Николай Свечин, Денис Нижегородцев

Пуля времени

Глава 1

XX век начинается

1

Москва начала XX века — отнюдь не Москва XXI. Те же Неглинная, Петровка, Лубянка и Маросейка. Только вместо чуда техники с надписью «Это электробус», вездесущих доставщиков «Яндекс Еды» и уткнувшихся в айфоны таргетологов и продакт-менеджеров — неспешно прогуливавшиеся господа в сюртуках и котелках, дамы в длинных платьях и шляпках с диковинными перьями, застегнутые на все пуговицы гимназисты да бородатые извозчики на облучке. До легендарных московских пробок еще далеко. А телефонов в руках не было вовсе. Их заменяли веера, мундштуки, пенсне, монокли и ридикюли.

Впрочем, смотря где. Всего в паре километров от Кремля город вдруг начинал поворачиваться к вам своей изнанкой. Вместо статских советников, иностранных атташе, фабрикантов-миллионеров и прехорошеньких барышень, осаждавших Московский художественный театр, — провинциальный сброд, красноносые дворники, девицы с невысокой социальной ответственностью, босяки, карманники, шулера и аферисты.

Это через сто лет здесь все снесут и построят современный торговый комплекс из стекла и бетона. А пока там были трущобы, городское дно, филиал ада, логово разврата и уличной преступности. Это Трубная площадь. В просторечии — Труба.

Московский городовой — пузатый глава большого семейства — лениво продирался сквозь толпу. Ему бы за порядком следить. Но флегматичный воин пришел на Трубу не за этим. А чтобы посмотреть знаменитые петушиные бои на птичьем рынке. И самому сделать ставку.

Те же преступники и аферисты, которых он достаточно перевидал на своем веку, держали птиц. Держали в буквальном смысле: один — одного бойцового петуха, другой — другого. Бойцы кудахтали. Торговки причитали. Мужики требовали крови.

— На раз-два-три… И раз — и два — и три! — скомандовал щуплый деляга невысокого ранга. И еле успел отбежать, прежде чем его попытались затоптать десятки пар сапог.

Раззадоренные окружающими петухи с яростью набросились друг на друга. Во все стороны полетели перья. С мостовой вознеслись вверх облака пыли. А дальше — первая кровь. Первый вырванный клок мяса. Первый выклеванный глаз. Первая предсмертная судорога. Первая жертва сегодняшнего боя. Впереди их будет еще много.

Петух из левого угла Трубной площади одолел коллегу из правого. Поэтому справа царило уныние. Слева — наоборот — ажиотаж. Кто-то обогатился, а кто-то и проиграл последнее. Но щуплый распорядитель уже принимал прогнозы на следующий бой. И повышал ставки.

— Давай-давай, не скупись! Всего пять рублев. Ужо не три, а пять. А пять рублев превращаются в… семь с полтиной! В случае выигрыша. А два раза по семь с полтиной — ужо пятнадцать! Справите жинкам и сапоги, и шубку, отдадите долги, и еще останется. Пять рублев! Только пять рублев!

Его крик заглушил протяжный гудок со стороны Петровского бульвара. Толпа расступилась перед «Руссо-Балтом» — лицом отечественного автопрома тех лет. Двигатель — почти 30 лошадиных сил, разгон — до 75 километров. Правда, по правилам 1900 года, разрешенная скорость в городе — не больше 12 верст, или 13 километров в час. Медленнее, чем даже на извозчике. Но все равно весомо. Ведь на всю Москву тогда было не больше тысячи автомобилей.

— Ишь, разъездился! Ишь, пыль поднял! — негодовали бабы с рынка.

«Когда-нибудь и себе куплю такую», — подумал городовой и еще немного ослабил ремень на животе.

После первого петушиного боя он остался в выигрыше. И уже отсчитывал следующую пятирублевую ассигнацию. На лице полицейского сияла блаженная улыбка. Он любил свою работу.

А со стороны Рождественки уже приближалось еще одно чудо начала прошлого века — электрический трамвай. Совсем недавно он пришел на смену конке — вагону, который тащила вперед пара лошадей.

Правда, до выделенных линий было еще далеко. Толпа расступилась перед трамваем лишь в последний момент. А с его подножки, не дожидаясь остановки, уже соскочил шустрый тип в неприметной серой фуражке.

— Караул! Обокрали! — заорала на весь рынок торговка.

За руки она держала своих детей разного пола и возраста. Дети плакали. Мать причитала, взывая к царю, Богу и всему православному люду.

После чего и городовой нехотя засвистел. И побежал было за вором. Однако лишний вес и планы, в которые погоня входила меньше всего, не позволили догнать злодея и свершить правосудие. Уже через несколько шагов гроза преступного мира замедлился, а потом и вовсе встал, пытаясь отдышаться.

В то время как ушлый тип в кепке свернул шею украденной птице. Ловко запрыгнул на подножку отъезжающего трамвая. И с добычей в руках покинул место преступления.

2

Ветер из окна переворачивает страницу… Уже в наше время, в XXI веке, на подлокотнике лежит потрепанное издание «Москва и москвичи» Владимира Гиляровского. А на расстоянии вытянутой руки от книги, на миниатюрном диване — свернувшийся в позу эмбриона уставший опер после смены.

Позвольте представить — Юрий Владимирович Бурлак, старший оперуполномоченный уголовного розыска УВД Центрального административного округа ГУ МВД России по городу Москве, капитан полиции. Слегка растрепанный и немного заросший, еще не старый, но уже опытный. И даже матерый. Прежде чем такого разбудить, несколько раз подумаешь.

— Ради бога, извините! — На плечо Бурлака ложится женская рука.

Полицейский мгновенно садится и только затем открывает глаза. А потом еще пару секунд пребывает в прострации. Словно не понимая, кто он, где он, какой нынче год и что от него вообще хотят.

— Еще раз, ради бога, извините, — перед ним стоит молодая женщина в белом халате и виновато улыбается, — но вы просили вас разбудить, когда это… когда все разрешится.

Опер выпрямляет спину. И быстро берет себя в руки. На смену секундной слабости приходит четкий взгляд по-военному уверенного человека.

Перед ним стоит миловидная медсестра, а за ее плечами простирается длинный больничный коридор. Привычка все подмечать заставляет его мысленно сфотографировать помещение. Пересчитать по головам еще троих медицинских работников и количество кабинетов по обеим сторонам коридора — шесть справа и пять слева.

Одновременно капитан обращается в слух. Теперь отчетливо слышны крики рожениц за стенами и призывы тужиться. Профиль учреждения, в котором он проснулся, не оставляет сомнений — это родильный дом.

— Продолжайте, — командует он, как будто проводит летучку в офисе, а девушка выступает с традиционным докладом о текущих показателях.

— Эээ… Вы ведь… не муж… — она заглядывает в папку, которую держит в руках, — Рогинской Светланы Анатольевны?..

— Не муж, — соглашается Бурлак, — лучший друг мужа, коллега, напарник, родная душа. Мне можно говорить все, что вы могли бы сказать Петру. Петр находится на специальном задании особой государственной важности. А я по мере сил прикрываю его здесь…

— Девочка, — вдруг выпаливает медсестра.

— Хм?

— У вашего друга родилась дочь! Девочка! Сказать рост и вес?

На секунду даже на усталое лицо Бурлака падает тень сентиментальности. Но он не оставляет ей никаких шансов. Оперативник резко встает, на ходу набирает на мобильном номер и отворачивается к окну.

— Алло, Петя, ну, поздравляю, да, родила… Большое дело… Не знаю… Сейчас спрошу.

Бурлак снова оборачивается к медсестре, которая уже успела немного полюбоваться его спортивной фигурой.

— Диктуйте… — требует он.

— А-а… Э-э… Рост пятьдесят три сантиметра. Вес три килограмма шестьсот граммов.

— Имя, — непонятно, к кому он обращается: то ли к собеседнику на другом конце провода, то ли к собеседнице напротив.

— Я не знаю… Родители должны знать… — Медсестра в замешательстве.

— Марина, — ничуть не смутившись, заявляет Бурлак. Вероятно, имя «подсказал» ему Петр. — Называйте ее Мариной.

— Хорошо, пусть будет Марина, — соглашается медсестра.

— И это… — Бурлак перекладывает телефон от одного уха к другому, — чтобы у Марины и Светы все здесь было по самому высшему уровню. Понятно? Я прослежу.

Медсестра кивает. А Бурлак продолжает разговор с Петром:

— Как у тебя дела там, брат? Норма? Ну, давай, схожу к Светке, отзвонюсь еще. Конец связи.

Опер заканчивает разговор и останавливает взгляд на медсестре. Настолько колючий и прямолинейный, что бедная девушка в буквальном смысле не находит себе места и, схватившись руками за лицо, убегает вдаль по коридору.

Бурлак задумчиво смотрит ей вслед. Нет, никаких особенных чувств в его профдеформированной душе она не всколыхнула. Подобрав с подлокотника потрепанный временем томик Гиляровского, он тоже удаляется по коридору.

3

Света еще слаба. Едва хватает сил, чтобы улыбнуться — опять этот со своим Гиляровским…

Бурлак сидит на стуле у ее кровати. Такой же самоуверенный, как и прежде. Но молчаливый — все-таки он не знает, что в таких ситуациях принято говорить.

— Хоть бы цветов принес, что ли, — не без нежности в голосе «отчитывает» друга мужа новоиспеченная мать.

— Да, не подумал, — соглашается Юра. — Позже все сделаю.

— Хорошо-хорошо, я не в претензии… Маришка такая замечательная… Такая… ни на кого не похожая… Ты бы видел…

— Увижу еще. — Опер инстинктивно начинает вертеть книгу в руках.

— Эх… Ладно… Иди уже! Я и так тебя отрываю от важных дел.

— Не отрываешь. Что Петру передать?

Света задумывается. По лицу впервые проскальзывает легкая тень недовольства. Но женщина усилием воли разглаживает «морщинку».

— Что Петру передать? Передай, что мы ждем его здесь. Желательно с цветами. Хотя и без цветов пусть тоже приходит.

— Хорошо. Спасибо. — Юра поднимается и хочет уйти.

— Тебе спасибо!

Бурлак оборачивается. В глазах Светы стоят слезы. Она протягивает к нему руки:

— Иди сюда, дай я тебя хоть обниму напоследок!

Бурлак поддается. Хотя книга между ним и Светой мешает чересчур близкому сближению. Женщина улыбается сквозь слезы:

— Пока.

— Пока!

Опер уходит. А несколько женщин, которые все это время присутствовали в палате, начинают за глаза обсуждать гостя. Как не повезло Свете с мужем. И как мужу Светы повезло с другом…

4

Бурлак уже в одиночестве сидит посреди шестиметровой кухни. Обстановка давно требует ремонта. На мускулистых плечах хозяина — порванная майка чуть ли не прошлого века. Фоном старый телевизор сообщает последние известия.

Оборотень в погонах прятал в своей квартире несколько сотен миллионов рублей. Лихач на дорогой иномарке превысил скорость в несколько раз и в буквальном смысле взлетел, не заметив на дороге лежачего полицейского. Телефонные мошенники случайно дозвонились до настоящего оперативника…

Капитан доедает подгоревшую яичницу с видавшей виды сковородки, к гадалке не ходи — готовил себе сам. Пока жена за стенкой принимала душ.

А на столе, поверх книги, вибрирует телефон. Старой модели, почти кнопочный. Бросив взгляд на экран, Бурлак подносит мобильник к уху.

— Привет, ма… Да. Как обычно… Я всегда на работе. Ты же знаешь. Случилось что-то? Так я вроде на той неделе все поменял. Опять сломалась? Ну, завтра-послезавтра, не раньше… Две из трех-то горят? Ну, вот видишь. Нет, давай не сегодня. На «серьезно поговорить» нужно время. Все, давай. Спокойной ночи. Сладких снов.

Бурлак заканчивает разговор и снова приступает к яичнице.

Вот только в дверях появляется Оксана. В махровом халате и с намотанным на голову полотенцем. Классическая сцена с недовольной женой. Как во многих фильмах, да и книгах.

— Я тут уже полминуты стою.

Бурлак поднимает глаза на жену.

— И?

— На Петю у тебя время есть, на меня нет.

— Ты не права. Вот я дома. И готов…

— Сейчас опять куда-то убежишь, — перебивает женщина. — Знаем, плавали…

Бурлак хочет что-то сказать. Но снова вибрирует телефон. И движением, доведенным до автоматизма, опер подносит трубку к уху.

— Да, Валентин Сергеич… Не занят… Не сплю… Думал, Петр там… Понял. Выезжаю.

Точным броском Бурлак отправляет сковородку в мойку. На ходу стаскивает с себя старомодную майку. И уверенной поступью проходит мимо жены. Еще немного — и наденет на себя костюм супергероя, чтобы освободить город от скверны.

— Срочное задание. Может, до утра, — слышится уже из коридора.

Руки в боки. Оксана серьезно обижена.

А Бурлак оперативно завершает сборы и хлопает за собой дверью.

5

Капитан уже на подземной парковке. Вокруг — много знакомых лиц, оперативников из родного управления. Полковник МВД Валентин Сергеевич Кукуян имел раздражающую привычку не просто жестикулировать во время разговора, но размахивать пальцами непосредственно перед лицом собеседника, едва не касаясь кончика его носа. Но Юра — тертый калач. Он слушает начальника не моргая.

— Слушай сюда, Бурлаков, — за семь лет совместной работы Кукуян так и не выучил, как зовут оперативника, — вы давайте не будете больше меня так подставлять, а? Я тебе описать не могу, каких пиз…ей получил сейчас на ковре у начальника ГУ МВД. Еще раз повторите такое, я не только эти ваши шашечки, эти ваши звездочки с погон сниму, я вам обоим их в ж…у засуну. Понял меня, бл…?

Бурлак молчит. Но в данном случае молчание — знак согласия.

Выпустив пар, полковник отходит на несколько метров, но сразу возвращается:

— А этот где? Рогинский? Петр? Почему его здесь нет? Да вы нас всех под монастырь подведете! — Кукуян снова заводится, как самозаводящийся механизм. — Какого лешего ты здесь, а его здесь нет? Да я, сука, уволю его, как только увижу! Так ему и передай! Пусть идет лесом к чертовой матери… Развели, бл…, демократию! Что ты мне тут глаза делаешь? Что смотришь на меня? А ну пошел работать! Иди, исправляй положение!

— Есть.

Не размениваясь на лишние эмоции, Бурлак направляется к группе товарищей рангом пониже. На ходу звонит Пете.

— Але, Петро. Что-то ты загулял. Куку в ближайшее время на глаза не попадайся. Конец связи.

Группа товарищей уже активно обсуждает план нейтрализации одного не очень опытного и не очень умного преступника. По их словам, он собирался ограбить бутик дорогой одежды. Но не успел довершить начатое. И пропустил момент, когда продавщица нажала тревожную кнопку. А потом еще и сбежала.

В итоге невезучий вор оказался заблокирован в магазине нарядом вневедомственной охраны и коллегами из МВД по территориальной принадлежности. И все бы ничего, но у него с собой оказался ствол, и при первой попытке задержания он ранил шальной пулей одного из приехавших по вызову.

По уму, тут уже пора СОБР вызывать и компетентные органы иного порядка. Но поступил сигнал сверху, что портить местную статистику в эти дни никак нельзя, и Кукуян должен решить вопрос своими силами, если, конечно, хочет и дальше руководить доблестной полицией вверенного ему района.

— Понятно, — хмыкает Бурлак.

— Чего тебе там понятно?! — Кукуян утирает с лица потоки пота и орет из другого угла подземной парковки. — Я те щас такое «понятно» устрою…

Но полковника вовремя отвлекают по телефону:

— Да. Да, товарищ генерал…

А Бурлак, получив инструкции от коллег и напялив для проформы бронежилет, выдвигается к месту ЧП.

— Давай, Юра. У тебя пять минут, — напутствуют остальные.

— «Пять минут, пять минут, это много или мало…» — напевает он, хотя пение и не самая сильная его сторона.

6

Испуганный вор дрожит всем телом и непроизвольно отстукивает эту дрожь ногой по кафельному полу. Где-то там, в примерочной, в которой он заперся.

Оценив окружающую обстановку развитым благодаря профдеформации боковым зрением, Бурлак замечает в помещении еще двоих коллег в бронежилетах. Кивает им, подавая знак на каком-то общем полицейском языке. Коллеги ухмыляются — среди них нет желающих рисковать собой.

Бурлак быстро подходит к примерочной и молниеносно отодвигает шторку. Вор — молодой парень лет двадцати — в шоке поднимает на него дрожащий ствол.

А Бурлак буднично, словно зашел в примерочную только переодеться, начинает отвязывать веревки и снимать бронежилет, который затем вешает на крюк рядом с горе-грабителем. Юра обладает аномальной храбростью, восхищающей всех, и товарищей, и женщин.

— Вы… Вы… Вы кто такой?! — истерит молодой парень. — Вы… Вы… Полицейский?!

— Как жарко сегодня. — Бурлак не обращает на него внимания. — И бронежилет совсем не по размеру. А где продавщица?

— Она… Она…

Бурлак разглядывает в зеркало свою двухдневную щетину:

— Это риторический вопрос.

Бурлак выходит из примерочной и тут же возвращается с майкой, на которой красуется яркий принт «KGB». Прижимает майку к телу.

— Как тебе? Не слишком вызывающе?

— Да вы… вы о чем вообще? Я не буду с вами об этом говорить! — Парень продолжает держать Бурлака на мушке.

А тот бесцеремонно толкает налетчика, чтобы усесться рядом.

— Двигайся, чего расселся?

Бурлак снимает через голову собственную футболку и напяливает «KGB», в то время как налетчик смотрит на него во все глаза.

Капитан стоит перед зеркалом и делает вид, будто меряет обновку. Но на самом деле следит за каждым движением своего подопечного.

— Вы не настоящий полицейский! — решает наконец бандит и опускает ствол.

— Настоящий.

Бурлак забирает у горе-грабителя ствол, поднимает руки фигуранта кверху — прием называется «троллейбус», — застегивает на них наручники и выводит молодого человека из примерочной. На все про все — не больше десяти секунд.

— Вы… вы… меня обманули! — У грабителя буквально слезы на глаза наворачиваются.

— Я делал свою работу, — парирует Бурлак.

А в это время уже слышен топот ног. В бутик влетают все, кто следил за происходящим снаружи.

Простые опера поздравляют Юру с успешным завершением операции. Говорят, что он был хорош. Как всегда. Только начальство пребывает не в духе. Тоже как всегда.

— Ты чего тут устроил?! — Кукуян настолько на взводе, что даже отказывается от привычного мата. — Бурлак? Тебе кто позволил жизнью рисковать? А если бы он выстрелил? А если бы попал? Ты зачем броньку снял? Ума-то нет вообще?! Как… как… каким местом ты вообще думаешь, Бурлак, а?!

Чуть отдышавшись и растерев платком испарину, продолжает:

— Ладно, иди уже с глаз моих. Свободен!

— Есть. — Опер разворачивается, чтобы уйти.

Но начальнику, как обычно, еще есть что сказать:

— А где Рогинский твой? Почему нет на рабочем месте?

— Желудочно-кишечный грипп, — врет Бурлак.

— Ты мне лапшу-то не вешай… Я даже заболевания такого не знаю. Ладно, как вернется, разберемся. Свободен!

— Есть. — Бурлак кивает и удаляется, притопнув каблуками, словно служивый начала прошлого века, оставив оперативников за глаза обсуждать свое везение и патологическое бесстрашие.

7

А Бурлак уже в библиотеке на Петровских линиях. В полукилометре от штаба всей московской полиции. С работой справился быстрее, чем можно было ожидать. Как говорится, делу время… А между делом можно и томик Гиляровского обменять на что-нибудь интересное.

Подняв глаза над декольте пышной библиотекарши — такие девушки были в моде в русских деревнях начала прошлого века, — просит следующую книгу.

— Что у вас еще есть похожего?

— Шмелева читали? — лениво интересуется собеседница, заменяя дореволюционный веер современным читательским формуляром.

— «Лето Господне»? Читал.

— «Петербургские трущобы» Крестовского попробуйте.

— Я больше по Москве все-таки.

— Тогда идите… на наш сайт и ищите все, что вам нужно, по поиску. А не отвлекайте меня от работы!

— Я с электроникой не очень дружу. Мне бы по классике, в бумаге.

Оба молчат. Опер испытывает терпение женщины.

— Давайте я тогда еще раз Гиляровского продлю. На досуге перечитаю.

— Странный вы… Берите. Я не успела его принять. Еще две недели у вас есть.

— Спасибо.

— Ага.

Бурлак уходит. Глядя ему вслед, библиотекарша впервые улыбается и идет пошушукаться с подругами.

8

Следующая точка маршрута — магазин винтажных вещей на Петровке. Если не знать, что Бурлак — суровый мент, вполне можно было бы принять за антиквара и библиофила. Довольно редкое сочетание в одном человеке.

А солнце уже клонится к закату. Вывеска гласит, что магазин закрылся как минимум полчаса назад. Но здесь работает симпатичная девушка Лиза. Кажется, она специально не уходит, чтобы дождаться Бурлака со службы.

При его приближении за стеклом витрины начинается какая-то активность. Когда он заходит внутрь, Лиза уже бросается его сопровождать:

— Добрый вечер!

— Добрый, добрый… А вы еще не закрылись?

— Нет! Еще немного времени есть!

— Хм. Я думал, вы до восьми.

Лиза оставляет реплику без ответа и идет вместе с Бурлаком мимо аккуратных полочек со старыми предметами и разного рода редкостями.

— Из новых поступлений было что-то интересное?

— Было! Подсвечники. Ручной работы. Столетней давности.

— Вот эти? Да, вижу. — Бурлак вертит раритет в руках, оценивая его вес, и ставит на место. — Спасибо. Но я уже пойду. Не мог не зайти по дороге.

— Понимаю! Приходите еще! А у нас на сайте полная… ах да, вы говорили, что не заходите на сайт… Тогда просто приходите!

— Обязательно. Спасибо большое. До свидания.

— До свидания!

За Бурлаком захлопывается дверь. А девушка прижимает к груди подсвечник, который только что держал в руках Юра. Возможно, при определенных раскладах — в какой-нибудь другой вселенной или другом времени — он мог бы стать героем и ее романа…

9

Домой он заходит, стараясь не привлекать излишнего внимания. Но и без страха, в отличие от иных мужей-подкаблучников. Просто заходит, разувается, раздевается, идет на кухню.

В кухне уже сидит недовольная Оксана.

— Привет, Оксана.

Она игнорирует.

— Ну, не хочешь здороваться…

— Ты поговори мне еще! — Оксану наконец прорывает. — Ты ничего не хочешь мне рассказать?!

— Да как будто и нет.

— Как будто и нет?! А кто роды принимал у чужой женщины? У жены друга? Кто вместо того, чтобы…

Поняв, что подобную сцену нельзя прекратить, а можно лишь переждать, Бурлак спокойно забирает томик Гиляровского и идет с ним в комнату.

Но Оксана сопровождает его и туда.

— Куда ты пошел? Стой! Стой, я сказала! Тебе придется меня послушать!

Бурлак опускается в кресло и открывает старую книгу на странице со свернутым уголком — сколько он ни пытался избавиться от этой скверной привычки, ничего не помогает.

— Все! Мое терпение лопнуло! Выметайся отсюда! Выметайся из моей квартиры! Если ты не забыл, это моя квартира, и я что хочу здесь, то и делаю!

Бурлак откладывает Гиляровского. Описание быта москвичей конца XIX — начала XX века сейчас представляется не столь актуальным.

— Выметаться?

— Да! Наконец ты меня услышал!

— Ты точно в этом уверена?

— Как же ты меня достал!

— Хорошо. Тут есть еще кое-какие мои вещи. Заеду за ними потом.

— Давай уже! Скатертью дорожка!

С обычной скоростью, как будто даже не резонирующей с напряженной обстановкой вокруг, Бурлак одевается и выходит из дома. Как говорится, характер нордический…

— Ненавижу! — слышится ему вслед.

Тогда Бурлак решает вернуться. Но лишь для того, чтобы забрать книгу. Дверь хлопает за ним во второй раз.

10

Ключ проворачивается уже в двери кабинета Бурлака Ю. В., в отделении уголовного розыска УВД по ЦАО города Москвы. Зажигается свет. Рабочее место уже больше соответствует Юриным идеалам. Оксана бы удивилась.

На стенах старые обои, а вдоль стен старая мебель. Но, в отличие от их семейного гнезда, это не рухлядь, а винтаж. Сверху — светильник дореволюционной конструкции, какие стояли вдоль какого-нибудь Невского проспекта на заре появления электричества. Снизу — стол, покрытый бархатным сукном, и настольная лампа, больше напоминающая подсвечник из имения какого-нибудь графа или барона. А со стены, с портрета в золоченой раме, на все это взирает Аркадий Францевич Кошко — до революции тот заведовал всем московским сыском.

На тумбочку с резными ножками под картиной падает томик Гиляровского. А потом и сам Бурлак падает в элегантное кресло у окна.

Позади тяжелый день. Глаза полицейского закрываются сами собой. И на мгновение он переносится в прошлое, ему снится…

Впрочем, спит он совсем недолго. Капитана будит резкий звонок. На рингтоне что-то из Михаила Ивановича Глинки. Бурлак подносит телефон к уху, словно и не спал вовсе.

— Да, Валентин Сергеич… Не сплю…

Смотрит на часы — четыре утра.

— Да, вообще никогда… Есть… Уже еду.

На то, чтобы встать, привести себя в порядок, выключить свет и запереть дверь, уходит секунд десять, не больше.

11

Бурлак протягивает таксисту тысячную купюру. Гость из ближнего зарубежья рассматривает на просвет ярославскую церковь Иоанна Предтечи и довольно улыбается вставными золотыми зубами.

А Бурлак уже идет быстрым шагом — быстрее, чем иные бегут, — к группе людей на ночном шоссе.

Параллельно многажды упоминаемый напарник Юры Петр Рогинский на ковре у полковника Кукуяна сдает товарища, перекладывая на него собственные косяки.

— Нет, ничего не передавал… А чему тут удивляться? Человек уже давно одеяло на себя тянет. Понимаю — выслужиться хочет, какой солдат не мечтает стать генералом? Я все понимаю, но не за счет товарищей же? Сколько раз я его вытаскивал. Сколько раз прикрывал. Но человека не переделать. Горбатого только могила исправит… Извините за пафос.

Параллельно жена Петра баюкает в родильном доме новорожденную дочь. Но поминает не мужа:

— Терпи, Мариночка, терпи… Это просто желудочные колики… Так бывает… Вот придет дядя Юра и принесет нам что-нибудь вкусненькое. И не будет у тебя ничего болеть. Жизнь станет сладкая и счастливая…

Параллельно Оксана изменяет Бурлаку с московским ресторатором Н., с которым крутит роман уже второй месяц.

— Да, Ники, да!..

— А муж?

— Объелся груш! Молчи! И смотри только на меня!

Параллельно мать, до которой Юра так и не доехал, чтобы починить свет, держится за сердце из-за нехорошего предчувствия.

Все мешается в жизни Бурлака. Такой многогранной и одновременно такой короткой. А опер, еще даже не зная всего этого, быстро идет к группе людей на шоссе.

Впереди слышатся неразборчивые крики и вот уже звуки перестрелки. Фигуры в темноте падают. Но Бурлак и не думает бежать. Лишь приостанавливается в ожидании развязки. Он совершенно не боится смерти.

А подойдя, видит устрашающее и кровавое зрелище. Пятеро участников перестрелки лежат на асфальте в лужах крови. Они стреляли друг в друга, и никому не удалось уйти. Кто-то уже не подает признаков жизни. Кто-то еще шевелится.

Бурлак проверяет пульс у ближайшего. Достает мобилу.

— Валентин Сергеич…

Но не успевает договорить. Потому что кто-то бесшумно отделяется от темноты и отправляет оперативника в нокаут. Выстрелом в голову, в упор.

— Глупый мент… — говорит этот кто-то.

Но Бурлак его уже не слышит.

12

Дальше — больничный коридор. Уже второй за пару дней. Но если раньше повод был безусловно положительным — новая жизнь, да еще и в семье напарника и лучшего друга, сейчас в точности до наоборот — кто-то забирает жизнь у самого оперативника.

Колеса каталки неприятно скрипят.

Люминесцентные лампы над головой мигают и потрескивают.

По глазам бьет еще более яркий луч из конца коридора.

Каталку завозят в операционную.

Двери закрываются.

Последние мгновения, которые Юра видит собственными глазами.

А дальше провал в памяти…

Глава 2

Георгий Ратманов

1

Он очнулся в полутемном помещении и пока что не мог понять, что с ним. Низкий потолок, обшарпанные стены, в углу коптила керосиновая лампа. Откуда такая рухлядь? Его увезли в какую-то деревню? Но зачем?

От вопросов голова заболела еще больше. И предаваться собственным мыслям быстро помешали посторонние. К нему подошел и наклонился какой-то рыжий бородач в красной косоворотке на узком ремешке и штанах в легкомысленную полоску:

— Эй, Жоржик! Очухался?

Жоржик?! Капитан полиции поступил не очень правильно с точки зрения профессионала. Но все же спросил, так до конца и не разобравшись в ситуации:

— Ты кто?

И даже от простой и короткой фразы голова пошла кругом и к горлу подступила тошнота. А собственный голос показался совсем незнакомым.

Мужик обернулся и сообщил кому-то:

— Во как Ратмана стукнуло — своих не узнает! Псы легавые, что с людями делают…

Из-за спины мужичка вышел другой незнакомец: он держался заметно увереннее и выглядел человеком, которому нравится производить впечатление. Кто-то из старших?

Незнакомец заговорил густым голосом:

— Георгий, не бойся. Мы тебя вынесли, не бросили. Фершелок[1] скоро придет, посмотрит. Живой, и хорошо! Вылечим…

Повисла пауза. А Юра, подумав, решил и дальше поиграть в «я — не я, ничего не помню и ничего не знаю». Притом что это было истинной правдой…

— Что со мной? Где я?

— Ты в хевре, не узнал? Третью уж неделю здесь обитаем. А случилось с тобой вот что. Двинули мы грант, взяли лопатник с золотухами, и все бы хорошо, да леший его ведает, откудова, выскочил михрютка со шпалером. Сзади зашел, сволочь! И жахнул два раза. Целил мне в спину, а ты узрил и бросился меж нами. Прикрыл, и пулю, что мне была выписана, на себя принял. Спас атамана, вот! Молодец. Мы теперича с тобой это… как братья, вобчем.

Опер с трудом успевал за рассказом незнакомца. Слова его были странные, но знакомые. Хевра — банда, грант — грабеж, лопатник — бумажник, золотухи — золотые часы на цепочке. Михрютка — жандарм. Шпалер, понятное дело, револьвер. Но это уголовный жаргон начала прошлого века!

Юрий помнил его из словарей «блатной музыки». Один составил еще в 1903 году Лебедев, тогдашний начальник Московской сыскной полиции, второй — журналист Трахтенберг в 1912-м.

Что за чертовщина? Он попал на съемки исторического детектива? Но мужики, стоявшие перед ним, не походили на актеров. А больше смахивали на самых настоящих бандитов. Будто из книжки про попаданцев. Только вот в жизни никаких попаданцев не существует, их придумали борзописцы. И тут Бурлаку сделалось страшно. А вдруг?..

Такой парализующий ужас он испытал до того лишь единожды, когда попал в первую в своей жизни перестрелку! Впрочем, даже тогда опер умудрился ранить кого-то из бандитов. Пусть в ответ поймал пулю в ж… у и сам.

А сейчас перед ним сидел главарь — по повадкам это был всамделишный «иван»[2]. Новый знакомый глядел сочувственно и склабился, но от него все же исходила энергетика головореза. Это не кино…

— Ну, прояснилось в голове? — Атаман аккуратно похлопал раненого по плечу. — Лежи, поправляйся. Скоро фершал примочек каких-нито притащит. Водки хочешь?

— Хочу, — прошептал опер. Хоть в этом у него сомнений не было.

Тогда бандиты посадили его в постели и поднесли стакан. Причем на бутылке было написано: «Паровой водочный завод М. А. Попова в Москве». Нет, это даже не сон…

А на закуску оперу дали кусок жесткой печенки. Опять же — сейчас так не варят.

Бородач в косоворотке радостно комментировал:

— Ежели организьм водку требует, значит, идет на поправку!

— Точно, Лодыга, — хохотнул главарь.

А подручный сказал ему запанибрата:

— Ты, Хряк, видать, угодникам свечки ставишь. Везучий, как сто цыган. Опять пуля тебя миновала, уж в который раз…

— За это Жорке спасибо скажи. — Атаман кивнул на капитана. — Сам-то ты ни за что бы не подставился. А Ратманов смог.

Фартовые отошли, и Ратманов откинулся на грязную подушку. Голова трещала, но не столько от раны (или контузии, он пока не понял), сколько от растерянности, близкой к панике. Что с ним? Ущипнуть самого себя? Он ущипнул, но темный подвал никуда не делся. Так… Ну и влип. Как быть дальше?

Капитан размышлял недолго. Вариантов особых не было, а выдержка, благодаря многолетней профдеформации, еще осталась. Вот на нее и следовало опереться. Надо взять себя в руки, сказал он сам себе. Проанализировать ситуацию и выработать линию поведения. Пока этот кошмар каким-то образом не закончится…

Итак, что уже известно? Вроде бы его зовут Георгий Ратманов, и он бандит по кличке Ратман. Георгий — один из вариантов имени Юрий. Возможно, это не случайно. Атамана кличут Хряком. Внешне и не свин, и не кабан, кто-то даже скажет — симпатичный. Возможно, кличка, производная от фамилии или от прежней профессии, если, к примеру, он работал мясником.

Бородач в косоворотке — по виду рядовой бандит, хотя с атаманом говорит без подобострастия. Его прозвище, кажется, Лодыга. А сколько еще людей в банде? Чем они промышляют? И какой хоть у них год? Попробуем…

— Эй, Лодыга…

Тот сразу подошел:

— Чево?

— Какой у нас год?

— Ну ты даешь, золотая рота! Нынче с утра было пятое июня, а год у нас тысяча девятьсот двенадцатый от Рождества Христова. Нешто совсем память отшибло?

— Ага… Придется теперь вас, халамидников, по новой узнавать, — удачно вставил жаргонное словечко капитан. — Ну, атаман велел отдыхать…

Так… Ранение очень кстати — можно ссылаться на частичную потерю памяти, пока научишься правильно себя вести. Держись этой линии, переспрашивай, запоминай, проси рассказать, что было раньше. Вали все на голову — и присматривайся.

Но как так — опер, человек с правильным знаком, вдруг очутился в теле бандита? Да еще на сто одиннадцать лет раньше. Цирк с клоунами! Было бы смешно, если бы не было так страшно. Ведь это с тобой, с тобой происходит! И не в кино. Эх и кульбит, ети его в качель…

Одновременно Юрию подумалось, что, окажись на его месте кто-то другой, к примеру тот же Петька Рогинский, напарник спалился бы с первых шагов. А этот — нет, недаром в прошлом декабре на корпоративе единогласно был признан «Мистером внутренние органы».

Но стоит вернуться в прошлое. Слово «халамидники» современным операм незнакомо. А оно означает базарных воров, плебеев преступного мира, стоящих в уголовной иерархии на низшей ступени. Не зря капитан читал воспоминания дореволюционных сыщиков Путилина и Кошко. Вдруг да пригодилось. Никогда не знаешь, где найдешь, где…

Кстати, если он в Москве 1912 года, то ловить его и всю банду будет именно Кошко, Аркадий Францевич! Он уже четыре года как начальник МСП[3]. Сменил на этом посту вороватого Мойсеенко и быстро наладил во второй тогда столице образцовый порядок.

Э-хе-хе… Надо присмотреться, как Хряк ведет дела. А то доверишься «ивану» и окажешься в Бутырке. Не особо приятно, вне зависимости от времени. Да и с Кошко шутки плохи.

2

Через пару часов Бурлак, теперь уже Ратманов, почувствовал себя чуть лучше. Пришел фельдшер с медалью за Русско-японскую войну, осмотрел его, промыл и перевязал рану. Дал какие-то пилюли, каких сейчас не пьют:

— На, а то ночью не уснешь.

— Это что, героин?

— Морфий. Подкрепиться тебе надо.

Напротив сел атаман и начал расспрашивать гостя: а что у раненого с памятью, когда она вернется и целиком али как? Фельдшер отвечал уклончиво:

— Руки-ноги двигаются, уже хорошо. А башка — дело темное, медицина не знает точно, как ее лечить. Пуля срикошетила. Повезло. Видать, револьвер был дрянной. Так что у вашего парня не только ранение, но еще и сильная контузия.

— Ну, это еще куда ни шло, — обрадовался было Хряк. Но фельдшер его окоротил:

— Есть контузии хуже любых ранений. Опять же, голова… Судить рано, однако все может быть, включая, например, даже умопомешательство.

— Да ну!

— Вот тебе и «да ну!».

Ратманов слушал и думал: «Мне бы сейчас и вправду не свихнуться! Знали бы они мои мысли…»

Оперативник продолжил препарировать в голове свое положение. И под конец даже… успокоился. Он всегда отличался хладнокровием в минуты наибольшей опасности или неизвестности. Там, где другие могли дать слабину, терялись и паниковали, он, наоборот, собирался и просто действовал в новых предлагаемых обстоятельствах. 1912 год — ну и ладно, скажи спасибо, что не 37-й… А так — настоящий мент в любой ситуации должен приглядываться и принюхиваться, выискивая слабые места в «обороне» противника, каким бы он ни был.

Ратманов принюхался. Как же воняла та дореволюционная герань на окне! Надо попросить Лодыгу убрать растение, пока самому прописали постельный режим…

3

Фельдшер ушел, а «иван» собрал свою банду на разговор. И даже Георгий, кряхтя, уселся с краю и тоже приготовился слушать.

Оказалось, в хевре числилось семь человек, включая любовницу атамана, служащую наводчицей. Кроме атамана и Лодыги за стол сели еще трое. Один делал доклад, а именно объяснял, кого они будут грабить следующим вечером. Попаданец быстро сообразил, что это есаул банды, правая рука атамана, и зовут его Копер. Парень был под стать кличке[4]: плечистый, с большими кулаками и очень уверенный в себе.

Двое других были на вид рядовые громилы, какие-то серые, низколобые, но веселые. Звали их Татарин и Мордвин, хотя оба казались русаками. Капитан не удержался и спросил:

— А че это вас так окрестили?

— Да я с Казани, а он с Чебоксар, — пояснил тот, что повыше. И поинтересовался в ответ: — А ты и впрямь ничего не помнишь?

Есаул положил перед собой лист бумаги и стал чертить карандашом схему:

— Зырь сюда, галманы. Это магазин золотых и серебряных вещей Гольдберга на углу Мясницкой и Малого Харитоньевского переулка. Бимбары там по большей части скуржавые, но пару десятков веснух жид всегда держит на витрине[5]. Ну, папиросники, запонки, есть даже краска для губ в серебряных хреновинах. Это для баб.

— Понятно, валяй дальше, — приказал атаман.

Копер надулся, но продолжил:

— Что на виду лежит, стоит напримерно пять больших. Плюс деньги в выручке[6]. Но самый интерес христопродавец прячет в задней комнате, там у него несгораемый шкап вделан в стену. Секретный! А ключ всегда при себе.

— Откуда такая информация? — спросил Георгий.

Все опешили:

— Чего? Это что значит?

— Ну, кто сообщил про секретный сейф? В смысле, шкаф.

Есаул дернул плечом и попытался продолжить:

— В том ящике…

Но атаман остановил его и пояснил Ратманову:

— Приказчик растрезвонил. Мы говорили, да ты с контузии забыл. Выгнал хозяин приказчика, тот обиделся и хочет мстить. Копер его в «Золотом якоре» подпоил и того… про шкап-то…

Есаул откашлялся и продолжил:

— Там самая его казна, Гольдберга. Он деньги в рост дает, под лихвенный[7] процент. И принимает заклады. Норовит рыжьем! Еще серии в нем держит[8]…

— Серии на предъявителя или именные? — опять влез в разговор контуженный.

— Того не знаю.

— Это важно. Именные лучше не брать.

— Как не брать? — вспыхнул Копер. — Там их на двадцать тыщ!

— Вот с ними и попадешься. Бумаги выписаны на чье-то имя. У ювелира опись, там все указано. Сунешься с купонами в банк, кассир тут же вызовет полицию. Нет, брать надо вещи без указания владельцев.

До атамана наконец дошло, и он хмыкнул:

— Молодец, Гимназист, верно смикитил. Вижу, мозга к тебе вернулась.

— А почему я гимназист? — удивился Георгий.

— Опять? — Все заржали. — Не вся, значится, вернулась?

— Похоже… Ну?

— Ты ж гимназию окончил в Нижнем Новгороде. Полный курс! Когда мы встретились с тобой в цинтовке[9], тебя в ней так и кликали. Фартовых, что кончили гимназию, один на батальон. Это уж у нас ты стал Ратманом.

— Что ли я из тюрьмы сбежал?

Хряк расстроился:

— Нет, рано тебе еще с нами на зорик[10] ходить. Вылечись сперва.

— Ты ответь.

— Эх… Мы с тобой драпанули с пересылки с-под Вязьмы, вагон еще подломили. Тебе приговорили четыре года каторги за разбой с покушением на личность…

«Иван» вдруг властно хлопнул ладонью по столу и повернулся к помощнику:

— Он прав, и спору конец! Если купоны именные, оставляем, если на предъявителя — берем. Гони дальше. Вот только как будем брать? Там ведь городовой неподалеку?

— Точно так, — пояснил есаул. — Клюй стоит на Мясницкой, оттуда до магазина сорок саженей. Ему будет видно и слышно, ежели начнем громить.

— И что ты предлагаешь?

— Чего остается? Я зайду ему за спину и звездану по шее. Вы, как увидите, ломитесь в магазин. Минут пять у вас будет. Потом делаем лататы на Покровку, блатноги[11] я уже подобрал.

— Ну… годится, — одобрил атаман.

— Не годится, — возразил бывший капитан полиции.

— Чего? С набольшим спорить? — взревел тот. — Ты хоть пулю мою поймал, но знай свое место!

— А сам рассуди, — спокойно продолжил Ратманов. — Если завалить фараона, они все кинутся нас ловить. А то ты не знаешь?

— Копер его не убьет, а токмо оглушит.

— Пусть не убьет. Но все равно нападение на государственного агента.

— Плевал я на этих агентов, — продолжал кипятиться «иван».

Но его подчиненный тоже не унимался. Он обратился к есаулу:

— Там случайно аптеки поблизости нет?

— Как раз напротив клюя, в доме, где переулок к Красным Воротам. А на кой ляд тебе аптека, Гимназист? Слабительного запасти? Порошица[12] дрожит?

Все снова заржали. Оппонент дал им отсмеяться и продолжил:

— Делать надо по-другому. В каждой аптеке на главных улицах обязательно есть телефонный аппарат.

— И что с того?

— Дослушай. Я захожу в магазин первым и начинаю разговор с хозяином. Наружность у меня, в отличие от вас, ракла, интеллигентная, еврей не заподозрит. Через минуту, строго по часам, врываетесь вы с атаманом. А Татарин с Мордвином встают напротив, поперек переулка, вынимают шпалеры и целят ими в городового. Только целят! Не вздумайте шмалять.

Все, разинув рты, слушали нового докладчика. А тот вошел в раж:

— Что при таком раскладе сделает постовой городовой? Не знаете? А я знаю. Он побоится лезть один на два револьвера и кинется в аптеку телефонировать насчет подмоги.

— Ну? — Хряк даже привстал с табурета. — Вызовет дежурный наряд, и нам кирдык! В чем план?

— Не вызовет, потому как Лодыга заранее перережет провод.

Лодыга сразу сообразил, что к чему, и хлопнул в ладоши:

— Ай да мозга! А ведь проскочит. Покудова клюй пытается телефонировать, мы громим магазин. Те же пять минут, только без покушений на агентов.

— Хм… — Атаман не торопился соглашаться. — А что ты сделаешь с жидом один? Вон, ходишь, тебя ветром шатает. Давай я первый зайду.

— А ты уверен, что у него под прилавком не спрятано ружье? Завидя тебя, любой иудей напряжется…

Атаман покосился на есаула, тот покачал головой:

— Про ружье приказчик ничего не сказал.

— Это не значит, что его нет, — поддел его попаданец.

— А ты сладишь без нас? — взвился Копер. — Людей душить — не языком болтать.

— Душить тоже не будем. Свяжем и рот заткнем, за мокруху легавые всю Москву на уши поставят. Зачем нам это? Я схвачу Гольдберга и буду держать, пока вы не подоспеете. Помните — строго через минуту, как я зашел!

В комнате стало тихо, все смотрели на главаря — что он скажет? Тот поднялся и объявил:

— Делаем, как придумал Гимназист.

4

Все вышло даже еще лучше. За полчаса до закрытия лавки Георгий зашел внутрь. Он был одет в приличный чесучовый костюм, в галстуке красовалась булавка с крупным богемским гранатом.

— Что вас интересует? — тут же обратился к нему хозяин, худой жилистый еврей лет сорока. — У меня много чего есть.

— Я ищу подарок для сослуживца, который выходит в отставку. Мы скинулись и набрали восемьдесят рублей. Что я могу позволить на такую сумму?

— Восемьдесят? Хэ… А он курит?

— Да. Хотя доктора не рекомендуют.

— Ох уж эти доктора, они ничего не разрешают, — подобострастно пошутил хозяин. — На вашу сумму могу предложить хороший серебряный порт-табак. За небольшую плату нанесу гравировку, если хотите.

— Покажите, — попросил Ратманов, а сам мысленно считал секунды.

Когда дошел до пятидесяти, наклонился к ювелиру и сказал спокойным голосом:

— Мы вас сейчас ограбим, а вы не сопротивляйтесь. Для вашей же пользы.

— Что? — отшатнулся Гольдберг, но нападавший уже крепко схватил его за запястья.

Тот попытался вырваться. Но в этот момент в магазин ворвались начальники банды — лица их были обмотаны тряпками. Тут же боковой подсечкой Георгий свалил еврея с ног.

— Лежи!

Громилы обступили хозяина. Ратман присел и сказал ему:

— Отдай ключ от того шкапа.

Фей[13] отрицательно покачал головой. Есаул угрожающе зарычал. Георгий понизил голос:

— Посмотри на этих людей. Ты хочешь, чтобы они сняли его с твоего трупа? Отдай ключ.

Гольдберг полез за пазуху и протянул ему ключ на кожаном ремешке. Ратман сунул его в руку атаману:

— Пять минут!

Хряк помчался в заднюю комнату, а Копер принялся разбивать витрины и складывать выложенные там ценности в мешок. Еврей со страхом глядел на держащего его бандита.

— Ложись лицом вниз и заведи руки за спину. Я тебя свяжу, будешь цел, никто тебя не обидит. Если сделаешь, как я велю…

Гольдберг подчинился. Георгий связал его заранее прихваченными веревками, а потом наклонился и прошептал в самое ухо:

— Скажешь Кошко, что тебя продал твой приказчик, которого ты недавно уволил, — по тому, как дернулся ювелир, налетчик понял, что его услышали.

Он поднялся, осмотрелся. Помогать есаулу было незачем: тот ловко колотил стекла и справлялся с задачей сам. Тут Георгий увидел висящий на стене телефон «Эриксон», вынул нож и отхватил порядочный кусок шнура. Так-то лучше…

Через три минуты грабители с мешками в руках вышли на улицу. В мешках приятно позвякивало.

Оказалось, что Татарин с Мордвином и не думали пугать городового. Они просто стояли на другой стороне переулка напротив магазина и курили. Постовой издали смотрел на них, но, видя, что все спокойно, ничего не предпринимал. В то время как за его спиной маячил Лодыга.

— Уходим, спокойным шагом, не бежим, — приказал атаман. И все пятеро двинулись в сторону Покровки.

Фараон только теперь почувствовал неладное. Он сделал несколько нерешительных шагов к магазину, но опять застыл. Служивый не знал, что делать: то ли бежать телефонировать, то ли преследовать подозрительных людей, то ли сначала посмотреть, что там в магазине. В итоге он выбрал последнее, но поступил осторожно. Сначала дал пятерым личностям удалиться по переулку и лишь потом приблизился к лавке.

Налетчики спокойно уселись в две заранее приготовленные пролетки и умчались.

5

Через четверть часа после того, как они ввалились на малину, прибыл Лодыга. Он со смехом рассказывал, как городовой сунулся в магазин, вскоре выскочил оттуда и помчался назад в аптеку. А там телефон уже был испорчен! То-то легавые припозднятся…

На малине царило победное настроение. Хряк высыпал на стол содержимое мешков, и все ахнули. Чуть не сотня серебряных вещей и два десятка золотых! Наличности на полторы тысячи! И пачка серий на предъявителя с необрезанными купонами. Вся добыча тянула не меньше чем на двадцать — двадцать пять тысяч.

— Уймись, ребята, — охолонил атаман братву. — Блатер-каин[14] возьмет за половину, вы же знаете. И сбросить все надо поскорее, пока сыскные не подали списки в ломбарды. Так что губу прикусите.

Но радость подчиненных от этого не уменьшилась — так и так дуван[15] что надо! Вдобавок пришла Рита, маруха атамана, и принесла корзину с пивом, водкой и закусками.

— Гуляй, пехота, — разрешил Хряк и первым налил себе стакан водки.

Банда не заставила просить себя дважды, и началось веселое застолье.

А между делом «иван» сунул Георгию в кулак две четвертных:

— Хорошо придумал, вот тебе премия. Сегодня прячемся, отдыхаем, а завтра можешь пройтись по веселым заведениям. Токмо к вечеру чтобы был здесь.

6

Люди Хряка гуляли чуть ли не до утра. Ратман пил в меру и больше присматривался к своим новым сослуживцам, как он их мысленно прозвал.

Мысли о будущем, разумеется, не отпускали оперативника. Но, как бы парадоксально это ни звучало, они становились менее актуальными. Ведь он потихоньку становился своим здесь. И от того, как он ведет себя в настоящем (прошлом; во сне; в бреду — нужное подчеркнуть), зависело все остальное.

И все больше в 1912-м его начал интересовать Лодыга. Тот охотно согласился перерезать провод, чтобы не калечить городового. И задачу в ограблении взял самую безопасную. С чего бы это? Гуманист или трус? Сомнительно. Последнего в банду не взяли бы — атаман ушлый, бывалый. И помощник у него хват, давно ходит в деловых. Тогда что?

Вот если бы он, Ратманов-Бурлак, был опером у Кошко — ну, чиновником для поручений, то внедрил бы в банду своего осведомителя. И велел бы ему вести себя именно так: крови не лить и удерживать от этого других подельников. А самому в активных акциях участвовать в пассивной роли, наподобие как стоять на стреме.

Выводы? Лодыга — стукач? Для такой радикальной оценки данных все же маловато. Как говорили прежде, оставим парня в сильном подозрении и будем наблюдать…

Или вот Рита. Лет двадцати трех, симпатичная, не накрашенная, не наглая. Вроде из простонародья, даже кто-то сказал, что с печально знаменитой бандитской Хитровки. Но держится как дама, видимо, получила приличное образование, несмотря ни на что… Как-то у Путилина с Кошко в мемуарах любовницы атаманов выглядели иначе. Когда Хряк при всех лапал ее за грудь, она не вырывалась, но морщилась — ей это было неприятно.

