Светлана Семёнова

Безголовое дитё

Безголовое дитё

…Я, совсем ещё маленькая девочка, лет четырёх, сижу на низкой кровати. Серый предутренний полумрак едва освещает предметы убогой комнатушки. Голые ножки привычно ощущают сырость холодного пола. А на моих коленках лежит моя стриженая голова. Грязным указательным пальчиком с обгрызенным ногтем, вожу по едва отросшим, колючим волосикам и с любопытством разглядываю своё лицо…, обращённое ко мне. Пальчик соскальзывает на лоб, гладит брови.

«Это мои бговья», — картавлю я.

«А это мои глазки» — тихонько бормочу и пытаюсь оттянуть веко. Оно не поддаётся.

«А это мой кугносый носик».

Нажимаю кончик носа, словно кнопку.

«А это мои губки, за губками готик».

Пытаюсь просунуть пальчик между крепко стиснутыми губами.

«Готик хочет кушатки? Ой!»

Рот приоткрылся, зубы разомкнулись и слегка прикусили пальчик. Громко вскрикиваю и сбрасываю голову с колен на пол. Она с глухим звуком брякается об пол и катится под стол.

«Ой! А чем я тогда её вижу, если она там валяется? Глазки же в головке!»

Каким-то, непостижимым для ребёнка, несуществующим в реальности взглядом, всматриваюсь в полумрак сырой холодной комнаты. Пространство комнаты медленно расширяется во все стороны. Что-то едва осязаемое обволакивает моё тело и тянет вверх под потолок. Потолок мягко расступается и пропускает меня в чёрную бездну неба. Пытаюсь кричать, но звук моего голоса застревает в горле. Тогда я тихо и жалобно кого-то прошу:

«Отпусти. Бо без головки Бабуня заругает! Опять скажет, шо я безголовое дитё».

Сон или галлюцинация резко обрывается. Запах сырости и сладкого тлена возвращает меня в реальность.

До сих пор помню, как пугало меня это, часто повторяющееся, кошмарное сновидение. Помню даже, как потом привыкла к нему. И когда моя голова скатывалась под стол, мелькала утешительная мысль — «ничего, это уже было, но потом же головка встала на место».

Боюсь полумрака. Полумрак это тревога. Преддверие. Из полумрака выглядывает моё детство. И тогда всё окружающее меня — предметы, звуки, даже запахи становятся нереальными, обретают неразборчиво-ватную вязь и куда-то исчезают. Закрываю глаза, пытаюсь опустить заслонку перед движущейся на меня волной воспоминаний из глубины далёкого детства. Но какая-то, неуловимая тревога и непонятная обида не дают мне никакой возможности отторгнуть всё то, что прочно засело в моей памяти. Память вдруг становится живой сущностью; набухает, расширяется, наполняясь новыми подробностями, о которых я никогда не вспоминала, и показывает отдельные картинки, будто вкрапления в общую картину моего детства. Эти картинки лезут и лезут из всех уголков подсознания, из всех щелей его. Зачем всё это сохранилось в тех почти замурованных временем углах и щелях? Неужели это я была тем маленьким существом, которое тогда по утрам просыпалось от жутких кошмаров, дрожало от наваждений, от одиночества?

Мама после окончания одесской консерватории по классу вокала стала артисткой одесского «Театра миниатюр». Там познакомилась с моим отцом. Это было в 1939 году. А в марте 1940-го родилась я. Когда мне исполнился год и три месяца, мои родители уехали на летние гастроли в город Кировоград. Мы с Бабуней остались в Одессе одни. И тут грянула война. Она застала моих родителей в маленьком городке Знаменка, куда они поехали на выездной спектакль из Кировограда. Оттуда, как говорится «в чём стояли» их срочно эвакуировали в Среднюю Азию.

"Мамочка наш театр эвакуируют эшелоном в среднюю азию тчк надеемся война скоро закончится тчк мы опять будем вместе тчк береги Ветуню подробности письмом целуем Лида Жорж»

Эту телеграмму Бабуня хранила всю жизнь. Натыкаясь на неё в моём архиве, когда раз в пять, а то и в шесть лет, освобождая его от пришедших в негодность бумаг, я трогаю пальцами шершавую поверхность довоенного серого клочка бумаги, с приклеенными белыми ленточками текста, и трепетно укладываю его обратно в дряхлый конверт.

Пытаюсь представить себе, как в том возрасте, который я давно перешагнула, моя Бабуня с годовалой внучкой, то есть со мной, осталась в Одессе, оккупированной в самом начале войны фашистами.

Глубоко, на самом донышке памяти, шевелятся смутные видения, переплетаются в неуловимой последовательности, прерываются какими-то ассоциациями и вновь всплывают, чтоб… настойчиво заявить о себе.

Пробелы памяти заполняю фантазией, воображением. И я верю своему воображению. Из чего-то же во мне оно рождается… Не из воздуха же… Я уверена, что моё воображение — это спящая до поры до времени в подкорке память, которую вдруг разбудила какая-то мимолётная ассоциация. Время что ли пришло? Отстранённо, будто не про себя, вспоминаю четырёхлетнюю малышку Ветуню. Бабуня же всегда остаётся на своём реальном месте. Все эпизоды, выплывающие из далёкого детства, происходили на самом деле. А вот диалоги и монологи придумываю, исходя из характеров, способов мышления, произношения слов, интонаций, построения фраз… Кажется, разбуди меня среди ночи и спроси, как Бабуня общалась с соседками в одесском дворе, и моя фантазия тут же сочинит диалог, который в реальности мог происходить только между моей Бабуней и, допустим, мадам Ицикович…

УТРО ВЕТУНИ

В полумраке холодной комнаты вижу маленькую девочку, на лысо стриженную неровной лесенкой, лежащую на узкой кровати под ватным одеялом. Вот она широко открывает глаза и вглядывается в потолок. Если там, на высоком потолке уже виден овал неправильной формы, похожий на косую решётку, значит, уже наступило утро. Если овала нет, значит ещё ночь. Овал появился однажды ночью. С потолка упал тяжёлый кусок штукатурки прямо на ватное одеяло, под которым, укрывшись с головой от сырости и холода, прижавшись друг к дружке, спали Ветуня с Бабуней. С тех пор Ветуня, проснувшись, прежде всего, смотрит на потолок. Сейчас овал тонет в полумраке. Девочка обиженно сжимает губки. Тревога и обида — Бабуня опять куда-то пропала. Девочка с надеждой шарит ручкой по опустевшей кровати. Но место, где рядом спала Бабуня, успело остыть, и страх одиночества охватывает худенькое тельце. Зажмурилась и натянула одеяло на голову. Некоторое время она боится открыть глаза, так как в комнате этот жуткий полумрак, сообщающий предметам неуловимое движение. Ей всё это уже знакомо… Приоткрой глаза, и слегка шевельнётся скатерть. Под столом прячется злое «сашество» — так её Бабуня произносила слово существо. Оно терпеливо ждёт, когда девочка обнаружит себя. «Меня здесь нет, я ушла с Бабуней», — мысленно внушает Ветуня «сашеству», притаившемуся под столом. Но сердце стучит так громко, что «сашество» уже догадалось о присутствии Ветуни, и она с замиранием в животе, ещё сильнее натягивает одеяло на голову. Сердце остановилось на мгновенье и до слуха Ветуни долетают жёсткие удары молотка по железу. Сначала редкие, потом учащающиеся и приближающиеся. И вот уже они совсем рядом, тут, в коридоре. Что это? Кому понадобилось хозяйничать в их коридоре? Любопытство и ужас. Девочка тихонько выскальзывает из-под одеяла и через кухню пробирается в коридор. Из-за темноты её движения осторожны и замедленны. Ветуня на цыпочках преодолела кухню и, остановившись на пороге коридора, замирает от ужаса. Прямо перед ней на фоне окна, в предрассветном полумраке два силуэта в военной форме вбивают молотком в пол коридора высокие железные колы. Её сердце стучит так же громко, как молотки этих страшных пришельцев. "Р-румыны" — шепчет Ветуня, чётко выговаривая букву р-р. «Может это сон такой, Бабуня сказала, что дети во сне не картавят» — она прижалась спиной к двери и крепко ущипнула себя за щёчку. Видение не исчезло, и девочка замерла от страха. Колы торчат поперёк коридора. Появляется третья фигура с мотком колючей проволоки, и, кряхтя, начинает обматывать торчащие из пола колы. Постепенно образовалась изгородь и перекрыла выход из коридора во двор. Вдруг резкий собачий визг и жалобный лай. Жулик, махонький Ветунин песик! Что же будет с ним, дорогим рыжим дружком, живущим под её крыльцом? Он визжит, надрывается, зовет на помощь. Но дороги нет! И… темнота.

— Веточка, Ветуня, шо с тобой? — мягкая Бабунина грудь принимает ребёнка в своё лоно.

Спасена!

— Бабуня, золотко моё, де ж ты була, як ты вошла? «Немецкие гумыны» опять пгиходили, опять вбили колы, замотали калидог пговолокой, — всхлипывает девочка, — А там под столом сидит «сашество», подглядывает и хочет скушать меня. Не кидай меня больше в хате одну, — Ветуня горько плачет, дёргает Бабунину юбку.

— Тише, успокойся. Румины усе спять. И нэ кажи юрынды, сашество удрало, бо я помыла пол под столом, — говорит Бабуня, поднимая скатерть, — Дывысь, пусто, — и ласково гладит Ветуню по головке. — Я ж принесла тебе сахару та гороху. Я больше никуды не пойду. Зараз снидать будэмо.

Ветуня спускается с Бабуниных колен. В комнате светло, хотя окно их коморки выходит на лестницу парадной. Через огромное окно парадной уже проглядывает утреннее солнышко и отдаёт часть света и их жилищу. Свет разноцветными бликами украшает стены, пол и некоторые предметы комнаты. Это высокое и длинное окно вдоль всей мраморной лестницы, ведущей на второй этаж, до войны было прекрасным витражом из цветных стёкол. От бомбёжек некоторые стёкла выпали, но большинство уцелело. Когда Бабуня с Ветуней вышли из катакомб, то долго искали себе жильё в полупустом доме № 35, на Преображенской улице. И вот приютились здесь, в убогой коморке, в которую едва проникает дневной свет. Наверно Бабуня выбрала её в солнечный день, когда разноцветные блики отражались на стенах.

— Тут будэмо жить, — сказала Бабуня. — Когда кончится война и вернутся вакуированные, бог дасть сюды нихто нэ захочить, нихто нас отсюдова нэ выгонить.

Бабуня каждый день, а то и ночами уходила на "промыслы". Бегала по всем развалкам и помойкам в поисках какой-нибудь еды. В эту ночь она с соседкой проникла на разрушенную кондитерскую фабрику. Там мужики разрыли подвал, в котором обнаружили мешки с сахаром и горохом. У Бабуни было много разных торбочек. Она их нашила из старых простыней и юбок, найденных в пустых, полуразрушенных домах. Однажды ей очень повезло. В одной из брошенных квартир, среди пыльного хлама, Бабуня раскопала швейную машинку "Зингер" и притащила домой. Кто-то не решился тащить такую тяжесть с собой в эвакуацию. Машинка оказалась в рабочем состоянии. С тех пор женщины нашего двора то и дело приносили Бабуне заказы.

— Мадам Тимош, подрубите мине эту юбку, пожалуйста, бо она уже вся обпорхалась по подолу. А если обрезать ганзуляки, та подстрочить на вашей машинке, то я ещё поношу её подольше. За мной не встанет, — просила тётя Рива с третьего этажа.

Бабуня никому не отказывала. Тем более каждый заказчик в благодарность что-нибудь приносил из еды. В свободное от поисков пищи время, Бабуня строчила на машинке.

ГОРОХ

Ветуня с опаской крадётся через кухню, выглядывает в коридор. На табуретке, как два поросёнка, лежат торбочки с горохом и сахаром. Коридор пуст. Никаких кольев, никакой проволоки. Она улыбается и медленно идёт через коридор, тщательно осматривая пол. Никаких следов. Приснилось ей что ли… Позже, когда Ветуня вновь обрела маму, Бабуня рассказывала ей, что у девочки часто бывали галлюцинации. Это наваждение с «руминами» являлось Ветуне часто, даже после войны.

А сейчас — радость и покой! Бабуня дома! Она сварит гороховый суп! Ветуня пальчиком тычет в торбочку с горохом.

…Ещё одно воспоминание, вырванное из полумрака… Ветуня дёргает дверь, ведущую во двор, но она заперта снаружи на огромный замок. Замок гремит, но дверь не открывается. А во дворе играют дети в жмурки. Они бегают, смеются, кричат. Ветуня тоже хочет играть, но Бабуня опять куда-то ушла и закрыла её снаружи на замок. По обе стороны двери большие окна, и не будь они обвиты со двора густым диким виноградом, можно бы смотреть в них и хоть как-то участвовать в играх её друзей. Ветуня дёргает дверь, но большой гремящий замок не даёт двери открыться. Девочка замечает между дверью и косяком небольшую щель, она просовывает в неё ладошку, носик, вытянутые губки. Она гудит в эту щель, пищит, призывая детей обратить на неё внимание. Но дети носятся мимо, как угорелые. Все её усилия тщетны. Вдруг Ветуня вспоминает, как она поскользнулась на горохе, случайно рассыпанном Бабуней в коридоре. Коварная мысль приходит ей в голову: «Загаз вы у меня побегаете». Она тащит мешочек с горохом в коридор, зубами развязывает узелок, набирает жменю гороха и бросает его в щель. Половина горошин остаётся у Ветуни под ногами в коридоре, но другая половина всё же попадает на крыльцо и скатывается по нему во двор. Ветуня набирает ещё одну жменю и забрасывает в щель, потом ещё и ещё. Новые горошины толкают предыдущие, те скатываются с крыльца на каменные плиты двора. И вскоре всё пространство вокруг крыльца засыпано жёлтым горохом. Ветуня с обидой теребит пустой мешочек. К её сожалению никто из детей не поскользнулся. Но зато горох привлёк их внимание.

— Горох! — заорала Нилка, — Ой сколько гороха! Борька, Изька, смотрите, Светка горохом кидается!

Дети подбегают к крыльцу, и, собирая горох в жмени, бросают его друг на друга.

— Давайте штреляться горохом! У меня ешть трубочка, я первый придумал! — и Борька побежал домой за трубочкой.

Дети разбежались в поисках трубочек. Кто домой, кто на сметник, кто на развалку. Прикусив губу, Ветуня осознала своё поражение и заревела от обиды.

Вскоре дети опять собрались у крыльца. Почти все обзавелись разными трубочками и, набирая в рот гороха, с силой выдувая его из трубочек, стреляли друг в друга. В результате весь двор был усеян горохом.

