Райнер Мария Рильке

Избранная лирика

Составитель Е. Витковский

Предисловие М. Рудницкого

Художник Б. Алимов

Русский перевод. «Молодая гвардия». 1974

М. Рудницкий

«Только голос»

(о поэзии Райнера Марии Рильке)

Время постепенно отодвигает от нас даты жизни австрийского поэта Райнера Марии Рильке. Даже от последних, предсмертных его стихотворений нас отделяет уже почти полвека, а в 1975 году во всем мире будет отмечен столетний его юбилей. Сейчас, с отдаления, подлинный масштаб творчества Рильке обозначается все отчетливей: его поэтическое наследие, так же, как наследие других выдающихся лириков начала века — Блока, Аполлинера, Верхарна, обретает в наших глазах спокойное величие классики. Той самой классики, которая, как принято говорить, уже выдержала «проверку временем». Мы, однако, не часто ощущаем горьковатый привкус этих слов, не всегда осознаем, сколь невосполнимыми потерями чревата подчас эта «проверка».

Время, конечно, самый надежный судья. Оно вернее всего испытывает искусство. Время решительно — через столетия — доносит до нас шедевры, отбрасывая и неумолимо предавая забвению все случайное, сиюминутное, несущественное. Но с той же неумолимостью оно отдаляет от нас личность художника, эпоху, в которую он жил и стремился себя выразить, оставляя нам как единственно непреложную ценность реальность его искусства. Жизнь поэта со всеми ее тяготами и неустройствами, со всей пыткой самоотдачи, со всей напряженной устремленностью поведать о себе и о времени, его судьба, его смерть и бессмертие — все это явлено нам в стихах, но уже как итог, как свершение. А мы, читая эти «проверенные временем» стихи, зачастую не думаем — и не знаем — о том, какой ценой за них заплачено.

Краткие сведения о жизни и творчестве Рильке можно теперь найти в любом историко-литературном спразочнике. Вот они: Рильке родился в 1875 году в Праге, в Чехии, которая называлась тогда Богемией и входила в состав Австро-Венгерской империи. Детство и юность поэта отмечены надломленностью: одиннадцати лет родители отдали его в военное училище, где болезненный и восприимчивый подросток томился, как в тюрьме, и откуда затем был отчислен по неуспеваемости и слабому здоровью. Слагать стихи он пробовал еще в мальчишестве и рано решил целиком посвятить себя поэзии. Рильке опубликовал около десятка поэтических сборников, лучшие из которых не сразу, но все же принесли ему мировую славу, роман, несколько интересных книг об искусстве, немало превосходных переводов поэзии и прозы, но литературный труд плохо его обеспечивал; он почти всегда испытывал материальные затруднения и жил неустроенной жизнью; в поисках пристанища, где он мог бы спокойно работать, поэт объездил почти всю Европу, меняя города, квартиры и страны. Уроженец Австрии, он побывал в Италии и России, Дании и Швеции, Бельгии и Испании, подолгу жил во Франции и Германии, а последние годы провел в Швейцарии, где умер в 1926 году от белокровия.

Впрочем, не только стеснение в средствах и, как он сам горько шутил, «проблема очередной зимовки» гнали поэта из страны в страну, вынуждая искать гостеприимства у близких и не очень близких друзей. Охота к перемене мест, заставившая его исчертить карту Европы ломаным маршрутом, имела и другие, более веские причины.

Уже в ранних стихах Рильке сквозь изобилие откровенно слабых и подражательных строк порой прорывается вдруг поэзия удивительной чистоты и искренности, с какой-то щемящей пронзительностью обнажая чувство неприкаянности и безмерную тоску человека, который среди обыденной черствости мира одинок и беззащитен. Чаще всего фон этих стихов — унылый, почти мертвенный город, где жизнь «прячется за доски» и «трупы листьев обмывает дождь». Свободу дыхания его стих обретал лишь вдали от городского неуюта, в тихом покое неброского пригородного ландшафта с его садами, ручьями, лужками и перелесками.

Нетрудно понять, почему ему так полюбилась Россия, где он побывал дважды — в 1899 и 1900 годах. На всю жизнь запомнил Рильке свои встречи с Львом Толстым и Репиным, пребывание в Москве, Петербурге, Киеве, поездку по Волге и по Украине. Он изучил русский язык, перевел на немецкий «Слово о полку Игореве», стихи Лермонтова, крестьянского поэта Дрожжина и даже пробовал сам писать стихи по-русски. Страна Толстого и Достоевского, которую Рильке впоследствии не раз называл своей родиной, была воспринята им, европейцем и горожанином, вдохновенно-односторонне — как антипод иссушающему рационализму западной буржуазной цивилизации, ее унизительному «здравому смыслу», суетной озабоченности ее «прогресса». В бескрайних русских далях, навсегда поразивших его воображение, в величавом спокойствии русской природы поэт как бы впервые ощутил глубинные, непреходящие силы жизни и запечатлел их в первом зрелом своем произведении — сборнике «Книга Часов».

В деревне той стоит последний дом,

как будто впереди — конец всему.

Дорога повернула за холмом

и медленно ушла в ночную тьму.

Деревня — только робкий переход

между двух далей — все чего-то ждет, —

дорогой этой так легко уйти…

А кто ушел, тот все еще бредет

или давно уже погиб в пути.

(Перевод Т. Сильман)

Тем больнее отозвалась в нем новая встреча с Европой. Горькое чувство одиночества человека в капиталистическом мире проступало и в ранних его стихах, но робко и беззащитно. В последней же части «Книги Часов» оно перерастает в суровый и гневный протест. Начиная с этих стихов «о бедности и смерти», урбанистические образы Рильке становятся почти сплошь трагичными. Европейский город, на который поэт и прежде смотрел с недоумением и неприязнью, вызывает у него теперь отвращение и жалость, ему мерзостна суетная и торопливая деятельность, у которой одна только цель — обогащение и неизбежный результат которой — нравственное унижение человека, его духовное оскудение. Как-то не сразу верится, что за всеми этими кошмарными видениями худосочного подвального быта, больничных приемных, жутковато-пустынных улиц и площадей, за всеми этими картинами людской нищеты, болезни, умирания, отверженности стоят европейские столицы — Париж, Рим, Брюссель, Берлин, увиденные скорбными глазами поэта-скитальца, которого тяготила, душила и ранила бессмысленная жестокость окружающей жизни. «Господь! Большие города обречены небесным карам!» — взывал он в отчаянии, вкладывая в этот зов смысл отнюдь не канонически-религиозный, а лишь свою измученную, изверившуюся душу и надежду хоть где-то найти наконец «истинное лицо мира». Она-то, эта еле теплившаяся надежда, и гнала его из страны в страну, из города в город. «Ты — неприкаянный, ты — прокаженный, с трещоткой обходящий города», — кричал он себе почти с ненавистью и продолжал странствовать.