Кстати, подвыпив, «иван» рассказал марухе, что грант прошел удачно благодаря подсказкам Гимназиста, который всего два дня назад принял на себя жандармскую пулю, предназначенную атаману. Рита после таких слов посмотрела на Георгия по-особенному, и потом еще несколько раз он ловил на себе ее заинтересованный взгляд…

Черт, этого только не хватало! Или ему казалось, или он нравился Рите? Но, если это увидит атаман, можно и на ножик налететь…

7

Утром попаданец встал свежий как огурчик, тогда как все остальные долго просыпались, а потом столь же долго опохмелялись.

Успел сходить в ближайшую баню. И даже почти ни в чем не ошибся, когда выбирал номер или сдавал на охрану вещи. Дворянский номер обошелся ему в два с полтиной — дороговато по тем временам. Зато в эту цену входили услуги банщика, который натер его лыковой рукавицей с какими-то маслами (подобие будущих шампуней) и сделал вполне качественный массаж.

Лишь здесь Георгий основательно разглядел себя в зеркале. Ничего себе! Высокий, плечистый, выше Бурлака сантиметров на десять, а взгляд уверенный, если не сказать опасный, — к такому страшно приближаться. А добрые слова и хорошие поступки в его исполнении могут показаться даже чем-то противоестественным… Так вот вы какой, капитан Бурлак?.. Наружность ни разу не схожа с той, из двадцать первого века. Да еще и усы подстрижены по здешней моде: кончики загнуты высоко вверх, и от этого вид у попаданца делался слегка фривольный.

Расплатившись и дав двугривенный банщику на чаек, он вернулся к своим. Переоделся в исправную пару (чесучовый костюм атаман велел не надевать) и отправился на прогулку.

Малина располагалась далеко от центра, в рабочих казармах между Сокольниками и Преображенской площадью. Тут новичку вновь пригодились мемуары сыщиков и хорошие исторические детективы, какими опер, сам не ведая зачем, зачитывался лет этак через сто. Благодаря им он поставил на место зарвавшегося извозчика и доехал до Красной площади всего за полтинник (просили целый рубль).

А когда сошел на Никольской, аж дух перехватило. Он же в Москве 1912 года! Сколько читал об этом времени, а иногда даже мысленно прогуливался по городу в прошлом. И вдруг полусны-полумечты сбылись. Так это наказание, что он здесь, или награда? Не раздумывая над этим долго, попаданец отправился гулять пешком.

Он еще довольно долго шлялся по старому городу, словно сошедшему с ленты черно-белого синематографа, несколько часов. И все это время пребывал в странном состоянии. Наверное, больше было восторга. Значит, награда?

Но имелось и опасение, нет-нет да и будоражащее сознание оперативника. Что, если Юрий Бурлак, капитан полиции новой России и «Мистер внутренние органы — 2022», останется здесь навсегда? И что с ним станет потом? Через два года — Первая мировая война. Через пять — революции одна за другой: сначала Февральская, потом Октябрьская. Плюс, в любой момент можно схватить пулю, причем от своих же, полицейских…

Какие счастливые люди, что снуют вокруг и ничего-то этого не знают. Но он-то знает! А будущее… Можно ли его изменить? И стоит ли? Проще, наверное, подготовиться. Разбогатеть хитрым образом и сбежать с наличностью в какую-нибудь Америку, куда Гитлер вместе со Сталиным не доберутся.

Но как разбогатеть? Вчерашним способом — через бандитизм! Только не пропивать добычу, а вкладывать, например, в доходные и пока еще надежные бумаги. Как там было в «Назад в будущее»? Главный герой выигрывал на тотализаторе, зная результаты матчей. А ты знаешь ход истории на сто с лишним лет вперед. Вот и действуй!

С этим мыслями Ратманов оттянулся как смог. Он прошелся по Новым торговым рядам и прикупил себе дюжину подусников, флакон фабриолина и галстук с серебряным отливом. Потом отобедал у Тестова и заказал там все то, о чем прежде лишь читал: «отца с сыном»[16], расстегай с брусникой, салфеточную икру, оливье с раковыми шейками и котлету де воляй с соусом анжу. Запил все это великолепие графинчиком горькой английской водки и отправился в Кремль.

Там ему попался моложавый генерал в белой каракулевой шапке. Как его превосходительству в ней не жарко? Но тут Георгий узнал щеголя. Это же московский губернатор Джунковский! А шапка на нем свитская, так как он — генерал-майор Свиты Его Императорского Величества. Предмет зависти многих и многих. Мемуары Владимира Федоровича Джунковского стояли у капитана Бурлака на полке в служебном кабинете.

Вот так встреча… Хотелось подойти и сказать что-то вроде: не служи через десять лет чекистам, они же тебя потом за это и шлепнут! Вот только не понял бы его свитский баловень. И вообще, надо ли менять ход истории, предупреждать людей? Или правильнее оставить все как есть…

Нагулявшись всласть, Георгий поймал лихача на дутых шинах и велел отвезти его в Сокольники. Прогулка со всеми удовольствиями обошлась ему в девять рублей с мелочью. И еще осталось больше червонца. Во времена!

Отличник боевой и политической подготовки, к собственному удивлению, поймал себя на мысли, что ему начинает нравиться жизнь успешного бандита при деньгах. Наблюдение тревожило, но пока не сильно. Ну, взял чужое, да не в своем времени. Так не убили же никого? Зато уберег от насилия и городового, и ювелира. Совесть как будто чиста. Или не чиста?

8

Вечер и ночь прошли спокойно. Подельники Ратманова развлекались, но без фанатизма — никто не шумел слишком сильно и не буянил сверх меры. Атаман сумел донести это до своих людей. Сказал: нас ищут, зря на улицу не шляться, надо выждать.

Еще Хряк сходил к знакомому барыге толкнуть дуван. Георгий пытался увязаться с ним, но главарь отказал, взял с собой Лодыгу. Они вернулись через три часа и выложили на стол семь тысяч мятыми бумажками.

— Вот, — объявил Хряк, — то, что удалось получить быстро. Еще три больших дадут к концу Петровок[17]. Всего, значится, десять.

— Че так мало? — обиделся есаул. — Взял бы меня с собой, я б тому барыге глаз на жопу натянул. Это Желудкин, собака?

— Он, — ответил атаман, неприязненно глядя на помощника.

— Пойду и еще заберу, хоть три тыщи, — сказал Копер, одеваясь. — Столько скуржи, и рыжье, и всякая всячина, а токмо десять больших? Не, я этого так не оставлю!

— Сядь! — рявкнул атаман. — Ты тут главный теперь, а не я? Ну, обоснуй.

Он вынул из сапога нож и воткнул его в стол.

— Словесно будешь доказывать али так? Дрянцо с пыльцой! Кто тебя из дюжинных гайменников[18] двинул? Кто лучшую долю давал? А ты вона как благодаришь? Давай у братвы спросим, кто в их глазах выше стоит, ты али я.

Есаул сник. Он молча снял жилет, ушел в угол, бросился там на подушку лицом вниз и замолчал.

— То-то, — буркнул Хряк, убирая нож обратно в сапог.

Потом сел к пачке денег и принялся их делить, словно разметывал карточную колоду. Сложил семь стопок и объявил:

— Всем по пять сотен, включая Копра. Гимназисту — тыща. За то, что все хорошо придумал и меня от пули заслонил. Итого три, верно? Мне как атаману три, а остатнюю тыщу в запас. Всего семь. Подходи, разбирай.

Лодыга, Татарин и Мордвин быстро схватили свои доли, пересчитали и потянулись к водке. Георгий упрятал свою стопку в карман, не пересчитывая.

Но есаул не двинулся с места. Все смотрели на него. Наконец, он заговорил:

— Не жирно ли будет три больших, а, Макар Никанорович? Давно ли ты стал таким задавакой?

Хряк начал было наливаться кровью, но сдержался. Помолчав с полминуты, он сделал новое объявление:

— А есаулом у нас теперь будет Гимназист, он же Ратман. Копер теперча как все. Рядовой. А не хочет как все, пусть убирается к елде. Слышал, Николай Михалыч? Бери пять сотенных и вали… Штоб я тебя больше не видел. Или покорись, тогда останешься в хевре. Тебе решать.

Отставной есаул вскочил, схватил со стола свою пачку денег, надел летнюю шинель, накинул на плечо сидор с вещами и удалился, громко хлопнув дверью. Стало тихо.

Из-за занавески вышла Рита, посмотрела вслед беглецу и сказала:

— А и хорошо. Только он мстить станет, к Казаку пойдет.

— Разберемся, — прокомментировал атаман, но Георгию в его голосе послышалась неуверенность.

Что за Казак? Сколького попаданец еще не знает?

9

Переночевали спокойно, а после чая Хряк позвал нового есаула и вручил ему пачку ломбардных квитанций:

— Снеси барыге из Марьиной рощи. Звать Микитичем. Лазаревский переулок, свой дом. Наличники желтым выкрашены, а напротив казенка[19] — сообразишь. Тут самое ценное, что взяли, — дюжина золотых часов. Пусть скажет, за сколько может их в деньги обернуть. Торгуйся, чтоб не меньше двух тысяч. Им в магазине цена четыреста рублей за штуку! Понял?

— Понял.

— Ступай. Вернешься — поговорим насчет твоих обязанностей. Копер хоть и строптивый был, а дело свое знал. Придется учиться, Гимназист!

— Научусь.

— Не дрейфь, я помогу. Будешь настоящий фартовый, а когда-нить и до «ивана» дорастешь.

Ратманов поехал в Марьину рощу. Не без труда нашел дом Микитича. Это в Москве XXI века со всеми ее МЦД, МЦК, БКЛ и прочими транспортными кольцами он мог ориентироваться хоть с завязанными глазами. А тут все же другой город, похожий, но другой, впоследствии расширенный и сильно перестроенный.

Чертыхаясь от собственной наивности, пару раз заплутав в огородах при деревянных домах и ступив в какую-то грязь столетней выдержки, Ратманов, наконец, оказался у цели.

Аккуратно стукнул в дверь. Слухом бывалого оперативника уловил внутри движение. Стукнул еще раз.

Скрипучая дверь отворилась, высунулся облезлый старик:

— Чего надо?

— Заклады показать.

— Ну, иди в горницу.

Темными сенями бандит прошел в комнаты, и…

Тут же был схвачен под руки. Его ловко сковали наручниками старой дореволюционной конструкции. Такие он видал на фотографиях про историю полиции. Повернули за плечи, подвели к окну, где на гостя посмотрел мужчина с цепким взглядом сыщика и сказал:

— Вот и господин Ратманов пожаловал. Что у него в карманах?

Двое, что держали Георгия, хорошенько его обыскали. Один протянул бумаги:

— Ломбардные квитанции на часы. Не иначе те, что взяли у Гольдберга.

— А оружие?

— Оружия нет.

Ратманов повел руками, и железо больно впилось ему в запястья.

— Вы кто такие? По какому праву в карманах шарите?

— Я надзиратель первого разряда Московской сыскной полиции Забурдяев, — ответил старший. — А ты бандит из шайки Хряка, он же Макар Свинов, и взяли тебя с поличным. Поехали к Кошко, познакомишься с ним, если еще не знаком. Пока думай, как лучше явку с повинной соорудить. Сдашь подельников — получишь смягчение участи. А не сдашь — пеняй на себя. За тобой, Гимназист, куча грехов: разбой, побег с этапа, теперь еще ограбление ювелира… Сахалин закрыли, так другие каторги остались!

Ратман закусил губу и отвел глаза. Он много раз сам брал таких орлов и колол по горячим следам, чтобы получить чистосердечное. И вот попался точно так же. Как мальчишка. Ввалился без проверки, без страховки и с уликами в кармане. Надо было эти паршивые квитанции спрятать где-нибудь под забором, поблизости, и сначала прийти с пустыми руками.

Но сыскари уже откуда-то все знали. И личность установили мигом. Что-то было не так… Похоже, здесь ждали, и именно его. Лодыга заложил?

— Молчишь? Ну, смотри потом не пожалей.

Арестованного через огород вывели в заднюю калитку, усадили в приткнувшуюся там пролетку с поднятым верхом, и лошадь резво взяла ход. Георгий был напряжен. Неужели он сейчас встретится с Аркадием Францевичем Кошко? Тот был его кумиром, мемуары статского советника капитан зачитал до дыр. Вот только после разговора двух сыщиков один из них окажется в подследственном корпусе Бутырок…

Сознаваться? В чем? Пояснить, что он капитан полиции Бурлак из 2023 года? Отправят на Канатчикову дачу, на психиатрическую экспертизу. Ну и пусть — лучше, чем в Бутырках.

10

Мысли арестанта путались, пока его с ветерком доставляли в Малый Гнездниковский переулок, во двор Дома градоначальника. Знаковое место! Георгия под руки подняли на второй этаж, к дверям кабинета начальника МСП, и лишь там сняли наручники. После чего выяснилось, что Кошко ушел на прием к градоначальнику и вернется еще не скоро.

Ратманова уже хотели поместить в камеру временного содержания. Но на пороге приемной сыщиков перехватил высокий подтянутый господин с длинным носом, щегольскими усами и бородкой а-ля Наполеон Третий:

— Забурдяев, кого привели?

— Гимназиста поймали, ваше высокоблагородие. У Микитича. С карманом, полным закладных на краденые у ювелира Гольдберга часы!

— Отлично. Ведите его в мой кабинет, я сам доложу Аркадию Францевичу, когда он появится. Квитанции дайте мне и пишите рапорт.

— Слушаюсь!

Через минуту Ратманов сидел на стуле возле окна и затравленно озирался. Второй этаж, не выпрыгнешь. И часовой с винтовкой внизу. М-да… Ах, Лодыга, сволочь. Или не он? Или Хряк послал на погибель, чтобы избавиться от быстро растущего подчиненного? И сейчас банда меняет дислокацию и достает новые документы?

Господин с усами сел напротив и принялся разглядывать паспортную книжку, что сыскари отобрали у арестованного:

— Так… Вроде настоящий. Мещанин города Васильсурска Нижегородской губернии Иванов Иван Степанович… Православный… Что же вы: православный, а людей грабите?

— Каких людей? Докажите!

— Легко. Вызову сейчас ювелира Гольдберга, он вас опознает, и каторга в кармане. А?.. Звать?

— Вы хоть кто такой? — начал тянуть время Ратман. — Представьтесь, что ли, для начала.

— Виноват, — доброжелательно улыбнулся усач. — Чиновник для поручений при начальнике Московской сыскной полиции, губернский секретарь Двуреченский Викентий Саввич.

И тут же без паузы спросил:

— Это вы сообщили ювелиру, кто его предал?

— М-м…

— Зачем?

— Чтобы вы быстрее нас нашли! — в сердцах ответил Георгий.

— А… Ну, могли бы хоть эсэмэс прислать несчастному Гольдбергу, а не так, при налете…

— Где я тут телефон возьму?! — так же сердито парировал арестованный и тут же осекся. Смс? Мобильный телефон? В начале XX века?

Он посмотрел в глаза чиновнику — губернский секретарь смеялся.

— Вы кто?

Двуреченский панибратски хлопнул Георгия по плечу:

— Здравствуйте, Юрий Владимирович! А мы вас уже обыскались…

Глава 3

Шерлок Холмс

1

Центральное место в кабинете Двуреченского, как, впрочем, и в соседних, занимал большой портрет императора. Но сразу после, с маленькой черно-белой фотографии на столе на посетителей взирал начальник Московской сыскной полиции Аркадий Францевич Кошко — ударение на последний слог. Личность во многих отношениях легендарная. Русский Шерлок Холмс, как его начали величать еще при жизни. Хотя сам он предпочитал называть себя главным сыщиком Российской империи.

Уроженец Могилева, выходец из не самой знатной семьи, лишь за несколько лет до рождения сына оформившей потомственное дворянство, он сделал головокружительную карьеру. Успел побыть военным и железнодорожником, но в какой-то момент понял, а вернее даже вспомнил, что его настоящее призвание — ловить преступников. Вспомнил — потому что с детства зачитывался детективными романами. Сам придумывал преступления и сам же раскрывал их…

Успев поработать заведующим сыскной частью в Риге, а затем заместителем начальника петербургского сыска, за четыре года до описываемых событий Кошко возглавил уже Московскую уголовную полицию. И перенес в древнюю столицу все самые модные и передовые криминалистические веяния своего времени. К примеру, завел фотографический, дактилоскопический и антропометрический кабинеты, что позволило создать в городе довольно точную картотеку преступников. И спасибо ему за это они не сказали.

Всего за несколько лет Кошко взял местную шантрапу за горло, ну или в ежовые рукавицы, это уж кому как нравится. Аркадия Францевича уважали и боялись. Угодить к нему на прием для фартовых было сродни черной метке.

И вот в отделении сидел бандит средней руки Ратман, уже не раз привлекавшийся, прошедший и дактилоскопию, и антропометрию, и фотографию…

Впрочем, шеф полиции сегодня сам уехал на другой прием — к начальству. А на Георгия Ратманова с полуулыбкой смотрел Двуреченский, представившийся одним из помощников Кошко.

Георгий уставился на портрет императора. Он еще не переварил информацию об эсэмэсках. А в голове промелькнуло: «Везучий же я человек. Даже если это все сон или типа того, какие же люди меня окружают!»

— Чай черный, зеленый? — спросил Двуреченский, чем вывел задержанного из состояния задумчивости.

Ратманов поморщился — как-то не пристало так говорить в начале XX века. Собеседник хохотнул, налил на свой вкус какого-то чаю и придвинул своему гостю.

— Примерно могу представить ход твоих мыслей. Ничего, если мы на «ты»? Все-таки более современная и привычная манера общения. А, капитан? — Двуреченский и не думал брать свои современные слова обратно или делать вид, что Ратманову послышалось.

— Валяйте. Хотя я вас и не знаю.

— Ну, спасибо. Тогда представлюсь еще раз. Хм… Это здесь я чиновник для поручений Двуреченский Викентий Саввич. А там… — Помощник Кошко прикрыл глаза, воображая другое время. — Там я… Игорь Иванович Корнилов, в недавнем прошлом или… будущем… подполковник спецназа ФСБ.

— Это не тот Корнилов?.. — Георгий напряг память.

— Тот… Тот… — улыбнулся «Двуреченский», — что пропал при невыясненных обстоятельствах. Во всех сводках было.

— Значит, так это работает?

— Как это работает, я тебе потом подробно изложу. А пока давай-ка разберемся с твоими тутошними делами…

Двуреченский по-хозяйски выдвинул один из ящиков стола и принялся что-то в нем искать.

— Возражение. Меня как-то больше заботит там, а не тут… И как мне снова там очутиться. — Задержанный стоял на своем.

Двуреченский погасил улыбку, выложил из ящика на стол какую-то бумажку, а в его голосе послышались железные нотки:

— Капитан, как старший по званию вынужден отвергнуть твои возражения. И провести небольшую разъяснительную беседу… Вот это что такое? Такой опытный опер, как ты, и так по-детски попадаешься.

Георгий вскользь бросил взгляд на бумагу — ему было известно, что это такое. На скомканном и впоследствии расправленном листе была нарисована примерная схема перемещения Бурлака-Ратманова во времени, с двумя ключевыми точками и несколькими гипотезами попаданчества, пусть и записанными с сокращениями, так, что без ста граммов никто не разберется.

— Ты бы хоть молоком писал, что ли… Как Ленин… Помнишь? А не карандашом. Или тогда уж чернилами, чтобы все видели и все понимали! А, Юрий Владимирыч? А если бы не я это у тебя отыскал, а кто-то из моих орлов? А потом на стол Кошко положил? Аркадий Францевич у нас известный детектив, быстро прикинул бы, что к чему, и последствия были бы самые непредсказуемые!

— Ладно, Васисуалий Себастьянович, или как тебя там, мы не в школе. Или ты рассказываешь, что за чертовщина здесь творится и как мне вернуться в наше благословенное будущее, или… веди меня к Кошко. Уж с ним-то мы нормально потолкуем.

Двуреченский — или как его там — улыбнулся. Достойный оппонент.

Из того же ящика стола достал спичечный коробок и быстро сжег нарисованную Ратмановым схему временных перемещений.

— Спойлер: схема не имеет ничего общего с тем, как это происходит на самом деле, — пояснил собеседник Георгия. — Но, как говорится, ты хотя бы попытался…

Ратманов уже прикидывал, как ему скрутить визави и покинуть помещение вопреки воле Двуреченского. Но тот вдруг пошел на попятную.

— Значится так, чтобы уже не возвращаться сегодня к этому вопросу… Всю необходимую тебе информацию, ответы на все интересующие вопросы и так далее я дам завтра. Запоминай. Маросейка, двенадцать, вход со двора, кованая дверь с медной подковой над ней, второй этаж. Буду ждать тебя там в семь вечера. А пока…

Ратманов немного расслабился. Как будто отпустило. Он потянулся за чашкой и впервые отпил уже почти остывшего чая.

— А пока слушай и запоминай, — продолжал Двуреченский. — Ареста никакого не было. Полиция тебя даже не задерживала. Никаких свидетелей тому нет. А Хряку скажешь, что просто загулял с проституткой. Имя шлюхи на твое усмотрение. И принесешь ему назад квитанции. Барыга-де ничего не купил, обещал подумать. Хряк ничего не заподозрит. Если, конечно, ты все сделаешь правильно, — заключил помощник Кошко.

— Я теперь полицейский осведомитель? — буднично спросил Ратманов.

— Нет.

— Почему? Есть другой?

Двуреченский промолчал, но сделалось ясно, что оперативник из будущего и в прошлом не утратил своих аналитических навыков.

— Лодыга? — предположил Ратманов.

Двуреченский лишь осклабился, но уже этим подтвердил догадку.

— В общем, гадать не будем. Сейчас важнее, что Кошко тебя заподозрит, как только вернется от градоначальника. Но мы его опередим. Не будет ни ареста, ни подозрений. Только быстрее!

Ратманов встал и немного издевательски цокнул каблуками перед вышестоящим. Оба вроде бы были из нашего времени. Но попаданец решил подчеркнуть обычай прошлого.

— Честь имею!

И, развернувшись, вышел.

— Если бы… — ухмыльнулся ему в спину второй попаданец.

2

Ратманов снова шел по красивой дореволюционной Москве. Вот умели же строить! Никаких новоделов, уродующих исторический облик древних кварталов. Да, грязновато, не без этого. Но дворники усердно мели мостовую, не как сейчас (ой, то есть в будущем) трудовые мигранты из Средней Азии. Везде были или брусчатка, или модный асфальт, или даже клинкерный кирпич. Каждый домовладелец следил за чистотой, иначе околоточный мигом выписывал штраф. Витрины магазинов были начищены, дверные ручки блестели латунью. Вот только лошади так и норовили опорожниться прямо под себя, отчего в воздухе стоял неистребимый запах навоза…

Ратманов испытывал чувство навроде того, как если бы очутился в викторианском Лондоне конца XIX века и побродил по улочкам, где убивал Джек-потрошитель или практиковался в дедукции Шерлок Холмс.

А тут Кошко, которого называли русским Шерлоком Холмсом. Да и не он один. Кого еще можно встретить? Кто там у нас был главной звездой в начале прошлого века? Пушкин? Нет. Достоевский? Мимо. Толстой — тоже умер уже, вроде как несколько лет назад… А, Горький! Вполне можно было бы встретить живого Горького, прогуливаясь по бывшей улице Горького, а тогда и ныне — Тверской.

Ратманов свернул в Нарышкинский сквер. Посидел на лавочке под липами. Немного почитал свежую прессу образца 1912 года, подобрав брошенную кем-то газету. Новости почти не отличались от теперешних. Рост цен на дрова, тревожная обстановка на Балканах, холера в Персии. Стабильности не было нигде…

Потом бывший опер поднялся и пошел дальше. А где-то на Петровском даже хохотнул, когда посмотрелся в зеркальную витрину рыбного магазина и представил, насколько же нелепо выглядят путешественники во времени. Восторженно и нелепо.

А вот и знаменитая Петровка, 38. Казавшийся всегдашним штаб московской милиции и полиции. Но сейчас здание было более низким, двухэтажным и использовалось не по назначению. А именно как Петровские казармы, в которых стоял жандармский дивизион. Даже как-то возмутительно!

Улыбаясь собственным мыслям, Ратманов зашагал в сторону Трубы. Площадь, как обычно, кишела народом. Да таким, что надо было поминутно оглядываться и проверять карманы. Впереди виднелся приснопамятный птичий рынок.

Предаваясь несвоевременным мыслям, Георгий не в первый уже раз поймал себя на опасном умозаключении — он словно бы и не страдает от того, что попал во всю эту историю, всю эту временную чертовщину. А он ведь даже не представляет, как вернуться обратно, и вообще, возможно ли это?! Ему как будто и здесь было хорошо! Хотя, разумеется, конечно, безусловно, возвращаться нужно… И он обязательно выяснит, как это сделать!

Мимо пронесся автомобиль «Руссо-Балт» со скоростью чуть быстрее, чем в современной московской пробке. Потом еще трамвай. А блюстителю закона Юрию Бурлаку на секунду даже захотелось сесть и проехать в нем зайцем…

— Караул! Помогите!

На самом оживленном пятачке у птичьего рынка возникла какая-то сутолока. Засвистел дореволюционный коллега, больше похожий на пузатого отца большого семейства. Бурлак-Ратманов мгновенно персонифицировал в толпе шустрого типа в серой кепке. Держа в руках петуха, явно украденного, тип сначала свернул птице шею, а потом взмахнул на подножку отъезжающего трамвая. И поминай как звали.

Бежать — не бежать? Он мог бы. И с высокой долей вероятности догнал бы негодяя. Но… Новое и преступное «второе я» потихоньку одерживало верх. Бандит Ратманов, кажется, побеждал полицейского Бурлака.

Ну а до своей воровской малины фартовик дошел уже без происшествий.

3

Георгий стоял в окружении прежних знакомцев. Лодыга, Татарин, Мордвин, Хряк, сидящая на коленях есаула Рита. Правда, они уже не казались товарищами и тем более друзьями. Больше было похоже на то, что Ратманов сдавал экзамен. Экзамен на право жить.

— Гимназист… — Ратманов снова привыкал к своей «школьной» кликухе, а Хряк как будто специально цедил слова, чтобы те казались более тяжеловесными и служили цели припугнуть. — А мы тебя тут заждались. Кое-кто даже подумал, что ты не придешь вовсе.

Георгий снова обвел собравшихся глазами.

— Это почему еще? Сказал приду, значит приду.

— И с какими шалавами ты якшался? До Марьиной рощи не так далеко, чтобы я вообще об этом спрашивал.

— Тебе всех по именам перечислить? — Ратманов понял, что извинений тут будет недостаточно, и избрал «дерзкую» стратегию. — Рита, закрой уши…

Атаману это не понравилось.

А Ратманов посмотрел на деньги и квитанции, разложенные перед преступным авторитетом. И пошел в дальнейшее контрнаступление.

— Сорга[20] есть, расписки есть. А уж с кем я загулял на свою долю — дело десятое. В конце концов, о времени возвращения мы не договаривались.

Хряк ухмыльнулся — прав был Гимназист. И деньги с квитанциями на месте.

— Ну что, Лодыга, — атаман почему-то обратился именно к этому бандиту, — поверим Гимназисту на первый раз?

Ратманов перевел взгляд на Лодыгу. Тот лишь хмыкнул.

Хряк сбросил с колен свою маруху. Подошел к попаданцу и положил руку ему на плечо, даже, скорее, обхватил сзади за шею, одновременно демонстрируя как свое одобрение, так и свою силу.

— Ну что, сделал дело, как говорится, гуляй смело. На тебе червонец сверху. Хряк добро не забывает.

Слышать подобное от уголовника было не очень-то приятно. Но преступник Георгий Ратманов снова победил опера Юрия Бурлака. Деньги принял. И пошел к себе. Остальные бандиты тоже расходились.

Ратманов до этого не успел справить нужду и хорошенько умыться. А проделав со своим новым телом все эти нехитрые манипуляции, прошел в дом чуть глубже, чем мог бы. И покосился в сторону лежака, который обычно занимал Лодыга. Лодыги там не было.

4

Пьяный Лодыга ржал, как конь в шантане «Негасимая свеча» — подобные названия были довольно популярны в дореволюционной России. А спаивал его Копер. Ушлый тип. Обиженный член банды. Старый приятель. Свой в доску. И гораздо более понятный, чем этот Гимназист.

— Ты мне вот что скажи. — Копер выглядел намного трезвее Лодыги. — Ты можешь на все сто утверждать, что Гимназиста взяли фараоны?

— Могу, — отсмеявшись, согласился Лодыга.

— И то, что он вышел оттуда, проведя время на половине старших чинов?

— Могу, — кивнул Лодыга.

— Твои слова против его, когда доберемся до Хряка.

— Ага. — Пьяный Лодыга кивнул и снова принялся ржать, ничего не мог с собой поделать. — Только цыган давай послушаем. Тут цыгане выступают!

Копер до того держался. Но буйный нрав прорвался наружу.

— Недоумок!

Лодыга с блаженной улыбкой посмотрел на старого подельника.

— Вошь этапная. — Копер выругался себе под нос и резко встал из-за стола, едва не опрокинув остатки выпивки.

Обиженный член банды ушел.

А Лодыга еще какое-то время кричал ему вслед что-то про гимназистов и фараонов. Только по большей части уже к делу не относящееся и нечленораздельное. Пока его окончательно не закрутило в хоровод цыганских страстей. Такой преступник даже опаснее обычного предателя, подумал бы Ратманов…

5

Георгий не мог уснуть. Воровская малина занимала довольно обширное пространство в подвале старого дома. Как таковых комнат здесь не было. Но стен, простенков, закутков — сколь угодно. При желании уединиться, отгородиться от остальных воров это легко можно было проделать.

Вот и Ратманов лежал на топчане на приличном расстоянии от «сослуживцев». Сюда доносился лишь отдаленный храп, да периодически слышались какие-то шаги из другой половины подвала — кто-то входил и выходил несколько раз.

Очередная ночь после перемещения во времени. Жуть какая! Теперь Георгия почти трясло. Первая шоковая реакция как у опытного опера у него была… никакая. Взять себя в руки и действовать по обстоятельствам. Так его учили. И он умел отбросить лишние мысли в нужный момент.

Но теперь попаданец остался один на один с самим собой. И получил время на то, чтобы порефлексировать по-настоящему. Ратманов-Бурлак сжал кулаки. Вернее, впился ногтями в мягкие подушечки собственных ладоней. До боли, до хруста, даже до крови на левой руке. Потом зажмурился. Отпустил. Потом еще раз. И снова отпустил. Вроде чуть-чуть полегчало.

Итак, с чем же он столкнулся? Что скажет его внутренний Шерлок Холмс? События в прошлом выглядят очень натуралистично. Это не похоже на обычный сон. Вдобавок Бурлак припомнил, что не видел «обычных снов» несколько лет. То ли работа такая, отнимавшая все его время и не позволявшая даже поспать нормально, то ли какая-то особенная внутренняя душевная организация. Но спал он мало. И если уж спал, то как убитый. Потом ничего не мог вспомнить.

Далее. Воровская жизнь в прошлом выглядит даже еще более натуралистично, чем историческая Москва. Город он еще как-то мог бы нарисовать в собственном воображении. И даже добавить то, чего нет. Все-таки он не историк, чтобы полагаться на свои знания в этом вопросе.

Зато воровские нравы, говор, какие-то детали из прошлого — все было точь-в-точь как в книгах о преступном мире, которыми он зачитывался в будущем. И уж в этом вопросе он полагал себя экспертом.

С другой стороны, если эксперт так хорошо знал преступный мир начала XX века, почему не мог с достаточной точностью реконструировать его в своем сне? М-да… Ратманов тяжело вздохнул и повернулся к стенке. Пятьдесят на пятьдесят. Сон или явь.

Далее. Помощник главы столичного отделения сыскной полиции Двуреченский-Корнилов изъясняется как человек из XXI века. Знает о том, что Ратманов — не Ратманов, а Бурлак. И вообще все про него знает. В том числе про перемещение во времени. Ну, какой же бред…

Георгий сел на кровати. И решил закурить старинные папиросы. Встал. Приоткрыл форточку.

Может, просто согласиться с мыслью, что Юра кукухой поехал? Особенно после того, как получил пулю в голову? «Поехавший» окинул взглядом подвал. Небольшой косметический ремонт — и воровская малина вполне могла бы оказаться комнатой с белыми стенами в одном из медицинских учреждений соответствующего профиля. Хряк — доктор Свинов. Лодыга — санитар Лодыгин. И так далее.

Ратманов улыбнулся в темноте. Сохранять чувство юмора важно в любой ситуации. Как бы пафосно это ни звучало, но юмор продляет жизнь…

Курить Ратманов передумал — не тянуло с тех пор, как он оказался в прошлом. Георгий закрывал форточку, когда уловил новый, неслышимый прежде звук. По привычке опытного опера затаился, решил подождать, что будет дальше. И вскоре был «вознагражден» за это.

Из-за стенки, крадучись, появилась женщина. Даже без обычной лампочки, но в отблесках лунного света было видно, что это Рита. А также то, что она переживала. Следы беспокойства отпечатались на ее красивом лице.

— Я сяду? — спросила она едва различимым шепотом.

— Давай, — вторил ей Ратман.

Рита села на топчан и почти беззвучно чертыхнулась, потому что топчан скрипнул. Женщина приняла одно положение, чтобы больше не двигаться, и продолжила:

— Я пришла предупредить. За эти слова меня могут убить. Но скорее убьют тебя. Лодыга выдал, что ты был в полиции. Уходи, пока не поздно.

Ратманов задумался. Посмотрел на Риту. Он ей симпатичен — это понятно. Это было заметно с самого начала. Да и вообще проблем с вниманием со стороны женского пола у него никогда не было, в чьем бы теле он ни находился…

С другой стороны, она могла говорить с ведома Хряка. Быть частью провокации, организованной Лодыгой или тем же Копром, который наверняка так все не оставит.

Не имея нужной информации, Ратманов решил потянуть время.

— Закуришь?

— Нет. Я пошла.

6

Ратманов не был похож сам на себя. Обширная гематома, а проще говоря — огромный синяк на месте всей левой половины лица. Кровь и царапины на других открытых частях тела. Порванная рубаха. Его били. И довольно сильно.

Хотя сломленным он не выглядел. Георгий сидел на деревянных козлах посреди воровской малины. А Хряк и остальные решали, что с ним делать. Уже при свете дня.

Экзамен, который он держал перед подельниками, дополнял новый фигурант. В банду вернулся Копер, который всем своим видом демонстрировал близость к атаману. Как географическую — они сидели рядом, так и эмоциональную — было заметно, что подельники разрешили прежние разногласия и теперь снова заодно.

А вот Рита, наоборот, отсела. И максимально пыталась абстрагироваться от происходящего — она уже сделала все, чтобы подобное предотвратить.

— Зря ты против своих пошел, Гимназист. Эх, зря, — поучал Хряк.

— Грохнуть побыстрее эту суку продажную, да и делов, — на свой лад интерпретировал слова вожака Копер.

Ратман харкнул на пол слюну вперемешку с кровью. Попытался улыбнуться. Но из-за синяка в пол-лица не получилось. Стало больно.

— Продолжаешь стоять на своем? — поинтересовался атаман.

Ратман не ответил. Но держался хорошо. Как будто бы ответил «да».

— Да грохнуть и… — снова завелся Копер.

Но «иван» его приструнил:

— Да уймись, Коприна, это мы всегда успеем. Заткни хлебало!

Копер недовольно замолчал.

— Ладно, давай повторим сказочку, что ты нам впариваешь… — Хряк был настроен почти дружелюбно. Возможно, потому, что не хотелось терять действительно хорошего бойца. — Ты доехал до Марьиной рощи. Скинул краденое. И хотел уходить. Но тебя накрыли фараоны, которые якобы уже знали, что кто-то из наших туда придет.

— Потому что кто-то из наших уже настучал кому-то из ихних, — прошипел Ратман и сам поразился собственному глухому и хриплому голосу: подельники ему и голосовые связки, что ли, повредили?

— Ну да, ну да, я бы на твоем месте так же запел, — ухмыльнулся Хряк и продолжал: — Фараоны повезли тебя к Кошко. Но его не оказалось на месте. И кто-то из чиновников отделения, фамилии которого ты не знаешь, предложил тебе быть осведомителем.

— Предложил — это неправильное слово, — вставил Ратманов.

— Ну, вроде бы до сего дня тебя не били, — ухмыльнулся Хряк.

Копер пошел было к Ратманову, на ходу расправляя руки, чтобы ударить. Но Хряк жестом остановил его, чем снова вызвал недовольство строптивого экс-, а может, уже и не экс-есаула.

— И в итоге ты согласился, — заключил атаман.

— Это было единственное решение. Они теперь думают, что я работаю на них, а я работаю на вас. — Ратман недружелюбно и вместе с тем дерзко посмотрел Копру прямо в глаза — мол, ну, давай, попробуй ударь меня еще раз.

— Мда. — Главарь банды сомневался. Особенно глядя на своих недоносков, на фоне которых Гимназист казался очень даже ценным кадром.

— И что предлагаешь? — неожиданно смягчился Хряк. — Ну, что мы с тобой должны сделать? И что бы ты сказал потом полиции?

— Бежать, — процедил Георгий и снова сплюнул. — Вместе. Если накроют — то всех.

— Ха, бежать! — Хряк вскочил с места. — И от кого я это слышу… Ответь мне на последний вопрос. Что сразу не сказал, что был в отделении и согласился работать на легавых?

— Ну, был бы уже труп, — справедливо заметил Георгий.

— Мда. — Хряк нервно прохаживался по комнате. — Я обычно даю людям возможность. Ты знаешь. И очень расстраиваюсь, когда люди ею не пользуются…

Ратман смело и не менее дерзко, чем Копру, посмотрел в глаза главному бандиту. Возможно, именно этот взгляд и повлиял на итоговое решение атамана, с мизерным перевесом качнув чашу весов от смерти в сторону жизни Георгия.

— Поступим так…

— Хряк, да он тебя… — попытался вмешаться Копер.

— Заткнись, а то я с тобой сделаю то, что собирался сделать с ним! — Атаман выглядел одновременно грозным и справедливым. — Мы больше не можем доверять Гимназисту. А значит, он больше не наш. Это первое. Но мы дадим ему уйти. Пусть валит на все четыре стороны и никогда больше не попадается нам на глаза. Это второе. Прямо сейчас все расходятся собирать вещи. А через четверть часа берут ноги в руки и покидают это место навсегда!

Только сейчас Ратманов дал некоторую волю эмоциям. Внешне он по-прежнему выглядел несломленным и почти непроницаемым. Но ноздри, раздуваемые чуть больше обычного, выдавали напряжение и усиленную работу мозга.

Опасность миновала? Но куда он теперь пойдет? И чем будет заниматься? Легко сказать — он свободен. Но при этом совершенно один в большом городе, где ему все чужие. Эти подельники, воры и бандиты, хотя бы знали его, а он успел немного узнать их…

Мимо прошел Лодыга. Эх и сволочь все-таки. Хотя, если язык ему развязало вино, понять можно. У всех свои недостатки.

Следом — Копер. Гадина высшей пробы. При прочих обстоятельствах, вероятно, Ратманову пришлось бы его убить.

Георгий выдержал дуэль взглядов. Копер ушел не удовлетворенным исходом дела, но не придумал, что еще предпринять.

Последней шла Рита. Женщина сунула в ладонь Ратманова несколько ассигнаций — он не посмотрел каких.

— Прости, — лишь прошептала она и выбежала из комнаты, чтобы не заплакать.

Ратманов глянул на деньги — на первое время хватит. И все равно нет понимания, что делать дальше.

А Рита… Он ведь думает о ней даже чаще, чем о «своей» Оксане! Оксана осталась в будущем. А на самом деле как будто в прошлом. И сейчас уже начинает казаться, что жизнь с ней была какой-то сомнительной попыткой построить отношения там, где у них изначально не было крепкого фундамента.

Он еще плохо знал Ратманова. Но Юре Бурлаку часто помогали женщины. Нет, с ними не проще. Но однозначно приятнее, чем с мужиками!

И тут Ратманов вдруг вспомнил, что сегодня в семь на Маросейке, 12 его ждал загадочный пришелец из будущего. Может, тогда-то все и разрешится? Одним махом? Одним ударом топора по веревке висельника?

Господи, сколько времени?! А вдруг уже поздно? Вдруг он не успеет?!

Георгий резко встал и попытался быстро пойти. Но последствия избиения, не столь явные в положении сидя, дали о себе знать в положении стоя. Ноги были ватными. В голове чувствовалась тупая ноющая боль. Мир перед глазами поплыл. Ратманов сел обратно.

Глава 4

Дау

1

В то же время в далеком Баку — на рубеже XIX–XX веков город был одним из двух основных центров мировой нефтяной промышленности — жил примечательный мальчик. Кудрявый, маленький, очень тощий, неспортивного вида.

Но главной его чертой было не это. А большие глаза, которые могли показаться даже бездонными. Заглянув в них, можно было забыться и не сразу вернуться к реальности.

Мальчик был умен не по годам и, как следствие, — немного не от мира сего. В то время как сверстники дрались, играли в казаков-разбойников и воровали инжир (тогда — фиги) с огородов богатых азербайджанских домовладельцев, наш герой занимался совсем другими вещами.

Он пропадал… Не так надолго, чтобы бить в набат и вызывать полицию. Но достаточно надолго, чтобы не находила себе места его бедная мать. Особенно в первое время, когда странное свойство мальчугана только открылось. Это потом уже она привыкла и даже не придавала отлучкам любимого сына особенного значения. А пока…

— Левинька! Лева! Ты где? Левинька, милый, покажись матери, у меня же не железные нервы. Дай хоть какой-нибудь знак, что с тобой все хорошо. Левинька! Лева! Ау!

Любовь Вениаминовна и сама понимала, как, наверное, странно каждый раз это выглядело со стороны. Но ничего не могла с собой поделать. Ведь это был ее единственный сын.

Лева нашелся не сразу. Но появился довольно эффектно.

С утра в городском саду было еще мало людей. Но те, кто пришел, организовали маленькое столпотворение вдоль одной из дорожек. О чем-то переговариваясь, они склонили головы чуть ли не до земли. Любовь Вениаминовна все поняла и поспешила к ним.

Вся дорожка была исписана длинным рядом цифр. Только цифры. Ничего, кроме них, даже плюсов, минусов или знаков «равно», не было. Что-то вроде компьютерного кода, но какой компьютер на заре ХХ века?

Почерк был не самым понятным, детским, где-то переходил и в откровенные каракули. Но все же большинство цифр считывалось. А при определенном старании смотрящего в них можно было обнаружить и некоторую логику. Последовательность цифр была неслучайной.

В самом конце дорожки обнаружился и сам математик. Четырехлетний Левинька сидел на корточках и какой-то палочкой выводил заключительный числовой ряд. Потом встал, довольный, выдохнул. Видимо, написал последнюю цифру. А может, просто дорожка закончилась…

— Левинька, дорогой, что же ты со мной делаешь?! — первой до необычного ребенка добралась мать.

Она крепко обняла сына, отчего даже стало тревожно за его тщедушное тельце. Впоследствии Лев Давидович будет шутить, что у него, в отличие от большинства нормальных людей, не телосложение, а теловычитание.

Потом подошли и остальные.

— Что это такое? — изумлялась пожилая дама, одна из тех, кому во все времена больше всех надо. — Мальчик нездоров? Что это он имел в виду? Это какой-то шифр?

— Мальчик здоров, — с железными нотками в голосе ответствовала мать. — Пошли, Левинька, тебе нужно поесть.

— Нет, вы посмотрите на них, — не унималась дама. — А кто будет стирать за собой? И ведь это не первый раз! Такое я уже видела и в прошлое воскресенье!

Позади еще доносились женский и несколько мужских голосов. Пришел дворник. Потом городовой. Надо думать, вместе они справились с возвращением дорожке первоначального вида. Любовь Вениаминовна прибавила шагу, слегка подталкивая сына перед собой, чтобы не считал ворон по дороге.

2

Давид Львович строго посмотрел на Левиньку. Перед отцом юный математик уже не чувствовал себя таким раскрепощенным, как перед Любовью Вениаминовной. Отец внушал почти что страх.

— И что? — задал риторический вопрос глава семейства.

Лева почувствовал себя виноватым. Но не за то, что исписал математическими каракулями дорожку городского сада. А за то, что решение было неправильным…

— Мы еще даже дроби не прошли, а ты уже позволяешь себе путать причину и следствие.

— Я не хотел. — Юный математик начал шмыгать носом, на глаза стали наворачиваться слезы.

— Что, не слышу?

— Простите…

— То-то же. Ну да будет тебе. Утри слезы. И погляди сюда. — Отец смягчался. — Знаешь, что это?

Лева протер глаза. Перед ним лежали игральные карты, разложенные в определенном порядке.

— Карты, — ответил ребенок.

— Гениально! — Папа захохотал, и от этого стало даже немного обидно.

Давид Львович взялся за колоду и выложил в ряд несколько карт.

— А теперь? Что видишь? Укажи на ошибку в ряду.

Лева посмотрел на отца — можно? — и, почти не задумываясь, указал на шестерку треф и даму пик.

— Почему? — Во взгляде отца читалось нечто среднее между удивлением и гордостью.

— В первом случае карты выложены от большей к меньшей с промежутком в три карты. Во втором — то же самое, только от меньшей к большей, промежуток уже в четыре, плюс чередуются масти.

Отец похлопал сына по плечу. Собрал карты. И, довольный, начал тасовать новую колоду.

Любовь Вениаминовна наблюдала за происходящим издали. Домывая посуду, она думала о будущем необычного сына.

Мимо пробежала сестренка Софья. Потом еще какие-то дети. Большой бакинский двор жил своей жизнью.

3

Ревущие 20-е. Так называли двадцатые годы прошлого века. Позади — революции, Гражданская война и интервенция, белый и красный террор, начало НЭПа.

Лева жил уже в советском Азербайджане. Вне зависимости от меняющейся власти и идеологии улицы и сады красивого южного города утопали в смокве, мушмуле и шелковице. Только на смену старым вывескам «А. И. Манташев и К», «Товарищество нефтяного производства Г. М. Лианозова и сыновей» и «Товарищество нефтяного производства братьев Нобель» пришла «Азнефть».

В Баку стало заметно больше машин. Рядом с одной из них сейчас стояло почти все семейство: Давид Львович, Любовь Вениаминовна, Софья Давидовна. Только Лев Давидович — привычно уже — куда-то запропастился.

В свои 14 лет он поступил в Бакинский университет, причем сразу на два факультета: физико-математический и химический. Но химия подростка тогда еще интересовала мало, и он решил сосредоточиться на любимых цифрах.

Еще через пару лет талантливому студенту стало тесно в провинциальном университете. И он перевелся в Ленинград, только-только переименованный в честь скончавшегося вождя мирового пролетариата, поступив на физмат местного университета.

В Северную столицу Лев должен был отправиться вместе со старшей сестрой — вдвоем как-то повеселее, да и родителям спокойнее. Но когда собрали многочисленные чемоданы и коробки, с трудом загрузили их в машину, выяснилось, что не хватает самого главного.

Лев не спеша сходил к родственникам по извилистой горной дороге. И имел максимально задумчивый вид. Его будто бы не трогали актуальные заботы и переживания родных. Он не помышлял и о том, что вот-вот уйдет поезд. Только смотрел перед собой отсутствующим взглядом.

— Ну что же ты, Левушка! — переживала мать. — Машина уже час тебя ждет. Мы же не успеем к вагону!

— Спокойно, — отец, кажется, смирился с особенностями сына. — Успеем. Если сядем прямо сейчас.

Поравнявшись с братом, Соня больно ткнула его локтем в бок. От этого он как будто пришел в себя, спустился с небес на землю.

— Эй, ты чего?.. Больно же.

— А ты давай меньше ворон считай, — напутствовала старшая сестра шепотом. — Где опять шлялся?

— Не важно. Потом расскажу. Может быть.

— А может быть, и нет. Опять среди пирамид Древнего Египта? Или в средневековой Японии?

Лев посмотрел на Соню раздумчиво: говорить — не говорить:

— Завидуешь…

— Ага, — осклабившись, ответила сестра и показала брату язык.

Родители со слезами на глазах — даже отец немного растрогался — проводили брата с сестрой на поезд.

Лев и Соня заняли два места в плацкартном вагоне, переделанном после революции из вагонов третьего класса.

Потом проезжали наши всегдашние леса и поля.

— Чего сидишь, будто жабу проглотил? — молчание прервала Соня, ей стало скучно.

— Приступы стали повторяться чаще, — задумчиво признался Лев. — И… стали еще реалистичнее.

— Эх, взял бы и меня туда, что ли?

— Я не могу это контролировать.

— Да ну?

— Ну да…

— Ну так научись, кто из нас гениальный провидец?!

Лев улыбнулся. В этом что-то есть…

4

На смену ревущим двадцатым пришли тридцатые годы. Начиналось все неплохо. Окончив университет, успев поработать в Ленинградском физико-техническом институте и внести фундаментальный вклад в квантовую теорию в первых же своих работах, Лев Давидович отправился в двухлетнюю командировку в Европу.

Посетил все главные научные центры того времени. Лондон, Кембридж, Копенгаген, Цюрих, Лейпциг, Берлин. Лично познакомился со своими выдающимися коллегами — Нильсом Бором, Вернером Гейзенбергом, Эрвином Шредингером, Максом Борном, Полем Дираком.

А однажды случай свел Льва с самим Эйнштейном. Дело было в Берлине, в местном университете. Знаменитее Эйнштейна среди физиков, да и вообще среди ученых, никого не было ни до, ни после. Даже молодой Лев Давидович немного тушевался и некоторое время повторял заученную речь, обращенную к великому современнику.

Наконец, подошел к Эйнштейну. И, слегка запинаясь, представился. Хотя при этом забыл свою фамилию и поздороваться.

— Очень приятно. Лев. Разрешите с вами поговорить? Уделите мне одну минуту?

Эйнштейн немного удивился. Он все еще продолжал разговор с парой других ученых мужей. Но вновь прибывшего это как будто совершенно не интересовало. Тот стоял рядом и их даже не видел. Наверное, Эйнштейн подумал, что сам когда-то был таким же, и решил уделить нахальному незнакомцу какое-то время. Кивнул. Извинился перед другими коллегами и отошел в сторону.

— Да, да, я вас внимательно слушаю.

В свою очередь, Лев заученно извинился за свой плохой немецкий. К слову, и не плохой вовсе. Просто нашему герою был присущ перфекционизм во всем, что касалось профессиональной деятельности. Затем на хорошем немецком высказал Эйнштейну восхищение его теорией относительности, а вернее — работой под названием «Уравнение гравитационного поля». Назвал ее неоспоримые плюсы. Но потом… сделал несколько замечаний! А в конце пятиминутной беседы попросил великого ученого… пригласить его, то есть себя, в гости!

Под впечатлением от услышанного Эйнштейн согласился. Автор теории относительности пошел к другим коллегам, но еще некоторое время посматривал в сторону нахального молодого человека, по виду почти подростка. А тот, высказав все, что заучивал перед этой встречей, выглядел совершенно опустошенным. Физически он все еще находился в гуще немецких студентов, хотя на самом деле был где-то очень-очень далеко.