Вдруг Ветуня услыхала вопли Бабуни:

— Геть отсюда, шмакадявки! Нэ чипать! Это мой горох, гэть уси, шоб я вас тут нэ бачила!

Бабуня открыла дверь, и умышленно не замечая Ветуню, прошла на кухню, взяла там веник, совок и миску. Вышла во двор и, шмыгая носом, стала собирать горох. На длинные общие балконы повыходили соседки, чтоб посмотреть на Бабуню и посочувствовать её беде.

— Мадам Тимош, и шо, вы хочете этот мусор кушать? — крикнула с балкона второго этажа тётя Броня.

— А вы, мадам Броня, можеть предложите мине форшмак на обед? Или ещё какой-нибудь бигус? Так я со всем удовольствием скушаю, — ответила Бабуня, ссыпая горох с совка в миску. — Я хорошо его промою та высушу. Шо вас беспокоить мой кишечник? Чем добру пропадать, нехай краще утроба лопнеть.

Женщины на балконе посмеялись и разошлись.

Весь день Бабуня не разговаривала с Ветуней. А вечером Ветуня наслаждалась гороховой кашей с постным маслом.

МЬЯСО

Часто вспоминаю копошащуюся у плиты, со слезящимися глазами мою дорогую Бабунечку. Бедная моя Бабуня, драгоценная моя Домочка, Домна, Домникия Михайловна, уважаемая мадам Тимош, как называли тебя в одесском дворе на Преображенской улице. Из моей памяти никто и никогда не вытеснит тепла твоих шершавых ладоней, твоих слезящихся глаз от коптилки и от дыма печки, на которой ты готовила то "мьясо". Мья-со… Какое смешное слово… Сегодня оно обретёт реальный смысл. Где-то я читала, что человек за пять первых лет своей жизни получает больше информации о мире, чем за всю последующую жизнь.

Ветуня почти три года своей маленькой жизни провела с бабушкой в одесских катакомбах. И теперь навёрстывает упущенное. Новые слова обретают смысл в ощущениях.

Итак, сегодня Бабуня принесла какое-то «мьясо». Где уж она его достала, Ветуня не успела спросить. Бабуня уже растапливала печку в тёмной кухне. Поставила казанок на камфорку и стала колдовать над ним. Чтоб не мешать Бабуне, Ветуня взяла куколку Зойку и села на крыльце в ожидании новой еды. Куколку Зойку ей однажды принесла Бабуня. Маленькая тряпочная модель человечка, сшитая из грязных лоскутков, с нарисованной химическим карандашом мордочкой. Фиолетовые глазки, фиолетовые бровки, фиолетовые губки. Эту куколку передал Ветуне зайчик, сказала Бабуня.

— А хто такой зайчик?

— Это такой зверь.

— Значит он немец?

— Та не, он добрый зверь. Он живёт в лесу. У него длинные ушки.

— Немцы, шо живут в лесу тоже добгые? С длинными ушками?

— Ну, нет же ж. Немцы злые звери, а зайчик добрый, як твой Жулик, только ушки у него подлиньше.

— А-а-а. Ага.

Сейчас Ветуня сидит на крыльце и баюкает свою Зойку. Вскоре из кухни повеяло чем-то незнакомым, но очень вкусным, приятно пахнущим. У Ветуни потекли слюнки. Запах, минуя коридор, дошёл уже до крыльца и привлёк внимание голодных детей, играющих во дворе.

— Ой, и шо это сегодня у вас так заманчиво пахнеть? — спросила соседка тётя Рива, проходящая мимо, и остановилась около крыльца.

— Мьясо, — похвасталась Ветуня.

Её ответ предназначался не столько для соседки, сколько для Борьки и Нилки, которые застыли около крыльца и принюхивались.

— Ну, долго ещё? — капризным тоном крикнула Ветуня, направляя звук в кухню.

— От скажене дитё, ну шо за нетерплячка? — донеслось из кухни. — Зараз помешаю и попробую. Мьясо тушится довго, шоб стало мягким и сочным.

Ветуня кокетливо вздохнула, мол, всегда так, мол

каждый раз, когда Бабуня готовит мьясо, нужно долго ждать.

Ветуня терпеливо ждёт. Но запах, доносящийся из кухни, стал меняться, и вскоре приобрёл какой-то не очень приятный оттенок, насторожил Ветуню, и она уже стала сомневаться, что это мьясо доставит ей удовольствие.

— Фу, как завоняло, — сказала Нилка и, заткнув пальцами ноздри, отошла от крыльца.

— Ой, боже ж мой, боже! Шо я наробыла! — закричала Бабуня из кухни жалобным писклявым голосом. — Откуда оно взялося это мыло? Я ж его шукала, а воно тут оказалося! Боже, шо я наробыла!

К крыльцу уже сбегались соседи, все заглядывали в коридор и затыкали носы. Бабуня выбежала на крыльцо и, держась за голову обеими руками, рыдала. Кричала что-то непонятное, из воспалённых глаз катились слёзы.

— Ну, Бабунечка, не надо, не плакай, — успокаивала её Ветуня.

— Мадам Тимош, придите в себе, помолчите кричать и подберите лицо, ви совсем потеряли облик, кричите на усю Преображенскую, — тётя Рива пыталась обнять Бабуню, — шо такое из вами? Или я шо-то не понимаю или у вас хто-то погиб?

— Слава богу, нет, но я снивечила усё мьясо, целый килограмм, хотела дитё мьясом накормить, и вот нате вам, пожалуйста. Сняла крышку, шоб помешать и умостила её прямо на мыло, помешала и опять накрыла казанок, а оно, зараза, прилипло до той крышки и стушилося вместе с тем мьясом. Ну, шо вы скажете за моё поведение? Я ж сама положила его на край плиты посушить и совсем забыла. И вот вам, пожалуйста, ни мьяса, ни мыла! — захлёбывалась от рыданий Бабуня.

— И де ж вы достали столько мяса?

— Та я ж сегодня с шести утра работала у мадам Галантерник. Уборка, стирка, вы ж понимаете, и она меня угостила мьясом заместо денег. Оно немножко задохлось, но мы ж не гордые. Думала, хорошо протушу из лавровым листом, и у нас будеть шо кушать на целых два дня. И шо теперь? Дитё опять будеть кушать хлеб с постным маслом! И за шо мине на голову свалился этот гембель!

— Таки да, это досадно, мадам Тимош, но вы столько горя имели в катакомбах, шо переживёте и это. Слухайте сюда — витрите слёзы и наплюйте. Сделайте сквозняк, и пусть всё выветрится, и запах и ваша потеря. Забудьте за это, я вас умоляю.

Бабуня от этих слов постепенно приходила в себя. Высморкалась в фартук, им же вытерла слёзы, и пошла проветривать квартиру. А Борька, семилетний пацан, который так и остался стоять у крыльца, ехидно заметил:

— Ну, шо, Шветка? Вкушное мяшо? Так тебе и надо, шоб не жадавалашь, — и убежал, ехидно смеясь.

Ветуня отвернулась, пропустив мимо ушей издевательство Борьки. Ей очень хотелось есть.

МУСИНА БАЛАНДА

Иногда, когда от голода сосало под ложечкой, Ветуня закрывала глаза и представляла, что она ест ароматную "баланду". Так в их дворе называли суп, который придумала мадам Брошкина. Эта «мадам», так же как и Бабуня, по утрам рылась на мусорке, которая находилась на развалке за рестораном. Ресторан открылся сразу, как только в городе стали хозяйничать румыны. Там же, только на втором этаже, располагалась комендатура. Значения этого слова Ветуня не понимала, но очень боялась. Бабуня всегда пугала её, если Ветуня нашкодит.

— Сдам в комендатуру, — говорила Бабуня строгим голосом, и девочка становилась шёлковой.

Мусорка очень привлекала детей их двора. Дети пробирались туда тайком от родителей и рылись там со страстью первопроходчиков. Однажды Ветуня среди склизких отбросов нашла даже бумажную денежку — замызганную румынскую марку и показала Бабуне. Бабуня устроила допрос Ветуне, и тайна детей была раскрыта. И вот уже в куче отбросов и объедков роются взрослые женщины их двора. Мадам Брошкина набрала в этой куче много картофельных очисток, луковой шелухи, и несколько пустых жестянок от тушёнки. Вынесла свою керосинку во двор и стала колдовать. Ополоснула горячей водой все жестянки и слила эту, ароматно пахнувшую тушёнкой воду, в кастрюльку. Затем тщательно промыла картофельные очистки и шелуху от лука, и тоже в кастрюльку. Когда это месиво закипело, пошёл аромат, который вызвал у детей обильное слюноотделение, и они стали облизываться. Мадам Брошкина посолила свой суп и попробовала с ложки.

— Баланда готова. А ну, шантрапа, бегом за ложками, пока остывает, — скомандовала она детям. Детей ветром сдуло за ложками. Когда баланда остыла, мадам Брошкина выстроила детей в очередь и разрешила есть.

Послушно и молча дети по очереди окунали свои ложки в синюю закопчённую кастрюльку, старались набрать побольше гущи, и с наслаждением чавкая, ели этот необыкновенный суп, приготовленный мадам Брошкиной, тётей Мусей.

МАДАМ БРОШКИНА

Тогда, в далёком детстве, будучи Ветуней, я серьёзно думала, что Мусина фамилия Брошкина. Но тётя Муся всегда злилась и пыталась дать хорошего тумака, осмелившемуся назвать её мадам Брошкиной. После супа она навсегда осталась для нас тётей Мусей. Потом, через много лет, когда тётю Мусю обнаружили мёртвой в её коморке и хоронили всем двором, я с болью и благодарностью помянула эту женщину. Я поняла, что без неё я, наверное, не стала бы той, кто я сейчас. Её образ во всех подробностях всплыл передо мной. Высокая, худая, какая-то витиеватая причёска из белых вытравленных волос. Где она доставала во время войны перекись? На ней всегда одно и то же выгоревшее на солнце, изношенное креп-сатиновое тёмно-синее, замысловато драпированное платье с длинными рукавами, с подплечиками. Драпировка шла от правого плеча к поясу, дальше ниспадая вниз по юбке куском материи, вывернутой на блестящую сторону. У пояса драпировка была подхвачена огромной брошью в виде банта с синими камнями. Соседи при встрече с ней, здороваясь, всегда смотрели ей в пояс, на эту брошь, но никогда в лицо. Наверное, поэтому ей и дали это смешное прозвище — мадам Брошкина. Лица её я не помню, но помню, что оно становилось красивым и ласковым, когда дети называли её тётей Мусей. В гробу лежала незнакомая мне женщина с высоко поднятым, острым подбородком. Соседки накрасили ей губы яркой помадой. В этом было что-то вызывающее. И я вспомнила, что так же вызывающе после войны выглядела её причёска, её вишнёвые губы и эта старинная серебряная брошь с сапфирами. Когда моралистки нашего двора осуждали её за яркие губы, она не обижалась и отвечала, что с помадой не расстанется даже в гробу.

На чёрной ленте единственного венка, прислонённого к абрикосовому дереву, у которого на табуретках стоял гроб, было написано: «Марии Вениаминовне Казимирской от скорбящих соседей». Её довоенной судьбы точно никто не знал. Ходили слухи, что она работала одевальщицей в театре музкомедии. А до того была какая-то история с потерей голоса, что-то связано с туберкулёзом, даже делали какое-то "поддувание". Да, она сильно кашляла, не переносила табачного дыма. Я и сейчас помню её душераздирающий мокрый кашель. Мы с Бабуней жили на первом этаже, наша дверь из коридора выходила сразу во двор. Летом, в жару мы спали в этом коридоре с открытой дверью, как и все обитатели нашего двора. Кто-то спал на общих балконах, кто-то с распахнутыми окнами. Когда тётя Муся начинала кашлять, я просыпалась, мне казалось, что она вот-вот умрёт от надрыва, что у неё внутри что-то оборвётся и конец. Соседи тоже просыпались и с проклятиями захлопывали окна и двери.

ЛИМАН

Мне шёл пятый год, когда освободили Одессу. Бабуня ждала известий от мамы и папы. Нутром чувствовала, что они живы. Мы часто сидели с ней на крыльце и мечтали о встрече с ними.

— Вот приедуть твои мамка и папка, посмотрять на тебя и шо они на тебя подумають? Шо ты не ихняя дочка — уся замурзанная, локти та колени сбитые, та й крутишь ты ими, як какой-нибудь клоун у цирке.

— У меня кости чешутся, — отвечала я и с хрустом крутила кулаками в разные стороны. Я ощущала, будто в локтях, коленях и запястьях бегают мелкие насекомые и щекочут мои кости. Бабуня обижалась на меня, называла "контуженым инвалидом" и "артисткой погорелого тиятра".

Однажды она пожаловалась тёте Мусе:

— Надо Ветку на лиман, можеть у неё ревматизм, чем чёрт не шутить. Дитё прямо корёжить.

— Так в чём же дело? Завтра я поеду на Куяльник, возьму её с собой, — ответила тётя Муся.

На следующий день мы запаслись лучком, редиской, хлебом. Бабуня пожарила бычков, взяли бутылку воды и поехали. Сначала на одном трамвае, потом пересели на другой, и, не доезжая нескольких остановок до Лузановки, сошли с трамвая. К лиману мы шли по железнодорожной линии. Пахло гарью и тухлыми яйцами. А тётя Муся сказала, блаженно вдыхая вонючий воздух:

— Пахнеть лиманом.

Потом мы шли по бурой траве, растущей на белёсой почве. Это выступала соль, объяснила мне тётя Муся. Шагая по солёному берегу, мы разговаривали о разных вещах. Меня интересовало всё, что касалось загадочной жизни тёти Муси, и я задала ей вопрос, который давно мучил меня.

— Помнишь, Муся, того дядьку, шо пгиходил к нам во двог иггать на скгипке?

— Помню, а что? Он же мой давний ухажёр.

— Так он тебе сказал — " Я тебя везде найду, бо земля кгуглая". А я смотгю на землю под абгикосой — она там совсем не кгуглая, а говная. Это мячик кгуглый.

— Ну и земля как мячик. Висит себе в небе, а мы на ней живём.

— А что значит небо?

— А вон оно, — Муся посмотрела вверх и прищурилась от солнца. — Прямо над тобой… огромное, голубое… И там Бог.

— Никого я там не вижу. Бабуня говогила, шо Бога нет, потому что мой дедушка выбил из неё того Бога кочеггой.

— Это потому что он был коммунистом и в Бога не верил. А Бог есть и его никакой кочергой не выбьешь.

— Ну, смотги, — упрямилась я, тыча вверх пальцем. — Там совсем пусто, никого там нет, никакого Бога! Только чайки.

— Он есть, только очень высоко, отсюда не видно. Вот смотри — чайка, когда она на земле, кажется большой, а чем выше улетает, тем меньше кажется.

