Дмитрий Селезнёв

Беспокоящий огонь. Очерки и рассказы

Посвящается моему напарнику, военкору Ростиславу Журавлёву, погибшему в Запорожье 22 июля 2023 года.

Спи спокойно, мой любимый друг и товарищ, ты всегда будешь жить в моей памяти.

© Дмитрий Селезнёв, 2023

© ООО «Издательство АСТ», 2023

Дмитрий Селезнёв, военкор проекта WarGonzo. Фотоматериалы предоставлены автором

Я впервые услышал и сразу запомнил имя Дмитрия Селезнёва весной 2018 года, когда он, вернувшись с Лимоновым из поездки в Италию, стал публиковать в Фейсбуке[1] свои путевые заметки – крайне содержательные, с массой ценных замечаний и подробностей, что свидетельствовало о его остром взгляде и таланте репортёра, но и написанные при этом очень увлекательно, живым языком, с юмором и самоиронией. Всё это раскрывало в авторе человека незаурядного, скромного и наделённого ещё и талантом настоящего писателя.

Все эти человеческие достоинства Дмитрия Селезнева и качества его как литератора вы обнаружите и сами, прочитав настоящую его книгу «Беспокоящий огонь», где собраны рассказы и эссе Дмитрия уже в качестве военного корреспондента, работающего в зоне СВО и других горячих точках.

Эдуард Лимонов им бы гордился. И наверняка написал бы предисловие к этой его книге. Лимонов, уверен, гордился бы и другими своими молодыми соратниками, воюющими в Донбассе в качестве добровольцев, выполняющими там опасную работу волонтёров, военкоров и, к сожалению, иногда погибающими.

О них, о бойцах Российской армии, волонтёрах и мирных жителях героического, страдающего Донбасса, эта книга Дмитрия Селезнёва – первая его книга. Дальше будут другие.

Сергей Беляк, адвокат, публицист, общественный деятель

Дорога в Донецк. Русское пограничье и чистилище. Беженцы и военные колонны

21 февраля 2022 г.

Выезжал из Ростова, который на Дону, уже когда начало темнеть. Дорога не дальняя, но и не близкая, два часа езды на автомобиле до пропускного пункта (не хочется мне называть его границей), а дальше меня ждала дорога на Донецк. Пусть пока не российский, но русский Донецк.

За окном автомобиля вдоль трассы загорались гирлянды фонарей. На горизонте темнела степь, пока наконец не слилась с чёрным от надвигающейся ночи небом.

С дороги Ростов-на-Дону – Таганрог свернули, обогнув Самбекские высоты. Эти места исторические, о чём напоминает мемориальный комплекс на холме. В 1943 году здесь соединились две дивизии, чтобы начать своё наступление на Донецк. Мемориал построен в виде подковы из идущих в камне советских воинов. В руках автоматы, лица суровые и сосредоточенные. Советские солдаты идут освобождать Донбасс и Украину.

У Матвеева Кургана ещё один памятник, напоминающий о той войне – далёкой и в то же время сейчас очень близкой. Стоит в лучах подсветки Маруся-регулировщица. Её назвали Марусей, хотя имя девушки-регулировщицы, как говорят, стоявшей двое суток и упавшей от изнеможения, неизвестно. Её жест флажками означает «Проезд разрешаю», и мы едем дальше.

По пути встречаем колонну автобусов с беженцами. 1, 2, 3… 10, 11… И ещё, и ещё автобус. В Донецкой Республике объявлена эвакуация, это не первая колонна и не последняя.

Беженцев встречаю и на пропускном пункте Куйбышево. Группы людей стоят у дороги, ожидая транспорт, гаишники регулируют движение. В зале ожидания женщины, дети, женщины с детьми.

Пройдя все необходимые формальности, досмотр и допрос, прохожу цепь из автобусов и автомобилей, направляющихся в Россию. В одном из минивэнов замечаю старуху, укрытую одеялами, – сгорбленная сгоревшая спичка, в которой ещё тлеет человеческая жизнь.

На пропускном пункте Мариновка обстановка несколько другая. Таможенники и пограничники в боевом камуфляже, многие с автоматами. Слышится бодрый донбасский говор с «недовольным» акцентом. Мне как журналисту оказали содействие – посадили в кабину к дальнобойщику, едущему в Донецк. Еду я на фуре впервые и в ДНР нахожусь впервые. Всё в жизни приходится делать в первый раз.

За окном кабины проносятся тёмные силуэты домов, одинокие фонари. Где-то далеко видны огоньки в ночной степи. Проезжаем туннели из деревьев у дороги, которые тянут к машинам костяные ветви. Русский философ Алексей Фёдорович Лосев утверждал, что человек мыслит прежде всего мифологически. И я как невыспавшийся, уставший за день от перелёта, переезда, перехода русский человек, находясь на незнакомой мне территории, мыслю мифами вдвойне.

И Донбасс мне видится такой аномальной зоной, русским чистилищем, где столкнулись силы Добра и Зла. Раньше таким пограничьем была Украина. Но сейчас почти всю её накрыла тьма. Восемь лет назад граф Бандера-Дракула ожил в своём склепе, и упыри с карпатских гор спустились, перекусали много народа и добрались аж сюда, до земель степняков, и только здесь их смогли остановить.

– Это хамыри, – подсказывает мне водитель.

Так называется в этих краях захолустье. А в глуши всегда творится что-то странное и непонятное. Там на неведомых дорожках…

На повороте фары из кромешной темноты выхватили мужика, одиноко стоящего на перекрёстке. Что стоит, кого ждёт? Неведомо…

Донбасс сейчас является пограничной зоной России. А в приграничных зонах происходят разные чудеса и аномалии. Здесь Красная Звезда вполне уживается с Георгиевским крестом. Здесь флаг похож на российский триколор, только вместо белой полосы чёрная. Тут объединились правые, левые, «сыны монархии» и почитатели Ленина-Сталина, шахтёры и казаки – все сплотились, чтобы отразить вторжение нечисти.

– А тут у нас полигон, – указывает водитель, когда мы проезжаем поле, где видны «следы невиданных зверей» – гусениц танков и бронетехники.

После полей замелькали одноэтажные дома, потом спящие хрущёвки. Мы въехали в Шахтёрск. После Шахтёрска следующим крупным населённым пунктом на нашем пути была Макеевка. После Макеевки остановились возле сельской церкви, пропуская военную колонну. Я перекрестился.

И так мы останавливались ещё три раза, пропуская военную технику. Враг готовится напасть, но тут готовы отразить возможный прорыв. Сейчас ВСУ обстреливают трассу Донецк – Горловка.

Противоположная сторона вопит и кудахчет: мы не собираемся, мы не собираемся нападать! Да кто им верит-то? А на Старомарьевку нападать тоже не собирались? А занимать Широкино? А брать в заложники наблюдателей? А постоянно нарушать перемирие?

До чего же нужно довести людей, чтобы власти решили эвакуировать миллионный город! Ведь были и раньше обстрелы? Были. Были диверсии? Были. Есть всё это сейчас? Есть, диверсии участились, и обстрелы усилились. Выполнялись, выполняются ли Минские соглашения? Нет, не выполнялись и тогда, не выполняются и сейчас. Соблюдался, соблюдается ли режим прекращения огня? Нет, нет и нет. Страдают ли русские люди? Да! Страдают прежде всего простые русские люди. Уже как восемь лет страдают.

На улицах Донецка пустынно и тихо. Что несвойственно для субботнему вечеру в городе-миллионнике. Заселился в гостиницу, включил телевизор. По местному каналу идут патриотические репортажи. Повторяется последнее обращение главы ДНР о всеобщей мобилизации всех мужчин призывного возраста. Транслируются адреса сборных пунктов для эвакуации.

После новостного блока – «Иди и смотри», фильм о той войне. Увидим ли мы её снова?

Дни Z в прифронтовом Донецке

26 февраля 2022 г.

С началом операции Z по освобождению Украины раскаты бога войны стали слышны в Донецке уже не только ночью, но и днём. Фронт рядом – ухает и грохочет в небе. Но удивительное дело – в городе движение транспорта осталось оживлённым. С утра начинают за окном дребезжать трамваи и шуршать шинами автомобили. Работают продуктовые, кафе, аптеки, хозтовары, галантереи, магазины одежды.

Работает и «ДонМак» – открыл для себя неподалёку эту новую сеть фастфуда и теперь хожу в неё обедать. Из новостей узнал, что американский «Макдоналдс» с Украины дал дёру. То не беда – на освобождённой территории можно распространить сеть «ДонМак». Продукция та же, только цены ниже раза в полтора, а порции в полтора раза больше. Да и в России хватит уже есть американскую ботву! Только «ДонМак». Кстати, там ещё и пиво наливают.

Исходя из своего опыта, ещё перед началом военных действий запасся предметами первой необходимости, нужными медикаментами. В квартире, которую мы с коллегой снимаем, всегда держим запас продуктов и питьевой воды. И ещё на всякий случай набираю полную ванну перед сном. А то можно проснуться от взрывов, а из крана ничего не течёт. Зубы не почистишь, не умоешься, не смоешь.

► Донецк. Ночной патрульный

И электричества нет – пару пауэрбанков всегда держи заряженными. Из медикаментов, помимо всего, в аптечке должны быть шприцы, обезболивающее (диклофенак, например), жгут. Бинтов в аптеках Донецка уже нет, поэтому лучше купить женские прокладки – хорошо кровь останавливают. Большинство смертей на войне не от ран, несовместимых с жизнью, а от потери крови. В качестве как обезболивающего, так и обеззараживающего желательно иметь чекушку водки, если спирта нет. Конечно, ещё водку можно использовать как ободряющее, но не стоит злоупотреблять – сознание притупляется и реакции замедляются. А они в экстремальной обстановке ох как нужны.

Делюсь этими знаниями – может быть, кому, не дай бог, пригодятся. В том числе делюсь и с мирными жителями Центральной и Западной Украины, они впервые попали в такую экстремальную ситуацию. Зла на простых людей никогда не держал. Хотя некоторые украинцы, наверное, в 2014-м радовались бомбардировкам Донбасса. Они желали своим нацикам «победы», а «ворогам» – смерти. Теперь к ним же вернулся бумеранг войны, и они могут на себе ощутить прелести прифронтовой жизни. Ну что, слава Украине? Не слава.

А жители Донецка и прилегающих к линии фронта городов терпят бомбардировки с разной степенью интенсивности восемь лет. Восемь лет в Донбассе погибают люди. А что творилось здесь в 2014-м! Врагу не пожелаешь.

Но, на удивление, Донецк выглядит довольно буднично, по улицам не боясь ходят люди. И ты порой глупо выглядишь, когда идёшь на выезд в бронежилете, встречая по пути женщин с сумками, идущих как ни в чём не бывало по своим делам. Люди здесь привыкли к войне и устали бояться. Война вошла в их обиход, стала привычной.

Хотя изменения в городе заметны – на улицах немноголюдно. Повсюду развешаны плакаты. «Встань на защиту Родины!», «Наше дело правое!», «Будь героем!» – кричат они. А также классика: «Родина-мать зовёт!» – седая мать вздымает вверх к штыкам руку и протягивает лист с присягой.

Идёт тотальная мобилизация. Народная милиция останавливает и забирает в армию последних таксистов, которые, кстати, тоже здесь нужны – дождаться свободное такси в Донецке очень трудно.

У зданий предприятий и административных учреждений стоят автобусы и группы людей, молодых и взрослых мужчин с рюкзаками и сумками. Они уходят на фронт.

И в голове от этих картин играет «Прощание славянки».

Встают под ружьё и депутаты Народного совета – главного законодательного органа Донецкой Республики. Они собрались напротив площади Ленина возле здания с массивными колоннами в стиле сталинского ампира.

(Закрываю глаза. Представляю, как депутаты из российской Госдумы снимают пиджаки, дорогие часы, переодеваются в «горку», грузятся в «Уралы» и отправляются на войну.)

► Волонтёры ОДДР развозят гуманитарную помощь жителям

А в офисе общественного движения «Донецкая Республика» (ОДДР) – что-то типа донецкой «Единой России» – мужчин почти не осталось. Все, включая руководство, на линии фронта. Остались старик-охранник и пара водителей при штабе по работе с прифронтовыми районами. Одним из таких районов считается Куйбышевский район, и мы вместе с волонтёром ОДДР едем туда передавать лекарства в больницу.

Уже вечереет, и в районе пусто. Жители предпочитают вечером сидеть по квартирам. Газоны в прошлогодних листьях, стоят пыльные коробки хрущёвок. Во дворах нет никого. Угол одного дома покорёжен, стёкла на балконах верхних этажей выбиты. Но это рана не текущего военного обострения, нижние балконы забиты фанерками.

В палатах людей немного, большинство больных эвакуировали. Волонтёр передаёт лекарство раненому военному, и мы с коллегой из чувства такта топчемся у двери. У военного нет ног.

На шум гостей в коридор вышла женщина. Её зовут Татьяна. У неё сын погиб в 2014 году при бомбёжке. И сейчас она рада и надеется, что этот кошмар скоро закончится.

– Они ведь больше никогда не придут? Правда? – спрашивает она со слезами в голосе.

Правда. Никогда. Они больше не придут. Наше дело правое, победа будет за нами.

– Целый божий день стреляли, – рассказывает нам ещё одна жительница района, когда принимает пакет с лекарствами у подъезда, – но я в подвал спускаться боюсь. Не дай бог, ударят и всё завалят, и я там сдохну. И я, если честно, не боюсь уже, привыкла.

Мы едем в Ясиноватую. Дорога опасная, обстреливается, украинские позиции близко, в двух километрах.

– А это недавно прилетело, днём ещё не было, – невозмутимо указывает на поваленное снарядом дерево наш водитель-волонтёр Валентин. Мы объезжаем место прилёта.

В Ясиноватой к нам присоединяется Карина – девушка из молодёжного отделения ОДДР. Но прежде чем ехать по адресам, по пути заезжаем на место дневного разрыва. Снаряд попал в жилой дом. Он пробил крышу, разорвался, и дом протрясло. Стёкла повылетали, осыпались балконы, рамы, карнизы. Но людям деваться некуда, они продолжают жить. Рядом коммунальщики приваривают повреждённую трубу. Тут всё быстро и оперативно латается на ходу. А сколько таких латок за восемь лет войны у города… Заплата на заплате.

В частном секторе Ясиноватой картина военного апокалипсиса. Ни души. В домах свет не горит. На деревянные дома опускаются сумерки. Тревожно, пахнет крысой – так говорят американцы, без которых не обходится ни один конфликт, в том числе и этот.

За лекарствами из синих ворот к нам вышел дед Леонид.

– Стреляли, – рассказывает он обстановку, – Васильевку обстреливали, аэропорт. Туда ещё укропы снаряды ложили, – указывает он рукой направления обстрела.

Передаём ему лекарства, желаем здоровья.

Но украинская артиллерия достаёт не только прифронтовую зону.

► Последствия обстрела торгового центра

На следующий день мы уже мчимся к зданию Республиканского спасательного центра МЧС, которое обстреляли с территории, подконтрольной ВСУ. Точнее, временно оккупированной территории.

Несмотря на то что спасательный центр находится в так называемом тылу, один из снарядов разорвался на прилегающей к нему территории. Осколки, пробив стекло, залетели в кухню.

Но в основном удар украинской батареи пришёлся на частный жилой массив. Один снаряд залетел в дом, второй во двор. На дороге воронка – третий попал сюда. Пара других снарядов разбила торговый центр, стоящий неподалёку. Я, как детектив, веду расследование, и следы меня ведут к автосервису. А там, как говорят в страховой компании, полный тотал: стоящие во дворе машины ремонту не подлежат – раздолбаны все от взрыва. Один из снарядов пробил крышу гаража, салон автомобиля, разворотил дверь и разорвался в земле. Машина сгорела дотла – в боксе я фотографирую обугленный стальной скелет. Ну дела…

Вечером в Донецке на улицах машин мало. Стоят патрульные в хаки с белыми повязками на ногах и руках. Всё чаще стала заметна буква Z. Я встречаю её не только на военной технике, но и на гражданских автомобилях, стенах, шевронах.

Что такое Z? Z – это последняя буква в алфавите.

Это конец той войны, которая началась на Майдане восемь лет назад.

Наступление на Мариуполь. Приближение дня Z

3 марта 2022 г.

Война – это всегда трата. Трата ресурсов: денежных, материальных, нервных. Это трата здоровья и, конечно же, прежде всего человеческих жизней. Это концентрация многих средств и усилий множества людей. Всё накопленное и взращённое тратится порою за считаные часы, всё идёт в ненасытную топку войны, которая разгорается и пышет жаром. У войны могут быть победители, но на войне не бывает прибылей. Это одни расходы. Перед тем как поехать на линию фронта, на бензоколонке мы скупаем для бойцов все сигареты.

Заезжаем по дороге и в чебуречную, заказываем пакеты чебуреков для солдат. Для военных корреспондентов, которыми мы являемся, привезти на фронт продукты или подарки – это правило хорошего тона. Солдаты подаркам и продуктам всегда рады. Подарок – это тоже трата. И она лишь самую малость компенсирует те расходы, которые несёт солдат на войне.

После чебуречной облачаемся в бронежилеты и каски. Фронт уже близко. Хотя в Донецке находиться тоже небезопасно. И вчера, и позавчера по нему доставали и «градами», и артиллерией. Возможно, пока нас не будет в городе, ударят и сегодня. Война располагает к суевериям и религиозным предрассудкам, поэтому, когда на дороге нам попадается церковь или одиноко стоящий крест, мы крестимся. Вера в Бога на войне не бывает лишней. Но, как говорится, сам не плошай.

Останавливаемся на бывшем украинском таможенном пункте. Бывшем – потому что ещё перед наступлением армии ДНР он был оставлен украинскими военными. Бойцы народной милиции, находящиеся на блокпосту, шутят сами с собой: ничего запрещённого не перевозишь? Нет? Счастливого пути!

Сами они обвешаны оружием, которое в мирное время провозить было запрещено. Но в военное время другие законы. Чем больше у тебя боекомплект, тем лучше. А счастливого пути желать на войне – это слишком много. Достаточно и удачи.

Я рассматриваю бывшие украинские окопы. Блиндаж с указателем «Укриття». На бетонном заборе два жовто-блакитных флага обрамляют надпись из весёлых жёлто-синих букв: «Любіть Україну у сні й наяву, вишневу свою Україну».

Это строчки Владимира Сосюры, советского поэта, не такого известного сейчас в России, как Тарас Шевченко, но вполне достойного. Сосюра – выходец из этих мест, он родился в Дебальцево. Кстати, украинский поэт в годы Великой Отечественной войны был тоже военным корреспондентом. Правда, воевал пером и оружием Сосюра на стороне Советской армии. Сейчас же некоторые его цитаты берут на вооружение те, для кого Украина стала uber alles и не для всех. И поэтому Украина сейчас не вишнева, а кровава.

Сейчас идут бои на подступах к Мариуполю, и мы направляемся туда. По дороге мы встречаем в поле у обочины развёрнутые в сторону неприятеля «грады», они заряжены и ждут команды.

► «Броня крепка, и танки наши быстры» – Т-64 НМ ДНР

В селе Гнутово останавливаемся. Вчера здесь шёл бой. Об этом свидетельствуют два раскуроченных украинских танка. Борта раскручены, гусеницы спущены. «Знищено!» – так выражаются украинские любители виртуальной перемоги. Украинский сегмент интернета смакует российские потери и наших мёртвых солдат, однако предпочитает молчать о своих. Конечно, это элемент информационной войны, но вообще, постить мёртвых солдат нездоро́во и патологично. К смерти нужно относиться уважительно, мы все под нею ходим. Читая украинских троллей и блогеров, их комментарии под фото убитых русских про мясо и удобрение, и как «картошка вырастет на них хорошая», лишний раз убеждаешься, что наше дело правое и операция Z необходима! И мы обязательно победим. Каких же выродков за годы «независимости» дала украинская земля! Ведь в основном, помимо украинских спецслужб, распространяют и смакуют всю эту мерзость украинские подростки.

Вообще, самые смелые патриоты всегда сидят в самом глубоком тылу. Зачастую самыми кровожадными являются домохозяйки.

Кухонные Кали-Гали вопят со своих кухонь в интернет: убейте их всех! Никакой пощады ради победы! Так вопили они и в 2014 году, когда украинские танки приехали в Донбасс. А сейчас война откатилась и до их домов. Парни за редким исключением все молодые и все местные. Выглядят как группа старшеклассников, собравшихся в поход. Все радостно-возбуждённые.

Доехали до расположения артиллеристов. Они разместились в брошенном доме и сразу наладили быт. Развели мангал, подогревают чай. Мы отдали им все чебуреки и поделились пачками сигарет. К этому военному оркестру уже прибились два местных хромых пса, ковыляют на трёх лапах, виляют хвостами. Но с ними придётся расстаться: парням скоро сниматься с места – грохоча железными осадками, фронт движется в сторону Мариуполя. И мы едем туда.

Посёлок Талаковка. На въезде в районный центр стоит «Варта» – бронемашина неприятеля, брошенная и уже испещрённая буквами Z, которые уже стали креативным символом русских войск. Въезжают в посёлок с нанесённой Z и грузовые «Уралы», а также бронетранспортёры и автомобили. Продвижение к Мариуполю продолжается. Перед «Вартой» выжженная воронка, колёса у бронемобиля спущены. Очевидно, шины повредило взрывом, и отступающие из посёлка отряды ВСУ или нацбата – их в Донбассе раньше различали, а теперь перестали различать – оставили для пехоты ДНР трофей. В чреве украинского бронтозавра роется пару солдат с целью найти что-нибудь полезное для себя.

Отступив, ВСУ сразу же обстреляли Талаковку. Пехота ДНР в посёлок не успела войти, и под град попали только гражданские. Мы видим жёлтый микроавтобус у обочины. Двери разворочены осколками, стёкла выбиты. На месте водителя и в салоне по мёртвецу. Тела накрыты одеждой. Из деликатности не подхожу и не снимаю трупы вблизи. Достаточно одной детали – жёлтого мёртвого кулака, который виден из разбитого окна.

А по улице идёт пехота ДНР. И стар и млад. Лица радостные и счастливые. Заметил одного бойца в русской ушанке. Другой – в бейсболке, расхристанно идёт по дороге с пулемётом наперевес.

– Командир сказал что, кто первый сдохнет, тот педераст, сегодня нельзя умирать!

► Талаковка. Оперативное совещание

Под этот циничный солдатский юмор все гогочут. Все возбуждены и поздравляют с победой – отбит ещё один пункт. Умирать сегодня никому не пришлось. Мариуполь стал ещё ближе – с пригорка видать в дымке его многоэтажки. Гражданских на улице немного, выходить пока боятся: только недавно был обстрел. Замечаю старуху в платке и овечьей шубе. Она вышла из дома, стоит возле калитки и крестит идущих солдат. В это же время происходит зачистка посёлка. Группы заходят во дворы, осматривают дома и подвалы, чтобы не было выстрелов в спину.

Всё идёт и движется! Темп! Темп! – при наступлении важно держать темп, важно не давать противнику опомниться. Сначала происходит арт обстрел чужих позиций, потом наступает бронетехника со штурмовиками, они подавляют сопротивление, занимают позиции врага, закрепляются. И уже на новое место подтягивается артиллерия, и снова наносится новый удар. И так шаг за шагом, прыжок за прыжком. Рывок, подтягивание, снова бросок. Сейчас мы находимся в состоянии рывка и подтягивания одновременно. Мы на выступе, по бокам в соседних сёлах противник, не успевший отступить. «Ура, мы ломим», фронт гнётся. Гнётся, гнётся и выпрямляется уже на новом месте.

Но враг упрям. Не стоит забывать, что он – это и есть мы. Менталитет тот же. Только их покусал Бандера-Дракула, и они возжелали нас убить. Мы тоже хотим их всех знищити. И противник отплёвывается от нас «градами», снарядами, минами. Это такой безумный «Энгри бёрдз». Это как морской бой, только не морской. «Игроки» постоянно передвигают свои «корабли» с ракетами и пушками по полям, пытаясь на основе поступающих разведданных, опыта и интуиции подловить друг друга (а точнее, враг врага) в движении. И нанести смертельный для многих членов противоположной команды ракетный или артиллерийский удар.

Признаюсь, это мой первый выезд на остриё атаки – ранее, как военкор, я снимал только последствия. И я, как гуманитарий, немного чувствую себя Пьером Безуховым. Правда, на мне не белый фрак и цилиндр по версии Толстого, а всё-таки бронежилет и каска. Но обстановка для меня новая, и я бы не сказал, что я к ней привык. Отнюдь, образование губит меня. Для меня, человека начитанного, пока что всё представляется организованным безумием. Интеллигент всегда слаб, его всегда мучают сомнения, и когда я слышу где-то близко разрыв, я думаю: а что, нельзя было договориться? Нельзя было создать двуязычную Украину, где всем, украинцам и русским, которые здесь родились, жилось бы хорошо? Зачем было ограничивать право людей разговаривать на том языке, на котором они желают говорить и на котором хотят, чтобы говорили их дети? Зачем, устроив переворот, навязывать свою сомнительную государственность и своих сомнительных национальных героев остальным, которые этого не желают? Зачем было кричать «чемодан, вокзал, Россия?..» и «кто не скачет, тот москаль»? Зачем…

Так, о чём это я? Ба-ба-бах! Когда мы стояли у бензоколонки, недалеко раздался взрыв, и вверх взвился чёрный грибок. Неплохо! Что это было? Военные запустили квадрокоптер, выяснили: противником только что взорван мост через речку Кальмиус, который соединял Талаковку с Сартаной – последним населённым пунктом перед Мариуполем. Под мостом перед Талаковкой тоже, как нас проинформировали, заложено около тонны взрывчатки. Но противник так спешно отступал, что взорвать мост не успел. Сейчас там работают сапёры, мы видели, как они возятся, когда, въезжая в посёлок, проезжали по этому же мосту. Конечно, осознавать, что ты едешь по тонне неразорвавшейся взрывчатки, не было неприятным.

► Спецназ ДНР

В Талаковке мы встретили Белого – в прошлом штурмовика легендарного батальона «Спарта», а теперь командира артиллерии внутренних войск. Его зовут Белый, потому что он белорус, он родом из Минска и приехал на Украину в 2014 году, в самом начале войны. Белый крутой. Пренебрегая каской и бронежилетом, он передвигается по посёлку на военных попутках и технике и бодро раздаёт указания. Это туда отогнать, это зарядить, это пригнать. Мы едем с ним на выступ, потом на базу и в штаб. Белый не боясь овладевает обстановкой прямо на месте, он приказывает и управляет вверенной ему техникой и людьми. Чем-то его работа похожа на работу прораба на стройке. Но здесь в управляемом хаосе войны всё направлено на разрушение.

Посёлок снова обстреляли, повален столб электропередач. Обстрел застиг нас на выезде, перед нами рванула мина, и наш водитель втопил в пол педаль газа. Скорость! На войне важна скорость! Находясь в этом безумии, надо уметь очень быстро передвигаться. Ведь всегда может что-нибудь прилететь, взорваться, вонзиться, разорвать твоё мягкое человеческое тело. Автомобиль, танк, человек – в боевых условиях, особенно на открытой местности, надо очень быстро ехать. Тогда в тебя будет сложнее попасть. И мы несёмся с базы снова на выступ. Нам сообщили, что спецназ ДНР уже начал форсирование реки.

Взрывом мост проломлен посередине. На горизонте вьются дымки – результаты наших попаданий. Материя бьётся с материей, железо против железа. Души трепещут, закованные в броню. Слышны вылеты и прилёты, наши и чужие. Воу-воу-воу – так звучат РСЗО. Вжиу-у-у – пропевают, пролетая, мины. Бау! Бау! Бау! – это ударные. Так работают танки. Слышится трещотка – это стрекочут автоматы. Это симфония войны. И некоторые, как из числа пассивных, так и из числа активных слушателей этого концерта услышат эти мелодии в последний раз… Я же слышу визг мины и инстинктивно падаю. Мимо! Подымаюсь. Уф, да ну его на хуй, пронесло. Отсняв форсирование реки, наша команда возвращается в штаб.

► Боец народной милиции ДНР передаёт мариупольцам привет

Спецназовцы передают с нами захваченного уже на том берегу в Сартане пленного. Пленный вполне безобидный – это местный участковый, майор украинской полиции. Занимался, с его слов, эвакуацией жителей, когда в посёлок вошёл спецназ. Полицейский невысокий и пухлый, как и положено майору полиции. Бежать не пытается, это было бы с его стороны безрассудством. Майор послушно выполняет все указания. Ему говорят встать лицом к стене – он встаёт. В штабе его никто не унижает, не бьёт. Не заставляет кричать «Слава России!», хотя, судя по его виду, отказываться он бы не стал. Но мы же не звери. Это батальон «Азов» – звери, они за Гитлера, они любят свастику. А их президент Зеленский – наркоман чёртов, петрушка на резинках у америкосов. Обещал войну своим избирателям остановить, а в итоге она только разгорелась.

В тёмном коридоре сидят или стоят бойцы. Некоторые из них по приказу старших выходят группами и направляются на выполнение поставленных задач. Одной из задач скоро будет взятие Мариуполя.

И день Z наступит и для этого города.

Батальон «Пятнашка». Нацистские «эльфы» не пройдут

9 марта 2022 г.

– Побольше бы в Китае Олимпиад проходило!

Мы при каждой что-нибудь да освобождаем, – смеётся Абхаз. Я сижу с ним и его бойцами за одним столом.

Ахра Авидзба, позывной «Абхаз» – командир батальона «Пятнашка». Ахра – абхаз небольшого роста. Коренастый, большеголовый и черноволосый. С военной «горкой» сочетается модно повязанный на шее чёрный платок. Свой рабочий день Ахра и его подчинённые начинают в пиццерии. Война войной, а завтрак по расписанию. Утро для командира «Пятнашки» начинается по-кавказски размеренно. На Кавказе не любят суеты, время в горах густое и течёт медленно. Поэтому кавказцы и отличаются долгожительством.

Да, действительно, в августе 2008 года, подло прикрывшись началом летней Олимпиады в Пекине, Саакашвили, тогдашний грузинский президент, начал войну в Южной Осетии. Его военная авантюра закончилась полным фиаско. Зарычали российские военные колонны и двинулись к Рокскому тоннелю, который связывал Северную Осетию с Южной. Началась операция «Принуждение к миру». В результате и Южная Осетия, и Абхазия – родина Ахры – получили тогда независимость.

Для меня как журналиста Осетия стала тогда первой горячей точкой, где я побывал. И с той войны я к Олимпиадам потерял интерес. Говорят, что они символизируют мир. Это утверждение неверно. На самом деле в древние времена спорт, спортивные соревнования были тренировками к военным действиям. На войне и сейчас метают диски и копья, бегают и прыгают, носятся на колесницах. Тут вам пожалуйста и бросание ядер, и бег с препятствиями, а про стрельбу я вообще молчу, её слышно, когда она говорит сама за себя.

Как на Олимпиадах, на войне есть и свои чемпионы-медалисты. Одним из таких «чемпионов» и стал Абхаз.

► Абхаз вернулся. Снова в Донецке

В 2014 году он приехал из Абхазии во главе отряда добровольцев, который потом разросся до интернациональной бригады «Пятнашка». За прошлую военную кампанию Абхаз был награждён званием Героя ДНР. Его батальон отличился в боях за Иловайск, Шахтёрск, Дебальцево, Донецкий аэропорт.

Но не только на войне показал себя Абхаз. Ахра – парень отчаянный, и в период затишья между военными действиями он успел совершить революцию в Абхазии и сместить правительство. Правда, и с новой абхазской властью Ахра не сошёлся характером, его чуть не посадили.

Недавно, как только закончилась новая, только уже зимняя Олимпиада в Китае, на Украине началась операция по демилитаризации и денацификации Украины. И Абхаз снова приехал сюда и собрал свой пёстрый ансамбль.

И кого только в его «Пятнашке» нет! Враг называет нас «орками»? Хорошо, принимаем терминологию противника! Но тогда бородатые «гномы» – за нас. С Абхазом и за соседними столами сидят «лица кавказской национальности». Но не только с Кавказа. Зашёл рыжий парень с хасидской бородой. Оказалось, да, действительно еврей.

В батальоне вместе служат абхазы, осетины, русские, азербайджанцы, кабардинцы, казахи, молдаване… Да, тут целый Советский Союз! Все собрались под крылом Абхаза, чтобы прогнать нацистских «эльфов» с Украины.

– Мы цыгане, – так говорит о своём подразделении командир.

Раздав поручения, Абхаз подымается из-за стола, и его табор начинает движение. Все рассаживаются по машинам, и мы едем на базу.

В автомобиле Абхаз слушает как кавказские песни, так и русский шансон. Ну и, конечно же, звучит чеченский бард Тимур Муцураев. Куда же без него?

Расположением батальона служит офисное здание. Мы заходим в него, поднимаемся в кабинет Абхаза. Стоят три стола, на двух – потухшие компьютеры. На полу возле открытого сейфа лежат РПГ и РПК, гранатомёты и пулемёт. На столе канцелярские принадлежности: скрепки, ручки – валяются вперемешку с патронами. Предметы мирной жизни смешались с предметами войны.

– Въехали мы пару дней назад, – рассказывает Абхаз, – пока здесь творческий беспорядок, но мы порядок наведём. Если через неделю порядка не будет, то всех штабных придётся уволить, – шутит Ахра.

Но Абхаз может быть не только веселым, но и строгим.

– Почему, Вася, мне звонят, Вася, по любому поводу? – отчитывает он через некоторое время по телефону своего подчинённого. – Пусть, Вася, тебе звонят. Не я должен это решать.

Всё верно. Не знаю, заканчивал ли Ахра какие-либо университеты, но одно из основных правил менеджмента знает – руководитель не должен лично заниматься всеми вопросами. Иначе какой же он руководитель, если не может руководить? А ведь военное дело – это не только умение воевать. Это прежде всего логистика. Солдат должен быть сыт, одет, обут. И за снабжение бойца отвечает его командир. В бывшие офисные помещения заносят матрасы, коробки, сумки – всё необходимое, чтобы наладить быт.

А «Вася» же – это не имя, это такая абхазская присказка типа хорошо уже нам известного чеченского «Дон». Первоначально имела смысл, но уже стала междометием. Возможная тема для какого-нибудь научного исследования по филологии.

На столе рассматриваю логотип «Пятнашки». Открытая ладонь с абхазского флага, готовая для врагов сжаться в кулак. Вокруг руки россыпь пятнадцати звёзд: их было пятнадцать – пятнадцать добровольцев в 2014 году прибыли из одной непризнанной республики в другую, чтобы помочь. На логотипе по бокам нарисованы флаги Абхазии и ДНР.

Теперь их уже целый батальон. Бойцы прибывают, их на базе становится всё больше и больше. Кабинеты и коридоры наполняются людьми. Людьми разными по возрасту, национальности, профессии.

Например, заместителем Абхаза является депутат украинской Рады VII созыва Александр Бобков. Когда случился переворот на Майдане, он не мимикрировал под новую власть, не переобулся, как многие его коллеги, а, как действительно народный депутат, вернулся в Донбасс, чтобы с оружием защищать своих избирателей, чьи права на жизнь и самоопределение были нарушены.

В «Пятнашке» служат и депутат, и работяга. Но все они стрелять умеют. Щёлк-щёлк-щёлк – один из бойцов набивает в магазин пулю за пулей. Если любой сперматозоид во время эякуляции может зародить жизнь, то любая пуля, выпущенная из автомата Калашникова, может стать причиной смерти. Сперматозоид и пуля – это метафорические антонимы. Начало и конец. Альфа и омега.

► Бойцы интернациональной бригады «Пятнашка»

Батальон не только интернациональный, но и разногендерный. Я знакомлюсь с медсестрой Юлей. Ей тридцать лет. За её женскими плечами десять лет стажа медика-анестезиолога. Юля родом из Харькова. В 2014 году, когда город захватили нацики, Юля уехала в Донбасс и с тех пор служит в батальоне. Надеется в Харьков вернуться. И она обязательно вернётся.

За своим рабочим столом Абхаз листает карты будущих сражений.

– Краматорск… Запорожье… О, Днепропетровск! Хороший город. Главное, застать там одного седого бородатенького чёрта, чтобы задать ему пару ласковых вопросов. – Абхаз имеет в виду украинского бизнесмена Коломойского, его он хочет допросить. По-видимому, с пристрастием.

– Товарищ командир, мне бы оружие. – В кабинет зашёл высокий детина, кровь с молоком. Это точно пулемётчик, подумал я. Хоть я на войне и новичок, но пулемётчиков уже научился определять. Все они высокие, румяные и здоровые. И точно, я оказался прав – здоровяку выдали огромный пулемёт.

В полку ещё прибыло: в кабинет зашли трое кавказцев.

Радостно стали обниматься с Абхазом. Вар-варвар, – заговорили по-своему, – вар-вар-вар. Оказалось, приехали кударцы из Южной Осетии, ещё одной непризнанной республики. Роланд – таким изысканным именем представился один из них. Двух других его товарищей зовут Олег и Руслан. За Донбасс этому осетинскому трио воевать не впервой, здесь они были и в 2014–2017 годах.

Эх, хорошо жить в империи! Много нас, разных. Нас тьмы-тьмы-тьмы. Мы Орда, если хотите – пожалуйста, мы не против. А против мы нацизма. И за свой родной «Мордор» постоим. И отношения к русским «эльфам» не простим.

Да, скифы мы. И азиаты – я беседую с парнем, у которого позывной «Казах». Тридцать два года, родом из Оренбургской области. Воевал в первую донбасскую – родители поздно узнали, где их сын. Не знают они, где он и сейчас: Казах сказал, что уехал в Москву на заработки. Его товарищ, молодой абхаз из Сухума, тоже не поставил мать и отца в известность о своих намерениях. Вещи собирал по соседям, а родители всё узнали уже по факту.

Есть в батальоне казахи, есть и казаки, я знакомлюсь с капитаном запаса с позывным «Казак». Сорок один год, приехал воевать сюда ещё в 2015 году. Воевал за казаков, за русских, за бабку из Моспино Донецкой области. В России у него растёт сын. И сын гордится отцом. Папа – герой.

С кем ещё удалось поговорить? С тремя высокими и статными кавказцами из Кабардино-Балкарии, донецким азербайджанцем Гасаном и с русским парнем Артёмом. И все, все они взяли оружие, потому что не могли оставаться безучастными, когда увидели, как на Украине самые убогие представители одной нации вообразили, что им позволено унижать в правах и уничтожать другую национальность.

Батальон «Пятнашка» получил боевую задачу укрепить фронт под Авдеевкой. Основные силы милиции ДНР брошены на южное направление, к Волновахе и Мариуполю. Там идут жаркие бои. Сил, чтобы отодвинуть фронт от Донецка, не хватает. Поэтому столицу Донецкой Народной Республики постоянно обстреливают. Достают не только до примыкающих к фронту районов, бывают прилеты в центр. Раскаты канонады здесь слышны как ночью, так и днём.

Но так будет не всегда. После Мариуполя и Волновахи наступит очередь и Авдеевки, занятой ВСУ. Подразделение Абхаза собирает караван до Спартака – соседнего промышленного района. Грузят в машины матрасы, различную утварь, инструменты, оружие, боеприпасы. Абхаз самолично помогает, прикручивает на крышу деревянные поддоны. Ничего не забыли? В багажник ставят полведра лимонок. Хороший урожай.

Через весь город доезжаем до позиций в Спартаке. Если находясь в центре Донецка, можно ещё поддаться иллюзии мирной жизни, то здесь война – вот она, сразу за городом. До позиций ВСУ 200–300 метров. Стоит обдолбанный, весь в дырах и выбоинах от мин и снарядов промышленный цех. Но стоит, надо отдать должное его прочности – в Советском Союзе строили на века. Крыша какая-никакая есть, и ладно.

Бойцы начинают выгружаться, заносят бензогенератор. Устанавливают его, заводят. Затарахтела машина – да будет свет. Выгружают боеприпасы – мины, РПГ, снаряды, – инструменты и расходные запчасти для ведения войны.

Пау! – слышны выходы мин. И через некоторое время снова – пау. По нашим позициям идёт обстрел – с той стороны шлёт подарки смерти блуждающий миномёт. Скорее всего, его перевоз ят на машине. Машина останавливается, миномёт стреляет, едут дальше. Накрыть ответным огнём его трудно, который уже день он создаёт неудобства, рассказывают мне.

Ещё одно лицо батальона «Пятнашка» – невысокий крупный мужик с позывным «Угрюмый». Стою с ним рядом, разговариваем. По одному суровому лицу Угрюмого видно, что мужик он бывалый и убивать врага умеет. До «Пятнашки» Угрюмый воевал в батальоне «Сомали», а начинал боевую карьеру ещё со Славянска. И, думаю, в Славянск Угрюмый ещё попадёт.

В развороченный минами и снарядами бокс заходит отряд юнцов во главе со взрослым мужчиной. Как будто учитель с группой школьников пришли на экскурсию. Группа вернулась со стрельб. Ребятам лет по двадцать – двадцать три, мобилизованы всего несколько дней назад. Им выдали форму и сразу отправили на позиции – теперь ты в армии, сынок. Стрелять им приходится учиться уже в полевых условиях.

Мобилизация выгребла всё мужское население Донецка. На мойку машину завозишь – одни девушки работают. Все мужчины встали под ружьё, и стар и млад. Студенты, слесари, водители, инженеры стали осваивать новую для себя профессию. Беседую с бывшим работником ЖЭКа. Анатолий, сорок четыре года. Работал электриком. Собирался семьёй в отпуск, в Абхазию. А теперь Абхазия сама к нему приехала. Такой вот бойцовский клуб – кто в лес, кто по дрова. Кавказцы, казаки, слесари, студенты… Всем миром навалились на фронт…

► Солдатский быт на позициях

С Абхазом выдвигаемся уже непосредственно на позиции. Идём по разминированной тропе. Слева деревья в снегу стоят, справа – поле, прикрытое от обзора кустарником. Пока тихо. Пока…

Впереди идёт кабардинец с автоматом – противник близко, надо быть настороже. Другие два бойца катят печку-буржуйку. Скрипит, громыхает тележка. Замыкает странное шествие Абхаз с ведром лимонок – со стороны выглядит как сцена из фильма Кустурицы.

На оборонительном пункте уже обживаются. Стоят часовые у входа. Следующая группа заносит внутрь тёмного помещения с забаррикадированными окнами деревянные настилы, матрасы. Боец из «Пятнашки» готовит к работе РПГ – одноразовые шприцы войны. Распаковывает снаряд из полиэтилена, уверенными движениями прикручивает пороховой стабилизатор. Вставляет снаряд в ствол. Раз! Вложил, прокрутил – готово. Отложил. Взял следующий снаряд.

Завезли печку, пристроили её к трубе. Накололи дров, развели огонь. Где огонь, там тепло, там жизнь.

– А разве с той стороны дым не заметят и не начнут обстреливать?

– Мы бы на их месте так и поступили. Будем рассчитывать на их благоразумие.

Абхаз снова смеётся. Но за этой весёлостью имеется большой опыт полевого командира. Абхаз и его команда готовы не только к неожиданностями со стороны неприятеля. Они способны и сами устраивать сюрпризы врагу. «Пятнашка» готова как отражать наступление, так и сама идти на прорыв.

Сейчас батальон Абхаза укрепил фронт под Авдеевкой, и тут «эльфы» точно не пройдут. Скоро они и сами угодят в котёл. Большой донбасский котёл.

Батальон «Спарта». Молодое поколение Z

15 марта 2022 г.

– Блять, беспилотник!

– Где?!

– Вот, смотри!

Палец тыкает в экран на передвигающийся в небе чёрный отрезок. Отрезок кружит, забирая то влево, то вправо одним и другим своим концом.

– Точно, беспилотник. Прям над нами.

– Ну, всё, пиздец.

Лица присутствующих напряглись.

Появление над тобой беспилотных летательных аппаратов противника означает, что скоро будет обстрел. С высоты птичьего полёта не видать, конечно, две бронемашины, загнанные в укрытие. Но возле здания стоят припаркованные Z-автомобили, входят и выходят группы солдат – оператору ВСУ без труда можно догадаться, что внутри скопление военных и какая-нибудь техника.

Воха резко дёргает дверь, выходит, пристально щурясь, смотрит вверх. Возвращается через некоторое время:

– Нет, это птица!

Птица. Это птица. Оказывается, что в небе над городом, в котором идёт бой, летают не только беспилотники.

* * *

Чтобы добраться до Волновахи из Донецка, надо проехать Докучаевск, и ехать полями и сёлами, а не напрямую по Мариупольской трассе, как показывает стрелка навигатора. В 2014 году навигатор многих заводил в плен – в украинский плен.

Обходная дорога вся в ямах от разрывов. У обочины попадаются горелые бэтээры со спущенными гусеницами и разбитые танки. Это не наши танки – дула направлены на нас. В полях замечаешь расставленные пушки. Это наши пушки. Они стреляют по врагу. Иногда ты слышишь, как они дают залп.

В населённых пунктах стоят блокпосты, и солдат с белой повязкой на рукаве приветственно поднимает руку, когда видит на твоей машине знак Z. Это наши солдаты. Враг был здесь недавно, но сейчас его отогнали в Волноваху. И сейчас там, в городских кварталах, идут бои. Бои тяжёлые.

В Бугасе беженцы. Стоят у администрации вперемешку гражданские и солдаты, женщины, дети, старуха, автобусы, легковушки и военные Z-грузовики. Это наши люди и наши машины. В Бугасе относительно безопасно, насколько может быть безопасно в освобождённом посёлке, примыкающем к фронту. И чтобы попасть в Волноваху, нужно ехать дальше по прямой. Вот там уже опасно.

После моста дорога Бугас – Волноваха хорошо видна и хорошо простреливается противником. Дорога вся чёрная от грязи, огня и раскрошенного асфальта. Везде валяются осколки и куски железа, посланного, чтобы разорвать, раскурочить такой же сочленённый деталями металл в виде автомобиля, танка или бронемашины. Но не только его. Ракеты и снаряды стремятся пробить броню и вонзиться осколками в живую плоть, заключённую в чреве машины. Поэтому здесь желательно ехать с очень высокой скоростью, и, чтобы попасть в Волноваху, наш внедорожник несётся со скоростью 140 км в час.

На въезде в город дымится в снегу и грязи БМП. Это наша БМП. Наша к сожалению, потому что она подбита. Рядом в ремонтный цех загнаны ещё две бронемашины, они на ходу и готовы к бою. Между ними кучкуются и ходят солдаты с красными повязками на руках. Это «Спарта». Наша «Спарта», наши штурмовики. Они тоже готовятся.

У входа курят двое бойцов. Лица измождены, все в саже. Видимо, они уже на ногах долгое время. Краем уха слышу из разговора, что у одного нет перчаток. Как раз для таких случаев я взял две пары, и я их отдаю.

– Что, трудно, мужики? – спрашиваю.

– Да, тяжело, – отвечают.

► Волноваха. Спартанцы перед боем

Ратный труд тяжкий и сопряжён со страданием. Поэтому в любом народе сформирован устойчивый образ воина как святого, охраняющего и спасающего мир. Хотя если рассматривать солдата на соответствие заповедям, то он отнюдь не святой. Например, он, как правило, пьёт, курит и сквернословит. И если взглянуть отстранённо и непредвзято, то солдат сеет смерть – этого нельзя отрицать.

Всё так. Но при этом солдат претерпевает невыносимую жару и жгучий холод, усталость, голод, сон и мучения при ранении. И зачастую солдат сам погибает. На войне он всегда жертвует собой, полностью или частично – тут уж как повезёт.

Именно эти страдания, эта жертва собой, своим телом, делают его святым, снимая с него грехи.

Мы приехали на наблюдательный пункт и смотрим бой в режиме реального времени. Спартанцы установили камеры на вышке и теперь могут отслеживать врага, оперативно корректировать огонь и организовывать свои действия. Командир спартанцев Воха, смотря в экран, выстраивает стратегию дальнейшего штурма.

– Эти четыре танка едут сюда. Потом пойдут БМП с пехотой. Здесь мы накапливаемся, здесь будет плацдарм, – Воха тычет пальцем в экран и тут же обводит это место на карте.

Несмотря на свою молодость – ему нет и двадцати девяти лет, – Воха человек опытный. Он был правой рукой Моторолы, знаменитого командира «Спарты», и вместе с ним он разбирал на ненужные детали украинских киборгов в Донецком аэропорту. Моторолу убили, и Вохе было всего двадцать три года, когда он принял командование. Но как отбивать у противника этаж за этажом, дом за домом, Воха знает хорошо. Воха не только командует, но и всегда лично участвует в штурмовых операциях. Но, пожалуй, как для командира, штурм Волновахи – это первая для Вохи по такому масштабу операция. Но нет сомнений, что с этой задачей он справится.

Мы отдаём спартанцам то, что должны были привезти, возвращаемся на опорный пункт и ждём, когда обстрел закончится.

Пахнет дымом и дизелем. Над Волновахой вздымаются дымки-вихри разрушений. По городу катится каток войны. Доносятся разрывы, хлопки и рокот автоматов. Бог войны грохочет, хохочет и ухает. Он собирает жатву в виде разрушений и человеческих жизней. И наших, и чужих.

Наконец артиллерия стихает.

Из Волновахи выезжает легковушка с белой тряпкой, зажатой боковым стеклом. Ей делают знаки остановится. В автомобиле семья. Мужчина и женщина с тремя детьми. Им нужно в село Ближнее, там лекарства для малолетней дочери и старые родители. Женщина волнуется и готова разрыдаться. Но в Ближнее ехать опасно, да и невозможно – на дороге военная распутица, она разрыта взрывами и гусеницами бронетехники.

Мы уговариваем ехать семью за нами, в Бугас. В Бугасе безопасно, относительно безопасно. Оттуда эвакуируют в Донецк, там есть лекарства и еда. Но чтобы попасть в Бугас, надо снова преодолеть опасный участок дороги. Мы отдаём женщине бронежилеты, чтобы она могла укрыть детей, и двумя машинами на большой скорости преодолеваем его. В Бугасе мы передаём семью на попечение гуманитарных служб. И едем назад в Донецк.

Вернувшись, мы узнаём, что Воха погиб спустя полтора часа, как мы уехали.

* * *

Звонит телефон. Мы в командном пункте аэропорта Донецка. Донецкий аэропорт – это ещё одно направление, где работает «Спарта». Направление традиционное, здесь в 2014–2015 годах основатель «Спарты» Арсен Павлов, которого все знают по позывному «Моторола», вместе со своими бойцами развеял миф о непобедимости украинских киборгов. И сейчас здесь обосновались спартанцы, которые ведут против противника позиционную войну.

► Птурщик «Спарты»

Территория аэропорта и прилегающего района постоянно обстреливается противником из миномётов. Обстрел монотонный. Раз в четверть, в полчаса сюда прилетают мины, запущенные с той стороны.

Бум! – вибрирует здание от очередного прилёта. И почти сразу на командном пункте, скрытом в лабиринтах одного из терминалов, раздаётся телефонная трель. К телефону подходит Весёлый, один из командиров «Спарты». Худое лицо Весёлого серьёзно, он берёт трубку.

– Прилёт по терминалу, – докладывает ему дежурный наблюдатель.

– Принял.

Учёт! На войне тоже важен учёт! Вся информация собирается, принимается и анализируется. На её основе принимается решение.

Теперь Весёлый уже сам вертит ручку телефона и вызывает бойца.

– Так, – показывает он ему место на карте, – возьми ещё кого-нибудь, бери установку, ракету и готовься поражать здесь цель.

Имеется в виду противотанковая ракетная установка.

Но целью расчёта ПТУРа обозначен не танк, а блиндаж противника, расположенный на территории, примыкающей к аэропорту. По разведданным в него зашли четыре человека. То есть четыре врага – поправка.

Позывной у старшего группы ласковый – «Мишаня». Он действительно похож на медвежонка: небольшого роста, выглядит в разгрузке округлым, нос курносый, молодецкие усики, щербатая улыбка. Но сейчас этот ласковый Миша пойдёт и выпустит по блиндажу противника противотанковую управляемую ракету.

– Знаешь что… нет… – раздумывает Весёлый, – возьми две, давай ты две ракеты запустишь. Чтоб наверняка. Только номера перепиши, потом отчитаешься.

Учёт. Важен учёт. И на войне есть своя бюрократия. Приходите, распишитесь, получите. Мишаня с напарником, таким же юным, как и он, берут установку и два тубуса с ракетами. Ещё они берут с собой в помощь молодого новичка, который на боевой выход ещё ни разу не выходил. Новичку надо учиться, он должен набираться опыта. Этому в школе и институте не учат.

А я вот, глядя на них, отвлечённо размышляю. Почему весь этот молодой, журналистский и культурный, а точнее, околокультурный столичный бомонд, вся эта «прогрессивная молодёжь», эти навальнисты-протестанты, мальчики-девочки непонятной ориентации, сидящие в кафе и лайкающие за постом пост, студентки с фиолетовыми волосами и винишко-тян, феминистки, инстраграмщицы-бьюти, все эти худощавые прыщавые хипстеры, разворачивающие плакатики против войны, и все-все-все молодые светлолицые жители «Фейсбука»[2], которые поставили на аватарки враждебные флаги чужой страны, – почему все они присвоили право считать себя голосом молодого поколения? Почему исключительно их принято называть молодёжью? А разве молодые российские солдаты, которые ведут бои за Харьков и Киев, разве спартанец Мишаня с двумя противотанковыми ракетами и двумя напарниками, идущими на опасное задание, – разве все они не молодёжь?

По мне, так вот оно, новое поколение! Поколение Z, если угодно. И пусть Z – это последняя буква английского алфавита, но вот молодые российские солдаты возьмут Харьков и Киев, закончат войну, и за Z последуют русские буквы: А, Б, В и так далее. Тогда и начнётся русский алфавит. Именно за него настоящая молодёжь и воюет.

