали. Трубки из початков были опасны. В конце двадцатого века, возможно, благодаря тому, что целое поколение выросло в тени доклада главного санитарного врача о респираторных заболеваниях, курение трубок пережило нечто вроде ренессанса. К началу следующего столетия мировые запасы бриара и морской пенки практически истощились. Пенка – она же гидросиликат магния – это осадочная порода, возникавшая в слоях слившихся друг с другом за долгие века раковин, и когда она закончилась, новой было взять уже неоткуда. Бриаровые трубки делались из корня эрики древовидной, она же Erica arborea, которая росла лишь в некоторых районах Средиземноморья и должна была достигнуть возраста около сотни лет, прежде чем ее можно было пустить в дело. Эрику древовидную безжалостно вырубали, даже не задумываясь о таких мелочах, как планы лесовосстановления. Итогом стало то, что большинству трубочников теперь приходится обходиться материалами вроде пиролитического углерода, однако морская пенка и бриар до сих пор живы в памяти и коллекциях. Небольшие залежи пенки обнаруживались на самых разных планетах и моментально обращались в деньги. Однако эрики древовидной или достойной ее замены не нашлось нигде, кроме Земли. А трубки сейчас – основной метод курения; мы с Дюбуа тут белые вороны. Трубка, которую показал мне Бейнер, была из красивого, с огненным рисунком древесины, бриара. А значит…

– …пятнадцать процентов, – тем временем продолжал Бейнер, – что оставит мне лишь небольшую прибыль…

– Чушь! Этот бриар стоит в десять раз больше своего веса в платине!

– Да ты мне сердце вырвешь, если потребуешь больше восемнадцати процентов!

– Тридцать.

– Фрэнк, будь благоразумен.

– Тогда давай говорить о деле, а не обо всякой чепухе.

– Я готов уступить тебе двадцать процентов, и это будет стоить тебе пять миллионов…

Я расхохотался.

Весь следующий час я торговался с ним из чистого упрямства, возмущенный тем, что он так обо мне думает, отказываясь верить в иное. Что ж, я оправдал его ожидания. В том числе добившись доли в двадцать пять с половиной процентов за четыре миллиона, из-за чего пришлось звонить Малисти, чтобы тот занялся финансовой стороной вопроса. Мне было очень неприятно его будить.

Вот так я заполучил долю в бриаровом бизнесе на Дрисколле. Слово «абсурдно» здесь подходит больше, чем «странно», но вы ведь помните, что все мы живем в тени Большого Древа?

Когда с этим было покончено, Бейнер хлопнул меня по плечу, сказал, что я классный бизнесмен и что ему приятнее работать со мной, чем против меня, принес нам еще по стакану, поинтересовался, не получится ли перекупить у меня Мартина Бремена, потому что у него самого так и не получилось нанять ригелийского шеф-повара, а потом еще раз спросил, кто слил мне информацию.

Он высадил меня у башен Бартола, униформа передвинула мои сани на несколько футов, открыла для меня дверь, получила свои деньги, выключила улыбку и удалилась. Я поехал обратно в «Спектр», сожалея, что мне не удалось поужинать там и лечь в постель пораньше вместо того, чтобы растрачивать вечер, оставляя автографы на листьях.

Радио в санях заиграло диксилендовую мелодию, которую я не слышал уже несколько веков. Из-за этого, а еще из-за дождя, начавшегося секундой позже, меня захлестнуло ощущение одиночества и сильная тоска. Машин было немного. Я торопился.

* * *

На следующее утро я послал курьерграмму Марлингу с Мегапея, в которой просил не беспокоиться, поскольку Шимбо навестит его до конца пятого сезона, и спрашивал, не известен ли ему пейанец, именуемый Грин Грин или как-то похоже и каким-либо образом связанный с Именем Белиона. Я попросил его ответить курьерграммой за счет получателя, адресованной Лоуренсу Д. Коннеру с Покоя, и не подписался. Я планировал в тот же день улететь с Дрисколла на Покой. Курьерграмма – пожалуй, самый быстрый и один из самых дорогих способов межпланетного общения; и тем не менее я знал, что получу ответ не раньше, чем через пару недель.

Конечно, отправляя сообщение такого класса с указанием Покоя в качестве обратного адреса, я рисковал разоблачить свой псевдоним на Дрисколле, но я улетал в тот же день и хотел побыстрее со всем разобраться.

Я выписался из отеля и поехал в дом на улице Нюэйдж, чтобы напоследок осмотреть его еще раз, по пути остановившись для позднего завтрака.

В Малиновом Замке я обнаружил лишь одну новую вещь. В почтовом ящике что-то лежало. Это был широкий конверт без обратного адреса.

На нем было написано «Фрэнсису Сэндоу, от Рут Ларис». Я отнес его внутрь и не открывал, пока не убедился, что в доме нет никаких лазутчиков. Потом убрал в карман крошечную трубочку, способную стать причиной мгновенной, тихой и с виду естественной смерти, сел и распечатал конверт.

Да.

Еще одна фотография.

Это был Ник, мой старый друг Ник, карлик Ник, мертвый Ник, скаливший зубы сквозь бороду, готовый броситься на фотографа, стоящий на каменном карнизе.

«Прилетай на Иллирию. Здесь живут все твои друзья», – гласило послание, написанное по-английски.

Я зажег первую за день сигарету.

Настоящее имя Лоуренса Джона Коннера было известно Малисти, Бейнеру и Дюбуа.

Малисти был моим представителем на Дрисколле, и я, как мне казалось, платил ему достаточно, чтобы он был выше подкупа. Конечно, на человека можно надавить и другими методами… но он и сам узнал о том, кто я такой, всего днем раньше, когда фраза «Бека-бебека, овца-чернавка» предоставила ему ключ для раскодирования особой инструкции. Прошло слишком мало времени, чтобы кто-то успел оказать на него давление.

Бейнеру не было никакого смысла мне досаждать. Мы были партнерами в совместном предприятии, представлявшем собой одну из тех капель в море, о которых складывают поговорки. Вот и все. Мы оба были настолько богаты, что даже когда наши интересы сталкивались, ничего личного в этом не было. Он отпадал.

Дюбуа тоже не показался мне человеком, способным выдать мое имя, особенно после того, как во время беседы в его кабинете я упомянул о своей готовности пойти на крайние меры, чтобы добиться того, чего хочу.

На Покое никто не знал, куда я отправился, за исключением С-Р, чью память я почистил перед отлетом.

Я задумался над альтернативным объяснением.

Если Рут похитили и заставили написать мне письмо, тогда тот, кто это сделал, мог быть уверен, что если я на него отреагирую, то получу и следующее, ну а если нет – ничего страшного.

Это казалось возможным, вероятным.

А значит, на Дрисколле был кто-то, чье имя мне очень хотелось бы узнать.

Стоит ли это того, чтобы задержаться? Подключив Малисти, я, возможно, смогу разнюхать, кто прислал мне эту новую фотографию.

Но если за этим человеком стоит кто-то другой и если этот кто-то умен, его подручный будет знать очень мало и может вообще оказаться совершенно невинным. Я решил пустить Малисти по следу и велеть ему сообщать обо всех своих находках на Покой. Но я предпочел не использовать тот телефон, что стоял по правую руку от меня.

Всего через несколько часов уже не будет иметь никакого значения, знает ли кто-то, что Коннер – это Сэндоу. Я улечу отсюда и больше никогда не буду Коннером.

* * *

– Все, что есть в мире плохого, – сказал мне однажды карлик Ник, – происходит из-за красоты.

– Не из-за правды или доброты? – уточнил я.

– О, они помогают. Но главная причина – это красота, истинный корень зла.

– Не богатство?

– Деньги красивы.

– Как и все, чего тебе не хватает, – еда, вода, секс…

– Именно! – провозгласил он и так саданул по столу пивной кружкой, что в нашу сторону повернулся десяток голов. – Красота, будь она неладна!

– А как же симпатичные парни?

– Они либо ублюдки, потому что знают, что им повезло, либо не уверены в себе, потому что знают, что остальные их терпеть не могут. Ублюдки всегда причиняют другим боль, а неуверенные в себе парни портят собственную жизнь. Обычно у них шарики за ролики заезжают, а все из-за этой чертовой красоты!

– А что насчет красивых вещей?

– Они заставляют людей воровать или тосковать из-за невозможности их заполучить. Будь…

– Подожди минутку, – сказал я. – Не вина вещи, что она прекрасна, и не вина красивого человека, что он красив. Это получается само собой.

Ник пожал плечами.

– Вина? А кто говорил что-то о вине?

– Ты говорил о зле. А это значит, что кто-то где-то в чем-то виноват.

– Значит, виновата красота, – заключил он. – Будь она проклята!

– Красота как абстрактное понятие?

– Да.

– И красота отдельных предметов?

– Да.

– Но это же абсурд! Вина предполагает ответственность, какой-то умысел…

– Вот красота и ответственна!

– Выпей-ка еще пива.

Он так и сделал, и снова рыгнул.

– Вот посмотри на того красавчика у стойки, – сказал он, – того, что пытается подцепить телку в зеленом платье. Однажды кто-нибудь разобьет ему нос. А был бы он уродом – этого бы не случилось.

Чуть позже Ник доказал свою правоту, разбив парню нос за то, что тот назвал его коротышкой. Так что, возможно, в его словах и была доля правды. Ростом Ник был не больше четырех футов. Плечи и руки у него были как у могучего атлета. В армрестлинге он мог побороть всех, кого я знал. Голова у него тоже была нормального размера, с густыми светлыми волосами и бородой, парой синих глаз над глядевшим вправо сломанным носом и ехидной улыбкой, обычно открывавшей лишь полдюжины желтых зубов. Ниже пояса Ник был весь искорежен. Он происходил из семьи, кишевшей профессиональными солдатами. Отец его был генералом, а все братья и сестры, кроме одной, были офицерами тех или иных войск. Ник вырос в среде, где все занимались боевыми искусствами. Он владел любым оружием, какое вы могли назвать. Он умел фехтовать, стрелять, ездить верхом, закладывать взрывчатку, ломать руками доски и шеи, жить подножным кормом – и проваливать любой медосмотр в галактике, поскольку был карликом. Я нанял его егерем, чтобы он убивал мои неудачные эксперименты. Он ненавидел все прекрасное и все, что было крупнее него.

– То, что кажется красивым мне, и то, что кажется красивым тебе, – сказал я, – может быть отвратительно ригелийцу, и наоборот. Следовательно, красота относительна. А значит, ты не можешь осуждать ее как абстрактное понятие, потому что…

– Брехня! – оборвал он меня. – Ну да, они причиняют боль, насилуют, воруют и портят себе жизнь из-за других штуковин. Но все равно это происходит потому, что красота требует от них жестокости.

– Тогда как ты можешь винить отдельные предметы…

– Мы же ведем дела с ригелийцами, верно?

– Да.

– Значит, она поддается переводу. И этим все сказано.

А потом красавчик, пытавшийся подцепить у барной стойки телку в зеленом платье, прошел мимо нас по пути в туалет и назвал Ника коротышкой, когда просил его отодвинуть с дороги стул. На этом и закончился наш вечер в том баре.

Ник клялся, что умрет в походных ботинках на каком-нибудь экзотическом сафари, однако нашел свою Килиманджаро в земной больнице, где его вылечили от всего, что мешало ему жить, кроме скоротечной пневмонии, подцепленной во время лечения.

Это случилось примерно двести пятьдесят лет назад. Я нес его гроб.

* * *

Я затушил сигарету и вернулся к своим слип-саням. Что бы ни прогнило в Миди, я узнаю об этом позже. Пора было улетать.

Мертвые слишком неотделимы от нас.

* * *

На протяжении двух недель я ломал голову над тем, что узнал, и поддерживал себя в форме. Когда я вошел в систему Покоя, моя жизнь дополнительно осложнилась тем, что планета обзавелась новым спутником. И не естественным.

«ЧТО ЗА ЧЕРТ ВСКЛ», – послал я закодированное сообщение.

«ГОСТЬ, – ответили мне. – ЗАПРОСИЛ РАЗРЕШЕНИЯ НА ПРИЗЕМЛЕНИЕ ТЧК НЕ ПОЛУЧИЛ ЕГО ТЧК ОСТАЕТСЯ НА ОРБИТЕ ТЧК ГОВОРИТ ЧТО ОН СОТРУДНИК ЗЕМНОЙ СЛУЖБЫ РАЗВЕДКИ ТЧК»

«ПОЗВОЛЬТЕ ЕМУ ПРИЗЕМЛИТЬСЯ, – велел я, – ЧЕРЕЗ ПОЛЧАСА ПОСЛЕ МЕНЯ ТЧК»

Дождавшись подтверждения, я вышел на крутую орбиту и повел «Модель Т» по кругу, все ниже и ниже.

Порезвившись с животными, я отправился домой, принял душ, сбросил лицо Коннера и оделся к ужину.

Похоже, у богатейшего правительства во Вселенной все-таки нашлась достаточно веская причина, чтобы наконец-то одобрить одному из своих недооплачиваемых чиновников путешествие на одном из самых дешевых суденышек, какие только есть на свете.

Я поклялся, что хотя бы накормлю его как следует.

III

Мы с Льюисом Бриггсом смотрели друг на друга поверх останков обеда и широкого стола, на котором они стояли. Его документы уведомили меня, что он – агент Центрального Разведывательного Департамента Земли. Бриггс походил на бритую обезьяну. Он был морщинистым маленьким человечком с неизменно пытливым взглядом и, судя по всему, приближался к пенсионному возрасту. Представляясь, он слегка заикался, но за едой, похоже, расслабился, и неуверенность исчезла.

– Ужин был очень приятный, мистер Сэндоу, – признал он. – А теперь я хотел бы обсудить с вами вопрос, который меня сюда привел.

– Тогда давайте поднимемся наверх, где мы сможем поговорить на свежем воздухе.

Мы встали, забрали с собой стаканы, и я отвел его к лифту.

Пять секунд спустя тот выпустил нас в сад на крыше, и я жестом указал на пару шезлонгов, стоявших под каштаном.

– Устроимся там? – спросил я. Бриггс кивнул и сел. Сумерки повеяли прохладным ветерком, мы вдохнули его и отдали обратно.

– Поразительно, – сказал Бриггс, оглядывая тени сада, – как вы способны воплотить любой свой каприз.

– Этот конкретный каприз, в котором мы отдыхаем, – ответил я, – устроен так, чтобы его практически невозможно было разглядеть с воздуха.

– О, это мне в голову не приходило.

Я предложил Бриггсу сигару; он отказался. Тогда я зажег ее сам и поинтересовался:

– Итак, чего вы от меня хотите?

– Согласитесь ли вы вернуться со мной на Землю и поговорить с моим шефом? – спросил он.

– Нет, – сказал я. – Я отвечал на этот вопрос уже десяток раз в десятке же писем. В последнее время Земля действует мне на нервы, причиняет большие страдания. Поэтому я и живу здесь. Земля перенаселена, бюрократична, нездорова и страдает от такого количества массовых психозов, что не стоит и пытаться их классифицировать. Все, что хочет сказать мне ваш шеф, можете сказать и вы; я отвечу вам, и вы сможете передать ему мои слова.

– Обычно, – сказал Бриггс, – такие вопросы решаются на уровне управления.

– Досадно, – отозвался я, – но, если будет нужно, я оплачу шифрованную курьерграмму.

– Ответ будет стоить Департаменту слишком дорого, – сказал он. – У нас бюджет, сами понимаете.

– Черт побери, да я и ответ могу оплатить! Что угодно, лишь бы мою корзину для писем перестали засорять тем, что до сих пор почему-то называется сухопутной почтой.

– Господи! Нет! – В его словах сквозила паника. – Так никогда не делалось, и на выяснение того, как выставить вам счет, уйдет непозволительное количество человеко-часов!

Мысленно я оплакивал тебя, Мать-Земля, и те ужасные вещи, что на тебе творятся. Государство рождается и расцветает, его национальное сознание сильно, а границы велики; потом наступает время отвердевания и разделения труда на специализации, и слоев управления, и вертикалей подчинения, разумеется, и обо всем этом говорил Макс Вебер. Он увидел в бюрократии необходимую ступень эволюции всех институций и увидел, что она хороша. Он увидел, что она необходима и хороша. И хотя она, возможно, и необходима, после этого слова стоило бы добавить тире, последнее превратить в «хороша» и поставить в конце восклицательный знак. Ибо в истории любой бюрократии неизбежно настает момент, когда она превращается в пародию на собственные функции. Только посмотрите, что распад большой австро-венгерской машины сделал с несчастным Кафкой, а российской – с Гоголем. Эта парочка бедолаг свихнулась, а передо мной теперь сидел человек, сумевший в условиях куда более непостижимого распада дожить до преклонных лет. Мне это говорило о том, что он либо отличается невеликим умом, эмоциональной ущербностью, закомплексованностью или сомнительной моралью, либо является мазохистом с железной волей. Ибо эти машины кастрации, сочетающие в себе худшие черты суррогатов отца и матери – т. е. безопасность матки и властность всеведущего вождя – всегда легко привлекают к себе ничтожеств. Вот поэтому, Мать-Земля, я мысленно и оплакивал тебя в тот момент грандиозного парада, называемого Временем: мимо проходили клоуны, а ведь всем известно, что где-то там, внутри, сердца их разбиты.

– Тогда скажите, чего вы от меня хотите, и я отвечу вам сейчас, – сказал я.

Бриггс достал из внутреннего кармана запечатанный конверт, покрытый множеством защитных штампов, внимательным изучением которых я не озаботился даже тогда, когда он мне его передал.

– Мне было велено вручить его вам в том случае, если вы не согласитесь отправиться со мной на Землю.

– А если бы я согласился, что бы вы с ним сделали?

– Вернул шефу, – ответил Бриггс.

– Чтобы он мог мне его вручить?

– Возможно.

Я надорвал конверт и достал из него единственный лист бумаги.

Я поднес его к глазам и прищурился в тусклом свете. На листе был список из шести имен. Читая его, я тщательно контролировал свое лицо.

Это были имена людей, которых я любил или ненавидел, и каждому из них в свое время был посвящен гниющий сейчас где-то некролог.

А еще каждый из них фигурировал на той или иной недавней фотографии, которые я видел лично.

Я выдохнул дым, сложил список, убрал его обратно и бросил конверт на стол между нами.

– Что это значит? – спросил я какое-то время спустя.

– Все эти люди потенциально могут быть живы, – ответил Бриггс. – Я прошу вас уничтожить этот список как можно скорее.

– Хорошо, – сказал я, а потом добавил: – А почему они потенциально могут быть живы?

– Потому что их пленки Возврата похищены.

– Как?

– Мы не знаем.

– Зачем?

– Этого мы тоже не знаем.

– И вы обратились ко мне…

– Потому что вы – единственная связь, которую нам удалось выявить. Вы всех их знали… и близко.

Первой моей реакцией было недоверие, но я скрыл его и ничего не сказал. Пленки Возврата – единственная во вселенной вещь, которая всегда казалась мне неприкосновенной, недосягаемой на протяжении тех тридцати дней, что они существовали, прежде чем исчезнуть навеки. Однажды я пытался заполучить одну из них и потерпел поражение. Их стражи были неподкупны, их хранилища – непроницаемы.

И это – часть еще одной из причин, по которым я теперь нечасто посещаю Землю. Мне не нравится мысль о том, чтобы надеть на себя пластину Возврата, даже временно. Тем, кто там рождается, пластины имплантируют в младенчестве, и закон требует носить их все время проживания на Земле. Тем, кто туда переселяется, положено ими обзавестись. Даже гости обязаны терпеть их до самого отлета с планеты.

Пластины отслеживают электромагнитную матрицу нервной системы. Они записывают изменяющиеся паттерны человеческой личности, и каждая из них уникальна, как отпечаток пальца. Их единственная задача – переслать финальный паттерн в момент смерти. Смерть – спусковой крючок, пулей служит душа, а мишенью – машина. Эта машина огромна; она записывает эту передачу на полоску пленки, которая может уместиться в ладони – вместе со всем, чем человек был или надеялся быть, – и весит меньше унции. Спустя тридцать дней эту пленку уничтожают. Чем все и кончается.

Однако в небольшом и строго засекреченном количестве случаев за последние несколько веков этим все не кончалось. Предназначение всей этой странной и дорогостоящей системы таково: бывают люди, которые, неожиданно скончавшись на планете Земля в критической точке своих значимых жизней, покидают эту юдоль плача, унося с собой информацию, жизненно важную для экономических/технологических/национальных интересов Земли. Система Возврата существует исключительно ради спасения такой информации. Однако даже могущественная машина не настолько сложна, чтобы извлечь ее из записанной матрицы. Поэтому кое-где хранятся замороженные культуры тканей каждого носителя пластины. Эту культуру также хранят тридцать дней после смерти и, как правило, уничтожают вместе с пленкой. Если необходим Возврат, из этой культуры в РУР (это аббревиатура от «резервуар ускоренного роста») выращивается новое тело, аналогичное оригиналу во всем, за исключением того, что мозг его – tabula rasa. На этот чистый лист и накладывается записанная матрица, чтобы возвращенный индивидуум обладал всеми мыслями и воспоминаниями оригинала вплоть до момента смерти. Теперь он способен раскрыть информацию, которую весь Мировой Конгресс признал достаточно важной, чтобы оправдать Возврат. Всю эту структуру, расположенную в далласской крепости площадью в четверть квадратной мили, оберегает безотказная охранная система.

– Вы считаете, что пленки украл я? – спросил я.

Он скрестил и сразу же расставил ноги, отвел взгляд.

– Вы признаете, что закономерность существует и что она как-то связана с вами?

– Да. Но я этого не делал.

– Вы признаете, что однажды подозревались и обвинялись в попытке подкупа правительственного чиновника с целью получения пленки вашей первой жены Кэтрин?

– Это общедоступная информация, так что я не могу ее отрицать. Но обвинения были опровергнуты.

– Разумеется… потому что вы можете позволить себе стерпеть любую шумиху в прессе и нанять хороших адвокатов; к тому же добыть пленку вам все равно не удалось. Но впоследствии ее похитили, и прошло много лет, прежде чем мы обнаружили, что она не была уничтожена в положенный день. Мы не могли связать это похищение с вами или получить юрисдикцию в том месте, где вы тогда проживали. И добраться до вас другими способами тоже не могли.

Я улыбнулся, когда он выделил голосом слово «добраться». У меня тоже есть охранная система.

– И что, по-вашему, я сделал бы с этой пленкой, если бы она ко мне попала?

– Вы богатый человек, мистер Сэндоу, один из тех немногих, у кого хватит средств на воссоздание аппаратуры, необходимой для Возврата. А ваши навыки…

– Признаюсь, когда-то у меня был такой план. К сожалению, пленку я не заполучил, так что попытка не состоялась.

– Тогда как вы объясните остальные случаи? Остальные похищения, случившиеся в течение нескольких столетий и всегда связанные с вашими друзьями или врагами.

– Я не стану это объяснять, – ответил я, – потому что в принципе не обязан вам ничего объяснять. Но скажу вот что: я этого не делал. Пленок у меня нет, и никогда не было. До сегодняшнего дня я понятия не имел, что они пропали.

Однако – господи боже! Те самые шестеро!

– Тогда, если временно допустить, что это так, – сказал он, – можете ли вы предоставить нам хоть какую-нибудь информацию о том, кто мог быть настолько заинтересован в этих людях, чтобы пойти на такие крайние меры?

– Не могу, – ответил я, видя перед глазами Остров мертвых и зная, что мне придется это выяснить.

– Полагаю, я должен сообщить вам, – сказал Бриггс, – что это дело не будет закрыто до тех пор, пока мы не определим местонахождение пленок.

– Понимаю, – ответил я. – А можете ли вы сказать, сколько незакрытых дел у вас имеется на данный момент?

– Их количество не важно, – ответил он. – Важен принцип. Мы никогда не сдаемся.

– Просто до меня доходили слухи, что их довольно много, – сказал я, – и некоторые из них уже изрядно заплесневели.

– Я так понимаю, что вы отказываетесь сотрудничать?

– Я не «отказываюсь». Я не могу. Мне нечего вам сказать.

– И на Землю вы со мной не вернетесь?

– Чтобы выслушать, как ваш шеф заново пересказывает мне все то, что уже сказали вы? Спасибо, нет. Передайте ему, что мне жаль. Передайте, что я бы помог, но не понимаю, как.

– Хорошо. Тогда, видимо, мне пора. Спасибо за ужин.

Бриггс встал.

– Вы можете остаться на ночь, – предложил я, – и выспаться в удобной постели, прежде чем улетите.

Он покачал головой.

– Спасибо, но это невозможно. Я на посуточной оплате и обязан отчитываться обо всем потраченном на задание времени.

– А как вычисляется посуточная оплата за время, проведенное в подпространстве?

– Это сложный процесс, – сказал он.

* * *

Я дождался почтальона. Это большой факсимильный аппарат, который принимает переданные на Покой сообщения, распечатывает в виде писем и передает С-Р, который их сортирует и складывает в мою корзину. Ожидая, я готовился к визиту на Иллирию. Я проследил за каждым шагом Бриггса. Проводил его до корабля и пронаблюдал за его отбытием из моей системы. Я подозревал, что однажды мне еще предстоит увидеть его или его шефа, если я выясню, что случилось на самом деле и вернусь домой живым. Было очевидно, что тот, кто заманивал меня на Иллирию, устроил все это не для того, чтобы закатить в мою честь вечеринку. Поэтому моя подготовка заключалась главным образом в подборе оружия. Придирчиво копаясь в самых крошечных смертоносных вещицах из своего арсенала, я размышлял о Возврате.

Бриггс, конечно же, был прав. Лишь богатый человек может позволить себе дубликаты дорогого оборудования для Возврата, хранящегося в Далласе. Это потребовало бы еще и некоторых изысканий, потому что кое-какие технологии до сих пор засекречены. Я искал кандидатов среди моих конкурентов. Даглас? Нет. Он меня ненавидел, но не стал бы городить такие сложные планы, чтобы меня прикончить, даже если бы решил, что оно того стоит. Креллсон? Он бы это сделал, если бы мог; но я пристально за ним наблюдал и был уверен, что он не имел возможности затеять такое масштабное начинание. Леди Квойл с Ригеля? Практически выжила из ума. Империей заправляли ее дочери, и я не сомневался, что они не станут потакать просьбам о такой затратной мести. Так кто же?

Я заглянул в свои архивы, но недавних транзакций там не числилось. Поэтому я послал курьерграмму в Единый регистрационный центр интересующей меня звездной области. Но прежде, чем они успели отреагировать, я получил ответ Марлинга на посланное с Дрисколла сообщение.

«Прилетай на Мегапей немедленно», – вот что в нем говорилось, и больше ничего. Никаких формальных изысков, типичных для пейанской письменной речи. Лишь это единственное голое требование. В нем звенела безотлагательность. Либо дела у Марлинга были хуже, чем он полагал, либо своим вопросом я затронул что-то серьезное.

Я велел, чтобы ответ ЕРЦ переслали мне в Мегапей на Мегапее на Мегапее, и улетел.

IV

Мегапей. Если уж подыскивать местечко, чтобы умереть, почему бы не остановиться на чем-нибудь комфортабельном. Пейанцы так и сделали, и я считаю, что они мудры. Мне рассказывали, что, когда они нашли эту планету, она была довольно запущенной. Но пейанцы навели на нее лоск, прежде чем переселиться сюда, а потом уже приступили к вымиранию.

Диаметр Мегапея – примерно семь тысяч миль; в северном полушарии его расположились два больших континента, в южном – три маленьких. Крупнейший из северных похож на высокий чайник, который наклонили, чтобы налить чаю (ручка у него отломана сверху), а тот, что поменьше, – на лист плюща, от которого какая-то голодная гусеница отгрызла большой северо-западный кусок. Их разделяет около восьми сотен миль, и нижней частью лист плюща градусов на пять заходит в зону тропиков. Чайник размером примерно с Европу. Три континента в южном полушарии выглядят как континенты, то есть бесформенные куски зелени и серости, окруженные кобальтовым морем, и ничего другого они мне не напоминают. Есть еще множество мелких островов и несколько крупных. Полярные шапки небольшие и держатся особняком. Температура приятная, поскольку плоскость эклиптики и экватор очень близки. На всех континентах есть солнечные пляжи и мирные горы, а где-то между ними можно отыскать любой милый уголок, какой вы только сумеете вообразить. Так захотели пейанцы.

Больших городов здесь нет, и город Мегапей на континенте Мегапей планеты Мегапей тоже невелик. (Континент Мегапей – тот, что похож на обкусанный лист. Город Мегапей расположился у моря посередине укуса.) Все дома в этом городе отстоят друг от друга как минимум на милю.

Я сделал два орбитальных витка, потому что мне хотелось взглянуть на эту мастерскую работу сверху и насладиться ею. Я до сих пор не мог заметить ни единой детали, которую пожелал бы изменить. В том, что касалось древнего искусства, они меня превосходили и будут превосходить всегда.

На меня нахлынули воспоминания об ушедших навеки счастливых деньках, когда я еще не был богатым и знаменитым, и ненавидимым. Население всей планеты было меньше миллиона. Я, наверное, мог бы затеряться там, внизу, как уже сделал однажды, и прожить на Мегапее остаток своих дней. Я знал, что не сделаю этого. По крайней мере, пока. Но приятно иногда помечтать.

На втором витке я вошел в атмосферу, и вскоре вокруг меня запели ветры, а небо поменяло цвет с индиго на фиолетовый, а потом на глубокую, чистую лазурь с маленькими перышками облаков, зависшими между бытием и небытием.

Земля, на которой я приземлился, была, по сути, задним двором Марлинга. Включив защитные системы корабля, я с маленьким чемоданчиком в руке направился к его башне. До нее было около мили.

Шагая по знакомой тропе, укрытой тенью широколистых деревьев, я легонько свистнул, и мою ноту подхватила птичка. Я чуял запах моря, хотя пока что не видел его. Все осталось таким, каким было много лет назад, в те дни, когда я поставил перед собой невозможную задачу и отправился на борьбу с богами, надеясь только на забвение, но обретя в итоге кое-что совсем иное.

Воспоминания, точно окрашенные препараты, неожиданно озарились светом, когда на пути мне встретились друг за другом огромный, поросший мхом валун, гигантское дерево партон, криббл (похожее на борзую животное почти лавандового цвета, размером с небольшую лошадь, с длинными ресницами и короной розовых игл), стремительно ускакавший прочь, желтый парус – когда показалось море, – а за ним расположенный в бухте причал Марлинга и, наконец, сама башня, совершенная, светло-лиловая, безмятежная, строгая и высокая, над плеском волн, под насыщенными солнцем небесами, чистая, как зуб, и гораздо, гораздо более старая, чем я.

Я пробежал последнюю сотню ярдов и забарабанил в решетчатую калитку, закрывавшую арочный проход в маленький дворик.

Прошло, должно быть, минуты две, прежде чем незнакомый молодой пейанец подошел, остановился с другой стороны калитки и посмотрел на меня. Я заговорил с ним по-пейански. Я сказал:

– Меня зовут Фрэнсис Сэндоу, и я пришел увидеться с Дра Марлингом.

Услышав это, пейанец отпер калитку и отворил ее. Лишь когда я вошел (таков их обычай), он ответил:

– Приветствую вас, Дра Сэндоу. Дра Марлинг примет вас после того, как прозвонит приливный колокол. Позвольте мне проводить вас к месту отдыха и принести вам освежающие напитки.

Поблагодарив его, я поднялся следом за ним по спиральной лестнице.

Я перекусил в комнате, в которую он меня привел. До прилива оставалось еще больше часа, поэтому я закурил и стал смотреть на океан в широкое и низкое окно возле постели, поставив локти на серый подоконник, который был тверже интерметаллидового пластика.

Странно, что они так живут, говорите? Практически всемогущий вид; Марлинг, способный создавать миры? Может, и так. Марлинг мог бы стать в десять раз богаче нас с Бейнером, вместе взятых, пожелай он этого. Но он выбрал башню на приморском утесе неподалеку от леса и решил, что будет жить в ней до самой смерти, и не изменил этому решению. Я не буду выводить из этого никакой морали – например, об удалении от переразвитых цивилизаций, затопивших галактику; например, об отвержении любого общества, даже общества собственных сородичей. Все это было бы чрезмерным упрощением. Он жил так потому, что хотел так жить, и больше я ничего не могу об этом сказать. И все же мы с Марлингом – родственные души, пусть крепости у нас и очень разные. Марлинг понял это раньше меня, хотя как он почувствовал, что в сломленном инопланетянине, однажды, много лет назад, заявившемся к нему на порог, может таиться сила, я не знаю.

Уставший скитаться, напуганный Временем, я отправился искать совета у цивилизации, считавшейся самой старой. Мне трудно описать, насколько я боялся. Видеть, как все умирает, – не думаю, что вы понимаете, каково это. Но на Мегапей я прилетел именно поэтому. Рассказать вам немного обо мне? Почему бы и нет? Я ведь пересказывал это самому себе, ожидая, когда прозвонит колокол.

Я родился на планете Земля в середине двадцатого века – того периода в истории своего вида, когда человек успешно сбросил оковы бессчетных запретов и табу, наложенных на него традицией, немножко этому порадовался, а потом обнаружил, что все это ни черта не значило. Умерев, он по-прежнему оставался мертвым, и перед ним до сих пор стояли все те же вопросы жизни и смерти, что преследовали его прежде, дополнительно отягощенные тем фактом, что Мальтус оказался прав. Так и не выбрав специальность, я отложил университетское обучение в конце второго курса, чтобы записаться в армию вместе с младшим братом, только что окончившим школу. Так я и нашел Токийский залив. После этого я вернулся в университет, получил диплом инженера, решил, что это было ошибкой, и снова вернулся туда за знаниями, необходимыми для поступления в медицинский институт. Но по ходу дела увлекся естественными науками, получил степень магистра по биологии, начал все активнее интересоваться экологией. Мне было двадцать шесть лет, шел тысяча девятьсот девяносто первый год. Мой отец умер, мать снова вышла замуж. Я влюбился в девушку, сделал ей предложение, был отвергнут, добровольно вызвался поучаствовать в одной из первых попыток достичь другой звездной системы. Мое разношерстное образование пробило мне дорогу, и меня заморозили для путешествия длиной в столетие. Мы добрались до Бертона, начали создавать колонию. Но не прошло и года, как меня свалила местная болезнь, для которой у нас не было ни лекарства, ни даже названия. Поэтому меня снова положили в морозильник – дожидаться, когда появится какой-нибудь метод лечения. Двадцать два года спустя я проснулся. За это время прибыло еще восемь кораблей с колонистами, и меня окружал новый мир. В тот же год на планету прилетело еще четыре партии колонистов, но остались на ней лишь две. Остальные направлялись в еще более дальнюю систему, чтобы стать частью еще более новой колонии. Я присоединился к ним, поменявшись местами с колонистом, побоявшимся лететь дальше. Такая возможность выпадает только раз в жизни – так мне тогда казалось, – и поскольку к тому моменту я не помнил даже лица, не говоря уже об имени, той девушки, из-за которой покинул Землю, мое желание лететь дальше основывалось – я в этом уверен – исключительно на любопытстве, да еще на том факте, что среда, в которой я очутился, была уже в некоторой степени покорена, а я в ее покорении никакой роли не сыграл. Путь до планеты, к которой мы направлялись, занял век с четвертью холодного сна, и она мне совершенно не понравилась. Поэтому всего восемь месяцев спустя я записался в дальнюю экспедицию – в двухсотсемидесятишестилетний перелет к Биврёсту, которому, если у нас все получится, предстояло стать самым дальним аванпостом человечества. Биврёст был холоден и мрачен, и напугал меня, и убедил в том, что колониста из меня не выйдет. Я предпринял еще один перелет, чтобы сбежать, но было уже слишком поздно. Неожиданно люди расселились повсюду и вступили в контакт с разумными инопланетянами, а межзвездные путешествия теперь занимали не века, а недели и месяцы. Забавно? Мне казалось, что да. Я думал, что это отличная шутка. А потом мне сообщили, что я, возможно, самый старый из ныне живущих людей, и уж точно единственный, кто застал двадцатый век. Мне рассказали о Земле. Показали фотографии. И тогда я перестал смеяться, потому что Земля стала совершенно другой планетой. Неожиданно я сделался очень одинок. Все, чему меня учили в школе, казалось средневековым. И что я сделал тогда? Я вернулся, чтобы увидеть все своими глазами. Снова поступил в университет, обнаружил, что все еще способен учиться. Но при этом я все время боялся. Я чувствовал себя лишним. А потом услышал о том единственном, что могло помочь мне закрепиться в этом времени, том единственном, что могло спасти меня от ощущения, будто я последний житель Атлантиды, шагающий по Бродвею, том единственном, благодаря чему я мог опередить странный мир, в котором очутился. Я услышал о пейанцах, в то время недавно обнаруженном виде, которому все чудеса двадцать седьмого века Земли – включая процедуры, добавившие к моему сроку жизни еще пару столетий, – показались бы делами давно минувших дней. И поэтому я прилетел в Мегапей на Мегапее на Мегапее, наполовину выжив из ума, выбрал случайную башню, кричал у калитки, пока кто-то мне не ответил, а потом сказал:

– Научите меня, пожалуйста.

Сам не зная того, я вышел к башне Марлинга – Марлинга, который был одним из двадцати шести живших тогда Имен.

Когда прозвонил приливный колокол, молодой пейанец пришел за мной и провел меня по винтовой лестнице на вершину башни. Он вошел в комнату, и я услышал, как его поприветствовал голос Марлинга.

– Дра Сэндоу пришел увидеться с вами, – ответил он.

– Тогда пригласи его войти.

Молодой пейанец вышел из комнаты и сказал:

– Он приглашает вас войти.

– Благодарю.

Я вошел.

Марлинг сидел ко мне спиной, глядя в окно, на море – я знал, что так и будет. Три широкие бледно-зеленые стены его веерообразных покоев напоминали нефрит, а кровать была длинной, низкой и узкой. Одна стена представляла собой огромную консоль, заметно запылившуюся. А на маленькой прикроватной тумбочке, которую, должно быть, не передвигали уже много веков, все еще стояла оранжевая статуэтка, изображавшая нечто вроде выпрыгивающего из воды рогатого дельфина.

– Добрый вечер, Дра, – сказал я.

– Подойди поближе, чтобы я мог на тебя взглянуть.

Я обошел кресло Марлинга и встал перед ним. Он исхудал, а кожа его потемнела.

– Ты быстро прилетел, – сказал он, изучая мое лицо.

Я кивнул.

– Вы написали «немедленно».

Он издал шипящий, стрекочущий звук – пейанский смешок – и спросил:

– Как ты обходишься с жизнью?

– С уважением, почтением и страхом.

– А как твоя работа?

– Сейчас у меня нет заказов.

– Присядь.

Он указал на стоявшую у окна скамью, и я подошел к ней.

– Расскажи мне, что случилось.

– Фотографии, – сказал я. – Мне присылали фотографии людей, которых я знал – людей, которые давно уже мертвы. Все они умерли на Земле, и недавно я узнал, что их пленки Возврата были похищены. Поэтому не исключено, что они и впрямь живы – в каком-то неизвестном месте. А потом я получил вот это.

Я передал ему письмо с подписью «Грин Грин». Марлинг поднес его к глазам и медленно прочел.

– Ты знаешь, где находится этот Остров мертвых? – спросил он.

– Да; на планете, которую я создал.

– Ты полетишь туда?

– Да. Я должен.

– Я уверен, что Грин Грин – это Грингрин-тарл из города Дилпей. Он ненавидит тебя.

– Почему? Я с ним даже не знаком.

– Это не имеет значения. Его оскорбляет само твое существование, а следовательно, он желает отомстить за это оскорбление. Это очень печально.

– Соглашусь. Особенно печально будет, если ему это удастся. Но почему его оскорбляет мое существование?

– Ты – единственный чужак, ставший носителем Имени. Когда-то считалось, что никто, кроме пейанца, не может овладеть искусством, которому тебя обучили, – и, разумеется, даже среди пейанцев на это способны немногие. Грингрин попытался – и завершил обучение. Он должен был стать двадцать седьмым. Но провалил последнее испытание.

– Последнее? Я думал, это чистая формальность.

– Нет. Быть может, тебе так и показалось, но это не формальность. И вот, после полувека обучения у Дайгрена из Дилпея, он не был утвержден в звании мастера. Его это возмущало. Он часто говорил о том, что последний из утвержденных даже не был пейанцем. А потом Грингрин покинул Мегапей. Конечно же, благодаря своим умениям он очень скоро разбогател.

– Когда это случилось?

– Несколько сотен лет назад. Кажется, шесть.

– И вы считаете, что все это время он ненавидел меня и замышлял месть?

– Да. Ему некуда было торопиться, а хорошая месть требует тщательной подготовки.

Всегда странно слышать такое из уст пейанца. В высшей степени цивилизованные, они тем не менее превратили мщение в стиль жизни. Несомненно, в том числе и поэтому пейанцев осталось так мало. Некоторые из них даже заводят книги мести – длинные, подробные списки тех, кто заслуживает возмездия, – чтобы уследить за всеми, кого намереваются покарать, и заносят туда сведения о текущем состоянии каждой из схем воздаяния. Месть для пейанца немногого стоит, если она не сложна, не изощренно спланирована и проведена и не воплощена в жизнь с дьявольской меткостью спустя долгие годы после оскорбления, послужившего ей началом. Мне объясняли, что все удовольствие состоит как раз в планировании и предвкушении. Сами смерть, безумие, увечье или унижение, к которым она приводит, второстепенны. Марлинг однажды поведал мне, что у него в процессе три мести, каждая из которых длится уже тысячу лет, и то был не рекорд. Это воистину стиль жизни. Он утешает, предоставляет почву для согревающих мыслей в тяжелые времена; он дарует некое удовлетворение, когда все детали встают на свои места, одна за другой – этакие маленькие триумфы, – подводя тебя к моменту кульминации; есть и эстетическое наслаждение – кое-кто даже называет его мистическим переживанием – в созерцании того, как Ситуация воплощается в жизнь и любовно выкованный молот наконец обрушивается. Детей обучают этой системе с малых лет, потому что близкое знакомство с ней необходимо, чтобы дожить до преклонного возраста. Самому мне пришлось осваивать ее второпях, и я до сих пор плохо ориентировался в некоторых тонкостях.

– Найдется ли у вас совет? – спросил я.

– Поскольку бежать от мести пейанца бесполезно, – заговорил Марлинг, – я порекомендовал бы тебе немедленно его найти и вызвать на прогулку сквозь ночь души. Перед отлетом я снабжу тебя свежими корнями глиттена.

– Спасибо. Только я ведь в этом не мастер.

– Это просто, и один из вас неизбежно умрет, таким образом решив твои проблемы. Поэтому, если он примет вызов, тебе не о чем будет беспокоиться. Если умрешь ты, мои наследники отомстят за тебя.

– Благодарю вас, Дра.

– Не стоит благодарности.

– А как связан с Грингрином Белион?

– Они едины.

– Как так вышло?

– Эти двое заключили союз на собственных основаниях.

– И?..

– Это все, что я знаю.

– Как думаете, он сочтет нужным отправиться со мной на прогулку?

– Этого я не знаю.

А потом он предложил:

– Давай насладимся видом прибывающих вод, – и я повернулся и наслаждался видом до тех пор, пока Марлинг не заговорил снова, быть может, полчаса спустя.

– На этом все, – сказал он.

– И больше ничего?

– Нет.

Небо темнело, и наконец паруса скрылись из виду. Но оставался шум моря, его запах, его черная, перекатывающаяся, усеянная звездами громада вдалеке. Я знал, что скоро прокричит невидимая птица, и она не подвела. Я провел долгое время в том уголке своего сознания, что имел прямое отношение к нынешней ситуации, перебирая вещи, которые оставил там давным-давно и позабыл, а также вещи, которых никогда до конца не понимал. Мое Большое Древо рухнуло, Долина теней истаяла, а Остров мертвых был не более чем камнем, оброненным в центр Залива и утонувшим, не оставив даже кругов на воде. Я был одинок, я был совершенно одинок. Я знал, какие слова услышу следующими; а потом, некоторое время спустя, я их услышал.

– Прогуляйся со мной этой ночью, – сказал он.

– Дра…

Молчание.

Тогда я спросил:

– Неужели это обязательно должно произойти этой ночью?

Молчание.

– Где же будет обитать Лоримель Многорукий?

– В счастливом небытии, из которого однажды вернется, как бывает всегда.

– А как же ваши долги и ваши враги?

– Всем уплачено сполна.

– Вы писали о следующем годе, о пятом сезоне.

– Теперь все изменилось.

– Понимаю.

– Мы проведем эту ночь в беседе, земной сын мой, чтобы до рассвета я смог раскрыть тебе свои последние тайны. Присядь, – и я сел у его ног, как садился в далекие, видимые теперь лишь сквозь дым памяти годы, когда был гораздо, гораздо моложе. Марлинг заговорил, и я закрыл глаза, вслушиваясь.

Он знал, что делает, знал, чего хочет. Но это не мешало мне ощущать страх, а вместе с ним и печаль. Марлинг избрал меня своим проводником, последним живым существом, которое ему предстояло увидеть. Это была высочайшая честь, которую он мог оказать, и я был ее недостоин. Я не использовал его дар так, как мог бы его использовать. Я испортил многое из того, чего не должен был портить. И я знал, что он тоже это знает. Но это не имело значения. Он выбрал меня. И это сделало его тем единственным во всей галактике, кто напоминал мне моего отца, который был мертв уже тысячу с лишним лет. Он простил мне мои прегрешения.

Страх и печаль…

Почему сейчас? Почему он избрал эту ночь?

Потому что другой могло и не быть.

С точки зрения Марлинга, я затевал рискованную авантюру, которой, скорее всего, не переживу. А значит, это была последняя наша встреча. «Всякий человек, я пойду с тобой и стану тебе провожатым, и в час самой большой нужды твоей не оставлю тебя» – подходящая реплика для Страха, хотя произносит ее Знание [1]. Между ними много общего, если задуматься.

Отсюда и страх.

О печали мы тоже не говорили. Это было бы неподобающе. Сначала мы говорили об изваянных нами мирах, о местах, которые мы создали и увидели заселенными, обо всех науках, вовлеченных в процесс превращения груды камней в место обитания, и в конечном итоге заговорили об искусстве. Игра в экологию куда сложнее любой шахматной партии, выходит за пределы самых блестящих вычислений любого компьютера. Все потому, что проблемы ее, в конечном итоге, эстетические, а не научные. Да, она требует всей мыслительной силы, укрытой в семивратной камере черепа; и все же определяющим фактором служит щепотка того, для чего до сих пор не найдено лучшего названия, чем вдохновение. Пока мы обсуждали источники этого вдохновения, которых теперь существовало множество, поднялся ночной ветер с моря, такой визгливый и холодный, что мне пришлось закрыть окна и разжечь небольшой огонь, пылавший в этой насыщенной кислородом комнате, как нечто святое. Я не помню ни одного из произнесенных той ночью слов. Во мне сохранились только беззвучные картины, которыми мы делились, обратившиеся воспоминаниями, покрывшиеся лаком расстояния и времени. «На этом все», как сказал Марлинг, и вскоре после этого начался рассвет.

Марлинг принес мне корни глиттена, когда показалась слабая ложная заря, посидел еще немного, а затем мы занялись последними приготовлениями.

Где-то три часа спустя я вызвал слуг и приказал им нанять плакальщиков и отправить кого-нибудь в горы, чтобы открыть фамильный склеп. Воспользовавшись аппаратурой Марлинга, я отправил формальные послания остальным двадцати пяти живущим Именам, а также тем его друзьям, знакомым и родственникам, которых он просил пригласить на погребение. Потом я подготовил древнее и темно-зеленое тело, которое он носил, спустился в кухню, позавтракал, зажег сигарету, прошелся вдоль прозрачного моря, в котором снова вспарывали горизонт фиолетовые и желтые паруса, отыскал небольшое приливное озерцо, уселся рядом с ним и стал курить.

Я онемел. Так проще всего это описать. Я уже бывал там – в том месте, откуда только что вернулся, – и, как и прежде, когда я вышел оттуда, душа моя была покрыта не поддающимися расшифровке письменами. Теперь мне хотелось снова испытать печаль или страх – что угодно. Но я не чувствовал ничего, даже злости. Она придет позже, я это знал; но в тот момент я был для нее слишком молод или слишком стар.

Почему вокруг меня расцветал такой яркий день, а море так искрилось передо мной? Почему соленый и приятный воздух обжигал меня изнутри, а крики лесной живности лились в мои уши, подобно музыке? Природа не так сочувственна, как хотели бы убедить вас поэты. Лишь других разумных существ иногда может озаботить то, что вы захлопнули свои двери и больше их не открываете. Я останусь в Мегапее на Мегапее на Мегапее, и буду слушать литанию Лоримеля Многорукого, пока мелодия тысячелетних флейт будет укрывать ее, точно ткань – статую. А потом Шимбо вновь поднимется в горы, в одной процессии с остальными, и я, Фрэнсис Сэндоу, увижу, как откроется пещера и закроется серый, угольный, черный склеп. Я проведу здесь еще несколько дней, помогая разобраться с делами своего наставника, а потом отправлюсь в собственный путь. А если он закончится так же – что ж, такова жизнь.

Хватит ночных мыслей в середине утра. Я поднялся и вернулся в башню, чтобы ждать.

В последующие дни Шимбо вновь ходил по земле. Я помню гром, словно во сне. Гром, и флейты, и пламенные иероглифы молний выше гор, ниже туч. На этот раз Природа рыдала, ведь Шимбо бил в колокол. Я помню серо-зеленую процессию, которая змеилась сквозь лес, пока не достигла того места, где кончались деревья, а земля сменялась камнем. Идя следом за скрипящей повозкой, в головном уборе носителя Имени, в опаленной накидке скорбящего на плечах, я нес в руках маску Лоримеля с черной повязкой на глазах. Больше его свет не будет зажигаться в храмах, до тех пор, пока его Именем не нарекут другого. Но я знал, что на мгновение он вспыхнул в каждом храме Вселенной в момент кончины Марлинга. А потом закрылась последняя дверь, серая, угольная, черная. Странный сон, не правда ли?

Когда все закончилось, я заперся в башне на неделю, как от меня и ожидалось. Я постился, и мысли мои принадлежали только мне. В это время с Покоя переслали сообщение от Единого регистрационного центра. Я не читал его, пока неделя не подошла к концу, а когда прочитал, то узнал, что Иллирией теперь владеет Строительная компания Грина.

Еще до заката я убедился, что за вывеской «Строительной компании Грина» скрывается Грингрин-тарл, некогда живший в Дилпее, бывший ученик Дайгрена из Дилпея, носившего имя Клайса, Изо Рта Которого Исходят Радуги. Я связался с Дайгреном и договорился встретиться с ним на следующий день. Потом я закончил пост и проспал долгое, долгое время. Не помню, чтобы мне что-то снилось.

* * *

Малисти не обнаружил на Дрисколле никого и ничего. Дайгрен из Дилпея почти ничем не смог мне помочь, поскольку не виделся с бывшим учеником уже несколько веков. Он намекнул, что готовит для Грингрина сюрприз на случай, если тот когда-нибудь вернется на Мегапей. Я задался вопросом, взаимны ли эти чувства и планы.

Впрочем, все это больше не имело значения. Мое время на Мегапее подошло к концу.

Я поднял «Модель Т» в небо и летел, пока время и расстояние не закончились на какое-то время и расстояние. А потом полетел дальше.

* * *

Я принял обезболивающее, разрезал средний палец левой руки, имплантировал в него лазерный кристалл и несколько пьезоэлектрических элементов, закрыл разрез и четыре часа продержал руку в заживляющем блоке. Шрама не осталось. Решись я это использовать, мне было бы чертовски больно, и я лишился бы куска кожи, однако если бы я выставил этот палец, согнул остальные и повернул ладонь кверху, вырвавшийся из него луч развалил бы гранитную плиту толщиной в два фута. Я упаковал пайки, медикаменты, еду и корни глиттена в легкий рюкзак, который поставил рядом с люком. В компасе и картах я, конечно же, не нуждался, а вот спички, кисею, карманный фонарик и очки ночного видения прихватить с собой стоило. Я еще раз мысленно перебрал все, о чем только смог вспомнить, включая свои планы.

Я решил не садиться на «Модели Т», а оставить ее на орбите и спуститься на дрейф-санях, в которых не было ни грамма металла. Я дал себе неделю пребывания на Иллирии. По истечении ее «Модель Т», согласно моей инструкции, должна была спуститься и зависнуть над самым заметным колодцем силы – и после этого возвращаться ежедневно.

Я спал, я ел. Я ждал, я ненавидел.

И вот настал день, когда я услышал гудение, перешедшее в свист. Потом – тишина. Звезды взвихрились огненным снегом и застыли вокруг меня. Впереди зависла одна, самая яркая.

Я отыскал Иллирию и полетел ей навстречу.

Пару жизней – или дней – спустя я увидел ее: маленькую зеленую планету-опал с мерцающими морями и бесчисленными заливами, бухтами, лагунами, фьордами; с пышной растительностью на трех тропических континентах, прохладными лесами и множеством озер на четырех среднеширотных; усеянную холмами, но лишенную высоких гор; с девятью пустыньками – для разнообразия; с одной горбатой рекой длиной с половину Миссисипи; с системой океанических течений, которой я очень гордился; а также с пятисотмильным перешейком/горным хребтом, который я поднял между двумя континентами просто потому, что геологи ненавидят их так же сильно, как любят антропологи. Я видел, как рядом с экватором сформировался штормовой циклон, сместился к северу, пролил свое мокрое бремя над океаном. Одна за другой, по мере того как я подлетал ближе, три луны – Флопсус, Мопсус и Пушинус [2] – частично заслоняли планету.

Я пустил «Модель Т» по широкой эллиптической орбите, проходившей за самой дальней луной и, как я надеялся, за пределами досягаемости любых средств обнаружения. После чего занялся подготовкой спусков – своего изначального и позднейших, которые кораблю предстояло совершать самостоятельно.

Потом я проверил текущее положение, поставил будильник и лег спать.

Проснувшись, я посетил гальюн, осмотрел дрейф-сани, перебрал экипировку. Принял ультразвуковой душ, надел черную рубашку и штаны из водоотталкивающего синтетического материала, название которого никак не могу запомнить, хоть и владею компанией-производителем. Натянул ботинки, которые называю армейскими, хотя теперь все вокруг зовут их походными, и заправил в них штаны. Потом застегнул мягкий кожаный ремень на черную разъемную пряжку, способную превратиться в две рукояти для удавки, вырванной из центрального шва. К ремню прицепил кобуру для лазерного пистолета, чтобы тот всегда был у правого бедра, сзади повесил ряд маленьких гранат. На шею надел медальон с плюнь-бомбой, а на правое запястье – часы, настроенные на время Иллирии и способные испускать пара-газ на девять часов, если потянуть за головку. В карманы отправились носовой платок, расческа и останки тысячелетней кроличьей лапки. Я был готов.

Но мне пришлось подождать. Я хотел спуститься ночью – легко, как тополиный пух, только черный, – на континент Роскошь и приземлиться не ближе, чем в сотне, и не дальше, чем в трех сотнях миль от моей цели.

Я вскинул на плечи рюкзак, выкурил сигарету и вернулся в отсек для саней. Загерметизировал его и залез в сани. Опустил купол, закрепил его, ощутил слабое дуновение воздуха над головой, маленькую волну тепла вокруг ног. Надавил на кнопку, открывавшую люк.

Стена поднялась, и я посмотрел вниз, на полумесяц, которым стал мой мир. «Т» запустит меня в правильный момент; сани затормозят, когда будет нужно. Мне оставалось лишь контролировать спуск после входа в атмосферу. Сани вместе со мной весили всего несколько фунтов благодаря антиграв-элементам в корпусе. У них были рули, элероны, стабилизаторы; а еще паруса и ветрогоны. Они не так похожи на планер, как кажется тем, кто слышит о них впервые. Скорее это парусник, способный перемещаться во всех трех измерениях. И я ждал в нем, я смотрел, как волна ночи смывает с Иллирии день. Показался Мопсус, Пушинус скрылся из вида. У меня зачесалась правая лодыжка.

Пока я ее чесал, над моей головой зажглась синяя лампочка. А пока я пристегивался, она погасла, сменившись красной.

Я расслабился; прозвучал сигнал, красная лампочка погасла, мул лягнул меня в пятую точку, и вот вокруг уже были звезды, передо мной – темная Иллирия, а обрамлявший их люк исчез.

А потом было скольжение, не вниз, но вперед. Не падение, просто движение, и даже его невозможно было ощутить, закрыв глаза. Планета была бездной, черной дырой. Она медленно росла. Капсулу наполняло тепло, а единственными звуками были мое дыхание, стук моего сердца и шипение воздуха.

Повернув голову, я не сумел разглядеть «Модель Т». Хорошо.

Уже много лет я пользовался дрейф-санями только для развлечения. И всякий раз, когда я это делал, как и теперь, мои мысли возвращались к предрассветному небу, и волнующемуся морю, и запаху пота, и горькому послевкусию драмамина в горле, и первому залпу артиллерийского огня, раздавшемуся, когда десантный корабль приблизился к берегу. Тогда, как и теперь, я вытер ладони о колени, засунул руку в левый карман и коснулся лапки мертвого кролика. Странно. У моего брата такая тоже была. Ему бы понравились дрейф-сани. Он любил самолеты, планеры и катера. Он любил водные лыжи, подводное плавание, акробатику и высший пилотаж – поэтому и пошел в авиацию, и поэтому же, возможно, погиб. Нельзя ожидать слишком многого от одной-единственной жалкой кроличьей лапки.

Звезды засияли, точно божья любовь, холодные и далекие, стоило мне затемнить купол и заблокировать свет солнца. Но Мопсус поймал этот свет и низверг его в бездну. Он занимал срединную орбиту. Флопсус был ближе всего к планете, но в тот момент находился на другой стороне. Три луны делали моря спокойными, а раз в десять или около того лет, сойдясь вместе, устраивали восхитительный приливный спектакль. Внезапные фиолетово-оранжевые пустыни с коралловыми островами возникали, когда вода откатывалась, горбилась, обращалась зеленой горой, огибала планету, оставляя за собой камни, и кости, и рыб, и куски плавника, точно следы Протея, а за ней следовали ветра и перепады температуры, инверсии, облачные луга, небесные храмы, а потом приходили дожди, и мокрые горы разбивались о землю, и сказочные города разлетались осколками, и волшебные острова возвращались в глубины, и один бог знает, откуда доносился громовой смех Протея, когда с каждой яркой вспышкой раскаленный добела трезубец Нептуна окунался в воду и шипел, окунался и шипел. После такого приходилось тереть глаза.

Сейчас поверхность Иллирии напоминала марлевую ткань под лунным светом. Скоро где-то зашевелится во сне похожее на кошку создание. Проснется, потянется, встанет и отправится на охоту. А чуть позже на мгновение устремит взгляд к небу, на луну, дальше луны. Потом по долинам пробежит шепоток, и на деревьях зашевелятся листья. Они почувствуют. Рожденные моей нервной системой, созданные из частичек моей собственной ДНК, сформированные в исходной клетке силой одного только моего разума, они почувствуют – все они. Предвкушение… Да, дети мои, я возвращаюсь. Ибо Белион осмелился прийти к вам…

Скольжение.

Если бы там, на Иллирии, меня ждал обычный человек, все было бы просто. Увы, мне казалось, что почти все мое оружие – лишь бутафория. Впрочем, если бы это был обычный человек, я не стал бы даже обращать на него внимания. Но Грин Грин не был человеком; он не был даже пейанцем – а они устрашающи уже сами по себе. Нет, он был чем-то большим, нежели человек или пейанец.

Он принял Имя, хоть и не должным образом; а носители Имени могут влиять на живые создания и даже на окружающие их стихии, когда призывают скрывающуюся за Именем тень и сливаются с ней. И я не ударяюсь в теологию. Существуют кое-какие по-научному звучащие объяснения этого процесса – если вы готовы поверить в добровольную шизофрению вкупе с комплексом бога и экстрасенсорными способностями. Принимайте эти факторы на веру по одному и не забывайте о том, сколько лет длится обучение мироваятеля и какое количество кандидатов его завершает.

Я считал, что у меня есть преимущество перед Грин Грином, потому что для нашей встречи он избрал мою планету. Но я не знал, сколько времени он уже балуется с ней, и это меня беспокоило. Как он ее изменил? Грин Грин избрал идеальную приманку. Насколько идеальна его ловушка? Насколько, как ему кажется, велико его преимущество? В любом случае он не мог быть уверен ни в чем, имея дело с другим Именем. Как, впрочем, и я.

Случалось ли вам быть свидетелями схватки betta splendens, сиамских бойцовых рыбок? Она не похожа на схватку петухов или собак, или на состязание кобры с мангустом – она не похожа ни на что на свете, кроме себя самой. Вы запускаете в один аквариум двух самцов. Они устремляются друг к другу, расправляя свои восхитительные плавники, подобные красным, синим, зеленым теням и топорща жабры. Кажется, что они внезапно расцветают, перестают быть тем, чем были прежде, превращаясь в нечто большее. Потом они медленно сближаются, примерно на четверть минуты зависают бок о бок. А потом приходят в движение так быстро, что глаз не может уследить за происходящим. И вновь зависают, медленные и спокойные. Затем – внезапный вихрь красок. Затем покой. Затем движение. Чередование продолжается. Плавники подобны цветным теням. Но даже это может быть обманчиво. Постепенно их окружает красноватая дымка. Еще один всплеск активности. Они замедляются. Их челюсти стиснуты. Проходит минута, быть может, две. Один из них разжимает челюсти и уплывает. Второй остается неподвижен.

Вот как я представлял себе то, что должно было случиться.

Я миновал луну; темная громада планеты росла впереди, закрывая звезды. Приближаясь к ней, я замедлялся. Под кабиной ожили машины, и когда я наконец вошел в атмосферу, то уже медленно дрейфовал. Впечатление от лунного света на сотне озер: монеты на дне темного бассейна.

Я поискал искусственный свет и не нашел его. На горизонте показался Флопсус, добавив свои лучи к лучам брата. Где-то полчаса спустя мне удалось различить самые заметные черты континента. Я наложил их на свои воспоминания и ощущения и взял управление санями на себя.

Как падающий лист в безветренный день, кружа, паря, я направлялся к земле. Озеро Ахерон с его Островом мертвых лежало, по моим расчетам, где-то в шестистах милях к северо-западу.

Далеко подо мной проступили облака. Я продолжал скользить, и они скрылись из виду. За следующие полчаса я почти не потерял высоту и стал, быть может, миль на сорок ближе к своей цели. Я гадал, какие устройства обнаружения могут сейчас работать внизу.

Высотные ветра подхватили меня, и какое-то время я боролся с ними; в конце концов мне пришлось снизиться на несколько тысяч футов, избегая самых худших.

Наконец на востоке забрезжила ложная заря, и я спустился еще на милю, чтобы укрыться от нее. При этом скорость моя повысилась. Я словно погружался в океан, из светлой воды в темную.

Но свет преследовал меня. Вскоре мне снова пришлось спасаться бегством. Я вспахал облачную гряду, прикинул свое местоположение, продолжил снижение. Сколько миль до Ахерона?

Сотни две.

Свет настиг меня, обогнал, исчез.

Я спустился до пятнадцати тысяч футов, приблизился к цели еще на сорок миль. Деактивировал еще несколько панелей.

Я парил на высоте три тысячи футов, когда началась заря истинная.

Проведя в воздухе еще десять минут, я снизился, отыскал чистое местечко и приземлился.

Солнце раскололо скорлупу востока, а я был в сотне – плюс-минус десять – миль от Ахерона. Я открыл купол, дернул шнур самоуничтожения, спрыгнул на землю и побежал.

Через минуту сани провалились сами в себя и задымились. Я перешел на шаг, сориентировался и направился через луг туда, где начинались деревья.

V

В первые же пять минут Иллирия вернулась ко мне, и стало казаться, что я никогда не улетал. Солнечный свет, отфильтрованный лесным туманом, был янтарно-розовым; на листьях и траве сверкала роса; воздух был прохладным и пах влажной землей и гниющей растительностью – прекрасный запах. Маленькая желтая птичка описала круг рядом с моей головой, присела на плечо, просидела там десять шагов и улетела. Я остановился, чтобы вырезать себе посох, и запах белой древесины унес меня обратно в Огайо, к ручью, у которого я срезал на свистки ветки ив, оставлял их на ночь в воде, а потом обстукивал рукоятью ножа, чтобы легче сходила кора; неподалеку от того места росла земляника. Здесь я тоже нашел несколько диких ягод, крупных и фиолетовых, раздавил их пальцами и слизал кислый сок. Между тем яркая, как помидор, ящерица заворочалась на своем камне и переползла на носок моего ботинка. Я погладил ее гребень, потом спихнул ее и пошел дальше. Оглянувшись, я встретился взглядом с ее глазами цвета перца с солью. Я шел под сорокафутовыми и пятидесятифутовыми деревьями, и порой на меня падали капли. Начали просыпаться птицы и насекомые. Пузатый зеленый свистун затянул свою десятиминутную песнь сдувания, сидя на ветке над моей головой. Где-то слева ему подпевал приятель или родственник. Шесть фиолетовых цветков-кобр вырвались из-под земли и зашипели, раскачиваясь на стеблях; их лепестки трепетали как флаги, их тяжелые ароматы поражали как бомбы. Но я не испугался, ведь все было так, словно я никогда и не улетал.

Я продолжал идти, и травы становились ниже. Деревья сделались больше, от пятидесяти до семидесяти футов; между ними лежали многочисленные булыжники. Хорошее место для засады; и хорошее место для того, чтобы от нее укрыться.

Тени были глубокими, в вышине звучал параобезьяний хор, а с востока надвигался легион облаков. Низкое солнце щекотало им зады своим пламенем и бросало копья света между листьями. Лианы, кое-где обвивавшие гигантские деревья, поднимали цветы, точно серебряные канделябры, насыщая воздух ароматами храмов и благовоний. Я перешел через жемчужный ручей, сопровождаемый гребенчатыми водяными змеями, ухавшими по-совиному. Они были весьма ядовиты, но очень дружелюбны.

На другом берегу начался плавный подъем; по мере моего продвижения окружающий мир как будто едва заметно менялся. Я не мог связать это ощущение с чем-то объективным; просто казалось, что колода порядка была слегка перетасована.

Прохлада утра, прохлада леса не исчезла даже днем. Скорее уж она усилилась. В воздухе определенно чувствовался холодок; а позже к нему добавилось еще и ощущение влажности. Впрочем, к тому времени небо больше чем наполовину затянули тучи, а предшествующая грозе ионизация часто вызывает подобные ощущения.

Остановившись перекусить и усевшись спиной к толстому стволу древнего марочного дерева, я спугнул самца пандриллы, копавшегося между его корней. Когда он пустился наутек, я понял, что что-то не так.

Я затопил свои мысли желанием, чтобы он вернулся, и передал это желание ему.

Он прервал бегство, повернулся и посмотрел на меня. Потом медленно приблизился. Я скормил ему крекер и, пока он ел, попытался взглянуть на мир его глазами.

Страх, узнавание, страх… И мгновение беспричинной паники.

Ей не было здесь места.

Я вернул самцу пандриллы волю, и он не стал убегать, довольный тем, что может поедать мои крекеры. Но первоначальная его реакция была слишком необычна, чтобы не обратить на нее внимание. Я боялся того, о чем она говорила.

Я входил на вражескую территорию.

После еды настало время двигаться дальше. Я спустился в туманную долину, а когда покинул ее, туманы остались со мной. Небо затянулось уже почти полностью. Мелкие зверьки разбегались с моего пути, и я не пытался их переубедить. Я шел дальше; мое дыхание теперь обращалось влажными белыми крыльями. Я обогнул два колодца силы. Если бы я воспользовался одним из них, это могло бы выдать мое местоположение тому, кто умеет чувствовать такие вещи.

Что такое колодец силы? Ну, это неотъемлемая часть всего, у чего есть электромагнитное поле. В гравитационной матрице каждой планеты есть многочисленные смещающиеся точки. Специальные машины или одаренные индивидуумы могут подключаться к этим точкам, становясь пультами управления, аккумуляторами, конденсаторами. Колодцы силы – удобный термин для таких энергетических узлов, термин, применяемый теми, кто может использовать их подобным образом. Но я не хотел пользоваться ими до тех пор, пока не буду точно знать, кто именно мне противостоит, ведь этой способностью, как правило, обладают все носители Имен.

Поэтому я позволил туману увлажнить мне одежду и лишить блеска ботинки, хотя мог бы себя высушить. Я шагал вперед, сжимая посох в левой руке; правая готова была выхватить пистолет и выстрелить.

Но никто на меня не нападал. Более того, очень скоро мне на пути вообще перестали попадаться живые существа.

Я не останавливался до вечера и прошел за тот день миль двадцать. Влажность была вездесущей, но дождь так и не пролился. Я отыскал маленькую пещеру в предгорьях, через которые шел, расстелил кисею – кусок крепкого синтетического материала размером десять на десять футов и толщиной в три молекулы – для защиты от грязи и хотя бы немного от сырости, съел сухой ужин и уснул, держа пистолет под рукой.

* * *

Утро было таким же холодным, как ночь и предыдущий день, а туман сгустился. Я подозревал в этом злой умысел и шел осторожно. Происходящее казалось мне чрезмерно мелодраматичным. Если он считает, что выбьет меня из колеи тенями, туманами, холодом и отчуждением нескольких моих созданий, то он ошибается. Дискомфорт меня только раздражает, злит и наполняет решимостью добраться до его источника и разделаться с ним как можно скорее.

Большую часть второго дня я пробирался через грязь; перевалил через холмы и начал спускаться. А вечером у меня появился спутник.

Слева от меня возник свет и двинулся курсом, параллельным моему. Он парил то в двух, то в восьми футах от земли, а цвет его менялся, то и дело перетекая из бледно-желтого в оранжевый или белый. Иногда до него было футов двадцать, иногда – сто. Порой он исчезал, но всегда возвращался. Блуждающий огонек, посланный, чтобы заманить меня в какую-нибудь расселину или болото? Возможно. И все же я испытывал любопытство, я восхищался его настойчивостью – и мне было приятно иметь компанию.

– Добрый вечер, – сказал я. – Я иду убивать того, кто тебя послал, знаешь ли.

– Впрочем, не исключено, что ты всего лишь болотный газ, – добавил я. – В таком случае не обращай внимания на мое последнее замечание.

– Так или иначе, – продолжил я, – у меня нет сейчас настроения сбиваться с пути. Можешь сгонять попить кофейку, если хочешь.

Потом я стал насвистывать «Долог путь до Типперери». Огонек не отставал. Я укрылся под деревом, чтобы зажечь сигарету. Постоял там, пока не выкурил ее. Огонек висел футах в пятидесяти от меня, словно ждал. Я попытался коснуться его своим разумом, но огонька словно и не существовало. Я достал пистолет, потом передумал и убрал его. Докурил, затушил сигарету, двинулся дальше.

Огонек снова двинулся наравне со мной.

Где-то час спустя я разбил лагерь на маленькой поляне. Завернулся в кисею, прислонился спиной к камню. Развел костерок и разогрел прихваченный с собой суп. В такую ночь огонь издалека не разглядеть.

Болотный огонек завис у самой границы света от костра.

– Хочешь чашечку кофе? – спросил я у него. Он не ответил – и хорошо. Чашка у меня с собой была всего одна.

Поужинав, я зажег сигару и позволил костру угаснуть, оставив только угольки. Я попыхивал сигарой и мечтал увидеть звезды. В окружавшей меня ночи не раздавалось ни звука; холод подкрадывался к моему хребту. Пальцами ног он уже овладел и теперь их обгладывал. Я пожалел, что не додумался захватить фляжку с бренди.

Мой спутник бдил, не двигаясь с места, и я посмотрел на него в ответ. Если это не природный феномен, значит, он за мной следит. Осмелюсь ли я уснуть? Я осмелился.

Когда я проснулся, часы подсказали мне, что прошел час с четвертью. Ничего не изменилось. Как и сорок минут спустя, и через два часа и десять минут после этого, когда я пробудился вновь.

