Ася Котляр

Дворик обетованный

© Ася Котляр, 2021

© Интернациональный Союз писателей, 2021

От автора

Я, Майя Леонидовна Тараховская (А. Котляр), родилась 15 августа 1963 года на Украине, в маленьком городке Изяславе, Хмельницкой области, в обычной еврейской семье. Все мои родные занимались конкретными делами и достигали высот в обычных профессиях: одна из моих бабушек была поваром, другая – портнихой, мама трудилась в аптеке, а папа бороздил на судах водные просторы Вселенной. Клайпеда, где я имею счастье жить с 1964 года, – это портовый город с особенным микроклиматом: никому не удаётся точно предсказать погоду здесь – ни народным приметам, ни астрологам, ни метеорологам.

Дальше – всё как у большинства советских детей: детский садик № 43, средняя школа № 11, метание по поводу выбора профессии: актриса, режиссёр, парикмахер или же учитель? Именно тогда в мои душевные метания вмешалась семья. Начавшаяся в конце семидесятых очередная волна антисемитизма коснулась в первую очередь еврейской, не совсем бездарной молодёжи.

Мы как-то сразу попали в разряд ненадёжных граждан и предателей Родины. Попали даже те, кто не собирался никуда ехать и кому на Руси хорошо было… Ну, или в Литве. Проще сказать, в СССР. Тогда, в далёкие семидесятые и восьмидесятые, совсем наглухо захлопнулись двери юридических, медицинских и гуманитарных вузов. Зато, к нашему великому счастью, открылись другие двери: в технические, физико-математические, политехнические и прочие, всегда имеющие недобор. Я пошла в педагогику, поступив в Калининградский государственный университет.

Пока училась, вышла замуж и родила близнецов-мальчишек. Сейчас им по 36 лет, и они – замечательные дети. Через пятнадцать с половиной лет в нашей семье появился ещё один мальчик – Даник.

Закончив учёбу, вернулась в Литву и работаю в школе учителем математики вот уже 36 лет. Нужно отметить, что в преподавательской деятельности меня очень интересует педагогика. Математика как-то отошла на второй план, поскольку ничего нового я не изобрела и не доказала. Педагогика в преподавании математики – особенная тема, поскольку затрагивает очень важные аспекты современной жизни, ибо школа – это наше будущее: каких детей мы выпустим, то они с нами потом и сделают.

Театром была увлечена с самого детства. Сколько себя помню – играла. Писать начала не так уж давно – с 2007 года. В нашей школе имени Максима Горького мы, учителя, создали единственный в Прибалтике учительский театр. Название ему – «Перемена».

Три года назад я воплотила в жизнь ещё одну свою мечту: создала единственный в Прибалтике Еврейский любительский театр «Шатиль», и мы сразу стали лауреатами фестиваля «Отблески» с моей пьесой «Мамки» о событиях в Украине.

Почему начала писать? Всё просто: женский коллектив, средний возраст которого приближается к отметке «пятьдесят» требует особой драматургии, и где её найти для пятнадцати желающих играть женщин? За эти годы мною написано больше сорока пьес различной тематики: драмы, комедии, фантасмогории, пьесы для детей, для подростков.

Веду в Фейсбуке «Дневники учителя». Мною написано десять книг разной тематики.

Вместе с подругой и коллегой Ириной Алексеенко пишем «Педагогические поэмы» – это особая страничка в моей творческой биографии, ибо писать вдвоём – великое счастье.

Наш театр очень полюбили жители нашего города, и на спектаклях у нас всегда аншлаги! Мы выезжаем на фестивали любительских театров, и я являюсь обладателем пяти номинаций за лучшие женские роли: две получила в Санкт-Петербурге (Международный фестиваль любительских театров «Театр начинается…»), три – в Литве. Все мои пьесы – правдивые и любимые, поскольку написаны мною искренне и честно. На данный момент они идут в профессиональных театрах (Минск, Киев, Днепропетровск, Краснодар, Петрозаводск, Мурманск, Оренбург, Северодонецк), и уже более 500 постановок – в любительских, народных и школьных театрах по всему миру… Конечно, мне нужно ещё много чему научиться, понять и принять, но в чём я уверена, так это в том, что если мои пьесы и книги хорошие – они будут жить, пробьются, а если нет – не стоит ими засорять литературное пространство. Время покажет.

Пишу под псевдонимом Ася Котляр, взяв имя одной моей бабушки и фамилию другой. Псевдоним не выбирала – он пришёл точно так же, как приходят ко мне пьесы, рассказы, стихотворения. Мне комфортно писать именно под этим псевдонимом, и я постоянно ощущаю присутствие своих бабушек где-то рядом, хотя их давно уже нет на этом свете. Их любовь и поддержка со мной всегда, я в этом уверена. В этом году мне исполняется пятьдесят восемь лет. И мая 2021 года я, по итогам всенародного голосования, стала обладателем очень почётного титула: «Клайпедчанка года – 2021».

Я люблю каждое мгновение своей жизни, даже самые тяжёлые. Я ценю каждый прожитый день, безумно люблю всё, что меня окружает: свою семью, свою работу, свой театр, свой город, три свои Родины (Украину, где родилась, Литву, где проживаю, и Израиль, где никогда не жила) и свою маленькую планету, как бы пафосно это ни звучало.

Я люблю жить!

Дворик обетованный

Здравствуйте, мои дорогие! Здравствуйте! Здравствуйте! Какое замечательное слово: «Здравствуйте!» Мне кажется, или оно бодрит на самом деле? Точно, бодрит. Буква «р» в этом слове даже как-то дребезжит, и такое чувство, что именно из-за этой буквы слово «здравствуйте» ассоциируется с утром… Утром хочется встать, потянуться, выйти на балкон и закричать людям: «Здравствуйте, люди! Куда же вы спешите?» Или, скажем, цветам: «Здравствуйте, цветы! Вы не завяли?» Или облакам: «Здравствуйте, облака! Вы закрыли солнце…»

К чему это я? Память проклятая… Так, Бэтя, думай. Выйти на балкон… Выйти на балкон… Всё. Вспомнила. Наконец-то.

Здравствуйте, люди! Здравствуйте, соседи! Я уже подумала, что вы про меня вообще забыли. Милочка, подите-ка сюда. И вы… И вы тоже можете подойти. Сядьте уже. Там скамеечка. Старая, как моя жизнь. Здравствуйте! С вами хоть кто-то здесь поздоровался кроме меня? Конечно, кто-то поздоровался. Здесь всё же живут хоть и бедные, но очень порядочные люди.

Итак, давайте познакомимся. Я – абсолютно невымышленный персонаж. Образ еврейский, собирательный. И истории, которые происходили в этом старом как мир одесском дворике, настоящие. Чтоб я так жила! Разрешите представиться: Берта Соломоновна Боцман. Тётя Бэтя – так называли меня дети, росшие в этом дворике. Потом – их дети. А потом уже некому стало меня так называть: все дети выросли и разлетелись. Слышишь, Миша? Все выросли и разлетелись! Я слышу, что ты не глухой, Миша! Миша – мой муж. А какой он был красавец! Собственно, почему был? Миша был, есть и будет в моей жизни. Всегда. А что я из себя представляю, вы меня спросите? Не совсем стройная, ужасно больная, по-прежнему красавица, смею так думать, с неутомимой жаждой жизни, очень честная, еврейка, хотя об этом вы и сами догадались. Ну, допустим, Боцман – фамилия международная. Берта – я бы ещё подумала. Я тут смотрела недавно какой-то американский фильм, так вот там была Берта так Берта! Она была чёрная, как ночь. Афроамериканка, чтоб вы знали. И такая зараза, вы бы видели! Так что моё имя тоже заставит задуматься мыслящего человека. Но вот против Соломоновны аргументов нет. Вы видели или, может быть, слышали, чтобы нееврейского мальчика назвали Соломоном? Лично я – нет, хотя в нашей Одессе чего только не увидишь и не услышишь!

В соседнем дворике, например, живёт очень пожилой мужчина по имени Сруль. «Ну и что?» – спросите вы. Ничего, кроме того, что его фамилия Поцевич. Мало его папе было, что он Поцевича родил, так ещё и имечко прямо в темочку подобрал. Я надеюсь, вы поняли, о чём я? Мой Миша звал его за глаза «А поц, а будённовец». Что поц – таки да. Но вот при чём здесь будённовцы? Миша! Ты меня слышишь? Ты мне так и не объяснил за революционное название Поцевича! Молчишь? Ну и молчи себе. Не муж – золото. Всегда молчит, что бы я ни сказала. Хотите проверить? Пожалуйста. Миша, политический кризис уже наступил! Ждём экономический! Слышишь, Миша? Наш сын Яша опять пойдёт спекулировать мышеловками! Это самое обидное, что я могла ему сказать… А он молчит.

История первая

Мышеловки

Это было в лихих восьмидесятых. А вы думаете, что лихими были только девяностые? Ошибаетесь. Для евреев Одессы семидесятые стали очень лихими, уж поверьте вы мне на слово. Мой Миша решил, что быть сапожником на Родине – это как-то не комильфо. Тогда поехали первые евреи и собирались вторые. Я тогда ещё шила, а Миша был знатным сапожником и даже работал «по-чёрному». Как? Делал дома валенки и сбывал налево. Где брал войлок? В ателье, где же ещё. Нет, дорогие мои, он не воровал. Так, подворовывал немножечко. И этот факт он очень тщательно скрывал от нашего сына Яшеньки, чтобы тот, не дай Бог, не заподозрил члена партии Михаила Боцмана в государственной измене. Он говорил сыну, что просто брал работу на дом. Потом отвозил продукцию в село скупщику Шлёме Капельману.

У Шлёмы в доме была подпольная мастерская: на него работали все члены его семьи. Вы никогда не угадаете, чем занималась эта семья! Никогда! Я вас не буду томить и скажу, что все женщины Шлёмы расшивали валенки моего Миши. Цветы, виноград, даже портрет Ленина. Всё то, что ценилось за границей. Именно туда Шлёма каким-то образом переправлял расшитые валенки. Когда Капельман внезапно умер, у него под полом нашли целое состояние. И деньги, между прочим, не наши, а «зелёные». Доллары США. Так что он не только был перекупщиком и спекулянтом, но ещё и валютчиком. Вы бы видели, в каком тряпье ходил сам Шлёма и все его женщины! Женщин у него было восемь. Мама, сестра мамы, жена, сестра жены, жена брата и сестра жены брата, а также две дочери, которые почему-то не смогли выйти замуж. Все сидели и вышивали. Днём и ночью. И если вдруг случалась облава, они сбрасывали в специальное углубление рядом с подполом всю продукцию и громко пели русские народные песни. Та ещё картина. Те, что из органов, сами органы порядочные, обшаривали весь дом и весь подпол, но никогда не заглядывали туда, где лежала «куча мала» валенок с вышивкой. Моя мама говорила: если хочешь что-либо спрятать, прячь так, чтобы было на виду. Дверь, что вела в подпол, располагалась в одном метре от ямы с валенками. Яма была прикрыта дорожкой из лоскутов. На неё даже стол не ставили. Правильно, что не ставили: под столом искали всегда, обшаривали каждый миллиметр. И комод тяжелейший двигали почём зря. А под половичок старенький да замусоленный хоть бы одна сволочь заглянула.

Вернусь к мышеловкам. Когда Шлёма умер, подпольной работы не стало, и мой Яшенька стал челночником. Что такое челночник, вы меня спросите? Стыдно не знать, дорогие мои, что это такое. Это кошмар. Это нужно взять подешевле товар, поехать за границу, продать его подороже и привезти оттуда доллары. Какой товар, вы меня спросите? Отвечу: спирт, сигареты, детские игрушки, посуду, лампочки, – в общем, всё, что можно было купить здесь. Обратно можно было привезти тряпки и продать их здесь, на Привозе. Двойной навар, как говорил мой Яшенька. Он тогда учился в институте, и денег, конечно же, не хватало. У меня работы поубавилось – кому нужно было шить, когда на привозе подпольно можно было купить всё!

Собрал Яша остатки валенок, ещё какую-то ерунду, и поехал торговать в Польшу. Поляки – странные люди. Что такое валенки, они видели только в фильмах про войну. Валенки Яша распродал быстро и дёшево, рассказывая полякам на украинско-еврейско-польском языке, что, когда наступит война и начнутся холода, все поляки, купившие валенки у моего Яшеньки, будут спасены. Яша хорошо знал историю и напоминал полякам, что случилось с фашистами, когда они зимовали под стенами Москвы. Звучало это примерно так:

– Хей, пан, прошу скупить наилепший товар, твою маковку! Када зачне зима, все будут хенде хох, а вы, прошу пане, будете в ажуре! Ноги нужно держать в циепло, а голову – в зимне. Чо ты, пан, не разумиешь? Без валенок тебе кирдык прзидже, когда фашист на голову упадэ. Азохн вэй, пан! Какие валенки! Что такое валенки? Куда их? На жопу себе натяни…

Лампочки шли лучше, чем валенки, но их было мало.

У моего Яшеньки был друг Ицик, с которым они и ездили в эту Польшу. Ицик был хороший, тощий и завистливый мальчик. Поскольку мальчики выросли на одном дворе, им приходилось дружить, хотя мой Яшенька Ицика несколько раз побил, и было за что. Я – ярая пацифистка и ненавижу войны, но даже я согласилась, что Ицик получил за дело. Последнее, за что был побит Ицик, были мышеловки.

Приходит к нам Ицик перед очередной поездкой, как сейчас говорят – бизнес-туром, и говорит моему Яшеньке, мол, ему только что сказала Кривая Маня с соседней улицы, что в Польшу сейчас все везут мышеловки. Я даже переспросила, правильно ли я услышала? Я предполагала, что в Польше не так всё чисто, но чтобы мыши бегали по столикам в кафе, как убеждал Ицик, даже предположить не могла. Ицик же рассказывал страшные вещи, что мыши эти стали из-за Чернобыля мутантами и все поголовно превратились в крыс. То есть одно облако из этого пекла таки пошло на Польшу и зацепило полстраны. Крысы эти были мерзкие-премерзкие и плодились, как арабы. Разве что быстрее, бо вынашивали они своё потомство быстрее, чем арабские мамаши.

И вот уже в Польше объявили катастрофическое положение насчёт этих крыс. Ицик рассказал страшную историю про девочку, которой крыса объела всё лицо. Потом он стал рассказывать про старую бабку в инвалидном кресле, у которой в ногах не было чувствительности и она не заметила, как крысы съели её ноги. Приходили на завтрак, обед и ужин и ели эти несчастные ноги, пока не добрались до коляски. И только тогда бабка спохватилась, но было поздно. Короче, жертвами разбушевавшихся крыс становилось столько людей, что в стране наступил настоящий кошмар и ужас. Все кинулись покупать мышеловки, а их в Польше отродясь не было. Люди даже не знали, как они выглядят.

Дальше Ицик сказал, что набрёл на золотую жилу и что он нашёл, кто продаёт эти мышеловки здесь. И так убедительно Ицик рассказывал про этих тварей, что я быстренько вытащила все припрятанные на чёрный день деньги и отдала их моему Яшеньке, чтобы он немедленно бежал к тому продавцу и скупил у него всё, что было. Яша был послушным мальчиком, он взял все деньги и побежал за мышеловками. Через два часа у нас дома стояли два огромных чемодана с мышеловками. Каждая была упакована в аккуратную коробочку. Можно было купить и без коробочек, было бы намного дешевле, но продавец мышеловок сказал, что любому товару нужно придать товарный вид.

Мой Яшенька уехал в Польшу, а мы с Мишей остались ждать его дома. Четыре дня мы не ели и не пили, мы даже не спали. Мы сидели и строили планы. Какие планы могут быть у двух еврейских родителей? Мы решили, что свои деньги заберём, а многотысячную долларовую выручку отдалим Яшеньке на учёбу. Потом мы с Мишей посчитали и решили, что хватит на свадьбу. А потом нам показалось, что Яшенька сможет купить небольшую квартирку. То есть чем хуже будет полякам, решили мы, тем лучше будет нашему Яшеньке.

Через четыре дня приехал наш Яшенька с двумя чемоданами.

«Ну?» – спросили мы его.

«Что?» – ответил он нам.

«Где?» – спросили мы.

«Что где?» – ответил Яша.

«Миша, наш мальчик темнит. Поговори с ним как мужчина с мужчиной!» – сказала я мужу, не отрывая от чемоданов глаз. Я прямо видела пачки зелёных денег в этих чемоданах и сгорала от нетерпения их пощупать.

«Ну?» – строго спросил Миша нашего Яшеньку.

И тут случилось то, чего никогда не случалось в нашем бедном, но благородном семействе. Яшенька разразился такой бранью, какую мы с мужем ещё не слышали, а в нашем дворике мы слышали всякое, уж вы мне поверьте.

Уже потом, помывшись и успокоившись, Яшенька рассказал нам, как всё было на самом деле…

Приехал наш Яшенька в Польшу с двумя чемоданами мышеловок. И что его сразу же насторожило: когда Ицик, будь он неладен, разложил свой товар, мышеловок на его столе не было ни одной.

«Шо так?» – спросил Яшенька Ицика.

«Кто ж подумал бы, что ты скупишь все мышеловки?» – правдиво ответил Ицик.

К девяти утра базар был полон народу. Поляки брали всё, на что падал взгляд. Особенно хорошо шли зонтики, которые привёз Ицик. Не то чтобы эти зонтики были очень уж хороши, так, на один дождь, но дождь в Польше всё-таки шёл, а вот что такое мыши и что такое мышеловки – не знал ни один поляк. Нет, они, конечно, знали чисто теоретически, что мыши где-то в полях водятся. Но в большом городе Белостоке, куда занесло моего Яшеньку, мышей не было… И что самое страшное, поляки даже представления не имели, зачем нужны те приборы, которыми торговал мой Яшенька. Они подходили к прилавку, рассматривали мышеловки, потом все задавали один единственный вопрос: «Pan, i do czego shizy?» To есть для чего, мол, эти устройства нужны. Сначала мой Яшенька терпеливо объяснял про Чернобыль, про облако, про ужасы с мутантами. Паны слушали его внимательно, а потом спрашивали: «Эти штуки нужны для того, чтобы смотреть кино?» То есть эти голодранцы думали, что Яша им кино рассказывает, и чтобы добавить ощущений, нужно каким-то образом использовать мышеловки. Тогда Яша пытался показать, как действуют мышеловки. Поляки совсем сошли с ума: сыр, пружина, почему-то когда трогаешь сыр, пружина сильно бьёт по веточке и ломает её…

Яша подошёл к Ицику, который распродал за пару часов все «парасольки», то есть зонтики, и без объяснений стал бить его. За Ицика никто не вступился, так как в автобусе он жалел спирт, когда все пили. Все скидывались по бутылке, а Ицик не скидывался. Все скидывались на базарных обдирал, а Ицик не скидывался. И если у кого-то был день рождения, все сбрасывались на подарок, а Ицик пил и ел на халяву. Так рассказывал нам Яшенька. Поэтому никто не вступился за этого шлимазла.

Но мой Яшенька таки умудрился продать все мышеловки, и пусть он ничего на этом не заработал, он таки доказал этому Ицику, что «аидише коп», то есть еврейскую голову, ещё никто не отнимал.

На следующий день автобус с бизнесменами, а попросту – с челночниками, отбыл в какой-то небольшой городок, где тоже был базар. Там тоже никто про мышей не слышал, хотя вокруг были поля. Дело было накануне Восьмого марта, и мужчины ходили по базару в поисках подарков для своих жён. Тогда мой Яшенька зашёл в киоск и купил клей и красивые маленькие открыточки, где по-польски было написано «С праздником 8 Марта». Потом он приклеил открыточки к коробочкам с мышеловками и сделал настоящий театр. Мой Яшенька такой артист – вы бы знали! И если бы не его увлечение историей, он наверняка пошёл бы в артисты Одесской филармонии. А после того концерта в Польше, что устроил мой Яшенька, его бы определённо взяли…

Польские мужчины – это вам не еврейские мужчины. Это еврею нужно объяснить подробно, как что работает. Поляки покупали мышеловки даже не раскрывая, потому что мой Яшенька орал как ненормальный, что это лучший подарок для жены и что любая женщина будет счастлива получить такой «русский сувенир» от любимого мужчины. Возле Яшенькиных мышеловок собралась огромная толпа мужиков, которые расхватывали мышеловки, как будто им предлагали даром бриллиант чистой воды. Когда коробочек осталось немного, начался аукцион, ибо каждый уважающий себя мужчина хотел получить недорогой сувенир для своей любимой женщины. После того как все до единой мышеловки были распроданы, мой Яшенька дал команду зрителям из автобуса: «А теперь, хлопцы, тикаем по-быстрому!»

Все быстро погрузили свои манатки в автобус, и автобус умчался в неизвестном направлении. Когда все немного успокоились, весь автобус стал аплодировать моему Яшеньке, и только моё женское сердце было не на месте. Я на одну секунду представила себе, что мой Миша приносит мне такой подарок на Восьмое марта… Не дай Бог… Слышишь, Миша, не дай тебе Бог… Молчит…

История вторая

Сметана

– Ну, что у нас тут творится? Двор ещё спит? Сейчас мы их разбудим. Эй, люди! Вставайте, кто ещё не встал! Берите пример с Эти – она уже идёт с базара.

– Шо такое, вам что, уже не нужно на работу, Абрам Моисеевич? Шо вы встали, я уже вижу. Купите, наконец, шторы, ибо ваш подъём – зрелище не для слабонервных.

– Моня! Моня, я вам говорю! Вы забыли поцеловать Лизу.

– Этя, ты уже с базара? Шо так рано? Почём творог? Да ты шо! Аштохенотно им, а не двадцать. Сволочи! Жлобы. А свежий? А ну, попробуй! Моня, попробуй творог у тёти Эти! Ну? Кислый? Этя, ты шо, дура, ты не могла там попробовать? О! Степан! Стой! А ну, попробуй творог у Эти… Ну? Кислый? Так тебе и надо! Миша, ты слышишь? Опять кислый купила. Как это: что мне за дело до её творога! А собственно, и правда: что мне до её творога? Он такой же кислый, как лицо её мужа Хаима.

Я только два раза видела его с нормальным лицом, Миша. И что подозрительно: это, с позволения сказать, лицо было нормальным, когда Этю забирала «скорая». Миша, мне сейчас в голову пришла сумасшедшая мысль: если хоть одна сволочь скажет мне, что у тебя было счастливое лицо, когда «скорая» приезжала ко мне, я не знаю, что я с тобой сделаю. Мне показалось, или ты что-то сказал? Правильно, что молчишь.

Господи, опять на дворе бардак. Почему на дворе бардак, я вас спрашиваю! Я же не говорю, что двор нужно пылесосить. Убрать за собой эти кучи мусора что, так трудно? Я даже знаю, кто это тут гадит. Руки поотрываю и спички вставлю! Это я тебе, тебе, Боря, говорю! Это не ты? Тогда кто? Ах ты, шлемазл! Если бы я могла сойти вниз, я бы такой порядок навела! Но я не могу, и ты прекрасно об этом знаешь! Боря, прекрати спорить и послушай меня: если ты скажешь хотя бы ещё одно слово в своё оправдание, твоя Дора таки станет твоей вдовой! Просто ты всё время ходишь под моим балконом, а на балконе сижу я. Я, конечно, натура утончённая, но сам видишь, моего тела хватит, чтобы из тебя сделать мокрое место.

Вот так и живу… Что бы они делали, если бы не я? Нет, они, конечно, жили бы себе припеваючи в свинарнике и, наверное, были бы абсолютно счастливы. Нет тёти Бэти, и ладно. Да, они без меня прожили бы, а вот я без них как? Скажите, дорогие мои, как прожить на свете, не имея всех этих людей рядом? И не потому, что я их так уж люблю или ненавижу, нет… Это другое. Понимаете, двор – это что-то особенное в жизни каждого человека. Двор – это место, которое делает тебя человеком. Ну, или дерьмом – кто что заслуживает. Двор – это то место, где начинается жизнь и где она заканчивается. Хотя с кем я разговариваю… Что вы вообще знаете о жизни? А что я о ней знаю? Это кто спросил? Это вы, дама, спросили? Чтоб я так жила, это спросили вы. У вас хватило наглости или смелости спросить, что я знаю о жизни… Хорошо, я вам расскажу, что я знаю о жизни.

Жизнь нашего двора началась задолго до того, как я появилась на этом балконе. Знаете, как называются одесские дворики? Они называются «сквозняками». Боря! Это я не тебе. Я знаю, что сквозняк в голове у твоей Доры. Ты спрашиваешь, почему? Потому что количество входов не совпадает с количеством выходов. Это я не про Дору, идиёт. Это я про дворик. В нашем, например, дворике два входа и три выхода. Где я вижу три выхода? Третий замуровали, но ещё тридцать лет назад он был.

Посмотрите на эти лестницы, на эти этажи, дорогие мои, и вы поймёте, что тот архитектор, что конструировал наш дворик с его балконами и лестницами, был, скорее всего, под воздействием сильных наркотических средств, ибо нормальному человеку не придёт в голову за такую кашу.

Миша, смотри-но, Лиза опять развешивает своё бельё. Лиза, вы закрыли мне вид! Как это я потерплю? Я сейчас вылью на ваши почти белоснежные простыни остатки моего вчерашнего супа и скажу, что так и было. Уберите хотя бы наволочки. Лиза, ваш Моня уже ушёл на базар? Ушёл…

Моня каждое воскресенье уходит на базар. Он идёт за сметаной. Я расскажу вам эту историю, как наш Моня ходит за сметаной, и вы всё про него поймёте.

Итак, каждое воскресенье Моня идёт на базар. Я уже говорила об этом? Так я ещё повторю, потому что это важно. На базар ходят все, но Моня ходит на базар по-особенному. У него в руке сетка с пустыми пол-литровыми банками. Баночек немного – пять или шесть, или семь…

– Миша, сколько у Мони в сетке баночек? Шесть. Спасибо, Мишенька. Что бы я без тебя делала. Память подводить стала, деталей не помню.

Банки аккуратно вымыты и закрыты белыми капроновыми крышками. Всё-таки эта Лиза, жена Мони, настоящая чистюля. Особенно она стала чистюлей после того, как её сбил велосипедист. Об этом чуть позже, а сейчас о Моне.

Идёт Моня на базар, сам весь чистенький, банки чистенькие, крышечки чистенькие. Возвращается Моня тоже с банками, но не с пустыми. А теперь рисуйте картину маслом: Моня прямиком направляется в молочный ряд, туда, где продают сметану. Моня подходит к первому продавцу и просит попробовать сметану. Продавец берёт кусочек белой бумаги, зачерпывает из ведра немного сметаны и даёт попробовать её Моне. Моня сначала долго нюхает сметану, потом протирает очки и внимательно рассматривает клочок бумажки, потом тихонько пробует и при этом всегда закрывает глаза. Смакует. Всё верно: ни один порядочный покупатель не купит на базаре сметану, не попробовав её. Потом Моня достаёт одну из баночек, аккуратно открывает её и просит налить ему банку сметаны. Когда банка становится полной, Моня оглядывается по сторонам и видит, что в этом ряду стоят ещё продавцы сметаны. Он дико извиняется, просит вылить сметану из банки, говоря, что он ещё не всю сметану попробовал. Продавец, ругаясь, выливает сметану из банки, Моня забирает банку с остатками сметаны, тщательно закрывает её капроновой крышечкой, опускает в сетку и идёт к другому продавцу. Там история повторяется, и в сетке появляется ещё одна измазанная в сметане банка, аккуратно закрытая капроновой крышечкой. И так шесть раз. Шо вы смеётесь? Когда Моня приходит домой, его аккуратная Лиза специальной ложечкой достаёт из банок остатки сметаны, и пол-литра на неделю им обеспечено!

Вы спросите меня: «А скажи-ка ты нам, многоуважаемая Берта Соломоновна, почему продавцы ему всё же наливают сметану? Они же знают, что он не купит у них ничего». Правильно вы задаёте вопрос, мои дорогие! Почему они ведутся на Монины хитрости? Отвечаю. Если бы это был не одесский базар, Моню с его баночками послали бы далеко и надолго. Но это всё же базар города Одессы, и сметану продают если и не одесситы, то те, кто живёт почти в Одессе. Каждый раз, когда они наливают Моне сметану, они думают: а вдруг он на сей раз её купит? Это одна из версий. Мой Миша считает по-другому. Он говорит, что у всех одесситов большое сердце и что они знают, что у Мони нечем заплатить за сметану. Моня инвалид с детства и живёт на мизерном пособии. Лиза в силу того, что у неё повреждена голова, тоже работать не может. Когда-то у них был сын, Шмулик, но он попал под плохое влияние, и его убили в пьяной драке… Поэтому и наливают продавцы Моне сметану. Что им, жалко, что ли?

История третья

Абик

Эти дети выросли на моих глазах, так что мне не радоваться? Абик мне почти как сын – он вырос с моим Яшенькой. Как хорошо эти мальчики дружили! Миша, ты помнишь, какой был Розочкин Абик? Ой, что ты! Прямо стоит перед глазами: маленький, хитрый, пухлый, с весёлыми кучеряшками персикового цвета. Не совсем рыжие, но и не русые локоны свисали отовсюду, и я хорошо помню, как Розе жалко было его стричь! За невинным взглядом его голубых глаз уже тогда можно было проглядеть деловую хватку. Абик таки стал бизнесменом, в чём никто из нас не сомневался ни на одну минуту.

А вы знаете, как он заработал свои первые деньги? Нет? Так я вам расскажу.

Дело в том, что у Абика совершенно не было слуха. Голос у него был тот ещё. Он так орал с самого рождения, что все говорили – будет певцом, такие трели он выводил. Когда мальчик подрос, все поняли, что певцом он не будет никогда. Почему? Вы меня спрашиваете, почему? Потому что при такой лужёной глотке ему на ухо наступил огромный медведь. Как? Проходил мимо и наступил. Упал с размаху. Роза поначалу надеялась, что слух разовьётся позже. Боже, как она страдала, когда профессор из консерватории, к которому она повела бедного Абика, сказал ей, что Шаляпина из её сына не получится.

«А Козловский?» – спросила Роза профессора.

«Не надейтесь!» – твёрдо сказал профессор.

«А может, из него выйдет Георг Отс?» – терпеливо вопрошала Роза и вытирала платочком непрошеную слезу.

«Не выйдет», – был строгий вердикт профессора.

«Ну хорошо, Отс не выйдет. А Магомаев?»

«Магомаев, может быть, и выйдет», – отвечал профессор, которому уже надоела и сама Роза, и её гениальный отпрыск.

Роза пришла домой и сказала своему мужу: «Лёвочка, профессор нас так принял, так принял! Он сказал, что у нашего Абика большое будущее! Он сказал, что в доме растёт настоящий Магомаев!»

Лёвочка покачал головой и уткнулся в газету.

Абик быстро смекнул, как можно заработать деньги. Он звал к себе домой нашего Яшеньку и говорил ему: «А не пойти ли нам в кино, дорогой мой друг Яшка?»

«А деньги откуда?» – спрашивал Абика наш Яшенька.

Не то чтобы мы бедно жили, но в кино мы ходили раз в неделю, если привозили какой-нибудь шедевр. Деньгами мы не разбрасывались – они нам доставались не так просто, в отличие от Розочки. Боже, какая чудная была женщина! Золотая была женщина наша Розочка… Ой, только не подумайте, что Розочка умерла! Розочка, слава Богу, жива и нас с вами переживёт, кольки ей в боки. Только это раньше она была хорошая, а сейчас стала такой заразой – не передать словами! Это она зазналась, когда её Абик стал богатым.

Розочкин муж Лёвушка делал деньги из воздуха. Он всё время читал газеты. Мы все думали, что он бездельник: лежит на диване и читает газеты весь день, как вам это нравится? Вопрос в том – что читал Лёвик. Лёвик читал объявления. И голова его как-то так была устроена, что он тут же рисовал себе схемы: сводил продавцов с покупателями и имел свой процент от совершённых сделок. Куда он тратил деньги – тоже никто не знал, но все знали, что Розочка у него подворовывала.

Когда Лёвочки не стало, Роза нашла три пустых тайника… Чтоб вы знали, Лёвочки не стало раньше, чем он умер. Лёвочка умер два года назад в Америке, чтоб ему пусто было. На своих газетках он скопил себе приличную сумму и бросил Розочку с Абиком. Роза с трудом пережила предательство, но по-настоящему её подкосили три пустых тайника. Миша, если бы ты так со мной поступил, я наняла бы киллера, слышишь?

