Василий Гавриленко

Цветы со шрамами. Судьбы женщин в русской истории. Измена, дружба, насилие и любовь

Терпеть боль

«Анька, спишь?» – шепот мужа обдал плечо тринадцатилетней Анны. Нет, она не спала, но не подала вида.

Убедившись, что супруга спит, Александр Матвеевич поднялся и, набросив халат, стал красться к выходу из комнаты. В сенях почивала Матрена – молодая дородная крестьянская девка.

Анна услыхала скабрезную шутку мужа, приглушенный смех Матрены и открыла глаза. Межкомнатных дверей в доме не было, в сени падал лунный свет и все было прекрасно видно.

Барышне не хотелось смотреть на происходящее, но она, сжав зубы, смотрела. Ведь не зря дорогая маменька с раннего детства учила ее терпеть боль…

В семье надворного советника Евдокима Яковлевича Яковлева 28 ноября 1758 года родилась девочка, которую назвали Анной. Ее детство прошло в деревенской усадьбе неподалеку от Екатеринбурга.

Анной занималась мать – женщина властная, строгая и очень религиозная. С ранних лет девочку воспитывали с учетом грядущего замужества и рождения детей. Мать приучала Анну «терпеть боль», так как для женщины это «естественное состояние». По мнению Яковлевой-старшей, спартанская выучка должна была помочь Анне вытерпеть боль при родах. Девочку кормили грубой пищей, в холодную погоду легко одевали, ограничивали сон и заставляли работать физически.

При всей подготовке к замужеству и постоянных разговорах о нем Анне ровным счетом ничего не говорили об отношениях мужчины и женщины. Даже французские романы – единственный источник информации о взрослой жизни для дворянских дочерей – Анне было строго-настрого запрещено читать.

Мать постоянно твердила о том, как важно поскорее выйти замуж, спрятаться за спиной мужа от тягот и треволнений жизни. По словам помещицы, на пути от девичества до замужества было крайне важно не «пасть», не оказаться «обесчещенной» и «погибшей».

Когда Анне исполнилось 13 лет, ее выдали замуж за «доброго» жениха – 27-летнего будущего маркшейдера (горного инженера) Берг-коллегии Александра Матвеевича Карамышева. Александр Матвеевич, несмотря на достаточно молодой возраст, преподавал химию в горном училище, занимался геологической разведкой по всему русскому Северу.

Свадьба состоялась 21 мая 1772 года, сразу после которой Карамышев забрал юную жену в Петербург. В своих знаменитых мемуарах, которые Анна Евдокимовна начала писать в зрелом возрасте, она рассказала об испуге, который охватил ее, когда в первую ночь почти тридцатилетний Карамышев стал намекать ей на необходимость отдать супружеский долг. Анна наотрез отказалась, и Александр Матвеевич, что называется, подался в разгул: карты, выпивка, крестьянские девицы. Причем все это происходило не в каком-нибудь кабаке, а прямо в доме Карамышевых.

Вскоре Александр Матвеевич привел в «супружеское гнездышко» свою племянницу – молодую красивую девушку. Вот как эти события описала в дневнике Анна:

«Приехали в город, начались веселья у нас в доме, в которых я не могла участвовать. Племянницу свою взял к себе жить. Днем все вместе, а когда расходились спать, то ночью приходила к нам его племянница и ложилась с нами спать. А ежели ей покажется тесно или для других каких причин, которых я тогда не понимала, меня отправляли спать на канапе».

Так Анна, не совсем осознавая, что происходит вокруг, жила в доме на правах то ли приживалки, то ли воспитанницы. Карамышев, впрочем, к ней не притрагивался, однако Анне от этого было ненамного легче:

«Ночью, так как от болезни сна у меня не было, я лежала молча, опасаясь обеспокоить мужа моего, вижу, что он встает очень тихо и подходит ко мне, спрашивает, сплю ли я?

Но я не отвечала ему, и он, уверившись, что я сплю, пошел в другую комнату, где спала девка, и я увидела все мерзости, которые он с ней делал!

Я видела свое несчастие и считала худшим…».

Однако худшее было впереди. Муж Анны совсем распоясался:

«Была у нас девочка десяти лет, которая служила матушке: водила ее и подавала что должно; он и до этой девочки добрался. Меня не было дома…»

Анна прекрасно понимала, насколько безнравственен и порочен ее муж, но поделать ничего не могла: разводы в империи были большой редкостью и требовали от женщины огромных усилий и денег. Где все это было взять пятнадцатилетней девочке?

С Карамышевым Анне пришлось много попутешествовать по России. Семья жила в Екатеринбурге, в Петрозаводске, на Медвежьих островах. И повсюду Александр Матвеевич находил себе «подруг».

В 1774 году Карамышевы перебрались в Петербург, где прожили более пяти лет. Анне наконец-то повезло, ее покровителем и добрым ангелом стал знаменитый русский поэт Михаил Херасков. Михаил Матвеевич был вице-президентом Берг-коллегии и непосредственным начальником Карамышева. В Хераскове барышня «нашла себе второго отца, который всячески оберегал ее от несправедливостей мужа».

В своих мемуарах Анна отзывается о Михаиле Матвеевиче и его супруге Елизавете Васильевне с исключительной теплотой. В доме Херасковых к ней относились как к дочери, заботились об ее образовании и воспитании.

После того как Карамышева назначили директором банковской конторы в Иркутске, Анне снова пришлось покинуть столицу. На протяжении нескольких лет она жила с мужем в Иркутске и Нерчинске. И здесь Анне приходилось терпеть несправедливости от супруга:

«В первом часу приехал муж мой пьян и чрезвычайно сердит, разделся и лег; я уже была в постели.

… Начал меня бранить и называть непокорною женою и не любящею мужа своего и что он несчастлив мной очень…

Потом вытолкнул меня на крыльцо в одной юбке и без чулок, и сени запер.

Сколько от горести, а более от морозу, дух у меня занимало.

Вдруг вижу – идет кто-то к крыльцу на стон мой, и я узнала, что это Феклист, но я уж говорить не могла. Он взял меня на руки и снес в баню, которая накануне была топлена, надел на меня свою шубу, затопил печь, согрел воды с шалфеем и напоил меня и горько плакал: „Ты, мать наша, всех нас несчастнее! Нам доставляешь покой, а сама не имеешь!“»

Карамышевы возвратились в Петербург. Длительное пребывание на Севере подорвало здоровье Александра Матвеевича: он начал подолгу и тяжело болеть. Карамышев скончался 22 ноября 1791 года в возрасте 47 лет.

Анна стала вдовой в 33 года. На повторное замужество она не рассчитывала: молодость прошла рядом с мужем, которого она презирала, и ожидать, что кто-то составит ей партию, не приходилось.

Однако нашелся тот, кто сделал Анну счастливой.

Александр Федорович Лабзин был моложе госпожи Карамышевой почти на восемь лет. Молодой красавец, блестящий философ, писатель, издатель, переводчик, один из крупнейших деятелей русского масонства.

Мистически настроенный Лабзин, основатель масонской ложи «Умирающий сфинкс», нашел в религиозной Анне верного друга и сторонника.

Брак был заключен 15 октября 1794 года. Годы, проведенные рядом с Александром Федоровичем, Анна считала своего рода компенсацией за те несчастья, что она перенесла:

«Жизнь со вторым мужем, продолжавшаяся около 29 лет, была, в противоположность жизни с Карамышевым, от которого я перенесла много страданий, исполнена счастья».

Анна помогала мужу в издательском деле, редактировала его статьи, переводила масонскую литературу, участвовала в заседаниях «Умирающего сфинкса».

Муж стал для Анны центром Вселенной: она любила его больше жизни. И Александр Федорович отвечал супруге полной взаимностью.

В 1822 году Лабзина отправили в ссылку в Сенгилей. Анна, ни мгновения не сомневаясь, поехала вместе с ним.

26 января 1825 года, находясь в ссылке в Симбирске, Александр Федорович простудился и умер на руках у жены. Горе, которое испытала Анна Евдокимовна, трудно описать словами.

После смерти дорогого супруга Лабзина переехала в Москву, где стала приживалкой в семье профессора московского университета М. Я. Мудрова. Последние годы жизни посвятила написанию мемуаров. Детей ни от Карамышева, ни от Лабзина у Анны Евдокимовны не было.

3 октября 1828 года Анна Евдокимовна тихо скончалась в Москве в возрасте 69 лет. Лишь в 1903 году была издана книга «Воспоминания Анны Евдокимовны Лабзиной», ставшая настоящей сенсацией и до сих пор являющаяся ценнейшим источником сведений о жизни российского дворянства XVIII–XIX веков.

Так сложилась жизнь женщины, которую в 13 лет мать учила «терпеть боль» и отдала замуж за порочного человека. Казалось, что счастье для Анны в этом мире не было предусмотрено… Но оно случилось.

Вошла в тело

«Поиграем в мужа и жену?» – смеясь, воскликнул одиннадцатилетний император. Пятнадцатилетняя Мария побледнела, едва не упав в обморок. Этот капризный, жестокий подросток был ей противен, его поступки и игры ужасали.

Увы, поделать Мария ничего не могла: злой и распущенный недоросль был не только ее женихом, но и государем. Красавица вспомнила напутственные слова своего дорогого батюшки, требовавшего быть ласковой с императором и выполнять все его приказы.

Изящная дрожащая ручка несчастной невесты потянулась к шнуровке платья, но государь вдруг воскликнул: «С тобой неинтересно, фарфоровая кукла! Дениска, зови Аньку и Лизавету!»

Паж стремительно кинулся к дверям, и через минуту в них вбежали, весело смеясь, две фрейлины. Не удостоив даже взглядом остолбеневшую от унижения Марию, красавицы присели на ложе его величества.

Игра в мужа и жену началась.

В семье Александра Даниловича Меншикова 26 декабря 1711 года произошло долгожданное событие: его супруга, Дарья Михайловна Арсеньева, подарила светлейшему князю малютку-дочку, назвали которую Марией.

Батюшка новорожденной являлся в ту пору правой рукой государя Петра Алексеевича. «Полудержавный властелин», в босоногом детстве продававший пироги в Москве, ныне вместе с царем вершил судьбу Руси, создавая из Московского царства величайшую империю в мире.

Дочку Данилыч обожал и стремился дать ей наилучшее образование. Когда Марии исполнилось шесть лет, в дом Меншиковых были приглашены учителя-иностранцы, обучавшие девочку языкам, пению и танцам.

Александр Данилович очень рано начал задумываться о женихе для дочери. По мнению светлейшего, тянуть с этим делом не следовало, ведь сегодня он был в фаворе, но кто знал, как судьба распорядится завтра. Нужно было успеть выдать дочь за знатного да богатого человека, что обеспечит и ее будущее, и будущее зарождающегося славного рода Меншиковых.

В России Данилыч женихов для дочери не видел: подобно Петру I, он не шибко жаловал старую русскую аристократию, вышедшую из боярских палат, пропахших брусничным морсом да кислыми щами. В этом вопросе Меншиков смотрел на «цивилизованный» Запад.

В 1720 году во время встречи Меншикова с литовским гетманом Яном Сапегой зашла речь и о будущем детей двух государственных мужей – 9-летней Марии и 20-летнего Петра.

Александр Данилович посчитал Петра Сапегу весьма привлекательной партией для своей дочери: потомственный граф, сын богатейшего человека Речи Посполитой, претендента на польский трон. Да и сам Петр считался вполне вероятным соискателем короны великой династии Ягеллонов. Породниться с Сапегами для Меншиковых было очень престижно. Да, Мария Александровна была княжной, но вот только отец ее не так давно кричал на извозчичьем вокзале в Москве: «Кому пироги сладкие, да с капусткой, да с брусникой?»

К тому же Петр Сапега был красавцем. Конечно, разница в возрасте была велика, но в те времена на такие мелочи смотреть было не принято, а кроме того, Данилыч и граф Ян Казимир договорились, что жених подождет, пока невеста «войдет в тело».

Ожидать этого момента Петру предстояло в России. В 1721 году юный граф приехал в Петербург. Из уважения к Данилычу Сапега сменил европейский костюм на вошедший тогда в моду в России зеленый сюртук, как у Петра I.

Меншиков поселил будущего зятя в своем великолепном дворце на набережной Невы.

Петр редко видел десятилетнюю невесту, но этого хватило, чтобы девочка влюбилась в галантного графа полудетской влюбленностью. Сапега, впрочем, большого интереса к Марии не проявлял. С первых дней в Петербурге он погрузился в светскую жизнь столицы и немало времени проводил в царском дворце, премило общаясь с красивыми фрейлинами.

Император Петр I скончался 28 января 1725 года в Петербурге в возрасте 52 лет.

Марии к тому моменту исполнилось 13 лет, и она превратилась в прехорошенькую девушку. Петр Сапега также времени даром не терял: за четыре года он занял при императорском дворе весьма заметное место.

Новой самодержицей всероссийской стала Екатерина I, которую до крещения звали Мартой Скавронской. Екатерина исключительно благоволила Меншикову и была благодарна ему за все, что он для нее сделал. А сделал он немало.

Привлекательную прибалтийскую крестьянку Марту захватил в плен во время русского наступления на Мариенбург (современный город Алуксне в Латвии) пожилой фельдмаршал Борис Шереметев, и сразу же сделал своей метрессой (любовницей). Вскоре красавица заинтересовала Меншикова, и светлейший отнял ее у Шереметева, к большому того неудовольствию.

Однако и с Данилычем Марта пробыла недолго: ее приметил сам государь Петр I. Меншиков государевой воле разумно противиться не стал, хоть и крепко был к Марте привязан.

Петр полюбил Скавронскую до безумия, окрестил ее Катенькой (после перехода в православие она стала Екатериной Алексеевной Михайловой) и женился.

После смерти Петра Меншиков с помощью гвардии возвел Екатерину на престол и фактически стал единоличным правителем государства, самым могущественным человеком в империи.

Судьба Марии Меншиковой сильно интересовала Екатерину I, равно как и будущее Петра Сапеги. Польский шляхтич являлся одним из фаворитов любвеобильной императрицы, и, давая благословение на брак его с дочерью светлейшего, царица, что называется, «отрывала от себя».

В марте 1726 года архиепископ Феофан Прокопович в присутствии всего императорского двора обручил 25-летнего Петра Сапегу с 14-летней красавицей Марией Меншиковой.

Александр Данилович по случаю обручения дочери закатил в своем дворце роскошнейший бал. Казалось, счастью молодых ничто не могло помешать. Мария обожала своего жениха, Петр отвечал ей взаимностью. Не было никаких проблем и с деньгами: 100 тысяч рублей выделила Екатерина I, а отец невесты расщедрился аж на 700 тысяч золотых.

Однако время шло, а свадьба все откладывалась. Александру Даниловичу, ставшему фактически правителем государства, Петр Сапега уже не казался блестящей партией для дочери. Теперь Меншиков метил гораздо выше.

Светлейший задумал породниться с императорской фамилией, выдав дочь за наследника престола, великого князя Петра Алексеевича.

В 1726 году внуку Петра Великого, сыну царевича Алексея исполнилось 11 лет. Мальчик, по воспоминаниям современников, был крайне избалованный, самолюбивый и капризный. Наследник не любил учиться, предпочитая проводить время на охоте с молодым князем Иваном Долгоруковым и юной дочерью своего деда, Елизаветой.

Пребывая с раннего возраста при дворе, Петр рано испытал на себе его тлетворное влияние. Не изучив еще как следует букваря, наследник уже вовсю интересовался красивыми фрейлинами и заводил себе взрослых метресс.

Императрице Екатерине I, по большому счету обязанной Данилычу не только троном, но и самой жизнью, «прожект» Меншикова о свадьбе его дочери и царевича показался вполне дельным. Петру Сапеге предложили взять в жены племянницу императрицы, молодую красавицу Софью Карловну Скавронскую. Польский шляхтич, которому уже надоело ждать «вхождения в тело» невесты, с удовольствием согласился.

Екатерине не удалось погулять на свадьбе бывшего фаворита: 6 мая 1727 года царица скончалась в возрасте 43 лет. Новым императором стал одиннадцатилетний Петр II, но всю полноту власти в своих руках сохранял Александр Данилович Меншиков.

Сиятельный князь был так уверен в своем могуществе, что вместе с бароном Остерманом, князем Голицыным и графом Головкиным практически обязал Петра II жениться на своей дочери с помощью так называемого «духовного завещания» императрицы Екатерины. Одним из его пунктов значилось следующее: «Цесаревнам и администрации вменяется в обязанность стараться о сочетании браком великого князя с княжною Меншиковой».

Невиданная доселе наглость, но Данилычу она сошла с рук.

Князь П. В. Долгоруков в своих «Записках» утверждал, что одиннадцатилетний император «рыдал до изнеможения», когда ему сообщили о скорой свадьбе с Марией Меншиковой. Царь не хотел жениться, он мечтал только об играх и охоте, а женщин предпочитал веселых и озорных, а не серьезных и спокойных, как Марья.

Тем не менее всесильного Меншикова государь все еще боялся как огня. Петр II провозгласил своего будущего тестя генералиссимусом, а после обручился с Марией Меншиковой.

Мария, которую насильно разлучили с любимым человеком – Петром Сапегой, своего венценосного жениха терпеть не могла и как мужчину не воспринимала. Дикие выходки истеричного, самовлюбленного подростка пугали ее и вгоняли в депрессию.

При этом отец регулярно отправлял Марию в покои к императору, увещевал быть ласковой с женихом. Ослушаться отца барышня не могла, а государь жестоко насмехался над невестой, обзывал ее «фарфоровой куклой», без стеснения приглашал в свои покои веселых и активных метресс.

Частичной компенсацией для Марии стали титул императорского высочества и собственный двор, включавший в себя камергера, четырех камер-юнкеров, два десятка фрейлин, множество пажей и слуг. Из казны на содержание двора государевой невесты выделялось по 34 тысячи рублей в год. Все эти милости вручил Марии не жених, а ее всесильный отец.

Не обидел Меншиков и других членов своей семьи. Так, младшая дочь Александра и свояченица В. М. Арсеньева получили ордена святой Екатерины.

Все большее влияние на государя начало оказывать семейство Долгоруковых, прежде всего близкий друг императора Иван Долгоруков. Позиции всесильного князя Меншикова и контролируемого им Верховного тайного совета пошатнулись. Петр II уже не так сильно боялся Данилыча, которого, по слухам, Иван Долгоруков презрительно называл «бесполезным старикашкой».

Государь злился на Меншикова за то, что тот хотел женить его на Марии, но не, имея пока возможности достать до светлейшего, вымещал злость на его сыне – тринадцатилетнем Александре Меншикове.

Историк Костомаров писал об этом:

«Около государя в числе сверстников был сын Меншикова, Петр, в досаде против его отца, мстил сыну и бил до того, что тот кричал и молил о пощаде».

Мало-помалу Петр II начал «доставать» и до Меншикова. Так, однажды государь отправил своей сестре Наталье 9000 червонцев, преподнесенных царю в дар Петербургскими каменщиками. Меншиков эти деньги у служителя-курьера отнял, заявив: «Государь слишком молод и не знает, как употреблять деньги». Это вызвало гнев у Петра. «Как вы смели помешать моему придворному исполнить мой приказ?!», – топнув ногой, закричал император. Не ожидавший такой суровой реакции Меншиков был вынужден прилюдно унижаться перед малолетним государем, обещать ему миллион из собственных средств.

Свою невесту Петр больше видеть не желал и проводил время в компании метресс, щедро поставляемых во дворец Иваном Долгоруковым.

Летом 1727 года Александр Данилович сильно захворал. Для Алексея и Ивана Долгорукова эта новость стала как отмашка для беговых собак. Князья изолировали императора от любых поползновений Меншикова и всячески мешали общению Петра с будущим тестем.

Лишь 4 сентября Данилычу удалось добиться приема у императора в Петергофе. Петр II выделил светлейшему князю не больше получаса, был с Меншиковым вежлив, но невероятно холоден. Выйдя от императора, Данилыч уже знал, что ему грозит опала. Чутье не подвело всесильного временщика.

8 сентября во дворец Меншикова пришли гвардейцы. «Полудержавный властелин» был взят под стражу, а 11 сентября со всей семьей выслан в принадлежавшее Данилычу имение Раненбург (ныне – Липецкая область).

Вскоре светлейшего лишили всех званий, чинов и орденов, в его дворце прошли обыски с изъятием всех государственных документов. Марии Меншиковой царь приказал вернуть обручальный перстень. Синод строго-настрого запретил священнослужителям упоминать имя «обрученной невесты при отправлении службы Божией».

Дорвавшиеся до власти Долгоруковы старательно вымарывали ненавистного «пирожочника» Меншикова из истории семьи Романовых. Весной 1728 года начался последний акт этой драмы. У Меншиковых было отобрано почти все: обширные имения, больше 100 тысяч крестьян, семнадцать домов в Петербурге и Москве, двести торговых лавок, девять миллионов рублей на разных банковских счетах, огромное количество драгоценностей. Даже одежду, постельное белье, медную и оловянную посуду у опальной семьи конфисковали.

В апреле Меншиков с женой, двумя дочерями и сыном отправился в ссылку в сибирский городок Березов. На подъезде к Казани, не выдержав тягот дороги и свалившегося на семью несчастья, скончалась супруга Данилыча, княгиня Дарья Михайловна.

Меншиков, как мог, старался подбодрить детей. Знаменитым на всю Россию стало высказывание опального князя: «С простой жизни начинал, простой жизнью и закончу».

Слова светлейшего не разошлись с делом. Едва приехав в Березов, он взялся за топор и вместе с восемью верными слугами построил себе деревянный дом и возвел церквушку, которой могли пользоваться все березовцы.

Меншиков, продававший когда-то пирожки, познал в своей жизни немало, поэтому ему было проще переносить тяготы ссылки. А вот его дети, привыкшие к роскоши, сильно страдали. Особенно тяжело приходилось «обрученной невесте» Марии. Бедняжке пришлось вести однообразную, тяжелую, скудную и томительную жизнь. Мария с сестрой Александрой сами стирали одежду, готовили пищу, убирали в доме.

Пока был жив отец, у барышень Меншиковых была твердая защита, но вскоре ее не стало. Осенью 1729 года в Березов пришла напасть – эпидемия оспы. Меншиков заразился и 12 ноября скончался в возрасте 56 лет.

По слухам, после смерти светлейшего караулившие семью Меншиковых солдаты стали регулярно захаживать в избу барышень. Мучения Марии, впрочем, были недолгими: 26 декабря 1729 года (в день своего рождения) 18-летняя красавица скончалась от оспы, как и ее отец.

Мария так и не узнала, что за 10 дней до ее смерти несостоявшийся жених Петр II издал указ о возвращении детей Александра Даниловича в Петербург.

Указ Петра не был исполнен – воспротивились Долгоруковы. Но и им недолго оставалось упиваться властью: 19 января 1730 года Петр II скоропостижно скончался в возрасте 14 лет все от той же оспы.

Лишь в 1731 году Анна Иоанновна возвратила из Сибири остатки разрушенного «гнезда Меншикова» – 17-летнего Александра и 19-летнюю Александру.

Александр впоследствии стал генерал-аншефом, сделал блестящую карьеру в армии, был в фаворе у Екатерины II. Александра стала фрейлиной при дворе Анны Иоанновны, счастливо вышла замуж за Густава Бирона, но 13 сентября 1736 года в возрасте 23 лет умерла при родах.

Княжну Марию похоронили рядом с отцом у алтаря церкви, построенной Александром Данилычем. Через много лет вышедшая из берегов могучая река Северная Сосьва смыла эти могилы.

Так сложилась судьба девушки, которая из-за амбиций отца была лишена любви, свободы, счастья и самой жизни…

«Обрюхачена»

Постель была измята. В неясном свете луны Владимир Сергеевич с изумлением увидел Варвару. Она сидела, закрываясь руками. Тот, кому вся прелесть Варвары только что в полной мере принадлежала, находился в комнате.

Чуть ли не физически ощущая поднимающийся из глубины души черный гнев, Владимир Сергеевич решительно шагнул к незнакомцу. Тот неторопливо и хладнокровно одевался.

«Мсье», – начал Владимир по-французски и осекся, вытянувшись по струнке. Перед ним, как всегда невероятно спокойный и даже в такой ситуации кажущийся величественным, натягивал панталоны император.

Князь хотел что-то сказать царю, но слова застряли в горле. Государь застегнул золоченый мундир и, не взглянув на рыдающую женщину и своего соперника, вышел из комнаты.

Владимир и Варвара остались одни.

Морозной ночью 15 декабря 1775 года в семье князя Ильи Борисовича Туркестанова и княгини Марии Алексеевны Туркестановой (урожденной Еропкиной) родилась девочка. Когда малышка издала первый крик и стало понятно, что роды прошли вполне благополучно, Илья Борисович присел на колени перед иконой и стал горячо молиться – девочка была его первым, долгожданным ребенком от любимой супруги.

Через несколько дней новорожденную окрестили в ближайшей церкви, дав имя Варвара, что с греческого можно перевести как «иноземка». Предки малышки действительно были иноземцами в России. Илья Борисович Туркестанов принадлежал к старинному грузинскому роду Туркистанишвили. Дедушкой Варвары был знаменитый князь Баадур (Борис) Туркистанишвили, который в 1722 году выполнял различные поручения грузинского царя Вахтанга VI в его переговорах с императором Петром I относительно судьбы царства Картли (Восточная Грузия). Баадур и стал родоначальником славного рода Туркестановых.

Илья Борисович, несмотря на знатное происхождение, начал службу простым солдатом в лейб-гвардии Семеновского полка, дослужился до должности кабинет-курьера императрицы Елизаветы Петровны, получил звание секунд-майора. После завершения военной службы долгое время служил в Верховном надворном суде, став со временем его председателем.

Мама новорожденной Варвары была дочерью действительного статского советника Алексея Михайловича Еропкина и Анны Васильевны Олсуфьевой, родной сестры видного «птенца гнезда Петрова» Адама Васильевича Олсуфьева. Адам Васильевич был статс-секретарем Екатерины II и одним из крупнейших деятелей русского Просвещения, внесшим неоценимый вклад в отечественную культуру.

Так что родня у Вареньки была весьма примечательной и известной, но ту до поры до времени это совершенно не интересовало. Девочка росла в усадьбе родителей, бродила по тенистым аллеям, купалась в маленьком прудике и играла с крестьянскими детьми.

В 1788 году, когда Варваре было 12 лет, скончался ее 51-летний отец. К этому моменту в семье Туркестановых росло уже трое детей, а еще семь умерли в младенческом и раннем возрасте.

Похоронив Илью Борисовича в Донском монастыре, 38-летняя Мария Алексеевна замуж больше не выходила и посвятила себя воспитанию дочерей – Варвары, Екатерины и Софьи.

Увы, княгиня ненадолго пережила супруга – в 1795 году Мария Алексеевна скончалась. Варвара и ее сестры остались сиротами и без средств к существованию. В результате девушек «разобрали» родственники. Варвара «досталась» дяде по материнской линии, бригадиру Василию Дмитриевичу Арсеньеву.

Арсеньев отнесся к девушке как к родной дочери и в полной мере заменил ей отца. Тихая, не отличавшаяся большой красотой Варвара нашла в доме дядюшки тишину, покой и уют, в которых она так нуждалась после смерти родителей.

Княжна Туркестанова очень редко выходила в свет, большую часть времени проводя в имении дяди. Лишь в 1808 году она была наконец пожалована во фрейлины вдовствующей императрицы Марии Федоровны.

Умная, обходительная, образованная женщина сильно выделялась на фоне молодых и ветреных красавиц императорского двора. Все придворные обожали Варвару, а императрица считала ее своей ближайшей подругой. Вот что писал о княжне в своих «Записках» тайный советник и известный живописец граф Федор Толстой:

«Почти ежедневными посетителями были <…> и княжна Турхистанова, самая короткая приятельница обеих сестриц и любимица Марьи Алексеевны и ее мужа [не первой уже молодости], уже порядочно взрослая девушка, очень умная, хитрая, ловкая, веселая и [весьма] занимательная в салонных беседах. Почтенный дядюшка, как мне казалось, очень за ней ухаживал, и она скоро, по его просьбе, была сделана фрельною большого двора».

Интерес к княжне Туркестановой проявлял не только «почтеннейший дядюшка» Федора Толстого, но и сам император Александр I. Государю нравилось беседовать с умной фрейлиной, он с удовольствием проводил с ней время; впрочем, поначалу отношения не выходили за рамки дозволенного.

В 1813 году государь расстался со своей фавориткой Марией Нарышкиной и отправил ее за границу. Сразу после этого Александр Павлович стал все чаще заговаривать с Варварой, приглашать ее на прогулки в сад. Вскоре пошли разговоры, что княжна Туркестанова – новая фаворитка его императорского величества.

Александр был младше Варвары на два года, но отдавал ей предпочтение перед всеми юными красавицами двора. Княжна Туркестанова не могла противиться желаниям государя, но, скорее всего, по-настоящему Александра не любила. Ее сердце еще не испытало подлинного чувства. Но всему свое время.

В 1818 году княжне Туркестановой было 42 года, и именно в этом возрасте она до безумия влюбилась в молодого красавца. Флигель-адъютанту Александра I князю Владимиру Сергеевичу Голицыну было всего 24 года. Мужчина богатырского роста, герой Отечественной войны 1812 года, получивший за храбрость Георгиевскую ленту. Веселый, богатый, остроумный, невероятно обаятельный Владимир имел репутацию коварного обольстителя.

Вот что писал о князе мемуарист Филипп Вигель:

«Более всех из братьев наделал шуму меньшой, Владимир, употребляя во зло дары природы. Его называли Аполлоном, он имел силу Геркулеса и был ума веселого, затейливого и оттого вся жизнь его была сцепление проказ, иногда жестоких, иногда преступных, редко безвинных».

О князе Голицыне грезили многие девушки, в том числе молодые красавицы из самых благородных семей. Но достался он разменявшей пятый десяток Варваре Туркестановой.

Княжна была так сильно влюблена, что сама открылась Владимиру. Князь ответил на чувства фрейлины, они стали регулярно встречаться.

Теперь княжне Туркестановой приходилось скрывать оба романа. При этом князь Голицын, хоть и был в курсе слухов, связывающих Варвару с императором, но не верил им.

Однако поверить пришлось. Однажды Владимир в спальне возлюбленной застал… самого императора. Государь, не обращая внимания на стоящего по стойке смирно соперника, спокойно оделся и вышел из комнаты. Варвара умоляла Владимира остаться с ней, то тот был непреклонен. Так княжна Туркестанова потеряла обоих своих мужчин.

А вскоре фрейлина узнала страшную новость – она ждет ребенка. В августе императрица Мария Федоровна отправлялась в длительное путешествие по Европе, и Варваре Ильиничне необходимо было сопровождать ее.

За границей пробыли долго, и через четыре месяца животик княжны стал неумолимо расти. Свое состояние Варваре пришлось скрывать под корсетом, что доставляло ей и моральные и физические мучения.

В конце 1818 года императрица Мария Федоровна со своим двором вернулась в Петербург, но Варваре Ильиничне как придворной фрейлине все равно приходилось участвовать в светских раутах и официальных мероприятиях. Растущий живот она прятала под одеждой.

Весной, сославшись на недомогание, княжна Туркестанова выпросила двухмесячный отпуск. В апреле Варвара благополучно родила девочку, которую назвала Марией. Отцом малышки мог быть как Владимир Голицын, так и император.

Появление на свет дочери Марии привело к большому скандалу. «Пала княжна Туркестанова», – говорили при дворе. Это и правда было неслыханно – незамужняя фрейлина рожает ребенка неведомо от кого. Какой пример эта 44-летняя дама подает барышням?

На голову несчастной Варвары обрушился настоящий позор. При дворе ее больше не ждали, а на улице только что не показывали пальцами.

В середине апреля дошедшая до крайней степени отчаяния фрейлина приняла яд. Зелье подействовало не сразу, бедняжка мучилась несколько недель.

Императрица Мария Федоровна, узнав об отравлении Варвары, специально приехала из Павловска, приласкала бедняжку и пробыла с ней последние часы.

Княжна Туркестанова скончалась 20 мая 1819 года.

В обществе известие о смерти княжны восприняли столь же остро, как и новость о рождении ею дочери. Князь П. А. Вяземский писал своему другу А. И. Тургеневу:

«Вчера скончалась княжна Туркестанова. Что ни говори, но она была и добрая, и любезная, и необыкновенно умная женщина. Благодетельствовала многим, несмотря на недостаточное состояние, и оставила приятные о себе воспоминания в многочисленном знакомстве…»

Эти слова Петра Андреевича в полной мере передают характер княжны Туркестановой. Рано потерявшая родителей, небогатая женщина находила возможность помогать нуждающимся…

После смерти княжны в свете началось обсуждение: кто же ее погубил? Государя, как особу священную, от слухов старались оградить, поэтому виновником падения Варвары был «назначен» Владимир Голицын. Даже Пушкин, не любивший Александра I, отмечал в дневнике:

«Княжна Туркистанова, фрейлина, была в тайной связи с покойным государем и с кн. Владимиром Голицыным, который ее обрюхатил».

Чтобы не провоцировать дальнейших слухов, императрица Мария Федоровна повелела сообщить, что ее фрейлина скончалась от холеры.

Но что же «коварный обольститель» Владимир? Обрюхаченная князем Варвара даже после драматичного разрыва верила в добрую душу Вольдемара:

«Он раскаивается во всех своих безумных поступках; в нем заронены семена всего доброго и прекрасного, но никто не позаботился о их развитии; у него есть ум и доброе сердце».

Чуткая душа Варвары не обманула ее. Владимир принял дочь фрейлины в своем доме, дал свое отчество. В семье князей Голицыных Марию прозвали Мими и очень любили.

В 1821 году Владимир женился на дочери помещика Прасковье Матюниной, которая родила ему семерых детей. Добрая и простая женщина, Прасковья Николаевна всем сердцем привязалась к Мими и считала ее своей дочерью.

Впоследствии Владимир Сергеевич служил на Кавказе, был ранен, прославился в свете как балагур, весельчак и сочинитель неплохих стихов. Дружил с Пушкиным и Лермонтовым.

Князь Голицын выдал 23-летнюю дочку Мими за Ивана Аркадьевича Нелидова, брата фаворитки Николая I Варвары Нелидовой.

Казалось, судьба девушки будет счастливой, но через год после свадьбы Мими тяжело заболела и скончалась. Отец сильно переживал утрату. Спасло его только новое назначение по службе: генерал-майора Голицына определили в командующие центра Кавказской линии, и он с головой ушел в работу.

Выйдя в 1849 году в отставку, Голицын поселился с семьей в Москве в большом доме у Бутырской заставы. Здесь генерал прожил много лет в счастье и покое. Скончался Владимир Сергеевич 7 января 1861 года в возрасте 66 лет.

О княжне, которую князь когда-то «обрюхатил», Владимир Сергеевич предпочитал не вспоминать и очень обижался на преследовавшие его до конца жизни неприятные слухи.

Так сложилась судьба женщины, которая заплатила страшную цену за краткий миг счастья, за беззаветную любовь. Пожалела ли она об этом, когда яд проникал в ее кровь? Кто знает…

На глазах у отца

Отказа князь не стерпел. Зазвенели мечи, запылали соломенные крыши, заголосили девки. Вскоре все было кончено.

Юная Рогнеда укрылась в тереме и, дрожа всем телом, смотрела из окошка, как княжеская дружина расправляется с людьми, которых она знала и любила с детства.

«Где Рогнеда? – услышала княжна жуткий крик и тут же на площадь перед теремом выскочил крупный бородатый ратник. – Княже желает быть с нею на глазах ея отца и матери!»

Рогнеда, услыхав эти слова, едва не лишилась чувств. Она сразу же поняла, как именно князь хочет «быть» с ней. Но за что этот кошмар ее родителям? Уж лучше бы смерть!

«В тереме небось, Добрыня!» – с мерзким смешком крикнул кто-то во дворе. Дверь затрещала от страшных ударов, и вскоре на пороге опочивальни появился тот самый бородач.

«Вот ты где, княжна! – усмехнулся он. – Отвергнутый тобою князь потолковать хочет».

Жена князя полоцкого Рогволода подарила супругу дочку, которую назвали Рогнедой.

Отец княжны был из варягов, имя его по-скандинавски звучало как Рёгнвальд. Имя же Рогнеды звучало как Рагнхильд. С отрядом верных воинов Рогволод пришел на Русь из-за моря, осел в Полоцке (ныне – Витебская область Белоруссии) и стал этим городом владеть как князь.

В отличие от многих других русских князей, Рогволод не принадлежал к Рюриковичам, осевшим сначала в Новгороде, затем в Киеве, и правившим на многих землях восточных славян. Полоцкий владыка был основателем собственной княжеской династии – Рогволодовичей.

Рогнеда росла в Полоцке, в тереме посреди великолепной природы. Помимо дочери, у князя было еще двое сыновей, имена которых в истории не сохранились.

Вокруг юной княжны крутился целый штат мамок, нянек да дворовых девок. Рогнеду с детства учили быть услужливой будущему мужу, но при этом в обучение девочки входили также уроки езды на лошади, стрельбы из лука и даже сражения на мечах – в те неспокойные времена женщина должна была уметь постоять за себя.

Когда Рогнеде исполнилось 16 лет, она превратилась в настоящую красавицу: высокая, стройная, с длинной толстой косой и чистейшей белой кожей. Многие достойные князья присматривались к Рогнеде, но ее объявили невестой Ярополка Святославича, великого князя Киевского.

Рогволод прекрасно понимал, что усилить небольшое княжество можно только за счет укрепления связей с Рюриковичами, а брак для этого – самое надежное средство.

Прознав, что Ярополк желает взять в жены полоцкую княжну, Рогнедой заинтересовался и его брат, новгородский князь Владимир.

С 975 года между братьями шла усобица, и Владимир стремился во всем опередить Ярополка. Историк культуры Константин Богданов так писал об этом:

«Между братьями с самого начала сложились довольно непростые отношения. Они были рождены от разных матерей и в дальнейшем воспитывались порознь. У каждого из них были свои родичи и наставники, к советам которых они прислушивались гораздо чаще, чем следовало бы это делать. Позднее отсутствие взаимной симпатии и доверия между братьями сыграло с ними роковую роль. Амбиции наставников только усугубили разлад, наметившийся еще в их детских душах и с возрастом становившийся все сильнее».

На этот раз предметом соперничества невольно стала Рогнеда.

Не дожидаясь, пока Ярополк прибудет в Полоцк, Владимир сам заявился к князю Рогволоду и попросил руки его дочери. Ответ дала сама Рогнеда: «Не хочу розути робича».

Это было вдвойне оскорбительно. Во-первых, княжна отказала Владимиру: невесты на Руси снимали с женихов обувь; это означало, что предложение о свадьбе принято. Во-вторых, Рогнеда назвала Владимира «робичем», то есть сыном рабыни.

Матерью князя была Малуша – наложница его отца Святослава Игоревича. Нельзя исключать, что Владимир не обратил бы внимания на оскорбление и, получив отказ, спокойно удалился бы в новгородские земли. Однако в дело вмешался воевода Добрыня Малкович – наставник князя, его дядя по материнской линии.

Добрыня взбеленился из-за слов Рогнеды в адрес сестры и, как сказано в «Лаврентьевской летописи», приказал Владимиру «быть с ней перед отцом ее и матерью». Князь не пожелал или же не посмел перечить дяде. Собрав рать из новгородцев, кривичей, чуди и варягов, Владимир снова пришел к стенам Полоцка. Князь Рогволод как раз готовился везти дочь в Киев, где она должна была стать женой Ярополка.

После ожесточенного боя Полоцк взяли ратники Владимира. Рогволода с женой и детьми вывели на крепостную стену, после чего Владимир «был» с Рогнедой на глазах у ее отца и матери.

Совершив свое черное дело, князь не успокоился и, выхватив меч, расправился с отцом и братьями несостоявшейся невесты.

Рогнеду Владимир забрал с собой, сделав своей наложницей.

Закончив «дела» в Полоцке, князь Владимир отправился в Киев. Новгородцы подошли к древнему граду. Осада продолжалась длительное время, пока в окружении Ярополка не нашлось предателя. Воевода Иона Блуд убедил князя, что Киев отстоять невозможно, поэтому необходимо переждать с дружиной в городе-крепости Родень близ впадения в Днепр реки Рось.

Ярополк послушался Блуда, укрылся в Родне, а уже через неделю город окружило войско Владимира. В крепости начался голод, люди Ярополка стали роптать. Блуд уговорил Ярополка вступить с братом в переговоры. Киевский князь прибыл к Владимиру, где два варяга «подняли его мечами под пазухи».

Став после гибели брата великим князем киевским, Владимир задумал жениться на Рогнеде. Юная княжна была против, но ничего поделать не могла. Именно в это время Рогнеда и получила второе имя – Горислава.

У Владимира на тот момент уже была супруга – некая гречанка, так что Рогнеда стала второй женой. В дальнейшем князь взял в жены еще четырех женщин, так как многоженство в языческой Руси не осуждалось.

Княгине Рогнеде выделили сельцо на реке Лыбедь, неподалеку от Киева. Владимир регулярно заезжал к жене, чтобы получить причитающиеся ему «милости».

Рогнеда родила великому князю сына – Изяслава Владимировича. Следом появились на свет сыновья Ярослав (будущий князь Ярослав Мудрый), Всеволод, Мстислав, дочери Предслава и Премислава.

Вероятно, с рождением детей всегда настороженный князь утратил бдительность и стал все чаще оставаться у супруги на ночь. Владимир решил, что Рогнеда позабыла нанесенную ей смертельную обиду. Но он ошибался.

Рогнеда терпеливо ждала возможности отомстить Владимиру за злодейство. В 987 году княгиня наконец решилась.

Владимир остался на ночь и после «милостей» со стороны супруги завалился спать. Заметив, что князь уснул, Рогнеда вытащила из-под изголовья острый кинжал и набросилась с ним на мужа.

Князь спал чрезвычайно чутко и, внезапно проснувшись, отбил удар. После недолгой борьбы кинжал оказался в руках у Владимира.

Великого князя шокировал поступок жены. Согласно законам Древней Руси, наказание за покушение на государя было одно – смертная казнь. Владимир решил немедленно привести в исполнение свой же приговор.

Князь приказал супруге надеть самый нарядный сарафан и приготовиться встретить смерть. Вдруг в опочивальню вбежал 9-летний Изяслав с мечом в руках и встал между матерью и отцом.

Теперь, чтобы казнить Рогнеду, Владимиру нужно было сначала расправиться с сыном. Спрятав меч в ножны, князь покинул опочивальню.

На следующий день в Киеве собрался совет бояр. Лучшие люди города посоветовали князю следующее: «Не убивай ее ради дитяти сего, но воздвигни отчину отца ее, и отдай ей с сыном твоим». Иными словами, бояре предложили восстановить Полоцкое княжество и посадить туда на правление Рогнеду и Изяслава. Владимир так и поступил: он отослал в Полоцк жену и старшего сына, остальных же детей оставил при себе.

В разоренной ранее Полоцкой земле на берегу реки Свислочь был заложен город, получивший название Изяславль. Так образовалась полоцкая ветвь Рюриковичей, князья которой считали себя в первую очередь потомками Рогволода, а уже во вторую – Владимира.

Владимир, после того как спровадил жену, жил, как сказано в «Лаврентьевской летописи», «блудно». У князя было несколько жен и, как утверждает летописец, 800 наложниц:

«Был же Владимир побежден похотью, и были у него жены: Рогнеда, которую поселил на Лыбеди, где ныне находится сельцо Предславино, от нее имел он четырех сыновей: Изяслава, Мстислава, Ярослава, Всеволода и двух дочерей; от гречанки имел он Святополка, от чехини – Вышеслава, а еще от одной жены – Святослава и Мстислава, а от болгарыни – Бориса и Глеба, а наложниц было у него 300 в Вышгороде, 300 в Белгороде и 200 на Берестове, в сельце, которое называют сейчас Берестовое. И был он ненасытен в блуде, приводя к себе замужних женщин и растляя девиц. Был он такой же женолюбец, как и Соломон, ибо говорят, что у Соломона было 700 жен и 300 наложниц».

Все изменилось в 988 году, после крещения Руси великим князем киевским. Осознав, что жил неправедно, Владимир предложил Рогнеде развестись и выйти за любого из его бояр. Та ответила: «Царицей была, а рабыней быть не хочу».

Рогнеда осталась с любимым сыном в городе Изяславле, где и прожила вплоть до своей смерти около 1000 года в возрасте 40 лет.

Так сложилась судьба женщины, ставшей женой человека, который сотворил с нею невиданное злодейство, но нашедшей утешение и радость в сыне.

Широкорожая

«Ох и страшна», – шептались за спиной. Но когда пятнадцатилетняя фрейлина смотрелась в зеркало, она видела вполне симпатичное лицо. Ну, скулы широковаты…

Юная Лизавета не могла понять, что основной причиной насмешек было то, что она играла в солдатики с 26-летним наследником престола. Молодая супруга цесаревича простить ей такую вольность никак не могла.

Единственным человеком при дворе, считавшим ее изумительно красивой, был наследник. И Лизе этого было вполне достаточно. Когда игры в солдатики на полу заканчивались, пара перемещалась под балдахин, где начиналась иная игра.

Елизавета Воронцова родилась 13 августа 1739 года. Отцом девочки был генерал-аншеф, действительный камергер и сенатор граф Роман Илларионович Воронцов. Мать, Марфа Ивановна Сурмина, происходила из богатой купеческой семьи.

Елизавета была вторым ребенком в семье. Первой родилась Мария – в 1737 году. А после Елизаветы еще трое – Александр, Екатерина и Семен.

В 1745 году Марфа Ивановна заболела тифом и скончалась в возрасте 26 лет. Пятеро детей, в том числе годовалый Семен, остались без матери. Лизе на тот момент едва исполнилось 6 лет. Смерть супруги самым негативным образом отразилась на характере Романа Илларионовича. Он совершенно забросил домашние дела, перестал интересоваться детьми.

Вскоре на бедственное положение семьи Воронцовых обратила внимание императрица Елизавета Петровна. Старших девочек Марию и Елизавету взяли ко двору, сыновей отправили к их деду, престарелому графу Воронцову, а младшая Екатерина стала воспитанницей ее дяди Михаила Воронцова, растившего дочь примерно такого же возраста.

Роман Илларионович, разбросав детей по городам и весям, стал жить с некой англичанкой Елизаветой Брокет, родившей ему двух сыновей, получивших вымышленную фамилию Ранцовы. Отпрысков от Брокет граф любил всем сердцем и, как сказал современник, «они пользовались особенною нежностью своего родителя, так что на них уходило его состояние».

В 1749 году императрица определила десятилетнюю Лизу в придворный штат 20-летней великой княгини Екатерины Алексеевны, супруги наследника престола Петра Федоровича. Будущая государыня Екатерина II так описала юную фрейлину:

«Очень некрасивый, крайне нечистоплотный ребенок с оливковым цветом кожи, а после перенесенной оспы стала еще некрасивее, потому что черты ее совершенно обезобразились и все лицо покрылось не оспинами, а рубцами».

Екатерина Алексеевна как чувствовала, что эта некрасивая девочка с рубцами на лице вскоре уведет у нее мужа…

Лиза Воронцова росла во дворце в весьма фривольной атмосфере, постоянно наблюдая за «игрищами» великой княгини Екатерины, великого князя Петра, их многочисленных придворных. Девочку практически не обучали ни наукам, ни каким-то премудростям, и она жадно впитывала то, что ее окружало, а именно великосветскую распущенность.

Несмотря на то что над Лизой откровенно потешались и обзывали «широкорожей», в возрасте 15 лет фрейлина смогла обратить на себя внимание самого наследника – Петра Федоровича, которого при рождении звали Карлом Петером Ульрихом.

Удивительно, но цесаревич, и по крови, и по убеждениям немец, да к тому же женатый на немке Екатерине (Софии Августе Фредерике Ангальт-Цербстской), влюбился в русскую барышню, дочку купчихи Марфы Сурминой. При этом свою жену Петр ненавидел всей душой, а та в полной мере отвечала ему взаимностью.

В своих знаменитых «Записках» Екатерина Алексеевна, уже ставшая императрицей, рассказывала, что Петр Федорович имел весьма странные вкусы: цесаревича тянуло на всевозможные уродства. Именно поэтому, по мнению Екатерины, наследник и изменил ей с «широкорожей» Лизой Воронцовой.

Юную протеже Петр называл как какую-нибудь старушку из народа – Романовна.

При дворе выбор цесаревича вызвал немалое удивление. По мнению большинства, сделав метрессой Романовну, наследник «выказал очень прискорбный вкус».

Изумлены были и за границей. Вот что писал о Елизавете посол Франции в России Жан-Луи Фавье:

«Безобразие Воронцовой было невыразимо и не искупалось ни хорошим сложением, ни белизной кожи. Она была не лишена ума и при случае смогла бы воспользоваться своим положением, если бы на то представилась хоть малейшая возможность».

Петр Федорович, который в 26 лет был сущим ребенком, обожал играть со слугами в солдатики. Девица Романовна – тоже неуклюжий, веселый и добродушный ребенок – полностью соответствовала его представлениям о дружбе и любви. В отличие от великой княгини Екатерины Алексеевны Лизе от Петра не нужны были ни дорогие подарки, ни награды, ни власть.

Воронцова искренне и с большим удовольствием участвовала в играх Петра, едва ли не единственная при дворе понимала и разделяла его детские причуды. Умная, властная, образованная, серьезная и жестокая Екатерина пугала наследника. Рядом с женой Петр чувствовал себя крайне некомфортно и после тяжелых разговоров с супругой подолгу плакал в объятиях доброй и ласковой Елизаветы.

Екатерина прекрасно знала о романе великого князя с фрейлиной, но не стремилась пресечь эти отношения. Дальновидная будущая государыня понимала: увлечение «широкорожей» окончательно уничтожает и без того ничтожную репутацию Петра, а значит, Воронцова невольно льет воду на ее, Екатерины, мельницу. Не видела ничего страшного в романе Петра с Лизкой и императрица Елизавета Петровна, называвшая Воронцову «госпожа Помпадур».

В январе 1762 года Елизавета Петровна скончалась в Петербурге в возрасте 52 лет. Новым Императором и Самодержцем Всероссийским стал 33-летний Петр Федорович, принявший тронное имя Петр III.