В поэзии Рильке исподволь вызревал и с болезненной остротой, с неумолимой ясностью выразился тот трагизм, которым пронизано все подлинно большое искусство начала нашего века, — трагизм художника, все явственней осознающего, что нет больше сил жить в мире, где несправедливость и обездоленность стали нормой и прозой, где естественность человеческих отношений давно и, как казалось, невозвратимо утрачена, где люди не живут, а просто сосуществуют, и ничто — даже любовь — не способно их сблизить, преодолеть их отчужденность, прорвать безысходность их одиночества. В романе Рильке «Записки Мальта Лауридс Бригге», книге обнаженно-мрачной, во многом исповедальной и автобиографической, герой, молодой художник, погибает от этой повседневной и бессмысленной жестокости бытия. Сам же поэт должен был выжить и — больше того — найти в себе, в своем искусстве опору и смысл существования, обрести в стихах те ценности, которые могли бы противостоять бесчеловечности буржуазных общественных отношений.

И он искал, упорно не желая признавать право на существование за тем миром диспропорций и извращенных закономерностей, в котором ему выпало жить. Своими стихами он старался воссоздать иную реальность, более осмысленную и более истинную, — реальность творчества, поэзии, красоты. Ощущение единства и единения, недоступное современникам, он хотел вернуть им снова, мечтая о том, «как будет близко все, как станет рядом, сродни и впору сердцу моему». Каждой строкой он стремился напомнить людям о том, что они живут не в замкнутых мирках, а в одной бесконечной вселенной. Он возвращал их память к той утраченной вместе с детством свежести взгляда, которая позволяет видеть мир как целое, когда «деревья складками коры… говорят об ураганах», когда плеск фонтана заставляет вспомнить «слезы юности», а спокойствие водной глади отражает бездонность ночного неба и неизведанность далеких звездных миров… Рильке часто называют «поэтом созерцания», и это верно, но с существенной оговоркой: созерцательность его не пассивна, в ней — не обреченность, не слепая покорность судьбе, в ней напряженные философские раздумья, поиски истинного, безошибочного взгляда на вещи и явления.

Жажда донести до читателя всю полноту бытия, всю глубину и непосредственность восприятия сближает его поэзию с живописью и скульптурой, причем Рильке стремился к этому сближению совершенно сознательно. В его ставших хрестоматийными стихах «Пантера», «Фламинго», «Испанская танцовщица», да и во многих других, слово как бы берет на себя задачу резца и кисти, столь телесна, осязательна и пластична их образность. Иногда его стих открыто и дерзко соперничает с трудом ваятеля и живописца, заново в слове воссоздавая уже сотворенные однажды шедевры: «Архаический торс Аполлона», «Римские фонтаны».

Поэзия Рильке — вся — была возражением предпринимательскому духу времени, своекорыстной мелочности и эгоизму буржуазных интересов. Поэт верил в безграничность заложенных в человеке творческих возможностей, понимая, что только извращенность общественных отношений сводит эту безграничность к ущербности; отсюда и его все более напряженный интерес к традициям европейской культуры, к произведениям искусства, к труду художника, отсюда его прекрасная книга о великом французском скульпторе Родене, проникновенность его «Писем о Сезанне», отсюда его постоянная потребность обращаться за помощью и поддержкой к творениям других великих современников и предшественников — к Толстому и Достоевскому, Бодлеру и Флоберу, Рембрандту и Пикассо.

Самому Рильке искусство давалось трудно. Кто-то из современников сравнил его с музыкантом, который нес свою поэзию сквозь время, как драгоценную скрипку, зная, что она может потерять чистоту тона даже от легкой непогоды. Но время властно вторглось в его жизнь грозой первой мировой войны, которую поэт воспринял как катастрофу, как закономерный кризис западной цивилизации. Поэзия его замолкла, как казалось, навсегда.

Ход истории, однако, заставил его посмотреть на вещи иначе и увидеть в послевоенной действительности проблески и начала обновления. Рильке с энтузиазмом писал о пролетарской революции в Германии, свидетелем которой он был, с интересом и симпатией вглядывался в грандиозные контуры новой жизни, которая рождалась в далекой, издавна любимой им России. В Швейцарии, куда его привела болезнь и где он медленно и мучительно умирал, все чаще и все дольше оставаясь в клиниках и санаториях, поэзия его все же нашла в себе силы для последнего, решающего взлета.

Центральные темы и образы всего искусства Рильке в его поздней лирике предстают в новом качестве — как итог, как поэтическое завещание. В мощной символике «Дуинских элегий», в абсолютной пластичности и прозрачной музыкальности «Сонетов к Орфею» и примыкающих к ним сонетов изначальные стихии бытия, преображающая сила искусства воплощены как философская категория истины и противопоставлены ложному, псевдоразумному миру буржуазной цивилизации.

Его поздние стихотворения при всей глубине и интенсивности запечатленных в них философских раздумий в большинстве удивительно просты той высшей простотой лирического высказывания, которая заставляет забывать, что поэтическая речь — все же условность.

«Мы только голос», — говорил он о себе, о своей поэзии, вообще об искусстве. Голос, в котором — «сердце всех вещей», бесконечность мира, непостижимость творчества. Сохранить этот голос в чистоте, пронести его сквозь тревожную и трудную, полную суровых исторических коллизий действительность нашего века было для него мукой и смыслом жизни, а стало — посмертно — подвигом.

М. Рудницкий

Из ранних книг

«О святое мое одиночество — ты!..»

(перевод А. Ахматовой)

О святое мое одиночество — ты!

И дни просторны, светлы и чисты,

как проснувшийся утренний сад.

Одиночество! Зовам далеким не верь

и крепко держи золотую дверь,

Там, за нею, желаний ад.

«Далеко город. Я — один…»

(перевод С. Петрова)

Далеко город. Я — один.

Ручей скользит, звеня.

И нагоняет шум вершин

истому на меня.

Весь лес во сне, весь мир — вовне,

а на сердце светло.

И одиночество ко мне

кладет на грудь чело.

Ночью

(перевод А. Биска)

Над Прагой сумрак тихий лег.

Раскрылась ночь, как сад огромный;

и солнце — яркий мотылек —

в густой траве исчезло темной.

Высоко месяц, хитрый гном,

в гримасах корчится, лукавый,

и сыплет белым серебром

на волны строгие Молдавы.

Но вдруг, обиженный, назад

скорее прячет лик чеканный;

пред ним соперник встал нежданный:

на башне — светлый циферблат.

«Всей гущей ночь пошла по парку…»

(перевод С. Петрова)

Всей гущей ночь пошла по парку,

и звезды видят с высоты:

луны белеющую барку

прибило в черные кусты.

Фонтан лепечет у беседки.

