Андрей Дышев

Медная роза

Глава первая

Серебряная ложка, сточенная с одного бока, словно идущий на убыль месяц, мелодично звякает о край стакана. Кажется, мама с интересом смотрит, как на поверхности чая юлой вращается долька лимона.

– Мне приснился нехороший сон, – говорит она бесцветным голосом, не поднимая глаз.

И долгая пауза. Ольга привыкла к тому, что мама всегда пересказывает ей свои плохие сны. Где-то мама вычитала, что надо обязательно пересказать близкому человеку содержание такого сна, чтобы он не сбылся. «Как это скучно и неинтересно!» – думает Ольга, но виду не подает, и мама молчит ровно столько, сколько считает нужным.

– Мне приснилось, что ты спускаешься по лестнице в ночной рубашке…

– Что ж здесь нехорошего?

– …в ночной рубашке, насквозь пропитанной кровью. И смеешься…

Ольга быстро забывает об утреннем разговоре и плохо скрытом беспокойстве мамы. На работе готовятся отмечать юбилей директора, и веселая суета напрочь выметает из ее сознания все тягостные мысли.

* * *

Он долго стоял у витрины, и Ольга успела рассмотреть его. Сухощавый, стрижка почти под “ноль”, лицо загорелое, очень спокойное – казалось, этот парень никогда не суетится, не кричит, не выплескивает эмоции. Над правой бровью – шрам.

Наконец, он нашел, что искал – кожаные перчатки без пальцев. Ольга спрашивает:

– Вам для велосипеда или для атлетики?

Он отвечает:

– Для «калашникова».

Она не поняла его, дала первые попавшиеся. Он расплатился и ушел.

* * *

Глеб прикатил на новой машине. Какая-то накрученная модель “БМВ” – с телевизором, бортовым компьютером, сидения, как живые, под пассажира подстраиваются, люк над головой, кондиционер. Глеб был очень гордый. Пока Ольга магазин опечатывала и ставила на охрану, он ходил кругами вокруг машины – то так на нее посмотрит, то этак, ногой по колесу постучит, какую-то невидимую пыль с капота смахнет.

Они сели. И тут началось! Глеб надулся, как индюк, стал такой важный, самовлюбленный. Мчится, как угорелый, всем сигналит, на встречную выезжает. Какого-то несчастного “запорожца”, который ему вовремя дорогу не уступил, так обматерил, что Ольга от стыда чуть сквозь сидение не провалилась.

– Тридцать тысяч цена, – говорит Глеб. – Одна лампочка для фары двести баксов стоит.

За полчаса он все уши прожужжал, сколько чего в этой машине стоит, какая она крутая, и для каких важных персон предназначена. Ольга сидела молча и удивлялась: как транспортное средство может изменить человека!

У метро “Рязанский проспект” она попросила его остановиться. Соврала, что должна в поликлинику зайти. Домой доехала на метро.

* * *

Фантастика! Ольга смотрит телевизор, пьет чай с пончиками. Показывают репортаж про наших ребят в Чечне. И вдруг она узнает того парня, который у нее перчатки покупал. Перед камерой позирует группа бравых парней в тельняшках, в черных платках, с автоматами наперевес. А он сидит в середине группы, какой-то малозаметный, в нелепой коричневой пижаме с белым воротничком, очень бледный. Корреспондент протягивает ему микрофон, и он говорит:

– Передаю привет своей любимой девушке Катюше. Я скоро вернусь…

Ольга вскочила, кричит:

– Мама! Иди сюда! Я этого парня в магазине видела!

Но пока мама пришла, уже про погоду началось.

Ольга долго еще была под впечатлением.

– Вот, – говорит, – как мир тесен. Парень с войны вернулся, а я об этом даже не догадывалась. Если б знала, то повежливей бы с ним разговаривала.

Мама как-то странно взглянула на нее и спрашивает:

– А с Глебом-то у тебя как? Он тебе предложение еще не сделал?

– Нет, – отвечает. – У Глеба теперь другая подружка. “БМВ” ее зовут. Иностранка.

Мама чуть в обморок не хлопнулась. Пошла на кухню за валидолом.

* * *

Этот парень снова в магазин пришел. Кладет перчатки на прилавок.

– Извините, малы оказались. У меня ладонь широкая.

– Сейчас поменяю, – отвечает Ольга. – А я вас по телевизору видела.

Он кивнул:

– Запоздал репортаж. Я уже три дня как дома.

Она поглядывает на него уже с любопытством. Нарочно долго ищет перчатки нужного размера.

– Ну и как? – спрашивает она. – Страшно там?

А он без всякой рисовки:

– Страшно.

Ольга представила, как бы Глеб ответил на этот вопрос: “Да ты чё, подруга! Мы там всех мочим налево и направо…” Впрочем, о чем это она? Сравнивать начинает?

Парень тоже не спешит уйти. Стоит, рассматривает ее лицо.

– Что это вы на меня так странно смотрите? – спрашивает она.

– Красивая, – отвечает он. – Я по красоте соскучился. Война – уродина. Как вспомнишь, так от души воротит.

Ей вдруг жалко его стало. Спрашивает:

– Как вас зовут?

Он представился по-армейски:

– Сергей Рябцев. Сержант разведроты.

* * *

Что с ней? По вечерам она не пропускает ни одного репортажа из Чечни. Смотрит, затаив дыхание. Мама в эти минуты закрывается на кухне. У нее от телевизора давление подскакивает. А Ольге интересно. Раньше она воспринимала эту войну, как песчаные бури на Марсе. А как познакомилась с Сергеем, так в ней что-то перевернулось. Внутренний голос бормочет: “Все это чепуха. Мимолетное увлечение. Тебя всегда привлекала экзотика и экстремальные вида спорта. Чечня – это что-то отдаленно похожее». Она с этим голосом не спорит. Смотрит и все.

* * *

Погода – ужасная, мокрый снег с дождем, порывистый ветер. У людей зонтики наизнанку выворачиваются. А у Ольги, как назло, ни зонтика, ни плаща. Выходит из магазина, стоит на крыльце и не знает, что делать.

И тут видит Сергея. Они кивают друг другу, как старые знакомые.

Что? – спрашивает Ольга. – Опять перчатки малы?

Он смеется:

– Нет. Просто тебя хотел увидеть.

Они идут под его зонтиком к метро. Ольга пытается разговорить Сергея на чеченскую тему, вытягивает каждое слово клещами.

– Зачем тебе это? – спрашивает он.

– Хочу понять, обманывает телевидение или нет.

Он подумал и отвечает:

– Я ведь тебя тоже обману.

И тут вдруг у нее с языка срывается:

– А любимую девушку Катю ты тоже обманываешь?

Уже через мгновение она пожалела, что спросила об этом. Сергей остановился, и Ольга почувствовала, как напряглись его бицепсы. Порыв ветра поднял воротник на ее курточке, она отвернулась. Но все же успела заметить, какое выражение было на его лице. Гримаса боли, будто она ударила его по открытой ране.

* * *

Глеб рассказывал, как он вчера ходил в казино, где проиграл полторы штуки баксов. Ольга слушала, слушала, в потом нечаянно зевнула. Его покоробило.

– Тебе что – не интересно со мной?

Она молчит, а он все допытывается: интересно или нет. Ольга разозлилась и как крикнет:

– Не интересно!

Он пожал плечами и пробормотал:

– Ну, подруга! Я уж и не знаю, чем тебя еще развлечь! Может, ты влюбилась?

– Может!

* * *

Наверное, мама увидела из окна, как Сергей провожал Ольгу до подъезда.

– Оля, – говорит она. – Кто этот молодой человек?

Она отвечает:

– Сергей Рябцев, сержант разведроты. Он недавно приехал из Чечни.

Мама тотчас встала в свою любимую позу, подбоченив руки.

– Замечательно! Просто замечательно! Потрясающе!

Ольга сыграла удивление:

– А чего ты так волнуешься?

Мама взмахивает руками:

– Конечно! Волноваться нет причины! Мало тебя судьба потрепала? Ты хочешь еще и молодой вдовой стать? А ты ему рассказала, что у тебя есть дочь?

Она затыкает уши и громко поет. Мама и дочь расходятся в разные комнаты, весьма недовольные друг другом. Через полчаса сидят в обнимку на диване и плачут.

* * *

Она умеет слушать и потому, наверное, все подруги любят поплакаться ей в жилетку. Серега тоже почувствовал в ней благодарного слушателя. Он рассказал, как они зачищали Гудермес. Потом – про Сержень-Юрт. Потом – про площадь Минутка. Разволновался, глаза блестят.

– Не повстречал бы я в своей жизни этих ребят, – говорит он, – никогда бы не знал, как был богат, и как много потерял, когда они погибли… Обидно. Таких друзей можно встретить только на войне.

Она хотела возразить, но не нашла веских аргументов. Так молча сидела и смотрела на его руки.

* * *

Она стоит с Сергеем у метро. Вдруг подходит рослый парень.

– Серега! Здорово! Как хорошо, что я тебя встретил!

Обнимаются. Сергей представляет Ольге парня:

– Это Дима Новиков. Мы с ним в первую чеченскую войну Грозный брали.

Парень бережно пожимает ей руку:

– Если не ошибаюсь, вы – Катя?

Ольга отвечает:

– Ошибаетесь! Я Оля.

Парень язык прикусил, а Серега вмиг помрачнел.

– Ну и ладно! – торопливо говорит Дима, старясь смягчить неловкую ситуацию. – Какая разница – Катя, Оля?

– Действительно, – отвечает Ольга. – Никакой разницы… Да, Сережа?

Она выжидающе смотрит на него, а он молчит, как воды в рот набрал. В ней вдруг все вскипело, она повернулась и пошла по улице. Он догоняет, берет под руку.

– Отпусти! – кричит она. А он спокойно:

– Оля, нам надо объясниться.

– А зачем? – митингует она. – Ты хочешь узнать, что я уже была замужем, что у меня трехлетняя дочь и больная мама? А я узнаю, что у тебя в каждом районе есть своя Катя или Маша, которым ты с упоением рассказываешь про свои подвиги, а потом передаешь им приветы с экрана телевизора?..

Он дает ей пощечину. Ольга девушка не из робкого десятка, тоже замахивается, и тут вдруг между ними вырастает Дима:

– Олюшка, давайте обойдемся без разборок. У Сереги весь живот шрамами исполосован, он только из госпиталя. А вот через пару месяцев можно, тогда и дадите ему сдачи.

Она так и застыла с поднятой рукой.

* * *

– Куда ты меня везешь? – спрашивает она у Глеба.

Он искоса смотрит на нее и загадочно улыбается. От него пахнет дорогим одеколоном, прическа – волосок к волоску.

– Знаешь, где я стригся? – спрашивает он и называет фамилию известного стилиста. – Сто пятьдесят баксов отдал.

– Круто, – оценивает она.

Он молчит и как-то странно поглядывает на меня.

– Ты ничего не хочешь мне сказать? – спрашивает.

– Тебе идет эта стрижка, – отвечает.

– Я не о том.

– А о чем?

– Твоя мама говорит, что ты снюхалась с каким-то солдатом. Это правда?

Сколько в его голосе презрения!

– Правда, – подтверждает Ольга. – Снюхалась!

Глеб усмехается. Это его забавляет.

– Ты что – серьезно? А у него хватит денег покатать тебя на метро?

Она хотела сказать Глебу что-нибудь дерзкое, но в душе вдруг стало пусто и тоскливо.

* * *

Тепло, как ранней осенью. Солнце нежное, как ладошка ребенка. Закроешь глаза, и кажется, что ты где-то на берегу теплого моря, и шумит прибой, восторженно пищат дети, пахнет свежестью.

Они сидят на бульваре, пьют пиво. Сергей проводит ладонью по ее щеке. Она смеется и говорю, что его ладонь напоминает черствую горбушку. Он смущенно рассматривает свои мозоли, и что-то бормочет про перчатки, которые купил у нее в магазине.

Вдруг в его кармане пиликает мобильный. Серега прикладывает трубку к уху, лицо его становится напряженным.

– А орденскую книжку забрал? – спрашивает он у кого-то. – Там печать есть, подпись стоит? Точно?.. Хорошо, через полчаса!

Он смотрит на нее, кусает губы:

– Нужна твоя помощь.

На перекрестке они встречаются с Димой Новиковым, прыгают в его машину и мчатся на другой конец Москвы. По дороге Дима поясняет:

– Нашего сослуживца наградили орденом “За личное мужество”. Я получил его в наградном отделе, теперь надо вручить.

Ольга спрашивает:

– А что ж ваш сослуживец сам за наградой не приехал?

Дима и Серега переглядываются.

– У него ноги не работают, – отвечает Сергей.

Им открывает запуганная седая женщина.

– Я не уверена, – произносит она, опуская глаза, – что вам удастся с ним поговорить.

Что означают эти слова, Ольга понимает через минуту. Едва Дима приоткрывает дверь комнаты, как оттуда доносится крик:

– Пошли вон! Я никого не хочу видеть!

У женщины на глазах слезы. Она оправдывается перед Ольгой:

– Ни с кем не хочет говорить. Первые дни пил сильно и плакал, а потом зачерствел, никому не верит, ничего не хочет. Боюсь, как бы он с собой чего-нибудь…

У Ольги от волнения все холодеет в груди. Зачем она приехала?

– Леша! – через дверь говорит Серега. – Тебя орденом наградили.

– Выброси его в мусоропровод! – кричит из-за двери Леша. – Мне ноги нужны, а не ваш дурацкий орден!

– Леша, – произносит Серега. – Ребят, которые там полегли, тоже наградили. Одним указом с тобой.

За дверью раздается ругань, сдавленный стон, что-то с грохотом падает на пол.

– Не входите, – бормочет женщина. – Он может швырнуть бутылку.

– Психолога надо вызвать, – предлагает Дима.

И тут Ольгу вдруг потянуло на подвиги.

– Давай орден! – говорит она Сереге и, прежде чем он опомнился, зашла в комнату.

Кровать. Стол. Большое окно без штор и карниза. Посреди комнаты в кресле-каталке сидит худой парень в тельняшке. Щеки его небриты, волосы взлохмачены.

– Привет, – говорит Ольга и чувствует, как у нее подкашиваются ноги. – Вот твой орден. Можно, я прикреплю его тебе?

Леша раскрывает рот, чтобы послать ее подальше, но вдруг с облегчением выдыхает воздух и угрюмо спрашивает:

– Ты кто?

Она отвечает:

– Продавщица отдела спортивных товаров.

Наверное, у нее очень глупое выражение на лице, но на Лешу оно действует благотворно. Она набирается храбрости, подходит к нему, приседает и начинает дырявить шпилькой тельняшку на его груди. Он сопит, терпит.

– Как ты сюда попала?

– С Серегой и Димой, – отвечает она. – Мы недавно познакомились.

Она отходит на шаг, любуюсь орденом.

– Вроде ровно… А у тебя есть что-нибудь выпить? Кажется, ордена принято обмывать.

Леша покрывается пурпурными пятнами. Он смотрит на нее то ли как на ископаемое, то ли как на икону.

– Оля, – представляется она и протягивает ему руку. – Очень рада познакомиться.

За ее спиной тихо скрипнула дверь. Их уже четверо в комнате.

Ольга придирчиво оглядывает комнату.

– Это плохо, – говорю она.

Леша кивает на кровать и срывающимся от волнения голосом предлагает:

– Можно сесть на кровать!

Она отрицательно качает головой:

– Да нет, я не о том. Плохо, что у тебя нет гантелей.

– Чего нет?! – с какой-то скрытой агрессивностью переспрашивает Леша.

Она мысленно вспомнила Бога и скороговоркой произнесла:

– Я подберу тебе комплект гантелей и эспандеров. И специальную программу тренировок по Дикулю…

Кто бы видел эти глаза! Как он смотрел на девушку! А потом вдруг в нем что-то оттаяло. Он протянул руки и забормотал:

– Олюшка… Серега… Димка…

Они все четверо обнялись, и тут воля Ольги сломалась, а глаза превратились в Ниагарский водопад. Она прижималась лбом к небритым Лешкиным щекам и ревела…

* * *

Ну вот, едва дождалась конца рабочего дня! Все время думала про Серегу! До сквера, где они обычно встречаются, бежала и едва не сломала каблук.

Уже издали увидела его. А рядом – вот это финт! – какая-то красотка в коротком кожаном плаще.

Подходит. Сергей увидел Ольгу, нахмурился.

– Извини, – говорит он красотке. – Я должен идти.

А красотка оценивающе посмотрела на Ольгу – с головы до ног, вынула из сумочки сигареты, закурила.

– А почему ты нас не познакомишь? – спрашивает она у Сергея.

А тот уже мрачнее тучи.

– Оля, – представляет он меня, а потом кивает на девушку. – Катя.

Ольга протягивает руку, а девушка так ненавязчиво:

– Оленька, можно с вами поговорить тета-тет?

Они отошли в сторону. Ольга замечает, что Катя расслабляется, становится сама собой.

– Дура ты, – говорит. – Ты себе хочешь жизнь поломать?

Ольга пожимает плечами:

– Не понимаю, о чем ты.

– Не понимаешь? – усмехается Катя. – Я тоже была такой же глупой. Впустила его себе в душу – и все! Жизнь кончилась! Все вокруг веселились, смеялись, чему-то радовались, а я сходила с ума, когда по телевизору говорили о потерях в Чечне. Я почтальона каждый день в подъезде встречала, и меня колотило, как лихорадочную. Я забыла, что такое спать спокойно. Я возненавидела людей, которые шли мне навстречу и улыбались. Я на рынок перестала ходить, чтобы не сорваться… Все, хватит. Кто-то умеет ждать, а я нет. Я слабая женщина, я не способна выдержать разлуку. И Сергей меня понял. Мы расстались друзьями.

– Спасибо, – говорит Ольга. – Очень ценные советы. Я обязательно приму их к сведению.

– Ну-ну, – кивает Катя.

Ольга поворачивается и идет к Сергею. Она улыбается. Он смотрит ей в глаза. Нет, он рассматривает ее глаза, словно в них – мелкий текст, какая-то очень важная тайна, ответ на вопрос, который долго-долго мучает его.

* * *

Ксюшка спит. Ольга опускается на колени перед ее кроваткой, касается лицом ее волос. Девочка тихо сопит. Ольга целует ее волосы, ладошки. И думает: “Девочка моя! А будет ли он тебя так же любить”?

* * *

Неожиданная встреча! Ольга с Сергеем только вышли из парка, как нос к носу столкнулись с Глебом. Серега протянул ему руку, представился. Глеб холодно поздоровался, скользнул по нему взглядом.

– А где твоя роскошная машина? – спрашивает Ольга.

Глеб мнется, кривит губы.

– Ворованная оказалась, – неохотно отвечает он. – При регистрации в ГИБДД выяснилось. Поставили на прикол, разбираться будут.

Возникло неловкое молчание. Глеб вдруг предлагает:

– А хотите в ресторан? Я угощаю!

Ольга смеется:

– Глеб, дорогой! Мы только что поели. Разогрели на костре рисовую кашу с мясом в жестяных банках.

Глебу грустно. Кашу из солдатского пайка он нигде купить не сможет.

* * *

Красивая сказка закончилась. Ольга только теперь в полной мере поняла, что такое война.

Они договорились встретиться, но он не пришел. Она позвонила ему вечером – трубку взяла его мама.

– А Сережа улетел в Чечню, – говорит она. – Их собрали по тревоге.

И Ольга сразу поняла и простила Катю.

Она сходила с ума, когда по телевизору передавали сообщение о расстреле нашей колонны в Грозном.

Ей стали неприятны люди, которые, как могло показаться, беспричинно веселятся.

Она стала с ужасом заглядывать в почтовый ящик.

Но еще она поняла, что любит Сергея. Она будет ждать его страшные три месяца командировки, будет считать дни до встречи, будет молиться, чтобы судьба уберегла его от пули, гранаты или мины. Она сама взвалила на себя этот крест, но не ропщет, ни о чем не жалеет, потому как не представляет себя счастливой без него.

Каждый вечер она уединяется в комнате, садится за стол под лампой, берет чистый лист бумаги и пишет: “Здравствуй, мой сержант”!

А мама плачет.

Глава вторая

Ольга приходит домой, опускает на пол сумки с продуктами, но не слышит привычного топота.

– Мам! – кричу она из прихожей. – А где Ксюшка?

Мама появляется из кухни. На ней фартук, в руке ложка.

– Ты не волнуйся, – говорит она. – Приходил Глеб, взял ее погулять.

– Как это – «взял погулять»?! – возмутилась Ольга. – Она что, собачка?

И как хлопнет дверью!

В лифте немного успокоилась. Бедная мама! Она сердцем ее понимает, а умом нет.

Ольга выскочила на улицу, платок на ходу повязала. Где они могут быть? На детской площадке? На горке? Или пошли в парк?

А уже темно. В свете фонарей падают снежинки. От сугробов исходит голубое сияние. Редкие прохожие движутся как тени. «Ну, Глебушка! – со злостью думает она. – Найду – убью!»

Добежала до бульвара. Около универмага увидела машину Глеба. Всмотрелась – они идут навстречу. Глеб Ксюшку за руку ведет, а она свободной рукой огромного леопарда к себе прижимает.

– Мама! – кричит девочка. – Он такой тепленький и пушистенький! Не бойся, он не кусается!

Вся злость куда-то улетучилась. Как говорил Серега, в ход пошла тяжелая артиллерия. Глеб решил штурмовать сердце Ольги через другие ворота. Ольга остановилась, как вкопанная, кончик платка покусывает.

– В честь чего праздник? – спрашивает.

Глеб подошел, остановился. Ольга чуть живая. Кажется, сердце замерло. Ну, чего молчит? Чего тянет?

– Соскучился», – отвечает.

Она с облегчением вздохнула. Хорошо, не стал предложение делать.

Они сели в машину погреться.

– Хорошенький мой! Мохнатенький! – тихонько воркует на заднем сидении Ксюшка. У меня ком стоит в горле.

– Ты хорошо выглядишь, – говорит Глеб, глядя на Ольгу с улыбкой. – Что-то давно не видно твоего бойфрэнда.

Она знает, что мама рассказала Глебу о том, где сейчас Сергей, и потому продолжает молчать. Глеб вдруг хлопает себя по лбу.

– Забыл тебе один прикол показать, – говорит он и вытаскивает из-под сидения какую-то мятую газетку. – Слушай! «Как рассказывают сами федералы, самые дорогие девочки в Грозном и на границе с Дагестаном. Дешевле всего – в предгорных районах Чечни. Как правило, блокпосты удовлетворяются одной девицей на всех, расплачиваясь потом с ней тушенкой или водкой. Проституток это вполне устраивает. Желающих провести ночь со взводом солдат отбоя нет…»

Он поднимает взгляд. Ольге хочется ударить его по щеке, но ей жаль чувств Ксюшки. Она смотрит на Глеба и сжимает зубы из всех сил. Ей кажется, будто ее посадили в глубокую яму, и от ее ребенка требуют выкуп.

* * *

Почта работает безобразно: то несколько дней нет ни одного письма, то вдруг потом приходит сразу четыре! Серега, как нарочно, не ставит под письмами дат, и Ольга, читая, теряется: что было раньше, а что позже.

В воскресенье навестила Лешку. Он очень радуется, когда она приходит, и выглядит неплохо – опрятно одет и гладко выбрит. Ольга никогда не говорит ему, когда придет в следующий раз – пусть ждет каждый день. Это заставляет его держать себя в форме.

Он тренируется по методике Дикуля, которую она ему принесла. Уже запросто выжимает каждой рукой по двадцать кило. Ольга садится на стул и смотрит, как он работает с гантелями. Для него теперь это смысл жизни. Она сидит и просто молча смотрит. А он демонстрирует ей силу. Он словно говорит: «Смотри, я сильный! Я мужик! Я пить завязал! Я обязательно встану с этой коляски!»

Он опускает гантели на пол, вытирает вспотевшее лицо полотенцем и закидывает его за шею.

– Самое обидное, – говорит он, – что я ничего не успел сделать… Вспышка, потом удар по ушам – как будто в лицо петарду пустили, и все. Темнота… Казалось, что всего мгновение был в отключке. Открываю глаза и ничего не вижу. Что-то на лице лежит. Оказывается, это моя рука. В госпитале иголками кололи – ничего не чувствовал. Болталась вдоль тела, как плеть. А теперь у меня бицепс сорок сантиметров в окружности…

Потом они пьют чай. Лешка все время кидает на Ольгу вопросительные взгляды.

– Ты знаешь, – говорит он, – Серега очень, очень хороший парень. Я жизнью ему обязан. Это ведь он вытащил меня тогда из-под обстрела. Мог на плечо взвалить, но побоялся, что меня снайпер добьет. Так и тащил волоком, собой закрывая… Что-то ты побледнела!

Он не на шутку испугался за нее. С опозданием прикусил язык. А у нее перед глазами – туман. Сердце колотится, крик к горлу подступает. Она не помнила, как вышла из квартиры. У двери лифта Лешкина мама догоняет.

– Ты уж прости его, дочка, – шепчет она и по плечу ее гладит. – Он с тобой, как со своими ребятами – все о войне да о войне. Ему бы с девушками больше общаться. Может, у тебя подружка свободная есть?

Ольга поняла, что не о подружке речь, а о ней.

– Нет у меня никакой подружки! – вдруг резко ответила она, повернулась и побежала по лестнице. Там уже дала волю эмоциям. Она устала, устала, устала!

* * *

Ксюшка спрашивает:

– Мама, а скоро придет дядя Глеб? Он такой добрый!

Ольга молчит и продолжает лепить пельмени. Они так и выпрыгивают из ее рук. Мама делает вид, что не услышала вопроса внучки. Но Ольга-то знает, что сейчас у нее на уме.

По экрану телевизора бежит секундная стрелка. Сейчас начнутся новости. Мама вдруг встает из-за стола, вытирает выпачканные в муке руки и выключает телевизор.

– Хватит, – говорит она. – Пожалей себя!

Не говоря ни слова, Ольга включает его опять. Ксюшка смеется, она думает, что мама с бабушкой играют. Эта холодная война продолжается уже второй месяц. Конфликт неразрешим, потому что Ольга любит маму, а мама любит ее, но их цели несопоставимы.

Но сегодня, похоже, терпению мамы приходит конец. Она дожидается, когда Ольга досмотрит новости из Чечни, садится напротив и пристально смотрит дочери в глаза.

– Оля, – говорит она. – Ты можешь мне ничего не отвечать и остаться при своем мнении. Только выслушай меня.

Ольга знает, что она скажет. Она может угадать это почти дословно. Сначала мама напомнит Ольге о ее возрасте. Затем о непредсказуемости жизни. Оттуда – логический переход к необходимости думать о будущем Ксюшки. Мама скажет о том, что ребенку нужен отец, и этот человек обязательно должен крепко стоять на ногах и уверенно смотреть в завтрашний день. И, в конце концов, мама мягко обмолвится о Сергее. Дескать, он хороший парень, но на войне с ним может случиться всякое. К тому же, он вовсе не обещал Ольге жениться на ней.

Самое страшное, что мама права. Она всегда права. Она не ошибается. Она смотрит только вперед.

* * *

Иногда ей кажется, что она забыла его лицо. Хватает фотографии, на которых они с Сережей в Кусково, перебирает и успокаивается. Его лицо по-прежнему родное. Вот они дурачатся, катаются по траве. Вот, как две кукушки, сидят на дереве. Вот он ее обнимает… Сейчас она понимает, как была счастлива с ним. А что такое счастье для молодой женщины? Чувствовать, что рядом есть сильный и честный человек, для которого она – центр Вселенной. А Ольга хочет быть центром Вселенной. Она хочет быть единственной и неповторимой. И с Сережей это дается ей без всякого усилия.

«Только вернулись с засады, – пишет он. – Промерзшие, усталые. Кое-кто из ребят, не раздеваясь, сразу упал на койку. А мне твое письмо передали. Ты не представляешь, какое это для меня счастье. Я на конверт несколько минут пялился, со всех сторон его рассмотрел, обнюхал, как ребенок шоколадку. Ребята смотрят на меня и хохочут. А я не могу вскрыть конверт. Пальцы не слушаются. Нагрел в кружке горячей воды, вымыл руки, сел поближе к «буржуйке» и только тогда стал читать. Письмо короткое, и я растягиваю удовольствие. Прочту одно предложение, закрою глаза и будто наяву вижу тебя с Ксюшкой. Милые, любимые мои! Только вы даете мне силы пережить эту войну. Когда становится очень трудно, я говорю себе: «А если бы меня видела сейчас Оля?» Достану иконку, которую ты мне подарила (я всегда ношу ее у сердца), посмотрю на нее, мысленно прочту молитву, которую сам сочинил, и чувствую, как возвращаются силы. Не позволяю себе ходить небритым, пьяным или грязным, не позволяю быть грубым и жестоким, не позволяю забыть, кто и я, зачем я здесь, в Чечне. Словом, остаюсь таким, каким ты меня полюбила. Когда мужчины стремятся быть достойными своих любимых женщин, война захлебывается, затухает. Все самое позорное и преступное совершается тогда, когда мужчина уверен, что любимая его не видит. Ты всегда со мной рядом. Тебе никогда не придется краснеть за меня…»

Она целует его письмо и танцует с ним по комнате.

* * *

Нежданно-негаданно в магазин пришла Катя. Неумело сделала вид, что зашла случайно.

– Здравствуй, милочка! – воскликнула Катя, увидев за прилавком Ольгу. – Как я рада тебя видеть!

Ольга понимает, что ей очень хочется с ней поговорить, но она не знает, как начать.

– Не мучайся, – помогает ей Ольга. – О Сергее хочешь спросить?

Катя хотела возмутиться, но вдруг сдалась и кивнула.

– У него все хорошо, – говорит Ольга. – Он скоро вернется.

– И что, ты его… э-э-э… все еще ждешь?

– Конечно, – весело отвечает Ольга. – Почему бы и нет? Хорошего человека можно ждать очень долго.

Бедолага даже в лице изменилось. Как ей хотелось, чтобы Ольга повторила ее поступок!

– И что, часто пишет?

– Каждый день.

Катя еще о чем-то хочет спросить, но к ней подходят два парня. Оба с косичками, один с серьгой в ухе, второй – в губе.

– О чем мурлыкаем? – говорит один, опуская руку на плечо Кате. – Подружка?

– Так, знакомая, – уклончиво отвечает Катя.

Ольга чувствует на себе пристальные взгляды. Парни смотрят на нее оценивающе. А ей почему-то становится жалко Катю. Они уходит, и Ольга еще долго смотрит им вслед.

* * *

Всем магазином выехали на пикник. Манасян взялся шашлыки готовить, Бахметьев на гитаре играть. Остальные в сугробах валяются. Весело! Директор произнес первый тост. Говорил он долго и витиевато: про любовь, про верность, про тех, кто не с нами. До Ольги не сразу дошло, что он на нее намекает.

Потом к ней подошла Лариса, старший менеджер. Она выпила, ее потянуло на откровения.

– Вы молодцы, – говорит. – Крепко друг за друга держитесь. Не слушай никого. Так и надо.

Ольга сделала вид, что не поняла.

– Ладно тебе! – машет рукой Лариса. – Шила в мешке не утаишь. Твою историю у нас все знают. Кто-то иронизирует. Кто-то говорит, что ты просто глупая девчонка. А я тебе по-доброму завидую». «А чего мне завидовать?» – удивляюсь я. Лариса как-то странно смотрит на меня, глаза ее блестят. «Я вот со своим уже десять лет живу. И что? Мы чужие люди. Я ему не нужна. Любви нет, заботы нет. Бессмысленное существование под одной крышей… Как-то пришла поздно, думаю, с ума сходит, волнуется. А он крепко спит… «Чего тебе не хватает? – спрашивает. – Квартира есть, машина есть». Как ему объяснить, чего мне не хватает? У мужчины душа должна болеть за женщину. Хотя бы изредка он должен выползать из домашнего комфорта ради нее! Драться, страдать, добиваться!

Пластиковый стаканчик лопается в ее пальцах.

Ольге хочется ее успокоить, но она не может найти нужных слов. В своем несчастье человек всегда одинок.

* * *

Она сидит за прилавком, пьет кофе. Девчонки зовут:

– Оля, к тебе пришли!

Она встает и видит высокого худого парня со спортивной сумкой на плече. Он смотрит на девушку, мнется, переступает с ноги на ногу. Она сразу догадалась – из Чечни.

– Ну?! Что?! – кричит она. – Воды в рот набрали?!

– Успокойтесь, пожалуйста! Успокойтесь! – ожил он, улыбнулся и подошел к Ольге. – Я от Сергея. У него все в порядке. Мне отпуск по семейным дали…

– Что ж вы такой робкий! – сокрушенно качает головой Ольга и чувствует, как запоздалые слезы грузят глаза. – Вы мне так сердце посадите!

– Простите, я просто на вас засмотрелся, – пробормотал он, стягивая с лысой головы шапку.

Всё, работа в магазине застопорилась. Все девчонки замерли, прислушиваясь к разговору.

– Я сразу догадалась, что вы оттуда, – сказала она, рассматривая лицо парня. Он был на Серегу немного похож. – Там герой, а здесь теряетесь!

– Там проще, – отвечает парень и ставит на прилавок свою сумку. – Все конкретно и понятно. Враг-друг. Любить-ненавидеть. Жить-умирать… А здесь все с серединки на половинку.

– Ну, рассказывайте! – нетерпеливо поторапливает она. – Как он там?

– Да нормально! – отвечает парень и качает головой. – Ходим на боевые, сопровождаем колонны, отдыхаем.

– Ну да, – говорит Ольга, не в силах оторвать взгляда от его лица. – Отдыхаете. Могу представить… Он очень похудел?

– Да нет, не очень, – уклончиво отвечает парень. – Как все.

– А он не мерзнет? У него теплые вещи есть?

– Конечно, есть! – отвечает парень и машет рукой, мол, было о чем беспокоиться. – Буржуйку раскочегарим – как в бане жарко. А когда на маршруте ночевать приходится, то валимся все вместе в одну кучу. А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?

– С овчарками в обнимку? – повторяет она, кусая губы, и уже не может сдержаться. Все, тушь потекла! Вместо лица теперь маска клоуна.

Парень открывает сумку и достает оттуда розу, сделанную из меди.

– Это вам к Новому году. Из артиллерийского снаряда, между прочим. Серега все свободное время с этой штукой возился. Сначала ножовкой пилил, потом под паяльной лампой лепестки закручивал…

Она берет розу. Тяжелая! Шипы острые, как настоящие.

– А вот это – вашей дочке! – он протягивает забавного тряпичного волчонка в черной кожаной жилетке с кнопками и с армейскими пуговицами вместо глаз. – Серега его приручил. Больше не кусается.

– Вы давно его видели?

– Да вот только позавчера!

– Дайте вашу руку!

Он протягивает ей ладонь. Ольга жмет ее. Его рука грубая, теплая.

Он торопится уходить. У него скоро электричка на Ногинск, а там, на платформе, его ждет не дождется мама.

Ольга прижимает к лицу волчонка. Он пахнет костром и хвоей.

– Ну, что? – бормочет она. – Навоевался, малыш?

* * *

Она ходит словно по тонкому льду. Боится дышать. Боится громко говорить. Боится черных котов, перебегающих ей дорогу, боится выходить из дома, не глянув на себя в зеркало. Нервы натянуты до предела. Весь ее мир висит на волоске… В Чечне идут кровопролитные бои. Каждый день по телевизору говорят об убитых и раненых.

Она не помнила, сколько раз обошла вокруг церкви, пока, наконец, решилась зайти внутрь. Накинула платок на голову, опустила глаза. Стыдно. Первый раз в жизни пришла просить то, что не в силах дать ни один живущий на земле.

Купила свечку, встала за спинами молящихся. Стоит, прислушиваюсь к пению хора, к потрескиванию свечей. Смотрит на иконы. Какая из них оберегает воинов на поле боя? Подошла к Георгию Победоносцу. Зажгла, поставила свечку. Смотрит на икону и мысленно говорит: «Господи, если ты есть, спаси его! Сохрани нашу любовь. Ты нам ее дал, и мы будем верны ей до конца наших дней. Сохрани Сережу, убереги от пули, от мины, от снаряда…»

Повернулась, пошла к выходу. В дверях пропустила женщину с мальчиком. Малыш посмотрел на Ольгу голубыми глазами, необыкновенно проницательными и взрослыми, и Ольга поняла: это был взгляд ангела, значит, Сережа выживет, он вернется.

Глава третья

Она любила вечера. Рабочий день позади. Перед глазами все еще мелькают лица покупателей, дисплей кассового аппарата, гантели, штанги, мячи и перчатки… Но уже можно расслабиться, неторопливо надеть пальто, кинуть взгляд на свое отражение в огромном витринном стекле, попрощаться со старшим менеджером, директором и выйти на улицу. Там уже темно. Уютно светятся окна домов, за шторами, словно за театральными кулисами, идет незаметное действо, называемое жизнью. Раньше Ольга мчалась домой очертя голову, глядя под ноги, чтобы не видеть этого черного неба, этого блестящего аспидного асфальта и горящих глаз автомобилей. Теперь шла до метро не торопясь, рассматривая вывески магазинов, рекламы и людей. Наступило время, когда каждую минуту можно смаковать. Наступило время остановиться и жить, потому что Ольга любила и была любима.

Черный и мокрый, как касатка, автомобиль прижался к бордюру и остановился рядом со мной. Распахнулась дверь:

– Оля!

Она даже вздрогнула от неожиданности. Глеб собственной персоной! Давно Ольга его не видела.

Он вышел из машины, подошел к ней, бережно пожал руку. Как всегда безупречно одет, безупречно пострижен, как всегда источает запах дорогого одеколона. Как всегда на его губах легкая усмешка.

– Я тебе кричу, кричу, – говорит он тихо и медленно, словно лениво, – а ты не слышишь.

– Прости, задумалась, – отвечает она.

Глеб как-то странно смотрит на нее, будто Ольга загадала ему загадку, а он хотя и знает ответ, но пока молчит, испытывая ее терпение.

– Садись, – предлагает он и кивает на машину. – Я хочу тебе кое-что сказать.

Она спокойна. Он ее интригует, но не больше. Она садится на переднее сидение. В салоне приятно пахнет цветами.

Глеб захлопывает дверь, садится за руль и поворачивается к ней. Некоторое время он продолжает выжидающе смотреть на нее. Ольге становится смешно. Она привыкла, что с ней Глеб ни на минуту не закрывает рот, рассказывая о своих достижениях. Сейчас он необычен. Ее начинает разбирать любопытство.

– Вот что, – наконец, говорит он, берет с заднего сидения роскошный букет роз и протягивает ей. – Вот что, Оля… Нам пора определиться. Я делаю тебе предложение. Выходи за меня замуж.

Вот и отгадка загадки. Она опустила букет на колени. Горячая волна прокатилась по груди и хлынула в лицо. Ей стало душно. Она взялась за ручку, чтобы открыть дверь.

– Я понимаю, как трудно тебе… – начал было Глеб, но она его перебила:

– Нет, мне совсем не трудно!

– Тогда скажи что-нибудь, – произнес Глеб. На его губах снова появилась извечная самоуверенная усмешка. – Хотя… Хотя можешь ничего не говорить. Это не обязательно.

– Нет, обязательно, – отвечает Ольга, удивляясь тому, как быстро она взяла себя в руки.

– Погоди! – прерывает ее Глеб, открывает «бардачок» и достает оттуда маленькую бархатную коробочку. Он раскрывает ее и подносит к глазам Ольги изумительной красоты перстень с бриллиантом. – Красиво?

– Очень, – признается Ольга и вдруг замечает в «бардачке» пистолет. Изящный, черный, он матово отливает сталью. Не заметить его просто невозможно. Оружие притягивает к себе взгляд Ольги. Откуда у Глеба пистолет? Он нарочно сделал так, чтобы Ольга увидела оружие?

Глеб видит реакцию Ольги и, кажется, читает ее мысли. Он все понимает. Он умный парень.

– Ну, так как? – спрашивает он, возвращая перстень в коробочку.

– Я не выйду за тебя, Глеб, – твердо отвечает Ольга. – Я люблю другого.

Он кивает головой, мол, я был готов услышать нечто подобное.

– Ты не торопись, – советует он и захлопывает крышку «бардачка». Потом включает магнитолу. Музыка заполняет неприятную паузу. – Я тебя не тороплю. Подумай хорошенько. Один раз ты уже обожглась, и осталась одна с ребенком. Второй раз не стоит делать глупости.

– Ты прав, – соглашается она. – Второй раз не стоит.

Он протягивает руку и касается мочки ее уха. Его пальцы мягкие, холеные, она почти не ощущает его прикосновения. Но ей неприятно.

– Ты просто находишься во власти чувств, – ставит диагноз Глеб. – А жизнь, милая, это не чувства.

– А что же это?

– Это работа. Большое и тяжелое строительство.

Ей нечем возразить. Но было бы чем – не стала бы с ним спорить. Он чужой для нее человек. Бесконечно чужой.

* * *

Веки полуприкрыты, взгляд холодный и надменный. На темных, мелко завитых прядях блестят капельки растаявшего снега. Она смотрит на Ольгу и тяжело дышит. А Ольга смотрит на нее и с удовольствием выискивает недостатки. Губы у Кати узкие, тонкие, а потому лицо кажется злым. Не понятно, что она красит помадой? Фигура тоже тонкая и хилая, пальцы на руках словно макароны. И как в ней столько злости умещается?