Вернёмся к нашим баранам. Итак, у Розы был стимул жить: с ней остался её самородок, её бриллиант, её отдушина – Абик. Талант Абика зарабатывать деньги проявился тогда, когда он был ещё в утробе матери: если беременная Роза ела картошку и селёдку, он бил её ногой в живот. И тогда Лёва шёл на базар и покупал Розе самые дорогие фрукты. Роза ела эти фрукты, и Абик спокойно засыпал. Целое состояние Лёва отдал, когда Роза рожала Абика: у неё была лучшая палата и лучшая акушерка.

Мальчик подрастал, и это тоже немало стоило Лёве. Потом он сбежал в Америку, и Роза не могла удовлетворять растущие потребности растущего организма. Но Абику по-прежнему нужны были деньги. И тогда он звал в гости моего Яшеньку, сажал Яшу в качестве зрителя и орал на весь двор: «Мама, я хочу петь!» Сразу же все жильцы нашего дворика закрывали окна и балконные двери. Это нужно было сделать тотчас, ибо, как только ты замешкаешься, в квартиру врывался страшный, скрипучий голос Абика, причём пел он всегда только одну песню – «Интернационал». Почему «Интернационал»? Понятия не имею. Видимо, она была ему близка по духу. Боже, я как сейчас помню:

Вставай, проклятьем заклеймённый,

Весь мир голодных и рабов!

Кто бы говорил за рабов! Вот в Египте таки да – были рабы. Бедные, полуголые, голодные, они пахали на этих мерзких фараонов, пока Моисей не взял и не вывел их из Египта. А здесь поётся про каких-то французских рабов, у которых шо-то там кипит. А раз кипит, так им было что покушать. Я права? Что ты говоришь, Миша? Там было «Кипит наш разум возмущённый»? А что, разум может кипеть? Ну, может, и кипит, но ведь этим не наешься. Особенно хорошо Абику удавались последние слова куплета:

Мы наш, мы новый мир построим,

Кто был ничем – тот станет всем!

Это он про себя пел, ей-богу! Кто был ничем – тот станет всем. Абик и был ничем. А стал всем. Лучше бы мой Яша это пел.

И вот Абик начинал орать. Розочка выбегала с кухни в затрёпанном фартуке, возносила руки к небу и начинала кричать, стараясь перекричать Абика: «Заткнись!»

На это Абик начинал орать ещё громче:

Это есть наш последний

И решительный бой!

И тогда Розочка смиренно доставала кошелёк и, суя Абику деньги, говорила: «Идите, мальчики, лучше в кино. Толку от вас никакого». И Абик простодушно брал у матери деньги. Когда победившая Розочка возвращалась на кухню, проигравший Абик начинал орать ещё громче:

– Довольно кровь сосать, вампиры…

Розочка быстро возвращалась и давала Абику деньги на мороженое и лимонад, после чего удовлетворённый Абик шёл в кино, а остальные денежки он прятал – учился у своего папаши, чтоб ему было пусто… Так он сколотил свой первый капитал.

Потом Абик окончил школу и поступил – никогда не поверите – в консерваторию… Ой, я вас прошу! Вы бы видели эту Розочку! Она ходила с гордо поднятой головой, будто сама королева! Абик поступил на хоро-дирижёрское отделение, тоже мне музыкант: стой и махай себе палочкой. Потом он поступил на экономический, а потом пошёл в медицину. Но не в настоящую, а в другую. «Альтернативную», как сказала Роза. Это когда деньги берут ни за что. За альтернативу. Вы не знаете, что такое альтернатива? Или-или. Или я накормлю тебя этими дорогими таблетками, или…. Сам знаешь, что будет, если… Попутно Абик создал еврейский хор и даже сам пишет этому хору музыку! Я слышала – вполне приличная музыка! Немного смахивает на «Интернационал», немного на частушки…

История четвертая

Про Борину писю

Лет пять тому назад наша Симочка, наконец, вышла замуж. Чуть не забыла сказать, что замуж она вышла во второй раз, поэтому слово «наконец» тут уместно. Не то чтобы она очень хотела замуж. Мы все хотели, чтобы у Симочки Ривкиной сложилась жизнь, а то у неё стал портиться характер. А еврейка с испорченным характером – это большой цорес на все наши головы. Ой, простите, я всё время забываю про перевод. «Цорес» – это несчастье. Я вам расскажу анекдот, который мне рассказал мой Миша. Миша, слышишь? Я анекдот про «цорес» буду рассказывать, что ты мне вчера рассказал. Пусть посмеются.

В одной деревне жил горький пьяница, и звали его Мойша. Миша, его звали, как тебя! Как-то раз к пьянице и дебоширу Мойше зашёл раввин. Миша, это точно не про тебя? Всё, поняла. Это анекдот.

«Мойша, почему ты так много пьешь?» – спросил ребе Мойшу.

«Ребе, это я топлю в вине свои цорес!» – отвечает Мойша.

«И как, успешно?» – опять спрашивает ребе.

«О! Если б вы знали, как они умеют плавать…»

Смех – это такая редкость сейчас. Вот раньше смеялись так смеялись. Кто-то один начинал, и через пять минут весь дворик заливался смехом, потому что во дворике ничего нельзя было утаить. Буквально за пять минут рассказанная история облетала все этажи, и уже никому не было важно, кто рассказал и зачем рассказал…

«Маня, ты слышала про Боречкину писю?» – неслось со второго этажа, и двор взрывался таким залпом смеха, что было слышно на соседней улице.

Я хотела рассказать вам про Симочку Ривкину, но теперь понимаю, что Симочкина история подождёт, а вот Боречкина – никак.

Боря Шлейфман живёт как раз таки на третьем этаже, под самой крышей. Боря – инженер, холостяк и имеет на всё это право. То есть Боря был убеждённым холостяком до сорока пяти лет. Сам себе стирал, сам себе готовил, сам выносил на улицу маленький коврик и сам его выбивал. Соседи иногда подкармливали Борю, видя, как он несёт в авоське очередную пачку пельменей. Пачки пельменей Боре хватало на день, не считая бутербродов с колбасой, селёдки и овощей. Почему я так подробно про пельмени? Потому что Боречкиной холостяцкой жизни настал конец именно из-за пельменей.

Однажды пошёл Боря в магазин за очередной порцией пельменей. И надо ж было случиться, что именно в этот магазин зашла Дора с соседней улицы. Дора была тихая женщина, но в тихом омуте сами знаете, что водится. Тогда мы все подумали, что их встреча была случайной. Это потом наш дворик решил, что всё было подстроено хитрой Дорой.

Дора была женщиной интеллигентной, начитанной и всё время ходила в театры или в какие-нибудь музеи.

Сначала Дора любила Одесский художественный музей. Миша, художественный, точно? Да? Спасибо. Вы меня спросите, что она там искала? Я вам отвечу: она искала там мужа.

Доре казалось, что кто-то из художников придёт посмотреть на полотна великих мастеров, увидит там Дору и тут же влюбится в неё без памяти. У Доры была хорошая фигура, и Дора мечтала стать музой для этих художников. Она рисовала в своём воображении картины, где очередной одесский Тициан пленится её формами и создаст мировой шедевр. А после написания шедевра этот гений женится на Доре в знак благодарности за известность. Так думала Дора. Но почему-то оба раза ей не повезло: после сеанса и бурной ночи след художников простывал навсегда.

Второй музей, куда любила ходить Дора, был Одесский музей морского флота. Не то чтобы Дора любила и знала морскую историю Украины, но уж очень ей нравились моряки.

С моряками было хуже, чем с художниками. Моряки на то и моряки, чтобы уходить в море.

Потом был литературный музей, потом были походы в театры, но Доре отчаянно не везло. Время шло, Дора, как вы понимаете, не становилась моложе, и вот тут хитрая Дора придумала другой план. Теперь, чтобы познакомиться с мужчиной, Дора стала ходить по магазинам и наблюдать за теми, кто долго выбирал пельмени.

Именно так она и познакомилась с Борей. Боря стоял и долго выбирал, какие пельмени ему взять на сегодня-завтра. Боря особенно любил «Одесские пельмени», но иногда делал исключение. Это напрямую зависело от его настроения и времени. Если не нужно было стирать, Боря мог себе позволить поковыряться в пачках.

Поначалу этот шлемазл не заметил, что на него началась настоящая охота. Дора стояла поодаль и молча наблюдала за мужчиной субтильного вида с аккуратно застёгнутой на все пуговки рубашкой в клеточку. Дора наблюдала три дня, а потом решительно подошла и встала рядом.

«Мужчина, вы не поможете мне выбрать приличные пельмени?» – спросила Дора и улыбнулась ему одной из самых своих соблазнительных улыбок.

Нужно ли говорить, что наш Боря сразу купился на эту улыбку и предложил поужинать пельменями у него дома. Дора немного поломалась и согласилась при условии, что Боря не будет покушаться на Дорину честь. Миша, я правильно рассказываю? А ты говоришь, что у меня стала дряхлая память.

Этой ночью всё и произошло… Что произошло? Произошёл полный Борин провал… как мужчины, я имею в виду. Так иногда бывает, когда мужчина долго не имеет женщину. В Борином случае я не была уверена, что у него вообще такой опыт был. В общем, через два дня Боря пришёл к моему Мише советоваться насчёт этой проблемы.

Мой Миша был тот ещё ходок. Миша, что ты возмущаешься, дай договорить! Миша был тот ещё ходок до нашего знакомства. Горячий был парень и очень красивый. Девки так и липли, как мухи на мёд. Вот Боря и пришёл поговорить с моим Мишей, как и что.

Откуда я знаю? Я подслушивала их разговор и поняла, что Боря был необрезанным. Вот это новость! Мы даже предположить не могли, что его как-то пропустили, когда он стоял в очереди за обрезанием.

Мой Миша предположил, что дело именно в этом и что Боре нужно сходить в синагогу и поговорить с раввином насчёт обрезания. Да, больно, да, неприятно, но зато потом Борю ждёт большая удача…

Поехал Боря в синагогу, поговорил с раввином, и тот ему сказал, что моэль приедет через неделю и будет делать обрезание оптом, то есть всем, кому это будет нужно. Боря заходил к моему Мише каждый вечер и говорил о прекрасном будущем с прекрасной Дорой, которая согласилась немного подождать. Что там и говорить – наш Боря влюбился впервые в жизни. Дора приходила к нему домой, готовила, стирала рубашки, но до ЭТОГО дело больше не доходило. Через две недели, как было обещано, приехал моэль.

Мой Миша пошёл с Борей, чтобы тот не удрал в последний момент. Боря снял свои брючки и трусы и, аккуратно положив их на стульчик, лёг на кушетку, покрытую одноразовой простынёй. Ребе разложил инструменты и накрыл Борю второй одноразовой простынёй с дырочкой для писюна. Мой Миша одобряюще покачал головой и положил под стул с Бориными брюками его же ботинки.

«Простите, вы всё простерилизовали?» – поинтересовался Боря, дрожа от страха.

«Конечно!» – весело ответил раввин и взял в руки такой специальный ножик.

«Дядя Миша, всё точно хорошо закончится?» – спросил Боря моего Мишу голосом умирающего человека. Не успел Миша ответить, как моэль всё решил взять в свои руки.

«Это у кого как!» – сказал он Боре.

«Это как: у кого как?» – привстал Боря.

«Вот у меня, например, были проблемы», – парировал раввин со скальпелем.

«Подождите, какие проблемы?» – в ужасе сел Боря.

«Я год после обрезания не мог ходить», – ответил моэль.

Боря быстро спрыгнул со стола, схватил ботинки и выбежал в коридор, унося за собой, вернее, на себе, одноразовую простыню. Он так и бежал по коридору с торчащим писюном и голым задом, а люди, пришедшие в синагогу по своим делам, смотрели ему вслед и думали: «Во чудак! Такой большой, а такой трусливый!»

Боря бежал так быстро, что даже не слышал, как вслед за ним выбежал раввин и закричал ему вслед: «Куда же вы! Я не мог ходить год, потому что мне делали обрезание на восьмой день от рождения, как и положено еврейскому мальчику! Остановитесь! Хотя бы штаны наденьте!..»

Только на улице он натянул штаны, протянутые ему Мишей, который еле догнал Борю, после чего они сели в такси и приехали домой. За такси заплатил Миша, так как чувствовал свою вину.

Вечером к Боре пришла Дора и, судя по охам на весь квартал, у них всё получилось! Назавтра Дора переехала к нему навсегда.

Миша, что ты говоришь? Это не я разнесла по всему дому! Я только Эте сказала… Нет, Миша, Этя не могла. Этя – могила в таких делах. Ну, разве что Лизе…

История пятая

Круглый сирота

– Симочка, здравствуйте, дорогая! Как я себя чувствую? Сказать, что хорошо, – так нет, сказать, что плохо, – так тоже нет. Сижу вот, с вами разговариваю, наслаждаюсь ароматом весны и запахом из ваших окон. Миша, Симочка вышла! Красавица! Женщина без возраста! Сколько ей лет? Я думаю, пятьдесят. В её паспорт никто не заглядывал. Симочка, как Лёва? Как Мишенька? Ну, слава Богу! До вечера, Симочка.

Симочка родилась не в этом дворе и даже не в нашем городе. Родилась в обычной еврейской семье, где всё было как у всех: бабушки, родители, коржики в тазиках, бульончик с кнейдлами и гефилте фиш.

Симочку любили все: её любила семья, её любили в школе, её любили друзья. Вы скажете, что это замечательно, и я с вами соглашусь, но в этой всеобщей любви кроется огромная опасность. Когда таким любимчикам встречаются в жизни люди, которые их не любят, любимчики страшно теряются. А в жизни всегда встречаются те, кто вас не любит. Симочке не повезло: её просто возненавидели.

Всё опять было как у всех: Симочка Ривкина сочеталась законным браком с Григорием Берманом. Этому Григорию, как рассказывала Симочка, родители успешно сменили фамилию Берман на фамилию Медведев. И что такого? Они просто хотели дать мальчику зелёный свет! Сами знаете, как в семидесятые обстояло дело с антисемитизмом. Вайсманы становились Белыми, Шварцманы – Чёрными. У нас был мальчик по фамилии Бромфентринкер, что в переводе на русский означало «Пить водку». Так он почему-то стал Белкиным.

А Симочка фамилию менять не захотела, так как звучание «Сима Медведева» ей не нравилось. То есть она так и осталась Симой Ривкиной. Это был первый пункт в списке свекрови, за что она не любила невестку.

Представьте ситуацию: Гришины родители утверждали, что в отделе ЗАГСа произошла какая-то ошибка, и что еврейский служащий перевёл фамилию Медведев на еврейский манер, и таким образом Медведевы стали Берманами. «Бер» – это «медведь» на идиш. И только через какое-то время справедливость якобы восторжествовала: Берманы через суд вернули себе свою законную фамилию и опять стали Медведевы.

Но если вы хотите знать моё мнение, то я вам скажу: судя по свадебным фотографиям Симочки, а она мне их показывала, эти Медведевы были самыми настоящими Берманами. Особенно мамаша жениха. Причём худший из вариантов, какими могут быть настоящие Берманы.

После того как Симочка не захотела взять фамилию мужа, в семье началась настоящая война.

Знаете, я тоже не шибко любила Мишину маму, но мы как-то уживались, хоть и не без скандалов. Симочка говорила, что она практически из рая попала в преисподнюю. Жить им было негде, Гриша был обычным инженером, каких пруд пруди, Симочка обыкновенной учительницей.

Именно то, что Симочка была обыкновенной учительницей, шло вторым пунктом в списке Гришиной мамы. Эта старая Медведева-Берман всю жизнь мечтала, что её невестка будет врачом. А ещё лучше – доктором медицины. Светилом. Это в свои-то двадцать пять лет!

Третьим пунктом значилось то, что у пары не было детей. Говорят, что если Всевышний благословляет союз мужчины и женщины, вопреки всем прогнозам врачей у пары рождается ребёнок. Так было у нас с Мишей: врачи говорили, что я не смогу иметь детей, но у нас родился Яшенька, когда мы его уже совсем не ждали. Но когда Господь посмотрел на союз Гриши и Симочки, он решил, что ребёнок будет мучиться в такой сумасшедшей семейке.

Был ещё четвёртый пункт этого списка госпожи Медведевой: она априори ненавидела всех потенциальных невест своего сына. То есть кого бы Гриша ни привёл в семью, она была обречена.

Когда Симочка сбежала из этой семейки, Гриша ещё раза четыре женился на разных женщинах, одна из которых таки была медицинским светилом. И если эта несчастная проходила тест по первым трём пунктам, то на четвёртом она всё равно сломалась.

Я тоже свекровь. Не то чтобы я очень люблю свою невестку Диночку, но я хотя бы уважаю её как жену моего Яшеньки и как мать моего внука Натанчика. Миша, сколько лет назад они переехали в Израиль? Шесть? Шесть лет назад… Почему мы остались? Мишенька мой заболел. И жаль было оставлять всё это… Как я без соседей? Это же даже уже и не соседи, а очень родные люди. Я вообще не представляю себе, что бы я делала без всех этих людей. Сдохла бы от тоски прямо у трапа. Вы скажете, что это непростой выбор: ехать с сыном или остаться с соседями. Но мой Миша сказал, что мальчиков нужно вовремя отпускать, чтобы они не стали, как Гриша Медведев.

Я продолжу рассказывать вам о Симочке. Старая Медведева изгалялась над Симочкой, как могла: эта хитрая стерва стала покупать Симочке подарки. Азохн вей, что это были за подарки! Симочка рассказывала, что особенно свекровь любила дарить ей вещи. Принесёт кофточку, на которую страшно смотреть даже старухе, а потом спрашивает Гришу, почему его жена не носит эту кофточку. Слёзы, обида смертельная, она же от всей души, а эта «девка» игнорирует лучшую на свете кофточку, вообще не надевает.

Бедная Симочка не знала, что делать с этим гардеробом, которого становилось всё больше и больше… Вот вам и скандал на ровном месте: свекровь хорошая, дарит подарки, а невестка-зараза не носит.

Уборка квартиры автоматически легла на работающую Симочку. Но это тоже было частью продуманного плана: как бы Симочка ни убирала четырёхкомнатную квартиру, это было всегда плохо. Это было так плохо, что когда Гриша приходил с работы, его мама лежала на диване с повязкой на голове и жалобно стонала.

Естественно, когда Гриша спрашивал, что случилось, мать рассказывала про наспех убранную квартиру и что ей, бедной, приходилось всё делать самой заново. А при её больном сердце (никто не делал ей никаких анализов и кардиограмм, и она была здорова как бык), позвоночнике, давлении и ещё Бог знает каких болячках, такая нагрузка просто убивает бедную маму Медведеву. Гриша был тот ещё дурак и верил всему, что говорила его мама. Скандалы с Симочкой возникали всё чаще и чаще, и наконец настал тот день, когда Симочка собрала свои вещи и тайно сбежала под покровом ночи.

Симочка не поехала и к родителям, сняла квартиру и после работы стала давать частные уроки. Она была учительницей английского языка, и работы у неё было хоть отбавляй. К тому же Симочка была хорошим учителем, поэтому очередь к ней не уменьшалась. Она встречалась с мужчинами, но о любви и замужестве не могло быть и речи. Как только очередной жених предлагал Симочке руку и сердце, Сима рвала все отношения, если узнавала, что этот мужчина не был полным сиротой.

Наконец Симочка умудрилась влюбиться. Обычный курортный роман перерос сначала в привязанность, а потом в настоящую любовь. Но что самое главное, Лёва Гройсман оказался полным и безоговорочным сиротой. А может, именно это и послужило поводом для такого глубокого Симочкиного чувства. Она встретилась с Лёвой в самый первый вечер, когда пошла на танцы в том санатории, где отдыхала. Лёва жил в нашем «сквозняке» на втором этаже. Лёва был вдовцом. То есть так он говорил всем, потому что лет за пять до знакомства с Симочкой его жена Белла сбежала от Лёвы к какому-то проходимцу. У этого проходимца были маленький заводик по изготовлению пластиковых мешков и пара-тройка кафе, но для Лёвы он всё равно был проходимцем, а Белла для него умерла навсегда.

Лёва был на пару лет старше Симочки и работал ветеринаром. Это была вторая причина влюбиться в него, поскольку Симочке всегда нравились мужчины в белых халатах. А уж кого при этом лечил Лёва – людей или животных, – не имело никакого значения. Но мы все прекрасно знали, что Лёвочка Гройсман был настоящим Айболитом: к нему приходили лечиться не только коровы и волчицы, но и люди.

После предательства жены Лёва возненавидел всю женскую половину человечества и сказал себе, что если он когда-нибудь и женится, то это будет особенная женщина. Он долгих пять лет искал такую женщину, но не находил, пока не приехал в санаторий, где и отдыхала Симочка.

Когда они танцевали свой первый танец, Симочка всё поняла про свои чувства. Всё её тело трепетало от нежных прикосновений симпатичного мужчины, и душа её запела так, как не пела никогда в жизни. Она с любопытством посмотрела на Лёву, а потом спросила:

– Скажите, Лёва, вы сирота?

– Почему вы об этом спрашиваете? – ответил Лёва вопросом на вопрос. Симочка стушевалась и перестала расспрашивать Лёву о его родственниках.

Через несколько дней у них случился секс, и Симочка окончательно поняла, что влюблена. Оставалось выяснить, есть ли у Лёвы родители.

Симочка решила не скрывать от возлюбленного правды и откровенно рассказала ему о своём неудачном браке, о свекрови, о том, что она никогда не сможет связать свою жизнь с человеком, у которого родители пребывают в добром здравии. Потому что, как бы далеко они ни жили, наступит день, когда родители приедут навестить своего сына. И этот день будет концом семейной жизни Симочки Ривкиной.

Лёва внимательно выслушал Симочкину историю, посмотрел в её грустные карие глаза и произнёс то, что Симочка просто мечтала услышать:

– Симочка, я – круглый сирота… Будь моей женой!

Душа Симочки запела и возликовала, и она сразу же ответила: «Да!»

Потом начались приготовления к свадьбе. Свадьба – это уж очень громко сказано. Просто ужин в кафе, на который после росписи в ЗАГСе были приглашены мы с Мишей.

Симочка выглядела очаровательно в платье из голубого люрекса. Волосы были аккуратно уложены в строгую причёску, и она вся сияла. Они с Лёвочкой приветливо встречали гостей, среди которых были Лёвины сослуживцы и друзья, а также мы с Мишей и ещё несколько соседей из нашего дворика.

Когда все гости расселись по своим местам, в кафе вошла симпатичная пожилая пара. Лёва с Симочкой вышли из-за стола и подошли к этой паре, дабы поприветствовать гостей. Лёва был немного смущён и растерян.

– Разрешите представиться, – сказал седой и очень симпатичный мужчина. – Мы родители Льва. Семён Абрамович, Ида Лазаревна Гройсманы.

Сказать, что Симочка удивилась, – не сказать ничего. Она раскрыла рот и замерла в ожидании того, что Семён Абрамович и Ида Лазаревна скончаются прямо здесь, на месте. Но пожилая пара стояла и мило улыбалась невестке. Ида Лазаревна крепко обняла Симочку и сказала: «Добро пожаловать в семью, деточка!» Сима отошла от шока, взяла Лёву под руку и вопросительно посмотрела на мужа.

Когда родители заняли свои почётные места рядом с Симочкиными родными, молодожёны сели во главе стола. Симочка ещё раз посмотрела на Лёву и сказала с упрёком: «Лёва, ты же обещал! Ты же сказал, что ты круглый сирота! Ты мне врал?»

Лёва собрал в себе остатки смелости, взглянул в глаза своей жены и тихонько, так, чтобы слышала только Симочка, произнёс: «Прости, дорогая, так вышло…»

К Симочкиному счастью, родители Лёвы оказались очень милыми и интеллигентными людьми: они жили отдельно и приезжали в гости довольно редко, не докучая молодым. Симочка с Лёвой жили счастливо, и через год на свет появился маленький Мишенька.

История шестая

Эвочкина мечта

Если бы я была писательницей, а не сидела бы тут на балконе и не рассказывала вам все эти майсы, то к этой главе, мои дорогие, я с удовольствием написала бы эпиграф. Какой? Да хотя бы этот: «Если еврейка запланировала сделать вас счастливым, то вас уже никто и ничто не спасёт…» Именно такой эпиграф подходит семейству Брукман с третьего этажа.

Чудесная семейка, я вам скажу: Эрик немного застенчивый, вежливый, и, как каждый порядочный еврейский мужчина, всю семейную жизнь находится под пятой у Эвочки. Эва – настоящая еврейская женщина в приятном смысле этого слова: она таки всё всегда решала за Эрика. Эва решала не только за Эрика – она решала за всех: решала, когда выходила за него замуж, где будет свадьба и кто будет присутствовать на свадьбе, она решала, как назовёт первого сына, потом второго. Эва решала, где будет работать Эрик и сколько он будет получать, и наконец она приняла главное решение в своей жизни: уехать из Одессы. План отъезда давно жил в Эвиной голове, и она ни с кем этим планом не делилась, даже со своим мужем. Даже с мамой, которая жила с ними. Даже со свекровью, которая жила в соседнем дворике.

Однажды утром она встала, приготовила Эрику завтрак, собрала детей в школу и, когда Эрик допивал чашечку утреннего кофе, Эва сказала: «Дорогой, мы едем в Испанию».

Эрик оторвался от кофе и вчерашней газеты, внимательно посмотрел на жену и спросил:

– Эвочка, кицэлэ, мне сейчас чемодан собирать или я пойду, немного поработаю?

Эва посмотрела на мужа и произнесла ещё серьёзнее:

– Иди поработай. Собрать чемоданы мы ещё успеем.

Мальчишки, наблюдая за этой сценой, заорали, как ненормальные:

– Ура! Мы едем в Испанию! Мама, можно мы сегодня в школу не пойдём? А когда мы туда поедем? А на сколько мы поедем в Испанию?

– Прекратите гвалт, мальчики! – строго сказала Эва. – Мы едем туда жить. Навсегда.

Газета выпала из рук Эрика, мальчики замолчали, и все уставились на маму.

– Эвочка, – нарушил тишину Эрик, – о чём ты говоришь?

– Эрик, мы едем жить в Испанию!

– Чего вдруг?

– Достала эта жизнь, эта квартира, этот двор, эти соседи, которые вечно заглядывают в кастрюли… Всё достало.

– А почему в Испанию? Почему, скажем, не в Австралию? Или, на худой конец, не в Германию?

– В Испании войн нет.

– А! Серьёзный аргумент. А когда мы едем?

– А вот как соберёмся, так и поедем.

– А на что мы поедем, разреши спросить тебя?

– Продадим всё и поедем.

– Ну, Испания так Испания. А маму твою мы с собой возьмём или здесь оставим?

– С ума сошёл? Конечно, с собой! Она старый и больной человек.

– Эвочка, а если она не доедет, не дай Бог?

– Доедет. От хорошей жизни ещё никто не умирал. Там она будет счастлива.

– А я? Почему ты не спрашиваешь, буду ли я там счастлив?

– У тебя нет выбора, дорогой. Если я решила сделать тебя счастливым, я это сделаю, чего бы мне ни стоило.

Теперь вы поняли за мой эпиграф…

Эрик молча допил кофе, сказал спасибо и вышел на улицу. Мальчишки молча доели омлет, допили чай и пошли в школу.

Итак, Эва решила, что вся семья поедет за счастьем в Испанию. Дело в том, что в Испанию ровно год тому назад уехала Эвочкина родная сестра Беллочка с мужем. Уехали совершенно случайно, но очень удачно. Понимаете, Беллочкин муж был игроком. Да, да, да, самым настоящим игроком. Он играл в карты, а точнее в покер. У нас в Одессе действует подпольное казино, где и собираются все игроки в покер. Вы спросите, откуда я это знала? А никто особенно и не скрывал. У нас все про всех знают. Беллочка появлялась во дворике в таких нарядах, что ей завидовала даже я. Ой, вы бы видели эти шубы! Их у Беллочки было пять. Три на каждый день, одна на выход, одна на большой выход. Вы бы видели Беллочкины туфельки! Стройненькая, белокожая, как статуэточка, она была совершенно не похожа на темноволосую и смуглую Эву. Нужно отдать должное, Беллочка очень помогала Эвочке, поскольку своих детей у неё не было. Она обожала племянников и одаривала их разными подарками.

Когда её муж Толик проигрывал, а такое случалось, Беллочка уходила в себя и недели две не появлялась у сестры. Толик был украинцем. С Толиком мы все предпочитали не иметь никаких дел, потому что он был игрок. Вы спросите: что тебе, тётя Бэтя, до этого Толика? Где ты и где Толик? Мне, собственно, ничего, но у Толика был тяжёлый характер. Однажды, когда Беллочка была у Эвочки, Толик проиграл, напился, приехал за женой и орал на весь двор: «Белка, выходи из этого жидовского гнезда!» Потом он добавил несколько слов, из которых «сука» было самым приличным, и уснул прямо на лестнице. Беллочка тихонько спустилась, взвалила на себя этого антисемита и каким-то непостижимым образом сама дотащила его до машины.

Потом Толик выиграл большие деньги, и его напарник предложил ему переехать жить в Испанию. И весь год Эвочка думала свою думу, что ей тоже нужно поехать жить в Испанию. Беллочка присылала деньги на маму, мама отдавала деньги Эвочке, и за год у семьи Брукман скопилась приличная сумма. Как раз, чтобы доехать до Испании.

Эвочка просчитала всё: втихаря нашла покупателей на квартиру, сестра ей подыскала в Испании жильё, оставалось только продать свою квартиру и уволить с работы Эрика. Эва работала завскладом, и она решила уволиться в самый последний момент.

Тем временем семья жила и ни о чём не подозревала. И только тогда, когда покупатели сказали своё твёрдое «да», Эва поставила семью перед фактом.

Вечером, когда вся семья сидела за столом, Эва рассказала им свой план. Все были против, но боялись возразить. Мама хваталась за сердце, плакала и причитала: «Как же я без соседей и без квартиры?» Свекровь пила валерьянку, а Эрик нервно ходил по комнате и каждые пять минут спрашивал: «Ты точно решила, дорогая?» Мальчики сидели притихшие и молчаливые, отчего баба Сара, Эвина мама, между всхлипами трогала их лбы и говорила: «Эва, ты таки довела детей до нервного истощения!»

Эва была непреклонна, и семье ничего не оставалось делать, как паковать чемоданы.

Квартира была продана через три недели. Эрик нехотя уволился с работы, Эвочка пошла в школу и, написав заявление, забрала документы детей. Маме раз в три дня вызывали скорую помощь, соседи каждый вечер приходили прощаться и заодно забирали какую-нибудь мелкую безделушку. Беллочкина свекровь подговорила соседей, и те, когда встречали Эвочку во дворе, рассказывали страшные майсы о жизни в Испании. Майсы были такие ужасные, что любой бы уже сто раз передумал. Любой, но не Эва.

Наконец настал день отъезда. Эва вызвала машину на восемь вечера, чтобы ехать ночью. Путь предстоял неблизкий, поэтому с утра Эвочка поставила в духовку курицу и приготовила тесто на пирожки. Эрик сходил на рынок, купил овощей в дорогу и хорошего фарша на котлеты. Котлеты, курица, помидоры с огурцами, пироги с капустой и сваренные яйца были положены в корзину. Чем ближе подходило время отъезда, тем мрачнее становилась Эвочка. Она сама не могла себе объяснить, что с ней происходит. Эрик вопросительно смотрел на жену, но никаких вопросов не задавал.

Подъехала машина – это был микроавтобус на девять мест. Он был заказан предусмотрительной Эвой, и водителю был выплачен аванс. Сара Исааковна сказала: «Присядем на дорожку» – и все сели на тюки и чемоданы. После этого Эва скомандовала: «Пора» – и все, кроме бабы Сары, встали. Эвочкина свекровь, Роза Моисеевна, посмотрела на часы и твёрдо произнесла: «Минута ещё не прошла!», на что Эрик ответил: «Мама, это же не минута молчания. Мы просто присели на дорожку». Когда истекла минута, которая таки стала минутой молчания, все встали и стали таскать тюки с третьего этажа. Таскали минут сорок. Сверху на чемоданы водрузили корзину с едой, и все сели в машину.

И вот тут Эвочка вспомнила, что она забыла посмотреть, выключен ли газ. «Пять минут», – сказала она пассажирам и выскочила из машины. На втором этаже зазвенел её телефон. Эва остановилась и схватилась рукой за сердце в ожидании чего-то страшного. Это звонила Беллочка.

– Эвка, милая, отложи поездку немедленно! У нас такое наводнение – ты себе не представляешь! Включай телевизор и смотри!

– Мы продали телевизор, – устало ответила сестре Эва.