Не сказку ли? А наяву

лишь яблоки спадают с ветки,

как капли, в сонную траву.

Проснулся ветер средь покоя,

вспорхнул и мне несет со сна

на синих крылышках густое

дыханье юного вина.

Ноябрьский день

(перевод С. Петрова)

Осень этот день в клубок смотала.

Он клубится, медленный и сонный.

Хор в тумане слышен похоронный

из глубин соборного портала.

Мокрый дым на крышах спит. И твердо

ветер, словно органист, в камине

на помин души, усопшей ныне,

взял заупокойные аккорды.

По-осеннему

(перевод С. Петрова)

А воздух — словно в комнате больного,

где смерть уже дежурит у дверей.

На крышах мокрых отблески багровы,

как блики угасающих свечей.

Хрипит вода, в канавах набухая,

и трупы листьев обмывает дождь.

И, как бекасов спугнутая стая,

несутся тучки мимо серых рощ.

«Где тянется последний ряд лачуг…»

(перевод Е. Витковского)

Где тянется последний ряд лачуг

и новые недужные кварталы

в строительных лесах стоят устало,

узнать мечтая, что такое луг, —

там никогда весна не молода,

в ознобе лето прячется за доски,

вишнёвые деревья и подростки

больны. Лишь осень дарит иногда

покоем, далью — умиротворит,

и мягкий вечер тает на равнине:

темнеет стадо, и пастух в овчине

у фонаря последнего стоит.

Из «Книги часов»

«Там люди, расцветая бледным цветом…»

(перевод В. Микушевича)

Там люди, расцветая бледным цветом,

Дивятся при смерти, как мир тяжел.

Порода их нежна по всем приметам,

Но каждый в темноте перед рассветом

Улыбку там бы судорогой счел.

Вещами закабалены давно,

Они забыли все свои надежды,

И на глазах ветшают их одежды,

Рукам их рано блекнуть суждено.

Толпа теснит и травит их упорно,

Пощады слабым не дождаться там, —

И только псы бездомные покорно

Идут порой за ними по пятам.

Их плоть со всеми пытками знакома.

Клянет их то и дело бой часов,

В привычном страхе ждут они приема,

Слоняясь у больничных корпусов.

Там смерть. Не та, что ласковой влюбленной

Чарует в детстве всех за годом год, —

Чужая, маленькая смерть их ждет.

А собственная — кислой и зеленой

Останется, как недозрелый плод.

«От века и навек всего лишенный…»

(перевод В. Микушевича)

От века и навек всего лишенный,

Отверженец, ты — камень без гнезда.

Ты — неприкаянный, ты — прокаженный,

С трещоткой обходящий города.

Как ветер, обездоленный и сирый,

Своей ты не прикроешь наготы

И потому с роскошною порфирой

Готов сравнить обноски сироты.

Ты, как зародыш в чреве, слаб и плох.

(Зародыш еле дышит в то мгновенье,

Когда с тоской сжимаются колени,

Скрывая новой жизни первый вздох.)

Ты беден, как весенний дождь блаженный,

Который с кровель городских течет;

Как помысел того, кто без вселенной

В тюрьме годам и дням теряет счет;

Как тот больной, что счастлив неизменно,

Перевернувшись на бок;

как растенье,

У самых шпал цветущее в смятенье…

Ты беден, беден, как ладонь в слезах.

Собака дохнет. Замерзает птица.

Ты бесприютнее вдвойне, втройне.

Зверь шевельнуться в западне боится.

Забытый, рад бы в угол он забиться.

Но ты беднее зверя в западне.

Живущие в ночлежках ради бога —

Не мельницы, а только жернова,

Но смелют и они муки немного,

Один лишь ты живешь едва-едва.

От века и навек всего лишенный,

Лицо свое ты прячешь. Ты — ничей,

Как роза нищеты, взращенный,

Блеск золота, преображенный

В сиянье солнечных лучей.

От всей вселенной отрешенный,

Тяжел ты слишком для других.

Ты воешь в бурю. Ты хрипишь от жажды,

Звучишь, как арфа. Разобьется каждый,

Коснувшись ненароком струн таких.

«Господь! Большие города…»

(перевод В. Микушевича)

Господь! Большие города

обречены небесным карам.

Куда бежать перед пожаром?

Разрушенный одним ударом,

исчезнет город навсегда.

В подвалах жить все хуже, все трудней.

Там с жертвенным скотом, с пугливым стадом,

схож твой народ осанкою и взглядом.

Твоя земля живет и дышит рядом,

но позабыли бедные о ней.

Растут на подоконниках там дети

в одной и той же пасмурной тени.

Им невдомек, что все цветы на свете

взывают к ветру в солнечные дни, —

в подвалах детям не до беготни.

Там девушку к неведомому тянет.

О детстве загрустив, она цветет…

Но тело вздрогнет, и мечты не станет, —

должно закрыться тело в свой черед.

И материнство прячется в каморках,

где по ночам не затихает плач;

слабея, жизнь проходит на задворках

холодными годами неудач.

И женщины своей достигнут цели;

живут они, чтоб слечь потом во тьме

и умирать подолгу на постели,

как в богадельне или как в тюрьме.

Из «Книги картин» и «Новых стихотворений»

Страх

(перевод Вячеслава Куприянова)

В лесу безлистом кружит птичий крик,

такой бессмысленный в лесу безлистом!

Он здесь навис, округлый птичий крик,

покинув миг, в который он возник,

и вот как небо он в лесу безлистом.

И этим криком все поглощено.

Округа в нем лежит в оцепененье,

и от испуга ветер без движенья,

минута, что вперед идти должна,

поражена, как будто вдруг узнала,

что там, за криком, гибели начало,

и нету избавленья.

Одиночество

(перевод М. Рудницкого)

Нет одиночеству предела.

Оно как дождь: на небе нет пробела,

в нём даль морей вечерних онемела,

безбрежно обступая города, —

и хлынет вниз усталая вода.