Эйнштейн не соврал. Действительно, принял Льва Давидовича у себя дома. Установленный исторический факт. Но вот о чем именно они говорили с глазу на глаз, та же самая история умалчивает. Можно только догадываться.

Итак, Альберту пятьдесят, Льву едва за двадцать. По всему выходило, что Учитель будет излагать некие Истины, а Студент — молча сидеть и слушать, желательно с открытым ртом.

Но на самом деле все обстояло ровно наоборот. Без конца говорил именно Лев, подтверждая свои доводы каракулями на мятой бумажке, которую захватил с собой. Много жестикулировал и почти кричал на великого ученого. А Эйнштейн улыбался в усы — ему нравились и горячность, и уверенность в себе молодого человека. Пусть он и не понял в его теории… решительно ничего.

Да как же так?! Лев был готов провалиться сквозь землю. Почему этот великий человек, опередивший время благодаря теории относительности, не может понять другой революционной теории — принципа неопределенности в квантовой механике! Значит, Лев плохо объясняет. Значит, он — плохой учитель! Наш герой пробовал снова и снова, пока окончательно не выдохся.

Тогда Эйнштейн посмотрел на часы и предложил напоследок чаю. Льву было уже все равно. Чай так чай.

Оба не очень умели вести светские беседы. Поэтому за чаем один гений спросил другого в лоб: что на самом деле интересует и не дает покоя Льву Давидовичу? От внимания старшего коллеги не укрылось, что младшего как будто разрывает от желания что-то спросить.

Лев вздохнул. Говорить — не говорить. Говорить!

— Перемещения во времени в соответствии с теорией гравитационного поля, — высказал он наконец.

В воздухе повисла тишина. Ее нарушало лишь частое постукивание ложечки о чашку физика № 1.

— Нет, мне это неинтересно, — наконец прервал молчание Эйнштейн.

Быстро проводил (выпроводил?) гостя из дома.

И больше они не виделись.

5

Лев Давидович проснулся в сырой и темной камере-одиночке Бутырской тюрьмы. Прошло около десяти лет с момента встречи с Эйнштейном. Теперь он сам — величина. Известный физик. Пока еще не великий, но уважаемый оставшимися на свободе соратниками и со всеми признаками гениальности, отмечаемыми наиболее прозорливыми из них.

С другой стороны, Льва считали немецким шпионом. И вдобавок обвиняли в составлении антиправительственной листовки, которую на самом деле он лишь… откорректировал. Мы же помним его перфекционизм во всем, что касается профессиональной деятельности.

В итоге он оказался в тюрьме. Сидел в ней уже несколько месяцев. И был уверен, что больше никогда из нее не выйдет. Если только…

Лев Давидович встал с холодной железной кровати и, подволакивая затекшую ногу, принялся нарезать круги по ограниченному пространству камеры.

Где, как не здесь, он мог бы попрактиковаться в своей главной теории… Проверить умозрительные наработки, применить те самые длинные ряды цифр, которые он начал сопоставлять еще безусым мальчишкой.

— Два, двенадцать, шестьдесят четыре, одиннадцать, восемь, сто пятьдесят семь… Нет, одиннадцать, восемнадцать, сто шестьдесят четыре… Сто шестьдесят пять… Нет… Сто шестьдесят шесть… Да! А дальше девять, тридцать три, сто двадцать один!

Глаза гения светились. В этот момент он был почти счастлив. Несмотря на отсутствие элементарных условий в камере и гематому на лице, а также тюремный ватник на голое тело и торчащие из рукавов бледные тонкие руки, больше похожие на конечности покойника, чем живого человека.

— Два, двенадцать, шестьдесят четыре, одиннадцать, восемнадцать, сто шестьдесят шесть, — повторил он и, умиротворенный, занял прежнее место на ледяной кровати.

На следующее утро охранники нашли Льва Давидовича без признаков жизни. На той же кровати. В том же положении. И с улыбкой на лице.

Эта улыбка особенно раздражала лейтенанта государственной безопасности К. В сущности, тот был неплохим человеком. По крайней мере, временами. Придя домой со службы, любил повозиться с маленькой дочуркой. А в редкие вечера отдыха выгуливал по Патриаршим собаку и давал старушкам на хлеб и молоко.

Но на работе лейтенанту было не до улыбок. Мало того что ему за труп отвечать, снова писать необходимые в таких случаях бумаги и идти к вышестоящему начальнику, который в любой момент может и его сделать рядовым зэком, если не хуже. Так еще и эта издевательская улыбка. Такое ощущение, что почивший заключенный был счастливее, чем его соглядатай!

Лейтенант поморщился. Но подошел и лично прикрыл Льву глаза. Так принято. И человек все-таки.

Выругавшись и цыкнув на двух подчиненных меньшего звания, чтобы не мешались под ногами, он хотел уже уйти. Сами позовут врача, а тот констатирует все, что положено. Но что-то останавливало. Эта улыбка…

Лейтенант вернулся. Лев Давидович лежал в прежнем положении, с закрытыми глазами и улыбался. Еще шире, чем до этого!

Доподлинно неизвестно, сколько часов или суток заключенный провел в таком состоянии. И по каким чертогам разума путешествовала его бессмертная душа. Но очнувшись, он заметно взбодрился и как будто принял свою участь, словно зная, что нынешнее положение его тела — не навсегда.

Известно также, что спустя год после ареста Льва Давидовича взял на поруки другой известный академик — Капица. А наш герой снова занялся теоретической физикой и не только…

6

Будущий обладатель Нобелевской премии, как ни странно, своим основным достижением считал даже не физические теории, которые заложили основы квантовой механики и опередили свое время. А к примеру, теорию счастья.

Испытав в жизни немало потрясений, во второй ее половине ученый научился быть счастливым и говорил, что для этого не так уж много и надо. 33 процента времени тратить на работу, правда обязательно любимую, 33 процента — на общение с людьми и еще 33 процента — на любовь и секс.

К слову, у физика не было вообще никаких отношений до достаточно зрелого возраста. Он боялся противоположного пола как огня. Но потом что-то случилось. И Лев Давидович стал другим. Женился на очаровательной Коре — Конкордии Терентьевне. Заключил с ней «Брачный пакт о ненападении». И еще в течение многих лет предавался своему счастью — тому, что из последней трети его теории…

Говорят, академик делил кровать с половиной Москвы. Слабой половиной. И ничего не утаивал даже от собственной жены. Сама подписалась под пактом, где черным по белому было написано, что ревность — худшее из всех человеческих качеств, а хорошие супруги не должны друг от друга ничего скрывать: где, с кем, когда и как долго.

Впрочем, есть мнение, что это больше легенда. Да, слухами земля полнится. И нет дыма без огня. Но с другой стороны, гениальный ученый мог придумать себе соответствующую репутацию и для чего-то еще.

Например, чтобы не каждый день делить ложе с кем-то из лучшей половины Москвы. А заниматься в это время наиболее секретными опытами и разработками, в которых даже собственной жене нельзя признаться.

Ну и пакт тот — скорее для отвода глаз. Чтобы ревнивая женщина пару раз застала физика во фривольном состоянии, а потом и перестала за ним следить — что душу бередить, если «этот кобель никогда не изменится».

Чем же тогда занимался великий ученый в свободное ото всех время? На это тоже имеется несколько теорий. Но учитывая прежние факты, остановимся на одной.

Он по-прежнему занимался экспериментальной проверкой своей самой главной теории. Той, что опробовал еще в тюрьме. В своей голове, не имея под рукой даже карандаша с ручкой. А потом медленно, но верно доводил до ума уже в более приличных условиях и на протяжении всей оставшейся жизни.

— Пять, одиннадцать, двести четыре… Нет, шесть, семнадцать, двести шестьдесят семь будет точнее. — Академик стоял в задумчивости у окна Института физических проблем.

Мимо проходили коллеги. С чувством жали ему руку. Были и завистники, которые в глаза улыбались, а едва отойдя, корчили недовольную гримасу. Он приветствовал всех.

Наконец, уже будучи в годах и не претендуя на звание красавца даже в молодости, он по-прежнему пользовался повышенным вниманием противоположного пола студенток, женщин-преподавателей. С некоторыми из них он действительно переспал. Другим улыбался, не исключая, что сделает это в будущем. Но больше по инерции.

Пока в голове крутились знакомые цифры. Оставался последний шаг, чтобы расставить их правильным образом, раз и навсегда.

С этими же мыслями Лев Давидович сел в «Волгу» к своему знакомому 7 января 1962 года. Предстояла поездка в Дубну на встречу с учениками.

— Лев Давидович, точно едем? — поинтересовался человек за рулем. — На улице гололедица. Может, обождать, а?

Но академик его не слышал. Не то кивнул, не то просто дернул головой, думая о чем-то своем.

— Шесть, семнадцать, двести шестьдесят семь… Близко, очень близко! Но еще не то, — приговаривал он про себя.

Водитель, как будто нехотя, завел двигатель автомобиля и повез самого популярного физика Советского Союза в подмосковную Дубну.

— Вот оно! — неожиданно воскликнул пассажир посреди дороги.

Путем миллионов итераций — повторений разных комбинаций чисел в своей гениальной голове — он, наконец, вывел необходимую формулу. Формулу перемещений во времени — а это и была главная теория, доказанная Львом Давидовичем Ландау. Или попросту Дау. «Эффект Дау», позволяющий перемещаться во времени и пространстве. Причем делать это не по воле Господа Бога или еще кого-то, а по собственной, тогда и туда, куда тебе хочется!

Но, к сожалению, не обошлось и без ложки дегтя. А вернее — без огромной банки дегтя при маленькой ложке меда!

Академик не успел довести начатое до конца. Потому что в тот же день и едва ли не в ту же минуту «Волга» пошла на обгон неизвестного грузовика. Легковушку закрутило на ледяной дороге. И буквально впечатало в грузовую махину. Никто из сидящих в двух машинах серьезно не пострадал. Кроме Дау, который принял всю тяжесть удара на себя.

Дальше были 59 суток в коме. Консультации врачей и помощь ученых со всего мира. Академика кое-как поставили на ноги и заново научили ходить и говорить. А также торжественно вручили Нобелевскую премию по физике — единственный раз в истории, когда награждение проходило в больнице. Но Дау уже не был прежним. А спустя шесть лет мучительного лечения окончательно отошел от дел. Во всех смыслах.

Что же касается его главной теории… Остались кое-какие бумаги, черновики, каракули — Дау никогда не обладал прилежным почерком. Но их разбирали уже совсем другие люди, у которых не было и сотой доли интеллекта Ландау. И сейчас — будем называть вещи своими именами — секрет путешествий во времени находится в не самых надежных руках…

Глава 5

Изгой

1

Отчего-то Георгий не решился добираться на встречу с Двуреченским, на Маросейку, бульварами. Он и сам себе не мог этого объяснить, но интуитивно держался боковых переулков и проходных дворов. Привычно сканируя пространство — впереди, сзади, по флангам. Бывший опер, а ныне бандит был как взведенная пружина.

Почему? Вроде бы главная опасность миновала. Его не убил Хряк. Не изувечил Копер, хотя старался. Повезло. Выйти из подвала живым и даже на своих ногах — еще как повезло! Тело болело во всех местах сразу, прохожие оборачивались с испугом, видя опухшее лицо счастливца. И все равно он счастливец!

Хряк невольно дал понять Ратману, что успел его оценить. И отпустил нехотя, понимая, что бывший подчиненный полезен и интересен. Именно после контузии в голове рядового громилы, видать, что-то переклинило. Бывает.

Расставались атаман и недолгий есаул почти с сожалением. Пройдет время, они еще могут помириться и сойтись по новой. Хряку нужен мозговитый помощник. Копер опытен, жесток, но думать не обучен. Как там у Марио Пьюзо? Кем был в клане Корлеоне Том Хейген? Консильери. Консультант, мозговой центр, по-военному — начальник штаба. Таким консильери со временем мог бы стать при Хряке и Ратманов. Почему бы и нет?

Но через минуту Георгий уже изменил свое мнение. Он же умнее Хряка. Впору сколотить собственную банду и возглавить ее. Вот новая мысль! Атаман Ратман — даже в рифму. С его опытом работы в полиции, умением планировать сложные операции, знанием будущего шансы на успех высоки как никогда!

Вот только Кошко… Русский Шерлок Холмс действительно очень хорош. Статский советник нашпиговал преступный мир Москвы своей агентурой. Сколько продержится на воле новоиспеченный атаман? А если взять единожды сразу большой куш и свалить из Первопрестольной?

Попаданец настолько размечтался, что встал посреди панели. Шедший следом прохожий от неожиданности ткнулся ему в спину, обматерил на «старо-славянском» и двинул дальше. А Георгий все стоял и размышлял.

Как же все-таки легко он прикинул на себя новую личину — бандита, даже атамана. Он, капитан полиции, опер от Господа Бога, человек с правильным знаком. Что это? Затмение? Искушение от того же бога, точнее, от черта? Или наружу лезет скрытое нутро Юрия Бурлака, неприглядное и до сей поры таившееся, что есть почти в каждом? Почему ему, капитану с тремя медалями и с двумя ранениями от преступников, так легко думается о карьере разбойника? Кто он — Юрий Бурлак, полицейский, или Георгий Ратманов, бандит? Какой у него знак, плюс или минус? М-да…

А может, это тот самый дуализм? Единство и борьба противоположностей? Ведь, если честно, быть в роли есаула с карманами, полными нечестных денег, ему понравилось.

Семи часов еще не было. До назначенной встречи с Двуреченским оставалось какое-то время. А до сего момента изгой шел настолько быстро, насколько только мог после избиения. Поэтому решил сесть на скамейку у ворот какого-то дома. Однако из калитки тут же вышел толстый дворник с бляхой и грубо сказал:

— А ну, пшел вон отседова, черт веревочный! Или городового позову.

Ратману пришлось поднять избитое тело и вновь ускорить шаг. Не хватало только попасть в участок, имея фингал в пол-лица. Хорошо хоть паспорт в кармане есть. Пройдя еще квартал вдоль Большого Златоустинского переулка, он увидел сразу за монастырем участок, обнесенный строительным забором. Впереди уже маячила Маросейка. Вот хорошее место, где можно спрятаться и обдумать свое положение.

Всмотревшись, он обнаружил, что одна из досок висит на верхнем гвозде. Кто-то уже проделал тут лаз. Ну и славно. Он быстро протиснулся внутрь и вернул доску на место. Словно дверь за собой закрыл. Уф… А вдруг здесь сторож, караулит кирпичи с тесом?

Но площадка оказалась пустой. Полуразобранный деревянный дом, вокруг мусор и выкорчеванные деревья. Никаких стройматериалов — нечего сторожить! Ратман сел на поваленное дерево, извлек из карманов содержимое и стал с ним разбираться.

Ну-ка, с чем Хряк вытолкал его на улицу? Заработанную ограблением ювелира тысячу атаман отобрал. А Рита сколько сунула? Ого, семьдесят пять рублей. Мелкими купюрами, что даже хорошо. Паспорт позволял снять комнату в меблирашках, чтобы не попасть в облаву за отсутствие прописки.

Помнится, Аркадий Францевич в мемуарах особенно хвалился большими облавами на бесписьменных, то есть босяков без документов. С ними разбирались сыщики, Ратману туда не надо. Семьдесят пять целковых… По тем… скорее по нынешним временам, кое-что.

Надо повидаться с Двуреченским, выслушать его объяснения, и тогда станет понятно, сколько у бывшего капитана времени. Хватит денег Риты или придется идти на грант? И с чем идти? Нож тоже отобрали. Так что же получается… Он изгой — родная банда его выгнала. Примкнуть к другим? Те спросят, за что Хряк попер его прочь, узнают, что по подозрению в доносительстве, и прирежут на всякий случай. Или набьют морду по высшему разряду.

Нет, надо нажать на чиновника для поручений. Пускай выручает. Ведь ему велено «оттуда» найти капитана Бурлака. Двуреченский, он же Корнилов, ясно дал понять, что опера в будущем обыскались. Если ищут, значит, хотят вернуть домой, на службу. Иначе для чего рыть землю?

Корнилов — фигура не рядовая. Был старшим оперативной группы в чекистском спецназе, выезжал в Чечню и другие горячие точки. Когда подполковник пропал при невыясненных обстоятельствах три года назад (ну или сколько там теперь вперед…), как раз на чеченских боевиков и грешили. А он вон где! При Кошко состоит. И имеет связь с будущим. Что же это за мерихлюндия такая? Куда он, Бурлак, вляпался? От бесконечных вопросов уже сводило мозг.

Вдруг доска в заборе скрипнула. Георгий мгновенно отскочил за куст и затаился. Через щель внутрь пролезли двое и осмотрелись.

— Вроде пусто, Илюха?

— Да, место подходящее. Ты, Баланда, осмотрись, у тебя еще полчаса есть. В задней части забора лаз в монастырь. У третьего столба слева, помнишь, я тебе показывал?

— Да помню, помню, не дурак!

— А это мы скоро узнаем, — сердито парировал Илюха. Видимо, он был тут старший. — Слухай внимательно, жох, — продолжил он. — Тебе такое доверие оказали — дуван перехватить. Не вздумай что испортить, Казак башку отвинтит, и чирикнуть не успеешь. Я побежу мимо, кину тебе через забор саквояж с деньгами. Не шурши и затаись. Как погоня удалится, меня, стало быть, ловить, ты быстро переложь деньги в сидор и прямиком в монастырь. Там не мельтеши, ступай неспешно, солидно, не привлекай внимания. Выйдешь в Малый Златоустинский и по нему двигай в Армянский переулок. Напротив Лазаревского института будет стоять пролетка. Извозчика узнаешь?

— Да, рыжий, в бороде желтые полосы.

— Верно. Сядешь к нему, и полный ход. Тебя будут ждать — где?

Баланда замешкался, но быстро вспомнил:

— У Сухаревской башни.

— Так и есть. Пересаживаешься на другого извозчика и едешь прямо к Казаку, он будет тебя ждать и выдаст долю из дувана.

— А ты?

Илюха вздохнул:

— Я буду в сыскной полиции ночевать. Так атаман задумал. Они меня поймают, а денег-то при мне нету! Начнут трясти. Я в отказ, свидетелей требовать, то да се. Прокурору жалобу напишу. Неделю-другую придется у энтих извергов просидеть. Знаешь, сколько в том саквояже? Почти двадцать тыщ. За них фараоны шкуру с живого спустят. Ништо, стерплю, чай, не впервой…

— А я?

— Ты долю получишь и уезжай из Москвы к себе в Звенигород. Затаись и сиди тихохонько, деньгами не сори и в кабаки не шляйся. Месяц самое малое… Ну, мне пора. Услышишь выстрелы — изготовься.

Старший налетчик выбрался в переулок, а младший извлек из-за пазухи скомканный вещевой мешок и стал его разглаживать.

Ратман в начале этого разговора внутренне чертыхнулся — на носу встреча с Двуреченским, возможно, вопрос жизни и смерти. А тут совсем некстати такой «непрофильный актив» в виде этих джентльменов удачи. Что делать?

Впрочем, к моменту расставания бандитов он уже принял решение. Ясно, что готовится налет на какого-то денежного карася. Организовал его Казак, тот атаман, о котором уже упоминали в банде Хряка. Сумку с крупной суммой скоро бросят через забор. Не оставлять же ее придурковатому Баланде…

Ратман бесшумно подкрался сзади к бандиту и вырубил его сильным ударом по шейным позвонкам. Связал руки за спиной его же ремнем, оттащил в сторону, расправил сидор и припал к щели в заборе. Ага. Поблизости дом с вывеской.

Что там написано? «Банкирская контора М. Безенсона». Вот и карась. У дверей мнется привратник. Если будет налет, скорее всего, его пошлют за извозчиком. Тот подъедет, из конторы выйдет хозяин с саквояжем, но сесть в экипаж не успеет. Подскочит Илюха, бабахнет (вопрос: в воздух или в людей?), вырвет сак и побежит вдоль по Большому Златоустинскому переулку в сторону Мясницкой. По пути бросит деньги сюда, а погоню увлечет за собой.

Как же они не увидят, что тот избавился от саквояжа? Глупый план… Хотя с перепугу могут и не заметить. Налетчик намеренно дастся в руки полиции, чтобы за это время его напарник унес деньги прочь и с двумя пересадками доставил их атаману. Но вот хрен вам, ребята! Двадцать тысяч — порядочный куш. Надо его прикарманить, а там будет видно…

Да, встречу с Двуреченским придется отложить. Ну, ничего, тот сидит в Малом Гнездниковском переулке. Можно просто явиться к нему на службу — чиновники полиции постоянно общаются с разными людьми. Да и делов-то. Одним днем в прошлом меньше, одним больше. Ну или не одним.

А с такой суммой Ратман залечит синяки, оденется поприличней и поселится в тихом месте. Дальше? Бандиты будут искать того нахала, который присвоил их добычу. Ну или можно прийти к ним добровольно, вернуть деньги и попроситься в хевру к Казаку. Тоже вариант…

Тут Георгий оцепенел. Что, если Илюха сейчас перестреляет всех при гранте? Банкира, привратника и извозчика. Три трупа — и все будут на его совести, совести капитана полиции Бурлака!

Он чуть было не полез наружу, чтобы помешать налету. Но не успел. Привратник приоткрыл дверь в контору, услышал приказ и махнул кому-то рукой. Тут же от Маросейки подлетел заранее наряженный извозчик. Из конторы так же быстро вышел осанистый господин в канотье[21] и с саком в руках. И раздался выстрел…

Илюха прятался за углом и выскочил оттуда, как чертик из коробочки. Он бабахнул в воздух (слава богу!), ударил банкира рукояткой револьвера по голове, вырвал сумку и побежал прочь. Привратник оцепенел, а извозчик ласточкой бросился с козел на брусчатку. Ребята, похоже, сильно перепугались. Пока они приходили в себя, бандит уже поравнялся с забором и швырнул за него деньги. И припустил дальше — как и предполагал Георгий, к Мясницкой.

Лишь после этого извозчик поднялся, отряхивая кафтан. А привратник с криком «Караул, ограбили!» бросился вслед за Илюхой. К нему присоединился дворник из соседнего дома, а следом — прохожий. Причем этот последний кричал:

— Он кинул что-то через забор! Он кинул что-то через забор!

Не мешкая ни секунды, Ратман помчался с саквояжем в дальний конец участка. Спрятался за домом, переложил пачки с банкнотами в сидор и бросился к нависающим постройкам монастыря.

Третий столб слева? Да, низ доски болтается на весу. Попаданец пролез на ту сторону, поправил доску, закинул вещевой мешок за спину и спокойным шагом двинул вглубь обители.

Капитан Бурлак хорошо знал новую Москву и уже неплохо — старую. Он помнил, что Златоустовский монастырь был взорван в тридцатые годы прошлого века, от всего ансамбля остался лишь один корпус в переулке. А тут обитель явилась ему во всей красе! Черт, все-таки сон это или явь?!

Но времени любоваться храмами не было. Ему требовалось быстро выйти наружу, не привлекая к себе излишнего внимания. А где здесь нужный выход? Он сунулся наудачу в обход двухъярусной колокольни и угадал.

Через минуту человек с сидором за плечами оказался в Армянском переулке. Вон пролетка у входа в Восточный институт, у извозчика рыжая борода с желтыми полосами от курева. Тот самый! Георгий прошел мимо него по другой панели и запомнил номер бляхи — 92. Ну, пока, ребята…

2

Через час васильсурский мещанин Иванов снял на неделю номер во втором этаже меблированных комнат «Эльдорадо» в Малом Толмачевском переулке. Несмотря на громкое название, заведение было дрянь. Удобства на первом этаже, в номере умывальник с педалью и затхлой водой, узкая кровать, стол, стул и вешалка вместо шкапа. Окно на двор. Ну, пока надо приткнуться где попало…

Жилец отдал распорядителю паспорт для прописки, велел принести самовар и послал коридорного в лавку за колбасой и булкой. Когда ужин был готов, он заперся изнутри и пересчитал деньги. Двадцать три тысячи сто сорок семь рублей разными купюрами. Все не новые, вряд ли банкиры записали их номера. Можно часть пустить в расход, приодеться. Но как потом объясняться с Казаком?

С другой стороны, надо ли с ним объясняться? Присвоить добычу, встретиться, наконец, с Двуреченским, узнать, что все это было и как вернуться домой в 2023-й. А после этого, с учетом полученной информации, уже принять решение, как быть дальше.

Опять же сыщик видел его паспорт и быстро сможет выяснить, что его владелец поселился в номерах «Эльдорадо». Адресный стол отметит это в своей базе через сутки — Кошко навел в таких вопросах строгий порядок.

Георгий напился чаю и перекусил. Стало полегче. Так зачем ему все-таки Казак? Чтобы войти в банду, а потом выдать преступного атамана полиции, тому же Двуреченскому? Или сделать карьеру в новой хевре?

Ограбление они провернули успешно, но наделали немало ошибок. Как минимум три. Если сообщить их главарю, с разбором, с аргументами, показать, так сказать, класс, можно прописаться у ребят. Сделаться консильери. И постепенно выяснить в борении с самим собой, кем он, бывший капитан полиции Бурлак, хочет стать. Черным или белым? Убегать или догонять?

В этот момент тело вновь напомнило о том, как его гвоздили. Изгой зевнул, разделся и рухнул в бездну сна.

3

Все утро он отлеживался. В полдень оделся и вышел изучить окрестности. На углу с Большим Толмачевским обнаружилась кухмистерская, вполне чистая. Ратманов пообедал. Борщ, жаркое и рюмка водки встали всего в рубль. Эдак двадцать тысяч можно растянуть до самой революции!

Немного успокоившись — надо как-то жить, — попаданец решил сам навестить чиновника для поручений. Пешком через Болотную и Москворецкий мост он отправился в центр.

При этом без устали крутил головой. Красота-то какая! Кремль, ухоженный и величественный. Множество торговых павильонов, лавок, балаганов, в которых продается все, чего душа пожелает. А сколько храмов!

Заходить в Кремль с синяком на физиономии Ратман побоялся и вышел сразу на Тверскую улицу. Но, когда стал сворачивать в Малый Гнездниковский, вовремя разглядел шагающего ему навстречу надзирателя первого разряда Забурдяева, который его арестовывал. Быстрым шагом не то опер, не то бандит скрылся в Леонтьевском переулке.

А через час осторожно показался на той же Тверской, но в сыскную идти раздумал. Вместо этого поймал возле телеграфа посыльного в красной шапке, занял у него перо с бумагой и написал на имя Двуреченского записку: «Я в „Эльдорадо“, нужно встретиться». За двугривенный парень понес ее адресату.

А потом купил «Ведомости московского градоначальства и столичной полиции», сел в пивной и просмотрел свежие новости.

В разделе происшествий сообщалось, что вчера был ограблен артельщик банкирского дома Безенсона, ему разбили голову и отобрали портфель с крупной суммой. Налетчика удалось схватить уже на Мясницкой, но денег при нем не оказалось.

Свидетель утверждал, что видел, как тот перекинул портфель через забор на строящийся участок возле Златоустовского монастыря. Полиция обыскала стройку и нашла в кустах пустой саквояж.

Арестованный известен полиции как Илья Зобиков, грабитель-рецидивист. Он заявил, что просто шел мимо, услышал топот ног и свистки и побежал со страху. Чтобы не замешали в чужой грех. И вот-таки замешали!

Потерпевший артельщик не мог уверенно опознать, что именно этот человек напал на него. Привратник у дверей говорил, что нападавший именно Зобиков. Извозчик от всего открещивался. Получалось, слово привратника против слова арестованного.

Для продолжения следствия улик недостаточно, есть основания думать, что грабитель скоро окажется на свободе за недоказанностью вины.

Тут вернулся посыльный и сообщил: отдать записку лично в руки не представилось возможным. Губернский секретарь Двуреченский убыл в служебную командировку в Серпухов, его не будет на службе несколько дней.

Раздосадованный попаданец допил пиво и снова отправился гулять.

4

А вскоре оказался втянут в происшествие, отчасти опасное, отчасти и забавное. В Камергерском переулке он вдруг увидел Горького! Того самого. Писатель шел под руку с красивой женщиной. Похоже, это была актриса Андреева, его тогдашняя гражданская жена, но Георгий не был в этом уверен. Парочка шагала в сторону Кузнецкого моста и Большой Лубянки, и все на них оборачивались.

Ратман, не зная для чего, пошел следом. Ноги сами понесли. И вдруг, не доходя до Неглинной, из подворотни выскочили трое. Один вырвал у женщины ридикюль, а двое других начали толкать мужчину.

Горький реагировал быстро. Он взял в зубы шляпу — прием, используемый опытными кулачными бойцами, — и смело схватился с грабителями. Женщина кричала, но редкие прохожие лишь убыстряли шаг, никто не спешил помочь. Громилы начали уже заклевывать «буревестника революции», как вдруг подоспел Ратман.

Несколькими сильными отточенными ударами он повалил обоих негодяев. Те кое-как поднялись и уползли обратно в подворотню. При этом обещая смельчаку припомнить…

Когда женщина оправилась от страха, Горький протянул спасителю руку и сказал, сильно окая (эта его привычка оказалась не выдумкой):

— Благодарю!

— Не за что, Алексей Максимович.

— Узнали? И тем не менее спасибо. Кто вы?

— Васильсурский мещанин Иванов, по паспорту.

Писатель внимательно взглянул на попаданца и сказал:

— На мещанина вы не похожи. Не лезут они в чужие драки. Так кто вы на самом деле?

И вдруг Георгий решился!

— Давайте лучше поговорим о вас. В тысяча девятьсот двадцать восьмом году Сталин-Джугашвили пригласит вас вернуться из Италии в Советский Союз. Подумайте, пожалуйста, как следует, прежде чем соглашаться.

— Какой Сталин? Какой союз? О чем вы?

— Алексей Максимович, я из будущего. Я знаю, что ждет Россию — кровавая революция, гражданская война, диктатура большевиков. В семнадцатом полыхнет, весь этот мир (он обвел вокруг себя рукой) улетит в тартарары…

— Вы больны?

— Дослушайте! Через шестнадцать лет, когда доживете, вспомните этот наш разговор. И останьтесь на Капри, не делайтесь куклой в руках тирана!

Горький смотрел в лицо незнакомца-пророка и молчал. Тут послышался свисток, и затопали по мостовой сапоги — это бежали запоздавшие городовые.

— Мне нельзя им попадаться. Прощайте и помните мои слова!

5

Утром следующего дня Ратманов сел в пролетку к извозчику с бляхой № 92 и сказал:

— Вези в Проточный.

— Так это… тригривенный…

— Щас! Тут ехать всего ничего.

«Ванька» с рыжей бородой хотел было заспорить, но пассажир взял его за кушак и веско сказал:

— Передай Казаку, что его деньги у меня.

— Какому казаку, какие деньги?! — возмутился извозчик. Но говорить долго ему не дали:

— Ты ждал у Восточного института Баланду с суммой и не дождался. Сумму перехватил я. И хочу вернуть ее атаману.

— Для чего? — шепотом спросил «ванька».

— Ну, чужие деньги счастья не принесут, а с Казаком я хочу договориться о месте в его хевре.

— Вона как… А ты не из полиции?

— Нет, я из банды Хряка. Он меня выгнал по оговору. Ищу новую артель, одному плохо. Передай: меня зовут Георгий Ратманов. Хряк, скотина, ославил меня предателем. А я честный налетчик! Двадцать три тысячи достались мне случайно. Готов вернуть. Пусть Казак ждет меня завтра в девять пополудни в ресторане Крынкина на Воробьевых горах, на балконе.

— Каком еще балконе? — захлопал рыжими ресницами «ванька».

— Он знает.

— Ты эта… как сказать-то? Я ж мелкая сошка, Казака в глаза не видел. Как я ему передам?

— Скажи, кому сумеешь, там по команде дойдет и до атамана. Все, лети с эстафетой. Вот тебе рубль за труды.

6

В ресторане Крынкина было не протолкнуться. Ратманов стоял в дверях и оценивающе разглядывал дореволюционную публику. Дамы с осиными талиями, затянутыми в корсеты, офицеры в летних белых кителях и штатские в элегантных тройках. Бомонд!

Крынкин славился своим балконом, нависающим над рекой, откуда открывался чудный вид на тогдашнюю Первопрестольную. Ратманов вгляделся и ахнул… Весь город в доминантах колоколен! Сколько же храмов было в Москве?! Ему определенно нравилось в начале ХХ века — он в очередной раз поймал себя на этой крамольной мысли.

Георгий посмотрел на себя в большое зеркало на входе. Он тоже успел приодеться. Часть суммы от ограбления банкирской лавки Безенсона пошла в дело. В конце концов, легендарный Казак, о котором он уже не раз слышал, но еще никогда не видел, его должник. А Георгий нигде подписки не давал, что будет на всем экономить и питаться в прошлом дошираком.

Среди тех, кто сидел в ресторане, Ратманов обратил внимание на даму в шляпке с диковинными перьями. Лицо красавицы показалось Георгию знакомым. Где же он ее видел?.. Господи, неужели это звезда немого кино Вера Холодная?! После случайной встречи с «буревестником революции» ничто уже не казалось оперу из будущего фантастическим. Вроде бы в двенадцатом году Холодная еще не снималась, а была просто хорошенькой дамочкой, любимицей московской богемы… Но попаданец не был в этом уверен.

Он улыбнулся Холодной. Но она лишь отвернулась к своему собеседнику. Так… Может, она замужем? Ратманов-Бурлак этого не помнил. И быстро «нагуглить» в этот раз не мог.

А повернулась она к суровому дядьке с военной выправкой, коих на улицах как тогдашней, так и сегодняшней Москвы хватает. Он сидел вполоборота к Ратману и лишь раз недобро посмотрел на него. Ревнивый муж? Ратманов решил не искушать судьбу и переместил взгляд в другую сторону.

К нему уже шли. «Казаки», как бы он, да и любой на его месте, определил их принадлежность с первого же взгляда. Об этом можно было судить и по выправке, и, пожалуй, даже по выражению их лиц. Левый казак — повыше, с мрачноватой физиономией, правый — пониже и повеселее. Этакие хрестоматийные злой и добрый полицейские.

Левый, судя по всему, и в звании тоже был повыше правого. Он осмотрел гостя с головы до пят. И как будто остался не слишком доволен увиденным. Но что он хотел — чтобы Ратман держал в руке саквояж с украденными деньгами?! Дувана — или по-современному добычи — в руках Георгия, разумеется, не было.

— Ратманов? — на всякий пожарный спросил «левый».

Георгий кивнул.

— Пошли, — не слишком вежливо добавил член банды Казака и двинулся вглубь ресторана.

Георгий еще раз поймал на себе недобрый взгляд спутника Веры Холодной. А сама артистка снова отвела глаза. Звезда… пусть и немого кино, с которым Юра Бурлак был знаком лишь понаслышке.

Пройдя метров пятнадцать, он попал в соседнее помещение — небольшую комнату с изысканным интерьером, у дальней стены которой за столом восседал — иначе не скажешь — тот самый Казак. Ну или человек, который всем своим видом пытался доказать, что это именно он.

Мундир вроде бы казачьего полковника — попаданец не был тверд в подобных знаниях. Лихо закрученные усы, как у героя будущей Гражданской войны Буденного. И длинный шрам в пол-лица, по которому пресловутого Казака, в недавнем прошлом героя нескольких войн и локальных конфликтов, коих было не счесть на просторах империи, все и идентифицировали…

Шрам был каким-то неестественно большим, бросающимся в глаза от самой двери, деланно-фальшивым. Гостю из будущего припомнился… Гарри Поттер, тот, что мальчик со шрамом. От столь наивного сравнения Ратманов улыбнулся, что не укрылось и от Казака. Тот как будто принял ухмылку гостя на свой счет и даже сделал какие-то выводы.

— Господин Ратманов, а мы вас заждались, — сказал он небрежно, — садитесь.

Казак бросил взгляд на подчиненных, и те послушно вышли, прикрыв за собой дверь и отрезав Георгия от ресторанного гула в соседнем зале.

Он остался с незнакомцем один на один. Подошел и сел на предложенный стул.

— Курите? — Брутальный образ Казака завершала большая дымящаяся трубка.

— Нет.

И это было правдой. Как минимум наполовину. Обычно в служебном кабинете опера Бурлака нечем было дышать от сигаретного дыма. Особенно во время проведения спецопераций, когда именно курение помогало сосредоточиться на деталях и добиться успешного выполнения поставленных задач.

Но в прошлом дурную привычку как будто отрезало. Он уже давно не курил. И даже не хотелось. Оказавшись в теле Георгия Ратманова, судя по всему, не курившего, и Юрий Бурлак перестал питать склонность к своей многолетней слабости. Удивительное дело все-таки — эти перемещения во времени…

— Ну, как знаете, — продолжал Казак, в его голосе чувствовался скрытый металл, но именно что скрытый, внешне он пытался казаться учтивым. — Перейдем сразу к делу, если не возражаете?

— Охотно.

— То, что нас интересует, вы знаете. А что интересует вас?

— Деньги, — после секундной паузы ответствовал Ратманов.

И это тоже было правдой, как и вопрос о курении. После загадочного и удивительного — с какой стороны ни посмотри — путешествия во времени он не только бросил курить и переквалифицировался из опера в бандита, но как истинный джентльмен удачи стал питать какую-то новую для себя тягу к деньгам, красивой и комфортной жизни.

— Деньги, — повторил Казак. — Сколько денег?

На секунду Бурлаку показалось, что он сидит в кабинете московского бизнесмена средней руки году примерно в 2023-м и участвует как подсадная утка в операции по поимке взяточника. Их разговор пишется на диктофон или где-то тихо работает скрытая камера. И вот-вот в кабинет ворвется группа товарищей, чтобы скрутить коммерсанта за передачей меченого нала.

Но Бурлак отбросил от себя подобные мысли и снова превратился в Ратманова.

— Пятую часть, — ответил он.

— Пятую часть, — повторил Казак.

Георгию начало казаться, что перед ним и не Казак вовсе — загадочный Мориарти местного преступного мира, а не слишком уверенный в себе человек, которому надо с кем-нибудь посоветоваться. Поддельный атаман.

О чем он думает? И как должен вести себя я? Как мог бы сказать один известный персонаж, для Атоса сумма, содержащаяся в саквояже, — это слишком много, а для графа де ла Фер — слишком мало. Поэтому я остановился на приемлемой для меня доле, которая не настолько серьезна, чтобы назвать меня жадным или обвинить в неуважении, но одновременно серьезна, чтобы так или иначе ради нее рисковать собственной шкурой.

— И за что же это мы должны выплатить вам одну пятую часть? — Казак откинулся на спинке стула, из-за чего его шрам блеснул в лучах солнца.

— За то, что сохранил остальные четыре пятых. И за то, что не сдал фараонам. — У Ратманова заранее были готовы ответы.

— И что же будет, если мы не согласимся? — Казак снова придвинулся к собеседнику. На его лице читалось непритворное любопытство, замешанное на легкой угрозе.

— Вы останетесь без целого дувана, — спокойно ответил Ратман.

— А еще ты, — Казак впервые перешел на «ты», — будешь знать о нашей банде то, чего знать о ней не должен?

Разговор начал разворачиваться в не самое благоприятное для Ратманова русло. Георгий догадывался, что делают с теми, кто слишком много знает.

— Все так, — раздумчиво ответил он. — Однако же я сам вышел на вас, и сам пришел к вам, несмотря на все риски. И сам предлагаю сотрудничество.

— Сотрудничество. — Казак выпустил облако дыма из трубки.

— Я могу рассказать, почему ограбление Безенсона пошло не так, как планировали.

— Говори.

— Скажу, но не тебе, а настоящему Казаку… — неожиданно «обнаглел» Ратман.

— А кто же тогда я? — почти обиделся ряженый. И тем выдал себя окончательно.

— Полагаю, один из его унтер-офицеров. Решили, если выбрать фигуру поосанистей, то я куплюсь?

— Ты…

— Молчи и слушай, дядя! — Теперь уже металл звучал в голосе попаданца. — С тобой нам говорить не об чем. Шрам твой слепили из гуттаперчи, таким шрамом только сыщиков смешить. Передай полковнику, что я ищу с ним встречи. И не только деньги отдать, но и поговорить о деле. Вы столько ошибок совершили, когда грабили банкира, что диву даюсь, почему еще на свободе.

За выпадом Георгия последовала недолгая дуэль взглядов. Судя по всему, он ее выиграл. Потому что человек, представившийся Казаком, позвонил в звонок. И в дверях тут же возникли «добры молодцы» — левый и правый, как в сказке про двоих из ларца.

— Проводите гостя… до дома, — приказал главный тоном, не оставляющим гостю выбора.

Ратманов решил, что сказал уже достаточно и вновь мериться силами с поддельным атаманом непродуктивно. После чего вышел из «вип-комнаты» ресторана Крынкина вслед за своими конвоирами.

Осмотрелся. В основном зале все еще кипела жизнь. До него доносилась разноголосица о премьерах в Московском художественном театре, о новом фильме с Мозжухиным в главной роли, о неминуемой мировой войне и грядущей новой революции. Вот только Веры Холодной и ее спутника и след простыл. Правильно, на что он надеялся-то?..

Бурлак также подумал про себя, что спутник Холодной был даже больше похож на Казака, чем этот, с накладным шрамом. В том числе потому, что ухажер артистки ни разу не повернулся к Георгию правой стороной лица, которая скорее всего и была отмечена шрамом. Настоящим. Так иногда делают, в смысле смотрин у главаря банды, без самого главаря, а вернее с лже-главарем, — рассуждал Ратманов, покидая ресторан.

7

В итоге «добры молодцы», держась на почтительном расстоянии, довели его до самой комнаты, которую он снимал. Но их присутствия матерый опер не заметить не мог.

А зайдя к себе, Ратманов осознал, что отныне он не только не в безопасности — последней не было и раньше, с первого дня его появления в прошлом, но теперь уже он сам поставил на карту собственную жизнь. Мог бы этого и не делать. Не ходить к казакам и не гнуть пальцы.

Мог вообще не брать чужих денег, а спокойно дотерпеть до встречи с Двуреченским. И сейчас уже спокойно лежать у себя дома, на диване, в ХХI веке, смотреть по ящику «След» или игру «Спартака» с «Зенитом».

С этими мыслями Георгий начал отходить ко сну даже и без телевизора. Господи, как люди обходились до его изобретения?! Но со старой доброй чекушкой — здесь она называлась сороковкой[22]. Пил Георгий Ратманов не реже, чем Юра Бурлак…

Изгой из будущего. Изгой теперь еще и в прошлом. Что он за человек такой? Свой среди чужих, чужой среди своих, непонятная, неопределившаяся душа, зависшая посреди загадочного мироздания. И впереди маячат абсолютно неясные перспективы…

Но сон не приносил утешения. И не походил на приятную прогулку. Скорее относился к категории ночных кошмаров. Прошлое, будущее, иллюзорное настоящее. Все смешалось самым причудливым образом.

Опер за кем-то бежал, но постоянно оглядывался в поисках собственных преследователей. Он ловил или его ловили. Дореволюционные наганы и маузеры в этом бредовом допущении мирно соседствовали с вполне современными пистолетами Макарова и автомобилями с мигалками. А извозчики на облучке обгоняли московские пробки из тонированных «бэх». Это было похоже на кино.

А Бурлак, без преувеличения, потерялся во времени. Не мог ответить даже самому себе, где он, где настоящая жизнь, а где…

Поэтому, когда во сне таки произошла долгожданная встреча с неуловимым Двуреченским, Бурлак не удивился, что проводник между мирами вдруг достал ствол и направил его на Юру. Хамелеон. Перевертыш. Человек, который всю дорогу водил его за нос. Кто бы сомневался.

— Ну, стреляй, не тяни, — предложил Юра.

То, что он не боялся смерти, — факт известный. Но в том, как спокойно поддавался и вверял свою жизнь непонятно кому, было что-то новенькое. Наверное, от размягчения мозгов во сне. Наяву он уже что-то предпринял бы.

— А поговорить? — неожиданно предложил Двуреченский.

— О чем? — вяло спросил собеседник на мушке.

— Да хоть о премьере в электротеатре в Большом Елоховском. Там будут показывать «Прекрасную Люканиду».

— Что-то не припоминаю…

— Приходи… И женщину свою приводи.

— Какую женщину?! — вспылил Юра.

В последнее время он настолько был занят вопросами элементарного выживания, что и не думал ни о каких женщинах. Хотя мог бы…

Как ни странно, в Москве его ждала еще не так давно любимая Оксана. Они относительно спокойно, без криков и битья посуды, прожили вместе четыре года. И только последние года два любовная лодка традиционно начала биться о быт, разные интересы, нехватку времени друг на друга и далее по списку.

Но когда он вспоминал об Оксане в последний раз? Юра не мог сейчас этого вспомнить! Даже Рита — подруга атамана банды, которую он видел-то дня два — будила в его воображении более теплые чувства, чем та, которую он наблюдал годами.

— Во сколько сеанс? — неожиданно для себя спросил Бурлак.

— Как обычно, в семь.

«Ничего не поменялось…» — пробормотал Бурлак про себя.

— Сколько стоит билет? — спросил он уже вслух.

— Рубль. На лучшие места побольше, рубль пятьдесят, — ответил Двуреченский, продолжая держать его на мушке.

Бурлак хотел еще что-то сказать. Но опасный собеседник его перебил. В буквальном смысле.

— Ладно, что-то мы заболтались с тобой. Бывай!

С этими словами Двуреченский без лишних сантиментов спустил курок. Раздался выстрел. И Бурлак почувствовал себя убитым…

Глаза застилала кровь. Изображение поплыло. Сознание поднялось над телом и вылетело в форточку.

8

Юра очнулся в своей комнате в «меблированных апартаментах». Как водится при подобных просыпаниях, со лба крупными каплями стекал пот. Плюс одышка. Понадобилось еще с полминуты, чтобы восстановить нормальное дыхание. Ночной кошмар, как он есть.

Юра огляделся. Была настоящая ночь. Улицы Москвы начала ХХ века не подсвечивались, витрины и рекламные щиты призывно не горели, Останкинская башня, которую еще не построили, не переливалась всеми цветами радуги. Поэтому, несмотря на приоткрытое окно, Бурлак-Ратманов лежал почти в кромешной темноте.

Но, как в фильмах про мастеров восточных боевых искусств, — необязательно видеть, чтобы понимать, что происходит вокруг. Опер явственно почувствовал чье-то присутствие. Этот кто-то был в его комнате и сидел на единственном стуле в противоположном от него углу.

Постепенно вырисовывался и силуэт незнакомца или незнакомки. Женский. И уже довольно знакомый. В углу спартанского холостяцкого жилища — за неимением достоверных данных о собственном будущем Ратманов снимал пока только такое жилье — сидела Рита.

Нагая и прекрасная. Опасная, как смерть, и манящая, как жизнь. Как награда за беспрецедентные переживания последних дней и непонятки на личном фронте последних лет. Или как черная метка, выданная ему Хряком. Это смотря как посмотреть.

Ратманов инстинктивно — профдеформация — потрогал постель рядом с собой. По смятой простыне и еще теплому следу от тела можно было предположить, что Рита уже была здесь.

Почувствовав, что он проснулся, женщина тоже подалась вперед. А хмурый опер и несгибаемый бандит растаял и без раздумий принял ее в свои объятия. Даже сам от себя не ожидал. Тюфяк. Тряпка. Рохля. Мямля. Можно было вспомнить множество подобных оскорблений и адресовать их самому себе. Но Бурлаку в кои-то веки захотелось обычного человеческого счастья. И в кои-то веки, не просчитывая свои действия на несколько ходов вперед, он просто поддался чувству.

Так хорошо ему не было уже очень и очень давно. Или ЕЩЕ не будет лет этак девяносто восемь…

9

Бурлак снова проснулся. Ощупал постель. Никакой Риты не было и в помине. Он уже стал привыкать и к путешествиям во времени, и к провалам в памяти. Хотя был бы сейчас в Москве, в смысле — в той, настоящей, послереволюционной, возможно, дошел бы даже до мозгоправа. Петька, напарник, в последнее время буквально прописался у одного психолога. Или психиатра. Или психотерапевта. Один хрен. И только Бурлак до сих пор считал себя нормальным, открыто насмехался над напарником и даже проводил с ним дружеские воспитательные беседы.

Хотя какой же он нормальный, если с ним происходит все это?! Когда он в прошлом встречается с понравившейся женщиной, надеясь, что в будущем это не будет считаться изменой. Когда не может контролировать происходящее даже в собственной голове, отличить сон от яви и видит сны внутри сна, если считать все события в прошлом большой иллюзией…

Бурлак-Ратманов присел, чтобы попить воды. И снова испытал это чувство. В комнате определенно кто-то был. И этот кто-то уже не был Ритой. Хотя сидел на ее месте на единственном стуле у двери.

Еще несколько мгновений, которые могли бы показаться вечностью, Ратманов и его таинственный соглядатай играли в кошки-мышки, ну или в прятки, после чего в комнате зажегся яркий свет.

Перед Георгием, перекрывая единственный путь к отступлению, сидел Казак. Настоящий. Без киношного шрама, который блестит на солнце. Но с настоящим рваным рассечением, действительно обезобразившим всю правую половину его лица.

Также в непрошеном госте можно было узнать и спутника артистки Веры Холодной. Таким образом догадка бывшего опера о проверке, устроенной ему негостеприимной бандой, полностью подтвердилась.

— Доброй ночи, — поприветствовал его атаман, пока Георгий еще моргал от неожиданно включенного электрического освещения.

— Доброй.

— Полагаю, представляться не нужно. Но я все же представлюсь. Скурихин Матвей Иванович, полковник Уссурийского казачьего войска, участник Англо-бурской войны, похода в Китай, Русско-японской войны и первой Балканской.

— Наслышан о вас.

— А я изучал вас в ресторане у Крынкина. Вы вели себя смело, если не сказать вызывающе.

— Спасибо.

— Это не комплимент. На самом деле мне не так уж и нужны те деньги, о которых вы говорили моему есаулу. Денег достаточно. Но мне нужны люди. В особенности обладающие качествами, подобными вашим. Поэтому я принимаю ваше предложение о сотрудничестве. Давайте поговорим. Мы действительно наделали много ошибок при нападении на Безенсона. Интересно послушать ваше мнение на этот счет. Итак?

Георгий сел поудобнее и задумался: с какой ошибки начать? Он понимал, что оттого, насколько он окажется убедительным, зависит многое. Возможно, даже его жизнь.

— Первая и главная — слабый кадр ваших людей. Идея с переброской саквояжа через забор неплоха. Но как же было не проверить местность?

— Согласен, но это лежит на поверхности, — махнул рукой Скурихин. — Удивите меня чем-нибудь более содержательным. Ну? Или нечем и весь ваш гонор ничего не стоит?

— Вторая ошибка — нападал один человек. А там банкир, служащий и извозчик. Трое! Надо было взять помощника и, к примеру, бросить служащему табаку в глаза. Хрен бы он после этого погнался за налетчиком. И уж точно не опознал бы его.

— Ну, уже лучше… — одобрил полковник. — А третья?

— Я бы подвел своего извозчика.

