Татьяна Окоменюк

Жизнь забугорная. Сборник эмигрантской прозы

© Перископ-Волга, 2021

Замужем за немцем

Часть первая

Замуж за немца

1

В момент, когда я уже окончательно разочаровалась в поисках жизненной опоры в среде отечественных представителей сильного пола, мне на глаза попалось газетное объявление немецкой брачной фирмы, помещённое на одну страницу с моей собственной статьёй, носившей название «Где ж ты бродишь, мужчина?».

Объявление гласило, что украинских красавиц ждёт неминуемое счастье в Германии в объятьях умных, галантных и, разумеется, сказочно богатых мужчин. «Самое оно», – подумалось мне. Всем требованиям заморских господ я отвечала: возраст до 35 лет, не более одного ребёнка, свободное владение немецким, привлекательная внешность, отсутствие физических недостатков. Недолго думая, накатала автобиографию на немецком, вложила в конверт четыре фотографии во всех ракурсах (как в тюремном «Личном деле»), чтоб господа-капиталисты видели товар лицом, и отправила письмо в страну своих грёз. Вскоре пришёл ответ от штутгартской брачной фирмы ВВТ вместе с гостевым приглашением. В сопроводительном письме хозяин фирмы Франк Бюхнер рассыпался в комплиментах моей внешности, владению немецким, моим многочисленным образованиям и экзотическим хобби. Оказалось, что в женихи он прочит себя лично, но, если вдруг не глянется мне при встрече, обещает подобрать партнёра по моему вкусу. О себе сообщал, что он – голубоглазый блондин тридцати лет, рост – 1.80, в браке не состоял, спортсмен, весьма состоятелен, любит музыку, отлично и с удовольствием готовит, отпуска проводит исключительно в кругосветных путешествиях. «То, что доктор прописал, – ликовала я. – Берлин взят! Вернее, Штутгарт. А ещё говорят, что чудес на свете не бывает». Забегая вперёд, информирую вас, дорогие читатели, что их таки не бывает. Как говаривал один известный сказочный персонаж: «Если очень хорошо, это тоже плохо». В моём случае всё выглядело слишком замечательно для того, чтобы быть правдой. Простенькая мысль о том, что это приманка, как-то не посетила мою светлую голову.

Эйфория, правда, не затмила моего рассудка окончательно и не толкнула за бугор ковать железо, пока горячо. Я приготовилась к обстоятельной переписке. Это заметно нервировало моего потенциального жениха: на вопросы он отвечал нехотя, сам вопросов не задавал, моей работой, ребёнком, планами не интересовался, а только нервно подгонял с приездом. Сие не могло не насторожить. Опять же, приглашение было оформлено не на его имя, а как Франк объяснил, на имя его приятеля, который на их фирме отвечает за вызов клиенток. К тому же, он никак не реагировал на информацию о сложности оформления выездных документов на Украине и моём финансовом положении, не позволяющем сорваться в вояж в самое ближайшее время. При таких раскладах кандидатура соискателя, разумеется, была отклонена.

А вскоре ситуация прояснилась окончательно: я получила письмо от некоего Дитера Штайна, шестидесятилетнего хозяина частной гуманитарной школы, звавшего меня замуж, а заодно и преподавать в его заведении, уж очень ему понравились мои фотографии, а ещё больше – педагогический диплом в сочетании с хорошим немецким. Был дедуля именно тем «другом», на чьё имя и был оформлен мой вызов. Сообщить мне об этом господин Бюхнер, конечно, не мог, ведь в моей анкете чётко сформулировано, что нужен мне мужчина до 40 лет, ростом не ниже 1.80. Остроумный, подвижный, спортивный, а не ветеран Сталинградской битвы ростом 1.60 в прыжке, желающий нехило сэкономить. А что? И кухарке, и уборщице, и преподавателю его школы, и ублажающей его гейше надо платить, а русской жене не надо – дёшево и сердито. Вот и ловили меня на живца, прохиндеи. Дитеру я не ответила, а Франку написала, что я себя не на помойке нашла и живу не до такой степени бедно, чтобы кидаться на немецких пенсионеров, как гиена на падаль. А в заключение пообещала написать об этом статью в газету, куда он помещает своё объявление. Ответа я не получила, но реклама Штутгартской фирмы ВВТ со страниц газеты исчезла.

После этого облома я впала в состояние дантовской мрачности, но идеи омыть ноги в водах Рейна не оставила. Я с детства мечтала жить в Германии, нравилась мне эта страна, ой как нравилась. А после того, как один экстрасенс, которого я интервьюировала, сообщил мне, что жила я в своей прошлой жизни в Кёльне, у меня на этой почве совсем шифер поехал: каждую ночь стали сниться готические шпили Кёльнского Собора. И раз уж я жила в Германии в прошлой жизни, значит, она – моя историческая родина.

Но на немку, при всём своём желании, я не тянула. Перебрав по листку всё своё генеалогическое древо, убедилась: арийским духом в нем никогда и не пахло. С еврейской линией тоже ничего не просматривалось, хоть некоторые и утверждали, что есть в моём лице «что-то такое». Я ещё раз истово перелопатила всех своих предков, земля им пухом, но, увы: одни запорожские казаки, хоть плачь. В общем, не осталось меня другого выхода, как выйти замуж за немца, и я начала писать во все известные мне брачные агентства, специализирующиеся по Германии.

Странное дело, ответов было не густо. Первым откликнулся чернокожий житель Мюнхена, представившийся режиссёром баварской киностудии. Письмо было написано с жутчайшими грамматическими ошибками на какой-то залитой сиропом туалетной бумаге. Соискатель сообщал, что я очень понравилась ему и его многочисленной родне – последнее меня особенно умилило – и что он хочет меня снять в одном из своих фильмов. Я бы на его месте поставила точку после слова «снять». Плакать от счастья я не стала, ибо к этому черновику прилагалась фотография: в убогой комнатёнке с перекошенной дверью и окошком, занавешенным порванной гипюровой накидкой для подушек, широко раздвинув ноги, сидел уроженец знойной Африки в костюмных брюках и лакированных чёрных туфлях на босу ногу. Рубашки на нем не было, вместо неё на голом торсе красовались широкие подтяжки с надписью «ВОSS». Ни дать ни взять – большой начальник. А избушка, небось, – декорация, к фильму «Хижина дяди Тома», над которым Мастер в данный момент трудится. В общем, «съемки» не состоялись.

Следующий претендент на моё сердце (в руке он не нуждался) был ещё хлеще. Звали его Матиас Михель, жил он в Оберурзеле. Сей тип представился писателем и книгоиздателем. И, хоть на фото выглядел вполне прилично, оказался дядькой с большим приветом. Поведал же он в своём послании следующее: жениться он не намерен никогда в жизни: ну, разве хорошее дело браком назовут? А вот деток собирается настрогать немерено, ибо гены у него замечательные, гениальные, можно сказать. И чем больше он их растиражирует, тем больше пользы принесёт родной Германии. А поскольку его соотечественницы уродливы, аки химеры с полотен Гойи, то выход из ситуации он нашел следующий: гениальных и породистых потомков ему будут рожать красивые славянки из слаборазвитых стран (я мысленно поздравила себя со столь удачным местом рождения). Иными словами, формирует сей шейх немецкого разлива гарем и предлагает мне вакантное место старшей наложницы. Этой почётной должности я удостоилась за то, что не просто красива (красавиц у него уже набралось, как у дуры фантиков), а шибко образованна и, по всему видать, к алкоголю и наркотикам равнодушна. К тому же, я – педагог, а значит, быстро наведу порядок на подведомственной мне территории. С внутренним распорядком ознакомил заранее: не пить, не курить (будущие граждане Германии, которым он обещает дать свою фамилию, должны быть здоровы), не драться с соперницами из ревности, ибо он сам будет решать, с кем ему спать сегодня. Кормить, поить, одевать обещает по высшему классу. Наше же бабское дело – плодоносить.

Ну, как вам сюжетец? Такой создателям мексиканских сериалов даже с перепою бы не приснился. А господину Михелю – пожалуйста. Писатель.

Посоветовала я ему сходить к психиатру голову проверить, а то, не ровен час, нарожают красавицы пол-Германии шизофреников, вот смеху-то будет.

Невзирая на очередной облом, от мысли перебраться в Германию я не отказалась. Наоборот, собрала мозги в кучу и провела планёрку с самой собой. Экспресс-анализ ситуации показал, что я шла по ложному пути: тратила время на тех, кому понравилась я, а следовало заниматься теми, кто подходит мне. Купила я газету международной рекламы «Aviso» и углубилась в её изучение. Страниц в ней было, как в телефонном справочнике, а потому работёнка предстояла похлеще, чем у крыловского Петуха, который «навозну кучу разгребая, да вдруг нашёл жемчужное зерно». Но я – дама настырная: если уж что задумала, то быть тому непременно. Сначала я отсеяла всех, не имеющих отношения к моей «исторической родине», затем младенцев и старцев (последних, надо отметить, было в шесть раз больше). Следующими пролетели жлобы, экономящие на печатных знаках, давая объявления куцые, сжатые и с сокращениями (могу себе представить, как они будут экономить на будущей супруге). Отпали также и те, кто вместо домашнего адреса поместил номер абонентского ящика. Определённо, эти господа боятся, что их переписка станет известной кому-то из домашних, например живой и здравствующей супруге. Была отбракована также и группа женихов, производивших впечатление слабо вменяемых. Один из них, например, называл себя мышкой, мечтающей спрятаться от жизненных невзгод в норке у своей кошечки. Спутал, бедняга, украинскую газету со шведской.

После тщательного просева в мелком решете остались три кандидата: бизнесмен, предприниматель и специалист по автомобилям. Не слабо, по украинским меркам. В результате ознакомительной работы отделом кадров в моём лице было установлено, что бизнесмен является издателем эротического журнала и интерес к нашим дамам имеет сугубо профессиональный. Предприниматель оказался фермером, живущим на хуторе и нуждающимся в крепкой Дусе-агрегате. Его какой-то остряк убедил, что все наши бабоньки коней на скаку останавливают и в горящие избы входят. Где-то они, конечно, есть, но я совсем из других.

Ну, а последний резерв ставки, автомобилист Петер Фосс из Людвигсхафена, работает сварщиком на маленькой машиностроительной фирме. Проживает вместе со своим псом в однокомнатной квартире. Уборка, стирка и мытьё посуды приводят его в ужас. Зарабатывает он, по его словам, неплохо, но финансирует жизнь своей взрослой дочери Мериам (так что, мадам, самофинансирование вам гарантировано). Своим хобби Петер назвал секс и ночное купание нагишом в морской воде. Этот нудист-романтик, ничуть не смущаясь, сообщил, что любовница у него уже много лет, как имеется, и встречаются они всякий раз, когда у кого-то из них возникает физиологическая потребность. А вот с женой – вакансия. Поэтому он в поиске, почти безуспешном, так как супругу свою будущую видит молодой, умной и красивой. К сему прилагалась фотография лысого небритого близорукого старичка (в объявлении было указано, что ему 42) в распахнутом банном халате, со впалой грудной клеткой и торсом, по которому можно изучать анатомию. На обратной стороне надпись: «Моё величество после сауны». Посмотрела я на это величество и вспомнила филатовские строки:

Чтоб такую бабу скрасть,

Надо пыл иметь и страсть,

А твоя сейчас задача —

На кладбище не попасть.

По всему видать, с мечтой попасть на землю обетованную придётся распрощаться.

2

В суете буден идея уехать на «землю предков» совсем позабылась. Карусель жизни не позволяла расслабиться: работа на телевидении, преподавательская деятельность, корпение над диссертацией с кудрявым названием «Методы формирования потенциального вокабуляра в условиях русско-украинского билингвизма» отнимали всё время и силы. К тому же, родная газета озадачивала и напрягала: с удручающей регулярностью приходилось отбиваться на судах от наскоков «жертв жёлтой прессы», требующих от совковой Фемиды защитить то, чего у них никогда не было: честь и достоинство. Защитить от меня, наглой журналюги, извратившей в своих статьях их «светлый» образ. А поскольку адвокаты, представлявшие интересы нашей газеты, были, как говаривал мой редактор, «ни в зуб ногой, ни в ухо рылом» и разбирались в сути освещаемого мной материала ещё хуже, чем Президент Украины в нуждах своего народа, то функции защиты я обычно брала на себя. Готовилась к судебным заседаниям похлеще, чем к защите кандидатского минимума, ведь на карте стояла не только честь кормушки, из которой я клевала, но и моя собственная. К тому же, иски, которые нам рисовали «оболганные», превышали все разумные пределы и доходили порой до нескольких тысяч долларов. Подобную сумму наша редакция не смогла бы собрать, даже реализовав единственный доходяжный компьютер «времён очаковских и покоренья Крыма», жалкую мебель тысяча девятьсот лохматого года рождения и продав в рабство всех сотрудников, включая техничку тётю Тосю.

И стало мне совсем не до женихов забугорных, да и до предбугорных тоже. Как сказал бы патриарх психоанализа дедушка Фрейд, вся моя сексуальная энергия сублимировалась в энергию производственную.

Именно в это время я и получила письмо из Вильгельмсхафена от некоего Петера Хаусмана, 50-летнего служащего небольшой кондитерской фирмы. Поведал мне Петер занятную историю. Оказывается, несколько месяцев назад во время картёжной игры довелось ему выиграть у одного знакомого папку-альбом с фотографиями и анкетами жительниц Восточной Европы, желавших выйти замуж за немца. Хилое брачное агентство этого приятеля давно агонизировало и наконец почило в Бозе. Выбросить альбом со 150-ю фотографиями было жалко, но отдать карточный долг наличными – еще жальче. Вот и сошлись мужики на компромиссе. Петер как раз был в свободном полёте и активном поиске подруги жизни, ибо год назад его благоверная слиняла от него, прихватив с собой троих детей, коим он сейчас выплачивает немалые алименты. Теперь же Хаусман каждый вечер перед сном любуется своим виртуальным гаремом, прикидывая, какую бы из этих дам осчастливить. Выбор решил остановить на мне как на самой незакомплексованной и остроумной из всех претенденток (убейте, не помню, что я там писала в анкете два года назад, но уж точно не упражнялась в остроумии). Во-вторых, мы, оказывается, родились с ним в один и тот же день, и сей факт он предлагает считать Божьим провидением. А в-третьих, судя по фотографиям, я – самая эффектная и породистая из всей кучи жаждущих вырваться за бугор. К тому же, принадлежу к его возрастной группе. Я дико удивилась наглости своего будущего, как позже выяснится, супруга. Сей оптимист с внешностью детского сказочника был на пятнадцать лет старше меня. Как и подавляющее большинство моих приятельниц, я даже не рассматривала варианты, выпирающие за пятилетнюю возрастную разницу. А тут, поди ж ты, записали в ровесники пятидесятилетних. Кино и немцы! Бросила я это письмо в ящик стола и забыла о нем.

А тем временем в стране в очередной раз подняли цены, запамятовав не только поднять зарплаты, но и вообще их выплатить. По Украине прокатились забастовки педагогов. Обучение в вузах вдруг оказалось платным, причём настолько дорогим, что мои надежды на получение высшего образования дочерью испарились, как капля воды с раскалённой сковородки. Ко всем этим радостям добавились еще и неприятности в редакции: я написала довольно резкий материал в адрес власть предержащих по поводу того, что педагоги области находятся на грани нищеты, в то время как наши «небожители» проводят отпуска в новой всесоюзной здравнице Анталии и, как Царёк из филатовской сказки:

Мажут маслом бутерброд,

Сразу мысль: «А как народ?»

И икра не лезет в горло,

И коньяк не льется в рот.

Каково же было моё удивление, когда пару дней спустя я обнаружила на первой странице газеты опровержение моей статьи, написанное нашим редактором. Он приносил свои и мои извинения областной администрации, сетуя на мою горячность, молодость и неопытность (это в 35-то лет, с многолетним стажем членства в Союзе журналистов), обещая прервать со мной сотрудничество и впредь внимательнее относиться к проверке материалов, написанных внештатниками. Я не верила своим глазам: редактор наш был парнем неробкого десятка, глубоко мне симпатизировал, материал сам подписывал в номер, факты, изложенные мной, проверил лично. Как он мог написать эту белиберду, предварительно не поставив меня в известность?

В редакцию я влетела смерчем, слов для возмущения у меня не было – одни междометия. Увидев меня, босс сразу же бухнулся на колени: «Прости, что не предупредил. Понимаешь, не рассчитали мы сил. Так вышло: или мы забираем свои слова обратно, или нас вообще закрывают. А у меня двадцать душ на зарплате. Ясное дело, мы с тобой не расстанемся, я же не самоубийца. Просто в дальнейшем будешь публиковаться под псевдонимом. Желательно мужским. Лады?».

Я, молча, достала из сумки редакционное удостоверение, положила его на стол и вышла вон. Придя домой, внимательно осмотрела свою однокомнатную шестнадцатиметровую хрущёбу, внутри которой у нормального европейца мгновенно развилась бы клаустрофобия: примитивный гарнитур, рассрочку за который я выплачивала несколько лет, стены и потолок, сто лет не видевшие ремонта. Воды опять нет, батареи холодные. В холодильнике пусто. Раскрыла тощий кошелёк, прикидывая, сколько дней смогу продержаться до зарплаты. Вздохнув, включила телевизор; мэр города, как обычно, разводил ластами: «Городской бюджет пуст. Продержитесь немного на скрытых резервах (интересно, где и кем скрытых). Вы же – педагоги, самая сознательная и добросовестная часть населения». И тут я зарыдала от безысходности и жалости к себе и своей дочери, которой не светило в этой стране ничего: ни отдельной квартиры, ни отдыха не только в Анталии, но даже в Сочи, ни образования. Впрочем, кто из моих питомцев, получивших оное, нашел достойную работу? Никто. Одни были на заработках в Германии, Англии, Греции, Италии. Другие сидели в киосках и на базаре, реализовывая шмотьё, привезённое из Турции и Эмиратов. Третьи подались в проститутки и уголовники. Удачно устроившимися после ВУЗа считался только Альберт, открывший собственную фирму на папины деньги, да Юлька, на зависть всем подругам выскочившая замуж за престарелого канадца.

«Всё, так больше жить нельзя. Надо спасать ребёнка, – твердо решила я, вытирая сопли. – Надоело ждать перемен, подрабатывать в ста местах, жить в собачьей будке, отбиваться от женатых поклонников, надеяться на встречу с Рыцарем. Устала. Перевёлся мужик на Украине: одних шиза, других нищета, третьих радиация скосила». Как говорит редакционный остряк тётя Тося, «Ни в голове, ни в кармане, ни в штанах». Пора благодарить отчизну за счастливое детство и мотать за бугор, пока еще берут пятидесятилетние европейцы, а то пройдёт пара-тройка лет, буду и туземцу рада, откликнувшемуся на объявление:

Да, будь ты, хоть негром преклонных годов,

Предрасположенным к блуду,

Женой твоей стану только за то,

Чтоб ты меня вывез отсюда!

Всё, хорош выпендриваться, возраст имеет значение только для телятины. Где там послание моего немца? И выглядит он совсем прилично рядом с глобусом и компьютером. Умный, небось. А что не строен, как кипарис, так хорошего человека должно быть много. Лысину можно оправдать высокой сексуальной конституцией. Очки бифокальные? Спасибо не чёрные, как у кота Базилио. Опять же, солидности ему придают. Выглядит, правда, старше своих лет. Зато ценить будет молодую красивую супругу, жалеть её, лелеять, баловать. Красавцы и добры молодцы у нас уже были. И что? Уволены без выходного пособия. Хватит экспериментов. Петер – мужик солидный, внушающий доверие. А небогат – так и слава Богу. Не будет считать себя благодетелем, пригревшим сиротку Хасю.

«Lieber Peter, ich habe deinen Brief bekommen[1]», – старательно выводила я латинские буквы, умываясь слезами. В этот момент я напомнила себе Ваньку Жукова, строчащего послание «на деревню – дедушке». От странной похожести ситуации меня вдруг разобрал смех. Хохотала долго и истерично, как будто меня щекотали черти. Отсмеявшись, снова заревела. «Да, плачет по мне психушка, – грустно констатировала я, – и определённо выплачет, если не унесу отсюда ноги». Все сомнения меня наконец покинули. А принятое решение, как известно, – лучшее средство от бытовых неврозов. Я заклеила конверт и совершенно успокоилась, передав в руки Господа свою судьбу и судьбы всех своих потомков.

3

Господь отреагировал достаточно быстро: не прошло и две недели, как трель международного телефонного звонка известила меня о новом жизненном этапе. С тех пор Петер звонил ежесубботне, письма писал два раза в неделю, объяснялся в любви, строил матримониальные планы и напрашивался в гости. Наконец в декабрьскую предновогоднюю ночь я впервые живьём увидела своего суженого. «Ну, вот и он, твой принц на кобыле-альбиносе, – сказала я себе, узрев на перроне толстенного дирижаблеобразного дядьку, который, пыхтя и обливаясь потом, тащил за собой два огромных шкафа на колёсах». Такие чемоданчики остряки называют «мечтой оккупанта». «Ну, и габариты у моего женишка. Прямо Мистер-Твистер. С харчами в мире наживы и чистогана напрягу явно не наблюдается. Этот, если обнимет в порыве страсти, так от меня один пшик останется. Интересно, как я его в такси запихну вместе с его шкафами? Любопытно, что у него в чемоданах. Подарки, наверное. Определённо, подарки. Во-первых, Новый год на носу. Во-вторых, у меня в доме ребёнок (плевать, что почти совершеннолетний). Ну, а в-третьих, свататься человек явился: надо производить впечатление. Круто! А ещё говорят, что немцы за цент удавятся. Ан нет, мой, оказывается, способен на «цыганочку с выходом». Три очка, пожалуй, можно записать на его счёт. С таким, может, и уживёмся. В браке главное – испытывать с мужиком чувство защищённости. Остальное ему можно простить». Закончив свой внутренний монолог, я натянула на физиономию счастливый оскал и со словами: «Привет, Петер! Я тебя сразу узнала!» шагнула навстречу своей судьбе.

В такси выяснилось, что в гостиницу мой гость не поедет по причине её дороговизны. Пришлось везти его на свои шестнадцать метров, мучительно размышляя над вопросом, куда пристроить дочку, ведь в моей мышиной норе всего два спальных места. На этом сюрпризы не закончились. Следующий назывался «Стриптиз по-якутски». Любители анекдотов знают, что это – раздевание до третьей шубы. Петер стянул толстенную пуховую куртку, которую я мысленно окрестила «Мечтой полярника», и ровно на треть уменьшился в размерах; под ней оказался мощный свитер грубой вязки, а под ним (вы не поверите) – бронежилет. Несколько минут я тупо смотрела на эти модернизированные рыцарские латы, потом разразилась таким хохотом, что соседи стали стучать мне в батарею парового отопления. Успокоиться я сумела минут через двадцать, когда мой гость стянул с себя всё обмундирование и оказался мужичком средних габаритов. Если бы не пивное брюшко, можно было бы назвать фигуру Петера вполне приличествующей его возрасту. За ужином, который скорее можно было назвать завтраком, Петер рассказал, что оделся так не случайно: его знакомые – постоянные зрители телеканала WDR, специализирующегося по ужастикам из российской жизни, напомнили ему о жутчайших сибирских морозах и неспокойной криминогенной обстановке в нашей стране, где перестрелка бандитских группировок может начаться в любой момент прямо на вокзале. Я попыталась объяснить жениху, у которого на рабочем столе стоит глобус, что Украина находится очень далеко от «Сибирии», в одном климатическом поясе с Германией. Что одеваемся мы зимой так же, как и немцы, с одной лишь разницей – головные уборы всё-таки носим. Что касается перестрелок, то его знакомые явно погорячились. Воевать наш Богом обиженный край ни с кем не в состоянии. Есть, правда, у народа мыслишка: объявить как-нибудь войну Германии, а к обеду подписать капитуляцию, но между нами – Польша. Она нам в этом вопросе не союзник.

Петер озадаченно смотрел на меня. Пришлось произнести слово «шутка». Тест на чувство юмора мой гость не прошёл, и я тут же забрала обратно начисленные ему авансом три очка. И правильно сделала. Когда пришла пора распаковывать чемоданы, занявшие ровно половину моих хором, оказалось, что забиты они не подарками, а экологически чистой пищей – сухпайком, который забугорный жених был намерен поглощать в гостях. По его глубокому убеждению, то, что мы в Украине едим, – смертельно, ибо насыщено пестицидами, гербицидами и радиацией. А уж то, чем мы в своей отсталой нецивилизованной стране кормим свой скот, не поддаётся никакой критике. Крыть было нечем: до вспышки коровьего бешенства в Германии было ещё три года, а то мы бы подискутировали с гостем о том, как влияет уровень цивилизации на процесс падежа скота.

Несмотря на всю гадостность нашей пищи, ровно через день Петер прекратил валять дурака и возиться со своими концентратами. Глядя, как я наворачиваю борщ, холодец, салат «Оливье» и вареники с вишнями, попросил чуть-чуть для пробы: «Надеюсь, со мной ничего не случится». «Вскрытие покажет», – ответила я серьёзно. – На днях делала репортаж из областного морга, так там уже две недели находится труп немца. До сих пор понять не могут, отчего он помер. Может, воды нашей выпил из-под крана, а, может, съел чего-нибудь. Поди вас, арийцев, разбери – что русскому забава, то немцу – смерть.

Только сейчас Петер рассмеялся.

– У тебя замечательное чувство юмора, – отвесил он комплимент. – Только какое-то своеобразное.

– Какая жизнь – такой и юмор, – ответила я, не желая объяснять жениху, что рассказанная мной история – чистейшая правда, и валяться немецкому трупу в нашем морге ещё долго, ибо никак не удаётся уладить ряд формальностей с посольством Германии из-за тупости наших и буквоедства немецких властей.

4

На следующий день Светка была срочно эвакуирована к моим родителям в соседнюю область, благо начались зимние каникулы. Таким образом, для гостя освободилось койко-место и всё моё неусыпное внимание. Культурная программа была продумана мной заранее: театры, варьете, новогодний «Огонёк» на местном телевидении, несколько музеев, к коим мой жених не проявил ни малейшего интереса, и рестораны, пробудившие у него живейшие эмоции, не столько изобилием и кулинарным мастерством, сколько ценами, в сравнении с немецкими, просто смешными. В программу входила и пара визитов к моим друзьям: Ленке – директору местного телевидения, Женьке – администратору областного драмтеатра, Игорю – завкафедрой филологии в нашем университете. Мой гость недоумевал на каждом шагу. Отправляясь на Украину, он предвкушал нечто экзотическое, сравнимое с поездкой в бразильскую сельву, полное опасностей и приключений. В страну потрясающей нищеты и убожества, на фоне которого он почувствует себя избранником Божьим. А тут – ни тебе гангстерских перестрелок, ни взятия в заложники, ни чумазых «детей подземелья», которых он видел по немецкому телевидению. По грязным улицам с перевёрнутыми урнами Мерседесов ездило больше, чем в ФРГ. Женщины, торопящиеся по утрам на работу, выглядели так, что в сравнении с ними, немецкие фотомодели показались гостю персонажами «Семейства Аддамсов». И люди живут не на свалках, а в прилично обставленных (собственных!!!) квартирах. Я успокоила Петера, что так живут у нас далеко не все. Муж Ленки – удачливый предприниматель. Любовник Женьки – хозяин местного телевидения. А Игорь – большая умница: пять иностранных языков, публикации в зарубежной прессе, две законченных книги и третья на подходе. Так что мои друзья – скорее исключение, чем правило. Водить его к своим коллегам-педагогам я вначале не стала. Так же, как и объяснять, что наши с ним рестораны, театры, экскурсия во Львов и Киев проводятся на деньги, занятые мной у Ленки. Что в будни мы питаемся с дочкой совсем иначе. Что в традиции нашего народа – принимать гостей, как в лучших домах Востока, даже, если с завтрашнего дня зубы будут положены на полку. Оправившись от «культурного шока», мой жених заявил, что живём мы куда лучше, чем немцы. Нам бы их налоги и арендную плату за жильё, и было б украинцам совсем не до культурных мероприятий.

«Что ж, дорогой, раз так, организую тебе экскурсию в «затерянный мир», – решила я, разозлившись. – Долой «потёмкинские деревни».

5

Для начала мы посетили мою приятельницу в туберкулёзном диспансере, причём поехали туда не на такси, как обычно, а на видавшем виды троллейбусе. Общественный транспорт на Украине – это аттракцион, включающий в себя всю гамму ощущений: от тактильных до обонятельных. Поездки в дребезжащей консервной банке, ползущей со скоростью похоронных дрожек, источающей запах резины, бензина, самогонного перегара и чесночного амбре, способствуют сплочению народных масс, ибо тела пассажиров не просто соприкасаются, они насмерть впрессовываются друг в друга: совершенное приволье для сексуально озабоченных. Поскольку большинство граждан нашей убогой страны способна возбудить только вовремя выданная зарплата, фроттаж во время троллейбусных вояжей заменяет им занятия сексом. «Мужчина, моя грудь не мешает вашей руке?» – спросила я у беззубого существа в провонявшей нафталином облезлой кроличьей шапке, борзо шарившего у меня за шиворотом. «Размечталась, одноглазая», – ответило существо, не поворачивая головы. – Пузырь выставишь, тогда и полапаю». Я шёпотом перевела Петеру наш диалог. Того чуть кондратий не хватил. Услышав немецкую речь, все рядом стоящие недоумённо уставились на нас. Пришлось немедленно пробираться к выходу, иначе содержимое карманов гостя рисковало уменьшиться, как минимум, вдвое. Дальше мы решили идти пешком: бездорожье, нищие, роющиеся в мусорниках, попрошайки, цыгане, облезлые бездомные собаки, тощие, как суслики, коты.

О тубдиспансере можно написать отдельную главу, но наш народ и так хорошо знаком с ужасами совковых больничек, а люд иноземный просто не поверит. Скажу только, что Петер впал в транс и весь день был тихим и задумчивым. А вечером мы отправились в гости к моей бывшей сотруднице, ныне пенсионерке, проживающей в общежитии уже давно не функционирующего хлопчатобумажного комбината. О визите не предупреждали, чтоб не вгонять её в шок. Сами знаете, сколько шороху вызывает в Совке приход зарубежных гостей. По дороге я сообщила жениху, что у нас не принято ходить в гости с пустыми руками. Что пора уже ему раскрыть свой бумажник, ибо мои финансы в связи с нашей обширной культурной программой поют романсы. Что, вообще-то, у нас кавалер платит за даму, а не наоборот. Мой гость извлёк из недр «Мечты полярника» портмоне толщиной с «Библию» и отмусолил десять марок, промычав при этом, что не знал местных обычаев, а потому не хотел меня обижать предложением денег. Я ответила, что отнюдь не обидчива и, если уж говорить о местных обычаях, то женщины в наших диких краях не обижаются также на цветы и подарки. Такие вот мы странные особи. Петер предпочёл не развивать эту щекотливую тему.

Визит в общежитие произвёл на моего жениха неизгладимое впечатление: одна комнатка, служащая одновременно кухней, спальней и гостиной, разгороженная ситцевой самодельной шторкой, табуреты без спинки, единственный на весь этаж туалет, сломанная душевая точка. Дети, с визгом гоняющие по коридорам на велосипедиках. Моя приятельница, усталая женщина с печатью обречённости на лице, одетая в халат, пошитый из того же куска ситца, что и шторка. На столе – чай, блюдце с вареньем, хлеб и сковородка с жареной картошкой. Вот так питается основная масса населения, когда нет гостей. Домой Петер шёл совсем грустным. Альтернативная культурная программа не совсем ему понравилась, вернее, не понравилась совсем.

6

Придя из гостей, мой жених переоделся в детскую фланелевую пижамку с весёлым гномиком на животе и улёгся на Светкино место у новогодней ёлочки. «Сексуален, как Чебурашка», – подумала я, глядя на постороннего мужика, за которого, вроде как, собралась выходить замуж, и который даже отдаленно не походил на предмет моих девичьих грез.

– Чудны дела твои, Господи! Неужто и впрямь пойдешь за этого поношенного плюшевого медведя? – возопила моя лучшая половина. – Ведь с ним тебе придётся делить не только стол, но и постель. А это знаешь, как называется?

– Да всё она знает, не глупая, – вступила в дискуссию другая моя половина, менее святая, но полная жизненного опыта, а потому избавленная от иллюзий и романтических закидонов. – Королева Виктория советовала своей дочери перед первой брачной ночью: «Закрой глаза и думай об Англии». Сделай то же самое и думай о Германии, а заодно и обо всех своих потомках, гражданах Мира, которые, придёт время, в благодарном порыве будут целовать подол твоего платья. Возьми в баре бутылочку, прими наркоз и с Богом!

– Да ей столько не выпить, чтоб увидеть в этом арийском жмоте мужика, – брыкалась светлая половина. – Сама видишь: товар лежалый, молью траченный. Туп, скучен, жаден. Обладает единственным достоинством – гражданин приличной страны.

– Единственным, но неоспоримым, – парировала ушлая половина. – Когда собака помогает вам преодолеть горный поток, не стоит интересоваться, не больна ли она чесоткой. Уезжай из этого дурдома, десантируйся в мир капитала. Не уживёшься, уйдёшь и вся недолга. А переспать с ним всё-таки нужно. Гляди, как зыркает в твою сторону.

Петер в самом деле пристально смотрел на меня. «Господи, сотвори чудо!» – взмолилась я, ужасаясь пошлым картинкам, возникшим в моём буйном воображении. И Господь сотворил.

– Знаешь, – сказал Петер, – я ведь из семьи строгих католиков. – У нас не принято сразу проявлять свои интимные чувства.

Я напряжённо молчала, ожидая дальнейшего «но я не могу…». Однако, к моей радости, жених сообщил, что в интимные отношения намерен вступить, как в партячейку, – только на законных основаниях. То есть, после свадьбы. Я мысленно упала на колени перед компьютерным изображением Христа, подаренным мне редакционным веб-дизайнером, и стала истово отбивать поклоны, обещая немедленно, завтра же, посетить Храм Божий.

Петер тем временем вещал о том, что расписываться мы будем в Украине, а праздновать свадьбу – в Германии.

– Венчаться будем? – спросила я жениха.

– Зачем? – удивился «строгий католик». – Какая в этом необходимость?

«Да у меня-то никакой, – подумала я, – а вот у тебя, по идее, должна быть».

Налицо был занимательный факт: либо мой жених – безнадёжный импотент (тогда понятно, почему от него сбежала жена, невзирая на кучу детей; почему он не завёл подругу-соотечественницу, а кинулся искать импортную невесту, вешая ей на уши лапшу о своей благочестивости), либо он всё-таки верующий, но брак со мной воспринимает, как пробный. Пока я на испытательном сроке, венчание исключено. Отсюда беседы о брачном контракте и желание расписываться подальше от родного города. Что ж, в любом случае искренними чувствами с его стороны даже не пахнет, а значит, совесть моя может успокоиться. И, если моя версия об импотенции жениха верна, его брачное предложение будет принято безоговорочно.

На следующий день я повела гостя сначала в Русскую Православную церковь, а затем – в католический костёл. На месте выяснилось, что в подобных заведениях Петер никогда не бывал, не знал, как себя вести, испуганно озирался на окружающих, пытаясь повторять их действия. Тест на «строгого католика» гость не прошёл. В разработке оставалась версия «импотент». Вскоре мне удалось получить её подтверждение. Вначале я обнаружила в мусорном ведре пустую картонную коробочку от неизвестного мне немецкого лекарства. Сделав перевод, поняла, что пытается восстанавливать мой жених.

Ну, вот картина и прояснилась. Она не выламывалась из парадигмы моих представлений о немецких мужчинах, ищущих жён в Восточной Европе. Я никогда не слыхала ни об одном случае брака с немцем по объявлению, за которым не скрывалась бы явная или скрытая ущербность последнего. Утиль, не востребованный на родине, находит спрос на рынке нищих стран. Алкоголики, наркоманы, убеждённые безработные, криминальные типы, большую часть жизни проводящие за решёткой, согбенные старцы, полусумасшедшие, извращенцы – вот та группа, которая завозит жён с Востока (причем, лучших представительниц нации, ибо базар большой, есть из чего выбрать) и утирает на время нос своим родственникам, знакомым, сослуживцам, бросившим их жёнам. Глядите, мол, какую оторвал! А вы говорили, что я – конченый.

В сравнении с моими бывшими «друзьями по переписке», Петер был не самым худшим экземпляром. Импотенция, в конце концов, не вина, а беда. Рано или поздно он вынужден будет рассказать о своей проблеме, а значит, компенсировать мужскую несостоятельность заботой, вниманием, материальным благополучием. А потому на прощальный вопрос убирающегося восвояси гостя я ответила, как когда-то Надежда Константиновна Ильичу: «Женой так женой!»

Часть вторая

Замужем за немцем

1

Спустя три месяца я впервые ступила на немецкую землю, явившись к Петеру с гостевым визитом, а точнее говоря, на разведку. Несмотря на то, что мы так никуда и не съездили, и почти никуда не сходили по причине пресловутой дороговизны, Германия мне понравилась. Я чувствовала себя в ней очень органично. Моё биополе, всегда чутко реагирующее на чужеродность, испытывало здесь абсолютный кайф. Неестественно зелёная трава, непривычно мягкая для марта погода, чистота улиц, подъездов, лифтов, самораздвигающиеся двери вызывали у меня поросячий восторг. К тому же, мне льстило пристальное внимание окружающих, повсеместно оглядывающихся на нас с Петером. Я, разумеется, относила его на счёт своей неотразимости: ну, как же: рядом с пожилым дядькой шествует красавица с Востока в ярком кожаном плаще до пят, кожаной мини-юбке, лайкровых блестящих колготках и высоких сапогах-ботфортах. На голове – привязной рыжий хвост до пояса, на лице – полная боевая раскраска. В тот момент на Украине весь этот маскарад был последним писком, исправно сожравшим все мои сбережения. Здесь же мой вид воспринимался несколько иначе. Думаю, вы уже догадались за кого меня принимали добропорядочные бюргеры и бюргерши, носящие одежду в стиле «унисекс». К счастью, я это поняла несколько позже, и мое гостевое настроение долго ещё находилось на пике. Падать оно стало, когда Петер поинтересовался, есть ли у меня с собой брюки и так ли уж необходимо цеплять на башку этот конский хвост. Вопрос нарушил границы среднестатистической наглости, а потому я предложила ему сразу же отправиться в бутик и купить мне в подарок приличные брюки, а затем посетить салон красоты, чтобы сделать прическу, подобающую статусу его невесты. Все претензии к моему внешнему виду были тут же сняты, а в отношении подарков прозвучала тирада в стиле новогодней песенки: «Лучший мой подарочек – это ты».

2

На следующий день мы отправились к адвокату Петера заключать брачный контракт. По дороге выяснилось, что я далеко не первая невеста, которой он предложил заранее оговорить условия будущего развода. В отличие от меня, три его предыдущих пассии из Чехии, Польши и Румынии отвергли эту идею, назвав её унизительной. Я полностью разделяла их мнение. Но, поскольку изначально понимала, что провести жизнь подле такого «рыцаря» можно только по приговору суда, ознакомившись с содержанием контракта, подписала его. В документе значилось, что в случае развода мне ничего не полагается. Что деньги и имущество, привезённые мной с родины, остаются при мне. Остальное принадлежит Петеру. Всё правильно. Что тут можно возразить? Однако процедура эта оказалась куда унизительнее, чем я могла предположить.

На подписание контракта была приглашена переводчица, юная девушка, не очень хорошо владевшая русским. Я заявила, что в достаточной мере владею немецким и в переводчике не нуждаюсь. На что адвокат, улыбнувшись, заметил: «Это вы сейчас не нуждаетесь, а когда будете разводиться, скажете, что не понимали, о чём шла речь в контракте». Затем долго и нудно зачитывалось каждое предложение, делалась попытка его перевода на русский и, поскольку девушка, порой, затруднялась, я автоматически произносила труднопереводимую фразу на русском.

Потом меня ознакомили с существующим положением, согласно которому я буду немедленно выслана из страны, если на протяжении первых трёх лет нашей семейной жизни мой супруг сделает заявление, что разочаровался в браке и не желает его продолжать. На лице Петера промелькнуло самодовольное выражение: «Ясно тебе, кто в лавке хозяин?». Затем нам было предложено написать список всех своих ценных вещей: слева – моих, справа – Петера, дабы при последующей делёжке мне неповадно было претендовать на его имущество. Я опешила, ибо понятия не имела, что прихвачу с собой в Германию: не мебель же допотопную, вкупе с телевизором «Электрон» и китчевыми цветастыми коврами. Определённо, это библиотека да одежда. Но записывать это в список – смешно и глупо. Справа будут вписаны машина Петера, компьютер, стереоустановка. А в моей графе – крест да пуговица. Увидев моё смятение, жених великодушно махнул рукой: «Это лишнее»!

– Ну, как знаете, – прогнусавил адвокат. Мы подписали все бумаги, и пока Петер обменивался любезностями со служителем Фемиды, переводчица подошла ко мне: «Вы не расстраивайтесь. Пятнадцать лет назад моя мама подписывала в этой комнате свой брачный контракт вот с таким же типом. Я тогда совсем маленькой была. Уже десять лет она замужем за отличным мужиком. Благодарит Бога, что дал ей терпения не сорваться домой сразу после этого унижения. Я часто здесь перевожу и вижу: наши женщины редко отсюда без слёз выходят».

3

Домой мы ехали молча. Умом я понимала: где-то эти роботы правы. С самого начала всем всё ясно: что, когда и кому будет положено в случае семейного краха. А потому расходятся они тихо, мирно, цивилизованно. Никаких трагических сцен и шекспировских страстей. Никаких проклятий, судов общественности, шантажа и киллеров. Геометрия немецкой жизни логична и рациональна. Её уклад куда более цивилизован, чем российский, однако напрочь лишён романтики, чувственности, любовного парения. Создаётся впечатление, что будущие супруги не судьбу связывают с любимым человеком, а устраиваются на работу партнёром женского или мужского пола, заранее страхуясь друг от друга, спасая своё имущество, под расписку знакомя с правилами совместного проживания. Как после этого можно ожидать доверия, любви, духовного взаимопроникновения? Ничего, кроме делового партнёрства. Предложи мне любимый человек подобный контракт на родине, вопрос о возможности нашего брака навсегда был бы снят с повестки дня. Но о любви в нашем с Петером случае речь не идёт, это во-первых. Во-вторых, меня в самом деле не интересует его имущество. А в-третьих, в чужой монастырь со своим уставом не ходят. Потому расстраиваться, вроде как, не из-за чего. И всё-таки на душе было мерзко. Будто туда коты нагадили.

Видя моё состояние, Петер стал изо всех сил подлизываться. Он долго объяснял мне, что контракт этот мне нужен куда больше, чем ему. Что благодаря его наличию, мы защитили свои капиталы от посягательств третьих лиц, то бишь его бывшей жены Сабины и трёх его замечательных детишек, коим он платит куда меньшую сумму, чем положено. И что теперь, когда у нас с ним зафиксирована раздельность имущества, его ушлая супруга не сможет претендовать на увеличение суммы алиментов, ибо фирма, которую он намерен организовать, будет оформлена на моё имя. Я рассеянно смотрела в окно и молчала, раздумывая над тем, хватит ли у меня сил и терпения на спокойное восприятие всех бзиков будущего супруга. Ведь чтобы продержаться с ним несколько лет на одной подводной лодке с задраенными люками, нужно если не уважать, то хотя бы не презирать друг друга. В моей ситуации требовался сильнейший аутотренинг и самогипноз, ибо никогда ранее мужчины, подобные Петеру, не прорывались в мой ближний круг. Подобные типы отфильтровывались ещё на дальних подступах, а потому у них не возникало идеи баллотироваться в мужья. Здесь же я не являюсь хозяйкой положения. Кушать приходится то, что подали. Искать другого мужа нет времени: через полгода Светке исполнится восемнадцать, и въезд в Германию ей будет запрещён. О том, чтобы уехать без неё, не могло быть и речи. Именно бесперспективность будущего дочери и подвигла меня на решение покинуть отчизну.

Оставалось выработать определённую философскую концепцию, которая помогла бы мне продержаться и не потерять при этом самоуважения. Нужно было научиться «экранироваться», выключаться в моменты накала обстановки. Одни советуют в таких случаях читать про себя мантры, другие – молиться, третьи – считать до двадцати. Я же мысленно декламирую поэму Дмитрия Кедрина «Зодчие». Уже на трети текста я начинаю успокаиваться, а на половине вспышка гнева потухает совсем. Вот и сейчас: повторила в уме знакомые с юности строки, и моё самообладание вернулось восвояси. Во время моей «отключки» Петер не замолкал, рисуя радужные перспективы нашего брака и обещая мне небо в алмазах, осколочком которых должно было стать наше свадебное путешествие в Париж. В заключение же сообщил, что очень меня любит, в подтверждение чего пригласил в кафе на мороженое. Поскольку это было нашим единственным культурным мероприятием, назвать моё путешествие в Германию интересным было сложно.

4

Спустя четыре месяца Петер прибыл на Украину жениться. Расписывались тихо и скромно, не возбуждая общественного резонанса. Во-первых, хвастаться было некем. Во-вторых, кто знает, не вернусь ли я на родину досрочно, на радость злопыхателям. В-третьих, демонстрировать окружающим жмотство своего супруга было просто неудобно. А в-четвертых, Петер настаивал на том, что праздновать по-настоящему мы будем в Германии. Свадебного подарка я, разумеется, не получила. По-видимому, его роль было призвано сыграть обручальное кольцо из жуткого жёлтого металла, который немцы на полном серьёзе называют золотом. Сразу после росписи сия «семейная реликвия» была заныкана куда подальше, и на мой безымянный палец вернулась обручалка от предыдущего брака. Посидев пару часов со свидетелями нашей семейной радости в ресторане, мы отправились готовиться к отъезду. К этому моменту конура моя уже была продана, вещи раздарены, со всех работ я уволилась – все мосты были сожжены, и я широкой поступью помаршировала в светлое капиталистическое будущее.

По прибытии на вожделенную немецкую землю выяснилось, что праздновать свадьбу мы не будем совсем. К чему эти условности? Друзей у Петера, оказывается, нет, а с родственниками он давно не поддерживает никаких отношений. Выпили бутылку шампанского за обедом, ещё раз поздравили друг друга с законным браком. Светка собралась было рявкнуть «Горько!», но передумала, решив, что это смутит нашего «строгого католика».

После «свадебного пира» мы отправились в банк, чтобы открыть для меня счёт и положить на него деньги за проданную на Украине конуру. Я уже было порадовалась первой своей экономической акции, как вдруг выяснилось, что моя банковская карточка будет находиться у супруга, имеющего доступ к моему счёту.

– А почему, собственно? – поинтересовалась я, памятуя содержание нашего брачного контракта. – Эти деньги заморожены, – ответил Петер металлическим голосом. – Если вам не понравится в Германии, вы снимете их и купите на родине другую квартиру.

Я пожала плечами, пытаясь не акцентировать внимания на прозвучавшей из уст супруга косвенной угрозе, в переводе на доступный язык означавшей: «Если пойдёшь против моей воли, отправлю восвояси с ближайшей подводой». Таким образом, начался первый этап моей семейной жизни, условно названный мной «Мирное сосуществование двух государств с различным общественным строем».

Первым делом я поинтересовалась, как скоро мы купим мебель, ибо то, что загромождало трёхкомнатную квартиру мужа, иначе как дровами назвать было нельзя: продавленная двуспальная кровать, на которой, подозреваю, отдало Богу душу несколько генераций славного рода Хаусманов, платяной шкаф без дверец, приобретённый, по-видимому, ещё во времена правления Отто фон Бисмарка, телевизор из первого поколения цветных, облупленный кухонный гарнитурчик, каких и на Украине уже не сыскать. Штор на окнах нет. Ни одной приличной вещи, кроме огромного, с меня ростом, симпатичного кактуса в горшке, я в доме не обнаружила. Хижина моего чернокожего друга по переписке просто спряталась.

– Чем тебе не нравится моя мебель? – удивился муж.

– Ну, хотя бы тем, что её нет вообще, – возмутилась я. – Светка спит на раскладушке, одежда висит на спинках стульев, посуда валяется на подоконниках. В гостиной нет даже кресла, зайдёт кто – посадить некуда.

– А ко мне никто не заходит.

Вопрос о приличной обстановке кубарем скатился с повестки дня. Попутно выяснилось, что квартира Петеру не принадлежит, он её арендует. «Фордик», ноутбук, телефон и факс-аппарат являются собственностью кондитерской фирмы, на которой мой благоверный трудится коммивояжёром, распространяя по супермаркетам сладости. Почему же тогда на его двери висит табличка «Петер Хаусман – руководитель округа»?

– Для солидности, – ответил супруг.

Я сразу вспомнила Пушкина: «Мы метим все в Наполеоны, двуногих тварей миллионы…». Вслух же предложила повесить рядом табличку, где перед моей славянской фамилией будет красоваться приставка «фон», т. к. моя прабабка по материнской линии была дворянкой. А спереди неплохо бы смотрелось слово «профессор», ибо в нашей стране так называют умных начитанных людей. Что интересно, идея супругу понравилась, и он пообещал в ближайшее время воплотить её в жизнь. «А Петька-то мой, никак, с приветом, – подумала я. – Надо узнать, не стоит ли он на психучёте».