Я проспал остаток ночи, а проснувшись, обнаружил, что огонек меня дожидается.

День был таким же, как и предыдущий, – холодным и пустым. Я собрался и пошел дальше, прикинув, что одолел примерно треть пути до места назначения.

И тут случилось что-то новенькое. Мой спутник, прежде летевший по левую руку, медленно переместился вперед. Потом свернул направо и завис примерно в шестидесяти футах от меня. К тому времени, как я достиг этого места, он перелетел дальше, предвосхищая мой путь.

Мне это не понравилось. Управляющий им разум словно издевался надо мной, говоря: «Посмотри-ка, старичок, я знаю, куда ты собрался и каким путем намереваешься туда дойти. Может, позволишь мне сделать дорогу чуть легче?» И это была успешная издевка, потому что она заставила меня почувствовать себя полным болваном. Я мог разобраться с этим несколькими способами, но пока что не хотел использовать ни один из них.

Поэтому я следовал за огоньком. Следовал, пока не настало время обедать и он не остановился, вежливо дожидаясь, когда я закончу; следовал, пока не настало время ужина и он не поступил так же.

Однако вскоре после этого поведение огонька снова переменилось. Он уплыл куда-то влево и исчез. Я остановился и замер, потому что уже привык к нему. Возможно, расчет был на то, что за день я слишком привыкну идти за ним и теперь усталость и привычка толкнут меня следом, прочь с намеченной тропы? Возможно.

Я задумался, как далеко он меня заведет, если я ему позволю.

Потом решил, что двадцати минут погони за ним будет вполне достаточно. Расстегнул кобуру и стал ждать возвращения огонька.

Он вернулся. Когда он повторил свой предыдущий маневр, я свернул и пошел следом. Огонек то заплывал вперед, то останавливался, дожидаясь меня, то снова заплывал вперед.

Минут через пять начался легкий дождик. Стало темнее, но нужды включать фонарик все еще не было. Вскоре меня промочило до костей. Я ругался, дрожал и шлепал вперед.

Где-то через полмили – в сырости, холоде, подступающей тьме и нарастающем чувстве отчуждения – я остался один. Огонек погас. Я подождал, но он не вернулся.

Я осторожно подкрался к тому месту, где видел его в последний раз, зашел справа, с пистолетом в руке, ища глазами и разумом.

Я задел сухую ветку дерева и услышал, как она переломилась.

– Прекрати! Ради бога! Не надо!

Я бросился на землю и перекатился.

Крик раздался совсем рядом со мной. Я смотрел на это место с расстояния двенадцати футов.

Крик? Был ли это настоящий физический звук, или он возник у меня в голове? Я не был уверен.

Я выжидал.

А потом, такой слабый, что я не мог понять, как именно его воспринимаю, раздался всхлип. Источники тихих звуков отыскать трудно, и этот не был исключением. Я медленно повернул голову слева направо и никого не увидел.

– Кто здесь? – спросил я резким шепотом, потому что его источник тоже вычислить непросто.

Ответа не было. Но всхлипы продолжались. Потянувшись разумом, я ощутил боль и смятение, и больше ничего.

– Кто здесь? – повторил я.

Наступила тишина, а потом голос спросил:

– Фрэнк?

На этот раз я решил выждать. Позволил пройти минуте, и лишь потом назвал свое имя.

– Помоги мне, – послышался ответ.

– Кто ты? Где ты?

– Здесь…

И ответы пришли ко мне в голову, и по шее у меня побежали мурашки, а рука стиснула рукоять пистолета.

– Данго! Нож Капеллы!

Я уже понял, что случилось, но у меня не хватало духу включить фонарик и взглянуть на него как следует. Но в этом не было нужды.

Мой блуждающий огонек избрал именно этот момент, чтобы вернуться.

Он проплыл мимо меня, поднялся выше, еще выше, разгораясь так ярко, как никогда прежде. Он взлетел на высоту в пятнадцать или двадцать футов и вспыхнул, как сигнальная ракета. Под ним стоял Данго. Он не мог не стоять.

Он пустил корни.

Его худое треугольное лицо обрамляли длинная черная борода и струящиеся волосы, запутавшиеся в его ветвях, в его листьях. Глаза его были темными, и запавшими, и измученными. Кору, ставшую его частью, испещряли прогрызенные насекомыми дыры, птичий помет и ожоги от множества маленьких костерков, разводившихся у корней. Потом мне бросилось в глаза, что из ветки, которую я сломал, проходя мимо, сочится кровь.

Я медленно встал.

– Данго… – сказал я.

– Они грызут мои ноги! – пожаловался он.

– …Мне жаль. – Я опустил пистолет, почти уронил его.

– Почему он не дал мне остаться мертвым?

– Потому что когда-то ты был моим другом, а потом – врагом, – ответил я. – Ты хорошо меня знал.

– Из-за тебя? – Дерево качнулось, словно потянувшись ко мне. Данго стал проклинать меня, а я стоял и слушал, пока дождь смешивался с его кровью и впитывался в землю. Когда-то мы были партнерами в совместном предприятии, и Данго попытался меня надуть. Я подал на него в суд, его оправдали, а после он совершил на меня покушение. Я уложил его в больницу на Земле, а спустя неделю после выписки он погиб в аварии. Данго убил бы меня, будь у него шанс, – ножом, я уверен. Но я не дал ему этого шанса. Можно сказать, что я поспособствовал его неудаче в случае с аварией. Я знал, что он не успокоится, пока не пришьет меня или не умрет, а мне не хотелось, чтобы меня пришили.

Падавший сверху свет делал его черты устрашающими. У Данго была грибного цвета кожа и глаза злого кота. Его зубы были сломаны, а на левой щеке гноилась рана. Затылок его врос в ствол, плечи слились с ним, а руки, похоже, скрывались в двух ветвях. Ниже пояса он был деревом.

– Кто это сделал? – спросил я.

– Здоровенный зеленый ублюдок. Пейанец… – ответил он. – Я оказался здесь неожиданно. Не понимаю, как. Я попал в аварию…

– Я с ним поквитаюсь, – пообещал я. – Я как раз иду за ним. Я его убью. А потом освобожу тебя…

– Нет! Не уходи!

– Иначе нельзя, Данго.

– Ты не понимаешь, каково это, – сказал он. – Я не могу ждать… Пожалуйста.

– Это займет всего несколько дней, Данго.

– …А он может убить тебя. И тогда ты не вернешься никогда. Господи! Как же больно! Я сожалею насчет той сделки, Фрэнк. Поверь мне… Пожалуйста!

Я посмотрел вниз, на землю, и вверх, на свет.

Я поднял пистолет и опустил его.

– Я не могу снова тебя убить, – сказал я.

Данго закусил губу, и по его подбородку и бороде заструилась кровь, а из глаз потекли слезы. Я отвел взгляд.

Я попятился и забормотал по-пейански. И лишь тогда осознал, что стою рядом с колодцем силы. Я ощутил это внезапно. И стал расти выше и выше, в то время как Фрэнк Сэндоу становился все меньше и меньше, и всякий раз, когда я поводил плечами, рокотал гром. Когда я поднял левую руку, он взревел. Когда я опустил ее к плечу, меня ослепила вспышка, а волосы на голове встали дыбом из-за электричества.

…Я стоял один, в окружении запахов озона и дыма, перед обугленными и расщепленными останками того, что было Данго-Ножом. Даже блуждающий огонек исчез. Дождь обрушился водопадом и упокоил запахи.

Шатаясь, я побрел туда, откуда пришел; ботинки чмокали по грязи, одежда пыталась просочиться мне под кожу.

Каким-то образом, где-то – не помню точно – я заснул.

* * *

Из всех доступных человеку занятий сон, должно быть, вносит наибольший вклад в сохранение его рассудка. Он заключает в скобки каждый прожитый день. Если сегодня ты совершил какой-то глупый или мучительный поступок, тебя раздражает, когда кто-то об этом упоминает, – сегодня. Но если это случилось вчера, ты можешь кивнуть или усмехнуться в ответ – смотря по обстоятельствам. Ты пересек пустоту или сны и очутился на другом островке океана Времени. Сколько воспоминаний может быть призвано в одно мгновение? Кажется, что много. Но на самом деле эти воспоминания – лишь малая часть тех, что существуют где-то в ином месте. И чем дольше ты живешь, тем больше их у тебя. Поэтому, стоит мне только поспать, и я могу унять боль от конкретного события множеством разных методов. Мои слова могут показаться черствыми. Это не так. Я не хочу сказать, что живу, не ощущая боли из-за того, что давно миновало, не чувствуя вины. Я хочу сказать, что за прошедшие столетия выработал ментальный рефлекс. Когда меня захлестывают эмоции, я ложусь спать. Когда я просыпаюсь, мысли о былых днях приходят и заполняют мою голову. Время идет, стервятник-память кружит все ближе и ближе и наконец пикирует на то, что причиняет мне боль. Расчленяет его, объедается им, переваривает его на глазах у прошлого. Должно быть, это та штука, которую называют перспективой. Я был свидетелем смерти множества существ. Они умирали самым разным образом. И никогда я не оставался равнодушным. Но сон дает памяти возможность разогнать свой движок и каждый день возвращать мне мою голову в целости и сохранности. Ведь я был свидетелем и жизни множества существ и видел цвета радости, горя, любви, ненависти, довольства, покоя.

Я нашел ее однажды утром в горах, во множестве миль отовсюду, и губы ее были синими, а пальцы обмороженными. Она лежала, свернувшись калачиком, рядом с жалким маленьким кустом, одетая в купальник с тигриными полосками. Я укрыл ее своей курткой, оставил свои инструменты и сумку с минералами на камне, и так за ними и не вернулся. Она бредила, и я слышал, как она несколько раз повторила имя «Ноэл», пока я нес ее к своей машине. У нее было несколько серьезных кровоподтеков и куча мелких порезов и ссадин. Я отвез ее в клинику, где ей оказали помощь и предоставили ночлег. На следующее утро я пришел навестить ее и узнал, что она отказалась назвать свое имя. Вдобавок у нее, похоже, не было денег. Поэтому я оплатил ее лечение и спросил, что она теперь будет делать, – этого она тоже сказать не могла. Я предложил приютить ее в коттедже, который снимал, и она согласилась. Первую неделю я словно жил в одном доме с призраком. Если я ее о чем-нибудь не спрашивал, она молчала. Она готовила мне еду, прибиралась, а все остальное время проводила в своей комнате, за закрытой дверью. На второй неделе она услышала, как я – впервые за несколько месяцев – бренчу на мандолине, вышла, села в другом конце гостиной и стала слушать. И я играл, на несколько часов дольше, чем собирался, для того только, чтобы она не уходила, потому что за неделю с лишним это было единственное, что вызвало у нее хоть какую-то реакцию. Когда я закончил, она спросила, можно ли ей попробовать, и я кивнул. Она пересекла комнату, взяла мандолину, склонилась и начала играть. Она была далеко не виртуозом – но и я тоже. Я послушал, принес ей чашку кофе, сказал: «Доброй ночи», – и этим все кончилось. Но на следующий день она была уже другим человеком. Расчесала свои спутанные черные волосы и подстригла их. Припухлости под ее светлыми глазами почти исчезли. За завтраком она разговаривала со мной обо всем, начиная с погоды, новостей, моей коллекции минералов, музыки и заканчивая экзотическими рыбами. Обо всем, кроме себя самой. После этого я возил ее по ресторанам, на спектакли, на пляж – куда угодно, кроме гор. Так прошло около четырех месяцев. И вот однажды я понял, что начинаю в нее влюбляться. Конечно же, я об этом не сказал, хотя она должна была заметить. Черт возьми, я же о ней ничего толком не знал и чувствовал себя неловко. Возможно, у нее где-нибудь были муж и шестеро детей. Она попросила меня свозить ее на танцы. Я так и сделал, и мы танцевали на террасе под звездами до самого закрытия – дело было уже к четырем утра. Проснувшись в полдень, я обнаружил, что остался в одиночестве. На кухонном столе лежала записка: «Спасибо тебе. Пожалуйста, не ищи меня. Мне пора возвращаться. Я люблю тебя». Подписи, разумеется, не было. Вот и все, что я знаю о девушке без имени.

Когда мне было около пятнадцати, я косил лужайку на заднем дворе нашего дома и нашел под деревом скворчонка. Обе его лапки были сломаны. По крайней мере, так я решил, потому что они выгибались под странными углами, а сам скворчонок сидел на заду, и хвостовые перья его были перегнуты и торчали вверх. Заметив меня, он запрокинул голову и открыл клюв. Я наклонился и увидел, что скворчонок весь покрыт муравьями, поэтому я поднял его и отряхнул от них. Потом я стал искать, куда бы его посадить. Остановился на бушельной корзине и выстелил ее свежескошенной травой. Я водрузил ее на столик для пикника под кленами в патио. Попытался напоить скворчонка молоком из пипетки, но он только давился. Я вернулся к газонокосилке. Потом снова пришел посмотреть на скворчонка: в траве рядом с ним лежали пять или шесть крупных черных жуков. Я с омерзением выбросил их. На следующее утро, когда я вышел с пипеткой и молоком, появились новые жуки. Я снова выселил их. Позже в тот же день я заметил на краю корзины большую черную птицу. Она запрыгнула внутрь, а чуть погодя улетела. Я продолжал наблюдать; за следующие полчаса она возвращалась трижды. Потом я подошел к корзине, заглянул внутрь и снова увидел жуков. Я понял, что она охотилась на них, приносила птенцу и пыталась его накормить. Но он не мог есть, и она просто оставляла их в корзине. Той ночью скворчонка нашла кошка. Утром, когда я пришел с молоком и пипеткой, среди жуков были только перья и несколько капель крови.

Есть некое место. Место, в котором обломки камней кольцом обрамляют красное солнце. Несколько веков назад мы обнаружили членистоногих существ, называвшихся вайлисами, с которыми невозможно было заключить договор. Они отвергли дружбу, предложенную всеми известными разумными видами. А еще они убивали наших послов и возвращали нам их останки – за исключением тех или иных частей тела. Ко времени нашего первого контакта у них были средства для перемещения по их солнечной системе. Вскоре после этого они перешли к межзвездным путешествиям. Куда бы ни прилетали вайлисы, они убивали и грабили, а потом улепетывали домой. Возможно, тогда они не представляли себе размеров межзвездного сообщества, а может, им было наплевать. Если они считали, что мы будем чудовищно долго достигать согласия по вопросу объявления им войны, они были правы. На самом деле прецедентов межзвездных войн очень мало. Пейанцы, пожалуй, единственные, кто их помнит. Поэтому нападения успехом не увенчались, остатки наших войск были отозваны, и мы начали бомбардировку планеты. Однако вайлисы оказались более технологически продвинутыми, чем мы считали. У них была почти идеальная система противоракетной обороны. Мы отступили и попытались их изолировать. Но налеты вайлисов прекратились. Тогда правительства обратились к Именам, и троим мироваятелям – Санг-рингу из Грелдея, Карф’тингу из Мордея и мне – выпал жребий обратить свои способности к противоположной цели. Какое-то время спустя в системе вайлисов, за орбитой их родной планеты, начал схлопываться пояс астероидов, образуя планетоид. Он прирастал камень за камнем и постепенно менял курс. Мы с нашими машинами затаились за пределами орбиты самой дальней из планет, управляя ростом нового мира и медленно сужающейся спиралью его движения. Когда вайлисы сообразили, что происходит, они попытались его уничтожить. Но было уже слишком поздно. Пощады они не просили, и никто из них не попытался сбежать. Они ждали, и однажды день настал. Орбиты двух планет пересеклись, и теперь в этом месте обломки камней кольцом обрамляют красное солнце. После этого я неделю не просыхал.

Однажды я потерял сознание в пустыне, пытаясь добраться от сломавшегося транспорта до маленького аванпоста цивилизации. Я шел четыре дня, два дня не пил, и горло мое было словно выстелено наждачной бумагой, а ноги будто находились в миллионе миль от меня. Я вырубился. Сколько я там пролежал – не знаю. Быть может, целый день. Потом рядом со мной возникло и присело нечто, показавшееся мне порождением бреда. Оно было фиолетовым, с воротником на шее и тремя роговыми выступами на рептильной морде. Ростом около четырех футов и покрытое чешуей. У него был короткий хвост и по когтю на каждом пальце. Глаза – темные эллипсы с мигательными перепонками. С собой у него была длинная полая тростина и маленький мешок. Я до сих пор не знаю, что это было за существо. Посмотрев на меня несколько секунд, оно метнулось в сторону. Я перекатился на бок и стал за ним наблюдать. Оно воткнуло тростину в землю и припало ртом к ее концу, потом выдернуло тростину, перешло в другое место и сделало то же самое. Где-то на одиннадцатый раз его щеки начали раздуваться, как воздушные шары. Потом оно подбежало ко мне, оставив тростину в земле, и коснулось моих губ передней лапой. Я догадался, что оно пытается мне сказать, и открыл рот. Наклонившись ко мне – медленно, осторожно, чтобы не растратить ни капли зря – оно пустило струйку горячей грязной воды из своего рта в мой. Шесть раз оно возвращалось к тростине и вот так меня поило. Потом я снова отключился. Когда я пришел в себя, был вечер, и существо снова принесло мне воды. Утром я уже сам сумел подойти к тростине, присесть рядом с ней и напиться. Существо просыпалось медленно, заторможенное утренним холодом. Когда оно пробудилось, я снял часы и охотничий нож, выгреб из карманов деньги и положил все это перед ним. Оно посмотрело на мои вещи. Я подтолкнул их к нему и указал на мешочек, который у него был с собой. Оно отодвинуло их обратно и прищелкнуло языком. Тогда я коснулся его передней лапы и сказал «спасибо» на всех языках, какие знал, собрал свои вещи и пошел дальше. На следующий день я добрался до поселка.

Девушка, птица, планета, глоток воды и Данго-Нож, обращенный в ничто.

Циклы вспоминания ставят боль в один ряд с мыслью, зрением, эмоциями и вечным «кто-что-почему?». Сон, дирижер памяти, хранит мой рассудок. Больше я ничего не могу сказать. Но мне не кажется, что я был черств, когда, проснувшись следующим утром, сосредоточился на том, что ждало меня впереди, а не на том, что осталось позади.

* * *

А впереди меня ждали пятьдесят-шестьдесят миль все более труднопроходимого ландшафта. Земля сделалась каменистее, суше. Листья обзавелись острыми, зазубренными краями.

Деревья были иными, животные были иными, не такими, как оставшиеся позади. Они были пародиями на созданий, которыми я так гордился. Здесь мои полуночные щебетуны надсадно хрипели, у всех насекомых были жала, а цветы воняли. Прямые и высокие деревья тут не росли. Все они были кривыми или приземистыми. Мои газелеподобные левги стали калеками. Мелкие животные рычали на меня и убегали. Кое-кого из крупных приходилось утихомиривать взглядом.

В ушах щелкало из-за увеличивающейся высоты, туман все еще сопровождал меня, но я уверенно шел вперед и одолел в тот день около двадцати пяти миль.

Еще пара дней, прикинул я. Может, даже меньше. И еще день на то, чтобы сделать дело.

Той ночью меня разбудил один из самых жутких взрывов, какие я слышал за долгие годы. Я вскинулся и прислушался к эху – а может, это был только звон в ушах. Я сидел с пистолетом в руке под большим старым деревом и ждал.

На северо-западе, несмотря на туман, был виден свет. Этакое неопределенное оранжевое сияние. Оно начало распространяться.

Второй взрыв был не таким громким, как первый. Третий и четвертый – тоже. Но к тому времени мои мысли уже были заняты другим.

Подо мной дрожала земля.

Я не двигался с места и ждал. Дрожь становилась все сильнее.

Судя по небу, пылала четверть планеты.

Поскольку в тот момент я мало что мог с этим поделать, я убрал пистолет в кобуру, сел спиной к дереву и закурил сигарету. Кажется, что-то было не так. Грин Грин прилагал чертовски большие усилия, чтобы меня впечатлить, хотя должен был знать, что я не слишком впечатлителен. Подобная активность в этом регионе не могла быть естественной, а он, если не считать меня, был здесь единственным, кто мог такое устроить. Зачем? Может, он просто говорил: «Смотри, Сэндоу, я уничтожаю твой мир. Ну и что ты предпримешь?» Или хвастался могуществом Белиона, надеясь меня запугать?

Я немного пофантазировал о том, чтобы отыскать колодец силы и устроить над всей округой худшую грозу, какую ему когда-либо случалось видеть, – просто для того, чтобы показать, насколько я впечатлен. Но быстро отбросил эту идею. Я не хотел борьбы на расстоянии. Я хотел встретиться с ним лицом к лицу и высказать все, что о нем думаю. Я хотел подойти к нему, и показать себя, и спросить, почему он так по-идиотски себя ведет – почему моя принадлежность к homo sap вызвала у него такую ненависть, что он заварил эту кашу лишь для того, чтобы причинить мне боль.

Он явно знал, что я уже прилетел, что я где-то на этой планете – иначе блуждающий огонек не привел бы меня к Данго. Поэтому я ничего не выдал тем, что сделал дальше.

Я закрыл глаза, склонил голову и призвал силу. Я попытался представить его где-то рядом с Островом мертвых – злорадствующего пейанца, глядящего, как поднимается его вулкан, глядящего, как черными листьями валится пепел, глядящего, как светится и клокочет лава, глядящего, как ползут по небу серные змеи, – и, вложив в это всю мощь своей ненависти, я отправил ему послание:

«Терпение, Грин Грин. Терпение, Грингрин-тарл. Терпение. Всего через несколько дней нас ожидает краткая встреча. Но только краткая».

Ответа не было, но я его и не ждал.

Утром путь стал тяжелее. В тумане падал черный пепельный снег. Земля все еще периодически подрагивала, и мимо меня проносились животные, бегущие в другом направлении. Они не обращали на меня никакого внимания, а я пытался не обращать внимания на них.

Казалось, что горит весь север. Если бы я не обладал идеальным чувством направления на каждой из своих планет, то посчитал бы, что иду навстречу заре. Я находил это весьма разочаровывающим.

Вот пейанец, почти ставший носителем Имени, принадлежащий к цивилизации самых утонченных мстителей, когда-либо существовавших, – и он разыгрывает клоуна перед омерзительным землянином. Ну ладно, он меня ненавидит и хочет уничтожить. Но это не повод делать все спустя рукава и забывать славные и древние традиции своего народа. Вулкан был инфантильной демонстрацией силы, с которой я ожидал рано или поздно столкнуться. Мне было немного стыдно за Грин Грина, устроившего такое примитивное представление на этом этапе игры. Даже я за недолгое время своего обучения узнал о тонкостях мщения достаточно, чтобы так не поступать. Я начинал понимать, почему он провалил испытание.

На ходу я грыз шоколад, откладывая обеденный перерыв на более позднее время. Мне хотелось одолеть как можно большее расстояние, чтобы на утро осталось всего несколько часов пути. Я шел размеренным шагом, свет впереди становился все ярче и ярче, пепел валился все гуще, а земля заметно вздрагивала примерно раз в час.

Около полудня на меня бросился медведь-бородавочник. Я попытался усмирить его, но не смог. Я убил его и проклял того, кто с ним это сотворил.

Туман к тому времени почти рассеялся, но валящийся пепел был ему более чем достойной заменой. Я шел сквозь эти вечные сумерки и кашлял. Изменившийся рельеф затруднял путь, и я прибавил к своему туристическому плану лишний день.

Однако прежде, чем лечь спать, я изрядно продвинулся. Я знал, что выйду к Ахерону еще до следующего полудня.

Я отыскал для лагеря сухое местечко на небольшом холме, из макушки которого под причудливыми углами торчали выпирающие из земли валуны. Почистил свое снаряжение, поставил палатку из кисеи, разжег костер, поел. Потом выкурил одну из последних своих сигар, чтобы внести свою лепту в загрязнение воздуха, и заполз в спальный мешок.

Я спал, когда это случилось. Воспоминания об этом сне от меня ускользают, если не считать ощущения, что сперва он был приятным, а потом переродился в кошмар. Помню, как метался на своей травяной постели, а потом понял, что уже не сплю. Я не стал открывать глаза, только перевернулся, как будто во сне. Коснулся рукой пистолета. И замер, пытаясь расслышать приближение угрозы. Мой разум открылся для ощущений.

Я почувствовал вкус дыма и холодного пепла, наполнявшего воздух. Я почувствовал влажный холод в земле подо мной. Я почувствовал, что неподалеку кто-то – что-то – есть. Прислушавшись, я уловил тихий стук покатившегося камня где-то справа от себя. Потом – тишина.

Мой палец прошелся по изгибу спускового крючка. Я сдвинул дуло пистолета в сторону звука.

Потом деликатно, как колибри посягает на цветок, в тот темный дом, где я живу, – в мою голову – пробрался чужак.

«Ты спишь, – как будто сказало мне что-то, – и пока не будешь просыпаться. Не будешь, пока я не позволю. Ты спишь и слышишь меня. Так и должно быть. Причин просыпаться нет. Спи глубоко и крепко, пока я говорю с тобой. Очень важно, чтобы ты делал именно так…»

Я позволил ему продолжать, поскольку уже полностью пришел в себя. Я подавлял свои реакции и притворялся спящим, ожидая следующего неосторожного звука.

После минуты заверений в том, что я сплю, я услышал движение с той же стороны, что и прежде.

Тогда я открыл глаза и, не шевеля головой, вгляделся в границу теней.

Рядом с одним из камней, футах, быть может, в тридцати от меня, виднелся силуэт, которого там не было, когда я ложился спать. Я изучал его, пока не заметил, что время от времени он шевелится. Убедившись в его местоположении, я снял пистолет с предохранителя, очень тщательно прицелился и нажал на спуск, прочертив огненную линию на земле в пяти футах перед ним. Из-за угла, под которым я стрелял, на силуэт обрушился дождь пыли, земли и камней.

«Вдохнешь слишком глубоко – и я разрежу тебя пополам», – предупредил я.

Потом поднялся и встал к нему лицом, крепко сжимая пистолет. Когда я заговорил, я заговорил на пейанском, потому что в свете луча заметил, что у камня стоит именно пейанец.

– Грин Грин, – сказал я, – ты самый неуклюжий пейанец, какого я только встречал.

– Я и впрямь совершил несколько ошибок, – признал он, оставаясь в тени.

Я усмехнулся.

– Вот уж правда.

– Однако виной тому смягчающие обстоятельства.

– Оправдания. Ты не усвоил как следует урок камня. Он притворяется неподвижным, но перемещается – незаметно. – Я покачал головой. – Каким будет смертный сон твоих предков после такого бездарного отмщения?

– Боюсь, что беспокойным, если на этом все закончится.

– А как может быть иначе? Или ты отрицаешь, что заманил меня сюда исключительно с целью добиться моей смерти?

– Как я могу отрицать очевидное?

– А как я могу не совершить логичный поступок?

– Подумай, Фрэнсис Сэндоу, Дра Сэндоу. Насколько он будет логичен? Почему я пришел к тебе вот так, хотя мог бы позволить тебе прийти ко мне, туда, где я был сильнее?

– Возможно, я вчера вечером пощекотал тебе нервы.

– Не думай, что я настолько неуравновешен. Я намеревался подчинить тебя своей воле.

– И потерпел неудачу.

– …И потерпел неудачу.

– Зачем ты пришел?

– Мне нужна твоя помощь.

– В чем?

– Мы должны немедленно покинуть эту планету. Есть ли у тебя способ это сделать?

– Естественно. Чего ты боишься?

– За долгие годы ты обзавелся рядом друзей и множеством врагов, Фрэнсис Сэндоу.

– Зови меня Фрэнк. Мне кажется, будто мы знакомы уже давно, мертвец.

– Ты не должен был отправлять мне то сообщение, Фрэнк. Теперь твое присутствие здесь очевидно. Если ты не поможешь мне сбежать, то столкнешься с местью куда страшнее моей.

Переменившийся ветерок донес до меня сладковатый, отдающий плесенью запах того, что у пейанцев сходит за кровь. Я включил фонарик и навел на Грин Грина.

– Ты ранен.

– Да.

Я бросил на землю фонарик, боком подошел к рюкзаку и открыл его левой рукой. Выудил аптечку и перебросил Грин Грину.

– Перебинтуй свои царапины, – велел я, снова поднимая фонарик. – Они воняют.

Он размотал бинт и обернул им глубокие раны на правом плече и предплечье. Более мелкие ссадины на груди он проигнорировал.

– Похоже, ты побывал в драке.

– Это так.

– И в каком состоянии остался твой противник?

– Я ранил его. Мне повезло. Собственно говоря, я чуть его не убил. Но теперь уже слишком поздно.

Я увидел, что у него нет оружия, и убрал свое в кобуру. Приблизился и остановился перед ним.

– Дайгрен из Дилпея велел тебе кланяться, – сказал я. – Кажется, ты угодил в его коричневый список.

Грин Грин фыркнул, усмехнулся.

– Он должен был стать следующим, – сказал он, – после тебя.

– Ты все еще не предоставил мне убедительный повод тебя не убивать.

– Но я пробудил в тебе любопытство, и оно сохранило мне жизнь. И даже снабдило меня бинтами.

– Мое терпение утекает, как песок сквозь сито.

– Значит, ты не усвоил урок камня.

Я зажег сигарету.

– Я могу выбирать те афоризмы, которые посчитаю уместными. Ты – нет, – заметил я.

Грин Грин закончил бинтовать свои раны и сказал:

– Я хочу предложить сделку.

– Говори.

– Ты спрятал где-то свой корабль. Отведи меня к нему. Забери меня с собой, подальше от этой планеты.

– В обмен на что?

– На твою жизнь.

– Ты явно не в том положении, чтобы мне угрожать.

– Я не угрожаю. Я предлагаю ненадолго сохранить тебе жизнь, если ты сделаешь то же самое для меня.

– Сохранить от чего?

– Тебе известно, что я могу вернуть жизнь определенным людям.

– Да, ты похитил несколько пленок Возврата… Кстати, как тебе это удалось?

– Телепортация. Это мой талант. Я могу перемещать мелкие предметы из одного места в другое. Много лет назад, когда я только начал собирать информацию о тебе и планировать свою месть, я иногда посещал Землю – собственно, каждый раз, когда там умирал кто-то из твоих друзей или врагов. Потом я постепенно накопил достаточно средств, чтобы купить эту планету, которая показалась мне подходящей сценой для того, что я замыслил. Мироваятелю нетрудно разобраться в том, как пользоваться пленками.

– Мои друзья, мои враги… ты воскресил их здесь?

– Это так.

– Зачем?

– Чтобы ты вновь увидел, как страдают твои любимые, прежде чем умрешь сам; и чтобы твои враги увидели твою боль.

– Почему ты поступил так, как поступил с человеком по имени Данго?

– Он раздражал меня. Сделав из него пример и предостережение для тебя, я одновременно избавил себя от его общества и причинил ему максимально возможные мучения. Таким образом, он послужил достижению сразу трех целей.

– А какой была третья?

– Мое развлечение, разумеется.

– Понятно. Но почему здесь? Почему на Иллирии?

– А разве после Покоя, недоступного для меня, эта планета не является твоим самым любимым творением?

– Ты прав.

– Так можно ли подобрать лучшее место?

Я бросил окурок на землю, раздавил его каблуком.

– Ты сильнее, чем я думал, Фрэнк, – сказал, помолчав, Грин Грин, – потому что когда-то ты убил его, а меня он победил и отобрал у меня то, чему нет цены…

Неожиданно я вновь оказался на Покое, в своем саду на крыше; я попыхивал сигарой, а рядом со мной сидела бритая обезьяна по имени Льюис Бриггс. Я только что открыл конверт и теперь пробегал глазами по списку имен.

Значит, это была не телепатия. Всего лишь память и дурные предчувствия.

– Майк Шендон, – проговорил я тихо.

– Да. Я не знал, что он такое, иначе не стал бы его возвращать.

Я должен был осознать раньше. Что Грин Грин воскресил их всех, я имею в виду. Должен был, но не осознал. Мои мысли занимали Кэти и кровь.

– Глупый ты сукин сын, – сказал я. – Глупый ты сукин сын…

* * *

В моем родном столетии, том, что под номером двадцать, искусство или ремесло – смотря по обстоятельствам – шпионажа имело в глазах общественности больший престиж, чем морская пехота США или Американская медицинская ассоциация. Отчасти, полагаю, дело было в романтическом эскапизме, связанном с международным напряжением. Но он вышел из-под контроля – как неизбежно бывает со всем, что оставляет след в своем времени. В долгой истории популярных героев, от принцев Ренессанса до бедных юношей, которые честно живут, тяжело работают и женятся на дочерях начальников, человек с капсулой цианида в зубе, очаровательной предательницей в качестве любовницы и невыполнимыми заданиями, в которых секс и насилие символизируют любовь и смерть… так вот, этот человек был особенно популярен в седьмом десятилетии двадцатого века, и вспоминают его с определенной долей ностальгии, как Рождество в средневековой Англии. Он, разумеется, не имел ничего общего с настоящими шпионами. А сегодня они даже скучнее, чем были тогда. Они собирают самые мизерные частицы информации, на какие только могут наложить лапы, и притаскивают их людям, которые скармливают эти частицы обрабатывающей данные машине вместе с тысячами других; таким образом выясняется малозначительный факт, кто-нибудь пишет о нем в незаметном отчете, этот отчет сдают в архив и забывают. Как я уже упоминал, прецедентов межзвездных войн очень мало, а классический шпионаж напрямую связан с военными задачами. Когда это ответвление политики становится практически невозможным из-за логистических проблем, важность подобных задач снижается. Единственные по-настоящему талантливые и важные шпионы сегодня – промышленные. Мужчина, доставивший в руки «Дженерал Моторс» микропленку с чертежами последнего детища «Форда», или девушка, спрятавшая в лифчик информацию о новой коллекции «Диора», – этим шпионам в двадцатом веке внимания почти не уделялось. Теперь же они – единственные настоящие профессионалы. Напряженность в межзвездной коммерции невероятная. Все, что дает тебе преимущество, – новая технология производства, засекреченный график перевозок – может сделаться таким же важным, как некогда Манхэттенский проект. Если у кого-то есть что-то подобное и тебе оно нужно, настоящий шпион стоит своего веса в морской пенке.

Майк Шендон был настоящим шпионом, лучшим из тех, что когда-либо на меня работали. У меня не получается вспоминать о нем, не ощущая некоторого укола зависти. Он был всем, чем я когда-то мечтал стать.

Он был дюйма на два выше меня и фунтов на двадцать пять тяжелее. Глаза у него были цвета свежеотполированного красного дерева, а волосы – чернильно-черные. Он был дьявольски грациозен, обладал до омерзения красивым голосом и всегда идеально одевался. Сын фермеров с планеты-житницы Вава, он отличался неусидчивостью и любовью к дорогим удовольствиям. Он набрался знаний самостоятельно, когда проходил реабилитацию после нескольких антиобщественных деяний. В годы моей юности сказали бы, что он просиживал все свободное время в библиотеке, отбывая срок за кражу в особо крупных размерах. Так больше не говорят, но суть осталась той же. Реабилитация прошла успешно – если судить по тому, что в следующий раз он попался нескоро. Разумеется, у него было множество преимуществ. По правде сказать, их было так много, что меня удивлял сам факт его поимки – хотя Шендон и любил говорить, что рожден приходить вторым. Он был телепатом с почти фотографической памятью. Он был силен, и несгибаем, и умен, и умел пить, а женщины на нем так и висли. Так что, думаю, мой некоторый укол в чем-то оправдан.

Он проработал на меня несколько лет, прежде чем мы познакомились лично. Один из моих вербовщиков нашел его и зачислил в Группу Подготовки Особых Сотрудников компании «Сэндоу Энтерпрайзес» (она же Школа Шпионов). Год спустя Шендон стал вторым в своем классе. А впоследствии хорошо себя проявил в полевых исследованиях, как мы это называем. Его имя постоянно всплывало в секретных отчетах, поэтому однажды я решил с ним поужинать.

Искренность и хорошие манеры – вот и все, что я тогда запомнил. Он был прирожденным аферистом.

Людей-телепатов не так уж много, а полученная с помощью телепатии информация не принимается судами в качестве доказательства. Тем не менее способность эта очевидно ценна.

Но при всей своей ценности Шэндон был проблемой. Сколько бы он ни зарабатывал, тратил он больше.

Лишь спустя много лет после его смерти я узнал о том, что он промышлял шантажом. Но сгубили его заработки на стороне.

Мы знали, что в «СЭ» произошла серьезная утечка данных. Мы не знали, как и где именно она произошла, и на то, чтобы это выяснить, потребовалось почти пять лет. К тому времени «Сэндоу Энтерпрайзес» уже начала шататься.

Мы вычислили его. Это было нелегко и потребовало подключения еще четверых телепатов. Но мы загнали Шендона в угол и привлекли к суду. Я произнес длиннющую свидетельскую речь, его признали виновным и приговорили к очередной реабилитации. После этого я взялся за три заказа на создание планет, чтобы удержать «СЭ» на плаву. Последующие невзгоды мы пережили, но не без серьезных проблем.

…Одной из которых стал побег Шендона из реабилитационного центра. Это случилось через несколько лет после приговора, но слух разошелся быстро. Суд над ним был довольно громким.

Его имя попало в список разыскиваемых преступников. Но Вселенная велика…

Прибыв на Землю, я остановился в приморском местечке неподалеку от орегонского Кус-Бэя. Два или три месяца все шло без сучка, без задоринки – я прилетел, чтобы пронаблюдать за присоединением к нам парочки североамериканских компаний.

Жизнь рядом с водной гладью тонизирует усталую душу. Запахи моря, морские птицы, водоросли, песок – попеременно холодный и теплый, мокрый и сухой, – вкус соли и присутствие волнующейся, плещущей сине-серо-зеленой пенной воды ополаскивают эмоции, промывают мировоззрение, отбеливают совесть. Я гулял рядом с морем каждое утро перед завтраком и каждый вечер перед сном. Если кому-то интересно, звали меня Карлос Палермо. Проведя в этом месте шесть недель, я чувствовал себя чистым и здоровым; а что до присоединения компаний – моя финансовая империя наконец-то восстанавливала равновесие.

Поселился я у маленькой бухты. Дом – белый, оштукатуренный, с красной черепицей и закрытым задним двором – стоял у самой воды. С прибрежной стороны в ограде была черная металлическая калитка, а за ней лежал пляж. С юга высился утес из серого сланца; на севере пляж заканчивался спутанной массой кустов и деревьев. Там было спокойно, и я был спокоен.

Ночь выдалась прохладной – можно даже сказать, зябкой. Крупная убывающая луна клонилась к западу и истекала сиянием в море. Звезды казались особенно яркими. Далеко над волнующейся ширью океана их свет заслоняло скопище из восьми буровых вышек. Плавучий остров время от времени отражал лунные лучи своими гладкими поверхностями.

Я не услышал его шагов. Судя по всему, он выбрался из северных зарослей, дождался, когда я подойду так близко, как только возможно, подкрался так близко, как мог сам, и бросился на меня, когда я заметил его присутствие.

Для одного телепата укрыться от другого, при этом оставаясь в курсе его местоположения и занятий, проще, чем вы могли бы подумать. Для этого нужно лишь поставить «блокаду» – вообразить вокруг себя щит и проявлять как можно меньше эмоций.

Признаю, это не так уж легко, когда ты ненавидишь означенного телепата и выслеживаешь его, намереваясь убить. Наверное, это и спасло мне жизнь.

Не могу сказать, что я ощутил за спиной враждебное присутствие. Просто меня, гулявшего вдоль линии прибоя и дышавшего ночным воздухом, одолело вдруг дурное предчувствие. Те безымянные мысли, что порой мелькают, когда ты без особой причины просыпаешься посреди тихой и теплой летней ночи, какое-то время лежишь, гадая, что тебя, черт возьми, разбудило, а потом слышишь в соседней комнате непривычный звук, усиленный тишиной, наэлектризованный твоим необъяснимым возвращением в состояние настороженности и тошнотворным напряжением, – те самые мысли мгновенно пронеслись в моей голове, пальцы рук и ног (старый обезьяний рефлекс!) защекотало, и ночь показалась еще более темной, а море – возможным домом для ужасов, чьи поросшие присосками щупальца, скрытые волнами, должно быть, приближались ко мне; яркая полоса над головой обозначила присутствие в высокой атмосфере транспорта, который мог в любой момент сломаться и обрушиться на меня метеоритом.

Поэтому, когда я услышал первый стремительный хруст песка за спиной, адреналин уже взялся за дело.

Я быстро обернулся и присел. Правая нога, оскользнувшись, поехала назад, и я упал на колено.

Удар в висок опрокинул меня вправо. Потом нападавший оседлал меня, и мы стали бороться в песке, перекатываясь, сражаясь за положение. Крики стали бы напрасной тратой воздуха, поскольку вокруг никого не было. Я пытался швырнуть песок ему в глаза, пытался врезать ему коленом в пах и ткнуть в любую из десятка болевых точек. Но он был хорошо натренирован, превосходил меня весом и вдобавок казался быстрее.

Как бы странно это ни звучало, мы дрались уже около пяти минут, когда я сообразил, кто он. К этому моменту мы докатились до мокрого песка и о нас разбивались волны, а он уже сломал мне нос ударом головы и два пальца, когда я попытался вцепиться ему в горло. Лунный свет коснулся его влажного лица, и я увидел, что это Шендон, и понял, что мне придется убить его, чтобы остановить. Нокаута не хватит. Тюрьма или больница лишь отложат следующую встречу. Если я хочу жить, он должен умереть. Подозреваю, ход его мыслей был примерно таким же.

Через несколько мгновений что-то твердое и острое вонзилось мне в спину, и я, извиваясь, подался влево. Если кто-то решает, что хочет меня убить, мне все равно, как сделать с ним то же самое. Главное – оказаться первым.

Пока прибой плескался возле моих ушей, а Шендон давил мне на голову, окуная ее в воду, я нашарил правой рукой камень.

Первый удар отскочил от руки, которую он вскинул, чтобы защититься. У телепатов есть в драке некоторое преимущество, потому что они часто знают, что противник собирается делать дальше. Но это же становится проклятием, когда ты знаешь – и не можешь ничего противопоставить. На второй раз камень врезался ему в левую глазницу, и Шендон, должно быть, увидел приближение смерти, потому что завыл, как собака, прежде чем я превратил его висок в кашу. Я ударил его еще дважды, для верности, столкнул с себя и откатился в сторону; камень выскользнул у меня из пальцев и плюхнулся в воду.

Я долго лежал, моргая звездам в ответ, пока прибой омывал меня, а труп моего врага легонько покачивался всего в нескольких футах.

Придя в себя, я обыскал его и среди прочих вещей нашел пистолет. Он был в идеальном состоянии и полностью заряжен.

Иными словами, Шендон хотел убить меня собственными руками. Он полагал, что это в его силах, и пошел на риск увечья, лишь бы сделать это. Он мог бы застрелить меня из тени, но ему хватило смелости подчиниться велению своей ненависти. Он мог бы стать самым опасным человеком, когда-либо противостоявшим мне, если бы подумал головой. За это я его уважал. Если бы мы поменялись местами, я бы выбрал легкий способ. Если за насилием, которое я совершаю, стоят эмоции, я никогда не позволяю им навязывать мне средства.

Я сообщил о нападении, и Шендон упокоился на Земле. Где-то в Далласе он превратился в полоску пленки, которая могла уместиться в ладони – вместе со всем, чем он был или надеялся быть, – и весила меньше унции. Спустя тридцать дней эту пленку должны были уничтожить.

Через несколько недель, накануне отлета, я стоял на том же самом месте, по другую сторону Большого Пруда от Токийского залива, и знал, что, окунувшись туда, ты уже не всплывешь. Отражения звезд брыкались и перекручивались, словно при сверхсветовом полете, и, хотя я этого не знал, где-то смеялся зеленый человек. Он отправился порыбачить в Заливе.

* * *

– Глупый ты сукин сын, – сказал я.

VI

Меня раздражало, что придется все делать заново. Но к раздражению примешивалась доля страха. Однажды Шендон оступился, поддавшись эмоциям. Он вряд ли совершит эту ошибку дважды. Он был сильным и опасным человеком, а теперь, судя по всему, вдобавок завладел чем-то, что делало его еще опаснее. К тому же после моего вечернего послания Грин Грину он должен был знать о том, что я на Иллирии.

– Ты усложнил мою проблему, – сказал я, – и поэтому поможешь мне с ней разобраться.

– Я не понимаю, – ответил Грин Грин.

– Ты поставил на меня капкан, и он отрастил новые зубы, – объяснил я, – но приманка в нем менее притягательной не стала. Я отправляюсь за ней, а ты пойдешь со мной.

Он рассмеялся.

– Прости, но мой путь ведет в другую сторону. По собственной воле я обратно не вернусь, а в качестве пленника буду для тебя бесполезен. Более того, стану изрядной помехой.

– У меня есть три варианта действий, – сказал я. – Я могу убить тебя на месте, отпустить или позволить тебе сопровождать меня. О первом можешь пока не думать, потому что мертвый ты мне не пригодишься. Если ты двинешься своим путем, я пойду дальше, как и раньше, в одиночку. Если я заполучу желаемое, то вернусь на Мегапей. И там расскажу о том, как ты провалил свой многовековой план мести землянину. Расскажу о том, как ты забросил этот план и сбежал, потому что другой человек с той же планеты чертовски тебя перепугал. После этого, если ты захочешь взять жен, тебе придется искать их среди представительниц твоего вида на других планетах – и даже туда со временем могут дойти новости. Никто не назовет тебя Дра, как бы ты ни был богат. Мегапей откажется принять твои кости, когда ты умрешь. Ты никогда больше не услышишь звон приливных колоколов и не узнаешь, что они звонят по тебе.

– Да будут слепые твари со дна великого моря, чьи животы – круги света, – сказал он, – с удовольствием припоминать вкус твоего костного мозга.

Я выпустил дымное колечко.

– …А если я пойду дальше, как и раньше, в одиночку, – продолжил я, – и сам погибну в грядущем столкновении – неужели ты думаешь, что избежишь той же участи? Разве ты не заглянул в разум Майка Шендона, когда сражался с ним? Разве ты не говорил, что ранил его? Разве ты не знаешь, что он не из тех, кто такое прощает? Он не так утончен, как пейанцы. Он не считает необходимым действовать изящно. Он попросту станет тебя искать, а когда найдет – сразит. Так что, независимо от того, одержу ли я победу, твой удел – бесчестье или смерть.

– А если я решу сопровождать тебя и помогать тебе – что тогда? – спросил он.

– Я забуду о мести, которую ты замышлял против меня, – пообещал я. – Я покажу тебе, что не было никакого пай’бадра, никакого основания для мести, чтобы ты мог отказаться от нее и сохранить честь. Я не стану искать воздаяния, и мы разойдемся, сорвавшись с крючков друг друга.

– Нет, – сказал он. – В том, что тебя возвели в ранг носителя Имени, было пай’бадра. Я не приму твоего предложения.

Я пожал плечами.

– Хорошо, – проговорил я, – тогда как тебе такой вариант? Поскольку твои чувства и намерения мне известны, нам обоим бессмысленно планировать классическую месть. Тот изысканный финальный момент, когда враг распознает инструмент, манипулятора и пай’бадра и понимает, что вся его жизнь была всего лишь прелюдией к этой иронии, – этот момент будет испорчен, если вообще произойдет. Так позволь мне предложить тебе не прощение, а удовлетворение, – продолжил я. – Помоги мне, а потом я предоставлю тебе честную возможность меня уничтожить. Мне, конечно же, нужна будет такая же возможность уничтожить тебя. Что ты скажешь на это?

– Какой способ ты имеешь в виду?

– Пока что никакой. Сойдет все, на что мы оба согласимся.

– Как я могу быть в этом уверен?

– Клянусь Именем, которое ношу.

Грин Грин отвернулся и помолчал, а потом:

– Я согласен на твои условия, – сказал он. – Я буду сопровождать тебя и помогать тебе.

– Тогда давай вернемся в мой лагерь и устроимся поудобнее, – предложил я. – Кое о чем из того, на что ты намекал, мне нужно узнать подробнее.

После чего я повернулся к нему спиной и ушел. Повалил палатку и расстелил кисею, чтобы мы могли уместиться на ней вдвоем. Снова разжег костер.

Земля опять легонько вздрогнула, прежде чем мы на нее сели.

– Твоих рук дело? – спросил я, указав на северо-запад.

– Отчасти, – ответил он.

– Зачем? Ты пытался меня напугать?

– Не тебя.

– И Шендон тоже не испугался?

– Наоборот.

– Может, расскажешь мне, что именно случилось?

– Сначала о нашем соглашении, – сказал он. – Мне только что пришло в голову встречное предложение – оно должно тебя заинтересовать.

– Какое?

– Ты идешь туда, чтобы спасти своих друзей, – он жестом указал направление. – Что, если их можно вернуть, не рискуя? Что, если встречи с Майком Шендоном можно избежать? Разве ты не предпочтешь сделать именно так?.. Или ты жаждешь его крови немедленно?

Я сидел и размышлял над этим. Если я оставлю его в живых, рано или поздно он снова придет за мной. С другой стороны, если я сумею получить то, что хочу, сейчас, не сталкиваясь с ним, после этого я смогу отыскать тысячу безопасных способов вывести его из игры. И все же – я прилетел на Иллирию, чтобы сразиться со смертельно опасным врагом. Что изменится, если у него окажется другое имя и лицо? И все же.

– Давай услышим твое предложение.

– Люди, которых ты ищешь, – сказал Грин Грин, – оказались там только потому, что я воскресил их. Ты знаешь, как я это сделал. Я воспользовался пленками. Эти пленки целы, и только я знаю, где они спрятаны. Я рассказывал тебе, как я их заполучил. Я могу повторить это и сейчас. Я немедленно перемещу пленки сюда, если ты мне прикажешь. После чего мы сможем покинуть это место и ты оживишь своих людей, когда захочешь. Как только мы взлетим на твоем корабле, я покажу тебе место, которое нужно сжечь или разбомбить, чтобы избавиться от Майка Шендона, не рискуя собой. Разве это не будет проще и безопаснее? Мы сможем уладить наши разногласия позже, по взаимной договоренности.

– У этого предложения есть два изъяна, – ответил я. – Первый: пленки Рут Лэрис не существует. Второй: я брошу остальных. Сумею я вернуть их впоследствии или нет, не будет иметь значения, если я оставлю их сейчас.

– Аналоги, которых ты вернешь, не будут об этом помнить.

– Речь не об этом. Они существуют уже сейчас. Они так же реальны, как ты или я. То, что их можно воссоздать, не имеет значения… Они ведь на Острове мертвых, да?

– Да.

– Значит, если я его уничтожу, чтобы убить Шендона, я убью и остальных?

– Это неизбежно. Однако…

– Я накладываю вето на твое предложение.

– Это твое право.

– У тебя есть другие варианты?

– Нет.

– Хорошо. Теперь, когда тебе не на что перевести разговор, расскажи мне, что случилось между тобой и Шендоном.

– Он носит Имя.

– Что?

– За ним стоит тень Белиона.

– Это невозможно. Это так не работает. Он не мироваятель…

– Потерпи немного, Фрэнк, я понимаю, что это требует объяснений. Судя по всему, есть вещи, относительно которых Дра Марлинг не счел нужным тебя просветить. Впрочем, он был ревизионистом, так что это объяснимо. Ты ведь знаешь, – продолжил он, – что не нужно носить Имя, чтобы измышлять и создавать миры…

– Разумеется, нужно. Это обязательный психологический инструмент для высвобождения подсознательного потенциала, необходимого на некоторых стадиях работы. Ты должен чувствовать себя богом, чтобы действовать как бог.

– Тогда почему я способен на эту работу?

– Я ни разу о тебе не слышал, пока ты не стал моим врагом. Я не видел ни одного из твоих творений, за исключением того, что окружает меня сейчас, намалеванное поверх моего собственного. Если оно показательно, я бы сказал, что ты не способен на эту работу. Ты паршивый ремесленник.

– Как скажешь, – ответил он. – И тем не менее очевидно, что я могу контролировать необходимые процессы.

– Этому может научиться кто угодно. Ты говорил о творческом созидании, признаков которого я не вижу в твоей работе.

– Я говорил о странтрийском пантеоне. Он существовал и до того, как появились мироваятели, если ты не знаешь.

– Я знаю. И что?

– Ревизионисты, подобные Дра Марлингу и его предшественникам, использовали старую религию в своем ремесле. Они воспринимали ее не как вещь в себе, а – подобно тебе – как психологический инструмент. Наречение тебя Именем Повелителя Громов лишь подарило тебе способ контролировать свое подсознание. С точки зрения фундаменталиста, это кощунство.

– А ты, значит, фундаменталист?

– Да.

– Тогда почему ты пошел учиться ремеслу, которое считаешь греховным?

– Чтобы стать носителем Имени.

– Боюсь, я тебя не понимаю.

– Мне нужно было Имя, а не ремесло. Мои устремления были религиозными, а не экономическими.

– Но если это лишь психологический инструмент…

– В том-то и дело! Это не инструмент. Это подлинная церемония, и ее результат – личное соприкосновение с богом – не фантазия. Это ритуал посвящения в сан верховных жрецов странтризма.

– Тогда почему ты не подался в духовенство, а стал творцом миров?

– Потому что ритуал может провести только носитель Имени, а все двадцать семь ныне живущих Имен – ревизионисты. Они не станут проводить ритуал по устаревшим мотивам.

– Двадцать шесть, – сказал я.

– Двадцать шесть?

– Дра Марлинг лежит под горой, а Лоримель Многорукий пребывает в счастливом небытии.

Грин Грин опустил голову и надолго умолк. Потом он проговорил:

– Одним меньше. Я еще помню, когда их было сорок три.

– Это печально.

– Да.

– Зачем тебе понадобилось Имя?

– Чтобы стать жрецом, а не мироваятелем. Но ревизионисты не желали, чтобы в их ряды вошел кто-то вроде меня. Они позволили мне завершить обучение, а потом отвергли меня. А затем, чтобы оскорбить меня еще сильнее, в следующий раз нарекли Именем чужака.

– Понятно. Поэтому ты сделал меня целью своего возмездия?

– Да.

– Но ты же понимаешь, что меня вряд ли можно назвать виновником. Собственно, я слышу эту историю впервые. Я всегда считал, что в странтризме вопросы видовой принадлежности значат очень мало.

– Теперь ты знаешь, что это не так. И еще ты должен понять, что я не питаю к тебе личной ненависти. Когда я мщу тебе, я мщу святотатцам.

– Так почему ты занимаешься мироваянием, если считаешь его кощунством?

– Мироваяние – не кощунство. Я осуждаю лишь подчинение ему истинной религии. Я не являюсь носителем Имени в строгом понимании этого термина, и эта работа приносит мне хороший доход. Так почему я не должен ей заниматься?

– Не вижу причин, – признал я, – если кто-то готов заплатить тебе за то, что ты попробуешь. Но что тогда представляет собой твоя связь с Белионом и связь Белиона с Майком Шендоном?

– Должно быть, грех и воздаяние. Однажды ночью я провел обряд посвящения сам, в храме Прилбея. Ты ведь знаешь, как это происходит: когда жертва принесена и слова произнесены, и ты идешь вдоль внутренней стены храма, выражая почтение каждому из богов, – и перед тобой зажигается один из витражей, и ты чувствуешь, как на тебя нисходит сила, и принимаешь Имя этого бога?

– Да.

– Это случилось со мной перед Ликом Белиона.

– Значит, ты нарек себя сам.

– Это он нарек меня своим Именем. Я не хотел, чтобы это был он, ведь Белион – разрушитель, а не творец. Я надеялся, что ко мне снизойдет Кирвар Четырехликий, Отец Цветов.

– Каждый должен считаться с тем Именем, что ему досталось.

– Это так, но я свое получил неправильно. Белион управлял мной, даже когда я не призывал его. Я не знаю точно, но, быть может, даже в моей мести тебе он руководил мной, поскольку ты носишь Имя его древнего врага. Сейчас, рассказывая тебе об этом, я чувствую, как начинаю мыслить иначе. Да, это возможно. С тех пор как он оставил меня, все так изменилось…

– Как он сумел оставить тебя? Союз заключается на всю жизнь.

– Но, возможно, природа моего посвящения была такова, что Белион не был со мной связан. И теперь он ушел.

– Шендон…

– Да. Он один из тех редких твоих сородичей, кто может общаться без помощи слов, как и ты.

– Я не всегда был таким. Это умение медленно проросло во мне, пока я учился у Марлинга.

– Когда я вернул его к жизни, первым, что я увидел в его сознании, было страдание из-за того, что он пал от твоей руки. Но потом, быстро, очень быстро, Шендон отбросил его и сосредоточился. Его мыслительные процессы интриговали меня, и я уделял ему больше внимания, чем остальным, часть из которых мне пришлось лишить свободы передвижения. Я часто с ним разговаривал и многому его научил. Он начал помогать мне с приготовлениями к твоему визиту.

– Как давно он воскрес?

– Примерно сплант назад, – ответил Грин Грин. (Сплант – это около восьми с половиной земных месяцев.) – Я возвратил их всех примерно одновременно.

– Зачем ты похитил Рут Ларис?

– Я подумал, что ты, возможно, не веришь в то, что твои мертвые вернулись. Ты не начал расследования после того, как я стал отправлять тебе фотографии. Было бы приятно, если бы ты провел долгое время в поисках, прежде чем узнать, что они находятся именно здесь. Поскольку ты не реагировал, я решил действовать более прямолинейно. Я похитил человека, который что-то для тебя значил. Если бы ты не отреагировал и тогда, даже после того, как я взял на себя труд оставить тебе письмо, я похитил бы еще кого-то, и еще… пока ты не посчитал бы нужным начать их искать.

– Значит, Шендон стал твоим протеже. Ты доверился ему.

– Разумеется. Он был таким старательным учеником и помощником. Он умен и обходителен. С ним было приятно общаться.

– До недавнего времени.

– Да. Увы, я неверно истолковал его интерес и стремление сотрудничать. Вполне естественно, что он разделял мое желание отомстить тебе. Как, разумеется, и другие твои враги, но они были не так умны, и никто из них не был телепатом. Я наслаждался тем, что рядом есть кто-то, с кем я могу общаться напрямую.

– Так что же вызвало размолвку между такой замечательной парой друзей?

– Вчера, когда это случилось, мне казалось, что причиной была месть. На самом деле ею была власть. Он оказался коварнее, чем я предполагал. Он обманул меня.

– Как?

– Он сказал, что ему нужно больше, чем просто твоя смерть, какой мы ее запланировали. Он сказал, что ему нужно персональное отмщение, что он хочет убить тебя лично. Из-за этого мы поспорили. В конце концов он отказался подчиняться мне, и я пригрозил ему наказанием.

Грин Грин ненадолго умолк, а потом продолжил:

– И тогда он напал на меня. Набросился с голыми руками. Пока я защищался, во мне вскипела ярость, и я решил причинить ему сильную боль, прежде чем уничтожить. Я произнес принятое мною Имя, и Белион услышал меня и пришел. Я потянулся к колодцу силы и, стоя в тени Белиона, расколол землю под нашими ногами, пробудив пары и пламя, обитающие в сердце мира. Вот так я едва не убил Шендона – на мгновение он зашатался на самом краю бездны. Я серьезно его обжег, но он восстановил равновесие. Он достиг своей цели; он вынудил меня призвать Белиона.

– Зачем он этого добивался?

– Он знал мою историю – ту, что я рассказал тебе. Он знал, как я стал носителем Имени и, опираясь на это, составил план, который сумел от меня утаить. Но если бы я узнал о нем, это бы меня лишь позабавило. Не более. Увидев, что пытается сделать Шендон, я рассмеялся. Я тоже считал, что такого не может быть. Но я ошибался. Он заключил пакт с Белионом. Он разъярил меня и угрожал мне смертью, зная, что в такой ситуации, если у меня хватит времени, я призову Белиона. Он плохо дрался, чтобы дать мне это время. А потом, когда на меня упала тень и я встал позади себя самого, он потянулся к нам сознанием и установил связь. Так он рискнул своей жизнью в игре за власть. Если бы он говорил словами, он сказал бы: «Взгляни на меня. Разве я не лучший сосуд, чем тот, кого Ты избрал? Сочти способности моего разума и силы моего тела. Сделав это, возможно, Ты решишь оставить пейанца и стать моим спутником до последнего дня моей жизни. Я приглашаю Тебя. Я лучше кого бы то ни было пригоден для того, чтобы служить Твоим целям, которыми, как я понимаю, являются пламя и уничтожение. Тот, кто стоит передо мной, слаб и, будь у него выбор, связал бы свою судьбу с Отцом Цветов. Приди ко мне, и мы оба выиграем от этого союза».

Он снова замолчал.

– И? – спросил я.

– Неожиданно я остался один.

Где-то захрипела птица. Ночь произвела влагу и принялась раскрашивать ею мир. Вскоре на востоке забрезжит свет, померкнет и снова забрезжит. Я смотрел в огонь и не видел в нем лиц.

– Похоже, эта история разделывается с теорией автономного комплекса, – заметил я. – Однако я слышал о телепатах, подцепивших чужие психозы. Это может быть что-то подобное.

– Нет. Мы с Белионом были связаны ритуалом посвящения. Он нашел лучшего посредника и бросил меня.

– Я не убежден, что он является самостоятельной сущностью.

– Ты – носитель Имени – не веришь?.. Это дает мне причину тебя невзлюбить.

– Не стоит подыскивать себе новое пай’бадра, ладно? Только посмотри, куда тебя завело предыдущее. Я лишь сказал, что не до конца убежден. Я не знаю… Что случилось после того, как Шендон заключил пакт с Белионом?

– Он медленно отвернулся от разлома, открывшегося между нами. Повернулся ко мне спиной, словно меня больше не существовало. Я потянулся к нему своим разумом и ощутил Белиона. Шендон воздел руки, и весь остров начал трястись. Тогда я сбежал. Я отвязал лодку и направился к берегу. Вскоре вокруг меня закипела вода. Потом начались извержения. Я добрался до берега, а когда обернулся, из озера уже поднимался вулкан. Я увидел, как Шендон стоит на острове, все еще воздевая руки, а воздух вокруг него окрашивают дым и искры. Тогда я отправился искать тебя. А чуть позже получил твое послание.

– А он мог использовать колодцы силы до того, как это случилось?

– Нет, он даже не ощущал их присутствия.

– А что с остальными возвращенными?

– Все они остались на острове. Некоторых я одурманил наркотиками, чтобы они вели себя спокойно.

– Понятно.

– Быть может, теперь ты передумаешь и сделаешь так, как предлагал я?

– Нет.

Мы сидели молча, пока минут пятнадцать спустя в мир не вернулся свет. Туман мало-помалу рассеивался, но небо все еще оставалось пасмурным. Солнце поджигало облака. Дул холодный ветер. Я думал о моем бывшем шпионе, который играл со своим вулканом и общался с Белионом. Нужно было напасть на него сейчас, пока его еще опьяняла обретенная сила. Я предпочел бы выманить его с острова в какую-нибудь не извращенную Грин Грином часть Иллирии, где все живое было бы мне союзником. Но Шендон не купится на что-то очевидное. Мне хотелось увести его от остальных, если возможно, но я не мог придумать, как это сделать.

– Сколько времени у тебя ушло на то, чтобы загадить это место? – спросил я.

– Я начал изменять эту область около тридцати лет назад, – ответил Грин Грин.

Я покачал головой, встал и пинками забрасывал в костер землю, пока не задушил его.

– Пойдем. Нам надо пошевеливаться.

* * *

Если верить скандинавам, на заре времен в центре всего сущего находилась бездна Гиннунгагап, окутанная вечными сумерками. Северный край ее был ледяным, а южный – огненным. Долгие века эти стихии боролись между собой, и от этого возникли реки, а в бездне зародилась жизнь. Шумерские мифы говорят, что Энки сражался с Тиамат, драконом моря, и победил ее, разделив таким образом сушу и воду. Сам Энки при этом был чем-то подобен пламени. Ацтеки считали, что первые люди были созданы из камня и что пламенеющее небо возвестило о наступлении новой эпохи. Существует также множество историй о том, как погибнет мир: Судный день, Götterdämmerung, термоядерная реакция. Что до меня, я видел, как миры и люди рождаются и гибнут, буквально и метафорически, и это всегда будет происходить одинаково. Всегда при участии огня и воды.

Неважно, какой науке вы обучались, в душе вы – алхимик. Вы живете в мире твердых веществ, жидкостей, газов и эффектов передачи, что сопровождают их переход из одного состояния в другое. Это явления, которые вы воспринимаете, явления, которые вы ощущаете. Все, что вы знаете об их истинной природе, – лишь надстройка. Поэтому в повседневной жизни – завариваете вы чашечку кофе или запускаете воздушного змея – вы имеете дело с четырьмя идеальными элементами, о которых говорили древние философы: землей, воздухом, огнем, водой.

Взглянем правде в глаза: воздух не слишком эффектен, с какой стороны на него ни посмотри. Я, конечно, не хотел бы без него остаться, но воздух невидим, и, пока он ведет себя как положено, его можно принимать за данность и не обращать на него внимания. Земля? Проблема с землей в том, что она пребывает вовеки. Твердые предметы склонны существовать с монотонной непрерывностью.

Но с водой и огнем все не так. Они бесформенны, ярки и всегда чем-нибудь заняты. Предлагая вам раскаяться, пророки очень редко предсказывают, что гнев богов примет форму оползней и ураганов. Нет. За свое отвратительное поведение вы получаете потопы и пожары. Примитивный человек начал по-настоящему развиваться, когда научился разжигать одну из этих стихий, имея под рукой достаточно другой, чтобы ее затушить. Обе они подвижны, что обычно является признаком жизни. Обе таинственны и обладают способностью причинять вред или убивать. Неудивительно, что разумные создания по всей вселенной реагируют на них одинаково. Это алхимическая реакция.

У нас с Кэти все было точно так же. Это была бурная, беспокойная, таинственная связь, полная силы, способной ранить, дарить жизнь и дарить смерть. Она была моей секретаршей почти два года, прежде чем мы поженились, – невысокая темноволосая девушка с красивыми руками, которая хорошо смотрелась в яркой одежде и любила кормить птичек крошками. Я нанял ее через агентство на планете Маль. Во времена моей юности люди были счастливы, когда им удавалось нанять умную девицу, которая умела печатать, наводить порядок в документах и стенографировать. Но поскольку образовательная машина постепенно деградировала, а количество документации в условиях растущего, агрессивного рынка труда росло, я нанял Кэти по совету своего отдела кадров, услышав, что она получила докторскую степень по секретарской науке в Мальском университете. Боже! Как ужасен был тот первый год! Она все автоматизировала, загубила мою персональную систему хранения документов и стала причиной того, что я на шесть месяцев отстал в чтении почты. После того как я за кругленькую сумму заполучил воссозданную печатную машинку двадцатого века, а Кэти с ней освоилась, я научил ее стенографии, и она сделалась так же хороша, как выпускница старшей школы с бизнес-уклоном в двадцатом веке. Дела снова наладились; мы, как мне кажется, были единственными из живущих, кто еще умел читать скоропись Грегга, – это было полезно для секретных вопросов и в каком-то смысле сближало нас. Она была маленьким ярким огоньком, а я – мокрым одеялом; и я часто доводил ее до слез в тот первый год. А потом она стала незаменимой, и до меня дошло, что дело не только в ее секретарских талантах. Мы поженились и прожили вместе шесть счастливых лет – даже шесть с половиной. Она погибла в пожаре во время катастрофы в космопорте Майами, когда летела встретиться со мной. У нас было двое сыновей, и один из них до сих пор жив. Огонь преследовал меня всю мою жизнь, как до этого, так и после. Вода же была мне другом.

Хоть я и чувствую в себе большее родство с водой, нежели с огнем, мои миры рождаются из них обоих. Коцит, Новая Индиана, Сент-Мартин, Бунинград, Благодать, Иллирия и все прочие родились из процессов сожжения, омывания, выпаривания и охлаждения. И теперь, когда я шел по лесам Иллирии – планеты, которую создавал как парк, как курорт, – я шел по лесам Иллирии, купленной моим врагом, шагавшим рядом со мной, очищенной от людей, для которых я ее создал: счастливчиков, отпускников, отдыхающих, людей, до сих пор веривших в деревья, и озера, и горы с проложенными между ними тропами. Они ушли, а деревья, между которыми я пробирался, были изуродованы; озеро, к которому я направлялся, было загрязнено; земля была ранена, и огонь – ее кровь – хлестал из высившейся впереди горы, ожидая, как это свойственно огню, – ожидая меня. Небо застилали облака, и между их клочковатой белизной и моей перепачканной чернотой летала посланная огнем сажа – бесконечная миграция похоронок. Кэти полюбила бы Иллирию, увидь она ее в другое время и при других обстоятельствах. От мысли о том, что она оказалась здесь и сейчас, когда всем заправляет Шендон, меня тошнило. На ходу я тихо ругался – вот и все, что я думаю об алхимии.

* * *

Спустя примерно час пути Грин Грин принялся жаловаться на свое плечо и общую усталость. Я пообещал, что буду ему сочувствовать, но только пока он продолжает шагать. Похоже, это его удовлетворило, потому что он заткнулся. Еще через час я позволил ему отдохнуть, а сам взобрался на дерево, чтобы оценить рельеф впереди. Мы приближались к цели, и скоро дорога должна была пойти под уклон и остаться такой до самого конца пути. День сделался таким светлым, каким только мог быть, и туман почти исчез. Воздух был теплее, чем за все время, прошедшее с моего приземления. Карабкаясь на дерево, я обливался потом, а облезавшая клочьями кора вгрызалась мне в руки, помягчевшие за последние годы. С каждой ветки, которую я тревожил, поднималось свежее облако пыли и пепла. Несколько раз я чихнул; глаза у меня жгло, и они слезились.

Над далекой опушкой леса была видна макушка острова. Слева от нее и чуть дальше высилась дымящаяся вершина свежевыращенного конуса вулканической породы. Я снова выругался – такое уж у меня было настроение – и слез обратно.

Через пару часов мы вышли к берегу Ахерона.

В маслянистой поверхности моего озера отражались только огни, и ничего больше. Лава и горячие камни шипели и плевались, падая в воду. Я чувствовал себя грязным, и липким, и горячим, разглядывая то, во что превратилось мое творение. Маленькие волны оставляли на берегу полосы грязи и черной пены. Вода была вся в пятнах подобной дряни, направлявшихся к берегу. На мелководье брюхом кверху покачивались рыбы, воздух вонял тухлыми яйцами. Я сел на камень, закурил и стал созерцать эту картину.

В миле от нас лежал мой Остров мертвых, оставшийся прежним – суровым и зловещим, как ничем не отброшенная тень. Я наклонился к воде и коснулся ее пальцем. Озеро было горячим, очень горячим. Далеко к востоку тоже пылал огонь. Кажется, там прорастал конус поменьше.

– Я вышел на берег примерно в четверти мили к западу отсюда, – сообщил Грин Грин.

Я кивнул и продолжил смотреть. Было еще утро, и мне хотелось оценить перспективы. Южную сторону острова – ту, на которую я смотрел, – окаймляла узкая полоска пляжа, следовавшая извиву бухты шириной около двухсот футов. Естественного вида тропа зигзагом поднималась от нее к нескольким возвышенностям и в конце концов к высоким рогатым вершинам.

– Как думаешь, где он? – спросил я.

– Где-то в двух третях пути наверх, с этой стороны, – сказал Григ Грин, – в шале. Там была моя лаборатория. Я расширил многие пещеры позади нее.

Лобовой подход был почти неизбежен, потому что с других сторон пляжей у острова не было, лишь растущие из воды отвесные стены.

Почти, но не совсем.

Едва ли Грин Грину, Шендону и кому угодно еще было известно, что по северной стене можно взобраться. Я создал ее неприступной с виду, но на самом деле все было не так страшно. Я сделал это просто потому, что люблю, когда кроме парадной двери есть еще и черный ход. Если я воспользуюсь этим маршрутом, мне придется вскарабкаться на самый верх, а оттуда спуститься к шале.