— Чужое лицо? — скривился атаман. — Привратник не посадил бы хозяина с суммой в пролетку к незнакомому человеку. Я думал об этом и отказался.

Попаданец возразил:

— Можно было сделать тоньше. Привратник подозвал бы старого проверенного ваньку, заранее подготовленного. Тот подкатил уже к конторе, как вдруг подлетает ваш лихач в красивом экипаже на дутиках. И начинает спорить с артельщиком: барин, я же лучше этого сермяги, садись ко мне, мигом довезу хоть на край света! Ругань, спор, обиды и толкотня. А пока все собачатся, выскакивает ваш боец, швыряет табак в глаза хозяину и привратнику, вырывает саквояж, прыгает к лихачу — и дело в шляпе. Потерпевшие потрут глаза, никаких примет вспомнить не смогут, и деньги сразу у вас, а не за забором в руках у придурковатого парнишки…

Скурихин откинулся назад и некоторое время разглядывал собеседника. Потом скупо выдавил:

— Так могло бы выйти.

А подумав, добавил:

— Неплохо соображаешь. Воевал? Мыслишь почти как военный человек.

— Ну, бывал в переплетах, — уклончиво ответил бывший капитан полиции. — А думать — занятие полезное, думать я люблю. И вообще, сдается мне, вам нужен такой, как я. Вы — атаман, командир, у вас воля и власть. Но нужен еще и начальник штаба, который планирует, предлагает, спорит, когда надо. А вы утверждаете или отклоняете его предложения. Тогда акции станут умнее и, как следствие, удачливее.

Оба помолчали. Потом Георгий спросил:

— Так что с деньгами?

— Оставьте их себе.

— Все?

— Все.

— И что же мне предстоит делать?

— Пройти проверку.

— Хм… Меня вывезут в лес и дадут пострелять по мишеням? — Ратман попытался пошутить, но сам же понял, что у него не получилось.

— С вами свяжутся.

С этими словами настоящий Казак выключил свет и быстро вышел за дверь.

Все развивалось настолько стремительно и неестественно, что Георгий даже не стал глубоко анализировать ситуацию. Во всяком случае отложил это до утра. А пока поймал себя лишь на одной дурацкой мысли — а он входную дверь вообще запирал?..

Глава 6

В новой банде

1

Утром посыльный вручил Ратманову письмо в коричневом конверте. Там была всего одна фраза: «Андроновка, постоялый двор Логинова, сегодня в шесть пополудни». Казак вызывал его на встречу, теперь уже на своей территории.

Георгий сразу решил, что пойдет. Чего тянуть? Хряк его выгнал, Двуреченский прячется, а жить как-то надо. Чиновник для поручений рано или поздно отыщет потерявшегося во времени — ему ведь велели это сделать. Ясно и то, что, изучив изнутри сильную банду Казака, он расскажет о ней Двуреченскому. И ребят прижмут к ногтю.

На этом месте в мозгах у Георгия начало сбоить. Он ведь сам теперь бандит! И ничего так, сообразительный. Ему, оказывается, в кайф разрабатывать налеты и грабежи. И тереться возле фартовых ребят, проникаясь обаянием вседозволенности и духом преступлений. Деньги так и лезут в руки. А был когда-то капитаном полиции, и на хорошем счету…

«Кстати, о деньгах», — подумал Георгий. У него при себе больше двадцати тысяч наличности. Не таскать же их по улице, и в номерах не оставишь. Надо арендовать банковскую ячейку, спрятать деньги и поглядеть, что получится. Полковник подарил ему всю сумму, и это похоже на подарок с подвохом. Проверка на вшивость? Не дарят такие огромные деньги незнакомым пацанам, которые всего лишь ловко тебя обокрали. И Ратман решил: оставлю себе пять тысяч, а остальные верну при всех. Пусть знают, что у меня есть понятия о чести.

Приняв решение, попаданец начал действовать. Сходил в ретирадное, умылся тухлой водой из рукомойника, кое-как побрился опасной бритвой. Бритва была номерная, ею пользовались те постояльцы, которые не имели своей. Георгий сперва брезговал, но потом смирился. Куплю свою, а пока пусть будет эта. СПИД еще не придумали. А сифилис передается через кровь или нет? Надо было лучше учить матчасть! Но кто знал, что он попадет в 1912 год? И не во сне, а наяву.

Георгий привыкал к старой московской жизни постепенно. Хоть он и читал прежде мемуары, записки Путилина и Кошко, романы Животова и Зарина, но то было другое. А повседневный быт отличался от книг. Легко проколоться на мелочах и тем привлечь к себе ненужное внимание окружающих. Если первые дни в банде Хряка его ошибки списывали на контузию, теперь такого оправдания не было.

К примеру, как правильно заказать завтрак в буфете меблирашек? Постояльцы, это выяснилось скоро, вообще не завтракают. Они пьют чай и — некоторые, не все — дополняют его булкой. Пятнадцать копеек и пустой желудок. Ратман попробовал заказать сосиски или глазунью, так на него посмотрели как на дурака. И ответили, что все это будет, но к двум часам, не раньше.

А как сесть в пролетку? На бирже или ловить извозчика на улице? Торговаться сразу или потом, когда тебя уже привезли? Сколько принято давать на водку? А дворник на воротах — пустит он тебя или нет? Оказывается, нельзя ходить по мостовой, нужно держаться тротуара. А рабочему с пилой, наоборот, запрещено идти рядом с прохожими, его место с краю мостовой. И подобных мелочей чертова туча. Ни Кошко, ни Животов этого не указывали, для них подобные вещи — сами собой разумеющиеся.

Давеча Георгий купил за три копейки у мальчишки-разносчика «Ведомости московской полиции и столичного градоначальства». Прочитал и выкинул в ведро с мусором. Это увидел коридорный и покрутил у виска. Извлек газету и продал тут же подвернувшемуся тряпичнику за полушку. Есть, оказывается, и такие деньги…

Более всего попаданца раздражала необходимость носить подштанники. Удобные мужские трусы еще не придумали. Точнее, они уже вошли в обиход футболистов, цирковых атлетов и боксеров, но в народе пока не прижились. Приходилось терпеть неудобства, чтобы не выделяться из окружающих. То же самое было, например, и с пипифаксом. В магазинах продавались пачки нарезанной туалетной бумаги «шантеклер», жесткой и дорогой. А в ретирадном на этаже меблирашек пользовались обрывками газеты…

2

Георгий похлебал в буфете пустого чая (булок еще не принесли), рассовал деньги по отделениям холщового портфеля и вышел на улицу. Сперва он заглянул в галантерейный магазин на углу. Приобрел бритву, зубной порошок, щетку из барсучьей шерсти и дюжину носовых платков. Велел снести все это в номер и отправился искать подходящий банк.

Таковой нашелся рядом, на Большой Ордынке, — отделение Московского купеческого. Почему бы нет? В чистом респектабельном помещении гостю оказались очень рады. Правда, возникла заминка. Когда тот спросил про сейфовую ячейку, его не поняли. В ходе разбирательств выяснилось, что тут это называется бронированным ящиком и аренда его стоит три с полтиной в квартал.

Процедура заняла у Гимназиста полчаса. Он предъявил паспорт, подписал договор аренды ящика (12*10*5 вершков), получил ключ, оставил в ящике пять тысяч и удалился. Ага, одно дело сделано…

На радостях богач заглянул в трактир «Ветерок» и попросил у шустрого парня в белом фартуке вчерашних щей и бутылку пива. Тот и глазом не повел — усадил странного посетителя к окошку и мигом спроворил заказ.

Подкрепившись и повеселев от чувства сытости, Ратман продолжил гулять. Замоскворечье ему наскучило, он схватил «ваньку» и велел отвезти его на Никольскую.

В Верхних торговых рядах попаданец застрял надолго. Ничего на купил, гулял зевакой, но насмотрелся вдоволь на прежнюю шикарную жизнь… Вот раздолье! И не знают, сироты, что через два года будет война, а потом революция, разруха, голод, гражданка, комиссары в пыльных шлемах и прочая дрянь…

3

Ровно в шесть, выпив перед этим для храбрости четвертинку водки в ресторане, Ратманов вошел в ворота постоялого двора Логинова на краю деревни Андроновки. Деревня уже сомкнулась с Москвой, но еще сохраняла признаки автономии. В частности, нигде не маячили городовые, а вместо них по улицам гуляли коровы. На скамейке перед воротами сидел и строгал палку мужик в суконных котах на босу ногу.

— Валяй, Гимназист, не дрейфь, — сплюнул он на землю и отвернулся.

Внутри гостя уже ждали. Под навесом вокруг стола расположились два десятка человек вполне разбойного вида. Во главе уселся лже-Казак, теперь он был без шрама. Стол был уставлен бутылками с водкой, пивом и, кажется, квасом. Лежали пироги, нарезанный ломтями хлеб, в блюде плавали малосольные огурцы.

— Деньги принес? — не здороваясь, спросил лже-Казак.

Ратманов сел напротив, рядом пристроил портфель:

— Насчет денег я буду говорить с атаманом, не с тобой. Где он?

Двое бандитов, как по команде, встали и зашли дерзкому новичку за спину. Но тот сидел спокойно и ждал. После чего тягостно, в полной тишине, прошли тридцать секунд, прежде чем сверху послышались неторопливые шаги. По задней лестнице во двор спустился полковник, расположился в кресле и дернул веком:

— Отставить!

Ребята вернулись на место. Гость толкнул вперед портфель:

— Я оставил себе пять тысяч с мелочью. За науку.

Атаман щелкнул пальцами, ему передали портфель, он быстро глянул туда и отдал ближайшему соседу, не пересчитывая.

— Я же подарил тебе всю сумму.

— Хватит и пяти. Я хочу прописаться в вашей хевре, а кто меня возьмет жадного?

«Казаки» дружно хмыкнули, обстановка немного разрядилась. Атаман Скурихин кивнул на своего двойника:

— Это один из моих есаулов, Иван Гурлюк, клика Облезлый. Ему очень не нравится мое решение взять тебя в банду.

— Почему? — обернулся «новичок» к есаулу.

Тот ответил вопросом на вопрос:

— А за что тебя выгнал Хряк? Он гайменник правильный.

— Меня выгнали за то, что я подписал бумагу в полиции, обещал стать их осведомителем.

«Казаки», только что глядевшие на новенького с интересом, враз загалдели. Полковник хлопнул ладонью по столу, все смолкли. Гурлюк ехидно спросил:

— Теперь, значит, ты на нас будешь писать доносы? Мы для этого тебя берем?

Ратман не смутился:

— Сам же говоришь, что Хряк правильный. Отчего же он меня не убил? Как думаешь?

— Отчего? Ответь ты, Жора-Гимназист.

— А мы так же вот погутарили. Правда, они мне перед этим харю начистили, но это пустяк, харя заживет. Меня подставил тамошний есаул, Копер. После того как я занял его место.

— Да ну? — развеселился Облезлый. — Из грязи да в князи? За что тебе вдруг такая честь?

— А ты спроси у Хряка, он объяснит.

Тут заговорил атаман:

— Скажи сам, мне тоже это интересно.

Ратманов повернулся на голос и ответил:

— Да потому, что я умнее. Когда мы взяли ювелира… по плану, который я разработал, и все прошло без сучка без задоринки… Хряк увидел это. И повысил, произвел, так сказать, за боевое отличие. Копер обиделся. Я не обратил внимания, а зря. Когда атаман послал меня к барыге с ломбардными квитанциями, там меня уже ждали опера… ну, фараоны. Откуда узнали? Полагаю, Копер их навел. Он сам стукач, он, а не я.

— Продолжай, — лениво махнул рукой полковник.

— А что продолжать? Дальше ясно, как дело пошло. Меня взяли с поличным. Допрашивал некто Двуреченский, чиновник для поручений у Кошко. Предложил выбор: или я пишу обязательство и ухожу назад в банду, делаюсь секретным осведомителем полиции, или сажусь за вооруженное ограбление. Вы бы как поступили на моем месте, Матвей Иванович?

— Схитрил, значит?

— Схитрил.

— Но атаману, когда пришел, не рассказал об этом? — опять влез есаул.

— А ты бы рассказал с порога? — в сердцах ответил гость. — Я думал, выберу удобный момент и сознаюсь. А то сдуру в ножи возьмут. Не знал еще в тот момент, что это подстава и за ней стоит Копер. Не дал он мне, сволочь, выбрать момент. Сразу и заложил.

— И что на итог?

— На итог, Облезлый, то, что я сижу сейчас перед тобой! — рассердился Георгий. — Живой сижу. Отпустил меня Хряк. Поверил, что я подписал бумагу в виде военной хитрости, а не для настоящего осведомления, но и в банде не оставил. Сказал: товарищи тебе после всего доверять не смогут, да и я тоже. Ступай своей дорогой.

Есаул развел руки:

— Матвей Иваныч, а мы как будем ему доверять? Нет, я против!

Скурихин успокоил подчиненного:

— Иван, я уже все продумал. Мы привлечем его голову, она у него толковая, я убедился. Но со двора чтоб ни ногой! Все время у нас на глазах.

«Эх и влип, — подумал Ратманов. — Как же я теперь повидаюсь с Двуреченским?»

Это неудовольствие, видимо, отразилось у него на лице. И атаман вцепился:

— Что, не по нраву? А может, ты и вправду капорник[23]?

— Баба там у меня… — вывернулся попаданец. — Заскучает ведь…

— Мы ее к тебе приводить будем. Как зовут?

— Рита.

Есаул хлопнул себя по ляжкам:

— Это ты у атамана маруху отбил? Ну, наглец!

Остальные бандиты дружно рассмеялись:

— Как только живой ушел? Совсем Хряк разнюнился, добряк, а еще налетчик!

Скурихин дал всем повеселиться и спросил новенького:

— Как выглядит Двуреченский?

— Борода клином, седой, залысина слева. Глаза серо-зеленые. Умный.

— А почему он тебя отпустил? Если Копер, как ты утверждаешь, у него на связи. Для чего чиновнику сыскной полиции иметь двух осведомителей в одной третьеразрядной шайке?

Ратман задумался:

— Может, для перекрестного наблюдения?

— Неубедительно.

— Тогда он сговорился с Копром: давай, мол, подставим как стукача этого Гимназиста, Хряк его прикончит, а твои фонды вырастут: стукача раскрыл. И снова станешь есаулом.

— Уже лучше, — одобрил полковник.

А Георгий продолжил рассуждения:

— Копер, может, и не на связи. Знаете, как бывает? Не агент, а так, когда нужно, подыгрывает. Привлекаемый от случая к случаю. Настоящий агент там другой, по кличке Лодыга.

— Почему так решил?

— Я их чувствую.

Скурихин задумчиво смотрел на новичка и молчал. Потом встал:

— Поговорим об этом отдельно, и не здесь. А пока заселяйся.

4

Так Георгий Ратманов по кличке Гимназист оказался в банде полковника Скурихина. Ему дали съездить в Толмачев переулок за вещами, в сопровождении головореза по клике Бузуй. И поселили в задней комнате постоялого двора.

Ночью, когда банда укладывалась спать, атаман вызвал нового подчиненного на разговор:

— Кто-то из моих людей похож на капорника? Если ты их действительно чувствуешь…

— Так с ходу не скажу, это требует времени. Надо поговорить, присмотреться. Потолкаться, увидеть людей в деле. Сыскная полиция в Москве сильная, Кошко ее вымуштровал дай бог. Их главное оружие — секретная агентура.

— И как определить такого лазутчика?

Атаман сидел кислый. Было видно, что вопрос с доносчиками его беспокоит. Георгий уточнил:

— А что, возникли подозрения?

— Сорвалось одно хорошее дельце. Все было подготовлено как полагается, а там ждала засада. Двоих ребятишек сцапали. Пришлось менять дислокацию, покупать новые паспорта, лечь на дно на два месяца. Деньги подходят к концу, и ты правильно сделал, что не взял себе всю сумму из украденного у нас. Сейчас требуется хороший и удачливый грант. А я в неуверенности… Вдруг освед[24] возле меня?

— Главное отличие такого человека — то, что сам он уклоняется от совершения преступных действий. Трется где-то сбоку, на подхвате, а лично на дело не идет. Под любым предлогом.

— Поясни, — насел на подчиненного атаман.

— Поясняю. Им запрещены активные действия.

— Отчего?

— Оттого, Матвей Иванович, что, когда он вас сдаст и будет суд, ему выпишут смягчение участи. Таково условие сделки. Не грабь, не убивай, и следователь тебя отмоет. Получишь маленький срок, сунем в теплое местечко, станешь стучать смотрителю тюрьмы за мзду. Но если грабил-убивал, получишь наравне со всеми.

— Откуда ты это знаешь?

— Двуреченский, когда меня вербовал, подробно описал правила.

Скурихин встал и начал ходить по комнате. Георгий спросил:

— Кто-то из ваших подходит под такую примету?

— Есть человек, как раз так себя и ведет. Советы, рассуждения… Высмотреть зорик, вынюхать, барыгу подготовить… А как на акцию идти, у него спину ломит и ноги не ходят!

Ратман не без труда вспомнил, что зорик на уголовном жаргоне того времени означал объект нападения.

— Спина, случается, и у меня побаливает, — примирительно заметил он. — Этого для подозрений мало. А вы пошлите его на дело неожиданно, так сказать, импровизацией. Интересно будет увидеть, как он себя поведет.

— Мысль, — согласился атаман. — Видишь, ты уже делаешься полезным. Но из банды не отлучаться! Это условие жесткое.

— Я понял. Записку Рите могу передать?

— Позже обсудим. Пока вот что. Если хочешь быть при мне начальником штаба, получи первое задание. Как я сказал выше, нужен хороший такой налет. С добычей. А то ребята киснут, дисциплина шатается.

— Банк? — предположил Георгий.

— Там охрана, и не знаешь, когда есть деньги, а когда нет. Я выбрал казначейство Московско-Казанской железной дороги. Каждую субботу они отвозят недельную выручку в губернское казначейство. Если налететь в пятницу, можно взять много.

— Казначейство? Надо ехать, смотреть на месте. Сторожа, подходы, замки и все такое прочее.

— Завтра и поедем. Вдвоем, — кивнул Скурихин. — Я оберну купон, а ты разменяешь банковский билет. Смотрим в оба, второй раз соваться туда опасно, могут заподозрить.

— Только давайте без крови, — предложил будущий начальник штаба. — Пугать можно и нужно, а вот убивать незачем.

Атаман глянул на него подозрительно:

— Ты говоришь как капорник. Сам только что расписал такое поведение.

Ратман усмехнулся:

— Ну вот, сразу капорник. Нет. Просто без крови меньше дадут, если вдруг попадемся. А еще важнее то, что сыщики будут искать нас не так рьяно, если мы просто отнимем деньги, но не жизни. За убийство с них строже спрашивают.

— Но…

— И еще есть отличие, — не дал договорить начальнику подчиненный. — На дело я с вами пойду. Спина не заболит.

— Хм. Без крови? А если не выйдет? Если кассир откажется ключи отдать?

— Я сам его попрошу. Думаю, буду убедителен. Если вдруг придется стрелять или резать, рука не дрогнет. Но — скажу это здесь и сейчас — убивать все равно не стану, только раню. И вам не советую.

Атаман хмыкнул, что можно было понять как угодно, и Гимназист продолжил:

— А еще боже вас упаси трогать полицейских!

— Они что, какие-то особенные? Небесные ангелы в белых одеждах?

— Они полицейские.

— Тьфу! Такая же дрянь, как и все другие. При Столыпине за стрельбу по ним вешали, это я могу понять. А сейчас уже не казнят.

Начальник штаба рассудительно пояснил:

— По закону — не казнят. Но там ребята теплые, за своих готовы мстить. Вы до каторги, в случае чего, не доедете.

— И что со мной случится?

— Застрелят при попытке к бегству. Даже если вы никуда и не попробуете бежать.

Скурихин обдумал услышанное, кивнул и завершил разговор:

— Пора спать. Завтра едешь со мной смотреть казначейство.

5

Двухэтажное здание казначейства Московско-Казанской дороги размещалось на Каланчевской улице напротив грузовой станции. Шумно, людно, колонны ломовиков раздвигают батальоны пассажиров и роты железнодорожных служащих. Снуют страховые агенты, доверенные и артельщики, грузчики и весовщики, жандармы и крючники. Содом и гоморра…

Атаман с новым начальником штаба (точнее, с кандидатом на эту важную должность) подъехали на Каланчевскую в разных экипажах. Перед этим Скурихина долго гримировал специально приглашенный человек. Заклеил приметный шрам, наложил сверху слой краски, а потом еще приделал седую бороду. Предложил новенькому тоже изменить внешность, но тот отказался. Как потом выяснилось, зря.

Георгий вошел первым и осмотрелся. Один сторож стоит на панели и открывает дверь, еще один прохаживается по кассовому залу. Вид у обоих скучающий — налета явно не ждут. Тот, что на улице, без оружия, а у второго оттопыривается правый карман пиджака.

В окошках маячат четыре кассира, к каждому очередь в три-четыре человека. Все двигается чинно, благопристойно, как и полагается в солидном финансовом учреждении.

Ратман обратил внимание на боковую дверь, ведущую из общего зала вглубь помещения. Деньги из многочисленных касс дороги явно заносят туда, а не сдают в окошко кассиру. Значит, внутри отдельный блок с сейфовой комнатой и своей охраной. Налетчикам надо именно в него, но как провести рекогносцировку? Сторож не пустит, да еще запомнит чужака, который полез в запретную зону.

Попаданец разменял в окне сотенный билет, но уходить не спешил. Он начал разглядывать расписание поездов и делать из него выписки. Нарочно тянул время — вдруг заветная дверь приоткроется? Ему повезло: явился бравый артельщик в сопровождении железнодорожного жандарма, в руках он нес кожаную вализу. Стукнул требовательно кулаком, дверь приоткрылась, высунулся крепкий малый в тужурке с контр-погонами. Осмотрел внимательно и артельщика, и жандарма и лишь после этого впустил их внутрь. Понятно…

За спиной Ратмана раздался шепот:

— Пошли на улицу.

Это был атаман, обернувший свой купон. Они двинули к выходу, как вдруг шедший первым Георгий резко развернулся, запихнул опешившего полковника в ближайшую дверь с надписью «Старший кассир» и ворвался туда сам.

Навстречу им поднялся лысый очкарик в сюртуке и синих нарукавниках:

— Вы ко мне, господа? У вас претензия?

Жора-Гимназист приподнял картуз и сказал одновременно и вежливо, и развязно:

— Добрый день! Я корреспондент «Нового времени», а это начальник отдела новостей. Мы хотим взять интервью у руководства железной дороги насчет ожидаемого падения объема перевозок в текущем году.

— Взять что?

— Ну, поговорить под запись. А потом это появится в газете. Вы можете ответить на наши вопросы?

Очкарик смутился:

— Вы обратились не по адресу, я всего лишь старший кассир казначейства. Вам следует адресовать свои вопросы правлению общества «Московско-Казанская железная дорога».

— Но вы сами разве не хотите попасть в газету? — настаивал «корреспондент».

— Нет, ни в коем случае, у нас так не принято!

— В таком случае извините.

Георгий так же бесцеремонно вытолкал атамана в коридор, как только что завел его к кассиру. Тот возмущенно прошептал:

— Жоржик, ты что творишь, тебе жить надоело?

Жоржик кивнул в спины двух господ, только что вошедших в кассовый зал:

— Хряк и Копер. Ишь, приоделись, халамидники…

— Хряк с Копром?! — Атаман грозно свел брови. — Смотрят мой зорик?

— Не иначе.

Бандиты встали к разным окошкам, как только что сделали Скурихин с Ратмановым. Было ясно, что они тоже пришли на рекогносцировку.

— Уходим, и быстро! — приказал полковник.

Но начальник штаба высунулся из вестибюля на улицу и покачал головой:

— Напротив стоит экипаж, а в нем Лодыга. Он меня узнает, тогда все насмарку.

— Как поступим?

— А вот так! — Ратман нашелся мгновенно.

Он сдернул картуз, прикрыл им лицо и нырнул под зонтик выходящей на улицу дамы:

— Простите мою навязчивость, но ваше лицо кажется мне знакомым. Вы случайно не из фамилии фон Мекк?

Дама, сочная молодая брюнетка, поощрительно улыбнулась:

— Нет, я случайно из фамилии Морозовых. Но Мекки мне хорошо знакомы.

— Вы так красивы, что я подумал… Право, мне неловко…

Георгий шел под зонтиком брюнетки, нес всякую чушь, а краем глаза поглядывал, далеко ли дрожки с Лодыгой. Когда опасность миновала, он вылез наружу и откланялся:

— Весьма польщен, благодарю!

— За что же? — улыбнулась купчиха, явно предлагая продолжить знакомство.

— За ласковый взгляд, прелестная валькирия! Честь имею!

И он быстро удалился в переулок. Там его уже поджидал белый от злости атаман — грим позволил Казаку выбраться из западни самостоятельно.

— Ну, держись, Макар Свинов! Мое казначейство решил грабануть. Какая наглость…

— Да, явно они с Копром не просто так явились сюда, — согласился Георгий. — Испортят нам весь праздник. Ведь если моя догадка верна и Лодыга доносчик, полиция будет знать о готовящемся налете. Поставят засаду на Хряка, а придем мы. И попадемся.

— Ммм…

Они сели на этот раз в одну пролетку, велели извозчику поднять верх и отправились в Андроновку. Всю дорогу Скурихин молчал.

Когда приехали на постоялый двор, он подозвал Гурлюка:

— Иван, срочно вызови мне на вечер Хряка и этого… как его? Есаулом при нем.

— Копра?

— Да. Пусть ждут меня в восемь часов… Где? Сюда их звать нельзя, спалим малину. Ага. В Даниловке есть трактир «Гуси-лебеди». Нехай там. Ты едешь со мной, и конвойцев возьми. Дело серьезное: эти твари на наше казначейство нацелились!

Конвойцами в то время назывались отнюдь не конвоиры, сопровождающие арестантов, а чины личного конвоя государя императора. То есть привилегированные телохранители, элита. В банде Скурихина конвойцами именовали троих плечистых молчаливых казаков, которые дрались вместе с атаманом в команде пешей разведки против японцев. Они держались особняком и производили серьезное впечатление.

— Есть!

6

Ровно в восемь вечера Казак со свитой пришел в чистую половину трактира. Хряк и Копер уже были там и цедили пиво. Увидев Ратманова, Хряк оскалился:

— Жоржик, ты уже здесь пристроился, гаденыш! А я вот щас расскажу его высокоблагородию, за что я тебя выгнал.

— Он уже рассказал, — спокойно ответил полковник. — Я взял его к себе на испытание. Выдержит — останется.

— Жорка же капорник!

— Почему же ты его не казнил?

Хряк потупил взор:

— Пожалел. Он меня перед этим от пули заслонил. Но бумагу-то в полиции подписал. Ты спроси его, спроси.

— Да уж спросил. Он и не скрывает, что подписал. Для того чтобы выйти из цинтовки. Но сейчас не об этом речь.

В голосе Скурихина появилась такая жесткость, что Ратманов поежился.

— Ты, Хряк, что сегодня делал на Каланчевской улице?

Один атаман обиделся на второго:

— Я должен тебе отчет давать? Ты «иван», и я «иван», мы равны друг перед дружкой.

— Это тебе так кажется, что равны, — рявкнул Казак. — Прикажу, и тебя не будет. Силенками ты не вышел со мною меряться, Макарка. И еще… — Он бросил взгляд на вражеского есаула и сказал: — Копер тоже был там. И Лодыга сидел в пролетке, верно? Ты взял его в разведку. А знаешь, что твой Лодыга — секретный освед полиции? Не липовый, как Жора-Гимназист, а настоящий. И теперь Кошко знает, куда ты нацелил свою команду. Иди, ломай казначейство. Там тебя будут ждать.

Свинов стоял, сжав кулаки, и жег взглядом Ратманова. Потом сказал ему через плечо противника:

— Ты меня зорика хочешь лишить? Бабу совратил, она теперь сама не своя, плачет с утра до ночи… А теперь еще и казначейство. А ну, давай поговорим, как следует фартовым людям.

Он отодвинул Скурихина, вынул из сапога финку и шагнул к попаданцу. Тот замер. Своего ножа у него не было, да и не силен был капитан в этом искусстве. Получил когда-то несколько уроков в спецназе, но ни разу не применял и все позабыл. Вот если бы на кулаках…

Словно прочитав его мысли, полковник положил руку Хряку на плечо:

— Уймись покуда. Нож спрячь. Если чувствуешь обиду — бейтесь голыми руками.

— Я готов, — тут же согласился Георгий. Еще со школы милиции он обучался карате и боевому самбо и потом совершенствовал навыки.

Хряк проворчал что-то, но убрал нож и сделал еще шаг:

— Ну, держись, галман…

Противник был шире в плечах и визуально сильнее. Полагал, что легко справится с бывшим подчиненным.

«Иван» напал размашисто, но оказался слишком медлителен для драки с таким опытным бойцом, как капитан Бурлак. Тот легко уклонился от первых ударов, выцелил нижнюю челюсть и заехал в нее, вложив в выпад весь свой вес. Хряк запнулся, потом его повело в сторону. А дальше все было в одни ворота. В течение минуты не то бандит, не то полицейский превратил физиономию атамана в кровавое месиво. Когда, наконец, Хряк рухнул на землю, он был уже без сознания.

Георгий перевел дух и ткнул пальцем в есаула:

— Копер! Штопаный презерватив… Это ты сдал меня фараонам? А ну иди сюда! Или только впятером на одного смелый?

Есаул находился под впечатлением расправы над своим атаманом и драться не хотел. Но конвойцы толкнули его в круг:

— Иди, когда зовут, гнида. Гимназист, валяй его!

Попаданец налетел, кипя от злости. Злость в драке — плохой советчик, но зато при деморализованном противнике подстегивает кураж.

И неплохой симбиоз все-таки — между телом бандита Ратманова и полицейского Бурлака. Последний владел бойцовскими навыками. Но дрался-то фактически не он, а Ратманов. Словно в компьютерной игре — спортивном симуляторе — Бурлак сейчас управлял чужим телом и по мере набора очков все лучше справлялся с поставленной задачей.

А что, если… и он использовал эффектную подсечку, которую еще ни разу не применял, будучи самим собой. Хотя всегда хотел. А вот если так… И он вырубил Копра всего лишь приемом правильного захвата руки.

И даже свалив противника на землю, не остановился на этом. И начал добивать его ногами — безжалостно и методично.

— Это тебе за фараонов! А это за подписку о сотрудничестве! А вот еще за мои синяки!

Попаданец совсем озверел и потерял контроль над собой — так хотелось выместить на негодяе свои беды и унижения. Очнулся лишь тогда, когда Гурлюк силой оттащил его от поверженного есаула.

— Остынь, довольно. Еще убьешь сгоряча.

Из грязной половины сунулся половой:

— Господа, потише. Там народ смущается.

— Брысь! — скомандовал Облезлый. — Мы уже уходим.

На улице он одобрительно хлопнул Гимназиста по плечу:

— Я полагал, ты только думать умеешь. А ты и кулаками управляешь будь здоров не кашляй. Чевый[25] фартовик.

Когда отряд вернулся на место дислокации, Ратманов сказал Казаку громко, при всех:

— Зорик надо брать завтра, пока легавые не очухались.

— Верно, — кивнул тот.

— И возвращаться не сюда, а в другое место.

— Опять согласен.

Атаман приказал есаулу:

— Срочно перемещаемся в запасной лагерь. Пускай этим займутся твои люди. А мы с конвойцами и Жоржем готовимся к налету.

— Вы сами пойдете? — уточнил Гурлюк.

— Да, надо размять затекшие члены.

— Стоит ли вам самому идти? — засомневался кандидат в консильери. — Не боитесь на пулю налететь?

— Я человек военный, офицер. Негоже офицеру прятаться за солдатские спины. Мои люди должны в меня верить.

— Тогда парня в тужурке я возьму на себя.

— Бери, кулаки у тебя на месте, — согласился атаман. — Хватит нас четверых? Я и трое конвойцев.

— Должно хватить, зато будет неожиданно для них. Если ввалится сразу толпа, могут заподозрить и ударить тревогу. А так, малыми силами, сподручнее. Вы сидите в экипаже, не царское дело кассиров стругать. А у нас будет пять минут.

— Лады.

— И стараемся без крови.

— Лады…

7

Подготовка шла всю ночь. Облезлый показал, что не зря назначен есаулом. Он достал необходимую одежду, две пролетки с проверенными извозчиками, проинструктировал людей — и одновременно организовал передислокацию.

Ратманову перекрасили волосы в рыжий цвет и наклеили соответствующую бороду. Оказался почти вылитый Лодыга. Только трезвый. А еще вручили наган с полным барабаном.

— Офицерский самовзвод. Умеешь обращаться? — поинтересовался полковник.

— Приходилось, — уклончиво ответил гость из будущего.

У его бабушки, служившей в шестидесятых годах вохровкой на заводе «Динамо», был такой. И внучок основательно его изучил.

В десять часов утра на углу Грохольского и Каланчевской приткнулись две пролетки. Из первой вышли Ратманов и огромного роста бандит по кличке Дуля. Георгий был в сюртуке с бляхой Лялинской биржевой артели и тащил кожаный портфель. Дуля вышагивал в форме жандармского унтер-офицера. За ними с большим интервалом шагали еще два конвойца, одетые купчиками средней руки.

«Артельщик» двигал с привычным видом и позевывал в ладонь. Подойдя к боковой двери, тактично постучал в нее, а портфель пристроил на полу. В щель высунулся охранник:

— Откудова?

— Рязань, Сасово, Рузаевка.

— А че как рано?

— Это ты у начальства спроси.

— Че-то я тебя прежде не видал.

«Артельщик» рассердился:

— Впускай уже, дядя. У меня жандарм строгий попался, домой ему надо. Не тяни кота за хвост.

И дядя отодвинулся:

— Заходи, мы с жандармерией не ссоримся.

Больше ничего сказать он не успел, получив прямой в голову. Двое налетчиков влетели в хранилище, а двое других в это время блокировали кассовый зал.

В хранилище сидел всего один кассир и считал пачки банкнот, разложенные на столе. Ратманов вынул револьвер:

— Открывай сейф! Живо!

— Какой сейф? — вжал тот голову в плечи.

— Тьфу! Я хотел сказать — несгораемый шкап.

— Меня же уволят…

Налетчик приставил ему дуло к виску:

— Пулю в башку хочешь? Открывай!

И бедняга кинулся к огромному сейфу с тремя цифровыми замками. Покрутил туда-сюда диски, дверь с лязгом открылась, и взору представились толстые пачки наличности. Рядом лежали столбики чего-то, завернутые в бумагу зеленого, красного и желтого цветов. Попаданец вспомнил из старых детективов, что так в банках заворачивали золотую монету, по десять штук в упаковке: пятерки, червонцы и империалы. И начал сгребать добычу в большой мешок, вынутый из портфеля. «Жандарм» за его спиной рассовывал по карманам те деньги, что лежали на столе.

Опустошив полки, Георгий незаметно подбросил в угол заранее подготовленную записку: «Двуреченскому. Капитан Бурлак перешел в команду полковника Скурихина. Пока его проверяют и не выпускают. Когда выпустят, он придет по оговоренному адресу. Скажите Лодыге, пускай спасается!»

— Все, тикаем, — приказал он помощнику.

Они чинно вышли в кассовый зал. Там замерли с поднятыми руками служащие казначейства и два-три посетителя. Под потолком зудела муха, других звуков не слышалось…

— Айда.

Уже вчетвером налетчики быстро покинули здание, добежали до экипажей и рванули прочь.

8

Они приехали на новую стоянку в Медведково по отдельности, двумя разными дорогами. По пути Ратман отклеил бороду и нацепил кудрявый черный парик. А затем в чреве постоялого двора выстроилась вся банда Казака. Подельники встретили атамана и начальника штаба криками «Ура!». Знать, первый экипаж уже прибыл и рассказал о победе.

Скурихин лично вывалил на стол посреди двора содержимое двух мешков и скомандовал:

— Считайте!

Несколько самых грамотных сели в кружок и зашелестели купюрами, зазвенели золотой монетой. Через полчаса они встали и протянули атаману бумажки с записями. Тот сложил их в уме и объявил:

— Триста семь тысяч сто четырнадцать рублей! Вот это да…

Глава 7

Здравствуйте, я барон Штемпель

1

После успешного дела в казначействе Ратманова еще сутки держали взаперти, сообразно приказу атамана. Но потом Казак смилостивился. Он вызвал консильери и сказал:

— Можешь свободно выходить, я распорядился.

— Что так? Я доказал свою невиновность?

— Вполне. За вооруженное ограбление, да еще на такую сумму, тебе светит каторга на большой срок. Я справился у адвоката: минимум десятка. Так что мы теперь с тобой связаны даже не одной веревкой, а одной кандальной цепью.

Георгий ухмыльнулся, и не сказать чтобы весело:

— Обрадовали…

— И еще, — продолжил полковник. — Разговорился я тут с одним… Бывший сыскной чиновник, его турнули со службы вместе с Мойсеенко и Рейнботом четыре года назад.

Ратманов тут же вспомнил эту некрасивую историю, о которой читал недавно в газете.

После революции пятого года в Первопрестольной воцарился надворный советник Мойсеенко, ставший в мутное время бунта начальником МСП, то бишь Московской сыскной полиции. Насквозь продажный, он вступил в сговор с ворами. И сыскная сделалась притоном, в котором все решалось за мзду…

А наверху преступной пирамиды стоял сам градоначальник Рейнбот! Кое-как власти выкорчевали эту заразу, прислав Кошко. Однако новому руководителю пришлось заменить практически весь состав сыскного отделения.

— Этот гусь подтвердил твои слова, — продолжил Казак. — Он сообщил, что в полиции действительно имеется запрет для осведов участвовать в активных операциях. И ни один из них не пойдет с наганом грабить казначейство…

— Ага. Кстати, я хотел спросить… — начал попаданец.

Но атаман не дал ему договорить, а выложил на стол толстую пачку кредитных билетов:

— Держи свою долю.

— И сколько тут?

— Двадцать тысяч. Доволен? Или скажешь — мало?

— Нет, что вы, Матвей Иванович. Я бы и на меньшее согласился. Хевра у вас большая, ртов много.

Скурихин смерил его тяжелым взглядом, но потом смягчился:

— Хвалю, здорово сработал. Мои казаки люди решительные, но с мозгами у них недостача. А я один не справляюсь. Ты мне нужен. А нужным людям я плачу щедро. Ты теперь начальник штаба, как и хотел.

— Слушаюсь. Каким будет следующее поручение?

— Поручение простое: лечь на дно. После нашего гранта вся сыскная встала на цирлы. Шарят по Москве, аж треск стоит в фартовом мире. Никаких активных акций минимум месяц.

Ратман положил руку на пачку банкнот:

— Надо запретить ребятам праздновать удачу. Пусть сидят тихо, радуются молча. Легавые сейчас засели по всем шланбоям, публичным домам, кафешантанам. И смотрят, кто сорит деньгами. Столько народу сгорело на этом… Водку, баб — пусть Облезлый наладит их поставку сюда. И лишь проверенных. Среди гулящих сыскные тоже наладили агентуру.

— Верно, — кивнул Скурихин. — Я распоряжусь. Ты тоже осторожничай, деньги в банк не клади.

— У меня металлический шкаф, туда легавые не залезут. Положу основную часть, а маленько оставлю на кармане, — подсчитал он, а потом добавил: — Риту хочу наведать. Соскучился.

— Ты не влюбился ли сдуру? — нахмурился атаман. — Семенная жидкость в голову ударила? В нашем деле это непозволительно.

Консильери вытянулся во фрунт:

— Разрешите идти?

— Иди. Но помни мои слова.

2

Оказавшись, наконец, без надзора, Георгий вновь поймал «красную шапку» и послал Двуреченскому записку: «Буду сегодня в семь в известном месте». Он очень хотел повидать Риту, но губернского секретаря — не меньше.

Их разговор все откладывался, и в голове попаданца копились вопросы, сводя его с ума. Как вышло, что он здесь, в 1912-м? Как он вернется обратно?

А деньги? Обменять бумажки на золотую монету и — вперед! Двадцать тысяч рублей — это две тысячи золотых червонцев. В эпоху Юры Бурлака каждый стоит у антикваров не меньше пятидесяти тысяч. И сколько это будет в валюте, имеющей законное хождение по территории Российской Федерации? Сто миллионов рублей!

А в ячейке еще и пять тысяч бумажками! Еще двадцать пять лимонов. Итого… где-то в районе полутора миллионов евро. Можно выйти в отставку, купить домик в Гороховце и доживать век в достатке.

Как-то летом Юра Бурлак попал в маленький городок Гороховец, что во Владимирской области. И умилился. Тихая Клязьма, безлюдные улочки, все ходят пешком и здороваются друг с другом. Наверху, на горе, монастырь. Лица у людей спокойные, речь неспешная.

Вдоль речки стоят в ряд домики, от каждого к Клязьме тропинка, и к берегу привязана лодка. Встанешь утром, отчалишь, заякоришься в любимом месте, наловишь плотвичек… А дома жена тебе их пожарит. Чем не жизнь?

С тех пор, когда капитан Бурлак особенно уставал или нервничал, он мысленно переносился туда. И мечтал — не о Кубе, как в фильме «Антикиллер», и не о Париже с Лондоном, а именно о Гороховце…

3

Куда идти дальше? Что делать? Понятно, что ему позарез нужен Двуреченский. Но пока тот является к Жоре только во сне, реальность нужно менять самостоятельно.

В последнюю их встречу — кстати, как раз во сне Бурлака — чиновник для поручений предлагал попаданцу сходить на премьеру «Прекрасной Люканиды» Владислава Старевича, черно-белой фильмы, которая транслировалась во всех московских электротеатрах. В частности, в Большом Елоховском.

Там же у Ратманова произошла и долгожданная встреча с Ритой. Предстояло не только оценить мощь отечественного синематографа на заре существования последнего, но — что еще важнее — определить статус Риты в сердце Георгия.

До сих пор она занимала там шаткое положение красивой девушки из почти что курортного романа. С одной стороны, почти все вокруг были уверены, что у них большая любовь: от Хряка, готового биться в кровь за свою женщину, до Казака, который увидел в этом риски для дела. С другой стороны, Ратманов встречался с Ритой считаное число раз, а физическая близость между ними вообще была только единожды. Если тогда был не сон…

Да, он симпатизировал ей, но мужчина и женщина даже толком не успели поговорить. Его подкупили ее внешность, шарм, доброта и расположение, которое в какой-то степени спасло ему жизнь. Но он совершенно не знал Риту как человека…

Билеты за рубль в первом ряду, которые разрекламировал Двуреченский, решено было поменять на места в последнем. Вышло вдвое дешевле. Но это, разумеется, не было главной причиной, почему они решили сесть именно туда. Просто нашим героям нужно было уединиться относительно далеко от любопытствующих глаз. Логично, что выбор пал на сегмент зрительного зала, который впоследствии назовут местами для поцелуев.

Когда уселись, Ратманов поинтересовался:

— Хряк что-нибудь сказал?

Рита промолчала, но выражение ее лица в отблесках луча из киноаппарата приобрело недовольный оттенок.

— Мне важно знать, что ты в безопасности, — пояснил Георгий.

— Пришел, уже до этого где-то напился, пытался что-то орать про «Жорку-капорника», хотел близости, я отказала, — нехотя вспомнила Рита.

— Так он это не оставит…

— А я ему и не принадлежу.

— Он думает иначе…

— Знаешь что, у нас двадцатый век на дворе, в Финляндском княжестве женщины уже получили право голоса! Так почему я должна слушать какого-то бандита?!

— Тише… Ты сейчас про меня?

Рита улыбнулась:

— Я сейчас про него. Мне все равно, что он там себе думает. Я свободная, ты свободный, мы можем строить свою жизнь как пожелаем!

Ратманов мог бы и возразить. Но на этом месте их прервали.

— Да сколько ж можно болтать! Вы мешаете смотреть фильму, — послышался из темноты интеллигентский мужской голос, переходящий почти в фальцет.

— Извините. — Попаданец отчасти был согласен с претензией.

Но Рита, хоть и окончила курс гимназии и даже умела поддерживать непринужденную светскую беседу, одним предложением напомнила, что выросла на преступной Хитровке. Такой отменной ругани Ратман не слышал давно, если не сказать — никогда. А невидимый собеседник из зала не просто замолчал, но, кажется, потерял дар речи.

В тишине и темноте мужчина и женщина, занимающие места для влюбленных, смотрели чудесную сказку начала прошлого века. «Прекрасная Люканида, или Война усачей с рогачами» неожиданно оказалась немым черно-белым мультиком, а также первым в мире кукольным фильмом.

Чтобы зритель хоть что-то понимал в жизни насекомых, рядом с человеком за роялем — тапером — стоял еще и декламатор. И параллельно визуальному ряду зачитывал текст от автора. Море впечатлений. Ничего похожего на то, что можно видеть в наших кинотеатрах сегодня. Поэтому даже суровый Бурлак в теле Ратманова покидал электротеатр со слегка увлажненным левым глазом.

Ну а Рита опустила голову на его сильное плечо и проплакала половину фильмы — не то от слезливого сюжета, не то от близости к Георгию. На то они и места для поцелуев, скрытые от посторонних глаз. А о том, что еще происходило на последнем ряду электротеатра, история умалчивает…

4

Как бы то ни было, ровно в семь Ратманов зашел во двор дома на Маросейке. Там была всего одна дверь, и Георгий сунулся в нее без стука. Поднялся на второй этаж, увидел другую дверь, с медной подковой, как и было обещано. И открыл ее.

У окна сидел Двуреченский в форменном сюртуке с черными петлицами. Перед ним на столе разместились две чашки, заварной чайник и коробка с конфетами фабрики Сиу. В чашках уже дымился чай.

— Проходи, садись. Угощайся. Никакой химии, все натуральное.

Гость сел и вперил взгляд в собеседника. Руки мужчины пожимать друг другу не стали.

И только Ратманов открыл рот, как сыщик заговорил, опередив его:

— Я знаю большинство вопросов, которые ты хочешь мне задать. Давай так: сначала лекция: что, как, почему. И когда. Ты разрешишь большинство своих недоумений. Потом спрашивай о деталях.

— Валяй.

— Ну, держись за стул крепче!

И Двуреченский начал:

— Как ты уже испытал на собственной шкуре, попаданцы — не миф, не книжный вымысел, а реальность. И мы с тобой относимся к их числу. Мы особенные.

Бандит-полицейский заерзал, хотел что-то спросить, но прикусил язык.

— Таких людей на Земле очень мало, не больше тысячи. Точный подсчет, понятное дело, невозможен. Большинство и не подозревают об этой своей особости. Пока их не стукнет по башке…

Губернский секретарь, а в другом мире подполковник отхлебнул из чашки и продолжил:

— Эта особость — она сродни болезни. Генетический сбой. Искаженная ДНК-хромосома, как-то так. Я и сам толком не знаю… Передается по наследству подобно гемофилии и, как при этой «королевской болезни», лишь по женской линии, но отпрыскам мужского пола. Проявляется у кого-то раньше и чаще, а у кого-то раз в жизни. Называется хворь — ландаутизм.

— Почему?

— Потому что ее впервые изучил, описал и попытался понять академик Ландау. Тот самый, Лев Давидович, физик-ядерщик, нобелевский лауреат и прочая, и прочая, и прочая. Друг Нильса Бора и Капицы, большой шутник и гений высшей пробы. Он и сам болел, как и мы с тобой. Но, в отличие от нас, Ландау был еще и гениален. И подошел к своей особости по-научному. А когда академик сделал первые выкладки и понял, что в его руках опаснейшее оружие, то пришел в КГБ.

— Какое оружие? — не понял Ратманов.

— Ну как какое? Неужели неясно? Человек попадает в прошлое, а будущее ему известно. И он начинает сдуру пытаться его изменить. Убить молодого Гитлера, например. Или Сталина. Или предупредить власти, что двадцать второго июня начнется война. Или убеждать Фрунзе не ложиться на операцию.

— А этого нельзя делать?

— Ни в коем случае! — строго произнес Двуреченский. — Историю не изменить, она прет напролом. Убьешь Гитлера, его место займет Рем. Прикончишь Сталина — и расчистишь дорогу Троцкому. Побочный эффект всегда непредсказуем, и от него всем будет только хуже. Помнишь рассказ «И грянул гром…» у Брэдбери? Там охотник Экель, попав в мезозой, случайно раздавил бабочку. А после этого в Америке победил другой президент…

Ратманов кивнул, а его собеседник перешел к деталям:

— Доказано, что ландаутизмом болеют представители тридцати восьми родов. Они проживают на всех континентах. Именно родов! Некоторые из них находятся на грани вымирания, а другие, наоборот, многолюдны.

— Значит, я тоже отношусь к этим тридцати восьми?

— Да. Скажи, Юрий Владимирович, тебе ни о чем не говорит «барон Штемпель»?

— Так меня звали в детстве папа с мамой, это моя семейная кличка! — оживился «барон».

— А почему, не объяснили?

— Как же. Говорили, что я в два года обнаружил у мамы в сумочке штемпель, который ставили в профсоюзных билетах на марки, которые туда вклеивали. Ну, членские взносы! Их же гасили печатью. Ну и обляпал я этим штемпелем всю квартиру: скатерть, обои, себя самого с головы до ног… Кличка и прижилась. Выходит, все не просто так?

Двуреченский отхлебнул из чашки остывшего чаю и спросил в ответ:

— «Мастера и Маргариту» читал?

— Кто ж ее не читал? — почти обиделся капитан.

— Там Воланд сообщает Маргарите, что в ее жилах есть частичка королевской крови. И говорит: вопросы крови — самые важные.

— Ну и?

— Ну и ты из рода баронов Штемпелей.

Георгий чуть со стула не упал:

— Какой еще род баронов?! Мой папа шахтер! Причем потомственный!

— А мама?

— Мама учительница.

Ратманов-Бурлак только хлопал глазами. А Викентий Саввич (он же Игорь Иванович) даже хохотнул:

— Привыкай, еще и не такое узнаешь.

— Поясни!

— А я что делаю? Так вот, как раз твоя мама — из Штемпелей. Там несколько ветвей, и лишь одна из них отмечена ландаунутостью. Ветвь считай что вымерла. Ты ее единственный представитель.

— Значит, я барон? — Попаданец инстинктивно выпрямился.

— Хрена с два. Титул передается по мужской линии, ты сын шахтера и оболтус. А хворь получил по женской линии. И теперь терпи.

— Жаль… Ну, валяй дальше, добивай оболтуса.

Двуреченский-Корнилов не заставил себя ждать:

— Когда Ландау пришел к чекистам и рассказал им о своих выводах, его сначала сочли сумасшедшим. Но кагэбэшники не дураки. Они быстро вспомнили несколько загадочных случаев, которые объяснялись лишь открытием Льва Давидовича. Например, загадочное нападение на Сталина в середине тридцатых годов. Арестованный террорист сообщил, что он прилетел из будущего и хотел предотвратить Большой террор. И предсказал много чего: войну с немцами, полет Гагарина, бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. С датами, фамилиями… Его даже не расстреляли, а поместили в психушку, где бедняга скоро и помер.