— А у Бога тоже есть кгылья?

— У Бога всё есть. И если хорошо его попросить, помолиться, то он всё тебе даст.

— Всё-всё? И даже конфеты? И всякие платья кгасивые?

— И конфеты, и платья… Но при условии, что ты будешь хорошей девочкой, слушаться бабушку и никогда никого не обманывать. Понятно?

— Понятно, — с сомнением промямлила я. — А как же он узнает, что я обманываю?

— Боженька всё знает, всё видит.

— И даже как я какаю? Фу!

— Какать, Ветуня, это не грех. Он видит все грехи и все добрые дела. За грехи наказывает людей, за добро спасает, — и Муся перекрестилась, глядя в небо.

А лиман уже сверкал перед нами, как стекло огромного размера, распластанное по земле до самого горизонта. И ни одной живой души! Тихо и жутко. Бабуня водила меня на море, на городской пляж Лонжерон, там было людно, шумно, море весело плескалось, разговаривало, иногда сердилось, иногда ласкалось, иногда жаловалось, вздыхало, иногда рассказывало мне сказки. Это бывало когда я, нанырявшись и, наглотавшись солёной воды до тошноты, дремала под простынёй. Потом отдохнув и перекусив хлебом с помидорами и огурцами, я опять отдавала себя на растерзание морю. В море у берега плескалась гурьба беспризорных ребят. Они веселились, орали, подпрыгивали в воде, принимая на себя волны, подныривали друг под друга. Я завидовала им — они пришли на пляж сами, без родителей. Очень злилась на Бабуню, когда она в мужских чёрных сатиновых трусах до колен и в белом застиранном бюстгальтере 10-го размера, с множеством пуговиц на спине, размахивая полотенцем, бегала по берегу и орала высоким противным голосом:

— Вийди з моря, паразитка! Не мотай мине нервы! Если зараз не вылезешь, ремня дома получишь. Так настягаю, шо жопа вспухнеть! Ты ж уже синя, як мертвяк!

Мальчишки смеялись над Бабуней. А меня душила обида и стыд за неё, за её мужские трусы, за этот застиранный бюстгальтер на семи пуговицах, за её писклявый голос. Я делала вид, что это не моя бабушка. Я ведь знала, что плавать она не умеет и вряд ли сунется в море до пояса. Сама же я плавала как рыбка. Помнится я и не училась плавать. Как вошла в воду, сразу поплыла по-собачьи. Это уж потом я стала учиться у пацанов, живущих в хижинах у моря, прыгать с камней, нырять за крабами и мидиями, кувыркаться через себя и лежать на воде. Из моря я не выходила часами. Даже в самую жаркую погоду выползала на берег дрожащая, как мокрый пёсик, с синими губами и ногтями. А Бабуня верещала, кутая меня в простыню:

— Ну, мертвяк, синюшный мертвяк, унистожишь себе здоровье, шо я скажу маме! Уся в неё, та такая же была в детстве. Ой, Ветка, буду дубасить!

Всегда угрожала, но даже пальцем не тронула за всю нашу совместную жизнь.

Подошли мы с тётей Мусей к лиману. А он мёртвый. Тишина вокруг, только редко пролетит над нами чайка и прокричит что-то почти трагическое. Но это только усугубляло наше одиночество и мертвизну лимана, который простёрся перед нами до самого горизонта. Другой ребёнок закапризничал бы, стал бы проситься на море, ведь рядом Лузановка — прекрасный песчаный пляж, люди. Нет. Я сказала, что здесь очень хорошо и мне нравится. Наверное, я не хотела обидеть тётю Мусю.

— Ты пока разденься и посиди тут, обсохни от пота, а я накопаю грязи, — тётя Муся отошла куда-то в сторонку и стала копаться в траве, в мелких лужицах солёной воды.

Я подошла к самому лиману. Вода прозрачная-прозрачная, как слеза. Песок на дне уложен аккуратными волнами, отчётливо, упруго. Будто кто-то специально рассчитал расстояния между возвышениями и углублениями. Я присела на корточки, пристально разглядывая дно. Вдруг мне стало жутко. Сквозь воду из песка на меня что-то смотрело. Я застыла и тоже стала смотреть в маленькие чёрненькие глазки, торчащие на костистой мордочке, выглядывающей из песка. — Кто это? — подумала я, и осторожно опустив в воду пальцы, хотела дотронуться до существа, смотревшего на меня. Протяжный вопль пронзил тишину лимана! Я бежала к тёте Мусе и орала, размахивая правой рукой, на указательном пальце которой висел обыкновенный большой краб. Невыносимая боль, но страх сбросить краба был ещё сильней. Тётя Муся бежала ко мне. Совершенно голая, с чёрными по локоть руками.

— Кга-а-аб! — орала я, — меня укусил кгаб, тётя Муся, отогвите его!

Тётя Муся схватила мою руку, и как только она дотронулась до краба, он, решив, что нужно хватать ещё кого-то, выпустил мой палец и упал на песок. Я сунула палец в рот, перестала орать, с любопытством наблюдая за крабом. Как интересно! Откуда он знал, где находится море? Краб сразу же, без остановки быстро, быстро, боком побежал прямо к лиману. Если б мы бежали с ним наперегонки, то ещё не известно, кто добежал бы первый. Тётя Муся обняла меня, гладила грязными руками мою стриженую голову и приговаривала:

— Бедное дитё, её никогда не кусал краб. Ничего, до свадьбы заживёт.

Я вытащила палец изо рта, посмотрела на малюсенькую ранку и недоумённо произнесла:

— Ого! Аж до самой свадьбы?

— Так говорят всегда, когда хотят, чтоб быстрее зажило.

Я посмотрела на тётю Мусю и расхохоталась. Передо мной стояло голое тощее чудовище с обвислой грудью, с чёрными до плеч руками, с чёрными ногами и ещё чёрный нос и горло. Поняв причину моего смеха, она тоже расхохоталась и сказала:

— Дурочка — это ж самое лучшее средство от больных костей и от простуды — лечебная лиманская грязь. Сейчас мы разукрасим и тебя.

Чёрной маслянистой грязью она намазала меня в тех же местах, что и у неё.

— Теперь ложись на спину и впитывай солнце.

Я легла на горячий песок, закрыла глаза и стала впитывать солнце. Действительно, в местах, где было намазано, солнце пекло сильнее. Но лежать неподвижно для меня невыносимо. Уж очень я была круть-верть. Так меня называли все соседи нашего двора. Они недоумевали, откуда у меня столько энергии. Плохое питание и недостаток витаминов, отсутствие солнца, когда мы жили в катакомбах, должны были превратить меня в хилое существо. А я была крепенькая, щекастая, с ямочками и подвижная, как волчок — настоящий круть-верть. Никто бы не поверил, что этот самый круть-верть спокойно лежит на песке и послушно впитывает солнце. Тётя Муся заставила меня поверить в грязь. И я подумала, лёжа на спине, если буду слушать её, то мои кости перестанут чесаться и дети не будут больше надо мной смеяться. Я закрыла глаза и позволила солнцу лечить меня. Какое-то время мы лежали на спине, как два трупа. Потом тётя Муся перевернулась на живот и велела мне намазать грязью её правую лопатку и поясницу. Левую лопатку нельзя мазать грязью, так как там сердце. В тех же местах тётя Муся намазала и меня. На животе мы пролежали ещё минут двадцать.

— Сеанс окончен, больше нельзя, — наконец произнесла тётя Муся, достав из ридикюля старенькие часики. — Теперь купаться, — скомандовала она и побежала к лиману. Я за ней. Весело смеясь, она вбежала в воду и, разбрызгивая её, всё бежала и бежала по воде, как по дорожке. Я остановилась на берегу, как вкопанная. Почему она не погружается в воду? Там должно быть глубоко, а тётя Муся бежит прямо по морю. Она что, волшебница?

Тётя Муся убежала очень далеко, солнце светило ей в лицо, я видела только чёрный силуэт женщины, бегущей по воде. Мне тоже захотелось туда, к ней. Но я стояла на берегу, как зачарованная, и не осмеливалась войти в воду.

— Круть-верть! Чего ты ждёшь? Беги сюда!

— Боюсь! Там кгабы!

— А ты беги быстро-быстро! Они не успеют схватить тебя! Вперёд!

Я закрыла глаза, распластала в стороны руки и вбежала в воду. Каждое мгновение мне казалось, что вот-вот меня схватит за ногу краб и от этого сердце замирало. Но я не чувствуя дна летела по воде к тёте Мусе.

— Му-уся! Каг-р-раул! Уг-р-ра! Никаких кг-р-рабов! Р-рыба, р-рыба! Комендатур-ра!

Я бежала по мелкой воде и орала все слова с буквой "р", которым меня учил Борька. Я картавила, а он шепелявил. Борька уже ходил в первый класс и у него выпали передние зубы. Каждое утро он гнусавил под нашей дверью:

— Швета! Выходи гулять! Шмотри, какой я жделал парушник.

Я выходила сонная на крыльцо и недовольно поправляла его:

— Пагус-сник, Богя, — а он мне:

— Не паг-гушник, а пар-рушник, Швета.

— Я не швета, а С-света.

— А я не Богя, а Бор-ря!

Сейчас же я с восторгом орала, приближаясь к тёте Мусе:

— Пар-русник! Пар-русник!

— Где парусник? Нет никакого парусника, — оглядывалась тётя Муся.

— Есть! Пар-русник! Есть кр-рабы! Они сейчас схватят мадам Бр-р-рошкину и отведут в комендатур-ру! — выпалила я, бросаясь в объятия тёти Муси.

Она всё поняла, простила мне Брошкину, кружила меня над водой, целовала в щёки и очень радовалась. Потом, взявшись за руки, мы побежали дальше по лиману, навстречу яркому солнцу, которое гримасничало, радовалось вместе с нами, отражаясь в лиманской воде, ожившей от нашего вторжения. Дальше вода была прохладней и мы стали погружаться. Когда вода стала мне выше пояса, мы остановились и, тяжело дыша, оглянулись. Ну и далеко же мы убежали от берега! Наш пляж был безлюден. Далеко, далеко виднелся товарный поезд. Он медленно полз вдоль лимана. Протяжный гудок паровоза вернул нас к действительности. Мы стали смывать с себя грязь. Вода такая солёная! Не дай бог, попадёт в глаз, наверняка выест. Я забыла про краба, но солёная вода, попав в ранку, стала щипать. Я вспомнила о нём, но уже совсем не боялась. Мы медленно, глядя себе под ноги, продвигались к берегу. Сквозь воду мы видели наши следы, едва различимые на песке. Множество всякой живности шарахалось из-под наших ног. Рачки, малюсенькие крабики, даже какие-то, неизвестные мне, морские насекомые. До меня дошло, что мой краб притаился, зарывшись в песок, поджидал жертву на обед. Этой жертвой оказалась я. Вот так добыча! Мне тоже захотелось есть. Тётя Муся разложила на полотенце нашу скромную еду, и мы с аппетитом съели всё до крошки. Запили тёплой водой из бутылки, и пошли в лиман собирать мидии.

— У меня есть пшено. Дома сварим плов из мидий, — сказала тётя Муся.

Я знала, что мидии очень вкусные. Любимое лакомство одесских мальчишек. Они ныряли под камни, отковыривали мидии, приросшие к камням, разжигали маленькие костерки на песке и на жестянках поджаривали их, посыпали солью и с удовольствием жевали. Но плов из мидий я никогда не ела.

В лимане камней не было. Мидии прятались в песке. Их тут было много, набрали целую авоську.

Часам к пяти вечера мы добрались до города. Я не крутилась, не вертелась, спокойно шла рядом с тётей Мусей и тихонько себе под нос бормотала:

— Ну, Бор-рька, ты тр-руп. Пр-ройдём в комендатур-ру! Шкульптур-ра, ур-ра!

Шкульптура

Когда мы подошли к дому Попудова, я остановилась, чтоб посмотреть на таинственную Шкульптуру. Мы с детьми часто бегали смотреть на неё, благо она стояла в квартале от нашего дома. Когда я впервые увидела её и спросила у Борьки: «Что это?», он с достоинством знатока сказал: «Это шкульптура». Я ехидно переспросила: «Шкульптуга? Это когда дяди голые?» и покраснев, отвернулась. Нилка хихикала и дразнила Борьку: "А у тебя нет письки, нет письки!". "А вот и есть, а вот и есть! У всех мальчишек есть". "Брешешь! Покажи!" — потребовала Нилка. В тот же вечер Борька собрал всех мальчишек нашего двора, позвал нас, девчонок, и мы спустились в подвал под Нилкиным крыльцом. Мальчишки выстроились перед нами, держась за трусы. "Раз, два, три! — скомандовал Борька, и они одновременно опустили свои трусы до колен. В подвале было темновато, но мы всё же разглядели — у всех мальчишек были точно такие же письки, как у дядек на "шкульптуре". "А теперь вы снимайте трусы — приказал Изька — а то не выпустим отсюда". Мы с визгом и хохотом убежали из подвала. С тех пор между нами встал незримый барьер. Мы были разными. И некоторое время девчонки и мальчишки играли в разные игры. Мальчишки "в войну", а мы "в домик". Потом как-то незаметно мы опять объединились и игры стали общими.

Теперь, когда я научилась выговаривать букву «р», я осознала своё превосходство над Борькой. Вряд ли он за моё отсутствие перестал шепелявить. Сейчас я ему скажу, что мы с тётей Мусей смотрели на «шкульптур-ру!».

Да, в который раз я заворожённо смотрела на искажённые страданием лица обнажённого мужчины и двух плачущих мальчиков, тела которых обвивали змеи. И как всегда испытывала необъяснимое чувство ужаса и восторга. Много лет спустя я вновь испытала тот же восторг, сидя на лекции по ИЗО в театральном институте. Мы, студенты, сидели в тёмном зале, а перед нами светился маленький экран, на котором вдруг появилась знакомая мне "Шкульптура". Педагог по изобразительному искусству равнодушно рассказывал, что скульптура называется "Лаокоон". Лаокоон — жрец Трои, произнёс великую фразу: "Бойтесь данайцев, дары приносящих", чтоб предостеречь троянцев от обмана, чтоб они не открывали городские ворота перед деревянным конём, который напичкан вооружёнными греками. Зевс в наказание наслал на Лаокоона и его сыновей послов Посейдона — змей. А Родосские мастера Агесандр, Афондор и Полидор в первом веке до нашей эры изваяли эту скульптуру, отобразив в ней телесную боль, красоту и величие духа.

Из блаженного оцепенения меня вывел голос тёти Муси.

— Ветуня, — сказала тётя Муся и сделала паузу, будто не решаясь продолжить, — В этой мастерской, — всё же продолжила она, указывая мне на ступеньки, которые вели в подвальное помещение, — работает один человек. Он настраивает музыкальные инструменты. Ты сразу его узнаешь. Он очень красивый. У него седые виски. Ты подойди к нему, поздоровайся и скажи, что тебя послала тётя Муся… нет, просто Муся…

— И шо?