Я решил, что так и сделаю. А еще решил, что не стану об этом упоминать до самой последней минуты. Грин Грин, в конце концов, был телепатом, а его история вполне могла оказаться кучей рукового дерьма. Они с Шендоном могли работать сообща; собственно говоря, никакого Шендона вообще могло не быть. Я не дал бы за слова Грин Грина и ломаного гроша – в те времена, когда еще существовали гроши, которые можно было ломать.

– Пойдем, – сказал я, поднявшись и выбросив окурок в выгребную яму своего озера. – Покажешь мне, где ты оставил лодку.

Мы двинулись влево вдоль берега, туда, где, по воспоминаниям Грин Грина, он вытащил лодку из воды. Только ее там не было.

– Ты уверен, что это то самое место?

– Да.

– Тогда где она?

– Возможно, она съехала в воду во время землетрясения, и ее унесло.

– Ты сможешь доплыть до острова с раненым плечом?

– Я пейанец, – ответил Грин Грин – это значило, что он даже и с двумя ранеными плечами сумел бы переплыть Ла-Манш в обе стороны. Я задал вопрос только, чтобы позлить его.  – …Но до острова мы доплыть не сможем, – добавил он.

– Почему?

– Вулкан создает горячие течения. Чем ближе к острову, тем они хуже.

– Тогда мы построим плот, – решил я. – Я буду валить деревья пистолетом, а ты найди что-нибудь, чем их можно будет связывать.

– Например? – поинтересовался он.

– Ты изуродовал этот лес, – ответил я, – а значит, теперь знаешь его лучше, чем я. Но по пути мне попадались крепкого вида лианы.

– Они довольно колючие, – сказал он. – Мне нужен будет твой нож.

Я заколебался.

– Ладно. Держи.

– Вода может перехлестнуть через края плота. Она будет очень горячей.

– Значит, ее нужно охладить.

– Как?

– Скоро пойдет дождь.

– Вулканы…

– Воды будет не настолько много.

Он пожал плечами, кивнул и отправился срезать лианы. Я валил и зачищал деревья – дюймов шесть в диаметре, десять футов высотой – уделяя как можно больше внимания тому, что происходит у меня за спиной.

Вскоре начался дождь.

Следующие несколько часов с небес падала непрерывная холодная морось – промачивала нас до костей, протыкала дырки в Ахероне, смывала часть грязи с кустов. Дожидаясь, пока Грин Грин добудет достаточно лиан, чтобы можно было связать плот, я соорудил два широких весла и срезал нам пару длинных шестов. Я еще ждал, когда земля яростно содрогнулась, и чудовищное извержение раскололо ближайший склон вулкана до середины. Из разлома потекла закатного цвета река. В ушах у меня звенело еще несколько минут после взрыва. Потом поверхность озера вспучилась и понеслась ко мне – цунами в миниатюре. Я пустился бежать со всех ног и взобрался на самое высокое дерево в округе.

Вода достигла корней дерева, но поднялась не выше, чем на фут. За двадцать минут таких волн было три; потом вода начала убывать, расплатившись за поваленные мной стволы и оба весла кучей ила.

Меня одолела злость. Я знал, что мой дождь не сумеет потушить его чертов вулкан и может даже слегка усугубить положение.

Но я дьявольски разъярился, увидев, как уплывают плоды моих трудов.

И начал произносить слова.

Откуда-то донесся крик пейанца. Я не стал обращать на него внимания.

В конце концов, на тот момент я уже был не вполне Фрэнсисом Сэндоу.

Спрыгнув на землю, я ощутил притяжение колодца силы в нескольких сотнях ярдов слева от себя. Я направился к нему, взобравшись на небольшой холм, чтобы достичь его центра. Оттуда, поверх беспокойных вод, мне открылся прекрасный вид на остров. Возможно, мое зрение обострилось. Я отчетливо видел шале. Мне показалось, что я заметил и какое-то движение рядом с тем местом, где перила ограждали выходившую на море оконечность дворика. Человеческие глаза не так зорки, как пейанские. Грин Грин говорил, что явственно видел Шендона после того, как пересек озеро.

Остановившись над одной из крупнейших вен или мельчайших артерий Иллирии, я ощутил ее пульс; сила пришла ко мне, и я направил ее ввысь.

Вскоре морось превратилась в проливной дождь, а когда я опустил вскинутую руку, сверкнула молния и гром принялся носиться кругами в жестяном барабане неба. Ветер, внезапный, как прыжок кошки, и холодный, как дыхание Арктики, ударил меня в спину и бритвой прошелся по щекам.

Грин Грин снова закричал. Кажется, где-то справа.

А потом небеса зашипели и обрушили такой мощный ливень, что шале скрылось из вида, а сам остров выцвел до серого контура. Вулкан превратился в едва заметную искорку над водой. Вскоре ветер уже мчался мимо меня товарным составом, а вой его сливался с громом в бесконечный шум. Берега Ахерона стали шире; ветер истязал воду, пока она не двинулась волнами, похожими на те, что достались нам, туда, откуда они пришли. Если Грин Грин и продолжал кричать, я его не слышал.

Вода реками стекала по моим волосам, лицу и шее. Но мне не нужны были глаза, чтобы видеть. Сила окутала меня, и температура резко снизилась; дождь лил сплошными потоками, щелкавшими подобно бичам; день сделался темным, как ночь. Я расхохотался, и воды поднялись воронками, качавшимися, будто джинны; молнии рикошетили между ними снова и снова, но пинбольный автомат не выдавал предупреждение о тилте [3].

«Остановись, Фрэнк! Он поймет, что ты здесь!» — прозвучала мысль, обращенная к той части меня, к которой обращался Грин Грин.

«Он и так уже об этом знает, разве нет? – возможно, ответил я. – Укройся где-нибудь, пока это не закончится. Подожди!»

Пока с небес лилась вода и дули ветры, земля подо мной снова начала дрожать. Висевшая впереди искорка разрасталась и светилась, точно погребенное солнце. Потом ее окружили молнии; они пощекотали вершину острова; они исписали хаос именами, и одно из этих имен было моим.

Очередной толчок бросил меня на колени, но я поднялся и воздел обе руки.

…И оказался в месте, которое не было ни твердым, ни жидким, ни газообразным. В нем не было света, но не было и тьмы. Не было ни тепла, ни холода. Быть может, оно находилось в моем сознании, а может быть и нет.

Мы смотрели друг на друга, и в своих бледно-зеленых руках я сжимал молнию, вскинув ее к груди.

Он походил сложением на широкий серый столб, его тело покрывала чешуя. Рыло у него было крокодилье, а глаза – огненные. Пока мы говорили, три пары его рук принимали самые разные положения. Если не считать этого, он, как и я, оставался неподвижен.

«Старый враг, старый товарищ…» – обратился он ко мне.

«Да, Белион. Я здесь».

«Твой цикл окончен. Избавь себя от бесчестья гибели от моих рук. Отступи сейчас, Шимбо, и сбереги мир, который ты сотворил».

«Я сомневаюсь, что этот мир погибнет, Белион».

Молчание.

И:

«Значит, схватка неизбежна».

«…Если ты сам не решишь отступить».

«Я не отступлю».

«Значит, схватка неизбежна».

Он испустил пламенный вздох.

«Быть по сему».

И исчез.

…А я очутился на маленьком холме и медленно опустил руки, поскольку могущество покинуло меня.

Это был странный опыт, не похожий ни на что, пережитое мной прежде. Сон наяву, если пожелаете. Фантазия, рожденная из напряжения и злости, если не пожелаете.

Дождь еще лил, хоть и не так сильно, как прежде. Ветры утратили былую ярость. Молнии прекратились, как и дрожь земли. Огонь унимался, оранжевое гнездо на вершине конуса сделалось меньше, рана в его боку перестала кровоточить.

Я взирал на все это, вновь ощущая сырость, и холод, и твердую землю под ногами. Наша схватка на расстоянии была прервана, наши силы аннулированы. Но меня это устраивало; вода выглядела более прохладной, а мокрый серый остров – менее зловещим.

Ха!

Более того, на моих глазах солнце на мгновение пробилось сквозь тучи, и среди искрящихся капель расстелилась радуга, изогнулась в очистившемся воздухе и обрамила собой Ахерон, остров и дымящийся конус, обратив их картинкой в сияющем пресс-папье, миниатюрой, отделенной от внешнего мира и почти нереальной.

Я сошел с холма и вернулся на оставленный мной берег. Нужно было построить плот.

VII

Пока я оплакивал покинувшую меня трусость – в прошлом она была благом, не раз спасавшим мне жизнь, – она отозвалась, стремительно возвратившись и снова чертовски меня перепугав.

Я прожил слишком длинную жизнь, и с каждым днем шансы на то, что я протяну еще долго, снижались. Хоть моя страховая компания и не формулировала это таким образом в своих обращениях, ее позиция отражалась в размерах страховых премий. Согласно ее тарифам и докладам моих шпионов, ее компьютер относил меня к той же категории, что и безнадежных ксенопатов. Утешительно. И, скорее всего, правдиво. Это была моя первая опасная вылазка за долгое время. Я чувствовал, что подзаржавел, хоть и не жалел о недостатке практики. Если Грин Грин и заметил, что у меня трясутся руки, он ничего не сказал. В этих руках была его жизнь; это и само по себе достаточно его удручало. Если хорошенько подумать, у него была возможность убить меня в любой момент. Он это знал. Я это знал. А он знал, что я это знаю. А…

Грин Грина сдерживало лишь то, что с моей помощью он надеялся убраться с Иллирии, – значит, его судно осталось на острове. А это в свою очередь означало, что в распоряжении Шендона есть корабль и он может отыскать нас с воздуха, невзирая на представления наших с ним галлюцинаторных спутников о конфронтации. Следовательно, нам стоило работать под сенью деревьев, а не на пляже, и переплыть озеро под покровом ночи. Поэтому я перенес наш проект подальше от берега. Грин Грин посчитал это очень хорошей идеей.

Днем, пока мы строили плот, в пелене туч появилась прореха, хотя окончательно она не разошлась. Дождь не прекратился, но стало немножко светлее, и над нами проплыли две белые, белые луны – Пушинус и Флопсус, – которым не хватало только усмешек и глазниц.

Ближе к вечеру серебристое насекомое – размером втрое больше «Модели Т» и уродливое, как личинка хруща, – покинуло остров и шесть раз облетело озеро по спирали, сначала расширяющейся, а потом сужающейся. Над нами были густые кроны, но мы все равно закопались в опавшую листву и пролежали так, пока насекомое не вернулось на остров. Все это время я сжимал свой древний талисман. Кролик меня не сдал.

Мы доделали плот за пару часов до заката и провели сальдо дня, привалившись к стволам соседних деревьев.

– Пенни за твои мысли, – сказал я.

– Что такое пенни?

– Древняя денежная единица, когда-то очень распространенная на моей родной планете. А впрочем, не лови меня на слове. Они теперь очень дорогие.

– Это странно – предлагать купить чью-то мысль. Это была обычная практика среди твоего народа в прежние дни?

– Она была связана с расцветом буржуазного класса, – объяснил я. – У всего есть цена и тому подобное.

– Это очень любопытная концепция, и я понимаю, как кто-то вроде тебя мог в нее поверить. А способен ли ты купить пай’бадра?

– Это была бы взятка. Пай’бадра – основание для действия.

– Но заплатил бы ты мстителю, чтобы тот перестал тебе мстить?

– Нет.

– Почему?

– Ты взял бы мои деньги и все равно не оставил бы мщения, надеясь, что вызовешь у меня мнимое чувство безопасности.

– Я говорил не о себе. Ты знаешь, что я богат и что пейанец не отказывается от возмездия ни по каким причинам… Нет. Я имел в виду Майка Шендона. Он твой сородич и тоже может верить, что у всего есть цена. Насколько я помню, он вызвал твою немилость именно тем, что, нуждаясь в деньгах, совершил оскорбившие тебя поступки, пытаясь их заполучить. Теперь он ненавидит тебя за то, что ты отправил его в тюрьму, а потом убил. Но поскольку он представитель твоего вида, полагающего, будто у всего есть цена, быть может, ты сумеешь заплатить ему за это пай’бадра достаточно, чтобы он удовольствовался этим и ушел.

Откупиться? Это мне в голову не приходило. Я прилетел на Иллирию, готовый к сражению с угрожавшим мне пейанцем. Но теперь он был у меня в руках и больше мне не угрожал. Вместо него моим текущим врагом номер один стал землянин, и существовала возможность того, что оценка Грин Грина верна. Мы – корыстный вид, не обязательно более корыстный, чем все прочие, но явно превосходящий в этом некоторых. Именно дорогие пристрастия Шендона его и сгубили. С тех пор как я прилетел на Иллирию, события развивались быстро, и, как ни странно – для меня и моего Древа – мне даже в голову не приходило, что деньги могут стать моим спасением.

С другой стороны, Шендон был неуемным транжирой – об этом говорилось и на первом его суде, и после апелляции – и разделывался с крупными суммами, как betta splendens со своими противниками в самой жидкой из всех алхимических стихий. Допустим, я заплачу ему полмиллиона в универсальных кредитных векселях. Кто-нибудь другой инвестировал бы эти средства и стал жить на дивиденды. Шендон растратит их за пару лет. И тогда у меня снова возникнут проблемы. Получив от меня откуп однажды, он решит, что сможет сделать это еще раз. Конечно же, я сумею заплатить ему и тогда. Я сумею заплатить ему когда угодно. И, возможно, ему не захочется убивать курицу, несущую золотые яйца. Но, с другой стороны, уверенности в этом у меня не будет никогда. Я не смогу так жить.

И все же, если он пойдет на сделку, я могу откупиться от него сейчас. А потом нанять команду профессиональных убийц, чтобы те вывели его из игры как можно скорее.

Но если у них не получится…

Тогда он немедленно ополчится против меня, и все снова закончится смертью кого-то из нас.

Я обдумывал эту идею, рассматривал ее со всех возможных ракурсов. В конечном итоге все сводилось к одному.

У него был с собой пистолет, но он попытался убить меня голыми руками.

– С Шендоном это не сработает, – сказал я. – Он не из буржуазного класса.

– О. Я не хотел тебя оскорбить. Я до сих пор не до конца понимаю обычаи землян.

– Ты в этом не одинок.

Я смотрел, как угасает день и снова смыкаются тучи. Скоро настанет пора нести плот к берегу и переправляться через подостывшее озеро. Лунный свет не будет нас направлять.

– Грин Грин, – сказал я, – я вижу в тебе себя, потому что во мне теперь, быть может, больше пейанца, чем человека. Но едва ли это настоящая причина того, что я стал тем, кем стал, – скорее, во мне лишь развилось то, что уже было заложено. Я тоже могу убивать, как убивал бы ты, и держаться своего пай’бадра вопреки всему.

– Я знаю, – отозвался он, – и уважаю тебя за это.

– Я пытаюсь сказать, что, когда все это закончится, и если мы оба останемся живы, я мог бы назвать тебя другом. Я мог бы заступиться за тебя перед прочими Именами, чтобы тебе дали еще один шанс на посвящение. Мне приятно было бы увидеть, как верховный жрец странтризма принимает Имя Кирвара Четырехликого, Отца Цветов, если Он того пожелает.

– Теперь ты пытаешься отыскать цену мне, землянин.

– Нет, я делаю тебе искреннее предложение. Относись к нему как хочешь. Пока что ты не дал мне пай’бадра.

– Пытаясь тебя убить?

– Ты следовал ложному пай’бадра. Это меня не оскорбляет.

– Ты ведь знаешь, что я могу сразить тебя, когда пожелаю?

– Я знаю, что ты так считаешь.

– Я думал, что лучше прикрыл эту мысль.

– Это вопрос дедукции, а не телепатии.

– Ты и впрямь похож на пейанца, – проговорил, помолчав, Грин Грин. – Обещаю тебе, что воздержусь от своей мести, пока мы не разберемся с Шендоном.

– Скоро, – сказал я. – Скоро мы отправимся в путь.

Мы сидели и ждали, когда опустится ночь. Наконец она это сделала.

– Пора, – сказал я.

– Пора, – и мы встали и подняли плот.

Мы отнесли его к озеру и, выйдя на теплую отмель, опустили в воду.

– Весло не забыл?

– Не забыл.

– Тогда поплыли.

Мы забрались на плот, выровняли его, начали работать веслами, потом шестами.

– Если он был выше подкупа, – спросил Грин Грин, – почему он продал твои секреты?

– Он продал бы и чужие, – ответил я, – если бы мои люди заплатили ему больше.

– Тогда почему он выше подкупа?

– Потому что он мой сородич и ненавидит меня. Иных причин нет. Такое пай’бадра не выкупишь.

Тогда я был уверен, что прав.

– В разумах землян всегда есть темные области, – заметил он. – Хотелось бы мне однажды узнать, что там скрывается.

– Мне тоже.

Видимо, взошла одна из лун, потому что сквозь тучи проступила смутная клякса света. Она медленно плыла к зениту.

Вокруг нас тихо плескалась вода, и крошечные волны разбивались о наши колени, о наши ботинки. Холодный бриз следовал за нами от берега.

– Вулкан унялся, – сказал Грин Грин. – О чем вы говорили с Белионом?

– А от тебя ничего не скроешь, верно?

– Я несколько раз пытался связаться с тобой и знаю, что почувствовал.

– Белион и Шимбо выжидают, – сказал я. – Потом они придут в стремительное движение, и один из них будет удовлетворен.

Вода была темна, как чернила, и тепла, как кровь; остров возвышался угольной горой на фоне жемчужной и беззвездной ночи. Мы отталкивались шестами, пока не потеряли дно, а потом стали грести – тихо, поворачивая весла. Грин Грин любил воду, как всякий пейанец. Я ощущал это в его движениях, в уловленных обрывках эмоций.

Переправа через темную воду… Она пугала – из-за того, что значило для меня это место, из-за того чувства, что оно вызвало во мне, когда я его строил. Здесь не было ощущения, свойственного Долине теней, ощущения тихого ухода. Это место было мясницкой колодой в конце пути. Я ненавидел его и боялся. Я знал, что мне не хватит духу когда-либо его воссоздать. Оно было одним из тех неповторимых творений, о которых я сожалел. Переправа через темную воду означала для меня встречу с той частью себя, которую я не понимал и не принимал. Я спокойно плыл себе по Токийскому заливу, и вдруг надо мной навис ответ: груда останков того, что тонет в заливе и никогда не возвращается на берег; гигантская помойка жизни; куча отбросов, остающихся после того, как все проходит; место, служащее свидетельством бессмысленности любых идеалов и намерений, добрых или злых; скала, сокрушающая ценности, символизирующая абсолютную тщетность самой жизни, которой тоже предстоит однажды разбиться о нее, чтобы никогда, нет, никогда больше не всплыть на поверхность. На колени мне падали теплые брызги, однако я сотрясся от холода и нарушил ритм. Грин Грин коснулся моего плеча, и мы вновь синхронизировали движения весел.

– Зачем ты создал его, если так его ненавидишь? – спросил он.

– Мне хорошо заплатили, – ответил я и добавил: – Поворачиваем влево. Воспользуемся черным ходом.

Он стал грести сильнее, я – слабее, и наш курс изменился, сместился к западу.

– Черным ходом? – переспросил Грин Грин.

– Да, – ответил я, не вдаваясь в подробности.

По мере приближения к острову я оставил рефлексию и превратился в механизм, как бывает всегда, когда у меня в голове слишком много мыслей. Я греб, и мы скользили сквозь ночь, и вскоре остров оказался по правому борту; на скалах мерцали таинственные огоньки. Свет от тлеющей верхушки вулкана пересекал наш курс, покрывая воду рябью, отбрасывая на утесы тусклые красные всполохи.

Мы миновали остров и подплыли к нему с севера. В ночи я видел его северную сторону, будто днем. В моей памяти хранились все ее шрамы и выступы, кончики пальцев зудели, вспоминая текстуру камня.

Мы подошли ближе, и я коснулся отвесной черной скалы веслом. Мы не двигались с места, пока я смотрел вверх, а потом я велел:

– Восточнее.

Через несколько сотен ярдов мы подплыли к месту, в котором я укрыл «проход». Косую трещину в камне – сорокафутовую расщелину, позволявшую, упираясь спиной и руками, подняться на узкий карниз, по которому можно было, осторожно преодолев шестьдесят футов, подойти к уходящей вверх череде опор для рук и ног.

Я рассказал об этом Грин Грину, и тот держал плот на месте, пока я поднимался. Потом он полез следом за мной, без всяких жалоб, хотя плечо должно было доставлять ему неудобство.

Выбравшись из расщелины, я посмотрел вниз и не увидел там плота. Я упомянул об этом, и Грин Грин фыркнул. Дождавшись, когда он поднимется, я помог ему вылезти на карниз. После чего мы начали осторожно двигаться по нему на восток.

Минут через пятнадцать мы достигли подъема. Я снова начал карабкаться первым, объяснив прежде, что перед следующим карнизом нас ждет пятисотфутовое восхождение. Пейанец снова фыркнул и последовал за мной.

Вскоре руки у меня заныли, и когда мы добрались до карниза, я растянулся на нем и зажег сигарету. Через десять минут мы продолжили подъем. К полуночи мы без каких-либо проблем достигли вершины.

Примерно десять минут мы шли. А потом увидели его.

Он был блуждающим силуэтом, без сомнения, накачанным наркотиками по самые уши. Впрочем, может, и нет. Никогда нельзя быть уверенным в чем-то на сто процентов.

Я подошел ближе, коснулся его плеча, встал перед ним и сказал:

– Как дела, Корткур?

Он посмотрел на меня из-под тяжелых век. Он весил около трехсот пятидесяти фунтов и был облачен в белые одежды (видимо, идея Грин Грина); у него были голубые глаза, светлая кожа и тихий голос. Отвечая мне, он немного пришепетывал.

– Кажется, у меня есть все данные, – сказал он.

– Хорошо, – ответил я. – Ты знаешь, что я прибыл сюда, чтобы сойтись с этим пейанцем, Грин Грином, в своего рода поединке. Недавно мы с ним объединились против Майка Шендона…

– Дай мне секунду, – попросил он.

А потом сказал:

– Да. Вы проиграете.

– В смысле?

– Шендон убьет вас через три часа десять минут.

– Нет, – сказал я. – Он не сможет.

– Если он этого не сделает, – ответил Корткур, – значит, это вы убьете его. После чего вас убьет мистер Грин, примерно через пять часов двадцать минут от нынешнего момента.

– Почему ты так в этом уверен?

– Это ведь Грин был мироваятелем, сотворившим Коррлин?

– Это был ты? – спросил я Грин Грина.

– Да.

– Значит, он убьет вас.

– Как?

– Скорее всего, тупым предметом, – ответил Корткур. – Если вам удастся этого избежать, то, возможно, у вас получится убить его голыми руками. Вы всегда оказываетесь немного сильнее, чем выглядите, и это обманывает ваших противников. Но не думаю, что теперь это вам поможет.

– Спасибо, – сказал я. – Не позволяй этому испортить твой сон.

– …если у вас обоих не окажется при себе секретного оружия, – добавил он, – а такая возможность существует.

– Где Шендон?

– В шале.

– Я пришел за его головой. Как мне ее добыть?

– Вы – своего рода демонический фактор. У вас есть способность, которую я не могу как следует исчислить.

– Да. Я знаю.

– Не пользуйтесь ей.

– Почему?

– У него она тоже есть.

– Это я тоже знаю.

– Если вы вообще сумеете его убить, вы убьете его без нее.

– Ясно.

– Вы мне не доверяете.

– Я никому не доверяю.

– Помните ли вы тот вечер, когда наняли меня?

– Смутно.

– Это был лучший ужин в моей жизни. Стейки на кости. Очень много.

– Начинаю припоминать.

– В тот вечер вы рассказали мне о Шимбо. Призовете его – и Шендон призовет другого. Слишком много переменных. Это может оказаться фатальным.

– Быть может, Шендон тебя обработал.

– Нет. Я всего лишь просчитываю вероятности.

– Может ли Ярл Всемогущий создать камень, который не сумеет поднять? – спросил его Грин Грин.

– Нет, – ответил Корткур.

– Почему?

– Он не станет этого делать.

– Это не ответ.

– Это ответ. Подумайте. Стали бы вы это делать?

– Я ему не доверяю, – сказал Грин Грин. – Когда я его возвратил, он был нормальным, но мне кажется, что Шендон мог над ним поработать.

– Нет, – возразил Корткур. – Я пытаюсь вам помочь.

– Говоря Сэндоу, что он умрет?

– Но это так.

Грин вскинул руку, и неожиданно в ней оказался мой пистолет, который он, должно быть, телепортировал из кобуры точно так же, как пленки из хранилища. Он выстрелил дважды и вернул пистолет мне.

– Зачем ты это сделал?

– Он лгал тебе, пытался тебя запутать. Пытался лишить тебя уверенности в себе.

– Когда-то он был моим близким соратником. Он обучил себя думать как компьютер. Мне кажется, он пытался быть объективным.

– Заполучи пленку, и ты сможешь его воскресить.

– Пойдем. У меня осталось два часа пятьдесят восемь минут.

Мы ушли оттуда.

– Мне не стоило этого делать? – спросил немного погодя Грин Грин.

– Нет.

– Мне жаль.

– Превосходно. Не убивай больше никого, если я не попрошу, ладно?

– Хорошо… Ты ведь многих убил в своей жизни, Фрэнк?

– Да.

– Почему?

– Умереть должны были либо они, либо я, и я предпочитал, чтобы это были они.

– И?

– Ты не должен был убивать Боджиса.

– Я думал…

– Заткнись. Просто заткнись.

Мы проходили через расщелину в скале. Щупальца тумана змеились мимо, касались нашей одежды. Еще одна скрытая тенью фигура возникла сбоку от нас, когда мы вышли к ведущей вниз тропе.

– …Идешь, чтобы умереть, – сказала она, и я остановился, чтобы на нее взглянуть.

– Леди Карль.

– Уходи, уходи, – приказала она. – Спеши навстречу судьбе. Ты не способен понять, что это для меня значит.

– Когда-то я любил тебя, – сказал я, и это были совершенно неправильные слова.

Она покачала головой.

– Единственным, что ты когда-нибудь любил – кроме себя, – были деньги. Ты их заполучил. Ты убил больше людей, чем я знала за всю жизнь, чтобы сохранить свою империю, Фрэнк. И вот наконец появился человек, способный тебя уничтожить. Я горжусь честью присутствовать при твоей гибели.

Я повернул фонарик и осветил ее. Такие рыжие волосы, такая белая кожа… Лицо в форме сердца и зеленые глаза – точь-в-точь как в моих воспоминаниях. На мгновение я возжелал ее.

– А что, если это я его убью? – спросил я.

– Тогда я, скорее всего, снова на какое-то время стану твоей, – ответила она, – но я надеюсь, что этого не будет. Ты злодей, и я хочу, чтобы ты умер. Я сама найду способ тебя прикончить, если снова достанусь тебе.

– Прекрати, – оборвал ее Грин Грин. – Я вернул тебя из мертвых. Я заманил сюда этого человека, чтобы убить его. Меня сверг землянин, который, к счастью или к несчастью, движим схожими намерениями по отношению к Сэндоу. Но наши с Фрэнком судьбы теперь связаны. Послушай меня. Я воскресил тебя, и я сберегу тебя. Помоги нам победить нашего врага, и я тебя вознагражу.

Она вышла из круга света, и на нас обрушился ее смех.

– Нет, – крикнула она из темноты. – Спасибо, но нет.

– Когда-то я любил тебя, – повторил я.

Воцарилось молчание, а потом она спросила:

– А смог бы ты полюбить меня снова?

– Я не знаю, но ты для меня кое-что значишь… кое-что важное.

– Уходи, – сказала она. – Все долги забыты. Иди к Шендону и умри.

– Пожалуйста, – сказал я. – Когда-то давно, когда я обнимал тебя, это так много для меня значило. Леди Карль, я никогда не переставал дорожить тобой, даже после того, как ты ушла. И это не я погубил Алгольскую десятку, хотя об этом часто говорят.

– Это был ты.

– Мне кажется, я смогу убедить тебя, что это не так.

– Даже не пытайся. Уходи.

– Хорошо, – сказал я. – Но я не перестану.

– Что? Что ты не перестанешь?

– Дорожить тобой, в каком-то смысле, – ответил я.

– Уходи. Пожалуйста, уходи!

И мы ушли.

Все это время мы говорили на ее родном языке – дралминском, – и я даже не заметил, как переключился на него с английского. Забавно.

– Ты любил многих женщин, не так ли, Фрэнк? – спросил Грин Грин.

– Да.

– Ты лгал ей – когда говорил, что заботишься о ней?

– Нет.

Мы шли по тропе, пока я не увидел впереди внизу огни шале. Когда мы направились к нему, возник последний силуэт и приблизился к нам.

– Ник!

– В точку, мистер.

– Это я… Фрэнк!

– Клянусь богом, а ведь похоже на то. Подойди-ка поближе, а?

– Конечно. Вот свет. – Я пролил его на себя, чтобы Ник мог меня разглядеть.

– Господи Иисусе! Это и правда ты! – воскликнул он. – Слушай, этот мужик внизу – полный псих и хочет тебя прихлопнуть.

– Да, я знаю.

– Он хотел, чтобы я ему помог, а я велел ему катиться в анальное отверстие. Он разозлился. Мы подрались. Я разбил ему носяру и свалил оттуда. Но он за мной не пошел. Он крепкий мужик.

– Я знаю.

– Я помогу тебе с ним разобраться.

– Хорошо.

– Но мне не нравится тот парень, что возле тебя ошивается.

Ник, вырвавшийся из прошлого, свирепый… Это было так здорово.

– Почему?

– Это он заварил всю эту кашу. Возвратил меня и остальных. Он хитрый сукин сын. На твоем месте я бы прихлопнул его как можно скорее.

– Мы с ним теперь союзники.

Ник сплюнул.

– Я до тебя доберусь, мистер, – пообещал он Грин Грину. – Когда все это закончится, ты мой. Помнишь те денечки, когда ты меня допрашивал? Это было невесело… Но скоро настанет мой черед.

– Хорошо.

– Вот уж нет! Совсем не хорошо. Ты называл меня «коротышкой», или каким-то пейанским эквивалентом этого слова, овощ тупорылый! Когда подойдет мой черед, я тебя поджарю! Я рад, что снова жив, и, наверное, я тебе этим обязан. Но я тебя грохну, ублюдок! Попомни мои слова, ты это заслужил. Я могу прикончить тебя всем, что окажется под рукой.

– Я в этом сомневаюсь, маленький человечек, – сказал Грин Грин.

– Давайте подождем и увидим, – предложил я.

И Ник присоединился к нам и пошел рядом со мной.

– Он сейчас внизу? – спросил я.

– Да. У тебя найдется бомбочка?

– Найдется.

– Это будет самым удобным выходом. Убедись, что он внутри, и зашвырни ее в окно.

– Он там один?

– Ну… Нет. Но это будет не совсем убийство. Когда ты заполучишь пленки, то сможешь вернуть девчонку.

– Кто она?

– Ее зовут Кэти. Я ее не знаю.

– Она была моей женой.

– О. Ну ладно, тогда эта идея отпадает. Придется ломиться внутрь.

– Возможно, – сказал я. – Если придется, я позабочусь о Шендоне, а ты уведешь Кэти в безопасное место.

– Он ее не тронет.

– Вот как?

– Мы проснулись несколько месяцев назад, Фрэнк. Мы не понимали, где очутились и почему. А этот зеленый говорил, что знает об этом не больше нашего. Так что мы могли и в самом деле оказаться мертвы. Мы узнали о тебе, только когда они с Майком поссорились. Видимо, зеленый однажды расслабился, и Майк поковырялся у него в мозгах. Так вот, между Майком с девчонкой – Кэти, да – искорка, что ли, проскочила. Они вроде как влюблены.

– Грин, почему ты мне об этом не сказал?

– Я не посчитал это важным. Я ошибся?

Я не ответил, потому что не знал. Я быстро раздумывал. Прислонился спиной к валуну и заставил мозг вдавить педаль газа до упора. Я прилетел сюда найти и убить врага. Теперь этот враг стоял рядом со мной, а вместо него я искал другого. Но весть о том, что он сошелся с моей воскресшей женой, которую я собирался спасти… Она все меняла. Теперь я был не так уверен. Если Кэти и впрямь его любила, я не собирался вламываться в шале и убивать Шендона у нее на глазах. Даже если он ее просто использовал, даже если ему было на нее наплевать, я не мог этого сделать… потому что для нее он что-то значил. Похоже, мне оставалось только обратиться к недавней идее Грин Грина – связаться с Шендоном и попробовать от него откупиться. Он обзавелся новым могуществом и красивой девушкой. Добавить к этому кругленькую сумму – и, возможно, получится убедить его отступиться. Хотя меня до сих пор беспокоило, что он пытался расправиться со мной голыми руками.

Я мог попросту развернуться и уйти. Подняться на борт «Модели Т» и меньше чем через день устремиться к Покою. Если ей нужен Шендон, пусть остается с ним. Я мог уладить дела с Грин Грином и вернуться в свою крепость.

– Да, это важно, – ответил я.

– Твои планы изменились? – спросил Грин Грин.

– Да.

– Только из-за девушки?

– Только из-за девушки, – ответил я.

– Ты странный человек, Фрэнк, если, добравшись сюда, отступишь из-за девушки, которая для тебя – лишь древнее воспоминание.

– У меня очень хорошая память.

Мне не нравилась идея позволить врагу моего Имени расхаживать в теле сильного и умного человека, который с удовольствием увидел бы меня мертвым. Такая комбинация могла помешать мне спокойно спать по ночам даже на Покое. С другой стороны, кто станет убивать несущую золотые яйца курицу – или голубя, как в моем случае? Забавное дело – когда живешь достаточно долго, твои друзья, враги, любимые, ненавистники кружат вокруг тебя, как на большом маскараде, и время от времени кто-то из них меняется масками.

– Что будешь делать? – спросил Ник.

– Поговорю с ним. Если смогу, заключу сделку.

– Ты говорил, что он не продаст свое пай’бадра, – напомнил Грин Грин.

– Тогда я был в этом уверен. Но эта ситуация с Кэти вынуждает меня попробовать его выкупить.

– Я не понимаю.

– И не пытайся. Возможно, вам двоим лучше подождать здесь, на случай если он начнет стрелять.

– Что нам делать, если он тебя убьет? – спросил Грин Грин.

– Тогда это будет уже вашей проблемой… Скоро увидимся, Ник.

– Понял тебя, Фрэнк.

Я спустился по тропе, поддерживая ментальный щит, прячась за камнями и переползая между ними. Наконец я улегся на живот футах в ста пятидесяти от шале. Два огромных валуна прикрывали меня, отбрасывая глубокие тени. Я уложил пистолет на предплечье и прицелился в черный ход.

– Майк! – крикнул я. – Это Фрэнк Сэндоу! – и стал ждать.

Прошло где-то полминуты, прежде чем он принял решение и отозвался:

– Да?

– Я хочу поговорить.

– Приступай.

Неожиданно огни внизу погасли.

– То, что я слышал о вас с Кэти, – правда?

Он помедлил и ответил:

– Похоже на то.

– Она сейчас с тобой?

– Возможно. А что?

– Я хочу услышать это из ее уст.

И вот наконец ее голос:

– Боюсь, что это правда, Фрэнк. Мы не знали, где мы, не знали ничего… а я помнила тот пожар… Я не знаю, как…

Я закусил губу.

– Не извиняйся, – сказал я. – Это случилось очень давно. Я выживу.

Майк хохотнул.

– Ты, похоже, в этом уверен.

– Уверен. Я решил пойти легким путем.

– Это каким же?

– Сколько ты хочешь?

– Деньги? Ты боишься меня, Фрэнк?

– Я пришел убить тебя, но не стану этого делать, если Кэти тебя любит. Она говорит, что это так. Что ж, хорошо. Если ты будешь жить, я хочу, чтобы ты оставил меня в покое. Сколько будет стоить, чтобы ты собрал свои пожитки и скрылся?

– Что такое пожитки?

– Забудь. Так сколько?

– Мне не приходило в голову, что ты такое предложишь, поэтому я не подумал заранее. Много. Я хочу гарантированный доход на всю жизнь, и большой. И кое-какие очень крупные покупки на мое имя… надо будет составить список… Ты серьезно? Это не трюк?

– Мы оба телепаты. Предлагаю одновременно опустить щиты. Более того, это мое обязательное условие.

– Кэти просила меня не убивать тебя, – сказал он, – и, должно быть, затаит на меня обиду, если я это сделаю. Ладно. Она для меня важнее. Я заберу твои деньги и жену и исчезну.

– Большое спасибо.

Он рассмеялся.

– Удача наконец-то улыбнулась мне. Как мы это устроим?

– Если согласишься, я выдам тебе основную сумму сразу, а потом велю моим адвокатам организовать траст.

– Соглашусь. Я хочу, чтобы все было законно. Я хочу миллион, плюс сто тысяч в год.

– Много.

– Не для тебя.

– Это просто замечание… Хорошо, я согласен.

Я гадал, как все это воспринимает Кэти. Она не могла так сильно измениться за несколько месяцев, чтобы этот разговор не казался ей слегка тошнотворным.

– Два момента, – добавил я. – Пейанец, Грингрин-тарл… он теперь мой. Нам нужно свести счеты.

– Можешь забирать его. Кому он нужен?.. А второе что?

– Ник – карлик – уходит со мной в целости и сохранности.

– Этот мелкий… – Потом он рассмеялся. – Ладно. Он мне даже немножко нравится… Это все?

– Это все.

Первые лучи солнца щекотали небу брюшко, и вулканы над водой пылали, точно факелы титанов.

– Что теперь?

– Подожди, пока я свяжусь с остальными, – сказал я.

«Грин Грин, он согласен. Я выкупил его пай’бадра. Скажи Нику. Мы отбываем через несколько часов. Мой корабль прилетит за мной сегодня днем».

«Я услышал тебя, Фрэнк. Скоро мы спустимся к тебе».

Теперь оставалось разобраться только с пейанцем. Все оказалось даже слишком просто. Я все еще опасался подвоха. Но это должен был быть чудовищно коварный подвох. Я сомневался, что между Грин Грином и Майком может существовать сговор. В любом случае я узнаю об этом через несколько секунд, когда мы с Шендоном опустим щиты.

Но после всех моих приготовлений разрешить конфликт, как парочка бизнесменов…

Не могу сказать, усмехнулся я или фыркнул. Это было нечто среднее.

А потом я ощутил, что что-то неправильно. Что именно? Что-то; не знаю, что. Это было ощущение из тех, которые, должно быть, существовали еще в пещерные или древесные времена. Черт, да может даже и в океанические. Флопсус сиял сквозь пепел, и дым, и туман, и был он цвета крови.

Ветер стих, и все вокруг словно замерло. Потом все тот же старый, выворачивающий кишки страх вернулся ко мне, и я стал бороться с ним. Огромная рука вот-вот должна была обрушиться с небес и раздавить меня, но я лежал неподвижно. Я покорил Остров мертвых, и вокруг меня пылал Токийский залив. Но теперь я смотрел на склон, ведущий в Долину теней. Я легко нахожу повод для мрачных раздумий, и постепенно все на свете начало напоминать мне о ней. Я поежился и подавил дрожь. Шендон не должен был увидеть страх в моем сердце.

Наконец, не в силах больше ждать, я сказал:

– Шендон, я опускаю щит. Ты должен сделать то же самое.

– Хорошо.

…И наши сознания встретились, задвигались внутри друг друга.

«Ты не лжешь».

«Ты тоже».

«Значит, сделка заключена».

«Да».

И тогда вырвавшееся из подземных глубин планеты и отдавшееся эхом в небесных башнях «Нет!» взорвалось в наших головах громом оркестровых тарелок. Вспышка красного жара прошила мое тело. Потом я медленно поднялся; руки и ноги мои были тверды, как горы. Сквозь красные и зеленые линии я видел все так же ясно, как при свете дня. Я видел, как внизу вышел из шале Майк Шендон и медленно поднял голову, оглядывая вершины. Наконец наши взгляды встретились, и я понял, что слова, произнесенные или записанные в том месте, где я стоял, сжимая в руках молнию, были правдой: «Значит, схватка неизбежна». Пламя. «Быть по сему». Тьма. С тех пор как я улетел с Покоя и до настоящего момента события складывались в узор, превосходивший и разрушавший людские договоренности. Все наши конфликты были второстепенны, их исход не имел значения для тех, кто сейчас управлял нами.

Управлял. Да.

Я всегда считал Шимбо искусственным конструктом, внедренным в меня пейанцами; альтернативной личностью, которой я становился, создавая миры. Не было никакого конфликта воль. Он приходил, лишь когда я его призывал, исполнял то, что требовалось, и уходил.

Он никогда не овладевал мной внезапно, никогда ничего мне не навязывал. Быть может, в глубине души мне хотелось, чтобы он был богом, потому что мне хотелось, чтобы Бог/бог/боги действительно существовал/и; быть может, это желание послужило импульсом, а мои паранормальные способности – спусковым крючком для того, что сейчас происходило. Не знаю. Не знаю… Однажды он явился во вспышке света, такой яркой, что я расплакался, сам не зная, почему. Проклятье, никакой это не ответ. Я просто не знаю.

Итак, мы стояли, глядя друг на друга, два врага, которыми манипулировали два куда более древних врага. Я представлял себе, как поражен Майк этим поворотом событий. Я пытался связаться с ним, но мои способности были полностью заблокированы. И все же мне казалось, что он тоже вспоминает то недавнее странное столкновение.

Потом я увидел, как над моей головой сходятся тучи; я знал, что это значит. Земля под ногами едва заметно содрогнулась; я знал, что это значит.

Одному из нас предстояло умереть, хотя оба мы этого не хотели.

«Шимбо, Шимбо, – мысленно сказал я, – Господин Башни Темного Дерева, неужели этого не избежать?»

…И еще не закончив, я знал, что ответа не будет, даже для меня, – за исключением того, что случилось дальше.

Раздался гром, тихий и протяжный, подобный далекому бою барабанов.

Огни над водой стали ярче.

Мы стояли словно на двух концах адской дуэльной площадки, нас омывали волны света, пронизанные туманом, испещренные пеплом; Флопсус скрыл свой лик, окрасив тучи кровью.

Силе нужно время, чтобы прийти в действие после того, как она накопится до нужного уровня. Я чувствовал, как она течет от ближайшего колодца, проходит сквозь меня и уносится прочь огромными волнами. Я стоял, не способный пошевелиться или закрыть глаза, чтобы не видеть взгляда Шендона. В больном свете, сквозь который я смотрел, он время от времени шел рябью, и я замечал очертания того, кто был известен мне под именем Белион.

Я уменьшался и рос одновременно; и долгие секунды прошли, прежде чем я осознал, что это я, Сэндоу, становлюсь все более и более инертным, пассивным, маленьким. И в то же самое время я чувствовал, как молнии, чьи кроны колыхались высоко в небе надо мной, пускают корни в кончиках моих пальцев, ожидая, когда их развернут, и метнут, и обрушат на землю: я, Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелитель Громов.

Серый конус справа от меня был вспорот, как рука, и его оранжевая кровь лилась в Ахерон, шипя и исходя паром в светящейся воде; его пальцы, длинные и красные, сжимались и разжимались в ночи. Потом я расколол небо своими хаотическими линиями и направил их вниз потопом света; райские пушки прогремели салют, небесные ветра снова пробудились, и начался дождь.

Он стал тенью, ничем, тенью, а потом, когда умер свет, снова встал передо мной – мой враг. Позади него горело шале, и что-то кричало:

– Кэти!

– Фрэнк! Уходи! – крикнул зеленый человек, а карлик потянул меня за рукав, но я оттолкнул обоих и сделал первый шаг к своему врагу.

Чье-то сознание коснулось моего, а потом сознания Белиона – я ощутил сотрясший его рефлекс. Потом зеленый вскрикнул и оттащил карлика в сторону.

Мой враг сделал свой первый шаг, от которого задрожала, местами осыпаясь и проваливаясь, земля.

Ветры врезались в него, когда он начал второй шаг, и он повалился на землю, пошедшую вокруг него разломами. Я тоже упал на втором шаге, потому что земля подо мной разверзлась.

Пока мы лежали, остров задрожал и встряхнул наш каменный выступ, и тот пополз вниз, и остановился, и из трещин в нем повалил дым.

Когда мы поднялись и сделали третий шаг, мы стояли на почти ровной поверхности. Мой четвертый шаг расколол скалы вокруг него; а он своим шагом обрушил на меня камни с вершин. Мой пятый шаг был ветром, а шестой – дождем; его шаги были огнем и землей.

Вулканы озаряли нижнюю часть неба и сражались с моими молниями за верхнюю. Ветры хлестали воду под нами, а мы продолжали приближаться к ней с каждым сотрясением острова. Я слышал ее плеск за ветром, за громом, за взрывами и непрерывным кап-капаньем дождя. За спиной моего врага все еще горело наполовину обвалившееся шале.

С моим двенадцатым шагом поднялись вихри; с его двенадцатым шагом начал колыхаться и трещать весь остров, а испарения сделались гуще и удушливей.

А потом что-то коснулось меня так, как меня не дозволено касаться, и я огляделся в поисках святотатца.

Зеленый человек стоял на обломке скалы, сжимая в руках оружие. Мгновением раньше это оружие висело у меня на поясе, неприемлемое в подобном сведении счетов.

Сначала зеленый направил его на меня. Потом его рука дрогнула и, прежде чем я успел сразить его, метнулась вправо.

Из пистолета вырвалась полоса света, и мой враг упал.

Но его спасло движение острова. Когда он содрогнулся, зеленый человек повалился и выронил оружие. А потом мой враг вновь поднялся, оставив свою правую кисть на земле. Он зажал обрубок левой рукой и шагнул ко мне.

Вокруг нас начали открываться разломы, и тогда я увидел девушку.

Она выбежала из горящего дома и огибала нас справа, направляясь к тропе, по которой я спустился. А потом ненадолго застыла, глядя, как мы медленно приближаемся друг к другу. Теперь, когда перед ней распахнулся разлом, она привлекла мое внимание, и что-то внутри меня закричало, ведь я знал, что не сумею дотянуться и спасти ее.

…А потом оно вырвалось на свободу, и я вздрогнул и бросился к ней, потому что Шимбо исчез.

– Кэти! – успел прокричать я, прежде чем она пошатнулась и упала.

…А взявшийся неизвестно откуда Ник подскочил к краю и ухватил запястье ее вскинутой руки. На мгновение мне показалось, что он ее удержит.

На мгновение…

Дело было не в том, что ему не хватило сил. Они у него имелись в избытке. Дело было в весе и инерции, в балансе.

Я слышал, как он извергает проклятия, пока они падали.

Потом я поднял голову и повернулся к Шендону, и смертельная ярость воспламенила мой хребет. Я потянулся за пистолетом и вспомнил, как будто во сне, что с ним стало.

А затем Шендон сделал очередной шаг, и падающие камни зацепили и придавили меня, и, падая, я ощутил, как ломается подо мной моя правая нога. Кажется, на мгновение я отключился, но боль привела меня в чувство. К этому времени он уже успел сделать еще один шаг, подойдя совсем близко, а мир вокруг меня рушился в ад. Я взглянул на обрубок руки Шендона, на его маниакально-депрессивные глаза, на рот, наконец-то открывшийся, чтобы заговорить или рассмеяться, поднял левую руку, поддержал ее правой и сделал необходимый жест. Я завопил, когда кончик моего пальца вспыхнул, а голова Шендона повалилась с плеч, подпрыгнула, прокатилась мимо меня – глаза ее все еще были открыты и не сводили с меня взгляда – и последовала за моими женой и лучшим другом в разверзшуюся бездну. То, что осталось, рухнуло на землю рядом со мной, и я долго смотрел на него, прежде чем меня поглотила тьма.

VIII

Когда я очнулся, был рассвет, а меня все еще поливало дождем. Правая нога пульсировала примерно в восьми дюймах над коленом, и это было плохо – и в смысле места, и в смысле боли. Однако дождь был просто дождем. Гроза миновала. Земля перестала трястись. Но когда я сумел приподняться, то, потрясенный, на мгновение забыл о боли.

Большая часть острова исчезла, погрузилась в Ахерон, а в том, что осталось, невозможно было узнать мое творение. Я лежал футах в двадцати над водой, на широком каменном карнизе. От шале ничего не осталось, а передо мной распростерся изуродованный труп. Я отвернулся от него и оценил свое затруднительное положение.

А потом, пока факелы ночного кровавого пира все еще коптили и вспыхивали, оскверняя утреннее небо, я медленно вытянул руки и начал один за другим откидывать засыпавшие меня проклятые камни.

* * *

Боль и монотонные действия отупляют разум, позволяют ему блуждать.

Даже если они и были настоящими богами – какая разница? Что мне до того? Я оставался ровно таким же, каким был тысячу с лишним лет назад, когда родился, – увязшим в уделе человеческом, то есть в грязи и боли. Если боги и вправду существовали, мы были интересны им только как пешки в их играх. А пошли они все.

– Тебя это тоже касается, Шимбо, – сказал я. – Никогда больше ко мне не приближайся.

С чего это я должен искать порядок там, где его никогда не существовало? А если он и существовал, это был порядок, в котором для меня не было места. Я вымыл руки в скопившейся неподалеку луже. Вода приятно охладила мой обожженный палец. Она была реальной. Такой же, как земля, воздух и огонь. Вот и все, во что мне нужно было верить. Вернемся к основам. Ни к чему выпендриваться и все усложнять. Основы – это то, что можно пощупать и купить. Если у меня получится достаточно долго опережать Залив, я захвачу этот рынок, и сколько бы Имен мне ни противостояло, они обнаружат, что вся собственность зарегистрирована на мое имя. И пусть они воют и скулят. Большое Древо, Древо познания Добра и Зла будет принадлежать мне. Я откатил последний камень и потянулся. Я был свободен.

Теперь мне оставалось только найти колодец силы и отдыхать до полудня, когда с запада прилетит «Модель Т». Я открыл свой разум и нащупал колодец где-то слева от себя. Ощутив, что ко мне вернулись силы, я сел и обеими руками выпрямил сломанную ногу. Когда боль унялась, я отрезал штанину и увидел, что кожа не прорвана. Я перебинтовал ее настолько хорошо, насколько это было возможно без помощи шины – то есть не очень хорошо, – выше и ниже перелома, медленно, медленно перевернулся на живот, оперся на руки и так же медленно пополз в направлении колодца, оставив то, что было Шендоном, мокнуть под дождем.

Ползти было не так уж и трудно – пока земля оставалась ровной. Но когда мне пришлось затаскивать себя на десятифутовый сорокапятиградусный склон, я так вымотался, что несколько минут после этого не мог даже ругаться. Эта зараза оказалась не только крутой, но и скользкой.

Я оглянулся на Шендона и покачал головой. Он прекрасно знал, что рожден быть вторым. Вся жизнь этого несчастного ублюдка была тому подтверждением. На мгновение мной овладела жалость. Шендон был так близок к удаче. Но он ввязался не в ту игру, не в том месте и не в то время – прямо как мой брат – и я мог только гадать, где теперь его рука и голова.

Я пополз дальше. До колодца силы оставалось всего несколько сотен ярдов, но я выбрал более длинный путь, потому что он выглядел легче. Один раз, остановившись отдохнуть, я как будто услышал негромкий всхлип. Но он стих так быстро, что я не был уверен.

Позже я услышал его снова – он был громче и доносился сзади.

Я остановился и дождался, пока он раздастся снова. А потом двинулся на звук.

Десять минут – и я растянулся у огромного камня. Он лежал у подножья высокой скалы, а вокруг было разбросано множество других обломков. Приглушенные рыдания слышались где-то поблизости. Кажется, они доносились из какой-то пещеры, а мне не хотелось тратить время на поиски. Поэтому я крикнул:

– Эй. Что стряслось?

Тишина.

– Эй?

– Фрэнк?

Это был голос леди Карль.

– Привет, стерва, – сказал я. – Прошлой ночью ты велела мне спешить навстречу судьбе. Как тебе твоя?

– Я заперта в пещере, Фрэнк. Не могу сдвинуть камень.

– Это милейший камень, милейшая. Я смотрю на него с другой стороны.

– Ты можешь меня вытащить?

– Как ты туда попала?

– Я спряталась здесь, когда началась буря. Я пыталась выбраться наружу, но у меня сломаны ногти и кровоточат пальцы… а я никак не могу найти проход мимо этого камня…

– Похоже, никакого прохода и нет.

– Что случилось?

– Все, кроме нас с тобой, погибли, а от острова остался только маленький кусок. Теперь его заливает дождь. У нас вышла та еще схватка.

– Ты можешь меня отсюда вытащить?

– Мне повезет, если я себя-то смогу отсюда вытащить – учитывая мое состояние.

– Ты в другой пещере?

– Нет, я снаружи.

– Тогда откуда ты не можешь себя вытащить?

– С этой чертовой каменюки обратно на Покой.

– Значит, помощь в пути?

– Для меня, – сказал я. – «Модель Т» прибудет днем. Я ее запрограммировал.

– Бортовое оборудование… Ты сможешь взорвать камень или землю под ним?

– Леди Карль, – сказал я, – у меня сломана нога, парализована рука и столько ссадин, царапин, растяжений и сотрясений, что я даже и не пытаюсь их сосчитать. Мне повезет, если я сумею запустить корабль, прежде чем вырублюсь и просплю целую неделю. Прошлой ночью я дал тебе шанс снова стать мне другом. Помнишь, что ты мне ответила?

– Да…

– Так вот, теперь твоя очередь.

Я снова уперся в землю локтями и пополз прочь.

– Фрэнк!

Я не ответил.

– Фрэнк! Постой! Не уходи! Пожалуйста!

– С чего бы? – крикнул я.

– Помнишь, что еще ты сказал мне прошлой ночью?..

– Да, и твой ответ тоже помню. К тому же все это было прошлой ночью, когда я был другим человеком… У тебя был шанс, и ты его упустила. Будь у меня силы, я нацарапал бы на камне твое имя и годы жизни. Прощай, приятно было знать тебя.

– Фрэнк!

Я даже не оглянулся.

«Перемены в твоем характере не устают меня поражать, Фрэнк».

«Значит, ты тоже уцелел, Грин. Должно быть, тоже сидишь в какой-нибудь пещере и ждешь, пока я тебя откопаю».

«Нет. На самом деле я всего в нескольких сотнях футов от тебя, в той стороне, куда ты направляешься. Я рядом с колодцем силы, но он мне уже не поможет. Я позову тебя, когда услышу, что ты рядом».

«Зачем?»

«Время близко. Я уйду в страну мертвых, и там мои силы иссякнут. Прошлой ночью меня серьезно ранило».

«А от меня ты чего хочешь? У меня своих проблем по горло».

«Я хочу последнего обряда. Ты говорил мне, что совершил его для Дра Марлинга, поэтому я знаю, что тебе он знаком. И еще ты говорил, что у тебя есть глиттен».

«Я в это больше не верю. И никогда не верил. Я сделал это для Марлинга только потому…»

«Ты – верховный жрец. Ты носишь имя Шимбо из Башни Темного Дерева, Повелителя Громов. Ты не можешь мне отказать».

«Я отверг это Имя, и я отказываю тебе».

«Однажды ты сказал, что, если я помогу тебе, ты заступишься за меня на Мегапее. Я помог тебе».

«Я знаю, но теперь, когда ты умираешь, уже слишком поздно».

«Так отплати мне иначе».

«Я приду к тебе и окажу ту помощь и поддержку, какую сумею, за исключением последнего обряда. После прошлой ночи я покончил с такими вещами».

«Тогда приди ко мне».

Так я и сделал. К тому времени, как я его нашел, дождь уже почти закончился. Жаль. Он хорошо смывал его телесные жидкости. Грин Грин сидел, привалившись к камню, и белизна костей проглядывала сквозь его плоть в четырех видных мне местах.

– Живучесть пейанцев поразительна, – сказал я. – Это все – результат твоего ночного падения?

Он кивнул, а затем:

«Мне больно говорить, поэтому я вынужден общаться вот так. Я знал, что ты еще жив, и поддерживал в себе жизнь, пока не сумел дотянуться до тебя».

Я кое-как стащил со спины то, что осталось от моего рюкзака. Открыл его.

– Вот, прими. Это болеутоляющее. Оно действует на пять видов. Включая твой.

Грин Грин оттолкнул его.

«Я не хочу сейчас притуплять свое мышление».

– Грин, я не проведу для тебя обряд. Я дам тебе корень глиттена, и ты сможешь совершить его сам, если захочешь. На этом все.

«Даже если в обмен я отдам тебе то, чего ты больше всего хочешь?»

– Что?

«Всех их, в целости и сохранности, без воспоминаний о том, что здесь случилось».

– Пленки!

«Да».

– Где они?

«Услуга за услугу, Дра Сэндоу».

– Отдай их мне.

«Обряд…»

…Новая Кэти, Кэти, никогда не встречавшая Майка Шендона, моя Кэти – и Ник, разбиватель носов.

– С тобой непросто торговаться, пейанец.

«У меня нет выбора… и, пожалуйста, поспеши».

– Хорошо, я сделаю это – в последний раз… Где пленки?

«Я расскажу тебе, когда обряд начнется и уже не сможет быть прерван».

Я усмехнулся.

– Ладно. Я не виню тебя за то, что ты мне не доверяешь.

«Ты прикрывался щитом. Ты наверняка планировал меня обмануть».

– Возможно. Я сам точно не знаю.

Я развернул глиттен, отломил куски нужного размера.

– Мы уйдем отсюда вместе, – начал я, – но вернется лишь один из нас…

* * *

После холодного и серого, а потом черного и теплого промежутка времени, мы вышли в сумеречные земли, безветренные и беззвездные. Здесь была только ярко-зеленая трава, высокие холмы и слабая аврора, облизывавшая серо-сине-черное небо по всей окружности изломанного горизонта. Казалось, будто все звезды упали, после чего их истолкли в порошок и разбросали по вершинам холмов.

Мы двигались легко, почти расслабленно, хоть и целеустремленно, и на телах наших не было и следа ран. Грин шел по левую руку от меня среди холмов навеянного глиттеном сна – или это был не сон? Он казался истинным и осязаемым; это наши изломанные усталые трупы, лежавшие на камнях под дождем, ощущались теперь давним сном, воспоминанием о минувших временах. Мы всегда шли вот так, Грин и я, – по крайней мере, так мне казалось – и нами владело ощущение блаженства и согласия. Почти так же было, когда я посещал это место в прошлый раз. Возможно, я и вправду всегда был здесь.

Мы спели старую пейанскую песню, а потом Грин сказал:

– Я отдаю тебе пай’бадра, которое имел против тебя. Я больше его не имею.

– Это хорошо, Дра тарл.

– А еще я обещал о чем-то тебе рассказать. О пленках, да… Они лежат под опустевшим зеленым телом, которое я имел честь носить.

– Понятно.

– Они бесполезны. Я призвал их с помощью своего разума из тайника, в котором они были спрятаны. Они были повреждены разыгравшимися на этом острове силами; и образцы тканей тоже. Итак, я сдержал свое слово, но плохо. Однако ты не оставил мне выбора. Я не прошел бы этот путь в одиночку.

Я чувствовал, что должен огорчиться, и знал, что пока на это не способен.

– Ты сделал то, что должен был сделать, – услышал я свои слова. – Не тревожься. Быть может, это и к лучшему, что я не смогу их вернуть. Так много времени прошло с тех пор, как они жили. Быть может, они чувствовали бы себя так же, как когда-то чувствовал себя я, – потерянными в незнакомой земле. И, возможно, они не сумели бы принять это, как принял я. Я не знаю. Пусть все останется как есть. Что сделано, то сделано.

– Теперь я должен рассказать тебе о Рут Ларис, – продолжил он. – Она лежит в психиатрической клинике Фэллона в городе Кобачо на Дрисколле, где зарегистрирована под именем Риты Лоуренс. Ее лицо изменено, и сознание тоже. Ты должен забрать ее оттуда и нанять врачей.

– Почему она там оказалась?

– Это было проще, чем везти ее на Иллирию.

– Вся та боль, которую ты причинял, ничего для тебя не значила, так ведь?

– Нет. Быть может, я слишком долго работал с веществом жизни…

– …и плохо к тому же. Я склонен думать, что виной всему сидевший в тебе Белион.

– Я не хотел говорить этого, потому что не хочу оправдываться, но мне тоже так кажется. Поэтому же я пытался убить Шимбо. Именно эта часть меня была твоим врагом, и я тоже хотел уничтожить ее. После того как он перешел от меня к Шендону, я раскаялся во многих своих поступках. Его нужно было изгнать; за этим и пришел Шимбо из Башни Темного Дерева. Нельзя было позволить Белиону создавать новые миры, полные страданий и уродств. Шимбо, сеющий миры в темноте, точно драгоценности, искрящиеся красками жизни, должен был вновь встретиться с ним лицом к лицу. Теперь, когда он победил, таких миров будет больше.

– Нет, – сказал я. – Мы не можем работать друг без друга, а я ушел в отставку.

– Ты разгневан тем, что случилось, и, возможно, это справедливо. Но призвание, подобное твоему, так просто не отвергнуть, Дра. Быть может, по прошествии времени…

Я не ответил ему, потому что вновь погрузился в размышления.

Дорога, которой мы шли, была дорогой смерти. Каким бы приятным оно ни казалось, это было видение, вызванное глиттеном; а ведь в то время, как обычные люди подсаживаются на глиттен ради эйфории и изменения сознания, телепаты используют его для иных целей.

Если его примет отдельный индивидуум, глиттен увеличит его силы.

Если его примут двое, они увидят общий сон. Этот сон неизменно приятен – а у странтрийцев он всегда один и тот же, поскольку эта религия приучает подсознание своих приверженцев воспроизводить его рефлекторно. Это традиция.

…Сон видят двое, а просыпается от него только один.

Поэтому он используется в ритуале смерти, чтобы умирающий не отправлялся в одиночестве в то место, которого я избегал больше тысячи лет.

А еще он используется в дуэлях. Ибо, если другие условия не оговорены и не закреплены ритуалом, возвращается из него сильнейший. Природа наркотика такова, что какие-то спящие части двух разумов противостоят друг другу, хотя бодрствующие этого не ощущают.

Грин Грин был скован ритуалом, поэтому я не боялся, что он выкинет последний трюк, чтобы свершить пейанское возмездие. К тому же, даже если бы это и была дуэль, мне нечего было бояться, учитывая его состояние.

Но пока мы шли, я думал о том, что, скорее всего, приближаю его смерть на несколько часов, прикрываясь приятным, почти мистическим ритуалом.

Телепатическая эвтаназия.

Ментальное убийство.

Я был рад, что могу столь пристойным способом поспособствовать кончине своего разумного собрата, раз уж он этого хочет. Это навело меня на мысли о моем собственном уходе, который, я уверен, приятным не будет.

Некоторые говорили мне, что, как бы тебе ни нравилось жить сейчас, в эту минуту, сколько бы ты ни думал, что хочешь жить вечно, однажды тебе захочется умереть, однажды ты будешь молить о смерти. Говоря это, они думали о боли. Они имели в виду, что хотели бы вот такого красивого ухода, бегства.

Спасибо, но я не собираюсь уходить красиво, безропотно и покорно во тьму. Я, как писал поэт, намереваюсь быть яростным пред ночью всех ночей, драться и выть, не отступая ни на шаг. Болезнь, приведшая к тому, что я протянул так долго, заставила меня вытерпеть изрядные муки – можно даже сказать, агонию, – и, прежде чем меня заморозили, я много об этом думал и решил, что никогда не изберу легкий выход. Я хотел жить, невзирая на боль. Есть книга, написанная человеком, которого я уважаю: «Яства земные» Андре Жида. Лежа на смертном одре, он знал, что ему осталось всего несколько дней, и писал как одержимый. Он закончил ее где-то за три дня, а потом умер. В этой книге он вспоминает все то прекрасное, что видел в окружавших его пермутациях земли, воздуха, огня и воды, все то, что любил, и чувствуется, что он прощался и не хотел уходить, несмотря ни на что. Со мной все точно так же. Поэтому, хоть я и помогал Грину, я не мог сочувствовать его выбору. Я предпочел бы лежать со сломанными костями, ощущать, как падает на меня дождь, и удивляться ему, сожалеть, чуть-чуть негодовать и очень многого хотеть. Быть может, именно это, именно этот голод и позволил мне научиться мироваянию – чтобы я мог творить все это сам, чтобы я мог творить еще больше. Черт.

Мы взошли на холм и остановились на его вершине. Еще не достигнув ее, я знал, что мы увидим, посмотрев вниз.

…Начинавшаяся между двумя массивными форштевнями из серого камня, устеленная травой, у входа такой же яркой, как та, на которой мы стояли, и становящейся все темнее и темнее по мере того, как я устремлял свой взгляд все дальше и дальше, перед нами лежала она. Большая и темная долина. И неожиданно оказалось, что я смотрю во тьму, черную настолько, что она была ничем, абсолютно ничем.

– Я пройду с тобой еще сотню шагов, – сказал я.

– Благодарю тебя, Дра.

И мы спустились по склону, приблизились к долине.

– Что скажут обо мне на Мегапее, узнав, что меня больше нет?

– Я не знаю.

– Скажи им, если тебя спросят, что я был глупцом, раскаявшимся в своей глупости прежде, чем пришел сюда.

– Скажу.

– И еще…

– И об этом тоже, – пообещал я. – Я попрошу, чтобы твои кости перенесли в горы той земли, что была тебе домом.

Он склонил голову.

– На этом все. Ты будешь смотреть мне вслед?

– Да.

– Говорят, что в конце есть свет.

– Говорят, что так.

– Значит, мне пора его найти.

– Удачной прогулки, Дра Грингрин-тарл.

– Ты победил в своих битвах и покинешь это место. Посеешь ли ты миры, которые не смог посеять я?

– Может быть, – и я устремил взгляд в эту черноту, лишенную звезд, комет, метеоров и всего такого прочего.

Но неожиданно в ней что-то возникло.

В пустоте висела Новая Индиана. Казалось, что до нее миллион миль, но все ее черты были различимы, выпуклы, как на камее, и сияли. Она медленно смещалась вправо, пока не скрылась от моих глаз за скалой. Но к тому времени уже показался Коцит. Он пересек долину, и за ним последовали все остальные: Сент-Мартин, Бунинград, Угрюмый, М‑2, Хонки-тонк, Благодать, Вершина, Танжия, Иллирия, Причуда Родена, Покой, Кастор, Поллукс, Централия, Денди и так далее.

По какой-то дурацкой причине мои глаза наполнились слезами при виде этого парада. Все планеты, которые я придумал и изваял, проплывали мимо меня. Я и забыл, как они великолепны.

И тогда я ощутил то чувство, что переполняло меня, когда я создавал каждую из них. Я бросил что-то в бездну. Там, где прежде была тьма, я подвесил свои миры. Они были моим ответом. Когда я наконец уйду этой долиной, они останутся. Что бы ни унес Залив, я создал этому замену, я оставил его ни с чем. Я уже кое-что сделал и знал, как сделать еще больше.

– Там и правда есть свет! – воскликнул Грин, и я понял, что он цеплялся за мою руку, глядя на парад.

Я положил руку ему на плечо, сказал: «Да примет тебя Кирвар Четырехликий, Отец Цветов», – и не расслышал его ответа, когда Грин Грин отстранился от меня, прошел между камней, ступил в Долину и исчез.

Тогда я повернулся лицом к тому, что должно было быть востоком, и начал долгий путь домой.

Возвращение…

Медные гонги и головастики.

Я прилип к неровному потолку. Нет. Я лежал на нем, лицом к пустоте, пытаясь удержать мир на своих плечах. Он был тяжел, а камни упирались и впивались в меня. Подо мной лежал Залив с его презервативами, его плавником, его нитями водорослей, пустыми плоскодонками, бутылками и грязью. Я слышал его далекий плеск, а брызги взлетали так высоко, что попадали мне на лицо. Вот она, жизнь, хлюпающая, вонючая, холодная. Я пережил по-настоящему безумный заплыв в его водах и теперь, глядя на него сверху, ощутил, что снова падаю, падаю обратно на его отмели. Возможно, я слышал крики птиц. Я подошел к самой Долине и теперь возвращался. Если повезет, я опять сумею избежать ледяных пальцев распадающейся руки. Я упал, и мир закружился вокруг меня, становясь таким, каким был, когда я его оставил.

Небо было мрачным, как грифельная доска, и перепачканным сажей. Оно сочилось влагой. Камни впивались мне в спину. Ахерон весь покрылся оспинами и морщинами. В воздухе не осталось ни капли тепла.

Я сел, потряс головой, чтобы прочистить ее, поежился и взглянул на лежавшее рядом со мной зеленое тело. Произнес последние слова, завершая ритуал; мой голос дрожал.

Я перекатил тело Грина в более удобное на вид положение и накрыл его своей кисеей. Подобрал пленки и прилагавшиеся к ним биоцилиндры, которые он прятал под собой. Он не солгал. Они были испорчены. Я положил их в рюкзак. Хотя бы земная разведка будет довольна таким поворотом событий. Затем я подполз к колодцу силы и стал ждать, поддерживая силовой купол, чтобы привлечь «Модель Т», и глядя на небо.

Я видел, как она уходит, уходит прочь; ее аккуратные бедра были укрыты белой тканью и слегка покачивались, ее сандалии шлепали по патио. Мне хотелось побежать за ней, объяснить свою роль в произошедшем. Но я знал, что это не поможет, так зачем терять лицо? Когда взрывается сказка и оседает волшебная пыль, и ты просто стоишь, зная, что последняя строка никогда не будет написана, – почему бы и не исключить любые упражнения в тщетности? В этой сказке были великаны и гномы, жабы и грибы, пещеры, полные драгоценностей, и не один, а целых десять волшебников…

Я почувствовал «Модель Т», еще не увидев, когда она засекла колодец силы.

Десять волшебников, финансовых волшебников, торговых баронов с Алголя…

И все они были ей дядями.

Я думал, что союз продержится, – он ведь был скреплен поцелуем. Я не замышлял предательства, но когда к нему прибегла другая сторона, вынужден был что-то предпринять. И не все случившееся было делом моих рук. В этом участвовал целый синдикат. Я не смог бы их остановить, даже если бы захотел.

Я ощутил, что «Т» летит к цели. Потер ногу над переломом, почувствовал боль и перестал.

От делового союза к сказке, от сказки к вендетте… Было уже слишком поздно вспоминать вторую фазу этого цикла, и я только что победил в последней. Я должен был радоваться.

«Модель Т» показалась, быстро снизилась и висела надо мной, словно планета, пока я управлял ей с помощью колодца.

В свое время я побывал трусом, богом и сукиным сыном – помимо прочего. Так уж получается, когда живешь очень долго. Ты проходишь через фазы. Прямо сейчас я был просто уставшим и измученным, и на уме у меня было только одно.

Я посадил «Т» на ровное место, открыл люк, пополз к нему.

Они уже не имели никакого значения, все те мысли, что приходили мне в голову, когда пылал огонь. Как на это ни посмотри, они не имели значения.

Я добрался до корабля. Я заполз внутрь.

Я повозился с панелью управления и пробудил его к более чуткой жизни.

Нога болела адски.

Мы парили.

Потом я посадил корабль, взял все необходимое и снова выполз наружу.

Прости мне мои прегрешения, детка.

Я осторожно приподнялся, прицелился и обратил в ничто один здоровенный камень.

– Фрэнк? Это ты?

– Нет, папа римский.

Леди Карль выскочила наружу, перепачканная, с безумными глазами.

– Ты вернулся за мной!

– Я никуда и не уходил.

– Ты ранен.

– Я же говорил.

– Ты сказал, что улетаешь, что оставишь меня.

– Пора бы тебе научиться понимать, когда я серьезен.

Тогда она поцеловала меня и помогла мне подняться на здоровую ногу, положив мою руку себе на плечи.

– Немножко похоже на классики, – сказал я, когда мы направились к «Модели Т».

– Что это?

– Старая игра. Может, научу тебя ей, когда снова смогу ходить.

– Куда теперь?

– На Покой, где ты сможешь остаться – и откуда сможешь улететь, если захочешь.