– Хочешь белковую смесь для наращивания мышечной массы? – предлагает Ольга.

Катя упирается руками в прилавок, будто боится упасть.

– Забудь Сергея, – тихо шипит она. – Это мой парень.

Ольга подавляет в себе желание рассмеяться.

– Это не в моих силах, – честно отвечает она.

Катя задыхается от злости. Ее глаза превращаются в тонкие щелочки-амбразуры. Она поливает Ольгу ненавистью.

– Не суйся в наши дела, – произносит она. – Ты ничего не знаешь. Стояла за своим прилавком, вот и стой! Мы с Сергеем уже много лет знаем друг друга! Он любит меня!

Ольга перехватывает взгляд Зои, стоящей за прилавком напротив нее. Зоя подмигивает, мол, не сдавайся, подруга, я мысленно с тобой!

– Я не знаю, кто ты и что от меня хочешь, – отвечает Ольга и начинает молить Бога, чтобы дал ей силы сдержаться и не залепить Кате пощечину.

– Узнаешь, но поздно будет, – мстительно предупреждает Катя. – Торгашка! Ты ему не ровня! На рынке ищи себе мужа!

Ольга изменилась в лице. Похоже, в ней стали просыпаться первобытные инстинкты. Она улыбнулась, представив себя в шкуре мамонта с дубинкой в руке. Катя на всякий случай отошла от меня на шаг.

– Что? – спросила Ольга, подбоченившись. – Позавидовала? Ты же слабая женщина, ты же не способна выдержать разлуку!

– Не твое дело! – крикнула Катя. – Но если от Сергея не отстанешь, пеняй на себя!

Она выходит из магазина и хлопает за собой дверью. Ольга переводит дух. Какой-то тщедушный юноша робким голосом просит показать ему двадцатикилограммовые гантели. Ольгу начинает разбирать смех.

* * *

Сергей словно чувствует, что с ней происходит. «Что бы тебе ни говорили, – пишет он, – какие бы тяжелые мысли ни приходили в голову, помни о главном: я очень люблю тебя. С мыслями о тебе время летит незаметно. Сопровождаю колонны, хожу на реализацию разведданных, в ночные рейды и засады, словом, занимаюсь обыкновенной солдатской работой. Оглянуться не успеешь – неделя пролетела. Значит, мы еще больше приблизились друг к другу. У меня здесь много друзей. Ты даже не можешь представить, какое это счастье – жить среди людей, которым, не задумываясь, можешь доверить свою жизнь. Это едва ли не единственное наше утешение: здесь, на войне, все настоящее – и дружба, и боль, и любовь, и слезы. Если тебе понадобится верный друг, звони Диме Новикову. Ты должна его помнить – мы с ним вручали Лешке орден…»

* * *

С мамой происходит что-то неладное. Она выглядит очень усталой, на щеках горит нездоровый румянец. Сидит в кресле, уставившись в телевизор. В глазах – пустота. Ольга садится рядом, гладит ее по руке. У нее с детства остался комплекс: если маме плохо, она всегда винит в этом себя.

– Глеб сделал тебе предложение? – спрашивает мама, не глядя на Ольгу.

Ольга тяжело вздыхает. Если спрашивает, значит, уже все знает. Глебушка, этот тонкий и расчетливый стратег, принялся обрабатывать "тещу". Кольцо сжимается все сильнее.

– Да, сделал.

– И что ты решила?

– А как бы ты на моем месте поступила? – пытается уйти от ответа Ольга.

– Я бы ни за что не вышла замуж без любви, – призналась мама, но тотчас добавила: – Но сейчас другое время.

Ольга не хочет скатиться к вечному спору о временах и нравах. Старается говорить ласково и убедительно:

– Мама, неужели ты думаешь, что Глеб действительно любит меня и видит во мне свою жену?

Мама смотрит на дочь с недоумением.

– А зачем тогда он сделал тебе предложение?

– Чтобы доказать, что за деньги можно купить все, – объясняет Ольга. – Он пошел на принцип. Он просто хочет добиться своей цели. Его волнует только удовлетворение собственного тщеславия…

Ольга вдруг замечает, что мама ее уже не слушает. Глаза женщины лихорадочно блестят. Она тяжело дышит и крепко сжимает руку дочери.

– Что-то мне плохо, – бормочет она.

Ольга мысленно проклинает себя за то, что родилась такой непутевой, взбалмошной и упрямой, и помогает маме добраться до постели.

* * *

В военкомате принимают посылки для ребят, служащих в Чечне.

– Мамаши, дорогие! – громко, чтобы перекричать шум в зале, объявляет майор с седыми висками. – Спиртное отправлять категорически запрещается! И тушенку не отправляйте! С тушенкой там все в порядке!

Среди "мамаш" Ольга, пожалуй, самая молодая. Майор оценивающе смотрит на нее, потом начинает проверять содержимое посылки.

– А не много ли шоколада, милая? – бормочет он, перебирая плитки в разноцветных обертках. – Не в детский сад отправляем, а на войну. Там сигареты в цене.

– А он у меня не курящий, – отвечает Ольга. – И сладкое очень любит. А сколько у него друзей!

Майор смотрит на нее удивительно чистым и пронзительным взглядом. Ольге становится не по себе. На выходе она нос к носу сталкивается с Катей. Катя прижимает к груди объемный пакет. Узнав Ольгу, плотно сжимает губы и нарочно задевает ее плечом.

Значит, Сергей и от нее получает посылки? Может быть, и письма?

Эта мысль долго отравляет Ольге сознание.

* * *

Не успела она зайти в магазин, как Зоя передала почтовый конверт:

– Какой-то мужчина принес.

Ольгу охватывает волнение. Это наверняка письмо от Сергея! Скидывая с себя пальто, она ощупывает конверт. Плотный, похоже, в нем фотографии. Она хочет уединиться, спрятаться от пытливых глаз своих сотрудниц. Встает за большим борцовским мешком и вскрывает конверт. Да, в нем фотографии и короткая записка, отпечатанная на принтере: "ЭТО ПОСЛЕДНЕЕ ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ!"

Ольга ничего не понимает и начинает перебирать фотографии. Это ее Ксюшка. Снято с разных ракурсов. Вот она сидит в песочнице. Вот взбирается по лесенке. Вот ковыряет лопаткой снег… Снимки выпадают из рук Ольги и веером падают на пол. Она уже ничего не видит, кроме лица своей дочери. Хватает пальто и выбегает на улицу. Кого-то задевает, ей в спину несется ругань… Дорога, машины, скрип тормозов, опять крик в спину: "Ослепла?! Ненормальная!!" Она задыхается от быстрого бега. В сознании темно от страшных мыслей… Вот и детский сад. Ольга взлетает на третий этаж. Прихожая… игровая… столовая…

Ксюша сидит за столом и возит ложкой по тарелке с кашей. Ольга кидается к ней. Дети смотрят на нее с удивлением. Взволнованная воспитательница на всякий случай снимает с полки коробку с медикаментами. Ксюша радостно улыбается и крепко обнимает маму за шею.

Тут силы покидают Ольгу. Она опускается на лавку. Воспитательница дает ей понюхать нашатырь и спрашивает, что случилось. Но Ольга молчит. Это очень долгая история. У воспитательницы просто не хватит времени выслушать ее до конца.

* * *

Ей хочется уехать с Ксюшей на край света, чтобы никого не видеть, и лишь получать письма от Сергея. Как, оказывается, мало надо для счастья!

На выходные они уезжают на дачу. Мама чувствует себя неважно. Ее знобит, она сидит у печки и кутается в плед. Ольга с Ксюшей идут в лес. Там еще много снега, но воздух уже напоен запахами весны. Небо высокое, чистое. Ольга рассказывает дочке про Сергея: как он борется с бандитами, какой он сильный и храбрый. Ксюша долго слушает ее молча, потом спрашивает:

– Ты хочешь на нем жениться?

– Да, – отвечает Ольга, приседает перед дочкой, поправляет на ней шарфик. – Я хочу выйти за него замуж. Я хочу, чтобы он жил вместе с нами и стал твоим папой.

Ксюша задумалась, нахмурила лобик:

– А бандиты его не убьют?

Они возвращаются, заходят в дом. Ольга слышит, как трещат в печи дрова. Зовет маму, но она не откликается. Чувствуя неладное, кидается в комнату. Мама лежит на диване. Глаза ее закрыты, лицо бледное. Она едва дышит. Ольга тормошит ее, кричит, но мама не отвечает.

Ольга бежит на станцию. Там есть телефон, можно связаться с райцентром и вызвать "скорую". Сугробы мокрые, как сырой бетон. Ноги попросту увязают в них. Она падает на каждом шагу и скоро окончательно выбивается из сил. "Это все из-за меня! – мысленно повторяет она. – Мама очень переживала… У нее слабое сердце…"

Кассирша на станции протягивает ей трубку. Ольга путано объясняет врачу, что случилось с мамой. Ее спрашивают адрес.

– Это дачный поселок! – отвечает Ольга.

– Какой поселок?

– Луговое!

– Но там ведь нет дороги!

От напряжения у Ольги немеют и теряют чувствительность пальцы. Она перекладывает трубку в другую руку.

– А что же мне делать?! – слабеющим голосом спрашивает она.

– Ищите трактор, – отвечает врач, – везите маму на шоссе. А там ловите попутку… Другого выхода нет. "Скорая" никак к вам не проедет. Я знаю, что такое Луговое. В ваших оврагах танк застрянет…

Ольга плачет от безысходности. Кассирша советует бежать в деревню за фельдшером.

– Если он не пьян, то укол сделает, – успокаивает она.

И тут Ольга вспоминает Диму Новикова. Набирает номер его мобильника.

– Где ваша дача? – спокойным голосом спрашивает Дима.

Ольга вытирает слезы и старается говорить отчетливо.

– Через час я приеду, – заверяет Дима.

Кажется, Ольга несколько раз назвала его Сергеем.

Он приехал через час на забрызганном грязью джипе. Привез двух врачей. Ольгу попросили выйти из комнаты. Она стояла рядом с Димой на терраске и плакала, а он молча курил.

* * *

– Шансы есть. Их достаточно много.

Ольга сидит в кабинете у врача и смотрит на его крепкие волосатые руки. Он говорит ровным, спокойным, даже почти равнодушным голосом. Зато она уверена, что он говорит правду, а не приукрашенную дутым оптимизмом ложь.

– На сегодняшний день у нас есть два пути, – продолжает врач. – Первый: найти донора с генетически совместимой кровью и пересадить вашей матери его костный мозг. И второй: очистить от раковых клеток собственный костный мозг вашей матери и пересадить его заново.

Ольга с трудом поднимает глаза и смотрит на врача, как на Бога.

– Вы думаете, – шепчет она, – это поможет?

– Думаю, поможет, – тем же тоном отвечает врач. – Но проблема не столько в этом.

– А в чем же?

– В деньгах, – с убийственной прямолинейностью отвечает врач. – Такая операция стоит очень дорого.

* * *

Она ходит по квартире. В голове хаос. Она мысленно твердит, что надо успокоиться, взять себя в руки, но внушение не помогает. Если бы эта квартира была записана на нее, а не на маму, то Ольга немедленно продала бы ее! Но мама ни за что не согласится. Она даже слушать ее не станет.

Ксюша хвостиком идет за ней и жалуется, что платье для ее любимой куклы почему-то стало мало. Ольга открывает шкатулку, высыпает на стол все свои украшения. Дешевка! За эти безделушки она получит копейки. Где же выход? Что же делать?

Она все чаще кидает взгляд на телефон, но ее что-то удерживает. Если бы Сергей был сейчас рядом! Он бы обязательно что-нибудь придумал! Он сильный и надежный человек. Он умеет преодолевать любые препятствия.

Ольга заглядывает в платяной шкаф. С ненавистью перебирает свои платья и кофты, а потом с силой захлопывает дверь. Тряпки! Никто это не купит!

Она закрывает глаза и успокаивает дыхание. Потом решительно подходит к телефону и звонит в магазин.

"Отари Арутюнович, – говорит она директору. – Мне нужны деньги. Одолжите мне тридцать тысяч долларов.

Ей стыдно, она чувствует, как кровь ударяет в лицо.

Оленька, дорогая, – бормочет Манасян. – Ты же знаешь, на какие бабки мы попали по налогам. И срок аренды истекает, договор пролонгировать надо. Через полгода – пожалуйста. А сейчас ничего нет…

Она кусает губы. Ей хочется плакать.

– Через полгода поздно будет, – отвечает. – Мне сейчас надо.

Манасян шумно дышит в трубку.

– Я могу взять ссуду у знакомого банкира, – говорит он. – Тысяч семь он мне даст. А больше не даст – хоть убей!

Она опускает трубку и продолжает смотреть на телефон. Дочь дергает ее за руку. Она просит, чтобы Ольга почитала ей сказку. «Ты должна позвонить ему!" – мысленно приказывает себе Ольга. А внутренний голос возражает: "Конечно, друзья познаются в беде, но совесть иметь надо!"

Некоторое время она борется с собой, но все-таки поднимает трубку и набирает номер Димы.

– Что случилось? – доносится его спокойный голос.

К ней возвращается уверенность.

– Мама серьезно больна, – говорит Ольга. – Нужны деньги на операцию. Большие деньги.

– Сейчас я приеду! – отвечает он.

Ольга опускает трубку. В душе – пустота. Нервы – как пружина. Ксюша снова дергает ее за руку и просит почитать сказку. Ольга чувствует, как в ней что-то ломается. Она вскакивает со стула и, не сдержавшись, шлепаю дочь:

– Отстань от меня со своими сказками!! Отстань!! Глупая девчонка!! Эгоситка!!

Дочь отбегает, становится у стены и недоуменно смотрит на маму, моргая мокрыми ресницами. Ольга падаю перед ней на колени, обнимает ее и вымаливает у нее прощение.

* * *

Она сидит в машине Димы и нервно теребит застежку на своей сумочке.

– Сколько надо денег? – спрашивает Дима.

Ольга отвечает не сразу. В горле стоит комок.

– Семь я нашла. Осталось двадцать три тысячи, – едва слышно отвечает она.

– Рублей?

– Нет, долларов.

Дима хмурится, но голос у него по-прежнему твердый.

– Сейчас сделаем, – говорит он и достает мобильник.

В это мгновение она ненавидит себя. Ей кажется, что она начинает просачиваться сквозь сидение. Дима негромко говорит с каким-то Эдиком, просит у него телефон риэлтора. Потом говорит с риэлтором.

– Мне бабки срочно нужны, понимаешь?! Срочно!! Я согласен на любой вариант… Да, квартира моя, общая площадь сорок квадратных, третий этаж… Даешь взамен нее коммуналку, и мы в расчете!

До Ольги начинает доходить смысл переговоров. Она смотрит на Диму почти со страхом.

– Подожди! – кричит она и хватает его за руку.

Дима отключает телефон и с удивлением смотрит на Ольгу.

– Ты чего?

– Подожди! – повторяет она тише. – Не надо. Я… я передумала.

Дима хмурится. Он сбит с толку.

– Как, то есть, передумала?

– А так, – отвечает она и, пряча глаза, открывает дверь. – Извини…

Она выходит из машины. Дима кричит ей вслед, но она захлопывает дверь и бежит куда глаза глядят.

* * *

Мокрый снег в лицо. Желтые неоновые огни. Ослепительный свет фар. По улице течет поток машин. Он напоминает огненную лаву. Ольга идет по краю тротуара. Сапожки забрызганы грязью. Рев машин оглушает ее. От выхлопов першит в горле. Она не помнила, как я очутилась здесь. Группа девушек, стоящая под светящейся рекламой, с напряженным любопытством следит за ней. Кто-то трогает ее за плечо и повторяет:

– Дэвушка, подожди! Сколько просишь?

– Дорого, – едва слышно отвечает Ольга. – Очень дорого…

– Харашо! Я заплачу!

Ей кажется, что она уже не владеет собой. Что это не она, а героиня какого-то ужасного фильма идет по краю тротуара, ослепленная фарами автомобилей. Этот фильм не просто ужасен. Он отвратителен. В нем рассказывается о крушении, о катастрофе души.

– Оля!! Оля!!

Она останавливается и поворачивает голову. Рядом стоит машина, из салона несутся тяжелые ритмы рока. Дверь открыта. Она видит Глеба.

Небритый брюнет, который преследовал ее, мгновенно растворяется в толпе, но какая-то полная блондинка с длинными распущенными волосами крепко хватает Ольгу за руку.

– Не наглей, подруга! – ядовитым голосом шепчет она мне. – Это не твой клиент!

Глеб оказывается между нами. Он заталкивает Ольгу в машину и трогается с места.

– Это что за фокусы, Оля? – с удивлением говорит Глеб, сворачивая в какой-то темный переулок. – Ты что там делала?

– А ты что? – эхом отзывается Ольга.

Глеб не отвечает, лишь криво ухмыляется. На его лице нет ни брезгливости, ни испуга, ни гнева. Он словно обрадовался, увидев Ольгу среди проституток. Ее колотит от озноба. Она не может согреться, хотя в салоне жарко. С мокрых волос на колени падают капли. Глеб достает с заднего сидения бутылку и протягивает ей. Она делает большой глоток, и в груди разливается огонь.

– Одолжи мне двадцать три тысячи долларов, – произносит она.

Просьба не удивляет Глеба. Он по-прежнему спокоен, словно речь идет о двадцати трех рублях.

– Зачем тебе?

– Мама больна лейкемией. Ей нужна операция.

Глеб недолго молчит. Он обгоняет одну машину за другой. Мощные колеса во все стороны разметают лужи. Люди на остановках шарахаются от потоков грязной воды.

– Хорошо, – отвечает он. – Я оплачу операцию твоей маме. Только я дам тебе деньги не в долг, а навсегда. Я помогу тебе бескорыстно.

Ольга еще не понимает, почему Глеб собирается дать ей деньги навсегда, и что значит "бескорыстно". Она не может думать о такой ерунде. Самое главное, что Глеб оплатит операцию. Значит, мама будет спасена.

Она делает еще один глоток. Коньяк обжигает горло, но это приятно. Тепло пошло в руки и ноги. Жизнь вернулась.

Глеб остановился на светофоре и посмотрел на нее.

– У тебя было достаточно времени, чтобы подумать над моим предложением выйти за меня, – сказал он. – Надеюсь, ты уже приняла окончательное решение…

Глава четвертая

Ольга просыпается, подходит к окну и ничего не видит. Туман. Серая, беспросветная мгла накрыла ее дом, приглушила звуки, размазала краски. Куда ни глянь – матовая завеса. Нет ни земли, ни неба, ни солнца. Ольге тесно и душно, ей не хватает воздуха…

Она задергивает штору и начинает бесцельно ходить по комнате. Потом подходит к зеркалу и рассматривает свое лицо. Ей кажется, она перестала себя узнавать. «Вот лицо предательницы, – мысленно говорит она сама себе и невольно сжимает в руке тяжелую медную пепельницу. – Вот так выглядит человек, который способен на подлость. Вот такие у него глаза, вот такие губы и нос. Посмотри, насколько этот человек отвратителен…»

Она замахивается на свое отражение, но в последнее мгновение ее что-то удерживает, и она опускает руку.

* * *

Она читает его письма с ужасом. Ольга уверена, что Сергей расплачивается за ее грех. С ним что-то происходит. Судьба словно нарочно кидает его на грань между жизнью и смертью. Его жизнь превратилась в настоящий ад… У нее дрожат руки, строчки плывут перед глазами. «Милые Олюшка и доченька Ксюша! Я жив и здоров, хотя сам до сих пор с трудом в это верю. В прошлый вторник наша колонна попала в засаду…»

Она дала прочитать письмо Ираиде из книжного отдела. Уж кто-кто, а она знает толк в стилистике.

– Нормальное письмо, – заверяет Ираида. – У тебя, моя милая, слишком богатое воображение!

Ольга успокаивается и пытается перечитать письмо, но сердце снова наполняется ужасом. Она закрывает глаза и как наяву видит Сергея. Он лежит на броне боевой машины и постоянно что-то говорит или напевает – разобрать сквозь грохот боя невозможно. Он не может лечь удобно, его поза скомкана. Забыв снять солнцезащитные очки, он прижимается щекой к прикладу автомата. По обе стороны дороги поднимаются к туманному небу обрывистые склоны, покрытые пятнами грязного снега. Там, за черными стволами деревьев, прячутся враги. Сергей не слышит звуков своих выстрелов, лишь чувствует, как содрогается внезапно оживший в его руках автомат, и горло обжигает знакомый запах пороховой гари. Броня под его грудью начинает дрожать, словно сама выделяет из себя чудовищную энергию, и Сергей щекой чувствует обжигающий жар огня пулемета. Он спокоен, он не испытывает ни ненависти, ни страха, ни жестокости. Он лишь четко и ясно осознает, что нужен плотный огонь, что необходимо прикрыть машину от прицельного огня гранатометчиков. Иначе – конец… «Почему так поздно?! – думает он о пулеметчике Шарипове. – Где он был раньше?!» Сергей пытается определить время с начала обстрела, но не может: голова кажется чугунной, она невыносимо болит. Он вновь нажимает на спусковой крючок, еще сильнее вжимаясь в броню, но автомат в его руках неподвижен, лишь раздается металлический щелчок ударника. «Как некстати! – думает Сергей, боясь потерять ставшие бесценными секунды, отстегивает связанные изолентой магазины, переворачивает полным вверх и, нервничая, ударяет им об автомат – никак не присоединяется… И вдруг броня словно становится на дыбы. Упираясь ногами в спинку сидения, Сергей интуитивно пытается схватиться за башенную скобу рукой, чтобы удержаться на броне, но промахивается и неловко ударяет пулеметчика локтем… Охваченная пламенем боевая машина на полной скорости выскакивает с дорожного полотна, сильно накренившись съезжает в кювет. Пробороздив еще несколько метров по сырой земле и талому снегу, она замирает, словно убитый зверь…

Ольга поднимает глаза. Где она? Сверкающие витрины, незнакомые люди, слышен чей-то оживленный разговор. Полная женщина, набрав кофточек, стоит в очереди в примерочную. Ираида с сонным лицом тыкает пальцем по клавишам кассового аппарата. Два подростка, надувая пузыри из жвачек, спорят, какая машина круче: «ягуар» или «роллс-ройс». Они склоняются над витриной, где в ряд выставлены игрушечные танки и фигурки вооруженных солдат. В их глазах – восторг и зависть.

Ольга не может видеть этих глупых мальчишек и закрывает лицо ладонями. Седой старичок в смешных круглых очках внимательно смотрит на нее и тихо спрашивает:

– Вам нехорошо?

Да, ей нехорошо. Ей очень нехорошо.

* * *

Звонила мама из Германии. Она еще очень слаба после операции, но чувствует себя намного лучше.

– Доченька, – бормочет она в трубку. – Доченька…

Что-то хочет сказать, но не может. Раньше Ольга говорила ей, что лечение в Германии не будет стоить ни копейки, что все оплачивает некий благотворительный фонд. Потом ей надоело лгать. На вопрос мамы о деньгах сердито отвечала:

– Где взяла, там уже нет!

Кажется, мама обо всем догадалась.

Ольге ужасно ее жалко. Она чувствует себя виноватой передо дочерью и уже не рада, что излечилась. Ольга постоянно ей твердит:

– Мама, ты для меня самый родной и близкий человек.

И это правда.

* * *

Она не думает о будущем, будто его нет и быть не может. Живет одним днем. Сегодня совсем тепло, весна. С крыш льются струйки воды. Асфальт нагревается под солнцем, и от него начинает подниматься пар. Ксюша прыгает на одной ножке по сухим островкам. Она весела, потому что с мамой идет в детское кафе, где закажет свои любимые блинчики с повидлом и клубничное мороженное. Ей хорошо, и Ольге хорошо. Ольга зависаю в этом зыбком и иллюзорном счастье.

* * *

…Сергей чувствовал себя мишенью, под которую кто-то уже подвел обрез мушки. Отчаянно борясь с этой невыносимой тягучестью времени, он опустил голову в черный проем люка.

– Серега! Братан! Подыхаю!.. – донесся оттуда крик наводчика.

Сергей стиснул зубы, чтобы не застонать от обжигающей боли и, стараясь не вдыхать ядовитый смрад дыма, вслепую схватил обмякшее тело бойца. Он потащил его вверх, и чем сильнее пламя обжигало его руки, тем злее он становился. Он рычал, будто это могло придать ему сил. Боевая машина начала заваливаться набок, словно тонущее судно, левая гусеница давила сырую глину, как масло. Рядом истошно кричал раненый Шарипов. Кто-то пытался его перевязать, но пулеметчик был в шоке, он ничего не видел, не слышал, и отталкивал от себя всякого, кто к нему приближался.

– Прыгай!!! – крикнул кто-то Сергею.

Боевая машина на мгновение замерла. Рюкзаки, гильзы, банки с кашей – все, что лежало на броне, посыпалось и покатилось вниз. Еще один оглушительный взрыв! Гусеница машины зацепилась за придорожный валун, и это на мгновение удержало ее на скользком склоне.

– Сейчас перевернется! – снова донесся чей-то крик, едва различимый на фоне непрекращающейся стрельбы. Сергей собрал все силы, встал в полный рост и, вцепившись руками в крепкий воротник наводчика, вытащил его из охваченного пламенем люка. Не удержавшись на покатой броне, оба повалились в рыхлый снег. Машина тотчас перевернулась и, сотрясая землю, упала на башню.

– Пригнись, чучело!! – беззлобно крикнул Сергей молодому солдату, впервые попавшему под обстрел. – Высовываешься, как опенок на полянке!

Пригнувшись, сам сбежал к чадящей БМП. И тут словно дохнуло жаром из раскрытой дверцы печи. Автоматную трескотню прорезал какой-то дребезжащий, не похожий ни на один знакомый ему звук – то ли шипение, то ли шорох. Он вынудил напрячься до предела в ожидании особой опасности. Бледно-красный шлейф за сотую долю секунды пронесся перед самыми глазами Сергея, а вслед за этим где-то за спиной гулко ахнул взрыв.

«Прилично вляпались!» – подумал он, вытаскивая радиостанцию.

– «Медведь»! – перекрикивая грохот боя, стал вызывать он. – «Медведь», это «Заря»! По нам с двух сторон лупят из гранатометов! Две машины выведены из строя. Не обижусь, если поможешь… Кстати, ты мне бутылку водки должен. Не забыл?..

Сергея обернулся. Молодой солдат за его спиной судорожными движениями перезаряжал автомат. Сергей хлопнул его по плечу и улыбнулся:

– Штанишки сухие? Тогда прикрой меня со спины!

Боец вскочил на ноги и с бурной радостью человека, узнавшего некую великую истину, кинулся к кустам. Он плюхнулся всем телом в лужу и там, лежа в грязи, стал отчаянно строчить из автомата длинными очередями…

* * *

Глеб стоит перед витриной и ковыряется спичкой в зубах.

– А это чье производство? – спрашивает он и кивает на роскошное платье, украшенное жемчугом и блестками.

– Английское, – отвечает продавщица. – Но оно очень дорогое. Тут только фата три метра длиной.

– Сюда его! – властно говорит Глеб и хлопает ладонью по прилавку.

Продавщица со сдержанным любопытством кидает на Ольгу взгляд, словно хочет спросить, кому это так повезло с таким богатым женихом. А Ольга стоит как Золушка перед волшебником и заливается краской. Продавщица становится на табурет, тянется к вешалке. Глеб, покусывая спичку, с интересом рассматривает ее ноги.

Ольге протягивают платье. Оно просто роскошное. Ольга не могу представить себя в нем. Глеб пялится на нее, на его губах играет усмешка.

– Не фонтан, конечно, – говорит он про платье с деланным недовольством. – Да ладно, сойдет.

Ольга заходит в примерочную, вешает платье на крючок и опускается на табурет. Она любуется платьем. От него исходит какая-то светлая, солнечная аура. Ольга представляет себя в нем… Придерживая невесомую ткань, она спускается по ступенькам. Сергей стоит внизу и, не сдерживая восхищения, смотрит на нее. А за ним – загорелые лица его друзей. Они все в пятнистой форме, с орденами. Парни восторженно кричат, и вверх летят пробки шампанского. Сергей подхватывает Ольгу на руки. На них все смотрят. Группа иностранных туристов торопливо вытаскивает из чехлов фотоаппараты и камеры…

Шторка отдергивается. Ольга видит гладкое, словно вылепленное из теста лицо Глеба и его искривленный иронией рот.

– В чем дело? – бархатистым голосом спрашивает он.

– Закрой, я не одета! – грубо отвечает Ольга и задергивает шторку.

С платьем что-то случилось, оно неуловимо изменилось. Ольга касается пальцами фаты, рассматривает жемчужные бусинки. Фата жесткая, будто сшита из наждачной бумаги. От нее веет холодом.

– Мне оно не нравится! – кричит она.

Глеб снова заглядывает в примерочную. Ольга смотрит на его лицо и едва сдерживается, чтобы не рассмеяться.

– Ну, подруга!.. – произносит Глеб и не находит, что еще сказать.

* * *

Ложь омерзительна. Ольга садится писать письмо Сергею. Пишет первую строчку, затем вторую, и тут ловит себя на том, что внимательно просматривает каждое слово, боясь нечаянно написать про то, как она и Глеб сегодня покупали обручальные кольца.

Она рвет письмо на мелкие кусочки, швыряет обрывки на пол и роняет голову на руки. Лгать невыносимо! Невыносимо! Но как написать правду? Из каких слов ее выковать, чтобы она не поранила его сердце? «Извини, любимый, но я выхожу замуж за Глеба, но все равно люблю тебя»? Признание идиотки!

Ей бы такие нервы, как у Кати! Та, не терзаясь слишком, написала ему: «Я слабая женщина, я не могу тебя ждать».

Но ведь Ольга не слабая женщина!

* * *

Приходит на работу и ничего не может понять. За ее прилавком стоит незнакомая мадам.

– А что вы здесь делаете? – спрашивает Ольга. А мадам отвечает:

– Как что? Работаю!

Она быстро идет по залу. Девчонки, словно сговорившись, прячут глаза, молчат, не здороваются. Ее уволили за нарушение трудовой дисциплины? Ха-ха-ха!

Ситуация настолько странная, что Ольге становится смешно. Она заходит в кабинет к Манасяну.

– Отари Арутюнович! – весело говорю она. – Что происходит?

Директор снимает очки, кладет на стол и с удивлением смотрит на нее.

– Что? – пожимает он плечами. – Это я хотел у тебя спросить, что произошло. Почему ты уволилась по собственному желанию?

Ольга недоуменно хлопает глазами и садится на стул. А директор рассказывает:

– Приехал твой… как его… крутой парень…

– Глеб, – подсказываю она.

– Ну да, Глеб, – кивает Манасян. – Врывается ко мне и заявляет, что ты не желаешь здесь больше работать, что твой ноги в этом поганом магазине не будет…

Он тоже переживает, на его лбу выступают капельки пота, полные губы дрожат.

– День ждем тебя – нет. Два ждем – нет, – бормочет он.

– Я была на больничном, – отвечает Ольга. – Вам должны были передать…

Манасян пожимает плечами. Ольга поднимается и молча выходит. Идет по торговому залу, как по раскаленной плите. Никто из продавщиц не хочет встречаться с ней взглядом. Ольга понимает: их ослепила зависть. Какая нелепость! Она несчастна, но никто этого не замечает. У всех перед глазами лишь марка автомобиля, на котором приезжал Глеб.

* * *

…«Зил» полыхал как факел. Он стоял посреди дороги, преграждая путь колонне. Красные трассеры вили в воздухе гигантскую паутину. Командир группы, вжимаясь всем телом в снег, кричал бойцам, чтобы они оставили технику и отходили к кювету. Радиостанция, торчащая в его жилете, работала на прием, и в эфире сквозь треск помех звучал разъяренный голос начальника штаба:

– Вот так из-за вас погибают люди!.. Вы ответите… Ищите с ним связь… Дайте возможность группе подойти…

«Вертушки» густо осыпали склоны ракетами. После каждого захода редкий лес тонул в огне и грохоте. Бойцы обнимались с землей, накрывали головы бушлатами, рюкзаками или просто ладонями, пытаясь уберечься от осколков.

Вертолеты ушли, но колонна снова начала купаться в свинцовом душе. Сергей охрип от крика. Водитель бронетранспортера не слышал его и никак не мог понять, как столкнуть горящий «Зил» с дороги. Он таранил объятые пламенем борта, словно факир, играющий горящей булавой. Пулеметчик дрожал вместе со своим мощным оружием, стрелял не целясь, поливая весенний лес пулями. Во все стороны летели щепки и ветки; раненые деревья качались и стонали. Бородатый корректировщик лежал на рифленом передке боевой машины лицом к небу и, приставив приклад автомата к груди, строчил частыми очередями. Ответные пули цокали по броне. Черная фара на башне превратилась в дуршлаг.

Рядом горел бензин, полыхал кузов подбитого фургона. Под бетонной аркой стоял опустевший бронетранспортер с пробитыми шинами, с распахнутыми люками, похожими на рыбьи плавники…

* * *

Глеб раскрывает органайзер в черном кожаном переплете и водит кончиком карандаша по календарю.

– Так, – бормочет он. – Двенадцатого у меня переговоры. Тринадцатого я занимаюсь растаможкой. Четырнадцатого, это суббота, у меня с ребятами бильярд и сауна, святой день. Пятнадцатое… Вот, пожалуй, пятнадцатого мы с тобой и распишемся. Столик в «Трех кабанах» я закажу. Гости, тамада, музыка – это все мелочь…

– Нет, – говорит Ольга. – Пятнадцатого не получится.

Глеб вскидывает брови.

– Вас ист лос? – произносит он. – В чем дело?

– Я хочу дождаться, когда маму выпишут, – объясняет она.

– А чего ее дожидаться? – пожимает плечами Глеб. – Она почти выздоровела. Все у нее хорошо.

– Я буду ждать, когда выпишут маму! – упрямо повторяет Ольга.

* * *

Никогда прежде она не ощущала в полной мере, что такое сгорать со стыда. Выходит она вместе с Глебом из «Гименея», и нос к носу сталкиваются с Димой Новиковым. Ольга замирает на месте, как вкопанная. Дима узнает ее, целует руку, что-то спрашивает, а у нее ноги подкашиваются и голова кружится.

Глеб с недовольным видом несет коробки к машине. Дима провожает его взглядом, затем смотрит на табличку магазина и переводит на Ольгу недоуменный взгляд.

– Тебя можно поздравить? – тихо спрашивает он и меняется в лице. Ольга, как дура, пожимает плечами.

Дима откашливается, зачем-то смотрит по сторонам. Глеб высовывается из машины и кричит:

– Тебя долго ждать?!

Дима пристально смотрит ей в глаза. Она не выдерживает этого взгляда.

– Сергей знает? – спрашивает он.

Она отрицательно качает головой, и ей кажется, что земля проваливается под ней. Боже, сколько эмоций появляется на лице Димы! Он не может поверить тому, что видит и слышит.

Глеб, действуя на нервы, начинает сигналить.

– Твой жених? – спрашивает Дима. – Хороший парень.

Его слова рвут ее сердце на части. Она понимает, что долго не выдержит и сейчас упадет.

– У меня к тебе большая просьба, – с трудом произносит она. Язык не поворачивается, скулы сводит. – Пожалуйста, если можешь, напиши Сереже сам… Я пробовала, но… но не могу этого сделать…

– Хорошо, – отвечает Дима. Его лицо серое и злое. Он рассматривает ее глаза, словно хочет понять, где в человеке прячется измена. Затем поворачивается и молча уходит.

– Ты что, к водосточной трубе приросла? – кричит Глеб.

Она смотрит Диме в спину.

– Вот и все, – мысленно повторяет она. – Вот и все. Самое страшное позади. Остается только терпеть и ждать. Время все залечит…

Она думает так, а у самой в груди сердце замирает. И тут она представила, что это вовсе не Дима, а Сергей от нее уходит. Ее любимый, родной, единственный. Ее верный, сильный и мужественный человек. Уходит навсегда, навеки…

Она срывается с места, словно на соревнованиях по спринтерскому бегу. Бежит, едва не падая, за Димой, что-то кричит. Он оборачивается. Ольга останавливается, пытается справиться с дыханием.

– Не надо, – бормочет она. – Я передумала. Я сама. Ты вообще ничего ему не пиши…

Поворачивается и медленно идет к машине. Глеб дает задний ход. БМВ сравнивается с ней. Ольга продолжает идти, не замечая ничего вокруг, а машина неотступно движется рядом.

* * *

К вечеру рота вернулась на базу. Сергей скинул на пол жилет с пустыми магазинами и затолкал его ногой под койку. Есть не хотелось, и он пошел спросить, не было ли для него писем. Потом спустился к реке, намылил помазок и долго рассматривал свое почерневшее лицо в осколке зеркала.

Бойцы мылись, согревали чай на чадящих соляркой пустых коробках из-под патронов, спали, повалившись друг на друга у катков боевых машин. Кто-то вытаскивал из своих рюкзаков консервные банки, откуда-то появились бутылки с водкой, кто-то расставлял и пересчитывал на газете эмалированные кружки. Неподалеку, на речном каменистом островке, энтузиасты подвесили на палках барашка, вспороли ему брюхо, вываливая синие внутренности, а потом стали сдирать кожу, хватаясь за желтую шерсть. Было спокойно, устало-удовлетворенно и даже весело. И сыпались за импровизированным столом боевые истории одна невероятнее другой, и ржали, гоготали небритые дядьки в выцветших тельняшках, и кого-то бросали в реку прямо в одежде под лай развеселившихся овчарок… А потом еще раз наполнили кружки, замолчали, притихли, посуровели. И по очереди стали называть фамилии тех, кого сегодня не стало. Поднялись на ноги, не чокаясь, выпили по глотку вонючей самопальной водки. Покурили молча, поглазели на темнеющие тихие горы, разобрали кружки и пошли по палаткам…

Сергей уснул сразу. Вторую неделю он не получал писем от своей любимой.

Глава пятая

Она поняла это недавно: когда на душе очень тяжело, и ситуация кажется безвыходной, надо расслабиться, перестать лгать и лицемерить, и тогда Бог подскажет, что делать.

Она держит в руке горящую свечу и не сводит взгляда с пламени. Воск плавится и напоминает слезы. Огонек изгибается, словно танцовщица в ослепительно-желтом сари. Голоса хора отзываются эхом под высокими сводами. На нее смотрят лики святых, но она спокойна. Душа ее открыта, намерения чисты.

Она даже не замечает Глеба. Он где-то рядом. Его тяжеловесная фигура в темном костюме напоминает тень. Хор тянет высокие ноты. Ольга почти не разбирает слов, но испытывает легкий трепет, и пальцы невольно тянутся ко лбу. Глеб поворачивает голову и с иронией смотрит на нее. Он принципиально не крестится. Венчание для него – всего лишь модный обряд. Он все время повторяет, что ненавидит лицемеров, которые ходят в церковь и корчат из себя кающихся грешников. Ольга с ним согласна, хотя его слова о лицемерии – тоже лицемерие. Глеб позер, он озабочен только тем, чтобы заострить ее внимание на своей уникальности, независимости и самостоятельности.

Священник стоит напротив них и нараспев читает псалмы. Он кажется уставшим. Наверное, ему каждый день приходится венчать пары, подобные этой, и потому не обращает внимания на беспрестанный писк мобильного телефона, который доносится из кармана шафера. Ольга старается не смотреть на этого упитанного детину с коротким «ёжиком» на голове. Он так сильно похож на пингвина, что Ольга боится рассмеяться. Челюсть шафера беспрерывно движется. Он жует жвачку и тупо смотрит на иконостас.

Священник отрывает взгляд от Евангелия и подходит к ним. Глаза у него умные и проницательные. Ольга чувствует, как свеча медленно проскальзывает через ее кулак. Она сжимает пальцы еще сильнее, но это мало помогает. Пламя свечи трещит, волнуется и вдруг гаснет. Священник продолжает ритуал. Монотонным голосом, в котором нет ни любопытства, ни сомнения в ответе, он спрашивает у Глеба:

– Не давали ли вы кому-либо обещания жениться?

Глеб улыбается и разводит руками:

– Естественно, нет!

Священник поворачивается к Ольге. Она смотрит на его бороду с проседью, на глаза, чуть прикрытые густыми бровями. Священник подносит к ее лицу серебряный крест.

– Не давали ли вы кому-либо обещания выйти замуж?

– Давала, – спокойно отвечает она.

Крест опускается. Священник смотрит на невесту с недоумением. Глеб поворачивает к ней лицо. Шафер перестает жевать, глупо моргает, а потом чиркает зажигалкой, чтобы зажечь свечу Ольги. Но зажигалка не срабатывает. Отлаженный сценарий дает сбой.

– Не понимаю, – произносит священник очень тихо. Он еще надеется на то, что Ольга не поняла его вопроса, что недоразумение сейчас разрешится. – Вы собираетесь стать женой Глеба по своей воле?

– Нет, не по своей, – упрямо отвечает Ольга, ибо это правда.

– Ты что несешь? – сердито произносит Глеб и трогает ее за плечо. – Тебе плохо?

– Да, плохо!

Священник отходит от них, закрывает Евангелие, кладет на него крест. Хор замолкает. В церкви повисает гробовая тишина.

– Я не могу продолжать обряд венчания, – говорит священник.

– Что значит не можете! – возмущается Глеб. Все, скандал обеспечен. – Я же всё оплатил!