— А нишо. Просто так скажи. Я буду ждать тебя на той стороне улицы.

Я плохо поняла, чего хотела от меня тётя Муся и тихо спросила:

— А как его зовут?

— Аркадий. Дядя Аркадий. Ну, иди.

Тётя Муся оставила меня и пошла через дорогу на другую сторону улицы. Я немного постояла, потом стала медленно спускаться по ступенькам, оглядываясь на тётю Мусю. Она подавала мне знаки, чтоб я не оборачивалась, а шла туда, вниз. Я спустилась в полумрак подвала. После солнечной улицы тут было темно и прохладно. То, что прохладно — хорошо, так как я вспотела, и очень хотелось пить. Но полумрак сразу напугал меня и я остановилась. Постепенно глаза привыкли, и я стала различать предметы и звуки инструментов, вернее просто струн. Одной струны. Жалобу одной струны. Я огляделась. Везде стояли столы, заваленные разными деталями от музыкальных инструментов. За одним из столов на низкой табуретке сидел лысый дядька, поджав обе ноги под себя. Но когда он, опершись обеими руками о стол, приподнялся, и потянулся за какой-то вещью, я увидела, что ног у него нет. Между табуреткой и его туловищем виднелся просвет. "Инвалид" — с уважением подумала я, и подошла ближе. Это, конечно же, не Аркадий. Инвалид курил, вернее, докуривал закрутку из газеты. Маленький окурок он осторожно держал двумя пальцами. Наконец он обернулся и увидел меня. Я отвела взгляд. На стене передо мной висели скрипки, гитары и ещё много неизвестных мне инструментов.

— Тебе шо нужно? Ты до меня? — спросил инвалид.

— Я до Агкадия.

— Агкадия?

— Ну, до этого, до дяди Ар-ркадия.

— Аркаша, до вас домогается красивая незнакомка, — крикнул инвалид.

В углу стояла старая складная ширма. На протёртом шёлке просматривались остатки драконов и райских птиц. Над ширмой появилась голова мужчины с седыми висками. Волосы гладко зачёсаны назад. С весёлым прищуром мужчина смотрел на меня и молчал.

— Я от Муси, — еле прошептала я.

Но у Аркадия был абсолютный слух. Прищур остался, а весёлость как рукой сняло. Он вышел из-за ширмы и стал рыться в карманах брюк. Потом протянул мне смятую бумажку — пять рублей. Я замотала головой и почувствовала, что сильно покраснела.

— Нет, нет, не надо. Я ж от Муси.

— Чего ж ей ещё надо?

— Не знаю.

— Так вот бери, это то, что ей надо. Ну, беги, беги… до своей Муси.

— А-а-а, — протянула я, схватила деньги, и, не дожидаясь пока у меня брызнут слёзы, побежала из мастерской по ступенькам вверх. Поскользнулась, упала, больно ушибла коленку и выбралась, наконец, на улицу. На другой стороне стояла тётя Муся и рукой подзывала меня к себе. Я перебежала дорогу и уткнулась головой в её живот.

— Коленку р-разбила, — меня давили слёзы, ком в горле не давал говорить, — Бабуня р-ругаться будет.

— Что он сказал?

— Что тебе надо это, — я разжала кулачок.

Тётя Муся посмотрела на деньги, её лицо стало похожим на эту скомканную, грязную бумажку. Прерывисто вздохнула и взяла пятёрку. Авоська с мидиями выпала у неё из рук. Открыв свой ридикюль, она положила деньги в маленький карманчик сбоку.

— Он тебе должен? — спросила я, поднимая авоську.

— Нет, Ветуня, он мне ничего не должен.

Мы молча вошли в наш двор. Бабуня сидела на крыльце и заплетала свои тонюсенькие, но очень длинные косички. Я бросилась к ней на шею. Всхлипывая выдавила из себя:

— Гор-ре! Гор-ре! Меня укусил кр-раб! Р-разбила коленку, и… и…

А тётя Муся уже спокойно давала отчёт Бабуне:

— Ветуня вела себя очень хорошо, никакой она не круть-верть, славная, послушная девочка. Просто она соскучилась по своей Бабуне и немного устала.

— Я так благодарная тебе, Муся. Усё бельё перестирала у Цили Моисеевны. Заработала целых пятнадцать рублей. Ты ж знаешь, шо она с дитём не пускае в квартиру. Пришлось бы Ветуне весь день гулять у чужом дворе.

— Бабуня, мы будем вар-р-рить плов? — мне очень хотелось, чтоб Бабуня услышала мою букву "р" и похвалила меня.

— Будем, будем, — засмеялась Бабуня. — Самашечее дитё. То плачить, то хохочить, а теперь уже даже и рыкаить!

Плов из пшена с мидиями я ела утром, потому что, войдя в прохладный полумрак нашей коморки, я бросилась на кровать, и меня постепенно сморил сон. Засыпая, слышала через раскрытое окно в парадное, как тётя Беба, соседка, живущая над нами, разжигала свой примус на мраморных ступеньках лестницы. Она раздражённо кричала мужу в комнату, продолжая какой-то спор:

— Ой, благодарность! Он мине ещё будеть рассказывать за благодарность! Я с тебя смеюся, Сёма. Я тебе не мадам Брошкина, которая усю войну продержала этого кота под кроватью, руминам бельё стирала, сама кушала с помойки, а ему лучий кусок. И шо она с этого имеить? Какую благодарность? Бога с него делала! Ах, какой пианист! Ах, какой гений! Теперь этот гений на букву "г" вылез из-под Муськиной кровати, смылся от неё. Настраиваеть пианины и рояли усей Одессе, денег куры не клюють. У жены платье под мышками лопается с жиру. А Муське инвалидке сунеть в субботу сраную пятёрку — вот тебе и уся ваша благодарность. Ой, иди хоть примус покачай, никак же ж не разжигается!

— Беба, ты кругом не правая, я ж тебя не упрекаю….

Голос мужчины прервал звук струны из музыкальной мастерской. Ма-а-а — высоко, ма-а-а — пониже… И всю ночь мне снилась моя мама, которая сошла с портрета, висящего над кроватью, которую я никогда не видела живую, но знала, что она обязательно приедет и заберёт меня и Бабуню в большую светлую комнату с балконом и с видом на красивую солнечную площадь.

МАМА

Была суббота. В этот день обычно купали детей. Женщины выносили во двор тазы, вёдра, балии — цинковые корыта, в которых обычно стирали бельё. Набирали в них воду из дворовой колонки, ставили на солнце. Пока вода грелась, дети гурьбой бегали вокруг ёмкостей с водой, брызгались, шумели в предвкушении долгожданного купания. Все стриженные наголо, с чёлками, похожие друг на друга, не поймёшь, где мальчик, где девочка. И трусики одинаковые. Их пошила моя Бабуня из старого довоенного тряпья, найденного в каком-то разрушенном доме.

В тот момент мы играли в догонялки, стегая друг друга мокрыми мочалками. Вдруг Нилка, внучка дворнички, застыла, глядя в арку подъезда. Все дети, как по команде, оглянулись в сторону подъезда и тоже застыли. Там стояла женщина невероятной красоты. На ней было сиреневое платье в белый горошек, босоножки на танкетке, под мышкой ридикюль. Бледное лицо обрамляла рыжая грива с чёлкой. Грива золотом переливалась на солнце, как медный таз Нилкиной бабушки, который она всегда начищала у колонки. Особенно на этом прекрасном лице выделялись ярко накрашенные губы. Хорошо помню, что я тогда подумала: "Хочу, чтоб это была моя мама".

Женщина внимательно осматривала двор. Затем, увидев справа колонку, подошла к ней, открыла и стала жадно пить воду, набирая её в ладони. Когда она наклонилась, мы увидели на её спине огромный зелёный потрёпанный рюкзак. Он совсем не сочетался с этой прекрасной тётей. Утолив жажду, она сняла рюкзак и поставила его рядом с колонкой. Платье на спине взмокло от пота. Видимо она очень устала. Разминая руками плечи, женщина опять стала внимательно изучать двор. Увидев нас, сделала несколько нерешительных шагов по направлению к нам. Мы, как зачарованные, стояли кучкой и глазели на неё. Она подошла ещё ближе, пристально вглядываясь в наши лица. Глаза её были полны слёз. Смотрела на нас долго, переводя взгляд с одного на другого. Затем, ткнула Борьку указательным пальцем в грудь и тихо сказала:

— Светочка.

— Не-а, я Боря, — обиделся он.

Затем женщина перевела взгляд на Нилку, и тоже указав на неё пальцем, спросила:

— Ты Светочка? — Нилка округлила глаза и тоже сказала:

— Не-а.

Нас было человек десять. Я очень волновалась и с нетерпением ждала своей очереди. Светочек среди нас не было, кроме меня. Но эта женщина упрямо обходила меня стороной. Наконец я не выдержала и с обидой выкрикнула:

— Я Светочка! Я! — сжав ладони в кулачки, я со всей силой била женщину в живот и захлёбывалась от рыданий и обиды. — Уйди! Уйди, тётка поганая! — кричала я.

— Ветуня, ты? Доченька моя родненькая, как же я так? Не узнала! У тебя ж были голубые глаза, я искала голубые. Прости меня, курнопелечка моя родненькая, зеленоглазая, — рыдая, кричала женщина, упав передо мной на колени. Она обнимала меня, целовала, ощупывала с ног до головы. Я стояла, всхлипывая, всё ещё не понимая, что это моя мама, — Ну, где же моя мама, твоя бабушка? Где вы живёте? Веди меня к ней!

— Бабуня пошла в магазин, за угол, — глотая слёзы, прошептала я.

— А вы хто такая и шо вам тут надо? — подозрительно спросила подошедшая к нам дворничка, Нилкина бабушка.

От её глаз не ускользало ничего, что происходило в нашем дворе.

— Я Лида Тимош, я вернулась с эвакуации. С вокзала пошла домой, где мы жили, на Нарышкинский спуск, а дома нет, одни камни, — сбивчиво объясняла женщина, поднимаясь с колен и прижимая меня к себе. — Сижу на руинах, плачу, не знаю, что делать. А тут из соседнего двора вышла знакомая и рассказала, что видела недавно маму на Привозе, что они спаслись, и назвала этот адрес. Это ж Ветуня, да? Где они живут?

— Тут, тут они живут. Вон их крыльцо, там же открыто всегда. Куда бабушка пошла?

— За хлебом… пока вода греется…

— Ну, так я зараз сбегаю за ней. Боже ж мой, какое счастье, какая радость!

Дворничка, вытирая руки о передник, побежала на улицу.

— Ну, веди же меня домой, Ветунечка, — женщина подталкивала меня к крыльцу. Мы уселись на ступеньках. Она гладила меня по стриженой голове, а я смотрела в её заплаканные глаза и не знала, что говорить, — Не молчи, сонэчко моё, курнопелечка моя родненькая! Как же вы выжили? Ты ждала меня? Ты рада меня видеть? Я ж твоя мама.

— Р-рада, — с гордостью произнесла я подсказанное мне слово. Я с удовольствием продемонстрировала своё последнее достижение, — А я умею ещё ласточку.

Я сползла с крыльца, стала перед женщиной в стойку "смирно", затем растопырила руки в стороны и, стоя на правой ноге, подняла левую высоко назад, стараясь не упасть. Так учил меня Борька, у него в школе были уроки физкультуры и он показывал нам во дворе разные упражнения.

— Умничка ты моя, как же ты выросла! Я же оставила тебя вот такусенькую, — она отмеряла рукой от земли примерно мне до пупка.

— Лидочка! Доченька! Жива-ая, — раздался вопль Бабуни, усиленный эхом подъезда. Она вбежала во двор, споткнулась у колонки, упала на колени. Из рук её выпала буханка хлеба и покатилась по земле. Она пыталась встать, но, наступив на юбку, опять упала. Её седые волосы растрепались по плечам, гребёнка болталась на концах волос, она пыталась её нащупать и одновременно встать на ноги, но не могла. Она всё падала, падала и кричала: — Лидочка, Лидочка! Доця моя!

Женщина бросилась к ней, подняла, разгладила спутанные волосы и стала целовать Бабунины глаза, щёки, губы, руки.

— Ну, всё, всё, мы вместе. Я нашла вас, вы живы, слава богу! Мамочка, ты ж совсем седая!

— Мама! — вдруг громко закричала я и бросилась к ним. Наконец-то я осознала, что это действительно моя мама. Мы долго стояли посреди двора, обнимались, оглядывали друг друга, что-то говорили, пока не пришли в себя. Вокруг нас образовалась толпа. Сбежались соседи, шумно обсуждали нашу встречу и радовались за нас.

— Шо ж мы тут стоим посередь двора? Пошли в хату. Ты ж голодная, усталая, доня моя бедная. Как же ж я тебя ждала! — радостно лепетала Бабуня, подталкивая маму к крыльцу.

— Ой, подожди, рюкзак забыла, там всё моё имущество, — мама подхватила рюкзак, и мы вошли в нашу тёмную квартиру.

Наверно я потеряла сознание. Когда пришла в себя, то уже лежала в кровати, на голове мокрое полотенце, передо мной на коленях стояла моя мама и стряхивала градусник. Мне хотелось пить, но я молчала и смотрела на маму. На мою маму. Я ощущала что-то непознанное, будто долгожданная тайна открывалась мне. А мама смотрела на Бабуню и оправдывалась:

— У неё же тогда были голубые глаза и светлые волосы. А сейчас глаза зелёные и совсем тёмные волосы. Я не смогла её узнать.

— А я тебя узнала, — сказала я каким-то чужим голосом, и отвернулась к стенке.

Помню я лежала на кровати, мама сидела у меня в ногах, гладила мои коленки, а Бабуня рядом на стуле. Её огромная чёрная тень шевелилась на стене позади неё. Бабуня прикрутила фитиль в керосиновой лампе, стоящей на столе. Тень уменьшилась. Сквозь сладкую дрёму я слышала их голоса.

Тогда я многое не понимала из их разговора. Но постепенно, из Бабуниных и маминых воспоминаний у меня в голове сложилась реальная картина той первой ночи с мамой. При наших встречах с Бабуней мы часто втроём ложились в обнимку на мамину кровать, и я просила, чтоб Бабуня рассказывала про меня маленькую. И Бабуня всегда с большим удовольствием, несмотря на тяжёлые воспоминания, начинала рассказывать про катакомбы, про встречу с мамой, про мои галлюцинации, про нашу с ней жизнь после освобождения Одессы. Мама тоже вспоминала свою жизнь в эвакуации; как волновалась за нас, как теряла и снова обретала надежду на встречу с нами.