– Я должна была знать, что ты меня не бросишь, но когда ты это сказал… Боги! Какой жуткий день! Что случилось?

– Остров мертвых медленно погружается в Ахерон. Его заливает дождь.

Я взглянул на ее окровавленные руки, на грязь, потом – на всклокоченные волосы.

– Знаешь, не все, что я говорил, было правдой.

– Знаю.

Я огляделся. Однажды, я знал, я все это восстановлю.

– Боги! Какой жуткий день! – повторила она.

– Наверху светит солнце. Думаю, мы отсюда выберемся, если ты мне поможешь.

– Обопрись на меня.

Так я и сделал.

Умереть в Италбаре

Джейни и Дэну Армелам с приятными воспоминаниями о ловле ракообразных, артиллерийских учениях, слякоти, велосипедах, множестве Крокеттов, дорогах, которые в воскресенье никуда и никогда не вели

I

В намеченную несколько месяцев назад ночь Малакар Майлз пересек Седьмую улицу, проскользнув под фонарем, который разбил еще днем.

Все три луны планеты Бланчен скрылись за линией горизонта, а на затянутом тучами небе тускло светилась горстка едва различимых звезд.

Внимательно оглядевшись и сделав вдох из ингалятора, Малакар двинулся вперед. На нем было черное одеяние с продольными прорезными карманами, которое плотно запахивалось спереди. Переходя улицу, он проверил, не помешает ли ему что-нибудь добраться до пакетов, спрятанных в боковых карманах. Еще три дня назад Малакар перекрасил все свое тело в черный цвет и теперь, оказавшись в тени, стал практически невидимым.

На противоположной стороне улицы на крыше одного из зданий устроился Шинд – неподвижный меховой шар диаметром в два фута, который немигающим взглядом уставился в темноту.

Прежде чем подойти к Входу для Служащих номер четыре, Малакар засек положение трех ключевых точек на дюррилидовой стене и дезактивировал систему сигнализации, не нарушив при этом целостности соответствующих цепей. Над дверью Входа номер четыре ему пришлось хорошенько потрудиться; впрочем, уже через пятнадцать минут он вошел внутрь здания. Здесь было совсем темно.

Надев очки, Малакар зажег специальный фонарик и двинулся вперед, осторожно лавируя между рядами одинаковых машин. Он потратил немало времени, чтобы научиться быстро собирать и разбирать соответствующие секции таких машин.

– Охранник-человек проходит перед фронтоном здания.

– Спасибо, Шинд.

Через некоторое время:

– Повернул за угол и вышел на улицу, которую вы только что пересекли.

– Дай мне знать, когда он начнет делать что-нибудь необычное.

– Просто идет вперед и освещает фонариком темные места.

– Скажи мне, если он остановится там, где побывал я.

– Он прошел мимо первого такого места.

– Хорошо.

– Теперь миновал второе.

– Отлично.

Малакар вскрыл кожух одной из машин и вынул деталь размером с пару сжатых кулаков.

– Охранник остановился у входа. Проверяет дверь.

Малакар начал быстро устанавливать на место вынутой детали ту, что принес с собой, прерывая работу только затем, чтобы сделать несколько вдохов из ингалятора.

– Уходит.

– Хорошо.

Поставив деталь на место, Малакар закрепил кожух.

– Скажи мне, когда он скроется из виду.

– Скажу.

Малакар вернулся ко Входу для Служащих номер четыре.

– Ушел.

После этого Малакар Майлз покинул здание, предварительно остановившись в трех ключевых местах, чтобы уничтожить все следы своего пребывания.

Через три квартала он задержался на перекрестке и внимательно огляделся по сторонам. Неожиданно красная вспышка осветила небо, отметив прибытие на планету очередного транспортного корабля. Дальше идти нельзя.

Бланчен был необычным миром. Пока Малакар находился внутри квадрата двенадцать на двенадцать, а охранная сигнализация на одном из зданий без окон, сделанных из дюррилидия, молчала, он мог не опасаться, что его обнаружат. Однако каждое строение охранялось еще и людьми, в распоряжении которых имелись роботы, контролировавшие все прилегающие территории. Именно поэтому Малакар и держался в тени. Он старательно избегал осветительных шаров, развешанных возле каждого здания, – их тусклое сияние служило ориентиром для охранников и низко летящих самолетов.

Не увидев с перекрестка ничего подозрительного, Малакар вернулся внутрь квартала и принялся осматривать подходы к месту встречи.

– Один квартал направо и два вперед. Механическая машина. Свернула за угол. Идите направо.

– Благодарю.

Малакар повернул направо, стараясь запомнить все повороты, которые делал.

– Машина уже далеко.

– Хорошо.

Он отошел подальше от охранника, вернулся назад на один квартал, свернул направо и прошел еще три квартала. Услышав шум двигателей флайера, замер на месте.

– Где он?

– Оставайтесь на месте. Они вас не заметят.

– Что это такое?

– Маленький гидросамолет. Прилетел с севера, довольно быстро, сейчас снижает скорость. Завис над улицей, с которой вы недавно проникли в здание.

– О господи!

Самолет начал спускаться.

Малакар взглянул на свое левое запястье, где у него был хронометр, и с трудом сдержал стон. Потом проверил оружие, которое в избытке захватил с собой.

Они приземлились.

Малакар ждал.

Прошло некоторое время.

– Из самолета вышли двое мужчин. Похоже, больше там никого нет. Охранник встречает их.

– Откуда он взялся? Не из здания?

– Нет. С соседней улицы. Как будто их ждал. Они разговаривают. Охранник пожимает плечами.

Малакар почувствовал, что у него отчаянно забилось сердце, и постарался взять дыхание под контроль, чтобы в легкие не проник воздух Бланчена. Еще два транспортных корабля прочертили небо, один вслед за другим – они летели на юго-восток и на запад.

– Мужчины вернулись в свой самолет.

– Что делает охранник?

– Стоит и смотрит.

Малакар насчитал двадцать три удара сердца.

– Самолет очень медленно поднимается вверх. Сейчас он летит вдоль фронтона здания.

Хотя ночь была довольно прохладной, на высоком темном лбу Малакара выступил пот. Он стер его указательным пальцем.

– Самолет завис на месте. Что-то делают. Не могу определить. Слишком темно… Понятно! Зажегся свет. Они заменили осветительный шар, который вы повредили. Теперь снова поднимаются в воздух. Охранник машет им рукой.

Большое тело Малакара сотрясалось от неожиданного приступа смеха.

Но уже через несколько минут он успокоился и начал медленно пробираться к месту встречи – выбирая его, Малакар потратил немало времени, поскольку Бланчен был совсем необычным миром.

В дополнение к охранникам и сложной системе сигнализации здесь была организована еще и хитроумная сеть воздушного наблюдения. Вечером предыдущего дня, подлетая к планете, корабль Малакара успешно ее блокировал. И, судя по всему, сумел справиться с этой задачей на обратном пути. Малакар посмотрел на свой хронометр и еще раз вдохнул из ингалятора препарат, очищающий легкие. Он не стал заранее подготавливать свой организм к атмосфере Бланчена так, как это делали охранники, рабочие и техники, которые там жили.

Меньше сорока минут…

На Бланчене нет ни океанов, ни озер, ни рек, ни даже маленьких ручейков. Здесь не осталось никаких следов разумной жизни – только атмосфера, которая указывала на то, что на планете когда-то кто-то жил. Одно время обсуждалась идея создания на Бланчене нормальной среды обитания. Эту идею не приняли по двум причинам: во‑первых, переоборудование планеты стоило колоссальных денег, а во‑вторых, было внесено альтернативное предложение. Объединившиеся между собой производители и торговцы заявили, что сухой климат и отсутствие воды являются идеальными условиями для превращения планеты в гигантский склад. Они предложили первооткрывателям полноправное партнерство, взяв на себя все необходимые расходы. Их предложения устроили всех, были приняты и довольно быстро реализованы.

Теперь Бланчен походил на дюррилидовый ананас с миллионами глаз. Тысячи межпланетных грузовых кораблей постоянно кружили возле него, а между ними и посадочными доками без конца сновали небольшие транспортные суда. На трех лунах Бланчена размещались центры контроля за движением и базы отдыха. Наземные отряды, подчинявшиеся единому командному посту, беспрерывно перемещались от доков к складам и обратно, разгружая или загружая корабли товарами. В зависимости от воли производителей и потребностей других миров данный док, район или целый комплекс могли работать с максимальной нагрузкой, использоваться только иногда или вообще крайне редко. Наземные команды формировались в зависимости от количества поступающих грузов. Платили им хорошо, а жили они по законам военных отрядов в мирное время. Однако в отличие от склада, служащего тому миру, на котором он находится, пространство равноценно деньгам, а длительное хранение означает убытки – транспортировка товара на межзвездные расстояния стоит невероятно дорого.

Соответственно, товары, не пользующиеся спросом, могут пролежать на складе годы или даже целые столетия. В здание, где побывал Малакар, никто не входил почти два земных месяца. Зная об этом, он не ожидал особых проблем, если только приближающаяся сделка, о которой ему сообщали, не была заключена раньше, чем предполагалось.

Учитывая, что центры контроля за движением работали с перегрузкой, а его личный маленький корабль «Персей» имел надежную систему, защищавшую его от нежелательных встреч, Малакар считал, что совсем не рискует, решив покинуть ДИНАБ и вторгнуться на территорию Объединенной Лиги, во владения которой входил Бланчен. Если его поймают и убьют, значит, он ошибся. Если же просто возьмут в плен и примут капитуляцию Малакара Майлза, им не останется ничего иного, как отослать его домой. Правда, сначала они, вероятно, прибегнут к допросу под воздействием наркотиков, узнают, что он сделал, и все исправят.

Однако если его не обнаружат на территории планеты, через некоторое время…

Малакар негромко рассмеялся.

…Птица ударит еще раз, разорвав надвое очередного маленького червяка.

Хронометр показывал, что ему осталось ждать еще минут пятнадцать или двадцать.

– Шинд, ты где?

– Над вами, несу дозор.

– На этот раз, Шинд, нам, похоже, сопутствует удача.

Три транспортных корабля промчались на восток прямо у них над головами. Малакар следил за ними, пока самолеты не скрылись из виду.

– Вы устали, командор.

Давно забытое формальное обращение в соответствии со званием Малакара Майлза.

– Нервное истощение. Теперь дело сделано, лейтенант. А как ты?

– Я тоже немного устал. Однако больше всего, конечно, я беспокоюсь о своем брате…

– Он в безопасности.

– Знаю. Но уже, наверное, забыл наши уверения. Сначала он подумает, что мы его бросили, а потом ему станет страшно.

– Ему ничего не грозит, скоро мы снова будем все вместе.

Ответа не последовало, и Малакар сделал новый вдох из ингалятора.

Он немного задремал (интересно, как долго это продолжалось?), как вдруг услышал Шинда:

– Вот она! Сейчас! Идет!

Улыбнувшись, Малакар потянулся и посмотрел наверх: пройдет несколько секунд, прежде чем он сможет увидеть то, что уже успели засечь глаза Шинда.

Корабль, словно огромный паук, свалился откуда-то сверху и застыл в воздухе, напоминая выцветшую фестивальную гирлянду. Пока в него забирался Шинд, корабль висел прямо над головой Малакара. После этого он опустился еще ниже и сбросил специальную планку. Малакар ухватился за нее, и в следующий миг его затащило внутрь «Персея», мимо изображения Медузы с улыбкой Моны Лизы на лице – Малакар нарисовал ее сам. Он мечтал о могучем змее, однако приходилось довольствоваться червяками.

Он плюнул в открытый люк перед тем, как тот закрылся, и попал в стену здания, находившегося прямо под ними.

Хейдель фон Хаймек по пути в Италбар наблюдал за тем, как умирали его спутники. Их было девять – все добровольцы, они сами вызвались сопровождать его через джунгли Клича в горы, где расположился Италбар. Там в нем нуждались.

Город Италбар находился в тысяче миль от космического порта, и Хейдель взял флайер, чтобы до него добраться. После вынужденной посадки Хейдель рассказал свою историю жителям деревушки с берегов реки Барт, в которую забрел, продвигаясь на запад. Теперь из тех девяти человек, что, несмотря на его протесты, покинули деревню вместе с ним, осталось лишь пятеро. Один из них все время потел, а остальные периодически кашляли.

Хейдель провел рукой по своей песочного цвета бороде и устремился вперед, без устали сражаясь с густой травой, которой заросло то, что его проводники почему-то называли тропой. Черные тяжелые сапоги оказались надежными союзниками в этой борьбе. Было жарко, рубашка противно прилипала к спине. Хейдель предупредил жителей деревни об опасности, грозящей тем, кто находится рядом с ним. Он им все сказал.

Они же, в свою очередь, слышали про него и про то, что его называли святым. Им было известно: он направляется в Италбар ради спасения ребенка.

– В последней части вы правы, – сказал Хейдель, – но, помогая мне, вы вряд ли получите дополнительные очки на небесах.

Они рассмеялись. Нет, он не сможет обойтись без проводников, которые защитят его от диких зверей и выведут на тропу.

– Ну это же просто смешно! Покажите мне нужное направление, и я сам доберусь до Италбара, – продолжал возражать Хейдель. – Моим спутникам будет грозить куда более серьезная опасность, чем мне, если я отправлюсь в путь один.

Они снова рассмеялись и сказали, что не покажут ему дороги, если он не позволит почетному эскорту сопровождать его в пути.

– Тем, кто долго находится в моем обществе, грозит смерть! – не сдавался Хейдель.

Однако жители деревни были непреклонны.

Хейделю оставалось только вздыхать.

– Ладно. В таком случае дайте мне возможность провести в одиночестве один день. Конечно, я потеряю время, но оно не будет потрачено зря. Я должен попытаться оградить вас от опасности, раз уж вы считаете, что мне без вас не обойтись.

Так они и сделали. Его будущие спутники ликовали: им предстояло замечательное приключение. Хейдель фон Хаймек, зеленоглазый святой со звезд, очевидно, намеревается просить богов о том, чтобы они обеспечили безопасность и успех их путешествия.

В двух или трех днях пути, так сказали ему жители деревни. Поэтому он попытался ускорить катарсис, чтобы побыстрее отправиться в Италбар. Там умирал ребенок, и Хейдель измерял время минутами его дыхания.

Голубая Госпожа велела ему подождать, но он не мог подумать ни о чем другом, кроме этого дыхания и сокращений большого сердца, которое когда-то было совсем крошечным. Он собрался в дорогу через пятнадцать часов, и это было ошибкой.

Из-за усталости и страшной жары в джунглях Хейдель не обратил внимания на лихорадочное состояние двух своих спутников. Они умерли вечером второго дня. Он не определил, от какой именно болезни. Но только потому, что не очень старался. Когда человек был уже мертв, причина смерти представляла для Хейделя чисто академический интерес. Кроме того, он так спешил, что не позволил остальным устроить даже короткую погребальную церемонию и похоронить своих товарищей по всем правилам. Его охватило лихорадочное ощущение уходящего впустую времени, когда на следующее утро не проснулись двое из оставшихся семи проводников и ему снова пришлось стать свидетелем похоронного ритуала. Отчаянно ругаясь на чужих для этих людей языках, он помог подготовить могилы.

Безликие и жизнерадостные – такими Хейдель с самого начала представлял себе жителей деревни, отправившихся с ним в Италбар, – больше не смеялись, и теперь у них появились лица. При каждом подозрительном шорохе широко раскрытые рубиновые глаза начинали испуганно шарить среди кустов. Все шесть пальцев на руках непрестанно дрожали, извивались и щелкали. Теперь, когда уже ничего нельзя было изменить, они поняли, почему Хейдель не хотел брать их с собой.

Ему сказали: два или три дня в пути… Шел третий, а гор все еще не было видно.

– Глей, где горы? – спросил Хейдель того из своих спутников, что кашлял сильнее остальных. – Где Италбар?

Глей пожал плечами и показал вперед.

Громадный желтый шар солнца висел прямо над тропой, по которой они шли. Его свет легко проникал сквозь зазубренные пятиконечные листья, но там, куда лучи не попадали, было сыро и росли странные грибы. Маленькие животные или большие насекомые – тут у Хейделя не было никакой уверенности – выскакивали прямо из-под ног путников и бросались в чащу, шуршали там листьями кустарника, перепрыгивали с ветки на ветку и резвились в той части джунглей, откуда люди только что ушли. Хейделя предупреждали об опасности встречи с крупными зверями, но они так ни разу и не появились у него на пути, до его слуха лишь время от времени доносились какие-то странные звуки: свист, лай и шипение; несколько раз совсем близко от тропы раздавались шум и треск – какое-то огромное существо пробиралось через лес.

Хейдель размышлял над тем, в какую парадоксальную ситуацию попал. Спасение одной жизни стоило уже четырех.

– Вы были правы, Госпожа, – прошептал он, вспомнив о своем сне.

Прошло еще около часа, и приступ сильного кашля заставил Глея опуститься на землю, а его оливковая кожа приобрела землистый оттенок. Подойдя к нему, Хейдель сразу понял, что явилось причиной кашля. Если бы у него было несколько дней на подготовку, ему, возможно, удалось бы спасти этого человека. Он потерпел поражение с остальными из-за того, что катарсис еще не был полностью завершен. Он еще не достиг необходимого равновесия. Бросив на первого из упавших всего один взгляд, Хейдель уже знал, что всем девяти его спутникам суждено очень скоро умереть. Он помог Глею устроиться поудобнее – прислонил его спиной к стволу дерева, пристроив рюкзак в качестве подушки. Дав несчастному воды, Хейдель посмотрел на свой хронометр. От десяти минут до полутора часов, прикинул он.

Потом вздохнул и закурил сигару, у которой был отвратительный вкус. Влажность уже давным-давно сделала свое дело – а грибы Клича, очевидно, не имели ничего против никотина. Запах сигары навевал мысли о горящей сере.

Глей посмотрел на Хейделя. Похоже, пришла пора горьких обвинений.

– Благодарю вас, Хейдель, – неожиданно проговорил Глей, – за то, что вы позволили нам сопровождать вас.

И улыбнулся.

Хейдель вытер ему лоб… Глей умер через полчаса.

Когда его хоронили, Хейдель больше не бубнил себе под нос, он лишь наблюдал за оставшейся четверкой. Выражение их лиц не изменилось. Они отправились с ним в путь, словно на развлекательную прогулку. А потом ситуация изменилась, и они покорно приняли эту перемену. Дело тут было вовсе не в смирении. На темнокожих лицах было написано счастье. Хейдель не сомневался: его спутники прекрасно понимают, что их ждет. Им известно, что они умрут еще до Италбара.

Как любой нормальный человек, Хейдель с уважением относился к благородному самопожертвованию, но бессмысленная гибель… без всякой причины… Умереть напрасно… Он знал – и они знали, Хейдель был в этом уверен, – что он вполне мог дойти до Италбара и в одиночку. Все это время они просто шли рядом с ним. Им не пришлось отбиваться от опасных животных; тропинка уверенно вела их вперед. Насколько было бы приятнее и проще оставаться геологом, как в тот день…

Двое его спутников умерли после ужина, к которому практически не притронулись. К счастью, им почти не пришлось мучиться – они заболели неизвестной до этих пор на Кличе лихорадкой, которая вызывает остановку сердца и искажает лицо умирающего так, словно он улыбается.

Глаза обоих мужчин остались открытыми после смерти. Хейдель сам закрыл их.

Живые снова принялись копать могилы. Заметив, что могил четыре, Хейдель промолчал. Помог и стал ждать. Это не заняло много времени.

Когда все было кончено, Хейдель надел рюкзак и снова пустился в путь. Он не оглядывался назад, но перед глазами у него стояли четыре могильных холмика в лесу. Ему в голову пришла очевидная и мрачная аналогия. Собственная жизнь представилась Хейделю тропой. Могилы символизировали сотни – нет, возможно, тысячи – мертвецов, оставшихся вдоль этой тропы. Люди умирали от одного его прикосновения. Дыхание Хейделя уничтожало города. Иногда там, где падала его тень, не оставалось ничего живого.

И все же он был в силах исправить зло, которое нес людям. Ведь даже сейчас он карабкался вверх по холмам именно с этой целью. Многие слышали о нем, хотя имя, которое называли люди, состояло только из одной буквы – Х.

Хейделю показалось, что день посветлел, несмотря на то, что он знал: близится вечер. Пытаясь понять, в чем тут причина, он заметил, что деревья стали меньше, а просветы между листьями увеличились. Теперь его дорога была залита солнцем, кое-где даже появились цветы – красные и багряные в золотом и бледно-желтом ореоле, они свисали с тонких лиан, которые раскачивал легкий ветерок. Тропинка начала подниматься в горы, но трава, раньше доходившая ему до щиколоток, теперь была не такой высокой, а мелкие животные почти исчезли.

Примерно через полчаса видимость существенно улучшилась. Впереди лежала широкая тропа. Когда Хейдель прошел около ста метров, впервые за все время путешествия листва раздалась в стороны, и его глазам предстал огромный бледно-зеленый бассейн неба. Уже через десять минут Хейдель шел по открытой местности – обернувшись, он увидел волнующееся зеленое море листвы, оставшееся позади. В четверти мили высилась вершина холма, на который, как Хейдель только сейчас сообразил, он и поднимался. Над холмом повисли маленькие нефритовые облака. Избегая крутых подъемов, Хейдель постепенно приближался к вершине.

Добравшись до нее, он разглядел последний участок своего долгого пути. Нужно было спуститься на несколько десятков метров, а потом ему предстояла примерно часовая прогулка по долине, в конце которой ждало трудное восхождение на довольно высокий холм. Он отдохнул, немного поел, запил свою скромную трапезу водой и снова пустился в дорогу.

Переход по равнине прошел довольно спокойно, однако ему пришлось вырезать себе посох, прежде чем он начал подниматься в горы.

Пока Хейдель шел по склону, похолодало, солнце стало быстро опускаться к горизонту. Пройдя половину пути, он стал задыхаться, а мышцы у него начали болеть от накопившейся за последние дни усталости. Теперь он мог оглянуться назад, на пройденный путь – верхушки деревьев напоминали огромную равнину под темнеющим небом, в котором кружили несколько птиц.

По мере приближения к вершине Хейдель останавливался гораздо чаще, чтобы передохнуть, и через некоторое время заметил первую вечернюю звезду.

Он заставил себя идти вперед до тех пор, пока не оказался на широкой площадке наверху длинной серой скалистой гряды; к этому времени уже спустилась ночь. На Кличе не было лун, но великолепные звезды сверкали в ночи, словно факелы, а за ними бесчисленные мелкие звездочки вскипали и пенились до самого горизонта. Ночное небо было синим и светлым.

Хейдель прошел оставшееся расстояние, следя глазами за тропинкой – повсюду свет, свет, свет и много темных пятен, которые могли быть только домами, высокими зданиями или просто машинами. Еще два часа, прикинул Хейдель, и он пройдет по этим улицам, мимо жителей мирного Италбара, остановится в какой-нибудь симпатичной гостинице, чтобы поесть, немного выпить и с кем-нибудь поговорить.

Потом, вспомнив о тропе, по которой он пришел сюда, Хейдель фон Хаймек отвел от города взгляд – он знал, что пока еще не может войти в город. Однако видение Италбара, представшего перед ним в безудержном сиянии звезд, останется с ним до последних дней его жизни.

Отойдя в сторону от тропы, Хейдель нашел ровное место, где можно было удобно разложить спальный мешок. Заставил себя как следует поесть и выпить побольше воды, чтобы подготовиться к тому, что впереди.

Причесал волосы и бороду, облегчился, разделся, закопал снятую одежду и забрался в спальный мешок. Растянулся во всю свою почти шестифутовую длину, сложил руки вдоль тела, сжал зубы, последний раз взглянул на звезды и закрыл глаза.

Через некоторое время его лицо разгладилось и крепко сцепленные зубы слегка разжались. Голова склонилась к левому плечу. Дыхание замедлилось, стало более глубоким, а потом словно совсем остановилось; только значительное время спустя Хейдель снова начал дышать – очень, очень медленно.

Когда голова Хейделя была повернута направо, могло показаться, что его лицо покрыто лаком или на нем лежит идеально подогнанная стеклянная маска. Потом выступил пот, капельки которого засверкали в бороде, будто драгоценные камни. Лицо потемнело, стало красным, затем пурпурным, рот открылся, из него высунулся язык, а прерывистое дыхание начало с хрипом вырываться из груди; по подбородку потекла струйка слюны.

Тело Хейделя дернулось, он сжался в комок и мелко задрожал. Дважды он открывал невидящие глаза, а потом они очень медленно закрывались снова. Изо рта пошла пена, Хейдель застонал. На усах засыхала кровь, вытекавшая из носа. Периодически он что-то бормотал. Затем его тело надолго застыло в неподвижности, окончательно расслабилось, и до следующего приступа он лежал совершенно неподвижно.

Его ноги утонули в голубоватом тумане, который клубился вокруг, словно он шел сквозь почти невесомый снег – до сих пор он никогда такого не видел. Извивы тумана причудливо переплетались, перетекая друг в друга и создавая новые замысловатые узоры. Было ни тепло, ни холодно. У него над головой не горело ни одной звезды; в этом странном месте, где всегда царил сумрак, на небе висела неподвижная бледно-голубая луна. Слева от него тянулись заросли индиговых роз, а справа в самое поднебесье уходили синие стволы деревьев.

Обойдя скалы, он оказался на пологой лестнице, конец которой терялся где-то в облаках. У подножия лестница была очень узкой, но постепенно становилась все шире, и вскоре он уже не мог разглядеть, что находится сбоку от нее. Он медленно пошел вперед, осторожно пробираясь сквозь голубую пустоту.

И вышел в сад.

Где увидел кустарники самых разнообразных оттенков голубого цвета, а ползучие растения были похожи на затейливое покрывало, наброшенное на стены и каменные скамейки, расставленные тут и там.

Тонкий полог серовато-голубой дымки окутывал сад. Где-то пели птицы.

Время от времени ему встречались большие валуны, сверкавшие в лунном свете, точно отполированный кварц. Над ними в изысканном танце трепетали маленькие разноцветные радуги, казалось, их сияние притягивает больших синих бабочек. Они подлетали к валунам, делали сложные пируэты, присаживались на одно короткое мгновение и снова поднимались в воздух.

Далеко впереди он увидел едва различимые очертания исполинской человеческой фигуры – если бы сейчас он был в состоянии критически оценивать происходящее, то вряд ли поверил бы в реальность ее существования.

Женщина скрывалась в голубой дымке, а ее иссиня-черные волосы касались неба у самого горизонта; он не видел ее глаз, лишь чувствовал, что необыкновенная женщина смотрит на него со всех сторон; откуда-то ему было совершенно точно известно, что она является душой этого мира. И тут на него снизошло ощущение бесконечной силы и могущества.

Когда он приблизился к тому месту, где будто бы только что стояла эта непостижимая женщина, она уже исчезла. Хотя он по-прежнему чувствовал ее присутствие.

Вдруг среди синего кустарника он заметил домик из голубого камня.

Когда он подошел поближе, свет стал меркнуть, и он в который раз с горечью подумал, что снова увидит только след улыбки, взмах ресниц, мочку уха, локон, сияние голубых лунных лучей на руке или плече. Еще ни разу ему не удалось заглянуть загадочной женщине в лицо, охватить взглядом ее всю с головы до ног. Впрочем, он подозревал, что ему это не дано.

– Хейдель фон Хаймек, – услышал он. Эти слова женщина произнесла шепотом, который показался ему гораздо более понятным, чем обычная речь.

– Госпожа…

– Ты не послушался меня. И слишком рано отправился в путь.

– Я знаю. Знаю… Но когда я не сплю, вы кажетесь такой нереальной, а сейчас все остальное представляется мне сном.

Он услышал, как женщина тихо рассмеялась.

– Ты имеешь все самое лучшее, что могут дать два мира, – сказала она. – Редкий человек обладает таким даром. Пока ты находишься здесь, со мной, в этом уютном доме, твое тело корчится в муках от ужасных болезней. Проснувшись, ты почувствуешь себя здоровым и отдохнувшим.

– На время, – произнес он, сев на каменную скамейку и прислонившись спиной к холодной стене.

– …А когда это время пройдет, ты в любой момент сможешь вернуться сюда… (интересно, это игра лунного света или ему было позволено увидеть темные, темные глаза таинственной незнакомки?)… чтобы снова излечиться.

– Да. А что происходит здесь, когда я нахожусь там?

Кончики пальцев легко коснулись его щеки, и он испытал изысканное наслаждение.

– А ты счастливее, когда находишься здесь? – спросила она.

– Да, Мира-о-ариам. – Он повернул голову и поцеловал ее пальцы. – Но когда я прихожу сюда, там остаются не только мои болезни, но и многое другое. А тут я… я все забываю.

– Так и должно быть, Дра фон Хаймек… Ты останешься со мной до тех пор, пока не отдохнешь как следует, потому что все жидкости в твоем теле должны находиться в полном равновесии, иначе ты не сможешь справиться с задачей, которую тебе предстоит решить по возвращении в свой мир. Ты вправе покинуть мои владения в любое время – тебе ведь это известно. Однако я советую тебе немного подождать.

– На этот раз я воспользуюсь вашим советом, Госпожа… Расскажите мне.

– Что рассказать, сын мой?

– Я… я пытаюсь вспомнить. Я…

– Тебе не следует напрягаться. Это ничего не даст…

– Дейба! Вот один из вопросов, на которые я не могу найти ответа! Расскажите мне про Дейбу.

– Тут не о чем рассказывать, Дра. Это маленький мир в далеком уголке Галактики. В нем нет ничего особенного.

– Нет, есть! Я уверен. Храм?.. Да. На плоскогорье. Разрушенный город?

– Во Вселенной множество подобных мест.

– Но это особенное. Ведь так?

– Да, в некотором странном, печальном смысле так оно и есть, потомок Земли. Только один человек из всей твоей расы сумел понять то, что там находится.

– И что же это такое?

– Нет, – сказала она и коснулась его лба.

Он уловил музыку, тихую и печальную, женщина запела – для него. Он не слышал, а если и слышал, то не сумел разобрать слов, которые она произносила; его окутал голубой туман, он ощутил тонкие, незнакомые ароматы, подул легкий ветерок… его душа ликовала; а когда он снова открыл глаза, то уже не помнил своих вопросов.

Доктор Лармон Пелс вышел на орбиту планеты Лавон и передал свои сообщения в Медицинский Центр, Центр Эмиграции и Натурализации и Главное Бюро Статистики. Потом сложил руки на груди и стал ждать.

По правде говоря, ничего другого ему не оставалось. Он не ел, не пил, не курил, не спал, не испражнялся, не чувствовал боли и не интересовался никакими другими проблемами человеческой плоти. Более того, его сердце не билось. Множество очень сложных химических реактивов – вот и все, что стояло между ним и разложением. В движение доктора Пелса приводило несколько вещей.

Одной из них была крошечная батарейка, имплантированная в его тело. Она позволяла ему двигаться, не затрачивая собственной энергии (впрочем, он никогда не высаживался на планеты, потому что там его способности передвигаться разом пришел бы конец и доктор Пелс моментально превратился бы в живую статую). Кроме того, эта же система питала его мозг, стимулируя на нейронном уровне процессы, которые способствовали непрерывному мышлению.

Таким образом доктор Пелс был вынужден постоянно находиться в космосе, вечный скиталец, навсегда высланный из мира живых и обреченный к тому же на бесконечные размышления; человек ищущий и человек ждущий – по обычным стандартам, ходячий мертвец.

Другая причина была не столь материальной, как система физического поддержания жизни. Тело доктора заморозили за несколько секунд до клинической смерти. Его Распоряжение о Движимом и Недвижимом Имуществе было прочитано через некоторое время. Так как замороженный человек «не может в полной мере насладиться статусом мертвеца» (Хермс против Хермса, 18777, гражданский номер 187–3424), он в состоянии «распоряжаться собственным имуществом посредством ранее высказанных желаний, так же точно, как человек, который спит» (Нейс против Нейса, 794, гражданский номер 14–187-В). В соответствии с этим, несмотря на протесты нескольких поколений питающих самые лучшие намерения потомков доктора Пелса, все его имущество было обращено в наличные и куплен космический корабль, способный к межзвездным путешествиям, с полной медицинской лабораторией на борту, а самого доктора Пелса привели в состояние, позволяющее ему мыслить и перемещаться внутри этого корабля. Вместо того чтобы сидеть и покорно ждать бесконечного сна без особой надежды на то, что кто-нибудь придумает средство от болезни, поразившей доктора, он решил, что станет бесконечно скитаться во Вселенной, замороженный за десять секунд до смерти, пока будет в состоянии продолжать свои исследования.

«В конце концов, – сказал он однажды, – подумайте о тех людях, которых в данный момент от смерти отделяют всего десять секунд, а они об этом даже и не подозревают и, следовательно, не имеют возможности делать то, чего больше всего хотели бы».

Сам доктор Пелс просто обожал патологию, причем весьма экзотический ее раздел. Он был известен тем, что не раз открывал новые болезни в самых дальних уголках Галактики. За десятилетия он опубликовал блистательные исследования, нашел не одно средство борьбы с этими болезнями, написал учебники, читал лекции из своей орбитальной лаборатории, его кандидатура рассматривалась на предмет получения Медицинских Наград от Диархических Наций, Союзных Тел и Объединенной Лиги (по слухам, ему не была присвоена ни одна из этих наград, поскольку каждая организация полагала, что его наградит другая). Доктор Пелс имел неограниченный доступ ко всем банкам медицинской информации любой планеты, на орбите которой появлялся. Да и другая информация предоставлялась ему практически без ограничений.

Вот доктор Пелс стоит у своих лабораторных столов – худой, безволосый, ростом в шесть с половиной футов, бледный, словно кость, длинные тонкие пальцы поправляют пламя горелки или выжимают содержимое спринцовки в вакуумную сферу – он кажется самой подходящей кандидатурой для исследования великолепного многообразия форм смерти. Впрочем, хотя доктор Пелс и не способен к обычным проявлениям эмоций, свойственным живым существам, все-таки одно удовольствие, кроме работы, ему доступно. Всюду, куда бы он ни направлялся, его сопровождает музыка. Легкая и серьезная. Оказалось, что его бесчувственному телу дано ощущать красоту звуков: и неважно, прислушивается он к музыке в данный момент или не обращает на нее никакого внимания. Возможно, в некотором роде она заменила ему биение сердца, дыхание и все другие звуки, окружающие живых людей.

Так что доктору Пелсу только и оставалось сложить на груди руки и, погрузившись в музыку, ждать ответа на свои запросы.

Он бросил взгляд на Лавону, на ее черно-рыжую красоту – тигр в ночи. А потом вернулся к проблемам, которые его беспокоили. В течение двух десятилетий он боролся с одной болезнью. Сообразив, что за все это время ему практически не удалось продвинуться вперед, доктор Пелс решил изменить направление атаки: нужно разыскать единственного человека, пережившего болезнь, и выяснить, как ему это удалось. Он направился к самому центру Объединенной Лиги – Салону, Элизабет и Линкольну, трем искусственным мирам, созданным самим Сэндоу, которые находились на орбите звезды Квейл, – дабы проконсультироваться с главным медицинским компьютером по поводу местонахождения человека по имени Х, чью личность доктор Пелс недавно установил. Там наверняка должна содержаться нужная ему информация, просто не все знают, какие именно вопросы следует задать машине.

По дороге доктор Пелс сделал несколько остановок, чтобы навести справки об интересующем его человеке в других мирах. Таким образом он мог сэкономить немало времени, если ему, конечно, сопутствовала бы удача. Когда он доберется до СЭЛа (Салона, Элизабет и Линкольна), придется около года ждать доступа к главному компьютеру, поскольку все крупные общественные оздоровительные проекты имеют автоматический приоритет.

Поэтому он направился в сторону СЭЛа, центрального ядра Объединенной Лиги, кружной дорогой, в которой его сопровождали бесчисленные концертные номера и совершенная аналитическая аппаратура. Пелс сомневался, что когда-нибудь доберется до СЭЛа или что в этом возникнет необходимость. За два десятилетия борьбы против мвалакхарран кхур, дейбианской лихорадки, доктору Пелсу удалось узнать про нее совсем немного, но он был уверен, что сможет распознать в качестве улик детали, на которые другой специалист не обратит внимания, посчитав их случайностями. Кроме того, доктор Пелс не сомневался: по этим уликам он обязательно отыщет нужного ему человека и получит оружие, при помощи которого победит еще одно воплощение Смерти.

В десяти секундах от вечности доктор Пелс оскалил зубы в белой, белой усмешке, в то время как темп музыки увеличился. Скоро он получит ответ от тигра в ночи.

Когда он проснулся, хронометр показывал, что прошло два с половиной дня. Он приподнялся на локте, взял одну из фляжек с водой и начал пить. Ему всегда ужасно хотелось пить после выхода из катарсиса-комы. Однако, несмотря на жажду, он чувствовал себя превосходно. Его переполняла энергия, он ощущал себя единым целым с окружающим миром. Обычно такое состояние продолжалось несколько дней.

Прошло совсем немного времени, прежде чем он заметил, что утро обещает быть ясным и приятным.

Он быстро помылся, взяв для этого воду из фляжки и носовой платок. Надел чистую одежду, собрал рюкзак и, подхватив посох, направился к тропинке. Спускаться вниз по склону было легко, и он принялся насвистывать. Трудный путь через джунгли, казалось, проделал кто-то другой годы назад. Менее чем за час он спустился в долину и вскоре уже проходил мимо небольших домиков. Потом они стали попадаться на его пути все чаще. А вскоре он и сам не заметил, как оказался на главной улице небольшого городка.

Спросил у первого встречного, как пройти к больнице. Обратился к какому-то прохожему на втором из самых распространенных языков планеты и сразу получил вразумительный ответ. Десять кварталов. Никаких проблем.

Подходя к восьмиэтажному зданию, он достал небольшой кристалл из коробочки, которую нес в рюкзаке. Как только он вставит кристалл в медицинский компьютер, доктора сразу узнают все что нужно о Хейделе фон Хаймеке.

Однако, когда он вошел в задымленный, заваленный газетами вестибюль, оказалось, что представляться не требуется. Регистратор, брюнетка средних лет в серебристом одеянии без рукавов, стянутом ремнем на талии, поднялась на ноги и пошла ему навстречу. У нее на шее висел местный амулет на изящной цепочке.

– Мистер Х! – воскликнула она. – Мы так волновались! Мы получили сообщение…

Он прислонил свой посох к вешалке.

– Маленькая девочка?..

– Слава богу, Люси еще держится. Нам сообщили, что вы сюда летите, а потом радиосвязь прервалась, и…

– Отведите меня к лечащему врачу этой девочки.

Трое других людей, находящихся в вестибюле, – двое мужчин и женщина – уставились на него.

– Одну минуту. – Регистраторша вернулась к своему столику, прикоснулась к каким-то кнопкам и заговорила в микрофон: – Пожалуйста, пришлите кого-нибудь вниз, проводить мистера Х. – Потом, обращаясь к Хейделю, добавила: – Может, вы пока присядете?

– Благодарю вас, я постою.

Тогда женщина снова стала разглядывать Хейделя своими голубыми глазами, которые почему-то его смутили.

– Что случилось? – спросила она.

– Отказало питание сразу нескольких систем, – ответил он, глядя в сторону. – Я был вынужден произвести аварийную посадку и добираться пешком.

– И далеко вам пришлось идти?

– Да, довольно далеко.

– Прошло столько времени, никаких сообщений не поступало, и мы подумали…

– Я должен был принять кое-какие меры предосторожности, прежде чем войти в ваш город.

– Понятно. Мы так рады, что вы наконец пришли. Я надеюсь…

– И я тоже, – со вздохом сказал Хейдель, вспомнив в этот момент девять могил, которые были заполнены с его помощью.

Вскоре дверь возле столика регистратора распахнулась, и из нее вышел пожилой человек в белом, который, заметив Хейделя, направился прямо к нему.

– Хелман, – сказал он, протягивая руку. – Я лечащий врач девочки Дорн.

– Тогда вам понадобится вот это, – проговорил Хейдель и протянул ему свой сверкающий кристалл.

Доктор был невысоким розовощеким человечком. Остатки волос пучками торчали у него на висках. Как и у всех докторов, которых Хейделю приходилось видеть, руки и ногти этого человека казались самыми чистыми предметами во всей комнате. Человечек взял Хейделя за плечо правой рукой с тонким кольцом необычной формы и подтолкнул к двери.

– Давайте пройдем в мой кабинет, где мы сможем все спокойно обсудить.

– Я надеюсь, вам известно, что у меня нет медицинского образования, – сказал Хейдель.

– Нет, я этого не знал. Не думаю, что это имеет сколько-нибудь принципиальное значение, если вы Х.

– Я действительно Х. Но мне не хотелось бы, чтобы об этом стало широко известно. Я…

– Понимаю, – перебил Хелман и повел Хейделя по широкому коридору. – Мы сделаем все, что от нас зависит.

По дороге он остановил другого человека в белом.

– Пропустите это через наш медицинский компьютер, – велел он, – и пришлите результаты в кабинет номер семнадцать. Сюда, пожалуйста, – добавил доктор, обращаясь к Хейделю. – Садитесь.

Они уселись за большим столом для совещаний, Хейдель взял пепельницу, поставил ее рядом с собой и достал из кармана куртки сигару. Потом выглянул в окно на зеленое небо. В одном из углов комнаты на небольшом пьедестале сидело на корточках местное божество, искусно вырезанное из какого-то бело-желтого вещества.

– Ваше состояние меня завораживает, – сказал врач. – Оно было описано столько раз, что у меня такое ощущение, будто я лично с вами знаком. Ходячие антитела, живой резервуар с лекарствами…

– Ну, – прервал его Хейдель, – наверное, можно сказать и так, но вы уж очень все упрощаете. После соответствующих приготовлений я действительно могу выдать вакцину практически от любой болезни, если пациент еще не безнадежен. С другой стороны, мое собственное состояние не столь однозначно. Вероятно, правильнее было бы сказать, что я живой резервуар болезней, которые мне удается контролировать. Когда достигается равновесие, я превращаюсь в лекарство – но только в этот момент. В остальное время я представляю опасность для окружающих.

Доктор Хелман снял темную нитку со своего рукава и аккуратно положил ее в пепельницу. Хейдель улыбнулся, заметив это и раздумывая над тем, как он выглядит в глазах врача.

– И вы не знаете принципов работы этого механизма?

– Никто не может сказать ничего определенного, – ответил Хейдель и поднес спичку к сигаре. – Просто всюду, где бы я ни появлялся, ко мне пристают болезни. Я заболеваю, а потом что-то помогает мне победить болезнь, и я поправляюсь. После этого, при определенных обстоятельствах, из моей крови может быть приготовлена сыворотка, эффективная против аналогичной болезни.

– А в чем конкретно заключаются эти приготовления и обстоятельства?

– Я впадаю в кому, – начал объяснять Хейдель. – Я умею входить в это состояние по собственному желанию. Пока я в ней нахожусь, мое тело подвергается каким-то очистительным процессам. Обычно это занимает от полутора до нескольких дней. Мне говорили… – Он немного помолчал, сделал хорошую затяжку, а потом продолжил: – Мне говорили, что в это время мое тело проходит через стадии всех болезней, которые я ношу. Не знаю. Я ничего потом не могу вспомнить. В такие моменты я должен оставаться один, поскольку мои болезни становятся очень заразными.

– Ваша одежда…

– Сначала я раздеваюсь. Когда я прихожу в себя, на моем теле ничего нет. Я надеваю чистую одежду.

– Как долго продолжается это… равновесие?

– Обычно пару дней, потом я возвращаюсь в прежнее состояние – достаточно медленно. Как только равновесие нарушается, я снова становлюсь очень опасным и превращаюсь в носителя болезней до следующего катарсиса-комы.

– Когда вы вышли из этого состояния в последний раз?

– Я пришел в себя всего несколько часов назад. И ничего не ел с тех пор. Мне кажется, это помогает продлить безопасный период.

– И вы не испытываете голода?

– Нет. На самом деле я чувствую себя очень сильным, меня переполняет энергия. Однако обычно хочется пить. Как сейчас, например.

– В соседней комнате есть охлажденная вода, – сказал Хелман, поднимаясь. – Я вам покажу.

Хейдель положил сигару в пепельницу и тоже встал.

Когда они проходили в боковую дверь, человек, которого они с Хелманом встретили в коридоре, вошел в комнату, держа в руках несколько листков с данными, полученными с помощью компьютера, и небольшой конверт – Хейдель решил, что в нем, вероятно, лежит его кристалл.

Доктор Хелман показал рукой на термос с водой и вернулся к своему помощнику.

Хейдель взял маленький бумажный стаканчик и начал его наполнять. Он заметил на большом термосе крошечный зеленый странтрианский знак удачи.

Где-то между пятнадцатым и двадцатым стаканчиком в комнату вошел доктор Хелман, держа в руке листки бумаги и конверт. Вернув Хейделю конверт, он сказал:

– Я думаю, нам нужно взять у вас кровь как можно скорее. Если вы будете так любезны и пройдете со мной в лабораторию…

Хейдель кивнул, выбросил стаканчик и положил кристалл обратно в коробочку. Затем проследовал за доктором к лифту устаревшей конструкции.

– Шестой, – сказал доктор, обращаясь к стене, дверь закрылась, и лифт начал подниматься.

– Мы получили довольно странные сведения, – проговорил доктор Хелман через некоторое время, помахав бумагами, зажатыми в руке.

– Да, я знаю.

– Тут говорится, что сразу после комы развитие болезни приостанавливается и начинается выздоровление.

Хейдель подергал себя за мочку уха и очень внимательно посмотрел на носки своих ботинок.

– Так оно и есть, – наконец сказал он. – Я не говорил об этом, потому что никто не верит, но все происходит именно так. Использование моей крови по крайней мере дает хоть какое-то научное объяснение. А как происходит все остальное, мне неизвестно.

– Ну, тогда будем готовить вакцину для девочки, – сказал Хелман. – Однако сейчас я хочу спросить у вас, не согласитесь ли вы потом принять участие в одном эксперименте?

– В каком именно?

– Я бы хотел, чтобы вы навестили моих самых безнадежных пациентов. Я представлю вас как коллегу. Вы с ними немного поговорите. О чем угодно.

– Хорошо. С удовольствием.

– Вы знаете, что произойдет после этого?

– Это зависит от того, чем они больны. Если у меня есть это заболевание, они могут поправиться. Если же у них какие-то чисто анатомические повреждения внутренних органов, то их состояние, скорее всего, не изменится.

– Вы делали подобные вещи раньше?

– Да, много раз.

– Сколькими болезнями вы заражены?

– Не могу вам сказать. Иногда я не знаю, что заболел какой-то новой болезнью. Не все возбудители болезней, живущие в моем организме, мне известны. Вам хочется использовать меня еще и в ином качестве, – проговорил Хейдель, когда лифт остановился и его дверь открылась, – это интересно. А почему бы тогда не впрыснуть сыворотку из моей крови всем, раз уж я здесь?

Хелман покачал головой.

– В отчетах перечисляются болезни, против которых сыворотка, изготовленная из вашей крови, применялась успешно. Поэтому я рискну применить ее в случае с девочкой Дорн. Остальных болезней в списке нет. Я не могу рисковать.

– Но при этом хотите, чтобы я посетил ваших больных?

Хелман пожал плечами.

– У меня нет предрассудков. Кроме того, я не вижу никакой опасности. Хуже им от этого не станет. Следуйте за мной, лаборатория в конце коридора.

Дожидаясь, пока у него возьмут кровь, Хейдель смотрел в окно. В ярком утреннем свете огромного солнца он увидел по меньшей мере четыре храма, представлявших различные религии, и вдобавок деревянное строение с горизонтальной крышей, фасад которого был украшен полосками ленточек, похожих на те, что он увидел в поселении на берегу реки Барт. Прищурившись, Хейдель наклонился вперед, чтобы получше разглядеть строение, уходящее под землю, – святилище пейанцев, которое находилось справа, немного в стороне от дороги. Потом поморщился и отвернулся от окна.

– Поднимите рукав, пожалуйста.

Джон Морвин играл роль Бога.

Манипулируя рукоятками управления, он готовил рождение нового мира. Осторожно… Розовая дорога от скалы к звезде проходит здесь. Так. Почти готово.

Юноша пошевелился на диванчике, стоящем рядом, но не проснулся. Морвин дал ему еще немного подышать газом и вновь сосредоточился на своей работе. Провел пальцем под передним краем куполообразной корзины, почти полностью скрывавшей его голову, чтобы стереть пот и избавиться от надоедливого зуда в районе правого виска. Потирая рыжую бороду, он медитировал.

Ему еще не удалось достичь идеала – в том виде, как его описывал юноша. Закрыв глаза, Морвин заглянул поглубже в окутанный сном разум. Казалось, он двигается в нужном направлении, но чувства, которое Морвин искал, там не было.

Он решил подождать и, открыв глаза, посмотрел на хрупкое спящее существо – дорогая одежда, узкое, почти женское, лицо, на голове точно такая же, как и у него самого, корзина, окруженная пучками проводов: на кружевном воротнике крошечные форсунки, начиненные наркотиками. Морвин сжал губы и нахмурился, не столько порицая, сколько завидуя. Больше всего на свете он горевал по поводу того, что не родился в богатой семье, где его окружала бы роскошь, где исполнялась бы каждая его прихоть и он превратился бы в неотразимого щеголя. Ему всегда хотелось стать щеголем, и хотя теперь он вполне мог себе это позволить, оказалось: чтобы успешно играть подобную роль, ему не хватает соответствующего воспитания.

Морвин посмотрел на пустую кристаллическую сферу, стоящую прямо перед ним, – метр в диаметре, – из которой в разные стороны отходили патрубки.

Нажми на нужную кнопку, и сфера наполнится танцующими пылинками. Задай движению определенную последовательность, и картинка застынет внутри кристалла навсегда…

Он снова вошел в спящий разум юноши, решив воспользоваться более сильными стимуляторами.

Теперь юноша слышал свой собственный, записанный на пленку голос, который пересказывал сон. Возникли новые образы, и спящий разум породил deja vu, желаемый эффект наконец был достигнут.

Морвин нажал на кнопку, и патрубки зашипели. В тот же миг он выключил рубильник, соединявший его собственный разум с разумом сына его клиента.

Пользуясь своей мощной визуальной памятью и способностью к телекинезу, которой обладали единицы, Морвин сконцентрировал внимание на частицах внутри кристаллической сферы. В следующий момент он уже воссоздал картинку, которую только что поймал в объятом сном разуме, ее форму и краски – мечту, порожденную детским воображением и восторгом, – и там, внутри кристалла, нажав другую кнопку, заставил сон замереть навсегда.

Нажал еще одну кнопку, и патрубки вынуты. Третья – сфера запечатана, теперь ее можно вскрыть, только уничтожив сон. Рубильник вернулся в свое исходное положение, и записанный голос смолк. Как всегда в подобных случаях, Морвин обнаружил, что дрожит.

Ему снова удалось это сделать.

Он активировал воздушную подушку и убрал опоры. Теперь сфера повисла прямо перед ним. Он опустил черный бархатный занавес, включил скрытый свет и немного его подрегулировал, чтобы тот идеально охватывал кристаллическую сферу.

Картинка получилась довольно-таки впечатляющей: существо, отдаленно напоминающее человека, наподобие змеи свернулось кольцами на оранжевых скалах, которые являются частью этого невероятного существа, оно смотрит на себя в том месте, где тело уходит в землю; часть неба у него над головой скрывается под аркой, поднятой влажной – от слез? – руки; а от скалы к единственной звезде, сияющей в вышине, ведет розовая дорога; внизу в безумной пляске мечутся синие тени.

Джон Морвин внимательно посмотрел на свое творение. Он увидел эту картинку благодаря искусственной телепатической связи, потом вылепил при помощи телекинеза и сохранил механическим путем. Что означала эта юношеская фантазия, он не знал. Впрочем, его это не интересовало. Она просто жила в сознании молодого человека, лежащего на кушетке. Ощущения физической усталости и возбуждения, удовольствие, которое он испытал, размышляя над своим будущим творением, – этого было вполне достаточно. Морвин знал: работа удалась.

Иногда его начинал беспокоить один вопрос: является ли то, что он делает, искусством или это лишь умелое воплощение чужих фантазий? Он действительно обладал уникальным талантом и владел оборудованием, позволяющим пленять сны, – естественно, за весьма солидную плату. Однако ему нравилось думать о себе как о художнике. Раз он не мог стать щеголем, то этот запасной вариант не так уж и плох – ведь художник может вести себя с не меньшей эксцентричностью; впрочем, способность к сопереживанию не позволяет ему относиться к другим людям с тем же безразличием. Ну а если он не является истинным художником…

Морвин потряс головой, чтобы избавиться от посторонних мыслей, и снял корзинку. Потом с удовольствием почесал правый висок.

Он воплощал сексуальные фантазии, мирные и прекрасные ландшафты, кошмары безумных королей, помогал психоаналитикам. Его работой все восхищались. Возможно, не только потому, что ему удалось реализовать смутные ощущения людей… Нет. Однако время от времени Морвин думал о том, что произойдет, если когда-нибудь ему придется сделать изображение собственного сна.

Поднявшись, он отключил и убрал датчики с тела юноши по имени Абз. Затем взял со своего рабочего стола трубку, на которой был вырезан старый военный знак, провел по нему пальцем, набил трубку табаком и закурил.

Активировал сервомеханизмы, которые медленно приподняли кушетку, превратив ее в кресло, и уселся за спиной юноши. Все было готово к представлению. Морвин улыбнулся сквозь дым и прислушался к дыханию спящего.

Умение завлечь покупателя. Морвин снова стал бизнесменом, торговцем, выставившим на рынок свой товар. Проснувшись, Абз сразу увидит новое творение. Голос Морвина, сидящего за спиной юноши, разрушит чары, потому что он намеренно скажет какой-нибудь пустяк; и тогда волшебство навсегда останется лишь в памяти того, кто увидел его мельком, на одно короткое мгновение. Он надеялся, что это только увеличит привлекательность произведения его искусства.

Дрогнула рука. Легкое покашливание. Незавершенный жест…

Он подождал почти целых шесть секунд, а потом сказал:

– Нравится?

Юноша ответил не сразу, но когда слова прозвучали, они скорее были произнесены мальчиком, а не тем молодым человеком, что вошел в студию некоторое время назад. Куда-то подевалось едва прикрытое презрение, наигранная усталость, показное чувство долга к воле родителя, решившего, что лучшего подарка сыну, у которого уже все есть, придумать невозможно.

– Это оно… – сказал он. – Оно!

– Значит, вы удовлетворены?

– Господи! – Юноша встал и направился к сфере. Медленно протянул к ней руку, но так и не решился коснуться кристалла. – Удовлетворен?.. Да это же просто потрясающе.

Он вздрогнул и замолчал.

Через несколько мгновений юноша повернулся к Морвину – с улыбкой на лице. Морвин тоже улыбнулся ему в ответ, левым уголком рта. Потому что мальчик снова исчез.

– Довольно мило. – Абз небрежно махнул левой рукой в сторону кристальной сферы. – Отправьте это вместе со счетом моему отцу.

– Очень хорошо.

Абз направился к двери, ведущей к выходу, а Морвин поднялся на ноги. Открыл дверь и стал ждать, когда юноша выйдет. Абз остановился перед Морвином и посмотрел ему в глаза. Только после этого он снова взглянул на сферу.

– Я… я хотел бы видеть, как вы это сделали. Очень жаль, что мы не догадались записать на пленку…

– Со стороны это совсем не так интересно, – ответил Морвин.

– Наверное… Ну, тогда до свидания.

Он не предложил Морвину руки.

– До свидания, – сказал Морвин, глядя вслед уходящему юноше.

Да, быть испорченным, вероятно, очень приятно. Еще год или два, и юноша узнает… все, что ему вообще положено знать.

Алисия Керт, секретарша, откашлялась в своем алькове за углом. Держась двумя руками за дверь, Морвин чуть наклонился вправо и уставился на нее.

– Привет, – сказал он. – Пусть Дженсен упакует и доставит сферу; не забудьте послать вместе с ней счет.

– Да, сэр, – сказала Алисия и указала глазами в сторону.

Морвин проследил за ее взглядом.

– Сюрприз, – объявил человек, сидевший у окна. При этом его голос звучал абсолютно нейтрально.

– Майкл! Что ты здесь делаешь?

– Жду, когда мне нальют чашку настоящего кофе.

– Заходи. У меня кофейник как раз стоит на медленном огне.

Гость Морвина поднялся и не торопясь двинулся вперед; своей массой, бледной униформой и волосами альбиноса он уже в который раз напомнил Морвину о ледниковом периоде и айсбергах.

Они прошли обратно в студию, и Морвин принялся разыскивать две чистые чашки. Когда его поиски увенчались успехом, он обернулся и обнаружил, что Майкл бесшумно пересек студию и теперь внимательно изучает последнее творение Морвина.

– Ну как?

– Одно из твоих лучших произведений. Для этого мальчика?

– Угу.

– Что он по этому поводу думает?

– Сказал, что ему нравится.

– Хм.

Майкл отвернулся и подошел к маленькому столику, за которым Морвин иногда ел.

Морвин налил кофе, и они уселись за стол.

– На этой неделе открывается сезон охоты на ламаков.

– Неужели? – спросил Морвин. – Я и не думал, что уже можно. Ты собираешься?

– В следующие выходные. Слетаем в Голубой Лес и разобьем там лагерь. Возможно, нам даже удастся поймать парочку.

– Заманчиво. Я с тобой. Кто-нибудь еще поедет с нами?

– Я думал об Иоргене.

Морвин кивнул, вытащил трубку, старательно прикрывая пальцем знак на черенке. Иорген, великан ригеллианин, и Майкл с планеты Хонси служили вместе во время войны. Пятнадцать лет назад Морвин застрелил бы любого из них. Теперь он без раздумий доверил бы им свою жизнь. Он ел, пил и шутил с ними, продавал свои работы их друзьям. Военный знак ДИНАБа, Четвертого Межзвездного Флота, казалось, пульсировал под его большим пальцем. Морвин крепко сжимал трубку, ему уже было стыдно, что он пытается спрятать знак от хонсианина, но и открыть его никак не решался. Если бы победили мы, все было бы иначе, сказал он себе, никто не стал бы винить Майкла, если бы он не носил свое проклятое боевое кольцо или спрятал его на шее, чтобы никто не видел. Человек должен иметь возможность жить там, где он находит жизнь наиболее привлекательной. Если бы он остался с ДИНАБом, ему до сих пор пришлось бы за гроши дрессировать электроны в какой-нибудь дурацкой лаборатории.

– Сколько тебе осталось до отставки? – спросил Морвин.

– Около трех лет. Еще довольно долго.

Майкл откинулся на стуле и правой рукой достал из кармана куртки сводку новостей.

– Похоже, один из твоих приятелей не собирается выходить в отставку.

Морвин взял листок бумаги и пробежал глазами колонки сообщений.

– Что ты имеешь в виду? – спросил он на всякий случай.

– Вторая колонка. Примерно посередине.

– «Взрыв на Бланчене»? Ты про это?

– Да.

Морвин медленно прочитал сообщение.

– Боюсь, я все равно не понимаю, – сказал он, в то время как сердце его переполнилось чувством, похожим на гордость. Впрочем, он постарался это скрыть.

– Твой старый командующий флотом Малакар Майлз. Кто же еще?

– «Шесть человек погибло, девять ранено… уничтожено восемь узлов, двадцать шесть повреждено, – прочитал он. – Никаких улик на месте преступления не найдено, однако служба безопасности занимается расследованием…» Если никаких улик не найдено, почему тогда ты подозреваешь командора?

– Из-за того, что лежало на тех складах.

– А что там лежало?

– Высокоскоростные автоматические переводчики.

– Что-то я ничего не понимаю…

– …Раньше их производили только на планетах ДИНАБа. На Бланчене хранилась первая партия переводчиков, поступившая с одной из планет ОЛ.

– Значит, они пытаются отнять у ДИНАБа и эту отрасль промышленности.

Майкл пожал плечами.

– Мне кажется, они имеют право производить все, что захотят. ДИНАБ поставлял недостаточное количество таких переводчиков, так что некоторые промышленники Лиги решили заняться этим производством. Насколько тебе известно, переводчик – очень сложный прибор, одна из немногих машин, которая требует существенной ручной доводки.

– И ты думаешь, тут замешан командор?

– Всем известно, что это его рук дело. Он занимается подобными вещами уже не один год. Командор Малакар Майлз забывает, что война закончилась и заключен мир…

– Ну, вы ведь не сможете отправиться за ним на ДИНАБ.

– Не сможем. Однако какой-нибудь влиятельный гражданский человек наверняка это сделает – потому что уничтожается собственность и гибнут люди.

– Такие попытки уже предпринимались раньше, тебе должно быть известно, к чему они привели. Кроме того, если кому-нибудь взбредет в голову сунуться к Малакару Майлзу еще раз, мало ему не будет.

– Да знаю я! Может возникнуть серьезная проблема – мы этого совсем не хотим.

– Предположим, служба безопасности поймает его на месте преступления. Они ведь не нарушат свое обещание?

– Тебе известен ответ.

Морвин отвернулся.

– Мы никогда не обсуждаем подобные вещи, – наконец сказал он.

Майкл сжал зубы и вытер рот тыльной стороной ладони.

– Да, – сказал он. – Мы не собираемся нарушать свои обещания. Мы будем вынуждены вернуть его в ДИНАБ. После этого ОЛ направит официальную жалобу в Управление ДИНАБом, а они, естественно, ничего не станут предпринимать против своего единственного оставшегося в живых и ушедшего в отставку командора. По закону нам придется его вернуть – кроме того, если на месте преступления окажется много свидетелей, у нас просто не будет выбора. Им не следовало делать Майлза своим представителем на первой конференции СЭЛа. Знаешь, мне кажется, они уже тогда знали, чем это может обернуться, и до сих пор продолжают его поддерживать. Мне ужасно хотелось бы найти способ убедить командора в том, что он должен примириться с поражением… или добиться отмены его дипломатической неприкосновенности. Очень неприятная ситуация.

– Да.

– Ты же служил под командованием Майлза. И был его другом.

– Ну.

– Насколько я понимаю, вы по-прежнему друзья?

– Ты же знаешь, время от времени я навещаю командора – по старой памяти.

– А есть какая-нибудь надежда, что ты сможешь убедить его одуматься?

– Я ведь уже говорил: мы не обсуждаем подобных вопросов. Впрочем, он не стал бы меня слушать.

Морвин налил еще кофе в чашки.

– Кем был Малакар Майлз раньше, не имеет значения; сейчас он убийца и террорист. Ты это понимаешь?

– Понимаю.

– Если он зайдет слишком далеко и выкинет что-нибудь по-настоящему серьезное, может начаться война. Многие политики и военные только и ждут повода, чтобы вцепиться ДИНАБу в глотку и покончить с ним раз и навсегда.

– А зачем ты мне все это говоришь, Майкл?

– В данный момент я не на работе и действую по собственной инициативе. Надеюсь, мое начальство никогда не узнает о нашем разговоре. Ты живешь в этом городе, ты единственный из всех моих приятелей знаком с командором Майлзом, ты периодически с ним встречаешься. Проклятие! Я не хочу, чтобы началась еще одна война! Даже если она будет короткой и закончится через сутки. Я старею и мечтаю уйти в отставку, чтобы спокойно ловить рыбу. Ты был одним из его заместителей. Ведь эта твоя замечательная трубка от него – он подарил ее тебе, когда закончилась война. По-моему, она сделана из корня верескового дерева Бейнера-Сэндоу? Такие трубки немало стоят. Наверное, командор Майлз хорошо к тебе относится.

Морвин покраснел, кивнул, дым попал ему в глаза, и он грустно покачал головой. «Я продал его, как и все остальные, когда перебрался жить в ОЛ и стал брать их деньги».

– Мы уже очень давно не виделись. Я уверен, что он меня не послушает.

– Извини, – проговорил Майкл, глядя в свою чашку. – Мне не следовало делать подобных предложений. Давай забудем об этом, ладно?

– Ты занимаешься взрывом на Бланчене?

– Только попутно.

– Ясно.

Они долго молчали, а потом Майкл залпом допил свой кофе и встал.

– Ну ладно, мне пора возвращаться на работу. Увидимся через одиннадцать дней, у меня. На восходе солнца. Договорились?

– Угу.

– Спасибо за кофе.

Морвин кивнул и помахал ему рукой. Майкл очень осторожно прикрыл за собой дверь.

А Морвин довольно долго смотрел на застывший сон юноши, который недавно покинул студию. Затем его взгляд остановился на кофейной чашке. Она медленно поднялась в воздух, повисела там, а потом вдребезги разбилась о стену.

Хейдель фон Хаймек смотрел на девочку и улыбался. Ей, вероятно, лет девять.

– …А это клаанит, – объяснил он, добавив еще один камень к тем, что лежали рядом с девочкой на подоконнике. – Я нашел его некоторое время назад на планете, которая называется Клаана. Он отполирован, но форма у него осталась естественной.

– А какая она, Клаана? – спросила его девочка.

– Эта планета в основном состоит из воды, – ответил Хейдель. – У нее большое голубое солнце, странное розоватое небо и одиннадцать маленьких лун, которые все время что-нибудь вытворяют. Там нет континентов, только тысячи островов, разбросанных по обоим полушариям. Народ Клааны, который называет себя батрачианами, большую часть жизни проводит в воде. У них совсем нет городов. В каком-то смысле жители этой планеты путешественники и торговцы. Батрачиане меняют то, что им удается найти в море, на ножи и другую утварь. Они поднимают такие камни, как этот, со дна моря. А мой камешек лежал на пляже, и я его там подобрал. Он приобрел свою нынешнюю форму за долгие годы, проведенные в воде, когда терся о другие камни и песок. Деревья на Клаане расположены на значительном расстоянии друг от друга – чтобы добраться до воды, им приходится пускать дополнительные корни. У них множество больших листьев, а на некоторых растут фрукты. На Клаане никогда не бывает жарко, потому что с моря постоянно дует легкий ветерок. Кроме того, в любой момент можно забраться на что-нибудь высокое и посмотреть во все стороны. И тогда ты увидишь, что где-то обязательно идет дождь. Сквозь пелену дождя все кажется искаженным и необычным, как на далеких берегах волшебной страны. Еще там бывают миражи. Ты видишь острова в небе или деревья, растущие кроной вниз. Местные жители считают, что батрачиане отправляются туда после смерти и что предки наблюдают за ними сверху – смотрят на воду и ждут. Если тебе нравится камень, можешь взять его себе.

– О да, мистер Х! Спасибо!

Девочка погладила камень рукой. Потом протерла подарок полой больничного халата.

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Хейдель.

– Лучше, – сказала она. – Намного лучше.

Он внимательно посмотрел на ее маленькое, усыпанное веснушками личико с большими темными глазами под длинными ресницами. Сегодня оно было куда менее бледным, чем полтора дня назад, когда ей впрыснули сыворотку. Дыхание перестало быть тяжелым и прерывистым. Девочка уже сидела, опираясь спиной на подушки, и могла довольно долго разговаривать. Лихорадка практически исчезла, кровяное давление почти пришло в норму. Появились живость и любопытство, столь характерные для детей ее возраста. Хейдель считал, что лечение прошло успешно. Теперь он больше не думал ни о могилах в лесу, ни о тех бесчисленных жертвах, что остались у него в прошлом.

– …я бы хотела когда-нибудь полететь на Клаану, – говорила девочка, – где голубое солнце и много лун…

– Может, ты там побываешь, – проговорил Хейдель, прекрасно понимая, что девочка вырастет, познакомится с каким-нибудь местным парнишкой и проживет остаток возвращенной ей сейчас жизни в Италбаре. Только оранжевый камешек время от времени будет напоминать ей о детской мечте. «Ну, все могло обернуться гораздо хуже», – подумал Хейдель, вспомнив вечер, проведенный в горах над Италбаром. Приятно было бы закончить свои странствия в городке вроде этого…

В комнату вошел доктор Хелман, кивнул им обоим, взял девочку за левое запястье и, глядя на свой хронометр, принялся считать пульс.

– Ты слишком возбуждена, Люси. Наверное, мистер Х чересчур долго рассказывал тебе о своих приключениях.

– О нет! – воскликнула девочка. – Мне так интересно его слушать. Он был всюду. Видите, какой камень он мне подарил? С Клааны – там голубое солнце и одиннадцать лун. Народ Клааны живет в море…

Доктор посмотрел на камень.

– Довольно красивый… А теперь тебе нужно немного отдохнуть.

«Почему он никогда не улыбается? – задал себе вопрос Хейдель. – Он ведь должен радоваться».

Хейдель собрал все свои камни в сумку из кожи кухлы.

– Пожалуй, пойду, Люси, – сказал он. – Я рад, что тебе стало лучше. Приятно было с тобой поболтать. На тот случай, если мы с тобой больше не увидимся, всего тебе хорошего.

Он встал и вместе с доктором Хелманом направился к двери.

– Вы еще придете, правда? – спросила девочка, приподнимаясь с подушек, глаза у нее были широко раскрыты. – Вы не совсем уходите?

– Я и сам точно не знаю, – ответил Хейдель. – Посмотрим.

– Возвращайтесь… – услышал он слова Люси, выходя в коридор.

– Как быстро она поправляется, – сказал Хелман. – Я просто глазам своим не верю.

– А что с остальными?

– У всех больных, которых вы посетили, либо прекратилось ухудшение состояния, либо наметилось небольшое улучшение. Мне очень хочется понять, как это происходит. Ваша кровь, кстати, даже более загадочна, чем вы говорили, – если судить по отчетам нашей лаборатории. Они бы хотели взять еще немного, чтобы послать ее в Лэндсенд для более тщательного анализа.

– Нет, – отказался Хейдель. – Я знаю, что моя кровь – целое скопище загадок, но вряд ли в Лэндсенде смогут узнать что-нибудь новое. А если их уж очень заинтересует эта проблема, они могут получить детальный отчет о полном исследовании моей крови из Панопаса в СЭЛе. Там произвели все мыслимые тесты, но так и не смогли прийти ни к каким определенным выводам. Кроме того, я скоро снова стану представлять опасность. Мне пора уходить.

Они направились к лифту.

– Этот ваш «баланс», как вы его называете, – сказал Хелман, – его просто не существует. Вы говорите о нем так, словно все болезнетворные микробы выстроились друг против друга и начали военные действия, а потом подписали перемирие, договорившись на время не совершать никаких дурных поступков. Это же самая натуральная чепуха. Человеческий организм не функционирует подобным образом.

– Мне это известно, – проговорил Хейдель, когда они вошли в лифт. – Я просто придумал похожую аналогию. Как вы, вероятно, помните, у меня нет медицинского образования. Так что я выработал свое собственное, очень простое объяснение тому, что происходит в моем организме. Вы можете переформулировать его, как вам будет угодно. Впрочем, я по-прежнему остаюсь единственным экспертом в данном вопросе.

Лифт остановился на первом этаже.

– Давайте зайдем в канцелярию, – предложил доктор Хелман. – Вы говорите, что собираетесь скоро уходить, а я знаю, когда за вами прилетит флайер. Значит, вы намереваетесь отправиться в горы, чтобы подвергнуться очередному катарсису. Я бы хотел организовать наблюдение и…

– Нет! – резко возразил Хейдель. – Исключено. Однозначно. Я не позволю, чтобы рядом со мной кто-то находился в это время. Слишком опасно.

– Но я могу поместить вас в изолятор.

– Нет, не могу на это согласиться. Я уже и так несу ответственность за множество смертей. И то, что я сделал здесь, – попытка хотя бы частично компенсировать свою вину. Я не должен допустить ни малейшей возможности гибели других людей. Даже специально подготовленным сотрудникам будет грозить серьезная опасность, если они окажутся рядом со мной, когда я войду в кому. Извините. Какие бы меры предосторожности вы ни приняли, все равно кто-нибудь может погибнуть.

Хелман слегка пожал плечами.

– Если вы когда-нибудь измените свое решение, я хотел бы провести этот эксперимент.

– Ну… Благодарю вас. Теперь мне пора идти.

Хелман пожал ему руку.