– Иди к соседям и смотри! Вы не доедете! У нас есть жертвы! К тому же у Толика неприятности, и я не смогла внести аванс за квартиру. Её тут же сдали. Мне нужно пару дней, чтобы найти другую…

Беллочка ещё что-то кричала в трубку, но Эва её уже не слушала. Она села на лестницу и заплакала. Она плакала впервые за долгие годы. Минута, две, три – она не знала, сколько прошло времени. Именно за этим делом её и застал Эрик, встревоженный долгим отсутствием жены.

– Что случилось, Эвочка? – испуганно спросил муж, вытирая слёзы на лице супруги.

– Мы никуда не едем, Эрик.

– Что так?

– Там наводнение какое-то. Проехать нельзя.

– И что мы теперь будем делать?

– Затаскивать назад вещи и искать квартиру.

– Ты хочешь сказать, что мы должны назад затащить все эти вещи? Я пас. Я устал.

– Иди дай денег детям, пусть они позовут своих друзей. Им тоже дай денег.

Эрик молча пошёл к машине. Что и как он объяснял детям и бабе Саре – это уже не важно, но двор огласило такое громкое «ура», что было слышно в соседнем «сквозняке». И что бы вы думали: громче всех орала «ура» Сара Исааковна. Она выскочила из машины и бросилась обниматься с соседями, а я сидела на балконе, и слёзы капали у меня из глаз.

Что было потом? Потом семья Брукманов всё же вынуждена была съехать. На те деньги, что у них остались от продажи квартиры, они смогли купить маленькую квартирку на окраине Одессы, Эрика взяли обратно на работу – всё же он был исправный работник и порядочный человек, а Эвочка осталась без должности и пошла работать простой кладовщицей. Говорили, что Эрик стал большим человеком, у них родилась девочка, которую назвали испанским именем Бенита. А может, не испанским? У Эрика папу звали Беньямином, так, может, всё-таки в честь папы?..

История седьмая

Вареники

Доброе утро, мои дорогие! Если бы вы знали, как непросто мне дойти до этого балкона: каждый шаг – это такой цорес, вы себе и представить не можете! От кровати до дивана всего ничего – 12 шагов. Почему я знаю? Я всегда считаю, когда иду. Ходить трудно, но не ходить я не могу. Стоит мне один день не пойти на балкон, и я уже больше никогда никуда не пойду. Я уже давно забыла, что такое магазин. Мой Яшенька нанял Оксану, жену Степана, и она исправно ходит для нас с Мишей в магазин. Одежды у меня и у Миши, слава Богу, хватит на две жизни. Яшина Диночка привозит что-нибудь, Оксана покупает и приносит. Все мои соседи заходят и что-то несут: то Дора борща наварит, то Симочка пирожки испечёт, то Этя – блинчики… Все они, мои дорогие, заботятся о нас с Мишей. Миша, слышишь? Я говорю, что о нас заботятся!

Яшенька звонит и говорит, что хочет нас забрать. Но разве я могу поехать, когда мой Миша уже никуда не может ехать? Да и я не уверена, что вынесу дорогу.

Яша с Диночкой приезжают каждый год, Натанчик тоже приезжает, но реже. Его там, в Израиле, Диночкина мама смотрит. А что его смотреть, когда ему скоро тридцать лет стукнет? Мама моя, какой мальчик вырос! Миша, какой Натанчик у нас красивый, да? Миша всегда со мной соглашается. Муж должен соглашаться с женой. У православных да убоится жена мужа своего, а у нас наоборот: да убоится муж жены своей, потому что еврейская жена всегда права. Вы не знаете почему? Я таки вам расскажу.

Когда мой Яшенька женился на Диночке, он подписал какой-то договор с Богом. Что, Миша? С Диной, а не с Богом? Давай уточним: с Диной через Бога. В Израиле этот договор назывется… Господи, как же он называется? Миша, ты помнишь? Нет? Симочка, ты дома, детка? Скажи, как называется договор, что муж подписывает на свадьбе в Израиле? Спасибо, дорогая! Как Мишенька? Как Лёвочка? Слава Богу!

Этот договор называется «ктуба». Так вот, в этом договоре муж обещает при разводе раздеть себя до нитки, чтобы жена осталась довольна. Вот именно поэтому он «да убоится». А чем ещё их можно напугать? Только деньгами!

– Степан, доброе утро, мой дорогой! Как Оксанка? Вареники делает? Занесёт? Вот спасибо! Лучше неё никто вареники не делает в нашем дворе! Да что там во дворе – в городе! Сметаны не надо, у меня есть!

Хорошие они люди, хоть и не евреи. Но, прожив столько лет бок о бок с нами, поневоле станешь хорошим. Главное, что за столько лет они не стали антисемитами!

А вареники у Оксаны на самом деле знатные. Но ем я её вареники всегда без сметаны. Сейчас расскажу почему.

Лет двадцать пять назад у Оксаны был какой-то юбилей. Степан, сколько лет твоей жене? Сорок с хвостиком? И что за хвостик? Четырнадцать лет? Слушай, не морочь мне голову. Где ты видел такие хвостики?

Значит, это было двадцать четыре года назад. Оксана решила отпраздновать свой юбилей широко, с размахом. Она всех нас пригласила на вареники с вишней. Ах, дорогие мои, чтобы вы знали, что за вкуснота эти вареники с вишней! Тонкое тесто на домашних яйцах с Привоза, внутри которого краснеет сладкая, только что сваренная вишня… Именно такие вареники решила слепить тогда, двадцать четыре года назад, наша Оксана. Как сейчас помню: Степан вытащил во дворик два стола, и все женщины вышли лепить вареники. Так было раньше. Сейчас уже никто ничего не лепит. А тогда было весело: мы разговаривали, пели песни, потом варили вареники на Оксанкиной кухне в огромной алюминиевой кастрюле и, наконец, дружно садились за стол. Выпивка? А как же! Какое застолье без выпивки? Вареники, сало, селёдка с луком, политая подсолнечным маслом со вкусом семечек, и свежий чёрный хлеб – всё это было в нашей жизни. И никакой химии… Как их там называют – то, что в продукты кладут? С буквами «Е»… Не помню. Забывать стала…

Пока мы лепили вареники, Степан возился в комнате, готовил обои к поклейке. Но в то время в Одессе достать обои – это была целая проблема. Степан был хорошим сантехником, и у него был везде блат: несколько рулонов обоев ему достали прямо со склада. А клея для обоев ему почему-то не дали даже по большому блату. Мы ему сказали, чтобы Оксанка сварила крахмал, но Степан боялся клопов, а клопы к нам захаживали, особенно на крахмальный клей. Степан оббегал полгорода, и наконец кто-то из его друзей дал ему банку с клеем ПВА. Это такой белый клей, который нужно было развести водой, и широкой кисточкой мазать эти обои.

Степан аккуратно закрыл пол-литровую баночку с клеем капроновой крышечкой и поставил её на холодильник. Степанова Оксанка – чудесная женщина, но у неё есть один недостаток: она всё время ищет, что помыть. Я никогда не видела её без тряпки в руке. Она так тщательно моет свою маленькую квартирку, что, если бы вы к ней зашли без предупреждения, вы бы подумали, что только вчера она сделала генеральную уборку. У Океании всегда чистые окна и на верёвках висит постиранное бельё. Мне иногда кажется, что, если бы она могла, она стирала бы туалетную бумагу.

Оксана увидела банку с клеем на холодильнике, тщательно протёрла её тряпочкой и поставила в холодильник, подумав, что это сметана.

Когда гости сели за столы, на которых мы лепили вареники, Оксана торжественно вынесла огромное блюдо с варениками. Это была первая порция – остальные вареники ждали своей очереди попасть в кастрюлю. Позади Оксаны плёлся уже отметивший юбилей жены Степан и нёс банку. Вы уже догадались, что это была за банка, мои дорогие? Это была та самая банка с клеем, которую Оксана поставила в холодильник…

Все подняли рюмки, Степан ещё сказал странный тост. Я его запомнила.

– Дорогие соседи, – сказал Степан. – Предлагаю поднять тост за мою жену. За её золотые руки и шикарную тазобедренную композицию.

Все выпили, потом ещё, закусили чем Бог послал, и наконец дошла очередь до вареников. Каждый положил себе вареники и тщательно полил их «сметаной». Водка как-то приглушила все запахи, и отличить клей ПВА от сметаны не было практически никакой возможности. Стёпе было вообще всё равно: он уплетал вареники с клеем и нахваливал свою жену: вкуснее, мол, он нигде не ел. Я положила в рот вареник и услышала вопль Эти: «Отравили!»

Что было дальше – не передать словами: все плевались варениками, вытирали рот салфетками, запивали водой… Потом решили вызвать скорую помощь. «Скорая» приехала так быстро, как могла. Водитель этой «скорой» связался с больницей, и к нам приехали ещё три машины. Почти всех отвезли в больницу и на всякий случай сделали промывание желудков. Поскольку я не успела взять в рот вареник, я осталась ждать всех во дворе…

После этого конфуза мы долго не могли смотреть на вареники, дорогие мои, а теперь, если Оксана изредка зовёт соседей на вареники, все приносят свою сметану…

История восьмая

Театр на диване

Часть первая

Белла Николаевна

Я не знаю, жива она или нет. Я вообще ничего о ней не знаю. Мой Яшенька лет пятнадцать назад случайно встретился с ней в Израиле. Она похоронила маму и осталась совершенно одна-одинёшенька… Миша, ты помнишь Беллочку Кисельман с мамой?

Что значит «эту сумасшедшую»? Миша, чтобы я так жила: у неё были такие потрясающие стихи! Сумасшедшие такие стихи не пишут… Я не помню ни одного стиха от Беллочки, потому что они никогда и нигде не печатались. О, я слышу, что вы имеете мне сказать: стихи были бездарные, поэтому они не печатались. Сами вы бездарные, если так думаете. Беллочка была почти Есениным. Или даже нет. Она была почти Пушкиным! Она писала стихи на отдельных листочках бумаги и складывала их в огромную папку. А не печатала, потому что боялась, что у неё эти стихи украдут. Вы хотите послушать эту историю? Это грустная история, и у вас наверняка навернутся слёзы. Зачем вам плакать? Ну, разве что вы хотите промыть глаза слезами…

Беллочка поселилась в нашем дворике в начале девяностых. Я очень хорошо запомнила её приезд: как-то вечером в наш дворик заехал небольшой грузовичок. Следом ехало такси. Из такси вышла женщина лет пятидесяти в странной летней бежевой шляпке с цветами. Всё бы ничего, но была зима, и шляпка с цветами выглядела как-то по-дурацки. За этой женщиной из такси вылезла другая женщина – по всей видимости, её мама. Первая женщина встала посреди двора и крикнула во всю мощь своего голоса: «Уважаемые жители дворика! Среди вас есть мужчины, чтобы помочь двум одиноким женщинам занести мебель?»

Ой, что тут началось! Во всех окнах одновременно погас свет, и стало тихо, как в морге. Ну, во-первых, это был еврейский дворик, а где вы видели евреев-носильщиков? Мужчины нашего дворика не понесли бы мебель, если бы их даже попросила сама королева Англии. Во-вторых, еврейские женщины, как правило, очень ревнивы и намёк на одиночество расценили как объявление войны.

Женщина в шляпке постояла ещё минут пять и опять закричала: «Я заплачу деньги!» В окнах стали появляться мужские головы, но свет по-прежнему был выключен.

«Хорошие деньги!» – крикнула женщина. Во дворе появился Степан. Он встал возле дамы. Потом выполз мой Миша. Потом ещё пара мужчин вышли на призыв заработать «хорошие» деньги. Мужчины быстро перетаскали незатейливые пожитки странных дам и пришли за обещанными деньгами. Дама в шляпе раскрыла старомодную сумочку и, сверкая белозубой улыбкой, дала всем мужчинам про два рубля, объяснив им, что после покупки этой однокомнатной норы два рубля для неё – хорошие деньги. И ведь не поспоришь!

Пару дней их с мамой не было видно. Потом она снова появилась во дворике и так же громко заорала: «Уважаемые жители дворика! Мы с мамой вас всех приглашаем на пироги!»

Так произошло наше знакомство.

Комната сияла чистотой, и запахи свежевыпеченного теста неслись через весь двор, проникая в щели наших квартир.

Белла Николаевна Кисельман, так звали даму в шляпке, рассказала, что является не простым гражданином нашего города, а самой настоящей поэтессой, хоть и не признанной. Ещё она рассказала нам, что является обладательницей какого-то сертификата за изобретение какого-то театра. Такого театра, мол, нет в мире, и изобрела его именно она. Правда, бумажку нам не показала.

Мы тогда почему-то не обратили внимания на слова Беллы Николаевны, а зря. Именно из-за этого патента, будь он неладен, и произошла эта странная история, которая была бы очень смешной, если бы не была одновременно грустной. Мама Беллы Николаевны, Эсфирь Самуиловна, была женщиной не простого происхождения, как она нам рассказала, – из тех, что в своё время многого лишились. Переехали они в наш дворик по обмену, поскольку имели огромный долг за пятикомнатные хоромы, в которых они жили до переезда. Женщины испекли потрясающие пироги с капустой и картошкой и рассказывали нам про свою жизнь. Мы слушали их, как будто смотрели кино.

Беллочка, то есть Белла Николаевна, на самом деле писала прекрасные стихи и болела театром. В первый же вечер нашего знакомства она продемонстрировала нам своё творчество. И если стихами мы заслушались, то её изобретение вызвало у нас, как бы это помягче-то сказать… недоумение.

Белла Николаевна вышла на кухню и появилась перед публикой в странном виде: на голове её блестела маленькая пластмассовая корона, на теле была трикотажная ночная рубашка розового цвета, а сверху, на рубашку, наброшена накидка. Это были две сшитые вместе свадебные фаты. Странный костюм завершали белые хлопковые носочки. Тапочки Белла Николаевна оставила у двери. Она подошла к магнитофону, нажала кнопочку, и оттуда полилась песня «На недельку до второго я уеду в Комарово» в исполнении Игоря Скляра. Мы все уставились на Беллу Николаевну, которая начала исполнять странный танец. Она металась по комнате, как угорелая, цепляя всех своей накидкой из фаты, а когда зазвучал припев, женщина начала крутиться на одной ноге, как балерина. Это при её-то формах! Весь припев Белла Николаевна производила впечатление на ошарашенную публику, а потом опять стала бегать по комнате. Скажу честно, я не очень поняла, за какую конкретно часть своего выступления она получила патент. И никто не понял. Все смотрели на немолодую женщину в формах и тоже не знали, что сказать. Когда закончилась песня, Белла Николаевна села на стул, ни капельки не задыхаясь, и спросила присутствующих: «Ну?» Все сразу загалдели, что пора домой, поблагодарили за «чудесный вечер» и как-то потихонечку рассосались.

Мы с Мишей шли домой молча и на вопрос Яшеньки: «Ну как?» сказали, что пироги были восхитительными. «А что за музыка там играла?»

И вот тут мы с Мишей стали смеяться… Смеялись долго, до слёз, вспоминая фуэте Беллы Николаевны в розовой ночной рубашке и белых хлопковых носочках.

Часть вторая

Артисты погорелого театра

Наши жидковатые (в прямом смысле) аплодисменты Белла Николаевна, видимо, приняла за огромный успех. Не знаю, что она о себе думала, но через пару дней во всех близлежащих «сквозняках» появилось объявление следующего характера.

«Дорогие жители славного города Одесса! Если вы чувствуете в себе талант актёра или певца – вам сюда. Уникальный человек, режиссёр, поэт, танцор Б. Н. Кисельман, имеющая мировую славу в изобретённом ею деле, набирает труппу в театр, который со временем таки станет Большим драматическим. Прошу звонить по телефону и приходить на репетиции. Количество мест ограниченно. Будем выступать за приличные деньги. Преимущественно для иностранцев».

Вот это «ограниченно» и «приличные деньги» и подтолкнуло «актрис» из соседних дворов принять лестное приглашение Беллы Николаевны. В назначенное время к нам во двор стали стекаться странные личности. Пришла женщина с чехлом, похожим на чёрный мешок, в котором вывозят трупы. Нет, Миша, не труппу, а настоящие человечьи трупы. Миша, не морочь мне голову. Трупы – это когда женщина в чёрном и с косой. Нет, это не Белла Николаевна. Миша, ты что, оглох? В чехле, как мы потом узнали, была гитара. Женщина казалась очень приличной на вид. Ей было тридцать лет, и звали её Майка.

Познакомившись с Майкой поближе, я поняла, что в труппу Беллы Николаевны она пошла не за деньгами и даже не за славой. Просто её творческая натура требовала простора, и она решила себя попробовать в этом театре «На диване», как назвала его Белла Николаевна. Майка была замужем, работала учительницей математики и имела к тому времени двух симпатичных близнецов. Мужа Майки так никто и не видел, и мы все думали, что он тоже слегка не в себе: позволить приличной женщине, маме двух сыновей, учительнице играть в театре «На диване» способен был далеко не каждый мужчина.

Вторую актрису этого театра звали Леночка, и она всегда приходила на репетиции со своей мамой Симой, несмотря на то, что к тому времени ей стукнуло 19 лет. Вы не поверите, но в этом еврейском театре Леночка танцевала индийские танцы. На вид эта славная девочка тоже слегка походила на индианку: длинные чёрные волосы, смуглая кожа и длинный носик, который абсолютно её не портил. Что портило эту девочку – так это её мама Сима. Когда-то эта женщина была редкой красавицей и работала в городском совете секретаршей. Потом она вышла замуж за моряка и оставила блатное место. Она занялась домом, родила Леночку, готовила обеды и ждала мужа с моря.

За годы Сима располнела, причём эта полнота ей совершенно не шла. Представьте себе грузную даму, у которой грудь стоит параллельно полу, а из-под платья торчат тоненькие ножки. У Симы были две страсти в жизни: хождение по магазинам за дефицитами и её дочь. И если с дочкой всем всё было ясно, то вторая страсть Симу просто губила. Если Сима случайно натыкалась на водку, она брала десять бутылок. Если Симе повезло увидеть индийский кофе, то в очередь за ней уже можно было не становиться. А если «выбрасывали» копчёную колбасу, Сима брала такси, чтобы забить багажник.

Продавцы всех окрестных магазинов боялись Симу как огня, ибо Сима скупала всё. Сима жила в шикарной квартире, и её не интересовали кризисы, войны и мировая революция. Её интересовали только единственная дочь и муж, который изредка бывал дома.

Когда Леночка репетировала, Сима иногда захаживала ко мне на чай и пару часов рассказывала о том, как она докатилась до такой сытой и счастливой жизни. Её рассказ привожу дословно. Рассказывала томным, певучим голосом, с ленцой, как женщина, которая никуда не спешит.

«Знаете, Берта Соломоновна, как трудно я живу! Вот представьте себе: встала утречком, пол протёрла, завтрак приготовила, подняла Леночку, покормила, проводила до школы, пришла домой, со стола убрала… Устала… Легла, поспала. Встала, обед приготовила, встретила Леночку (этой девочке, на минуточку, 17 лет исполнилось к тому времени), покормила, посуду вымыла… Устала. Легла, поспала. Потом встала, прошлась по магазинам, пришла домой, ужин приготовила, Леночку покормила, посуду убрала. Устала. Села посмотреть телевизор – заснула. Встала, постель расстелила, легла, а сна ни в одном глазу. Всю ночь верчусь, как белка в колесе…» Миша, это я не мечтаю. Это я про Симку рассказываю.

Была ещё одна девушка, которая клюнула на это объявление. Звали её Соня. Соня решила, что она в этом театре будет танцевать рэп. Сонечка была совсем юной девушкой и собиралась в Израиль на учёбу. А перед поездкой решила проверить: она таки актриса или Бог миловал?

Труппа была укомплектована, и Белла Николаевна начала репетиции. Спектакль они решительно не ставили, поскольку спектакль предполагает хоть какой-то сюжет и пару-тройку мужчин. Решили делать концерт. Из окон Беллы Николаевны до нас доносились разные звуки: то «Не уходи, побудь со мною», и мы понимали, что это танцует в своих ночных рубашках сама Мадам, то индийские напевы, и мы знали, что это Леночка под бурные аплодисменты своей мамы топчет пол босыми ножками, стыдливо прикрываясь настоящим сари, то мы слышали стихи, которые вкусно декламировала Соня. И только когда начинала петь Майка, во дворике становилось тихо. Не то чтобы она так хорошо пела, но тембр её голоса был приличным, и репертуар был хорошим. Еврейская Майка очень прилично пела русские романсы. Кстати, Соня оказалась самой умной. Она быстро поняла, что эта гоп-компания не для неё и, сославшись на отъезд, покинула почтенное общество.

Миша, что ты говоришь! Ну, послушай себя, что ты говоришь! Мой Миша назвал этих ненормальных «артистами погорелого театра на зелёном диване»…

Часть третья

Подготовка к премьере

Недели через три жителей нашего дома пригласили на первый концерт этого странного «Театра на диване».

Белла Николаевна назвала представление просто: «Для души».

Поскольку это был коммерческий концерт, мы все заплатили по рублю, и рубль заплатила даже Сима.

При входе на табуретке восседала Эсфирь Самуиловна и продавала нам самодельные билеты, нарезанные из тетрадки в клеточку и подписанные от руки. На этих билетах даже были указаны ряд и место. Например: «Диван, 2 место». Это было не самое почётное место, поскольку в первом ряду, перед диваном, стояли четыре табуретки и три стула.

В комнате нас было человек десять. Мы устроились кто как мог, согласно купленным местам, и представление началось. Мы знали весь репертуар наизусть, поскольку лето, жара, открытые окна и замкнутое пространство дворика делали своё дело.

Начала концерт сама Белла Николаевна. Она вышла, как обычно, в носочках, короне и ночной рубашке, на которой висели две фаты. Под бурные аплодисменты она поклонилась почтенной публике и стала читать одно из своих стихотворений. Зал прямо-таки взорвался аплодисментами: и стихи были хорошие, и читала она их прилично. Потом вышла Леночка в сари, пышной юбке и станцевала аж три индийских танца. После каждого танца Сима вскакивала со своего почётного первого ряда и кричала «Браво, доця!» Танцевала Леночка правильно, прямо как в кино. Я очень люблю индийское кино и, бывало, когда в кинотеатре давали фильм, Миша бежал пораньше в кассу, чтобы занять очередь за билетами. Миша, спасибо тебе, дорогой мой! Ты помнишь, как мы ходили в кино смотреть «Клеймо позора» или «Продавец мечты»? Да, Миша, хорошее было время… За двадцать копеек мы имели море удовольствия и океан слёз. Поэтому тогда, на премьере, глядя на танцующую Леночку, мне ужасно хотелось плакать. Но я сдерживала слёзы и кричала «Браво, доця!» вслед за Симой.

Потом пела свои романсы Майка, и тут уж я дала волю слезам… «Виноградную косточку в тёплую землю зарою»… Или «Белой акации гроздья душистые ночь напролёт нас сводили с ума!»… Невозможно слушать без слёз. Мишенька, помнишь, как ты сделал мне предложение именно под кустом белой акации? И я помню… Разве такое забудешь… Так что Майке мы тоже хлопали и кричали «Браво!».

Потом настал черёд Беллы Николаевны. Она включила сначала «На недельку до второго», а потом перешла на «Не уходи, побудь со мной!». В конце этой песни она уселась на колени моему Мише и томно положила голову на его плечо. Скажу честно, мне это было неприятно. Я пару раз кашлянула, и Белла Николаевна спрыгнула с моего Миши. Потом было чаепитие с пирогами, и мы, удовлетворённые и обедневшие на два рубля, пошли по домам.

Незаметно для себя я стала понимать, мои хорошие, что без этой мешигас здесь, во дворике, было бы ужасно скучно. С утра она выходила во двор и делала зарядку. Вот скажи мне, Миша, она её на самом деле делала или поглядывала на наши окна? Мама мне говорила, что ты тот ещё ходок, но возраст, Миша! Что ты мне можешь сказать, майн либе! Речь не о тебе, а о ней. Ты же знаешь, что если баба не захочет… Успокойся, Миша! Нет, ты не собака. Но я до сих пор думаю: зачем она делала зарядку во дворе? Я что, не видела, что, если она выходила делать свою зарядку вечером, все мужчины прятались за шторами и подглядывали, как эта толстозадая сумасшедшая в трико выписывала свои фуэте вокруг клумбы?

Ну да ладно, прошло и прошло.

Репетиции шли полным ходом, поскольку намечался большой концерт в этом «а гройсе» театре.

Дело в том, что эта Беллочка была ужасно разговорчивой. И у неё были связи. Не спрашивайте меня, откуда они у неё были, но точно были. Она договорилась с какой-то фирмой, что если на экскурсию приедут иностранцы, то её небольшая труппа таки поможет им скрасить вечер. И вот наступил тот долгожданный момент, когда, как говорится, пришла пора собирать камни. То есть доллары. Какая-то Валентина Захаровна из этой фирмы пришла к Беллочке и сказала, что в нашу гавань вот-вот заглянет американский пароход и что американцы ужасно падки на украинскую экзотику. Знаете, что я думаю по этому поводу? Что если бы эта Захаровна знала, что театр «На диване» – это всего-навсего концерт, а не бордель, то она бы ни за что не пошла на сговор с Беллой Николаевной. И если бы она знала, что украинской экзотики в русских романсах, индийских танцах и выкрутасах хозяйки театра нет, она бы сто раз подумала: тащить сюда американских моряков или поискать-таки бордель.

Каким-то образом эти две чокнутые нашли друг друга, и наш двор стал готовиться к прибытию американцев.

Дело в том, что настоящих американцев до этого никто из нас не видел, и мы таки представляли себе высоченных красавцев офицеров в шикарных белых кителях и белых фуражках. Ужасно красивых.

Мы вылизали дворик, повырывали сорняки из клумбы, и проворная Белла Николаевна притащила откуда-то две пальмы в кадках. Откуда она их утащила – история умалчивает. Возможно, поспособствовала эта рыжая бестия Захаровна.

Наступил день настоящей премьеры. Вэйз мир, как нарядились все наши дамы! За день до премьеры Степан покрасил скамейки и старый стол, стоящие во дворе, краской цвета детской неожиданности. На вопрос, почему именно этот цвет выбрал Степан, он ответил, что скамейки выкрашены под стать концерту. Мы не были уверены, что скамейки успеют высохнуть до приезда американских красавцев, и повесили листок, на котором чёрным по белому было написано: «А оно вам надо?».

Актёры театра собрались за два часа до приезда моряков. Я знаю, зачем так рано, Миша? Переодевались, красились, Сима суетилась больше всех. Она заскочила ко мне на пару минут и сказала, что если среди этих красавцев кто-то обратит внимание на Леночку, Сима готова пожертвовать всеми запасами и даже своей мамой, и поехать в Америку.

Потом она спросила меня, как она выглядит в новом платье, я сказала, что как всегда, но не стала уточнять, как именно. Что там уточнять? «У какого модельера она шьёт лифчики?» – пронеслось у меня в голове. У нормального человека грудь восьмого размера не может выглядеть как две египетские пирамиды, устремлённые вершинами к небу. А вот платье мне даже понравилось. Кримпленовое платье Симы было чуть-чуть заужено книзу: её тоненькие ножки смотрелись даже как-то симпатично в этом варианте.

Сима побежала к Белле, а я осталась на балконе. Через минут пять во двор вышла Белла Николаевна и закричала в своей орущей манере:

«Берта Соломоновна! Вы не согласитесь спуститься к нам и поработать билетёром? Мама что-то плохо себя чувствует, и я отправила её к подруге. Вы – человек порядочный, и я рассчитываю на вашу честность!»

Когда тебе говорят такие слова – как не пойти! Я надела выходное платье, туфли, быстро сделала причёску и спустилась к Белле. Комната, где, собственно, и стоял диван, была украшена картинками с пальмами, кокосовыми орехами и бананами. Почему Белла Николаевна выбрала именно этот стиль, я спросить не успела: в дверь позвонили три раза.

Я взяла самодельные билеты, встала на свой пост и открыла дверь…

Часть четвёртая

Последний концерт

То, что открылось моему взору, совсем не соответствовало тому, чего мы все ожидали. Ни тебе белых кителей, ни фуражек, ни красавцев. На пороге стояла рыжая Захаровна в костюме учительницы, а за её спиной гнездились странные полупьяные матросы, добрая половина из которых была абсолютно чёрного цвета. Всего их было человек двадцать. С ними таки явился один офицер, но он был пожилой, невысокого роста, около метра шестидесяти, лысый и почти такой же пьяный, как и его подопечные. Я прижалась к стене, пропуская эту гоп-компанию в комнату, и вообще забыла про билеты.

Нужно отдать должное самообладанию Беллы Николаевны: она вышла в своей ночной рубашке и накидке, в носочках, пластмассовой короне, бодрая и свежая, как огурчик. Моряки как-то сразу зааплодировали и стали о чём-то переговариваться на английском языке, причмокивая. Белла улыбнулась американцам одной из самых своих очаровательных улыбок и, сказав всем «плиз», жестом пригласила их войти в комнату. Когда гости прошли непосредственно в «зал», из кухни показалась Сима. Посмотрев на мои выпученные глаза, она тихо спросила: «Ну как, Берта Соломоновна, там есть подходящие для Леночки партии?»

Я не успела ответить, как в коридор вышли Захаровна и Белла. «Деньги после концерта! – сказала Захаровна и как-то недобро усмехнулась. – Приеду за этими через полтора часа».

Закрыв дверь, Белла повернулась к нам и прошептала Симе: «Сима, скажите Майке, чтобы спела “Капитана”, она пойдёт за мной. А Леночка потом пусть танцует, что хочет».

Сима побежала на кухню. Я поставила табуретку возле двери в «зал» и тихонько присела. Мне бы бежать, готэню, но что-то меня останавливало. «А вдруг им понадобится моя помощь?» – пронеслось в голове. И я осталась… Это сейчас я понимаю, что, если бы я тогда ушла, я бы сейчас не сидела и не рассказывала вам про этот ужас.

В этот момент в коридор вышел очень толстый матрос, и одновременно с ним в коридор опять выползла Сима.

Увидев матроса, у которого штаны почему-то сзади были на шнуровке, Сима вздрогнула и попятилась обратно на кухню. Матрос улыбнулся Симе самой приятной из своих улыбок и стал что-то говорить ей. Сима прижалась к стенке и вытаращила глаза. Дело в том, что Сима ни одного слова не понимала по-английски. «Чего он хочет?» – спросила она меня заплетающимся языком. Американец опять что-то сказал и дыхнул на Симу перегаром.

Интеллигентная Сима молча взяла себя в руки, подвела его к туалету, включила свет и сказала: «Сцы давай, пьянь!»

«Ноу! Дринк! Ай вонт ту дринк!» – американец всё ещё пытался договориться с Симой.

«Симочка, он хочет пить. Дринк – это “пить” по-нашему», – перевела я ей пожелания матроса со странными штанами. Сима повела его на кухню, я пошла за ней. Сима включила кран и на чисто английском языке сказала: «Дринкай давай, а то я хочу посмотреть концерт». Американец посмотрел на воду, потом на меня и опять остался недоволен Симочкиным предложением.

«Но вотер! Водка!»

Слово «водка» Симе переводить было не нужно. Она сделала «руки в боки», взметнула грудь ещё выше и пошла на бедного матроса. «Водку тебе, зараза американская? Я тебе сейчас дам водку!» Дальше интеллигентная Сима сказала такие слова, что американец всё понял без перевода. Он выскочил из кухни и побежал в комнату. Сима посмотрела на меня и спросила: «Я не понимаю, что здесь происходит?»

Возможно, она бы сказала ещё что-то, но мы услышали щелчок магнитофона, бурные аплодисменты, улюлюканье, и из колонки понеслось «Не уходи, побудь со мной…».

Мы с Симой прямо-таки рванули в комнату. Когда Сима увидела эту компанию, она остолбенела, потом побежала на кухню, открыла окно и решительно сказала всем нам: «Нужно прыгать!»

Майка уронила гитару, Леночка схватила маму за платье, мне стало плохо с сердцем.

«Симочка, вы разобьётесь», – сказала я ей.

«Они сейчас нас всех изнасилуют, вы что, не понимаете? Мы с вами очень лёгкая добыча для них!» – шёпотом произнесла Сима и задрала ногу. Зауженное книзу платье сказало ей: «Нет, Симочка, так просто ты отсюда не уйдёшь!»

«Мама, что там такое?» – спросила Леночка дрожащим голосом. Майка заплакала: дома её ждали муж и двое детей. Она была совсем не готова к такому сюжету. Я поняла, что нужно спасать положение и брать огонь на себя.

«Сима, закройте форточку, вы в неё не пролезете, – скомандовала я. – Пойду посмотрю, что там происходит, и доложу обстановку».