Едва вступив на престол, Петр III объявил 22-летнюю графиню Елизавету Романовну Воронцову своей официальной фавориткой. Как зафиксировал современник, один из первых русских агрономов Андрей Тимофеевич Болотов, Петр почти все время проводил с Лизкой и «не скрывал ни перед кем непомерной любви к ней». Все это при живой и здравствующей супруге, императрице Екатерине Алексеевне, которую государь называл «запасная мадам».

Государевы милости посыпались на «госпожу Помпадур» как из рога изобилия. Император сделал барышню камер-фрейлиной, подарил шикарные апартаменты в Зимнем дворце неподалеку от своей опочивальни. 9 июня 1762 года Елизавета Воронцова получила вторую по значимости награду империи – орден Святой Великомученицы Екатерины, которым жаловали великих княгинь.

Не обделил Петр любимую и в материальном плане. Воронцова получила из казны 5 тысяч империалов на уплату ее многочисленных долгов, также ей было выделено золота и драгоценностей на 50 тысяч рублей.

Елизавета, получив огромное влияние на государя, стала вести себя высокомерно по отношению к императрице, ведь Екатерина Алексеевна была помехой на пути к счастью Петра Федоровича и фрейлины. Послы иностранных государств дружно сообщали своим правителям, что русский царь готовится заключить супругу в монастырь и сделать своей женою графиню Воронцову.

Возможно, так бы оно и вышло, если бы не ум, прозорливость и храбрость Екатерины Алексеевны. Помогла 33-летней императрице и красота, позволившая сделать фаворитами многих влиятельных мужчин империи.

Ранним утром 28 июня 1762 года братья Алексей и Григорий Орловы тайно перевезли Екатерину из Петергофа в Петербург, где императрице присягнули на верность гвардейские части. Узнав о переходе военных на сторону супруги, Петр III отрекся от престола, после чего его взяли под стражу. Вот как описывал дальнейшие события историк А. В. Гаврюшкин:

«Где-то достали вино, и началась всеобщая попойка. Разгулявшаяся гвардия явно собиралась учинить над своим бывшим императором расправу. Граф Никита Панин насилу собрал батальон надежных солдат, чтобы окружить павильон. На Петра III было тяжело смотреть. Он сидел бессильный и безвольный, постоянно плакал. Улучив минуту, бросился к Панину и, ловя руку для поцелуя, зашептал: „Об одном прошу – оставьте Лизавету Воронцову со мной, именем Господа милосердного заклинаю!“»

Разумеется, Лизавету с Петром не оставили. Гвардейцы под командованием Алексея Орлова вывезли низложенного императора из Петербурга в его дворец в Ропше. Здесь Петру Федоровичу было суждено прожить чуть больше недели. 6 июля 1762 года бывший самодержец погиб при невыясненных обстоятельствах.

Официальное следствие называло причиной смерти «геморроидальные колики» из-за неумеренного употребления горячительных напитков. В народе же были уверены, что Петра Федоровича убил Алексей Орлов. Не сомневались в насильственной гибели государя и за границей.

Но что же Лизавета? Графиню, только что жившую во дворце и купавшуюся в роскоши, взяли под стражу. Арестовал Воронцову все тот же Никита Панин. Фрейлина бросилась перед ним на колени и так же, как и ее возлюбленный, целовала Панину руки, умоляя не лишать ее жизни и позволить воссоединиться с Петром Федоровичем.

По приказу Екатерины метрессу низложенного императора отправили в подмосковное имение ее отца. Перед этим Лизавету лишили звания камер-фрейлины, отобрали орден Святой Екатерины. Отцу фрейлины, графу Роману Илларионовичу Воронцову, ее императорское величество написала следующее:

«Чтобы она уже ни с кем дела не имела и жила в тишине, не подавая людям много причин о себе говорить».

Приказ государыни Елизавета исполнила: не стремилась ко двору, не появлялась в Петербурге, нигде не рассказывала о романе с императором. 18 сентября 1765 года в подмосковном Конькове она тихо вышла замуж за статского советника А. И. Полянского, а через год родила дочь Анну.

Мало-помалу злость Екатерины II на «широкорожую» соперницу прошла, и императрица разрешила Елизавете перебраться с семьей в Петербург. В 1774 году 35-летняя Елизавета родила сына Александра. Екатерина II к тому моменту настолько сменила гнев на милость, что стала мальчику крестной матерью.

В 1776 году императрица выделила Воронцовой 45 тысяч рублей для уплаты долгов. Несмотря на расположение Екатерины, графиня предпочитала как можно реже показываться при дворе, большую часть времени посвящая воспитанию детей.

Пятнадцатилетняя Анна Полянская, дочка Елизаветы Романовны, в 1782 году была принята во фрейлины и получила от императрицы шифр – золотой с бриллиантами знак отличия для придворных дам.

Зимой 1792 года графиня Воронцова сильно простудилась и умерла в возрасте 52 лет. Ее дочь Анна удачно вышла замуж за барона Вильгельма д’Оггера, нидерландского посла в Петербурге, почти всю жизнь прожила за границей. Сын Александр, крестник Екатерины II, построил блестящую карьеру при дворе и в 1817 году, уже при Александре I, стал сенатором.

Так сложилась судьба женщины, которая стала другом одинокому и растерянному наследнику престола и едва не поплатилась за это жизнью.

Багрянородная

В палаты ввели четырнадцатилетнюю девочку в традиционном русском наряде. Молодой датский принц, насмотревшийся при дворе своего отца на самых поразительных красавиц, глядел со скукой. Ну, девочка и девочка.

«Походи, походи, Ирина, – приказал государь. – Покажи себя дорогому гостю».

Царевна прошлась по палатам, опустив прекрасные, опушенные длинными ресницами глаза. Принц отметил стройную да ладную фигурку, щечки румяные, как райские яблочки.

Царь, заметив промелькнувший в глазах молодого человека интерес, с гордостью сказал: «Хороша царевна! Багрянородная! Ради такой и душу диаволу продашь, не то что веру поменяешь».

О рождении царевны Ирины Михайловны в «Книге, глаголемой Новый летописец» сообщалось:

«В лето 7135 (1627) году родилась у государя царя и великого князя Михаила Федоровича всея Русии дочь царевна и великая княжна Ирина Михайловна и крещена была в Чудовом монастыре. А крестил ее сам святейший патриарх Филарет Никитич московский и всея Русии, а отец крестный – троицкий келарь Александр».

Появление на свет Ирины было знаковым событием как для государя Михаила, так и для всей династии Романовых. Доселе бездетный 31-летний царь наконец-то доказал и себе, и народу, что он способен на деторождение, а династия обрела надежду на получение в дальнейшем наследника престола.

Важно и то, что девочка была «багрянородной» царевной – то есть рожденной не от наследника московского престола, а от государя. Так ее и стали называть при дворе – Багрянородная.

Дочку царю подарила вторая жена, калужская дворянка Евдокия Стрешнева, которая чудом стала супругой государя и царицею. На смотре невест 1626 года, организованном матерью Михаила Федоровича, инокиней Марфой, Евдокия была всего лишь прислужницей одной из знатных невест. Но царю приглянулась не та, которой расчесывали косы, а та, которая это делала. Марфа зело была недовольна, но ничего поделать не могла.

Рождение царевны было широко отпраздновано на Руси. В городах звонили в колокола, в церквях проходили службы во здравие Багрянородной и ее венценосных родителей. На улицах Москвы устроили народные гуляния.

Росла девочка в тереме под приглядом многочисленных мамок да нянек. По приказу царя Ирину обучали грамоте и рукоделию. В 1640 году царевне Ирине исполнилось 13 лет. Глядя на живую, умную и красивую дочку, Михаил Федорович решил, что ее пора выдавать замуж. Новой правящей династии для укрепления влияния требовались родственные связи с иностранными государствами, поэтому жениха государь приказал искать за границей.

Прежде всего отправили посла в Данию. Это королевство вполне лояльно относилось к невестам из «варварской» Московии. Конечно, смерть в Москве 29 октября 1602 года датского принца Иоанна, жениха царевны Ксении Годуновой, несколько подпортила брачную репутацию русского царства – в Дании были уверены, что Иоанна отравили. Тем не менее Михаил Федорович надеялся, что события 38-летней давности не повлияют на судьбу его дочери.

Так оно и вышло. Русские послы без труда нашли Багрянородной жениха – 17-летнего Вальдемара Кристиана, графа Шлезвиг-Гольштейнского. Молодой человек был сыном короля Дании Кристиана IV и его второй морганатической (в неравном браке) супруги Кирстен Мунк. Вальдемар Кристиан был по сути бастардом (незаконнорожденным ребенком) и не являлся претендентом на престол, но Московскому царству на большее рассчитывать вряд ли приходилось.

Царя Михаила Федоровича предложенная датским королем кандидатура устроила, однако он попросил послов собрать в Дании побольше сведений о Вальдемаре. Выяснилось, что король Кристиан нежно любил младшего сына, подарил ему остров Тосинге и владение Керструп с замком Вальдемар Слот. К семнадцати годам принц объездил всю Европу, бывал во Франции, Англии, Италии, неоднократно выполнял дипломатические поручения отца в Швеции.

В целом Вальдемар Кристиан был завидным женихом, несмотря на сомнительность происхождения. Чтобы не упустить неплохую партию, Михаил Федорович поспешил пригласить юношу в Москву.

В 1641 году 18-летний граф (которого в России называли исключительно королевичем) прибыл в Белокаменную. При дворе Михаила Федоровича иностранного жениха приняли с небывалым почетом. Вальдемар привез русскому государю богатые дары, в том числе дошедший до наших времен уникальный кубок из серебра и золота.

В Москве королевич познакомился с четырнадцатилетней невестой и остался очень доволен красотою и статью Ирины.

Заключив по приказу отца торговый договор с Москвой, Вальдемар Кристиан отправился восвояси с обещанием вскоре вернуться и взять царевну в жены.

Возвратился Вальдемар в 1644 году, когда Ирине исполнилось 17 лет. Сразу после приезда королевича началось обсуждение условий брака.

К тому моменту Михаил Федорович крепко привязался к Вальдемару и очень желал, чтобы именно этот молодой человек стал его зятем. Препятствием было нежелание датчанина принимать православную веру взамен лютеранской. На переходе, причем непременно через перекрещивание, настаивал патриарх Иосиф. Королевич наотрез отказался сменить веру своих предков и заявил о желании вернуться в Данию.

Михаил Федорович не отпустил жениха. Между тем патриарх Иосиф отправил королевичу письмо, в котором попытался переубедить его. Вальдемар Кристиан, прекрасно разбиравшийся в богословии, написал ответ с весьма грамотными и содержательными возражениями. В конце послания Вальдемар попросил патриарха ходатайствовать перед государем о скорейшей отправке его на родину.

Для сочинения второго письма патриарх Иосиф привлек священника-справщика Ивана Наседку, известного своей ученостью. Но и это письмо не возымело на Вальдемара Кристиана необходимого действия. Тогда государь Михаил Федорович повелел провести в Москве открытые прения о вере.

Прения начались 2 июня 1644 года. Позицию православных отстаивали все тот же Иван Наседка, протопоп благовещенский Никита, протопоп черниговский Михаил Рогов и несколько видных греческих и малороссийских священников, оказавшихся в тот момент в столице. Противостоял этой «команде» лютеранский пастор Матфей Фильгобер, личный духовник Вальдемара Кристиана.

Православные доказывали, что девица русская, крещеная не может выйти за представителя иной веры. Однако Иван Наседка со товарищи не смогли свою правду в полной мере обосновать. Пастор Фильгобер в свою очередь напомнил, что великий князь Иван III выдал дочь замуж за католика – князя Литовского Александра Казимировича.

Понимая, что проигрывают в богословском споре, представители русского царя стали описывать прелести Ирины Михайловны:

«Быть может, он думает, что царевна Ирина нехороша лицом; так был бы покоен, будет доволен ее красотою, также пусть не думает, что царевна Ирина, подобно другим женщинам московским, любит напиваться допьяна; она девица умная и скромная, во всю жизнь свою ни разу не была пьяна».

После года богословских споров, в 1645 году, Вальдемар Кристиан категорически отказался принять православие. Для бедной Ирины, которая успела полюбить жениха и привыкнуть к мысли, что он ее суженый, это стало тяжелейшим ударом. Глядя на страдания дочери, царь осерчал и лишил королевича возможности покинуть Россию. По сути дела, датский жених был посажен под домашний арест.

В мае 1645 года Вальдемар и несколько рыцарей из его свиты предприняли дерзкую попытку бегства. Они разоружили охрану и бросились к Тверским воротам, намереваясь покинуть Москву. Однако у Тверских ворот беглецов задержали и разоружили.

Королевич предстал перед лицом русского государя и потребовал отпустить его к отцу. Царь отверг это требование и приказал содержать жениха под стражей. Так бедняга Вальдемар, столь недальновидно приехавший в Россию для женитьбы на юной красавице-царевне, оказался узником.

Датчане предпринимали и другие попытки освободить графа. Так, послы Дании организовали заговор с целью вытащить Вальдемара из России – тщетно. Михаил Федорович не внял даже настойчивой просьбе его величества короля Дании Кристиана.

Спасла графа только смерть царя Михаила. 14 июля 1645 года Алексей Михайлович вступил на престол, и уже 17 августа этого же года Вальдемар Кристиан преспокойно покинул Россию и отправился в Данию, даже не попрощавшись с 18-летней несостоявшейся невестой.

Ирина так и не стала супругой заморского королевича, зато играла большую роль при дворе своего младшего брата Алексея. Шестнадцатилетний царь полностью доверял старшей сестре, в своих письмах он неоднократно называл Ирину матерью.

Царевна зимой жила в палатах в Москве, летом – в Покровском, перешедшем ей по наследству от бабки – инокини Марфы. Усадьба Ирины Михайловны была одной из самых благоустроенных в России: царевна отличалась искренней любовью к садоводству. Значительную часть денег, которые выделял венценосный брат, она тратила на благотворительность, например на строительство женской Успенской обители.

Ирина выступала против преследования старообрядцев. В лице царевны нашли защитницу протопоп Аввакум и боярыня Феодосия Морозова. Только вмешательство царевны уберегло протопопа Аввакума от «усекновения языка» и отрубания руки; к этим карам он был приговорен в 1660 году. Ирина Михайловна была адресатом не одного письма Аввакума.

Царевна Ирина узнала о гибели Вальдемара Кристиана в 1656 году. По возвращении из России королевич перессорился с двором своего отца, а с матерью разругался в пух и прах по финансовым вопросам. В конце концов пребывание в Дании стало для Вальдемара не только невыносимым, но и небезопасным, и он отправился в Польшу, где поступил на военную службу.

В составе армии короля Швеции Карла X в 1656 году Вальдемар Кристиан принимал участие в польско-шведской войне и погиб в ходе битвы при Люблине в возрасте 33 лет.

В королевича Ирина была влюблена в детстве, но по большому счету она его совершенно не знала. Тем не менее после неудачи с Вальдемаром Кристианом Багрянородная больше никогда не стремилась под венец. Замуж так и не вышла, занимаясь своим садом в Покровском, а также воспитанием многочисленных племянников и племянниц – детей царя Алексея Михайловича. В июле 1672 года Ирина Михайловна стала крестной матерью новорожденного царевича Петра Алексеевича, будущего Императора Всероссийского.

Царевна тяжело заболела в 1679 году и скончалась в возрасте 51 года. В историю Ирина Михайловна вошла как одна из самых добрых, нестяжательных и скромных русских царевен.

Так сложилась судьба женщины, жених которой не захотел поменять веру ради нее и, вполне возможно, лежа со смертельной раной на усыпанном телами люблинском поле, пожалел об этом.

Турчаночка

Айша замерзла. «Мама», – позвала она. Но та не ответила. Девочка заплакала, прижимаясь к матери в тщетной попытке уловить хоть немного тепла.

Костер давно догорел, угли были похожи на черные камни. Стало еще холоднее, и Айша начала впадать в какое-то странное оцепенение. Никогда ранее за свою короткую жизнь она ничего подобного не ощущала.

Девочка едва различила шум – тысячи подошв стучали по пыльной дороге. Айша приоткрыла глаза и увидела шеренги солдат, проходящих мимо. Форма у них была не такая, как на тех, что сделали холодной ее маму, и Айша осмелилась пошевелиться.

Тут же от шеренги отделилась тень, и вот над оцепеневшей от страха девочкой склонился человек. Айша услышала слова на незнакомом языке: «Турчаночка… Живая… Господи ты мой Исусе Христе». Сильные руки подняли девочку.

Зимой 1878 года очередная Русско-турецкая война подходила к концу. Русские разгромили армию Сулейман-паши, захватили Филиппополь (ныне Пловдив, Болгария) и успешно наступали на Константинополь. Турецкое население в панике покидало насиженные места по Адрианопольскому тракту вместе с деморализованной турецкой армией.

В турецких и болгарских селениях творилось страшное. Отряды башибузуков, не подчинявшихся официальному турецкому командованию, устроили местному населению сущий ад. «Бешенные головы» (так буквально переводится с турецкого слово «башибузук») грабили беженцев, рубили их саблями, зверски насиловали болгарских (да и турецких) девушек.

К вечеру 12 января русский Кексгольмский гренадерский полк вступил в деревню Курчешма, выбив из нее осатаневших башибузуков. Нашим солдатам открылись тяжкие картины, которые генерал-майор Даниил Васильевич Краснов описал как «апокалиптические».

Уже стемнело, но зоркий глаз рядового 11-й нестроевой роты Михаила Саенко разглядел на коленях у погибшей турецкой женщины маленький живой комочек. Это был ребенок. Малыш, вцепившись в одежду матери, дрожал на пронизывающем январском ветру. Саенко выскочил из строя и, схватив ребенка, который оказался девочкой, спрятал под шинель. Шедшие рядом с Михаилом понурые солдаты приободрились, начали шутить.

Девочка отогрелась на груди у Саенко, начала что-то лопотать по-турецки. Так солдаты узнали имя найденыша – Айша.

Воины попеременно несли малышку, и эта «ноша» никому не была в тягость. Напротив, каждый хотел нести как можно дольше, этот маленький комочек жизни посреди всеобщего хаоса согревал души суровых мужчин. К Айше было приковано всеобщее внимание, с ней хотели поделиться тем немногим, что было, – краюхой хлеба, кусочком желтого сахара или просто улыбкой и добрыми словами. «Бог благословил нас дочкой», – тихо переговаривались бойцы, боясь потревожить уснувшую Айшу.

Девочка осталась в Кексгольмском полку. Все солдаты и офицеры сильно к ней привязались. Полковой портной сшил Айше теплое платьице из солдатской шинели, в аптечной телеге солдаты соорудили некое подобие комнатки, где малышка спала во время длинных переходов.

На биваках (привалах под открытым небом) осмелевшая Айша важно разгуливала среди палаток, заходила во все, особенно любила посещать офицерскую столовую. Воины старались угостить чем-нибудь вкусненьким или рассмешить ее.

Как писал фельдфебель Григорий Косарев, это было потрясающее единение вокруг ребенка множества мужчин, закаленных в боях, каждый день смотрящих в глаза смерти.

В феврале 1878 года Кексгольмский полк в составе русских войск достиг мыса Бююкчекмедже на побережье Мраморного моря в двадцати пяти верстах от столицы Турции. Офицеры, обсуждая готовящийся штурм Константинополя, нашли время для того, чтобы проголосовать о будущем Айши в полку. Решение было единогласным: «Признать Айшу дочерью полка, взять ее с собой в Россию и принять на себя все заботы о ее воспитании и благосостоянии ко времени совершеннолетия ее».

Офицеры собрали приличную сумму денег, на которую приобрели девочке одежду, обувь, большой сундук с провиантом и игрушками. В связи с предстоящим штурмом держать девочку в полку было опасно, поэтому ее пришлось временно передать монахиням местного женского монастыря.

Вскоре в полевой госпиталь поступила первая партия раненых, командование распорядилось отправить их в Варшаву, где на постоянной основе квартировал Кексгольмский полк. Айшу решили отправить в Польшу, где полк стоял постоянно, с сопровождающими.

Османский султан Абдул-Хамид II 19 февраля согласился подписать мирный договор. Пакт заключили в местечке Сан-Стефано в западной части Константинополя (ныне стамбульский район Ешилькёй). Турецкая официальная пресса опубликовала воззвание Абдул-Хамида к народу, объясняющее необходимость заключения мира с русскими:

«Наш милостивый и победоносный государь на этот раз совершенно один вышел из борьбы победителем неверных собак. В своей неимоверной благости и милосердии он согласился даровать нечистым собакам мир, о котором они унижено просили его. Ныне, правоверные, вселенная опять будет управляться из Стамбула. Брат повелителя русских имеет немедленно явиться с большою свитою в Стамбул и в прах и в пепел, в лице всего мира, просить прощения и принести раскаяние».

Вот такой интереснейший образчик восточной хитрости «для внутреннего пользования». Султан в информации для подданных перевернул все с ног на голову, обернул разгромное поражение своей победой, а триумфальный визит великого князя Николая Николаевича преподнес как визит по требованию Абдул-Хамида.

Как бы то ни было, война закончилась, и в 1878 году Кексгольмский полк вернулся в Варшаву. Здесь своих многочисленных «отцов» с нетерпением ждала Айша.

Примерно через год состоялось крещение турчаночки (так девочку называли солдаты) в православную веру. Окрестил Айшу полковой священник о. Стефан Мещерский, а на обряде присутствовали все офицеры полка.

Девочку нарекли Марией в честь императрицы Марии Александровны, ее крестным отцом стал поручик Константин Коновалов, крестной матерью – Софья Алексеевна Панютина, супруга командира полка Всеволода Федоровича Панютина. Девочка вошла в церковь как Айша, а вышла как Мария Константиновна Кексгольмская.

Сразу после крещения состоялось офицерское собрание, посвященное дальнейшей судьбе Марии. Был сформирован опекунский совет в составе ее крестного отца Константина Николаевича Коновалова, капитанов Александра Константиновича Райхенбаха и Петра Ивановича Толкушкина, штабс-капитана Якова Ивановича Петерсона. Председателем опекунского совета назначили Райхенбаха.

Для материального содержания дочери Кексгольмского полка был создан специальный фонд, куда каждый месяц поступал один процент от жалования всех офицеров. Также каждый офицер обязался вносить в фонд Марии 10 % от возможных наград и поощрений. Отдельной строкой прописали доходы офицеров с карточной игры – военные пообещали давать по 10 копеек от любого выигрыша больше этой суммы. Таким образом к совершеннолетию Марии сформировался бы солидный капитал, который она могла бы получить.

Но самым главным было то, что командир полка генерал-майор Всеволод Федорович Панютин принял девочку в свою семью. И он, и его супруга Софья Алексеевна сильно привязались к ребенку и относились к ней как к родной дочери.

В августе 1879 года Кексгольмский полк посетил император Александр II. Принимали государя в офицерской гостиной, и его величество обратил внимание на фотографию девочки на стене. Государь с удивлением спросил, кто это. Офицеры рассказали императору историю Марии и от имени всего полка попросили помочь «их дочери» получить место в Варшавском Александро-Мариинском институте благородных девиц. Взволнованный Александр II заявил, что сделает все возможное и будет лично просить императрицу об этом.

Государь не забыл о данном обещании. Уже в конце лета 1879 года в полк пришло письмо от императрицы Марии Александровны, в котором Мария Кексгольмская была определена в институт благородных девиц как личная пансионерка ее императорского величества.

Когда Марии исполнилось девять лет (примерно, так как точной даты рождения девочки никто не знал), в 1883 году, она поступила в учебное заведение, которое наметили для нее «отцы».

За обучением Марии следил весь полк. В офицерской гостиной даже вывешивали баллы, которые получила девочка, а генерал Панютин регулярно наведывался в институт, чтобы узнать, как поживает воспитанница. Постоянно посещали Марию и ее опекуны, и простые офицеры полка. Все привозили гостинцы – пряники, конфеты, игрушки, цветы.

Мария училась хорошо, отличалась примерным поведением. Когда одноклассницы «приглашали ее к шалостям», отвечала: «Вам все равно, а за меня будет краснеть весь мой полк». Обожала рукодельничать, стала лучшей ученицей по шитью и вышивке. Вышитые платочки дарила приходившим в гости офицерам, для них это был невероятно важный подарок, который хранят всю жизнь.

В возрасте 16 лет Мария успешно выпустилась из Александро-Мариинского института. Это событие отметили в офицерском собрании Кексгольмского полка, где девушке преподнесли бриллиантовый браслет стоимостью в несколько сотен рублей.

Побыв еще немного в полку, Мария отправилась в город Луцк, где, вышедши в отставку, проживал генерал Панютин с крестной матерью девушки, Софьей Алексеевной Панютиной.

Связей с Кексгольмским гренадерским полком Мария не оборвала, регулярно получала письма от офицеров. Осенью 1890 года полк участвовал в Волынских маневрах, на которые прибыла императрица. Мария Кексгольмская находилась на трибуне и обратила на себя внимание ее императорского величества. Царица с большим участием пообщалась с дочерью полка и пригласила в царскую ставку. Церемониальный марш Кексгольмского полка Мария смотрела уже из императорского ложа вместе с государем Александром III и императрицей Марией Федоровной. В следующем году на святки Мария побывала в Варшаве, где, разумеется, посетила родной полк. Офицеры устроили в ее честь бал и спектакль.

Один из офицеров, Борис Адамович, всего на пару лет старше Марии, писал в своих воспоминаниях:

«В нашей офицерской среде было какое-то отеческое чувство, которое исключало всякий намек на ухаживание, претящее чувству и сознанию родства. Маша была для нас дочерью полка, то есть – сестрой».

Если в Кексгольмском полку офицеры избегали ухаживаний за Марией, то на представителей других соединений это «правило» не распространялось. В 1891 году семнадцатилетняя турчаночка начала общаться с корнетом Александром Шлеммером, который служил в 33-м драгунском Изюмском полку, расквартированном в Луцке.

На следующий год Александр прибыл в расположение Кексгольмского гренадерского полка и на офицерском собрании попросил у кексгольмцев «руку их дочери». Офицеры, посовещавшись, дали разрешение.

Свадьба состоялась 4 ноября 1891 года в Варшаве, в храме Александровской крепости. Бракосочетание Марии Кексгольмской и Александра Шлеммера стало огромным событием для русской общественности Варшавы. В церкви яблоку негде было упасть, Мария и Александр получили более 300 поздравительных открыток, писем и телеграмм.

Своего представителя прислал шеф полка, император Австрии Франц Иосиф I, подаривший невесте крупный золотой браслет, украшенный бриллиантами. Драгоценный браслет подарила Марии и ее венценосная тезка, императрица Мария Федоровна. Но самый большой презент сделал Кексгольмский полк – офицеры преподнесли барышне собранные за годы 12 тысяч рублей. По тем временам – немалая сумма, но самое поразительное, что офицеры собирали деньги много лет буквально по копеечке.

Приглашение на свадьбу было отправлено и солдату Михаилу Саенко. К сожалению, он не смог прибыть, но отправил турчаночке телеграмму:

«Покорнейше прошу передать мое сердечное поздравление новобрачным. Желаю им счастья и благополучия. Общество дорогого полка благодарю за приглашение и поздравляю с семейным, радостным праздником. – Запасный рядовой Кексгольмского полка Михаил Дмитриевич Саенко».

Сразу после свадьбы корнет Шлеммер увез молодую супругу в свое имение Дубно в Орловской губернии. Однако Мария регулярно гостила у своих дорогих «родителей».

Став вполне состоятельной помещицей, Мария Константиновна щедро жертвовала деньги лазарету Кексгольмского полка, куда поступали раненые солдаты.

Шлеммеры переехали в Москву. К тому моменту в семье было двое детей – Павел и Георгий.

Через два года началась Первая мировая война, и в августе Кексгольмский полк должен был выступить в поход. Мария Константиновна, которой уже было 40 лет, просто не могла оставаться в стороне от событий, сотрясающих ее любимую страну, ее полк-семью.

Мария Шлеммер стала сестрой милосердия и самоотверженно выхаживала раненых. В лазарете им. Великого князя Николая Николаевича Марию Константиновну прозвали «Нет ли кексгольмцев?»: такой вопрос она неизменно и с огромным волнением задавала при поступлении в лазарет новой партии солдат. Мария лечила всех, не боялась ни язв, ни ран, ни разрывающего душу кашля, что привело к тяжким последствиям – женщина заразилась туберкулезом. Пройдя сложное лечение, ослабленная, исхудавшая сестра милосердия снова заступила на пост.

Октябрьскую революцию Мария встретила во Владикавказе. Треволнения и страдания привели к обострению болезни. Женщину отправили в туберкулезный санаторий в Сочи, где в июне 1918 года она узнала страшную новость – погиб ее старший сын Павел, вступивший с началом Гражданской войны в Добровольческую армию.

В 1920 году Мария отправилась в Новороссийск, где находился ее муж, офицер армии Врангеля. Оттуда они переправились в Ялту, где Мария лечилась от туберкулеза, а Александр от тифа. Увы, победить болезнь Марии Константиновне не удалось, она умерла 20 августа 1920 года в возрасте 46 лет, а через два месяца в Севастополе большевики расстреляли ее 54-летнего мужа.

После революции в живых остался лишь младший сын, офицер Кексгольмского полка Георгий. Ему удалось эвакуироваться. Он жил в Германии и скончался в 1977 году, не оставив потомства.

Так сложилась жизнь женщины, которую спас от смерти простой русский солдат. Она отплатила за добро, став сестрой милосердия, вытащив с того света множество безымянных бойцов, которые защищали нашу Родину.

Неплодная невеста

«Обрюхатить бы поскорее невесту», – вздохнула царица-инокиня Марфа, поглядывая на сына. Молодой царь усмехнулся: «Не тревожься, государыня, обрюхачу».

Они шли по сводчатым коридорам Московского кремля к Грановитой палате, где и должен был состояться смотр невест.

Барышни уже давно ожидали царя и сильно волновались. Десять прелестниц из разных сторон земли русской. Девять прошли жесткий отбор, включая унизительную проверку на плодовитость, осуществляли которую придворные врачи вместе с толстобрюхими, алчущими приятных зрелищ боярами.

Десятая претендентка, Татьяна, в отборе не участвовала. Ее заранее привезла на последний этап смотра мать государя, та самая инокиня Марфа. Послушный сынок должен был ткнуть пальцем именно в невысокую, востроносую Татьяну, а остальные барышни служили не более чем ширмой…

Но вот царь прошел вдоль ряда испуганных претенденток и указал на обворожительную, высокую и статную очаровательную девушку с длинной толстой косой. «Она!» – сказал государь.

Инокиня Марфа за его спиной издала звук, похожий на кряканье утки. Востроносая Татьяна, побледнев, едва не лишилась чувств.

Мария Хлопова родилась в семье коломенского боярина Ивана Хлопова. Детство провела в родительской усадьбе в Коломне. Грамоте девочку не обучали, изначально готовили к замужеству.

Иван Хлопов был не сильно знатным и не шибко богатым, но родню имел обширную и влиятельную, поэтому рассчитывал выдать дочь как можно выгоднее. В 1616 году Хлопов узнал, что новый государь, царь и великий князь всея Руси, 20-летний Михаил Федорович Романов, по примеру Иоанна Грозного затеял смотр невест. Мамкам да нянькам было приказано немедленно собирать в дорогу шестнадцатилетнюю Марию, ставшую к тому времени писаной красавицей.

Отправляясь с дочкой в Белокаменную, Иван Хлопов и не подозревал, что смотрины устроил вовсе не юный царь, а его мать, царица-инокиня Марфа, в миру Ксения Иоанновна Романова – женщина властная, самолюбивая да суровая. По большому счету мероприятие было фикцией, так как Марфа заранее выбрала сыну невесту из семьи знатных московских бояр, состоящих в родстве с Салтыковыми – родственниками и ближайшими союзниками царицы.

Смотр, по всей видимости, Ксения Иоанновна затеяла, чтобы показать народу: каждый знатный род Руси может возвыситься через женитьбу с государем.

Девиц в Москву съехалось множество, со всех концов государства. Отсев был строгим. Любые дефекты во внешности, проблемы со здоровьем, сомнения в плодородности становились причиной отправки барышни восвояси. В конце концов осталось десять претенденток, которых и представили Михаилу Федоровичу Романову.

Среди честно отобранных счастливиц находилась и, как сказали бы в наше время, внеконкурсная, примеченная Марфой невеста Татьяна – девка видная, но далеко не красавица. Между Михаилом Федоровичем и царицей была, скорее всего, устная договоренность, что государь укажет именно на предложенную Марфой девушку. Но царь спутал все планы.

Проходя мимо ряда взволнованных чаровниц, Михаил остановился рядом с Марией Хлоповой. Она зарделась от смущения, что маков цвет, скромно потупила очи, еще более взбудоражив государя.

Марию объявили царской невестой, выделили великолепные апартаменты во дворце. Кроме того, боярышня получила новое имя – Анастасия. Имя было выбрано неслучайно: Анастасией звали первую супругу царя Ивана Грозного, представительницу рода Захарьиных-Юрьевых, впоследствии ставшего Романовыми. Тем самым Михаил Федорович хотел в очередной раз подчеркнуть преемственность от Рюриковичей своей зарождающейся династии.

Для боярского рода Хлоповых настали радостные дни. Многочисленная родня невесты массово прибывала ко двору в ожидании милостей государевых.

Но вдруг Мария захворала. У нее начались рези в животе, а также рвота. Осмотр девушки проводили придворные лекари Балсырь и Валентин Бильс. Доктора не выявили отравления либо каких-то опасных заболеваний. По результату осмотра было выдано заключение: «Плоду и чадородию от того порухи не бывает».

Для государя, который хотел как можно скорее заполучить наследника, это было самым важным. Казалось, тучи над Марией Хлоповой рассеялись, но тут в дело вмешались царица-инокиня Марфа и царский окольничий Михаил Салтыков, родственник отвергнутой государем «внеконкурсной» невесты.

Салтыков заставил лекаря Балсыря признать болезнь Марии неизлечимой, а саму девушку – бесплодной. Как только об этом доложили царю Михаилу, Марфа немедленно потребовала удаления Хлоповой из Москвы. Дальнейшая судьба «неплодной» невесты решалась на Земском соборе. Марию-Анастасию защищали ее родственники, обвиняли – бояре Салтыковы да вездесущая Марфа.

Дядя невесты, Гаврила Хлопов, утверждал следующее: «Болезнь произошла от сладких ядей. Болезнь проходит, невеста уже здорова. Не след отсылать ее с верху!»

Сладкие яди – это пряники, леденцы и сахарная вода, коими щедро одарили Марию бояре Салтыковы сразу после того, как девицу выбрал царь. Наивная красавица с удовольствием отведала гостинцы, а вскорости ее скрутило.

Земский собор доводы Гаврилы Хлопова не убедили. Да и боялись бояре прогневить царицу-инокиню. Поэтому было вынесено решение: «Мария Хлопова к царской радости непрочна».

Наказание в отношении «неплодной» было суровым – ссылка в Тобольск. Вместе с Марией в Сибирь отправились ее бабка, тетка и два дяди. С отцом девушку разлучили: Ивану Хлопову было приказано отправиться на воеводство в Вологду.

Для Михаила Федоровича обвинение в адрес невесты стало ударом. Государь долго плакал, узнав о том, что Мария не сможет родить ему наследника.

Царь Михаил и сам от рождения не отличался крепким здоровьем и «скорбел ножками» настолько, что порой его «до возка и из возка в креслах носили». Хлоповой государь сильно сочувствовал и приказал сообщать ему обо всех изменениях в ее здоровье.

Чувство царя к Марии Хлоповой было настолько сильным, что он игнорировал все увещевания царицы Марфы, требовавшей от сына жениться и продолжить династию. А Мария оставалась в Тобольске.

В 1619 году из польского плена вернулся отец государя митрополит Филарет. Михаил Федорович с почестями встретил родителя, а вскоре его выбрали в патриархи. Возвращение Филарета отодвинуло на второй план инокиню Марфу: царица перестала играть столь заметную роль при дворе.

Узнав о ссылке в Тобольск несостоявшейся невесты царя, Филарет пожурил сына за малодушие. В результате Марии и ее родственникам было позволено поселиться сначала в Верхотурье, а затем, в 1621 году, в Нижнем Новгороде.

Впрочем, Филарет не призывал сына заключить брак с Хлоповой. Положение первого царя Романова было настолько шатким, что патриарх советовал сыну взять в жены иностранную невесту и тем самым укрепить позиции государства. По совету отца Михаил Федорович посватался к Доротее-Августе, племяннице датского короля Христиана. Однако Христиан отказал русскому царю, сославшись на то, что его брата Иоанна, приехавшего в Московию для женитьбы на дочери царя Бориса Годунова царевне Ксении, «уморили отравою».

Михаил Федорович в 1623 году отправил сватов в Швецию. Целью посольства была местная княжна Екатерина, близкая родственница шведского короля. Однако она ни в какую не хотела перейти в православную веру, и послы воротились ни с чем.

Михаил Федорович, отчаявшись найти суженую за границей, снова заговорил о Марии Хлоповой: «Сочетался я по закону Божию, обручена мне царица, кроме нея, не хочу взять иную». Эти слова вызвали раздражение у инокини Марфы, которая снова обвинила Марию в бесплодии. Патриарх Филарет усомнился в том, что девушка «неплодна», и приказал провести новое дознание.

Создали комиссию во главе с боярином Федором Ивановичем Шереметевым. Он первым делом допросил родителей несостоявшейся невесты, а также врачей Бильса и Балсыря. Все сходились во мнении, что Мария – совершенно здоровая барышня.

Летом 1623 года комиссия выехала в Нижний Новгород, чтобы провести повторный осмотр Марии. Вместе с дознавателями отправились врачи Бильс и Балсырь. Используя все доступные достижения медицины того времени, эскулапы освидетельствовали девицу и пришли к выводу: «Марья Хлопова во всем здорова».

В записях боярина Шереметева сохранился и протокол допроса невесты. Мария относительно своей внезапной хвори сказала следующее:

«Как была я у отца и у матери, и у бабки, так болезни никакие не бывали, да и на государеве дворе будучи, была здорова шесть недель, а после того появилась болезнь, рвало и ломало нутрь и опухоль была, а чаю, то учинилось от супостата, и была та болезнь дважды по две недели. Давали мне пить воду святую с мощей, и оттого исцелена, и полегчало вскоре, и ныне здорова».

Получив доклад врачей, следственная комиссия заявила государю о раскрытии заговора. Обвинили двух братьев Салтыковых – Михаила и Бориса. Главным виновником интриги против государевой невесты Шереметев назвал Михаила Салтыкова, а дядя отвергнутой красавицы, Гаврила Хлопов, заявил, что злодейство учинено Салтыковым из вражды лично к нему. От комиссии Шереметева не укрылась и неприглядная роль в этом деле царицы-инокини Марфы.

Ознакомившись с выводами следствия, Михаил Федорович крепко осерчал. Михаил и Борис Салтыковы были официально обвинены в том, что они: «Государской радости и женитьбе учинили помешку».

Царь Михаил отнял у братьев-злодеев все вотчины и поместья, лишил их придворных чинов и вместе с семьями сослал по самым отдаленным деревням. Мать Михаила и Бориса, боярыню Салтыкову, заключили в монастырь.

Свою родительницу Михаил Федорович не тронул, но отправил в Суздальский монастырь ее верную наперсницу, старицу Евникию.

Разобравшись с обидчиками своей невесты, государь вознамерился вернуть Марию Хлопову в Москву и немедленно на ней жениться. Однако снова на пути влюбленного встала его старуха-мать, заявившая: «Если Хлопова будет царицей, не останусь я в царстве твоем».

Для Михаила это была суровая угроза, и ровно через неделю после наказания Салтыковых он отправил Ивану Хлопову царскую грамоту, поставившую точку в любовной истории слабого ножками государя и «неплодной» невесты: «Мы дочь твою Марью взять за себя не изволим».

Инокиня Марфа победила.

В 1624 году Михаилу Федоровичу исполнилось 28 лет. С учетом мужской смертности XVII века возраст для холостяка достаточно зрелый. Марфа постоянно подсовывала сыну невест по своему усмотрению, но государь, все еще тосковавший по Марии, всякий раз отказывался.

Наконец, в сентябре 1624 года Марфа предложила Михаилу Федоровичу новую кандидатку в жены – княжну Марию Владимировну Долгорукову, представительницу одного из древнейших русских аристократических родов, отменную красавицу. И на этот раз Михаил Федорович не сильно упорствовал: «Аще и не хотя, но матере не преслушав, поять вторую царицу Марью».

Пышная свадьба состоялась в 1624 году в Москве. Торжества продолжились и на следующий день, но юная царица в них уже не участвовала. Ей стало дурно еще во время пира, а затем ее состояние ухудшилось:

«Во второй же день царица Мария Владимировна обретеся испорчена. Грех ради наших от начала враг наш диавол, не хотя добра роду христианскому, научи враг человека своим дьявольским наущениям и ухищрениям, испортиша царицу Марью Владимировну, и бысть государыня больна, и бысть скорбь ея велия зело».

Какая именно хворь приключилась с Долгоруковой – непонятно, известно только то, что через несколько месяцев царица скончалась. В народе смерть царицы Марии Владимировны называли наказанием Романовым за то, что они так подло поступили с безвинной Хлоповой.

Отец «второй Марии», князь Владимир Тимофеевич Долгоруков, был так потрясен смертью дочери-царицы, что заперся в полном одиночестве в своем московском доме и вскоре совершенно сошел с ума.

Огромным ударом смерть жены стала и для Михаила Федоровича. Государь был уверен, что Господь не подарит ему «добрую невесту».

Но царь ошибался.

В 1626 году состоялись новые смотрины, участвовали в которых 60 красавиц из аристократических семей. Знатные барышни не приглянулись царю, но вот прислужница одной из них, дочь мещовского дворянина Евдокия Стрешнева, вызвала живейший отклик.

На этот раз царь не прислушался к увещеваниям матери-инокини и 5 февраля 1626 года сыграл с Евдокией свадьбу. Обвенчал молодых сам патриарх Филарет, полностью поддержавший выбор сына.

В этом браке Михаил Федорович Романов и нашел долгожданное семейное счастье. Супруга любила царя всем сердцем, не участвовала ни в каких придворных интригах и родила десятерых детей, в том числе наследника престола Алексея.

Но что же стало с Марией Хлоповой, с той, что тоже могла подарить царю счастье, но была лишена этой возможности из-за интриг царицы и братьев Салтыковых? Михаил Федорович, окончательно отказавшись от «неплодной невесты», не забыл о ней. По приказу царя молодой женщине предоставили великолепные палаты в Нижнем Новгороде, большой штат слуг и полное содержание.

В Нижнем Мария жила в богатстве и уважении, но замуж так и не вышла, храня себя в чистоте, как она говорила, «для государя». В 1633 году Марья Ивановна захворала неведомой болезнью и скоропостижно скончалась, на два года пережив своего главного врага – умершую в 1631 году царицу-инокиню Марфу.

Так сложилась судьба женщины, которую злодейски лишили заслуженного шанса на личное счастье.

«Давай в темноте»

«Пала Софья», – шептались в свете. Короткий, но яркий роман с князем Вяземским обошелся юной барышне слишком дорого: она забеременела.

Стоя на берегу прудика в родительском имении, Софья плакала и думала о своей тяжкой судьбе. Боженька не дал ей красивого личика, но дал кое-что другое. Сколько раз Софья слышала, проходя мимо мужской компании: «Какие изумительные изгибы, вот бы еще и лицо посимпатичнее!»

Впрочем, для большинства и изгибов было вполне достаточно. Вот, например, как для Вяземского. Теперь-то она поняла, почему князь Григорий так настаивал, чтобы в их секретной комнатке не было света. «Давай в темноте, Софочка», – шептал он горячо.

Осенний лист, кружась, опустился на холодную гладь пруда. Софья вздрогнула, выйдя из оцепенения. Да, теперь она носит внебрачного ребенка, ее репутация погублена, а жизнь пройдет в темноте… В темноте…

В 1827 году в селе Смольково Пензенской губернии в семье небогатого местного помещика Андрея Николаевича Бахметева и его супруги, Варвары Петровны Бахметевой (в девичестве Ермолаевой), родилась девочка, которой дали имя Софья.

Отец Софьи был человеком образованным и начитанным, он сумел с раннего детства привить девочке любовь к учению. Особый талант у нее обнаружился к иностранным языкам: уже к четырнадцати годам девочка свободно говорила на английском, французском и итальянском. В зрелом возрасте Бахметева владела четырнадцатью иностранными языками.

Еще одним большим увлечением Софьи было чтение. Барышня умудрялась быть в курсе почти всех новинок европейской и отечественной литературы, даже находясь в селе Смольково, а уж после того, как семья Бахметевых временно поселилась в Москве, Софья погрузилась в мир изящной словесности в полной мере. Юная провинциалка стала посещать литературные салоны, где познакомилась со многими выдающимися деятелями искусств.

Несмотря на скромные внешние данные, Софья пользовалась у мужчин немалым успехом. Вот как рассуждал о секрете ее привлекательности современник Бахметевой, публицист и драматург Константин Головин:

«Она была живым доказательством, что обаяние не нуждается в красоте. Черты лица ее привлекательными не были, но умные глаза и умный тоже золотой голос придавали малейшему ее слову что-то особенно завлекательное».

Головин забыл упомянуть еще один «секрет» Софьи – потрясающая фигура, стройная и гармоничная, коей позавидовала бы любая светская красавица. Знакомые высказывались еще категоричней: «Бог усадил некрасивую голову Бахметевой на тело Венеры».

Помимо прочего, Софья была невероятно обаятельной, веселой и общительной.

В 1846 году на одном из литературных салонов 19-летняя Софья познакомилась с 23-летним князем Григорием Вяземским. Между молодыми людьми начался пылкий роман, и вскоре барышня забеременела.

Ситуация предельно ясна: девушка, что называется, «пала», поэтому семья Бахметевых ждала от князя предложения в адрес Софьи. Однако Вяземский не спешил засылать сватов, и мать Софьи, Варвара Петровна, обвинила Григория в затягивании времени и нежелании жениться. Вяземский никак не отреагировал, после чего за честь Софьи вступился ее брат Юрий. Князь получил вызов на дуэль.

Поединок состоялся в конце 1847 года в Петровско-Разумовском. Вяземский оказался метким стрелком: убил Юрия Бахметева наповал. Для Софьи известие о том, что она является невольной виновницей смерти брата, стало шокирующим.

Тем не менее 29 февраля 1848 года она благополучно родила совершенно здоровую девочку, которую назвали так же, как и мать, и для предупреждения кривотолков оформили как дочь старшего брата Софьи – Петра.

Несмотря на эти усилия, избежать сплетен не удалось. В свете Софью за глаза обвиняли в гибели брата. Чтобы как-то спастись от косых взглядов и упреков, молодая женщина была готова выйти замуж за первого встречного. Этим человеком оказался Лев Миллер, офицер-кавалергард, родственник поэта и дипломата Федора Ивановича Тютчева.

Брак оказался несчастливым. Миллеру жена вскоре надоела, он надолго исчезал из дома. Общение между супругами почти прекратилось, они стали жить раздельно. Другая барышня, скорее всего, не выдержала бы обрушившихся на нее испытаний, но природное жизнелюбие Бахметевой помогло ей не только выстоять, но даже наслаждаться жизнью.

Софья все так же посещала литературные салоны, участвовала в светских раутах и маскарадах, ставших особенно популярными в Москве невероятно холодной зимой 1851 года.

Барышни обожали костюмированные балы по той причине, что на них любая девица, даже самых строгих правил, могла вести себя более раскованно, не рискуя стать предметом светского злословия. Софью маскарад привлекал тем, что на нем она была настоящей красавицей. Скрыв под нарядной маской далеко не самое привлекательное лицо, Бахметева, обладавшая идеальной фигурой, словно магнит притягивала мужчин.

И вот на одном из балов она «притянула» сразу двух молодых, но уже познавших славу писателей – Алексея Константиновича Толстого и Ивана Сергеевича Тургенева. Великолепно сложенная девушка в венецианской маске и изумительном французском платье вызвала у Тургенева и Толстого живейший интерес. Нежный голос Софьи и волновал, и убаюкивал, и обещал путешествие в неведомые дали.

Молодые люди непринужденно болтали с незнакомкой весь вечер. Барышня проявляла невероятный ум, свободно и обстоятельно говорила о литературе, философии, истории. Увлеченность Алексея и Ивана была неподдельной.

Тургенев, более известный и считавшийся намного талантливее Толстого, явно привлекал Софью в гораздо большей степени, чем его приятель. Алексей, очарованный дамой в маске, был «совершенно раздавлен» ее пренебрежением.

Тургенев, не замечавший, что творится с другом, пригласил собеседницу на свидание. Бедняга Толстой унизительно напросился с товарищем.

Но вот красавица сняла маску и… оказалась совсем не красавицей.

На Тургенева это «разоблачение» произвело неизгладимое впечатление: очевидно, Иван Сергеевич нафантазировал себе невесть что. Впоследствии писатель вспоминал: «Что же я тогда увидел? Лицо чухонского солдата в юбке!»

Внешность Софьи и правда была далека от идеала «тургеневской барышни». Вместо тонких аристократических черт лица Иван Сергеевич увидел нос утицей, большой лоб и тяжелый подбородок. Тургенев сразу же скис, потерял интерес и разговаривал с молодой женщиной неохотно, чуть ли не зевая.

А вот Толстого внешность Бахметевой ничуть не смутила. Крупный, невероятно сильный Алексей Константинович разглядел в миниатюрной Софье не неказистый нос и тяжелую челюсть, а добрые, лучистые и невероятно печальные глаза. Эти глаза покорили Толстого на всю жизнь, сподвигли на написание стихотворения, положенного на музыку Петром Ильичом Чайковским и ставшего одним из самых известных, самых чарующих русских романсов:

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдаленной свирели,

Как моря играющий вал.

Граф Алексей Константинович Толстой был представителем знатной фамилии, другом детства царя Александра II, талантливым писателем и наследником немалого состояния. В свете он считался завидным женихом, но вот Софье Бахметевой здоровяк, спокойно поднимающий взрослого человека одной рукой и скручивающий винтом кочергу, почему-то не понравился. Но она все равно принимала ухаживания Толстого и давала понять, что считает его своим женихом.