– Спасибо за все, – сказал он. – Боги были добры.

– До свидания, доктор, – попрощался Хейдель и вышел в коридор.

– …Благослови вас бог, – проговорила женщина, хватая Хейделя за руку, когда он проходил мимо.

Он посмотрел на ее усталое лицо с покрасневшими от слез глазами. Мать Люси.

– Теперь с ней будет все в порядке, я думаю, – сказал он. – Люси очень милая девочка.

Пока женщина цеплялась за его левую руку, правую энергично пожимал худой человек в брюках и свитере. Загорелое обветренное лицо светилось улыбкой, обнажившей ряд неровных зубов.

– Огромное вам спасибо, мистер Х. – Его влажная ладонь раздражала Хейделя. – Мы молились в каждом храме города, и наши друзья тоже. Наверное, молитвы были услышаны. Пусть боги благословят вас! Вы не пообедаете с нами сегодня вечером?

– Благодарю вас, но мне и в самом деле нужно уходить, – ответил Хейдель. – У меня назначена встреча – я должен кое-что сделать до того, как за мной прилетит флайер.

Когда Хейделю наконец удалось оторваться от них, он увидел, что вестибюль больницы начал заполняться людьми. Услышал постоянно повторяющиеся слова: «Мистер Х».

– …Как вам удалось это сделать, мистер Х? – доносилось со всех сторон.

– Мы можем получить ваш автограф?

– У моего брата аллергия, нельзя ли…

– Я бы хотел вас пригласить сегодня, сэр. Мой приход…

– Вы можете исцелять на расстоянии?

– Мистер Х, вы не откажетесь сделать заявление для местной прессы?

– Пожалуйста, – сказал Хейдель, переводя взгляд с одного лица на другое. – Я должен идти. Я польщен вашим вниманием, но мне нечего вам сказать.

Однако вестибюль продолжал наполняться все новыми и новыми людьми. Некоторые поднимали в воздух детей, чтобы те могли увидеть мистера Х. Хейдель посмотрел на вешалку и заметил, что его посох исчез. Выглянув сквозь окно на улицу, он увидел перед входом огромную толпу.

– …Мистер Х, у меня есть для вас подарок. Я испекла их сама…

– Могу ли я отвезти вас туда, куда вам потребуется?

– Каким богам вы молитесь, сэр?

– У моего брата такая тяжелая аллергия…

Хейдель отступил к столику и наклонился к женщине, с которой разговаривал, когда пришел в больницу.

– Меня не предупредили об этом, – сказал он.

– Мы и сами не ожидали ничего подобного, – ответила женщина. – Толпа собралась здесь буквально за несколько минут. Никто не мог предположить… Вернитесь обратно в коридор, а я скажу, что дальше вестибюля в больницу проходить запрещено. Потом позову кого-нибудь, чтобы вас вывели через черный ход.

– Спасибо.

Он направился обратно к двери, помахав на прощание разволновавшейся толпе.

Когда Хейдель выходил, раздался общий восторженный крик.

Он некоторое время пробыл в коридоре, пока за ним не пришел санитар и не проводил к другому выходу.

– Отвезти вас куда-нибудь? Если вас заметят, за вами может увязаться толпа.

– Ладно, – согласился Хейдель. – Отвезите меня, пожалуйста, на несколько кварталов, поближе к тем горам. – Он показал на перевал, где ночевал перед тем, как вошел в Италбар.

– Я могу доставить вас прямо к их подножию, сэр. И тогда вам не придется идти весь этот путь пешком.

– Спасибо, но я бы хотел где-нибудь остановиться, чтобы пополнить свои припасы – и поесть чего-нибудь горячего – перед тем, как отправиться в горы. Вы не знаете подходящего места в той стороне?

– Я отвезу вас в маленькое заведение на тихой улице. Не думаю, что там вас будут беспокоить. Вот моя машина.

Так больше никого и не встретив, они доехали до небольшого магазинчика, о котором упоминал санитар. С одной стороны здесь располагалась бакалейная лавка, а с другой – маленькое кафе, где можно было поесть. Когда машина остановилась возле магазина, санитар засунул руку за пазуху и вытащил зеленый амулет – ящерицу, спина которой была инкрустирована серебром.

– Я знаю, вам это может показаться глупым, мистер Х, – сказал он, – но не прикоснетесь ли вы к моему талисману?

Хейдель выполнил просьбу санитара, а потом поинтересовался:

– Зачем вам это?

Молодой человек рассмеялся и отвернулся, засовывая амулет обратно.

– Ну, наверное, я немного суеверен, как и все остальные жители Италбара. Это мой талисман, он приносит удачу. Сейчас о вас столько говорят… Вот я и решил, что ваше прикосновение сделает его еще сильнее.

– Говорят? Интересно было бы узнать, что? Неужели и сюда дошли слухи о «святости»?

– Боюсь, что да, сэр. Кто знает? Может быть, это правда.

– Вы работаете в больнице и проводите много времени среди ученых.

– О, почти все они рассуждают, как и я. Мы ведь находимся так далеко от остальных. Возможно, причина наших суеверий заключена именно в этом. Некоторые священники говорят, что мы снова приблизились к природе после того, как многие поколения наших предков целые столетия жили в больших городах. Как бы там ни было, я вам очень благодарен за мой талисман.

– А вам спасибо за то, что подвезли меня.

– Удачи!

Хейдель вылез из машины и вошел в магазин.

Пополнив свои запасы, он устроился за столиком в задней комнате без окон, которая освещалась старинными светильниками. Здесь даже имелся вполне приличный кондиционер. Несмотря на то что Хейдель был единственным посетителем, прошло довольно много времени, прежде чем его обслужили. Он заказал местную отбивную и пиво и решил не спрашивать, из мяса какого животного была приготовлена отбивная, – он старался никогда этого не делать, находясь на незнакомых мирах с коротким визитом. Потягивая пиво и дожидаясь, пока будет готово мясо, Хейдель раздумывал о своем положении.

Он по-прежнему оставался геологом. Это единственное, что он умел делать хорошо, да к тому же не подвергая опасности других. По правде говоря, ни одна из больших компаний не хотела принимать его на постоянную работу. Хотя никто из них и не был до конца уверен, что он и есть тот самый Х, все чувствовали в нем какую-то странность. Возможно, его считали человеком, подверженным разнообразным несчастным случаям. Впрочем, он и сам ни за что не рискнул бы взяться за работу в неподходящем месте – иными словами, там, где рядом находились бы другие люди. Однако большинство компаний с удовольствием предоставляли ему работу в качестве независимого исследователя. Как ни странно, в результате он стал зарабатывать гораздо больше денег, чем раньше. Только вот Хейдель не знал, что с ними делать. Он старался держаться подальше от густонаселенных городов и людей, от всех тех заведений, где принято тратить деньги. Прошли годы, и он привык к своему одиночеству, теперь присутствие людей – даже в гораздо меньших количествах, чем толпа, собравшаяся в больнице, – угнетало его. Он с удовольствием представлял себе, как на склоне лет поселится где-нибудь на окраине Вселенной, в небольшом домике на тихом берегу моря. Сигары, коллекция минералов, несколько книг и приемник, по которому можно узнавать новости, – вот все, чего он на самом деле хотел в жизни.

Хейдель ел очень медленно, и хозяин лавки подошел к нему, чтобы поболтать. Интересно, куда это он направляется с рюкзаком и припасами?

Хочу пожить немного в горах, объяснил Хейдель. Зачем? Он уже собрался сообщить старику, что это его совершенно не касается, но сообразил: тот, вероятно, чувствует себя одиноко. Ни магазин, ни кафе, похоже, не привлекали посетителей. Возможно, старику не часто приходилось видеть у себя людей.

Так что Хейдель придумал историю. Старик слушал ее, кивал. Потом рассказывал хозяин магазина, а Хейдель слушал. И кивал.

Он закончил есть и закурил сигару.

Время шло, неожиданно Хейдель понял, что ему нравится этот старик. Он заказал еще пива. Докурил сигару и зажег новую.

В комнате не было окон, и он не заметил, что тени стали совсем длинными. Он рассказал старику о других мирах, показал свои камни. А тот, в свою очередь, поведал о ферме, которой когда-то владел.

Когда первые звезды осветили мир, Хейдель посмотрел на свой хронометр.

– Неужели уже так поздно! – воскликнул он.

Старик бросил взгляд на хронометр Хейделя, а потом на свой собственный.

– К сожалению, да. Извините, что задержал вас, если вы спешили…

– Нет. Все в порядке, просто потерял счет времени. Было очень приятно поболтать с вами. Однако мне пора идти.

Хейдель заплатил по счету и поспешно вышел из магазина. Он не хотел рисковать.

На улице он сразу повернул направо и в сгущающихся сумерках направился в сторону гор.

Через пятнадцать минут центр города остался позади, и Хейдель оказался в уютном жилом квартале. По мере того как темнело небо, усыпанное звездами, фонари, казалось, разгорались все ярче.

Когда Хейдель проходил мимо каменного здания церкви, окна которой украшали цветные витражи, почти не пропускавшие света, его охватило знакомое неприятное ощущение – оно всегда посещало его рядом с храмами. Это было… десять или двенадцать лет назад? Так или иначе, Хейдель прекрасно все помнил. Воспоминание о том случае часто к нему возвращалось.

На Муртании был душный летний день, а Хейделю пришлось пройти немалое расстояние под лучами палящего солнца. Он спрятался от жары в одном из подземных странтрианских святилищ, где всегда прохладно и темно. Усевшись в самом темном углу, Хейдель собрался отдохнуть. Как только он закрыл глаза, надеясь, что ему удалось напустить на себя вид глубокой задумчивости, в храм вошли двое. Однако только что вошедшие посетители не уселись на скамейки и не стали предаваться тихим молитвам, как ожидал Хейдель, а начали о чем-то взволнованно перешептываться. Потом один из них ушел, а другой устроился впереди, неподалеку от центрального алтаря. Хейделю стало страшно любопытно, и он решил повнимательнее его рассмотреть.

Муртаниец, чьи жаберные мембраны распухли и покраснели, что указывало на крайнюю степень возбуждения, задрал голову и уставился на что-то наверху. Хейдель проследил за его взглядом и увидел, что тот смотрит на ряд гласситовых изображений фигурок божеств, марширующих по стенам храма. Одно из этих божеств светилось ослепительным голубым сиянием – прихожанин не сводил с него глаз.

Посмотрев на божество, Хейдель испытал что-то вроде электрошока. Потом он почувствовал покалывание в руках и ногах и легкое головокружение. В первый момент он испугался, что началось обострение одной из болезней. Однако его болезни раньше так себя не вели. Хейделя охватило странное возбуждение, очень похожее на первую стадию опьянения, хотя в этот день он не пил ничего алкогольного. А в это время храм наполнился прихожанами. И прежде чем Хейдель понял, что происходит, началась служба. Ощущение возбуждения усилилось, потом появились новые, абсолютно противоречивые эмоции. Неожиданно ему захотелось вытянуть вперед руки, дотронуться до каждого, кто стоял рядом, назвать его «брат», любить, вылечить от всех болезней; а через несколько мгновений он их всех ненавидел и жалел о том, что совсем недавно прошел через катарсис и теперь не может заразить какой-нибудь смертельной болезнью, которая распространится, словно пламя, и покончит с ними к концу дня. Его сознание металось между этими двумя желаниями, и Хейдель решил, что, по всей вероятности, сходит с ума. Шизофренические тенденции никогда не были ему присущи, а его отношение к человеку не характеризовалось подобными крайностями. Он всегда был легким в общении человеком, не причинявшим никому никаких хлопот и не искавшим приключений. Нельзя сказать, что он любил или ненавидел людей: просто принимал их такими, какими они были, и старался не усложнять себе жизнь. Поэтому ему никак было не понять безумных желаний, которые неожиданно завладели его душой. Хейдель подождал, пока пройдет последняя волна ненависти, и, почувствовав, что его снова охватывает любовь к ближнему, быстро поднялся и стал пробираться к выходу. Когда он оказался у двери, в душе уже распустился цветок любви, и он извинялся перед каждым, кого так или иначе касался.

«Мир тебе, брат. Молю тебя о снисхождении. Прости меня, ибо я тебя люблю. Всем сердцем взываю о прощении. Прости меня, недостойного, за то, что я тебя коснулся».

Пройдя через дверь, Хейдель взбежал наверх по ступеням и помчался прочь от храма. Уже через несколько минут все непривычные ощущения исчезли.

Он хотел было обратиться к психиатру, но потом передумал, объяснив себе случившееся реакцией своего организма на жару, которая быстро сменилась прохладой… ну и вообще различными побочными действиями климата незнакомой планеты на свой организм. К тому же он больше ни разу не испытал ничего подобного. Однако с того самого дня он не посещал никакие церкви, а когда проходил мимо храма, испытывал неприятное чувство страха, следы которого, по его мнению, терялись на Муртании.

Хейдель остановился на углу, чтобы пропустить три машины, и неожиданно услышал у себя за спиной возглас:

– Мистер Х!

Из тени стоявшего неподалеку дерева появился мальчик лет двенадцати. В левой руке он держал черный поводок, прикрепленный к ошейнику толстой зеленой ящерицы с короткими кривыми лапами. Ее когти цокали по асфальту, когда она, неловко переваливаясь с боку на бок, следовала за мальчиком, а из открытой пасти периодически высовывался и сразу пропадал длинный красный язык. «Словно улыбается», – подумал Хейдель. Метровая ящерица несколько раз принималась тереться о ногу мальчика.

– Мистер Х, я приходил днем в больницу, но вам пришлось уйти обратно, так что я видел вас только мельком. Я слышал о том, как вы вылечили Люси Дорн. Мне так повезло, что я встретил вас на улице.

– Не прикасайся ко мне! – воскликнул Хейдель; однако мальчик успел пожать ему руку и теперь не сводил с него глаз, в которых отражались звезды.

Хейдель опустил руку и отошел на несколько шагов.

– Не подходи слишком близко, – сказал он. – Кажется, я немного простудился.

– В таком случае вам не следует оставаться на улице. Мои родители наверняка смогут устроить вас на ночь.

– Спасибо, но у меня назначена встреча.

– Это мой ларик. – Мальчишка дернул за поводок. – Его зовут Чан. Сидеть, Чан!

Ящерица открыла пасть, присела, а потом свернулась клубком.

– Он не всегда это делает. Во всяком случае, когда не хочет, не садится, – объяснил мальчик. – А вот когда хочет, тогда у него здорово получается. Он удерживает равновесие при помощи хвоста… Ну, давай, Чан! Сядь для мистера Х.

Мальчик снова дернул за поводок.

– Да ладно, сынок, – сказал Хейдель. – Может быть, он устал. Послушай, мне пора идти. Возможно, мы с тобой еще увидимся до того, как я покину город. Хорошо?

– Хорошо. Я так рад, что встретил вас. Спокойной ночи.

– Спокойной ночи.

Хейдель перешел на другую сторону улицы и быстро зашагал дальше.

Возле него остановилась машина.

– Эй! Вы доктор Х? – спросил мужчина.

Хейдель повернулся.

– Правильно.

– Мне показалось, что я заметил вас там, на углу. Проехал целый квартал, чтобы убедиться в этом.

Хейдель отшатнулся от мужчины, стараясь держаться как можно дальше от машины.

– Подвезти?

– Нет, спасибо. Я уже почти пришел.

– Правда?

– Да. Спасибо за предложение.

– Ну ладно… Меня зовут Вили.

Мужчина протянул Хейделю руку.

– У меня рука перепачкана жиром, не хочу вас измазать, – сказал Хейдель; однако мужчина высунулся в окно, схватил левую руку Хейделя, быстро сжал ее и укатил прочь.

Хейделю захотелось крикнуть, чтобы все оставили его в покое, прекратили до него дотрагиваться.

Следующие два квартала он пробежал. Несколько минут спустя другая машина притормозила, когда ее фары выхватили его из темноты, но Хейдель успел отвернуться, и машина проехала мимо. Сидящий на крыльце человек курил трубку; увидев Хейделя, он встал и помахал ему рукой. Человек что-то сказал, но Хейдель снова бросился бежать и не расслышал слов.

Наконец дома стали попадаться все реже и реже. Вскоре последний фонарный столб остался позади, и теперь путь освещали только звезды. Когда мощеная дорога кончилась, Хейдель продолжал идти дальше по тропинке. Теперь горы высились перед ним, почти закрывая горизонт.

Хейдель не бросил последнего взгляда на Италбар, когда начал подниматься вверх по склону.

Джакара мчалась по холмам над Кейпвиллем верхом на восьминогом куррьябе, наклонившись далеко вперед и крепко сжимая коленями гладкие бока скакуна. Ее длинные черные волосы развевались на ветру. Слева, далеко внизу, под утренним зонтиком тумана прятался город. Со стороны правого плеча девушки восходящее солнце метало длинные желтые стрелы, так что туман над городом мерцал и переливался.

Высокие серебристые здания, бесчисленные окна, сверкающие, словно огненные самоцветы, облака, точно гигантская пенящаяся прибойная волна, розовая и оранжевая на самом гребне там, в небе, что поднялась за спиной беззащитного города и готова, пронзив голубой воздух, обрушиться и отсечь перешеек от континента, похоронить его навсегда на океанском дне, чтобы он стал на века потерянной Атлантидой Дейбы, – так мечтала Джакара.

Она неслась все дальше, одетая в брюки, короткую белую тунику с красным поясом и с такой же красной лентой на голове, которая не давала волосам попадать в ее ярко-голубые глаза, и все это время Джакара богохульствовала на языках всех рас, которые ей только были известны.

Повернув своего скакуна и остановив его так резко, что он встал на дыбы и зашипел перед тем, как, задыхаясь, опуститься, Джакара свирепо посмотрела вниз на город.

– Сгори, будь ты проклят! Сгори!

Однако город не запылал по ее приказу.

Джакара вытащила незарегистрированный лазерный пистолет из кобуры, спрятанной под туникой, навела его на ствол небольшого дерева и нажала на курок. Дерево немного постояло, закачалось и с треском рухнуло. Куррьяб вздрогнул, но Джакара успокоила животное тихими словами, одновременно сильнее сжав его бока коленями.

Спрятав пистолет в кобуру, Джакара продолжала свирепо смотреть на город, только теперь невысказанные проклятия горели в ее глазах.

Дело тут было не просто в Кейпвилле или в борделе, где она работала. Нет. Она ненавидела Объединенную Лигу всеми фибрами своей души. Наверное, лишь один человек во Вселенной ненавидел ОЛ больше. Пусть остальные девицы посещают разные церкви, когда у них выдается выходной, пусть едят пирожные и толстеют, пусть развлекаются со своими дружками… Джакара будет ездить в горы и стрелять из пистолета.

Однажды – о, хоть бы этот день наступил, когда она еще будет достаточно молодой, – огонь запылает, прольется кровь и сюда придет смерть; расцветут оранжево-красные взрывы бомб и ракет. Она готовилась к этому дню, как невеста готовится к самому главному дню своей жизни. Когда он придет, Джакара хотела только одного: умереть с его именем на устах, убивая всех и вся вокруг.

Она была совсем маленькой – четырех или пяти лет, наверное, – когда ее родители эмигрировали на Дейбу. Едва начался конфликт, их поместили в центр для перемещенных лиц – местные власти сразу вспомнили, откуда прилетела семья Джакары. Если бы у нее были деньги, она бы обязательно вернулась назад. Однако Джакара знала, что ей никогда не удастся этого сделать. Ее родители не пережили войны между ДИНАБом и ОЛ. Тогда заботу о девочке взяло на себя государство. Когда Джакара выросла и попыталась найти приличную работу, оказалось, что на ней стоит печать принадлежности к ДИНАБу. Только бордель Кейпвилла, находящийся на содержании властей, готов был принять ее. У нее никогда не было жениха или даже ухажера; она так и не смогла найти другую работу. «Возможно, симпатизирует ДИНАБу», – было написано в ее досье; так ей, во всяком случае, казалось. Где-то посреди короткого жизнеописания Джакары значилась эта лаконичная фраза, напечатанная красным.

«Ну и хорошо, – сказала она себе много лет назад, когда обдумала все эти факты и приняла окончательное решение. – Ну и хорошо. Вы подобрали меня, рассмотрели и отбросили в сторону. Вы дали мне имя, которого я не хотела. Я его принимаю, только уберем слово "возможно". Наступит время, когда я стану червоточиной в сердце этого цветка».

Другие девушки редко входили к ней в комнату, они чувствовали себя там неуютно. А когда и решались, то, нервно хихикая, быстро уходили. Ни кружавчиков и рюшечек, ни трехмерных фотографий актеров-красавчиков на стенах – ничего этого не было в аскетичной каморке Джакары. Над ее кроватью висел портрет худого ухмыляющегося Малакара Мстителя, последнего Человека на Земле. Противоположную стену украшала пара хлыстов с серебряными рукоятками. Пусть остальные девицы имеют дело с обычными посетителями. Джакара же принимала только тех из них, над кем могла издеваться. Они приходили к ней, и она над ними измывалась, но они снова приходили за очередной порцией оскорблений.

Каждую ночь Джакара разговаривала с ним, для нее это было что-то вроде молитвы: «Я измываюсь над ними, Малакар, так же, как ты разрушил их города и их миры, ты продолжаешь наносить им удары, ты никогда не остановишься. Помоги мне быть сильной, Малакар. Я хочу причинять им боль и уничтожить их всех. Помоги мне, Малакар. Пожалуйста, помоги мне. Убей их всех!» Иногда Джакара просыпалась среди ночи или рано утром от того, что ее тело сотрясали рыдания, причины которых она не знала.

Девушка повернула куррьяба и направилась к тропинке, ведущей через холмы на другой берег перешейка. День только начинался, и сердце Джакары ликовало, потому что совсем недавно ей стало известно о событиях на Бланчене.

Хейдель выпил целую флягу воды и еще половину второй. Влажный полуночный мрак окутывал место, где он разбил свой лагерь.

Он перевернулся на спину, подложил руки под голову и стал смотреть в темное небо. События последних дней казались ему очень далекими. Каждый раз, когда он просыпался после катарсиса-комы, у него было ощущение начатой заново жизни, а то, что произошло с ним перед этим, на какое-то время представлялось таким же холодным и бессмысленным, как найденное за корзиной для мусора письмо годичной давности. Он знал: это пройдет через час или около того.

Падающая звезда прочертила небо, и он улыбнулся. «Она предвещает начало моего последнего дня на Гличе», – сказал себе Хейдель.

Он снова посмотрел на светящийся циферблат своего хронометра. Да, несмотря на то что он совсем недавно пришел в себя, он не ошибся – до рассвета еще оставалось несколько часов.

Он потер глаза и вспомнил о красоте женщины. Теперь она показалась ему такой тихой… Он редко помнил слова, с которыми обращалась к нему женщина, однако на этот раз она почти ничего не сказала. Только коснулась его лба рукой, а потом он почувствовал что-то влажное на своей щеке.

Хейдель покачал головой и усмехнулся. Неужели он был прав тогда, в странтрианском храме, многие годы назад? Может быть, он действительно спятил? Думать об этой незнакомке как о реальной женщине – настоящее безумие.

С одной стороны…

А с другой… Как тогда объяснить повторяющийся сон? Один и тот же, который снится ему вот уже несколько десятилетий? Впрочем, это не совсем сон. Только детали и внешние обстоятельства. Меняются темы разговоров, меняется настроение. И каждый раз та странная женщина, окруженная ореолом любви и силы, уводит его в царство мира и покоя. Возможно, ему все-таки надо поговорить с психиатром. Если он, конечно, хочет, чтобы с этими снами было покончено навсегда. Однако Хейдель тут же решил, что он этого не хочет. Совсем. Он почти все время проводит в одиночестве, кому тут навредишь? Когда он просыпается и имеет дело с другими людьми, сны отходят на второй план. Зато необыкновенная женщина и все, что с ней связано, дарят покой и радость. Зачем же лишать себя одного из самых безобидных удовольствий? Ведь «безумие» не прогрессирует.

Так он лежал в течение нескольких часов. И думал о будущем. Наблюдал за светлеющим небом и за поочередно гаснущими звездами. Ему было страшно любопытно, что происходит на других мирах. Он уже давно не слушал сводок новостей.

Когда начался рассвет, Хейдель поднялся, протер тело губкой, подровнял волосы и бороду, оделся. Позавтракал, сложил все свои вещи, закинул рюкзак за спину и начал спускаться с холма.

Через полчаса он уже был на окраине Италбара.

Переходя на другую сторону улицы, он услышал однообразный перезвон колоколов.

Смерть, возвещали колокола, похороны. Хейдель пошел дальше.

А потом услышал вой сирен, но не стал выяснять, что произошло.

Он подошел к магазину, где ужинал несколько дней назад. Магазин был закрыт, а на двери было что-то прикреплено.

Он пошел дальше, опасаясь самого страшного и зная, что оно уже произошло.

Хейдель подождал, когда мимо угла, у которого он остановился, пройдет процессия. Проехал катафалк, освещенный фонарями.

«Мертвецов все еще хоронят, это совсем не то, чего я так опасался, – попытался успокоить себя Хейдель. – Самая обычная смерть, просто смерть… Кого я пытаюсь обмануть?»

Он пошел дальше, и какой-то мужчина плюнул ему под ноги.

«Снова? Чем я стал?»

Хейдель бродил по улицам, медленно пробираясь к взлетному полю.

«Если виноват действительно я, как им удалось это так быстро узнать? – задавал он себе один и тот же вопрос. – Они не могут быть ни в чем уверены…»

А потом Хейдель подумал о себе: каким он представлялся жителям этого маленького городка. Божественное существо оказалось среди них. Они должны испытывать благоговение, смешанное со страхом. Возможно, он задержался слишком надолго тогда, сотни лет назад. Теперь удовольствие, которое он испытал, находясь в городе, уменьшалось, утекало, пропадало с каждым новым ударом колокола. Сейчас пребывание в Италбаре вряд ли принесет ему радость.

Маленький мальчик увидел Хейделя и закричал:

– Вот он! Это Х!

Тон мальчишки заставил Хейделя пожалеть о том, что ему пришлось вернуться в город, чтобы сесть на флайер. Он пошел дальше, а мальчишка и еще несколько взрослых – последовали за ним.

«Но ведь она жива, – говорил он себе. – Я вернул ей жизнь… Огромная победа».

Хейдель прошел мимо авторемонтной мастерской, перед которой сидели рабочие в голубой форме. Они не шевелились. Просто сидели на своих стульях, придвинутых к кирпичной стене, курили и молча смотрели на него, пока он не скрылся из виду.

Колокола продолжали свой погребальный перезвон. Из дверей домов и боковых улиц выходили люди – просто стояли и глазели на него.

«Я пробыл здесь слишком долго, – решил Хейдель. – Я же не хотел пожимать им руки. В больших городах у меня не возникает таких проблем. Меня перевозят в управляемых роботами автомобилях, которые потом стерилизуют; мне предоставляется целая палата, ее тоже потом стерилизуют; я встречаюсь всего с несколькими людьми сразу после катарсиса и покидаю город тем же способом. Уже много лет прошло с тех пор, как я в последний раз посещал маленький городок. Я стал слишком беспечным, в этом моя вина. Все было бы в порядке, если бы я так долго не разговаривал со стариком после обеда. Все было бы хорошо. Я потерял осторожность».

Он увидел, как люди грузят гроб на катафалк. За углом дожидался своей очереди следующий.

Значит, это не эпидемия. Пока. Когда начнется настоящая эпидемия, люди начнут сжигать трупы. И перестанут покидать дома.

Хейдель оглянулся – по доносившимся до него звукам он уже понял, что сейчас увидит.

Теперь людей, следующих за ним, набралось около дюжины. Больше Хейдель не оборачивался. Среди слов, которые раздавались у него за спиной, Хейдель отчетливо услышал постоянно повторяющееся «Х».

Мимо очень медленно проехал автомобиль. Хейдель по-прежнему старался ни на кого не смотреть, хотя чувствовал, что на него направлены десятки глаз. Он добрался до центра города, прошел через маленькую площадь мимо позеленевшей статуи какого-то местного героя.

Кто-то сказал что-то на языке, которого Хейдель не знал. Он ускорил шаг, а шум у него за спиной стал более отчетливым, словно преследующая его толпа заметно выросла.

«Что же за слова были произнесены?» – пытался сообразить он.

Хейдель прошел мимо церкви, и звук колокола показался ему особенно громким. До него донеслось проклятие какой-то женщины.

Страх все сильнее овладевал им. Солнце обещало приятный день, но Хейделя это уже больше не радовало.

Он повернул направо и пошел в сторону взлетного поля, до которого еще оставалось три четверти мили. Голоса стали громче, они по-прежнему не были обращены к Хейделю, но разговор шел о нем. Он услышал, как кто-то произнес слово «убийца».

Из окон на него смотрели гневные лица, а в спину летели проклятия. Нет, бежать нельзя. Ни в коем случае.

Когда Хейдель переходил на другую сторону улицы, какой-то автомобиль неожиданно выехал ему навстречу, но в самый последний момент свернул и умчался прочь. Раздался резкий крик птицы, устроившейся на карнизе дома, мимо которого он проходил.

Они знали, что это его рук дело. Люди умирали, след вел к нему. Еще несколько дней назад он был героем. А теперь стал преступником. Да будут прокляты примитивные суеверия, что окутали город, точно толстое черное покрывало! Бесконечные разговоры о богах, талисманах, амулетах, приносящих удачу, – все это каким-то образом заставляло Хейделя спешить. В сознании этих людей он теперь ассоциировался с демонами, а не с богами.

…Если бы только он не сидел так долго после обеда, если бы убегал от всех прохожих…

«Мне было одиноко, – сказал себе Хейдель. – Если бы я вел себя так же осторожно, как в прежние дни, этих смертей можно было бы избежать. Никто бы не заболел. Но мне было так одиноко».

Хейдель услышал, как кто-то закричал: «Х!» – но не стал оборачиваться.

Ребенок, стоящий возле урны, выстрелил в него из водяного пистолета, когда он проходил мимо.

Колокола продолжали траурный перезвон.

Когда Хейдель остановился перед тем, как перейти улицу, кто-то бросил в него окурок. Он наступил на окурок и немного подождал. Преследователи толпились совсем рядом. Кто-то толкнул его в бок. Хейделю показалось, что это был локоть, но тычок могли произвести и кулаком. Они начали теснить его, и слово «убийца» повторилось несколько раз.

Хейделю и раньше приходилось сталкиваться с подобными ситуациями. Однако воспоминания о прежних неприятностях не слишком его вдохновляли.

– Что вы собираетесь делать дальше, мистер? – спросил кто-то.

Он не ответил.

– Заражать других людей?

Он опять промолчал.

Потом у него за спиной закашлялась женщина.

Хейдель повернулся – ведь теперь он был чистым и мог помочь. Женщина опустилась на колени, у нее изо рта пошла кровь.

– Пропустите меня, – сказал Хейдель, но никто не сдвинулся с места.

Он стоял и наблюдал за тем, как умирает женщина… или она впала в состояние комы? Почему-то Хейдель не сомневался в том, что женщина умерла.

Он пошел дальше, надеясь, что никто сейчас не обратит на него внимания. Добрался до следующего угла, пересек улицу и побежал.

Его продолжали преследовать.

Нельзя было поддаваться панике и бежать. Он совершил ошибку. Хейдель почувствовал первый удар, нанесенный чьей-то безжалостной рукой. В него что-то бросили.

По мостовой со стуком покатился камень, который лишь скользнул по плечу Хейделя, не причинив ему особого вреда. И все же он испугался.

Теперь он уже не мог остановиться. Более того, как только он увеличивал скорость, его преследователи начинали бежать вслед за ним еще быстрее. Он сбросил рюкзак на землю и со всех ног устремился вперед.

В спину ему уже летел целый град камней.

Один попал в голову – правда, лишь коснувшись волос.

– Убийца! Бандит!

Хейдель лихорадочно перебирал в памяти содержимое своих карманов – в прошлом ему несколько раз удавалось довольно успешно откупиться от разъяренной толпы. Впрочем, почему-то он был уверен, что сейчас у него этот номер не пройдет.

Маленький камешек пролетел мимо и ударился в стену дома, но следующий попал Хейделю в руку, причинив довольно сильную боль.

Он никогда не носил с собой оружия. И ничего не мог сделать, чтобы остановить это безумие; он считал поведение жителей Италбара самым настоящим умопомрачением.

Еще один камень просвистел мимо его уха.

– Ублюдок! – взвыл кто-то.

– Вы сами не понимаете, что делаете! – крикнул Хейдель. – Это же несчастный случай!

Неожиданно он почувствовал на шее что-то влажное. Потрогал рукой и увидел кровь на пальцах. В него попал еще один камень.

Может быть, забежать в магазин? Или поискать убежища в каком-нибудь деловом центре?

Хейдель огляделся по сторонам, но все подобные места в этом районе оказались закрытыми. Интересно, почему не видно полиции?

Несколько камней покрупнее угодило ему прямо в спину. Он покачнулся, потому что камни были брошены довольно сильно, и почувствовал острую боль.

– Я прибыл сюда, чтобы помочь… – начал было он.

– Убийца!

А потом в Хейделя полетели новые камни, заставив его опуститься на колени. Но уже через несколько секунд он снова поднялся на ноги и бросился бежать. В него попало еще несколько булыжников, но он по-прежнему, спотыкаясь, мчался вперед.

Хейдель упал и не смог уже быстро подняться. Его стали бить ногами, кто-то плюнул ему в лицо.

– Убийца!

– Пожалуйста… Послушайте меня! Я вам все объясню.

– Убирайся к дьяволу!

Наконец Хейдель отполз к стене и скорчился возле нее. Преследователи подобрались совсем близко.

– Пожалуйста! Я снова стал чистым!

– Ублюдок!

А потом Хейделя охватила ярость. Они не имеют права так с ним обращаться. Он прибыл в их город с самыми лучшими намерениями. Столкнулся с множеством трудностей, пока добрался до Италбара. И вот теперь, весь в крови, валяется у ног дикарей, которые его проклинают. За что? Почему они уверены, что могут судить Хейделя фон Хаймека? Кто дал им право оскорблять и унижать его?

Эти мысли, нарастая, заполняли его душу, и он знал, что, если бы только был в силах, безжалостно растоптал бы всех своих мучителей прямо здесь, на улице.

Ненависть – чувство, практически незнакомое Хейделю, – неожиданно опалила его сознание холодным огнем. Он пожалел, что уже подвергся катарсису и сейчас был совершенно чистым. Он с радостью заразил бы их всеми мыслимыми болезнями.

Тычки продолжались.

Прикрыв руками лицо и живот, Хейдель решил, что вытерпит все.

«Для вас будет лучше, если вы меня убьете, – беззвучно повторял он. – Потому что, если вы этого не сделаете, я обязательно сюда вернусь».

Он уже испытал нечто подобное. Где это было? Ему даже не пришлось долго напрягать память, чтобы вспомнить.

Храм. Странтрианский. Именно там он испытал эмоции, похожие на ненависть, которая охватила все его существо сейчас. Почему же тогда он не сумел понять, какое прекрасное чувство – ненависть!

Ему казалось, что у него переломаны все ребра, а правая коленная чашечка выбита. Он лишился нескольких зубов, кровь и пот заливали глаза. Толпа продолжала измываться над ним, и он не заметил, в какой момент потерял сознание.

Возможно, они решили, что убили его, – он лежал на земле совершенно неподвижно. А может быть, просто устали или им стало стыдно. Он так этого никогда и не узнал.

Хейдель фон Хаймек скорчился у какой-то стены, которая не захотела раскрыться, чтобы дать ему убежище. Он был один.

Сквозь его затуманенное болью сознание пронеслись звуки удаляющихся шагов, затихающие проклятия и ворчание.

Он закашлялся, и на губах появилась кровь.

«Ну хорошо, – сказал он сам себе. – Вы попытались меня убить. Вероятно, вы думаете, что вам это удалось. Вы совершили ошибку. Не следовало оставлять меня в живых. Какими бы ни были ваши намерения, не просите теперь у меня прощения или сострадания. Вы совершили ошибку».

А потом Хейдель снова потерял сознание.

Он пришел в себя от тихого дождя, падающего на лицо. День уже клонился к вечеру, а он почему-то оказался в аллее парка: то ли сам добрался до этого места, то ли кто-то ему помог.

Он опять провалился в липкий мрак, а когда пришел в себя, небо было уже совсем черным.

Он промок до нитки, а дождь все продолжал идти – или начался снова? Хейдель не знал. Сколько времени прошло? Он поднес к глазам свой хронометр. Естественно, оказалось, что хронометр разбит. Но все его тело настойчиво кричало о том, что прошли целые века с тех пор, как он снова вошел в Италбар.

Ладно.

Ему причинили боль. Его проклинали.

Хорошо.

Он сплюнул и попытался разглядеть следы крови на мокрой от дождя земле.

«Вам известно, кто я такой? Я прибыл сюда ради того, чтобы помочь. И я помог. А если получилось так, что я стал причиной нескольких смертей, стараясь спасти жизнь Люси Дорн, неужели вы думаете, что я сделал это намеренно? Нет? Тогда почему же вы так себя вели? Я знаю. Мы совершаем поступки, потому что чувствуем, что должны их совершить. Иногда мы становимся жертвами своих эмоций, своей принадлежности к человеческому роду – как, например, я в тот день. Вполне возможно, что я заразил кого-нибудь или всех, с кем встречался и разговаривал.

Но смерть… Неужели я смог бы намеренно так поступить с другим человеческим существом?

Тогда не смог. Некоторое время назад.

Однако вы показали мне другую сторону жизни.

Я тоже наделен чувствами, и теперь они изменились. Вы избили меня до полусмерти, когда я всего лишь пытался добраться до посадочной полосы. Отлично. Я стал вашим врагом. Посмотрим, как вам понравится такой поворот событий.

Все про меня знаете?

Я смерть, появившаяся среди вас.

Думаете, что покончили со мной?

Ошибаетесь.

Я хотел помочь. Я останусь, чтобы убивать».

Он пролежал еще довольно долго, прежде чем смог подняться и отправиться в путь.

Доктор Пелс рассматривал планету.

Ему дали ниточку, за которую он мог ухватиться. Дейбианская лихорадка. С этого все началось. Благодаря ей он смог выйти на след Х. Теперь же, когда бесконечные ночи сменяли бесконечные дни, ему в голову стали приходить самые разные мысли. Одни задерживались там надолго, другие быстро куда-то исчезали, а иные темы занимали его долгие, долгие часы, ни за что не желая никуда уходить.

Х.

Х был больше чем ключом к решению загадки мвалакхарран кхур…

Одно присутствие Х помогло излечить множество самых странных и разнообразных болезней.

«Не по этой ли причине я отложил работу, которой занимался в течение двадцати лет, и решил попытаться разобраться в этой проблеме совсем с другой стороны? Х не будет жить вечно, в отличие от меня – в моем нынешнем состоянии. Двигает ли мной только научное любопытство?»

Он приготовил все необходимое для пространственного прыжка. А потом перечитал сообщение, которое получил.

Звуки торжественной и печальной музыки окутали неподвижное тело доктора Пелса.

Хейдель снова пришел в себя. Он лежал в канаве. Рядом никого не было. Над головой у него сияли звезды. Земля была влажной и грязной, однако дождь прекратился.

Сначала Хейдель прополз немного, потом поднялся на ноги, покачнулся и направился в сторону взлетного поля, к которому шел днем. Он видел его во время прогулки в тот день, когда у него брали кровь, чтобы приготовить сыворотку, – когда же это было?

Добравшись до взлетного поля, Хейдель стал искать сарай, который заметил раньше.

Вон там…

Сарай оказался незапертым, а внутри было тепло. Повсюду валялись тряпки, которыми накрывали какие-то приборы. На тряпках лежал толстый слой пыли, но это не имело никакого значения. Хейдель уже снова начал отчаянно кашлять.

«Несколько дней, – успокоил он самого себя. – Пусть шрамы только начнут заживать. Больше ничего не надо».

Передавали новости. Малакар включил приемник, послушал немного, выключил. Обдумал сообщения, переварил их, снова включил приемник.

Персей скользнул под солнца…

Малакар дремал, пока шел прогноз погоды для ста двенадцати планет. Скучал во время сводки новостей. Сонно размышлял о сексе во время передачи с Прурии.

Его корабль мчался вперед; теперь он не остановится, пока они не доберутся до родной планеты.

– У нас все получилось, – сказал Шинд.

– У нас получилось, – ответил он.

– А как насчет тех, кто погиб?

– Я думаю, мы узнаем, сколько их было, еще до того, как доберемся до дома.

Шинд промолчал.

II

Он сидел на самой высокой башне величайшего космопорта – один человек, противостоящий империи.

«Идиотизм? – спросил он себя. – Нет. Ведь они ничего не могут мне сделать».

Бросив мрачный взгляд на океан, появившийся перед его глазами на короткое время, он стал внимательно рассматривать долгие влажные мили за Манхэттенской Цитаделью, его домом.

Могло быть и хуже.

Как?

Иногда в порту никого нет, а тебя почему-то вдруг охватывает беспокойство…

Он смотрел на воду, скрытую серым плюмажем, который напоминал раскрытый веер.

Когда-нибудь, возможно…

Доктора Малакара Майлза абсолютно не беспокоило, что он – единственный человек на Земле. Земля принадлежала Малакару Майлзу, единственному ее господину и монарху. Больше никто на нее не претендовал.

Он выглянул в куполообразное окно – там открывался вид на большой кусок Манхэттена. Точнее, на то, что от него осталось.

Дым клубился, словно исполинская туча. Малакар слегка переместил зеркальный отражатель, паривший высоко в небе, и увидел всполохи оранжевого пламени.

Великолепное зрелище!

Защитные поля поглотили излучение.

Огонь продолжал буйствовать, и приборы показали резкое повышение радиоактивности.

Защитные экраны поглотили и это.

Было время, когда Малакар обращал внимание на подобные вещи.

Он посмотрел вверх на четвертушку мертвой луны. Три, десять секунд… Потом появился корабль, и он вздохнул.

– Мой брат страдает, – сказал Шинд. – Не дадите ли вы ему еще лекарства?

– Да.

Прежде чем перейти в лабораторию, Малакар еще раз бросил взгляд на то, что когда-то было сердцем города Нью-Йорка. Длинные серые лианы оплетали фундаменты разрушенных зданий, с каждым новым днем карабкаясь все выше. И длинные жесткие листья шуршали на ветру. От дыма они сморщились и почернели. Но лианы продолжали расти. Малакару даже казалось, что он видит, как это происходит. Ни одно человеческое существо не смогло бы жить в этих каменных джунглях. Безо всякой на то причины Малакар Майлз нажал на кнопку, и атомный снаряд небольшой мощности уничтожил здание, находящееся в нескольких милях.

– Мне придется дать твоему брату каранин, который воздействует на дыхательные функции.

– Это облегчит его страдания, не так ли? В конечном счете?

– Да.

– Тогда у нас нет другого выхода.

– Приведи его в лабораторию.

– Хорошо.

Малакар еще раз взглянул на свое королевство, на кусочки океана, которые иногда проглядывали сквозь серую пелену дыма. А затем покинул свой пост.

Ветры, веющие над миром, принесли новый мусор. Как и всегда. Единственный живущий здесь человек уже давно оставался равнодушным к этому почти не меняющемуся пейзажу.

Скоростной лифт опустился на нижний уровень цитадели. По дороге в лабораторию, где ждал брат Шинда Тув, Малакар трижды разрывал цепи охранной сигнализации, чтобы проверить, как они работают.

Он достал лекарство из углубления в стене и сделал маленькому существу инъекцию.

И стал ждать. Прошло минут десять.

– Как он?

– Мой брат жалуется, что укол был болезненным, но ему постепенно становится лучше.

– Хорошо. Ты можешь отвлечься и рассказать мне о причинах визита Морвина?

– Он ваш друг. И мой тоже. С давних пор.

– Так почему же ты посоветовал мне быть осторожным?

– Дело не в нем, а в том, что он несет в себе, – это может представлять для вас опасность.

– Что именно?

– Информация, так мне кажется.

– Новость, которая может убить меня? Радикалы из ОЛ не смогли этого сделать даже при помощи ракет. Что есть у Морвина?

– Не знаю. Однако вам ведь известно, что иногда существам моей расы удается заглянуть в будущее. Мне снятся сны. Самого процесса я не понимаю.

– Ладно. Доложи мне о состоянии брата на данный момент.

– Его дыхание еще немного затруднено, но сердечные мышцы сокращаются более уверенно. Мы благодарим вас.

– Мы снова смогли справиться с его проблемой. Хорошо.

– Да не так это и хорошо. Я вижу, что его жизнь подойдет к концу через 2,8 земного года.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Через некоторое время ему потребуются более сильные лекарства. Вы были очень добры, но вам придется пойти еще дальше. Возможно, специалист…

– Хорошо. Мы можем себе это позволить. К нему будут приглашены самые лучшие специалисты. Расскажи мне о том, какие могут возникнуть проблемы.

– Скоро увеличится скорость распада кровяных сосудов. Однако пройдет приблизительно шестнадцать земных месяцев, прежде чем болезнь полностью покорит его тело. После этого он быстро погибнет. Я не знаю, что стану тогда делать.

– Поговори с ним и постарайся его успокоить.

– Я постоянно этим занимаюсь.

– Соедини нас.

– Подождите минутку.

…В разум ребенка-монголоида – и больше. Его подхватили загадочные течения, потащили куда-то… вот он знает и видит.

…Все, что когда-либо проходило перед этими желтыми глазами – сам Малакар позаботился о том, чтобы они повидали немало. Тонкий инструмент не выбрасывают только из-за того, что счет на врача может оказаться слишком большим.

Малакара окутал почти непроглядный мрак, царивший в этом необычном сознании, но он продолжал двигаться по нему дальше. Шинд осуществлял связь, а Малакар изучал существо, в разуме которого находился. Небеса, карты, миллионы страниц, лиц, сцен, диаграмм. Возможно, несчастный Тув и был лишен способности мыслить, однако это не мешало самой разнообразной информации собираться в архивах его сознания. Малакар медленно продвигался вперед.

Да, эта лохматая голова являлась самым настоящим складом, который очень неохотно расставался со своим достоянием.

Вдруг все существо Малакара Майлза затопили эмоции. Совсем рядом источник боли и страха смерти – Тув – практически не понимал, что с ним происходит, и от этого его страх был еще более сильным – пропитанное отвратительными кошмарами место, где смутные образы ползали, извивались, горели, истекали кровью, замирали, а потом растягивались и рвались. Что-то внутри самого Малакара ответило на этот чудовищный призыв. Животный ужас, страх перед пустотой, попытка наполнить ее самыми невероятными порождениями фантазии, а когда это удавалось – бесконечные повторения после неудачных попыток понять.

– Шинд! Вынь меня отсюда!

…И вот он уже снова стоит рядом с раковиной. Очень медленно опорожнил колбу и прополоскал ее.

– Ну, переживание было полезным?

– Я буду постепенно увеличивать дозу. Следи за тем, чтобы он не переутомлялся.

– Вам понравились его воспоминания?

– Да, черт возьми, и я постараюсь их сохранить.

– Хорошо. Мой прогноз относительно продолжительности жизни Тува может оказаться слишком оптимистичным.

– Было бы глупо рассчитывать на точность. Расскажи мне еще о Морвине.

– Он обеспокоен.

– Мы тоже. Разве нет?

– Скоро он произведет посадку и будет здесь. Такое впечатление, что его сознание наводнено страхами. Этому способствовали люди из того места, которое вы ненавидите.

– Весьма вероятно. Он живет среди них.

Малакар Майлз бросил всего лишь один взгляд на изображение своего мира. Чтобы скоротать время, он включил экраны, которые показали ему большую часть Земли. Потом выключил их, потому что видел эту картинку уже множество раз, и она ему давно наскучила. Если живешь возле вулкана, который когда-то, давным-давно, что-то для тебя значил, нужно привыкнуть к самым мрачным видам, возникающим время от времени перед глазами. Конечно, Малакар Майлз по-прежнему любил Землю, но он практически ничего не мог сделать, чтобы изменить ландшафт.

Сейчас же он просто сидел и наблюдал за приземлением корабля и за тем, как из него вышел Морвин. Он включил систему слежения и проверил боевую готовность разных видов оружия.

«Просто смешно, – подумал он. – Должен же я хоть кому-нибудь доверять!»

Однако он внимательно следил за Морвином, приближающимся к воротам цитадели: парящая в воздухе сфера готова была в любой момент обрушить огненную смерть на голову старого друга.

Человек в космическом скафандре остановился и посмотрел наверх. По сфере пробежали трещины. Малакар нажал на кнопку вызова на массивной консоли управления.

Замигал белый огонек, и, когда Малакар повернул соответствующий диск, сквозь шум статических помех послышался хорошо знакомый голос:

– Я только хотел навестить вас, сэр. Если вы считаете, что я должен улететь…

Малакар коснулся кнопки передачи.

– Нет. Заходи. Я принял обычные меры предосторожности.

Однако он продолжал следить за каждым шагом Морвина, вводя информацию о его продвижении в боевой компьютер. Малакар просветил Морвина рентгеновскими лучами, взвесил, измерил пульс, кровяное давление и снял энцефалограмму. Все эти данные он пропустил через другой компьютер, который проанализировал их и направил результаты Малакару.

Чисто – таков был ответ.

– Шинд? Что ты заметил?

– Я бы сказал, что он действительно просто решил навестить вас, сэр.

– Ладно.

Малакар открыл ворота, и художник оказался внутри крепости. Морвин вошел в обширный зал и уселся на подвижном диване.

Малакар ступил в переплетение разноцветных лучей и через несколько секунд вышел оттуда ослепительно чистым и гладко выбритым. Потом быстро оделся, спрятав на себе лишь простейший набор оружия, и, поднявшись на лифте, вошел в главный зал своей крепости.

– Привет. Как поживаешь?

Морвин улыбнулся.

– Привет. В кого вы стреляли, сэр, когда я пошел на посадку?

– В призраков.

– Угу. Удалось попасть?

– Никогда не удается. Конечно, жаль, что виноградников на Земле больше нет, но у меня еще остались кое-какие запасы. Не хочешь попробовать?

– С удовольствием.

Малакар подошел к бару, наполнил два бокала и протянул один из них Морвину.

– Пью за твое здоровье. А потом мы пообедаем.

– Спасибо.

Они чокнулись.

Он встал. Потянулся. Лучше. Намного лучше.

Проверил ноги, потом руки. Оставалось еще несколько затекших мышц и болезненных мест. Он их помассировал. Почистил одежду. Осторожно подвигал головой.

Потом подошел к стене хижины и выглянул в грязное окно.

Тени заметно удлинились. Скоро закончится еще один день.

Он рассмеялся.

На миг перед его слипающимися от сна глазами возникло голубое печальное лицо.

– Мне очень жаль, – сказал он, а потом присел на ящик и стал ждать наступления ночи.

Он чувствовал, как мощь начинает петь в его ранах и в новой незаживающей язве, появившейся на правой руке.

Это было здорово.

Дейлинг из Дигла медитировал, дожидаясь, как обычно, звона прибойного колокола. Прикрыв глаза, он кивнул, хотя, сидя на балконе, даже не смотрел на океан.

Случившееся никак не укладывалось в рамки его подготовки к деятельности священнослужителя. Он никогда не слышал ни о чем подобном, хотя религия, которую он проповедовал, была очень древней, а ее постулаты – сложными.

Непонятно, почему никто не поставил этот вопрос перед Именами. По традиции освящение было феноменом галактического уровня.

Но Имена почему-то с равнодушием относились к тому, что происходило в их святилищах. Обычно Имя-носящие общались друг с другом только по поводу вопросов вселенского значения, в которых участвовали почти все они.

Будет ли дерзостью, если он обратится с вопросом к кому-нибудь из Тридцати Одного Живущего?

Наверное.

Но если они и в самом деле ничего не знают, им нужно сообщить. А может быть, нет?

Дейлинг размышлял. Очень долго размышлял.

Затем, когда раздался звонок, возвещающий о приливе, он встал и направился туда, где находились средства связи.

Какая несправедливость! Ведь ему хотелось именно этого, и, с его точки зрения, в подобном желании не было ничего особенного. Но в момент свершения действия намерение отсутствовало, и он не мог насладиться содеянным.

Света нигде не было. Мертвый город застыл в холодной неподвижности под сияющими яркими звездами.

Он сорвал знак карантина, посмотрел на него, а потом разорвал на мелкие клочки. Бросил обрывки на землю и поспешил дальше.

Он мечтал о том, что войдет в Италбар ночью, дотронется своими израненными руками до дверных ручек, проведет ими по перилам, ворвется во все магазины по очереди и станет плевать на их еду.

Куда они подевались? Умерли, разбежались или лежат в своих постелях, дожидаясь последнего часа? Этот город совсем не был похож на тот Италбар, что предстал перед его глазами, когда он смотрел на него с вершины холма. Тогда Хейдель фон Хаймек прибыл сюда совсем с другими намерениями.

Теперь он сожалел, что принес смерть жителям Италбара не намеренно, а по чистой случайности.

Однако он знал, что в его жизни будут и другие Италбары – целые миры, наполненные городами, похожими на этот.

Проходя мимо угла, где гулял мальчишка с ящерицей, Хейдель остановился, чтобы вырезать себе посох.

Проходя мимо места, где мужчина предложил подвезти его, он сплюнул на землю. Он прожил много лет в одиночестве и считал, что прекрасно разбирается в человеческой природе, гораздо лучше тех, кто всю свою жизнь провел в больших городах. Это знание давало ему право на вынесение приговора – он в этом был неколебимо уверен.

Сжимая в руках свой посох, Хейдель вышел из города и направился в горы. Ветер шевелил его волосы и бороду, а в глазах отражались звезды.

Он улыбался.

Малакар вытянул свои начиненные оружием руки и ноги и подавил зевок.

– Еще кофе?

– Спасибо, командор.

– …Итак, ОЛ собирается предпринять военные действия против нас, а меня они намереваются использовать в качестве повода? Очень хорошо.

– Ну, мне сказали не совсем так, сэр.

– Суть от этого не меняется.

«Жаль, что я не могу доверять тебе, – решил Малакар, – хотя ты сам считаешь себя достойным доверия. Ты был хорошим заместителем и всегда мне нравился. Но все творческие натуры отличаются ненадежностью. Вы селитесь там, где покупают ваши произведения. Если бы направить твои способности в нужное русло, мы с тобой славно поработали бы. Жаль. Интересно, почему ты не куришь трубку, которую я тебе подарил…»

– Он думает об этом сейчас, – сказал Шинд.

– А о чем он еще думает?

– Информация, которой я опасался, не находится на первом плане его сознания. По крайней мере, я ее не вижу.

– Я хочу попросить тебя оказать мне услугу.

– Какую, сэр?

– Это касается сфер, в которые заключены сны, те, что ты делаешь…

– Да?

– Я бы хотел, чтобы ты мне сделал такую.

– Я был бы счастлив, но не взял с собой аппаратуры. Если бы я знал, что вас это заинтересует, я привез бы все необходимое оборудование. Однако…

– В принципе я понимаю, как ты это делаешь. Я думаю, моего лабораторного оборудования хватит на то, чтобы решить эту задачу.

– Здесь нет нужных наркотических препаратов, телепатической связи, сферы…

– …Но ведь я медик, и у меня есть друг-телепат, который может одновременно принимать и передавать мысли-образы. Что же касается сферы, мы ее просто сделаем.

– Ну, тогда я с радостью попытаюсь исполнить вашу просьбу.

– Хорошо. Почему бы нам не начать сегодня вечером? Сейчас, например?

– Не имею ничего против. Я бы уже давно предложил вам свои услуги, если бы только знал, что вам это будет интересно.

– Эта мысль пришла мне в голову совсем недавно, ну а сейчас к тому же еще и возник подходящий случай.

«Очень подходящий, – подумал он. – А может быть, уже слишком поздно?»

Он пересек джунгли Глича. Прошел недалеко от реки Барт. На лодке проплыл сотни миль, останавливаясь в деревнях и маленьких городках.

Теперь он стал похож на святого отшельника – казался выше и сильнее, а его голос и глаза обладали способностью притягивать внимание толпы. Одежда превратилась в лохмотья, волосы и борода отросли и клочьями торчали в разные стороны, тело покрывали многочисленные царапины, ссадины и грязь. Он проповедовал, и люди его слушали.

Он проклинал их. Говорил, что в их душах поселилось зло, которое движет их поступками. Он говорил о преступлениях, о вине, требующей искупления, и о том, что он подарит им это искупление. Он утверждал: на свете не существует раскаяния, и им осталось только привести свои дела в порядок – ведь через несколько часов они покинут этот мир. Никто не смеялся, когда он произносил эти слова, однако позже, вспоминая его проповеди, многие начинали весело хохотать. Впрочем, кое-кто следовал его совету.

Так, возвещая День Смерти, он путешествовал из города в город, и ни разу его предсказание не было нарушено.

Те немногие, кому посчастливилось остаться в живых, по какой-то неясной причине начали считать себя избранными. Однако Кем они избраны, никто из них не знал.

– Я готов начать, – сказал Малакар.

– Хорошо, – согласился Морвин. – Давайте начнем.

«Интересно, за каким дьяволом ему все это нужно? – спрашивал он сам себя. – Раньше ведь он никогда не отличался тягой к прекрасному и склонностью к самоанализу. А теперь вдруг захотел получить произведение искусства, в основе которого лежат его чувства… Может, Малакар изменился? Нет, не думаю. Его жилье обставлено с такой же ужасающей безвкусицей, что и прежде, да и вообще, с тех пор как я побывал здесь в последний раз, ничего не изменилось. Он ведет те же разговоры. Намерения, планы и желания остались прежними. Нет, чувствительность тут ни при чем. Что же тогда?»

Он смотрел на Малакара, пока тот делал себе в руку инъекцию какой-то бесцветной жидкости.

– Что это за препарат?

– Слабое успокоительное средство, обладающее галлюциногенным эффектом. Начнет действовать через несколько минут.

– Вы мне еще не объяснили, какие образы я должен отыскать в вашем сознании, чтобы выполнить заказ.

– Я облегчу задачу, – сказал Малакар, когда они устроились на своих кушетках перед сферой. – Шинд поможет мне… когда все будет готово. Тебе нужно будет лишь нажать на рычаги и поймать мой сон в том виде, в каком он перед тобой предстанет.

– Такое решение задачи потребует довольно серьезного участия с вашей стороны. А это неминуемо скажется на яркости и четкости видения. Именно поэтому я предпочитаю пользоваться своими собственными наркотическими препаратами.

– Не беспокойся. Картинка в моем мозгу будет яркой и четкой.

– Как вы думаете, сколько пройдет времени, прежде чем ваш сон примет желаемые, с вашей точки зрения, очертания?

– Минут пять. Образы возникнут словно вспышка, но ты успеешь привести в действие свои рычаги и рукоятки и поймать его.

– Попытаюсь, сэр.

– У тебя обязательно получится. Не сомневаюсь, это будет самая сложная работа из всех, что ты до сих пор делал. Но я хочу увидеть свои фантазии в тот самый момент, как проснусь.

– Да, сэр.

– Шинд?

– Я наблюдаю. Он все еще озадачен. Пытается понять, зачем вам сфера и как будет выглядеть ваш сон в ней. Поскольку он не пришел ни к какому выводу, то решил на время отложить эти вопросы. Он успокаивает себя тем, что скоро все узнает. Пытается расслабиться, чтобы как можно лучше выполнить ваш приказ. Он очень напряжен. У него беспрерывно потеют руки, и он вытирает их о брюки. Старается выровнять дыхание и сердечный ритм. Постепенно на его сознание снисходит мир. Поверхностные мысли исчезают. Вот! Сейчас… Он проделывает со своим сознанием какой-то трюк, который я не могу расшифровать. Готовится к демонстрации своего специального таланта. Окончательно расслабился. Напряжение исчезло. Погрузился в приятные грезы. Самые разнообразные мысли сами возникают и пропадают. Туман, путаница, очень личное, никаких сильных эмоций…

– Продолжай за ним следить.

– Хорошо. Подождите. Что-то…

– Что?

– Не знаю. Сфера – что-то про сферу…

– Про эту сферу? Ту, что мы сделали?

– Нет, она всего лишь послужила стимулятором, сейчас, когда он расслабился и возникли свободные ассоциации… Эта сфера… Нет. Совсем другая. Отличная от этой…

– На что она похожа?

– Большая, а внутри нее звезды… Человек. Мертвый, только он может двигаться. Множество оборудования. Медицинского. Сфера – это корабль, его корабль…

– Пелс. Мертвый доктор. Патолог. Я читал его работы. А при чем тут он?

– Морвин уже перестал об этом думать, снова появились отрывистые, не связанные между собой мысли. Подождите, я вижу нечто важное для меня – мой сон, – я уже предупреждал вас о том, что он несет в себе какую-то загадку. Как-то это все связано.

– Я узнаю, в чем тут дело.

– Но не от Морвина, потому что он сам ни о чем не подозревает. Это просто некий факт, знание, которое вы получите, когда благодаря Морвину начнете думать о Пелсе, мертвом докторе – эта мысль и несет в себе опасность – для вас. Я… Командор, простите меня! Это моя вина! Если бы вы не узнали о моем сне несколько недель назад и мне не удалось сейчас найти к нему ключа, вы были бы в полной безопасности. Вашему благополучию угрожает Пелс, а не Морвин. Было бы куда лучше, если бы я вообще молчал. Нужно просто избегать всего, что связано с мертвым доктором.

– Странно. Очень неожиданный поворот. Однако нам удалось получить желаемую информацию. Разберемся с этим позже. Давай продолжим работу со «сном».

– Нет. Никаких «позже». Забудьте о Пелсе и никогда не вспоминайте о нем.

– Не сейчас, Шинд. Помоги мне пробиться сквозь воспоминания твоего брата.

– Хорошо. Я помогу. Но…

– Достаточно, Шинд.

Малакар вновь очутился в сознании Тува и двинулся вдоль проходов диковинной библиотеки – разума слабоумного брата Шинда. Здесь был собран весь его опыт: от внутриутробных ощущений до настоящего момента. Малакар принялся искать то печальное, больное место, на которое нечаянно наткнулся раньше. Обнаружив его, приблизился – очень осторожно. Несмотря на невыносимые страдания, которые он испытывал, находясь в этом окутанном кошмарами, болью и страхом смерти сознании, он упорно пробирался все дальше и дальше.

Это был сон, приснившийся Туву давным-давно и сохраненный только благодаря своеобразию его памяти; он висел, точно причудливая, не имеющая никакого отношения к реальности картинка рядом с множеством других в галерее боли несчастного существа. Скрученная штопором темная клякса с двумя извивающимися ногами, пронизанная ослепительными вспышками, похожими на хвост зеленой кометы; внизу клякса чуть светлее и отдаленно напоминает лицо – Малакар не сумел его узнать, – отвратительное лицо-место заполнило все пространство между жизнью и смертью и истекало пурпурными слезами, которые залили все вокруг; однако по краям клякса переходила в серебристый хрустальный ландшафт или в тонкие языки белого пламени.

Воспользовавшись своими собственными воспоминаниями, Малакар поместил в самый центр этого кошмара большую карту ОЛ, в которой каждое солнце было едва различимым, словно отдельные клетки умирающего тела.

Все это заняло несколько секунд, а потом Малакар сказал:

– Пора, Шинд!

И услышал, как вскрикнул Морвин. В этот момент ожили приборы.

И тут он понял, что тоже кричит; Малакар продолжал кричать, пока Шинд не прервал связь. Все окутал мрак.

Мир по имени Глич остался у Хейделя за спиной. Пройдет несколько часов, и он покинет эту небольшую звездную систему и сможет войти в подпространство.

Отвернувшись от панели управления, он достал длинную тонкую сигару из коробки, которую нашел на стойке бара мертвого космопорта.

На этот раз все произошло гораздо быстрее, причем пожар эпидемии охватил огромную территорию. Что это была за болезнь? Он даже не узнал симптомов. Неужели и в нем тоже начали зарождаться новые недуги?

Он закурил сигару и улыбнулся.

У него почернел язык, а белки глаз стали желтыми. Почти вся его плоть была больна. Он превратился в странную массу никогда не заживающих язв и нарывов.

Усмехнувшись, Хейдель сделал несколько затяжек, потом его взгляд упал на собственное отражение на экране слева. Усмешка мигом куда-то исчезла. Он отложил сигару в сторону и наклонился вперед, внимательно разглядывая свое лицо. Впервые он смотрел на него с тех пор… Сколько же времени прошло? Где это было? Конечно, в Италбаре. Там, где все это началось.

Он разглядывал морщины, места, которые напоминали ожоги, темные трещины, избороздившие щеки… Именно в этот момент какая-то сила, проснувшаяся в сознании Хейделя, заставила его прижать пальцы к животу.

Он отвернулся от экрана, дыхание участилось… Неожиданно он обнаружил, что задыхается. Руки у него дрожали.

«Для достижения желаемого эффекта совсем необязательно иметь такую отталкивающую внешность. Мне придется провести три недели в подпространстве, пока я не доберусь до планеты под названием Вершина. Вполне достаточно времени для того, чтобы привести себя в порядок».

Он снова взялся за сигару. Левую руку он положил так, чтобы она не попадала в поле его зрения. На экран больше не смотрел.

Войдя в подпространство, Хейдель включил экран обзора и принялся рассматривать звезды: перед глазами медленно кружили яркие, мерцающие спирали – одни по часовой стрелке, другие против. Он висел в полной неподвижности и наблюдал за вращающейся Вселенной.

Потом опустил сиденье, закрыл глаза, сложил руки на груди и еще раз мысленно проделал путь, пройденный после Италбара.

…Он быстро шел сквозь туман. Синее, синее, синее. Синие, похожие на головы змей, цветы. Экзотические ароматы в воздухе. Синяя луна над головой, синие лианы на пологих ступенях лестницы.

Вверх, в сад… Рой синих насекомых.

Сделав резкое движение, чтобы отогнать их, он увидел свою руку.

«Что-то здесь не то. Всякий раз, когда я прихожу в это место, я сразу выздоравливаю».

Он шел все дальше по саду и вдруг почувствовал небольшое изменение, хотя вряд ли смог бы сказать, в чем оно заключалось.

Он поднял глаза, но в небе висела лишь неподвижная луна.

Он прислушался – птицы не пели.

Туман клубился у его колен. Он подошел к одному из сверкающих камней и заметил, что тот по-прежнему продолжает отбрасывать радужные блики. Бабочек, однако, нигде не было видно. Вместо них в воздухе на тонкой паутине повисли дюжины жирных синих гусениц, которые беспрерывно извивались. Под их узловатыми рогами фасетчатые глаза искрились, точно осколки сапфира. При его приближении все они повернулись и подняли головы.

Он не стал смотреть на другие камни, когда проходил мимо них, а пошел вперед, чувствуя, как его охватывает отчаяние. Он искал то единственное место, где кустарники были особенно высокими. Увидев, бросился в том направлении; как и всегда при его приближении, свет померк. А потом он увидел летний домик.

Таким домик не представлялся ему никогда. Прежде он был воплощением покоя и тенистой прохлады. Теперь же каждый камень пылал холодным синим огнем. А внутри царила непроглядная ночь.

Он остановился. Порыв ледяного ветра заставил его содрогнуться.

«Что же все-таки здесь не так? Раньше все было по-другому. Она на меня сердится? За что? Может быть, мне не следует входить. Может быть, я должен стоять здесь на пороге, пока не придет время возвращаться. Или мне нужно немедленно вернуться к себе? Воздух так странно насыщен электричеством. Как перед бурей…»

Он стоял перед домом, смотрел на него, ждал. Ничего не происходило.

А потом неприятные ощущения усилились. В затылке что-то начало пульсировать, возникло сильное покалывание в руках и ногах.

Он решил, что должен уйти отсюда, но не смог сдвинуться с места.

Теперь у него пульсировало все тело.

Вдруг он почувствовал непреодолимое желание идти вперед, которому не в силах был противиться. Сделал несколько шагов и оказался в доме, где испытал ощущения, которые никогда не посещали его в этом месте. След улыбки, взмах ресниц, мочка уха, локон, сияние голубых лунных лучей на руке или плече – он надеялся, что на этот раз ему не дано будет их увидеть. На этот раз он этого боялся. На этот раз он надеялся, что ее здесь нет.

Он подошел к каменной скамье у стены и уселся на нее.

– Дра Хейдель фон Хаймек, – услышал он, и ему сразу захотелось вскочить и броситься бежать, но он не мог пошевелиться.

Сейчас ее слова, казалось, шипели, словно змеи, а холодное дыхание касалось его щеки. Он не решался повернуть к ней лицо.

– Почему ты не хочешь посмотреть на меня, Дра фон Хаймек? Раньше ты об этом мечтал.

Она была такой же, как прежде, и одновременно другой.

– Дра фон Хаймек, ты не поворачиваешься и не отвечаешь мне. В чем дело?

– Госпожа…

– Ну что ж, оставайся невежей. Вполне достаточно того, что ты наконец вернулся домой.

– Я не понимаю.

– Ты совершил правильный поступок – в конце концов. Теперь звезды изменили свои пути, а моря оторвались от якорей.

«Какой у нее приятный голос. Раньше он таким не был. Просто меня смутила столь резкая перемена. Сад тоже стал гораздо красивее».

– Ты заметил изменения, и они тебе понравились. Это хорошо. Расскажи мне, как ты относишься к своим новым способностям.

– Мне они доставляют удовольствие. Люди недостойны жизни и заслуживают смерти. Будь я сильнее, я мог бы уничтожить гораздо больше этих ничтожеств.

– О, так и будет! Поверь мне. Вскоре ты сможешь убивать все живое на многие тысячи километров. А потом наступит день, когда тебе будет достаточно лишь ступить на землю какой-нибудь планеты, чтобы она умерла.

– Меня интересуют только люди. Потому что именно они причинили мне страдания. Человек груб и лишен способности мыслить. Другие расы, другие формы жизни мне не мешают.

– Ты добровольно выбрал путь служения мне, а значит, сама жизнь является твоим заклятым врагом.

– Я еще не готов зайти так далеко, Госпожа. Ведь жизнь не наносила мне никаких оскорблений.

– Чтобы добраться до виноватых, тебе придется нанести удар по всем, в том числе и по невиновным. Это единственный путь.

– Я могу не останавливаться на мирах, где нет людей.

– Хорошо. Во всяком случае, поначалу. Ты по-прежнему безмерно счастлив, когда находишься здесь, со мной?

– Да, Мира-о…

– Не искажай мое имя. Произноси его как положено: Арим-о-мира, но только в тех случаях, когда действительно возникает необходимость.

– Госпожа, я прошу прощения. Я думал о нем в обратном порядке.

– А ты перестань думать. Просто выполняй мои приказы.

– Конечно.

– В тебе пробуждается новая, непобедимая сила – ты сможешь взять все самое лучшее, что есть в обоих мирах. Только когда ты находишься здесь, твое спящее тело лишается своего могущества. Ты мирно спишь в той хрупкой скорлупке, что путешествует между мирами и является вместилищем твоей души. Проснувшись, ты поймешь, что наделен невиданным могуществом, и увидишь на своем теле новые глубокие шрамы.

– Почему так? Я помню времена, когда все происходило иначе.

– Потому что ты решил вести себя не как человек, а как Бог, и на тебя снизошла божественная сила.

– Я надеялся, вы поможете мне очиститься, хотя бы на время. Оказалось же, что я становлюсь все более и более уродливым.

Она рассмеялась.

– Ты? Уродлив? Я призываю Имена в свидетели: Хейдель фон Хаймек – самое прекрасное существо из всех живущих во Вселенной. А сейчас повернись и преклони предо мной колени. Восхищайся мной. Я потребую от тебя сексуального поклонения, а потом ты удостоишься чести стать моим слугой навечно.

Он повернулся и наконец взглянул на нее. И, упав на колени, опустил голову.

Проснувшись, Малакар сделал себе настоящую инъекцию – шприц с транквилизатором он приготовил заранее. Первый раз в шприце была просто дистиллированная вода. Все это время он намеренно не смотрел на сферу.

Потом встал, чтобы сделать такой же укол Морвину, который все еще находился без сознания. Однако в последний момент передумал.