Но сначала, чтобы приблизить победу, Мишане нужно запустить в блиндаж нациков две ракеты.

Мы также журналистской группой в три человека идём вместе со спартанцами на вылазку, чтобы снять эксклюзивный материал. И в этой группе, несмотря на свой зрелый возраст, я тоже новичок: я впервые на таком задании и нахожусь под впечатлением.

Окрестности Донецкого аэропорта представляют собой картину постапокалипсиса. Как будто всё самое страшное произошло, но что-то подсказывает тебе, что, возможно, страшное ждёт тебя ещё впереди.

На открытом пространстве видны мёртвые, разбитые терминалы. Дорожные полосы усеяны осколками мин. Это дары смерти. Повсюду разбросаны камни, куски асфальта и ошмётки железа. По пути вижу несколько мин, вкрученных в асфальт, видны ребристые хвостовики.

Аэропорт… Когда-то тут летали самолёты… Но произошёл какой-то сбой в мироздании, «мир вывихнул сустав», и вместо самолётов сейчас здесь летают мины, снаряды и беспилотники. И ракеты тоже. Две сегодня запустит спартанец Мишаня.

Расчёт ПТУР настраивается на цель

Мы идём цепью, держа расстояние в пять-шесть метров, чтобы в случае миномётного обстрела потери в нашем отряде были минимальны.

Впереди, приближаясь к нам, высятся мрачные полуразрушенные здания с мёртвыми глазницами окон. В одно из них мы заходим. С его крыши и будет работать ПТУР.

Поднимаемся наверх. Пролёты, где нет стен, стараемся пробегать. Насколько это возможно, нужно соблюдать осторожность – может работать снайпер. Поднимаемся в пристройку на крыше. Спартанцы устанавливают на кирпичи фотоаппарат, и через брешь в стене оператор расчёта корректирует фокус на цель, всматриваясь в экран. В это же время Мишаня на крыше устанавливает станок и тоже наводит прицел. Есть.

Активная часть операции занимает не больше минуты. К лежащему стрелку один из бойцов подносит тубус с ракетой, и вместе они устанавливают его на станок. Боец отбегает в помещение.

– Выстрел! – стрелок нажимает кнопку.

Фьюить! Пах! Вжууу! – изрыгает огонь тубус, и ракета, виляя, улетает к цели.

Первая пошла. Пустой тубус стрелок открепляет и уверенно сбрасывает вниз. Ему подносят второй. И вот ещё одна ракета устремляется в блиндаж противника. Взрыва мы не слышим, но видим на экране фотоаппарата бесшумное и снежное «Ба-бах!». Мы видим, как ракета достигает цели.

Обратно мы возвращаемся тоже прореженной змейкой, только уже бегущей изо всех сил. Как правило, со стороны противника после таких вылазок следует обстрел. И когда мы забегаем в укрытие, он действительно начинается.

В командном пункте Мишаня отчитывается перед Весёлым. Цель поражена. Задание выполнено. Но когда стемнеет, один из спартанцев вернётся, чтобы подобрать пустые тубусы. Они необходимы для отчётности.

Вас ждет огонь смертельный

24 марта 2022 г.

Ба-бах! И через секунду снова – ба-бах! Как будто пришёл огромный великан и грохочет своими железными чемоданами. Каждое утро ты просыпаешься от грохота артиллерийской батареи. Прислушиваешься… Так… Это наши бьют. Спустя некоторое время слышны близко разрывы – а это уже бьют по нам. Ты уже, как любой, от мала до велика, житель Донецка научился различать выходы и прилёты.

С самого утра с пока ещё украинской Авдеевкой начинается артиллерийская дуэль. Но это давно уже не новость. За восемь лет ВСУ сделали под Донецком укрепрайон, и за его рубежами они обстреливают Донецк, терроризируя мирное население. Больше всего достаётся Петровскому району. Но страдают не только прифронтовые городские территории. И в центр прилетают «грады». И мины, и снаряды. Уже восемь лет. Но так будет не всегда.

Сейчас основные силы армии ДНР брошены на южное направление, и пока что выбить ВСУ из Авдеевки, отодвинуть от Донецка, не представляется возможным. Пока не представляется. Но когда возьмут Мариуполь, за Авдеевку возьмутся всерьёз. Отольются ей детские слёзки.

А сегодня мы группой журналистов, нашим маленьким оркестриком под управлением войны, едем к нашим артиллеристам на юг.

Все войны разные, говорят побывавшие на этих разных войнах люди с опытом. В недавнем вооружённом конфликте в Нагорном Карабахе, где я побывал, решающую роль сыграли турецкие беспилотники. Сейчас здесь уже всем известно, что война в Донбассе – это война артиллерий. Степи, ровные степи кругом, конца нет, нет края – появляется возможность маневрировать и быстро перемещаться по пересечённой местности. Чтобы, обнаружив на марше либо в укрытии технику и живую силу противника, разгромить её.

Самой манёвренной и распространённой в донбасских степях машиной артиллерии является РСЗО «Град». И мы едем снимать работу реактивной артиллерии.

► РСЗО «Град» на перезарядке

За окном поля и степи, степи и поля. Мы едем уже по отвоёванной территории. Примелькались стелы с надписью Harvest. Этой корпорации принадлежит множество агрокомплексов на освобождённой территории. Чьи это поля? Это поля «маркиза» Ахметова, украинского олигарха. Говорят, в 2014 году Мариуполь не взяли по его звонку. Может, это, конечно, фейк, но факт остаётся фактом – наступление на Мариуполь, набитый ахметовскими активами, в 2014-м внезапно остановилось. Наверное, наверху думали, что можно договориться. Не получилось. Оказалось, что с нацистами ни о чём договариваться нельзя. Для них безумные идеи дороже любого минского и неминского договора. И теперь цена Мариуполя, напичканного вооружёнными украинскими нацбатальонами, выросла в десятки, если не сотни раз. В городе сейчас идут очень тяжёлые бои. Чубы трещат – мы платим гораздо более высокую цену, чем могли бы заплатить восемь лет назад, если б не учитывали чьи-то бизнес-интересы.

Подъезжаем к одному из фронтовых штабов, где нам должны дать проводника. Штаб расположен в частном секторе в одном из деревенских домов. Нас встречает трёхногая собака – ты ничему не удивляешься. Повсюду среди разрушенных и заброшенных домов бродят голодные бродячие коты, голодные бродячие собаки. Увидев человека, они ластятся к нему, выпрашивая еду. Я видел уже несколько собак хромых, а вот и трёхногая. На войне страдают не только люди, но и животные. А люди на войне могут быть хуже животных.

Так. Сели, поехали. Взобрались на возвышенность – высоко сидят наши артиллеристы, далеко глядят. И стреляют тоже далеко: у дороги врыты гусеничные бронемашины – толстые и длинные дула нависли над стальным брюхом. Это что за звери? Оказались не звери, а цветы – вдоль дороги выстроилась батарея самоходных установок «Гвоздика». Эти цветы – вестники разлуки – разлуки с жизнью. Они готовы дать прощальный для врага залп. Рядом в кругу у печки стоят чумазые мужички. Это наши танкисты. Они ждут приказа. Как только он поступит, так сразу дула «гвоздик» покажут свою потенцию.

Едем дальше, к побережью. Взбираемся ещё выше. Въезжаем в курортную зону. Бывшую курортную зону.

Видно, она не раз и не два подвергалась обстрелам. У многих зданий разрушены стены, стёкол нет, штукатурка вся обвалилась, обнажив сырое мясо кирпичей. У дерева во дворе перевёрнутый взрывной волной лежит скелет разобранного автомобиля. Повсюду кучи мусора. Мусор всегда сопровождает войну. Война катится по земле, оставляя после себя не только разрушения и жертвы. После неё остаются бумажки, тряпки, обрезки, ошмётки, обломки, деревяшки, полиэтиленовые пакеты и много-много пластиковых бутылок. Война не только грязное, но и мусорное дело. И после войны придётся собирать не только камни, но и мусор.

Выходим из нашего Z-автомобиля. Идём за нашим провожатым между завалами. Заворачиваем и видим: на пустыре стоят три железных четырёхколёсных монстра – три «Урала» скалятся радиаторами. Вместо кузова подняты прямоугольные пучки ракетниц. Это «грады».

И это бывшая курортная зона – где-то совсем недалеко море. Море – эта ровная и спокойная, натянутая до горизонта синяя гладь воды. Курорт и «грады». Сюрреализм. Когда-то это место было райским уголком, а сейчас это плацдарм для инфернальных машин, способных постучаться в ворота ада.

В 1943 году при наступлении под Курском реактивный огонь множества «катюш» привёл в ужас фашистов. И теперь снова выходит на берег «катюша», и снова наносит удары по нацистам. Правда, точно так же, как и «катюши», нацисты модифицировались в наше время. Они стали более экипированы, но суть их осталась та же пещерная – человеконенавистничество по какому-либо признаку. Что у гитлеровцев, что у украинских неонацистов сущность одна. Разве что немцы пообразованней будут. И русские нацики мало чем отличаются от своих собратьев по белой расе – не забудем и не простим мы и своих ублюдков.

Всех нацистов тянет друг к другу. В батальоне «Азов», который засел в Мариуполе, собрался нацистский интернационал из разных стран. Абсурдно, но факт – множество русских националистов, когда в 2014 году началась война и запылали свастики на другом берегу, сразу же перебежали, чтобы убивать русских людей.

«Украина понад усе!» – это лозунг украинских националистов. В этом «uber allies» по-украински слышится «русские, убирайтесь!». Нацисты требуют везде: в школах, в общении, на телевидении – господства только одного языка, в нашем случае украинского. Не нравятся – уезжайте в Россию, говорят они. Несмотря на то что большая часть Украины разговаривает и думает на русском, нацисты не любят, чтобы размовляли российскою. Вот поэтому нацистам урок русского языка придётся преподать с помощью РСЗО «Град».

Наша пехота просит огня – нацики из «Азова» засели на территории ахметовского предприятия «Азовсталь». Получен приказ ударить ракетами по «Азову» – и тому и другому. С активами господина Ахметова на этот раз никто считаться не намерен.

► Артиллеристы РСЗО готовятся к залпу

Артиллерист, получив по рации сигнал, бежит к кабине, садится и поворачивает ключ…

Как ни стараешься быть готовым, но ты всё равно вздрагиваешь от первого пуска.

Выву! Выву! Выву! Выву! – вылетает ракета за ракетой.

Зрелище, конечно, впечатляющее. Всё-таки не перестаёшь удивляться человеческой выдумке! А точнее, нечеловеческой. Какие только дьявольские штуки люди не напридумывали, чтобы убивать друг друга в большом количестве! Вот до чего дошёл прогресс! Как бы ни хотели учёные, как бы ни старались, всё равно на выходе у них получается оружие. Оружие всё более смертельное, всё более изощрённое.

Выву! Выву! Выву! Выву!

Когда находишься в такой близости от работающей РСЗО, напряжение не отпускает тебя. Как бы ты ни старался остаться человеком, но от таких громких, резких, неестественных и непривычных звуков ты на время превращаешься в загнанное, забитое, испуганное животное.

Выву! Выву! Выву! Выву!

Ох-ох-ох. Может, это сон? Наваждение? Злой морок! Медленно падает снег, сгорают в памяти фотокарточки с мирной Советской Украиной. Всё превращается в пепел и золу. И сквозь снежные помехи просматриваются стальные чудища, которые, изрыгая огонь, выстреливают чёрными иглами ракет.

Выву! Выву! Выву! Выву! Выву! Выву!

Вы-ву!

И вдруг наступает тишина…

Задача выполнена, адская машина выпустила по «Азовстали» пакет из сорока ракет. Да… Ничего себе! Я постепенно прихожу в себя. Меня ещё трясёт с непривычки. То ли от холода, то ли от нервного возбуждения. После того как ты увидел адский огонь, ты уже никогда не будешь прежним. Ведь не только ты посмотрел в бездну, но и бездна в тебя пристально всмотрелась. И посеяла в тебе зёрна безумия.

– На перезарядку!

«Урал» урча уезжает за новым боекомплектом.

Через некоторое время по рации артиллеристам сообщают, что все ракеты пришли по назначению.

* * *

По дороге в Мариуполь мы с целью знакомства заезжаем к приехавшим в Донбасс чеченцами. Строго говоря, это первые регулярные российские войска, которые я увидел в Донбассе. Как бы иронично это ни звучало, но наших «ихтамнетов» действительно до недавнего времени здесь не было. Всё наступление на Донбасском фронте осуществлялось с помощью мобилизационных сил Донецкой Республики. Но вот за Мариуполь – этот крепкий орешек – приходится браться всем разом. Поэтому в помощь сюда и направили «чехов». Местность, конечно, для кавказцев непривычная – никаких гор, кругом степь да степь до горизонта. Но бои в городской застройке им должны быть хорошо знакомы.

Чеченские бойцы просят мобилу, чтобы позвонить родным. Осторожно интересуются, что там в Мариуполе творится. Взяли или нет? Когда возьмут? До них не доводят информацию. Очевидно, это резерв, который ещё не бросили в бой. Мы говорим, что говорят и нам – в Мариуполе идут тяжёлые бои. И даём всем желающим позвонить домой.

Вот она, историческая ирония! Мы воевали в Чечне двадцать семь лет назад, и казалось, не замирить наши народы. Но вот выросло новое поколение, и теперь русский с чеченцем вместе освобождают города на Украине. Тогда, в 90-х, чеченцам помогали украинские националисты. А теперь чеченцы вычищают эту коричневую плесень с побережья Азовского моря.

Так, глядишь, и самые упоротые украинцы лет через двадцать тоже снова станут братьями. Но только при условии нашей Победы. Она сейчас нам очень нужна. Нам нужен Мариуполь. Нам нужны Харьков, Николаев, Киев, Одесса.

Село Виноградное уже считается кварталом левобережного Мариуполя. Взять отсюда город с наскока не удалось. Первая колонна российских морпехов, зашедших в город, потеряла много техники. Сейчас продвижение в городских застройках идёт медленно. Медленно, но хотя бы верно.

► БТР. Наш БТР

В частном секторе Виноградного оживление. Грохочет и пылит военная дорога. Бронемашины заходят в город, из города выходят небольшие группы беженцев и солдат. В селе развёрнуты временные пункты дислокации, полевая кухня. Я захожу к медикам, знакомлюсь с их трудовыми буднями и бытом.

Медчасть временно располагается в одном из брошенных частных домов. Дислокация медчасти всегда временна. Когда идёт наступление, медики идут вместе с обозом вслед за наступающими войсками.

В медчасти числится четырнадцать человек: двенадцать санитаров и две женщины – заведующая медчастью и медсестра Равиля, татарка донецкого происхождения. Большинство личного состава, люди опытные. В народной милиции служат ещё с 2014–2015 годов, уже многое повидали.

В функции фронтовых медиков входит оказание первой медицинской помощи раненым и передача их для транспортировки в Новоазовск или Донецк. Но помимо непосредственных обязанностей, приходится выполнять и другую работу. При мне санитара Дениса выдернули в качестве водителя, чтобы завезти в город очередной отряд морской пехоты.

Ранения у бойцов различные: брюшные, артериальные, венозные. В шею, в пах, в голову, в лёгкие. Контузии, осколочные. Пулевых тоже много – в городе работают снайперы.

– …ов! «Двухсотый»! – Равиля делает пометку в тетрадке. Многие ранения смертельные, в медчасти ведутся списки погибших.

Попадают сюда и люди гражданские. На днях принесли шестнадцатилетнего подростка. Пуля пробила ему грудь. Помощь оказывается всем.

На улице встречаю очередных беженцев из города. Стоят у забора бородатый парень в очках, двое небритых мужиков, женщина в пальто и платке. Взгляд у всех ошалелый. Подхожу, расспрашиваю.

Двенадцать дней они прятались в подвале. Когда загорелись соседние дома, они сбежали в ближайший садик и десять дней находились там, пока бойцы не эвакуировали их на броне.

В городе нет электричества, связи, тепла. Жители Мариуполя прячутся по подвалам, школам и садикам – кто где. В помещениях бывает так тесно, что некоторые спят стоя, рассказывают они. Им ещё повезло – другим из-за постоянных обстрелов выбраться из города невозможно. Беженцы, с которыми я беседую, благодарят за помощь российских военных.

Усатый мужик в ватнике и мятой шапке-петушке задумчиво смотрит в сторону и вдруг заявляет:

– А Мариуполя больше нет, его стёрли.

Волноваха – Мариуполь. Танец разрушения

30 марта 2022 г.

Кресты… Кресты… В Донбассе у дорог часто видишь кресты. И это не напоминание об автомобильной аварии со смертельным исходом. На донбасских дорогах там, где стоит дорожный крест, в 2014 году произошла одна из аварий мироздания, там шёл бой и погибли люди. Здесь останавливали украинские танки.

Когда видишь кресты, у дороги или на куполах церквей, ты крестишься. Это у меня уже вошло в привычку. Хотя в миру я, как человек с раздутым эго и как начитанный интеллигент, поражённый сомнениями и манихейской ересью, в церковь хожу редко. Я вырос в рамках русской культуры, но гордыня – мой самый страшный грех.

Но здесь не мир, а война. Крест – это символ страдания. Христос страдал за нас. Погибший в бою у дороги солдат страдал и принял смерть за нас. И когда ты накладываешь на себя распятие, ты этим жестом выражаешь единение с ними и со всеми православными.

Вот о чём я думаю, когда крещусь.

Мы едем в Волноваху, на первый после освобождения города молебен.

* * *

Волноваха представляет собой удручающее зрелище. Обращусь к другой традиции, индуистской. Есть в индуистской мифологии бог Шива – один из основных богов. Шива как создаёт мир, так и разрушает его. Созидание – мир – разрушение – и снова созидание. Цикл следует за циклом. Когда Шива разрушает мир, он танцует. Так вот, в Волновахе Шива натанцевался вволю.

► Волноваха. Центральная площадь. Зловещая украинская девочка

Как будто смерч пронёсся по улицам. Город разрушен если не наполовину, то на треть. Вспоротые взрывами крыши, разрушенные стены, чёрные подтёки на окнах от пожаров, сгоревшие магазинчики, аптеки, поваленные заборы, покосившиеся столбы, сломанные деревья, обрубленные ветки, остовы обугленных машин, скомканные, как из фольги, листы металла. Повсюду обломки, камни, куски разбитого стекла. Неразорвавшаяся мина врылась в асфальт, торчит её хвостовик. Место неразорвавшегося заряда помечено сигнальной лентой.

На площади за насыпью, образовавшейся от воронки, замечаю плакат. На плакате изображена девочка в венке из цветов. Превалируют жёлтые и голубые оттенки, цвета национального флага Украины. На плакате надпись «Бережемо Україну разом!». У девочки глаза закрыты, но кажется, у неё зрачков нет, она смотрит слепыми бельмами глаз. Брр-р… На фоне всеобщих разрушений этот плакат производит жутковатое зрелище. Девочка-упырь, девочка-нежить. За всеми этими вышиванками, венками с ленточками, симпатичными плакатиками, жёлтой пшеницей под голубым небом, заявлениями о том, какие они, украинцы, хорошие, свободолюбивые, умные и красивые, – за всей этой красивой картинкой скрывается кровь, кровь, кровь. Кровь, разрушения и жертвоприношения. Волынская резня и обугленные трупы в Доме профсоюзов. Москаляку на гиляку! Разрубленные авиаударом в Луганске или «Точкой-У» в Донецке тела – тела ещё живые, лежащие на асфальте и протягивающие руки. Варварские бомбардировки, боеголовки, нашпигованные кассетами. Изрезанная осколками Горловская мадонна с мёртвым младенцем в парке, застигнутая «градом». И с виду прекрасная ненька-Украина с плакатов тут же оборачивается злобной панночкой-ведьмой, описанной когда-то Гоголем.

Вот о чём я думаю, глядя на этот плакат.

– Волноваха была напичкана оружием, – рассказывает мне Рост, командир подразделения внутренних войск ДНР, которого я интервьюирую. Вэвэшники зашли в город после штурмовиков «Спарты». В их функции входит разоружение, разминирование города, выявление и пленение скрывающихся вэсэушников и боевиков нацбатальонов.

– Обходим жилой квартал, заходим во дворы, а там практически в каждом доме ящики с боеприпасами. Джавелины, лимонки, пулемёты – чего только нет.

– Кого-то находите из украинских военнослужащих?

– Так точно. Вот недавно задержали двух майоров ВСУ. Вычислили их по одной женщине. Приметили, что она ходила в заброшенный дом, их подкармливала. При задержании они пытались отстреливаться, я приказал стрелять по ногам. Слава богу, попал не мой пулемётчик, ранили из обычного автомата, – говорит Рост. Улыбается. Не взял греха на душу.

Тех, кто не оказывает сопротивление, вэвэшники задерживают аккуратно. Пленных не бьют и не унижают. В отличие от другой стороны. Бойцы народной милиции помнят ещё 2014 год, когда со стороны Украины при обмене возвращали ополченцев, на которых живого места не было. Избитые мешки с костями.

Проверенные дома солдаты маркируют буквой Z. Z – значит зачищено. И разминировано. Жить можно.

И жизнь потихоньку в Волновахе налаживается. Для жителей Волновахи война уже позади, она покатилась дальше. И за танцем разрушения у индусского бога Шивы всегда следует созидание. На улицах полуразрушенного города появляются люди. Выбираются из подвалов, квартир. Народ стекается к центральной площади. На площади раздают гуманитарную помощь, выстроилась очередь к фуре. Вид у жителей помятый и измученный. У многих на рукавах повязаны белые тряпочки, чтобы их не перепутали с военными.

В Волновахе проведён первый акт денацификации – улица Героїв 51 ОМБр ВСУ переименована в улицу Героя России и ДНР, командира «Спарты» Владимира Жоги (позывной «Воха»). Воха штурмовал Волноваху и погиб здесь, выводя из-под обстрела семью гражданских. Он умер в этом городе и теперь будет вечно жить здесь – здесь и в нашей памяти.

► Волноваха. Бойцы внутренних войск ДНР

Оставим чуждого нам Шиву в покое. Вернёмся к нашей вере. Мы едем на службу в Волновахский Свято-Духовской храм. Там, как и во многих церквях Волновахи, отслужат первый после освобождения города воскресный молебен.

Церковь находится в частном секторе из малоэтажных домов со дворами. Храм, слава богу, лишь немного пострадал от войны – возле территории прихода две глубоких воронки от взрывов. Взрывной волной опрокинуло примыкающий к храмовой территории детский городок. Церковь протрясло, осыпалась кирпичная кладка, повылетали окна. Некоторые стены частично разрушены, но в основном целы. Значит, храм продолжает жить.

Есть стены значит есть и люди. Так внутри израненного тела теплится жизнь. Внутри церкви идёт служба. Прихожан немного, но достаточно – поёт хор из трёх прислужниц; дрожат, как пламя свечей на ветру, их голоса.

– Если есть люди в храме, значит будут восстанавливаться не только стены физические, но и духовные, – говорит на проповеди архимандрит Игнатий.

Как ценитель живописи, я оценил качество росписей. От прихожан я узнал, что часть фресок местные мастера Коля и Вася скопировали из Почаевской лавры, которая находится в Тернопольской области. Хороша работа! И не скажешь, что это дубликат, так хорошо сделана! Я засмотрелся на картину «Пригвождение Христа ко кресту». Служитель церкви рассказал, что автор этой картины изобразил себя в лице одного из распинающих, таким образом напоминая самому себе при посещении церкви о своих грехах.

Внутри храма всё сияет золотом и красками. Раскрыта золотая раскладушка иконостаса. Лица и облики святых вытянуты в идеальном мире. На подпирающих столбах – изображения русских князей Андрея Боголюбского и Александра Невского. Держат они церковь, на святом воинстве держится Русь.

Ещё меня впечатлил перезвон, который извлекал из колоколов пономарь после молебна. Динь-динь-динь-дон, ди-ди-динь-дон – дёргал он около пяти минут за верёвки на колокольне, в то время как мы, журналисты, его снимали для репортажа. Потом звон ещё долго стоял в ушах. Но лучше глохнуть от такого перезвона, чем от разрывов снарядов и ракет.

Передав прихожанам закупленные для них продукты и лекарства, из мира, из святого места, мы отправились прямо в преисподнюю – на войну. В Мариуполь.

* * *

По дороге заехали в Мангуш.

В Мангуше военные, репортёры, беженцы, дети. Повстречались женщины с канистрами для бензина – плохая примета? Бензин на подступах к Мариуполю в дефиците. Ещё по дороге в Волноваху видели вставший автомобиль и его голосующего хозяина.

Мангуш – один из крупных и старых спутников Мариуполя. Особых разрушений мы не наблюдаем, неонацисты не стали цепляться за этот посёлок, откатились дальше. В Мангуше у военных узнаём обстановку, хотим в мариупольский аэропорт. Нам говорят, что он освобождён.

Но, на последнем перед аэропортом блокпосту нам говорят, что ехать туда ещё опасно и дорога не разминирована. Через поле мы видим, как вьются вихри над аэропортом, слышна стрельба с разрывами. Там ещё идёт бой и продолжается зачистка. Решаем въехать в Мариуполь с другой стороны.

Как только стали освобождаться на окраине первые кварталы Мариуполя и линия боёв, подобно удавке на шее украинских националистов, стала стягиваться к центру, из жилых массивов хлынул поток беженцев. Даже этот факт свидетельствует, что мариупольцы оказались в заложниках у нелюдей из «Азова». Договорённость о гуманитарных коридорах противник и не думал выполнять. Мы подъезжаем к Мариуполю и видим, как беженцы едут, идут прямо по шоссе. Тащат свои сумки, рюкзаки, баулы, катят тележки, коляски с детьми. Женщины, мужчины, старики, старухи с белыми повязками на рукавах идут змейками. Зрелище впечатляющее. Исход!

Но ближе к Мариуполю за окном движение и в обратную сторону. Люди из «Метро» на окраине растаскивают весь ассортимент гипермаркета. Уголь, соки, воды… Кто катит тележку, кто волоком тянет за привязанный пояс ящик. Кто просто несёт упаковку воды в руках. Язык не поворачивается упрекнуть этих людей в мародёрстве. Это не мародёрство, это борьба за выживание. Судя по внешнему виду, всем этим людям за три недели штурма многое удалось пережить. А некоторым не удалось.

Проезжаем по Запорожскому шоссе, очередь на блокпосту. Там идёт проверка. Ни один нацист не должен уйти, ни один не должен избежать наказания. Мужчин, способных держать оружие, заставляют оголиться наполовину – смотрят, нет ли следов от приклада, от пороха. Нет ли нацистских наколок, трезубов, свастик на теле – такими знаками отличия любят украшать себя азовцы. Мы проезжаем мимо, останавливаемся на круге перед началом бульвара Шевченко. Выходим, оглядываемся… Да… дела…

Слева – чёрные-чёрные дома. Выгоревшие дотла. Справа – разрушенный и сожжённый торговый центр. Остались целы на стене только буквы O’STIN – это марка фирмы, выпускающей одежду. По бульвару дома через один угольные. Да… дела… Апокалипсис сегодня, здесь, сейчас. Зрелище растерзанного войной Мариуполя затмило утренние виды освобождённой Волновахи. В Мариуполе был не танец, а пляска разрушения. Она ещё продолжается – из центра слышны выстрелы и взрывы, оттуда в небо валит чёрный дым, рассеиваясь серой полосой над домами.

► Окраина Мариуполя. В центре города ещё идут бои

Идём во двор в проём между панельками. Под ногами камни, бетонная крошка, провода, мусор. Справа – наполовину выгоревшая многоэтажка. Во дворе ещё один сожжённый, аспидно-чёрный дом. Он контрастирует с окрашенной в яркие цвета детской площадкой. Она не повреждена. Целы и горка, и качели, и перекладина. Рядом с площадкой у будки электропередач два трупа, накрытые тканью.

Повсюду разбросаны осколки, куски железа, бетона, стекла, остатки оконных рам. Повалены или иссечены деревья. У подъездов кучкуется народ. Это в основном пенсионерки, старики, тётушки. Молодых лиц не видно. У кого были силы и возможности, наверное, уже уехали. Несмотря на то что сегодня тепло, все в нелепых шубах, кофтах, пуховиках, в шапках, закутаны кто в чём. Увидев журналистов они приветственно машут руками.

– А вы откуда? – спрашивают.

– Мы из России.

– А-а, буква Z – это Россия, – замечают они шеврон на моём бронежилете.

Да, Z – это Россия.

Я беседую с ними. Они очень открыты и очень эмоциональны. Видно, что они на пределе, что они истощены – и морально, и физически. Видно, что они в любую секунду готовы разрыдаться, а некоторые уже и не сдерживают слёз. Уже три недели они живут без света, тепла, воды, под обстрелами, под постоянным страхом смерти.

– Мы так хотим, чтобы всё это закончилось, мы хотим, чтобы здравый смысл победил, – говорит супружеская пара пенсионеров. Бабушка готовит еду на разведённом костре в очаге из собранных кирпичей, прямо возле подъезда. Рядом лежат вязанки хвороста, очевидно, наломанного из растущих во дворе деревьев.

Но на войне не до здравого смысла. Война – это коллективное безумие. Все разумные доводы и ходы были исчерпаны до войны, иначе бы она и не началась.

– Квартиры сгорели, сгорело имущество, вся жизнь наперекосяк. Так сложно в таком возрасте начинать всё сначала, – причитает бабушка.

Ты как будто находишься во сне, бродишь в страшной сказке. Ты находишься в мире постапокалипсиса, который видел ранее только в кино. Все библейские печати сняты, а кони: белый, рыжий, вороной, бледный – выпущены. Как быстро рассыпался современный комфортабельный мир, создаваемый столетиями прогресса! Три недели городских боёв – и всё: люди среди чёрных обугленных панелек готовят еду на костре.

Тут резкий свист прерывает наш разговор. Что это? В воздухе что-то засвистало, защёлкало. Ох ты ж! Если это и кошмарная сказка, то, значит, это Змей Градыч прилетел. Двор, наш или соседний – разбираться некогда, потому что небезопасно – попал под ракетный обстрел. Не мешкая, я вместе с жителями дома быстро забегаю в подъезд.

– О, Господи, опять, вроде ж неделю тихо было, – вздыхает пенсионерка в мохнатой шапке.

– Двенадцать дней нас бомбили. Сутками! – поддерживает её женщина. – Боже ж мой!

«Боже ж мой…» – я повторяю про себя.

Что там на улице? Прилетит ещё пакет? Вроде нет, тихо. Мы выходим. Вроде все целы.

– Ну для чего же язык дан? Язык нужен, чтобы договариваться. Но не силой, – продолжает прерванный разговор на улице женщина в красном шарфе и шапке с бумбоном, – а если уже силой, то уже заканчивайте всё это!

Потеряв всё, кроме своей жизни, оставшиеся жители панельки уже никого не винят, не ведут разговоры о политике. Путин, «Азов», наши, не наши, кто прав, кто виноват – им уже всё равно. У некоторых нет уже сил: физических, нервных, эмоциональных, душевных, – чтобы быть на чьей-то стороне. Они не мыслят глобально на своих кухнях и диванах, потому что кухонь и диванов у них нет. Они переживают за себя. Они хотят только одного – чтобы наконец весь этот ужас для них закончился.

– Мы верим в победу, мы выдержим всё, – продолжает свою эмоциональную речь женщина, – наши деды выдержали, и мы выдержим. Но скорей бы это всё закончилось, Господи. Мы выдержим, только дайте хлеба и воды. Помогите нам! Пусть весь мир услышит и поможет нам.

– Да. Мы уже забыли, что такое хлеб, – подтверждает старушка, которая готовит еду на против, – как бы хлеба покушать.

Хлеб! Как мы могли забыть?! У нас же есть в машине хлеб! Мы же закупили в Донецке несколько пакетов хлеба! И консервов!

Идём к машине. Возвращаемся с пакетами, раздаём.

Появление хлеба вызывает бурю эмоций.

– Хлеб, хлебушек… – ласково запричитали бабушки. – Спасибо! Спасибо вам, сыночки! Спасибо! – благодарят они с нотками истерики в голосе.

С тяжёлым чувством выезжаем из Мариуполя. Идут по дороге беженцы. Вьются над городом чёрные дымки. Ты как будто возвращаешься из ада. Ада, из которого ты можешь уехать, а вот жители Мариуполя – нет.

Мариуполь. Апокалипсис сегодня

7 апреля 2022 г.

Есть древнегреческий миф об Орфее и Эвридике. Юная Эвридика, жена музыканта Орфея, умерла по случайности – её укусила змея. Но талантливый Орфей, спустившись в преисподнюю, очаровал своей игрой на лире бога подземного царства Аида, и тот позволил ему вывести свою возлюбленную. Нужно было соблюсти лишь одно условие – не оборачиваться назад, когда выходишь из подземного мира на свет. Но любопытство Орфея берёт своё, он оборачивается и теряет свою Эвридику уже навсегда.

Вот так и мы, военкоры, всегда «оборачиваемся», мы смотрим в бездну войны, в царство мрака. Почему? Потому что ад манит нас.

И снова, и снова мы возвращаемся в Мариуполь.

* * *

Выезжаем, как всегда рано, из Донецка. Наш броневичок – подаренная добрыми людьми бронированная машина с налепленными буквами Z – снова несётся к побережью Азовского моря. Когда-то курортному.

В Володарском, пригороде Мариуполя, который стал одним из центров приёма беженцев, опросил молодую пару – Владимира и Настю. Жили они в центре города. Прятались по подвалам три недели. Потом решились как-то выбираться из зоны военных действий. На улице наши военные им подсказали, как безопасней это сделать. Шли дворами частного сектора и вышли к окраинам. Шли налегке – у каждого по рюкзаку и … по домашнему животному. Они не могли оставить на произвол судьбы собаку Филю и кошку Боню.

История, конечно, трогательная и могла бы вызвать умиление у любого любителя животных. Но не все истории мариупольцев, которые вынуждены были бежать из города, закончились хорошо. У парня осталась в Мариуполе дочь от первого брака с бывшей женой, а у девушки – мама, и что с ними сейчас, неизвестно. Я расстался с ними у здания МЧС, где они пытались выяснить судьбу своих родных.

Едем дальше. Снова заезжаем в Левобережный район Мариуполя со стороны Виноградного. Я был здесь неделю назад. «Дальше церкви ехать очень опасно», – предупредили нас тогда военные, и мы не поехали. Церковь – это собор Архистратига Божия Михаила. После неё, если ехать в сторону «Азовстали», где засели украинские неонацисты, начинались уже кварталы многоэтажек. Несколько дней назад там ещё шли жаркие бои – символично, что эта улица называется улицей Воинов-Освободителей.

А сейчас на пятачке перед церковной оградой установлен блокпост из нескольких солдат НМ ДНР. Створки церковных ворот раскрыты, одна из сторон погнута. Кирпичи забора частично расколоты пулями и осколками. Издали виден «надкусанный» снарядом или ракетой один из церковных куполов.

► Хмурые дети войны

Из микрорайонов выезжают автомобили с белыми тряпочками. Машины на блокпосту останавливают и досматривают, допрашивая пассажиров.

Допрос вежливый, но строгий. Так… Откройте багажник… Паспорт, прописка… Военный билет?

– Воевал? – прямо спрашивают небритый боец из народной милиции.

– Нет, да вы шо!

Взрослые мужчины рассказывают свою историю и показывают документы. Оценив предъявленное на соответствие внешнему виду и здравому смыслу, бойцы пропускают автомобиль.

Выходят из города и пешком. Раз за разом появляются группы людей, которые несут сумки и баулы, катят по пыльной дороге чемоданы и детей на колясках. Видим трёх женщин, девочку и мужчину, у которого всё лицо неряшливо обмотано бинтами. Бинты все в засохшей крови, сукровице и грязи, у мужика как будто жуткая кровяная маска на лице. Но чувствует он себя бодро.

– Миномёты, блуждающие миномёты! – объясняет он на ходу своё ранение. – Меня поранило осколками стекла!

Группа спускается вниз по дороге к Виноградному.

На блокпосту появляется ещё одна семья с тремя детьми. Мальчик, девочка и ещё мальчик, самый младший из всех, но уже, как все дети, твёрдо стоящий на своих маленьких ногах. Солдаты угощают детское трио киндер-сюрпризами, упаковки которых мы и привезли для этих целей.

Конечно, тот ужас, в котором побывали эти ребятишки, больше им никогда не забыть. Но пусть появится хоть какое-то напоминание о радости той детской жизни, которая необратимо и внезапно изменилась.

Дети разворачивают шоколадные яйца. Насупившись, раскрывают игрушки и с серьёзным выражением лица их рассматривают. Хмурые дети войны. Они не обращают внимания на шум далёких боёв – этот фон появляется ещё на подъезде к городу и сопровождает тебя постоянно. Дети к нему уже привыкли.

Но это всего лишь первый круг инферно, мой друг, это только начало, а не конец. Как там у Данте, спускавшегося в ад? Здесь нужно, чтоб душа была тверда, здесь страх не должен подавать совета…

И следующий лимб начинается с ближайшего перекрёстка, который охраняет мёртвый украинский военный. Точнее, на дородной развилке лежит только его половина, другая раздроблена гусеницами.

Останавливаемся, выходим, с опаской оглядываемся. Видим проход во двор. Идём туда. В ряд выстроены сгоревшие машины. Другой автомобиль у подъезда напротив разрушен не до конца, он обмотан весь белой в грязных дырках тканью, ткань дрожит волнами на ветру. Всё усыпано осколками бетона и стекла, которое хрустит под ногами. С девятого этажа почти до козырька подъезда на стену дома сполз жирный ожог. Выгорели все квартиры.

А следующий подъезд почти весь съеден попаданием ракеты. И соседний дом весь чёрный от пожара. Рядом с ним стоит панелька, необычно розовая для интерьеров окружающего разрушения – вот она осталась почти нетронутой, видно только попадание снаряда в квартиру верхнего этажа.

На крышах домов и в квартирах верхних этажей нацики из «Азова» располагали свои огневые точки. и вот они сметены огневым ударом. Да… Восемь лет прошло, как неонацисты захватили город, И вот следствие. Неонацисты вросли в землю, в бетон, с маниакальным упорством вцепились в то, что им не принадлежало никогда. Они не жалеют ни мирных горожан, ни их жилищ, потому что это не их люди, не их земля. И теперь чуть ли не каждого из городских построек приходится выкорчёвывать, выдирать с мясом, с разрушениями. Надо признать, что неонацисты не жалеют и себя, так как и сами поклоняются смерти.

Как-то в оккупированный Париж к Пабло Пикассо пришли немецкие офицеры. Они заинтересовались репродукцией «Герники» – картины, посвящённой варварской бомбардировке испанского города. «Это вы сделали?» – спросил у Пикассо один из немецких офицеров. «Нет, это сделали вы». Сейчас украинские власти обвиняют Россию в разрушении Мариуполя. Так вот, нет. Это сделали вы.

Вы – преемники тех фашистов. На первом месте у вас стоит нация, одна нация – украинская. Для неё нужна земля. Не только своя, но и чужая. Чем больше, тем лучше. Больше будет нация. Кровь и почва – это древний хтонический культ. Восемь лет вы пичкали когда-то мирный прорусский город своими нацистами, своим и не своим оружием.

«Мариуполь – це Украина!» – утверждаете вы. Как любитель лингвистики и гуманитарий, замечу, что це – это изменённое the, there is – по-английски «это есть». (Без англосаксов, кстати, как всегда, и в этой войне не обошлось.) И теперь это цепкое «це», ломая пальцы, отдирают от Мариуполя российские морпехи, чеченский спецназ и народные милиционеры из ДНР.

Нет! Не «це»! А «это»! Мариуполь – это Донецкая Народная Республика! Ну или Россия. Как будет угодно. Больше никаких украин на нашей территории.

…Голуби, голуби, вспорхнули голуби… Так… Есть кто живой? Есть. У подъезда стоят двое мужчин и женщина. Женщина, увидев нас, подходит.

– Надо помочь с продуктами! Мы сейчас уходим, но тут осталась ещё девушка!

► Мариупольский двор, попавший под обстрел

Девушка. Тут осталась девушка. Обещаем оставить. Но сначала с разрешения знакомлюсь с бытом и интерьерами подвала, где пришлось провести жителям подъезда три недели. Спускаюсь через полуподвальное окно снаружи дома.

Спускаюсь на ковёр. В человеке заложено стремление к уюту, к облагораживанию окружающей территории. Уже при первобытном строе люди стелили шкуры животных в пещере, а тут вот на тебе – ковёр.

Оглядываюсь – и везде подметено, чисто. Насколько может быть чисто для подвального помещения. Человек даже в условиях хаоса стремится к порядку. В человеке заложено созидание. Случаются, конечно, эксцессы… Такие, как наверху, откуда брезжит свет из квадратного проёма.

Стоит на кирпичах посуда, на полу канистра с водой. По углам лежаки, матрасы… Раскладной стул, на небольшом столике кружка. Замечаю радиолу. Радио работает – привет из прошлого века модерна. Нет интернета, нет телевидения, нет соцсетей, но антенна ловит радиочастоты. Значит, есть связь с внешним миром. В фильмах про постапокалипсис радио часто играет определённую роль в сюжете.

Выбрался из подвала на свет божий – насколько неуместно для этой реальности это выражение. Вроде разрывы стихли, доносится стрельба и шум далёкого боя. Пауза. Оборачиваюсь и внезапно вижу большую группу беженцев, быстро идущих от соседних домов. Они катят чемоданы, коляски, несут сумки. Один… два… десять, двадцать! Да тут целый караван! Let’s my people go… Воспользовавшись затишьем, они хотят выбраться из ада войны.

– Победы вам! – увидев меня, стоящего в солдатской каске и бронежилете, жалобно выкрикивает одна женщина. Удивительно. Они потеряли всё, и желают русской победы. Нет, Мариуполь – это не Украина. И больше никогда ею не будет.

Так. Мы едем дальше. К «Азовстали». Сворачиваем на Морской бульвар. По левую сторону скамейки, аллейки деревьев, видать море. Наверное, тут приятно было прогуляться. Когда-то. Сейчас вот небезопасно.

– Ох, ебать! Впереди в нескольких сотнях метров разрыв. По бульвару стреляют танки. Быстро сворачиваем налево к домам. Там, в одном из домов, расположились чеченцы. Заходим к ним. Чеченцы, как и положено чеченцам, в боевом расположении духа. Есть раненые, есть и убитые, говорит их командир – ну какая же война без убитых?

Ехать же дальше, говорят, опасно. Мы сворачиваем от бульвара вглубь города.

Двор из нескольких хрущёвок. Дома полуразрушены, дворы разметены отстрелами. Жители, кто по каким-то причинам ещё не собрался выехать, кучкуются возле подъездов. Жгут костры, готовят еду. Зрелище внезапно наступившего первобытного коммунизма. Но уже есть представители новой власти – возле дома стоят двое бойцов НМ ДНР. Их оставили, чтобы оказывать помощь и защиту живущим здесь мариупольцам.

Просьбы и жалобы жителей знакомы. Нет еды, света, тепла, лекарств. Много лежачих. В остром дефиците две потребности, одной из которых можно и обойтись. Это хлеб и табак. Курильщикам очень сложно в условиях военного коммунизма избавляться от своей зависимости. Хлеб у нас был, мы его закупили специально для такого случая и раздаём.

Так, а это что за делегация? Трое мужчин подошли из соседнего дома. Да… видок у них. Один из них в леопардовой женской шубе и банной шапочке, смолит цыгарку. Они просят тоже еды. Тот, кто с лишним весом, не просит, а требует. «Мне надо есть! Посмотрите на мою комплекцию! Я болел три раза ковидом!» – перечисляет он свои заслуги. Он истерит. Конечно, трудно оставаться человеком в таких условиях, но ведёт он себя недостойно. Его мы осаживаем. Он не получает ничего. Этому дала… этому не дала… Оставшиеся продукты мы относим женщинам, которые готовят еду, для справедливого распределения.

► Мариупольцы готовят еду на кострах

– У вас есть влажные салфетки? – подошёл ко мне парень.

Я в недоумении. Вопросительно смотрю на него. Чёрт, какие влажные салфетки, нашёл что попросить.

– У меня полугодовалый ребёнок, – объясняет он, – а памперсов нет. А в магазине всё вынесли уже.

Чёрт. Чёрт. Чёрт. Теперь понятно. У меня только одна неиспользованная упаковка на десять штук для личного пользования, и я её отдаю. Отдаю ещё пару консервов и круг хлеба для кормящей матери.

Влажные салфетки – казалось бы, какая мелочь! Однако и они оказались жизненно необходимы.

Но это не последняя трагическая история, которую довелось мне услышать. Нас попросили вывезти бабушку.

Ей оказалось девяносто семь лет! Ходить не может, в инвалидном кресле. Человеческий огарок… Неделю она пила только воду без возможности выбраться из города. За ней приехал сын из Донецка. Вместе с ним мы погрузили её в машину и увезли из Мариуполя.

В разговоре с ней выяснили, что это не первый плен. В 1942 году её угнали в Германию, в немецкий город Биркенфельд. Наши солдаты освободили её в 1945 году. И сейчас история для неё повторилась. Снова она прошла через нацистский плен.

* * *

Есть не только псы войны, бравые опытные бойцы, которым война – мать родна. Есть и шакалы. Возможно, моё сравнение покажется кому-то неудачным – я не хочу задеть никого из коллег. Но, по сути, шакалы войны – это мы, военкоры.

Мы не воюем, не сражаемся, никого не защищаем. Мы снимаем несчастья, кровь и разрушения, даже когда это кажется неуместным, и иногда вызываем на себя справедливый гнев страдающих.

Да, мы шакалы войны. Но как бы вы познали её ужасы?

А из нашего окна «Азовсталь» вдали видна…

2 мая 2022 г.

– С оружием же в храм нельзя?

– А он недействующий, – ответил батюшка.

Значит можно. У меня-то оружия нет, я и стрелять-то не умею. Но зато мой товарищ – офицер ДНР, и у него наградной пистолет. Ранним утром дороги на Мариуполь пустынны, враг близко, выход ДРГ на трассу нельзя исключать. Да и Мариуполь считать безопасным городом сейчас пока рано. Поэтому с ним пистолет. Конечно, с автоматом в таких обстоятельствах было бы получше. Но – чем богаты, тем и рады. Или уместней – не рады.

Протоиерей Гавриил знакомит нас со своими владениями. В том числе, в его ведомстве находится, ни много ни мало, самый большой храм Украины – Покровский собор города Мариуполя. Правда, собор недостроенный. И во время военных действий тоже повреждённый.

– В храме ремонт? – спрашиваю я, когда мы подходим к нему.

– Теперь уже всё, разруха, – батюшка покачивает головой. То ли шутит, то ли преувеличивает. Внешне не видно, чтобы собор сильно пострадал. Только наверху взрывом надкусан малый купол. Да и то, приглядываться с земли надо, и мы отошли на нужный ракурс, чтобы увидеть разрушенную луковку.

– Видишь, какая там дыромаха? – показывает протоиерей на купол. – Можете себе представить?

Вижу. Могу. Дыромаха… Снаряд или мина каким-то невиданным образом залетела в щель с внутренней стороны, и часть купола разорвало.

► Повреждённый купол

С протоиереем Гавриилом я познакомился совсем недавно, на Пасху, которую я встречал в Мариуполе. Служба проходила в небольшом деревянном храме Александра Невского, который стоит на подворье возле недостроенного Покровского собора. Встречали Пасху под канонаду, которая доносилась с «Азовстали».

Но народу собралось много. Запах дыма от кострищ и пожарищ, шедший от прихожан, перебивал запах ладана от кадила. Мариупольцев не испугал глухой шум далёких разрывов. Во время штурма Мариуполя им приходилось слушать и более громкие и опасные звуки.

На службе звучало как никогда к месту: «Господи, помилуй нас!» Хор звучал пронзительно, трепетали, как пламень, голоса. Батюшка воспевал проникновенно и хорошо. Я отметил про себя, как ловко он управляется со своей паствой. Когда в какой-то момент шум от присутствующих стал мешать ему, он вдруг громко и строго произнёс: «Тишина. Тишина. Тишина».

И все притихли.

Но вне рамок богослужения отец Гавриил оказался общительным и открытым человеком. И не без иронии.

«Вино по рюмочк-а-ам по-ольётся, в пасхальный день не для меня», – на мотив «На поле танки грохотали» внезапно пропел он, когда мы после пасхальной службы разговлялись яйцами, пасхой и вином. Батюшка хорошо поёт, тоже отметил я. А грохочущие танки в тот день я действительно встретил по дороге в храм – это выезжали из Мариуполя наши морпехи.

Сейчас на протоиерее нет праздничного облачения, на чёрную рясу накинут жилет, а на голову поверх скуфьи надет обруч с фонариком. Помимо церковных функций протоиерей выполняет работу прораба. Он ходит по двору и даёт распоряжения.

– Сейчас тебе помогут его оттащить, – обращается он к мужчине, который стоит возле большого генератора. – Эй, вы куда идёте? – кричит он другим. – Идите сюда!

По подворью разбросаны куски железа – семена войны, зубья ракетного дракона. Валяются согнутые гильзы от «града» – и сюда прилетало. Вся крыша деревянного храма в следах от мелких осколков. Некоторые из них разбили окна и прошили стены храма насквозь. Ударной волной частично вскрыло крышу, она наскоро заделана рубероидом. Чтобы крышу залатать, мы привезли по просьбе священнослужителя битумный скотч.

– А вот пойдут ливни, дожди… я себе не представляю… – сокрушается батюшка.

Но мне церковный двор кажется оазисом в эпицентре разрушений. Вокруг храмового комплекса кольцо из сгоревших, разломанных кулаками бронетанковых и ракетных атак домов. Здесь шли упорные бои. Повсюду куски железа, осколки бетона и стекла. Волочатся по земле оборванные провода. Некоторые столбы у дорог повалены, на проспектах сожжённые автомобили и бронетехника.

Во время военных действий, когда на город нахлынули волны апокалипсиса, Покровский собор стал Ноевым ковчегом. В подвалах храма укрывалось до девяноста прихожан. Храм прочный, на шесть метров он врос бетоном в землю.

– А проходили ли во время Великого поста богослужения? Откуда во время военных действий бралось всё необходимое: просфоры, там, вино? – спрашиваю.

– Нет, здесь службы не проводились. Здесь всё было закрыто, опасно было в деревянном храме что-либо служить, вы сами понимаете, – отвечает отец Гавриил. – Сам я в пост находился в Свято-Николаевском соборе. Там проводил богослужения. Служили мы в подвале… В том соборе нижнего храма нет, он не предусмотрен, ну мы и оборудовали под алтарное помещение коридоры… А просфоры как приходилось, так и пекли, честно вам скажу. Сначала оставались запасы в холодильнике, пока была электроэнергия. А потом морозный был март, они сохранялись и так… Ничего не отапливалось, не было ни света, ни газа, ни воды… А вот следующую партию, да, мы уже напекли. Кто-то принёс нам газовый баллон свой. У человека как раз в дом попал снаряд, и он к нам пришёл жить, наш прихожанин тоже… Ну, кое-как напекли, оно ж без редуктора всё это… В газовой печи они сначала закопчённые получились, просфорочки наши… А потом мы приспособились, наловчились. Ну, благо я и сам умею всем этим заниматься, выпекать то есть… Вот и служили на них. Запасы муки у нас всегда были. И дрожжи даже были сухие! Напекли – и служили… да… А вино было всегда. Всегда в погребе были запасы вина.

Вино в такой ситуации приободряло бы, подумал я. Пусть оно и не принесло бы истину, но зато дало бы успокоение. Если в меру, конечно же. Хорошо, когда есть запасы вина в такое время.

– А исповедовался ли в такое время кто-то в особых грехах? – намекнул я про смертные грехи, которые в условиях войны становятся вполне обычными. А для кого-то и не грехами вовсе.

– Ну, вопрос на самом деле такой, злободневный. Да, люди начали исповедоваться… Вроде как и говорят так, знаешь, завуалированно… о них же не принято говорить… но были, были случаи, да… – очень завуалированно, но вполне понятно ответил батюшка.

На Пасху я тоже исповедался. В сварщике, который приваривал церковные ворота на подворье, я узнал помощника настоятеля, которому я и передал перед причастием мой греховный груз. Никаких новых или необычных грехов у меня не было. Всё как людей. Желания плоти, сквернословие…

– А вот вы поминали Московского патриарха на богослужении? – задаю я каверзный вопрос. И болезненный для Православной церкви. К встрече я подготовился хорошо. Расспросил знакомого священника об их насущных проблемах. – Ведь, как известно, в начале марта двенадцать архиереев УПЦ Московского патриархата отказались от поминовения патриарха Кирилла.

– Понять, с одной стороны, позицию архиереев можно, – дипломатично начал Гавриил, – не все же регионы пророссийски настроенные на Украине. Ну и некоторых возмутило, что Святейший не высказался, не сказал своё слово, для того чтобы как-то остановить эти военные действия. А он не только не сказал, а вроде как бы и наоборот. Ну а кому здесь военные действия понравятся, несмотря на внутренние симпатии к России? Можете себе представить… Люди же обыватели, со своей колокольни смотрят. Кому понравится, если дом твой разрушен. А расколом это не попахивает никаким, никто из Церкви не уходит. У нас Украинская православная церковь – полностью автономная. Полностью, на девяносто девять и девять десятых процента.

Такой ответ меня удивил. Честно говоря, я, как и вся украинская пропаганда, считал по-другому. Я не предполагал такой демократии внутри Российской церкви. Мне виделась бо́льшая зависимость православного Киева от Москвы. Во всяком случае, не на одну десятую процента.

– Но вы же упоминаете патриарха?

– Мы упоминаем патриарха, конечно. И не прекращали упоминать. Порядок такой. Но его высказывания – это его высказывания. Да если честно сказать, было не до этого. Мы молились как могли. Мы… В городе служил только один собор наш. Все богослужения великопостные пришлось проводить мне, причём под обстрелами. Ну мы и поминали всё время. Нам было как бы не до этих рассуждений: что сказал Патриарх, почему там его упоминают или не упоминают. Нужно и нужно, закон такой… А те, кто отказались… Мне сложно судить, почему они это сделали. Но понять могу.