Я тихонько прокралась в комнату и увидела, что Белла Николаевна уже приступила к фуэте. Она так долго кружилась в своей фате, что это не могло не вызвать уважение у зрителей. Они что-то закричали и зашлись в аплодисментах. «По крайней мере, на её честь никто не покушается», – подумала я, и в этот момент, на последних словах песни «Не уходи, побудь со мной», Белла Николаевна плюхнулась на колени к плюгавому офицеру, то есть проделала тот же фокус, что и с моим Мишей. Офицер от неожиданности оцепенел, а толпа взревела в голос.

Я побежала на кухню. Сима услышала взрыв аплодисментов и опять открыла окно. «Надо прыгать», – произнесла Сима и поставила табуретку.

В этот момент на кухню ворвалась взмокшая Белла Николаевна и, видя нашу некую растерянность, сказала: «Вы чего испугались? Они всё же цивилизованные люди и платят долларами. Майечка, ваша очередь! “Капитана”, плиз!»

Убитая Майка взяла в руки гитару и пошла, как на эшафот. Песню можно было бы назвать провальной, если бы не чутьё Беллы Николаевны. Вы не поверите, но американские матросы знали эту песню. Майкин голос потонул в их пьяных голосах. Мы с Симой и Леночкой высунули головы в комнату и увидели такую картину маслом: посреди комнаты стояла Майка с гитарой, а вокруг неё раскачивались матросы и пели: «Captain brave, captain brave, Give a smile, sir…» После последних аккордов опять последовал взрыв аплодисментов, и Майка, чуть живая, покинула сцену.

Удивительно, но Белла Николаевна чувствовала себя прекрасно! Это был её звёздный час! Это была её минута славы! Она была звездой!

Она была недосягаемой! Настал черёд Леночки. Она выползла в своём сари и…

«Не тряси грудью! – завизжала Сима. – Они поймут это как призыв, доця!» Белла Николаевна схватила Симу и уволокла в кухню. Я хотела побежать за ними, но понимала, что не могу оставить Леночку с разгорячённой толпой пьяных американских матросов. Я смело вошла в комнату со своей табуреткой и грозно села, всем своим видом говоря: «Только попробуйте!» Леночка станцевала свой танец безупречно. Моряки зашлись в восторженном экстазе, и тут опять показалась мадам. Она вышла на середину комнаты и встала в ожидании тишины. Матросы уловили её настроение и расселись по своим местам. Белла Николаевна обвела всех очаровательной улыбкой и произнесла фразу, от которой мине тоже захотелось прыгнуть в окно.

«Зе енд!» – сказала Белла Николаевна. И добавила: «Мани, плиз!»

Толпа ошарашенно сидела и глазела на ненормальную бабу в ночной рубашке и короне. От неожиданности они не знали, что делать. В их взглядах читался вопрос: «Подождите, как это “зе энд”? Когда мы приступим к главной части этого концерта, к тому, зачем мы пожаловали?»

В комнате повисла напряжённая тишина, и в этот момент из кухни раздалось Симкино: «Надо прыгать…»

Белла Николаевна угрожающе посмотрела на притихшую толпу и повторила: «Зе енд! Мани, плиз!» Потом подумала и добавила: «Полиция!»

Слово «полиция» как-то им не очень понравилось, они переглянулись и вытащили деньги. Старший собрал и принёс кучу долларов Белле Николаевне. Та, ничуть не смущаясь, взяла эту кучу, посмотрела на меня и твёрдо произнесла: «Раздайте им билеты, Берта Соломоновна! Пусть не думают, что их здесь обманывают!» Я молча взяла стопочку нарезанных из тетради в клеточку билетиков, на которых от руки было написано «Театр на диване, цена 1 рубль», и выдала каждому выходившему моряку…

Если вы думаете, что на этом всё закончилось, – ошибаетесь. Рыжая Захаровна сказала, что заедет за ними через полтора часа, а с начала концерта прошло от силы полчаса. Моряки вышли во дворик и остановились в нерешительности. Они не знали, куда им идти и что делать. Белла Николаевна имела их в виду. Она считала деньги и раскладывала их на три кучки. Потом она вышла на кухню, где в полном молчании сидела труппа, и положила на стол три кучки долларов.

«Ну! Вот и наш первый заработок», – гордо произнесла Белла Николаевна. Майка вздрогнула, с отвращением посмотрела на эти кучи и сказала: «Спасибо, мне не нужно». Леночка тоже отказалась от зарплаты, и только Сима решительно взяла Леночкину кучу и сказала: «Ну и дуры. А я возьму. У меня издержки. Я платье порвала, пока на подоконник лезла».

«Следующий концерт через неделю. Играем для французов», – твёрдо произнесла Белла Николаевна, и Майка зарыдала в голос. «Ничего, деточка. Это только в первый раз страшно», – успокоила её Белла Николаевна.

Мы ещё целый час прятались у Беллы Николаевны, поскольку американцы спокойно расселись на покрашенных скамейках и ждали Захаровну. Когда рыжая пришла, они встали со скамеек, и мы с ужасом заметили, что все их штаны и спины были в полосочках цвета детской неожиданности…

История девятая

Наследство

Часть первая

Про жадность

– Миша, спроси меня, кого я сегодня видела? Ну и что, что я сижу на балконе и не спускаюсь вниз. У меня больные ноги, но глазами я не страдаю. Так вот, я сегодня видела Милочку. Да, нашу Милочку, сестру этого поганца Ицика. Да, Миша, того самого, Маниного и Зяминого Ицика. Ты не поверишь, но он таки объявился. Всего двадцать лет прошло! И Милочка мне рассказала, что Ицик нашёлся. Он нашёлся за два дня до похорон Зямы. Угадай с трёх раз, с чего он нашёлся? Ты у меня всегда был самым умным, Миша. Я поэтому и пошла за тебя замуж, хотя у меня были варианты. Ты к тому же был ещё и самым красивым. И совсем не жадным. Терпеть не могу жадных мужчин. Помнишь, от чего умер Пятиборщ? Да, тот что заведовал аптечным складом. Вся Одесса помнит, а ты нет. Он был страшно жадным во всём. Он не выбрасывал – он ел. Если можно было надеть – надевал. Я думаю, что именно поэтому он был богатейшим человеком! Странно, да, Миша: все богатые, как правило, жадные. А все жадные, как водится, богатые. Такой круговорот жадности в природе. А природа мстит за эту самую жадность. Так вот, у жены этого Пятиборща была дома целая аптека. Нет, не подпольная аптека, а аптечка её лекарств. Ей не нужно было столько лекарств, сколько у неё их было: этими лекарствами можно было снабдить три городских аптеки. Многие лекарства выходили из срока годности задолго до того, как их нужно было употребить. Но Пятиборщ, чтобы не выбрасывать эти лекарства, их пил. Представляешь себе: у слабительного прошёл срок годности, так бедный Пятиборщ жрал эти таблетки, как будто это были конфеты. Но умер он не от слабительного. От снотворного. Наелся таблеток, заснул, и всё.

О чём это я? Ах, об Ицике! Миша, это было до Яшенькиной свадьбы или после? До не могло быть, потому что этот шлемазл Ицик был на Яшенькиной свадьбе. А пропал он позже. После своей свадьбы. Вспомнил? Да, на Яшенькиной свадьбе он ещё пытался соблазнить дочку Мейера. Что значит – не пытался? А, он её соблазнил! А откуда ты это знаешь, господин Боцман? Из туалета доносились охи-вздохи? Это был не Ицик с дочкой Мейера, это у Мани, мамы Ицика, случились колики от переживаний, и она всю свадьбу просидела на унитазе. Ну, да что ты мне будешь рассказывать за этого Ицика, – он такая сволота, Миша, такая мерзость, что даже говорить за него не хочется. Как это «не говори»? Это ты мне? Как я могу не поведать миру этот уникальный спектакль, который разыгрался почти у меня на глазах?

Я помню эти маленькие узкие глазки на большой толстой морде. Знаешь, он никогда не был порядочным, Миша. Ты помнишь, как в пять лет он подбирал окурки на стадионе и пробовал продавать их нашему Яшеньке? Почём я знаю, почём он их продавал? И этому Ицику, и этим окуркам была одна цена: три копейки. В девятом классе он воровал ключи от «запорожца» у своего отца и за деньги катал Яшеньку и Абика по ночному городу. А когда его поймали с поличным, он сказал, что наш Яшенька почти что умер и он якобы вёз его в больницу. Я сама чуть не умерла, когда к нам пришёл милиционер и сказал, что наш мальчик при смерти. И вообще, сколько я помню Ицика, он всегда врал. Он врал всегда и всем. Бедные Маня и Зяма… Он был их надеждой на безбедную старость. Если бы не Милочка, они бы не пережили этой утраты. Милочка хорошо устроилась: она таки удачно вышла замуж, родила троих сыновей и заменила Мане с Зямой сына…

Когда Ицик, наконец, женился, Маня с Зямой немного успокоились. Невестой стала Милочкина подруга, и она таки была не еврейкой. Мало того, она была старше Ицика лет на семь или на все восемь – уже не помню. Маня сначала страшно переживала по этому поводу. И ей таки было за что переживать: её Ицик был третьим мужем этой пройдохи Лильки. Ой, Лилька была красавицей: когда она выходила на балкон, на всех окнах нашего дворика шевелились занавески. Миша, не говори ерунды: ты тоже подходил к окну поглазеть на эту красотку.

Долго она здесь не прожила: с Маней долго мог жить только её Зяма. Нет, Маня совсем не хотела ссориться с Лилькой, но характер невестки взял своё. В общем, они поскандалили, и Ицик с Лилькой съехали на съёмную квартиру. Потом Ицик, благодаря пинкам Лильки, стал бизнесменом. И чем богаче он становился, тем реже он приходил к своим родителям. Мы все были свидетелями, сколько Маня пролила слёз: всё же он был ей сын. Зяма сначала поседел от горя, а потом сказал, что больше у него сына нет.

В общем, Маня с Зямой остались без сына. Милочка смотрела за ними долгих двадцать лет, а когда Зяма заболел, забрала их к себе. Мы знали, что Зяма уезжает из нашего «сквозняка» навсегда.

Когда стало известно, что Зяма совсем плох, Милочка решила найти этого засранца Ицика. Она знала его телефон и попросила, чтобы он пришёл навестить папу, пока тот ещё жив. Ицик посоветовался с Лилькой и пришёл. Он посмотрел на умирающего отца своими узкими глазками и сказал матери, что хочет поговорить о деле.

– О каком деле, Иценю? – спросила сына Маня.

– Я хочу поговорить за наследство.

– За какое наследство, Иценю?

– За какое наследство ты хочешь поговорить, братик? – напряглась Милочка. – Тебя двадцать лет не было с родителями, а теперь ты пришёл поговорить за наследство?

– А ты вообще заткнись, – прошипел Ицик. – Ты с ними все эти двадцать лет из-за наследства возилась.

– Придурок, – сказала Милочка. Наследство – это два старика, двухкомнатная квартирка в старом дворике и старый «запорожец», который папа не разрешил отвезти на свалку.

– А квартирка тебе отойдёт?

– Квартира мамина, поэтому пошёл вон отсюда.

Зяма всё это время лежал молча, отвернувшись к стене. Потом он повернулся, посмотрел на Милочку и сказал слабым, уставшим голосом:

– Дуры вы… Дуры…

После чего отвернулся к стенке и больше не поворачивался, пока Ицик не ушёл.

Часть вторая

Пистолет

Потом Зяма умер, его похоронили, и через день к Мане пришёл полицейский. Он сказал, что у Зямы был какой-то зарегистрированный газовый пистолет и что он пришёл этот пистолет экспроприировать. Такой, видите ли, закон: оружие нужно сдать, пока не найдётся правопреемник. Правопреемником оказалась Маня, но пистолет, к тому же поломанный, был ей не нужен.

Итак, Маня не стала сопротивляться и отдала полицейскому старый пистолет, который Зяма купил в девяностые годы. Лихое было время, помнишь, Миша? Зяма всё время боялся, что его ограбят, поэтому он и купил пистолет в одном только что открывшемся частном магазине. К пистолету он купил ровно шесть пуль. Зяма принёс сокровище домой и поздно вечером, загрузив в «запорожец» Маню и пистолет, поехал пострелять в лес. Вернулся Зяма в страшной тоске и даже выпил с тобой, Миша, полбутылки водки: с этим пистолетом Зяму хорошо надули. Возможно, когда-то пистолет и стрелял, но задолго до того, как Зяма его купил.

На следующее утро Зяма пошёл в тот частный магазин, но продавец сделал вид, что видит Зяму впервые. На требование Зямы отдать деньги и забрать пистолет обратно продавец, он же хозяин оружейного магазина, вызвал полицию, и Зяму забрали в отделение. Ему попался человечный следователь, который объяснил Зяме, что лучше забрать этот пистолет и не лезть в это гиблое дело. Страной тогда правили бандиты, и Зяма, подумав, согласился. Пистолет зарегистрировали, Зяму выпустили.

Пистолет лежал в кобуре долгие годы, и все знали, что, если кто-нибудь соберётся напасть, Зяма хотя бы будет им размахивать.

Часть третья

Поход к нотариусу

Итак, полицейский составил какую-то бумагу, посмотрел на Маню и подозрительно спросил: «А пули есть?»

«Есть», – ответила Маня и отдала полицейскому коробку, в которой лежали четыре пули. Полицейский внёс поправки в акт и унёс пистолет.

За несколько лет до смерти Зямы Маня с мужем сходили к нотариусу и составили завещание. Согласно этому завещанию, в случае смерти кого-то из них двоих квартира и «запорожец» благополучно переходили к другому.

Через три месяца после смерти Зямы Милочка взяла маму и повезла на подпись документов, по которым Маня становилась единоличной хозяйкой квартиры и «запорожца».

И тут их ждал удар. Нотариус вытащила из папки бумагу и сказала: «Читайте!»

– Что там? – дрожащим голосом спросила Маня, предчувствуя какой-то подвох.

– На ваше наследство есть ещё один претендент.

– Кто? – ошарашенно спросили Маня с Милочкой в один голос.

– Ваш сын, – ответила нотариус и внимательно посмотрела на удивлённых женщин.

– Какой? – неживым голосом спросила Маня нотариуса.

– Ицхак Апельман. Это ваш сын? – задала вопрос нотариус и уже совсем строго посмотрела на Маню.

– Да, мой. Но его не было двадцать лет с нами! – дрожащим голосом сказала Маня, и из её бесцветных глаз полились слёзы.

– Ну, был или не был, но бумага, подписанная вашим сыном о том, что он желает получить причитающуюся ему долю наследства, перед вами. Вот его подпись.

Рыдая в голос, Маня трясущимися руками взяла бумагу и растерянно посмотрела на Милочку. Мила сидела как неживая и не могла произнести ни слова. Не то чтобы ей было жалко этих двух комнат и старого, как моя жизнь, «запорожца» – Милочка была совсем не бедной женщиной. Она прекрасно знала, какой подлец был её братец, но она надеялась, что когда-нибудь в нём заговорит совесть, что он придёт к старой матери, упадёт перед ней на колени и скажет всего одно слово: «Прости». И теперь она понимала, что обратной дороги уже не будет никогда. Маня продолжала рыдать, а Милочка стала объяснять нотариусу, что и как было на самом деле.

– Не волнуйтесь вы так! – сказала нотариус Мане. – Завещание составлено правильно, и вы являетесь полноправной хозяйкой своей квартиры.

– А машины? – рыдая, спросила Маня.

– И машины, – ответила нотариус и добавила: – Я уже жалею, что рассказала вам про это прошение. Оно не имеет никакой силы, поверьте.

Милочка подняла плачущую Маню и, попрощавшись с нотариусом, отвезла её домой.

Часть четвёртая

Пистолет выстрелил

– Миша, помнишь, мы с тобой где-то прочитали, что если на сцене висит ружьё, то оно должно обязательно выстрелить? Откуда я могу помнить, кто это сказал, – я тысячу лет не была в театре. Ах, как я любила театр… Как я его любила!

Да, я же не рассказала, зачем приходила Милочка.

После похода к нотариусу Маня слегла. Я не думаю, что за квартиру и этот неходячий «запорожец». Ей было горько и страшно осознавать, что сына она потеряла навсегда и безвозвратно. Она лежала, отвернувшись к стене, и перед глазами пробегали те сладкие мгновения их с Зямой жизни: вот она принесла Ицика из роддома, вот у него прорезался первый зубик, вот он сделал первый шаг, а вот первый срезанный локон с его белокурой головки. Милочка не знала, что делать: она только что потеряла папу, теперь она страшно боялась за маму.

Через два дня Милочке позвонила какая-то женщина из полиции и сказала, что у неё есть вопрос по поводу наследства. Мила спросила, может ли она без мамы решить этот вопрос, и на трясущихся ногах прибыла по указанному адресу.

Женщина положила перед Милочкой какую-то очередную бумагу и сказала, что это решение по иску её брата, Апельмана Ицхака, о разделе имущества. Мила прочитала бумагу и вопросительно посмотрела на женщину в форме.

– Простите, вы можете мне объяснить, о чём идёт речь? – попросила Милочка.

– О господи, что тут непонятного? – воскликнула женщина-полицейский. – Речь идёт о пистолете, который был записан на вашего отца, Зиновия Апельмана.

– А что с ним не так? – заплетающимся языком спросила Милочка.

– Да всё с ним так. Дело в том, что ваш брат Апельман Ицхак подал прошение о наследстве во все инстанции. Но ваши родители позаботились об этом раньше и составили завещание, в котором указали, что всё движимое и недвижимое имущество переходит к тому из них, кто остаётся жить. В завещании указана двухкомнатная квартира и машина…

Женщина посмотрела в бумагу.

– И машина «Запорожец». Но в завещании не был указан зарегистрированный пистолет, который тоже является имуществом. Пистолет и четыре пули. Так вот, согласно закону ваш брат Апельман Ицхак является наследником первой линии и имеет право на одну треть не описанного в завещании имущества. Половина пистолета по закону принадлежит вашей маме Марии Апельман. Половина доли вашего отца, то есть четверть пистолета и одна пуля, принадлежит вам, а четверть пистолета и одна пуля принадлежат вашему брату Апельману Ицхаку.

Милочка сидела потрясённая и понимала, что таким образом папа посмеялся над всей этой дурацкой затеей с наследством. Или не сам папа, потому что он не мог спрогнозировать эту нелепую ситуацию.

– Так что мне теперь нужно сделать? – спросила Милочка, едва сдерживая смех.

– Подписать этот документ, согласно которому вы являетесь владелицей четверти пистолета и одной пули. И вам нужно будет привезти сюда маму, чтобы она тоже подписала этот документ.

– Скажите, а мой брат Апельман Ицхак тоже должен будет подписать эту бумагу? – уже не сдерживая смеха, спросила Милочка.

– А то как же! Он тоже наследник вашего отца! – тоже не сдерживая смеха, ответила женщина в форме.

И тут в голове Милочки созрел план.

– Скажите, а я могу отказаться от принадлежащей мне доли наследства в пользу моего брата? – спросила она, смеясь в голос.

– Конечно, можете, – с хохотом ответила женщина-полицейский. – А вот вашей маме я не советую этого делать. Половина пистолета и две пули – это тоже деньги. Приезжайте через неделю, я подготовлю все бумаги.

Сколько они хохотали в этом кабинете, я не знаю. Милочка хохотала до слёз, когда сказала мне, что представляет, какие глаза будут у Ицика, когда ему торжественно вручат бумагу, в которой сказано, что таки да, и он тоже является наследником своего отца и унаследовал часть отцовского состояния.

Да, и ещё… Милочка прибежала домой и рассказала лежащей Мане всю эту историю. Маня встала с кровати, хорошо поела, посмотрела на Милочку и сказала:

– Вот папа бы посмеялся…

Потом она подняла глаза к небу и произнесла:

– Спасибо, Зямочка… Спасибо, Господи…

История десятая

Сумка под кроватью

– Ой, Миша, что-то мне нездоровится сегодня. Как это «Бэтя, уйди с балкона»? Это звучит угрожающе, тебе так не кажется? Я это трактую так: «Бэтя, зайди в комнату и сдохни дома, лёжа на диване». Миша, я знаю одно: пока я могу сделать эти одиннадцать шагов до балкона, я ещё живая. Когда я смогу сделать десять – считай, что меня уже нет. И потом, если я не выйду на то, что можно ещё назвать балконом, все подумают, что меня уже нет. Что ты такое говоришь? Как это «тебя тут никто уже не знает»? Пока я хожу на балкон, меня знают все. Я знаю не всех – но кого это волнует? Вот же они все передо мной, как на ладони. Я путаюсь в датах и даже в десятилетиях, но у меня ещё очень приличная память. И потом, когда я сижу на балконе, ты ещё там, в комнате. И я могу с тобой разговаривать, Миша. А когда я иду спать, ты молчишь как рыба. Я уже почти привыкла к твоему молчанию. И Яшенька молчит. Он поставил мне компьютер, и я научилась нажимать на три кнопки: одну – чтобы его включить, вторую, чтобы включить этот бесплатный переговорный пункт. Скайп называется. И третью – чтобы выключить. Яшенька, когда ставил мне этот ящик, сказал, что это моё окно в мир. Миша, мы с тобой вырастили достойного мальчика, но глупого. Моё окно в мир – это мой балкон. Да нет, Яшенька никогда не был глупым. Но тут он сглупил. Да, звонит каждый день. Как только видит, что я «в скайпе», звонит. Вот объясни мне, Миша, как можно быть в двух местах одновременно: дома и в скайпе? Хотя кого я спрашиваю? Тебе это известно лучше, чем мне…

А помнишь, как Яшенька уезжал? Он не уезжал – он бежал от бандита. И что, что это его друг? Что, друг не может быть бандитом? Богданчик и был таким бандитом ещё со школы. Хитрюга и бандит. Это он взял Яшеньку на работу в свою фирму, когда здесь начался развал всего того, во что мы с тобой так верили. Ладно, не ворчи: во что я так верила. Ты всегда не любил советскую власть, я знаю. И когда она пала, Яша остался без работы, без ничего. Поездки в Польшу не обогатили нашего сына, а на работу молодому специалисту было не устроиться: у нас начинался самый настоящий капитализм.

Богдан, будь он неладен, организовал фирму. Они на этой самой фирме ничего не производили, но всё время что-то продавали. В наше время это называлось «спекуляцией». Однажды, сидя на кухне, Богдан с Яшенькой обсуждали, как наш Яшенька поедет на завод покупать какую-то проволоку. Богдан сказал, что проволоки этой целый грузовик и что Яшенька должен дать кому-то взятку, чтобы купить эту проволоку очень дёшево. А потом он должен вывезти эту проволоку с завода, заехать за угол, развернуться и въехать обратно. Потом он должен дать кому-то взятку и продать эту проволоку, но уже дорого. Потом он опять должен дать взятку, купить эту проволоку опять дёшево, выехать с завода, развернуться и за взятку продать эту проволоку опять дорого на том же заводе.

Я не очень понимала, что это за бизнес: они должны были где-нибудь разгрузить эту проволоку, хотя бы для приличия, но Богданчик никогда не был приличным человеком. Когда я спросила об этой проволоке Яшеньку, он ответил, что если бы Богданчик всё время разгружал проволоку, бизнеса бы не получилось. За день они делали пять-шесть кругов, и это были огромные деньги. Не у Яшеньки, конечно, а у этого ворюги. Яшенька только получал зарплату. Наша кухня была у них конспиративной квартирой. Когда я возмутилась, говоря Яшеньке, что он навлечёт на нас беду с их конспирацией, он ответил, что вся страна в беде и что никому нет дела до нашей кухни. Он таки был прав, Миша.

А ты помнишь ту ночь, когда мы не спали? И я помню. Я на всю жизнь запомнила.

Яшенька прибежал встревоженный и сказал, что ему нужно кое-что принести домой.

Ты, Миша, спросил, что конкретно ему нужно принести домой и почему наш сын так встревожен?

– Папа, не переживай, – сказал Яша, вытаскивая из-под кровати в нашей спальне старые, как моя жизнь, чемоданы.

– Что значит – не переживай, Яша? – спросил ты у сына. – Скажи конкретно, зачем тебе понадобились чемоданы?

– Мне не нужны чемоданы, папа. Мне нужно место. Безопасное место.

– Сынок, – вмешалась я в разговор, – ты правда считаешь, что в этом доме самое безопасное место – у нас под кроватью?

– Хорошо, что он не считает, что таки самое безопасное место у нас НА кровати, – перебил меня Миша и, посмотрев внимательно на сына, многозначительно произнёс: – Ну!

– Папа, мне сейчас некогда, приду, всё объясню.

Освободив место под кроватью, Яшенька убежал, а мы стали мыть полы, потому что подумали: если Яша кого-то захочет спрятать у нас под кроватью, то он будет чихать всю ночь от пыли.

– Главное, чтобы это не был труп, – подумав, сказал ты.

– Миша, не говори глупости, – я задрожала от страха. – Откуда у Яшеньки может быть труп?

– Берта Соломоновна, простите, но вы дура. Сейчас такое время, что кругом одни трупы. Если это труп, то пол можешь не мыть – ему пыль не страшна.

– Миша, но я никогда не спала с трупами! Согласись, это неприятно.

– Ну, это не чей-нибудь труп, Бэтя, – мягко сказал ты мне. – Это Яшенькин труп.

– Миша, ты адиёт! Какой Яшенькин труп? Ты хочешь сказать, что под нашу кровать положат Яшенькин труп? Я сейчас умру, и туда положат два трупа… Нет, я сейчас тебя убью…

– Да не Яшенькин труп, а труп, имеющий отношение к Яше.

– Ты хочешь сказать, что Яшенька кого-то убил?

– Бэтя, уйди вон или домывай пол. Наш Яша никогда никого бы убить не смог. Но он сейчас в таких структурах, что всего можно ожидать. Этот его Богдан – лихой проходимец.

– Готэню, зачем он пошёл туда работать?! Я говорила, чтобы он не связывался с этим ворюгой.

– Этому ворюге нужен был Яшенькин мозг.

Потом открылась дверь, и Яшенька вместе с Богданом втащили огромную и длинную тяжёлую сумку. Я вскрикнула, ты, Миша, побледнел и стал помогать заталкивать эту сумку под кровать.

– Спасибо, тётя Бэтя, дядя Миша, – сказал Богдан и улыбнулся. Улыбка показалась мне зловещей.

– Не за что, Богданчик, – сказал ты.

– А что там лежит, разрешите поинтересоваться? – пролепетала я.

– Вам лучше не знать, – сказал Богдан, и они с Яшенькой убежали.

Мы стояли и смотрели под кровать.

– Миша, тебе не кажется, что из-под сумки растекается какое-то пятно?

– Где?

– Вон там, – и я показала на угол сумки.

– Это тень от ножки, – сказал ты.

– Иди, Миша, понюхай, чем пахнет.

– Да ничем вроде бы.

– Откуда ты знаешь?

– Я помогал заталкивать эту сумку под кровать.

– Значит, убили недавно. Но, если он пролежит под кроватью всю ночь, к утру он начнёт пахнуть.

– Думаешь? – спросил меня ты.

– Да, – уверенно сказала я. – На дворе май месяц, тепло.

– Давай обложим его льдом.

– Где ты возьмёшь столько льда, Миша?

– В холодильнике. Там в формочках есть. Яшка что-то пил со льдом. Ещё в морозилке лежат два мороженых.

– Одно. Я одно съела.

– Одного не хватит. А мясо замороженное есть?

– Есть. Курица и килограмм говядины на борщ.

– Неси.

– А куда мы потом это мясо денем? – спросила я, с таким трудом урвавшая это мясо в магазине, отстояв километровую очередь.

– Сваришь бульон.

– Миша, это будет плохой бульон, тебе не кажется?

– Значит, выкинешь. Тащи.

Мы принесли из морозилки всё, что там было, и аккуратно обложили сумку с его страшным содержимым. Потом я принесла из комнаты свои любимые духи «Быть может», подаренные Яшенькой на день рождения, и попшикала ими на сумку. Ты, Миша, взял у меня бутылочку и выпшикал их все. Потом принёс свой «Шипр» и вылил их на сумку. После всех этих процедур мы закрыли кровать покрывалом и решили спать на диванчике. Но почему-то нам было страшно спать, и мы, взяв стулья, уселись возле кровати. Я всё время принюхивалась и спрашивала Мишу, нет ли в квартире запаха.

Миша, ты тоже принюхивался, но запаха не было, видимо, сработало замороженное мясо. В четыре часа утра страшно захотелось спать, и мы решили караулить труп по очереди. Сначала спать пошла я, но, когда пришло моё время дежурить, я взмолилась, чтобы ты, Миша, остался. Ты остался, и так мы сидели до восьми утра, пока не пришёл Яша. Он вошёл в квартиру и уставился на нас.

– А что вы тут делаете? И почему в комнате так пахнет духами?

– Яшенька, скажи нам правду, мы никому ничего не скажем, – взмолилась я. – Ты кого-то убил?

– Родители, вы с ума сошли? Кого я мог убить?

Яша бросился под кровать и вытащил из-под кровати сначала курицу, потом размороженную говядину, пару килограммов костей и бутылку кефира.

– Мам, пап, что это?

– Это, Яшенька, чтобы не пахло.

– Вы с ума сошли? Чтобы не пахло что?

– То, что там лежит, Яшенька, – сказала я.

Яша уставился на нас, как будто впервые увидел.

– Мама, деньги не пахнут.

– Деньги да, а вот то, что лежит в этой сумке, очень даже пахнет.

Яшенька еле вытащил сумку из-под кровати, открыл замок, и оттуда высыпались пачки денег. Денег было столько, что можно было купить всю Одессу. Да что там Одессу – всю Украину.

Отсмеявшись, Яшенька рассказал нам, что одна какая-то фирма захотела «наехать» на Богданчика. Чтобы вам было понятно, скажу проще: одни бандиты захотели забрать деньги у других. Этим другим и был Богданчик. И эти придурки решили, что самое таки безопасное место – в нашей несчастной квартире. И притащили эти деньги сюда.

– Яша, ты понимаешь, что если бы сюда пришли, ты бы остался круглым сиротой? – спросила я у сына.

– Мама, сюда бы никто не пришёл.

– Яша, а можно нам оставить пару пачек у себя как компенсацию за моральный ущерб?

– Не стоит, мама, – сказал Яшенька и добавил: – У этих денег и правда есть запах. И он не очень хороший.

Мишенька, ты стоял и молчал. Всё это время ты стоял и молчал. Потом ты сказал:

– Сядь, Яша. Мне нужно с тобой поговорить.

Яша сел, я вышла, чтобы не мешать разговаривать отцу с сыном. Разговор был долгий. Через неделю Яшенька ушёл от Богданчика и через полгода уехал в Израиль. А Богданчика таки застрелили. И вы будете смеяться, его нашли в той же сумке, которая стояла у нас под кроватью…

История одиннадцатая

О неприличном…

– Здравствуйте, Илья Моисеевич, здравствуйте, дорогой! Вы с работы? А что так рано? Как поживает Мариночка? А как Леночка и Асенька?

А Леночка приедет на каникулы? А Асенька не уедет на каникулы? Как ваша работа я не спрашиваю: знаю, что хорошо! Молва идёт по улицам нашего города раньше, чем вы по ним идёте из вашей поликлиники. Ваша мама могла бы вами гордиться, если бы была жива. И папа мог бы гордиться, если бы не так сильно пил. Илья Моисеевич, вы же врач, вы что, не можете как-то полечить вашего отца, чтобы он не пил? Не, туда не надо… Я понимаю, что это не ваш профиль. Я понимаю, что проктолог – не нарколог. До свидания, Илюша! Привет Мариночке!

Миша, Илья Моисеевич передаёт тебе привет! Пусть идёт в ж@пу? Так он только что оттуда, Миша! Почему неприличная профессия? Очень даже очень! И нужная! Не все люди бегают на работе – иногда они садятся на свою пятую точку и начинается такой геморрой! В прямом и переносном смысле. Таскаться по врачам и сдавать анализы – тот ещё геморрой. И геморрой как геморрой – это большая проблема, но не для Ильи Моисеевича. Вообще, у меня есть вопрос: что должно случиться в жизни у студента медицинского института, чтобы он выбрал профессию проктолога? То есть жизнь у него, как мне кажется, полное дерьмо, чего не скажешь об Илье Моисеевиче.

Он давно переехал в новый дом, ездит на хорошей машине, на «жигулях», а сюда заезжает к папе. Хорошего сына вырастил этот алкоголик.

Я тебе сейчас напомню одну неприличную историю, случившуюся в поликлинике, где работает Илья Моисеевич. Я говорю, неприличную, Миша! А что, всем можно рассказывать что-то неприличное, а мне нельзя? Я что, хуже всех? Таки Берта Соломоновна знает, как делаются дети, Миша. А более неприличного действа трудно найти, поверь мне. Нет, Миша, это не о том!