– Почему он все еще без сознания, Шинд?

– Когда он использовал свое искусство, вся сила сна смерти ударила в его незащищенный разум.

– В таком случае я дам ему успокоительное и отправлю в постель.

Только после этого Малакар вернулся в лабораторию, чтобы рассмотреть сферу.

Его охватили странные ощущения.

«Господи! Это правда! Я видел именно это! Я и представить себе не мог, насколько велико мастерство Морвина! Ему и в самом деле удалось поймать кошмар и поместить в сферу. Идеальное исполнение. По правде говоря, даже слишком. Мне совсем не нужно произведение искусства. Именно таким и должен был оказаться этот мираж, если посмотреть на него, находясь в полном сознании. И все-таки, мне кажется, Морвин внес небольшие изменения… Впрочем, никогда не удастся узнать наверняка… Мне требовалось всего лишь нечто отвратительное, чтобы отослать Верховному Командованию СЭЛа – от Малакара с любовью, – дабы они знали: это я стою за последними событиями и предупреждаю их. Я хотел показать им, что намереваюсь сделать с их проклятой ОЛ. Конечно, меня ждет неудача, но я становлюсь старше, а преемника у меня нет. Они запомнят последний акт моей мести навсегда. И снова станут бояться ДИНАБа, по крайней мере, некоторое время. Может быть, потом появится другой Малакар Майлз. Именно об этом я буду молиться, когда понесу бомбу в самое сердце ОЛ. Если честно, не хочется отдавать им эту сферу. Она мне нравится. Морвину не следовало навещать меня. Неплохой он парень. Эти его сферы… Сферы… Черт возьми, что такое!»

Малакар огляделся по сторонам. Не найдя того, что искал, он включил экраны и начал внимательно осматривать все помещения цитадели.

– Ну ладно, Шинд. Где ты прячешься?

Никакого ответа.

– Я знаю, ты поставил блок в моем сознании. Немедленно убери его.

Ничего.

– Послушай, тебе ведь хорошо известно, что я в состоянии от него избавиться – мне ведь удалось узнать о его существовании. На это может уйти несколько дней, может быть, даже недель. В конце концов я все равно до него доберусь. Зачем зря тратить силы и время?

Послышалось нечто напоминающее вздох.

– Я это сделал для вашего же блага.

– Всякий раз, когда мне начинают говорить о моем благе, моя рука сама тянется к пистолету.

– Я бы хотел убедить вас в том, что снимать блок неразумно, перед…

– Убери его! Это приказ! Никаких дискуссий! Убери сейчас же. Ты же меня знаешь: я попотею несколько дней и в результате сам от него избавлюсь. В любом случае я узнаю, в чем тут дело.

– Вы очень упрямый человек, командор.

– Тут ты совершенно прав. Снимай!

– Как скажете, сэр. Это будет гораздо легче сделать, если вы чуть-чуть успокоитесь.

– Я спокоен.

Малакару показалось, что сквозь его разум пролетела темная птица.

– Сфера… доктор Пелс… Конечно!

– Теперь, когда вы вспомнили, сами можете убедиться, что это был всего лишь намек. Ткань, из которой сотканы сны; удивительный парадокс…

– Однако ты считал его настолько опасным, что счел необходимым закрыть мне доступ к этим воспоминаниям… Нет, Шинд, в этом непременно следует разобраться.

– Что вы намереваетесь делать?

– Я собираюсь прочитать последние статьи Пелса и выяснить, чем он занимается сейчас. И еще я постараюсь узнать, где он в данный момент находится.

И снова Малакар услышал нечто похожее на вздох.

Ночью Малакар Майлз послал довольно необычный запрос: он заказал курьерский корабль, который должен был доставить пакет Верховному Командованию на Элизабет. Ему придется заплатить астрономическую сумму, но он мог себе это позволить. Он собственноручно упаковал сферу и приложил к ней записку следующего содержания:

«С наилучшими пожеланиями. Малакар Майлз, командор Четвертого Межзвездного Флота в отставке, ДИНАБ».

А потом он занялся изучением записок патолога Лармона Пелса, некоторые места даже несколько раз перечитал.

Утро, осветившее туманный сумрак над Манхэттеном, застало его по-прежнему в кабинете за работой. Закончив чтение, Малакар просмотрел свои заметки. Если не считать записей, относящихся к вопросам медицины, которые интересовали Малакара как специалиста, только две вещи показались ему важными: «дейбианская лихорадка» и «особый интерес к случаю господина Х».

Несколько минут он раздумывал над тем, не стоит ли отправиться спать, решил не делать этого и принял стимулятор.

Позже, когда они завтракали, Морвин сказал:

– …Непростую вы мне задали задачку, сэр. Я и раньше имел дело с кошмарными видениями, но ни одно из них не содержало такого эмоционального заряда. Я невероятно устал. В мои намерения совсем не входило терять сознание.

– Прости, что заставил тебя пережить все это. Разве я мог предположить, что это произведет на тебя такое тяжелое впечатление?

– Ну… – Морвин улыбнулся и сделал глоток кофе. – Я рад, что вам понравилось.

– Может, все-таки возьмешь деньги?

– Нет, спасибо. Могу я подняться на верхний уровень после завтрака, чтобы посмотреть на вулкан?

– Конечно. Я составлю тебе компанию. Заканчивай, пойдем прогуляемся.

Они поднялись на верхние уровни и стали разглядывать раскинувшийся перед ними пейзаж. Светило яркое солнце, и из-за этого казалось, что в небе рассыпано золотистое конфетти. Неровная линия горизонта напоминала старую покосившуюся изгородь. Из древнего, почерневшего от многовековой копоти котла вырывались языки оранжевого пламени, оплавленные камни вылетали из жерла, словно снаряды из зенитного орудия. Время от времени Морвин и Малакар чувствовали, как едва заметно содрогается земля. Когда ветер усиливался или менял направление, происходило что-то вроде движения волнующегося на сквозняке занавеса: сквозь кривую линзу испаряющегося воздуха можно было разглядеть небольшие участки почерневшего Атлантического океана, особенно в той части, где он рукавами проливов проникал внутрь континента. Листья толщиной с тело человека оставались зелеными у основания, а их верхушки напоминали черных, как ночь, ворон.

– …Трудно поверить, что весь мир стал таким, – сказал Морвин. – Неужели это произошло при нашей жизни?

– Спроси у ОЛ. Они во всем виноваты.

– …И что больше никто не будет жить здесь, на нашей родной планете.

– Я живу здесь – чтобы они не забывали о своей вине, я для них нечто вроде предупреждения о том, какое будущее их ждет.

– …Существует множество миров, похожих на Землю, какой она была когда-то. Их населяют миллионы ни в чем не повинных людей.

– Чтобы добраться до тех, кто виноват, иногда приходится наносить удар и по невиновным. Таков закон жизни. Закон мести.

– Но ведь если забыть о мести, за несколько поколений виновные смешаются с невиновными. И новое поколение по крайней мере не будет виновато в том, что произошло сейчас, – тогда другие миры не погибнут.

– Ну, для меня это чересчур философский взгляд на вещи, я не могу его принять, потому что слишком многое пережил.

– Я тоже все это пережил, сэр.

– Да, но…

Малакар не стал продолжать.

Некоторое время они просто смотрели на бушующую стихию, а потом Малакар спросил:

– Специалист по экзотическим болезням, Лармон Пелс, останавливался недавно возле Хонси?

– Да. Здесь он тоже был?

– Некоторое время назад. А что он искал на вашей планете?

– Его интересовали медицинская статистика и человек, которого не было на Хонси.

– Человек?..

– Хайнек или что-то в этом роде. Однако мы тоже ничего о нем не знали… Посмотрите, какая там эффектная вспышка!

«Х? – Малакар задумался. – Возможно ли, что этот Хайнек, или как там его, является средоточием самых разнообразных болезней? Я тоже никогда о нем не слыхал, но если он…»

Дейбианская лихорадка впервые была обнаружена не на Дейбе, вспомнил он слова, прочитанные в статье Пелса. Болезнь неизбежно приводит к смерти, за одним известным исключением – господин Х. Как передается лихорадка, установить не удалось.

Если Хайнек и есть Х, может ли он, сам того не подозревая, быть переносчиком этой страшной болезни? Узнать настоящее имя, упомянутое в статье Пелса, будет совсем несложно.

Вспышки дейбианской лихорадки на других планетах всегда сопровождались возникновением других экзотических болезней. Никто так и не смог найти объяснения этому загадочному феномену. Однако Х пережил множество самых разных болезней – всякий раз врачи объявляли, что он окончательно поправился. Может быть, в его теле заключен некий скрытый информационный код, который через какое-то время вызывает рецидив, и Х становится разносчиком всех заболеваний, которыми переболел?

Малакар моментально придумал, как можно использовать Х в военных целях. Эта мысль полыхала в его мозгу, словно оранжевые языки пламени, вырывающиеся из пасти разбушевавшегося вулкана.

«К бактериологической войне на том или ином уровне готовы все, – подумал Малакар. – Но эта атака будет произведена случайным образом, ее результаты могут быть отнесены к неизвестным, хотя и естественным причинам. Если такое вообще возможно, Х – ключ к этому процессу или сам процесс. Я уже слышу погребальные колокола!.. Я нанесу ОЛ куда более чувствительный удар, чем можно было рассчитывать даже в самых дерзких мечтах. Теперь остается выяснить, является ли Хайнек этим таинственным Х; и если да, то требуется разыскать его».

Они долго стояли и смотрели на пламя и извергающуюся лаву, на причудливые отсветы, возникающие в небе и на море. Потом Морвин кашлянул.

– Мне бы хотелось немного отдохнуть. Я все еще чувствую некоторую слабость.

– Конечно, конечно, – ответил Малакар, отрываясь от своих размышлений, – а я немного постою здесь. Мне кажется, скоро начнется новое извержение.

– Надеюсь, мое общество вам не досаждает.

– Напротив. У меня заметно улучшилось настроение.

Малакар дождался, пока Морвин не скрылся из виду, а потом усмехнулся.

«Может быть, кошмар, заключенный тобой в сферу, окажется истинной правдой, – подумал он. – Предсказание нашего будущего. Я никогда всерьез не рассчитывал на успех, если только… Как там говорится? В тех строчках, которые я учил в университете?..

Пока не падут головокружительные небеса, А Земля не скорчится в новой конвульсии; И, присоединившись к нам, мир Не сожмется до планисферы.

Если я все правильно понимаю, мне удастся превратить весь ОЛ в планисферу».

– Шинд! Ты понял, что произошло?

– Да. Я слушал.

– Я попрошу Морвина остаться и присмотреть за моей крепостью, а мы в самое ближайшее время отправимся в новое путешествие.

– Как скажете. Куда?

– На Дейбу.

– Мои опасения подтвердились.

Малакар рассмеялся, и туман рассеялся.

Он наблюдал за вращающимися звездами, которые напомнили ему фейерверки из детства. Его рука неожиданно коснулась небольшой сумки с монограммой, прикрепленной к поясу. Он совсем о ней забыл. Услышав легкий стук, Хейдель опустил глаза, и на мгновение звезды перестали для него существовать.

Камни. Они прекрасны! Как он мог с такой легкостью о них забыть?..

Он перебирал свои сокровища и улыбался. Да, вот его настоящие друзья. Минерал не способен на предательство. Каждый камешек уникален, целый мир, который никогда и никому не причинит боли.

Глаза Хейделя наполнились слезами.

– Я вас люблю, – прошептал он и очень осторожно, подержав каждый камень несколько мгновений в руке, снова убрал их в сумку.

Привязывая сумку к поясу, он бросил взгляд на свои руки. Пальцы оставляли на ткани влажные следы. Но ведь она сказала, что его руки прекрасны. Она, конечно же, права. Он поднял руки к лицу, и его тело окатила волна силы и могущества, которое сосредоточилось в кончиках пальцев. Он знал, что стал сильнее любого человека или даже целого народа. Вскоре он сможет победить целые планеты.

Хейдель снова посмотрел на яркий водоворот звезд, который затягивал его в свой центр: там была Вершина.

Еще совсем немного, и он высадится на этой планете.

В первый момент после получения сообщения он ужасно расшумелся:

– Проклятие! При чем тут я?

Однако он знал ответ и поэтому ограничил свою реакцию возмущенной бранью.

Расхаживая взад и вперед, он остановился, чтобы нажать на рубильник и отложить завтрак на неопределенное время. Неожиданно он заметил, что оказался в саду, разбитом на крыше. Он курил и не сводил глаз с запада.

– Расовая дискриминация, вот что это такое, – проворчал он, а затем сдвинул в сторону потайную пластину, открыл ее и нажал на другой рубильник.

– Пришли мне легкий завтрак примерно через час в библиотеку манускриптов, – приказал он, не дожидаясь ответа.

Он продолжал расхаживать взад и вперед, вдыхая ароматы жизни и растений, окружавших его, и не обращая на них ни малейшего внимания.

День потемнел, и он, повернувшись на восток, заметил, что туча закрыла его солнце. Он сердито на нее уставился, и через несколько мгновений туча исчезла.

День снова стал ярким и светлым, однако он фыркнул, вздохнул и пошел прочь.

– Вечно я у них козел отпущения, – сказал он, входя в библиотеку, снял куртку и повесил ее на крючок возле двери.

Он пробежал глазами по рядам ящиков, содержавших самое полное собрание религиозных манускриптов в Галактике. На полках под каждым ящиком были расставлены переплетенные копии оригиналов. Он прошел в соседнюю комнату и продолжил свои поиски.

– Под самым потолком, естественно, – вздохнул он. – Мог бы и догадаться.

Поставив ногу на лестницу в трех футах от кумранских свитков, он начал подниматься наверх.

Устроившись в кресле с копией древнего пейанского манускрипта под названием «Многочисленные опасности жизни и система упражнений продленного дыхания», он закурил.

Ему показалось, что прошло всего несколько секунд, прежде чем он услышал щелчок и запрограммированное покашливание возле своего правого локтя. Вошедший в библиотеку робот медленно прокатился по толстому ковру, остановился около кресла и опустил накрытый поднос так, чтобы с него было удобно есть. Снял крышку.

Он ел механически, не прекращая чтения. Через некоторое время он заметил, что робот исчез.

Он продолжал читать.

Обед прошел точно так же.

Наступила ночь, вокруг него зажглись огни, которые с наступлением темноты разгорались все ярче. Он дочитал последнюю страницу и закрыл книгу уже глубокой ночью. Потянулся, зевнул, поднялся и покачнулся, потому что не заметил, что у него затекла правая нога. Снова уселся и стал ждать, когда покалывание пройдет. Потом взобрался по лестнице наверх и поставил книгу на место. А лестницу отнес, как полагается, в угол. Он мог бы воспользоваться помощью роботов и гравитационными подъемниками, но предпочитал старомодное устройство библиотек. Пройдя сквозь раздвижную стеклянную дверь, он отправился в свой бар на западной террасе. Как только он сел, в баре моментально зажегся свет.

– Бурбон с водой. Двойной.

Прошло десять секунд, в течение которых поверхность стойки бара слабо вибрировала, а затем окошко размером шесть на шесть раскрылось, и из него медленно выплыл бокал с бурбоном. Он взял его и сделал глоток.

– …И пачку сигарет, – добавил он, вспомнив, что уже давно выкурил все свои сигареты.

Заказ был немедленно выполнен.

Он раскрыл пачку и прикурил, воспользовавшись зажигалкой «Зиппо», которая, по всей вероятности, была единственным в Галактике немузейным экземпляром. По крайней мере, она являлась последним действующим экземпляром. Каждую ее деталь множество раз заменяли дубликатами, выпущенными исключительно для этой зажигалки, – так что, если быть до конца точным, она не представляла никакой антикварной ценности; скорее, ее можно было назвать прямым потомком. Ему подарил эту зажигалку брат… когда же? Он сделал еще один глоток. Оригинал он где-то спрятал, все вышедшие из строя детали собрал вместе, засунув их в поцарапанный футляр. Может быть, зажигалка лежала в нижнем ящике вот этого старого комода…

Он сделал новый глоток и почувствовал, как спиртное приятно согревает желудок. Оранжевая луна висела совсем низко у горизонта, а белая спешила занять свое место на небесах. Он криво усмехнулся, прислушался к кваканью ветряных жаб в болоте. Их пение напомнило ему «Времена года» Вивальди. Похоже на «Лето». Точно. Он сделал еще один глоток, а потом залпом осушил свой бокал.

Да, эта работа для него. Он действительно единственный из всех имеет опыт в подобных вопросах. И, естественно, священник скорее пошлет запрос инопланетянину, чем представителю собственной расы. Таким образом уменьшается опасность получения выговора за расовые предрассудки; а если сложившаяся ситуация опасна…

«Звучит цинично, – подумал он, – а ведь тебе совсем не хочется быть циничным. Только практичным. Как бы там ни было, теперь это и твоя проблема тоже; и тебе прекрасно известно, что случилось в прошлый раз, когда возникла подобная ситуация. С ней непременно нужно разобраться. А тот факт, что элемент контроля будет отсутствовать, означает опасность для всех».

Он погасил сигарету и поставил пустой бокал на стойку бара. Бокал исчез, а панель закрылась.

– Еще раз то же самое, – сказал он, а потом быстро добавил: – Сигарет не надо. – Он вспомнил, что у сервомеханизма новая программа.

Он взял бокал, отправился с ним в кабинет и опустился в самое любимое кресло. Затем приглушил освещение и задал температурный режим, нажал на кнопку, и настоящие поленья в камине у противоположной стены запылали, а в единственном в комнате окне появилось трехмерное изображение зимней ночи (чтобы устроить за окном настоящую зиму, ему понадобилось бы несколько часов). Потом он выключил свет, заметив, что огонь разгорелся как следует. Создав свою самую любимую обстановку, он принялся думать.

Утром он нажал на кнопку вызова автоматического секретаря и каталога файлов.

– Во-первых, сразу после завтрака я хочу переговорить с доктором Мэттьюсом и тремя самыми лучшими программистами – здесь, в моем кабинете. Кстати, завтрак подашь через двадцать минут. Время, необходимое на еду, рассчитаешь сам.

– Вы хотите переговорить с каждым наедине или со всеми вместе? – донесся голос из скрытого динамика.

– Со всеми сразу. Дальше…

– Что вы желаете на завтрак? – перебил его робот.

– Да все равно. Так…

– Пожалуйста, конкретизируйте. В прошлый раз, когда вы сказали «все равно»…

– Ну хорошо. Ветчина, яйца, тосты с мармеладом и кофе. Так, теперь, во‑вторых, я хочу, чтобы кто-нибудь, занимающий достаточно высокое положение среди моих служащих, связался с Главным Хирургом, или Директором по Здравоохранению, или как он там у них называется, в комплексе СЭЛ. Мне нужно получить полный доступ к их главному компьютеру не позднее, чем завтра днем по местному времени, через посредство компьютерной сети, расположенной здесь, на планете Свободный Дом. В-третьих, передай мой приказ служащим космопорта: проверить, какой корабль совершил недавно пространственный прыжок. В-четвертых, узнай, кому он принадлежит, и представь мне досье на владельца. Все.

Примерно через час с четвертью, когда специалисты собрались в его кабинете, он жестом пригласил всех сесть и улыбнулся.

– Господа, для получения определенного вида информации мне необходима ваша помощь. Я и сам не до конца понимаю ни то, какая информация мне нужна, ни то, какие следует задавать вопросы, чтобы ее получить, хотя некоторые смутные представления у меня все-таки имеются. Речь пойдет о людях, самых разнообразных местах, событиях, вероятностях и болезнях. Некоторые факты, интересующие меня, относятся к прошлому (эти события произошли лет пятнадцать или двадцать тому назад), а иные случились совсем недавно. Может пройти достаточно много времени, прежде чем мы сумеем наткнуться на то, что мне нужно, однако времени у меня в обрез. Я хочу получить интересующие меня сведения за два, максимум за три дня. Таким образом, ваша работа будет состоять в том, чтобы помочь мне правильно сформулировать вопросы, а затем задать их от моего имени компьютеру, который, с моей точки зрения, в состоянии дать нужные ответы. Так обстоит ситуация в общих чертах. А теперь обсудим подробности.

Поздно вечером, когда все разошлись, он понял, что на данный момент больше ничего не может сделать, и поэтому решил заняться другими проблемами.

Потом он посетил свой арсенал, убеждая себя, что делает это исключительно ради рутинной проверки. Однако через некоторое время он обнаружил, что его внимание привлекает только небольшое и очень опасное оружие, которое можно без проблем спрятать на теле человека и которое наносит удары с определенного расстояния. Сообразив это, он не остановился. Будучи, среди всего прочего, единственным богоубийцей во всей Галактике, он чувствовал, что обязан на всякий случай быть всегда начеку. Так проводил Фрэнсис Сэндоу свои дни перед отбытием на Дейбу.

Сначала ему захотелось проверить свою новую силу в небольшом масштабе перед тем, как перейти к городам Вершины – гораздо более густонаселенному миру, чем Глич. Хейдель фон Хаймек кружил на орбите, изучая карту и статистические данные об этой искусственной планете.

Потом, старательно избегая радаров больших космопортов, он приземлился в малонаселенном лесном районе второго по величине континента планеты, который назывался Сорис. Он спрятал корабль, на котором прилетел, в каньоне, между выступами скал. Отключил аппаратуру и, воспользовавшись крошечным лазерным пистолетом, срезал ветки, чтобы прикрыть ими свой небольшой корабль, приспособленный для пространственных прыжков.

Зажав в почерневшей и сморщенной руке посох, он пустился в путь, тихонько напевая себе под нос. Раньше такое поведение удивило бы его, потому что он не понимал слов песни, которую пел, а мотив пришел к нему из синего сна.

Через некоторое время Хейдель заметил небольшой деревенский домик, прилепившийся к склону холма…

Он приводил в порядок свою лабораторию под звуки настойчивой, словно пульсирующей мелодии. Вычистил, спрятал, расставил по полкам, убрал в ящики все, что, по его мнению, не должно было ему понадобиться в течение некоторого времени. Его огромная призрачная фигура плавала по кораблю, возвращая предметы на их исконные места.

«Я становлюсь похожим на старую деву, – подумал он, а потом улыбнулся. – У каждого предмета есть свое собственное место. Интересно, что было бы, если бы я получил возможность снова вернуться к людям и стать одним из них? Я ведь сумел приспособиться к жизни в глубоком космосе… И все же жить среди людей было бы совсем непросто. Еще не нашлось человека, который придумал бы лекарство от моей болезни. Разве что Х сможет что-нибудь для меня сделать. Так что пройдет, наверное, еще немало лет. Скорее всего, веков. Если, конечно, не принимать в расчет чуда – ведь может же кто-нибудь случайно наткнуться на решение моей проблемы. А если на все это уйдет несколько веков? Каким я стану к тому времени? Превращусь в призрак призрака? Окажусь единственным человеческим существом, чуждым другим людям? И что скажут на все это мои потомки?»

Если бы легкие в теле доктора Пелса функционировали, он бы обязательно рассмеялся. Вместо этого он прошел вперед, сел перед экранами обзора и стал наблюдать за мельканием звезд – перед его глазами возникла гигантская сияющая центрифуга. Григорианское песнопение составило звуковое оформление этому экзотическому танцу, в то время как корабль мчался к Гличу, последнему месту, где, по сообщениям компьютеров, побывал Хейдель фон Хаймек.

III

Она впервые увидела его во плоти поздней дождливой ночью.

В тот вечер у нее не было клиентов, и она спустилась вниз, к маленькому газетному киоску, стоящему в вестибюле. Она знала, что входная дверь в их заведение открылась, потому что до нее донеслись уличные звуки и шум бури. Выбрав газеты и бросив в автомат монеты, она повернулась, чтобы пройти через вестибюль.

Именно здесь она увидела его, и газеты выпали у нее из рук. Она смутилась и отступила на шаг назад. Просто потому, что не могла стоять так близко от него. У нее запылали щеки и голова пошла кругом.

Очень крупный, волосы черного цвета – как и подобает настоящему мужчине, лишь виски немного тронула седина – впрочем, он вполне мог пройти курс специального лечения и стареть медленнее, чем другие люди. Ей понравилось, что он выглядит так молодо. А его пылающие глаза и мужественные черты лица! Коршун! В жизни он производил еще более сильное впечатление, чем на экране трехмерного телевизора. На нем был черный дождевик, в руках он держал большой саквояж для одежды и огромный чемодан. Капельки дождя запутались в его волосах и бровях, блестели на лбу и щеках. Ей страшно захотелось броситься к нему и предложить свою блузку в качестве полотенца.

Она наклонилась и собрала свои газеты. А потом, снова выпрямившись, подняла их к лицу, пытаясь спрятаться. Она прошла в вестибюль, делая вид, что читает, и уселась на стуле поближе к стойке администратора.

– Комнату и девушку, сэр? – раздался голос Горация.

– Это было бы чудесно, – ответил посетитель и поставил свой багаж на пол.

– У нас много свободных девушек, – проговорил Гораций, – из-за погоды. – И придвинул к нему альбом. – Скажите, когда вам кто-нибудь понравится.

Он стал медленно переворачивать страницы большого альбома, а она начала считать их, потому что наизусть знала расположение снимков: четыре, пять. Пауза… Шесть.

Его рука на мгновение замерла над листком.

О нет! Это Джинни или Синти. Ему не годится ни одна из них! Может быть, Мег или Килия. Но совсем не Джинни с ее коровьими глазами и уж не Синти, которая весит на двадцать фунтов больше, чем на фотографии.

Она искоса посмотрела на него и заметила, что Гораций отошел в сторонку и уткнулся в свою газету.

Быстро приняв решение, она вскочила на ноги и приблизилась к нему.

– Командор Малакар…

Она изо всех сил старалась придать голосу смелость, но горло у нее перехватило, и она прошептала эти слова.

Он повернулся и уставился на нее. Потом быстро посмотрел на Горация и приложил палец к губам.

– Привет. Тебя как зовут?

– Джакара.

Голос снова начал ее слушаться.

– Ты здесь работаешь?

Она кивнула.

– Занята сегодня вечером?

Она покачала головой.

– Администратор! – Он повернулся.

Гораций опустил свою газету.

– Да, сэр?

Он показал указательным пальцем на Джакару.

– Ее, – сказал он.

Гораций сглотнул и поерзал на своем стуле.

– Сэр, я должен вас предупредить… – начал он.

– Ее, – повторил Малакар. – Заполните нужные бланки.

– Как скажете, сэр, – ответил Гораций, вытащив пустой бланк и ручку. – Но…

– Меня зовут Рори Джимсон, я из Миадода на Кампфоре. Платить сейчас или потом?

– Сейчас, сэр. Восемнадцать единиц.

– Чему это равняется в долларах ДИНИБа?

– Четырнадцать с половиной.

Малакар достал пачку банкнотов и заплатил.

Гораций открыл было рот, потом захлопнул его, а через некоторое время все-таки сказал:

– Если обслуживание вас не удовлетворит, пожалуйста, немедленно дайте мне знать.

Малакар кивнул и наклонился, чтобы взять свои вещи.

– Подождите немножко, я вызову робота.

– В этом нет необходимости.

– Ну что ж, хорошо. Джакара проводит вас в вашу комнату.

Администратор взял ручку и, повертев ее в руке, положил на место. В конце концов он решил вернуться к газете.

Малакар прошел за Джакарой к лифту, внимательно разглядывая ее фигуру и волосы и стараясь вспомнить лицо.

– Шинд, подготовься передавать и принимать, – сказал он, когда они вошли в лифт.

– Есть.

– Не удивляйся, Джакара, и вообще не показывай, что слышишь меня. Как тебе удалось меня узнать?

– Вы телепат!

– Отвечай на вопрос, только имей в виду, что я могу одним взмахом руки уничтожить половину этого здания.

– Нам выходить, – произнесла вслух Джакара, и они покинули лифт.

Девушка зашагала по разрисованному полосами, наподобие тигриной шкуры, полутемному коридору. Впечатление получалось исключительное. Девушка, идущая впереди, почему-то сразу напомнила Малакару о каком-то невиданном, но очень грациозном животном.

Он настороженно принюхался и уловил в воздухе легкий аромат наркотиков. Возле вентиляторов запах был сильнее.

– Я тысячи раз видела ваши фотографии. Много про вас читала. Поэтому я вас и узнала. По правде говоря, у меня собраны все ваши биографии, даже те, что были написаны ОЛ.

Он рассмеялся и взмахом руки показал Шинду, что надо прекратить передачу. Но Шинд должен был продолжать принимать сигналы.

Потом:

– Она говорит правду, Шинд?

– Да. Девушка восхищается вами. Она ужасно взволнованна и страшно нервничает.

– Никаких ловушек?

– Нет.

Джакара остановилась возле двери, некоторое время возилась с ключом, вставила его в замок.

Распахнула дверь, но вместо того чтобы войти или отступить в сторону, встала на самом пороге, не давая Малакару войти и глядя прямо ему в глаза. У нее было такое выражение лица, словно она собиралась заплакать.

– Не смейтесь, когда войдете, – сказала она. – Пожалуйста. Что бы вы там ни увидели.

– Не буду, – сказал Малакар.

Только после этого Джакара пропустила его в свою комнату.

Оказавшись внутри, Малакар огляделся по сторонам. Первым делом он заметил хлысты, а потом его глаза остановились на портрете, висящем над кроватью. Он поставил вещи на пол и продолжал рассматривать комнату. Услышал, как закрылась дверь. Комната была аскетичной. Серые стены и блестящие ручки на двери и окне. Единственное окно плотно закрыто шторой.

Он начал понимать.

– Вот именно, – сказал Шинд.

– Приготовься передавать и принимать.

– Есть, сэр.

– Комната прослушивается? – спросил он.

– Не всегда, – ответила Джакара. – Это противозаконно. Однако я в любой момент могу попросить помощи или активировать монитор.

– Какой-нибудь из них сейчас включен?

– Нет.

– Значит, никто не услышит нашего разговора?

– Нет, – сказала Джакара вслух, и командор повернулся, чтобы посмотреть на нее, – она стояла, прижавшись спиной к двери и опустив руки вдоль тела, глаза у нее были широко раскрыты, а губы пересохли.

– Не бойся меня, – сказал он. – Ты же спишь со мной каждую ночь, не так ли?

Чувствуя себя неловко из-за того, что она ничего не ответила, Малакар снял куртку и огляделся.

– Можно это где-нибудь высушить?

Девушка подошла к нему и схватила куртку.

– Я возьму. Повешу у себя в душе.

Вырвав куртку у него из рук, Джакара быстро прошла в узкую дверь и закрыла ее за собой. Малакар услышал, как щелкнул замок. Через некоторое время до него донеслись совершенно неожиданные звуки – девушку рвало.

Он двинулся было в ту сторону, собрался постучать в дверь и спросить, все ли у нее в порядке.

– Не делайте этого. Оставьте ее в покое.

– Ну хорошо. Тебя выпустить?

– Нет. Она только еще больше разволнуется. Мне тут вполне удобно.

Через некоторое время Малакар услышал шум спускаемой воды, а потом открылась дверь и появилась Джакара. На ресницах девушки блестели капельки воды.

А еще он заметил под этими ресницами ослепительно голубые глаза.

– Ваша куртка высохнет быстро, командор.

– Спасибо. Пожалуйста, называй меня Малакар, Джакара. А еще лучше – Рори.

Он обошел кровать, чтобы рассмотреть фотографию.

– Очень похоже. Откуда она?

Девушка просветлела и подошла к нему.

– Из вашей биографии, которую написал тот человек с Гиллии. Я увеличила ее и сделала трехмерной.

– Я не читал этой книги, – проговорил Малакар. – Пытаюсь вспомнить, в какой момент был сделан снимок, и не могу.

– Сразу перед Маневром Восьмого Параметра, – ответила Джакара, – когда вы готовили Четвертый Флот к встрече с Конлилом. Ее сделали за час до старта – так говорится в книге.

Малакар повернулся и, улыбаясь, сверху вниз посмотрел на девушку.

– Наверное, ты права, – сказал он, и Джакара улыбнулась ему в ответ. – Хочешь сигарету? – предложил он.

– Нет, спасибо.

Малакар достал сигарету и закурил.

«Как я, черт побери, вляпался во все это? – спрашивал он себя. – Настоящий патологический случай поклонения герою – и я в качестве главного объекта! Если я скажу что-нибудь не то, у нее, возможно, приключится истерика. Как следует себя вести в такой ситуации? Может, если я дам ей понять, что нервничаю, и попрошу ее помощи по какому-нибудь не очень серьезному поводу…»

– Послушай, ты очень сильно удивила меня там, внизу, ведь никто не знает о моем прибытии на Дейбу. Кроме того, я был уверен, что моего лица уже не помнят. Я решил остановиться здесь, а не в одном из больших отелей, поскольку тут не принято обращать внимание ни на лица, ни на имена. Однако ты меня узнала. Я рассчитывал сохранить свой визит в секрете и подумал, что властям стало известно о моем прибытии.

– Но ведь на вас не распространяется действие законов, не так ли?

– Я здесь не для того, чтобы их нарушать. По крайней мере, сейчас я не собираюсь этого делать. Я хочу получить кое-какую информацию – тихо и конфиденциально.

Он посмотрел прямо ей в глаза.

– Могу я рассчитывать на то, что ты сохранишь мое присутствие на Дейбе в секрете?

– Конечно, – ответила Джакара. – Разве я способна поступить иначе? Я родилась на одной из планет ДИНАБа. Моя помощь не нужна?

– Не исключено, – проговорил Малакар, усаживаясь на край кровати. – Если ДИНАБ для тебя не пустой звук, что ты в таком случае здесь делаешь?

Она рассмеялась и уселась в кресло напротив.

– А вы скажите, как я могу вернуться. Видите, это единственная работа, которую я смогла здесь получить. Как вы думаете, сколько времени мне нужно будет откладывать деньги, чтобы хватило на билет?

– Ты работаешь здесь по контракту?

– Нет. А что?

– Я не очень разбираюсь в местных нравах. И просто раздумывал о том, как лучше забрать тебя отсюда и придется ли при этом нарушить какой-нибудь закон.

– Забрать меня отсюда? Назад в ДИНАБ?

– Естественно. Ведь ты именно этого хочешь, не так ли?

Джакара отвернулась и начала беззвучно плакать. Малакар не стал ее утешать.

– Извините, – пробормотала она, – я никогда… никогда не рассчитывала, что со мной может произойти что-нибудь подобное. Чтобы сам Малакар Майлз вошел в мою комнату и предложил забрать меня с собой. Мне только снились сны.

– Значит, ты говоришь «да»?

– Благодарю вас, – сказала она. – Конечно, я говорю «да»! Но есть еще кое-что…

Он улыбнулся.

– Что? У тебя есть друг, которого ты хотела бы взять с собой? Это можно организовать.

Джакара подняла голову, и ее глаза сверкнули.

– Нет! – воскликнула она. – Ничего подобного! Я никогда не стала бы связываться с этими людьми!

– Прости меня, пожалуйста, – проговорил Малакар.

Девушка опустила голову и начала разглядывать свои сандалии и накрашенные ярким серебристым лаком ногти на ногах. А Малакар стряхнул пепел в черную металлическую пепельницу, стоящую на столе возле кровати.

Когда девушка заговорила, она произносила слова очень медленно и не смотрела на Малакара.

– Я бы хотела сделать что-нибудь для ДИНАБа. Позвольте мне помочь вам в том деле, ради которого вы приехали сюда, в Кейпвилл.

Малакар немного помолчал, затем спросил:

– Сколько тебе лет, Джакара?

– Точно не знаю. Думаю, около двадцати шести. По крайней мере, так я говорю всем остальным. Может быть, двадцать восемь. Или двадцать пять. Но только потому, что я еще молода…

Малакар поднял руку, чтобы остановить девушку.

– Я вовсе не собираюсь тебя отговаривать. Вполне возможно, ты действительно окажешься мне полезной. И я совсем не из простого любопытства спросил, сколько тебе лет. Что ты знаешь о мвалакхарран кхур, которую принято называть дейбианской лихорадкой?

Джакара подняла глаза к потолку.

– Встречается не очень часто. Если человек заболевает, у него поднимается температура и темнеет лицо. Считают, что сначала болезнь воздействует на центральную нервную систему. После этого лихорадка атакует органы дыхания и сердце. И что-то происходит с балансом жидкостей в организме. Тело не то чтобы теряет влагу, просто клеточные жидкости превращаются во внеклеточные. Так. А клетки больше не поглощают поступающие в организм жидкости. Именно поэтому больные все время испытывают жажду, но сколько бы они ни пили, им это не помогает. Впрочем, вы же доктор. Вам все это должно быть известно.

– А что еще ты знаешь о течении болезни?

– Лекарства нет, и жертва всегда умирает.

– Ты уверена? – спросил Малакар. – Ты никогда не слышала о каком-нибудь человеке, которому удалось бы выжить?

Джакара задумчиво посмотрела на него.

– Неужели никому не повезло? – повторил он свой вопрос. – Никто не спасся?

– Ну, говорят, один человек выздоровел. Только я тогда была совсем маленькой, это произошло сразу после конфликта. Я почти ничего не помню.

– Расскажи, что помнишь. Об этом наверняка много потом говорили.

– Какой-то человек пережил дейбианскую лихорадку, и все. Никто даже имени его не называл.

– А почему?

– После того как было объявлено, что он поправился, власти боялись, что люди, узнав имя этого человека, все равно станут его бояться, и возникнет паника. Поэтому они решили сохранить эту информацию в секрете.

– Х, – сказал Малакар. – Позже они стали называть его Х.

– Может быть, – проговорила Джакара. – Мне это неизвестно. Вот, кажется, и все.

– А где его лечили? В какой больнице?

– Здесь, в городе. Но этой больницы больше не существует.

– А откуда он прибыл в город?

– С Кургана. Некоторое время все называли его «человеком с Кургана».

– Он был местным?

– Не знаю.

– А что такое Курган?

– Что-то вроде плато. Нужно пройти примерно тридцать миль в глубь континента на северо-запад. Там находится разрушенный пейанский город. Дейба раньше была частью Пейанской Империи. От города остались руины, ими интересуются только археологи, геологи и приезжие пейанцы. Мне кажется, того человека нашли среди развалин, когда дезактивировали часть сигнального оборудования, сохранившегося после войны. Его доставили в Кейпвилл в специальном изоляторе, а потом он поправился.

– Спасибо. Ты очень мне помогла.

Джакара улыбнулась, и Малакар улыбнулся ей в ответ.

– У меня есть пистолет, – сказала она, – и я часто практикуюсь в стрельбе. Я стреляю очень метко и быстро.

– Это просто великолепно.

– Если нужно будет сделать что-нибудь опасное…

– Возможно, – кивнул Малакар. – Ты говорила о Кургане так, словно прекрасно знакома с тем районом. Ты не могла бы достать мне карту или хотя бы нарисовать, как там все расположено?

– Хороших карт нет, – сказала Джакара. – Но я была там множество раз. Я люблю ездить верхом на куррьябе и иногда отправляюсь в глубь континента. Курган прекрасное место для тренировки в стрельбе.

– Там что, никогда никого не бывает?

– Да.

– Отлично. Значит, ты сможешь показать мне это место?

– Если вы хотите. Впрочем, там особенно не на что смотреть. Я подумала…

Малакар потушил свою сигарету.

– С ней все нормально, Шинд?

– Да.

– Очень хочу, – сказал Малакар. – И я знаю, о чем ты подумала. Ты подумала, что я прибыл сюда с целью саботажа или терроризма. Однако то, что я собираюсь сделать, гораздо важнее. В то время, как небольшой акт насилия может разозлить ОЛ, они вполне в состоянии с ним смириться. Но если я сумею раздобыть в Кургане интересующую меня информацию, то получу ключ к самому мощному оружию во всей Вселенной.

– Какому?

– Меня интересует личность Х.

– А какая вам от этого польза?

– Пока я тебе не скажу. Однако мне необходимо отправиться в Курган на поиски. Если нужный мне человек жил там некоторое время, от него должны остаться какие-нибудь следы. Какого рода следы, мне неизвестно. Только я уверен, что те, кто привез Х в Кейпвилл, оставили все его вещи в разрушенном городе или уничтожили их, если вообще нашли что-нибудь.

– Я помогу вам, – сказала Джакара. – Я очень хочу вам помочь. Но выходной у меня будет только…

Малакар поднялся на ноги и, словно громадная гора, навис над девушкой, потом наклонился и коснулся ее плеча.

Джакара вздрогнула от его прикосновения.

– Разве ты еще не поняла? – проговорил он. – Сегодня ты последний день в этом заведении. Теперь ты принадлежишь только себе. Я хочу, чтобы утром ты купила или взяла напрокат два или три куррьяба и все, что нам понадобится для того, чтобы организовать экспедицию на Курган и провести там неделю или около того. Я не желаю поднимать в воздух свой корабль и привлекать внимание любопытных авиадиспетчеров из космопорта. Когда завтра мы отправимся в путь, можешь считать, что та часть твоей жизни, что была связана с этим местом, закончилась. Тебе больше не надо думать ни о «рабочих днях», ни о «выходных». Ты увольняешься. Это ведь вполне законно?

– Да, – ответила Джакара, которая сидела в своем кресле прямо, словно туго натянутая струна. Руками она изо всех сил сжимала подлокотники кресла.

«Я не хотел этого делать, – подумал Малакар. – Но она может мне помочь. А кроме того, она – девушка ДИНАБа, которую эта проклятая ОЛ чуть не превратила в маньячку. И она пойдет со мной».

– В таком случае будем считать, что все решено, – сказал Малакар, подходя к кровати и зажигая еще одну сигарету.

Девушка, казалось, немного успокоилась и расслабилась.

– Вы не дадите и мне сигарету… Малакар?

– Рори, – поправил ее он.

– Рори, – послушно повторила Джакара.

Малакар снова поднялся, протянул девушке сигарету, дал прикурить и вернулся на свое место.

– Я нигде не читала про то, что вы телепат, – через некоторое время проговорила Джакара.

– А я и не телепат. Это такой трюк. Завтра, может быть, я тебе покажу, как он действует.

«Но только не сегодня. Если потребовалось так много времени, чтобы ты хотя бы чуть-чуть расслабилась, я не собираюсь знакомить тебя с лохматым дарвенийцем, у которого глаза размером с чайную чашку. С тебя станется устроить истерику, и тогда сюда ворвутся вышибалы».

– Ты не возражаешь, если я немного приоткрою шторы? – спросил он.

– Давайте я сама это сделаю.

– Нет, нет, все в порядке.

Но Джакара уже подбежала к окну. Нажала на рычажок под подоконником, и массивные шторы скользнули в стену.

– Хотите, я открою окно?

– Немножко, – ответил Малакар и встал рядом с девушкой.

Еще одна кнопка нажата, и вот уже Малакар вдыхает влажный ночной воздух.

– А дождь все еще идет? – заметил он, вытянув руку, чтобы стряхнуть пепел на улицу.

– Да.

Мимо низкой плоской крыши они смотрели на тихий город, что спрятался за дождевыми каплями и небольшими ручейками, стекавшими по открытой наполовину оконной раме. Внизу мелькали редкие мерцающие огоньки, а ветерок доносил чуть солоноватый запах моря.

– Почему ты держишь окно закрытым? – спросил Малакар.

Джакара ответила ему совершенно безразличным голосом:

– Я ненавижу этот город. Впрочем, ночью, когда почти ничего не видно, он не кажется мне таким отвратительным.

С гор донеслись еле слышные раскаты грома. Малакар положил локти на подоконник и высунулся из окна. Джакара колебалась всего несколько мгновений, а потом последовала его примеру. Она оказалась совсем рядом со своим кумиром, но Малакар знал, что, если он сейчас прикоснется к девушке, очарование момента будет нарушено.

– Здесь часто идет дождь?

– Да, – ответила Джакара. – Особенно в это время года.

– Ты любишь плавать или кататься на лодке?

– Я плаваю ради тренировки и умею обращаться с небольшими судами. Но я не очень люблю море.

– Почему?

– Мой отец утонул. После того как умерла мать и меня перевели к детям. Однажды ночью отец попытался проплыть вокруг мыса Мэрфи. Я думаю, он хотел сбежать из Центра Перемещения. По крайней мере, мне сказали, что он утонул. Его вполне мог пристрелить какой-нибудь охранник.

– Мне очень жаль.

– Я была всего лишь ребенком. Тогда я еще почти ничего не понимала и стала ненавидеть их гораздо позже.

Малакар снова стряхнул пепел за окно.

– А что будет после того, как вы одержите победу? – спросила Джакара.

Он выбросил сигарету.

И, глядя ей вслед, подумал, что она похожа на комету.

– Одержу победу? – переспросил Малакар и, повернув голову, посмотрел на девушку. – Я буду сражаться до самой смерти, но мне все равно не удастся победить ОЛ. В этом смысле я ни на что не рассчитываю. Моя цель – сохранение ДИНАБа, а вовсе не уничтожение ОЛ. Я не хочу, чтобы тридцать четыре маленьких мира подчинялись капризам четырнадцати колоссов. Я не могу даже надеяться разбить противника, но, может быть, мне удастся заставить его уважать ДИНАБ – чтобы маленькие миры имели возможность расти и развиваться, и в один прекрасный день получить статус Лиги, а не оказаться сателлитами других крупных миров. Если бы у нас была возможность колонизировать еще несколько дюжин новых планет, если бы Лиги нам не мешали и не бойкотировали все наши начинания, тогда, возможно, мы и добились бы успеха. Я хочу, чтобы мы вошли в ОЛ – а не разрушили ее. Однако вошли на наших условиях.

– …А то, что находится в Кургане? Личность Х?

Он криво ухмыльнулся.

– Если я смогу узнать тайну Х, я войду в историю как самый страшный злодей, когда-либо живший на свете. Но, клянусь всеми богами, я напугаю ОЛ до полусмерти! После этого они надолго оставят ДИНАБ в покое.

Джакара тоже выбросила свою сигарету в окно вслед за сигаретой Малакара, и он зажег две новые.

Они прислушивались к вою штормового предупреждения и вглядывались вдаль, где полыхали ослепительные молнии. Когда молния оказывалась слишком далеко впереди, линия горизонта казалась темной и какой-то рваной; когда же молнии вспыхивали позади здания, пламя отражалось в окнах Кейпвилла и рассыпалось мелкими брызгами во все стороны. Впрочем, город окутывал мрак, в котором, словно светлячки, сияло всего несколько окон, где горел свет.

«Я уже много лет не вел подобных разговоров, – подумал Малакар. – Однако ведь и Шинд не каждый раз находится рядом и сообщает мне, кому я могу доверять. Симпатичная девочка. Очень хорошенькая. Но хлысты… и администратор вел себя так забавно… Она ненавидит здесь всех и каждого. Я и не думал, что в государственных заведениях подобного рода можно получить такие услуги. Впрочем, возможно, у меня слишком старомодные взгляды… Конечно, дело именно в этом. Жалко девчонку. Может быть, ей повезет, и она встретит кого-нибудь стоящего в ДИНАБе, и он будет к ней добр, ну и все такое… Проклятие! Я и вправду старею! Какой чудесный свежий воздух. И прекрасный вид из окна».

Мимо окна пролетел аэробиль и стал кружить, точно светящееся насекомое. Малакар следил за ним взглядом, пока он не скрылся в районе посадочного поля.

«Может быть, это один из кораблей, приспособленных к пространственному прыжку? По крайней мере, размеры подходящие. Интересно, кому может взбрести в голову болтаться на посадочном поле в такую погоду в то время, как можно тихонько сидеть на теплой, уютной орбите и дожидаться, когда стихнет непогода? Если не считать меня, конечно».

Корабль покружил немного, а потом завис над полем, словно дожидаясь разрешения на посадку.

– Джакара, выключи, пожалуйста, свет, – попросил Малакар, и девушка, стоящая рядом с ним, напряглась.  – …И если у тебя есть бинокль или какой-нибудь телескоп, – быстро договорил он, – принеси его мне.

Джакара отошла от окна, и Малакар услышал, как она открывает шкаф. Примерно через десять ударов сердца в комнате воцарился мрак.

– Вот, – сказала Джакара, которая уже снова стояла рядом с Малакаром.

Он поднял бинокль к глазам и немного его подрегулировал.

– Что такое? – спросила девушка. – Что случилось?

Он не ответил на ее вопрос, а только попытался наладить резкость бинокля.

У них за спиной возникла еще одна вспышка.

– Это корабль для пространственных прыжков, – заявил Малакар. – Сколько таких кораблей обычно прибывает в Кейпвилл?

– Совсем немного, все торговые.

– Ну, этот слишком маленький. А сколько частных?

– Главным образом в таких кораблях прилетают туристы, – ответила Джакара. – За месяц их набирается совсем немного.

Малакар сложил бинокль и вернул его девушке.

– Возможно, я чересчур подозрителен, – проговорил он. – Я всегда опасаюсь того, что они смогут меня выследить…

– Пожалуй, я зажгу свет, – проговорила Джакара, и через несколько мгновений в комнате снова стало светло.

После того как она закрыла шкаф, Малакар еще довольно долго продолжал смотреть на город.

Вдруг он услышал всхлипывания и медленно повернулся.

Джакара лежала на кровати, поджав под себя ноги и спрятав лицо в волосах. Она расстегнула блузку, и Малакар заметил под ней черное белье.

Он некоторое время смотрел на нее, а потом подошел и сел рядом. Отодвинул волосы с лица и положил руку девушке на спину. Она продолжала плакать.

– Простите меня, – не глядя на него, сказала Джакара. – Вы хотели получить комнату и девушку, но я не могу. Я хотела… и не могу. С вами не могу. По крайней мере, вы не получите никакого удовольствия. У нас есть очень милая девушка по имени Лорейн и еще одна, которую зовут Килия. Они тут довольно популярны. Я могу привести какую-нибудь из них, и она проведет с вами ночь.

Джакара приподнялась, чтобы встать с кровати, но Малакар протянул другую руку и коснулся щеки Джакары.

– Какую бы из них ты ни привела, ей грозит спокойная ночь и отличный сон, – проговорил Малакар, – потому что на большее я сегодня не способен.

Только после этих слов Джакара осмелилась поднять на него глаза.

– Вы не станете мне лгать?

– Только не об этом. Мне ужасно хочется спать. Если ты постелешь постель, то утром скажешь, храплю я по ночам или нет.

Джакара сглотнула, энергично закивала и принялась стелить постель.

Потом он услышал, как она вышла из ванной, почувствовал, что забралась в кровать. Джакара забыла закрыть окно, но Малакар любил свежий воздух и не стал напоминать ей об этом.

Он лежал, вдыхая морской воздух и прислушиваясь к шуму дождя.

– Малакар, – донесся ее шепот, – вы еще не спите?

– Нет.

– А как насчет моих вещей?

– Каких вещей?

– У меня есть несколько красивых платьев, книги и… ну, вообще вещи.

– Мы запакуем их утром и отправим в порт, они там полежат до нашего отлета с Дейбы. Я тебе помогу.

– Спасибо.

Джакара немного поворочалась, устраиваясь поудобнее, а потом затихла. Со стороны посадочного поля с равномерными перерывами доносился вой штормового предупреждения. И Малакар подумал о корабле для пространственного прыжка, который недавно видел.

Если Службе Безопасности удалось проследить за ним от Солнечной системы, они все равно ничего не смогут ему сделать. С другой стороны, ему совсем не хотелось, чтобы его имя связали с Дейбой или Х. Если это был на самом деле корабль Службы Безопасности – интересно, как им это удалось? Морвин? Он что-то говорил о приятеле, который работает в Службе Безопасности. Может, он ему сообщил о планах Малакара или прикрепил какой-нибудь «жучок» на «Персее»? Но Шинд утверждает, что Морвин в порядке…

«Кажется, у меня появляются признаки паранойи».

Он открыл глаза и уставился в потолок. Девушка снова пошевелилась, чуть-чуть. Малакар немного повернул голову и посмотрел на темные контуры висящих на стене хлыстов. Сколько же лет его собственное изображение взирало на эту комнату со стены? Фальшивая икона в борделе. Его позабавила и одновременно расстроила эта мысль.

Снова взвыл сигнальный буй. Вспышка, раскаты грома, дождь. И опять. Воздух стал намного прохладнее. Медные бабочки мечутся по потолку и стенам…

Наверное, он задремал, потому что проснулся, почувствовав прикосновение руки к своему плечу.

– Малакар!

– Да?

– Я замерзла. Можно я лягу поближе?

– Конечно.

Он подвинул руку, и Джакара оказалась рядом с ним. Она прижалась к нему так, словно он умел плавать, а она нет, и в нем была ее последняя надежда на спасение. Малакар обнял ее за плечи, и голова Джакары склонилась ему на грудь. А потом он снова заснул.

Утром они завтракали в кафе неподалеку от борделя. За одним из столиков сидела группа молодых женщин, которые бросали на Малакара любопытные взгляды.

– Почему эти женщины все время на меня смотрят? – спросил он шепотом.

– Они работают вместе со мной, – объяснила Джакара. – Вы провели со мной всю ночь – их это удивляет.

– А это случается не часто?

– Да.

На обратном пути они купили коробки, и Малакар помог девушке сложить в них вещи. Все утро, да и сейчас, Джакара была очень тихой и молчаливой.

– Ты боишься, – сказал Малакар.

– Да.

– Это пройдет.

– Знаю, – ответила она. – Я думала, если этот день когда-нибудь придет, меня охватят самые разнообразные чувства… только не страх.

– Ты покидаешь то, что тебе хорошо известно, и отправляешься в неизвестность. Вполне естественная реакция.

– Я не хочу быть слабой.

– Страх не является признаком слабости. – Он погладил ее по плечу. – Заканчивай собирать вещи. Я позвоню в порт, чтобы они прислали кого-нибудь за коробками.

– Спасибо, – сказала Джакара и снова занялась вещами.

«Надеюсь, она оставит фотографии и эти дурацкие хлысты», – подумал Малакар.

Договорившись о доставке вещей Джакары, он попросил, чтобы его связали с диспетчером космопорта. Свой экран включать не стал.

– Не могли бы вы мне сказать, – осведомился он, – кому принадлежит корабль, приземлившийся вчера во время шторма?

– Судно частное, – последовал ответ.

Конечно, это еще ничего не значит. Если Служба Безопасности даст приказ, диспетчер будет следовать их указаниям. Тем не менее нужно попытаться выжать из него максимум информации.

– Вы не могли бы идентифицировать корабль?

– Конечно. Это «Модель Т», из Лимана, Боготеллес. Сеньор Энрико Карузо является его владельцем и капитаном.

– Спасибо.

Малакар отключил связь.

«Ничего не доказывает. Если не считать того, что до сих пор Служба Безопасности никогда не следила за мной тайно. Они иногда даже специально предупреждали о своем наблюдении. Нет, у меня определенно начинается паранойя. Абсолютно бессмысленно проверять владельца этого корабля. Если Карузо – его настоящее имя, тогда мне нет до него никакого дела. А если нет, я все равно вряд ли смогу быстро узнать, кто за ним скрывается. Более того, мне вообще не следует обращать на него никакого внимания. Если только он не убийца. Но даже и в этом случае…»

– Я готова, – прервала его размышления Джакара.

– Хорошо. Вот немного денег. Посчитай и скажи, хватит ли этого. Я останусь и дождусь посыльного, а ты купишь нам скакунов и необходимое оборудование.

– Здесь более чем достаточно, – сказала Джакара. – Малакар…

– Да?

– Когда мне сказать им, что я увольняюсь?

– Да хоть сейчас. А если тебе не хочется с ними разговаривать, оставь записку.

Джакара повеселела.

– Я напишу записку.

Через несколько часов в сопровождении навьюченных животных, которых Джакара привязала к своему седлу, они отправились в горы. Отъехав на достаточное расстояние, Джакара вдруг натянула поводья и повернулась, чтобы посмотреть на раскинувшийся в долине город. Малакар тоже остановил своего скакуна, хотя он смотрел скорее на Джакару, чем в сторону Кейпвилла.

Девушка молчала. Она вела себя так, словно командора здесь не было. Ее глаза были прищурены, а губы так плотно сжаты, что стали почти невидимыми. Она связала волосы в пучок, и Малакар любовался тем, как ветер играет концами яркой ленты. Джакара сидела так, наверное, с полминуты. И Малакару показалось, что волна ненависти, скатившись вниз по склонам, затопила город. А потом все кончилось, Джакара повернула своего скакуна, и они поехали дальше.

«Я представляю, Джакара, каким был бы сон, пойманный для тебя Морвином…»

В конце дня Малакар заметил, что они оказались на противоположной стороне полуострова, где не было городов и вода у побережья казалась гораздо более светлой и прозрачной. Вдали виднелись несколько хижин, но между ними и горами шла полоса зелени – густой лес, над которым порхали темные птицы, чье оперение вспыхивало радужными красками в лучах солнца. На небе появились тучи, но солнце они не закрывали. Тропа оставалась влажной от вчерашнего дождя, изредка на пути попадались лужи с удивительно прозрачной водой. Скакун оставлял на земле треугольные следы, и Малакару пришло в голову, что животное, на котором он едет, может оказаться отличным бойцом. Далеко внизу на волнах появились барашки, и он заметил, что кроны деревьев сильно раскачиваются.

Сюда ветер пока еще не добрался. Однако, судя по тучам, нынешней ночью опять будет дождь. Хорошая брезентовая палатка подошла бы куда больше, чем легкий тент, который купила Джакара…

Перед наступлением сумерек они остановились, чтобы поесть. К этому времени Кейпвилл уже давно скрылся из виду. Спрыгнув с вьючного куррьяба, на котором он ехал, Шинд устроился рядом с ними. Джакара улыбнулась. Похоже, ей понравился дарвениец. Это порадовало Малакара. «Наверное, она так ненавидит всех людей, с которыми до сих пор сталкивалась, что ей гораздо легче завести дружбу с инопланетянином», – подумал он.

Пока они ужинали, небо совсем потемнело, его затянули тяжелые свинцовые тучи. Налетел порывистый ветер.

– Где мы разобьем лагерь, Джакара? И как скоро?

Девушка подняла палец, сглотнула, а потом ответила:

– Примерно через шесть миль есть место, защищенное с двух сторон от ветра. Там мы сможем поставить тент.

К тому времени, когда они туда добрались, начался дождь.

Лежа под влажным тентом, прислушиваясь к вою ветра и звукам, которые издавали куррьябы, прижимая к себе Джакару и глядя на серые камни скал, он размышлял над своими следующими шагами, решал, какой мир лучше предать смерти первым. Потом Малакар еще раз обдумал план в общих чертах и пришел к выводу, что у него есть вполне реальные шансы на успех, только нужно будет отработать некоторые детали. Он был готов. Через два дня они доберутся до Кургана.

– Спокойной ночи, Шинд.

– Спокойной ночи, командор.

– Ей снится кошмар?

– Нет. Ей снится что-то приятное.

– Тогда я не буду будить ее. Спи крепко.

– Добрых снов.

Он долго лежал, прислушиваясь к звукам ночи, а потом тоже заснул.

На следующее утро они покинули полуостров, повернув на северо-запад, и двинулись в глубь материка. Тропа постепенно поднималась вверх, пока путники не вышли на плато, которое пересекли днем, и вскоре маленький отряд оказался возле подножия новой горной гряды. Среди них и находится Курган, сказала Джакара. Они увидят его еще до наступления ночи.

Девушка оказалась права. Когда они взошли на перевал, она показала вдаль, и Малакар кивнул. Перед ними раскинулась гигантская скалистая гряда с плоскими вершинами. Между горами находился широкий каньон, через который предстояло пройти. Куррьябы осторожно пробирались между огромных камней.

К ночи путники пересекли каньон и начали подниматься вверх по удобной, не слишком крутой тропе, которая начиналась у южного подножия Кургана и по спирали уходила на запад. Теперь Малакар уже привык к куррьябу, который в ярком свете звезд уверенно выбирал дорогу.

Когда наступило утро, Малакар сумел как следует разглядеть развалины и понял, какую сложную задачу им предстоит решить. В соответствии с принципами пейанской архитектуры все здания располагались далеко друг от друга, на прямоугольнике длиной около двух миль и шириной в четверть мили. Почти от всех строений остались лишь фундаменты. Только иногда можно было заметить одиноко стоящие стены. Все руины густо заросли травой и кустарником. Деревьев, однако, практически не было.

Чуть в стороне от городских развалин стояло небольшое каменное сооружение с квадратным основанием.

– Это здание имело военное назначение? – спросил Малакар, показывая на него рукой.

– Да. Я забиралась внутрь. Крыша частично рухнула, там полно насекомых и отвратительно пахнет. Пейанцы взяли с собой все, представляющее малейший интерес, когда покидали город.

Он кивнул.

– Тогда для начала давай немного погуляем, и ты мне расскажешь, что тебе известно.

Шинд следовал за ними – маленькая тень среди камней.

Они несколько часов бродили среди развалин, и Джакара рассказала все, что знала об этом месте. Потом Малакар выбрал здание, которое сохранилось лучше других, для более внимательного осмотра, надеясь, что именно оно могло привлечь внимание Х. Однако, когда пришло время ужина, он знал не больше, чем перед восходом солнца.

После ужина Малакар забрался на самую высокую точку, до которой смог добраться (на стене), и оттуда нарисовал грубую карту городка. Потом разбил ее на квадраты, тщательно отметив те места, где они уже побывали.

– Мы будем осматривать руины квадрат за квадратом? – спросила Джакара.

– Именно.

– А с чего начнем?

– Выбери сама, – предложил Малакар, протягивая ей карту.

Девушка бросила на него быстрый взгляд и, убедившись, что он действительно предлагает ей принять решение, внимательно посмотрела на карту.

– Ладно. Тогда начнем отсюда – с середины.

В этот день они осмотрели два квадрата, залезая в каждый подвал, переворачивая камни и срывая лианы, закрывавшие проходы. Работали до тех пор, пока не сгустились сумерки, а потом вернулись в лагерь и развели костер.

Много позднее, когда они смотрели на звезды, Джакара прервала затянувшееся молчание:

– Ну, для начала совсем неплохо.

Малакар ничего не ответил, продолжая молча курить. Через некоторое время девушка взяла руку Малакара в свои и так крепко сжала между ладонями, что ему даже стало больно.

– А теперь что с ней происходит, Шинд?

– Она пытается утешить вас. Она чувствует, что вы расстроены из-за того, что сегодня ничего не удалось найти.

– Тут она, конечно, права. С другой стороны, я не особенно рассчитывал, что уже в первый день нам будет сопутствовать успех.

– Может быть, вам следует сказать ей об этом. Ее разум довольно странное место. Она огорчена из-за того, что расстроены вы.

– О, проклятие!

– Командор…

– Да?

– Я так жалею, что вы узнали об этом сне.

– Мне это известно.

– Еще не поздно.

– Иди спать, Шинд.

– Есть, сэр.

– Эй, Джакара!

– Да?

Малакар протянул свободную руку, положил ее девушке на шею и повернул лицом к себе. Наклонившись к ней, поцеловал ее в лоб, а потом отпустил.

– Ты хороший проводник, и сегодня мы отлично поработали, – сказал он.

А потом отвернулся и заснул.

«Свет звезд, ярких звезд… – снова и снова повторяла она, потому что звезд было так много, – пусть его желание исполнится».

Утром они снова принялись за дело и к полудню осмотрели еще три квадрата. Им удалось найти обнадеживающие знаки – старые кухонные принадлежности местного производства и покрытый грязью тент от палатки – в четвертом квадрате. Но хотя они самым тщательным образом обыскали все вокруг, больше поиски ни к чему не привели.

– Возможно, здесь был его лагерь, – сказала Джакара.

– Или чей-нибудь еще. Никаких доказательств того, что это был именно он.

– Но если он останавливался именно здесь, значит, мог работать где-то неподалеку.

– Возможно. Давай закончим в этом квадрате, а потом займемся тем, что внизу.

Они продолжали работать и вскоре завершили проверку восьми квадратов. Больше в этот день им не удалось отыскать ничего интересного.

– Шинд!

– Да, Джакара.

– Он спит?

– Да. Но он не может услышать нас против моей воли, даже если при этом не будет спать. Что ты хотела?

– Он огорчен?

– Не очень. Он всегда спокоен, когда работает. Он – озабочен. Ты не сделала ничего такого, что могло бы его расстроить.

– Ты уже давно его знаешь?

– Около двадцати земных лет. Меня назначили его личным переводчиком во время войны.

– И ты продолжаешь сражаться рядом с ним за ДИНАБ. Из всех его товарищей только ты остался с ним рядом.

– Иногда я приношу ему пользу.

– Приятно слышать о такой верности делу ДИНАБа.

– Невозможно столько времени придерживаться одних и тех же взглядов и не сойти с ума… или не начать любить. Я испытываю к Малакару личную привязанность. ДИНАБ для меня… нечто второстепенное.

– Ты любишь Малакара? Ты женщина?

– По правде говоря, я принадлежу к женскому роду своего народа. Но это тоже своего рода случайность. Нужно много месяцев, чтобы научить землянина мыслить… и чувствовать так, как принято у дарвенийцев. Впрочем, это знание будет совершенно для тебя бесполезным. Если хочешь, называй это любовью.

– Я не знала, Шинд.

Последовало что-то вроде пожатия плечами.

– Ты говорила, что умеешь обращаться с пистолетом.

– Да, – ответила Джакара.

– В таком случае держи его при себе всякий раз, когда находишься рядом с Малакаром, и будь готова пустить его в ход без промедления в случае, если ему будет что-то угрожать.

– Угрожать?

– У меня было немало предчувствий относительно этой экспедиции. Я ощущаю опасность, хотя и не знаю, с какой стороны ее ожидать.

– Я буду готова.

– В таком случае я могу позволить себе немного отдохнуть. Спокойной ночи, Джакара.

– Спокойной ночи, Шинд.

Джакара переложила пистолет так, чтобы им можно было моментально воспользоваться в случае необходимости, и заснула, положив на него руку.

На третий день Малакар услышал едва различимый шум моторов и поднял голову к небу. С юга на северо-запад летел небольшой корабль, оборудованный для пространственных прыжков. Джакара тоже перестала работать и посмотрела на небо.

Корабль становился все больше.

– Он приближается. Похоже, пролетит прямо над нами.

– Да.

– Шинд, ты можешь…

– Нет, расстояние слишком большое – я ничего не слышу.

– А если он пролетит над нами?

– Может быть, у меня что-нибудь и получится.

Через несколько минут корабль достиг вершины холмов и оказался над развалинами города. Когда пилот уже не мог их не заметить – если он, конечно, смотрел вниз, – корабль неожиданно увеличил скорость и, быстро набирая высоту, умчался прямо на северо-запад. Через несколько мгновений он пропал из виду.

– В корабле один пассажир, человек, – сказала Шинд Малакару и Джакаре одновременно. – Его интересовали развалины. Больше мне не удалось понять ничего.

– Наверное, турист.

– В таком случае почему он сбежал, увидев нас?

– Непонятно.

Малакар вернулся в лагерь и распаковал лазерный автомат, который надел на плечо. Увидев, что он делает, Джакара проверила свое оружие.

Потом они вернулись на тот квадрат, где перед этим работали.

– У меня есть идея, – сказала Джакара.

– Давай выкладывай.

– Пейанцы придерживаются странтрианской религии, а странтрианские храмы почти всегда находятся под землей. Нам еще не удалось найти ни одного храма. Если вы правы, предполагая, что Х – профессиональный археолог…

Малакар энергично закивал и принялся снова изучать карту.

– Я намереваюсь еще раз взобраться на эту стену, – проговорил он, бросив взгляд через плечо. – Подземное помещение, способное вместить странтрианский храм, наверняка частично провалилось – ведь прошло уже столько лет. Я посмотрю, не видно ли тут больших котлованов.

Он взобрался на стену и стал медленно поворачивать голову слева направо. А потом достал карту и сделал на ней какие-то пометки, которые еще раз сверил со своими наблюдениями.

После этого Малакар спустился вниз и подошел к Джакаре.

– Я заметил шесть более темных мест. Возможно, мы наткнемся на гораздо большее количество ям и углублений, но со стены мне удалось заметить только эти шесть. Так что начнем с них. Выбирай, какая будет первой.

Джакара сделала выбор, и они зашагали к месту.

Лежа на земле, Малакар пытался осветить фонариком сумрак. Когда-то это был пятистенный зал. Внизу, впереди и слева, находились остатки центрального алтаря. Громадная куча мусора мешала рассмотреть все как следует. Продвинувшись немного вперед и повернувшись направо, он увидел низкую арку и часть зала за ней. Отсюда обычно ступеньки вели вверх к…

Он попытался представить себе приблизительное расположение надземной части храма, отполз от отверстия и подошел к развалинам. Надел перчатки, наклонился и начал отбрасывать в сторону куски камней.

– Это вход, – пояснил он. – Расчистить его будет совсем несложно. Камни лежат совершенно свободно.

– А почему бы нам не спуститься в то отверстие?

– Опасно. Там уже один раз все осыпалось. Мы выберем более надежный путь.

Джакара кивнула, тоже надела перчатки и присоединилась к Малакару.

Когда начало темнеть, они уже очистили прилегающую территорию и две трети лестницы.

– Сядь на верхнюю ступеньку и посвети мне фонариком, – приказал Малакар и продолжал работать еще два часа.

– Вы, должно быть, устали, – сказала Джакара.

– Немного. Но осталось всего несколько футов.

Он прошел мимо девушки, держа в руках камень размером с дыню.

– На равнине появился еще человек, – сообщила Шинд.

– Где? – спросил Малакар и бросил камень на большую кучу.

– Не могу сказать точно. Кажется, к северо-востоку отсюда. У меня просто возникло ощущение постороннего присутствия. Ничего особенного.

– Может, какое-нибудь животное? – предположила Джакара.

– Нет, это более высокоорганизованный разум.

– Попытайся заглянуть в него.

– Я пытаюсь, но он находится слишком далеко.

– Продолжай пробовать и, если у тебя что-нибудь получится, сообщи нам.

Малакар подошел к Джакаре.

– Выключи свет, – велел он.

Девушка выполнила его приказ, а Малакар снял с плеча автомат и взял его в руку.

– Давай подождем немного, – сказал он, усаживаясь рядом с Джакарой.

– Он один, – сообщила Шинд.

– Тот же самый человек, что пролетел над нами сегодня днем? – спросила Джакара.

– Не могу сказать. Корабль мог вернуться на малой высоте и приземлиться в одном из каньонов неподалеку.

– Он движется в нашу сторону? – спросил Малакар.

– Похоже, стоит на месте.

Они стали ждать.

Через четверть часа Шинд сказала:

– Он по-прежнему неподвижен. Возможно, разбил лагерь.

– Малакар, что мы станем делать?

– Не знаю, что лучше: пойти поглядеть на этого путешественника или довести нашу работу до конца и посмотреть, что там, внизу.

– Он не может узнать, где мы находимся. Если это тот самый тип, что пролетел днем мимо руин, мы отошли достаточно далеко от того места, где он нас видел. Зачем нарываться на неприятности?

– Мне любопытно.

– Шинд сообщит вам обо всех его передвижениях. Я спущусь немного ниже по лестнице, и свет фонарика будет незаметен с земли. Мы сможем войти внутрь через час или два. А если вы найдете то, что ищете, сегодня же уйдем отсюда, и пусть он сидит в своем лагере, сколько ему захочется.

– Ты, конечно, права – тактически.

Малакар поднялся на ноги.

– Осторожно на ступеньках.

– Шинд, доложи нам немедленно, если он двинется с места. Ты знаешь, как далеко он находится?

– Насколько я понимаю, примерно в двух милях. Если бы приблизиться к нему на несколько сот ярдов, сигнал был бы сильнее.

– Давай.

Малакар спустился под землю на десять футов, а Джакара устроилась слева, чуть выше него. Он снова надел на плечо автомат и возобновил сражение с мусором. Прошло около десяти минут, прежде чем появилось отверстие возле верхушки арки.

– Командор, я все еще продвигаюсь в его сторону. Сигналы стали сильнее. Это сознание мужчины. Он укладывается спать.

– Отлично. Продолжай.

Малакар расширил отверстие, камни он бросал сбоку от лестницы. Джакара стояла, прислонившись спиной к стене, держа в левой руке фонарик. В правой она зажала пистолет.