– Свои деньги вы получите обратно, – заверяет батюшка.

– Не слушайте вы ее! – Глеб срывается на крик и сильно сжимает Ольге локоть. – Она не соображает, что несёт! У нее бзик! Она переволновалась! Может, вам еще дать баксов? Сколько надо? Двести? Триста?

– Это невозможно, – спокойно отвечает священник.

Ольга с облегчением кладет свечу на маленький столик, похожий на подставку для нотной тетради. Шафер начинает жевать с удвоенной силой. Кажется, он с трудом скрывает улыбку. Такого «прикола» он еще не видел.

Глеб хватает Ольгу под руку и выводит из церкви. Она едва не наступает на подол платья. На ступеньках у нее подворачивается каблук. Она снимает туфли и идет босиком.

– Ты вела себя как идиотка! – сквозь зубы произносит Глеб. Его лицо красное, злое. – Я убью тебя, понимаешь? Убью!

– Мне больно! – отвечает она. – Отпусти мою руку!

– Тебе еще не так больно будет! – угрожает Глеб.

Две старушки в белых платках с любопытством смотрят на них. На асфальте пузырятся крупные капли дождя. Ольга вырывается и с удовольствием выбегает под ливень. Босиком по лужам – это такое наслаждение!

Глеб на мгновение задерживается под козырьком, затем поднимает воротник пиджака, втягивает голову в плечи и бежит за ней. Он наступает ей на фату, которая волочится как тряпка. Ольга срывает ее и закидывает в кусты. Останавливается под деревом, чтобы перевести дух.

Глеб берет ее за плечи и прижимает спиной к шершавому стволу. Его лицо мокрое и растерянное. Он тяжело и часто дышит. Похоже, будто он только что плакал навзрыд. Галстук съехал в сторону, на мочке уха дрожит мутная капля.

Ольге вдруг становится его жалко. Она опускает глаза.

– Зачем ты так? – тихо произносит Глеб. – Неужели не могла сказать, что ничего никому не обещала?

– Семейную жизнь нельзя начинать со лжи, – отвечает она. – Бог накажет нас за это. Прости меня…

Он сжимает зубы. Его скулы напрягаются. Но возразить Глебу нечем.

– Черт с тобой! Ограничимся загсом.

Ухмыляясь, к ним подходит шафер. Он открывает шампанское, разбрызгивая пену вокруг себя, и с жадностью прижимается губами к горлышку.

* * *

Катя берет тонкими пальцами чашечку с кофе, подносит ее к губам и, обжигаясь, делает глоток. Потом еще один, еще… Она нервничает. Она не знает, зачем Ольга пригласила ее в кафе и о чем собирается с ней говорить.

– Ну, – произносит Катя, напряженно улыбаясь, и поднимает на Ольгу пытливый взгляд. – Я тебя внимательно слушаю!

Ее нервы натянуты до предела. Молчание и спокойствие Ольги заставляют ее сжаться в ожидании сильного и точного удара.

Но Ольга вовсе не собирается испытывать ее терпение. Она просто не знает, с чего начать.

– Прости меня, – говорит она и опускает ладонь на холодную руку Кати.

Катя с подозрением смотрит на нее. В ее взгляде – настороженность. Она ждет от соперницы какого-то подвоха. Чтобы как-то скрыть свою нервозность, Катя торопливо достает из пачки сигарету и чиркает зажигалкой, пытаясь прикурить. Сигарета все время гаснет. Катя кидает ее в пепельницу.

– Я была не права, – с трудом произносит Ольга и чувствует, как к горлу подкатывает комок. – Я отобрала у тебя парня. Я думала, что смогу заменить тебя. Но получилось так, что… что…

Нет, надо держаться. Нельзя давать слезам волю. Никто не поймет ее так, как Катя. Ольга должна спокойно и последовательно рассказать ей обо всем.

Катя смотрит на нее уже с удивлением. В ее взгляде гаснут последние искры недоверия.

– Что получилось? – поторапливает она Ольгу, от нетерпения теребя зажигалку.

Ольга делает глубокий вздох.

– Получилось так, что я не могу быть с Сергеем. Ты просила, чтобы я оставила его в покое. Так вот. Я его оставляю.

Чтобы не разрыдаться, она решительно встает и направляется к стойке. Она заказывает бокал коньяка и выпивает его залпом. Она десятки раз повторяла в уме слова, которые только что сказала Кате. Но почему стоило их произнести вслух, чтобы почувствовать эту невыносимую боль?

«Она, наверное, сойдет с ума от радости, – думает Ольга, глядя в пустой бокал. – Она, наверное, сейчас встанет и быстро уйдет. Она побежит на почту, чтобы написать Сергею письмо. И в нем будут одни восклицательные знаки. Торжество справедливости…»

Ольга оборачивается. Катя продолжает сидеть. Она не сводит с нее глаз… «Почему я раньше так холодно относилась к ней? – думает Ольга. – Я была самоуверенной, я считала, что для счастья достаточно любить и быть сильной. Я презирала Катю. А теперь… теперь… У нее красивые глаза. У нее прекрасная фигура. Она искренняя. Такая девушка достойна Сергея».

Ольга возвращается за стол. Достает сигарету, неумело закуривает.

– Ты что! – шепчет Катя, глядя на Ольгу широко раскрытыми глазами. – Ты же убьешь его!

– Почему? – мягко возражает Ольга. – У него теперь будешь ты.

Ее удивляет поведение Кати. Вместо того чтобы прыгать от радости, она с состраданием смотрит на нее.

– Ты с ума сошла, – шепчет Катя.

– А разве не ты просила меня забыть его? Разве не ты угрожала?

Катя сдавливает ее руку и смотрит на Ольгу с мольбой. Она хочет, чтобы та замолчала. Ей невыносимо слышать эти слова.

– Да, да, – шепчет она и покусывает губы. – Так было. Так было… Но теперь я понимаю… Ничего не вернешь. Мой поезд ушел. Он не любит меня, вот в чем вся беда. Засохшую розу не оживить…

Она закрывает глаза. По щеке скатывается слеза. Кажется, у нее начала плыть тушь. Некоторое время девушки молчат. И тут Катя снова хватает Ольгу за руку.

– Но почему? – едва не срываясь на крик, спрашивает она. – Что случилось?! Как ты можешь отказаться от него?!

Ольга ждала этого вопроса. И начинает подробно рассказывать о своей жизни. Про Глеба, про маму, про операцию стоимостью тридцать тысяч долларов, про неудавшееся венчание. Катя слушает молча, ни на мгновение не сводя с Ольги глаз. С каким облегчением Ольга рассказывала ей о своей боли! Как долго ей не хватало человека, который мог выслушать, не перебивая.

Проходит несколько минут, и они сидят обнявшись, активно пользуясь носовыми платками.

– Какая же ты дура, – говорит Катя. – Я бы наплевала на этот долг. Он же тебе сказал – безвозмездно. То есть, даром… Как в мультфильме!

Но Ольга отрицательно качает головой. Катя просто не знает Глеба. Он ничего не делает безвозмездно.

– Почему ты не написала Сергею об этом? – допытывается Катя.

– А что я могла ему написать? – с возмущением отвечает Ольга. – Что на мне висит долг в тридцать тысяч долларов? Да Сергей, не задумываясь, продаст свою квартиру!

– Нет, так нельзя! – волнуясь, говорит Катя. Она вскакивает со стула, но тотчас снова садится. – Послушай! А почему бы тебе не поехать к нему? Встретишься, расскажешь обо всем. Спокойно обсудите проблему и найдете выход.

– Как это – поехать к нему? – не понимает Ольга. – Куда поехать?

– Куда-куда! – передразнивает Катя. – В Чечню!

Ольга смотрит на Катю и ничего не понимает.

– А разве это возможно?

– А почему бы нет! – весело говорит Катя. – Добираешься поездом до Северной Осетии, а там до Чечни рукой подать. Военные или омоновцы помогут его разыскать.

Ольга смотрит на Катю, и на душе у нее становится светлее с каждым мгновением.

* * *

Она встречает маму в Шереметьево. Видит ее. Мама заметно похудела, но на лице появился здоровый румянец. Во взгляде что-то неуловимо изменилось. Они долго держат друг друга в объятиях. Молчат. Говорить не хочется. Слова лишние.

Дома мама подолгу и внимательно рассматривает давно привычные вещи, словно видит их впервые. Ольга с удивлением наблюдает за ней. Мама ходит по квартире, как по музею. Потом надолго останавливается у окна и смотрит на старый тополь, едва покрывшийся молодой клейкой листвой.

– Ты знаешь, – говорит она, – я не узнаю наш дом. Все другое…

Ольга хочет возразить, но мама жестом останавливает ее.

– Это удивительное чувство и ты, наверное, не сможешь меня понять… Какое счастье жить в ладу со своей совестью! Выслушай меня. Не спорь, прими мои слова как истину. Живи и каждое мгновение радуйся жизни. Радуйся этим листьям, дождю, солнцу, ветру, смеху дочери. Нет ничего важнее этого. Все остальное – наносное, временное… Как жаль, что я только теперь это поняла.

Мама не спрашивает о Глебе, словно начисто забыла о его существовании. И Ольга волнуется, не зная, с чего начать, как подготовить ее.

Они пьют чай. Мама делает глоток, прислушиваясь к аромату бергамота. Потом отставляет чашку и смотрит дочери в глаза. Ольге кажется, она читает ее мысли.

– По-моему, ты хочешь мне что-то сказать, – предполагает мама.

Молчать дальше нет смысла.

– Я должна поехать в Чечню, – на одном дыхании объявляет Ольга и сжимается в комок в ожидании ответной реакции.

Но мама остается невозмутимой, будто дочь сказала ей о поездке в дом отдыха.

– Правильно, – говорит она и смотрит в окно. – Все правильно. Ты один раз живешь.

Ольга не верю своим ушам!

* * *

Откуда Глеб узнал, что Ольга собирается ехать в Чечню? Он позвонил ей поздно вечером, поздоровался и долго молчал. Она слушала его тяжелое сопение и вспоминала, все ли взяла с собой в дорогу.

– А обо мне ты подумала? – тихо спросил он.

– Да, – ответила она. – Я не люблю тебя.

Глеб усмехнулся. Было слышно, как трубка скрипит в его ладони.

– Выбрасываешь меня на свалку? Как отработанный материал?.. Мне больно, Оля. Очень больно…

Кажется, он плакал.

– Прости, – прошептала Ольга.

– Знаешь, – изменившимся голосом произнес он. – А я ведь могу тебя убить.

* * *

В купе, кроме нее, двое молчаливых мужчин, которые беспрестанно выходят курить, и немолодая женщина. Она полная, голова повязана платком, говорит с акцентом, и глаза ее грустные. Она называет Ольгу дочкой, предлагает бутерброды с холодной бараниной, но в душу не лезет и не спрашивает, куда и зачем она едет.

Они щипают курицу и смотрят в окно. Женщина негромко рассказывает о своей жизни. Ольге кажется, она говорит не столько для нее, сколько для себя. Ее голос усталый, чуть хриплый. У нее дом в Нагорном. Крышу снесло реактивным снарядом, а граната вышибла оконные рамы. Муж погиб во время перестрелки между федералами и бандой. Она не знает, чья именно пуля оборвала его жизнь, но это для нее не имеет значения. Она проклинает войну и не может забыть мужа.

Ольга молчит и слушает исповедь этой незнакомой женщины. Ей хочется рассказать о том, как она любит Сергея, как судьба не дает им быть вместе. Ольге кажется, женщина поняла бы ее, потому что говорит, в общем-то, о том же: о мерзкой войне и великой любви.

* * *

Моздок. Пыльный перрон. Военные патрули. Шеренги солдат. Отрывисто звучат команды. Суета, беготня. Ольга стоит с разинутым ртом и смотрит по сторонам. Ее толкают. Она всем мешает. Ее трогает за плечо ее попутчица.

– Тебе куда?

– В Чечню, – отвечает.

Женщина не удивляется. Закидывает на плечо увесистую сумку и кивает головой, приглашая идти за собой.

Они выходят на привокзальную площадь. Женщина о чем-то спрашивает у проходящих мимо мужчин. Ей коротко отвечают, машут руками куда-то в сторону. Ольга едва успевает отскочить в сторону – грохоча колесами, по площади проносится грузовик. В его кузове уже полно людей, но грузовик останавливается. Наверх летят мешки и сумки. Женщины и белобородые старики штурмуют кузов. Те, кто сидит наверху, протягивают им руки. Попутчица толкает Ольгу в спину и кричит:

– Не спи!

Ольга лезет в кузов, до конца не понимая, то ли делает, и чем все это для нее закончится. Какой-то старичок в папахе, в пиджаке с орденскими планками подвигается и кивает на скамейку. Ольга садится с ним рядом. Старик с любопытством рассматривает ее. Грузовик трогается с места. Пыль, ветер в лицо! Поехали!

Она смотрит на улицы, на военные машины и вглядывается в лица людей в форме. Ей кажется, что Сергей где-то рядом, что здесь его все знают, и стоит только назвать его имя, как любой солдат или офицер кивнет и скажет: «Да я его только что видел!»

* * *

Контрольно-пропускной пункт. У шлагбаума стоят военные в бронежилетах и касках. Они напоминают закованных в латы рыцарей. У каждого на плече автомат. Рядом – бронированная машина. Устремленная в небо антенна раскачивается, словно хлыст. Овчарка на поводке обнюхивает какие-то мешки и сумки. Над головами с грохотом проносится вертолет. На мгновение накрыв блокпост тенью, он делает вираж и скрывается за горой. Воздух отравляет едкий запах гари.

Здесь война чувствуется особенно. Ольга очень волнуется. Молодой офицер с посеревшим от солнца и пыли лицом внимательно изучает ее паспорт.

– Куда направляемся?

Это для нее самый трудный вопрос. Боясь показаться не вполне нормальной, Ольга уверенным голосом отвечает:

– К своему жениху. К Сергею Рябцеву.

Военный поднимает на нее насмешливый взгляд.

– К какому еще Сергею?

Ей кажется это невероятным, но фамилия Сергея ему не знакома. Ольга пытается что-то объяснить, но у военного нет времени слушать ее. Он передает ее паспорт своему помощнику и кивает на зеленый вагончик, металлический бок которой изрешечен пулями, словно дуршлаг.

– Отойдите в сторонку!

Шлагбаум поднимается, и грузовик, на котором Ольга приехала, трогается с места. Ее попутчица машет рукой. На глаза Ольги наворачиваются слезы.

Ей хочется выть от досады. Неужели ее не пропустят? Она уже так близко от Сергея! Может, он где-то совсем рядом, в окопах, которые коричневым пунктиром тянутся вдоль дороги?

* * *

Она стоит в вагончике, провонявшем сигаретами, и боится поднять глаза. Солдаты, сидящие на топчане, пьют чай из металлических кружек и откровенно пялятся на нее. Кто-то предлагает ей стул, но Ольга не реагирует.

Наконец, заходит тот молодой офицер, который отобрал у нее паспорт.

– Пожалуйста, объясните мне, куда вы хотите ехать? – вежливо спрашивает он, подходит к столу и наливает в кружку из черного закопченного чайника.

Путаясь и заикаясь, она говорит про сержанта Сергея Рябцева, который служит где-то в Чечне, о том, что она его невеста, и ей обязательно надо его увидеть.

Солдаты дружно гогочут. Кажется, Ольга краснеет и едва сдерживается, чтобы не расплакаться. Офицер жестом руки обрывает смешок. Он достает из кармана паспорт, еще раз мельком смотрит на фотографию и возвращает документ.

– Вот, что, невеста, – говорит он, и лицо его вдруг становится жестким. – Поезжай-ка ты в Москву. И чем быстрее, тем лучше.

– Как это – в Москву? – бормочет она. – Мне надо увидеть Сергея. Вы знаете его?

– Если б Басаева, – отозвался кто-то из солдат. – А Сергеев у нас много…

– Здесь идет война, милая! – говорит офицер. – Это же не Анапа, и не Крым! Ты понимаешь, куда приехала?

– Понимаю, – отвечает, а у самой на глазах уже слезы.

– А раз понимаешь, – говорит офицер и ставит кружку на стол, – так давай побыстрее выметайся. Сейчас автобус в Моздок пойдет, я тебя посажу.

Она выходит из вагончика, словно во сне. Все вокруг нее плывет. Она почти слепая. Едва волочит ноги по пыли. Нашла какой-то валун, села на него и разрыдалась.

Глава шестая

Она чувствует себя несчастной и мысленно ругает и себя, такую непутевую, и Катю, за то, что толкнула на эту авантюру. Вот уже час сидит на камне рядом со шлагбаумом, глядя на грузовики, бронированные машины, КамАЗы, которые пылят мимо, и ее глаза все никак не просыхают.

Молодой офицер без устали проверяет документы у всех, кто проходит контрольный пост. День катится к закату, и людей немного поубавилось. Офицер изредка поглядывает на Ольгу. Наверное, она уже намозолила ему глаза своим присутствием.

К ней подходит солдат в тельняшке-безрукавке. У него смешно торчат уши. Он улыбается и становится еще смешнее. Ольга вытирает слезы.

– Хотите чая? – спрашивает он и, не дождавшись ответа, опускается рядом на корточки. – А вы из самой Москвы, да? А какая там сейчас погода?

Она отвечает, и тяжесть с души постепенно сходит. Солдат закуривает и играет мускулами, чтобы понравиться ей. Она улыбается. Мальчишка!

– Здесь война, понимаете, – голосом бывалого воина объясняет он. – Чрезвычайно опасно. Не исключены диверсии и ночные обстрелы. Бандформирования активизируют теракты… А этот ваш… ну, к кому вы едете, где служит?

– В Чечне.

– Я понимаю, что не в Анапе. В каком подразделении?

– В разведроте.

– В какой разведроте? Какого полка?

Ольга пожимает плечами.

– Кажется, в разведроте пехотного полка… Сейчас, я вам его адрес покажу!

Она торопливо вытаскивает конверт, в котором пришло письмо от Сергея.

– Понятно, – со знанием дела говорит солдат, едва глянув на конверт. – Это отдельный разведывательный батальон. Отлично воюют ребята!

– Естественно! – ревниво добавляет Ольга.

Ее нового знакомого окликают, и он вразвалку идет к «газели» проверять мешки с мукой.

Ольга чувствует пустоту в душе и бесконечную усталость. Небо постепенно окрашивается в розовый цвет. В низине за постом сгущается туман. К ней приближается крупная овчарка. Миролюбиво помахивая хвостом, она обнюхивает ее колени. Ольга вспоминает, как сослуживец Сергея рассказывал: «А если наши псы к нам приткнутся, то вообще благодать! Знаете, как с овчарками в обнимку тепло?»

Ольга невольно теребит собаку за загривок, смотрит в ее добрые умные глаза.

– Ты не знаешь, где мой любимый? – спрашивает собаку.

Ольге кажется, овчарка знает, только ответить не может.

* * *

Наверное, она задремала и потому вздрогнула, когда офицер тронул ее за плечо.

– Бог с тобой! – говорит он. – Быстро запрыгивай на эту бээмпэ, полезай в люк и сиди там, как мышь!

Ольга смотрит по сторонам, хлопает глазами и не понимает, о чем речь. А офицер уже берет ее под локоть и ведет к бронированной машине, от которой тянет жаром и горьким запахом выхлопов.

– Но имей ввиду: я тебя на «броню» не сажал, ты сделала это по своей воле…

– А куда он едет? – кричит она, стараясь пересилить гул мотора, но офицер отмахивается и растворяется в пылевом облаке.

С БМП уже протягивают руки.

– Быстрее! – поторапливают солдаты.

Бронированная машина рычит на холостых оборотах. Ольга ставит ногу на гусеницу и хватается за руку в кожаной перчатке без пальцев. Ее легко затаскивают на броню. Не успевает она взяться за крышку люка, как машина резко трогается с места. Гусеницы с лязгом подминают под себя грунтовую дорогу. Грохот стоит неимоверный. От едкого выхлопа у нее слезятся глаза.

Они мчатся по степи. Ольга медленно приходит в себя и начинает оглядываться. Вокруг, опираясь на стволы автоматов, сидят парни в камуфляжных комбинезонах с почерневшими от копоти лицами и напряженно всматриваются вперед. Из карманов безрукавок торчат магазины, ребристые гранаты и какие-то трубки, похожие на петарды. Рослый детина в черном платке, повязанном на лысой голове, толкает ее в плечо и протягивает кусок поролона. Она садится на это импровизированное сидение и опускает ноги в черную утробу люка. Ощущения – фантастические! Ей кажется, что БМП и сидящие на броне солдаты – единый могучий организм, а она – его частица.

– Из какой газеты? – кричит ей на ухо голубоглазый солдат с белесыми ресницами.

Ольга только сейчас поняла, что офицер с контрольного пункта выдал ее за журналистку. Приходится играть эту роль.

– «Боевая подруга», – сходу придумывает она.

Солдат пожимает плечами:

– Первый раз о такой слышу… А почему вы хотите написать именно про разведроту? Напишите про нас. Вчера ночью мы банду взяли. Пятнадцать человек…

БМП съезжает в овраг. Воздух здесь сырой и холодный. Сворачивает в лесок, а затем выезжает на узкую грунтовку. Впереди мост. Перед ним теснятся боевые машины, бегают солдаты с носилками, что-то чадит.

Гусеничная машина сбавляет ход, и открывается страшное зрелище. В кювете, с развороченным днищем, лежит грузовик. Стекла выбиты, кузов покорежен, клубится черный дым. Рядом, на обочине, лежат окровавленные тела людей. У Ольги все холодеет внутри, и она с ужасом узнает лица некоторых из них. Седобородый старик в пиджаке с орденскими планками смотрит в небо остекленевшими глазами. Недалеко от него, поджав к животу колени, словно пытаясь согреться, лежит на боку ее попутчица, с которой Ольга познакомилась в поезде. На ее шее чернеет глубокая рана.

Ольга не может сдержать крика и закрывает лицо руками. БМП останавливается. Детина в платке спрыгивает на землю, подбегает к офицеру с ввалившимися от усталости глазами. Они недолго разговаривают. Офицер размахивает руками, показывает на лес.

– Подорвался на управляемом фугасе, – говорит детина, поднявшись на броню. – Ни одного живого…

Ольга плачет и долго не может успокоиться. БМП несется по пыльной дороге туда, откуда надвигается темнота.

– За что? Почему так? – бормочет она и покусывает губы от бессильной злости.

* * *

Из пустых бочек выложен забор. Поверх него – мешки с песком. В стене из бетонных блоков чернеет амбразура. Оттуда прямо на Ольгу смотрит черный глаз пулеметного ствола.

– Здесь твоя разведрота! – кивает ей детина в платке и, прижав к губам микрофон, что-то неслышно говорит. Боевая машина ревет, выпускает облако дыма и трогается с места. Солдаты вскидывают вверх автоматы и машут ей руками.

Через минуту все стихает, и Ольге кажется, что она оглохла. Она стоит с сумкой на плече и смотрит на виднеющиеся за бочками пропыленные крыши палаток. Неужели они сейчас встретятся? Неужели Ольга сейчас прижмет его лицо к своей груди?

От охватившего волнения она не чувствует ног. Нет сил сделать хотя бы шаг.

– Не засыпайте, девушка! – кричит кто-то из амбразуры.

Она медленно проходит через узкую проходную. Солдат в каске и бронежилете листает ее паспорт.

– Идемте, я отведу вас к командиру! – говорит он.

Она идет за солдатом между палаток и смотрит по сторонам. Мелькают фигуры вооруженных людей. В каждом бойце ей видится Сергей. Чем он сейчас занят? Отдыхает? Ужинает? Может, лежит на койке и читает?

Из палаток доносится смех. Кто-то бренчит на гитаре и негромко поет. Двое крепких парней, обмотав руки эластичными бинтами, боксируют. Парень в тельняшке сидит на скамейке и вдевает нитку в иголку. Он провожает Ольгу таким взглядом, словно хорошо знает, кто она и кого здесь ищет.

Они сворачивают и подходят к фанерному вагончику. На ступеньках сидит худощавый молодой мужчина и протирает ветошью промасленные детали автомата. Он в шлепанцах и спортивных брюках. Обнаженный торс отливает бронзой. На шее висит серебряный крестик. Это и есть командир. Минуту он рассматривает Ольгу, а затем его интерес к ней угасает. Ударом ладони загоняет на место крышку и передергивает затвор. Несколько мгновений он любуется автоматом, сверкающим свежей смазкой.

– Что вам надо? – не слишком любезно спрашивает он.

Она отвечает, что приехала к сержанту Рябцеву.

Командир нажимает на спусковой крючок и ставит автомат на предохранитель.

– Разведчики уехали сегодня утром, – равнодушно отвечает командир и кладет автомат на колени.

– Как уехали? – едва слышно говорит она.

– Как обычно. Колонной.

– Куда?

– На кудыкину гору, – отвечает командир и поднимается, словно хочет сказать, что разговор окончен.

Она стоит, как соляной столб. Кажется, что слез уже нет, и чувства все умерли.

– Вы говорите правду? – без всякой надежды спрашивает она. – С ним ничего не случилось? С ним все в порядке?

Она не знала, что случилось с ее лицом, но на командира оно произвело сильное впечатление. Он скривился, будто проглотил горькую пилюлю, открыл дверь и кивнул:

– Зайди!

Она оказалась в маленьком помещении, пропахшем сигаретами и оружейной смазкой. Командир достает из коробки банку тушенки, вскрывает ее большим ножом, затем режет хлеб, луковицу, наливает в стакан немного водки.

– Поешь.

Ольга машинально опускается на стул, смотрит на свое отражение в осколке зеркала. Потом берет вилку и ковыряет ею в банке. Аппетита нет, но она заставляет себя съесть несколько кусочков мяса.

Командир садится на топчан, застеленный синим солдатским одеялом, и смотрит на нее.

– Любовь? – спрашивает он и, не дожидаясь ответа, добавляет: – Все это химера, девочка. Ты любишь сказку… На войне любить невозможно. Это все равно, что пытаться вырастить цветы на ядерном реакторе…

Голос его усталый и чуть хриплый.

– Война – это табу для женщин. Ты должна была ждать его там, далеко, где помытые перроны, духовой оркестр и лживые корреспонденты телевидения… А здесь твоя любовь обречена. Тебя ждет глубокое разочарование…

– Выпейте со мной, – перебивает она командира и берет стакан.

Он встает, подходит к ней, берет бутылку, но тотчас ставит ее на место.

– Ночуй здесь, – говорит он, подходя к двери. – Простыни относительно свежие. Можешь запереть дверь кочергой… В общем, ничего не бойся.

Он вышел, а она еще долго сидела в оцепенении, глядя в осколок зеркала.

* * *

Сон был чуткий, поверхностный, и от тихого стука в окно она сразу проснулась, вскочила, пригладила волосы. Рассвет едва набирал силу. Сквозь запотевшее стекло можно было различить расплывчатую фигуру командира.

– Они у питерского ОМОНа, – сказал командир, когда Ольга вышла на крыльцо. – Только вернулись с реализации… Можно попытаться проскочить к ним, если конечно, ты не передумала.

– Я не передумала! – решительно сказала она.

Командир посмотрел на нее долгим взглядом.

– Где бы мне такую жену найти, как ты? – тихо произнес он.

– Там, где помытые перроны и духовой оркестр, – ответила Ольга.

Он посадил ее на заднее сидение «уаза». Водитель, устроившись за рулем, надел через голову бронежилет и взвел автомат. Рядом с ним сел плечистый парень, обвешанный гранатами как новогодняя елка игрушками.

– Пулей! – наказал им командир и погрозил пальцем.

– Сделаем, товарищ подполковник! – заверил плечистый.

Поехали. Грунтовка юркнула в лес. Стало сумрачно. Ольгу знобило то ли от холода, то ли от волнения.

– А что такое реализация? – спросила она у парней.

Они переглянулись и, кажется, усмехнулись. Ответа она не дождалась. «Уаз» подскочил на ухабине, и Ольга несильно стукнулась темечком о металлическую раму. Водитель вдруг подал голову вперед, почти прижавшись лбом к стеклу.

– А это еще кто? – пробормотал он.

Ольга тоже посмотрела вперед. В предрассветном сумраке двигались смутные тени. Машина продолжала мчаться вперед, и вскоре можно было увидеть, как из лесу на дорогу выбежали люди с оружием в руках.

– Чехи!! – крикнул плечистый, вскидывая автомат. – Гони!!

Он приоткрыл дверь и вместе с автоматом высунулся наружу. Водитель вдавил педаль газа до пола. Ольга даже не успела испугаться, как по ушам ударила звонкая автоматная дробь.

– Пригнись! – крикнул ей водитель.

Она рухнула на сидения и от страха накрыла голову сумкой. Машину кидало во все стороны, мотор ревел как разъяренный бык, со всех сторон грохотали оглушительные выстрелы, на пол сыпались горячие гильзы.

Этот кошмар продолжался несколько томительных минут. Потом стрельба внезапно стихла. Ольга приподняла голову. Плечистый захлопнул дверь, но автомат все еще крепко сжимал в руках и смотрел назад через маленькое запыленное окошко.

– В рубашке родилась! – сказал он Ольге. – Считай, со смертью поцеловалась.

– Мне погибать нельзя, – ответила она. – Я обязательно должна Сергея Рябцева увидеть. С ним и целоваться буду.

* * *

Они въехали в какую-то деревушку и вскоре остановились у железных ворот. Водитель нетерпеливо посигналил. Ворота раскрылись, и «уаз» вкатился во двор. Кажется, когда-то это была школа или училище, а теперь здесь размещалось подразделение. Забыв о пассажирке, парни выскочили из машины и побежали докладывать о происшествии в лесу.

Едва она вышла из машины и закинула сумку на плечо, как все вокруг пришло в движение. Одновременно завелись три бронированные машины, стоящие во дворе. Застегивая на ходу амуницию, к ним побежали бойцы. Заклацали автоматы, зазвучали отрывистые команды. И вот машины с бойцами на броне выехали со двора. Прошла еще минута, и Ольга осталась во дворе одна. Посмотрела на окна: вдруг мелькнет родное лицо? Поднялась по ступеням, открыла скрипучую дверь.

В холле, за столом, заваленном какими-то журналами, сидит офицер и кричит в телефонную трубку. Он замечает Ольгу и машет ей рукой, чтобы остановилась.

– Только что выехали, говорю! Да, в полном составе!.. Нет, они первыми открыли огонь… «Уаз» шел без прикрытия… Хорошо!

Он опускает трубку и лезет в карман за платком, чтобы вытереть вспотевший лоб.

– С ума с ними сойдешь, – сетует он и, наконец, возвращается в реальность. – Вы к кому, такая красивая и молодая?

– Мне нужен сержант Рябцев, – произносит она и начинает мысленно молить Бога, чтобы он заставил этого шумного офицера сказать радостную весть. Но офицер смотрит на Ольгу с удивлением и произносит:

– А откуда он? Из разведки? Так разведчики только что по тревоге выехали в полном составе. Разве вы не встретили их во дворе?

Ольга отрицательно качает головой. В груди что-то нестерпимо жжет. Глаза закрывает пелена.

– И когда они вернутся? – едва слышно спрашивает она.

– Не думаю, что они долго будут там разбираться, – пожимая плечами, говорит офицер. – Банду ликвидируют – и обратно. А вы пройдите к ним в комнату. Там телевизор есть, можно музыку послушать.

Она кивает и на ватных ногах идет по коридору. Потом оборачивается.

– Скажите, а это очень опасно?

– Когда как, – уклончиво отвечает офицер и снова хватается за телефонную трубку.

* * *

Она идет вдоль ряда двухъярусных коек. Останавливается у ветхой тумбочки с оторванной дверцей. Не может отвести взгляд от фотографии, приклеенной полоской липкой ленты к боковине. На фотографии – она, Ольга.

Осторожно садится на койку, проводит ладонью по одеялу, подушке. Потом прижимается к ней щекой и закрывает глаза. Все… Конец пути.

…Наверное, она заснула. Очнулась от гула моторов и голосов. Она вскакивает и кидается к выходу.

– Приехали! – кивает офицер, сидящий за столом.

На улице – пыль, грохот. Лязгая железом, с брони спрыгивают бойцы. Ольга стоит на ступеньках и крутит головой, боясь пропустить Сергея. Напряжение достигает предела. С брони осторожно опускают безжизненное тело. Бойцы, стоящие внизу, принимают его и опускают на носилки. Тело прикрывают простыней… Ольга до боли прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок. Двое парней берутся за носилки. Они несут их куда-то к торцу здания, под навес из рубероида. Ольга уже не может сдержать крик и бежит за ними. Останавливается перед носилками, падает на колени и сдергивает простыню.

Незнакомое, белое, как снег, лицо парня. Глаза полуприкрыты. Между губ запеклась кровь…

Она встает, отступает на шаг и бормочет:

– Простите… Простите меня, ради бога…

Ни слова не говоря, парни уходят под навес.

Ольга прижимает руки к груди, мнет курточку. Она вглядывается в пыльные смуглые лица парней, и ее охватывает чувство ужаса – ей кажется, что она забыла его лицо, и не может узнать. Не сдержавшись, громко кричит:

– Сергей! Серёжа! Я здесь!

Никто не реагирует. Разведчики движутся неторопливо. Движения их замедленные, усталые. Бряцает железо. Гремят по ступеням тяжелые ботинки. Ольге кажется, что все бойцы на одно лицо, и Сергей среди них, но война обтесала, усреднила его черты лица, такие милые, такие родные… Но почему парни прячут глаза? Или ей это только кажется?.. Нет, не кажется. Они что-то скрывают от нее, у них заговор молчания…

Она не выдерживает и кидается к рослому, тяжеловесному, как робот, бойцу, хватает его за каменную грудь, бьет в нее кулаками и неистово кричит:

– Где он?! Что с ним?! Почему вы молчите?!

– Что вам надо, девушка? – равнодушным голосом спрашивает боец. От него пахнет крепким мужским потом и костром.

– Где он?! – взмолилась Ольга и заплакала.

– Да кто же?

– Сергей… Сергей Рябцев… Где он?..

– А Рябцев позавчера в Москву уехал, – ответил другой боец с тяжелым пулеметом на плече. – У него там что-то с семьей случилось…

Ольга не поверила своим ушам. Она разжала пальцы, отступила на шаг, нервно поправляя прическу.

– В Москву? – переспросила она, ничего не понимая.

– Нет, там не с семьей проблемы, – поправил третий боец, который на ходу снимал с себя посеревшую безрукавку, нашпигованную магазинами. – В общем, там…

Он не договорил, скривился, словно ему был неприятен этот разговор, и вдруг уточнил:

– А вы, собственно, кто?

Ольга не знала, что ответить. Наверное, она не расслышала вопроса. «Он в Москве! – думала она. – Почему он в Москве? Зачем же я сюда ехала? Зачем это всё надо было, если его здесь нет?»

Ей стало невыносимо жалко себя. Что-то в ее душе надломилось, и куда-то пропали и силы, и интерес, и смысл жизни. «А что теперь? Назад! Домой! Быстрее!»

Рослый парень словно читал ее мысли.

– Сегодня вы уже не сможете уехать, – сказал он. – А завтра, если повезет, отправим вас вертолетом в Моздок.

Ольга растерянно оглядела опустевшую площадь. Она вдруг увидела, что мир, окружающий ее, тоскливо серый, безрадостный и бесконечно чужой. И рослые парни, провонявшие войной, показались ей грубыми и жестокими. И были они некрасивы и пусты, как персонажи компьютерной «стрелялки». Как во сне она зашла в комнату, не видя никого вокруг приблизилась к койке Сергея, легла на нее поверх одеяла, как приблудная собачонка, поджала ноги, крепко обняла подушку…

А это что? Ее рука нащупала под подушкой жесткий скомканный лист бумаги. Ольга выудила его, разгладила и поднесла к глазам. Это была телеграмма. «Сергей! Твоя Оля выходит замуж. Поздравляю! Катя».

Глава седьмая

И всё понеслось в обратном порядке: гусеничные машины, мчащиеся по степи, блокпосты, не по годам мудрые солдаты, грузовики с набитыми людом кузовами, обшарпанный вагон с грязными испорченными туалетами… Только дорога домой была мучительно долгой, почти невыносимой, и последние часы до прибытия в Москву Ольга простояла в прокуренном тамбуре, от нетерпения барабаня пальцами по стеклу. Она торопила время, но сама не могла ответить на вопрос: а чего она с нетерпением ждет от будущего? Она боялась думать о завтрашнем дне, и он представлялся ей чем-то сродни мутной воде глубокого заболоченного озера.

Подлая, подлая Катя! Почему же она так жестока? На откровенность Ольги она ответила коварным ударом. И самое страшное, что Кате не придется лгать Сергею, когда тот встретится с ней. Она скажет правду – как Ольга пошла с Глебом под венец, да по какому-то досадному недоразумению обряд венчания не состоялся.

«Ты должна встретиться с Сергеем! – говорил Ольге голос сильной и мудрой женщины. – И рассказать ему всё от начала до конца. Он тебе друг, и вы вместе подумаете, как выбраться из долговой ямы».

«Нет, нет, – вторил голос слабой, запутавшейся, уставшей женщины. – Он меня не простит. Только то, что я согласилась надеть подвенечное платье и пойти с Глебом в церковь, уже само по себе предательство. Попался бы другой батюшка, не столь щепетильный, и пошла бы я с Глебом к алтарю, аки овечка на заклание… Пошла бы или нет? Пошла бы. Наверное, пошла бы…»

В ней метались противоречивые чувства и мысли. Вагон, лязгая буферами, содрогаясь на рельсовых стыках, подкатывал к Москве. «Подлая, подлая Катя! Если бы она не отправила Сергею телеграмму, то мы встретились бы с ним в Чечне. И там уже не нужны были бы объяснения. Мы бы не вернулись в Москву. Построили бы где-нибудь в горах дом, обзавелись бы хозяйством и остались бы там жить. Навсегда…»

Наивность приглушила противоречия, и Ольге стало легче. Она даже улыбнулась, представив, как она доит корову, а Сергей в казачьей бурке и каракулевой шапке верхом на коне отправляется в лес на охоту. И куча детишек, мал мала меньше, стоят гурьбой посреди двора и машут ему ручками.

* * *

Мама не просто взволнована. Она в шоке.

– Ольга! Что это значит? Ты к кому ездила? Ведь твой Сергей в Москве!

Ольга не отвечает. Она опускает дорожную сумку на пол и крепко обнимает дочь, которая с разбега кидается ей на шею. Веселый щебет девочки заглушает стенания матери.

– Идем, покажу, какого медведя мне дядя Глеб подарил! – восторженно кричит Ксюшка.

– Я с тобой с ума сойду! – добавляет мама и, качая головой, уходит на кухню.

Ольга снимает кроссовки и, едва передвигая ногами, плетется в душ. «Скорее я сойду!» – думает она, запирается в ванной, пускает горячую воду и сидит неподвижно, облокотившись на раковину. Зеркало запотевает от пара. Горячая струя, разбиваясь о дно ванны, дробится на брызги. Капли, словно слезы, стекают по кафелю. «Мама знает, что Сергей в Москве», – наконец, доходит до Ольги, она выскакивает из ванной и едва не ударяет дверью Ксюшку. Дочь, крепко обнимая пушистого медведя, смотрит испуганно и обиженно.

– Ты его ударила, – с укором говорит девочка и поглаживает ладошкой мохнатую мордочку. – Ему больно!

Ольга заходит на кухню. Мама стоит к ней спиной, помешивая подгоревшую картошку.

– Сергей звонил?

– Звонил, – односложно отвечает она.

– И что? Что он сказал? Где мне его найти? Он еще позвонит? Не молчи же, мама!

Мама поворачивается и в чувствах кидает деревянную лопатку в мойку.

– Знаешь, Оля, мне кажется, что ты в большей степени должна переживать за Глеба.

Ну вот, всё начинается сначала!

– Да, должна! – с вызовом восклицает Ольга и театрально добавляет: – Но, представь себе, что я не переживаю за него! Он меня уже не интересует. Он мне безразличен. Я бы сказала, он мне неприятен!

Лицо матери становиться жестким.

– Глеб рассказал, как вы венчались… – глухим голосом говорит она и начинает заметно волноваться. Вздохнула, посмотрела по сторонам, зачем-то переставила с места на место чайник. – Это ужасно, Ольга! Как ты вела себя в церкви! Мне стыдно!

– Тебе стыдно за меня? – уточнила Ольга. – За то, что я сказала правду?

– Правду надо было говорить до того, как ты надела подвенечное платье, – ответила мама. – А коль уж позволила Глебу привести себя в церковь…

Ольга поняла, что вот-вот скажет маме какие-то жуткие, жестокие слова, которые будут страшнее удара, страшнее ножа, круто повернулась и вышла в детскую. Ксюшка укладывала медвежонка в кровать и пыталась накормить его с ложечки сушеным горохом.

– Дочь! – произнесла Ольга менторским тоном. – Ты не должна больше принимать подарки от дяди Глеба. А медвежонка надо ему отдать.

Боже, какие ужасные вещи она говорит! Какой гадкий тон! Как всё это отвратительно!

Ксюша поднимает на нее недоуменный взгляд. В голубых глазках плещется море нежности и наивности.

– Почему? Он такой хороший! Я его люблю!

Ольга прикусила язык. Она едва не уточнила: кто хороший? кого Ксюшка любит – медвежонка или дядю Глеба?

Вышла из детской, громко хлопнув за собой дверью.