И дождь всю ночь. В рассветном запустенье,

когда продрогшим мостовым тоскливо,

неутолённых тел переплетенье

расторгнется тревожно и брезгливо,

и двое делят скорбно, сиротливо

одну постель и ненависть навеки, —

тогда оно уже не дождь — разливы… реки…

Фрагменты потерянных дней

(перевод Е. Витковского)

…Как птицы, позабывшие полёт,

давно отяжелевшие в бессилье,

которым стали бесполезны крылья,

и выпито из них земною пылью

всё светлое, чем дарит небосвод;

они хотят, почти как листопад,

к земле приникнуть, —

как ростки, едва

взошедшие, в болезнетворной дрёме

и мягко и безжизненно лежат,

перегнивая в рыхлом чернозёме, —

как дети в темноте, — как мутный взгляд

покойника, — как радостные руки,

бокал поднявшие, дрожат от муки

и прошлое далекое зовут, —

как крики тонущего, что замрут

под гул колоколов в ночном тумане, —

как сохнущие в комнатах герани, —

как улицы, погрязшие в обмане, —

как локон, заслонивший изумруд, —

как солнечный апрель,

когда, толпясь у окон лазарета,

больные смотрят на потоки света,

которыми уже с утра одеты

все улицы, что им в окно видны;

больные видят только блеск весны,

смех юности, гонящий тени прочь,

не постигая, что уже всю ночь

жестокий шторм завесы в небе рвёт,

жестокий шторм с морей, одетых в лёд,

жестокий шторм шумит над городком,

легко на воздух поднимая

весь бренный груз земли,

что гнев и ярость за окном, вдали,

что там, вдали, могучим кулаком

была бы сметена толпа больная,

чья вера в солнце лишена сомнений…

…Как ночи долгие в листве осенней,

летящей по земле холодным дымом

так далеко, что здесь ни с кем любимым

для слёз уже не отыскать приюта, —

как девушки нагой шаги по кручам, —

как выпивший вина в лесу дремучем, —

как слов пустых бессмысленная смута,

которая упрямо входит в уши,

и глубже, в мозг, пронизывая душу,

овладевая телом, мысли скомкав, —

как старики, проклявшие потомков

пред самой смертью, так что целый род

от муки роковой не ускользнет, —

как роза, взросшая в теплице,

под свод, к отдушине в стекле стремится

и, вырвавшись на волю из темницы,

под рыхлым снегом гибель обретёт, —

как шар земной, под гнетом мертвых тел

остановившись, начинает стынуть, —

как человек, пошедший под расстрел,

в могиле корни силится раздвинуть, —

как погибают маки полевые

лишь потому, что прикоснутся вдруг

их корни к древней бирюзе браслета

внизу, в могиле, — и среди расцвета

со смертью встретится впервые

луг…

И часто дни бывали таковы.

Как будто некто слепок головы

моей пронзал стальной иглой зловеще.

Я чувствовал азарт его жестокий,

как будто на меня лились потоки

дождя, в котором искажались вещи.

Узник

(перевод К. Богатырева)

Еще пока есть небо над тобой,

и воздух — рту, сиянье света — глазу,

но вот, представь, все станет камнем сразу,

вкруг сердца грозно выросшим стеной.

Еще в тебе есть «завтра» и «потом»,

«когда-нибудь» и «через год», и «вскоре».

Но станет это кровью в каждой поре,

непрорывающимся гнойником.

А то, что было — то сойдет с ума.

От смеха содрогнется вся тюрьма,

и этот хохот — признак, что ты спятил.

На место бога станет надзиратель,

и грязным глазом он заткнет глазок.

А ты — ты жив еще. И он — твой бог.

Безумные в саду

(перевод Ю. Нейман)

Как будто в нем, как прежде, есть святое,

двор монастырский обнесен стеной.

Те, что живут здесь, тоже на покое

И далеки от суеты земной.

Все, что могло случиться, — все прошло.

И вот кружат знакомою дорогой,

встречаются и — врозь, пройдя немного,

как по орбитам — слепо, тяжело.

Иные здесь коленопреклоненно

работают на клумбах, и у них,

когда никто не видит из чужих,

есть для травинки крохотной, зеленой

особенное выраженье глаз,

просительно-застенчивая ласка:

она приветлива, трава, а краска

пурпурных роз, та может и сейчас

перерасти, опять прорвать границы

того, что ведать их душа должна.

Но в тайне до поры хранится,

как ты тиха, трава, и как нежна.

О фонтанах

(перевод К. Богатырева)

Я вглядываюсь пристально в рисунок

фонтанов, как в деревья из стекла,

Я собственные слезы узнаю в них,

когда-то, в пору сновидений юных,

рассыпанные мною без числа.

О, как я мог не вспомнить ощущенья

небесных рук в вещах и обиходе,

не замечать величья вне сравненья

старинных парков над вечерней тенью,

не слышать всплесков девичьего пенья,

пробившегося за края мелодий,

чтоб явью стать, — как будто бы оно,

поднявшись ввысь, немедленно должно

в прудах отверстых жаждать отраженья?

Теперь, когда запомнил навсегда я

все, что стряслось с фонтанами и мной,

я тяжесть низверженья осязаю

в миг соприкосновения с водой.

Я знаю о ветвях, склонивших плечи,

о голосах, мерцающих, как свечи,

о тех прудах, что берегам навстречу

бегут, их повторяя неумело,

о небесах, ступающих несмело

к лесам, обуглившимся на закате

и мрачным оттого, что их некстати

забросило неведомо куда…

Но я забыл, что каждая звезда

уединенья ищет в мирозданье,

что звезды редко плачут, но всегда

при встречах… И, возможно, их сиянье —

свидетельство о нашем пребыванье

в других мирах? Возможно, мы признанье

поэтов их снискали и сумели

их вдохновить? А может быть, на деле

мы для чужих проклятий лишь мишени?

А вдруг мы только близкие соседи

их бога, о котором в дни трагедий

они с надеждой вспоминают, плача,

и чье изображенье в передаче

на ищущих лучах их фонарей

вдоль наших лиц скользит игрой теней.

За книгой

(перевод Б. Пастернака)

Я зачитался. Я читал давно.

С тех пор, как дождь пошёл хлестать в окно.

Весь с головою в чтение уйдя,

не слышал я дождя.

Я вглядывался в строки, как в морщины

задумчивости, и часы подряд

стояло время или шло назад.

Как вдруг я вижу: краскою карминной

в них набрано: закат, закат, закат.

Как нитки ожерелья, строки рвутся,

и буквы катятся куда хотят.

Я знаю, солнце, покидая сад,

должно ещё раз было оглянуться

из-за охваченных зарёй оград.

А вот как будто ночь по всем приметам.

Деревья жмутся по краям дорог,

и люди собираются в кружок

и тихо рассуждают, каждый слог

дороже золота ценя при этом.

И если я от книги подыму

глаза и за окно уставлюсь взглядом,

как будет близко всё, как станет рядом,

сродни и впору сердцу моему!

Но надо глубже вжиться в полутьму

и глаз приноровить к ночным громадам,

и я увижу, что земле мала

околица, она переросла

себя и стала больше небосвода,

и крайняя звезда в конце села —

как свет в последнем домике прихода.

Созерцание

(перевод Б. Пастернака)

Деревья складками коры

мне говорят об ураганах,

и я их сообщений странных

не в силах слышать средь нежданных

невзгод, в скитаньях постоянных,

один, без друга и сестры.

Сквозь рощу рвётся непогода,

сквозь изгороди и дома,

и вновь без возраста природа,

и дни и вещи обихода,

И даль пространств — как стих псалма.