Чиновник снова отпил чаю и продолжал:

— Ландау пришел на Лубянку через две недели после полета Гагарина. Ребята сунулись в архив и ошалели. Все совпадает, даже дата, ставшая Днем советской космонавтики. А протокол допроса террориста — от тысяча девятьсот тридцать пятого года… И тогда власти решили использовать открытие гения и создали самую секретную из наших спецслужб. Сто четырнадцатый отдел Первого Главного управления КГБ СССР. Его возглавил легендарный в наших ландаутистских кругах человек, полковник Никита Юрьевич Геращенков. Отец-основатель всего дела! Он же создал оперативное подразделение при отделе. Вполне себе боевое. Подразделение называется Служба эвакуации пропавших во времени. Сокращенно СЭПвВ. Я ее инспектор, направленный в служебную командировку пять лет назад.

— Инспектор? А как тебя сюда пульнули? Значит, вы умеете выцеливать нужный год и нужное место?

— Ты сам ответил на свой вопрос.

— И сможете вернуть меня домой, в двадцать третий?

— Почему нет, мне это прямо приказали. Это часть моей работы здесь. Ты не первый и наверняка не последний.

Ратманов-Бурлак почесал в голове, которая от всего происходящего снова пошла кругом, и это не было фигурой речи:

— Э-хе-хе… А в будущее тоже умеете перемещаться?

— Неа, пока не научились. В прошлое — пожалуйста, в будущее — это уже не к нам. — Двуреченский многозначительно посмотрел в потолок.

— Это все Ландау придумал?

Двуреченский вздохнул:

— Увы, там, если помнишь, случилось несчастье. Он угодил в аварию и едва не погиб. Выжил чудом, долго лежал в коме. Выкарабкался, но это был уже не тот гений и весельчак, что прежде. Его наработки остались незавершенными. А другого такого великого человека у нас с тех пор не народилось. И наша служба пусть и умеет многое, но не все. Хотя опытным путем, ошибаясь и путаясь, мы продвигаемся потихоньку вперед.

— И как вы попадаете в нужное время? — полюбопытствовал Георгий.

— Есть два способа. Первый изобрел сам Дау — так его звали друзья. Там нумерология, черт-те что, мне с моим гуманитарным умом не понять. Но если вкратце — он придумал набор чисел, которые при их произнесении особым образом программируют мозг и переносят носителя генетического сбоя в указанное время и место… Вот такая машинерия…

— Набор цифр? Чушь какая!

— Чисел, а не цифр, — поправил инспектор. — Но я продолжу. Чушь не чушь, но это работает. Однако, поскольку академик не успел доработать схему до конца, этот способ иногда дает сбои. Он рискованный. Можешь угодить не туда или еще что похуже. Применять его можно лишь в крайнем случае, например, когда нет времени на второй способ и есть угроза для жизни.

— А другой способ?

— Он придуман уже чекистами, точнее врачами, состоящими у них на службе. Делается всего один укол в вену хитрым раствором. В основе — растительные яды, вытяжка из белладонны и болиголова. Есть специальные таблицы… Ну, это тебе вряд ли даже и знать-то нужно. Просто я верну тебя домой с помощью такой инъекции, она надежнее, чем набор чисел.

Двуреченский едва перевел дух и продолжил:

— СЭПвВ существует уже шестьдесят лет. Мы не одни: подобные структуры имеются также при сильнейших разведках мира: американской, английской и израильской. К ним в свое время пришли свои гении с искаженной ДНК… И, что удивительно, мы координируем наши действия и даже помогаем друг другу. Какие бы войны ни велись между нашими странами вовне. Иначе нельзя, сам понимаешь. Да, безусловно — уже предвижу твой вопрос — эксцессы тоже случаются. Какой-нибудь лихой малый с генетическим сбоем оказывается в прошлом и начинает менять ход истории направо и налево. И последствия порой оказываются почти катастрофическими… Если это не остановить. Но это общемировая проблема, и мы решаем ее сообща.

— То есть ваша задача предотвратить попытки исправить прошлое? — сообразил бандит-полицейский.

— Главная в этом, да. А вторая — возвращать домой таких, как ты, случайных попаданцев. И третья — помогать талантливым людям сократить путь к различным достижениям, убрать с их пути препятствия, укрепить духом, заставить поверить в собственные силы.

— А вот тут поподробнее, — потребовал Георгий. — Это же вмешательство в прошлое! Сам говорил, что такое запрещено.

— Ну, про мягкую силу слышал же? Вот и тут… На какие-то вещи можно закрывать глаза ради высшей цели. Такое вмешательство допускается. Совет, вразумление, вовремя данный кредит или ненавязчивая протекция. Это же не диктатора убить. А всего лишь помочь хорошим людям состояться. Подобными вопросами занимается особый департамент в нашей инспекции, я лишь иногда помогаю им по приказу своего начальства.

— И кому ты помог, например?

— А вот это, извиняй, служебная тайна! — отрезал инспектор. — Достаточно сказать, что там ученые, писатели, бизнесмены, певцы, художники. Короче говоря, многие из великих стали великими быстрее или стали более великими как раз при нашей скромной поддержке…

— Уфф, — вздохнул попаданец.

— Именно… Как говорится, много будешь знать… А так вернешься домой, станешь снова опером, и зачем тебе лишние знания? Придется давать подписку о неразглашении. Или ты уже хочешь влиться в ряды СЭПвВ? А, барон Штемпель? Генетический сбой у тебя есть. А теперь уже и опыт накапливается…

Бурлак-Ратманов на секунду представил, как он переходит из оперов в загадочную лавочку эвакуаторов, и мотнул головой:

— Большего бреда не слышал… Но ты рассказывай дальше.

— Дальше? Ну, слушай. Кроме нас, четырех спецслужб, существует целое движение анархистов. У нас, понимаешь, правила, запреты, конвенции о невмешательстве в ход времени. А им все нипочем и никто не указ. Их мы еще называем партизанами, партизанами времени. Они-то и стараются поменять ход истории. Там тоже ландаутисты, только они активно продвигают свои взгляды на то, как правильно нужно жить. Некоторые террористические акты прошлого — дело их рук. Но это тебе тоже рано знать, точнее, совсем не полагается… Ну, я ответил на большинство твоих вопросов?

— Да, но не на все. — Георгий замялся. — Скажи, а могу я вернуться домой вместе с еще одним человеком?

— Ты имеешь в виду Риту? — сразу сообразил Двуреченский. — Лодыга рассказал мне о ваших отношениях. Нет, Рита обычный человек, ей этого никогда не сделать.

Ратман закручинился. Как жаль… В сердце кольнуло, но он задал следующий вопрос:

— А с материальными предметами? Могу я взять что-то с собой?

— Нет. Только если спрячешь здесь, а потом в будущем придешь и выкопаешь тайник. Если, конечно, за прошедшие сто одиннадцать лет его никто больше не отыщет.

«А это мысль, — задумался Георгий. — Золотые монеты действительно можно зарыть, а потом прийти и выкопать. Надо только не ошибиться с местом».

— Вот я с твоей помощью вернулся обратно, — продолжил он расспросы. — Покинул тело бандита по кличке Жора-Гимназист. А что станет с телом?

— В него вновь вселится душа налетчика Ратманова.

— А где она сейчас?

Двуреченский скривился:

— Да мы сами еще многого не знаем! Есть версия, что имеется некий накопитель, загадочная область, где временно обитают такие вот потерявшиеся души. Отстойник, буферная зона. Помнишь, люди раннего Средневековья были убеждены, будто бы вокруг Земли, выше неба, имеется сфера, наполненная водой?

— Нет, никогда не слышал. Какой еще водой?

— Наподобие морской, — уточнил Викентий Саввич. — Ну, так они думали. Причем наличие огромного резервуара у них сомнений не вызывало никаких. Спорили только о том, для чего сей гигантский запас H2O. А самой убедительной версией древние ученые считали такую — это запас воды для Всемирного потопа.

— Вот чудаки…

— А мы ведь с тех пор не так уж и далеко ушли в познании того, как на самом деле устроен мир. Может, там действительно имеется вода? В таком виде, который люди еще не научились распознавать? И возможно, существует сфера, в которой обитают временно потерявшие тело души?

— Значит, если я переселюсь домой, Ратманов вернется из твоего отстойника в свое прежнее тулово?

Двуреченский вновь ответил обстоятельно:

— Да, если это тело не убьют твои враги. Что вполне вероятно, учти. Один из способов перемещения как раз и связан с физической смертью тела, в котором жила душа ландаутиста. Так иногда бывает. Но до подобного лучше не доводить.

— Ясное дело.

— Но никто до конца не знает, как все это происходит. Ландаутисты — больные люди! Они живут-живут и неожиданно для самих себя оказываются то в семнадцатом веке, то еще где. Это хворь такая, кара неизведанная. То, что на себе сам опробовал, — знаю, то, что мои ребята делали, — видел, но за всех, как это происходит, не скажу! Не обессудь… У каждого своя жизнь, все проживают ее по-разному. И способы перемещения во времени также инвариантны. Но в любом случае речь идет о воздействии на мозг. И хоть, откуда это все пошло, мы до конца не понимаем, но вернуть назад, по крайней мере, — можем!

— Ни хрена себе… А кто сейчас в моем теле, теле капитана Бурлака?

Викентий Саввич пожал плечами:

— Шут его знает. Вероятно, ты лежишь в коме в госпитале. Вернешься — узнаешь.

— А может там оказаться Жоржик-Гимназист? Такой чейндж…

— Нет. Я же сказал — перемещение в будущее невозможно. Для Жоржа это было бы именно таким перемещением. И потом, он не ландаутист, а простой налетчик.

— Если я застрял тут, к примеру, на пять недель, значит, и дома я буду валяться в коме пять недель?

Инспектор невыразительно пожал плечами:

— Когда как. В семидесяти процентах случаев перемещений — мы ведем статистику — время и там и тут совпадает. Но в тридцати процентах — нет. Ты бегаешь тут с наганом пять недель, а когда возвращаешься в себя прежнего, там прошло лишь несколько часов. Или суток — по-всякому бывает. Я, когда возвращался из тысячи семьсот сорокового года, прожил в нем больше месяца. А на работе записали командировку в сорок восемь часов. И командировочные начислили соответственно, сволочи.

— А что ты делал в восемнадцатом веке?

— Готовил побег Ломоносова из прусской армии, куда его забрили рекрутом, — признался инспектор.

— Однако! Может, и впрямь перейти в эту вашу лавочку? Интересными вещами занимаетесь, ребята. Но погоди, погоди… Ведь ваша служба народилась относительно недавно. Стало быть, до ее появления Ломоносов так и застрял в прусской армии? И не стал великим ученым? Вы что, переделали историю задним числом? Не было первого русского гения? Не было его открытий, учреждения Академии наук и всего остального? А говоришь, ход истории нельзя менять! Как же «эффект бабочки» Брэдбери?

Двуреченский отмахнулся:

— Тут мягкое влияние, минимально переделывающее ход времени. До нашего вмешательства Михайло Васильич прослужил у пруссаков три с половиной года. А мы вытащили его через…

Он стал считать вслух:

— Вляпался он в мае, а в октябре уже был свободен… За полгода. Сэкономили русскому гению три года плодотворной жизни.

— Все равно ваша последняя задача противоречит первой, — укорил инспектора попаданец. — Если невмешательство, то во всем.

— А! Это не ко мне, это к начальству.

— А кто у вас главный? Секрет? Тогда расскажи про себя, что можешь. Где сейчас тело подполковника Корнилова?

— В Арзамасе-16[26], в спецхранилище. Мы, оперативники, называем его реликварием.

— Почему так?

— Ну, реликварий у христиан — это такой сосуд, или ковчег, где хранятся мощи святых. Вот мы по аналогии… Там все наши, кто сейчас в прошлом. Ждут своего часа в искусственной коме.

— А куда вы дели душу настоящего Двуреченского для того, чтобы тебе было в кого вселиться?

— Не было никакого Двуреченского, его придумал человек, которого я сменил.

— Подделал документы, аттестат зрелости, диплом? — уточнил Ратманов.

— Вроде того. Из нашего времени ничего сюда перекинуть нельзя, все приходится лепить на месте.

— Погоди. Но тот, кого ты сменил, — он откуда разжился поддельными бумагами?

Викентий Саввич вздохнул:

— Не забывай, что службе уже шестьдесят лет. Мы имеем глубоко внедренную резидентуру. Первым инспекторам было очень трудно. Все только пробуется, масса ошибок… Несколько человек погибли, несколько пропали без вести. Потерялись во времени. Попадешь в нашу контору, увидишь на стене их портреты.

Ратман зябко повел плечами:

— Потерялись во времени… Б-р-р!

— Нам тоже тяжело, но, конечно, не как им, первопроходцам. Нас меняют. Мне, к слову сказать, осталось торчать тут до конца года. Потом вернусь домой — и два месяца отпуска. Хочу съездить на Алтай, никогда там не был, а все хвалят.

— А сколько вас всего? Или это тоже тайна?

Инспектор скривился, подумал, но все-таки ответил:

— Оперативный состав примерно сто человек. Все, как ты понимаешь, ландаутисты. В аппарате много обычных людей, которые никуда не перемещаются, а просто обеспечивают функционирование службы. Мы, кто с генетическим сбоем, рассеяны по ближайшим временным периодам, примерно в рамках новейшей истории. Например, в Москве тысяча девятьсот двенадцатого года размещена опергруппа СЭПвВ из шести человек. Почему-то именно в этот год часто попадают русские ландаутисты, их приходится искать и вытаскивать. А скоро Первая мировая война и революция! Люди будут под большой угрозой. Еще есть агенты в восьмидесятых годах девятнадцатого века, есть в эпоху Сталина. Залезать в лихолетье Ивана Грозного, насколько мне известно, мои шефы не планируют. Но это преждевременный для тебя разговор. Поскольку ты тоже со сбоем, тебя тоже обязательно попытаются уговорить поступить в нашу лавочку.

— Еще вопросы, — перевел разговор на другое Георгий. — Вот тебя переместили в прошлое. Твой предшественник подделал документы, слепил легенду, то да се. Настоящего Двуреченского не было. А где вы взяли тело, чтобы поместить в него нужную личину? И куда дели, так сказать, предыдущую душу?

— Тело, как правило, берется из пропащей братии, из галахов[27]. Так и так им погибать «от пьянства и от простуд». Кандидата подбирает местный инспектор и защищает перед начальством. Если решение принято, душу несчастного алкаша переселяют в отстойник, о котором никто ничего толком не знает… А новому инспектору приходится сначала лечиться, поскольку здоровье у золоторотцев часто оказывается неважным. А лекарства, сам понимаешь, какие — фармацевтика еще стоит на одной ноге.

— То есть вы фактически убили человека? — поразился попаданец. — Росчерком пера отправили живую душу в какой-то отстойник?

— Ну, так уж и человека, — легкомысленно рассмеялся инспектор. — Так, гниль, босяка-забулдыгу, который перед этим сам себя вычеркнул из нормальной жизни. И притом — ради высоких целей!

— Что-то знакомое… Цель оправдывает средства? Но ведь он все равно человек, божья душа, так сказать. Как вы можете стирать его ластиком? Кто вы такие для этого?

Собеседник Ратмана откинулся на спинку стула и сощурился:

— Капитан полиции, а говоришь как слюнтяй-интеллигент.

— Но…

— Это к начальству! Я лишь исполняю приказы.

— Тоже знакомая фраза, — рассердился Георгий. Но ему нужны были ответы на вопросы, и он сбавил тон: — Что будет с твоим телом, когда ты вернешься в наше время? В него снова вселится босяк? Как же он удивится, обнаружив себя губернским секретарем и чиновником для поручений сыскной полиции! А как удивятся сослуживцы Двуреченского!

— В моем случае меня заменит наш оперативник, я как раз сейчас готовлю его к переселению, чтобы он не напортачил. Но вообще бывает всякое. Если бы не смена, в тело Двуреченского действительно переехал бы, как в свою прежнюю квартиру, голодранец.

— Стой! — вдруг понял смысл этих слов попаданец. — Значит, когда я вернусь в двадцать третий год, мое место займет Жоржик-Гимназист???

— Конечно, — подтвердил Викентий Саввич. — А, ты про Риту… Да, она унаследует вместо тебя налетчика Ратмана, который ни сном ни духом. И я даже не представляю, как ты ей объяснишь, как подготовишь. Что бы ты ей ни сказал, она наверняка сочтет тебя сумасшедшим.

Оба надолго замолчали. Георгий переваривал новость. Как же так? А может, ему остаться здесь? Но служба по эвакуации уже все решила за него. Перекинут через сто одиннадцать лет, как мешок картошки через забор. А Риту Хряк забьет до смерти…

Тут Двуреченский неожиданно сказал:

— Впрочем, тебя могут убить. Тот же Хряк, к примеру, мечтает о подобном исходе.

— Меня — убить?

— Не совсем тебя. Налетчика Ратманова.

— А я?

— Ты перенесешься в свое время целый и невредимый, это мы умеем. Рита сочтет, что ты мертв. Все лучше, чем любить то же тело, но населенное другой душой. Да еще такой, как у бандита Жоржика.

Консильери крутил головой, которую заломило с новой силой.

— А другой вариант есть?

— Какой другой?

— Я остаюсь в тысяча девятьсот двенадцатом году, записываюсь в вашу опергруппу…

Губернский секретарь напомнил:

— У меня приказ вернуть тебя.

— А если я сбегу? Поменяю документы, исчезну из виду?

— Юрий! Возьми себя в руки. Ты болен редкой и страшной болезнью — ландаутизмом. Пока мы рядом, можем помочь сохранить себя. Ты будешь под надзором, есть наработки, смягчающие приступы болезни и делающие их более редкими…

На этих словах Двуреченский закашлялся. Жора даже вызвался помочь, потянулся налить чиновнику воды. Но тот жестом показал — не надо, сам. А потом достал из шкафа синюю колбочку, откупорил крышечку и выпил ее содержимое до дна. После чего продолжил как ни в чем не бывало:

— Я сам постоянно принимаю особые препараты, чтобы не оказаться против своей воли в чужом времени. Ты их тоже получишь. А если убежишь? И через неделю окажешься в године нашествия на Русь татаро-монголов? В тринадцатом веке где-нибудь в Старой Рязани? Что тогда будешь делать? Локти кусать? И потом — все малодушие из-за гулящей девки? Ты полагаешь, это любовь на всю оставшуюся жизнь? И можно ломать жизнь себе и окружающим ради какой-то потаскухи?

Капитан сжал кулаки, но сдержался. А инспектор добавил в голос металла:

— Ты на службе. У тебя есть обязанности. А еще жена и мать. Сначала вернись, доложи начальству, где ты пропадал две недели, а потом оно распорядится. Ты не турист, а капитан, старший оперуполномоченный ОРППЛ[28], ты присягу давал.

— Разрешите последний вопрос, товарищ подполковник. — Бурлак-Ратманов встал.

— Спрашивайте.

— Могу я вернуться, перевестись из полиции к вам и попроситься обратно сюда, но уже как оперативник СЭПвВ?

— Возможно. Нам нужны опытные кадры, имеющие генетический сбой. Я доложу руководству о вашем желании.

Тогда Юрий-Георгий задал самый главный для него на сегодня вопрос:

— А Рита? Она увидит перед собой другого человека, когда я вновь разыщу ее?

— Да. И нам придется убить настоящего Ратманова, чтобы он не претендовал на вашу личину.

— Убивать нельзя даже бандита, — тихо возразил попаданец.

— Тогда у тебя есть всего один вариант. Понимаешь какой?

— Так точно, товарищ подполковник. Провести с ней разъяснительную беседу. Доказать, что я уйду, чтобы вернуться. С именем, лицом и телом другого человека.

— Но с прежней душой, — уточнил Двуреченский.

— Но с прежней душой, — повторил Георгий. — Ну и влип я…

Инспектор смотрел на него со смесью жалости и удивления:

— Неужели она действительно так много для тебя значит? Дочь вора, любовница бандита…

Георгий молчал. Викентий Саввич развернул его к двери и слегка подтолкнул в спину:

— Иди, перевари все, что услышал. Я подумаю, как тебе помочь. Но и ты мне поможешь тоже.

— Как? — обернулся консильери.

— Я хотел сообщить все сразу. Но вижу, что тебе надо прийти в себя. Жду здесь завтра утром, к семи до полудня. Сумеешь? Тогда услышишь мой план и поищешь в нем оптимальное место.

— Договорились.

— К Рите пока не ходи, Хряк за ней следит, чтобы она вывела его на тебя. Сними номер в гостинице на краю города, вот тебе другой паспорт. Жду в семь, нам предстоит еще один серьезный разговор.

— Серьезнее этого? — вскинулся Георгий.

— Для меня — да. И еще совет, — инспектор вдруг улыбнулся, — когда будешь объясняться с Ритой, скажи: я приду к тебе с новым лицом и назову пароль.

— Пароль?

— Конечно. Ключевая фраза, по которой она тебя узнает.

— И какая это фраза? — хмуро поинтересовался попаданец.

— «Здравствуйте, я барон Штемпель».

— Ха! Ну, до завтра, — обдумал и согласился Ратманов-Бурлак.

Глава 8

Бугровские миллионы

1

А за сто лет до описываемых событий другой бурлак тащил по Волге баржу с солью. Неграмотный мужик, сирота, да еще и старообрядец, которых официальная власть и церковь загнали в дремучие леса Нижегородской губернии, нищий оборванец — он почти разменял четвертый десяток, но еще ничего не добился в жизни. А в округе был известен просто как Петруха-балалаечник.

Бойкий, но трезвый и смирный, весной он появлялся на пристани одним из самых первых, еще до прилета жаворонков, лишь только лед на Волге начинал синеть и подтаивать. За плечами — старый мешок, на лямке — ложка да торчащая из мешка балалайка — все, что и было у него тогда за душой.

Но был один коллега по самому тяжелому бурлацкому промыслу, который уже тогда выделял кряжистого нижегородца среди прочих. Сам в артели недавно, явно приезжий, по собственным словам — с верховьев Камы, но особо на эту тему не распространялся. Просил звать его просто — Андреем. Но однажды под воздействием паров браги в местном кабаке проговорился и вдруг назвал себя… Сталкером. Хотя потом и отрицал это.

А в другой раз стояли они с Петрухой на восточной окраине Рождественской стороны Нижнего Новгорода. Смотрели вместе вдаль, где темные потоки Оки разбавляли основное течение Волги-матушки. Наблюдали за разгрузкой соли на казенных складах, разбросанных по окскому берегу вверх по течению. Да за баржами, которые их собратья тащили по реке.

Петруха привычно взялся за балалайку. Какой отдых без песни?

— Дубина, дубинушка… Подернем, подернем… Эй, ухнем… Эх, зеленая, сама пойдет… — заголосил балалаечник.

К слову, знаменитой «Дубинушки», исполнением которой прославился великий бас Федор Шаляпин, тогда еще не было. Как и самого Шаляпина. Но были отдельные напевы про дубинушку у местных бурлаков и лесорубов, которые впоследствии и сложились в известнейшее музыкальное произведение.

Андрей в очередной раз прослушал «Дубинушку» и задумчиво произнес, указывая на ближайшую баржу — или расшиву, как тогда говорили:

— Никогда не задумывался, что сам мог бы управлять расшивой, а не работать на дядю?

— На дядю? — перестал бренчать Петруха.

— Ну, на Шастуна. — Андрей упомянул старосту бурлацкой артели.

— Шастун — большой человек, много весен за плечами, я не знаю другого такого бурлака.

— Ну а ты сколько?

— Сколько-сколько… Я-то грамоте не обучен. Пущай другие считают, — засмеялся балалаечник. — Но всяко меньше его-то.

— Ну да, ну да.

Затем взгляд Андрея, а вслед за ним и Петрухи, упал на ближайший соляной склад, где все это время шла бойкая разгрузка.

— А ты не… — начал было Андрей.

— Эка смущаешь ты меня, Андрюха, — признался балалаечник, улыбаясь. — Сейчас спросишь, не хочу ли я себе такой же склад, да заправлять в нем, как барин…

— А не хочешь? — Провокатор сделал все, чтобы такая мысль уже начала циркулировать в голове бедного крестьянина, мало что зарабатывающего на отхожих бурлацких промыслах.

— Ну, смотри. — Петруха помахал перед ним балалайкой. — Все, что у меня есть, — заплечный мешок да вот это… Пою я плохо, все больше для себя. Ну да есть еще руки да ноги. Только они меня и кормят, не дают с голоду помереть. Никто мне денег на обзаведение не даст, нищий я потому что… А случись с руками чего, придется, наверное, и головой поработать. Тогда уж загадывать не буду, сгину ли совсем с бела света, или найдется какое другое мне применение. Сие — на усмотрение Господа Бога!

— Просто так денег тебе действительно не дадут, а только под заклад, — возразил собеседник.

— Ха-ха! А что мне заложить-то? Медный крестик-чертогон с шеи, а? Пустой у нас с тобой разговор получается, Андрюха.

— У тебя дома иконы древнего письма имеются?

— Дониконианские? Полный киот. От дедов-прадедов достались. И что?

— И еще, наверное, рукописные книги есть, с поучениями Аввакума и других честных веротерпимцев?

— Есть и книги. Но что с того?

— А ты их, Петруха, и заложи другим двоеданам[29], которые побогаче тебя будут. Такие образа да книги в Москве и на Иргизе тысячи стоят. А ты попроси пятьсот рублей ассигнациями. Тебе их хватит, чтобы расшиву нанять и верховым товаром ее нагрузить. В Астрахань доставишь лес, продашь, а на выручку купишь балыков да икры. Потянешь икру вверх, чаще меняй лед в леднике. Чтобы не испортилась. Ежели раньше всех спуститься да с икрой и балыками обратно подняться, лучшую цену сорвешь. Да выйдешь в люди.

Петруха смотрел на приятеля и шевелил губами, повторяя его слова. Потом спохватился:

— Как же я образа дедовские заложу?! Грех-то какой! А ежели не верну долг?

— Тогда останешься без икон. Но ты не робей, действуй смело. Греха нет в том, чтобы старые иконы помогли людям жизнь улучшить.

— Страшные советы ты даешь, Андрей. А еще друг называется…

— Не бойся. Ничего никогда не бойся, верь в себя. И у тебя получится.

Андрей замолчал и стал смотреть на место слияния Оки и Волги. Проходят годы, десятилетия и даже века, но глобально ничего ведь не меняется…

2

Странный гость с верховьев Камы пробыл в бурлацкой артели Петрухи-балалаечника недолго. Куда дальше завела его судьбина — одному Богу известно. Но память о себе чужак все-таки оставил. Во всяком случае, в воображении молодого неграмотного бурлака.

А вскоре с Петрухой случилась пренеприятная история, которая могла бы поставить крест и на его «карьере», и даже на всей жизни. Если б не было того разговора.

Стояла ненастная погода. Несмотря на конец лета, вдруг ударили заморозки. Деревянные мостки между очередной расшивой и складом заиндевели. И в какой-то момент Петруха поскользнулся с двумя тяжеленными мешками за спиной.

Упал Петруха под своей непосильной ношей в холодную воду, вдобавок сильно расшибся. И упустил мешки с солью, которая пошла на корм рыбам.

В следующие несколько дней он еле ходил. Но, сцепив зубы, даром таскал все новые партии соли, отрабатывая утрату прежней. И нет-нет да и вспоминал тот разговор с приезжим, который теперь уже не выходил у него из головы.

«А ты никогда не задумывался?..»

«А управлять расшивой?..»

«Не хочешь такой же склад?..»

«Заложи дедовы образа…»

Наутро, отработав положенное перед Шастуном и помолившись на удачу перед старообрядческой иконой священномученику Аввакуму, Петруха-балалаечник пошел не к расшиве, где его все ждали, а к складу на берегу.

Знакомый приказчик Никодим не удивился. Петруха был одним из самых трудолюбивых бурлаков, которых он знал, брался за любую работу и вообще проводил здесь больше времени, чем все остальные. Но все же…

— Ты чего здесь? — спросил Никодим. — Шастун вроде в Кунавине сейчас.

Петруха кивнул.

— Ну так, а ты чего здесь? — повторил приказчик, повышая голос.

— Слухай, Никодим, хочу в приказчики…

— Чего?!

— Хочу пойти в приказчики. Как ты, — тихо, но уверенно повторил бурлак.

— Какие тебе приказчики?! — вспылил Никодим. — Ты ж неграмотный!

— Выучусь…

— Ты ж… Ты ж… У тебя ж за душой ничего нет!

— Есть. Желание работать и честность.

— Дык, приказчик у нас уже есть. А на честности далеко не уедешь. — Никодим не мог поверить метаморфозе, произошедшей с Петрухой. Он разглядывал его, словно впервые видел, пытаясь найти ответы где-то во внешности старого знакомца.

— Ты не боись, я изрядно смотрел за разгрузкой соли, знаю, что приказчиков много не бывает.

— Я… Я не…

— Я буду твоей правой рукой, твоим первым помощником, мне точно можно доверять.

Петруха смотрел на Никодима с надеждой, почти с мольбой. И тот не устоял.

— Ну… Ну… Ладно… Только енто, Петрух…

— Петр, Егоров сын, — поправил бывший Петруха-балалаечник. Тихо, но в то же время уверенно.

3

Дела Петра Егоровича Бугрова довольно быстро пошли в гору. Так и не выучившись грамоте — ну, не дано, — предприимчивый мужик тем не менее довольно быстро сколотил вокруг себя сплоченную ватагу из числа старых знакомцев, бурлаков и лесорубов. Некоторое время искал и Андрея. И даже хотел его отблагодарить за «правильные слова». Но тот словно в воду канул. Никто его больше не видел.

Петр же рискнул и сделал так, как посоветовал ему приятель — заложил старые иконы и рукописные древлеправославные книги богатому одноверцу. Получил за них полтыщи! Нанял расшиву, нагрузил ее ветлужским лесом и пошел вниз по Волге. Продавать лес в Козьмодемьянске, на бирже, не стал, а спустился в самую Астрахань. Где и выручил за дерево втрое больше.

Тут же, не теряя ни дня, приобрел на весь доход лучших балыков, икры, и потянули бурлаки расшиву обратно в Нижний Новгород. Петр менял лед как можно чаще, довез дорогой груз в целости и сохранности, и опять не стал его продавать по местным низким ценам. А доставил в Москву, где и сорвал куш как самый первый продавец деликатесов нового улова. Ссуду он смог вернуть полностью и еще остался в прибыли, с которой и продолжил деловые операции.

Никодим же вскоре начал артачиться. Завидовал успеху вчерашнего балалаечника. Не мог взять в толк, как тому удалось настолько измениться. Ну и оплакивал собственную судьбинушку, те годы, что он верой и правдой служил приказчиком, думая, что это его призвание. Теперь уже он не был в этом уверен, проигрывая по всем статьям более молодому «выскочке».

Но потом состоялся тяжелый разговор в кабаке возле Ивановской башни Нижегородского кремля. Спустя сто лет эти места воспоет Максим Горький. Расскажет всей России и всему просвещенному миру о жизни на дне, босяках и прочих маргиналах. А тогда тут… просто были босяки, без Горького. Да медовуха, которую Бугров почти не потреблял, только если ради дела.

За крынкой пенного Никодим и высказал ему все, что наболело. Бугров выслушал и хотел было ответить так же громко, хлестко, по-мужски. Но отчего-то вспомнил последний разговор с Андреем. И сумел найти правильные слова уже для Никодима:

— Бог указал пчеле соты строить, и не станет она землю копать или в навозе рыться, как жук. Коли дал Бог человеку ум, так надо работать и им.

— Чего?! — Никодим даже хмельной удивлялся новым, мессианским ноткам в характере старого знакомого.

— Я говорю: мужику выгоднее работать смыслом своим, чем спиною или, по крайности, прилагать к делу и разум свой, а не одни плеча.

— Ну а я что? — не понимал Никодим.

— Ты все правильно делаешь. Только сам рассуди — куда ты пойдешь от меня, да в обиде великой? Кому ты там так нужен, как мне? Не лучше ли тебе стать правой рукою моей да сообща все дела и вершить?

Никодим задумался. В обиде своей он даже не видел такого простого выхода из положения. А ведь действительно — кому он там нужен? Простой мелкий приказчик, каким он был годами до встречи с Бугровым. А теперь может стать хоть и вторым, но участником все разрастающегося предприятия. Работать не на дядю, а на уже многими уважаемого Петра Егоровича.

В том же трактире два сметливых русских мужика пожали друг другу руки и с тех пор вершили дела вместе, постепенно наращивая влияние рода Бугровых в Нижнем Новгороде, да и во всей России.

А кроме прочего грамотный и сильный в цифрах Никодим стал первым счетоводом, бухгалтером и главным финансовым советником Петра Егоровича. Отвечал он и за особую кассу, скрытую ото всех посторонних в рогоже. Похожей на тот мешок из-под соли, что пошла на корм рыбам.

4

Вскоре торговец солью спустил на воду собственную новую баржу, сначала одну, потом вторую, третью. Продолжая держать суда, Бугров стал активно приторговывать и хлебом. А потом начал брать у государства подряды на строительство дорог и домов, присутственных заведений и храмов, стал едва ли не монополистом в деле расширения уже гремевшей к тому времени Нижегородской ярмарки.

Никодим аккуратно все записывал. И откладывал процент от всего в рогожу, а потом еще одну, и еще. На черный день, так сказать. Хотя пока бизнесу Петра Егоровича почти всегда светило солнце и ничто, как говорится, не предвещало.

В Нижнем Бугрова запомнили исполнительным и максимально точным в делах, из-за чего его предприятие, как правило, избегало претензий со стороны властей. Об этом писал в воспоминаниях знаменитый составитель «Толкового словаря живого великорусского языка» Владимир Даль. Он лично и довольно хорошо знал Бугрова.

К взяткам Петр Егорович относился очень по-своему, творчески. Деньгами предпочитал не давать, но мог отблагодарить властей предержащих мукой.

— Ты приди ко мне завтра, — говаривал он кому-то из чиновников, — я дам тебе записочку, по которой тебе из лавки и отпустят пшеничной мучки.

А когда чиновник приходил, разыгрывалась следующая картина.

— А, ты пришел, здорово, барин! Вот тебе бумага, перо и чернила, и пиши, что я скажу: «Отпустить сему подателю один пуд третьего сорта пшеничной муки». Что, написал? Ну давай теперь я подпишу…

После чего каракулями выводил едва ли не единственную выученную надпись — «Бугровъ». До конца жизни он оставался совершенно безграмотным. А те же чиновники, пользуясь этим, писали в записке от всесильного магната не то, что он диктовал, а, к примеру, — «отпустить пять пудов пшеничной муки первого сорту» вместо одного пуда третьего.

Плюс иногда некоторые чиновники приходили в дом Бугрова и выпрашивали… денег на похмелье. И он давал. Только не более двух двугривенных, которые всегда имелись в большой деревянной чашке, стоявшей на полке в кухне.

А еще больше Петр Егорович раскрывался на торгах — самом главном источнике своего благосостояния. Все-таки он был не прост. Иначе бы уже давно развалилась вся его империя. По свидетельствам современников, наряду с безграмотностью у бывшего крестьянина невероятным образом были развиты сметливость и сообразительность. В пальцах двух его рук заключалась чуть ли не высшая математика, благодаря которой он очень быстро соображал число потребного материала или денег и едва ли потерпел в своей многолетней предпринимательской практике хотя бы одну неудачу или убыток…

Не менее оригинален Бугров был и в быту. Притрагивался ли бывший Петруха-балалаечник к музыкальному инструменту на склоне своих лет, свидетельств не осталось. Но осталось — о сверхбережливом и аскетичном отношении к собственной персоне, несмотря на огромное состояние и все наполняющуюся рогожу.

Вот как о миллионере и вершителе судеб делового мира Нижегородчины вспоминал современник Бугрова-старшего, чиновник местной палаты государственных имуществ Василий Глориантов:

«Петр Егорыч Бугров, удельный крестьянин Семеновского уезда, в Н. Новгороде имел дома, производил в широких размерах хлебную торговлю и в то же время занимался казенными подрядами, в которых по своим большим денежным средствам всегда и везде считался главным действующим лицом. Несмотря на свои громадные денежные средства, он по наружности нисколько не отличался от обыкновенного крестьянина и не допускал по отношению к себе никакой роскоши.

Жилище свое он пристроил в кухне, где его часто находили лежащим или на печи, или на полатях. Пища его была — щи с черным хлебом и каша, а в виде роскоши — белый хлеб, испеченный из самого низкого сорта пшеничной муки, в посты же заставали его за большою деревянною чашкою, наполненною квасом, капустою с луком и солеными огурцами. Чаю он не пил, считая за грех… По городу ездил на дрянной лошаденке, запряженной в дроги, с висячею для ног подножкою; сбруя на лошади была тоже незавидная…»

Уже в преклонном возрасте, за семьдесят, с воцарением Царя-освободителя, Петр Егорыч передал накопленные миллионы и все движимое и недвижимое имущество единственному сыну Александру. А сам удалился доживать свой век в деревню Попово той же Нижегородской губернии.

Никодим почил еще раньше. Передав бразды финансового управления следующему бухгалтеру.

И за бугровские миллионы отныне отвечал совсем другой человек. Второй представитель своего рода. Намного более образованный и подготовленный к делам, но уже не самородок от природы, Александр Петрович.

5

Когда-то давно, еще до того как Саша впервые отпустил бороду, отец позвал его к себе. Дело происходило в той самой кухне, где ценитель аскезы Бугров-старший любил полежать на самой обыкновенной деревянной лавке. Там же впоследствии утверждал с приказчиками миллионные контракты и принимал высоких гостей. А пока перед ним стоял его сын.

Александр слегка робел перед отцом. Еще бы, Петр Егорыч был, как сейчас сказали бы, self-made man — человек, сделавший себя сам. Из ничего, из батраков и бурлаков он стал самым богатым жителем своего региона, общественным деятелем и благотворителем.

— Да, отец, — сказал примерный сын.

— Я должен сказать тебе одну вещь. — Петр Егорович держал в руках рогожу.

А на лавках под ней были разложены золотые монеты и ассигнации. Пока не так много, но уже достаточно для сытой частной жизни.

— Да, отец.

— Что ты видишь?

Александр замялся. Тогда Петр Егорович продолжил за него:

— Ты знаешь, что недостатка в деньгах у нас в последнее время нет. — Сын кивнул, отец продолжал: — Но так было и, главное, будет не всегда. Поэтому, сколько бы миллионов ты ни заработал…

К слову, на тот момент Бугров-старший не заработал еще ни одного миллиона…

— Сколько бы ты ни заработал, — продолжал он, — ты должен откладывать. Сберегать часть средств, хоть даже в этой рогоже.

— Да, отец.

— А еще… — Бугров-старший посмотрел на икону с нижегородским мучеником Аввакумом на противоположной стене, — ты будешь помогать общине.

— Да…

— Подожди, — перебил отец. — Ты не дослушал. Ты будешь помогать общине, потому что община будет помогать тебе.

Этот разговор Александр Петрович запомнит на всю жизнь. Не забудет о нем, когда расширит семейный мукомольный промысел на Сейме, сделав его самым большим в России, когда купит 200 тысяч гектаров лесных угодий и станет еще и ведущим лесопромышленником региона, когда еще больше приумножит капитал отца.

Наряду с коммерческой жилкой и необходимой в таких случаях жаждой наживы Бугровы проявляли удивительную щедрость, когда речь заходила о земляках и единоверцах. Вносили подати вместо бедных членов общины, откупали старообрядцев от военной службы, помогали лесом для постройки домов.

Откупленные обычно клялись и божились, что все отработают. Но в большинстве случаев подобного не происходило. А глава семейства как будто и не настаивал на возврате долга.

— Их воля. Я свое дело сделал, а они как знают, перед Богом будем отвечать всяк сам за себя, там, на миру, чай, круговой поруки нет, — говорил Петр Егорович.

Хотя на самом деле руководствовался магнат не столько богобоязненностью, сколько вполне деловым расчетом. Ибо, сколько бы Бугровы ни зарабатывали, нужда в оборотных средствах для расширения дела существовала с первого и до последнего дня их бизнеса. И эти средства они получали в общаке — кассе взаимопомощи, почти как у воров, только среди верующих.

К тому же, благодаря помощи единоверцам, Бугровы получили беспрецедентное влияние на нижегородцев, многие из которых также исповедовали старый канон. По одному слову Петра Егорыча могли собраться тысячи крестьян или рабочих, чтобы взяться за очередной подряд или выполнить любое другое дело.

Той же дорогой, опираясь на единоверцев, но не упуская собственной выгоды, шли по жизни и сын, и внук «дедушки Бугрова». О последнем стоит рассказать особо.

6

Николай Александрович Бугров перенял семейное дело в самом начале царствования Александра Третьего. И руководил им почти до прибытия в дореволюционную Москву опера Юры Бурлака.

К тому времени предприимчивые старообрядцы еще больше нарастили площадь своего лесного фонда, активно скупая имения помещиков, разорившихся после крестьянской реформы. А в дополнение к баржам с зерном организовали на Волге целую флотилию пароходов, значительно расширили процветавший и прежде мукомольный бизнес.

Амбиции Бугрова-внука выходили уже далеко за пределы Нижегородской губернии. Он стал одним из самых известных и влиятельных предпринимателей империи. А на местном уровне не то что входил к губернатору без стука, но был одним из немногих, кто обращался к генералу Баранову на «ты». И это притом что Николай Михайлович до командировки в Нижний был градоначальником российской столицы, сразу после убийства в городе Царя-освободителя.

В том же стольном Санкт-Петербурге у Бугрова завелись и влиятельные недруги. Например, почти всесильный обер-прокурор Святейшего Синода, воспитатель двух последних российских царей и серый кардинал российского правительства Константин Петрович Победоносцев.

В одном из писем Николаю Второму чиновник писал о вредной и антицерковной деятельности Бугрова. Что и понятно — влиятельный старообрядец был как бельмо на глазу тогдашней официальной церкви. Но претензии Победоносцева не мешали миллионеру работать и преумножать богатство.

По свидетельству Максима Горького, Бугров-внук даже позволял себе топать ногой на министра Двора Фредерикса или дружески хлопать по животу будущего главу правительства Витте.

Таким образом, у Николая Александровича было почти все, что можно пожелать в жизни. Все, кроме наследника. Браки самого влиятельного, но при этом последнего представителя рода миллионеров были один другого неудачнее и даже трагичнее. Словно кто-то сглазил всесильного магната. И своим волевым решением отвел богатству Бугровых ровно сто лет.

В первый раз Николай женился в 22 года, еще в последний год жизни легендарного деда. Избранницей Бугрова-внука стала красивая девушка из старинного купеческого рода. Разумеется, старообрядка. Шесть лет они жили душа в душу, родили сына Александра, названного в честь деда. Но ребенок неожиданно умер в совсем юном возрасте. А вскоре за ним последовала и убитая горем мать.

Николай искал утешение в предпринимательстве. Но еще надеялся на успех и на личном фронте. Спустя пару лет он женился снова. На еще одной девушке из общины беглопоповцев, возглавляемой Бугровым. Примерная жена родила магнату двух дочерей. Но злой рок убил и вторую семью. Сначала умерла жена, следом вскорости последовали и дочери.

Третью попытку устроить личную жизнь Бугрова предпринимали уже всем миром, всей общиной. Сосватали миллионеру девушку из Москвы, тоже, конечно, старообрядку, но и наследницу богатого московского купеческого рода. Тот брак оказался самым коротким из всех. Третья жена не только не подарила Николаю Александровичу наследников, но умерла спустя всего лишь год, даже не перебравшись окончательно в Нижний Новгород.

В 36 лет Бугров-младший стал и Бугровым-последним. Больше он уже не женился. С одной стороны, не позволяла религия — жениться свыше трех раз для верующего старообрядца считалось чем-то немыслимым. С другой, и сам он уже уверовал в судьбу и невозможность ее поменять…

Был, правда, незаконнорожденный сын, Дмитрий. Тот даже работал какое-то время в конторе отца. Но отношения с недонаследником не сложились с самого начала. А после дикого случая с сестрой жены Николая Александровича окончательно зашли в тупик. Молодой человек, по сути, влюбился в собственную тетю. А когда все вскрылось — сильно запил. Причем в очередной раз.

Родня не придумала ничего лучше, чем отправить выкреста на отдаленный хутор, чтобы его ментальным здоровьем занялись местные крестьянки-знахарки. Дмитрия привязывали к кресту, приковывали цепями к лавке и на протяжении нескольких месяцев растягивали ремнями. С вполне благой целью — пытаясь вытравить из молодого человека нечистую силу.

Однако эффект был скорее обратным. Наступало лишь временное облегчение. А затем приступы бешенства, спровоцированные в том числе и методами его лечения, повторялись вновь и вновь и с всевозрастающей силой.

Находясь в нестабильном состоянии, Дмитрий так сильно кричал и бился о стену, что его пришлось поместить в специальную кожаную рубаху. И в конце концов, даже такого «наследника» у Бугрова не стало.

7

Сам Николай Александрович почил в Пасху, 16 апреля 1911 года, незадолго до визита в прошлое Юрия Бурлака. Церемония прощания с Бугровым собрала на Благовещенской площади — главной площади Нижнего Новгорода — тысячи людей. И подавляющее большинство из них поминали миллионера, общественного деятеля и благотворителя добрым словом.

За полвека активного предпринимательства последний Бугров изменил облик Нижнего, возвел богадельни, ночлежные дома и множество доходных зданий с дешевой арендой. Одной только милостыни, по некоторым подсчетам, он раздал за свою жизнь не меньше 10 миллионов.

Горестнее всех после его ухода, конечно, было единоверцам, беглопоповцам, представителям родной общины, оставшейся без такого покровителя.

Но был и еще один момент — деньги из той самой рогожи и общака, которыми так или иначе распоряжался Бугров, не оставивший прямых наследников по мужской линии…

Глава 9

Общак в Рогоже

1

В семь, как и договаривались, начальник казачьего штаба вновь пришел на явочную квартиру к Двуреченскому. Резидент встретил его тем же чаем, а еще горячими булками и малороссийской колбасой:

— Завтракал? Угощайся. Я никак не могу привыкнуть к их привычке обходиться по утрам без плотного перекуса.

— Я тоже, — сообщил Георгий и соорудил себе гигантский бутерброд.

Хозяин дал гостю наесться, после чего заговорил:

— Слышал ли ты когда-нибудь такую фамилию — Бугров? Николай Александрович Бугров.

— Вроде у Максима Горького был о нем очерк. Нижегородский купчина, богач, меценат, старообрядец. Он?

— Да. Тогда слушай мою идею. Но сначала я тебе сознаюсь, что не хочу возвращаться в наше время…

Консильери удивился:

— Что-что?

— Что слышал. Я намерен остаться здесь.

— А я?

— Тебя верну, как и обещал.

— Но…

— Почему я остаюсь? — предугадал вопрос губернский секретарь. — Причин несколько. Во-первых, не очень умные и не очень справедливые начальники.

— И где ж ты видел справедливых начальников? — возразил попаданец.

Двуреченский не стал спорить, продолжил:

— Во-вторых, мало платят. Знаешь сколько? Сто пятьдесят тысяч в месяц. Как машинисту московского метрополитена. Сравни: моя нагрузка и его! А зарплата одинаковая.

— Но ты получаешь жалованье здесь.

— Получаю. Еще сто сорок рублей в месяц, считая с наградными. В Москве на эти средства не пошикуешь. И я придумал план. Он связан с тем самым Бугровым, Николаем Александровичем.

Ратману стало чуть интереснее.

— Бугров умер в прошлом году. Детей у него не было, и состояние по завещанию отошло сестрам, Еннафе и Зиновее. Главное богатство составляют паи Товарищества паровых мельниц Бугрова. А еще имеются доходные дома, вклады в банках, фамильные леса. Ну и, конечно, «закрытая часть», не попадающая ни в какие списки Forbes… Николай Александрович до самой смерти был главой старообрядцев-кержаков беглопоповского согласия. И в секретной части завещания он отдал свою тайную кассу на Рогожу, одноверцам.

— Про Рогожу что-то слышал, — перебил слушатель. — Это ведь кладбище между станциями метро «Римская» и «Нижегородская» в Москве?

— Да, именно там, — подтвердил Двуреченский. — Еще с восемнадцатого века в тех местах обитала голова раскола беглопоповцев. При Екатерине им дали послабления, и староверы построили три храма, богадельню, завели регулярные службы, собиравшие много богатых прихожан. Уже при Николае Первом ситуация изменилась для них в худшую сторону. Он запретил службы, начал преследовать вождей раскола, лишил толк главного их преимущества — законного священства. Почему ребята назывались беглопоповцами, знаешь?

— Бегали от попов?

— Смешно. Они покупали падких на деньги священников канонической церкви, перекрещивали их в свою старую веру, и те служили. Но Николай прекратил эту традицию. И пришлось атаманам толка создавать клир заново. История долгая, уходит корнями аж в Австро-Венгрию, в местечко Белая Криница, где обосновался их новообретенный архиерей. В общем, он посвятил в сан нужное число батюшек. Ликвидировал, так сказать, кадровый голод. Ну и беглопоповцы стали самым богатым толком в России. Старообрядцы, как ты знаешь, вообще умеют сколачивать копеечку. Девять из десяти успешных купцов — раскольники…

Ратманов зевнул, искусственно и протяжно, всем своим видом показывая, что в школе уже отучился, а последнюю лекцию слушал лет этак двадцать назад. Но докладчика это ничуть не смутило.

— После манифеста пятого года гонения на них прекратились, но в прежние времена приверженность старой вере обходилась дорого. Гонения, ссылки по сто третьей статье, конфискация имущества, отказ государства признавать браки… И Александр Второй, следуя примеру отца, опечатал все три рогожских храма. Службу пришлось проводить перед часовнями, прямо на улице. Для этого беглопоповцы использовали походные армейские алтари. Уф…

Инспектор чуть перевел дух, снова отпив чая. Пока Ратман не мог дождаться, когда же тот дойдет до сути дела.

— Так вот, возвращаясь к Бугрову. Он умер год назад, а свою тайную казну, или, как говорят в наше время, неучтенную наличку подарил Рогоже. В казне три миллиона рублей. А я хочу их украсть и присвоить. Помоги мне и получишь свою долю!

В комнате установилась тишина.

— Украсть чужие деньги? — наконец произнес капитан. — И я это слышу от чиновника для поручений сыскной полиции и от действующего офицера известных служб в будущем?

— Слушай дальше. — Инспектор снова оставил реплику собеседника без внимания. — Я все продумал. Деньги секретные, официально их не существует. Если мы их сопрем, староверы даже в полицию не смогут обратиться. Сообразил? Налоги с них не уплачены, дарение через нотариуса не оформлено…

— А если все-таки обратятся?

— Если придут к Кошко, то Аркадий Францевич дознание скорее всего поручит мне. Рогожская часть входит в мой участок. И я стану ловить самого себя! Понятно, с каким результатом.

Бандит-полицейский начал что-то соображать. А меркантильный лектор продолжил:

— У меня в их причте есть свой человек, продажная душа. Он рассказал, где прячут деньги. И сколько их. Три миллиона лишь на словах огромная сумма. Надо учесть, как она поделена. Половина — в доходных бумагах, акциях и облигациях на предъявителя. Сейчас это богатство, а через пять лет превратится в макулатуру. Надо успеть обернуть бумаги в ликвидные и, так сказать, нетленные активы.

— А вторая половина?