► Настоятель Гавриил на фоне сожжённого дома

Мы заходим внутрь Покровского храма. В храме сложены строительные материалы, плитка на поддонах. Стоят строительные леса. Храм огромный. Действительно очень большой. Взгляд устремился сразу наверх.

– Ого! – вылетает у меня.

– Да вот тебе и «ого», – спускает меня на землю протоиерей, – и что теперь? Можете себе представить… Ни одного живого стеклопакета.

– Ну, – говорю, – стеклопакеты – дело наживное.

– Да ты шо! А ты знаешь, какие там стеклопакеты? Не-е, там не такие, какие ты думаешь. Там специальный сплав, запечённая краска.

Настоятель меня не убедил. Мне всё равно кажется, что найти эти стеклопакеты не такая уж великая проблема. Но я уже заметил, что батюшка по-южному хозяйствен и чувствительно относится к любой порче вверенного ему имущества.

– А сусальное золото? – спрашивает мой товарищ.

– Не, сусальное золото мы на куполах в Мариуполе не используем. Тут жеж заводы везде стоят, и роза ветров своеобразная. А эта металлическая пыль от них как наждак действует. Буквально через год вся сусалка стёрлась бы. Поэтому здесь используется сплав из титана, специальная сталь запекается и получается, как мы её называем, булат. Вот оно, видишь, аж сюда всё позалетало. Батюшка взял согнутую золотую чешуйку от купола, которая в результате взрыва залетела внутрь. Повертел в руках и отбросил с сожалением.

– Вы можете себе представить… Вот ещё элементы окна, – протоиерей поднял с пола какую-то железную рейку. – Это когда-то Днепропетровский завод делал… Вот, тоже запечённый сплав, и краска запекалась. Теперь как всё это делать?..

Купола из золотого булата…

– А наверх можно забраться?

– Ты серьёзно? Тяжело жеж. Ну пойдём.

И мы пошли.

– Сейчас мы подымемся на галерею, откуда вам откроются живописные пейзажи города Мариуполя, – голосом зазывалы-экскурсовода произнёс батюшка.

– А храм когда должны были ввести в эксплуатацию? – спрашиваю уже его на лестнице.

– Вы знаете, строительство ведь началось ещё до 2014 года, до всех этих переворотов. Планы были одни. Работал завод «Азовмаш», который нас спонсировал. Потом, к сожалению, скончался хозяин завода… Четырнадцатый год… с заказами сложно… основные заказчики-то были из России. Потом все эти связи зарубили. Завод жеж строил установки для космодромов… Серьёзный завод был, очень интересный… И так потихонечку пошло всё на спад…

Ну да, думаю, где космос – и где Украина. Неможливо представить.

– Потом другие спонсоры нашлись… фонд Новинского… Но в итоге закончилось всё печально.

– Стройка остановилась?

– Мало того, разрушилась, как видите.

Уф, мы выбрались из темноты лестничного пролёта на свет, на колокольню. У меня с непривычки одышка, а батюшке хоть бы хны.

Щуримся и оглядываемся.

– Мы шесть лет только кровлю делали… А теперь всё покоцано… Можете себе представить… Видите, сколько ран? Там ещё больше.

Ран… Настоятель относится к своему храму как к живому. Но я думаю, не всё так страшно. Не раны это, царапины же. Только вот тот купол надорванный с дыромахой – вот это да, рана. Мы поднялись на обзорную площадку и осмотрели его вблизи. Странно, странно снаряд как-то залетел. В небольшой проём с внутренней стороны. Это ж надо так изловчиться.

– Ужасно, не верится во всё это… можете себе представить… – сокрушается протоиерей.

Мы отошли от повреждённого купола и вместе смотрим сверху на город. Светит солнце, на голубом небосводе зависли облачные островки… А прямо перед нами чёрный-чёрный дом, сожжённый пожаром.

– Это всё бывшие дома нашей паствы, нашего прихода, – показывает батюшка, – все разъехались… все разбежались… Вот один дом целый, вот другой… вот полдома. А там все разрушены… к сожалению…

Да, дела… Сколько раз приезжаю в послевоенный Мариуполь и не могу привыкнуть к картинам разрушения. Сверху они видятся ещё глобальнее. Целые чёрные кварталы виднеются вдали. Хотя дворы зазеленели, зелень частично скрывает срам войны. Зелено, зелено становится кругом. Деревья обрастают листьями, наращивают объём. Цветы, кусты. Весна… Скоро лето…

– А вот видишь, труба и виднеется храмик? Это я его тоже строил когда-то. Он тоже сильно пострадал, – показывает батюшка.

– А сколько храмов вы построили?

– Один… второй… И вот Александра Невского – три, значит.

– Простите, я не разбираюсь в церковной иерархии. А вы главный по церковным делам в Мариуполе?

– Ну не-ет, я только помощник Благочинного. Ему уже восемьдесят два года, отцу Николаю Марковскому. Он уже шестьдесят лет в сане. Пойдём покажу, где он служит. Он, кстати, тоже построил три храма.

Мы переходим на новую точку обзора, он показывает в городской застройке блестящее золотом пятнышко ещё одной церкви.

А за ним и за всеми домами и постройками открывается побережье… Море! Синяя, спокойная, распростёртая даль воды. Бескрайнее морское пространство. Вода льётся за горизонт.

– Вот самое сердце города. Самый центр… Вот Драмтеатр…

► Мариупольский драмтеатр

Настоятель замолчал… В Мариупольском драмтеатре погибли люди… Женщины и дети. Ещё, наверное, не все тела извлекли из-под завалов. Людская молва говорит, что это было злодейство. За два часа до взрыва пришли украинские военные и оставили два чемодана. Я не придумываю, нет. Город полнится слухами. Мне эту версию рассказали жители одного из примыкающих к Покровскому собору домов. Криминалистам ещё предстоит разобраться, что произошло там на самом деле.

Рядом с Драмтеатром урчит экскаватор, работают коммунальные службы.

– А вот «Азовсталь», – прозвучало внезапно за спиной.

Я напрягся и сразу повернулся, как будто почувствовал опасность. Совсем неподалёку за гибкой лентой реки раскинулась мрачная серая зона с замками промышленных зданий и башнями-трубами. Из некоторых труб идёт дым, а слева вьётся дымок от пожара. Брр-р… Выглядит жутковато. Мордор какой-то. Город в городе. Чёрный Ватикан.

И где-то там, за промышленными бастионами, видится в воображении вход в инферно. И только ведь недавно силы ада распечатали все печати и замки, вышли и изверглись воинственной лавой и пожгли мирный город. И стоило больших усилий, большого количества жизней, чтобы загнать их обратно.

– Сильно лучше здесь не светиться, мало ли где снайпера засели, – тревожится батюшка, и мы уходим на другую сторону.

Отец Гавриил облокотился на перила, задумчиво и молча смотрит на разрушенный город.

– А вы здесь родились?

– Я родился в Закавказье, в Азербайджане. Город Тауз. Это, если знаете, был такой город Кировабад, сейчас Гянджа называется. Вот от него семьдесят пять километров в сторону Тбилиси. То есть нам до Тбилиси и Еревана было ближе, чем до Баку. Ну, правда, я ещё до азербайджано-армянского конфликта уехал учиться. Но там родители застали все эти события. Мать и вторую войну пережила. Брат, мать… Они тоже прятались по подвалам…

А в Мариуполе я живу с 1989 года. Сначала в России жил и учился в Кургане. Потом учился здесь. Два года в Донецке, в институте торговом… Потом оставил, ушёл уже в Церковь.

– А что повлияло на этот выбор? Какое событие в жизни?

– Да нет… Не было никаких особых событий. Христос так говорил: кого избрал, того и помиловал. Мне тогда было восемнадцать или девятнадцать лет. Я уже крещёный был. Музыкальное образование у меня было, школу закончил. Мне посоветовали как студенту: для подработки можно в храме петь. Там и остался.

Музыкальная школа. Вот почему у батюшки такие хорошие вокальные данные.

Пройдя обзорную площадку по кругу, мы возвращаемся.

– Да тут повреждений очень много, – говорит протоиерей, когда я нечаянно надавливаю на больную мозоль и замечаю, что и ещё один купол посечён осколками. – А с той стороны так вообще сильно очень. Вот и те купола посечены, а вот на крест посмотри, там попадание было, – указывает отец Гавриил рукой.

Я вглядываюсь. Чешуйки маленького куполка под крестом взъерошены.

– Но крест же устоял?

– Ну, конструкции будь здоров, там крепость такая! Запасы прочности просто сумасшедшие. Это всё делать очень сложно. На самом деле мы не представляем себе, как дальше всё это будет… Мы только вот закончили галерею… Только-только.

– А после ве тысячи четырнадцатого всё собственными силами уже делали?

– Ну конечно да. За счёт собственных средств, спонсоров, за пожертвования.

– А после четырнадцатого не пытались ли у вас храм отобрать, как во многих местах Украины? Ощущалось ли давление?

– Здесь нет. Здесь они побаивались что-либо отбирать. Но были попытки уговоров: присоединяйтесь к нам, ну и так далее. Ну, ребят, есть какая-то мера и черта, которую невозможно преступить. Нет-нет, у нас они бы побоялись отбирать. Здесь народ настроен по-другому. Здесь не прокатило бы никакое отжимание.

При всём при этом после событий четырнадцатого года, да и до четырнадцатого, уже начиналась вот эта насильственная, насильная такая украинизация.

Да, мы все любили Украину, мы любим Украину, ничего нельзя сказать. Мы и сейчас культуру любим, настоящую культуру, украинскую. А не псевдо вот это, то, что начало приходить и навязываться нам. Так оно дошло до того, что те, кто действительно любил и культуру, и украинский язык, стали просто ощущать, знаете, такое вот нежелание, мягко говоря, нежелание пользоваться всем этим.

► «Азовсталь» с высоты Покровского собора

– А присутствие «Азова» ощущалось? Он же был здесь?

– «Азов» – да. Его присутствие ощущалось, особенно первоначально. И очень серьёзно, кстати. Очень серьёзно. Это и хождения были, запугивания. А они же язычники. Вот так, знаешь, чуть ли не пальчиком грозили: подождите-подождите, сейчас к власти придём, и первое, за что мы возьмёмся, это за вас. Это лично со мной был разговор. Эти ребята даже в храм приходили и разговаривали. Среди них есть и адекватные, с которыми можно хоть о чём-то поговорить, что-то объяснить. Вот они считали, что мы Украину не любим, что Донбасс – это что-то такое, знаете, третьесортное. А я им говорю: подождите, мы всю жизнь жили здесь. Чем тот шахтёр, который каждый день в шахту спускается и рискует жизнью, менее патриотичен, чем вы? Ну да, он не ходит на парады вышиванок, не ходит, закутавшись во флаг Украины… Но он даёт стране угля. Вы ж там на Западной и Центральной Украине везде пользуетесь этим. Чем он меньше патриот, чем вы? – Задаю им вопрос.

А он смотрит на меня и блым-блым-блым-блым глазками своими делает. Да они по-русски разговаривали, по-русски! Единицы, которые исключительно на украинском размовляли. Я, может быть, не супер как говорю по-украински, но когда начинаешь с ними на мове общаться, они только тык-мык могут. Это им надо ж перевести!

Мы снова вернулись на колокольню.

– Хочешь в набат ударить? – вдруг обратился ко мне батюшка.

– Я? А можно?

– Сейчас Пасха, можно звонить в течение дня сколько хочешь.

Отказаться было бы непростительно, я сразу схватился за верёвку. Раскачал язык у колокола и – ДОН-Н-Н! ДОН-Н-Н! ДОН-Н-Н!

Чистый восторг!

Я первый раз бил в набат.

Батюшка тоже ударил несколько раз в колокола.

– Пока у нас колокольня не совсем оборудована. Но мы шли к этому… Сейчас, конечно, сложнее будет… Ну ничего… С божьей помощью выгребем.

* * *

В конце интервью согласно законам жанра требуется задать неожиданный вопрос, не относящийся к теме разговора, который, возможно, может даже смутить собеседника. Не знаю, получилось ли у меня.

– А как стать счастливым? – уже внизу, когда мы спустились, спросил я отца Гавриила.

Протоиерей напомнил мне про один из главных грехов. Не унывать.

Морпехи. Крестовый поход детей

23 мая 2022 г.

«Это же дети!» – первое, что приходит в голову, когда видишь юных морпехов. Мы находимся в частном секторе, который примыкает к территории завода «Азовсталь».

Вообще, с возрастом взгляд на военных меняется. Когда лет тебе немного и спина ещё покрыта детским пушком, тебе кажется, что солдаты – это такие очень взрослые дядьки. Потом с неумолимым течением времени ты достигаешь призывного возраста, и солдаты становятся твоими сверстниками и товарищами. А когда ты вырастаешь во взрослого, седоватого дядьку с лицом в бороде или щетине и становишься отцом, то те солдатики, которых ты встречаешь в мирной жизни или здесь, в непосредственно боевых условиях, кажутся тебе детьми.

► Приклад юного морпеха. Надпись «Вернусь – женюсь!»

Дети, это же дети. Это крестовый поход детей.

Я наблюдаю, как эти дети резвятся, разгоняя на улице мопед.

Мопед, как в меме говорится, «не мой». Всё брошенное и подвернувшееся под руку используется в военных и околовоенных целях. Автомобили, тележки, инструменты, катушки, баллоны, топливо, запаски, вёдра, одеяла, мешки, провода и прочая, прочая найденная утварь и скарб – всё для фронта, всё для победы.

Всё взятое компенсирует недостаток. Например, мопед необходим, чтобы не идти пешком во всеоружии, а доехать на нём до блокпоста, который расположен в нескольких километрах.

В расположении у морпехов нам объясняют, как туда добраться.

Одним из ориентиров служит неразорвавшаяся ракета, воткнутая прямо в дорогу. Мы останавливаемся возле неё, фотографируем.

Сейчас неонацисты из батальона «Азов» постоянными бомбардировками загнаны в промышленные катакомбы.

По ним и сейчас ведётся огонь: Бух! Бух! Бу-бух! – слышны буханья гаубиц. К этим звукам ты уже привык, и на них ты не реагируешь. Они слышны и в центре Мариуполя, куда мы ездим через день. Опасности они не несут никакой – это работает наша артиллерия.

Бух! Бух! Бу-бух!

Мы слышали, чтобы принудить неонацистов к сдаче оружия, на завод обещают скинуть авиационную бомбу ФАБ-3000. 3000 – это значит, что она весит три тонны, то есть в ней три тысячи килограммов взрывчатки. Ох-ох-ох, эти ФАБы – страшное оружие. Со мной делился впечатлениями от авиационной бомбы боец спецназа ДНР. Между ним и местом попадания ФАБы стоял дом. Так вот, ему показалось, что стены дома изогнулись от взрывной волны. Это сложно описать, рассказывал он, но как будто не только снаружи за домом, но и внутри твоей черепной коробки что-то разорвалось. А ведь это сбросили только ФАБ-1500, не 3000-я. То есть полторы тонны – в два, в два раза меньше того, что обещают скинуть на «Азовсталь».

Наверное, бомбы следующей категории способны изогнуть ткань пространства и остановить время. Потревожить тёмных богов, пробить брешь в воротах ада и раскрыть чёрную дыру… По его рассказу я понял, что человек, ощутив на себе работу бомбардировщика, уже никогда не сможет остаться прежним. Ведь не только ты глядишь в бездну, но и бездна дышит в тебя. И мы никогда не станем прежними, вернувшись с этой войны.

Блокпост морпехов находится уже в промышленной зоне. Он расположен на огороженной бетонным забором территории. Синие ворота гостеприимно распахнуты. По-видимому, в недавнем прошлом здесь располагалась какая-то промбаза. Бетонная коробка большого здания вся побита минами и пулями. Высаженные на газоне деревья посечены осколками «града». Крышу находящегося на территории одноэтажного гаража сорвал ураган войны. Рядом встали на последнюю свою парковку несколько сожжённых машин. Тут же припаркованы и автомобили на ходу – на них нанесены Z, они используются нашими военными. Загнана на стоянку БМП с почерневшим боками – видно, что уже побывала не в одном бою.

У сторожевой будки кучкуются бойцы. Кто сидит на корточках, кто в креслах, вытащенных на улицу. Лица загорелые и радостные. Большое дело сделали – загнали нациков на завод, а сами остались живы.

Но дело по освобождению Мариуполя ещё не завершено до конца. С территории базы морпехи совместно с народными милиционерами из ДНР идут на боевое дежурство. За территорией завода ведётся непрерывное наблюдение. Ведь, отчаявшись, противник в любой момент может пойти на прорыв. С территории базы совершаются вылазки в серую зону – зону, пока полностью не контролируемую. Там ведётся снайперская и контрснайперская игра.

Вражеские «игроки» могут добраться и сюда, надо быть начеку.

– Нас сегодня рано утром хохлома обстреляла! – сообщает мне молодой морпех.

Хохлома. Это так он ласково называет украинских военных.

– Подобрались к забору и из подствольников накидали! – с долей восторга возмущается он.

Вот ведь враг яка падлюка! Не хочет сдаваться! Бух! Бух! – вторя ему, снова возмущённо забухтели поблизости гаубицы.

Молодой морпех оказался моим земляком. Его зовут Роман, он родился в Республике Коми, как и я. Роман двухметрового роста, он выше всех здесь присутствующих, включая меня. Но всех моложе. Я же старше его в два раза, я успел прожить полжизни в прошлом веке. Хотя Роману всего двадцать два года, но он уже успел побывать и в Сирии. Он немного загорел в боях и стреляет из многих видов оружия. Но основной его инструмент – это снайперская винтовка. Он служит в снайперском подразделении.

Отсняв материал, мы вместе с Романом возвращаемся обратно до расположения.

► Воткнутая в дорогу ракета «Град»

Морпехи заняли несколько частично разрушенных особняков, хозяев которых сдуло дыханием войны. Но, будучи в гостях, морпехи ведут себя аккуратно. Организован быт, уборка. Сушится бельё на верёвке. К стене дома аккуратно прислонены в ряд РПГ. Стоит ящик с боезапасом. Это русский порядок. Это российские морпехи.

– Вот здесь мы живём, – проводит он для нас экскурсию, – а тут мы спим, – открывает он дверь в сарай.

В сарае установлено четыре спальных места. Между ними тюки, рюкзаки, боеприпасы. На кровати в углу кто-то заворочался под одеялом.

– А это кто?

– А это наш больной. Простудился, болеет уже неделю.

С кровати поднялся молодой боец. Исхудавший цыплёнок-заморыш. Куда ему воевать!

– Да я уже выздоравливаю, – говорит он.

– Выздоравливай, триппер, ты мне ещё нужен, – ласково и трогательно проявляет заботу Роман о своём младшем товарище. Он младше Романа на два года, ему всего двадцать лет.

Готовится пища. Заведует пропитанием тоже молодой морпех – завхоз с боцманской бородкой. Варится на горелке суп, режется салат. Морпех на хозяйстве приходует привезённое нами мясо.

Возвращаются к вечеру с работы и взрослые. Пора рассказать и о них. Молодёжь старших называет дядями. Дядя Сергей, дядя Володя… Самый старший – дядя Ваня. Дядь Вань – так, не по уставу, обращаются к нему ребята. И в этом «дядьвань» слышится что-то умильное-чеховское.

Дядя Ваня старше всех не только по возрасту, но и по званию. Он обладает беспрекословными авторитетом. А для пацанов он как отец родной. Он многим повторно жизнь подарил, от смерти спас.

Опыта дяде Ване не занимать. Но о своём боевом пути, как и о себе самом, он распространяться не любит. Хотя, как я подозреваю, дядя Ваня был во многих горячих точках, вспыхнувших на территории бывшего Советского Союза. Да и вне его. Фотографировать его нельзя, поэтому и описывать его тоже не буду, пусть каждый читатель нарисует в своём воображении свой образ.

Дядя Ваня установил порядок не только в своём подразделении, но и для всех гражданских, кто живёт в соседних домах. Улица перегорожена шлагбаумом в виде сломанной «Волги», чтобы посторонние здесь не появлялись.

– Здравствуйте, а дядя Ваня здесь? – около 17:00 к калитке подошла женщина.

Она пришла отмечаться. И все три семьи, оставшиеся жить на улице, отмечаются у дяди Вани в назначенное им время. И всё про эти семьи дядя Ваня уже знает. Кто, когда и почему – уже со всеми лично познакомился и провёл беседу.

Такие меры предосторожности не являются излишними. В посёлке могут оставаться родственники военнослужащих ВСУ, а могут быть и родные азовцев, блокированных сейчас на территории завода. Бдительность прежде всего. Враг внешне очень похож на нас. И часто разговаривает с нами на одном языке.

Вернулся и другой загадочный дядя, дядя Сергей. Молчаливый, разговаривать про себя не охотник. Да и не надо, и так всё ясно. Охотник дядя Сергей в другом. Вернувшись, он сразу подошёл к ящику с боеприпасами, сел на корточки и стал набивать в магазины очереди патронов, очевидно, восполняя дневной расход. Набил. Потом сел за стол, да не за обеденный. А стал дядя Сергей на раскладном дачном столике свою снайперскую винтовку разбирать. Затвор, коробка, ствол… Аккуратно разложил всё на столике, достал маслёнку и начал каждую деталь протирать.

«И пусть весь мир подождёт…» – такой ведь слоган в известной рекламе? Винтовка для снайпера как любимая женщина. Когда возвращаешься с работы, то первое внимание ей.

Только закончив совместные с винтовкой процедуры, дядя Сергей присоединился к нам за столом с шашлыками.

Разлили по пятьдесят за встречу. Первый тост – за погибших товарищей. Только пьём мы всегда чокаясь, как за живых.

* * *

На следующий день мы снова у морпехов. Но сегодня мы не единственные гости. К одному из морпехов приехал его отец.

Военное время полно удивительных историй. Все, наверное, помнят советский фильм «Отец солдата» про то, как отец разыскивал своего сына на фронтах Великой Отечественной. Так вот, тут подобный сюжет.

Вскоре после начала военной операции отец матроса Никиты из Евпатории узнал, что сын его ранен. Новость оказалась впоследствии ложной, но она заставила бывшего следователя, подполковника милиции в отставке, сесть в автомобиль и отправиться на поиски сына.

Бывших следователей не бывает – двенадцатилетний опыт розыскной работы в правоохранительных органах пригодился. Он добрался через Перекоп из Крыма на материк и проехал через все военные блокпосты до Мариуполя, где вовсю шли бои.

Отец морпеха ночевал, ел, спал вместе с солдатами. Иногда он нёс боевое дежурство наряду с военными. В конце концов сына он своего нашёл.

И теперь он по случаю возит гуманитарку в подразделение. И не только сюда – в Херсоне в Росгвардии служит его второй, старший сын. А в родном Крыму уже сорганизовался целый родительский комитет из таких пап и мам. Родители юных морпехов собирают деньги, закупают продукты и самое необходимое для своих детей.

Тут родители и волонтёры стараются компенсировать несовершенство системы обеспечения российской армии. Проблемы есть, чего греха таить. Вроде всё одно и то же, из века в век, а мы опять наступаем на те же грабли. Я заметил, что множество морпехов ходит в куртках «ПОЛIЦIЯ» – это были затрофеены закрома одного из украинских полицейских участков. Почему российские морпехи ходят в украинских куртках? Да потому что они удобные и тёплые! Флисовая ткань хранит тепло и выводит влагу. Не по уставу, скажете? Ну так поспите на открытом воздухе по уставу! Или по уставу проползите в неудобном уставном бронежилете с низким классом защиты. Здоровье и жизнь солдата – вот о чём по уставу надо заботиться.

Война вскрыла некоторые недостатки в нашей армии, об этом умалчивать не надо. Например, в большинстве подразделений нет беспилотника как штатной единицы. А он не обязательно боевым должен быть. У народной милиции ДНР (у дэ́нэровцев – так называют собратьев по взятию Мариуполя российские морпехи) широко используются китайские дроны Mavic вторые или, ещё лучше, третьи. Почему? Потому что в армии ДНР нет такой бюрократии, как в армии российской. В Донбассе быстро реагируют на злобу дня. А нам, россиянам, ещё и раскачиваться надо.

А вот противник к войне был подготовлен хорошо. Обеспечен не только обмундированием и оружием, но и теоретическими знаниями.

– Ну не дураки же они, не дураки! Дядя Ваня показывает нам учебную тетрадь, найденную в одном из бункеров «Азова». В ней аккуратно записаны лекции по военному делу. Причём учителя заморские, присутствуют иностранные термины. Лекции сопровождаются схемами, формулами, рисунками, расчётами. Бурсак-нацист всё прилежно зарисовывал за западными инструкторами, чередуя украинску мову с русским языком.

Меня же, как гуманитария, заинтересовала книга «Чёрная медицина», тоже найденная морпехами на неонацистских развалах. Медицина действительно чёрная, чернее некуда. Медицина смерти. В книге рассказывается и показывается на многочисленных фото, как сломать человеку позвоночник, выдавить глаза. Нанести руками, ногами, головой, а также подручными предметами и различным оружием максимальный урон человеку. А при возможности и отобрать у него жизнь. Вот какие книжки читают, а точнее, читали «воины света» из батальона «Азов».

Книжка напечатана в типографии «Уральский рабочий» – я встрепенулся, услышав знакомое название. Так там же печатались книги «Ультра. Культура» Ильи Кормильцева! Морпехи очень удивились, когда от меня узнали, что автор текстов «Наутилуса Помпилиуса» в своём издательстве такие книжки выпускал.

– Дай-ка, дай-ка я посмотрю, – потянулся к знаниям старшина и взял книгу. – Называй страницу, я так тебя наказывать буду, – обратился он к молодому морпеху.

Старшину зовут дядя Володя. Опыт военного Володе не занимать. Семнадцать лет дядя Володя на службе. В миру он тоже не расстаётся с оружием: дядя Володя – охотник и собачник.

► Морпех котёнка не обидит

Как известно, одной из функций наших вежливых людей явлается спасение котов от кiтов, и минимум одного морпехи уже спасли – кот бежевого цвета гуляет между ног и ластится к военным. Но ещё в расположении нашли приют и две собаки: дворняга, в которой угадываются очертания овчарки, и породистый спаниель. Спаниель суетливо бегает, людей не боится, залезает на колени и жалостливо мельтешит хвостом, выпрашивая еду.

Этого спаниеля дядя Володя подобрал в Мариуполе. Он прятался вместе с людьми в подвале. Видно, что спаниель ухоженный, но судьба его хозяев неизвестна. Командир разрешил взять его с собой. Собаку назвали Граник – когда раздумывали над именем, рядом жахнул гранатомёт. Гранатомёт – то есть, ласково, граник.

Дети, животные, взрослые – перемешались в расположении морпехов. На улице я вижу ребят, которые вчера раскатывали мопед. Пошёл знакомиться. Дети разговорчивее взрослых, могут рассказать что-нибудь интересное.

В начале военной операции в числе прочих морпехов они брали Бердянск и Мелитополь. Одна группа шла по суше до Мелитополя, а другая высадилась под Бердянском с моря. Как водится, не всё пошло гладко – один морпех рассказал, что два часа бултыхался по волнам в машине десанта.

На подступах и в городах завязались бои с украинскими националистами. Морпехов накрывали градами и миномётами. И не все командиры взводов повели себя достойно. Некоторые вместо того чтобы вести пацанов в бой, прикрывались их спинами. А потом, когда морпехов вернули на полуостров на ротацию, они написали заявления на увольнение.

А пацаны и дальше остались воевать. Хотя после взятия Мелитополя и Бердянска была возможность остаться в Крыму.

► Морпехи Иван и Григорий

– Ну а зачем я контракт подписывал? – задаёт себе риторический вопрос морпех Гриша и тут же на него отвечает: – Мой отец офицер, Чечню прошёл, награждён орденом, а я чуть что, сразу увольняться буду?

Грише только на днях исполнилось двадцать лет. А его товарищу Ивану и того нет – всего девятнадцать ему. Выглядит на все шестнадцать. Родился и жил в одном хуторе Ростовской области. Контракт подписал за два месяца до начала операции. Хотел в морской флот на корабль, а попал в морскую пехоту стрелком. И сразу на штурм.

(Дети. Это же дети. Я снова вспоминаю историю из Средневековья. Тогда дети за Гробом господнем тоже плыли на кораблях.)

Третий их товарищ, с которым я беседую, – кореец Алексей. Двадцать лет. Чёрен его волос и узок глаз. Но родом Алексей из Крыма. Ведь не только же бурятам в армии России служить! Не будем забывать, что мы – Орда. Есть у нас как буряты, так и корейцы. И дагестанцы тоже есть – расположении я познакомился с двадцатидвухлетним Абдуназаром из Дагестана. Российский морпех Абдуназар – звучит! Двадцать два года, рыжая борода. Он подарил мне для музея кучу вражеских шевронов и украинский берет пограничника. «Только сам не надевай!» – предупредил Абдуназар.

Буряты, дагестанцы, корейцы, русские и представители других разных национальностей, которые живут в нашей империи, нашей Орде, загнали сторонников расово чистой крови на «Азовсталь».

– Почему все говорят, что это чеченцы брали Мариуполь? – ревностно возмущаются молодые морпехи.

Действительно. Не умаляя заслуг братского чеченского народа, надо сказать, что пиар у них поставлен на высоте, и, когда смотришь соцсети, складывается впечатление, что в город заходили только они.

А вот про морпехов мало кто расскажет.

Пожалуй, это сделаю я.

Их было трое. Трое, как мушкетёров из книжки – Иван, Григорий и кореец Алексей. Девятнадцать, двадцать и двадцать лет. Это они, они брали Мариуполь.

На марш-броске они ночевали в полях и порой просыпались под снегом. Заходили в город со стороны гипермаркета «Метро», с бульвара Шевченко. Я был там после, я хорошо помню это место. Слева от круга стоят чёрные от пожара дома, справа – сожжённый торговый центр. Впереди – многоэтажка-свечка с нагаром на верхних этажах. Как часто бывает во всех армиях мира, морпехам сказали, что они заходят вторым эшелоном. А они оказались на острие атаки.

Пули тарабанили по броне, взводного Григория ранили сразу, пуля попала в челюсть. При взгляде на него Гришу чуть не вырвало. Из взвода Ивана вообще осталось только трое: он, водитель и командир – остальных ранило или убило. Но в город морпехи вошли и закрепились в жилом массиве.

А дальше шли они за домом дом. Между ними и неонацистами находилось две-три коробки – это была буферная зона, где и проходили боестолкновения. В функции молодых морпехов входила разведка.

– Гляжу, а там человек двадцать, докладываю командиру. Он мне говорит: «Следи!» А потом наши подобрались, окружили, ну и это… – двадцатилетний Григорий немного засомневался, подбирая нужное слово, – положили мы их…

Ну а иначе положили бы наших юных морпехов.

Был с ними ещё четвёртый, их товарищ – ингуш Зелимхан, морпех двадцати лет. Во время боёв он пропал, и искали его два дня. Оказывается, когда его ранило у подъезда, жители затащили его в дом и спрятали от азовцев. Потом его уже нашли свои. Сейчас Зелимхан в госпитале. Но думает вернуться. Вот какие удивительные люди и удивительные истории рождаются на войне.

Так, за домом дом, и отвоёвывали Мариуполь молодые морпехи. Они с боями прошли по бульвару Шевченко до центра. Потом свернули влево и прошли по проспекту Металлургов к «Азовстали». Если открыть карту, то можно убедиться, что эти юнцы прошли весь город насквозь. Хоть и лет им немного, они пережили столько, что редко какому взрослому удастся пережить и за всю жизнь.

Они крутые. Хоть по внешнему виду такого и не скажешь.

Ещё вчера я обратил внимание, что многие молодые морпехи облеплены шевронами, которые иначе как дурацкими не назовёшь. Дурацкими в положительном смысле, прикольными то есть.

«Не женат. Характер скверный», – предупреждает капитан Смоллетт из мультфильма «Остров Сокровищ» на рукаве молодого бойца со снайперской винтовкой в руках. Тут никто не успел жениться. Но планы есть – у одного юного морпеха приклад расписан надписями: «Вернусь – женюсь!», «Алиса – так будут звать мою дочь».

У другого на шевроне виляет хвостом симпатичный котик в тельняшке. Чтоб никто не усомнился, что это котик морской, на голове у него пиратская повязка.

Другой кот, кот Матроскин, заявляет, что «снаряга у нас есть, у нас ума не хватает».

Свидетельствует об отсутствии умственных способностей и шеврон-предупреждение «Осторожно! Работают дебилы».

Если ты в отряде Боба Марли, то ты останешься жив, так как «убитых не убьёшь» – утверждает шеврон с многопалым листом каннабиса.

И снова положительный персонаж из «Острова Сокровищ» – доктор Ливси с со своей жеребиной улыбкой призывает улыбаться, так как это всех раздражает.

► Шевроны юных морпехов

У некоторых с мультяшными шевронами соседствуют и трофейные. Причём трофейные шевроны «злые», на них в основном какие-то черепа. Это шевроны смерти, и задуманы они, чтоб заводить ужас. Нам попадались и весьма экзотические. Какой-то бесславный ублюдок из «Азова» выбрал в качестве своего кумира персонажа из «Игры престолов» Рамси Болтона, живодёра и садиста. На его шевроне был герб Болтона с распятым и освежёванным человеком.

И так получается, что эти молодые морпехи, эти русские мальчишки, воют против апологетов Смерти, против сил Тьмы. Это крестовый поход детей, убеждаюсь я. Крестовый морской поход.

Главное, чтобы этих детей не предали и не продали, как тогда, в Средневековье.

Росгвардия в Попасной – работайте, братья!

29 июня 2022 г.

– Что вы делаете в зоне СВО без сопровождения? – вышел к нам из-за разрушенных домов офицер с тремя вооружёнными бойцами.

– Мы журналисты.

Безбашенные российские журналисты. Канал WarGonzo.

Так уж получилось, что работу Росгвардии в Попасной мы ощутили сначала на себе, и не сказать, что эти ощущения были приятными. После такого нерадушного приёма мне вспомнился один фильм про кунг-фу, который я смотрел, будучи отроком, в 90-е, когда страна была наводнена видеосалонами.

В этой картине буддийский неофит, чтобы попасть в закрытый монастырь Шаолинь и научиться там секретам боевого искусства, должен был пройти испытание – простоять пару суток на столбе перед входом.

Мы, я и водитель, просидели всего пару часов в комендатуре города Попасная и час в расположении росгвардейцев, закованные в наручники, но этого нам вполне хватило для испытания, чтобы попасть в такое закрытое сообщество, каким является спецназ Росгвардии.

– Вы уж нас извините, работа такая, – сказал офицер, когда нас высвободили из оков и вернули нам документы и вещи.

– Да ничего, бывает. Мы всё понимаем, – потёр я запястья.

Как там у Симонова? «Я верю, свои снаряды не могут тронуть меня…»

В принципе, можно сказать, что я был счастлив. Потому что больше всего, когда ты находишься в неудобном положении, пугает неизвестность. А тут после нескольких неприятных часов ожидания всего чего угодно, нам накрыли стол с бутербродами.

Оказалось, что командующий, по счастливой для нас случайности заехавший в расположение, знает наш канал. Ещё спасло наличие у меня в телефоне контакта Сергея Ивановича Лысюка – главы братства краповых беретов «Витязь».

А иначе… Фиг знает, сколько бы с нами разбирались. Может быть, двое, может, трое суток «на столбе стояли» бы.

Сами мы, конечно, тоже долбо… молодцы – поступили по принципу «слабоумие и отвага». Залетев в Попасную, мы остановились и принялись всё вокруг фотографировать. Надо сказать, что росгвардейцы хорошо замаскировались. Только приглядевшись, я понял, что за нами внимательно наблюдают. Как оказалось, в том районе гражданских проживало не больше пятнадцати человек. Мы, выйдя из машины, стали, соответственно, шестнадцатым и семнадцатым и не замеченными остаться не могли.

Однако после такого достаточно неприятного знакомства для нас открылись все двери. Хотите поехать на зачистку? Пожалуйста. Посмотреть город? Вас сопроводят. Увидеть предутреннюю атаку вертолётов? Всё устроим.

Класс. Чего ещё желать военному журналисту? Всеми предложениями я не преминул воспользоваться, оставшись в расположении Росгвардейцев с ночёвкой.

Погодные условия

Попасная. Опасная Попасная! Линия фронта не сказать что далеко – всего 8–10 километров. Город разрушен полностью, все многоэтажные дома либо совсем разломаны, либо существенно повреждены.

Жителей немного – несколько десятков на весь город. Ну, может, сотня наберётся, да и то вряд ли. А до войны в Попасной проживало двадцать тысяч. С началом военных действий условия для проживания, да и вообще для жизни, в Попасной резко стали некомфортными. В городе около месяца шли бои, прежде чем ВСУ наконец отступили. Уходя, украинские войска подвергли город массированному обстрелу. Как нам сказали местные, основные разрушения были нанесены уже после того, как Попасную полностью заняли союзные войска.

Да, климат в Попасной поменялся – мирному человеку трудно выжить. Продлить и сделать сносным существование в таких «климатических» условиях помогут бронежилет и шлем. Выпадают тяжёлые осадки – куски железа сыпятся сверху. Город постоянно обстреливается «градом» с кассетами.

– Прямо передо мной одна уебала! – не скрывая своего восторга, залетел в комендатуру боец НМ ЛНР, когда мы там находились. За несколько минут до обстрела он вышел на дежурство, но тут во дворе и огородах защёлкало, захлопало, и бойцам пришлось вернуться в укрытие. Очень быстро вернуться.

Примечательно, что худой белый пёс, который прижился у комендачей, вдруг отбежал от входа и забился под стол – как известно, животные очень чутко реагируют на изменение погоды. Когда захлопало во дворе, присутствующие в комендатуре тоже, как собаки, от выхода переместились к противоположной стене.

Обстрелы ведутся регулярно.

Эмпирическим путём росгвардейцы, с которыми мы уже теперь дружелюбно проводим время, вычислили периоды прилётов. Это завтрак, обед и ужин – так кормит железом Попасную противник.

Сыпется с небес не только манна железная. Подаётся и десерт. Фосфор! Жидкий фосфор! Не перестаю удивляться всяким интересным штукам, которые придумали люди для уничтожения самих себя. Недавно здание, где находилась комендатура, с помощью ракет облили этой дрянью. Бетон неприятно шипел и горел.

Но, надо сказать, союзные войска тоже в долгу не остаются. Отдают с лихвой, да что там – в разы отдают. Каждый день, как на работу, регулярно из укрытий выезжают и бьют по врагу пушки, миномёты, «грады». Все, у кого есть дуло, каждый по-своему шлют раскалённые горячие приветы за линию фронта. Такой вот бешеный «Энгри бёрдз». Наши выигрывают. Только это не компьютерная игра. Всё по-настоящему.

► Внутри трофейной «Варты»

«Варта»

От национальной гвардии Украины Росгвардии достался трофей – украинская бронемашина «Варта». «Варта» переводится как «стража», что соответствует функциям и российского спецназа – они идут вслед за армией вторым эшелоном, борются с диверсиями и террористами, становятся на страже порядка. Достался броневичок нашим «стражникам» целёхоньким, практически не обкатанным.

Украинскую бронемашину поставили на баланс и «освятили» флагом СССР – местная бабулька подарила бойцам красный флажок с серпом и молотом, и они воткнули его на водительской панели среди тумблеров и рычажков.

Машина удобная, росгвардейцы остались довольны презентом. У броневика несколько выходов на случай чего неприятного – и сзади, и по бокам. В стенах бойницы, а сверху башня – пулемётчик может стрелять. Мины и кассеты броня держит – «Варта» уже окропилась под обстрелом – лобовое стекло покоцали осколки. Не пробили.

Один минус – кондёр сломался. Жарко в «Варте», на воздух выходишь как после бани.

Стрелы Амура

Из России, как говорится, с любовью: Амур – такой позывной у старшего отряда. Вместе с росгвардейцами я выехал на «Варте» за город на зачистку. Почему командира Амуром называли, не спрашивал. Может, по названию реки, конечно, но из-за небольшого роста он похож на купидона, может и поэтому так его окрестили. Во всяком случае, стрелы у Амура имеются. Экипированы спецназовцы по полной. Бронежилеты, каски, разгрузки, автоматы… В наплечники вшиты георгиевские ленты, руки и ноги перетянуты серебристыми повязками – отличительный знак. Сзади на спине сигнальный лоскут с оранжевыми полосами.

«Все равны, как на подбор», и серьёзный дядька ими командует – фамилию командующего, который нас вызволил, я на всякий случай забыл.

На груди у всех бойцов именные нашивки с позывными, а на рукаве шевроны с красной звездой: «Работаем, брат!»

Братья работают. Одна из функций Росгвардии на освобождённых территориях – это инженерная разведка. Мы на последних редутах украинских националистов в городской черте. Бойцы обследуют оставленные противником позиции. Не всем удалось позиции оставить: когда мы проходили мимо одного разрушенного дома, запахло приторной гнилью – это запах разложившегося трупа.

– Выхожу! – предупреждает росгвардеец Худой, появившись из темноты блиндажа. Минуту назад он в него спустился, чтобы осмотреть.

Худой – сапёр, ошибаться не должен. Прежде чем открыть какой-либо ящик, он его аккуратно обстукивает, крышку поднимает медленно, предварительно заглянув в прорезь.

Действовать нужно осторожно, на разбросанные предметы лучше не наступать, возможны сюрпризы. Худой рассказал, что растяжки ставят даже на проверенных уже маршрутах. В окрестностях работает ДРГ.

На позициях раскидана униформа, средства защиты. Росгвардейцы в качестве эксперимента протестировали найденный шлем американского производства. Две пули – две дыры в каске. Американцы экономят на жизнях своих вассалов, раздают им ненужное.

Находятся и боеприпасы, брошенные при бегстве. Рассыпаны на земле бронебойные патроны с красными наконечниками. О! Две лимонки лежат на земле. Мы с Амуром отходим назад, а Худой, став перед ними на колени, сначала подкапывает рукой, а потом осторожно приподнимает одну за другой. Поочерёдно берёт в руки и выкручивает запал.

– Вертолёты наши? – с опаской спрашиваю я, услышав приближающийся стрёкот вверху. Вообще, звуки в небе, которым ты в мирное время не придаёшь большого значения и не замечаешь – ну подумаешь, самолёт пролетел! – несут на войне большую опасность. В прифронтовой полосе просто так ничто не летает.

– Надеюсь, что наши, – улыбается сквозь маску Амур.

Его весёлость понятна – если вертолёты не наши, то шансов выжить у нас немного. Мы стоим у разрушенного до основания дома и прятаться особо некуда. Да и куда от боевого вертолёта спрячешься на открытой местности?

Но это вертолёты армии России, и они ищут по пролескам и полям группы противника и технику, чтобы их уничтожить. До вражеских укреплений всего ничего – десять километров; смотришь через луга и поля и видишь, как на горизонте вьётся дымок, что-то горит – это наша артиллерия туда отработала. Позади нас в Попасной, правда, тоже какой-то дым от пожара клубится – когда мы выехали из города, в город вновь прилетели ракеты.

Попасная обстреливается, в том числе из миномётов, а это значит, судя по дальности использования этого инструмента войны, украинские ДРГ действуют непосредственно в прифронтовой полосе.

Мобильные группы противника были замечены в соседней деревне, говорит Амур. Но пока на вверенном ему участке украинские диверсанты не попадались.

– Но мы готовы их встретить, пусть приходят, – усмехается он через маску. Взгляд лучится озорством, как у шаловливого Купидона.

Город и его жители

– Попасная разрушена на семьдесят процентов, – отвечает на мой вопрос Амур.

Но на объезде города мне показалось, что на все 100 %. Сидишь в башне «Варты», головой вертишь по сторонам – неповреждённого дома не сыщешь. Мелькают перед глазами проломленные крыши и стены, обваленные секции подъездов, чёрные от нагара окна, чёрные балконы.

Попасная – городок небольшой. Перекрёсток главных улиц, ДК, городская площадь, администрация, вокзал, депо. Несколько многоэтажек, панелек и хрущевок, частный сектор утопает в зелени. Когда-то – кажется, что очень давно – это был мирный город, пока ад войны в него не вгляделся. Город протрясло, и сейчас я смотрю на него как будто сквозь инфернальную призму.

Но после Мариуполя меня уже сложно чем-то удивить. Очерствел я под панцирем бронежилета. Это новая реальность, аpocalypse now, здесь и сейчас. И городские разрушения – это уже привычная для глаз картина.

Привыкаешь, привыкаешь ко всему, как и к тому, что внезапно выпадет железный град и ты застанешь его на улице. И дальше дело случая и твоего везения. У ангелов-хранителей, в том числе и у моего, на войне работы прибавилось в разы. И многие не справляются.

В городе росгвардейцы выполняют ещё функции патрулирования. Все местные жители, кто по каким-либо причинам остался в городе, на карандаше и регулярно навещаются бойцами, проверяются. Все ли на месте? Не приезжал ли кто-нибудь в гости?

В прифронтовой зоне работают корректировщики, надо быть начеку. Росгвардейцы рассказывали, что корректировщиком или разведчиком может оказаться любой, в том числе и журналист с документами, поэтому нам был оказан поначалу такой нерадушный приём. Зачастую разведчиком оказывается простой бомж: вот, воняет от него, алкоголем разит, но работу свою он делает трезво – при проверке оказывается, что он при погонах.

Помимо всего, от гражданских выслушиваются просьбы, вопросы, пожелания.

Вместе с подразделением Амура мы нарвались на одного гневливого дедка. Узнав, что росгвардейцы приехали с прессой, он разразился длинным спичем в адрес луганских властей.

– Да ты всё вырежешь! – несколько раз он, выражая недоверие прессе в моём лице, отвлекался от своей филиппики, чтобы потом снова продолжать возмущаться.

Нет, почему же. Я всё потом показал.

Вкратце и здесь могу написать. Этот житель Попасной был недоволен, что об оставшихся гражданских не заботятся. Прошёл уже месяц со дня освобождения города, а обеспечения нет, лекарств нет, пенсий нет, и выехать за всем этим не представляется возможным.

С одной стороны, возмущение человека понятно – после так много пережитого люди хотят снова вернуться к мирной жизни. Но, с другой стороны, жизнь военная ещё продолжается. Противник всего лишь в десятке километров отсюда и обстреливает город, этим и обусловлены сложности обеспечения.

Но хоть военные заботятся о гражданских, подкармливают их. Росгвардейцы выделили пенсионеру сухпаёк, а во время длинного монолога Амур сделал знак своим бойцам, и те притащили ещё ящик тушёнки.

Пока вместо мирного населения сейчас в Попасной живёт не мирное. Бойцы двух народных республик, солдаты группировки «Отважные», ещё и морпехи приехали. Были и есть здесь таинственные «музыканты» – на двери подъезда я вижу нарисованный скрипичный ключ. В какую «музыкальную» школу он ведёт, знают только посвящённые. «Музыканты» ещё более закрытое сообщество, чем Росгвардия. Говорят, «музыкантов» один кулинар курирует – опасный и могущественный человек, если уж говорить загадками.

Из любопытства мы зашли и в обычную школу. Школа, как и все здания в Попасной, разрушена. Перекошены рамы, согнуты стулья, сломаны парты. Обвалены книжные полки – лежат на полу книги вперемешку с камнями. Когда наступит время эти камни собирать?

– Страшнее всего видеть не трупы и сожжённую технику, а разрушенные школы и детсады, – признался мне один росгвардеец.

Дети – невинные существа. Но в школе над ними вовсю «взрослая» работа велась. Детей подготавливали к войне. Я поднимаю с пола брошюру «В случае чрезвычайной ситуации и войны». В библиотеке целая полка посвящена Майдану, «голодомору», «украинско-освободительной борьбе» и прочей литературе экстремистского содержания. Названия книг говорят сами за себя: «Небесная сотня», «Огненная зима», «Голодомор», «Песни войны», «Вера и Воля», «Сталинско-гитлеровский геноцид».

– Три-четыре поколения Украины отравлено откровенным враньём. С ними разговаривать не то стыдно, не то страшно, – рассуждает Худой, когда мы с ним копаемся в литературе, – ты вообще не понимаешь, о чём они говорят. Свободу у них какую-то там отняли, лишали их чего-то там. Всё прошлое у них подвергается жёсткой критике. Никто не оправдает каких-то отрицательных моментов. Но это часть истории, жить продолжать надо.

«Небесной сотне» посвящён и реферат Богатковой Кати, найденный нами на школьных развалинах. Бедная девочка, сколько же идеологических гвоздей ей в голову набили за восемь лет! Причём фамилия у Кати русская – обрабатывали этой ересью, обливали этим идеологическим фосфором наших, русских детей.

Именно последствия Майдана мы и наблюдаем сейчас в Попасной. Эта война – эхо того переворота, когда опрокинули Украину и часть людей посчитала себя вправе с помощью силы навязывать свою вуду-бандеровскую идеологию, своих героев и свой язык другим.

А кто перестрелял ту сотню, которую они прозвали «небесной», – это ещё большой вопрос. До сих пор неизвестно, кто принёс Молоху эти жертвы, чтобы пробудить его. Сейчас аппетит у кровожадного божества разыгрался – счёт идёт уже не на сотни, а на десятки тысяч жертв.

– В укрытие! – слышим мы клич дежурного, когда после школы уже паркуемся возле расположения. Быстро покинув бронемашину, мы сразу направляемся в подвал.

В воздухе захлопало – начался новый обстрел.

► Попасная. Разрушенный дом

Расположение

«Располагой» росгвардейцам служит подвал дома, адрес которого я по понятным причинам указать не могу.

Возле входа навалены мешки и выставлен дежурный пост. Всё замаскировано – с улицы сразу и не заметишь постового, приглядываться надо. Выставлены и посты по всей зоне ответственности – это посты наблюдательные. Что где произошло, когда что обстреляли – всё фиксируется в журнале. Накопленная информация анализируется, выявляется временная логика и последовательность.

Но с той стороны тоже не дураки сидят – время обстрелов постоянно меняется. Информацию же врагу поставляют точную: у попавших в плен артиллеристов находили телефоны, на которых снимки со спутника и координаты – что где по чём стрелять. Уже давно ни для кого не секрет, что мы не только против Украины воюем. Запад для ведения войны предоставляет ей новейшие технологии. Росгвардейцы рассказали, что при одном наступлении наши войска долгое время не могли скрытно навести переправу – как только начинались инженерные работы, переправа сразу подвергалась артиллерийскому удару. Оказалось, что у противника имеются такие приборы, которые по изменению течения реки точно определяли место форсирования.

Да, сейчас войны не стрелами и арбалетами ведутся. Хотя цель древняя – уничтожить побольше живой силы врага. А для этого все средства хороши.

В располаге я стал свидетелем лекции о минах, которые применяются противником. Как гуманитария меня привлекло название «лепестки» – так из-за внешнего сходства назвали противопехотную мину. Мина сама по себе небольшая, «лепестки» можно рассыпать и с самолётов, и доставлять ракетами. Нет, жизнь «лепесток» не отнимает, но вот ногу – вполне, если по неосторожности на него наступишь. Ну а без ноги ты уже не боец – минус один солдат противника на войне, в миру плюсом добавился одноногий калека. Такое вот «гуманное» средство.

В располаге росгвардейцев поддерживается чистота, насколько её можно поддерживать в военное время. Мне даже шлёпанцы выдали для удобства. Выделили и спальное место – несколько помещений подвала заставлены кроватями, и я выбрал себе одну из предложенных.

В подвале оборудован медпункт, моя койка располагалась как раз напротив; за полиэтиленовой шторкой по-операционному холодно светит лампа, виден стол с лекарствами, пустая медицинская тахта заправлена непривычно белой простынёй. Посетители в медпункте нечасты – тьфу-тьфу-тьфу, – пока к военному медику обращаются только с простудой и занозами.

Имеется офицерская столовая – на длинном столе расставлены тарелки, салфетки и приборы. Из блюд – и первое, и второе, и печенье на десерт. Поваром служит забавный парень. К сожалению, позывным я его не поинтересовался, а имя сообщить не могу. Готовил он под музыку – утром я слышал, как за газовой плитой он напевал «о, шозелизе!».

Без музыки всё несовершенно, и повар относился к своему делу с душой. Скупое ввиду военных обстоятельств меню он старался разнообразить. Например, в один из дней нас он побаловал драниками.

В одном из помещений оборудован душ. Но ни водоснабжение, ни канализация не работают. Воду росгвардейцы таскают сами. Ну а для оправления естественных нужд надо подняться вверх на разрушенные этажи.

Такие вот удобства в обстоятельствах войны.

Видеосалон в боевой обстановке

Кинотеатр! Про него нужно рассказать отдельно. Росгвардейцы получили от волонтёров в подарок большой телевизор с приставкой, и теперь одним из видов досуга у бойцов стал просмотр фильмов. Так как в мирной жизни я являюсь кинокритиком и пишу рецензии, то мне было интересно ознакомиться с представленным на полке репертуаром.

Синематека небольшая – несколько десятков дисков стоят в ряд. В основном росгвардейцы предпочитают смотреть фильмы, близкие их роду деятельности, то есть боевики. Есть среди них и неплохие – например, меня, киноэстета, «Падение “Чёрного ястреба”» ничем не раздражает.

Конечно, во множестве присутствовали и второсортные фильмы, но я осторожно предложил ребятам посмотреть «Мотылёк», снятый по одноимённому бестселлеру.

Это история одного француза-каторжника, несправедливо осуждённого. Всю жизнь он пытался сбежать, пытался изменить свою судьбу, но в итоге сбегал из одной тюрьмы и попадал в другую. История эта реальная, автор книги является прототипом главного героя. Но, надо сказать, на этом сюжете построены многие произведения великой французской литературы. Тут и «Граф Монте-Кристо» Дюма, и «Отверженные» Гюго. И там и там герой противостоит року, фатуму, Ананке по-древнегречески, и в то же время является как игрушкой судьбы, так и её инструментом.