Как мелки с жизнью наши споры,

Как крупно то, что против нас.

Когда б мы поддались напору

стихии, ищущей простора,

мы выросли бы во сто раз.

Всё, что мы побеждаем, — малость,

нас унижает наш успех.

Необычайность, небывалость

Зовёт борцов совсем не тех.

Так ангел Ветхого завета

нашёл соперника под стать,

как арфу он сжимал атлета,

которого любая жила

струною ангелу служила,

чтоб схваткой гимн на нём сыграть.

Кого тот ангел победил,

тот правым, не гордясь собою,

выходит из такого боя

в сознаньи и расцвете сил.

Не станет он искать побед.

Он ждёт, чтоб высшее начало

его всё чаще побеждало,

чтобы расти ему в ответ.

Поэт

(перевод К. Богатырева)

Ты изранил меня крылами,

о мой час, улетая прочь!

Куда мне деться с моими устами?

На что мне день? На что мне ночь?

Сиротея день ото дня,

я тону в людском равнодушье.

Вещи, которым я отдал душу,

по частям расточают меня.

Смерть поэта

(перевод К. Богатырева)

Его недвижный отчужденный лик

приподнят в изголовии отвесно.

Весь внешний мир с тем, что ему известно

об этом мире было, канул в бездну,

в довременье и безучастье сник.

Никто на свете ведь не знал о том,

насколько тесно он был с этим связан:

с водою этой, с глубью этой, с вязом, —

что было это все его лицом.

И до сих пор его лицо — приманка

для шири, что была ему верна.

Мертвеет маска, но пока она,

как тронутая воздухом изнанка

плода, какой-то миг еще нежна.

Архаический торс Аполлона

(перевод К. Богатырева)

Нам головы не довелось узнать,

в которой яблоки глазные зрели,

но торс, как канделябр, горит доселе

накалом взгляда, убранного вспять,

вовнутрь. Иначе выпуклость груди

не ослепляла б нас своею мощью,

от бедер к центру не влеклась на ощупь

улыбка, чтоб к зачатию прийти.

Иначе им бы можно пренебречь —

обрубком под крутым обвалом плеч:

он не мерцал бы шкурою звериной

и не сиял сквозь все свои изломы

звездою, высветив твои глубины

до дна. Ты жить обязан по-иному.

Римские фонтаны

(перевод К. Богатырева)

Две чаши, обогнав одна другую,

над мраморным бассейном вознеслись,

и с верхней разговорчивые струи

к воде безмолвной протянулись вниз, —

к той, что внимает им, в ответ даруя

в горсти для них припрятанный сюрприз:

кусочек неба, сквозь листву густую

и тьму глядящий, как из-за кулис.

Сама спокойно разместившись в чаше,

она легла с краями наравне,

спускаясь каплями, как бы во сне,

по мшистой бахроме седобородой

к зеркальной глади, что на самом дне

улыбкой оживляют переходы.

Пантера

(перевод Е. Витковского)

Ее глаза усталые не в силах

смотреть, как прутья рассекают свет, —

кругом стена из прутьев опостылых,

за тысячами прутьев — мира нет.

Переступая мягко и упруго,

в пространстве узком мечется она —

танцует сила посредине круга,

в котором воля заворожена.

И лишь порой поднимется несмело

над глазом пленка тонкая, тогда

внезапно тишина пронзает тело

и гаснет в сердце без следа.

Попугаи ара

(перевод В. Топорова)

На планках под липами посередине газона,

раскачиваясь равномерно и монотонно,

ара сидят, размышляя вполне резонно,

что и на родине жизнь протекает сонно.

В уборе праздничных перьев — излишне воскресном —

все здесь считают чужим, неудобным и тесным, —

что-то лениво клюют расписным, прелестным

клювом, глотают, теряют: находят пресным.

Голуби глупо гуляют внизу — побирушки, —

жадно ловя отвращения верные знаки:

птицы вверху опрокинут пустые кормушки,

сыто следя за началом дележки и драки.

С лживою речью — тоска обращаться друг к дружке.

Дремлют, и внемлют, и ждут, не придут ли зеваки.

Фламинго

(перевод Ю. Нейман)

В их отраженьях на водном круге,

достойных Фрагонара, белизна

и розовость зари передана

не более, чем в слове о подруге,

что та тепла от сна. Как на куртине,

взойдя, цветут махровостью цветка,

на розовых стеблях клонясь слегка,

самих себя вводя, подобно Фрине,

в соблазн, покамест глаз белесоватый

захлестом шеи в мягкость скрыв куда-то,

от нас не спрячут пух — алей плода,

тут наша зависть вдруг придет в движенье

и хлынет сквозь вольеру, но тогда

они скользнут в страну воображенья.

В чужом парке

(перевод К. Богатырева)

Здесь два пути, ведущих в никуда.

Но вот, в мечтах блуждая, как по лесу,

идешь одним из них. И пред тобой

цветник знакомый с каменной плитой

и надписью знакомой: «Баронесса

Брите Софи» — и снова, как всегда,

ощупываешь стершиеся даты

рождения и смерти на плите.

Как непомерна этих встреч оплата!

Что медлишь ты под вязом в темноте,

чего ты ждешь, как будто в первый раз

ступаешь на сырую эту землю?

Чем именно тебя привлек сейчас

цветник соседний, солнечный, — не тем ли,

что там не холод плит, а пламя роз?

Сюда наведываясь то и дело,

ты почему стоишь оторопело

и перед флоксом словно в землю врос?

Quai du Rosaire[1]

(перевод К. Богатырева)

У здешних улиц осторожный шаг

(вот так, постель покинувши впервые,

порой бредут, задумавшись, больные…),

их манит площадей родной очаг

и нагоняет — иль уже нагнал? —

мост, перепрыгнувший через канал,

свободный от игры вечерних теней,

в котором мир повисших отражений

действительней самих вещей в сто крат.

И город кончился… Но вот твой взгляд,

удостоверясь в подлинности чар,

увидел в опрокинутости этой

его черты живые и приметы:

там сад повис, цветами разодетый,

там в окнах ресторанов до рассвета

кружится вихрь залитых светом пар.

А наверху — там тишина бездонна,

там пьет она по каплям сладкий сок

из колокольной грозди перезвона,

украсившей небесный потолок.

Площадь

(перевод К. Богатырева)

Раздвинутая пестрым произволом

насыщенных событьями времен —

то ярмарочным празднеством веселым,

то бунтами, колеблющими трон,

то герцога геройским ореолом,

то казнью, ублажающей закон

(все это смотрится, как фон), —

она пытается втянуть границы,

и это не под силу ей одной,

а все кругом с торговым рядом слиться

спешит или укрыться за стеной.

Мечтают сверху обозреть округу

дома, подтягиваясь к чердакам,

застенчиво скрывая друг от друга

причастность к башням, взмывшим к небесам.