Рассказывала нам все истории из жизни Ильи Мариночка, его жена. Она у него медсестрой работает: так и сошлись. Мариночка отбила его у первой жены и родила ему вторую дочь, Асеньку. Леночка от первого брака. Ой, что ты, Миша, они прекрасно дружат семьями – высокие отношения.

Итак, пришёл к нашему Илье Моисеевичу пациент. Марина рассказывала, что первый визит к проктологу всегда почему-то страшен для мужчин. Конечно, они испытывают неловкость: какой-то посторонний мужчина в полной темноте, практически на ощупь обследует твои недра. Проктологов у нас называют «заднепроходцами». А гинекологов – «вперёдсмотрящими». Да, я таки думаю, что они соседи, Миша. Не перебивай меня.

Знаешь, как шутил наш Илья Моисеевич, когда приходил бывалый пациент? Он спрашивал: «Голубчик, вы кто?»

«Как кто? Я – Сидоров. Вы меня не узнаёте? Я же был у вас не так давно!..» – удивлённо отвечал пациент.

Тогда Илья Моисеевич поднимал глаза и говорил: «Снимайте штаны, голубчик! У меня на лица память плохая!..»

А, опять отвлеклась?

Всё, больше не буду. Итак, приходит к нашему Илюше новичок: стоит, жмётся, дрожит от страха.

Илья Моисеевич ему и говорит: «Проходите, пожалуйста. Сейчас я вас обследую. Расслабьтесь. Что у вас?»

Пациент начинает рассказывать историю своего недомогания, медсестра даёт ему презерватив и просит пройти за ширму. Пока доктор моет руки, пациент заходит за ширму.

Вы спросите, зачем пациенту дали презерватив? Я тоже задала Мариночке этот вопрос.

И Марина рассказала, что далее идет такая процедура, при которой в прямую кишку вводят какую-то палочку или трубочку. Как называется это процедура? Хоть убей, не помню, хотя Мариночка говорила. Через трубочку начинает поступать воздух.

Кто дует в трубочку? Я тоже задала этот вопрос, но Мариночка сказала, что никто в трубочку не дует: там стоит специальный приборчик, который качает воздух. Но для гигиены на эту трубочку надевается презерватив с дырочкой на конце, чтобы воздух проходил. Это, согласись, практично: для каждой задницы трубочек не напасёшься.

Так вот, заходят наш доктор с Мариной и трубочкой за ширму и видят они следующую картину: на кушетке лежит абсолютно голый пациент, а на причинное место у него аккуратно надет презерватив.

Доктор с женой онемели и встали как вкопанные.

А пациент, посмотрев на этих двоих и на своё хозяйство, говорит: «Я готов, доктор. Только проверьте презервативы – они у вас бракованные, с дыркой. А мне внебрачные дети не нужны…»

«Куда вы нацепили эту штуку, голубчик?» – спрашивает доктор, булькая от смеха.

«Ну не в задницу же мне его запихнуть», – отвечает уверенный в своих действиях больной.

Тогда доктор и говорит: «Лучше бы вы его себе на голову нацепили, чтобы все видели, какой вы дурак».

После чего доктор спросил пациента: «Простите, а ваш отец жив?»

«Жив, – недоумённо отвечает пациент и тут же спрашивает: А что?»

Доктор, открыв ящик стола и вытащив из него ещё один презерватив, протянул его пациенту со словами: «Тогда этот презерватив передайте вашему папе, чтобы таких дураков больше не делал…»

И уж раз зашёл разговор про неприличное, расскажу любимый анекдот Ильи Моисеевича.

Один мужчина случайно проглотил искусственный глаз. Вы спросите, как это может быть? Отвечаю: этот искусственный глаз выпал и каким-то образом попал в суп. Мужчина сначала проглотил ложку супа с глазом и только потом заметил его отсутствие. Облазил весь пол – глаза не нашёл. А глаз преспокойненько себе прошёл весь желудочно-кишечный тракт и застрял на выходе. Мужик бегом к проктологу. «Помогите! – кричит. – Умираю!»

Проктолог надел перчатки, взял лупу, заглянул туда, куда положено, и рухнул в обморок.

Подбежала медсестра и давай его в чувство приводить: нашатырь под нос, водой побрызгала, подула в лицо – очнулся доктор.

«Что с вами?» – спрашивает испуганная медсестра.

«Тридцать лет на ж@пу смотрю, – ответил врач. – Но чтобы ж@па на меня смотрела – не припоминаю…»

Да, Мишенька, чуть не забыла: Яша сегодня звонил, сказал, что через неделю прилетает. Забрать меня хочет. Как же я тебя тут оставлю? Ты же не полетишь со мной, я правильно понимаю?..

История двенадцатая

Ноги

– Кто позвал тётю Бэтю? Я уже тут, на балконе! Боже, что за дивный голос – с утра прямо-таки бальзам на мои уши! Это ты, Диночка, красота неписаная? Ой, как я тебе рада! Когда ты была здесь в последний раз? Давно… Очень давно…

Миша, смотри, кто пришёл! Диночка Френкель! Как «какая Диночка»? Диночка, что лет пять снимала комнату у Эти с Хаимом. Ша, Миша! Почему она проститутка? Откуда ты знаешь? Все знают? Что ты хочешь этим сказать? Готэню, у девочки было много свободного времени и совсем не было денег! И потом, что платили тогда фармацевтам? Сущие гроши. Не стоит оскорблять девочку за политику нашего государства, к тому же оно тогда стало разваливаться. А Диночка, между прочим, красавица была редкостная. И что ей было делать в белом халате среди антибиотиков, скажи-но мне, Миша? Да не защищаю я её и не оправдываю. И потом, это не она сама так решила – её подтолкнул случай. Ой, Миша, что-то я волнуюсь за твою память… Ты стал многое забывать… А я помню! Сижу на балконе, вижу знакомые лица и всё вспоминаю, как будто это было вчера.

А ты говоришь, что нужно уезжать. Как же я от всего этого уеду, скажи на милость? Хорошо, Миша, там, где нас нет. Там, где мы есть, тоже можно жить. Я понимаю, что нужно решать, но я не могу оставить этот двор, этот балкон и тебя, Мишенька. Если бы ты мог поехать со мной, я бы согласилась на переезд. Но ты не можешь, а куда я от тебя, скажи? Нет, я не плачу… Слёз нет – я их уже все выплакала, Миша…

Давай я лучше расскажу тебе про Диночку Френкель. Было это в девяносто пятом или шестом году. Диночку пригласили в Израиль какие-то родственники. Вспомнила – двоюродный брат. У Диночки не было родителей, и девочка сама строила свою жизнь: выучилась на провизора, окончив фармацевтическое училище, и стала работать в частной аптеке.

Так вот: Диночка, взяв отпуск, решилась на эту поездку. Мы её собирали всем двором, ты помнишь? Всё же она была представителем не только нашей страны и нашего города – она представляла наш двор! И каждый из нас внёс посильную лепту в Диночкину поездку: кто одеждой, кто деньгами, кто чем мог. Стёпа даже пожертвовал две бутылки самогонки, но их пришлось оставить на родине, прямо в аэропорту.

Накануне отъезда Диночка сходила в парикмахерскую, там ей сделали красивую причёску из её непокорных рыжих волос, покрасили реснички и бровки в чёрный цвет… И когда она появилась и предстала перед нами в самом замечательном виде, мы все вздохнули: готова наша красавица! На следующее утро вызвали такси и помахали на прощанье ей рукой.

Диночка прибыла в Израиль ночью, её встретил двоюродный брат и привёз к себе домой. Спать ей пришлось на кухне – всё остальное пространство было забито кроватями, на них кто-то спал. Утром Диночка проснулась в пять утра от гвалта, который творился на кухне: все собирались на работу.

«Воскресенье же», – подумала Диночка и сонная выползла на кухню.

Там произошло знакомство с постоянными и временными жильцами этой съёмной квартиры, и Диночке объяснили, что в Израиле воскресенье никакой не выходной, а очень даже рабочий день, он так и называется: «Иом ришон», что в переводе на русский – «день первый».

Когда все разошлись, дома осталась только жена брата, не помню её имени, но пусть будет Инна, она нигде не работала и учила иврит. Диночка сходила в душ, но перед тем, как она пустила воду, в дверь просунулась голова Инны и та сказала, что воду у них в Израиле принято экономить.

«Как экономить?» – спросила её Диночка.

«Когда намыливаешься – не включай. Включай на время, когда нужно будет смыть мыло».

«Странные порядки», – подумала Диночка.

Когда гостья вышла из душа, обе девушки сели на кухне и стали пить кофе. И вот тут Инна, взглянув на торчащие из-под халатика ноги, воскликнула:

– Дина, ма зэ?

– Что за маза? – испуганно спросила Дина, оглядывая свои ноги.

– Дина, что это? – спросила Инна по-русски и пальцем показала на Диночкины ноги.

Дина растерялась: ноги – они и есть ноги!

– Инна, что с ними не так? – спросила Диночка.

– На них волосы! – с ужасом ответила Инна.

– И что? – спросила Дина.

– Дина, ты приехала в цивилизованную страну. Здесь не принято ходить с мохнатыми ногами. У нас здесь так ходят только проститутки!

Дина была взрослой двадцатисемилетней девочкой и знала, кто такие эти проститутки.

Она посмотрела на свои ноги и перевела взгляд на ноги Инны. Ноги Инны были тщательно выбриты, я уже молчу про цвет: жаркое израильское солнце сделало их красивого тёмно-персикового цвета.

Инна встала и принесла Диночке безопасную бритву. Дина пошла в ванную и через пятнадцать минут она вышла с новыми ногами: тщательно выбритые ножки сделались цвета ощипанного цыплёнка. Диночка от природы была рыжеволосой, а у рыжих цвет кожи практически голубой. Волосы на ногах как-то скрывали этот естественный цвет, но сейчас он вырвался наружу, отчего Инна, придя в неописуемый восторг, воскликнула:

«Вот она, голубая кровь!»

По этим ногам Диночку в Израиле узнавали все ностальгирующие по бывшей родине пожилые репатрианты.

«Простите, ви недавно оттуда?» – спрашивали её то в автобусе, то на улице, то на рынке.

«Да, а как вы узнали?» – отвечала вопросом на вопрос Диночка.

«По вашим синеньким!» – отвечали люди и с завистью начинали расспрашивать, как там жизнь.

– Да, Мишенька, они там тосковали. Если бы мы с тобой поехали к Яше тогда, когда он нас впервые позвал, мы бы тоже тосковали. Всё чужое. Помнишь, мы один раз приехали к нему и чуть не сдохли от жары? А это был октябрь месяц, на минуточку… Еле доехали до дома…

В общем, Диночка провела в Израиле две незабываемых недели, потому что для туристов там на самом деле рай, и вернулась обратно совсем другим человеком. Перед отъездом она опять тщательно побрила ноги, чтобы, не дай Бог, в аэропорту её не приняли за проститутку, села в самолёт и через каких-то четыре часа была дома.

В понедельник Дина надела короткую юбочку и вышла на работу, в аптеку. Посмотрев на её гладко выбритые ноги, заведующая, она же жена хозяина аптеки, строго сказала:

«Дина, зайдите в мой кабинет, пожалуйста!»

Дина с недоумением вошла в кабинет заведующей и робко села на стул.

– Что это? – спросила заведующая, показывая на её ноги.

– Где? – спросила Дина, разглядывая ноги, которые перестали переливаться голубым и стали светло-персиковыми от горячего израильского солнца.

– Это! – уточнила заведующая аптекой и ещё раз указала на ноги.

– Это ноги, – ответила Дина.

– А почему они у вас лысые? – спросила заведующая.

– Потому что я их побрила, – сказала Диночка.

– Ты – приличная девушка, Дина, а побрила ноги. Ты что, не знаешь, что у нас здесь бреют ноги только проститутки? – возмущённо сказала заведующая и добавила: – Иди домой, надень брюки и, пока волосы не отрастут, в моей аптеке без штанов появляться не смей. Мне дорога репутация моей аптеки…

Диночка обиделась, написала заявление об уходе и через пару дней пропала дня на три, оставив Эте и Моне записку следующего содержания:

«Дорогие тётя Этя и дядя Моня. Я наконец поняла, что жизнь за прилавком аптеки – не моё. Я решила круто её поменять. За меня не волнуйтесь – скоро вернусь! С любовью, ваша Дина».

Диночка вернулась через три дня. Это была та же Дина, но не совсем та… Блестящий чёрный плащ, лаковые туфли на высоких каблуках и волосы чёрного цвета делали её неузнаваемой и недосягаемой… Она то появлялась, то исчезала, и жизнь её была окутана тайной. До нас доходили какие-то слухи, но почему-то не хотелось верить. Несмотря ни на что, была в Диночке какая-то чистота и незащищённость…

Через полгода Дина съехала от Эти и Мони, но не переставала навещать их и привозить им продукты, а через несколько лет она оставила профессию, уехала в Израиль, вышла замуж, но детей родить не смогла – аборты, которые она делала, оставили её бездетной на всю жизнь…

– Диночка, уже уходишь? Ты совсем не изменилась… Всё так же молода и красива! Как там, в Израиле? Хорошо? Это хорошо! Ты вернула свой цвет волос – тебе так идёт! Я? Я ничего, живу… Живу…

История тринадцатая

Закройщик Лёва Штейман

– О! Здравствуйте, дорогая Софочка! Чтоб вы так были здоровы, как вы выглядите! И чтоб вы так выглядели, как были здоровы! Вы к Лёве? Он будет рад! А, вы ложитесь под нож? Что так? Миша, Софе будут делать операцию. И что, больше не будет две Софы, а будет навеки одна? Чем вам мешают ваши бока? У вас очень пропорциональная фигура, можете мне поверить, я помню, как мы на вас шили! Платья, пошитые по нашим лекалам по вашим габаритам, сидели на вас как влитые! А лекала у нас всегда были классические, поверьте опытной портнихе с пятидесятилетним стажем.

Миша, ты помнишь наше ателье? Да, закройщика и по совместительству нашего соседа из пятнадцатой квартиры, Льва Штеймана, трудно забыть – такая колоритная фигура! Когда он снимал мерки, женщины пищали от восторга. Знаешь почему? Вслух он произносил одни цифры, а записывал совсем другие. Причём ко всем клиенткам он имел свой подход. У одной нашей постоянной клиентки талия переваливала за метр, так он говорил ей, когда снимал мерки: «Боже, вы такая тростинка! Какая у вас замечательная тазобедренная композиция! Восток! Сплошной Восток! Восемьдесят сантиметров! Всего восемьдесят сантиметров!»

Другой клиентке, которая всегда ходила с мрачным лицом, он говорил, когда она переступала порог нашего ателье: «Звезда моя, улыбайтесь! Завтра будет ещё хуже…»

Была у нас такая Роза Абрамовна, так она всегда просила Лёву сделать побольше декольте.

А Лёва ей всегда отвечал: «Розочка, звезда моя, только не надо меня уговаривать, я и так соглашусь! Вопрос в том, насколько побольше? Побольше, чтобы скрыть, или побольше, чтобы показать?»

Ах, как он умел общаться с дамами! Он таки давал нам столько клиенток, что мы не успевали сдавать заказы.

Лёва был стар, некрасив и имел изворотливый ум. Десятилетним ребёнком он прошёл через концлагерь, и именно там он получил первые уроки кройки и шитья. Ему нужно было стирать одежду для немецких офицеров, а у одного кителя случайно оторвался воротник. Офицер сильно избил Лёву и велел к утру принести зашитый китель. Один добрый человек из пошивочного цеха дал Лёве иголку и показал, как делать стежки. Когда военнопленных освободили, Лёва остался один – его семья сгорела в печах Освенцима. В детдоме, куда он попал после войны, воспитательница увидела, что у мальчика прямо-таки талант к швейному делу. Лёва был определён в швейное училище и со временем стал лучшим закройщиком в нашем городе.

Миша, помнишь, ты однажды приревновал меня к Лёве? Потом ты понял свою ошибку: Лёву никогда не интересовали замужние женщины. Что я говорю – Лёву вообще не интересовали женщины. Да, он был женским портным и именно поэтому умел обращаться с женщинами – он знал нашу природную суть.

Бедный Лёва, его дважды чуть не посадили: в первый раз, когда кто-то донёс в органы, что у лучшего закройщика Одессы ночует мужчина. Мы все об этом знали, и если бы это был какой-то посторонний Лёва, у которого ночует мужчина, мы бы не потерпели такого кошмара в нашем дворе. Но это был наш Лёва, гордость нашего ателье, поэтому мы делали вид, что ничего не знаем про Лёвину индивидуальность. Но Лёва был начеку: на столике в его комнате всегда стояла доска с разложенными на ней шахматами.

Когда однажды в два часа ночи к Лёве пришёл милиционер, чтобы поймать его с поличным, они проиграли весь этот спектакль, как заправские актёры, сказав, что когда они садятся за шахматы, время летит так незаметно… Лёва никогда не играл в шахматы и знал только один ход: Е-2 – Е-4. Но когда кто-то к нему вдруг заходил, его друг, если можно так сказать, садился к шахматной доске, брал в руки шахматную фигуру и замирал в раздумье. Лёва накидывал роскошный халат и шёл открывать двери.

Наш Лёва на самом деле был гениальным закройщиком: он так умел раскроить ткань, что оставалось немного материала на какую-нибудь мелочь. Иногда материала оставалось больше, чем уходило на платье, если заказчица вообще ничего не понимала в швейном деле. Обрезки я выносила из ателье на себе, а из этих кусков Лёва выкраивал авоськи, косынки или даже кофточки, если ткань была дорогой и красивой. А ты, Мишенька, если ткань была уж очень красивой и слишком дорогой, делал из неё туфли. Шили мы всё это дома, подпольно, чтобы, не дай Бог, никто ничего не заметил. Потом моя знакомая, спекулянтка Дуся, торгующая на Привозе тряпками и всякой всячиной, продавала всё это, сделав небольшую наценку на собственный заработок. И таки да, в те самые лучшие времена у нас был свой маленький бизнес, как говорил мой Яша. Стыдно? Кому было стыдно, Миша? Мне стыдно? Да никогда. Государство платило такие маленькие зарплаты, что на этих обрезках мы умудрялись делать за месяц полторы, а то и две зарплаты. Миша, воровство – это когда ты берёшь у государства. Обрезки и государство – это две разные вещи. От того, что мы с Лёвой делали свой бизнес, никто не пострадал, ты же знаешь.

И только один раз мы прокололись с этими обрезками.

К нам в ателье зашла жена какого-то чиновника из горкома партии. Толстая и очень несимпатичная женщина. Лёва встретил её во всеоружии: он нацепил на лицо свою дежурную улыбку, посмотрел на даму обольстительным взглядом и сказал:

– Добро пожаловать в наше ателье! Что будем шить?

– Мне нужно выходное платье.

– Как я сразу не догадался! – прокричал Лёва, вознеся вверх руки. – Конечно, платье и, конечно, выходное! Покажите, пожалуйста, ткань и расскажите о своих предпочтениях. Мы с вами выберем лучший в мире фасон.

В это время он пристально оглядел женщину, размышляя, в каком месте следует делать талию. Мало того, что эта женщина весила больше центнера, у неё была фигура «перевёрнутый треугольник». Это значит, Миша, большой верх и малый низ. На такую фигуру сложно сшить платье, чтобы оно сидело как надо, чтоб я так жила.

Женщина достала из сумки отрез и положила его на стол. Сказать, что это была красивая ткань, – не сказать ничего. Это была прекрасная ткань, называлась она «панбархат». Нет, это не то же самое, что бархат: панбархат тонкий и блестящий, с гладким, чуть-чуть глянцевым ворсом на рисунке. Узор из цветов был на прекрасной основе из натурального шёлка. Ткань была тёмно-вишнёвого цвета, она струилась и переливалась так красиво, что от неё невозможно было отвести глаз. Единственный минус этой ткани был в самой тётке: ткань никак не шла ей по своей сути. Панбархат был предназначен королеве, а нам предлагали сделать из него чехол для «запорожца». Но нужно было знать Лёву Штеймана. Он ощупал сначала ткань, потом её хозяйку, и, подмигнув мне, сказал ей:

– Звезда моя!

Так, и только так Лёва называл всех клиенток.

– Звезда моя! Чтоб вы были здоровы, ткани здесь впритык, но я что-нибудь придумаю.

Это была кодовая фраза. Если Лёва говорил, что ткани впритык, это означало, что ткани хватит ещё на половину платья.

– Почему это впритык? – возмутилась тётка. – Мне привезли эту ткань из… Неважно откуда, и мне сказали, что её должно хватить. Причём заметьте, такой ткани вы нигде не увидите! Это единственный отрез, и обращаться с ним надо с большим почтением.

Скорее всего, отрез она купила у подпольного спекулянта, но ткань и правда была чудесная.

– Понимаете, звезда моя, эта ткань особенная: она не должна обтягивать даже такое чудесное тело, как у вас. Она должна быть в свободном падении, что скроет некоторые особенности вашей фигуры и придаст ей ещё большую стройность!

– Не хамите, – угрожающе посмотрела на Лёву дама. – У моей фигуры нет особенностей. Она практически идеальна.

– Кто бы сомневался! – вскричал Лёва. – Но у любой идеальной фигуры, чтоб вы знали, есть свои особенности.

– И что за особенности у моей? – надменно спросила хозяйка ткани.

– Я дико извиняюсь, но как бы это вам сказать… У вас прекрасная грудь. Королевская, я бы сказал, грудь. Но её нужно немного поднять! А вы знаете, что может поднять настоящую королевскую грудь?

– Король, что ли? – спросила дама.

– И этот тоже. Но грудь может визуально поднять ткань, если подобрать хороший фасон и правильно её раскроить. Ваши плечи немного больше, чем ваше то, что находится ниже спины, поэтому нужно сделать так, чтобы с плеч ткань спадала, а на таз не ложилась. Это трапеция, звезда моя. Кроится по косой. А чтобы раскроить по косой, нужно в два раза больше ткани, чем если бы мы шили как обычно.

– Слушайте, не делайте мне из головы глобус – я не понимаю ваших тонкостей. Мы с мужем приглашены на свадьбу, и мне срочно нужно платье. Такое, чтобы больше ни у кого не было. Чтобы я в этом платье была царицей! Чтобы все они посдыхали от зависти, глядя на меня и на это платье. Если вы не берётесь, я пойду в другое ателье. Вы вообще знаете, кто мой муж? Он второй секретарь горкома партии. И если вы не хотите дурной славы, вам придётся постараться, голубчик!

– Звезда моя, кто вам сказал, что мы не берёмся? Ещё как берёмся! Я таки сделаю вам платье, и оно будет сидеть на вас, как на царице. Это обещает вам сам Лев Штейман. Таки вы будете шить или мне вас забыть на всю жизнь?

Подумав, дама кивнула.

Лёва ещё раз сделал замеры, и дама убралась восвояси. Первая примерка должна была состояться через день: нам были поставлены сроки – платье в готовом виде заказчица должна была получить через пять дней.

Лёва стал колдовать над выкройкой. Раскроив платье, он тихонько передал мне полтора метра этой чудесной ткани, которую я благополучно принесла домой. Лёва пришёл поздно вечером, и мы прикинули, что хватит и на блузочку, и на туфли. Вместе с тканью дама принесла чёрную атласную подкладку, так что блузка и туфли должны были получиться просто уникальными.

Платье было пошито в срок, одновременно с блузкой и туфлями. Миша отнёс туфли в артель, и там сделали прекрасную кожаную подошву и шпильку.

Дуся забрала товар и в субботу продала это сразу, как только выложила на прилавок. В понедельник, в десять утра, мы открыли ателье и взялись за какой-то заказ. Не успел Лёва приступить к работе, как дверь открылась и в ателье ворвалась та самая баба с криком: «Грабители!».

Вслед за ней в ателье вошёл милиционер и два мужика. Как потом нам объяснили, это были понятые.

На крик вышел заведующий и спросил, что, собственно, произошло.

И тогда дама выложила на стол только что пошитое платье, а также кофточку и туфли. Как так случилось, что все эти три вещи оказались на одной свадьбе, – ума не приложу. Бывают же такие совпадения, а, Миша!

Лёва отделался лёгким испугом: его судили и присудили небольшой штраф за моральный ущерб. Просто судья долгие годы была клиенткой нашего ателье и обожала Лёву… Это была именно та самая «тростинка» с прекрасной тазобедренной композицией, у которой талия была как раз таки восемьдесят сантиметров…

История четырнадцатая

Еврейское счастье

– Мишенька, душа моя! Ты помнишь, какой сегодня день? Нет, я не про это. Врач уже была, но я совсем про другое. Какие анализы, Миша? Нет, Яшенька прилетает через пять дней. Да, майнэ либэ, сегодня наш с тобой день… В этот день мы с тобой сбегали в ЗАГС и поставили свои подписи под свидетельством о регистрации нашего брака.

У тебя всегда была прекрасная память, в отличие от меня… Я стала забывать даты, людей, лица. Только тогда, когда выхожу на этот балкон, память возвращается. Вот же они, все наши дорогие соседи! Столько лет вместе… Но я стала видеть их всё реже и реже. Почему, Миша? Почему жизнь так быстро проходит?

А ты помнишь, как мы с тобой познакомились? Ты всю жизнь мне говорил, что тебя обманули. Как «не говорил»? Я всегда была забывчивая, Миша, но со слухом у меня всё было очень даже очень.

Я хорошо помню тот день, когда впервые переступила порог твоего дома: меня пригласили на твой день рождения. Сара Абрамовна, сваха, пришла к моей маме и сказала, что для Бэтеньки, кажется, есть жених. Ты только пришёл из армии и был, что называется, «парнем нарасхват». Редкостный красавец! Когда тебя увидела моя мама, она сказала мне тихо, чтобы ты не слышал:

«Доця, не спеши. Он тот ещё бабник, как мне кажется. За душой ни гроша, но это не главное. Я слышала о его маме. Двойра Зусмановна, портниха, – та ещё заноза в заднице. Отец был порядочным человеком, но он погиб. А то, что осталось, попортит тебе жизнь, как мне подсказывает моё материнское сердце».

Но Сара Абрамовна знала своё дело: она уговорила и мою маму, и твою. Твоя мама была настоящей «а идише мамэ» в худшем понимании этого слова. Она обожала тебя и ненавидела всех, кто претендовал на звание жены Михаила Боцмана. Претенденток была тьма тьмущая, как она говорила мне, пока была жива.

Я сопротивлялась недолго и решила-таки поехать к тебе на день рождения.

Нужно сказать, что я совсем не пила спиртное, – мама даже не покупала его. Папа погиб под Сталинградом, и когда пришла похоронка в Казахстан, куда мы уехали в эвакуацию, мама впервые в жизни напилась: очень уж она любила моего отца. Знаешь, Мишенька, они прожили всего ничего: три года. Потом началась война, папа ушёл на фронт, и больше мама его не видела. Я родилась перед самой войной и мама, взяв на руки меня и небольшой баул, села на последнюю подводу и уехала, куда уезжали все. А все с её двора уезжали в Казахстан.

Я ничего не помню из того страшного времени, и мама не очень любила рассказывать про те годы, но про то, как она напилась, она рассказывала не раз. Итак, получив похоронку, она залилась слезами и упала в обморок. Хозяйка дома, немолодая и усатая тётя Айгуль, приютившая нас, пыталась успокоить маму, но у неё ничего не получалось. Я стояла и орала рядом. Тогда тётя Айгуль убежала и принесла откуда-то бутылку кумыса – это вроде казахской браги. Налив стакан, она разжала маме рот и влила туда хорошую порцию. У мамы вылезли на лоб глаза, но через пять минут сознание притупилось, и мама попросила ещё, потом ещё… После выпитого кумыса мама заснула, как убитая, и проспала целые сутки.

После пробуждения её страшно рвало, а потом наступила какая-то апатия. Мама не реагировала ни на что, даже на меня: она целыми днями лежала на кровати на боку, уставившись в стену. А мне было всего ничего: три годика. Тётя Айгуль звала повитух, каких-то бабок, но с мамой всё было плохо. И тогда тётя Айгуль решилась на крайнюю меру: оставила меня у соседки, бабушки Фирузы, а сама с криком «утонула!» ворвалась в дом. Мама повернулась и безразлично спросила:

«Кто утонул?»

«Дочка твоя, Бэтя, утонула… Недосмотрела я… Ох, не досмотрела… Прости меня…»

Мама села на кровати и уставилась на тётю Айгуль. А потом, как была, в одной рубашке, босая, бросилась бежать к реке. Тётя Айгуль догнала её у самой реки… Сказала, что я жива, что я у бабушки Фирузы, что мне было так плохо без неё, без мамы, что мама нужна дочке всегда… Обессиленная, мама опустилась на траву и заплакала. Впервые после похоронки заплакала. Она обнимала тётю Айгуль и просила прощения…

С тех пор мама никогда не покупала спиртного, и я выросла, не зная, что такое вкус водки.

Это имеет значение, Миша, к тому, что ты всю жизнь говорил, будто тебя нагло обманули.

Твоя мама, Двойра Зусмановна, баба Дора, как её все называли, приехала к нам, чтобы сделать замеры: платье – это был повод посмотреть на меня. Она взяла тебя с собой, чтобы ты тоже посмотрел и подумал: готов ли ты связать себя узами брака с этой девушкой, то есть со мной? Я была с тобой почти одного роста, Миша, у меня была шикарная чёрная коса, я была стройная, хохотала без умолку, и ты сказал своей маме, когда вы ушли: «Ну и дылда…»

А потом был твой день рождения. К тебе пришли друзья и какие-то девицы.

Я чувствовала себя неловко: попасть в незнакомую компанию, когда на тебя все смотрят и понимают, что ты там делаешь, – это так ужасно, я тебе скажу… Ты тоже был хорош: сел рядом со мной и налил мне рюмку водки. Что делать с этой водкой, я знала, но как это сделать, чтобы меня не осмеяла честная компания, – понятия не имела. Показаться дурой мне совсем не хотелось, и я залпом выпила всю рюмку. Все сказали «О!!!», а ты налил мне ещё одну рюмку…

Я хорошо помню, как сначала зашумело в голове, как стали ватными ноги и как потом мне стало легко и весело. Я неплохо пела и хорошо танцевала… Вся компания напилась и наелась, а весело было только мне…

Когда все разошлись, ты подошёл ко мне и сказал: «Знаешь, вот такая жена мине и нужна. Давай распишемся, что ли?»

Я сейчас всё это вспоминаю, и в голову приходит одна мысль: шлемазл ты, Миша… Разве же так делают предложение порядочной еврейской девочке?

Что? Что ты говоришь? Порядочные еврейские девушки не орут «да», пока не дослушают «предложение» до конца? Может и не орут. Но я была пьяна и я была одна. Так почему мне было не сказать тебе «да»? Как это, меня никто не хотел? Меня все хотели! Ой… Меня таки кто-то хотел! Но я не хотела того, кто хотел меня.

Один был «а поц – а будённовец», как называла его моя мама. Он был умным еврейским мальчиком, но таким худым, что мне казалось, его перешибёт ветром, как тростинку. Был ещё один, он таки мне нравился, но он не был евреем, и этот вариант вообще не рассматривался моей мамой. Она на корню зарубила нашу будущую любовь.

Третий был какой-то не такой: мама называла его «а грэпс», что в переводе значилось «отрыжка». Такое прозвище мама дала ему потому, что он всё время отрыгивал после еды. Мама сказала: «Доця, стакан воды на старости лет – это как раз таки про него. И не только на старости: ходить следом со стаканом воды за этим Трэпсом” – не дай Бог!»

Ты, Миша, был у неё «шейне ингл», «красавчиком», но все те десять дней, что прошли от нашего знакомства до свадьбы, она уговаривала меня подождать: «Доця, посмотри на его хитрющую рожу! Что ты будешь делать с его красотой? Вэй из мир! Ты будешь всю жизнь искать его у этих гоек и получишь “а гройсэ глик” (что означало “большое счастье”)… Послушай маму, доця!»

«Большое счастье» говорилось с укоризной и какой-то горечью, как могут говорить только настоящие «а идише мамы», понимающие, что ничего путного из этого «счастья» не выйдет…

Но я влюбилась в тебя, Миша, и знала, что мне больше никто и никогда не будет нужен…

Ровно через десять дней после нашего знакомства ты забежал за мной, я надела белое платье, которое сшила сама. Был сильный дождь, мы накрылись какой-то плащ-палаткой и побежали в ЗАГС. Там нас ждал твой друг и его девушка. Они и были свидетелями у нас.