* * *

Ольга мечется по комнате. Стены душат ее. За окном воет ветер, швыряя в стекло мелкие дробленые брызги. Мокрая ветка тополя елозит по перилам балкона… Всё против Ольги! Даже погода выказывает свое неудовольствие, ворчит, отмахивается, сетует.

Ольга подходит к телефону, опускается на стул рядом. Что ж ты, миленький, молчишь? Притих в уголке, не звонишь, не наполняешь комнату радостной дрелью. И лишь тоскливо ноешь, если поднять трубку и послушать. Залейся же трелью! Извести о том, что самый любимый, самый родной человек Ольги хочет с ней поговорить!

Ольга опускает голову, прижимается к холодной трубке щекой. Смешно – она до сих пор не знает номера телефона Сергея! Ни разу не возникала необходимость звонить ему, потому что всегда звонил он; он звонил ей так часто, что она не успевала затосковать по нему. Не было ни повода, ни потребности спросить у него номер… А что если он уже уехал в Чечню? Плюнул на всё и уехал? И теперь она уже никогда его не найдет, никогда не услышит его голоса?

От этой мысли Ольге становится так страшно, что она вскакивает и начинает ходить по комнате – от двери к окну и обратно. Нет, он не должен был уехать. Он не мог уехать, не встретившись и не поговорив с Ольгой. Сергей никогда не принимает скоропалительных решений, ничего не делает сгоряча. И всё же сидеть в неизвестности и ждать невесть чего уже невыносимо. Надо разыскать Сергея через его друзей, через Диму, через Лёшку…

Ольга хватает трубку, но линия занята: мама говорит с подругой по другому аппарату. Опускает трубку, но терпения хватает минуты на две, не больше. Снова берет трубку, но мама продолжает говорить. О какой чепухе она говорит! О погоде, о скучном сериале, о подорожании молока. Этот никчемный разговор может длиться целый час! А вдруг Сергей в это время попытается позвонить?

Ольга выходит в коридор и выдергивает из розетки вилку. Связь оборвана. Мамин голос доносится из кухни:

– Алло! Алло! Валюша!.. Ничего не слышно… Алло!

Она появляется в коридоре и растерянно смотрит на дочь.

– Почему-то телефон отключился.

– Из-за ветра, – легко лжет Ольга. – Наверное, обрыв на линии…

Наивная мама верит. Она бормочет, что в советские времена никогда не было перебоев со связью, и идет в комнату читать журнал о здоровье. Едва Ольга успевает воткнуть вилку на место, как телефон начинает звонить. Сердце бы не выскочило из груди! Кидается к себе, крепко захлопывает дверь и хватает трубку.

– Оля! – доносится до нее голос Сергея.

Она не в силах сдержать крик. Где он? Она должна видеть его немедленно!.. Пушкинская площадь… Он будет там через пятнадцать минут… Ольга накидывает на себя курточку, на ходу надевает туфли. Мама с опозданием кричит ей вслед про зонтик. Кабина лифта, словно издеваясь, опускается еле-еле. Незнакомая женщина с удивлением косится на Ольгу, не понимая, зачем та беспрестанно нажимает на кнопку первого этажа.

На улице не прекращается дождь. Порывистый ветер задирает прохожим воротники. Ольга становится на край тротуара, машет легковым автомобилям. Забрызганный грязной водой «жигуль» останавливается рядом с ней.

– Мне до метро! – кричит Ольга.

– Девушка! – усмехается усатый водитель. – До метро три минуты пешком!

Знал бы он, насколько дорога Ольге каждая минута!

Она не может думать ни чем, а только о Сергее. Нескончаемый поток людей, идущих ей навстречу, представляется ей полноводной рекой, бурной, сильной, таящей множество опасностей, и Ольга плывет в ней наперекор течению, плывет к желанной цели, ибо эта цель – сама жизнь, и у нее нет иного выбора, кроме как преодолевать себя и продвигаться вперед, вперед, вперед… Сейчас они встретятся. Сейчас она прижмется к его груди и как на духу расскажет обо всем, что с ней было.

Пушкинская… Музыка, запахи цветов, парфюмерии, выпечки, и лица, лица, лица. Стайка девушек столпилась у витрины с музыкальными дисками. Девчонки громко смеются, спорят, перебивая друг друга. Ольге они кажутся глупыми и пустыми, как ожившие куклы Барби. Она поднимается к памятнику, и чувствует, как с каждым шагом ее покидают силы. Оглядывается по сторонам. Кажется, что сердце замирает в груди… Вот он! В темной кожаной куртке, осунувшийся, с потемневшими от щетины щеками. Подбегает к ней, тяжело дышит, хватает за руку. Ольга крепко обнимает его и закрывает глаза. Сквозь ресницы просачиваются слезы.

Она чувствует, как боль в груди потихоньку отпускает. Нет, не было никакой драмы. Просто небольшие неприятности. Всего-то! Он жив, он рядом, он обнимает ее – значит, светопреставления не произошло. И чего нервы себе выматывала?

Сергей делает осторожную попытку высвободиться, но Ольга не отпускает его и шепчет:

– Еще немножко… Прижми меня к себе… Крепче…

На них оглядываются прохожие. Какой-то парень, надувая пузырь из жвачки, говорит своей подруге, присосавшейся к пивной бутылке:

– Во, видала, как любить надо!

Ольга медленно отстраняется от Сергея, поднимает на него влажные глаза. Она не может поверить своему счастью.

– Это ты? – шепчет она, разглядывая его лицо, где знакомы каждая черточкам, каждая морщинка. – Наконец-то!

– Я тебя искал, – говорит Сергей надломанным голосом, и Ольга вдруг чувствует боль: он невольно сдавливает ей запястья. – Ты вышла замуж за Глеба?

Она крутит головой и прикусывает губу, чтобы не расплакаться.

– Нет, нет…

– Но ты живешь у него?

– Нет, с чего ты взял?

– Твоя мама сказала.

Ольга будто под холодный душ попала. Она стискивает зубы и невольно стонет. «Мама, родненькая, что ж ты делаешь? Зачем режешь по живому? Ты же убиваешь меня!»

– Она сказала тебе неправду, – отвечает Ольга спокойно, и это спокойствие почему-то дается ей необыкновенно легко. – Я не живу у Глеба. Я его на дух не переношу.

– Где же ты была?

Ольга хочет рассказать о своей поездке в Чечню, но это ее сумбурное путешествие вдруг начинает казаться ей чем-то смешным, глупым и даже постыдным, и она лишь нелепо усмехается и крутит головой.

– Я… я…

И не находит других слов.

– Ольга, я жду разъяснений! – непривычно жестко говорит Сергей. Она впервые слышит такой тон, и от него у нее мурашки бегут по спине. Дрожащими пальцами Ольга достает сигарету, пытается прикурить на ветру, но огонь каждый раз гаснет.

– Всё это так было неожиданно, – произносит она и начинает подробно рассказывать о том, что случилось в его отсутствие.

Он слушает молча, не перебивая, не уточняя, и кажется невозмутимым, лишь желваки играют на скулах. Ольга рассказывает всё без утайки, как Глеб дал деньги на операцию матери, как потом выбирал ей подвенечное платье, как они пошли в церковь, и как Ольга ответила на вопрос священника. Лицо Сергея словно тень накрывает. Ольга чувствует, как злость переполняет его. «Если бы он меня ударил, – думает она, – мне стало бы легче». Но Сергей лишь хмурится, отступает от нее на шаг и сует руки в карманы куртки.

– Почему ты мне не написала об этом? – спрашивает он.

Его взгляд прожигает ее насквозь. Как ему объяснить, что она не решилась нагрузить на него свои неразрешимые проблемы?

– Я спрашиваю тебя! – громче повторяет Сергей.

Ольга чувствует, как ее лицо словно огнем опалило. Она впервые видит Сергея таким злым.

– А что бы это дало? – бормочет Ольга.

– Я бы помог тебе, черт возьми! – взрывается он. – И тебе не пришлось бы продавать себя!

– А где бы ты взял тридцать тысяч долларов? – со слезами в голосе восклицает Ольга.

– Банк бы ограбил!.. Да не твое это дело, где бы я их взял! Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?

Ольга закрывает глаза от стыда и обиды. Он прав, тысячу раз прав, и ей нечем возразить.

* * *

Они сидят за столиком кафе и молчат. По большому затененному окну стекают потоки дождя. Сергей смотрит в пустую чашку, на треть заполненную кофейной гущей. Ольга только что сказала Сергею всё, что должна была сказать любящая женщина своему любимому, и теперь чувствует себя опустошенной, обессилевшей. Ее слова проделывают свою невидимую работу в сердце Сергея. Ольга ждет, что он ей скажет. Она ждет его слов, как приговор.

Но он молчит. Заказал рюмку коньяка, выпил его, как воду, и снова уставился в кофейную чашку.

– Как нам быть теперь, Серёжа? – спрашивает Ольга и мягко опускает свою ладонь на его грубую, жесткую руку. Она чувствует, как дрожат его пальцы. Сергей не поднимает глаз. Губы его плотно сжаты. Лоб разрублен косой морщиной.

– Ты… ты выйдешь за меня? – спрашивает он и тотчас получает утвердительный ответ.

Сергей вскидывает голову, распрямляет плечи и прижимает Ольгу к себе. Кофейная чашка, сбитая его локтем, падает на пол и разбивается вдребезги. Бармен, стоящий за стойкой, на мгновение переносит свое внимание с кассового аппарата на молодую пару, которая самозабвенно целуется. Его взгляд равнодушно скользит по осколкам чашки. «Счастливые!» – думает седой и грузный мужчина, просматривающий свежий номер «Экономических новостей» за ближайшим к входу столиком. «У всех так: сначала целуются, а потом разводятся!» – делает однозначный вывод зреловозрастная дама, поддевая десертной ложечкой кремовый цветок на пирожном.

– Мы не должны расставаться, – шепчет Ольга. – Ни на дань, ни на час, ни на минуту. Я без тебя теряюсь… мне становится страшно… Я способна наделать столько ошибок, что за всю жизнь потом не исправить их!

– Я уволюсь из армии, – твердо обещает Сергей. – Ребята уже предлагали мне хорошую работу в охранном агентстве. Будем сначала жить у меня, а потом накопим денег и купим новую квартиру.

– Да, да, – кивает Ольга, не замечая слез, льющихся по ее щекам. – Всё у нас будет хорошо.

Они неожиданно придумали для себя игру и с упоением играют в нее, строя планы на будущее, старательно рисуя его яркими, солнечными красками, и нет в этом будущем места для беды и печали; и ни Ольга, ни Сергей ни словом не обмолвливаются о денежном долге и человеке, который всё еще стоит между ними.

Глава восьмая

– Я хочу познакомить тебя с мамой, – говорит Ольга.

Окна трамвая запотели. За ними, словно болиды, проносятся огни автомобилей. Водитель объявляет остановки сонным, невнятным голосом. Сергей встает с сидения, уступая место старушке, но она, улыбаясь, кладет ему морщинистую руку на плечо и говорит, что скоро сходит. Сергей продолжает стоять, чувствуя неловкость оттого, что не знает, как поступить.

Ольга трогает его за руку и притягивает к себе, заставляя сесть.

– Если отказалась, то можешь смело садиться, – шепчет она ему на ухо.

– Я совсем отвык он нормальной жизни, – признается Сергея, и его щеки становятся пунцовыми. – Там, на войне, всё проще.

– Проще? – удивляется Ольга.

Сергей не отвечает, зачем-то застегивает верхнюю пуговицу рубашки, хотя воротник ему явно мал и туго стягивает шею.

– А не поздно ли сейчас знакомиться с мамой? – спрашивает он, но в этой фразе больше утверждения, чем вопроса.

– Не поздно, – упрямо отвечает Ольга, включает мобильный телефон и через мгновение уже говорит с мамой: – Через час мы приедем… Кто «мы»? Я и молодой человек… Ну да, конечно Сергей, кто ж еще!

Она отключает трубку, с усилием улыбается, пытаясь скрыть обиду на маму. Опять мама стонет, охает и ворчит! Опять Ольга делает не то, что мама хочет! Опять конфликтная ситуация! Но Ольга не намерена отступать. Она сжигает все мосты. Сейчас она придет к маме и в ультимативной форме объявит ей, что выходит замуж за Сергея, что именно он – ее суженый, ее муж, ее судьба, и никого другого нет и никогда не будет. Пусть в ней беснуется незрелый максимализм, пусть мама плачет и всем своим видом проявляет недовольство. Слезы высохнут, острые углы оботрутся, и жизнь наладится. Всё у них будет хорошо…

– Вот что! – неожиданно осеняет ее, и Ольга торопливо протирает запотевшее стекло. – Универмаг мы еще не проехали? Тогда выходим!

– Зачем нам универмаг? – спрашивает Сергей.

Ольга чувствует, как в душе что-то кольнуло, что-то отдаленно напоминающее обиду. «Мог бы сам догадаться купить Ксюшке игрушку, – думает она и тотчас находит ему оправдание: – Вот что война с человеком делает! Он, в самом деле, отвык от нормальной жизни».

* * *

Сергею приглянулась куколка Барби с комплектом мебели и косметических принадлежностей. По его мнению, миниатюрные трюмо, гребешок, пудреница, губная помада приведут Ксюшу в неописуемый восторг. Но Ольга тянет его в отдел мягких игрушек. Она хочет, чтобы Сергей купил огромного плюшевого кота с полосатым хвостом.

– Мне кажется, кукла в собственном домике намного интереснее, – возражает Сергей. – Посмотри, чего стоит только комплект платьев!

– Вы правы! – поддерживает его продавщица. – Для девочки это самый лучший подарок!

– Сергей, будет лучше, если ты купишь кота! – настаивает Ольга.

– Этот кот похож на смятую подушку, – отвечает Сергей и пожимает плечами. – Он быстро ей надоест. А для куклы можно будет докупать аксессуары. Автомобиль. Яхту. Бойфрэнда…

Ольга стискивает зубы. Настроение у нее портится, но она не может уступить, хотя понимает, что Сергей прав. Но как ему объяснить, что плюшевый кот нужен для того, чтобы заменить им плюшевого медведя, которого Ольга собирается незаметно выкинуть? Сергей, к ее удивлению, тоже проявляет упрямство. Они продолжают спорить, и никто не хочет сдаваться. Продавщица, глядя на них, громко вздыхает и сладким голосом говорит:

– Вот же повезло девочке с таким заботливым папой!

Эта фраза как сладкий обвал, как золотой дождь, как елейный душ. Ольга замолкает, смотрит на Сергея влюбленными глазами и нежно прикладывает к его губам палец.

– Всё, – говорит она с мягкой настойчивостью. – Больше ни слова! Покупаем кота, потому что Ксюша сама долго просила меня об этом.

Сергей соглашается: раз девочка просила, то базара нет. И все-таки покупает и кота, и куклу с собственным домиком.

* * *

Ольга держит над ним зонт. Два больших пакета Сергей несет под мышками, из-за них не видит дороги и шлепает ботинка и по лужам. Дождь усиливается с каждой минутой. Сырой воздух пахнет мокрой зеленью и раскисшей землей.

– Может, надо прихватить шампанского? – предлагает он.

Нет, больше ничего не надо. Мама и так заждалась. Ольга обещала прийти через час, а уже прошло два с половиной. Надо пощадить мамины нервы. Должно быть, она сейчас стоит у окна, глядя на остановку автобуса, освещенную одиноким фонарем, и поглядывает на телефон: позвонить дочери или нет?

– Как маму зовут? – спрашивает Сергей.

– Ирина Геннадиевна.

– Заметно, что я небрит?

О какой чепухе он спрашивает! Ольга тоже начинает волноваться. Чем ближе дом, тем тревожнее у нее на душе. Да что ж это с ней! Прочь тягостные мысли! Маме стоит только увидеть Сергея, чтобы понять Ольгу. Такой парень не может не произвести впечатления. Поставь его рядом с Глебом – всё равно, что рядом с молодым и гибким тигром поставить толстого, неповоротливого носорога. Мама увидит Сергея, и сердце ее оттает.

– Вот мой дом, – говорит Ольга.

Серый, громоздкий дом кажется старым, выброшенным на берег кораблем. Под козырьками темных подъездов висят голые провода. Сколько Ольга помнит себя, лампочек здесь никогда не было… Они шагают медленно, чтобы ненароком не споткнуться о выбоину или не ступить в глубокую лужу. Ольга на ходу достает ключ от домофона – знает, что вслепую очень трудно набрать номер квартиры, проще открыть замок самой. Она идет на два шага впереди Сергея. Тут кстати дверь подъезда открывается – кто-то выходит… Но нет, человек замирает на пороге, будто не решается его перешагнуть. Сырой воздух разрывают два оглушительных щелчка, молнией ослепляют огненные вспышки. Ольга от неожиданности вскрикивает и в то же мгновение узнает человека, стоящего во мраке подъезда. Это Глеб! Она оборачивается, чтобы убедиться, что Сергей с ней рядом, что он защитит ее, и с ужасом видит лежащего посреди лужи плюшевого кота.

– Сергей!!

Она кидается в темноту и едва не спотыкается о распростертое на мокром асфальте тело. Сергей лежит навзничь, широко раскинув в стороны руки, словно пытается дотянуться до кукольных аксессуаров, раскиданных повсюду.

– Господи, что же это… – сломанным голосом бормочет Ольга, падая на колени рядом с Сергеем. – Помогите кто-нибудь! Умоляю, помогите!.. Сережа… Сереженька…

Она пытается перевернуть его на спину, ощупывает шею и щеки. Ее рука становится липкой от крови. Ольга стонет, будто разодрала ладонь обо что-то острое, к дождевым каплям на ее лице добавляются горько-соленые слезы. Она плачет всё громче, и ее плачь напоминает дикий, страшный, нечеловеческий вой… Кто-то ее окликает, вокруг собираются люди. Женский голос призывает вызвать «скорую», мужской голос спорит с ней, настаивая на том, что сначала надо вызвать милицию. Еще кто-то интересуется, сделали ли пострадавшему искусственное дыхание…

* * *

Ольгу не пустили в приемное отделение. Мучительно заикающийся врач с обвислыми по краям, как у казака, усами, потребовал у нее паспорт, переписал данные и, дергая головой от старания говорить гладко, посоветовал «д-дуть д-домой от греха п-подальше».

Контролер в трамвае сначала пялился на ее порванные на коленях колготки, а потом потребовал предъявить билет, но Ольга так накричала на него, да еще замахнулась рукой, что контролер торопливо ретировался и сошел на следующей остановке. При выходе с трамвая она толкнула в спину какого-то мужчину, который уж слишком медленно преодолевал ступеньки. Мужчина едва удержался на ногах, повернулся к Ольге, чтобы высказать ей свое неудовольствие, как она выдохнула ему прямо в лицо:

– Пошел вон, подонок!

Мужчина так и остался стоять на остановке с раскрытым ртом.

А Ольга, кусая губы, быстро шла по темной улице и бормотала:

– Подонки! Все вокруг подонки! Ненавижу… ненавижу…

Люди, проходившие мимо нее, были здоровы, веселы, кто-то пил пиво, кто-то курил, кто-то кидал на Ольгу недвусмысленные взгляды, а Сергей в это время лежал на операционном столе с оголенной грудью, в которой застряли две пули; и посвистывал безостановочно прибор искусственной вентиляции легких, и едва слышно пощелкивал индикатор сердечных сокращений, и покрывался крупными каплями пота лоб хирурга, и равнодушно созерцала сине-бледное лицо раненого операционная сестра, думая при этом: «Жаль, конечно, но он не выживет. Опять, наверное, бандитские разборки…»

На углу своего дома Ольга остановилась, прижалась к фонарному столбу, вынула из сумочки сигареты и закурила. Две милицейские машины беззвучно выплескивали пучки света из проблесковых маячков. Сутулый мужчина в длинном светлом плаще сидел на корточках в том месте, где лежал Сергей, и собирал в полиэтиленовый мешочек крохотные пудреницы, зеркальца, гребешки. Куклу и кота, должно быть, кто-то подобрал до приезда милиции. «Зачем это всё?» – с отупляющим равнодушием подумала Ольга.

Она кинула окурок в лужу и направилась к подъезду. Милиционеры проводили ее долгим взглядом, кто-то даже пустил ей в лицо луч фонарика, но никто не остановил и ни о чем не спросил.

* * *

Казалось, что в доме – всё, как прежде. Только Ксюшка не выбежала из своей комнаты встречать ее. И, может быть, мягче обычного был взгляд у мамы, какой-то расслабленный, удовлетворенный, отдохнувший.

– Ты одна? – равнодушно спросила она, хотя не могла не видеть, что в прихожей кроме Ольги нет никого. – А что у тебя с ногами? Ты видела, что у тебя порваны колготки?

Рваные колготки! Вот самая главная проблема на этот момент!

Ольга как швырнет сумочку в угол! Села на обувной стульчик – и в слезы. Мама подошла, погладила ее по голове, вздохнула и голосом умудренной женщины произнесла:

– Ничего, доченька. Ничего. Всё будет хорошо. Думаешь, я мало слёз в молодости пролила? И что? Где эти слезы? Высохли, и ни следов, ни памяти. Правильно говорят – водица это…

– Что?! – Ольга подняла голову и скинула ладонь мамы. – Водица?! Ты знаешь, что произошло? Ты ведь еще ничего не знаешь! Ты ведь сидишь здесь как зайчиха в норе! Да ты…

Она осеклась, сорвала с себя плащ, швырнула его куда-то и решительно направилась к телефону.

– Кому ты собралась звонить? – спросила мама, и только сейчас в ее голосе проявились тревожные нотки.

– В милицию! Не уходи, послушай! Тебе будет интересно!

Ольга плюхнулась на диван, поставила аппарат себе на колени и стала набирать «02». Палец ее дрожал, несколько раз она нажала не те ту клавишу. Вдруг на телефон легла пухлая рука.

– Не надо никуда звонить, – раздался мужской голос. – Я сам во всем признаюсь.

Ольга подняла глаза и увидела Глеба.

* * *

Он стоял перед ней бледный, с блестящими глазами, склонив голову с покорной обреченностью. Галстук съехал на бок, из-под брючного ремня выпростался край рубашки. Рядом, держа его за палец, стояла Ксюшка.

Ольга откинула телефон в сторону, вскочила на ноги и вцепилась Глебу в горло.

– Подонок!! Негодяй!! – кричала она, раздавая ему пощечины и царапая его пухлые щеки. – Подонок!! Убийца!! Да как ты смел!! Как ты смел!!

Слезы заливали ее лицо. Глеб не сопротивлялся. Ксюшка тоже заплакала и тонким голоском запищала:

– Не бей его, мамка!

В какой-то момент девочка оказалась между Глебом и Ольгой. Рыдая, Ольга отвернулась, закрыла лицо руками и, покачиваясь, подошла к окну. Она слышала, как всхлипывает дочь, и Глеб тихо приговаривает:

– Не плачь, моя девочка. Не надо. Всё будет хорошо…

Ольге показалось, что ее сердце не выдержит всего этого и разорвется, как граната. Задыхаясь от невыносимой боли, она повернулась и срывающимся голосом произнесла:

– Доча, этот дядя – убийца! Он стрелял в моего друга…

Ксюшка двумя руками схватилась за нижний край Глебова пиджака, отрицательно покачала головой и, насупившись, пробормотала:

– Нет, он хороший. Он мне зайца подарил. И мы с ним играли в прятки. А ты его налупила…

В дверях комнаты, как приведение, появилась мама. Она была бледна, ее подвижные глаза не находили себе места; взгляд женщины перебегал с внучки на дочь, потом на Глеба и так далее по кругу.

– В общем, так, – изо всех сил стараясь сдержать слезы, произнесла Ольга, с ненавистью глядя на Глеба. – Пошел вон отсюда! Пошел отсюда быстро, и так, чтобы я тебя больше никогда не видела. Чтобы твоего поганого духа здесь больше не было. Чтобы…

– Ольга… – ахнула мама и прикрыла рот рукой.

– Мамка, не прогоняй дядю Глеба! – капризно протянула Ксюшка.

– Я сказала! – жестко повторила Ольга и взяла со стола тяжелую хрустальную вазу для цветов.

– Да, – тихо ответил Глеб, кивая. – Конечно. Можешь быть спокойна. Я сейчас уйду… – Он осторожно убрал ручки Ксюши и погладил ее по головке. – Не грусти, малышка.

– Ты уходишь? – всхлипнула девочка.

– Ухожу. Но мы еще обязательно встретимся.

– Ты никогда больше с ней не встретишься! – сквозь зубы процедила Ольга. – Ты будешь гнить на нарах, подонок, и она тебя быстро забудет!

– Если бы это было самое страшное в моей жизни, – произнес Глеб и, схватившись за лицо, вдруг заплакал навзрыд. Слезы просачивались под ладонями, стекали на подбородок, плечи его содрогались.

– Ольга, как ты можешь… Это грубо! Это жестоко! – заволновалась мама и как наседка к цыпленку подлетела к Глебу.

– Он стрелял в Сергея, – глухим голосом ответила Ольга и запрокинула голову, изо всех стараясь удержать в глазах слезы. – Этот негодяй убил Сергея…

– Может, это какая-то ошибка? – Мама мучительно искала выход из трудного положения и не знала, обнять ей Глеба или не стоит.

– Нет, мама, это не ошибка, – ответил Глеб дрожащим голосом. – Это правда…

– Какая она тебе мама, дерьмо! – взвилась, словно от боли, Ольга.

– Господи… – прошептала мама, отступила от Глеба на шаг и трижды перекрестилась. – Вот беда-то какая…

Глеб совладал собой, хотя слезы все еще лились по его лицу. Широко раскрывая рот, словно вытащенная на сушу рыба, и глотая слезы, он принялся неточными движениями поправлять рубаху, галстук, застегивать пуговицы пиджака.

– Прости, Оленька, – изо всех сил мужаясь, сказал он. – Извини, что я посмел назвать Ирину Геннадьевну мамой. Прости. Так получилось. Не по злому умыслу, а от сердца. Я ведь никогда не знал своей мамы. В детском доме были воспитательницы, я их называл по имени-отчеству… Без злого умысла я произнес это слово… Видит Бог, без злого умысла… Ирина Геннадиевна очень близкий для меня человек…

– Проваливай! – глухо произнесла Ольга.

– Не говори так, дочь! – взмолилась мама. – У меня сердце разрывается всё это видеть и слышать!

– У меня тоже…

– Я уйду, – затягивая галстук потуже, произнес Глеб. – Я, конечно, уйду. Всё равно мне с таким грузом больше не жить. Я тюрьму восприму с облегчением. Но не стану замаливать грех. Потому что… потому что я не мог поступить иначе. И если время повернуть вспять, я снова бы выстрелил…

– Я сейчас кину в тебя вазу, – произнесла Ольга.

– Погоди, – часто дыша, словно после продолжительного бега, ответил Глеб. – Дай мне всё сказать. Другого случая уже не будет… Я тебя, Оленька, чисто и искренне любил много лет подряд. И сейчас я тебя люблю больше своей жизни. Ты, твоя мама и твоя дочь – это для меня всё, и смысл, и суть, и радость жизни. Я впустил вас в свое сердце сразу и навсегда, как взрыв, как океанскую волну…

– Мне тошнит от твоих слов, – процедила Ольга.

Мама начала всхлипывать. Не сдержавшись, она прижалась к груди Глеба, щедро поливая ее слезами.

– Моя вина только в том, – продолжал Глеб, сглатывая слезы, – что я, дурак, пытался казаться тебе совсем другим человеком, чем был на самом деле. Я наивно полагал, что ты крепче меня полюбишь, если я стану богатым, сильным, уверенным в себе. И я лез из кожи вон, чтобы крепко встать на ноги, чтобы сделать себе карьеру. Я – ха-ха, это смешно, очень смешно! – часами стоял перед зеркалом, отрабатывая громкий голос, волевой взгляд и тренировал смелое выражение лица. А на самом деле я как был, так и остался слабым, легко ранимым и впечатлительным человеком. Только ты об этом не знала. Ты не знала, каких усилий мне стоило корчить из себя преуспевающего и самодовольного бизнесмена. Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…

– Глеб, – прервала его Ольга измученным голосом. – Я ненавижу тебя. Я не могу больше тебя слушать. Уходи быстрее!

Она обессилено опустилась на диван. Ее знобило. Мама вытирала краем фартука слезы.

– Еще два слова, – пообещал Глеб. – Я не буду прятаться от милиции. Зачем? Какой смысл жить на этой планете, среди этих людей, если у меня не будет тебя? Я до последнего надеялся, что смогу завоевать твое сердце. Мне казалось, что наше счастье совсем близко, можно протянуть руку и потрогать его… Но тут появился он, этот парень. Оленька, я сразу почувствовал, как он выталкивает меня из этой жизни, как отрывает нас друг от друга, как раздавливает меня. Он сильный, высокий, у него на груди ордена, а за плечами – война. Куда мне с таким тягаться? Но ведь он отбирал мое, то, что ему не принадлежало! (Глеб зажмурил глаза, потряс головой, и на его щеки снова выплеснулись слезы). И я понял, что мы вдвоем… что нам…

Он не договорил, слезы начали душить его. Мама запричитала:

– Глебушка, ну не убивайся же ты так! Не кори себя!

– Что толку, мама… – прошептал Глеб, бережно отстраняя от себя женщину. Ксюшка захлопала мокрыми глазами, шмыгнула носиком и погладила Глеба по рукаву.

– Мне тебя жалко… И зайка плакать будет…

– Прощайте, – прошептал Глеб. – Простите, если сможете…

Он уже повернулся, чтобы выйти в прихожую, как в дверь позвонили. Мама встрепенулась, оглядела комнату, будто выбирала, которому можно было бы поручить открыть дверь, приложила палец к губам и на цыпочках вышла в прихожую. Она с опаской приблизилась к глазку, как к дулу пистолета, и тотчас отшатнулась от него.

– Это милиция! – прошептала она, округлив глаза.

Глеб вздрогнул и непроизвольно прижал руки к груди, словно защищался от удара. Он выглядел так, словно палач вел его на эшафот: голова безвольно опущена, плечи приподняты, в глазах – покорность судьбе и жалкий страх. Ольга вскинула голову, резким движением смахнула с лица слезы и как-то странно взглянула на Глеба. В ее взгляде можно было заметить и мстительный огонек, и легкое недоумение, словно она хотела сказать: что, уже? так быстро? вот и всё?

* * *

Мама вышла из оцепенения первой, отреагировав быстро и неожиданно. Она схватила Глеба за руку и потащила его за собой в детскую комнату. Казалось, Глеб плохо понимает, что происходит, и ничего не спрашивал, не сопротивлялся. Мама второй раз метнулась в прихожую, сорвала с вешалки куртку Глеба, подняла с пола его ботинки и закинула всё это в детскую. Ксюшка развеселилась, как от забавной игры, запрыгала и захлопала в ладоши. Мама мельком глянула на себя в зеркало, смахнула со лба челку и открыла дверь.

Ольга с поразительным спокойствием наблюдала за происходящим. Она не сопереживала маме, не следила с напряженным злорадством за вошедшим в квартиру милиционером, и не испытывала досады от того, что в самый последний момент Глебу удалось ускользнуть от справедливого возмездия. Можно было подумать, что она смотрит вялотекущий телевизионный сериал, и смотрит только потому, что нечем заняться в скучный вечер. Глаза ее были пусты, губы расслаблены.

Милиционер был мокрым с головы до ног. Он провел под дождем не один час. Под его ногами на ламинированном паркете расползалась мутная лужица.

– Скажите, Ольга Николаевна Герасимова здесь живет? – спросил он, зачитав фамилию по бумажке.

Ольга поднялась с дивана, встала в дверях комнаты, скрестив на груди руки.

– Я Ольга Герасимова.

– Если не ошибаюсь, вы были свидетелем…

– Да.

– В таком случае я должен задать вам несколько вопросов.

Мама засуетилась и как бы нечаянно наступила Ольге на ногу. Из детской выглянула Ксюшка, посмотрела на милиционера. Тот ей подмигнул, и Ксюшка ретиво, как ящерица, исчезла у себя.

– Проходите в комнату, – любезно заворковала мама. – Ничего, ничего, не надо снимать ботинки. Нам всё равно убираться.

Она кидала короткие, как молния, взгляды на дочь, и в этих взглядах была мольба. Милиционер прошел в комнату, сел на край дивана. Ольга – напротив него, в кресло. Не успел милиционер раскрыть рот, как Ольга спросила:

– Он жив?

– Пока да, – ответил милиционер и, наконец, снял фуражку. Оказывается, под ней скрывалась чистая, как яйцо, лысина и ребристый от множества морщин высокий лоб. – Врачи борются за его жизнь.

– Может, чайку? – спросила его мама, но милиционер не услышал вопроса.

– Расскажите, что произошло у вашего подъезда в половине десятого?

Мама стояла на пороге комнаты, тяжело опираясь на дверную ручку, и кусала губы.

– Мы с Сергеем Рябцевым подходили к подъезду… – едва слышно произнесла Ольга, глядя на репродукцию картины Куинджи, на залитую мертвенно-бледным светом лесную тропинку.

– Ну? – устало поторопил милиционер. – А дальше что?

– И в Сергея дважды выстрелили… – с усилием произнесла Ольга, и тотчас с ошеломительной ясностью поняла, что уже начала лгать, и будет лгать дальше, с неосознанным упорством, без мук и угрызений совести.

– Вы видели человека, который стрелял в Рябцева?

– Нет, – холодным тоном ответила Ольга. – В подъезде было темно.

– Там лампочки уже сто лет нету! – торопливо и с явным облегчением заговорила мама. – Уж сколько мы звонили в домоуправление, и жалобы писали, а все никакого результата, там уже и проводка вся сгнила…

Милиционер, перебивая ее, задал еще один вопрос Ольге:

– Может, вы разглядели его фигуру? Какой он был? Высокий, низкий, сухощавый? Или, скажем, полный?

И он пытливо посмотрел Ольге в глаза.

– Сухощавый, – ответила Ольга, без усилий выдержав взгляд милиционера. – Хотя, я могу ошибаться.

– А куда потом побежал этот человек?

– Я не видела. Я опустилась перед Сергеем на колени и стала звать на помощь.

Милиционер помолчал, почесал лоб и напялил на голову свою мокрую фуражку. Затем поднялся с дивана и, бегло осмотрев комнату, вышел в прихожую.

– Извините за беспокойство, – сказал он, глядя на Ольгу. – Вам придется еще давать свидетельские показания в прокуратуре. И, думаю, не раз.

– Надо, значит надо! – за Ольгу ответила мама.

Милиционер шагнул к двери, но остановился и повернулся.

– Вы живете втроем? – спросил он как бы мимоходом. – Посторонние к вам сегодня не заходили?

– Откуда ж у нас посторонние? – излишне убедительно произнесла мама и развела руками. – Мы иной раз даже сантехнику дверь не открываем. И когда перепись была, не рискнули молодому человеку с портфелем открыть. Сейчас, знаете ли, время неспокойное…

Милиционер, увидев Ксюшку, опустился на корточки и протянул ей руку.

– Тебя как зовут, малышка? В садик ходишь?

Девочка несмело шагнула к милиционеру, но руки ему не подала, завела обе за спину и нахмурилась.

– Ксюшенька, что ж ты с дядей не разговариваешь? – приторно произнесла мама. – Стесняется она вас! Зато в садике какая балаболка!

Милиционер выпрямился, козырнул и вышел из квартиры.

* * *

В квартире надолго повисла тишина. Даже Ксюшка притихла, улегшись на своей кровати в обнимку с зайцем. Мама замерла у окна, прикрываясь занавеской. Ольга не выдержала:

– Ну что ты прячешься? Что ты прячешься, как партизан в тылу врага? На тебя смотреть смешно!

– Милиция всё не уезжает… – стала оправдываться мама.

Ольга коснулась ладонью лба, покачала головой.

– Что мы наделали…

Тенью в комнату зашел Глеб. Неслышно присел на край дивана, обхватил голову руками. Ольга смотрела на него и не узнавала. Таким она еще никогда не видела Глеба. Перед ней был другой человек: забитый, запуганный, жалкий.

– Я еще минутку посижу и пойду, – произнес он, не смея поднять глаза на Ольгу.

– Сиди уж, раз раньше не ушел, – презрительно произнесла Ольга.

Она сама не могла понять, почему вдруг решила сказать милиционеру неправду? Почему стала защищать Глеба? Может быть, ей стало его жалко, и в ней с необыкновенной силой проснулось самое выразительное женское чувство – чувство сострадания, стремления защитить более слабого? «Я не пойму себя. Я просто дура!» – думала она.

Мама принесла из кухни валокордин, накапала в рюмку, разбавила минералкой.

– Тебе накапать, Оля? – спросила она.

– Накапай мне лучше водки, – процедила Ольга и сама подошла к бару, вынула начатую бутылку водки – той самой, которой отмечали выздоровление мамы. Она выпила полстакана залпом, даже не поморщившись, заперлась в ванной и сунула голову под кран. «Я не просто предательница, – думала она. – Я бессовестная тварь. Я продажная девка. На мне клейма ставить негде… Как легко я отреклась от Сергея! И не в первый раз уже…»

Она закрутила кран, и еще долго сидела, склонив голову над ванной, глядя, как с волос свешиваются тонкие нити воды.

Тихо, воровато поскреблась в дверь мать.

– Олюшка, – заискивающим голосом прошептала она. – Вам с Глебом вместе стелить?

– Что?! – вспылила Ольга и мотнула мокрой гривой. – Мама, очнись! На кухне ему стелить, у мусоропровода!

– Как скажешь, воля твоя…

* * *

Она встала рано, зашла в комнату к матери, села на край постели.

– Мама, отведи Ксюшу в садик. Я в больницу поеду.

Ольга не стала завтракать, не стала подводить ресницы и красить губы. Лишь причесалась, стоя у зеркала и искоса поглядывая на кухонную дверь. Через щель можно было видеть край полосатого одеяла и повешенный на спинку стула пиджак.

Дождь перестал, промытая трава блестела росой, жизнерадостно чирикали воробьи, на асфальте, как в зеркале, отражались стволы деревьев. То страшное, что случилось вчера вечером, представлялось Ольге дурным сном. Ее сознание отторгало истину, что здесь, в этом тихом и уютном дворе, раздались выстрелы, и Сергей, поливая своей кровью асфальт, упал ничком в лужу.

Несмотря на ранний час, на лавочке перед подъездом сидели соседские старушки и о чем-то судачили. Ольга хотела проскочить незамеченной, но дверь подъезда предательски скрипнула, и несколько пар пытливых глаз уставились на Ольгу. Разговор мгновенно оборвался. Старушки пялились на Ольгу при гробовой тишине. И лишь когда она поздоровалась и прошла мимо, ее догнал вопрос:

– Вот страху-то натерпелась, да, милая?

Пришлось остановиться и обернуться. Старушки принялись разглядывать ее подпухшее лицо.

– Сколько слез пролила девонька! – покачивая головой, начала сокрушаться одна из старушек. – Это твой парень был, да?

– Да, мой парень, – ответила Ольга.

– Ну, дай Бог, дай Бог ему жизни и здоровья!

– А говорят, что убийца в нашем подъезде спрятался, – включилась в разговор другая старушка. – Он сначала стрельнул, а потом побежал по лестнице наверх.

– И куда ж он потом делся? – спросила ее подружка в белом платочке в горошек.

– А кто его знает! Может, на крышу выбрался и убёг. А может и сховался где.

– Где ж там сховаешься? Разве что в квартире у кого?

– А-ай! – тонким голоском протянула третья старушка и махнула высохшей сморщенной ладонью. – Слушайте вы больше эту милицию. Ничего они не знают. Знали б, так давно поймали.

– И как только земля этих убийцев носит? – прошамкала беззубым ртом первая старушка.

Подруги мысленно согласились с этим высказыванием, одновременно вздохнули, и каждая погрузилась в свои мысли.

* * *

– А вы кто ему будете?

Врач смотрит на нее поверх очков, которые сидят на самом кончике носа. Какой бессмысленный вопрос! Ольга ведь не на концерт пришла, не в кино, не в цирк. Она пришла к человеку, который завис между смертью и жизнью. К таким ходят только самые близкие. Если пришла, значит, не могла не прийти, значит, сердце рвется к милому, глаза ищут любимый образ, шарят в пустоте, жаждя прикоснуться к руке единственного…

– Жена.

– А жена у него в паспорте не значится, – отвечает врач и засовывает руки в глубокие оттянутые карманы халата. – Но так и быть. Надевайте бахилы, халат, шапочку и идите за мной.

Перед дверью в реанимационное отделение он останавливается.

– Даю минуту, – предупреждает он. – И, пожалуйста, без истерики.

Она беззвучно заходит в пропахшую медикаментами палату. На широкой кровати лежит Сергей. Его лицо отливает желтизной. Веки закрыты. Перебинтованная грудь неподвижна. Рот закрывает маска с трубкой, на шее и на руках – датчики. Рядом тихо работают приборы.

Ольга медленно приближается к нему. Ее глаза неудержимо тяжелеют, комната и кровать преломляются, словно всё это отражается в зеркале, которое вдруг разбилось на несколько больших кусков. «Милый, милый, милый…» – мысленно повторяет она.