— Большая ее часть в банковских билетах. Они тоже со временем станут просто бумажками. Хорошо бы и их переформатировать в золото. А остаток, примерно двести тысяч, он прямо сейчас лежит в подклете Покровского собора. В золотых червонцах! Это и будет твоя доля, если готов мне помочь.

— В чем будет заключаться эта помощь? Что я должен сделать? — начал соглашаться Ратман. Видимо, в нем снова проснулся бандит Жоржик.

— Двести тысяч золотом весят сто семьдесят два килограмма…

— Сколько?

— Сто семьдесят два, — повторил Викентий Саввич. — Это в фильме «Свой среди чужих, чужой среди своих» Михалков бегает с саквояжем, в котором золота на четверть миллиона. Ребята бестолковые, они просто не посчитали, какая там тяжесть. Один червонец царской чеканки весит восемь целых шесть десятых грамма. А их в двухстах тысячах будет сколько штук?

— Э… двадцать тысяч.

— Верно. Ну и умножь.

Георгий даже зажмурился:

— Сто семьдесят кило золотишка… На какую сумму это потянет в две тысячи двадцать третьем году?

— Я уже посчитал, — спокойно доложил инспектор. — На миллиард.

Мужчины, не сговариваясь, налегли на чай.

После чего губернский секретарь спросил:

— Ну, теперь понял?

— Теперь понял.

— Согласен?

— Подсудное дело, конечно…

— И это я слышу от участника самых громких налетов последних нескольких недель! Продолжаю… Мы подъедем на телеге, ночью. Мой освед пропустит нас через задние ворота. Лезем в Покровский собор. Его распечатали лишь в тысяча девятьсот пятом году. А в восемьдесят третьем, при Царе-миротворце, рогожцы, повторюсь, вели службы на походных алтарях. Их приказали убрать, и ребята сложили алтари в подвале самого большого своего храма, Покровского собора. Как сгрудили тридцать лет назад, так они и лежат большой пыльной кучей. А клад Бугрова спрятан за ними, в самом углу. Его же не положишь в банк! Бумаги и купюры помещены в два сундука. А золотая монета — в девяти кожаных мешках, каждый весом примерно в двадцать килограммов.

— Валяй дальше… — заинтересованно кивнул попаданец.

— Рогожцы будут думать, что мы увезли сокровища на телеге. А мы возьмем только сундуки и один мешок. А остальные восемь перетащим в другой угол, там тоже полно всякого хлама. И спрячем как следует. Ты понимаешь? Никому даже в голову не придет искать похищенное в том же подвале!

Георгий прикинул: хм, так могло бы быть!

— Гениально, — сказал он чуть саркастически. — Прекрасная идея. Из тебя, товарищ подполковник, получился бы выдающийся мошенник.

— Думаешь? Возможно. Я решил лишиться невинности один раз, но чтобы выручки хватило на всю жизнь. Уф…

— А что потом?

Двуреченский положил ногу на ногу и улыбнулся. Словно ценности, о которых он говорил, уже лежали у него в кармане…

— Потом надо распорядиться богатством по-умному. Через пять лет революция! И все последующие кровавые пляски. Следует унести отсюда ноги заблаговременно. Я оберну бумаги в ликвид, уеду в Америку и стану там скромным миллионером. Под чужим именем, конечно, чтобы меня не нашли чекисты-каратисты. А в годы Великой депрессии вовремя скуплю по дешевке падающие активы, как человек, знающий будущее… И к середине тридцатых годов сделаюсь уже миллиардером!

— Хороший план, — одобрил Георгий. — Но как быть с моей долей? Куда я дену в две тысячи двадцать третьем году восемь мешков золотых десяток? Меня же сразу за пищик[30] возьмут! Где взял, спросят. Что я им отвечу?

— Я уже подумал об этом. — Инспектор продолжал улыбаться. — Золото отдай мне. Открою на твое имя счет в американском банке, который не лопнет. Передам средства в трастовое управление. Ты поедешь в Штаты, предъявишь паспорт и… что? Назовешь пароль… «Барон Штемпель».

— Барон Штемпель? А как я узнаю номер счета?

— Пролезешь в подвал, пороешься в нашем углу, там будет коробка с запиской. Название банка и номер счета.

— Хм. А тебе можно верить?

— А у тебя есть выбор? — засмеялся в голос Двуреченский. — Желаешь вернуться домой и трахаться дальше со своими проблемами в ожидании копеечной пенсии от родного государства? Или все же попытаешься продать свою невинность подороже, как я? Один раз, и чтобы хватило на всю жизнь.

— Черт с тобой, давай попробуем. Когда идем грабить раскольников?

— Сегодня ночью.

— Сегодня? — Попаданец аж подскочил на стуле. — Без подготовки?

— Я все уже подготовил, оболтус. Мне нужны лишь твои молодые и сильные руки. Таскать сто семьдесят кило на спине не такое легкое занятие.

— Но…

— Не бойся. Телега наготове, мой освед предупрежден. В случае чего у меня в кармане билет чиновника сыскной полиции. Нас не арестуют, потому как я сам кого хочешь арестую!

— И когда ты меня переправишь назад? — спросил Георгий.

— Да как все сделаем, так и переправлю. И еще…

Двуреченский взял Ратмана за рукав, повернул к себе и пристально посмотрел в глаза:

— Там тебя станут спрашивать, куда я делся. Ты ничего не знаешь. Понял? Я обещал тебя переправить и переправил. А что дальше случилось с подполковником Корниловым, ну или с Викентием Двуреченским, ты даже понятия не имеешь.

— Хорошо.

— Придется пройти через детектор лжи.

Бурлака наконец отпустило. Ведь это самое простое, что он мог сделать в рамках всей этой чертовщины. И он рассмеялся в голос:

— Чай не впервой! Чтобы русский опер железяку не обманул…

— И еще, будь осторожен со своим атаманом. Казак — необычный человек. Он не просто атаман одной из банд, он лидер значительной части преступного мира Москвы. Боевой офицер, обвешанный орденами, как елка новогодними игрушками, и при этом беспощадный убийца. Его научила жестокости война.

— Многие были на войне, но не сделались убийцами, — возразил попаданец.

— А я тебе и говорю, что Скурихин — особенный. Ему скучно тянуть обывательскую лямку в ожидании следующей военной кампании. Такие люди становятся преступниками, они просто не созданы для мирной жизни. Умный вроде человек, по-своему обаятельный, многослойный. Но зверь. Ему ничего не стоит прикончить тебя, если он хоть в чем-то заподозрит. Хряк простил, а этот не простит…

На том и расстались.

2

Жора-Гимназист явился к месту дислокации банды Казака и обнаружил там лишь одного скучающего Бузуя.

— Ты где пропадал? — попробовал накинуться он на консильери. И получил ответ:

— Не твоего ума дело. Куда все подевались?

— Перебрались на новое место, я покажу. Только эта… Матвей Иваныч сильно сердился, что тебя нету…

— Я с ним объяснюсь. Айда!

Новое укрытие банды Казака находилось в казарме Нобелевского склада на Ходынской улице, близ Ваганьковского кладбища. На входе приехавших уже дожидался есаул. Он тоже напал на пропавшего начальника штаба:

— Мы, блин, тебя обыскались! Почему не сообщил?

— Мне полковник ничего не сказал. Отпустил без разговоров.

— Мать твою так! Все на нервах из-за тебя. Вдруг фараоны взяли? Или опять сбегал к своему Двуреченскому донос накрапать?

Гурлюк даже не подозревал, насколько был прав в своих предположениях. Но консильери решил ему не спускать. Он взял есаула за ворот и сказал с угрозой:

— Ты чего, тварь, меня позоришь? А давай на кулачках.

Но Ваня вспомнил, как противник дерется, и пошел на попятный:

— Да я пошутил, не серчай.

— Больше так не шути.

Новое укрытие было хуже прежних, зато надежней. Есаул подкупил сторожей, и те поселили банду в кирпичной казарме для рабочих. Сами рабочие разъехались на неделю по деревням, и здание временно стояло пустое. Полиции и в голову не могла прийти мысль искать налетчиков в таком месте.

Георгий осмотрел комнаты, съел лежащий на столе в общем доступе холодец и уселся рядом с играющими в карты подельниками. Те косились на него, но в разговор не вступали. Люди не поняли еще, какой новый статус у Гимназиста. В банде он без году неделя, и, значит, его номер последний. Но парень отличился в ограблении казначейства, и сам атаман его выделяет. Как с ним себя вести? Кто такой есаул, каждый знает. А кто такой начальник штаба? Что еще за штаб, где он? Только конвойцы, как люди военные, сразу стали оказывать новичку знаки уважения. Такого конвойца по кличке Дуля консильери и спросил:

— Скажи, нет ли тут где мешка?

— А пошто он тебе?

— Деньги класть некуда.

— А… Вон в той каморке их видимо-невидимо.

— Спасибо.

Он взял мешок попрочнее, скатал его в узел и отнес в закуток, который приглядел для себя. Можно было лечь отдохнуть перед ночной вылазкой, но его беспокоило отсутствие Скурихина. Вдруг он явится сейчас и запретит Ратману покидать казарму?

Чтобы разобраться в ситуации, консильери банды снова пошел искать есаула. Облезлый сидел на кухне и штопал картуз.

— Чего тебе?

— Где Матвей Иваныч?

— Он будет в два часа ночи. Велел тебе не ложиться, ждать его.

— Тогда пойду покемарю в маленькой комнате.

— Да хоть в большой…

Ратман уже было пошел к себе, но вдруг вернулся и спросил:

— Облезлый, а что ты хвостом ходишь за своим атаманом? Мог бы и сам возглавить какую-нибудь команду.

— Жора, иди ты… спать. Это не твое дело, что у нас с Матвей Иванычем.

— Ну так расскажи… — Жора вызывающе сложил руки на груди. — Я для этого здесь и стою.

— Эх… Босота… Ты хоть знаешь, кто такой наш Казак?

— Боевой офицер, шрамы, ордена…

— Нет, ты ни черта о нем не знаешь. А я с ним пять кампаний прошел. Ты бы видел, как он голыми руками задушил японского батальонного командира. Или двух хунхузов[31] на одну шашку надел. А как мы с ним Черчилля захватили на Англо-бурской войне…

— Черчилля? А Черчилль тут при чем? — Попаданец услышал знакомое имя.

— Сейчас он первый лорд британского Адмиралтейства, большой человек… А мы с Матвей Иванычем его словно барана на веревочке привели и в плен сдали. Трансвааль, Трансвааль, ты весь горишь в огне…

Так и покалякали.

Но ситуация Ратманова только запуталась. Он не ночевал в банде. А теперь еще и сбежит, несмотря на прямой запрет атамана. Как быть? Георгий думал недолго. Взял перо, чернила и написал записку: «М.И.: буду к утру, важное дело, объясню позже». Вылез через окно на двор, махнул через забор и был таков.

3

Двуреченский посадил его в оговоренном месте в телегу, и они двинули в объезд Рогожского кладбища. В кромешной темноте — вокруг не оказалось ни одного фонаря — новоявленные грабители зашли к кладбищу с востока. Там проходила соединительная ветка Нижегородской железной дороги. От нее к забору вела накатанная грунтовка.

Губернский секретарь подъехал к воротам, слез с телеги и стукнул кулаком по доске. Ворота тут же распахнулись:

— Это вы, ваше высокоблагородие?

Наружу высунулся дядя, от которого сильно разило водкой.

— Я, Тимофей. Все ли ладно? Сторож где?

— Спит возле странноприимного дома. Нажрался, аки свинья…

— Ну и хорошо. Закрой ворота и жди нас тут. Никуда не отлучайся!

— Слушаюсь, ваше высокоблагородие.

Внутри намоленного места тоже не было видно ни зги. Но Двуреченский уверенно правил в дальний западный угол.

Вскоре они приехали к самому большому из храмов. Губернский секретарь шел первым. Похоже, он подготовился к делу основательно и не терял ни секунды. Сломал замок в двери, зашел внутрь и уже там включил электрический фонарик.

— Ну-ка… Вон туда.

Викентий Саввич действовал уверенно. Распихав в стороны какие-то холщовые рулоны и старые прилавки, он быстро залез в самый угол подвала.

— Видишь?

Георгий увидел то, что обещал ему старший товарищ: два сундука и кучу кожаных мешков.

— Вскрывать не станем, времени мало. Ясно, что это они. Капиталы Бугрова.

— А Бугров против не будет? — с ехидной усмешкой поинтересовался Бурлак.

— Не будет, — отмахнулся Викентий Саввич и продолжил: — Зря, что ли, я его деда, Николай Егорыча, в свое время уму-разуму учил… Полгода с ним бурлацкую лямку по Каме да Волге тянул.

— Ты? Когда успел?

— Некогда болтать, помогай давай.

Два крепких мужика начали споро перетаскивать мешки с золотой монетой в центр подвала. Девять штук, как обещано… Потом Двуреченский лично проделал лаз в куче хлама, сваленного в углу напротив. И аккуратно перенес туда добычу. Ратманов помогал ему. Через десять минут все было кончено.

Инспектор старательно сложил хлам в том же порядке и посветил фонариком:

— Вроде как было.

Взвалив на плечи по сундуку, грабители вылезли на улицу. Ратманов, как более крепкий, тащил еще под мышкой кожаный мешок. Грабители сложили ношу в телегу и быстро уехали прочь.

В воротах их уже дожидался Тимофей. Викентий Саввич вручил ему бутылку водки и приказал:

— Выпей и ляг где попало. Завтра тебя станут пытать, скажешь: был пьян, ничего не видел и не слышал. Тебя за это выгонят.

— Уж к гадалке не ходи, выгонят, — согласился освед.

— Через неделю, когда смута немного уляжется, я тебя найду на квартире. Дикий переулок, дом два?

— Так точно.

— Получишь двадцать тысяч, новый паспорт, и кати из Москвы куда подальше. Например, в город Верный Семиреченской области. А еще лучше в Верхнеудинск. Купишь там пивное заведение, и дай тебе бог хорошего житья подольше.

— Спасибо, ваше высокоблагородие.

Телега тронулась. Они долго ехали вдоль железнодорожного полотна, потом петляли, меняли направления. Двуреченский был совершенно спокоен, словно не украл только что огромную сумму.

Правда, на переезде их хотел перехватить железнодорожный жандарм. Видимо, повозка с сундуками показалась ему ночью подозрительной. Но Викентий Саввич не обратил на его маневры никакого внимания, просто проехал, как мимо телеграфного столба…

В конце концов они оказались возле стен какой-то обители.

— Это Новоспасский монастырь, — пояснил чиновник для поручений. — Делай как я!

Взял сундук и направился к ближайшему дому. Оказалось, там у него была приготовлена квартира.

— Садись, глянем внутрь, — предложил сыщик, когда лошадь уже была привязана, а вещи сложены на кушетке.

— Мне бы поспешить уже, — ответил попаданец. — Казак велел ждать его к двум часам, а я сбежал через окно. Дай мне тысяч пятьдесят, буду откупаться.

Инспектор поморщился, но возражать не стал, открыл один из сундуков и начал выгребать оттуда пачки ассигнаций.

— Пятьдесят? А не жирно будет для Скурихина? Ладно, тебе видней. Забирай. Это из твоей доли!

— Само собой разумеется, что не из твоей. Я ж Казаку не все отдам, а лишь часть. Деньги он любит; глядишь, смягчится.

Чиновник уже хотел прощаться, но Георгий его опередил:

— Объясни еще раз, почему ты дезертируешь из конторы?

— Я же говорил.

— Говорил, но неубедительно. Неужели только оттого, что жалованье маленькое?

— Юра, твою мать! Я знаю будущее и при этом сижу на бобах. Подчиняюсь дуракам. Живу на весьма скромное жалованье. А потом уйду на пенсию и начну тихо спиваться. А ведь все в моих руках. Скоро Первая мировая. Американские оружейные фирмы озолотятся. Вот к ним я и пристроюсь. А когда они спустят свои жиры в Великую депрессию, я выйду в первый ряд.

— А ты не боишься, что американские ландаутисты отменят Великую депрессию? — спросил Жоржик.

— Они не могут этого сделать. Запрещено международной конвенцией. Есть ряд категорических запретов. Всем нельзя вмешиваться в ход мировых войн, американцам — в Великую депрессию, русским — в революцию, а евреям — в Холокост.

— А что запрещено англичанам?

— Спасти лорда Китченера.

— Кого?

— Это знаменитый военный лидер Британии. В шестнадцатом году он подорвался на мине, поставленной германской подводной лодкой…

— Все?

— Нет, не все! — внезапно вышел из себя инспектор. — Еще у меня тоже есть любимая женщина! В прошлом! Знаешь, иногда кажется, что эти женщины лучше тамошних, из двадцать первого века… Они любят честнее и крепче. Они надежнее. Порядочнее. Чище. Вернее. Жизнь готовы отдать за своего мужчину. Так что я тебя понимаю.

— Ты говорил о том, что контора будет тебя искать.

— Да, и очень настойчиво. Но у меня паспортов, как у дурака погремушек. Хрен они меня сыщут. Вот тебя насквозь просветят и в задний проход залезут, поищут, нет ли там на меня сведений.

— А как вы связываетесь? — не отставал попаданец, хотя ему давно пора было уходить. — Посылаете почтовых голубей сквозь время?

— Есть специальная аппаратура. Совместная разработка с Израилем, кстати. Я разобью ее о стену, перед тем как исчезнуть. Но как связываться, тебя научат в нашей школе, если решишь перейти в СЭПвВ.

— Разбил телефончик и исчез? А вдруг в тебя вшит радиомаяк? Как в фильме «Вспомнить все». И ребята через несколько лет отыщут тебя на Уолл-стрит, накинут мешок на голову и вернут в Россию?

Двуреченский только хмыкнул:

— Типун тебе на одно место. Иди. Встречаемся здесь через три дня. Будем готовить твое возвращение домой.

4

Гимназист пришел на склад Нобелей под утро. У ворот его поджидал злой-презлой Гурлюк:

— Где ты опять пропадал, едри твою копалку? Я же велел ждать атамана!

Консильери молча открыл мешок и показал есаулу пачки ассигнаций.

— Ух ты! Это че такое?

— Мой зорик.

— Скоко тут?

— Пятьдесят тысяч.

— Айда к Матвей Иванычу, доложишь.

Скурихин встретил своего пропавшего начальника штаба гневным окриком:

— Опять? Одного раза мало было?

Тот повторил прием: вывалил на стол содержимое мешка.

— Ого… Поясни!

— Перед вами черная касса покойного миллионера-старообрядца Бугрова, — начал Георгий менторским тоном. — Хранилась она в белокриницкой общине, на Рогожском кладбище. Я вызнал и сегодня ночью подломал. Жаль, мало — всего пятьдесят тысяч. Бугров дал им перед смертью втрое больше, но, видать, беглые попы пустили их в торговый оборот.

— Как ты узнал? — несколько сбавил тон полковник.

— От одного болтуна в кабаке, за угощение. Давно уже. Не хотел делать подарок Хряку.

— А мне почему не доложил?

Ратман улыбнулся одними губами:

— И сколько бы вы мне из них отмуслякали, Матвей Иваныч? Нет, я все провернул сам, и дуван мой. Но я хочу из него сдать в отрядную кассу десять тысяч. За прописку.

Атаман посмотрел на есаула, тот состроил гримасу из серии «делай, как считаешь нужным».

— Сыщики за тобой следом не придут? Чисто взял?

— Сыщики не придут, потому как деньги эти тайные, Белая Криница с них подати не платила и заявить в полицию о краже не может.

При этих словах и атаман, и есаул сказали хором:

— Ловко!

А когда Гурлюк ушел, Ратманов обратился к Скурихину:

— И еще, я тут подумал… Может, нам разбежаться на время? Уехать из Москвы. Люди Кошко не успокоятся, безопаснее будет исчезнуть.

— И куда ж ты намылился?

— Да в разные с тобой места, Матвей Иваныч, — впервые обратился к атаману на «ты» начальник штаба. — Деньги есть. А осенью, когда утихнет, опять соединимся. Лично я с Ритой собираюсь в Ялту.

— Дурак ты, Жора, — остановил его Казак. — Близ Ялты Ливадия, там государь живет. Городок напичкан филерами и агентурой дворцовой полиции. Тебя там враз срисуют.

— Ну, тогда в Сочи.

— Что еще за Сочи?

— Город-курорт на Черном море!

— Какой еще город? Есть задрипанный посад Сочи, и в нем единственный курорт «Кавказская Ривьера». Все на виду, тут-то и сгоришь.

Попаданец задумался. Куда ж ему податься?

— Ну, тогда в Пятигорск. Ты не против Пятигорска?

Атаман тронул его за плечо:

— Ляг, поспи, потом обсудим. В твоих словах есть смысл. Надо драпать из Москвы. Ребят рассредоточим, а нам троим лучше спрятаться подальше…

Глава 10

Рита

1

Георгий опять не спал. Вроде он стал в хевре Казака… не своим, нет, но хотя бы «набрал очков» перед другими бандитами, объективно продемонстрировав им свою ценность. И это на какое-то время отсрочило вопросы о его профпригодности и о том, чтобы сделать с ним что-либо прямо сейчас.

При этом оставался затаившийся раненый зверь. Он же Хряк. Как поведет себя униженный атаман противоборствующей шайки, у которого едва не увели женщину, а потом прилюдно избили? Ратман бы на его месте… Черт, еще думать за соперника. Даст бог, Хряк не такой умный, как он!

Георгий вздохнул, сидя в одиночестве в каморке два на два метра, что отвел ему Облезлый с санкции Казака. Для тюрьмы там было слишком хорошо. Можно даже периодически выходить во внутренние помещения и делать вид, что он совершенно свободен. Но для по-настоящему свободного человека, каким он мнил себя когда-то в будущем, да и то недолго, еще до поступления в школу милиции, было довольно паршиво. А надо было что-то делать!

И прежде всего с Ритой. Во дурочка… Влюбилась без памяти в какого-то ушлепка, которого знала от силы несколько дней. Хотя нет… Тело Ратманова как-то ведь существовало и до него, вернее, до появления разума Бурлака в голове Жоры-Гимназиста. И не исключено, что уже тогда нравилось Рите. Или все-таки ее больше впечатлил его мозг?

Это было бы намного приятнее. Ведь, строго говоря, к своему нынешнему телу попаданец отношения почти и не имел. И, глядя в маленькое зеркальце за вечерним моционом, даже не мог объективно сказать, насколько он хорош. Как-то не пристало мужику оценивать мужика…

Господи, о чем он сейчас думал? Стыд какой! Вместо того чтобы спасать население Российской империи от грядущей революции или хотя бы сходить на концерт Есенина — когда еще увидишь поэтов Серебряного века вживую, — он рассуждал о чужой женщине, которую знал от силы неделю…

Или не чужой? Кто она ему? И какое место занимает в его сердце? Да, с Ритой было хорошо. Один раз. Да, она ему нравилась. Но в будущем оставалась Оксана, законная жена. Хотя, по слухам, которые он старательно игнорировал, но все же как опытный опер не так давно проверил и убедился… как минимум на уровне сознания она уже была ему не верна. Ходила по сайтам знакомств, искала замену живому мужу, общалась черт-те с кем. Только на прошлой неделе пришлось пробивать двоих. И один даже имел судимость, пусть и погашенную…

А эти сцены дома, куда он уже какое-то время не жаждал возвращаться, стараясь приходить как можно позднее, чтобы она уже спала? Или была настолько уставшей, чтобы лишний раз не устраивать ему допрос.

Впрочем, Бурлак был женат дважды (сколько раз Ратманов — Бурлаку сие было неведомо). И примерно уже понимал, как это работает…

Сначала любовь с первого взгляда — у него бывало именно так. Оценивание, как водится, по одежке, вернее — по внешности. Особый шарм и обаяние — сюда же. Женщине для того, чтобы произвести впечатление, не обязательно открывать рот. И даже лучше не открывать — рискует все испортить.

Ну а дальше, как в кино, — ангелоподобный женский силуэт в рапиде (замедленной съемке), да воздыхатель, стоящий с раскрытым ртом и забывший обо всем на свете. Бурлак, как и большинство среднестатистических мужчин, любил глазами.

Зафиксировав цель, опер включал уже весь свой полицейский напор. И ни одна попавшая в его сеть «фигурантка» далеко не уходила. Правда, и вся ответственность за то, кого он таким образом задержал и посадил под домашний арест, лежала тоже на нем. Он мог жестоко заблуждаться и потом еще долго пожинать плоды собственных решений — Бурлак не любил признавать ошибок.

Далее любовная лодка привычно начинала биться о быт. С разной степенью интенсивности, но без вариантов. Всплывали все те моменты, о которых он не думал, наблюдая светлые образы в рапиде. И в финале Бурлак получал то, что получал.

Оксана, кстати, была неплохой женщиной. Возможно, просто не его тип. А его очередная ошибка. Ведь тоже когда-то пришла из рапида и подавала определенные надежды. А потом начала спрашивать про мусор, посуду, пробовала стать его тайм-менеджером. Да что говорить…

Ратман снова вернулся в прошлое. Как бы глупо это ни звучало, но жить нужно сегодняшним днем, то есть прошлым — в данном конкретном случае.

Ну вот замутит он с Ритой, отобьет у атамана (если еще не отбил!), и что дальше? Ему лететь домой, на сотню лет вперед, а ей оставаться тут его «вдовой»? Технологии парных перемещений во времени он наблюдал разве что в кинофильме «Назад в будущее». Но там Док отремонтировал для этого целый паровоз. Сейчас, кажется, не тот случай…

Да и где гарантия, что Рита когда-нибудь не станет очередной Оксаной? Не обабится со временем, не начнет поучать, совать нос куда не следует, устраивать слежку за почти не ношенными носками по всей квартире, и далее по списку? Гарантии не было.

Смущало только одно. Отчего-то он еще не видел Риту в рапиде… Что это? Особенности восприятия прошлого? Или настоящая любовь в противовес обычной страсти, какую он диагностировал у себя в ХХI веке? Это предстояло выяснить!

Кстати, Лодыга как-то обмолвился, что Рита почти окончила полный курс гимназии. Вот почему у нее такая правильная речь и тяга к умным людям. А вместо этого ей достался Хряк…

Ратман вскочил с кровати, быстро обулся и почти побежал к «кабинету» Казака.

2

У входа в комнату атамана дежурил рослый Дуля. На автомате преградил дорогу, неловко расставив ноги какого-то невероятного размера. Заспанным, но недобрым взглядом посмотрел на Ратмана-Гимназиста. Чего, мол, надобно? Иди, куда шел.

— Дуля, что встал, как баба во время красок? Иди, докладывай атаману — начальник штаба пришел!

— Какой начальник? — У Дули на всякий случай сжались кулаки, а на шее вздулась вена. Живи он на сто лет вперед — верно, служил бы в ОМОНе.

— Да шучу я, остынь… Гимназист пришел. Спроси еще кого-нибудь, коли сам не видишь.

— А он тебя вызывал?

— Ясен пень, — соврал Бурлак.

Подумав, Дуля развернулся и пошел к шефу, бросив на ходу:

— Жди.

Через пару минут вышел опять:

— Он тебя не вызывал.

— Да ты еще больший шутник, чем я, Дуля! Молодец, купи себе пастилу с мясом!

Каким-то образом бывший опер успел «прочитать» своего нового коллегу. Возможно, оценил более мягкие очертания кистей рук взамен прежних кулаков и расслабленность в верхней части тела против вздутой вены. Профайлинг XXI века в действии!

— Иди, — разрешил личный телохранитель Казака.

Но прежде ощупал карманы «посетителя». Вот тебе и «свой» среди чужих.

Ратман зашел внутрь, но встречи тет-а-тет не случилось и тут. На него глядели две пары глаз: Казака и Облезлого.

— Ну, проходи, коль я тебя вызвал, — подыграл вошедшему атаман, играя желваками на лице с загадочной улыбкой.

Ага, кошки-мышки, значит… Ну-ну… Бурлак прошел и сел.

— Что молчишь? — Казак продолжал «вести».

— Ну меня же вызвали вы, жду дальнейших указаний. — Ратманов наглел, но черту дозволенного пока не переходил. Все еще можно было списать на специфический юмор.

— Ну да, ну да, — согласился Казак. — Не смущает, что нас трое?

— Смущает.

Руководство банды переглянулось. Облезлый поднялся и пошел к выходу.

— Далеко не уходи, мы скоро, — сказал ему атаман напоследок.

Облезлый кивнул и, выходя, как будто ненарочно и слегка зацепил плечом конкурента. Правда, это слегка при минимуме видимых усилий со стороны есаула едва не уронило Георгия наземь.

— Осторожно, — по-отечески пожалел его Казак и улыбнулся.

Ратманов недобро посмотрел вслед уходящему и дождался, когда за тем захлопнется дверь.

Матвей Иваныч Скурихин, он же всесильный воротила преступного мира Казак, в бандитстве нашел выход собственным демонам. Так же, впрочем, как и Бурлак. В этом они были похожи, как бы ни было неприятно рассуждать о подобном бывшему оперу.

В обществе Казак играл роль уважаемого ветерана войны, хорошего, в общем и целом, человека. А людоеда прятал внутри…

Ратман выжидал, стараясь не прятать глаз, но и не лезя на рожон. Пусть атаман заговорит первым…

И Казак наконец начал терять терпение:

— Ну, чего тебе? Не ходи вокруг да около. Говори. Тут только свои.

— Давайте сыграем в… шахматы! — неожиданно предложил Георгий.

— В шахматы? А вдруг я не умею. — Хищная улыбка украсила лицо опасного соперника.

— Умеете-умеете, такой человек, как вы, должен быть минимум чемпионом района.

— Чемпионом чего?

— А, это… На некоторых соревнованиях так иногда называют территориальные единицы… — не слишком ловко вывернулся попаданец.

Разумеется, никаких районов в Москве еще не было, они появились только при большевиках, в конце 1917 года. А Ратманов продолжал:

— Чтобы вы, да не умели играть…

На самом же деле Жора-Гимназист просто видел в этом доме шахматную доску и не мог представить, чтобы на ней играли рядовые бандиты.

— Ну, сыграем, — согласился атаман и довольно быстро достал коробку откуда-то из-под стола. Вероятно, у Казака это был довольно ходовой предмет.

Потом зажал в двух руках фигуры разных цветов и протянул оппоненту.

— Белые, черные?

Попаданец ткнул, не глядя, и попал в белые.

— Ну что же, тебе ходить…

Георгий вздохнул и сделал первый ход. Ожидаемо Е2 — Е4.

— Оригинальный ход, — поиздевался соперник.

Но… сходил так же и со своей стороны.

В ответ Ратманов пошел конем. Уже кое-что.

— В гимназии вас, гляжу, не только языкам и арифметике обучали, — заметил атаман и снова сходил зеркально.

— А вас в казачьей станице учили поспешать медленно, — ответствовал консильери.

— Что верно, то верно. Так на что играем?

— На желание.

Атаман почти удивился, делая очередной ход.

— И какое именно?

— Если выиграю я, вы отпустите меня сегодня к Рите. Если выиграете вы… — Он не успел договорить.

— Ты сделаешь то, что я попрошу, — договорил за него атаман. — Вернее, потребую.

Ратманов кивнул. И впервые задумался над игровой ситуацией.

— Вы мне подыгрываете, — наконец изрек он.

— У нас это называлось тактикой.

— Хорошо, тогда… я съем офицера.

— Смело.

Атаман съел в ответ и слона попаданца. Оба улыбнулись. Честный размен.

Прошло еще какое-то время. Количество фигур на доске резко сократилось. А судя по количеству съеденного, Георгий был даже более успешен. И вовсю шаховал:

— Шах.

Атаман уже с трудом выводил своего короля из-под удара.

— Шах.

Казак уже откровенно спасался бегством.

— Шах.

Но Казак не был бы Казаком, если бы не припрятал козыря в рукаве. Вместо очередной попытки бежать он, наоборот, вдруг начал сближаться с попаданцем. И вот король атамана стоял уже в одной клетке от короля и королевы Ратманова.

— Пат, — сказали оба хором. Пат означал ничью…

Казак протянул попаданцу руку:

— Ты несколько раз мог меня прикончить.

— Не хватило везения.

— Да, совсем немного.

В дверной проем просунулась голова Дули, верный солдат вопросительно посмотрел на атамана. Но Казак даже не поднял глаз, лишь скомандовал по-военному:

— Отставить!

И голова скрылась обратно.

— Еще партейку? — предложил Скурихин. — Я бы сказал матч-реванш, если бы проиграл. А так мы снова на равных.

— Снова на желание?

— Да, на тех же условиях.

— Я не против.

— Добро.

Во второй партии удача уже максимально улыбалась Казаку. С самого начала он выглядел более сосредоточенным, чем раньше. Видимо, познав силу соперника, решил не оставлять ему шанса выиграть в принципе. А потому мат Ратманову на двадцать пятом ходу стал закономерным исходом встречи.

— Поздравляю. — Теперь уже Георгий протянул руку. — Достойная победа.

— Спасибо, значит, победитель назначает цену…

— Так точно.

— Тогда слушай приговор. Все же ты какой-то не наш. Чужой, непонятный. И я знаю только один способ поверить тебе до конца. И не только я, но и Гурлюк, и другие ребята. А то ведешь себя, как полицейский освед: этого не убивай, того не трогай… Чистеньким хочешь остаться? Не выйдет.

Атаман поманил попаданца к себе. И с полминуты что-то нашептывал ему на ухо.

Выслушав его, Георгий побледнел при всем своем обычном хладнокровии:

— Мы это уже обсуждали.

— У тебя есть выбор…

— И я смогу увидеться с Ритой?

— Да, поезжай к своей Рите!

Ратманов задумчиво что-то хмыкнул и пошел к двери. Его лицо по-прежнему не выражало ничего хорошего.

А в коридоре спал Дуля, громко оглашая окрестности своим богатырским храпом.

3

Бывшая хевра Гимназиста — то есть банда Хряка — теперь располагалась в Басманной слободе. Как раз в районе гимназии, Второй Московской, между площадью Разгуляй и Немецкой улицей. То еще местечко для добропорядочных граждан, коих здесь и было подавляющее меньшинство. Если вынести за скобки образовательное учреждение, научить в этой местности в начале ХХ века могли только одному — как обобрать ближнего до нитки. Наслышан об этом был и Георгий. Но у него к тому времени уже созрел некоторый план.

Вскоре он появился возле гимназии и сам. Чтобы дворник — он же представитель ЧОПа, как сказали бы в наше время, — ничего не заподозрил, Жора широко улыбался и делал вид, что дожидается кого-то из учащихся.

Далее, просканировав взглядом несколько групп учеников начальных классов, увязался за одним щупленьким невысоким гимназистом и довел того до сада, где больше никого не было.

Юный гимназист заметно нервничал, оглядывался и несколько раз прибавлял шагу. Но взрослый Гимназист лишь делал более широкие шаги и тоже не отставал. Наконец, ряды деревьев закончились. И оба уперлись в деревянный забор. Это был тупик.

Попаданец уже готов был открыть рот. Но щуплый мальчишка, видимо, уже привыкший к бандитскому образу жизни по соседству, неожиданно достал из ранца складной ножичек и принялся размахивать им перед Ратмановым.

— Не подходи, дядя! Порежу, ей-богу, не подходи! — орал пацан.

— Спокойно, спокойно, убери нож, и мы поговорим…

— Не поговорим! Не подходи! Не подходи, век воли не видать!

— И откуда только всего этого поднабрался… А ну-ка…

Взрослый сделал несколько хитрых движений и с ходу отобрал у мальчишки колюще-режущий предмет. Правда, как говорят в футболе о клубах-грандах, неожиданно столкнувшихся с проблемами в игре с аутсайдерами, слегка недооценил соперника. Деморализации после потери ножа у юного гимназиста не произошло. И он, подпрыгнув, что есть дури ударил Георгия по уху. У того аж зазвенело в голове.

— Ну ты, блин, даешь… — только и прохрипел Ратманов, потирая ушибленное место.

Воспользовавшись временным преимуществом, парнишка попытался сбежать. Но Георгий был быстрее. Сделал подсечку и быстро скрутил пацана.

— Успокойся, я ничего тебе не сделаю.

— Точно?

— Точно.

— Что ж вам надо, дядя?

— Небольшая услуга. За все будет уплачено.

— Так бы сразу и сказали.

— Ты мне и рта не дал раскрыть.

— А не надо было за мной идти!

— Все! — Ратманов остановил поток слов. — Слушай сюда…

4

Еще спустя непродолжительное время Георгий сидел в ивовых зарослях и подавал юному гимназисту какой-то знак. Тот кивнул и подошел к большой избе из почерневших бревен — снаружи не самое привлекательное жилище, но кто знает, как там было внутри.

Шкет был уже без ранца. Налегке, ловко, как обезьяна, взобрался вверх по поленнице. И, недолго думая, просунулся в единственную открытую форточку. Форточка была небольшой, обычной, в ширину — плюс-минус с талию юного гимназиста. Но тому оказалось вполне достаточно, чтобы пробраться через нее внутрь.

Прошло еще несколько напряженных минут ожидания. Георгий по-прежнему скрывался в кустах метрах в пятидесяти от дома. И даже пнул разок лежащий на земле ранец парнишки. Внешне, как мы помним, лицо попаданца крайне редко выдавало волнение, но внутренние переживания имели место быть.

Наконец из дома послышались какие-то звуки. Отголоски женского голоса да пары мужских. На крыльце избы показалась Рита.

— За водой схожу и вернусь! — прокричала она кому-то и громко хлопнула дверью.

На плечах Риты было коромысло, по сторонам которого висели два деревянных ведра. На голове — какой-то бабушкин платок. В таком виде в ней даже не сразу можно было признать прежде яркую и соблазнительную женщину.

Георгий почувствовал, что внутри у него что-то зашевелилось. Он подался вперед. Но вовремя остановился и выдавать себя не стал. Все же опасность не миновала. Рядом дом, в доме окна, в окна могут смотреть недруги.

Рита же делала вид, что идет по воду. Параллельно, как бы невзначай, озиралась вокруг. Но не останавливалась.

Георгий дождался, пока из форточки обратно вылезет мальчик. Жестом указал ему на место, где лежит ранец. Положил на портфель четвертак. И зашелестел по кустарнику вслед за Ритой.

Они встретились у деревенского колодца. Недаром Москву тогда и даже много позже называли большой деревней. Полноценной индустриализации еще не произошло. И некоторые районы Первопрестольной представляли собой скорее село, чем город. Хотя до Красной площади, да на быстром извозчике, даже отсюда можно было поспеть за каких-то полчаса.

— Здравствуй. — В голосе попаданца просквозила нежность, которую он, быть может, и сам от себя не ждал.

— Явился. — Рита отчего-то дулась.

— Ты не рада меня видеть?

— Мог бы и раньше дать о себе знать.

— Как?! Хотя… Прости… Пожалуй… Ты… Ты раньше не носила коромысло.

— Скажи спасибо Георгию Ратманову, который набил морду моему благоверному…

— Он тебе не муж. — Гимназист напрягся.

— Ага, он мне никто, ну а ты тогда кто?!

— Об этом я и хотел поговорить…

— Говори, меня через минуту Копер хватится.

— Послушай, Рита, я желаю тебе только одного, чтобы ты была счастлива…

— Давай дальше, без лишних слов!

— Хорошо. Мы должны забыть все, что между нами было. И продолжать жить, как жили, каждый своей жизнью.

— Ничего умнее не придумал?

— Это единственный вариант. Мы не можем быть парой. Ну, не созданы друг для друга… Понимаешь?

— Ага. — Женщина кивнула. А потом вдруг скинула с себя платок. Схватилась за верхнюю часть сарафана, потянула и в припадке попыталась обнажить грудь. — А вот это, вот это чье? Для кого это создано? Для него? Для Хряка? Или для Копра? Или для всех их вместе?!

Ратманов с трудом остановил Риту. Крепко сжал, чтобы она не могла пошевелиться. И еще некоторое время держал в таком положении, пока она не успокоилась.

— Я понимаю, я все понимаю. Но ты не можешь просто так уйти из банды со мной…

— Почему?!

— Потому что… Потому что ты меня совсем не знаешь.

— Так узнаю!

— Это просто короткое помешательство, понимаешь? Как… лунное затмение. Сейчас ты испытываешь ко мне что-то, а, не знаю, через неделю, через две или три, уже забудешь, как меня и зовут. Так стоит ли подвергать себя опасности…

Он почувствовал, как Рита совершенно обмякла в его руках. И еще какое-то время не мог найти в себе силы ее выпустить. Но потом сделал над собой сверхусилие. Помог ей снова одеться. И, взяв полные ведра, повел обратно к дому.

По дороге, все еще скрытой от посторонних ивняком, бандит наконец вновь обрел способность адекватно соображать.

— А что с Лодыгой?

— Ничего с Лодыгой, что с ним будет? — хмуро ответила Рита.

— Ну да, ничего… — задумчиво сказал он.

Метрах в ста от дома они попрощались. Георгий снова взвалил коромысло с ведрами на хрупкие плечи женщины. Посмотрел ей в глаза, помялся и… получил от Риты звонкую пощечину. Не так она представляла этот эпизод в своих девичьих фантазиях. Не таким там выглядел ее мужчина.

Ратманов сглотнул. Не нашелся что сказать. Так и стоял молча, пока Рита, смахивая слезы, брела обратно к дому.

Дверь открыл Лодыга. Подозрительно осмотрелся кругом.

— Заждались тебя.

— Тебя не спросили, — отрезала Рита.

На ее лице еще окончательно не высохли слезы. Но характер Лодыги, во всяком случае в трезвом состоянии, не позволял задавать лишних вопросов.

— Да я-то что… Это все Копер… — только и проговорил он, прикрывая дверь и сдвигая засов.

Георгий сжал кулаки.

5

Жора-Гимназист и Лодыга вновь встретились в «Парикмахерской». Во всяком случае, сие явствовало из вывески на фасаде неказистого здания в Ямской слободке напротив ипподрома. Это был шланбой — подпольный притон с безакцизной продажей водки. Близость скачек, где царил криминал, делала место небезопасным. Ну а Лодыга, как известный знаток злачных мест, по-хозяйски подливал себе и неожиданному собеседнику.

— Как ты меня нашел… ну это… передал записку? — Язык уже не очень слушался Лодыгу, но это была далеко не окончательная степень его опьянения.

— Малец один помог.

— В окно, штоле, забрался?

— В окно, что ли… Ты меня понял, Лодыга?

— …Что мне тут грозит опасность?

— Именно. Хряк и вся банда уже считают тебя предателем, работающим на сыскную полицию. А расправа над предателем — лишь дело времени.

— И что ты мне предлагаешь?

— Бежать. Ты же неглупый, все понимаешь. В Москве тебе делать нечего.

— А куда мне бежать?

— Не знаю куда. Ты сам откуда родом?

— Из Москвы.

— Вот те на… Ну, поезжай в Петроград. Или тут по окрестностям. Мытищи, Балашиха, не знаю, Орехово… Зуево. Ляг на дно. Затаись там хотя б ненадолго.

— В Петроград? Это где? — Лодыга с интересом посмотрел на Ратманова.

— Тьфу ты. В смысле, в Петербург, у нас на родине его за глаза Петроградом называют… — оправдался человек из XXI века.

— Не, брат, я из Москвы ни ногой. Как говорят, где родился, там и окочурился. — Захмелевший Лодыга вдруг заржал, не к месту и не ко времени, да так, что на него обернулась добрая половина посетителей кабака.

— Тише ты… — Георгий перешел на громкий шепот. — Обычно говорят: где родился, там и пригодился. Но это не твой случай. Тебя уже со всех счетов списали и не далее как в течение нескольких дней порешат.

— Почем так уверен? Может, не порешат? Я с ними уже дольше, чем без них. Неужто своего замочат за просто так, при каком-то подозрении?

Лодыга наливал себе еще. А терпение Ратмана постепенно улетучивалось.

— Ты чего не пьешь? Вкусно же! — уговаривал Лодыга.

— Дурак… Убьют тебя!

— Все мы умрем. — Пьяницу эта мысль как будто даже веселила.

— Хорошо, есть еще одна причина…

Георгий взвешивал: сказать — не сказать. И больше причин было не говорить. Все равно эта пьяная морда была не способна адекватно воспринять услышанное, зато вполне способна потом подставить Ратманова. Однако голос совести или жалости все же перевесил. Честный опер Юра Бурлак внутри бандита из прошлого на этот раз оказался сильнее.

— Казак тоже имеет на тебя виды…

— Ух ты! Я давно хотел в вашу хевру, на повышение!

— Дурак… Убить он тебя хочет.

— Убииить?! — Лодыга так заорал, что Ратманову пришлось заткнуть ему пасть рукой. И некоторое время держать в таком положении, пока не успокоится.

— Еще раз заорешь, я тебя сам выведу во двор и пристрелю там. Понял? Честное пионерское…

— Честное какое?

— Не важно. Замолкни. И слушай. Я проиграл Казаку в шахматы. И в качестве цены он поручил мне убить кого-то из вашей банды…

— Похоже на него.

— Я предложил вызвать на новый честный поединок Хряка, ну или хотя бы Копра. Но он сказал, что толку от меня и честных поединков будет немного. Чтобы доказать, что я не осведомитель полиции, я должен укокошить кого-то из вас, пойти на мокрое дело. Понял?

— Интересно.

— Чего тебе интересно, идиот? Тогда Казак велел прикончить Лодыгу.

— Лодыгу?

— Не тупи. Лодыгу. Я пытался отбрехаться… Но потом подумал, может, оно и к лучшему?

— К лучшему?

Вот идиот! Как мог умный Двуреченский завербовать такого лоха?

— Лучше молчи, ей-богу, до греха доведешь… Тогда я решил, что мы с тобой можем поступить так. У тебя же есть здесь знакомые? Надежный человек, что свидетелем может быть?

— Ну, есть.

— Короче, мы выходим с тобой во двор. Я делаю с тобой то, что обещал Казаку. Но не по-настоящему. Хотя и максимально реалистично. Ну, в смысле, как взаправду. Свидетель подтверждает, что Лодыги с нами больше нет. Я возвращаюсь и говорю Скурихину, что выполнил его приказ.

— Скурихин — это кто?

— Заткнись… А ты едешь в Петроград и начинаешь там новую жизнь.

— В Петербург.

— Ты меня понял.

— И в Москву я больше не вернусь?

— Почему? Может, и вернешься…

— Когда?

— Когда… я отсюда уеду…

— А это когда?

— Ты притомил вопросами. Допивай и пошли во двор. У меня уже руки чешутся!

6

Свидетелем ложной расправы был выбран мещанин Кобылятников по кличке Сивый. Старый знакомец Лодыги. И максимально тихое и аутичное создание. Ратманов уже пожалел, что выбрали именно его. Поверят такому на слово? Но Георгий не любил признавать собственных ошибок. Кто есть, тот есть.

В уборной Лодыга с Ратманом кое-как ввели Сивого в курс дела. А тот только кивал и поддакивал. Кажется, если бы его попросили, к примеру, наложить на себя руки, он кивнул бы и, не задумываясь, исполнил.

Ключевую роль в постановке играл максимальный реализм. Юра Бурлак и в театре-то, в который почти не ходил, терпеть не мог наигрыша и всех этих новомодных экспериментов. Все по классике!

Народ в кабаке уже видел, как Ратман довольно грубо обращался с Лодыгой и потом куда-то его повел. Поэтому ни для кого не стало откровением, что после их возвращения и очередной выпитой рюмки Гимназист схватил собутыльника за шиворот, бросил наземь, протащил мордой по всему полу и выволок во двор.

Разве что парочка любопытных пошла понаблюдать за ними. Остальные лишь замолкли на несколько секунд, а потом снова принялись орать о чем-то своем.

Во дворе Сивый старался быть одновременно рефери и секундантом. Бледный как полотно, пытался вклиниться в кучу-малу из Гимназиста с Лодыгой, чтобы один не убил другого в самом деле.

Но особо в этом не преуспел. Ратманов быстро поверг Лодыгу на землю, оседлал и под улюлюканье редких зрителей методично избивал бывшего подельника, не оставляя на его лице живого места.

Итогом поединка стала закономерная победа силы, ума и трезвости. Сивый приложил ухо к груди проигравшего и сдавленным хрипом сообщил:

— Все, кончился…

Зрителей на этом месте и след простыл. Хотя полицию сюда все равно никто вызывать не будет. В таких опасных местах фараоны скорее сами кого-нибудь не досчитаются, чем прижмут убивца к ногтю.

Ратманов с Сивым для порядка оттащили тело еще метров на двадцать, за забор. Дело было сделано. Сивый получил на водку и удалился быстрыми шагами.

7

А вскоре он уже сидел в «комнате для гостей», довольно просторном помещении в укрытии Казака, пусть и с голыми стенами и отсутствием каких-либо других украшательств.

Во главе стола восседал Облезлый с накладным шрамом. Сам Скурихин находился среди рядовых бандитов сбоку. Там же, где и Гимназист.

Сивый был напуган так, как будто казнить собрались его. Вдобавок мешок из рогожи на голове тоже не прибавлял ему оптимизма.

Дуля сорвал мешок с гостя одним движением. И тот обвел присутствующих глазами. Страаааашно…

— Кобылятников Никита Иванович? — Облезлому было не впервой исполнять обязанности атамана.

— Ко… бы… лят… ников, — согласился тот, икая на каждом слоге.

— Дайте бедолаге выпить. Воды. Простой воды.

Сивый выпил и вроде перестал икать.

— Что ты видел?

Но на ответе икота возобновилась.

— Про… ик… это?

— Про это. Выпей еще!

Гостю налили из графина еще. И он жадно опустошил второй стакан:

— Убили. Лодыгу. На дворе за кабаком, что насупротив скачек. Через дорогу, между церковью Живоносной Троицы и фабрикой Габай.

— Вот прям убили?

— Ей-богу, убили, Христом Богом клянусь! — Сивый настолько вжился в роль, так усиленно крестился, что даже попаданцу в этот момент захотелось ему поверить. Неплохой вышел бы из него актер…

— А кто убил? — продолжал допрос лже-Казак.

— Известно кто… — замялся гость.

— Покажи на него, если он здесь, — приказал Облезлый.

Сивый сделал вид, что испытывает муки совести — ну, почему его не взяли в МХТ?! — и дрожащей рукой ткнул в сторону Ратмана. Хотя с другого ракурса могло показаться, что и в Казака…

Казак ухмыльнулся и подмигнул своему дублеру. Тот все понял:

— Спасибо, Никита Иванович. Вы нам очень помогли. Получите заслуженную награду.

Дуля по знаку атамана вручил Сивому красненькую[32]. Следом нахлобучил награжденному на голову мешок. И увел прочь.

— Молодец, Гимназист, я был в тебе уверен, — шепнул атаман, в то время как Облезлый сдирал с себя накладной шрам, а другие бандиты понемногу расходились.

Ну а Ратманов со скорбным выражением лица играл человека, которому пришлось переступить через себя и убить бывшего подельника, дабы заслужить доверие членов новой шайки.

— Вам нужно помириться, — добавил Казак, одними глазами связав Гимназиста с Облезлым.

Облезлый сделал шаг вперед. Георгий, как будто нехотя, повторил его движение. С санкции атамана соперники пожали друг другу руки.