МАМИН РАССКАЗ

— А Жорж где? Он жив? — спросила Бабуня.

— Жив. Он остался с театром в Ашхабаде, а я упросила директора отпустить меня. Как узнала, что Одессу освободили, не могла сидеть в неизвестности. Каждую ночь мне снились кошмары, что вы погибли.

— Як же ты добиралась, Лидочка? Середняя Азия — это ж так далэко от нас.

— Месяц, ровно месяц я добиралась. Думала, не доберусь. Прыгала с товарняка на товарняк. Ночевала в пустыне под открытым небом. Попадались добрые люди, помогали и тут же куда-то исчезали. Народу — тьма, все хотят домой, вырваться из эвакуации. Куда ни глянь, везде давка, все орут, дерутся, ворьё шныряет. Какой-то парень вроде хотел мне помочь, занять место на товарняке, наверху. Взял мой чемодан и залез наверх. Пока я карабкалась за ним, он спрыгнул с другой стороны товарняка и убежал с чемоданом. А тут поезд тронулся. Ну, я плюнула, не стала догонять. Неизвестно же, когда повезёт с другим товарняком. До Астрахани я добиралась больше недели. Ну и намучилась я в этой Астрахани. С вокзала уйти нельзя, боялась прозевать поезд — расписания же не было. Присесть негде, поесть нечего. Консервы, что везла вам, в чемодане остались. А рюкзак я набила изюмом и курагой с урюком. Выменяла у какой-то бабы две жмени изюма на четыре селёдки. А селёдка солёная, как рапа. Еле съела одну. Захотела пить, а за водой очередище — ужас! Пришлось рискнуть — побежала в город искать воду. Повезло. В одном из дворов обнаружила кран, из которого просто текла вода, он не закрывался — такое расточительство. Я присосалась к этому крану и пила, пила, пила. Во двор вышел дядька, долго смотрел на меня, потом спросил — «Ты часом не коняка, чтоб так хлебать?" Я показала ему селёдку и попросила пустую бутылку взамен. Он сказал, что этого добра, ну селёдок, у них на Каспии навалом, нет ли чего получше. Пришлось отдать ему немного изюма и кураги. Дядька вынес литровую бутылку и кусочек чёрного хлеба. Я умылась, набрала в бутылку воды и побежала обратно на вокзал. Ну и что ж ты думаешь? Поезд на Ростов, который я сутки ждала, уехал. А народу даже не убавилось. Рассказывали, что он прибыл на другую платформу, и все ринулись туда. Представляешь, с вещами, с детьми… Да и стоял он всего минут десять. Что делать? Негде даже притулиться. Объявили, что следующий поезд пойдёт только через сутки. Хотела было пойти опять в тот двор с краном, найти того дядьку, попроситься на ночлег. Но решила больше не рисковать. Уселась на рюкзак прямо в толпе, посреди платформы. Сумку с документами прижала к груди, голову уронила на колени. Так и просидела часа три или четыре в полусне. Среди ночи ужасно заболел живот, захотела в уборную. Попыталась встать, но затекли ноги. Я ж сдуру надела танкетки, всю дорогу в них. Туфли без каблука тю-тю, остались в чемодане. А босиком нельзя, везде битое стекло и гадость всякая под ногами… Боже, как у меня болели ноги, еле встала. А ещё нужно было переступать через людей… На двери уборной мелом было написано: "Римонт". Пришлось бежать "до ветру". Именно бежать, так как сил терпеть уже не было. Словом оказалась я на каких-то путях, среди пустых вагонов в укромном местечке. Уже светало и мне стало понятно, что не одна я облюбовала это место. Справила свою нестерпимую нужду и поплелась обратно на вокзал. Днём присоединилась к компании трёх женщин. Они решили по-быстрому смотаться в город, чтоб купить какой-нибудь еды. Слава богу, недалеко от вокзала нашли замызганную столовку. Грязь, мухи, грохот подносов! На раздаче стояла баба с железными зубами, орала на всех без исключения. Я взяла рис с вонючей жареной селёдкой и мутный компот из сухофруктов. Вернулись на вокзал и ещё до вечера ждали поезд. Когда подали состав, толпа просто внесла меня в вагон. Я даже усилий не приложила. Удалось даже занять место у окна. Я была так счастлива, что у меня началась истерика. Слёзы капали на рюкзак, который лежал на коленях. Ткнулась головой в рюкзак и отключилась. Не слышала, как тронулся поезд, не видела, как наступила ночь. Проснулась под утро. Было ещё темно. Нас утрясло под стук колёс и стало свободней. Удалось вытянуть ноги и расправить плечи. Более того, мне даже удалось, переступая через людей, добраться до уборной. Слава богу, что люди, боясь потерять место, терпели и не успели сделать туалет недосягаемым. Ты знаешь, мамочка, по-моему, туалет — это была самая страшная проблема в пути. Не только для меня. В этом деле все были абсолютно равны. Я благополучно вернулась на своё место, уселась и решила, что не оставлю его до самого Ростова.

— Лидочка, а как же вы попали в этот Эшхабат? И шо, вы усе эти тры года там и жили?

— Нет. Ты ж помнишь, мы с Жоржем оставили тебе Ветуню на лето и уехали в город Кировоград на гастроли. Это было в начале июня, а 22-го июня началась война. Нас она застала в Знаменке на выездном спектакле. На следующий день мы должны были вернуться в Кировоград и уже собираться на большие гастроли в Алтайский край. Но в Кировоград нас не пустили, оставили в Знаменке. Там как раз формировались составы для эвакуации с Украины. Нашу труппу решили эвакуировать под Сталинград, в город Камышин. Представляешь, в чём стояли, в том и эвакуировались. В Камышине был эвакогоспиталь, куда свозили раненных солдат с фронта. Я отказывалась, просила, чтоб меня отпустили в Одессу, умоляла, плакала. Но меня не отпускали, да и Жорж был против. Его не забрали на фронт из-за тромбофлебита. Сказали, что он будет только обузой на войне. А четырёх парней из нашей труппы сразу же отправили на фронт. И труппа поредела. Директор категорически запретил мне ехать в Одессу. Тем более что все поезда шли только на восток. Да и заменить меня было не кем. А главное — приказ есть приказ — военное время. В Камышине по сводкам узнавали о ходе войны. Спектакли не играли, мужиков не хватало, просто сделали концертную программу. С ужасом услышали, что Одессу заняли немцы. Это известие я не забуду никогда в жизни. Мы тогда давали концерт раненым в одной из палаток госпиталя. Эти брезентовые палатки стояли прямо в степи, а между ними на столбах висели громкоговорители. Когда они давали сводку, все замирали, чтоб не пропустить ни единого слова. Так было и в этот раз. Шёл мой номер, я пела "Хустынку", когда включилась сводка. Я остановилась на полуслове, аккордеонист тоже. Дальше ничего не помню. Мне потом сказали, что я рухнула прямо на подмостки, как только услышала, что Одессу захватили немцы. Меня оттащили за кулису, а концерт продолжался. С тех пор каждый раз, когда я пела "Хустынку", останавливалась в том же месте. Мне было очень стыдно перед раненными, но они меня прощали, аплодировали, кто как мог. Вася, аккомпаниатор мой, его не взяли из-за астмы, посоветовал закрепить эту паузу, чтоб я проглотила ком и набрала воздуха побольше, вроде это такая эмоция. И что странно, как только мы решили закрепить паузу, в следующем концерте у меня пошло всё нормально. Там и так переживаний было через край. Мамочка, если б ты видела этих израненных бойцов! Нет, не буду вспоминать, это невозможно описать словами. Нет. Потом как-нибудь… — мама надолго замолчала, уставясь в одну точку.

— Да что ж я про себя, да про себя? Вы-то как выжили? Где вы находились, когда бомбили наш дом?

РАССКАЗ БАБУНИ

— Ну, шо тебе сказать? — Бабуня задумалась, громко вздохнула, — Когда вы уехали работать у той Кировоград, хто ж знал, шо будеть война! Ты ж помнишь, Ветуня только научилась ходить. Я, слава богу, была в отпуске. Собиралась поехать до брата в Овидиополь. Там же ж у него своё хозяйство, пасека. Думала, шо хорошо отдохнём, и скоро вы приедете в отпуск. Решила пойти на Привоз купить продуктов на дорогу та гостинцев для брата. Ветуню хотела оставить на соседку, ну Галя, помнишь, справа от нашей квартиры. Пришла до неё, прошу, шоб посидела с Ветуней, пока я сбегаю на Привоз. А она в панике руками на меня трясёть:

— Та какой там Привоз! Ты шо, не знаешь? Немцы напали на нашу страну.

— Как напали? — спрашиваю, — Какие ещё немцы?

— Та Германия объявила нам войну сегодня в четыре утра. Ты шо, радио не слухаешь? У полдень и объявили…

— А я ж его по утрам нэ включаю, шоб дитё не разбудить. Ну и шо теперь?

— Шо, шо? Тикать надо. Ты подывысь, шо делается на улице. Уже все евреи поехали целыми мишпухами та з бебехами на вокзал. Усе двойки трещать по швам. А они не дураки, они всё знають наперод. Нэ знаю, как ты доедешь на двойке до Привоза…

— Вот так я узнала, Лидочка, шо началася война. Многие, конечно, были в панике, уезжали. Кто к родственникам, кто ещё куда, не знаю. Целыми производствами вакуировались. А нам куды? Я в порт, на работу побежала. Був бы живой твой батько, он бы всё решил. На фронт его б не взяли из-за того менингита. Дурень такой, царство ему небесное, выбегал потный на палубу с кочегарки проветриться. Вот и проветрился на той свет. Так вот, Лидонька — в порт нэ пробраться. Народ стояв по всему Таможенному спуску до самой Пушкинской. С вещами, с дитями. Усих пытаю, шо воно и як. Нихто ничого нэ знае. Один какой-то мужик бигав по очереди и спрашивал, у кого есть пьять тысяч. Мол, можно дать взятку за пропуск на судно, шо вечером отчалить у Крым. Растерялася жутко. Ехать до брата в Овидиополь, чи не ехать? А тут же всех вакуирують. Главный ужас был, шо мы ничего не знали про вас. Слухи были усякие. А когда уже стали бомбить нас, ну то есть Одессу, всё думаю, конец нам пришёл. Усех мужчин призвали на фронт. Шо делать, с кем советоваться? Кажный за себя. Побежала на Привоз искать Василя, твоего батьки друга, цыгана этого. Он же ж всегда шлялся по Привозу, по своим биндюжным делам. Нашла сразу. Так он мне говорит: — "Ты, Домка, собирайся с дитём, та я вас у катакомбах спрячу, бо если немцы займуть Одессу, то вам не жисть. Твой Петро был же ж коммунистом, а немцы — усе капиталисты. Коммунистов под расстрел. Ты жена коммуниста". "А как они знають, хто коммунист?" — спрашиваю. " Та мало сволочей? Донесуть, шоб свою шкуру спасти". Ну и нагнал он на меня страху. Решила с ним договориться, шоб идти в катакомбы. Вообще слухи ходили, шо война очень скоро кончится. Думаю, ничого, это не надовго, в революцию сколько пережили, потом голод этот проклятущий, а продолжаем жить. Вася сказав, шоб была готова завтра с утра. Шоб барахла багато нэ брала, самое необходимое на первое время. Ну и поплэндалась я додому, ноги подкашиваются, сердце стучить, як молоток, слёзы глотаю. Та не за себя, а за дытынку, за Ветуньку. Вона ж така малэсэнька, ничого нэ понимает. Она только-только заснула, когда я побежала Васю шукать. Пришла, она ещё не проснулась, слава богу. Стала собираться, всё из рук падает. Засунула у мешок нашу перину, вот эту, на которой ты сидишь, вот это одеяло, пару простыней, себе кое-что на смену, а главное — детские вещи. Пару мисок засунула в одеяло, казанок, две кружки. Сахар, соль, подсолнечное масло, гречка, рис. Вот кажись и усё. А, нет. Взяла ещё альбом с фотографиями и батькину финку японскую. Вот этот будильник. И знаешь, Лидочка, не утерпела, взяла ещё батькину флотскую складную тубаретку. Как она мне пригодилась! А помнишь, Петро перед смертью всегда хотел посидеть на ней? Так я ж её сохранила, он вона стоить в углу. Ну и ещё все документы за пазуху засунула. Вася приехал часов в пять утра. Стукае. А я ж даже не задремала. Всё думала, як хату оставить. Спустились у двор. А там стоить Васькина, ну помнишь, ота двуколка з битюгом. Он на ней до войны носился, як скаженный по городу. Ветуня сперва хныкала спросонку, а як побачила того битюга, то й замовкла. Васька впорый мужик — усё аккуратно поместил. А я хату запэрла, перекрестила, и мы поехали в катакомбы, на край города. Когда приехали на место, Васька сказав, шоб мы пока сидели в двуколке, а сам стал тягать наши вещи. Там такой крутой спуск до моря и тропочка совсем незаметная. Этот спуск весь зарос бурьяном и колючим диким барбарисом. Сверху видно, шо место безлюдное, ни одной хатки, и даже ни одной шаланды нема, ни на берегу, ни в море. Потом Вася повёл и нас по тропочке до входа в катакомбы. Это такая дырка в скале, як пещера. Примерно в середине обрыва, шо до верху, шо до низу — почти одинаково. У входа на камне сидела молодая женщина с грудным ребёнком, баюкала. А наши пожитки лежали рядом с ней. Вася спросил её про какого-то Мишу. Она ответила, шо тот сейчас подойдёт. И действительно, скоро из пещеры вышел хромой мужчина, пожилой, в сером костюме. Вася сказав ему, шо я жена Петра Тимоша с внучкой. Тот улыбнулся мне и сказав, шо с Петром он ходил в кругосветку на "Трансбалте". Вася стал прощаться с нами. Если шо нужно будеть, то связь через Михаила. И сиганув у верх по тропке с песней. Ты ж наверно помнишь, Лидочка, как они с батьком гарно пели на два голоса?

— Ещё бы! — ответила мама, — Василий же заставлял меня подпевать им. Помнишь их любимую — «Раскинулось море широко»? Как они плакали на словах: «Товарищ, я вахту не в силах стоять — сказал кочегар кочегару». Это он обнаружил у меня голос и надоумил поступать в консерваторию. Ну, мамочка, рассказывай, как же вы там устроились в этих катакомбах?