Ее рука невольно отрывает пуговицу от халата, которая падает на пол и закатывается под кровать. Ольга замирает в шаге от Сергея. Она рассматривает его белый лоб, брови, слежавшиеся от подушки волосы. Как странно: когда-то давно, в какой-то другой жизни он держал ее за руку и говорил: «Я совсем отвык он нормальной жизни. Там, на войне, всё проще…»

Ольге кажется, что она наяву слышит его голос. Иногда грустный, приглушенный, иногда твердый, звонкий: «Я хотел тебя увидеть… Ты вышла замуж за Глеба?»

«Нет, нет! – отвечает мысленно она. – Я люблю только тебя, и буду только твоей!»

«Мне нужны перчатки без пальцев, – говорит Сергей. – Для автомата…»

Она хочет возразить, но его голос продолжает звучать: «Как ты быстро и легко распорядилась собой! А обо мне ты подумала? Ты подумала о том, как мне потом жить?»

Она плачет. Слез так много, что она не успевает их вытирать… Надо взять себя в руки. Врач ведь предупреждал – никаких истерик. Она подходит еще ближе. «Прости меня, Серёжа, – мысленно говорит она. – Прости меня, дуру непутевую!»

«Если бы ты знала, – перебивает он. – Как тепло спать с овчарками в обнимку!»

Она опускается на корточки и осторожно прикасается к его ладони, лежащей на смятой простыне. «Серёжа! – молит она. – Ты только не умирай. Я тебя очень прошу. Пожалуйста, живи! Очень постарайся, изо всех сил! Ты же сильный, ты сможешь! Тебя на войне пули не брали, тебя всегда смерть обходила стороной. Совладай с ней, уговори ее оставить тебя в покое! Скажи мне, что мне сделать, чтобы ты выжил? Я под поезд лягу ради тебя! Я убью Глеба! Я ограблю банк и приглашу самых лучших врачей мира. Только ты не умирай. Не уходи меня, не оставляй меня одну в этом мире. Он пустой и бесцветный без тебя…»

Врач подошел к ней и взял ее за плечи. Ольга вздрогнула, поднялась на ноги.

– Он выживет? – спросила она, заглядывая врачу в глаза.

Тот снял очки, протер их о халат.

– Очень надеюсь…

Глава девятая

Ольга поднимается по лестнице, тяжело дышит, останавливается на каждом пролете. Она чувствует себя старой женщиной. Ее двадцать три года обременены грузом неразрешимых проблем. Ее силы вышли из нее вместе со слезами. Душа пуста. Жизнь представляется трудной, скучной и бессмысленной работой, которую хочется бросить. «Бедная Ксюша, – думает Ольга. – По моей вине у нее нет отца. А теперь, вдобавок, я стала для нее «злой мамкой». Но как объяснить ребенку, почему я ненавижу «дядю Глеба», и почему он плохой, если дарит ей такие милые игрушки…

Она останавливается перед дверью своей квартиры, опускает сумку с продуктами на пол и ищет в карманах ключи. Что сейчас делает этот жирный боров? Забился в детскую комнатку и трясется за свою шкуру? И долго это будет продолжаться?

Клацает замок, и со скрипом приоткрывается соседняя дверь. Из щели сначала показывается рыхлый и подвижный нос, а затем испуганное лицо старушки. Соседка таращит глаза на Ольгу и заговорщицки манит ее к себе пальцем.

– Здравствуйте, тетя Вера, – говорит Ольга.

Старушка машет руками и прижимает искривленный палец к морщинистым губам. Она хватает Ольгу за локоть и втягивает в прихожую. Тихо прикрывает за ней дверь и взволнованно шепчет:

– Вот что я скажу тебе, девонька! Тут милиционеры ходили, и всех опрашивали, нет ли у кого посторонних. А я вот слышала, – старушка говорит едва слышно, – что в вашей квартире кто-то ходит, и покашливает. А я ведь знаю, что мамка твоя на работу ушла. И как ты утром уходила видела… Вот какие чудеса.

– Наверное, вам показалось, тетя Вера.

– Нет, голубушка! – качает головой старушка и грозит пальцем. – Я хоть и старая, но из ума еще не выжила. Точно тебе говорю – кто-то ходит и покашливает. Ты лучше у меня пережди, а я милицию вызову.

– Перестаньте! – отвечает Ольга и пытается улыбнуться. – Ну кто может у нас ходить? Наверное, это сосед сверху. Он как покурит, то всегда кашляет. Мне иногда самой кажется, что он где-то в наших комнатах спрятался.

– Ай, девонька, не то говоришь! – качает головой старушка. – Что ж, я не могу отличить, где кашляют – за вашей дверью или этажом выше? Не играй с бедой, милая моя. А вдруг это убийца к вам забрался? Позвоню-ка я в милицию, а?

– Не смейте, тетя Вера! – с трудом скрывая испуг, отвечает Ольга. – Убийце делать больше нечего, как в нашей квартире прятаться! Да он, наверное, уже где-нибудь за Уралом. А если милиция приедет, то дверь кувалдой разобьют, и мне потом новую ставить?

– Ну, как знаешь, – с прохладцей произносит старушка и прячет настороженный взгляд. – Ты прям как выгораживаешь кого-то…

Соседка, сама того не подозревая, задевает правду. Ольгу переполняет и страх, и злость. Она распахивает дверь, выходит на лестничную площадку и резко говорит:

– А вы поменьше шпионьте, тетя Вера, тогда, может быть, у вас давление быстрее нормализуется!

Грубо, грубо! Ольга прикусывает язык, но обидные слова уже отпущены на свободу, уже с ликованием перекатываются звонким эхом по этажам.

* * *

Уже в прихожей Ольга услышала, как из кухни доносится звяканье посуды. Наверное, мама раньше обычного вернулась с работы, а не по годам наблюдательная соседка сразу усекла подозрительные звуки за дверью.

– Мама! – крикнула Ольга, сбрасывая туфли и направляясь на кухню. – Ты зайти к тетке Вере, а то она собирается…

Ольга осеклась на полуслове. У кухонной плиты, в цветастом фартуке, с половником в руке, стоял Глеб и вымучено улыбался. Ольга нахмурилась.

– Поваром устроился? – спросила она.

Глеб, полагая, что Ольга настроена на шутливый тон, улыбнулся уже во всю ширину лица и объявил:

– На первое у нас сегодня куриный суп. На второе лангет, запеченный с шампиньонами под чесночным соусом. А на третье – клубника со взбитыми сливками, присыпанная шоколадной стружкой…

– Конечно, – произнесла Ольга. – Тебе без сливок с шоколадом никак нельзя, а то похудеешь.

Она зашла в ванную. Взяла мыло, склонилась над рукомойником и только тогда заметила висящие на сушилке выстиранные мужские носки и трусы. На полочке под зеркалом – новенькая зубная щетка. Рядом – баллончик с пеной и бритвенный станок. «Основательно устроился, – подумала Ольга, чувствуя, как в душе стремительно закипает гнев. – Сережа лежит под капельницей в реанимации, а эта свинья деликатесы готовит. Лангет с шампиньонами! Сейчас я из него самого лангет сделаю!»

Теряя над собой контроль, она выбежала из ванной, по пути смахнув на пол зубную щетку и бритву.

– Жирный, сытый негодяй!! – крикнула она, нанося ему звонкие пощечины. – Как ты можешь так жить?! Как ты еще не удавился от стыда?!

– Оленька, – бормотал Глеб, втягивая голову в плечи. Он не мог защищаться, его руки были заняты, он резал колечками лук. – Оленька, я ради тебя! Я только ради тебя…

– Да ты о своем брюхе беспокоишься, а не обо мне!! Ты только о своем благополучии думаешь!! Носочки постирал, супчик сварил. А Сергей в больнице, обескровленный, без сознания… Негодяй, негодяй!!

Она заводилась все сильнее, и уже вцепилась Глебу в горло, а тот, кривясь от боли, отступал к стене.

– Оленька… Да угомонись же ты… – сбивчиво говорил он. – Ты просто одурманена… Ты не понимаешь, что сможешь стать счастливой, если только его не станет…

– Что?! – вспылила Ольга. – Что ты сказал, подонок?! Дрянь!! Ничтожество!!

Не отдавая отчета своим действиям, она схватила со стола кухонный нож и с замаха, как саблей, полоснула по мутному розовому лицу Глеба. В последнее мгновение тот успел подставить руку, и лезвие вязко вошло в его запястье. В лицо Ольге фонтаном брызнула горячая темная кровь. Глеб вскрикнул от острой боли, прижал обагренную руку к груди и опустился на корточки.

Ольга выронила нож и, пошатываясь, вышла из кухни.

– Спасибо, спасибо, милая, – всхлипывая, бормотал ей вслед Глеб. – Это лучшее, что ты могла сделать для меня… Всё разрешилось… Спасибо тебе…

* * *

Она слышала, как он тихо плачет, и начинала медленно осознавать дикость совершенного ею поступка. Повернувшись, она кинулась назад, на кухню. Глеб сидел на полу, прислонившись спиной к шкафу. Голова его была низко опущена, плечи содрогались от тихих рыданий, из порезанной руки толчками выплескивалась густая кровь, и под ногами Глеба уже жирно блестела вишневая лужа.

– Глеб! – сдавленно произнесла Ольга, медленно приседая перед ним. – Глеб, тебе больно?

– Разве это боль? – искореженным голосом ответил он. – Это уже наслаждение…

– Глеб! – заволновалась Ольга и схватила его за плечи. – Глеб, черт тебя подери! Я не хотела, я сама не знаю…

Она приподняла его ослабевшую руку, полными ужаса глазами посмотрела на черную, обильно кровоточащую рану. Глеб скрипнул зубами от боли.

– Глеб, прости меня, – прошептала Ольга.

– Нет, это ты меня прости…

Она вскочила на ноги, уже ясно осознав, что нужно делать, распахнула дверцу шкафа, выдернула оттуда аптечку. Рассыпав на столе таблетки, ампулы, коробочки и тюбики, она схватила пузатую упаковку бинта, разорвала ее и стала туго наматывать бинт на запястье. Бинт тотчас насквозь пропитывался кровью, и тяжелые капли шлепались на кафельный пол. Ольга торопилась, руки ее дрожали. Глеб кряхтел и мотал головой.

– Зачем это всё? – бормотал он. – Не надо, Оля… Может, лучше оставить всё, как есть?

– Да не зуди ты мне под руку! – в слезах крикнула она. – Надо перетянуть вену жгутом… Сейчас… Где-то у нас была резиновая трубка…

Она выбежала в ванную, нашла там трубку, которой когда-то помогали Ксюше, когда у нее болел животик, оголила Глебу предплечье и туго стянула его.

– За что мне такое наказание! – всхлипывала она, заново перебинтовывая запястье. – Ну откуда ты свалился на мою голову!.. Так не больно? Ты весь позеленел!.. Кружится голова? Держись за меня, опирайся!

Глеб закинул ей на плечо здоровую руку, не без усилий встал, шлепнул тапками по луже, сделал два или три шага, и его повело. Чтобы не упасть, он оперся порезанной рукой за стену, вскрикнул от острой боли и стал наваливаться на Ольгу. Она не удержала его и упала с ним на пол.

– Нельзя ж быть таким толстым! – причитала она, заливаясь слезами и пытаясь волочить Глеба по полу. Тот стонал, ревел и плакал от боли. Голова его гулко ударялась о пол. Он не без труда встал на колени и, раскачиваясь, будто молясь, с ожесточением кусал губы.

– Олюшка… это мне наказание… за мою любовь… Ох, как мне больно!

– А мне за что это наказание?! Я не могу нести на себе сто двадцать килограмм! Ты о чем думал, когда в три горла в ресторанах жрал?!

– Прости, Олюшка, прости…

– И ты меня прости, мучитель, изверг, палач! Что я натворила из-за тебя!!

– А я что натворил… Мы оба… так похоже вляпались…

* * *

«Выведение из запоя. Снятие наркотической «ломки». Врач широкого профиля, кандидат наук. Анонимность гарантируется». Ольга очертила это объявление в газете и взялась за телефон.

– Что у вас случилось? – спросил мужской голос.

– Надо вывести мужа из запоя, – стараясь говорить как можно увереннее, произнесла Ольга.

– Давно пьет?

– Да пьет-то он не так давно, – замялась Ольга, лихорадочно думая, как бы ей точнее и осторожнее выразиться. – Тут проблема в другом. Он устроил дебош и нечаянно поранился… Пожалуйста, приезжайте как можно скорее!

– Ну, хорошо, – после недолгой паузы сказал врач.

Это был молодой человек с крупной яйцевидной головой, быстрым и подвижным взглядом и неразвитой, почти женской фигурой. Зайдя в квартиру, он первым делом пробежал взглядом по стенам, мебели, затем пристально, словно просвечивая рентгеном, посмотрел на Ольгу. Наконец, разулся и прошествовал в ванную. Помыв руки, он следом за Ольгой прошел в комнату, где на диване лежал бледный как смерть Глеб.

Врач сел рядом с ним на табурет и некоторое время молча рассматривал его лицо. Потом повернулся к Ольге, стоящей за его спиной.

– Говорите, у него запой?

В его голосе легко угадывалась насмешка.

– Вот, руку поранил, – не по теме ответила Ольга.

– Руку-то я вижу, – вздохнув, сказал врач, открыл свой чемоданчик, достал из него ножницы и обрезал ими набухший от крови бинт. – Шину на предплечье давно наложили?

– Час назад.

Врач осторожно снял повязку, положил ее в пепельницу и со всех сторон оглядел рану. Затем снова посмотрел на Ольгу – долгим, пронырливым взглядом.

– Не совсем уверен, что он сам себя порезал, – наконец, сказал он.

– Ей-богу сам, доктор, – с трудом разлепив губы, произнес Глеб.

– Значит, вам хорошо помогли это сделать. Иначе бы вы не задели тыльную сторону ладони… Я советую вам поехать в больницу.

– Нет, ни в коем случае! – наотрез отказался Глеб. – Если бы я хотел в больницу, то мы бы вызвали «скорую».

– Мое дело предложить, – себе под нос пробормотал врач и принялся готовить рану к зашиванию.

Закончив, он тщательно отмыл руки от крови и, вытирая их полотенцем, подошел к Ольге.

– Учитывая срочность вызова, а также все… э-э-э… нюансы вашего случая, вы мне должны полштуки.

Ольга отсчитала ему пятьсот рублей, но врач усмехнулся и, пронизывая своим колким взглядом ее глаза, уточнил:

– Я имел ввиду пятьсот долларов.

Ольга стушевалась и вышла к Глебу.

– У тебя есть пятьсот долларов?

– Поройся в пиджаке, – не открывая глаз, тихо ответил Глеб.

Ольга нашла у Глеба всего несколько сторублевок. Пришлось заглянуть в мамин тайник – в фарфоровый чайник, который стоял в серванте. Там оказалось триста долларов и рублевые купюры. Ольга добавила все свои сбережения, но все равно не хватило почти тысячи рублей.

– Вы оставьте мне свой адрес, и через несколько дней я вам подвезу недостающую сумму, – пообещала Ольга.

– Я сам вам позвоню, – недовольным голосом ответил врач и, подхватив свой чемоданчик, направился к выходу.

У двери он остановился и, сжимая губы, словно во рту у него лежал ломтик лимона, сказал Ольге:

– Другой врач на моем месте вообще запросил бы тысячу за молчание. У вас же криминальный случай, девушка.

* * *

Он стоял перед ней с мучнистым, одутловатым лицом, на котором вдруг проступили голубые прожилки, и стали заметны мелкие дефекты кожи, прыщики и порезы.

– Оля… Я тебя попрошу…

Только сейчас она заметила, что Глеб держит в руках и мнет газетный сверток.

– Я тебя попрошу… Выкинь, пожалуйста, это в мусорный бак. Только желательно подальше от дома. И так, чтобы никто не заметил.

Она, уже почти догадавшись, что у него в руках, взяла сверток, медленно, словно в нем сидел ядовитый паук или скорпион, развернула.

– Осторожнее! – крикнул Глеб. – Не касайся его пальцами! Я два часа протирал…

Это был пистолет. Черный, матовый, пахнущий горькой смазкой и еще чем-то, что сразу напомнило Ольге Чечню. Держа его через газету, она повернула его стволом к себе, осмотрела полированную поверхность ствольной коробки… Маленький, крепенький, изящный мерзавец. Из его ствола вылетела пуля, которая ранила Сергея. Словно злобная и очень опасная собачка – на кого натравишь, того и укусит.

– Заряжен? – спросила Ольга, продолжая рассматривать оружие.

– Нет… В смысле, ствол чист. А в обойме остались два патрона… Вот только направлять в меня всё равно не надо.

«Боится, – подумала Ольга со странным удовольствием. – Не доверяет. Мало ли что у меня в голове. Да я и сама не знаю, что там у меня… Интересно, а смогла бы я выстрелить в человека?»

– Где ты его взял?

– Купил.

– Зачем?

Ответ дался Глебу не без усилий:

– Чтобы сделать то, что сделал.

– Жаль выбрасывать, – произнесла Ольга. – Красивая штучка. Да мало ли…

Она выразительно взглянула на Глеба.

– Оля, ты меня пугаешь, – попытался отшутиться он, но улыбка получилась жалкой. – Это вещественное доказательство, и от него надо избавиться как можно быстрее.

Она завернула пистолет и затолкала под свитер. Взяла мусорное ведро и вышла на улицу.

Действо, которое сначала представлялось ей совершенно простым, вдруг обросло массой неприятных ощущений и потребовало огромных нервных затрат. Едва Ольга очутилась на улице, как вдруг ее стала терзать навязчивая мысль, что на нее пристально смотрят десятки глаз. Она шла к мусорному баку и чувствовала себя так, будто впервые вышла на подиум, причем непричесанная, да еще и с мусорным ведром, и зрители в шоке от ее прикида. Походка ее стала какой-то семенящей, напряженной, во всем теле появилась скованность, и, как назло, стала больно давить под ребро рукоятка пистолета.

Ольга высыпала ведро и пошла дальше, в другие дворы, чтобы выбросить пистолет там. Но уже через минуту поняла, что со своим ведром она выглядит вовсе не естественно, как ей сначала думалось, а необычно, и прохожие недоброжелательно косятся на нее и даже морщатся – примета-то плохая! Пришлось ей закинуть ведро в кусты. Теперь Ольга мобилизовала все силы, чтобы правдоподобно изобразить прогуливающуюся беззаботную девушку. Ей трудно было судить, насколько это у нее получалось, потому что все ее мысли были обращены к пистолету, обжигающему ей живот. Как назло, пистолет начал потихоньку подниматься выше, и чтобы он не выпал, Ольге приходилось незаметно поправлять его.

Когда она зашла в чужой двор, то сразу поняла, что ей не удастся избавиться от пистолета незаметно. У каждого подъезда, мимо которого она проходила, сидели вездесущие глазастые бабушки, и Ольге казалось, что они знают, что у нее под свитером, и для какой цели пришла сюда. Чтобы не мозолить людям глаза, Ольга пошла в следующий двор, но там у мусорного бака дрались бомжи, и ей пришлось пойти дальше.

«Что ж это такое? – нервничала Ольга. – Газетный сверток не могу выкинуть!» Она дошла до новостроек и направилась вдоль незаселенного дома к большому контейнеру, заполненному строительным мусором. По пути дважды оглянулась. «Это я зря! – тотчас подумала она. – Человек, который оглядывается, сразу привлекает к себе внимание». Она повернула голову, глядя на темные, забрызганные побелкой окна. Увидела свое отражение и ужаснулась. «Вот же глупая голова! – начала ругать она себя. – Вырядилась в красную куртку, которую за километр видно. Надо было надеть что-нибудь серенькое, неприметное…»

У контейнера ей все же пришлось остановиться. Пистолет, как назло, зацепился за поясной ремень и никак не хотел вылезать. На беду порвалась газета, и Ольга машинально схватилась за черный ствол. «Отпечатки пальцев! – подумала она, чувствуя, как у нее от страха слабеют колени. – Надо протереть. Но не здесь же!»

Она не знала, что ей делать. Даже самый ленивый и нелюбознательный новосел обратил бы на нее внимание, окажись он рядом. Уже слишком долго торчала она у контейнера, да еще производила руками какие-то странные движения на уровне живота.

– Девушка! Девушка, можно вас на секунду?

Ольга обмерла. У нее онемели кончики пальцев, и она перестала чувствовать ствол пистолета. Медленно повернула голову, ни жива, ни мертва. Мужчина с обширной лысиной, улыбаясь краем рта, шел к ней. Ольга опомнилась, рывком одернула свитер. «Может, бежать? Выкинуть пистолет и бежать?» – молнией пронеслась в ее сознании мысль.

– Девушка, можно вас спросить…

«Сейчас как заломит мне руку, как рявкнет в лицо: стоять! милиция!»

Он приближался, и она физически ощущала боль: какая-то неведомая сила жгла, корежила ее тело. Какая у него отвратительная, самодовольная улыбка! Как же, поймал с поличным. Выследил…

– У меня всего один маленький вопросик…

Ага, как же! Так она и поверила, что всего один, и маленький. Всю душу на допросах наизнанку вывернет. Влезет в самые тайные уголки личной жизни… Мужчина, продолжая улыбаться краем рта, медленно опустил руку в карман куртки. Наручники готовит. Какой стыд – идти среди людей в наручниках. Ольге как-то раз довелось видеть мужчину в наручниках. Его выводили из супермаркета, и вид у него был затравленный и жалкий. А как, должно быть, ужасно выглядит женщина в наручниках…

Она круто повернулась и, прижимая к животу пистолет, со всех ног побежала прочь. Быстрее, быстрее! Ветер в ушах, цокот каблуков по асфальту, подъезды проносятся мимо, словно вагоны поезда, дыхание рвется из груди с хрипом, со стоном, и силы уже кончаются, а страх всё подгоняет, словно арапником по спине…

Едва не падая, Ольга добежала до угла дома, и там все-таки остановилась, оглянулась. Мужчина вовсе не преследовал ее. Он стоял у мусорного контейнера, сжимая в руке обрывок бумажки, и с недоумением смотрел Ольге вслед.

– Выкинула? – спросил ее Глеб, когда Ольга вернулась домой.

– Выкинула.

* * *

Участковый, который допрашивал Ольгу, был прав. Через день из прокуратуры с нарочным прислали повестку.

Следователем оказалась женщина лет сорока, полноватая, с очень коротким «ёжиком», выкрашенным с едко-желтый цвет. Ольга вошла в кабинет в тот момент, когда следователь поливала из чайника многочисленные цветы в горшках. Они стояли повсюду: на подоконнике, на шкафах и даже на столе.

– Заходите, Оленька, – неожиданно ласково пригласила следователь. – Вот я еще кактусу дам попить… Садитесь, не стойте. Терпеть не могу, когда у меня в кабинете стоят.

Приветливый тон хозяйки кабинета вовсе не успокоил Ольгу, а даже наоборот. Она стала чувствовать себя как на минном поле: знала, что где-то кроется опасность, но где именно, в каком месте – вопрос. Села на стул и как раз оказалась под разлапистой веткой веерной пальмы.

– А у вас дома есть цветы? – продолжала общение следователь, сосредоточенно поливая мохнатый кактус. – Мне, например, очень нравится кротон. На подоконнике видите? Этакий гибрид каштана с магнолией. Если ему дать много солнечного света, то каждый лист приобретет неповторимую индивидуальную окраску: от оранжевого и желтого до бурого и коричневого. Но у моего все листья зеленые. Света мало. А где я возьму много солнца, если эта сторона северная? Сколько раз просила начальника, чтобы поменял кабинет – всё без толку. Никому мои цветочки не нужны…

Она вытерла руки полотенцем и села на стол.

– Как спалось? – снова задала она неожиданный вопрос, и Ольга напряглась, как на очень серьезном экзамене. Ей казалось, что посредством вот таких отстраненных вопросов следователь в два счета выудит из нее правду. Ольга неопределенно пожала плечами, а следователь, надев очки и склонившись над бумагами, пробормотала:

– А вот я плохо сплю. То ли из-за магнитных бурь, то ли… Кстати, а кто такой Глеб Матвеев?

Вот оно! Ольге показалось, что в нее выстрелили из лука, и стрела пронзила грудную клетку насквозь. Следователь вскинула голову и в упор посмотрела Ольге в глаза. Ольга только набрала в легкие воздуха, чтобы начать рассказывать о давней дружбе с молодым предпринимателем, как следователь махнула рукой и снова опустила взгляд.

– Впрочем, если не хотите, можете не отвечать.

Это не допрос! Это пытка какая-то! Ольга словно в футбольный мяч превратилась, и ее пинают с одного края поля на другой, и невозможно определить, откуда сейчас последует удар, и куда она полетит. Хаос в мыслях и чувствах!

– Почему же? – пробормотала она, испугавшись того, что ее молчание следователь может истолковать не в ее пользу. – Я могу ответить. Это мой старый знакомый. Я знаю его много лет. У нас хорошие приятельские отношения…

– А вы не знаете, где он сейчас может быть? – перебила следователь.

– На работе, должно быть…

– Да в том-то и дело, что третьи сутки ни на работе, ни дома его нет. Коллеги беспокоятся… Вы давно видели его в последний раз?.. Хотя, ладно, это не имеет никакого отношения к нашему делу… Вот, почитайте – это с ваших слов записал участковый. Если всё верно, распишитесь и поставьте дату.

Следователь протянула Ольге лист свидетельского опроса. События развивались столь быстро и непредсказуемо, что Ольга растерялась, сознание ее наполнил туман, и она долго пялилась на мелкие рукописные буквы, не понимая их смысла.

– Если есть желание дополнить показания – пожалуйста, – произнесла следователь, не поднимая головы. – Может, вспомнили что-нибудь. Или появилась потребность быть более откровенной со следственными органами.

Неимоверное усилие потребовалось Ольге, чтобы дочитать текст до конца и понять, что там идет речь вовсе не о Глебе, как она предполагала. «Зачем же она спрашивала про него? – думала Ольга, нервно мусоля краешек опросного листа. – Догадывается, что он прячется у меня? Или это был безобидный и естественный вопрос – у кого еще спросить о Глебе, как ни у его подруги?»

– Ну? – поторопила следователь. – Что-нибудь не так?

Ольге пришлось еще раз прочитать текст. Всё верно. Возвращалась из магазина со своим другом Сергеем Рябцевым. Около подъезда в него кто-то дважды выстрелил. Ольга кинулась на колени, чтобы приподнять раненого и стала звать на помощь. Кто стрелял – не видела.

– Всё так, – ответила Ольга и расписалась.

– Раз так, то давайте лист сюда, – усмехнулась следователь и протянула руку. Даже не взглянув на подпись, она отправила лист в ящик стола таким небрежным жестом, как в мусорную корзину.

– Скажите, а вы с Рябцевым давно знакомы? – спросила она, поворачивая зеркальце на подставке так, чтобы видеть в нем себя.

Вопрос снова будто пронзил Ольгу насквозь. «Как же ответить? – лихорадочно думала она, делая вид, что сосредоточенно вспоминает. – Сказать, что познакомились совсем недавно? Или, наоборот, что знакомы уже давно?»

– Наверное… Полгода наверняка уже будет… Или даже больше, – с трудом ответила Ольга.

Следователь кивнула, вздохнула.

– Я почему спрашиваю, – сказала она, приблизившись к зеркалу. Послюнявила кончик пальца и пригладила бровь. – Сейчас молодежь такая – даты, символы, юбилеи для них совершенно пустые понятия. Я вот прекрасно помню дни, когда я познакомилась со своим мужем, когда он впервые меня поцеловал, когда признался в любви… Нет-нет, голубушка, это вовсе не в укор вам. Просто сейчас время другое. Сентиментальности меньше, расчета и практичности больше.

Ольга кивала, соглашаясь.

– Может, это и правильно, – продолжала следователь. – Зачем надо забивать себе голову всякой ерундой? Тем более что первых свиданий у вас могло быть несколько. Сегодня Сергей, завтра Глеб, послезавтра еще кто-то… Вы не обижаетесь на мою прямоту? Кстати, а с Глебом вы познакомились раньше, чем с Сергеем, или… или как?

«Как она давит! Как давит! – с ужасом думала Ольга. – Петля на шее! Неспроста она задает эти вопросы. Господи, помоги мне!»

– С Глебом? – зачем-то переспросила Ольга, оттягивая свой ответ в отчаянной надежде, что сознание вдруг озарит какая-нибудь спасительная мысль. – Глеб – это старая песня. Мы с ним почти как сестра и брат. Мы были знакомы, когда я еще дочь не родила. И мой бывший муж его хорошо знал. Они по бизнесу пересекались…

«Что я несу? При чем тут бывший муж?» – мысленно ужаснулась Ольга, но следователь, похоже, слушала ее невнимательно, а потом и вовсе отвлеклась на телефонный звонок. Минуты две она разговаривала, а точнее, слушала трубку, при этом лишь единожды произнесла «Вот так даже?», и всё это время не сводила с Ольги взгляда. Положив трубку, она некоторое время сверлила Ольгу своим чуть насмешливым взглядом, от которого Ольга начала увядала, как сорванный цветок. Наконец, следователь вынула из органайзера визитную карточку, протянула ее Ольге и сказала:

– Звоните мне, голубушка, в любое время дня и ночи.

Ольга онемевшей рукой взяла визитку, растерянно взглянула на нее и произнесла:

– А зачем звонить?

– Как зачем? – усмехнулась следователь. – Как зачем? Чтобы я смогла докопаться до истины. Ведь вы хотите, чтобы я разыскала убийцу вашего друга? Хотите?

Ольга неуверенно кивнула и на ватных ногах вышла из кабинета.

Глава десятая

Она торопится изо всех сил, но все равно катастрофически опаздывает. Дела наваливаются на нее, становятся в очередь, толкаются, требуют к себе первоочередного внимания. Ольга растеряна. Она застывает на краю тротуара, и проезжающая мимо машина обливает ее грязной водой.

Ольге кажется, что ее сознание от изобилия мыслей и проблем взрывается, как паровой котел, в котором создалось критическое давление, и она не может сосредоточиться, не может вспомнить, что должна сделать, за что взяться. «Спокойно! – говорит она себе. – Без паники! Не надо решать проблемы завтрашнего дня, тем более что их может и не быть!»

Это внушение ее немного успокаивает. Для начала надо зайти в магазин и набрать продуктов. Затем взять такси и сгонять в больницу к Сергею. Потом забрать из садика Ксюшу, отвести ее домой и к семи вечера успеть в фитнес-клуб на собеседование. Да еще составить и отправить два резюме: в магазин строительных материалов и в медицинский центр. Она ищет работу. С частичной занятостью и терпимым окладом. Но предлагают почему-то совсем не то, что она ищет.

С тяжелыми продуктовыми пакетами Ольга идет домой. Тонкие, как веревки, ручки больно впились в ладони. Как ножи… Ольга вспоминает, как ударила ножом Глеба, и ее сердце снова сжимается от жалости и страха. Дура, дура соломой набитая! Ведь могла убить его сгоряча. И что? Идти в тюрьму, оставлять Сергея на больничной койке, а Ксюшу – слабой после болезни маме? Никогда нельзя давать чувствам волю. Надо думать о последствиях. Выверять каждый шаг, просчитывать ходы. Особенно сейчас…

Ее обгоняет милицейская машина, и Ольга неосознанно останавливается, а потом кидается к красной двери какого-то магазина. Эта машина наверняка гналась за ней! Рыжая следовательша пустила церберов по ее следам… Ольга тяжело дышит, смотрит через жалюзи, закрывающие окно, на улицу. Машина катится дальше по улице, ярко вспыхивают красные тормозные огни… Сейчас развернется?.. Но нет, машина сворачивает во дворы.

– Вам что-нибудь подсказать?

Ольга оборачивается. За прилавком стоит молодая женщина, с каким-то скрытым смыслом улыбается. Ольга оглядывает витрины. Да это же магазин «Интим»! Повсюду вульгарно демонстрируют себя сморщенные субстанции телесного цвета. Омерзительные муляжи, силиконовые обрезки человеческих тел, аккумулирующие в себе порочную похоть. Ольга чувствует, как к горлу подкатывает тошнота. Она выходит из магазина, и за ее спиной мелодично звякает колокольчик.

Она озирается по сторонам. Милицейской машины не видно. Похоже, она вовсе не гналась за Ольгой. Мало ли забот у милиции! Ольга задыхается от липкого, удушливого страха. Так дальше жить нельзя! Сколько еще это будет длиться? Что будет завтра? Надо гнать Глеба из дома поганой метлой. Пусть убирается, пусть сам несет свой крест.

Злость переполняет ее. Ольга заходит в свой подъезд, ногой распахнув дверь. Лифт не работает, и ей приходится идти на пятый этаж пешком.

– Ничего, – нараспев бормочет она, едва справляясь с тяжелым дыханием. – Из этого состоит жизнь… Бывает и хуже… Лифт, сумки – какая, однако, чепуха…

Наконец, она добирается до пятого этажа. Смотрит на соседскую квартиру, на темный глазок. Наверняка тетя Вера следит за ней. Пусть следит! Пусть хоть все глаза просмотрит!

Ольга показывает дверному глазку язык, опускает пакеты на пол и достает ключи. «Надо ко всему относится с юмором, – думает она, отпирая дверь. – Даже если очень хочется плакать. Иначе можно сойти с ума… На сколько меня еще хватит?»

* * *

Глеб медленно показывается из-за стены. Сначала видны только ухо и глаз. Затем голова. И, наконец, он решает выйти из своего укрытия.

– Привет, – едва слышно шепчет он и кидает испуганный взгляд на дверь. – Замок заперла?

У него даже не возникает мысли взять тяжелые пакеты и отнести их на кухню. Он думает о своей безопасности. Ему страшно, и он не скрывает этого. Сейчас он кажется Ольге отвратительным. Она хватает пакеты и босиком идет на кухню. С грохотом кидает покупки на стол.

– Ну? Что следователь говорил? О чем спрашивал? – шепчет Глеб.

– О тебе спрашивал! – громко и злобно отвечает Ольга.

Глеб кривится как от боли и кидается закрывать кухонную дверь.

– Ты что кричишь так громко? – шепчет он, округляя глаза. – Через воздуховод соседи услышат!

– А мне наплевать!

– Олюшка, тише! Пожалуйста! Прошу тебя! Я же о тебе беспокоюсь!

Он унижается перед ней, будто молит о пощаде. Ольга открывает холодильник и закидывает туда пачки сыра, масла, батон докторской колбасы. Глеб молча сопит. Он не рискует повторить свой вопрос и терпеливо ждет, когда Ольга смилостивиться и сама расскажет о допросе. Она знает, что он мучается от неведенья, от страха, но старается ударить как можно больней.

– Докладываю: следователь спрашивала про тебя! – чеканя каждое слово, произносит Ольга.

– Спрашивала? – едва слышно произносит Глеб, бледнеет, медленно опускается на стул и начинает неудержимо заикаться: – А… а-а… а что… что она спрашивала?

– Интересовалась, почему ты не ходишь на работу!

Ольга бьет с удовольствием. Она даже не пытается скрыть улыбку.

– Черт возьми, – бормочет Глеб и начинает яростно чесать голову. – Надо было сразу позвонить директору. Но сейчас звонить не стоит, телефон могут прослушать… Что ж нам делать, Оленька?

Она обращает внимание на его вопрос и немедленно парирует.

– Не нам, а тебе. Но я не знаю, что тебе делать. Ты слишком много уже сделал!

Он соглашается, кивает, но молчит. Чешет, без устали чешет голову. Ольга замечает, что повязка на его запястье пропитана кровью. «Ну и ладно! А мне какое дело до его раны!» – думает она и уже хочет выйти из кухни, как взгляд ее падает на нож, стоящий торчком в деревянном футляре, и снова на нее обрушивается гнетущее чувство вины за содеянное. «Ксюша увидит кровь и испугается», – думает Ольга, пытаясь обмануть себя.

– Ты перевязку делал? – спрашивает она.

– Утром мама… твоя мама делала, – отвечает Глеб, поправляя несвежий и разлохмаченный с краю бинт. – Но я потом надумал форточку отремонтировать, чтобы плотнее закрывалась, и нечаянно отверткой по ране саданул.

– Сдалась тебе эта форточка? – ворчит Ольга, доставая аптечку.

– Она не плотно закрывалась. Соседи могли услышать мой голос…

Она разматывает липкий бинт. Хочет показать, что эта процедура ей – как наказание, и всё же старается, чтобы Глебу не было больно. Она слышит, как он кряхтит, скрипит зубами. Видит жуткий рубец с мясо-красными воспаленными краями. Кровь стекает Глебу на локоть и капает на стол. Его боль передается ей. Она видит результат своего поступка. Кем бы ни был Глеб, но по ее вине он страдает. И Ольга уже не злорадствует, уже жалеет, что так жестко сказала ему о следователе.

– Я бы позвонил директору, – говорит Глеб, – а вдруг засекут твой телефон, и у тебя начнутся неприятности.

– Ты думаешь, что у меня их нет?

– Лучше через почту отправить факсом заявление об отпуске. И тогда на работе меня не будут искать. Нет меня. Уехал на месяц. Сел за руль и уехал. Никто не знает куда. Правильно?

Ольга рассматривает рану. По краям она начинает гноиться.

– Не нравится мне, как врач тебя заштопал, – бормочет Ольга и вскрывает упаковку со стерильным бинтом.

– Да черт со мной! – равнодушно отвечает Глеб и его взгляд становится отстраненным и безжизненным, как бы обращенным куда-то вглубь себя, в беспросветную тьму. – Жизнь кончилась…

– Ой! – нарочито скептически восклицает Ольга. – Чья бы корова мычала. Жизнь твоя кончилась… Это ты чуть не лишил человека жизни! А сам, вместо того, чтобы на нарах сидеть, кайфуешь у меня под крылышком.

– Разве это кайф – видеть, как ты удаляешься от меня? – возражает Глеб. – Я ведь здесь остался, потому что еще надежда жива. Думаешь, мне спрятаться больше негде? Думаешь, я не мог нанять киллера? Если бы не любил тебя, так бы и сделал. Но разумом я уже не владел, ревность играла со мной по своему разумению.

– Не дергайся!

– Да брось ты этот бинт! Не нужна мне повязка. Ничего я не хочу. Зачем макияж наводить, если голову рубить будут? Ты скажи, Оля, ты не стесняйся: мне уйти?

– Да сиди уже, не трави душу!

– Одно твое слово – и я уйду. Я, конечно, заноза в твоем сердце, но ты меня не жалей. И не переживай, когда меня за решетку кинут. Я там долго не задержусь. Месяц, два – и меня вынесут из камеры ногами вперед. Не тот я человек, чтобы смириться с судьбой. Слишком много души тебе отдано, чтобы выжить в разлуке…

– Замолчи же ты!

– Как молчать, если слова словно слезы, и их не удержишь?

Ольга склоняется над рукой Глеба, пытается надорвать зубами бинт, чтобы связать его узелком, но Глеб вдруг обхватывает ее голову ладонями и начинает неистово целовать ее волосы.

– Глеб, – сквозь зубы цедит Ольга. – Я тебя ударю…

– Ударь, – шепчет он. – Ударь, милая. Добей меня. Зачем мучить подраненное животное? Я – прожитый день, прочитанная книга… Вытри об меня ноги, выкинь на мусорную свалку…

Он рывком поднимает ее на ноги, жадно целует в лоб, щеки, подбородок. Ольга прячет лицо, сопротивляется.

– Глеб!

– Ударь же меня опять… Схвати нож… Освободи меня от пыток видеть тебя…

– Ты… ты подонок…

Она не в силах совладать с ним. Глеб хватает ее в охапку, несет в комнату и опускает на диван. Она бьет его по лицу. Бинт разматывается, падает ей на шею, как петля. Близко-близко она видит малиновую рану, и кровь срывается с нее тяжелыми каплями.

– Любимая моя, единственная моя, – бормочет Глеб. – Всё у меня забрала… Ничегошеньки мне не оставила… Скажи только слово – я встану и уйду… Только слово, и ты меня уже никогда не увидишь…

Она плачет, кусает губы. Может, чтобы не закричать от бессилья, может, чтобы не сказать то, о чем он просит.

* * *

Застегивая на ходу белый халат, Ольга подбежала к двери, дернула за ручку так сильно, что зазвенело стекло. Дверь приоткрылась ровно на столько, что можно было просунуть кончик туфли, и Ольга тотчас это сделала.

– Поздно уже! – громко сказала пожилая санитарка, заслоняя собой проход. – Посещения закончены!

– Я так торопилась, – заговорила Ольга, продолжая проталкивать себя вперед. – Электричка опоздала, на работе задержали, я со всех ног неслась, едва в магазин успела забежать…

– Поздно, девушка! – уже не так категорично произнесла старушка, и тут посторонилась, чтобы позволить кому-то выйти из хирургического отделения. Воспользовавшись этим, Ольга немедленно проскользнула за дверь и вдруг нос к носу столкнулась с Катей.

Катя была сама на себя не похожа. Щеки ее полыхали румянцем, малиновые пятна покрывали шею и верхнюю часть впалой груди, не прикрытую широким воротником блузки. Глаза ее словно обмелели и стали тусклыми, веки обессилено опустились, волосы растрепались. Не узнав Ольгу в первое мгновение, Катя уже намерилась оттолкнуть ее, чтобы освободить себе путь, как вдруг ее тонкие губы разомкнулись и надломились, как от страшной и резкой боли.

– Ты-и-и-и! – протянула она, мгновенно придя в бешенство. – Тварь! Что ты с ним сделала!

Ольга не успела сообразить, как Катя вцепилась ей в волосы и попыталась притянуть ее голову к своим худым коленкам, чтобы ударить по лицу.