– Уже скоро, – проговорил Малакар и вытащил из завала три больших камня. На землю с шумом посыпались мелкие камешки.

Отжал металлический прут, а потом, сделав шаг назад, с силой ударил правой ногой в тяжелом ботинке прямо по куче камней – они посыпались внутрь, на пол, а вокруг поднялся столб пыли. Джакара закашлялась, и свет фонарика задрожал.

– Извини. Я хотел побыстрее расправиться с этой мелочью. Мы сможем войти туда через несколько минут.

Джакара кивнула, и свет закивал вместе с ней. Малакар как безумный сражался с кучей мусора и камней.

– Командор!

– Что?

– Я вошла в контакт с его сознанием, чтобы исследовать его. Он пропал.

– Как это – пропал?

– Я больше ничего не различаю, даже не чувствую его присутствия. Он обнаружил меня. И выставил защитный экран. Он сам является телепатом – очень сильным. Что мне делать?

– Возвращайся. Мы собираемся войти внутрь. К какой расе принадлежит это существо?

– Думаю, к твоей.

– Люди не обладают телепатическими способностями.

– Ты же знаешь, что некоторые обладают. Это был мужчина. Так я, по крайней мере, думаю.

Малакар откинул еще несколько камней и отогнул еще один металлический прут.

– Наш сосед – телепат, – сообщил он Джакаре. – Он заблокировался от Шинд. Она возвращается. Ну вот. Теперь, пожалуй, можно пролезть в это отверстие.

– Вы считаете, мы должны это сделать? Ведь не исключено, что он нас здесь найдет.

– Это человеческое существо, – ответил Малакар. – Если он сможет узнать, где мы находимся, он точно так же разыщет нас и в лагере. Нет смысла останавливаться.

Командор наклонился вперед, прополз через кучу мусора под аркой и спустился в зал. Нащупал ногами пол и встал.

– Иди сюда, – позвал он Джакару.

Он осветил фонариком ей дорогу, и девушка спустилась вслед за ним. Ухватившись за протянутую руку Малакара, она спрыгнула и оказалась в маленькой комнатке.

– Сюда.

Они прошли в пятиугольный зал. Из-под их ног выскакивали какие-то мелкие существа и уносились в темноту. Малакар повел фонариком, чтобы осветить помещение, – множество перевернутых скамеек, покрытых пылью и проломленных. Малакар повернулся к алтарю – зеленый камень, изрезанный множеством линий. А потом принялся рассматривать ряды гласситовых табличек с изображением пейанских божеств. Их было великое множество: сотни картинок, одни из которых висели криво и были повреждены, а другие прекрасно сохранились. Часть табличек валялась на полу. Малакар медленно вел по ним лучом фонарика.

– Довольно неплохо сохранились. Сколько лет этому храму?

– Никто не знает точно, – ответила Джакара. – Город уже был разрушен, когда открыли Дейбу, около девятисот земных лет назад.

– Я здесь, – сказала Шинд, и сквозь расчищенное отверстие внутрь проникла темная тень.

– Хорошо. Есть какие-нибудь новости про нашего гостя?

– Ничего. Я попытаюсь прикрыть нас от него, пока вы осматриваете это место.

– Прекрасно.

Малакар принялся изучать пол, осторожно передвигаясь между обломками скамеек. Примерно через полтора часа он осмотрел все и ничего не обнаружил. Тогда он перенес свои поиски поближе к алтарю и начал разбирать лежащие возле него обломки потолка.

– Мне кажется, я кое-что нашла, – раздался голос Джакары, которая была где-то слева, довольно далеко впереди. Она изучала стены при помощи своего маленького карманного фонарика.

Малакар моментально бросился к ней.

– Что?

Джакара высветила слабым лучом фонарика небольшое место на полу. Малакар тут же посветил своим фонариком туда, куда указывала девушка.

У их ног лежала отсыревшая записная книжка, покрытая пылью.

Наклонившись, Малакар осторожно дотронулся до книжки. Потом поднял ее и стер пыль с обложки. Дешевая, в пластиковом переплете, со значком изготовителя в самом углу. Сняв перчатки и засунув их за пояс, Малакар открыл записную книжку. Странички были влажными, строчки расползлись. Малакар медленно переворачивал страницы.

– Рисунки этого храма, – сообщил он. – Ничего, кроме зарисовок. – И закрыл блокнот.

– Значит, здесь кто-то был, – сказала Джакара. – Зачем выбрасывать блокнот, в котором ты сделал столько рисунков? Может, именно здесь Х настигла болезнь? – Она неожиданно отшатнулась от Малакара. – Мы не можем подцепить чего-нибудь от этой книжки?

– Через столько лет – нет.

Малакар посветил вокруг себя фонариком.

– Если он оставил это, то мог оставить и…

Он направил луч в одно место. Там лежал какой-то предмет, явно сделанный из металла. Сгнившие полоски ткани скрывали небольшой контейнер.

– Что-то вроде сумки, – сказал Малакар, осторожно дотронувшись до металлической поверхности.

И замер, увидев под пылью буквы на контейнере.

Он осторожно поднял его и сдул пыль. В его сознании вихрем взметнулись видения хаоса и смерти, потому что Малакар увидел инициалы: «Х. ф. Х.».

– Нашел! Я знаю, кто он.

– Я чувствую его! – сказала Шинд. – Ваша находка взволновала его, и он себя выдал!

Малакар резко обернулся, уронив контейнер, и выключил свет. Затем коротким движением сорвал автомат с плеча.

– Мир! – послышался чей-то крик. – У меня в руках нет оружия!

В этот момент Джакара тоже выключила свой фонарик, и Малакар услышал, как щелкнул затвор пистолета.

Сквозь отверстие в потолке на фоне звезд вырисовывался силуэт человека.

– Вы представляете из себя отличную мишень, – заметил Малакар.

– Я сделал это совершенно сознательно, чтобы продемонстрировать добрую волю, когда убедился, что вы не собираетесь сразу стрелять. Я хочу поговорить с вами.

– Кто вы такой?

– Какое это имеет значение? Теперь я знаю то, что стало известно вам. Хейдель фон Хаймек – я прилетел сюда ради того, чтобы удостовериться в этом.

Пока незнакомец говорил, на правой стене возникло слабое свечение. Малакар посмотрел в ту сторону. Одна из гласситовых табличек начала испускать зеленое сияние. На таблице был изображен обнаженный человек, в одной руке он держал грозовую тучу, а в другой лук. Лицо фигурки было частично скрыто за поднятой рукой. На бедре человека висел колчан с молниями, цвет которых точно соответствовал желтому небу у него над головой.

– Значит, вам известно его имя, – снова заговорил Малакар. – Ну и что дальше?

– Теперь я смогу его найти.

– Зачем?

– Он представляет огромную опасность для большого числа людей.

– Мне это известно. Именно поэтому я тоже его ищу.

– Я знаю вас, Малакар. Вы человек, которым я когда-то восхищался, да и сейчас восхищаюсь. Однако в данном вопросе вы совершаете ошибку. Хейделя нельзя использовать так, как вам хочется. Он совершенно неуправляем. Опасность будет угрожать не только ОЛ, но и ДИНАБу.

– Кто, черт возьми, вы такой?

– Энрико Карузо, – последовал ответ.

– Он лжет, – сказала Шинд. – Его зовут Фрэнсис Сэндоу.

– Вы Фрэнсис Сэндоу, – произнес вслух Малакар, – и я понимаю, почему вы хотите остановить меня. Вы один из самых богатых людей в Галактике. Если я нанесу серьезный урон ОЛ, ваши интересы будут существенно затронуты, не так ли?

– Вы правы, – не стал спорить Сэндоу. – Но сюда я прилетел совсем не из-за этого. Обычно я посылаю агентов, которые меня представляют. В данном случае я был вынужден сделать исключение. Вы ведь доктор медицины. Вы должны знать, что многое из того, что происходит с Хейделем, не носит материального характера.

– Ну и что?

– Вы довольно долго находитесь там, внизу. Есть ли основания считать, что до вас кто-то недавно побывал в этом храме?

– Нет.

– Тогда все в порядке. Я вам кое-что расскажу – у меня не было никакой возможности получить эту информацию обычными способами. Вы стоите рядом с тем местом, где недавно сделали свою находку, – у самой стены. Пусть ваша партнерша держит меня на прицеле, а вы посветите на эту стену, вверх. Практически у вас над головой находится гласситовая табличка. Я опишу ее: голова и плечи женщины с голубой кожей. У нее два лица, которые смотрят в противоположные стороны. То, что смотрит влево, красиво, и на этой половине картины нарисованы цветы – голубые цветы. Лицо, обращенное вправо, с заостренными, торчащими зубами, имеет жутковатое выражение. Рядом с ней извиваются синие змеи. А над головой женщины изображен голубой круг.

Малакар включил свет.

– Все так и есть, – сказал он. – Как вы узнали?

– Это изображение богини Мар-и-рам, повелевающей исцелениями и болезнями. Именно под ее портретом и лежал фон Хаймек на грани между жизнью и смертью. В нем странным образом сошлись благословение и проклятие этого божества.

– Я перестал вас понимать. Вы хотите сказать, что эта богиня реально существует?

– В некотором смысле да. Имеется некая энергия, которой наделены атрибуты этого странтрианского божества. Можно называть эти явления по-разному. Однако человек, которого мы разыскиваем, обладает такой энергией. Я получил неоспоримые доказательства. Теперь, когда мне удалось установить личность этого человека, я должен его разыскать.

– Что вы сделаете, когда найдете его?

– Попытаюсь вылечить, а если не смогу – тогда убью.

– Нет! – заявил Малакар. – Мне он нужен живым.

– Не делайте глупостей! – воскликнул Сэндоу, когда Малакар направил на него луч фонарика.

Прикрыв рукой глаза, Сэндоу отпрыгнул назад, а Малакар выстрелил – не в него, а вверх. Послышался глухой скрежет, и целая секция потолка рухнула вниз.

– Попал в него! – закричал Малакар, падая на землю и одновременно увлекая за собой Джакару.

Он прополз немного в сторону и, держа наготове автомат, спрятался за большим камнем.

Он жив! Он в сознании! У него есть оружие!

Малакар вжался в пол, когда луч лазера расплавил камень у него над плечом.

– Дайте хотя бы закончить разговор! – крикнул сверху Сэндоу.

– Нам не о чем говорить.

– Вы сделаете вывод после того, как выслушаете меня! Я не буду стрелять, если вы обещаете сделать то же самое.

– Не стреляй, – сказал Малакар Джакаре. – Мы его услышим.

Он прицелился получше, а потом крикнул:

– Ладно, Сэндоу. Говорите.

– Вы знаете, чего я хочу: мне нужен фон Хаймек. Я не стану спорить с вами относительно того, насколько ваши намерения соответствуют нормам человеческой морали, – вы все равно уже приняли решение. Однако я хочу предложить вам сделку. Проклятие! Прекратите целиться в меня! Я не собираюсь вас обманывать. Вы живете на мертвой радиоактивной головешке, которая когда-то была Землей – родиной всех людей. Неужели вы не хотите, чтобы она снова стала зеленой и цветущей? С вулканами будет покончено, радиоактивность нейтрализована, земля вновь станет плодородной, зазеленеет трава, и вырастут деревья, в океанах появится рыба, континенты примут прежние очертания. Вы же знаете: я могу это сделать.

– Это будет стоить целое состояние.

– И что из того? Ну, договорились? Вы забываете о фон Хаймеке, и Земля становится такой, какой она была до войны. Идет?

– Вы лжете!

– Он не лжет, – сказала Шинд.

– У ДИНАБа будет еще один обитаемый мир, – продолжал Сэндоу, – вы ведь утверждаете, что для вас это имеет большое значение.

Все время, пока Сэндоу говорил, Малакар пытался взять под контроль свои чувства – чтобы действовать автоматически, как во время сражения, – и не дать возможности несбыточным мечтам завладеть его душой. Осторожно, бесшумно, медленно он смещался вправо, целиком сосредоточившись на голосе Сэндоу. Теперь, когда он почти касался стены, ему снова стали видны очертания головы и левого плеча Сэндоу. Малакар нажал на курок.

От сильного удара его рука онемела почти до локтя; он увидел, что выстрелил мимо, и пуля ударила в верхнюю часть противоположной стены.

Левой рукой Малакар прикрыл глаза от полетевших во все стороны осколков. Однако почти сразу же отвел руку, снова схватил автомат и направил его вверх.

Очередь ударила в потолок, который рухнул вниз.

Сэндоу наконец замолчал.

Малакар и Джакара довольно долго лежали, прислушиваясь к своему дыханию и биению собственных сердец.

– Шинд?

– Ничего. Вы убили его.

Малакар поднялся на ноги.

– Пойдем, Джакара. Нам нужно уходить отсюда, – сказал командор.

Позднее, перед тем как они свернули лагерь, Джакара посмотрела на него, коснулась кончиками пальцев его щеки и сказала:

– У вас идет кровь, Малакар.

Он резко отстранился.

– Знаю. Я порезался об эту проклятую картину зеленого мужчины, когда она на меня упала.

Он подтянул седло.

– Он действительно мог восстановить Землю, Малакар?

– Наверное, но это все равно ничего бы не решило.

– Вы говорили, что ДИНАБу требуются новые миры, чтобы получить статус в ОЛ. Земля могла бы стать одним из таких миров.

– Чтобы получить Землю, мне пришлось бы отказаться от своего оружия.

– Откуда он мог знать об изображении этой богини – Мар-и-рам?

– Странтрианские святилища построены одинаково. Он примерно знал, где я стоял. Всякий, кому известно, как устроены подобные храмы, способен сказать, что изображено на стене.

– Значит, он придумал и все остальное?

– Конечно. Это просто смешно. Его интересуют только экономические аспекты данной ситуации.

– Тогда почему он прилетел сюда?

– Не знаю… Ну вот, я готов. Поехали.

– Вы ничего не собираетесь с этим делать?

– С чем?

– С порезом.

– Потом.

Усевшись на куррьябов, они поскакали обратно навстречу Кейпвиллу и дождю.

IV

Доктор Пелс изучал отчеты.

Слишком поздно, решил он, и что-то сложилось не так. Здесь действительно свирепствуют лихорадка мвалакхарран кхур и еще множество других болезней. Мы не можем позволить им распространиться на другие планеты. Где он? Никаких данных о том, что он покинул Глич, нет. И тем не менее власти официально сообщили, что из космопорта был угнан корабль для пространственного прыжка, а в порту зарегистрирован один из очагов инфекции. Может, он решил убежать и спрятаться где-нибудь, когда понял, что происходит? Или, наоборот, направился на какой-нибудь новый мир?

Под звуки музыки Дебюсси доктор Пелс созерцал Глич – доктор Пелс слушал сюиту «Море».

«Что делать? – думал он. – Я долго ждал, но время ожиданий прошло, наступила пора действовать. Если бы я сумел отыскать его месяц назад, трагедии на Гличе могло бы не произойти. Мне необходимо найти его как можно скорее, я должен поговорить с ним, убедить остаться со мной до тех пор, пока я не сумею решить его проблему. Интересно, согласится ли он подвергнуться той же процедуре, которая позволяет мне функционировать? Согласится ли он отказаться от жизни в том виде, как он ее себе представляет, и превратиться в призрак – вроде меня? Поменять свое нынешнее существование на лишенную чувств, бессонную жизнь? Если он понимает, что делает, я не сомневаюсь: он не откажется. Либо это, либо самоубийство… Единственно возможные варианты для разумного, порядочного человека… А что, если он перестал быть разумным существом? Вдруг напряжение и тяжелые переживания сломили Хаймека или безумие явилось побочным эффектом его необычного состояния? А что, если положение, в котором он оказался, столь же безнадежно, как и мое? Возможно, в таком случае достойным выходом было бы замораживание. Иначе пришлось бы слишком долго ждать. Однако никто не может дать никаких гарантий на предмет пробуждения – в такой ситуации почти наверняка он не согласится. Как лучше держаться с ним, когда я его найду? Пришло время решительных действий, а я не знаю, что предпринять».

Через некоторое время он послал сообщение в Координационный Центр Охраны Здоровья планеты, предлагая свои услуги в борьбе с многочисленными эпидемиями, которые уже успели опустошить два континента. Потом включил канал, круглосуточно передававший сводки новостей. Пелс был способен слушать радио без перерыва, а значит, мог рассчитывать, что вовремя узнает о новой вспышке эпидемий. Он приготовился мгновенно отправиться на место происшествия.

Доктор Пелс слушал новости, а перед его мысленным взором неожиданно появилось море, которого он никогда не видел.

– Все прошло просто великолепно, – рассказывал ей Хейдель. – Мне потребовалось всего несколько минут.

– Это из-за того, что ты сам там присутствовал. Скоро ты повсюду будешь становиться эпицентром урагана. Пройдет совсем немного времени, и ничто не сможет противостоять тебе. Нужно будет только указать пальцем и пожелать, и все они умрут.

– Госпожа, теперь я знаю: вы настоящая, а не плод моего горячечного бреда. Ведь вы исполнили данные вами здесь обещания…

– Как и ты. Именно поэтому я и наградила тебя так щедро.

– Вы совсем не такая, как раньше…

– Да. Теперь я сильнее.

– Я не это имел в виду. Хотя и это тоже правда… Я хотел сказать: что-то изменилось. Что же произошло? Я обнаружил, что далеко не всегда в состоянии ясно мыслить.

– Ты превращаешься в богоподобное существо.

– Однако что-то внутри меня отчаянно протестует.

– Пройдет. Просто наступила новая фаза.

– …И вы не сон. Вы настоящая. Кто вы на самом деле? И куда я попал?

– Я богиня, в верности которой ты поклялся, и мы находимся в моем собственном раю.

– Где он?

– Мое царство внутри тебя.

– Вы не ответили на мой вопрос, Госпожа.

– Я дала тебе единственно возможный истинный ответ.

– Где мы встретились?

– Мы всегда знали друг друга.

– На Дейбе, не так ли?

– Да, именно там формально произошел наш первый контакт.

– Я не помню, как мы познакомились.

– Ты был болен. Мы спасли тебя.

– «Мы»?

– Я. Я спасла тебя тогда, чтобы мы могли помочь друг другу.

– Почему вы так долго ждали?

– Время было не совсем подходящим.

Он повернулся и посмотрел на нее. А потом быстро кивнул, словно вокруг не было ничего, кроме синего льда и синего пламени.

– Что произошло? – пробормотал он.

– Ты принес сюда больше, чем следовало, и в то же время недостаточно, Дра фон Хаймек. Ненужные воспоминания о ненужной жизни не имеют отношения к тому, что происходит здесь. Пусть они уйдут. Ты уже не тот, кем был на Дейбе или даже на Гличе. Трепещи передо мной. Я возвеличу тебя. Я окажу тебе милость.

– Я благоговею и трепещу перед вами.

– Проснувшись, ты пойдешь в город, где не скажешь ни единого слова. Ты просто укажешь пальцем на первое живое существо, которое встретишь.

– Я укажу пальцем на первое живое существо, которое встречу…

– Ты почувствуешь, как у тебя в груди распускается цветок могущества, поднимает голову, словно змея.

– …Я почувствую могущество…

– А потом ты уйдешь оттуда и отправишься в другое место…

– …Я отправлюсь искать другое место…

– Ты прекрасен в моих глазах, и я люблю тебя, Дра фон Хаймек.

Холодные губы коснулись его век, как монеты, которые отдают Харону. Через некоторое время она запела. В небе сияла синяя луна. С кончиков ее пальцев к нему на ладонь капала кровь. Она пела о вечности.

Он дал ей транквилизатор и отправил спать. Иначе ему пришлось бы закрыть все экраны – когда она в них смотрела, у нее начинались невыносимые приступы головокружения. Вполне можно было бы обойтись и без экранов, но с тех пор, как они покинули Дейбу, Джакара постоянно его раздражала.

«Дело совсем не в том, что тебя боготворит симпатичная девчонка, которая из страха не подпускает тебя к себе. И вовсе не в ее бесконечных разговорах о борьбе, и не в том, что она все время заставляет тебя предаваться воспоминаниям. А в чем тогда, черт подери, дело? В том, что ты оказался с другим человеческим существом в подпространстве, где вам придется вместе провести целых две недели? Нет, тоже не то. А может быть, ты просто вдруг осознал, как тяжело давит на плечи груз прожитых лет? Девчонка постоянно привлекает твое внимание к тому, каким ты был и каким стал сейчас. Неужели твоя ненависть в прежние годы была столь сильна, что ты мог сжечь целый город только ради того, чтобы разделаться с крысами? В какой момент ты изменился, стал мягче? Когда чистая холодная ненависть сменилась планами процветания ДИНАБа и получения им статуса Лиги? Все произошло так постепенно, что ты и сам этого не заметил. Ты мечтал раздобыть набор хлыстов, а теперь у тебя нет уверенности в правильности избранного пути. Сэндоу не выходит из головы. Неужели он и вправду мог помочь ДИНАБу? Его слова звучали достаточно разумно. Однако он болтал какие-то глупости про странтрианскую богиню… Чушь собачья!.. Эта девушка умудряется либо вытащить на свет все самое плохое, что есть в тебе, либо полностью лишает индивидуальности. Неправда. Ты сам в этом виноват. И все же… Я буду спать, когда она проснется. Если люди Сэндоу свяжут меня с тем, что произошло на Дейбе, могут возникнуть неприятности. Им наплевать на политические границы. Ну, еще один мост, еще один день. Если я напущу на них фон Хаймека, ситуация будет достаточно серьезной. Кто-нибудь обязательно сообразит, что это моих рук дело. Они наверняка попытаются предать меня суду. Зря я послал им сферу – дурацкая была идея. Вполне мог оставить ее себе, а не отправлять в ОЛ. Унизился перед ними, предъявив им счет с memento mori? Трудно сказать.

Скольких ублюдков из Высшего Командования ОЛ мне удалось пережить? Они умирали не так, как мы… Земля, черт подери! Мне следовало сделать посадку на Бифросте и оставить Джакару там. Это планета ДИНАБа… Итак, она увидит вулканы, узнает, что сталось с Землей… Но почему я так спешу? Может быть, причина заключается в том, что я хочу как можно быстрее покончить с этим делом? Возможно… О господи, только не напоминай мне сейчас о совести. Я не готов к этому. Я так долго без нее обходился, что в состоянии потерпеть еще немного… У нее красивые волосы и такие прекрасные, немного испуганные глаза…»

В центре водоворота появилась голубая звезда, и Малакар проследил за ее полетом, напомнившим ему о камне, выпущенном из пращи.

– Разрушенный пейанский город – всего лишь необычная реликвия, – сказал он, взмахнув рукой. – Смотри, целая планета лежит в руинах.

Джакара не сводила глаз с развалин Манхэттена.

– Я видела фотографии, – проговорила она наконец, – но…

Малакар кивнул.

– Сегодня мы полетим на Миссисипи. Я покажу тебе, где когда-то была Калифорния.

Он включил по очереди все экраны, и разведывательные спутники передали на них изображение самых разных мест, лежащих в руинах.

– Они тут постарались…

«Зачем, черт подери, ему все это? – подумал Морвин, который старательно делал вид, что рассматривает кратер. – Я не знаю, где Малакар нашел эту девушку, только ведь он превращает ее в свою копию. Как она рассуждала за ужином вчера вечером! Пройдет год, и она станет настоящим чудовищем. Может быть, она и сейчас уже такая. Неужели, чтобы стать командующим Флота, нужно уметь ломать жизни других людей, заставлять окружающих жить по твоим правилам? Это не мое дело, но Джакара так молода… Впрочем, может быть, именно мой образ жизни необходимо изменить. Может быть, правы они. После окончания войны я только и делал, что жирел, в то время как люди вроде Джакары продолжали сражаться. Что, если наше дело еще не проиграно? Предположим, командору удастся победить. Внешне, вероятно, никаких изменений заметно не будет. Ну, скажут в новостях. Совершенно нереально… И все же… Неужели я превратился в безмозглую овцу? Или просто я слишком долго вожусь с чужими снами? Девушка, должно быть, едва помнит сам конфликт, но она с Малакаром. Какую роль он ей готовит?»

– Это выглядит ужасно, – несколько неожиданно для самого себя заявил он, переводя глаза с девушки на экраны. Затем, спустя некоторое время, добавил: – Командор, чем вызван ваш неожиданный интерес к эпидемиям?

Малакар внимательно изучал его примерно полминуты, а потом сказал:

– У меня появилось новое хобби.

Морвин набил трубку и закурил.

«…Здесь явно что-то не то, – решил он. – Какой план придумал Малакар на этот раз? Когда я делал для него ту проклятую сферу, мне вспомнилось многое из того, о чем я постарался забыть много лет назад. Что ждет эту девушку? Бросит ли ее Малакар на съедение волкам, как и многих других до нее, чтобы она, умирая, молилась за него, продолжая свято верить в его правоту? Ей необходимо выйти из игры. Впереди у Джакары долгая жизнь, несправедливо так рано лишать ее будущего. И все же завидую ее преданности. Интересно, опасно ли новое предприятие Малакара? Возможно… Кто-то должен позаботиться о девушке».

Морвин выпустил струю дыма. Погладил свою длинную рыжую бороду.

– Меня тоже интересуют эпидемии, – наконец произнес он.

Первым живым существом, попавшимся ему на глаза утром, был молодой человек, который шел по узкой пустынной дороге. Когда он был уже совсем близко, Хейдель выбрался из-за кустов и остановился перед ним. От неожиданности юноша вскрикнул:

– О господи!

Хейдель только показал на него своим воспаленным уродливым пальцем.

И Сила проснулась – и хлынула на свободу, словно непобедимое пламя. Юноша покачнулся, едва не упал, но все-таки устоял на ногах. А потом неуверенно коснулся рукой лба.

– Кто вы? – спросил он.

Хейдель ничего не ответил, лишь сделал несколько шагов в сторону юноши.

Тогда юноша резко повернулся и помчался по дороге прочь. Через несколько секунд он уже скрылся из виду.

Только после этого Хейдель позволил себе слабо улыбнуться. Нет никакой нужды идти дальше. Она сказала правду.

Повернувшись к туманным холмам на юге, за которыми было много живых существ, он продолжил свое путешествие. В воздухе перед ним повисла радуга.

Прошла неделя, а Морвин все еще не был уверен, возьмет ли Малакар его с собой. Однако время принятия решений приближалось. Было ясно, что Малакар готовится покинуть Землю через день или два. Морвин никак не мог понять, зачем. Как и прежде, его бывший командир не открывал своих секретов. В то же время очевидно, что Джакара в курсе планов командора. Морвин даже почувствовал уколы ревности.

Он сообщил о своих пожеланиях еще на предыдущей неделе. Теперь Малакар должен был принять окончательное решение. Морвин хотел сопровождать командора во имя возрождающегося в его сердце гнева и еще потому, что испытывал чувство вины – оно появилось той ночью, когда по просьбе Малакара он воссоздал его сон. Впрочем, разве это имеет какое-нибудь значение? Источник не играет роли. Теперь Морвину хотелось, чтобы командор доверял ему так же, как и Джакаре. Возможно, будет пролита кровь. Его охватило знакомое возбуждение, проснулась старая ненависть.

Однако куда Малакар намерен отправиться? И с какой целью? Морвин стал особенно внимательно вслушиваться в сводки новостей, но все равно не мог понять, где Малакар собирается нанести свой очередной удар. Конечно, он мог воспользоваться частным источником информации – у Малакара были агенты в ОЛ. Как бы там ни было, чем более озабоченным казался командор, тем сильнее злился Морвин.

Он даже злорадно улыбнулся, вспомнив, как вчера ему удалось вывести Малакара из себя.

Командор незаметно поднялся на верхний ярус, где Морвин рассказывал Джакаре о том, как он зарабатывает себе на жизнь.

Огромный серебристый корабль Службы Безопасности ОЛ висел перед ними среди пара и дыма, словно экзотический канделябр. Он застыл у самого края кратера – ни один здравомыслящий пилот не поставил бы его там. Заметив корабль, Малакар поспешно пересек пространство, отделявшее его от консоли управления, и его пальцы быстрыми, уверенными движениями коснулись нескольких кнопок. Морвин не видел, откуда стартовали ракеты, но почувствовал, как несколько раз содрогнулась земля. Когда он перевел взгляд с Малакара на дисплей, то увидел, что корабль медленно растворяется в воздухе. Морвин фыркнул, а Джакара рассмеялась.

– Там ничего нет! – воскликнул Малакар, посмотрев на показания приборов.

– Угу… Да, сэр! – ответил Морвин. – Я просто рассказывал Джакаре о том, что делаю сферы. Мне удалось создать ту картинку из частичек пепла. Именно в нее вы и стреляли.

Малакар свирепо оскалился и сказал:

– Джакара, я хочу поговорить с тобой.

И они ушли, оставив Морвина в одиночестве. За обедом Малакар уже шутил по этому поводу, и Морвин вежливо посмеялся.

– Мистер Морвин…

– Да, Шинд?

– Командор собирается предложить вам сопровождать его в путешествии, в которое собирается отправиться завтра вечером.

– Куда?

– У него был выбор между двумя мирами – Гличем и Вершиной. По разным причинам он остановился на Вершине.

– Что мы там будем делать?

– Он хочет попытаться завербовать союзника. Командор сам расскажет вам все, что посчитает нужным.

– Если я полечу с ним, я должен быть в курсе его планов.

– Пожалуйста. Это не приглашение. Я надеюсь, он никогда не узнает о нашем разговоре.

– В чем же тогда дело?

– Командор поинтересовался моим мнением – он хотел знать, следует ли брать вас с собой.

– …И можно ли мне доверять.

– …И это, конечно, тоже. Я ответила утвердительно. Мне известны ваши настроения.

– Спасибо за добрые слова.

– Я рекомендовала вас вовсе не потому, что хотела пощадить ваши чувства.

– Тогда зачем ты это сделала?

– Мне кажется, на этот раз командору понадобится помощь.

– Ему грозит опасность?

– Назовем это просто предчувствием и больше не будем о нем говорить.

– Ладно. Я постараюсь забыть о нашем разговоре. Кто еще отправляется в путешествие?

– Джакара. И я.

– Я тоже полечу с вами. И постараюсь помочь.

– Тогда до свидания.

– До свидания.

Морвин посмотрел по сторонам. Шинд нигде не было видно. Откуда это странное существо говорило с ним? Он всегда чувствовал некоторое смущение, когда в беседу вступала Шинд. Ведь все это время она вообще могла находиться в другой части цитадели, рядом с Малакаром, например.

Морвин начал расхаживать по комнате и обдумывать то, что сейчас услышал.

«Похоже, Малакар предпринял не совсем обычную операцию. Кажется, он не планирует никакого насилия. Однако Шинд говорила об опасности. Если из меня не вышло настоящего щеголя и хорошего художника, может быть, хотя бы получится неплохой помощник агитатора. Было бы забавно, если бы на Земле сейчас приземлился настоящий корабль Службы Безопасности, а Малакар подумал бы, что это еще одна иллюзия. Наверное, я не сумел бы разобраться с этой консолью… А стал бы пытаться? Вряд ли я смог бы в них стрелять после стольких лет. В мирное время это называется убийством. Да, интересная проблема… Командор, однако, явно выглядит обеспокоенным. Насколько мне известно, он несколько раз разрешал кораблям ОЛ приземляться на Земле и даже разговаривал с ними. Значит, он задумал что-то очень серьезное, раз так нервничает. Да, скорее всего, я бы выстрелил, а потом жалел бы об этом… Какую роль играет Джакара? Спит с командором? Может, она профессиональный агент, которому предстоит выполнить определенные функции?.. А вдруг она просто родственница, дочь, например? Имеет ли это какое-нибудь значение? Типичная ситуация. Малакар, как правило, не привык распространяться про свою личную жизнь, и я никогда не слышал, чтобы он упоминал о родственниках. Странная девушка – то слишком жесткая, то, наоборот, мягкая, никогда невозможно предугадать, какой стороной она к тебе повернется в следующую секунду. И при этом такая хорошенькая. Неплохо было бы все-таки понять, что за роль она играет при Малакаре… нужно же решить, как к ней относиться. Я спрошу у нее, потом…»

Вечером, после обеда, Малакар аккуратно положил вилку на край тарелки, посмотрел на Морвина и спросил:

– Ты хотел бы сопровождать меня на Вершину?

Морвин кивнул.

– А что мы будем там делать? – спросил он после некоторого молчания.

– На Вершине должен находиться человек, которого я разыскиваю, – ответил Малакар. – Он в состоянии нам помочь. Во всяком случае, я надеюсь его там найти. Возможно, я ошибаюсь. Тогда я просто продолжу поиски. Однако у меня есть все основания считать, что он на Вершине. Я намереваюсь найти его и убедить сотрудничать с нами.

– А что в нем такого особенного?

– Болезни, – сказал Малакар.

– Прошу прощения?

– Болезни, болезни! В определенные моменты этот человек становится источником эпидемий!

– Ну и какая нам от этого может быть польза?

Малакар только усмехнулся.

Морвин сидел неподвижно несколько секунд, а потом снова принялся за лимонный шербет.

– Кажется, я начинаю понимать, – произнес он.

– Похоже. Живое оружие. Мы отправим его к нашим врагам… Как тебе нравится моя новая идея?

– Я… трудно так сразу сказать. Нужно подумать.

– Но ты полетишь с нами?

– Да, обязательно.

– Джакара и Шинд будут нас сопровождать.

– Очень хорошо, сэр.

– У тебя есть какие-нибудь вопросы?

– Пожалуй, нет. Во всяком случае, в данный момент. Хотя потом, я уверен, парочка вопросов у меня наверняка возникнет. Ну… а как зовут этого человека?

– Хейдель фон Хаймек.

Морвин покачал головой.

– Никогда о нем не слышал, сэр.

– Нет, слышал. Только ты называл его Хайнек – человек, которого разыскивает доктор Пелс.

– Ах вот оно что.

– Ты когда-нибудь слышал о человеке, которого называют Х?

– Теперь мне кажется, что слышал, но я никак не могу вспомнить, при каких обстоятельствах. Только я почему-то уверен, что речь шла не о разносчике эпидемий. У него редкая группа крови или что-то в таком же роде?

– Вот именно. Позже я дам тебе почитать кое-какие статьи.

– Спасибо.

Он посмотрел на Джакару и снова принялся за щербет.

«Господи! У меня такое ощущение, словно я заглянула в адское пекло, – решила Джакара. – Я провела на Земле уже целую неделю, но только сейчас увидела ее ночью».

Она смотрела на пылающее пламя, плотным кольцом окружившее цитадель, – теперь, когда наступила темная ночь, Джакаре казалось, что стихия безумствует где-то совсем рядом.

«Интересно, как далеко внизу находятся эти огни? – думала она. – Я не буду спрашивать, а то они еще подумают, что я совсем ничего не знаю. На Дейбе нет вулканов. Наверное, это слишком старая планета. Пыль и дождь. Помню описания и картинки с изображением вулканов. Мне и в голову не приходило, что они на самом деле такие…»

Здание чуть дрогнуло, и Джакара улыбнулась. Как здорово оказаться рядом с такой мощью, жить на самой границе хаоса!

«Разрешит ли он мне остаться с ним, когда все это закончится? Возможно. Если на Вершине я докажу, что от меня может быть какая-то польза. Я научусь помогать ему здесь. Он привыкнет ко мне».

Она посмотрела по сторонам.

«Он, наверное, знает, что я нахожусь рядом. Он знает обо всем, что здесь происходит. До сих пор я не разгуливала одна, но не думаю, что его это может рассердить. Нет. Он сказал, что я должна чувствовать себя здесь как дома. Он бы сказал мне, если бы не хотел…»

– Привет, что вы тут так поздно делаете?

– Джон!.. Не могу заснуть.

– Я тоже. Вот и решил немного прогуляться… Впечатляющее зрелище, правда?

– Да. Я впервые вышла сюда ночью.

Он подошел поближе и сделал вид, что смотрит на пламя.

– Все готово для путешествия?

– Да, – ответила девушка. – Малакар сказал, что оно займет всего восемь дней – в подпространстве.

– Примерно так. Вы с ним родственники?

– Что вы имеете в виду?

– Вы с Малакаром родственники?

– Нет. Мы просто… друзья.

– Понятно. Я бы тоже хотел стать вашим другом.

Казалось, она его не слышит.

Тогда он повернулся и посмотрел вниз – дым раздался в разные стороны, потом вновь образовалось темное облако, превратившееся в огромное сверкающее сердце, посреди которого появилось сначала ее имя, а потом его. Огненная стрела пронзила сердце.

Джакара рассмеялась.

Повернувшись, Морвин взял ее за плечи и быстро поцеловал в губы. На мгновение она расслабилась, а затем с неожиданной силой оттолкнула его.

– Не нужно этого делать!

Ее голос был пронзительным, лицо исказила гримаса.

Он отступил назад.

– Простите. Я не хотел… Послушайте! Не сердитесь. Вы просто показались мне такой красивой… Надеюсь, моя борода не слишком вас щекотала. Я… О, проклятие! Извините меня.

Он отвернулся от Джакары и стал молча смотреть на медленно пропадающее сердце.

– Вы меня удивили, – проговорила она. – Вот и все.

Морвин искоса посмотрел на нее и заметил, что она подошла к нему поближе.

– Спасибо за подарок, – сказала Джакара с улыбкой.

Немного поколебавшись, Морвин медленно протянул руку и коснулся ее щеки. Осторожно проведя пальцами по щеке, подбородку, потом по шее, он прижал ладонь к затылку девушки и притянул ее к себе.

Она напряглась, но Морвин не убрал руки.

– Если у вас никого нет сейчас, – прошептал он, – и вас может заинтересовать мое предложение… если вы и Малакар просто друзья… я хотел бы, чтобы вы рассмотрели мою кандидатуру. Вот и все, что я пытался вам сказать.

– Я не могу, – выдавила Джакара. – Слишком поздно. Спасибо.

– Что это значит – «слишком поздно»? Меня интересует только то, что происходит сейчас.

– Вы не понимаете.

– …И не хочу понимать. Если между вами и Малакаром ничего нет, ну, может быть, вы и я… ну, вы понимаете. Хотя бы на некоторое время… Если вы посчитаете, что вам это не подходит, я на вас не обижусь. Скажите хоть что-нибудь.

– Нет, пока нет. Не сейчас.

Он обратил внимание на «пока».

– Конечно, я ничего другого и не ожидал. Но вы все равно подумайте. Да, подумайте хорошенько. Пожалуйста.

– Хорошо, я подумаю.

– Тогда я замолкаю. Как бы там ни было, надеюсь, что вы по крайней мере будете считать меня своим другом.

Джакара улыбнулась, кивнула и отодвинулась.

– Пожалуй, мне пора, – сказала она и ушла.

А Морвин остался наблюдать за взрывами в ночи.

«Ну, это уже кое-что», – сказал он сам себе.

Созданное им сердце давно превратилось в пар.

Хейдель ворвался в город словно перезрелый стручок гороха, из которого в разные стороны сыплются семена. Он указывал на людей пальцем, и те падали.

«Достаточно, – сказал он тому, кто сидел у него внутри. – Они отправились вслед за остальными».

И покинул те места, но, прежде чем исчезнуть в тумане, встретил мальчика с молотком в руках.

Сделав шаг назад, он спросил:

– Что ты делаешь, мальчик?

– Собираю камни, сэр, – повернувшись, ответил мальчик.

Тогда он рассмеялся и проговорил:

– Вон там, под желтым слоем, слева от тебя, должны быть голубые кристаллы.

Мальчик повернулся и сделал то, что посоветовал ему Хейдель.

– Сэр! – воскликнул он минут через десять. – Там и правда голубые кристаллы!

И продолжил свою работу.

Хейдель покачал головой и сморщился.

– Мне пора, – сказал он и поспешил туда, где клубился туман.

Мальчик был так увлечен своей работой, что не заметил, как Хейдель ушел.

V

Выйдя из подпространства возле Вершины, он заставил свой корабль зависнуть наподобие звезды над заинтересовавшим его районом.

– …Один человек, – повторил он. – Мне очень жаль, но точнее я не могу ничего сказать. Я совершенно убежден в том, что в нем сконцентрировано множество болезней. Вам следует не просто объявить карантин в этом районе. Вам необходимо найти этого человека и нейтрализовать его. Он, вероятно, передвигается немного быстрее, чем распространяются болезни – нужно учитывать инкубационный период. Из того, что вы мне сказали, складывается впечатление, что он перемещается на юго-запад. Я рекомендую вам отправиться в том же направлении, лучше пешком, и немедленно начать поиск. Кроме того, мне нужны дополнительные сведения! Если это возможно, я бы хотел иметь прямую связь с поисковыми отрядами.

– Необходимо будет согласовать это, доктор Пелс, но я уверен, что все будет в порядке. А пока мы ждем новых сообщений. Вы получите их сразу же после того, как они поступят к нам.

– Очень хорошо. Жду.

Пелс отключил связь.

«Вот уж это точно, – сказал он сам себе, – я привык ждать. Только на этот раз… Все произошло так быстро, но и я успел вовремя, к самому разгару событий. Я знаю, что он здесь. Я знаю, что эти люди дадут мне возможность руководить тем, что здесь будет происходить. У них ничего подобного никогда не случалось. Он с каждым днем становится все опаснее. Однако на этот раз я его обязательно найду. На этот раз…»

…Три, четыре, пять.

– Подождите, – крикнул он, но Джакара уже бросила шестую монету.

Она повисла, через мгновение перевернулась, а затем присоединилась к остальным пяти, которые уже кружились в воздухе.

– Подождите, я наведу среди них порядок… Так! Отлично, давайте еще одну – осторожно.

Джакара подбросила вверх еще одну монету. Она пролетела мимо остальных, застыла в воздухе, словно превратилась в фотографию, а затем, двигаясь наподобие головастика, присоединилась к веренице остальных монет.

– Еще!

Новая монета не остановилась и даже не замедлила своего движения, а просто заняла свое место рядом с остальными.

– Еще!

Монета послушно пристроилась в хвосте процессии.

– Еще…

– Решили побить свой рекорд? – весело смеясь, спросила Джакара, подбрасывая очередную монету вверх.

Поймав ее, Морвин заставил монеты вращаться по кругу, потом круг стал шире, и скорость заметно увеличилась.

– Давайте еще одну.

Монета, словно солдат, верный приказу генерала, встала в строй.

– У вас получилось! Вы побили рекорд!

Сверкающее кольцо поплыло к тому месту, где сидела Джакара, замерло над ней, опустилось и начало очень быстро вращаться вокруг ее головы.

– Я так и не знаю, что происходит у тебя в голове, когда ты это делаешь, хотя заметить, когда ты включаешь этот процесс, могу, – сказала Шинд. – По правде говоря, это довольно приятное зре…

Морвин рассмеялся.

И кольцо сразу распалось. Монеты сверкающим дождем посыпались вокруг Джакары.

Девушка вскрикнула и отшатнулась, а Морвин потряс головой.

Из-за перегородки, разделяющей жилую часть корабля и капитанскую рубку, появился Малакар.

– Администрация космопорта Вершины ведет себя просто прекрасно, – сообщил он. – Такие любезные.

Морвин улыбнулся Джакаре.

– Это и вправду рекорд, – сказал он. И, повернувшись к Малакару, спросил: – А в чем выражается их любезность?

– Я только что разговаривал с ними про посадку и высказал опасения по поводу слухов о вспышках разных болезней. Я спросил, безопасно ли садиться на их планету именно в этом месте? Или мне следует отправиться в другой космопорт с моими туристами?

– С туристами? – спросила Джакара.

– Да. Чтобы получить от них побольше информации, я решил представиться гидом… Может, вообще стоит придерживаться этой версии на случай, если мы влипнем в какие-нибудь неприятности. Ну так вот, они подробно рассказали мне, в каких районах установлен карантин. Я поболтал с ними немного, и мне удалось выяснить кое-какие даты и названия мест. Так что теперь я довольно точно знаю, куда направляется наш приятель.

– Очень хорошо, – сказал Морвин, который наклонился и начал собирать монеты. – И что мы будем делать?

– Отправимся назад в подпространство – я сказал им, что мы, пожалуй, отменим экскурсию, – ну и подойдем к планете с другой стороны. Их спутниковая система слежения показалась мне совсем простой. Я смогу незаметно проскользнуть сквозь нее.

– А потом мы приземлимся в закрытом районе и отыщем Хаймека?

– Вот именно.

– Знаете, я много думал. Что, если мы найдем его, а он не захочет полететь с нами, не захочет стать нашим оружием? Что мы тогда будем делать? Похитим человека?

Малакар посмотрел на него, улыбнулся.

– Он захочет.

Морвин отвернулся.

– Я просто раздумывал…

Малакар снова отправился в переднюю часть корабля.

– Я собираюсь изменить курс. И планирую как можно быстрее выйти в подпространство.

Морвин кивнул, позвенел монетами, поднялся на ноги.

– Мне кажется, пора делать прививки, – крикнул Малакар, заходя за переборку. – Займешься этим, Шинд?

– Да.

Морвин подбросил монеты в воздух. Они превратились в сверкающее торнадо, заметались в воздухе, а потом со звоном опустились на его ладонь.

– Вот еще одна, – сказала Джакара, вытянув руку.

Монета соскользнула с ее ладони и с резким звоном присоединилась к своим приятельницам.

Джакара внимательно посмотрела на Морвина.

– Что-нибудь случилось?

Он засунул монеты в карман.

– Не знаю.

– Знаете, – сказала Шинд. – Его ответ заставил вас еще раз задуматься о вашей собственной роли в этом предприятии. И о последствиях.

– Конечно.

– Вы заметили, что он изменился, раньше ему не пришло бы в голову использовать людей таким способом…

– Да.

– Например, Джакара. Почему она здесь?

– Мне это непонятно.

– Он, конечно, придумал свое объяснение, но причина тут только одна: Джакара его боготворит, считает, что он все делает правильно. Командор никогда в жизни в этом не признается, однако сейчас ему необходима именно такая поддержка.

– Неужели он настолько в себе не уверен?

– Он стареет. Время для него бежит быстрее, но цели, которые он перед собой поставил, не становятся ближе.

– А зачем ему нужен я?

– Вариации на ту же тему. Дело тут вовсе не в том, что, воспользовавшись своим даром, вы можете заставить пистолет дать осечку или помешать движению космического корабля. Он чувствует себя увереннее благодаря вашему уважению. И хотя до конца вам не доверяет, в вашем присутствии он чувствует себя командиром, как в старые добрые времена.

– Но если Малакар не доверяет мне, значит, он рискует…

– Не очень, поскольку он знает, что может вас контролировать.

– Как?

– Через Джакару. Ему известно, как вы к ней относитесь.

– Я не думал, что это заметно… и не предполагал, что Малакар такой наблюдательный.

– Да нет, он ничего и не заметил. Я рассказала ему о ваших чувствах.

– О господи! Зачем? Мои чувства никого не…

– Это было необходимо. В противном случае я бы никогда не стала вмешиваться в вашу личную жизнь. Я сделала это только для того, чтобы он взял вас с собой.

– Потому что ты о нем беспокоишься?

– Теперь все не так просто…

– Подготовить прививки, Шинд?

– Да. Давай, Джакара.

Морвин проследил, как девушка поднялась и отправилась в заднюю часть каюты. А потом отвернулся и уселся на койку.

– Что ты имела в виду, Шинд?

– Мы оба заметили, что Малакар изменился. Но ведь и мы изменились тоже. Он всегда был немного резким – и когда-то это было достоинством, – так что до недавнего времени я не могла решить, усугубилось ли это его качество или моя позиция стала более консервативной. Однако недавно кое-что произошло, и вопрос решился – у меня появилась серьезная причина для беспокойства. Это случилось на Дейбе, когда мы искали способ определить личность человека, которого называют Х, и выяснили наконец, что его настоящее имя Хейдель фон Хаймек. Мы встретили там еще одного человека, который интересовался тем же. Ему тоже сопутствовала удача, и он попытался убедить Малакара отказаться от намерений использовать Хейделя в качестве оружия. Даже обещал Малакару огромную плату за сотрудничество – полное восстановление планеты Земля в довоенном состоянии.

– Невероятно.

– Нет. Человека звали Фрэнсис Сэндоу, и я находилась внутри его разума, когда он говорил. Сэндоу выполнил бы свое обещание. И он был очень обеспокоен.

– Сэндоу? Создатель планет?

– Именно. Он тесно общался с пейанцами, древнейшей расой Галактики. Сэндоу был совершенно уверен, что человек, которого мы все ищем, вошел в очень опасный контакт с одной из пейанских богинь, отвечающей за болезни и исцеление от них…

– И ты этому поверила?

– Неважно, верю ли я Сэндоу и является ли это пейанское существо божеством. Происходит нечто очень странное. Сэндоу считал, что имеет место опасная концентрация силы, причем его убежденность основывалась на значительном опыте в изучении подобных явлений. Я была знакома с несколькими пейанцами – это в самом деле удивительная и очень одаренная раса. Мне приходилось и раньше сталкиваться с Сэндоу – он совсем не дурак. И я видела, что он боится. Этого вполне достаточно. Я верю в обоснованность его страхов. Однако Малакар даже не захотел говорить с ним. Вместо этого он попытался убить Сэндоу. Я сказала Малакару, что ему это удалось, чтобы спасти Сэндоу жизнь. На самом деле он был только оглушен.

– Что произошло после этого?

– Мы вернулись домой. Малакар начал поиски фон Хаймека.

– А Джакара была с вами, когда вы встретились с Сэндоу?

– Да.

– Она думает, что Малакар убил его?

– Да.

– Понятно… И теперь организация Сэндоу может попытаться напасть на нас?

– Вряд ли. Он не стал посылать своих агентов, а отправился на Дейбу один. Значит, Сэндоу намерен сам решить эту проблему. Мне кажется, он не станет привлекать кого-нибудь еще… Нет, нам нечего опасаться мести Сэндоу. Я хотела, чтобы вы полетели с нами по другой причине.

– По какой же?

– Я сильно преувеличила свой страх за Малакара и те опасности, которые нас ждут впереди. Я хотела, чтобы вы убили Хейделя фон Хаймека, если нам будет сопутствовать успех и мы сумеем найти его.

– Ого, совсем немало!

– Необходимая мера. Мы обязаны с ним покончить.

– А если я откажусь?

– Командор может стать причиной гибели тысяч людей – и их смерть будет ужасной… А может быть, даже миллионов…

– Для меня это совсем не очевидно.

– Вы ведь хорошо меня знаете – мы знакомы уже долгие годы. Вы знаете, что я не склонна совершать необдуманные поступки. Вам хорошо известно, как я отношусь к командору, и вы должны понимать, что мне нелегко действовать против его желаний. Неужели я бы решилась на это, если бы не была уверена в своей правоте? Вы знаете ответ. Я вижу его в ваших мыслях.

Морвин прикусил губу. К нему подошла Джакара, чтобы сделать прививку. Он закатал рукав и протянул девушке руку.

– Мне нужно как следует подумать.

– Думайте сколько угодно. Ответ мне уже известен.

Поисковая группа постаралась устроить человека поудобнее – они положили его рядом с тропой, накрыли одеялами и дали напиться. Дожидаясь флайера, вызванного уже некоторое время назад, люди прислушивались к невнятным словам больного, которого била жестокая лихорадка.

– …Верно, – говорил он, глядя мимо них на небо. – Безумно, но верно. Я не знаю. Нет, знаю. Он был худым… Худым, грязным и весь в язвах. Я был на товарном складе, когда он появился. Никогда раньше его не видел. Нет. Волосы, словно грязный нимб… Просто пришел откуда-то. Никто не знал откуда… Дайте мне еще напиться… Спасибо. Куда он направлялся?.. Не сказал. Он много говорил. Да, говорил. Я не помню, что именно… Странные слова… Вот вам ваш незнакомец. Так и не сказал, как его зовут. Казалось, ему имя и не нужно. Взобрался на большой ящик и начал говорить. Забавно… никто не попытался остановить его, не приказал уйти… Он… Нет, не помню, что он сказал. Безумно и верно… Но мы слушали. Здесь ведь мало что происходит – а он был таким необычным… Вроде как молился – но не совсем. Проклинал, может быть. Я не знаю… В любом случае… Подождите… Можно еще воды?.. Благодарю… Забавно, забавно… Безумные слова. Смерть и жизнь… Это верно! Верно! Верно… Как все должно умереть. Мы не могли не слушать его. Не знаю почему. Мы знали, что он безумен. Все так говорили, когда стали обсуждать его – когда он ушел. Однако пока он молился, все молчали. Он был, как… А вот пока он говорил, все ему верили. И он был прав! Посмотрите на меня! Он прав. Не так ли? Безумен и прав… Нет. Нет, я не видел, в каком направлении он ушел… Значит, вы хотите его послушать? Сэм – он здесь главный – записал часть его слов. А потом дал нам послушать. Но без него они звучали совсем иначе. Мы тогда много смеялись. Чистый бред, и все. Вы можете попросить Сэма, если он еще не стер запись. Сами послушаете… Именно тогда я почувствовал себя плохо… Господи! Он был прав! Я думаю, он был… Так, во всяком случае, казалось…

Они доложили об этом своему начальнику, а потом, отправив больного, стали медленно пробираться дальше, тщательно прочесывая территорию, останавливаясь, чтобы оказать помощь тем, кто в ней нуждался, сделать записи, похоронить мертвых, по возможности облегчить страдания умирающих и выживших, постоянно поддерживая радиосвязь с другими поисковыми отрядами, проходя через открытую местность, заглядывая в брошенные жилища и поднимаясь на холмы и перевалы.

От самого горизонта начали наступать тучи, и они проклинали их – ведь приближающаяся буря не только затруднит передвижение, но и сделает бесполезной аппаратуру, реагирующую на тепло человеческого тела. Один из них – тот, что хорошо знал историю, – даже выругал Фрэнсиса Сэндоу, создавшего этот мир.

Тучи стремительно затягивали небо, меняя яркую голубизну полудня на жемчужно-серое свечение, которое, в свою очередь, померкло под натиском более темных грозовых туч, а на их фоне возникали исполинские очертания деревьев и скалистых перевалов, превращая крошечные фигурки людей и животных в плоские тени. Дождь все медлил, начал клубиться туман, траву покрыли капельки росы, на окнах домов стала собираться влага, с листьев деревьев сочилась вода, искаженные звуки доносились с разных сторон – мир, казалось, был весь обложен ватой.

Птицы носились над самой землей, большинство из них спешило в сторону гор, ветер стих, маленькие зверьки застывали на месте, подняв вверх мордочки, а потом, встряхнувшись, отправлялись искать какое-нибудь убежище у подножия холмов, в тумане, где поисковые отряды продолжали прочесывать местность. Гром затаил дыхание, молнии чего-то ждали, да и дождь не начинался, становилось холоднее, туча наталкивалась на тучу, и все краски мира вдруг померкли, смешались, оставив лишь впечатление пещеры; тени удлинялись, скользя все дальше к противоположным неровным, повлажневшим стенам.

Доктор Пелс, подперев подбородок ладонями, уже в который раз внимательно прослушивал запись хриплого голоса.

«Я… Разве кто-нибудь сказал, что у него есть право на жизнь? Я… Тут нет никаких гарантий. Скорее наоборот! Единственное обещание, которое Вселенная дает и выполняет, – смерть… Я… Кто говорит, что жизнь должна восторжествовать? Все указывает как раз на обратное! Все то, что когда-либо поднялось из первобытной слизи, было окружено и с неизбежностью уничтожено! Каждое звено в великой цепи бытия привлекает мстительные силы, которые разрывают его! Жизнь пожирает собственные проявления, а потом ее все равно уничтожает мертвая природа! Почему? А почему бы и нет? Я…

…Вы виноваты. В том, что существуете. Загляните в свою душу и убедитесь в этом. Посмотрите на скалы в пустыне! Они не размножаются, не имеют мыслей, желаний. Ни одно живое существо не сравнится с кристаллом, застывшим в совершенстве. Я…

…И не говорите мне о святости жизни или ее способности к адаптации. Потому что на каждом новом витке находится свой темный ответ, и его эхо навсегда уничтожает ослушника. Лишь неподвижность священна. Отсутствие слуха рождает мистический звук. Я…

…Боги ошибаются, выбрасывая отходы. Но виноваты вы. В том, что существуете. Этот уголок Вселенной осквернен! Из божественных отходов и возникла болезнь жизни… Вот перед чем вы благоговеете! Все, что живет, есть зараза по отношению к другим формам жизни! Мы питаемся собой! И исчезаем! Теперь уже скоро, скоро. Я…

Я… Братья! Завидуйте камню! Он не подвержен страданию! Наслаждайтесь чистотой воды, воздуха и камня. Завидуйте кристаллу. Скоро мы будем такими, как они – безупречными и неподвижными…

Не просите о прощении – просите о том, чтобы грядущее уничтожение было медленным и вы успели насладиться приближением изумительного покоя! Я…

Молитесь, рыдайте, горите… Вот и все. Я… Идите… Идите!»

Потом доктор Пелс снова запустил речь с самого начала, а сам застыл в прежней позе. У него возникли странные, тревожные ощущения, напоминающие эффект от музыки Вагнера, которую он старался слушать как можно меньше. Но еще один раз…

– Это может помочь нам?.. – начал он, а потом вдруг улыбнулся.

От этого не может быть никакой реальной пользы. Но он почувствовал себя лучше.

Небольшая отсрочка.

Хейдель фон Хаймек шел по тропе, что вилась вокруг скалистого отрога холма. Остановившись на вершине, он посмотрел назад и вниз, на заполненную туманом равнину, которую только что пересек. Он потер глаза и почесал бороду. Неясное чувство беспокойства усилилось. Что-то было не так.

Он оперся спиной о гладкую, как стекло, скалу, а руки положил на посох. Да, ему не по силам определить, что произошло, но окружающий мир изменился. Нет, дело не только в природе, застывшей в ожидании бури. У него возникло ощущение, что с ним ищет встречи человек, которого он еще не готов видеть.

«Может быть, он пытается мне что-то сказать? Может быть, мне следует спрятаться где-нибудь и выяснить, в чем тут дело? Впрочем, на это нужно время, а меня толкает вперед необходимость двигаться дальше. Я должен уйти отсюда до начала бури. Почему я постоянно оглядываюсь назад? Я…»

Он провел рукой по волосам и оскалил зубы. Сквозь разрыв в тучах выскочил солнечный луч, заставив туман искриться тысячами сверкающих призм. Нахмурившись, Хейдель во все глаза наблюдал за этим ослепительным зрелищем секунд десять, а потом отвернулся.

– Будь ты проклят! Кто бы ты ни был…

Он ударил посохом о скалу и начал спускаться вниз по тропе.

Он сидел на камне и оглядывался по сторонам. Через некоторое время встал и тяжелой поступью направился дальше через холмы по бездорожью, через усеянные камнями равнины туда, где собиралась мгла. Он шел, а над ним метались птицы, появляясь и исчезая за волнующимся пологом тумана.

Он начал взбираться по склону крутого голого холма, потом устроился отдохнуть на узком карнизе, достал сигару, откусил ее кончик и закурил. Над равниной пронесся порыв ветра, и на некоторое время она открылась ему от начала и до конца. Сверху спустилась ящерица, шкура которой напоминала меняющиеся цвета радужной оболочки мыльного пузыря, уселась рядом на карнизе и, высунув раздвоенный язык, с ненавистью уставилась желтыми немигающими глазами прямо ему в лицо. Однако он наклонился и погладил ее рукой.

– Ну, что ты об этом думаешь? – спросил он через несколько минут. – Я не могу обнаружить поблизости ни одного теплокровного тела или высокоорганизованного разума.

Он продолжал курить, и вскоре туман снова окутал долину. Наконец он вздохнул и, стукнув каблуками о камень, поднялся. Повернувшись, начал осторожно спускаться вниз. Ящерица подошла к краю выступа и некоторое время следила за ним взглядом.

Вскоре к нему присоединилась пара мелких хищников, по внешнему виду напоминавших хорьков, которые, высунув языки, болтались у него под ногами, негромко повизгивая, словно их удивляло, что его башмаки так быстро перемещаются вперед. Они не обращали внимания ни на низко кружащих птиц, ни на жирную жабу, которая вылезла из своей норы в грязи и, неуклюже спотыкаясь, пошлепала было за ними – но, как она ни спешила, догнать их ей не удалось, поэтому жаба квакнула два раза и заползла в нору, устроенную в жидкой вонючей грязи.

Когда он остановился возле поросшего мхом камня, чтобы при помощи своих телепатических способностей проверить, нет ли поблизости посторонних, животные тут же застыли на месте. Неподалеку журчал спрятавшийся в тумане ручеек с ледяной водой, по берегам которого раскачивались на ветру темные растения с листьями, напоминающими алмазы.

Он невидящими глазами посмотрел на поток, немного пожевал сигару – искал.

– Нет, – сказал он наконец и добавил, обращаясь к животным: – Почему бы вам не разойтись по домам?

Не сводя с него глаз, зверьки шарахнулись в сторону, а когда он двинулся дальше, не последовали за ним.

Перебравшись через ручей, он продолжил свой путь, не имея ни карты, ни компаса, двигаясь все время на запад, после того как обнаружил один из поисковых отрядов в той стороне на востоке, куда он сначала направлялся.

Он шел и сыпал проклятиями. Выбросил сигару. Затем повернулся на восток и стал всматриваться вдаль.

Издалека до него донесся раскат грома. Еще один. И еще… Нарастающее, угрожающее рычание вибрировало в воздухе и на земле. На востоке поднялся ветер и бросился навстречу урагану.

Он продолжал идти вперед, повернув на юг, двигаясь параллельно грозе, а потом оставив ее у себя за спиной. Прошло совсем немного времени, и в воздухе появились вспышки, которые заставили его углубиться на запад.

– Интересно, кто? – спросил он у теней, которые печально вздыхали, путаясь у него под ногами. – Что-то знакомое, но пока еще слишком далеко… Пожалуй, стоит быть поосторожнее.

Он продвигался вперед, а туман окутал его фигуру, скрыл от посторонних глаз, заглушил шаги.

Закутавшись в пончо, Морвин шлепал вперед почти в полной темноте. Несмотря на то что влага не проникала под одежду, он весь взмок, а собственная рука, лежащая на рукояти пистолета, казалась ему противно скользкой. Он все время размышлял о Малакаре и Джакаре, которые шли от пещеры, где спрятали «Персей», более сухой дорогой. Вспомнил об оползне, который они вызвали, чтобы прикрыть вход в пещеру, и попытался не думать о том, какие у них могут возникнуть проблемы, когда нужно будет добраться до корабля.

– Есть какие-нибудь новости, Шинд?

– Если я почувствую кого-нибудь, вы узнаете об этом первым.

– А как там Джакара и Малакар?

– Только что выбрались из грозового района туда, где видимость немного лучше. Они продолжают записывать радиосообщения, которыми обмениваются поисковые отряды, и переговоры с доктором Пелсом. Похоже, отрядам пока не удалось обнаружить ничего, кроме плохой погоды. Там, где они прочесывают местность, непогода разгулялась еще больше, чем здесь. По крайней мере, они все время на нее жалуются.

– Ты можешь читать их мысли?

– Нет. Я получаю эту информацию из сознания Малакара. Мне кажется, поисковые отряды находятся примерно в четырех милях к северу от нас и немного восточнее.

– Ты говорила о Пелсе… Это тот самый доктор Пелс?

– Кажется, да. Насколько я понимаю, в данный момент он находится на орбите, прямо над нами.

– Зачем?

– Такое впечатление, что он руководит этой операцией.

– Значит, ему тоже нужен Х.

– Очень может быть.

– Шинд, мне это совсем не нравится – выходит, они поняли, что виновником всех происходящих здесь событий является один человек. Они охотятся за ним точно так же, как и мы.

– Я тоже об этом думала. Знаете, мне пришла в голову мысль: как бы сделать так, чтобы отряды доктора Пелса поймали его? Если они арестуют Хаймека, наша проблема будет решена.

– Каким образом ты предлагаешь это сделать?

– Поймать, связать. Привлечь внимание к его местонахождению. А если из этого ничего не выйдет, убить его, объявив, что это была вынужденная самооборона. Похоже, они считают, что он находится в весьма неуравновешенном состоянии, поэтому такое объяснение покажется вполне разумным.

– А если Малакар найдет его первым?

– Придется придумать что-нибудь другое. Например, несчастный случай.

– Мне это совсем не нравится.

– Знаю. Есть какие-нибудь идеи получше?

– Нет.

Они продолжали идти вперед еще примерно час. Выбравшись наконец из бури, они вышли на возвышенность, где было теплее, намного чище и ровнее, хотя время от времени на пути возникали большие камни. Где-то у них над головами проносились темные тени, которые издавали пронзительные, неприятные звуки. По-прежнему с запада дул сильный ветер.

Морвин снял пончо, свернул его и подвесил к поясу. Потом достал из кармана платок и принялся вытирать лицо.

– Что-то появилось впереди, – сообщила Шинд.

– Тот, кого мы ищем?

– Возможно.

Морвин взял пистолет поудобнее.

– Возможно? – спросил он. – Ты же у нас телепат. Проникни в его сознание.

– Все не так просто. Люди, как правило, не разгуливают, повторяя в уме собственное имя, – а я раньше не встречала этого человека.

– Мне казалось, ты можешь читать не только поверхностные мысли.

– Вы же прекрасно знаете, что я это умею. Но вам должно быть известно и то, что тут действуют сразу несколько факторов. Он находится довольно далеко, он очень возбужден и озабочен.

– Чем он озабочен?

– Чувствует преследование.

– Если это действительно фон Хаймек, то он совершенно прав. Интересно, как ему удалось это понять?

– Не знаю. Его сознание находится в ненормальном состоянии. Я бы сказала, что это крайняя степень паранойи – все его мысли занимают болезни и смерть.

– Понятно.

– Нет, лично мне это непонятно. Ну, скажем, не совсем понятно. Мне кажется, он сознает, что творит, и получает от этого удовольствие. Его мысли парят – он раздумывает о божественной миссии. Кроме того, его сознание как-то странно затуманено. Да, это тот, кого мы ищем.

– И он владеет защитным механизмом.

– Возможно, возможно.

– Как далеко впереди он находится?

– Около полумили.

Морвин прошел вперед. Теперь он спешил, пытаясь разглядеть хоть что-нибудь в сумерках надвигающейся бури.

– Я только что разговаривала с командором. Ему показалось, что приборы обнаружили кого-то, но это было всего лишь животное. Я солгала ему по поводу того, как обстоят дела у нас.

– Хорошо. Что Х делает сейчас?

– Поет. Его сознание наполнено пением. Пейанская мелодия.

– Странно.

– Он и сам очень странный. Я могла бы поклясться, что он заметил мое присутствие в своем сознании. А потом это ощущение исчезло.

Морвин ускорил шаги.

– Хочу покончить с этим как можно скорее, – сказал он.

– Да.

Теперь они практически бежали вперед.

Фрэнсис Сэндоу вздохнул. Мартлинд уже скрылся из виду, но до его сознания Сэндоу вполне мог дотянуться. Зверек продолжал медленно трусить своей дорогой и вскоре оказался неподалеку от Малакара и Джакары. Тогда Сэндоу отошел на расстояние, с которого аппаратура Малакара не могла его засечь. Короткая проверка сознания Малакара показала, что тот тоже вздохнул, принимая присутствие животного в том месте, где совсем недавно находился человек.

«Следует быть поосторожнее, – подумал Сэндоу. – Непростительная ошибка. Я слишком расслабился, попав на свой собственный мир. Здесь нужна хитрость, а не просто сила. Придется вывести из строя его аппаратуру… Ну вот!»

Передвигаясь очень быстро, он снова заглянул в мысли Малакара и Джакары…

«Малакара переполняют горечь и злоба. Девушка тоже испытывает ненависть, но у нее это выглядит так по-детски. Интересно, если бы они в действительности понимали, к каким катастрофическим последствиям может привести исполнение их плана, отказались бы они от него? Неужели Малакар до такой степени лишился остатков разума, что видит только конечный результат – миллионы смертей – и не представляет себе самого процесса умирания? Если бы он прошел пешком по районам, где побывал Хаймек, если бы увидел, во что превратились люди, – как бы он себя повел? Неужели по-прежнему продолжал бы считать, что должен найти Х? Впрочем, он изменился даже за это короткое время – с тех пор, как мы встретились с ним на Дейбе, – а он был не то чтобы очень мягким и разумным в тот день».

Именно в этот момент Малакар почувствовал чужое присутствие в своем сознании, и Сэндоу замер, понимая, что теперь не сможет выбраться незамеченным. Надо затаиться, неожиданно перестать существовать. Никакой реакции, никакого ответа, что бы ни произошло. И даже в этом случае…

Странное ощущение. Два телепата смотрят на один и тот же предмет одновременно. Один прячется от другого…

Сэндоу наблюдал за разговором Шинд с Малакаром: ему стали ясны их цели, он узнал про то, что им уже удалось добиться, – но Фрэнсис Сэндоу ничем не выдал своего присутствия. Он едва коснулся сознания Джакары, а потом умчался прочь, почувствовав присутствие в нем Шинд.

Достал еще одну сигару, закурил.

«Проклятие, как все сложно! Слева находятся поисковые отряды, они еще довольно далеко, однако направляются сюда. Малакар идет справа. Шинд может заметить меня в любой момент, если я не буду соблюдать осторожность. А где-то впереди, похоже, движется Х…»

Он пошел очень медленно, параллельно Малакару и Джакаре, стараясь находиться вне пределов досягаемости Шинд, время от времени по очереди легко касаясь чужих мыслей, с интервалом примерно в полминуты, начиная с Малакара, и продвигаясь дальше, на запад.

Пусть они найдут Хаймека, а он потом у них его отнимет. Но они могут не… Ну, тогда… В этот момент в вопросах отпала всякая необходимость.

Морвин шел довольно быстро и споткнулся, когда хотел остановиться. Он забрался на горную гряду немного раньше Шинд и сквозь полуосвещенную рассеивающуюся дымку увидел худого темноволосого человека с посохом в руке, который стоял не шевелясь и смотрел назад. Морвин ни секунды не сомневался по поводу личности этого человека и, к собственному удивлению, вдруг сообразил, что не ожидал увидеть его так быстро. Придя в себя, он почувствовал в своем сознании Шинд.

– Вот он! Я уверена! Однако что-то случилось! Он…

И тут Морвин вцепился руками в голову и упал на колени. Он еще ни разу в жизни не слышал крика, который раздавался бы у него в мозгу.

– Шинд! Шинд! Что происходит?

– Я… я… Она поймала меня! Здесь…

В его мозгу заклубился туман, последовала неожиданная серия наложений одного изображения на другое, причем видения эти были такими яркими и сменялись так быстро, что он был не в состоянии отличить реальность от бреда.

Потом бесконечные синие и голубые волны перекрыли все остальное, в этих волнах с головокружительной скоростью кружились в немыслимом танце мириады голубых женщин; и тогда он понял – причем на то не было никакой рациональной причины, – что их множественность есть некая иллюзия, имеющая символический смысл; потом женщины начали распадаться, перетекать одна в другую, слились, стали более осязаемыми и значительными.

В этот момент Морвин почувствовал, что мерно раскачивающиеся женщины внимательно его изучают. Наконец их осталось только две: одна – высокая, нежная, прелестная, похожая на мадонну; другая – совсем иная: опасная и пугающая, других слов он подобрать не мог. А затем они превратились в одну, причем лицо второй стало доминирующим. Окруженная голубыми молниями, женщина смотрела на Морвина немигающим взглядом, ее глаза, лишенные век, в единое мгновение отняли у него тело и разум, вселили в него ужас своей иррациональной, первобытной напряженностью.

– Шинд! – крикнул он и тут же выстрелил.

Его окатила волна смеха.

А потом:

– Она подчинила меня.

Морвину показалось, что он услышал именно эти слова.

– Я… Помоги мне!

Разряженное оружие выскользнуло из его пальцев. Морвин почувствовал, что оказался в самом центре странного сна, нет, скорее космического кошмара. Двигаясь без движения, думая без мыслей, он напряг сознание и, вспомнив свои занятия чужими снами, ухватил образ и собрался с силами. Движимый на этот раз ужасом, который пронесся, словно пожар, по комнатам его существа, он обнаружил, что владеет могуществом, доселе ему недоступным, – и тогда Морвин нанес удар по насмехавшейся над ним синей женщине.