Пока Алексей Константинович писал Бахметевой восторженные и пылкие письма, сочинял полные нежности стихи, Софья во время оздоровительной поездки в Саратов «пала в объятия» писателя Дмитрия Григоровича. Из Саратова Бахметева отправилась в родное имение Смольково в Пензенской губернии, там в те годы жили ее родители.

Между тем до Толстого дошли слухи о романе невесты с Григоровичем. Слухи были настолько неприличными, что Алексей Константинович немедленно выехал в Смольково.

Бахметевы встретили графа с распростертыми объятиями. Софья спокойно выслушала жалобы Толстого, после чего честно поведала ему все о своей жизни.

Алексей Константинович из уст любимой женщины узнал о соблазнителе-Вяземском, о гибели брата, о внебрачной дочери, об осуждении света.

Толстого потряс рассказ Софьи. От гнева не осталось и следа. Теперь эта женщина была для него несчастным человеком с тяжелым прошлым. Алексей Константинович надеялся, что именно он сможет избавить Софью от «демонов прошлого» и подарить ей покой и семейное счастье.

«Бедное дитя, с тех пор как ты брошена в жизнь, ты знала только бури и грозы… Мне тяжело даже слушать музыку без тебя. Я будто через нее сближаюсь с тобой!»

В ослеплении любви граф забывал, что Софья – замужняя женщина. Миллер, несмотря на то что брак был фиктивным, развода супруге не давал. Толстой и Бахметева встречались тайно и очень редко.

Развитию этого романа не способствовала и позиция матери Алексея Константиновича, Анны Алексеевны Толстой. Графине было известно о «падении» Бахметевой-Миллер, о внебрачном ребенке, доходили до нее и непристойные слухи о том, что с каждого бала Софья уезжает с новым кавалером.

Однажды увидав Бахметеву в свете «вживую», Анна Алексеевна поразилась, как сын мог влюбиться в эту «чернавку» (так называли служанок в барском доме, выполняющих самую черную работу).

В разгар Крымской войны, в 1855 году, 38-летний Алексей Константинович надумал создать добровольное ополчение из жителей его имений Красный Рог, Почеп, Погорельцы и прочих. Однако сделать это не удалось, и Толстой поступил добровольцем в стрелковый полк Императорской фамилии. До фронта Алексей Константинович так и не доехал. В Одессе произошла вспышка тифа, выкосившая чуть ли не половину полка. Толстой выжил лишь чудом. И чудо это звали Софья Андреевна Бахметева-Миллер.

Узнав о болезни друга, Софья Андреевна немедленно отправилась в Одессу. На этот раз женщина ни от кого не таилась и, не обращая внимания на осуждение общества, выхаживала больного писателя. Тиф отступил, а вскоре Лев Миллер все-таки дал супруге развод.

Когда скончалась мать Алексея Константиновича, графиня Анна Алексеевна, на пути влюбленных больше не имелось препятствий. Однако Толстой и Бахметева сочетались законным браком лишь в 1863 году в Дрездене, спустя 12 лет после знакомства.

Поначалу жизнь молодоженов была безоблачной. Чрезвычайно деликатный и добрый Алексей Константинович и словом не упрекнул супругу за прошлое. Толстой относился к Софье, как к ребенку, бесконечно жалел ее, наивно полагая, что жена хочет только покоя. Писатель ошибался: в имении Красный Рог под Брянском его супруга вовсе не чувствовала себя счастливой. Женщина сильно скучала, раздражалась по пустякам. Мужа Софья Андреевна называла исключительно по фамилии: «Какие глупости ты говоришь, Толстой!!»

Алексей Константинович стремился исполнять все пожелания жены. Зимой пара вместе с внебрачной дочерью Софьи Андреевны (которую граф удочерил) отправлялась в Европу, где скучающая дама без зазрения совести тратила графские деньги на роскошь.

Раздражение Софьи Андреевны на супруга усиливалось с каждым годом. Женщина считала Толстого довольно слабым писателем, уж конечно, значительно хуже Ивана Тургенева, когда-то метко назвавшего ее «чухонским солдатом в юбке». Алексей Константинович, сильно страдавший из-за плохого отношения жены, начал болеть. У него появились головные боли, невралгия. Однажды местный врач предложил Толстому снимать болезненные ощущения с помощью морфия. Это предложение стало билетом на тот свет.

Граф Толстой погибал медленно, но верно. Софья Андреевна видела это и ужасно страдала. Чуть ли не на коленях она умоляла супруга остановиться или хотя бы не повышать дозировку препарата. Но Алексей Константинович отшучивался: «Вечный сон не страшнее постоянной головной боли».

В 1875 году Софья Андреевна обнаружила мужа в его постели мертвым. Врач диагностировал передозировку морфином. Писателю на момент смерти исполнилось 58 лет.

Когда Толстого хоронили на кладбище в Красном Рогу, графиня плакала навзрыд и умоляла покойного мужа простить ее. По словам безутешной вдовы, никогда еще она не оказывалась в такой темноте. После похорон Софья Андреевна перебралась с дочерью в Петербург.

В городе на Неве у графини Толстой имелся собственный литературный салон, весьма популярный. Мнением Софьи Андреевны дорожили, к нему прислушивались. Дочь, Софья Петровна, к тому времени уже находившаяся замужем за дипломатом и поэтом Михаилом Александровичем Хитрово, повсюду сопровождала мать.

В конце 70-х годов у Софьи Андреевны, по некоторым сведениям, возник роман с писателем Федором Михайловичем Достоевским. Тот очень ценил мнение Толстой о своем творчестве, регулярно посещал дом графини, о чем в свете немало судачили. Отношения эти, по всей видимости, продолжались вплоть до смерти Достоевского в 1881 году.

Последние годы жизни Толстая посвятила любимому делу – путешествиям. Она объехала всю Европу, подолгу жила в Париже, Баден-Бадене, Лиссабоне. Она скончалась в Португалии в 1895 году в возрасте 68 лет. В соответствии с завещанием графини Толстой, ее тело привезли в имение Красный Рог и похоронили рядом с мужем.

Так сложилась жизнь женщины, которая, не была красавицей, не обладала добрым характером и не имела репутацию «честной девушки», но смогла навеки покорить сердце добрейшего человека и гениального поэта и прозаика Алексея Константиновича Толстого.

«Порочный зверь»

Муж рвался в опочивальню. Наташа умоляла Владимира образумиться, но тот не отступал. Дверь содрогалась под ударами, и наконец замочек не выдержал.

Затрещала ткань платья, всхлипнула под внезапно обрушившейся тяжестью кровать. Наташа рыдала, стараясь представить себя в другом месте, далеко отсюда. Бедняжка не знала, что ее страдания только начинаются.

Юлия Вячеславовна Свенцицкая, супруга московского присяжного поверенного Сергея Александровича Шереметьевского, 27 июня 1880 года родила девочку, назвали которую Натальей. Наташа появилась на свет на съемной летней даче в Перово на окраине Москвы. Она была третьей и самой младшей дочерью Сергея Александровича и Юлии Вячеславовны.

Семья Шереметьевских не была ни знатной, ни особо богатой. Отец Наташи сам пробил дорогу в жизни, создав юридическую контору, в которой в лучшие годы трудилось до одиннадцати адвокатов. Среди москвичей Сергей Александрович пользовался большим уважением, что позволило ему избраться в Московскую городскую думу.

Детство Наташи проходило на съемных квартирах: за время жизни в Москве семья сменила несколько адресов. Отец нанял девочке французскую гувернантку, обучавшую иностранным языкам, правильной речи и изящным манерам. После того как гувернантка исчерпала свой «образовательный потенциал», Наташа поступила в частную школу.

В 1902 году красавица Наталья Шереметьевская познакомилась с Сергеем Ивановичем Мамонтовым, двоюродным племянником знаменитого предпринимателя и мецената Саввы Мамонтова.

Сергей трудился дирижером и музыкантом-аккомпаниатором в принадлежавшей его дяде Частной русской опере. После банкротства мамонтовской оперы Сергей перешел в Большой театр. Мамонтов познакомил Наталью со многими знаменитостями, например с Сергеем Рахманиновым и Федором Шаляпиным.

Осенью 1902 года влюбленные обвенчались. Наталья родила дочку Наташу, или, по-домашнему, Тату, 2 июня 1903 года.

После этого отношения в семье, до того безоблачные, ухудшились. Наталье, любившей блестящую великосветскую жизнь, супруг стал казаться скучным и неинтересным человеком. Он действительно был очень замкнутым, чему способствовало сильное заикание и комплексы по поводу своей довольно заурядной внешности.

Пока Сергей сидел в библиотеке с книжкой, Наталья выходила в свет. На вопросы, почему она без мужа, смеясь, отвечала, что ее супруг «социально скучен».

На одном из светских раутов Наталья внезапно встретила друга детства, Владимира Вульферта, и с трудом узнала его. Пухлый мальчик по прозвищу Вово превратился в высокого стройного мужчину с лихо подкрученными черными усами. Поручик Вульферт служил в лейб-эскадроне «синих кирасир», командовал которым великий князь Михаил Александрович, младший брат императора Николая II.

Наталья была изумлена переменам в Вово и не заметила, как влюбилась. Пара начала тайно встречаться на съемной квартире.

В 1905 году Наталья поняла, что больше не может скрывать свою любовь, и во всем призналась мужу. Сергей Мамонтов был совершенно разбит известием о неверности супруги, но согласился дать ей развод. Более того, в связи с законами Российской империи, Мамонтову пришлось выступить в роли «неверного партнера», то есть он назвал себя виновным в прелюбодеянии с некой молодой особой. Благодаря самоотверженности Сергея развод состоялся быстро, и после развода Наталья вышла за Владимира Вульферта.

Поначалу брак был довольно счастливым, хотя Наталью тревожили вспышки ревности супруга.

В начале декабря 1907 года Владимир познакомил жену со своим командиром, великим князем Михаилом Романовым. Князь был поражен красотой Натальи, не отходил от нее ни на шаг, шутил, рассказывал интересные истории. Для мадам Вульферт внимание Михаила Александровича было настоящим открытием: оказывается, она могла очаровывать не только пианистов и поручиков, но и особ царской крови.

В январе на Полковом зимнем балу состоялась вторая встреча Натальи с великим князем. Его императорское высочество был исключительно любезен и внимателен.

Встречи Натальи и Михаила стали регулярными, в полку распространился слух, что жена прапорщика Вульферта ему неверна. Владимир поверил сплетням и избил супругу ремнем. В ответ Наталья наотрез отказалась исполнять супружеский долг.

В июле 1909 года Наталья написала письмо близкой подруге, в котором рассказала, что супруг изнасиловал ее. Произошедшее стало последней каплей: Наталья спешно выехала в Швейцарию с дочерью Татой, двоюродной сестрой и двумя горничными.

Между тем Михаил Александрович предпринимал попытки воссоединиться с любимой женщиной. Министру двора барону Фредериксу было приказано откупиться от Вульферта должностью адъютанта. Владимир от «взятки» отказался и заявил, что застрелится из револьвера, если Наталья не вернется к нему.

Немного позднее великий князь получил от поручика Вульферта официальный вызов на дуэль. Поединок не состоялся. Николай II, узнав о произошедшем, перевел Михаила Александровича в 17-й гусарский Черниговский полк в Орле.

В августе из Орла великий князь отправился в отпуск в Данию, заранее договорившись с Натальей встретиться в Копенгагене. В одном из отелей датской столицы и состоялось воссоединение влюбленных: они впервые провели ночь под одной крышей.

В ноябре Наталья вернулась в Москву, а Михаил проследовал в Орел, к месту службы.

Вульферт, узнав о возвращении супруги, написал письмо с требованием немедленно прийти к нему, в противном случае выразил готовность застрелить Наталью.

Женщине приходилось скрываться, вести затворническую жизнь. Вскоре Наталья поняла, что беременна, и ее желание поскорее развестись с мужем стало еще сильнее.

Представители Михаила Александровича в то же время вели напряженные переговоры с Владимиром. В конце концов 200 тысяч рублей и обещание хорошей должности при дворе решили дело: Вульферт согласился на развод.

Наталья родила сына 24 июля 1910 года, назвали которого Георгием. Николай II, узнав о появлении у брата незаконнорожденного ребенка, был вынужден смягчиться. Император позволил Наталье жить в орловском поместье Брасово, принадлежащем Михаилу Александровичу, а кроме того, ей и сыну присвоили фамилию Брасовы.

Великий князь всей душой желал жениться на Наталье, но государь был категорически против этого брака. Николай отзывался о возлюбленной брата самым жестким образом: «Такой хитрый, порочный зверь, что о ней противно даже говорить».

Михаил не послушался венценосного брата и 17 октября 1912 года в Вене в сербской православной церкви Святого Саввы вступил с Натальей в морганатический брак. Николай II был вне себя, когда узнал о случившемся:

«Между мною и им сейчас все кончено, потому что он нарушил свое слово. Сколько раз он сам мне говорил, не я его просил, а он сам давал слово, что на ней не женится. И я ему безгранично верил! Ему дела нет ни до нашего горя, ни до скандала, который это событие произведет в России».

Государь запретил Михаилу Александровичу возвращаться в Россию, исключил из списка претендентов на престол (а ведь Михаил находился там на втором месте вслед за цесаревичем Алексеем). Наталье было строго-настрого запрещено называть себя великой княгиней. В Европе изгнанница именовала себя графиней Брасовой.

С началом Первой мировой войны в 1914 году в России наблюдался невиданный патриотический подъем. На этой волне великий князь Михаил Александрович написал письмо императору и попросил разрешения вернуться и отдать долг Родине. Ответ государя был положительным.

Уже в августе 1914-го Михаил Александрович и Наталья Сергеевна вернулись в Россию. Великого князя назначили командующим недавно созданной Кавказкой туземной конной дивизией. Наталья Сергеевна тоже не сидела без дела – обустроила в своем доме в Гатчине госпиталь на тридцать пациентов.

Николай II в этот период относился к жене брата гораздо терпимее. Он издал высочайшее повеление о признании брака великого князя и разведенной дворянки Натальи Сергеевны Вульферт 29 сентября 1915 года. Наталье и ее сыну Георгию официально присвоили титулы графини и графа Брасовых.

Колесо русской истории закрутилось с невероятной быстротой. Изнурительная война привела к резкому всплеску протестных настроений, которые в 1917 году вылились в Февральскую революцию.

В марте 1917 года в заблокированном на станции Дно поезде Николай II под давлением собственных генералов и некоторых членов Государственной Думы подписал отречение от трона в пользу Михаила Александровича. Брату государь отправил следующую телеграмму:

«3 марта 1917 г.

Петроград.

Его Императорскому Величеству Михаилу Второму. События последних дней вынудили меня решиться бесповоротно на этот крайний шаг. Прости меня, если огорчил тебя и что не успел предупредить. Остаюсь навсегда верным и преданным тебе братом. Горячо молю Бога помочь тебе и нашей Родине.

Твой Ники».

Получив известие о своем «назначении», Михаил Александрович обратился за советом к председателю Государственной Думы Михаилу Владимировичу Родзянко. Парламентарий однозначно заявил: если великий князь примет пост, начнется новая революция, безопасность Михаила II и его семьи едва ли будет можно гарантировать.

Михаил Александрович, проведя бессонную ночь, наутро «временно» отрекся от престола, передав все права государственного управления Учредительному собранию. Монархия в России пала.

После отречения Михаил Александрович с семьей жил в гатчинском доме. В марте 1918 года председатель Совнаркома Владимир Ильич Ленин вынес решение арестовать «гражданина Михаила Романова» и отправить в Пермь. Наталья Сергеевна рвалась ехать с мужем, но великий князь с огромным трудом убедил ее остаться.

Как только Михаила Александровича забрали, Наталья Сергеевна отправила Георгия в Данию под видом сына своей английской гувернантки. Графиня Брасова и сама имела хорошую возможность покинуть Советскую Россию, но не могла оставить мужа.

В апреле 1918 года Наталья Сергеевна отправилась в Пермь, где встретилась с супругом в гостинице «Эрмитаж». Условия содержания великого князя были вполне нормальными, а сам он с оптимизмом смотрел в будущее. Окрыленная, Наталья Сергеевна воротилась в Петроград.

Едва приехав домой в Гатчину, Наталья Сергеевна снова стала собираться к мужу: видно, ее сердце предчувствовало беду. В июне 1918 года она была полностью готова к выезду в Пермь, как вдруг получила телеграмму от полковника штаба Отдельного корпуса жандармов Петра Людвиговича. Знамеровского об исчезновении Михаила Александровича.

Наталье Сергеевне удалось попасть на прием к председателю Петроградской ЧК Урицкому. Напуганная ужасными слухами из Перми, графиня Брасова не сдержалась и открыто обвинила Моисея Соломоновича в убийстве «родного Миши». Урицкий немедленно приказал арестовать Наталью Сергеевну.

Через несколько месяцев, симулировав туберкулез, графиня Брасова добилась помещения в тюремный госпиталь, откуда сбежала с помощью дочери Таты Мамонтовой. Воспользовавшись царившей в стране неразберихой, Наталья Сергеевна и Тата, переодевшись медсестрами Красного Креста, добрались до Одессы, а оттуда переправились в оккупированный немцами Киев. К тому моменту графиня Брасова была убеждена: ее муж, Михаил Романов, расстрелян в Перми большевиками.

В эмиграции женщина сначала устроилась в Лондоне, но затем перебралась в Париж, так как там жизнь была значительно дешевле. Георгий отправился с матерью, а Тата, в 1921 году в возрасте 18 лет самовольно вышедшая за молодого репортера Вэла Гилгуда, осталась в Лондоне. Чтобы выжить, Наталье Сергеевне приходилось продавать драгоценности, которые удалось вывести из Советской России.

В 1931 году случилось новое страшное горе: в автомобильной аварии в 150 км от Парижа погиб 20-летний сын Георгий.

Деньги и драгоценности Брасовой довольно быстро закончились, наступила унизительная бедность. Наталья Сергеевна старалась вернуть имущество Михаила Романова в Польше, но тщетно. Поляки заявили, что вся «имперская собственность» принадлежит народу.

К 1940 году положение графини стало совсем плачевным: 60-летняя женщина осталась без гроша в кармане и жила на чердаке дома, где когда-то снимала квартиру.

Дочь Тата, обосновавшаяся в Великобритании с третьим мужем, помогала матери, чем могла, но переводы были маленькими и часто не доходили до адресата.

В январе 1952 года в благотворительную больницу Леннек в Париже доставили нищую полусумасшедшую старуху. У несчастной был рак, помочь ей уже никто не мог. К вечеру она скончалась. В кармашке грязной, разорванной кофточки нашли клочок бумаги, исписанный мелким красивым почерком. Знавший русский язык сотрудник больницы прочел написанное и сообщил изумленным врачам и медсестрам, что на их руках только что умерла графиня Наталья Сергеевна Брасова, супруга последнего русского императора Михаила II Романова.

Наталья Сергеевна в последнем послании попросила похоронить ее на кладбище Пасси рядом с сыном Георгием. Эта просьба была исполнена.

Так сложилась судьба женщины, которая, поехав к супругу через охваченную Гражданской войной страну, доказала, что она не «хитрый, порочный зверь», а глубоко любящая, преданная женщина.

Провинциальная Анна Каренина

«Наутешалась с полюбовником?» – прошипел супруг, зажимая Александре рот. Он набросился на нее прямо с порога, повалил на пол. Александра беззвучно рыдала, крупные слезы бежали по ее щекам. Она вернулась ради детей, но сейчас будет подвергнута самому жестокому для женщины унижению. И кем подвергнута, собственным мужем!

«Ты принадлежишь мне, – губы графа обжигали, как раскаленное тавро. – Ты – моя собственность!»

Затрещала разрываемая ткань.

В селе Коровино Самарской губернии 13 ноября 1854 года 22-летняя красавица Екатерина Тургенева, урожденная Багговут, родила своему супругу, предводителю местного дворянства Леонтию Борисовичу Тургеневу, милейшую дочку. Окрестили малышку Александрой.

Росла Сашенька в родительском доме в Самаре. Когда девочке исполнилось десять лет, она поступила в Самарскую женскую гимназию, в возрасте шестнадцати лет превратилась в поразительную красавицу. На гимназистку Тургеневу засматривались и ровесники-подростки, и юнкера, и гусары, и даже преподаватели гимназии, включая бородатого священника, учившего девиц Закону Божиему.

Но Сашеньке и дела не было до восторженных взглядов. Девушка даже слышать не хотела о замужестве. Ее интересовало иное: Саша мечтала стать писательницей, при помощи живого слова бороться за счастье своего народа.

С юных лет кумиром Саши был ее двоюродный дядя, декабрист-эмигрант Николай Иванович Тургенев, заочно приговоренный Николаем I к вечной ссылке на каторжную работу. Дядя скончался во Франции в 1871 году в возрасте 82 лет, и 16-летней Саше так и не довелось его увидеть.

Зато гимназистка внимательно изучила свободолюбивые труды Николая Ивановича и под их впечатлением написала в год смерти дяди свое первое литературное произведение – повесть «Воля», в которой рассказывалось о тяготах жизни прислуги в дворянских поместьях.

После окончания гимназии Саша хотела начать писательскую карьеру, стать общественным деятелем или же устроиться работать в какой-то журнал или газету. Однако судьба распорядилась иначе.

На выпускном балу в гимназии в 1873 году – 18-летнюю красавицу приметил 24-летний граф Николай Александрович Толстой. Он был богат, красив и считался опытнейшим светским львом. В провинции Николай очутился из-за буйного характера: молодой граф так покуролесил в лейб-гвардии гусарском полку, что его выслали в Самару без права жить в Москве и Петербурге.

Иная барышня была бы счастлива вниманию со стороны Николая, но Саше граф совершенно не приглянулся. Рафинированный аристократ, с презрением отзывавшийся о народе, вызывал в душе племянницы декабриста лишь негативные эмоции. А вот родители Сашеньки были в восторге! Породниться с Толстыми, одной из богатейших и влиятельнейших семей страны, разве можно упускать такой шанс?

Вскоре Николай посватался к Александре Тургеневой, и родители заставили дочь принять предложение. Осенью 1873 года в Самаре состоялось торжественное венчание, вчерашняя гимназистка Саша стала графиней Толстой.

Буквально через два месяца после свадьбы Николай проявил тяжелый характер: публично оскорбил в нецензурной форме самарского губернатора Федора Дмитриевича Климова. О вопиющем событии узнали в Петербурге и вскоре было дано высочайшее повеление отправить графа Толстого в Кинешму под надзор полиции. Лишь благодаря хлопотам влиятельной родни Николай через полгода смог вернуться в Самару к супруге.

С 1874 и вплоть до 1880 года Александра строго раз в два года рожала мужу детей – дочерей Елизавету и Прасковью, сыновей Александра и Мстислава. Несмотря это, характер Николая Александровича не изменился, даже стал хуже.

Так, после появления на свет в 1878 году сына Александра невероятно ревнивый граф заподозрил жену в измене и… стрелял в нее из пистолета. К счастью, промахнулся.

К 1881 году жизнь в браке стала для Александры совершенно невыносимой.

Молодая графиня жаждала творческой самореализации, читала прогрессивные книги, свято верила в идеалы молодежи, прежде всего народников. Супруг, холодный, циничный аристократ, насмехался над устремлениями жены и даже запрещал ей писать.

В конце осени 1881 года на светском вечере в Самаре 27-летняя Александра познакомилась с 29-летним либералом-народником Алексеем Аполлоновичем Бостромом. Его недавно избрали на должность председателя уездной управы в городке Николаевск (ныне – г. Пугачёв), и он сразу же начал бороться с коррупцией.

Честность и принципиальность Бострома, его невероятное желание изменить Россию к лучшему, святая вера в русский народ поразили Александру. Кроме того, Алексей Аполлонович со светлыми волосами, аккуратной бородкой и голубыми добрыми глазами был очень привлекателен. Александра влюбилась.

В ноябре 1881 года графиня А. Л. Толстая, оставив мужа и детей, внезапно уехала в Николаевск.

Николай Александрович был взбешен, шокирован, раздавлен. Одно за другим слал жене письма, умолял вернуться, угрожал, обещал за свои деньги опубликовать ее книгу, грозил, что Александра никогда не увидит детей. В каждом письме Толстой намекал, что рано или поздно расправится с разлучником Бостромом. К уговорам присоединились родители: мать и отец выражали готовность отказаться от дочери, если та не вернется к мужу.

Александра не выдержала давления и прибыла в Самару. Едва женщина ступила на порог, как Николай Александрович набросился на нее и посреди гостиной взял то, что ему причиталось «по праву».

Через два месяца Александра узнала, что в очередной раз беременна, и поняла, что рождение ребенка, скорее всего, навсегда лишит ее возлюбленного и привяжет к мужу. Графиня написала Алексею Бострому отчаянное письмо:

«Первое и главное, что я почти уверена, что беременна. Желать так страстно ребенка от тебя и получить ребенка от человека, которого я ненавижу. Понимаешь, что теперь все от тебя зависит. Скажешь ты, что не будешь любить его ребенка, что этот ребенок не будет нашим ребенком, и я должна буду остаться…»

Алексей ответил, что примет ребенка как своего и будет любить как родного сына. В 1882 года Александра Толстая, находившаяся на втором месяце беременности, во второй раз сбежала от мужа к Алексею Бострому.

Через месяц в Николаевск заявился Николай Александрович Толстой. Граф больше не собирался уговаривать жену. Он приехал с одной целью – передать Бострому вызов на дуэль. Алексей Аполлонович, прогрессивный молодой человек, вызов отклонил, сославшись на то, что «мы живем не в те времена, чтобы стреляться, как дикари». Раздосадованный Толстой пригрозил Бострому смертью, проклял жену и уехал из Николаевска.

В августе 1882 года Алексей Бостром и Александра Толстая ехали в поезде из Самары в Сызрань. На станции Безенчук в их купе 1-го класса ворвался граф Николай Толстой и выстрелил в Алексея Аполлоновича. Молодой мужчина получил ранение в ногу.

Толстого тут же скрутили проводники. Александра Леонтьевна лишилась чувств.

Стрельба на станции Безенчук стала общероссийской сенсацией. О семейной драме Александры Толстой говорили повсюду. В прессе графиню назвали «провинциальной Анной Карениной». История Александры и правда во многом напоминала житейскую коллизию из книги, написанной Львом Николаевичем Толстым, кстати сказать, четвероюродным дядей подсудимого графа Николая Александровича Толстого.

Пока готовился суд, графиня Толстая родила сына. Назвали мальчика Алексеем.

Симпатии публики были на стороне Николая Александровича. В глазах общества он защищал семейные устои, честь своих детей. Александра Леонтьевна же представлялась многим распутной и бессердечной женщиной.

Суд оправдал графа Толстого и расторг брак. Графине Толстой было вынесено предписание «находиться во всегдашнем безбрачии». Обвенчаться с Алексеем Бостромом она теперь не могла.

Бострома не переизбрали на должность председателя уездной управы в 1883 году. Единственным средством к существованию для Алексея Аполлоновича, Александры Леонтьевны и маленького Алеши стал хутор Сосновка.

Граф Толстой лишил неверную жену возможности видеться с детьми. Родители писали Александре Леонтьевне, что бывший муж воспитывает детей в ненависти к ней.

«Умоляю вас не проклинать меня перед детьми. Это говорю не ради меня, а ради них. Для них это будет вред непоправимый. Скажите, что я уехала куда-нибудь, а потом со временем, что я умерла. Действительно, я умерла для них… Детей я вам оставила потому, что я слишком бедна, чтоб их воспитывать, а вы богаты».

Николай Александрович даже не подумал прислушаться. Напротив, стал еще активнее настраивать детей против матери.

Утешением для Александры Леонтьевны стали сынок Алеша и творчество. Графиня Толстая много писала, публиковалась в «Самарской газете», журнале «Русское богатство», «Саратовском листке», других изданиях. Тонкий ручеек гонораров служил большим подспорьем для семьи в трудные времена.

Заметив у сына желание сочинять, Александра Леонтьевна всячески поощряла его, учила Алешу писательскому мастерству и журналистике.

Одновременно графиня начала многолетнюю тяжбу с бывшим мужем о законности рождения сына, настаивая, чтобы у Алексея были отцовские фамилия, отчество и титул.

Николай Александрович Толстой скончался в Ницце от инфлюэнцы 9 февраля 1900 года. Александра Леонтьевна хотела побывать на похоронах бывшего мужа, но старшие дети категорически воспротивились.

В 1901 году суд постановил вернуть семнадцатилетлетнему Алексею Бострому имя настоящего отца. Так на свет появился граф Алексей Николаевич Толстой, будущий великий русский писатель, создатель советской фантастики. «Третий Толстой», как называли Алексея Николаевича в СССР.

Вот только матери не довелось узнать о славе сына. Александра Леонтьевна Бостром скончалась 25 июля 1906 года в Самаре от менингита. Ей был 51 год.

Так сложилась жизнь женщины, которая в юном возрасте вышла за нелюбимого человека по настоянию родителей и почти повторила судьбу самой трагической героини русской литературы – Анны Карениной.

Пятилетняя невеста

Невесту в хоромы внес на руках отец. Пятилетняя малышка, хлопая глазками, с испугом смотрела на собравшихся бояр да бородатых дьяков.

«А вот и наша девица-краса, – смеясь, сказал великий князь. – Покажь Ивану невесту, Борис Александрович».

Отец, улыбаясь, опустил дочку на пол. Великий князь подтолкнул навстречу смущенного мальчика.

«Бери невестушку за руку, Иван», – приказал князь. Мальчик, краснея до корней волос, повиновался.

«Во имя отца, и сына, и святаго духа», – козлиным голосом запел дьячок.

В столице Тверского великого княжества, в 1442 году родилась девочка, назвали которую Марией. Отцом малышки был местный князь Борис Александрович Тверской, матерью – Анастасия, дочь удельного князя Можайского, родоначальника князей можайских Андрея Дмитриевича. По материнской линии Мария приходилась внучкой великому князю Московскому и Владимирскому Дмитрию Ивановичу Донскому.

Во время междоусобной войны на Руси в 1447 году князь Василий II Темный, теснимый своим главным противником, Дмитрием Шемякой, сыном великого князя Юрия Дмитриевича, оказался в Твери. Таким образом Борис Александрович Тверской стал вершителем судьбы московского князя. Борис не выдал Василия противнику, напротив, отнесся с огромным уважением, дал приют и подмогу. Василий Темный в благодарность предложил обручить дочь Бориса, пятилетнюю Марию, со своим семилетним сыном Иваном, которого называл Иван Горбатый.

Борис Александрович с радостью согласился. С обручением тянуть не стали: оно прошло в Твери с невероятным размахом. Для тверичан, равно как и для московитов, было очень важно получить сильного союзника во времена тяжелой смуты. Вот как писал об этом событии тверской инок-летописец Фома:

«И бысть радость велиа. Но якоже и преди рекохомъ, но обратил Богь плач на радость. И москвичи же радовашеся, яко учинися Москва Тферь, а тферичи радовашеся, якоже Тьферь Москва бысть, но два государя воедино совокупишася».

Вскоре после обручения Василий Темный отправился отвоевывать Москву у Дмитрия Шемяки. Мальчик Иван сопровождал отца. Василию удалось занять Москву и вновь утвердиться на великокняжеском престоле. Однако его враги не желали сдаваться, междоусобная война продолжалась.

В конце 1448 года имя восьмилетнего Ивана Васильевича начинает упоминаться в летописях в качестве единственного наследника престола и великого князя. В 1452 году отец назначил двенадцатилетнего мальчика главой войска для похода на устюжскую крепость Кокшенгу. Конечно, при Иване находились опытные воеводы, которые в основном и командовали на поле боя, но после успешного взятия крепости вся слава досталась наследнику. Василий Темный возлагал на сына огромные надежды и стремился как можно скорее создать ему репутацию талантливого военачальника и государственника.

Битва при Кокшенге стала одним из последних сражений междоусобной войны на Руси. Дмитрий Шемяка к тому моменту был практически разбит, шансов как-то выправить дела у него не было. Междоусобица русская пошла на убыль.

В 1452 году княжич Иван с дружиной возвратился в Москву. Здесь его уже ожидала десятилетняя невеста Мария. Венчание состоялось 4 июня 1452 года в Спасском соборе Московского кремля – Иван и Мария спустя пять лет после обручения стали мужем и женой.

Борис Тверской дал за дочерью богатейшее приданое, в том числе жемчужное украшение – «саженье», ставшее впоследствии причиной большого скандала при московском княжеском дворе.

В 1458 году шестнадцатилетняя Мария родила сына – Ивана Молодого. Ее восемнадцатилетний супруг был невероятно счастлив.

Зимой 1462 года тяжко захворал Василий II Темный. Сухотная болезнь (туберкулез) отнимала у него все силы. Василий приказал лечить себя прижиганиями: в соответствии с лечебной практикой того времени на теле князя сжигали куски бересты. В результате на местах многочисленных ожогов образовалась гангрена, от последствий такого «лечения» князь Василий скончался.

Новым великим князем московским стал 22-летий сын Темного, Иван III Васильевич.

Княгиня Мария Борисовна отличилась большим вниманием к народу. Летописец называл ее «доброй и смиренной», а также отмечал, что она сильно преуспела в «книжной премудрости».

Иван III был очень счастлив в браке: красавица-супруга не давала ему ни малейшего повода для ревности, полностью посвящая себя семье. Казалось, Иван и Мария будут жить долго и безоблачно, но судьба распорядилась иначе. В апреле 1467 года Иван отправился в Коломну по княжеским делам. В его отсутствие 25-летней Марии внезапно стало плохо, и она скончалась. Придворные, руководила которыми свекровь великой княгини Мария Ярославна, дочь князя Ярослава Боровского, похоронили Марию Борисовну 24 апреля, на второй день после смерти. Поспешные похороны вызвали в народе подозрение, что Мария Борисовна умерла «от смертного зелия».

Срочно вернувшийся в Москву князь был крайне опечален и разгневан произошедшим. Однако обвинять мать в убийстве жены не стал. Подозрение высказал служанке Наталье, жене княжеского дьяка Алексея Полуектова. Говорили, что Наталья «княгинин пояс посылала к ворожее». Князь запретил дьяку и его супруге показываться на глаза в течение шести лет. Столь мягкое наказание, вероятно, было связано с тем, что Иван не до конца верил в версию об отравлении.

Шесть лет князь Иван проходил в холостяках, а в 1473 году решил все же жениться. Государственные интересы требовали заключения международного брака. Поэтому Иван Васильевич взял в жены константинопольскую царевну Софью Палеолог.

Именно Софья Палеолог и оказалась в центре скандала с участием жемчужного саженья первой супруги князя Марии Тверской. В 1483 году Иван III решил подарить какое-нибудь ценное украшение своей невестке Елене Волошанке, жене Ивана Молодого, родившей великому князю внука Дмитрия. Тут же государь и вспомнил о саженьи Марии Борисовны. Кому его дарить, если не супруге единственного сына Марии?

Бросились искать, туда-сюда, а саженья-то и нет. Оказалось, что его присвоила себе Софья Палеолог, а затем подарила племяннице Марии Андреевне Палеолог, супруге князя Верейского Василия Михайловича.

Иван III крепко осерчал и приказал Марии Андреевне немедленно вернуть саженье. Василий Михайлович выразил неудовольствие, что княжеская чета так дурно поступила с его супругой. Слово за слово – и московские ратники уже готовились выдвинуться в Верею. Князь Василий Михайлович, забрав супругу и детей, от греха подальше сбежал в Литву, предварительно вернув Ивану III саженье Марии Борисовны. Верейский княжий удел ликвидировали.

Скандал с жемчужным украшением много говорит о тех чувствах, что испытывал к первой супруге Иван III. Так получилось, что его обручили с пятилетней Марией в возрасте семи лет, женили на ней двенадцатилетним мальчишкой. Однако это тот редкий случай, когда династический брак был осенен невероятно нежной, вечной любовью.

За басурманина

«Басурмане слишком грубы в опочивальне». Настя не раз слышала это от сенных девиц. А теперь ее, боярышню, родной отец отдает за татарина, инородца! Давно ли скакали по Руси татарские полчища, осыпая города стрелами, угоняя девок в полон, где творилось с ними страшное? И вот, когда Русь победила, когда великий князь Московский сокрушил хана да сделал его своим верным вассалом, ее, Настю Мстиславскую, отдают басурманину на поругание!

Боярышня упала на постель и зарыдала. Страшное, ухмыляющееся лицо басурманина чудилось ей повсюду, бедная девушка была уверена, что никогда в жизни не бывать ей счастливой.

Юная боярышня Анастасия Ивановна принадлежала к славному роду Мстиславских, в жилах ее текла кровь русской царицы Софьи Палеолог. Отец Анастасии, Иван Федорович Мстиславский, был наместником новгородским. Мать, Анастасия Владимировна Воротынская, являлась родственницей Ивана Федоровича Телепнева-Оболенского по прозвищу Овчина – фаворита царицы Елены Глинской, матери Иоанна Грозного.

Анастасия воспитывалась как настоящая царевна, родители были уверены, что супругом ее станет особа царских кровей. Однако девица, как тогда говорили, вошла в тело, стала настоящей красавицей, но подходящего жениха все не было. Поняв, что на Руси царевича для дочери не сыскать, боярин Иван Федорович обратил взгляд на восток. И тут же нашел того, кого нужно.

Михаил Кайбалович Звенигородский был царевичем астраханским, внуком одного из последних астраханских ханов Ак-Кубека. Михаил Кайбалович перешел в православную веру совсем недавно, до крещения звался Муртазой-Али.

В Московии Звенигородский стал главой Боярской думы, а значит, вторым лицом в государстве после царя. Иван Федорович несказанно обрадовался вдруг пробудившемуся интересу Михаила Кайбаловича к его дочери.

«За басурманина выдают Настю», – тревожно шептались девки в тереме, не думая о том, что после крещения Михаил перестал быть басурманином, то есть мусульманином.

Однако имелись у Михаила Кайбаловича и настоящие недостатки. Так, он был вдовым стариком, больным да немощным. Боярышня Анастасия, которой еще и двадцати лет не исполнилось, горько плакала, узнав, кого отец назначил ей в мужья. Но поделать ничего было нельзя.

Старик-царевич, впрочем, недолго пробыл супругом Насти. Примерно через год после заключения брака он скончался, оставив жене немалые богатства. Детей пара не завела, хотя отец Анастасии всячески настаивал на скорейшем появлении наследников.

Новоиспеченная вдова вскоре обратила на себя внимание самого царя Ивана Грозного. Государь заявил, что негоже девке молодой да красивой оставаться без мужа. Тем более, что у Ивана Васильевича был на примете жених для Анастасии, и жених хоть куда. Когда Насте сообщили, кого имел в виду царь, она лишилась чувств – снова басурманин.

«Басурманина» звали Саин-Булат, он был правнуком Ахмат-хана, последнего правителя Золотой Орды, в политической зависимости от которого находились московские князья. Отец Саин-Булата, Бек-Булат, был астраханским царевичем, как и первый муж Анастасии, однако принадлежал к гораздо более древней и знатной ханской ветви – Тукатимуридов, прямых потомков Чингисхана.

Саин-Булат вместе с отцом Бек-Булатом перешли на службу к Ивану Грозному и исполняли долг верой и правдой. В конце 1560-х годов Иван Васильевич посадил Саин-Булата во главе Касимовского ханства – марионеточного феодального государства татар, созданного в 1452 году в среднем течении Оки на территории современной Рязанской области.

В июле 1573 года Иван Грозный потребовал от Саин-Булата окреститься и принять русское имя – Симеон. Касимовский хан даже не подумал перечить великому государю и смиренно исполнил его повеление: давно минули те времена, когда Чингизиды диктовали свою волю московским князьям.

Весной 1575 года Симеону Бекбулатовичу объявили, что государь желает женить его на Анастасии Мстиславской, дочери князя Ивана Федоровича Мстиславского. Симеон хорошо знал Ивана Федоровича, неоднократно сражался с ним бок о бок в битвах Ливонской войны и был рад породниться со Мстиславскими. Анастасия горевала, не хотела идти за касимовского хана.

Вскоре произошло нечто совершенно удивительное, не имеющее аналогов не только в отечественной, но и в мировой истории. Осенью 1575 года царь Иван Грозный внезапно заявил об отречении от престола в пользу касимовского хана Симеона Бекбулатовича. Неслыханно!

Все – народ, придворные, иностранцы – гадали: что за блажь втемяшилась в светлую голову государя Ивана Васильевича? Но никто не мог дать вразумительного объяснения.

Осенью того же года Иван Грозный в Успенском соборе Кремля по всем правилам посадил Симеона Бекбулатовича на царство, сделав его Великим Князем всея Руси. Сам же Иван с семьей удалился из Кремля и поселился на Петровке, взяв себе имя Ивана Московского. Государевы палаты, пышный двор, кареты – все осталось Симеону Бекбулатовичу. Грозный же ездил по Москве «просто, как боярин, в оглоблях».

Несмотря на всю странность и даже дикость произошедшего, жених Анастасии Мстиславской из касимовского хана превратился вдруг в государя. В 1575 году в Кремле в присутствии Ивана Московского состоялась пышная свадьба: царь Симеон венчался с боярышней Анастасией. После церемонии Мстиславская стала царицей московской.

Уже при первой встрече Анастасия влюбилась в Симеона, который оказался молодым стройным красавцем. Но главное – у него была невероятно добрая, отзывчивая душа. Симеон души не чаял в невесте, называл ее своею царицей и всячески оберегал.

Правление Симеона, представляя, по сути, маскарад, внешне ничем не отличалось от правления других русских государей. Симеон и Анастасия восседали на тронах в Грановитой палате, на них были царские одежды. Придворные оказывали монаршим особам положенные почести, благоговели перед ними ничуть не меньше, чем пред Иоанном Грозным.

Царь Симеон заседал во главе Боярской думы (земских бояр, у Ивана Грозного и Дума была своя), издавал государственные указы, подписанные своим именем. Иван Московский, отправляя с Петровки письма государю, соблюдал уничижительную форму общения с царем:

«Государю великому князю Семиону Бекбулатовичю всея Русии Иванец Васильев с своими детишками, с Ыванцом да с Федорцом, челом бьют».

Отправляясь на аудиенцию к царю, «Иванец Васильев» приниженно кланялся, просил государевой милости за себя и за детишек. Вся полнота власти при этом сохранялась за Грозным.

В народе поговаривали, что царь посадил басурманина на царство, чтобы избежать гибели, якобы предсказанной ему в 1576 году. Гораздо правдоподобнее выглядит версия современника Грозного, английского посла Джайлса Флетчера:

«К концу года заставил он нового государя отобрать все грамоты, жалованные епископиям и монастырям, коими последние пользовались уже несколько столетий. Все они были уничтожены. После того, как бы недовольный таким поступком и дурным правлением нового государя, он взял опять скипетр и будто бы в угодность церкви и духовенству дозволил возобновить грамоты, которые роздал уже от себя, удерживая и присоединяя к казне столько земель, сколько ему самому было угодно».

Таким образом, Симеон Бекбулатович был нужен Ивану Грозному лишь для того, чтобы лишить монастыри их исторических земель, не навлекая на свою особу ни Господнего, ни народного гнева. Теперь Иоанн Васильевич повсюду костерил «плохого царя» Симеона за «обиду» монастырям, а сам был как бы ни при чем.

Симеона царь выбрал как представителя рода Чингизидов, то есть человека, в венах которого текла кровь государей, когда-то владевших русскими землями. Кроме того, Симеон был верным, незлобивым, послушным и не нес Ивану никакой опасности.

Правление Симеона Бекбулатовича продолжалось 11 месяцев. Все это время Анастасия Мстиславская была русской царицей.

После «свержения» Симеона Иван Грозный пожаловал бывшему царю Тверское великое княжество. Это был невероятно щедрый, но вполне заслуженный дар.

Пара переехала в Тверь на княжение. За несколько лет Анастасия подарила мужу сыновей Федора, Дмитрия, Иоанна, дочерей Евдокию, Марию, Анастасию. Дети великого князя и великой княгини Тверских имели уникальную родословную: они являлись последними потомками Ивана III и Софьи Палеолог (не считая Ивана Грозного и его потомства) и одновременно потомками Чингисхана, Тукатимуридами. К несчастью, царское происхождение стало роковым для отпрысков Симеона и Анастасии.

В Твери великокняжеская чета жила богато. В их распоряжении был великолепный дворец, огромный княжеский двор, собственные бояре и стольники. В отличие от пребывания на русском престоле, в княжестве Тверском Симеон правил вполне свободно, судил и миловал «людишек своих». Построил шатровую церковь, которая сохранилась до наших дней и по праву считается великолепным образцом русской архитектуры XVI века.

Иван Грозный умер 18 марта 1584 года, на царство заступил его сын Федор Иванович. При Федоре положение Симеона тоже оставалось вполне благополучным, но вот после его смерти в 1598 году великое княжение Бекбулатовича в Твери затрещало по швам.

Всесильный Борис Годунов прекрасно понимал, что он, всего-навсего шурин царя Федора, имеет гораздо меньше прав на трон, чем коронованный самим Грозным Симеон, а главное – его дети, потомки Софьи Палеолог.

Между тем вокруг великого князя Тверского начали объединяться силы, противостоящие Борису. Годунов не стал ожидать, пока сторонники Бекбулатовича окрепнут, и 17 февраля 1598 года короновался как Государь, Царь и Великий Князь всея Руси Борис, основатель новой династии Годуновых.

Принося присягу царю на верность, бояре должны были произносить следующую фразу:

«Царя Симеона Бекбулатовича и его детей и иного никого на Московское царство не хотети видети».

Симеона, который, кстати сказать, в тронных спорах совершенно не участвовал и все время находился в Твери, лишили великокняжеского удела и сослали с семьей в тверское село Кушалино. Годунов приказал Симеону и Анастасии постричься в монашество, что те и сделали. Бывший царь постригся под именем Стефан, царица – под именем инокини Александры.

У супругов отняли все: удел, драгоценности, деньги. Более того, в Симоновом Успенском монастыре, где заточили семейство, бывший царь ослеп, согласно утверждению из Никоновской летописи, не без участия Бориса Годунова:

«Враг вложи Борису в сердце и от него Симеону быти ужасу… и повеле его ослепити».

Анастасия, Симеон и их дети жили в скудости, а как только кто-то в Москве поднимал голос за «ивановского царя», напуганный Борис Годунов тут же приказывал ужесточить содержание неугодных. Ничуть не улучшилось их положение и после смерти в 1605 году царя Бориса. Вознесенные на самый верх Смутным временем Лжедмитрий I, Василий Шуйский, Лжедмитрий II ощущали от Симеона и его детей смертельную угрозу и всячески способствовали ухудшению их существования.

Увы, тягости лихолетья подкосили здоровье инокини Александры, бывшей царицы Анастасии, и 7 июня 1607 года она скончалась.

Похоронили ее на кладбище Симонова монастыря.

А далее один за другим начали умирать дети Симеона и его горячо любимой супруги. Вскоре от большой семьи, где было четверо законных наследников русского престола, остался только слепой старец Стефан, в котором никто бы не узнал блестящего касимовского хана, гордого русского царя и всесильного Тверского князя Симеона Бекбулатовича.

Царь Василий Шуйский на всякий случай отослал старца Стефана сначала в Кирилло-Белозерский монастырь на Вологодчине, а затем и вовсе спровадил его на Соловки. Симеону пришлось на островах тяжко, и он постоянно отправлял в столицу грамоты, умоляя государя вернуть его на житие в Кирилло-Белозерскую обитель.

В 1612 году при номинальном Государе, Царе и Великом Князе всея Руси, польском королевиче Владиславе Жигимонтовиче, инока Стефана вернули в город Кириллов, а уже после воцарения Михаила Романова – в Москву. 5 января 1616 года человек, правивший Русью при живом Иване Грозном, скончался. По просьбе старца его похоронили в Симоновом монастыре рядом с драгоценной супругой и детьми. На надгробии с соизволения Михаила Романова было выбито:

«Лета 7124 году генваря в 5 день преставился раб Божий царь Симеон Бекбулатович во иноцех схимник Стефан».

Так сложилась судьба царя-«басурманина» и женщины, которая боялась выходить за него замуж, а в результате получила верного, доброго, любящего и преданного супруга.

«Обрюхатил чухонку»

Четырнадцатилетняя девица была хороша! Царевич, пока нагружались с дьяком разнообразными яствами, только и смотрел на нее. Ладная, стройная. Коса толщиной в руку! Румянец на щечках горит – стесняется, волнуется. Еще бы, часто ли наследника престола воочию увидишь!

«Откуда взялась такая краса?» – спросил Алексей, отпивая из кружки.

«Да чухонка, – хмельным голосом отозвался дьяк, взмахнув рукой. – Родители померли, вот и досталась мне с братцем своим, Иваном. Работает исправно, да и красавица, посмотреть, как сами убедились, приятно».

«Приятно», – повторил Алексей, словно зачарованный. Где-то в холодной, такой неприветливой России его ждала беременная жена-принцесса, но он совсем не думал о ней. Думал о чухонке.

Царский дьяк Никифор Вяземский был человеком видным да уважаемым. Будучи правнуком небогатого дворянина Казарина Петровича Вяземского, благодаря уму и учености сумел обратить на себя внимание государя и стать одним из «птенцов гнезда Петрова». В 1696 году Петр поручил дьяку обучение своего сына и наследника, шестилетнего царевича Алексея Петровича. Никифор Кондратьевич успешно обучил мальчика чтению, письму, арифметике, географии, истории, французскому и немецкому языкам. Отцу, Петру Алексеевичу, Никифор с гордостью писал про успехи ученика:

«Сын твой начал учиться немецкого языка чтением истории, писать и атласа росказанием, в котором владении знаменитые есть города и реки, и больше твердил в склонениях, которого рода и падежа».

Алексей относился к учителю с уважением и впоследствии, став взрослым человеком, регулярно встречался с Никифором «для беседы». Эти встречи и погубили Алексея, да и самого Никифора едва не привели на плаху.