За вечерним чаепитием я напомнила новобрачному об обещанном свадебном путешествии в Париж. Сообщила, что это – моя давняя мечта, а тот, кто её осуществит, не иначе, как добрый волшебник. Петер мысленно прикинул на себя роль джинна из кувшина, и она ему понравилась. Взмахом руки, означавшим «гулять так гулять», было подтверждено заявленное ранее намерение продемонстрировать «небо в алмазах».

5

Неделю спустя мы уже сидели в автобусе фирмы «Фишер», направлявшемся в самый шармированный город мира, увидев который можно было и помирать. Я была почти счастлива, ибо не ведала, какие впечатления меня ожидают и что означает слово «курцтрип», а потому без конца приставала к супругу с вопросами: «В сколькизвёздочном отеле мы остановимся?», «Попробуем ли мы лягушатины в ресторане?», «Достаточно ли у нас фотоплёнки?», «Разрешают ли в Лувре фотографировать Джоконду?», «Сможем ли мы взобраться на колокольню Нотр Дам де Пари?», «Как добраться до кладбища Сен-Женевьев-де-Буа, на котором похоронены лучшие представители русской эмиграции?».

Петер смотрел на меня сочувственно, как психиатр на безнадёжного больного, и, казалось, вот-вот потрогает мой лоб на предмет температуры. Рано утром, в 8.00 автобус остановился на одной из центральных площадей Парижа, и водитель объявил, что заберёт нас отсюда в полночь. У меня пропала речь. Как сегодня? А разве мы успеем осмотреть Лувр, Версаль, Собор Инвалидов, Сорбонну, Монмартр, площадь Бастилии? А канкан, шансон, лягушки? А разве с нами нет экскурсовода? Неужели мы сами осилим всю программу?

Волновалась я зря. Никто не собирался ничего осиливать. Петер бросил на меня взгляд барина, объясняющего глупой дворовой девке алфавит: «В Париже всё дорого, намного дороже, чем в Германии». Поэтому у него в рюкзаке имеется два десятка бутербродов. Мороженого дома – полная морозилка, нечего деньги на ветер выбрасывать. Пить хочу? Вон в парке – питьевой фонтанчик. Туалеты в Париже, конечно, платные, но кустов ведь достаточно. Какие ещё проблемы? Музеи? Так мы по-французски не понимаем, как, впрочем, и по-английски. К тому же, он не арабский шейх такси нанимать.

На ватных ногах я едва дошла до скамейки в парке и упала на неё. Париж, моя давняя мечта, показывал мне «козу», кривил рожи и хохотал прямо в лицо. Я сидела под Эйфелевой башней в самом центре вожделенного, почти святого города любви и клялась себе, что обязательно приеду сюда снова. Если, конечно, не попаду в тюрьму за убийство мужика, беззаботно жующего рядом со мной бутерброды.

Совершенно деморализованная и разбитая, я легла на скамейку, подложив под голову сумку. На соседней лавке спал бомж в красивом ярко-синем спальном мешке. Я достала фотоаппарат и сделала свой первый парижский снимок. Жаль, что этот клошар спит, а то бы я попросила его сфотографировать меня, валяющуюся на скамейке под сенью парижских каштанов. Несчастную, уставшую, голодную. Этот снимок под названием «Свадебное путешествие» я вставила бы в свой альбом и показывала бы его внукам и правнукам, чтобы знали, кто и как прокладывал им путь в нормальную жизнь.

Петер закончил жрать, вытер жирные руки о свои джинсы, убрал сумку из-под моей головы, подставив вместо неё свои колени. Я не сводила глаз с бомжа. Этот субъект был куда приятнее моему глазу, чем супруг. Хотелось плакать, но я держалась. В это время к нам подошла цыганочка лет десяти с металлической кружкой, в которой звенела собранная за утро милостыня. Девочка стала попрошайничать по-французски. Петер не реагировал.

«Кто бы сейчас подал мне, – подумала я. – Я бы попробовала лягушатины и местных вин, объехала бы все музеи, купила бы всем друзьям сувениры, а не полировала бы, как бездомная алкоголичка, скамейку в парке». Видя, что мы не реагируем, цыганочка исполнила свою жалобную песню по-английски, а затем ещё на каком-то, неизвестном мне языке. Она явно обращалась не к Петеру, а ко мне, как к прилично одетой даме. Девчонка даже не представляла, как она заблуждается относительно моих финансов. У меня денег было куда меньше, чем у неё в кружке. Вернее, не было совсем. Даже на туалет. От этой казусной ситуации я истерично расхохоталась. Цыганочка, приняв мой хохот за издевательство, плюнула мне в лицо и бросилась бежать. Плевок повис у меня на лбу. «Дурдом», – невозмутимо изрёк супруг, вытирая мою заплёванную физиономию бумажной салфеткой. Больше сдерживаться я не могла: слёзы потекли из глаз ручьём. Я не просто плакала, я билась в истерике. Орала, что не хочу больше Франции, не хочу Германии, хочу домой. Что такие свадебные путешествия – удовольствие для мазохистов. Что Бог ещё покарает Петера за издевательство над женщиной. Не думаю, что он испугался кары Господней, скорее производимого мной шума. Умыв меня в питьевом фонтанчике, в качестве компенсации Петер предложил взобраться на Эйфелеву башню и сфотографировать город с высоты птичьего полёта, чёрт с ним, что надо будет немного заплатить.

На башне мы просидели до вечера, как сторожевые петухи. Наконец совсем стемнело, и мы поползли к автобусу, которого я ждала, как алкаш ждёт открытия пивного ларька. По дороге сфотографировала Собор Парижской Богоматери, находившийся на противоположном берегу Сены, плюнула в неё с трёх мостов, вместо того, чтобы бросить в воду монетки. Что делать, денег не было, а вернуться в Париж очень хотелось. Угрюмая и подавленная, я тащилась за мужем, с аппетитом доедавшим последний бутерброд. Настроение было: займи, но выпей. Но занять было не у кого. Всю обратную дорогу в моей деревянной от усталости башке издевательски хрипел голос Высоцкого: «А мы с тобой в Париже нужны, как в бане лыжи». Домой я попала никакая.

– Ну, маман, как принял тебя Париж? – полюбопытствовала Светка ещё на пороге.

– Плевал он на меня с Эйфелевой башни, – бросила я устало и спустя минуту впала в спячку.

6

На этом праздники закончились и начались суровые семейные будни. Скучные и однообразные, как песнь Саида из «Белого солнца пустыни». Постепенно я стала постигать устав чужого монастыря, который, надеялась, когда-нибудь станет моим. Первым параграфом этого устава оказался пункт «Незыблемость границ частной собственности». Я, по совковой привычке посчитавшая, что семейное – значит общее, посмела произвести в квартире легкую перестановку, выбросила три огромных развалившихся картонных ящика и унесла в подвал несколько подточенных жучками-короедами предметов непонятного назначения. Убрала с телевизора безобразную надщербленную вазу с рассыпающимися на молекулы древними камышами, поставив на её место привезённый мной с родины бронзовый подсвечник. Обнаружив это «безобразие», пришедший с работы супруг стал истошно орать, что это – его вещи, и я не имею права ничем распоряжаться в этом доме. Что ему лучше знать, что безвкусно, а что оригинально.

Все переставленные мной вещи он вернул на свои места. Принёс из подвала сожранные жучками раритеты и голосом мультфильмовского Бармалея прорычал в нашу со Светкой сторону: «Не сметь хозяйничать в моём доме! Всем понятно?». Понятно было всем.

То, что чувство собственности принимает у немцев карикатурные формы, не было для меня новостью. Я неоднократно слышала и читала, что у них чётко проведена граница между своим и чужим. Что частное пространство каждого защищено высоким частоколом. Но я не могла предположить, что до такой степени.

Петер мог, например, купить себе на улице жареную колбаску с горчицей и спокойненько её поедать, даже не поинтересовавшись у нас с дочерью, хотим ли мы есть. Убирая квартиру, я неоднократно находила в мусоре пустые коробки из-под съеденных им конфет или печенья. И дело здесь было не столько в жадности, сколько в элементарном отсутствии чувства коллективизма. Эгоизм был основной чертой характера граждан этого общества.

На первых порах я очень нуждалась в патронаже Петера, побаиваясь ходить в одиночку к врачам или чиновникам. В ответ же слышала: «Это – твои проблемы. Языком владеешь – ходи и разбирайся». Брошенная в океан без спасательного круга, я довольно быстро научилась плавать. На процесс интеграции у меня не ушло и года. Это не могло не радовать. Тем не менее, на душе было дискомфортно, ибо моё представление о браке, пусть даже таком своеобразном, как у нас с Петером, отличалось от реальности, как насморк от рака. Что можно было говорить о более серьёзных проблемах, если перестановка тумбочки на несколько сантиметров вызывает в доме землетрясение?

7

Выкричавшись, Петер обычно направлялся в свою резиденцию, как он гордо величал рабочую комнатушку с компьютером. Там, как обычно, он «принимал на грудь» дешёвое пойло, принесённое из магазина.

Я до сих пор не могу постигнуть феномен немецкого пьянства. Солидные люди, работающие в приличных фирмах, ежевечерне керосинят, не просыхая, и, надравшись до зелёных соплей, отправляются спать. Утром, как ни в чём не бывало, садятся за руль, едут на работу и прекрасно с ней справляются. А вечером – всё по-новой. При этом они не считают себя не только алкоголиками, но даже пьяницами. То ли спиртное здесь настолько слабое, то ли немецкий темперамент совсем уж никакой, не знаю. Но то, что систематическое пьянство не мешает им выполнять свои служебные функции, – факт. На что похож наш мужик после перепоя, вам, конечно, известно. Это – удивительное произведение авангардного искусства с полным набором закидонов психа-одиночки. А местным алконавтам хоть бы что: под заборами не валяются, в штаны не мочатся, с топором за жёнами не гоняются, с зелёными человечками дискуссий не ведут. Надерутся – и в койку. Вот и мой: принимал свою обычную норму: две бутылки дешёвого сухого вина и баночек пять пива, укладывался перед телевизором и смотрел всё подряд: от мультиков до горячо любимой секс-передачи «Истинная любовь», являвшейся его единственным сексуальным развлечением, не считая прогулок по порносайтам. Вопрос о сексе со мной был раз и навсегда решён следующим образом: однажды, роясь в ящике со своим бельём, я обнаружила новенький дилдос с вибратором из секс-шопа. Я была в замешательстве: что делает этот протез среди моих вещей? Оказалось, это – забота о ближнем. Смущаясь, Петер сообщил мне, что он-де не зверь, понимает, что я – женщина молодая и, как бы это получше выразиться, с кое-какими потребностями (на этом месте он густо покраснел, и его лысина покрылась росинками пота). Вот он и подумал, а не подарить ли мне на день святого Валентина вот это.

– Ты переводишь меня на самообслуживание? – спросила я обиженным голосом.

Супруг смутился окончательно, стал блеять, что секс в семейной жизни – дело далеко не главное.

– А что главное? – полюбопытствовала я.

Поскольку Петер страдал острой интеллектуальной недостаточностью, то ответа на этот простенький вопрос не последовало. А мне, ей-богу, было интересно, зачем этот тип женился. Другой причины, кроме изменения налогового класса и Светкиных «детских» денег, на которые он наложил лапу, я просто не видела. Кухарка и уборщица Петеру были не нужны, он сам прекрасно справлялся со своим хозяйством. Любовница, как выяснилось, тем более. Ни малейшей потребности в коммуникации у него не было: за день мы не перебрасывались и двумя десятками слов. В карты он предпочитал играть не со мной, а с компьютером. Выпендриваться мной ему было не перед кем: сам никуда не ходил и у себя никого не принимал, живя по закону немецкого гостеприимства: «Будете проходить мимо, проходите мимо». Чёрт его арийскую душу знает, зачем он обзавёлся семьёй! Самое интересное, что от немногих своих знакомых он тщательно скрывал факт своего брака и на вопрос звонившего ему сотрудника: «Что это за дама сняла у тебя телефонную трубку?», ничтоже сумняшеся, отвечал: «Сожительница». На моё возмущённое: «Как это понимать?» блеял, что не хотел бы афишировать свой брак, ибо придётся выставлять магарыч. Мол, желающих налакаться за его счёт найдется предостаточно.

8

Единственным посвящённым в семейную тайну Петера был Вернер, его бывший сослуживец, ныне спец по продаже кошачьего корма. Этот кошачий кормилец тоже был женат на иностранке и мог смело считать себя другом по несчастью моего благоверного. Петер не разделял моей иронии по этому поводу:

– У Вернера – замечательная жена. Он с ней очень счастлив. Она послушна, трудолюбива, экономна, ласкова. Очень мало ест. Правда, по-немецки не говорит совсем».

У меня шары на лоб полезли.

– Что значит «мало ест»? А я, по-твоему, ем за трёх дурных? Или Светка тебя обжирает? И на каком языке она с ним ласкова, если по-немецки не говорит? Из какой страны такое сокровище прибыло?

– Из Таиланда, – завистливо изрёк Петер. – Он её за двести марок купил у её же родителей.

Полученная информация разбередила моё любопытство, и я стала нагло навязываться к Вернеру в гости. Наконец мне это удалось.

Хозяина дома мы обнаружили на лужайке, загорающим в гамаке. В дом вошли вместе с ним. Навстречу нам выскочила миниатюрная, как фарфоровая куколка, девушка в каком-то восточном одеянии и, бросившись на колени, стала стаскивать с нас обувь. Я в ужасе шарахнулась в сторону. Вернер же с Петером позволили себя разуть и натянуть на свои лапы домашние тапки.

Мы прошли в гостиную, сели на диван. Развалившийся в кресле Вернер хлопнул два раза в ладоши и, как из-под земли, выросла Айрин (на самом деле девушку звали иначе, но супруг ее перезвал) с маленькими подушечками и стала подкладывать их супругу под жирные бока. Обложив его, как паралитика, немедленно исчезла. Спустя несколько минут хозяин хлопнул три раза, и на низком квадратном столике материализовался поднос с холодным пивом и чипсами.

Вернер самодовольно смотрел на нас, наслаждаясь произведённым эффектом. Видимо, в этот момент он чувствовал себя каким-нибудь эмиром или шейхом. Взгляд моего благоверного выражал жгучую зависть: «Вот это, я понимаю, оторвал!». Я же чувствовала себя весьма неловко, как на какой-то публичной порке.

Айрин тем временем принесла супругу пепельницу и села на пол у его ног. Покуривая, Вернер ознакомил нас со всеми достоинствами своей покупки: молчалива (общаются только жестами и хлопками), потребностей практически никаких, в постели безотказна, отличная массажистка, верна (ну, я думаю), почтительна, убирает аккуратно, без него из дому не выходит. В общем, то, что доктор прописал. Если девушка ему разонравится, он отправит её обратно или поменяет на какую-нибудь из её сестёр. Айрин заискивающе улыбалась, массируя тем временем его грязные ступни. Сюр, да и только! Мне стало до тошноты противно это средневековое кино. Я вышла из дому и улеглась в гамак Вернера, раздумывая над тем, что у совершенно непотребных арийских мужичков есть шанс реализовать свои комплексы рядом с послушными китайскими болванчиками женского пола, с коими не надо напрягаться, демонстрировать интеллект и манеры. Которых можно не замечать, а при потребности вызывать хлопком или свистком, как Сивку-Бурку.

Находясь под впечатлением увиденного, Петер устроил мне экранизацию «Рабыни Изауры» со мной в главной роли. Он сообщил, что мои самостоятельные прогулки по городу нежелательны, поиск русскоязычных друзей нецелесообразен, а звонки на родину – разорительны. Что звонить нам с дочерью разрешается не чаще раза в месяц и не дольше десяти минут. А чтоб неповадно было шастать без толку по городу, ключ от квартиры я не получу.

Вот это номер! Я – под комендатурой. Расскажи кому – не поверят. Всё свободное от общения с супругом время я должна буду проводить на вечном приколе. Я сразу же выразила бурное несогласие с объявленным мне режимом содержания. В ответ услышала, что дело, конечно, хозяйское, и если мне не подходят его условия, он позвонит завтра в управу по делам иностранцев, и я немедленно покину страну на основании § 19 закона о статусе иностранных граждан. Это был ультиматум. С данного момента наша семейная жизнь вступила в свою новую фазу под названием «Холодная война».

Часть третья

Прощание славянки

1

Спорить с Петером я не стала: на носу была акция удочерения Светки, являвшейся единственной возможностью её дальнейшего пребывания в стране. Переходить из отчима в отцы Петеру очень не хотелось. Как ни крути – ответственность: моральная и материальная. Языковые курсы Светлана, конечно, посещала, но кто даст гарантию её дальнейшего обучения и трудоустройства. Не сможет интегрироваться, повиснет на шее Петера тяжким грузом. Социаламт не обязан брать на себя ответственность за детей, у которых есть работающие родители.

Сомнения разъедали щёлочью его скупую душу, а время депортации Светки неуклонно приближалось. Мы обе вели себя с Петером, аки послушницы перед постригом: не спорили, к телефону не подходили, в его присутствии пытались разговаривать между собой по-немецки, остервенело пылесосили ковры, ключа от квартиры не домогались: гулять выходили через балкон (благо, жили на первом этаже).

Ни на одну из многочисленных провокаций, за которой мог бы последовать отказ от удочерения, мы не поддались. Наконец я объявила супругу, что дальше тянуть некуда: или он направляется завтра со всеми документами в ведомство по делам молодёжи, или – в банк, где снимает все мои квартирные деньги, заказывает нам билеты, и я везу дочь на родину. Там покупаю ей квартиру, помогаю устроиться и возвращаюсь. Затем ищу работу, т. к. надо будет помогать ребенку: образование у нас платное, жизненный уровень низкий – на посылках, которые мы будем ей регулярно отправлять, она долго не протянет.

Петер задумался: аргументы были вполне доходчивы. Язык цифр он понимал куда лучше, чем язык эмоций. Во-первых, он теряет детские деньги, из которых Светка не получает ни копейки на карманные расходы. Во-вторых, – мои квартирные деньги, на кои определённо имеет какие-то виды. В-третьих, перспектива регулярной материальной помощи падчерице оптимизма не вызывает. В-четвёртых, при отсутствии четвёртого ребёнка увеличивается процент алиментов на остальных трёх. В-пятых, мой выход на работу в его планы не входит. Легальные отлучки – это ненужные знакомства, вредная информация о моих правах и самое страшное – материальная независимость, под которой Петер подразумевал несанкционированную им покупку мной пары трусов.

Мой расчёт оказался верным: Светка была удочерена, получила немецкий паспорт и чудненькую фамилию Хаусманн. Закон усыновления обратной силы не имеет. Что бы теперь ни вытворял Хаусманн-старший, будущее дочери было гарантировано от катаклизмов. Германия своим гражданам помереть не позволит. Тогда я ещё не знала, что удочерение Светланы стало самым важным моментом и в вопросе моего личного пребывания в стране.

Петер же, с момента получения Светкой немецкого паспорта, совсем сорвался с цепи: устраивал истерики, пугал меня ссылкой в родные края, пытался втравить в совершенно бессмысленные политические дискуссии. Одной из его любимых была тема: «Если вы такие умные, что же вы такие бедные?». И если до удочерения Светки я не рисковала обострять обстановку, то на этот раз в качестве культурного обмена прочла супругу лекцию по истории взаимоотношений Германии и России, в которой, наряду с другой полезной информацией сообщила ему, что, несмотря на нашу бедность, немцы у нас ни одной войны не выиграли. Били мы их всегда, во все времена и эпохи: огнестрельным оружием, саблями, копьями, пиками, стрелами, дубинами и просто голыми руками.

Что же касается его претензий к нашей стране как к рассаднику коммунизма, загадившему полмира, то пора уже в его возрасте знать, что вождями и учителями нашего Ленина были немцы Маркс и Энгельс. Не начитайся Ильич в молодости их трудов, не предоставь Германия ему денежек на разжигание пожара мировой революции, были бы мы и поныне Великой Российской Империей. И не мы к немцам, а немцы к нам ездили бы на заработки, как это было при Петре и Екатерине. Так что не русские полмира загадили социализмом, а немцы, чтоб им пусто было.

От полученной информации у Петера «в зобу дыханье спёрло», и со своими «антисоветскими» наездами он на время «завязал», переключившись на борьбу за ещё большую экономию в отдельно взятой семье. Ежедневно, как промышленная циркулярка, муж пилил нас со Светкой за перерасход электроэнергии, тепла и воды, и я заметила, что искушение навернуть ему по балде чем-нибудь тяжёлым посещает меня со зловещей настойчивостью ворона Эдгара По.

2

Холодная война потихоньку повышала градус и местами уже переходила в партизанскую. Время от времени нашу серую, как солдатское исподнее, семейную жизнь сотрясали бои местного значения. Первый серьёзный конфликт супердержав возник из-за выписанной мной без разрешения Петера газеты «Совершенно секретно», которую я регулярно читала на родине. Он, оказывается, не миллионер, чтобы выбрасывать деньги на макулатуру, тем более, что одна местная русскоязычная газета у меня уже есть. К тому же, читать вообще вредно, от этого дурные мысли в голову лезут.

Я понимала, что супруг мой не богат извилинами не только по генетической причине, а ещё и потому, что телефонный справочник был единственной книгой, которую он держал в руках после школьных учебников. Книг в его доме просто не было. Ни одной. Оно и понятно: на фига попу наган, если поп не хулиган? Сказал же человек: от чтения – дурные мысли. А потому моё пристрастие к этому вредному занятию вызывало у него жуткую ярость. Он визжал, что я пущу его по миру своими барскими замашками. Я огрызалась, что жениться ему надо было не на учёной даме, а на обезьяне из джунглей, не знающей грамоты, на фоне которой он чувствовал бы себя гигантом мысли. Что достал он уже меня своим минимализмом, что его ценности примитивны, убоги, пещерны. Что мне надоело жить без копейки в кармане. В конце концов, я – женщина, и мне просто необходимо, порой, посещать парикмахера, косметолога, солярий. И если он не позволяет мне работать, то на основании § 1360 Гражданского кодекса ФРГ обязан мне выдавать на карманные расходы 7 % своей зарплаты.

У Петера речь пропала от моей неожиданной наглости и подозрительной осведомлённости. Он осторожно поинтересовался, кто это умудрился меня проинформировать, ведь комендантского часа он не отменял. Я проорала, что нашла на мусорке женский журнал «ВRIGITTE», а буквы складывать в кучу меня ещё в детстве научили. И если он ворует детские деньги Светки и мои скромные гонорары, поступающие на недоступный мне мой же счёт, то должен хотя бы не мешать нашим попыткам найти какую-либо работу.

«Что ж, работайте, – разрешил Петер великодушно, – но кабельное телевидение, телефон и половину отопления со светом будете оплачивать сами». На том и порешили. Светлана устроилась официанткой в ресторан «Попугай», куда отправлялась сразу после занятий на интенсивных языковых курсах, а я – уборщицей в евангелическую больницу. Помните совковую журнальную рубрику «Журналист меняет профессию»? Вот я её и поменяла. Удовольствие, надо отметить, среднее. Бывали времена и получше. Но за всё в этой жизни надо платить. За независимость – тем паче. Отныне я сама решала, какие газеты мне выписывать, сколько раз в год посещать парикмахера и сколько минут в день говорить по телефону.

На эту мою самостоятельность Петер реагировал зело болезненно. Он старался не замечать нас со Светкой. Вёл себя, как сосед по коммуналке. «Привет!» и «Пока!» были единственными словами, произнесёнными им за день. Мы жили с ним в параллельных непересекающихся мирах – каждый сам по себе. Все мои попытки установить с супругом хотя бы добрососедский контакт терпели фиаско.

Шли месяцы, а он всё молчал, как дворник Герасим. Его поведение психиатры классифицировали бы как синдром Диогена: патологическое стремление изолироваться от внешнего мира, резкое ограничение межличностных связей, жизненных потребностей, стремление к существованию в самых примитивных формах. «Вот он – капитализм со звериным лицом, которым нас с детства пугала совковая пресса, – думала я, глядя на наш семейный уклад. – Уехать, что ли, из этого дурдома? Не принять мне устава этого монастыря».

– Ну, и над чем Чапай призадумался? Какие мысли одолевают его буйную головушку? – прервала мои размышления вернувшаяся с науки дочь.

Я обняла Светку.

– Поручик Голицын, а может вернёмся? Зачем нам, поручик, чужая земля?

– Не, мам, русские не сдаются, – ответила она, глядя через окно на красивый розово-голубой горизонт. – Назад дороги нет. Смотри только вперёд!

Я посмотрела в окно: где-то вдали была видна финишная прямая. Ещё далёкая, но уже манящая, как песня сирен.

3

Тем временем отношения в нашей интернациональной семье окончательно перетекли в партизанскую войну. Боевые действия велись скрыто, носили эпизодический характер и маскировались под нелепые и досадные недоразумения.

Однажды вечером, возвратившись с работы, я обнаружила в подъезде сидящую на ступеньках дочь. Оказывается, открыть дверь не представляется возможным из-за вставленного изнутри ключа. На её настойчивые звонки Петер не реагировал. В квартире горел свет и во всю дурь ревел телевизор. Несколько раз я попыталась провернуть в скважине ключ – тщетно. Мы вышли из подъезда и стали орать в открытую балконную дверь, через которую поблёскивал голубым светом второй после телевизора верный друг моего супруга – компьютер. В окна выглянули все соседи, и только наш папик, как Гюльчатай, по-прежнему не показывал личико.

Вечер переставал быть томным и приобретал черты какой-то дурацкой трагикомедии. Мы направились к ближайшему телефону-автомату. Трубку Петер тоже не снимал. Я сообщила автоответчику, что не могу попасть в дом и очень тревожусь. В ответ – молчание.

– А может, он повесился по пьяни? – робко предположила Светка. – Видела, сколько бутылок в обед припёр?

У меня похолодело внутри. Я вспомнила рассказ Петера о его покойном брате, застрелившемся из охотничьего ружья после ссоры с супругой. Может, это у них – наследственное, какая-то генетическая мутация? Слёзы подступили к горлу. И тут я увидела в кухонном окне силуэт мужа. Живой и здоровый, Петер рылся в холодильнике. Какое свинство! Можно и другими словами определить его поведение, но будет совершенно непечатно.

За несколько секунд вся наша странная «семейная» жизнь пролетела у меня перед глазами. Мы ни разу не спали вместе. Жили каждый на свои средства. За всё время супруг не перебросился с моей дочерью и десятком фраз. Претензии к ней он адресовал мне, ни разу не назвав её по имени, только «твоя дочь». Ни одного подарка, ни единого цветка за годы супружества я не получила. Выходы в свет Петер тоже не практиковал, а потому никогда не был со мной в кино, театре, кафе, ресторане.

Нет, в ресторане мы с ним однажды были, на наш общий с ним день рождения. Тот самый, который он называл Божьим провидением. С тех пор я возненавидела китайские харчевни. Из гостей на сём двойном торжестве присутствовала только Светка. Петер долго сокрушался, что заказал три рюмки вина, стоимость которого превышала цену целой бутылки подобного пойла в ALDI и заставлял нас во что бы то ни стало впихнуть в себя весь рис, остававшийся на блюде.

Я тогда изо всех сил боролась с искушением надеть корыто с рисом ему на лысину, но понимала, что за это потрясающее удовольствие придётся дорого заплатить. По дороге домой я пыталась улыбаться и шутить, но, войдя в ванную, долго плакала, вспоминая, как праздновала предыдущие дни рождения с друзьями и коллегами: педагогами, журналистами, телевизионщиками, в три-четыре захода – с песнями, плясками, сюрпризами, морем цветов, подарков, стихотворных посвящений. Осуждать немцев за их неспособность к фейерверкам, пожалуй, не стоит: это – не вина их, а беда: «Рождённый ползать летать не может», но вот невероятная анекдотическая жадность – уже болезнь. Мерзкая. Заразная. Неизлечимая. СХЖ называется – синдром хронической жадности. Им поражена изрядная часть нации. Мой благоверный – всего-навсего органичная частичка формации, которой неведомо первое правило джентльмена: если рядом с тобой дама, лопни, но держи фасон! Да и о каком фасоне можно вести речь, если наиболее употребляемое слово немецкого «джентльмена» – «дорого», и по этой причине он не покупает книг, не выписывает прессу, не ходит в музеи, на выставки, в театры. Отдыхает в лесу. Не потому, что природу любит, а потому, что бесплатно. Не принимает гостей, а если и принимает, то, дай Бог, чтобы хоть кофе предложил. Не дарит даме цветов. В кафе платит исключительно за себя и даже нужду малую справляет только в кустах или носом к забору, «озонируя» окрестности отходами своей жизнедеятельности. Им, этим «джентльменам», не понять, почему импортные жёны несутся от них аллюром «три креста», едва завидев свет в конце тоннеля. А всё потому, что все годы совместного проживания не чувствовали рядом мужика: опору, защиту, кормильца. Что продолжительное сожительство с таким типом ведёт к разрушению личности и потере самоуважения. Ну, как можно уважать мужчину, желать его в постели, если платишь за проживание на его территории? Возможно, для отдельных эмансипированных немок сей факт – дело житейское. Мне известен случай, когда одна такая дама продолжала исправно вносить арендную плату на счёт своего возлюбленного, хотя сей Ромео уже давно и прочно пользовался всем спектром её услуг. Другой немецкий «джентльмен», детский психотерапевт, нисколько не смущаясь, берёт со своей возлюбленной деньги за лечебные сеансы, проводимые с её сынишкой, пережившим шок автокатастрофы. Как говаривал персонаж известной сказки, «Ты хотя мне и подруга, а порядок быть должон!».

Видимо, подобное поведение близких мужчин вписывается в диапазон приемлемости немецких фрау. У нас же ментальность совсем иная: то, что наша женщина простит кормильцу, никогда не спустит соглядатаю, а уж тем более – нахлебнику, даже если и вынуждена из каких-то соображений временно терпеть его общество. Понятие «раздельной оплаты» при походах в ресторан, театр или путешествиях так же малопонятно нашим женщинам. Совсем не потому, что они не способны за себя заплатить, а потому, что они – рядом с пригласившим их мужчиной. Они – дамы, а не «товарищи по партии». И если мужчина страдает непонятливостью, следующего свидания с ним просто не бывает. Это как военная тайна из известного рассказа Аркадия Гайдара. У нас её знает каждый, но ни одному буржуину понять её не дано. Отсюда и мнение, что импортные жёны корыстны, им только гражданство да богатство нужны. А то, что хороших мужей жёны не уходят в никуда, соглашаясь работать уборщицами с утра до ночи, лишь бы не слышать скулежа о перерасходе тепла, энергии, продуктов, им, одноклеточным, не понять. Русские женщины этим «джентльменам» просто не по зубам, ибо это – партнёрши с повышенными духовными запросами. Они откажутся от куска колбасы, но в театр сходят. Они будут убирать мусор, но на карнавал в Венецию поедут. Они найдут возможность сделать приличную причёску и маникюр. На любом празднике они будут выглядеть эффектнее местных, несмотря на пресловутую немецкую дороговизну. Они – мастерицы на все руки: всё умеют, всё могут. Не могут только довольствоваться пещерным уровнем отношений, делить кров со жлобами, которые даже с дерьма собирают пену. Собирают и не понимают, что жрать эту пену будут уже сами или со следующей иностранкой, выписанной по каталогу из слаборазвитой страны. Ровно два года.

4

– Смотри, проснулся! – прервала мои размышления дочь, указывая в сторону окна.

Я горько усмехнулась.

– Могу спорить, что он не спал.

Я ещё раз набрала домашний номер. Автоответчик снова предложил мне оставить сообщение. Нас явно хотели оставить ночевать на улице. Мы ещё раз поднялись на свой этаж и снова улеглись на кнопку звонка. Никакой реакции. На дворе – темень. Все добропорядочные бюргеры уже в люлях. Предложение дочери идти ночевать к моей приятельнице я не поддержала. Нельзя создавать прецедент, иначе дальнейшее проживание в этом доме станет совсем невыносимым. Явившись утром, как побитые дворняжки, которых теперь и впредь будут наказывать отлучением от конуры, мы потеряем последние акции. Такие спектакли чреваты рецидивом.

Я вспомнила о нескольких подобных случаях, произошедших с моими знакомыми. Одна несколько дней ночевала в подвале, боясь обратиться за помощью в полицию, ибо по-немецки почти не говорила. В результате сильно простудила почки, теперь живёт на лекарствах. Другая, переночевав в гараже, обратилась за помощью в приют для женщин, оказавшихся в беде. Те сообщили в полицию, а полиция – в управление по делам иностранцев. Разозлённый неприятностями, супруг сделал заявление, что не намерен больше жить со своей русской женой, ибо та плохо справляется со своим супружеским долгом. И поскольку на момент конфликта стаж их семейной жизни насчитывал всего один год, её выслали из Германии.

На данный момент я промучилась в браке два года, но, как консультировали юристы русскоязычных газет, «Несмотря на недавно принятый закон о достаточности двухлетнего семейного стажа, только трёхлетний может полностью оградить вас от неожиданных неприятностей». Это значит, что право на нормальную жизнь получат только самые терпеливые. Выдержавшие трёхлетнее тюремное заключение, кто-то общего, кто-то строгого, кто-то особого режима. Но, по справедливости, срок проживания с немецким «джентльменом» стоило бы засчитывать, как в «горячих точках»: год за три. Мне предстояло «отмотать» ещё год, причём, сделать это надо было с минимальными потерями для здоровья и самоуважения.

Я ещё раз попыталась попасть в квартиру. Напрасно. Глупость моего супруга могла сравниться только с его твердолобостью. «Ну, держись, родной. Сейчас я тебе устрою театр драмприкола!».

Я легла на кнопку звонка, противно дребезжащего на весь подъезд. Минуты через две все наши соседи зашевелились в своих койках, а ещё через две опасливо остановились у дверных глазков. По моим расчётам, кто-то из них обязательно должен был вызвать полицию. Скорее всего, это будет занудная старушка Беккер, которая никогда не могла пройти мимо меня, чтобы не задать какой-нибудь дурацкий вопрос: «Скажите, детка, почему ваши русские мужчины всегда носят спортивные штаны?». «А потому что мы – самая спортивная нация в мире», – отвечала я ей с совершенно серьезной рожей. «А почему у ваших соотечественников постоянно в зубах – стакан»? – «Лучше стакан в зубах, чем зубы в стакане», – хамила я с совершенно наивным видом. «Но у вас в стране – самая высокая смертность от алкоголизма!» – не унималась пенсионерка. «Как сказал один наш великий поэт, – парировала я, обуреваемая проснувшимся во мне чувством патриотизма, – лучше уж от водки умереть, чем от скуки!». В такие моменты я полностью разделяла мнение Пушкина: «Я презираю своё отечество с головы до ног, но мне досадно, когда подобные чувства разделяет иностранец». Критиковать недостатки своей родины и ее граждан я могу только с земляками.

Я по-прежнему лежала на кнопке, а стражи порядка всё не ехали. Мысленно я обратилась за помощью к супругам Фрост, соседям справа, профессиональным стукачам, чья фирменная фраза: «Мы сейчас вызовем полицию!» была хорошо известна всему подъезду.

Познакомилась я с ними сразу по переезду в этот дом. В квартире я была одна, разбирала только что привезённые вещи. В дверь постучали. Открыв, я увидела комедийную пару: двух кругленьких, как шарики, седеньких старичков в одинаковых джинсах и футболках, с абсолютно идентичными стрижками, обутых в пушистые детские тапки-зайчики. Эти братья-близнецы сообщили мне, что я слишком громко хожу по квартире, и они не могут из-за меня уснуть. Я сообщила им, что хожу дома не в голландских деревянных башмаках, а босиком, что сразу и продемонстрировала. К тому же, о каком сне они толкуют в обед? Один из близнецов взвизгнул фальцетом: «В Германии – это время обеденного отдыха, и мы с мужем будем спать, когда захотим!». «Так это гомики, – подумала я. – Час от часу не легче. А выглядят, как одной матери дети». Но тут визгливый гомик произнес: «Я еще вчера хотела вам сказать, что шуметь душем после двадцати двух тоже не разрешается». Так гомик, оказывается, женщина! От неожиданности я едва не села на пятую точку прямо в коридоре. «Алиса в Зазеркалье».

Я пообещала соседям ходить потише, с ужасом представляя, что будет здесь твориться, когда мы начнём собирать мебель и вешать полки на стены. Не прошло и двух дней, как фрау Фрост нанесла повторный визит: «Вы нарочно громко ходите по квартире. У моего мужа на этой почве развилась мигрень. Мы сообщим об этом в полицию!».

«Сумасшедшие, – подумала я. – С такими лучше не спорить». Я протянула соседке телефонную трубку:

– Звоните! Пусть немедленно приезжают и научат меня передвигаться по квартире другим способом. Мне самой уже давно надоело ходить. От этого болят ноги. Я полагаю, до нас в этой квартире жили ангелы? Шелест их крыльев вас не беспокоил?

Фрау Фрост замерла с открытым ртом и моей телефонной трубкой в руке.

– Невероятно, – прошептала она, удаляясь.

В дальнейшем ни Фростиха, ни ее супруг-близнец мозги мне больше не компостировали, принявшись за соседей сверху. Но такого безобразия, как моя ночная какофония, однофамильцы нашего юного стукача Павлика Морозова терпеть бы не стали. Практически одновременно с дверью Фростов открылась дверь фрау Беккер.

– Что здесь происходит? – испуганно поинтересовалась бабулька в ночной сорочке, поверх которой была наброшена длинная шаль с кистями.

– Опять Хаусманы хулиганят, – взвизгнула Фростиха, высунув из-за двери голову в дурацком ночном колпаке. – Три часа подряд звонком играют. Мы уже и полицию вызвали.

Слезы облегчения непроизвольно потекли из моих глаз. Я бросилась к фрау Беккер и, захлебываясь рыданиями, поведала ей, что у нас – несчастье. Любопытные Фросты тут же просочились на лестничную площадку и приблизились к нам. Я рассказала, что в последнее время у Петера – неприятности на работе. На этой почве он стал регулярно выпивать, и как следствие – перебои с сердцем. Сейчас он определенно дома, а дверь не открывает. Не иначе, лежит без сознания, а может, и умер уже. А мы ведь совсем недавно поженились. Неужели я овдовела?

Пока я причитала, Фрост № 1 ковырял моим ключом в замке, а Фрост № 2 принесла на площадку свой телефон (в квартиру нас с дочкой не пригласили ни те, ни другая). Я уже при свидетелях провыла в трубку знакомую арию: «Милый, если ты жив, открой!». Милый, разумеется, положил на мой вой с прибором.

Старушка Беккер, припав ухом к нашей двери, комментировала: «И правда, телевизор работает. Телефон звонит. Никак и впрямь несчастье случилось». Версия о том, что их сосед склеил ласты, сомнений не вызывала: ну, какой же нормальный человек в добром здравии выдержит трехчасовой звон в дверь, соседский кипиш и бесконечный телефонный вой супруги. Я зарыдала вголос: «Он умер, умер!» и стала медленно сползать по стене. Светка от неожиданности тоже заревела. В это время командование парадом взял на себя Фрост № 1. Бабульке было приказано вызывать «Скорую», а супруге нести на площадку успокоительные капли.

Полицейские и медики прибыли одновременно. Проведя блиц-опрос присутствующих, толстый Держиморда в полицейской форме изрек: «Всё ясно!», ковырнул ключом замок и с криком: «Полиция!», заменяющим в Германии заклинание «Сим-сим, откройся!», несколько раз ударил в дверь гиреобразным кулаком.

О, чудо! Дверь тихонько отворилась, и на пороге возник наш «покойник» в помятой фланелевой пижамке с весёлым гномиком на животе и перепуганными глазками. От него шел такой выхлоп, что Держиморда, стоявший ближе всех к двери, брезгливо скривился. Я же с визгом: «Живой! Живой!» бросилась супругу на шею, орошая слезами радости его провонявшую дешёвым пойлом пижамку. Петер холодно отстранил меня от себя. Его ненавидящий взгляд говорил: «Устроила балаган, стерва!». Мой же, вступая в немой диалог, парировал: «Ты на кого хвост поднял, пёс? Я, может, и из слаборазвитой страны прибыла, но развита, в отличие от тебя, не слабо». Вслух же Петер произнес совершенно дурацкое:

– А что ты здесь делаешь?

– Я здесь живу, – ответила я в стиле бородатого анекдота о Крокодиле и Обезьяне.

Тем временем надо было кому-то отвечать за ложный вызов скорой и полиции. Пока я «билась в истерике», и тех, и других вызвали инициативные соседи. Фрост № 1 проорал, что у него не было выхода, а Беккерша уже давно растворилась в недрах своей квартиры. Держиморда направился к нашему автоответчику и, внимательно прослушав мои многочисленные стенания, долго вставлял пистоны нашему «покойнику». Потом заполнил какую-то бумагу, дал воскресшему расписаться и, бубня себе под нос что-то непечатное, покинул цирковую арену.

– Да, мать, – восхитилась Светка, – Сара Бернар отдыхает! 6:0 за технику и столько же за артистизм.

5

Петер остервенело квасил в своей конуре, обдумывая, как бы меня побольнее наказать. Наутро придумал. Выволок из подвала «Мечту оккупанта» и предложил мне собрать мои вещи и чесать на родину. Я, к его удивлению, немедленно приступила к сборам, которые сопроводила следующей информацией: для начала я закрою свой счет в банке, сняв все свои деньги. Затем отправлюсь в управление по делам молодёжи, проинформирую чиновников о том, что он меня выгнал, и моя дочь, носящая его фамилию, находится теперь под его единоличным покровительством. А поскольку она девочка умненькая – вся в маму – то учиться будет долго и упорно, лет эдак до двадцати восьми, и всё это время он, как удочеритель, будет её содержать. А чиновники проконтролируют, как он её содержит и куда деваются «детские» деньги. Перед отъездом попрощаюсь по телефону с немногими его знакомыми и родственниками, объяснив причину отъезда невозможностью дальнейшей жизни со жмотом и импотентом. Ссылкой в родные края меня не испугаешь: если он ещё помнит, я на Украине не навоз в коровнике разгребала. Закончив сборы и профилактическую беседу, я отправилась принимать душ. Когда вышла из ванной, супруга уже не было. Чемоданчика тоже, а все уложенные в него вещи висели на вешалках в шкафу.

В доме наступило временное затишье. Скандалы прекратились, как, впрочем, и общение в целом. Петер делал вид, что умер. Питался вне дома, а всю домашнюю утварь, вплоть до электрочайника, вывез из квартиры в гараж, дабы нам, квартирантам, неповадно было околачиваться на его кухне.

В течение двух недель я приобрела всё необходимое. Сей факт окончательно вывел Петера из себя. Как обычно, налакавшись в зюзю-маму, он ворвался в кухню и стал орать, что, если у меня есть деньги на покупку микроволновки, кофеварки и прочего, то должны найтись средства и для оплаты жилплощади, которую я вместе с дочерью у него арендую.

Я была спокойнее психоаналитика.

– Размечтался, – ответила флегматично, продолжая трапезу.

И тут Петер затрясся, как кисель, в своей любимой пижаме. Его визгливый монолог психиатры определили бы как «поток сознания», в котором не было никакой возможности вычленить рациональное зерно. Сначала он орал в мой адрес много интересных сравнений и эпитетов, затем перешёл на «псевдонемцев с испитыми русскими рожами» (чье бы уже мычало о пьянстве), затем – на правительство, открывающее ворота страны для «всякого мусора» и наконец запечатал совершенно праворадикальным: «Стрелять вас, иностранцев, надо!».

Когда Петер выдохся, я произнесла одну-единственную фразу: «Я и не знала, милый, что ты – фашист», достала из висевшей на стуле сумки предусмотрительно включённый диктофон и демонстративно щёлкнула выключателем: «Спасибо за интервью».

На Петера было жалко смотреть: он хватал воздух, как рыба, выброшенная на берег. Его очки вспотели, лысина покрылась испариной.

– В общем так, дорогой, – сказала я миролюбиво, – жить тебя со мной никто не неволит. Через шесть месяцев разойдёмся, как в море корабли. Но если не дашь нам нормально дожить, будешь каверзы строить, сильно пожалеешь. Разводиться будешь с шорохом и треском. Восток – дело тонкое, Петруха».

Цвет лица моего супруга менялся, как у хамелеона: от серого до бурого.

– У нас брачный контракт, – орал он. – Там оговорено, что при разводе я тебе ничего не должен. И если я захочу, вместо вида на жительство ты получишь продление визы на год. Вот возьму и не пойду с тобой в управление по делам иностранцев. За вид на жительство ты заплатишь мне сумму, которую я тебе укажу. Иначе пролетишь с Германией.

Смакуя сказанное, Петер просиял, как надраенный самовар. Оно и понятно: сказал гадость – сердцу радость. Мне пришлось расстроить мужа, объяснив ему, что я – не пыльным мешком стёгана, и заработать на нас ему не удастся. Что я уже консультировалась у адвоката, и мне не составит труда доказать в суде, что все годы нашей семейной жизни были психологическим террором, чему есть многочисленные свидетельства: полицейский протокол его пьяной выходки, показания соседей, диктофонные записи его фашистских демаршей, мои медицинские карточки у невропатолога, психиатра, гинеколога, домашнего терапевта, в которых мной предусмотрительно отмечены регулярные жалобы на состояние здоровья, вызванные отсутствием половой жизни и постоянными стрессами, скандалами и угрозами супруга.

Это означает, что контракт ему не поможет. В подобных случаях психотеррористы обязаны после развода содержать бывших жён. Кроме того, я не поленилась снять копии с некоторых бумаг о его доходах, коими обязательно заинтересуется налоговое управление и его предыдущая супруга. И это ещё не всё: я намерена позвонить ему на работу и сообщить его руководству, как он распорядился ваучерами, которые обязан был раздать клиентам, заключившим с ним крупные сделки. А также тоннами кондитерских изделий, списанных им на усушку, утруску и порчу. Которые распирают сейчас его гараж, вследствие чего все грызуны нашей местности уже больны сахарным диабетом. Но и это далеко не всё…». Договорить Петер мне не дал. Несмотря на характерное для него «позднее зажигание», на этот раз сориентировался достаточно быстро:

– Ну, чего ты так разошлась? Уж и пошутить нельзя. Я же не враг тебе. Да и причины разводиться я не вижу…

Ну, разумеется, причин нет: у нас – крепкая интернациональная семья, а точнее, гомеостазис – равновесие сил.

6

С этого дня в нашем доме воцарился покой. Домашняя утварь вернулась из гаража на кухню. Петер стал с нами здороваться и даже иногда заговаривать о погоде. Он относился к той породе людей, которая понимает один язык: звук передёргивания затвора. Которая пасует перед силой и вволю куражится над слабостью, вымещая на ней свои комплексы. Последующие полгода вновь превратились в то, с чего мы и начинали: мирное сосуществование двух государств с различным общественным строем. Каждый шёл своим курсом, не мешая жить другому.

Вид на жительство я получила без проблем. Сразу же съехала от Петера в снятую в другом конце города квартиру. Ни злобы, ни обиды на бывшего мужа я не испытывала. Мне было жаль этого странного, одинокого, недалёкого человека, так и не постигшего «военной тайны», известной у нас любому ребёнку.

Через год мы развелись. Тихо, мирно, чинно. Простившись с Петером и простив все его «шалости», я вышла из зала суда на воздух. Оркестр моей души играл марш «Прощание славянки».

С тех пор мы больше не виделись. Случайно узнала от бывших соседей, что мой экс сожительствует сейчас с почти не говорящей по-немецки молодой турчанкой. Как говорится, совет да любовь. Однако терзают меня предчувствия, что и эта с ним не задержится. По логике вещей, следующей будет юная таиландка, по хлопку приносящая комнатные тапочки.

Когда-то, на заре нашей «семейной» жизни, Петер сказал мне:

– Вы, русские, не умеете жить в цивилизованном обществе, но мы вас переделаем.

– Если это удастся, я посвящу тебе три страницы в своих мемуарах, – ответила я в шутку. Переделать меня ему не удалось. Я же своё обещание выполнила с лихвой.

Перекати-поле

Вообще-то я чистокровный русак. Как я оказался в Германии по седьмому переселенческому параграфу? Это – длинная история. Я уже много раз ее рассказывал. Если есть терпение, послушайте и вы.

Когда-то я женился на Элке Вернер. Мне тогда и в голову не могло прийти, что она немка. Во всяком случае, ничего немецкого в её облике я не замечал. Немецким она почти не владела, уродиной не была, национальность свою не афишировала. Жила, как все советские люди. Кто тогда вникал в национальные оттенки? В каждом из нас столько кровей намешано – поди разберись в этом коктейле. Как сказал кто-то из умников, копни поглубже любого русского и обнаружишь там татарина.

Так вот, о том, что Элка – немка, я узнал уже после свадьбы, когда, на почте, стоя в очереди за посылкой, от нечего делать стал листать её паспорт. Увидел и аж присвистнул от удивления.

Нет, я знал, конечно, что в Новокузнецке немцев хватает. Их, бедняг, Сталин ещё в военные годы к нам, в Сибирь, перебазировал. Но то, что я сам окажусь членом семьи немца-переселенца (именно так стали меня именовать впоследствии), даже представить себе не мог.

Когда я познакомился с Элкой, ей было уже двадцать семь. Все её подруги, приятельницы и кузины давно вышли замуж (некоторые прошли эту процедуру по второму кругу), а у неё всё не выплясывалось. До тех пор, пока я, вернувшийся из армии двадцатилетний парняга, не попал в поле её зрения.