Я никогда не забуду, как ты смотрел на меня в ЗАГСе и произносил своё «да»… Десять дней, и вот я стала твоей женой – женой абсолютно чужого мне человека. Что дальше? Как мы будем жить? Кто ты? Эти вопросы вертелись у меня в голове, но, глядя на то, как ты ставишь свою подпись, я понимала: ты мой, и мне больше ничего не нужно знать…

Потом была свадьба: мамы постарались на славу – все знакомые и не очень знакомые евреи пришли на нашу свадьбу, пили за наше здоровье, а я почему-то боялась на тебя смотреть… Невысокий, щупленький, с огромной светлой кудрявой шевелюрой, ты казался мне Богом, Миша… Ты был у меня первый и единственный, на всю жизнь. Только сейчас я понимаю, что такое «Богом данный»! Ты был моей судьбой, Миша, но тогда я этого не знала наверняка.

После свадьбы мы поселились у бабы Доры, и начались суровые семейные будни. Я помогала твоей маме шить, она учила меня готовить и всегда ворчала:

«Готэню, – говорила она, вскидывая руки к небу, – откуда взялась на мою голову эта шлепёрка (неряха)? А, грейсер данк (спасибо большое), дорогая Сарочка! А про тебя ещё говорят, что ты приличная сваха! Моему Мише предлагали таких девочек, таких красавиц, таких умниц, так на тебе: он таки выбрал эту дылду!»

– Я что-то не пойму: ты спрашиваешь или отвечаешь, Миша? Почему тебя обманули? Да, забыла, зачем стала рассказывать эти майсы…

Ты был тот ещё весельчак: к тебе часто заходили ребята, вы садились и выпивали. И ты думал, что я, как человек «пьющий», поддержу тебя в этом паршивом деле. Но я была непреклонна в том, что касалось выпивки: видя, как мучились мои подруги с мужьями-алкоголиками, я быстро разогнала всю эту компанию. Поэтому ты и говорил, Миша, что тебя обманули… Те две рюмки водки сделали меня счастливой, а тебя – обманутым на всю жизнь…

Потом родился наш Яшенька… Ты был такой счастливый, Миша! Ты встречал меня из роддома, и я знала, что у Яшеньки будет лучший в мире отец. И что главное: к бабе Доре мы больше не вернулись. Ты привёз меня с сыном в этот дворик, в эту нашу квартиру, на второй этаж. У нас не было никакой мебели: в комнате стоял старый диван, подаренный соседями, такая же старая кроватка, в которой выросло не одно поколение детей, стол и две табуретки. Страха не было: была молодость, была любовь, было счастье, был ты… Спасибо тебе, дорогой мой, за эти годы! Спасибо, Мишенька, мой «а шейне ингл»… Спасибо, Господи!..

История пятнадцатая

Наш Яшенька

Миша, Яшенька звонил. Да, билеты взял. Нужно собираться, Миша. Как, скажи, туда долететь, если ноги почти не ходят? Легко тебе говорить «не переживай». Я переживаю. Как я всё это оставлю, скажи мне? Как я буду жить там без моего балкончика? У Яшеньки есть лоджия, я знаю. Но на этой лоджии такая высокая температура, а у меня давление, ты же знаешь! И я не знаю, как выдержу этот полёт: всё же это три часа, на минуточку! Тебе легко говорить, Мишенька… Я повторяюсь? Ничего я не повторяюсь – так, мысли вслух. А вообще, я тебе скажу по секрету, я так скучаю за Яшенькой! Я так за ним скучаю, Миша… Как жаль, что он у нас один. Да, Миша: один, который семерых стоит. А помнишь, как он давал нам жару? Люба моя…

Наш Яшенька рос болезненным мальчиком, но он был красив, как Бог! Так говорила даже моя свекровь, у которой всё было «дрэк мед фефер». Я сначала не понимала, что она имеет в виду и спросила у тебя, Миша, что такое этот «дрэк мед фефер»? Ты смутился, но перевёл. «Странно… Чтобы познать вкус “дерьма с перцем”, его надо было хоть раз попробовать», – подумала я. Но Яшеньку злая бабушка любила всем сердцем и, глядя на него с любовью, а на меня исподлобья, говорила: «В этом чудесном мальчике есть один единственный недостаток – его мама».

Быстро летело время, и вот Яшенька уже вырос из моих панталон с начёсом. Ой, Миша, что значит – какие панталоны? Ты разве не помнишь, что в магазинах того времени из женского белья продавались только панталоны с начёсом. Замечательные были трусы: в мороз, бывало, натянешь их на чулки, и заднице становилось тепло и приятно. К весне мы эти панталоны обрезали, получались простые тёплые трусы и два нарукавника. Но что было замечательного в этих панталонах, так это то, что я научилась шить из них Яшеньке тёплые штанишки на зиму. И не только наш Яшенька прогуливался в таких штанах: половина группы детсадовских детишек и все дети нашего двора ходили в сшитых мной из женских панталон штанах. И ничего – выросли! И Яшенька вырос. Из вторых панталон получался тёплый свитерок. Главное – подобрать правильный цвет: в розовом Яшенька наотрез отказывался ходить, даже будучи пятилетним ребёнком.

Наш мальчик, несмотря на болезни, рос весёлым и общительным. И он таки немного чудил! Он так чудил, что нам с тобой, Миша, не раз приходилось краснеть перед воспитателями группы, родителями детей и учителями.

Яшенька научился читать в пять лет. В семь лет, когда нужно было идти в первый класс, он читал бегло и про себя. Он читал всегда и везде: в автобусе, когда ехал на кружок футбола, в туалете, на кухне. У меня до сих пор хранится зачётка с первого класса, где красным по белому учительница написала: «Читал на уроке чтения! Поведение 2!» Просто Яшеньке было неинтересно снова учить азбуку…

В третьем классе Яшеньке задали задачу: нужно было найти сторону треугольника. Помочь мы с тобой, Мишенька, ему не очень могли и обратились к Моисею Израилевичу, попросту Мосе, который, отслужив с тобой два года в армии, окончил институт, потом аспирантуру и уже преподавал математику студентам. Он приехал к нам, посмотрел на задачу, подумал и спросил, глядя на нашего Яшеньку: «Теорему Пифагора изучали?»

Яшенька не знал, кто такой Пифагор, но ударить в грязь лицом перед Мосей он не мог и сказал уверенно: «Да, дядя Мося».

Мося ещё раз посмотрел на Яшеньку и сказал: «Пифагоровы штаны…»

Яша явно не понимал, что от него хотел Мося, но он понимал, что предложение нужно закончить и произнёс: «Изорвали пацаны».

Мося засмеялся так громко, что было слышно на соседней улице.

«Молодец, парень! Юмористом будешь!»

А потом принялся писать что-то на листке, попутно объясняя Яшеньке про катеты и гипотенузу. Яша кивал, стоя рядом.

«Всё! – с радостью сказал Мося. – Теперь перепиши всё это в тетрадь, чтобы учительница не заподозрила, что решал не ты».

Третьеклассник Яшенька сел и тщательно переписал в тетрадь всё, что накалякал на листке Мося.

На следующий день наш сын пришёл домой расстроенный. Учительница, та, что просила на уроке чтения не читать, поставила ему двойку и написала: «Мы этого пока не проходили. Нужно было сторону треугольника измерить линейкой!»

А помнишь, как Яшенька с Абиком увидели возле школы собаку? Они были в пятом классе, кажется. Большая овчарка сидела возле магазина – ждала хозяина, наверное. Яшенька крикнул «фас», и эта собака кинулась на мальчиков. Они бросились бежать и успели добежать до школы, захлопнув перед носом этой собаки дверь. И всё бы ничего, но эти два шмаровозника стояли по другую сторону от двери и орали «фас», пока не охрипли. Собака надрывалась, но достать до мальчиков не имела никакой возможности. Прозвенел звонок, и вахтёр погнала Яшу и Абика на урок. В это время директрису вызвали в гороно, и она уже выходила из школы. Вернее, она почти вышла из школы. Ещё вернее, она не успела открыть дверь, как разозлённая собака бросилась на неё и схватила за строгое платье… Нас вызвали в школу, и мне пришлось сшить директрисе такое же платье.

В десятом классе меня вызвали в школу за «козла». У них была такая игра: все стояли в коридоре, и когда звенел звонок, кто-нибудь из учеников говорил: «Кто первый войдёт в класс, тот козёл». Скажи, Миша, ты бы вошёл первым? Конечно, нет, кто бы сомневался, потому что быть козлом на виду у всех очень неприятно, согласись. И вот кто-то сказал, как обычно: «Кто первым войдёт в класс, тот козёл». И все эти засранцы стояли возле двери и ждали, что кто-то, кто не слышал, войдёт в класс первым. Но дураков среди них не было, а со звонком к кабинету подошла учительница Аида Степановна, как сейчас помню. Преподавала математику и была очень строгой. Я бы даже сказала, злой. Она не любила детей, а дети не любили математику. Яшеньку спасал только его природный ум. Аида Степановна всегда ходила в строгом костюме, на голове у неё был шиньон, свёрнутый в гулю, а на носу очки, которые скорее напоминали пенсне. Она подошла к кабинету и сурово спросила, почему ученики не заходят в класс. Все молчали, и Аида Степановна вошла в класс первой. И всё бы ничего: вошла и вошла. Ей бы никто не стал говорить, что она, учитель математики с многолетним стажем, представленная к разным наградам, получившая много грамот, – козлиха. Но тут мой Яшенька, дай Бог ему здоровья, крикнул что есть мочи: «Кто последний войдёт в класс, тот козёл!» Нужно ли рассказывать, что эти лбы просто снесли бедную учительницу, сорвав при этом её шиньон. Через два часа я оправдывалась у директрисы, которая смотрела на меня осуждающе и говорила: «Знаете, Берта Соломоновна, чего я жду на свете больше всего? Чтобы фамилия Боцман была стёрта из анналов нашей школы на всю оставшуюся жизнь!» Когда я тебе, Миша, передала её слова, ты сказал, подумав две секунды: «И слава Богу! Нечего нашему Яше делать в АНАЛАХ этой школы…»

А что такое, Миша? Он был просто весёлым еврейским мальчиком из простого одесского дворика! Если честно, я не ругала Яшеньку ни за один проступок: нам с тобой Бог больше детей не дал – не вынашивала я их почему-то. И то, что у нас был Яшенька, было каким-то чудом, как сказал врач-гинеколог из нашей больницы. А топать ногами, рвать на себе волосы из-за того, что мальчик имел вполне здоровое чувство юмора, – мне это было совсем не нужно. И только когда ты, Мишенька, повышал на него голос, Яшенька понимал: шутки закончились. Это случалось редко, потому что Яше достаточно было твоего взгляда.

Яшенька окончил школу на отлично, но в графе «поведение» стояло «удовлетворительно». Именно из-за этой графы, и ещё из-за «пятой», Яшенька не поступил в медицинский, как хотел. Он окончил институт водного транспорта и ушёл в большое плавание под названием «жизнь». В девяносто втором он женился и уехал в Израиль, на нашу историческую родину. Он уехал, а мы с тобой остались… Может, зря, Мишенька? Что ты сказал? Чего уж теперь об этом жалеть…

История шестнадцатая

Еврейская народная сказка

Словарик:

Мазл, нахес — счастье.

Шадхен — сват.

Шаббат — Суббота.

Брис — обрезание.

Бар-мицва — еврейское совершеннолетие (12 лет).

Пейсы — неподстриженные волосы на висках.

Рош-а-шана — Новый год.

Кошер — еда, приготовленная по еврейским законам, то, что дозволено есть еврею.

Хупа — еврейская свадьба.

Балагула — возница.

Кидуш — молитва на вино.

Тухес — попа.

Гефйлте фиш — фаршированная рыба.

– Мишенька, почему ты всё время спрашиваешь, ела ли я? Я – не святой дух и пока не ангел. Конечно, я ела. Мне приносят из общины обеды, Яшенька позаботился, нанял женщину – она заходит каждый день, ходит в магазин, убирается, когда надо… Если ты сам всё знаешь, зачем спрашиваешь? А… Ты за меня переживаешь… Я знаю, мой золотой… Я это чувствую. Миша, знаешь, почему я делаю свои одиннадцать шагов и целый день сижу на этом балконе? Потому что когда я здесь, ты для меня в комнате: лежишь себе на диване, читаешь свежие газеты…

А когда я возвращаюсь, ты для меня уже спишь. Ты никуда не ушёл… Я даже слово это не хочу произносить. Ты просто в другой комнате… Ты же говоришь со мной, значит, ты есть. Я тебя так отчётливо слышу, что почти вижу. Вчера, например, ты кашлял из своей комнаты. Ты что, Миша, заболел? Куда смотрит Бог, скажи-но мне? У вас там тоже болеют? Но, слава Богу, не умирают – дважды это сделать нельзя. Знаешь, я сегодня видела Козака. Да, этого антисемита. Ничуть не изменился. Как был сволочью, так и остался. Увидел меня и почтительно так спрашивает: «Берта Соломоновна, здоровеньки булы! Вы ещё живы или вы уже моя галлюцинация?» Миша, представь себе, какая наглость! И если бы он был последним мужчиной в Одессе, я бы не хотела быть даже его галлюцинацией.

Что ещё тебе рассказать, мой дорогой?

Считаю дни до приезда Яшеньки. Осталось немного. Валя наготовит всего вкусненького, я буду ей помогать морально: ноги не хотят ходить, а руки не хотят держать. Ничего не хотят держать… Вернее, держат, но плохо. Старость, мой дорогой, это тебе не сказка… Мы приготовим гефилте фиш. Яшенька очень любит рыбу-фиш. Я помню, как он однажды сказал, когда мы с тобой делали карпа: «Мама, что за ерунду ты придумала: готовится пять часов, съедается за пять минут!»

Вообще, Миша, когда Бог раздавал аппетит, наш Яшенька спал. Накормить его была целая проблема. И хорошо ел он только тогда, когда приходила моя мама и рассказывала ему сказки. Ты помнишь эти сказки? Моя мамочка говорила мне: «Доця, русская мама рассказывает своему рэбёнку русские народные сказки, украинская мама рассказывает украинские народные сказки, африканская мама – африканские… И только одна еврейская мама сидит у колыбели своего вундеркинда и не знает, что рассказать своему рэбёнку. Ты что, думаешь, у евреев нет сказок? Их есть у нас превеликое множество, но все эти сказки уже давно переделаны под русские, украинские и африканские…»

Яшенька сидел, слушал, и, как только раскрывался его ротик, туда тут же попадала порция манной каши.

Мама садилась напротив Яшеньки, повязывала ему полотенце, чтобы он не испачкал рубашечку, закатывала рукава, брала в одну руку тарелочку, в другую – ложечку, и перед Яшенькой оживали все персонажи сказок.

«Яшенька, люба моя, слушай внимательно. В некотором царстве, в еврейском государстве жила-была царица. И звали ее Цецилия. О! Какая это была праведная женщина! Она зажигала свечи на Шабес, она ела только кошер».

Яшенька спрашивал: «Бабушка, а что такое кошер?»

Мама отвечала: «Это то, что евреям можно кушать, Яша». И продолжала: «Она праздновала и Песах, и Рош-а-шану, и она таки имела три сына. Старшего сына звали Мойша, среднего Сруль, а младший был Иоська. И были они все писаные красавцы».

Яшенька спрашивал: «Как папа?»

«Намного краше», – с сарказмом отвечала моя мама внуку.

«Они имели всё, что таки полагалось иметь трём еврейским мальчикам: брис, бар-мицву и пейсы. Бог дал, и мальчики, наконец, стали мужчинами. Пришла пора им делать Хупу. Жениться то есть. Вызывает Цецилия к себе сыновей и говорит им: “Дети мои милые, Мойша, Сруль, ну и ты, Иоська. Возьмите себе по стреле, натяните тугие луки и пустите в разные стороны. Куда стрела упадёт, там мазл вам и будет. Туда и шадхена посылайте”».

Яшенька что-то начинал понимать и спрашивал: «Бабушка, это когда одна стрела упала в болото?»

На этих словах выходил ты, Миша, и спрашивал: «Мамо, не врите рэбёнку: вы хотите сказать, шо если бы стрела еврейского мальчика упала в болото, то Цецилия приняла бы в дом жабу?»

Мама пропускала едкое замечание и продолжала: «Сказала стреляйте – значит, стреляйте! Ваш папа стрелял, и что, разве перед вами жаба? Пустил стрелу Мойша. И упала стрела во двор балагулы Шлёмы. Дочка балагулы была писаная красавица, хоть и небольшого ума. Звали ее Двойра. Она кинулась на шею Мойше, и он тут же на ней женился».

Ты, Миша, не мог не вставить свои пять копеек: «Не, ну это ж надо, какой горячий еврейский парень!»

Мама продолжала: «Пустил стрелу Сруль. И упала стрела на двор ребе Шмулика. И подобрала стрелу дочь ребе Шмулика – Сара. Она была немного хромая и чуточку глухая. Но тоже полюбила Сруля с первого взгляда, и он тут же на ней женился».

Ты, Миша, не унимался: «А у евреев, сынок, второго взгляда практически не бывает…»

Мама, смерив Мишу уничижительным взглядом, вела историю дальше: «Младшему Иоське таки повезло больше всех, ибо его стрела угодила куда?»

Яшенька вскрикивал: «В болото, бабушка!»

«Правильно, люба моя. Подхватила стрелу лягушка. А красоты она была неописуемой. И ума такого же. И знала она про всё на свете, она могла с точностью сказать: КТО, ГДЕ, КОГДА и ЧТО делал».

Ты, Миша, не выдерживал: «Ой! Гевалт! И Иоська тут же на ней женился. Не отставать же ему от братьев, правда, мамо?»

«И повели они жён, чтобы представить их маме Цецилии. Мама Цецилия была женщина прямая, нрав у нее был суровый… Посмотрела она на невесток и говорит: “Хочу испытать вас, невестки. Испеките-ка вы мне к Шабесу халу! Испробую я те халы и скажу, кто из вас самая рукастая”.

Дочь балагулы и дочь ребе Шмулика прибежали домой и ну давай по сусекам мести».

Ты, Миша, опять не выдерживал: «Мамо, хала – это ведь не колобок!»

«Не мешай, папа», – открывал рот Яшенька и получал очередную порцию каши.

«Михаил Абрамович, вам заняться нечем?» – возмущалась мама и продолжала: «Приплёлся Иоська домой, сел невесел, голову повесил. А Лягушка и спрашивает: “И что это ты, Иося, невесел? Шо уже такое случилось? Уже твоя мама тебя против меня настроила! Уже гадостей наговорила! ”

А Иося и отвечает ей: “Как же мне не кручиниться, если мама сказала, чтобы ты халу испекла к Шабесу”.

“Не тужи, Иоська, – отвечала ему Лягушка, – будет тебе хала”.

Ушёл Иоська спать, а Лягушка на двор выскакала, шкурку зелёную скинула и превратилась в такую девочку, в такую красавицу! И ну давай орать: “Мамалэ-нянялэ! Собирайтесь-ка, снаряжайтесь-ка. Испеките мне халу к Шабесу! ”

И сбежались отовсюду мамалэ-нянялэ и ну давай халы печь! А наутро все три невестки собрались у свекрови, хвастаются халами.

Цецилия взяла в руки первую халу, Двойрину, и говорит: “Скажи-ка ты мне, Двойра, что это за сухарь такой? Дрожжи положить забыла? А у тебя, Сара, что за сморчок такой?”»

Ты, Миша, не пропускал ни слова: «Мамо, скажите, чтобы мальчик понял: эта хала таки была похожа на саму Сарочку…»

«И тут Иоська достал свою халу…»

Ты, Миша, не смог не вставить: «Ай да Иоська, ай да сукин сын!»

Яшенька поворачивал голову к папе и спрашивал: «Папа, а что такое “сукин сын”?»

Я крутила пальцем у виска, а мама переводила: «Ай да Иоська, ай да молодец! Вот что это значит, Яшенька. Кушай!»

«Рассказывай, бабушка!» – просил Яшенька.

«Да, мамо, аж мне интересно стало, чем дело закончится», – не унимался ты.

«”А теперь пусть ваши жёны на Шабес явятся, да свечи зажгут, да к столу сядут”.

И стали братья над Иоськой потешаться: “Как же ты, Иоська, жабу свою за стол посадишь?”

Приплёлся Иоська домой, сел невесел, голову повесил.

А Лягушка и спрашивает его: “И что это ты, Иося, невесел? Шо уже такое случилось? Уже твоя мама тебя против меня настроила!”

А Иося ей отвечает: “Как же мне не кручиниться? Мама сказала, чтобы ты к Шабесу явилась, да за стол с невестками села, да свечи зажгла… А как я тебя, такую зелёную, за стол посажу?”

А Лягушка ему и отвечает: “Не тужи, Иоська. Как женился, так и посадишь. Ты к Шабесу придёшь, за стол сядешь, кидуш на вино сделаешь, а как услышишь гром, так и скажи: это, мол, моя Лягушонка в коробчонке приехала”».

Ты, Миша, не мог пропустить, чтобы не сказать своё веское слово: «Мамо, а что, без грома никак?»

Мама говорила: «А из сказки слов не выкинешь, зятёк! Кушай, Яшенька, кушай, папу своего не слушай. Ушёл Иоська спать, а лягушка на двор выскакала, шкурку зелёную скинула и превратилась в такую мейдэлэ! И ну давай орать: “Мамалэ-нянялэ! Собирайтесь-ка, снаряжайтесь-ка. Платье мне к Шабесу приготовьте, да косынку красивую”.

И сбежались отовсюду мамалэ-нянялэ и ну давай шить-вязать! А под вечер стали собираться к столу Мойша с Двойрой, Сруль с Сарой и Иоська один невесёлый пришел. А братья над ним потешаются: “Что же ты жабу свою не принёс? Что же в платочек-то не положил? Что же ты её не нарядил? Что же за стол не посадил?”

И тут раздался гром. Испугались все, а Иоська и сказал: “Не бойтесь! Это моя Лягушонка в коробчонке прискакала”.

И вошла еврейская девочка красоты неписаной! И стали они жить-поживать, да детей рожать…»

И ты, Миша, конечно, не мог не закончить сказку: «А смысл этой сказки, Яшенька, такой: не надо, сынок, надеяться на удачу и пускать стрелы куда ни попадя – они всё равно упадут не туда, куда надо. А надо поднять свой тухес и идти искать свой нахес. Старая еврейская поговорка, сынок, гласит: “Любимую надо рассмотреть не глазами, а сердцем”».

Каша была съедена, бабушка довольна, а я смотрела на всех вас, моих любимых, и думала: «Мальчик мой, люба моя, не будь тем, кто всё время ищет. Будь тем, кто всё время что-то находит…»

История семнадцатая

Юный натуралист

– Мишенька, кецеле, что-то я сегодня не очень хорошо себя чувствую. Давление, сердце стучало, как сумасшедшее. Думала, не дойду до балкона. Лекарства выпила… Я пью столько таблеток, что для них нужно будет покупать отдельный чемодан, когда… Но потихонечку, помаленечку, я уже здесь. О, Сёмочка, как жизнь? Как твои гады поживают? Ну да, пресмыкающиеся. Прости, дорогой, я не хотела тебя обидеть! Ты всё там же работаешь? Никто тебя ещё не покусал? И что, ты выжил? Сёмочка, я всегда хотела тебя спросить: почему именно пресмыкающиеся? Они чудесные? Сёмочка, я помню, как орала твоя мама, когда ты впервые принёс в дом гадюку. Какая разница, мальчик мой? Для меня что уж, что гадюка – твари подколодные.

– Миша, знаешь, кто приходил? Сёма приходил. Помнишь Сёмочку? Сына Бори и Доры. Да, он по-прежнему любит гадов. Учёный мальчик. Я всё время думаю: почему именно гады стали так дороги Сёмочке?

Сначала были черви. Обычные дождевые черви. Сёмочка решил изучать дождевых червей, взял лопату и, накопав их небольшую коробочку, поставил в холодильник. Почём я знаю, зачем он поставил их в холодильник? Было лето, может, им было жарко в коробочке? Когда мы ехали в переполненном автобусе, нам тоже бывало жарко в этой тесноте.

Дора утром вставала раньше всех, чтобы приготовить завтрак своим мужчинам. Открыв холодильник, она увидела, что на его стенках висят какие-то листочки. Сослепу, не разглядев, Дора подумала, что это базилик, потому что листочки были бордово-зелёного цвета. Она взяла один листочек «базилика», и он тут же зашевелился у Дорочки в руке. Дора остолбенела, и когда «листочек» повернул к ней то ли свою задницу, то ли свою голову, стала орать. Сёмочка подскочил с кровати и, еле успокоив маму, вымыл весь холодильник так, что его можно было выставлять на продажу.

Потом на сэкономленные в школьной столовой деньги Сёмочка купил змеюку и принёс её домой. Раздарив всех рыбок каким-то юным натуралистам из соседних дворов и вычерпав всю воду, Сёма посадил ужа в аквариум.

У Доры была такая привычка: по вечерам она садилась в кресло, что стояло напротив аквариума, и медитировала. Почём я знаю за эти медитации? Ей какой-то врач посоветовал завести рыбок, смотреть на них и получать удовольствие. Боря купил аквариум и кресло, потом сходил на базар, принёс рыбок и выпустил их в аквариум. Врач сказал, что рыбки гасят гнев и подозрительность, а наша Дора была очень подозрительной. Она всех подозревала во всём, а особенно Борю.

Теперь представь себе, Миша: подслеповатая Дора подходит к аквариуму, открывает баночку с кормом, чтобы покормить рыбок, кидает корм, не замечая, что воды в аквариуме нет, а на камешках под лампой греется маленький, семидесятисантиметровый уж Каа, как назвал его Сёма. Ужу, видимо, корм не пришёлся по душе, и, когда Дора, надев очки, села в любимое кресло, чтобы взаимодействовать с милыми рыбками, она даже заорать не смогла: из аквариума на неё немигающим взглядом смотрела змеюка и шевелила языком.

Что она хотела, Миша? Откуда я знаю, что эта гадина хотела от нашей Доры. Я только знаю, что через полчаса в наш двор вбежали врачи с носилками, а потом из дома вынесли полуживую Дорочку в предынфарктном состоянии. И то, что ужи – самые безобидные на свете животные, не имело никакого воздействия на Дорочкин мозг.

«Бэтя, ты представляешь себе, этот засранец Сёма сказал, что змеюка – это такой домашний питомец. Всё равно что пудель или кот. Скажи, тебе хоть раз змея в глаза смотрела? Нет? Бэтя, ты счастливый человек. Эта тварь имеет интеллект: она так смотрела на меня, что я подумала, будто она приглашает меня стать её трапезой! Бэтя, скажи, ты бы хотела стать трапезой этой твари?»

Но вскоре этот «домашний питомец» куда-то испарился. Сёма подозревал, что его специально выпустил Боря, потому что у него был выбор: или змея, или Дора. Он остановил свой выбор на Доре. Но Боря божился рыдающему Сёмочке, что это не его рук дело и что к исчезновению Каа он никакого отношения не имеет.

Эта история так бы и канула в Лету, но не тут-то было. Змея появилась неожиданно в квартире Хаима Глюкмана. Да, Миша, того самого, что имел любовницу. Ой, что ты, всё было бы очень смешно, если бы не было так страшно.

Хаим, придя от своей любовницы, пошёл в туалет. Обычное дело, скажешь ты мне и будешь прав. Он взял с собой свежего «Одесского вестника», чтобы узнать, что творится в городе и за его пределами.

У тебя тоже была такая привычка, Миша. И с тобой это тоже могло бы случиться, но Бог метит шельму. Я думаю, что если бы у тебя была любовница, змеюка бы и тебя не обошла стороной…

Как только бедный Хаим расположился на унитазе и углубился в последние новости, он почувствовал, что кто-то лёгким прикосновением потрогал его за задницу. Хаим соскочил с унитаза, заглянул в него и никого не увидел. «Показалось», – подумал Хаим и опять пристроился на унитазе. Но не успел Хаим взять в руки газету, как что-то отчётливо пощекотало его пятую точку. Хаим подпрыгнул, как ужаленный. Из унитаза на него смотрела змея. Хаим замер с газетой в руке и не мог даже заорать. Во-первых, он не знал, что это за змея. Во-вторых, он подумал, что если бы она хотела укусить – у неё был такой шанс. Но поскольку она только лизнула, значит, она, видимо, была сыта. Хаим быстро закрыл крышку унитаза и громким шёпотом позвал: «Этя!»

Этя вошла в туалет и увидела картину маслом: Хаим со спущенными штанами и «Одесским вестником» в одной руке держал крышку унитаза другой рукой. С выпученными от ужаса глазами он прошептал: «Этя, ты не поверишь, но у нас в унитазе живёт удав…»

«Хаим Глюкман! Не делай мине беременную голову! Удав живёт в твоей голове. Отойди от унитаза и надень штаны, когда с женой разговариваешь», – сказала ему Этя.

Хаим тихонько натянул штаны и отошёл от унитаза. Этя смело открыла крышку и увидела, что змея, свернувшись калачиком на стенках унитаза, задремала. Чтобы не разбудить спящую змею, Этя тихонько закрыла крышку и побежала звать Сёму…

Сёмочка аккуратно взял своего питомца и хотел вернуть его в аквариум, но мы все поставили условие Боре и Доре: если их отпрыск немедленно не унесёт змеюку, весь наш «сквозняк» объявит бойкот почтенному семейству. Боря опять встал перед выбором: змея или соседи. Он выбрал соседей, и Сёмочке пришлось отнести Каа обратно в магазин.

Последней каплей для Бори, Доры и всех нас стала игуана. Чтоб вы знали, Каа по сравнению с этой гадиной был-таки ангелом! Более отвратительного существа я никогда не видела. Дракон! Чистой воды дракон. Дракона назвали Бусей в честь двоюродного брата Доры. Но Сёмочка смотрел на Бусю с такой любовью, а на родителей с таким горем, что Дора сжалилась и разрешила на очень недолгое время пожить гостю в аквариуме. Ящерица вела себя странно: она немигающим взглядом смотрела через стекло на медитирующую Дору, и та, как ни странно, прониклась к Бусе даже какой-то симпатией. Вечером на лавочке она рассказывала о том, какой Буся милый, какой он умный и какой он чистюля.

Через неделю мы хоронили Бусю всем двором. Сказать, что мы испытывали облегчение, – не сказать ничего. Не было пролито ни одной слезинки. Напоследок Сёмочка со слезами на глазах открыл коробку, и мы увидели покойного: в его зубах была зажата Борина кожаная перчатка. Прямо насмерть зажата. Дело в том, что Сёмочка (как будущий учёный) сходил в библиотеку и прочитал в какой-то умной книге, что у игуан сильные челюсти. И как настоящий экспериментатор он решил либо доказать этот факт, либо опровергнуть его. Сначала он совал Бусе веточки, потом палочки, и наконец решил угостить Бусю кожей. Найдя Борину новую перчатку, Сёма протянул её своему другу. Буся вцепился в перчатку мёртвой хваткой и ни за что не хотел её отдавать. Два дня Сёма упрашивал Бусю вернуть перчатку. Боря даже предложил зелёному дракону сделать гешефт: принеся ему целый кочан капусты, он потребовал вернуть перчатку.

Бусю заклинило: голодными глазами он смотрел на этот кочан, но перчатку не отдавал. Через неделю всё было кончено. Буся был захоронен вместе с перчаткой. Боря плакал над могилой, как ребёнок, потому что эти перчатки тайно передали ему из Франции какие-то дальние родственники и потому что у нас такую роскошь в то время нельзя было купить даже на Привозе.

После похорон Сёма сжалился над родителями и записался в какой-то зоологический кружок. Потом вырос и стал учёным. Ты был прав, Миша, когда говорил, что детям ничего нельзя запрещать и что они должны идти к своей цели… Да, любыми путями. Потому что иначе они никогда не будут счастливы, а мы так и не поймём, что мы сделали для них не так…

Сёмочка уже ушёл, Миша… Красавец, чтоб он был здоров…

История восемнадцатая

Как стать хозяином в доме?

Господи, чтоб я так жила, как я вас вижу! Миша, смотри кто появился на нашем сером небосклоне! Господин Ицик! Чтоб вы были здоровы. Скажите, вы таки ещё здесь или вы уже там? Просто я вас сто лет не видела, а теперь вы появляетесь так неожиданно, что я не знаю, во что мне верить: в то, что я вас на самом деле вижу, или в то, что вы мне привиделись? Ицик, готэню, вы совсем не изменились! Вы прямо законсервировались! Да не, я не люблю консервы. Миша, слышишь, Ицик появился. Один, без Гальки. И плохо стал слышать, как мне кажется. А что вы один, без Галочки? С вами всё пока не ясно, но хоть Галочка жива? А! Когда вы уезжали, она была жива… Обнадёживающе звучит.