– Эй, эй! – закричала санитарка. – Вы что ж это! Запрещено!

– Тварь! Тварь! – громко вопила Катя, таская Ольгу за волосы, но не устояла, тонкий каблук хрустнул, нога девушки подломилась и, чтобы сохранить равновесие и не упасть, Катя разжала пальцы. Санитарке этого было достаточно, чтобы оказаться между девушками.

– Запрещено! – сильным голосом объявила она, отталкивая девушек подальше друг от друга. – Вы что ж это себе позволяете?! В хирургическом! Отделении! Сейчас охрану вызову!

– Тварь, – всхлипывала Катя уже тихо и жалобно, и заливалась слезами. Ее лицо было черным от туши. Сняв туфлю, она оторвала болтающийся на кожаном лоскутке каблук и отшвырнула его.

– Катя, – хриплым голосом произнесла Ольга, еще не зная, что собирается сказать, но соперница, утопая в своем безутешном горе, не стала ее слушать, прижала ладони к лицу и заплакала навзрыд. Прихрамывая, она быстро вышла в фойе, а оттуда на улицу.

– Иди уж, – сжалилась санитарка. – Коль тебе ни за что, ни про что досталось…

Ольга всё стояла и смотрела, как под проливным дождем, припадая на сломанную туфлю, идет худенькая девушка, ослепшая от слез, замкнувшаяся в тесном черном пространстве своего бесконечного несчастья. И вдруг почувствовала облегчение.

* * *

Врач долго протирал очки о край халата. Подышит, протрет и посмотрит на свет. Потом опять всё сначала.

– Еще одна жена? – спросил он у Ольги.

– Я не еще одна, – ответила Ольга. – Я единственная.

– Значит, еще одна единственная, – поправил себя врач. – Ну, коль назвалась груздем… Зайдите!

Он пригласил ее в кабинет, сел за стол и положил перед собой кипу рецептурных бланков. Ольга стояла рядом и смотрела, как он что-то бегло и неразборчиво пишет на них. Исписал один, затем взялся за второй, потом за третий… Наконец, проштамповал рецепты личной печатью и сдвинул бумажки на край стола, поближе к Ольге.

– Это далеко не все лекарства, которые нужны Рябцеву для выздоровления, – сказал он, избегая смотреть Ольге в глаза. – Но больница не располагает даже этой частью. Стоят эти лекарства дорого. Очень дорого.

– Выписывайте еще! Всё, что ему нужно, – произнесла Ольга, пряча рецепты в сумочку.

– Я уже выписал. И отдал девушке, которая приходила до вас.

– Но почему… – пробормотала Ольга и вдруг сорвалась на крик: – Какое вы имели право раздавать рецепты каким-то посторонним?! Кто вам позволил?! Вы…

Врач вдруг с силой хлопнул ладонью по столу и встал.

– Вот что, девоньки! – сказал он грубо, исподлобья глядя Ольге в глаза. – Вы для начала приглушите свои бабские эмоции, забудьте о своих претензиях и всем скопом поднимите Рябцева на ноги, помогите вернуть ему здоровье, а уж потом делите его между собой. Но не сейчас, когда он одной ногой в могиле стоит! Не сейчас!

Ольга судорожно сглотнула, попятилась к двери.

– Можете зайти к нему, – тише добавил врач. – Даю пять минут. Всё, время пошло!

* * *

Сергей не изменился – всё так же неподвижен, свинцово бледен, всё так же рядом с ним старательно пыхтит аппарат искусственного дыхания. Ольга не плачет, сидит на стуле ровно, в тугой, натянутой как струна позе, руки лодочкой лежат на коленях. Она безотрывно смотрит на родное лицо. Ей уже кажется, что так было всегда, что Сергей всегда был таким, на этой больничной кровати он родился и здесь же стал взрослым. А его смех, поцелуи, отвагу, его крепкие объятия и горячее дыхание она всего лишь создала в своем воображении.

Она почти спокойна. И не переполняют ее горячие чувства, не задыхается она от желания кинуться перед койкой на колени и вымаливать у Сергея прощение. О том, что случилось дома час назад, она вспоминает как малоприятный фильм. Посмотрела – и забыла. И настойчивые руки Глеба, и его учащенное дыхание, и размотавшийся бинт, и его локти, упирающиеся в подушку – всё это кадры из фильма. Потому что в жизни этого не могло быть. Потому что это настолько дико, настолько низко, настолько некрасиво, что в реальности этого быть не могло… Нет, нет, не могло! Этого не было! Этого никогда не было и никогда не будет, потому что Ольга любит Сергея…

Она поднимается со стула, обходит койку, не отрывая взгляда от белого лица. «Ты выживешь, – мысленно говорит она. – У тебя впереди долгая и счастливая жизнь. Ты ее достоин. Ты заслужил ее».

* * *

Ксюша, зайдя в квартиру, первым делом кидается Глебу на шею. Он подхватывает ее, отрывает от пола и кружит. Девочка заливисто смеется. Ольга разувается и старается не смотреть на эту слащавую и лживую идиллию.

– Только не называй меня дядей, – шепчет он ей на ухо. – Зови меня… ну, скажем, Медвежонком. Это будет наш большой секрет. Договорились?

– Договорились, Медвежонок! – принимает игру Ксюша.

– И никому-никому не рассказывай, что я здесь живу. Храни эту тайну даже от твоих самых лучших друзей.

– Ладно, ладно! – нетерпеливо соглашается девочка, хватает Глеба за руку и пытается увести к себе в комнату.

Ольге стыдно и тяжело смотреть Глебу в глаза, а он, чувствуя это, нарочно пытается поймать ее взгляд.

– Я уже соскучился по тебе, – тихо произносит он, помогая ей снять плащ. – А почему ты молчишь?

– А ты ждешь, что я скажу тебе то же самое?

Он пожимает плечами. Ольга замечает, что он уже не выглядит столь затравленно, как прежде. В его глазах можно уловить слабый отголосок некой упоительной победы. «Животное!» – думает она и тотчас старается отвлечься от этой темы:

– Глеб, я хочу с тобой поговорить.

Ксюшу приходится изолировать на кухне. Ольга ставит перед ней тарелку с макаронами и котлетой и предупреждает, что если не съест всё, то не будет играть с дядей Глебом. «Я сама приучаю к нему ребенка», – отрешенно думает она, но понятия не имеет, что можно сделать, чтобы было наоборот.

Глеб спокоен. Он сидит, закинув ногу за ногу, смотрит на Ольгу пытливо, и край его губ едва заметно подрагивает, словно Глеб с трудом сдерживает улыбку.

– И сколько это будет продолжаться? – спрашивает Ольга.

– Что «это»? – уточняет он.

– Как ты собираешься жить дальше, Глеб? – повышает голос Ольга. – Ты долго будешь прятаться? Долго будет продолжаться эта конспирация с медвежатами, перешептываньем?

– Я бы уехал к себе, но боюсь, что у квартиры выставлена засада.

– А ты не боишься, что в один прекрасный момент сюда ворвутся омоновцы с обыском?

– А что ты предлагаешь?

– Я ничего не предлагаю. Я спрашиваю тебя, как ты собираешься жить дальше? Ведь ты должен думать о завтрашнем дне?

– Должен, – соглашается Глеб. – Но я не хочу. Что будет, того не миновать. Я с тобой рядом, и это уже счастье.

– А мне что прикажешь делать? Мне надоело выходить из квартиры тайком. Надоело прятаться, вздрагивать при виде милицейской машины, лгать и выкручиваться на допросах.

– Я тебя не заставляю это делать. Можешь сказать правду. Мне будет приятно, что ты хоть что-нибудь сделаешь для меня.

– Что ж, ладно! – обещает Ольга, выходит из комнаты и треском захлопывает за собой дверь.

* * *

Мама крутится вокруг Глеба, будто он ее любимый сын. И добавки предложит, и заискивающе спросит, какое блюдо он больше всего любит, и расспросит о работе. В эти минуты Ольга чувствует себя так, будто находится среди заговорщиков, которые плетут вокруг нее интриги и желают ей зла.

«Сама заварила кашу, а расхлебывать приходится мне!» – с негодованием думает Ольга о матери, отказывается от ужина и выходит из кухни.

Нескоро мама заглядывает к ней в комнату, спрашивает, не заболела ли. Ольга пытается поговорить с ней на тему, которая не дает ей покоя:

– Мама, как дальше жить будем?

Мама делает вид, что не понимает вопроса и начинает что-то бормотать про пенсию и премиальные, которые вот-вот ей выдадут на работе.

– Я не о деньгах, – перебивает ее Ольга. – Я о Глебе. Мама, я хочу, чтобы он ушел.

– А я не хочу, – на удивление спокойно и твердо отвечает мама.

– Наша жизнь превращается в пытку! – убеждает Ольга. – Мы как на пороховой бочке сидим! Ты понимаешь, что мы занимаемся укрывательством преступника?

– Я не считаю Глеба преступником, – спокойно отвечает мать. – Он выстрелил от безысходности, от отчаяния. Ты в большей степени виновата в том, что случилось. Когда мужчины дерутся из-за женщины, виновата всегда женщина. Потому что она – провокатор.

– Хорошо, Глеб не преступник, – Ольга изо всех сил старается говорить спокойно. – Но он чужой нам человек. Пусть уходит и сам решает свои проблемы.

– Я его должница, – ровным голосом отвечает мама. – Он спас мне жизнь, и я обязана ему помочь.

– Пока ты будешь ему помогать, я сойду с ума.

– Я обязана ему помочь, – как заговоренная повторяет мама.

Глава одиннадцатая

Мелкорослый, с неизменно озабоченным лицом директор фитнес-клуба придирчиво осмотрел Ольгу с головы до ног, собрал на переносице несколько морщин и сказал:

– Вообще-то нам нужны девушки с внешностью фотомоделей и ростом не ниже сто семидесяти. Но, так и быть, я возьму вас. Имейте в виду, что когда я найду более подходящую кандидатуру, вы будете уволены. Оклад – четыре с половиной тысячи в месяц. И ни копейки больше!

Ольга согласилась. Ей подходил график работы, и она успевала после фитнес-клуба отработать полсмены в магазине строительных материалов. Туда ее приняли без оговорок на внешность, хотя старший менеджер и задал вопрос:

– Вы хоть сможете отличить дюбель от дюкера?

Оба слова были Ольге не знакомы, но она уверенно кивнула. Свободными теперь у нее оставались несколько вечерних часов по понедельникам и четвергам, и она подыскала вакансию уборщицы в компьютерном салоне.

На дочь совсем не осталось времени. Когда Ольга приходила домой, Ксюша уже спала, а когда уходила – еще спала. Зато на авансы, которые Ольга получила на всех работах, она смогла купить одно из пяти лекарств для Сергея.

Общение с мамой сводилось к коротким и малозначащим фразам. Ольга чувствовала, что стена, которая встала между ними, будет непреодолима до тех пор, пока в их доме живет Глеб. Но снова говорить на эту тему Ольга не могла и не хотела. Глеб оставался предупредительно-вежливым с Ольгой, и всякий раз вопрошающе заглядывал ей в глаза, когда оставался с ней наедине на кухне. Он ждал от нее каких-нибудь слов, и Ольге казалось, что Глеб с облегчением воспринял бы даже упреки и оскорбления в свой адрес, лишь бы Ольга не молчала. Отношение к нему менялось у Ольги десятки раз за день, как если бы ей приходилось иметь дело с разными людьми: кого-то она люто ненавидела, к кому-то испытывала мучительное чувство жалости и острое желание защитить и помочь. Глеб это замечал и комментировал:

– Ну что ты мечешься, Оленька? Не выматывай себе душу. Всё, что тебе нужно для счастья, есть. Есть ты и я. Есть Ксюша…

Ольга ни разу не смогла выслушать его и, закрыв уши, немедленно выходила из кухни к себе в комнату.

– Ты же любишь меня, – сказал он как-то. – Просто ты боишься признаться себе в этом.

«Это бред – я люблю Глеба!» – мысленно возмущалась Ольга, но слова Глеба оказались на редкость прилипчивыми, они въелись в ее сознание и время от времени напоминали о себе, заставляя Ольгу снова и снова убеждать себя, что это – бред. Постепенно аргументы иссякали, как и желание переубеждать себя, и Ольга, чувствуя опустошение в душе, прекращала спор с невидимым оппонентом и с отупляющим равнодушием думала: «А зачем я терзаю себя? Что есть, то есть. Жизнь всё расставит по своим местам».

Тут произошло событие, которое вынудило Ольгу первой заговорить с Глебом. Поздним вечером ей позвонил мужчина, который представился «честным и бескорыстным врачом». Не сразу Ольга поняла, что это тот самый врач, который зашивал порез на руке Глеба.

– Видите ли, в чем дело, – бархатистым голосом произнес он. – Когда я был у вас, я дал вашему молодому человеку редкое и сильнодействующее лекарство строгой подотчетности. И вот вчера к нам в больницу неожиданно нагрянула комиссия. Она выявили недостачу, и теперь я должен объяснить, какому больному и с каким диагнозом я дал это лекарство. Поймите меня правильно, но мне ничего не остается, как назвать ваш адрес и раскрыть диагноз: ножевое ранение в области запястья правой руки.

Ольга всё поняла правильно.

– Сколько я вам должна? – глухим голосом спросила она.

– Лично мне ваши деньги не нужны! – торопясь и заикаясь, заговорил врач. – Но чтобы замять конфликт, нужно пятьсот долларов. А мне не надо ни цента…

– Хорошо, – произнесла Ольга.

– Деньги нужны срочно, – мягко добавил врач. – Желательно завтра. Подвезите их к дому культуры «Москвич» к трем часам дня.

«Это проблемы Глеба! – решительно и зло подумала Ольга, опустив трубку. – Пусть сам отдувается!»

Она немедленно рассказала Глебу о звонке. Глеб воспринял новость спокойно, даже рукой махнул, словно хотел сказать, что проблема выеденного яйца не стоит.

– Конечно, я заплачу ему пятьсот долларов, – сказал он. – Трудность только в том, что все деньги у меня лежат на банковском счету, а документы остались дома. Ты займи у кого-нибудь пятьсот баксов под любые проценты, а я потом рассчитаюсь.

Ольга уточнила, что значит «потом», но Глеб неожиданно вспылил:

– Потом – значит потом!

Легко сказать – займи пятьсот долларов. Может быть, Ольге и удалось бы наскрести нужную сумму у подруг, но не в такие жесткие сроки!

* * *

Еще совсем рано, и за окном тяжело просыпается сырой рассвет. У Ольги сон поверхностный и тревожный. Она с кем-то разговаривает, у кого-то просит деньги, но лица людей всё время меняются, дробятся на осколки, будто отражаются на поверхности неспокойной воды… Ольга просыпается оттого, что чувствует на своем лице чьи-то теплые пальцы.

Открывает глаза. На краю кровати сидит Ксюша в розовой пижаме и гладит ее по щекам.

Ольга вскакивает с постели, тревожно хватает девочку за руку, машинально щупает ее лоб.

– Что с тобой, доченька? Ты почему не спишь? У тебя что-нибудь болит?

Ксюша отрицательно крутит головой и ложится на подушку. Сердце в груди у Ольги пляшет и прыгает. Она смотрит на часы. Четверть шестого. Штора тихо колышется от слабого сквозняка. Слышно, как за окнами завелся автомобиль, как хлопнули дверцы…

Ольга опускается на подушку, гладит дочь по головке.

– Мамуля, – шепчет Ксюша. – Раньше было так хорошо. Мы ходили с тобой в кафе, ели мороженое, и ты улыбалась. А теперь почему-то всё по-другому…

Ольга поворачивается на бок, утыкается носом в светлые кудри, пахнущие апельсиновым шампунем, и пытается сдержать слезы. Она не знает, что ответить дочери. Чувство вины перед ребенком давит на нее так, что Ольга вообще не может произнести ни слова.

* * *

Утром она поехала к Сергею в больницу. Надо отвезти лекарство, посидеть с ним, подержать его за руку, и тогда жизнь снова начнет приобретать смысл, и возвращаться в привычное русло. Только посидеть рядом с ним, только подержать его за руку.

Лечащий врач молча взял из рук Ольги белую пластиковую баночку с лекарством, посмотрел на этикетку, поставил лекарство в сейф и запер на ключ. Ольга ждала каких-нибудь ободряющих слов, но врач строго сказал:

– Долго, дорогая моя, долго достаете лекарства. Чем раньше мы начнем комплексное лечение, тем больше шансов на то, что он поправится.

«Проклятый мир! – думает Ольга, почти с ненавистью глядя на волосатые руки врача. – Всё упирается в деньги. В эти мерзкие замусоленные бумажки. Они, эти шуршащие дряни, будут решать – жить Сергею или нет».

* * *

Ольга зашла в палату и первое, что увидела – букет кроваво-красных цветов на тумбочке. Ей показалось, что жгучий жар опалил ее лицо и грудь, и ей стало тяжело дышать. Она замерла на пороге, не в силах оторвать взгляда от букета. Ей было невыносимо больно смотреть на него, и словно все предметы в палате замерли, притихли, ожидая реакции Ольги. И, казалось, что даже Сергей перестал дышать.

Не в силах совладать с нахлынувшим на нее желанием, Ольга быстро подошла к букету, выдернула его из вазы и шагнула к окну. Взялась за рукоятку, дернула, пытаясь распахнуть створку, и тут услышала за спиной сдавленный голос:

– А ну поставь на место быстро…

Катя стояла посреди палаты с мокрым полотенцем в руках. Наверное, она собралась протереть от пыли подоконник и тумбочку. Ольга не шелохнулась, крепко сжимая тонкие стебли цветов.

– Этим веникам не место в больнице, – ответила Ольга.

– Не тебе решать…

– Какого черта ты ходишь сюда?

– Чтобы уберечь его от тебя. Ты уже сделала доброе дело…

Девушки медленно сближались. Катя остановилась у ног Сергея, а Ольга – у изголовья кровати.

– Если бы ты не отправила ему телеграмму, – произнесла Ольга, – с ним бы ничего не случилось.

– Если бы ты не водила его по темным закоулкам, – отпарировала Катя, – в него бы не выстрелили…

– Он не хочет тебя видеть, – повысила голос Ольга. – Не приходи сюда! Не мучай его!

– Это ты не должна сюда приходить! Ты же обвенчалась с каким-то толстым боровом! Ну так и живи с ним! Чего за Сергея хватаешься?

– Не тебе решать, с кем мне жить!

Трудно сказать, чем бы закончился этот спор, если бы Сергей вдруг не открыл глаза. Его взгляд был осмысленным и даже немного удивленным. Он попытался что-то произнести, но мешала трубка, вставленная между губ. Обе девушки замолчали и склонились над лицом парня – Ольга с одной стороны, Катя с другой. Сергей поочередно рассматривал их. Катя вспомнила про букет, выхватила цветы из руки Ольги и бережно поставила в вазу.

– Вам пора! – напомнила медсестра, заглянувшая в палату.

– Еще раз прошу тебя, – сказала Катя, когда девушки вышли в коридор. – Оставь его. У тебя ведь уже есть парень. Не доводи меня до греха.

* * *

Из головы не выходят эти проклятые пятьсот долларов. До встречи у дома культуры осталось полдня. Где взять деньги?

У ворот больницы остановилась темная «девятка» и стала сдавать назад, чтобы припарковаться на узком пятачке между деревьями и ржавыми «ракушками». Машина перегородила Ольге дорогу, и она, всё еще переполненная эмоциями, стукнула ногой по колесу. Дверь машины тотчас открылась. Ольга уже приготовилась наговорить водителю грубых слов, но вдруг узнала его. Это Дима Новиков, друг Сергея. Парень заметно похудел. Он пострижен наголо. Черная майка и такая же куртка придают его облику скрытую агрессию.

– Ольга! – восклицает он, быстро подходит к ней и хватает ее за плечи. Его глаза подвижны. Кажется, он внимательно, сантиметр за сантиметром, изучает ее лицо. – Я только сегодня узнал… Как он? Не молчи же!

– Дима… – произносит Ольга и больше не находит слов. Глаза молодого человека полны неподдельной тревоги, взгляд открыт и чист. Ольга с ужасом понимает, что сейчас ей придется лгать ему – лгать спокойно и уверенно, как это она делала в кабинете у следователя. Но откуда силы на качественную ложь? Это для Ольги самый неблагодарный, самый тяжелый и изнурительный труд.

– Идем в машину! – приказывает Дима и подводит Ольгу к «девятке». В салоне, тесном замкнутом пространстве Ольга чувствует себя защищенной. Она просит у Димы сигарету. Она настраивается на игру, входит в роль. Долой эмоции! Долой совесть! Долой!

Она почти слово в слово повторяет те слова, которые говорила следователю. Дима слушает не перебивая, лишь изредка шлепает ладонью по рулю.

– Я знаю, кто это мог быть, – говорит он, глядя сквозь забрызганное ветровое стекло, и его рука непроизвольно сжимается в кулак.

– Кто? – немея от страха, спрашивает Ольга, а у самой в голове вихрем кружатся обрывочные мысли: «Неужели он догадался? Или кто-то ему сказал?»

Дима поворачивает голову, напряженно смотрит Ольге слова. Он уже почти готов сказать ей о своих подозрениях, но в последнее мгновение что-то удерживает его.

– Ты всё равно не знаешь этих людей.

Гора с плеч! Ольга с облегчением вздыхает. Теперь ей говорить намного легче. Она рассказывает о том, как Сергей сегодня открыл глаза, как он исхудал, какое бледное у него лицо, и замечает, что Дима слушает ее невнимательно. Он погружен в свои мысли, на его скулах играют желваки, губы стиснуты, ноздри расширены… Кажется, что парень изо всех сил сдерживает в себе крик.

– Ну, всё, – прерывает он ее на полуслове. – Иди. Мне пора…

Он почему-то передумал идти к Сергею. Рука потянулась к ключу зажигания. Завелся, заурчал еще не остывший мотор. Ольга берется за ручку, чтобы открыть дверь, и тут вспоминает о дворце культуры.

– Дима, – произносит она, как бы проталкиваясь сквозь стыд с закрытыми глазами. – Дима, одолжи мне, пожалуйста, пятьсот долларов.

Ей хочется умереть от стыда, но она произносит эту фразу до конца, отчетливо и медленно, чтобы он понял каждое слово, каждый звук и, не дай бог, не переспросил. Он не переспрашивает, машинально сует в карман куртки руку, вынимает бумажник.

– Через два дня верну, – добавляет Ольга и отворачивается, кусая губы.

Она слышит, как шелестят купюры, как вжикает молния – должно быть, в бумажнике не нашлось нужной суммы, и Дима стал проверять карманы. «Наверное, он меня презирает, – думает Ольга. – Когда мы встречаемся, я всё время его о чем-то прошу. Он уже не рад, что познакомился со мной. Как это всё унизительно!»

Она зажимает в кулаке деньги и, ни слова больше не говоря, выходит из машины. Не оглядываясь – бегом подальше от него, куда-нибудь во дворы, в кусты… Отдышалась в каких-то замусоренных зарослях. Оперлась лбом о морщинистый ствол дерева и тихо заплакала.

* * *

Она простояла у дворца культуры не меньше четверти часа, прежде чем к ней подошел «врач широкого профиля». Должно быть, он следил за ней откуда-то из засады, выясняя, не привела ли девушка кого-нибудь с собой. Озираясь по сторонам, он сразу взял ее под локоть, завел за угол дома и нетерпеливо пошевелил ладонью.

– Давайте быстрее!

Когда деньги оказались в его руке, он сунул их во внутренний карман пиджака, размяк и умиротворенно сказал:

– Ну вот, теперь я смогу решить все проблемы…

Ольга не давала ему договорить. Она схватила его за воротник пиджака, притянула к себе и, едва не касаясь губами его носа, выразительно сказала:

– Если ты еще раз попытаешься шантажировать меня, то я тебя убью.

Ей показалось, что он ей безоговорочно поверил.

* * *

И снова всё понеслось по привычному кругу: в больницу к Сергею, работа в магазине за прилавком, в фитнес-клубе за стойкой, уборка помещений в компьютерном салоне, затем бегом по магазинам и уже в потемках – домой. И там всё неизменно и статично. Глеб, похожий на темную безмолвную тучу, преследующий Ольгу по пятам в напряженном ожидании чего-то; мама с загрубевшим укором в упрямых глазах; крепко спящая дочь, обнимающая плюшевого мишку, подаренную добрым дядей Глебом.

Ольга сидела за кухонным столом, с отупением глядя в чашку с остывшим чаем. Телевизионный канал закончил работы, экран шипел и мерцал голубым «снегом». «Может, завести собаку? – думала Ольга. – Хоть она будет радоваться мне. Я буду ходить с ней гулять, буду покупать ей косточки, а она будет радостно вилять хвостом и преданно заглядывать мне в глаза».

– Ужинать будешь? – спросил Глеб, присаживаясь рядом. – Есть тефтели. Есть пельмени…

Ольга подняла голову и посмотрела на лицо Глеба. Как давно она его знает! Знакомы каждый изгиб, каждая складка, каждая тень. Высокий лоб несимметрично перетекает в глубокую залысину. Редкие кудрявые волосы ее уже почти не закрывают. Брови тоже редкие, к тому же короткие, словно их с краев выщипали. Вот глаза у Глеба красивые, четкие, выраженные, и они передают чувства. Давно ли у них появилось это свойство? Нижняя часть лица тяжелее и шире верхней. Маленький, плохо развитый подбородок с успехом дополняет второй – мясистый, отвислый, мягкий, как брюшко у кота. Чтобы выбрить на нем щетину Глебу приходится высоко запрокидывать голову и свободной рукой натягивать кожу. Изломал парень себе всю жизнь. Рассекал бы сейчас по улицам на крутой иномарке, запросто ходил бы по ресторанам, мотался бы за границу, словом, полоскался бы как сыр в масле. Ан-нет, сидит, болезный, на чужой кухне, униженный, забитый, притихший, и нечем похвастать. Облез павлиний хвост. И всё ради чего? Ради Ольги? Ради ее расположения к нему? Ради ее мягкого и доброго взгляда?

Она протянула руку, коснулась его редеющих волос. Он замер, боясь пошевелиться. Даже дышать перестал. Она провела ладонью по его голове, скользнула кончиками пальцев по пухлой, колючей от щетины щеке.

– Олюшка, – задыхаясь от волнения, пробормотал Глеб и, схватив ее ладонь, прижал к губам. – Олюшка, милая, любимая…

И всё повторилось. Тот же диван, то же влажное, рыхлое тело над ней, те же жадные, соскучившиеся по любви губы.

«Я ничего не знаю… Я ничего не могу понять…» – думала Ольга, подставляя лицо острым и ледяным, как медицинские иглы, струям душа.

Она вернулась в комнату, завернувшись в махровый халат. Спокойно и твердо посмотрела ему в глаза. Он вскинул голову, сел в постели, натягивая на грудь край одеяла.

– Завтра утром тебя здесь не должно быть, – сказала она. – Всё, Глеб. Всё. На этот раз уже всё.

Он кивал, соглашаясь.

* * *

Утром Ольге принесли повестку из прокуратуры.

– Заходите, милая, – пригласила следователь. Как и в первую встречу, она поливала из кувшина цветы, была весела и внешне доброжелательна. – Я вас пригласила по одному пустяковому вопросу. Присаживайтесь. Я сейчас закончу. Хотите чая из сушеных лепестков розы?.. Напрасно. Наверное, вы никогда не пробовали такого чая. Только не пытайтесь самостоятельно засушить розу, а потом ее заварить. У вас получится безвкусная бурда цвета помоев. Тут нужна одна очень хитрая технология.

Следователь разобралась с цветами, поставила кувшин на подоконник, вытерла руки полотенцем и села за стол.

– Что-то вы неважно выглядите, – сказала она, кинув короткий взгляд на Ольгу. – Как поживает ваш друг?

Вопрос был двусмысленный, следователь наверняка составила его так не случайно. Ольга почувствовала, что ее лицо от волнения начинает полыхать. Не зная, как избавиться от этой предательской красноты, она достала из сумочки платок, прикрыла им половину лица и стала делать вид, что сморкается. Но следователь уже не смотрела на нее.

– Ну, так как? – напомнила она о своем вопросе, просматривая какие-то бумаги, лежащие на столе.

– Он поправляется, – ответила Ольга. – Вчера пришел в сознание.

– Слава богу, слава богу!

Ольга, сама не ожидая от себя такой отчаянной храбрости и дерзости, вдруг спросила:

– А вы еще не нашли того, кто в него стрелял?

– Еще нет, – ответила следователь, и Ольге показалось, что женщина улыбнулась краешком губ. – Но уже вышли на его след.

– Интересно, кто это? – продолжала опасную игру Ольга.

– Мне тоже интересно, – отозвалась следователь. – Тем более, что я заключила со своим коллегой пари. Он тоже следователь, значительно старше меня, но фантазия у него совершенно неуемная, как у студента школы милиции. Он пытается провести аналогию с нашумевшим делом об убийстве профессора Лавренова. О нем много писали, и вы наверняка читали…

Ольга кивала, в напряжении ожидая точного и сильного удара.

– Напомнить, в чем суть? Поздно вечером профессор вместе с женой возвращался домой. Около подъезда к ним подскочил неизвестный мужчина и убил профессора одним выстрелом в голову…

Следователь не договорила, ее отвлек телефонный звонок. Она подняла трубку, долго слушала, потом сказала, что постановление об аресте надо было подписать еще неделю назад, тогда не было бы геморроя. Отвлекшись на минуту, она прикрыла трубку ладонью и снова – Ольге:

– А потом выяснилось, что убийство совершил любовник профессорской жены, причем по предварительному сговору с ней. Вдова потом целый месяц прятала любовника в своем гараже… Алло! Игорь Петрович, голубчик! Я всё понимаю, но, тем не менее, сейчас же подпишу ходатайство заместителю генпрокурора о продлении срока предварительного следствия. И будет гнить ваш сынок на нарах, как бы вы ни старались! И не видеть этому мерзавцу солнечного света, как могильному червю… Вы хорошо поняли, что я вам сказала? Удачи вам, золотой мой!

Она положила трубку, с нежной улыбкой посмотрела на Ольгу и добавила:

– Вот так мы и работаем. По совести и во благо справедливости. Даже если звонит высокопоставленный чиновник из правительства… Давайте повестку, милая, и топайте домой. Топайте и думайте, думайте, думайте. Пока что у меня нет оснований предполагать, что у преступника был соучастник. Хотя я могу и ошибаться.

Ольга встала и подошла к двери. Ей казалось, что кабинет заполнен водой, и каждый шаг требует усилий. Взгляд следователя тупо давил в спину. А может, это уже не взгляд? Может, следователь достала из стола табельное оружие и целится Ольге между лопаток?

Ольга взялась за ручку, но дверь оказалась запертой. Ольга потянула сильнее. Дверь не поддалась. «Сейчас она выстрелит!»

– От себя, милая! От себя! – с мягкой насмешкой подсказала следователь. – Нельзя же быть такой рассеянной!

* * *

Как тяжело носить в себе обман! Он отравляет жизнь, словно тяжелая болезнь. Он не дает забыться, расслабиться, отвлечься. Он вытягивает силы, делает тело слабым, беспомощным, непослушным… Опираясь на поручень, Ольга спустилась по лестнице, вышла на улицу и остановилась, чтобы собраться силами и мыслями. «Так жить нельзя», – подумала она уже в какой раз, но как надо жить – по-прежнему не знала.

Нечего даже надеяться – следователь обо всём догадывается. Не случайно же приплела уголовное дело об убийстве профессора. Аналогия! Выходит, она считает, что Ольга сговорилась с Глебом, в какой день и час подведет к подъезду Сергея, где его настигнет пуля… Волосы дыбом от таких мыслей! Пусть следователь – дура, соломой набитая, но стоит только представить, какая кошмарная картина блуждает в ее мыслях, так даже жить не хочется. Ольга сама вела Сергея к месту казни…

Ольга поплелась на остановку. Порыв ветра вывернул ее зонтик наизнанку. Ольга пыталась вправить непослушные спицы, но у нее ничего не получилась, и она с наслаждением сломала зонтик и затолкала его в мусорную урну… Надо как-то переубедить следователя. Надо во что бы то ни стало заставить ее выкинуть паршивые мысли из головы.

Она остановилась и оглянулась на здание прокуратуры. Табличка отсвечивала и блестела, как зеркало. Как просто избавиться от тяжести, которая душила Ольгу! Повернуться на каблуках, птицей взлететь на второй этаж, ворваться к следователю в кабинет и сказать: «Глеб Матвеев прячется у меня в квартире. Это он стрелял в Сергея Рябцева». И всё! И тяжесть сразу свалится с плеч, и снова зачирикают воробьи, и станет бездонным небо, и ласковый ветер прошелестит по верхушкам берез. И не надо будет лихорадочно думать над своими словами, трястись при виде милицейской машины, не надо будет пресмыкаться перед обстоятельствами. Но почему Ольга не может так поступить? Что ее сдерживает?

Она отвернулась и пошла к остановке. Жалость – вот что. Клейкая, вязкая жалость, которая залепила ей душу. И не смыть ее с себя, не оторвать, пока в памяти будут храниться глубокие, тоскливые глаза Глеба, и его слова, размокшие от слез: «Я жил только одной мыслью и надеждой на то, что ты станешь моей. Я готов был в лепешку расшибиться, чтобы сделать тебя счастливой…» Наверное, сострадание – это как болезнь. Слабого человека оно одолевает легко, а сильный справляется с ней, не позволяет сердоболию управлять собой и своим разумом. Да, Ольга больна. Она давно и тяжело больна.

* * *

Ее пальцы пробежались по клавиатуре кассового аппарата, и из него с паровозным стуком стала выползать чековая лента. Ольга исподлобья смотрела на покупателя. Импозантный кавказец с благородной сединой в висках. Одет во все белое – шарф, куртка, брюки и туфли. Брови и волосы – черные, как вороново крыло, и этот острый контраст подчеркивает богатство и преуспевание. И набрал полную тележку: дорогой «бошевский» перфоратор, электролобзик, «болгарку» и американскую бензопилу, усыпанную сенсорными кнопочками. Куда ему столько? Может, занимается элитным строительством деревянных коттеджей? Вот у кого куры денег не клюют. Наверное, он даже не знает, сколько у него наличности в бумажнике. Раскрыл, провел пальцем по торцу пачки тысячерублевок.

– Сколько с меня?

Такого обсчитать ничего не стоит. Для него несколько тысяч рублей – мизерная величина… Ольга замирает над кассой. В ней борется совесть с отчаянием. Она называет сумму. Кавказец, не считая, кидает на прилавок пачку денег.

– Возьмите, сколько надо! – И отворачивается к окну, покусывая спичку. Демонстрация полного доверия и пренебрежения к деньгам.

Ольга отсчитывает нужную сумму, на мгновение застывает. Ее пальцы уже коснулись лишней купюры. Можно незаметно вытянуть, он не заметит. С него не убудет. Наверняка нечестно заработал такие деньжищи. Наверняка хитрит с налогами, с материалом; где украл, где припугнул, где дал взятку… Обычный современный бизнес. Для него это копейки. А Ольге деньги позарез нужны. Ну просто до отчаянья нужны!

Она не может оторвать взгляда от пачки… Стыдно! Как стыдно! Какая низость! Нет, нет, она не может это сделать! Ольга встряхивает головой, отсчитывает сдачу – вплоть до копеек, и кладет деньги в тарелочку.

– Заберите чеки и сдачу, – говорит она.

Кавказец сгребает купюры, заталкивает их во внутренний карман куртки и везет тележку к выходу. Ольга отворачивается, чтобы не видеть ни кассы, ни этого человека в белом. Она покусывает губы и тихо мычит. Охранник, прогуливающийся у дверей, с удивлением смотрит на нее.

Что ж она натворила! Сама ведь сказала Диме, что вернет деньги через два дня. Откуда она взяла этот срок – два дня? Ляпнула первое, что пришло в голову. А отдавать-то нечего! Дома нет ни копейки. Мамину пенсию взяла в долг, добавила то, что наскребла у себя и купила еще одно лекарство для Сергея. Из детского сада звонили – надо срочно принести деньги на подарок директрисе и охрану. Консьержка в подъезде кулаком по столу стучит, требует оплату за минувшие три месяца. Квитанции по квартплате Ольга уже второй месяц носит в пустом кошельке, никак оплатить не может. На колготках Ксюши уже четвертая заплатка появилась. И ко всему этому – долг Диме. Пятьсот долларов – о-ё-ёй! Когда брала, то не думала, как будет возвращать. Все мысли вращались вокруг негодяя, который смел называть себя «врачом широкого профиля». Откупилась от него, отдышалась, и осознала: денег нет и пока не предвидится, а долгов – выше крыши.

– Мне, пожалуйста, лампочку на сто ватт, – просит женщина в нелепой бежевой шляпе, из-под которой вылезают кудряшки.

Ольга погружена в тяжелые раздумья. Она делает вид, что ищет лампочку в нижних ящиках, а сама думает, где взять деньги, где, где, где? А если позвонить Диме, извиниться и сказать, что пока не может вернуть долг? Был на месте Димы другой человек, какой-нибудь скандальный и малоприятный тип, то Ольга так бы и сделала. Но по отношению к Диме не может. Он слишком благороден, слишком доступен для тех, кто ищет помощи. Он ответит Ольге: «Не надо никаких денег. Будем считать, что ты мне ничего не должна!» Но сколько можно пользоваться его добротой? Сколько можно пить из этого чистого колодца, сколько можно качать из него воду?

Женщина, попросившая лампочку, начинает скандалить. Она не может ждать, она на три часа записана к косметологу. В торговый зал выходит директор, с недоумением смотрит на Ольгу, потом хмурит брови. Когда принимал на работу, предупреждал: нареканий со стороны покупателей быть не должно. Ольга заверила: не будет. Но сейчас ей всё равно. Эта работа не решает проблемы. Ну простоит Ольга за прилавком месяц. Сколько получит? Пять тысяч рублей? А надо пятнадцать. И не через месяц, а завтра.

* * *

Ольга приметила это казино из окна троллейбуса. Вышла на следующей остановке, перешла дорогу и снова села на троллейбус – в обратную сторону. На этот раз рассмотрела вход как следует. Справа от дверей – видеокамера, на краю тротуара, выложенного цветной плиткой, стоит охранник. Из заднего кармана у него торчит антенна радиостанции. Вспышки света от неоновой вывески пульсами освещают его серую униформу.

Она прошла по улице с тем видом, с каким торопится после работы домой загруженная заботами хозяйка. Метров за пятьдесят до казино свернула в темный переулок. Очень хорошо, что здесь мало фонарей. Дома ветхие, старые, не в пример фасадам. Ольга прошла по переулку немного, оглянулась, определяя расстояние, и свернула еще раз в какую-то подворотню. Несколько раз споткнулась о битые кирпичи. Здесь идет ремонт, но вяло, от случая к случаю. Через арку с осыпавшейся штукатуркой вышла в темный двор. Похоже на дно бочки. В окнах домов, обступивших двор кольцом, свет не горит. Двери подъездов заколочены досками крест-накрест. Ольга подошла к одному из них, ухватилась руками за доску и оторвала. Не много сил ушло и на вторую доску. Ольга толкнула ногой дверь, втянула ноздрями запах заброшенного нежилого помещения, и несмело шагнула в темноту. Держась за стенку, на ощупь прошла к мутному, почти утратившему прозрачность окну. Подышала, протерла. Как удачно! Это параллельная улица, здесь же остановка трамвая. Людей мало, кому будет интересно смотреть на девушку, вылезающую из окна.

Ольга дернула на себя оконную раму, приоткрыла ее ровно настолько, чтобы можно было пролезть, и пошла назад.

Выйдя под фонари, отряхнула джинсы от побелки. Летящие навстречу машины слепили ее. Город грохотал механическим нутром, пожирая бензин, электричество и деньги. Люди ползали по нему, как микробы… Ольга старалась не думать о том, что собиралась сделать. Всего лишь мысль об этом была невыносима. Она медленно шла по тротуару к казино, как запрограммированный робот. Она знала, что не отступит, не испугается, что будет упрямо и жестко двигаться к своей цели. И всё у нее получится. Всё будет так, как она задумала…

Едва не налетела на стеклянную дверь продуктового магазина. Без колебаний зашла в него, встала у витрины, делая вид, что разглядывает товар. Отсюда через окно хорошо просматривался тротуар из цветной плитки. Подруливают дорогие машины, выходят разодетые люди с пухлыми бумажниками. Публика жаждет азарта, жаждет расстаться со своими деньгами за призрачный шанс выиграть.

– Вам что? – спрашивает продавщица.

Ольга не отвечает, и продавщица теряет к ней интерес. Уже совсем стемнело, снова пошел дождь. Явно подвыпившая женщина отмахивается от своего кавалера. Кавалер трезв и зол, он пытается затащить женщину в припаркованный у тротуара «мерседес», но его дама упряма, она отбивается от кавалера белой сумочкой, да еще пытается лягнуть его ногой.

– Черт с тобой! – кричит кавалер, плюет на мокрый асфальт и садится в машину.

Женщина кривит губы, вскидывает вверх оттопыренный палец, но едва не попадает себе ногтем в глаз. «Мерседес» резко сдает назад. Женщина, поправляя на себе голубой полушубок, закидывает сумочку на плечо и, пошатываясь, идет по тротуару.