Выражение ее лица изменилось, ей стало не до смеха. Она задрожала, стала непропорциональной, очертания ее тела потеряли определенность, она исчезла и появилась, снова исчезла и снова появилась. И тогда Морвин заметил, что на земле лежит человек.

Болезненный вой наполнил его сознание… и пропал. Женщина исчезла, и он вместе с ней.

– Остановись!

Малакар обернулся.

– В чем дело?

– Теперь уже ни в чем, – ответила Джакара. – Мы закончили здесь. Пора возвращаться на корабль. Мы улетаем.

– О чем ты говоришь? Что случилось?

Девушка улыбнулась.

– Ничего, – повторила она. – Теперь уже ничего.

Глядя на нее, Малакар, однако, понял, что все-таки что-то произошло. Ему понадобилось несколько минут, чтобы разобраться в своих впечатлениях. Первым делом он заметил, что лицо Джакары приняло какое-то непривычное расслабленное выражение. Он вдруг подумал, что ни разу не видел девушку в состоянии радостного оживления и что она до сих пор всегда была напряженной, настороженной и вела себя почти по-военному сдержанно. До нынешнего момента. Ее голос тоже изменился. Кроме того, что он стал мягче и нежнее, в нем появились командные нотки – не подчиниться ей было бы неслыханно.

Все еще пытаясь отыскать правильный вопрос, Малакар проговорил:

– Я не понимаю.

– Естественно, не понимаешь, – ответила Джакара. – Но, видишь ли, в дальнейших поисках больше нет никакой нужды. Тот, кого ты искал, здесь. Человек по имени фон Хаймек теперь совершенно для тебя бесполезен, потому что мне удалось подобрать для себя гораздо более подходящее обиталище. Мне нравится Джакара – ее тело, ее простые чувства. Я останусь в ней. Вместе мы сможем исполнить все, чего ты так хочешь. И даже больше. Гораздо. Ты получишь массовые эпидемии и смерти, о которых мечтал. Увидишь, как настоящую болезнь, называемую жизнью, излечит наше лекарство. Давай вернемся на корабль и направимся в какое-нибудь густонаселенное место. К тому времени, как мы туда доберемся, я буду готова. Твоим глазам предстанет зрелище, которое удовлетворит даже твою страсть. И это будет только начало…

– Джакара! У меня нет времени на шутки! Я…

– Я не шучу, – тихо проговорила она, потом подошла к нему и подняла руку к его лицу.

Коснулась пальцами щеки, остановилась на висках. И тогда Малакар с ужасом увидел картины страшной смерти миллионов людей. Мертвые и умирающие были повсюду. В его сознании на телах поверженных появлялись симптомы одной болезни, а потом другой… и так до бесконечности. Он увидел охваченные эпидемиями планеты, пустые, безжизненные миры, где улицы, дома, здания, поля, гавани, реки, канавы наполнены разлагающимися телами людей всех возрастов и полов, словно ставших жертвой смертоносного урагана.

Малакару стало плохо.

– О господи! – выдохнул он наконец. – Что ты такое?

– Я же показала тебе, и ты все равно спрашиваешь?

Он отшатнулся.

– Здесь что-то не так. Голубая богиня, о которой говорил Сэндоу…

– Тебе повезло, – сказала она, – и мне тоже. Ты обладаешь гораздо большими возможностями, чем мой прежний аколит, и у нас схожие цели…

– Как тебе удалось вселиться в Джакару?

– Твоя служанка, Шинд, была в ее сознании, когда мы встретились. Джакара оказалась для меня предпочтительнее, чем тот человек, с которым я до сих пор имела дело. Я перешла. Приятно снова оказаться в теле женщины.

– Шинд! Шинд! – позвал Малакар. – Где ты? Что случилось?

– Твои слуги не совсем здоровы, – сказала она. – Но они нам больше не нужны. Мы должны оставить их здесь. Особенно человека, которого зовут Морвин. Идем же! Вернемся на корабль.

Но очень слабо, слабо, словно собака, скребущаяся в дверь, Шинд коснулась его сознания.

– …Правда. Сэндоу… был прав… Я увидела сознание… недоступное пониманию… Уничтожь ее…

Малакар был потрясен, тем не менее протянул руку к своей кобуре…

– Какая жалость, – сказала она. – Мы неплохо развлеклись бы. Впрочем, теперь я могу это сделать и сама – более того, боюсь, у меня нет другого выхода.

…И он понял, что опоздал, потому что пистолет Джакары уже был в руке незнакомки.

Темное течение поднимало осколки его сознания, несло их куда-то, потом они падали вниз с ужасающей высоты и снова поднимались. На дно, а потом опять вверх…

Морвин увидел пистолет.

Еще не успев сообразить, кто он такой и где находится, Морвин потянулся к оружию. Холодное прикосновение металлической рукоятки к его ладони обещало надежность и защиту.

Моргая, он увидел обратный путь к нормальному существованию и последовал ему. Поднял голову.

– Шинд! Где ты?

Шинд не отвечала, ее нигде не было видно.

Повернувшись, он заметил лежащее в двадцати шагах тело мужчины. На нем была кровь.

Он поднялся на ноги и пошел к телу.

Человек дышал. Его голова была повернута в противоположную от Морвина сторону, правая рука неестественно вывернута, пальцы неуклюже шевелились.

Морвин постоял над ним несколько секунд, потом обошел, опустился рядом на колени и посмотрел в лицо. Глаза незнакомца были открыты, но Морвину показалось, что человек его не видит.

– Вы меня слышите? – спросил Морвин.

Человек глубоко вздохнул. Потом на его лице, покрытом оспинами, ссадинами и незажившими язвами, появилось осмысленное выражение.

– Я вас слышу, – тихо ответил он.

Морвин поудобнее перехватил пистолет.

– Вы Хейдель фон Хаймек? Вы тот человек, которого называют Х?

– Я Хейдель фон Хаймек.

– Но вы еще и Х?

Человек не стал отвечать сразу. Он вздохнул и закашлялся. Морвин посмотрел на его тело. Пули попали в правое плечо и руку.

– Я… я был болен, – наконец проговорил Хаймек. И снова хрипло закашлялся.  – …Теперь я себя чувствую лучше.

– Хотите воды?

– Да!

Морвин положил пистолет обратно в кобуру, вытащил фляжку, осторожно приподнял голову раненого и направил ему в рот тоненькую струйку воды. Хейдель выпил, наверное, полфляжки, пока не захлебнулся и не отодвинулся в сторону.

– Почему вы сами не сказали, что хотите пить?

Хейдель посмотрел на пистолет, слабо улыбнулся и слегка пожал здоровым плечом.

– Подумал, что вы не захотите зря тратить воду.

Морвин убрал фляжку.

– Ну, так вы Х? – снова спросил он.

– Какое это имеет значение? Я был разносчиком болезней.

– И вы об этом знали?

– Да.

– Неужели вы так сильно ненавидите людей? Или вам просто на все наплевать?

– Ни то ни другое, – ответил он. – Давайте стреляйте, и покончим с этим.

– Почему вы допустили, чтобы это произошло?

– Теперь уже не имеет значения. Она ушла. Все кончено. Давайте.

Он сел, продолжая улыбаться.

– Вы ведете себя так, словно хотите, чтобы я убил вас.

– Чего вы ждете?

Морвин в задумчивости пожевал губу.

– Вы знаете, а ведь это я подстрелил вас… – начал он.

Хейдель фон Хаймек наморщил лоб и, медленно повернув голову, посмотрел на свое тело.

– Я… не знал, что в меня стреляли. Да… Да, теперь я понимаю. И чувствую…

– Что, по вашему мнению, с вами произошло?

– Я что-то… потерял. Оно было в моем сознании. Теперь его нет, и я чувствую себя так, как не чувствовал уже много лет. Боль расставания, облегчение… Я был… сбит с толку.

– Как? Что произошло?

– Не знаю. В какой-то момент оно было со мной, а потом я ощутил иное присутствие… Затем… все пропало… Когда я пришел в себя, увидел вас.

– Что это было?

– Вы не поймете. Я и сам толком не знаю.

– Речь идет о синей женщине – ну, вроде богини?

Хейдель фон Хаймек отвернулся.

– Да, – сказал он и схватился за свое плечо.

– Надо что-то сделать с вашими ранами.

Хейдель позволил Морвину перевязать ему руку и плечо, а потом выпил еще немного воды.

– Зачем вы в меня стреляли? – спросил он наконец.

– Это было скорее рефлекторное действие. То существо, что сидело в вас, испугало меня до полусмерти.

– Вы ее и вправду видели?

– Да. При помощи телепата.

– А где ваш телепат?

– Не знаю. Боюсь, мой товарищ пострадал.

– Может быть, стоит выяснить? Оставьте меня здесь. Я все равно не смогу далеко уйти. Да и сейчас это уже не имеет никакого значения.

– Пожалуй, вы правы, – сказал Морвин. – Шинд! Проклятие! Где ты? Тебе нужна помощь?

– Оставайся на месте, – раздался слабый ответ. – Со мной все будет в порядке. Мне только нужно отдохнуть… немного…

– Шинд! Что произошло?

Тишина.

– Шинд! Проклятие! Ответь мне!

– Малакар, – донеслось, – умер. Подожди… подожди.

Морвин посмотрел на свои руки.

– Вы не собираетесь поискать вашего телепата? – спросил его Хейдель.

Морвин ничего не ответил.

– Джакара!.. Шинд! Джакара в порядке?

Ничего.

– Шинд! Как Джакара?

– Она жива. А теперь подожди.

– Что случилось? – спросил Хейдель.

– Не знаю.

– Ваш друг?..

– …Жив. Мы только что вошли в контакт. Дело сейчас не в нем.

– А в чем же тогда?

– Не знаю. Пока еще не знаю. Я жду. Я пытаюсь выяснить, Джон. Я должна быть очень осторожна. Богиня еще здесь.

– Где?

– С Джакарой.

– Как? Как это произошло?

– Мне кажется, это я виновата: она воспользовалась моей связью с Джакарой. Не понимаю, каким образом.

– Как умер командор?

– Она его застрелила.

– Что с Джакарой?

– Именно это я и пытаюсь выяснить. Отпусти меня, и я сообщу тебе все, что узнаю.

– Я могу что-нибудь сделать?

– Ничего. Жди.

Тишина.

– Теперь вы знаете? – спросил Хейдель.

– Я ничего не знаю. Кроме того, что я тоже кое-что потерял.

– Что происходит?

– Мой друг пытается выяснить. Во всяком случае, теперь мне известно, куда подевалась ваша богиня. Как вы себя чувствуете?

– Очень трудно определить. Она была со мной слишком долго. Годы. Одно время лечила через меня тех, кого поражали редкие болезни. Словно я носил в себе и болезнь, и лекарство. Потому что сам я всегда был защищен. А потом в Италбаре на меня напали из-за несчастного стечения обстоятельств и побили камнями. Как будто я отправился в Италбар, чтобы умереть там. Все изменилось. Именно тогда я узнал о ее двойственной природе. В обеих своих ипостасях она выступает против болезней. Когда я узнал ее, она стремилась к очищению жизни. Другая сторона ее существа утверждает, что сама жизнь является болезнью, и поэтому она стремится очистить материю, избавив от болезни, которая называется жизнь. Она – лекарство и состояние. Я был ее апостолом в обеих этих крайностях. Какой она вам показалась, когда вы ее увидели?

– Она несла в себе зло и могущество. Она была красива. Мне показалось, что она смеется надо мной, угрожает…

– Где она сейчас?

– Вселилась в девушку – недалеко отсюда. И только что убила человека.

– О?

– Вас довольно долго разыскивали.

– Да, мне кажется, я это понимал – каким-то образом.

Где-то совсем рядом прогремел раскат грома. Когда это стихло, Морвин сказал:

– Возможно, она права.

– В чем?

– В том, что жизнь – это болезнь.

– Не знаю. Не имеет значения. Разве не так? Я хотел сказать, что это один из возможных взглядов на вещи – вне зависимости от того, каким могуществом наделена эта богиня.

– Вы смотрите на вещи так же?

– Наверное. Я поклонялся ей. И верил. Возможно, верю до сих пор.

– Как ваше плечо?

– Чертовски болит.

– Она ведь и добро делала тоже.

– Да.

На севере появились яркие вспышки, прокатились новые раскаты грома. Упали первые капли дождя.

– Давайте переберемся вон к тем скалам, – предложил Морвин. – Под ними можно будет спрятаться.

Он помог фон Хаймеку подняться на ноги, обнял его за плечи, и они медленно направились в сторону большого нависшего над землей камня.

– Их теперь двое, – сказала Шинд, – они идут навстречу друг другу.

– Что значит «двое»? О чем ты говоришь?

Но Шинд, казалось, его не слышала.

– Каждый из них чувствует присутствие другого. Я должна быть очень осторожной. Она причинила мне такую ужасную боль… Странно, что я не заметила его необычности, когда мы впервые встретились… Впрочем, теперь это уже почти на поверхности. Сэндоу тоже не один, его сопровождает Иной из Теней.

– Сэндоу? Он здесь? С Джакарой?

– Они разговаривают. Она по-прежнему держит в руках пистолет, но он слишком далеко. Отсюда я не могу определить, понимает ли она, что Сэндоу не один. Он назвал ее по имени, и это привлекло ее внимание. Она отвечает. Он приближается. Похоже, она не собирается стрелять, ей любопытно. Они говорят на другом языке, но мне удается ухватить кончики их мыслей. Такое впечатление, что он ее знает по прошлым встречам… Она ждет, он подходит все ближе. Он приветствует ее каким-то образом, и она ему отвечает. Теперь он говорит ей о том, что она нарушила какой-то закон, – я не понимаю, какой. Ее развеселили эти слова.

Морвин отвел фон Хаймека под прикрытие скал и помог ему сесть, прислонив спиной к гладкому камню. Сам устроился рядом, уставившись в серый туман.

К этому времени дождь уже уверенно поливал землю.

– Он говорит ей, что она должна уйти… Я не понимаю, куда или как… Она смеется. Какой ужасный смех… Он дождался, пока она не прекратила смеяться, а потом заговорил. Он произносит какую-то формальную речь – по памяти, не спонтанно. Очень сложную и ритмичную, со множеством парадоксов. Я ничего не понимаю. Она слушает.

– Хейдель, синяя богиня сейчас, по всей вероятности, находится с человеком, который пытается ее остановить. Не знаю, что из этого выйдет. Мы ждем результатов. Мне известно, какой будет ваша судьба. Мой командир и лучший друг мертв. У него на ваш счет имелись вполне определенные планы, которым теперь не суждено сбыться. Впрочем, не могу сказать, что эти планы приводили меня в восторг. Тем не менее он был замечательным человеком, и я бы, вероятно, стал ему помогать. А может быть, я убил бы вас – вы представляли для него огромную опасность. Во всяком случае…

– Видимо, я заслуживаю любого конца, который меня ждет.

– У меня складывается впечатление, что вами воспользовались – обстоятельства и паразитический автономный комплекс с паранормальными способностями.

– Здорово это у вас получилось.

– Большую часть жизни мне мотали душу специалисты по паранормальным явлениям. Я являюсь эмпатизиатическим телекинетиком – понятия не имею, что это значит, – ну, умею передвигать вещи при помощи своего сознания и еще могу заставлять предметы возбуждать в людях специфические чувства. За столько лет я выучил всю необходимую терминологию… Мне вас жаль. Вами манипулировали, и я тоже мог бы стать участником этого преступления. Скажите мне, чего бы вы сейчас хотели.

– Что? Не знаю… Умереть? Нет. Я бы хотел уйти. Куда-нибудь очень далеко, где никого нет. На самом деле я ничего иного никогда и не хотел. Я не был самим собой так долго, что теперь мне нужно время, чтобы вспомнить, кто же я такой на самом деле. Да, я хотел бы уехать…

– …Закончил, и она уже больше не смеется. Она произносит сердитые слова… Угрожает… Но теперь тот, кто сидит в его сознании, находится практически на поверхности – этот Иной из Теней очень похож на нее, какой она была тогда, когда я впервые почувствовала ее в сознании фон Хаймека. Сэндоу говорит об Ином из Теней, называет его имя. Кажется, Шимбо. Она поднимает пистолет…

Ослепительная вспышка, новые раскаты грома. Морвин вскочил на ноги.

– Шинд! Что случилось?

– Что?.. – пробормотал фон Хаймек, оглядываясь по сторонам.

Морвин медленно опустился на свое место. Между короткими яркими вспышками раздавалось ровное, угрожающее, непрекращающееся рычание грома.

– Между ними ударила молния, – сказала Шинд. – Она уронила пистолет, и он отбросил его в сторону. Теперь он уже совсем перестал быть самим собой. Оба сознания сильно затуманены. Они похожи, между ними происходит обмен энергиями. Мне кажется, он снова приказывает ей уйти, а она говорит, что это несправедливо. Теперь она боится. И что-то делает… На этот раз рассердился он. И снова велит ей уходить. Она начинает спорить, и тогда он ее перебивает и спрашивает, не хочет ли она с ним сразиться.

Гром смолк. Ветер прекратился. Моментально перестал идти дождь. На окутанной туманом земле неожиданно стало очень тихо.

– Я больше ничего не чувствую, – сообщила Шинд. – Словно они превратились в изваяния.

– Шинд, где ты сейчас находишься?

– Медленно приближаюсь к ним. Я начала это движение, как только пришла в себя. Надеялась, что смогу оказаться полезной. Теперь же, однако, мне просто любопытно. Мы примерно в четверти мили от вас.

– Ты заглядывала в сознание Хаймека в последние несколько минут?

– Да. Он очень подавлен. Безобиден…

– Что будем с ним делать?

– Поисковые отряды приближаются. Может, позволим найти его?

– Как ты думаешь, они сделают ему что-нибудь плохое?

– Трудно сказать. Отряд, который я сейчас слышу, настроен по-деловому, но среди них есть отдельные очень агрессивные индивидуумы… Подожди! Они снова начали двигаться! Она подняла руку и заговорила. Он сделал ответный жест и что-то ей ответил. А теперь…

Казалось, небо пылающей простыней упало на землю, а последовавший за этим удар грома был самым оглушительным из всех. Придя в себя, Морвин заметил, что снова зарядил дождь, и почувствовал во рту вкус крови – оказалось, он прокусил губу.

– Ну, что теперь, Шинд?

И снова ответом ему была тишина.

Тогда Морвин заговорил сам:

– Хейдель, совсем близко отсюда находится поисковый отряд – настоящий. Они, естественно, хотят найти вас, чтобы положить конец эпидемиям.

– Эпидемии закончатся сами. Я чувствую, как во мне происходят перемены. Я знаю ощущение безопасности и здоровья – оно приближается. Уже совсем скоро.

– Поскольку только вам об этом известно, они, вне всякого сомнения, захотят вас арестовать. Как я понимаю, в поисках принимает участие доктор Лармон Пелс. Возможно, он посчитает нужным поместить вас в карантин и изучить ваш случай. Так что вполне возможно, что ваше стремление к одиночеству будет удовлетворено.

– Возможно?

– Просто я подумал о членах поискового отряда. Кое-кто из них, наверное, потерял друзей или родственников…

– Да, вероятно, вы правы. У вас есть какие-нибудь идеи на этот счет, кроме самого обычного бегства?

– Пока нет. Если бы мы только знали…

– Мне кажется, проблема решена, – сообщила Шинд.

– Как?

– Не могу пока сказать. Они оба без сознания.

– Ранены?

– Похоже, подверглись какому-то психическому шоку, так что я не знаю, ранены они или нет. Наверное, следует присоединиться к ним. Джакара будет в тебе нуждаться.

– Да. Как вас найти?

– Освободи голову от всех мыслей и позволь мне пробраться поглубже. Я покажу тебе дорогу.

– Только не очень спеши. Хейдель не может передвигаться быстро.

– А зачем он нам нужен?

– Ни за чем. Мы нужны ему.

– Хорошо. Идите.

– Ладно, Хейдель, – сказал Морвин. – Нам пора.

Они вместе поднялись на ноги, закутались в пончо Морвина и, прижавшись друг к другу, двинулись вперед сквозь дождь и туман. Влажные капли, словно звезды, усеивали их лица, а вновь поднявшийся ветер толкал в спины.

Когда Морвин наконец нашел Шинд, он увидел, что она сидит рядом с Сэндоу, который держит Джакару за руку, а другой рукой обнимает ее за плечи.

– Она в порядке? – спросил он.

Сэндоу посмотрел на Шинд, а потом на Морвина.

– Физически да.

Морвин отпустил Хаймека, и тот уселся на ближний камень.

– Дайте ему вот это, – сказал Сэндоу.

– Что?

– Сигару. Он выкурит ее с удовольствием.

– Хорошо. Насколько серьезно?..

– Мы оба изучили мысли Джакары, – сказала Шинд. – Она снова превратилась в ребенка, вернулась в то время, когда была счастлива.

– Да, но в какой степени?

– Посмотри, узнает ли она тебя.

– Джакара! – позвал Морвин. – Как ты себя чувствуешь? Это Джон… Ты в порядке?

Девушка повернулась и изучающе посмотрела на него. Затем улыбнулась.

– Что-то промелькнуло, – сообщила Шинд.

Морвин протянул руку. Но Джакара отшатнулась и опустила глаза.

– Это же я, Джон. Подожди!

Он нащупал в кармане горсть монет и подбросил их в воздух. Монеты отчаянно заметались, а потом образовали строгий узор. Нарисовав в воздухе эллипс, монеты пустились в пляс, вращаясь над головой девушки все быстрее и быстрее. Она подняла глаза, внимательно посмотрела на монеты и улыбнулась.

Монеты вращались, переворачивались, метались, словно обезумевшие насекомые, а на лбу Морвина выступил пот.

– Это рекорд? – спросила Джакара.

Монеты звонким дождем посыпались на землю.

– Не знаю. Я не считал. Но думаю, что рекорд. Ты вспомнила.

– …Да. Сделай еще раз, Джон.

Монеты поднялись в воздух, немного повисели без движения, а затем начали исполнять причудливый танец прямо перед Джакарой.

– Ты и правда вспомни…

– Не следует заставлять ее вспоминать. Ей хочется отвлечься. Она не хочет вспоминать. Не надо давить на нее. Продолжай ее развлекать.

Морвин жонглировал монетами, лишь изредка поглядывая на Джакару, чтобы убедиться в том, что она улыбается. Потом он почувствовал запах сигары Хейделя и вдруг сообразил, что в его голове звучали слова Сэндоу.

– …Значит, вот каким образом вы нанесли ей удар. Теперь я понимаю…

Мысль неожиданно прервалась.

Морвин уронил монеты, когда до него дошел смысл сказанного.

– Нет! – воскликнул он. – Только не говорите мне, что это существо перебралось в разум Джакары из-за того, что я нанес ему мысленный удар! Я…

– Нет, – прервал его Сэндоу, но он сделал это чересчур поспешно. – Нет. Личность девушки идеально подходила для подобного перехода, к тому же имелся канал…

– Созданный мной, – вмешалась Шинд.

– Нечаянно, – заметил Сэндоу. – Не будем об этом. Подобный переход может произойти и без внешних воздействий. Мне известен один такой случай. Жизнь достаточно непростая штука – не стоит усложнять ее чувством дополнительной вины.

– Сделай так еще раз, – попросила Джакара.

– Немного попозже, – отозвался Сэндоу, вставая и помогая девушке подняться на ноги. – Возьмите его за руку.

И он вложил руку Джакары в руку Морвина.

– Шинд сказала мне, что поисковый отряд приближается к нам, я тоже его вижу. У меня нет ни малейшего желания встречаться с ними. Если не возражаете, приглашаю вас к себе. – Он повернулся. – Вижу, что вы согласны. Пора отсюда уходить. Мой корабль находится неподалеку.

– Подождите.

– В чем дело?

– Командор, – сказал Морвин. – Малакар. Где он?

– За теми скалами. Примерно в пятидесяти футах за ними. Поисковый отряд очень скоро его найдет. Тут мы ничего не можем сделать.

Но Морвин повернулся и направился в сторону скал.

– Улетайте без меня, если у вас нет другого выхода. Я должен еще один раз на него взглянуть.

– Мы подождем.

– Поисковый отряд совсем рядом!

– Я знаю.

Буря возобновилась с новой силой, но теперь она переместилась на юго-восток.

– Благодарю вас за сигару, сэр.

– Фрэнк. Зовите меня Фрэнк.

– Вы ведь знаете, что со стороны это будет выглядеть как убийство.

– Это будет не первое нераскрытое убийство в истории.

– Когда они опознают его…

– Разразится скандал. Да. Можно представить, какие поползут слухи. Политическое убийство. Он был бы рад узнать, что его смерть сделает для ДИНАБа больше, чем все диверсии после окончания войны.

– Почему вы так думаете?

– Во время ближайшего заседания Лиги неожиданно будет поднят вопрос о статусе ДИНАБа. Известие о смерти командора может положительно повлиять на результат голосования. Когда-то он был весьма популярен. Герой.

– А он чувствовал себя таким усталым, его переполняла горечь. Ирония судьбы…

– Да. Со слухами нужно будет обращаться весьма осторожно. Восстановление Земли как части ДИНАБа тоже должно помочь. В ближайшие два года я не смогу взяться за эту работу, но заявление о своих намерениях постараюсь сделать немедленно. Коммерческие соглашения, которые я заключил уже довольно давно, тоже станут достоянием общественности.

– Значит, это правда – то, что о вас говорят.

– Что?

– Ничего… Что будет с фон Хаймеком?

– Все зависит только от него. Но сначала он должен переговорить с Пелсом. Если захочет, может отправиться в клинику на планете Свободный Дом, а Пелс выйдет там на орбиту и проведет все интересующие его исследования. Учитывая, что Хайдель – один из немногих, кому известна правда о происшедших здесь событиях, эта планета может оказаться самым подходящим для него местом – во всяком случае, до тех пор, пока не пройдет голосование… Кстати, давно хотел вам сказать, что сам я родился на Земле.

– …Мягкая, – сказала Джакара, останавливаясь, чтобы погладить Шинд.

– И теплая, – добавила Шинд. – В такую погоду это очень удобно. Мне кажется, Джон возвращается. Почему бы тебе не сказать ему, куда ты хочешь?

Джакара взглянула на приближающуюся фигуру.

– Джон, – позвала она, – отвези меня обратно в замок с огненным рвом. На Землю.

Морвин взял ее за руку и кивнул.

– Пошли, – сказал он.

VI

Однажды в вихре ветра пришла весна, нежная, зеленая и бурая, влажная, и птицы воспарили в небесную синеву, издавая звонкие трели; подул соленый бриз, налетевший с моря, что катило свои волны и пять тысяч лет назад; а огонь этого мира был заключен глубоко под их ногами – там, где ему и положено находиться, – когда они медленно шли среди деревьев, полей и свежевымытых склонов холмов.

Продолжая идти дальше внутри сферы своего желания, он подумал о Пелсе, потому что вспомнил о музыке, невидимой, лишенной веса, подчиняющейся лишь собственной логике. Он не думал о Фрэнсисе Сэндоу, Хейделе фон Хаймеке или даже о командоре, потому что она сейчас сказала ему:

– Какой прекрасный день!

«Да, – подумал он, – облако в небе, белка на ветвях, девушка… Дайте мне это. И больше ничего не надо».

Приложения

Свет Тоски

На правом плече у Ориона звезда, как у настоящего генерала (еще одна слева под мышкой, но забудем о ней ради красного словца).

Ее звездная величина для земного наблюдателя – 0,7, абсолютная – 4,1, это красный супергигант класса М, находящийся примерно в двухстах семидесяти световых годах от Земли. Температура поверхности – около пяти тысяч пятисот градусов по Фаренгейту, а если внимательно посмотреть на звезду через окуляр хорошей оптики, можно понять, что в составе присутствует оксид титана.

Наверное, генерал Орион носит свою звезду не без гордости, потому что она так стара и так огромна. И потому что вояки любят звезды на погонах.

А зовут звезду Бетельгейзе.

Когда-то в давние времена на значительном расстоянии от этого красного чудовища, гордости Ориона, вращался безжизненный обломок скалы, который едва ли можно назвать планетой. Да, едва ли. Но никогда не знаешь, что придет в голову правительству. Взять, к примеру, Землю…

Было решено (когда крупная организация не хочет обвинять конкретного человека, она тщательно избавляется от всех имен и местоимений и населяет текст безличными предложениями), так вот, из-за нехватки пригодных планет было решено выжать что-нибудь и из этого обломка скалы.

Поэтому вызвали Фрэнсиса Сэндоу и поинтересовались, справится ли он с такой задачей, и он ответил утвердительно.

Потом его спросили, во что это обойдется, он назвал сумму, собеседники всплеснули руками и начали застегивать портфели.

Сэндоу был единственным в своем роде специалистом по созданию обитаемых миров и разбогател не благодаря наследству или удаче. Он сделал встречное предложение, и чиновники согласились. Вот так появилась планета Тоска.

Позвольте рассказать вам об Тоске, единственной обитаемой планете в системе Бетельгейзе.

Каменная глыба без признаков жизни, вот что такое Тоска. Сэндоу создал над ней атмосферу из аммиака и метана. А затем затеял опасную игру, добавив кислород и углерод. Начались бури. Сэндоу умел ускорять процессы планетарной эволюции, хотя физики Земли предупреждали его, что в случае выхода реакции из-под контроля останется только пояс астероидов. Сэндоу ответил, что все понимает, и если потребуется, соберет планету по кусочкам и начнет сначала, только этого не случится.

Конечно же, он оказался прав.

Когда бури утихли, появились океаны. Затем Сэндоу раскалил недра планеты и выковал континенты. Он поколдовал над сушей и морями, очистил атмосферу, потушил грохочущие вулканы, утихомирил землетрясения. После чего привез растения и животных, которые росли, мутировали и размножались как безумные, а через несколько лет снова подправил атмосферу, выждал еще немного и опять подправил, и так с десяток раз. А потом принялся за климат.

Однажды он высадил на поверхность планеты нескольких чиновников, сдернул шлем, раскрыл над головой зонтик, глубоко вдохнул и объявил:

– Ну вот, теперь все готово, жду оплату.

И тут закашлялся.

Они согласились, что Сэндоу поработал на славу, и какое-то время правительство было довольно. Как и Сэндоу.

Почему они так обрадовались? Потому что Сэндоу соорудил некое подобие нормальной планеты, которая была нужна и чиновникам, и ему.

А почему только какое-то время? Из-за одной неувязки, впрочем, скоро сами узнаете.

Почти на всех обитаемых планетах есть приятные уголки.

Островки спокойствия, где можно отдохнуть от суровой зимы, душного лета, ураганов, града, цунами, кошмарных гроз, комарья, слякоти, льда и прочих мелких неурядиц, из-за которых философы заключили, что жизнь невозможна без определенной доли страдания.

Но Тоска была другой.

Из-за плотной облачности с планеты почти невозможно было увидеть Бетельгейзе, а когда это все-таки удавалось, наступала страшная жара. Пустыни, ледовые поля и джунгли, бесконечные шторма, экстремальные температуры и жуткие ветра – на Тоске приходилось испытывать все это в разных комбинациях, отчего планета и получила такое название. И не было на ней ни единого приятного уголка.

Зачем Земля наняла Сэндоу для создания этого адского места?

Ну, где-то же надо перевоспитывать преступников. Однако и без наказания тут не обойтись. Вместе с психотерапией осужденный получал и определенную долю неприятного опыта, пробирающего до самых костей.

Тоска – это планета-тюрьма.

Максимальный срок на Тоске – пять лет. Мне присудили три. Несмотря на все сказанное, и к такому месту можно привыкнуть. В смысле, жилье-то было неплохим, с кондиционерами, звукоизоляцией и обогревом при необходимости, разрешалось в любое время выходить наружу, пригласить семью или завести здесь новую, даже деньги иметь не возбранялось. Были доступны разнообразные рабочие места, хватало магазинов, театров, церквей – словом, всего, что есть на любой другой планете, хотя здания здесь строили попрочнее, а то и вовсе под землей.

А можно было просто болтаться без дела и целыми днями размышлять о жизни, накормят в любом случае.

Единственная разница между Тоской и другими планетами заключалась в том, что отсюда не улетишь, пока не отбудешь наказание. На планете жило около трехсот тысяч человек, и девяносто семь процентов из них – заключенные и члены их семей. Я-то одиночка, но это к делу не относится. Или относится? Когда-то у меня была семья.

Я работал на ферме, причем один, не считая роботов. Почти постоянно она была наполовину залита водой, а иногда и целиком. Она располагалась в долине, на гребнях холмов по бокам росли высокие деревья, а я жил в сверкающем водонепроницаемом ангаре из гофрированной стали, с мини-лабораторией и компьютером внутри, выходил оттуда босиком и в шортах либо в водолазном костюме, в зависимости от времени года, собирал урожай и сеял заново, и поначалу все это ненавидел.

По утрам порой казалось, что все вокруг исчезло и я парю где-то в потустороннем мире. И вдруг пустота становилась обычным туманом, а он превращался в змей, уползающих прочь на заре нового дня.

Как я уже сказал, поначалу я ненавидел эту планету, но ко всему привыкаешь, это вы тоже слышали. И я привык, увлекшись одним проектом.

Частично именно по этой причине я не обратил внимания на вопли «Железо.»

Ведь мне было чем заняться.

Земля не могла, точнее, не хотела платить по расценкам Сэндоу за создание убогого мира, годного лишь для тюрьмы либо тренировочного армейского лагеря. Тогда Сэндоу сделал встречное предложение, которое и решило судьбу Тоски. Он снизил цену и гарантировал рабочие места для прохождения терапии. Ведь он контролировал многие отрасли промышленности.

Лаборатории вроде моей подходят для незатейливого тестирования оборудования. Можно получить данные по предельному напряжению, термостойкости и тому подобному. А потом, запустив изделие в работу, выяснить, что вы не догадались проверить какой-то параметр, и все пошло наперекосяк. Думаю, с Сэндоу такое случалось не раз, поэтому он решил добавить к своим лабораториям часть фермы.

Тоска, с ее-то невыносимым климатом, была прекрасным полигоном для испытаний чего угодно.

Кое-кто просто разъезжал по разным климатическим поясам, записывая все, что пошло не так. Все крепкие и хорошо оснащенные жилища, которые я упоминал ранее, тоже были тестовыми образцами, и однажды их двойниками застроят другие планеты. Возьмите любую штуковину, и выяснится, что на Тоске кто-то проверяет ее на пригодность. Я занимался продуктами питания.

И когда однажды раздались вопли «Железо!», я, разумеется, пропустил их мимо ушей. До меня доходили слухи, еще до того, как я попросил, чтобы меня отправили отбывать наказание на Тоску.

Мой срок закончился почти год назад, но я остался. Я мог уехать в любое время, но не стал. Наверное, хотел кое-что доказать, а потом втянулся в проект.

Фрэнсис Сэндоу испытывал на Тоске разнообразное оборудование, но до сих пор, насколько мне известно, самый большой интерес вызывал побочный эффект местной экологической системы. Было в моей долине нечто особенное, отчего рис в буквальном смысле рос на глазах. Сэндоу и сам не знал, в чем причина, и я вызвался это выяснить. Растущая популяция галактики заплатит любую цену за секрет выращивания какого-либо съедобного продукта всего за две недели со дня посева. Поэтому я вооружился для борьбы со змеями и водяными тиграми; я собирал урожай, анализировал его и скармливал данные компьютеру. Процесс шел медленно, год за годом. Сначала я проверял одну гипотезу, потом другую, и уже чуял, что ответ близок, осталась всего пара урожаев, как вдруг поднялся этот вой: «Железо! Железо!» Чокнутые.

Правда, я упустил из вида, что могу и не добиться нужного результата. В тот момент мне хотелось лишь одного: найти четкий ответ, предъявить его вселенной и заявить: «Вот, я расплатился за все, что совершил. Будем считать, мы квиты».

В одну из редких поездок в город я заметил, что там говорят только о железе. Я не особо люблю людей, вот почему сразу попросился в проект, где мог работать в одиночку. Все разглагольствовали на тему, будет ли массовый исход, я услышал и пару комментариев о том, что люди вроде меня вольны уехать когда угодно. Естественно, отвечать я не стал. Мой терапевт, не одобрявшая мое решение работать в одиночестве, не хотела, чтобы я вступал в споры и вел себя воинственно, и я последовал ее совету. Когда закончился мой срок, мы перестали видеться.

И потому я сильно удивился звонку в дверь, а еще больше – когда открыл, и ввалилась она, а в спину ее подгонял ураганный ветер и пулеметные очереди дождя.

– Сьюзан!.. Входи, – сказал я.

– Да я вроде как уже вошла, – ответила она, и я закрыл за ней дверь.

– Давай я заберу твое барахло.

– Спасибо.

Я помог ей стянуть с себя плащ, напоминающий дохлого угря, и повесил его на крючок в прихожей.

– Кофе будешь?

– Давай.

Она вошла вслед за мной в лабораторию, также служившую кухней.

– Ты слушаешь радио? – спросила она, когда я принес чашку.

– Нет. Сломалось месяц назад, а починить руки так и не дошли.

– В общем, уже объявили официально, – сказала она. – Нас выпроваживают.

Я изучил ее мокрые рыжие пряди и серые глаза под рыжими бровями и вспомнил, как она говорила о переселении, когда я еще был ее пациентом.

– Я пока не готов, – ответил я, заметив, что ее веснушчатое лицо покраснело. – А когда?

– Начиная с послезавтра. – Румянец быстро бледнел. – Сюда отовсюду сгоняют корабли.

– Ясно.

– Ну вот, я и подумала, что ты должен знать. Чем скорее зарегистрируешься в порту, тем скорее получишь билет.

Я глотнул кофе.

– Спасибо. А сколько времени еще осталось, ты в курсе?

– От двух до шести недель, как говорят.

– В смысле, это грубая оценка.

– Да.

– И куда всех отправляют?

– Заключенных временно распределят по тридцати двум планетам. Разумеется, к тебе это не относится.

Я хохотнул.

– Что тут смешного?

– Жизнь, – сказал я. – Представляю, как Земля разозлилась на Сэндоу.

– Ему собираются предъявить иск за нарушение контракта. Он же дал гарантию на планету.

– Сомневаюсь, что это гарантийный случай.

Она пожала плечами, потягивая кофе.

– Не знаю. Я знаю только то, что говорят вокруг. Тебе лучше прикрыть лавочку и зарегистрироваться, чтобы вылететь пораньше.

– Не хочу, – сказал я. – Я уже так близко подобрался к ответу. И надеюсь закончить проект. Шести недель мне хватит.

Ее глаза округлились, и она опустила чашку.

– Это же смешно! Если ты умрешь, никто все равно не узнает о твоих выводах. Так в чем смысл?

– У меня получится, – заявил я, мысленно возвращаясь к тому, что когда-то хотел доказать. – Думаю, у меня получится.

Она встала.

– Ты поедешь в порт и зарегистрируешься!

– Это что, предписание врача?

– Жаль, что ты больше не проходишь терапию.

– Теперь я полностью здоров.

– Может, и так. Но если придется, я скажу, что ты болен, тебя заключат под стражу и вывезут отсюда насильно!

Я нажал на кнопку стоящего на столе устройства, выждал секунды три и нажал другую.

Из динамиков раздался пронзительный голос:

«…если придется, я скажу, что ты болен, тебя заключат под стражу и вывезут отсюда насильно!»

– Спасибо, – сказал я. – Можешь попытаться.

Она снова села.

– Ну ладно, ты победил. Но что ты пытаешься доказать?

Я лишь пожал плечами и глотнул кофе.

– Что все ошибались на мой счет, – ответил я после паузы.

– Это не имеет никакого значения, веди уже себя по-взрослому! А кроме того, ты неправ.

– Уходи, – мягко попросил я.

– Я столько раз выслушивала твои юношеские фантазии. Я тебя знаю. И начинаю думать, что нерешенные семейные проблемы привели тебя к мысли о самоубийстве и…

Я засмеялся, тем самым как бы повторив «Уходи», только громче.

– Ладно. Я согласен со всем, что ты обо мне думаешь, но не собираюсь следовать твоим указаниям. Считай это своей моральной победой.

– Но когда придет время, ты ведь уедешь?

– Конечно.

Она опять принялась за кофе.

– Ты правда уже близок к ответу? – наконец спросила она.

– Да.

– Мне жаль, что это случилось именно сейчас.

– А мне нет, – сказал я.

Она обвела взглядом лабораторию и выглянула через кварцевое окно на раскисшие поля.

– Как ты можешь быть здесь счастлив, да еще в полном одиночестве?

– Не могу, – признал я. – Но все лучше, чем в городе.

Она покачала головой, и я залюбовался ее волосами.

– Ты ошибаешься. На самом деле им плевать.

Я набил трубку и закурил.

– Выходи за меня замуж, – мягко произнес я. – Я построю тебе дворец и накуплю платьев, чтобы каждый день года надевала новое, сколько бы ни длился год в той системе, куда мы улетим.

Она улыбнулась.

– Да ты не шутишь.

– Не шучу.

– Но ведь ты украл, ты…

– Так выйдешь?

– Нет. Но спасибо. Ты ведь знал, что я так отвечу.

– Да.

Мы допили кофе, я проводил ее до двери и даже не пытался поцеловать.

Ну да, у меня же была трубка во рту, именно для этого она и нужна.

В тот день я прикончил тринадцатиметровую водяную змею, которая сочла сверкающий инструмент в моей левой ладони очень аппетитным, как и прикрепленную к нему руку и остальное тело. Я всадил в змею три дротика из ружья, и она так металась перед смертью, что уничтожила нужные саженцы. Но я спокойно продолжил заниматься своим делом, прямо как мои роботы. Позже я измерил змею и узнал ее точную длину.

С роботами приятно работать. Они не лезут куда не следует и не болтают без умолку.

В тот вечер я починил радио, но на всех частотах волновались только о железе, поэтому я выключил приемник и закурил трубку. Если бы Сьюзан сказала «да», я женился бы на ней.

На следующей неделе я узнал, что для помощи с эвакуацией Сэндоу направил сюда все свои торговые корабли, находящиеся поблизости, и вызвал другие издалека. Даже не слушая радио, я мог бы догадаться. Мог бы догадаться, что говорят о Сэндоу, ведь о нем всегда говорят одно и то же:

«Этот человек прожил так долго, что боится собственной тени. Вот он, один из богатейших людей в галактике, параноик, ипохондрик, который живет затворником на планете, превращенной в крепость, и выходит во внешний мир, только приняв строжайшие меры предосторожности. Богатый, могущественный и такой трус. Неимоверно талантливый. Он же сродни богу – может создавать миры и заселять их по своей прихоти. Но любит он только одно – жизнь Фрэнсиса Сэндоу. По статистике, он должен был давным-давно умереть, но он смеется над статистикой. Кажется, все легенды о нем слегка потускнели. А жаль, когда-то он был выдающейся личностью».

Вот что говорят, когда всплывает его имя.

Эвакуация проводилась методично и неотступно, со впечатляющей скоростью. К концу второй недели население Тоски исчислялось четвертью миллиона. На исходе третьей, когда начали прибывать большие корабли, осталось сто пятьдесят тысяч. Затем появились новые суда, а некоторые вернулись за второй партией. К середине четвертой недели на планете насчитывалось семьдесят пять тысяч человек, а к концу не осталось почти никого. На улицах застыли машины, инструменты лежали там, где их бросили. Опустевшие лаборатории гудели и грохотали. За открытыми дверями магазинов лежали на прилавках никому не нужные товары. Местная фауна не давала мне покоя, и каждый день приходилось в кого-то стрелять.

Челноки взмывали в небо один за другим, скрываясь в облаках, и уносили оставшихся поселенцев к большим кораблям, кружившим на орбите. Дома стояли покинутые, на столах валялись остатки еды. Все храмы закрыли, а реликвии вывезли. Мы с роботами денно и нощно собирали образцы, я анализировал их, пил кофе, скармливал данные компьютеру и ждал от него ответа, но все никак не получал. Постоянно выяснялось, что нужна еще одна крупица информации.

Может, я сошел с ума. Фактически я уже беру время взаймы. Но находиться так близко, а потом увидеть, как все взорвется в адском пламени… Оно того стоило. Ведь придется потратить годы, чтобы повторить местные условия, если это вообще возможно. Долина была мутантом, случайным результатом миллионов лет эволюции, сжатых в десятилетие с помощью научных методов, к пониманию которых я даже не приблизился. Оставалось работать и ждать.

И тут в дверь опять позвонили.

На этот раз дождя не было, наоборот, впервые за многие месяцы в облаках появились прорехи. Но она влетела в дом, словно ей в спину снова задувал штормовой ветер.

– Ты должен уехать! – сказала она. – Немедленно! С минуты на минуту может…

Я дал ей пощечину.

Она закрыла лицо руками и с минуту стояла, дрожа всем телом.

– Ладно, у меня была истерика, – сказала она. – Но это правда.

– Я прекрасно все понял с первого раза. А ты почему еще здесь?

– Ты что, на самом деле не понимаешь?

– Скажи это, – попросил я, внимательно слушая.

– Конечно же, из-за тебя! Уезжай! Сейчас же!

– Я почти у цели, – сказал я. – Может, сегодня к вечеру или завтра. Я слишком близко, чтобы все бросить.

– Ты просил выйти за тебя замуж. Хорошо, я согласна, если ты немедленно заберешь зубную щетку и выйдешь отсюда.

– Может, неделю назад я и согласился бы. Но сейчас – нет.

– Отбывает последний корабль. На Тоске осталось меньше сотни человек, и они улетят еще до заката. Даже если ты решишь уехать, больше возможности не будет.

– Обо мне не забудут, – сказал я.

– Да, верно. – Она слегка лукаво улыбнулась. – Перед вылетом последнего корабля проведут окончательную проверку. Бортовой компьютер сверит списки эвакуированных. Всплывет твое имя, и за тобой пришлют поисковое судно. Этим ты повышаешь чувство собственной значимости, да? А потом тебя заберут отсюда силой, готов ты к тому или нет.

– Но к тому времени я могу уже получить результат.

– А если нет?

– Посмотрим.

Я протянул ей свой носовой платок и поцеловал, когда она меньше всего этого ожидала – пока сморкалась, она топнула ножкой и буркнула грубое мужское словцо.

– Ладно, тогда я останусь с тобой до их появления, – объявила она. – Кто-то же должен за тобой присмотреть, пока безумцу не назначат опекуна.

– Извини, мне надо проверить посевы, – сказал я, натянул высокие болотные сапоги и вышел через заднюю дверь, по пути захватив ружье.

Я подстрелил две змеи и водяного тигра – двух зверей до работы, а одного после. Облака расступились, и в щель между ними выглянула кровавая Бетельгейзе. Роботы унесли туши убитых животных, и в этот раз я не стал прерываться, чтобы их измерить.

Когда я вернулся, Сьюзан почти целый час молча наблюдала за мной в лаборатории, пока я наконец не сказал:

– Может, завтрашние образцы…

Она посмотрела в окно на пылающие небеса.

– Железо, – сказала она, по ее щекам потекли слезы.

Железо. Что ж, над этим нельзя просто посмеяться. Нельзя просто игнорировать, проблема никуда не денется. Она разрешится только одним способом.

Век за веком звезда на погоне Ориона сжигала в своих недрах кислород, превращая его в гелий, который накапливала. Через некоторое время оболочка из гелия начала сжиматься, атомные ядра сблизились и слились воедино, образовав углерод и выделив дополнительную энергию, чтобы мундир Ориона сверкал. Затем, удерживая оборону, когда этот трюк перестал помогать, звезда создала из углерода кислород и неон, повысив температуру ядра. Боясь, что и это ненадолго, она перешла к магнию и кремнию. А потом и к железу. Определенные методы спектроскопии позволили нам увидеть, что происходит внутри.

Генерал Орион использовал уже все трюки, кроме одного. Теперь у него не осталось выбора, только превратить железо обратно в гелий быстрым сжатием гравитационного поля звезды, очень быстрым. Так он получил бы сияние славы, а потом белого карлика на погон, чтобы носить еще целую вечность. Двести семьдесят лет спустя новую звезду увидят на Земле, и Орион покрасуется еще какое-то время, а это уже кое-что. Вот так мыслят вояки.

– Железо, – повторил я.

На следующее утро пришли двое, но я был еще не готов уходить. Они посадили челнок на северном холме.

На них были космические скафандры, а у одного – винтовка. Второй гость держал в руках «нюхач» – устройство, способное обнаружить нужного человека по запаху, эффективное в радиусе мили. Оно указывало на ангар, потому что я находился перед ним.

Я опустил бинокль и стал ждать. И вытащил духовушку. Сьюзан думала, что я в саду. Ну, я там и был минуту назад. Но как только на фоне пылающего неба и клочьев тумана приземлился челнок, направился к нему. Я засел в укрытии на краю поля.

Я всегда таскал с собой все необходимое на случай такого визита.

Потому что нюхач не работает под водой.

Они, видимо, притормозили, потеряв след, но в конце концов я увидел над головой две тени.

Я вынырнул, сдернул маску, взял их на мушку и гаркнул:

– Стоять! Бросьте оружие, или я выстрелю!

Человек с винтовкой быстро развернулся, поднимая оружие, но я выстрелил ему в руку.

– Я предупреждал, – сказал я, когда винтовка упала на тропу, а он схватился за руку. – А теперь ногой скиньте винтовку в воду!

– Мистер, вы должны срочно убираться отсюда! – вскрикнул раненый. – Бетельгейзе может взорваться в любой момент! Мы пришли за вами!

– Я знаю, но пока не готов уехать.

– Вы в опасности, пока не окажетесь в гиперпространстве.

– Это я тоже знаю. Спасибо за совет, но я ему не последую. Столкните чертову винтовку в воду, быстро!

Он подчинился.

– Так-то лучше. Если вам так уж приспичило кого-то забрать, в ангаре есть девушка по имени Сьюзан Леннерт. Вот ее и заберите, а обо мне забудьте.

Раненый посмотрел на своего спутника, и тот кивнул.

– Она в списке, – подтвердил он.

– Да что с вами, мистер? – спросил первый. – Мы же пытаемся вас спасти!

– И я это ценю. Но не стоит беспокоиться.

– Почему?

– Это мое дело. А вам лучше поторопиться.

Я махнул духовушкой в сторону Бетельгейзе.

Второй человек облизал губы, а первый кивнул. Они развернулись и пошли к ангару. Я последовал за ними, раз уж теперь они были беззащитны, в отличие от садового зверья.

Видимо, со Сьюзан им пришлось повозиться – они выволокли ее под руки. Я держался вне поля зрения, но прикрывал их всю дорогу до челнока и наблюдал, как он скрылся в пылающих небесах.

Потом я вернулся в ангар, собрал записи, переоделся, снова вышел и стал ждать.

Это обман зрения или Бетельгейзе и впрямь моргнула?

Наверное, возмущения в атмосфере.

Пока я стоял на тропе, из глубины вынырнул водяной тигр и прочертил по воде борозду в мою сторону. Я застрелил его, откуда ни возьмись появилась змея и начала его пожирать. Затем приплыли еще две змеи и вступили в схватку. Пришлось застрелить одну из них.

Бетельгейзе над головой как будто стала ярче, но, возможно, мне это мерещилось от страха. Я просто стоял и ждал. Теперь я либо получу ответ, либо нет, раз и навсегда. В любом случае, отдохну после.

Только ближе к вечеру, когда я прицелился в водяную змею, раздался его голос.

– Не стреляй!

И я подчинился, понимая, как жалко, должно быть, выгляжу.

Змея медленно опустила огромную голову и скользнула мимо. Я не повернулся. Просто не мог. Она оказалась такой длиннющей, все ползла и ползла, а я не мог заставить себя обернуться.

И сделал это, лишь когда на плечо легла его рука. Я почувствовал себя таким коротышкой по сравнению с ним.

Змея терлась о его сапоги.

– Здравствуй, – сказал я и добавил: – Прости.

Он курил сигару и выглядел совершенно непримечательно – невысокий, с выцветшими волосами и темными глазами. И я наконец собрался с духом и заглянул в них. Я почти забыл. Прошло столько лет. Но его голос забыть невозможно.

– Не извиняйся. Незачем. Ты ведь хотел что-то доказать?

– Да. Хотя она была права…

– Так ты получил ответ?

– Да. Ты не такой, как о тебе говорят, и прилетел сюда только ради меня.

– Да.

– Я не должен был так поступать. Не должен был заставлять тебя. Просто мне хотелось убедиться, я не мог иначе…

– Ты все сделал правильно. Может, мне тоже это было нужно, чтобы разобраться в себе. Есть кое-что важнее собственной жизни. Так что там с твоим открытием?

– Я давно его сделал, сэр.

– Сэр? Раньше ты меня так не называл.

– Да…

– Ты хотел узнать, волнует ли Фрэнсиса Сэндоу судьба его сына. Так вот, плевать мне на Бетельгейзе. Но теперь пора ее покинуть. С другой стороны холма стоит «Модель-Т». Пошли, надо поторопиться.

– Конечно, папа.

– Спасибо.

Я взял свои вещи.

– Я встретил замечательную девушку и хочу рассказать тебе о ней…

И по пути к кораблю я рассказал.

Змея ползла за нами, и он не прогнал ее, а взял на борт, она свернулась в рубке и вместе с нами покинула планету, так не похожую на рай. Этого я тоже никогда не забуду.

Тень Сэндоу/Набросок

Написано в начале 1990-х, ранее не публиковалось

(Первые две страницы, то есть примерно шестьсот пятьдесят слов рукописи, утрачены. История начинается с того, что Фрэнсис Сэндоу исследует искусственную карманную вселенную, в которой неожиданно прекратились все процессы.)

Сэндоу обогнул всю планету. Многие клиенты даже не подозревали о существовании такого стазис-устройства – его ведь использовали, только когда что-то шло не так. А значит, человек, остановивший все процессы в карманной вселенной, неплохо разбирается в этой области. Достаточно, чтобы определить, где находится ключ… Сэндоу саркастически улыбнулся.

Проезжая город за городом, любуясь небом на горизонте, высокими горами и величественными водопадами, он начал отмечать общие климатические закономерности. Создателю этого мира явно нравилась настоящая смена времен года, а не просто мелкие различия.

Сэндоу улыбнулся. Белл. Это неизвестное творение подлинного мастера – Чесли Белла.

Белл умер уже несколько веков назад (Сэндоу присутствовал на его голографических похоронах), но задолго до этого проделал грандиозную работу для компании «Карманы Бога». Очевидно, результаты хранились в архиве, пока не появился подходящий клиент. Сэндоу гадал, сколько еще вселенных создал Белл.

Белл любил высокие горы с каскадами водопадов. Сэндоу подыскивал подходящую пещеру, откуда можно управлять карманными вселенными. Самые впечатляющие образцы нашлись на второй планете. Он быстро ввел координаты и задремал.

Проснувшись, он поднялся над высочайшим водопадом, застывшим в неподвижности. Сэндоу осмотрел его в поисках замаскированных пещер и обнаружил несколько. Не было никаких особых причин предпочесть одну из них. Поэтому он наугад выбрал среднюю. Войдя внутрь, он осмотрелся, высвечивая окружение. Он хотел подготовиться, чтобы позже быстро сориентироваться на орбите, если ключ активирует что-то еще.

Он сел и погрузился в размышления. Он не мог понять, зачем кому-то отключать все природные процессы, а если он чего-то не понимал, это его пугало. Он открыл одну дверцу своего разума и стал ждать. Может, пригласить Шимбо? Шимбо из Башни Тeмного дерева, Шимбо-Громовержца? Древнего пейанского бога, с которым он чувствовал особую связь, когда решал самые трудные задачи?

Нет, в конце концов решил он. Шимбо мог бы заинтересоваться происходящим и объявиться, но пусть это произойдет само по себе. Сэндоу предпочитал справляться с делами такого рода в одиночку, пока это возможно.

Он почувствовал впереди и слева силовое поле. Проверив запасы оружия, открыл люк «Модели-Т» и шагнул в пещеру.

Да, он выбрал это направление, хотя и понимал, что ключ – не вполне физический объект. Добравшись до цели, розоватой минеральной жилы, он приложил к ней руку. Он уже привык иметь дело с такими мощными силами. Чего ожидает эта? Как с ней обращаться? Сэндоу просто стоял и ждал от нее ответа.

Потом он начал совершать ладонями ритуальные движения, которые должны были открыть замок. И вдруг услышал доносящиеся из глубины пещеры раскаты грома. Как такое возможно? Разве что…

Разве что его пейанский альтер-эго Шимбо пытался о чем-то предупредить, Сэндоу нутром чуял – дело именно в этом. Завершив последний жест, он побежал обратно к «Модели-Т». Нырнув внутрь, пристегнулся и быстро включил все системы и защиту. И как только корабль оторвался от пола пещеры, стены начали сдвигаться и обваливаться. Пришлось прокладывать себе путь среди обломков. В какой-то момент на корабль обрушился водопад, но потом «Модель-Т» взмыл вверх.

– Корабль, поднимающийся из водопада! – раздался голос по рации. – Вы нарушаете границы частных владений. Пожалуйста, приземлитесь и назовите себя.

– Ответ отрицательный, – сказал Сэндоу. – Я только что оказал вам большое одолжение, и на другое у меня времени нет.

– Я настаиваю.

– Я тоже.

«Модель-Т» все увеличивал скорость.

– Не понимаю, что происходит, но буду стрелять.

– Если бы не угрозы, я был бы более склонен к сотрудничеству. Прощайте.

Сэндоу активировал код транспортации.

Он быстро покинул эту систему, весьма удивившись оказанному приему. Он полетел в галактику Дайс с множеством разбросанных маленьких мирков, соединенных мостами – дрейфующими в космосе структурами свободной формы размером с целый город. Найдя в одном из них ключ, он выводит вселенную из стазиса, но с ним снова обращаются как с врагом. И опять он спешно покидает мир.

Затем он летит на Юнген – архетипичную вселенную, тоже погруженную в стазис. Он решает оставить ее в таком состоянии. Аналогично он поступает и с Кабалом – магической вселенной. Если Дайс выглядит экспериментальным творением Чесли Белла, то Кабал явно создан незнакомцем. Судя по грубости работы, это дело рук недавнего студента.

Потом он решает посетить Ауронс – карманную вселенную, главный мир которой представляет собой полупустыню. Прибыв на место, Сэндоу обнаруживает мир в целости и функционирующим. В поисках ключа он проникает внутрь под прикрытием всех имеющихся в его распоряжении средств маскировки. Он узнает в этой карманной вселенной работу покойного Низзима Рохтера, инопланетянина, чем-то напоминающего сумчатую крысу, который специализировался на мирах с сухим климатом. Этот проект тоже мог храниться в архиве или давным-давно списан.

Обнаружив ключ (находящийся в большом гроте огромный опал, управляемый с помощью сложной серии вращений), Сэндоу обнаруживает, что его опередили. Перед опалом стоит темноволосый человек невысокого роста и внимательно его изучает.

Выйдя из невидимого корабля, Сэндоу приближается к незнакомцу и опалу.

– Мне хотелось бы перемолвиться с вами парой слов, – говорит он, раскидывая руки.

Незнакомец пристально смотрит на него.

– Я Фрэнсис Сэндоу.

– Я слышал, вас почти невозможно заставить покинуть свою планету. Если вы сделали это из-за меня, я польщен.

– Не припоминаю, чтобы мы встречались, – отвечает Сэндоу.

Незнакомец улыбается.

– Буду рад рассказать вам обо всем, но чуть позже. Сначала мне надо погрузить этот мир в стазис.

– Могу я спросить почему?

– Я лучше приберегу ответ на потом.

– Ладно. Если хотите, я сам могу заняться миром. Теперь я понимаю, как все устроено.

– Как вам угодно.

Сэндоу начал работать с гигантским опалом. Минут через пятнадцать мир погрузился в стазис.

– Неплохо, – сказал незнакомец. – Хотите поговорить прямо здесь или в другом месте?

– Если у вас достаточно терплантового сока, давайте поговорим здесь. Похоже, это самое безопасное место во вселенной.

Незнакомец хрипло рассмеялся и отхлебнул из фляжки.

– Вам так и не удалось сделать из меня великого создателя миров. Но я пришел к вам не за этим. Мне понадобилось пятьдесят лет, чтобы усвоить основы, помимо еще всякой всячины.

– Боюсь, я вас не понимаю, – сказал Сэндоу. – Есть в вашем лице что-то знакомое, но я не никак не могу догадаться, кто вы.

Лицо незнакомца дернулось и пошло волнами.

– Сменные лица, – пояснил он. – У меня в наличии три. Понадобилось три операции и больше года тренировок, чтобы научиться ими пользоваться.

– Майло Монксон! – воскликнул Сэндоу.

Тот рассмеялся.

– Собственной персоной. Учился у вас больше двадцати лет. И многое узнал.

– А почему же бросили? Из вас получился бы отличный создатель миров. Но однажды вы просто ушли.

Он снова засмеялся.

– Таков уж я. Пять лет тренировался у мастеров боевых искусств Циня, но однажды тоже просто ушел. Бросил музыкальную школу в Шампани, ни слова не сказав наставнику. Я перекати-поле. Два года даже в полиции проработал. И защитил диссертацию по истории. А еще полгода обучался ловкости рук у фокусника.

– Впечатляющая биография, – заметил Сэндоу. – Я буду рад вас нанять, чтобы вы исправили мои ошибки.

Майло хлопнул его по плечу. Этот жест Сэндоу счел знаком согласия.

– Спасибо, босс. Но сначала мне нужно разобраться с кое-чем еще.

– И с чем же?

– Надо погрузить в стазис семь вселенных.

– Но зачем, скажите на милость?

– Это долгая история.

Сэндоу проверил местное время.

– У меня полдня в запасе.

– У меня тоже достаточно времени.

– Тогда я хотел бы услышать вашу историю. Могу угостить ужином.

Они поспешили обратно к «Модели-Т», где автокок подал изысканные блюда и экзотическое пиво.

– Неплохо, – заметил Майло, причмокнув. – Но вы всегда был гурманом, босс.

– Не всегда. Но никогда не упускаю возможность.

Наконец Майло рассказывает свою историю.

– Я родился и прожил первые двенадцать лет в шахтерском городке Райдаденк-Бан в долине Шингта на планете Паскуа. Возможно, вы слышали о Резне на Паскуа. Семь самых отчаянных космических пиратов того времени объединились, чтобы разграбить планету. Они украли все ценное, добыли на орбите все летучие минералы, продали всех трудоспособных людей в рабство на печально знаменитом невольничьем рынке в Галлу, всех остальных, кто попался под руку, казнили, а дома сожгли. После этого разделили добычу, покончили с пиратством, купили новые документы и стали респектабельными людьми. Гораздо позже, когда все улики пропали, а деньги невозможно было отследить, они приобрели собственные вселенные – те семь, которые я останавливаю, чтобы потом убить владельцев.

Я выжил в Резне на Паскуа. И видел, как убили всех членов моей семьи, кроме бабушки Дольбы. В молодости она служила в отряде коммандос Дитрен, и у нее сохранились боевые импланты. Проведя вечер с друзьями, она приехала домой, увидела, что происходит, и уничтожила группу пиратов. А потом вывела меня из города, по пути сразившись с двумя вражескими отрядами. Мы укрылись среди холмов, на заброшенной шахте. Так мы и выжили. Однажды она покинула меня на несколько часов и вернулась раненая, но выяснила, кто стоял за всем этим. И пока мы сидели там, она заставила меня много всего вызубрить наизусть. Научила выживать на разоренной земле, хотя позже мы и нашли кое-какие запасы еды.

А несколько месяцев спустя нас спас сухогруз. Он регулярно заходил в Шингту. У бабушки были друзья и деньги на других планетах. Она вырастила меня и натренировала, чтобы я нашел этих семерых и уничтожил. Она умерла, когда мне было семнадцать, оставив деньги – закончить необычное образование. Боюсь, процесс старения ускорился из-за того, что она уже в преклонном возрасте воспользовалась своими имплантами.

На ее могиле я поклялся убить их и сделал это. Именно она задумала операцию «Балабан», чтобы выследить их и прикончить.

– Почему балабан?

– Балабан – безжалостная хищная птица. Вот кем я стал, чтобы прийти за каждым.

– Понятно.

– А теперь мне пора вернуться к своим делам – операции «Балабан».

– Может, расскажете об этих людях поподробнее? – попросил Сэндоу. Майло рассказал, и его слова можно представить в виде таблицы:

Выслушав рассказ Майло и узнав эти подробности, Сэндоу признается, что снова запустил первые два мира. Майло в ярости бросается на Сэндоу. Сэндоу уклоняется от нескольких ударов, не нанося ответных. Наконец Майло останавливается и говорит:

– Вы же не знали. – Он садится, накрыв голову руками. А через некоторое время добавляет: – Возможно, теперь они за мной следят. Но необязательно. Надо побыстрее расправиться с Двиздором и переходить к следующему.

– Я вам помогу, – говорит Сэндоу.

Двиздор и его подручные подвержены «эффекту пожарной тревоги» (как и остальные). Когда мир входит в стазис, они [неразборчиво] в миллионы раз, а на Двиздора накладывается персональный временной эффект, подобный тому, который используют Сэндоу и Майло. Дуэльные сцены с участием Сэндоу и Майло – драки с врагами, усыпанная драгоценными камнями пещера Али-Бабы, джинн и кровавый тарантул (Слайв) с почти человеческим интеллектом. Обладающий орлиным зрением Сэндоу обнаруживает огромную массу камней, которые не успели обвалиться из-за стазиса. Включив временное поле, он позволяет им рухнуть, Двиздор и Слайв погибают под оползнем.

После этого они разделяются. Сэндоу сталкивается с Мерривезер Татчет, которая вызывает искаженных демонов его прошлого, почти доводящих его до безумия, пока не вмешивается Шимбо и с помощью погодных искажений позволяет Сэндоу восстановить контроль над собой и жутким окружением (чтобы получить эту силу, нужно быть хотя бы наполовину безумным). В поединке с Мерривезер ему удается обратить против нее одно из ее собственных кошмарных творений, которое пожирает создательницу.

Тем временем Майло вступает с Микой в смертельный поединок врукопашную. Они бьются среди дайсонизированных миров – в скоплениях плавающих городов, на мостах между мирами, внутри гигантского компьютера, перемещаясь из точки в точку среди игрушечных миров Солнечной системы размером с футбольное поле. Школа боевых искусств не в полной мере подготовила Майло к встрече с человеком, выглядящим наполовину роботом, но, смещая орбиты в мини-системе, Майло в конце концов загоняет его в ловушку между двумя мирами, которые вот-вот столкнутся.

Сэндоу и Майло объединяются, чтобы выступить против мага Авалона Грира. После оживленной погони (когда спутник Сэндоу наконец-то разгадывает язык заклинаний Авалона) они настигают его в подземельях Рубинового биома. Они уже собираются его убить, но терпят поражение из-за прибытия Дэтко и Ишро Вадана, которые обменивались сообщениями о таинственных отключениях и возрождениях своих вселенных. Они поняли, что за всем этим стоит один человек, хотя пока не определили, что это выживший в Резне на Паскуа. Однако Майло не преминул сообщить врагам, кто он и почему это делает – чтобы сполна насладиться местью, он как раз рассказывал об этом Авалону Гриру, перед тем как его убить. Они с Сэндоу едва спасаются, найдя в большом Рубине изъян и направив на него лазеры. Они возвращаются в «Модель-Т» и «Балабан» Майло и скрываются, опередив преследователей всего на милю.

Оказавшись в безопасном подпространстве, они погружаются в ванны с заживляющим раны гелем, передавая друг другу графин с мартини (совершенно необычным напитком, о котором большинство барменов никогда не слышали). Майло просит что-нибудь более популярное, но Сэндоу уговаривает его попробовать древний коктейль.

– Налей-ка мне лучше тви.

– Что-что?

– Напиток со льдом и коладой.

– Это же дрянь. Попробуй что-нибудь поприличней, например мартини.

– Что еще за мартини?

– Попробуй и узнаешь.

Они отдыхают, пьют и строят планы на будущее.

Комментарии Роджера Желязны

Фрэнсис Сэндоу – один из самых известных персонажей Желязны, он появляется в трех произведениях: «Остров мертвых», «Свет Тоски» и в качестве камео в романе «Умереть в Италбаре».

«Время от времени мне хочется написать что-нибудь о Фрэнсисе Сэндоу, герое моего романа «Остров мертвых», вполне вероятно, что я еще вернусь к этому миру» [4]. Желязны вернулся к Сэндоу в начале 1990-х годов с наброском нового романа или комикса.

Сэндоу и Конрад разные: «В каком-то смысле Сэндоу более цивилизован, чем Конрад. Конрад предпочитает находиться на корабле или в лесу. Он любит странствия; в нем чувствуется земной дух. В то время как Сэндоу представляется мне человеком более городским. Он затворник, все необходимое есть у него дома. Сэндоу более застенчив, чем Конрад, и в нем есть ироническая жилка. Он чаще смеется над собой. Кроме того, он как бы наблюдает за собой со стороны и порой цинично оценивает свои поступки. Он размышляет над тем, что делает, и иногда смеется над этим. Мышление Конрада гораздо проще. Для него существует только настоящее, он не склонен к размышлениям и оценкам» [5].

Примечания

Рукопись в желтом блокноте состоит из девяти страниц; первые две страницы и заголовок отсутствуют. Судя по всему, в этом же блокноте был написан роман «Психолавка» (датированный 1993 годом) и «Доннерджек» (также датирован 1993 годом), все три рукописи лежат в одной папке. Эти факты и отсылки к киберпанку позволяют предположить, что рассказ был написан, скорее всего, в начале 1990-х годов, более чем через двадцать лет после того, как Желязны в последний раз обращался к этому персонажу. Мы назвали этот набросок «Тень Сэндоу».

Данный набросок, очевидно, лег в основу игры «Хрономастер» (разработанной Желязны и Джейн Линдскольд и выпущенной в 1995 году) и романа «Хрономастер» (написанного Джейн Линдскольд), в котором «отставной создатель планет и терраформер» Рене Корда расследует, почему несколько искусственных карманных вселенных погрузились в стазис [6]. В романе также появляется корабль под названием «Балабан», но добавлены элементы, отсутствующие в наброске Желязны, такие как «назойливый корабельный компьютер по имени Коломбина» [7]. Вклад Желязны в игру, по-видимому, заключался в том, что он позволил адаптировать свой набросок, а не развил его в историю про Сэндоу. Линдскольд написала сценарий игры, диалоги и роман по ее мотивам [8].

Примечания

1

Сэндоу цитирует моралите XV века «Everyman» («Всякий человек»). – Прим. пер.

2

Названия лун Иллирии (в оригинале Flopsus, Mopsus и Kattontallus) являются скрытой шуткой Фрэнсиса Сэндоу и отсылают к именам сестер кролика Питера из сказок Беатрис Поттер – Флопси, Мопси и Пушинки (Flopsy, Mopsy и Cottontail). – Прим. пер.

3

Тилт («tilt») – предупреждение, высвечиваемое пинбольным автоматом в случае, когда игрок слишком сильно наклоняет или толкает его, пытаясь направить шарик в нужную сторону; обычно после трех таких предупреждений игра заканчивается.

4

Письмо Желязны к Ларри Эшмиду. Doubleday, 13 февраля 1967 г.

5

Теодор Крулик, «Роджер Желязны». Ungar, 1986.

6

Роджер Желязны и Джейн Линдскольд, «Хрономастер» [игра]. IntraCorp Entertainment и Dreamforge Entertainment, 1995.

7

Роджер Желязны и Джейн Линдскольд, «Хрономастер» [роман]. Prima, 1996.

8

Электронное письмо Джейн Линдскольд доктору Кристоферу Ковачу от 3 августа 2007 года.

Content

Роджер Желязны
Остров мертвых. Умереть в Италбаре

Остров мертвых

I

II

III

IV

V

VI

VII

VIII

Умереть в Италбаре

I

II

III

IV

V

VI

Приложения

Свет Тоски

Тень Сэндоу/Набросок

Комментарии Роджера Желязны

Примечания

Примечания