При дворе Никифора Кондратьевича появилась новая крепостная – малолетняя пленная чухонка (финка), принявшая при крещении имя Ефросиньи Федоровны. Девка ловкая, расторопная, все приказы исполняла послушно, и дьяк был ею вполне доволен. К тому же Ефросинья отличалась отменной красотою, а глазам, как говорил Никифор, «тоже приятность надобна».

Тем временем 21-летний воспитанник Никифора, царевич Алексей, в немецком Торгау сочетался законным браком с 17-летней принцессой Шарлоттой-Кристиной-Софией Брауншвейг-Вольфенбюттельской. В результате этого династического брака особой любви между супругами не возникло. Алексей постоянно бывал в поездках, иной раз не видя жены по году и более. Когда царевич наведывался в Петербург, где проживала Шарлотта, то предпочитал проводить время в хмельных компаниях, а не с супругой, вечно жалующейся на бытовые условия, притеснения и безденежье.

Жалобы принцессы стали еще более невыносимыми для Алексея, когда она забеременела:

«Я постоянно страдаю, ибо так полна, что принуждена почти всегда лежать на спине; ходить я не могу, и если мне нужно сделать два шага, то приходится меня поддерживать с обеих сторон, а если посижу одну минуту, я не знаю, куда деться от боли».

Летом 1714 года супруге настало время рожать, а Алексей сообщил, что едет на лечение в Карлсбад. Шарлотта испытала ужас, но ничего поделать не могла. Несмотря на треволнения, 21 июля 1714 года принцесса благополучно разрешилась от бремени, родив дочь Наталью.

Алексей воротился в Петербург только в декабре. Прибыв в столицу, царевич впервые взял на руки своего ребенка и был растроган. Благодаря малышке отношения между наследником и его супругой несколько улучшились, но ненадолго.

«Лечение» Алексея в Карлсбаде было весьма своеобразным – он беспробудно пьянствовал. Как-то один из друзей сообщил царевичу, что в Карлсбаде находится и дьяк Вяземский. Изъявив желание задушевно побеседовать со своим учителем, Алексей встретился с Никифором Кондратьевичем. Прислуживала господам за столом та самая чухонка Ефросинья.

Царевич был поражен красотою четырнадцатилетней крестьянки и немедленно попросил у Вяземского «уступить» ему ее. Дьяк не осмелился противиться этому пожеланию. Ефросинья вместе с ее братом стали жить в доме Алексея, и вскоре тот влюбился в девушку до беспамятства.

Так что Шарлотта, стараясь вернуть утраченный интерес мужа, напрасно тратила душевные силы: сердце Алексея было несвободно. Не помогла и вторая беременность принцессы, очень тяжелая, сопровождавшаяся сильными болями.

В конце августа 1715 года Шарлотта упала с лестницы, получив сильный ушиб левой части тела. По всей видимости, падение негативно сказалось на течении беременности.

Шарлотта родила здорового мальчика (будущего императора Петра II) 12 октября 1715 года, однако вскоре скончалась от «родильной горячки». Царевич, неотступно присутствовавший при супруге, невероятно страдал и несколько раз лишался чувств.

После смерти Шарлотты единственным утешением для Алексея стала Ефросинья.

В 1716 году царевич Алексей покинул Россию. В Европе он намеревался связаться с врагами Петра. С ним отправились шестнадцатилетняя Ефросинья, ее брат Иван и трое слуг. Чтобы не вызывать подозрений, Ефросинья переоделась в мальчика-пажа. В Тироле беглецы на протяжении некоторого времени жили в крепости Эренберг, затем перебрались в Вену и наконец в Неаполь.

В Вене вице-канцлер Шенборн встречался с Алексеем Петровичем. В своих записках называл присутствовавшего при царевиче мальчика-подростка «petite page», что означает «маленький паж». С 17 мая 1717 года Алексей и Ефросинья жили в неаполитанском замке Сант-Эльмо, из окон которого открывался великолепный вид на город, залив и вулкан Везувий.

К этому моменту за царевичем уже установили постоянную слежку, руководил которой действительный статский советник граф П. А. Толстой. Помимо прочего, Петр Андреевич рапортовал в Петербург: «Нельзя выразить, как царевич любит Ефросинью и какое имеет об ней попечение». Невысокая хрупкая красавица повсюду сопровождала Алексея. Разумеется, под видом пажа.

В деньгах пара не нуждалась, много путешествовала по лучшим местам Европы, осматривала достопримечательности, вкусно и обильно ела, регулярно посещала театры.

Алексей, как ранее дьяк Вяземский, уделял большое внимание образованию Ефросиньи. Барышня много читала, владела иностранными языками, ее письма к царевичу были грамотными и содержали большое количество «благородных» слов. Вот что Ефросинья написала любимому из Венеции, куда ездила с братом Иваном Федоровичем и итальяно-российским торговым агентом Петром Ивановичем Беклемишевым:

«А оперы и комедий не застала, токмо в един от дней на гондоле ездила в церковь с Петром Ивановичем и с Иваном Федоровичем музыки слушать, больше сего нигде не гуляла…»

Вскоре после приезда в Европу Ефросинья забеременела. Будущего ребенка царевич Алексей в письмах к возлюбленной называет «селебеный», что с чешского можно перевести как «обещанный». Его высочество очень ждет сына от любимой женщины, ведь его двое других детей рождены женщиной нелюбимой.

О скором рождении «селебеного» узнают и в России. Петр I, который и сам обожал амурные дела с представительницами низкого сословия, крайне недоволен выбором сына. «Обрюхатил чухонку», – с неприязнью говорит он. Государю есть отчего беспокоиться: бастард, которого носила Ефросинья, в будущем мог стать серьезным оружием европейских держав против России.

По приказу Петра граф Толстой подкупил чиновника вице-короля Неаполя, который вызвал Алексея к себе и сообщил: итальянские власти намерены «отлучить от него женщину в мужской одежде», если тот не примет волю отца и не вернется в Россию. Для царевича это была страшная угроза. Он попросил передать графу Толстому, что согласен вернуться на родину, если император позволит ему жениться на Ефросинье.

Вскоре состоялась личная встреча графа Толстого и Алексея, в ходе которой вельможа сказал царевичу, будто бы Петр собирает войско для похода на Неаполь, чтобы силою оружия «достать» сына. Перепуганный Алексей вернулся домой и все поведал Ефросинье. Барышня призвала его покориться воле государя и просить у отца прощения. Так все страхи и сомнения царевича были преодолены, он окончательно решил возвратиться в Россию.

Домой Алексей ехал в компании графа Толстого. Ефросинья путешествовала отдельно, более медленной «оказией». В дороге царевич неоднократно просил графа подождать его любимую, чтобы он и Ефросинья могли обвенчаться в ближайшей церкви, но получал неизменный отказ. Толстой ждал ответной депеши от императора и наконец дождался:

«Мои господа! Письмо ваше я получил, и что сын мой, поверя моему прощению, с вами действительно уже поехал, что меня зело обрадовало. Что же пишете, что желает жениться на той, которая при нем, и в том весьма ему позволится, когда в наш край приедет, хотя в Риге, или в своих городах, или в Курляндии у племянницы в доме, а чтоб в чужих краях жениться, то больше стыда принесет. Буде же сомневается, что ему не позволят, и в том может рассудить: когда я ему такую великую вину отпустил, а сего малого дела для чего мне ему не позволить? О чем наперед сего писал и в том его обнадежил, что и ныне паки подтверждаю. Также и жить, где похочет, в своих деревнях, в чем накрепко моим словом обнадежьте его».

Письмо отца обрадовало Алексея. Он сразу же написал Ефросинье восторженное послание, клялся ей в любви, умолял заботиться о здоровье. Царевич послал любимой большую сумму денег и отправил повитух, которые в случае чего могли принять роды в дороге.

Ефросинью привезли в Россию 1718 году, когда Алексей по требованию отца отрекся от престола. Как прошли роды находившейся на последнем месяце беременности Ефросиньи, мы ничего не знаем. Не знаем и о том, родился ли на свет «селебеный». Этот ребенок стал очередной тайной русской истории.

На первый допрос 12 мая 1718 года Ефросинью привезли уже не беременной, и ребенка при ней не было. До показаний женщины дела Алексея обстояли в целом благополучно. Да, он был арестован, но находился не в тюрьме, а в доме отца. Петр уже почти простил «блудного сына», позволил ему жениться на чухонке и поселиться в деревне.

Вот что Алексей писал Ефросинье, когда та еще находилась в дороге:

«Батюшка взял меня к себе есть и поступает ко мне милостиво! Дай Боже, чтоб и впредь так же, и чтоб мне дождаться тебя в радости. Слава Богу, что от наследства отлучили, понеже останемся в покое с тобою. Дай Бог благополучно пожить с тобой в деревне, понеже мы с тобой ничего не желали, только чтобы жить в Рождественке; сама ты знаешь, что мне ничего не хочется, только бы с тобою до смерти жить».

Этим наивным и прекрасным мечтам Алексея Петровича не суждено было сбыться. И виновата в этом Ефросинья. Вернее, ее показания.

Алексей во время следствия выдал сообщников, а из себя изобразил жертву собственного окружения. Петр казнил десять человек из близкого круга царевича и, кажется, был готов на этом успокоиться. Тем более, что уже был опубликован всероссийский манифест об отречении Алексея, в котором, помимо прочего, сообщалось также о том, что царевич:

«<…>взял некакую бездельную и работную девку, и со оною жил явно беззаконно, оставя свою законную жену, которая потом вскоре и жизнь свою скончала, хотя и от болезни, однако ж не без мнения, что и сокрушение от непорядочного его жития с нею, много к тому вспомогло».

Всем, и Петру в первую очередь, было понятно, что царевич больше не несет опасности для государя: воля его сломлена, репутация в народе уничтожена.

Однако свидетельства Ефросиньи все изменили. Согласно утверждению фаворитки царевича, Алексей во время следствия не сказал ни слова правды. Наследник якобы готовился свергнуть отца, для чего намеревался привести на русскую землю австрийцев и инициировать мятеж среди русских войск. Кроме того, Ефросинья сообщила следующее:

«Писал царевич письма по-русски к архиереям и по-немецки в Вену, жалуясь на отца. Говорил царевич, что в русских войсках бунт и что это его весьма радует. Радовался всякий раз, когда слышал о смуте в России. Узнав, что младший царевич болен, благодарил Бога за милость сию к нему, Алексею. Говорил, что „старых“ всех переведет и изберет „новых“ по своей воле. Что когда будет государем, то жить станет в Москве, а Петербург оставит простым городом, кораблей держать не станет вовсе, а войско – только для обороны, ибо войны ни с кем не желает. Мечтал, что, может, отец его умрет, тогда будет смута великая».

По приказу Петра устроили очную ставку царевича и Ефросиньи, в ходе которой Алексей Петрович полностью подтвердил правдивость слов женщины. Царевича немедленно заключили в Петропавловскую крепость.

Историки достоверно установили, что пытки к Ефросинье не применялись, но с первого же дня она даже не попыталась как-то выгородить царевича. Напротив, сразу стала давать показания против него, не скрывая самых опасных подробностей.

Нельзя исключать, что Ефросинью подкупили, пообещали ей и брату богатую и знатную жизнь. Есть и предположения, что Ефросинья с самого начала была агентом Александра Меншикова, целью которой было выманить Алексея из-за границы. Как бы то ни было, но чухонка не врала: царевич писал письма и в Вену, и в Россию, готовил почву для захвата власти.

Показания любимой женщины стали для Алексея роковыми. Петр I утвердил смертный приговор сыну, и царевич внезапно скончался в камере Петропавловской крепости. Официально сообщили, что причиной смерти послужил апоплексический удар. Однако сразу же стали ходить слухи, что Алексея убили, возможно при непосредственном участии Петра.

Слова Ефросиньи навели тень и на дьяка Никифора Вяземского, которого по приказу Петра привлекли к дознанию по делу Алексея. В ходе допроса Вяземский опроверг дружбу с царевичем. Напротив, заявил, что наследник давно проявлял к нему немилость, а в 1711 году в доме герцога Вольфенбиттельского «драл его за волосы, бил палкою и сбил со двора».

Непосредственного участия Никифора в деле Алексея не обнаружили, поэтому он, можно сказать, отделался легким испугом: был «всего лишь» сослан в Архангельск, где умер в 1745 году.

А вот Ефросинью полностью оправдали, но на протяжении некоторого времени продолжали держать в заключении. Император, который явно испытывал симпатию к «Алексеевой чухонке», неоднократно интересовался у приближенных ее судьбой. В конце концов своим указом Петр повелел: «Девку Ефросинью отдать коменданту в дом, и чтоб она жила у него, и куды похочет ехать, отпускал бы ее со своими людьми».

Немного позднее вышел именной указ государя, в котором было приказано отпустить Ефросинью на волю и богато ее наградить:

«Девке Ефросинье на приданое выдать своего государева жалованья в приказ три тысячи рублев из взятых денег блаженные памяти царевича Алексея Петровича».

Приданое Ефросинье дали для свадьбы с офицером Петербургского гарнизона, который должен был караулить симпатичную чухонку, но влюбился в нее без памяти, как когда-то царевич Алексей.

Умерла Ефросинья в 1748 году в возрасте 48 лет. К сожалению, она не оставила дневниковых записей, из которых мы бы узнали, почему она предала нежно любившего и желавшего мирно жить с ней в деревне «блаженные памяти царевича Алексея Петровича».

«Ты не женишься на Пахомовне!»

Безродная захотела отнять у нее сына! Подумать только, дочь какого-то там Пахома! Да, дворянина храброго, кровь за Родину проливавшего, но незнатного, бедного и провинциального. А имя-то какое! Пахом! С таким имечком только плуг тягать или извозчиком быть.

Графиня недобро усмехнулась, представляя, как в свете за ее спиною шепчутся: «Вон, свекровь Пахомовны пошла».

Вот так подарочек сделал любимый сын, выстраданный, драгоценный ее Владимир. Нешто других девушек нет? Нет знатных красавиц с наследством в тысячи душ, в любой момент готовых пойти с ее сыночком под венец? Нет, Пахомовну ему подавай! Люблю, говорит, не могу жить без нее.

Ну да у матери всегда найдутся способы, как выцарапать любовь к другой женщине из сердца сына…

Екатерина Владимировна Орлова родилась 27 ноября 1770 года в семье графа Владимира Григорьевича Орлова и его супруги, светской дамы Елизаветы Петровны Штакельберг. Несмотря на то что ее отец был младшим из пяти знаменитых братьев Орловых, девочка была наследницей богатейшего состояния и с самых ранних лет считалась одной из самых завидных невест империи.

Граф Орлов полагал, что богатство дочери в какой-то момент объединится с состоянием знатного жениха, в итоге возникнет самая богатая семья в России. Однако все получилось не так, как предполагал Владимир Григорьевич.

В 1799 году девятнадцатилетняя графиня Орлова влюбилась в бригадира Дмитрия Александровича Новосильцева, которого ранее из-за бедности отвергла другая известная аристократка, графиня Панина. Бригадир подолгу гостил в доме Орловых. Когда Катя сообщила отцу, что влюблена, граф понял, какую допустил ошибку, пустив под свою крышу молодого красавца-военного, да было уже поздно.

Семейная жизнь не задалась. Как вспоминал ее брат, Григорий Орлов, Дмитрий был человеком нервным, самолюбивым, заносчивым и вспыльчивым: «Невозможно с ним ужиться никакому существу, хоть с ангельским характером».

Катя смогла прожить рядом с мужем только один год. Узнав о романе Дмитрия Александровича на стороне, она немедленно с ним разъехалась.

Еще вполне молодая и привлекательная женщина практически перестала бывать в свете. Ее навещали лишь католические пасторы, а ближайшим другом стал известный мистик-философ, сторонник вмешательства Божественного Провидения в судьбы людей, граф Жозеф де Местр, по совместительству сардинский посланник в России.

Главное свое утешение мадам Новосильцева нашла в единственном сыне, Владимире. Дорогой Ладя стал для Екатерины Владимировны всем. Она обожала юношу, считала, что его ждет блестящее, потрясающее будущее.

Владимир и правда подавал большие надежды: был успешен в учебе, музицировал на гобое, прекрасно танцевал, великолепно обращался с рапирой. Особо мать гордилась внешностью сына. Высокий, стройный Владимир являлся предметом воздыхания многих дам и юных дев.

Когда Екатерина Владимировна смотрела на сына, ее сердце переполнялось материнской гордостью. В мечтах графиня видела рядом с Владимиром безупречную, с ее точки зрения, невесту – богатую красавицу из древнего и славного рода. Но, как и в случае с нею самой, вышедшей замуж за бригадира, вмешалось Провидение.

Владимир полюбил бедную, скромную и незнатную девушку по фамилии Чернова. Ее отец, Пахом Чернов, служил в армии под началом будущего фельдмаршала Фабиана Вильгельмовича фон дер Остен-Сакена. Владимир не стал тянуть с предложением и попросил руки девушки у ее отца. Согласие было получено.

Казалось, счастье влюбленных так близко, но только Владимир не учел позицию своей матушки. Екатерина Владимировна была категорически против этого брака. Ради счастья сына она с притворной приветливостью принимала Чернову у себя, а за глаза говорила:

«Могу ли я согласиться, чтобы мой сын женился на какой-нибудь Черновой, да к тому же Пахомовне: никогда этому не бывать. Не хочу иметь невесткой Чернову Пахомовну – экой срам!»

Сыну графиня заявила категорически: «Ты не женишься на Пахомовне!» К сожалению, Владимир, даром что был флигель-адъютантом, оказался человеком мягкотелым и напору матушки противиться не сумел, отозвал свое предложение о браке.

Единственным по-настоящему верным защитником чести скомпрометированной девушки стал ее брат, подпоручик Семеновского полка Константин Чернов. Он крайне разозлился тем, как «богатенький сынок» Новосильцев поступил с его сестрой.

Друг Чернова, будущий декабрист Кондратий Рылеев, всячески поддерживал товарища в благородной ярости: «Да как они смеют, эти аристократы! Да кем они себя возомнили!» Подзуживаемый Рылеевым Константин отправил обидчику сестры вызов на дуэль.

Екатерина Владимировна, узнав об этом, кинулась на прием к Остен-Сакену и пожаловалась на «этих Черновых». Тот вызвал на ковер Пахома. Старому военному приказали разрешить дело мирным путем, то есть сообщить, что отец сам отказался выдать дочь за Владимира. Пахом, не желавший дуэли с участием сына, немедленно выполнил указание начальства.

Казалось, пожар удалось погасить. Однако в обществе немедленно поползли слухи, что Новосильцев струсил и уклонился от дуэли «с помощью дражайшей матушки». Молодой человек этого стерпеть никак не мог и теперь сам вызвал подпоручика на дуэль. Константин в ответ написал Новосильцеву письмо, в котором заверил, что не имеет к оскорбительным слухам ни малейшего отношения. Владимир поверил и отозвал вызов на дуэль.

И вот здесь-то свою темную роль в этой истории сыграл Кондратий Федорович Рылеев. Для вольнолюбца поединок Новосильцева и Чернова был столкновением двух миров – мира «заевшейся» аристократии и мира «униженных и оскорбленных». Рылеев был уверен, что дуэль может быть полезна для революционного дела. Кондратий Федорович, не давая огню погаснуть, написал Новосильцеву оскорбительное письмо, а затем убедил Чернова снова отправить обидчику вызов. После этого дуэль стала неизбежной.

На окраине Лесного парка в Петербурге 10 сентября 1825 года собрались шестеро молодых людей: секунданты полковник Герман, подпоручик в отставке Рылеев, ротмистр Реад и подпоручик Шипов, а также два дуэлянта – Константин Чернов и Владимир Новосильцев.

Стреляться должны были насмерть. Противники должны стреляться с дистанции в восемь шагов, приближаясь к барьерам, установленным на расстоянии в пять шагов. Если при первом выстреле не удалось получить «результата», следовало перезарядить пистолеты и продолжить поединок.

Перезаряжать оружие не потребовалось. Когда над мирным осенним лесом прогремели два выстрела и развеялся сизый дым, секунданты увидели лежащего навзничь Чернова – пуля попала ему в голову, а также смертельно раненого в печень Новосильцева.

Владимира немедленно доставили домой, к матери. Екатерина Владимировна, по свидетельствам, «закричала так, как не может кричать человек», затем в буквальном смысле принялась рвать на себе волосы. Послали за знаменитым доктором Арендтом. Графиня пообещала врачу 1000 рублей, если он сможет вытащить сына с того света. Тщетно. Владимира Новосильцева не стало 14 сентября 1825 года.

Единственным «победителем» поединка стал Рылеев. Кондратий Федорович и его Северное тайное общество устроили из похорон Чернова первую в Российской империи политическую манифестацию. Участник вспоминал:

«Решено было, когда Чернов умер, чтобы за его гробом не смело следовать ни одного экипажа, а все, кому угодно быть при похоронах, шли бы пешком, – и действительно страшная толпа шла за этим хоть и дворянским, но все-таки не аристократическим гробом – человек 400. Я сам шел тут. Это было что-то грандиозное».

Смерть Константина была представлена как очередное злодеяние «угнетателей», для которых сын простого военного служаки – лишь расходный материал.

Друг Пушкина Вильгельм Кюхельбекер написал суровые стихи:

Клянемся честью и Черновым:

Вражда и брань временщикам,

Царя трепещущим рабам,

Тиранам, нас угнесть готовым!

Рылеев потирал руки.

А в это время в опустевшем доме сидела «Черная графиня» – так стали называть Екатерину Владимировну Новосильцеву после того, как она надела траур по сыну – черное одеяние, похожее на саван. По просьбе Екатерины Владимировны при бальзамировании сердце ее сына удалили и поместили в серебряный сосуд. Этот сосуд она частенько держала в руках.

Не захотев быть свекровью Пахомовны, графиня потеряла самое дорогое, что у нее было.

Мадам Новосильцева более никогда не сняла траура. Дальнейшую жизнь она посвятила религии и благотворительности, стремясь искупить свою вину. Неподалеку от места роковой дуэли графиня построила церковь, получившую сразу два названия: неофициальное – Новосильцевская и официальное – Князь-Владимирская (в честь святого равноапостольного князя Владимира).

Екатерина Владимировна щедро помогала обездоленным, сиротам и бедным, но ее душа все равно не находила покоя. «Я убийца моего сына, помолитесь, владыко, чтобы я скорей умерла» — так графиня говорила митрополиту Филарету, службы которого постоянно посещала. Но Господь не дал ей скорой смерти.

Через десять лет после трагедии, в 1835 году, скончался муж Новосильцевой, который винил ее в гибели сына. Екатерина Владимировна приняла в своем доме внебрачных детей супруга, всячески им помогала.

Благотворительная деятельность графини была огромна: ни одна знатная дама не сделала для бедных столько добра, как Екатерина Владимировна. Она кормила сирот, помогала обездоленным матерям-одиночкам с жильем, создала знаменитую Новосильцевскую богадельню, расположенную рядом с Владимирской церковью в Лесном парке. Нищий люд знал: если нужна помощь, надо идти «к Новосильцевым».

Екатерина Владимировна Новосильцева скончалась 19 октября 1849 года в почтенном возрасте 78 лет.

Она прожила долгую жизнь, чтобы вымолить у Бога прощение за то, что из-за ее гордыни и амбиций была растоптана любовь и погибли два юноши. Простил ли ее Господь? Кто знает…

Ну а что же Пахомовна? В 1832 году, 24 лет от роду, Екатерина Чернова влюбилась в красавца-военного Николая Михайловича Лемана, который позднее дослужился до звания генерал-лейтенанта. Вышла замуж, родила четырех девочек и четырех мальчиков. Счастливо прожила со своей семьей до глубокой старости.

«Выпороть Наталью!»

«Кнута не жалей!» – кричали в толпе. Обливающуюся слезами девицу в красивом пышном платье вывели на Васильевский остров, где уже был готов эшафот – неказистое сооружение из черных досок. Глашатай императрицы быстро зачитал приговор: «Приказываю за дерзость в отношении Ее Императорского Величества, за участие в заговоре и за распространение порочащих Ее Императорское Величество слухов выпороть Наталью».

Палач, ухмыляясь, подошел к несчастной. Затрещала под его руками легкая, пахнущая дорогими духами ткань. Толпа радостно загудела, заулюлюкала – нечасто чернь могла увидеть, как экзекуции подвергают знатную даму. Чтобы было сподручнее пороть Наталью, помощник палача схватил ее за руки и поднял себе на спину.

«Секи!» – кричали собравшиеся. Особенно надрывались женщины, для которых красота и горделивость Натальи были как кость в горле.

Взметнулся кнут и со свистом опустился. Раздался крик. И непонятно было, Наталья то крикнула или же пролетающая мимо петербургская чайка…

В семье генерал-поручика, любимца Петра I, Федора Николаевича Балка 21 ноября 1699 года случилось пополнение. Его молодая супруга, Матрена Ивановна Балк, урожденная Монс, разрешилась от бремени очаровательной девочкой, назвали которую Натальей.

Родители малышки были настоящими «птенцами гнезда Петрова». И Федор, и Матрена происходили из безродных иностранцев, ищущих счастья в суровой и холодной России. Балк возвысился, завоевав расположение Петра I воинской доблестью, Матрена, одна из самых известных уроженок Немецкой слободы, оказывала государю иные услуги. Так, помогла царю добиться благосклонности своей сестры, Анны Монс. Кроме того, по утверждению секретаря посольства Саксонии при русском дворе Георга-Адольфа Вильгельма фон Гельбига, Матрена Ивановна и сама на протяжении некоторого времени была метрессой Петра.

Петр привечал Матрену до того момента, как стало известно, что та помогала не только ему в амурных делах с Анной Монс, но и Францу Кенигсеку. Государь, влюбленный в Анну до безумия, церемониться с ее сестрою не стал, бросил Матрену в тюрьму на три года. Малышка Наталья все это время воспитывалась в Немецкой слободе в доме своего деда Иоганна Георга Монса.

Матрену освободили, но приказали отправляться в недавно отбитый у шведов город Эльбинг в Восточной Пруссии к мужу Федору Балку, коменданту местной крепости с гарнизоном в 200 человек. В Эльбинг привезли из Москвы и маленькую Наташу.

Жизнь в прусской глуши тяготила Матрену, однако именно здесь она познакомилась с Мартой Скавронской, метрессой Петра I и будущей царицей Екатериной I Алексеевной. Екатерина исключительно благоволила Матрене, в первую очередь потому, что та организовывала ей встречи со своим братом, Виллимом Монсом, в которого царица крепко влюбилась.

Екатерина поспособствовала тому, что в 1711 году двенадцатилетнюю Наталью Балк включили в свиту царевны Екатерины Иоанновны, племянницы Петра I и сестры будущей императрицы Анны Иоанновны. В 1716 году она сопровождала Екатерину Иоанновну во время ее поездки к супругу, герцогу Мекленбург-Шверинскому Карлу Леопольду.

Наталья возвратилась из-за границы и тут же была выдана Петром I за Степана Васильевича Лопухина, бывшего почти на 20 лет старше ее, двоюродного брата опальной царицы Евдокии Федоровны, которую его величество заточил в Суздальско-Покровский монастырь еще в сентябре 1698 года.

Наталья не испытывала к Степану Лопухину ни малейшей симпатии. Вот как о чувствах супруги к себе писал впоследствии сам Лопухин:

«Петр Великий принудил нас вступить в брак; я знал, что она ненавидит меня, и был к ней совершенно равнодушен, несмотря на ее красоту».

Степан Лопухин внешне сохранял полную лояльность государю, но за пазухой носил камень. Неприязнь к Петру сформировалась еще в детстве, когда царь начал громить род своей супруги, Евдокии Лопухиной.

Вскоре после женитьбы Степана на Наталье Балк началось расследование дела царевича Алексея, ставшее серьезным ударом по семье Лопухиных. Пострадал и Степан Васильевич. 28 апреля 1719 года Петру донесли, что Лопухин во время отпевания царевича-младенца Петра Петровича в Троицкой церкви «переглядывался с Евфимием Городецким и Тимофеем Кудряшовым и про себя посмеивался».

Степана отправили в Тайную канцелярию и подвергли допросу, в ходе которого тот убеждал специально собранную судебную коллегию, что смеялся не над горем государя, а над тем, что Афросимов и Городецкий пришли в церковь в пьяном виде. Судьи не поверили Лопухину, признав его виновным в том, что он «смеялся, якобы радуясь такой приключившейся всенародной печали». Приговор был следующим: «Учинить ему наказание, вместо кнута бить батоги нещадно и сослать с женою в Кольский острог на вечное житье».

Решение суда зачитали Лопухину в Тайной канцелярии 23 декабря 1719 года, после чего Степана Васильевича сразу же заковали в кандалы, всыпали ему батогов, и, погрузив на телегу, вывезли из Петербурга.

Наталья отправилась вслед за мужем. В Кольском остроге сполна проявился буйный нрав Степана Лопухина, обладавшего отменной физической силой. Он требовал от охраны особого внимания к себе и супруге, добивался наилучших условий содержания. Порою при помощи кулаков. Из Колы в Петербург одно за другим летели донесения:

«Лопухин сержанта бил по голове дубиною и оную дубину об его, сержанта, голову сломал. Даже ангел Божий с ним не уживется, а если дать ему волю, то в тюрьме за полгода не останется никого!»

Находясь в Кольском остроге, в 1724 году Наталья узнала, что в Петербурге по приказу Петра I казнен ее дядя Виллим, а матушка, Матрена Ивановна, получила пять ударов кнутом. Причиной расправы стала связь Виллима с царицей Екатериной Алексеевной, которой всячески потворствовала Матрена. Этот случай укрепил чету Лопухиных в ненависти к Петру.

В феврале 1725 года первый русский император скончался в возрасте 52 лет. На престол вступила Екатерина I, что значительно улучшило положение Лопухиных. Правда, Верховный тайный совет все еще противился возвращению Степана из ссылки.

Лишь в 1727 году, после смерти Екатерины и вступления на престол Петра II Алексеевича, для Лопухиных настали золотые времена. Их вернули из ссылки. Государь пожаловал супружеской чете шикарный дом в Москве. Степана Васильевича назначили камергером, а Наталья Федоровна стала придворной дамой.

Полжизни проведшая в изгнании женщина жаждала показать себя. И у нее это получилось. Вскоре о красоте и элегантности Лопухиной говорила вся страна. Историк XIX века Дмитрий Бантыш-Каменский так описывал положение Натальи при дворе:

«Толпа вздыхателей постоянно окружала красавицу Наталью – с кем танцевала она, кого удостаивала разговором, тот считал себя счастливейшим из смертных. Где не было е, там царствовало принужденное веселье; появлялась она – радость одушевляла общество; красавицы замечали пристально, какое платье украшала она, чтобы хотя нарядом походить на нее».

А как щегольски Наталья одевалась! Неслучайно ее называли законодательницей мод XVIII столетия. Сохранился счет, выписанный портным Яганом Гилдебрантом, по которому вполне можно понять, как тщательно она за собой ухаживала:

«За работы фиолетовой самары и за приклад к оной костей, шелку и крашенину – 3 р.; за работу шнурования – 4 р.; за работу фижбенной юбки и за приклад ко оной костей – 4 р.; за работу зделанной обяринновой самары и за приклад ко оной костей и шелку; за работу померанцавого цвету грезетовой самары и за приклад ко оной и шелку».

В январе 1730 года семейство Лопухиных получило очередной тяжелейший удар – скончался четырнадцатилетний император Петр II. Началась эпоха дворцовых переворотов, в которой Степан и Наталья сделали ставку на Анну Иоанновну, которую мадам Лопухина знала еще с тех времен, когда была фрейлиной ее сестры Екатерины.

Более того, Степан Лопухин намеревался быть одним из «верховников» при Анне Иоанновне, тем, кто ограничит ее самодержавные устремления с помощью «кондиций». Однако Анна «кондиции» прилюдно порвала, а «верховники» подверглись репрессиям. Лопухину повезло, его не тронули, но продвижение по карьерной лестнице прекратилось – Степан Васильевич так и остался действительным камергером.

В отличие от мужа Наталья Федоровна выбрала правильную сторону и изначально интриговала против «кондиций». К тому же она стала возлюбленной придворного Густава Лёвенвольде, влияние которого при дворе Анны Иоанновны росло с каждым днем.

После усиления позиций Лёвенвольде милости со стороны государыни посыпались на чету Лопухиных, как из рога изобилия. Степан Васильевич стал кригскомиссаром по морскому ведомству, вице-адмиралом, генерал-лейтенантом. Наталью Анна Иоанновна наградила «знатною денежною суммой», всячески привечала ее при дворе.

Конечно же, Лопухины сильно горевали, когда императрица Анна Иоанновна скончалась в возрасте 47 лет. При кратковременном правлении царицы-регента Анны Леопольдовны положение Натальи и Степана особо не изменилось, но в конце 1741 года, после дворцового переворота и вступления на престол родной дочери Петра I Елизаветы Петровны «золотые времена» Лопухиных окончательно завершились.

Елизавета Петровна ненавидела род Лопухиных; Наталья, которая этой фамилии принадлежала лишь по мужу, вызывала у царицы особую неприязнь. Елизавета, несмотря на то что была на 10 лет младше Натальи, считала горделивую красавицу своей первой соперницей.

Императрица обожала быть в центре внимания, любила яркие наряды и восхищенные взгляды мужчин. Отличаясь прекрасной внешностью – голубые глаза, пышные каштановые волосы, чувственные губы – Елизавета Петровна все же ощущала себя гадким утенком рядом с великолепной Лопухиной.

Пока «дщерь Петра» была никем при дворе Анны Иоанновны, она терпела насмешки придворных, вовсю сравнивавших ее с Натальей. Естественно, добравшись до власти, женщина не прочь была отомстить за все обиды. А для легкомысленной Натальи, похоже, составляло удовольствие дразнить императрицу, в буквальном смысле рискуя головой:

«Однажды Лопухина, славившаяся своею красотой и потому возбуждавшая ревность государыни, вздумала, по легкомыслию ли или в виде бравады, явиться с розой в волосах, тогда как государыня имела такую же розу в прическе. В разгаре бала Елизавета заставила виновную стать на колени, велела подать ножницы, срезала преступную розу вместе с прядью волос, к которой она была прикреплена, и, закатив виновнице две добрые пощечины, продолжала танцевать. Когда ей сказали, что несчастная Лопухина лишилась чувств, она пожала плечами: „Ништо ей, дуре!“»

Вскоре Лопухиных арестовали, но, не найдя за ними особых преступлений, отпустили. Своих имений и должностей они, впрочем, лишились. Особым ударом для Натальи стала ссылка ее возлюбленного, Густава Рейнгольда Лёвенвольде. Всесильный фаворит Анны Иоанновны при Елизавете Петровне стал изгоем.

Отбывать ссылку Лёвенвольде предстояло в Соликамске. Узнав, что туда едет новый пристав Яков Бергер, Наталья попросила его передать Густаву следующее: «Граф Лёвенвольде не забыт своими друзьями и не должен терять надежды, не замедлят наступить для него лучшие времена!»

Яков, мечтавший построить карьеру при дворе, а не прозябать в Соликамске, немедленно передал эти слова Елизавете Петровне. Бергер остался в Петербурге, а Лопухиной грозили места значительно более отдаленные, чем Соликамск. В ходе следствия был «обнаружен» заговор Лопухиных, Лёвенвольде и габсбургского дипломата маркиза Ботты. Точно неизвестно, был ли заговор на самом деле, но под пытками все участники признались в желании свергнуть Елизавету Петровну.

Степана Васильевича Лопухина, который в последние годы удалился и от жены, и от двора и жил в деревне, также привлекли к ответу. В застенках он признался в измене:

«Что ее величеством я недоволен и обижен, об этом с женою своею я говаривал и неудовольствие причитал такое, что без награждения рангом отставлен; а чтоб принцессе Анне Леопольдовне быть по-прежнему, желал я для того, что при ней мне будет лучше».

Выяснилось еще, что Наталья Лопухина посмела утверждать немыслимое: Елизавета не является дочерью Петра, она бастардка от фаворита ее матери Виллима Монса. Простить такое императрица никак не могла.

Приговор был чрезвычайно суров: Степана, Наталью и их сына Ивана приговорили к колесованию. Пока они ждали казни в застенке, Елизавета проявила императорскую милость. Смерть была заменена на наказание кнутом, урезание языка, конфискацию всего имущества и ссылку в Сибирь.

Первым наказали Ивана Степановича, затем его отца Степана Васильевича. Наталья отправилась на эшафот последней. Лишившись имущества, чести и языка, Наталья Лопухина была сослана в Селенгинск. Елизавета Петровна правила долго – 20 лет, и все эти годы ее бывшая соперница находилась в ссылке.

Несмотря на то, что «дщерь Петрова» была значительно моложе, Наталья пережила ее и с воцарением Петра III вернулась в Петербург. Начала даже бывать при дворе, но мало кто узнавал в дряхлой, сгорбленной старухе былую красавицу. Как написал биограф Натальи Федоровны Дмитрий Бантыш, по мнению которого Елизавета сгубила Лопухину из зависти:

«Время и печаль изгладили с лица красоту, причинившую погибель Лопухиной».

Наталья Федоровна давно потеряла мужа, сына, вместо речи из-за лишения языка ей было доступно лишь малопонятное мычание. 11 марта 1763 года, уже во времена правления Екатерины II, Наталья Лопухина тихо скончалась и была похоронена в московском Спасо-Андрониковом монастыре.

Так сложилась жизнь женщины, которая была наделена восхищающей всех красотой, но за этот дар небес ей пришлось заплатить слишком суровую цену.

Скупщик девочек

«За нее красная цена – 10 рублей серебром!» – усмехнулся скупщик, искоса взглянув на Адибу. По его ставшим вдруг масляно-елейными глазкам Ирек, отец Адибы, понял – врет, жадный торгаш.

Девку он вырастил что надо: высокая, стройная, черная коса ниже пояса и толщиной с руку. По улице идет – деревенские парни шеи сворачивают. Молодая еще, конечно, всего-то 13 годков, но уже далеко не каждая двадцатилетняя по красоте с Адибой сравнится.

Иреку очень хотелось сказать: «Не хошь называть настоящую цену, ступай, батюшка, не держим, дочка и самим пригодится». Но не мог. Пятнадцать детей мал мала меньше на руках, а жена недавно на тот свет отправилась – надорвалась, бедняжка. Куда ему столько ртов прокормить? Иной раз как тоска найдет, думает: не взять ли веревку да не пойти ли в лесок? Но на детей посмотрит – и не идет.

Так что продать Адибу придется. Тем более скупщик райскую жизнь для девчонки сулит. Будет в Турции женою султана, будет кататься как сыр в масле… «Пятнадцать рубликов бы», – слабым голосом проговорил Ирек.

Скупщик осклабился и, хлопнув крестьянина по колену, сказал: «Изволь, два рублика накину, но больше – не мечтай. Тут вон у твоего соседа тоже дочь собой недурна».

Работорговля с незапамятных времен была одной из важнейших статей дохода князей и феодалов из Центральной Азии и Кавказа. Лишь после прихода русских это явление стало понемногу изживаться, хотя сохранялось вплоть до конца XIX века.

Согласно свидетельствам многих древних авторов, на Северном Кавказе работорговля зародилась еще в античный период. Местные племена постоянно враждовали друг с другом, захватывая в плен молодых мужчин и женщин. Невольницы с Кавказа, отличавшиеся отменными внешними данными, были невероятно популярны не только в странах Востока, но и в Европе.

Европейцы, побывавшие на Кавказе в Средние века, практически всегда упоминали о случаях купли-продажи живого товара. Так, баварский солдат и путешественник Иоганн Шильтбергер, побывавший в Зихии (Черкесии) в середине XV века, писал о местных как о злых людях, продававших язычникам собственных детей, своих и тех, которых они украли у других.

Еще один путешественник, генуэзский историк и этнограф Джорджио Интериано, написал в 1502 году книгу «Быт и страна зихов, именуемых черкесами. Достопримечательное повествование», в которой сообщил:

«Они нападают внезапно на бедных крестьян и уводят их скот и их собственных детей, которых затем, перевозя из одной местности в другую, обменивают или продают».

С XIII по XV вв. итальянские фактории на Черноморском побережье вели активную торговлю рабами с адыгами. Генуэзцы редко покупали рабов-мужчин, и постепенно этот «сегмент рынка» практически исчез. Зато итальянцы с удовольствием покупали молодых красивых женщин, становившихся наложницами европейских феодалов и аристократов.

В конце XV века причерноморские колонии итальянцев захватили турки. С этого момента главным направлением кавказской работорговли стала Османская империя. Поставщиками по-прежнему были горцы, однако у них появился мощный конкурент – крымские татары. Татары нападали на всех подряд, в том числе на славянские поселения в Речи Посполитой и на Руси.

На невольничьих рынках все чаще стали появляться светловолосые девушки с бледной кожей, особо ценившиеся в сералях турецких богачей. Горцы не желали отставать от конкурентов, тоже наладили каналы поставки «белых» красавиц, нападая на русские и казачьи поселения на Кавказе.

Своего пика торговля рабынями на Северном Кавказе достигла в XVIII веке. Черноморское побережье от Гагр и до первых русских поселений превратилось в один сплошной невольничий рынок, где горцы производили торг с турками. Рабов продавали в Тарки, в Дербенте, в селении Джар на границе с Грузией, в османских крепостях Анапа и Геленджик, в Сухум-Кале, Туапсе, Хункале и т. д.

Эта варварская практика не была пресечена и в XIX веке, когда из Черкесии ежегодно вывозилось до четырех тысяч невольников. Большинство рабынь на рынках Северо-Восточного Кавказа были христианками. На Северо-Западе в основном продавали абхазок и черкешенок. Историк XVIII века Клод-Шарль Пейсонель в труде «Исследование торговли на черкесско-абхазском берегу Черного моря в 1750–1762 гг.», писал:

«В зависимости от того, к какой национальности принадлежат порабощенные, назначается и их цена. Черкесские невольники привлекают покупателей в первую очередь. Женщин этой крови охотно приобретают в наложницы татарские князья и сам турецкий султан. Есть еще рабы грузинские, калмыцкие и абхазские. Те, кто из Черкесии и Абазы, считаются мусульманами, и людям христианского вероисповедания запрещено их покупать».

Далеко не всегда рабыня поступала на рынок после того, как ее захватили. Многих девушек целенаправленно продавали родители. Семьи в Центральной Азии, на Северном Кавказе, в татарских селениях были большие, бедные. Лишний рот – всегда в тягость. Если дочка росла красавицей, отец или мать вполне могли задуматься о том, чтобы продать ее так называемому «скупщику девочек», колесящему по пыльным дорогам на арбе, запряженной мулом.

О подобном скупщике в «Камско-Волжской газете» напечатали:

«Татарин деревни Руссаковой продал свою дочь 14 лет за 95 рублей какому-то скупщику девочек, приехавшему специально для этого с Кавказа. Девушка, купленная туркменом, при последнем прощании с родителями упала в обморок, в таком положении она находилась около часа, а когда пришла в сознание, то начала что есть силы кричать: „Алла! Ай, Алла!“ Родители же девушки тоже не легко расставались с своей дочерью, но покупатель ободрял их тем, что „по выходе замуж она может приехать сюда со своим мужем к вам в деревню побывать. И привезет много гостинцев и денег“.

В тот же раз покупатель живого товара купил девушку 17 лет за 150 рублей в деревне Бакырчах Тетюшского уезда. Этот же покупатель 4 года тому назад купил 8 девушек в Тетюшском уезде. Девушек он покупает у бедных татар. Ходят слухи, что в данное время производится покупка девушек в Цивильском уезде».

Скупщики брали девушек для последующей перепродажи. Арба с 5–7 девочками следовала через весь юг Российской империи к Черному морю, где юных невольниц продавали турецким работорговцам, которые, в свою очередь, везли их на османские базары.

Французский военный советник А. Фонвилль, участвовавший в 1863–1864 годах в военных действиях на Северо-Западном Кавказе, оставил такие воспоминания:

«Мы пустились немедленно в путь и к вечеру того же дня прибыли в Туапсе. О Туапсе нам всегда говорили, что это есть торговый центр всего края и что местность здесь чрезвычайно живописна. Представьте же наше удивление, когда мы приехали на берег моря, к устью небольшой речки, ниспадавшей с гор, и увидали тут до сотни хижин, подпертых камнями из разрушенного русского форта и покрытых гнилыми дырявыми досками. В этих злосчастных хижинах проживали турецкие купцы, торговавшие женщинами. Когда у них составлялся потребный запас этого товара, они отправляли его в Турцию на одном из каиков, всегда находившихся в Туапсе».

Вот к этим-то «турецким купцам» из «злосчастных хижин» и везли девочек и девушек скупщики.

По мере того как русская армия и русская культура все сильнее проникали на Кавказ и в Центральную Азию, объемы работорговли постепенно падали. В 1829 году Закубанье стало частью Российской империи, а русский флот начал охотиться за кораблями турецких купцов в Черном море.

Немецкий путешественник Мориц Вагнер свидетельствовал:

«Торговля черкесскими девушками производится все еще в том же объеме, но требует теперь большей осторожности, чем раньше, и ограничивается исключительно месяцами морских бурь, с октября по март, когда русские крейсера удаляются от берегов, лишенных гаваней».

Турецкие торговцы, привыкшие получать колоссальные барыши от продажи живого товара на Северном Кавказе, шли на любой риск. Даже утратив десять кораблей из девяти, они все равно полностью окупали потери. Вот как писал об этом русский разведчик Федор Федорович Торнау:

«Работорговля для турецких купцов составляла источник самого скорого обогащения. Поэтому они занимались этою торговлей, пренебрегая опасностью, угрожавшею им со стороны русских крейсеров. В три или четыре рейса турок, при некотором счастии, делался богатым человеком и мог спокойно доживать свой век; зато надо было видеть их жадность на этот живой красивый товар».

Стоимость невольницы, приобретенной турком у скупщика за 100–200 серебряных рублей, на османских рынках возрастала в десять раз. Игра, что называется, стоила свеч.

Активными помощниками турецких работорговцев выступали англичане, получавшие свою долю от этого «бизнеса». Английские корабли часто мешали российским судам расправиться с судами османских головорезов, занимавшихся работорговлей, контрабандой и поставками горцам огнестрельного оружия для борьбы с русскими.

Но что происходило с девочками, увезенными из родного дома в неведомую даль? Здесь уже как повезет. Некоторые оказывались наложницами в серале турецкого султана, других раскупали богачи попроще. Если хозяин был добрым, то жизнь рабыни могла быть прекрасной, на худой конец сносной. Но попадались и настоящие злодеи. Рабство есть рабство: один человек оказывался в полной власти другого человека.

Несмотря на противодействие с разных сторон, Россия постепенно свела северокавказскую работорговлю к минимуму. Тысячи девочек и девушек наконец-то почувствовали себя в безопасности, а скупщики и работорговцы были вынуждены искать другой способ заработка.

Несомненно, здесь есть за что сказать спасибо России…

Покорная во всем

Шестнадцатилетняя турчаночка была чудо как хороша. Смуглая кожа, пронзительные карие глаза, изумительные изгибы, напоминающие барханы пустынь.

Барин, усмехаясь, смотрел на пленницу, нимало не заботясь о том, что находящейся рядом супруге его интерес был прекрасно виден и понятен. Турчанка стояла перед русским помещиком и его женой, скромно потупив взгляд. Она была настоящей дочерью своего народа, с молоком матери впитавшей простую тайну выживания: если ты попала в плен, сохраняй покорность и верно служи новым господам.

Барин что-то сказал по-русски, засмеялся, глядя на Сальху. Девушка, понимая, что сказанное относилось к ней, улыбнулась в ответ.

Она в плену; этот толстоватый, лысоватый мужчина – ее господин, и она будет покорна ему во всем.

В 1774 году в село Мишенское Белевского уезда, имение тульского помещика, секунд-майора Афанасия Ивановича Бунина привезли двух девочек-турчанок. Фатьму и Сальху захватили во время штурма турецкой крепости Бендеры русской армией. Отец турчанок погиб во время осады, других родственников в Бендерах у них не было. Фатьме исполнилось одиннадцать лет, Сальхе – шестнадцать.

Обстоятельства, предшествующие их появлению в имении русского помещика, описаны в дневнике Анны Петровны Зонтаг, внучки Афанасия Бунина:

«В царствование императрицы Екатерины II, когда были ведены Россией такие счастливые войны против Турции, мещане города Белева и многие крестьяне, казенные и помещичьи, повадились ездить за нашей армией маркитантами и торговали с большой выгодой. Один крестьянин села Мишенского, находящегося в трех верстах от Белева, принадлежавшего деду моему и где он преимущественно проживал со своим семейством, также собрался в маркитанты и, пришедши проститься со своим господином, спросил: „Батюшка, Афанасий Иванович, какой мне привезти тебе гостинец, если посчастливится торг мой?“ Дедушка отвечал ему шутя: „Привези мне, брат, хорошенькую турчаночку, видишь, жена моя совсем состарилась!“ Но крестьянин не за шутку принял эти слова».

После взятия Бендер крестьянин выменял двух турецких девочек у захвативших их в плен солдат. Вскоре Сальха и Фатьма оказались в усадьбе Бунина. Афанасий Иванович и его супруга, Мария Григорьевна Бунина (урожденная Безобразова), осмотрели турчанок. Помещик был в восторге от привлекательности юных пленниц, а вот Мария Григорьевна, хорошо знавшая легкомысленный нрав мужа, тяжело вздыхала, будто предчувствуя дальнейшее развитие событий.

Для одиннадцатилетней Фатьмы разлука с родиной оказалась невыносимой: она вскоре захворала и скончалась. А вот Сальха приспособилась к жизни в русском поместье. Ладная и ловкая турчаночка проявила покорность своей участи, полюбила младших дочерей Буниных – Варвару и Екатерину, стала им нянькою.

Всего у Афанасия Ивановича и Марии Григорьевны родилось одиннадцать детей, но выжило только пятеро. Дети Буниных приняли Сальху, относились к ней добросердечно, даже учили русскому языку.

Турчанка оказалась удивительно умелой хозяйкой: быстро выучилась готовить русские блюда, делать заготовки на зиму и разные домашние припасы. Афанасий Иванович, который обожал хорошо покушать, не мог нарадоваться на свой «гостинец».