Бойцы, как мне показалось, с интересом смотрели предложенного мной «Мотылька». Пикантность ситуации заключалось в том, что росгвардейцы по роду деятельности ближе к надзирателям, чем к несправедливо осуждённым. Но смотрели же они «Фартовый» – фильм про лагерь и НКВД, кино схожей тематики, только низкого качества.

Диск был с новым «Мотыльком», 2017 года. И хотя эта экранизация получила несколько призов, мне фильм показался несколько «пластмассовым» и неживым. Старый фильм, 1973 года, куда больше нравится. В старом играет Дастин Хоффман – великий актёр. Я вынашиваю одну идею книги о кино – сборника рецензий, где фильмы будут подобраны по принципу одного сильного момента. Так вот, в старом «Мотыльке» есть сцена, где главный герой выходит из карцера, в котором просидел два года, и его встречает друг-каторжанин, которого играет Хоффман. И играет он его в этой сцене так, что слёзы наворачиваются на глаза. В новой экранизации ничего подобного нет.

Ещё я с большим удовольствием пересмотрел в расположении, раз пятый уже, наверное, «Леон-киллер». И этот фильм не так прост, как кажется. Опять же пара – преступник и девочка – это отсылка к «Отверженным» Гюго, к главным героям книги: беглому каторжнику Жану Вальжану и спасённой им девочке Козетте. И в «Леоне» Люка Бессона есть сильная сцена. Девочка возвращается из магазина и видит, что всю её семью убили полицейские, и она стучится в дверь к соседу-киллеру. Киллер долго раздумывает и наконец открывает дверь, тем самым спасая её от смерти. Подобная сцена есть и в «Отверженных», почитайте Гюго. Люк Бессон снимал отличное интертекстуальное кино, пока не опустился до уровня «Такси». Впрочем, «Такси» росгвардейцы тоже при мне посмотрели.

Ещё запомнился один дурацкий американский боевик, где главный злодей – российский министр обороны. Названия не помню, но там был забавный момент, когда «наш» маршал задумал переворот и говорит ошалевшему от вскрывшейся правды премьер-министру:

– Нет, Николай, к тому времени как люди узнают, что произошло, страна будет воевать, и волновать всех будет лишь победа.

В точку, ха-ха-ха-ха.

Тайны росгвардейцев и дома Романовых

«Я знаю, за что воюю. Я воюю за Родину. А Родина у нас кто? Я, он, она – вместе дружная страна. Родина – это люди. А ты за что воюешь?» – спрашиваю. «За свободу». – «За какую свободу, тебя в чём-то ограничивали?» – «Это вы пришли сюда». – «А зачем мы сюда пришли, не знаешь – «Не знаю». – «А я знаю. Вы же за свободу, за демократию? Вот люди Крыма, Донбасса, Луганска, из других областей, в частности из Одессы, в которой бандеровцы спалили Дом профсоюзов, – вам же их позиция не понравилась? Вы же их жгли, обстреливали, убивали. Поэтому мы здесь», – пересказывает мне свой разговор с пленным ветераном АТО росгвардеец Худой.

Худой – парень простой, но сложные вещи понимает правильно. Родина – это ведь не про территорию. Родина – это прежде всего люди. Где наши люди, там и Родина. Она может быть и в Сирии, а может быть и на Украине. Именно за русских, с которыми поступили несправедливо, Худой и воюет. Поэтому он здесь.

В обществе сложился стереотип, что бойцы силовых структур – это недалёкие люди, которые, кроме оружия и силовых тренировок, ничем не интересуются.

Однако, беседуя в расположении с росгвардейцами, я отметил неплохой уровень образования. В свободное от дежурства время некоторые не только смотрели кино, но и книги читали. Причём некоторые книги исторически и географически соответствовали происходящему на Украине. Например, Маугли – это позывной младшего офицера, с которым я познакомился, – читал Гоголя и «Белую гвардию» Булгакова. Ещё на развалинах он раздобыл книгу-энциклопедию «Тайны дома Романовых» – Маугли интересовался историческими темами.

Ещё Маугли учит в свободное время английский язык – англо-русский словарь весь в закладках. Для него это был второй иностранный, так-то он французский уже знал. Росгвардеец с двумя языками – а что? Вдруг пригодится, мало ли куда Родина забросит?

Вот какие интересные парни в Росгвардии служат.

Служат в подразделении и ветераны. О Маугли рассказал, расскажу про Акелу.

– О, дядя Коля вернулся!

В подвал спустился в полной разгрузке и каске седой мужик. Загорелое лицо изрезано руслами морщин.

Дяде Коле (имя изменено) пятьдесят шесть лет. Опыта ему не занимать. Он и старый волк, и стреляный воробей. Начиная с Афгана, можно все горячие точки на теле распавшегося СССР называть – не ошибёшься, везде дядя Коля побывал. Мы беседовали с ним о Карабахе и Южной Осетии – в этих точках побывал и я.

Только в командировках дядя Коля живёт полноценной жизнью.

– Я дома с гражданскими вообще не могу общаться. Приезжаю, беру палатку и сразу на рыбалку.

Ходит дядя Коля, разминается. А глаза горят молодецкой удалью – не стареют душой ветераны.

Парни, чуть что, дядю Колю спрашивают. Когда началась спецоперация, их кинули на киевское направление. Понятное дело, всем сказали, что на учения едут. И вот едут они поздно вечером в тёмную неизвестность…

– А мы едем в ночи, вроде тишина – описывает волнующий момент дядя Коля, – а я всем говорю: вот как будет: в первой деревне одинокий фонарь будет – светить, во второй бабка на дорогу выйдет. А в третьей всё и начнётся.

И началось. Так всё и вышло, как дядя Коля предсказывал – через некоторое время росгвардейцы приняли первый бой.

► Попасная. Росгвардейцы на зачистке

Утренняя атака

В 04:00 меня будят, и я в сопровождении отправляюсь на один из наблюдательных постов.

Мы поднимаемся на самый верх жилого дома. Бывшего жилого дома, сейчас здесь никто не живёт. Сверху видать весь город. Торчат башни котельных, крыши домой скомканы, все в тёмных прорехах. Зелень деревьев внизу прикрывает стыд разрушений.

Светает, но небо ещё укутано сумраком ночи. Моросит дождь, щебечут птицы. Визжат, бешено кружа, собираясь и рассыпаясь по пасмурному небу, стаи ласточек.

Чу! Где-то далеко начинает стрекотать. Стрекот нарастает, всё громче, громче, громче. И вот я вижу, как справа над городом на низкой высоте пролетают чёрные вертолёты. Один, второй… Это наши вертолёты.

Потом, уже ближе к нам, пролетает ещё одна пара. Третий, четвёртый…

И ещё спустя некоторое время две чёрных стрекозы стрекочут уже прямо над головой. Их чёрные силуэты уменьшаются и путаются с роем ласточек.

Через несколько минут, взрыхлив еле видимыми дымками горизонт, все шесть вертолётов возвращаются. Летят они уже очередью один за одним. Первый, второй, третий, четвёртый, пятый, шестой… все вернулись.

Ласточки вверху визжат. Небо постепенно светлеет.

Пах! Пах! – слышно, как заработал «Тюльпан», сокрытый в листве. Это такая коробочка на колёсах с трубой, миномёт.

Бам! Ба-бам! – это «Акации», дула грозные, «гроздья душистые». Мощные гаубицы заговорили в полях.

Увж! Увж! Увж! Увж! Звук от «градов» идёт с опозданием, ты оборачиваешься на него и видишь, как слева светлячки, прорезая небо, скрываются в хмурых тучах. Через секунд десять, вглядевшись в даль, видишь, как изогнулся грибком дым. Там пролились железные дожди.

Так начался ещё один недобрый день войны.

Эх, а сколько ещё пройдёт этих дней, сколько ещё выпадет утром железных дождей! Сколько их ещё днём и вечером прольётся! Но когда-нибудь они закончатся, и я вернусь домой. Дома книгу напишу. О кино.

Беспокоящий огонь, или письма к украинскому ДРГ[3]

17 августа 2022 г.

«…никогда мы не будем братьями» ©

«Беспокоящий огонь… блуждающий миномёт…» Ночью не спится, и услышанные днём слова постоянно вспыхивают в памяти. Вспыхивают, переливаются блуждающими мыслями-огоньками.

Я лежу на койке в расположении спецназа Росгвардии. Росгвардейцы расположились в подвальном помещении – наверху находиться небезопасно. Да и негде – над нами разрушенный на 90 % город Попасная. Противник поливает город кассетными дождями.

В помещении подвала полумрак, за полиэтиленовой шторкой медпункт и светит холодным бледным светом лампа. Сквозит. Ночь плотной темнотой стоит за толщей бетона, и с улицы веет прохладой. Изредка на посты проходят, меняя друг друга, бойцы. Справа и слева от меня несколько коек. Часть из них занята, часть – пустые. Некоторые бойцы пошли на ночное дежурство, и мне выделили место ушедшего в ночь росгвардейца – я нашёл под подушкой кобуру с оптическим прицелом и переложил её на соседнюю койку.

«Под Попасной работает ДРГ…» – сказал днём Амур – командир подразделения росгвардейцев, с которыми я сегодня съездил за город на зачистку.

«Это ездит блуждающий миномёт… они открывают беспокоящий огонь…»

Блуждающий миномёт… беспокоящий огонь… ДРГ… – жонглирую я в уме таинственными и опасными словами. И думаю.

► Росгвардеец Амур

«Письма к немецкому другу» – так называлось эссе французского писателя и философа Альбера Камю, написанное во время Второй мировой войны. В нём он обращался к некому безымянному визави из Германии. Впрочем, в этом безымянном друге филологи угадывали другого философа, только немецкого – Мартина Хайдеггера. Французский экзистенциалист писал письма немецкому экзистенциалисту, задавал риторические вопросы и, не дождавшись ответа, высокопарно и риторически отвечал.

Никаких «друзей», тем более «философов», по ту сторону фронта у меня не осталось. Поэтому лёжа на уровне пяти метров под разрушенной Папасной, я, буравя мыслями потолок, пожалуй, напишу письмо не к украинскому другу, а к безымянной украинской ДРГ, орудующей в ночи. Слог мой, может, не столь изящен, как у Камю, но начну я с высокопарного вопроса.

Как же так случилось, что мы, братья, украинцы и русские, стали убивать друг друга?

Я-то сам наполовину украинец, надо признаться. Да ещё какой – родня с Западной Украины. Хотя родился, вырос и жил я в России, но на Украину я часто приезжал – мать возила меня маленьким на лето к бабушке, пока и она, и бабушка были живы. Так что всё украинское мне до боли и тоски знакомо.

«Ты помнишь, как всё начиналось?» – пел тогда артист Макаревич. Артист он оказался тот ещё – сейчас в Израиле топит за Украину.

Я помню. Помню долгую дорогу до сельского центра, которую мне, ребёнку, было тяжело преодолевать. Помню холмы Прикарпатья за околицей. Помню молодую дубовую рощу, в которой в любую жару стояла прохлада. Помню и трёхсотлетний дуб, который рос на опушке – мы собирались у него летом всей многочисленной роднёй: дядьки, тётки, двоюродные, троюродные братья, сёстры, кто родился на Украине, кто в России, кто жил здесь, кто работал далеко на севере – все встречались у дуба и делали коллективные фотографии.

Сейчас эти фотографии сгорают в моей памяти. Трещит в огне войны райский эдем детства, сгорает старая, советская Украина.

Хотя тогда, когда я её помню, советской она была уже формально. Вовсю дули «ветра перемен», ураганы горбачёвской перестройки, сметая всё на пути. СССР находился в периоде полураспада. Люди в республиках Советского Союза вдруг стали вспоминать старые национальные обиды, искать в себе и каждом оттенки крови и искать возможность, чтобы отделиться.

На Украине все стали обсуждать, как же им хорошо заживётся без России.

– Ведь на Украине всё е – объяснял мне один мой украинский брат. – Пшеница – е, уголь – е. Украина – житница России, она её кормит. Если мы отделимся, то сами хорошо жить будем.

Резонно! Хотя сейчас смешно – лет мне было тогда немного, и пусть я всем интересовался, но многого пока не знал. А после таких раскладов всерьёз озадачился вопросом: как же Россия проживёт без Украины, если та отделится? Может, всё-таки не надо отделяться?

Надо, настаивали братья.

И вышло в итоге ровно наоборот. Оказалось, не всё на Украине «е». Газа российского, например, не было. И даже то, что «е», оказалось не про честь простых украинцев. После распада СССР все богатства Украины быстро расхватали и распилили украинцы непростые.

Ещё помню, Украина в моём детстве бредила золотом Полуботка. Якобы наказной (то есть не приведённый к присяге) полугетьман Полуботок, перед тем как Пётр I заточил его в 1723 году в Петропавловскую крепость (за взяткодательство и подкуп, кстати), какими-то путями передал в аглицкий банк крынку золота с условием выдать её Украине, когда та станет независимой.

Пол-Украины тогда было загипнотизировано мерцанием этого халявного золота! Ведь полугетьман не просто в банк золото на хранение положил, а ещё и под проценты. Многие стали считать. Сметливыми украинскими математиками было прикинуто в уме, что с тех времён натекли – таки гроши, что вся Украина может не работать аж четыре года. Если отделится, конечно.

Это не шутки, украинцы на полном серьёзе обсуждали мифическое золото Полуботка. Эта история активно обсасывалась украинскими СМИ летом 1990 года, когда премьер-министр Великобритании Маргарет Тэтчер, «ведьма» или «железная леди» – кому как, впервые посетила Киев.

И смех и грех – сейчас, спустя годы, исходя из накопленного журналистского опыта, понимаешь, что, скорее всего, «золото Полуботка» было одной из информационных диверсий. Этот миф намеренно был вброшен в уже полусоветское общество, чтобы настроить народ Украины на выход из СССР.

Но даже если эта история и была бы сущей правдой, то кто бы эти «гроши» бедным украинцам отдал? Где вы найдёте таких англосаксов, которые соблюдают договорённости?

Впрочем, на Украине стали им подражать. В Сети гуляет предвыборная листовка первого президента Украины Кравчука в виде обращения «к русским соотечественникам». В ней он обещает равноправные права русскоязычному населению, обещает не допускать насильственной украинизации, гарантирует обеспечение связей с Россией.

Языковой вопрос в итоге стал одним из основных факторов, который сделал эту войну неизбежной.

Казалось бы, вам досталась такая богатая страна, ресурсы, выходы к морю, «пшеница – е, уголь – е» – живи не хочу. Ну зачем настаивать на господстве одного языка, на котором, если уж на то пошло, на момент выхода из состава СССР в Украине разговаривала меньшая часть населения? Что плохого в двух государственных языках? Говорить на том языке, на котором думаешь, – нормально. Заставлять людей делать обратное – нет. Зачем навязывать людям мову? Какие для этого могут быть причины? Риторические вопросы.

Мне вспомнился плакат на одном из украинских митингов. Я гостил тогда в Киеве у моих братьев и сестёр и наткнулся на толпу, когда гулял по Крещатику. Украинские националисты протестовали против закона о двуязычии в отдельных регионах Украины. На плакате был нарисован расчленяемый ножницами надвое кровавый язык и подпись: «Двуязычие? А ты попробуй!»

«Да попробовали уже до вас, дебилы», – спустя десять лет, лёжа на койке в подвале, мысленно вступаю я в дискуссию с теми нациками.

В Швейцарии, Финляндии, Бельгии, например, никому двуязычие не мешает. Вы же в Европу хотели? Вот вам примеры. Да и в мире полно стран с несколькими государственными языками. Это не проблема. В нелюбимой вами «тоталитарной» России в каждом национальном регионе введено по два, а то и по три государственных языка. И никому от этого плохо не стало. Наоборот, хорошо.

Аргументы моих украинских братьев в языковом вопросе были простыми: это же страна Украина, значит, все должны разговаривать на украинском. Простота хуже воровства. Откуда взялось название страны, почему она так называется, как, при каких обстоятельствах государство Украина появилось в текущих границах, какие там народы жили, никто вопросами не задавался.

А вышло оно так, что Украина получилась малой империей. В разные исторические периоды она прирастала территориями с определёнными культурными особенностями. Украина – это лоскутное одеяло. Там румыны, там венгры, там греки, там татары. Ну и русские, естественно – мы везде. Но даже в лоскутах украиноязычных или русскоговорящих областей Украины есть свои узоры, есть видимые различия среди русских и украинцев, их населяющих, как и в языке, так и в менталитете. И это нормально для империи.

Но не для национального государства. В национальном государстве один народ, один язык, одни герои. Но хотите жить так – базару нет, тогда откажись от своих имперских амбиций. Империя не терпит местечкового национализма, вам придётся отказаться от территорий, которым навязываемая культура и навязываемые герои чужды, объясняю я в ночи элементарные вещи украинской ДРГ.

Мы вот, русские, живём в империи. Если вам так хочется нас называть, мы – Орда, Гумилёв-младший соврать не даст. «Да, скифы – мы, да, азиаты», – игнорируя разницу десятилетий, повторяет за Гумилёвым и Блок. Как подтверждение их слов, рядом со мной после боевой смены на койках отдыхают якуты.

«Нас – тьмы, и тьмы, и тьмы…» Вот поднялся со своей койки фельдшер, подошёл и выключил свет в медпункте. Стало темно.

► Трофейные шевроны

Впрочем, кому сейчас что объяснять… Теперь всё происходит насильственным путём. Под воздействием крови, пота, слёз и железа Украина сжимается как шагреневая кожа. И отступая, ВСУ отравляют землю железными и фосфорными дождями: «шо не зъим, то понадкусываю» – так гласит украинская поговорка. Так была разрушена Попасная.

В споре о языке звучал ещё аргумент – ну, русским же на Украине не запрещается говорить! То есть мы школы русские закроем, уберём язык из документооборота, из телевидения (все эти меры вводились постепенно), но вы разговаривайте, разговаривайте, кто ж вам запрещает! Вы разговаривайте, а вот следующее поколение вырастет мамлюками, на русском оно уже общаться не будет.

Вместе с росгвардейцами я посетил разрушенную школу – в русскоязычном городе дети уже писали украинские рефераты о Майдане.

«Они были смуглые и златоглазые» – есть такой рассказ у Рэя Брэдбери. Синопсис его следующий. На Марс прилетели колонисты с Земли, и они поселяются рядом с древним марсианским городом. И они начинаются меняться как внешне, так и внутренне. Буквально за годы у них меняется цвет глаз, кожи и волос, меняется язык. В конце концов они уже сами уходят в марсианский город, и уже следующая партия колонистов считает их марсианами.

Вот на чём и основана стратегия украинизации. Це Украина! – вцепляются украинские нацики в русскоязычные области. Чтобы оправдать отсутствие украинцев на этой земле, псевдоисториками был выдуман голодомор. То есть на самом деле жили там украинцы, но при Сталине их голодом выморили, а русских потом, выходит, в пустые дома заселили. Уже в самом слове «голодомор» заложен умысел. Голодомор – получается «морить голодом». То есть имел место не просто массовый голод, который возник в результате сложившихся обстоятельств и ошибочных халатных действий конкретных лиц, – не-ет, действия были умышленные, нацеленные против украинцев.

Но как-то нескромно персонализировать эту трагедию. Голод, да, был в 30-е. Но был он и в Поволжье, и на территории современного Казахстана. (Что, кстати, дало повод казахам тоже выдумать свой, персональный Голодомор.) Много что было. Жили вместе, голодали вместе, вместе умирали. Но вдруг задним числом умирать украинцы решили отдельно.

Кстати, в 90-е на волне переоценки истории было проведено расследование массового голода 30-х. В списке непосредственных виновников – сплошь украинские фамилии.

– Да це ж жиды! – как-то ответил мне на этот факт дядя. Когда я спорил с ним, я уже был взрослым, интересовался историей и литературой, книги вовсю читал.

«Вот, всё у вас так!» – тогда я промолчал, но сейчас, спустя десять лет, продолжаю с ним спор. Если не москали у вас виноваты, то жиды. А вы всегда жертвы – так себя капризный ребёнок ведёт. Вы строите свою идентичность на том, что в истории вас всегда угнетали, и во всех своих бедах вы всегда вините кого угодно, только не себя. Но Москва слезам не верит. Скромнее надо быть.

Но при этом – парадокс! – у украинцев развит комплекс младшего брата, который всегда оспаривает первенство у старшего.

Гуляем как-то с другим уже дядей по Крещатику. Он хочет меня удивить.

– А в Москве е такой? – указывает он мне на подземный универмаг под площадью Независимости, которую все знают как Майдан.

Есть, тогда я ему ответил, имея в виду закопанный перед зубастыми стенами Кремля на три этажа вниз «Охотный ряд». Да, есть, только в пять раз больше, повторяю я умершему дяде и сейчас, лёжа в подвале на солдатской койке. Дядя тогда удивился. В Москве он если и был, то давно и проездом. Он и не подозревал, что Москва – самый крупный город Европы с, пожалуй, самой развитой инфраструктурой. И самый чистый, кстати, уж я-то попутешествовал по европейским столицам, могу сравнивать, многие крупные европейские города погрязли в мусоре.

Дядя удивился бы сейчас виду российской столицы. Как и у многих украинцев, у него сохранился образ грязной и замызганной Москвы 90-х, Москвы после распада Союза. Но что бы вы, дядя, сейчас сказали, когда Москву бы сейчас увидели?

Комплекс младшего брата подобен комплексу неполноценности. Только неполноценный человек постоянно хочет всем доказать, что он самый лучший, самый хороший, самый древний, самый-самый. Хотя что тут делить? У нас общие предки, князья, цари, царицы, история. Но украинцы бьют в грудь и доказывают, что их мама – не наша мама. Что они, они древнее всех. И что только они единственные наследники Киевской Руси. Хотя само название «Украина», т. е. окраина чего-то большого (Польши или России) нивелирует все претензии на первенство. Чего выдумывать? У нас общие «родители», зачем вы договоры с чёртом подписываете, отрекаясь от родства?

Меня как-то родственники привезли в Триполье под Киевом, где были найдены остатки древней цивилизации, которая по названию места, где они были обнаружены, стали называть трипольской. Молодой парень, экскурсовод, с гордостью на украинском заявлял, что вот, вот они, предки украинцев. Ну, то есть, для него не существовало нашествия ариев, великого и невеликих переселений народов. Вот Киев рядом, вот остатки древнейшей цивилизации – значит, все от украинцев произошли. Логика убийственно проста. Убийственна…

Помимо языка в национальном государстве для объединения нации необходим национальный герой. После распада СССР в бывших советских республиках, которые превратились в новоиспечённые национальные государства, стали копаться в своей, а порой и в чужих историях, подыскивая для себя подходящих на эту роль личностей. Например, в Таджикистане в качестве основателя нации взяли одного персидского царя. Узбеки ни много ни мало приватизировали себе Тамерлана. Их совершенно не смутило, что на самом деле узбеком он не был.

На Украине же выбрали Бандеру – сложно придумать более неудачного персонажа для лидера нации.

Узколобый фанатик, селюк-антисемит, случайным образом получивший образование. Из-за своей тупой непримиримости он не сумел договориться ни с кем. Ни с поляками, ни с немцами, ни с русскими. Ни даже со своими украинцами – организацию, одним из главарей которой он был, постоянно трясли расколы. Ещё ничего не имея, члены этой банды, деля власть, убивали друг друга.

Чуть что, их лидер призывал хвататься за ножи. Террор в среде украинских националистов был самым востребованным методом для достижения своих целей.

Но Бандера был врождённым неудачником, он везде терпел поражение. Ни одна из намеченных целей не была им реализована. Это не его заслуга, что Украина после его смерти расцвела пышным цветком в оранжерее СССР. Зато он виноват, что сейчас она распадается.

Бандера и внешне выглядел непрезентабельно. Посмотрите на его фото в полный рост. Он очень низкий, у него неприятные черты лица – это был злобный и упрямый карлик. Как такого упыря могли украинцы сделать национальным великаном?

Поначалу я не видел опасности в культе Бандеры на Западной Украине. Ну верят и верят. Он же мёртв. Вот в Африке вуду исповедуют, а на Галичине чтят Бандеру, носят вышиванки и костры жгут на Ивана Купалу – такие вот у них региональные особенности. Но ведь нет, нужно было в 90-е из этого упыря вынуть осиновый кол и обязательно навязывать вместе с вышиванкой это чучело всем другим. И начать жечь костры из людей.

Хоть в культуре с выбором героя украинцы не прогадали. Тарас Шевченко действительно талантливый поэт. Это украинский Боб Марли – в детстве я видел портрет Шевченко во многих сельских домах. Даже в тех, чьих хозяев не заподозришь в том, что они люди начитанные. «Кобзарь» – это украинская Библия. Культ Шевченко на Украине поистине народный, что тут говорить. Это даже немного странно выглядит. Мы вот в России портреты Пушкина в квартирах нечасто видим, если не сказать, что никогда.

Шевченко был выкуплен из рабства другим русским поэтом, Василием Жуковским – об этом факте многие украинцы не знают. А если и знают, то стараются не упоминать. Зато вспоминают его стихи о москалях.

► «Фронтовой кобзарик»

«Фронтовой кобзарик» – я нашёл этот фолиант среди прочего скарба в брошенном расположении «Азова» в Мариуполе. В подвале недостроенного здания, которое уже стали разрушать, грудами лежали матрасы, хозяйственные предметы, личные вещи, документы. Азовцы отступали так быстро, что не успели собраться. Либо это их быстро «отступили» в мир иной. «Сомалийцы» работали на этом участке фронта, и, разделяя с ними права победителей, мы искали трофеи в виде знаков отличия, шевронов с нацистским крючком «Азова» и прочей украинской атрибутики. Я же, попавший на войну гуманитарий, прельстился книжечкой со стихами.

Сборник стихов Шевченко был размером с блокнот. На обложке трезуб в виде горящего куста – тут, очевидно, аллюзии к истории Моисея, которому Бог явил себя в виде неопалимой купины. После этого Моисей водил евреев сорок лет по пустыне и вывел, но вот для украинцев этот горящий трезубец оказался ложным, блуждающим, беспокоящим огнём. Через тридцать лет он привёл их к войне. И к неминуемому поражению – разве можно выиграть у ядерной державы?

Огонь, беспокоящий огонь… У украинцев ярко выраженное стремление к огню. Это древняя, хтоническая страсть. На сельских украинских свадьбах, на которых я бывал, мне запомнилась народная песня «Ехали казаки». Краткое содержание этой песни следующее.

Возвращались с войны казаки. Увидели молодую красивую крестьянку Галю и предложили поехать вместе с ними. Мол, с нами, казаками, веселее, чем дома с мамой. Галя согласилась. А казаки отвезли её в лес, привязали к сосне и подожгли.

Песня считается весёлой. На украинских праздниках доски ломятся от топота танцующих. Но вот кто задумывался об ужасе её содержания? Что это за страшный ритуал – сжечь ни за что ни про что юную девушку? Угар и алкоголь затмевают сознание – все танцуют. Страшное веселье – глаза тех казаков, наверное, в возбуждении остекленели от вида произведённой жестокости.

Потом «казаки» сожгут Дом профсоюзов в Одессе. Падающие из огня тела «москалей» на лету будут добивать палками – эти страшные кадры навсегда врезались в мою память.

Трофейный «Кобзарик» с горящим трезубом умещался в кармане и представлял собой тематическую подборку стихов Шевченко, напечатанных мелким шрифтом. Я пролистал её. Многое было в сокращённом варианте. На знаменитую поэму «Катерина» выделен всего лишь один разворот. Конечно же, с самым началом, где «не гуляйте, девки, с москалями» (мой вольный перевод).

Кстати, «Катерина» посвящена тому самому Жуковскому-освободителю (кстати, тот самый Жуковский – автор гимна «Боже, царя храни!» – у истории бывают странные сближения). Неужели Шевченко хотел задеть своего спасителя? Нет. Если заменить «москалей» на «солдат» – близкое к первоначальному значению слово, – то всё станет на свои места: это романтическая поэма о трагической любви молодой крестьянки, обманутой пришлым солдатом.

Но потом слово «москали» заиграло другими смыслами. Отделившись, украинцы, несмотря на наличие угля и пшеницы, жить лучше не стали. И начался поиск виновника своих несчастий и неудач. Помню, мать пожаловалось как-то снохе, что до Киева ехала в очень плохом и грязном вагоне, а та в ответ: «Так це ж москали все хорошие вагоны соби позабирали!» Семь бед – один ответ. Я был маленький, держал маму за руку, но кто виноват во всех украинских бедах, запомнил хорошо.

На Западной Украине всуе всегда упоминали москалей, как источник своих несчастий. Русских называли шовинистами, но не замечали брёвна в своём глазу – русофобия на Западной Украине широко распространена. «Ты шо, москаль? Будешь житы на сметняку[4] – так меня встретил юный племянник, когда после долгого перерыва, связанного со смертью матери, я приехал на её родину. Хлопчик был очень удивлён, когда оказалось, что в родственниках у него москали. Другой своей племяннице, уже взрослой, я объяснял неприемлемость лозунга «Москаляку на гиляку!». «Вот как бы ты отнеслась к тому, что русские дети прыгали и кричали бы «Вешать хохлов?».

Где сейчас мой племянник? Возраст у него призывной. Надеюсь, что его не забрали в ВСУ.

Огонь русофобии раздувала самая гнилая часть украинского общества – местечковая национальная интеллигенция. Эти убогие недобразаванцы всегда баламутили, подначивали простой народ. Они лепили образ русского врага, придумали историю, мифы и небылицы. Мне приходилось в гостях сидеть с ними за одним столом и выслушивать их рассуждения о коварстве России и москалей. Плюгавые и чернявые недоумки плели чудовищные заговоры вокруг Украины! Повсюду у них агенты КГБ и ФСБ! А москали просыпаются лишь с одной мыслью – чтобы обмануть украинцев. Хотя, если признаться, в свою очередь, «москали» не часто о «хохлах» думали.

«Вот вы после распада СССР, например, часто об узбеках вспоминали? – задним числом, лёжа на матрасах, среди бойцов Росгвардии, продолжаю я мысленно дискутировать со своими украинскими братьями. Нет, ведь? Вот и мы о вас практически забыли».

Так… беспокоящий огонь…

Забыли до 2014 года, когда заполыхала уже вся Украина. Пришлось вспомнить.

После Майдана все родственные связи с Украиной у меня оборвались, и спорить со своими родственниками я продолжаю только в своём воображении.

Майдан разрушил тот паритет, на котором после распада СССР держалась Украина два десятка лет, и показал поразительную двойственность в отношении к живущим на Украине. Оказалось, что на западе и в центре Украины можно захватывать административные здания, а на востоке и юге – нет. Стрелять в народ на Майдане нельзя, даже если этот народ вовсю швырялся камнями и коктейлями Молотова, но как только протестующим попало в руки оружие, они тут же его применили против несогласных с ними. Армия не должна вмешиваться в конфликт, «не стреляй в народ!», но когда украинские националисты пришли к власти, они сразу же ввели войска на русскоязычный юго-восток и стали бомбить города.

Тогда войну с Россией удалось остановить – были подписаны Минские соглашения. Но в исполнении договорённостей украинцы стали брать пример со своих новых покровителей англосаксов.

«Восемь лет! Восемь лет у вас было, чтобы договориться с Донбассом, с людьми, которых вы считаете своими!» – возмущаюсь я, лёжа под разрушенным городом, городом, где раньше проживало 20 тысяч населения, а сейчас, дай бог, всего лишь сотня человек наберётся.

Но за эти восемь лет в Донбассе не прекращались обстрелы, Украина запаслась тоннами оружия, взрастила поколение неонацистов, напринимала кучу законов, ограничивающих права русских.

Дошли до того, что русскоязычное население было признано некоренным – а идите-ка вы на хер, нацисты грёбаные.

На протяжении тридцати лет «независимости» вы дёргали тигра за усы, и откуда у вас сейчас вдруг это невинное удивление: о, война началась, ай-ай-ай, как так – Киев стали бомбить!

Ну так задайте себе вопрос: почему так произошло?

Впрочем, поздно тут задавать вопросы… кроме риторических… «Маемо шо маемо» – так говорят на Украине… Джина войны уже трудно загнать в бутылку… война уже живёт по своим законам… она будет долгой… Это беспокоящий огонь… блуждающие миномёты… Горящая у сосны украинская дева…

Нет, это уже было когда-то, я помню… Я где-то об этом читал…

Да, точно. В «Бхагавадгите» индусский царевич Арджуна выехал со своим войском на поле брани и увидел по ту сторону своих двоюродных братьев, дядей, ближайших родственников. И засомневался Арджуна в своих намерениях: почему он должен воевать и убивать свою родню?

Но тут оказалось, что его боевую колесницу ведёт сам бог Кришна.

И знаете, что Кришна ему ответил?

Убей их всех, они все и так мертвы, и самое страшное уже произошло.

Бердянск, Мелитополь. Херсон? Новый фронтир русской цивилизации

11 ноября 2022 г.

Бердянск

На пути в Мелитополь заехали в Бердянск. Бердянск – курортный город, но сейчас не сезон. Небо затянуто серой мглой, дует холодный ветер. На набережной пусто. Море волнуется и раз, и два, и тысячу раз. Седые гребешки мелких волн без устали атакуют песчаный берег. Стоят, наводят тоску по прошедшему лету воткнутые в песок спущенные солнцезащитные зонтики.

С детства слышал про Бердянск – каждое лето там отдыхала подруга матери, и наименование этого города часто упоминалось в разговоре. Не сильно разбираясь тогда в географии, почему-то был уверен, что Бердянск находился в России, и вот спустя несколько десятков лет оказалось, что это действительно так.

– Двери машины лучше не оставлять открытыми, – посоветовал мне наш сопровождающий, – есть и нелояльное население.

И правда, как ни вдалбливали бы плакаты, расставленные по всему Запорожью, что «Мы один народ!» (один народ, один!), «Мы вместе!» (вместе, вместе, вместе!), но всё равно нет-нет да словишь недоверчивый и недовольный взгляд какого-нибудь бердянца. Но быть недовольным – это черта южного русского характера. Местные и прошлой, украинской властью были недовольны. Всё им не нравилось. То не так, это. Коррупционер на коррупционере сидит и коррупционером погоняет. А олигархи, сволочи, богатеют. Но как только, сметя привычный уклад, пронеслась по Запорожью СВО (кстати, относительно безболезненно) и заехали «северяне», то и новая власть пришлась не по душе. «Зачем пришли?» – спрашивают некоторые «южане» молчаливо. «Жили мы не тужили, на солнце причерноморском грелись. А тут вы понаехали», – молчаливо недовольны они новой властью.

«Ну а мы что, думаете, довольны?» – также молчаливо, взглядом, отвечаю. У нас тоже, конечно, не в таких размерах, но есть и коррупция, и олигархи. А чиновников поболее, чем у вас, будет. А также и силовиков. Но зато порядок, и неонацистов нет. Так что есть плюсы, есть, не торопитесь с выводами. Дороги опять же построим. Ничего, слюбится. Заживём.

► Судоплатовец

На протяжении дороги Мариуполь – Мелитополь встретили несколько бригад строителей, укладывающих в три смены асфальт.

Мелитополь

Вот проснёшься в машине, не зная, где ты. Оглянешься спросонья по сторонам. Мелькают за окном панельки, хрущёвки, между ними попадаются кварталы деревянных домов и одноэтажные магазины. Попадаются на дорогах старые «москвичи» и «жигули». «Где я?» – спросишь сам себя. Воронеж? Самара? Ростов? Нет, Мелитополь. Русский город. Был и будет русским. Уже навсегда. Конечно, полно вывесок на мове и жёлто-голубых расцветок.

Бывшая Украина неоднородна, и есть градации лояльности местных к «понаехавшим». Мелитополь в этом плане получше Бердянска, несмотря на то, что он дальше от Донецка – так тут нам рассказали. двадцать процентов, которые были за Украину, уехали. В большинстве остались не то чтобы те, кто против, но кому всё равно, лишь бы спокойно жилось.

Но есть и актив, который руками, ногами и автоматами за Россию: нас поселили на базе у судоплатовцев – военизированного батальона, созданного в Мелитополе. Знаменитый энкавэдэшник ликвидировавший Коновальца, родом из этого города. Есть на кого равняться молодёжи – в батальоне служат в основном юноши, хотя и «старички» тоже есть.

Батальон выполняет в основном росгвардейские функции – занимается охраной объектов и поддержанием общественного правопорядка. Но парни рвутся выполнять и боевые задачи. Молодость и автоматы – ядрёный коктейль (у меня вот нет ни того ни другого).

У всех одинаковая форма, нашивки: зелёно-красный герб, скрещённые стрелы с луком (отсылки к испанской фаланге?) – красота! Я побеседовал с одним из командиров, позывной «Барон». Оказалось, за его двадцать четыре года судьба у него сложилась интересной.

Сам он родом из Донецка. Работал в компании, делал карьеру. Но после событий 2014 года компания закрыла свой бизнес в Донецке, и Барон остался без работы. Он уехал на заработки в тогда украинский Мелитополь, где вскоре устроился работать учителем математики, благо с детства и сам учился хорошо.

Как победитель городских математических олимпиад в далёком советском прошлом я нашёл о чём поговорить с Бароном.

Потом началась СВО, Мелитополь заняли российские войска, и Барон пошёл добровольцем в отряд, надел форму судоплатовца и взял в руки автомат. Но его высокий лоб и очки, которые он носит, выдают в нём человека умственного труда.

Нас заселили в здание, которое ранее принадлежало евангелической секте – после развала СССР на Украине расплодились американские баптистские организации разных видов и самого сомнительного содержания. Эта секта называлась «Новое поколение». После СВО и изгнания сектантов сюда заселились мы – чем не новое поколение?

► Полигон в Запорожской области. Мобилизованные из Осетии обучаются на снайперов

Полигон

После судоплатовцев выехали на полигон, где тренируются мобилизованные. Полигон находился в полях, ближе к линии фронта, и сегодня тренировали сборную с Северного Кавказа, костяк которой составляли осетины. Помимо них приехали воевать за Русский мир и кабардинцы, и дагестанцы, и чеченцы – и стар и млад. Дикая дивизия, короче.

– Меня, меня сними, – просит поджарый мужичок-дагестанец в шапке цвета хаки, когда дошла до него очередь стрелять. Ему около пятидесяти, пришла повестка – косить не стал. Взял позывной «Дяхан».

На полигоне происходит ускоренная подготовка снайперов. За четыре дня их учат стрелять и попадать в мишень. Учат стрельбе в положении сидя, стоя, с корточек, лёжа, стоя через плечо. После каждого упражнения мобилизованные с гиканьем бегут в лучах заката по полю наперегонки к мишеням. Почти как «над пропастью во ржи». Вне зависимости от результата все возвращались довольные. Парни бодры и веселы. Как будто они на соревнованиях на открытом воздухе, где главное не победа, а участие. Царит атмосфера праздничного похода.

– Мы учим не попадать в цель, но прежде всего выжить на войне, – говорит нам инструктор Сокол.

Мой товарищ и его бывший сослуживец по совместительству решил снова попробовать себя в деле и стрельнуть из винтовки по мишени. Когда он выстрелил, инструктор шутки ради кинул перед ним гранату.

– А это не опасно было? Надо было пригибаться? – спросил я, когда она взорвалась в двадцати метрах. Сам я, непуганый, не пригнулся.

– Да не надо, радиус действия этой гранаты пять метров, – «успокоил» меня инструктор.

► Полигон в Запорожской области. Инструктор учит правильной осанке

Вернулись в Мелитополь вечером. Зашли в кафе поужинать. За соседним столиком пара вооружённых низкорослых чеченцев, чёрных боцманов, налаживали межнациональный и межгендерный контакт с тремя прелестными местными жительницами, владелицами пышных форм.

– А у меня парень тоже дагестанец. Сейчас он в отъезде, но я ему не изменяю, – донёсся до меня обрывок разговора.

Дорога на Херсон

Мы не оккупанты, а колонисты. Украину приходится открывать и осваивать заново. За тридцать лет Украина покрылась дремучим неонацистским мхом, лианами и зигующими обезьянами (героям слава!). Приходится очищать. Мы заново открываем забытые территории. Это земля снова стала нашим фронтиром.

Вот какие мысли приходят в утреннем тумане, когда едешь по дороге на Херсон. Что Запорожская область, что Херсонская – поля, поля без края, до самого горизонта. Где же здесь люди живут – по пути ни одной деревни. Но видно человеческое присутствие – с полей собран урожай.

И посеян новый: рассыпаны по полям «зубья дракона» – бетонные противотанковые блоки-пирамидки, сочленённые между собой цепью. Они тянутся бороздами по пашням перпендикулярно дороге. Через каждые десять километров работают экскаваторы – роют глубокие траншеи. Тут и там у дороги свалены ячейки бетонных дотов – их будут вкапывать в землю. Строительство линий обороны идёт полным ходом. Первая линия, вторая… пятая! Да тут несколько линий Мажино! Но хотелось бы верить, что они нам не понадобятся, до побережья Днепра мы ведь ещё не доехали.

Через пару часов после выезда из Мелитополя поля заканчиваются, и дорога начинает петлять в песчаной лесополосе. Мелькают за окном сосны и ели – знакомые, русские пейзажи. В лесах замечаем военную технику. Танки, БМП, БТР.

Когда закончился лес, мы въезжаем в Алёшки – ближайший населённый пункт к Херсону на левом берегу Днепра.

Алёшки

В Алёшках спокойно, но оживлённо. На въезде в город, ощетинившись стволами, вертит локаторами «Панцирь» – новый для меня бронированный зверь, которого увидел воочию.

Заехали в центр на рынок. Закупились симками с местной связью и продуктами, пообедали. Хотя тихо, но обстановка в городке военная. Ходят по городу солдаты разных родов войск, мы общаемся, выясняем обстановку и получаем информацию. Судя по всему, войска перебрасывают с правого берега Днепра. Мы поехали к Андреевскому мосту встречать наших коллег, которые эвакуируются из Херсона.

Дорога к мосту разбита реактивной артиллерией, вся в ухабах, смяты дорожные ограждения. Тут и там валяются хвостовики ракет. Вот и Днепр, который, как известно, чуден при хорошей погоде. Противоположный берег усеян малоэтажными домами. Длинная бетонная дуга переброшена на тот берег. Видно, что одна из секций разбита. К парому под мостом очередь из гражданских машин.

Очередь из автомобилей задвигалась – причалил с той стороны паром.

В поездку я взял резиновую лодку – так, на всякий случай, вдруг окажусь в Херсоне. Хотя даже думать не хочу об этой последней возможности. Но вид Антоновского моста меня успокаивает. Я узнал, что по нему в случае чего можно перебраться пешком. Да и Днепр не такой широкий, как я представлял, шансы есть пересечь его вплавь. Внизу же он запружен баржами, в случае критической ситуации можно перебраться по ним. Хочу в Херсон.

– Не советую, – говорит мне Саша Коц, которого я встречаю на этой стороне. Он вместе с группой журналистов только что покинул этот город.

► Утренняя дорога в Херсонской области. Там, на новых туманных фронтирах

Гибель Стремоусова и сдача Херсона

– …А я его фанат! – хохотнул я.

Мы стоим с Сашей Коцем в центре Алёшек на левом берегу Днепра и обсуждаем заместителя главы Херсонской области Кирилла Стремоусова.

Личность неординарная, яркая. Будучи ещё украинским политиком, топил за братство двух народов. Один из первых политиков на Украине, поддержавший СВО. Не скрывал своих симпатий к советскому прошлому и всячески троллил украинских неонацистов, был одним из антигероев их СМИ.

Мне он действительно нравился. Только такие отчаянные, литературно говоря, и отмороженные в хорошем смысле политики нужны и ценны в неспокойное и отчаянное время, в котором мы сейчас пребываем.

«Настоящих буйных мало – вот и нету вожаков», – это Высоцкий в том числе и про Стремоусова писал. Стремоусов был буйным, безусловно.

– Тогда хочешь, я подарю тебе артефакт?

Саша покопался в салоне своей машины и протянул мне какую-то картонку.

Так я стал обладателем просроченного пропуска Стремоусова. На нём его рукой был написан его позывной – СТАЛИН.

– Стремоусов погиб! – тут же, не прошло и полминуты, как нам сообщают о его гибели.

– Убили?!

– Нет, разбился в автокатастрофе!

Да… Вот так совпадение, крутые повороты судьбы. Символическая получилась смерть – за этой новостью последовала ещё более трагическая: этим же вечером официально объявили, что российские войска оставляют Херсон.

Ну и дела.

Последний день российского Херсона

13 ноября 2022 г.

Чуден Днепр при тихой погоде – так русский писатель Гоголь писал. Что русский, настаиваю – хоть и родился он на Украине, писал Гоголь на русском, украинским писателем язык не поворачивается его назвать. Всем знакомы эти строки, все их цитируют, однако, напомню, что они из новеллы «Страшная месть». Новелла трагическая, оканчивается нехорошо. А история, с которой закручивается весь сюжет, начинается с предательства и убийства одного брата другим. Петро убил своего брата Ивана, продал душу дьяволу и стал колдуном. «Вот так украинцы, отказываясь от родства, продают себя западному сатане», – размышляю я, стоя на левом берегу Днепра в очереди к парому.

► Андреевский мост. В очереди на переправу

Погода тихая, солнечная, Днепр чуден. Но настроение пасмурное: это последний день, когда можно отправиться на тот берег. Стая ворон кружит, собираясь и рассыпаясь над Днепром, – вижу в этом плохой знак, не к добру.

Вчера было объявлено об официальной сдаче Херсона. В городе давно нет никаких властей, жители предоставлены сами себе. Наша поездка выглядит полной авантюрой – скорее всего, в городе уже работают украинские ДРГ и диверсанты. Но миссия требует риска – мы должны вывезти несколько человек с того берега, которые до сих пор не смогли эвакуироваться. Больше такой возможности не будет.

Рассчитывая, что «редкая птица долетит до середины Днепра», я брал с собой лодку на случай непредвиденных, а точнее, вполне предвиденных обстоятельств. Однако вижу, что здесь Днепр не так широк, как писал Гоголь. Тот, правый берег выше, там стратегическая высота, а утром стоит плотный туман, при котором возможно незаметно форсировать реку. Признаюсь, я в недоумении – военная целесообразность оставления правого берега с Херсоном мне непонятна. Но я, конечно, гуманитарий, может, многого не понимаю и не знаю. Впрочем, возможна же и политическая подоплёка. Живу в России, ничему не удивляюсь, ожидаю чего угодно. И делаю для Родины всё, что могу.

– Херсон был самым тихим городом во время этой войны, зачем было его оставлять? – делится уже своими сомнения со мной житель Херсона Олег, который тоже переправляется на тот берег. Его жена с детьми 23 февраля уехали погостить в Подольск к родственникам, да там так и вынуждены были остаться. Воссоединиться с семьёй Олег не может, он не может бросить больную мать, которая осталась на том берегу. Когда он увидит жену и детей – непонятно. Их разделит Днепр, который, как писал Гоголь, бывает чуден при тихой погоде.

Но вскоре «погода» изменится. Если линия фронта пройдёт по реке, то Херсон станет одним из самых беспокойных городов в зоне СВО. Начнёт работать артиллерия с обоих берегов, вестись контрбатарейная борьба. И пригород Херсона на правом берегу, и окрестности Алёшек, ближайшего городка на левой стороне, подвергнутся разрушениям.

А пока на обоих берегах тихо, спокойно, солнечно. Ждёт паром очередь из машин, хозяевам которых удалось договориться – официально гражданская переправа закрыта.

Подъехал военный автомобиль, оттуда вышел офицер с девушкой.

– Где старший? – спросил у постового.

Солдат показал, и офицер повёл девушку к переправе. Вернулся уже без неё. Эх, каких красивых девушек увозят на тот берег.

От берега под мост поехали первые автомобили – значит, вернулся паром с той стороны. Двинулась и наша очередь, и вскоре мы въехали на баржу.

Бурлит вода под лопастями, выстраивая солнечную дорожку из мелких пенящихся волн к Антоновскому мосту. Днепр чуден, погода тихая, настроение печальное. И тревожное – мы едем в город, который фактически уже находится в серой зоне. Журналистам, которые вчера вернулись из Херсона на левый берег, местные заукраинцы проткнули шины. Поэтому наша гуманитарная миссия вооружена. Мы едем на двух машинах, у каждого экипажа есть автомат. И не только.

► Андреевский мост

Переправа заняла около пятнадцати минут. Выгружаемся с баржи. Так. Времени у нас не особо много – по расписанию через два часа отправляется последний паром. Правда, с поправкой на войну график может существенно сбиться, война – это хаос, часто неуправляемый. Обстановка может поменяться за пятнадцать минут. Нужно помнить одно правило: услышал стрекотню – беги. Чужие уже здесь, и начался бой.

Мы едем по первому адресу. На правом берегу тоже очередь из желающих на автомобиле перебраться на левый. Но не у всех есть для этого возможности – на нашей первой остановке я разговорился с тремя пенсионерками у магазина.

– У меня вот здоровье плохое, – говорит одна, – куда я поеду? Выходит, что нас кинули?

Мне ответить нечего. По городу расставлены плакаты, раскрашенные цветами российского флага, которые обещают российские пенсии и льготы, бесплатное образование и медицину. «Россия здесь навсегда!» – обещает девочка с плаката. Выходит, что нет, не навсегда? Сегодня последний день?

По первому адресу живёт отец девушки, которая работает в правительстве Херсонской области. Он может попасть под репрессии. Мы предупреждаем его, чтобы он собирался, заедем за ним на обратном пути. Двигаем дальше.

В Херсоне солнечно. Тёплая, тёплая, непривычно тёплая поздняя осень. Не все листья ещё осыпались, некоторые деревья стоят ещё зелёные. В городе с ночи нет газа, света и тепла, кроме солнечного – небо ясное, и днём пригревает. По инерции Херсон продолжает жить мирной жизнью. Мимо нас проехала целая семья на велосипедах. Проезжая мимо стадиона, я заметил, что там тренируются две футбольные команды. Также херсонцы гуляют на улицах, по дорогам как ни в чём не бывало ездят автомобили, автобусы, маршрутки. Мимо нас проехала скорая, значит, и службы функционируют. В магазинах, кстати, принимают как гривны, так и рубли. Многие и сейчас не верят, что Россия может отсюда уйти.

Потом мы поехали в один спальный район, чтобы вывезти инвалида. Во дворе толпа людей. Грохочет генератор, на столе сеть из удлинителей, жители близлежащих домов заряжают мобильники.

– Кто? Пресса? Скажите лучше, когда свет дадут, пресса! – зло огрызнулась на меня одна женщина.

К недовольной толпе лучше не подходить без прикрытия. Мой коллега страхует с автоматом. Винтовка, как известно, рождает власть. Как, впрочем, и беспредел.

В подъезде темно, подымаемся на шестой этаж, где живёт наш подопечный. Он инвалид, ходить не может. Просит найти в тёмной квартире кошку, которую, по-видимому, хочет взять с собой.

– Мы из-за кошки можем потерять людей, – верно замечает мой товарищ.

Но кошка нашлась. Человека и кошку мы выносим и грузим в автомобиль.

► На улицах оставленного российской армией Херсона немноголюдно

В Херсоне я первый раз, и с интересом рассматриваю город. Сидя в автомобиле, поверхностно с ним знакомлюсь. За окном мелькают вперемежку одноэтажные домики с двориками, хрущёвки, панельки, а также здания и строения сталинского ампира. Привычная эклектика старых русских городов.

Здание же речного порта выдержано в стиле конструктивизма 80-х – мы заехали, чтобы узнать, идёт ли отсюда эвакуация. Как нам сказали на месте, последний катер отплыл в полдень. Но люди переправляются и в частном порядке: при нас мужчина грузил в лодку женщину с ребёнком, чтобы переправиться от надвигающейся беды на тот берег.

А в целом обстановка на набережной, как и во всём Херсоне, спокойная и безмятежная. Удачат с перил рыбаки. Краны-журавли в порту застыли в лучах предзакатного солнца. Когда они оживут и откроется порт – неведомо.

Заехали на центральную площадь. Площадь пуста. Пуст и постамент перед зданием администрации. На здании отсутствует российский флаг. В городе везде одно отсутствие: отсутствие света, газа, властей. Скоро и мы его покинем. Появится ли наш флаг снова, вернёмся ли в Херсон? Живу в России и ни от чего не зарекаюсь.

Вернулись к парому уже с новыми пассажирами. Очередь к переправе увеличилась. Успеют ли перевезти всех желающих?

Солнце уже у горизонта, паром отчаливает от правого берега, берег дальше и дальше уплывает от нас. Чуден Днепр при тихой погоде, вспоминаю снова классика. Да, чуден… И что же дальше? Правильно ли мы сделали, что оставили Херсон? Сомнения, сомнения… Живя в России, не на все вопросы находишь ответы.

Ночь спали беспокойно, дом ходил ходуном. Вражеская артиллерия уже стала доставать до нашего берега, и наша арта отвечала. В небе наблюдали красные точки, которые с громким грохотом падали в районе Антоновского моста.

Утром узнали, что мост разрушен. Запруду из барж под мостом разметало. Паромная переправа уже не работала, но, как нам сказали, вчера всех желающих с того берега переправили – и то хорошо.

Уже вечером на следующий день после нашего прощального трипа в Херсон первые части ВСУ вошли в город.

Такие дела.

Барсы в лукоморье Кременной, или «В бой идут одни старички»

3 декабря 2022 г.