Ольга выходит из магазина и идет вслед за женщиной. Жертва не торопится, она что-то напевает себе под нос и спрашивает у проходящих мимо мужчин сигарету. Ольга смотрит в сторону, словно ищет нужный магазин, но чувствует, как расстояние между ними неумолимо сокращается. Она уже улавливает терпкий с горчинкой запах духов. Ольга оглядывается. Сзади никого. Впереди только две пенсионерки с сумками, стоят нос к носу под одним зонтиком и разговаривают. Вот жертва поравнялась с темным переулком, остановилась, словно ее что-то насторожило, и посмотрела на шоссе. Может быть, она уже пожалела, что поссорилась со своим кавалером, и ей приходится идти невесть куда под противным дождем, вместо того, чтобы дремать в кожаном салоне «мерседеса» под тихую музыку. Может быть… Но Ольга не думала о мыслях и чувствах незнакомки. Она побежала, выкинула в сторону руку и крепко схватилась за белый ремешок, срывая с плеча женщины сумочку.

Женщина даже вскрикнуть не успела, как Ольга метнулась в переулок, забежала в темный двор и, прыгая по кирпичам, скрылась за дверью подъезда. Там, во мраке, на минуту затаилась, открыла сумочку, на ощупь выгребла из нее деньги, а мобильник, губную помаду и документы вместе с сумочкой кинула под ноги. Уже не спеша вылезла в окно.

Тотчас подошел трамвай, и Ольга, удивляясь своему спокойствию, зашла в салон, села на заднее сидение и предъявила кондуктору проездной.

«Это уже падение в бездну, – думала она, присматриваясь к лицам пассажиров. – Это прямой путь на дно. И на этом пути я с того мгновения, когда солгала и оставила Глеба у себя…»

Она сошла через две остановки, остановилась у хлебной лавки, и там, в свете витрины, пересчитала купюры. Семьсот долларов и четыре тысячи рублей…

Ольга купила батон и, откусывая на ходу, торопливо пошла к станции метро. Она вдруг поймала себя на мысли, что утратила чувство стыда, и способна без каких бы то ни было моральных усилий сесть на грязный асфальт с протянутой рукой и громко, нараспев, произнести: «Люди добрые! Сама я нездешняя, так помогите на обратный билет до дома…»

* * *

Мама даже не поинтересовалась, откуда Ольга взяла деньги на новую курточку и ботиночки для Ксюши, на ее любимые сосиски, на копченого цыпленка, на апельсины, бананы, яблоки, на все те обыденные продукты, которые уже давно стали в этой семье деликатесами.

– Молодец! – похвалила мама, принимая тяжелые пакеты. – Глеб, ты будешь сосиски на ужин?

– Сосиски для Ксюши, – сказала Ольга.

– Всем хватит! – махнула рукой мама.

Ольга скинула куртку на пол, кинулась на кухню, взяла маму за руку и подвела к Глебу, который сидел в комнате у Ксюши.

– Я хочу вам торжественно объявить…

– Что?! – с надеждой воскликнула мама.

– …что следователь прокуратуры обо всем догадалась! – выпалила Ольга.

Воцарилась гнетущая тишина.

– О чем именно она догадалась? – глухим голосом спросил Глеб.

– О том, что я прячу у себя в квартире убийцу!

Мама ахнула, прикрыла ладонью рот.

– Может, ты ошиблась? – шепотом спросила она.

– Нет, я не ошиблась. Следователь говорила со мной почти открытым текстом. Имейте в виду, со дня на день к нам нагрянут с обыском.

– Наверное, на допросе ты что-то не то сказала, – сдержанно упрекнула мама и посмотрела на Глеба. – Надо что-то делать. Надо что-то делать…

– Если Глеб хочет загреметь на нары, и утащить за собой еще меня, то пусть продолжает жить у нас и варить обеды, – продолжала давить Ольга.

– Но не можем же мы выгнать его на улицу! – заступилась мама. – Это бесчеловечно!

– Я ухожу, – твердо сказал Глеб и поднялся со стула.

– Возьми меня с собой! – начала капризничать Ксюша.

– Глебушка, ну подожди! – заволновалась мама, шаркая следом за Глебом. – Надо всё обдумать. Зачем же сгоряча…

– Вымойте за мной квартиру, – гробовым голосом говорил Глеб. – Чтобы ни следа, ни запаха. Зубную щетку – долой! Бритву – долой! И с Ксюшей еще раз поговорите, чтобы она ни словом обо мне не обмолвилась…

– Ой, беда какая! – вздыхала мама и качала головой. – И куда ты сейчас на ночь глядя?

– На кудыкину гору. На нарах переночую.

– Только не надо вышибать слезу! – попросила Ольга. – Мое дело – предупредить тебя. А решение ты принимай сам.

– Погоди хоть немного! – начала развивать бурную деятельность мама. – Я тебе хоть чего-нибудь соберу. Теплые носочки, еду какую-нибудь.

– Ничего не надо, мамаша, – проникновенно произнес Глеб, прижимая женщину к груди.

Ольга зло рассмеялась:

– Прекратите этот отвратительный спектакль! На вас двоих смотреть тошно!

– Может, тебе в гостиницу устроится? – мучительно искала выход из положения мама.

– Что вы! – ответил Глеб, обуваясь в прихожей. – В гостинице паспорт требуют. Там меня сразу загребут.

– Тогда, может, к друзьям каким-нибудь своим?

Глеб криво усмехнулся и чмокнул губами.

– Где их взять-то, друзей?

Мама уже протянула Глебу куртку, как вдруг ее осенило:

– Постой! А что если тебе пожить на нашей даче? Там тебя никто не найдет.

Глеб, морщась, просовывал в рукав раненую руку.

– Как скажете, мама, – ответил он. – Я теперь человек подневольный. Я теперь полностью завишу от вас.

Глава двенадцатая

Ольга сначала задернула в нижней комнате шторы, а потом только зажгла свет. Щурясь, Глеб рассматривал печь из красного кирпича, книжный шкаф, диван и кресла.

– Жить можно, – сказал он. – А сортир где?

– Туалет на улице, – ответила Ольга. – Но это не самое большое неудобство. Печь топить нельзя, свет включать нельзя, телевизор смотреть нельзя, потому что сторож сразу заметит. Готовить будешь на электрической плитке. Умываться в ведре. В туалет ходить только как стемнеет.

Глеб приуныл. Он сел в кресло, опустил голову на кулак и задумался.

– Вот до чего я докатился, – произнес он. – А еще совсем недавно собирался купить для нас с тобой кирпичный особняк в элитном поселке. С подземным гаражом, сауной, джакузи, домашним кинотеатром и большой-большой детской комнатой… Но судьба распорядилась по-своему…

Глеб говорил искренне, безо всякой рисовки, и Ольга снова почувствовала ту удушливую жалость, которая подчиняла ее себе как рабыню. Против своей воли она коснулась рукой его головы, провела по волосам и через силу, с приторным оптимизмом, сказала:

– Ладно плакаться. Всё еще у тебя будет. Ты же богатый! Наймешь себе классного адвоката, суд учтет твои ревностные чувства, и дадут пару лет условно.

Глеб вскинул голову и влажными глазами посмотрел на Ольгу. Его лицо исказила судорога боли.

– А ты… Ты со мной будешь?

Она поняла, что если скажет правду, то Глеб упадет на колени, станет плакать, говорить, что жизнь в этом случае теряет для него смысл… И она сказала то, о чем позже вспоминала с чувством стыда и самоуничижения:

– Я подумаю.

И сразу повернулась к нему спиной, чтобы подвести черту под этой темой и показать, что собирается уходить. Но тотчас почувствовала на своих плечах руки Глеба. Он рывком повернул ее к себе. Глаза его полыхали огнем, губы дрожали.

– Ты подумай! – горячо зашептал он. – Ты хорошо подумай…

– Глеб, мне больно! – перебила его Ольга и попыталась высвободиться.

– Ты очень хорошо подумай! – шептал Глеб. – Потому что никто, как я, тебя любить не будет. Потому что я жизнью доказываю свою любовь, а не словами. Жизнью! Потому что я…

Он не договорил и стал покрывать ее лицо поцелуями. Ольге было неприятно. Она отворачивала лицо, пыталась отстраниться от Глеба, но он подхватил ее на руки и положил на диван.

– Ты думай, думай, – шептал он. – А я подожду… я терпеливый… я буду долго ждать…

Он рвал на ее груди кофточку, мял юбку. Ольга вцепилась ему в волосы, пытаясь оттолкнуть от себя его тяжелую голову, но Глеб уже навалился на нее телом.

– Я тебя… я тебя ненавижу… – сдавленно выкрикнула она и заплакала, а он продолжал целовать ее мокрые щеки, жестоко царапая их жесткой щетиной…

* * *

Она закрыла калитку на замок, еще раз взглянула на темные окна дома, и пошла по центральной дачной улице на станцию электрички. За колодцем наткнулась на человека, который тотчас посветил ей фонариком в лицо. От испуга Ольга вскрикнула.

– Что ж ты шумишь, дева! Не узнала? – услышала она тихий и добрый голос сторожа.

– Это вы, дядя Коля? – пробормотала Ольга, хватаясь за сердце.

– Я, у меня обход. А ты что ж ночевать не осталась?

– Домой надо, дядь Коля. Ксюше в садик завтра.

– Проверять приезжала? Да, сезон закончился, теперь воришки начнут дачки шерстить. Но ты не беспокойся зря. Я воришкам спуску не дам. Они у меня близко к нашему товариществу не сунутся. Да и за твоей дачкой я хорошо присматриваю.

– Спасибо, дядь Коля.

– Ты, главное, это… двери хорошо заперла? Окна?.. Не беспокойся, никто к тебе не залезет. Я им спуску не дам…

Овчарка Беста обнюхала руку Ольги, коснувшись ее влажным холодным носом.

* * *

Ольга позвонила Диме из магазина за пять минут до обеденного перерыва. Ответила, судя по голосу, молодая женщина.

– А кто его спрашивает? – спросила она после недолгой паузы.

Ольга представилась подругой Сергея Рябцева и объяснила, что хотела бы вернуть Диме долг. На линии долгое время висела тишина. Наконец, женщина сказала:

– Вы не могли бы подъехать ко мне?

И назвала адрес. Ольга решила, что успеет обернуться за обеденный перерыв, и поехала. Открыла Ольге высокая девушка с бледным, невыразительным лицом, похожим на эскиз, на котором художник лишь обозначил основные штрихи. В прихожей было сумрачно, и Ольга не сразу заметила, что глаза у девушки подпухшие, воспаленные от слез.

– Меня зовут Лена, – представилась хозяйка.

Они сели в комнате друг против друга. Лена закинула ногу за ногу, сложила на груди руки и некоторое время холодным взглядом рассматривала Ольгу. Ольге стало не по себе. Не исключая, что Лена могла приревновать ее к Диме, Ольга вынула из сумочки конверт с деньгами и объяснила, что взяла взаймы у Димы некоторую сумму на лекарства Сергею.

Ни конверт, ни объяснение Ольги не произвело никакого впечатления на Лену. Она продолжала неподвижно сидеть, как сжатая пружина, и в глазах ее можно было заметить недоверие.

– Вы, действительно, ничего не знаете? – спросила она.

От этого вопроса у Ольги ёкнуло сердце. Она схватилась за подлокотники кресла и подалась вперед.

– Что?! Что я не знаю?!

Она думала, что с Сергеем случилось что-то страшное.

– Дима в милиции, – ответила Лена, и по тому, как болезненно искривились ее губы, можно было понять, каких усилий стоили ей эти слова. – В следственном изоляторе.

Ольга не сразу восприняла смысл этих слов. Она поняла главное – с Сергеем ничего не случилось, и на фоне этого проблемы Димы показались ей мелкими и несущественными. Может быть, Лена ожидала каких-нибудь эмоций, вопросов, и молчание Ольги вдруг очертило ее одиночество и глубину горя. Ее подбородок задрожал, и она навзрыд заплакала. Тут Ольга вернулась в реальность, вскочила с кресла, склонилась над Леной и взяла ее за руку.

– За что? – воскликнула она. – Я же видела его два дня назад, и всё было в порядке!

– Кто мог знать, что он опять столкнется с Баргишем!

– С кем? – переспросила Ольга, потому как впервые слышала это имя.

– Сергей тебе не рассказывал о нем? – Лена встала, взяла с журнального столика салфетку, вытерла ею слезы и высморкалась. – Это дрянная история. В общем, Сергей с Димкой участвовали в зачистке какого-то кишлака и выдавили на гору банду. А там, на склонах, уже были подготовлены огневые позиции. И вот эта банда начала сверху обстреливать наших ребят. Там половина роты полегла…

Лена открыла дверцу шкафа, вынула оттуда начатую бутылку мартини.

– Давай выпьем? – предложила она. – У меня просто сердце разрывается…

Подавив новый прилив слез, Лена продолжила:

– Наши ребята запросили помощь, но артиллерийский корректировщик передал ошибочные координаты. И гаубицы дали залп не по горе, а по кишлаку. Несколько домов взлетели на воздух. В том числе и тот, в котором жили родственники Баргиша, местного авторитета. Он здесь, в Москве, целую сеть игорных клубов держит… Ну вот, Димка уволился, приехал домой, и тут началось. Посыпались звонки с угрозами. Какие-то люди обещали всю нашу семью вырезать в отместку. Димка меня с детьми в деревню отправил, а сам начал искать выходы на этого Баргиша. Он страшно рисковал! Но все-таки встретился с ним. Они очень долго, очень трудно разговаривали, и Дима всё-таки убедил его, что ни он, ни его товарищи не виноваты в гибели родственников Баргиша. И проблема, вроде как, была снята.

Она выпила полный бокал и, терзая его в пальцах, опустила глаза. Ольге показалось, что Лена мучительно подыскивает слова, какими можно было бы пересказать самое главное.

– И вдруг… Оля, я ничего не хочу сказать, я не знаю, что произошло с Сергеем. Но Дима почему-то решил, что в него стреляли по приказу Баргиша. Вчера вечером Дима поехал с ним на разборки. И не один, а целую толпу ребят с собой взял… И вот кто-то пустил слух, что бывшие спецназовцы идут громить вещевой рынок. К ним немедленно примкнула целая банда скинхедов. И там ужас что началось! Арматурными прутами убили несколько человек. Диму арестовали в числе первых и предъявили обвинение в организации массовых беспорядков. За это могут дать десять лет…

Лена снова заплакала. Ольга окаменела. «Что ж я натворила! – подумала она, медленно осознавая масштабность и драматизм событий, косвенной причиной которых стала ее ложь. – Если бы я рассказала, что стрелял Глеб, Дима не пошел бы на разборки с этим Баргишом, и ничего бы не случилось…»

Она чувствовала себя так, словно опять была на допросе у следователя. Лена, несчастная Лена даже не догадывается, что Ольга вся соткана из лжи, что Ольга вовсе не переживает с ней за судьбу Димы, а думает о том, как еще глубже, еще надежнее упрятать свою тайну. Она изо всех сил старается показать, что шокирована известием. Она пытается сказать какие-то ободряющие слова. Она прикладывает все силы к тому, чтобы ее лицемерие осталось незамеченным.

– Я буду звонить, – сказала Ольга и положила конверт с деньгами на стол. – Держи меня в курсе дела.

Лена на пороге квартиры порывисто прильнула к Ольге, обняла ее и снова расплакалась.

– Что теперь будет? – прошептала она, глотая слезы. – Проклятая, проклятая война! Нет ей конца…

* * *

Ольга проходит в отделение ровно в пять, когда к больным только-только стали пропускать посетителей. Придерживая рукой полы белого халата, едва ли не бегом мчится по длинному коридору. Перед дверью палаты замирает на мгновение и на цыпочках входит.

Сергей будто чувствовал ее приближение. Он не спит, смотрит на дверь, и как только она входит, его глаза наполняются счастьем.

– Олюшка, – шепчет он.

Она кидается к нему, роняет розы на одеяло, падает на колени и прижимается к его горячим и сухим губам. Он гладит ее волосы, вытирает ее слезы.

– Как ты себя чувствуешь, Сереженька, милый?

– Хорошо…

– Какой ты худой… как скелет…

– Ты не плачь… Уже вся подушка мокрая…

– Я тебе принесла куриный бульон, немножко колбаски и креветок.

– А пива? К креветкам полагается пиво.

Он шутит, он пытается утешить Ольгу. Она, не в силах сдержать слезы, целует его лицо.

– Я люблю тебя, Сереженька, милый. Я очень тебя люблю…

– И я тебя люблю…

Она приподнимает голову, чтобы рассмотреть его получше, впитать в себя любимые черты, и тут краем глаза замечает на тумбочке букет гвоздик. Цветы свежие, они появились здесь недавно. Сергея привлекает ее внимание, и он поворачивает голову, смотрит на гвоздики.

– Твои проделки? – спрашивает он, убежденный, что гвоздики принесла Ольга. – Я после обеда задремал, а когда проснулся – увидел цветы. Переживал, что ты меня не разбудила.

«Как она смогла пройти в палату днем? – думает Ольга, вынимая из пакета продукты. – Доиграется Катя. Кровавыми слезами будет плакать…»

Она не знает, куда поставить розы. В ту же банку?

– Надо воды долить, – говорит Ольга и выносит банку с гвоздиками в умывальник. Выхватывает букет, ломает тонкие стебли, разрывает душистые бутоны и кидает в мусорную корзину.

«Кровавыми слезами будешь ты у меня плакать!»

* * *

Она едва донесла от электрички до дачи тяжелую сумку с продуктами. Кинула ее на терраске, что даже стекла зазвенели, и рухнула в кресло.

– Я устала, – сказала она. – Я устала, устала…

Сорвала заколку, запутавшуюся в волосах, и швырнула ее за печь. Под резиновыми сапожками расползалась грязная лужица. На куртке дрожали дождевые капли.

Глеб появился рядом с ней беззвучно, как тень. Осунувшийся, в темно-синей телогрейке, он сам был на себя не похож.

– Привет, – тихо сказал он.

– Занеси сумку в комнату и выложи продукты, – попросила Ольга. Она сидела, откинувшись на продавленную спинку кресла и запрокинув голову, безучастная, обессиленная, смирившаяся, словно приговоренный к смерти на электрическом стуле.

Сгорбившись, Глеб медленно выкладывал на стол консервные банки, батоны, пачки с чаем и сахаром, пакеты с крупами.

– Так много всего, – пробормотал он. – Я еще те запасы не съел… Хорошо, что печенье привезла. Я люблю печенье с чаем, вприкуску. Бабка в детстве научила. Вымачиваешь, пока не раскиснет, и на язык…

Ольга смотрела на его ссутуленную спину, на порванные спортивные брюки, оставшиеся от строительной бригады, и силилась поверить, что это Глеб, некогда лощеный, холеный и самоуверенный человек, который выбирал для нее подвенечное платье в самом дорогом бутике Москвы.

– Как тебе здесь? – спросила она.

– Ничего, – ответил Глеб, заглядывая в опустевшую сумку. – Много читаю. Даже зарядку делаю. От пола отжимаюсь и приседаю… А вот вечером тоска заедает. Хожу по темным комнатам, как приведение. И мысли дурные в голову лезут.

– Спать тепло?

– Я тремя одеялами накрываюсь. А последние две ночи не раздевался. Заморозки начались.

Ольга едва совладала с волной жалости, тряхнула головой, резко встала с кресла. Глеб помрачнел.

– Ты уже уходишь? Побудь еще немножко. У меня жареная картошка есть. Хочешь, подогрею?

Ольга не смогла ответить, лишь молча покрутила головой и быстро вышла на террасу. Глеб не стал ее провожать к калитке – еще не слишком стемнело, и его мог заметить сторож.

* * *

Ксюша уже спала, когда в дверь позвонили. Ольга глянула в глазок и обомлела. К ней пожаловала следователь. «Все ей неймется! – с ненавистью подумала Ольга. – Ходит, вынюхивает, спит и видит меня за решеткой!»

Злость придала ей смелости, она резко и широко распахнула дверь, встала в проходе, подбоченившись.

– Добрый вечер, моя дорогая! – мило улыбнулась следователь, сняла с головы какой-то легкомысленный берет и стряхнула с него дождевые капли. – Вы еще не спите?

– Представьте себе, нет! – вызывающе ответила Ольга. – Но вот мою дочь вы наверняка разбудили.

– Прошу прощения… Я могу зайти?

– А зачем?

Следователь вздохнула, переступила с ноги на ногу.

– Затем, чтобы вам не стало хуже.

В ее голосе не было угрозы, а скорее усталость и досада, как если бы она долго и упорно убеждала в простой житейской истине неразумное дитя.

Ольга не ответила ни «да», ни «нет», повернулась и пошла в комнату, громко объявляя:

– Мама! К нам следователь пожаловала! Готовь чай с ватрушками!

Следователь разулась в прихожей, сняла мокрое пальто, поставила в углу зонтик. Разглядывая картины на стенах и макраме под карнизом, она прошлась по комнате, села на диван и долго смотрела на Ольгу пытливым взглядом. Ольга, нахмурившись, стояла в дверях и демонстративно смотрела в сторону.

– Сядьте, моя девочка, – попросила следователь. – Сядьте рядом.

В комнату испуганно заглянула мама, вымученно улыбнулась, кивнула и ляпнула:

– Добрый день… Ой, простите, уже вечер… А чаю хотите?

– Ничего не надо, – ответила следователь. – Я не надолго.

Ольга размеренным шагом пересекла комнату и села в кресло – бочком к следователю. Женщина открыла потертый, старый мужской портфель, вынула из него лист бумаги и положила на столик перед Ольгой.

– Это фоторобот предполагаемого преступника, – сказала она. – Составлен по показаниям двух свидетелей.

Ольга, не поворачивая головы, скосила глаза, посмотрела на штриховой рисунок мужской головы. Сходство с Глебом было относительное, и всё же Ольга поняла, что если эти свидетели увидят Глеба в натуре, то без колебаний подтвердят, что стрелял именно он.

– Я показала этот рисунок в офисе, где работает Глеб Матвеев, и все сотрудники отметили сходство с Глебом. Затем мне дали его заявление на отпуск, отправленное по факсу. Мои оперуполномоченные выяснили, что заявление было отправлено из сто пятьдесят третьего почтового отделения города Москвы. Сотрудники почты дали словесный портрет человека, отправившего факс. Наверное, вы догадались, что они описали вашу внешность. Также оперативные работники опросили ваших соседей, и они показали, что из вашей квартиры на протяжении нескольких дней после ранения Рябцева доносился мужской голос.

Стиснув зубы, Ольга продолжала сидеть в прежней позе, ничем не выдавая своих чувств.

– Молчишь? – вздохнула следователь, неожиданно перейдя на «ты». – Ты же видишь – я пришла к тебе, как взрослая и опытная женщина к запутавшейся, залгавшейся девушке. Я пришла к тебе, чтобы помочь.

– Спасибо, – процедила Ольга. – Я не нуждаюсь в помощи.

– Не могу понять, почему ты упрямишься? Матвеев стрелял в твоего друга, тяжело ранил его. Не исключено, что Рябцев останется на всю жизнь инвалидом. Почему ты скрываешь от правосудия преступника? Какая тебе от этого выгода? Объясни мне, пожалуйста, может, я чего-то не понимаю?

– Да, не понимаете.

Следователь развела руками, встала с дивана.

– Я даю тебе еще один день, – сказала она сухо. – У тебя еще есть шанс проходить по этому делу не как соучастник, а как свидетель.

Она вышла из комнаты, едва не столкнувшись с мамой, которая несла чай.

– О чем спрашивала? – шепотом спросила мама, когда следователь вышла из квартиры.

Ольга стояла у темного окна, прикрывшись тюлем.

– Мама, съезди к Глебу и попроси его…

– О чем, доча?

– Пусть придет в милицию с повинной. Иначе Ксюша останется сиротой.

Глава тринадцатая

Сергею разрешили вставать. Придерживаясь за спинку кровати, он подходит к окну, опирается на подоконник и смотрит на улицу, где порывы ветра срывают с деревьев желтые листья. Ольга стоит рядом, пытается поддержать Сергея под локоть, но он сердится.

– Что ты меня, как калеку, опекаешь?

Она замечает, что у Сергея подавленное настроение, он молчалив и хмур, но боится первой спросить о причине. Она ждет с тревогой и страхом.

– Тебе очень больно? – всё же спрашивает она, чтобы хотя бы начать разговор.

– Не столько больно, – нехотя отвечает Сергей, – сколько…

– Ну что? Что? не молчи! Я же вижу, что тебе плохо!

Сергей не сразу признается:

– Мне всё не дает покоя человек, который в меня стрелял.

Опять эта проклятая тема! Опять будет продолжаться ложь. Но Ольге уже легко лгать. Она уже профессионалка, она уже наизусть знает, что говорить, каким тоном говорить, и как при этом делать честное лицо.

– Приходил человек из милиции, – говорит Сергей. – Спрашивал, видел ли я того, кто в меня стрелял, и есть ли у меня враги, и кого я подозреваю. А кого я подозреваю? – сам себя спрашивает Сергей, но не отвечает, и даже плечами не пожимает, только лицо его становится еще более хмурым, и на лбу появляются глубокие морщины.

– Так кого же? – едва слышно спрашивает Ольга, а у самой руки холодеют от предчувствия, что надвигается катастрофа.

Сергей поворачивается к Ольге и внимательно смотрит ей в глаза. Ей кажется, что ее лицо начинает таять, словно мороженное у костра, что вся ложь, скопившаяся в ее глазах и губах, теряет опору и валится пудовой гирей, оттягивая кожу. Она прикусывает губу, чтобы не упасть в обморок.

– А ты видела его? – спрашивает Сергей.

– Кого? – шепчет она.

– Кто в меня стрелял.

Она кивает и опускает голову. «Сейчас я во всем признаюсь, – думает она. – Сейчас я наберусь смелости, сделаю глубокий вздох и всё расскажу. Расскажу, как спрятала Глеба у себя, как таскала ему сосиски, как спала с ним…»

Она уже не сомневается, что Сергей услышал ее мысли, что прочитал на ее лице правду, что сейчас со всего замаха влепит ей пощечину… Но нет. Он берет ее за плечи и притягивает к себе.

– Не волнуйся, – утешает он. – Постарайся сосредоточиться и описать его как можно точнее. Какой у него был рост?

– Как у тебя, – шепчет Ольга и с опозданием понимает, что уже солгала – Глеб на полголовы ниже Сергея. А ложь – как шлюзы. Только раз поднял заслонку, и хлынет неудержимый бурный поток, и будешь уже лгать дальше, всё изощреннее и увереннее.

– Как он выглядел?

– Худощавый, – отвечает Ольга.

Сергей начинает волноваться. Ольга замечает, как напрягаются на его скулах желваки.

– Ты лицо его разглядела?

– Да… Он был небритый. Нос крупный…

– А еще? Еще что заметила?

– Ну, вроде как шрам над бровью.

Сергей резко поворачивается к окну и ударяет кулаком по подоконнику.

– Так я и думал, – сквозь зубы произносит он. – Это Баргиш.

* * *

До последнего момента Ольга надеялась, что эта участь ее минует. Как досадно, как глупо, как смешно! Взрослая, а попалась на мякине, как пацанка! Не доглядела, понадеялась на авось, и вот…

– Вы беременны, – сказала врач, садясь за стол и что-то записывая в учетном журнале. – Что будем делать? Сохранять?

– Аборт, – ответила Ольга, одеваясь.

Врач вздохнула, покачала седой головой, выкрашенной местами фиолетовыми чернилами.

– В стране демографический кризис, к середине века населения страны уменьшится вдвое, а вы так легкомысленно заявляете: аборт!

– Если вас беспокоит кризис, то вы и рожайте, – спокойно ответила Ольга.

– Между прочим, – холодно заметила врач, – ничего грубого или оскорбительного я вам не сказала.

Ольга вышла из кабинета, заталкивая в сумочку направления на анализы и в больницу. «Что-то я, в самом деле, злая и вспыльчивая стала, – подумала она. – Жизнь поломала?»

Теперь ее мысли были заняты тем, как быстрее разобраться с новой проблемой. Анализы она сдаст утром, до работы. Но вот в больнице придется провести как минимум полдня, там выписывают после обеда. Значит, придется отпрашиваться с работы.

Она не думала о том, что ее отношения с Глебом привели, в конце концов, к зачатку новой жизни, что носит под сердцем будущего ребенка, о котором Глеб так мечтал, рисуя в своем воображении большую-пребольшую детскую комнату, заваленную пестрыми игрушками. Она не испытывала никаких чувств в связи с тем, что собиралась сделать, ибо воспринимала беременность вовсе не как зарождение ребенка, а как болезнь, вроде венерической, о которой никому не следует распространяться и надо как можно быстрее от нее избавиться.

* * *

Ольга не сразу поняла, кто с ней говорит. Речь позвонившего ей мужчины была путаной и многословной. Слово «милиция» резануло ей слух, и Ольга решила, что звонит кто-то из оперативных работников.

– Что вы от меня хотите? – спросила она, подготовившись к обороне.

– Так я думаю, что надо проверить, не унес ли он чего? Было б хорошо, если б ты подъехала прямо сейчас, а то у меня сердце не на месте. Я ж его шуганул, а он сразу за сарайчик и пропал…

Наконец, до Ольги дошло, что она разговаривает с дачным сторожем.

– Что ж вы меня так пугаете, дядь Коля! – с облегчением вздохнула Ольга. – Я уже подумала, что случилось невесть что.

– А этого разве мало? Вот же ж наглец какой! Среди бела дня по чужому участку шлындать! Я ему, значит, кричу: «Стой!», а он за сарайчик и пропал. Я теперь не успокоюсь, пока не узнаю, украл он чего или нет…

– Хорошо, дядь Коля, я приеду.

– Приезжай, дева, а я тут постерегу, чтобы не вынесли из дома чего.

«Не было печали, – подумала Ольга. – И сколько это еще будет продолжаться? Каждый день – новые проблемы. Ах, Глеб, Глеб! Я ж ему сказала, чтобы не вздумал при свете выходить из дома!»

Вместо того, чтобы мыть компьютерный салон, она поехала на дачу. Когда сошла с электрички, уже начало смеркаться. Сырой осенний лес был неподвижен и безмолвен. Лишь раз с ветки взлетел ворон и, громко хлопая крыльями, взмыл в небо. Ольга шла по раскисшей тропе, чувствуя зябкость в теле. Пока ехала в электричке, задремала и проснулась уже перед самой станцией. Вышла на платформу и почувствовала, как влажный холод пробирается под курточку, просачивается сквозь свитер и обволакивает тело, покрывая его мурашками. Лесная тропа раскисла от нескончаемых дождей, и остро пахло прелой листвой и склизкими грибками, покрывшими кору трухлявых деревьев.

Сторож встретил Ольгу у продуктового ларька, заколоченного досками по случаю окончания дачного сезона. Он схватил ее за рукав, оглянулся по сторонам и заговорщицки зашептал:

– Вот что, дева… Он там!

– Кто?

– Конь в пальто! – сердито передразнил сторож, сетуя на непонятливость девушки. – Мужик какой-то в твой дом забрался! Я его только что в окне заметил.

Ольга от досады даже глаза прикрыла. Она была готова побить Глеба, который вел себя, как неразумное дитя. Сказала же она ему русским языком: по кооперативу ходит сторож! Так нет! Сначала Глеб из дома вышел, а теперь вот в окне засветился. Конспиратор хренов! Одна головная боль с ним!

– Может, вам показалось, дядь Коля? – насмешливо спросила Ольга. – Кто днем на рожон полезет?

– Дыть! – сдавленно произнес сторож и даже замахнулся на Ольгу. – Не принимай меня за дурака! Я еще с ума не выжил, и зрение у меня приличное. Вот как тебя его я видел. Бугаистый такой мужичок. Был бы хилее, так я, может быть, в одиночку бы его скрутил. Значит так! Стой тут, а я за милицией сбегаю. Патрульная машина недавно на «Калинку» проехала. Сейчас я ее перехвачу.

– Нет, дядь Коля, не надо милицию! – испуганно сказала Ольга. – Зачем шум поднимать? А вдруг вы все-таки ошиблись!

– Ой, молчи, дева! – замахал руками сторож и быстро скрылся за деревьями.

Убедившись, что сторожа уже не видно, Ольга со всех ног кинулась к своему участку. Заржавевший замок на калитке никак не хотел открываться, ключ не проворачивался, и Ольга, оставив бесплодные попытки, полезла через рабицу. Концы проволоки порвали ей куртку и в кровь разодрали руку, но Ольга, не замечая этого, подбежала к терраске и принялась колотить в стекло.

– Глеб! Глеб, это я! Собирайся быстрее!

Дверь приоткрылась, из-за нее высунулось подпухшее, поросшее клочковатой щетиной лицо Глеба.

– Что случилось, Олюшка?

– Сюда идет милиция! – Она распахнула дверь и влетела в терраску. – Надевай сапоги, телогрейку! Быстрее, Глеб, быстрее! Я ж тебя предупреждала, чтобы ты сидел, как мышь!

– Да я и сидел, как мышь, – начал было оправдываться Глеб и, опустившись на скамейку, принялся натягивать сапоги.

Ольга схватила его за руку и подтолкнула к двери. Телогрейку Глеб надевал уже на ходу.

– Беги в лес, – сказала она ему, выпроваживая с участка. – Там есть овраг. Сядь там и замри, пока я не приду. Понял?

– Понял, понял…

Покусывая губы, Ольга смотрела Глебу вслед, как он тяжело бежит по раскисшей пашне, и его сапоги чавкают, и к ним пристают комки глины и слипшиеся пучки соломы.

Едва она вернулась в дом, как к калитке подкатил забрызганный грязью милицейский «уаз». Хлопнули дверцы. По ту сторону рабицы, поправляя на плечах автоматные ремни, встали два рослых милиционера.

– Вы хозяйка? – спросил один из них. – Что у вас тут стряслось?

Ольга уже хотела извиниться за ложную тревогу, как из машины, кряхтя и что-то бормоча, выбрался сторож.

– Всё-таки пошла сама! – осерчал он, увидев Ольгу. – Эх, голова бедовая! А что если б он тебя ножом пырнул? Или, не приведи господь, топором?

Милиционеры открыли замок и вошли во двор.

– Не было здесь никого, – сказала Ольга, стараясь побыстрее загасить этот ненужный и опасный переполох, поднятый слишком добросовестным сторожем.

– Нету, потому что он уже удрал! – погрозил кулаком сторож. – Я что ж, слепой, по-вашему? Вот в этом окне он стоял. Здоровый такой, упитанный…

Милиционеры, позвякивая ременными карабинами, вальяжно прошлись по двору, лениво поглядывая по сторонам.

– Окна целы? – спросил один. – Двери не выломаны?

– Всё цело, – ответила Ольга, мысленно моля, чтобы Глеб успел добежать до оврага и спрятался там получше. Вдруг милиционеры надумают лес прочесывать?

– Пойдем, посмотрим, – сказал другой таким тоном, словно предлагал товарищу посмотреть скучный фильм.

Не церемонясь, они поднялись по ступенькам в терраску, оставляя на камышовой циновке следы сапог, оттуда зашли в прихожую.

– А здесь тепло, – сказал милиционер, который шел первым, и оглянулся на Ольгу, следовавшую за ними. – Замечаете?

– Вроде не очень-то и тепло, – пожала плечами Ольга.

– Точно, прогрето! – подтвердил сторож. – Я своим отмороженным носом тепло сразу чую. Грелся он тут, ворюга!

Милиционеры прошли в комнату, пощупали печь.

– Печь холодная, – констатировали они.

Сторож юркнул под рукой Ольги, опередил ее и подбежал к стоящему в углу столу.

– А гляньте-ка! – радостно сообщил он, поглаживая ладонью никелированный бочок электрочайника. – Теплый! И плитка теплая! Он тут, злыдень, чаи гонял!

Милиционеры посмотрели на Ольгу, ожидая от нее какой-нибудь реакции. Ольга колебалась. Первым ее желанием было сказать, что это она только что включила чайник в розетку, но тотчас испугалась, что этот обман милиционеры быстро и легко развеют каким-нибудь противоречащим фактом.

– Значит, кто-то здесь был, – признала она.

– Вот, дева! – удовлетворенно произнес сторож и вскинул кривой и отполированный работой указательный палец. – А ты спорила со мной. У меня глаз – алмаз! Я воришек за версту чую.

– Посмотрите, все ли вещи на месте? – предложил милиционер.

– Все, – подавленно ответила Ольга. – Я уже проверяла.

– И замки целы?

– Целы.

– А вот это странно…

Милиционеры сели в кресла. Они не торопились уходить. Ольга нашла на втором этаже бутылку крымского портвейна. Милиционеры налили себе и сторожу, выпили.

– Это хорошо, что у вас ничего не унесли, – сказали они и снова выпили.

Когда в бутылке ничего не осталось, они ушли. Насилу Ольга выпроводила сторожа. Тот, тугой от переполнившей его гордости, заверял Ольгу, что теперь будет постоянно держать ее дом в поле своего зрения и обходить ее участок едва ли не каждый час.

Оставшись одна, Ольга взялась было отмывать от грязи полы, но очень скоро закинула в угол тряпку и, едва не опрокинув ведро с водой, выбежала в терраску. Накинула куртку, повязала голову старым, изъеденным молью платком, и побежала через поле в лес. Когда спустилась на дно оврага, ей показалось, что она нырнула в цистерну со смолой. Густой, плотный мрак окружал ее со всех сторон. Шумел ветер на верхушках берез. Сыпался сверху мелкий колючий дождик.

Ольга несколько раз тихо позвала Глеба. Он выплыл из темноты тихо и неожиданно, крепко схватил ее за плечи и кольнул ее лицо щетиной.

– Ну? Ушли? – зашептал он.

Его борода пахла чем-то кислым, и Ольга отвернула лицо.

– Ушли. Но тебе туда возвращаться нельзя. Сторож теперь будет следить за домом, как за блудливой женой.

– Что ж делать? Куда мне теперь?

Ольга молчала. Это была ее проблема. Только ее и ничья больше.

– Может, в чужую дачу забраться? – предложил Глеб. – Хозяева вряд ли до субботы приедут. А там видно.

– Не хватало, чтобы тебе еще ограбление со взломом приписали! – зло ответила Ольга.

– А куда ж тогда? В Москву возвращаться как-то неохота…

Ольга вспомнила, что где-то на чердаке ее дома уже много лет пылятся палатка, спальник и прочее туристское снаряжение, с которым она в школьные годы ходила с одноклассниками в походы.

– Вот что, – сказала она. – Поживешь пока здесь, в палатке. А потом что-нибудь придумаем.

– В палатке? – безрадостно переспросил Глеб, немного помолчал и добавил: – Не думал, что я уже до такого докатился.

Ольга вернулась на дачу, забралась на чердак и снесла вниз несколько тяжелых, затхло пахнущих мешков. Вывалила их содержимое на пол. Ткань палатки хоть и покрылась во многих местах плесенью, но была цела, без дырок. Ватный спальник вообще был как новый, даже хлопчатый вкладыш в нем сохранился. Здесь же и пенопленовый коврик, на котором можно спать хоть на льду, и вполне исправный примус «Шмель», и пластиковая канистра с бензином, и несколько алюминиевых тарелок и ложек.

«Ничего, – подумала Ольга, упаковывая снаряжение. – Перекантуется недельку, а там, дай бог, найдем какой-нибудь выход».

Еще не меньше часа Ольга помогала Глебу ставить палатку и учила его разжигать примус. В двенадцатом часу они распрощались, и Ольга побежала к платформе, чтобы успеть на последнюю электричку. Поднимаясь по склону оврага, она остановилась отдышаться и оглянулась. Внизу, в сыром тумане, с горящим примусом в руках, стоял Глеб и смотрел ей вслед. Бесконечно одиноким и несчастным показался он Ольге, и чтобы не разрыдаться от жалости, она изо всех сил побежала наверх.

Глава четырнадцатая

Ольга сидела в притихшей очереди женщин – молодых и зрелых, безразличных и взволнованных, и делала вид, что читает книгу. Она прислушивалась к редкому и тихому перешептыванию, надеясь услышать что-нибудь полезное о той процедуре, которая ей предстояла. Напротив нее, на стене, маячили красочные плакаты, но Ольга старалась не смотреть на них, потому что плакаты взывали к совести и морали, они упрекали, грозили, стыдили и называли процедуру не иначе, как убийством. Она поглядывала на часы, переживала, что время идет, а врачи медлят, всё не начинают определять женщин в палаты и назначать очередность.

Наконец, начались подвижки, и очередь пришла в движение. Ольга зашла в кабинет, положила на стол перед врачом направление и результаты анализов, опустилась на стул рядом и вдруг… Ей показалось, что у нее остановилось сердце. Напротив врача, в белом халате, накрахмаленной шапочке, перебирала книжки с выписным эпикризом Катя!

Ольга замерла, боясь пошевелиться. Врачу это не понравилось, потому как Ольга не ответила на какой-то вопрос.

– Женщина, что вы застыли, как соляной столб? – проворчала она. – Первый раз, что ли?

Хлипкая надежда, что Катя не поднимет голову и не увидит ее, оборвалась и словно порвала своей тяжестью все Ольгины нервы. Катя потянулась за паспортом и тотчас вскинула голову, посмотрела на Ольгу с нескрываемым удивлением, а затем ее лицо озарила сладкая улыбка.

– Обаньки! – произнесла она, безусловно, получая колоссальное удовольствие. – Здравствуй, подруга! Облегчиться пришла?