— Как-как? Як усе люди, шо там ховались. Миша сложил наше барахло у тачку, и мы пошли шукать себе место. Я ж ничого не знала, шо такое эти катакомбы. Ну, слухи были, шо это такие калидоры под Одессой, длиннющие, шо там блукають бандиты усякие, налётчики ховаються от милиции, контрабандисты. А оказывается, як сказав Миша, там выпиливали ракушечник та дома из него строили, шо мол, вся Одесса из этого ракушечника выстроена. Ну и повёл он меня по длиннющему калидору у глубь под землю. А там уже столько народу разместилось! Та усе по стенкам. Посередь проход, а у стенок — кровати, столы, тумбочки, тубаретки. На стенках висять карасиновые лампы та коптилки в жестянках от консервов. Ветуня стала тихонечко хныкать, вырываться назад. Пришлось узять её на руки. А вона така тяжёлая! И всё время просить: «Хоцю до дому, хоцю до дому". Такое впечатление, шо мы в преисподней. Воздух сырой, тяжёлый. Довго шли. Наконец Миша сказав: "Тут располагайтесь". И стал выгружать наши вещи у стенки. А рядом стоял большой стол. Мабуть с какой-то кухни, бо под ним полка. «Вот — говорит, — этот стол для тебя Василий сюды ночью доставил. В разобранном виде. Пацаны собрали, сбили гвоздями. Ты вещи на полке поместишь, а спать будете на столе, бо тут крысы бегають." Ещё рассказав, як добираться до города. Это пешком целый час до трамвая, ну и на трамвае до вокзала. Если шо дома забыла, то можно смотаться в город. Познакомься, говорит, с соседками, они всё знають. И ушёл.

И началася наша жисть с Ветуней в этих катакомбах.

Сперва я разложила усе вещи на полке под столом. На стол положила перину, у наволочку напихала Ветунину одёжу и своё кое-что. А она всё хныкала-хныкала, и стали глазки у неё слипаться. Я положила её на перину, и она сразу заснула. Села я на батькину тубаретку и стала думать, шо делать дальше. Во первых нужна карасиновая лампа, бо темно, от соседей свет доходит слабо. Потом же ж надо на чём-то варить еду, а примус та карасинку я не взяла, Вася не сказав про это. А как раз пришла соседка. Зажгла свою лампу. Мы познакомились, её зовуть Ванда. Женщина примерно моего возраста, лет под пятьдесят. Тоже не захотела у вакуацию, решила ждать мужа и сына в Одессе, их же ж призвали на фронт. Мы с ней договорились, шо завтра поедем у город. Потом Ванда познакомила меня с пожилой женщиной Фросей, которая за продукты сидит с дитями пока мамки ездють у город. Выходили на воздух до ветру. В катакомбах нельзя, и так воздух поганый, спёртый. Пока Ветуня спала, я немного освоилась. Познакомилась ещё с некоторыми людями. Один старик, бывший офицер с гражданской, инвалид с костылём, одолжил мне примус, шоб я сварила кашу Ветуне. Я сварила. Ванда дала пару ложек мёда для Ветуни. Геннадий Степанович, ну той инвалид, шо дав примус, тоже сел с нами кушать. Всё говорил про себя, шо у него жинка давно вмэрла. Родная сестра — хирург, её забрали на фронт, а дочка — бездетная, одинокая, осталась в городе в квартире. Хочет вакуироваться. Так до вечера мы и проговорили. А ночью мы слышали, як бомбили город. Усю ночь бомбили. К утру стихло, и мы с Вандой стали собираться. Оставила я Ветуню на Фросю. И пошли мы добираться до города. Нас было человек пять или шесть. До трамвая шли с полчаса. Довго ждали на конечной остановке. Думали уже, шо дэсь пути разбомбили. Но нет — прийшов трамвай. Благополучно доехали до вокзала. Правда, народу набилось у трамвай много. На вокзале разошлись у разные стороны. Ванде ж до Молдаванки, а мне на Нарышкинский. Стала я ждать наш 2-й трамвай. Наслушалась в толпе разных слухов. Говорили, шо немецкая бомба попала на Греческую площадь, та усе дома там разбомбило. Есть раненые та погибшие. Представляешь, Лидочка, шо я пережила? Не стала ждать трамвая, та поплэндалась пешком. Думаю, посмотрю на Греческую, шо там такое. Дошла по Пушкинской до Бебеля, шоб там свернуть на Греческую. Но не дошла, бо везде патрули и не пускають дальше. Тогда я вышла по Бебеля на Красную Армию, на Преображенскую, то есть, и пошла прямо по ней. Там я всё-таки села на двойку, на Тираспольской. Еду, сердце колотится. Шо там з домом случилося за эту ночь, думаю. И представляешь мою радость! Дом наш стоить целый, нетронутый. Клавка, дворничка наша вышла из двора с метлой, як ни в чём не бывало. Поздоровкались, поговорили за Греческую. Я ж ей не говорю, шо ушла в катакомбы. Бо я ей не доверяю. Её Хведька, биндюжник, недавно с тюрьмы вышел. Хто знаеть, шо у него на уме? А вона стукачка. Вона ж знала, шо Петро коммунист. Вдруг наступит новый режим, вона ж знов стукать будеть. Така натура.

Отперла квартиру. А в хате темно, як у нас в катакомбе. Окна ж заставляли завешивать, шоб свет не было видно с улицы. Сняла с одного окна одеяло, ото коричневое, батькино. Постелила его на полу, та стала кидать на него всё, шо, думаю, пригодится у катакомбах. Простыни — две штуки остались, остальные, штук пять, я отнесла неделю назад у медпункт. Объявили, шо не хватает в больницах бинтов для раненых, которых привозили с фронта. Так просили у населения. Я отнесла почти новые. Стыдно ж отдавать на такое дело застиранные. Бушлат матросский батькин положила. Ото вещь! Сколько лет он в нём плавал! Потом у продразвёрстку в селе в нём ходил, прострелянный у двух местах, и ничого ему не сделалось. Бескозырку батькину. Знаешь, не сдержалась я, завернула в наволочку новый шивётовый кустюм Жоржа. Не смогла оставить, он его всего один раз и надел. А как он ему шёл! Твой полушубок из белки положила, шо ты из гастролей по Сибири привезла. А в мешок от картошки засунула примус, карасинку та карасиновую лампу. Весь карасин слила в бутыль. Шо-то ещё покидала в той мешок. Прости меня, Лида, столько оставила хороших, нужных вещей, с таким трудом нажитых. Но как же я их потащу — тяжко. Надеялась, шо немцы не займуть Одессу, та мы скоро вернёмся с тех катакомб. С большими трудностями, даже не буду говорить, добралася до катакомб. Как-то мы там все сдружилися, усе помогали друг другу. Ветуня освоилась, свыклась… А Одессу бомбили кажну ночь.

— Господи, мама, а что ж вы ели? Где доставали продукты? Не голодали?

— Та всякое было. Даже макуху ели. Ветуня очень любила ту макуху, просто требовала. За щёчку засунеть, та й сосёть як канахвету, пока макуха не размокнеть. С чёрным ротиком всё бегала, пока не умоешь. Василий дважды, чи трижды привозил кое-что. Макароны, картошку, глэчик смальца как-то привёз. Надовго хватило того смальца. Заботился в память о друге своём. Ты ж помнишь, як они по бабам бегали. Только Петро с рейса — Васька тут як тут. Наверно в порт наведывался узнавать, когда "Трансбалт" причалить. А тот, дурень, царство ему небесное, и рад. Ты ещё малэнька була. Не помнишь, як я убывалася та страдала. Так вот, приехал как-то Вася, разговариваем, а он морду свою отворачиваеть от меня. Я пытаю его, шо случилося. А он мине: — "Нема больше, Домочка, вашого дома, бомба попала в него". Так вместо того, шоб переживать за дом, я стала цилувать Ваську, благодарить, шо он спас нас. Без него, ты ж понимаешь, нас бы уже не было в живых. А на следующий день немцы та румины заняли Одессу. Всего до октября продержалася наша Одесса. Первым долгом немцы унистожили почти усех евреев, которые не успели вакуироваться. И шо воны на тех евреев имеють? Позжигали их живьём, та у ямы закопали. И потёк народ у наши катакомбы. Это те, хто не успел у вакуацию, та у которых дома разбомбили.

А Ванда, зараза оказалася. Не то шоб совсем зараза, а просто подпольная спекулянтка. Оказывается, спала вона на карасине.

— Прямо в керосине, что-ли? — не поняла мама.

— Та не, Лидочка. У неё была чугунная ванна полная карасина. На той ванне лежала большая дубовая дверь. И уже на ту дверь она ложилася. Та выменивала той карасин на всё. Её муж до войны работал продавцом в карасиновом ларьке на Молдаванке. Его забрали на фронт, а она, не знаю точно, но вроде бы скупила той карасин, та бидонами натаскала у ту ванну. И тайно продавала, чи выменивала на дорогие вещи та на продукты. Вроде с одной стороны помогала нам, но драла за той карасин тры шкуры. Надо отдать ей должное, шо она давала в долг. И я ей благодарная за Ветуню. Когда наступила зима, Ветуня простудилася, та заболела ангиной. Уся горела с температуры. Хрипела страшно и была без сознания. Я уже прощалася с ней. Так шо сделала Ванда? Надёргала с одеяла вату, намотала на карандаш, умакнула у карасин. Потом заставила меня, шоб я держала Ветунин рот открытым, и засунула ей в горло той карандаш с карасином. Помазала, значить, гланды. И шо ж ты думаешь? Утром температура спала, бедное дитё открыло глазки, занявкало, пить попросило. Правда, горло у неё болело, но болело, уже не от ангины, а от того, шо был ожог у горле. Ожог я вылечила быстро. И знаешь чем? Помнишь, батько принёс як-то баночку с китовым жиром? Он лет пять стояв у нас на полке, усё хотела выкинуть. Нюхала, нюхала его, а он не портится. На всякий случай захватила. А Ванда за лечение взяла шивётовый кустюм Жоржа. Та я б готова была усё отдать за то лечение. Я ж неграмотная. Как я могла знать за той карасин, шо он так лечить? А Ванда всё знала, зараза, прости господи и царство ей небесное.

— Умерла что ли? — ужаснулась мама.

— Та не-е… Как-то ушла ночью на промыслы, та й не вернулася. Она часто таскала меня с собой на эти промыслы. Так она называла наши вылазки у город. Мы с ней рыскали по базарам, по дворам, по развалкам. Всё шукали там, где шо плохо лежить. Бо як стали хозяйничать в городе румины, жисть там стала просто кипеть. Работали магазины, базары, даже рестораны. Призывали население не прятаться, выходить наружу, устраиваться на работу. Можно было занимать пустые квартиры. Было это, конечно соблазнительно, та я довго думала, шо мне сказав Василь. Я жена коммуниста! Понимаешь? Вдруг хто донесёть руминам, тогда капут нам с Ветуней будеть. Ликвидирують вместе с евреями. Та и Ванда сумлевалась. Никому она не верила, а тем более врагу. Так вот, Лидочка, когда Ванда не вернулася — день, два, тры, я ждала её, стерегла её вещи та карасин. Усе ж ходять до неё за карасином, а я не знаю, шо сказать. И отпускать чужой товар не могу. Через пять а то и шесть дней, не помню, прыйшов Михаил, и сказав, шо Ванду повесили румины, и висить она на виселице на Тираспольской площади. Я пытаю его, шо делать с карасином. А он мне: — С каким карасином? — Та с этим, шо у ванне, — говорю. Он так ругався. Сказав, шо тут его держать запрещено, и так воздуха мало. Вдруг пожар. А вечером пришли тры пацана, та й кудысь утащили ту ванну. Зато на её место поставили железную бочку с водой. А я и рада була, бо с водой было очень плохо. Я подозревала, шо Миша та усе мужики и пацаны вроде як партизанский отряд, но не показывала виду. А один раз Миша поручил мне задание, шоб я отнесла в город записку по адресу. Шоб положила ту записку под камень на развалке, бо дом по тому адресу был разрушен. Нарисовал обгорелый камень и где он лежить. Я всё запомнила и пошла. Вышла в шесть утра, а до адреса добиралася часа четыре. Там на развалке игрались пацаны, ну совсем дети. Ой, довго ж я ждала, пока они разбегуться! Делала вид, шо шось шукаю, ну какие-нибудь вещи, а той камень не спускаю с глаз. Как то удалось незаметно сунуть записку под камень. А руки и ноги трясутся, як в параличе. Смылася я с той развалки, перехрыстылася, шо всё удачно прошло. Как же ж меня Михаил дякував! Сказав, шо из меня хорошая партизанка получилася, бо та записка сыграла свою роль в борьбе с оккупантами. Выдав даже мне паёк кукурузной мукой. Я сразу поставила мамалыгу варить.

После этого случая захотелось мне, Лидочка, наверх, у город. Увидела я, шо люди там как-то живуть, приспособились к новому режиму. Захотелось сонэчка, воздуха. Та не для себя, а для Ветуни. Шо она видить под камнем? Она ж расти должна. Считай два года с лишним мы в катакомбах. Хорошо летом мы шлёндрали по садочкам, сбирали хрукты — черешню, абрыкосы, яблуки, ну где шо оставалося на деревьях. Сливы, груши. Тыкву раз нашли на чиём-то огороде. Еле допёрли. Щастя нам було богато, вона ж сладэнька-а, та з мамалыгою! О-ой. Ну, ещё Михаил делился бычками та скумбрийкою. У него рыбалка была хорошо налажена з пацанами. А зимой было очень трудно с питанием. И ота думка, шоб перебраться з катакомб у город, зъидала меня кажну божу ночь. Обратилася за советом к Михаилу, шо за-ради дытыны хочу уйти в город. Он сказав, шо есть один двор, где румины могуть меня зарегистрировать, шо нужно будеть найти какую-нибудь работу, бо без марок я не проживу с дитём. Он, конечно, имел свой интерес, бо той двор находился рядом с той развалкой, куда я носила записку. Так и шо я тебе скажу, Лидочка, вот это он и есть — двор, где мы зараз живём.

— Как же ты, мамочка, перебиралась оттуда, с вещами, с Веточкой? Тебе кто-нибудь помог?

— Или! — с гордостью ответила Бабуня. — Я ж считай, была уже партизанка. Мине пацаны постепенно на тачке перетаскали моё майно.

— Мама, а нельзя было найти что-нибудь посветлее, вон у тебя глаза слезятся. Это ж страшное напряжение жить в такой темноте.

— Э-э, Лидочка, тут ты кругом неправая. Ты не поняла моей хитрости. Я верила, як нихто, шо наши победять немца, шо все вакуированные вернуться у свои квартиры. А их квартиры позанятые? Ну, я и поставила себя на их место. Думаю, после войны власти справедливо разберутся, и мы будем иметь заместо разрушенной квартиры другую, такую же як наша. Зря мы, чи шо, социализм строили? Подумала, шо я буду с этого иметь? Сплошной гембель. Вот и выбрала эту квартиру. Незаманчивую. Зачем брать позорный гембель на свою голову? Я ж потом со стыда сгорю, шо польстилася на чужое жильё! Я ж не мародёрка какая-то. Помнишь, як батько лупцював тебя, когда ты лазила за канахветами в его шухляду? Всё приговаривал — "честным быть — счастливо жить, а воровать — в застенке гнить". Так коммунисты проповедовали. Так шо ж я предам батькову память? А на эту конуру нихто не позарыться. Ну, правда, же ж?