Работала Элка паспортисткой в нашем ЖЭКе, ставила меня на учёт и всё требовала прийти ещё и ещё раз, чтобы донести недостающие бумаги. Доходился я к ней, короче: даже ахнуть не успел, как оказался с обручальным кольцом на пальце. Ювелирная работа!

С моей стороны любовью там и не пахло. С её тоже. Просто Элке пора было запрыгивать в последний вагон, а мне… Мне от неё ничего не было нужно, разве только отомстить Танюшке, не дождавшейся меня из армии и выскочившей замуж за своего однокурсника.

Любви не было, но чувство порядочности, которое мне с малолетства привили родители, наличествовало. Оно и сказало своё решающее слово, когда Элка поставила меня перед фактом: «Я беременна». Сыграли мы свадьбу и стали вить гнездо. Оказалось, без любви жить тоже можно. Но только в том случае, если её отсутствие взаимное. У нас как раз и был тот самый случай.

Вскоре родилась дочка Иришка. Я заочно окончил торговый техникум, стал работать в магазине стройматериалов. Со временем «дослужился» до завотделом, потом и до завмага. Держал руку на дефиците, так что, мы совсем не бедствовали. Купили трёхкомнатную кооперативную квартиру в хорошем доме, «Жигули» шестой модели, ели в три горла самое вкусное, регулярно ездили на Чёрное море. У дочки было всё самое лучшее, начиная от игрушек и заканчивая репетитором по музыке.

Но не всё коту масленица. Жизнь «при коммунизме» неожиданно закончилась. Я чуть в тюрьму не загремел из-за махинаций нашего бухгалтера. Ушёл с работы, вернее, меня ушли. Поставил на рынке палатку, стал торговать всяким барахлом. Не жировал, но концы с концами сводить удавалось. Правда, недолго.

Через полгода палатку мою сожгли. Злоумышленников обнаружить не удалось. Следак мне прямо сказал: «Сам виноват. Время нынче такое, что нужно уметь договариваться с людьми».

Впал я в депрессию, не знал, как жить дальше. А тут как раз родня моей Элки в Германию засобиралась. Имею в виду ближнюю родню. Дальняя та ещё в восемьдесят пятом свалила на землю своих предков. Несколько лет они помалкивали, видать, искали своё место под чужим солнцем. А в последние годы будто прорвало: стали звонить, письма писать, фотографии высылать. Да такие, что у нас, оставшихся на периферии жизни, стало от зависти крышу рвать. То они под Эйфелевой башней ухмыляются, то Пизанскую подпирают, то ковыряют пальцем пирамиду Хеопса. На Элку же неизгладимое впечатление произвели кадры, снятые в мясных лавках и сыро-колбасных отделах супермаркетов. Комментарии, сделанные родственниками на тыльной стороне снимков, были созвучны детской дразнилке: «Я – в аэроплане, а ты – в помойной яме».

Когда же от кузенов пришли фотографии их собственных домов и свежеприобретённых «Ауди», даже сомневающимся стало ясно: надо ехать.

На семейный совет собралась вся «отставшая от поезда» ветвь Вернеров: тесть с тёщей – Мария и Эдгар Вернеры, их дочери: Зинаида Иванцова и Элла Батищева, мы с Петькой, русские зятья истинных арийцев и внучки: наша Ирка и Иванцовская Светка.

Тёща водрузила на нос очки с толстыми линзами, достала из старой Иркиной папочки для школьных тетрадей письма германских родственников с абзацами, подчёркнутыми красным, и медленно, по слогам, стала зачитывать: «Как приехали, сразу же получили всё: холодильник, телевизор, новую плиту, ещё запакованные одеяла, подушки, постельное бельё. Целый час социальный работник терпеливо втолковывал нам, как правильно пользоваться стиральной машиной. Дали денег на светильники, исходя из лимита двадцать марок на одну человеко-единицу.

Квартиру нам социальное ведомство оплачивает вместе с горячей водой и отоплением. Дополнительно на жизнь получаем тысячу триста марок. В течение года власти выделяют ещё тысячу пятьсот на одежду». Это пишет Анька Цандерша.

А вот ещё: «Вы не поверите, но как только мы въехали в новую квартиру, местные стали нам под дверь новые детские игрушки подкладывать и пакеты с хорошо постиранными отутюженными вещами. А вы говорили: немцы жадные. Старики наши на свою пенсию не только сами живут неплохо, но ещё и нам помогают. А ведь ни дня на Германию не работали! А то, что нам здесь скучно – глупости! Сюда артисты известные на гастроли приезжают. Часто они к нам в Новокузнецк ездили? То-то же! Здесь хватает русских магазинов, где полно наших товаров, включая книжные новинки и видеокассеты. У всех работающих имеются машины. На каждом шагу – цветы. Одним словом, рай. Чего ещё можно хотеть?».

– Это уже Кларка Вернерша хвалится, – сообщила нам баба Мария, протирая носовиком очки. – А вот чем выпендривается её матушка: «Как вспомню свою пенсию в две с половиной тысячи рублей, так вздрогну. Всё уходило на питание и квартплату. Поломка стиральной машины или холодильника приравнивалась к стихийному бедствию. О поездке на море не могло быть и речи. Тут же, мне за сорок лет российского рабочего стажа начислили пенсию тысяча восемьсот марок в месяц. Сняла небольшую квартирку за шестьсот. Чистыми на жизнь остается тысяча двести – сумасшедшие деньги. Могла ли я раньше мечтать, что смогу летом в Испании кости греть, а Новый год в Париже встречать!»

– А это докладывает племяш Ванька: «Дали нам в Баварии от социала квартиру двухэтажную, мебель классную, посуду, полотенца, шторы, пододеяльники, даже посудомоечную машину. Одели всех с ног до головы. Тысячу двести марок получаю за то, что учусь на языковых курсах. Для полного счастья только автомобиля и не хватает. Земляки сказывают, что некоторым нашим удавалось права водительские на шару получить: показывали немцам свой «Комсомольский билет», утверждая, что это – советские права. Те, идиоты, взамен выдавали настоящие. Вдруг и мне повезёт».

– Вот так, детки, живут белые люди, – резюмировала тёща. Имеются ли у кого-нибудь из вас возражения против нашего отъезда?

Возражений ни у кого не было. На дворе стоял девяносто второй год, доставший всех до самых печёнок. Стали собирать документы в надежде девяносто третий встретить уже в Германии, а то и в вожделенном Париже.

Надеялись мы напрасно. Разрешение-то через год пришло, но семейные обстоятельства несколько изменились. Пару месяцев назад Светка Иванцова, вопреки воле родителей, тайно вышла замуж и теперь категорически отказывалась ехать в Германию без мужа, прыщавого наркомана с тупым взглядом и уголовными замашками.

Поскольку старики не хотели ехать на чужбину без детей, а дети без внуков, пришлось переделывать заявление на отъезд, внеся в него новоявленного родственника Колю Херхрюкова, и опять год ждать ответа.

Когда в девяносто четвёртом долгожданный ответ пришёл, Светка уже была мамой, и старое заявление на отъезд потеряло свою актуальность. Нужно было писать новое, с учётом появления на свет Игорька. Написали, отправили.

Вы будете смеяться, но через десять месяцев Германия была осчастливлена ещё одним потенциальным гражданином Вадиком Херхрюковым. Таким образом, наш отъезд на землю, где текут молочные реки, омывающие кисельные берега, стал почти призрачным.

Из-за придурковатой Светки рушились планы всей ветви. Элка бесилась: «Да если б наша Ирка такое вытворила, я б ей самолично головёшку оторвала! Не пойму, как это Зинка с Петькой не могут в собственной семье порядок навести! Сказать своей засранке: «Любовь у вас? Оставайтесь, любитесь, плодитесь. Но остальные тут причем? Надумаете остановить процесс размножения и жить в нормальной стране – подадите документы на воссоединение семьи и дадите нам знать». Нет, устроили родне мыльную оперу! Так мы в Германию никогда не попадем. Через год они третьего запуляют или еще что отчубучат».

Она оказалась права: отчубучили. К моменту прихода из Германии очередного разрешения на выезд Светка начала бракоразводный процесс со своим наркоманом, вынесшим из дома почти всё, что имело хоть какую-то ценность. Разводная бодяга длилась бесконечно: Коля развода не давал, уверяя судей, что они с супругой вот-вот помирятся, ведь пацанам нужен отец.

У Петьки возникла идея хорошенько избить зятя-наглеца, но остальное семейство признало её неконструктивной, так как, кроме свидетельства о разводе, Светке требовалось разрешение Херхрюкова на вывоз детей за границу, а он мог заартачиться.

Наступил девяносто шестой год. Мы с братом открыли свою фирму по продаже запчастей для автомобилей. Я сменил свою «шестёрку» на «девятку». И стал мне нужен тот отъезд, как рыбе зонтик. К тому же, любовь у меня появилась – медсестра Надя из нашей поликлиники. Чудо, а не женщина. Жаль, что разводиться со своим алкашом она отказалась, а то б я к ней сразу ушёл. Мы с Элкой к тому времени уж год, как не спали вместе: то у неё голова болит, то зубы ноют, то устала она зверски, то докучают критические дни, плавно перетекающие в месяцы… Я не скандалил: вольному – воля. Свято место, как известно, пусто не бывает.

А ветвь Вернеров по-прежнему жила надеждой встретить теперь уже девяносто седьмой год на родине предков. Но, видно, не судьба.

Неожиданно заболевает тесть, ложится на обследование и выясняется, что у него – цирроз печени. «Отъезжанты» паникуют, понимая, что смерть «паровоза» надолго затормозит движение «вагонов» к заветной мечте. На семейном совете принимается решение о переносе ответственной миссии с тестя на тёщу. По доброй традиции, в Германию отправляются новые документы.

Что думали о нашей семейке немецкие чиновники, получив очередную поправку, даже представить трудно. Возможно, крутили у виска пальцем. Возможно, смеялись. А, может, и радовались тому, что столь «ценное» для их страны приобретение, всё ещё тешит своим присутствием бескрайнюю «Сибирию».

За день до получения нами очередного разрешения на въезд в Германию скоропостижно умирает… тёща. Причиной её смерти стал оторвавшийся тромб.

После похорон начали чесать репу, что делать дальше. Я был единственным, кто голосовал за отказ от идеи переезда. Нет, правда, всем же уже понятно: судьба не благоволит – ставит подножки, козни строит, корчит рожи. Делает всё, чтобы мы остались на родине. Так зачем портить нервы, тратить деньги и время на то, что заведомо обречено на провал.

Отъезжанты меня заплевали, затюкали, забросали тапками, объявили пессимистом и паникёром. А миссию «паровоза» торжественно возвратили деду Эдгару. Тот уже был настолько плох, что ему было безразлично, где умирать. Ему-то, может, и безразлично, а Судьбе-злодейке нет. Ей было нужно, чтобы умер наш «паровоз» в Новокузнецке, за месяц до получения очередного разрешения на въезд в Германию.

После похорон отца Зинка с Элкой на какое-то время впали в прострацию. Но, будучи сильно упрямыми, вскоре оправились, бросившись оформлять документы каждая на своё семейство. Но чтобы получить звание «паровоза» семейных вагонов, нужно было сдать языковой тест.

Обе уселись за учебники и самоучители. Элка для надёжности ещё и репетитора наняла. Задница у неё оказалась железной: по четыре часа в день зубрила она глагольные формы, писала слова на карточках, развешивала по дому наклейки с названиями всех предметов на немецком, пыталась читать взятые в библиотеке детские книжки. Я её тогда даже зауважал – сам на такое просто не способен.

Наконец сёстры отправились в региональное консульство на экзамен. Вернулись удручённые. Элка моя сдала на «хорошо», получив заветный четвёртый параграф. Зинка же не сдала вообще, и въезд в Германию ей был заказан.

От обиды на судьбу она рыдала так, как не рыдала на похоронах родителей, меча гром и молнии на Германию, Россию, свою непутёвую Светку и даже на меня.

– Смотри, Женька, ты – русак, для Германии – вообще никто, – убивалась женщина. – Ты даже ехать туда не хочешь. А я, немка по рождению, должна в этом дерьме оставаться! Скажи, где справедливость?

Мы пытались её утешить, обещали, что в Германии наймём адвоката и вызволим её семейство из объятий родной земли, но Зинка впала в депрессию и слегла в больницу. Вышла оттуда тихая, прибитая, равнодушная ко всему. Даже к известию, что её Петька последние три года имел параллельную семью и решил уйти от неё, неудачницы и неврастенички.

В конце девяносто восьмого наша семья получила очередное разрешение на въезд. Как сказали бы юмористы, не прошло и шести лет… Я в это даже не поверил. Всё ждал подвоха, очередного взбрыка Судьбы. Но его не последовало.

Элка уже мельтешила с поиском квартирантов, а я искал покупателя на свою «девятку». Ещё раз переговорил со своей зазнобой. Та надежды на совместное будущее не дала: «Езжай, Женя. Я останусь с мужем. Без меня он совсем пропадёт». На нет и суда нет. Если алкаш беспробудный ей дороже, выходит, не любовь у нас была, а непонятно что.

Брат Витька тоже посоветовал ехать.

– Десантируйся, братуха, в мир капитала – не пожалеешь. История человеческой цивилизации построена на охране прав слабого, а у нас пока – джунгли, есть только право сильного. Тут ещё лет двадцать ловить будет нечего. Пусть хоть Ирка твоя с самого начала поживёт по-человечески.

Одновременно с нами в Германию выезжали ещё семь двухэтажных автобусов. Надо же, сколько народу драпает! И это – самые стойкие, выдержавшие жестокие бои с ЖЭКами, коммунальными службами, паспортными столами, ОВИРами, германскими чиновниками. Я сразу вспомнил выступление Жванецкого: «Как же надо ненавидеть эту страну, чтобы бросить квартиру после такого ремонта!». А мы как раз недавно евроремонт закончили. Теперь его результатами будут наслаждаться квартиранты – молодая семья торговцев цитрусовыми, заплатившая нам за год вперёд.

Несколько суток мы тряслись в автобусе по российским дорогам. Сидящие сзади остряки комментировали: «Вы заметили, что дороги у нас становятся всё лучше – танки уже не застревают». Все пассажиры дружно засмеялись. А как же, мы все теперь были одной командой, объединённой общей целью и чувством глубокой удовлетворённости от того, что ездить и ходить нам теперь по совершенно иным, помытым шампунем, дорогам.

И вот, наконец, Германия со строгой геометрией городов и сел, нарезанными квадратами полей, причудливыми ветряными мельницами, белыми домиками с красными черепичными крышами, зелёными лужайками, ухоженными парками, чистыми мощёными улицами, стрижеными газонами.

Мелькающие за окном картинки сопровождались восхищёнными возгласами, вспышками фотоаппаратов, одобрительным причмокиванием изрядно измотанных дорогой путешественников.

В своё первое германское пристанище, Фридландский переселенческий лагерь, мы прибыли уже никакие. Хотелось одного: помыться и выспаться. Но не тут-то было. Нас поселили в каком-то жутком бараке с двухэтажными нарами, где на пятьдесят человек был один душ. Пока до нас дошла очередь, мы уже не хотели ничего, кроме как вытянуть отёкшие «слоновьи» конечности.

Наутро стали разбираться с обстановкой. Сказать, что она была удручающей, – ничего не сказать. В коридоре стояла вонища: видно, недавно здесь обрабатывали полы химикатами. По бараку слонялись какие-то подозрительные личности, предлагавшие покурить с ними марихуану. В столовке была такая очередь, каких мы давно уже не видели в Новокузнецке. Два часа протолкались с подносами. Когда всё-таки дождались, оказалось, что кормят в лагере весьма своеобразно: одно яйцо, какая-то жидкая бурда и…сырой фарш. Элку тут же стошнило, я тут же отодвинул от себя эту гадость, зато Ирка со словами «фигня и красные маки» схомячила все три порции фарша. И правильно сделала, потому что на обед нашему семейству не досталось сосисок. Пришлось довольствоваться одним гарниром. Мы быстро поняли: в лагере действует принцип: «Кто раньше встал, того и тапки» и опозданий больше себе не позволяли.

Через день нашему «голодному люду» выдавали ношенные тряпки из «Красного креста». Уже за час до открытия у дверей образовалась очередь, почти такая же, как перед мавзолеем Ленина в Москве. Со стороны мы наблюдали, как возбуждённая халявой толпа ринулась в помещение и хватала что попало, невзирая на размеры и фасоны. Народ запихивал отвоёванное в сумки и, вытирая пот, вываливался на воздух.

– Ужас! – выдохнула Элка.

– Прикольно! – хмыкнула Ирка. – Как в кино про угнанных в Германию.

Я подошёл к окну. Пейзаж был ещё тот. Прямо напротив нашего барака, рядом с церквушкой, устремилась в небо пятидесятиметровая труба котельной. Ни дать, ни взять крематорий. У меня аж мурашки по телу пошли: и чего мне не хватало на родине? Этого концлагеря? Надо поскорее отсюда сматываться.

Поскорее не получилось: «отсидели» ровно две недели. Сначала оформляли документы, потом проходили медосмотр, затем ещё что-то, что уже стёрлось из памяти, не желающей сохранять мелочи. Одно помню точно – мозг постоянно сверлила мысль: «Неужели это и есть тот самый рай, которым так восхищались наши родственники? Если да, то они – мазохисты. Слава Богу, что наша квартира на родине ещё не продана».

Вскоре мы получили направление в другой лагерь, в так называемое муниципальное переходное общежитие. Здесь хотя бы на нос приходилось по шесть квадратных метров, и можно было спокойно помыться. Душ с туалетом были уже не на пятьдесят человек, а на три семьи. Как сказала Ирка, кайфы голландские. И еду на общей кухне готовили себе сами, а не ели что попало, как «фридландские дворняги».

Правда от общей кухни Элка тоже «выпала в осадок». Там вечно толкались тётушки из Казахстана. Последние сплетничали, подворовывали продукты, устраивали конкурсы на лучшее приготовление мантов, плова или морковки по-корейски.

Будучи людьми общительными и простыми, они неоднократно пытались привлечь её к своим посиделкам, давали советы, заглядывали в её кастрюльку и, разочарованно качая головами, сообщали, что бульончик-то у неё мутноват – готовить его нужно совсем по-другому. Элка, не привыкшая к коммунальному проживанию и незамысловатому колхозному общению, бесилась, срывая зло на мне и на Ирке, как будто не она нас, а мы её вывезли на эту обетованную землю.

В ожидании начала языковых курсов мы продолжали заниматься переводом и подтверждением наших документов. На очередной встрече с чиновником городской управы выяснилось, что нам следует сменить «странную» фамилию Батищевы на понятную немецкому уху – Вернеры. Легче, мол, будет интегрироваться в новое общество. Кроме того, Батищев не только трудно произносится, но и длинно пишется. Чиновник взял карандаш и стал на листке делать буквенную раскладку: «Русская буква «щ» – это «ш» плюс «ч», – огорошил он меня своими фонетическими познаниями. – Так вот, этой русской «ш» в немецком соответствует три буквенных знака – «sch», а русской «ч» – четыре – «tsch». Вместе – семь. Плюс все остальные буквы фамилии. Это же ни в один документ не влезет!»

Я задумался: оно-то, конечно, так, но носить Элкину фамилию было стрёмно. Она и так уже ведёт себя, как глава семьи, а после этого совсем на голову вылезет. Опять же, брат обидится, а друганы российские вообще засмеют: где это видано, чтоб мужик под жёнкиной фамилией ходил. В общем, предложил я чиновнику компромисс: жена с дочкой превращаются в Вернеров, а я, привыкший к трудностям, останусь Батищевым.

– Или все, или никто, – поджал губы немец. – Соображайте быстрее. Нам нужно на вашу семью «Фамильную книгу» заводить.

Я молчу. Куратор хмурится и карандашиком по столу нервно постукивает. Тут девки мои как набросятся на меня – чуть в лоскуты не порвали. Пришлось капитулировать.

Так в одночасье из Евгения Петровича Батищева я превратился в Ойгена Вернера. Именно так было написано в моём новеньком немецком паспорте. Долго я к этому не мог привыкнуть. Взгляну: фотка моя. Прочитаю – разоржусь. Прям, Штирлиц в логове врага.

Через пять месяцев всем семейством стали мы посещать языковые курсы: Элка – продвинутую ступень, мы с Иркой – начальную. У женской половины вскоре проявился ощутимый прогресс. Мне же немецкий давался с таким скрипом, который был слышен на сто вёрст окрест. Да и настроения на курсах были далёкими от мотивационных. В нашей группе меня все убеждали: учи язык – не учи, всё равно не поднимешься до уровня местных и должности выше уборщика никогда не займёшь. В общем, расслабился я. В магазинах объяснялся на русско-английско-немецком гибриде, сопровождаемом языком жестов. Самое смешное: меня понимали.

Ирка же сразу двинула в массы, стала общаться с иностранцами, чей немецкий был куда понятней, чем язык аборигенов, и вскоре уже бегло болтала. Это не могло не радовать, но вместе с тем и огорчало. Освоившись с языком, дочь стала вести себя куда развязней, чем раньше: с дискотек домой приходила уже не поздно, а рано. В смысле, под утро. На замечания реагировала дерзко, утверждая, что мы с Элкой нарушаем её человеческие права: мало даём на карманные расходы, зажимаем «детские деньги», отпускаемые государством исключительно на её нужды, вмешиваемся в её личную жизнь, не давая дружить с турками и албанцами. И вообще, она в Германию не рвалась. Раз мы её насильно привезли, должны с уважением относиться к желаниям и потребностям её личности.

Хотел я ей по уху съездить, не вышло. Ирка выскочила за дверь и уже с коридора проорала, что заявит на нас в службу, защищающую детей от родительского насилия.

С Элкой приключилась форменная истерика. Она проклинала Германию, местную распущенность, детскую вседозволенность, турок, албанцев и… наше общежитие. Оказывается, именно оно является рассадником крамолы среди подрастающего поколения. Молодняк, проживающий здесь, дерзит родителям, курит марихуану, собирается на скамейках под ёлками, пьёт там спиртное, матерится и поёт похабные песни. Она уже пыталась поговорить с соседом о поведении его отпрысков, но тот был чрезвычайно занят – сооружал из кофеварки самогонный аппарат – и прямо при своих засранцах послал её «на хутор бабочек ловить».

«Скоро местное ухоботье бить начнёт приличных людей! – причитала Элка. – Завтра же доставай заначку за проданную машину, нанимай маклера и ищи приличную квартиру, подальше от наших землячков. Чтобы в доме жили исключительно аборигены. Никаких русаков, турок, иранцев и прочих соискателей политического убежища».

Меня и самого «задолбала» наша общага, но заначки было жаль. Раз это Элкина идея, пусть расходует деньги, полученные за аренду нашей новокузнецкой квартиры. И тут выяснилось, что заначки той нет и в помине. Оказывается, супруга без моего ведома наняла адвоката, который занимается ускоренной переброской в Германию Зинкиного семейства. Вначале тот обещал, что с задачей справится, слал Элке письма с отчётами о том, куда и кому он послал запросы, но ничего обнадёживающего в его писульках не было. Стало ясно: деньги ухнули в пропасть. Адвокат же, как та беззубая кляча из анекдота, виновато разводил копытами, повторяя: «Ну не шмогла я, не шмогла!».

Несколько дней я с Элкой не разговаривал. С Иркой тоже. Но, в конце концов, нашёл маклера. Вернее, он меня нашёл, шныряя по переселенческим общагам в поиске клиентов. Через два месяца мы уже въезжали в просторную трёхкомнатную квартиру с большой кухней, огромным балконом и раздельными ванной и туалетом, что в Германии встречается достаточно редко. Красивый четырёхэтажный дом находился в городской парковой зоне и был населён исключительно пожилыми немцами. То, что доктор прописал моей фрау.

Позже выяснилось, что прописал он совсем не то. Да, в подъезде была идеальная чистота. В доме ни у кого не было ни детей, ни животных. Лестницу мыли ароматным шампунем. Мусор тщательно сортировали. Никто не шумел, не ругался, не слушал музыку, не жарил на балконе шашлыки, не принимал гостей. Всему этому можно было бы порадоваться, если бы нам было лет по семьдесят. В крайнем случае, по шестьдесят. Но мы были намного моложе, особенно Ирка. Ей хотелось иногда привести в гости подружек, включить музыку, посмотреть вечером телевизор. Хотелось перед сном принять душ и высушить волосы феном. Иногда Элке нужно было включить миксер, чтобы сделать коктейль, или микроволновку, когда голодная, как волк, Ирка приходила с дискотеки. Всё это вызывало у нервных соседей бурный протест.

Они являлись к нам по одному и целыми делегациями. Жаловались, что Ирка под утро очень громко стучит по ступенькам своими каблуками, а по ночам шумно спускает воду в унитазе. Что мы, принимая душ после десяти вечера, нарушаем их сон. Что стены в доме очень тонкие, и соседей раздражает ночной гул моего компьютера, не говоря уже о телевизоре, работающем у нас до двенадцати ночи. Телевизор, по их мнению, должен находиться исключительно в гостиной, а не в спальне. Кроме того, я очень громко храплю и из-за этого фрау Цапф, живущая через стенку от нас, до утра не может уснуть.

Я понимал, что идеальный сосед – это тот, кто шумит в одно время с тобой, но до меня не доходило, почему этот дом престарелых дружно укладывается в постель уже в девять вечера, ведь никому же из них не идти утром на работу.

Дальше – больше. Стоило шаркнуть по паркету стулом, нам тут же стучали в батарею. Стоило в дневное время вбить в стену гвоздь, на пороге уже стояли недовольные. Соседи постоянно учили нас жить: то постиранное бельё Элка вывешивает на верёвке не симметрично, что очень утомляет их глаз, то зуммер нашего телефона неприятен и будит уже начавших почивать стариков, то Ирка громко смеётся, то сквернословит в подъезде. Стал разбираться с последней жалобой – оказалось, она произнесла слово «дерьмо», разговаривая с подругой по мобильнику.

В общем, достали они нас до спинного мозга. А после того, как Элка посоветовала соседям принимать на ночь снотворное или переселяться в дом престарелых, они составили коллективную жалобу, и из жилищного управления нам пришло письмо с предупреждением. Оказывается, мы регулярно терроризируем весь дом, не желая придерживаться норм, предписанных в арендном договоре.

Долго так продолжаться не могло. У одной из противоборствующих сторон должны были сдать нервы. Сдали они у нас. Элка уже боялась выходить из квартиры и ежедневно ревела. Ирка, наоборот, выходила часто, громко хлопая входной дверью. При встрече с очередной старухой Шапокляк окатывала ту презрительным взглядом и по-русски посылала её по всем известному адресу деловой удачи. Истинные арийцы тут же отреагировали, приклеив рядом с нашей дверью плакат: «Иностранцы, – прочь!».

Терпение наше лопнуло, и мы стали искать другую квартиру. Теперь уже в русско-турецком квартале, где аборигенов не должно было быть по определению. Через полгода мы уже жили в девятиэтажке одного из самых маргинальных районов города. Сбылась мечта идиотов!

То, что выбор этого района был ошибкой, мы поняли сразу. Уже во время переезда пропали некоторые из вещей, которые мы выгрузили из машины и ещё не успели занести в квартиру. По двору шныряли стада шкодливых детишек. Они переворачивали контейнеры с мусором, дрались, забрасывали на балконы жильцов петарды. Покоя в этом исписанном граффити доме не было ни днём, ни ночью.

Как говаривал когда-то товарищ Сухов из «Белого солнца пустыни», люди тут подобрались душевные, можно сказать, с огоньком. Постоянные гулянки земляков обычно заканчивались громкой руганью, битьём посуды и крушением мебели. Потом наступало короткое перемирие, и после часа ночи возобновлялись пляски до утра. Громкость сопровождавшей их музыки была такой же, как и на дискотеке.

На следующий день начинался ремонт поломанной мебели. Грохот молотков стоял, как в кузнечном цеху. На работу в нашем доме не ходил никто. Все сидели на социале. На полученные от государства деньги соседи с утра затаривались спиртным, а уже под вечер являлись к нам с просьбой дать взаймы.

Мы уже начали привыкать к тому, что к нам в дверь с утра до вечера звонят соседские дети, забывшие или потерявшие ключ от подъезда. Что никто ни с кем не здоровается. Что цветов нигде нет и в помине. Вместо них – стеклотара и мешки с мусором. Что почтовые ящики раскурочены и пресса разворовывается. Что мусорные контейнеры постоянно переполнены и повсюду валяются огрызки, окурки, газеты. Что детская площадка во дворе загажена, и там вместо песка – битое стекло. Что из окон верхних этажей вниз летят огрызки, окурки, картофельные очистки. Но привыкнуть к регулярным визитам полиции, являющейся на беседу в восемь утра, не могли никак.

Однажды сонная Элка разозлилась и попросила стража порядка оставить нас в покое, и снимать показания об очередном инциденте с бабок, целый день сплетничающих на лавочке с полными карманами семечек. Сказала, что мы живём в правовом государстве и имеем право на личный отдых. И единственная возможность отоспаться в этом дурдоме – дообеденное время.

Порядкоблюститель нисколько не смутился. Сообщил, что общение с полицией является нашим гражданским долгом, тем более что остальные жильцы нашего подъезда немецкого не понимают. Переводчиков же в это гетто каждый раз не натаскаешься. Что до гражданских прав, то в нашем районе Германия отсутствует. Это – кусочек России. В общем, мы снова «попали».

А вскоре Ирка съехала от нас к своему бойфренду. Мы с Элкой, конечно, были против этого сожительства, но кто бы там к нам прислушивался. В конце концов, она совершеннолетняя, через год станет помощницей зубного врача, да и Джованни её – с машиной, двухкомнатной квартирой и работой. Работа, правда, ещё та – официант в ресторане у своего дяди, но в Германии любой труд почётен. Опять же, при продуктах – и поедят там, и с собой возьмут.

Остались мы с Элкой одни, и отношения наши разладились окончательно. Мы уже с трудом выносили друг друга. Каждая новая неприятность вызывала агрессию в адрес партнёра. Через какое-то время супруга стала по вечерам куда-то отлучаться, приходила возбуждённая, не совсем трезвая, с запахом терпкого мужского одеколона. Убирать в доме и готовить совсем перестала. Закрывалась в Иркиной комнате и посылала своему хахалю бесконечные смс-ки. Короче, нашла себя.

Я же по-прежнему был в поиске. Мне тоже хотелось чего-то нового, свежего, светлого… Но, как советует анекдот: «Мечтаешь о чём-то большом и чистом? Помой слона!». Слона у меня не было. Не было и работы. Любви тоже не было. Друзьями как-то не обзавёлся. А ещё страшно душила ностальгия. Домой тянуло – не передать словами.

Там – родственники и друзья с их кухонными посиделками за полночь, охотой, рыбалкой, футболом. Умопомрачительные запахи родной природы, лес с грибами по самое колено, водоёмы с рыбищей такого размера, что заходить в воду без трусов просто опасно. Там растут необычной красоты канны. Таких цветов, как в Новокузнецке, нет больше нигде. Там – понятный красивый язык. В конце концов, там – собственная квартира. А что у меня в Германии? Да ничего, кроме подержанного «Фольксвагена». В Дойчландии я хорошо усвоил, что шикарная машина не может служить показателем того, сколько у тебя денег, но может указывать на то, сколько ты ещё должен. Слава Богу, я никому ничего не задолжал. Значит, якорей у меня на чужбине нет. Можно возвращаться в Новокузнецк.

Отправил я Элке с Иркой смс-ки со своим решением, тайно надеясь, что они будут меня отговаривать. Но нет. Дочь ответила: «Передавай привет родственникам!», супруга: «Попутного ветра в горбатую спину!». Сел я в свой «Фольксваген» и – «в деревню, к тётке, в глушь, в Саратов!».

Подъезжая к Новокузнецку, страшно разволновался. Шутка ли: три года не был в родных краях. Не переставая, крутил по сторонам головой. Всё вокруг было знакомо и вместе с тем незнакомо. Выросли жилые кварталы. Обновились павильончики на автобусных остановках. Улицы стали намного уже, изменились и обветшали дома. А вот проспекты, наоборот, приобрели более современный вид. Появилось большое количество разнообразных киосков, рекламных щитов и растяжек. Одна из них гласила: «Мы победили в областном конкурсе на звание самого чистого города. С победой, новокузнечане!».

Я притормозил у парка Гагарина. Пошёл проведать роднички, с которыми дружил с юности. Вокруг кипела жизнь. Мелкие горожане с визгом катались на каруселях. Старушки с вязанием и мамочки с колясками сидели в густой тени деревьев, молодёжь купалась в фонтане и любовалась городом с высоты чёртова колеса.

Как же я соскучился по этим «советским» лицам, по этим высоченным каблукам и коротеньким юбчонкам. Даже по раздающемуся из-за кустов мату, которым контролёрша костерила пацанов, пытавшихся без билета проникнуть на подведомственную ей территорию.

Господи, наконец-то я дома! Всё родное до боли, какое блаженство! Не надо задумываться, правильно ли ты поставил глагол в плюсквамперфекте, назначать «термин», чтоб встретиться с приятелем, вывешивать в подъезде объявление, предупреждающее соседей о желании отпраздновать свой день рождения, шарахаться от почтового ящика, забитого письмами из социального ведомства. Можно среди ночи явиться к соседу и до утра философствовать с ним о смысле жизни под самогоночку с квашеной бочковой капусткой. Разве это не счастье?

А вот и мои роднички! Они узнали меня, стали посылать солнечных зайчиков, весело журчать, рассказывая последние новости. Из каждого из них я испил воды и почувствовал, как душа очищается от накипи и грязи, которой обросла за годы иммиграции.

Затем я поехал на Театральную площадь, с которой у меня связано много воспоминаний. Заглянул в водную гладь нашего знаменитого фонтана. Отражение было ясным и чистым. Славно! Значит, я целый год не буду плакать. Сияя от счастья, отправился к брату. Вот сюрприз-то для него будет!

Витька мне страшно обрадовался. Уговорил не беспокоить квартирантов. Кто знает, вдруг я передумаю оставаться на родине и что тогда – новых искать? Тем более, его Натаха с детьми как раз отдыхала на Чёрном море, и мальчишник был как нельзя кстати.

Две недели не проходила эйфория от встреч с приятелями, выпивок, шашлыков, вылазок на природу. Получив от квартирантов очередную порцию денег, я чувствовал себя ухарем-купцом. Водил друзей в рестораны, накрывал «поляны» на пикниках, парился в саунах, посещал ночные клубы. Когда финансы потихоньку иссякли, стал обращать внимание на цены, мало чем отличавшиеся от германских, и жировать прекратил.

Купил у бабки на остановке полведра жареных семечек, в соседнем гастрономе «Килек в томате», «Икры кабачковой», «Бородинского» хлеба, кваску «Застольного», халвы и с жадностью набросился на этот набор, который Витька обозвал «Тоской эмигранта».

– Что, братан, достала тебя Германия? – похлопал он меня по плечу.

– Не то слово. Там даже мухи от тоски дохнут!

– Мне бы твои заботы, – покачал он лысеющей головой. – У нас тут – проблема на проблеме и проблемой погоняет. Всё, как в том анекдоте: «Если у тебя прекрасная жена, офигительная любовница, крутая тачка, нет неприятностей с властями и налоговыми службами, а когда ты выходишь на улицу, светит солнце и прохожие тебе улыбаются, скажи НЕТ наркотикам!».

– Хорош нагнетать, – вырвалось у меня. – Был я сегодня в центре: влюбленные целуются, бабы рожают – колясок столько, аж в глазах рябит. Машин в городе – до фига и больше, припарковаться негде. Растет благосостояние трудящихся.

– Погоди маленько, – махнул рукой братан, – мы к этому вопросу через месячишко вернёмся. Ты пока ещё не в теме. Но, надеюсь, заметил, что лифт у нас не работает. Кстати, полгода уже. Воды горячей – это ты зафиксировал – тоже нет. Второй месяц идет профилактический ремонт канализационных труб. Живём под девизом: «Пусть моется тот, кому лень чесаться!». Цены наши ты видел, их можно не комментировать.

Насчёт чувства защищённости ты на рынке всё понял. Хорошо, что крупные деньги дома остались, а то бы полтинником ты не отделался. Нельзя у нас расслабляться. Нужно всё время быть начеку.

Я недовольно сопел, но возразить мне было нечего.

– Теперь поговорим о Германии, – закурил братан. – У вас любой работающий человек ездит на своём автомобиле. В местах скопления нетрезвых людей отсутствует агрессивность. В любое время суток можно безбоязненно гулять по улицам. Техническая помощь заглохшему автомобилю прибывает в течение…

– … получаса, – подсказал я.

– … а «Скорая помощь»…

– … десяти минут.

– Пенсионеры могут себе позволить поужинать в ресторане и отдохнуть на Канарах. Ты, ни дня не проработав, имеешь крышу над головой, обстановку в квартире, харчи в холодильнике, «Фольксваген» и возможность приехать ко мне в гости за тридевять земель. И после этого ты хочешь здесь остаться?

Витька как в воду глядел. Вскоре меня стало бесить в родном городе буквально всё: жуткий сервис, хамство обслуживающего персонала, опаздывающий транспорт, грязные дороги, немытые машины, корявый потрескавшийся асфальт. Скверы, усеянные окурками и прочим мусором. А ещё хвастаются, что конкурс по чистоте выиграли! Трудно представить, что творится у проигравших.

Меня раздражали бомжи на вокзале и попрошайки в подземных переходах. Общественные туалеты, куда нельзя войти без противогаза. Вонючие «кошачьи» парадные. Донельзя загрязнённый воздух, от которого с непривычки я стал задыхаться. Знакомые из экологической службы по секрету поведали, что атмосфера города насыщена формальдегидом, бензопиреном, диоксидом азота и фтористым водородом, а по количеству выбросов твёрдых веществ в атмосферу Новокузнецк лидирует среди городов бывшего СССР.

Стало тошно и страшно. Захотелось немедленно оказаться дома, в Германии, подальше от бардака, неразберихи, безалаберности и нездоровья. Вот и пойми после этого загадочную русскую душу. Неужели мне, как тому «Летучему голландцу», всю жизнь суждено призраком носиться из одной страны в другую, нигде не находя покоя?

В любом случае, от ностальгии я излечился по ускоренному курсу. Пора было возвращаться: разводиться с Элкой, искать отдельную квартиру в «немецком» квартале, соглашаться на любую работу, «добивать» язык. В конце концов, для русского человека нет непреодолимых трудностей. Есть трудности, которые ему лень преодолевать.

Поездка моя оказалась очень полезной. Я чётко понял, что за время моего отсутствия на родине многое изменилось. И приезд туда является уже не возвращением домой, а ещё одной иммиграцией. Не слишком ли много для одной жизни?

Как только я пересёк границу Германии, сразу же почувствовал себя комфортно, защищённо, расслабленно. «Gott sei Dank![2] – мысленно произнес я на недавно ещё ненавистном немецком. – Endlich zu Hause[3]!».

Одна коза…

Бальзак утверждал, что женщина начинает стареть в двадцать три года. Ольге было почти тридцать. Для Германии это, конечно, не возраст: здесь и сорокалетние себя молодыми считают и, вместо привычного для российского уха «уже» оптимистично произносят «ещё». Однако крабик паники медленно, но уверенно вползал в душу молодой дамы, царапая её своими колючими клешнями.

Старая дева… Жуткое словосочетание. На родине это клеймо ей припечатали бы ещё лет пять назад. В Германии же народ деликатный, чужой личной жизнью не озабоченный, и Ольгиной в том числе.

Разве только её начальнице, Софии Шварц – тёте Соне – не давало покоя одиночество девушки. Было фрау Шварц слегка за шестьдесят, и она в шутку называла себя дамой непреклонного возраста. Зацепленная своим родственным кустом, женщина попала в Германию с первой переселенческой волной и по-русски уже говорила с лёгким немецким акцентом. Тем не менее, годы, проведённые вдали от «доисторической» родины, не повлияли на её словарный запас, позавидовать которому могли бы даже некоторые члены Российской Думы.

Кадры свои шефиня подбирала по национальному признаку: работали у неё исключительно иммигранты и переселенцы из бывшего СНГ. Коренных жителей страны фрау Шварц на работу не брала. Дискриминацию эту объясняла следующим образом: «Они – ребята дисциплинированные, беспроблемные, но… с другой планеты. Руководить же инопланетянами я просто не умею».

К тёте Соне Ольгу привела регистраторша Марина, партнёрша девушки по вылазкам на «дискач». Именно там и произошёл казус, о котором Маринка, давясь от смеха, рассказала на работе.

Ольга понравилась одному молодому турку. Тот подарил девушке розу, купленную у назойливого цветочника, угостил её шампанским, а под конец прошептал ей на ушко: «Ich habe dich gerne!». Марина заговорщически подмигнула подруге, но та вдруг отвесила турку пощёчину и ринулась к выходу, сбивая с ног посетителей заведения. Маринка бросилась за ней.

Захлёбывалась в рыданиях, девушка причитала:

– Какое право он имеет меня оскорблять? Если я русская, значит, мне можно делать непристойные предложения? Неужели я похожа на проститутку?

Марина сделала квадратные глаза.

– Что ты несёшь?

– Он мне сказал: «Я тебя охотно поимею». Со своими, в платки закутанными, они себе такого не позволяют! – продолжала рыдать Ольга.

– Да, мать, без языка в чужой стране, что без порток на королевском приёме, – расхохоталась Марина. – Парень комплимент тебе сделал. Сказал, что ты ему нравишься. Пора тебе, девка, на языковые курсы. Учиться, учиться и ещё раз учиться, так как классной работы нам, чужакам, здесь всё равно не найти.

Тётя Соня восприняла эту историю на удивление серьёзно и велела Марине привести Ольгу к ней. Так девушка стала сначала уборщицей, затем получила место ученицы и, наконец, стала работать ассистенткой cпециалиста по лечебной гимнастике или «больной гимнасткой», как шутливо перевёл на русский её профессию массажист Петер Бах.

Огромный близорукий сорокалетний холостяк, циник и мачо вышучивал на работе всех и вся. Ежеутренне он препирался с фрау Шварц по самым различным поводам. Без этих словесных разминок не начинался ни один рабочий день.

Специалистом Петер был классным. Именно поэтому тётя Соня терпела дурной нрав Баха и его чёрный юмор. Благо, шутил массажист только по-русски. Это избавляло немецкоязычных пациентов от паники по поводу таких перлов, как: «Будем лечить, или пусть живёт?», «Иных уж нет, других долечим», «Хорошо зафиксированный пациент в анестезии не нуждается», «Массажист – это мужчина, который получает деньги за то, за что другой получил бы по морде».

Сегодня Бах был особенно не в духе. Больничные кассы задерживали выплату, а его финансы уже громко пели романсы. Вместо традиционного: «Гутен таг, если он, конечно, будет таковым, в чём лично я очень сомневаюсь», Петер прохрипел загробным голосом: «Что-то у меня со зрением плохо – денег не вижу!».

– Носорог тоже плохо видит, но при его весе – это уже не его проблемы, – философски заметила тётя Соня.

– Хорошо же начинается рабочий денёчек, – вздохнул Бах, протирая стёкла своих очков.

– Съешь с утра живую жабу и ничего худшего в этот день с тобой уже не случится.

Иглотерапевт Нюра уже рыдала от смеха за ширмой, разделявшей отсеки помещения.

– Умоляю вас, прекратите, у меня сейчас швы послеоперационные разойдутся!

– Молчи, штрейкбрехерша, когда рабочий класс свои кровные у мироедов выколачивает, – гаркнул массажист в сторону ширмы, продолжая перепалку. – Так когда на моём жироконто жир появится, фрау работодательница?

– Петька, не раздражай источник финансирования, – пробасила та, – пациенты вон уже сползаются. Олюшка, обрати внимание на господина в джинсовой кепке: холост, при деньгах, имеется собственная похоронная фирма, ищет жену-славянку.

– Детка, послушай дядю Петера, – вклинился Бах. – У этого ветерана Сталинградской битвы давно закончился срок годности. Так что сиделка со специальным образованием ему действительно нужна.

– Ша, медуза! – рявкнула тётя Соня в сторону Баха и, растянув губы в приветливой улыбке, поприветствовала входящего мужчину. – Доброе утро, господин Фриш! Как вы себя чувствуете?

– Уже лучше, – прохрипел «завидный жених» нижними регистрами глотки.

Ольга бросилась за фанго-компрессом. Укладывая его на спину пациенту, механически зафиксировала дряблую кожу в веснушках, которые Петер именовал трупными пятнами, противную висячую бородавку на шее и отросшую седину окрашенных в чёрный цвет волос.

Вошёл Бах и, растирая руки пахнущим камфарой кремом, пропел, имитируя бас Шаляпина:

Пусть хромой и пусть горбатый,

Но на еврики богатый.

Прыснув от смеха, девушка помчалась к следующему пациенту. День выдался беспокойный.

В обеденный перерыв все собрались чаёвничать. Племянница шефини Нюра достала из пакета пироги с маком и, как обычно, разложила их на муляже, изображающем грудную клетку. Петер первым потянулся к лакомству и тут же получил от Нюры по рукам.

– Куда клешни тянешь, вегетарианец, в сдобу яйца входят! Тебе можно только чай без сахара, ты уже поперёк себя шире.

– При его весе, Нюрочка, похудеть на пару кэгэ – всё равно, что получить скидку на пять евро от стоимости «Мерседеса», – ехидничала тётя Соня. – Ешь, сынок, хорошего человека должно быть много. А там, глядишь, раздобреешь, поумнеешь и женишься.

– Типун вам на язык, – отмахнулся Бах. – Хорошее дело браком не назовут – вы, бабы, такие неверные.

– Чтобы женщина была морально устойчива, – заметила Маринка, – она должна быть материально обеспечена. Сие должно быть высечено в граните.

Петер открыл рот, но возразить не успел: в дверь постучали.

– Войдите! – заорали все хором.

В помещение вошла смуглая женщина: не то турчанка, не то иранка, и на жутком немецком предложила присутствующим погадать.

– Не стоит, – скривилась физиотерапевт Фаина, – не верим мы в эту ерунду.

Бах поднялся, чтобы выставить за дверь непрошеную гостью, но Ольга вдруг возжелала узнать свою судьбу.

Гадалка прошла за ширму, села на массажную кушетку, разложила перед собой карты. С минуту она молчала, потом объявила:

– Ждёт тебя, милая, дальняя дорога. А в дороге той – король крестовый. Будет у тебя там: море тёплое, море шампанского и море любовных утех.

– Неплохо бы, – хмыкнула та, доставая из кошелька десять евро.

– Глупости всё это, – резюмировала Марина после ухода гадалки. – Нечего в поисках мужика по курортам шастать. Если надо, судьба и на печи найдёт.

– Не скажи, детка, – возразила шефиня. – Судьба – это крупье. Она раздаёт карты, а дальше играй сам. И впрямь, поезжай-ка, Олюшка, в отпуск. А ты, Нюр, позвони в экскурсбюро, узнай, на какие тёплые моря у них путёвки имеются.

Вскоре информация была получена:

– Майорка, две недели, выезд послезавтра. Подходит?

Ольга растерянно взглянула на шефиню.

– Подходит. Заказывай, – решила за неё фрау Шварц. – С финансами не тушуйся – подмогну.

На следующий день, в конце смены, устроили Ольге проводы. Петер достал из холодильника запотевшую бутылку «Кагора», разлил её содержимое по кофейным чашкам.

– Не нарвись там, Олюха, на социальщика, – со знанием дела предостерегла отпускницу Фаина. – Нищих гениев нам на родине хватило по ноздри и выше. Стихи самопальные, завывания под гитару, скульптуры из мокрого песка – это всё надстройка. Тебе же нужен базис. Жмотов отбраковывай сразу.

– Верно, – поддержала её Марина. – Раздевать женщину должен тот, кто её одевает.

– И не таскай там эти говнодавы, – потребовала тётя Соня, указывая на Ольгины сандалии. – Плоские растоптанные туфли без каблука хорошо сочетаются с лысыми невысокими мужиками.

– За мужиков! – подняла свою чашечку шефиня. – Hе так хорошо с ними, как плохо без них!

* * *

Майорка поразила Ольгу живописной природой, райским климатом и невероятным количеством немецких туристов. Первые дни она вообще ходила с открытым ртом, удивляясь всему подряд: странным двухэтажным именам, загоранию в полуголом виде, невероятному количеству татуировок на телах отпускников. Тому, что внуки называют дедушек и бабушек по именам, а часто вообще оказываются не внуками, а детьми пожилых родителей. Отсутствию комплексов по отношению к своим безобразным тушам, втиснутым в узенькие бикини, пирсингу в самых неподходящих местах, раскованности курортных нравов. Девушка чувствовала себя Алисой в стране чудес.

Когда в очередной раз она открыла рот, увидев, как совершенно лысая девица в десантных ботинках взасос целует аппетитную полуголую блондинку, рядом с ней кто-то рассмеялся.

– Тургеневская девушка, попавшая в Содом и Гоморру. Картина маслом, – произнёс красавец-брюнет в солнцезащитных очках и джинсовой кепке.

– Как вы узнали, что я – русская? – удивилась Ольга.

– Дедукция. Место твоего рождения написано у тебя на лбу крупными буквами. Давай дружить.

Улыбка парня подействовала на девушку, как кипяток на кусочек сахара, и она с радостью приняла предложение нового знакомого.

Жил красавчик в её гостинице. О себе рассказал немного: живёт в Германии, здесь находится в командировке – снимает рекламные ролики для туристических фирм.