Да… жуть, конечно. Ну и пейзажик за окном, брр-р… По дороге в Кременную Северодонецк проходишь по касательной. Справа промышленная зона, слева – жилые кварталы. Жилые ли? Людей не видать. Картины постапокалиптические. Тянутся вдоль дороги сожжённые панельки, чёрные, жирные подтёки на стенах, выколотые темнотой окна, обрушенные балконы и козырьки подъездов. Здесь пронёсся и всё повредил смерч войны. Поломал, покрошил, разорвал, смешал живое и неживое, землю и асфальт, бетон и воду, деревья и людей. Меняют друг друга сломленные дома, мелькают за окном пробитые заборы, скомканные магазинчики и остановки, покосившиеся столбы. Вот ржавый и разваленный танк стоит на дороге, дуло вниз. Обрушенный мост. Справа стоянка из сожжённых машин. Это мёртвый, потусторонний мир. Не хватает здесь только монстров каких-нибудь. Но предчувствие, что они вот-вот появятся, уже есть.

Добавляют жути пасмурная погода и туман после дождя. Идеальный интерьер для фильма ужасов. Трубы! Тут и там расставлены кирпичные трубы, высокие и мрачные. Зачем их так много? Каково их предназначение? Того и гляди выплюнут в небо тьму летучих мышей-вампиров.

Деревья, стоящие у дороги, кажутся мёртвыми. Кажется, что они никогда не зазеленеют, – чёрными иероглифами предупреждения стоят они у дороги, кости ветвей впились в густой молочный воздух. Безрадостная, гнетущая атмосфера. Саспенс! Здесь птицы не поют.

► Дорога через Северодонецк

Это потусторонняя, запредельная территория. Вот где Тарковскому свой «Сталкер» снимать! Да не один – реквизита на десяток хватит! Зона! Это Зона, где ходят сталкеры! Сегодня впустит тебя, а завтра – уже нет. Или впустит и не выпустит.

Ещё перед Северодонецком тебя встречает мёртвый лес. Несколько километров тянутся за окном обгоревшие, неживые сосны. Едешь как в страшной сказке. «Здесь ступа с Бабою-ягой идёт-бредёт сама собой…» – вспоминается. Фу-фу-фу, здесь русским духом пахнет… Насчёт Бабы-яги не знаю, но ступы здесь летают, видел собственными глазами. И разваленный танк как камень на развилке. Налево пойдёшь – ничего не найдёшь, направо – коня потеряешь, а прямо поедешь – пиздец тебе, любезный! Съест тебя яга-война! Заметив в городской застройке церковные купола с крестами, я очень старательно перекрестился.

Цивилизация закончилась в Новоайдаре. Там свет, топливо, люди, тепло, связь. Цивилизация должна была прийти и в Северодонецк, после того как этот город освободили и наши войска пошли далеко вперёд. Но война, откатившись, вдруг нахлынула вновь – осенью отступили уже мы, и опять близко в этих краях грохочет фронт. Я еду в гости к добровольцам из БАРС-13 «Русский легион». Они удерживают один из участков на трассе Сватово – Кременная, который стремятся перерезать вэсэушники.

* * *

В условленное время на блокпосту перед Кременной меня встречают «барсы». Аббревиатура БАРС расшифровывается как Боевой армейский резерв специальный, но «барсы» уже давно ассоциируются с одноимённым хищником. Так что не псы, а барсы войны уместней употреблять. «Барсы» не всегда профессионалы, как псы, но всегда добровольцы.

Едем в расположение к барсам, к посёлку, который находится у трассы на Сватово.

Поздняя, поздняя осень. Распутица, дорог нет, лужи растеклись озёрами у домов. Гражданских немного. Изредка у дома или у дороги появится старик да старуха, кто не смог эвакуироваться. Гражданские автомобили редки, зато то танк, то «Урал», то БМП проедет, выпустив в воздух струю пряного сизого дыма. В деревне новые постояльцы – снуют по своим военным и бытовым делам солдаты. Куртки, шапки, автоматы, красные и белые повязки – наши цвета.

Въезжаем в посёлок, паркуемся под деревьями. Идём к одной ничем не примечательной избе. Заходим.

За столом сидит замкомбата Богомаз.

– Пьёшь? – спрашивает, поздоровавшись.

– Нет. – Не вру, мне мой невролог запрещает. Как-то она увидела меня по телевизору и прислала сообщение: «Дима, не пей!» Вот его и выполняю.

– А зря, – смеётся Богомаз.

Богомаз – колоритный тип. Бородач в маскхалате и тельняшке. Кобура деревянная на ремне через широкую грудь весит на боку. В кобуре – железный товарищ Стечкин. Лёгким движением руки кобура превращается в элегантный приклад – это чтоб рука не дрогнула. А у Богомаза не дрогнет, многое уже повидал.

► Богомаз, замкомбата БАРС-13 «Русский легион»

С комбатом Фомичом мы разминулись. Он уехал на награждение в Ростов. «Мужика» получает – так военный люд называет орден Мужества. Есть за что. Подразделение Фомича сдерживало превосходящие в несколько раз силы противника под Лиманом. «Барсы» под его руководством держали Дробышево, прикрывая отход основных сил российской армии. Стояли до последнего. Только после приказа они отошли до Кременной.

– Ну и обстановка была! Ищу штаб, в одну деревню заехал, в другую – нет! Еле нашёл, – рассказывает со смехом Гриша «Охотник», как искал своих в тумане войны.

Гриша – зам. по снабжению. У Охотника интересная судьба. Сам он родом из Латвии. Русский. По зову сердца приехал защищать своих ещё в 2014 году. Тогда ему было двадцать шесть лет. В русофобской Латвии объявлен в розыск как наёмник-террорист. Между кампаниями его чуть не выслали по запросу из Риги, да, слава богу, разобрались.

Есть ещё ветераны первой кампании. Например, Алтай при штабе. Хоть худой и седой как лунь, но тот ещё головорез! Начинал воевать со Стрелковым. При отступлении из Славянска чуть не погиб – из экипажа танка один живой остался. Потом участвовал в боях под Донецком, в Широкино под Мариуполем. «Ох и погуляли мы там в разведке!» – вспоминает Алтай. Думаю, немало на счету Алтая мёртвых нацистов из «Азова», которые держали тогда этот курортный посёлок.

Обстановка в штабе добродушная. Как будто собрались мужички, бородатые и весёлые. Сидели дома на печи, да беда пришла, собрались в поход. В сказке, в которую я попал, не только избушки, горынычи и бабы-яги, но и богатыри водятся.

И волшебники. В избу зашёл Кудесник – начальник штаба. Худощавый, высокий мужичок: голова лысая, щетина седая, очки в тонкой оправе на верёвочке – интеллигентный человек! Кудесник – военный в третьем поколении. Пятьдесят три года. В 90-м после «дурки» – училища ВДВ в Рязани – служил под Одессой, так что, получается, сейчас он снова вернулся на Украину. Потом чеченские компании. Дослужился до майора. Потом девятнадцать лет сидел на пенсии. Когда началась эта кампания, как русский человек, почувствовав несправедливость, пошёл в военкомат. Но отказали по возрасту. Тогда Кудесник пошёл в БАРС-13, где его опыт и пригодился.

«Кудесник» – позывной ещё с Чечни. Вообще, с позывными бывают курьёзные случаи. В «сказочной» зоне СВО Муха зачастую вызывает Комара, Ёжик просит Крота поддержать его огнём. Ну а Кудесник как-то взаимодействовал с Волшебником, командиром артиллерийского подразделения. Вместе они творили чудеса.

Интересуюсь у начштаба обстановкой. Обстановка стабильно напряжённая. После отступления из Красного Лимана фронт нормализовался, у трассы Сватово – Кременная врага удалось остановить. Мы и они окопались. В обе стороны работает артиллерия. Кудесник показывает мне карту, показывает наши и чужие позиции. Вот тут мы, русские. Вот тут «немцы» с поляками – тут уже без кавычек: по ту сторону вместе с ВСУ польские ЧВК. Между нами и противником серая зона километров в десять. В ней рыщут оборотни ДРГ, недавно тут около человек 15 диверсантов ликвидировали. А вот здесь блуждающий танк из лесу выходит и стреляет. Недавно разведка «барсов» наткнулась на нашего «двухсотого», его танк убил. За танком этим ведётся охота, досаждает он нашим сильно… Кудесник дальше тычет в карту. Вот здесь дуб, тут леший, вот там русалка, везде следы невиданных зверей…

После штаба выехали с Кудесником на одну из позиций. Наши окопы тянутся вдоль небольшой речки.

– А вот здесь, – он показывает на сваленное бревно через речку, – на той стороне работали наши «грады». Их накрыли. Прошло несколько дней, я полез посмотреть, в каком они состоянии. И вдруг снова начали крыть, как будто меня ждали. Я как раз по бревну переходил на другой берег. Меня в речку отбросило. Вроде приутихло, я выбрался, разделся, стал вещи сушить – и снова обстрел. Вот в том окопе я в неглиже просидел минут сорок, – весело рассказывает Кудесник.

А сколько таких «чудесных» историй на войне! Ещё начштаба рассказал, как они чуть высокоточным «краснополем» не прибарахлились. Наткнулись на него в лесу. Вот так «грибы»! Кто оставил, при каких обстоятельствах – неизвестно. Зато известны законы военного времени: то, что лежит бесхозно два дня, можно присвоить. Что Кудесник и сделал – вещь хорошая, в хозяйстве пригодится, чуть что: обменять можно. Правда, потом через несколько дней конторские волки нарисовались – пришлось вернуть.

► БАРС-13 на позициях

На позициях БАРС-13 окопы в полный рост, блиндажи, бойцы не только с предосторожностью, но и с комфортом зарылись в землю. На второй линии обороны в лесу у «барсов» даже баня имеется. Баня меня удивила. Показывал парную «банщик» – пятидесятипятилетний Бочтарь, прозванный как персонаж песни Круга «Водочку пьём», который врезался в нефтебазу (наш Бочтарь что-то подобное тоже учудил).

– Тут снаряды лежат, тут боеголовки, тут цинки стоят, а вот тут у нас – баня, – провёл он нам экскурсию.

Баня оказалась небольшой сколоченной будкой с входом, занавешенным шерстяным одеялом. В ней, как и положено, имелось печка и лавки, причём дым, по правилам военной безопасности и уходил в землю.

– Вот и веники у нас имеются, – Бочтарь показал на связку веников из дубовых листьев.

Оказалось, что температура в полевой бане достигает 80°. Эффекта резкого спада температур бойцы достигали душем из дождевых капель.

– Мы тут здоровье себе поправляем! – Оптимизм пятидесятипятилетнего Бочтаря подтверждал сказанное.

Стемнело. После бани мы поехали на ночлег. Всё как обычно в прифронтовой зоне – «ничейный» дом, окна занавешены и закамуфлированы. Темень на улице – хоть глаз выколи. Но зато слышно, как громко урчит генератор; открывается дверь – внутри свет и тепло. И – о боги прогресса, – есть интернет.

* * *

Вообще-то лучше бы, конечно, подвал – в «сказочной» зоне СВО желательно спать ниже уровня земли. Но в доме подвала не было, все спали на первом и втором этажах. Кудесник меня успокоил: они (ВСУ), как и мы, бьют не прицельно, а по площадям, то есть для профилактики, для порядку (а точнее, для торжества беспорядка и разрушения). Ну а если попадут – всё в руках господних, развёл Кудесник руками. Это уж точно.

Слышал от кого-то, что смекалистые артиллеристы, обстреливая какой-нибудь посёлок, сразу разрушали самый роскошный особняк, рассчитывая на то, что его уж точно предпочтёт военное начальство врага.

Дом, где мы ночевали, дворцом не назовёшь, это был обычный добротный загородный дом, что успокаивало. Но ночью спалось беспокойно – всю ночь, как бой часов, «для профилактики», бил «гиацинт», «посаженный» в лесу, судя по звуку и вибрации дома, неподалёку. Боу! – неожиданно выстреливал он, и весь дом трясся. Благо, со мной всегда беруши, но злоупотреблять ими, когда находишься возле линии фронта, не стоит – уши на войне надо держать всегда востро и ко всему прислушиваться. В том числе и к своей интуиции.

Как-то Ведьмак, знакомый авианаводчик, рассказывал, что в посёлке под Киевом, когда там стояли наши войска, парни звали его в баню (снова она мне вспомнилась), а ему накануне сон приснился, что он в эту баню заходит и мина сразу же туда прилетает. Поэтому он с ними не пошёл. И правильно сделал. «Вот это баня, а вот это мой дом!» – тыкал он мне с восторгом в скачанное с украинского пропагандистского сайта видео, где с беспилотника показывалось, как вэсэушники крыли артиллерией дома, где остановились наши бойцы. Многих тогда затрёхсотило, но он успел сбежать в подвал.

Мне же интуиция подсказывала, что я в безопасности. Мы били, но по нам по каким-то причинам не били. Пока, во всяком случае.

Но пришла другая беда. С утра проснулся от громкого сообщения по рации. С одной из позиций сообщали, что их ночью затопило. Просили ротацию и просушку.

– Вижу в этом диверсию! – раздражённо отвечал снизу кто-то из штабных. – Я говорил им делать водоотводы, а они поленились.

Дождь начался вчера поздним вечером, и лил всю ночь, и нетрудно было представить, что творилось в тех окопах. После небольшого завтрака мы отправились туда.

Но сначала заехали в штаб. В штабе Агроном с Кротом обсуждали, что делать с блуждающим танком. Молодой командир разведгруппы Агроном намеревался пробраться к вражеским позициям и устроить на месте танку ловушку. Крот, умудрённый опытом пятидесятилетний мужик, предлагал не торопиться и не рисковать, а ловить этот танк артиллерией, тем более Охотник накануне договорился с одним из «гиацинтов», стоящих в лесу, действовать сообща и быстро, без военной бюрократии.

Глядя на это со стороны, я вспоминал неприличный анекдот, как два быка, старый и молодой, смотрели с холма на стадо коров. Цель, как известно, была у обоих общая, но стратегии у молодого и старого быка оказались разными.

Поехали вместе с молодью – разведчиками Агронома – на позиции. Пришлось пересесть с УАЗа на «буханку». Мне раньше казалось, что «буханкой» – этой невзрачной серой машиной, придуманной в СССР и знакомой с детства, – бойцы пользовались из-за её дешевизны. У каждого подразделения, которое я посещал, была своя «буханка», да не одна. Ну, типа, не жалко, её, изъездили её и новую приобрели – вот как я думал.

Но как просветили меня сопровождающие барсы и в чём я убедился лично, «буханка» проедет там, где застрянет современный джип. Никогда не подозревал, что «буханка» окажется такой проходимой. В неё вошли два дронщика, семь разведчиков, я с сопровождающим плюс водитель, и все в броне и в полном вооружении, и со всеми этими людьми полная «буханка» тянула всех и вверх по какой-то невозможной грязи и ухабам, которые способны преодолеть, пожалуй, лишь военные «Уралы» и бронетехника.

Такой прыти от этого автомобиля я не ожидал. Как мне объяснили, проходимость «буханки» обусловлена тем, что в ней нет электроники, одна механика. Удивительно. Век живи – век учись, как говорится. Слава советским «буханкам»!

Доехали до позиций на возвышенности. Здесь «барсы» занимают господствующие высоты. Но всегда нужно быть начеку. Ночью здесь чертовщина творится.

► «Барсы» в лесопосадке

– Ночью здесь не видно ничего. Ты стоишь рядом с человеком и не видишь его, – рассказывает мне «барс» с позывным «Злой», вполне добродушного вида бородатый мужик крупной комплекции. – Тут недавно была ДРГ, мобики отбивались. Группа ушла, их спецы грохнули вот там вроде как, – показывает Злой. – Сюда дээргэшки заходят периодически. И нормальные артдуэли бывают, нормальные миномёты летают, польские, стодвадцатые. Всё здесь нормально. Всё как у людей.

Мы идём к лесополосе, где окопались бойцы. Дороги развезло грязью, часть позиций затопило проливным дождём. Но «барсы» справляются с погодным беспределом, мужики жгут костры, сушатся, развешены намокшие вещи. Жужжит бензопила – бойцы продолжают совершенствовать укрепления и свой быт.

– …а так я тут в шортах спал, – говорит Злой.

– Да ладно? Сегодня? – не верю.

– Загляни, посмотри!

Я спускаюсь в землянку, отворачиваю штору из одеяла. Стоит кровать рядом с печкой. Рядом матрасы. И действительно, тепло.

Возле одной из позиций воткнут шест с черепом коровы, на котором выведено «БАРС-13» и молнии по бокам. Что это за капище древних укров?

– Это моё! – вдруг откуда ни возьмись голос. Я сначала не понял, откуда он раздался. Оказалось, из низкой палатки, закамуфлированной листьями. Из неё показалась голова, а потом и целиком вылез улыбающийся парень.

– Меня Соло зовут. Я тут живу. Вот, дом себе сделал. А для укров у меня подарки вот, – он показал на лежащий под деревом гранатомёт. Гранатомётчик, значит. Соло. Один.

На другой позиции мы обнаружили трёхместные апартаменты – под навесом из брёвен и слоя земли лежат в ряд три матраса.

– Что за номер? Люкс? Завтрак входит? – спрашиваю старичка, «заведующего гостиницей».

– Всё входит! И завтрак, и обед, и ужин! – улыбается. «Заведующий» оказался атаманом. Он просил передать привет «алексеевским казакам», и сказал, что ждёт их не дождётся. Я так понял, атаманский «привет» был с подковыркой. Мол, что ж вы за казаки? Со своим атаманом не поехали, дома остались?

Классика военного жанра – линия обороны выстраивается в лесопосадке под прикрытием деревьев. Мы обошли все позиции «барсов» на этой стороне. Пообщались с бойцами. Со стороны выглядит, как будто собрались русские мужики на отдых на природе. На рыбалку, с «удочками». Однако покой здесь только снится. Слишком уж хищная «рыба» в лесах под Кременной завелась.

Разные люди служат в БАРС-13. Однако вот какую общую черту приметил. Большинство барсов – это те, кому за сорок или около того. И много есть таких, кому уже полтинник стукнул и больше. Нет, молодёжь, конечно, тоже имеется – они предпочитают активные виды военной деятельности, например, разведку. Но если взять усреднённый образ бойца, воюющего в этом подразделении, то получится русский мужик, у которого седина уже в бороду.

«И почему он покинул свой дом, свою семью, и приехал сюда?» – размышлял я после журналистской инспекции.

Мотивы могут быть разные. «Страна попала в сложную ситуацию, решил помочь», – ответил мне на позициях Адвокат, подполковник милиции в отставке. Прежде всего бывалые «барсы» за Россию переживают, за русских. Вот Адвокат, когда понял, что все юридические и политические методы в отношении неонацистской Украины исчерпаны, бросил юриспруденцию, которой занимался после службы в органах, и отправился в зону СВО.

«Я-то уже своё пожил, лишь бы им не пришлось воевать», – сказал мне Вячеслав с Байкала. На Украине у него погиб племянник. У его сослуживца, пятидесятишестилетнего Виктора «Мавро» уже не только дети, но и внуки с внучками, их уже у него тринадцать, Мавро воюет тоже и «за них», как в прямом, так и в переносном смысле.

«Почувствовал несправедливость…» – вспомнились ещё слова Кудесника, когда возвращался домой. Стремление к справедливости – вот ещё какая черта нас, русских людей, объединяет. А у мужиков в годах это стремление ещё больше развито, так как они, видавшие виды, больше молодёжи понимают, что такое хорошо и что такое плохо. И зачастую отцы вступают в конфликт со своими детьми.

Вот напрашивающийся пример из литературы.

«Что, сынку, помогли тебе твои ляхи?» – пожилой казак Тарас Бульба берёт в руки ружьё, намереваясь преподать своему сыну, который продал веру и отчизну за красоту полячки, последний урок.

Вот так и русские мужики с сединой в бороде взяли в руки оружие, чтобы проучить неонацистских молодчиков, молодую гнилую поросль, которой обросла Украина за годы своей «независимости».

И ляхи, которых полно по ту сторону фронта, этим неонацистским ублюдкам не помогут.

Недобрые утра Донецка

15 декабря 2022 г.

Как начинается утро в Европе? Над Римом восходит тёплое декабрьское солнце. Лондон укутан туманами, Берлин подморозило, минус, холодно. В Париже облачно, дождь. В Донецке сегодня выпали смертельные осадки.

Ровно в 07:00 безликий нацистский абориген в украинской форме отдаёт команду «Огонь! (По кацапам!)», и адская машина РСЗО, раскачиваясь выплёвывает с огнём и свистом одну за другой сорок ракет! Сорок ракет. Сорок.

Они летят прямо в центр Донецка и будят весь город. Будят и меня, хотя я сплю в берушах. Беруши как циничный барьер военкора на случай, если произойдёт что-то незначительное. Например, обстреляют прифронтовой район, прилетит артиллерийский снаряд на окраину, или внезапно захлопает ПВО. Подумаешь, рутина. Кого этим можно удивить? Я спать.

Бав! Бав! Бав! Бав! – сорок ракет падают в самое сердце молодой и многострадальной Донецкой Республики. Там, там и там вспышки в центре Донецка. Вдалеке трещит электричество и пропадает. Мой товарищ Саша, с которым я работаю в паре, чуткий матёрый репортёр, подскакивает с кровати к окну и успевает заснять эксклюзив – непосредственно прилёт украинских ракет. Я просыпаюсь на одиннадцатом этаже на другой стороне Ворошиловского района в трёх кварталах от Артёма (центральной улицы Донецка). Вынимаю беруши, беру телефон. Мы обмениваемся сообщениями и начинаем быстро собираться, как того требует наш журналистский долг.

► Воронка от ракеты РСЗО

Центр Донецка уже обстреливают больше недели, причём уже не американскими «топорами» (М-777) и не французским «цезарем», как раньше. По-варварски, не стесняясь, бьют по городу РСЗО. Блуждающий «град» выпускает десять ракет и быстро уезжает, прячется в мёртвых пустошах под Донецком. В этих обстрелах угадывается смысл. «Доброго ранку, москали!» или «Надобраніч!» – так неонацисты терроризируют население Донецка, стреляя регулярно и утром, и днём, и вечером. Чтоб москалям не спалось. Или чтоб они не проснулись.

Военных целей в этих обстрелах нет никаких – РСЗО накрывает площадями, разлёт ракет очень большой. Но бьют именно в центр. Да, конкретных целей нет, но есть жертвы и разрушения, которые мы снимаем. Несколько дней назад, как только я вышел из фитнеса, в километре справа от меня что-то грохнуло, вспыхнуло, я быстро прыгнул в машину и приехал на место попадания вместе с пожарными. Горело два частных дома. В них сгорело трое человек.

В рулетку для слепых ракет играют и пятиэтажки, и многоэтажки. В один из дней ракета залетела прямо в верхний этаж хрущёвки на бульваре Пушкина, в другой – в подъезд девятиэтажки в Киевской районе. Отсняв тогда дыру в подъезде, мы помчались на радиорынок «Маяк», прилёт был ещё туда. Когда мы подъезжали к нему, на наших глазах в двухстах метрах по дороге пошли разрывы по направлению к рынку – это украинские неонацисты, зная, что на месте донецкие пожарные уже тушат огонь, подло ударили повторно. Ух, помню, адреналин вскипел в крови. Неплохо, неплохо. Моё персональное ПВО и в этот раз сберегло меня: минутой позже мы могли бы попасть под смертельные осадки. Пожарные тогда вынуждены были уехать. А рынок сгорел.

Но последние три дня было тихо. Позавчера стоял плотный туман, и не было слышно даже привычного артиллерийского грома на окраинах. Давно такого не было. Или не было никогда… День тишины… Может, молочный туман тому был причиной? За него надо благодарить природу?

Вроде как тот «град»-шатун подловили, сказали нам. Был «град» – и нет «града». Ответка пришла, надобраніч, хлопцi. Но сегодня обстрелы возобновились вновь.

► Классика военного жанра – ракета, воткнутая в дорогу

Да ещё какие. Сорок. Сорок ракет пакетом упало в центр. Такого варварства Донецк ещё не знал.

Мы мчим по Артёма, чтобы последствия этого варварства зафиксировать. По тротуарам спешат на работу люди, по улицам ездят машины. Обстановка будничная. Как будто ничего не случилось – начался новый день. Начался он для Донецка пусть и недобро, но работать же надо – так рассуждают дончане.

Вот первая ракета. Торчит, воткнутая в дорогу на Университетской улице – классика военного жанра. Сколько таких ракет я видел, сколько ещё, не дай бог, увижу. Всё как обычно, повсюду крошка асфальта, лежат оборванные провода, у близлежащих домов выбиты стёкла. Ничем не удивишь.

Едем дальше по следам военного преступления. Часть ракет упала выше, в студенческий городок. Не нравятся боевикам ВСУ донецкие студенты – это повторный прилёт на этой неделе. Несколько дней назад мы уже приезжали сюда снимать. В этот раз разрушения более существенны – у одного из зданий вуза разворотило взрывом крышу. На дороге разбросаны куски бетона и обломки кровли, приходится их объезжать.

Пристроились и следуем за мигающей пожаркой, пожарный автомобиль служит нам путеводной звездой. Он должен нас привести к месту следующего прилёта.

► Донецк. На месте прилёта работают пожарные

И он приводит. Одна из ракет попала в квартиру на верхнем этаже дома на Школьном бульваре. Квартира пылает в предрассветном небе, пламя рвётся наружу. Точное попадание в чью-то квартиру, ракета пробила сверху крышу, нечто подобное я уже снимал утром на Пушкинском бульваре. Расспрашиваем соседей, есть ли там кто живой. Повезло – постояльцы выехали позавчера, квартира стояла пустая. Имущество сгорело, но имущество – дело наживное. Все живы, и слава богу.

А вот жительнице дома по Набережной улице, по нашему следующему адресу, куда мы приехали, повезло меньше. В момент обстрела она спала у себя в квартире. Ракета пробила крышу и сложила ячейку панельки на пятом этаже. Женщину придавило остатками бетонной плиты. Когда мы приехали на место происшествия, спасатели вытаскивали её из-под завалов. Мы могли снизу наблюдать весь процесс – стен у квартиры уже не было. Женщина, пусть и в шоковом состоянии, осталась жива – эмчеэсовцы спустили её на носилках к подъехавшей скорой.

Дорога вдоль набережной разбита прилётом. Возвращаясь, мы проехали воронку – место ещё одного попадания. Ещё одна огромная воронка дальше на перешейке по проспекту Мира, который связывает два берега Кальмиуса. На месте тротуара – яма в человеческий рост. Мимо нас пробежал бегун. Он обогнул воронку, удивлённо посмотрел на неё и на нас и побежал дальше. Утренняя пробежка – дело святое. Мы удивлённо посмотрели ему вслед. Не перестаёшь удивляться оптимизму дончан.

Несмотря на все обстрелы, город отчаянно пытается жить мирной жизнью. В центре уже работают коммунальные службы. Они подметают улицы, вставляют фанерки вместо стёкол, асфальтируют ямы. Городу накладывают макияж, ему подкрашивают синяки, его румянят. Он снова готов выйти на ринг. Это наступило ещё одно недоброе утро Донецка, это ещё один недобро начатый день.

Как оказалось, спонсором сегодняшнего обстрела выступила Чехия, мы снимали последствия прилётов чешской РСЗО «Вампир». Спасибо вам, чехи. В Прагу, на Злату улочку, в ваши милые мультяшные домики, в ваши готические терема пусть бумерангом возвратятся ваши ракеты. Все сорок ракет, выпущенные сегодня. Сорок.

Мы приехали в ещё одно место прилёта. Ракета попала в купол главного храма Донецка – Спасо-Преображенского кафедрального собора. К счастью, купол не разрушился, но теперь, если смотреть на купол изнутри, то сбоку, по правую руку от Христа, сквозная пробоина.

И теперь Господь наш Всевышний может заглянуть сверху на нас в глазок. Господи, спаси и сохрани Донецк – вот что мы можем у него попросить.

► Донецк. Пробоина в куполе Спасо-Преображенского кафедрального собора

Пробьёмся, «вагнера! «Музыканты» наступают на запад

11 февраля 2023 г.

– Как к тебе можно обращаться?

– Да лучше никак.

Ну что ж. Никак – пусть так и будет. Я в расположении ЧВК «Вагнер» – одной из самых закрытых структур. Все правила принимаю безоговорочно, лишних вопросов не задаю и не переспрашиваю. Какой позывной второго сопровождающего, спрашивать уже не стал. Про себя прозвал его Никто. Никто и Никак будут сопровождать меня в Благодатное, село под Соледаром, недавно освобождённое «музыкантами».

Вообще, неслучайно жители древних времён в определённых ситуациях предпочитали скрывать своё имя. Оно-то и понятно. Если ты знаешь имя врага, то можно навести на него порчу, например. А если враг знает, как тебя зовут, то порчу наведут уже на тебя. В какой-то мере сокрытие настоящего имени перешло и в современность в виде атавизма. Например, прозвища используются в криминальной среде – в каком-то смысле там живут средневековыми понятиями. Вообще, тема кличек, псевдонимов, позывных интересная.

Позывной Никто уже брал гомеровский Одиссей, когда попал в плен к циклопу Полифему:

Я называюсь Никто; мне такое название дали

Мать и отец, и товарищи так все меня величают…

Почему я вспомнил Гомера и его Одиссея с циклопом Полифемом? Наряды для журналистов в расположении «вагнеров» выдавал человек, у которого не было одного глаза.

– Поедете в Благодатное. Правда, сейчас его обстреливают. Но WaгGonzo же не привыкать? Было приятно узнать, что нас знают у «вагнеров».

Да, нам не привыкать. Проект WarGonzo, смотрите наши репортажи.

Благодатное – мне выпал счастливый билет. Село было освобождено недавно, и из журналистов я буду там первым.

Можно уже догадаться, что база «вагнеров» находится в населённом пункте Нигде. В зоне СВО всё неопределённо. Включая твою судьбу. Долго мы в Нигде не задержались. Я перегрузился со своим броником в машину моих сопровождающих, и мы поехали.

Совсем скоро за окном началась мёртвая территория, территория смерти. Мёртвая, мёртвая зона. В посёлках, которые мы проезжали, нет ни одного целого дома. Чёрные дыры окон, ободранные стены домов, обвалившаяся штукатурка, скособоченные дома. Крыши либо сложены, либо все в прорехах от прилётов. Скомканные, как порванная гармошка, жестяные заборы, изрешечённые ворота, ржавые столбы. Мёртвая земля, мёртвые посёлки. Люди здесь не живут, по пути мы не встретили ни одной гражданской машины. Только танк или БМП заметишь у обглоданных пулями кустов. Или проедет навстречу, урча, «Урал».

Медленно, медленно двигался по этой земле комбайн войны и смерти. Перемалывал, собирая страшный урожай, всё живое и неживое на своём пути. Никого, никого из мирных в посёлках и сёлах не осталось. Нет ни одного дома целого, где можно жить обычным людям. Съехали все от войны, в домах новые постояльцы. Только и увидишь, как из ворот разгромленного двора выйдет боец с какой-либо утварью в руках.

А от посёлка до посёлка тянутся мёртвые пустоши. Печальные, облезлые холмы с одиноко стоящими деревьями. Соломенного цвета бугры присыпаны то тут, то там снегом. В разных религиях зима уже сама по себе является временем смерти. А тут ещё и война наложилась. Весь пейзаж за окном в тусклых и серых тонах упадка и разрушения. Только белый снег лежит кое-где погребальным саваном. Вот проплыло мимо кладбище с мачтами чёрных и ржавых крестов. Наверное, после Мариуполя, Попасной меня уже трудно удивить, но поражают масштабы бедствия. Мы ехали километры, десятки километров по мёртвой, безжизненной земле.

Особое впечатление производят поля из мёртвых подсолнухов. Некому было собирать урожай в этом году. Не до этого было. Стоят засохшие подсолнухи в снежном поле, склонили чёрные головушки-головешки. Мёртвые плоды мёртвой земли.

Никак обладал резкими и острыми чертами, у Никто более округлое лицо. Мои спутники неразговорчивы. Отвечают односложно, дают минимум информации. «Долго нам ещё ехать?» – «Недолго». Поэтому я не стал навязываться на разговор и сосредоточился на музыке в машине. Всё-таки еду в войсковое соединение с музыкальным названием.

Музыка соответствовала моменту и окружению. Сначала на скандинавскую мелодию пела девушка:

О-о-о-о-о, ты слышишь эхо вечности?

О-о-о-о-о, вальгалла нас зовёт!

О-о-о-о-о, валькирии беспечные,

О-о-о-о-о, вальгалла нас зовёт!

Не знаю, как там в языческой Вальгалле, но, на мой христианский взгляд, судя по виду за окном, мы находились где-то на пути в чистилище, где-то между жизнью и смертью, в безвременье. Может, это и есть Вальгалла? Я выписал себе название песни.

Потом запел знакомый с детства Mистер Кредо с песней «Коза Ностра». Тоже в точку. «Вагнер», как и мафия, это закрытая структура с жёстким кодексом чести и железной дисциплиной. А в последнее время сюда и зэков рекрутируют. Всё идёт на пользу нашему делу. «Наше дело» – так переводится Coza Nostra.

Не был удивлён, когда из динамиков раздался Муцураев – чеченский бард. В 90-е он пел на русском, но воевал на стороне чеченских боевиков. Несмотря на это обстоятельство, многие российские солдаты любили его слушать и тогда, и сейчас. И я тоже вместе с ними.

Приехали в населённый пункт Нигдеевка. Зашли в расположение «музыкантов». Располагаются «вагнера» по подвалам – тут никакого секрета не выдам, в прифронтовой зоне обстрелы не редкость, и приходится зарываться поглубже в землю. Подвальные помещения обжитые, тёплые. Входы в комнату занавешены шерстяными одеялами. Проведён интернет. Поставлены экраны для наблюдения боя в реальном режиме. Ведутся переговоры по рации. В детстве мы, мальчики из далёкой северной провинции, убегали из дома и проводили время в подвалах хрущёвок. Мы проводили свет, приносили туда свечи, старые кресла, кирпичи, доски, чтобы сложить стол и играть в карты, например. Даже устанавливали растяжки из консервных банок, чтобы «враги» с чужого двора не смогли бесшумно пробраться в наш штаб. И вот такой оборудованный подвал, как у «вагнеров», был нашей мечтой, мечтой детства. Мечты сбываются. Теперь я нахожусь в таком подвале.

В коридоре на кресле растёкся кот. Он уже давно не кiт и спокойно спит в тепле. Вдоль коридора оборудовано несколько лежаков. Один из спящих парней закутан в тёмное одеяло, видна одна голова, и на его спокойное, юное и безмятежное лицо падает луч света.

Мы отметились в штабе, на улице облачились в броню и поехали уже на другой машине, без музыки. Но у меня до сих пор играло шарманкой в голове:

О-о-о-о-о, ты слышишь эхо вечности?

О-о-о-о-о…

Вернувшись, надо будет найти эту песню.

Соледар. В какой освобождённый город в зоне СВО ни заедешь, попадаешь в Сталинград. На въезде покалеченные шквальным огнём деревья обрубками ветвей впились в молочный воздух. У дорог вскрытые консервные банки сожжённых автомобилей. Сначала появились разрушенные двухэтажные дома, потом разрушенные и сожжённые пятиэтажки, все в копоти, дырах и пробоинах. Меня, конечно, такими видами уже не удивишь, но привыкнуть к ним трудно. Или невозможно.

Соледар не смогли взять с ходу во время нашего летнего наступления. Шестому казачьему полку НМ ЛНР удалось только зацепиться за завод KNUFF на южных окраинах города. И уже не было сил и средств брать. Долгое время вэсэушники чувствовали себя довольно вольготно в Соледаре. Летом они рыли окопы, загорали, купались на водоотстойниках. Даже беспилотников не боялись – ребята шестого казачьего показывали нам, как боевик ВСУ нагло скалится в камеру «мавика».

Жив ли этот наглец сейчас? Ситуация резко поменялась, после того как произошла ротация русских войск. Полтора месяц назад под Соледар перебросили «вагнеров», а «казаки» ушли на Кременную. «Вагнера», резко накопив силы, быстро и неожиданно ударили под Соледаром, проломив фронт. «Музыканты», сдерживаемые под Бахмутом, неожиданно нашли слабое место в обороне вэсэушников на этом направлении. И теперь они продвигаются к Бахмуту с запада, со стороны Соледара. Благодатное – это первое село на западе за городом, которое взяли «вагнера».

Гражданских в городе не наблюдается. Улицы немноголюдны, по улицам ходят вагнеровцы – новые жители Соледара. У дорог стоят танки. Наши, русские танки. Мы заехали в один из дворов, во дворе покорёженная детская площадка. Припарковались.

Спустились ещё в один подвал. Там старший определил мне группу сопровождения. Моими собеседниками и сопровождающими в экскурсии назначены Акцепт и Ворон – я намеренно изменил позывные «музыкантов», так как даже их позывные называть нельзя.

► Благодатное взято «музыкантами»

Акцепту на вид около тридцати лет, но уже лысоват, живой такой парень, рассудительный. У Ворона боцманская борода. Брови чёрные, густые, взгляд жгучий. На голове чёрная бейсболка, на руках красные перчатки – жутковато выглядит: как будто кисти рук в крови.

Я пересел к ним в машину, и мы поехали.

– …Тут только ЧВК «Вагнер» работает, одни только мы, никого больше нет… – разговор начался уже в машине. Акцепт акцентирует, что победа в Соледаре принадлежит только «музыкантам» и никому больше. «Вагнера одни заходили в Соледар, «вагнера» сами прошли Соледар насквозь и «вагнера» пошли дальше. Никаких других подразделений здесь не было. У «вагнеров», по слухам, тёрки с Минобороны, те в своих сводках чуть ли не принципиально «вагнеров» не упоминают. Несправедливо.

– … У нас всё своё. Своя авиация, техника. Когда надо, мы их вызываем, они работают.

– То есть вы в гости со своим самоваром пришли?

– Да, точно! Получается, что так.

Мы подъехали к разрушенному мосту на окраине города, остановились и вышли из машины.

– Вот, противник мосты взрывает, но мы всё равно идём вперёд. ЧВК «Вагнер» наводит понтоны, строит мосты. ЧВК «Вагнер» всё своими силами делает.

Уже стало понятно, что ЧВК «Вагнер» – лучшее средство от всех бед и решение любых проблем. Во всяком случае, «ключи» к Попасной и Соледару они подобрали. Сейчас подбирают к Бахмуту.

У разрушенного моста к нам присоединился небольшой отряд «лучших в аду».

– Шли мы здесь ночью… – стал рассказывать Акцепт, когда мы начали движение.

Согласно мерам безопасности, мы растянулись цепочкой, чтоб случайно или неслучайно прилетевшая мина не убила всех.

– Противник сражался достойно, очень достойно. Ничего плохого сказать о противнике не можем. Нам приходилось даже потягаться в некоторых моментах. Противник кинул все силы. На тот момент было очень много техники противника, и самих его бойцов тоже было очень много. Но… война, ничего не поделаешь. – Акцепт как будто с сожалением хлопнул рукой по ноге. – Нам поставили задачу – мы её выполняем. ЧВК «Вагнер» идёт вперёд.

Я обратил внимание, что у Акцепта не «калашников», а трофейный, американский автомат. На рожке нарисован характерный череп – такие рисунки используют украинские неонацисты. Трофейное оружие подтверждало слова Акцепта, что противник сражался хоть и достойно, но нерезультативно. Прошлого хозяина автомата, очевидно, позвала Вальгалла.

Неожиданно из-за поворота, тарахча, на нас выехал мотоблок с прицепом. В прицепе сидели бойцы, и они радостно замахали нам руками.

– Вот, бойцы передвигаются кто во что горазд. Но многие жители, дождавшиеся нас, добровольно и с радостью отдавали нам машины, – Акцепт сделал акцент на слове «добровольно». – Многие писали расписки: «Я, такой-то такой-то, отдаю в распоряжение ЧВК «Вагнер» свой автомобиль.

Следующий попавшийся на пути транспорт выглядел также необычно. Заклинивший капот у автомобиля был поднят наверх и полностью перекрывал обзор водителю, поэтому тот рулил, высунувшись сбоку из машины в окно.

Вообще, использование гражданских машин в зоне боевых действий – вопрос деликатный, и часто используется вражеской пропагандой как повод к обвинению в мародёрстве. Но реквизицию ведь в военное время никто не отменял. Не будем лицемерами – на войне всё попавшееся под руку, что помогает выполнить поставленную задачу, берётся и используется. И между реквизицией и мародёрством есть пусть и временами тонкая, но чёткая грань.

Эрнст Юнгер, немецкий писатель-фронтовик, прошедший две мировые войны (правда, он был фронтовиком по другую сторону фронта, что не умаляет его таланта), так определял эту границу. Он писал, что солдат имеет право взять себе даже серебряную ложку, если она ему нужна, но при условии, что рядом не лежит ложка оловянная.

– Вот завод, вот оттуда работали снайпера. Акцепт оговорился, слева от нас, куда он указал, стояла шахта. Мне, шахтёру с пятилетним стажем, невозможно было перепутать её с другим промышленным предприятием из-за наличия на её территории наклонного ствола.

– Тяжело было здесь проходить. Мы находились в низине, они на возвышенности. Видно было, что по нам работали профессионалы. Но командование у нас отличное, оно на ходу продумывало и корректировало планы, ставило задачи. Ну и мы на месте тут ориентировались, смотрели. У нас ведь тоже есть снайпера.

– Вот там смотри, башню видишь? Там пулемётчик сидел, – присоединился к разговору Ворон.

– Да, – подтвердил Акцепт, – там работал… работала снайпер. Девушка. Вообще не давала прохода. Снайпер, пулемётчик и автоматчик – они работают втроём. Работает пулемётчик – и не слышно, что работает снайпер. Это тактика такая. Снайпер девушка была. Хладнокровная такая. В основном старалась стрелять бойцам в пах, не знаю, может, что-то личное у неё. Но бойцы продвигались, шли. Тяжело было. Но, как видите, сейчас мы идём тут спокойно.

Учитывая то, что мой собеседник знал пол снайпера, количество и специализацию человек в огневой группе противника и говорил о них в прошедшем времени, то обоснованно было предположить, что группа была уничтожена.

О-о-о-о, валькирии беспечные…

► Шахта Соледара. Вышка, откуда вёлся снайперский огонь

Женщина-снайпер. Я вспомнил весёлого Фунта – бойца из штурмового батальона «Сомали»; тот как-то по приколу на камеру передавал привет украинской снайперше Линдси. Передавал он привет на тот свет – Линдси сомалийцы ликвидировали в Мариуполе, и её винтовка лежала у Фунта в машине. «Анимешная девочка была», – цинично смеялся Фунт.

– А мирных здесь сколько осталось?

– Мы всех эвакуировали. Эвакуировали, несмотря ни на что, шёл обстрел или не шёл. В первую очередь детей, пожилых. А потом и всех остальных. Вот был случай, эвакуировали мать с тремя детьми, старшей девочке – десять, младшей – пять. Выносили их под огнём, построили «щит» из бойцов. Люди встречали нас со слезами на глазах. У меня у самого слёзы наворачиваются, когда детей видишь. Когда ты понимаешь, что девочка пяти лет всё видит это, слышит. У меня у самого дети. Мне та девочка так в шею сильно вцепилась, когда я её выносил, я думал, задушит. Нет, всё это страшно, конечно.

Конечно… Встречать детей на войне – это страшно для солдата, который каждый день имеет дело со смертью. Помню на блокпосту на выезде из Мариуполя мы одну детскую группу угостили киндер-сюрпризами. Мариуполь тогда шумел канонадой и дымился кострами боёв, которые шли уже ближе к центру. Дети – два мальчика и девочка – скучковались троицей и с самым серьёзным и нахмуренным видом стали разворачивать сладкие подарки. Глядя на эту сцену, плакать хотелось. Сердце щемит, когда понимаешь, что они видели то, что не каждому взрослому под силу пережить. Дети ведь не виноваты, что взрослые вдруг решили друг друга убивать всеми способами.

– А потом эта девочка нам «Катюшу» пела.

– А сколько человек оставалось в Соледаре?

– Мы эвакуировали около двухсот. Люди встречали нас со слезами на глазах, – повторяется Акцепт.

Мы прошли обгоревшую хрущёвку и зашли на территорию шахты, с башни которой украинская снайперша с женской мстительностью вела по вагнеровцам огонь. На стене одного из шахтного строения баллончиком выведена классика: «Добро пожаловать в ад!» Эта надпись никогда не останавливала русских солдат. Тем более Соледар брали «лучшие в аду».

Вышли на железнодорожное полотно, загрохотали под солдатскими ботинками деревянные настилы, проложенные через пути. Слева – дорога на Бахмут. После взятия Соледара и Благодатного угадывается замысел «музыкальной» композиции. «Вагнера стремятся подойти к Бахмуту со стороны Соледара и взять его в клещи. Также есть и другое направление – Северск, к лесам Кременной.

Мы вышли на улицу из разрушенных домов.

– Село под нашим контролем. Высоты под нашим контролем. Всё под нашим контролем. Не были б они под нашим контролем, мы бы и шагу не смогли сделать.

В словах Акцепта сомневаться не приходилось. Мы шли спокойно, только изредка прислушиваясь к звукам войны, долетавшим до нас с передовой, которая медленно, но верно двигалась от нас к Бахмуту.

– Вот, почти в каждом доме в подвалах находились мирные жители. Мы шли дом за домом, зачищали. Приходилось подходить к каждому двору, к каждому дому и делать всё аккуратно. Спрашивать, кричать, есть ли мирные жители. Гранату же не будешь кидать. Мы рисковали. Некоторые не сразу отвечали, но когда узнавали, что мы из ЧВК «Вагнер», сразу чуть ли не выпрыгивали из подвалов. Они рассказывали нам, что ВСУ предлагали им эвакуироваться, но они ждали, когда придут русские. Мы всех их эвакуировали. Эвакуационная группа идёт вслед за штурмовой. Порой приходится эвакуировать под шквальным огнём. Иногда приходилось раскапывать завалы. Выносили всех буквально на руках. Дедушек, бабушек. Детей…

Мы прошли двор, где возле ворот одиноко и печально стояла пустая детская коляска.

– Вот отсюда, – подтвердил Ворон, – мы эвакуировали семью с мальчиком и девочкой. Это её коляска.

Пройдя часть села, мы вышли на открытое пространство. Сельская дорога выходила к мосту, однако по нему перебраться на другой берег не представлялось возможным – мост был подорван. Один пролёт обвис концом вниз, другой полностью упал, тёмная река проложила себе путь уже поверх обвалившегося бетонного полотна. Перед мостом, завалившись на дерево, встал намертво подбитый «Казак» – украинская бронемашина с белыми крестами на боках и капоте. Берега покрыты дырявой от следов белизной. Небо заволокло густой, облачной мутью. Это территория зимы, территория смерти и разрушения.

О-о-о-о, ты слышишь эхо вечности…

В 1943-м это место уже освобождали от нацистов – у дороги стоял обелиск, напоминающий о событиях восьмидесятилетней давности.

– Вот там, – красным перстом указывает Ворон, – ребята переплывали речку и обморозили руки-ноги. Место здесь узкое, но глубокое, до дна никто не достал. Мы их не эвакуировали, они отказывались. Они шли, шли и шли вперёд. А потом выяснилось, что у них обморожены конечности.

► Подбитый украинский «Казак»

Гвозди бы делать из этих людей… От одного вида на ледяную воду уже становилось холодно… Не было б крепче в мире гвоздей.

Мы немного вернулись назад и спустились к берегу, где русло было поуже. Оно было завалено деревянными настилами.

– Чтобы эвакуировать жителей с того берега, мы здесь сами сделали переправу. Здесь проходили и бабушки, и дедушки, и матери, и отцы, и дети.

На другом берегу располагались вражеские позиции. Вырыты небольшие окопы, сооружены блиндажи, выкопаны ямы в полный рост. Повсюду валялись присыпанные снегом и комьями земли элементы одежды и обмундирования, какие-то галоши, пакеты, банки, склянки – привычная мусорная картина для оставленных окопов. Я поднял с земли каску. Каска была размера М и пробита осколком у виска.

Следующие позиции были сделаны уже с применением техники. Выкопанная экскаватором траншея в человеческий рост и с насыпью ещё в один шла к главной дороге через Благодатное, потом поворачивала перпендикулярно и тянулась вдоль неё. В стенках траншеи выкопаны так называемые «лисьи норы», в которых можно при обстреле спрятаться от осколков.

Не всем удалось уйти от смерти. У дороги лежал замёрзший труп. Труп вэсэушника: на одной из вскинутых вверх руках зелёная повязка – никогда не видел таких у противника, но догадался, что этот цвет в одной палитре с жёлтым и голубым. Одна нога неестественно подвёрнута, на ногах уже нет ботинок – они понадобились живым. Распотрошённый броник валяется тут же. Кофта у трупа задрана, и вывалилась скукоженная сине-багровая складка живота. Душа насильственно исторгнута из материи, без души материя разлагается.

Вальгалла нас зовёт…

– Они бросают своих людей вот так вот, не забирают, домой не отправляют, – объясняет Ворон. – У нас при штурме тоже есть потери, есть раненые. Раненым оказывается лучшая медицинская помощь. А тела наших убитых ребят у нас так не валяются, они сразу эвакуируются домой, к родным. Им там воздаются почести, награждают, всё как положено, всё на высшем уровне.

– Мы занимаемся в том числе эвакуацией бойцов ВСУ, – подхватив тему, продолжил Акцепт, – у нас специальные группы, которые выносят всех «двухсотых». Наше командование выходит на командование ВСУ, мы делаем коридор, они приезжают и забирают своих солдат.

Трупы… Разменная монета войны.

– Так, растягиваемся! Растягиваемся! Держим темп! – командует Акцепт.

Мы идём по центральной улице мелкими группами по два-три человека. Впереди два бойца в красных перчатках. Потом мы: я, Акцепт, Ворон. За нами ещё пары бойцов, перчатки тоже красные. Среди них Никак; Никто остался ждать нас на базе.

Навстречу нам попадаются отдельные группы вагнеровцев, уходящих на ротацию. «Вагнеров видишь и во дворах, возле разрушенных домов. Они обустраиваются на временную стоянку.

– Вот кладбище, – показывает Ворон, – с нашей стороны туда ни одной мины, ни одной ракеты не прилетело. Ребятам было очень тяжело сюда заходить. По ним работали пулемётчики и снайпера.

– Да, всё это забирали штурмовые группы, – продолжает Акцепт, – это всё-таки кладбище. Как понимаете, в основном у нас все христиане, все православные. Есть и мусульмане, но все понимают, что это место значит. Поэтому приходило аккуратно ползти, подползать, атаковать…

Живые боялись потревожить мёртвых.

В воздухе нет-нет, пусть и неблизко, но и не так уж далеко, раздаётся свист с последующим разрывом. Стреляют. Расслабляться не стоит, по лицу Акцепта видно, как чутко он прислушивается к подобным звукам. Фронт двигается от нас всего лишь в нескольких километрах. Периодически оттуда доносится стрелкотня – там идут бои.

– Тяжело было сюда заходить, местность тут пристреляна. Вот с тех высот вёлся огонь. Мы запрашивали помощь тяжёлой техники и подавляли врага. Пробирались потихонечку, потихонечку – и вот мы идём сейчас спокойно по Благодатному. Тише едешь – дальше будешь.

Благодатное тянется в небольшой ложбине холмов. Вид села противоречит своему названию: вид не благостный. Мёртвые, разрушенные дома, покорёженные заборы, крыши как решето. В одном из дворов собрана сожжённая техника.

– Это укpоповcкая техника?

– Да. Вот, сожгли её благополучно.

Идём мы уже не так спокойно. По пути встретили знакомых командиров. вагнеровцы разговорились. Оказалось, что вчера выезжал вэсэушный танк и бил по дороге. Одному из бойцов сильно не повезло, он не успел перебежать открытый участок.

Вот и окраина села. Замызганная остановка с надписью «Благодатне» на украинском. Пока на украинском. И пока это конечная. Дальше Парасковиевка и Красная Горка, за них идут бои. А за ними и Бахмут.

На обратной дороге мы встречаем отряды штурмовиков, идущих к передовой. Один отряд, второй… потом третий. Идут молча цепью бойцы, хрустит лёд под ногами, текут солдатские ручейки по дорогам и тропам. Лица суровые, исхудавшие. Заросшие щетиной, изрезанные руслами морщин. Простые русские мужики, чернорабочие войны – вот кто всегда тянет тяжёлую лямку войны. Так было и в 1812-м, так было и в 43-м, так есть и сейчас. Эх, идёт, идёт, пошла пехота снова на запад.

► Герой новой войны у обелиска герою старой

Уже в Соледаре проходим мимо мемориала, посвящённого прошлой войне. Два посеребрённых, иссечённых осколками солдата склонили голову перед Родиной-матерью. «Родина не забудет своих героев» – буквы отбиты, но угадывается надпись на мемориале.

– …Да, платят хорошо, ничего не скажешь. Но дело не в деньгах, – признаётся Акцепт. – Раз в сто лет же это случается, раз в сто лет воюем с Европой. Мой прадед пропал без вести в Великую Отечественную. Сейчас воюю я. Но зато я рад, что мои дети проживут спокойно, на их долю войны не достанется.

* * *

Уже дома я нашёл песню про Вальгаллу. Оказывается, есть вариант и на украинском языке.

Борьба людей за муравейники

27 мая 2023 г.

Слово «аэропорт» всегда окутано романтическим флёром. Ведь даже вид взлетающего самолёта наполняет тебя необъяснимой радостью и детским восторгом. Ты цепляешься за него взглядом и взлетаешь вместе с ним. Блестящая, неземная, алюминиевая стрела пронзает небо – что может быть романтичнее? Самолёты – это всегда лёгкость, невесомость, красота. Это мечты о будущем и надежды о несбывшемся. Это лестница в небо и приоткрытая дверь. Любоваться самолётами можно бесконечно. А аэропорт – это там, где самолёты живут.