И как она вас отпустила, Ицик? Миша, помнишь, она его мусор не отпускала вынести. Боже мой, Ицик был таким подкаблучником, ты помнишь?

Ицик, как поживают ваши мальчики? Когда вы уехали жить в Израиль, они были такими маленькими. Ванечке было семь, кажется, а Коленьке девять. Десять? Хорошо, пусть будет десять. Боже мой, это было в семьдесят втором? Они уже дедушки? Как быстро растут чужие дети…

Миша, ты помнишь Ицика? И что, что я уже спрашивала? Почему я отвечаю вопросом на вопрос? А Гальку его помнишь? Боже, он был такой подкаблучник! Я это уже говорила? Я уже стала заговариваться… Прости, родной… Иногда так хочется поговорить, а не с кем: все куда-то спешат. Ицик практически не изменился. Странно, столько лет прошло, а будто вчера. Помнишь, как он женился на Гальке? Его мама с горя чуть на себя руки не наложила, потому что он взял Галочкину фамилию. У парня была приличная фамилия: Бомш. А стал Худобяком. Как тебе нравится: Ицхак Михелевич Худобяк. А потом, когда им нужно было ехать в Израиль, они развелись, опять поженились, но стали Бомшами. Нет, Миша, не бомжами. Тебе послышалось. Это всё Галя придумала. Она вообще всегда была главной в этой семье. Я толком не помню, кто из них детей рожал: такое чувство, что Ицик. А помнишь, как он её называл: Галчонок. В Галчонке центнер веса был, а он её ласково так: Галчонок. Галчонок Худобяк. Да не дай Господь! Мама его даже на свадьбу не пошла. Как, говорит, я людям в глаза смотреть буду, если он свою фамилию продал? Тогда многие меняли, вот он к жене и прислушался.

А потом началось: «Ицик туда, Ицик сюда, как скажу, так и будет…»

Мы всем двором смеялись над этим Ициком, а он, мне кажется, был абсолютно счастлив со своим Галчонком… Не всем же мужчинам быть мужиками…

Ицик очень любил читать и, когда выдавалась свободная минутка, он бежал в книжный магазин и покупал книги. Разные книжки: и классика у него была, и современные какие-то брал. В общем, что выбрасывали в книжном, то он и покупал. Галку такая образованная натура мужа не устраивала, и Ицику иногда приходилось прятать книги в сарае.

Однажды, когда Галка ушла на работу, а у Ицика случилась простуда, он взял больничный, налил чашку горячего чая с лимоном и мёдом, устроился на диване и достал из тайника книжку. А книжка эта была не простая: называлась она «Как стать хозяином в доме?».

Итак, Ицик углубился в чтение и не заметил, как вернулся его любимый Галчонок: что-то забыла дома. Тихо, на цыпочках, Галка подошла к Ицику и тоже пристроилась читать. И по мере того, как Галка читала книгу, её брови то опускались вниз, то резко ползли вверх. Наконец она не выдержала и многозначительно кашлянула. Ицик аж подпрыгнул на диване, но прятать бесценную книгу было уже поздно.

– Ицик, солнце моё, а скажи-ка ты мне, пожалуйста, что ты читаешь? – спросила Галя Худобяк, уткнув руки в свою излюбленную позу: в боки.

– Галчонок, – извиняющимся голосом промямлил Ицик, – мне Миша дал почитать прекрасную, на мой взгляд, книжку.

– А ну, дай посмотрю, – грозно сказала Галка и, не дожидаясь, пока муж протянет ей книгу, вырвала её из рук побледневшего Ицика. – Так. «Как стать хозяином в доме?». И шо ты там такое ценное прочитал, а ну, расскажи мне? Кто автор? Их тут целая куча, смотри-но: Каневский, Краснявский и Ривкин… Ну, всё ясно. Жиды написали.

– Галчонок, откуда ты знаешь, что они евреи?

– Ривкин что, турок, по-твоему? Или, может, он грузин?

– Галчонок, твоё такое отношение к людям моей национальности меня как-то оскорбляет, – тихо возмутился Ицик.

– Нет, вы посмотрите: его это оскорбляет! Когда ты был Бомшем, нужно было оскорбляться. А сейчас ты Худобяк и к этим ривкиным никакого отношения не имеешь, понятно?

Эта антисемитка сделала глубокий вдох, села на стул и устроила бедному Ицику настоящий экзамен с пристрастием:

– И шо ты там такое ценное прочитал, а ну, расскажи мне, Ицхак Худобяк?

Ицик тоже сделал глубокий вздох и на одном дыхании выпалил:

– С этого момента, Галина, моё слово в доме – закон!

– Шо так? – аж растерялась женщина, которую чуть ли не впервые назвали Галиной.

– Я говорю, что с этого момента моё слово в доме – закон, и вечером ты приготовишь мне роскошный ужин.

– Какой ужин? – ещё больше сдвинула брови Галка.

– Просто ужин, – ретировался Ицик.

– Ты сказал «роскошный», я отчётливо это слышала! – не унималась Галка. – Валяй, объясни, что в понимании Ривкина и Каневского «роскошный ужин»?

Ицик замялся, но, видимо, вспомнив то, о чём прочитал, решил быть хозяином до конца.

– Каждый вечер – как на шаббат: и курочка, и рыбка, и вино.

– И вино? – Галка стала задыхаться, но смогла повторить: – И вино…

– Да, вино! – Ицик решил быть твёрдым, как скала. – Потом ты сделаешь мне ванну, чтобы я мог расслабиться.

Такой наглости Галина Худобяк от своего мужа не ожидала… Она подошла к нему близко-близко и прошипела: – Ванну?

Потом подумала, что сделала не тот акцент и спросила:

– А расслабиться – это как, Ицик?

По мере того как этот идиот сдавал экзамен, он почему-то осмелел.

– Как-как… Это, Галина Тарасовна, чтобы пены было побольше. Я так думаю.

– Пены побольше? – опять переспросила Галина Тарасовна, размышляя, как она засунет голову Ицика Михелевича Худобяка под воду и будет там держать, пока из его рта не пойдут пузыри, которые эту пену, собственно, и сделают. Другого способа сделать пену в ванной Галина Тарасовна себе не представляла. – А потом шо будет, Ицик?

Ицику бы остановиться, но он вошёл во вкус:

– Потом ты потрёшь мне спину и подашь халат. А потом, когда я выйду из ванны, ты сделаешь мне массаж.

Ицик посмотрел на жену и понял, что с массажем он погорячился:

– Лёгонький такой массажик, Галчонок…

– И шо за массаж ты с меня хочешь, Ицик, а? – не унималась Галка.

Ицик взял из рук жены книгу и, открыв её на той странице, где, видимо, было написано про массаж, ткнул под нос жене:

– Вот: китайский или классический.

– А эротический тебе не сделать? – с каким-то странным прищуром спросила жена.

Этот шлемазл две секунды подумал и решил не испытывать судьбу:

– Нет, пусть будет классический. И принесёшь мне бутылочку пива. Нет, две бутылочки пива. А лучше – три бутылочки пива. И угадай-ка, Галчонок, кто затем будет меня одевать и причёсывать?

– Дай подумать, Ицик. Кто тебя будет одевать и причёсывать? Одевать и причёсывать тебя, придурка, будет сотрудник ЛТП для бездомных и покалеченных алкоголиков Бомшей, ясно? И там, я надеюсь, ты встретишься и с Каневским, и с этим, как его, Краснянским, и с Ривкиным…

С этими словами Галка вырвала книгу из рук оторопевшего мужа, разорвала её одним рывком, и книга полетела в мусорное ведро.

Ицику дважды повторять было не нужно: он всё понимал с первого раза.

На следующий день Галка рассказывала нам, как её Ицик делал ей пузыри в ванной, как он потом делал ей классический массаж, одевал и причёсывал. А в постель подал ей на подносе бокал красного вина…

Вот так они и жили, эти Худобяки, пока им не пришёл вызов. И если ты помнишь, Миша, решение ехать приняла Галка. Она потащила Ицика в ЗАГС, где их за небольшое вознаграждение развели и в этот же день опять поженили, присвоив счастливым молодожёнам еврейскую фамилию Бомш. И если с Ицхаком Михелевичем всё встало на свои места, то «Галина Тарасовна Бомш» вызывала саркастическую улыбку у всех, кто сопровождал их полёт: от паспортного стола в Киевском аэропорту до встречающих в Израиле представителей Министерства абсорбции…

Смотри, Миша, я ещё кое-что помню! Просто они были первыми, кто сделал алию, – иначе говоря, вернулся на историческую родину. И потом, лет через десять, пошли остальные… Наш Яшенька видел их один или два раза. Он рассказывал, что Галка ещё больше поправилась, а сгорбленный в три погибели Ицик шёл за ней и нёс сумки… Бедный Ицик… Я бы убила тебя, Миша, если бы ты был такой подкаблучник. А может, и не убила бы… Лишь бы ты был… Любой…

История девятнадцатая

Эпитафия

Ну вот и всё, Мишенька… Завтра прилетает наш Яшенька. Завтра. Я так ждала его, а сейчас мне стало страшно. Как почему? Ты прекрасно знаешь почему, Миша.

Мы с Валей собрали чемоданы, их получилось три с половиной. Яшенька увидит – убьёт и меня, и Валю. Нет, скажи мне на милость, кому я могу оставить наши фотографии? Пять толстых альбомов. Кому они нужны, кроме меня? А так я их буду показывать Натанчику и правнукам. А иц ин паровоз (большое дело), им будет неинтересно? Я буду рассказывать им истории, и им будет очень даже интересно!

Один чемодан с сервизами. Те, где чашек меньше, чем четыре, я не брала, ибо я не совсем дура и понимаю, что Яшенькина Диночка меня на порог не пустит с этим хламом.

Потом чемодан с моими вещами. Что за половина? Шуба не влезла, пришлось взять сумку. Кольки в боки тебе, Миша: как я могу оставить свою шубу? И что, что ей сто лет в субботу? И что, что её давно съела моль? И зачем ты мне рассказываешь про жару? Я всё это знаю. Но посмотри, что творится с мировым климатом! Как что? Он меняется, и кто знает, что там, в Израиле, будет завтра? А вдруг внезапно ударят морозы? Куда я хожу? Тут ты прав, но у Яшеньки свой дом, и я смогу выходить и сидеть на улице. На улице жарче, чем дома? Вот, а ты говоришь «оставь шубу»!

Яша сказал, что он заплатит за перевес, так что тебе не о чем волноваться. Я волнуюсь за другой вопрос, Миша. Как я тебя здесь оставлю? Мы всю жизнь были вместе, а теперь мне придётся оставить тебя и маму. Твоя мама не в счёт. Она и при жизни меня не очень жаловала, а уж после смерти и подавно. Как я поняла? Она мне позвонила. Да, ночью, по телефону. Позвонила и сказала:

«Бэтя, очень тебя прошу: не смей ко мне приходить. Нам здесь очень хорошо с Мишей, чтобы ты знала. Хорошо, что тебя пока с нами нет». Миша, я её спросила, за что она меня так невзлюбила. Знаешь, что она мне ответила? Она мне сказала, что у неё было несколько причин, и первая – ты всегда был достоин большего. Вторая причина вполне естественна: я забрала у неё тебя. А вот с третьей причины я стала смеяться в голос: она считала, что наш Яшенька не похож на тебя, а похож на Ленина. Я её спрашиваю: почему именно на Ленина? Она мне ответила: «Тебе лучше знать», – и положила трубку. Миша, как ты думаешь, что она хотела мне этим сказать? Где я и где Ленин? Слава Богу, что к Ленину ты меня не ревнуешь…

Вообще, Миша, ревность – скверное чувство. О, я помню, как ревновала Фирочка своего Сёму! Ты помнишь Сёму и Фирочку Пинхасов? Боже, какая была замечательная пара… Почему я сказала «была»? Потому что они ко мне не приходят давно. Я так бы хотела их увидеть напоследок… Все приходят, а они нет. Забыли, наверное, и наш дворик, и меня…

Сёма с Фирочкой поженились сразу после нас. Сёма был редкостным красавцем и таким же паршивцем. Он гулял, но как же искусно он скрывал свои похождения от Фирочки! О его изменах знала вся Одесса. Знали все, кроме жены. Она хоть и сомневалась, но делала вид, что верит в него и в его верность всеми фибрами своей преданной еврейской души.

Семён Пинхас работал директором краеведческого музея и был очень начитанным и грамотным человеком. Фирочка не была такой умной женщиной, но зато она была очень красивой и, как сейчас говорят, сексуальной. Что значит – где я набралась этой пошлости? Я смотрю телевизор и читаю газеты, Миша!

Когда Сёма приходил домой, Фирочка всегда принюхивалась к нему. Но Сёма был осторожен, а у Фирочки, как оказалось, было такое заболевание, что она не чувствовала запахи. Сначала Сёма об этом не знал, а потом, когда понял, вообще перестал бояться.

Вот представь себе – сижу я у Фирочки, мы пьём чай с пирогами, и тут приезжает с работы её Сёмочка.

Фира принюхивается, внимательно смотрит на мужа и спрашивает его таким сладеньким голоском:

– Сёма, скажи мне, где ты был, дорогой? Ты должен был быть дома два часа назад!

Сёма снимает пиджак, подходит к Фире и, поцеловав её в затылок, устало отвечает:

– Я был на производственном заседании, Фира, разве ты не помнишь? В моём настольном календаре, который ты каждый день читаешь, как художественную книгу, так и записано: производственное совещание.

– Сёма, что за производственное совещание может быть в краеведческом музэе?

– Фира, а что, музэй – не предприятие? Что, у меня нет сотрудников? Что, у нас нет плана города, который нужно всё время обновлять и менять? Что, у нас нет штата экскурсоводов, которым нужно каждый раз осваивать новые маршруты? Мне странны твои вопросы, Фира.

Сёма уходит в ванную, а Фира поворачивает ко мне голову и шепчет:

– Ты видишь, Бэтя, он совсем не хочет кушать! Вэй из мир, он не голоден!

В этот момент Сёма заходит в комнату в шикарном бархатном халате, садится к столу и спрашивает:

– А что у нас сегодня на ужин, майнэ фейгелэ (моя птичка)?

Но Фира была не готова так сразу подавать мужу ужин. Мне стало неловко присутствовать при семейных разборках, я встала и хотела уйти, но они оба закричали «Сидеть!», да так громко, что я от неожиданности подпрыгнула и шлёпнулась на диван. Видимо, Фира хотела иметь свидетеля, а Сёма хотел подстраховаться: не будет же Фира уличать его в измене в присутствии постороннего человека.

– Так вот, дорогой мой Сёма. Вчера мне позвонила Рая и намекнула, что твоё производственное совещание каждый раз проходит на одной частной квартире, – со знанием дела произнесла Фира, показывая, насколько она осведомлена и что шпионская сеть имени Фирочки Пин-хас опутала весь город.

– А что, Рая там тоже была, на этом совещании?

– Раи там не было. Но ей позвонила Дора и намекнула, что твоё производственное совещание каждый раз проходит на одной частной квартире.

– А! Так там была Дора! Так бы сразу и сказала. Что, и Доры там не было?

– И Доры там не было. Но Доре позвонила Хася и намекнула, что твоё производственное совещание проходит на одной частной квартире.

– Странные улики у тебя, Фирочка. А Хася откуда узнала про производственное совещание? Мне уже просто интересно?

– А Хасина племянница, эта вертихвостка Милочка, работает у тебя секретаршей и, видимо, вела протокол твоего производственного совещания, которое проходило позавчера на одной частной квартире. И эта квартира, между прочим, принадлежит самой Милочке. Чем крыть будешь, развратник?

– Душа моя, Фирочка, какой ужас! Кто забивает твою голову такими гадостями и глупостями? Какая-то Хася, какая-то Дора… Кто все эти бабы, я тебя спрашиваю, Фира?

– Сёма, послушай меня. Это ты сейчас молод. Но время не ждёт, и каждая минута пагубной страсти может тебе очень дорого стоить в будущем, когда ты состаришься.

– Как это она мне может в будущем дорого стоить? – засмеялся Сёма.

Фира поставила перед Сёмой тарелку борща, положила ложку и хлеб, внимательно посмотрела на мужа и произнесла:

– Тебе будет очень стыдно, Сёма. И потом, что я напишу на твоём памятнике, когда кто-то один из нас покинет этот мир? «Здесь покоится старый развратник Сёма Пинхас, который умер на производственном совещании, которое проходило на одной частной квартире»? Сёма, тебе лучше признаться.

– А то что, Фирочка?

– Тебе станет легче на душе.

– А если мне не в чем признаваться? Ты вообще такую мысль не допускаешь?

– Бекицер (короче), Сёма. Я всё равно рано или поздно узнаю правду.

– И что ты сделаешь, майнэ глик (моё счастье)?

– Я отрежу тебе медебейцим (яйца) вот этим кухонным ножом.

Сёма посмотрел на нож, посмотрел на жену и произнёс со смехом:

– Ну хорошо, Фирочка. Я попробую. Но сначала я задам тебе один важный вопрос, ладно?

Предвкушая признание мужа в измене, Фира соглашается.

– Задавай.

– Фира, а если чисто гипотетически, совершенно случайно, я очень нечаянно тебе изменил, что ты напишешь на моём памятнике, когда кто-то один из нас умрёт?

Фира повернулась к мужу.

– Фира, я сказал: чисто гипотетически! Помни об этом, прошу тебя!

– Тогда я буквально завтра напишу на твоём памятнике: «Дорогой Сёма! От любви до ненависти всего один шаг. В могилу».

Мы с Сёмой рассмеялись.

– Почему завтра, Фира? Что так скоро?

– А зачем тянуть: пока земля осядет, пока памятник сделают…

Через пару лет Сёма получил шикарную квартиру, и они съехали. До отъезда в Израиль Фирочка прибегала ко мне довольно часто, к тому же она шила платья только в нашем ателье. Так вот, Миша, она таки взяла с собой в Израиль шубу…

Ты был мне верен, Миша, я знаю… Потому что, если бы ты был мне неверен, я бы тоже сделала надпись на твоём памятнике: «Здесь покоится Михаил Боцман, который родился принцем, а ушёл засранцем…»

Всё, пошла собираться… У нас с тобой есть ещё неделя. Яшенька уже взял нам билеты в одну сторону…

История двадцатая

Фаршированная рыба

– Яшенька, люба моя, ты кушал? Почему нет? Тебе не понравилось? А что тогда? Почему нельзя столько съесть? Раньше ты ел больше! Вообще, я заметила, что ты похудел! Что значит – ты взрослый? Что значит – ты уже дед? И что? Для меня ты всегда останешься ребёнком, чтоб я так была здорова! Яшенька, эту рыбу-фиш готовила Валя, но я сидела рядом и руководила каждым движением её рук. И не надо мне говорить, что у этой рыбы другой вкус – это просто рыба другая. Ты знаешь, сейчас этих карпов выращивают искусственно, в каких-то водоёмах, и кормят их всякой дрянью. Раньше карп плавал и ел, что хотел. При чём тут бифштексы – что поймает, то и съест. Сейчас им дают корм, чтобы был больше вес. Это уже далеко не те карпы, Яшенька. Это слоны!

Я помню, как мы с папой шли на рынок и брали двух карпов. Выбирать их нужно было очень тщательно: твой папа исследовал карпа вдоль и поперёк, прежде чем платил деньги. При чём здесь пол, Яша? Откуда я знаю, какого они были пола? Ладно, пусть будут мужчина и женщина, если ты так хочешь. В кастрюле они перемешивались, но если тебе так приятнее, пусть они будут разнополые. Итак, папа выбирал мужчину и женщину из карпов, при этом он обращал внимание на их возраст. Что значит «на возраст»? Рыбы не должны быть слишком старыми. Нет, папа с ними не знакомился и не спрашивал, сколько им лет. Яша, не говори ерунды. Просто нельзя брать слишком больших карпов – они могут быть старыми. И слишком маленьких тоже нельзя: там нечего есть.

Карпы должны быть упитанные, приятной наружности. Нет, Яшенька, это я не про твою жену. И что, что она упитанная и приятной наружности? Папа шёл по рынку и ощупывал всех… Яша! Твой папа был приличным человеком, и если он кого-то и ощупывал в своей жизни, так это только карпов. Иногда меня. Когда папа, наконец, находил подходящую парочку, мы платили деньги и счастливые шли домой. Два хороших карпа стоили пять рублей, но кто считал деньги, когда речь заходила о традициях нашего народа? Дальше предстоял большой труд, потому что только идиот думает, что гефилте фиш – это легко и просто! Что, Яшенька? У всех народов есть что-то фаршированное? Ну, у нас понятно – рыба. А что у украинцев? Фаршированный перец? Тут бы я поспорила – это и наше блюдо тоже. Что ты говоришь! А как это: фаршированный целлофан? Сосиски? Яшенька, это сейчас сосиски в целлофане. Раньше мы их не чистили – мы их ели со шкуркой.

Так вот, сыночек, приносили мы домой живых карпов, и они ещё трепыхались. День они жили в нашей ванной, так как нам их было жалко, и ты любил смотреть, как они плавали. Потом мы тебе говорили, что рыбы устали плавать в ванной и папе пришлось их выпустить в водоём. Ты не спрашивал, почему они устали и где этот водоём – ты нам верил безоговорочно, потому что ты был правильным мальчиком: раз папа сказал, что рыбы устали, значит, они устали. И то, что варилось несколько часов под крышкой и издавало шикарный рыбий запах, ты никогда не связывал с уставшими карпами.

Хочешь кусочек, Яша? Ну, нет так нет! Да, сынок, ты правильно понял: самую трудную работу всегда выполнял папа. Он резал карпов на части, промывал в нескольких водах и брал в руки старый медицинский скальпель, оставшийся у него ещё со службы в армии. А я почём знаю, кто в армии мог дать папе скальпель? Почему сразу «спёр», Яша? Твой папа был почти кристально честным человеком! Его все уважали! Спроси кого хочешь! Знаешь, а зачем говоришь ерунду? Так вот, папа брал в руки скальпель, который спёр… Тьфу на тебя! И начиналась разделка рыбы: нужно было отделить шкурку от мякоти, но чтобы кости оставить в шкуре. Вот такой фокус и проделывал твой папа… Яша, я тебе так скажу, мой мальчик: разделка рыбы – это настоящий подвиг еврейского народа! И даже не спорь со мной.

Помнишь, наша соседка, Этя Глюкман, тоже готовила гефилте фиш, но, когда она ставила её на стол, твой папа всегда мне шептал: «Бэтя, смотри, эта рыба-фиш всем своим видом символизирует нелегкую еврейскую судьбу!» Знаешь, почему? Потому что в рыбу надо положить много лука, морковки и бурака. Этя жалела и то, и другое, и третье. Моя мама говорила, сынок: «Запомни, доця: дерьмо положишь – дерьмо получишь!»

А Борина Дора всегда язвительно спрашивала бедную Этю: «Этя, скажите-но мне, почему эта риба у вас такая бледная? Что с ней не так?» На что Этин Хаим отвечал Доре с достоинством: «Она таки побледнела, глядя на твою ослепительную привлекательность, Дорочка!»

После того как папа отделял мясо от костей, нужно было сделать фарш. О, Яшенька, это целое искусство: сделать достойный фарш. Нужно перемолоть мякоть, добавить немного булочки. Булочку нужно предварительно замочить в молоке. Но Этя всегда замачивала булку в воде. Потом нужно добавить базарные яйца. Этя всегда добавляла магазинные. Фарш делал папа, потому что у него было больше силы крутить мясорубку. Потом он крутил лук, потому что я заливалась слезами, а папа не мог смотреть, когда я плачу. Но луковую шелуху выкидывать было нельзя – это было золото, Яшенька! Нет, не настоящее золото – шелуха промывалась и ею обкладывались кусочки рыбы. Именно луковая шелуха придавала рыбе золотой цвет! Потом он добавлял соль, перец, и начиналось главное: нужно было заполнить шкурку и косточки фаршем. О! Это такая тонкая работа, Яшенька, что её мог делать только твой папа.

Что в это время делала я? Глупый вопрос. Я давала советы. Я была душой этого процесса и его мозгом! Я просто была рядом… Папа делал всё… Яшенька, тебе так повезло, мой мальчик! Я выбрала тебе самого лучшего отца на всём белом свете! Почему больше не было детей? Я не могла выносить больше ни одного ребёнка. Они все уходили от меня в самом начале. А потом врач сказал, что ещё одна попытка – и всё, я могу умереть. Этой попыткой стал ты, Яшенька. И мы оба выжили, как ты видишь… А вот папы нет. Я не плачу…

Яша, ты кушать не хочешь? Ладно, давай поговорим за рыбу! Я вспомнила, что делала я: чистила картошку, морковку и бураки. Это тоже очень ответственная работа, чтоб ты знал. На дно кастрюли кладётся слой шелухи, потом морковь, нарезанная кольцами, потом бурак, потом куски рыбы. Потом всё сначала: шелуха. И точно так же делаем третий слой… Солим, перчим, добавляем лавровый лист и ставим на маленький огонь – ей так стоять хороших три часа…

А что с головой? Голову тоже фаршируем. Папа обожал голову! Он начинал есть рыбу с головы, поэтому был такой умный, Яша. И все знали, что голова – папина. Он обгладывал эту голову до косточки, так, что уже нечего было выбрасывать! Я говорила: «Миша, оставь голову! Пусть лежит для красоты!» На что папа всегда отвечал: «А иц ин паровоз, Бэтя! Ты что, хочешь с ней поговорить перед тем, как я её съём?»

Яша, иди-но съешь кусочек. Ну, не хочешь – значит, не хочешь… Когда рыба была готова, пробовала её я: юшка должна склеивать губы. И вот дальше уже начиналась моя работа: я аккуратно выкладывала кусочки рыбы на блюдо, сверху клала кружок морковки, заливала золотистой юшкой, давала остыть и ставила в холод… А в оставшуюся юшку бросала картошку и варила её. Фиш-картопля была твоим любимым блюдом, Яшенька. Ты и сейчас выел всю картошку, засранец.

Кстати, Этя готовила не карпа, а щуку. Щука – жёсткая, сволота. Твой папа шептал мне на ухо, когда съедал кусочек Этиной рыбы: «Ой, вэй, Бэтя. Этой щуке столько лет, сколько её хозяйке. Ещё немного, и мы бы ели покойницу…»

Скажи, Яша, в Израиле делают гефилте фиш? Как «покупают»? В каждом магазине есть? Ой, я сейчас умру… И что, вы её покупаете и кушаете? Редко? Правильно, что редко!

Иди уже сейчас покушай. Кто тебе ещё сделает такую рыбу? Точно, я же еду с тобой и научу твою жену готовить карпа… Да, родной мой, конечно, научу… У неё что, есть пара часов ходить по рынку, а потом пять часов, чтобы его приготовить? Но я попробую её поучить… Обещаю, Яшенька.

Так ты кушать не хочешь? Хорошо, пошли посмотрим, что можно оставить в чемоданах… И правда, за что тут цепляться? Старьё… Шубу, Яша, я возьму с собой, и этот вопрос не обсуждается.

История двадцать первая

Конкурс красоты

Часть первая

Предприниматель Моня Шнур

– Яшенька, люба моя, иди-но, я тебе что-то расскажу! Нет, кецеле, ты ещё не всё знаешь… Да, всё собрала, к полёту готова. Шубу взяла, альбомы выложила. Честное слово, выложила. Взяла только папины. Нет, не все папины – один мой. Это альбом моей юности, когда я ещё была молодая и красивая. Папа мне не простит, если я выложу и его альбомы. Тогда лучше выбрось шубу – она столько же весит, сколько эти альбомы. Яша, азохн вей, что ты ковыряешься в моих чемоданах? Я же не на два дня еду. Мне же надо будет в чём-то выйти на люди! И что, что там у вас не смотрят, кто в чём ходит? Какие шорты, Яша, ты с ума сошёл? Где ты видел, чтобы женщина моих лет выходила на люди в шортах? Была бы я лет на двадцать моложе – другое дело! Хотя про шорты у меня есть интересная история…

Это было очень давно. Как давно? Чтоб я помнила, как давно это было! Знаешь, память подводить стала… Что было пятьдесят лет назад – помню, как будто это было вчера. А что было вчера – не помню, как будто прошло пятьдесят лет…

Так вот, Яшенька, поселился у нас один предприниматель, и звали его Моня Шнур. Ты помнишь его, Яша? Помнишь! Сначала он со всеми нами перезнакомился, потом подружился, а потом стал чудить. Он всё время предпринимал попытки разбогатеть, но у него ничего не получалось. Он снял квартиру у Мани и Зямы. Милочка съехала, Ицик пропал, им стало скучно, и они сдали квартиру приличному с виду молодому человеку. Как ты мог подумать, Яша! Маня всегда хранила Зяме верность, даже когда его не стало. Она всегда была порядочной женщиной!

И вот именно тогда в Одессе объявили первый конкурс красоты. Все газеты пестрели девушками приятной наружности, и людям было интересно, кто станет первой красавицей нашего города.

Моня Шнур был приветлив и мил, как все проходимцы. Нет, Яшенька, тогда мы не знали, что он проходимец. Он быстро подружился со всеми женщинами, делая комплименты на каждом шагу:

«Симочка, душа моя, вы помолодели с этой стрижкой лет на десять, чтоб я так жил!»

«Берта Соломоновна, где вы взяли вашу шляпку стиля мадам Коко? Это так современно! Вам так идёт!»

«Эвочка, вы сияете, словно медный таз! Словно солнце взошло этим вечером над Одессой!»

Через нас он как-то подобрался к нашим мужчинам и стал прямо-таки всеобщим любимцем! Одевался он исключительно во всё импортное, и это было в век полнейшего дефицита! Правда, Одесса наша – город портовый, и в нём всегда было чем поживиться таким прыщалыгам.

Однажды Моня Шнур устроил общее собрание нашего дворика. Когда мы собрались, Моня улыбнулся самой ослепительной своей улыбкой и сказал, что нам тоже нужно принять участие в этом событии, а не то мы можем оказаться на задворках истории.

– В каком событии, Моня? – спросила его я.

– Берта Соломоновна, в конкурсе красоты, моя дорогая!

– Как вы это видите, Моня? – поинтересовалась Эсфирь Самуиловна, мама Беллы Николаевны.

И тогда он сказал, что мы у себя во дворе тоже можем устроить такой конкурс, но что в это надо будет вложить небольшие деньги.

– Какие деньги, Моня? – переспросил его Илья Моисеевич.

– Не переживайте, господин проктолог! Это вам не будет дорого стоить. Но если ваша жена, мадам Марина, выиграет этот конкурс, вы таки сможете на этом деле заработать! У приличных людей это называется «призовой фонд».

– А что, будут-таки призы? – спросил твой папа.

– Дядя Миша, чтоб я так жил! И если Берта Соломоновна станет победительницей этого конкурса, её ждёт большой сюрприз!

– Какие призы, Моня, когда на прилавках ничего нет? – спросил Боря.

– Боря, для кого-то нет, а для Мони Шнура всё есть! Для этого и будет создан призовой фонд.

– Простите мне моё любопытство, – встряла в разговор Беллочка Кисельман, что танцевала в ночной рубашке и имела за это какой-то патент. – До какого возраста можно участвовать и что для этого нужно?

– Белла Николаевна, всему своё время. Давайте поговорим за взносы.

– Моня, я, конечно, не возражаю, чтобы этот конкурс прошёл в нашем «сквозняке», но у меня есть вопросы, и я хотел бы их задать, прежде чем мы поговорим за взносы, – сказал Лёва Штейман.

– Давайте уже свои вопросы и быстро перейдём к главной теме нашего собрания.

– Это будет конкурс внутренней или внешней красоты? – спросил Лёва Штейман.

– Во-первых, это будет конкурс женской красоты, Лев Давидович, – сказал Моня. – Что вас ещё интересует?

– Я – человек почти одинокий, у меня женщин нет, как вы видите моё участие в этом балагане?

– Ещё как вижу, Лев Давидович! Вы будете главным судьёй: кому, как не вам, судить о женской красоте?

– Вы на что-то намекаете, Моня, или мне так показалось?

– Лев Давидович, ничего личного! Вы знаете женщин как облупленных, вы их измеряете, вам, и только вам ведомо, как выглядят женщины изнутри, так сказать. Поэтому вы и будете сидеть в жюри. К тому же вы – человек незаинтересованный, не то что, скажем, Боря или дядя Миша. Или Степан. У них жёны будут участвовать и бороться за главный приз. Они не могут быть в беспристрастном жюри. И чтобы потом не кричали «судью на мыло», в жюри мы возьмём меня и вас. Ещё можем посадить Хаима – его Этя навряд ли будет участвовать в этом конкурсе.