Испанская танцовщица

(перевод К. Богатырева)

Как спичка, чиркнув, через миг-другой

выбрасывает языками пламя,

так, вспыхнув, начинает танец свой

она, в кольцо зажатая толпой,

и кружится все ярче и упрямей.

И вот — вся пламя с головы до пят.

Воспламенившись, волосы горят,

и жертвою в рискованной игре

она сжигает платье на костре,

в котором изгибаются, как змеи,

трепещущие руки, пламенея.

И вдруг она, зажав огонь в горстях,

его о землю разбивает в прах

высокомерно, плавно, величаво.

А пламя в бешенстве перед расправой

ползет, и не сдается, и грозит…

Но точно, и отточенно, и четко,

чеканя каждый жест, она разит

огонь своей отчетливой чечеткой.

Слепнущая

(перевод К. Богатырева)

Она, как все, сидела за столом.

Но чашку — показалось мне сначала —

она чуть-чуть не так, как все, держала.

Потом вдруг улыбнулась. Только ртом.

Когда же вышли все из-за стола

и разбрелись кто с кем и как попало

по комнатам (толпа, смеясь, болтала),

я видел, как она за всеми шла,

но напряженно, будто бы сейчас,

и перед всеми предстояло петь ей,

и как от глади водной на рассвете,

наружный свет отсвечивал от глаз.

Шла медленно, как бы боясь преград,

и все ж в сомнении: не перейти ль их?

Как будто бы, преодолев их ряд,

она вздохнет к полетит на крыльях.

Карусель

(перевод В. Леванского)

В круговороте крыши и теней,

коротким вальсом вновь заворожен,

из той страны, что на краю времен,

летит, пестрея, легкий строй коней.

И каждый конь отвагой напоен —

и вольный, и в коляску запряженный.

За ними — лев, багряный, разъяренный,

а следом важный белоснежный слон.

И словно бы в лесу, в зеленой мгле,

летит олень — уздечка золотая,

и голубая девочка в седле.

А мальчик в белом жаркими руками

вцепился в гриву льва, ошеломлен,

и лев, разинув пасть, грозит клыками.

А следом важный белоснежный слон.

А девочки постарше, пролетая,

забыв коней, несущихся прыжками,

глядят куда-то вдаль за облаками,

светлея, розовея, расцветая.

А следом важный белоснежный слон.

И все, пока не стихнет, цепенея,

невесть куда торопится, кружит,

алея, зеленея и темнея,

и каждый контур зыбок и размыт —

и вдруг, над пестрою игрою рея,

блаженная улыбка, пламенея,

захватит дух, зажжет и ослепит…

Мяч

(перевод Ю. Нейман)

Ты, круглый, ты, теряющий в полете

тепло двух рук, беспечно, как свое

тепло, ты, как бы непричастный к плоти

и слишком облегченный для нее,

почти не вещь, и вещь хотя бы в том,

что все-таки из видимого ряда

в нас не войти, незримым став для взгляда;

но это есть в тебе, когда подъем

готовится паденьем стать вот-вот, —

ведь он, взлетая, тянет за собою

вверх, отпускает, медлит, и с высот,

чуть задержась, руководит игрою,

и на места играющих ведет,

чтоб стройным танцем стала кутерьма, —

и тут, желаемый всё напряженней,

открыто, попросту, как жизнь сама,

падет в сосуд раскрывшихся ладоней.

Дитя

(перевод Ю. Нейман)

Поневоле за его игрой

наблюдают; медленно, несмело

профиль выкругляется порой

в подлинность лица; дозревший, спелый

час, упав, свой продолжает бой,

не считают взрослые удары,

от забот устав, от боли стары,

и не замечают, что с собой

все несет, несет уже заране

в платьице коротком существо,

то, что, словно в зале ожиданий,

ждет, когда наступит день его.

Песнь любви

(перевод К. Богатырева)

О, как держать мне надо душу, чтоб

она твоей не задевала? Как

её мне вырвать из твоей орбиты?

Как повести её по той из троп,

в углах глухих петляющих, где скрыты

другие вещи, где не дрогнет мрак,

твоих глубин волною не омытый?

Но всё, что к нам притронется слегка,

нас единит, — вот так удар смычка

сплетает голоса двух струн в один.

Какому инструменту мы даны?

Какой скрипач в нас видит две струны?

О песнь глубин!

Колыбельная

(перевод В. Леванского)

Как расстаться мне с тобой,

если ты шепнула сонно,

что голос мой — как шелест клена

над твоею головой.

Как ресницы тебе сомкнуть,

если не лягут слова, как тени,

на плечи твои, на твои колени

и не овеют губы и грудь.

Я с тобой, чтоб ты смогла

уйти в себя, как в заросли сада,

где в запахе мяты сквозит прохлада,

где яблоки звезд и полумгла.

Прощание

(перевод В. Куприянова)

Так в жизнь мою прощание вошло.

Как будто вновь сближение, и круто

вдруг разрывает темная минута

все то, что целой жизнью быть могло.

Как беззащитно я глядел туда,

где голос раздавался, замирая,

он звал меня, но таял без следа,

все женское с собою забирая.

И взмах руки — кому она махнула,

ответный жест — не разобрать, кому, —

наверно, так же ветвь ласкает тьму,

когда кукушка прочь с нее вспорхнула.

Смерть возлюбленной

(перевод А. Биска)

Он знал о смерти то, что знает всякий:

что смерть придет и в бездну вгонит нас.

Когда ж она, не потонув во мраке,

нет, медленно исчезнувши из глаз,

скользнула в ночь, подобно тени зыбкой,

и он постиг, что кто-то за чертой

владеет, как луной, ее улыбкой,

и нежностью ее, и добротой, —

тогда он вдруг познал, что мертвецы

ему как братья сделались родные;

он вдруг отбросил помыслы земные

и ту страну, где тают все концы,

назвал обетованной и желанной

и прославлял хвалою неустанной.

Из поздних сонетов

«Видишь звезды? Небосвод открытый…»

(перевод З. Миркиной)

Видишь звезды? Небосвод открытый.

Разве там не всадник в вышине?

Гордый конь и с ним в созвездье слитый

тот, второй, летящий на коне.

Двуединство. В этом суть природы.

Жилы. Связки. Все сопряжено.

Гнет и воля. Шпоры и свобода.

Вновь простанства. Двое суть одно.

Суть одно? А может, контур звездный

Где-то расплывётся? Дрогнул блик…

Луг и стол накрытый ждут их розно…

Значит, даже в небе скрыт обман?

Но… мы зрим фигуру — пусть на миг.

Этого довольно. Образ дан.

«Вишня, груша, слива налитая…»

(перевод З. Миркиной)

Вишня, груша, слива налитая —

жизнь и смерть, входящие в мой рот.