Но в Донецке слово «аэропорт» вызывает совершенно другие ассоциации. Это болевая точка, это кровавая рана, это гнойный, незатянутый шрам. Говоришь «Донецкий аэропорт», и сразу в памяти вспыхивают бои за Донецкий аэропорт. Голос диктора, стрельба, взрывы, крошащийся бетон. Донецк, независимость, 2014 год. И сразу – отряд «Спарта» во главе с рыжим Моторолой. Моторола в шлеме щурится, его рыжая борода всклокочена. Позади, как на плакате героического фильма, его команда в золотом составе и полном снаряжении. Разгрузки, автоматы, гранотомёты. Воха, Матрос, Водяной… Пока они все живы, пока они все в строю.

Аэропорт с началом войны в 2014 году долгое время оставался под контролем ВСУ, и только штурмовикам «Спарты» при поддержке батальона «Сомали» и других подразделений удалось выбить врага. Взятие Донецкого аэропорта уже вошло в историю. Тогда спартанцы поломали украинских «киборгов» – так называли «захисников» аэропорта по ту сторону фронта. Миф об их несокрушимости был развенчан. С тех пор именно «Спарта», которая выросла из небольшого подразделения до целого батальона, контролировала его территорию.

Контролировала, но не целиком. Да, все здания бывшего аэропорта были заняты спартанцами. Однако когда раздался гонг Минских соглашений, поле по ту сторону взлётки осталось за ВСУ. Поэтому выражение «бои на территории Донецкого аэропорта» с началом кампании 2022 года сново вошло в обиход.

Последним, заключительным аккордом в освобождении Донецкого аэропорта стало взятие так называемых муравейников.

Читатель! Если ты читаешь эти записи, то знай, что муравейники уже взяты.

Первые тщетные попытки

Прежде всего нужно объяснить, что такое муравейники. Муравейники на сленге новых обитателей аэропорта – это две искусственные насыпи за взлётной полосой. Их построили на глазах бойцов ДНР за восемь лет Минского перемирия. Муравейники стали первой преградой на пути к Авдеевке, а именно с той стороны нещадно велись, и сейчас ещё ведутся, обстрелы Донецка. Поэтому после взятия Мариуполя и неудачи под Угледаром, часть сил была брошена на этот участок фронта, чтобы наконец решить проблему. Среди них был батальон спецназа армии ДНР.

– Эти две искусственные возвышенности представляли собой укрепления из бетона в несколько этажей, присыпанные землёй. Сверху густая и извилистая сеть из траншей и окопов. Внутри доты с огневыми точками. Между собой муравейники соединены системой инженерных коммуникаций и укреплений. С муравейника открывался хороший обзор и контролировалась местность на два-три километра. Другие позиции противника в этом районе – система вводных опорных пунктов, которые прикрывали друг друга огнём, – объясняет мне Вал, офицер спецназа ДНР, который планировал и лично участвовал в операции по штурму муравейников.

Забегая вперёд, скажем, операции неудачной.

Опорные пункты ВСУ располагались перед взлётной полосой. Полоса была огорожена бетонным забором, который тянулся дальше и обрамлял небольшой «аппендикс» после неё. С концом взлётки заканчивались и наши позиции. Дальше территории до дороги из Песок в Водяное, как и сами эти населённые пункты, контролировались ВСУ.

– Поле перед позициями противника было заминировано в несколько слоев пэмээнками, монками, озээмками. А в ходе боёв двадцать второго года поле густо засыпало «лепестками» – перечисляет мне Вал различные виды противопехотных мин, в которых я разбираюсь пока только с помощью «Википедии»[5], – поэтому проходы делали в ночное время суток, используя мины МОН-200, которые очищали перед собой всю поверхность на дистанции от восьмидесяти до ста двадцати метров…

Вал подробно объясняет мне, чайнику-гуманитарию, детали и обстоятельства той операции. Вала я знаю недавно, а кажется, что давно. Он – отдельная история и рассказ. Скажу только для интриги, что его длинный тюремный срок закончился как раз в 2014 году. А сейчас Вал – капитан спецназа. И много чего произошло с ним в эти годы, особенно в этот год с начала СВО. Время для всех дончан стало очень густым и насыщенным.

Вал. Большой, крепкий и бывалый мужик. Он переживает не только за дело, но и за своих ребят прежде всего. Цель для него не оправдывает средства. Помню, звоню ему, когда началась эта история с муравейниками, а он: «Слушай, не могу говорить; вчера, не представляешь, я так счастлив был, одна моя задумка удалась… А сегодня я двух человек потерял…»

Вал продолжает рассказывать про события начала августа 2022 года.

– После разминирования в начале августа мы предприняли первую атаку на позицию, с которой противник простреливал промежуток между взлетной полосой и Песками, – продолжает дальше Вал. – Рано утром группой в шесть человек по проделанному проходу мы стремительным рывком ворвались в траншеи, забросали блиндажи гранатами и выбили противника.

Однако, заняв траншеи врага у бетонного забора, спецназовцы оказались в проигрышной ситуации. За забор не высунешься – с муравейников они были как на ладони. Через полтора часа под огнём им пришлось отступить, вэсэушники заняли утраченные позиции.

При штурме была выяснена ещё одна деталь. Когда захватывали траншею, один вэсэушник забился в какую-то нору и, несмотря на великодушное предложение сдаваться, долго из неё отстреливался, пока… не исчез. Оказалось, что позиции ВСУ были связаны довоенным коллектором в виде трубы чуть ли не в человеческий рост, и противник активно по ней передвигался. Как-то раз по коллектору боевики ВСУ неожиданно прошли к своим утраченным позициям и атаковали. В конце концов решили эту трубу подорвать.

► Расчёт АГС готовится обстреливать муравейники

Спецназ менял тактики – штурмовали, например, ночью. Атаки поддерживались артиллерийским огнём, огнём из миномёта и АГС. С протекцией Вала мне удалось поснимать работу такого взвода огневой поддержки из прилегающего к территории аэропорта разрушенного дачного посёлка. В конце концов позиции перед муравейниками, за которые шла борьба, были до такой степени разрушены, что зацепиться на них было не за что.

– А нельзя ли эти муравейники просто разбомбить? – возник резонный вопрос, но наивный: дело в том, что военная авиация не рисковала подлетать близко из-за работы ПВО противника, а от этого страдала точность попадания.

– Я им сказал, что если они попадут, то я выйду на взлётную полосу и закурю, – рассказывал некурящий Вал про своё обещание командованию.

Тот спор российская авиация проиграла. Выделенные для бомбардировки муравейников вакуумные бомбы жахнули в открытом поле. Чуть не попав по нашим мобилизованным, которые рыли окопы перед бетонным забором у взлётки.

В итоге силами спецназа муравейники взять не удалось. И тут снова в дело вступили спартанцы.

Начало нового штурма

От самоубийственной идеи штурмовать в лоб через взлётку спецназовцы отказались, и их дали на усиление другим подразделениям, на которые переложили трудную задачу штурма муравейников. Решили продвигаться по флангам. Со стороны Песок, уже взятых к тому времени, к Водяному, перекрывая путь снабжения ВСУ, должны идти были «пираты» из «Сомали», штурмового батальона, а с другой стороны, со стороны аэропорта, где размещался стационарный опорный пункт «Спарты», должны пойти спартанцы. Снова два легендарных батальона здесь работали бок о бок, как и в 2014 году.

Но перед накатом предварительно велась долгая работа по разминированию прилегающих территорий, только уже с той стороны, где намечался новый бросок. К сожалению, был потерян танк с тралом, он подорвался на пропущенной мине.

Когда сапёры закончили свою работу, наступил день штурма. Это было 4 сентября, и когда мы приехали на пункт спартанцев в аэропорту, на котором в обычные дни дежурили несколько человек и было спокойно (относительно спокойно, конечно, с поправкой на обстрелы и войну), тем сентябрьским утром аэропорт бурлил «пассажирами». Они приехали на штурм со своим багажом, со своими «чемоданами».

В воздухе пахло дизелем и адреналином. Когда мы приехали, в полутора километрах, за взлёткой, уже полным ходом шёл бой. Операция началась по классике рано утром, в пять часов утра. Между точкой сбора – первым этажом разрушенного терминала – и местом высадки курсировало три БМП, ротируя бойцов из «Спарты» и батальона «Архангел Михаил», который придали спартанцам в усиление.

– Эй, орлы, блядь, давайте, шевелись, бегом сюда! Мы вас ждём! – развязным и наглым окриком, который зачастую необходим на войне, офицер из золотого состава «Спарты» Весёлый подбадривал замешкавшихся бойцов.

Каски, руки и ноги участников штурма были обмотаны красной изолентой – отличительным маркером «свой – чужой». В наших войсках использовался белый цвет, но как правило, красный примеряли на себя штурмовики.

Изолента плотно перетягивала конечности, и эта деталь напомнила мне про испанских тореадоров – те перед боем с быком крепко накладывали повязки чуть повыше колена, чтобы ноги в решающие минуты не дрожали.

С автоматами, РПГ, рюкзаками, обвешанные аптечками, гранатами и магазинами, солдаты подходили к БМП. Наши, русские солдаты.

– Допбэка брать будете или голыми пойдёте? Берите БК, вы что стоите?

Рядом стояли ящики с патронами и «морковками» для РПГ, каждый, кто хотел, подходил и пополнял запас.

– Эй, девочки, блядь, давайте грузимся, чего ждём? – подначивал Весёлый, и бойцы грузились – кто внутрь бронемашины, кто на броню. – Все держимся друг за друга! Потому что повыпадаете!

Через несколько минут две БМП, или, на военном сленге, «коробочки», облепленные бойцами на броне, урча, выпуская в воздух струи сизого дыма, отправились в сторону муравейников.

В воздухе за процессом наблюдало несколько беспилотников – таковы реалии современной войны. Но непосредственно сам штурм проходил по-старинке – бойцов подвозили на БМП так близко, насколько это было возможно, те спешивались и шли уже дальше на муравейники группами по посадкам и по занятым траншеям. Цена взятия очередного рубежа оценивалась в жизнях идущих во вражеские окопы.

Атаку активно поддерживала артиллерия разных видов, скрытно расставленная на городской территории, прилегающей к аэропорту. По противнику работали «гиацинты», миномёты; когда нужно, выезжал и отстреливался Град. Также помогали танк, БМП и расчёты АГС – всё шло в ход. Сам план не сказать, чтобы был оригинален. Сначала шёл артиллерийский обстрел, который разваливал блиндажи и огневые точки противника и не давал ему высунуться. Затем, после артиллерийской волны, накатывала волна людская. По команде с наскоку пехота запрыгивала во вражеские траншеи, убивая оставшихся в живых. Ничего личного. Это война.

Вскоре две БМП вернулись с предыдущей сменой из бойцов «Архангела Михаила».

– Э! Сюда! У кого была связь, идите сюда! Почему не отвечали, почему я не слышал от вас ни хуя? – Весёлый был злой и сыпал матом, когда направлялся к приехавшим бронемашинам.

– У меня, у меня была рация! – подбежал один боец. – Я виноват, виноват, но я исправил, всё, на хуй! – Ответственный за связь взволнованно и, разговаривая с Весёлым на одном, нецензурном языке, полностью признавал свою вину.

– Связь, на хуй, это первое место на войне! Вот примотай рацию скотчем, вот так! – Весёлый приложил свою рацию к уху.

– Я всё-понял-принял! Виноват! Щас исправлюсь! – Связист был возбуждён разносом, собирался всё сразу исправить и тараторил так, что слова вылетели из него, как из пулемёта.

– Так, всё. Личным составом занимаешься-ты, личным-составом занимаешься ты, – поочерёдно обратился Весёлый к двум подошедшим командирам-«архангелам». – Ты распределяешь свою группу-чай-кофе, ты распределяешь свою группу-чай-кофе. – Повторяя быстро для каждого, Весёлый указал назад, на здание аэропорта, где «архангелы» могли перекусить и отдохнуть после боя.

► Спартанцы заряжают обойму

Эмоции, эмоции! Эмоции зашкаливают на войне. Чем ближе ты подступаешь к краю смерти, тем эмоции сильнее. Даже планеты и галактики яростно вращаются, прежде чем сползти в чёрную дыру. И тебя случайной или не случайной пулей, миной, снарядом, ракетой может затянуть в чёрную воронку смерти. Сейчас для штурмующих этот «горизонт событий» проходил по муравейникам.

Но в первый день цена для такого штурма была невысока: два «двухсотых» и несколько «трёхсотых». Одно ранение вышло курьёзным. Пацан ехал на броне и сломал на скорости руку о ветку в лесопосадке. Миллионеры – так называли раненых спартанцы – ведь каждому раненому от государства полагается выплата в три миллиона рублей. Этот эпизод послужил в штабе поводом для шуток типа «давай я тебе ногу сломаю».

Но были ещё обоюдные потери.

– Пленного, пленного взяли!

Эта новость вызвала оживление у всех присутствующих на пункте спартанцев. Все как-то заволновались и засуетились. Пленный! Живой беспомощный враг. Это всегда интересно.

Но счёт здесь был равный – вэсэушники тоже захватили нашего бойца в полон. С беспилотника мы видели, как одного из наших ведут на украинскую сторону. Но сделать никто ничего не мог. Пленный, обречённо склонив голову, шёл между сопровождающими. Их судьбу, ни того ни другого, мы так и не узнали. Но что-то подсказывает мне, что с обоими не случилось ничего хорошего. Горе, горе пленным…

Удержание позиций и медленное продвижение

В первый день интенсивность штурма была такова, что казалось, ночью их точно возьмут, и на следующий день мы приехали в аэропорт в полной уверенности, что сегодня у нас будет журналистский эксклюзив. Однако бои за муравейники приобрели затяжной характер. Нашим удалось отбить и закрепиться на нескольких позициях под большим муравейником. За ним, так же как и за малым, велось круглосуточное наблюдение, и при обнаружении на них какого-либо движения они обстреливались.

Тут надо объяснить, что в словаре «работников аэропорта» – назовём их так – два муравейника различали на Большой и Малый. Большой располагался ближе к взлётке, а Малый стоял дальше к дороге на Водяное, где находилась вторая линия обороны ВСУ. По этой же дороге вэсэушники снабжали и ротировали своих солдат.

В воздухе одновременно висело несколько беспилотников, за подходами к муравейникам постоянно и тщательно наблюдали. Обстреливались не только позиции на них, но и, при обнаружении какого-либо движения, прилегающие лесопосадки и дороги, чтобы сделать снабжение и ротацию невозможными.

– Вот, смотри, они вот здесь в зелёнку ныряют и по окопам пиздуют, – водил пальцем по экрану гаджета спартанец Жук – оператор БПЛА.

Листва на деревьях скрывала укрепления, сверху их не было видно. Но все знали, что все лесополосы изрыты траншеями и окопами. Там, под деревьями, находились блиндажи и обустроены огневые точки противника. Подъезжавшие к лесопосадкам вэсэушники быстро высаживались, скрывались в них и шли пешком. Но – «высоко сижу, далеко гляжу» – их манёвр не оставался незамеченным. И не обошелся без должного внимания.

– На одну тысячную выше – огонь, – спокойно командовал оператор дрона миномётному расчёту.

– Выстрел! – раздавалось в рации, слышался неподалёку глухой хлопок.

Это был выход мины, миномёт стоял в зоне слышимости, расчёт работал поблизости от аэропорта. Но само попадание через некоторое время уже фиксировалось только визуально – в виде дымка на экране, который оператор держал в руках.

– О, почти… На полтысячную выше – огонь.

– Принял на полтысячную огонь, – скрежетал голос в рации.

Как будто шла игра в морской бой. На тысячную выше, на пять минут вправо – мимо. Ещё на тысячную выше – ранен. Туда же – убит. В лесопосадке что-то загорелось и повалил густой дым.

Вэсэушники, в свою очередь, били и по старым своим позициям, которые они вынуждены были оставить. Но взять их оказалось легче, чем удерживать. Враг обстреливал результативно – наши несли больше потерь, чем при штурме. Я стал свидетелем, как из-под муравейников привезли троих контуженых.

Во время эвакуации по рации велись нервные переговоры:

– Колян, быстрей грузи, это не ж/д вокзал!

– Прижмите жопы! Сейчас прикроем!

Эвакуация проходила в экстремальных условиях. Прикрывали беспокоящим огнём снарядов, которые выплёвывала БМП, стоящая недалеко, в тени соседнего терминала.

Через полчаса привезли группу из пяти человек – все взмокшие от пота, уставшие бойцы: они стали всё с себя снимать и грузить в кучу у колонны рюкзаки, пулемёты, автоматы. Один из них, крупный мужик, еле держался на ногах. Находясь на деликатном расстоянии, я наблюдал за ним. Опершись рукою о колонну, он сполз вниз и сел на кучу рюкзаков. Ему было не по себе, каска с тактическими очками сбилась на сторону, он глубоко дышал. Несколько раз он закашлялся и отвернулся, чтобы сплюнуть. Его подташнивало. Но когда подъехала медицинская «буханка», он нашёл в себе силы подняться, парни подхватили его и довели до автомобиля.

Эта группа уехала прокапываться магнезией в стационар – или что там врачи колют в случаях контузии? Два пулемёта и автоматы отнесли в оружейку. Разбирал оружие зав по хозяйству Ник – очень колоритный дядька, похожий на седовласого интеллигентного пенсионера. Встретишь его в городе и не подумаешь, что он ветеран боевого подразделения. Ник воюет в «Спарте» с 2014 года, когда ещё Моторола был жив. Он похож (очень!) на курьера с моей прошлой московской работы, поэтому сразу привлёк моё внимание.

Пока бились за новые позиции и операторами велось наблюдение за полем боя, на базе в аэропорту жизнь протекала буднично. Парни разбирали ящики с минами и гранатами. Заряжали патронташи для БМП с помощью ручного станка. Вообще, в аэропорту и жить было можно. Здесь и жили. Хотя в полутёмном и продуваемом помещении было всегда сыро, но зато урчал генератор, создавая свет и тепло. Возле столбиков покрышек разложены матрасы для отдыха. Имелась своя столовая – строительная бытовка, ввезенная под череду бетонных этажей. В ней можно было найти коробки с гуманитаркой – консервами с кашей и тушёнкой. Проголодался – зашёл и разогрел себе гречку на газовой горелке. Потом попил чай с печеньем и конфетами. Поел арбуза – это было начало осени, самый сезон, и мы приезжали к спартанцам не с пустыми руками.

На точке в аэропорту имелась и своя домашняя живность. Гуляли сами по себе несколько кошек различных расцветок. Лёжа на сложенных друг на друга армейских ящиках, они грелись на солнце или игрались на холодных бетонных плитах внизу. Из породы дворняг постоянно путался под ногами худющий пёс. Прижимая свои большие, как локаторы, уши и виляя загогулиной хвоста, он постоянно ластился к спартанцам и выпрашивал еду. На самом деле его худоба была обманчивой, пёс был таким по природе и мало что ел, кроме мяса.

Человек всегда и везде стремится создать себе уют, он обустраивается в любых условиях. Он старается сделать своё пребывание комфортным и приемлемым для жизни и в экстремальных условиях. Наверное, даже попав в ад или чистилище, он найдёт себе старое кресло, чтобы в нём расположиться, подтащит себе буржуйку для тепла, заведёт генератор для света и смародёрит чайник, чтобы нагреть в нём воды.

► Донецкий аэропорт. Вид изнутри

Донецкий аэропорт, который я успел обследовать в минуты затишья, был похож на такое трансцендентное место. Ты как будто смотрел на терминалы через линзу какого-то адского преображающего стекла. Это проекция аэропорта на инферно, где самолёты не летают, воздух пахнет серой, а небо огненно-багровое. На взлётке вместо самолётов пара ржавых и мёртвых, раздолбанных танков. Украинских танков. Спартанцы раздолбали их ещё в 2014-м – рождённые ползать летать не могут.

Аэропорт после боёв выглядел так, как будто его на некоторое время погрузили в кислоту. Бетонные стены и перекрытия обглоданы обстрелами. Выжженные дыры и прорези ощетинились порванной соломкой металлических прутьев. Кирпичные стены частично или полностью обвалены. Под стенами завалы из камня, обрывков листов, арматуры, щебня, кирпичей. Горы мусора, бутылки, пакеты, обёртки снарядов для РПГ, промасленная бумага, гильзы. Война – очень мусорное дело, не до экологов, порой и трупы некогда утилизировать, а тут целлофан и пластик – он, как известно, не разлагается. Да и с железом все непросто.

И что только по аэропорту не прилетало! На подъезде вся дорога усеяна осколками. И дорога сюда постоянно обстреливается, поэтому надо ехать быстро, если не можешь ехать очень быстро. При этом надо поглядывать по сторонам – на перекрёстке ты можешь столкнуться с танком, который тоже перемещается с большой скоростью. Наш, русский, – он выехал отстреляться навесом по заданной цели.

День за днём спартанцы отодвигали ВСУ от большого муравейника. Красные кнопки на карте в штабе, обозначавшие позиции спартанцев, сменяли синие противника. Когда взяли муравейник, первоначально стали закрепляться непосредственно наверху, на месте старых позиций ВСУ, в паутине траншей и сети блиндажей. Однако после своего отступления неонацисты подвергли муравейник жесточайшему артиллерийскому огню, в результате которого несколько наших бойцов погибло. Тогда Колыма – командир «Спарты» – принял решение удерживать позиции под муравейником. Спартанцы же вместе с «архангелами» продвинулись в лесопосадке дальше за него в сторону Опытного и Водяного. Эти позиции стояли на перекрестье трёх дорог, и им присвоили говорящее название «Бермудский треугольник». В Бермудском треугольнике пропало много душ.

Вэсэушники не прекращали попыток вернуть муравейники. На малом у них ещё оставался гарнизон и они пытались осуществлять ротацию. Спартанцы им этого делать не давали и выживали оттуда их артиллерией, превращая ротацию в эвакуацию. Артиллерию наводили с помощью БПЛА. На месте также работали птурщики и гранатомётчики. Из аэропорта руководил всем процессом Странник – офицер из командного звена «Спарты».

Странник, как я позже узнал, приехал добровольцем из Киргизии, но по нему видно, что он русских кровей. Из азиатского в нём присутствовала только молчаливость и жёсткость. Странник был строгим мужиком. Следовало его опасаться – он всегда был опрятен. По его лицу можно было заметить, что он брился каждое утро, вычерчивая острой бритвой аккуратную линию своей короткой боцманской бородки. Странник был немногословен, но по его настроению можно было определить, насколько положение дел было плохим или успешным.

Как-то мы приехали с утра, а Странник весь мрачный и нервный. На то были причины. Накрыли наших – четыре «двухсотых», два «трёхсотых», и это только с самого утра. «Бэха» как раз забирала раненого. Странник срывался на подчинённых.

– Хули сидишь, давай поднимай ещё один беспилот! – зло рявкнул он на замешкавшегося спартанца.

Зато когда Страннику удавалось разгромить какую-нибудь группу неонацистов или поразить цель, он позволял себе довольно улыбаться. Несколько раз мы становились свидетелями такого позитива.

– Весёлый, Весёлый, появилась ещё одна единица техники.

– Принял. – Весёлый вёл наблюдение непосредственно на позициях у муравейников, Странник руководил из командного пункта.

– Ракета ушла очень хорошо, но можно вторую ещё чуть-чуть дальше, – звучал в рации голос Весёлого.

– Мишаня, Мишаня, ещё раз туда ракету, только чуть дальше, по этой же зелёнке чуть дальше, – транслировал наводку Странник.

– Сейчас Мишаня их всех захуярит, БМП стрелял-стрелял, а Мишаня всех их добьёт, – не скрывал он своей радости.

Мишаня действительно мог всех добить. Мы уже были знакомы с ним. Мишаня служил в «Спарте» птурщиком, это был парень невысокого роста с широкой улыбкой, действительно похожий на ласкового мишку; мы как-то снимали его зимой, когда Мишаня с крыши одного из зданий аэропорта задул две ракеты в блиндаж неонацистов.

С высоты беспилотника поле сражения выглядело расчерченным лесопосадками на квадраты и оттого смахивало на шахматную доску, где пешки – это солдаты. Маленькими фигурками они смотрелись с высоты, по отдельности или цепью перемещаясь в тот или иной квадрат. Правда, в отличие от шахмат, каждая фигурка была из живой плоти, которая разлеталась от попадания мины или снаряда.

Кони птурили, слоны запускали мины, выезжали бронированные ладьи и стреляли по блиндажам или группам противника. Короли и ферзи находились в штабах, управляя процессом. Но и до штабов доставали. В один из дней нашего пребывания в аэропорту российская артиллерия попала по украинскому штабу в Авдеевке, и что-то там дымило так, что сноп жирного чёрного дыма был виден из самого Донецка. В аэропорту ликовали: вдруг там убили украинского комбрига – вот радость!

Вообще, на площадке дронщиков порой кипели такие страсти, как будто шла онлайн-трансляция финала чемпионата по футболу в столичном спорт-клубе. Но спорт был кровавый, поэтому эмоций было больше в разы.

► «Спортклуб» в аэропорту. Спартанцы корректируют огонь

Парни толпились над экраном беспилотника, которым управлял Жук, а рядом сидел Странник с рацией в руке и корректировал огонь. Раздавались возгласы:

– Заряди, заряди ещё раз по малому!

– Охуенно!

– Давай! Давай!

– Ай, хорошо!

– О-хо-хо-хо-хо, красавчик!

«О-хо-хо-хо-хо!» – это так радовался Странник. Я тоже смотрел на экран через его плечо, и для таких случаев у меня уже выработался нервный интеллигентский смешок.

– Хе-хе-хе, хе-хе-хе, – так я болел за наших.

В лесопосадку зашла группа пидоров. Хе-хе-хе-хе. По ней открыли миномётный огонь. Хе-хе-хе-хе. Лесопосадка задымилась. Хе-хе. Из неё больше никто не вышел. Хе-хе-хе-хе. Эвакуацию тоже разъебали. Хе-хе-хе-хе. Вот такая олимпиада и развесёлый «Энгри бёрдз», хе-хе.

Вообще, мы весёлые парни. И даже в аду мы будем улыбаться – где наша не пропадала! Ну а сейчас мы разве не там? Здесь жарко, жарко!

Мазай и Ко

– Дамы и господа! Вас приветствует постоянная рубрика на радио «Мазай и Ко»!

Начальник штаба «архангелов» Мазай показывает мне свой ролик, записанный с беспилотника. На экране рассвет над полями, солнце насыщенным желтком появилось, и играет «Утро» Эдварда Грига из сюиты «Пер Гюнт»: та-да-да-да-да-та, та-да-да-да-да-та… Под переливы нежных флейт к Водяному летит беспилотник. Летит будить вэсэушников. Или, точнее, погружать их в непробудный сон.

Помимо дронов «Спарты» с аэропорта взлетали и беспилотники «Архангела Михаила». Бои в районе взлётки стали уже позиционными, и особых, штурмовых задач «архангелам» не ставили. Но хороший командир не сидит на месте, а всегда сам проявляет инициативу и сам себе ставит задачу. А Мазай – хороший командир. Он тут же организовал кампанию по закошмариванию вэсэушников.

Свой штаб он развернул на втором этаже спартанской базы. Площадкой взлёта для беспилотной авиации «архангелов» служила секция с обваленной стеной, откуда открывался обзор на взлётное поле. Здесь же «архангелы» оборудовали мастерскую по изготовлению бомбочек, которые они прикрепляли к беспилотникам, чтобы сбросить их на головы солдат «муравьиного» гарнизона.

При этом «архангелы» экспериментировали, искали новые решения старой проблемы: они всё никак не могли выкурить вэсэушников из «дыры» – так они обозначали один из входов в малый муравейник. В «дыре» вэсэушники скрывались во время наших артиллерийских обстрелов или когда замечали летящий от аэропорта «мавик» со сбросом. Этот вход всё никак не могли завалить, доставка туда гранат нужной цели не возымела. Хотя в одном из роликов очень эффектно смотрелось, как вэсэушник, безрезультатно постреляв по летящему на него беспилотнику, быстро сбежал в «дыру» вниз по лестнице, а вслед за ним, обогнав его, запрыгала по ступеням сброшенная граната.

– Слушай, а ты не знаешь, какая жидкость загорается на открытом воздухе? – подошёл как-то ко мне с вопросом молодой «архангел».

Если не получалось обвалить вход в муравейник, то пытливые умы хотели его выжечь. Так как формулы бытового напалма не являются секретом для любого пользователя интернета, осталось только придумать, как его поджечь. «Архангелы» хотели модифицировать состав напалма, чтобы при сбросе ёмкости с «мавика», он ещё и сам при ударе о землю воспламенялся.

Опыт, как известно, сын ошибок трудных, и испытания проходили не без риска для изобретателей. Однажды, приехав утром рано в аэропорт, я дремал, досматривая сны в кресле моего броневичка – нашего инкассаторского фургона, который я припарковал на первом этаже. Меня разбудил крик «Ложись!», после которого сверху раздался взрыв, и бетонный потолок содрогнулся. Было очевидно, что это сорвался сброс. Но пострадавших, слава богу, не было. «Архангелы» отделались лёгким испугом и смехом.

Заинтересовавшись тем, что происходит наверху, я поднялся на второй этаж. Там я и познакомился с Мазаем.

Возле обвалившегося наружу кирпича открывался, как в кинотеатре, вид на взлётку, стояли друг на друге военные ящики, пара кресел и несколько стульев. Рядом, у уцелевшей стены из бетона, расставлены в ряд автоматы. Двое склонились над ящиками, один боец сидел на обломке стены и курил задумчиво глядя в даль, ещё один, сидя на краю бетонного блока, монотонно покрывал белилами «мавик» – как я потом узнал, это делали для маскировки: белый беспилотник снизу труднее заметить.

Я подошёл к тем двум, которые корпели над столом. Тот, что повыше, был худощав, у него было измождённое и напряжённое лицо, он был небрит, и вместе с трещинами морщин, которые тянулись дугами от глаз и носа, надорвав губу, прошёлся рубец. Другой, что пониже и помоложе, обернулся ко мне. Это был Мазай – военная тактическая кепка, чёрная кофта с воротом до подбородка, спокойные невозмутимые глаза, на губах тень лёгкой усмешки. На щеке тоже шрам – скатился, как слеза Арлекина.

– Вот, хочешь? – «Арлекин» жестом пригласил меня к столу, на котором были разложены метизы, инструменты, проволока, изолента и скотч разных цветов.

Не понимая, что от меня требуется, я повторил за ним – набрал щепотку мелких гвоздей и рассыпал их на развёрнутый скотч. Таким образом, не осознавая, я преступил основополагающий принцип журналистики – принцип беспристрастности и независимости: Мазай тут же при мне закатал в эту изоленту ВОГ с прищепкой. Да, я стал соучастником изготовления боеприпаса, но, признаться, каких-то угрызений совести по этому поводу не испытывал. Они Дашу Дугину убили, теперь всё позволено.

Прищепка служила предохранителем. Она держала прикрученный к мембране ВОГа саморез с пластиковой крышкой.

– Крышка увеличивает площадь касания, – объяснил Мазай. – Когда саморез обо что-то касается, он протыкает мембрану, вызывая моментальную детонацию.

А изолента с гвоздями, которые я насыпал, усиливала эффект, дополняя к осколкам ВОГа поражающие элементы, – догадался я.

Эх, не оскудела талантами земля русская! И не оскудеет – на том мы, русские, и стоим.

Конфете с гвоздями был придан патриотический вид – Мазай обмотал её разным скотчем в цвета российского флага, чувство эстетики не было ему чуждо. Потом он прикрепил срезанное горлышко пластиковой бутылки – данная конструкция работала как воланчик для бадминтона: пластмассовое горлышко придавало сброшенной петарде устойчивости и стабилизировало её в падении, не давая уклониться от цели.

– Данный снаряд забрасывается с дронов. Нет никакого выхода, никакого свиста, никакого шуршания. Просто из ниоткуда появляется мина и…

Тут Мазай остановился и перестал скрипеть изолентой. Выдержав паузу, он продолжил:

– Просто моментальный взрыв. Моментальный! – Поджав подбородок, он с видимым удовлетворением кивнул головой и положил готовую петарду на стол.

На следующий день, когда я поднялся, на втором этаже стоял гогот. Мазай и его «зайцы» открыли для себя использование кружек и занимались, как они это назвали, «доставкой кофе». Конструкция снаряда с кружкой была ещё проще, чем у ВОГов с саморезами. В кружку просто засовывалась ручная граната без чеки, спусковой рычаг блокировался её стенками. Кружка подцеплялась к «мавику», и «мавик» летел к врагу. От удара о землю граната выпрыгивала из стакана, рычаг разжимался.

– Парни, кофе! – веселился Мазай и, сидя в кресле, жал на кнопку сброса. Он уже с самого утра кошмарил группу неонацистов, которая ушла с малого муравейника и, по-видимому, ждала эвакуации. Но они нигде не находили себе безопасного места. «Кофе» прибывал один за другим. вэсэушники стреляли по «кофейному аппарату» и метались от него по всей прилегающей лесопосадке. Но Мазай – парень умный, он подлетал к вэсэушникам с солнечной стороны, чтобы солнце слепило им глаза.

Гранаты «мазайцев» выполняли не только кумулятивную функцию, но и коммуникативную. На кружках мазайцы писали ободряющие надписи типа «Пизда вам». Были и памятные послания, адресованные погибшим товарищам – «Димон, мы за тебя отомстим». Саму бомбу назвали РК-1 – ручная кружка первой модели. Дети, сущие дети.

Груз к квадрокоптеру Мазай прикреплял сам лично, не доверяя никому этот ответственный и опасный процесс.

– Запустить «мавик»! – Открыть сброс! – Закрыть сброс! – Пульт! – давал он короткие приказы своему молодому адьютанту, в то время как другие бойцы, и я тоже с ними, прижимались к уцелевшим стенам – все помнили, как на днях сорвался и сдетонировал ВОГ.

Мазай одной рукой поддерживал снизу жужжащий «мавик» с прицепленной бомбой, другой брал поднесённый ему пульт и запускал квадрокоптер в небо. Потом Мазай садился в кресло, доставал сигарету, «адьютант» давал ему подкурить, и все толпились, смотря на дисплей. В качестве музыкального сопровождения Мазай включал на мобильном музыку. Помимо «Утра» Грига из классики ещё использовался «Полёт валькирий» Вагнера, а также записанная для таких случаев залихватская песня «Ленинграда».

Ру – ский бес-пи-ло-тник

Над – по ля-ми-ржи

Вы – ше ме-тров-со-тни

Во – бла ках-кру-жит

раздавалось с мобильника Мазая, когда он сосредоточенно вглядывался в экран, выискивая своих жертв.

– Вот четыре тела попиздили, взяли спальники свои, уёбывают, – подошёл другой оператор БПЛА, который следил за охотой со второго беспилота.

– Ну сколько они бегут? Пять км в час? А я шестьдесят пять! – Мазай рассмеялся неумолимым законам физики, которые обрекали вэсэушников на гибель. Ну или, на худой конец, на ранение.

– Н-на, нахуй, – ещё одна граната полетела вниз на головы врага. На тот момент, когда я подошёл, это была уже шестая кружка «кофе», доставленная на позиции противника.

«Архангелы» сначала израсходовали свои кружки, потом несколько штук «пропало» из столовой спартанцев на нижнем этаже. Парочку подогнали мы, покопавшись внутри своего броневика. На нужное дело лишних кружек было не жаль.

Но даже и без сбросов Мазай находил себе занятие. Он кружил над Водяным и Опытным, наблюдая за каждой машиной, которая появлялась в этих сёлах, занятых вэсэушниками. Он следил за всеми передвижениями автомобилей и фиксировал, где высаживались солдаты противника, в какой дом они заходили. Мазай находил эту точку на гугл-картах, скрупулёзно записывал координаты, чтобы потом передать информацию артиллерии. Ночью в самый неожиданный момент, когда вэсэушники спали, по отмеченным домам наносился удар, и его жители погружались в более глубокий сон, чем тот, в котором они пребывали.

► Мазай за работой

Мазай – командир молодой, ему всего двадцать восемь лет. Воюет он ещё с первой кампании, тогда ему было вообще двадцать. Мазай – типичный представитель донбасского потерянного поколения – поколения, у которого война заняла большую часть самостоятельной и осознанной жизни. В подразделении Мазая служило много молодёжи – лица чумазые и детские. Но в подчинении были не только пацаны, похожие на трудных подростков Макаренко, но и взрослые мужики в районе сорока и старше. И те и другие беспрекословно слушались Мазая: у «архангелов» он пользовался незыблемым авторитетом – это было видно с первого взгляда. Видимо, на то были веские основания.

Мазай был отморозком, если использовать этот эпитет в положительном значении, оценивая уровень присущей смелости и отваги. Как-то при нас он потерял связь с бронемашиной, которая везла «архангелов» к муравейникам на ротацию. Недолго думая он с рацией в руке скатился по обваленной бетонной плите вниз со второго этажа и, ловя волну, пошёл вслед за БМП прямо на боевые позиции, причём без каски и бронежилета. Нам всем оставалось только ошарашенно смотреть ему вслед.

И как раз в этот момент аэропорт обстреляли – видимо, закошмаренные кружками неонацисты навели артиллерию. Бам! Бам! Бам! Бам! – заколотило по зданию и возле него. Мы весьма бодро, но без паники, сбежали на первый этаж. Через некоторое время вернулся Мазай, обстрел застал его в поле. Мазай был такой же спокойный и невозмутимый, как будто ничего не произошло. Только румянец на щеках выдавал в нём адреналиновое возбуждение.

Через некоторое время парни притащили истрёпанный хвостовик непонятной ракеты, адресованной в нашу сторону. Ракета имела какой-то не въебенный диаметр, однако не сказать, что её разрыв сильно нас шокировал. Да и сам факт, что от неё остался пусть и покорёженный хвостовик, говорил о том, что взрыв был слабой мощности. У всех возник резонный вопрос: «Блядь, что это за хуйня?» Яндекс-поисковик по фото выдал, что это «буржуйка чугунная». Все загоготали. Буржуйками нас ещё не обстреливали, держимся, пацаны. Смех смехом, но это война на уничтожение, в ход идёт всё – мы бросаемся фарфоровыми кружками и гранёными стаканами, в нас летят чугунные буржуйки.

На следующий день по дороге в аэропорт мы заехали в торговый центр «Галактика», расположенный в Киевском районе. Там мы купили для Мазая и его команды десять кружек – наш журналистский подгон. Однако в аэропорту мазайцев уже не было, мы застали только несколько «архангелов», которые собирали свои вещи. Подразделение передислоцировали на другой участок фронта. Несколькими кружками мы возместили потери спартанской столовой, а остальные так и звенят на ухабах в ящике за сиденьем водителя. Ждут встречи с Мазаем.

Атака мертвецов

В течение недели постоянным артиллерийским огнём и сбросами с беспилотников вэсэушников вытравили и с малого муравейника. Однако дорога к нему по-прежнему нами не контролировалась. Со стороны Песок бились сомалийцы и 11-й полк, но к тому участку дороги, который подводил к малому муравейнику, они пока не вышли.

– Нам эти муравейники и на хрен бы не сдались, – объяснял Колыма, закуривая и попивая кофе, который мы по установившейся традиции привезли ему прямо из донецкой кофейни, – их взятие без Водяного для нас бессмысленно. А вот для ВСУ они важны. Так у них форпост чуть ли не в самом Донецке. Был.

Видимо, поэтому враг раз за разом, снова и снова пытался залезть хотя бы на малый муравейник, к которому ещё остались у него подходы, чтобы снова там закрепиться. Самой впечатляющей попыткой стала «атака мертвецов» – такое название операции пришло мне на ум из-за её бессмысленности и очевидности результата.

В то сентябрьское утро было пасмурно и лил дождь. С неба падала вода, и клочки тумана медленно стелились по земле. Железных осадков не предполагалось, канонада на окраинах Донецка стихла – беспилотники не летают в дождливую погоду, некому наводить артиллерию. Да и кому охота воевать в дождь? Воевать в дождь элементарно неудобно – непогода всегда голосует за мир. Но, видимо, этим и руководствовались вэсэушники, предполагая, что никто не будет их ждать в это мокрое, сырое утро.

Их было сорок человек, сорок тел – так цинично, не давая себе права на гуманизм, говорят о численности противника, которого хотят уничтожить. Чтобы не быть обнаруженными, боевики, растянувшись цепью, шли пешком с самого Водяного. Без фармацевтики тут явно не обошлось. Скорее всего, этих солдатиков для отваги чем-то укололи или дали нужные таблетки, вряд ли кто из них в тот день встречал свою смерть в здравом рассудке. Командир отряда мертвецов, как канадский форвард из золотого века хоккея, вообще шёл без шлема – сверху было видать только его чёрное кепи. Такую беспечность можно объяснить только допингом – на поле перед Донецким аэропортом играли в другие подвижные игры, и ходить в бой без каски было чистым, рафинированным безумием.

Вэсэушники взобрались на малый муравейник и змейкой заползли в извилистую траншею. Их участь была предрешена – тех вэсэушников, кто потом будет рассказывать родственникам и друзьям о кошмаре, в который они попали, останется немного. Ещё на подходе они были замечены спартанскими наблюдателями, дежурившими «на земле». О гостях тут же было сообщено в штаб. Как раз стих дождь, и суровый Странник, взяв рацию, приказал поднять в небо беспилот, чтобы корректировать по ним огонь. Этот же беспилотник и записал себе в память картину той бойни.

Гостей встретили практически из всех видов вооружений. Сначала вэсэушников отсекли миномётами. Затем по ним стали долбить «гиацинты» кубанских артиллеристов. Со стороны Песок выехал и отстрелялся танк. Из аэропорта плевалась огнём БМП. С разных точек работали расчёты АГС. Это было форменное избиение.

Сверху было видать раскиданные, размётанные по муравейнику тела. Некоторые из лежащих были ещё живы. Поистине трагический момент – вот раненый пытается подняться, и его тут же прошивает очередь из АГС («Ох, хорошо! – воскликнул Странник). Один вэсэушник лежал со спущенными штанами – видимо, ему хотели оказать медицинскую помощь, да так и бросили, когда он умер. Сверху виден оголённый живот, половой член – такая картина стала поводом для циничного и злого солдатского юмора в штабе спартанцев.

Вэсэушники вместе с ранеными, которых удалось унести, спустились с муравейника и отошли в ближайшую лесопосадку. Однако и к ней давно пристрелялись – там избиение продолжилось. Оставшимся в живых повезло только в одном – три раза за ними приезжала эвакуация на БМП, три раза по ней старались попасть и три раза не попали. Вдогонку по отступающим вэсэушником насыпали пакет «града».

Так что это было? На что они рассчитывали? Пересматривая видео, я не нахожу ответа. Война полна безумия, страстей и загадок, неподвластных человеческой логике. Это было безрассудное предприятие, это была бессмысленная жертва – на заклание просто отправили сорок человек.

Хотя, конечно, Молох войны всеяден.

Эпилог

После этого неудачного наката, оставившего после себя только трупы, вэсэушники больше не предпринимали попыток взобраться на муравейники. Вскоре неонацистов оттеснили к Водяному. Через несколько месяцев, закончив с Песками, сомалийцы взяли и этот населённый пункт. Когда обстрелы приутихли и противник смирился с потерей всех своих укрепов в зоне аэропорта, подходы к муравейникам разминировали, и спартанцы водрузили на них флаг своего подразделения – имперский чёрно-жёлто-белый флаг с красными стрелками молний. Теперь официально можно было утверждать, что освобождена не только вся территория Донецкого аэропорта, но и, собственно, весь Донецк, так как линия фронта полностью сдвинулась за его административные границы.

Взятие муравейников – это всего лишь один эпизод этой трудной и изнурительной войны, один маленький шажок в сторону большой Победы. А сколько будет ещё таких тяжёлых, оплаченных солдатскими жизнями шагов? Много, очень много. Но мы встали на этот трудный путь, и дорогу осилит идущий. Впереди была Авдеевка – в ясную погоду трубы Авдеевского коксохимического завода хорошо видны с высоток и терриконов на северной окраине Донецка. В Авдеевке располагалась группировка ВСУ, которая с прилегающей к городу территории постоянно терроризировала обстрелами столицу Донецкой Республики.

Читатель! Если ты читаешь эти записи, то знай, что Авдеевка обязательно будет взята.

Госпитальеры Донбасса

22 июня 2023 г.

Ильич

– Давай-давай, быстрей, сейчас ебанёт!

Впереди, прямо на обочине стоял град с поднятой ракетницей. В его намерениях сомневаться не приходилось. Надо быстро его объехать, чтоб нас не задело выхлопным огнём.

Вввжух – ввжух! – через некоторое время раздалось сзади, когда мы проехали. Злая и железная машина «Град», одиноко стоящая на дороге, подкинула ещё пару ракет в топку войны. Гори, гори ясно, чтобы не погасло. Пышет, пышет жаром печка войны. Как поленья, потрескивают в ней тела и бронетехника, плавятся души и бетон, смешались в огне люди и железо. Сейчас снова активизация на Авдеевском фронте, идёт наступление. Точнее, очередная попытка.

«Вввжух-ввжух» одиночными – это беспокоящий огонь. Это чтоб неонацисты не расслаблялись в своих окопах. Но расслабляться не приходится и нам. Дорога Ясиноватая – Горловка – опасный участок, она тянется вдоль линии фронта. На выезде с Ясиноватой в солнечную погоду с дороги видать многоэтажки Авдеевки – вот они, высотки, рукой подать. Противник очень, очень близко, поэтому «град» может прилететь и сюда. И прилетает. Хотя по трассе постоянно курсируют гражданские машины – кому война, кому мать родна. В Донбассе живут отчаянные люди.

С началом СВО вэсэушников отодвинули от трассы – свернув с неё, ещё до град-машины, мы проезжали взломанный украинский КПП. И медленно, медленно наши войска продвигаются дальше, пытаясь обхватить Авдеевку с востока. И с запада наши тоже продвигаются, чтобы расколоть клещами крепкий авдеевский орешек. Наступление идёт рывками и с потерями, с убитыми и ранеными. И мы едем в гости к медикам, пункт которых находится первым от нулевого километра.

ЖОПА – такую ироничную аббревиатуру придумали для комплекса последовательных действий, которые нужно совершить над бойцом после его ранения.

Ж – нужно наложить жгут, чтобы остановить кровотечение;

О – потом вколоть обезболивающее;

П – перевязать рану и А – расшифровывается в большинстве случаев как «автомобиль», но мне нравится разговорно-пролетарский вариант «аттащить». В этом нарушении орфографии ассоциативно отражена суть войны, которая зачастую, если не всегда, развивается не по правилам, описанным ранее в военных учебниках. Поэтому Жгут, Обезбол, Перевязка – и Аттащить. Подальше от смерти.

И на этом направлении раненых «аттаскивают» к Ильичу – начальнику прифронтового медпункта, мы к нему едем в гости. Посёлок, где находится медпункт, освобождён уже больше года. От него до окоп противника от четырех до восьми километров по дуге. С момента СВО посёлок находится в зоне постоянных обстрелов, поэтому если и остались в нём мирные жители, то их единицы – нам не повстречался ни один. Наш водитель Ралист фиксирует свежие разрушения и прилёты – посёлок и пути к нему постоянно обстреливаются и в настоящее время. Поля вдоль дороги к населённому пункту заминированы, о чём предупреждают воткнутые возле обочины таблички с черепами – «СТОП МИНЫ». Таблички все в дырах от осколков.

Медпункт развёрнут в одном из дворов посёлка, и нас у ворот встречает радушный хозяин. Солдатская шапочка загнута краями на тирольский манер, весёлая улыбка и бородка на лице, на лбу армейский фонарик. Ильич – мужик высокий, крупный, улыбчивый и румяный, как самовар, такой жизнерадостный вид докторов внушает только оптимизм.

До войны Ильич работал детским докто ром, а точнее, детским хирургом, видимо, поэтому у него такой добродушный вид. Через него про шли тысячи раненых. В текущую военную кампанию его медотряд сначала стоял под Волновахой, и сейчас уже больше года он принимает раненых из-под Авдеевки.

Ильич стал сразу показывать нам своё хозяйство. Во дворе дом и отдельная кухня с дырами в шиферной крыше, погреб, гараж, пара сараев ближе к огороду – небольшой и совсем маленький в виде будки. Стены домов в узорах войны – штукатурка местами осыпалась от попаданий осколков. Видно, что сюда прилетало. Но сейчас вроде тихо. Только изредка глухо бахает, но это работает наш ствол с нашей стороны. И снова слышим «ввжух-ввжух» – «град» с дороги продолжает отстреливать свой боекомплект.

Во дворе под скатом стол, широкая скамья, пара обшарпанных старых кресел. Стоят коробки с гуманитаркой. Стена дома под навесом и примыкающий забор облеплены яркими детскими рисунками – письмами на фронт русским солдатам до востребования. На решётке под скатом моё внимание привлекла патриотическая инсталляция – квадратные часы, с боков каскадом свисают воткнутые флаги: маленький советский и следом по часовой стрелке флаг побольше – современный триколор с гербом и надписью «Россия».

Всё дальше и дальше уходит от нас СССР, всё глубже скрывается в волнах истории Советская Атлантида. Но часовая стрелка идёт по кругу, после полуночи снова наступает рассвет. Первый, второй, третий Рим… будет и четвёртый. От СССР эстафету подхватывает Россия – на смену серпу и молоту приходит орёл, и он только поднимает и ерошит крылья. Империя не умирает, она возрождается в разных формах и пульсирует на картах. И мы сейчас находимся в яростном эпицентре очередной пульсации. Возле часов подвешен в виде мягкой игрушки серый волк – это НАТО с Америкой нам везде мешают.

Про себя я назвал инсталляцию «Часы империи».

– Этот красный флаг мы нашли в одном из домов освобождённой Волновахи, – говорит Ильич.

Вышли за околицу, там в огородах две воронки от снарядов ствольной артиллерии. Возле одной – сломанное взрывом дерево, отлетело на пару метров, оставив в земле обрубок. В домашнем саду многие деревья посечены железом, к одному примотан умывальник. Он весь в дырах.

– Это неделю назад нас крыло. Мы, когда слишком весело, вот здесь прячемся, – вернувшись во двор, мы спустились в погреб, в котором обустроено бомбоубежище. – Когда начинает падать, всё внутри сжимается, падает же близко. Я когда своих загнал в погреб, только сам спускаюсь, а сверху ка-ак брызнет.

Погреб небольшой, в него вместились только пара скамеек и кровать для раненых. Сверху прибиты полки, на них пустые пыльные банки – напоминание о мирной жизни прошлых хозяев. Прорезанные осколками в нескольких местах рейки на дверной решётке погреба свидетельствуют уже о другой, новой, суровой и опасной реальности.

Погреб тогда спас – все выжили после обстрела. Прямого попадания не было. Соседнему двору повезло меньше – украинская артиллерия развалила несколько строений и домов.

На то есть причины – вся территория медпункта освящена, поэтому в него снаряды и не попадают, считает Ильич. Иконы, много икон и изображений православных святых висит внутри помещений и во дворе. У входа в кухню прямо к шершавой стене грубо примотана скотчем икона Николая Угодника. Рядом у стены стоят медицинские носилки, приставлен автомат, на земле сложены бронежилеты и каски, стоит штатив для капельниц – военномедицинский натюрморт.

Медицина и вера здесь бок о бок спасают солдатские жизни. Когда глядишь на иконы и оружие, приходят на память госпитальеры – так назывался военно-христианский орден, который оказывал медицинскую помощь крестоносцам, воюющим за Святую землю. В каком-то смысле с госпитальерами можно сравнить и наших военных медиков, спасающих жизни солдат в Донбассе. Тем более без божьей помощи их работа не обходится.

► Военный врач Ильич в своей операционной

Там, где бессильны и неумолимы физические и биологические законы, помогает чудо. В помещении гаража, который служит операционной, Ильич нам рассказывает одно из явлений чуда, которое ему выпало узреть. Зимой эвакуационная бригада вытянула раненого, который пролежал на морозе ниже десяти градусов несколько суток. Он превратился в ледяное дерево, когда его привезли, было непонятно, дышит он или нет. Через несколько часов после проведения с ним определённых медицинских манипуляций тело стало отогреваться, в него снова стала входить жизнь, раненый прямо на глазах стал оживать и, в конце концов, заговорил. «Встань, Лазарь, и иди!». И «Лазарь пошёл» – раненый был спасён.

– Если есть возможность сохранить конечность, то, конечно, мы стараемся её сберечь, чтобы там в больницах на Большой земле уже думали, что делать дальше, – обсуждаем мы с Ильичом специфику его работы, – мы даём шанс. Наше первичное звено самое важное. Не дать умереть, вытянуть, спасти конечность – наша задача. Чем лучше доктор на передке, чем слаженней у него команда, тем больше шансов выжить у парней.

Шансы у Ильича неплохие: из тысяч раненых, поступивших к Ильичу, умерло только только четыре человека.

– Вот только на прошлой неделе тринадцать пневмотораксов было. – Ильич показывает пучок из игл, которыми он протыкал лёгкие. – Это те, которые по законам жанра не должны выживать. А у нас они живут.

Ильича знают не только в Горловке, откуда он родом. Теперь уже и в Донецке знают, в Омске знают, Магадане, Мурманске, Забайкальске, Иркутске и других российских городах – география прошедших через руки Ильича только расширяется.

Работа фронтовых медиков как будто и не видна для широкой публики. Одно дело ты танк подбил, за это медаль можешь получить, а другое – человека от удара танка спас, за это благодарность может быть только от спасённого.

И некоторые, кого Ильич спас, когда встают на ноги, потом приезжают и благодарят его. А многие попадают и по второму разу.

– Они знают: если они приехали живыми, то они и уедут живыми. Славик, покажи последние сувениры.

Славик, медбрат, щуплый мужичок с худым, изрезанным глубокими морщинами лицом, приносит и разворачивает бумажный свёрток. В нём куски железа. Они выглядят как самородки, но это производство рук человека.

– Вот такие штуки убивают людей. А это я недавно из головы достал, – Ильич среди осколков взял пальцами пулю.

Пуля совсем уж кажется маленькой в его руках, чуть ли не с ноготок. Но горе она могла причинить большое.

Наш разговор прервался – «Раненых привезли!»