Однако не только вкусные борщи да вареники влекли помещика во флигелек, выделенный Сальхе для жизни. На фоне постаревшей, несколько раз рожавшей Марии Григорьевны, свежая, отменно сложенная турчанка смотрелась особенно выигрышно.

Из дневника Анны Петровны Зонтаг:

«Сальха, как невольница, по своим магометанским понятиям, покорилась ему во всем, но все так же была предана душою Марье Григорьевне, которая, заметя связь мужа своего с турчанкою, не делала ему ни упреков, ни выговоров, а только удалила от Сальхи дочерей своих».

Сальхе отлучение от полюбившихся ей девочек было тягостно, однако визиты Афанасия Ивановича во флигелек не прекратились. Напротив, он стал задерживаться на все более продолжительное время.

После смерти старой ключницы Буниных все хозяйство поручили Сальхе. Кроме того, у нее появилась своя прислуга, состоящая из двух сенных девок.

Вскоре Афанасий Иванович окончательно перебрался к Сальхе во флигель. Турчанка три раза беременела от помещика, но все дети очень быстро умирали.

Несмотря на двусмысленность своего положения, девушка сохраняла добрые отношения с Марией Григорьевной. В соответствии с магометанскими понятиями она считала барыню первой женой и своей госпожой. Бунина, в свою очередь, прекрасно понимала, что девочка не выбирала свою судьбу, вина в происшедшем по большей части лежит на ее супруге.

Выучившись читать, Сальха начала изучать христианскую религию и вскоре изъявила желание принять православную веру. Окрестили турчанку как Елизавету. Отчество она приняла по имени своего крестного отца, управляющего имением Буниных, – Дементьевна, фамилию своей наложнице придумал Афанасий Иванович – Турчанинова.

Все больше погружаясь в русскую культуру, изучая церковные книги, Елизавета Дементьевна осознала преступность своего положения с точки зрения православия. Вот что об этом сказано в записях Зонтаг:

«Тут только увидела она истинное свое положение. Узнала о нем с неописуемым горем, но не имела силы разорвать преступной связи. Привязанность ее к Марии Григорьевне сделалась беспредельной: она обожала ее терпение и ангельскую кротость. Елизавета Дементьевна жила во флигеле, обедала в своей горнице и приходила к бабушке моей только за приказанием».

Марии Григорьевне стало известно об очередной беременности Турчаниновой, однако барыня не подала вида, все так же приглашала ее в дом, давала разнообразные поручения.

Мария Григорьевна любила проводить время в обществе Андрея Григорьевича Жуковского – бедного дворянина с Киевщины, волею судьбы оказавшегося в Тульской губернии и жившего у Буниных из милости. Отличный музыкант и художник, он аккомпанировал девицам Буниным на скрипке, рисовал узоры для кружевниц Марии Григорьевны. Афанасий Иванович тоже беседовал с Жуковским на разные темы, советовался по хозяйственным делам.

Елизавета Дементьевна Турчанинова 29 января 1783 года родила мальчика. Его необходимо было окрестить, но свою фамилию Афанасий Иванович незаконнорожденному сыну дать не мог. Барин приказал приживалу Жуковскому усыновить малыша и стать ему крестным отцом. Крестной матерью сына Афанасий Иванович «назначил» свою дочь Варвару. Мария Григорьевна, узнав об этом, поначалу выступила против, но затем смирилась.

Мальчика окрестили Василием Андреевичем Жуковским. Сразу после обряда Елизавета Дементьевна взяла сына и отправилась к барыне. Турчанинова положила спеленатого малютку на крыльцо, а сама бросилась Марии Григорьевне в ноги. Бунина была растрогана, а вид маленького ангелочка Васи умилил ее.

За два года до этого в Лейпциге умер единственный сын Буниных, блестящий студент Иван, гордость матери. Доброе сердце Марии Григорьевны сразу и навсегда приняло сына своего мужа от другой женщины. Из дневника Анны Петровны Зонтаг:

«Бабушка взяла его на руки, целовала, крестила и также плакала. С этих пор маленький Васинька сделался любимцем всей семьи. <…> У Васиньки была кормилица, мамушка, нянюшка, – одним словом, он пользовался всеми правами сына, и бабушка так любила его, что почти всегда хотела иметь его на глазах».

В метрике Василия записали «незаконнорожденным сыном дворовой вдовы». Это унизительное «клеймо» ему пришлось нести очень долго, доказывая высокородным, законным сынам помещиков, что он ничем не хуже, а даже лучше их.

В Туле в 1791 году скончался Афанасий Иванович Бунин. Все свое состояние помещик поделил между четырьмя дочками. Елизавете Дементьевне Турчаниновой и ее сыну Василию Жуковскому не оставил ни копейки. Несправедливое решение супруга-самодура привело Марию Григорьевну в негодование. Поговорив с дочерьми, она «выбила» для Василия 10 тысяч рублей – сумму по тем временам весьма солидную.

После похорон все домочадцы вернулись в белевское поместье, а Василий остался в пансионе Роде, где учился до 1792 года.

Несмотря на прекрасные способности юного Жуковского, будущее его все еще было неясным. Марья Григорьевна и ее дети приложили колоссальные усилия, чтобы обеспечить Василия дворянским титулом. В нарушение процедуры подачи «посемейного формуляра» 1 июня 1795 года Бунина добилась для воспитанника грамоты на дворянство.

Студент Московского университетского пансиона Василий Жуковский в 1797 году приехал в родное имение Мишенское, где жили его родная мать Елизавета Дементьевна и «названая» мать Мария Григорьевна. Юноше выделили флигель, в котором раньше жил его приемный отец. Именно здесь Василий написал свое первое стихотворение – «Майское утро», которое прочел двум матерям.

В июне 1800 года Василий окончил пансион с серебряной медалью. Мария Григорьевна по этому случаю подарила ему 35 томов «Энциклопедии Дидро».

К сожалению, Мария Григорьевна и Елизавета Дементьевна не понимали увлечения Жуковского поэзией. Обе женщины считали, что молодой человек «должен взяться за ум» и начать строить карьеру по чиновничьей части. Жуковскому же «мундир, один мундир» был отвратителен.

В ноябре 1801 года Василий пережил романтическую драму. Он влюбился в свою племянницу Марию Вельяминову, просил ее руки у Марии Григорьевны, но получил отказ. Вскоре Вельяминову выдали замуж за человека, которого она не любила.

После конфликта с начальством в Соляной конторе Жуковский оставил службу и едва не угодил в тюрьму. Выручили друзья – Александр Иванович Тургенев, Антон Антонович Прокопович-Антонский.

«Расплевавшись с начальством», Жуковский написал письмо Марии Григорьевне с просьбой разрешить ему жить в Мишенском и заниматься литературными трудами. Мария Григорьевна была раздосадована, но отказать названому сыну не смогла:

«Теперь осталось тебе просить отставки хорошей и ко мне приехать… Всякая служба требует терпения, а ты его не имеешь. Теперь осталось тебе ехать ко мне и ранжировать свои дела с господами книжниками».

В усадьбе Жуковский стал гувернером многочисленных племянниц, а также занимался сочинением стихов, прозы, критических статей, много переводил. Жуковский писал в своем дневнике: «Можно ли быть влюбленным в ребенка?»

Ребенок – это его двенадцатилетняя племянница Мария Протасова. Василий Андреевич сильно влюбился в девочку: посвящал ей стихи, впадал в депрессию, когда родители увозили Машу из имения.

В ноябре Жуковский объяснился с сестрой Екатериной Афанасьевной Протасовой, открыто признавшись в чувствах к Марии. Все близкие, включая «матриарха семейства» Марию Григорьевну Бунину, осудили молодого человека, обвинили в злоупотреблении доверием и в страсти, которую недопустимо дяде иметь к племяннице. Жуковский продал дом, который строил неподалеку от бунинского имения, и уехал в Москву. Его родная мать, Елизавета Дементьевна, предпочла остаться в Мишенском и по-прежнему жить в качестве приживалки при Марии Григорьевне.

Мария Бунина скончалась в мае 1811 года. Для Турчаниновой это стало настоящим горем. Так получилось, что турчанка Сальха, захваченная когда-то в плен и привезенная в Россию, полюбила всем сердцем не хозяина, а свою госпожу, Марию Григорьевну. Верность и преданность барыне не знала границ, а та отвечала взаимностью.

Сразу после смерти Марии Григорьевны Елизавета Дементьевна тяжело заболела и через десять дней скончалась.

Прошли годы. Василий Жуковский стал одним из самых известных и влиятельных людей в стране. Знаменитый поэт, друг и учитель Пушкина, один из основоположников романтизма в русской поэзии, переводчик, литературный критик, педагог, наставник членов императорской фамилии, тайный советник, автор государственного гимна «Боже, царя храни». Значение творчества Василия Андреевича Жуковского для русской культуры невозможно переоценить. Наверняка без этого человека отечественная литература была бы другой. Вполне возможно, что без Жуковского не было бы и Пушкина.

Васинька, незаконнорожденный сын помещика Бунина и пленной турчанки, стал защитником гонимых перед лицом самого государя. Пользуясь своим влиянием на императора, Василий Андреевич неоднократно ходатайствовал за своих друзей, боролся с цензурой, защищал от нападок Пушкина и Гоголя.

Завершить эту главу хочется словами А. П. Зонтаг, племянницы и друга Жуковского:

«Василий Андреевич, наверху счастия, не забыл никого из прежних знакомых; родные, друзья, даже самые отдаленные знакомые, старинные слуги, все были им или обласканы, или облагодетельствованы; всем оказывал и не перестает оказывать услуги, вспомоществования, какие только от него зависят. Отечество гордится Жуковским, а друзья и родные думают о нем с сердечным умилением и с восторгом любви и благодарности».

Дочка на продажу

«Держи спинку прямо, он смотрит на тебя!» – прошипела маменька. Семнадцатилетняя Катя выпрямилась, как было угодно мамá, но даже не посмотрела в сторону мужчины, который пристально ее разглядывал.

Сколько их, этих господ, лорнирующих прекрасную и знатную бесприданницу, но так и не отважившихся сделать решительный шаг. Молодость, красота, свежесть – что сие значит перед всепобеждающим звоном монет?

Маменька, уж на что уверенная в себе женщина, и та в период отчаяния кричала Кате: «Да чтобы выдать тебя замуж, нужно три деревеньки дать впридачу!» Но у них не то что трех, не было и одной деревеньки. Поэтому Кате, конкурирующей с самыми богатыми барышнями Европы, приходилось с тройной упрямостью держать спинку прямо. До судорог, до боли… До результата.

Екатерина Федоровна Тизенгаузен родилась в 1803 году в Петербурге. Ее отцом был Федор Иванович (Фердинанд) Тизенгаузен, флигель-адъютант императора Александра I. Мать, Елизавета Михайловна Тизенгаузен (по второму мужу – Хитрово) – одна из самых известных светских дам империи, хозяйка литературного салона в Петербурге, друг Пушкина и дочь великого русского полководца Михаила Илларионовича Кутузова.

В 1805 году в ходе битвы за Аустерлиц был тяжело ранен 23-летний отец Кати и Дарьи. После этого Федор Иванович скончался в доме кузнеца из деревни Штрассендорф в Моравии, верный слуга похоронил его.

Тизенгаузен получил ранение в тот момент, когда, поднявшись из окопа со знаменем в руках, повел солдат в атаку. Героическая смерть молодого дворянина стала широко известна в России. Впоследствии этот эпизод использовал Толстой при создании сцены ранения князя Андрея Болконского в романе-эпопее «Война и мир».

Двухлетняя Катя и ее сестра, годовалая Дарья (Доротея), остались без отца. Их бабушка, Екатерина Ивановна Тизенгаузен, забрала внучек к себе в Ревель (ныне – Таллин). Здесь, на берегу Балтийского моря, и прошло детство девочек.

В 1811 году Елизавета Михайловна Тизенгаузен повторно вышла замуж – за 40-летнего генерал-майора Николая Федоровича Хитрово. Он относился к падчерицам с теплотой, правда, имел весьма существенный недостаток – неумение жить по средствам. Николай Федорович напропалую тратил деньги супруги, не заботясь о приданом для дочерей. В 1813 году мать смогла определить десятилетнюю Катю фрейлиной к императрице Елизавете Алексеевне. Девочка выполняла при дворе самые простые поручения. Практически ее задача сводилась к тому, чтобы умилять императрицу и других фрейлин. Будучи весьма хорошенькой, Катя с этой ролью прекрасно справлялась.

Николая Хитрово назначили российским поверенным при герцоге Тосканском в 1815 году. Забрав семью, Николай Федорович отправился во Флоренцию. В Италии страсть Хитрово к роскошной жизни достигла невиданных пределов. Он устраивал праздники даже по пустячным придворным событиям, тратил деньги на живопись, гравюры, предметы старины. Зачастую покупки делались в долг.

На должности поверенного Хитрово продержался недолго, в 1817 году царь отправил его в отставку. Вскоре супруга узнала о колоссальных долгах мужа. Елизавете Михайловне пришлось забрать дочерей и уехать в Петербург. Николай Федорович остался во Флоренции, где жил на нищенскую пенсию, распродавая свое имущество.

В России Елизавета Михайловна была вынуждена продать принадлежащую Николаю Федоровичу коллекцию антиквариата. В 1819 году из Флоренции пришло печальное известие – Н. Ф. Хитрово скончался, оставив жене и падчерицам огромный долг.

Несмотря на скудные финансы, мадам Хитрово старалась ни в чем себе не отказывать. Так, в 1820 году она совершила европейский вояж с дочерьми, несколько месяцев пожила в Неаполе, Баден-Бадене, Париже.

Основная цель всех перемещений Елизаветы Михайловны – как можно выгоднее выдать замуж девочек. Семнадцатилетняя Катя и шестнадцатилетняя Дарья превратились в очаровательных нимф, мужчины заглядывались на них. Впрочем, этим все и ограничивалось, так как многие знали о более чем скромном финансовом положении семьи.

Князь Дмитрий Иванович Долгоруков, увидав Елизавету Михайловну в одном из светских салонов, так описал эту встречу:

«Г-жа Хитрово имеет вид серого <…> торгаша, который ездит по всем ярмаркам, чтобы за хорошую цену продать свой товар, который заключается в двух прелестных дочерях».

Девушки действительно были своего рода товаром. Мать не сильно интересовалась их мыслями и чувствами, главное – найти мужей как можно более богатых и знатных.

В середине 1820 года старания Елизаветы Михайловны чуть было не увенчались не просто успехом, а настоящим триумфом. Екатерина привлекла внимание прусского короля Фридриха-Вильгельма III. Чешская графиня Здена Хотек писала в мемуарах, что мадам Хитрово «все время старалась сблизить свою дочь с королем». Но все усилия пошли прахом. На одном из балов Фридрих-Вильгельм увидел знатную австрийскую аристократку Августу фон Гаррах и влюбился с первого взгляда. Вскоре его величество заключил с Августой морганатический брак.

Над Хитрово и ее дочерьми в свете начали откровенно посмеиваться. Елизавета Михайловна стойко отбивалась. Так, на колкость со стороны княгини Кляри она, не растерявшись, ответила: «Поймите вы короля! Вы же, однако, видели, как он был влюблен в мою дочь; но это был бы неподходящий брак для внучки генерала Кутузова».

Потерпев неудачу с Екатериной, Елизавета Михайловна переключилась на младшую дочь, Дарью, которую все называли Долли. В 1821 году молодой посланник императора Австрии во Флоренции Карл Людвиг Фикельмон сделал Долли предложение, которое та с удовольствием приняла.

Годы шли, Екатерина Тизенгаузен становилась старше, а женихов все не было. В свете стали говорить, что Екатерина, не в силах ждать суженого, родила внебрачного ребенка от графа Сумарокова-Эльстона.

Елизавета Михайловна всячески пыталась бороться с компрометирующими слухами, обелить дочь. Впрочем, живое доказательство «падения Екатерины» – мальчика по имени Феликс – всегда видели рядом с мадам Хитрово.

Самой обидной для Екатерины Тизенгаузен стала ситуация с поведением барона Карла Хюгеля. Он предложил барышне руку и сердце, но в 1824 году влюбился в австрийскую графиню Мелани Зичи-Феррарис. Однако эта свадьба так и не состоялась: Мелани вышла замуж за всемогущего канцлера Австрийской империи, известного ловеласа Клеменса фон Меттерниха. Разумеется, конкурировать с Меттернихом у барона не было ни малейшей возможности. Узнав об этом, Елизавета Михайловна начала буквально преследовать Хюгеля. Всюду, где он находился, появлялась и мадам Хитрово с Екатериной.

Чтобы получить дополнительный рычаг давления на Хюгеля, Елизавета Михайловна, к изумлению высшего общества Вены, усыновила незаконнорожденного сына барона. Канцлер Меттерних в письме к австрийскому посланнику в России Лебцельтерну так описывал происходящее:

«Цель этой прогулки – выставлять напоказ Екатерину и встретить ее с Карлом Хюгелем, внебрачного сына которого возит с собой, не будучи его матерью. При этом она всем говорит: „Думают, что это мой мальчик, но – увы! – я не имею счастья быть его матерью!“»

Мадам Хитрово с дочерью вернулась из Европы в Петербург в 1826 году. Екатерина Тизенгаузен возобновила карьеру фрейлины. Молодой женщине удалось стать подругой императрицы Александры Федоровны, супруги императора Николая I.

Елизавета Михайловна не оставляла попыток выдать дочь замуж, хотя получившая придворную должность Екатерина все чаще просила мать «поумерить пыл».

В Петербурге Катя пережила одну из самых тяжелых любовных драм. Она влюбилась в своего троюродного брата Василия Бобринского. Тот отвечал взаимностью, и Екатерина, по словам ее сестры Долли, «привыкла считать его человеком, с которым она проведет жизнь». И вдруг в 1830 году Бобринский женился на Софье Соковниной. Узнав об этом, Екатерина захворала и несколько дней не могла подняться с постели.

В мае 1833 года 30-летнюю Екатерину назначили камер-фрейлиной ее величества. Ей выделили повышенное содержание и апартаменты в Зимнем дворце. В 1835 году состоялась последняя попытка барышни Тизенгаузен устроить личную жизнь. Но и брат знаменитого поэта Ираклий Баратынский после непродолжительного романа с Екатериной, к сожалению, предпочел другую – богатую красавицу-княжну Анну Абамелек.

Как бы в отместку за нанесенную сестре обиду Долли Фикельмон в своем дневнике раскритиковала Анну:

«Она была бы прелестна в ориентальском костюме, но наша европейская одежда подчеркивает отсутствие в ней какой-либо грации и осанки».

Потерпев болезненную неудачу с Баратынским, Екатерина Тизенгаузен махнула на себя рукой и до конца дней осталась одна.

Супружеской жизни Екатерина Федоровна предпочла деятельность на благо других людей. Пользуясь своим влиянием на императрицу, помогла гонимому философу Герцену, обратившись к известному «тюрьмоведу» графу Владимиру Соллогубу. Много сил отдавала своему литературному салону. В квартире графини Тизенгаузен в Зимнем дворце можно было встретить знаменитых полководцев, литераторов, художников. С каждым гостем хозяйка была чрезвычайно приветлива, всех принимала с добросердечной улыбкой.

Бог подарил Екатерине Федоровне долгую жизнь: она скончалась в Петербурге 26 апреля 1888 года в возрасте 85 лет, намного пережив и сестру, и всех своих несостоявшихся женихов.

Постельница

В чулане было невероятно тесно, но Анна и государь поместились. Выходили помятыми, раскрасневшимися, но счастливыми.

Особенно счастлив был царь. Юная немка понравилась ему с первого взгляда: высокая, стройная, с копной рыжеватых волос, струящихся по округлым плечам. Когда Анна шла впереди, Петр подталкивал локтем в бок друга и советника Лефорта и, усмехаясь, говорил: «Ну, какова? Посмотри, как гуляет». Гуляло и правда весьма завлекательно. Лефорт ухмылялся: это он подобрал государю красотку в надежде, что через нее царя будет сподручнее контролировать.

Царь был счастлив, но вот Анна… В долговязом, тощем, костистом юноше ей нравилось только одно – то, что он был царем.

В Немецкой слободе под Москвой в семье обрусевшего немецкого виноторговца Иоганна-Георга Монса и супруги его, Модесты Ефимовны Могерфляйш, 26 января 1672 года родилась девочка, назвали которую Анной.

Иоганна-Георга в слободке уважали. Не будучи представителем знатной фамилии (отец служил обер-вахмистром кавалерии), герр Монс с раннего детства привык добиваться всего трудом и талантом. Начав «карьеру» учеником бочкаря в Вормсе, перебрался в Москву во второй половине XVII века и сумел стать успешным виноторговцем, одним из самых зажиточных людей Немецкой слободы.

У Монсов был большой дом с садом, были слуги и погреба, полные вина, немецких колбасок в жиру, копченой дичи и других яств.

Анна являлась младшим ребенком. Помимо нее в семье уже были сыновья Виллим и Филимон, а также дочь Матрена, которую дома родители предпочитали называть Модеста.

В России Анна Монс провела почти такое же детство, как могло бы быть у нее в Германии, ведь Немецкая слобода считалась самым европейским местом на русской земле. Здесь царили свободные нравы, мужчины в обтягивающих панталонах не носили бород, а многие девушки и женщины совершенно не знали комплексов.

Представители русской аристократии мужского пола обожали проводить здесь время, ведь в любом уютном трактирчике добрый немец подаст кружку пива и баварские колбаски, а веселая девица с хохотом усядется джентльмену на колени.

В таком духе и воспитывалась Анна Монс. К шестнадцати годам девушка привлекала восхищенные взгляды: светловолосая, стройная, при этом «богато одаренная телесно». Анна отличалась веселым и задорным нравом, прекрасно танцевала и изящно вела беседу с кавалером. В отличие от русских барышень XVII века немка не использовала белил, не рисовала красных яблок на щеках – от природы была и бела, и румяна.

Родители надеялись, что Анна выйдет за какого-нибудь успешного хлебопека или владельца постоялого двора, проживет спокойную и благополучную жизнь немецкой фрау. Однако судьба распорядилась иначе.

Одним из постоянных гостей Немецкой слободы был Франц Яковлевич Лефорт, видный русский государственный и военный деятель родом из Женевы. Нередко наведывался он и в дом Иоганна-Георга Монса, весьма привечая достоинства дочерей виноторговца. В 1690 году, когда Анне исполнилось 18 лет, Лефорт стал ближайшим сподвижником и фаворитом 18-летнего русского царя Петра I.

Именно Лефорт познакомил государя с юной Монс. Петр влюбился с первого взгляда, а вот Анне высоченный, субтильный юноша с огромными ладонями и маленькими, как у женщины, ступнями категорически не понравился.

Петр в ту пору находился в связи с подругой Анны, Еленой Фадемрех, а сама Монс «ходила» с Лефортом. 22 октября 1691 года Петр I присутствовал на пиру в доме Иоганна-Георга Монса и, судя по всему, именно во время этого визита и увлек юную немку в чулан.

Впрочем, Анна, даром что не испытывала к Петру особой симпатии, с готовностью ответила на его интерес. Петра подкупило, что барышня не робела перед ним, подчинялась всем его желаниям без тени жеманства.

С 1692 года молодой царь совершенно охладел к супруге, царице Евдокии Лопухиной. Любовь к Анне Монс была настолько сильна, что государь, вопреки всем традициям, был готов жениться на безродной иностранке. Но пока жива была мать Петра, Наталья Кирилловна Нарышкина, пойти на такой шаг не мог.

Наталья Кирилловна скончалась в 1694 году, но к тому моменту желание жениться на Анне у государя немного поубавилось. К тому же он собирался за границу, в Великое посольство. Сборы заняли целых три года: лишь в 1697-м Петр Алексеевич под именем урядника Преображенского полка Петра Михайлова и в компании Лефорта, генерала Головина, думного дьяка Возницына и еще более 250 дворян, солдат, «волонтеров» и прочих придворных отправился в большое путешествие по Европе.

Возвратился Петр 25 августа 1698 года и сразу же устремился не к законной жене Евдокии, а к Анне Монс. Похоже, встреча влюбленных оказалась весьма горячей, ведь 23 сентября государь заточил свою опротивевшую супругу в Суздальско-Покровском монастыре. Теперь на пути Анны и Петра никого не было. Государь дарил фаворитке крупные суммы денег, драгоценности, дорогие платья. Лишь один подарок – маленький портрет государя, украшенный алмазами, – потянул на миллион рублей.

По приказу Петра и на казенные средства в Немецкой слободе неподалеку от недавно возведенной лютеранской кирхи построили двухэтажный каменный дом с восемью окнами. Вскоре полноправной его владелицей стала Анна Монс. Кроме того, Петр выделил Анне пансион в размере 708 рублей ежегодно, а также загородную вотчину – несколько деревень в Козельском уезде.

Царь стал открыто жить с фавориткой в 1703 году, причем в ее новом доме. Петр, не заговаривавший более о женитьбе, в шутку называл Анну своей «постельницей» – придворная должность с обязанностью стелить монарху постель. Разумеется, государь имел в виду совсем иную «постельницу».

Москвичи невзлюбили Анну, обзывали Монсихой и «Кукуйской царицей» (по негласному названию Немецкой слободы – Кукуйская слобода). Роскошный образ жизни Анны, ссылка Евдокии, нелюбовь Монс к царевичу Алексею Петровичу, а также ее корыстолюбие и взяточничество вызывали негодование в народе.

Историки XIX века негативно оценивали влияние Анны на Петра. Вот, например, как написал о ней в 1878 году ученый Даниил Лукич Мордовцев:

«Анна Монс – иноземка, дочь виноторговца – девушка, из любви к которой Петр особенно усердно поворачивал старую Русь лицом к Западу и поворачивал так круто, что Россия доселе остается немножко кривошейкою».

Петр, соблазненный Анной и Немецкой слободой, действительно не стеснялся в средствах, чтобы сделать из России Европу.

Анна написала государю множество писем, большинство из которых – на немецком и голландском языках. Русским письмом «Кукуйская царица» не владела: все ее послания на русском были написаны секретарем под диктовку. Что интересно, за десять лет переписки с царем Анна Монс не написала ни единого слова о любви или о чувствах к нему. Только просьбы о деньгах, «советы» по назначению на ту или иную должность своих друзей, а также деловые расчеты.

Вице-адмирал русского флота Франц Вильбоа, в русской традиции – Никита Петрович, так отзывался об этих отношениях:

«Петр непременно женился бы на Анне Монс, если бы эта иностранка искренне ответила на ту сильную любовь, которую питал к ней царь. Но она, хотя и оказывала ему свою благосклонность, не проявляла нежности к этому государю. Более того, есть тайные сведения, что она питала к нему отвращение, которое не в силах была скрыть. Государь несколько раз это замечал».

Анна отлично осознавала власть своих чар над Петром и вовсю этим пользовалась. Царь стал для нее своего рода кошельком и пропуском в мир роскоши и власти.

Вот только любовные переживания не обошли стороной и душу прекрасной и расчетливой немки. Это ее и погубило. 11 апреля 1703 года во время грандиозного пира в Шлиссельбурге по случаю завершения ремонта яхты произошла трагедия. Находившийся в подпитии саксонский посланник Ф. Кенигсек свалился с пирса в Неву и утонул. Тело унесло рекой; его обнаружили только осенью.

Вещи посланника изъяли для последующей передачи родственникам. Там почему-то находился медальон Анны Монс, о чем и доложили Петру. Государь приказал «копнуть глубже», шкатулки с имуществом Кенигсека вскрыли. В одной из них оказалась пачка любовных писем, написанных Кенигсеку «постельницей» Петра.

Государь был взбешен. Монс немедленно посадили под строгий домашний арест, хотя Петр уже завел роман с красивой прибалтийской крестьянкой Мартой Скавронской, будущей императрицей Екатериной I.

В апреле 1706 года Петр Алексеевич немного ослабил режим содержания изменницы под стражей: Анне разрешили посещать лютеранскую кирху. Такое послабление вышло боком для «постельницы». Анну обвинили в том, что поездки в церковь она использовала для ворожбы, чтобы вернуть расположение государя. Всего по этому делу арестовали около тридцати человек, многих подвергли пыткам.

Дом Монс конфисковали, но принадлежащие ей драгоценности, лошадей и кареты оставили. В 1707 году дело прекратили: Анна отделалась испугом.

Несмотря на то что Петр полностью порвал с Монс, он на протяжении какого-то времени «оберегал» ее от замужества. Когда прусский посланник Георг-Иоанн фон Кейзерлинг попросил Меншикова похлопотать у государя относительно женитьбы на Анне, светлейший князь, а затем и сам Петр Алексеевич, выскочивший из своей комнаты, набросились на посланника с кулаками. Фон Кейзерлинг немедленно написал возмущенное письмо своему королю Фридриху I:

«Князь Меншиков вдруг неожиданно выразил свое мнение, что девица Монс действительно подлая, публичная женщина, с которой он сам развратничал столько же, сколько и я. Тут я, вероятно, выхватил бы свою шпагу, но у меня ее отняли незаметно в толпе, а также удалили мою прислугу; это меня взбесило и послужило поводом к сильнейшей перебранке с князем Меншиковым. Затем вошел его царское величество; за ним посылал князь Меншиков. Оба они, несмотря на то что Шафиров бросился к ним и именем Бога умолял не оскорблять меня, напали с самыми жесткими словами, и вытолкнули меня не только из комнаты, но даже вниз по лестнице, через всю площадь».

Нанесенные иностранному посланнику побои привели к дипломатическому скандалу. Да и сам фон Кейзерлинг не ограничился одним письмом королю. Не имея возможности вызвать на дуэль Петра I, посол отправил вызов Меншикову. Князь драться не желал, поэтому скандал попытались замять. Виновными назначили караульных гвардейцев, не остановивших драку. Этих-то бедолаг и приговорили к смертной казни.

Благо, что в этой безумной истории нашелся один разумный человек – прусский король Фридрих I. Его величество заявил, что конфликт исчерпан, и собственным указом помиловал гвардейцев.

Петр больше не препятствовал браку Анны с фон Кайзерлингом. Свадьба состоялась в Москве 18 июня 1711 года. В конце августа посол отправился по делам в Берлин, а 6 сентября по неведомой причине скончался. Анна Монс осталась вдовой.

Последние годы жизни «Кукуйская царица» посвятила судебной тяжбе с братом супруга, ландмаршалом прусского двора. Ландмаршал завладел курляндским имением фон Кайзерлинга, которое Анна считала своим. Притязания женщины подтвердила и судейская коллегия: в 1714 году имение и все находившиеся в нем ценные вещи, в том числе портрет Петра с алмазными вставками, вернули фрау Монс.

На радостях Анна завела отношения с молодым шведским капитаном Карлом-Иоганном фон Миллером, недавно взятым в плен русской армией. Монс не жалела средств на белокурого красавца: задаривала его деньгами, дорогими презентами, составила завещание, в котором указала фон Миллера своим единственным наследником.

Однако же счастье Анны длилось недолго. В конце лета 1714 года бывшая фаворитка Петра Великого заболела чахоткой и 15 августа скончалась в возрасте 42 лет.

Так сложилась жизнь женщины, которая мечтала быть русской царицей, а стала «царицей Кукуйской».

Жена на кону

Князь был в ярости – карта не шла. Он проигрывал графу Разумовскому раз за разом. Ставки все повышались и наконец количество утраченного князем имущества достигло пределов, граничащих с полным разорением.

Избежать позора можно было единственным способом – отыграться. Во что бы то ни стало! Вот только что ставить на кон? Свою усадьбу, чтобы остаться без крыши над головой и пустить пулю в лоб?

«Вы можете поставить на кон вашу жену, Александр Николаевич, – вдруг сказал соперник. – В этом случае все ранее проигранное вами при любом раскладе останется при вас».

Князь удивленно уставился на графа: не шутит ли? Нет, тот не шутил. Александр Николаевич тут же вспомнил светские сплетни о влюбленности Разумовского в его супругу. Злость начала заполнять душу князя, но он справился с нерациональным чувством и хрипло сказал: «Хорошо, я буду играть на свою жену».

Вторая супруга статского советника Григория Ивановича Вяземского 10 апреля 1772 года родила ему очаровательную дочурку, которую назвали Марией. В 1789 году, в возрасте 17 лет, папенька отдал Марию за одного из богатейших людей империи – князя Александра Николаевича Голицына. Тот был всего на три года старше супруги, но уже пользовался репутацией закостенелого самодура, крайне жестокого и грубого человека.

Кроме того, Александр Николаевич слыл большим гулякой и мотом, большая часть оставленного отцом наследства (которое, кстати сказать, и привлекло статского советника Вяземского), была им потрачена в первые пару лет жизни с Марией Григорьевной. По мере того как деньги исчезали из закромов Голицына, он становился все более придирчивым и суровым к молодой супруге. В свете поговаривали, что князь нещадно бьет бедняжку.

Однажды на одном из балов Марию Григорьевну увидел граф Лев Кириллович Разумовский – талантливый военачальник, владелец богатейшей московской усадьбы Петровское и просто очень образованный и добродушный мужчина, который был старше княгини Голицыной на пятнадцать лет. Графа поразил внешний облик «печальной красавицы», живущей под одной крышей с тираном. Лев Кириллович влюбился сразу и навсегда, княгиня ответила ему взаимностью.

Однако на пути влюбленных находился супруг Марии Григорьевны.

Лев Кириллович начал искать способ устранения этого «препятствия». Первоначальный план заключался в том, чтобы оскорбить Голицына действием, а затем сойтись на дуэли. Лишь слезы Марии Григорьевны заставили Разумовского отказаться от этой затеи.

В свете прекрасно знали, что князь – отчаянный, но неумелый и неудачливый игрок. Этой слабостью и решил воспользоваться Разумовский. В 1799 году граф заявился в гости к Голицыну и предложил тому сыграть в карты. Князь от таких предложений не отказывался. Слугам немедленно было приказано готовить стол, вино и свечи.

Играли ночь напролет. Разумовский выигрывал раз за разом, что ввело Голицына в состояние форменного исступления. Князь, и без того находившийся на грани разорения, оказался в ситуации, когда впору брать с супругой дорожные сумы и идти просить подаяние.

И вот здесь-то Разумовский нанес решающий удар: Мария Григорьевна в качестве основной ставки, при любом раскладе перекрывающей все потери князя. Иными словами, в случае победы Голицын получал все, а в случае поражения терял только жену.

Предложение виделось невероятно заманчивым, однако Александр Николаевич поначалу отказался, испугавшись. Раздосадованный Разумовский уже стал было рассовывать ассигнации по карманам, когда Голицын все-таки передумал, в пылу азарта в очередной раз понадеявшись на свою «счастливую звезду». И снова проиграл. Разумовский немедленно вернул ему все деньги до копейки, а Марии Григорьевне сообщил, что она «может собираться».

Разумовский увез «выигрыш» в имение Петровское, где стал жить с Марией Григорьевной как с законной супругой. А история о карточной игре стала достоянием не только Москвы и Петербурга, но и всей России.

Для Марии Григорьевны новость о том, что ее, княгиню, выиграли в карты, как крепостную девку, стала огромным потрясением: она была уверена, что Александр Николаевич просто ее отпустил. Широкая огласка пошла влюбленным на пользу: ситуацией заинтересовалась церковь, признавшая ставку Голицына вопиющим поруганием священных уз брака. В результате Мария Григорьевна получила долгожданный развод.

В одной из московских церквей в 1802 году состоялось венчание Льва Кирилловича и Марии Григорьевны. Их свадьба вызвала в обществе новую волну осуждения. Марию Григорьевну за глаза называли безнравственной, хотя от посещения ее пышных балов в Петровском-Разумовском никто не отказывался. Многие аристократы, в том числе представители семьи Разумовских и императорской фамилии, не считали этот союз законным. Спас ситуацию император Александр I. Родственник Марии Григорьевны, известный поэт князь Петр Вяземский, так описал вмешательство царя в судьбу женщины:

«В один из приездов императора Александра дядя, вероятно, ходатайствовал перед его величеством за племянника и племянницу. На одном бале в наместническом доме государь подошел к Марье Григорьевне и громко сказал: „Madame la comtesse, voulez vous me faire 1’honneur de danser une polonaise avec moi?[1]“ С той минуты она вступила во все права и законной жены, и графского достоинства».

Памятный полонез в наместническом доме случился в 1809 году, после чего брак Марии Григорьевны и Льва Кирилловича был официально признан.

Наконец-то Разумовские получили возможность жить спокойно, наслаждаясь любовью. А чувство было настоящим: современники называли эту семью самой счастливой в империи. Граф и графиня обожали друг друга, не могли долго быть в разлуке.

Единственное, что омрачало жизнь супругов, – отсутствие общих детей. Однако в отличие от многих других аристократических пар, не желающих брать в дом чужих отпрысков, Разумовские без раздумий усыновили сразу трех детишек – мальчика (будущего сенатора Ипполита Ивановича Подчасского) и двух девочек.

В возрасте 61 года, в 1818 году, граф Разумовский скончался, оставив жене огромное состояние. Горе Марии Григорьевны не знало границ, а тут еще один из братьев покойного супруга, Алексей Разумовский, подал на вдову в суд, требуя часть наследства. Тяжба продолжалась три года. И на протяжении всего этого срока привыкшая к роскоши графиня прозябала в бедности. В конце концов суд отверг притязания Алексея Кирилловича, признав завещание Разумовского в пользу жены «единственно ценным».

Процесс отнял у несчастной немало здоровья, поэтому по совету врача она сразу же отправилась на отдых за границу.

Мария Григорьевна подолгу жила в Вене, Париже, Карлсбаде. И повсюду ее дом становился местом притяжения не только для местной аристократии, но и для известных писателей, артистов, философов. Очарованность европейцев добросердечной и щедрой русской графиней была настолько сильной, что в Карлсбаде ей даже поставили памятник. Тем не менее, как писал все тот же Петр Вяземский:

«При всей любви своей к обществу, соблазнам и суетным развлечениям его, она хранила в себе непочатый и, так сказать, освещенный уголок, предел преданий и памяти минувшего. Рядом с ее салонами и большой залою было заветное, домашнее, сердечное для нее убежище. Там была молельня с семейными образами, мраморным бюстом Спасителя работы знаменитого итальянского художника, с неугасающими лампадами и портретом покойного графа».

Да, любимый граф сопровождал ее повсюду. Никогда и ни на одно мгновение она не забывала о своем дорогом муже.

Мария Григорьевна говорила, что любовь к Льву Кирилловичу согревает ее и продлевает жизнь. А жизнь графини получилась долгой: она скончалась 9 августа 1865 года в возрасте 93 лет. Своего первого, нелюбимого мужа она пережила на 48 лет, второго, любимого, – на 46.

В завещании Мария Григорьевна попросила похоронить ее на кладбище Донского монастыря рядом с супругом. Что и было сделано.

Эта женщина пережила великое унижение – еще бы, ее, потомственную аристократку, проиграли в карты! – но благодаря добродушию и жизнелюбию смогла забыть все плохое и выиграть у судьбы то, что мало кому удается получить, – счастье и долголетие.

«Папенька, не надо!»

Девочка громко плакала и кричала: «Папенька, не надо!» Странные звуки, раздававшиеся за забором дома банкира Кроненберга, привлекли внимание двух женщин – дворничихи Ульяны Бибиной и горничной Аграфены Титовой.

Крик перешел в подобие громкого воя, а затем понемногу начал угасать. «Папа, папенька, не надо» – эти слова, произносимые слабеющим детским голосом, заставили Ульяну и Аграфену поторопиться.

Женщины бросились к забору, припали к щелям в штакетнике. Сердца сердобольных служанок на мгновение перестали биться, настолько дикая и страшная картина предстала перед их глазами.

Станислав Кроненберг родился в 1846 году в Варшаве. Его отец, Леопольд Кроненберг, был владельцем банка и железнодорожным магнатом. Мать, Эрнестина Розалия Лео, являлась дочерью Леопольда Августа Лео, известного польского офтальмолога еврейского происхождения, автора нескольких крупных работ по медицине.

Станислав провел детство в варшавском доме родителей, в этом же городе поступил в гимназию. В 1863 году, когда юноше исполнилось 17 лет, в Польше вспыхнуло антироссийское восстание, одним из участников которого стал его отец. Впрочем, Кроненберг-старший выражал весьма осторожные и умеренные политические взгляды, поэтому после разгрома восстания сохранил свое положение. Более того, после восстановления в Польше власти русского царя Леопольд Кроненберг был утвержден в дворянском достоинстве.

После окончания гимназии Станислав отправился во Францию, в Париж. На протяжении двух лет был вольным слушателем одного из парижских университетов, изучал финансы, экономику, банковское дело, а также философию. По последнему предмету даже получил докторскую степень.

Студент Кроненберг много путешествовал по Европе, отдыхал и познавал жизнь. В 1867 году молодой человек оказался в Швейцарии, где познакомился с некой очаровательной вдовой. После непродолжительного, но бурного романа Станислав вернулся в Париж. Франко-прусская война началась 19 июля 1870 года и 24-летний Кроненберг вступил во французскую армию, вскоре дослужился до звания лейтенанта. Во время обороны Парижа Станислав проявил недюжинную храбрость, за что был награжден орденом Почетного легиона.

После этого Леопольд Кроненберг дал сыну ответственное поручение – отправиться в Санкт-Петербург и заняться делами недавно открытого Санкт-Петербургского учетного и ссудного банка. Станислав немедленно отправился в Россию.

Уже в Петербурге Кроненберг узнал ошеломительную новость: в Швейцарии у него есть дочь! Звали малышку Мария. Станислав сорвался с места и поехал в Женеву. Здесь его ждало тяжелое разочарование. Оказывается, незаинтересованная в ребенке мать отдала девочку в семью крестьян. Вместо прелестного пятилетнего ангелочка отец увидел чумазого и угрюмого бесенка.

Кроненберг забрал дочь у крестьян и передал на воспитание в семью пастора де Комба. Через несколько месяцев, возвращаясь в Россию, Станислав заехал в Швейцарию. Вот как впоследствии этот визит описал адвокат банкира Владимир Спасович:

«B Женеве он был поражен: ребенок, которого он посетил неожиданно, в неуказанное время, был найден одичалым, не узнал отца. Воспитанием его К. был недоволен и тут же расплатился c мадам де Комба, после чего привез ребенка в Петербург».

В городе на Неве Кроненберг жил в большом доме с сожительницей по фамилии Жезинг. Увы, именно в этот период сполна проявилась мрачная сущность Станислава Леопольдовича. Банкир постоянно придирался к семилетней Маше, порол розгами даже за самый незначительный проступок и применял рукоприкладство. Соседи постоянно видели Машу в синяках, но никто не пытался урезонить финансиста.

Однажды Маша украла из сундука несколько ягод сушеного чернослива. Отец увидел это и впал в настоящую ярость. Наломав рябиновых прутьев, Станислав Леопольдович вытащил дочь во двор и начал ее пороть. Безумная экзекуция продолжалась долгие 15 минут: белое платьице Марии порвалось и пропиталось кровью, настолько яростными были удары.

Отчаянные крики несчастной малышки привлекли внимание Ульяны Бибиной и Аграфены Титовой. Они стали кричать, что обратятся в полицию, но банкир не обратил на них никакого внимания, продолжая свое черное дело. Женщины, понимая, что надо спешить, побежали в ближайший околоток. К счастью, городовой быстро примчался на зов и спас девочку. Ее отца арестовали.

Дело Кроненберга широко освещалось в прессе. О нем писали, в том числе, Федор Достоевский и Михаил Салтыков-Щедрин.

В стране поднялось обсуждение телесных наказаний и палочной дисциплины. Оказалось, что большинство девочек в империи не понаслышке знали, что такое экзекуция. Журналист и этнограф провел опрос среди московских студенток, 52 % из них признались, что дома к ним применялись физические наказания в той или иной форме.

Однако и защитников у Кроненберга оказалось немало. Нет, они, конечно, признавали, что Станислав Леопольдович «перестарался», однако парировали, что «воспитывать детей-то надо».

Вот три вопроса, на которые должен был ответить суд (по свидетельству Салтыкова-Щедрина):

«1. Не было ли каких посторонних причин, заставивших упомянутых выше сердобольных женщин (дворничиху и горничную) довести до участка дело об истязаниях? Или, другими словами: заявили ли они об этом деле бескорыстно, или же руководились какими-либо личными непохвальными побуждениями?

2. Заслужила ли Мария Кроненберг, чтобы на порочную волю ее воздействовали при посредстве розг и оплеух, то есть обладала ли она такими наклонностями, которые могли ей впоследствии воспрепятствовать сделаться полезною женщиной?

3. Выходили ли употребленные господином Кроненбергом меры и исправления из пределов, очерченных законом, настолько, чтобы потребовать вмешательства в форме судебного преследования?»

Адвокат Кроненберга Владимир Спасович построил линию защиты на… очернении Маши. На второй вопрос он дал однозначный ответ: Мария Кроненберг свое наказание заслужила, так как была испорченной и вороватой девочкой.

В суде выслушали больше 20 свидетелей. Первыми вызвали дворничиху Бибину и гувернантку Титову. Спасович подверг сомнению показания обеих. Так, адвокату удалось установить, что незадолго до случившегося Кроненберг вычел из жалования Бибиной 80 копеек, якобы за то, что та украла цыпленка.

Один из свидетелей, врач Ландсберг, заявил, что он:

«Не может смотреть на такое наказание, которое было нанесено девочке, как на домашнее исправительное наказание, и что если бы такое наказание продолжалось, то оно отозвалось бы весьма вредно на здоровье ребенка».

Другой свидетель, врач Чербишевич, подтвердил, что рубцы на спине Марии останутся на всю жизнь.

Чтобы нивелировать показания докторов, адвокат Спасович пригласил медицинского эксперта, убеждавшего суд, что кожа Марии Кроненберг имеет интересную особенность: даже несильное воздействие на нее приводит к появлению синяков.

Самым ожидаемым моментом стала дача показаний самим Кроненбергом. Отец был немногословным: «25 июля, раздраженный дочерью, высек ее этим пучком (показывает), высек сильно и в этот раз сек долго, вне себя, бессознательно, как попало».

В заключительной речи Спасович был неудержим:

«Говорят: „За что же? Разве можно так строго взыскивать за несколько штук чернослива?“ Я полагаю, что от чернослива до сахара, от сахара до денег, от денег до банковских билетов путь прямой, открытая дорога».

В результате коллегия присяжных оправдала Станислава Кроненберга. В обществе это вызвало взрыв недовольства. По мнению публициста Петра Боборыкина, решение бросило тень на институт адвокатуры Российской империи. Суд поставил тяготы воспитания, отцовский гнев и желание родителя избавить дочь от «мрачного будущего» выше страданий девочки.

Достоевский назвал адвоката Спасовича безнравственным человеком, которому все равно, кого защищать. Владимир Данилович Спасович присутствовал на торжественном обеде в честь основания Петербургского университета и был освистан студентами.

В 1878 году Станислав Кроненберг получил известие – в Ницце ушел в мир иной его отец. Банкир тут же свернул все дела в Санкт-Петербурге, забрал семью и отправился в Варшаву. В Польше Кроненберг стал владельцем нескольких банков, железнодорожных компаний и газет. Станислав Кроненберг скоропостижно скончался в возрасте 47 лет 4 апреля 1894 года.

Воспитанием Маши после тяжелых событий в Санкт-Петербурге занималась двоюродная сестра Кроненберга, Эмилия. Женщина проявила к девочке ласку и понимание – и та внезапно расцвела. К восемнадцати годам Мария Кроненберг превратилась в очаровательную, образованную и умную девушку. Вскоре она вышла замуж за французского графа Жана де Корберона, уехала в Париж и прожила там долгую и счастливую жизнь…

Случайная судьба

«Судьба бедной Вареньки решилась <…> случайно. В 1835 году на московских балах стал появляться Николай Федорович Бахметев. Ему было 37 лет, когда он задумал жениться и стал ездить в свет, чтобы высмотреть себе невесту. Выбор его колебался между несколькими приглянувшимися ему девицами, и он молился, чтобы Господь указал ему, на ком остановить выбор. В этих мыслях он приехал на бал в Дворянское собрание и подымался по лестнице, когда, желая обогнать его, Варенька Лопухина зацепила свой бальный шарф за пуговицу его фрака. Пришлось остановиться и долго распутывать бахрому, опутавшую пуговицы со всех сторон… Николай Федорович усмотрел в этом несомненное указание свыше – „перст“ – и посватался; человек он был с большим состоянием и безупречной репутации. Не знаю, кто повлиял на бедную Вареньку, но предложение Бахметева было принято».

Так вспоминала обстоятельства замужества Варвары Александровны Бахметевой, урожденной Лопухиной, ее внучатая племянница Ольга Трубецкая. И все бы ничего: «бедная Варенька» вышла за богатого помещика, действительного статского советника с безупречной репутацией, обеспечила свое будущее. Однако весь свет знал одну «незначительную» деталь – в Варвару Александровну был неистово, смертельно влюблен молодой поэт, поручик Русской императорской армии Михаил Юрьевич Лермонтов…

Варвара Лопухина родилась в 1815 году в семье вяземского уездного предводителя дворянства Александра Николаевича Лопухина и Екатерины Петровны Верещагиной. Лопухины – род известный, старинный, но к началу XIX столетия основательно захиревший и обедневший.

В семье помимо Варвары было еще трое детей: старший брат Алексей, сестры Мария и Елизавета.

Детство Лопухины провели в подмосковной усадьбе, на лоне великолепной природы. Варвара, по воспоминаниям ее сестер, была девочкой мечтательной и романтичной. Словно сказочная принцесса, она ждала встречи с прекрасным рыцарем.

И в 1831 году прекрасный рыцарь явился. Это был семнадцатилетний Мишель Лермонтов, лучший друг Алексея Лопухина и его однокурсник по благородному пансиону Московского университета.

Мишель был покорен красотой и умом Варвары. Стихи, которые он писал шестнадцатилетней девушке, не по-юношески мудры и прекрасны, хотя в них и прослеживается явное влияние А. С. Пушкина:

Однако все ее движенья,

Улыбка, речи и черты

Так полны жизни, вдохновенья,

Так полны чудной простоты;

Но голос в душу проникает,

Как вспоминанье лучших дней…

Варенька ответила пылкому поклоннику взаимностью. Лермонтов всею душой желал жениться на любимой. Но отец Варвары, Александр Николаевич Лопухин, высказался категорически против этого союза.