Предвкушаю… чувствую… глотаю…

Как ребенок яблоко берет,

вы видали? Это издалёка

входит различимое едва.

Там, во рту, где жили лишь слова,

вдруг поток открытый, свежесть сока!

Так попробуйте понять сейчас,

что зовется яблоком? Вот эта

сладость, сгусток солнечного света,

что, собой напитывая нас,

брызнул, льется, — полнота мгновенья!

О, познанье, опыт, единенье!

«Вот перед нами лист, соцветье, плод…»

(перевод З. Миркиной)

Вот перед нами лист, соцветье, плод.

Не только солнце созидает это.

Из тьмы возникли переливы цвета

и тайный блеск. Быть может, он несет

следы усердья мертвых, в тишь, в глубины

спустившихся? Что знаем мы о том?

Они собой питают этот ком

немой и темной плодоносной глины.

Но вдумайся: они ли служат нам

и плод трудов своих, рабов покорней,

несут наверх к всесильным господам?

Иль то они, лелеющие корни,

суть господа — и властвуют, даруя

избыток сил в безмолвном поцелуе?

«Ждите… Повеяло… Это придет…»

(перевод З. Миркиной)

Ждите… Повеяло… Это придет…

Музыки тихой… притоп… трепетанье…

Девушки, полные снов и молчанья,

встаньте, станцуйте распознанный плод!

Вкус апельсина станцуйте. Вот, пряча

сладость в себе, он закрыт и упруг.

И… о раскрытье, о радость отдачи! —

мир, к нам лицом повернувшийся вдруг.

Вкус апельсина, дыхание зноя,

лето станцуйте — расправленность юга,

всплеск аромата, блаженства настой, —

всё воплотилось. О сходство двойное

и с кожурой этой терпко-упругой,

и с этой сочности всеполнотой!

«Снова весна, и земля, как ребёнок…»

(перевод З. Миркиной)

Снова весна, и земля, как ребенок,

стих заучивший, свой трудный урок

будет твердить наизусть и спросонок, —

столько звенящих и льющихся строк!

Строг был учитель, укутанный в иней.

Но если спросим сегодня поля,

что это значит: зеленый на сини? —

может, о, может ответить земля!

Смейся, земля, это счастье свободы

празднуй с детьми! Кто-то самый веселый

смех твой поймает, обгонит полет!

Все, что запомнилось с прошлого года,

все, что впечаталось в ветви и смолы,

в недра и корни, — поет, о, поет!

«Как часто мы слышим: поёт ручей…»

(Перевод Т.Сильман)

Как часто мы слышим: поёт ручей.

То будто время поёт.

Но нет, не время, — это скорей

сама бесконечность течёт.

Тебе порой эти звуки чужды,

вода — то здесь, то не здесь.

А то вдруг ты — камень у самой воды,

и в ней отразился весь.

Как всё далеко и близко опять,

нет смысла ни в чём, и нетрудно понять…

Течёт и течёт вода…

А ты неизвестное любишь до слёз,

чужой ручей пробежал и унёс

все чувства твои, но куда?

«Новое, друзья, совсем не в том…»

(перевод В. Микушевича)

Новое, друзья, совсем не в том,

что без рук работают моторы.

Скоро смолкнут радостные хоры

тех, кто новым соблазнен путем.

Не новее же самой вселенной

небоскребы или провода:

новый ваш огонь — огонь мгновенный.

В небе светит старая звезда.

Не дано трансмиссиям ремнями

колесо грядущего вертеть.

Времена толкуют с временами.

Будет скрыто многое и впредь,

чтобы наши завтрашние дали

мы в себе сегодня обретали.

Из стихотворений, не вошедших в сборники

«Одна новинка; да, всего одна…»

(перевод И. Озеровой)

Одна новинка; да, всего одна

разыскана за книжными рядами,

смущается, обласканная вами,

и отрицает то, что есть она,

и жребий свой. Но книгами, вещами

вещает нам желанная страна,

их счастьем будничность окружена,

они смягчают грани между нами.

Жизнь — это жизнь, ущербности в ней нет.

Зачем же там невидимые вещи,

где полон дом: одушевлен, согрет!

Пять обостренных чувств; а все же скрыт

существованья смысл: и говорит

тогда в кусте горящем голос вещий.

«В горькой глубине моих ладоней…»

(перевод М. Рудницкого)

В горькой глубине моих ладоней

отрешённость твоего лица.

В мире нет предмета отрешённей.

Лунный свет на нём — печаль творца.

Словно вещь, покорно и легко,

и руке моей прикосновенно.

Но далёкое… Во всей вселенной

что живое столь же далеко?

О, как мы стремим нетерпеливо

в эту замкнутую плоскость лика

все приливы сердца,

тщетность крика —

мы себя дарили столько раз…

Но кому? Другим, не понимавшим,

нас случайно или вчуже знавшим,

не искавшим нас и не терявшим,

и ветрам весенним — предававшим,

тишине, что расточала нас…

«О, до любви…»

(перевод В. Куприянова)

О, до любви

потерянная любимая, непришедшая,

я не знаю, какие ты любишь песни.

Я уже не пытаюсь, когда наплывает грядущее,

тебя узнать. Все оживающие

во мне картины, надвигающиеся пейзажи,

башни, мосты, города, и

внезапные сгибы пути,

и величие тех, богами

взлелеянных некогда стран, —

брезжит значеньем во мне

твоим, отходящая в даль.

Ах, сады — это ты,

и смотрел я на них

с такою надеждой. Окно

распахнулось, словно ты встала

за ним, думая обо мне. Переулком

я шел и шаги твои слышал,

и витрины были еще смущены

свежим твоим отраженьем, вмещая с испугом

мой нечаянный лик. И кто знает,

не одна ли и та же одинокая птица

в нас вчера возвещала вечер?

Начало любви

(перевод В. Куприянова)

Улыбка, наша первая улыбка.

Как это было? В аромате липы,

в затишье парка друг на друга

внезапный взгляд, проникший до улыбки.

И там в улыбке возникала память

о зайце, он на берегу однажды

играл и бегал; это было детство

улыбки; позже придала серьезность

ей лебедя осанка: мы следили,

как рассекал он гладь пруда под вечер

в безмолвии. И очертанья кроны

на чистом и пока еще свободном

закатном небе — словно очертанья

улыбки на чарующем грядущем,

таящемся в лице.

«Я утром седину висков заметил…»

(перевод А. Орлова)

Я утром седину висков заметил

и складок безусловность возле рта.

Когда б, дитя, тебя сейчас я встретил,

была б сохранность сердца понята?

Мы шли бы лугом, слыша пчел гуденье,

и милостью, подаренною мне,

внезапно стало б умиротворенье

и речью то, что прячу в тишине.