Во дворе оживление. Подъехала к воротам «буханка», санитары, поддерживая, вводят нескольких бойцов. Стаскивают с них бронежилеты, разгрузки и сажают их под скатом. Чумазые, задымлённые, зачумлённые мужики. Только из боя, с передовой, из дыма войны. У некоторых контузия – самое распространённое ранение на этой войне. Медики обступают каждого, осматривают. Смотрят в уши, в глаза, меряют давление.

Команда у Ильича разнообразная. Есть и молодёжь, есть и «старички»: Ильичу сорок восемь, а его заму Юре, такому же крепкому, как Ильич, мужику – уже пятьдесят семь лет. Кто из Донбасса, кто с Большой земли. Кто служит, как Ильич и Юра, с 14-го, кого прикомандировали совсем недавно. Кто местный, кто с Кавказа. Один православный, другой мусульманин. Помимо медбратьев есть две медсестры. И мобилизованные в команде есть, и самомобилизованные. Добровольцы-госпитальеры.

С ранеными разобрались быстро. Тяжёлых случаев нет, оперативного медицинского вмешательства не требуется. Оформили их и отправили дальше по этапу.

– Не всем, которые ко мне поступают, требуется лечение. Некоторые «косят». Проверяю тут слух у одного после контузии, шепчу ему на расстоянии: «27», а он мне типа: «33». И так несколько раз. Шепчу ему снова: «Съебаться хочешь?», а он мне уже честно – «Да», головой кивает. Я таких понимаю и не сужу. Попасть на войну – такого никому не пожелаешь. Человек, попадая в такие обстоятельства, сам не знает, как себя поведёт. Многие не выдерживают.

– К нам ребята приезжают зачастую просто сильно перепуганные, – рассказывает Юра, – их бывает много, но каждому нужно уделить хоть немного внимания, просто подойти, чуть-чуть поговорить, отвлечь, чтобы вывести из панического состояния. Чтобы уже потом доктор с ним мог нормально работать.

Юра – командир эвакуационного отделения, но у него диплом психолога. И эти знания, полученные в мирной жизни, ему пригодились и на войне.

– А сколько работы будет после. У ребят, которые прошли войну, у многих же головы поехавшие, и надо будет им помогать.

Ильичу привозят не только живых раненых… Но и мёртвых. На улице под деревом настил из деревянных щитов. К дереву прикреплена дощечка с изображением иконы Божьей Матери. Под иконой надпись «За веру, Отечество и други своя! Вечная память, вечный покой». В углу дощечка перевязана ленточкой, только не траурной чёрной, а траурно-золотой, георгиевской – в чёрные полоски смерти вплелись золотые – славы. Букет искусственных гвоздик внизу у дерева также перевязан георгиевским бантом.

Убитых кладут на настилы и отпевают. Отпевает отец Владимир – фронтовой священник.

– Уникальный человек! Уникальнейший! – говорит Ильич. – Он был с нами в Волновахе и везде, в самое такое горячее время.

– Таких бы больше, и войну бы выиграли! – поддерживает Ильича медбрат Слава. – У него поверх рясы броник, на бронике надпись «Священник», в разгрузке вместо патронов – свечи, кадило, иконки, святая вода. Он помогает и раненых, и убитых вытаскивать. Вместе с ребятами на бронетранспортёре на передовую с иконой ездит.

– А мы сейчас его пригласим в гости, он, может, рядом, – Ильич звонит по телефону. Через некоторое время приезжает отец Владимир – высокий священник с бородой и в рясе. И в бронежилете.

– Вот, батюшка, вам флаги и лампадки, – передаёт от гуманитарщиков гостинцы медсестра. – Может, ещё что-то вам нужно?

– Победа, – неожиданно отвечает отец Владимир, – победа нужна.

У отца Владимира свои методы достижения цели, у него своё оружие. Самое весомое – икона Божией Матери. С ней батюшка едет на передовую и благословляет солдат.

– Икона сразу меняет ситуацию на фронте, – утверждает отец Владимир, – сразу фронт двигаться начинает. Солдату смелость даёт. Комбригу – мудрость. Например, когда нужно, подсказывает, что бойцам надо отдохнуть. И комбриг даёт отдых солдатам.

Икона отводит и снаряды от медпункта – отец Владимир обошёл его крёстным ходом три раза. Мы в этом убедились, Ильич показал, как снаряды ложились по кругу. С иконой творятся святые чудеса – она мироточит, когда солдат отпевают, тут, под деревом, на деревянных настилах. Спросите, верю ли в то, что мне рассказывают? Верю. Ведь сказал Христос умершему Лазарю: «Встань и иди!» И Лазарь пошёл.

Если с нами Бог, то с «ними» понятно кто. Война ведётся и на метафизическом фронте. Отец Владимир показывает рукой на небольшую возвышенность вдалеке, где раньше были украинские позиции. После того как позиции были взяты, наши разведчики обнаружили в окопах чёрный коврик с изображением сатанинского козла с пентаграммами и предметы для чёрной мессы. Не верите? Разведчики тоже не поверили своим глазам. Эту историю я знаю, с отцом Владимиром у нас оказались общие знакомые – эти бойцы нам присылали видео. Разведчики – люди простые, далеки от изяществ и излишеств и с таким столкнулись впервые. Они с удивлением рассматривали фигурку повешенного солдата без ноги, подсвечники в виде зелёных костлявых рук, которые держали огарки чёрных свечей, коврик с козлом… Что, это, блядь, за оккультизм?

Они позвали отца Владимира – это по его части. Батюшка место окропил святой водой, а все предметы культа приказал сломать, коврик с Бафометом изрубить и всё сжечь. Сатанинский коврик сжигаться не хотел и долго горел синеватым пламенем.

– Меня потом всего крутило целый день, плохо было, – рассказывает отец Владимир, – целые сутки отлёживался и молился. Потом только полегчало. Чужой, злой дух от них исходит, это даже местные замечают. Мне бабка одна рассказывала: когда они в 2014 году зашли, она сразу почуяла – немцы снова приехали…

В конце светового дня нам довелось увидеть Ильича в деле – подъехала мотолыга, которая привезла уже серьёзного «больного». Завели во двор бойца, лицо небритое, в копоти, чёрные волосы взъерошены. Еле идёт – одна штанина вся в крови. По группе наших ударил укроповский танк, и осколок снаряда рассёк ему ягодицу. Требуется операция.

Быстро сообразили стол, прямо здесь во дворе, на открытом воздухе. Поставили приготовленные козлы, на них положили брезентовые носилки. «Сможешь лечь?» – спросили. Смог, боец забрался на приготовленное ему ложе и лёг на живот.

Ильич посерьёзнел, натянул синие медицинские перчатки, встал, как за станок, перед лежащим. У головы Юра ручки носилок держит, чтоб не тряслись. С другой стороны от раненого Славик лотки и инструменты подносит. Ильич взял ножницы, решительно разрезал у солдата трусы. Ох-хо-хох. Из левой ягодицы чуть ли не клок мяса выдран и сочится кровь густого свекольного цвета. Славик обработал рану, Ильич невозмутимо сунул в кровавую борозду тампон. Взял хирургическую иглу, завёл нить.

И руки хирурга стали делать своё дело. Стежок – стянул, ещё стежок – стянул. Ещё стежок, и ещё, раненый только постанывает на узлах. А Ильич кровавые тампоны из раны под стол кидает и новые в уменьшающуюся на глазах рану вкладывает. Лицо сосредоточенное, движения уверенные, под носилками в такт себе ногой притоптывает, как будто на органе играет.

Видели бы вы эту музыку! Стежок за стежком, тампон кровавый вниз – уже целая горка под носилками собралась. Через некоторые время – готово! Рана заштопана. Великолепная работа. Это творение рук мастера. Прекрасно. Превосходно!

Раненого обмотали пелёнкой, перевернули, натянули поверх штаны, укрыли шерстяным одеялом. Прикатили штатив с капельницей, поставили бойца на прокапывание. Он попросил сигарету. Славик подпалил её, раскурил и вложил в губы. Раненый с удовольствием затянулся. Эх, хорошо. Где так под капельницей дадут закурить. Я бы на его месте тоже наслаждался сигаретой. Всё страшное позади. Впереди больничка.

Это был ещё один боец, который попал в положительную статистику Ильича. И этот Лазарь пойдёт. Правда, не сразу. Раненого отправили с машиной по этапу дальше.

Когда мы возвращались от Ильича, на обочине у дороги «града» уже не было.

Саныч

– Дима, привет! Вы к нам в больницу на Калинина едете? – звонит Бадма Николаевич.

Бадма – депутат Госдумы от ЕР, но депутат хороший с октября он, как доброволец, в Донбассе и оказывает в Донецке помощь по своей специальности – Бадма, помимо всего, высококвалифицированный хирург, отмеченный наградами.

– Так мы только с Калинина. А что, и в больницу попали?

Поздно вечером ВСУ снова обстреляли Калининский район Донецка из РСЗО. Одна из ракет разгромила шаурму рядом с больницей, другая попала в общежитие, третья воткнулась дальше, рядом с хрущёвкой, образовав воронку во взломанном асфальте. Трёх ракет вполне было достаточно для репортажа, обстрелы Донецка давно стали журналистской рутиной, мы уже находились на другом берегу Кальмиуса и ехали по домам.

– Да, приезжай.

Да, хорошие мы, конечно, журналисты. Мы развернулись и приехали обратно в больничный городок. Но спасибо Бадме за оперативный звонок – из СМИ мы были первыми. Припарковавшись, мы пошли искать место прилёта в глубине комплекса.

Ох-хо-хох… Одна из ракет вошла в трёхэтажный корпус, обрушив два этажа, прошила его насквозь и взорвалась во дворе. Наш друг Бадма – интеллигентного вида калмык в тонких очках – с присущим ему буддийским спокойствием водит фонариком и показывает разрушения. Тут была приёмная, тут кабинет, где стоял рентгеновский аппарат, который недавно только привезли – сейчас он испорчен, а там вот ещё наш институт горит от попадания другой ракеты. Это, конечно, варварство – обстреливать гражданские больницы. И попадание это не случайное – Калининский больничный городок за последнюю неделю обстреляли уже второй раз. Позавчера от обстрела погиб тяжело больной в нейрохирургии – с Бадмой на месте прилёта мы встречаемся не первый раз. На этот раз жертв нет. Услышав свист, дежурная вахтёрша – единственный человек, который находился в здании – ринулась за сейф.

Какую цель преследовали неонацисты, обстреливая больничный городок? Добить наших раненых солдат, которых сюда привозят? Так их привозят не сюда, это не военный госпиталь. «Трёхсотых» с полей сражений собирают в другом месте. Туда мы с Бадмой, предварительно договорившись на месте прилёта, отправились на следующий день. Так я познакомился с Санычем и его командой.

* * *

Транзитный военный госпиталь находится… Впрочем, я, конечно же, не скажу, где он находится, чтобы туда ничего не прилетело. Изначально здание имело другое предназначение, но война поменяла всё и всех: многое гражданское, мирское стало военным, и сейчас это здание – военный объект.

Повод для посещения военных медиков гуманитарный – Бадма и его депутатская команда привезли для них подарки. Мобильный УЗИ-аппарат для работы в полевых условиях, мединвентарь, несколько телевизоров… Бурными аплодисментами женщины-медики встретили поступление стиралок. Также каждому медработнику были и персональные подарки. Дело шло к Новому году, к новому году войны, поэтому праздничные наборы были с оглядкой на военное время – пауэрбанки, мультитулы, термокружки…

– …девчатам. А пауэрбанк там тоже есть. Пауэрбанк вообще сейчас самый важный подарок, – бодро поздравлял Бадма, и девушки-военные, сидящие в помещении, где проводилось праздничное мероприятие, ему улыбались. Бадма улыбался им в ответ, и потом каждой лично вручил подарок.

Собрание проходило в большой комнате, которую медики оборудовали под кинозал. Для создания нужной атмосферы стены задекорировали маскировочной сетью. Кинозал работал круглосуточно. Можно было прийти уставшему врачу поздно вечером после смены. врубить фильм и отвлечься от другого «кино», в котором медики сами находились уже больше полугода.

Есть и своя мини-качалка.

– Тут мы проходим медико-психологическую реабилитацию. Саныч, начальник госпиталя, с большими звёздами майора на погонах, показывает нам небольшую комнату на втором этаже, где на полу лежат гантели и гири, висит боксёрская груша, стоит скамейка, стойка со штангой и в угол врублен самодельный турник из трубы – минимум для достижения максимума спортивных результатов. Соседняя комната была тоже спортивной, там был установлен теннисный стол для пинг-понга.

Для души же в одном из помещений устроена молельная комната. Саныч, зайдя в неё, старательно перекрестился на небольшой иконостас слева – иконы были расставлены на столе и висели по стенам. Я засмотрелся на репродукцию «Сикстинской мадонны» Рафаэля – одной из любимых картин Достоевского, кстати. Как человек, интересующийся живописью, я знал, что сейчас оригинал находится в Дрездене – после Второй мировой советские солдаты вывезли её, но потом картина снова вернулась в Германию. И сейчас в молельной комнате госпиталя на другой войне в окружении русских солдат я смотрю вместе с нарисованным святым Сикстом II на умиротворённое лицо снисходящей мадонны, которая приносит в мир страданий своего младенца. Как странно всё переплелось.

– Наш батюшка сейчас временно отсутствует, – рассказывает нам Саныч о настоятеле этого святого уголка, – он к нам приехал по зову сердца, как волонтёр. Приехал на один день, а задержался на два месяца. Он увидел тяготы, которые испытывают раненые, и остался. Он с нами работает, не только исповедует и причащает, но и носилки в ночи таскает, когда наплыв большой.

Иконы висят и у Саныча в кабинете, он является ему и спальней – рядом у стены застланная кровать. Саныч спит, ест, живёт на работе. Он просыпается на рабочем месте, рабочий день у него начинается, как только он открывает глаза.

Саныч – крепкий небритый мужик, небольшого роста, лет около сорока, и мне почему-то сразу с ним удалось установить контакт, что, надо сказать, с регулярными военными получается нечасто. Возможно, потому, что чем-то, не лицом, но жестами и поведением, он похож на моего двоюродного брата, и это сразу расположило. Мой брат такой же крепкий, широкий, подтянутый, с прямой осанкой и сам прямодушный, без хитрецы, общается просто, по-военному, так как сам тоже когда-то был военным и тоже служил на сложном направлении. Это помимо того, что на войне все братья. Воспользовавшись случаем, я договорился с Санычем приехать на следующий день и снять непосредственную работу его медицинского спецназа.

* * *

С утра в коридоре второго этажа построение, а потом в кабинете планёрка, обсуждение дел на день. Утренние отчёты и доклады, приказы и распоряжения. Без суеты, но коротко и по делу. Ты тем занимаешься, ты поедешь туда, а ты – туда.

Госпиталь транзитный, сюда стекаются раненые с Донецкого направления для отправки на эвакуацию, которая проходит раз-два в день. Эвакуация проходит вертолётами до Ростова, а в случае нелётной погоды – автобусами. Самое большее время, на которое здесь раненые могут задержаться, – это сутки до следующего рейда. Для ходячих раненых в соседнем здании организовано общежитие на сорок коек. Сложных и лежачих держат под рукой, в приёмном покое, под наблюдением врачей.

Когда приехал, при мне группу раненых отправляли на эвакуацию. Некоторых, особо тяжёлых привозили из городских больниц, куда их доставляли, чтобы долечить до транспортабельного для эвакуации состояния. С разрешения начмеда я поехал в экипаже – врач-реаниматолог, два медбрата и водитель.

► Госпиталь. Осмотр раненого

Сначала заехали в уже родной больничный городок Калининского района. Оттуда наш медицинский взвод выгрузил парня, по-видимому, с сильной контузией. Ему было явно не по себе. Лицо бледное, глаза в кучу. Ходить он мог, но очень плохо. Неуверенно и медленно он спускался с кровати на кресло-каталку, которое ему подогнали. Его усадили прямо в халате, парни укутали его в сидячем положении одеялом.

Следующий наш пассажир лежал в Донецкой «травме», областной травматологической больнице, в самом центре Донецка. Туда тоже недавно прилетала ракета. Парень был в ясном сознании, но в полностью неходячем состоянии – скорее всего, у него был повреждён позвоночник. Он лежал уже три месяца, но внешне не отчаивался.

– Ну что ты плачешь! – успокаивал он свою спутницу, которая его провожала в дальнюю путь-дорогу. По щекам девушки катились слёзы, и она настойчиво совала ему бутылку воды, хотя он отказывался.

Когда катили его по больничному коридору, я обратил внимание ещё на одного бойца, который передвигался на костылях. На нём была футболка с надписью «Быть воином – жить вечно», и не было одной ноги по колено… Эх-хэ-хэх, братишка… Волна безграничного сострадания нахлынула на меня. Вода-вода, слёзы-слёзы…

Выполнив свою миссию, отправив раненых в эвакуацию на Большую землю мы с врачом-реаниматологом Владимиром сидели у Финиста (позывной намеренно изменён), заместителя Саныча, который отъехал по делам. Финист по национальности калмык и, соответственно, угощал нас калмыцким чаем – это такая пряная смесь зелёного чая со специями и молоком. А реаниматолог Володя – кореец. Вот такая компания собралась в кабинете: калмык, кореец и русский – эх, гуляй, Евразия! Точнее, пей калмыцкий чай в донбасских степях.

Беседовали.

– Всегда есть несколько вариантов, как всё может пойти. Вот ты берёшь больного, думаешь, что от него можно ожидать чего угодно, накручиваешь себя. Вот у него пятка сейчас зачешется, волос выпадет. И этот мусор в голове скапливается, ты становишься мнительным, и когда от тебя потребуются решительные действия, ты будешь с этим мусором в голове, хотя, например, больного требуется просто обезболить. Есть у нас такие золотые, брильянтовые мгновения, когда в этот момент ты должен сделать всё грамотно, быстро и чётко. У нас есть такая поговорка: боишься – не делай, делаешь – не бойся, – делился Владимир спецификой своей работы. – Но с другой стороны, – продолжал он, – у опытного врача глаз может замылиться, появляется излишняя самоуверенность. Это другая крайность. Расслабляться никогда не надо, ты должен быть всегда сосредоточен может, перед тобой трудный случай.

Владимира командировали в Донбасс недавно, но он опытный военный врач и знает, о чём говорит, на медслужбе он уже семнадцать лет.

Реаниматолог борется со смертью, как Геракл с Танатосом, но внешне Владимир на Геракла совсем не похож. Средний рост, худощавое телосложение, чёрные щёлки азиатские глаз, до блеска выбритый череп. На бирюзовый халат врача надета солдатская безрукавка. Но подозреваю, что жизней из лап смерти он вырвал немало.

А вот между собой мы нашли нечто общее. Оказалось, что Владимир родом из шахтёрского городка, как и я. Правда, он из Казахстана – в Казахстане, я знаю, большая корейская община.

Пришло время обеда, и мы пошли в столовую. У Саныча устроено так, что «пациенты» едят то, что и врачи, и ходят в одну столовую. Пища простая, солдатская: суп, да каша, да компот – на войне не до излишеств. На стене столовой своеобразный рисунок на кулинарно-медицинскую тему – повар несёт блюдо, и волнистые линии аромата переходят в молниеносную кардиограмму с сердечками. Сверху весёлое солнышко и надпись «Bon appetit!». Оказалось, среди медиков оказалась девушка, которая неплохо рисует. В свободное время она украсила своими фресками стены госпиталя – всё солдату радость и утешение.

В целях светомаскировки и секретности все окна изнутри госпиталя задрапированы, солнечный свет не проникает, и рисунки оживляют помещение. Человек даже в самую серую реальность стремится привнести цвета и краски. Ещё будучи вчера в приёмном покое, я обратил внимание на нарисованную карту России в цвете государственного триколора, которую держит в клюве за Камчатку белый голубь. На другой стене голубь приоткрывал занавес мирной жизни, где стоял папа с дочкой, росли цветы, лучилось солнце и все были счастливы. Однако занавес, символически обрамлённый георгиевской лентой, открывал и другую сторону. В той стороне над лесами летели и падали самолёты, стреляли танки и ехала по дороге машина с красным крестом.

Такая вот машина и привезла нам к вечеру очередную группу раненых с передовой. Привезли около двадцати человек. С улицы, из кромешной темноты на электрический свет они заходили в коридор со своими пожитками. Кто шёл прихрамывая, кто на костылях кому помогали идти. Есть и парни, но в основном взрослые мужики, бывалые и небритые. Покорёженные конвейером войны. У кого голова повязана, у кого кровь на рукаве… Русские, кавказцы, азиаты. С военными рюкзаками, скрученными «пенками», с пакетами в руках – тому, кто не мог носить, помогали. Одного парня, укрытого одеялом, занесли на носилках.

Разговорился в коридоре с одним морпехом со смешным позывным «Свин». Чёрная шапочка, вытянутый подборок лицо живое с невозмутимой ухмылочкой, в глазах тлеет весёлый огонёк.

– Ну что, тут спокойно? – спрашивает.

– Да так, – говорю, – город постоянно обстреливают.

– Эх… А там вообще неспокойно.

– Расскажи, что с тобой случилось.

– Да что рассказывать, браток, – Свин вдруг погрустнел, – ехали мы на бэхе, и размотало нас. Два «двухсотых», пять «трёхсотых»… Вспоминать не хочется.

Да… Пожевала-пожевала старуха-война, кого проглотила, кого выплюнула.

У парня, у которого всё лицо было в крапинках зелёнки, другая ситуация, полегче.

– Я сапёр. Ставили мины. По нам отработал польский миномёт. Ну, который бесшумный, где выходов не слышно. Мы работали втроём – группа у нас. В итоге трое «двухсотых». Всё нормально. Ой, «трёхсотых»! – запутавшись в цифрах 2 и 3, парень заулыбался. – Контузило меня маленько. А так всё нормально.

А вот у лежачего состояние было не очень. Ему первому уделили внимание и положили на стол. К нему сразу подошёл врач. Парень был бледно-жёлтый и худой. Его тошнило – медсестра поднесла урну с пакетом внутри, и он, нагнувшись, посплёвывал. Когда сдёрнули с него одеяло, то оказалось, что у парня вместо ступни была культя. После осмотра его перенесли в отделение для тяжёлых лежачих. Оно находилось тут же, условно в третьей палате, они отделялись друг от друга шторками. У лежачего взяли кровь на анализ, измерили давление, поставили капельницу. Один за другим к нему подходили врачи и, сидя на корточках – ложе было низкое, – о чём-то его расспрашивали. Из деликатности я наблюдал издалека.

Тем временем другие доктора занимались теми ранеными, что «полегче». Описывали, опрашивали, осматривали. Кому надо, делали перевязки, протирали раны. К стойке приёмной, за которой сидели двое военных медиков, один за другим подходили бойцы. Другие ждали, сидя на стульях в коридоре. Для них организован чай с печеньем и конфетами.

Возле стойки на стене прикреплён российский триколор со Спасом Нерукотворным, и на флаге написано: «За Веру и Святую Русь». Глядя на строгий лик Христа, я подумал, что ведь он тоже был ранен. Был ранен, был распят за наши грехи и погиб за нас, чтобы после воскреснуть. И все наши солдаты, русские солдаты, вне национальности и религий, воюют и умирают за всех нас. И воскресают в нашей памяти.

Помимо настенной живописи, стены транзитного госпиталя щедро обклеены детскими рисунками. Это так Саныч распорядился – везде и побольше клеить письма солдатам. И это правильно – я наблюдал, как мужики, побитые войной, прошедшие через её жернова, травмированные, небритые и перевязанные, ожидая, когда их оформят и этапируют дальше, рассматривают весёлые листки, испещрённые детским почерком.

В суровые военные годы взрослые всегда обращаются к детям за помощью. И детские письма всегда доходят до адресата. Они приносят бойцам смысл и утешение, ведь дети – образ Христов, у них ключи от Царства Небесного.

«За наших…», «Спасибо, солдат!..», «Пишу тебе…», «Мы вас любим!..» – читаю я вслед за бойцами и рассматриваю сердечки, танчики, цветочки, «зетки», лютики…

«Не грусти!» – попалось душераздирающее пожелание в виде объявления со смайликами, которые можно себе оторвать на память. Несколько уже оторвано. Не грусти, солдат – почему-то слёзы на глаза наворачиваются.

Эвакуация

Был болен некто Лазарь из Вифании. Лазарь умер… И сказал Иисус: «Встань и иди…» – вспоминаю я библейскую притчу. И Лазарь пошёл.

Мы утром едем с автобусами, полными «лазарей», которых медики спасли и оживили, на эвакуацию. Я за рулём своего бронированного фургона, Саныч сидит рядом, в салоне пара сопровождающих.

► Эвакуация раненых на вертолётах

Эвакуация раненых проходит за Донецком. Место назвать не могу, еду с военными, а у военных свои тайны и секреты. Наш караван – четыре автобуса, скорая и мой броневичок – приезжает в это условленное место к назначенному времени. Автобусы выстроились перед дорогой. За ней раскинулась донбасская степь, покрытая жухлой травой и утыканная ветвистыми иероглифами одиноких деревьев. Вдали мутными гигантами виднеются терриконы. Пасмурно. Дымное солнце еле пробивается сквозь слой облаков. Пустошь, русская пустошь. Русское чистилище в унылых и тоскливых, и при этом очаровательных тонах.

Автобусы стоят наизготовку; заведённые, урчат двигатели. Раненые, которые могут ходить, вышли, кучкуются, курят. Одного медбратья тут же обматывают бинтами, мастеря поддерживающую повязку для сломанной руки. Сломанные, покалеченные, покорёженные, обожжённые дыханием войны, стоят мужики, стоят, курят и ждут. Ждут, когда с небес появятся железные стрекозы и заберут их из зоны военных действий. Да, хлебнули они горя на войне, испили горькую чашу. Но этим горемыкам не повезло и повезло одновременно. Их ранило, многих тяжело, но смерть их миновала. Их спасли, подняли, вывели, оттащили с полей сражений. Они уцелели и скоро отправятся на Большую землю.

Ждать осталось недолго. Откуда-то издалека чуть слышно появляется «трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух, трух-тух-тух-тух-тух-тух-тух»… Ты вертишь головой, ища источник звука. Где? Откуда? И быстро находишь. Низко-низко над горизонтом появляются одна за одной три точки. «Трух-тух-тух-тух» становится всё громче, и громче, ещё громче. К стрекоту добавляется свистящий шум авиационных двигателей – вщщщщ-вщщщщ-вщщщщ. Три точки очень быстро увеличились до трёх вертолётов. Два транспортных, с большими буквами Z на бортах, подлетев за сотню метров от нас, зависли и, шумя железными лепестками, пуская волны по истлевшей траве, стали опускать свои железные туловища на землю. Третий – боевой вертолёт прикрытия – стал ходить, как акула, широкими кругами над местом эвакуации высоко над нами.

«Let My people go» («Отпусти народ мой») – так пел Луи Армстронг, это строчки уже из Ветхого Завета. Но мне почему-то всегда нравилось переводить их дословно – «Пусть мои люди идут».

И «мои люди пошли» – автобусы вместе со скорой по команде тронулись, переехали дорогу и обочину. Переваливаясь с кочки на кочку, они синхронно, как на фигурном катании, покатились по полю к приземляющимся вертолётам.

Всё пространство вокруг них наполнено резким, металлическим свистом работающих двигателей и тарахтением винтов над головой. Не слышно ничего. Но все участники действа обходятся без слов, всем понятно, что надо делать. Из автобусов эвакуационная команда быстро выгружает и подносит к вертолёту сумки, рюкзаки, мешки, баулы. Двое пронесли за ручки деревянный военный ящик. Пошёл обмен: и из вертолёта также посыпались на землю мешки и баулы. Потом настала очередь раненых. Одного за другим пронесли мимо меня двух лежачих на носилках и погрузили их на борт. Из автобусов к вертолётам – кто прихрамывая, кто работая костылями – стали подходить раненые бойцы. С помощью сопровождающих они забираются во чрево железной птицы. Туда им подносят их вещи и пожитки. Ветер от лопастей бодрит холодом, обдувает леденящим воздухом лица и треплет края одежды.

Вот и всё. Все вещи погружены, и люди заняли заняли своё место в вертолётах. Всё действие заняло десять минут. Ещё одна эвакуация прошла успешно и без эксцессов. И так же плавно, как и опускались, вертолёты, отталкиваясь от воздуха лопастями, медленно поднялись, развернулись и полетели в сторону Большой земли, в сторону большой, огромной и великой России.

Постскриптум

Когда гостили у Ильича, отец Владимир, фронтовой священник, рассказал одну историю, способную тронуть до слёз даже самого сурового человека.

Один боец признался ему, что во время штурма соскочил с БТР на мину, и та не взорвалась. «Это тебя точно кто-то уберёг!» – сказал батюшка, и в разговоре выяснилось, что у солдата девять дней назад умерла его бабушка. «Так пиши для неё поминальную записку, она тебя спасла!» – наказал отец Владимир.

Солдат сел и почему-то долго корпел за столом, хотя от него требовалось написать только имя бабушки. Отец Владимир с недоумением подглядывал на него, но мешать не стал. В результате боец протянул батюшке записку, на которой было старательно выведено:

«Любимая моя, живи вечно, пусть земля тебе будет пухом. Люблю тебя очень сильно. Твой внук Александр».

В конце записки имя бабушки – Надежда.

Помолившись за упокой души бабушки Надежды, эту поминальную записку отец Владимир заламинировал и хранит у себя.

Хранит он и ещё одну, она уже за здравие. В ней солдат перечислил всех, за здравие кого он хотел, чтобы молились. На ней написано:

л/с «Шторм Z», л/с ЧВК «Вагнер», л/с войск ДНР, л/с ВС РФ.

Господи, храни всех русских солдат!

«Вагнеры» в Бахмуте – шахтёры, добывающие смерть

7 мая 2023 г.

– Но будет весело. Когда слышишь от вагнеровцев, которые тебя везут в Бахмут, что будет весело, значит, тебя ждут опасные приключения. То есть будет не только весело, но и страшно. Тем более нам сообщили, что «командир хочет прогуляться». А это означает, что пойдём на передний край. В ЧВК «Вагнер» командиры штурмовых батальонов лично проводят время на нулевой линии. Наверное, поэтому ЧВК «Вагнер» и побеждает.

Ну что ж, пусть будет «весело». Мы, русские, покорны своей судьбе. За внешней весёлостью нам свойственен мрачный фатализм – такая вот диалектика. Эх, где только мы, русские, не пропадали. Умирали и возрождались вновь. И сейчас снова возрождаемся, пусть и с трудом – в крови и в муках возрождается наша империя. Поэтому нас все и боятся. А вагнеровцев боятся вдвойне, потому что там собрали отчаянных русских.

«Музыкантам» запрещено рассказывать о себе. Но некоторых знаешь лично, кого-то по рассказам и поэтому понимаешь их мотивы. В «Вагнер» идут профессиональные военнослужащие, которым надоели бардак и бюрократия в официальных структурах. Многие жаждут адреналина и не могут найти себя в мирной жизни, поэтому часто встретишь людей с криминальным прошлым. Некоторые пошли, чтобы испытать себя. «А так хоть будет что внукам рассказать!» – поделился со мной один паренёк-вагнеровец. Раньше он работал на провинциальной автомойке, а теперь на нём форма и автомат – он теперь участник Большой истории. И таких много, кто не хочет жить простой жизнью обывателя. Хочет рискнуть. Поиграть со смертью! Ведь, по утверждению Шекспира, вся наша жизнь – игра. А тут, в Донбассе, целый театр военных действий, тут решаются судьбы целых народов. И судьба нашей страны.

Наверное, как это ни абсурдно, в последнюю очередь относительно вагнеровцев нужно говорить о деньгах. Да, в ЧВК платят хорошо, и это хороший стимул, но идут сюда не из-за денег. Точнее, не только из-за них.

Интересный феномен «пригожинского набора заключённых», когда штурмовиков набирали прямо из зон. Общество отторгло этих людей, они стали отверженными. Но Родина в лице ЧВК «Вагнер» дала им шанс – шанс исправить свою судьбу. Мне рассказали историю про алкоголика, от которого ушли жена и дети, а он по пьянке зарезал собутыльника. Он получил большой срок, но пошёл по «пригожинскому призыву» на службу в ЧВК. Погиб он как раз под Бахмутом, куда мы направляемся. В родном городе его захоронили на Аллее Славы в центре города. Это очень крутой момент – таким образом в ЧВК «Вагнер» исправили его судьбу. И больше – карму его детей. Ведь раньше они были детьми алкоголика-убийцы, а теперь они дети героя, который лежит под обелиском на обозрении у всего города. И честь ему, и слава!

Порой в тюрьму попадают не только люмпены, но и талантливые люди с неординарными способностями. Ещё одна история с пригожинским рекрутом меня впечатлила. Эта история хороша для какого-нибудь авантюрного романа. Здесь нет никакого инкогнито, об этом герое писало множество СМИ.

Дмитрий Каравайчик, сын известных питерских ветеринаров, выпускник медицинской академии, конструктор протезов для животных, был арестован и осуждён за изготовление и сбыт амфетаминов в особо крупном размере, за что в СМИ получил прозвище «русский Уолтер Уайт» (персонаж сериала «Во все тяжкие»).

На суде Каравайчик утверждал, что оперативники пытали его током и били бутылкой, выбивая показания – так зачастую принято в России. Что найденные ингредиенты ему необходимы для изготовления протезов и операций. Что на самом деле он обманывал наркодилеров, поставляя им смесь ноотропов и стимуляторов. Однако судья, как и принято в России, поверил не ему, а следствию, впаяв тридцатишестилетнему Каравайчику по полной – восемнадцать лет строгача.

Но в тюрьме Каравайчик просидел только четыре года – в прошлом году он отправился воевать на Украину. А ещё через полгода боец с позывным «Курва» вернулся в мирную жизнь. Однако, не пробыв на гражданке и месяца, Каравайчик подписал новый контракт. «Всех увидел, всех навестил, кофе попил, мультики посмотрел, и снова к родным в «Африку», туда, где жарко», – так иронично объяснял Каравайчик свои мотивы. Но у этого решения была ещё скрытая подоплёка. Дело в том, что по делу Каравайчика как соучастница проходила его жена – учительница, дочь офицера, тоже «голубая кровь». Ей оставалось сидеть ещё одиннадцать лет. После подписания Каравайчиком нового контракта его жену амнистировали. Каравайчик в прямом смысле пошёл воевать за жену, за свою семью. За Родину. За свою свободу. Это очень романтическая история и в то же время очень, очень русская. Это Россия – страна возможностей. А какие характеры, какие крутые повороты судьбы! Писатели и поэты, вы где, ау? (Творческая интеллигенция молчит – саботирует или уехала в Израиль и за Верхний Ларс.)

А за окном грозовые облака сиреневыми клубами тянутся к земле. В соседний холм ударила радуга, горизонт залило дождём. За окном проносятся поля – изумрудные поля и холмы, обросшие первой весенней зелёной щетиной. Среди них попадаются жухлые квадраты чёрных подсолнухов. Склонили свои головы подсолнухи, иссохли. Простояли неубранными, рассыпали под ноги свои семена – не до урожая было в прошедшем сезоне. Землю засеяли осколками и минами… Но природа борется с последствием человеческой деятельности, пытается скрыть разрушения травой, мхом, листвой, цветами и кустарниками. И сейчас я вижу за окном эти чарующие, прекрасные зелёные холмы взгляд не оторвать.

Тянутся по полям в стороны ожерелья бетонных зубьев. Перед ними глубокие рвы-траншеи – это построены линии обороны на случай прорыва. Все ждут украинского наступления, которое будет для них последним. Но погода за нас: льют дожди, заявленные «леопарды» увязнут в донбасском чернозёме – мяукнуть не успеют.

Чу! Стрекот! Над нашим автомобилем пролетели вертолёты. Тру-ту-ту-ту-ту – чёрные стрекозы смерти летят туда же, куда едем и мы. Они летят отстреляться в Бахмут. Посеять в стане противника смерть и панику.

В Ба́хмут, или Бахму́т, он же Артёмовск, нам с первого раза попасть не удалось. Первый раз удалось подъехать только к его окраине. В другой – уже за стелу, к первым домам. Но въезды в сам город, когда мы приезжали, как назло, жёстко обстреливались. Звуки боёв уже слышались с окружной дороги. Сопровождающие нас «музыканты», опасаясь за нас «не хотели рисковать». Вот, снимите материал о том, как они мёртвых своих не забирают, – показали они на распухший труп вэсэушника, лежащий на дороге. Вэсэушник уже стал местной достопримечательностью у «музыкантов» и получил прозвище «Жора». Жора лежал на дороге, раскинув руки, весь чёрный и распухший.

Сегодня же нас везёт Персей[6] – зам. командира N-го штурмового отряда ЧВК «Вагнер», небольшого роста худощавый мужик с кривой улыбкой, – поэтому с уверенностью можно утверждать, что в Бахмут мы точно попадём. А ещё и «командир хочет прогуляться», и «будет весело».

На подъезде к Бахмуту лесопосадки из ободранных деревьев. Все изрыты ломаными линиями траншей. Нескоро эти деревья зазеленеют – не на чём распуститься листве, ветви обрублены и изодраны шквальным огнём. Вокруг горы мусора из бумаги, пластиковых бутылок, обрезков, обрубков, железа, пакетов.

► Бахмут. Неутешительное зрелище сожжённых домов

Въезжаем в город. Нас встречают стоящие вдоль дороги разломанные и обгоревшие коробки хрущёвок и разрушенные дома частного сектора – по ним прокатилась колесница войны. После года работы в Донбассе такой вид домов уже не удивляет. Но удивление нас ждёт впереди: мы сворачиваем вправо на второстепенную дорогу, едем параллельно, потом уходим в сторону, потом заворачиваем за небольшой холмик и… заехав в раскрытые ворота, спускаемся по штольне вниз!

Вот так поворот! Мы спускаемся в шахту! На КПП останавливаемся, Персей представляется, боец поднимает нам шлагбаум, и мы едем дальше вниз по наклону. Темно, темно, привыкшие к свету глаза ничего не видят, фары выхватывают высокие своды потолка и солдат с фонариками на голове, стоящих или идущих по одному или в группе по своим делам. Мы поворачиваем направо, потом прямо, налево, потом поднимаемся вверх, заворачиваем за угол, снова вниз – ты уже путаешься в передвижениях по штольням. Ба, да тут целый лабиринт! Подземный город! Подземный дворец! С нишами, залами, высокими потолками!

А этот непередаваемый запах! Запах шахты! Запах дерева, мазута и сырого сквозняка! Я немного возбуждён, на то есть причины. Дело в том, что в прошлом я четыре года проработал под землёй, а тот, кто хоть немного побыл шахтёром, остаётся им навсегда. Служил я в подземной армии рядовым, на самой низшей профессии в шахтёрской табели о рангах. ГРП, горнорабочий подземный – круглое кати, квадратное толкай. Работал на лопате – я зачищал конвейерные линии. И сейчас отношусь к этому простому инструменту как к женщине – могу сломанной лопатой три смены проработать.

Однако в шахте, куда мы попали, сейчас расположились другие специалисты, с другими орудиями труда. И с другими целями и намерениями – их труд не созидающий, а разрушающий. Как нам рассказал Персей, под конгломерацией Бахмут – Соледар сеть туннелей протяжённостью двести километров.

Мы останавливаемся, паркуемся в закутке под дугообразными сводами. Мертвенно-бледным светом освещают пространство несколько люминесцентных ламп. Нам открывают синюю дверь в стене. Заходим в коридор, следуем за Персеем. Он нас ведёт, и в коридоре мы заходим ещё в одну дверь.

Небольшая комната – две кровати по углам, перегородка, стеллаж, стол с большим монитором, который транслирует бой в прямом эфире. Развешены музыкальные инструменты вперемежку с оружием: скрипка, саксофон, патронташ – атрибуты власти «музыкантов» висят на фоне баннера ЧВК «Группа Вагнер». На другой стене ещё один чёрный флаг: в центре золотая звезда, скрещённые мечи, по окружности тяжёлые, как кирпичи, слова – «кровь», «честь», «Родина», «отвага». ЧВК «Вагнер». Из этих «кирпичей» и построено мировоззрение «музыкантов».

На другой стене висит несколько автоматов с двумя гитарами. «Говорят, мы бяки-буки…». Ещё за вагнеровцами закрепился образ таких весёлых и удалых разбойников, благородных пиратов, которые симпатичны до ужаса. С их шевронов улыбается Весёлый Роджер. Такой вот отваги маленький оркестрик. Под управлением войны.

– …нет, мы их возим с собой. Гитара настроена, – отвечает на мой вопрос об инструментах командир отряда, крупный рыжий парень. Он смахивает на викинга – взлохмаченная борода, заросший по бокам ирокез. Его зовут Арагорн. Он встретил нас в домашнем костюме и тапочках и пригласил за стол с чаем. Мы сели на кровать.

– В моём «взводе», – так обозначает своё подразделение Арагорн, – тысячи человек. Раньше было больше, но потери кого-то убило, кто «двухсотый», а кто-то отслужил контракт и не вернулся.

В комнате проживает ещё один парень, очень колоритный. Гипербореец – высокий, накаченный, весь в наколках, рунах и узорах. Чёрная, аккуратно окантованная борода. Волосы длинные, ухоженные. «Вагнер – это не только сила, но и стиль. Парень выглядит как Тарзан, похититель женских сердец всех возрастов. Сейчас он отдыхает на кровати, а его друг разлёгся рядом – розовый бультерьер с вытянутой мордой и поросячьими глазками. Он сопровождает Тарзана на войне. Удобно. Почесал собаку – пошёл убивать неонацистов. Стильно, модно, молодёжно.

По телевизору как раз про них шло интересное кино: шёл бой, на экране несколько разрушенных домов частного сектора, расположенных на возвышенности, дом над домом, как сакли.

– Вот это моя зона ответственности, шестьсот метров фронта, – Арагорн водит камерой, увеличивает, приближает. – Вот здесь сейчас идёт бой: в этом доме противник, а в этом – уже мы.

Оказалось, что расстояние между домами тридцать метров. Всего тридцать метров! И на этом небольшом расстоянии вагнеровцы и вэсэушники пытаются друг друга убить всеми доступными силами и средствами.

Правда, это было немое кино: «глаз» – так назвали закреплённую на высоте камеру – транслировал на экран картинку без звука. Но цвет войны «глаз» передавал. Бой в режиме реального времени на экране – вот до чего дошёл прогресс. Или довёл.

– Это мы по ним стреляем, а это они по нам, – Арагорн показывал в экран, где над домами ветер уводил в сторону два дымовых грибка.

О, ничего себе! Совершенно неожиданно из надстройки на крыше промышленного здания, расположенного на низшем уровне, выбежали два человека в чёрных касках. Они быстро установили станок, поставили на него трубу, и – пиум! – ракета, виляя дымящимся хвостом, быстро и бесшумно полетела наверх. Тут же один боец забежал в надстройку и поднёс ещё один тубус – пиум! – уже другая ракета полетела наверх экрана. А потом ещё и ещё – четыре, всего четыре ракеты выпустили вагнеровцы, прежде чем быстро скрыться в надстройке. Мы стали свидетелями работы расчёта СПГ – станкового противотанкового гранатомёта. «А СПГ над вашими головами не летали?»

– Ай, красавчики! – воскликнул Арагорн, глядя на эту молодецкую удаль.

Чем-то это напоминает Олимпиаду. Это соревнования на открытом воздухе, пяти– и многоборье, забег с препятствиями, с метанием и стрельбой. Только ставки подняты неимоверно, этот «спорт» травмоопасен, и главный приз – сохранённая жизнь. Здесь тоже раздают медали, но проигравший не только выбывает из игры, но и знакомится со смертью. Выше! Сильнее! Быстрее! Иначе тебя убьют.

– Вчера заехал «хаммер» с антенной, но ему не повезло, ха-ха-ха. Я только пошёл беспилотом смотреть его, слышу сзади выходы, я беспилот оттягиваю, а тут «смерч» прилетает, где этот «хаммер» стоял, – прислушиваюсь я к разговорам.

– Это не «смерч» был, братан, это был «свинопёк»…

«Солнцепёк» – страшное оружие. Ракеты падают и распыляют жидкость, происходит детонация. Всё вокруг взрывается, прямого попадания не требуется – выжигается площадь в несколько сот квадратных метров. Хорошо, что «солнцепёк» у нас есть. И хорошо, что у вэсэушников его нет.

– А до хрена их в городе осталось? – интересуюсь у Арагорна численностью бахмутовского гарнизона.

– Да до хрена, братан! Они ещё вчера и в накат пошли! Их там нахyярили – пиздец. – Всем известно, что «вагнеры» не отступают с занятых позиций.

► «Вагнеры» на перекуре

Тут же в комнату, где расположился командир, заходят бойцы, докладывают, что-то рассказывают, ведётся обсуждение. А вот тот-то «двухсотый», туда нужны «карандаши», а «мне нужно столько-то пластида, чтобы взорвать то здание» – здание мешало обзору. Война проходит довольно буднично, как будто я действительно попал в нарядную к шахтёрам. Только эти шахтёры добывают смерть. Донбасс сейчас богат и этим «полезным ископаемым».

Один из основополагающих столпов субкультуры «вагнеров» – это культ смерти. Череп под прицелом скалится с чёрных монет – круглых шевронов «музыкантов». Культ смерти напрямую связан с культом героя, возникшим ещё в Древней Греции. Герой и смерть неразрывно связаны в древнегреческой мифологии, не существовали один без другого. Да и не только у эллинов почиталась костлявая. «Путь самурая есть смерть», – говорил ронин Ямамото Цунэтомо в своём знаменитом «Хагакурэ». Да и у европейцев в Средние века смерть всегда жила по соседству. Она садилась рядом за стол, спала у порога. Ведь за чёрным занавесом смерти нас ждала вечная жизнь. Поэтому кладбища, например, располагались в центре средневековых городов, на самом виду, а не как сейчас на окраинах. Уже в эпоху модерна, с развитием науки и медицины, а потом в эпоху постмодерна, с развитием индустрии развлечений, смерть воспринимается как нечто постыдное, как какая-то нелепость, которую следует избежать, отодвинуть, отсрочить.

И сейчас для меня, живущего в современной цивилизации, где во главу угла мироздания поставлен человек с его развлечениями и удовольствиями, тягой к постоянному комфорту, вечной молодости и здоровью, всё происходящее выглядит диковато.

Внушает ужас война и гражданским. Мы узнаём, что из Бахмута привезли группу жителей, и они сидят в соседнем помещении. Оказалось, что комната, где мы находимся, проходная и сообщается с залом, где сейчас сидят эвакуированные. Мы проходим туда, чтобы с ними побеседовать.

В просторном зале сидят человек пятнадцать. Кто расположился на втащенном сюда старом диване, кто сидит на стульях и скамьях за столами, на которых разложены конфеты, чай, печенье. Бабушки, женщины, старики, мужчины. Все задымлённые, замученные, лица измождённые, изрезанные морщинами и бедами. Всего меньше чем за сутки из непосредственной зоны боёв выведен двадцать один человек. Первую партию – семьи с детьми – мы не застали, их вывезли буквально перед нашим приездом. С момента захода в Бахмут только «взвод» Арагорна вывел около двести пятьдесят человек.

Почему они остались? Многие не хотели оставлять свой дом.

– Я десь родився и крестився, почему я должен уезжать? – говорит работник элеватора, который охранял вверенное ему имущество.

Свою миссию он пытался выполнять до конца. И это было чревато: на соседнем КПП украинские неонацисты убили охрану, а на другом – сторожа, который пытался воспрепятствовать грабежу. Это было ещё до того, как вагнеровцы вошли в город, когда элеватор ещё функционировал и шла отгрузка.

– Грабили усе, ни с чем не считались! – подтверждает свидетельства пожилая женщина сидящая рядом, – шестьдесят машин из гаражей вывели.

– А те КамАЗы, что остались на элеваторе они подожгли, лишь бы русским не достались, – говорит мужик.

Чтобы скрыть свои преступления, боевики ВСУ бомбили элеватор вместе с прифронтовыми районами. А потом говорили, что это сделали русские.

– Но мы-то видим, откуда стреляют! – рассказывает женщина. – Поначалу приезжали волонтёры, помогали нам, это подкупало. Предлагали уехать, но мы отказались. А потом отношение к нам резко изменилось. Военные нам говорили: «Ждёте Россию? Будет вам Россия. Мы всех уничтожим. Мы устроим здесь Сталинград». И обстреливали наши дома, чтобы показать, что зря не уехали.

– Они разрушали всё, просто чтобы оставить выжженную землю, – вторит ей ещё одна жительница.

– Кричали «Украина понад усе» («Украина превыше всего!» – лозунг украинских неонацистов), а сами всё уничтожали на наших глазах, – говорит бабушка с дивана.

– Вы видели, какой Артёмовск? Я пятьдесят лет тут прожила. А мне квартиру всю порушили, и сейчас ходить не в чем, – другая бабушка срывается на слёзы.

Восемь месяцев они сидели без воды, без отопления, без электричества. Печку затопить боялись – могли обстрелять. Когда линия фронта подошла к их домам, то все они уже были разрушены, и люди жили в подвалах. Но вчера их мучения закончились.

– Мой сын за водой пошёл. Долго не было, а потом возвращается: «Мама собирайся, русские при шли».

Русские пришли…

Взяв интервью, мы вернулись в комнату к Арагорну. «Вагнеры» уже пробили обстановку, наше «веселье» пока отменяется – район за железнодорожными путями, куда они намеревались прогуляться с нами и со своим командиром, под жёстким обстрелом. Поэтому решили пройтись «по лайту» – «музыканты» проведут для нас экскурсию по центральным улицам. Мы настаивать не стали, не судьба – значит, не судьба. Мы быстро облачились в свои панцири и шлемы и сели в машину.

В сопровождении у нас проводник Персей, а в качестве спикера-экскурсовода взяли Кореша. С Корешем у нас общие знакомые, которые узнали его из одного репортажа по голосу, так что с ним я был уже знаком заочно и передал привет. Кореш – сосредоточенный и рассудительный парень, и, как оказалось, он не только воюет хорошо, но и хорошо рассказывает.

– Чтобы перейти за ж/д пути, велись тяжёлые бои, но мы их преодолели. Противник упирается, но мы не оставляем ему никаких шансов. Тут поступила информация, что в Бахмут прибыло подкрепление в виде харьковских националистов. Но нам тем лучше! У нас будет больше трофеев! А нацистов будет меньше, – рассказывает он, пока мы едем в машине.

Украинская хунта собрала в Бахмуте целый Ноев ковчег неонацистов. Кого тут только нет и не было! Нацбатальоны, наёмники, грузины, поляки, нацики всеразличных стран и расцветок – каждой твари по паре. Но сейчас этот ковчег, столкнувшись с пиратским кораблём ЧВК «Вагнер», идёт ко дну.

Мы уже едем по центральной улице. Разрушенные дома, деревянные и кирпичные, одноэтажные или в несколько этажей, обожжённые, с проломленными крышами или вообще без, меняют друг друга за окном. Поваленные деревья лежат вперемежку с бетонными столбами линии передач. Устоявшие перед смерчем войны столбы наклонились и опустили оборванные провода.

В общем, ничего нового. Если ты был, конечно, до этого в Мариуполе, Северодонецке, Попасной. Город сильно разрушен.

Въезжаем на развороченный центральный рынок. Это наша конечная, наш пиратский «автобус» дальше не идёт. Чтобы уберечь автомобиль от зоркого сглаза чужих беспилотников, наводящих порчу в виде вражеской артиллерии, мы паркуемся под навесом, там, где раньше стояли прилавки. Жестяная крыша изрешечена осколками, как ночное небо звёздами. Кирпичная труба за обгоревшим административным зданием тоже дырявая – снаряд пробил её насквозь, сквозь неё зияет пустота, но труба чудом держится.

Десантировавшись, мы идём уже в центр пешком. По технике безопасности растягиваемся цепью, с расстоянием в четыре-пять метров друг от друга. Это мера предосторожности на случай прилёта, чтобы оставшийся в живых рассказал, как героически погибли все остальные.

По рынку постоянно прилетает: мы сунулись в один уже протоптанный проход, а он оказался завален недавним прилётом. «Вчера такого не было!» – говорит Персей. Нам пришлось вернуться и пойти другим путём.

Гремят под ногами искорёженные листы, хрустит разбитое стекло. Повсюду раскиданы обломки фанеры, листов, реек, труб, железок, досок, перевёрнутые торговые столы – мы идём через завалы. В начале одного из рядов лежит в беспорядке куча пластмассовых тел и конечностей – это манекены разметало взрывом. Рядом развороченный магазин повыплёвывал из себя джинсы.

Идём дальше, не забывая смотреть под ноги: под ногами может быть всё что угодно, чтобы эти ноги оторвать. В конце концов выходим на открытое пространство улицы.

Но как-то подозрительно тихо вокруг. Нет, музыка войны слышна, гремят глухо ударные, но симфония играется далеко от нас. Только я про это подумал, как что-то вверху с гулом пролетело, и потом что-то жахнуло. Я инстинктивно сжался и пригнулся, готовый, несмотря на свой высокий рост, сложиться пополам.

Но наши «экскурсоводы» уверенно шли дальше.

– А что это было? – вежливо и интеллигентно поинтересовался я, догнав наших сопровождающих.

– Это? Наша авиация.

После долгого пребывания в зоне СВО, находясь уже в мирной обстановке, я с подозрением отношусь к гулу даже гражданского самолёта. Да и к любым резким звукам. Зимой в Питере я застал праздничный салют, и не сказать, чтобы я наслаждался яркими разрывами в небе, которые длились невыносимые десять минут. Вообще, когда возвращаешься в мирную жизнь, ты продолжаешь прислушиваться к громким звукам, обращаешь внимание на яркий свет и вспышки, вглядываешься в горизонт, высматривая дымки.

Эти дымки я вижу и сейчас за дальними домами. В дальних кварталах идёт бой.