Причина была совершенно банальная: юный поэт слишком незрел, слишком беден и невлиятелен для того, чтобы обзаводиться семьей. Александр Николаевич хотел видеть рядом с дочерью человека солидного, с большим имением и хорошим капиталом.

И в 1835 году такой человек нашелся. Николай Федорович Бахметев – мало того что был богат и владел огромными земельными наделами и сотнями душ крепостных, так еще и сумел продвинуться по службе, став действительным статским советником. И какое значение имело то, что Бахметев был на 17 лет старше Вареньки, не блистал ни умом, ни красотой? В церкви Николы Явленного на Арбате 27 мая 1835 года состоялось венчание: 20-летнюю Вареньку Лопухину отдали замуж за 37-летнего помещика.

После церемонии бракосочетания Николай Федорович привез молодую жену в собственный дом на Арбате.

Лермонтов о готовящейся свадьбе любимой женщины узнал из письма, находясь в компании своего троюродного брата, Акима Павловича Шан-Гирея. Вот как Шан-Гирей вспоминал об этом поразившем его случае:

«Я имел случай убедиться, что первая страсть Мишеля не исчезла. Мы играли в шахматы, человек подал письмо; Мишель начал его читать, но вдруг изменился в лице и побледнел; я испугался и хотел спросить, что такое, но он, подавая мне письмо, сказал: „Вот новость – прочти“, – и вышел из комнаты. Это было известие о предстоящем замужестве В. А. Лопухиной».

Для поэта это был тяжелейший удар: Лермонтов так и не признал новой фамилии Варвары, для него она навсегда осталась Варенькой Лопухиной. Посвящая девушке поэму «Демон», он несколько раз перечеркнул букву «Б» в инициалах «В. А. Б», и над «Б» написал жирную «Л».

Бахметев превратился в личного врага Лермонтова, объект насмешек в его литературных произведениях.

Так, писатель вывел мужа любимой женщины на страницах романа «Герой нашего времени», а также в незавершенном социально-психологическом романе «Графиня Лиговская». Перед читателями предстает смешной и недалекий старик, жена которого ему неверна.

Бахметев всячески старался стереть Лермонтова из жизни супруги, искал и уничтожал письма Михаила Юрьевича. Чтобы спасти хотя бы часть материалов, Варваре Александровне даже пришлось передать бумаги своей подруге Александре Верещагиной, проживавшей за границей. Именно верещагинский архив впоследствии стал основным источником информации о трагической любви Лермонтова.

Выйдя замуж по требованию отца, Варвара Александровна не чувствовала себя счастливой. Бахметев сильно ее ревновал, следил за каждым шагом, запретил в своем доме даже упоминать имя Лермонтова. Переживания и постоянный стресс привели к тому, что Варвара тяжело заболела. В 1838 году, в присутствии А. П. Шан-Гирея состоялась последняя встреча Лопухиной с Лермонтовым. Акима Павловича поразило состояние девушки, которой на тот момент было всего 23 года:

«Боже мой, как болезненно сжалось мое сердце при ее виде! Бледная, худая, и тени не было прежней Вареньки, только глаза сохранили свой блеск и были такие же ласковые, как и прежде».

И тени прежней Вареньки не было! Можно представить, каково было Лермонтову видеть любимую женщину в таком состоянии.

Несмотря на шаткое здоровье, Варвара чуть ли не каждый год оказывалась беременна. Но из всех ее детей выжила только дочь Ольга.

Николай Федорович, при всей своей строгости, супругу обожал и не жалел денег на то, чтобы поправить ее здоровье. Пара постоянно ездила за границу, на Кавказ, на различные курорты.

В 1841 году Варвара Александровна узнала страшную новость – человек, который любил ее всю жизнь, погиб на дуэли. Женщина слегла и не вставала с постели больше двух недель, нервы ее были совершенно расстроены. Перепуганный муж предлагал срочно поехать на лечение за границу, но Варвара заявила, что больше не желает лечиться и не верит в исцеление. В 1846 году состояние Варвары Александровны было особо плохим: фактически она находилась при смерти. Николай Федорович, весь в слезах, умолял лучших докторов спасти ее, неистово молился в церкви, раздавал деньги нищим. Он даже построил в Самарской губернии каменную церковь в честь святой Варвары в надежде на исцеление супруги.

Наверное, эти усилия не прошли даром: Варвара в очередной раз победила смерть.

Увы, дальнейшая жизнь ее была печальной: по сути дела, она превратилась в сплошную борьбу с изнурительной болезнью. В 1851 году 36-летняя женщина скончалась, недуг все-таки одолел ее.

Варвару похоронили в Малом соборе Донского монастыря. Муж пережил ее почти на 33 года, умер в 1884 году в возрасте 86 лет, приказав похоронить себя рядом с незабвенной супругой.

В свете говорили, что судьба неслучайно подарила Николаю Бахметеву такую долгую жизнь: он бесконечно любил жену. Ничуть не меньше, чем Михаил Юрьевич Лермонтов.

Жизнь Варвары Лопухиной из-за болезни была бесконечно трудной и грустной, но она была освещена светом двойной любви – великого поэта и верного мужа.

Из постели в постель

Ее полупрозрачное платье вызвало фурор. Даже позабывшие еще в детстве слово «скромность» француженки были в недоумении: что позволяет себе эта русская?

Но княгине было все равно: она получала свое от жизни, выхватывала мгновения удовольствия за то, что пять лет ей пришлось жить под одной крышей со скучным, занудным, носатым мужем!

Она не жила, она путешествовала! Из страны в страну, из постели в постель.

Княгиня Екатерина Багратион родилась 7 декабря 1783 года в Неаполе, в семье русского посланника в Неаполитанском королевстве графа Павла Мартыновича Скавронского.

Павла Мартыновича считали человеком диковатым, неуравновешенным и почти сумасшедшим. Вполне соответствовала супругу в плане репутации и мать Катеньки – Екатерина Васильевна Энгельгардт. Графиня являлась племянницей светлейшего князя Потемкина и одновременно была его фавориткой. Отношения Екатерины Васильевны с Потемкиным продолжались даже после заключения брака со Скавронским, поэтому многие сомневались в том, что Павел Мартынович был отцом Катеньки.

В доме Скавронских царила по-европейски свободная атмосфера. Павел Мартынович настолько обожал музыку, что вполне мог привести уличного музыканта и поселить его на несколько месяцев в одну из комнат. Принимала гостей и Екатерина Васильевна, в основном итальянских юношей приятной внешности «со взглядом горящим».

Настал момент, когда Скавронскому высочайше повелели вернуться в Петербург. В городе на Неве семья жила гораздо скромнее, стараясь по возможности не эпатировать свет.

Катеньке Скавронской исполнилось шестнадцать в 1799 году. О юной барышне говорил весь Петербург. Девушка и правда была чудо как хороша. Огромные, как будто всегда немного удивленные, голубые глаза, чистейшая кожа, белокурые пышные волосы… За один лишь ее взгляд молодые люди были готовы стреляться. Но досталась она отнюдь не молодому человеку.

На балу в Гатчине в 1800 году сразу после весьма удачных военных маневров вдохновленный император Павел I заявил, что желает немедленно устроить судьбу одного из самых талантливых военачальников – 35-летнего Петра Багратиона. Государь и невесту тут же подыскал – Катю Скавронскую.

Пораженный Багратион, проявлявший чудеса храбрости на поле брани, не посмел спорить с царем. Не промолвили ни словечка против и придворные. В покоях императрицы фрейлины «убирали бриллиантовыми к венцу наколками» плачущую Екатерину.

Венчание прошло в церкви Гатчинского дворца в присутствии Павла I, тепло поприветствовавшего молодых и благословившего их на счастливую жизнь.

Вопреки ожиданиям монарха счастья у пары не получилось. Вот как вспоминал об этом генерал Ланжерон:

«Багратион женился на маленькой племяннице кн. Потемкина… Эта богатая и блестящая пара не подходила к нему. Багратион был только солдатом, имел такой же тон, манеры и был ужасно уродлив. Его жена была настолько бела, насколько он был черен; она была красива как ангел, блистала умом, самая живая из красавиц Петербурга, она недолго удовлетворялась таким мужем».

Уже в 1805 году княгиня оставила мужа и отправилась в Европу. За пять лет Багратион успел Екатерине сильно опротиветь, а вот князь, напротив, прикипел сердцем к молодой жене. Петр Иванович умолял супругу вернуться, но та всячески отнекивалась, уверяла, что в Европе находится с целью лечения.

«Лечение» было настолько интенсивным, что вскоре о княгине Багратион зашептались в придворных кругах нескольких стран. О ее заграничном вояже историк Саймон Себаг-Монтефиоре писал:

«Екатерина скандально прославилась на всю Европу. Прозванная „Le bel ange nu“ („Обнаженным Ангелом“) за свое пристрастие к прозрачным платьям и „Chatte blanche“ („Белой кошкой“) – за безграничную чувственность, она унаследовала от матери ангельское выражение лица, алебастровую белизну кожи, голубые глаза и каскад золотых волос».

Кажется, не было ни одного бала или маскарада, на котором бы не блистала Le bel ange nu, поражая своим невесомым нарядом даже искушенных француженок.

Прожив пять лет с нелюбимым мужчиной, Екатерина как будто хотела наверстать упущенное. В Париже открыто говорили, что она путешествует «из постели в постель». При этом в отличие от французских куртизанок Екатерина Павловна не требовала от многочисленных кавалеров ни копейки. Напротив, ее щедрый кошелек всегда открывался для талантливых художников, артистов, писателей. В 1807 году княгиня встретилась с самим Гёте. Великий поэт оставил следующее воспоминание:

«Теперь передо мной открылся новый круг: княгиня Багратион, красивая, прелестная, притягательная, собрала вокруг себя значительное общество».

В это «значительное общество» входил и знаменитый австрийский царедворец и дипломат граф Меттерних.

Белоснежный индийский муслин, который носила княгиня, был настолько прозрачен, что у Меттерниха не было ни единого шанса не влюбиться в Екатерину Павловну. В 1810 году, через два года после знакомства, она родила Меттерниху дочь, которую назвали Клементина.

Но что же князь Багратион? Великий русский полководец все это время находился либо в России, либо в заграничных военных походах. При этом Петр Иванович ни на мгновение не забывал супругу, постоянно отправлял ей трогательные письма.

Известие о рождении у супруги дочери сильно потрясло Багратиона. Тем не менее Петр Иванович нашел в себе силы простить ветреную даму и признать своим ни в чем не повинного ребенка. Клементина получила фамилию Багратиона, хотя всем было прекрасно известно, что князь ей не более отец, чем папа римский.

Начало Отечественной войны с Наполеоном Екатерина Павловна встретила в Вене. Здесь у нее был собственный салон строго антинаполеоновской направленности. Фактически княгиня стала посланником России в Австрии, внесла огромный вклад в борьбу русского правительства за умы австрийцев.

Эта деятельность привела к тому, что представители высшего австрийского общества совершенно перестали посещать мероприятия во французском посольстве, что вызвало огромное недовольство у Наполеона.

В конце августа 1812 года из России пришла скорбная весть: князь Петр Багратион был тяжело ранен во время Бородинского сражения. Вскоре он умер. Впервые многочисленные поклонники Екатерины Павловны увидели слезы на ее прекрасном, всегда веселом лице…

Княгиня окончательно перебралась в Париж в 1815 году. Став вдовой, она не имела никаких ограничений для широкой и разгульной жизни. И Екатерина Павловна ничем себя не ограничивала: меняла мужчин как перчатки, тратила деньги, наслаждалась блюдами высокой кухни в исполнении личного повара – великого кулинара Мари-Антуана Карема.

Княгине Багратион завидовали, ее ненавидели. Все ожидали ее падения, расплаты за беззаботную жизнь. «Белая кошка» 11 января 1830 года дала злопыхателям еще один повод для зависти: вышла замуж за английского генерала сэра Джона Карадока, лорда Хоудена, на 16 лет ее младше.

Однако невероятно красивый, знатный Джон Карадок, который, по слухам, покорил сердце юной королевы Виктории, вскоре наскучил светской львице. Екатерина Павловна приказала мужу покинуть ее дом и «нести свою английскую скуку» в другом месте. Сама же продолжила жить по-прежнему.

Ненавистники Екатерины Павловны наконец-то смогли вздохнуть спокойно: у женщины отнялись ноги, ее стали возить в кресле лакеи. В 1857-м княгиня сильно простудилась и после тяжелой многодневной болезни скончалась. Ей было 74 года.

Так сложилась жизнь женщины, которую царь насильно выдал замуж за нелюбимого человека, которая пять лет в браке была несчастна, но впоследствии с лихвой наверстала упущенное. Так наверстала, что заставила говорить о себе всю Европу.

На ложе царя

«Пойди и выпори Авдотью», – приказал царь денщику Григорию. Крепко осерчал государь на юную чаровницу, которая, по его мнению, заразила его дурной болезнью.

Выполнение приказа Петра Алексеевича тяжело далось Григорию, ведь Авдотья была его собственной супругой…

Авдотья родилась в 1693 году. Отцом ее был дворянин Иван Иванович Ржевский, а матерью – шутиха Дарья Гавриловна Соковнина, которой император Петр I присвоил шутовской титул «князь-игуменьи».

Девочка воспитывалась при царском дворе, в совсем юном возрасте стала фрейлиной. Через два года Авдотью приметил царь Петр Первый. Как писал публицист Казимир Валишевский: «Пятнадцатилетней девочкой она была брошена на ложе царя».

Государь решил выдать фаворитку замуж в 1710 году. Жених нашелся быстро – 38-летний царский денщик Григорий Петрович Чернышев, давно искавший возможности для продвижения по службе.

Свадьба с Авдотьей Ржевской решила все материальные проблемы Григория, ведь царь пожаловал невесте приданое в четыре тысячи крепостных. Единственным условием было то, что денщик не должен препятствовать регулярным встречам Петра Алексеевича с Авдотьей Ивановной.

Благодаря исключительному расположению царя карьера Григория Петровича быстро пошла в гору. Не забывал государь и детей четы, щедро жалуя новорожденным большие деревни и крупные суммы денег.

При жизни Петра I Авдотья родила пятерых детей. При дворе считали, что Григорий Петрович к их появлению не имел ровным счетом никакого отношения и все они якобы дети царя. По уверению Валишевского:

«Впрочем, принимая во внимание чересчур легкомысленный нрав Евдокии, отцовские права Петра были более чем сомнительны».

Статус замужней дамы не мешал Авдотье вести себя весьма свободно. Одним из ее «близких друзей» был денщик царя Иван Орлов. Соперницей Чернышевой за сердце Ивана стала печально известная Мария Гамильтон, метресса Петра I.

Гамильтон, желая навредить Авдотье, пустила слух, что та, обсуждая с Орловым императрицу, позволила себе насмехаться над Екатериной. К счастью для Авдотьи, во дворце этому не поверили, а, напротив, начали против Марии следствие по делу о убийстве ею новорожденного младенца (возможно, сына Петра I). В 1719 году Гамильтон казнили, Орлов же и Авдотья отделались испугом.

Царь продолжал регулярно наведываться к Чернышевой: привязанность к фаворитке была очень сильна. Авдотья пользовалась этим, выпрашивая чины, должности и деньги из казны для своих друзей. Многие аристократы и даже члены царской фамилии просили дочь шутихи замолвить словечко перед императором. Обладавшая добрым сердцем, Авдотья выполняла все поручения.

В 1720-е годы Петр I начал подолгу и тяжело болеть. Врачи определили «осложнения пузырного песка болезнью, причинившей смерть Франциску I, королю Франции». Франциск I, как известно, скончался от сифилиса. В своих страданиях царь винил Авдотью: «Пойди и выпори Авдотью».

Этот знаменитый приказ лежащий в постели больной Петр дал своему денщику Чернышеву. По некоторым данным, Григорий исполнил приказание, но вместо плетки использовал шелковый шарф.

В 1725 году Петр Первый скончался в возрасте 52 лет, а через год его метресса Авдотья благополучно родила сына Ивана. Затем у Чернышевой появились на свет две дочери – Екатерина и Мария. Таким образом, подозрения императора в адрес Авдотьи оказались напрасными: с таким страшным диагнозом в те годы женщины практически не рожали. И уж тем более детей здоровых и крепких.

При Екатерине I и Петре II Авдотья Чернышева редко показывалась при дворе, зато с воцарением Анны Иоанновны перед ней открылись заманчивые перспективы.

3 мая 1730 года Авдотью назначили одной из восьми статс-дам императрицы. Анна Иоанновна особо выделяла Чернышеву, ведь та была большой мастерицей рассказывать городские сплетни и анекдоты.

Впрочем, прекрасно зная о ее неприглядном прошлом, царица никогда не позволяла статс-даме сидеть при себе. Читаем у историка С. Н. Шубинского:

«Однажды Чернышева, разговаривая с императрицей, почувствовала себя нехорошо и едва могла стоять на ногах. Анна Иоанновна, заметив это, сказала своей собеседнице: „Ты можешь опереться на стол, служанка заслонит тебя и, таким образом, я не буду видеть твоей позы“».

Весьма вольготно Авдотья чувствовала себя и при дворе императрицы Елизаветы Петровны. Так, в 1742 году ее мужу, Григорию Петровичу, пожаловали графское достоинство. Впрочем, графом бывший денщик Петра пробыл всего три года – в 1745 году скончался в возрасте 73 лет.

Смерть супруга подкосила здоровье всегда веселой и активной Авдотьи Ивановны: через два года она захворала и умерла. Ей было 54 года.

Так сложилась жизнь женщины, которая в пятнадцатилетнем возрасте оказалась втянута в круговорот взрослой жизни и выбраться из него так и не смогла.

Комнатная девица

Она шла на плаху, как на бал, – в белоснежном шелковом платье, резко выделявшемся на фоне петербургского мартовского утра. В роскошные светлые волосы вплела черные ленты, лишь этим подчеркнув, что идет на казнь.

Наряд был выбран неслучайно: он таил надежду на спасение. Вдруг тот, кто швырнул ее под топор палача с той же легкостью, с которой когда-то бросил на свою постель, увидит, вспомнит, одумается, простит.

И она заметила в толпе статную величественную фигуру. Петр I, последний царь всея Руси, будущий император Российской империи, шел через толпу к эшафоту, прямо к ней, своей «комнатной девице».

Мария Гамильтон принадлежала к одной из ветвей древнего шотландского рода. Основателем русской ветви Гамильтонов был Томас Гамильтон, перебравшийся в Россию еще при Иване Грозном.

Отцом Марии, по всей видимости, был Виллем (Данил) Гамильтон, состоящий в родстве с «ближним боярином» царя Алексея Михайловича, одним из первых русских западников Артамоном Матвеевым.

Дата рождения Марии осталась тайной, но историки точно знают, что уже в 1713-м барышня появилась при дворе царицы Екатерины I, поразив всех своею красотой. Выдающаяся внешность, веселый нрав и знатное происхождение быстро позволили Гамильтон занять должность камер-фрейлины при ее величестве.

Вскоре выяснилось, что строгостью нравов новая фрейлина не отличается: Мария вела легкомысленный образ жизни, что привлекло внимание Петра I. Екатерина I, прекрасно знавшая о многочисленных изменах государя, соперницы в Гамильтон поначалу не увидела, и даже самолично отправила ее к царю.

Вот как об этом вспоминал личный токарь царя, будущий крупный русский ученый, механик и скульптор Андрей Нартов:

«Впущена была к его величеству в токарную присланная от императрицы комнатная ближняя девица Гамильтон, которую, обняв, потрепал рукою по плечу, сказал: „Любить девок хорошо, да не всегда, инако, Андрей, забудем ремесло“. После сел (за станок) и начал точить».

Мария, как и многие другие фрейлины Екатерины I, были не более чем «комнатными девицами» для Петра – так их называл не только царь, но и его слуги. Лишь закончив работу, Петр вспомнил о ждущей в подсобном помещении Гамильтон и приказал ей стелить постель.

Отношение царя к Марии было грубым и потребительским: не чета тому трепетному чувству, что его величество испытывал к более ранней метрессе, дочери немецкого виноторговца Анне Монс. Если Анна получала от Петра украшения, большие суммы денег, дома и различные привилегии, то Гамильтон не доставалось практически ничего.

При этом фрейлина очень гордилась романом с государем и, будучи весьма легкомысленной особой, простодушно рассказывала друзьям о том, как царь бросит «старую» Екатерину и женится на ней.

Однако эти надежды оказались тщетными: Петр вскоре охладел к Гамильтон и совершенно перестал у нее появляться. Девушка переключила внимание на государева денщика Ивана Орлова – молодого и перспективного вельможу, который постоянно находился рядом с Петром Алексеевичем.

В январе 1716 года царь отправился в длительное путешествие за границу. Орлов и Гамильтон состояли в свите государя. К этому времени Мария влюбилась в Ивана до глубины души, но, к огромному ее разочарованию, тот перестал отвечать ей взаимностью, начал поколачивать возлюбленную и изменять ей с метрессой Петра Авдотьей Чернышевой.

Гамильтон терпела все, лишь бы быть рядом с Орловым. Она унижалась, плакала, тратила все свои деньги на ценные подарки для любимого, даже начала подворовывать у царицы Екатерины.

В начале весны 1717 года Мария забеременела. Как позднее рассказывала следователям горничная фрейлины, ранее, в 1715 году, Гамильтон дважды беременела, но оба раза смогла избавиться от «напасти» при помощи лекарств, выданных ей «от запору» придворными лекарями.

В третий раз лекарства не помогли, и 15 октября 1717 года Мария родила здорового младенца, от которого, впрочем, тут же избавилась. О преступлении знала только ее горничная, Катерина Терповская, поведавшая на допросе следующее:

«Сперва пришла Мария в свою палату, где она жила, и притворила себя больною, и сперва легла на кровать, а потом велела мне запереть двери и стала к родинам мучиться; и вскоре встав с кровати, села на судно и, сидя, младенца опустила в судно. А я тогда стояла близ нее и услышала, что в судно стукнуло и младенец вскричал… Потом, став и оборотясь к судну, Мария младенца в том же судне руками своими, засунув тому младенцу палец в рот, стала давить, и приподняла младенца, и придавила».

Совершив черное дело, Гамильтон позвала конюха Семенова и приказала ему избавиться от «выкинутого дитяти».

Скорее всего, преступление Марии так и осталось бы нераскрытым, если бы не одержимость денщиком Орловым. Смертельно ревнуя Ивана к Авдотье Чернышевой, Гамильтон решила навредить сопернице. В разговоре с придворными дамами Мария как будто случайно обронила: «Чернышева, мол, говорила с каким-то денщиком об Екатерине, что та ест воск и оттого у нее на лице угри».

Вскоре вокруг стали шептаться, что неведомый денщик – это Иван Орлов. Он в то время находился в заграничной поездке по поручению Петра. Вернувшись, Иван Михайлович был неприятно поражен распространяемыми про него сплетнями и немедленно отправился во дворец Екатерины, где, бросившись в ноги царицы, заявил о полной своей невиновности. Клубок слухов стали разматывать и вышли на Марию Гамильтон. Фрейлина поначалу все отрицала, но после избиения по приказу Екатерины призналась в распространении клеветы.

Гамильтон бросили в тюрьму, где ей предстояло ждать решения своей участи. На защиту со стороны царя рассчитывать не приходилось: государь в то время был полностью погружен в расследование дела об измене царевича Алексея.

Тем не менее, когда 12 марта 1718 года в домике Гамильтон в Преображенском производился обыск, Петр самолично на нем присутствовал. Следователи нашли в комнате «алмазные и протчие вещи ее величества». Среди них были, например, платья Екатерины.

Для дальнейшего дознания Ивана Орлова и Марию Гамильтон переправили из Москвы в Петербург. Бывшие возлюбленные стали первыми узниками недавно возведенной Петропавловской крепости. К ним применили допрос с пристрастием, во время которого Петр приказал «кнута не жалеть».

Ничего нового следователям узнать не удалось. «Дело о девке Гамонтовой» сдвинулось с мертвой точки лишь после того, как допросили горничную Катерину Терповскую, поведавшую о злодейском поступке Марии по отношению к собственному младенцу.

До июня Мария находилась в тюрьме в крайне тяжелых условиях, регулярно подвергалась разного рода унижениям. В конце концов «комнатная девица» призналась во всех грехах.

От нее также требовали дать показания против Ивана Орлова, но здесь петровские следователи столкнулись с железной волей Марии: даже под пытками она заявила, что ее возлюбленный ни в чем не виноват и ничего не знал о совершаемых ею злодействах.

В ноябре 1718 года материалы «Дела Марии Гамонтовой» легли на стол к Петру I. Царь внимательно ознакомился с документами и вынес приговор:

«Девку Марью Гамонтову, что она с Иваном Орловым жила блудно и была от него брюхата трижды и двух ребенков лекарствами из себя вытравила, а третьего удавила и отбросила, за такое душегубство, также она же у царицы государыни Екатерины Алексеевны крала алмазные вещи и золотые (червонцы), в чем она с двух розысков повинилась, казнить смертию. А Ивана Орлова свободить, понеже он о том, что девка Мария Гамонтова была от него брюхата и вышеписанное душегубство детям своим чинила, и как алмазные вещи и золотые крала, не ведал – о чем она, девка, с розыску показала имянно».

Горничную Терповскую признали сообщницей и приговорили к наказанию кнутом и ссылке на прядильный двор.

Увидев, какой оборот приняло дело, царица Екатерина I начала заступаться за Гамильтон перед Петром, но он был непоколебим. Есть версия, что такая настойчивость государя оправдывалась тем, что новорожденные Гамильтон вполне могли быть его детьми.

Преступление по тем временам было крайне тяжелым: в государстве велась политика, направленная на защиту незаконнорожденных малышей. В 1715 году Петр подписал указ о защите детей и основании приютов, куда заблудшие мамаши могли подбрасывать своих чад. В 1717 году, когда Гамильтон родила последнего ребенка, такие приюты уже работали.

Томящейся в Петропавловской крепости узнице 13 марта 1719 года сообщили, что завтра ее казнят. Женщина приняла весть смиренно, лишь попросила привезти в тюрьму ее лучшее белое платье и черные ленточки. 14 марта красавицу-фрейлину повели к эшафоту.

Вот как описал казнь французский историк Жан-Бенуа Шерер:

«Когда топор сделал свое дело, царь возвратился, поднял упавшую в грязь окровавленную голову и спокойно начал читать лекцию по анатомии, называя присутствовавшим все затронутые топором органы и настаивая на рассечении позвоночника. Окончив, он прикоснулся губами к побледневшим устам, которые некогда покрывал совсем иными поцелуями, бросил голову Марии, перекрестился и удалился».

Денщика Орлова признали невиновным и освободили. Решающую роль в его судьбе сыграло невероятное упорство Марии, отказавшейся давать показания против любимого. Позднее Иван Михайлович дослужился до поручика гвардии.

По чьему-то приказу (возможно, Петра I), голова Марии Гамильтон была заспиртована в большой банке и хранилась в Кунсткамере.

В конце XVIII века Екатерина II, узнав о большом расходе спирта Российской академией наук, приказала избавиться от части экспонатов. Прибывший в Кунсткамеру гробовщик забрал банку с головой «комнатной девицы» Гамильтон и закопал ее где-то на территории Петропавловской крепости…

Генеральша поневоле

Когда Анна увидела жениха, приведенного в дом папенькой, то едва не лишилась чувств. Это был седой, морщинистый старик в генеральском мундире, с покрытым шрамами лицом и совершенно нестерпимой ухмылкой на губах.

«Ну-ну, аж покачнулась от счастья, – сказал папенька, подливая гостю вина. – Иди к себе, Анна».

Не чуя под собой ног, девушка направилась в свою комнатку, где, упав на постель вниз лицом, разрыдалась.

Ей предстояло стать генеральшей. Генеральшей поневоле.

Анна родилась 22 февраля 1800 года в Орле в семье состоятельного полтавского помещика, по совместительству надворного советника Петра Марковича Полторацкого. Мама – Екатерина Ивановна Полторацкая, в девичестве Вульф, – была женщина мягкая, добрая, но очень болезненная и робкая, особенно рядом с деспотичным мужем.

В усадьбе деда по материнской линии, орловского губернатора Ивана Петровича Вульфа, Анна прожила недолго. Ее родители перебрались в уездный город Лубны на Полтавщине. Именно там и прошло детство Анны.

Когда Анне исполнилось 16 лет, ее стали вывозить в свет. Красивая, стройная, свежая девушка наделала фурора среди полтавского дворянства. Однако отец Анны предпочел сам распорядиться ее судьбой. Папá пригласил в дом жениха – генерала, героя наполеоновских войн Ермолая Федоровича Керна, которому на тот момент было за 50.

Девушке генерал совершенно не понравился – старый, с многочисленными шрамами от ранений, до невозможности консервативный и, как позднее выразился Пушкин, «он чином от ума избавлен». Юной, живой, начитанной девушке было совершенно не о чем говорить с недалеким Ермолаем Федоровичем.

Но «цветок Полтавщины», как в шутку называли Анну подруги, был сорван отцом и отдан генералу Керну… Анна Полторацкая и генерал Ермолай Керн обвенчались 8 января 1817 года по всем правилам. Буквально на следующий день юная жена написала в своем «Дневнике для отдохновения»:

«Его невозможно любить – мне даже не дано утешения уважать его; скажу прямо – я почти ненавижу его».

Дальше – хуже. Муж опостылел Анне до невозможности, ей казалось, что он, словно вурдалак, высасывает из нее кровь, отнимает молодость и красоту. Кроме того, Ермолай Керн «назначил» своего племянника «присматривать» за Анной: фактически на протяжении нескольких лет девушка находилась под домашним арестом.

Отношение к мужу Анна перенесла и на совместных детей. Родившуюся в 1818 году дочь Екатерину молодая мать никогда не ласкала и при первой возможности отправила в Смольный институт. Когда в 1825 году умерла четырехлетняя дочь Анна, M-me Kern была почти равнодушна. Гораздо больше страданий ей принесла смерть младшей дочери Ольги, скончавшейся в 1833 году в возрасте семи лет.

Анна вела ту жизнь, которую больше всего не любила, даже презирала. Жизнь супруги армейского генерала-солдафона, жизнь по разнарядке, «согласно назначению». Ермолаю Федоровичу постоянно приходилось менять гарнизоны, семья следовала за ним. Керны жили в Елисаветграде (ныне – Кропивницкий), Дерпте, Пскове, Риге.

Отдушиной для Анны Петровны стало общение с молодыми людьми. К тому моменту «пригляд» со стороны мужа ослаб, племянник удалился восвояси, генеральша получила относительную свободу. Так в ее жизни появился офицер Егерского полка по прозвищу Шиповник, затем помещик Аркадий Родзянко, еще некие мужчины.

Особо памятной стала поездка в начале 1819 года в блестящий Санкт-Петербург, где в доме своей тетки Елизаветы Олениной она слушала басни Крылова в исполнении автора и впервые увидела 20-летнего поэта Александра Пушкина. «Чудное мгновение» было коротким: первое общение Пушкина и Керн длилось совсем недолго, Александр Сергеевич ей показался грубоватым. А вот Пушкина покорила красота Керн и та непосредственность, которую многие сочли бы не совсем приличной, но которая сильно отличала Анну от чопорных петербургских красавиц.

Немного позднее Аркадий Родзянко познакомил Керн со стихами Пушкина, и отношение Анны к «тому смуглому юноше» кардинально изменилось. Она была совершенно очарована светом гения.

В июне 1825 года Пушкин находился в ссылке в своем имении Михайловское. Керн в то же время гостила по соседству у тетушки в Тригорском. Пушкин атаковал Анну письмами с просьбой навестить его, и та сдалась. Она проведала поэта «в глуши, во мраке заточенья», принесла ему «и божество, и вдохновенье, и жизнь, и слезы, и любовь».

Увы, такие поездки сильно отражались на репутации Анны Петровны как приличной женщины. Знакомые судачили все громче и громче, но M-me Kern не обращала на это внимания. Она хотела получить то, чего ее лишил старый скучный муж.

В том же самом 1825 году в Риге Анна закрутила роман со своим двоюродным братом, близким другом Пушкина Алексеем Вульфом.

Скрытная жизнь окончательно надоела Анне Петровне. Она переехала в Петербург, по сути, во всеуслышание заявив о том, что бросает мужа. По тем временам – неслыханный поступок, своего рода похороны репутации приличной женщины. Для света генеральша Керн стала «отверженной», однако Анне Петровне уже совершенно все равно. Она хотела одного – любить и быть любимой.

Вместо того чтобы вращаться в светском обществе, дама общалась с высшим цветом отечественной культуры. В ее друзьях числились Антон Дельвиг, Михаил Глинка, Дмитрий Веневитинов, Федор Тютчев, Александр Никитенко. У Анны было немало увлечений, но двух мужчин она выделяла всегда. К первому, Алексею Вульфу, возвращалась как жена (хотя женаты они не были), ко второму – Александру Пушкину – как муза, добрый друг, поклонница таланта.

В 1836 году Анна Петровна влюбилась в своего троюродного брата, шестнадцатилетнего кадета Первого петербургского кадетского корпуса Сашу Маркова-Виноградского. Анна полностью посвятила себя новому чувству, совершенно отказалась от светской жизни.

А что же Пушкин? Окончательно благосклонности Керн поэт смог добиться в 1828 году, о чем в грубой форме написал другу Сергею Соболевскому. Вообще, стеснение по отношению к Керн для Александра Сергеевича было нехарактерно. Какими только словами он ее не обзывал!

Поэту, как это ни прискорбно, было отчасти свойственно то самое мировоззрение в отношении женщин, которое и заклеймило Керн, лишило ее репутации. При этом близко общаться с ней Пушкин всегда был рад.

Из-за безденежья в 1830-е годы Анна решила перевести книгу Жорж Санд и не придумала ничего лучше, чем написать Пушкину с просьбой помочь пристроить перевод в издательство Смирдина. Наталья Николаевна переслала письмо Александру Сергеевичу. Тот ответил с явным раздражением:

«Ты мне переслала записку от M-me Kern; дура вздумала переводить Занда и просит, чтоб я сосводничал ее со Смирдиным. Черт побери их обоих! Я поручил Анне Николаевне отвечать ей за меня, что если перевод ее будет так же верен, как она сама верный список с M-me Sand, то успех ее несомнителен…»

Когда Пушкин женился на первой красавице Петербурга, он и слышать не хотел о своих старых романах, тем более связи с какой-то генеральшей. Но Керн продолжала хорошо относиться к семье Александра Сергеевича, боготворить его самого.

Смерть Пушкина подействовала на Керн не так сильно, как можно было ожидать: не сохранилось ни одной строчки Анны Петровны, посвященной этому событию. Скорее всего, такое «равнодушие» связано с проблемами, обрушившимися на Керн в конце 30-х годов.

За любовь к кадету пришлось дорого заплатить. Отец отказался от дочери, лишил ее наследства.

В самом начале 1841 года умер муж Анны Петровны, чего она ждала и вымаливала много лет. Керн стала свободной, а 25 июля 1842 года она венчалась в церкви со своим любимым и взяла его фамилию – Маркова-Виноградская. После этого лишилась еще одного финансового ручейка – генеральской пенсии. С этого момента в жизнь Анны Петровны окончательно и бесповоротно приходит бедность. Чтобы как-то свести концы с концами, супруги безвылазно жили в глубокой провинции – близ уездного города Сосницы Черниговской губернии, в стареньком доме деда Анны Петровны.

Лишь в 1855 году перед Марковыми-Виноградскими забрезжил свет надежды. Александр Васильевич получил место столоначальника в Петербургском департаменте уездов. В столице семье пришлось очень тяжко. Анна Петровна вынуждена была подрабатывать переводами.

Через 10 лет Александр Васильевич вышел в отставку в чине коллежского асессора. Крошечной пенсии не хватало, чтобы жить в Петербурге, Марковы-Виноградские снова отправились в провинцию. Анна Петровна продала единственное свое сокровище – письма Пушкина. За невеликую цену – 5 рублей за штуку.

Александр Васильевич Марков-Виноградский скончался 28 января 1879 года в деревне Премухино. Через несколько месяцев, 27 мая 1879 года Анна Петровна отправилась вслед за вторым мужем – человеком, которого бесконечно любила и которому была совершенно верна.

Так закончился земной путь женщины, генеральши поневоле, вдохновившей великого поэта на бессмертные строки. В реальности ее отношения с Пушкиным не всегда были безоблачными, но в истории поэзии имя Анны Керн навсегда выбито золотыми буквами.

«Не надо, дядюшка!»

Варенька горько плакала: дядюшка хотел большего. Слезы лились не только из-за назойливого внимания Григория Александровича, но и из-за того, что она не имела сил, а главное – желания сопротивляться.

Напротив, всею душой Варенька стремилась навстречу дорогому дядюшке, высокому Аполлону с могучими мускулами, с голубыми глазами, нежным румянцем и ослепительной белизны зубами. К тому же Григорий Александрович был одним из всесильных людей в империи!

Как можно указать на дверь такому мужчине, даже если он твой близкий родственник и Господь осудит тебя?

Варенька упала лицом в мягкую подушку и зарыдала. Она была уверена, что еще пожалеет о том, что не смогла сказать: «Не надо, дядюшка!»

Варвара Энгельгардт родилась 12 марта 1757 года в Белой Церкви под Киевом. Матерью новорожденной была Марфа Александровна Потемкина, родная сестра Григория Потемкина, тогда только начинавшего поразительное восхождение к вершинам российской власти. Отец Варвары, Василий Андреевич Энгельгардт, был небогатым смоленским дворянином.

В 1775 году Марфа Александровна скончалась от неизвестной болезни в возрасте 50 лет, оставив двух сыновей – Петра и Василия, а также пятерых дочерей – Александру, Варвару, Екатерину и Надежду, младшей дочкой была Татьяна, которую мать родила в 44 года. Девиц Энгельгардт забрала к себе в имение бабушка, Дарья Васильевна Потемкина, а немного позднее семейство в полном составе переехало в Москву.

К тому времени дядя девушек, 36-летний Григорий Александрович Потемкин, уже был самой влиятельной персоной в России, фаворитом императрицы Екатерины II и по некоторым данным ее тайным супругом.

Потемкин принял в судьбе племянниц живейшее участие. Он поселил девушек в своем дворце и сразу же представил их ко двору.

Разговоры об отнюдь не только родственном интересе Потемкина к девочкам начались еще в 1775 году. Особенно, как водится, старались иностранцы. Так, французский посланник Мари Даниель де Корберон писал брату в Париж: «Способ, каким князь Потемкин покровительствует своим племянницам, даст вам понятие о состоянии нравов в России». Казалось бы, оклеветал француз светлейшего князя, но слухи полностью подтверждаются перепиской Потемкина с Варварой.

Именно на «Вариньку» Григорий Александрович сразу обратил свое благосклонное внимание, а уже затем на старшую Александру и на младших Екатерину и Надежду. В 1777 году дядюшка писал Варе, на тот момент уже фрейлине императрицы:

«Матушка, Варинька, душа моя; жизнь моя. Ты заспалась, дурочка, и ничего не помнишь. Я, идучи от тебя, тебя укладывал и разцеловал, и одел шлафраком и одеялом, и перекрестил. Ангел мой, твоя ласка столько же мне приятна, как любезна. Друг безценный, сочти мою любовь к себе и увидишь, что ты моя жизнь и утеха, мой ангел; я тебя целую без счета, а думаю еще больше».

В других письмах Потемкин еще более откровенен и называет племянницу «сладкими губками», «божественной Варюшкой», «сокровищем». Иногда он напрямую говорит о Варваре как о своей метрессе. В 1778 году при дворе начали шептаться, что огромная кровать во дворце светлейшего князя порой выступает «местом семейственного единения» Григория Александровича не только с Варварой, но также с Александрой и Екатериной, причем в одно и то же время. Правда, это никак не было подтверждено.

Вскоре между Варварой и Григорием Александровичем стали возникать конфликты и ссоры, связанные с ревностью девушки. Она писала дяде:

«Напрасно вы меня так ласкаете. Я уже не есть та, которая была. Послушайте, я теперь вам серьезно говорю, если вы помните Бога, если вы когда-нибудь меня любили, то, прошу вас, забудьте меня навеки, а я уж решилась, чтобы оставить вас. Желаю, чтобы вы были любимы тою, которую иметь будете; но, верно знаю, что никто вас столь же любить не может, сколько я».

Ревновать было к кому: в 1778 году Екатерине Энгельгардт исполнилось 17 лет, и она превратилась в изумительной красоты барышню.

Потемкин немедленно переключился с Варвары и «вечно запасной» Александры на новую фаворитку. Вот как писал об этом князь Иван Михайлович Долгоруков:

«Она всех сестер была пригожее, и дядюшка в нее влюбился; влюбиться на языке Потемкина означало наслаждаться плотию. Любовные его интриги оплачивались от казны милостью и разными наградами, кои потом обольщали богатых женихов и доставляли каждой племяннице, сошедшей с ложа сатрапа, прочную фортуну».

Варвара, по всей видимости, устраивала нешуточные истерики. В конце концов Потемкин понял, что несколько заигрался с чувствами девушки, и решил выдать ее замуж. Вскоре и жених нашелся – 26-летний князь Волконский, дед будущего великого русского писателя Льва Николаевича Толстого и прототип старого князя Болконского из романа «Война и мир».

Варвара была не против брака, но Николай Сергеевич внезапно отказал племяннице всесильного Потемкина, да еще и обозвал ее дурным словом. Карьерный рост генерал-майора Волконского после этого резко замедлился, он растерял свое положение при дворе, уволился с военной службы и возвратился лишь с воцарением Павла I.

Князь Потемкин отправился на юг строить Черноморский флот. Отношения с Варварой зашли в тупик: Григорий Александрович в гораздо большей степени увлекся другой своей племянницей, Екатериной, которая уже была беременна.

Варвара не стала сильно горевать. Она по уши влюбилась в генерала от инфантерии князя Сергея Федоровича Голицына. Потемкин эти отношения полностью одобрил, Варвара и Сергей сыграли свадьбу в Москве. Светлейший князь продолжил всячески помогать родственнице: снабжал ее деньгами, дарил драгоценности, содействовал супругу с решением вопросов по службе. А позже завещал Варваре село Казацкое и несколько иных имений в Новороссии.

Летом 1779 года Варвара вместе с мужем сопровождали в Европу находившуюся на последних месяцах беременности восемнадцатилетнюю Екатерину Энгельгардт. За границей состоялись роды, которые, к сожалению, оказались неудачными: ребенок родился мертвым.

Вернувшись в Россию, Голицыны жили зимой в Москве или в Петербурге, лето же проводили в саратовском имении Зубриловка (ныне – Пензенская область).

В конце 1779 года Варвара родила сына, которого окрестили Григорием в честь дяди. В свете были уверены, что Потемкин и был настоящим отцом мальчика.

Варвара Васильевна подарила супругу еще десять детей с 1781 по 1794 год – девять сыновей и дочку Ольгу. До взрослого возраста из отпрысков четы дожили восемь сыновей, многие из которых стали известными и уважаемыми людьми. Ольга умерла в детском возрасте, что повергло родителей в глубокий траур. Князь и княгиня возвели в честь девочки в Зубриловке декоративную башню-руину.

В октябре 1791 года Варвара Васильевна узнала страшную новость: по дороге из румынского города Яссы в Николаев прямо в карете скончался ее дядя Григорий Александрович Потемкин, отличавшийся богатырским здоровьем. Ему было 52 года. В карете с ним находилась старшая из племянниц, Александра Энгельгардт, к тому времени вышедшая замуж за коронного гетмана Польши графа Ксаверия Браницкого. Горевала не только Варвара Васильевна, но и ее сестры, особенно Екатерина Энгельгардт-Скавронская, для которой Потемкин был сродни божеству.

После смерти Григория Александровича княгиня Голицына с семейством большую часть времени проводила в Москве, в огромном доме на углу Воздвиженки и Никитского бульвара.

В Белокаменной у Варвары Васильевны организовался своего рода литературный салон, постоянным гостем которого был знаменитый поэт. Державин. С Гавриилом Романовичем княгиня познакомились еще в бытность его тамбовским губернатором – Зубриловка расположена примерно в 150 верстах от Тамбова. Раньше княгиня Голицына не раз просила светлейшего князя оказать Державину ту или иную помощь. Не оставила своего друга и впоследствии, за что Гавриил Романович был ей безмерно благодарен.

Другой знаменитый русский писатель, 28-летний баснописец Иван Крылов, в 1797 году трудился на должности секретаря, обучал детей Сергея Федоровича и Варвары Васильевны.

В доме Голицыных воспитывался будущий известный мемуарист Филипп Вигель, который не был в восторге от характера княгини и называл ее «властолюбивой, вспыльчивой и взбалмошной».

В Тернополе 7 января 1810 года скоропостижно скончался 60-летний князь Голицын. Княгиня организовала доставку тела в Зубриловку, где Сергея Федоровича похоронили.

В последние годы жизни Варвара Васильевна много говорила о грехе и покаянии, высказывала желание уйти в монастырь, строила церкви в своих имениях. Смерть застигла 58-летнюю княгиню внезапно. 2 мая 1815 года она гуляла по цветущему саду в любимой Зубриловке и вдруг упала замертво – остановилось сердце.

Так сложилась судьба женщины, которая не смогла (а может, не захотела) сказать «нет» всесильному дяде, за что в конце дней раскаялась и просила у Господа прощения. Простили ли ее? Кто знает…

«Погубил, окаянный!»

«Дашутка, чего у тебя сарафан-то измятый? И чего плачешь, обидел кто?» Тревожный голос брата вывел тринадцатилетнюю крестьянскую девочку из оцепенения. Дашутка метнулась к Федору, повисла у него на шее, рыдая.

«Братик мой, сил моих нет, моченьки нет! Погубил, погубил, окаянный!»

Только после этих слов Федор понял, что произошло. Оттолкнув Дашутку, мальчик крикнул срывающимся голосом: «Кто? Говори! Я ж его порешу!»

Дашутка побледнела, как полотно: «Тише, тише, Федя! Услышат! Барин не велел никому говорить!»

Михаил Федотович Каменский родился 8 мая 1738 года в Петербурге. Выходец из небогатого дворянского рода, сын гоф-юнкера, начинавшего карьеру мундшенком (виночерпием) при Петре I, и ставший графом. Он был одним из немногих русских военачальников, служивших на Западе – во Франции, в Пруссии.

Каменский одержал немало славных побед над турками и поляками, и долгое время считался главным соперником Александра Васильевича Суворова в борьбе за статус величайшего русского полководца. Однако несносный характер Михаила Федотовича помешал ему в этом «соревновании».

Солдаты не любили Каменского за жестокость, офицеры считали его безрассудным, а императрица Екатерина II называла «скучнейшим человеком в мире». После ссоры со светлейшим князем Потемкиным Каменского уволили с военной службы в звании генерал-аншефа и отправили генерал-губернатором в Рязань, где он также отметился скандальным поведением, о чем сказано у мемуариста Филиппа Филипповича Вигеля:

«Рассказывают, что, когда он был генерал-губернатором в Рязани, однажды впустили к нему с просьбою какую-то барыню в ту минуту, как он хлопотал около любимой суки и щенков ее клал в полу своего сюртука, и будто, взбешенный за нарушение такого занятия, в бедную просительницу стал он кидать щенят».

Граф Каменский (титул получен Михаилом Федотовичем в 1797 году от Павла I) 27 августа 1802 года был назначен санкт-петербургским военным губернатором. На этой должности граф продержался до 16 ноября, после чего его сняли по личному распоряжению государя «за дерзкие проявления своего дерзкого, жестокого и необузданного характера».

Еще раз военачальник понадобился государю в 1806 году, когда передовые части Наполеона заняли Варшаву. Александр Васильевич Суворов на тот момент уже шесть лет как скончался, а общественность потребовала у царя призвать, как выразился в своей оде Г. Р. Державин, «оставший меч Екатерины, булат, обдержанный в боях» – фельдмаршала М. Ф. Каменского.

Каменскому на тот момент было 68 лет, многое из военной науки екатерининского времени он позабыл, а с современными стратегиями был совершенно незнаком. Михаил Федотович и сам ощущал свою непригодность для столь ответственной миссии, но не нашел в себе мужества отказаться от назначения.

В штаб армии он прибыл 7 декабря. Совершенно растерявшись, старик отдал приказ об отступлении и, передав бразды правления генералу Беннигсену, фактически сбежал из ставки.

Согласно законам империи, престарелого фельдмаршала следовало судить за дезертирство, однако Александр I учел лета и чин Михаила Федотовича. Полководцу приказали удалиться в орловское поместье Сабурово-Каменское и «сидеть там безвыездно».

Родине фельдмаршал уже ничем помочь не мог. По меткому выражению мемуариста Вигеля: «Последний меч Екатерины, видно, слишком долго лежал в ножнах и оттого позаржавел».

Узнав, что барин едет в Сабурово доживать, крестьяне взвыли. И было отчего – Михаил Федотович слыл ярым крепостником. В своей усадьбе он вел себя как государь: кого хотел – казнил, кого хотел – миловал. Даже внешне Сабурово напоминало княжеское владение: в центральной части усадьбы по приказу Каменского построили 14-метровую башню с крепостной стеной.

Граф обожал сценическое искусство и, как многие помещики того времени, завел свой крепостной театр. В актрисы отбирались только самые красивые девочки-крестьянки.

Михаил Федотович что в армии, что в поместье являлся убежденным сторонником телесных наказаний. Не проходило и месяца, чтобы в Сабурово с кого-нибудь не «спускали шкуру». Секли за любую провинность, даже за самую мелкую. Мужики, девки, дети – гнев хозяина мог обрушиться на любого. Особенно часто в центре усадьбы, где установили подобие эшафота, секли красивых молодых девушек. Для графа и его сподручных мужиков, выполнявших роль своего рода опричников, это было излюбленное зрелище.

Жена Михаила Федотовича, графиня Анна Павловна Каменская (урожденная княжна Щербатова), сильно страдала от самоуправства мужа. Пока тот был моложе, старался смирять дурной характер хотя бы в отношениях с супругой, но в старости совершенно распоясался. В 1807 году граф стал открыто жить с крестьянкой. Для Анны Павловны это переполнило чашу терпения, она уехала в Москву, где жили ее дети – Сергей, Николай и Мария.