— Да, ты права, — с грустью ответила мама.

— И знаешь, доця, як я оказалася правая! Як только Одессу освободили, евреи, як тараканы из щелей повылазылы. Конечно, слава богу, шо какие-то спаслись. Где они скрывалися, бедолаги, нияк не пойму. В наших катакомбах их не было. Може дэсь по хуторам прятались, а може люди добрые их под кроватями прятали. Он Муська з нашого двора усю оккупацию прятала свого хахаля, Аркашку пианиста. У неё в стенке была глубокая ниша, она её гуцульской капёртой завесила, и держала его у той нише усю оккупацию. А он такой поц малахольный оказався. У него ж ещё и жинка була з трёхлетним сыном, но где она скрывалася — нихто не знае. Теперь она з сыном откудова-то появилася, он бросил Муську, они вернулися у свою родную квартиру, благо паспорта с пропиской сохранили, и живуть себе счастливо. А Муська — дура, теперь локти себе кусаить. Вот нужно отдать должное евреям — они своих жинок не бросають…. Ну шо, Лида, фатить, ещё наговоримся, надо поспать трошки, он у тебя глаза слипаются. А мине з самого ранку надо на Привоз.

Теперь, когда я вспоминаю ту ночь, я понимаю, что Бабуня была честным и благородным человеком. Она так всю свою жизнь и прожила в той тёмной, холодной, неуютной квартирке. Не посмела просить у советской власти, чтоб её переселили в более подходящее жилище. Кто она? Неграмотная, простая одинокая женщина из крестьян. Ни читать, ни писать не умела. Во всех документах вместо подписи ставила крестик. Когда мы выбрались из катакомб, она не стала работать на румын. Ходила по дворам и нанималась к успешным людям — к кому-то прачкой, кому-то белила потолки и стены, а кому-то и обеды готовила. Да и Михаил не оставлял её — поручал мелкие партизанские дела. Так мы и протянули до освобождения Одессы.

ВЕРБЛЮДЫ

Всю ночь слышался грохот взрывов. Всё ближе и громче. Бабуня прижимала меня к своей груди, гладила по головке и приговаривала:

— Спы, дытынко, спы, ничого не бойся. Може с богом пронесёть.

А утром я проснулась от других звуков. Доносились крики толпы, как на Привозе в базарный день. Но страха не было. Наоборот, какое-то неожиданно радостное пробуждение и любопытство. Бабуня, как обычно куда-то ушла, но все двери открыты настежь. Я слезла с кровати и побежала в коридор. Широкое окно коридора, снаружи обвитое диким виноградом, пропускало зайчики солнышка. Пол коридора был мокрым. Значит Бабуня его только что помыла. Я осторожно добралась до распахнутой двери, выглянула во двор. Двор был пуст — ни детей, ни взрослых. Даже Жулик, который каждое утро ждал меня у крыльца, отсутствовал. А из арки подъезда раздавались крики толпы:

— Ура! Ура!

Босиком, в одних трусиках, я побежала через длинный подъезд на улицу и остановилась в недоумении. Передо мной тесной стеной вдоль тротуара стояли люди. Они размахивали руками, кричали, смеялись, плакали. Их возгласы и жесты были направлены в сторону мостовой. Люди стояли очень тесно. Я никак не могла разглядеть, чему они так радуются. Опустившись на коленки, я проползла между ног людей к бровке тротуара, подняла голову и… застыла от страха. Передо мной по мостовой, прямо по трамвайным рельсам, медленно двигалось огромное чудовище, тощее, на длинных ногах, с длинной шеей, выпученными глазами. К бокам прилипли лохмотья свалявшейся шерсти. Из пасти чудовища свисала длинная сопля, она моталась из стороны в сторону и не обрывалась. Меня охватил ужас! Но подняв свой взгляд выше, я увидела смеющегося и орущего «ура», дядьку. Он сидел верхом на этом чудовище. На голове дядьки выгоревшая пилотка, на спине скрученная валиком серая шинель и потрёпанный рюкзак с котелком, на плече винтовка. Лицо дядьки было чёрным от пыли, только белоснежные зубы сверкали улыбкой. Следом за первым чудовищем шло другое, такое же. И на нём тоже дядька. И тоже смеялся и орал. Толпа, стоящая сзади меня, бросала им тюльпаны. Они пытались поймать цветы, но не всегда это удавалось, цветы падали мимо на мостовую. Люди подбегали, подбирали цветы и бросали обратно дядечкам. Следом за чудовищами маршировали колонны таких же дядечек — грязных, усталых, с чёрными лицами и сверкающими зубами. Их пыльные сапоги громко стучали по каменной мостовой. Я сидела на бровке и босыми ножками отбивала этот незнакомый ритм. Бум-бум! Бум-бум! Из возгласов людей я стала понимать, что это идут бойцы, освободившие Одессу, а чудовищ, что так меня напугали, люди называли верблюдами.

Вечером грохотал салют. От звуков ракет, несущихся в небо и расцветающих там огромными, сверкающими букетами, мой Жулик спрятался под крыльцо и визжал, как недорезанный. Весь день во дворе раздавались возгласы восторга. Смех не прекращался ни на минуту. Соседи обнимались, целовались, поздравляли друг друга. Посреди двора, под абрикосовым деревом стоял стол, за которым сидели наши соседи, в основном женщины со своими детьми, пели песни, плакали счастливыми слезами.

— Ну, всё! Немцу капут, — то и дело слышалось со всех концов двора.

ССОРА С МАМОЙ

Я больше не была сиротой — у меня появилась мама. Но что-то стояло между нами. Я будто стеснялась её, наблюдала за ней из под лобья, пряталась за Бабуниной юбкой и глупо хихикала, когда мама пыталась притянуть меня к себе. Отталкивала её, пряталась под столом или убегала во двор. Во дворе я тоже не находила себе места, не играла с детьми в наши обычные игры, сидела на крыльце, как пришибленная, прижимая к себе ласкового Жулика. Спала только рядом с Бабуней. Мама от этого нервничала, иногда даже раздражалась. Говорила что я неласковая девочка, не люблю её, а она так скучала по мне, так ждала встречи со мной. Просила поговорить с ней, рассказать что-нибудь о себе. Но я всё время молчала, опустив глаза. Самым страшным было для меня, когда Бабуня уходила из дому, и мы с мамой оставались наедине. Однажды она силой привлекла меня к себе, уткнулась в мою стриженую макушку, вдохнула воздух и строго сказала, что я воняю псиной, и чтоб этого блохастого Жулика она больше не видела даже рядом со мной. Я заревела, стала бить её кулаками в грудь, вырвалась из её рук, и со злостью закричала:

— Ты поганая мама! Уезжай в свой Эшхабат! Шоб ноги твоей здесь больше не было! — и убежала во двор искать своего Жулика.

Когда Бабуня вернулась, мама ей рассказала о нашей ссоре. Потом они долго меня искали и никак не могли найти, потому что я спряталась за ящиками с разным хламом под лестницей парадной. Я долго сидела там, скрючившись в три погибели, прижимая к груди своего ненаглядного Жулика. Я шептала ему ласковые слова, я обещала ему, что никогда его не брошу, что мы спрячемся в катакомбах, и нас никто не найдёт. Жулик благодарно облизывал мои заплаканные глаза в ответ на мои обещания. Над нами по лестнице топали соседи, обсуждая моё исчезновение. Я слышала, как тётя Рива кричала Бабуне во дворе:

— Мадам Тимош, та не переживайте вы сразу два раза — счас и если дитё не найдётся. Лучше один раз, когда точно уже не найдётся. А если найдётся, я таки уверена, шо найдётся, то получится, шо вы аж два раза переживали задаром!

В темноте под лестницей мы с Жуликом незаметно уснули. А к вечеру нас всё-таки нашли. Жулик проснулся, загавкал. Я пыталась зажать ему пасть. Тогда он громко заскулил и выдал нас. Бабуня принесла меня в дом и уложила на кровать. Я крепко обняла Бабуню за шею и сказала:

— Никогда не уходи без меня, а то я умру совсем.

— Не бойся, я никуды не денуся. Спи моя рибочка, спи, моя цацачка.

— Бабунька, почухай мине спиночку, бо я разнервичалась.

Бабуня гладила меня по головке, чесала шершавыми пальцами мою спинку и тоненько пела про козу-дерезу.

— Ты, Лидочка, не волнуйся. Нужно ж время, шоб дытына привыкла. Вона ж тебя совсем не помнить. Имей терпение, и вона тебя полюбит, — утешала Бабуня маму. — Ты лучше скажи, шо это Жорж мовчить? Ты ж уже с неделю як дала ему наш новый адрес в телеграмме. Може у него якась другая завелась, а ты скрываешь от меня? Може телеграмма не дошла, чи вы погыркалысь?

— Нет, мама, не выдумывай. Просто театр ещё в пути, и пока ещё нечего сообщать. Вот приедут на место….

— На какое место? Разве они едуть не в Одессу? — всполошилась Бабуня.

— Да, мамочка, не в Одессу. Просто слухи разные ходили, вот я и брякнула тебе, не хотела заранее огорчать. Тут же есть музкомедия. Я думаю, что два музыкальных театра в одном городе слишком жирно. Так что скорей всего поедем в Кировоград. Мы там были на гастролях как раз перед войной.

— Та знаю я той Кировоград! Чула про него. Не далэко. Он же ж раньше був Елисаветградом. Да?

— Да. Там прекрасный зритель с культурными традициями. Там бывали Адам Мицкевич, Мусоргский, Ференц Лист…

— И шо за такие люди важные? Усе евреи? — спросила Бабуня.

— Да нет, мама, при чём тут евреи? Конечно, тебе эти имена ничего не говорят, а весь мир их знает. Даже Пушкин был два раза в Кировограде, то есть ещё в Елисаветграде.

— Ото той каменный Пушкин, шо на Приморском бульваре стоить? — удивилась Бабуня.

— Той, той! — рассмеялась мама.

Я сквозь сон слушала этот разговор, и подсознательно чувствовала свою причастность к чему-то важному и неизвестному.

— Так что, мама, скоро мы с Ветуней уедем в Кировоград, — печально сказала мама.

— Никуда я не поеду! — закричала я истошным голосом, а потом заревела басом, — Я буду жить с Бабуней и с Жуликом, а ты ехай сама у свой град!

Со мной случилась истерика. Я повалилась на пол, кричала, захлёбывалась рыданиями, билась ногами об пол, кусала за руки Бабуню, которая пыталась поднять меня. А мама в ужасе наблюдала эту сцену. Потом она схватила ведро с водой и вылила его целиком на меня. Я с ненавистью выпучила на неё глаза и замолчала. Бабуня стала вытирать меня полотенцем, потом закутала в одеяло и уложила на кровать.

По-моему в этот вечер мы не сказали друг другу больше ни слова. А я замолчала вообще надолго.

ОТЪЕЗД В КИРОВОГРАД

Дня через три пришла телеграмма. Маму вызывали на работу в Кировоград. Просили телеграфировать о дне приезда, чтоб встретить. Бабуня с мамой поехали на вокзал за билетами. Из их разговора я поняла, что Бабуня тоже едет. Это меня немного успокоило, но я всё равно молчала. Собираясь в дорогу, они о чём-то шептались, но я ничего не могла разобрать. Бабуня была со мной очень ласкова; то погладит по головке, то нежно прижмёт к себе и поцелует. Поглядывала на меня как-то особенно. Принесла мне стакан моих любимых рачков с Привоза.

— Кушай, Ветунечка, у Кировограде их не будеть, там моря нема.

Я не догадывалась, что Бабуня прощается со мной.

На вокзал мы поехали вместе. Вместе расселись в общем вагоне. Я держалась за Бабунину юбку как обычно. Она всегда заставляла меня крепко держаться за её юбку, когда мы находились в людных местах. Её руки вечно были чем-то заняты, и я могла потеряться. Она таскала с собой какие-то кошёлки, торбы на всякий случай. Пока поезд не тронулся, я смотрела в окно на перрон. Под самым окном стояла баба, предлагая горячие пирожки.

— Ветунечка, хочешь пирожка с повидлом, шо тётя продаёть? — как-то чересчур ласково спросила Бабуня. Я кивнула.

— Зараз я быстренько сбегаю и куплю нам в дорогу, — залопотала Бабуня, и не успела я ухватить её за юбку, как её ветром сдуло.

В этот момент что-то заскрежетало, поезд сильно дёрнулся, загудел и медленно пошёл. Я посмотрела на маму. Она сидела рядом с непроницаемым лицом.

— Ну, всё, поехали, слава богу, — весело сказала тётя, сидящая рядом с мамой.

Я, прижавшись лбом к стеклу вагонного окна, скосила глаза на странно уплывающую от меня Бабуню. Она покупала у тёти пирожки. В поезде я оказалась впервые и не знала, что в идущий поезд войти невозможно. Когда Бабуня исчезла из виду, я с тревогой стала смотреть в проход между боковыми и нашими полками. Поезд набирал скорость, а Бабуни с пирожками всё не было и не было.

— Бабунечка-а, — тихо проскулила я.

— Та всё, осталась твоя бабунечка на перроне, — весело сказала наша соседка.

— Осталась? Я ж без неё не поеду, — растерянно промямлила я, и стала протискиваться между ног, сидящих напротив людей. Мама схватила меня, пыталась усадить к себе на колени, но я вырывалась и кричала:

— Пусти, пусти, я хочу к Бабуне! Я не поеду с тобой, я хочу додому, до Бабуни и до Жулика! — орала я, начиная догадываться, что меня обманули, что Бабуня осталась в Одессе, а я с мамой уезжаю от неё всё дальше и дальше.

Потом мама силой усадила меня на место у окошка и сказала строго:

— Ничего не поделаешь, Ветуня. Бабуня отстала от поезда из-за твоих пирожков. Она обязательно догонит нас другим поездом. Вот сейчас она пойдёт к начальнику вокзала, расскажет, что у неё в поезде осталась маленькая внучка. Ей дадут билет на другой поезд, который тоже едет в Кировоград. Завтра мы её встретим, и вы опять будете вместе. А пока нужно набраться терпения и подождать.