► Центральная площадь Бахмута

Мы пересекаем улицу и выходим на центральную площадь перед администрацией. Сожжённые дома по периметру выдержаны в духе советского классицизма. Крыши у многих проломлены, некоторые секции обвалены, стены иссечены осколками. Колонны, портики вымазаны чёрной сажей пожарищ.

Газоны прополоты осколками, повсюду разбросы куски кирпича, асфальта, штукатурки; на улицах, на газонах, на тротуарах и дорогах – везде камни, камни, камни… Наступило время разбрасывать камни, когда же будем собирать? Недавно Бахмут посещал глава Донецкой Республики. Он пообещал восстановить город. Ну не знаю. Проще снести всё оставшееся и построить заново. Город назовём Артёмовск.

Вместо мэрии груды развалин – отступая, неонацисты взрывают здания-символы и не только. Декоративные ели и сосны повалены, кусты размётаны. На углу площади от поваленных деревьев памятник советскому геологу. На удивление скульптура почти не пострадала, геологу только ноги посекло. Он стоит невозмутимо и гордо на камне, сохраняя счастливое выражение лица. Ну как вы там, потомки, полетели на Марс? Да подожди, дядя, между собой разобраться не можем. Свирепый Марс сам спустился на землю и алчет крови.

Идём дальше. Одна яма, вторая, третья… Авиация? Она, родная. Мы идём, на всякий случай избегая открытых пространств, вдоль обгорелых и полуразрушенных стен.

Но природа не сдаётся и пытается бороться со смертью и разрушениями своими средствами. Во дворе, в который мы свернули, надломленное и упавшее на землю дерево расцвело россыпью цветов. Рядом в когда-то ухоженном садике перед подъездом распустились тюльпаны. Кореш остановился, сорвал цветок и засунул его в петличку своего броника. Ярко-красный цвет тюльпана контрастирует с его грозным видом и окружающей обстановкой. Война, война, цветы, цветы… Мир волшебный полон тайны…

– Если посмотреть налево, можно увидеть мешки, – Кореш показывает на груду мешков с песком на окне, – вот так укроп создаёт укрепы. Вчера вёлся штурм частного сектора за ж/д переправой. Там каждый дом оборудован такими бойницами, выложены бруствера. Противник хорошо подготовился и ждал нас на переходе ж/д путей. Но мы прорвались, и сейчас на том направлении ведутся ожесточённые бои. По перехватам, yкрoпy очень плохо и он собирается тикать. Но туда ему подбрасывают новые силы. Вчера они пытались контр атаковать, но у них ничего не получилось, все были уничтожены. А мы закрепились и движемся вперёд дальше.

Мы слышали эти бои. С начала нашей прогулки они заметно активизировались. Комментарий Кореша подтверждали бахи и бумы в воздухе, и казалось, что звуки раздаются неподалёку. Бах! Бабах! Бабахмут гремел, как погремушка в руках у Бога.

Вдруг с шипением и свистом, которые издаёт пущенная в праздник шутиха, что-то пролетело вверху совсем уж близко над нами. Через пару секунд раздался глухой разрыв.

– А это что? – Я возбуждённо улыбался от чувства опасности.

– ПТУР, – ответят Персей.

– Наш же? – Я так понял, что до зоны боёв далеко, но на всякий случай уточнил.

– Да, наш.

Наш. Хорошо, что наш. А не в нас.

Чтобы увидеть бой в западных районах с высоты, мы направились к сожённой и частично разрушенной девятиэтажке через улицу. Девятиэтажка стояла углом и была развёрнута подъездами в сторону западной части Бахмута. Мы обогнули её и зашли во двор. Во дворе – покорёженная детская площадка, рядом детский сад, гаражи. Смятая, как консервная банка, белая советская «Волга» припаркована напротив подъезда. Ещё одна яма от авиабомбы. «Всё будет у нас хорошо», – неуместная надпись на стене одного из домов.

Гаражи были все вскрыты.

– Вот, yкрoп повзрывал все гаражи и повыгонял все гражданские машины, – показывает Кореш. – Даже если мы и увидим где-то оставшуюся технику, то только из-за того, что дебилы взрывали неправильно замок, и эту технику побило осколками. Они тут помародёрили, повывозили всё. Некоторое имущество, которое они собрали, они не успели вывезти. Мы находили тут кучи намародёренного имущества: телевизоры, там, микроволновые печи, холодильники, технику, бельё постельное. Они собирали-собирали, хотели вывезти всё, но в конечном итоге у них ничего не получилось. Мы так быстро их поджали, что они не успели все свои шмурдя похватать и убежать.

Шмурдя… интересное слово… Мы остановились напротив одного из подъездов, и я заметил, что сквозь копоть на стенах возле дверей проглядывали рисунки – каждому подъезду было присвоено какое-то мультяшное животное. Мы стояли напротив входа, где возле двери был нарисован Чебурашка – кто-то думал, что Бахмут был раньше украинским?

– Мы сначала не могли понять, что происходит – у них там шёл бой какой-то между своими подразделениями. Потом, когда мы стали эвакуировать мирных жителей, тогда стало всё понятно. Они между собой устраивают бой, стрелкотню…

Вжжжжууу – бых! – что-то разорвалось поблизости.

– А это уже в нас, – прервал свой спич Кореш. И продолжил: – Устраивают бой, стрелкотню, и под этот шумок они выносят награбленное. А потом всем рассказывают, что это русские…

И снова раздалось «Вжжжжуу!» но «быха» не раздалось. Но явно птурили в нашу сторону.

– Неразрыв. Ну всё, наверное, надо уходить, пойдёмте. – Мы направились в соседний подъезд с весёлым жирафом. – А снаряды у них просроченные, много неразрывов, тухляк им какой-то присылают…

– Они нас могли с беспилотников увидеть или как? – поинтересовался я, когда мы поднимались вверх по лестнице.

– Могут и с камер, и с беспилотников. У них есть и спутниковая разведка, – неутешительно ответил Персей.

Да… Неприятно, конечно, что всё это «у них есть». Сам же я часто был свидетелем охоты за людьми, наблюдая через плечо оператора БПЛА в экран, где маленькие фигурки, отстреливаясь, безнадёжно пытались убежать от беспилота со сбросом, скорость которого была в разы больше. Мне такой мечущейся фигуркой на чужом экране быть не хотелось.

Уф… Только пятый этаж… Эта та ещё физкультура – взбираться вверх по лестнице, когда на тебе десяток килограммов брони и пятый десяток неспортивно прожитых лет. А вот парни ещё и с оружием… Шестой… Седьмой… Выше… Сильнее… Быстрее… Иначе тебя убьют… С одышкой я добрался с «вагнерами» до чердака.

► Вагнеровец в одной из оставленных квартир

Крыша была низкая, и пришлось пригибаться под её сводами. Кореш и Персей уселись прямо на пол, чтобы перекурить. В крыше была пробита дыра наверх, и к ней кто-то заботливо приставил лестницу для наблюдения. Я воспользовался приглашением и, как Иаков во сне, поднялся и осторожно высунулся.

Если это и был бы библейский сон, то эта лестница вела не на небеса. Вид с крыши открывался скорее на наступающий на райские сады инферно. Как будто адская лава ползла по земле, выжигая живое и неживое. Сверху были видны разбитые крыши домов частного сектора, истлевшие от дыхания войны до деревянных и железных рёбер. Видны были жилища и здания, превращённые в груду камней и дерева. За ними зеленеющий парк и мёртвое колесо обозрения. Билет в этот парк может стоить жизни, потому что за ним, в примыкающем микрорайоне, вовсю шёл бой. Там дымились многоэтажки с разрушенными до нескольких этажей секциями. Маленькие смерчи чёрного и серого дыма вились и кружились над домами. В индуистской мифологии есть такой персонаж – бог Шива, исполняющий танец разрушения. Я, конечно, христианин, но если Шива действительно существовал, то сейчас он танцевал в западном районе бывшего Бахмута.

– Штурм идёт непрерывно, накат идёт за накатом, – рассказывает Кореш, – в ходе штурма выясняются огневые точки, передаются координаты артиллерии и они сразу же уничтожаются. Продвинувшись в какой-то район, мы начинаем закрепляться, оборудуем свои позиции, подтягиваем все свои средства и силы и идём сразу дальше. Всё происходит сразу и одновременно. Это беспрерывный процесс. Поэтому мы так эффективно и работаем. Мы не даём противнику выдохнуть, не даём ему думать, принимать какие-то решения, закрепиться. Мы постоянно его толкаем, постоянно двигаем. Они сейчас в панике, они бегут, кричат и убегают. Единственное, что их сдерживает, это заградотряды в виде свежих националистов, а так бы они давно убежали. Противник постоянно перебрасывает сюда свежие силы. Но они сами называют Бахмут чёрной дырой – большинство не возвращаются. Мы их тут перемалываем. Штурм идёт и днём, и ночью. Одни приходят, другие уходят отдыхать. Тут работает режим «Спартанец» – один глаз отдыхает, другой – не спит.

«…И вечный бой! Покой нам только снится…» «Атаки на рассвете. И пули, разучившиеся петь, кричали нам, что есть ещё Бессмертье…»

Машина «Вагнера» вгрызается в новые микрорайоны и городские сектора Бахмута. Штурмовой конвейер, добывающий смерть, работает круглосуточно и безупречно. Бой шёл в семистах-восьмистах метрах от нас.

– Вот видишь те девятиэтажки? Раз… два… три, – показывает мне Кореш, когда мы спустились в квартиру этажом ниже, чтобы, не привлекая к себе внимание возможного беспилотника, рассмотреть из окон поле сражения в западных районах, – а за ними пятиэтажка – сейчас это крайняя точка, дальше противник. За ними осталось несколько высоток. Основная часть города уже полностью занята. Сейчас за ними пятнадцать-двадцать процентов территории, осталось дожать чуть-чуть. Продавливая, мы поджимаем противника и с флангов, берём в клещи. Вот эти две свечки справа тоже наши. Для них узкое горлышко осталось, по которому они могут выйти, и если противник в ближайшие недели не предпримет попытку выхода из Бахмута, то он попадёт в окружение, и тогда мы будем полностью его уничтожать.

Я обратил внимание на комнату, где мы находились. По-видимому, это была детская. Тут стояла коляска, у стены приставлен небольшой стол, на котором раскиданы фломастеры, ручки и прочие ученические принадлежности. На подоконнике фото в рамке с лупоглазой девочкой. Девочка в белом платьице сжимала киношный нумератор – школьное фото было стилизовано под съёмочную площадку. Надеюсь, эту девочку эвакуировали. Нас же на улице ждало другое кино.

Всё-таки виды разрушенного Бахмута перебивают впечатления от разрушений Попасной и Мариуполя, в которых я побывал. В Мариуполе хоть сохранились в немалом количестве целые дома, и сейчас город поднимается с колен, его восстанавливают. Попасная же в ходе боёв, а потом и обстрелов украинской стороной, была разрушена полностью. Так сейчас выглядит и Бахмут, но, в отличие от Попасной, Бахмут – это достаточно большой город с богатой историей. Волны разных эпох накатывали на него, оставляя после себя постройки. Здесь широка территория частных домов, а рядом построены и спальные микрорайоны. В Бахмуте можно встретить и дореволюционные здания, и сталинский ампир, и хрущёвки, и новые многоэтажки. Точнее, всё, что от них осталось. Мы снова растянулись цепочкой и идём по пустым улицам разрушенного исторического центра. Все улицы в камнях и рытвинах, усеяны обрубленными ветвями деревьев, стоящих вдоль дороги.

Мы дошли до памятника советским солдатам в парке, который чудом сохранился. Чем-то этот монумент из двух фигур напоминает пьету – как Дева Мария в разных вариациях известных скульпторов поддерживала снятого с креста Иисуса, так и тело одного раненого солдата опадает в руках другого. Исторические параллели тоже налицо. В 1943 году от нацистов был освобождён Донбасс, и вот, спустя восемьдесят лет русские солдаты, потомки тех советских солдат, снова освобождают его от последователей нацизма. На крыше одной из обугленных девятиэтажек на нашем пути назад мы видим, как реет пиратский флаг «музыкантов». Кровь. Честь. Родина. Отвага.

Бухи и бахи бахмутовской симфонии, которая игралась вагнеровцами в западном районе за железнодорожным полотном, заметно участились и усилились, стало прилетать и по центру, там, где мы только что проходили.

«Бахмут “вагнеры” возьмут, сомнений нет, размышляю я уже в машине. – Но что дальше? Какую задачу им поставят? Может быть, Харьков?» – фантазирую я. Это стало бы неожиданным поворотом в этой войне. Харьков, Харьков… Русский город с русскими людьми. Чудовищная трагедия и несправедливость, что из него сделали свой форпост неонацисты и в начале СВО российской армии не удалось его взять. Но почему-то я уверен, что «музыканты» справятся.

На обратной дороге заезжаем в Попасную – Персею нужно заехать по каким-то делам в штаб к российским военным.

– Я на пять минут! – говорит он и скрывается в подъезде.

Однако ждали мы его долго.

– Я бы за такое своего штабиста расстреливал – час одну бумагу делать! – весело сообщает Персей, вернувшись.

* * *

Одним из элементов субкультуры «вагнеров» является «джамбо» – жест руки, где большой палец и мизинец отогнуты, а остальные пальцы сжаты. Этот жест обозначал раньше и бутылку – «выпьем!», и телефон – «позвони!» (и «выпьем!»), а у курильщиков травы и косяк – «покурим?». Первоначально этот позитивный жест означал «расслабься!», это был жест удовольствия, достатка и приветствия одновременно. Потом он перекочевал к военным наёмникам и приобрёл символ удачи, мол, всё у меня «джамбо», жив, несмотря ни на что, а «что» в жизни наёмников бывают такие, что это действительно чудо, что исполняющий «джамбо» остался жив. В вагнеровском исполнении кинуть «джамбо» – это как зафиксировать, так и пожелать удачи. А без удачи в опасном военном ремесле никак не обойтись. Пожелаем же удачи нашим русским пиратам.

Мариуполь. Достопримечательности постапокалипсиса

9 июня 2022 г.

Да… дела… Никак не могу привыкнуть к послевоенным видам Мариуполя. Сколько бы ты раз ни заезжал в город с той или другой стороны, ты всё равно в оцепенении и в изумлении смотришь по сторонам. Охренеть… Как такое возможно?

Подымаешься со стороны Виноградного вверх к церкви Архистратига Михаила (которая своими башенками и воротами чем-то напоминает замок Диснея), и тебя вверху встречает чёрная, обожжённая в печи войны продолговатая панелька.

Заезжаешь с этой же, левобережной стороны, только выше от берега, и, двигаясь по направлению к промзоне, ты видишь по левую руку серию невысоких новостроек, безжалостно смятых кулаками танковых атак.

Если ехать из Донецка прямо по Мариупольской трассе, никуда не сворачивая, то проедешь по касательной к металлургическому комбинату Ильича.

Слева от тебя потянется бетонный забор, местами в брешах и проломах. За ним – частично разрушенные короба административных зданий и цехов. Амбразуры окон черны, оттуда веет опасностью и тревогой. На дороге же – никого, всё как в фильме про зомби. Повалены несколько столбов, безжизненно свесились и волочатся по асфальту провода. Вся дорога в военной крошке: смешались кусочки асфальта, бетона и железные осколки.

Если въезжаешь в город с другой стороны, по Запорожскому шоссе, через посёлок Никольское, который снова и навсегда стал Володарским, то ты попадаешь на круг перед бульваром Шевченко. Именно по этому пути в Мариуполь я и въехал недавно впервые, причём впервые в жизни.

И с тех пор я немного не в себе. Виды разрушенного Мариуполя навсегда врезались в мою память.

Слева, впереди и справа – чёрные, чёрные, чёрные сожжённые дома. Позади по правую руку – сожжённый торговый центр. Дальше – больше. Двигаясь к центру, не увидишь ни одного неповреждённого дома. Ни одного. Какие-то дома чуть-чуть задел ураган войны, какие-то пострадали в большей степени. А во многих и жить больше нельзя – они разрушены или полностью сгорели.

Да… Изумляешься: а разве такое возможно? В этом изумлении есть и доля безумного чёрного восторга, который охватывает тебя, когда ты видишь последствия разрушительной силы, которую разумом, данным тебе, смертному человеку, не понять. Ты испытываешь катарсис. Твоя душа начинает трепетать как листик на ветру, листик на дереве жизни. Это ангел пролетел… Ангел-разрушитель.

Сомалиуполь

Вернёмся к трассе Н-20, которая ведёт к территории комбината Ильича. На въезде в город стоят огромные буквы, выкрашенные в цвета украинского флага – МАРiУПОЛЬ. Точнее, стояли – последний раз, когда выезжал из города, на этом месте работали кран и спецтехника. Очевидно, заменяли букву i на кириллицу, а само название города перекрашивали в соответствующие цвета – цвета победителей. Но сделанное мной фото хранит ещё военный вариант написания. На простреленных буквах написано поверх белым «СОМАЛИ». Сомалиуполь, значит.

«Сомали» – это название штурмового батальона Донецкой Народной Республики. Это справка для тех, кто по каким-то непонятным причинам этого ещё не знает. Первым командиром сомалийцев был Михаил Толстых «Гиви» – он герой ДНР. Легенда гласит, что сомалийцами прозвал его подчинённых другой герой Донецкой Народной Республики – командир спартанцев Арсений Павлов, позывной «Моторола». Бойцов Гиви он так прозвал из-за внешнего вида. Те чуть ли не в шлёпанцах воевали, когда обороняли от украинских националистов Иловайск в 2014 году.

Командир батальона «Спарта» Моторола придумал название батальону «Сомали» – это торжество русского постмодернизма должно повергнуть в шок и напугать цивилизованного человека. Но факт зафиксирован – африканское название батальона фигурирует во всех официальных документах республики.

Потом и Моторолу, и Гиви подло убили. Командиром сомалийцев стал подполковник Тимур Курилкин, позывной «Байкот». Байкоту тоже дали Героя ДНР. Ему присвоили это звание за операцию по взятию Мариуполя.

Это была его инициатива – тренировать танковые экипажи для боя в городских условиях. Ко взятию города он готовил своих танкистов заранее.

Вообще, исторически так сложилось, что город всегда побеждал танки. Танки в городе вязли, колонны застревали и сжигались манёвренными группами противника. Вспомним, например, Грозный 1994-го. Считалось, что для неповоротливых танков жилая застройка неудобна, чтобы вести там бой.

Но в Мариуполе сомалийцы из этого правила сделали исключение.

Сомалийцы применяли тактику танковых каруселей. Выдвинется танк на улицу, сделает пару выстрелов по выявленной огневой точке и сразу отъедет. Подъезжает следующий. «Бах!», «Бах!». Отъехал. Вернулся первый. Потом снова другой. И так поочерёдно.

► Старая стела Мариуполя

При всём при этом, как бы это ни звучало цинично, надо сказать, что сомалийцы по отношению к жителям домов, по которым и из которых вёлся обстрел, поступали гуманно. Мариупольцы рассказывали мне, что первый выстрел танк делал сначала в угол дома. Дом от попадания трясло, и те жители, кто по каким-то причинам не были в бомбоубежище, сразу же сбегали вниз в подвал. А дальше танк уже работал по огневым позициям неонацистов. Они располагались на верхних этажах, в жилых квартирах.

В Мариуполе танки отомстили городам за все проигранные в прошлом сражения. Результаты этой победы налицо.

Памятник металлургу

Здесь же в сотне метров стоит памятник металлургу. Огромного роста рабочий с длинным копьём-кочергой встречает всех на въезде в город. В Советском Союзе почитали людей труда, ставили им такие вот громадные памятники.

Почему считается, что советский строй проповедовал атеизм? Да в этом монументе столько магической религиозности! Вот каким титанам поклонялись советские люди! Они молились духам плавильной печи и чугунным богам. «Даёшь стране металл», – шептали они им, и сталь текла огненной рекой. Этот сталевар – советское воплощение древнегреческого бога Гефеста. Или, правильней, Вулкана – согласно традиции древнеримской империи. СССР, Россия – это же и есть Третий Рим. И всяким Четвёртым рейхам здесь не бывать. Мариуполь очистили от неонацистов.

Когда СССР распался, заводы частично встали, многие печи остыли. Человека труда невзлюбили трутни-бандиты из 90-х. Ради развлечения они обстреливали этот памятник – об этом я вычитал в интернете. Чего он только не натерпелся! При украинизации придурки, заражённые сельской украинской идиотией, надевали на него вышиванку. Но бандитов смыло рекой времени, а остатки украинских националистов сдались недавно в плен на «Азовстали». И мы с товарищем остановились на въезде в город и любуемся металлургом. Когда снова прозвучит для него заводской гудок?

Благодаря людям труда, Мариуполь разросся и жил. Жил мирно. Пока в него не пришли люди войны. И это не сомалийцев из ДНР я имею в виду. Напоминаю, в 2014 году в город зашли неонацисты из батальона «Азов». Вот с этого момента Мариуполь был обречён.

Драмтеатр

Довоенные очертания исторического центра Мариуполя только угадываются. Старые советские, довоенные и дореволюционные постройки, двух, трёх– и четырёхэтажные здания в стиле модерна и классицизма, разрушены или полуразрушены. Каменные дома стоят чумазыми от пожарищ, черепичные крыши проломлены или сорваны взрывами. На улицах уже прибрали, но я помню, как весь центр был завален камнями, осколками, остатками стекла и прочим мусором войны.

Каким-то чудом уцелела старая водонапорная башня – достопримечательность Мариуполя. Торчит в самом центре города кирпичный палец, видимых разрушений на башне не видно. Хотя стёкол, естественно, нет.

Но вот печально известному Драмтеатру, расположенному неподалёку, была уготовлена другая участь.

Здание с колоннами, когда-то белоснежное, выполненное в стиле сталинского ампира, изрешечено выбоинами. Вверху на уцелевшем треугольном фронтоне стоят обугленные статуи сталеваров, воспеваемые по бокам людьми искусства. Крыша обвалилась. Шестнадцатого марта в Мариупольском драмтеатре произошла нетеатральная драма. Хотя и признаки постановки здесь присутствовали.

Украинская сторона обвиняет нашу армию в бомбардировке здания, когда там укрывалось мирное население. Минобороны РФ, в свою очередь, заявило, что это неонацисты из «Азова» устроили теракт. России, понятное дело, не верят. Но ещё 12 марта российской стороной было заявлено о готовящейся провокации. О том, что в Драмтеатр азовцы сгоняют мирных граждан, чтобы их подорвать.

Любая война рождает множество мифов. Воюющие стороны обвиняют друг друга в таких преступлениях, от которых волосы становятся дыбом. Поверить в них трудно. Неужели люди на это способны?

Я, конечно, сторона предвзятая, но меня в том, что неонацисты использовали мариупольцев в качестве живого щита, а их дома и квартиры в качестве огневых точек, убеждать не надо. Я слышал свидетельства сам. И видел: когда стали освобождаться первые кварталы, из них хлынул поток беженцев – выходит, до этого азовцы намеренно не выпускали горожан.

Накануне трагедии украинские военные принесли в здание Драмтеатра два чемодана и сказали не трогать – я слышал такую версию от самих мариупольцев. Да, можно утверждать, что это всё слухи, рождённые войной, но сказать, что мариупольцы транслируют российскую пропаганду нельзя: связи с внешним миром у горожан, когда я с ними беседовал, ещё не было. Это было в двадцатых числа апреля.

Можно верить, можно не верить слухам, но нет дыма без огня. Во всяком случае, лично я не могу заподозрить в человеколюбии и гуманизме людей, которые носят шевроны СС, накалывают себе свастику или Гитлера на грудь. Идеолог украинского национализма Дмитрий Донцов считал, что можно пожертвовать украинским народом во славу Украины. Вот мариупольцев и принесли в жертву. Не только их, но и всю Украину украинские неонацисты готовы принести в жертву самой себе.

Когда я был последний раз у здания Драмтеатра, там уже работали спасатели. Сколько ещё погребено людей под завалами, не было известно. У входа в Драмтеатр расставлены мягкие игрушки – в здании погибли и дети.

На одной из колонн наклеено объявление:

«ВНИМАНИЕ!!! Следственный комитет Российской Федерации просит граждан, пострадавших в ДРАМТЕАТРЕ, обратиться по нижеуказанным телефонам».

Там, надеюсь, разберутся. «Там» – это не только в следственном комитете. Есть и другие следователи, и другие суды. Неземных инстанций.

► Мариуполь. Разрушенный исторический центр

Тесла

Сейчас улицы и дороги Мариуполя зачищают от послевоенного мусора, и, наверно, его уже убрали. Но после окончания военных действий ещё можно было увидеть электромобиль «Тесла», «припаркованный» на пересечении бульвара Шевченко и проспекта Строителей. Модный электрокар стал предметом многих репортажей, в том числе и моего.

«Тесла» села задом на бордюр. Бока помяты, стёкла разбиты. Капот и крышка багажника вскрыты, как у консервной банки. Очевидно, что машина не на ходу и была повреждена в ходе штурма. Внутренности автомобиля выпотрошены, колёса уже скрутили мародёры.

Кто хозяин машины, при каких обстоятельствах «Тесла» встала на свою вечную стоянку, история пока умалчивает. Такой автомобиль – это штучный продукт, таких в Мариуполе или немного, или нет больше вообще. В любом случае, любые электромобили в Мариуполе сейчас бесполезны, так как городское электроснабжение не налажено.

Вообще, эта война нарушила коварные планы адептов экологичной энергии. Подъезжая к Мариуполю, видишь, как бесполезно вертятся ветряки и впустую впитывают солнце чёрные пиксели солнечных батарей, расставленных во дворах сбежавших хозяев.

Нет, все эти прогрессивные штучки-дрючки на войне не пройдут. Электромобили нынче не в моде. Война пахнет смрадом дизеля, адские военные машины болотного цвета наполняют воздух выхлопными газами.

Так как создатель электрокара, американский предприниматель Илон Маск, в военном конфликте занял сторону Украины, то кто-то из мариупольцев или бойцов народной милиции ДНР уже написал на стекле ёмкое и однозначное послание предпринимателю.

А ведь Илон Маск и реально помогал неонацистам, которых заблокировали на «Азовстали». С помощью его спутниковой системы Starlink боевики из «Азова» регулярно выходили в эфир и получали информацию из внешнего мира.

Ну и что же это за, блядь, такое, Илон Маск?! Ты за Гитлера, что ли?!

Зоопарк

– Вам выдать георгиевскую ленточку?

– Нет, спасибо, у меня уже есть.

– А то мне тут принесли, раздать надо.

Это было перед Днём Победы, когда я зашёл в Мариупольский зоопарк и встретился с его директором Савелием Вашурой. В зоопарке, конечно, уже до меня потоптался табун журналистов, на эксклюзив я и не рассчитывал. Я заехал сюда так, для галочки. Да и просто посмотреть на животных, которые от военных действий страдали не меньше, чем люди. А во многих случаях человек вел себя хуже, чем они.

Но с зоопарком и его директором я уже был знаком заочно – мастерство не пропьёшь: во время штурма Мариуполя, будучи в Донецке, я написал «жёлтую» новость про одного из обитателей зоопарка. Звучала она так:

По Мариуполю бегает лев

Во время военных действий бойцы НМ ДНР несколько дней слышали львиный рёв со стороны Мариупольского зоопарка, который находится возле проспекта Металлургов. Потом зоопарк был разрушен, и лев убежал. И сейчас он где-то бегает по Мариуполю.»

Новость стала вирусной и набрала около миллиона просмотров. Да, каюсь, это я запустил эту утку. Более того, как последний навальнист и конченый либерал, я провёл журналистское «расследование» и, не выходя из интернета, вычислил, что это был лев Самсон, который уже ранее нападал на пьяного уборщика.

Я попал пальцем в небо.

Я и не предполагал, что львов в зоопарке у Савелия Вашуры оказалось не один, и не два. И никто из них никуда не сбегал. Просто они ревут так, что слышно их на весь город.

Хозяин зоопарка оказался грузным мужчиной в спортивном костюме и с большим крестом на шее. Мы сразу перешли на «ты». Про «сбежавшего» льва я сразу ему покаялся.

– Выпьешь? – предложил мне Савелий.

Я не стал отказываться. Одним из преимуществ военной жизни является то, что ты можешь позволить себе рюмку-другую водки за рулём и ездить на автомобиле с определённым количеством промилле в крови. Перебарщивать, конечно, не стоит. Война пьяных не жалует.

Савелий достал бутылку, разлил. Выпили за знакомство. Закусили. Побеседовали.

Началось всё с хобби, со зверинца в Сартане – посёлке-спутнике Мариуполя. Савелий Вашура, бизнесмен, владелец ресторана, стал собирать животных. Когда их собралось достаточное количество, он открыл частный зоопарк, который впоследствии переехал в Мариуполь.

– Львов сколько? – переспрашивает Вашура. – Так… львы… раз…пять…девять… Тринадцать львов. А тигров три и два – пять, и тут два – семь, два ещё – девять тигров у меня. Пара бенгальских, уссурийские…

Савелий морщит лоб, вспоминая и перечисляя ещё пассажиров своего «ноева ковчега»:

– Белый тигр, белый лев у нас есть. Уже скрестился с простой львицей. Тигры, медведи, леопарды – две пары леопардов у нас было, но девочку, которая давала мне детей, просто разорвало на куски. Сервалы, каракалы, белые волки, чёрные волки… Попугаев куча, олени. Верблюдов вот нема.

Разговор постепенно перешёл на потери. Зоопарк не избежал участи остального города, он побывал несколько раз под обстрелом. Здания в зоопарке горели, на входе стоят несколько сгоревших машин и сгоревшая декоративная карета.

– Пять верблюдов погибло. Четыре погибло сразу. Сын-верблюжонок упал на верблюдицу… Она тоже была изранена и плакала человеческими слезами…

Савелий замолчал, вспоминая трагедию с верблюдами.

– Я такого никогда не видел, чтоб животное плакало…

Эх… В прессе писали, что мясо погибших от обстрелов верблюдов отдали львам и тиграм. А потом кормили им и людей. Я не стал уточнять эту информацию и бередить душевные раны.

– Три ламы погибло, четыре страуса, шесть обезьян осколками поубивало. Но животные продолжают плодиться. Сейчас вот чернобурки, потом енотики. Да ещё до чёрта всего – шотландский скот посмотри, куча разных зверей. Вот, собираюсь скрестить уссурийского тигра со львицей и льва – с уссурийской тигрицей.

– Ого! А получится?

– Ну, они живут вместе, спят вместе, вместе милуются. Лигр – порода называется.

Академики Лысенко с Мичуриным одобрительно бы похлопали хозяина зоопарка по плечу. А вот защитникам расово чистой крови, которых бомбили на «Азовстали», такие бы эксперименты не понравились.

– Никаких льгот для участников АТО у меня не было! Никого я бесплатно не пускал! Билет стоил семьдесят-сто гривен, и все, все платили! – стал рассказывать Савелий про жизнь под «Азовом».

Вашура был депутатом Мариупольского горсовета. Эта должность давала ему определённый иммунитет и возможность решать некоторые вопросы. В общей сложности Савелий Вашура пробыл депутатом двенадцать лет. Он избирался два срока подряд, но на третий уже не пошёл.

– Трудно уже стало. Я ни разу не надел вышиванку, будучи депутатом, хотя многих заставляли.

После разговора я осмотрел территорию – наверное, это лучший зоопарк, который я видел. Площадь немногим меньше, например, Ленинградского – целых пять Га. Зато животные не замученные, живые. Медведь так бодро карабкался по решёткам, что я было засомневался, не обезьяна ли передо мной. Львица смотрела на меня надменно и невозмутимо, а лев недовольно рычал. Тигры, и уссурийские, и бенгальские, не обращали никакого внимания на гостей, а отдыхали в тени. Страусы изгибали шеи и тянули головы. Ослы ревели на звуки взрывов, доносящиеся с «Азовстали».

Между клеток установлены веранды. В отличие от государственных зоопарков, у Вашуры можно посидеть в окружении животных и на лоне природы, так сказать, выпить и закусить. Можно. Было.

– Пусть кончится война. Мы откроемся быстро, у нас проблем не будет, – заверял Вашура, провожая меня.

Напоследок останавливаемся ещё у одной клетки с медведями.

– Потап, иди сюда!

Савелий без опасения протягивает руку в клетку и начинает гладить огромного бурого медведя. Потом хозяин зоопарка обнимается и лобзается с ним.

– Он со мной ещё с двух лет в Сартоне плавал. Он меня любит. А она, – Вашура указывает на самку Потапа, которая, заинтересовавшись, кто это обнимается с её мужем, вылезла из берлоги и подошла к решётке, – а она дурочка. Может и лапой ударить. Её из Винницы привезли.

Покровский храм

Первый раз я приехал к Покровскому храму, чтобы снять сюжет про Пасху. Что за храм, не знал, выбирал его из предложенного мне списка и, рассматривая карту, выбрал тот, который оказался в самом центре Мариуполя.

Все ночные службы из-за военной обстановки были перенесены на утро, на 07:00, и выехать мне пришлось из Донецка рано.

Оказалось, что Покровский храм, находящийся в центре, закрыт. А служба велась в маленькой, деревянной церкви имени Александра Невского, которая стояла рядом, в его тени. Покровский храм был настолько высок, что никак не хотел целиком влезать в кадр. Я снял сюжет о пасхальной литургии, познакомился с настоятелем церкви, и в следующий раз он устроил мне экскурсию.

Во время экскурсии обнаружилось, что храм не только не открыт, но и недостроен. Внешне он выглядел готовым, но внутри источали прохладу сырые кирпичи стен.

Но всё равно Покровский храм уже стал достопримечательностью Мариуполя, так как являлся самым большим на Украине.

Его строительство длится с 2007 года. После начала стройки у главного спонсора, комбината «Азовсталь» дела пошли плохо, и потребовалось дополнительное финансирование. Шли года, спонсоры и меценаты менялись, храм с их помощью потихоньку рос и достиг своей высоты. Вместе с настоятелем я поднялся на обзорную площадку к куполам, откуда открывался вид на весь Мариуполь, Мариуполь разрушенный.

Но, по сравнению с общими разрушениями, храм, на мой взгляд, не сильно пострадал. Вылетели стёкла, осколки покоцали стены, да одна золотистая купольная луковичка разломалась от попадания снаряда или мины. Правда, моего экскурсовода и эти повреждения огорчали. Он сильно переживал за стройку.

Как выяснилось в разговоре, настоятель является сторонником программы «Церковь в шаговой доступности» и предпочитает множество малых храмов одному большому. С высоты собора он любовался раскрывшейся крестообразной «лилией» церкви Александра Невского – небольшого деревянного храма, где мы с ним и познакомились на Пасху.

Вообще, Московская православная церковь могла бы тут помочь в достройке. Она же не бедная, деньги у неё есть. Нам с мариупольцами жить и жить дальше. Может, кто-то из Московской патриархии прочитает эту статью и напишет отчёт патриарху?

Да, кстати. Тот мой пасхальный репортаж был замечен в украинской прессе.

«Рашисти під обстрілами зігнали людей в церкву для святкової картинки», – вот под каким заголовком он вышел на одном из украинских сайтов.

Такая вот примитивная селянская пропаганда. Геббельс, конечно, поизящней был. Но я не в обиде, понимаю, люди только писать научились. Шаровары с вышиванкой надели и ручкой в носу ковыряются.

Никто, конечно, никого не сгонял. Вся паства пришла по доброй воле. Более того, пришли и сторонники украинской власти. Я разговорился с одной женщиной. Она случайно попала в кадр и попросила её не снимать. «Всё равно правды не напишите!» – зло бросила она.

Ну почему же, напишу.

Женщина была недовольна, что Мариуполь разрушили. Два года, как город отстроили, такой красивый был, а сейчас мрак, мрак наступил, возмущалась она. «Кому мені сказати щире дякую?» – трясясь от злости, перешла она в беседе со мной на мову.

Я тогда, сославшись на праздник, спорить с ней не стал. Но сейчас вот отвечу.

Как кому? Украинской власти своей спасибо скажите. Когда город восемь лет пичкаешь нацистами и заваливаешь оружием, он рано или поздно в руины превращается.

Ну ничего. Отстроим и Покровский храм, и весь Мариуполь. Хороший город будет. Без нацистов. Не впервой ему возрождаться после боя с фашистами.

Кладбища

На той пасхальной службе я стал свидетелем ещё одной сцены: к батюшке подошла прихожанка с сыном.

– У меня со смерти мужа сорок дней прошло. Батюшка, скажите, он в раю?

– Ну откуда мы можем знать? Будем надеяться, – перекрестил отец Гавриил женщину, и у той слёзы брызнули из глаз.

Сорок дней… Это 14 марта, подсчитал я. Это начало штурма Мариуполя. Муж той женщины погиб в самом его начале.

Когда начались бои в городе и среди мирного населения появились первые погибшие, хоронить их из-за постоянных обстрелов было опасно. Воочию я видел: трупы, накрытые тканью, просто лежали прямо во дворах.

Потом бои переместились к центру, и на окраинах стали появляться могилы. Одним из импровизированных кладбищ стал газон между полосами встречного движения на бульваре Шевченко.

Среди газонных насаждений группами стоят кресты. К ним прислонены венки. На табличках имена и фамилии. Но не на всех – есть кресты и безымянные. Или на них указано просто имя – видимо, хоронили знакомые, но не близкие люди. На некоторых крестах указан адрес последний адрес покойной(го).

Указаны и даты. Даты мартовские, когда в городе шли самые тяжёлые и разрушительные бои с неонацистами.

Зловещим пополнением к такому самодеятельному кладбищу выглядит дореволюционный герб Мариуполя от 1811 года. На чёрно-синем фоне над полумесяцем изображён православный крест – кажется, как будто нарисована могила.

Также мариупольцев хоронили и во дворах. Запомнилась одна могилка прямо возле подъезда. На ней даже креста не было, а просто прибита к палке табличка, на которой был указан адрес, написан телефон и пронзительная, душераздирающая надпись: «Пожалуйста, не выкапывайте без нас!!! Жена!»

В своё время Хемингуэй написал рассказ из четырёх слов. В этой надписи слов немногим более, но какая трагедия одной семьи предстаёт сразу перед глазами!

Март 2022 года стал для мариупольцев чёрным, траурным месяцем.

Царства Небесного всем невинно убиенным.

Мариуполь. Стихийное кладбище на бульваре Шевченко

Рынок

Ещё одно захоронение, которое часто мелькало в репортажах, расположено недалеко. На той стороне бульвара Шевченко, где нечётные дома, трёх человек похоронили в воронке на газоне. А на примыкающем к улице тротуаре после окончания военных действий возник стихийный рынок.

Этот рынок – ещё одна достопримечательность послевоенного Мариуполя. На коробках, ящиках, столах мариупольцы разложили для продажи вещи и продукты. Чего тут только нет! Нижнее бельё, халаты, яйца, растворимый кофе, печенье, ботинки, консервы, компот в банках. Галоши, прокладки, солёные огурцы, сахар.

– Кожаная женская обувь, недорого! – слышится женский голос.

Пропахшие дымом костров и пожарищ мариупольцы ходят, рассматривают предложенный товар, покупают.

Во множестве торгуют те, кто раньше этого не делал, кого заставила выйти на рынок нужда.

В обороте уже появились рубли, но в основном в ходу гривны. С началом военных действий в Донецке украинскую валюту тоже заставили принимать, но продавцы делают это нехотя и морщатся, как будто вспоминая о чём-то неприятном.

– Пиво, свежее пиво! – зазывает зычный мужской голос.

Есть и пиво. Но оно не может здесь быть свежим. Всё, чем торгуют на этом рынке, это либо свои нераспроданные запасы, либо растащенные товары из вскрытых магазинов. Отсюда такой разнообразный ассортимент. Недалеко супермаркет «Метро», и, когда военные действия переместились к центру города, вереницы людей с тележками потянулись к его хранилищам. Мародёрством мне это трудно назвать – люди выживали, как могли.

«Паляниця» – я остановился перед вывеской хлебного магазина. Это слово обозначает круглый хлеб, выпекаемый в печи. Хлеб в Мариуполе сейчас в цене. Когда мы первый раз заехали в Мариуполь и раздавали хлеб, люди плакали. Зрелищами все уже насытились, теперь народ жаждет хлеба.

Также «паляныца» стало проверочным словом у украинских националистов.

Мы ведь очень похожи; по сути, украинцы и русские – один народ, но у нас другая фонетика, русский «паляныцю» неправильно выговорит.

Как-то ради забавы я тренировался над правильным произношением: «Паляница…, пальяныця…»

Как объяснил мне мой кореш офицер ДНР, «я» нужно скомкать, «съесть», а «ы» выпятить, сделать на нём ударение.

«ПаляНЫця!»

Так, что ли?

Дом Жданова

Вот слушаю пiсню популярной на Украине, а также известной и когда-то в России украинской группы «Океан Эльзы». Песня называется «Мiсто Марии», то есть «Город Марии» в переводе.

Это песня о Мариуполе.

Воет, жалобно воет фронтмен группы Вакарчук о том, как «вечно будет стоять город Марии» и что «гордое солнце встаёт над “Азовом”», имея в виду тот самый «Азов», нацистский, сотни боевиков которого вышли с «Азовстали» и сдались в плен.

Песня, конечно, превосходная. Мурашки по украинскому телу, сльози на очах. «Океан Эльзы» – качественная рок-группа, дело своё знает. Даже мы, «вороги» – я и мой кореш, офицер ДНР, – как любители рока, прослушали её с десяток раз.

Слушаешь Вакарчука и поражаешься его наглой претензии на Мариуполь. Какая ловкость рук – свою вышиванку натянуть на целый город! Да вас там не росло, успокойтесь! Весь город на русском разговаривал и разговаривает, а в 2014 году ваших нацистов никто тут не ждал. Но прошло восемь лет, и сейчас украинский рокер, сын бывшего министра образования Украины и депутат Верховной рады, такие песни сочиняет, как будто всю жизнь в Мариуполе прожил, не снимая вышиванки.

О том, что Мария – это русская императрица Мария Фёдоровна, мать российских самодержцев Александра I и Николая I, и город назван в её честь, Вакарчук умалчивает. Не сомневаюсь, что украинские учёные уже что-нибудь придумали, чтобы скрыть этот неудобный для их безумной украинской истории факт. Через десяток лет никто из украинцев и не узнал бы, почему так город назвали. Яка така императрица? Да це всьо брехня!

Мало кто из украинцев вспомнит и сейчас, что в послевоенном СССР город раньше назывался Жданов – в честь ближайшего соратника Сталина Андрея Жданова. Он родился в Мариуполе.

А я вот вспомнил. И поинтересовался у друга-историка, где дом, в котором он жил.

Адрес мне сказали такой: г. Мариуполь (раньше г. Жданов), улица Георгиевская (раньше улица 1-го мая), д. 55.

Андрей Жданов – один из сталинских консулов, пожалуй, самый близкий к нему человек в послевоенное время, его вполне возможный преемник. Но он умер раньше своего цезаря, слабое сердце подвело. После смерти в его честь в СССР были названы вузы, заводы, улицы, районы, сёла, города. По-моему, никто из приближённых к Сталину не удостаивался такой чести.

Разоблачение культа личности в 60-е Жданов пережил, а вот в годы перестройки его имя было осуждено, и он был оболган фальсификаторами истории. Жданов руководил Ленинградом во время блокады и пережил два инфаркта на ногах, а ему, диабетику, приписывали то, что он тогда ел пирожные. Интеллигенция же испытывает к нему особую неприязнь за кампанию против Ахматовой и Зощенко.

Ну невзлюбил он их и невзлюбил, что тут поделаешь? Зато по его распоряжению стали выпускаться журналы «Вопросы философии» и «Иностранная литература». Мало, что ли, вам, интеллигенты?

Имя Жданова стёрли и в Мариуполе. Я стою напротив одноэтажного дома, где он родился. В советское время здесь был посвящённый ему музей, а сейчас там располагается дом украинского быта. Точнее, располагался.

Ну что ж, мы, русские, люди любознательные, зашли.

Украинские селюки сразу перенесли в свой музей плетень, печку, горшки. Развесили рушники, вышиванки и рисунки казаков в шароварах. Шевченко сомьими усами шевелит с портрета, куда же без него.

Меня заинтересовала карта в углу одной из экспозиций. Это была этнографическая карта Мариупольщины, 30-е годы.

Большую часть территории занимают украинцы – кто бы сомневался. Примерно одну четвёртую – греки, всё-таки исторически они здесь селились, греков обижать нельзя. А вот русских можно – русские оказались на четвёртом месте, ещё и немцев вперёд пропустили. Русских – так себе, несколько пятен на карте. Ещё меньше евреев, молдован, болгар. Также мне незнакомая доселе нация появилась – казаки. Казаки украинские, наверное, настоящие, в синих шароварах, красным поясом перепоясанные, трубки на Мариупольщине курили. И ещё два квадратика цветов – «смешанное население» и «русские и украинцы»; это полукровки, кровопреступники, различить невозможно.

Как Мариуполь в итоге стал русскоязычным, спросите? Так как же, в 1932-м Голодомор начался! Украинцев персонально стали голодом морить и уморили!

Верно я понимаю пируэты украинской истории?

В одну из комнат прилетел снаряд или мина – крыша проломлена, в прореху небо видать. У стены пианино всё в строительной крошке. Эту комнату немцам «отдали»: флажок Германии на стене и табличка прибита – «Марiупольське товариство нiмцiв». Не русским же комнату отдавать, русские в Мариуполе на четвёртом месте.

Вот такую пошлую вышиванку вышили на месте дома-музея Жданова.

У, Сталина на вас, украинских националистов, нет! Точнее, не было, сейчас будет.

Разрубленный дом

Недалеко от Покровского храма есть «разрубленный» дом. Что его разрубило, ракетный ли удар, танки ли, бомбы – не знаю, но зрелище впечатляющее: одна секция девятиэтажной панельки рухнула, оставив только одно перекрытие наверху.

► Мариуполь. Разрубленный дом

– Там одна семья сразу погибла, – говорит Елена Георгиевна, очень бодрая старушка. С ней я познакомился, когда стоял возле дома напротив. Дом напротив уцелел, он не выгорел, как противоположный. Повреждения терпимые, жить можно: вместо стёкол в окнах фанерки или целлофан, от попаданий осколков местами обвалилась каменистая штукатурка. Вокруг обстановка первобытного коммунизма, ставшая уже для мариупольцев привычной – во дворе горы мусора, возле подъезда дымит очаг, сложенный из кирпичей. На огне стоит почерневшая кастрюля, в которой бурлит суп.

Это был тёплый апрельский день. Светило солнце, довольно урчали голуби, которым тоже перепало еды – они клевали на асфальте оставленные собакой остатки похлёбки в чашке. В соседнем дворе дети стучали самокатами. Уже появились первые самокаты… Значит, всё страшное уже позади. О страшном лишь напоминали глухие удары бомбардировок, доносящиеся с «Азовстали».

Зрелище разрубленного дома сильно впечатляло, я на него залип. «Там одна семья сразу погибла…» В мирной жизни дома кажутся неприступными и монолитными, а тут вот дом смели, разломали, как капризный ребёнок надоевшую игрушку. И там погибла семья…

– Я же в феврале у своего зятя отдыхала в Лос-Анджелесе. Дочь отпускать меня не хотела. Но я вернулась сюда, и тут такое началось! – Елена Георгиевна смеётся над усмешкой судьбы.

Теперь можно и посмеяться. Теперь страшное позади.

– У нас как в «Белой гвардии» было. Не знаешь, кто стреляет. Какой-то танк катается: «Бах!» – и побежал. И тут бомбочки «Бах! Ба-Бах!» – самолёты сбрасывают, – рассказывает Елена Георгиевна увиденное и пережитое.

Из калифорнийского рая она приехала сразу в ад. Но харизматичная бабушка никогда не унывает.

Вообще, я заметил, что в Мариуполе полно милых интеллигентных старушек. Через несколько дней я был опять в городе и подвёз одну. Ей было тяжело идти, и она голосовала на проспекте. Пенсионерка долго благодарила меня, потом рассказывала о себе, а в конце внезапно расплакалась:

– Мне так жаль, что случилось с моим городом! Я так его люблю!

Человек с книгой

Его мы повстречали в одном из дворов Мариуполя, когда заехали со стороны Виноградного на левобережную сторону. Зрелище, конечно, апокалиптическое. Во дворе ни одного дома целого. Ни одного. Особенно пострадала стоящая торцом к дороге девятиэтажка. Несколько подъездов смяты огневым ударом, один осыпался до второго этажа, другой – до четвёртого. Полдома выгорело, девятиэтажка стояла вся в чёрных, жирных подтёках от пожаров.

А напротив этого разрушенного дома как ни в чём не бывало на бампере одной из сгоревших машин сидел человек в шапочке и очочках и читал книгу. Ветер трепал края прижатых пальцами страниц.

► Человек с книгой

Мы остановились.

Удивительно. Он не позировал, нет. Он никак не мог знать, что здесь появятся журналисты. Он читал книгу, несмотря ни на что. Ни на разрушенные дома, ни на размётанные осколками детские площадки во дворе, ни на скелеты машин, стоящих рядом. Он спокойно сидел и перелистывал страницы, хотя в этом месте читать было отнюдь не безопасно – в нескольких кварталах на подступах к «Азовстали» шёл бой.

Неважно, о чём была та книга, которую он читал (а это был сборник рассказов Валентина Пикуля). В этих обстоятельствах, в условиях хаоса и безумия войны, книга как источник знаний символизировала возможность зацепиться за рациональность, обдумать, разобраться в происходящем и сделать выводы. Человек с книгой как будто пытался вычитать и объяснить себе безумие и свирепость войны. Объяснить необъяснимое.

Мы сделали с ним короткий сюжет.

На войне с людьми быстро устанавливается какая-то связь. Я рядом с этим человеком стоял за кадром, я на него смотрел, но я, по-моему, не припомню, чтобы перекинулся с ним хоть одним словом. Я даже не знал, как его зовут. Но и этого было достаточно, чтобы слёзы навернулись на глаза, когда я узнал, что его убили.

Человека с книгой убил снайпер. Две пули, один выстрел контрольный – в голову. Убийство намеренное, жестокое, необъяснимое. Объяснимое только неведомой логикой зла. Человека с книгой убили, когда он менял колесо на своей машине. На автомобиле не было никаких букв Z. Человек с книгой был в гражданской одежде, на нём не было никаких белых повязок, которые могли бы указать на то, что он российский военный. Он выглядел как мирный житель, потому что и был им.

Это злодейство мог совершить только убогий, ограниченный и необразованный недочеловек. Идеология украинских неонацистов и зиждется на необразованности, мифах и лжи. А ненависть к книгам у них потомственная – вспомним Германию 30-х годов прошлого века и костры из неугодной для нацистского режима литературы.

Человека с книгой звали Демченко Юрий Николаевич – запомните его. Помимо книг он увлекался водным туризмом. Юрий Николаевич был мастером спорта по водному туризму и семикратным чемпионом Украины в этой дисциплине. Его убили, когда ему исполнилось 72 года.

Я написал о нём заметку, и смерть Человека с книгой нашла большой отклик у людей. Со мной даже связывались правозащитники из ООН, чтобы зафиксировать данное преступление. Более того, Человека с книгой стали уже рисовать. Питерский художник Телятников нарисовал его портрет.

Для меня Человек с книгой останется в памяти, как ещё одна трагическая достопримечательность Мариуполя. В моём воображении он уже оброс фантазиями, и в своей шапочке и очочках на фоне разрушенных домов с книгой в руке он мне видится Вергилием, проводником по аду войны.

Прощай, Человек с книгой! Надеюсь, твоя душа перенеслась в самый лучший из миров, который когда-либо попадался тебе на прочтённых страницах.

► «Человек с книгой. Мариуполь 2022 г.» худ. Антон Телятников

Примечания

1

Принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

2

Принадлежит компании Meta, признанной экстремистской организацией и запрещенной в РФ.

3

ДРГ – диверсионно-разведывательная группа.

4

На мусорке (пер. с укр.).

5

РКН: сайт нарушает закон РФ.

6

Все позывные, согласно информационной политике ЧВК «Вагнер», изменены.

Content

Дмитрий Селезнёв
Беспокоящий огонь. Очерки и рассказы

Дорога в Донецк. Русское пограничье и чистилище. Беженцы и военные колонны

Дни Z в прифронтовом Донецке

Наступление на Мариуполь. Приближение дня Z

Батальон «Пятнашка». Нацистские «эльфы» не пройдут

Батальон «Спарта». Молодое поколение Z

Вас ждет огонь смертельный

Волноваха – Мариуполь. Танец разрушения

Мариуполь. Апокалипсис сегодня

А из нашего окна «Азовсталь» вдали видна…

Морпехи. Крестовый поход детей

Росгвардия в Попасной – работайте, братья!

Погодные условия

«Варта»

Стрелы Амура

Город и его жители

Расположение

Видеосалон в боевой обстановке

Тайны росгвардейцев и дома Романовых

Утренняя атака

Беспокоящий огонь, или письма к украинскому ДРГ

Бердянск, Мелитополь. Херсон? Новый фронтир русской цивилизации

Бердянск

Мелитополь

Полигон

Дорога на Херсон

Алёшки

Гибель Стремоусова и сдача Херсона

Последний день российского Херсона

Барсы в лукоморье Кременной, или «В бой идут одни старички»

Недобрые утра Донецка

Пробьёмся, «вагнера! «Музыканты» наступают на запад

Борьба людей за муравейники

Первые тщетные попытки

Начало нового штурма

Удержание позиций и медленное продвижение

Мазай и Ко

Атака мертвецов

Эпилог

Госпитальеры Донбасса

Ильич

Саныч

Эвакуация

Постскриптум

«Вагнеры» в Бахмуте – шахтёры, добывающие смерть

Мариуполь. Достопримечательности постапокалипсиса

Сомалиуполь

Памятник металлургу

Драмтеатр

Тесла

Зоопарк

Покровский храм

Кладбища

Рынок

Дом Жданова

Разрубленный дом

Человек с книгой

Примечания