Ольга стиснула зубы, чтобы не наговорить гадостей. Врач, продолжая что-то писать на направлении, обронила:

– Подруга?

– Лучшая! – ответила Катя, не сводя глаз с Ольги. Из этих глаз буквально вылетали брызги радости. – Разумеется, этот печальный шаг ты согласовала с Сергеем? Интересно бы только узнать… скажи только мне, по секрету, как подруге – ты забеременела от него, когда он лежал без сознания в реанимации? Или раньше, когда воевал в Чечне?

Врач хмыкнула, поставила подпись, подышала на печать и прижала ее к углу бланка.

– В седьмой кабинет, по коридору налево, – сказала она, придвигая Ольге направление. Ольга взяла листок, медленно встала со стула.

– Вообще-то, – произнесла она, глядя прямо в залитые патокой и ненавистью глаза Кати, – мне к зубному надо было. Я просто кабинет перепутала.

– Ага, – кивнула Катя. – Мы так сразу и поняли, что тебе надо было к зубному.

Ольга порвала направление, швырнула обрывки на пол и вышла из кабинета.

* * *

«Не успеет, – думает Ольга. – За локти будет кусать себя от злобы. Я прищемлю ее сорочий хвост!»

Она стоит на краю тротуара и машет проходящим машинам. Вперемешку с дождем идет мокрый снег. Тяжелый «КамАЗ» наезжает на лужу, и Ольга едва успевает отскочить. Проклятая погода! Из-за нее в городе будут пробки. А дорога каждая секунда.

– Куда вам, девушка? – спрашивает таксист, притормаживая рядом.

– В четырнадцатую больницу!

– Садитесь.

Они едут в колонне, которая движется медленно и лениво, как сытый удав. Ветровое стекло атакуют тяжелые снежинки. Щетки не справляются с их потоком. Водитель, чувствуя, как пассажирка нервничает, что-то бормочет, лихо выруливает на встречную полосу и тотчас сворачивает во дворы. Он едет мимо детских площадок, пожухлых клумб и спортивных городков, срезая большой угол, и вскоре подруливает к воротам больницы.

– Приехали, – говорит он, видя, что Ольга не торопится выйти из машины.

– А разве внутрь нельзя?

– Нельзя.

– Но мне надо забрать больного!

– А я что могу поделать? – равнодушно отвечает водитель. – Если не ошибаюсь, то вам надо получить разрешение от главврача на въезд машины.

– Глупость какая! – бормочет Ольга. – Буду я еще бегать по главврачам. Мне срочно надо!

– Я рад помочь! – искренне говорит таксист, – но меня охрана не пропустит.

– Что значит не пропустит! – заводится Ольга. – А если бы вы привезли умирающего человека, которому срочно нужна помощь? Если вдруг мне станет плохо, и я потеряю сознание?

– Если бы да кабы, – разводит руками водитель.

– Я вам хорошо заплачу! – с мольбой произносит Ольга и хватает водителя за руку.

– Девушка!

Но Ольга уже достает из сумочки кроваво-красную губную помаду, разукрашивает себе лицо и перелезает на заднее сидение.

– Скажите, что я попала в автокатастрофу!

– Девушка, вы же меня на преступление толкаете!

– Да езжайте же!!

Водитель вздыхает, но трогается с места. Подкатывает к воротам и начинает пронзительно сигналить.

– Открывай!! – кричит он из окна охраннику. – Человек умирает!

Охранник не верит и подходит к машине, заглядывает в салон через стекло. Лицо его перекашивает гримаса.

– Во блин, как ее… – бормочет он и бежит открывать ворота.

– К четвертому корпусу, – не поднимаясь с сидения, говорит Ольга.

Водитель подъезжает к хирургическому корпусу. Ольга выскакивает из машины, на ходу вытирая лицо салфеткой. В вестибюле полно людей, посетителей только начали впускать к больным. Пахнет цветами и лекарствами. Шелестят пакеты с продуктами. У лифта выстраивается очередь, и Ольга идет по лестнице. По пути сворачивает в какой-то сумрачный коридор, на цыпочках проходит вдоль дверей и заглядывает в кабинет, на котором написано «Ординаторская». Там никого. Рабочий стол завален бумагами, поверх которых лежат очки. Из книжного шкафа торчат рваные корешки всяких умных книг. На вешалке – несколько белых халатов и шапочек. Ольга торопливо надевает первый попавшийся халат, нахлобучивает на голову шапочку, хватает еще один и заталкивает его в пакет. И бегом на лестницу.

Перед дверями хирургического отделения она смотрит на свое отражение в стекле. Похожа на студентку медицинского института. Лицо только немного растеряно, и на скуле остался след губной помады. Ольга оттирает его рукавом халата и решительно устремляется в коридор. Дежурная медсестра лишь на мгновение отрывается от чтения, смотрит на Ольгу, пытается вспомнить, кто это такая, но Ольга уже заходит в палату к Сергею.

Он ест шоколад, сидя на подоконнике. Ольгу узнает не сразу, потом спрыгивает, кидается к ней.

– А разве теперь нужен белый халат? – спрашивает он, целую ее.

Она так волнуется и часто дышит, что не может ответить и молча вытряхивает из пакета на койку халат.

– Надевай…

– Зачем, Оля? – улыбаясь, спрашивает он.

– Не спрашивай… Делай, что я говорю…

Он берет халат, распрямляет его, придирчиво осматривает. Сергей не понимает, что надо делать всё очень быстро.

– Да быстрее же! – говорит Ольга и начинает ему помогать.

Его лицо становится серьезным.

– Что-нибудь случилось, Оля? – спрашивает он.

– Ты будешь жить и лечиться у меня. Так надо. Так будет лучше нам двоим.

Он не возражает, но всё еще воспринимает происходящее, как забавную игру.

– Твою комнату мы превратим в больничную палату, – говорит он, застегивая пуговицы на халате. – Ты будешь врачом, Ксюша – медсестрой, а твоя мама – главврачом. По утрам будет обход, я буду жаловаться, что при твоем появлении у меня учащается пульс, и возникает непреодолимое желание тебя обнять, а главврач будет хмурить брови…

– Сергей, у нас нет времени!

Она надевает ему шапочку и выводит в коридор. Взяв за руку, быстро направляется к выходу. Дежурная на этот раз вскакивает со своего места.

– Эй, а вы кто? – спрашивает она и, не получив ответа, кричит: – А ну-ка стойте! Стойте, вам говорят!

Ольга уже толкает дверь и пропускает вперед себя Сергея. Медсестра, опрокидывая стул, выбегает из-за стойки.

– Быстрее, миленький! – умоляет Ольга Сергея. Он морщится и тяжело опирается о лестничные перила. Ольга поддерживает его, насколько у нее хватает сил. Ей кажется, что за ними мчится весь персонал больницы. В холле по-прежнему много посетителей, и на двух молодых людей в белых халатах никто не обращает внимания.

– Ну, ты авантюристка! – восклицает Сергей, когда они уже сошли по ступеням к такси. – Дай хоть отдышаться!

– Дома отдышишься, миленький, – шепчет Ольга, озираясь на двери хирургического корпуса. – Дома. Я закрою дверь на все замки, занавешу окна, уложу тебя в постель и буду за тобой ухаживать… И никому-никому тебя не отдам. Никому-никому…

Таксист заводит машину и, поторапливая, машет Ольге рукой.

* * *

– Странно, – говорит Сергей, опуская трубку. – У Димы всё время выключен мобильный телефон. А номер домашнего я не помню.

Ольга не знает, как рассказать Сергею о том, что случилось с Димой Новиковым. Рассказать надо обязательно, но, может быть, не сейчас, когда Сергей еще слаб, и волнение опасно для него. Может быть, через неделю. Или, хотя бы, дней через пять. Но Сергей так или иначе будет думать о друге, он попытается разыскать его через своих товарищей и обязательно узнает правду. Надо оградить его от всякой тревожной информации. Пусть он отдыхает, пусть думает только об Ольге, о том, что приближается то счастливое будущее, когда они будут вдвоем, и ничто никогда не разлучит их…

Она достает из хозяйственного шкафа кусачки, незаметно проносит их в прихожую, отодвигает тумбочку и находит над плинтусом двужильный телефонный провод. Одно движение – и цепь разомкнута. Теперь Сергей не сможет позвонить, и сюда никто не позвонит. Вот и хорошо. Квартира будет необитаемым островом, где живут только они вдвоем. И весь мир теперь существует как бы сам по себе, отдельно от них, и они не зависят от него, и не нуждаются в нем…

– Постарайся уснуть, – говорит Ольга, поправляя одеяло на груди Сергея.

– Ты куда-то уходишь? – спрашивает он.

– Да, мне надо на работу.

– В фитнес-клуб?

Ольга кивает, но это неправда.

– Я буду тебе звонить, – говорит он.

– Там нет телефона, – смеется она, крутит головой, и волосы, словно непроницаемой вуалью, закрывают ее глаза, губы…

Он задерживает ее ладонь в своей.

– Мне кажется, ты что-то от меня скрываешь.

– Спи, – тихо отвечает она, прижимает палец к его губам, а после выходит в прихожую, где у двери стоит большая сумка с мясными консервами, крупами и бутылками с водой.

* * *

Сумка настолько тяжела, что Ольге приходится часто останавливаться и отдыхать. Лес, ставший прозрачным, неживым и унылым, уже приготовился к снегу. Стволы почернели от влаги, под ними прижался к земле пестрый ковер из листьев; он сырой, маслянисто-глянцевый, похожий на большую художественную палитру, на которой смешиваются, перетекают друг в друга желтые, красные и коричневые краски. Небо низкое и серое. Растрепанные хвосты тумана медленно сползают в овраги и ямы. Пронзительно-тревожно пахнет снегом.

Ольга уже в который раз оглянулась и, затаив дыхание, прислушалась. Ей все время казалось, что за ней кто-то следит. То пень, то сухую ветку она принимала за человека и вздрагивала. По склону оврага она тащила сумку волоком. Рыхлая земля пружинила под ее ногами, легко сминалась под подошвами ботинок и скатывалась вниз черными комками.

Уже издали Ольга увидела палатку и подумала, что место для нее они выбрали не самое лучшее, и надо бы перенести ее чуть в сторону, под прикрытие кустов. Чтобы не напугать Глеба, Ольга негромко позвала его, а потом пропела:

– Ваша мама пришла, молока принесла…

Глеба нигде не было видно. Ольге стало тревожно и, не доходя до палатки нескольких шагов, она опустила сумку на землю и огляделась по сторонам.

– Глеб! – еще раз позвала она.

Лес молчал. Ольга медленно приблизилась к палатке, присела у входа, сдвинула в сторону полог и заглянула внутрь. Смятый спальник, сваленные в бесформенную кучу старые дачные свитера – должно быть, Глеб использовал их в качестве подушки… Ольга почувствовала, как горлу подкатывает комок и, борясь с измучившим ее чувством, быстро выпрямилась и обошла палатку. Примус, пристроенный в глубине прогнившего пня, был теплым. Рядом лежала кучка картофельных очистков…

Ольга чуть не вскрикнула. Кто-то крепко схватил ее сзади за плечи. Она обернулась. Глеб, сжимая ее плечи, испуганно смотрел по сторонам.

– Я чуть инфаркт не получила! – сказал Ольга.

– Тихо! – шепнул Глеб. – В лесу все очень хорошо слышно… Никто за тобой не следил?

Ей показалось, что она перестает узнавать Глеба, что это другой человек, чем-то внешне похожий на Глеба. В его спутавшихся волосах застряли сухие листья и хвойные иголки. Полные настороженного внимания глаза отсвечивали нездоровым блеском. Лицо казалось темным, грязным от щетины. Воротник свитера пообтрепался и засалился. Ольга обратила внимание, что у Глеба появилась новая привычка – он стал грызть ногти.

– Ну, как ты здесь? – спросила она, мучительно выбирая правильный тон общения. Ей очень хотелось придать разговору легкий оттенок юмора. – Вспомнил пионерское детство, как ходил в походы и разжигал костры?

Глеб не понял ее или же, скорее, не услышал. Он продолжал крутить во все стороны головой, по-звериному замирая и прислушиваясь к малейшим шорохам.

– Ты всегда обращай внимания на людей, которые едут с тобой рядом в электричке, – шептал он, покусывая грязный кончик ногтя. – А когда идешь по лесу, то вдруг останавливайся и прячься за стволом. Заставляй того, кто следит, выдать себя… Тссс…

Он приложил палец к губам и застыл, глядя на черное пятно кустов.

– Ты чего? – спросила Ольга.

– По-моему, там кто-то стоит, – одними губами произнес Глеб.

Ольга долго пялилась на кусты, но ничего не заметила.

– Тебе показалось, Глеб. У тебя обострилось воображение.

Она принялась выкладывать продукты.

– Не мерзнешь ночью?

– Когда как, – односложно ответил Глеб, продолжая оглядывать склоны оврага.

Ольга искоса наблюдала за ним. «Как он опустился! – с ужасом подумала она. – Грязный, запуганный человечишка… Кажется, он даже похудел».

– Вот, посмотри, я взяла тебе на пробу десять пакетиков быстрого приготовления, – сказала Ольга и принялась подробно объяснять, чтобы отвлечь Глеба от грустных мыслей и самой отвлечься: – Подогреешь в кружке воду, и высыплешь содержимое в кипяток. Помешаешь ложкой, и через пять минут блюдо готово. Тут и картошка с грибами, и рис с курицей…

Тут она заметила, что Глеб вовсе не слушает ее, а смотрит широко раскрытыми глазами куда-то в сторону. Ольга замолчала, обернулась.

– Ты что, Глеб?

– Тихо… – прошептал он. – Там кто-то стоит… Около березы…

– Да это куст можжевельника.

– Нет, это человек.

Глаза Глеба наполнялись суеверным страхом. Губы дрожали. Он часто дышал и судорожно сглатывал.

– Тебе мерещится, Глеб.

– Нет-нет… Сходи проверь…

Ольга кинула пакеты на землю, сходила к березе, вернулась.

– Это можжевельник, – сказала она и сжала в своих ладонях холодную руку Глеба. – Расслабься, успокойся. Кто тебя найдет в такой глуши?

– Тебе легко сказать «расслабься», – произнес Глеб. – Не уверен, что ты расслабилась бы, окажись на моем месте…

Ольга взялась приготовить обед. От Глеба трудно было добиться вразумительного ответа, какое блюдо он предпочитает, и Ольга приготовила картофельное пюре с бараниной. Они ели из одной миски. Вспомнив о сюрпризе, Ольга вынула из сумки маленькую бутылочку коньяка, разлила в пластиковые стаканчики по глотку.

– Чтобы всё, наконец, встало на свои места, – сказала Ольга и выпила.

Она видела – Глеб не совсем понял, что она имела ввиду, но уточнять не стал. Тоже выпил, поперхнулся, закашлялся.

Потом они лежали в палатке, прислушиваясь к шуму ветра в обнаженных кронах деревьев. Глеб лег на бок, поджал ноги к животу и уткнулся лицом ей в живот. Дыхание его было ровным и тихим. Наверное, он уснул, может быть, впервые за последнее время глубоко, доверившись Ольге, положившись на открывшееся в нем инстинктивное сыновнее чувство защищенности и тепла, которое может дать только женщина. И она боялась пошевелиться, стараясь продлить его счастье, которое ей ничего не стоило, но для него было всем.

Он всхлипнул, проснувшись, поменял позу, причмокнул губами и опустил руку ей на живот.

– А ты не поправилась, Олюшка? – невнятно произнес он.

– С какой хорошей жизни? – деланно отшутилась Ольга, привставая и убирая руку Глеба.

Он заглядывал ей в глаза.

– А мне показалось…

– Тебе показалось, – перебила его Ольга и взглянула на часы.

– Я же чувствую, Оля! – настаивал Глеб.

Она выбралась и палатки, зябко поежилась. Дно оврага заполнил туман. Темнело, и лес вокруг наполнился невыразительными рыхлыми тенями.

– Оля! – позвал Глеб. Он стол за ее спиной. Она чувствовала, что его зацепило, что теперь он не отвяжется.

– Ну что? – с набухающим раздражением спросила она. – Что ты от меня хочешь?

– Правду.

– Какую правду? Какую еще правду, господи! Да вся правда заключается только в том, что ты зашел в тупик, что дальше так нельзя, что ты уже на человека перестал быть похож!

Она выпалила это на одном дыхании, и тотчас прикусила язык.

– А что ты предлагаешь? – тихо, надломанным голосом спросил Глеб.

– Пойти в милицию. Во всем признаться. Покаяться.

– Но меня же не простят, Оля. Меня посадят в тюрьму. Ты представляешь меня в тюрьме? Камера, уголовники, нары, параша… Я умру там на второй день.

– А здесь ты разве не умираешь? Здесь тебе лучше?

– Здесь я хотя бы вижу тебя.

– И долго ты собираешься здесь жить и смотреть на меня?

– Не знаю… – со злостью ответил он. – Если тебе надоело ходить сюда и не терпится засадить меня за решетку, то можешь настучать на меня ментам. Иди, доноси, я не обижусь. Иди же! Скатертью дорога!! Проваливай!!

Ольга подхватила сумку и бегом устремилась по склону вверх.

* * *

«Я устала от лжи, – думала она. – Меня уже тошнит от нее. Я уже пропиталась ею насквозь. Во мне не осталось места для нормальных человеческих чувств…»

Она ходила по комнате от окна к двери и обратно. Сергей лежал на диване и, нажимая кнопки пульта, просматривал телевизионные программы. Кажется, уже пошел по третьему кругу. Телевизор то рекламировал таблетки от грусти, то пел «Муси-пуси», то торопливой скороговоркой обещал дождь со снегом…

– Прекрати! – не выдержала Ольга и выдернула вилку из розетки.

Сергей оставался внешне спокойным. Положил пульт на журнальный столик и взял газету. Ольга вырвала ее из его рук.

– Сергей, прошу тебе, не молчи!

– А что ты хочешь, чтобы я сказал?

– Ты хочешь меня о чем-то спросить…

– Нет, не хочу. Я жду, когда ты сама расскажешь.

Она порывисто придвинула к себе стул, села на него и, чуть подавшись вперед, сказала:

– Дима Новиков в следственном изоляторе. На него заведено уголовное дело за организацию массовых беспорядков… Но ведь ты знал об этом?

– Узнал час назад, когда соединил перекусанные провода.

– Я берегла твои нервы, Сережа!

– И впустую тратила очень дорогое время. Ему срочно нужен адвокат. Нужны ребята, которые подтвердят его алиби. И организовать всё это могу только я.

Он дал ей ключи, написал доверенность и объяснил, где находится гараж. Через час Ольга подкатила к дому на Сергеевой серебристой «нексии».

* * *

– Перестраивайся в левый ряд, и за светофором сворачивай.

Сергей сидел рядом с Ольгой и показывал дорогу. Стемнело. Встречный поток машин напоминал вытекающую из жерла вулкана лаву. Ослепительные огни фар дробились в дождевых каплях, облепивших стекла, и казалось, что машина увязла в звездах. Милицейская машина, пронзительно сигналя и разбрызгивая во все стороны сине-оранжевые пучки света, неслась по встречной полосе. Ольга уступила ей дорогу и на всякий случай притормозила.

– Смелее! – сказал Сергей.

Он был возбужден и с трудом скрывал, что нервничает. Его тяготила пробка и маленькая скорость, и его ноги невольно начинали танцевать по коврику, вдавливая в пол несуществующую педаль акселератора.

– А говорят, они держат слово, – произнес он, споря со своими мыслями.

– Ты о ком? – не поняла Ольга.

Сергей не ответил, погладил крепко сжатый кулак. Дрожь волнами пробегала по его телу. Казалось, он замерз, его знобит. Ольге становилось тревожно на душе. Она поглядывала на него, пыталась улыбаться, но не могла подыскать слов, которые бы его успокоили.

Запищал, играя на нервах, мобильный телефон. Сергей выдернул трубку из гнезда.

– Слушаю… Где? В четвертом микрорайоне, около АТС… – Сергей вскинул голову, посмотрел в окно. – Он уже там?.. Хорошо, спасибо!

Сергей опустил трубку и взглянул на Ольгу.

– Адвоката мы навестим позже, – каким-то умиротворенным голосом произнес Сергей. – А сейчас поедем в другое место.

– В какое место? – настороженно уточнила Ольга.

– Я покажу…

Машина пронизывала темные дворы лучами фар. В их свете, сменяя друг друга как диапозитивы, появлялись черные стволы деревьев, ребристые стены «ракушек», грязные, разбитые, со спущенными колесами машины, темные подъезды…

«Куда мы едем?» – с нарастающей тревогой думала Ольга.

– Останови здесь, – попросил он, коснулся ее щеки, подбородка. – Поскучай немножко. Я не долго.

Он вышел, поднял воротник куртки, сунул руки в карманы и поднялся по ступеням в клуб игровых автоматов, освещенным бешеной круговертью неоновых огней.

«Какие у него тут могут быть дела? – подумала Ольга и, успокаивая себя, ответила: – Наверное, здесь отдыхают его друзья. Сергею надо поговорить с ними о Диме».

Она включила магнитолу, нашла музыку. Зеленый свет приборов слабо освещал ее руки, и они были мертвенно-бледными, с просвечивающимися сосудами. Дождевые капли стекали по ветровому стеклу, словно невидимое чудовище царапало его когтистой лапой, оставляя бескровные водянистые борозды, в котором, как в кривом зеркале, преломлялся весь мир. «Что-то Сергея долго нет», – подумала Ольга и, проведя рукой по запотевшему стеклу, посмотрела на двери клуба. Перескакивая через ступени, внутрь забежали два человека, оставив дверь неприкрытой. Ольге показалось, что в сумрачном нутре клуба на мгновение вспыхнул оранжевый свет.

Она не сдержалась, заглушила машину, вышла наружу и поднялась к двери. Бесноватые огни неоновой вывески слепили ее, окрашивали ее светлый плащ во все цвета радуги, и Ольга чувствовала себя пестро разодетым клоуном, участвующем в каком-то феерическом шоу. Она толкнула дверь, зашла внутрь и оказалась в окружении игровых автоматов, и повсюду кружились пестрые барабаны, и улюлюкали, подмигивали люминесцентные глаза, и звонко сыпались в лоток жетоны. Ольга едва не налетела на Сергея, который, сжав кулаки, стоял к ней спиной.

– Тебе мало крови, Баргиш? – громко говорил он высокому плечистому мужчине в черном костюме с бабочкой. – Захотел моей? А не боишься захлебнуться?

С двух сторон к Сергею приблизились плечистые парни в мокрых кожаных куртках, но мужчина в костюме остановил их взмахом руки:

– Не надо! Не трогайте его!

Сергей сделал шаг вперед. Его трясло, и он напоминал мощную гоночную машину, стоящую на старте.

– Ты Новикова подставил! Ты перешел черту, Баргиш! Ты дерьмо, потому что не держишь слова!

Сергей взмахнул кулаком, но Баргиш увернулся, Сергей ударил еще раз, одновременно с этим делая шаг вперед, и тяжелый удар откинул Баргиша на игровой автомат. На мигающие лампочки брызнула кровь.

– Стоять! – снова крикнул Баргиш парням, которым не терпелось кинуться на Сергея. Он поднялся на ноги, встал в стойку, сплюнул кровавой слюной. – Я сам с ним разберусь…

Он подпрыгнул, махнул ногой; Сергей пригнулся и, пружинисто распрямляясь, ударил Баргиша в лицо раз, другой. Фонтаны крови брызнули на стены.

– Убить меня хотел?! – кричал Сергей, хватая Баргиша за горло. – Что ж, попробуй! Попробуй!!

Он снова толкнул своего врага на игровой автомат, но тоже не удержался на ногах. Лопнуло цветное стекло, оголенный барабан начал вращаться под какофонию булькающих звуков, в бешеном ритме замигали разноцветные лампочки. Баргиш пытался ударить коленом, крутил во все стороны головой, как молотом, а Сергей, зверея, с рычанием и криком, вцепился ему в волосы и бил лицом Баргиша по панели. Удар! Еще удар! На пол посыпались осколки стекла, выпачканные в крови…

– Крови моей захотел?! – кричал Сергей. – Крови захотел?!

Расталкивая парней в кожанках, Ольга кинулась к дерущимся.

– Это не он!! – закричала она Сергею. – Отпусти его!! Это не он стрелял!!

Она вцепилась Сергею в плечо, пытаясь оторвать от слабеющего тела. Баргиш схватил кусок стекла, сжал его, как нож, выкинул вперед руку, целясь Сергею под ребро.

– Сереженька!! – в ужасе кричала Ольга. – Это не он был!!

Неимоверным усилием ей удалось оттащить Сергея от Баргиша. Растрепанный, вымазанный в крови, в куртке с оторванным рукавом, Сергей стоял посреди зала и, чуть согнувшись, тяжело дышал.

– Ты его… – пробормотал он, – ты его просто выгораживаешь… Не надо жалеть убийцу…

Баргиш с трудом поднялся на ноги. Покачиваясь, он оперся рукой о разбитый автомат, вытер окровавленное лицо и распухшие губы рукавом пиджака.

– Подыскивай себе место на кладбище, Рябцев, – произнес он, глядя на Сергея исподлобья, заплывшими глазами. – Тебе уже не жить на этом свете… Ты хоть понял, на кого руку поднял, ишак?

– Это не он, – пролепетала Ольга, прижимаясь к руке Сергея и мелко дрожа. – Я ошиблась… Тот был толстый, плешивый…

– Поздно, девушка, – сказал Баргиш, срывая со своей шеи бабочку и кидая ее под ноги. – Поздно… За ошибки платить надо…

– Только еще встань когда-нибудь на моем пути! – пригрозил Сергей и вскинул кулак над головой. – По стенке размажу! Тварь…

– Иди, иди, – усмехнулся Баргиш. – Ты уже не жилец на этом свете. И твоя угроза – визг свиньи, которую собираются резать. И твой Новиков уже никогда из тюрьмы не выйдет. Мамой клянусь.

Сергей повернулся и, растолкав парней в кожанках, вышел с Ольгой на улицу. Ольга едва поспевала за ним. Ноги ее не слушались. Она вся тряслась, всхлипывала и покусывала губы.

– Серёженька… Серёженька… – шептала она, озираясь на темные двери клуба. – Надо куда-то уехать… Далеко-далеко… И никогда сюда не возвращаться…

– Он у меня еще хлебнет крови, – проговорил Сергей, садясь в машину и с силой захлопывая дверцу.

Глава пятнадцатая

«Беда одна. Это только кажется, что каждый день на голову сваливаются новые несчастья. Одна беда случилась со мной. Одна болячка, которая ноет, ноет, и всё тело от нее болит и страдает…»

– Готовь своему Сергею сама, – говорит мама, демонстративно покидая кухню. – Я вам в кухарки не нанималась.

– Хорошо, мама, – едва слышно отвечает Ольга.

Ксюша из-за спины бабушки смотрит на Ольгу обиженно, хмурит бровки и с отчаянной преданностью прижимает к себе мишку.

– Доченька, подойди ко мне, – просит Ольга, опускаясь на корточки и протягивая руки.

Ксюша поглядывает на бабушку: разрешит или нет? Ольга униженно смотрит на дочь, достает из кармана плюшевого волчонка в черной кожанке, с глазками-пуговицами, которого когда-то давно ей подарил Сергей.

– Смотри, какой смешной зверек, – говорит Ольга, протягивая игрушку дочери.

Ксюша делает шаг вперед и с опаской рассматривает волчонка.

– Не смешной, – деловито произносит она.

– Почему же?

– Он злой!

«Беда одна… Только одна. Только одна…»

У Сергея снова стали кровоточить раны. К двум старым добавилась новая. Но по сравнению с пулевыми, она пустяковая: осколок стекла лишь слегка надрезал кожу, и оттуда при надавливании сочится сукровица. Ольга меняет повязки несколько раз в день. Сначала смазывает раны зеленкой, потом прикладывает к ним стерильные марлевые салфетки и закрепляет их пластырем – крест накрест.

По телевизору показывают репортаж откуда-то из южных регионов. Ольга замечает, как меняется лицо Сергея, становится жестким, как заостряются черты. Его руки невольно сжимаются в кулаки.

– Бить их надо, – произносит он, не разжимая зубов. – Мочить с утра до вечера, всех без разбору и всюду, где бы они ни были. Размазывать, месить, резать, рвать, чтобы ни одного на земле не осталось. Всех, под корень…

Ольга замирает посреди комнаты, с испугом смотрит на Сергея.

– Что с тобой? – спрашивает она.

– Ничего. Со мной как раз ничего.

– Ты очень изменился.

– Тебе так кажется. Я таким был всегда. Но теперь пришло время, когда надо действовать.

– А жить когда, Сережа? – тихо спрашивает она. – Когда растить детей, сажать сады, строить дома, любить? Если ты будешь только рвать и резать, разве у меня будет нормальная жизнь?

– Подождешь! – зло отвечает он. – Ты эгоистка. Ты думаешь только о своем благополучии. А на страну тебе наплевать!

Она хочет выйти из комнаты, чтобы прекратить этот ужасный разговор, но не выдерживает, оборачивается:

– Да! Я эгоистка! И мне наплевать на страну. Она как-нибудь без меня справится. А вот мой ребенок без моей заботы и любви вырастет обделенным. И я без твоей любви быстро постарею, высохну и стану злой и склочной старухой. И мы даже оглянуться не успеем, как жизнь кончится…

Не сдержав слез, она быстро выходит из комнаты.

Потом они долго не разговаривают. Сергей лежит на диване и делает вид, что смотрит телевизор. Ольга ходит по комнате, поливает цветы, вытирает пыль, переставляет с места на место предметы. Она не может даже минуту провести без движения. Ей кажется, что если она сядет в кресло и замрет, то у нее разорвется сердце.

За окнами сумрачно. День кажется обгрызенным со всех сторон. Не день, а калека: солнца нет, голубого неба нет, одни лишь мрачные тучи. Ольга незаметно относит в прихожую сумку с продуктами. Сергей замечает, что она куда-то собирается.

– Ты куда? – спрашивает он.

– По делам, – уклончиво отвечает Ольга, надевая колючий свитер с высоким воротником.

– А конкретнее можно?

– Я ответила тебе конкретно, – холодно отвечает Ольга.

– Мне кажется, раньше ты была со мной более откровенной, – замечает Сергей.

– Раньше… – как эхо повторяет Ольга, подходит к окну, за которым раскачиваются под порывами ветра голые деревья, и катится по безлюдному двору ржавое погнутое ведро без дна. – Раньше много что было…

«Одна у меня беда», – мысленно повторяет она.

Она выходит в прихожую, останавливается у вешалки и некоторое время стоит неподвижно, прислушиваясь, как мама гремит на кухне посудой. Потом берет стул, приставляет к книжному стеллажу, тянется к самой верхней полке, где стоит потертый, выцветший строй классики: «Война и мир», «Дом с мезонином», «Преступление и наказание»… Теперь Ольга торопится. Она снимает несколько книг, просовывает в брешь руку и достает тяжелый газетный сверток, пронзительно пахнущий оружейной смазкой.

* * *

В полупустой электричке ей холодно и одиноко. Она смотрит в окно, за которым проносятся унылые голые поля с пожухлой травой, темные пятна лесов и бесконечные столбы электропередачи. Они напоминают дирижерскую палочку, и с каждым взмахом жизнь как бы проигрывает новый такт… Вот так она и проходит, в бессмысленном движении вперед, где нет ничего.

Пожилая женщина, сгорбившись под тяжестью потрепанного рюкзака, разносит газеты и журналы. Ольга хочет купить кроссворд, чтобы немного отвлечься за его решением, и тут замечает молодого мужчину, который сидит у окна и исподлобья смотрит на нее. Мужчина, встретившись взглядом с Ольгой, тотчас опускает глаза и прикрывает лицо газетой.

Беспокойство поднимается по груди горячей волной. Ольга уже не может думать ни о чем другом, кроме как об этом молодом мужчине. Следил ли он за ней, или же это был случайный и мимолетный взгляд, какие мужчины походя раскидают повсюду, где есть женщины?

Некоторое время Ольга исподтишка наблюдает за мужчиной. Он как будто не проявляет никакого интереса к ней и сосредоточенно читает газету. Но вот он переворачивает страницу, просматривает анонсы и снова – короткий, как выстрел, взгляд в ее сторону. Значит, всё-таки следит! Что же делать? Как себя вести?

Она пытается взять себя в руки и ничем не выдать своего волнения. Делает вид, что рассматривает проплывающие мимо дома, станционные строения, как сделал бы пассажир, чтобы не пропустить свою остановку. Спокойно встает и, не торопясь, идет по проходу. В тамбуре оглядывается. Мужчины не видно. Место, где он сидит, закрывает стоящая в проходе молодежь. Ольга переходит в другой вагон, садится на свободное место так, чтобы видеть вход. Никто следом за ней в вагон не заходит. Ольга еще долго не сводит взгляда с дверей. «У меня слишком напряжены нервы, – думает она, чувствуя, как напряжение отпускает. – В каждом мужике видится милиционер. Никого я здесь не интересую, никто не обращает на меня внимания».

Успокоив себя таким образом, Ольга доезжает до своей платформы. Здесь почти никто не выходит, станция построена для дачников и грибников, а коль сезон закончился, то и пассажиров нет. Ольга выходит из вагона, сразу раскрывает зонтик. Идет мелкий промозглый дождик. Платформа жирно блестит, на ней отражаются столбы освещения и мутные окна электрички. Состав дрогнул и, быстро набирая скорость, помчался куда-то в туманную даль. Ольга оглянулась – чисто машинально – и ее словно парализовала оторопь. Метрах в пятидесяти от нее, посреди пустынной платформы, стоит всё тот же молодой мужчина в коротком пальто с поднятым воротником. Приподняв плечи и склонив голову, он прикуривает. Ветер гасит пламя, он снова чиркает зажигалкой и склоняется над сигаретой.

«Нет, это уже не случайно», – думает Ольга. Страх мучает ее ледяными прикосновениями. Похоже, что слепой и замерзший бродяга случайно наткнулся на нее, схватил ее за руки, обнял за спину, и всё крепче прижимает ее к своему трупно-холодному телу, боясь упустить и не найти снова. Ольга поворачивается и быстро идет по платформе к ступеням. От них в лес бежит тропинка. Летом по ней, как бусинки на нитке, вытягиваются вереницы людей. Идут пенсионеры с тележками, саженцами; бегут дети с удочками; скачут дорвавшиеся до раздолья домашние собаки; мчатся, дребезжа разбитыми втулками, велосипеды… Сейчас здесь никого, лишь черными пятнами отсвечивают лужи.

Перед ступенями Ольга оглядывается. Мужчина, опершись об ограду, курит и смотрит куда-то в лес. Ольга лелеет в себе робкую надежду, подпитывает ее внушением: «Я уже на Глеба стала похожа, всюду мне мерещатся шпионы!»

Но надежда живет не долго. Едва Ольга спускается на тропу, как мужчина выбрасывает окурок и быстро идет следом за ней. Всё-таки она подсела на крючок! Ее сердце бьется со страшной силой. Она идет очень быстро, едва не бежит, и несколько раз спотыкается о корни, напоминающие распухшие, воспаленные вены на теле земли… И вдруг она останавливается. Что же она делает! Она ведь идет в ту сторону, где в сырой палатке схоронился Глеб. Ольга самым коротким путем ведет к нему милиционера.

Она поворачивается. Мужчина уже спускается по ступеням… Нет, этот фокус у него не пройдет! Не на ту напал!

Ольга кидается в заросли орешника, бежит очертя голову куда-то в лесные дебри, раздвигая и ломая ветки. Земля сырая. Ноги проваливаются в холодную жижу по щиколотку. Черная, липкая грязь чавкает, стонет, отрыгивает воздух. Ольга не останавливается, бежит всё быстрей, не обращая внимания на ветки, словно плетьми секущие лицо, на колючий лапник, цепляющийся и рвущий ее плащ. Силы быстро покидают ее. Она задыхается, переходит на шаг, но обернуться боится, как будто встретившись взглядом с мужчиной, окаменеет, застынет, и не сможет больше сделать ни шагу. «Останавливайся и прячься за стволом, – вспоминает она совет Глеба. – Заставляй того, кто следит, выдать себя…»

Она останавливается, прижимается к сырому черному стволу бука, касается его наждачной коры разгоряченной щекой и зажмуривает глаза. Она так часто дышит, что можно подумать, будто пытается согреть, оживить дерево. Сильные удары сердца, кажется, разносятся по всему лесу и отзываются эхом. Ольга открывает глаза и чуть сдвигает голову в сторону, выглядывая из-за дерева.

Сердце ее ухает куда-то вниз. Мужчина идет по ее следам, уже не таясь, во весь рост, аккуратно раздвигая ветки и оберегая лицо. Он смотрит на нее. Лицо его спокойно, и даже можно заметить, как насмешливо искривлены губы.

Это конец… Уже нет сил бежать. Да и куда бежать, зачем бежать? Он сильнее, на его стороне правда и закон. Выкрутит руку, вызовет по рации бригаду жестоких и беспощадных мужланов в матерчатых масках. Они быстро заставят Ольгу признаться, где прячется Глеб. И поведет она вооруженную до зубов толпу в униформе в овраг, и будет прятать глаза и заливаться краской стыда, а Глеб, болезненно усмехаясь, скажет: «Давно бы так, подруга! И чего тянула?» И ее слова оправдания, и мольба простить ее будут звучать жалко и фальшиво. А потом клацнут на его запястьях наручники, сильные парни кинут Глеба лицом в сырую землю, да еще наступят ему на спину ботинком с толстой рифленой подошвой…

Она рывком срывает с плеча сумку, расстегивает молнию и, до крови кусая губы, вынимает сверток. Клочки мятой газеты падают под ноги. Ольга сжимает рукоятку, глубоко, до хрипоты дышит… Сердце… Только бы не выскочило из груди, только бы не покинуло… Она смотрит на пистолет. Как заставить эту злую и страшную игрушку работать? В Чечне видела, но забыла… Кажется, надо оттянуть затвор…

Пистолет слушается ее, смазанная пружина слабо сопротивляется. Раздается щелчок. Затвор возвращается обратно, загоняя патрон в ствол. Ольга приподнимает оружие, смотрит на него с ужасом.

– Девушка! – раздается мужской голос. Он совсем близко. Слышно, как чавкает глина под ногами. – Может, хватит со мной в прятки играть?

Она сжимает рукоятку с такой силой, что немеют пальцы. Вот она, соломинка. Вот он, единственный выход из тупика… Ольга делает шаг в сторону, выходит из-за дерева, вскидывает пистолет и дважды, почти в упор, стреляет в мужчину.

* * *

Всё хорошо. Всё страшное уже позади. Не она первая, не она последняя, кто так делал. Когда загоняют в угол, то пистолет становится не таким уж дурным средством для спасения.

Ольга некоторое время стоит неподвижно, глядя на распростертое перед ней тело. Обе пули вошли в грудь, продырявив пальто. Крови не видно. Мужчина лежит, запрокинув голову и неестественно согнув одну ногу. Руки вытянуты, словно он, уже мертвый, решил сдаться.

Ольга кидает пистолет под ноги, наступает каблуком на рукоятку и боязливо приближается к убитому. Какое-то необыкновенное чувство испытывает она. Перед ней лежит человек, которого она по своей воле лишила жизни. Какой чудовищной силой и властью она только что обладала!

Ольга озирается по сторонам. Вокруг черные стволы деревьев, оголенные, расползшиеся в разные стороны ветви ежевики, маслянистый покров из преющих листьев. Никого. Только она и убитый ею человек.

Ольга смотрит на него и не может избавиться от чувства, что мужчина сейчас резко схватит ее за руку и приподнимется, как бывает в фильмах ужасов. Но он неподвижен, он не дышит. Его уже нет на этом свете…

«Как ему хорошо, – думает она. – Он уже не чувствует сырости, холода, не стыдится своей позы, не боится выпачкать в грязи лицо. Ему уже безразличны все его старые болячки, он уже не страдает от ревности к жене, не беспокоится за завтрашний день… Всё это ярмо он уже оставил на земле, а сам воспарил…»

Она медленно возвращается к платформе. Сумку с продуктами опускает под ствол поваленного дерева, зачем-то закидывает ее листьями. На ходу проверяет содержимое карманов и вынимает плюшевого волчонка. Останавливается, рассматривает его.

«Злой ты, – думает Ольга. – Вот в чем вся беда. И жить тебе надо не среди людей, а в глухом лесу…»

Она замахивается и кидает волчонка в кусты. Матерчатый зверек цепляется кожаной курточкой за ветку и повисает на ней, глядя на Ольгу своими холодными пуговичными глазками.

Но что ж эта осень такая дождливая? С неба сыплются, не переставая, мелкие брызги, и растекаются по платформе полосы глины. Последние, самые стойкие дачники чистят здесь сапоги, сковыривают с подошв тяжелые вязкие комки. А дождь разносит их по всей платформе, и становится скользко. И очень, очень опасно стоять на ее самом краю и смотреть, как летит на тебя тяжелый состав, как пробивает серую мглу мощный лобовой прожектор, как угрожающе свистит, ревет локомотив, и гонит впереди себя жар чудовищной мясорубки.

Скользко на платформе, очень скользко, вот что плохо.

* * *

Проклятая, проклятая война.

Content

Андрей Дышев
Медная роза

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Глава тринадцатая

Глава четырнадцатая

Глава пятнадцатая