Ольга влюбилась в него с первого взгляда. По её мнению, у Макса не было недостатков – одни достоинства: остроумен, находчив, галантен, щедр…

Парень дарил ей причудливые цветы, катал на катере, возил на экскурсии в Барселону и Сарагосу, снимал на фоне экзотических кружев дворцов и мечетей, читал наизусть Хайяма и Бодлера…

В вечерних сумерках влюблённые гуляли по набережной, в отель возвращались за полночь и до самого утра предавались любовным утехам.

Впервые в жизни Ольга почувствовала себя бесконечно счастливой. Рядом с Максом она испытывала абсолютную уверенность в том, что он и есть та самая половинка, с которой, по древнегреческой легенде, её когда-то разлучила судьба. Предсказание гадалки сбылось в точности: она купалась в море цветов, море шампанского и море, любви…

Единственное, что огорчало девушку, – пассивность любимого. Он не строил планов на будущее, избегал темы продолжения их отношений в Германии, не интересовался её адресом и телефоном, а ведь до отъезда оставалось всего ничего.

Ольга боялась форсировать события. «Вдруг ему осталось совсем чуть-чуть, чтобы созреть до серьёзного решения, – рассуждала она. – Нужно просто продлить моё пребывание здесь».

Приняв решение, девушка спустилась в холл и направилась к кабинкам телефонов-автоматов. Сейчас она поделится с тётей Соней свалившимся на неё счастьем и выпросит у неё дополнительную недельку отпуска за свой счёт.

Девушка вставила телефонную карточку в щель аппарата, набрала знакомый номер и вдруг услышала голос Макса из соседней кабинки:

– Придётся задержаться на сутки-другие – постельные сцены вышли хреново… Скорее всего, освещение… Этой романтичной идиотке только при свечах подавай. При дневном свете её, видишь ли, клинит… Да коза одна, из наших… Не кипятись, пересниму тебе сегодня весь порно-ролик. Бабки готовь…

В это время в трубке раздался щелчок, и Ольга услышала звонкий голос Маринки:

– Физиотерапевтическая практика Софии Шварц. Чем могу вам помочь?

Ольга молчала.

– Кто там, Мариша? – раздался зычный бас тёти Сони. – Небось, земляки наши безъязыкие менжуются. Дай-ка мне трубочку.

Слёзы застлали девушке глаза, в голове у неё зашумело, и она стала медленно сползать по стене кабинки.

– Алло! Говорите же, наконец! Кто это? – настаивала на контакте фрау Шварц.

С трудом разлепив побелевшие губы, Ольга прошептала:

– Одна коза…

Меланхолическая серенада

«Здравствуй, Натан! Искупался я, наконец, в Красном море, покатался по Нилу на древнем «колёсном» пароходе, прижался лбом к великим пирамидам, полетал на планере над пустыней.

Э-э-эх! А до чего ж хороши молоденькие египтянки – прям тебе Нефертити с Клеопатрой в одном флаконе».

Аркадий Борисович мечтательно поднял глаза к лазурно-голубому небу, полюбовался похожим на овечку облачком, опустил взгляд на толстый глянцевый журнал, служивший подставкой для его письма, и вернулся к своим впечатлениям.

«Так вот, Натан, побывал я на Восточном базаре. Мама родная, чего там только нет! Там есть всё: шёлковые ткани, маски чудовищ, ароматические масла, золотые и серебряные украшения, специи, покрывала и скатерти, папирусные закладки для книг, караваны кожаных верблюдов всевозможных размеров… Кстати, о верблюдах. Произошла там со мной одна хохма: захотел я сфотографироваться в одежде бедуина верхом на двугорбом верблюде. Договорился с погонщиком. Тот головой затряс, мол, не вопрос и подсадил меня на животное. Сам же и снимки сделал моим фотоаппаратом. А когда я возжелал слезть, бедуин мне помочь отказался и фотоаппарат мой себе за пазуху положил. В общем, пришлось вымогателю дать десять евро. Такая же скотина, как и его верблюд. Фотик-то он отдал, но его у меня на базаре потом всё равно украли. Поэтому не могу тебе выслать себя на верблюде. Уж не обессудь».

Аркадий Борисович снял очки, протёр бумажной салфеткой, водрузил их на макушку. День был погожий, солнечный. До обеда оставалось минут сорок. Так что письмо закончит он и даже опустит его в почтовый ящик, желтеющий у соседней скамейки.

«Сейчас, Натан, я отдыхаю в санатории, – продолжил он свою эпистолу. – В нашем с тобой возрасте дальние перелёты уже не рекомендованы. Вот и приходится после Египта поправлять здоровье. Но я не жалею, нет.

Помнишь, как на гастролях в Болгарии мы с тобой мечтали о «настоящей» загранице? Ты страсть как хотел увидеть Париж, а я тогда бредил Египтом. Мечтал снять на видеокамеру каменных сфинксов и знаменитую маску Тутанхамона, спуститься по длинному лазу в пирамиды, «Аиду» Верди посмотреть в оригинальных декорациях. Так вот, я её посмотрел. И в пирамиды проник. И в каирском музее маску эту сфотографировал. Правда, фотик у меня украли. Но я тебе, кажется, об этом уже писал.

Теперь и умереть можно, раз все мечты сбылись. Да шучу я, шучу. Ещё не все. Вот выйду «на свободу», куплю новый Мерседес. Уже присмотрел один подходящий».

Аркадий Борисович зашелестел страницами журнала. Рекламу курортов сменила автомобильная реклама. На глянцевом развороте полуголая девица возлежала на капоте супер-машины. Внизу кроваво-красными буквами было набрано: «Mercedes Benz ML55 – это серьёзно!»

– Самое то, – потёр руки Аркадий Борисович и углубился в чтение, лишь иногда отвлекаясь на новенькую медсестричку, выглядывающую из окна второго этажа.

Девушку звали Грета. Она не сводила глаз с пожилого господина в растянутых тренировочных брюках с широкими белыми лампасами. Тот уже больше часа, покачивая на весу видавшим виды шлёпанцем, сосредоточенно конспектировал содержание какого-то толстого журнала.

– Герр Крюгер, – обратилась медсестра к толстому лысому доктору, набирающему на компьютере мудрёный текст, – а правда, что герр Кацман был когда-то известным музыкантом?

– Погоди, Гретхен, сейчас закончу, – пробасил тот. – Сооруди-ка пока кофейку.

Когда девушка вернулась из подсобки, психиатр уже стоял у окна, наблюдая за пациентом.

– Шизофрения. Депрессивный синдром, – почесал он за ухом остро отточенным карандашом. – Перенёс сильнейший стресс. К нам поступил из травматологии… Его, деточка, сильно избили в подземном переходе, где господин Кацман в последнее время играл на скрипке.

Глаза девушки расширились от ужаса:

– Кто избил?

– Может, хулиганы, может, фашики. А может, и конкуренты, в чей огород он залез по неведению, – сдвинул толстяк плечами. – Преступников не нашли. Свидетелей не было. Сам пострадавший ничего не помнит.

Крюгер отхлебнул глоток кофе, потянулся к розетке с печеньем.

– Били жестоко, его же скрипкой. От инструмента остались одни щепки. Сам же маэстро получил закрытую черепно-мозговую травму, сотрясение мозга, множественные ушибы. М-да…

На глазах у Греты появились слёзы:

– Его часто проведывают?

– Из полиции дважды приходили. А так… Нет у него никого. Семьёй не обзавёлся, друзьями тоже… Одно слово – иммигрант.

– А коллеги?

– Какие там коллеги, – хмыкнул доктор. – Социальщик он. Ему на бирже предложили место копателя могил. Отказался. Затем направили убирать туалет на автобане. Тоже не пошёл. Сказал, что не дворник он, а музыкант. Ну, те и урезали ему социальное пособие, пригрозив совсем лишить материальной поддержки. Тогда-то у бедного Кацмана и случился первый «задвиг»…

– Кошмар! – покачала головой Грета. – А почему его в театр не направят или там…

Хриплый смех психиатра прервал её тираду:

– Ну, ты даёшь! У него же штучная специальность. А рынок труда предельно узок. Сколько, по- твоему, скрипачей требуется одному театру? – Девушка растерянно молчала. – То-то же! Я вообще удивляюсь иммигрантам, так рискующим на закате лет. Старое дерево не пересаживают.

Крюгер уселся на подоконник, продолжая наблюдать за пациентом. Помолчав, вернулся к оборванной мысли.

– Одна из аксиом гласит: чем выше у человека интеллект и культура, тем тоньше его душевная организация и выше риск возникновения психозов. Под грузом навалившихся проблем многие из них ломаются, впадают в депрессию, пытаются перенестись в вымышленный мир. Этот, – толстяк кивнул на склонившегося над письмом Кацмана, – относится к последним.

«Так вот, Натан, Мерс я беру ML55 AMG. А что? Конёк толковый. Имеет четыре воздушных подушки безопасности и мощный двигатель. Легко развивает двести тридцать два километра в час. Не всякий полицейский автомобиль за ним угонится. Задние сиденья складываются, освобождая место под грузовой отсек. Приборная доска – пальчики оближешь: кондиционер, телефончик, аудиосистема, навигатор. Стоит это чудо сто пятьдесят тысяч. Согласен, немало – придётся мне согласиться вести по выходным секцию юных скрипачей.

Ну, что ещё? Живу я, Натан, в богатом квартале. Соседи мои, в основном, – врачи, адвокаты, финансисты. К русским относятся очень доброжелательно. Знаю, ты сейчас улыбнулся. Да, здесь я – русский, совсем, как у Губермана:

Евреи эмигрируют в Израиль,

Чтобы русскими почувствовать себя.

Так вот, соседи мои просто обожают, когда я по вечерам музицирую на балконе. Веришь, стоят под моими окнами и плачут», – Кацман так живо представил себе эту картину, что глаза его непроизвольно увлажнились.

Он высморкался, незнамо кому погрозил пальцем, взглянул на часы и продолжил: «Ты спрашиваешь, Натан, много ли у нас в оркестре евреев? Отвечу: почитай все. Прямо, как в анекдоте: «Конферансье торжественно объявляет: «Дорогие зрители! Начинаем эстрадный концерт. Перед вами выступят именитые певцы, знаменитые скрипачи, замечательные танцоры, лучшие юмористы!». Голос из зала: «А можно хоть сегодня без евреев?» – «Можно. Концерт окончен!».

Так вот, евреи-то у нас – все, но русский еврей – я один. Остальные – польские, чешские, голландские. Есть парочка-тройка местного разлива, но они не вредные, без амбиций. И дисциплинированы, как… – Аркадий Борисович задумался, – … как цирковые собачки. Не то, что наши. Помнишь, как Хайкин с Брумелем ставили на партитуру Берлиоза «Литературную газету» и читали её в паузе между своими партиями? А как Гайсин умудрялся за концерт разгадать сборник кроссвордов? Здесь о таком даже подумать страшно…

В общем и целом, живу я, как в раю: ем здоровую пищу, пью высококачественные напитки, хожу по вылизанным улицам, которые здесь не только пылесосят, но и моют шампунем. Я не волнуюсь за свою жизнь, имущество, сбережения. Есть у меня и поклонницы, всегда готовые со мной поужинать и наутро позавтракать.

Чувствую, ты сейчас издевательски хмыкнул. Не хмыкай. Это вы там в шестьдесят – пенсионеры, а здесь это – самый кавалерский возраст. И до пенсии нам, как до китайской границы. На отдых здесь сегодня отпускают в шестьдесят семь, в перспективе же грозятся поднять планку до семидесяти семи. Так что покой мне только снится: репетиции, выступления, гастроли, овации, цветы… Ложусь спать, а в ушах звенит: «Браво! Бис!».

Аркадий Борисович шмыгнул носом, смахивая рукавом набежавшую на глаза слезу. Нет, с письмом надо заканчивать, а то сейчас совсем расстроится, и толстяк Крюгер начнёт его донимать своими душеспасительными беседами. Как он там говорит? «Присмотрись повнимательнее: мир прекрасен! Вспомни всё хорошее, что произошло с тобой за день».

Кацман повертел головой: мир вокруг него действительно был гармоничным. Вдоль аллеи, ведущей от больничного корпуса к фонтанчику, выстроились псевдоантичные скульптуры. По периметру высокого забора из полированного горбыля тянулись кусты, постриженные в виде различных зверушек. На лужайке с густой ярко-зелёной травкой был вкопан увитый цветами старенький велосипед. Красиво!

По территории лечебницы разгуливали несколько павлинов. Чем не райские кущи? На завтрак сегодня давали чудную творожную запеканку. На обед обещали индейку в апельсиновом соусе. Проснулся он сегодня от запаха цветущего сада. Это уборщица Ванда помыла коридор душистым фруктовым раствором…

Настроение у Кацмана заметно улучшилось. Он откинулся на спинку скамейки, достал из кармана маленький клеёнчатый альбомчик – подарок эмигрировавшей в Израиль дочери.

Они давно не виделись. Может потому, что выбрали для эмиграции разные страны. Или потому, что дочь считала его виновным в разводе с матерью. А может и потому, что к себе он её не приглашал, а на собственный визит на Землю Обетованную денег не было.

Последнее письмо от Риты пришло месяца три назад. «Здравствуй, отец! – писала она. – Почему не отвечаешь? Мамино здоровье ухудшается, а с операцией всё тянут. Здесь это длится бесконечно долго. Только через месяц будут делать биопсию, потом недели три нужно будет ждать результата. На то, что у неё сильные боли, внимания никто не обращает. Завтра иду скандалить, ведь это по их вине маму пичкали антибиотиками вместо того, чтобы сразу прооперировать. Когда она впервые пришла к врачу, в груди у неё была «горошинка», сейчас опухоль уже не умещается в ладонь. Одно слово – Израиль. Пока не попадёшь в реанимацию, никому ты не интересен. Чувствуешь себя здесь идиотом, отнимающим у врачей драгоценное время. В который раз убеждаюсь, что израильская медицина – такой же миф, как и многие другие.

Ты знаешь, как сюда народ заманивали после войны? Здесь, в Ришоне, был фотограф, у которого имелась своя костюмерная с энным количеством модных добротных нарядов. Приходили иммигрантские семьи, переодевались, фотографировались, а затем отправляли снимки родственникам в Союз, Америку и прочие страны, мол, посмотрите, как мы тут круто живём. Эти понты присутствуют у них и по сей день – Израиль нуждается в пушечном мясе. Мы с мамой жутко жалеем, что для эмиграции выбрали именно эту страну.

Папа! Ты же там уважаемый человек: известный, состоятельный, со связями. Неужели не можешь поспособствовать нашему переезду в Германию? Поручиться за нас перед общиной, временно прописать у себя, помочь с работой. Я на первых порах даже билетёром готова работать в твоём театре. Язык я быстро выучу, выйду замуж за какого-нибудь твоего коллегу, и всё встанет на свои места. Немецкая медицина внушает доверие. Наши, кто побогаче, летают лечиться к вам. Возвращаются, если и не до конца здоровыми, то уж живыми-то точно. Извини, что пишу сумбурно, просто я очень устала, никаких сил больше нет. А ты всё молчишь и молчишь. С нетерпением жду ответа. Рита».

Кацман вздохнул. Он, в отличие от бывшей супруги, никому нужен не был. Вопросов о его здоровье дочь никогда не задавала. Будет сдыхать, никто и не узнает. Ну, да ладно. Скоро он найдёт работу, купит Мерседес и дом, наймёт прислугу, смотается в Египет… Или нет, лучше в Израиль. Во всей красе предстанет перед Риткой и своей бывшей… Пусть посмотрит, от какого мужика она отказалась.

Когда разводились, Сонька кричала, что это он толкнул её на измену. Что семья для него всегда была на втором месте. Что женат он на своей музыке – на гастролях, репетициях и концертах, что жизнь его за это ещё накажет…

Мда… Никогда она его не понимала. А ведь он – скрипач от Бога: в пятилетнем возрасте поступил в музыкальную школу, преодолев сумасшедший конкурс. В музучилище всегда был лучшим. А как им гордились в консерватории! Кого посылали на престижные конкурсы? Кацмана! И в театре носились с ним, как с писаной торбой. А он, испугавшись голодной старости, взял и попёрся в Германию. Уж если эмигрировать, так в Израиль. Играл бы там сейчас в Симфоническом оркестре Ришон-ле-Циона. Ходил бы во фрачной паре с атласной бабочкой и в черных лаковых штиблетах. Принимал бы цветы и поздравления, раздавал бы автографы, читал бы в прессе рецензии: «Но особо присутствующих впечатлила самобытная игра скрипача Аркадия Кацмана. Сверхиндивидуальная трактовка музыканта заставила по-новому взглянуть на хорошо известное классическое произведение…».

Аркадий Борисович раскрыл свой альбомчик. На первой странице был снимок кудрявого большеглазого семилетнего мальчика в синем бархатном костюмчике с белой манишкой. Короткие штаны с пуговками пониже колен переходили в белые гольфы, а гольфы – в синие лакированные туфельки с пряжками. Парнишка сосредоточенно играл на скрипке, казавшейся слишком огромной для столь мелкого создания.

Кацман вынул фото из клеёнчатого кармана. Перевернул снимок. На тыльной стороне рукой его покойной матери Стелы Наумовны было написано: «Замрите, ангелы! Смотрите: я играю!».

Следующее фото относилось к периоду музучилища. Здесь Аркаша стоит за кулисами в ожидании своего выхода. На нём – первый в его жизни настоящий чёрный фрак с крахмальными фалдами на пухлой шёлковой подкладке и рукавами чуть ли не до ногтей. Сзади снимка была надпись:

Я не хотел ничего разрушить…

Это был смерч моего восторга:

Скрипкой владеть – всё равно, что слушать

Мысли и песни Господа Бога».

Аркадий Борисович бегло пролистал ещё несколько страниц. Его взгляд остановился на студенческой фотографии. Высокий юноша с бакенбардами, в брюках-клёш и футболке с Элвисом Пресли на груди, наигрывал на скрипке что-то мало-зажигательное. Стоял музыкант не на сцене, а в чистом поле, на грузовике с открытыми бортами. Это – шефский концерт для работников сельского хозяйства. В кадр попало несколько усталых лиц хлеборобов, равнодушно взирающих на юное дарование. Надпись на снимке гласила: «Были дёшевы билеты – будут дёшевы куплеты!»

А вот и выступление на Конкурсе имени Чайковского. На освещённой сцене кудрявый молодой человек вдохновенно исполняет сонатину «Арпеджионе» Шуберта. Глаза его закрыты. Красиво вылепленные кисти с длинными пальцами легко управляются со струнами и порхающим смычком. На этом снимке Стела Наумовна написала:

Моих грехов разбор оставьте до поры,

Вы оцените красоту игры…

Кацман закрыл глаза. Как хорошо, что мать умерла на пике его успеха и не видит сейчас сына, жалкого, беспомощного, загнанного жизнью в угол. Вот фото, на котором Стела Наумовна с открытым ртом внимает его выступлению. С высокой причёской, в английском костюме из коричневого «чемберлена», она мысленно проигрывает каждый издаваемый Аркашей звук. А он, в бордовом фраке на лиловом шёлке, с фиалковой бабочкой на шее, самозабвенно чертит смычком в воздухе свои загадочные параболы. И снова надпись на обороте: «Как умеют эти руки эти звуки извлекать?»

Да, если б не мать, эти руки никогда б и не дотронулись до скрипки. Аркадий не раз слышал байку о знаменитом музыкальном педагоге Столярском, который на прослушивании всегда спрашивал детей:

– Малыш, ты хочешь стать скрипачом?

– Нет.

– А мама твоя хочет?

– Мама хочет.

– Тогда, детка, ты обязательно будешь музыкантом.

И ведь был прав старик. Как он был прав!

Наслюнявив палец, Кацман перевернул несколько страниц. С интересом посмотрел на совсем недавний снимок, сделанный в сквере рядом с биржей труда. Его тогда щёлкнул своим мобильником сосед по лестничной клетке, многодетный турок Али, такой же, как и он, получатель социальной помощи.

На фото Аркадий Борисович, сидя на скамейке в выданном «Каритасом» спортивном костюме, изучает веер каких-то документов. Вид у него растерянный и озадаченный, как у грызуна, неожиданно попавшего в мышеловку.

Кацман тяжело вздохнул, перевернул фотографию и написал:

Порваны струны, разбита скрипка.

Руки сложив, не творит маэстро.

В серых глазах замерла улыбка.

Смолкла сюита его оркестра.

От печальных размышлений Аркадия Борисовича отвлёк гомон шумной ватаги. Это пациенты его отделения возвращались с занятий по эрготерапии. Сам он эти занятия игнорировал. Делать ему больше нечего, как мастерить всякие поделки. Он же не дебил, в отличие от вечно улыбающегося Маркуса, который уже всё отделение достал собственноручно слепленной глиняной пепельницей. Или взять несостоявшегося самоубийцу Бруно, нажравшегося барбитуратов из-за неразделённой любви. Сорок лет мужику, а такой идиот. Ему сам Бог велел мастерить чётки и брелоки.

Ушедшему в мир галлюцинаций Клаусу Дибке тоже не помешает поковыряться в лоскутах для шитья табачных кисетов, как и художнику Гюнтеру Драйнеру, слетевшему с катушек на почве злоупотребления амфетамином. Но причём тут он, Кацман, совершенно нормальный человек?

Поравнявшись со скамейкой, коллеги окружили скрипача. Маркус скалил зубы, будто только что получил известие о смерти тётушки-миллионерши. В руках у него была расписанная красками декоративная разделочная доска. Парень вертел ею перед носом Кацмана, напрашиваясь на похвалу.

Доски разных форм и расцветок были и у других пациентов. И только у депрессивного поляка Анджея в руках была покрытая лаком длинная деревянная палочка. Присев на корточки, он чертил ею на асфальте какие-то иероглифы. Кацман присмотрелся: это была не указка, а длинная тонкая декоративная ложка для помешивания варящегося джема.

Наблюдая за продвижением толпы к столовой, в сторонке покуривали два дюжих санитара. Утомившись ждать замешкавшихся пациентов, они взяли поляка за руку, Маркуса за капюшон и повели их на обед. Остальные потянулись следом.

Вскочил на ноги и Аркадий Борисович. Забыв попрощаться с Натаном, он вложил листок в длинный белый конверт и, слюнявя на ходу клейкую полоску, потрусил к почтовому ящику.

В столовую он вошёл последним. На мгновение задержался у стенда с рисунками пациентов. Вот – огромное ухо работы Анджея. Вот – рисунок Клауса, изображающий замок с торчащим из него ключом. А это – диковинные цветы кисти старого опытного камикадзе Фолькера Штауба, шесть раз вскрывавшего себе вены. Рядом – серия портретов инопланетян, над которыми несколько дней кряду трудился зубоскал Маркус. Покажи этих уродов детям – на всю жизнь заиками останутся.

В верхнем ряду висели каляки-маляки двадцатилетнего Эрвина Ноя. Добиться подобного результата можно было лишь суматошным наложением всех имеющихся в наличии красок. Если б эти «шедевры» мог видеть покойный Дали, он бы удавился от зависти.

Справа висела работа Гюнтера Драйнера «Кот с человеческими глазами». Животное было выписано столь мастерски, что Кацман не мог на него наглядеться. С какой точки не изучай Кота, тот, как Джоконда, всегда смотрит тебе прямо в глаза.

Аркадий Борисович одобрительно поцокал языком, подморгнул коту и засеменил на обед.

В просторной столовой размером с хороший спортзал уже приступили к трапезе. Правда не все. Анджей, как водится, подвывал, подпирая простенок. Клаус «провозглашал» одному ему понятную речь. Маркус что-то недовольно лопотал, ковыряясь в своей тарелке. Страдающий шизофренией наркоман Вальтер сновал по столовой с влажной тряпкой, вытирая ею всё, что попадалось ему под руку. Остальные спокойно обедали, не обращая внимания ни на Анджея с Клаусом, ни на Маркуса с Вальтером.

Аркадий Борисович сел на своё место. В ожидании обещанной индюшатины воззрился на стену. Там под плакатом с афоризмом Шекспира: «Ничто не является хорошим или плохим. Всё зависит от того, как мы смотрим на вещи» уже разместилась новая экспозиция – разнокалиберные разделочные доски и декоративные ложки.

Вдруг взгляд Кацмана выхватил из нижнего ряда доску, стилизованную под скрипку. Эта «царица музыки» была удивительно похожа на его собственную скрипку. Такой же блестящий корпус цвета осеннего кленового листа, такая же душка, такой же гриф, такая же шейка с завитком в виде улитки.

В голове у Аркадия Борисовича что-то щёлкнуло. Он ощутил знакомое покалывание в области солнечного сплетения. Почувствовал, как внизу его живота поднимается, заполняя всё тело, горячая волна. Кацман встал и, как бабочка на свет, пошёл на «скрипку». Снял доску с гвоздика, прижал её к щеке. Затем, пошарив взглядом по стене, ухватился за длинную тонкую ложку – ту самую, которой Анджей десять минут назад калякал на асфальте.

Спустя мгновение он уже переворачивал на бок стоявший у стены мусорный бак. Санитары дёрнулись было к нарушителю, но доктор Крюгер жестом остановил их.

Аркадий Борисович взгромоздился на бак. Поклонился публике, «подтянул» первую струну, прижал доску к подбородку, занёс над ней ложку-смычок и… заиграл.

В помещении установилась звенящая тишина. Даже Анджей перестал подвывать. Никто не стучал вилками, никто не чавкал. У всех перехватило дыхание.

Скрипач начал «играть»: спокойно, элегически, немного холодновато. Постепенно темп стал убыстряться и, наконец, «игра» стала мощной, экспрессивной. Это была не какая-нибудь мелодия из трёх нот. «Звучала» «Меланхолическая серенада» Чайковского. Что это была за музыка! Она то накатывала волной, то возносилась вверх к потолку, то растекалась паводком по всему залу.

Палец на «струне» перекатывался на мягкой подушечке, кисть трепетно покачивалась, разливая вокруг себя благотворную энергию.

Сам музыкант видоизменился, как амёба: морщины на его лице разгладились, ноздри завибрировали, глаза стали излучать сияние. Светясь изнутри, он «играл». Вдохновенно, самозабвенно, вкладывая в исполнение всего себя.

И спустя несколько мгновений чьи-то незримые руки подхватили присутствующих и унесли их в заоблачную высь. Зрители с трепетом внимали услышанному. Да-да, они СЛЫШАЛИ «Меланхолическую серенаду», исполняемую черенком от ложки на разделочной доске!

Анджей вышел из состояния прострации и, превратившись в натянутую струну, кивал головой в такт музыке.

На одухотворённом лице Бруно, сменяя друг друга, отражалась целая гамма чувств: разочарование, отчаяние, боль, надежда… В его обычно пустых и безразличных глазах стояли слёзы.

Шизофреник Вальтер бросил под ноги свою тряпку и беззвучно аплодировал скрипачу.

Озарённый проблеском утраченного сознания, Маркус дирижировал Кацману вилкой с наколотым на неё куском индюшатины.

Доктор Крюгер, наблюдавший за импровизированным «концертом», пальцами отбивал о столешницу ритм «звучавшей» в столовой мелодии.

Немудрено – перед публикой священнодействовал Творец! Он был вовсе не в растянутом трико. И музицировал не на мусорном баке. Скрипач снова стоял посреди сцены. В лучах прожекторов. Во фраке с бабочкой. Он снова был Волшебником, по взмаху палочки которого рождается неземная мелодия. Музыкантом, которому рукоплескали Болгария и Южная Корея, Венгрия и Польша, Румыния и Испания. Он снова наполнял окружающее пространство божественной материей, тончайшей, как паутина, и подвижной, как ртуть.

Его скрипка пела и вздыхала, стонала и плакала. Сердце билось в такт музыке. На шее вздувались вены. Веки смеживались в пленительной истоме. По щекам текли теплые слёзы радости.

Маэстро Кацман был самым счастливым человеком во всём обозримом Космосе!

Наваждение

– Вить, ты спортивки-то не выкладывай. И кроссовки пусть будут. Ну вот: домино с нардами не забыл воткнуть, а шорты, плавки, эспандер где? Тебе же доктор велел мышцы нагружать…

Лера вывалила на кровать содержимое чемодана и стала складывать вещи заново, согласно составленному накануне списку.

– Да на фига всё это волочь! – раздался из кухни недовольный голос чавкающего Виктора. – Чай, не верблюд двугорбый. Умные люди путешествуют налегке.

– Вить, ты в путёвку свою заглядывал? Там же крупными буквами написано: «Лечебные стимулирующие ванны, бассейн, ежедневная гимнастика, велосипедные прогулки». Ты что, в парадном костюме спортом заниматься будешь? Лето же на дворе…

– Костюм не трогай! Жрать не просит. Может, я на свидание в нём пойду, – мечтательно изрёк Виктор, прихлёбывая из пиалы зелёный чай.

– Ага, – хмыкнула Лера, – не успели сердце заштопать, а он уже распустил.

– Сумчатых своих будешь жизни учить!

Сумчатыми Виктор называл проживающих в Австралии невестку с сыном. Первую за то, что та – австралийка, владеющая шикарным домом с бассейном (сам он проживал в социальной двушке), что она старше его Ваньки на целых восемь лет и имеет дочку от первого брака. А Ваньку – за ренегатство, раз предал родину предков, отправившись, «как гусь лапчатый, в теплые края». За то, что женился на «старой тётке из-за бассейна» и письма пишет Лерке, а ему, отцу, только приветы передаёт. За то, что после дежурного «как дела?» нетерпеливо зовёт к трубке мать и треплется с ней по часу. В общем, самые натуральные сумчатые, то бишь, кенгуру.

Хлопнула балконная дверь. Это глава семьи отправился «смотреть погоду». Последняя его не порадовала. Градусник показывал +28. На улице было парко, как в сауне. Разморённые жарой бюргеры лениво перемещались в пространстве, обмахиваясь бейсболками, газетами, рекламными буклетами. Мужской пол был в мятых хэбэшных шортах и в таких же спортивных майках, вопящих о тоске по гладильной доске. Девицы же щеголяли в топах, демонстрирующих татуированные поясницы и утыканные железом пупки. Их целлюлитные попы обтягивали бриджи, из-под которых выглядывала изрядная часть трусов. Да благо бы трусов! Сие изделие и трусами-то не назовёшь: спереди – тряпочка, сзади – верёвочка. Тьфу, срам один! Как же они называются, плавки-то эти? Надо же, запамятовал.

– Мать! – крикнул Виктор в полураскрытую дверь. – Как это позорище называется?

– Какое из многих? – поинтересовалась Лера, привыкшая к постоянному критиканству мужа.

– Ну, трусы эти проститутские – «заплатка на ниточках»?

Женщина сосредоточенно упаковывала в чемодан комнатные шлёпанцы, солнцезащитные очки, большое махровое полотенце, сверяясь с лежащим на тумбочке списком.

– Стринги, – бросила она в сторону балкона.

– Ну да, стринги, – проворчал Виктор. – Фиговый листок у Евы был куда шире.

Он перевёл взгляд на бельё, вывешенное женой для просушки. Среди маек, носков, лифчиков, его собственных семеек, сушились и Леркины трусы: простые хэбэшные, широкие и высокие, почти до ушей. И главное – с кулиской, куда втянута резинка полусантиметровой ширины. Интересно, где она такие покупает? Здесь подобного бельишка никогда не производили. Тут же – бесстыдство одно.

Вон идут карикатуры в джинсах-бедровках, сало наружу вываливши. Хоть бы одной из них в штанах с низким поясом было красиво. Перетянуты, как сардельки. Жирные бока нависают над поясами, подобно стекающей из бочки квашне. Была б его, Виктора, воля, он бы завёл в Германии полицию нравов, в обязанности которой вменил бы рейды по улицам города с тонкими кожаными плётками. Полицейские присматривались бы к внешнему виду молодёжи и охаживали коровушек по их жирным, неприкрытым штанами бокам. Мода, вашу мать…

Лерка же модой совсем не интересуется. А ведь в Совке просыпалась в шесть и красилась по полной программе. Тушь у неё была какая-то особенная, с нейлоновым удлинителем ресниц, тени перламутровые, губная помада «с искрой». Бигуди по утрам кипятила в маленькой эмалированной кастрюльке, к соседке Катьке бегала на маникюр с педикюром, болтала по телефону с Валькой-портнихой о новых фасонах.

Лера была завучем школы, районным депутатом, вечно выступала на конференциях и совещаниях. Её даже по областному телевидению показывали в передаче «Педагоги-новаторы» и с доски почёта «Ими гордится район» не снимали. Вот и модничала. А тут…

Виктор взял в руки толстый альбомчик с фотографиями, лежавший на нагретом солнцем столике. По приезде в Германию он страстно увлёкся фотографией и щёлкал всё подряд. С каждым годом снимков становилось всё меньше и меньше. То ли он перестал удивляться окружению, то ли Лерка разлюбила позировать. Интерес к собственной внешности у неё таял постепенно. Если на снимках первого года иммиграции она всегда была подкрашена, с длинными ухоженными ногтями, в разных нарядах, с ювелирными украшениями, то спустя год – без маникюра, с коротко остриженными ногтями. Ещё через год – уже без «портрета лица». А вот и совсем «приехали»: джинсы, кроссовки, мешковатые футболки, неизменный хвостик, скрученный рыжей мохнатой резинкой, и в ушах – одни и те же скромные серёжки-сердечки. И духами французскими она не пользуется, отдаёт предпочтение дешёвым дезодорантам.

Как-то он спросил жену, почему та не прихорашивается. В ответ услышал: «А кто меня видит?». Кто её видит… А он, значит, уже не в счёт? То, что он видит, это начхать!

Конечно, жизнь в Германии не способствует повышенному вниманию к собственной внешности. На немок глядючи, и наши бабы постепенно сливаются с окружающей средой. А с другой стороны, и в самом деле, куда она ходит? Работа – дом – работа. Да и работа ещё та: уборка четырёх бюргерских домов… М-да…

В дверном проёме мелькнул уже застёгнутый на все замки чемодан Виктора.

– Ты костюм-то не выложила? – забеспокоился он.

– Не посмела, Ваше Высочество.

Лера уже давно не спорила с мужем. Спокойно реагировала на все его закидоны. С тех пор, как у Виктора начались проблемы с сердцем, и доктор Клебст предупредил о возможности «самых серьёзных последствий», она избегала обострения отношений.

– Не посмела она, – подумал Виктор. – Не хочет нарываться. Со всем соглашается, будто я смертник какой. Вот настояла на поездке в санаторий: «Расслабишься, восстановишь силы, получишь заряд энергии и бодрости». Небось, отдохнуть от меня мечтает, а не жизнь мне продлить. Может, и лучше будет, если я сдохну. Получит пенсию по вдовству, не надо будет чужие дома вылизывать.

Виктор был недоволен жизнью, соседями, родными и злился на весь белый свет. Может потому, что так и не нашёл себя на земле предков, получая подачки от государства и ностальгируя по прошлому, где он был уважаемым человеком – главным налоговым инспектором района. Ему кланялись, льстили, дарили подарки. И чего его понесло в эту Дойчландию? Кум Яшка уговорил: «Все наши едут. Чего тебе одному оставаться? Там человеком себя почувствуешь». Почувствовал, мать его!!!

А Лерка не ропщет, не упрекает жизнью, загубленной на чужбине, и это бесит ещё больше. Ведь именно он настоял на их переезде, пообещав жене молочные реки и кисельные берега. И вот итог: головокружительная карьера. Из депутата – в говночисты.

Лера не предъявляла ему претензий, не спрашивала: «Когда всё это закончится?», не пугала отъездом на родину. Она просто отморозилась. Жила тускло, без огонька, как бы на автопилоте. «Пусть хоть немного отдохнёт от меня», – подумал мужчина, ожидая автобус, направляющийся на вокзал.

Он махнул рукой стоящей на балконе супруге и нырнул в чрево расписанного рекламой буса. Настроение брякнулось под ноги, когда Виктор увидел, что все места в заднем ряду утрамбованы молодёжью: девицами и парнями в каких-то джинсовых струпьях, сосульками свисающих от бедра до колена. У всех на башке – свалянные качалки, не разберёшь, где девка, где пацан. Существа среднего рода. Сидят, как летучие мыши, в чёрных очках и наушниках, сложив ласты сорок последнего размера на кресла, расположенные напротив. Никакого порядка!

Он протиснулся в глубину салона, с трудом пристроив свой чемодан. Ещё раз посмотрел на молодняк, который внимал какофонии, доносящейся из наушников. Ухмыльнулся, вспомнив услышанный вчера анекдот: «Я когда-нибудь убьюсь с этим плеером!» – взвизгнула летучая мышь, ударившись башкой о небоскрёб». «А плеера-то изменились, – отметил про себя Виктор. – Прогресс чешет семимильными шагами. Ещё недавно на груди висели целые «блюдца», теперь вот – крохотные «пальчики» размером с зажигалку».

На следующей остановке в автобус втиснулась парочка тинэйджеров – оба в приспущенных штанах с мотнёй на уровне колен, оба татуированы и, как ёжики, утыканы металлом, куда там папуасам! У девицы звякнул мобильник, и она во всю глотку стала выяснять отношения с каким-то Дирком, которому тут же сообщила, что не Дирк он вовсе, а дырка от задницы.

– Громче, пожалуйста, – попросил Виктор папуасиху, – нам всем интересны подробности вашей личной жизни.

Тинэйджеры недоумённо переглянулись. В Германии не принято делать замечания молодежи. Страна непуганых идиотов! Вот бы этих всех фриков – да в их райцентр. Там бы у них мгновенно приняли зачёт по моральному кодексу строителя капитализма.

Виктор поймал на себе пучок неодобрительных взглядов. Козлы! Нет бы, всем миром образумить шелупонь, место старшим не уступающую, клешни разбрасывающую по всему салону, музыкой своей оглушающую окружающих. Так нет, зыркают на него, демократы обделанные!

От пота рубаха прилипла к спине. Лето Виктор не любил. Впрочем, он ненавидел и все остальные времена года. В Германии ведь и зима – не зима, и весна – не весна, и осень – не осень. Пародия сплошная. Всё не как у людей. Тут даже времена года начинаются не первого, а двадцать первого числа. Чёрт-те что!

Слава Богу, прибыли. Вокзальный термометр показывал +30. Что же тогда будет в Баварии? Там он со своим сердцем совсем копыта отбросит. Ну и пусть. У Лерки руки развяжутся. Найдёт себе бойфренда и оживёт, а то ведь не баба, а восковая фигура из музея мадам Тюссо.

Сплюнув на раскалённый асфальт, Виктор вошёл в здание вокзала. Купил в киоске газету «Эмигрант» и двинул по подземному переходу к своей платформе.

Меж билетных автоматов, как муха в кипятке, металась бабулька в платочке. «Ну, точно из наших, – подумал он. – Потеряла сопровождающих и с ума сходит».

Та, увидев в руках Виктора газету с русским шрифтом, бросилась ему под ноги подстреленной чайкой: «Мил-человек, помоги, я же вижу, что ты наш!».

«Странно, – подумал он. – Из чего это видно? Одет прилично, выбрит, подстрижен, рта ещё не открывал, а, поди ж ты, – «наш»…

Старушка мёртвой хваткой уцепилась в его локоть и на одном дыхании поведала, что едет к старшему сыну от младшего, который её в электричку посадил и дал в руку билет, купленный вчера. Контролёр билет этот забраковал, стал штраф требовать. А денег у неё с собой нет, так как старший сын должен был её через час у себя на вокзале встретить. Вот бабулю и высадили на этой станции. Хотели затянуть в участок, чтобы штраф оформить, но она от страха стала сознание терять, так как полицаев боится ещё с военного детства. Испугавшись, что бабка отдаст концы, контролёр отвязался. Вот она теперь и наматывает круги по незнакомому вокзалу, не зная, что дальше делать.

Виктор покачал головой: бедные наши люди – ни языка, ни законов не знают, а всё равно по миру шастают. Он купил старушке билет, отвёл её к нужному поезду, посадил в вагон. Та перекрестила Виктора:

– Спасибо, сынка! Пусть тебе Бог помогает!

– И вам не хворать! – попрощался он и, насвистывая «Марш энтузиастов», направился к своей платформе.

А вот и он, мюнхенский, стоит голубчик. Виктор вошёл в вагон для некурящих, там никого не было. Слава тебе, Господи! Хоть немного проедет в тишине и покое. Он выбрал самое удобное место в центре вагона, достал ручку, развернул «Эмигрант», стал разгадывать сканворд.

Поезд плавно тронулся. Заработали кондиционеры. Виктор облегчённо вздохнул. Нагретая солнцем голова работала плохо. Ну, не знает он ни самой большой реки в Бирме, ни типов старинных парусных суден. Вот если бы спросили что-нибудь о налогах, он бы тут же ответил. Но о них его никто не спрашивал, потому что он – социальщик.

Согласно основной заповеди Западного мира, одни продают душу, другие – родину, третьи – пирожки с тухлым мясом, но главное – чтобы все они вовремя платили налоги. Виктор их не платил, хоть и продал родину вкупе с душой. Не понадобилась его жертва Германии, плевала она на неё с высоты Бранденбургских ворот. Следовательно, он – не просто неудачник, а идиот, причём, полный…

Задумавшись над своей непутёвой жизнью, Виктор прислонился лбом к холодному стеклу и залюбовался пейзажами исторической родины. Чисто, уютно, нарядно. За окном мелькает яркая изумрудная зелень, спрессованные в аккуратные круглые рулоны снопы на полях, лазурное небо, живописные озёрца. Забавные, словно игрушечные, домики с красными крышами. Такие он видел в детстве в книжке «Сказки братьев Гримм», подаренных ему родителями на Рождество.

Незаметно для себя Виктор отключился, вроде как задремал. Проснулся он от резкого удара и грохота упавшего на пол чемодана. Экстренное торможение. Видать, кто-то пробовался на роль Анны Карениной.

Как ни странно, сообщений по громкоговорителю не последовало. Небось, машинист впал в шок.

Поезд стоял. Минуту, десять, час. Виктор выглянул в окно и не поверил своим глазам: пространство вокруг него как-то странно преломилось, изогнулось, заиграло радужным спектром и медленно, как бы нехотя, восстановило прежние очертания. «По приезде домой пойду сдаваться психиатру», – решил он, почесывая ушибленный лоб.

Через минуту поезд тронулся, набрал скорость. В вагоне резко похолодало. Поёжившись, Виктор достал из чемодана костюмный пиджак, быстро в него втиснулся. А Лерка ещё спрашивала: «На фига?».

Экспресс нёсся с бешеной скоростью, как в аттракционе «Американские горки». В заоконном мелькании уже ничего нельзя было различить. Машинист от стресса определённо чокнулся.

Виктор посмотрел на подаренные ему сыном «Командирские» – он в дороге уже более десяти часов. Этого просто не может быть! Определённо, что-то случилось с часами. Или с головой…

Вдруг поезд сбросил скорость. Мужчина прильнул к стеклу и вздрогнул всем телом. За окном на фоне пепельного неба и грязно-болотной зелени мелькали неухоженные поля с первобытными стогами, деревенские развалюшки с покосившимися заборами, одинокие домики путевых обходчиков, пасущиеся на лугу худые коровы, подгоняемые мальчиком-подпаском в рваной соломенной шляпе. Ухабистые дороги с трясущимися по ним грузовиками и подводами с сеном. Серые невыразительные посёлки и деревеньки, вдоль насыпи – посадки корявых деревьев. Ни дать, ни взять – начало прошлого века. Куда ж это мы въехали? Время от времени глаз вырывал названия станций на русском языке.

Не может этого быть!!! Дрожащей рукой он водрузил на нос очки. Так и есть – Россия. Вот показался полуразрушенный деревянный помост какого-то задрипанного полустанка с названием «Детство». Вдоль насыпи, по пыльной узкой колее, на доходяжном «Орлёнке» ехал белёсый паренек с разбитыми коленями. На перемотанном изолентой руле болтался пустой алюминиевый бидон.

У Виктора спёрло дыхание: да это же он сам – Витёк, только в далёком детстве! Вон улыбается беззубым ртом – нет двух передних, выбитых шайбой в «ледовом побоище» с деповскими. И багажник у велика погнут после того, как на него взгромоздилась соседская Танька по кличке Комод-На-Ножках. Ну конечно, это он сам.

Сердце остро защемило. «Видать, помираю, вот вся моя жизнь передо мной и проносится, – подумал он обречённо».

Поезд обогнал Витька, и вскоре за окном промелькнула станция «Отрочество». Мужчина прикипел к стеклу. Сцены сменялись, как в калейдоскопе: рыбалка, спортивный лагерь, сенокос, первая любовь к веснушчатой Аньке, свидетельство об окончании восьми классов…

Экспресс шёл всё быстрее. Вот и «Юность»: выпускной бал, провал в политех, драка на танцах, армия, значок «Отличник боевой и политической подготовки», поступление в финансово-экономический, вторая любовь к Лерке из педагогического, её отказ выйти за него замуж, роман с Катькой из медицинского…

Станция «Молодость»: защита диплома, жуткая ссора с Катькой, свадьба с Леркой, направление в райцентр, рождение Ваньки, получение отдельной квартиры, туристическая поездка в ГДР, повышение по службе, покупка «Жигулей»…

С каждой новой станцией скорость увеличивалась. Виктор уже не успевал разглядеть лица, лишь точечно фиксировал события. И, к удивлению своему, обнаружил, что жизнь у него складывалась не так уж и плохо, как ему казалось – без бед, несчастий, глубоких стрессов.

Промелькнула «Зрелость»: всеобщий психоз с отъездом на родину предков, решение примкнуть к отъезжантам, нервотрёпка с документами, продажа автомобиля, переселенческий лагерь в Брамше, поиск работы, социал, выпускной у Ваньки, женитьба сына, его отбытие в Австралию, первый сердечный приступ, операция на сердце, смерть… Леры…от рака… Не-е-е-е-ет!!! Только не это! Это неправ-да-а-а-а…

За окном появилась «Старость», но Виктор даже не поднял упавшей на колени головы. Спустя какое-то время он вскочил на ноги, бросился к выходу, потянул дверь за ручку. Ту будто заклинило. Он кинулся в противоположную сторону. Стал остервенело растягивать дверные створки. Тщетно. «Стойте! Остановитесь! Выпустите меня из этого дурдома! Где пассажиры? Где контролёры? Где Мюнхен, вашу мать! Что это за мышеловка? Я хочу вырваться отсюда!!!».

Виктор разогнался и двинул правой ногой в дверное стекло. Стекло осталось на месте, а он, взвыв от боли, упал на пол. Спустя минуту поднялся, похромал на своё место и, ляпнувшись на сидение, безучастно уставился в окно.

Периферическим зрением мужчина выхватил название конечной станции «Смерть» и оцепенел. Поезд медленно двигался по усаженной елями аллее и, наконец, остановился. Виктор надел очки. В длинной стене, выстроенной буквой «Г», было множество ячеек, подобных тем, в которых хранятся урны с прахом усопших. Окно Виктора оказалось напротив одной из них.

Да это же его собственная ячейка! «Viktor Schmidt 1955–2035». Во бред! Не хоронят в Германии прах в стене. В Голландии хоронят, а в Германии урну закапывают в могилу. Это он знает точно. Ему в больнице сосед по палате рассказывал. Старик Энгель говорил, что недолго ему осталось – сердце совсем дырявое. Потому-то он и заключил договор с фирмой «Брюггер и сыновья» на захоронение своего праха в Нидерландах. Там кремация намного дешевле, чем в ФРГ. Будто бы в Голландии из ежегодно кремируемых трёх тысяч покойников полторы – наши, германские. Значит, всё это – ерунда. И то, что было перед «Смертью», – тоже. Всё неправда. Всё!!! Не может Лера умереть на двадцать пять лет раньше него. Она моложе, здоровее и вообще…

Поезд потихоньку тронулся в обратную сторону. За окном промелькнула станция «Старость». Приближалась «Зрелость». «Придумал! – встрепенулся Виктор. – Надо выскочить из этого капкана аккурат перед Лериной «смертью». И всё будет хорошо. Только б не пропустить этот момент, только б не ошибиться…».

Пот оросил его лоб, руки дрожали, зубы стучали. Вот здесь! Именно здесь весь этот бред и начался! Он рванул на себя стоп-кран, завизжали тормоза, чемодан снова сорвался на пол. Виктора отбросило в конец вагона. Он больно ударился локтем о что-то металлическое. Нога нестерпимо заныла. Поднимаясь, мужчина обнаружил, что пиджак на спине треснул по шву.

Пространство вновь изогнулось и, поиграв красками, выпрямилось, вернувшись к своим обычным очертаниям. Поезд остановился. Двери разъехались в стороны. Виктор завертел головой, все ещё не веря в то, что, действительно находится на своём вокзале. Он снял разорванный пиджак, сунул его на дно чемодана и, прихрамывая, вышел на перрон.

Громкоговоритель проурчал: «Поезд на Мюнхен прибывает на третью платформу. Отправление по графику». Виктор удивлённо поднял глаза на электронное табло, потом посмотрел на свои «Командирские». Странно: мюнхенский подают только через три минуты, а из какого ж он только что вывалился? А может, ни в каком поезде он и не был? Вот только сейчас пришёл на вокзал, сомлел от жары и забредил?

Виктор облегчённо вздохнул. Конечно, всё так и было. Ему таки необходимо хорошо отдохнуть, процедуры пройти, в бассейне поплавать. И мужчина двинулся навстречу приближающемуся экспрессу. Остановившись у колонны, полез в карман за билетом. Всё на месте. Как сказал Юрий Гагарин, «Поехали!».