После отъезда семьи Михаил Федотович полностью посвятил себя «заботе» о крепостных. Помогал ему здоровенный детина-управляющий, которого крестьяне ненавидели лютой ненавистью. Регулярно в имениях Каменского случались бунты, о которых орловская власть непременно докладывала в столицу.

Михаил Федотович в 1808 году взял к себе в дом тринадцатилетнюю Дашутку, дочку дворовой девки Феклуши. Мужчина и раньше не отказывал себе в запретных удовольствиях, в том числе, по некоторым сведениям, в «праве господина». Однако на этот раз поступок графа не остался безнаказанным. Отставной 71-летний фельдмаршал 12 августа 1809 года в сопровождении двух дюжих молодцев и нескольких девок вышел погулять вдоль крепостной стены своей усадьбы. Он брел по тропинке, наслаждаясь солнцем и пением птиц. Его «свита» шла поодаль, не решаясь тревожить барина.

Вдруг навстречу показался крепостной мальчик-казачок лет пятнадцати. Михаил Федотович всегда носил с собой кортик, но на этот раз даже не подумал хвататься за оружие, подумаешь, сопляк какой-то идет. Занятый своими мыслями, он не заметил, что это Федор, брат Дашутки. Не заметил и того, что правую руку мальчишка почему-то держал за спиной.

Поравнявшись с барином, Федор выхватил из-за спины топор и нанес несколько ударов прямо ему по голове. Старик упал в траву. Заголосили девки, «опричники» барина принялись вязать парнишку, но Каменскому все уже было безразлично.

Убийство крепостным графа, фельдмаршала, героя нескольких войн и одного из богатейших помещиков империи вызвало небывалый шум. Большинство аристократов требовало жестко наказать убийцу и скорбело по покойному. Даже поэт Василий Жуковский, который был незаконнорожденным сыном помещика и сам не раз сталкивался с ужасами крепостничества, откликнулся пронзительными стихами:

Куда ж твой тайный путь Каменского привел?

Куда, могущих вождь, тобой руководимый,

Он быстро посреди победных кликов шел?

Увы!.. предел неотразимый!

В сей таинственный лес, где страж твой обитал,

Где рыскал в тишине убийца сокровенный,

Где, избранный тобой, добычи грозно ждал

Топор разбойника презренный…

Для Жуковского, как и для многих дворян, мальчик Федор был «разбойником презренным», вероломно напавшим на героя.

Но нашлись у Федора и заступники. Орловское дворянское собрание, прекрасно знавшее о ситуации в Сабурово, высказалось категорически против осуждения подростка по всей строгости закона. Орловцы даже пригрозили, что прекратят принимать в своем обществе сыновей фельдмаршала.

Прибывшие на место следователи выявили значительные злоупотребления, допущенные Каменским по отношению к крепостным людям, поэтому делу не дали ход. Мальчика Федора с матерью и сестрой Дашуткой выслали в Сибирь на поселение. Это наказание, безусловно, являлось невероятно мягким.

Сыновья Каменского, возвратившись в родную усадьбу, установили на месте гибели отца валун весом в 300 пудов.

Николай Каменский, младший сын покойного графа, блестящий генерал от инфантерии, очень порядочный и благородный человек, скончался в возрасте 34 лет в 1811 году. Все состояние Каменских унаследовал 40-летний старший сын, Сергей Михайлович, оказавшийся еще худшим крепостником, чем отец. Жители многострадального имения опять взвыли, да пуще прежнего. Сергей Каменский тратил колоссальные суммы на крепостной театр, который также служил для него гаремом.

Уже в 1828 году поистратившийся граф был вынужден просить у государства пенсию: «Мне, калеке, инвалиду, без ног почти, драбанту (военнослужащему) на ратном поле». Однако ему отказали. Сергей Михайлович скончался в возрасте 63 лет 8 декабря 1834 года, оставив множество незаконнорожденных детей от дворовых девок.

Рядом с усадьбой Сабурово рос великий русский писатель Николай Семенович Лесков – тогда просто Николаша, сынок орловского следователя. Гораздо позднее в знаменитом рассказе «Тупейный художник» Лесков оставил весьма атмосферное описание этого мрачного места:

«Ребенком, в сороковых годах, я помню еще огромное серое деревянное здание с фальшивыми окнами, намалеванными сажей и охрой, и огороженное чрезвычайно длинным полуразвалившимся забором. Это и была проклятая усадьба графа Каменского; тут же был и театр».

Вот в этот серый дом и попала однажды робкая крестьянская девочка Дашутка. Но как же сложилась в Сибири ее судьба, судьба Федора и их матери Феклуши? Ах, если бы знать! Увы, история об этом умалчивает.

Одно можно сказать наверняка: бесчинства младшего графа Каменского, переплюнувшего своего отца, эта несчастная семья уже не застала. И на том, как говорится, спасибо.

«От кого дочку прячешь?»

«Опочивальня где?» – грозно спросил император. Мария зарделась как маков цвет. Ей показалось, что государь шутит, ведь для прелюбы они еще были практически незнакомы. Но царь не шутил.

«Пойдем», – приказал он и направился к лестнице. Бедняжка Мария плелась следом, глотая слезы. Такая маленькая, нежная, она с трудом представляла, что может сделать с нею этот великан.

Стуча тростью по лестнице, Петр Алексеевич поднимался к опочивальне родителей Марии, строго выговаривая: «Разве ж можно твому отцу такую красу прятать? Пошто, говорю, Дмитрий Константинович, дочку-то прячешь, негоже, негоже! Ну да мы сейчас это исправим!»

В конце апреля 1700 года в столице Молдавского княжества городе Яссы появилась на свет девочка, назвали которую Марией. Отцом малышки был бывший молдавский господарь князь Дмитрий Константинович Кантемир, а матерью – красавица Кассандра Кантакузен, дочь господаря Валахии Шербана Кантакузена.

В Молдавии семье Кантемир находиться было небезопасно, и через несколько месяцев после родов родители перевезли Марию в Константинополь, где ее отец владел большим домом.

Детство девочки было вполне счастливым. Отец и мать Марии – образованнейшие люди своего времени – наняли ей лучших учителей. Она демонстрировала большие успехи в учении, особенно в античной литературе, музыке, истории и рисовании.

В доме Кантемиров часто гостил российский посол в Константинополе Петр Андреевич Толстой. Он даже предложил учителя для Маши – греческого монаха Анастасия Кондоиди, своего секретного осведомителя. Задачей Кондоиди было следить за контактами Кантемира с турками: султан Ахмед III возлагал на Дмитрия Константиновича некоторые надежды в плане протурецкого управления мятежным Молдавским княжеством.

В 1710 году началась русско-турецкая война, Россия нуждалась в помощи Молдавии, находившейся под османским игом. Дмитрия Кантемира снова назначили молдавским господарем, обманув все надежды султана Ахмеда. В 1711 году вместе с Петром, калмыцким ханом Аюкой и черногорским военачальником-митрополитом Данилой Негошем Дмитрий Кантемир участвовал в войне против османов, которая закончилась поражением России и ее союзников. Петру пришлось вернуть Османской империи Азов, ликвидировать крепости Таганрог и Каменный Затон, а также сжечь первый в истории России Азовский флот.

Дмитрий Кантемир, согласно заключенному с турками Прутскому договору, лишился своих владений и титула господаря Молдавии. В 1711 году его семья спешно перебралась в Харьков, а в 1713 году – в Москву. 11 мая 1713 года скончалась княгиня Кассандра, долго болевшая после тяжелых родов. Дмитрий Константинович стал вдовцом. Он приобрел подмосковную резиденцию «Черная грязь», а также нанял для четырнадцатилетней Марии учителя русского языка – известного литератора Ивана Ильинского. С этого момента Кантемиры были уже неразрывно связаны с Россией.

В 1716 году Дмитрий Константинович решил переехать в Петербург: в столице сподручнее было ждать награды, которую Петр I пообещал молдавскому господарю за помощь в войне. Кантемир приобрел великолепный дом, начал бывать при дворе, где и познакомился с ровесницей своей дочери, обворожительной княжной Анастасией Трубецкой.

Зимой 1717 года сыграли пышную свадьбу с приглашением всего цвета русской аристократии. Присутствовал, конечно, и государь, который глаз не отрывал от дочери князя Кантемира – черноглазой красавицы Марии.

«Хороша молдовенька», – отпивая свое любимое красное французское вино «Эрмитаж», сказал Петр Алексеевич на ухо сподвижнику Павлу Ягужинскому. Конечно, государь в тот же день мог добиться благосклонности «молдовеньки», но по какой-то причине не стал этого делать.

Как выяснилось, романтическую атаку на Марию Петр Алексеевич отложил на потом. В декабре 1718 года по приказу государя Павел Ягужинский организовал первую ассамблею. Всем родовитым дворянам с женами и дочерьми было приказано явиться на императорский бал.

Князь Кантемир прибыл с юной супругой, но Петра представительство этой семьи не устроило. «От кого дочку прячешь?» – нахмурился государь. Дмитрий Константинович, заикаясь, принялся объяснять, что Марии нездоровится. Император не поверил и приказал Павлу Ягужинскому, денщику Татищеву и доктору Блюментросту отправиться во дворец Кантемиров и провести тщательное расследование здоровья княжны: а ну как девица «злостно избегает увеселений государевых»?

Вот как писал об этом Иван Ильинский, учитель Марии Дмитриевны:

«Павел Иванович Ягужинский с доктором Лаврентием Лаврентьевичем Блументростом да с Татищевым приезжали осматривать княжну: в правды ли немогутне могут, понеже в воскресенье в сенате не были».

Выяснилось, что княжна и правда больна – простуда. Император сменил гнев на милость, но строго-настрого приказал Марии бывать в свете. Да и сам стал все чаще захаживать в дом князя Кантемира.

Зимой 1721 года старый знакомый Дмитрия Константиновича, граф Толстой, сделал все, чтобы дома у Кантемиров находилась только Мария и слуги. Вскоре туда прибыл 49-летний Петр I. Побеседовав с девушкой немного о незначащих вещах, пригласил Марию в опочивальню. Отказать та не посмела.

Дмитрий Кантемир, узнав о романе дочери с императором, сильно обрадовался, это сулило ему немалые преференции. Жена царя Екатерина Алексеевна (до принятия православия Марта Скавронская) уже не радовала Петра, отношения с 21-летней жгучей молдавской красавицей были для него глотком свежего воздуха.

В начале 1722 года князь Иван Долгоруков просил руки Марии, но последовал отказ: княжна к тому моменту уже была беременна. Очевидно, от государя.

В августе того же года Петр I и Екатерина Алексеевна отправились вместе с русской армией в Персидский поход на Северный Кавказ. Мария со своей семьей находилась в свите императора.

В пути молодой женщине нездоровилось, она вместе с мачехой Анастасией Трубецкой и братом Антиохом осталась в Астрахани на государевом рыбном дворе, где для семейства выделили отдельное помещение.

Вскоре у княжны Марии начались преждевременные роды, она разрешилась от бремени мертвым младенцем мужского пола. Французский посол Жак де Кампредон 8 июня 1722 года отправил своему королю депешу, в которой однозначно высказался о том, что друзья Екатерины «помогли» Марии «выкинуть» дитя.

Темное дело свершили два человека – лейб-медик Екатерины Алексеевны Георгий Поликала, грек по происхождению, и все тот же посол России в Константинополе, приятель Дмитрия Кантемира Петр Андреевич Толстой. Кстати, Поликала, до того как попасть к Екатерине, был личным врачом Толстого.

Историк XIX века Леонид Николаевич Майков писал:

«Толстому не впервой было играть двойственную роль: сближая княжну с Петром, он в то же время хотел быть угодным Екатерине; несчастная княжна оказалась его жертвой, хрупкою игрушкой в его жестких руках. Теперь супруга Петра могла быть покойна; опасность, которой она боялась, была устранена».

Неудачные роды дочери сильно расстроили и даже подкосили здоровье князя Кантемира, Дмитрий Константинович начал крепко хворать. Семье пришлось переехать в свое орловское имение Дмитровку, где 21 августа 1723 года бывший молдавский господарь, действующий русский сенатор и тайный советник скончался в возрасте 49 лет.

Государь, так и не получивший от Марии Кантемир сына, перестал искать с нею встреч.

Обезопасившая себя Екатерина была официально коронована Петром в императрицы весной 1724 года. Новоявленная царица тут же отблагодарила Толстого, убедив мужа даровать ему графский титул. Впрочем, уже осенью отношения Петра и Екатерины сильно испортились: государыня не на шутку увлеклась молодым Виллимом Монсом, что стало для царя тяжелейшим ударом.

Приказав отрубить Монсу голову, Петр возобновил отношения с Марией Кантемир. Их встречи продолжались вплоть до смерти Петра в январе 1725 года в возрасте 52 лет.

Забеременеть во второй раз от императора молдавской княжне не удалось, как выяснилось – к счастью. Несмотря на то, что Петр Алексеевич не успел назвать преемника, престол перешел к его жене Екатерине Алексеевне.

После смерти императора Мария Дмитриевна слегла. Болезнь была настолько сильной, что 25-летняя женщина даже составила завещание в пользу любимого брата Антиоха. Майков писал:

«Пока сенат обсуждал вопрос о наследстве умершаго господаря, княжну Марию снова постигла тяжкая болезнь. Нравственною причиною ея были, очевидно, те треволнения, какия ей пришлось испытать в последние годы. Внимание Петра, возобновившееся после его разрыва с Екатериной из-за Монса, возродило честолюбивыя мечты в сердце княжны; но неожиданная кончина государя нанесла им внезапный решительный удар».

К счастью, завещание не понадобилось: Мария Кантемир поправилась и переехала из Орловской губернии в Санкт-Петербург. Жила тихо, при дворе не появлялась. Положение женщины во времена Екатерины I вполне соответствовало понятию «опала».

При Петре II и особенно при Анне Иоанновне Мария пользовалась большим почетом. Анна Иоанновна сделала ее своей фрейлиной, подарила землю у Покровских ворот в Москве. На выделенном участке Кантемир возвела по проекту архитектора Трезини два великолепных дома.

В свои 30 лет Мария все еще считалась завидной невестой. Так, к ней посватался грузинский царевич Александр Бакарович, но получил вежливый отказ. Отказала княжна и сенатору Федору Васильевичу Наумову. Кажется, после императора Мария не желала знать других мужчин. В 40-е годы главным мужчиной в ее жизни стал младший брат Антиох Кантемир, один из главных русских поэтов того времени.

В письмах к брату в 1744 году Мария все чаще высказывала желание постричься в монахини. Антиох отвечал с раздражением:

«О том вас прилежно прошу, чтоб мне никогда не упоминать о монастыре и пострижении вашем; я чернецов весьма гнушаюсь и никогда не стерплю, чтоб вы вступили в такой гнусной чин, или буде то противно моей воли учините, то я в век уже больше вас не увижу. Я желаю, чтоб по приезде моем в отечестве, вы прожили всю жизнь со мною и в доме моем были хозяйкою, чтоб сбирали и потчивали гостей, одним словом – чтоб были мне увеселением и спомощницей».

Такое, вполне достойное и благородное будущее видел для сестры Антиох Дмитриевич. Светлым мечтам не суждено было сбыться. Увы, 31 марта 1744 года 34-летний Антиох скоропостижно скончался в Париже. Мария с огромными трудностями и приключениями доставила тело брата в Москву и похоронила рядом с отцом в нижней церкви Николо-Греческого монастыря.

Последние свои годы Мария Дмитриевна посвятила, как сказали бы в наше время, благотворительности. На собственные средства строила церкви, монастыри, помогала бедным и болящим.

Летом 1757 года Мария Дмитриевна сильно заболела и составила завещание, согласно которому значительную часть ее средств следовало потратить на строительство женского монастыря в Марьине, а также на раздачу бедным. Многочисленную недвижимость княжна отписала братьям и сестрам как от родной матери Кассандры Кантакузен, так и от мачехи Анастасии Кантемир (во втором браке Гессен-Гомбургской).

Мария Кантемир тихо скончалась в возрасте 57 лет 9 сентября 1757 года. Похоронена в Николо-Греческом монастыре рядом с отцом и братом.

Так сложилась судьба женщины, на которую обратил благосклонное внимание сам император, но, к счастью для Марии, это не закончилось для нее так фатально, как для многих других девушек и женщин.

Девочка в корзинке

«Что там, открывай скорее!» – торопила Елизавета супруга. Ей следовало бы догадаться, что корзинки просто так к дверям не подкидывают. Хотя грушами или яблоками вполне мог кто-нибудь поделиться от щедрот своих: начало октября, урожайный год…

Антип Григорьевич, который был подогадливее супруги, скрепя сердце снял с корзинки лоскутное одеяльце. Елизавета вскрикнула и отшатнулась, схватившись за голову. Там лежал ребенок.

Нижегородский театральный парикмахер Антип Григорьевич Стрепетов 4 октября 1850 года обнаружил на крыльце своего дома корзинку с младенцем. Это была крошечная девочка, едва живая: ночи стояли холодные, бедный ребенок подвергся длительному переохлаждению.

Стрепетов немедленно отправился за доктором, а его супруга, Елизавета Ивановна, тем временем всячески пыталась отогреть малышку. Слаженные и быстрые действия супругов спасли девочке жизнь.

Всю жизнь ее тело напоминало о тех трагических обстоятельствах, при которых у четы Стрепетовых появилась дочь. Непропорционально сложенная, болезненная, с малыми физическими силами никогда она не забывала о своем «корзиночном» прошлом.

Антип и Елизавета Стрепетовы были людьми небогатыми, но во второй раз бросить на произвол судьбы ребенка, и без того едва не погибшего, они никак не могли. После некоторых раздумий Антип Григорьевич стал девочке приемным отцом, а Елизавета Ивановна – приемной матерью.

Найденыша окрестили в одной из церквей Нижнего Новгорода. Назвали Пелагеей, Антип Григорьевич дал ей свою фамилию и отчество. Так она стала законной дочерью и получила шанс прожить обывательскую жизнь. Но все же приняли ее в семью не простые мещане.

Детство Пелагеи прошло за театральными кулисами. Пока ее отец делал артистам замысловатые прически, мать выступала на сцене: Елизавета Стрепетова была талантливой певицей, обладательницей яркого сопрано. Когда-то она была крепостной генерал-лейтенанта Дмитрия Дмитриевича Шепелева, служила в созданном им театре. За выдающийся дар Шепелев дал певице вольную, помогал деньгами, покровительствовал.

Пелагея восхищалась матерью. Стоя за кулисами, она как завороженная смотрела на прекрасную Елизавету Ивановну, мечтала выучиться петь, как она. Увы, Пелагея обладала слабым голосом, так как девочка была «болезненная, бедная физическими силами, неправильно сложенная». Все это являлось последствиями той холодной октябрьской ночи, что Пелагея провела в корзинке.

В 1862 году в Нижнем Новгороде проходили гастроли знаменитой русской драматической актрисы Никулиной-Косицкой. Эмоциональная, сложная игра Любови Павловны потрясла Пелагею до глубины души:

«Она стала своего рода эталоном для юной Стрепетовой, которая, повзрослев, стала продолжательницей созданной Никулиной традиции сочувственного, поэтичного изображения русской женщины, мечтающей и любящей, страдающей, а также отстаивающей свою любовь».

Фактически девочка заново открыла для себя театр. Поняла, что представление может не только развлекать зрителей, но и «врачевать их души». Именно этим и занималась Любовь Павловна Никулина-Косицкая. В 1865 году в Рыбинске состоялся удачный театральный дебют семнадцатилетней актрисы Полины Стрепетовой (более «благородное» имя предложил взять в качестве псевдонима ее приемный отец).

Юная актриса не могла похвастаться наличием театрального образования, но с легкостью воспринимала стиль и манеру игры актрис, которых ей доводилось видеть на сцене, – той же Никулиной-Косицкой, Александры Ивановны Шуберт, обучавшейся у самого Михаила Щепкина.

После роли Софьи в спектакле Ивана Васильевича Самарина «Перемелется – мука будет» в 1866 году о молодой актрисе заговорили. Зрители и критики отмечали болезненность и хрупкость Полины Стрепетовой, что придавало игре особую достоверность и щемящий надрыв. С 1867 года Стрепетова поступила на службу в Саратовский театр, где играла как в драмах, так и в комедиях, водевилях и даже в опереттах. Там в 1870 году Полина познакомилась с 26-летним актером Михаилом Стрельским – красивым, обаятельным и талантливым.

Молодая актриса влюбилась по уши.

Жениться Михаил не мог, так как у него за границей уже была законная супруга. Да и, несмотря на совместную жизнь с Полиной, в посторонних связях себя не ограничивал.

Стрепетова ревновала, у пары постоянно происходили бурные ссоры, становившиеся достоянием общественности. Полину крайне тяготил статус незаконной жены, но ей приходилось следовать за Стрельским, так как она была беременна и не имела возможности выходить на сцену.

После рождения дочери Маши она нашла в себе силы прекратить мучившие ее отношения.

Она вся отдалась театру. В Казани, где она выступала в 1871 году, по-настоящему раскрылся ее талант. Лучшие роли в спектаклях по пьесам Островского, Куликова, Писемского проложили ей дорогу на столичные подмостки.

Однако ее сердце все еще было разбито.

Снова полюбить Полина смогла лишь через несколько лет. Ее избранником стал известный актер и театральный критик Модест Писарев. Свадьба состоялась в 1877-м, и в этом же году Полина родила супругу сына Виссариона.

Модест Иванович, как и первый муж, был на шесть лет старше Стрепетовой, с благоговением относился к ее таланту. Супруги выступали на одной сцене, их гастроли в Петербурге, Киеве и Харькове вызвали настоящий фурор. Для Писарева сотрудничество со Стрепетовой стало моментом наивысшего творческого расцвета.

Мастерство Полины росло с каждым годом, одновременно росла и ее известность. Театральные критики отмечали уникальную манеру игры Стрепетовой: она умела вызывать у зрителей слезы, побуждать сопереживать персонажу как самому близкому и родному человеку. Вскоре Полину стали называть «врачевательницей душ», как и ее кумира Никулину-Косицкую. В 1876 году состоялся триумфальный дебют Полины Стрепетовой на сцене Александринского театра.

Девочка, найденная холодной осенней ночью в маленькой корзинке, болезненная и слабая, которая могла умереть от холода ещё в младенчестве, заставляла выдающихся писателей, аристократов, чиновников и даже членов императорской фамилии испытывать глубокие эмоции. Роль Катерины в «Грозе» Островского многие современники называли эталонной. Равно как и Лизавету в «Горькой судьбине» Писемского, Аннету в «Семейных расчетах».

Талант молодой актрисы высоко оценили писатель Тургенев, художник Ярошенко, композитор Чайковский и многие другие знаменитости. От живописцев, желающих написать ее портрет, отбоя не было, а первым в этой очереди был Илья Репин.

Ах, если бы так чудесно все обстояло и в семейной жизни Полины! Обожая супругу как актрису, Модест Иванович Писарев, похоже, не любил ее как женщину. Слабая, хилая телом женщина, постоянно пьющая кумыс для поправки желудка, привлекала Писарева гораздо меньше, чем юные, пышущие здоровьем актрисы. Модест Иванович изменял жене «деликатно», но слухи о его неверности все равно достигали ушей Полины, доставляя большие страдания.

И вот в 1884 году Модест Иванович влюбился в молодую красавицу-актрису Александру Гламу-Мещерскую и стал жить с ней. Для Стрепетовой это было невыносимо, так как Писарев был для нее не только мужем, но и учителем, и единомышленником в искусстве, и антрепренером.

Расставание получилось тяжелым. Писарев, чтобы свозить Сашеньку Гламу в Крым, заложил имение, в которое вложила деньги и жена. Возвращаясь, Модест Иванович ждал скандала, но Полина Антипьевна проявила себя в высшей степени сдержанно. Писательница Софья Ивановна Смирнова-Сазонова оставила такое свидетельство:

«Стрепетова была постом. У нее несколько раз был Писарев, просил позволения повидать детей. Первый раз она ушла из дому, во второй раз приняла сама – встретила просто: „Здравствуй, голубчик!“ И поцеловала. Он сконфузился, ждал совсем не того, сцены или истерики. И все следующие разы она принимала его так же. После его ухода рыдала, а при нем была спокойна».

Полина Антипьевна до последнего надеялась, что муж одумается, вернется, но этого не произошло.

В 43-летнюю Полину Антипьевну в 1891 году до безумия влюбился 28-летний ревизор железнодорожного департамента Александр Погодин. Он был из богатой и влиятельной семьи: его дядя, Тертий Иванович Филиппов, служил действительным тайным советником и государственным контролером.

Актриса ответила мужчине взаимностью. Свадьба состоялась 1 мая 1891 года, наделала много шума. Подруга Полины, Смирнова-Сазонова, писала в своем дневнике:

«1 мая. Стрепетовой 43 года, она вышла за 28-летнего Погодина. Вся родня, в том числе Тертий Иванович Филиппов, в отчаянии. О своей свадьбе они объявили родне так: молодой Погодин ввел за руку сияющую Стрепетову: „Поздравьте! Это моя невеста или, лучше сказать, жена“. Те так и окаменели и четверть часа с мыслями собраться не могли. Стрепетова при всех бросается на шею к родне своего мужа и называет ее „милый дядюшка“!»

В браке с Погодиным актриса оказалась в ситуации, когда больше любили ее, чем она. Любовь Александра была всепоглощающей, собственнической. Он страшно ревновал супругу к ее бывшим мужьям, коллегам, поклонникам и даже к театру.

«Я застрелюсь, если ты не прекратишь меня мучить!» – кричал Александр, когда Стрепетова получала очередной букет от поклонника.

Зимой 1893 года Погодин исполнил угрозу: пустил себе пулю в лоб прямо на пороге спальни Полины Антипьевны. У Смирновой-Сазоновой читаем:

«Стрепетова сумасшествовала на похоронах застрелившегося мужа. На выносе тащила по полу свою шубу за рукав, повязалась платком, как селедочница. За обедней кидалась на гроб и кричала на всю церковь».

После похорон мужа Стрепетова поселилась в Санкт-Петербурге. Служила в Малом театре, писала воспоминания. В 1902 году Полина Антипьевна тяжело заболела – у нее обнаружили рак желудка. Смотрела за матерью дочь Маша, которую всю жизнь актриса недолюбливала, называла такой же коварной, как ее отец-изменник Михаил Стрельский. Болезнь заставила пересмотреть отношение к дочери. Великая русская актриса Полина Антипьевна Стрепетова 17 октября 1903 года скончалась в возрасте 55 лет.

Мария Писарева, дочь Полины Антипьевны, стала школьной учительницей. Сын Виссарион выучился на дипломата, уехал на службу в Константинополь. В 1917 году, когда в России началась революция и страна стремительно рушилась, 40-летний Виссарион Писарев застрелился.

К счастью, Полина Антипьевна, буквально боготворившая сына, не узнала о его трагической судьбе. В ее жизни и без того хватило страданий, начиная с той осенней октябрьской ночи, когда кто-то оставил корзинку с ней у дверей незнакомых людей.

Битая

Она застала супруга в опочивальне с дворовой девкой, и сама же за это поплатилась! Василий Федорович взбеленился, что его прервали, и поколотил юную жену. Александра плакала навзрыд, лежа на постели. Все ее надежды, все мечты о прекрасной семье враз рухнули.

Теперь битая Александра мечтала об одном: как можно скорее бежать от жестокого мужа. Да вот только как это сделать?

Княгиня Мария Ивановна Долгорукова, урожденная Голицына, в 1690 году родила супругу Григорию Федоровичу прелестную малютку-дочку. Отец был безмерно счастлив, ибо уже и не чаял пополнить семью девочкой: до того Мария Ивановна родила трех сыновей.

Окрестили малышку достаточно редким для России XVII века именем – Александра. Если мать относилась к ней вполне спокойно, отдавая предпочтение сыновьям Алексею, Ивану и Сергею, то батюшка души в дочери не чаял.

Детство Сашеньки прошло в отцовской усадьбе Подмоклово, которую называли «Подмосковной Италией». Имение Долгоруковых славилось эстетичностью и обустроенностью. Там был великолепный двухэтажный дворец в стиле барокко, огромный пейзажный парк с липовыми и тополиными аллеями, каскадные пруды. Сашенька гуляла с нянями по парку, каталась на подаренном отцом пони, играла с братьями в просторных залах.

Петр I в 1701 году назначил князя Григория Федоровича Долгорукова чрезвычайным посланником и полномочным министром при дворе польского короля Августа II Сильного. Так одиннадцатилетняя Александра оказалась в Варшаве, где изучала французский и немецкий языки под руководством нанятых отцом европейских преподавателей. В 1706 году Варшаву заняли войска Карла XII. Король Швеции вынудил Августа Сильного отказаться от престола. Долгоруковым пришлось спешно бежать из Польши в Россию.

Александре на тот момент исполнилось 16 лет; красотою своей и изяществом она быстро затмила всех признанных московских красавиц. Ясно было, что княжна Долгорукова уж точно в девках не засидится.

Предложения о браке с его дочерью сыпались на Григория Федоровича как из рога изобилия, но он все отклонял: уж больно незнатные, небогатые претенденты. В 1710 году батюшка сообщил 20-летней Александре, что подобрал для нее «блестящую партию» – действительного тайного советника, родного брата вдовствующей царицы Прасковьи Федоровны, графа Василия Федоровича Салтыкова.

Граф Василий был значительно старше Сашеньки – ему исполнилось 38 лет. Три года назад Салтыков стал вдовцом – скончалась его первая супруга, Аграфена Петровна, урожденная княжна Прозоровская.

Послушная, скромная и добрая Сашенька не стала перечить батюшке и согласилась стать женою Василия Федоровича. После свадьбы Салтыков увез молодую супругу в Митаву (современный город Елгава в Латвии. – Прим. ред.), столицу Курляндского герцогства.

Очень скоро Александра поняла, что муж только на людях учтив и добродетелен. За закрытыми дверями перед ней представал совсем иной человек – грубиян, охальник, драчун.

Новоиспеченная жена очень быстро надоела Василию Федоровичу в опочивальне, и он, совершенно не таясь, вступил в связь с миленькой дворовой девкой Александры Григорьевны. Салтыков позволял себе обзывать Александру, насмехаться над ней.

Дальше – больше. Граф начал поколачивать супругу, с каждым разом все сильнее и сильнее. Не выдержав такого обращения, Александра написала письмо царице Екатерине Алексеевне. Челобитная ее не возымела действия, лишь взбеленила Салтыкова. Василий Федорович набросился на супругу, избил, а затем посадил в чулан, лишив еды.

Выйдя из чулана, Александра не оставила попыток урезонить деспота. На этот раз она написала государю Петру I. Об этом послании стало известно царице Прасковье Федоровне Сатыковой, которая немедленно написала брату Василию:

«Братец, свет мой, пожалуй, поберегися, чтобы тебя не извели или бы не убили… она била челом и руку приложила „Васильева, жена Федоровича Салтыкова“; а челобитня писана по-прежнему, только прибавки: „хуже я вдовы и девки“; да еще пишет: „взял мою бабу и живет блудно“ и бьет челом, блудного дела с тобою разойтится; ко государю пишет просительное письмо, чтобы он миловал. Надобно тебе быть сюда поскорее; я не знаю, что делать на их челобитню: твоя надобна или нет? И без твоей челобитной будто нельзя быть, а без твоей руки не примут; всеконечно надобно тебе быть поскорее, по последней мере, что к царице Екатерине ангелу; а лучше бы поскорее, надеелася… много умиляются за нее и стоят за нее; больше сам знаешь, кто ее друзья».

До Петра I письмо Александры, по всей видимости, так и не дошло. А вот разъяренный Василий Федорович избил бедную супругу до полусмерти и, оставив ее в бессознательном состоянии, ускакал из Митавы. Едва слуги выходили графиню, как Салтыков прислал из Петербурга письмо с требованием к жене немедленно явиться к нему.

Александра, прекрасно понимая, что ее ждет, решила отправиться в другую сторону – в Варшаву, к дорогому батюшке. Григорий Федорович Долгоруков еще в 1709 году повторно заступил на пост посла в Польше и с тех пор Варшавы практически не покидал. Князь Григорий прекрасно знал о бедственном положении дочери и проклинал себя за то, что отдал Александру мучителю-Салтыкову, прельстившись его знатностью и богатством.

Итак, Александра решила бежать, только сделать это было крайне сложно. Побег от законного мужа – по тем временам тяжкий проступок. Тем паче, что почти вся дворня Александры в Митаве была «салтыковской» и сообщала барину о каждом шаге графини. Благо батюшка послал к дочери князя Шейдякова, который, встретив переодетую в мещанку Александру в еврейской корчме, тайно переправил ее в Ригу.

В Риге Александра с двумя горничными села в заранее приготовленную почтовую коляску и благополучно добралась до Варшавы. Из польской столицы написала супругу письмо, в котором назвала отца виновником своего поспешного отъезда:

«Не смела воли его преслушать; а когда изволите мне приказать быть – я готова. Не надеюсь я вашего за то гневу, понеже имела давно от вас позволение. А что мое платье и другое осталось по отъезде вашем из Митавы, и я ничего не взяла».

Даже по этим строкам видно, насколько Александра боялась мужа, трепетала перед ним.

Отец был шокирован внешним видом дочери: цветущая барышня за годы, проведенные с супругом, превратилась в собственную тень. Князь не мог поверить, что с его девочкой, княжной Долгоруковой, можно было так обращаться! Приголубив и успокоив Александру, Григорий Федорович написал письмо государю Петру Алексеевичу:

«Зять мой Василий Салтыков, зная дочь мою, своею волею женился и оную немалое время имел, как и прочие мужья, в своей любви; и потом ни за что, токмо по наговору своих людей, которые и с прежнею его женою, також для своего интересу, чтоб оным всем его владеть, ссорили. Для чего какою немилостию обратился, и в такой немилости и в ругании от людей своих оную содержал, и безвинно бил мучительски, и голодом морил, и такое бедное мучение и гонение терпела, чего и описать невозможно, что не токмо жене, ни последней подданной сироте снесть было не мочно; однако оная, привращая его к прежней милости, все то чрез натуру терпела, и тем пуще сердце его ожесточила, так что, не боясь Бога и всенародного стыда, в Митаве хотел убить (ее) до смерти; и так мучительски бил, что замертвую кинул. … Потом, что было ее – все ограбил».

В конце послания Григорий Федорович попросил царя позволить Александре жить с отцом в Варшаве, развести ее с мужем, возвратить приданое и обязать Салтыкова выплатить супруге содержание, чтобы «несчастная дочь моя в вечных слезах имела себе пропитание».

Петр I, получив письмо, наложил на него высочайшую резолюцию:

«О сем розыскать и обиженной стороне полную сатисфакцию учинить в Юстиц-коллегии. А буде за чем решать будет неможно – учинить нам доношение».

Вскоре Василия Федоровича Салтыкова вызвали в Юстиц-коллегию, где он заявил следующее: «Жену безвинно не бивал, а когда какую противность и непослушание мне учинит, тогда ее своеручно бивал». По его словам, Александра вовсе не была такой невинной овечкой, каковой ее выставлял отец: «Всегда его не слушала и невежничала многими досадными словами». На основании полученных сведений Юстиц-коллегия инициировала судебный процесс, наделавший много шума в Российской империи.

Александра Салтыкова предоставила документ, выданный ей Николаем Ламбертовичем Бидлоо, придворным доктором Петра I, что полностью подтверждало нанесенные женщине побои. Да и мало кто сомневался в самой способности Василия Федоровича к рукоприкладству: о суровом нраве Салтыковых все были наслышаны.

Впрочем, у Василия нашелся убийственный контраргумент: то самое письмецо, что из страха смертного написала ему из Варшавы Александра, обвинив в своем побеге отца.

Несмотря на, казалось бы, очевидную вину Салтыкова, процесс затянулся на долгие годы. Григорию Федоровичу пришлось еще не одну челобитную подать представителям августейшей фамилии. Александра же чуть ли не каждый день слезы лила от страха, что ее могут возвратить к законному супругу.

Князь Долгоруков так и не дождался завершения семейной драмы, он скончался 15 августа 1723 года в возрасте 65 лет.

Лишь в 1730 году Священный синод, получивший дело Салтыковой из Юстиц-коллегии, развел Александру с мужем. На тот момент императрицей уже была Анна Иоанновна, племянница Василия Федоровича.

Для графа Салтыкова развод с супругой, похоже, оказался невыносим: он скончался 5 октября 1730 года через пару месяцев после вынесения синодального решения.

Увы, 40-летней Александре Григорьевне так и не довелось пожить вволю свободной женщиной. В 1730-м семейство Долгоруковых оказалось в опале из-за подложного духовного завещания Петра II в пользу его обрученной невесты Екатерины Алексеевны Долгоруковой. Главными виновниками назвали родных братьев Александры Григорьевны – Сергея и Ивана, ее двоюродного брата Василия Лукича Долгорукова, а также племянника Ивана Алексеевича Долгорукова. Своим манифестом от 14 апреля 1730 года императрица лишила всех четверых чинов и наград и сослала в дальние деревни.

Досталось и невинной Александре Григорьевне, которую Анна Иоанновна, в бытность герцогиней Курляндской, очень любила, считала подругой и всячески защищала от мужа-тирана. Александру Салтыкову отправили в Нижегородский (Крестовоздвиженский) женский монастырь, где постригли в монахини.

В Нижегородской обители в 1739 году Александра Григорьевна узнала о возобновлении дела о подложном завещании и о казни ее братьев и племянника. Инокиня со дня на день ожидала прихода палача и к ней, но Анна Иоанновна пощадила бывшую подругу. В монастыре бедняжке жилось несладко: монахини, как водится, не жаловали аристократку.

После воцарения Елизаветы Петровны в 1741 году репрессии против рода Долгоруковых прекратились, оставшиеся в живых члены некогда могущественной семьи получили возможность вернуться в Петербург и Москву. Освободили из монастырской ссылки и 51-летнюю Александру Григорьевну.

Приехав в Петербург, графиня подала прошение Елизавете Петровне о возврате ей отцовского села Старбеево, которое когда-то входило в ее наследство и «незаконно» досталось покойному мужу. В 1742 году Елизавета возвратила просительнице село.

Наконец-то Александра Григорьевна получила возможность пожить по-человечески! Рядом не было ни деспота мужа, ни надоедливых монахинь, ни жестокой настоятельницы. Графиня наслаждалась прекрасной подмосковной природой, покоем и свободой. Крестьяне села Старбеево, по свидетельствам современников, с любовью относились к доброй и милостивой помещице. В 1763 году Александра Григорьевна скончалась в возрасте 73 лет, завещав все имущество племяннику.

Женщина, которая прошла через несчастливый брак, через бесконечно долгий и тяжелый развод, через монастырь, многими страданиями заслужила в самом конце жизни двадцать лет покоя.

«Неосторожно обрюхатил»

Барин хотел большего, и молоденькой крестьянке стало не по себе. Она принесла в жарко натопленную баню березовые веники и никак не ожидала, что хозяин попросит ее остаться.

«Спинку потрешь осторожно, похлещешь веничком», – белозубо улыбаясь, сказал он.

Лицо Оли горело, из глаз лились слезы. Жарко было в бане.

В начале июля 1805 года в имении Петровское в Псковской губернии крестьянка Васса Лазаревна Калашникова (в девичестве Космина) родила девочку. Отец, Михайло Иванович Калашников, дворовый человек помещиков Ганнибалов, принял дитя с радостью и назвал дочку Ольгой в честь святой древнерусской княгини.

Михайло Иванович пользовался расположением барина, Петра Абрамовича Ганнибала. Тот, уйдя с военной службы в отставку, занялся в усадьбе очень прибыльным делом – приготовлением водок и настоек как для личного пользования, так и на продажу. Калашников помогал барину.

После смерти родного брата Петра Абрамовича, Осипа Ганнибала, в 1806 году, вдове покойного, а также его дочери Надежде Осиповне Пушкиной потребовались дополнительные крестьяне в соседнем имении Михайловское. Они попросили родственника передать им семейство Калашниковых. Петр Абрамович нехотя согласился. Теперь смекалистого Михайлу ценили еще больше. В 1808 году 63-летняя барыня Мария Алексеевна Ганнибал назначила Калашникова управляющим имением. Для молодых и непрактичных Надежды Осиповны и Сергея Львовича Пушкиных Калашников стал незаменимым человеком.

Между тем семья Калашникова – супруга Васса Лазаревна, пять сыновей и дочка Оля – оставались в Петровском. В 1814 году Оле исполнилось девять лет, ее отец попросил у Марии Алексеевны позволения забрать родных в Михайловское. Дело в том, что Петр Абрамович Ганнибал на старости лет завел в усадьбе крепостной гарем и начинал уже поглядывать и на Олю.

К счастью, Мария Алексеевна позволила крестьянской семье воссоединиться. Олю барыня определила в сенные. Ее обучением занималась Арина Родионовна, 56-летняя няня господских детей, прежде всего Сашеньки, который с 1811 года находился в Царскосельском лицее и в Михайловское приезжал лишь на каникулы. Добрейшая Арина Родионовна показывала Оле, как надо прислуживать господам за столом, в сенях, учила ее швейному делу.

«Научишься хорошо шить, прясть да вышивать, – говорила своей юной ученице Арина Родионовна долгими зимними вечерами, – и господам угодишь, и, глядишь, себе приданое соберешь, чтобы за хорошего крестьянского парня выйти».

Ветер за окошком завывал, жужжало веретено, Оля молча слушала и наматывала на ус.

Александру Пушкину, 25-летнему поэту, 8 июля 1824 года было высочайше приказано отправляться в имение матери Михайловское и проживать там, не показываясь в обеих столицах. В имении Пушкин застал всю свою семью: мать, отца, сестру Ольгу, брата Льва. Все радовались приезду дорогого Сашеньки. Поэт поселился в своей любимой комнатке у крыльца с окнами во двор. Двери выходили прямо на комнату Арины Родионовны, которая больше напоминала мастерскую. Здесь стояли пяльцы, за которыми вышивали крестьянские девушки.

Среди кружевниц находилась и Ольга Калашникова. В 1824 году девице исполнилось 19 лет, она превратилась в настоящую русскую лебедушку. Высокая, стройная, с заплетенными в толстую косу волосами. В девичьем цветнике, распустившемся в комнате няни, Ольга, безусловно, была самым заметным и самым прекрасным «цветком».

Влюбчивый Александр немедленно обратил на нее внимание. Походил, посмотрел, спросил у няни, чья такая. «Да Михайлы Калашникова дочка, управляющего нашего», – отозвалась Арина Родионовна.

В ноябре родители Пушкина, сестра Ольга и брат Лев уехали в Москву, и молодой поэт «пошел на приступ». К середине ноября – началу декабря крестьянская девушка сдалась.

В январе 1825 года Пушкина посетил добрый лицейский друг Иван Пущин. Для Ивана, видевшего Ольгу в доме Александра, все оказалось вполне очевидно:

«Вошли в нянину комнату, где собрались уже швеи. Я тотчас заметил между ними одну фигурку, резко отличавшуюся от других, не сообщая, однако, Пушкину моих заключений. … Впрочем, он тотчас прозрел шаловливую мою мысль, улыбнулся значительно. Мне ничего больше не нужно было, я, в свою очередь, моргнул ему, и все было понято без всяких слов».

«Фигуркой» этой и была Ольга Калашникова. Роман Пушкина с крестьянской девушкой был невероятно бурным. Известно, что Александр Сергеевич обожал принимать баньку. Нельзя исключать, что Ольга составляла ему компанию скучными михайловскими вечерами. Как бы то ни было, отношения продолжались на протяжении всей ссылки поэта.

Весной 1826 года Пушкины готовили переезд из Михайловского в имение Болдино Нижегородской губернии. Семью Калашниковых господа брали с собой.

Ольга призналась Пушкину, что «брюхата». Александр Сергеевич поначалу впал в ступор от этой новости, а затем начал соображать, как же ему поступить. Поэт решил, что Ольге следует родить в Москве, а новорожденного ребенка «отправить в какую-нибудь деревню». Пушкин очень не хотел, чтобы его отпрыска забрали в воспитательный дом.

Поразмыслив, поэт решил попросить о деликатной услуге друга, князя Петра Андреевича Вяземского, владельца подмосковной усадьбы Остафьево:

«П. А. Вяземскому, конец апреля – начало мая 1826 года. Из Михайловского в Москву.

Милый мой Вяземский, ты молчишь, и я молчу; и хорошо делаем – потолкуем когда-нибудь на досуге. Покамест дело не о том. Письмо это тебе вручит очень милая и добрая девушка, которую один из твоих друзей неосторожно обрюхатил. Полагаюсь на твое человеколюбие и дружбу. Приюти ее в Москве и дай ей денег, сколько ей понадобится, а потом отправь в Болдино (в мою вотчину, где водятся курицы, петухи и медведи). Ты видишь, что тут есть о чем написать целое послание во вкусе Жуковского о попе; но потомству не нужно знать о наших человеколюбивых подвигах.

При сем с отеческою нежностью прошу тебя позаботиться о будущем малютке, если то будет мальчик. Отсылать его в Воспитательный дом мне не хочется, а нельзя ли его покамест отдать в какую-нибудь деревню – хоть в Остафьево. Милый мой, мне совестно, ей-богу… но тут уж не до совести. Прощай, мой ангел, болен ли ты или нет; мы все больны – кто чем. Отвечай же подробно».

Добравшись до Москвы, Пушкин отправил к князю Ольгу. Немного позднее Александр Сергеевич написал другу:

«Видел ли ты мою Эду? Вручила ли она тебе мое письмо? Не правда ли, что она очень мила?»

Эда – героиня поэмы Евгения Баратынского, крестьянка, влюбившаяся в гусара.

Вяземский ответил 10 мая 1826 года. Князь вежливо отказал другу. По словам Петра Андреевича, законных оснований оставить Ольгу в своем имении он не имел, и посоветовал Александру Сергеевичу обратиться к «тестю», то есть к Михайле Калашникову:

«Мой совет: написать тебе полулюбовное, полураскаятельное, полупомещичье письмо блудному твоему тестю, во всем ему признаться, поручить ему судьбу дочери и грядущего творения, но поручить на его ответственность, напомнив, что некогда, волею Божиею, ты будешь его барином и тогда сочтешься с ним в хорошем или худом исполнении твоего поручения. Другого средства не вижу, как уладить это по совести, благоразумию и к общей выгоде».

Ольге все-таки пришлось поехать в Болдино. В начале июля 1826 года она родила мальчика, которого окрестили Павлом. К сожалению, крестьянский сын Пушкина прожил всего около двух месяцев…

В Болдино Александр Сергеевич прибыл только через четыре года, 3 сентября 1830-го. Он готовился к свадьбе с Натальей Николаевной, его поглотили приятные хлопоты. Планировал оставаться в усадьбе пару недель, но из-за вспышки холеры пришлось жить там три месяца.

Скорее всего, отношения Ольги с барином возобновились. Пушкин 4 октября составил для Калашниковой «домовую отпускную», которую нужно было согласовать с матерью, Надеждой Осиповной Пушкиной. Александр Сергеевич решил дать своей возлюбленной крестьянке свободу.

В конце ноября 1830 года Пушкин отправился в Петербург. В его дорожном саквояже лежали чудесные произведения Болдинской осени, а также проект вольной для Ольги Калашниковой.

Между тем у 25-летней красавицы появился суженый – 35-летний Павел Степанович Ключарев. Жених был хоть куда: титулярный советник, заседатель земского суда, а самое главное – дворянин! У Калашниковой появился невероятный для крестьянской девушки шанс стать дворянкой.

Ключарева привлекла не только красота Ольги, но и значительное приданое, которое невесте дал Пушкин. Отношения молодых стремительно развивались, вот только «отпускную» Надежда Осиповна все никак не утверждала…

В мае 1831 года Ольга с отцом отправились к писарю и составили письмо для Александра Сергеевича, в котором просили ускорить получение вольной. Надежда Осиповна 25 мая все же засвидетельствовала документ, а 2 июня Лукояновский уездный суд утвердил его.

В храме Успения Пресвятой Богородицы в Болдине 18 октября 1831 года состоялось венчание Ольги Калашниковой и Павла Ключарева. Бывшая «дворовая девка» в одно мгновение стала дворянкой, титулярной советницей и помещицей с 30 душами в селе Новинки.

Брак не был счастливым. Ключарев вел дела из рук вон плохо, имение было заложено-перезаложено, кроме того, Павел Степанович безбожно пил. В конце концов крепостные и земли Ключарева были изъяты по закладной, супругам пришлось переехать в Болдино, в дом Михайлы Калашникова.

С этого момента главным заступником и надеждой Ольги Михайловны Ключаревой стал Пушкин. Женщина неоднократно просила у него деньги. Порой он давал, но чаще отказывал. Как отказал в январе 1833 года, когда Ольга попросила одолжить ей 2000 рублей для выкупа 15 крестьян мужа.

В другой раз Ольга Михайловна обратилась к Александру Сергеевичу в связи с недовольством Сергея Львовича Пушкина (отца поэта) работой управляющего Михайлы Калашникова. Ключарева написала письмо, в котором слезно просила защитить своего отца от барского гнева. Послание подписала игриво, как барышня: «Известная вам».

Михайло Калашников с возрастом действительно утратил деловую хватку. Имение Пушкиных разорялось, денег поступало все меньше. Крестьяне были недовольны управляющим. В этой ситуации Александру Сергеевичу приходилось лавировать между собственным отцом, отцом бывшей возлюбленной, крестьянами и новым управляющим Иосифом Пеньковским, получившим доверенность от Пушкина-старшего.

В конце концов Александр Сергеевич нашел выход: назначил Калашникова управляющим собственной деревни Кистенёво с разрешением ему с семьей жить в Болдине.

Весной 1833 года у Ключаревых родился сын. Назвали Михаилом в честь деда. Ольга сразу же написала о радостном событии Александру Сергеевичу. Тот, возвращаясь в Петербург из Оренбургского края, дал женщине денег, занятых не так давно у книготорговца И. Лисенкова. Ольга Михайловна передала средства супругу. Тот немедленно выехал в Москву выкупать имение. Это не удалось, зато Ольга приобрела троих крепостных людей за 400 рублей, а также дом-пятистенок в Лукоянове. Там поселился Ключарев, устроившийся на службу. Ольга Михайловна проживала в Болдине.