– Что так? – спросил Хаим. – Мы бы тоже хотели побороться за главный приз.

– Я понял. Этю включаем в списки претенденток. Кстати, мне нужен секретарь. Кто согласится быть секретарём?

– Секретарём посадим Симочку. Она женщина грамотная. Симочка, вы не против? – предложил Симочкин Лёва.

– Подождите, – сказала Симочка. – Я так поняла, что этот конкурс – уже практически дело решённое?

– Практически да, – уверенно сказал Моня и оглядел присутствующих. – Осталось за малым: готовы ли вы материально поддержать конкурс?

– А материально – это как? – спросил Степан.

Моня закатил к небу глаза и стал что-то считать в уме.

– Я предлагаю по десять рублей. Это нормальная цена за успех.

– Моня, это с человека или с пары?

– Это с пары. С одиноких пятёрка.

Все прикинули, что это на самом деле не такая большая цена, и общим голосованием выразили своё согласие участвовать в конкурсе красоты имени Мони Шнура.

Яшенька, только не думай, что мы полные идиоты! Но время было суровое, по Одессе бегали какие-то бандиты и делили город, на прилавках ничего не было. И мы решили: а почему нет? У нас есть время и есть деньги на взносы, так почему не порадовать себя хоть каким-то праздником? Тем более что никуда ходить не нужно – Моня обещал всё устроить сам. И таки да, мы подписались на эту авантюру…

Часть вторая

«Сделано на Украине»

В течение недели взносы были собраны и тщательно записаны аккуратной Симочкой в специально купленный в соседних канцтоварах блокнот. Блокнот, кстати, покупала Симочка на свои кровные деньги. Моней был составлен список конкурсанток, куда вошли почти все женщины нашего дворика. И наконец началась подготовка непосредственно к самому конкурсу. Моня сказал, что нам нужна доска объявлений и что на эту доску он выделяет три рубля из собранных денег. Стёпа откуда-то притащил доски и за вечер сколотил доску объявлений. Первое объявление появилось практически сразу же. Его, естественно, написал Моня. Яшенька, подожди, я тебе покажу. Сейчас найду. Вот она – папка. У папы всё всегда было разложено по папочкам. Ты же знаешь, Яшенька, какой он был аккуратный… Как же я всё это оставлю? Я не плачу. Вот смотри.

«Дорогие участницы конкурса внутренней и внешней красоты!

Разрешите вас ознакомить с решением оргкомитета, принятом на первом заседании. Во-первых, предлагаем в состав жюри почётными гостями включить председателя горсовета тов. Степанько П. Т. и его жену Степанько А. Л. Во-вторых, предлагаем включить в состав жюри директора магазина косметики тов. Деревянко С. Е и заведующую мясным отделом продовольственного магазина Особь Е. А. Это добавит веса нашему конкурсу, тем более с вышеуказанными товарищами всё оговорено и согласовано. На это потребуется дополнительная плата в количестве 1 руб. 00 коп. с пары».

И мы все поняли, что дело принимает серьёзный оборот. Нет, Яшенька, мы не были дураками: мы этот конкурс воспринимали как шутку, как игру, но когда прозвучали серьёзные фамилии, мы поверили, что конкурс таки может состояться. Мы думали: разве ж такими партийными фамилиями можно шутить? За это можно было загреметь в места не столь отдалённые. Кстати, этот Моня был красив и хорошо одет, и именно поэтому нам так хотелось ему верить! К тому же мы были молоды и родились в Одессе. А скажи мне, мой мальчик, где ещё так любят пошутить, как не здесь?

О! Вот и второе объявление, Яшенька.

«Всем женщинам, участвующим в конкурсе красоты, предлагаю купить косметику французской фирмы «Ланком». Косметику в виде спонсорской помощи (недорого) предоставили главные спонсоры нашего конкурса, работающие на привозе с импортной косметикой «Ланком»: тушь для ресниц 6 рублей, второй тюбик за 1 рубль. Крем для лица 3 руб. 50 коп. Тени для век голубые по 1 руб. Надпись на косметике «Сделано на Украине» исключительно для конспирации. Обращаться в оргкомитет к тов. Моне Шнуру».

Конечно, Яшенька, женщины бросились покупать этот «Ланком». Да мы и понятия не имели, что это такое, но, согласись, звучало красиво. И потом, я тебе так скажу, сынок: любая одесситка отличит десять оттенков губной помады, двадцать оттенков краски для волос, но вот приличного одессита от шлемазла отличит далеко не каждая. Так что почти все из нас купили и эту тушь, и этот крем, и эти тени по одному рублю за штуку…

Что ты говоришь? Он нас что? Развёл? Да Бог с тобой, Яша. Мы все остались при своих мужьях. А, в этом смысле развёл… Просто в эпоху дефицита нам так хотелось оставаться женщинами: молодыми, модными и красивыми…

Что вы, мужчины, понимаете в красоте, во внешности! Как это внешность не имеет значения? Ты хочешь примеры? Их есть у меня. Скажи, Яша, божья коровка и таракан – насекомые? И та и другой? Тогда почему одной мы любуемся, а другого бьём тапком? Ты мне ещё будешь рассказывать за внешность, которая не имеет значения? А почему ты не женился на Розе Каплан, когда мы тебя сватали? О Боже, как они тебя хотели! Но ты один раз посмотрел на бедную Розу и взял тапочек… Какая умная девочка была! Да, один глазик у неё косил, но кому это мешало? Ей – точно нет. А таким дуракам, как ты, Яша, мешало всё: рост, попа, глаз…

Ладно, слушай дальше. Через неделю состоялось первое собрание конкурсанток и им сочувствующих. Моня собрал всех женщин нашего дворика, написав на доске объявлений следующее:

«Товарищи конкурсантки и другие женщины! Собираемся сегодня в 20:00: нужно обговорить дальнейшие действия. При себе иметь 1 рубль».

Нет, я не покупала у Мони ничего, потому что твой папа сказал, что естественная красота должна больше цениться, чем искусственная. «Если хочешь увидеть истинную красоту женщины, посмотри на неё утром. Бэтя, поверь мне, ты выиграешь этот конкурс, что бы они на себя ни намазали. Ты мне веришь?» – спрашивал твой папа, Яшенька.

Во двор все вышли вовремя, но с лицами у некоторых дам явно были проблемы.

Они налетели на Моню чуть ли не с кулаками и требовали объяснить, как с такими «мордами» можно выиграть конкурс красоты. Моня сначала отбивался как мог, а потом заорал: «Ша! Прекратите этот гвалт!» – и, когда женщины успокоились, Моня сказал, что, видимо, французская косметика подходит не для всех типов кожи.

– Понимаете, милые женщины, кожа советской женщины, строителя коммунизма, привыкла либо к нашему, советскому «Крему для лица», либо к полному отсутствию какой бы то ни было косметики.

– При чём здесь строительство коммунизма, Моня? – спросила Галка. – С таким лицом не то что на стройку, в городской туалет не пустят, я уже не говорю за приличное общество! Моня, ты как порядочный жу…человек, должен немедленно вернуть нам наши деньги.

– Мадам Галя, шо вы так нервничаете за свой красный нос? У меня для вас что-то есть! – сказал Моня и достал из сумки коробку, в которой были маленькие стеклянные аптечные баночки. Для достоверности Моня потряс одну баночку с какой-то белой жидкостью и сказал:

– Женщины! Я готов быть вашим спасителем, потому что Моня Шнур знает, как сделать женщину счастливой: тем, кому не подошла мазь «Ланком», я предлагаю купить за 1 рубль сыворотку для лица. У этой сыворотки, чтоб вы знали, расход совсем минимальный, и вам хватит её надолго.

– Моня, а почему ты сказал «надолго»? – спросила Галка.

– Это я к слову. Имейте терпение. Сыворотка быстро впитывается, и на неё прекрасно ложится макияж!

Моня быстро подошёл к зловредной Галке, взял за руку и победно посадил её на стул.

– Доверьтесь мне, и вы все увидите чудо! – почти прокричал Моня, который, видимо, возомнил себя спасителем. После чего он раскрыл баночку и стал мазать красное Галкино лицо.

– Ну вот, что я говорил: уходят стянутость, дискомфорт и краснота! Кожа приобретает жемчужный оттенок и становится практически перламутровой!

Галка на глазах побелела, и наши женщины бросились раскупать сыворотку, в которую были подмешаны какие-то белила.

Потом Моня сказал, что главный приз конкурса уже скоро прибудет. При этом он добавил, что это будет очень дорогой и очень серьёзный приз.

– Можно узнать, что за приз? – поинтересовалась Маня.

– Это приз-сюрприз, Маня! Поверьте мне, вы обрадуетесь, если жюри присудит вам победу.

После чего Моня вытащил из кармана штанов сантиметр. Стоявший рядом с Моней член организационного комитета Лёва Штейман тщательно измерил наши талии и бёдра и, записав все данные на листок в клетку, передал его Моне.

– Лёва, хоть шепни, что за приз, – не унималась Маня.

– Маня, главный сказал «сюрприз» – значит, сюрприз.

Потом Моня предложил выбрать день конкурса, и мы единогласно проголосовали за субботу. Дальше мы обсудили, кто что будет готовить на стол, поскольку ударить в грязь перед товарищами Степанько, Деревянко и этой Особью как-то не хотелось.

Понимаешь, Яша, он так убедительно говорил, что чем ближе был этот конкурс красоты, тем больше мы хотели попасть на этот праздник жизни… Как тебе объяснить… Время было смутное, а тут хоть какое-то развлечение. Ну, думали, посидим вместе, как раньше, вкусно покушаем, выпьем по рюмочке, попоём и потанцуем. А если ещё и приз получим – чем не радость?

Яшенька, на который час ты заказал такси на завтра? На восемь вечера? Ты что, с ума сошёл? Мы опоздаем на рейс! И что, что самолёт в два часа ночи?… Смотри, Яшенька, если мы таки опоздаем – я останусь. Я тебя не пугаю – предупреждаю: второй раз я до аэропорта не доеду…

Часть третья

У них своё кино, у нас своё

За два дня до нашего праздника, Яшенька, на доске появилось новое объявление. Вот оно, на, почитай. Ладно, я сама прочту. Где очки? Ты не видел мои очки? О господи, я их упаковала… Подожди… Вот. Вот оно…

«Уважаемые конкурсантки, их мужья и группа поддержки! Сегодня состоится экстренное собрание всех зарегистрированных на конкурс красоты. Всех жду в 21:00. При себе иметь 1 рубль 00 коп».

Слово «экстренное» нас немного взбудоражило, а этот пресловутый рубль, который опять нужно будет куда-то или на что-то сдать, просто возмутил. И зачем нужно было брать с собой мужей? Они и так подозрительно смотрели на наш конкурс. Знаешь, сынок, старая как мир пословица гласит: красота требует жертв. Жертвами нашей красоты таки стали наши мужья. Но они смирились, бедные, хотя уже стали подозревать, что что-то идёт не так.

Когда мы собрались на последнее собрание, Моня вытащил аккуратно сложенную стопку бумажек, которые были разрезаны как билеты, и поставил на стол коробку с прорезью. Он сказал:

– Уважаемые товарищи мужья и зрители! Оргкомитет решил, что ещё до конкурса вы можете отдать свои голоса за понравившихся вам дам, но для этого нужно купить голосовательный бюллетень. Или билет – кому как удобно.

– Моня, прости, какой бюллетень и почему его нужно покупать?

– На всех конкурсах работает зрительское жюри и существует приз зрительских симпатий. На этом бюллетене нужно будет тайно написать имя участницы и бросить его в эту коробку. Та, у кого будет больше голосов, может рассчитывать на этот приз зрительских симпатий. Цена одного билета – 1 рубль. Это хорошая цена. Если бы вы знали, сколько стоит такой билет на настоящем конкурсе! В разы больше! В разы!

– Моня, а шо так дорого? – спросил Хаим.

– Моня, или нам кажется, или ты что-то крутишь? Какого чёрта нам покупать эти голосовательные билеты, если каждый впишет туда имя своей жены? – задал резонный вопрос мой Миша.

– Дядя Миша, а за всех попрошу не говорить! – возразил Моня. – Кто-то таки да, впишет, а кто-то сможет тайно проголосовать за другую женщину.

– А ну, покажи мне этот билет, Моня, – грозно сказал Степан. Моня протянул Степану бумажку и на всякий случай отступил на шаг. Она представляла собой напечатанный на печатной машинке под копирку самодельный билет, на котором было написано… Что я тебе рассказываю: иди-но, посмотри, вот он тут есть. Да, туда нужно было вписать имя и фамилию. Когда Моню опять чуть не побили женщины за предложение голосовать за чужих жён, этот шмаровозник пошёл на последний риск:

– Ша, товарищи женщины, дамы. Не хотите за чужих – не надо. Билет может служить входным билетом на конкурс.

– Каким билетом? – хором спросили мы все дружным хором.

– Вы видели хоть один конкурс красоты, куда зрителей пускали бы даром? – не унимался Моня.

– Моня, что-то мне не нравится это твоё предложение. Зачем нам покупать билеты на конкурс красоты, если мы их и так видим каждый день даром? – спросил твой папа.

– Дядя Миша, если вам так жаль рубль, чтобы посмотреть не только на вашу Берту, но и на других дам, то о чём с вами говорить? – обиженно произнёс Моня.

– Дело не за жаль, Моня. Дело за принцип! – сказал рассудительный Лёва Гройсман.

– Скажите, Лёва, вы в кино тоже без билета пойдёте? Нет, вы мне скажите, где вы видели, чтобы на зрелища пускали даром? – не унимался Моня.

– Кино – это совсем другой коленкор, Моня! В кино вложено много денег! Целые киностудии завязаны на кино. А тут кто завязан? Ты и Штейман?

– Так это, простите, почти то же самое: у них своё кино, а у нас своё! – парировал Моня, не желая отказываться от очередного рубля.

– У нас не кино, Моня. Похоже, у нас тут цирк, – задумчиво произнёс Боря.

– Разрешите полюбопытствовать: а где будет проходить этот конкурс красоты? – спросила Эсфирь Самуиловна, мама Беллочки.

– Как это где? – отвечал вопросом на вопрос разозлённый Моня. – Здесь, во дворе!

– Ну, в каком месте нашего дворика, я имела в виду? – не унималась Эсфирь Самуиловна.

– Прямо здесь, возле стола. А чем вам не нравится это место? Стулья принесёте, вот вам и места, – недоумевал и уже заметно нервничал Моня.

– Но позвольте, Моня, если мы принесём свои стулья, зачем нам платить за места? – осторожно спросил Ицик Худобяк и посмотрел на Галку, ожидая одобрения с её стороны.

– Вы платите не за места, а за зрелище! Сколько можно говорить? – терпение Мони было явно на исходе.

– А где вы видели, чтобы в кинотеатры шли со своими стульями? – опять встряла Эсфирь Самуиловна, и Моня впервые взорвался по-настоящему:

– Эсфирь Самуиловна, вам что, больше всех надо? Вы тоже будете участвовать в конкурсе? Вас, на секундочку, в списках нет.

– Моня, я сейчас скажу Симочке, и она меня тут же внесёт во все имеющиеся списки. Симочка, да?

– Да, Эсфирь Самуиловна. Конечно! – быстро ответила Симочка и открыла блокнот.

– И скажите, Моня, купальник обязательно нужно отдельный или подойдёт сплошной? – спросила с серьёзным лицом мама Беллочки, и мы все взорвались дружным смехом, представляя себе толстую и маленькую Эсфирь Самуиловну в раздельном купальнике на тоненьких бретельках.

– Ладно, вопрос снимаю с повестки дня, если вам так жалко заплатить за место. Так не делается. Это даже как-то неприлично. Я пригласил таких людей, а тут речь за какой-то паршивый рубль идёт. Эх вы, мелочный вы народец! Такое всеобщее возмущение, как будто я попросил миллион. Так, я сейчас всё брошу, и занимайтесь своим конкурсом сами. И перед высокими гостями пусть вам таки станет стыдно, а не мне, – вконец обиделся Моня и отвернулся от почтенной публики.

Тогда наши мужчины, посовещавшись, пока Моня стоял обиженный, решили заплатить по рублю этому прохвосту, чтобы не ударить лицом в грязь перед гостями.

– Моня, а что нам нужно будет делать? – спросила Роза, и мы все поняли, что мы до сих пор не знаем условий конкурса.

– Ничего особенного. Пройдётесь в красивых платьях, шевеля бёдрами. Потом встанете перед зрителями. Потом каждый скажет торжественную речь, а потом я буду задавать вам вопросы.

– Моня, какие вопросы? Это конкурс красоты или ума?

– Моня, хоть намекни, что за вопросы?

– Моня, нам нужно как-то подготовиться!

– Главное, уважаемые конкурсантки, подготовьте стол: будет конкурс на лучшее блюдо. За это будет отдельный приз.

Мы разбрелись по своим квартирам и стали думать, что приготовить на стол… Этот конкурс уже выходил нам в копеечку. Была одна надежда – на приз. Он, по нашему мнению, должен был окупить все затраты выигравшей этот сомнительный конкурс.

Часть четвёртая

Главный приз

Знаешь, Яшенька, я тебе так скажу, мой мальчик: старость – это настоящий ад для женщины, у которой ничего не было, кроме красоты. У нас было много чего, поэтому старость – если и не рай, так уж точно не ад. Нечто среднее. Я бы сказала: чистилище. Нужно готовиться и думать, думать и готовиться. К чему готовиться? К вечности, сынок. Приходит время, когда нужно подводить итоги. Папа? Конечно, подводил. Он знал, что уходит. И он ушёл так же красиво, как жил. Просто заснул – у него было больное сердце.

Говорят, что по тому, как человек лежит в гробу, можно определить, как он жил. Ты помнишь, как лежал папа? Он был как живой, Яшенька. Как живой. Он лежал и улыбался… Мне казалось, что сердце моё разорвётся от горя, но я всегда знала, что кто-то это должен будет сделать первым. Папа меня опередил и в этом вопросе. Он всегда был впереди планеты всей. Он обгонял время, Яша, потому и ушёл. Уже пять лет скоро, как его нет со мной. Ты думаешь, Яша, я хочу ехать? Ты ошибаешься, сынок. У меня было одно желание: лежать рядом с Мишенькой.

Знаешь, я думаю, что если бы он так легко не ушёл, если бы он мучился, я бы ушла первой. Это сейчас умереть страшно, сынок. А если когда-нибудь, скажем, завтра или через неделю – совсем другое дело! Главное, когда уходишь на тот свет, не выключить этот. Для меня Миша выключил… Я так хотела бы лежать рядом с Мишей! Нет, люба моя, это не ты забираешь у меня последнее желание. Собственно, почему последнее? Я знаю, что за могилой будут хорошо ухаживать и что ты платишь фирме. Я не об этом… Когда имеешь несколько браков, у тебя хотя бы есть выбор, к кому лечь. Я имею в виду кладбище, Яша! У меня выбора нет. Скажи, как я смогу его оставить? Как я смогу жить там, если он здесь?

Да? Я уже забыла, о чём я рассказывала: мысли путаются. Я думаю, что мне не нужно ехать… Да, знаю, что билеты куплены, вещи собраны, такси вызвано… Так, а что про конкурс? Ох, забыла, о чём говорила. Так приятно именно сегодня вспомнить всех… Я как будто прощаюсь с ними, Яшенька. Я им говорю: «Милые мои соседи! Я – единственный свидетель, оставшийся в нашем дворике. Для меня время остановилось. Вы все разъехались или умерли – вам уже легче. А мне нужно сегодня принимать решение. Это так трудно, дорогие мои! Так трудно…»

Итак, наступил день конкурса. Весь наш двор был похож на сцену какого-то дворца культуры. Во дворе в три ряда стояли стулья, чуть поодаль – наш большой стол, который Степан хранил в сарае и собирал, когда мы все вместе что-то праздновали. Скажу тебе, Яша, нас не столько интересовал конкурс, сколько главный приз, который забрал наши деньги. Знаешь, сынок, нашему народу, которого здесь было большинство, всегда было присуще чувство юмора. Так что даже если бы этот конкурс не состоялся в результате Мониных выкрутасов, мы бы не так расстроились: он подарил нам главное – общее дело и интерес. Единственно, что нас немного смущало, так эти товарищи из инстанций, которых пригласил Моня: два Степанько, один Деревянко и одна Особь.

Я надела своё самое красивое платье, пошитое в нашем ателье. Оно было чёрное, гипюровое, до щиколоток, с атласным чёрным воротником.

Причёску из моих волос нормальную не сделаешь, но мне помогла Симочка Гройсман – она всем нам сделала причёски, за что этот паршивец Моня повесил её на Доску почёта. Мы с папой приготовили рыбу-фиш и сделали чудесный квас на дрожжах, закваске, с изюмом. Целое ведро кваса.

Те из женщин, кто не участвовал в конкурсе, накрывали на стол, благо было лето и стояла прекрасная погода. Мони нигде не было видно.

«Взял такси и поехал за гостями!» – сказала Маня, ставя на стол тейглах. Яша, ты помнишь, как тётя Маня делала тейглах? Лучше её не делал в Одессе никто! Мужчины и Эсфирь Самуиловна расселись на заранее купленные места и стали ждать.

Прождав час, мы стали немного переживать и спросили у члена организационного комитета Лёвы, где его босс Моня?

Лёва удивлённо пожал плечами и сказал, что коробку с призом Моня привёз, и она на месте, а где Моня с гостями – непонятно. Все посмотрели на Маню.

– А я шо? – спросила Маня.

– Маня, ты здесь не шокай. Где твой квартирант?

– Я же сказала: поехал за гостями.

– Поехал за гостями, – повторил Зяма.

– На чём поехал?

– Так на такси же.

– А что с собой взял?

– Та шо я знаю? Я как раз бегала к Симе причёску делать.

– Зяма, а ты где был?

– Таскал стулья.

– А ну, мужики, пойдёмте и глянем на его комнату, – предложил Степан.

– А пойдёмте! – поддержали Степана все, и мы поднялись в квартиру к Мане и Зяме.

Войдя в Монину комнату, мы таки поняли всё и сразу… Мониных вещей не было. Маня кинулась к тайнику, что был под матрасом, но её ждало разочарование: их надёжный семейный сейф был пуст. Маня кинула взгляд на шкатулку, и у неё затряслись руки. Зяма быстро побежал на кухню и принёс бутылочку с сердечными каплями. Мы стояли в немом оцепенении и не знали, что сказать. Маня на цыпочках подошла к шкатулке, но открывать её не спешила.

– Маня, я бы на вашем месте произнёс «Шма Исраэль», – сказал Илья Моисеевич.

– Идите в тухес, Илья Моисеевич! – произнесла Маня.

Илья Моисеевич, привыкший, что его все туда посылают, улыбнулся:

– Маня, если бы этот шмаровозник был там, я бы пошёл. Но боюсь, его там нет.

Маня открыла шкатулку, и мы все поняли, что нужно вызывать скорую помощь. Симочка выхватила у Зямы капли и накапала их пол-стакана. Маня, прежде чем заорать, залпом выпила капли, а я побежала за аппаратом, чтобы измерить давление. Маня сползла на стул и заорала. Она орала так, что слышала, наверное, вся Одесса.

Когда Маня закончила кричать и немного пришла в себя, мы спросили, много ли бриллиантов унёс этот проходимец Шнур. Оказалось, что там лежало всего два старых кольца и бусы из какого-то стекла.

– А шо вы так орали, Маня? – спросил Лёва Штейман, и все обернулись на него. В комнате повисло немое молчание.

– Скажи, Лёва, где твой напарник? – спросил Лёву твой папа, Яшенька.

Лёва молча стал пятиться к двери.

– Лёва, а ну покажи приз, который он оставил! Немедленно, – потребовала Маня.

– Маня, приз победительнице! А вдруг ты не выиграешь этот конкурс?

– Лёва, я тебе так скажу: этот конкурс я уже проиграла, но за моральный ущерб мне положена хотя бы какая-то компенсация!

Лёва посмотрел на всех и сказал:

– Маня, судя по весу, я не думаю, что этот приз тебя утешит…

– Посмотрим, – сказала Маня и быстрым шагом пошла во двор.

Мы все пошли за ней. Лёва как-то чересчур легко принёс огромную картонную коробку и поставил её посреди двора.

Мы все были согласны, что Маня заслужила главный приз, и расселись на купленные места. Маня подошла к коробке, открыла её и из огромной коробки вытащила что-то небольшое, завёрнутое в бумагу. Медленно развернув пакет, Маня продемонстрировала главный приз. Это были шорты. Обыкновенные шорты, Яша. Все посмотрели на Лёву.

– Маня, посмотри ещё. Там ещё что-то должно было быть. Он сказал, что шорты идут как дополнение и что это сейчас самая модная одежда в Одессе, – пробормотал Штейман.

Маня заглянула в коробку и вытащила газету. Беспомощно посмотрев на нас, она еле произнесла:

– Здесь только газета.

– А что в газете? – спросил Зяма.

– Идиёт! Тебя прямо сейчас интересуют свежие новости? – спросила Маня и стала причитать: – Чтоб он сдох, этот шлемазл, этот шмок, этот мерзавец! А вэйхэр балкон дир ин коп (чтоб балкон свалился ему на голову)! Чтоб твои враги вывихнули ноги, танцуя на твоей могиле! Куда можно пойти в таких шортах? И чей тухес влезет в эти шорты?

– Маня, вам вызывать «скорую», или вы таки наденете эти шорты, мы присудим вам первое место, устроим показательное выступление и сядем за стол? – спросил Илья Моисеевич.

– Я вам уже говорила: идите в тухес, Илья Моисеевич, – устало произнесла выдохшаяся Маня.

– Маня, скажи Богу спасибо, что взял деньгами, и пошли уже кушать: в животе урчит, – спокойно сказал Боря и взял у Мани из рук газету. Посмотрев газету, Боря торжественно показал её нам.

На первой странице был портрет счастливой обладательницы короны и почётного титула «Мисс Одесса».

Яшенька, у евреев есть хорошая поговорка: «Если проблему можно решить деньгами, то это уже не проблема, это затраты».

Чем закончилось? Чем обычно всё заканчивается у евреев: мы сели за стол, вкусно покушали, хорошо выпили, попели песни и потанцевали, после чего в урне сожгли и шорты, и газету. А потом долго смеялись над тем, как этот прохвост обвёл нас вокруг пальца. Какие гости, Яша? Откуда гости?

Через месяц в той же газете мы увидели лицо проходимца Мони Шнура в криминальных новостях – его поймали при ограблении каких-то граждан: он продал им Малую Медведицу за огромные деньги. Настоящую. С неба. Мы аккуратно вырезали фотографию и пришпилили её на пустующую доску объявлений – единственное напоминание о «Конкурсе красоты имени Мони Шнура».

Яшенька, скажи-но мне, мальчик, как мне решить мою главную проблему? Как какую? Какая главная проблема у евреев всего мира? Ехать или не ехать? Яша, Миша меня не простит… Как это, взять его с собой? Чем ты думаешь, Яшенька?

Эпилог

– Мишенька, здравствуй, дорогой! Я знала, что ты меня не оставишь и что я всегда смогу на тебя рассчитывать. Я долетела нормально, Яшенькина Диночка сделала такой стол, как будто приехала сама королева английская. У нас с тобой чудесная комната, Миша: в ней есть прекрасный балкон, и Яшенька поставил мне такое удобное кресло! Но беда в том, что на этот балкон я могу выйти только ночью. Очень жарко! Что? Снять халат? Миша, Хайфа – это тебе не Одесса, здесь живут приличные люди! Я знала, что ты всегда будешь там, где я… Потому что там, где ты, я тоже буду когда-нибудь…

– Ой, готэню, кого я вижу? Боря, Дорочка, вы здесь? Как я вам рада, мои родные! Розочка, Лёва, проходите! Я не сплю! Как я могу спать, скажите, когда столько гостей?

– Симочка, вы прекрасно выглядите! Как ваш Лёва? Я очень рада за вас!

– Беллочка, скажите, вы ещё не оставили затею сделать театр? Я с радостью приду на ваш спектакль! Как чувствует себя Эсфирь Самуиловна? Она таки ходит в раздельном купальнике с тонкими лямочками? Она умерла двадцать лет назад? И ты, Беллочка, тоже? Маме привет передай от меня и Мишеньки.

– Зяма, смотри, Маня таки надела шорты! Здесь точно все ходят в шортах! Я сегодня видела такую толстуху, но имела она всех в виду: шла в шортах и в короткой майке! И хоть бы что! И никому до неё не было дела! Это вам не Одесса, где всем есть дело до всех.

– Илья Моисеевич, и вы здесь! Как Мариночка? Как Коля с Ванечкой? В порядке? Они уже дедушки? Слава Богу!

– Лёвочка, милый мой, здесь для тебя был бы рай: здесь можно всё! Откуда я знаю, что такое «всё» в твоём понимании? Но Бог здесь так любит евреев, что он им разрешает буквально всё.

– Ицик, Гале тут не нравится, я знаю. Галя и там была антисемиткой, я представляю, что она чувствует здесь, когда вокруг одни евреи! Она прошла гиюр и стала настоящей еврейкой? Да что ты! И побрила голову? И надела парик? Дай Бог ей здоровья…

– Эвочка, вместо того, чтобы поехать в Испанию, вы тоже перебрались в это пекло? У вас всё хорошо? Я так рада…

– Сёмочка, скажи: Фирочка жива-здорова? Нет? Жаль, очень жаль…

– Мои дорогие! Как же я счастлива, что вы здесь, со мной… Я думала, что, уехав в Израиль, я вас всех оставлю там навсегда. Но люди живы, пока жива память о них. Я вас очень всех люблю, мои дорогие! Я не прощаюсь! Я просто иду спать…

– Мишенька, я сейчас думаю вот о чём: а если бы мы уехали сюда, когда поехал Яшенька, может, ты был бы жив? И твоё сердце поработало бы ещё лет десять? Ты очень меня подвёл: чтобы вот так, запросто, лечь спать и не проснуться – это как называется? Это называется предательство, Миша. Но в разведку я пошла бы только с тобой.

Знаешь, Мишенька, это большое счастье, я тебе скажу, знать, что ты кому-то нужен. Мне хорошо здесь, правда. Жарко немного, но я весь день сижу под этой штуковиной, которая пускает холодный воздух. Она здесь называется «мазган». Знаешь, как я запомнила? Жара не бьёт по мозгам, потому что есть «мазган». Здесь очень странный язык, Миша. Когда мы приезжали к Яшеньке в последний раз, я не понимала ни одного слова. Сейчас я понимаю одно слово и знаю ответ на все вопросы. «Беседер», – говорят они. Это означает «порядок». Просто произносить это слово нужно по-разному.

А ещё здесь есть русское радио «Рега». И русские каналы. Так вот, я сижу под мазганом, слушаю «Регу», и у меня всё беседер! Я таки стала почти израильтянкой! Если бы только ходили ноги… Ну, всё, родной мой. Иду спать. Пора…

– Да, Яшенька! Всё хорошо: дышу воздухом! Здесь особенный воздух, Яшенька: густой и пахнет мёдом. Да, люба моя, так пахнет в раю, я думаю. Всё хорошо, родной. Иди спать… Спокойной ночи, мои дорогие! Спокойной ночи, Мишенька!..

24 марта, 2021 г.

Клайпеда, Литва

Content

Ася Котляр
Дворик обетованный

От автора

Дворик обетованный

История первая Мышеловки

История вторая Сметана

История третья Абик

История четвертая Про Борину писю

История пятая Круглый сирота

История шестая Эвочкина мечта

История седьмая Вареники

История восьмая Театр на диване

Часть первая Белла Николаевна

Часть вторая Артисты погорелого театра

Часть третья Подготовка к премьере

Часть четвёртая Последний концерт

История девятая Наследство

Часть первая Про жадность

Часть вторая Пистолет

Часть третья Поход к нотариусу

Часть четвёртая Пистолет выстрелил

История десятая Сумка под кроватью

История одиннадцатая О неприличном…

История двенадцатая Ноги

История тринадцатая Закройщик Лёва Штейман

История четырнадцатая Еврейское счастье

История пятнадцатая Наш Яшенька

История шестнадцатая Еврейская народная сказка

История семнадцатая Юный натуралист

История восемнадцатая Как стать хозяином в доме?

История девятнадцатая Эпитафия

История двадцатая Фаршированная рыба

История двадцать первая Конкурс красоты

Часть первая Предприниматель Моня Шнур

Часть вторая «Сделано на Украине»

Часть третья У них своё кино, у нас своё

Часть четвёртая Главный приз

Эпилог