— Добро, — полковник был доволен, — Гимназист, не кисни. Иван Николаич может быть тебе полезен. Да, Облезлый? Он уже все приготовил для вызволения твоей Риты…

Попаданец вскинул бровь… Или хорошо сыграл в рамках собственной многоходовой комбинации.

8

Так или иначе, спасение Риты оказалось приятным бонусом за убийство Лодыги. Облезлый подошел к спецмероприятию профессионально. Отрядил лучших людей. Для усиления направил и «супермена» начала прошлого века Дулю.

Ратманов мог бы просто стоять рядом и наблюдать. Но, разумеется, он так не делал. А участвовал наравне с остальными.

Под покровом ночи — не средь бела дня же нападать на готового к любым эксцессам неприятеля — подчиненные Скурихина ворвались в лагерь Хряка. Тот недавно перебрался на новое место, в той же Басманной слободе, но тремя домами правее. Вроде бы уехали куда-то далеко после убийства Лодыги, но на самом деле схитрили, остались при своих.

Риту нашли почти сразу. В ночной рубашке вывели на улицу и спрятали в один из экипажей под надзор кучера и по совместительству телохранителя.

А бандитов Хряка принялись гонять по всему дому. Завязалась перестрелка. Кого-то даже не убили, но ранили. Сам Макар Свинов, он же Хряк, проявил осторожность и… скрывался в каком-то другом доме. Как и верный ему Копер.

Впрочем, основная цель операции была достигнута. Рита была спасена. И практически вручена попаданцу. Так сказать, лично в руки.

Обратно ехали… вчетвером. Кучер на облучке. Георгий. Рита. И рослый Дуля — на всякий случай.

Женщина впервые за долгое время почувствовала себя в безопасности. Поэтому положила голову на грудь Ратманову, прижалась к нему всем телом и уснула. А он не позволил себе даже погладить ее по голове, хотя и очень хотелось. Все-таки рядом Дуля. Как-то выглядело бы не очень по-мужски, вернее, не по-бандитски.

9

Казак дал влюбленной парочке выходной. Поэтому повезли их не на хевру, а высадили в хороших меблирашках на Земляном Валу. Облезлый постарался.

Все уже было уплачено. Предупреждено. И относительно обезопасено. Проверенное место. Ратманов со своей женщиной тут не первый, не он и последний. На какое-то время сойдет.

В постели Рита сама проявила инициативу. Когда все лишние ушли, в ней неожиданно проснулась дремавшая доселе энергия. И она устроила попаданцу своеобразный прыжок в вечность. Во всяком случае, Георгий испытал перегрузки, несравнимые даже с перемещением во времени.

А потом так же быстро потухла, сказавшись уставшей. И всю ночь проспала как убитая, радуя своим ангелоподобным лицом и дьявольски привлекательным телом Жору, так и не сомкнувшего глаз…

Утро «Ратмановы» встречали уже как почти типическая супружеская пара. В их «гигиеническом номере», который был значительно дороже обычного, была своя ванна. Она-то и стала предметом конкурентной борьбы.

Надо сказать, Георгий эту битву проиграл, и даже с большим удовольствием. Радовать свою женщину, а он все больше примерял этот статус на Риту, оказалось делом приятным.

Потом сели за завтрак, предусмотрительно заказанный в номер тем же Облезлым — Ратманов даже начинал того уважать.

Чай, белый хлеб с маслом и сыром, яйца пашот и «русская каша» (видимо, овсяная) с заморскими южными вкраплениями в виде дыни, персика и еще чего-то, чего Георгию не доводилось есть и в XXI веке.

Первой заговорила Рита.

— Спасибо тебе.

— Пожалуйста.

— Ты первый мужчина, который ради меня расстрелял целую банду.

— Ты преувеличиваешь, их просто побили.

— А ты преуменьшаешь!

Попаданец мялся и даже выдавал внутреннее беспокойство, чего за ним, как правило, не водилось. Видно, на душе было неуютно, и он явно хотел что-то сказать.

— Твоим волнением хоть воздух режь, — заметила Рита, намазывая бутерброд маслом и игриво отправляя кусок в рот. — Не спал совсем?

— Неа.

— Думал?

— Ага.

— И об чем же? Как совратить жену атамана банды и потом свинтить от ответственности?

— Я должен тебе кое-что рассказать…

— Ну, начинается. У тебя жена и восемь детей по лавкам. Я это и так знаю. Давай что-нибудь новенькое!

— Ты не поверишь.

— А вот это уже интересно!

Женщина даже отложила еду и сделала вид, что внимательно слушает.

Ратманов-Бурлак резко встал из-за стола и принялся ходить взад-вперед. Так соображалось и говорилось лучше.

— Для начала тебе придется поверить, что я не сумасшедший!

Он посмотрел на Риту. Она была заинтригована. Ухмыльнувшись, продолжил:

— Представь, что мы живем с тобой в разных временах… Нет, не так… Представь, что я попал в тысяча девятьсот двенадцатый год из будущего! Из двадцать третьего. Две тысячи двадцать третьего года. Представила? Так вот, это полная правда! Как эта мерихлюндия работает, я еще и сам толком не знаю, но по факту я был там, получил тяжелую травму или вообще умер при задержании, а очутился уже здесь. Ты видела, в каком я был состоянии, когда очнулся. Говорил странные фразы и странным голосом, путал простые слова и всем известные названия, ничего не помнил.

— Time machine?

— Чего?

— Машина времени!

— Ну да. Только не физическое перемещение. А, как бы это сказать… Словно душа перелетела из того тела в двадцать первом веке в это тело, в век двадцатый.

— То есть это не твое тело?

Рита попыталась погладить его по руке. Но он отдернул локоть. Ему не понравилась ирония в словах женщины.

— Не обижайся. Я стараюсь тебе поверить. Но мне нужны подробности…

— Какие? Я готов все рассказать.

— Что за задержание там было, при котором тебя чуть не убили? И вообще, как выглядят фараоны через сто с чем-то лет? В серебристых касках с забралом из бронестекла? А в руках электромагнитомет?

— Господи, нет! Где ты такого насмотрелась?

— На открытках в витрине книжного на Большой Дмитровке… Так наши художники представляют будущее. — Рита почти обиделась.

— Ладно-ладно, я просто не знал. — Гость из будущего взял себя в руки. — Нормально они выглядят через сто лет. Без всякой этой… той, что ты описала. А штука в том, что задерживали меня не они, а я сам задерживал… В двадцать первом веке я полицейский.

— Да ладно?! Брешешь! Фараон? Фигарис? Легавый?

— Фу, как это звучит…

— А Хряк говорил, что ты из этих!

— Здесь — нет.

— Да все вы одинаковы.

— На самом деле у меня и выбора-то не было. Стреляли там — очнулся здесь.

— Лучше б… Ладно… Ну, допустим, я тебе поверила, хотя сам понимаешь… И что ты тогда к Кошке сразу не побежал, в сыскное, к своим?

— Да какие они мне свои, я ж говорю — очнулся уже…

— …в теле бандита.

— Точно.

— И в не самом плохом таком теле. — Рита словно с ностальгией посмотрела на красивые сильные руки Ратманова. Неужели они перестанут ее обнимать? — Ты все сказал?

— Ну, нет.

— Давай ты в следующий раз как-то заранее будешь готовить меня к таким вещам, потому что…

Женщина обиделась. Ее движения стали дергаными. Убирая со стола грязную посуду, она едва не перебила ее об пол. Но вовремя остановилась, потому что Ратманов резко и довольно больно схватил ее одной рукой за запястье, а другой приставил палец к губам — тише.

Из-за занавески гостиничного номера донесся подозрительный шорох. Опер в теле бандита мгновенно сориентировался. Достал наган, лежащий рядом, под подушкой. И почти молниеносно заломал непрошеного гостя, стоявшего за занавеской.

Уже через несколько секунд на полу трепыхалось мужское тело. Вполне еще живое, просто вырубленное ударом рукояткой пистолета по нужной точке на шее.

— Это Мураш, — констатировала Рита, выглядывая из-за плеча Ратманова.

— Что еще за Мураш?

— Новобранец Хряка. Появился уже после того, как ты ушел.

— Ага. Значит, тот, кого не жалко. И тот, кто может не справиться. Этакое предупреждение, черная метка, что мы теперь не в безопасности.

— Похоже на то… У Мураша мать здоровская. Присылает ему теплые носки и варежки даже летом, и с такими красивыми растительными узорами…

— Ты о чем сейчас?

— Прости…

Ратман подбежал к окну и, не сильно подставляясь, выглянул на улицу. Внизу заметил сразу двух соглядатаев. Тень от одного оперативно спряталась за дерево. А другой уже начал лезть вверх по трубе, на уровне первого этажа. Меблирашки были на третьем.

— Рита!

— Да?

— Уходим, быстро! — скомандовал Ратманов.

— А как же собираться?

— Ты серьезно? У тебя тридцать секунд, от силы!

— Поняла!

И Рита начала собираться.

«Ох, уж эти женщины», — подумал Ратманов. С блаженной улыбкой.

10

Эвакуация из меблирашек на Земляном Валу прошла без эксцессов. Отсюда через «Эриксон»[33] была налажена связь с бандой Казака. Поэтому очень быстро к номеру подъехали бойцы во главе с Бузуем, уже знакомым нам по одному из налетов.

Связанный бельевой веревкой Мураш дожидался своей участи с кляпом во рту. А Рита даже успела поговорить с ним о шерстяных носках его мамы…

Вдобавок Гимназист «передал привет» другому члену хряковской банды, который таки долез по трубе до третьего этажа, после чего неожиданно упал вниз. И, ковыляя ушибленными ногами, оставил дислокацию еще до приезда основных сил.

Спрятать Риту от уязвленного Свинова решено было на квартире Веры Холодной. Звездой немого кино начинающая артистка пока еще не стала. Но дамой сердца самого Казака была уже несколько месяцев. А потому ее квартира на Кузнецком Мосту охранялась как настоящая крепость. Сюда не то что Хряк, сам Казак приходил, преодолевая несколько кордонов безопасности, начиная с учтивого швейцара внизу.

И при всем при этом жилище Холодной уже тогда становилось точкой притяжения для богемы своего времени. Леонид Андреев — самый популярный писатель нулевых годов ХХ века и Константин Бальмонт — не менее популярный поэт, Андрей Белый, Александр Вертинский и многие другие захаживали сюда.

Когда попаданец привел «на огонек» Риту, то первые минуты не мог поверить своим глазам. Сличал встреченных людей с портретами деятелей эпохи Серебряного века из учебников истории и литературы — память на лица у него всегда была хорошая. И кайфовал.

Сама хозяйка тоже оказалась весьма милой женщиной. Сразу поинтересовалась самочувствием Риты. Рита, как все женщины, пожаловалась на головные боли и еще на что-то. Но прежде чем дамы уединились, чтобы обсудить безумно важные с их точки зрения пустяки, Вера Холодная протянула губы к уху гостя:

— Мне рассказали про вас.

— Да что вы! Надеюсь, только хорошее? — Ратманов попытался быть учтивым и улыбался во все лицо, как бы на душе в это время ни скребли кошки.

— Не только… Вы — новый друг Матвея Ивановича?

— Хм… Можно и так сказать.

— Не разочаровывайте Матвея Ивановича.

«А то что?» — чуть было не спросил Ратманов. Но Холодная сама продолжила и без его помощи:

— Матвей Иванович умеет быть благодарным. Например, он уже пообещал мне роль в фильме. Представляете?!

— Да уж, это… Невероятно.

— Не то слово! Скоро я буду на больших экранах. У нас тут, буквально за углом, синематограф. Приглашаю. Приходите. Это будет главное искусство всего двадцатого века, а может быть, и всего двадцать первого!

— Полагаете? — усомнился Ратманов, одновременно борясь с соблазном все ей рассказать.

— Абсолютно! Вы так не считаете?

— Вы знаете. — Ратманов-Бурлак сам улыбнулся тому, как он будет выглядеть со стороны. Но все-таки решил приколоться, процитировав в начале ХХ века знаменитую фразу из фильма «Москва слезам не верит» конца ХХ века. — Со временем жизнь всего человечества перевернет телевидение. Это такая штуковина квадратная с экраном, которая будет стоять у всех на тумбочках и показывать все, что происходит за окном. Так вот, ничего другого не будет: ни кино, ни театра, ни книг, ни газет — одно сплошное телевидение!

— Вера, пойдемте, я вам недосказала. — Рита посмотрела на попаданца скептически, не хватало еще, чтобы он и здесь свою «мерихлюндию» разводил. — Мы говорили про сочетание розового и желтого…

Дамы удалились, предоставив Георгия самому себе. И он с удовольствием этим воспользовался.

О, нет-нет-нет! Кого он сейчас слышал и вот-вот должен был увидеть. Из-за стенки доносился громоподобный голос Маяковского!

Багровый и белый отброшен и скомкан,

В зеленый бросали горстями дукаты,

А черным ладоням сбежавшихся окон

Раздали горящие желтые карты.

Бульварам и площади было не странно

Увидеть на зданиях синие тоги,

И раньше бегущим, как желтые раны,

Огни обручали браслетами ноги!

Не веря ушам своим, Ратманов прошел по коридору и заглянул в большую залу. Вот те на! А он не такой, как в наших фильмах… Не Дятлов, не Колокольников, а скорее уж Александр Паль из «Горько!».

Подходить и общаться с гением было как-то неловко, даже в прошлом. Поэтому попаданец просто стоял и слушал вместе со всеми. А потом и хлопал, не стесняясь прослыть чересчур впечатлительным.

Правда, под занавес вечера судьба все же свела Георгия с начинающим литературным классиком напрямую. Во время легкого фуршета в специально отведенной для этого комнате, когда Ратманов употреблял вместе со всеми балыки и французские сыры и запивал все это шустовским коньяком и редерером[34].

Маяковский возник неожиданно, из-за спины, положив на плечо бандита свою огромную лапищу. Так, что тот аж вздрогнул.

— Саечку за испуг, — пошутил дореволюционный Владимир Владимирович, украв из-под носа Ратманова небольшое хлебобулочное изделие. — Вы тоже поэт?

— Я? Поэт? Нет!

— Хм… А мне показалось, что вы что-то такое там произносили одними губами.

С этими словами поэт спародировал Георгия. Тот ведь действительно беззвучно повторял за Маяковским его стихи.

Ратманов улыбнулся:

— Просто мне стихи ваши понравились.

— В самом деле? А какое любимое? — То русло, в какое входил разговор, явно понравилось уже Маяковскому.

И тут попаданец возьми да выдай прямо из школьной программы!

Я волком бы выгрыз бюрократизм,

К мандатам почтения нету,

К любым чертям с матерями катись,

Любая бумажка. Но эту…

Я достаю из широких штанин

Дубликатом бесценного груза,

Читайте, завидуйте, я гражданин

Советского Союза!

Гость из будущего явно сказанул лишнего. Потому что на него во все глаза смотрел не только Маяковский, но и остальные гости, зашедшие перекусить из настоящего. Господи, какой паспорт, какой Советский Союз, за десять лет до его появления! А сам стих будет написан лет через двадцать.

Неловкую ситуацию снова сгладила Рита. Спасительница бросила где-то Веру Холодную и быстрым шагом направилась к Ратманову.

— Жора слишком много выпил, он сегодня не в себе! — объявила она окружающим и буквально силой увела за собой в другую комнату.

А Маяковский стоял и смотрел им вслед. После чего нашел на столе первую попавшуюся бумажку, вернее даже салфетку. Поискал по карманам изгрызенный карандаш. И принялся быстро что-то набрасывать.

11

Примерно в это же самое время бандит Лодыга, он же Савватий Семенович Пискунов, уроженец города Москвы 1872 года рождения, быстро спивался в трактире «Золотой якорь» в большом пролетарском селе Зуево, которое позже сольется с Орехово и образует известное сегодня Орехово-Зуево.

Первоначально член банды Хряка внял словам бывшего подельника и действительно попробовал залечь на дно. Так, как он это понимал. Чтобы Хряк, якобы заподозривший его в работе на фараонов, не казнил подчиненного за предательство. Ратман назвал Лодыге даже несколько адресов и дал возможность уехать, куда тот только захочет.

Однако ничего вернее, чем беспробудно пить на одном месте, алкоголик со стажем Лодыга так и не придумал. Да и конспирация у него была так себе. Голова под париком с «чужого плеча» время от времени чесалась. А накладная борода и вовсе мешала открывать зубами бутылку.

Недолго думая, Лодыга сорвал с себя бороду и сбросил парик, даже не удосужившись поднять их с пола. На необычный мусор обратил внимание кто-то из пьяниц. И даже попросил собутыльников замолкнуть. Но так и не решился подойти посмотреть ближе. Вокруг загалдели, захохотали и принялись потреблять, как и прежде.

Правда, Лодыгу приметил другой мужик. Он сначала просто щурился издалека, словно не веря своим глазам. Потом осмелел и начал что-то выкрикивать. Пока наконец и до Лодыги не дошло:

— Эй, Лодыга! Это ж ты! Лодыга и есть. Рожа ты небритая, петух нестриженый! Ты ж помер! А? Братское чувырло! Мужики, это ж Лодыга, мы с ним вместе сидели за ни за что в том году в Бутырке… Ан вон он, живой-здоровый! Хотя вчерась докладали мне, что помер он, пришиблен, а труп его свезли по Владимирской дорожке. Да схоронили за Рогожской заставой. А? Лодыга, ты чего здесь? Никак пожаловал к нам с того света?

Лодыга только грязно выругался. Идти в отказ уже не было ни сил, ни особого смысла. Его рассекретили.

12

В комнате, которую Рите отвели на квартире Веры Холодной, у Георгия состоялся серьезный разговор с подругой. Она же была его инициатором. Рита присела на кровать, посадила Ратманова рядом с собой и взяла за руки.

— Теперь я вижу, что ты окончательно сошел с ума… Либо на самом деле прилетел к нам из другого времени!

Попаданец смог лишь криво усмехнуться в ответ. Он же говорил…

— Давай, рассказывай все с самого начала, — попросила она.

В ответ он почти слово в слово воспроизвел то, что ей уже было известно. Но после углубился в историю… будущего. Описав, кем она будет и как будет жить через пять, десять и двадцать лет.

— Про Советский Союз ты уже слышала, — напомнил он о своем конфузе при декламировании еще не написанных стихов Маяковского. — Это будет огромная страна на месте России, правда… все равно чуть меньше, чем нынешняя империя.

— А куда денется империя?

— Падет. Через пять лет будет революция, и тебе надо быть к ней готовой.

— А что будет с царем? Через год мы празднуем трехсотлетие династии Романовых! А еще отец, перед тем как убиться под колесами телеги, оставил мне в наследство облигацию, у нее срок погашения в двадцатом году.

— Не успеешь. Царя, царицу, цесаревича и всех царевен расстреляют революционеры. Страну накроет кровавый террор, выжить в котором удастся не всем. И потом еще семьдесят лет страной будут управлять большевики.

— Большевики — это которые? Социал-демократы? Маяковский, говорят, к ним принадлежит.

— Ну да, и Маяковский, наверное, тоже. В общем, будет совсем другая власть, совсем другие товарно-денежные отношения, совсем другое все.

— А со мной что будет?

— Вот это вопрос…

— Ты не знаешь, что произойдет с твоей любимой женщиной. — Рита обиделась.

— Я… эээ… — Такая постановка вопроса чуть было не застала его врасплох, пришлось дипломатично увиливать. — Все с тобой будет хорошо, конечно же. Найдешь себя и при новой власти. Ты же будешь уже ко всему готова, предупреждена, внешние условия не станут для тебя сюрпризом. Ну а я тоже оставлю тебе денюжку, только не в царских бумагах, а в звонкой монете, которую отоварить можно будет во все времена.

— А ты сам куда? Бросаешь меня?

— Я не бросаю. Но ты ж понимаешь… Может быть, я еще вернусь… но это неточно.

— Нет, бросаешь! Как это еще назвать?!

— Просто всему и всем свое время, у каждого оно свое. Мой дом — там, твой здесь. Мы не можем быть вместе… только по одной этой причине.

— Предатель!

Рита отвернулась от попаданца. Бросилась лицом в подушку и горько заплакала. А Бурлак-Ратманов не знал, что с подобным делать, ни в шкуре опера, ни в шкуре бандита.

Он посидел еще некоторое время рядом. А потом встал и ушел на крики из других комнат. Может, еще и Есенин подъедет. Хотя, шут его знает, был ли кудрявый поэт уже настолько популярен в двенадцатом году…

13

Лодыга, без парика и накладной бороды, и даже уже почти трезвый, сидел на стуле перед своим атаманом. Немного помятый, в смысле — избитый, но без фанатизма. За его спиной наворачивал круги Копер. Остальные тоже были здесь.

— Не мельтеши, — скомандовал Хряк, и Копер, сделав последний круг, остановился. — Рассказывай.

— А чего рассказывать? — Лодыга, кажется, уже смирился со своей судьбой и не ждал от нее ничего хорошего. — Гимназист наплел мне про то, что я предатель. Ну, неправильно выразился. Что ты решил, что я предатель. И прикончишь меня туто же. Мол, беги, Лодыга, спасайся, иначе в земле будешь.

— А про Казака чего он тебе наплел?

— Про Казака вообще песня! Говорит, Казак поручил ему убить Лодыгу из другой банды. Только так, мол, он докажет, что не капорник. Свяжет себя кровью. Моей. Так что смертушка мне кругом, хоть от твоей руки, хоть от его. Я и сдрейфил.

Хряк переглянулся с Копром. Тот чему-то кивнул.

— Не врешь?

— А чего мне врать-то? Все равно порешишь!

— Порешу — не порешу, это мне решать, Лодыга. Но если ты соврал, смерть твоя будет медленной и мучительной.

— Да уж побыстрее бы…

— Это мы можем устроить, да, Копер?

— Мгновенно, как комар укусит.

— Во-во. Но перед тем, как тебя порешить… А может, и нет, прости Господи… — Хряк повернулся к «красному углу» бандитской избы, где стояла икона, иконы тогда были у всех, и трижды перекрестился на старообрядский манер, двумя перстами. — Ты еще сослужишь мне небольшую службу.

— Это какую же?

— Сходишь к Казаку и докладаешь ему то же самое. Как Гимназист, еловая кожа, сосновая рожа, его обманул. Хотел двух «иванов» лбами столкнуть да одного честного человека едва не умерщвил.

— Это кого это? — не понял Лодыга.

— Тебя, анафему!

— Ааа… И как же я пойду-то, к Казаку-то? — запереживал бандит.

— А вот так и пойдешь! Или ноги не ходят? Сейчас Копер твои ноги посмотрит… Копер!

— Нет! Понял я все. Все будет в лучшем виде, — пообещал Лодыга, попытался встать, но тут же упал.

Потом кое-как поднялся и все же пошел к выходу, оставляя капающий кровяной след от какой-то невидимой глазу раны.

14

Жора-Гимназист быстро шел по улицам Москвы. На этот раз его не привлекали красоты и достопримечательности начала ХХ века. Все то, что еще недавно вызывало почти детский восторг и будило воображение, теперь казалось чужим и опасным, от чего хотелось поскорее избавиться.

У таких, как Георгий Ратманов, а скорее даже таких, как Юрий Бурлак, в самые ответственные моменты включалось шестое чувство. Помимо зрения, слуха, обоняния, осязания и вкуса. Он нутром чуял опасность. Еще не знал всех деталей и мог лишь догадываться о причинах, но уже понимал, что за ним следят и что ему в темпе вальса нужно собирать манатки и уносить из чужого века ноги!

А единственным человеком, который мог бы ему помочь, проводником между пространствами и временами, был странный чиновник для поручений Двуреченский. Вот только где его сейчас черти носят?!

На работе нет… Дома… Где он живет? Вроде бы на Чистых Прудах. Здесь не очень далеко. Ввалиться туда и добиться от прислуги четкого ответа, когда прибудет хозяин?.. Так и поступлю!

А это что за шкет? За попаданцем по пятам шел грязный оборванец. Прямо от дома Холодной. Чего ему надо? Сейчас выведу дрянь на чистую воду…

Ратманов резко свернул в подворотню. Подкараулил там пацана. И прижал немытой мордой к кирпичной стене, заломав руку за спиной, лишь только преследователь свернул в ту же арку.

— Стоять! И отвечать коротко! Понял?

— Угу. — Пацан не ожидал от Георгия такой прыти.

— Следишь за мной?

— Ну, это… Да.

— Кто подослал?

— Да никто.

Ратманов нажал на уже согнутую руку, парень взвыл.

— Да правда никто, дядя! Вы просто на этого… тилигента похожи… А таких всегда развести на что-нибудь приятно… Я ж не знал, что вы…

— На что ты хотел меня развести?

— На деньги, знамо на что, ну и одежонку тоже.

— Если врешь, руку сломаю!

— Понял, понял, не вру, дядя!

Ратманов резким движением перевернул пацана лицом к себе, посмотрел прямо в глаза — не врет.

— Зовут как?

— Дурилкой. Дурнем. Отбитой башкой.

— А мать с отцом как назвали, когда крестили?

— Э… — Подросток почесал голову только что освобожденной рукой. — Минькой, Михайлой.

— Вот что, Михайло, хочешь сослужить дяде службу? А даже не так — подзаработать хочешь?

— Кто ж не хочет? Что делать-то надо? Я много умею: дерусь хорошо, могу что-нибудь свистнуть на базаре незаметно.

— Вот те рубль. — «Дядя» засунул в карман парня монету. — Дам еще два.

— За что?

По инициативе Ратманова оба отделились от стены и ненадолго высунулись из арки. По улице в это время фланировали еще двое. Весьма подозрительные. У Георгия как раз на таких нюх и был.

— Сделаешь так, чтобы эти «друзья» за мной не ходили. Как ты это сделаешь, меня совершенно не волнует. Понял? Только без крови, конечно.

— Хм… А два рубля?

— Будут ждать тебя в кадке с цветком на углу Большой Лубянки и Варсонофьевского, в кухмистерской.

— А если обманешь?

— Посмотри на меня…

Теперь уже попаданец продемонстрировал пареньку взгляд человека, который не врет. Во всяком случае, о том, что не касается временных перемещений. А потом добавил:

— Если совру, всем раструбишь, что Жора-Гимназист — балабол, нечестный вор, дел с ним лучше не иметь.

— Жора-Гимназист…

— Гимназист.

— Ну давай, дядя, пошел на заработки.

15

Лодыга стоял уже перед Казаком. На этот раз грозный атаман не стал устраивать никаких фокусов с переодеваниями и шрамами. Облезлый выглядел как Облезлый, а Казак как Казак.

Встречались в тайном месте. За стенкой работали какие-то заводские механизмы. Они издавали сильный непрерывный гул. Можно было орать сколько хочешь, что ты невиновен, а еще получить пулю в лоб и незаметно для остального мира отойти в мир иной — никто и не услышит.

Судя по всему, Лодыга только-только кончил говорить. Рожа была красная от волнения. А по шее обильно за шиворот стекал пот.

Казак же молчал и был чем-то недоволен. После чего произнес:

— Не нравишься ты мне, Лодыга. И никогда не нравился.

— Ваше высоко…

— Молчи. В свою команду я б тебя никогда не принял. Но сейчас другое… Хочешь посмотреть, что мы с такими, как ты, обычно делаем?

Лодыга посмотрел на атамана одновременно испуганно и вопросительно. Неуверенно кивнул.

— Дуля! — заорал Казак.

На этих словах где-то громко провернулись несколько засовов железной двери, и в помещение втолкнули человека, избитого до полусмерти. За ним вошел огромный Дуля. В этот момент он больше всего походил на средневекового палача. А человек, соответственно, на жертву.

Дуля поравнялся с избитым и пнул его дальше. Тот почти покатился вперед. И докатился до Лодыги. А тот даже вынужден был ногу убрать в сторону, чтобы не попасть под общий замес.

Затем Казак подал Дуле оговоренный знак. Тот достал огромный револьвер, размером со свою ручищу, и хладнокровно прикончил избитого выстрелом в затылок.

Наступила тишина. Вернее, все слышали лишь заводские механизмы, работающие за стеной.

Переминаясь с ноги на ногу, Лодыга заставил себя взглянуть вниз. Пригляделся и ахнул. Это ж Бузуй, всем известный Бузуй! Но узнать его было очень непросто в образовавшемся на полу кровавом месиве.

— Нравится?

Лодыга не знал, как реагировать. На всякий случай… кивнул.

— То-то. — Казак был грозен. — Бузуй был предателем в нашей команде. Шпионом. Забыл обо всех законах воровской чести. Совершил самое страшное для вора преступление. Работал на сыщиков.

Лодыга с трудом проглотил комок в горле.

— То же будет и с тобой, Лодыга, — пообещал атаман, но затем немного подобрел. — Но не прямо сейчас. Сейчас ты еще не совершил самого страшного преступления. Или совершил?

Лодыга изо всей силы принялся отрицательно мотать головой.

— Тогда ты мне понадобишься, — заключил Казак. — Приведешь сюда ко мне Хряка и Копра. Скажешь им — разговор есть. Понял? Кивни!

Недобитый бандит кивнул. Казак, наконец, довольно хмыкнул.

Трудно было описать чувства Лодыги в этот момент. Облегчение, благодарность, недавний страх и стыд — все вместе.

— Зеванный черт, да он обоссался! — вмешался Облезлый.

И действительно, из-под Лодыги вытекала лужица, смешиваясь с озером крови Бузуя на полу.

16

Как мы помним, повлияв на неокрепший ум одного дореволюционного шкета, попаданец оторвался от наблюдения. Кто бы за ним ни следил. К слову, и мальца того бандит тоже не обманул. Заплатил сполна. А три рубля по здешним меркам — это даже не тридцать и не триста в современной Москве. На них в Первопрестольной можно было протянуть три дня, обедая в кухмистерской, а по вечерам грызя баранки, продающиеся на каждом углу.

Совершив на всякий пожарный еще несколько ложных маневров, Ратманов наконец оказался у дома Двуреченского на Чистых Прудах. До этого навел справки по календарю «Вся Москва». Ошибки быть не могло.

Правда, перед домом, как назло, обнаружился служитель правопорядка. Из-под плечевых шнуров с тремя гомбами старшего городового высовывались контр-погоны отставного армейского фельдфебеля. А вид был бравый и внимательный — мимо такого не проскочишь. Детина до блеска натирал выступающие булыжники мостовой и не хотел никуда уходить.

А Георгий сразу решил — на этот раз нужно все сделать по-тихому. Встреча с Двуреченским не должна сорваться. Ведь это едва ли не последний и единственный его шанс оторваться от дореволюционных преследователей, одним махом разрубить все завязавшиеся узлы и, наконец, вернуться домой, в будущее.

Для этого пришлось прибегнуть к известному и даже детскому способу. Он нашел поблизости несколько камушков, взвесил в руке, чтоб поувесистее. И принялся кидать их в сторону. Так, чтобы полицейский подумал, что рядом происходит какой-то непорядок, и кинулся туда разбираться.

В результате Ратманов выиграл немного времени и быстро, как обезьяна, залез по водосточной трубе на второй этаж дома. Где и должна была располагаться искомая квартира.

Когда старший городовой, собрав все камни, вернулся на прежнее место, Георгий уже стоял на балконе и, вытянувшись по струнке, весьма успешно сливался с окружающей обстановкой. Благо фасад дома был обильно увит плющом, и затеряться в этом рукотворном дремучем лесу большого труда не составляло.

Георгий проскочил внутрь и отдернул развевающуюся портьеру, уже находясь в большой комнате. Пошел дальше. Оценил чудесный паркет, зеркала с позолоченными рамами, пилястры с каннелюрами, которыми здесь было обрамлено практически все. А вот сигнализации в домах тогда еще не практиковалось — забирай, что плохо лежит, да сваливай.

Хотя больше поражало другое — красиво все-таки жил губернский секретарь. Побогаче, чем опер Бурлак, вынужденный брать книги в библиотеке, а винтажной мебели отвести лишь несколько квадратных метров своего рабочего кабинета, да припрятать кое-что в гараже. И ведь Двуреченский — всего-навсего второй чин с конца в Табели о рангах. Взятки, что ли, берет? Надо будет спросить при случае…

Обойдя весь дом, незваный гость так и не встретил единственного человека, который ему сейчас был нужен. Разве только в кухню не пошел, чтобы не пугать прислугу.

Что делать? Дожидаться чиновника здесь, сидя в его кресле, раскурив его трубку и греясь перед его камином? Или оставить записку с описанием всего, что Бурлак-Ратманов о нем думает? Нет, такое Двуреченский может воспринять и как вторжение. А потом того и гляди заупрямится, начнет вставлять палки в колеса и не отправит домой прямо сейчас? Если вообще отправит!

Бывшему оперу стало почти страшно. Негативные сценарии начинали казаться не менее вероятными, чем позитивные. И Георгий, едва отдышавшись и так и не налюбовавшись интерьерами старинной квартиры, снова направил стопы к балкону.

Слава богу, старший городовой ушел. Наверное, смотрит, везде ли дворники убрали мусор. Все-таки хорошо, что у тогдашней полиции было столько непрофильных функций. А попаданец, быстро оценив обстановку, перемахнул через ограждение, чтобы спокойно спуститься вниз.

Но не тут-то было! Помимо городовых на полицию тогда работали и упомянутые дворники! Формально — на общественных началах, но фактически подчинялись приставу, докладывали обо всех подозрительных делах и лицах, а также активно наяривали в свистки, который у каждого в обязательном порядке болтался на шее.

В итоге Чистые Пруды огласились художественным свистом. Дворники бежали к Ратманову с трех сторон. А потому ему ничего не оставалось, как… побежать в четвертую. А именно, пуститься наутек — по крышам.

Для этого он ринулся на черную лестницу, по ней выбрался на чердак, а оттуда уже на самый верх. По пути возникла неожиданная проблема. Дверь на крышу перегораживала огромная клетка с голубями. Но лихо сдвинув ее в сторону и даже не запачкавшись, бывший консильери гулко затопал по кровельному железу.

Признаться, Юра Бурлак уже давно хотел попасть на экскурсию по крышам. Правда, во время отпуска в Северную столицу, который он задолжал Оксане. А не вот это вот все…

Но путешественник во времени предполагает, а специально обученные люди, отвечающие за его перемещение, располагают. Нужно работать с тем, что есть.

Ратманов стал перепрыгивать с одной крыши на другую. В чужом теле даже появилась какая-то бурлацкая легкость, которую он ощущал всего пару раз в жизни, в самые напряженные ее моменты. Ну а дворники и присоединившийся к ним старший городовой бежали параллельным курсом. Только внизу.

В какой-то момент впереди показались верхушки деревьев. И Георгий подумал, что в деревьях можно затеряться. Несколько прыжков — и он на земле. Переулок Огородная Слобода. Потом Малый Харитоньевский. И Большой Козловский. Добежал почти до Каланчевской, то бишь Площади трех вокзалов.

Здесь, наконец, можно было и передохнуть. Тем более в спину уже никто не свистел. Как минимум, от ближайших преследователей удалось оторваться.

Но как же сложно быть бандитом! Да еще и с ментовской душой. Вот уж поистине свой среди чужих и чужой среди своих. Никакой стабильности, никакого порядка.

С этими мыслями он добрел-таки до трех вокзалов. Убедился, что сто лет назад все три так же стояли на своем месте. И понял… что влип. Площадь усиленно патрулировали и городовые, и даже жандармы. Пешие и конные. Прошедшие все возможные горячие точки, увешанные медалями и оружием коренастые двухметровые усачи.

Поравнявшись с одним из них, Ратманов принял максимально непосредственный вид и попытался расслабиться. Мол, здесь его никто не знает. И он едва ли не под защитой сил правопорядка.

Но подобное впечатление, как и все в нашей жизни, оказалось временным. На площадь с одной стороны вбежал постовой городовой, что дежурил у дома Двуреченского. И следом ворвалась целая шобла дворников. А с другой стороны показались знакомые рожи бандитов, тех, что давно следили за Ратманом по линии преступных атаманов. Вот это попадалово… Так сказать, один меж двух огней!

Дворники одновременно взялись за свистки. И Ратманов-Бурлак вот-вот должен был оказаться мишенью номер один вообще для всех людей на площади.

Но случилось маленькое чудо. Как говорится, Deus Ex Machina. Или Бог из машины. К попаданцу подрулил новенький «Паккард» — один из самых престижных автомобилей 1912 года. С заднего сиденья высунулось улыбающееся лицо Двуреченского, по которому в этот момент так хотелось ударить…

— Успел, — лаконично констатировал чиновник.

И жестами приказал дворникам не свистеть.

Ратманов тоже молчал. Не хватало слов, чтобы охарактеризовать появление «спасителя».

К Двуреченскому подошел жандармский унтер-офицер и взял под козырек:

— Позвольте удостовериться в вашей личности. Так положено… для написания рапорта.

Губернский секретарь протянул ему запаянную в стекло полицейскую карточку и строго сказал:

— Никакого рапорта не надо. Провалите секретную операцию сыскной полиции градоначальства!

Унтер с пониманием козырнул. А чиновник для поручений дождался, пока тот удалится, и обернулся:

— Что ж вы, Георгий Константинович, не присядете?

Ратманов сел рядом, но все еще молчал.

Проезжая мимо старшего городового, Двуреченский попросил водителя притормозить и снова высунул голову:

— Автоном, скажи нашим, чтобы не усердствовали. Этот, — кивнул на хмурого человека на соседнем месте, — свой.

Автоном тоже кивнул и передал приказ дальше по цепочке. Дворники стали возвращаться к своим делам.

С другой стороны от греха решили разойтись и «лихие» люди. Наверняка продолжали следить, но так уж явно на глаза Георгию уже не лезли.

Оставшуюся часть пути ехали молча оба.

— Ну что, домой? — спросил чиновник по особым поручениям, когда наконец подрулили к уже знакомому жилищу на Чистых Прудах.

— Домой, в две тысячи двадцать третий, — поправил его попаданец.

Двуреченский лишь хмыкнул.

Глава 11

Назад в будущее

1

Возвращать попаданца в будущее решили в максимально комфортных условиях. В лучших московских банях всех времен и народов — в Сандунах.

Сама процедура, по словам Двуреченского, не представляла особой сложности. Если убрать за скобки цифровой метод физика Ландау, предстояло лишь ввести в вену Ратманова хитрый, особенно приготовленный раствор. Он бы быстро уснул и проснулся где надо — то есть в XXI веке.

Ну а гедонист Двуреченский предложил совместить приятное с полезным. Не только принять «божественный нектар», но и попариться хорошенько, искупаться и еще немного поговорить за рюмашкой…

Георгий согласился без разговоров, только попросил отсрочки до вечера.

— Зачем она тебе? — подозрительно спросил инспектор. — Так рвался домой, а теперь на попятную? Ты мне отчетность не порти!

— Личное дело. Хочу проститься с Ритой и сказать ей пароль про барона Штемпеля.

— Ладно, жду в семь. Надеюсь, тебя там не схватят!

— В восемь. Разберусь как-нибудь.

— Черт с тобой, в восемь, — буркнул губернский секретарь.

Он высадил пассажира на Лубянской площади и укатил. А полицейский-бандит занялся своими делами. Последними в этом веке.

2

Сперва он зашел в ближайший магазин офицерских вещей и купил там большой кожаный чемодан, подклеенный изнутри брезентом. Приказчик пояснил, что это конно-саперный чемодан — в таких кавалеристы перевозят взрывчатку для диверсий. Внутри он был разделен на четыре секции и имел ручки как сверху, так и сбоку — очень удобно.

С покупкой поехал в свой банк, выгреб из ячейки все банкноты и велел кассиру обменять их на золото. Тот растерялся:

— А здесь на какую сумму?

— Примерно шестьдесят три — шестьдесят четыре тысячи.

— Но у нас нет столько монеты.

— Меня это не интересует. Ищите.

Ждать необычному клиенту пришлось долго, больше двух часов. В конце концов операция по обмену была завершена. Видимо, служащие банка собрали все империалы в Замоскворечье… Набитый золотом чемодан весил пятьдесят шесть килограммов — богач за два часа безделья успел это подсчитать.

Он велел подогнать извозчика, сел в экипаж и поехал на Старую площадь. Именно там находился Политехнический музей, в котором Жора-Гимназист и вознамерился спрятать свое добро до лучших времен.

Будучи капитаном Бурлаком, весной этого года он накрыл закладку с наркотиками в подвале музея. И еще тогда обратил внимание на загадочную дверцу в закутке. Она была заперта на большой висячий замок. Было видно, что его не отпирали лет сто. Весь замазанный несколькими слоями краски, замок давно потерял способность отпираться. Явно он болтался на ушках еще со времен царя Гороха.

Быстро придумать в Москве другое место для тайника попаданец не смог. Куда сунешь полцентнера золота? От той Москвы ведь мало что осталось. То метростроевцы залезут в нутро города, то Лужков снесет целые улицы в строительном раже. А Политехнический музей устоял. Даже после ремонта замок остался на своем вековом месте. Надо попробовать здесь.

С саперным чемоданом в руках, кряхтя от натуги, консильери спустился в подвал музея. Ему пытался помешать сторож, но получил полтину и приказ исчезнуть.

Нужный закуток Георгий отыскал быстро. На двери висел другой замок, новенький и без следов краски. Заранее принесенной фомкой гость сорвал его и распахнул дверь. Пусто! Вот это удача.

В крохотной комнатушке, непонятно для чего предназначенной, раньше, видимо, что-то хранилось. Может, дворницкие метлы, а может, дрова. Сейчас помещение было пустым и нежилым, его явно забыли и давно не посещали.

Ратманов затащил чемодан внутрь, закрыл дверь и повесил новый замок, тоже заранее купленный. Уф! Постоял еще немного, перекрестил дверь на удачу и вышел.

3

Расставшись с ценностями, Георгий отправился на квартиру Веры Холодной. Рита все еще проживала там. Ратман надеялся на удачу: вдруг бандиты не успели предупредить швейцара, что Жору-Гимназиста велено поймать. Так и вышло. Швейцар, похожий на циркового борца, узнал его и пропустил наверх.

Рита вышла на зов горничной, увидела, кто пришел, и побледнела:

— Что случилось? У тебя такое лицо…

— Я возвращаюсь к себе.

— Куда к себе?

— В две тысячи двадцать третий год.

Женщина молчала и смотрела ему прямо в глаза. Будто хотела там прочитать, врет ее суженый или нет.

— Я правду говорю, Рита. Вечером меня тут уже не будет. Но я очень хочу вернуться.

— Так что мешает? Я… я буду тебя ждать. Скажи, как долго?

Георгий смутился:

— Я сам этого не знаю. И еще — вернусь я, скорее всего… в другом обличье.

— Как в другом? В каком?

— Долго рассказывать, а времени уже нет, — махнул рукой попаданец. — Черт его знает в каком! Но ты запомни пароль. Я подойду и скажу: здравствуйте, я барон Штемпель.

Женщина дернулась, словно ее ударили током:

— Почему барон? Почему Штемпель?

— Так вышло. Запомни эти слова, хорошенько запомни. Я могу быть каким угодно — молодым, старым, бородатым или безбородым, хромым или глухим. Но это буду я. Тот, кто тебя любит. Не говорю: «Прощай», а говорю: «До свидания!»

— Ох, горе ты мое… До свидания. Не обмани меня.

4

— Всему всегда и везде виной бюрократия… — вещал Двуреченский о наболевшем, когда они расположились в отдельной комнате номерных бань, сняли с себя все лишнее, облачились в халаты и тапочки, все как и сегодня в знаменитых Сандунах. — Вот для твоего возвращения из прошлого мне понадобились полтора месяца согласований! А представь, сколько кругов ада надо было бы пройти, чтобы все эти КГБ, ЦРУ, Ми-6 и «Моссад» договорились о столь значимом шаге, как изменение прошлого Ландау?!

— Слушай, хотел тебя спросить. Когда ты задашь деру… Ну, дезертируешь из своей службы… Они не смогут тебя убить, прикончив тело подполковника Корнилова, что лежит в реликварии?

— Нет, это так не работает… Им придется сыскать меня в Америке.

Ратманов откинулся на спинку дивана и потер пальцами виски — все было так запутано. О чем бы еще спросить инспектора, пока они не расстались?

Но ушлый собеседник, как всегда, действовал по-своему и оборвал разговор на полуслове:

— Пора!

— Что пора? — не понял Георгий. — Мыть…

Он не успел договорить. Потому что в комнату влетели бандиты. По сравнению со сценой у трех вокзалов на Каланчевской их как будто стало еще больше. Они заняли все помещение. Удивительно, но это были люди как Хряка, так и Скурихина! Похоже, обе хевры объединились, чтобы прикончить Жору-Гимназиста.

Открывал колонну Копер, а за ним шагал Дуля. Он возвышался над толпой, как дредноут над миноносками… А за спиной Дули пер будто совершенно ополоумевший Хряк с револьвером в руке. Было ощущение, что он готов шмальнуть что Ратманова, что полицейского прямо сейчас, без раздумий и без разговоров.

— Стоять! Руки вверх! — заорал он.

Двуреченский послушно выполнил команду. Ратманов медлил. Даже успел шепнуть губернскому секретарю:

— Ты знал.

— Заткнись, гнида! — гаркнул Хряк. — Сейчас мы на твоих глазах убьем чиновника для поручений. А потом и тебя. Бах — и ни одной бабы больше у тебя не будет никогда…

Хряк был страшен. Брызгал слюной. И если бы не револьвер, он, верно, разорвал бы своих врагов голыми руками. Из-за плеча «ивана» осторожно высунулся Лодыга и тут же спрятался обратно. И эта сволочь тут!

Хряк тем временем схватил Двуреченского за шиворот и буквально вжал бедолагу в стену.

— Молись!

Двуреченский начал что-то шептать про себя. Не то молитву, не то цифровой код… А Хряк взвел курок и приставил к голове несчастного наган.

— Стойте! — Ратманов не мог этого допустить.

— Все и так стоят. — Хряк тяжело дышал. Ему оставалось только нажать на спусковой крючок.

— Вы же понимаете, что за убийство полицейского, личного помощника Кошко, вас с землей сровняют, ни один из вас не выживет?

— Ты ж понимаешь, что тебе от того ни жарко ни холодно будет, потому что тебя самого не будет! — Хряк рассмеялся глухим злобным голосом, какого Жора у него и не слышал никогда.

Двуреченский продолжал нашептывать, пока Ратманов спорил с атаманом:

— Но это не отменяет…

— Все, в топку разговоры! — заорал ополоумевший Хряк, снова повернулся к Двуреченскому и нажал стволом ему в затылок. — Кабзда тебе!

В этот момент чиновник для поручений неожиданно оттолкнул двух ближайших бандитов, вышиб ногой дверь и побежал по банному коридору.

— Твою мать! — Хряк зажмурил один глаз, прицелился и выстрелил вслед убегавшему.

Вот только Ратманов в последний момент вдруг решил переписать историю. Чего в этом было больше — природного благородства и попытки искупить вину за то, что недолго успел побыть бандитом, просто отчаяния или, может быть, тонкого расчета… Но он в прыжке перегородил траекторию движения пули атамана, чем спас Двуреченскому жизнь. Вот только при этом погиб сам…

5

Говорят, перед смертью вся жизнь проносится перед глазами человека. Еще говорят, что он видит себя парящим над собственным телом и движется к некоему свету в конце тоннеля. Примерно так описывают пограничное состояние люди, вышедшие из комы или пережившие клиническую смерть.

Правду говорят.

Сознание Бурлака как будто снова отделяется от тела Ратманова. Попаданец наблюдает за происходящим свысока, безэмоционально и индифферентно взирая на собственный труп в багровой луже крови.

Бандиты с этой точки кажутся особенно мелкими и какими-то незначительными. Они суетятся вокруг тела и беззвучно ругаются на Хряка, мол, совсем голову потерял из-за бабы, устроив тут такое.

Да и само тело уже не кажется его недавнему обладателю столь большим и привлекательным, как раньше. Какого роста был Ратманов? Где-то слышал, что два аршина и десять вершков. Это по-современному — 186 сантиметров. Бурлак же на недавней медкомиссии в родном отделе «дотянулся» только до 175. Как говорится, большая разница.

Хотя какая разница… Особенно, когда душа Юры Бурлака уже летит вдоль банного коридора, а едва покинув комплекс Сандуновских бань, взмывает под облака?

Дальше детство. Крик младенца в родильном доме № 1 города Кемерово. Жесткие руки акушера и дежурные фотографии с выписки. Мама — учительница начальных классов. Папа — шахтер, вечно приходящий домой в угольной пыли. Детский сад при той же шахте. Средняя школа. Букварь с Лениным и повязывание алого галстука накануне распада Союза. Жвачки, видеокассеты, дискотеки и эксперименты с внешностью — от покраски волос в синий цвет до бритья головы под ноль. Гопники против неформалов. Ельцин против Зюганова. Татуировка, за которую потом станет стыдно, и первые попытки уйти из дома. Первый поцелуй. Первый секс. Первая любовь, после которой едва не свел счеты с жизнью. Драки. Алкоголь. Легкие наркотики. Ощущение, что уже пожил и впереди ничего нового не ждет. Вмешательство отца. Приличный вуз по блату. А после второго курса — и вовсе перевод в школу милиции в Москве. Новая жизнь. Общага. Знакомство с Петром — таким же провинциальным парнем, только из Республики Коми. Друг. Брат. Соперник. Тогда же появляется Света, которая впоследствии выйдет за Петра замуж. Интересно, кто раньше с ней познакомился? Ах да, Юра сначала встречает ее в маршрутке, а потом приводит к Петру на день рождения! Вскоре ситуация выходит из-под контроля. Гормоны играют. Бьются с Петром в кровь. А после договариваются никогда не встречаться с одной и той же девушкой. А вот Оксанку приводит в их круг как раз Петя! Они даже недолго встречаются вроде бы. Но довольно быстро инициативу перехватывает Юра. И уже без драк становится сначала ее молодым человеком, а потом и официальным мужем. Петя уже тогда предрекает, что Юра с ней еще наплачется. Но Бурлак привык любую ситуацию брать в свои руки — неужто не справится с эмоциональным характером жены? И до поры до времени справляется. А также медленно, но верно поднимается по служебной лестнице — младший лейтенант, старший лейтенант, капитан. Звездочки на погонах прибавляются, но бандитов меньше не становится. В том числе и в своих рядах нет-нет да и появляются собственные оборотни в погонах, работа засасывает. Скандалов дома становится больше. Времени, проводимого дома, — меньше. Компании жены Юра все чаще предпочитает «благополучную семью» Петра и Светы. Напарнику он одновременно и друг, и брат. А она — и подруга, и сестра. Если уж за кого жизнь отдавать — то за них. Если придется. Но в какой-то момент что-то идет не так, потому что лучший друг вдруг принимает решение сдать Юру сначала начальнику, а потом и бандитам — врагов по службе у Бурлака всегда было много. Жена, которой он ни с кем не изменял, заводит интрижку на стороне, да и не первую. А жена лучшего друга все еще влюблена в него по уши…

Откуда он все это знает? Что-то видел и слышал сам. Просто раньше не обращал должного внимания, вернее — предпочитал закрывать на некоторые вещи глаза и меньше думать. О чем-то потом слышал от Двуреченского. Но вся мозаика складывается в голове только сейчас, после путешествия в прошлое. Где были не только схватки за дуван, разборки в хевре, «иваны» да «марухи», но и время подумать и заново оценить ценность собственной жизни.