Мюнхенский остановился. Разъехались дверные створки, поглощая поток возбуждённых пассажиров. Посадка закончилась. Двери сомкнулись. Экспресс помчался на юг. Без Виктора. Он по-прежнему стоял, подпирая спиной колонну, с чемоданом в правой руке и билетом в левой. Проводив взглядом скрывшийся из виду поезд, мужчина спрятал билет в карман и быстрым шагом направился к остановке. Домой! Скорее домой!

В ожидании автобуса молодёжь в дивных одеяниях лениво обменивалась ругательствами. Несмотря на явное пекло, ребятки, именующие себя готами, были облачены в жуткие чёрные хламиды с длинными рукавами, увешаны большим количеством железа, обуты в высокие альпинистские ботинки. Полбашки у каждого сбрито, оставшаяся же растительность выкрашена в иссиня-чёрный цвет. Виктор по-отечески улыбнулся: молодые ещё, перебесятся. Протестуют не знамо против чего. Пускай. Время всё подправит. Он тоже когда-то подметал улицы клёшами шириной в метр и носил расшнурованные кеды с надписью: «Они устали».

Подъехал автобус. Готы ввалились первыми, за ними – Виктор, метнувшийся в самый зад – не любил чужого присутствия у себя за спиной. Сел рядом с юным китайцем, уткнувшимся в книгу с иероглифами. Во пацан даёт! Как эти паучьи карлюки вообще можно читать?

Едва он коснулся сидения, раздался до боли родной «Гимн Советского Союза». Аж мурашки по телу пробежали. Захотелось, как бывалоче, вскочить на ноги, вытянуться в струну и замереть на минуту. Народ в салоне оживился. Узнали, гады! Гимн великой державы у буржуев до сих пор на слуху. Уважали потому что. И боялись. А теперь что? Теперь мы за милостыней к ним приехали. Позорняк…

Гимн играл громче и громче, пока впереди сидящий парняга не вытащил из ушей плеер и не достал из кармана мобильник.

«Какую державу развалили, – ностальгировал Виктор. – Разве бы при Союзе меня сюда понесло? Да ни в жизнь! Был бы уже главным налоговиком области, ездил бы на служебной машине, Лерка бы меня уважала… Эээх!».

От мысли о супруге вдруг защемило сердце. Скорей бы добраться домой! И чего ему, козлу, ещё нужно? Жена ведь – золотая. Другая б давно хвостом махнула и ушла к кому получше, вон как кума Варька от своего Яшки. Сделала ему заявление, что тот не состоятелен как кормилец, и была такова. Живёт теперь с состоятельным итальянцем, хозяином ресторана «Неаполь». Не работает, всё больше мотается на Капри и сидит там под пальмами, зиму пережидая. А Лерка молчит. Всё ей подходит: и климат, и чистка чужих унитазов, и он, баран безрогий. Ванька тоже – нормальный парень. И чего он на него взъелся? Ну, женился на старшей, ну, уехал к сумчатым, и что? Вон у Шульцев сын-холостяк живёт вместе с ними. Не работает, права по пьяни профукал, девке-иранке ребёнка заделал, теперь прячется от её братьев. Так Шульцы его всё равно защищают. Хороший, говорят, у нас сынок. А он на Ваньку взъелся… Надо будет сумчатым позвонить, помириться…

Выйдя из автобуса, Виктор потрусил к подъезду. Поднялся на свой этаж и, отдышавшись, ввалился в квартиру. Лера с полотенцем через плечо и тарелкой в руке выскочила в коридор:

– Что-то забыл? Паспорт? Путёвку? Сто раз тебе говорила: документы всегда…

Виктор не дал ей договорить. Обнял и крепко прижал жену к себе.

Та испуганно прошептала:

– Ты чего? Случилось что-то?

– Случилось! Передумал я ехать в твой санаторий.

– По…чему?

– Потому что лучший санаторий – это ты.

Попятившись, Лера плюхнулась на тумбочку.

– Вить, ты чё? Там же бассейн с минеральной водой, горный воздух, «ванны фараонов» с козьим молоком…

– А здесь – ты. Жара спадёт, поедем на великах на пикник.

– С чего это вдруг?

– Жена! Жизнь прекрасна и удивительна…

От изумления женщина притихла. До неё, наконец, дошло, что чемодан можно разбирать.

Виктор залюбовался супругой: высокая, статная, голубоглазая, с девчоночьим хвостиком на затылке, она шустро складывала вещи в шкаф, молодая и здоровая. Надо ж, какая хрень привиделась с перегреву!

– Вить, а что всё-таки случилось?

– Да бред рябой кобылы.

Он уже представил, как они вместе будут хохотать над его безумным рассказом. Как жена поцелует его в нос и скажет: «Хорош сочинять, Мюнхгаузен!».

– Ой, а что это с жакетом? – уставилась Лера на разорванный по заднему шву пиджак. – Двести евро за костюм отдали…

В животе у Виктора похолодело, сердце заколотилось и стало куда-то проваливаться. Он тупо воззрился на супругу.

– Ты что, с кем-то подрался? И рукав весь в крови… Ну-ка, иди сюда! Покажи локоть!

Подволакивая ногу, Виктор подошёл к жене, обнял её за плечи и мокрыми от слёз губами стал целовать пахнущие ромашкой волосы и её тёплое ушко с дешёвой серёжкой-сердечком.

Ошибка

– Зря ты, Андрюха, этот банкет затеял! – задумчиво произнес Вадим, потягивая из красивого бутонообразного бокала французский коньяк. – Сто раз на знакомых проверено: отметил сорокалетие – жди от жизни подлянки. Годик бы перетоптался, а там – салютуй по полной, хоть цыган с медведями выписывай.

– Не верю я, пацаны, в эту хрень, – пробасил изрядно наклюкавшийся виновник торжества. – И, в пику всем предрассудкам, гулять буду по полной… Потому как я у себя один…

– Хозяин-барин, – сдвинул Вадик плечами. – Моё дело предупредить.

– Не каркай, – скривился Андрей недовольно. – Допивай лучше своего «коня» и айда в стрип-клуб. Проверим на упругость силиконовые прелести тамошних красоток.

– Неее, мужики, я пас, – жалобно промычал Яшка, поглядывая на мобильник. – У меня Нинка сегодня приболела. Уже пятую смс-ку шлёт – пугает «увольнением за прогулы». Поеду, а то она мне такой стриптиз устроит, что мало не покажется.

Вадим пренебрежительно фыркнул, Андрей театрально закатил глаза, что означало: «Чеши в свое стойло. Без сопливых обойдёмся». Вслух же юбиляр произнёс: «Самая дорогая шлюха обходится намного дешевле, чем самая дешёвая жена. Именно поэтому мы с Вадькой никогда не женимся».

Последний одобрительно кивнул и в знак солидарности пожал приятелю руку. Он уже десять лет был в разводе и не собирался «марать» паспорт очередным «синяком». «Уикенд», проведённый без сексуальных приключений, Вадим считал безнадёжно испорченным. Впрочем, «нелётных» выходных у него почти не случалось. Репортёрские будни в ежедневной газете «Кёльнское обозрение» гарантировали записному ловеласу неиссякаемый приток свежих знакомств с девицами, легко идущими на разовые интимные контакты.

С Андреем Шнайдером и Яшкой Абтом он познакомился десять лет назад. Ему, тогда еще начинающему репортёру, поручили написать заметку о недавно открывшейся в Кёльне транспортно-экспедиторской фирме «Сапсан», хозяевами которой и были его нынешние знакомцы. И если с образцовым семьянином Абтом Вадим поддерживал поверхностные приятельские отношения, то со Шнайдером их связывали многочисленные общие интересы: бильярд, бассейн, фитнес-центр, совместно проводимые отпуска, походы в сауну с девочками нетяжёлого поведения и прочие холостяцкие радости.

– Всё, ребята, до встречи, – поднялся из-за стола Яков. – Ещё раз поздравляю. Удачи тебе, Андрюха, и… крепкого здоровья в личной жизни.

– Оговорочка по Фрейду, – хохотнул Вадим, выливая в бокал остатки коньяка. – А впрочем, правильное пожелание: этому эротоману здоровье нужно именно в интимной сфере, поскольку:

Заболевают где попало,

Везде встречаются с бедой  —

На сеновале и в подвале,

И на воде, и под водой,

И на ковре, и в самолёте,

На пароходе и в купе,

И в кабинете на работе,

И на скамейке, и т. п.

Кстати, шедевр мой свежий во вчерашнем номере уже читали?

Предприниматели отрицательно замотали головами. – Плохо. Оч-чень поучительный материалец, особенно для Андрюхи, который принципиально не пользуется изделием номер два.

– Да, не пользуюсь! Заниматься сексом в презервативе – всё равно, что нюхать розу в противогазе, – охотно подтвердил именинник. – И если ты СПИДом решил меня попугать, то эту тему человечество давно проехало. От бывшей «чумы двадцатого века» в цивилизованной стране больше никто не умирает. Теперь уже китайского гриппа боятся. СПИД, в сравнении с ним, – обычный насморк.

– Да ну вас, мужики, с вашими ночными страшилками, – поёжился впечатлительный Абт. – Погнал я, короче.

После ухода Якова приятели какое-то время молчали, наблюдая за тем, как две «восточные красавицы» небалетных габаритов исполняют танец живота. Вадим достал сигареты, щёлкнул блестящей «Zippo», посмотрел на часы.

– Ну что, закругляемся? – кивнул он юбиляру, устремившему свой взор на трясущиеся в такт музыке телеса танцовщиц. – Или тебя стали возбуждать Дуси-агрегаты?

Шнайдер не успел ответить – запищал мобильник, информируя хозяина о получении смс-ки, уже пятнадцатой за сегодняшний вечер. Так и есть: очередное поздравление.

«С юбилеем тебя, дорогой! – писала незнакомка, скрывшаяся под ником Ночное Приключение. – Жаль, что он совпал с твоей личной драмой. Какой? Сделай тест на ВИЧ – узнаешь. Поздравляю с приобретением».

Андрея бросило в жар. Внутри у него всё завибрировало. Перед глазами поплыли яркие концентрические круги. Он резко рванул ворот своей шёлковой рубашки, и тут же на столик шлёпнулась перламутровая пуговка с серебряным тиснением «Del Siena».

– Что случилось? – встревожился Вадим.

Шнайдер, молча, протянул ему мобильник. Прочитав «поздравление», тот только махнул рукой:

– Прикалывается кто-то из твоего гарема. И что?

Андрей подавленно молчал.

– Номер узнаёшь?

– Впервые вижу.

– Однозначно, месть. Вспоминай, кого из явившихся «на сеновал» за большой и светлой любовью, обещал взять замуж?

Именинник наморщил лоб.

– Никого. Во избежание неприятных сюрпризов я этот вопрос вентилирую сразу.

– Может, тебя беременностью шантажировали или тестом на отцовство пугали?

– Да не было ничего подобного! – раздражённо выкрикнул юбиляр, стукнув по столешнице так, что зазвенела посуда.

Сидящие за соседними столиками устремили на мужчин любопытные взоры.

– Всё о`кей, всё о`кей, – продемонстрировал им Вадим «резиновую» улыбку. – Парень хватил лишку. С кем не бывает…

– Не о`кей, – прошептал Андрей побелевшими губами. – Последнюю неделю я мерзко себя чувствую: плохо сплю, горло болит, герпес вон выскочил, температура подозрительная. Зашёл к своему домашнему доктору за рецептом, и тот мне сразу прививку противогриппозную вкатил, типа, приказ федеральных властей о массовой вакцинации населения. Мне же после этой их H1N1 совсем хреново стало: знобит, подташнивает, башка кружится. А это, оказывается, не прививка вовсе, а вон что…

Повисла звенящая пауза. Вадим какое-то время переваривал услышанное, затем рассмеялся:

– Не ожидал я, Андрюха, что ты так легко можешь купиться на столь банальную разводку. Однозначно, бабская месть.

В глазах Шнайдера заблестели пьяные слёзы.

– Боюсь, это не разводка, – замахал он руками перед носом репортёра.

– Хорошо, – улыбнулся тот. – Раз ты такой внушаемый товарищ, слетай завтра в СПИД-центр, сделай экспресс-анализ. Уже через полчаса узнаешь результат и успокоишься…

Голос Андрея предательски задрожал:

– А если он окажется… положительным?

– Тогда, – сделал скорбное лицо Вадим, – ты изменишь свой образ жизни и вовремя начнёшь лечение.

Юбиляр замотал головой, словно лошадь, которую обсели слепни.

– Не пойду я туда позориться. Там одни гомики, нарики и…

– …дурики, не пользующиеся презервативами, – продолжил журналист реплику приятеля. – Чего ты боишься? Сам же только что сказал, что СПИД нынче приравнивается к насморку…

– Не лови меня на слове! Все мы герои, пока проблема не коснется собственной шкуры…

– Ну, хочешь, я пойду вместе с тобой?

– Нет! – заорал Шнайдер, как ужаленный. – Тогда точно решат, что мы – гомики. Я сам… как-нибудь.

Уснуть этой ночью ему не удалось. Он выкурил две пачки сигарет, осушил пол-литровую бутылку подаренного Яшкой виски, но вожделенное опьянение так и не наступило. Ни о чём другом, кроме завтрашнего теста, он думать не мог. Андрей нервно ходил по квартире, вопрошая Всевышнего: «Неужели допустишь? Неужто я заслужил такую страшную кару?». Ответа не было. «Молчание – знак согласия, – решил он. – Господь не желает общаться со своим грешным творением. В церковь, что ли, сходить?».

Едва дождавшись утра, Шнайдер вызвал такси. На деревянных ногах спустился по лестнице, подошёл к машине, плюхнулся на пассажирское сидение рядом с водителем.

– Улица Бетховена, дом один, – бросил он в ответ на вопросительный взгляд таксиста.

Услышав адрес, тот непроизвольно отшатнулся от пассажира. Дежурная улыбка сползла с его лица, сменившись напряжённо-испуганной миной. Так и ехали до самого центра в гробовом молчании, боковым зрением наблюдая друг за другом.

«Вот и первая реакция социума, – подумал Андрей с горечью. – То ли ещё будет, если я окажусь носителем смертоносного вируса».

Такси тормознуло у старинного пятиэтажного особняка. Отсчитывая деньги за проезд, Шнайдер поймал на себе брезгливо-настороженные взгляды проходивших мимо девчонок в мини-юбках, и ему захотелось провалиться сквозь землю.

В ожидании своей очереди в предбаннике маялись пять человек: симпатичная женщина с заплаканными глазами, парочка геев, девушка в тёмных очках и кепке с козырьком, закрывающим пол-лица, и солидный мужчина лет сорока, затравленно поглядывающий на входную дверь. Никто ни с кем не общался – психическое состояние присутствующих было отчаянно подавленным.

«Вот Господь и собрал в кучу свежую партию грешников для зачтения им смертного приговора, – с непонятным злорадством подумал Андрей. – Девка в кепке, определённо, наркоманка – худая, как гоночный велосипед, и рукава натянуты до самых ногтей, чтоб не светить «убитые» вены. Мужик, по всему видать, мой коллега, нарвавшийся на инфицированную девицу. С геями всё понятно – поделом огребли. А вот женщина… скорее всего, жертва. Небось, от супруга неверного ВИЧ хватанула. Обидно, конечно. Хотя… Как говаривал Глеб Жеглов, наказания без вины не бывает. Вовремя надо с негодными партнёрами расставаться».

Время ожидания тянулось мучительно долго. Нервы уже не выдерживали, и Андрей стал ходить по коридору, изучая плакаты, призывающие к профилактике и борьбе с недугом. На одном из них кто-то из остряков приписал внизу корявым почерком: «Лучшее средство от СПИДа – импотенция». На другом, уже по-русски, простым карандашом было нацарапано: «Кунаки! Геноссе! Амиго! «Положительные» ребята! Если вилы припрут к горлу, звоните Максу. Одна голова хорошо, а полторы – лучше». Андрей достал из кармана мобильник и внёс в адресную книгу номер земляка. Вдруг пригодится.

В это мгновение кто-то положил руку на его плечо. Вздрогнув всем телом, Шнайдер обернулся. Молоденькая медсестричка с подчёркнуто доброжелательной улыбкой приглашала его в кабинет доктора. Ноги враз онемели, ладони взмокли, на лбу выступил пот. Сейчас объявят результаты анализа, и жизнь расколется на две части: до приговора и после… А может, пронесёт?

Доктор поздоровался с ним за руку и, дружески улыбаясь, предложил сесть. За спиной эскулапа напряжённо замерла медсестричка с какой-то ампулой в руках. «Кабздец котёнку – нашатырь наготове», – пронеслось в разгорячённой голове, и он безвольно брякнулся на стул.

Из всего сказанного врачом Андрей запомнил только первое предложение: «Результат, к сожалению, положителен: вы являетесь носителем ВИЧ-инфекции, но это не смертельно».

Он, конечно, готовился к худшему, но до последнего надеялся, что смс-ка – чья-то злая шутка. Что доктор развеет его опасения, и он вернётся к своей обычной жизни сибарита и ловеласа.

Рукавом джемпера Шнайдер вытер со лба пот и тупо уставился на распинающегося перед ним медика, который воодушевлённо толковал о том, что, начиная с 2015-го года, продолжительность жизни больных СПИДом в Германии увеличилась на целых восемь лет. Что, благодаря высокоактивной, антиретровирусной терапии, больных ждёт не скорая смерть, как это было раньше, а «позитивная» старость. Правда, для этого нужно полностью изменить образ жизни.

– Что поделаешь, – сетовал он, – болезнь очень коварна и не имеет обратного хода. Современная медицина может несколько замедлить её проявления, но не победить. Зато вовремя поставленный диагноз и грамотное лечение отодвинут развитие ВИЧ-инфекции до стадии СПИДа. На какое-то время…

– На какое? – спросил Андрей сдавленным голосом.

– Это будет зависеть только от вас. Если не будете курить, употреблять спиртное, начнёте соблюдать диету… Ну, с сексом, сами понимаете… Должен вас предупредить, что по немецким законам, заражение партнёра вирусом иммунодефицита является предумышленным преступлением и карается лишением свободы на срок от шести до десяти лет. Да-да, халатность и безответственность в этом вопросе приравниваются к нанесению тяжких телесных увечий.

– Знаете, доктор, – с усилием выговорил Шнайдер, – вы напомнили мне старый советский анекдот:

«Заводской партком принимает рабочего в члены КПСС:

– Выпиваешь? – спрашивают его.

– Бывает иногда…

– Придётся бросить.

– Как скажете, товарищи…

– Куришь?

– А как же…

– Надо прекратить.

– Хорошо, раз это нужно партии…

– А по женской линии ходок?

– Как же без этого-то?

– Забыть, как страшный сон!

– Ну, надо, так надо…

– А жизнь свою за родину отдашь?

– Конечно, отдам! На хрена мне такая жизнь?».

Врач секунд десять морщил свой лоб, а когда до него дошёл смысл услышанного, приступ хохота буквально свалил его на покрытую белой клеёнкой кушетку.

– У русских потрясающее чувство юмора! Ха-ха-ха… А у нас есть похожий:

«– Доктор, я буду жить? – А смысл?» Ха-ха-ха…

Засмеялась и медсестричка, звонко, заливисто, как колокольчик.

«Они тут все на башку тяжёлые, – неприязненно подумал Андрей. – Объявили меня потенциальным трупом и ржут после этого, как лошади. Правильно наши их роботами называют – ни сочувствия, ни сострадания, ни элементарных правил приличия».

Продолжая улыбаться, доктор сообщил Андрею, что их земля занимает первое место по числу ВИЧ-инфицированных, но многие из них до сих пор живут. И всё благодаря комбитерапии. Пьёшь пять таблеток утром, четыре вечером и продолжаешь радоваться рассвету, закату, летнему ветерку, росе на траве, пению птиц…

«И это у них называется психотерапией, – вздохнул Шнайдер. – После такой жизнеутверждающей беседы хочется пойти и броситься в омут с моста Гогенцоллернбрюке.

Он не помнил, как добрался домой. Судя по всему, шёл пешком через весь город. Кажется, у него заплетались ноги, и прохожие провожали его напряжёнными взглядами. А может, ему померещилось. Так же, как и утренний испуг таксиста…

Войдя в квартиру, Андрей, не разуваясь, рухнул на кровать и уснул. Проснувшись, почувствовал, что состояние его только ухудшилось: поднялась температура, на коже появились красные пятна. Порывшись в аптечке, Шнайдер нашёл там антибиотик «Рулид». Вместо одной таблетки выпил сразу две и снова лёг в постель. Через полчаса ему полегчало. Нет, боль не прошла, температура не спала. Просто всё стало ему безразлично. Видимо, включилась защитная реакция, не позволяющая психике находиться на грани срыва.

Зазвонил телефон. Это Яшка интересовался причиной отсутствия партнёра на работе. Услышав о его болезни, выразил готовность нанести визит.

– Не стоит, дружище, – промямлил Андрей, с трудом отлепив язык от нёба. – У меня – китайский грипп. Не хватало нашей фирме совсем обезглавиться. Артель без вожака, что топор без держака…

Уговаривать Абта не пришлось. Тот мгновенно согласился с доводами приятеля и, пожелав ему скорого выздоровления, быстро распрощался.

Спустя полчаса позвонил Вадим.

– Как делишки?

– Последний день Помпеи…

– Да ладно… – не поверил репортёр. – Давай без балды. Что сказала медицина?

– Что жить буду, но плохо и недолго. – Вадим тихо присвистнул. – Якову я сказал, что у меня китайский грипп, так что трудовой коллектив докучать не станет. Девкам, если будут спрашивать, говори то же самое. Короче, ты один в курсе. Покуда не решу, что делать дальше, ни одна собака не должна пронюхать о моей беде. Надеюсь на твою порядочность.

– Зуб даю! – захрустел Вадик чипсами. – Настроение твоё – никуда не годится. С таким не повоюешь.

– Если б его можно было купить, я б никаких денег не пожалел.

– А знаешь, – оживился тот, – у нас на пятой полосе в позавчерашнем номере заметка была о том, что в Швейцарии лечат от депрессии, вшивая под кожу микростимулятор. Соединяют с блуждающим нервом электроды имплантата и импульсы передаются по нерву в часть мозга, отвечающую за настроение. Стоит «аппарат счастья» пятнадцать кусков. Недёшево, конечно, но с высоким жизненным тонусом любую болезнь побороть можно.

– Любую, кроме СПИДа, – заметил Андрей подавленно. – Если за вами прибежал кто-то белый и пушистый, всё кончено. Это – песец.

– Вот что, – выдохнул Вадим, исчерпавший весь суточный запас оптимизма, – ты сейчас хорошенько выспись, а завтра я к тебе заскочу, и мы вместе составим план действий.

Ни завтра, ни послезавтра он не заскочил. Прислал смс: «Загнали в командировку. Буду через неделю. Держись, братуха!». Андрей взял в руки телефонную трубку, набрал редакционный номер. «Вадим в городском архиве, – ответил ему прокуренный женский голос. – Будет не раньше семнадцати».

«Вот так с тонущего корабля и бежит всё живое, – горько усмехнулся он. – Инстинкт самосохранения».

Следующая неделя прошла, как в тумане. Днём Шнайдер спал, вечером гулял по городу. Темнота, как он выяснил, не только друг молодёжи, но ещё и приятель изгоев. В сумерках прохожие не обращали на него внимания, тогда как при дневном свете каждая встречная собака сверлила Андрея презрительным взглядом. Во всяком случае, так ему казалось.

Вечерний променад благотворно сказывался на психике мужчины, отвлекая его от мыслей о бессмысленности дальнейшего существования. Он любовался могучим Рейном, восхищался красотой и изяществом Кёльнского собора, вдыхал аппетитные ароматы Музея шоколада, пил в уютном пабе ни с чем не сравнимый «Кёльш», изучал витрины многочисленных магазинов. Бродя по аккуратным узким улочкам со сказочными двухэтажными домиками, уцелевшими со времён средневековья, Шнайдер поражался тому, что раньше не замечал всего этого. Что у него не захватывало дух от лицезрения красот, которыми восторгаются всё прибывающие в Кёльн туристы.

А ведь он часто бывал на набережной, у «Крильского соборчика», на пестрящей разноцветьем кафешных зонтиков Хохштрасе, у фонтана Кёльнских гномов. Ежедневно проходил мимо ратушной башни с деревянной рожицей, высовывающей язык на каждый удар башенных часов, и в упор ничего не видел. Ходил, как зомби, – быстро, тупо, носом в землю. «Человек, однако, свинья, – произнёс Андрей вслух, – к хорошему привыкает быстро».

В последнее время он часто разговаривал сам с собой. Больше было не с кем. На звонки женщин он не отвечал – ни к чему теперь. Яшка перешёл на смс-ки. «Как здоровье? Скоро на службу?» и т. д. Вадим тот два раза проскакивал мимо, но в квартиру так и не зашёл, оставив под дверью пакет с соками и фруктами.

Андрей на приятелей не обижался, понимал – своя рубашка ближе к телу. Он не был уверен, что на их месте поступил бы как-то иначе. Единственное, что удручало, – отсутствие на земле такого места, где бы его пожалели. Родственников у него, детдомовца, не было. Не было и любимой женщины. Друзей, как теперь выяснилось, тоже. Даже собаку или кота завести не удосужился. Стало быть, его смерть никого не огорчит, и всплакнуть на могилке будет некому. Кто-то из яйцеголовых сказал однажды: «Каждый сам формирует свою похоронную процессию». Так он, Андрей, доформировался до полного нуля – «жил грешно и умирает смешно».

За последний месяц Шнайдер постарел лет на десять: осунулся, поседел, потерял в весе. Под глазами у него залегли тёмные тени. Сами же глаза потускнели и потеряли блеск. На лице сорокалетнего мужчины застыло выражение полного равнодушия к собственному бытию.

Он настолько изменился внешне, что остался неузнанным своими сотрудниками, с которыми однажды нос к носу столкнулся на набережной. Озадаченный, Андрей подошёл к освещённой зеркальной витрине ювелирного магазина, впился глазами в своё отражение. Оттуда на него апатично взирал какой-то потухший небритый незнакомец.

«Пора шить саван», – пробормотал он себе под нос и поплёлся на Гогенцоллерновский мост присматривать площадку для самоубийства.

«Всё равно мне шандец, – рассуждал мужчина по дороге. – Ну, протяну ещё пять-восемь годков и что выиграю, если качество оставшейся жизни будет ниже уровня городской канализации? Медленное угасание и полная изоляция не по мне. Раз уж выпал пиковый туз, надо оставаться мужиком и самому решить: как, где и когда».

Андрей долго метался по мосту, останавливаясь то под одной аркадой, то под другой, то под третьей, и всё не мог определиться с выбором. Не так давно они с Вадимом были здесь. Тот делал репортаж с соревнований по альпинизму, которые уже не первый год проводились под Гогенцоллернбрюке. Глядя на четырёхсотметровый мост, он тогда сказал Вадьке: «Лучшего места для самоубийства и придумать трудно». Приятель отшутился: «Сам бы утопился. Жаль, не сезон – вода шибко холодная». «А по мне так в самый раз, – не согласился он. – Чем ниже температура, тем лучше будет выглядеть труп на похоронах». Накаркал.

Упёршись спиной в решётку, разделяющую пешеходную дорожку и железнодорожный путь, Шнайдер прикидывал, сколько времени ему понадобится для завершения земных дел. «Месяца в два, пожалуй, уложусь, – решил он. – Да и вода к той поре будет теплее».

Выбрав место, время и способ ухода из жизни, Андрей повеселел: какая-никакая определённость. Проходя мимо припаркованного у обочины «Volvo» с дюссельдорфскими номерами, он написал на его пыльном капоте: «Танки грязи не боятся» и показал язык старушке с седыми букольками и французским бульдогом на поводке. Наконец-то можно было не соблюдать условности и вести себя так, как захочет его левая нога.

Первое, что Андрей сделал по приходу домой – составил список мероприятий, которые следовало провести в самое ближайшее время. Выглядел он так:

1. Сходить в церковь, поговорить с батюшкой.

2. Продать Яшке мою часть бизнеса.

3. Реализовать автомобиль.

4. Заказать надгробный памятник.

5. Забить место на кладбище.

6. Узнать банковские реквизиты нашего детдома.

7. Прочее.

Для визита к врачу, на котором так настаивал консультант из СПИД-центра, в списке места не нашлось. «Поставят на учёт, – рассуждал Андрей, – начнут регулярно дёргать, а то и в больницу положат. Потом посадят на ежедневный противовирусный коктейль, от которого возникают тяжёлые сопутствующие заболевания. Нужно будет соблюдать диету, делать специальные физические упражнения, принимать лекарства по жёсткой схеме. Со временем разовьётся привыкание вируса к препарату и – похоронный марш Шопена. Опять же, информация о диагнозе просочится вовне. Оно мне надо?».

Ауди он продал мгновенно, стоило лишь разместить объявление в Интернете. А вот с продажей бизнес-доли пришлось повозиться. Правда, и этот вопрос вскоре утрясли. Он был рад, что до мотивов его поступка докапываться никто не стал. Сотрудники удовлетворились формулировкой: «Здоровье рухнуло. Срочно нужны деньги на лечение в швейцарской клинике».

Что касается церкви, то переступить её порог Шнайдер так и не решился. Совесть не позволила. «Задумав небогоугодное дело, нельзя лезть в храм за благословлением», – пробубнил он себе под нос, любуясь золочёным куполом с крестом.

Спустя несколько минут Андрей поймал священника на подворье, когда тот выходил из своего автомобиля.

– Батюшка. Ответьте мне всего на один вопрос.

– Спрашивай, сын мой.

– Что должен сделать человек, который точно знает, что скоро умрёт?

– Исповедаться, – ответил тот, не задумываясь. – Долги отдать. Прощения попросить у всех, перед кем виноват. Поклониться могилам предков. По возможности сделать доброе дело, осчастливив хотя бы одного человека…

– Спасибо, – прошептал Шнайдер, целуя ему руку.

Виновато улыбнувшись, священник перекрестил спину удаляющегося с подворья мужчины.

Лёжа в постели, Андрей обдумывал советы духовного пастыря. Прощения просить ему было не у кого. Долгов сроду не водилось. Где находятся могилы его предков, он понятия не имел. Исповедоваться даже не собирался. В чём ему каяться? В том, что всю жизнь не мог простить свою беспутную мать, бросившую его холодной ночью на привокзальной скамейке? Или за то, что фиктивно женился на немке ради передислокации в мир капитала и даже сменил свою русскую фамилию на её немецкую? Так не знает он своей настоящей. В свидетельство о рождении записали Андреем Сержантом, в честь сержанта милиции, обнаружившего уже посиневшего младенца в закоулке привокзального багажного отделения. А может, надо покаяться за неуёмный сексуальный аппетит? Так он никого никогда не насиловал. Да что там насиловал, даже не уговаривал. Как говорится, была бы честь предложена, а там – дело хозяйское, базар большой.

Нет, исповедь в его случае – это фарс. Ну, что он на ней скажет? Каюсь, батюшка, за то, что завтра совершу самый страшный и непростимый грех? Дурдом! Лучше уж сразу заняться следующим пунктом – благотворительностью.

Андрей сел за компьютер и все деньги, вырученные за проданный автомобиль, перевёл на счет детдома, в котором вырос. После этого ему полегчало, будто камень с души свалился. Словно отдал давно тяготивший долг.

Шнайдер почувствовал такое умиротворение, такую гармонию с миром и такое согласие с самим собой, что впервые за последний месяц уснул крепким, безмятежным сном. Спал часов десять, почти до трёх ночи. Проснулся от приступа голода. Желания что-то приготовить не возникло. Он достал из холодильника палку «Салями», зубами содрал оболочку, покрытую тонким слоем плесени и, жадно отхватывая крупные куски, отправился на балкон. На улице совсем недавно прошёл дождь, насыщенный озоном воздух щекотал ноздри и кружил голову.

Его умиляло всё: звёздное небо, свет луны, отражающийся в мокрых стёклах припаркованных у подъезда автомобилей, негромкие звуки музыки, звучащие из приоткрытого окна соседки справа… «Боже, хорошо-то как! – прошептал Шнайдер, вдыхая полной грудью ночную свежесть. – И это благолепие для меня скоро закончится…».

Мысленно перебирая своих сексуальных партнёрш в поисках той, которая назвалась его Ночным Приключением, Андрей незаметно для себя уписал всю колбасную «дубинку», запил съеденное завалявшейся на балконе бутылочкой «Кёльша» и тут же потянулся к сигаретам. Закурив, спохватился: «Мне же ничего этого уже нельзя! Хотя… Теперь уже без разницы!» – и с наслаждением втянул в себя сигаретный дым.

Вдруг на уровне четвёртого этажа, перед самым его носом, невесть откуда возник чёрный ворон. Покружил-покружил, да и присел на перила балкона, бесцеремонно уставившись на курильщика.

На побледневшей физиономии Андрея застыло выражение полной растерянности. Даже выпущенное им сигаретное облачко замерло перед немигающим взглядом зловещей птицы.

«Плохой знак, – подумал он. – Безносая с косой досрочно за мной явилась, а я ещё не подготовился. Может, ещё успею?».

Он бросился к компьютеру, стал лихорадочно листать сайты похоронных услуг. Для начала нужно было определиться со способом захоронения, затем выбрать приличное надгробие.

Каких только вариантов погребения не предлагал интернет! Например, кремация: «Мы выполняем заказы на развеивание праха усопших с бортов морских судов». А вот ещё прикольнее: «Предлагаем запуск урны с останками в открытый Космос». «Мечты сбываются! – криво усмехнулся Андрей. – Я в детстве так мечтал стать космонавтом».

Предложений о «земельных» захоронениях было выше крыши. При сильном желании, подкреплённом финансами, можно было попасть даже на престижное кладбище «Энзен-Вестховен». Но… заплатив за место на тридцать лет вперёд, родственники не освобождаются от ухода за могилой. Не будут ухаживать, получат предупреждение. А затем могила просто исчезнет – с кладбищенскими местами в стране напряжёнка.

Оказаться однажды на свалке Андрею не захотелось, и он переключил внимание на «кладбищенские леса». «Обрести вечный покой на лоне природы сейчас не просто модно, но и престижно, – с удивлением прочёл он на сайте одной похоронной фирмы. – В нашу базу данных уже занесено пятьдесят четыре тысячи жителей Германии, пожелавших быть погребёнными на лесном кладбище». Шнайдер перенес в свой электронный блокнот координаты нескольких фирм-владелиц лесных участков и стал просматривать варианты надгробий.

Традиционно-немецкие, с предельно лаконичными данными, его совершенно не привлекали – ни тебе фотографии, ни эпитафии, ни доброго слова о покойном. Не могила, а выгребная яма. Он за ценой не постоит, но такую плиту себе отгрохает… Самую оригинальную из всех возможных.

Просидев за компьютером до утра, Шнайдер нашёл-таки то, что искал – электронное надгробие, позволяющее просматривать фотографии покойного прямо на могиле. Верхняя её часть, в форме кленового листа, скрывала помещённый в стальную платформу двенадцатидюймовый LCD-экран, который служил для просмотра фотографий. Под ним находился блок памяти объёмом в триста мегабайт, на который и «закачивалась» информация. Работало это чудо на солнечных батареях.

«Бомбово! – восхищённо воскликнул он, всегда питавший слабость к техническим новинкам. – Цена, конечно, аховая – одна электронная наполняющая тянет три тысячи. Стало быть, всё удовольствие обойдётся кусков в восемь. «Выстебон», однако, но если учесть, что он в твоей жизни последний…».

Ближе к полудню Андрей созвонился с изобретателем чудо-надгробия и перегнал на его компьютер около сотни своих фотографий. Для подписания договора тот явился к клиенту на дом. Уважил, так сказать, – нечасто родственники усопших бывают столь щедры.

Увидев невредимым человека, чьи фото он собрался «закачать» в блок памяти, мастер оторопел. «Хорошо, что выжил. Плохо, что из ума», – подумал он с досадой. Стараясь не выдать своего смятения, мужчина выслушал все пожелания «покойного» и попросил его внести предоплату.

Как ни странно, клиент выписал ему чек. С виду, настоящий. Опасаясь, что у спрыгнувшего с мозгов клиента «задвиг» скоро пройдёт, он решил изготовить надгробие в рекордно короткие сроки.

После ухода мастера Андрей тяжело опустился в кожаное кресло. На него вдруг накатили такое отчаяние, такой страх одиночества, что он жалобно заскулил. Сначала тихонько, закусив губу, затем в голос. Слёзы бежали по небритым щекам, из горла вырывались всхлипы, в районе солнечного сплетения нестерпимо жгло. Андрей чувствовал себя таким беспомощным и ничтожным, каким в последний раз ощущал себя лет тридцать назад.

Его, тогда десятилетнего сорванца, завхоз детдома заподозрил в краже огнетушителя и на всю ночь закрыл в подвале. Дрожа от холода и страха, он сидел на ящике с хозяйственным мылом и глотал душившие его слёзы.

По углам шуршали осмелевшие в ночи мыши. Откуда-то сбоку доносился непонятный гул, похожий на стоны привидений. В густой сетке спускающейся с потолка паутины поблёскивали красные огоньки, напоминавшие глаза вампира. Сам же потолок был похож на свод пострадавшей от взрыва пещеры. По всей его поверхности змеились многочисленные трещины. Андрюхе казалось, что с каждой минутой они становятся всё больше и больше. Что пройдёт час-другой, и этот каменный свод обрушится вниз, погребя его под собой.

Ничего более жуткого доселе переживать ему не доводилось. Закутавшись в пыльный мешок из кусачей дерюги, он плакал, и не было рядом ни одной живой души, с которой можно было бы поделиться нахлынувшими страхами.

И вот спустя десятилетия – всё тот же привкус горечи и страха. «Один, совсем один, – повторял Андрей, как заведённый. – Не с кем даже словом переброситься. Хотя…»

В его мозгу что-то щёлкнуло, словно тумблер переключился, и перед глазами возникло предложение Макса, нацарапанное на плакате «Stop-Aids»: «Если вилы припрут к горлу…». Припёрли!

Андрей бросился к телефону, дрожащей рукой набрал номер земляка. Ему уже было всё равно: наркоман тот, гомосексуалист, чудик, извращенец, зомби… Главное, чтоб он сказал: «Алло!». Но Макс трубку не снял – ни утром, ни днём, ни вечером. Рухнула последняя надежда на контакт с равным себе, «положительным» типом.

Следующие несколько недель Шнайдер провёл на «автопилоте», не ощущая хода времени, которое сменялось для него лишь днём и ночью. Он жил в сумеречном мире, из которого были изгнаны все эмоции. Андрей больше ничего не читал, телепередачами не интересовался, в интернет не заглядывал. Единственное, что ему не надоедало, это просмотр собственных фото разных лет, «закачанных» в блок памяти надгробия, которое уже неделю «украшало» его балкон.

«Вот так в сороковник и заканчивается путь земной, – беседовал он со своим фотоклоном, стоящим под пальмой с сигарой в зубах и кокосом в руках. – Знать бы только: за что? Я, конечно, не праведник, но ведь и не самый плохой человек на свете… Как ты считаешь?».

Накачанный загорелый мачо, каким ещё совсем недавно был Андрей, самоуверенно улыбался, глядя на своё жалкое подобие. Видать, он и в самом деле не знал ответа на этот непростой вопрос. «Никто, абсолютно никто не желает со мной общаться, – простонал Шнайдер, удаляясь в квартиру. – А ведь могли бы, ради приличия, позвонить, поинтересоваться: «Не подох ли ты еще?»

В этот момент у самого его уха зазвонил телефон. От неожиданности Андрей выпустил из рук жестянку с арахисом. Солёные орешки раскатились по паркету, оставляя за собой дорожку из мелкой соли.

– Шнайдер! – произнёс он дрожащим от волнения голосом.

– Дрешер! – ответили ему на том конце.

Воцарилась неловкая пауза, прерывать которую звонивший не собирался.

– Ну, и…? – не выдержал Андрей.

– Это я тебя спрашиваю: «Na und?», – повторил его вопрос по-немецки назвавшийся Дрешером.

– Больной, что ли?

– Что есть, то есть – нездоров. Только ведь ты мне звонил, а не я тебе…

Сердце Андрея бешено заколотилось.

– Макс? – выкрикнул он радостно. – Тот, который: «…одна голова хорошо, а полторы лучше»?

– Он самый.

– Что ж ты так долго молчал? Я тебе столько раз звонил!

– Я друга недавно схоронил, – тихо произнёс тот. – Ни видеть, ни слышать никого не хотел. Сегодня первый день, как на форум высунулся… Так что, не серчай…

– Я тоже скоро умру, – доверительно сообщил Шнайдер. – Надгробие прикольное уже прикупил, место на кладбище зарезервировал, со способом самоубийства определился – с моста в Рейн сигану – и был таков.

– А я до последнего буду карабкаться, – выдохнул Макс.

Они проговорили часов пять, а то и все шесть. Андрей, что называется, дорвался до свободных ушей. За один вечер он выложил собеседнику всю свою подноготную. Рассказал о детдоме, фиктивном браке, частой смене сексуальных партнёрш, праздновании юбилея, убийственной смс-ке, визите в СПИД-центр, поведении бывших друзей, походе на железнодорожный мост, беседе с батюшкой, пожертвовании детдому, своём нынешнем образе жизни…

– Так ты что, совсем не лечишься? – поразился Макс.

– А на фига? Шансов выжить у меня – ноль целых хрен десятых. Ну, получится вымутить у болезни пару лишних лет. Что это даст, в конечном счёте?

Дрешер озадаченно молчал. Будучи активистом группы взаимопомощи при городском центре поддержки ВИЧ-инфицированных, он общался со многими «положительными», но подобные речи слышал впервые.

– Даааа… – произнёс он после долгой паузы. – В Совке тебя давно б уже загнали в резервацию и стали врачевать насильно, а тут: хочешь – лечись, хочешь – подыхай. Ни тебе диспансеризации, ни спецучёта – демократия, мать её. Не одобряю я твоей линии поведения.

– Какой линии? – удивился Андрей.

– Да шизофрении клинической. Вместо того, чтоб лечиться, дурные бабки в надгробие вбухал. Место на лесном кладбище заказал… Разве ты не в курсе, что в лесу не тела захороняют, а прах, оставшийся после кремации? Дальше – вообще несвязуха. Прыгнуть в Рейн он решил. А то, что тебя течением занесёт, и хоронить будет нечего, в голову не приходило? Рыбы тушку твою так обожрут, что личность не установит ни одна экспертиза. Не будет у тебя ни могилы в лесу, ни надгробия – лишь облепленный тиной скелет. Я уже не говорю о пожертвовании детскому дому, где тебя столько лет гнобили. Ты всерьёз думаешь, что детям что-то достанется? Всё сопрёт руководство, даже не сомневайся.

– Не может быть…

– Да чтоб мне в сортир по компасу ходить, – проглотил Дрешер пригоршню таблеток. – Если деньги девать некуда, засылай их в наш фонд. Многие из «позитивных» вынуждены считать каждый цент – на работу нас не берут, все живём на социалку. Реквизиты наши я тебе сброшу, а ты сам решай: в воздух-трест деньги впендюрить или друзьям по несчастью помощь оказать.

Весь следующий день слова Макса не давали Андрею покоя. С идеей самоубийства он не расстался, но бросаться с моста передумал. «Умирать нужно красиво: в собственной кровати, в приличном костюме, побритым и подстриженным, – таращась в дисплей надгробия, втолковывал Шнайдер своему фотоснимку. – Все оставшиеся деньги переведу завтра кёльнским «позитивщикам». Затем вызову Макса, пусть для своих подопечных возьмёт из квартиры всё, что понравится. Схожу в сауну, парикмахерскую и… адью».

Дрешер оказался высоким худым скуластым парнем с пергаментно-жёлтой кожей. «Печень не пашет, – объяснил он Андрею свою желтушность. – Комбитерапия «посадила». Университетская клиника препарат новый на мне испытывает. Бешеных бабок стоит, между прочим. Месячная доза – тысяча сто евро, лечение в целом – шесть кусков в месяц. Как тут не согласиться? Вдруг поможет».

Чаёвничать уселись на балконе. Шнайдеру не терпелось продемонстрировать гостю надгробие. Тот восторга не выразил.

– Настучать бы тебе за это по почкам, – скривился Дрешер, увидев на корпусе запланированную дату смерти.

– Я своих решений не меняю, – проворчал Андрей, разливая по чашкам ароматный бергамотовый чай.

– Зря, – Макс, выдавил себе в рот несколько капель лимонного сока. – У меня в своё время тоже кингстоны вышибло, когда выяснилось, во что обошлась вот эта татуировка. – Он закатил вверх рукав ковбойки, показав Шнайдеру причудливую наколку в виде огнедышащего дракона. – В Таиланде делал за тридцать долларов. Сэкономил, блин…

– А что было потом?

– Всякое было… Шок, истерика, депрессия, походы по психотерапевтам. Затем – поиск в Интернете себе подобных. «Отрицательные» сразу вычеркнули меня из списка живых. При встрече смотрели на меня с такой жалостью, что я перестал с ними общаться даже по телефону.

Потом открылось второе дыхание. Я начал получать удовольствие от самых простых вещей: запаха сирени, детского смеха, смешного анекдота, солнечного зайчика, скользящего по стене. Ты тоже придёшь к этой фазе.

– Не приду, – упёрся Андрей. – Я вам вчера перевёл все оставшиеся на счету деньги. Хочу нуждающимся меблишку, одежду, посуду передать. Свистни своих орлов – пусть вывезут. Это – последняя воля умирающего.

Макс внимательно посмотрел на Шнайдера. Глядел долго, не мигая.

– Что-то ты, батенька, не похож на смертельно больного. Какой анализ ты делал?

– Иммуноферментный, ELISA, что ли…

– Знаешь, а ведь эта ELISA иногда даёт ложноположительный результат. Нормальные люди обязательно перепроверяют её более чувствительными методами. В AIDS-Hilfe тебе этого не сказали?

– Может, и говорили, но у меня от шока слух пропал. Я практически ничего не соображал.

– Короче, так: завтра с утра пойдёшь в городское ведомство здравоохранения. Проведёшь там дополнительный, более точный анализ. Сразу, конечно, результат не узнаешь, за ним придётся явиться через несколько дней. Зато приговор будет окончательным и бесповоротным.

Андрей с трудом сумел продержаться три дня. На четвёртый не выдержал и позвонил в лабораторию.

– Подобных справок по телефону мы не даём, – ответил ему приятный девичий голос. – Завтра с восьми до шестнадцати приходите лично. Не забудьте прихватить паспорт.

«Ну, вот и всё, – подумал Шнайдер. – При отрицательном результате сказали бы сразу: «Всё в порядке. Живите долго и счастливо!». А так… придётся выслушать ещё одну печальную песню в другом исполнении.

В восемь утра он уже дежурил у дверей горздрава. Услышав от доктора: «Поздравляю – результат отрицательный», Андрей растерялся.

– Как отрицательный? Мне в СПИД-центре делали экспресс-анализ. Он был положительным…

– Иногда такое случается, – развёл врач руками. – Вы ничем инфекционным тогда не болели?

– Болел… Но не инфекционным. Меня знобило, тошнило, бросало в жар… Это сразу после прививки было… Ну, этой, против китайского гриппа.

– Так это побочные явления были. Тогда только в нашей земле с жалобами на недомогания обратились полторы тысячи человек. И симптомы у всех были идентичными: температура, озноб, головокружение, тошнота, общая слабость. Десять из них, кстати, уже подали иски на возмещение ущерба. Можете примкнуть, ведь первый анализ вы сделали сразу после прививки…

Консультант продолжал говорить, а Шнайдер уже бежал к выходу. Перед его глазами мелькали события последних месяцев: уход с работы, продажа автомобиля, потеря социальных связей, покупка надгробия, перевод всей наличности «в пользу бедных», знакомство с Максом…

Андрей пробежал двести метров. «Дзеннь!» – стреножила его смс-ка. Застыв, как вкопанный, мужчина с опаской покосился на дисплей.

«Привет, дружок! Ты ещё жив? – писала мадмуазель Ночное Приключение. – В прошлый раз я по пьяни перепутала диагноз. Проверься-ка на гепатит».

Мир, окружающий Андрея, стал дрожать и расплываться. Он присел на ступеньку лестницы, ведущей к городскому скверу, обхватил голову руками и истерично расхохотался. Смеялся долго и неудержимо: до слёз, до судорог, до икоты…

Прохожие, оказавшиеся в этот момент рядом с парком, с удивлением наблюдали за странным бородатым мужчиной, который заходился в пароксизме смеха, будто его щекотали черти.

Есть только миг…

«Один… два… пять… восемь… – считал Алекс круглые белоснежные плафоны, мелькающие на потолке. – Странно, на них совершенно нет пыли. Неужели регулярно протирают? Почему бы и нет, всё-таки – лучшая онкологическая клиника Германии…».

Кровать, на которой его везли в операционную, бесшумно катилась по нескончаемо длинному коридору. Скоро медбратья завернут за угол, прокатят его ещё метров двадцать, вызовут лифт и опустятся вместе с ним в… преисподнюю, из которой тут же благополучно выберутся. Как тот Харон, перевозящий через Стикс души умерших к вратам Аида.