В имении продолжалась распря старого и нового управляющих. Иосиф Пеньковский жаловался на Ольгу Сергею Львовичу Пушкину:

«Дочь его Ольга Михайловна с большою уверенностию утверждает, что она меня как грязь с лопаты с должности сбросит, только бы приехал Александр Сергеевич в Болдино, тогда что она захочет, все для нее сделает Александр Сергеевич!»

Нет сомнений, что уверенность Ольги в Александре Сергеевиче была основана на тех чувствах, что поэт когда-то испытывал к ней.

Смерть Пушкина сильно ударила по Ольге и ее семье. Больше защитника у Калашниковых не было, управляющий Пеньковский совсем распоясался. Весной хозяева вызвали Михайлу и его сына Гаврилу в Петербург. Ольга Ключарева, так и не ставшая в полной мере дворянкой, отправилась с отцом и братом.

В семье Пушкиных она и закончила свою жизнь на правах то ли служанки, то ли приживалки. Умерла Ольга Михайловна после 1840 года, точной даты, к сожалению, не сохранилось.

Так сложилась жизнь женщины, которая стала «крепостной любовью» Пушкина, вошла в его «донжуанский список» наравне с признанными красавицами и самое главное – получила от благодарного поэта свободу.

Нашлось Ольге место и в бессмертном творческом наследии Александра Сергеевича:

О боги мирные полей, дубров и гор,

Мой Аполлон ваш любит разговор,

Меж вами я нашел и музу молодую,

Подругу дней моих, невинную, простую,

Но чем-то милую – не правда ли, друзья?

И своенравная волшебница моя,

Как тихой ветерок, иль пчелка золотая,

Иль беглый поцелуй, туда, сюда летая…

1824

Дети от поцелуев

«Я буду беременной, если он меня поцелует!» – сказала 18-летняя Валя накануне своей свадьбы. Ее сестра Лиза открыла рот от изумления: «Как, ты не знаешь?!» 21-летняя Лиза решила, что сестра шутит.

«Разве дети рождаются не от поцелуев?» – спросила Валя. И добавила сердито: «Ты разыгрываешь меня, Лиза!»

Лиза, рано ушедшая из дома и немало пожившая в Петербурге, поняла, что ей придется объяснить младшей сестре, откуда берутся дети. Вздохнув, она начала.

В городе Нерехте Костромской губернии в 1877 году в семье купца Александра Дьяконова и его супруги Александры родилась девочка, назвали которую Валентиной. Она была второй дочкой Дьяконовых, первой была Лиза, будущая знаменитость. Лизе исполнилось три годика, появление в доме нового, непонятного, кричащего существа очень ее заинтересовало. Лиза, хоть сама еще совсем кроха, взяла своеобразное шефство над сестричкой. Так оно впоследствии и повелось.

Семья Дьяконовых считалась довольно богатой. Отец, потомственный почетный гражданин города, владел ткацкой фабрикой. Фабрика эта и сыграла с ним дурную шутку, а возможно, и с его старшей дочерью.

Еще до женитьбы в 1873 году на Александре Егоровне Горошковой, дочери ярославского купца средней руки, Александр Иванович сошелся с привлекательной фабричной работницей, от которой подцепил дурную болезнь. Наследственный сифилис, по всей видимости, передался и Лизе.

Валя родилась в тот момент, когда дело Дьяконова неумолимо рушилось. Фабрика приносила убытки, образовалось немало долгов. А тут еще с каждым годом ухудшающееся здоровье папеньки… Болезнь доконала купца в 1887 году. Пятеро детей – Лиза, Валя, Надя, Володя и Саша – остались без отца. Мать, Александра Егоровна, не отважилась взять на себя Нерехтинскую фабрику и продала ее, понеся значительные убытки.

Закончив все дела в Нерехте, Александра Егоровна забрала детей и переехала в Ярославль. Все же город покрупнее, там мадам Дьяконова надеялась пристроить своих отпрысков, особенно девочек, приближавшихся к возрасту невест.

В Ярославле с десятилетней Валей начал заниматься репетитор, студент Демидовского юридического лицея Валентин Катрановский. Тринадцатилетняя Лиза, которая к тому моменту уже два года вела дневник, поступила в женскую гимназию при сиротском доме.

Лиза мечтала поступить на Бестужевские курсы – одно из первых женских высших учебных заведений в России. Своей мечтой заразила и сестру Валю.

Вот только маменька была резко против. Александра Егоровна, как настоящая купеческая жена, считала, что девицам следует искать выгодную партию, выходить замуж, рожать детей и создавать семейное гнездышко.

Лиза, которая не считалась красавицей, а в дневнике называла себя «уродом», не видела для себя подобного будущего. Она желала стать первой женщиной-адвокатом в России, путешествовать по всему миру.

Валя росла настоящей красавицей. Одним ухом она слушала старшую сестрицу, рассказывавшую о невероятных перспективах, открывающихся после Бестужевских курсов, другим – прислушивалась к маменьке, рисующей картины счастливой семейной жизни. Картины, которые сама Александра Егоровна так и не увидела.

Годы шли. Девицы Дьяконовы взрослели. В 1891 году семнадцатилетняя Лиза окончила гимназию с серебряной медалью и собралась подавать документы для поступления. Мать разрешения не дала, но, проявив настойчивость, Елизавета все же стала слушательницей Бестужевских курсов, уехала жить в Петербург.

Вале сестра пообещала забрать ее к себе после того, как обустроится в столице. Перед отъездом Лиза умоляла четырнадцатилетнюю Валю не стать «жертвой мужчины», то есть не выйти замуж. Тем более, что претендент на ее сердце давно уже был.

Студент Валентин Катрановский, репетитор Вали, когда-то нравился и Лизе. В своем дневнике она писала о чувствах, обуревавших ее, когда молодой человек находился рядом. Но это была любовь односторонняя, невзаимная: Валентин сразу же отдал предпочтение очаровательной Вале.

Мать девочек всячески привечала Катрановского и высказывала надежду, что по достижении Валей восемнадцатилетия пара сыграет свадьбу. Лиза выступала категорически против: она настаивала, что сестра должна поступить на Бестужевские курсы.

Приехав домой в Ярославль в 1895 году, Лиза обнаружила, что здесь вовсю шли приготовления к торжеству. Валя была счастлива, летала по дому, как на крыльях. Валентин Катрановский практически все время проводил у Дьяконовых, он явно был влюблен до умопомрачения. Лиза поняла, что сестра, единственная подружка с раннего детства, ускользает от нее, выбирая не карьеру женщины-юриста, а путь жены и матери.

Состоялся разговор, в ходе которого Лиза узнала ошеломившую ее вещь:

«Вдруг случайно, почти накануне свадьбы, я узнаю от нее, что она еще невинный младенец, что она… не понимает и не знает ничего. „Валя, послушай, ну вот мы с тобой читали, иногда говорили об этом… Как же ты понимаешь?“ – „Конечно, так, что они целуются… от этого родятся дети – точно ты не знаешь?“ – даже с досадой отвечала сестра. Я улыбнулась. „Что же ты смеешься? Разве есть еще что-нибудь? Разве не все? Мне одна мысль о поцелуях противна, а ты смеешься!“»

Совершеннолетняя Валя была уверена, что дети родятся от поцелуев! Лизу это потрясло. А между тем удивляться было нечему. Это она, Лиза, отрезанный ломоть в семье, маменька давно махнула на нее рукой. В 13 лет Лиза прочла «Крейцерову сонату» Льва Толстого, читала Золя и Мопассана, а в 17 лет уехала в Петербург.

Валя же оставалась дома, в Ярославле, воспитывалась строгой и религиозной маменькой, для которой совершенно немыслимо говорить с дочерью о том, как появляются дети.

Да что там Валя, купеческая дочка! Дочки дворян, даже таких прогрессивных, как упомянутый выше граф Толстой, зачастую находились в неведении. Вот что писала в своем дневнике пятнадцатилетняя Татьяна Львовна Толстая:

«Я помню, например, раз мне мама сказала, когда мне было уже 15 лет, что иногда, когда мужчина с девушкой или женщиной живут в одном доме, то у них могут родиться дети. И я помню, как я мучилась и сколько ночей не спала, боясь, что вдруг у меня будет ребенок, потому что у нас в доме жил учитель».

Узнав о полной неопытности и чистоте сестры, Лиза испугалась за нее:

«Таким образом, выходя замуж, сестра была похожа на овцу, которая не знает, что ее через несколько времени заколют. Я слыхала и раньше, что ужаснее этого ничего нет».

Елизавета решила взять на себя обязанность матери и, как сказано в дневнике, «усадила Валю подле себя и тихо-тихо объяснила ей все». Валя была шокирована тайной стороной любви.

Тем не менее она не отказалась ни от свадьбы, ни от жениха. Лиза ужасно переживала:

«Теперь я начинала жалеть сестру; взвешивая все обстоятельства, я находила, что сестра жертвовала слишком многим: ведь до свободы оставалось всего полтора года. В. брал на себя слишком много, едва ли сознавая это. Сравнивая их, я находила даже, что он ее не стоит, что она слишком хороша для него: красивая, с небольшим, но независимым состоянием, очень неглупая от природы и с сильным стремлением к умственному развитию, с хорошим характером – моя сестра представляла собою очень интересную девушку. В. выбрал именно ее, лучшую из нас. Глухое озлобление поднималось во мне против него, и я чувствовала, что как-то враждебно отношусь к нему. И в то же время я не могла и не смела ничем выражать своего горя: я расстроила бы сестру, только разбередила бы больное место».

Свобода, о которой упомянула Лиза, – это прописанное в отцовском завещании условие, что по достижении 20 лет каждая его дочь получала свою долю наследства, то есть становилась финансово независима от матери. Лиза уже свою долю получила, Валя готовилась получить.

Валя стала супругой Валентина Катрановского 30 апреля 1896 года, на следующий день чета отправилась из Ярославля в Киев. Лиза горько плакала: она понимала, что теряет Валю. Если не физически, то духовно:

«Она стояла под венцом, прелестная в своем белом атласном платье, длинной белой вуали и венце из флердоранжа, тоненькая и стройная; рядом с ней стоял В., такой высокий и эффектный при ярком свете свечей; оба они так похожи друг на друга и составляли красивую пару. Вечером проводили их на вокзал. Поезд тронулся; молодые вышли на площадку; Валя махнула платком раз-другой… и поезд медленно исчез в темной дали».

Лизины мечты о совместной учебе на Бестужевских курсах, о работе первыми в империи женщинами-юристами, о путешествиях разбились. Валя уехала. В 1899 году Лиза Дьяконова окончила обучение. Пыталась устроиться в министерство юстиции, но получила отказ: женщин не держим-с. В 1900 году девушка устроилась в библиотечную комиссию Общества распространения начального юридического образования.

Здоровье Лизы к этому моменту было основательно подорвано болезнью, доставшейся ей по наследству от отца. Несчастная регулярно испытывала сильные головные боли, возникли и проблемы психиатрического свойства.

«Да знаем мы эти „отраженные заболевания“! Мне известно, что мой отец до женитьбы вел далеко не нравственную жизнь, имея связь с одной красивой работницей на фабрике, мне говорили о безнравственности моего отца в таких выражениях… Ведь со стороны смотреть это прямо ужасно – видеть молодую девушку, страдающую за грехи своего отца».

Просидев несколько месяцев в библиотечной комиссии, Лиза решила в очередной раз круто изменить жизнь. Она собралась ехать в Париж. В Париж!

Однако перед тем, как отправиться во Францию, просто не могла не попрощаться с любимой сестричкой. В августе она поехала на Украину, на хутор Замостье, где Валя проводила лето с мужем и рожденной в 1897 году дочкой.

Семейная идиллия Вали не тронула Лизу; напротив, она поняла, что в духовном смысле сестра для нее потеряна навсегда:

«Замужество приносит свои плоды: она не развивается так, как надо бы, и душа ее, не направляемая никем в лучшую сторону, грубеет. Больно видеть все это! Больно видеть и ее равнодушное отношение к себе и ко мне, к моему желанию быть с ней возможно ближе».

Валю интересовали в первую очередь муж и дочь, именно с ними она желала быть «возможно ближе». Сестру Валентина приняла радушно, тепло, но прежнего доверия, искренности в отношениях уже не было. Лиза вскоре покинула хутор Замостье. Сестры не знали, что виделись в последний раз.

В Париже Елизавета Дьяконова поступила на юридический факультет Сорбонны. Пришлось довольствоваться плохими жилищными условиями, скудным питанием. В момент обострения психической болезни девушка обратилась к психиатру по фамилии Ленселе. Знакомство с доктором стало большей трагедией, чем ужасная квартира и недоедание.

Она влюбилась в Ленселе безответно. Страдала, писала доктору, тот отвечал сухими, «профессиональными» письмами. Лиза опустилась даже до того, что стала шпионить за французом. Поняв, что Ленселе никогда не станет для нее кем-то большим, чем просто врач, Лиза отправилась в Лондон, где надеялась найти успокоение. Но в этом мрачном, жутком городе ей стало еще хуже. Доктора рекомендовали Дьяконовой как можно скорее вернуться на родину.

По дороге в Россию Лиза остановилась в горном отеле «Зеехоф», а 29 июля 1902 года бесследно пропала. Лишь в августе 1902 года неподалеку от отеля обнаружили тело 27-летней русской путешественницы Лизы Дьяконовой. Полиция посчитала ее смерть несчастным случаем. Версию о самоубийстве сыщики отвергли.

Через три года ее брат Александр Дьяконов издал дневник этой странной, ищущей, тревожной девушки. Дневник наделал много шума, стал невероятно популярен, трижды переиздавался до революции.

Конечно же, его прочла и Валентина Катрановская, урожденная Дьяконова, к тому времени почтенная мать семейства из Киева. Что подумала Валя, что она почувствовала, читая искренние, эмоциональные строки погибшей сестры, неизвестно. Неизвестно потому, что Валя не вела своих записей, не оставила мемуаров.

Она жила так скромно и незаметно, что единственным источником сведений о ней стал дневник сестры. Да, мы ничего не знаем о Вале, кроме того, что написала Лиза. Даже дата смерти затерялась в круговерти истории.

И наверное, в чем-то это правильно. Валентина выбрала спокойную семейную жизнь. Лиза мечтала о приключениях, о славе. И все это получила. Другой вопрос, какой ценой…

Так сложились судьбы сестер Дьяконовых. Они получились непохожими настолько, насколько непохожими были Лиза и Валя. Но они продолжают жить вместе на страницах «Дневника Лизы Дьяконовой», который знаменитый писатель и философ Василий Розанов назвал «явлением глубоко национальным, русским, одной из самых свежих русских книг конца XIX века».

Послушная девка

«Спишь, Аленка?» – прокряхтел старик. У лежащей на печке крестьянской девочки сердце в пятки ушло, она села, обхватив колени руками, вжалась спиной в угол, точно надеясь, что муж не заметит ее, не найдет. Заметил, нашел.

«Вот ты где? – спросил елейно. – А я уж ищу-ищу. Ну идь сюды, ты у меня девка послушная».

Родилась Аленка в Поволжье, в казачьем селении Выездная слобода на берегу речки Теши. На другом ее берегу – город Арзамас. Предков девочки поселил в Выездной слободе сам Иван Грозный, им надлежало охранять Арзамас и весь Арзамасский край от марийцев, чувашей, татар и мордвы.

После победы России в Черемисской войне необходимость в военной службе местных казаков отпала, а в 1635 году царь Михаил Романов даровал слободу верному боярину Борису Салтыкову. Так выездновские из казаков враз превратились в крепостных, к вящему своему неудовольствию.

Отец Алены, хоть и гордился казацкой кровью, был уже обычным крестьянином, да к тому же из самых бедных. Многодетная семья ютилась в убогом домишке. Отец нанимался батраком к зажиточным людям, рыбачил, охотился с рогатиной на медведя, зимой плел рыболовные сети.

Аленка росла быстро. К пятнадцати годкам превратилась в само совершенство. Щеки румяные, глаза изумрудные, две толстые русые косы. Сильная девка, настоящая казачка. При этом послушная и скромная, родителям слова поперек не скажет.

Отец и мать задумали «хорошенькое дельце» – выдать Аленку замуж за соседа, богатого крестьянина. У жениха огромная пасека, амбары ломятся от зерна, а подполы от снеди. Одного оброку барину платит по сто рублей в год. Сосед, конечно, старик, шестой десяток давно разменял, но еще крепок и жилист. Родители требовали, чтобы Алена шла за нелюбимого, барин Салтыков тоже дал свое соизволение на брак. Аленка и пошла – девка-то послушная.

Плохо ей с мужем жилось. Шагу не даст ступить, понукает, куском хлеба попрекает. Но самыми тяжелыми для бедняжки были ночные часы. Супруг, хоть и седая борода да руки трясутся, на печку к юной жене лазать повадился.

Аленка плакала, умоляла, все без толку. Законный муж, не отвертишься.

Но отвертелась. Через год постылого брака забрал Господь старика. Аленка стала вдовой, да только богатство ей не досталось. Все барин Салтыков к рукам прибрал: домину, амбары, снедь в подполах. Да и на саму молоденькую вдовушку глаз положил. Хотел было забрать к себе в гарем, но та уже взрослой была, ученой и не такой послушной, как раньше.

Приняла женщина постриг в Арзамасском Николаевском монастыре – стала инокиней. Барин, даром что девок красивых любил, был человек богобоязненный – отступился.

И началась у Алены совсем другая жизнь! В монастыре она овладела грамотой, полюбила читать жития святых. Одна из монахинь принялась обучать ее народному врачеванию. Юная казачка училась с легкостью, вскоре превзошла свою наставницу, приготовив великолепное снадобье от гнойных ран.

Многим спасла жизни инокиня Алена. Слава о монастырской целительнице распространилась далеко за пределы Арзамасского края, со всей Руси-матушки приходили хворые да болящие за излечением, за добрым словом. И Алена всем помогала по мере сил, всех привечала. В народе ее прозвали Алена Арзамасская.

В 1669 году возмутилась Русь, поднялась волна против притеснений простого народа – восстание Стеньки Разина. Алена, много зла испытавшая из-за крепостного права, выступила на стороне Стеньки против бояр, дворян, воевод, дьяков, церковников.

Тайно сняв облачение монахини, Алена состригла длинные волосы, надела мужское платье и навсегда покинула обитель. К тому моменту она была настолько известна, что ей не составило труда собрать около 400 человек. Этот отряд направился к городу Темников на реке Мокше. Отсюда второе прозвание инокини-воительницы – Темниковская.

По дороге в отряд вливались все новые и новые крестьяне. В деревнях Алену встречали с неменьшим ликованием, чем Стеньку: настрадался народ и жаждал освобождения.

Отряд Алены совершил несколько удачных нападений на царские войска, после чего официальные власти стали распускать слух, что атаманша – ведьма, использующая «заговорные письма и коренья». В 1670 году произошло объединение команды Алены с силами атамана Федора Сидорова. В результате образовалась грозная рать почти в 1000 человек. Этого оказалось достаточно, чтобы нанести чувствительное поражение арзамасскому воеводе Леонтию Шайсукову. Пустив воинов Шайсукова в бегство, Алена добралась до Темникова, взяла город штурмом и стала править им как градоначальница.

Жила она в тереме бывшего темниковского воеводы. Правление продолжалось более двух месяцев. За это время в городе устроили «лекарни» как для раненых повстанцев, так и для горожан. Все вопросы управления решались на вече.

В конце осени 1670 года, узнав, что приближаются крупные отряды воевод Василия Ивановича Волжинского и Юрия Алексеевича Долгорукова, Алена и атаман Федор Сидоров решили вывести свои войска за город, чтобы не угодить в ловушку. Повстанцы успели отойти примерно на пятнадцать верст от Темникова, когда их атаковали солдаты Волжинского. Через несколько дней все было кончено: войско Алены разгромили почти наголову. Но атаманши-инокини среди погибших не было.

Пока Волжинский громил бунтовщиков в степи, Долгоруков вошел в Темников и обнаружил, что Алена не покинула город, спрятавшись в церкви с верными сторонниками. Современник, немец Иоганн Фриш, писал в своем труде о восстании Разина:

«Она продолжала там так упорно сопротивляться, что сперва расстреляла все свои стрелы, убив при этом еще семерых или восьмерых, а после того, как увидела, что дальнейшее сопротивление невозможно, отвязала саблю, отшвырнула ее и с распростертыми руками бросилась навзничь к алтарю. В этой позе она и была найдена и пленена».

В декабре 1670 года по приказу воеводы Долгорукова Алену пытали на дыбе, требуя сознаться в колдовстве. Арзамасская сказала лишь, что лечила людей травами да кореньями. Храбрую женщину присудили к сожжению в срубе. О казни сохранилась следующая запись Иоганна Фриша:

«Ее мужество проявилось также во время казни, когда она спокойно взошла на край хижины, сооруженной по московскому обычаю из дерева, соломы и других горючих вещей, и, перекрестившись и свершив другие обряды, смело прыгнула в нее, захлопнула за собой крышку и, когда все было охвачено пламенем, не издала ни звука».

Много позднее, уже в XX веке, Алену назовут легендарной воительницей, сражавшейся за идеалы добра и справедливости, русской Жанной д’Арк.

Утеха хана

Узнав о выдающейся красоте русской княгини, хан облизнулся, точно меда испил, и переспросил: «Неужто и вправду телом прекраснее всех?» «Прекраснее, повелитель! – затарахтел перебежчик-предатель. – Не сыщешь больше таких изгибов на Руси-матушке!»

Хан смежил веки, представив княгиню Евпраксию. За время похода немало знатных дев приволокли верные нукеры (дружинники) в шатер повелителя, но той, что по-настоящему тронула бы его сердце, среди них не было. К тому же про Евпраксию говорили, что она весьма набожна и мужу верна, что дополнительно распаляло хана.

Открыв глаза, Батый сказал стоящим по правую руку нукерам: «Добудьте мне ее! Изведать желаю красоту княгини».

В начале зимы 1237 года хан Батый с несметным полчищем подошел к границам Рязанского княжества и разбил лагерь на реке Воронеж.

Великий князь Рязанский Юрий Ингваревич задолго до этого отправил гонцов во Владимир с просьбой о помощи. Но Владимирский великий князь Юрий Всеволодович не прислал свою дружину на подмогу соседу, опасаясь, что потом свои земли защищать будет некому. Только братья Юрия Ингваревича да несколько мелких князей откликнулись на зов.

Пока войска из Мурома, Коломны и Пронска шли к Рязани, Юрий Ингваревич решил выиграть время, отправив к Батыю посольство с богатыми дарами. Главою посольства после мучительных сомнений князь назначил своего сына Федора.

Поступить иначе было нельзя: Батый не принял бы особу неблагородных кровей и, скорее всего, сразу приказал бы казнить посланника. С князем Федором был небольшой шанс на успех. Вернее, он был бы, когда б не один подлый предатель:

«И некто из вельмож рязанских по зависти донес безбожному царю Батыю, что имеет князь Федор Юрьевич рязанский княгиню из царского рода и что всех прекраснее она телом своим».

Княгиня из царского рода – это «греческая царевна» Евпраксия, ставшая женой Федора Юрьевича в 1230 году и в 1231-м родившая сына Ивана Постника.

После того как отец сообщил Федору о необходимости отправиться к Батыю, князь пришел попрощаться с женой. Молодая княгиня горько заплакала, но благословила мужа на отчаянный поступок. Бедная Евпраксия еще не знала, что Федор Юрьевич обречен, а виной тому – она, его прекрасная супруга.

Батый, узнав о неотразимости Евпраксии, как сказано в «Повести о разорении Рязани Батыем», «распалился в похоти своей». Когда Федор Юрьевич прибыл в лагерь хана, тот сказал: «Дай мне, княже, изведать красоту жены твоей».

Федор, молодой и горячий, засмеялся недобро: «Не годится нам, христианам, водить к тебе, нечестивому царю, жен своих на блуд. Когда нас одолеешь, тогда и женами нашими владеть будешь».

Так посольство полностью провалилось, но не отдавать же в самом деле «нечестивому царю» княгиню Евпраксию.

Слова князя стали для него смертным приговором: Батый немедленно приказал казнить Федора и всю его свиту, а тела мучеников «велел бросить на растерзание зверям и птицам».

Расправившись с рязанскими послами, хан приказал готовиться к битве. Ранним утром 16 декабря 1237 года татаро-монгольские полчища двинулись на Рязань. На границе княжества их во всеоружии встретило войско Юрия Ингваревича с подоспевшими дружинами. Отец сполна поквитался с Батыем за гибель сына: «Была сеча зла и ужасна. Много сильных полков Батыевых пало. <…> И едва одолели их сильные полки татарские». Наверное, впервые татары получили такую трепку, потеряли такое количество великолепных воинов.

Однако силы были слишком неравны. Юрию Ингваревичу с остатками дружины пришлось отступить за городские стены.

Пять дней продолжалась героическая оборона Рязани. Снова захватчики несли тяжкие потери: их разили стрелами, выливали на них кипящую смолу, бросали тяжелые камни. В ночь на 21 декабря татары проломили крепостную стену и ворвались в город. Все было кончено. Осатаневшие от крови, от своих огромных потерь, кочевники крушили все на пути.

Великий князь Юрий Ингваревич с несколькими воинами оборонял княжеский терем, в котором укрылась Евпраксия с шестилетним сыном Иваном, а также другие рязанские женщины. Русские бились героически, но ничего не могли поделать с черным потоком всадников, сеющих смерть. Юрий Ингваревич пал в жестокой схватке одновременно с несколькими противниками.

Перед битвой Батый приказал своим нукерам по возможности живою взять Евпраксию: у хана были свои планы на нее. Когда монголы ворвались в светлицу, перебив немногочисленных защитников, Евпраксия с сыном на руках вышла из окошка на крышу деревянного здания.

Княгиня слышала за спиной крики женщин, оказавшихся в руках захватчиков. Один из сподручных Батыя, заметив Евпраксию, кинулся было к ней, но та, крепко сжимая Ивана в руках, шагнула с крыши.

Самоотверженная гибель Евпраксии и ее маленького сына стала символом одного из самых драматических событий мировой истории – разорения Рязани Батыем.

Хан, узнав, что Евпраксия упорхнула от него, пришел в ярость. Мы точно не знаем, как он наказал нукеров, но обыкновенно в таких случаях монгольский правитель приказывал ломать нерадивому слуге позвоночник.

Вопреки православной традиции, согласно которой самоубийство – смертный грех, русская церковь стала почитать Евпраксию как святую мученицу. Святыми признаны также ее сын, Иван Постник, и героический супруг Федор Юрьевич.

Так сложилась жизнь женщины, перед которой судьба поставила страшный выбор: стать утехой хана или погибнуть. Евпраксия выбрала второе и шагнула в вечность.

Банька для сенной

Пятнадцатилетней Катеньке было стыдно, барин это сразу заметил. «Чего прикрываешься сарафаном? – сердито крикнул он. – А ну убери!» Катенька не послушалась, Петр Алексеевич, подскочив к ней, выдернул из рук девочки скомканный сарафан. «Вот так и ходи, – удовлетворенно хмыкнул. – И руками не вздумай прикрываться, а не то розог отведаешь!»

В баньке было уже жарко, девки все подготовили для купания. Оставалось только решить, кто пойдет первой. Пока сенные подталкивали друг дружку локтями, Петр Алексеевич поманил Катеньку пальцем. Выбор сделан.

На полпути между Арзамасом и Дивеево находится старинное сельцо Верякуши, со всех сторон окруженное небольшими лиственными перелесками. Место тихое, мирное, живописное, ничего в нем сейчас не напоминает о том, что в первой половине XIX века здесь творились мрачные лихие дела. Виновником их был тогдашний владелец Верякуш, помещик Петр Алексеевич Кашкаров. Точной даты его рождения не сохранилось, зато есть запись известного педагога и писателя-мемуариста Януария Михайловича Неверова:

«Кашкаров был бодрый старик, которому в эпоху гощения моего в селе Верякуши было лет под семьдесят».

Неверов, которому тогда было десять лет, «гощевал» в Верякушах в 1820 году, соответственно, помещик Кашкаров родился примерно в 1750 году, еще при правлении Елизаветы Петровны.

Януария в гости к Петру Алексеевичу привозили отец, губернский секретарь Михаил Неверов, заведовавший делами помещика, а также мать Александра Петровна Чернявская, внебрачная дочь барина Кашкарова от крепостной девки. Таким образом, Януарий был внуком Петра Алексеевича. Мальчик стал свидетелем жизни дедушки и позднее описал увиденное в своих мемуарах.

Дом в Верякушах стоял двухэтажный, старинный. Настоящий усадебный дворянский дом с большим крыльцом, выходящим прямо в тенистую аллею. Дедушка, несмотря на солидный возраст, был довольно энергичным, но ворчливым и сумрачным. Януарий боялся барина, хоть тот по-своему был ласков с мальчиком: мог и конфекту дать, и по щечке потрепать.

Женат Петр Алексеевич никогда не был, но женщин очень любил. Вот как об этом писал внук:

«У Петра Алексеевича Кашкарова был гарем. 12–15 молодых и красивых девушек занимали целую половину дома и предназначались только для утех Кашкарова».

Надзирала за гаремом немолодая и суровая солдатка Матрена Ивановна.

Сразу после плотного ужина Петр Алексеевич кивал специально назначенной «дежурной девушке», та говорила лакею: «Барину угодно почивать». Дальнейшее описано у Януария Неверова:

«Лакеи вносили тотчас в гостиную из мужской половины простую деревянную кровать и, поставив ее посредине комнаты, тотчас удалялись, а дверь из гостиной в зал запиралась. Девушки из спальной выносили пуховики, одеяло и прочие принадлежности для постели Кашкарова, который в это время совершал вечернюю молитву по молитвеннику, при чем дежурная держала свечу, а в это время все остальные девушки гарема вносили свои койки и располагали их вокруг кровати Кашкарова.

Все, кроме Матрены Ивановны, начальницы гарема, должны были присутствовать в помещении и спать в одной с помещиком комнате».

Матрена Ивановна удалялась на свою половину, а «дежурная девушка» принималась раздевать барина, укладывала его, садилась рядом с постелью на стул, растирала ему ступни красным сукном и одновременно рассказывала сказки.

Барин засыпал, но обыкновенно посреди ночи просыпался. Тут-то и начиналось главное действо. Кашкаров, точно кот, начинал «скакать» из одной девичьей койки в другую.

Наутро лакеи открывали ставни, девушки убирали свои кровати. Петр Алексеевич с утра чаще всего был не в духе и нещадно раздавал служанкам пощечины и подзатыльники.

Главной забавой Кашкарова была баня. Ее он непременно посещал раз в неделю на протяжении нескольких десятилетий. Конечно, помещика сопровождали красавицы из его гарема. Действовало жесткое правило – сенные девки в бане должны быть в чем мать родила. И стеснения Кашкаров не терпел. Даже если девушка была новенькой, только-только оторванной от тятеньки и маменьки, требовал вести себя раскованно, без стыда. Если та пыталась прикрыться, осерчавший Кашкаров мог надавать ей звонких пощечин, а то и отправить на скотный двор для порки.

Одна из сенных девок, пятнадцатилетняя Катерина, много раз оказывалась и в гостиной барина, и в баньке. В конце концов она забеременела и родила дочь Александру – будущую мать мемуариста Неверова.

Узнав, что Катя брюхата, Петр Алексеевич немедленно отправил ее к родителям. Внебрачную дочь признавать не стал, но относился к ней по-доброму. Равно как и к прочим своим детям, коих за столько лет появилось немало. В основном они были простыми крестьянами, но восьмерым отпрыскам Петра Алексеевича несказанно повезло. Все они произведены на свет крестьянкой Натальей Ивановной, жившей на отдельной половине дома.

К этим детям Петр Алексеевич относился с особым трепетом, холил их и лелеял. Когда ребятишки выросли, Кашкаров заплатил соседу, обедневшему дворянину по фамилии Щепанов, огромную сумму за то, чтобы тот признал их своими. Так появился новый дворянский род – Щепановых. Впрочем, никто из потомков Кашкарова и Натальи Ивановны ничем выдающимся в истории не отметился. Человек, который не позволит Петру Алексеевичу Кашкарову со всеми его безумиями без следа исчезнуть во мгле веков, к тому времени еще не родился.

Дочь Александра, получившая крестьянскую фамилию Чернявская, росла девкой бойкой и смелой. Постаревшего папеньку она, в отличие от своей матери Катерины, не шибко боялась.

Когда семнадцатилетней Сашеньке сделал предложение молодой управляющий помещика Кашкарова, сын местного протоиерея Михаил Неверов, девушка ответила согласием, хотя старик-отец был категорически против.

Раздосадованный Петр Алексеевич изгнал Александру из Верякуш. В 1809 году в Арзамасе девушка вышла за Михаила Неверова и стала жить в одном доме с его родителями.

Увы, отец, хоть и распутник и охальник, оказался прав: брак не принес Александре счастья. Семья Михаила, даром что протоиерейская, славилась скандалами и пьянством. Александра постоянно ссорилась со свекровью, что привело к большой трагедии. Из записей Януария Неверова:

«В последние дни беременности моей матери мною за обедом пьяная бабушка начала бранить мою мать и бросила в нее тарелку. Горько рыдая, испуганная мать побежала и, споткнувшись, упала на пороге и сильно расшибла себе живот: через несколько дней я явился на свет с залитыми кровью глазами, так что с первого же дня моего существования я попал в руки врачей, и хотя один глаз поправился, но на другой я остался слеп на всю жизнь».

Рожала Александра уже в Верякушах, в родном доме. Петр Алексеевич после вышеописанного события смягчился и позволил дочери с мужем поселиться в имении.

Помещик Кашкаров умер в 1825 году, оставив все имущество детям от крестьянки Натальи Ивановны. Неверовым не досталось ничего.

Через год покинул этот мир отец Януария. Мать снарядила пятнадцатилетнего мальчика в Москву, на учебу, в люди. Януарий с болью в сердце вспоминал:

«Чтобы собрать меня в дорогу, она продала единственную оставшуюся у нее драгоценность – венчальный жемчуг. Память о материнском самопожертвовании неоднократно удерживала меня от бурных столичных развлечений».

Талантливый юноша поступил на словесное отделение Московского университета. Учился старательно, обучение окончил с отличием. В 30-е годы Януарий посещал литературно-философский кружок писателя Николая Станкевича. Неверова назначили инспектором Рижской гимназии. В 1844-м в Риге 34-летний Януарий перенес тяжелую личную драму. Молодой мужчина влюбился в лютеранку Эмилию Голлендер. Прошла помолвка, но пастор убедил Эмилию отказать жениху. Для Неверова это был страшный удар: он находился на грани самоубийства, несколько дней рыдал как ребенок, запершись в комнате.

Януарий уехал из Риги, увозя письма несостоявшейся невесты. Он так никогда и не женился и всю жизнь хранил письма любимой.

Януария Михайловича в 1846-м назначили директором народных училищ Черниговской губернии, на этой должности он работал весьма успешно.

В конце 40-х годов у Неверова обнаружилась болезнь желудка, врачи рекомендовали ему переехать в Ставропольскую губернию, поближе к Кавказским Минеральным Водам. Там блестящий педагог занял пост директора Ставропольской классической мужской гимназии, в которой прослужил десять лет. Неверов создал уникальный «Нравственный кодекс», ставший основным документом учебного заведения. Кодекс учил детей нормам общечеловеческой морали, нравственности, поощрял к труду, гуманизму, доброму отношению к близким.

Благодаря незаконному внуку жестокого, безумного помещика Россия получила десятки великих сынов, настоящих борцов за нравственность и доброту. Среди учеников Януария Михайловича историк Александр Трачевский, писатель Адиль-Гирей Кешев, ученый-географ Николай Динник, востоковед Георгий Кананов и многие другие достойные люди.

Неверов был одним из тех, кто воспитывал в патриотическом, русофильском духе интеллектуальную элиту Кавказа. Пожалуй, лучше других отношение к своему великому Учителю выразил осетинский поэт Коста Хетагуров:

«Мы шли за ним доверчиво и смело,

Забыв вражду исконную и месть, —

Он нас учил ценить иное дело

И понимать иначе долг и честь…»

После конфликта с новым губернатором Ставропольщины Петром Брянчаниновым в 1860 году Неверов переехал в Москву, где стал директором Лазаревского института восточных языков, затем действительным статским советником. Януарий Михайлович состоял в переписке с писателем Иваном Тургеневым и бароном Н. А. Корфом, дружил с историком-медиевистом Тимофеем Грановским. В 60-е Неверов написал большинство своих книг, в том числе знаменитые «Воспоминания», поведавшие нам печальные истории крестьянок села Верякуши, матери Януария Михайловича, его отца, бабушки, а также распутного помещика Петра Алексеевича Кашкарова.

Думал ли барин Кашкаров, глядя на черноволосого мальца, бегающего по тенистой аллее усадьбы, что именно он, его внук, расскажет миру о преступлениях старого крепостника-самодура?

В конце 1878 года Януарий Михайлович часто хворал и почти ослеп. Трудиться на образовательной ниве больше не мог и подал в отставку. Император Александр II пожаловал педагогу титул тайного советника и предложил занять должность сенатора. Неверов, считавший, что слишком стар и немощен, чтобы приносить пользу Отечеству, отказался. Государь, благодарный Януарию Михайловичу за его заслуги, все же назначил его членом Совета Министерства народного просвещения.

Неверов жил в своем доме в Петербурге с 1880 года. Маменька его, Александра Петровна, скончалась еще в 50-е годы, жены и детей он так и не завел, отдавая все силы ученикам. Именно бывшие ученики и навещали пожилого учителя, радовали успехами.

Януарий Михайлович вспоминал прошлое, писал мемуары, пытался осмыслить свою жизнь. Почему ему досталась такая судьба, почему Господь допустил существование такого безнравственного человека, как его дед? Ответа найти так и не удалось. Возможно, Кашкаров был нужен, чтобы появился такой светлый человек, как Януарий Неверов… 24 мая 1893 года, уже на пороге нового, XX века, Януарий Михайлович тихо скончался в возрасте 82 лет.

И вот, XXI век. Россия. Гуманистические идеи Неверова не забыты, его знаменитый «Нравственный кодекс», учащий молодежь добру, справедливости, правде, представляется просто необходимым. В Ставропольском крае проходят Неверовские педагогические чтения, где исследуются труды великого педагога и гуманиста.

Гадкий утенок

«О, гадкий утенок явился!» – воскликнул супруг. Глаза Маргариты немедленно наполнились слезами. Как она мечтала о браке, любви, нежности, заботе! Грезила добрыми, доверительными отношениями. Хотела умных и красивых деток, налаженный достойный быт.

И что же она получила? Пьяных офицеров в своей гостиной? Развязно усмехающихся с диванов, разряженных в пух и прах девиц, что фланируют по Тверской по вечерам? Супруга, смотрящего на нее с откровенным отвращением?

Маргарита кинулась наверх и, уткнувшись в подушку, зарыдала. Она знала: счастья ей, гадкому утенку, не видать никогда.

В первые дни 1780 года в московском доме подполковника Михаила Петровича Нарышкина было шумно и весело. Супруга, Варвара Алексеевна, урожденная княжна Волконская, благополучно разрешилась от бремени здоровой девочкой. Это был первый ребенок молодой пары, и родители были вне себя от счастья.

Назвали девочку редким именем Маргарита в честь бабушки по материнской линии Маргариты Родионовны Кошелевой. Потом у Михаила Петровича и Варвары Алексеевны родились еще восемь детей: три сына и пять дочерей.

Маргарита росла девочкой доброй и впечатлительной, с обостренным чувством справедливости. Юная барышня много читала, обладала талантом к музыке и прекрасным голосом.

Внешность ее трудно было назвать красивой. Неправильные черты лица портили приятное впечатление и от чистой белой кожи, и от зеленых глаз, и от высокого роста и стройности. В свете за глаза Маргариту называли «гадким утенком» и сравнивали с прелестными сестрами.

Тем не менее в 1798 году на восемнадцатилетнюю Маргариту обратил внимание признанный светский лев, отставной прапорщик Измайловского лейб-гвардии полка Павел Михайлович Ласунский. Павла, ведущего весьма расточительный образ жизни, привлекли принадлежность девушки к знаменитой фамилии и большое приданое. Эффектный, остроумный, великолепно говоривший по-французски 21-летний мужчина легко вскружил голову «гадкому утенку».

Мать Ласунского, графиня Наталья Федоровна Апраксина, тесно дружила с Нарышкиными, так что договориться о браке ей не составило труда. Летом 1798 года Маргарита и Павел обвенчались в Москве.

Увы, союз оказался неудачным. Молодой супруг, недавно оставивший службу, но не армейские привычки, проводил время в кутежах с многочисленными друзьями. Для скромной, застенчивой Маргариты такое поведение мужа приносило тяжкие страдания. О семейных проблемах мадам Ласунской узнали в свете. Многие сочувствовали Маргарите, но больше других ее жалел Александр Алексеевич Тучков, к 23 годам дослужившийся до звания полковника.

Если Павел Ласунский был красавцем, то Тучкова называли настоящим Аполлоном. Высокий, отлично сложенный мужчина с мягкими вьющимися волосами и бархатными глазами был мечтой многих светских барышень, но влюбился в некрасивую Маргариту. Она тоже полюбила Александра всей душой.

Законный супруг же с каждым месяцем совместной жизни проявлял себя все хуже и хуже. Когда Павел Михайлович стал приводить в дом не только армейских товарищей, но и разряженных девиц с улицы, Маргарита слезно просила у родителей позволения вернуться к ним. Получив разрешение, она возвратилась в отчий дом под именем девицы Нарышкиной.

Павел Михайлович был не против избавиться от жены, однако бракоразводный процесс, как водится, затянулся. Лишь осенью 1804 года случился долгожданный развод. Александр Тучков сразу же посватался к возлюбленной, и в 1805 году в московской Церкви Всех Святых на Валу состоялось торжественное венчание.

Маргарита чувствовала себя совершенно счастливой. Та, которую называли «гадким утенком», гордо шла с невероятно красивым мужчиной, доблестным военным. И самое главное, всем было известно, что Александр любит супругу, что он женился на ней не из-за знатности и богатства, а из-за вспыхнувших глубоких чувств. Рядом с ним гадкий утенок превращался в прекрасного лебедя.

В 1811 году Маргарита Михайловна родила долгожданного ребенка – сына Николая. Это был плод огромной взаимной любви, поэтому счастью не было предела.

Единственное, что омрачало благополучную жизнь супругов, – витавшее в воздухе ощущение неминуемой большой войны. Как следствие, Маргарита Михайловна видела тревожные сны. Однажды ей приснилось, что ее отец вошел в комнату с младенцем на руках и сказал: «Вот и все, что у тебя осталось». Женщина вскрикнула, села на постели, стала горько плакать. Александр Алексеевич едва смог успокоить ее.

В июне 1812 года наполеоновские полчища начали переправляться через Неман. Маргариту Михайловну с сыном война застала в расположении действующей армии, рядом с мужем. Молодая мать недавно отняла Колю от груди: в отличие от большинства дворянок, она кормила сына сама.

Французы стремительно наступали, Александр Алексеевич настоял, чтобы близкие уехали в Москву, к родителям. Через месяц Нарышкиным пришлось спешно перебраться из столицы в костромское имение.

В сентябре в город Кинешму, где Маргарита Михайловна с малышом ждала своего мужа, заехал по дороге в армию ее брат Кирилл Михайлович, адъютант Барклая де Толли. Маргарита, едва увидав Кирилла, лишилась чувств. Предчувствие не обмануло любящую женщину: 27 августа 1812 года под Бородино на Багратионовых флешах в возрасте 35 лет геройски пал генерал-майор Александр Алексеевич Тучков.

Мир, в котором счастливо и беззаботно жила Маргарита, рухнул и разбился вдребезги.

Через несколько дней всю Россию потрясла новость: мадам Тучкова отправилась в Бородино искать тело мужа. Маргарита Михайловна прибыла на поле брани в начале октября 1812 года. Взору ее открылась жуткая картина: ангел смерти витал здесь. Тысячи неубранных тел покрывали землю.

Маргарите Михайловне было известно, что ее супруг пал в районе Семеновского редута, там она и искала. Тщетно: десятки тысяч мертвецов не отдали одного-единственного. Отслужив панихиду по любимому, Маргарита Михайловна отправилась домой.

Смерть Александра, все увиденное на месте Бородинского сражения так потрясли несчастную женщину, что родственники боялись за ее рассудок. На протяжении долгого времени Маргарите Михайловне делалось дурно при виде родного брата – так свежи, так болезненны были воспоминания о трагической встрече в Кинешме.

Оправиться и продолжить жить Маргарите Михайловне помогли любовь к мужу и к сыну, а также глубокая вера в Бога. В 1818 году, продав почти все свои драгоценности, женщина снова отправилась на Бородинское поле. Выкупив три десятины земли на Багратионовых флешах, госпожа Тучкова начала строительство храма. Рядом со стройкой возвели сторожку, где она останавливалась, когда приезжала сюда.

В августе 1820 года храм достроили и освятили во имя Спаса Нерукотворного образа.

Маргарита Михайловна с сыном, которого она нежно называла Коко, жили под Ревелем, в Екатеринентале. Тучкова собиралась воспитать Николеньку достойным памяти своего доблестного отца.

Судя по дневнику современника, историка и писателя Дмитрия Николаевича Свербеева, в зрелом возрасте Маргарита Михайловна стала гораздо привлекательнее внешне:

«Норов узнал, что за городом, в Екатеринентале, находится его родственница, вдова убитого под Бородином генерала Тучкова, и на другой же день мы к ней отправились. Маргарита Михайловна Тучкова, урожденная Нарышкина, приняла нас радушно в хорошеньком домике почти рядом с небольшим дворцом, построенным Петром Великим… Родственница Норова приехала из Дерпта, где воспитывала своего сына, брала морские ванны… Падкий на женщин мой безногий молодой полковник так и таял от любезной еще молодой, еще красивой и в самом деле привлекательной своей кузины. Двенадцатилетний красивый мальчик Тучков, страстно любимый матерью, был нелишний в нашей оживленной беседе за самоваром».

«Красивый мальчик» Николай Тучков был с детства записан в пажеский корпус, но, отличавшийся очень хлипким здоровьем, постоянно находился при матери. Доктора запретили Коленьке резвые игры, зато он отличался живостью ума и невероятной добротой. Мать любила его горячо, неистово, и болезнь Коли доставляла ей сильные страдания.

Осенью 1826 года Николенька крепко простудился. Маргарита Михайловна пригласила лучших врачей. Состоялся консилиум, сообщивший, что опасности никакой нет. Через несколько часов после того, как доктора покинули домик Тучковых, пятнадцатилетний Николай скончался.

Сердце Маргариты Михайловны получило еще одну незаживающую рану, но она не ожесточилась, не возроптала. Убитая горем мать отправилась на все то же Бородино и похоронила мальчика. Затем Маргарита Михайловна поехала в Тульскую губернию, где дала вольную всем своим крестьянам.

Возвратившись на Бородинское поле, мадам Тучкова надела траурные одежды и поселилась в домике при храме, собираясь провести остаток дней в молитвах и уединении. Но уединения-то как раз не получилось. Несчастные обездоленные женщины – вдовы, сироты, ненужные никому одинокие старушки – стали селиться в шалашах рядом с храмом. Глядя на этих убогих, забитых существ, Маргарита Михайловна поняла, чего хочет от нее Господь.

Продав богатые имения и недвижимость, Тучкова поместила все вырученные деньги в Сохранную казну под проценты и начала строить вокруг храма женскую обитель. Строительство монастыря завершилось в 1838 году, Маргарита Михайловна приняла в нем малый постриг под именем инокини Мелании. Обитель на Бородинском поле служила приютом для многих одиноких женщин, лишившихся мужей, детей, крова.

На Бородинском поле в 1839 году состоялось торжественное открытие памятника погибшим воинам. На мероприятие прибыл император Николай I. Он изъявил желание побеседовать с инокиней Меланией, и эта встреча потрясла царя. После разговора с кроткой благочестивой женщиной Николай I даровал прощение ее брату, декабристу Михаилу Михайловичу Нарышкину.

Немного позднее высочайшим повелением обитель мадам Тучковой преобразовали в Спасо-Бородинский общежительный монастырь. Настоятельницей, конечно же, стала Маргарита Михайловна. При втором пострижении она приняла имя игумении Марии.

Настоятельница Спасо-Бородинской обители изредка появлялась при императорском дворе, где поражала всех своей благородной внешностью, добрым нравом и мудрыми речами. Игумению Марию всегда сопровождали ее воспитанницы – несчастные женщины и девушки, нашедшие в монастыре защиту и опору.

Игумения Мария скончалась 29 апреля 1852 года в возрасте 72 лет. Ее похоронили на предполагаемом месте гибели любимого супруга и рядом с любимым сыном.

Женщина, потерявшая самых дорогих людей, благодаря великой силе души сумела выжить и стать спасительницей многих несчастных. Любовь зовется эта сила. Конечно же, любовь.

Примечания

1

«Госпожа графиня, не окажете ли вы мне честь потанцевать со мной полонез?» (фр.)

Content

Василий Гавриленко
Цветы со шрамами. Судьбы женщин в русской истории. Измена, дружба, насилие и любовь

Терпеть боль

Вошла в тело

«Обрюхачена»

На глазах у отца

Широкорожая

Багрянородная

Турчаночка

Неплодная невеста

«Давай в темноте»

«Порочный зверь»

Провинциальная Анна Каренина

Пятилетняя невеста

За басурманина

«Обрюхатил чухонку»

«Ты не женишься на Пахомовне!»

«Выпороть Наталью!»

Скупщик девочек

Покорная во всем

Дочка на продажу

Постельница

Жена на кону

«Папенька, не надо!»

Случайная судьба

Из постели в постель

На ложе царя

Комнатная девица

Генеральша поневоле

«Не надо, дядюшка!»

«Погубил, окаянный!»

«От кого дочку прячешь?»

Девочка в корзинке

Битая

«Неосторожно обрюхатил»

Дети от поцелуев

Послушная девка

Утеха хана

Банька для сенной

Гадкий утенок

Примечания