Итак. Петя так и не смирился с тем, что Света, глядя на него, в том числе раздетого, в постели, видит его лучшего друга Юру. Оксана как была гулящей и ищущей новых впечатлений, так ею и осталась, несмотря на привычку Юры все контролировать. А служба в полиции — работа нервная, неблагодарная, особенно если делать ее на совесть, честно и бескомпромиссно, как и старался поступать Бурлак. К победам на личном фронте такая работа не располагает, а количество врагов множит многократно, как среди чужих, так и среди своих.

В итоге капитан элементарно устал. Потерял вкус к жизни. И даже забыл о ее подлинной ценности. А путешествие в прошлое, как любой другой (ну, конечно, не любой, а беспрецедентный) экзотический экскурсионный тур, позволило ему встряхнуться и как будто заново начать жить, с новой точки.

Таким же калейдоскопом, если не быстрее, перед глазами бывшего попаданца проносятся и недавние мгновения из дореволюционной московской жизни. От появления в банде Хряка до страстной ночи с Ритой и последней встречи с Двуреченским.

На воспоминаниях о Рите Бурлак пытается приостановиться, хотя бы немного замедлив ход быстротечного времени. Будь его воля, он бы и дальше наблюдал волшебные изгибы ее тела, чувствовал жар от ее белоснежной кожи и слышал ее легкое дыхание…

Но ни воли, ни времени сейчас нет. Его судьба неумолимо движется к развязке. Вот уже знаменитые Сандуны. В комнату врываются бандиты. Хряку тоже очень нравится Рита. Звучит выстрел. Сейчас Бурлак проснется в XXI веке, в медицинской палате, обвешанный трубочками, преданный всеми инвалид органов внутренних дел…

6

Бурлак открывает глаза. Потом закрывает. И снова открывает. Словно не доверяет собственному зрению. Хотя недавно на медкомиссии офтальмолог диагностировала единицу… Но нет, это не больничная палата. А как будто бы улица. И как будто бы ночь. Он в Москве? Какого года? Или хотя бы века?

На улице довольно тепло. По ощущениям — лето, может быть, конец лета или начало сентября. Плюс-минус то, что и было.

Так… Он знает эту вывеску. Реклама «Мегафона». А вон там подальше — поворот на заправку «Лукойла». Он был здесь. Это Волоколамское шоссе. Его здесь и убили…

Бурлак пытается встать. Тело болит. Но руки-ноги вроде слушаются. Он может идти!

Так… А в кармане наверняка лежит мобильник! Это сто лет назад он мог неделю ни разу им не пользоваться… В XXI веке без телефона — никуда.

И действительно — труба на месте. Только как же в нее войти? Блин, за месяц воздержания от гаджетов даже пароль забыл! Ну, допустим, год рождения. Тут все по классике. 1882-й… Смешно… 1982-й. Вот, уже лучше. Но не то. Да, господи, уже давно проверку по отпечатку пальца и сетчатке глаза изобрели! Палец-то свой, бурлаковский, не ратмановский?! Заработало!

Хм… Куча пропущенных. И кто же это звонил? Батюшки… Оксана — раз, два, три… семь. Немало. И от шефа звоночек. Неужто сам Кукуян снизошел? И от предателя Петра? Раз, два… четырнадцать! Совсем совесть заела? Решил напоследок выговориться, прежде чем нож в спину втыкать по рукоять? Мама — тоже телефонировала.

Матери ночью звонить — только волновать лишний раз. Петр с Оксаной заслуживают ответного звонка меньше всех на этом свете. Ну а Кукуян? Он не самый плохой полицейский начальник. Да, громкий, да, часто избирательно вредный и несправедливый. Но это больше от эмоций, чем от ума. По-крупному Юру не подставлял, а несколько раз и вовсе выручал. Бурлак решает перезвонить ему.

— Алло, Валентин Сергеич! Это Бурлак. Вы мне звонили…

— Бурлак! Египетская сила! А мы тебя обыскались! Всем отделением ищем. Петр себе места не находит, говорит, что ты в опасности. Ты где, Бурлак?! Куда ракеты с самонаводящимися головками посылать да вертолеты с парашютистами?

— Э… Этого не надо. На Волоколамском шоссе я. Еду в отдел.

— Не едь, а лети давай! И думай, как объясняться будешь. Мои седые волосы твоей шкуры не стоят!

Кукуян еще долго использует обсценную лексику. Но в этих криках есть даже что-то теплое. Значит, по-своему волнуется за подчиненного, принимает его исчезновение близко к сердцу.

7

Экс-попаданец ловит такси. Таксист — гость из ближнего зарубежья — время от времени поглядывает в зеркало заднего вида. Подозрительный какой-то. А не поговорить ли с ним? Заодно кое-что узнать…

— Какой сейчас год? — решает спросить Бурлак. Как бы глупо это ни прозвучало.

Таксист смотрит в зеркало с вопросительным прищуром. Отвечает с акцентом и не сразу.

— Двэ тысячы… нэ помню, брат…

Ничего себе!

— Двэ тысячы двадцать трэтий, брат, — исправляется водила.

Уфф, отлегло…

— А почэму ты спрашиваэшь?

— Тоже не помню.

— Ааа…

Дальше едут молча.

8

В отделении Бурлака встречают теплее, чем он рассчитывал. Как будто искренне рады его возвращению. Навстречу бежит Петя, хочет брататься. Но Бурлак обдает напарника холодом. А потом еще какое-то время спиной чувствует жжение от взгляда бывшего друга.

В кабинете шефа уже собрался целый консилиум. Кукуян с порога «приобнимает» блудного Бурлака, отчего тому делается больно, и ведет во главу стола, рядом с собой.

— Рассказывай, где, мать твою, тебя носило?.. — Полицейский начальник не привык любезничать, но сейчас явно сдерживается, чтобы не заорать в голос, а еще до кучи что-нибудь не разбить в своем кабинете, хоть бы и фейс подчиненного.

Следом заходит и Петя Рогинский. У него смущенное выражение лица. Как будто не до конца понимает, что происходит.

Бурлак же теперь вообще ничего не понимает.

С горем пополам он рассказывает наскоро придуманную версию про то, что получил от неких бандитов сигнал о стрелке. И он не дурак, конечно, в одиночку идти на встречу с неизвестными — бандиты были ему знакомы. Так, мелочь с района, на их счету наркота, угоны, небольшие кражи. Дело казалось плевым, ставки невысоки, надобности в подмоге никакой не было. Приехал на Волоколамку. Но бандитов там не встретил…

Бурлак смотрит на себя в зеркало. А вернее — в стеклянную дверцу шкафа с подарочными слонами в кабинете начальника. Как будто даже и не избит особо, так — одна ссадина.

— Таксист, гаденыш, дверь открыл не вовремя, прямо по глазу мне и заехал, — врет Юра и трет ушибленное место.

Ну, не рассказывать же, в самом деле, про события на ночном шоссе, о которых он и сам в точности не помнит. И тем более о путешествиях во времени, которые все больше походят на дурной сон…

— Иди отсюда, — бросает разочарованно начальник. Как будто с бо́льшим удовольствием послушал бы как раз воспоминания о дореволюционной России.

В коридоре Бурлак таки сталкивается с Петей. Тот следует за ним по пятам. Не отвертеться. Придется поговорить.

— Юра! Ты чего такой? — Предатель начинает разговор первым.

— Какой такой? — Бурлак почти и не скрывает раздражения.

— Как не родной… Бесишься из-за шоколадки?

— Какой шоколадки?

— Достал уже отвечать вопросом на вопрос… Из-за последней шоколадки, которую я урвал сегодня в буфете. Ты потом еще полчаса дулся, что тебе чай не с чем пить.

Странно. Бурлак совершенно не помнит этого эпизода. Согласно его воспоминаниям, он лично не виделся с Петром довольно давно. И вообще не любит сладкого! Не то что с шоколадкой, а даже с сахаром чай никогда не пьет.

— Ну да. — Юра решает немного подыграть, а заодно посмотреть, что будет дальше.

Но Петр соскакивает. А докапываться и оттого вести себя слишком подозрительно тоже не хочется.

— Ладно, друг, вижу, ты не выспался или что-то вроде того, — по-отечески напутствует напарник. — Иди домой, приведи голову в порядок, а встретимся, как всегда, вечером в «Стендапе».

Юрий смотрит на Петра. Как всегда? Да он и не был там никогда. Если капитану не изменяет память… Но для вида кивает, соглашается. Надо только уточнить…

— Эээ… На Белорусской?

— Какой Белорусской, дурик?! — весело огрызается Петя. — На Трубной! Место встречи изменить нельзя.

— В девять?

— В десять! Ну ты вообще… Все, давай, почапал к Кукуяну. Говорят, за нас с тобой будет меня отчитывать, вызвал на ковер зачем-то, хотя год уж не вызывал. Не то наградить, не то распнуть… Скорее, конечно, второе!

Как странно. Кто это говорит? Согласно воспоминаниям экс-попаданца, это он — Бурлак — передавал приказ Кукуяна увидеться с Рогинским. Да и предыдущие вызовы Петра на ковер проходили регулярно…

Петр убегает. А Юра решает проверить свою новую теорию… заехав к маме.

9

В фильмах о путешествиях во времени, когда герои вносят какие-то изменения в прошлое, обязательно присутствует один драматичный эпизод при их возвращении в будущее. Персонаж долго мнется, стоя на пороге квартиры. Ему открывает жена или мать. И… не узнает персонажа. Было бы очень обидно, знаете ли, если бы такое сейчас случилось с ним!

Бурлак действительно не сразу решается нажать на кнопку звонка. А когда нажимает… ничего не происходит. Не звенит и не звонит. Блин, а он ведь реально не помнит — может, звонок был сломан?

Юра стучит в дверь кулаком. Секунды тревожного ожидания. Еще в некоторых фильмах герою сообщают, что мать давно умерла… Фух, пронесло… Из-за двери доносится привычное шарканье тапочек.

На пороге появляется мать. Вроде сменила прическу, но все еще вполне узнаваема. Да и про прическу — он не баба, чтобы о таком помнить…

— Вы кто? — с порога интересуется Валентина Ивановна.

Ну, началось…

— Ой, господи, это ж ты, Юрка! — спохватывается мать. — А я сериал этот смотрела… Этот, как его, на языке крутится… Не помню… Мозги от него совсем набекрень!

Вот такой он ее уже помнит. Такой он ее знает.

— Привет, ма, рад тебя видеть! — Бурлак непривычно тепло обнимает родительницу, так, что она даже легко ударяет его по спине.

— Что ты, что ты! Радикулит! Окстись, отпусти!

— Хорошо-хорошо, просто… давно тебя не видел.

— А кто вчера у меня весь вечер просидел? С Оксанкой своей в нарды играли?

— Оксанкой? В нарды? — не верит Бурлак. И не выдерживает: — Да я даже правил этой игры не знаю!

— Ой, что-то я волнуюсь за тебя, сыночка. — Мать смотрит на него как на сумасшедшего, но, конечно, любимого ребенка. — Тебе бы больше отдыхать. Вот и Оксана постоянно волнуется…

Ну, это уже слишком. Когда в последний раз Оксана за него волновалась?!

Чмокнув мать в щеку, оперативник разворачивается и уже спускается вниз по лестнице.

— Куда ж ты? Лифт!

— Люблю пешком, — бросает он на ходу.

— Какой странный… Не посидишь, чайку не попьешь? — кричит мать вслед, когда он находится уже на уровне первого этажа. — Куда ж ты?

— К Оксане…

Но не проходит и пары минут, как Юрий неожиданно возвращается к матери:

— Ма, а, кстати, почему ты мне не говорила, что принадлежишь к роду баронов Штемпелей?

— Ой! — Та прижимает руки к груди. — Как ты узнал?

— Подсказали добрые люди.

— Юрочка, ты, пожалуйста, никому об этом не сообщай. Никому! Вдруг большевики вернутся? И тогда титул опять станет проклятием!

— Большевики вернутся? — хмыкает опер. — Да они никуда и не уходили.

— Вот и я об этом! Молчок!

10

Встреча с «гулящей женой» тоже проходит не по плану. Едва Юра звонит в дверь, Оксана выходит на лестничную площадку и заключает его в объятия.

— Юрик, — он даже не помнит, когда она в последний раз к нему так обращалась, — ты заставил меня нервничать. Я все понимаю — работа, борьба с преступностью. Но хоть один звоночек, одну эсэмэс — «Ксана, у меня все хорошо»?!

Господи… И как теперь с этим жить? Все, к чему он привык, другое! Те люди, на которых он обижался, считал предателями, даже ненавидел, ведут себя как лучшие друзья и образцовые жены.

Так, может, это он — плохой человек, раз думал о других так плохо? А потому и неудивительно, что, попав в прошлое, стал бандитом, а не каким-нибудь щедрым купцом первой гильдии или трудником при монастыре.

А может, все это — сон? Или то — сон?

Бурлак уже ничего не понимает. Оксана, как никогда за последние года два, суетится вокруг мужа. Помогает ему разуться и раздеться. И даже намекает на быстрый секс почти с порога. Вот только…

Он чувствует теперь, что едва ли не изменяет с собственной женой… Рите! Привык, что жена — это просто такое слово в свидетельстве о браке. А так — она никогда его не понимала и не поймет. И даже близость с ней — это сплошной компромисс, который не устраивает ни его, ни ее.

— Прости. — Юра решает остановить это безумие. — Я обещал встретиться с Петром. Мне нужно идти.

— Когда? Сейчас?! — не верит жена, выпуская из рук его наполовину расстегнутую рубашку.

— Прости.

Юра на ходу застегивает пуговицы рубашки. Хватает ветровку, чтобы надеть ее уже в лифте. И покидает квартиру, хлопнув дверью.

11

Он идет по улицам. И жадно разглядывает витрины. Как бы не приняли за сумасшедшего! Но если все-таки он что-то изменил в прошлом, то и магазины должны быть другие, и дома, вообще все…

Однако дома и магазины вроде все на месте. Во всяком случае, ничего такого особенного в глаза не бросается. Или просто он ничего не помнит? Блин, как он вообще здесь раньше ходил на работу и с работы, на автопилоте?! Или просто это были раннее утро и максимально поздний вечер, когда элементарно было темно…

До «Стендапа» на Трубной еще есть какое-то время. Можно покружить по центру Москвы. Сравнить век XXI с началом XX.

Вот тут еще недавно было здание, в котором он якшался с Хряком и компанией, а теперь стоит другое, современное. Пройдя мимо нескольких таких «было — стало», Бурлак отмечает, что в каждом времени в принципе можно найти свою красоту. И сейчас он даже не ответит, какая Москва ему больше нравится. Просто век назад она поражала его своей непривычностью и стариной. Теперь же поражает новизной. И где-то про себя он отмечает: вот Хитровку правильно снесли, такой клоаки Москве не надобно…

12

«Добрый вечер! Меня зовут Алексей Хохрев. И я резидент стендап-клуба».

Зал взрывается аплодисментами. Происходящее Бурлаку все еще непривычно. Но рядом сидит Петр. Улыбка до ушей и полная гармония с миром. Это немного передается даже Юре. Вдобавок Петр протягивает другу бокал и чокается своим.

А комик со сцены продолжает:

«Купили мы, значит, с женой дом в Подмосковье. И не где-нибудь, а в одном поселке с Natanом. Знаете Natanа? Прикиньте, а я еще недавно не знал Natanа!»

Зал снова взрывается аплодисментами и хохотом.

Но в памяти экс-попаданца вдруг всплывает зал дореволюционного кинотеатра «Волшебные грезы», куда он ходил с Ритой. Нет, он не знает Natanа. Да и знать не хочет! А немая черно-белая фильма ему даже ближе, чем творчество этого рэпера. Это же рэпер?

«Но жена вовремя провела со мной разъяснительную работу, каждый день ставила почти все известные треки Natanа. И примерно через пару недель… я понимаю, что это певец такой… а не ее гинеколог Натан Борисович Шульман…»

В зале снова хохот. Бурлак обводит глазами сытую, модно одетую московскую публику и еще явственнее чувствует себя осколком прошлого…

После вечера стендапа, от которого ни уму ни сердцу, друзьям выпадает возможность наконец поговорить по душам. Облокотившись на барную стойку, чуть захмелевший Петр уже какое-то время с увлечением рассказывает что-то из разряда «все бабы дуры». После чего для порядка интересуется:

— А с твоей все ок?

Но, пожалуй, это не та тема, которой Юра мечтал бы посвятить сегодняшний вечер… Чтобы настолько бездарно упустить возможность хоть с кем-то поделиться своим внутренним состоянием и рассказать о путешествиях во времени!

Вот только с чего начать? И как при этом не выглядеть сумасшедшим? Вот он, истинный casus electionis — казус выбора. Скажешь честно — не поверит, соврешь — будешь мучиться от того, что не сказал. Но какой-то выбор сделать нужно…

— Моя сегодня в игривом настроении. Пришел с работы, сижу, никого не трогаю. А эта вдруг накидывается на меня и давай раздевать, почти с порога, еле отбился… — рассказывает Бурлак, хотя на душе противно.

Глава 12

Новое назначение

1

Да, на душе не очень… Ведь так и не рассказал, даже лучшему другу. Возможно, стоит пока залечь на дно, уйти во внутреннюю эмиграцию, чтобы самому сначала все осмыслить. И уже потом, одному или с кем-то, со всем этим справиться.

Он проходит мимо витрины магазина редких книг на Петровке. Останавливается. Миловидная продавщица призывно улыбается старому знакомому. Жестом указывает на стеллаж — недавний привоз. В этом отношении ничего не поменялось. Бурлак — по-прежнему старый букинист, любитель книг и винтажных вещей. Хоть какая-то стабильность.

Опер спускается вниз, на Трубную. Чего ему не хватало в Москве 1912 года, так это привычного: «Осторожно, двери закрываются!» На машине по центру современной столицы с пробками и платными парковками особо не наездишься, а под землей он — свой человек.

На метро до Таганки, а вернее «Площади Ильича» — минут 10. Три остановки по салатовой ветке, и он уже там. Не то что до революции, где Георгий Ратманов час трясся бы туда на извозчике, огибая зловонную Хитровку и другие неблагополучные районы востока Первопрестольной.

Прямо за «Площадью Ильича» когда-то располагалась Рогожская застава. Ну а он вспоминает это место из-за кладбища старообрядцев белокриницкого согласия, где Двуреченский уже давным-давно спрятал клад Бугрова. Была там отписана доля и попаданцу, причем весьма существенная. По словам чиновника для поручений при сыскной полиции, на всю жизнь хватило бы, и даже на несколько жизней.

2

Кладбище и спустя столетие — намоленное место, где с утра до ночи идет своя жизнь. По аллеям гуляют парни в косоворотках и девушки в платках до самых глаз, словно сошедшие с экрана картины про старую Россию. Туда-сюда снуют богомольцы и батюшки, садовники разбивают клумбу.

Бурлак с трудом дожидается темноты, чтобы не привлечь к себе внимания. Входит в подвал Покровского собора, который высмотрел заранее. И, удостоверившись, что вокруг никого нет, проникает внутрь.

Так… Вон заветный угол. И так же завален всяким хламом, как и в 1912 году. Неужто за минувшее столетие никто сюда так и не забрался и не отыскал восемь мешков с золотом? У капитана даже немного кружится голова — от волнения и… немного от жадности.

С бьющимся сердцем он включает фонарик в мобильном телефоне. Посветив самому себе, забирается в дальний угол, раскидывает всякую рухлядь и застывает. Вместо восьми упитанных мешков остался только один, да и тот как будто не полный. Ах, Двуреченский, Двуреченский… Обокрал-таки партнера.

Капитан приподнимает мешок — и впрямь легкий. Вместо двадцати килограммов от силы восемь. А вдруг там лишь пара кирпичей — последняя шутка дезертира из СЭПвВ?

Опер оглядывается. Темно. Мокро. Грязно. Противно. Но не страшно. Чуть вдалеке пробегает застигнутая врасплох крыса. Если судить по облезлому хвосту, предательски торчащему из-за груды кирпичей. А где-то за стенкой ухает еще и летучая мышь. Не хватало еще коронавирусом заразиться. В прошлом веке, когда его еще не изобрели, такое было бы невозможно…

Но пора уходить. Хоть на душе и свербит — обманули дурака на четыре кулака… Так что все-таки внутри? А мешок зашит: не вспорешь — не проверишь. Опытный опер решает сделать это в другом месте.

3

Где легче всего спрятать мешок с деньгами и драгоценностями в современной Москве? Например, в большом пакете с ручками из гипермаркета «Лента». А еще лучше в двух или трех. И спрятано будет надежнее, и риск раскидать все по тротуару минимальный, и нести удобнее.

Ну а географически легче всего скрывать ценности… в полиции. Особенно если ты там работаешь и давно имеешь схроны для подобных вещей.

— Здравия желаю, товарищ капитан! — здоровается молодой ретивый сотрудник.

— И тебе дай бог здоровья, — отвечает Бурлак, подходя к гаражам полицейских, прямо за зданием РУВД.

— Никак резину решили поменять? — предполагает лейтенантик, глядя на довольно внушительный, но все же не настолько огромный пакет в руках старшего офицера.

— Ага, на колеса игрушечного автомобиля, — огрызается бывший попаданец. — Тебе самому не пора шины сменить?

— Все-все, понял-понял. — Назойливый сослуживец поднимает руки вверх и идет к себе.

Бурлак отпирает гараж, который на поверку оказывается чем-то средним между пустым ремонтным боксом и музеем всякой всячины, в основном старины. Запирает за собой дверь на несколько засовов. Забрасывает мешок через квадратное отверстие в дощатом потолке между первым и вторым этажами. Буднично переодевается и моет руки в навесном умывальнике, как на даче.

Основная часть действа происходит уже на втором этаже гаража. Здесь располагается что-то вроде места, где вполне можно залечь на дно и даже неплохо жить какое-то время.

Честь вскрыть дореволюционный дуван выпадает обычному резаку из OBI. Бурлак аккуратно проходится по самым легко прошитым стежкам. И вскоре на газете «Утро России» черт знает какого года уже лежат золотые червонцы, полуимпериалы и империалы последнего русского императора. Довольно много, больше тысячи штук. Неплохо-неплохо…

Но, блин, это совсем не то, что он ожидал! Где обещанный миллиард? После того как Двуреченский провел его с мешками с золотом, оставив вместо восьми штук только один, оставалась еще слабая надежда, что хотя бы этот, последний мешок из прошлого, доверху набит рыжьем. Но нет… Обман… Везде обман…

И да, еще кое-чего не хватает. Записки с названием банка и номером счета. Юра шарит на дне мешка и находит искомую бумажку. А на ней какие-то каракули. Бурлак сразу понимает, что это почерк Двуреченского. Остается только прочитать, устранив противоречия между дореволюционными нормами русского языка — чиновник почему-то решил, что так писать из прошлого будет надежнее, — и элементарными потертостями от времени, которые вымарали из предложений целые слова.

Для этого Бурлак перемещается еще на несколько метров вглубь тайного жилища. После чего в доселе темном углу обнаруживается большой письменный стол, оборудованный самыми разными причиндалами: от токарного станка и паяльника до наждака с набором заточенных кинжалов и настольной лампы на длинной «руке», сложенной в «локте».

Сев под лампу и наполнив клетушку ярким светом, опер довольно споро разбирается с дореволюционной грамматикой и полностью восстанавливает смысл раритетной бумаги.

Из послания Двуреченского следует вот что:

«Дорогой ЮБ!

Надеюсь, ты жив-здоров и отыскал этот мешок с сокровищами. Для начала тебе хватит. Остальная твоя доля помещена, как я и обещал, в „Бэнк оф Америка“, можешь идти в любое удобное для тебя отделение. Номер NX 3278 03272/0004. Пароль, надеюсь, ты помнишь! Без него ни тебе, ни кому другому денег не дадут. Знаю, что расстались мы внезапно и раньше, чем ты мог бы этого хотеть, но жизнь полна сюрпризов. Особенно когда все в первый раз. За меня не беспокойся. Все хорошо. И согласно означенному плану. Твой ИК».

Вот пройдоха. Бурлак даже улыбается. Злость куда-то улетучивается. А глядя на добро, рассыпанное на газете, можно предположить, что тут все равно миллионов на сорок современных рублей, если пойти в скупку. Действительно, по сравнению с обычной зарплатой полицейского — хватит на всю жизнь, а то и больше. На домик в Гороховце точно хватит. Корнилов-Двуреченский оставил ему «хоть что-то». А если еще и наведаться в США…

А за какой хоть год газета под кладом? Юрий с трудом находит на почерневшей странице «шапку» за январь 1914-го.

Но не став углубляться в теорию временных перемещений, Бурлак сует мешок под старые покрышки и решает съездить еще по одному адресу. У него остается последняя надежда — что второй его «маленький кладик», спрятанный в Политехническом музее, никто не тронул.

4

Большая удача, что подвал Покровского собора за сто одиннадцать лет никто не обыскал. Когда конфисковывали церковные ценности, наверняка гэпэушники обшарили в Рогоже все углы. А этот пропустили! Музей — совсем другое дело, здесь жизнь никогда не останавливалась. Надо только отыскать конно-саперный чемодан…

Так, уговаривая себя, опер заявляется в музей возле Лубянской площади. Показывает сторожу на входе удостоверение и спускается вниз, где опять бьется его сердце, словно паровой молот. Ну? Ну?

Найдя заветную дверь, Бурлак не верит своим глазам. Сама по себе облезлая, давно не чищенная… Но на петлях висит тот самый замок, который подвесил еще Жора-Гимназист! Пусть и закрашенный так, что в замочную скважину ключ не просунешь. Вот это чудеса. Или там пусто?

Капитан фомкой сбивает замок, распахивает дверь и видит свой чемодан. Пыльный, серый, отмеривший целое столетие. Щелчок замков. Все на месте. Блестят монеты, много монет… Вот это да. Вторая удача подряд, как в сказке!

Он с трудом запихивает чемодан в прихваченный чехол от палатки, взваливает на плечи и идет к лестнице. Тяжело, но приятно…

Как вдруг сверху слышит грозный окрик:

— Кто здесь?

Дьявол! Бурлак чуть было не берется за табельное оружие, но вовремя соображает. Голос ему знаком. Это начальник охраны музея, отставной майор милиции Вася Леонтьев.

— Вась, это я, Бурлак. Чего разорался?

— Бурлак? — Начальник охраны, лысый и полный, с трудом сбегает вниз. — А чего тащишь из подведомственного мне учреждения?

— Аппаратуру слежения. Велели сдать обратно в хозчасть.

— Юра, какую нахрен аппаратуру? Почему я ничего о ней не знаю? Ну-ка, раскрой чехол.

Но капитан и не думает этого сделать. Решив «поучить» собеседника:

— Потому не знаешь, Васек, что ты в это время ловил рыбу на Селигере. Обошлись без тебя, товарищ майор в отставке…

Опешив от такой бесцеремонности, майор стоит и беззвучно, как рыба, шевелит губами.

— А в подведомственном тебе учреждении наркоманы какие-то шустрят, скорее всего. Распустил ты их… — добивает Бурлак знакомого.

И, кряхтя под тяжестью «аппаратуры», лезет вверх по лестнице.

Где можно спрятать пятьдесят шесть кило золота девятисотой пробы? В квартире — ну нет… У мамы? Она не удержится от любопытства и залезет внутрь. Дачи нет, гараж под боком у уважаемых коллег тоже может быть небезопасным. В банковскую ячейку груду драгметаллов не положишь. Ситуация…

А еще большей проблемой будет обратить царский чекан в российские рубли. Снести антикварам можно дюжину-другую монет. А остальные? Даже если бы Юре удалось вывезти чемодан со всем содержимым, например, в США, там трудности только усилятся. Это раньше америкосы брали от русских олигархов и мафиков все подряд. А сейчас требуют доказательств, что ценности нажиты законным путем. Э-хе-хе…

В конце концов капитан запирает саперный чемодан на ключ и все ж таки отвозит его матери. Мол, служебная аппаратура для прослушивания, которую он потом как-нибудь заберет, а пока пусть полежит у нее… Опер сует в карман лишь десять червонцев, хотя и те позвякивают приятно.

5

Вечер заканчивается на мажорной ноте. Бурлак обменивает червонцы у антиквара — сорок тысяч за штуку, итого четыреста тысяч рублей.

Хитрый семит предлагает на этом не останавливаться:

— Если вдруг окажутся у вас такие же желтые кружочки, но от тысяча девятьсот шестого года — возьму и заплачу в разы дороже.

— Это отчего?

— А там тираж маленький, им и цена другая.

— Буду иметь в виду, — кивает опер. И идет домой.

А по дороге погружается в размышления. Как ему легализовать такую прорву золотых кружочков, сколько можно их безнаказанно носить антикварам? Ведь рано или поздно об этом узнают его коллеги. И тогда спросят: «Юра, откуда все это?»

Вспоминается сцена из «Бриллиантовой руки», где главный злодей якобы нашел клад и сдал государству с единственной целью легализовать свои доходы. За что получил 25 процентов от стоимости находки. А по нынешнему Гражданскому кодексу отыскавшему клад полагается уже половина. Может, пойти по этому пути? Лучше, чем ничего.

Однако предыдущую мысль вытесняет новая. Как к этому отнесутся «друзья» из СЭПвВ? Они же наверняка догадаются, что это золото из прошлого. Неужели и тогда дадут ему половину? Им же нужны ландаутисты — ручные и нищие, которыми легко управлять. Как там у французов? Поэты и лошади должны быть тощими. Кто же ему после всего случившегося позволит неожиданно разбогатеть…

Посудив-порядив, но так ничего и не решив, Юра решает отложить этот вопрос на потом, на будущее.

Ведь еще его волнует кое-что другое. Вот он, честный капитан, гордость и оплот убойного отдела, угодил в прошлое. Как в полынью. И что оказалось? Вроде бы Бурлак был с правильным знаком. И, став бандитом, вел себя соответственно. Не давал убивать штымпов — так раньше на уголовном жаргоне назывались жертвы нападения. А сколько сил он потратил, чтобы спасти дурака и пьяницу Лодыгу! Потому лишь, что тот осведомитель полиции.

Опер много в этой жизни общался с секретной агентурой. Без нее — как без глаз. Показатели будут ниже плинтуса. Когда-то гений агентурной работы, начальник Московского охранного отделения надворный советник Зубатов учил жандармов так: «Вы, господа, должны смотреть на сотрудника как на любимую женщину, с которой находитесь в нелегальной связи. Берегите ее как зеницу ока. Один неосторожный ваш шаг, и вы ее опозорите».

Этот совет капитан вычитал из мемуаров генерал-майора ОКЖ[35] Спиридовича и взял на вооружение. Сексоты чувствовали такое к себе отношение и честно отрабатывали свой хлеб, не врали и не бездельничали. В трудную минуту Жора-Гимназист рискнул жизнью, чтобы уберечь от казни Лодыгу. Это оттого, что в нем тогда сидел опер с правильным знаком.

Но вот выпал шанс безнаказанно украсть чужие деньги, и Бурлак оскоромился! Как же это вышло? Куда делись его принципы? Потом были эйфория от успешного ограбления, пачки легких денег в кармане, обаяние фартовой жизни… Все это нравилось и кружило голову, если честно. Так кто ты, Бурлак, белый или черный? Наверное, нет одноцветных людей, все в них перемешано, и хорошее, и плохое. Все дело в пропорции. Как там у Булгакова? «Люди как люди…» И капитан — тоже обычный человек, со своими слабостями, ошибками и недостатками. Ну, хоть этим можно утешиться…

6

Оксана все еще дуется. И понять ее можно. Но и Бурлак ничего не может с собой поделать. Жена стала ему как неродная. И больше, чем ее судьба, его интересует, к примеру, судьба Риты. Да и других недавних друзей и недругов.

Проведя подготовительную работу, через пару недель после возвращения Юра наведывается в Российский государственный военно-исторический архив, что на Второй Бауманской. Здесь он нашел материалы на Скурихина Матвея Иваныча.

Казак, уроженец Хабаровска. 1862 года рождения. Таким образом, в дни их знакомства ему было 50 лет. Выглядел бодрячком. Одно слово — казак… Все звания и регалии перечислять было бы очень долго. Но можно ограничиться только самыми значимыми — полковник Уссурийского казачьего войска, участник Англо-бурской войны, похода в Китай, Русско-японской войны, первой Балканской и затем Первой мировой. Награжден орденом Святого Георгия 4-й степени, Владимирскими крестами 2-й и 3-й степеней (оба с мечами), Георгиевским оружием. Проявил особенную доблесть во время Брусиловского прорыва 1916-го. Произведен в генерал-майоры. После большевистского переворота — или Октябрьской революции, это кому как нравится — примкнул к Белому движению. Сражался под началом Деникина, потом Врангеля. Следы господина Скурихина терялись в конце 1920 года в Крыму. Эвакуация оставшихся на полуострове частей Русской армии проводилась в большой спешке. Вот Скурихин и стал одним из тех, кого недосчиталась Родина. То ли уплыл, то ли утоп, может, и остался в стране, переодевшись, побрившись, сменив имя и фамилию.

Следом за военно-историческим архивом, где нужный документ нашелся чуть быстрее, Юра наведывается и в Центральный архив МВД на Новочеремушкинской. И, признаться, здесь его сердце бьется чуть учащеннее.

— Здоровенько, — из-за кафедры при входе учтиво поднимается седовласый охранник. — Давненько вас тут не было. Я уж думал, все в ентернетах ваших ищете…

— Приветствую, Ильич. Там и ищем! Все, да не все, кое-что остается только в бумажном виде. Например, картотеки дореволюционных преступников и иже с ними.

— Господи, а кому они сдалися?

— Да мне, Ильич, мне, вот такой вот вкус у меня извращенный.

— Зря вы на себя наговариваете. Чую, крупную рыбу вы там у них словите. Не просто же так…

— Мелкую, Ильич, мелкую!

— Ну, и идите с богом, барин, не буду вас отвлекать!

Бурлак, улыбаясь, прикладывает к считывателю электронное удостоверение, проходит через обязательную рамку досмотра и уже думает оставить старика, но останавливается:

— Ильич?

— Чевось, ваше высокоблагородие?

— А ты какого года рождения?

— Я-то? А шут его знает! — Старик в сердцах и абсолютно искренне машет рукой.

— Шут-то его знает, — заключает Юрий довольно серьезным тоном. — Ну а по правде? Ну или хотя б по паспорту? Какой год в документе записан?

— В паспорте-то? В паспорте сорок третий.

Поняв, что из старика больше ничего не выудить, и улыбнувшись чему-то своему, Бурлак углубляется в сердце главного полицейского архива.

Сотни квадратных метров полезной площади. Тысячи рядов и полок. И десятки тысяч папок с делами. От 1718 года, когда Петр Великий основал в Санкт-Петербурге Главную полицию, — и до наших дней. В том числе про ВЧК-ОГПУ, НКВД, советскую милицию, российскую милицию и снова полицию, начиная с 2011 года.

Предварительная работа не проходит даром. Капитан заранее дал запрос, изучив описи по электронному каталогу и указав нужные дела. И теперь у него на руках все запрашиваемые материалы.

Итак. Макар Родионович Свинов, он же Свин, он же Хрящ, он же Хряк. Место рождения — Гжатский уезд Смоленской губернии. Год рождения — 1878-й от Рождества Христова. Надо же! Да ему всего 34 года было в 1912 году. Выглядел намного старше. Люди в те времена взрослели раньше. Да и умирали быстрее. Год смерти — 1938-й. Редко кто из его поколения доживал еще и до сталинских репрессий. При Романовых был сослан на вечную каторгу в Нерчинск. Как раз за убийство господина Ратманова Г.К., а также покушение на жизнь Двуреченского В.С. Но меж двух революций, в редкий период относительной свободы, был выпущен на волю. Доживал он свои дни — а это ни много ни мало 21 год — в деревне под жизнеутверждающим названием Надежда в родном для себя уезде на Смоленщине. Жил с матерью, тремя сестрами и многочисленными племянниками. Пока не украл роковой колосок у соседа-колхозника с инициалами Рожин А.Г. Тот, разумеется, донес, но, вероятно, без мысли о том, что непременно уж расстреляют. Однако вскрылось богатое прошлое Макара Свинова, и чекистская тройка посчитала, что тот вполне заработал и на крайнюю меру. Ну и для полноты картины: Рожина самого расстреляли через год — никогда не выезжавший из деревни крестьянин оказался агентом фашистской Албании.

Идем дальше. Лодыга. Он же Савватий Семенович Пискунов. 1872 года рождения. Уроженец города Москвы. Получается, ему было 40, а выглядел на все 60. Также отправился на каторгу после инцидента в Сандунах. Но по дороге получил шальную пулю от конвоя на каком-то из пересыльных этапов, когда также хорошо знакомый Бурлаку Копер удумал бежать.

Копер. Он же Николай Михайлович Коперников. Уродился в Казани в 1880 году. Аж из дворян, правда, отец — директор местной гимназии — выслужил дворянство только в первом поколении. Но факта это не отменяет. Копер мог бы вести вполне приличную жизнь в царской России, если бы в свое время не связался с дурной компанией и не имел бедового характера, который тянул его во все тяжкие. Правда, после побега с этапа в 1912-м Копер успел еще дважды сесть и дважды сбежать, примкнуть к левым эсерам, а с конца 1917-го уже и к большевикам и даже сделать относительно успешную карьеру красного комиссара. Следы Копра затерялись в 1923-м. Человек просто пропал, занимая пост заместителя начальника отдела ГПУ при НКВД РСФСР по Сокольническому району Москвы. Тогда люди нередко пропадали. И товарищ Коперников Н. М. лишь пополнил общую статистику.

И наконец, Рита, или Маргарита Евсеевна Коржавина. 1887 года рождения. То есть на момент известных событий было ей 25 лет от роду. Дочь известного московского вора Евсея Коржавина, человека буйного нрава, которого боялись даже на преступной Хитровке, где она и выросла. Там же познакомилась с Хряком, введя его в круг более высоких по положению бандитов. Мать — местная проститутка — умерла при родах. В основном воспитанием Риты занимался брат. Петр Евсеевич. Коммерсант. Держал в Москве две лавки скобяных изделий. Дал Рите гимназическое образование и попытался вывести в люди. Однако залез в долги и разорился. Именно тогда еще юная Рита впервые продала себя, стремясь помочь любимому брату. Тем самым ступив на скользкую дорожку, как когда-то ее отец и мать. «Цветок, выросший на помойке» — так можно было бы сказать о Рите, если бы она вовремя остановилась. Но банда Хряка оказалась лишь одним из звеньев в этой цепи. Потом Рита вышла замуж за другого бандита — некоего Ромашкевича А.Д. И скончалась в конце 1922-го в Петрограде. Несчастный случай. Задавило трамваем… Да и брат плохо кончил — застрелили в дни Октябрьского восстания в Москве в 1917-м.

Бурлак мысленно возвращается к последнему разговору с Ритой. Ну я же тебе говорил! Ты больше не вернешься в банду и начнешь новую жизнь. У тебя все есть для этого: деньги, красота, ум… Но нет же! Оставила одного бандита и вскорости вышла за другого…

Настроение капитана заметно ухудшается. Но есть еще один человек, досье на которого он попросил раскопать. Да, это Двуреченский Викентий Саввич, 1873 года рождения. В приснопамятном 1912 году, когда его должны были подстрелить в Сандуновских банях, а опер из будущего в коллаборации с телом бандита из прошлого в буквальном смысле закрыл его грудью, Двуреченский… нет, не исчез. Исчезли страницы из его дела. На месте соответствующего досье зияет пустота. И лишь небольшой кусочек вырванной бумаги, без всякого текста, сигнализирует о том, что здесь когда-то что-то было. Ай да Викентий Саввич… Вернее, ай да Игорь Иваныч Корнилов…

За окнами уже почти стемнело. Бурлак хочет уже уходить из пустого читального зала. Но слышит из коридора чьи-то шаркающие шаги.

В дверях сначала показывается знакомая седая борода. И только потом появляется весь Ильич, целиком. Тот, что древний охранник архива.

— Простите меня, ваше высокоблагородие, — говорит старик, чуть не плача.

— Да за что же, Ильич, мне тебя прощать?

— Простите, уж простите меня, но… Вас тут ищут, и не очень хорошие люди, надо полагать…

— Кто же это?

— А вот мне сие неведомо.

— Как же ты решил?..

— Ну, глаз-то наметанный, — уклончиво объясняет старик. — Зато могу вас вывести отсюда по служебному коридору, который им недоступен. Только дела сдайте.

Быстро оценив ситуацию, Бурлак командует:

— Веди!

Коридор оказывается не просто служебным, секретным и мало кому известным, но еще и разветвляющимся — целый подземный лабиринт.

Наконец, Бурлак и его провожатый выходят из здания архива во двор.

— Вам туда, к Нахимовскому проспекту, — показал старик. — Авось не заметят…

— Спасибо, Ильич! Но ты мне все-таки шепни, кто это был, да?

Помявшись, Ильич прислоняет тонкие губы к уху оперативника и по слогам произносит:

— Кэ-Гэ-Бэ.

Бурлак оборачивается на сторожа. Они многозначительно смотрят друг на друга.

7

Уйти от КГБ было весьма проблематично и до официального расформирования этой структуры в 1991-м. Но, как выяснилось, не сделать этого и в 2023-м.

Капитан Юрий Бурлак обнаруживает себя сидящим в кабинете необычной формы на Лубянке. Узкий, но порядка тридцати метров в длину и вдобавок с четырехметровыми потолками — все вместе производит впечатление огромной залы, снятой камерой типа «рыбий глаз».

А во главе уходящего вдаль стола восседает человек с погонами подполковника ФСБ.

— Здравствуйте, Юрий Владимирович! Давайте сразу представлюсь — Геращенков Дмитрий Никитич, руководитель подотдела «Б» отдела сто четырнадцать Первого Главного управления Федеральной службы безопасности. А также один из основных кураторов операции по вашему возвращению домой.

Спецслужбист не по-военному протягивает экс-попаданцу руку, тот делает пару десятков шагов навстречу и пожимает ее.

Так… Геращенков Дмитрий Никитич. Сын полковника Никиты Юрьевича Геращенкова, который в ранге и.о. возглавлял весь 114-й отдел КГБ, самый секретный во всей службе. Если верить Двуреченскому, то есть Корнилову.

— Вы все верно поняли. — Геращенков-младший смотрит Бурлаку прямо в глаза и как будто читает его мысли. — Отец скончался в 1996-м. От старости. Теперь часть его функций доверены мне.

— А как же… — хочет что-то добавить Бурлак.

— Ничего подобного. — Геращенков-младший умеет снимать даже не заданные вслух вопросы. — Садитесь, пожалуйста.

Бурлак садится. Но невольно продолжает рассматривать необычный кабинет. Хотя и не столь явно, как это сделал бы иной обыватель. У оперативника в гораздо большей степени, чем у последнего, развито, к примеру, периферическое зрение.

— Хорошо добрались?

— Сюда или… — переспрашивает Юрий. И сам же осознает, насколько глупо, наверное, он сейчас выглядит.

— Или, — уточняет офицер ФСБ.

— Ну, более-менее.

— Хорошо. Что-то смущает?

— Эээ… Вообще или…

— Вообще.

Юра вздыхает. Попробовали бы сами такое сформулировать.

— Ну же, не стесняйтесь. У вас есть два вопроса. Задавайте. — Бесстрастный чекист впервые демонстрирует легкую степень нетерпения.

— Хорошо. Скажите, что случилось с Двуреченским?

— Это вы нам скажите!

— Я не знаю.

— Эх! — Подполковник дергает плечом. — Все банально, вполне банально. Знаю я, куда он убежал! Все они бегут в Америку! Как будто там медом намазано… Мы сообщим нашим коллегам из аналогичной службы при ФБР, и они отыщут дезертира.

— И вернут вам? — предполагает Бурлак, испугавшись как за товарища, так и за свои деньги.

— Если бы… Возьмут его за горло и заставят стать донатором. Помогать своим американским гениям, как мы в России помогаем своим. А нам — шиш!

На какое-то время оба замолкают. После чего собеседник продолжает:

— Следующий вопрос.

— Викентий Саввич хотя бы жив?

— А как вы себе это представляете для человека тысяча восемьсот семьдесят третьего года рождения? — столь же буднично интересуется визави.

— Ну да, ну да…

— А здесь вас все устраивает? — в свою очередь спрашивает спецслужбист.

А вот это интересный вопрос.

— Некоторые вещи как будто поменялись после моего возвращения, — признается Бурлак.

— Возможно.

— Возможно, своими действиями в прошлом я поменял будущее?

— Я этого не говорил. — Офицер ФСБ дает обратную. — Я сказал, что, возможно, какие-то вещи, уточню также, что довольно незначительные, которые не носят характера жизни и смерти, могли поменяться. Но я не говорил, что из-за ваших действий там.

— Ну, хоть так…

— Поспешу вас успокоить: мы со своей стороны сделали все, чтобы ваша жизнь или жизнь ваших близких не претерпела сколько-нибудь заметных изменений.

— Спасибо.

— Пожалуйста… Ну, задавайте последний вопрос. Последний по времени, но не по значимости для вас.

Бурлак задумывается. Мяч как будто на его стороне. Но он опытный переговорщик. И умеет считывать подтексты.

— Я вижу, что и вы хотите задать мне один вопрос. Давайте по очереди.

— Принято. — Геращенков впервые улыбается, встретив достойного оппонента. — Вы хотите работать на нас? Путешествовать во времени? Встречаться в прошлом с великими людьми? Вмешиваться в исторические процессы или, наоборот, не позволять другим в них вмешиваться?

— Я не думал об этом.

— Вы лукавите.

— А вы знаете, о чем я сейчас думаю?

— Ну, догадываюсь.

— Тогда мой последний вопрос. И он касается Риты.

— Вы же прочитали о ее печальной судьбе в личном деле?

— Прочитал.

— И?..

— Можно ли что-то изменить? Ну, чтобы она прожила дольше? Или, по крайней мере, не умирала столь страшной смертью под колесами трамвая? Вряд ли изменение судьбы рядовой гражданки способно привести к сколько-нибудь серьезным последствиям на уровне страны или мира.

Геращенков встает из-за стола и решает пройтись вдоль окна.

— То есть Оксаны Александровны вам мало?

— Я этого не говорил.

— Но подумали… И что же такого вы нашли в этой Рите? Вы же понимаете, что она вам не пара. Сирота, выросшая на Хитровской площади. С юности продавала свою красоту за деньги. Была женщиной Хряка. Даже Казак такой побрезговал. А потом вышла замуж за другого бандита…

— Вы не видели ее лично, а я говорил с ней, был с ней…

— Хм… Принимается. Ну, допустим.

— Допустим что?

— Допустим, мы придумаем, как уберечь ее от гибели под колесами трамвая. Взамен вы готовы поработать на нас?

— Да хоть завтра!

Возможно, в моменте реплика экс-попаданца и выглядит несколько странной, преждевременной и даже самонадеянной. Но, конечно же, Бурлак уже рассматривал возможность новых путешествий во времени, начав задумываться об этом задолго до возвращения «оттуда».

— Вам можно верить? — на всякий пожарный переспрашивает Юра, хотя и понимает, что ответ спецслужбиста, даже положительный, абсолютно ничего ему не гарантирует.

— А что вам остается?

— А если я побегу сейчас на центральные каналы и раструблю всем секреты, которыми меня снабдил сначала Двуреченский, пардон, Корнилов, а теперь и вы?

— Вы этого не сделаете. Потому что хотите работать у нас, только почему-то стесняетесь своего, вполне понятного, желания. Поверьте, вам будут завидовать обычные люди. Вы станете избранным! И я уже вижу, что вы согласны войти в наш узкий, элитный круг…

— Тогда по рукам?

— По рукам.

Два офицера вторично обмениваются рукопожатиями. И даже демонстрируют друг другу широкие улыбки, так похожие на искренние. Но очень быстро взгляд подполковника меняется, сделавшись более резким:

— А сначала… Как вы понимаете, мы должны как следует расспросить вас насчет Двуреченского.

— Да, я готов.

— Придется пройти через детектор лжи!

— Конечно.

— И еще… — Геращенков вдруг снова меняет гнев на милость. — Сейчас вам сделают «инъекцию Геращенкова». Особый состав, придуманный еще при Никите Юриче. Он поможет вам сохранить себя и не сваливаться против вашей воли куда-то в прошлое, в условную Тьмутаракань. Вы ведь теперь один из нас. Золотой фонд страны. Ландаутист на службе России!

— Хорошо, не ландаунутый…

Уже через несколько секунд Бурлак чувствует легкий укол в шею. Как будто комар укусил. Только изображение перед глазами начинает меняться. Вместо неприятной физиономии Геращенкова появляется куда как более приятное лицо Риты, которое он уже начал подзабывать. Она что-то беззвучно шепчет. Капитан вслушивается и пытается разобрать слова. Но ничего не получается. В конце концов он просто теряет сознание…

КОНЕЦ.

Примечания

1

Т. е. фельдшер.

2

«Иван» — уголовный авторитет, дореволюционный аналог воров в законе.

3

МСП — Московская сыскная полиция.

4

Копер — направляющая дубовая (или каменная) колода для забивания свай.

5

Бимбары — часы, веснухи — золотые часы, скуржавые — серебряные.

6

Большая — тысяча. Выручка — касса.

7

Тогда максимальный процент на ссуды определялся законодательно. Ростовщики, конечно, брали выше, это и называлось лихвенным процентом.

8

Серии — облигации.

9

Цинтовка — пересыльная тюрьма.

10

Зорик — преступление.

11

Блатноги — извозчик — сообщник бандитов, который увозит их с места преступления.

12

Порошица — задний проход.

13

Здесь — жертва ограбления.

14

Блатер-каин — барыга, скупщик краденого.

15

Дуван — добыча.

16

Так купцы называли поросенка, фаршированного горячей ветчиной.

17

Т. е. Петровского поста, 29 июня.

18

Гайменник — убийца.

19

Казенная винная лавка.

20

Сорга — деньги (жарг.).

21

Мужская шляпа из соломки, имевшая большое распространение в начале XX века.

22

1/40 часть ведра, или 0,31 литра.

23

Капорник — предатель, осведомитель (жарг.).

24

Освед — секретный осведомитель.

25

Чевый — хороший, правильный (жарг.).

26

Город Саров на юге Нижегородской области, секретный ядерный центр, ранее — Арзамас-16.

27

То же, что босяки — нищие, представители деклассированных слоев общества.

28

Отдел расследования преступлений против личности, в просторечье — убойный отдел.

29

Двоедан — старообрядец, раскольник.

30

Взять за горло.

31

Китайские бандиты в Маньчжурии и Приморском крае.

32

Банкнота достоинством в 10 рублей.

33

То есть через телефонный аппарат.

34

Французское шампанское.

35

ОКЖ — Отдельный корпус жандармов.

Content

Николай Свечин, Денис Нижегородцев
Пуля времени

Глава 1 XX век начинается

Глава 2 Георгий Ратманов

Глава 3 Шерлок Холмс

Глава 4 Дау

Глава 5 Изгой

Глава 6 В новой банде

Глава 7 Здравствуйте, я барон Штемпель

Глава 8 Бугровские миллионы

Глава 9 Общак в Рогоже

Глава 10 Рита

Глава 11 Назад в будущее

Глава 12 Новое назначение

Примечания