Казалась бы отцовской, необычной

улыбка, долго ждавшая тебя?

Ах да, в среде, тебе давно привычной,

не так смеются, женщину любя.

«Ну что ж, прими лишь как деталь пейзажа

улыбку эту», — прошептал бы я.

.  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .  .

То, что тебя, дитя, не вижу даже,

победа ли, утрата ли моя?

«Бьют из земли родники…»

(перевод В. Куприянова)

Бьют из земли родники

так торопливо!

Гнету глубин вопреки

радость разлива.

Пусть сгустится в росе

тяжесть до блеска,

чтобы приняли все

дар перелеска.

Что найдем и когда

мы для расплаты?

О, как земля и вода

нами разъяты!

«Мы только голос. Чем воспета даль…»

(перевод В. Куприянова)

Мы только голос. Чем воспета даль,

где сердца всех вещей единый звон?

Его удар внутри нас разделен

на ровный пульс. Безмерная печаль

и радость сердца велики для нас,

и мы от них бежим, и каждый час

мы только голос.

Лишь внезапный миг —

в нас сердца звон негаданно возник,

и мы — весь крик.

И лишь тогда мы — суть, судьба и лик.

«Нас не лишить ни гения, ни страсти…»

(перевод Е. Витковского)

Нас не лишить ни гения, ни страсти.

Граф Карл Ланцкоронский

«Нас не лишить ни гения, ни страсти»:

одно другим по воле вечной власти

должны мы множить, — но не всем дано

в борьбе до высшей чистоты подняться,

лишь избранные к знанию стремятся, —

рука и труд сливаются в одно.

Чуть слышное от них не смеет скрыться,

они должны успеть поднять ресницы,

когда мелькнёт мельчайший мотылёк, —

одновременно не спуская взора

с дрожащей стрелки на шкале прибора,

и чувствовать, как чувствует цветок.

Хотя они слабы, как все созданья,

но долг велит (иного нет призванья)

от самых сильных не отстать в борьбе.

Где для других — тоска и катастрофы,

они должны найти размер и строфы

и твёрдость камня чувствовать в себе.

Должны стоять, как пастырь возле стада;

он словно спит, но присмотреться надо

к нему, и ты поймешь — не дремлет он.

Как пастырем ход вечных звёзд измерен,

так час и путь избранникам доверен

созвездий, бороздящих небосклон.

И даже в снах они стоят, как стражи:

улыбки, плач, реальность и миражи

глаголют им… Но вот в итоге плен;

жизнь или смерть колени им сломила,

и миру этим новое мерило

дано в прямом изломе их колен.

Об издании

РИЛЬКЕ РАЙНЕР МАРИЯ

Избранная лирика. Пер. с нем.

80 стр. (Избранная зарубежная лирика).

Составитель Е. Витковский.

Редактор Л. Васильева

Художественный редактор А. Степанова

Технический редактор Т. Кулагина

Корректоры Л. Четыркина, К. Пипикова

Сдано в набор 9/VII 1974 г. Подписано к печати 30/IX 1974 г. Формат 60Х90 1/32. Бумага № 2. Печ. л. 2,5 (усл. 2,5). Уч.-изд. л. 1,8.

Тираж 50 000 экз. Цена 5 коп.

Т. П. 1974 г., № 310. Заказ 1446.

Типография изд-ва ЦК ВЛКСМ «Молодая гвардия». Адрес издательства и типографии: 103030, Москва, К-30, Сущевская, 21.

Примечания

1

Набережная Розэр (франц.).

Content

Райнер Мария Рильке
Избранная лирика

М. Рудницкий «Только голос» (о поэзии Райнера Марии Рильке)

Из ранних книг

«О святое мое одиночество — ты!..» (перевод А. Ахматовой)

«Далеко город. Я — один…» (перевод С. Петрова)

Ночью (перевод А. Биска)

«Всей гущей ночь пошла по парку…» (перевод С. Петрова)

Ноябрьский день (перевод С. Петрова)

По-осеннему (перевод С. Петрова)

«Где тянется последний ряд лачуг…» (перевод Е. Витковского)

Из «Книги часов»

«Там люди, расцветая бледным цветом…» (перевод В. Микушевича)

«От века и навек всего лишенный…» (перевод В. Микушевича)

«Господь! Большие города…» (перевод В. Микушевича)

Из «Книги картин» и «Новых стихотворений»

Страх (перевод Вячеслава Куприянова)

Одиночество (перевод М. Рудницкого)

Фрагменты потерянных дней (перевод Е. Витковского)

Узник (перевод К. Богатырева)

Безумные в саду (перевод Ю. Нейман)

О фонтанах (перевод К. Богатырева)

За книгой (перевод Б. Пастернака)

Созерцание (перевод Б. Пастернака)

Поэт (перевод К. Богатырева)

Смерть поэта (перевод К. Богатырева)

Архаический торс Аполлона (перевод К. Богатырева)

Римские фонтаны (перевод К. Богатырева)

Пантера (перевод Е. Витковского)

Попугаи ара (перевод В. Топорова)

Фламинго (перевод Ю. Нейман)

В чужом парке (перевод К. Богатырева)

Quai du Rosaire (перевод К. Богатырева)

Площадь (перевод К. Богатырева)

Испанская танцовщица (перевод К. Богатырева)

Слепнущая (перевод К. Богатырева)

Карусель (перевод В. Леванского)

Мяч (перевод Ю. Нейман)

Дитя (перевод Ю. Нейман)

Песнь любви (перевод К. Богатырева)

Колыбельная (перевод В. Леванского)

Прощание (перевод В. Куприянова)

Смерть возлюбленной (перевод А. Биска)

Из поздних сонетов

«Видишь звезды? Небосвод открытый…» (перевод З. Миркиной)

«Вишня, груша, слива налитая…» (перевод З. Миркиной)

«Вот перед нами лист, соцветье, плод…» (перевод З. Миркиной)

«Ждите… Повеяло… Это придет…» (перевод З. Миркиной)

«Снова весна, и земля, как ребёнок…» (перевод З. Миркиной)

«Как часто мы слышим: поёт ручей…» (Перевод Т.Сильман)

«Новое, друзья, совсем не в том…» (перевод В. Микушевича)

Из стихотворений, не вошедших в сборники

«Одна новинка; да, всего одна…» (перевод И. Озеровой)

«В горькой глубине моих ладоней…» (перевод М. Рудницкого)

«О, до любви…» (перевод В. Куприянова)

Начало любви (перевод В. Куприянова)

«Я утром седину висков заметил…» (перевод А. Орлова)

«Бьют из земли родники…» (перевод В. Куприянова)

«Мы только голос. Чем воспета даль…» (перевод В. Куприянова)

«Нас не лишить ни гения, ни страсти…» (перевод Е. Витковского)

Об издании

Примечания