А вот он, Алекс… Это уж как повезёт. Обидно, конечно. Средняя продолжительность жизни в Германии – 76 лет. Ему же месяц назад исполнилось всего 55. А может, уже 55? И всё ж умирать неохота. Дома его ждут кот Фил, ожереловый попугай Кеша и куча недоделанных проектов. Роман вон нужно закончить… За сценарий уже аванс взял… В октябре – книжная ярмарка во Франкфурте…

Как же больница сейчас некстати! Но вариантов нет. Как сказало ему онкологическое светило, в 30 % случаев прооперированные пациенты выживают. Остальные погибают в течение двух лет с момента установления диагноза. Стало быть, шансов у него тридцать против семидесяти…

Из груди Алекса вырвался надрывный лающий кашель, нарушивший ход его невесёлых мыслей. Тихо разъехались створки лифта и, поглотив пассажиров, тот медленно пошёл вниз. По канонам детективного жанра, в котором довольно успешно работал Алекс Май, его «потрошители» должны бы сейчас поинтересоваться последним желанием «жертвы». Не поинтересовались.

Впрочем, желание это было совершенно невыполнимым. Единственное, чего ему хотелось, – это исправить ошибки, допущенные на протяжении жизни. Он, конечно, понимал, что нельзя фарш прокрутить обратно, но буйное писательское воображение настырно рисовало картину его встречи с… самим собой, только двадцатилетним. Он мечтал прорваться сквозь толщу десятилетий, попасть в далёкий восемьдесят первый, найти Лёшку, тогда ещё студента Киевского политеха, и рассказать ему о том, что его ждёт. Предостеречь парня от ошибок, просчётов, разочарований. Дать шанс избежать тех бед и несчастий, которые довелось пережить ему самому.

Лифт остановился. Алекс мысленно перекрестился: «Выносите, вороные!». Его ввезли в сверкающую белизной операционную. В нос ударил специфический запах, в глаза – яркий свет многолампового бестеневого светильника. Над Алексом склонились люди в голубых шапочках и такого же цвета трёхслойных масках. Один из них поинтересовался его настроением, другой что-то пролопотал о счёте последнего футбольного матча, третий зачем-то стал уточнять его имя и фамилию.

«Заговаривают зубы. Стало быть, сейчас дадут наркоз», – подумал он обречённо. Дали. По телу волнами растеклось тепло. Алекс почувствовал необычную лёгкость в конечностях и странную тяжесть в голове. Очертания предметов стали понемногу расплываться. Анестезиолог о чём-то его спрашивал. Кажется, опять о футболе. Но ответить он уже не смог – куда-то стремительно уплывал. Сейчас окончательно погрузится в пучину тёмного омута, и – прощай реальность… «Отче наш, иже еси на небесех!».

Всё вокруг кружилось в стремительном водовороте. Подобно белью в барабане стиральной машины, вертело и самого Алекса. Адская стихия трепала свою стокилограммовую жертву, как мелкую щепку. Казалось, ещё минута, и от её бренной оболочки не останется и следа, но обошлось.

Буря постепенно утихла, дыхание восстановилось, свист в ушах сменили звуки пения птиц и плеска воды. Алекс обнаружил себя стоящим на шатком навесном мостике, перекинутом через горную речушку. Вокруг была такая красота, что у него аж дух захватило.

Оба берега обрамляли стройные высокие ели. Прямо впереди упирались в небо дымчатые горные вершины. Поражающий своей мощью водный поток с шумом преодолевал пороги. Чистый целебный воздух кружил голову. «Неужели альпийский курорт? – изумился он. – А может, я уже в раю? Как в том анекдоте: «Доктор, как прошла операция? – Я не доктор, сын мой, я – апостол Пётр».

Алекс стал всматриваться в окрестности и содрогнулся. Дежавю! Он уже был здесь. Стоял на этом же месте. Видел этот живописный пейзаж. Восхищался этим скалистым берегом, бурлящим водопадом, горным ущельем, спрятанным в гуще леса.

Рука непроизвольно сжала шершавый деревянный поручень. Так сильно, что в ладонь впилась заноза. Алекс поднял руку к глазам и оцепенел. На поручне было выцарапано: «Лёха + Люся = любовь. 1981 год, стройотряд «Феникс».

Этого просто не могло быть, ведь именно он перочинным ножиком выцарапал здесь эти слова 35 лет назад.

Алекс посмотрел на левый берег. Там внизу, у киоска с сувенирами, стоял декоративный щит с надписью на украинском языке: «Ласкаво просимо в Карпати!». Как же его угораздило снова оказаться здесь? И почему его «автограф» выглядит таким свежим, будто оставлен только вчера? Бред какой-то! Он провёл пальцем по кривоватым печатным буквам, задумался.

Ну да, летом 81-го недалеко отсюда они строили турбазу «Трембита». Сколько воды с тех пор утекло, а здесь ничего не изменилось. Давно уж нет среди живых той непутёвой Люси, а мостик, перекинутый через Прут, даже не обветшал.

Вдруг за деревьями, на правом берегу реки, зазвучала знакомая песня:

Счастье дано повстречать иль беду ещё,

Есть только миг, за него и держись.

Есть только миг между прошлым и будущим,

Именно он называется жизнь!

По спине пробежали мелкие мурашки. Через пару минут материализовался и источник звука – транзисторный радиоприёмник «ВЭФ» с вытянутой до упора антенной. Он находился в руках рыжего вихрастого юноши, двигавшегося по мосту.

Выглядел парень довольно забавно: веснушки по всему лицу, причёска «Иванушка-дурачок», закатанные до колен спортивные штаны, кеды на босу ногу, выгоревшая на солнце штормовка. Довершали образ красная повязка с надписью «Дежурный» и «Родопина», дымящаяся в уголке рта.

– Здравствуйте, – улыбнулся он, поравнявшись с Алексом. – Пацаны сказали, что меня на мосту какой-то дядька ждёт. Это вы?

От удивления брови Алекса поползли вверх, но тут он заметил, что на шее у молодого человека – такое же, как у него самого, родимое пятно, а на скуле – идентичный трёхсантиметровый шрам. Матерь Божья! Да это ж он сам, Лёшка, в двадцатилетнем возрасте. Стало быть, его отшвырнуло в прошлое. Сбылась мечта идиота.

Сердце бешено заколотилось. Кажется, только вчера он был этим самым Лёхой – беззаботным, довольным собой, уверенным в завтрашнем дне, гордящимся величием своей страны, верящим в перспективы построения коммунизма, презирающим «зажравшихся капиталистов», – а уж целая эпоха просвистела над головой. Сколько же ошибок он совершил за это время! А столько важных вещей не сделал!

– Здравствуй, Лёша. Меня зовут Алексом, – протянул он парню крепкую ладонь. – Я приехал издалека, чтобы рассказать тебе о твоём будущем.

– Вы экстрасенс? – загорелись любопытством глаза хлопца. – Давайте присядем вооон на ту скамеечку под смерекой. Местные утверждают, что если к ней прислониться и попросить помощи, энергетика дерева снимет стресс, депрессию и другие нервные расстройства.

Пока шли через мост, юноша похвастался, что на заработанные в стройотряде деньги купит у знакомого фарцовщика бундесовский магнитофон «Грюндиг» и «очень путёвые часы».

– Хочешь, я тебе свои подарю, – расщедрился Алекс, демонстрируя парню престижную швейцарскую «Омегу».

– Неее, – скривился тот. – Фуфел со стрелками не прокатит. Я «Монтану» хочу – с подсветкой, секундомером и маааленькими кнопочками. Там ещё калькулятор есть, будильник и куча мелодий – чумовая вещь…

Алекс усмехнулся. Каким же дебилом он был много лет назад!

– Не знаю даже, с чего начать, – задумчиво произнёс он, устроившись на скамейке. – От того, поверишь ли ты мне, будет зависеть вся твоя дальнейшая жизнь…

– А давайте начнём с этого, – кивнул Лёшка на вкопанный напротив скамейки транспарант: «Коммунизм – это молодость мира, и его возводить молодым!» – В каком году мы его построим?

– Ни в каком. Он так и останется миражом.

– А что же тогда вместо него будет? – недоверчиво нахмурился парень.

– Хочешь – верь, хочешь – нет, а будет капитализм со звериным лицом. В начале девяностых всё накроется медным тазом: и СССР, и КПСС, и Варшавский договор. Членство в партии станет «пятном в биографии». Так что не ломись туда. Займись лучше немецким и компьютером.

– Чем-чем?

– Основами информатики и вычислительной техники. Наступит время, и владение персональным компьютером станет для тебя насущной потребностью.

– А немецкий зачем?

– Затем, что в начале девяносто шестого ты эмигрируешь в Германию.

Лёшка ошалело поднял выгоревшую на солнце бровь. В глазах юноши читалось: «Совсем дяденька сбрендил», но вслух он произнёс:

– Я, вроде, в ГДР ничего не забыл…

– А ты не в ГДР будешь жить, а в Мюнхене.

– Среди фашистов? – поперхнулся тот от негодования. – Этого просто не может быть! Предать родную страну я не смогу никогда.

– Сможешь. Это будет адекватным ответом на её предательство.

– Как это?

– Да выбросит тебя родина на помойку, лишив элементарной возможности прокормиться. Будет равнодушно взирать на бандитский беспредел, обнищание народа, падение нравов. Инженеры и педагоги превратятся в мишень для насмешек. «Героями нашего времени» станут бритоголовые братки с пудовыми золотыми цепями на бычьих шеях. В стране воцарятся хаос, голод, разруха, господство бездарей и идиотов. Ты станешь жертвой грабительской денежной реформы и резкого скачка цен. Познакомишься с понятиями «рэкет» и «бомж». Получишь возможность наблюдать пустые прилавки, карточную систему распределения продуктов, безработицу, невыплату зарплат, разгул проституции и наркомании, массовый исход соотечественников за рубеж. Тогда-то ты и решишься на десант в мир капитала. И очень вовремя: в девяносто восьмом из-за дефолта в стране разразится страшный кризис…

Какое-то время юноша молчал. На его гладком челе отразилась напряжённая работа мысли.

– Скажите, Алекс, вы – шпион? – спросил он полушёпотом.

В ответ тот громко расхохотался.

– С чего ты это… ха-ха-ха-ха… взял?

– Прикид у вас фирменный, часы иностранные, зубы сильно белые, пахнете импортным одеколоном… Вместо имени-отчества, приличествующих вашему возрасту, назвались Алексом. Ведёте со мной антисоветскую пропаганду. Небылицы рассказываете. Хотите меня завербовать?

Продолжая хохотать, Алекс потрепал парня по рыжим вихрам.

– Нет, я не шпион. У меня другая, не менее уважаемая профессия. Я – писатель. Довольно известный. Лауреат кучи международных премий. Почти по всем моим детективам сняты художественные фильмы.

– И как же ваша фамилия? – ехидно поинтересовался юноша.

– Май.

От неожиданности Лёшка аж подскочил. Услышанное настолько выходило за рамки его понимания, что даже поделённое на сто производило впечатление бреда.

– Покажите свой паспорт, – потребовал он решительно.

Алекс достал из кармана портмоне. Извлёк из него пластиковую карточку, украшенную звёздами, символизирующими страны Евросоюза. Молодой человек с интересом уставился в странный документ, совсем не похожий на паспорт.

– Бундесовец. Правильно я вас расколол, – заиграла на его лице победная улыбка.

Через мгновение она трансформировалась в гримасу недоумения, с какой в своё время таращилась в афишу известная Маяковскому коза.

– Здесь написано… Но ведь это же… мои данные. Это я родился в Киеве 30-го июля 1961-го года. Я! А вы старый уже. Сколько вам сейчас? 60?

– С утра, вроде, 55 было.

– Всё равно. После сорока разницы уже нет…

Алекс снисходительно улыбнулся:

– Это тебе сейчас так кажется. Я тоже в твоём возрасте 50-летних считал замшелыми пнями, а 60-летних – реликтами из мезозойской эры. Шли годы, и граница старости постепенно отодвигалась. Ты тоже придёшь к этому.

– Никогда!

– А если я скажу тебе, что я – это ты, только через 35 лет?

Молодой человек пристально посмотрел на своего визави: мысленно сосчитал морщины на его лбу, мазнул взглядом по грузноватой фигуре, неодобрительно покосился на глянцевую лысину.

– Глупости!

– А что ты скажешь об этом? – показал ему Алекс своё родимое пятно на шее и шрам на скуле. – Рассказать тебе, как я его получил? Мы со Стёпкой и Андрюхой подрались на пустыре с русановскими. Те пришли с велосипедными цепями и отдубасили нас по самое «не хочу». У меня осталась отметина здесь, у Стёпки – на виске, Андрюха чуть глаза не лишился…

Лёшка тупо молчал. Он был в шоке. Парню казалось, что сейчас кто-то вылезет из кустов венгерской сирени и скажет: «Ладно тебе, это был розыгрыш».

Ничего подобного не произошло. Алекс тоже не растворился в пространстве. Он по-прежнему сидел на скамейке, покачивая на весу ногой, и был более чем серьёзен.

– Вы хотите сказать, что знаете обо мне абсолютно всё? – произнёс юноша дрожащим голосом.

Мужчина утвердительно кивнул головой.

– А можно я вас потрогаю?

– Давай. И если я не окажусь призраком, обращайся ко мне на «ты». Ладно?

Лёшка легонько провёл ладонью по плечу собеседника. Тот оказался вполне осязаем.

– Разве такое бывает? – захлопал он ресницами, нервно вставляя в рот очередную «Родопину».

– Ещё вчера я был убеждён, что нет. Может, там – поднял Алекс к небу глаза – решили исполнить моё последнее желание…

– Почему последнее? – напрягся парень. – Вы что умирать собрались?

– Пока не знаю. Меня сейчас оперируют. Кстати, выбрось изо рта эту гадость. – Приподнявшись, он отнял у Лёхи сигарету и швырнул её в урну. – Если не прекратишь дымить, то в полтинник с хвостом получишь рак лёгких. Удовольствие, скажу тебе, ниже среднего…

Юноша поник, как хлебный колос в грозу. Долго переваривал услышанное, затем смял всю пачку и навесиком отправил её вслед за сигаретой.

– Чего мне ещё следует опасаться?

– Люськи. По вине этой вертихвостки у тебя будут огромные неприятности.

– Разве мы не поженимся?

– Нет, конечно, – категорично заявил Алекс. – Бестолковая она и на передок слабая. Если не бросишь её, жди беды.

– Какой?

– Однажды вы со Стёпкой обнаружите Люську в ресторане «Лыбедь» в компании парней кавказской национальности. Попытаетесь её, пьяную, увести домой. Не получится. С джигитами завяжется драка, в результате которой будет нанесён ощутимый ущерб заведению общепита: вы перебьёте кучу посуды и мебели, угробите мозаичную витрину, два окна и музыкальный реквизит. Попадёте в милицию и как зачинщики дебоша будете отчислены из ВУЗа. А Люська через два года погибнет от рук своего сожителя-уголовника. Тот зашибет её своим пудовым кулачищем.

Ошеломлённый Лёшка аж голову в плечи втянул.

– В восемьдесят пятом ты женишься на совсем другой девушке – Наташе. Вот, кстати, ее фотография.

Из внутреннего кармана куртки мужчина достал сверхплоский мобильник и несколько раз нажал на плоские кнопочки. На дисплее загорелось фото миловидной женщины средних лет.

Парень разочарованно вздохнул.

– Извини, приятель, – хохотнул Алекс. – Когда ей было двадцать, мобильников ещё не было.

– А что такое мобильник?

– Сотовый телефон. Ну… беспроводной аппарат. С него можно дозвониться в любую страну мира без всяких телефонисток. Вот смотри: здесь есть виброзвонок, диктофон, фото-видеокамера, модуль для приёма теле- и радиопередач, МП3плеер, органайзер, даже встроенная открывалка для пивных бутылок.

Несмотря на то, что часть прозвучавших слов была ему совершенно непонятна, молодой человек пришёл в дикий восторг. Ни о чём похожем он не читал даже в фантастических романах.

– Фигасе аппаратик, – завистливо вздохнул Лёха, с детства неравнодушный к «умной» технике. – Расскажу пацанам – не поверят.

– Тебе предстоит освоить ещё много технических «чудес»: пульт дистанционного управления домашней техникой, микроволновую печь, видеомагнитофон, игровые приставки, лазерные диски, ультразвуковую стиральную машину, 165 каналов спутникового телевидения, Интернет, цифровой фотоаппарат. У тебя будет свой персональный компьютер. Это тебе не ЭВМ коллективного пользования с перфокартами и магнитными лентами…

– А телефон такой, как у вас, у меня будет?

– И не один…

– А зачем мне два? – резонно рассудил Лёха. – Второй я Стёпке отдам.

Лицо Алекса вмиг помрачнело.

– К тому времени его уже не будет… Степан погибнет… через два года… в Афганистане. Вскоре после вашего исключения из института его призовут в армию.

– Что вы такое говорите? – вскочил на ноги Лёшка. – Война там на днях закончится. Вон и в новостях говорят, что…

– В новостях врут, – перебил Алекс парня. – Советские войска покинут Афганистан в феврале 89-го. Знаешь, сколько советских ребят поляжет там за эти годы? Более 15 тысяч! Среди них будет и наш с тобой лучший друг. В апреле 83-го в бою с моджахедами в ущелье Ниджраб Стёпка получит тяжёлое ранение в живот и, не приходя в сознание, скончается в госпитале. Если б не ампутация большого пальца, и ты бы разделил его участь…

– Какая ам-пу-та…?

Вздохнув, Алекс снял правую туфлю, стянул носок.

– Видишь, нет пальца. С зимы 82-го я ношу специальную обувь. Ты, Лёша, после приключившихся с тобой неприятностей поедешь в Алтайский край раны зализывать. К дядьке нашему двоюродному – Егору-леснику. Там провалишься в полынью и отморозишь пальцы. На левой ноге их удастся спасти, а на правой… Беда, конечно, но именно это избавит тебя от исполнения интернационального долга…

Лёшка нервно сглотнул слюну. Со страхом и любопытством парень смотрел на обладателя «совершенного знания» и не мог понять, чего хочет больше: немедленно убежать отсюда или слушать дальше. После некоторых колебаний решение было принято:

– Продолжайте!

– Как скажешь, – кивнул головой Алекс. – В марте 86-го у тебя родится сын – Стёпка. Мама будет противиться тому, чтоб её внук носил имя безвременно погибшего парня. Но вы с Натахой настоите на своём, сочтя её опасения предрассудком.

Так вот, 26-го апреля произойдет страшнейшая техногенная катастрофа. Взорвётся реактор Чернобыльской атомной. Это будет вторая Хиросима. Об истинных масштабах бедствия народ узнает лишь спустя несколько дней. Всё это время Наташка будет гулять с коляской в парках и скверах. А в воскресенье вы с Андрюхой и его женой поедете на пикник в Пущу, и весь день месячный Стёпка будет впитывать радиацию. В результате начнёт сильно болеть. Всю недолгую жизнь у пацана будет слабый иммунитет, проблемы со щитовидкой и нервной системой.

Попав в Германию, он займётся спортом, увлечётся горными лыжами и, вроде бы, пойдёт на поправку, но… погибнет в результате несчастного случая. Поедет с ребятами в Альпы и там, на трассе, в него врежется подвыпивший сноубордист. Стёпка получит открытую черепно-мозговую травму. Ему сделают трепанацию, удалят из мозга осколки раздробленной кости, проведут несколько сложных операций, но не спасут. С таким диагнозом мало кто выживает, – задрожал его голос. – Никогда не прощу себе, что отпустил его в эту Австрию… Насчёт имени мама оказалась права. Только с годами понимаешь, что к советам старших стоит прислушиваться.

– Она сейчас с вами живёт? – спросил Лёха, нервно теребя повязку дежурного на своём рукаве.

– Что ты! Мама умерла в начале 90-го, за шесть лет до нашего отъезда в Германию.

Парень облизнул губы и часто заморгал.

– По… почему?

– Медики прохлопали. Сначала говорили: «У вас фигня – фигню не лечим!», потом заявили: «У вас амбец – амбец неизлечим!». Фигнёй была аневризма, амбецом – тромбоэмболия. Если б ей сделали операцию сразу после появления на ногах язвочек и синяков, всё было бы хорошо. Но она лечилась снадобьями каких-то сомнительных знахарей…

У Лёхи запульсировала жилка на виске.

– Так вы с женой совсем одни остались? – поинтересовался парень после долгой паузы.

– Хуже. Я остался совсем один, если не считать кота и попугая. Наташа после смерти сына ударилась в буддизм, примкнув к какому-то «Ордену Лотоса». В конце концов ушла от меня к своим сектантам…

Парень подавленно молчал, ковыряя землю под ногами носком кеда.

– Знаете, – оживился он вдруг, – а я пойду другим путём. Буду действовать от противного, и все мои близкие будут живы, здоровы и благополучны. Ну, не увижу я писательских премий – и ладно. Стану посредственным инженером, женюсь на какой-нибудь скромной Мане, заведу двух-трёх детишек. По выходным буду выпивать в гараже со Стёпкой и Андрюхой…

– … супругу называть Моя, костерить власти, жаловаться на неблагодарных детей и стремительно ухудшающееся здоровье, завидовать богатым и проклинать жизнь, которая не удалась, как это делает сейчас наш друг Андрей, – мысленно продолжил Майский Лёшкину тираду.

Год назад ему довелось побывать в Киеве на съёмках фильма по своему сценарию. Освободившись от дел, он купил дорогой коньяк и отправился к Андрюхе «вспомнить молодость». Дверь ему открыл беззубый неопрятный тип с мутными глазами и мелко трясущимися руками. После очередного «вам, буржуям, нас не понять – у вас от шоколада задницы слипаются», он попрощался с другом детства и пошёл в ресторан. Тот самый, с которого в юности начались все его неприятности. Сидел там до закрытия, пил «Арарат» без меры, бесконечно заказывал музыкантам «Киевский вальс». Это была тоска по навсегда ушедшей молодости. Времени, когда он искренне верил в то, что впереди его непременно ждёт счастье, до которого он вот-вот дотянется рукой…

– Я ведь зачем тебе всё это рассказываю, – смутился Алекс, видя полные растерянности Лёхины глаза. – Не для того, чтобы напугать или настроение испортить… Я надеюсь на то, что, проходя по моему маршруту, ты сумеешь проскочить мимо ловушек, расставленных судьбой. Не проморгаешь сына, не испортишь лёгкие, не останешься в одиночестве. Наша мама доживёт до глубокой старости и успеет понянчить правнуков. Ты будешь благодарен Богу, что есть у тебя друг Стёпка, вместе с которым можно и водочки хряпнуть в гараже, и власти поругать, и прожектами поделиться. Если всё у тебя сложится именно так, свою миссию я буду считать выполненной.

За беседой они не заметили, как начало темнеть. Разохотившись, Лёшка задавал Алексу один вопрос за другим, тот обстоятельно отвечал.

– Скажите, а стареть страшно? – простодушно поинтересовался парень.

– В общем-то, нет. Это – процесс незаметный. Жизнь, дружок, проходит очень быстро. Ты думаешь, что у тебя ещё прорва времени, что всё ещё впереди. Многое откладываешь в долгий ящик. Не живёшь на полную катушку, а только собираешься. Когда же вдруг оглядываешься, то обнаруживаешь, что прожитое рассыпалось на мириады атомов житейской чепуховины. Что впереди уже почти ничего нет. Что «потом» так и не случилось. Что жить надо было жаднее. Жаль, что доходит это до нас лишь с возрастом.

– Лёёё-хааа, ты гдееее? – раздался из-за деревьев звонкий Стёпкин голос.

– Иду, братуха, иду! – отозвался тот, пружиной вскакивая на ноги.

Он подошёл к Алексу вплотную, крепко его обнял.

– Слушай, ты это… выздоравливай, что ли, – перешёл он наконец на «ты». – Не подводи меня, ладно?

– Да разве ж я против? – развёл мужчина руками. – Это теперь в компетенции «небесной канцелярии».

– Ты веришь в Бога? – удивился парень, возглавляющий ВУЗовский «Клуб воинствующих атеистов».

– Верю. Но где-то за подкладкой души храню надежду, что и над ним имеется кассационная инстанция, – ответил Алекс, и они оба прыснули от смеха. – Да, вот ещё что: возьми на память мобильник, – протянул он Лехе свой телефон.

– Не-а, – замотал тот лохматой головой. – С этим аппаратом меня объявят контактёром со внеземными цивилизациями. Оно мне надо? Ты, главное, держись. Пока ты жив, у меня имеется хоть какая-то перспектива…

Они ещё раз обнялись, и Лёха потихоньку потрюхал к мосту. Шёл, ссутулившись, едва переставляя ноги, будто нёс на своих плечах неподъёмный груз. Перейдя на правый берег, юноша оглянулся, помахал Алексу рукой и спустя несколько мгновений скрылся за смереками.

Мужчина обхватил голову руками. «Зачем я взбудоражил парня? – корил он себя. – Как ему жить-то теперь? На что надеяться, к чему стремиться, о чём мечтать, зная, что любимая девушка – дешёвая шлюха, лучший друг – смертник? Что скоро он с «волчьим билетом» вылетит из ВУЗа и осиротеет. Что КПСС, в которую он так мечтал вступить, перестанет существовать, а страна, патриотом которой является, развалится, как карточный домик. Что жена от него уйдёт, а сын – единственное продолжение рода – погибнет…

Во имя чего тогда жить, если все потуги напрасны? Воистину прав был Экклезиаст, считавший, что умножающий знание умножает печаль. Выходит, он своим знанием отравил парню всю его дальнейшую жизнь. Хотел как лучше, а получилось как всегда.

На душе у Алекса было мерзко и пакостно. Он долго бродил по лесу, выбирая самую «целебную» смереку. Наконец определился. Остановившись перед древней тридцатиметровой красавицей, Май обнял её шершавый ствол, прижался щекой к серой, отслаивающейся тонкими пластинками коре и, подняв глаза к небу, стал смиренно дожидаться решения своей участи.

Возвращение блудной души

Павел мазнул взглядом по навигатору: до дома оставалось всего ничего, кэмэ восемьдесят, не больше. Сейчас приедет, наберёт полную ванну горячей воды, напустит туда ароматной пены, окунётся в купель и будет откисать душой и телом. Благо, шеф человеком оказался и отпустил из командировки на день раньше. А ведь мог бы промариновать ещё сутки, чтоб восвояси вместе возвращаться. Мог, но не стал. Значит, этот Лемке не такое уж и дерьмо, как о нём отзываются подчинённые. Просто он – зануда и буквоед. Есть начальники и похуже. Вон его приятеля Веньку шеф уволил только за то, что тот дважды за полгода побывал на больничном. Так и сказал: «Не обессудь, работник ты хороший, но зачем мне лишние хлопоты по сохранению рабочего места в твоё отсутствие? Ищи другую работу. Я дам тебе отличную характеристику». И дал: «Он с большим усердием пытался выполнять порученные задания. Зарекомендовал себя деловым человеком. Благодаря своей пунктуальности, был образцом для других. Мы расстались по обоюдному согласию».

Венька потом всё понять не мог, почему его, позитивно рекомендуемого бывшим работодателем, никто не берёт на работу. Отказывают, а объявления о наличии вакансии не снимают. А недавно прочитал в русскоязычной газете, что при помощи системы тайных кодов хитрые немцы сообщают друг другу нужную информацию. Вроде напрямую не пишут о вас гадости, но в переводе на нормальный язык вышеупомянутая характеристика означает следующее: «Неприятный сотрудник. Не справлялся с порученным ему делом. Работал ниже всякой критики. Вынуждены были его уволить из-за доставленных нам неприятностей». Ну, не скотина? Сам не гам, и другому не дам!

Так что ему с работодателем точно повезло. А с кем не повезло? Венька – друган настоящий. Поддержка и опора. Инна – жена замечательная, надёжный тыл, его второе «я». Сын Андрюха – тоже неплохой парень. Правда, в голове у него пока ещё ветер гуляет, но это дело поправимое. Хотя… Как говаривал его собственный отец, «Молодой дурак с годами станет старым дураком», имея в виду его, Павла, в зрелом возрасте решившегося на эмиграцию. Да… С родителями у него как-то не заладилось. Простые деревенские люди с весьма ограниченными потребностями не захотели принять выбор сына.

– Чего тебе не хватает на родине? – кричал на всю улицу подвыпивший отец. – Квартирой собственной владеешь, дача есть, иномарку купил! Инка твоя ненасытная аж две шубы имеет: каракулевую и песцовую! Какого рожна ещё надо? И куда намылился? В Германию! Туда, где дед твой голову сложил. И кто ты после этого, как не Плохиш, продавшийся буржуинам за бочку варенья и корзину печенья!

Столько лет прошло, а помириться с родителями так и не удалось: на письма они не отвечают, телефонную трубку бросают, посылки отправляют обратно…

«Интересно, куда подевалось моё семейство? – встревожился мужчина. – На домашнем – никого, сотовый тоже не берут ни Инка, ни Андрюха. И где их в будний день носит? Темнеет уж на дворе»…

По радио что-то вещали о жизни и смерти. Павел прислушался: «Средняя продолжительность жизни мужчин в Германии – семьдесят четыре года, женщин – восемьдесят лет, – гнусавил диктор. – Исследуя причины такой разницы, учёные пришли к выводу, что биологически женщины – более сильный пол, менее уязвимый физически и психически. Кроме того, мужчины сами укорачивают свою жизнь алкоголем, курением и неправильным питанием. Тем не менее нужно сделать всё возможное, чтобы продолжительность их жизни неуклонно возрастала…».

«Во дают! – подумал Павел. – В России среднестатистический покойник отбрасывает лыжи в пятьдесят семь, а эти из-за семидесяти четырёх шорох подняли. Лучше бы возраст пенсионный понизили. А то пашут до самой смерти, придурки…».

За бортом моросило. Павел любил осень. В Германии её трудно было отличить от других времён года: вечнозелёная трава, кроны деревьев почти не теряют листьев, самая низкая температура, которую он пережил за последние десять лет, – минус одиннадцать. Лепота!

А дождик-то усиливается, судя по капюшонам, натянутым на головы свесившихся с виадука парней. Сейчас он поднырнет под мост и минут через двадцать будет пить ароматный чай на своей уютной кухне.

Один из «капюшонов» взмахнул рукой. Приветствует его, что ли… Бабах! Треск, дыра в лобовом стекле, удар бампера о разделительное ограждение встречных полос, скрежет металла, яркая вспышка и полная темнота…

Павел стремительно полетел вниз, прямо как в парке, где смельчаков катапультируют на шестидесятипятиметровую высоту, а оттуда со страшной скоростью сбрасывают в пропасть.

Сейчас этот полёт был в точности повторён Павлом, только длился намного дольше. Он даже успел разглядеть нутро трубы – шероховатое, как будто сделанное из пенопласта. В самом конце узкого тоннеля брезжил удивительной красоты золотистый свет. Именно на него и несло Павла всё быстрее и быстрее, аж уши заложило.

Наконец его выбросило из трубы прямо на огромный светящийся шар, из недр которого раздался Голос:

– Выполнил ли ты свою земную программу?

– Выполнил! – выпалил Павел, не желая возвращаться обратно и что-то там доделывать.

Ему было так хорошо в пелене этого света, так спокойно и уютно, что захотелось сию же секунду раствориться во всеобъемлющей любви, исходящей от золотого шара.

– Так ли это? – усомнился всё тот же Голос.

– Не так, – ответила неожиданно возникшая рядом с Павлом женщина в белом.

Да это ж его давно умершая бабулька, любимая няня Аня!

Женщина взяла внука за руку, велев идти следом за ней. Павел опасливо «шагнул» в пустоту и оказался аккурат у моста над автобаном. Он видел мокрое дорожное покрытие, груду металла, в которую превратился его новенький Мерседес, что-то замеряющую рулеткой дорожную полицию, «скорую помощь», пробку, образовавшуюся на трассе из-за аварии. Слышал, как чертыхаются торопящиеся по своим делам водители.

Некоторые из них пытались выяснить у стражей порядка, когда восстановится движение. Но продолжали заниматься своим будничным делом.

«Сила удара булыжника на полной скорости – две тонны, не меньше», – громко произнёс один из полицейских, фиксируя что-то в своём блокноте. Другой в это время фотографировал большой гладкий камень, лежавший на переднем пассажирском сидении.

«Так вот оно что, – дошло до Павла. – Урод в капюшоне вовсе не приветствовал его, а бросил в лобовое стекло булыжник!». Почему именно в его машину? Они ведь вовсе не знакомы. Скорее всего он, Павел, стал случайной жертвой.

Когда-то в детстве он тоже хулиганил: бросал с крыши пятиэтажного дома наполненные водой воздушные шарики. Это игрище называлась у них: «На кого Бог пошлёт». Ой, как же они веселились, когда умудрялись попасть в какую-нибудь тётку, сбив с её головы парик. Вернулось, стало быть, бумерангом. На этот раз Бог послал на него.

Павел рванул за «капюшонами». За долю секунды оказался рядом с ними. Те мчались на велосипедах в направлении ближайшей деревни. Своего убийцу он вычислил сразу. Парень был наголо обрит, на лице его выступали острые скулы, под глазами чернели тени. Из кармана его подбитого ватином жилета свисала крупная железная цепь с подвеской-черепом. В сетчатой багажной корзинке велосипеда лежал пакет из магазина ALDI. Именно в нём и прибыл на место преступления тот самый булыжник.

Павел попытался ухватить подонка за капюшон. Не вышло. Тогда ударил ногой по велосипеду – тот же эффект. Какая досада! Рядом вдруг снова возникла бабуля.

– Оставь его, – приказала она. – Ты ещё не умер и должен находиться рядом со своим телом. Марш к носилкам! Этот, – она кивнула в сторону бритоголового, – сам повесится через год во время «ломки». А напарник его уже этой весной умрёт от передозировки. Абсолют обойдётся без твоей помощи, подметёт человеческий мусор и развеет его по ветру.

Павел опустился на землю и стал наблюдать за своим неподвижным телом. В этот момент прямо в мозгу прозвучал знакомый Голос: «Не торопись, ты завершил не все земные дела».

Павел опешил: вроде, все. Хотя… Конечно, он же соседу Стёпке две тысячи должен – на Мерседес у него занимал! Долговую расписку не писал. А оно вон как получилось…

– Это мелочь, – сообщил Голос. – У тебя есть долги поважнее.

Перед кем, интересно? Небось, перед Андрюхой-балбесом.

В мгновение ока Павел оказался рядом с сыном. Тот, голый, лежал в постели с какой-то обкуренной девицей. Парочка смотрела по ноутбуку порнофильм. Вот свинтус!

Павел попытался сбросить ноутбук на пол – тщетно. Хотел за ногу вытянуть Андрюху из постели – никак. Тот в его сторону и головы не повернул. Да что ж это происходит? Неужели он перешёл в разряд призраков, которых видят лишь экстрасенсы? Неужели Андрей не чувствует, что отец рядом?

– Ну что, ещё по косячку? – поинтересовался Андрюха у татуированной девицы.

– А старуха твоя не припрётся? – прохрипела та в ответ.

– Нет. Маман сейчас не до нас. Она у бойфренда своего… отрывается сейчас по полной.

От неожиданности Павел аж на кровать присел, прямо на ноги сына. Тот даже не дёрнулся.

– А старик твой совсем не в курсе? – привстала девица на локте.

– Батя – классический лох, – щёлкнул зажигалкой Андрей. – Его уши выдерживают запредельное количество лапши: и моей, и мамкиной, и дружбана его закадычного – мамкиного любовника. Чё с него взять, с малахольного?

Вот так новости! Павел стремглав бросился к супруге. Та вместе с Венькой кувыркалась в смятой постели придорожного мотеля. Он, идиот, голову ломает, куда его «святое» семейство подевалось. А они, оказывается, все при деле.

Павел подскочил к приятелю и засадил ему кулаком по загривку. Тот, как ни в чём не бывало, продолжал пыхтеть над партнёршей. Вероломство Веньки возмутило Павла куда больше, чем поведение супруги. Он ведь тоже позволил себе однажды «прыжок в гречку». Правда, было это давно, ещё в той, доиммигрантской жизни.

«Но Венька-то каков! – психовал Павел. – Я всегда из кожи лез, чтоб ему помочь: на работу устроил, помог сдать экзамен на водительские права, в строительстве его дома участвовал. Разве б я позволил себе переспать с его Ленкой? Да никогда в жизни!».

– Нет сил терпеть его присутствие в доме, слушать занудные нравоучения, ложиться с ним в одну постель, – томно мурлыкала Инка, прижимаясь к Венькиному плечу. – От его правильности нас с Андрюхой уже тошнит. Если б не Пашкины регулярные командировки, мы б уже с ума сдвинулись. Слушай, а познакомь его с какой-нибудь прошмандовкой. Пусть на выходные к ней мотается, типа, «на рыбалку».

– Будет сделано, мадам! – пообещал Вениамин, по-шутовски взяв под козырёк.

Вот, значит, как его любят и ждут. Потрясающе! Попробуй не поверить народной мудрости: «Хочешь узнать, как к тебе относятся, умри!», что он, собственно, и сделал. Всё, пора обратно, к покою, свету, теплу. Хотя стоп! Он же с родителями ещё не повидался. Может, хоть им он ещё нужен.

Не успел Павел додумать эту мысль, как оказался на завалинке родительской хаты. Там мать с отцом в компании соседей Барсуковых перебирали собранные утром грибы.

– Как ваш-то в заграницах своих поживает? – поинтересовалась Барсучиха, доставая из лукошка плотный мясистый груздь.

– Хрен его знает! – плюнул под ноги отец. – Иуда – он и есть Иуда. Вкусно есть да сладко пить отправился. Плевать ему на могилы предков и на нас с матерью. Велела ему Инка ехать, он и поехал. Эта вертихвостка для него – царь и Бог.

– Сироты мы с отцом, как есть сироты, – закивала головой мать, бросая в большой эмалированный таз свежеочищенный боровичок. – Пашка для нас умер. Были б другие дети, было б куда голову на старости приклонить. А так…

Павел оглянулся: бабуля была рядом. Глядя на сына с невесткой, старушка неодобрительно кивала головой.

– Что ж, помер так помер, – подвел итог Павел, ударив ногой по лукошку, наполненному грибами.

Лежавшая на завалинке Мурка, которую он помнил ещё котёнком, с шипением соскочила на землю, прямо ему под ноги. Хоть кто-то на этом свете реагирует на его присутствие. Мелочь, а приятно.

Хотя… приятного в его положении было мало. Никому он не нужен. Всем мешает. Стало быть, возвращаться ему некуда и незачем.

А он, дурак, искренне считал себя счастливчиком. На самом же деле жизнь его была бездарной и бессмысленной. Смерть тоже. Надо ж было поймать булыжник от какого-то наркомана. Не погибнуть, защищая родину, спасая утопающего, на худяк, стреляясь на дуэли, а подставить башку выжившему из ума идиоту…

Павел в отчаянии посмотрел на бабушку:

– За что судьба со мной так? А, ба?

– Жизнь, внучок, что полёт с крыши. Можешь повернуть назад? Изменить траекторию полёта? Остановиться? Нет! Смирись и не суди их, грешных.

Павел махнул рукой.

– Бог с ними со всеми. Никому я больше ничего не должен. Все свои дела земные уже завершил.

– Не все, – возразила бабуля. – Кое-что ещё осталось. Айда за мной.

Не успел он перевести дыхание, как оказался в маленькой двухкомнатной квартирке где-то совсем не в Германии. По радио, включённому на полную громкость, пели по-украински:

На долинi туман,

На долинi туман упав.

Мак червоний в росі,

Мак червоний в росі скупав.

Эту песню Павел уже слышал лет десять назад, когда приезжал в Трускавецкий санаторий подлечить свою язву. Её напевала процедурная медсестричка Галочка. Ох, и голосина ж у неё был! Ей бы не воду в ваннах менять, а на большой сцене выступать. Хорошая была «дивчина», красивая. У них тогда даже блиц-романчик приключился. Жаль, что Павел на тот момент был уже «на приколе», а то бы женился на ней.

Ладно, что это за хата такая? Материальный уровень ниже среднего: старая меблишка, гуцульский ковёр над диваном, резной комод, на нём – телефон, какие-то книги, фотография в деревянной рамке. Кто там на ней? Он, Павел! В обнимку с какой-то кудрявой девушкой в цветастом платье. Да это ж та самая Галя-певунья… С ума сойти!

А вот и она собственной персоной. Поёт на кухне дуэтом с радио, раскатывая скалкой тесто. Из тростиночки, которую когда-то ветром сдувало, Галя превратилась в статную женщину. Куда-то подевались веснушки с её курносого носика, а ямочки на щеках по-прежнему на месте. Хороша, как прежде!

А следов пребывания мужчины в доме не наблюдается. Не замужем, стало быть. Или нет? Ну-ка, что там в спальне?

Спальня оказалась детской: тахта, книжный шкаф, большой картонный ящик с конструкторами, головоломками, наборами пазлов. Письменный стол с учебниками. Над ним – портрет ушастого пацанёнка в школьной форме и прикнопленные к стене рисунки на военную тематику. Один из них подписан: «Мой папа – лётчик». Самого папу в кабине не разглядеть, а машина изображена весьма достоверно. Способный паренёк!

Кого-то он ему напоминает: рыжий, крепенький, огромные васильковые глаза, нос картошкой, персиковый румянец на щеках… Господи, да ведь это ж он сам на детской фотографии в своём школьном альбоме, только форма у него была не синей, а коричневой. В остальном – полный клон. Надо же…

– Это – твой сын, – сообщила бабуля. – Тоже Павел. Родился через девять месяцев после твоего оздоровления в Трускавце. Ему сказали, что ты был лётчиком и погиб при испытании самолёта.

У Павла перехватило дыхание. Он вспомнил дежурную шутку Веньки: «Всегда подаю милостыню цыганятам в надежде, что и моим внебрачным тоже кто-нибудь подаст».

В это мгновение распахнулась входная дверь, и на пороге возник Пашка-младший – какой-то истерзанный, замурзанный, без двух верхних пуговиц. Он бросил на пороге разорванный ранец и, опасливо поглядывая в сторону кухни, быстро проскочил в ванную комнату.

Павел во все глаза таращился на новоявленного наследника: что может быть забавнее, чем видеть себя в миниатюре.

Пацанчик тем временем почесал ссадину на локте, смыл сочащуюся из носа кровь, приложил к переносице мокрое полотенце.

– Скотобаза, – проворчал он, изучая своё отражение в зеркале. – Был бы рядом папка, он бы им показал. Они бы боялись меня бить…

Пашка достал из кармана пиджачка фотографию Павла, такую же, как та, что стоит на комоде, только увеличенную и без Гали. Прижал её к груди и заплакал:

– Папка, не хочу я быть без тебя. Оживись, ладно?

Просьба сына «обожгла» невесомое тело Павла. Он вздрогнул. Улыбка сползла с его губ. На её месте застыла гримаса вины и боли.

– Сынок, – прошептал он, гладя мальца по голове, – я у тебя есть, я здесь, я рядом.

Всхлипнув, Пашка вытер с замурзанных щёк мокрые дорожки и на цыпочках вышел из ванны.

– Ну вот, – разжала свою руку бабуля. – А ты говоришь, что закончил дела земные. Что нет у тебя долгов и не нужен ты никому.

Павел растроганно улыбнулся:

– Спасибо, родная. Мне действительно пора возвращаться.

Он парил над операционным столом и больше не стремился остаться ТАМ. У него были дела ЗДЕСЬ. Дела важные, безотлагательные. Невыполненная миссия! Он видел, как медики настырно возвращают его к жизни и страстно захотел им помочь.

Неожиданно в мозгу раздался стук: бах-бах-бах. Лёгкость и невесомость мгновенно испарились. Павел ощутил сильнейшую тяжесть. Он снова оказался в трубе. Его шар со страшной скоростью катился в обратном направлении: от золотого солнечного света – во тьму. Из одного измерения – в другое. С ТОГО света – на ЭТОТ. По мере прохождения каждого из слоёв трубы Павлу становилось всё тяжелее и тяжелее.

Линия сердца на мониторе вдруг изогнулась… зазмеилась… побежала…

– Слава Богу! – выдохнул седой реаниматолог, вытирая со лба пот. – С возвращением!

Вечерние новости

1

Мария хлопотала на кухне. Завтра Кук вернётся со своего традиционного совещания голодный, как зверь, и в один присест упишет целый тазик пельменей. Их можно было бы покупать в русском магазине, как это делают все её подруги, но Кук магазинных не ест – предпочитает домашние: крупные, со слепленными между собой ушками.

Мария замесила тесто, раскатала его любимой, привезённой с родины скалкой, насыпала на стол муки и вдруг вспомнила, что начинаются «Вечерние новости». Отряхнув руки, она щёлкнула кнопкой телевизионного пульта, и экран её маленького кухонного собеседника озарился голубоватым светом.

«В первые дни Нового года различными стихийными бедствиями – наводнениями, штормами, оледенением дорог, сильными ветрами – оказалась охвачена практически вся территория Германии, – повествовал бесстрастный голос диктора. – В результате длительных проливных дождей в Тюрингии, Саксонии и Саксонии-Анхальт вышли из берегов Эльба и её притоки. На западе, в земле Саар, разбушевался Мозель. Мощный ураган обрушился на южные районы Германии (скорость ветра достигала 170 километров в час). В районе Карлсруэ сошёл с рельсов поезд…».

– О, Господи, – вздохнула Мария, – хорошо, что Ленка вчера отзвонилась. У них всё в порядке: Алекс получил повышение по службе, у Лёшки-младшего уже зубки режутся. Зря мы с Куком были против Ленкиного замужества с коренным немцем. По здравому размышлению и среди местных есть нормальные мужики…

Алекс образован, остроумен, не жмот: работать Ленке запретил, машину ей купил, в бассейн и фитнес-клуб абонемент организовал, чтобы форму, подпорченную беременностью, восстанавливала.

У Ленки вечно табунятся подруги, и зятя это совсем не раздражает. Лёшку он просто обожает, посвящает ему всё свободное время. Вот потеплеет, обещают в гости приехать…

Мария посмотрела в окно. За плотной пеленой снега не видать было даже окон солярия, где над раскрытой книгой сидела сейчас Татьяна, её сменщица, соседка и подруга. Какой чёрт в такую погоду загорать попрётся…

Тем временем дикторский голос продолжал комментировать видеоряд: «В северных землях, Гамбурге и Шлезвиг-Гольштейне, снежные заносы и гололёд стали причиной хаоса на транспорте. На многих участках автобана и железных дорог временно прекратилось движение…».

Положа руку на сердце, все эти катаклизмы Марию вряд ли бы взволновали, если б несколько часов назад её муж Олег не отправился в Гамбург на еженедельное совещание своей фирмы, продающей кислородные аппараты.

По словам Кука, планёрки проводились в два тура: первый – в четверг вечером, второй – в пятницу утром. Ночёвку в отеле оплачивала фирма, так почему не воспользоваться возможностью выспаться?

Возвращался Олег в пятницу после обеда – голодный и жутко измочаленный, будто на планёрке этой носили бетонные плиты. «Дорога выматывает!» – жаловался он и, наскоро набив брюхо, отправлялся спать до следующего утра.

Мария жалела мужа: много работает, всё время в разъездах, строит свою структуру по внедрению в массы продукции «Оксивеллы». Вечные телефонные переговоры, куча деловой макулатуры на всех горизонтальных поверхностях квартиры. Ленкина комната полностью превращена в склад кислородных аппаратов разного размера и стоимости. И кто, интересно, это добро покупает, цены ведь баснословные?

Впрочем, чудаки определённо имеются, ведь результаты Куковской деятельности – налицо: сыграли Ленке многолюдную свадьбу, подарили молодым путешествие в Грецию, квартира у них с Куком вполне приличная. Год назад Олег приобрёл новенький «БМВ» – «пусть твои подружки зубы в порошок сотрут».

На наряды, правда, денег не даёт – «я не шейх Брунея!», но и на зарабатываемые 400 евро не претендует – «это – твои карманные деньги».

Сегодня всё было, как всегда, но Марию не покидало предчувствие беды. Выложив пересыпанные мукой пельмени на широкий противень, она проглотила несколько успокоительных драже. Не полегчало.

2

Зазвонил телефон. Наконец-то! Это, определённо, Кук: хочет доложить, что добрался без приключений. Молодец, понимает, что жена беспокоится.

– Алло!

– Ты стоишь или сидишь? – услышала Мария дурацкий вопрос, заданный голосом её кузины Элки.

– Стою.

– Тогда сядь. – Мария послушно присела на фанерный ящик с кислородным аппаратом, который Кук припёр вчера вечером. – Хозяин где?

– На планёрке в Гамбурге. А что? – спросила она внезапно севшим голосом.

– В общем, так: я сейчас нахожусь в ресторанчике городка Вестерштеде. И знаешь, кого вижу в соседнем зале в обществе брюнетки с силиконовыми титьками?

– Кого?

– Твоего благоверного. Тебе не кажется, что Вестерштеде далековат от Гамбурга?

– Кажется… А ты уверена, что это Кук?

– Ты же знаешь, я не пью – у меня язва. Хочешь, подойду поздороваюсь?

– Ни в коем случае! А почему ты решила, что дама эта – не коллега по работе?

– Я тебя умоляю. Эта профура разулась под столом и сложила свои двухметровые костыли ему на колени. Стой-стой… так… он коробочку бархатную из кармана достал. Подожди… колечко вынимает… ой, умру, кажется, с брюликом. На палец ей надевает… руку целует. Приняла без восторга, как само собой разумеющееся… Всё, Машка, кабздец котёнку. Горит твоя семейная жизнь погребальным костром. Ну-ка звякни своему кобельку на мобилу, спроси, как у него дела, а я понаблюдаю.

Дрожащей рукой женщина набрала номер мужа.

– Кук, – раздался в трубке голос Олега.

– Привет, – просипела она совершенно чужим голосом.

– Это ещё кто? – удивился тот.

– Супруга твоя, Мария Генриховна. Переживаю очень: только что передали, что на автобане на гамбургском направлении чёрт-те что творится.

– А при чём тут Гам… В смысле, ты же знаешь, мать, какой я водитель. Всё хоккей, ложись спать.

– Да рано ещё мне укладываться. У вас планёрка, слышу, с музыкальным сопровождением проходит…

– Так перерыв у нас… Ну, всё, зовут уже в зал заседаний… Я мобильник отключаю – штрафует нас руководство за раздавшийся некстати звонок…

– Ну, счастливо тебе заседать…

Из ступора Марию вывел звонок Элки.

– Спёкся голубчик! Деваха его губки поджала… Недовольные они, что трахаль ейный супруге своей постылой три минуты уделил… Уговаривает её сменить гнев на милость… Ручки целует, мерзавец… Нет, давай я всё-таки к ним подсяду, поинтересуюсь, как его поджелудочная поживает, что нового у Ленки с Алексом, не научился ли уже Лёшик слову «деда»…

– Прекрати. Скажи лучше, как она выглядит?

– Да глиста в обмороке. Худущая – рёбра светятся. Ласты размера сорокового. Зубки беленькие, аж голубенькие, из добротной металлокерамики. Чёлка прямая короткая а-ля гейша. Лет двадцати пяти, не больше. Ленке вашей почти ровесница.

– О, Господи…

– Короче, инфу ты получила. Потребуется совет – звони.

В трубке раздались короткие гудки. Маша с трудом поднялась с ящика и медленно, как сомнамбула, двинулась в супружескую спальню. Дойдя до кровати, упала навзничь.

3

Вот и всё – вышла в тираж. Куку в его сорок пять – «ещё», а ей в её сорок – «уже». Странно, как она не заметила перемен в их с Олегом отношениях… А ведь они уже лет сто не ездили вместе на отдых, не ходили в театр, парк или ресторан. Праздники отмечали в кругу общих родственников, скучно и безлико, с повторяющимися из года в год анекдотами, тостами и песнями. Кук давно уже не делился с ней своими рабочими проблемами, не интересовался её делами. Чужие глаза, дежурные фразы о хозяйстве. Вялый супружеский поцелуй в щёку. Говорят, брак разваливается тогда, когда супругам нечего сказать друг другу за завтраком. Это про них: две-три фразы о Ленке с Лёшиком и – «дела, мать, дела…».

Когда же они спали вместе в последний раз? Вернее, спят-то они до сих пор. Именно спят, ибо в последний раз Кук проявлял к ней сексуальный интерес года два назад. Да и то сексом эту мышиную возню можно назвать лишь с большой долей условности. Секс давно у них превратился в супружеский долг, а затем и в справление нужды. Никакой любви, игры, обольщения, никаких прелюдий и даже минимальных ласк, никаких поцелуев и лживых комплиментов. Чистая механика, напористая и торопливая, как с надувной куклой. За всю их скудную интимную жизнь Кук ни разу не отступил от привычной ему рабоче-крестьянской позы, называемой в народе бутербродом. Мария с нездоровым интересом, граничащим с изумлением, слушала, как её подруги Ёлка с Татьяной обмениваются своим сексуальным опытом, и недоумевала, как эти вполне приличные женщины могут быть такими развратными. «Развратом ханжи называют секс, в котором они не участвуют, – смеялась над её наивностью Ёлка. – Запомни, тётя из аула: «Чем выше интеллект, тем ниже поцелуи!» Мария запомнила и даже попыталась однажды применить эту мудрость на практике, но Кук, вытаращивший на жену сонные глаза, как плетью хлестнул: «У тебя что, под старость башню заклинило?». Больше она к этой теме никогда не возвращалась – осознала, что перестала быть для мужа желанной женщиной, превратившись сначала в «мать», а затем и в «бабулю».

В этом контексте появление на арене любовницы было, пожалуй, явлением закономерным. С точки зрения геометрии, любовный треугольник возникает лишь в том случае, если один из углов – тупой. Она, Мария, и была этим тупым углом, не желавшим фиксировать тревожные симптомы семейного краха, прятавшим голову в песок при явных признаках неблагополучия.

И как же она, неглупая от природы, могла не замечать очевидного: что, когда она снимает телефонную трубку, на том конце её сразу же кладут, а буквально через минуту Кук несётся во двор к машине, бросив в карман мобильник. Что, отмечая праздники, уже после первого тоста Олег куда-то торопливо уезжает: «Необходимо поздравить одного нужного человека». Мария вспомнила, как в прошлом году взялась чистить куртку мужа и обнаружила в кармане бархатную продолговатую коробочку с необычайной красоты золотым гарнитуром: браслетом и колье. Было это накануне Ленкиного дня рождения, и она, решив, что это – подарок для дочери, пожурила Олега: «Ну, зачем так потратился, мы ведь за «бээмвуху ещё не рассчитались». Неожиданно для неё Кук рассвирепел: «От вас спрячешь что-нибудь! Вам и ордер на обыск не нужен!» Оказывается, Ленка получила подарок, предназначавшийся совсем не ей.

Пока дочь жила с ними, Олег ещё пытался изображать главу семейства, а после её замужества совсем отбился от дома. Любит ли она Кука? Пожалуй, ещё любит, но уже не так, как раньше. Она привыкла к нему, к статусу замужней женщины. Остаться одной ей страшно. Не просто страшно – жутко. Но и жить с мужем, как раньше, она уже тоже не сможет. Разрушилась стабильность. Теперь её будет преследовать вечный страх: уйдёт или останется? Что же ей делать? Если она устроит Куку скандал и выдвинет ультиматум, он ведь и в самом деле может уйти. Насовсем. К этой ластоногой профуре, Ленкиной ровеснице. Уйти самой? Куда? Стать социальщицей? Надеяться устроиться по специальности, имея диплом киргизского педучилища? Смешно. Снова отправиться на пекарню? Только не это. Пекарня была худшим воспоминанием первых лет её пребывания в Германии: тогда Мария одна тянула семью, пока Кук искал себя в новых условиях. Сейчас у неё работа – не бей лежачего: сидит себе в солярии рядом с домом в роли наблюдателя за порядком, книги читает. В помещении уютно, музыка играет, и работы-то всей: напитки клиентам предложить, деньги на жетоны обменять да убрать в конце смены практически чистое помещение. Опять же присутственное место из окон квартиры как на ладони: заменять им с Танькой друг друга удобно, если кому-то куда-то приспичит… По всему видать, скоро придётся менять привычный ритм жизни. И как она впишется в роль одиночки? Впрочем, Танька с Ёлкой спокойно без мужей обходятся, и обе утверждают, что замужество – не личная жизнь, а полное её отсутствие…

Печальные размышления Марии были прерваны грохотом, напоминающим звуки африканского тамтама. Она прислушалась: входная дверь содрогалась от ударов. Только Танька позволяет себе так «звонить». Наверняка её руки сейчас заняты каким-нибудь подносом с очередным кулинарным творением, которое Мария вынуждена будет дегустировать и хвалить. Упаси, Господи, при этом произнести: «Очень вкусно, но я бы немножко…». Кук однажды попытался вставить свои пять копеек по поводу Танькиной морковки по-корейски: «А у нас в Киргизии настоящие корейцы делают так…» С тех пор Татьяна объявила ему голодовку – в том смысле, что перестала угощать соседа своими кулинарными шедеврами. Провожая Марию на лестничную площадку после бабских посиделок и нагрузив её очередным деликатесом «Леночке и тебе на завтра», она громко, на весь подъезд, орала вслед поднимающейся по лестнице подруге: «Куку не давать! Поняла?».

4

Ну, разумеется, это была Танька с подносом. «Печёночный торт!» – объявила она голосом конферансье из образцовского «Необыкновенного концерта». – Куку не давать! И не говори, что он и так моего не ест. Брехня! Жрёт всё, что гвоздями не приколочено. Пузо вон уже больше, чем у беременной бабы.

Отковырнув кусочек, Танька отправила его Марии в рот со словами:

Он на вкус хотя и крут,

и с него, бывает, мрут,

но какие выживают,

те до старости живут!

Надо отметить, что Татьяна, в прошлой совковой жизни трудившаяся руководителем самодеятельного драматического коллектива Дворца культуры шинников в украинском городке Белая Церковь, была большой поклонницей творчества Леонида Филатова. Когда в прессе стали появляться его эпиграммы, стихи и поэмы, она заглатывала их со скоростью звука. А уж «Сказка о Федоте-стрельце…» вызвала у неё такой поросячий восторг, что Татьяна тут же поставила её на сцене своего «мини-МХАТа» и с неизменным успехом «гастролировала» со своей труппой по близлежащим населённым пунктам. Сама Танька играла в спектакле приколистку Бабу Ягу, но, вынужденная подменять заболевших, забеременевших и спившихся актёров, знала текст каждой роли с любого места. С тех пор прошло уже много лет, но она, как и прежде, цитировала своего кумира.

Кроме бесконечных пулемётных очередей из «Федота-стрельца», других тараканов в Танькиной башке не было. Разве только помешательство на научно-популярной информации, имеющей отношение к здоровью и долголетию. Тут равных ей просто не было: Татьяна читала об этом всё – в русских и немецких книгах и журналах, в отрывных календарях, в учебниках по медицине. Её газета с телепрограммой была буквально испещрена жёлтым маркером, пометившим все передачи по терапии, закаливанию, диетологии, йоге, фитнесу, траволечению. Одним из излюбленных Танькиных коньков была генетика: какую бы тему ни муссировали в компании, она обязательно сводила беседу на «эту мутотень».

В остальном Танька была «дамой приятной во всех отношениях». Когда-то она была замужем за коренным немцем, алкоголиком и маразматиком. Вытерпев положенный законом срок, послала своего деграданта по всем известному адресу деловой удачи. Тот вдогонку решил наварить деньжат на бывшей супруге и подал в суд исковое заявление, мол, пашущая на полный рабочий день Татьяна обязана поделиться своими доходами с безработным, больным алкоголизмом мужем. Проконсультировавшись с адвокатом, Танька уволилась с ненавистной ей работы в доме престарелых и устроилась в солярий на пару часов в день. Как малоимущая, стала получать субсидию на квартплату, а также бесплатные медицинские и юридические услуги. На жизнь ей вполне хватало, особенно если учесть, что неофициально от хозяина сети городских соляриев итальянца Джованни женщина получала куда больше.

Уже второй год Джованни крутил роман с Танькиной подругой Ёлкой, на которую натолкнулся, объезжая вечером свои владения. Ёлка вовсю отвлекала находившуюся при исполнении Татьяну сонмом фотографий, сделанных на Майорке, где она отдыхала со своим бывшим бойфрендом, «уволенным на фиг» по приезде домой. Вместо того, чтобы устроить Таньке положенную взбучку, Джованни влюблённо уставился на сексапильную рыжеволосую Ёлку, а когда та, наконец, покинула солярий, пошёл за ней, как крыса за дудочкой. В результате Танька потеряла страх перед начальством, а Мария, её соседка и их с Ёлкой подруга, сразу же была пристроена к ней в напарницы.

Татьяна присмотрелась к расстроенному лицу подруги:

– Что невесел, генерал?

Али корью захворал?

Али брагою опился?

Али в карты проиграл?

– Хуже – мужа потерял, – вздохнула Мария, и слёзы градом покатились из её глаз.

– Кук упокоился? – перекрестилась Танька. – Царствие небесное… Неплохой, в принципе, был мужик, хоть и жрал много, невзирая на поджелудочную…

– Типун тебе на язык! Жив он. Просто любовницу завёл…

– Тю-у-у-у! Тоже мне трагедия. Если муж два раза идет налево, то по законам геометрии он возвращается домой.

– Легко тебе, холостячке, так рассуждать. Вот выйдешь замуж – посмотришь… – задохнулась Мария от гнева.

– Хорошего – понемножку. Я замужем уже побывала. И не раз. Должна отметить, что мне там совсем не понравилось. Так что не психуй, – улыбнулась Танька. – В данной ситуации главное, чтобы бюджет семейный не уплывал во вражеском направлении. Остальное – фигня. Или тебе его причинного места жалко? Так не мыло – не сотрется.

– Какая ж ты всё-таки, Танька, свинья! – завопила Мария, размазывая слёзы по щекам. – У меня горе, а ты… ты…

– Ладно, Машенька, не плачь. Ни один самец не стоит наших слёз. Мужик – это животное, хвостатое спереди. А какой спрос с твари? Там же мозгов нет – одни инстинкты. – Танька вытерла подруге слёзы подолом своего кухонного передника с изображением фигуры голого мужика. – Мы сейчас Ёлку вызовем, она нам быстро всё по полочкам разложит и укажет единственно правильный путь. – И тут же ухватилась за перепачканную мукой телефонную трубку. – Ёл, у нас «есть для кручины серьёзные причины». Приезжай на военный совет. Нужна свежая голова… Мы у Машки.

5

В новой умопомрачительной куртке из мягонькой лаечки (что значит любовника толкового завести!), чертыхая погоду, в кухню ввалилась заснеженная Ёлка. Вообще-то по паспорту она была Иолантой, но после того, как пятилетняя дочурка одной приятельницы назвала её тётей Ёлой, иначе огненноволосую красавицу уже и не называли. Не менее охотно Ёлка откликалась и на прозвище Философиня (для особо приближённых – просто Филя), которым её звали куда чаще, чем по имени. Во-первых, в славном боевом прошлом Иоланта была кандидатом философских наук (по-немецки – доктором). А во-вторых, оперировала таким количеством философских изречений, что было бы странным, если б её звали маникюршей. Впрочем, в этой абсурдной эмигрантской жизни Философиня трудилась именно «выездным ногтевым специалистом». Разумеется, нелегально. Легально Ёлка сидела на социале и симулировала поиск работы, рассылая резюме и акцентируя при этом внимание на своей докторской степени, трёх изданных в Питере философских брошюрах, гордо именуемых ею монографиями, и совершенно слабом знании немецкого. В графе «иностранные языки» Филя «наивно» указывала: «немецкий (со словарём)». Учитывая сей факт, её сорокалетний возраст и пугающую хозяев отелей, магазинов, парикмахерских, прачечных и пекарен докторскую степень, Иоланте исправно отказывали везде. После традиционного «мне очень жаль» обычно следовало: «Вы являетесь слишком переобразованной для данной работы». Все отказы она аккуратно подшивала и относила своему куратору, сетуя на несправедливое отношение Германии к иностранцам. И пока социальное ведомство добросовестно оплачивало её уютную двухкомнатную квартиру и выдавало талоны на зимнюю и летнюю одежду, Ёлка заколачивала в месяц тысячи полторы-две – «пилю копыта, разглаживаю рыльняк», разъезжая на машине, оформленной на имя какого-нибудь дежурного воздыхателя. На сегодняшний день эту роль вдохновенно исполнял Джованни, на удивление быстро сменивший статус «баллотирующийся в койку» на «без пяти минут сожитель».

Ещё несколько лет назад Ёлка была замужем. Прибыла она в Германию как член семьи контингентного беженца – её бывший супруг был наполовину евреем. На этом, по словам Ёлки, его достоинства заканчивались: пассивный пятидесятилетний интеллигент с внешностью профессора консерватории, он всё время брюзжал, ныл и жаловался на жизнь, погоду, соседей и немецкие власти, не предлагающие ему, учёному-астроному, ничего путного на рынке труда. Будучи неукротимым энергетическим вампиром, сей учёный муж ежедневно отравлял настроение оптимистке Ёлке и забегавшей к родителям в гости дочери-студентке, проживавшей с бойфрендом-испанцем, которого он иначе как «цыганская морда» не называл. Наконец Ёлка не выдержала и ушла от своего паникёра, регулярно пугавшего единоверцев грядущими «хрустальными ночами». Замуж Филя больше не стремилась – «если хочешь немного молока, зачем покупать целую корову?», твёрдо решив остановиться на варианте «приходящий любовник». Желающих получить статус «сожитель» было более чем достаточно, но, пройдя жёсткий кастинг, ни один из них так и не вышел в финал. «Годятся только в качестве гормонального средства, – сообщила она подругам итоги первого тура. – Немцы прагматичны, скупы и скучны. Турецко-арабская братия – экзальтированна и болезненно ревнива. Наши – нищи, пошлы и невоспитанны. Надо бы пошерстить итальянцев». Каково же было удивление подруг, когда спустя пару недель после знакомства Ёлки с Джованни Филя объявила: «Этот годится. Повезло тебе, Танюха. Теперь я – твоя хозяйка. С завтрашнего дня расширяю штаты. Машка, ты принята на базис».

– Верно, бабоньки, за мужским полом надо ухаживать, как за паркетным, – кивнула гостья на разделочную доску, плотно утрамбованную свежеслепленными пельменями. – Путь к сердцу мужчины лежит, как известно, через…

– …койку, – хмуро продолжила Мария.

– Умница, девочка! – погладила её по голове Ёлка. – Теперь, наконец, правильно. По какому поводу свистали меня наверх?

– У нас Кук загулял, – невесело доложила Татьяна.

– И кто же на это добро позарился? Пенсионерка, нуждающаяся в кислородной реанимации?

– Представь себе, брюнетка длинноногая, Ленкина ровесница, – всхлипнула Мария.

– Местная или наша? – полюбопытствовала Филя, стягивая с себя завидную шкурку.

– Можно подумать, что есть разница… – протянула Татьяна флегматично.

– Есть, господа бывшие гуманитарии. Как между каналом и канализацией. Если местная, можно расслабиться. Это ненадолго. А если наша, – дело пахнет керосином. Самая опасная для замужних женщин группа – разведённые с фрицами эмигрантки. Их немчуры отфильтровывали из такого количества жаждущих забугорья, что тушите свет. Конкурс был жёстким, отбор строгим, сито мелким – дерьмо не просочится. Это вам не контингентные беженки да немки-переселенки, хлынувшие сюда потоком. У бывших немецких жён и с рожей, и со вкусом, и с немецким всё в порядке. А раз дождались вида на жительство, то с интеллектом и выдержкой тоже всё в ажуре. Верно говорю, Танюша? – подморгнула Филя Татьяне. – Если наша Джульетта из этих, её не подвинешь, проще Куку замену найти.

Ёлка стряхнула с чёлки капельки растаявшего снега, раскурила длинную шоколадно-коричневую сигарету.

– Угощать здесь сегодня будут, или намерены всухую чужие извилины эксплуатировать? – взглянула она строго на пригорюнившуюся хозяйку.

Глаза Марии сверкнули мстительным огоньком:

– Пельмени Куковские будете?

– Будем, – ответили гостьи хором, и Мария поставила на плиту кастрюлю с водой.

– Нет, Ёл, ну ответь мне, как дипломированный философ дипломированному культработнику: какого рожна этой кобелине нужно? – возмущалась Танька. – Симпатичная умная баба, хорошая жена и хозяйка. Характер ангельский. Скажи, где справедливость?

– Девочки, за достоинства не любят, за них уважают, – изрекла Филя после некоторого раздумья, – а любовь, как правило, достаётся тем, кто её не заслужил. Закон Паркинсона.

– Это как же, вашу мать, извиняюсь, понимать? – уставилась на собеседницу Татьяна, не удовлетворённая полученным ответом.

Ёлка стряхнула пепел прямо на усыпанный мукой стол:

– Вечного счастья не бывает вообще. У всех самцов животного мира неверность заложена на уровне физиологии. А с физиологией бороться бессмысленно. Мужик по сути своей – охотник, он интересуется тобой до тех пор, пока ты – дичь и за тобой надо поноситься по лесу. А когда ты домашняя скотина, которую можно в стойло гнать хворостиной, интерес к тебе падает в точку замерзания.

– Кстати, о самцах, – вспрыгнула на свой любимый конёк Танька, – видела на днях по телику один сюжет: штатовский профессор-генетик рассказывал, что им удалось превратить в заботливого и верного мужа самца обычной мыши, в нормальных условиях отличающегося беспорядочными половыми связями. Для этого учёным пришлось пересадить ему ген степной полёвки, предпочитающей моногамию. Самцы степной полёвки, единожды выбрав подругу жизни, не обращают внимания на других самок, заботятся о потомстве и обеспечивают едой своих возлюбленных. Вот бы гомо сапиенсов начали оперировать…

– А ведь нас когда-то называли идеальной парой… – прервала Мария Танькины фантазии.

– Идеальная пара – это ботинки 42-го размера, – фыркнула Филя. – За два десятка лет они так истаптываются, что от них одни подмётки остаются: и носить нельзя, и выбросить жалко – реликвия всё-таки.

6

Вскипевшая вода вылилась из кастрюли и зашипела на раскалённой плите. Танька вскочила, ухватила полотенце и, ликвидировав безобразие, разложила пельмени на тарелки. Мария безучастно наблюдала за вознёй подруги.

– Водка в этом доме есть? – лениво поинтересовалась Ёлка.

Мария недоумённо посмотрела на неё:

– А зачем тебе?

– Помянем, Машуня, твою почившую в бозе семейную жизнь.

Мария прошлёпала к бару и принесла бутылку «Смирновской», куковский неприкосновенный запас.

Когда первая рюмка согрела нутро, Мария несколько оживилась и налила по второй.

– Скажите, девки, как мне ему отомстить?

– Лучшая месть женщины своему бывшему – стать счастливой с другим мужиком. Проверено опытом, – подморгнула Татьяна подруге.

– Как вы думаете, зачем мой Кук этой девке нужен?

– Мировая практика показывает, что при общении мужчины и женщины деньги – основной показатель их отношения друг к другу. Поскольку раздевать любовницу обходится значительно дороже, чем одевать жену, ваш банковский счёт в последнее время значительно облегчился, – уверенно предположила Ёлка.

– И вправду, Элка ведь сказала тебе, что он этой прошмандовке колечко с бриллиантом на палец нацепил, – всполошилась Танька.

– Всё правильно, – продолжила Филя. – Какая плата, такое и обслуживание. Ну, кто же станет хвастать перед друзьями дешёвой зазнобой? Несолидно как-то. Всем известна пословица: «Покажи мне свою любовницу, и я скажу, кто ты». В общем, так: если тебе твой Кук не очень нужен, появился железный повод его бортануть. Но для начала надо собрать все улики, свидетельствующие о наличии у Олега связи на стороне.

– И что мне с уликами дальше делать?

– Если до суда дойдёт, я тебе отдельный инструктаж устрою. А если мирно разбежитесь или не разбежитесь, что, зная тебя, я тоже не исключаю, держи в рукаве, как козыри. Компромат, милая, – это система сдержек и противовесов. Кто знает, может, и у тебя кто появится…

– Что вы, девочки, я никогда не изменяла мужу…

– Надо же когда-то начинать, – деловито заметила Татьяна. – Надеюсь, ты ещё помнишь, как это делается. Когда в последний раз занималась этим «постыдным» занятием?

– На позапрошлое Рождество. Кажется…

Ёлка с Танькой синхронно присвистнули.

– А что Кук… это… совсем, что ли… или частично? – Танька старалась поделикатнее сформулировать свой вопрос.

– Да нет, девочки, просто двойную смену кто ж выдержит? Теперь-то я понимаю, почему он, доползши до кровати, мгновенно проваливается в сон…

Подруги многозначительно переглянулись.

– И ты спокойно на это реагировала все два года? – подняла вверх брови заинтригованная Филя, для которой два дня без секса приравнивались к сухой голодовке в камере-одиночке.

– А, по-вашему, я должна была навязываться?

За столом повисла неловкая пауза.

– Недавно читала статью в журнале «Америка», – прервала молчание Танька. – Так тамошний хирург Стюард Мелой проводит клинические испытания изобретённого им электронного имплантата, который позволит любой женщине, не вступая в контакт с мужчиной, простым нажатием кнопки достигать наивысшей степени сексуального удовлетворения. – Филя сделала дурные глаза, почесав вилкой у виска. – С помощью дистанционного управления посылается сигнал имплантированному под кожу генератору. Далее электрический импульс достигает и стимулирует третий крестцовый нерв – зону, связанную у женщин с сексуальным возбуждением. Правда классно? – просияла Танька, будто у неё самой уже находился под кожей этот имплантат.

– Ничего классного! – скривила губы Ёлка. – Сплошное самодурилово. Согласно теории дао любви, причиной влечения мужчины и женщины друг к другу является дуализм природы, который проявляется в мужском начале Янь и женском Инь. Мужская энергия – активная, темпераментная и горячая. Женская – пассивная и холодная. Таким образом, мужчину и женщину можно обозначить как два разнополюсных энергоэлемента, которым, как аккумуляторным батареям, нужна периодическая подзарядка друг от друга. Отсутствие такого энергообмена является причиной нервных срывов. Так что ни искусственные имплантаты, ни лесбийские контакты, ни мастурбация не в состоянии справиться с задачей энергообмена, являющегося конечной целью либидо и его глубинным смыслом. Я доступно излагаю? – Последняя фраза была у Ёлки паразитической, приобретённой ещё во времена преподавания в Питерском университете. Ею она пыталась активизировать внимание засыпающих после ночных загулов студентов.

Маша закивала головой. Танька упрямо молчала. После небольшой паузы Ёлка резюмировала:

– Короче говоря, девушки, занимайтесь сексом: в это время в организме вырабатывается гормон счастья эндрофин, способствующий укреплению иммунной системы. Ну что, Танюша, поспорь, коли охота…

Охоты у Таньки не было. У Марии тоже. Полбутылки куковского НЗ уже усидели. Налили по новой. Танька подняла вверх свой шкалик:

– За нас с вами и за хрен с ними!

Мария расхохоталась первой, за ней – Ёлка, а спустя несколько секунд уже и Танька сгибалась пополам от смеха.

Полупьяное веселье было прервано звонком Ёлкиного мобильника. Перебросившись с собеседником несколькими беглыми фразами на немецком, которым она владела «только со словарём», Филя сообщила:

– Джованни икру мечет, меня обыскавшись. Сейчас подъедет сюда. Ну что, революционная троечка, подведём итоги? Ничего смертельного не произошло. Так, мелкие неприятности: один потерявший ориентацию самец отбился от стада. Обдумайте толком, стоит ли возвращать глупое животное в стойло – это раз. Попытайся, Машута, осторожно побеседовать с ним на тему прекращения аренды золотых семейных оков – это два. И когда герой-любовник захрапит, взять ключи от машины – и мигом в гараж. Весь компромат самцы держат в автомобиле. Дома можете даже не искать. Загляните в багажник, опустите солнцезащитный козырёк, пролистайте «Атлас автомобильных дорог». Особое внимание уделите бардачку. Просмотрите все бумажки. И если есть в машине папки с документами, блокноты, еженедельники, – перебрать по странице, прочесть все записи, особенно адреса и номера телефонов. Все находки сфотографировать и положить на место. Это – три. Да, Маш, у тебя есть полномочия на доступ к его банковскому счёту?

– Вообще-то есть, но я никогда…

– Всё ясно, – перебила подругу Ёлка. – Завтра – шагом марш в банк вместе с паспортом. Мети пургу, что несколько месяцев назад уплатила за водительские курсы, а деньги до получателя не дошли, и требуй распечатку за весь последний период. Поняла?

Мария закивала головой.

– А ты, Танюха?

– Нечто я-то не пойму при моём-то при уму?

– Ну, и ладненько. Сбор ревтрибунала в четверг. Разберёмся с глубиной вины обвиняемого, рассмотрим все улики, вынесем окончательный вердикт.

За окном раздался нетерпеливый сигнал автомобиля Джованни. Ёлка впорхнула в свою обалденную куртку и неспешно поплыла к «без пяти минут сожителю», нервно топтавшемуся вокруг машины.

7

С утра пораньше или, как говорит Танька, «сосранья», Мария побывала в банке. Распечатка расходов и доходов семейства Куков подозрения не вызвала: всё как всегда – аренда квартиры, телефон, свет, страховки, радиоточка. Странно… На какие шиши он обхаживает свою пассию? Даже ежу понятно, что бесплатный секс бывает только после свадьбы…

Мария в недоумении набрала Ёлкин мобильник.

– Всё ясно, – прохрипела Филя простужено. – Этот счёт – филькина грамота для финансового ведомства. У Кука есть другой, где он и держит свои левые доходы. Ищи у него ещё одну банковскую карточку. Найдёшь, перепиши все реквизиты. Да не смущайся, если она будет на какую-нибудь левую фамилию. Всё, Машуня, кончаем базар, я за рулём.

Мария положила трубку, посмотрела на часы и принялась готовить обед. Без прежнего энтузиазма она лениво водила ножом по овощам, пытаясь соорудить салат оливье. На память вдруг пришли строки автора «Бандитского Петербурга», её любимого Андрея Константинова: «Счастливая пара – это хороший салат оливье, в котором должно быть множество ингредиентов, причём в нужных пропорциях: и картошка, и мясо, и огурцы, и морковь с зелёным горошком. Чтобы вкусно было, чтобы после первой порции сразу же вторую хотелось. Вот и в семейной жизни, как в салате, должны быть и взаимный сексуальный интерес, и уважение друг к другу, и надёжное деловое партнёрство, и гордость за партнёра перед всем остальным миром, и время, чтобы проявить и показать все эти качества, и ещё очень много другого разного. Сделай оливье без пары основных составляющих, и что получится? Не оливье, а винегрет какой-то. Жрать, конечно, можно, но удовольствия никакого». А у них с Куком уже и винегрета-то нет, так – одна ботва для скота…

От резкой боли Мария вскрикнула, отбросила нож в сторону – так и есть, порезалась. Глубоко, зараза. Подставив два окровавленных пальца под струю холодной воды, она совсем по-детски расплакалась…

Кук, как всегда, явился из командировки «убитый». Упав за стол, стал торопливо наворачивать всё, что видит. Мария подсела к нему.

– Олег, ты меня ещё любишь?

Кук, поперхнувшись, закашлялся.

– Разумеется, что за дурацкий вопрос?

– Почему же ты никогда этого не демонстрируешь?

– В каком смысле?

– Никуда со мной не ходишь, сто лет не дарил мне цветов… Мы давно уже не спим вместе…

Озадаченный услышанным, мужчина молча ковырял вилкой салат.

– Может, у тебя завелась другая?

– Заводятся только блохи на собаке, – бросил он в ответ, так и не оторвав взгляда от рисунка на скатерти.

– Ты не ответил на мой вопрос…

– Отвечаю: мужское счастье состоит в том, чтобы мужик был способен на то, в чём его подозревает жена.

«Что ж, отсутствие ответа – тоже ответ, – подумала Мария. – Раз врёт, значит, разводиться пока не намерен».

Не доев до конца, чего раньше с ним никогда не случалось, Кук вскочил из-за стола и стремительно направился в ванную, включил горячую воду, вылил в неё полбутылки ароматической пены и, не дожидаясь, пока уровень купели поднимется, погрузился в тёплую шапку пены. Несмотря на вчерашнюю бурную ночь, сонливость как рукой сняло.

Что же ему делать? Жену он больше не любит. Это ясно. Семейный очаг давно потерял для него свою привлекательность. Остались одни обязанности и привычка. С Марией ему было неинтересно. Для него она была родственницей, к которой он пришпилен штампом о браке. Уже много лет они вели равномерно плоское существование без всплесков и эмоций. Жили, как в спячке: проснулись, позавтракали, расстались – встретились, поужинали, попялились в телевизор, уснули.

Когда-то Машка была совсем другой: задорной, остроумной, романтичной. Куда всё подевалось? С годами она изменилась настолько, что уже не поддавалась идентификации: цветастый халат, байковая ночнушка под горло, бульдожья угрюмость, кастрюльные разговоры, упрёки вечные, как мерзлота. Он чувствовал, что его всё глубже засасывает затянувшееся ряской семейное болото.

Нет, с Марией, конечно, было удобно, как в разношенных спортивках и старых домашних шлёпанцах – нигде не жмёт, всё подогнано под его, Олега, нестандартную фигуру. Но ничего объединяющего, кроме совместного прошлого, уже не существовало. Когда-то у них были общие интересы и стремления. Сначала надо было вырастить Ленку, потом закрепиться на земле предков, затем… а что затем? Жить интересами подрастающего внука? Нет, рано ему пока в деды записываться, он ещё интересный мужик.

8

С тех пор, как два года назад в очереди к нотариусу Олег увидел симпатичную длинноногую брюнетку, жизнь его круто изменилась. Он будто очнулся после зимней спячки. Бытие превратилось в поднебесный полёт на внезапно возникших крыльях. До Зойки у Кука были любовные интрижки – небольшие рассказы и повести, но такой захватывающий роман случился впервые. Все его прежние приключения казались ему теперь такими жалкими и примитивными, что даже вскользь не хотелось о них вспоминать.

Тридцатилетняя Зойка выглядела лет на десять моложе своего паспортного возраста, и Куку льстило, когда приятели в шутку называли её его дочкой. Она была потрясающе интересной особой. В прошлом радиодиктор, Зойка обладала хорошо поставленным бархатным голосом, исключительным чувством юмора, блестящей памятью. Она разбиралась в литературе, живописи, киноискусстве. Была неплохим психологом – умела поставить себе на службу всё своё окружение. Успела побывать замужем за престарелым немцем, оплакать его «безвременную» кончину, стать хозяйкой его имущества и полагающейся ей пенсии по вдовству. Кроме всего прочего, Зойка была чрезвычайно сексапильной. От неё буквально исходила горячая волна бьющей через край чувственности. Куку хватило одного взгляда на эту бестию, чтоб его разум опустился этажом ниже.

Зоя была дамой оригинальной и непредсказуемой. Она не вписывалась в готовые лекала его представлений о женщинах: никогда его не ревновала, не пыталась привязать к себе, о замужестве даже не заикалась. Имея кучу приятелей, Зойка всегда была востребована, а потому спокойно переносила занятость любовника.

Если свидание переносилось, она без обид и претензий отправлялась куда-нибудь с очередным поклонником. Кук ревновал её неистово, до потемнения в глазах. Он ненавидел моменты, когда её мобильник был отключён. В его воспалённом мозгу сразу же рисовались картины содомского греха с Зойкой в главной роли. Если Олег забывал позвонить и предупредить о своём внеплановом визите, Зойку в этот вечер можно было не застать дома. Появившись, она бурно радовалась неожиданному визиту Олега, но объясняться с любовником, выпавшим от ревности в осадок, нужным не считала: «Ты это брось, я тебе не жена!». «Жаль, – думал он. – Очень жаль. Ты бы мне никогда не наскучила. Я бы всю жизнь крутился вокруг тебя, как искусственный спутник вокруг Земли».

Он, конечно, оставил бы Марию, если бы был уверен, что Зойка согласится с ним жить. Но та была кошкой, которая гуляет сама по себе. Одно дело – приходящий любовник: рестораны, подарки, цветы, комплименты. Другое дело – рутина совместной жизни. Это он при Марии может ходить в майке и растянутых «трениках», курить в постели, жрать на ночь лук и чеснок, принимать душ только утром, храпеть во сне, жаловаться на боли в поджелудочной, требовать домашних пельменей, слоняться по дому обутым. В гостях же у Зойки он, как солдат на плацу, застёгнут на все пуговицы, начищен до блеска, источает исключительно аромат одеколона «Кашарель», не курит вообще (у неё аллергия на табачный дым), не храпит (какой там храп, не спать же он к ней явился). Вместе с Зойкой он закупает в супермаркете продукты и сам же из них готовит (вот бы Мария удивилась). У Зойки он ходит по одной половице, дома же – кум королю, сват министру. А это значит, что ему, Куку, надо во что бы то ни стало сохранить существующее положение вещей: не потерять ни ту, ни другую.

Олег вылез из ванны, посмотрел на себя в зеркало: «Да… Волос осталось на две заварки. И пузцо, однако… Герой-любовник, твою мать». Натянул на влажное тело банный халат и поплёлся в койку отсыпаться.

9

Когда богатырский храп Кука огласил весь подъезд, Мария взяла в кладовке фонарь, равный по мощности полицейскому прожектору, и спустилась к Татьяне.

– Его теперь и пушкой не разбудишь. Пойдём.

Пинкертоны в юбках отправились в гараж и приступили к несанкционированному обыску. В багажнике ничего, кроме автомобильного хлама, обнаружено не было. Салон разбили на квадраты по разработанной Ёлкой схеме. Вскоре из «Атласа автомобильных дорог» вылетела какая-то фотография.

– Вот и фигурантка по нашему делу. – Татьяна протянула Марии профессионально сработанный снимок девицы в открытом вечернем платье. – Взгляд стервозный. Привыкла к поклонению, дрянь.

Мария буквально впилась взглядом в изображение соперницы, которой она определённо проигрывала и по возрасту, и по экстерьеру.

– Ой, смотри, здесь надпись. – Татьяна перевернула фотографию. – «Зае от Зои». Боже, какая пошлость! Давай сюда. Сделаем копию и положим обратно.

Мария с трудом рассталась со снимком. Танька просто вырвала его у неё из рук и, положив в карман полушубка, стала изучать щели между сиденьями. Через мгновение Мария уже извлекала из недр бардачка куковский еженедельник.

– Смотри на четверги и пятницы, – напомнила Татьяна, заглядывая в блокнот через плечо подруги. – Вот и кассовые чеки под обложечкой: сауна, ресторан, театр, танцбар – блин, он у нас ещё и танцор, – цветочный магазин… ни фига себе букетик – тридцать евро. А вот и «левые» расходы за неделю. – Танька ткнула пальцем в нижнюю строчку страницы.

– Двести евриков в неделю, – вздохнула Мария. – В месяц это выходит восемь сотен. Если не больше.

– Да, мать, разница между мужчиной и мальчиком заключается в стоимости их игрушек. Цаца обходится вам недёшево. Как сказала бы сейчас наша Филя, «Если уж любить, то такую женщину, чтобы с ней не стыдно было попасться на глаза жене». На шару твой Кук сюда бы не пролез. – Танька похлопала по карману с фотографией. – Однозначно. Не Делон он у тебя, совсем не Делон.

Ещё раз разложив чеки веером, Мария просмотрела время, даты и места «забав молодецких» своего супруга.

– Под самую Голландию ездит в загулы, скотина. Подальше от глаз знакомых.

– А на фиг Кук всё это сохраняет? – кивнула Танька на чековый веер. – От таких улик умные самцы сразу же избавляются.

– Так то умные… Мой, жмотяра, попытается всё это провести как представительские расходы. Часть из них фирма обязательно ему компенсирует.

– С каких бананов? – поразилась Танька.

– Ну, будто бы вербует клиентов-оптовиков и в ресторане или сауне проводит с ними переговоры о покупке своего дерьма кислородного…

– Оба-на! Коробочка! – взвизгнула Татьяна, шарившая в это время в боковом кармане левой дверцы. – Упаковка из «Дугласа».

Осторожно, чтобы не повредить обёртку, подруги вытрясли коробочку из бирюзового картонного чехла.

– «Ангел», – прочла Мария. – Пахнет-то как!.. А мне на день рождения дерьмо с уценёнок достаётся в комплекте с «убитыми» цветами.

Пока Татьяна фотографировала новую улику и заворачивала её обратно, Мария опустила солнцезащитный козырёк, и ей тут же на голову свалилась банковская карточка.

– «Фольксбанк… Зоя Шац», – прочла Мария вслух. – Вот уж, действительно, сокровище… Так она местная, что ли?

– Не думаю, – замотала головой Танька. – Имя наше, накрашена сильно, стильно одета и серёжки в ушах посмотри какие. – Татьяна достала из кармана фото и протянула его Марии. – Местные таких не носят.

Та ещё раз взглянула на Зою и тяжело вздохнула.

– Слышь, Танюха, а как Ёлка догадалась о банковском счёте на имя любовницы и о том, что улики надо в машине искать?

– А то у неё женатиков не было, – удивилась Танька неосведомлённости подруги. – Они были для Фили наглядным пособием по нехитрой методологии мужского вранья. Ёлке вообще врать бесполезно, она видит мужиков насквозь, как рентгеновский аппарат. Ну-ка дай сюда блокнот, пройдёмся по куковскому телефонному списку…

Через минуту Танька заорала:

– Эврика! Вот и Сокровище. Записывай, тут и домашний, и мобилка. Уже завтра будем знать о вражьем лагере всё!

– Как?!

– Очень просто. С утра позвоню ей, представлюсь клерком какой-нибудь фигни, например управления по взиманию налогов за телерадиоточки, и начну её грузить за то, что у неё в каждой комнате по телевизору, а платит за подключение только одного аппарата. Затем уточню домашний адрес и количество людей, проживающих в квартире. Ну а в конце расшаркаюсь: ошибочка, мол, вышла, компьютерный сбой.

– И что нам это даст? – недоумевала Мария.

– А дальше идёт в бой тяжёлая артиллерия: Ёлку на неё спустим. Та, будь спокойна, в любую щель пролезет. Сначала предложит Сокровищу для тестирования бесплатные маски какой-нибудь новой косметической фирмы. Затем пообещает Зайке денег за ответы на пару вопросов, касающихся качества их продукции. Ты что, никогда так не подрабатывала?

– Нет…

– Ладно, это не важно, – махнула Танька рукой. – Филя быстро освоится с ролью засланного казачка, определится с семейным положением Зайки, её материальным состоянием, а главное – жизненными планами. Тогда и разработаем направление главного удара.

– Ну, вы, девки, даёте! – выдохнула Мария потрясённо. – Вам бы в частном сыске работать. Я бы до такого в жизни не допёрла.

– Потому-то ты ещё замужем, а мы уже – нет. Быть счастливой в семейной жизни можно лишь ценой известной доли незнания, – засмеялась Танька.

10

Операция «Засланный казачок» прошла успешно. Ёлка умудрилась не просто внедриться во вражеский стан, но даже «подружиться» с Зойкой, которой на халяву сразу же сделала маникюр и массаж. Донесения разведки не особо радовали: Зоя – вдова, живёт одна, детей нет, машина, которую она пока не водит, квартира и обстановка достались ей от покойного мужа. С Куком встречается почти два года. Замуж за него не хочет, она ведь не дура вдовьей пенсии лишиться. Тем более, на горизонте появился более перспективный вариант – адвокат из местных. Он и моложе Кука, и денег у него куда больше, и в постели, как выяснилось, поспособнее. Не спешит, правда, тратиться на подарки, пока только в ресторанах кормит. Так что с принятием решения она торопиться не будет. А Олег никуда от неё не денется. Стоит ей захотеть, и он свою грымзу задрипанную, с которой и на люди-то выйти стыдно, на следующий же день бросит.

Всё это Филя сообщила Марии по телефону, подтвердив своё присутствие на четверговом вечернем заседании ревтрибунала.

– Держи хвост пистолетом, Машута, мы этой парочке устроим интересное кино. У меня созрел гениальный замысел, – сообщила она на прощание.

Как ни странно, последняя реплика подруги энтузиазма у Марии не вызвала. Ей вдруг расхотелось мстить Олегу, а уж тем более этой незнакомой Зойке, которой её Кук, как выяснилось, был на фиг не нужен. Более того, она уже не хотела возвращать мужа в семью. Она вообще ничего не хотела. Даже жить.

C каждым часом Марии становилось всё безразличнее, чем закончится эта история. Она механически делала домашнюю работу, автоматически ходила в солярий и отсиживала там положенное время, отстранённо слушала Танькины россказни, кивала в ответ, как китайский болванчик, но была далека от происходящего вокруг. Депрессия крепко держала её в своих объятиях и, как зубная боль, не давала покоя ни днём, ни ночью. В четверг вечером она послушно спустилась к Татьяне, выпила стакан крепкого чаю с лимоном и улеглась на тахту, с головой укрывшись пледом.

– Ну, как она? – кивнула пришедшая с мороза Ёлка в глубину квартиры.

– Хреново. Депресняк жуткий: ни жрать, ни болтать не хочет. Лежит, в потолок смотрит, – доложила Татьяна.

– Будем лечить, – лекарства при мне, – звякнула Филя пакетом.

– Боюсь, не поможет. Ты Машкины пальцы видела?

– Порезанные, что ли?

– Да нет. Вчера читала в одном журнале, что генетикам удалось обнаружить признак предрасположенности к депрессии. Оказывается, люди, у которых безымянные пальцы рук длиннее указательных, остро подвержены этому состоянию…

– Опять бредишь…

– Нет, ты послушай. Дело в том, что внутриутробное развитие пальцев и половых желёз контролируется одними и теми же генами, и наличие длинных пальцев указывает на повышенный уровень тестостерона в период эмбрионального развития.

– И что из этого? – начала заводиться Филя.

– То, что передозировка этого гормона ведёт к депрессивным состояниям. У Машки-то как раз безымянные длиннее указательных. Я специально смотрела.

Ёлка тяжело вздохнула.

– Танюш, у меня был трудный день: четыре клиентки и все с придурью. Кстати, одна из них, как и ты, на генетике двинута, заколебала меня уже своими клонами, я где-то её телефон записала. – Она порылась в карманах и извлекла оттуда мятую сигаретную пачку. – Вот и номерок! По всем подобным вопросам – туда! А мне сейчас чайку организуй и кусочек тортика «Прощай, фигура» отрежь. – Филя поднялась со стула, потянулась, сделала несколько наклонов вперёд и назад, влево и вправо. – Пойду умирающего лебедя с одра поднимать.

– Постой! – Танька дёрнула Иоланту за рукав толстого мохерового свитера, после чего в её руке остался клок ярко-голубого пуха. – Нам с тобой надо выработать совместную программу борьбы с Машкиной хандрой. – Ёлка внимательно, как психиатр на чудящего пациента, посмотрела на подругу. – Ну, чтоб синхронно действовать. Не вразнобой, – продолжила Татьяна, скатывая в шарик оторванный кусок пуха. – Смотри, западные женщины лечат депресняк шопингом…

– Отпадает, – отмахнулась Филя, – финансы поют романсы. Дальше.

– Японки идут в студию караоке или избивают чучело начальника…

– Ну да, не хватало ещё, чтобы вы моему любовничку биополе трепали.

– Нет, Ёл, ну есть же приемлемые способы борьбы со стрессом? – не отставала Танька.

– Есть, вон стоит! – Филя мотнула головой в сторону «Абсолюта». – Алкоголь – это анестезия, позволяющая перенести операцию под названием «Жизнь».

Танька пожала плечами и полезла в холодильник за тортом.

11

Ёлка с трудом извлекла Марию из-под пледа и потащила её в ванную. Умыв ледяной водой, растёрла бледное лицо подруги жёстким полотенцем. Затем этот бесчувственный манекен был усажен за кухонный стол. Татьяна разлила водку по рюмкам, одну из которых вставила Марии в руку.

– Выпьем, добрая подружка бедной юности моей, выпьем с горя; где же кружка? Сердцу будет веселей.

– Не люблю я, девочки, водку, – протянула Мария едва слышно.

– Водку не любят. Её пьют, – авторитетно заметила Ёлка. – Вздрогнули! Не пьянства ради, а здоровья для!

Подруги соединили рюмки, хрусталь тонко звякнул, «Абсолют» отправился гулять по пищеводу.

Пока председатель ревтрибунала «прощалась с фигурой», Танька подробно ознакомила её с результатами обыска, а также доложила, что Кук на провокацию не поддался и желания развестись не изъявил. От ответа на вопрос о наличии любовницы отмазался каким-то философским изречением.

– Ты подумай, – крякнула Филя, – каждый козёл педальный мнит себя философом…

Мария допивала уже четвёртую рюмку, не проявляя ни малейшего интереса к разговору.

– Закусывай, Машута. – Танька подсунула деморализованной подруге блюдо с бутербродами.

– Нет аппетита… Разве что кусочек шоколадки…

– Правильно! – обрадовалась Татьяна, метнувшись к холодильнику. – Медики называют шоколад дамским счастьем, ибо он содержит сахар, жир, аминокислоту триптофан и поддерживает в организме с низким уровнем гормона серотонина чувство уверенности и благодушия, поднимает жизненный тонус.

Ёлка выразительно посмотрела на Таньку, та сразу же заткнулась.

– Девочки, скажите, я в самом деле страшнее атомной войны? – спросила вдруг Мария. – Только честно.

Ёлка сориентировалась первой:

– Нет, Машка. Ты симпатичная баба, но подзапустила себя малёха. Тебе надо заняться реставрацией осыпавшегося фасада.

Мария тут же сорвалась со стула и понеслась в спальню к трюмо. Она смотрела на своё отражение и как будто видела себя в первый раз: и впрямь усталая, ухайдаканная жизнью тётка с потухшим взглядом и седоватым пробором отросших волос. Морщинки вокруг глаз, пару лет назад ещё незаметные, густо запаутинились. Картина безрадостная под названием «Бабий век – сорок лет». Мария набросила на зеркало покрывало, как будто в доме появился покойник, и, едва переставляя ноги, поплелась к компании.

– Согласно французской поговорке, – продолжила Филя прерванную мысль, – глупая женщина следит за мужем, умная – за собой. Вот мы и поступим по-французски: будем делать из тебя конфетку. Завтра займёмся маникюром, педикюром и массажем. На послезавтра записываю тебя к Женьке из «Афродиты», она тебе мелировочку и стрижку молодёжную забацает, а то носишь дульку а-ля Крупская в сочетании с гардеробом «Здравствуй, пенсия!».

Маша тяжело вздохнула и налила себе новую рюмку. Ей хотелось напиться в три звезды и выключиться из реальности.

– Следующий шаг – фитнес-клуб, – продолжала Филя невозмутимо. – Беру тебя в воскресенье с собой, будешь месяц бесплатно тестировать. Там у нас и сауна, и бассейн, и лечебные чаепития. Фигурку надо подтянуть, мышцы вон совсем разболтались. – Она ткнула пальцем в Машкин живот. – Ты же всё время на кухне толчёшься или книги читаешь, что дома, что на работе. Умной быть хочешь…

– По-твоему, умной быть плохо?! – возмутилась Танька, относящая себя к интеллектуалам.

– Средняя женщина, товарки мои, предпочитает быть красивой, а не умной, потому что средний мужчина лучше видит, чем соображает.

Взрыв хохота трёх подвыпивших дам сотряс стены Танькиной кухни.

12

Когда бутылка «лекарства от стресса» опустела, Мария пьяно заныла:

– Девки, что же мне, бедной, делать-то теперь? Нет, скажите, что мне делать?

– Что делать, что делать? – передразнила её Танька. – Разводиться. «Была без радости любовь – разлука будет без печали». Брачного контракта у вас нет. Так что содержать он тебя будет до смерти. Подашь на алименты, и пусть крутится, как электровеник, на всех фронтах.

– Нет, девочки, я так не смогу…

– Вариант второй, – продолжила Татьяна, – сидишь, как Ярославна, на Путивле-стене причитаючи. Всю жизнь терпишь его лирические отступления, дерьма в рот набравши. Выслушиваешь его «замолодки» о двухдневных планёрках и держишься за иногда ночующие дома штаны, изображая полное неведение…

Мария замотала головой, как лошадь, пытающаяся избавиться от слепней.

– Тогда – вариант третий, – вклинилась в диспут Ёлка. – Официально оставляешь всё как есть и заводишь на стороне какого-нибудь жеребца. Развлекаешься с ним с четверга на пятницу и всякий раз, когда Кук отправляется «строить свою структуру».

– Где развлекаюсь? – сделала круглые глаза Мария.

– Да где угодно: у жеребца, у Таньки. Да хоть в кабинке солярия в Танюхину смену. Она вам кофе изобразит, музыку, напитки прохладительные. Лечь, слава Богу, есть где…

– Шутишь, что ли?..

Ёлка с Татьяной заговорщически переглянулись, подморгнули друг дружке и звонко рассмеялись.

– Ёлы-палы, смеются они, – обиделась совсем окосевшая Мария. – Посоветуйте лучше, как правильно поступить с имеющимися у меня рогами…

– Машенька, мы не так стары, чтобы давать хорошие советы, поскольку ещё достаточно молоды, чтобы подавать дурные примеры. Клин клином вышибают – наставишь Куку рожки и, гарантируем, успокоишься, – ответила Ёлка за себя и за Татьяну.

– С кем наставлю? – уставилась Мария на подруг непонимающим взглядом.

– Да с кем угодно. В данном случае это не имеет значения. Ты ведь хочешь с Куком расквитаться?

– Хочу, девки… Аж пищу!

– Тогда нет проблем. – Ёлка села у компьютера, защёлкала мышкой. – О, самое оно: «Ищу даму приятной наружности, не старше сорока лет, для нечастых интимных встреч». Парень озабочен исключительно сексом. Как одноразовый самец вполне подходит. И телефончик местный. Кличут нашего сперматозавра Валом. Ну, и имечко, хорошо сочетается с фамилией Коленчатый. Ну что, Машуня, будем изменять?

– Будем! – стукнула та кулаком по столу, и пустая бутылка «Абсолюта» брякнулась на пол.

– Тогда я звоню…

Ёлка набрала номер Вала.

– Здравствуйте, молодой человек… Не очень? Ну, и мы не очень… Ну, не так чтоб уж совсем, но душа точно молодая… Так это ваше объявление насчёт нечастых интимных… в смысле, совсем редких?.. Если честно, то всего раз… мужу отомстить… Нет, он знать не будет, пусть спит спокойно… А вам самому сколько лет?.. Тридцать пять? А внешне вы не урод? Да нет, детей не хотим, но хотелось бы, чтоб эстетически… Уши торчат? Сильно?

Ёлка прижала трубку рукой:

– С Чебурашкой трахаться будем?

– Хоть с Крокодилом Геной, – пьяно пробулькала Мария.

Тут Танька вспомнила о наличии в её аппарате громкой связи, вскочила, как ужаленная, щёлкнула кнопкой-переключателем, и приятный мужской баритон достиг их с Машкой любопытных ушей:

– На чьей территории будем изменять?

– На нашей, разумеется, – ответила Ёлка.

– Знаете, не хотелось бы пострадать при исполнении. Супруг, надеюсь, у нас не военный? Я в том смысле, что заниматься сексом в бронежилете не совсем удобно.

– Да нет, свидание будет проходить в квартире нашей подруги, двумя этажами ниже, – успокоила Филя собеседника.

– Так вы предлагаете коллективный секс? – испугался Вал. – Я, знаете ли, не настолько продвинут…

– Что вы, что вы, мы дамы очень приличные. Никакого колхоза не практикуем… Или практикуем? – обратилась Ёлка к колхозу, зажав трубку рукой.

Колхоз пьяно разоржался.

– В общем, жду вас в четверг в 19.00… Tannenbaumallee, 15… Брунс Татьяна. Всего вам доброго! – Ну вот, – ухмыльнулась Филя, потирая руки, – пусть теперь Куку рожки снятся. Нам будут сниться совсем иные части тела…

– Да он же на пять лет моложе меня, – засомневалась Мария.

– Это что-то меняет? – хихикнула Танька. – В пререканьях был бы толк, если б тут толпился полк. Ну а нет – хватай любого, будь он даже брянский волк.

13

Неделя пролетела незаметно. За это время Машке были сделаны все необходимые косметические процедуры, молодёжная стрижка и мелирование волос, которые переливались теперь четырьмя оттенками рыжего цвета. На этой гамме настояла Ёлка – «женщина должна выглядеть так, чтобы её в тоннеле даже слепому было видно».

– Какой миленький Рыжик! – всплеснула руками Танька, увидев Марию на пороге. – Лет на десять помолодела. Кук припрётся, подумает, что квартирой ошибся.

Но припёршийся Кук ничего такого не подумал. Он просто не заметил перемен в облике жены. Наскоро перекусив, Олег торопливо собрался в «командировку», бросил через плечо: «До завтра!» – и растворился в пространстве. Мария помыла посуду, достала косметичку и села рисовать «портрет лица». По окончании процесса она, как заправский художник, подошла к трюмо, бросила последний взгляд на творение рук своих и осталась довольна результатом. «А что, я ещё очень даже ничего! – подумала Мария. – Скинуть бы килограммчиков пять-шесть – и можно было бы собой гордиться».

Достав из шкафа любимый брючный костюм из тяжёлого спадающего шёлка и туфли на ромбовидном каблуке, она быстро переоделась и спустилась к Таньке, которая уже заканчивала кашеварить – «Какой из голодного мужика работник?».

Сначала они услышали шум въезжающей во двор машины, затем стук дверцы и, наконец, торопливые шаги в сторону их подъезда. Маша вжалась в спинку дивана и судорожно ухватилась за подлокотник. На трезвую голову она была далеко не такой смелой, как давеча.

– Ты, Марусь, того, не трусь! Образуется, Марусь! – пообещала ей Танька.

В дверь позвонили. Хозяйка отправилась открывать. На пороге стоял моложавый мужчина приятной наружности с совершенно нормальными ушами. В руках он держал букетик цветов и пакет с чем-то звякающим.

– Врача вызывали? – спросил гость совершенно серьёзно.

Танька смотрела на него так, как матёрый начальник отдела кадров смотрит на липовый диплом.

– Вообще-то да… А документы у вас имеются?

– Не внушаю доверия? – улыбнулся «разовый любовник», протягивая Татьяне свои водительские права.

– Ладно, Валерий, – расслабилась она, изучив документ. – Попытаюсь поверить, что вы – белый и пушистый: квартиру мою не ограбите, подругу мою не обидите.

– Какую подругу? Вы всё-таки решили организовать шведскую семейку? – затоптался Вал на пороге.

– Поздно, батюшка, ты попался, – понесло Таньку, – и с живого тебя мы уже не слезем. – Она ухватила гостя за лацканы пиджака. – Проходи – не бойся, выходи – не плачь!

– Прекрати валять дурака! – вышла в коридор Мария. – Танюшка любит розыгрыши, она у нас самодеятельная артистка. Проходите, пожалуйста.

В комнате уже был накрыт стол. Вал достал из объёмного пакета дары русского магазина: «Крымское шампанское», «Кагор», коробку конфет «Вечерний Питер» и родной до боли «Киевский» торт. После нескольких тостов напряжённость ситуации окончательно спала. Познакомились, повспоминали «годы золотые», попели под Танькин гитарный аккомпанемент «Как молоды мы были…».

– Ну, ребят, мне пора, – засобиралась Танька на ночёвку в куковскую квартиру. – Если что, Машута, стучи в батарею. – И выразительно посмотрела на Вала.

Тот приложил к груди руки и с кротостью херувима склонил голову вниз, что должно было означать: «Клянусь, не обижу!».

14

Как только «форд» ночного гостя зашумел мотором, Татьяна кубарем скатилась по лестнице и буквально ворвалась в квартиру:

– Жива?

Мария мыла под краном кофейные чашки и глупо улыбалась.

– Я спрашиваю: всё в порядке, или нет?

– Всё… хорошо, прекрасная маркиза…

– Ну, слава Богу, – выдохнула та облегчённо. – А изменила хоть Куку, или новинки литературы до утра с мужиком обсуждала?

– Не без этого, – хмыкнула Мария. – Сначала он внимательно слушал, а потом накинулся на меня, как голодная щука на плотву, я и забыла, о чём толковала.

– Ну, и как самец себя проявил?

– Да, вроде… Я от неловкости не в себе была, подробностей не помню совсем. Если б не «наркоз», вообще бы рванула к тебе наверх.

– А прощались как?

– Спросил, когда мы увидимся. «Никогда, – говорю. – Хорошего – понемножку». Он молчит. Тогда я спрашиваю: «Я вам что-то должна?»

– А он?

– Гусары, говорит, денег не берут! И ушёл, не простившись.

– Ну, и ладушки. Иди, отсыпайся. Да на смену не опоздай, мне сегодня к пяти у адвоката надо быть, мой алкаш снова бузит.

Дни шли за днями. Мария больше не лезла к Олегу с расспросами, не интересовалась его времяпровождением. Она села на овощную диету и больше не простаивала у плиты. Ходила в фитнес-клуб с Ёлкой и на утренние пробежки с Татьяной. Загорала на работе, скакала дома на скакалке и крутила круг. Раз в неделю Ёлка «пилила ей копыта» и «унавоживала фейс питательными масками».

Как-то на вопрос Кука «Что пожрать?» Мария ответила: «Пицца в морозилке». Тот пригрозил, полушутя: «Уволю без выходного пособия!» Мария улыбнулась в ответ, тоже, мол, шутка: «Без выходного не получится. В Германии живём. Ты и зарплатой своей будешь со мной делиться, и пенсией за каждый совместно прожитый годок».

– А я, как Танька твоя, работу брошу и на базис устроюсь, – ухмыльнулся Кук криво.

– За что ж тебя тогда любить будут длинноногие брюнетки?

Олег явно растерялся и, удаляясь из кухни, пробурчал:

– А то больше не за что…

С этих пор он стал бывать дома ещё реже и всё чаще околачивался у Зойки. В последнее время этот факт не вызывал у возлюбленной столь бурной радости. Это огорчало Олега. Он надеялся уговорить её просто жить вместе, раз уж ей так страшно потерять вдовий статус. Кук был влюблён в Зойку, как мальчишка. Его притягивало к ней со страшной силой. Это было не что иное, как химическое взаимодействие, о котором он когда-то читал в забытой у них Танькиной брошюре. Какой-то французский профессор утверждал, что запах любимого человека, его голос, прикосновение вырабатывают в нашем организме определённые вещества, в мозгу резко увеличивается содержание фенилэталамина, вызывающего дивное блаженное состояние, сладко дурманящее ощущение парения над землёй. Тогда Олег только хмыкнул: бред сивой кобылы. А сейчас он испытывал нечто подобное. Рядом с Зойкой он терял ощущение времени и пространства, забывал, на каком свете находится. Олег и дня не мог прожить, не услышав Зойкиного голоса.

В этот день он оставил на её автоответчике около десятка сообщений, но она так и не перезвонила. Несмотря на позднее время, Олег рванул к машине и понёсся к любимой.

Дверь Зойка не открыла. Её окна были тёмными. Что за чёрт, ведь столько раз просил дать ключ от квартиры, так нет: «Ключ должен быть только у хозяина, а ты – хозяин в другом доме». Что же могло случиться? Зойка и раньше загуливалась в компаниях, но трубку брала всегда. Кук походил вокруг дома, потоптался под Зойкиным балконом, затем уселся на ступеньках её подъезда, подложив под зад свою кожаную папку. Сколько он так просидел? Судя по количеству окурков, часа два. Наконец очнулся от непонятного шума: это чей-то Мерседес въехал во двор. Ещё какому-то влюблённому шизику не спится в ночь глухую. Кук присмотрелся: в салоне сидела Зойка с каким-то набриолиненным хлыщом…

Вдруг земля стала уплывать из-под задницы Олега вместе с его папкой. В глазах заплясали зайчики: Зойка целовалась с этим мужиком – минуту, другую, пятую.

Ничего себе поворотец! Так вот, почему её мобила была отключена. Кук был так потрясён, что не заметил, как стал жевать вставленную в рот сигарету. Если они сейчас выйдут из машины вместе, Кук прибьёт его. Или её.

Он попытался приподняться, ноги не слушались, и Олег, как мешок с картошкой, ляпнулся обратно на папку.

К счастью, хлыщ выходить не стал, он ещё с минуту слюнявил Зойкину шею, а затем завёл мотор. Зоя вышла из машины, послала ему воздушный поцелуй, и он уехал. Джентльмен недоделанный: ни дверцу перед дамой не открыл, ни дождался, пока она войдёт в подъезд. А если бы маньяк в кустах притаился? Дерьмо арийское!

Увидев сидящего на ступеньках мужика, Зойка взвизгнула. Идентифицировав бомжа как Олега, несколько успокоилась и попыталась определить градус накала ситуации. Возвышающаяся рядом с любовником гора окурков свидетельствовала о крайней его степени. Что ж, лучшая защита – это нападение.

– Какого чёрта ты меня пасёшь? Мог бы и позвонить!

– Звонил. Весь день, вечер и полночи.

– Не устраивай мне сцен. Я тебе не жена!

– К счастью, да. Ты просто дрянь и дешёвая шлюха!

– Пошёл вон! – бросила Зойка в спину удаляющегося Кука. – Отелло киргизского разлива!

На ватных ногах Олег как-то добрёл до машины, брякнулся на сиденье, завёл мотор, отъехал за угол. Там остановился и упал головой на руль. Тишину спящего городка разорвал сигнал его автомобиля. Это мгновенно привело Кука в чувство, у него открылось второе дыхание, позволившее сконцентрироваться на поездке в обратную сторону, туда, откуда ещё утром собирался линять навсегда.

Мария уже спала, почему-то в гостиной на диване. Ах да, она уже неделю там спит. Или месяц. Тьфу, чёрт, наверное, он и впрямь храпит, как дракон. Олег разделся, влез к жене под одеяло, прижался к ней всем телом. Мария проснулась.

– Что ты здесь делаешь?

– Сплю со своей женой.

– Шёл бы ты, милый, лесом со своими предутренними сюрпризами. Мне что, на кухню перебираться, чтоб выспаться спокойно?

– Так это… супружеский долг…

– Прощаю я тебе все твои долги: и старые, и ещё не сделанные. Иди уже с Богом в спальню, не морочь мне голову и другие места.

Кук выполз из-под одеяла обескураженный. Никогда раньше Мария так с ним не разговаривала. Никому он, оказывается, не нужен. Ещё вчера у него был полный джентльменский набор: жена и любовница. Сегодня – дупель-пусто. От этих невесёлых мыслей стало ему совсем не по себе. «Надо отпуск взять, съездить куда-нибудь. Совсем уже уработался. Нервы ни к чёрту. Позвоню завтра Владу, сгоняем с ним в Альпы. На лыжах покатаемся, подснимем кого-нибудь. Глядишь, всё постепенно и образуется…». Жене он скажет, что на курсы в Берлин отправляется, а то, не ровен час, упадёт на хвост, а кто же в Тулу со своим самоваром ездит?

15

Разбитая и измочаленная Мария с трудом приплелась на смену Таньке.

– Тебя будто через мясорубку пропустили, – заметила та, глядя на подругу.

– Это Кук сегодня под утро надумал мне долги супружеские отдать.

– И что, отдал?

– Да простила я ему их, но уснуть до утра так и не удалось. Разбегаться нам надо. Ничего уже к нему не чувствую – все эрогенные зоны отключились от розетки. Они с Зойкой в отпуск намыливаются. Вот он и хотел на прощание подарить мне кусочек секса.

– Откуда знаешь об отпуске?

– Сказал сегодня в обед, что едет в Берлин на курсы какие-то на две недели. Но я-то не зря у вас с Ёлкой стажировалась: просмотрела оставленный на письменном столе список вещей, которые он с собой взять вознамерился. Ты видела когда-нибудь, чтобы курсы посещали в лыжных ботинках? Оно, конечно, им в столице виднее, как квалификацию повышать, но рекомендовать курсантам брать с собой эластичные бинты, мазь против ссадин и синяков, противопростудные средства – это, думаю, уже перебор. А что, по-твоему, означает сокращение «пр. 20 упак.»? Правильно, подружка, это самое и означает.

– А пуп у него не развяжется от такого количества? Ведь в каждой упаковке, по-моему, штуки по три… Как минимум.

– Да пусть бы и развязался. Это уже Зойкины проблемы.

– А давай на них, сволочей, порчу наведём! – выдвинула Танька совсем не богоугодную идею.

– Ты что, Татка, умом двинулась?

– «Что касается ума, он светлёхонек весьма». Пусть болеет сучка, сохнет, паршивеет.

– А она-то тут при чем? Не было бы Зойки, появилась бы другая. Ты же сама мне зачитывала из журнала, что у мужиков с сорока до пятидесяти наступает кризис среднего возраста, они начинают беситься, пытаясь оживить свою сексуальность с помощью молодой партнёрши.

– Помню, помню. В медицине это называется герокомией. – Почесала голову Танька. – Ладно, тогда давай Кука импотентом сделаем. Захочет изменять, а ку-ку – нечем.

– Интересно, как?

– Меня знахарка одна научила: берёшь носовой платок, мысленно представляешь, что это причинное место кобеля, завязываешь платок узлом, приговаривая: «Клюй зёрнышко, петушок или курочка!», и готово – не ловелас, а инвалид первой группы.

– А если, скажем, я вдруг это… ну, обратно его захочу? – поинтересовалась Мария.

– Тогда трижды прочтёшь «Отче наш», трижды «Да воскреснет Бог!» и трижды по девять «Во имя Отца и Сына…». После этого говоришь: «Спаситель мой, спаси, сохрани раба Божьего Олега. Жилочка по жилочкам натяни сустав, полусустав, не ломи, выйди скорбная болезнь из жил, из-под жил, из жёлтой кости, из пальцев, суставцев, из буйной головы, из червонной крови. Аминь. Аминь. Аминь». Всё это надо наговаривать на три открытых бутылки вина красного и давать своему инвалиду по 50 граммов в день.

– Слушай, откуда у тебя такие познания?

– Когда-то, в студенческие годы, ездили мы на фольклорную практику в Винницкую область, Жмеринский район, село Круги, в поселение староверов. Пока остальные песни и пляски собирали, напоролась я в лесу на какую-то избушку с бабулькой – божьим одуванчиком, ну и поселилась у неё. Раскрутила старушку на беседу. Каждый день записывала её «опыт» в толстый кондуит. Научилась у неё кровь останавливать, простуду за сутки снимать, баб от мужиков отсушивать.

– Стоп! Вот с этого места подробнее, желательно по слогам, – потребовала Мария.

– Ну что: пишешь на листочке имя разлучницы, сжигаешь его в полнолуние и три ночи подряд посыпаешь голову спящего мужика. На четвёртый день от его привязанности к любовнице одни ошмётки остаются.

– А кто гарантирует, что, разлюбив её, он снова тебя полюбит? – засомневалась Мария.

– Для этого существуют следующие ритуалы: почаще становись на тень своего мужика – овладеешь его мыслями и секретами. Остригаешь немного своих волос и подсыпаешь ему в обувь и в карманы одежды, чтоб его всегда к тебе тянуло. Берёшь ваши с ним фото, складываешь лицом к лицу, перевязываешь белой ниткой, капаешь на узелок воском церковной свечки и прячешь на недельку в укромное место. Растираешь во время купания своё тело наволочкой, снятой с его подушки. Или вот ещё: собираешь землю со следа мужа и кладёшь в горшок с кактусом…

– А я слышала, что кактусы способствуют ссорам в семье, – заметила Мария.

– Верно, Маша, в другой цветок, кактус отпадает, как и всё колючее: сухие икебаны, чертополох, декоративный тёрн… А вот засушенные лепестки цветов, которые он тебе дарил, очень помогают. Их надо ему в изголовье под подушку класть…

– Слушай, Тань, а чего это ты при таких способностях и одна до сих пор?

– Ну, я ведь теоретик, а практиковать должны посвящённые. А меня Господь не сподобил… Обращаться надо только к спецам.

– Татка, я хочу к спецу поехать. Где его взять?

– Да их как собак нерезаных, открой любое русскоязычное издание.

Мария достала из сумки свежий номер региональной газеты, специально взятой в солярий, который они с Танькой называли избой-читальней, и стала листать рекламные страницы. В это время дверь распахнулась и в помещение впорхнула Ёлка.

– Так вы обе здесь? А у меня билеты в цирк, шаровые. Идём в воскресенье.

Маша с Танькой с трудом оторвались от газеты и тупо уставились на Филю.

– Чем это вы так увлеклись? Нового одноразового ищете?

– Нет! – Танька почему-то заговорила шёпотом: – Мы ищем колдуна.

Ёлка сделала страшные глаза:

– За-чем?

– Машка будущее хочет узнать.

– Желание знать правду без возможности что-либо изменить – это изощрённая форма мазохизма. Вы не находите?

Мария с Танькой озадаченно молчали.

– Впрочем, там всё равно одна галиматья шарлатанская. – Ёлка взяла в руки газету. – Ну вот, пожалуйста: «Потомственный цыганский маг Милован откроет вам тайны будущего. Вы оказались в трудной ситуации, несчастливы в любви, на душе тяжесть, в браке отчуждение и холод, вас предал близкий друг? Подскажу, как правильно поступить, повернуть всё к лучшему, вернуть счастье и любовь. Камалэмо джалас менго романо!» Ну чем не бред?

– Девочки, я поеду к нему. Именно к нему! – огорошила Маша подруг. – Какой у него код города?

Ёлка посмотрела в объявление:

– Известное дело: 0190 – дорогой сервисный номер. Только дебилы по этому номеру звонят.

Мария ухватилась за трубку и стала набирать номер:

– Здравствуйте, я с Милованом говорю?.. С секретарём? Хотела бы попасть на приём… Хочу своё будущее узнать… Ну, и мужнино, если можно… А где вы находитесь? Под Ганновером? Записываю… Найду… Спасибо… Ольгой меня зовут… До свидания.

– Ну, что сказал? – раздалось дуплетом.

– Фото куковское при себе иметь, сделанное не более года назад. Чтобы он на нём был трезв и хорошо были видны его глаза. Помимо снимка привезти что-то, написанное его рукой, хотя бы номер телефона или подпись на документе. Ёл, будь другом, отвези меня, бензин – мой.

– Да это же чёрт-те где, два с половиной часа при хорошей погоде в одну сторону. И как мы будем искать самозванца этого? Я тех краёв вообще не знаю…

Мария опустила голову на руки и разрыдалась.

– Бог с тобой, Машенька, – испугалась Филя, – поедем, конечно. Возьму машину Джованни, у него есть навигатор, найдём мы твою деревню.

16

Неделю спустя Ёлка с Машей неслись по автобану в сторону Ганновера. Всю дорогу Мария сильно нервничала. С одной стороны, она хотела услышать правду о своей судьбе, а с другой – очень этого боялась.

– Да не трусь ты, Машута, им бы только деньги слупить – ничего конкретного этот конокрад тебе не скажет. Будет развозить сопли вокруг да около. Хорошо хоть додумалась чужим именем назваться. Будет возможность убедиться, какой он колдун.

Мария задумчиво смотрела в окно. Ёлка, покрутив радио, чертыхнулась:

– Хоть бери сам себя слушай! – и вдруг в самом деле запела:

Можешь на любовь не ответить,

Не пускать даже в сны,

Но ещё остались на свете

Колдуны, колдуны.

Я тебя давно опоила

Колдовскою травой,

Где бы ты ни бегал,

Что бы ты ни делал,

Всё равно ты будешь мой.

– Вот это голосина! – очнулась Мария от спячки. – Ёл, да тебе надо было в певицы идти.

– Ходила. Все студенческие годы была солисткой музыкальной группы. Если б не моя бабуля, определившая меня на философский, закончила б я консерваторию по классу вокала и звали бы вы меня сейчас не Филей, а Музой.

Приятным женским голосом навигатор сообщил о необходимости съезда с автобана.

– О, вещь, – восхитилась Ёлка, – любого дебила за руку приведёт к пункту назначения.

Через полчаса Мария уже звонила в дверь цыганского мага. Ёлка предпочла ждать её в автомобиле: «Видеть не желаю, как лучшую подругу оболванивают».

Вскоре Мария вернулась в машину, тихая и задумчивая.

Домой ехали молча. Ёлка ждала, что Маша сама заговорит, но та молчала. Наконец Филя не выдержала.

– Ты можешь хоть слово сказать? Что он тебе навтирал?

– Не знаю, Ёл, что и думать… Он сразу же назвал меня Марией. Представляешь? Сказал, что изначально Олег не был моей кармической парой… Что не стоит нам вместе мучиться… Что и с Зоей этой он тоже не будет… А у меня по судьбе совсем другой мужик проходит. Сказал, что мстить и наказывать никого нельзя, ибо в природе существует эффект ответного удара и совершённое зло с ещё большей силой возвращается к тому, кто нанёс его другим не только своими поступками, но даже мыслями. Велел мне Кука простить и отпустить с миром. Мол, ждёт меня совершенно другая жизнь, куда более интересная, чем была с Олегом. А за грехи свои каждый ответит сам.

– Ну, хорошо, а об этом новом твоём он что сказал: кто такой, кем работает, когда появится, а то ещё пропустим на фиг…

– Сказал, что мы знакомы уже. Вроде как по телефону познакомились…

– Слушай, а это не твой одноразовый, часом? – расхохоталась Ёлка. – А что, Танька сказала, что он вполне: чубатый, стройный, высокий, одет со вкусом. Не дай Бог, она телефон его выбросила.

– Да брось ты, какой нормальный мужик даст подобное объявление: «Ищу самку на одну ночь». Только проститутка в мужском обличье.

– А в койке-то он как?

– Мне тогда не до ощущений было. Одна мысль мозг сверлила: «Вот тебе, кобелина, я и отомстила».

Салон автомобиля взорвался истерическим хохотом. Ёлка с трудом удерживала руль. Машину заводило из стороны в сторону. Пришлось съехать на аварийную полосу. Остановившись, вытерли выступившие от смеха слёзы и продолжили путь восвояси.

– Всё, Машуня, завтра начинаешь новую жизнь, – сказала Ёлка на прощание. – Увидимся на фитнесе. Танюхе привет, она от любопытства уже на пену изошла. Иди – доложись. – И через мгновение исчезла в вечерних сумерках.

17

Хороша, плоха ли весть —

Докладай мне всё, как есть!

Лучше горькая, но правда,

Чем приятная, но лесть!

– встретила Танька Марию очередной Филатовской тирадой.

Пока Маша излагала ей содержание колдовских пророчеств цыгана, совсем стемнело. Подруги уже приступили к уборке, как входная дверь открылась, и на пороге возник Вал с букетом цветов. «Шикарный, из приличного магазина, – мелькнула в Машиной голове неожиданная мысль. – Заранее куплен, а не схвачен проездом на автозаправке. Интересно, кому он предназначается?..»

– Здравствуйте, девочки! – произнёс Вал тоном завсегдатая. – Хочу вас пригласить на чашечку кофе в «Ретро». Не возражаете?

Подруги недоумённо переглянулись. Тем временем Вал поцеловал руку Татьяне и приблизился к Маше, таращившей на пришельца удивлённые глаза.

Мужчина поцеловал Марию в щёку, забрал у неё из рук швабру и вставил вместо неё свой букет.

– Замечательно выглядишь, дорогая… Так как насчёт кофейку с ликёрчиком?

– «Мы полезных перспектив никогда не супротив», – ответила Танька за Машу.

– Тогда жду вас в машине! – И дверь за гостем закрылась.

Немая сцена продолжалась минуты полторы. Наконец подруги вышли из ступора.

– Вот оно… начало действовать… – прошептала Танька благоговейно.

– Что оно? – спросила Мария, опасливо озираясь.

– Кол-дов-ство… Не зря, видно, смотались. Всё, Машка, падаю Ёлке на хвост, пусть и меня везёт к этому ведьмаку. Сколько он с тебя содрал?

– Двадцать пять евро.

– Нормально. Один букет твой столько тянет. – Танька сняла с цветов яркую обёртку. – Мам-ма-миа, «Blumenparadies». Это тебе не хухры-мухры. И на фига тебе тот Кук? – Мария пожала плечами. – У него всё равно уже срок годности заканчивается. Лет пять ещё продёргается и – полное Ватерлоо. Будет у тебя на совести висеть, как чемодан без ручки: и нести невозможно, и бросить жалко. Линяй от него, пока не раскаялся…

– Ой, нас же Вал ждёт! – вспомнила Мария. – Закрываем, что ли?

– Маш, вы идите, а я – домой. Тут третий – лишний.

В баре было тепло и уютно: мягкими складками спадали с карнизов бархатные портьеры, стены украшали портреты с изображением дам в старинных платьях, на столах горели свечи в витых бронзовых подсвечниках. Тихая классическая музыка в исполнении одетого в смокинг тапёра ласкала слух публики. Никогда раньше она здесь не бывала. Впрочем, где она вообще бывала? Работа – дом – работа.

От запаха шоколада с ванилью, от ликёра «Бейлис», который она потягивала, перекатывая во рту кусочки льда, от нежного взгляда Вала у Марии кружилась голова. Ей не хотелось возвращаться домой. Впервые за много лет она была безмятежно счастлива.

Они беседовали с Валерием обо всём на свете. Он рассказывал о том, как он учился в Омске на физмате, как женился на своей однокурснице, как они переехали в Германию. Как мучились первое время от безденежья, пока он переучивался на программиста. И как его супруга, не выдержав трудностей этого периода, ушла от него к преуспевающему налоговому советнику, в бюро у которого одно время подрабатывала уборщицей. «Я тебя больше не уважаю, – сказала она Валерию на прощание. – Нормальный мужик скорее удавится, чем позволит жене убирать чужое дерьмо».

К этой потере Вал отнёсся по-философски. Самолюбие, понятное дело, пострадало, но, как выяснилось, уход жены – не конец света, ибо холостяцкая жизнь имеет целый ряд преимуществ. Как пел когда-то Борис Гребенщиков:

Как хорошо проснуться одному

В своём уютном холостяцком флете,

Ни перед кем не будучи в ответе

И будучи не должным никому.

Сейчас он работает системным администратором. Компьютер – его стихия. Продолжает учиться на дополнительных курсах, занимается самообразованием. На личную жизнь времени не остаётся, да и не хочет он связывать себя прочными узами. Сексуальные же потребности легко удовлетворяются посредством контактов по Интернету. Мария даже не представляет, сколько женщин (большинство из них замужние) звонят ему, побывав на его страничке на портале знакомств.

Он пытался таким образом завести постоянную подружку, но ни с одной из своих интернетовских приятельниц не возникло желания встретиться повторно. А на днях ему так сильно захотелось увидеть Марию, что он с трудом дождался сегодняшнего четверга…

Вал был предельно вежлив, не лез в душу без стука, молча, слушал то, что ему хотели рассказать. Потом вдруг взял руку Марии в свои ладони.

– Ты не сочтёшь меня нахалом, если я приглашу тебя к себе в гости, в любое удобное для тебя время? Клянусь, я не сделаю ничего такого, что могло бы тебе не понравиться. Ей-богу, я очень приличный мужик.

«Исключено, – подумала Мария, – я не выездная проститутка». И неожиданно для себя самой произнесла:

– В эту субботу вечером я буду свободна.

Произнесла и испугалась своей развратности. Одно дело – из отчаяния отомстить предателю, и совсем другое – сознательно, на трезвую голову, уподобиться Куку.

Впрочем, Олег в это время с пачкой презервативов в кармане будет «повышать свою квалификацию», стоя на лыжах. И всё-таки…

Как будто прочитав её мысли, Вал произнёс:

– Быть верным тому, кого не любишь, означает изменять самому себе.

Мария молчала, раздумывая над тем, насколько грешно то, что она, собственно, уже делает.

– Вы венчаны? – спросил Валерий, читая её мысли, как опытный экстрасенс.

– Нет.

– Так ты, голубушка, вообще не замужем.

И они оба рассмеялись.

18

На следующий день Мария стрелой неслась в фитнес-клуб. Увидев перед входом Ёлкину машину, удвоила скорость и в несколько прыжков преодолела лестницу. Филя была уже в трико и натягивала резинку на свой огненный хвост.

– Ёл, у меня завтра свидание… с Валом… он меня к себе домой пригласил… – Мария никак не могла отдышаться.

– Ну и чудненько. Мне уже Танька звонила. Переодевайся.

– Ёл, а если Вал не тот, о ком колдун говорил, тогда что ж получается?

– А ничего. Французы говорят: «Мадам может ждать, пока в её жизни появится подходящий мужчина, но это не значит, что во время ожидания она не может развлекаться со всеми неподходящими».

Путаясь в одежде, Мария, наконец, натянула на себя спортивное трико.

– Ёл, у меня не очень страшная фигура?

– Запомни, дурочка: мужчина идёт не на контур, а на запах.

– На что? – Мария поднесла к носу свою руку и втянула воздух.

Филя рассмеялась.

– На твою энергетику и сексапильность, существующую на уровне прикосновения, подсознания. Когда мужик прикасается к одной женщине, его начинает трясти, хотя вроде бы ничего особенного в ней нет. А другая просто идеальна, крутая фотомодель – а мужика к ней не тянет. Я доступно излагаю?

– Нет, Ёлочка…

– Понимаешь, можно иметь какие угодно идеалы и представления о возможном партнёре, но когда рядом оказывается человек, подходящий тебе биологически, ты потянешься к нему и наплюёшь на то, что он не так высок ростом, как хотелось бы, толще в талии, менее кудряв и широк в плечах. Главное – энергетика, которую он излучает. Именно на неё и «клюёт» твой организм. Совпадение по этому параметру срабатывает как система опознавания в ПВО «свой – чужой». Получая сигнал «свой», ты делаешь поправку и на возраст, и на социальный статус, и на образование, и даже на самое святое – материальное положение.

Встретить этого «своего» многим не удаётся годами, вот они и довольствуются расчётом до тех пор, пока он не появится на горизонте. Ну, уж если появится, то держись: шатаются устои, рушатся прежние связи, ослабевает интерес ко всему внешнему миру. В связи с этим у тебя возникает куча проблем, а ты счастлив, ибо наконец обрел своё, долгожданное, родное, созданное специально для тебя. И тебе абсолютно всё равно, торчат ли у него уши, седой он или лысый, худой или плотный. Потому как ты почувствовал: он – твоя половинка, необходимая тебе, как воздух.

Яркое оперение – вещь, конечно, хорошая, позволяющая сконцентрировать на себе внимание максимального количества представителей противоположного пола, но после схлёстывания биополей всё равно рядом останется именно «свой», не всегда самый яркий и броский, но подходящий именно тебе.

Мария восхищённо смотрела на Ёлку:

– До чего же ты умная, Филя!

– Да большого ума здесь не надо. Помнишь, что вытворяла лётчику-красавцу его супруга в фильме «Экипаж»? А теперь вспомни её второго мужа, лысого редкозубого хмыря в растянутых спортивках. Ему было достаточно цыкнуть, и скандальная дамочка становилась шёлковой. Рядом с ним она излечилась от истерик и почувствовала себя совершенно счастливой. Абсурд? Нет! Хмырь и был как раз тем «своим», энергетически родным, рядом с которым её биополе не сжималось до размеров лоскутка, а разворачивалось во всю свою ширь.

В этом деле осиная талия и поджарый задок не играют никакой роли. – похлопала Ёлка подругу по мягкому месту. – Я понятно изложила?

19

Как только Мария увидела из окна машину Вала, её сердце гулко заколотилось. Странно, она совсем не была влюблена в этого убеждённого холостяка. Ещё более странным ей казалось поведение Валерия. Почему он уцепился именно в неё?

Вал симпатичен, строен, моложе её на пять лет, профессионально реализован. Если ему нужен секс, то прошлый сеанс «одноразовой связи» продемонстрировал полную её, Марии, несостоятельность в этом вопросе: она была слишком зажатой и напряжённой. К тому же унизила парня на прощание, поинтересовавшись стоимостью его услуг. И что он в ней нашёл, зачем настаивает на продолжении знакомства? С этим вопросом на устах она и вышла из подъезда.

Вал мгновенно выскочил из машины, поцеловал ей руку, открыл перед Марией дверцу машины.

«Как же приятно ощущать себя дамой, а не «матерью» и «бабулей»!» – промелькнуло у неё в голове. Отъехав от дома на безопасное расстояние, Вал припарковался у обочины, достал с заднего сиденья большой букет диковинных цветов, похожих на раскрытые клювы розовых фламинго, и протянул их Марии.

– Мадам, я в восторге от вас!

Мадам несколько растерялась, но после вежливого «спасибо» собралась с духом и выпалила вертевшийся на языке вопрос:

– Валера, что тебе от меня нужно?

– Не знаю, Машенька, – ответил тот честно. – Хочу тебя видеть и всё. Инстинкт. Ведь почему осенью птицы на юг летят? Влечёт! – И сам рассмеялся сказанной абракадабре.

За ним расхохоталась и Мария. Несколько минут они заливались, как дети, и у обоих возникло ощущение особой близости. Затем Валерий завёл мотор и помчался к дому. Его напряжение передалось и Марии. Когда на светофоре Вал запустил руку в её волосы на затылке, женщину затрясло мелким бесом. Они оба не заметили, как оказались сначала у подъезда Вала, а затем и в постели. Как молча в неё упали и забылись друг в друге.

Дальнейшую событийную канву сознание Марии зафиксировало фрагментами. Вот она сидит на краю холостяцкой кровати Вала, элементов одежды на ней не наблюдается. Вот крупный план лица её уже двухразового любовника и откуда-то издалека, на фоне французского шансона, его реплики, являющиеся, по всей видимости, частью их диалога: «Любовь, мадам, это вам не просто так, ею надо заниматься», «Верности не обещаю, но страсть гарантирую. Шутка. Но очень смешная», «Одному кажется, что чёрт попутал. Другой же уверен, что Бог послал». Общий план: они валяются с Валом на полу, на сброшенном с кровати одеяле. На журнальном столике горят невесть кем и когда зажжённые свечи. Вот, обрызгивая друг друга, они пьют минеральную воду из пластиковой бутылки. Вот стоят на балконе, укутавшись в большой клетчатый плед, и жадно грызут одно яблоко на двоих.

И снова реплики Вала: «Хочу иметь на тебя абонемент… Конечно, глупость. Я просто тебя люблю…», «Делаю стойку на голове и буду так стоять до тех пор, пока ты не согласишься…».

Крупный план: отблески пламени свечи в больших озорных глазах шкодливого мальчишки. «Я тебя кон-фис-ко-вы-ва-ю». Стоп-кадр.

Спали ли они? Не больше часа. Утро наступило непозволительно быстро. Мария открыла глаза. Вал смотрел на неё и улыбался.

– Доброе утро, милый. Который час?

– Счастливые часов не наблюдают.

– Нет, серьёзно…

– Если серьёзно, я сейчас иду на работу, а ты остаёшься на хозяйстве и потихоньку осваиваешься. В обеденный перерыв я приеду, покормлю тебя и отвезу в твой солярий. Вечером заберу обратно.

– А дальше?

– Дальше я тебя конфисковываю. Как думаешь, вам удастся расстаться цивилизованно, или у Кука возникнут возражения?

– Главное, чтоб у меня они не возникли… Не гони лошадей. Время покажет, что будет дальше…

20

А дальше был эротический запой. Странно, что при этом они ещё умудрялись посещать присутственные места, на которых от недосыпу буквально валились с ног. Если Мария, отсидев пару часов, отправлялась домой досыпать, то с Валом было совсем худо: сначала он запорол на работе какую-то программу, затем дважды был оштрафован дорожной полицией, наконец потерял все ключи – от машины, гаража, офиса, сейфа и собственной квартиры.

– Валер, давай мы на пару дней прервёмся, – уговаривала Мария влетевшего в полосу неприятностей любовника.

– Тихо, Маша, я Дубровский. Прервёмся на пенсии по состоянию здоровья. А чтоб я мог хоть пару часов в сутки спать, я должен перестать бояться тебя потерять. Мне страшно, что по приезде твоего благоНЕверного ты снова сядешь на семейную цепь.

Мария молчала. Она чувствовала, что Вал ее любит. От его близости она хмелела, забывала обо всём на свете. Полнота жизни, молодой, нерастраченной страсти захлестнула её с головы до ног. За эти две недели она совсем забыла о существовании Кука, с которым так или иначе придётся объясняться. Врать и вести двойную жизнь она определённо не сможет. Значит, надо уходить.

– О чём ты думаешь? Взвешиваешь, стоит ли проводить остаток жизни под моей фамилией? Стоит! Ты даже не представляешь, какая это чудная картинка: «У самовара я и моя Маша». Ну что, едем собирать твои вещи, пока мартовский кот домой не явился?

А кот явился ещё два дня назад. По забитому почтовому ящику, пустому холодильнику, отсутствию средств личной гигиены жены, которые всегда были в ванной на полочке, просёк ситуацию и запил.

Такого поворота он просто не ожидал. Ну, прыгал он иногда в гречку и что? Сразу устраивать вендетту? У них ведь есть дочь, и Лёшик, и дом, в смысле, очаг. Женщины должны быть умными, уметь прощать. В жизни всякое случается. Нельзя из мести бросаться в чужие объятия!

Кук был пьян, как портовая шлюха. Он бесцельно бродил по квартире, разговаривая сам с собой.

«Господи, хоть бы она вернулась. Вернётся обязательно – вот же её одежда, обувь, книги, документы в ящике.

Хрен с тем, что Машка провалялась в чужой койке весь мой отпуск. Обидно, конечно, но я прощу. Не сразу, но прощу, тоже ведь не ангел. Только б она пришла. Танька-стерва держится, как партизанка на допросе: «Поехали с Ёлкой к какой-то гадалке за тридевять земель».

Нашла дурака! К гадалке она поехала, прихватив французские духи и шёлковое бельё, которого сроду не надевала. И кружевной пеньюар, подаренный Ёлкой. Вот здесь он всегда лежал – в прозрачном пакете с ручками. И косметички нет. Господи, она ж никогда не красилась… Или красилась?»

Олег остервенело стал рыться в комоде жены и обнаружил там большой бежевый конверт. А здесь что? Письма любовника? Из конверта вылетели какие-то фотоснимки и листки бумаги. Кук надел очки и обмер: на фото были подаренные Зойке духи «Ангел», её банковская карточка, не очень чёткая фотография любовницы и другая, сделанная кем-то в вестерштедовском ресторане. Страницы его блокнота с расходами и телефонными номерами, план его «загулов», копии кассовых чеков.

На лбу Кука выступила испарина. Мужчина мгновенно протрезвел. Перевернув снимки, увидел дату: ещё январские. Значит, она давно всё знает. Понятно теперь, почему Машка перебралась спать в гостиную… Господи, что ж делать-то?

Шум въехавшего во двор автомобиля пружиной подбросил Олега к окну. Стоя за занавеской, он наблюдал, как Мария гладит по плечу какого-то парнягу, пытаясь уговорить того остаться в машине. Вскоре ей это удаётся. Парняга целует Машку, она идёт к подъезду, открывает дверь.

Кук шмелём пролетел полкомнаты и упал в кресло перед телевизором. Приняв расслабленную позу, он попытался включить последний. Безуспешно. Что за чёрт! Как некстати сели батарейки! О, Господи, он же держит в руке мобильник, идиот.

Олег отбросил сотовый на диван, схватил пульт – экран вспыхнул. В этот момент в квартире появилась Мария. Она, молча, прошла в спальню и стала собирать свои вещи. Кук видел её отражение в зеркальной дверце шкафа.

Жена смахнула с комода свою бижутерию, вслед за ней в разинутую пасть чемодана спикировали бигуди, книги, журналы, папка с документами, одежда и обувь. Щёлкнули чемоданные застёжки, проскрипела молния на дорожной сумке, звякнули брошенные на тумбочку ключи.

На пороге женщина остановилась.

– Олег, я ухожу от тебя. Совсем. Ленка уже в курсе.

Кук молчал. Он не знал, что нужно говорить в подобной ситуации, и брякнул совершенную глупость:

– Ну почему аборигены съели Кука?

Сдвинув плечом, Мария взялась за ручку чемодана.

– Я подаю на развод. Можешь жениться на Зое.

Как ошпаренный, Кук вскочил на ноги, перевернув на ковер пепельницу с окурками и рюмку с коньяком.

– Маш, а давай попробуем по новой? – ухватил он жену за рукав.

– Поздно. Я люблю другого.

– Когда ж ты успела?

– Не всё же тебе успевать. Порой и другим удаётся, – потрепала она Кука по редким волосам. – Будь счастлив!

Хлопнула дверь. Вниз по ступенькам простучали Машкины каблуки, уносившие её в совсем другую жизнь.

Олег снова метнулся к окну. Из подъезда вместе с женой выскочила Танька со свёртком снеди и стала втюхивать его Машкиному хахалю.

– Куку, значит, не давать, – произнёс он вслух. – Давать чужому бугаю.

Олег окинул взором мгновенно осиротевшую квартиру. А ведь это – Хиросима, Чернобыль, последний день Помпеи.

Все вещи были на месте: мебель, ковры, посуда. Не было только книг, берестяных картинок в коридоре, Машкиных тапок на пороге, её халата на крючке в ванной, подсвечника со свечами в спальне, икебаны из сухих цветов в кухне. Не было пельменей в морозилке и наполовину разгаданного кроссворда на тумбочке.

Отсутствовало совсем немногое, однако то, что осталось, выглядело уже не домом, а фанерной декорацией какого-то самодеятельного спектакля.

Домом, оказывается, была Машка, приносившая ему пепельницу, когда он курил в постели. Рюмку, когда пил спиртное из бутылки. Тапки, когда пёрся босой на балкон. Журнал с анекдотами, когда лежал в ванне. Тарелку с оливье, когда он не мог оторваться от футбольного матча.

Вместе с супругой с этой жилплощади ушла Душа, Берегиня, Хранительница очага. Кук взял со стола бутылку коньяка, отхлебнул прямо из горлышка.

Неожиданно зазвонил мобильник. Олег мгновенно схватил трубку. Мария что-то забыла! Она ведь без ключа. Сейчас вернётся, и он её уже не отпустит!

– Алё, Машута! Харе мстить – я сделал выводы.

– Зая, это я, – услышал Кук бархатный, хорошо поставленный голос. – Я уже на тебя не сержусь.

Олег молчал. Прилепившись к окну, он наблюдал за происходящим во дворе: Машкин новый грузил её вещи в багажник. Размахивая руками, Танька давала парочке какие-то напутствия. А Машка… Машка вытирала слёзы.

Сердце Кука сжалось до размеров горошины. Он едва сдержался, чтобы не выпрыгнуть из окна. Во все глаза таращился на жену, как будто видел её впервые: похудела, помолодела, причёска совсем другая и пальто модное. Интересно откуда? Ах да – всё от того же верблюда.

– Зайка, я тебя прощаю, – настаивала телефонная трубка.

– Да пошла ты со своим прощением! – И Кук отключил мобильник.

«Фордик» фыркнул и скрылся за углом, а он всё стоял у окна, уставившись в оставленное машиной фиолетовое облачко…

За его спиной продолжал бубнить телевизор, сообщая зрителям последние новости.

«Число разводов в Германии, – вещал диктор с дурацкой бабочкой на кадыке, – в минувшем году достигло рекордного уровня: распалось двести тысяч семей, что на три процента больше, чем годом ранее. По данным Федерального статистического ведомства основной причиной этой социальной катастрофы является супружеская неверность».

Примечания

1

Дорогой Петер, я получила твое письмо.

2

Слава Богу!

3

Наконец-то я дома.

Content

Татьяна Окоменюк
Жизнь забугорная. Сборник эмигрантской прозы

Замужем за немцем

Часть первая Замуж за немца

Часть вторая Замужем за немцем

Часть третья Прощание славянки

Перекати-поле

Одна коза…

Меланхолическая серенада

Наваждение

Ошибка

Есть только миг…

Возвращение блудной души

Вечерние новости

Примечания