Я сидела, набычившись, из-под лобья смотрела в окно. За окном вдоль железной дороги вместе с вагоном бежали кусты, а за ними простиралась зелёная степь. В траве мелькали лиловые и жёлтые цветы. Простор за окном и красота незнакомых цветов отвлекли меня, и я немного успокоилась. А потом и вовсе заснула. Проснулась от запаха чего-то очень вкусного. Открыв глаза, я увидела на столике передо мной разную еду, разложенную на мятой газете. Там лежали куски хлеба, порезанное сало, солёные огурцы, зелёный лук и ещё какие-то тёмно-коричневые кругляшки. Наверно это и пахло так приятно. Молодой дядя в гимнастёрке, сидящий напротив меня, с аппетитом жевал кругляшки и похрустывал солёным огурцом с луком. Рядом со мной прикорнула мама, облокотившись о стенку. Я уставилась на дядю, глотая слюнки. Вдруг он подмигнул мне и сказал:

— Угощайся, мамзель, небось голодная.

Я не поняла, что такое «небось», а мамзелью меня часто называли взрослые дяди на Привозе, когда шутили. Смущаясь, протянула руку и двумя пальцами взяла кругляшок. Понюхала его и засунула в рот.

— Любишь кровяную колбаску? — спросил дядя.

— Очень люблю, я всегда её кушаю, — соврала я от смущения, так как колбаска была даже вкуснее моих любимых рачков.

— Тогда бери ещё, не стесняйся. Тебя как зовут?

— Вообще Света.

— Почему вообще, а на самом деле как?

— А на самом деле я Ветуня, бо так Бабуня меня называет.

— Значит наоборот — вообще Ветуня, а на самом деле — Света.

— А вы кто?

— Я — Константин.

— На самом деле?

— Да. А вообще просто Костя. Будем знакомы, — и дядя протянул мне руку.

— Будем, — я вытерла свою руку о живот и протянула дяде, — только вы дядя Костя.

— Ладно. Меня ещё никто не называл дядей. В полку я был самый младший солдат.

— Так может ты и Одессу брал? — спросила весёлая тётя, приоткрыв глаза.

— Освобождал. Берут чужие города, — с гордостью ответил дядя Костя, — Только меня ранило осколком в бедро. Месяц провалялся в госпитале. Хорошо, что кость не задело, повезло. Три дня дали отпуска по ранению. Еду к тётке в Помошную.

— А что ж не к мамке? — допытывалась весёлая тётя.

— А мама под Тулой, долго добираться. Не успею. Надо дальше гнать фашиста и брать Берлин.

— Сколько ж тебе лет? — не унималась тётя.

— Двадцать в сентябре стукнет.

— Дядя Костя, а вы тех вердлюдов видели, которые по нашей улице шли? — спросила я.

— А как же, я их даже один раз поил из ведра. Только не вердлюдов, а вер-б-людов — засмеялся дядя Костя.

— Они злые? Кусаются?

— Не кусаются, но плюются, если им что-то не понравится.

— Ветуня, не надоедай дяде Косте, он уже устал от твоих вопросов, — подала голос мама.

Действительно, я ещё ни с кем так долго не разговаривала. После жизни в катакомбах я могла свободно общаться только с Бабуней и детьми во дворе. На вопросы взрослых не отвечала, опускала глаза и глупо улыбалась. Иногда на моё молчание люди раздражались и называли меня дикаркой. А один дядька, угостив меня леденцом, даже назвал меня немой: — Ты шо, немая? — спросил он. — Надо сказать — спасибо.

После этого случая Бабуня долго воспитывала меня. Учила говорить «спасибо» и вежливо отвечать на вопросы взрослых. Но это мало помогало. Я стала ещё более зажатой, и вообще перестала улыбаться при общении с незнакомыми людьми. Мне очень хотелось быть другой, но я никак не могла преодолеть барьер, стоящий между мной и незнакомым человеком. А с дядей Костей всё произошло само собой, как будто я давно была с ним знакома. Мне очень хотелось продолжать с ним беседу, но мама помешала, и опять барьер преградил мне путь к общению. Я отвернулась к окну и насупилась. За окном была ночь.

— Не дуйся, Веточка. Дома я всё расскажу тебе про верблюдов. В Туркмении я видела этих животных, и даже видела, как они плюются. А сейчас нужно всем отдыхать, — мама прижала меня к себе и поцеловала в лобик. Впервые за этот день я не оттолкнула её. Думаю, что я не хотела демонстрировать перед Костей наш конфликт с мамой. — Мы сейчас попьём молочка и будем спатки.

Мама вытащила из рюкзака бутылку с молоком, налила в кружку, отрезала от буханки хлеба толстую корку, посыпала её сахаром и дала мне. Я с удовольствием поела. После меня поела и мама. Вдруг стало совсем темно. Лампочка, слабо освещавшая наше купе, погасла. Мама положила мою голову к себе на колени, поцеловала в макушку и ласково прошептала: — Спи, донечка, всё у нас будет хорошо.

Под стук колёс и протяжные гудки паровоза я быстро заснула. Мне приснился Жулик. Я бежала за ним, пыталась догнать, но мои ноги не слушались, а Жулик убегал от меня всё дальше и дальше. Я кричала ему вслед, чтоб он вернулся. Но Жулик превратился в рыжую точку и исчез. Потом снилась Бабуня, она улыбалась мне беззубым ртом и говорила, чтоб я не переживала, что скоро она приедет и купит мне совсем другие пирожки, вкусные, с мясом.

Проснулась от сильных толчков, наш вагон дёргался то вперёд, то назад, и никак не мог тронуться с места. Протерев глаза, я увидела, что никто уже не спит, а в окошко светит солнышко. Кости на месте не было. Мне это не понравилось.

— А где дядя Костя? — с тревогой спросила я маму.

— Так это ж Помошная, он вышел. Приехал значит, — вместо мамы ответила весёлая тётя. — И долго мы будем тут стоять, интересно?

— Я думаю, шо нам меняють паровоз. Вот когда поменяють, тогда и тронемся, — ответил ей старик, сидящий напротив неё.

Мама опять налила мне молока, дала хлеба с сахаром. Пока я ела, она куда-то отлучилась. А когда пришла, то сказала, что стоять будем долго, что ждём встречного, он опаздывает, и неизвестно, когда будет. Так что на пару часов можно выйти из вагона и погулять.

Помню, как мы гуляли по полю, рвали синие цветы, собирая их в букет. Мама называла их васильками, пела песню про них — «Всё васильки, васильки, сколько мелькает их в поле. Помню, до самой реки я собирал их для Оли». Возвращались другой дорогой, через искорёженные рельсы, торчащие из глубоких ям, заросших бурьяном. Мама говорила, что тут наверняка хозяйничали немцы, а наши самолёты дали им прикурить. Я смеялась, а мама объясняла, что «дать прикурить» — значит дать отпор, то есть — победить противника.

На станции мы купили у тёти два сырых яйца. Потом в вагоне мы их «выпили» с солью и хлебом.

ТЕАТР И ПАПА

Поезд тронулся только вечером, когда совсем стемнело. Разбудил нас хриплый голос проводника, орущий на весь вагон:

— Кировоград! Кому до Кировограда? Стоянка недовгая, дэсять хвылын. Выходьтэ быстро, бо поезд опаздуе на Знаменку.

— Ветунечка, скорей просыпайся, — толкала меня мама, — мы приехали, слава богу.

Поезд медленно подходил к вокзалу. В Кировограде выходило много народу. Все в панике столпились в проходе, ругались, толкали друг друга. Обвиняли проводника, что поздно разбудил. Я держала маму за юбку, и мы медленно продвигались к выходу. Наконец поезд с жутким скрежетом дёрнуло, и он остановился. Оказалось, что паника была напрасной. Все благополучно сошли с поезда. На перроне толпился народ. Мама поставила на землю чемодан, мешок, сняла рюкзак и растерянно оглянулась по сторонам.

— Ти-мош! Артистка Ти-мош! Тимош! — мужской голос орал на весь перрон откуда-то слева.

— Я! Тут, сюда! — срывающимся голосом закричала мама и стала размахивать руками.

Наконец к нам пробрался пожилой мужчина в клетчатой рубашке, с портфелем.

— Ты Тимош Лида? Артистка? — строго спросил он маму.

— Да я, актриса Лидия Тимош, — ответила мама. — А вы кто?

— Я главный администратор театра, Игорь Палыч, будем знакомы. Вторые сутки дежурю на вокзале. Это ваши вещи? Ну, пойдёмте, подвода подана.

Он взял рюкзак и чемодан, мама схватила мешок, и мы пошли за ним, в обход здания вокзала. Игорь Палыч посмотрел на часы.

— Ого, уже почти два часа ночи. А вы должны были приехать вчера утром. Тут до Одессы всего двенадцать часов.

— В Помошной долго стояли, — виновато сказала мама.

На улице за вокзалом было темно, но Игорь Палыч уверенно шёл впереди. Наконец мы подошли к подводе, и я увидела лошадь. А на подводе разглядела дядьку в брезентовом плаще с капюшоном.

— Мыкола, просыпайся, я их встретил. Поехали, — сказал Игорь Палыч, загружая наши вещи в подводу.

— Ото добрэ, бо вже сыл ниякых нема, — проворчал дядька в плаще.

Игорь Палыч помог нам залезть на подводу.

— Цоб-цобэ! — скомандовал дядька, и лошадь медленно пошла. Её копыта громко цокали по каменной мостовой и эхом разносились по пустынной улице. Облокотясь на маму, я смотрела в небо…. А на меня смотрела луна. Её огромное бледное лицо улыбалось. Маленькие звёздочки таинственно подмигивали мне. Лошадь шла очень медленно, а дядька в капюшоне ругал её и сильно стегал кнутом. Она всхрапывала, прибавляла шаг, но тут же замедляла его. Было очень жалко лошадку.

— Тпр-ру, уже стой, зараза. Злазьтэ, прибулы, — сказал дядька.

— Да, вот и театр. Извините, дамы, я, кажется, задремал. Больше суток не спал и опростоволосился перед вами, — сонным голосом произнёс Игорь Палыч.

Он спрыгнул с подводы и подал руку маме. Мама тоже спрыгнула на землю, взяла меня на руки, поставила рядом с собой и оглянулась на дом, у которого остановилась подвода. Уже светало, и можно было рассмотреть этот дом.

— Вот это да! — вскрикнула мама, — Ничего подобного я не ожидала. Это и есть наш театр? — мама громко, на всю улицу весело рассмеялась, — Мы были тут на гастролях до войны, но играли в помещении русского театра и по области. Даже город толком не рассмотрела. Надо же!

— Да, это наш замечательный театр. Когда я месяц назад приехал из Москвы, тоже был восхищён этим зданием. Тут бы оперу ставить, — с гордостью сказал Игорь Палыч.

— В городе хозяйничали немцы, и я ожидала увидеть руины. Это же просто чудо, что здание уцелело.

— Ну что ж, пошли на служебный вход, это там слева, со двора.

Он взял наши вещи, и они с мамой пошли. А я стояла, открыв рот перед этим красивым домом. Дом был с колоннами, а над ними широкий балкон с высокими окнами. Над балконом возвышался ещё один маленький домик с полукруглой крышей, уходящей в небо.

— Ветуня, ты где? Идём быстрее, — позвала мама.

Я стояла зачарованная, глядя себе под ноги. Как сейчас помню поразившую меня брусчатку, которая веерами расходилась из-под ног в разные стороны.

— А мы тут будем жить, в этом доме? — с надеждой спросила я.

— Пока тут, — ответил за маму Игорь Палыч, — Вы, Лида, возьмите ребёнка на руки, там за кулисами темно и декорации кое-как свалены. Завтра рабочие придут, разгребут. Осторожно идите за мной. А я с вещами впереди. Мама взяла меня на руки, и следом за ним вошла в тёмный коридор.

— Хто тут? — раздался из темноты сонный мужской голос.

— Спи, Лёня, спи. Это я, привёз артистку. Мы в красный уголок. Дай фонарь.

Зажёгся фонарь и осветил сонное лицо мужчины, сидящего на топчане. Он встал и прошёл по коридору к двери, противоположной той, в которую мы вошли. Потом передал фонарь Игорю Палычу.

— Только идите прямо через сцену, иначе не пройдёте, там всё завалено.

Игорь Палыч ногой толкнул дверь и исчез за ней. Мама, осторожно ступая, пошла за ним.

— А вот и сцена, тут светлее, на колосниках горит дежурная лампочка. Она пока одна на весь театр. Завтра будут монтировать электрику. Директор добился, чтоб театр подключили к электростанции, — глухо, как из глубокой ямы, раздавался голос Игоря Палыча.

Я вертела головой в разные стороны. Жуткий полумрак напомнил мне почти забытые катакомбы. Наконец мы оказались в огромном помещении с высоченным полосатым потолком, посреди которого тускло светила маленькая звёздочка.

— Шо это? — я показала пальчиком на полосатое небо с одной тусклой звездой.

— Это, Веточка, сцена. Самое главное место в театре. Тут я буду играть, — ответила мне мама.

Эти слова мне были непонятны тогда. Бабуня никогда не говорила таких слов. Театр… Сцена…

— И ты тут, в этой темноте будешь играться? Тут так жутко, как у катакомбах.

Мама остановилась посреди огромного мрачного пространства, прижала меня к себе и таинственно произнесла:

— Не играться, а играть. Это моя любимая работа, потому что я артистка. А посмотри туда, там сидят зрители. Они смотрят, как я играю. Внимательно слушают, иногда плачут, иногда смеются. И если я очень хорошо играю, то они аплодируют мне.

— Как это? Пладируют?

— Дружно хлопают в ладоши.

Я повернула голову в сторону, куда смотрела мама. Там ничего не было, там зияла бездна, чёрная-пречёрная пустота. От этой бездны, от этой чёрной пустоты закружилась голова. В тот момент мне почудилось, что эта чёрная и глубокая яма сейчас заглотит меня навсегда. И я подумала, что моя мама «самашечая артыска», как говорила Бабуня про одну странную тётю, живущую в дальнем углу нашего одесского двора. Эта тётя всегда была смешно одета, будто напялила на себя все свои вещи, а поверх них ещё накинула грязную ажурную скатерть. Несмотря на жару, она носила перчатки, а на животе болталась большая меховая муфта. Завидев кого-нибудь из детей, манила к себе пальцем и протягивала ребёнку конфету в красивом фантике. Если кто-то из нас подходил близко, она прятала конфету обратно в муфту, быстро хватала ребёнка за плечо и шептала ему на ухо: «Давай играть, играть, играть! А потом конфета твоя. Хочешь?» Играть нам с ней не хотелось, а конфету хотелось. Однажды Борька выхватил у неё конфету и убежал. Она громко заплакала и ушла к себе. А конфета оказалась твёрдой и заплесневелой, есть её было невозможно. Даже Жулик не стал есть эту конфету — понюхал и с обидой отвернулся. А Бабуня сказала, что она "самашечая артыска, а канахвета довоенная".

— Что вы там застряли? — раздался голос Игоря Палыча, — Идите сюда, в эту дверь.

Мама опустила меня на пол, взяла за руку и повела в сторону, откуда доносился голос. Опять тёмный коридор, в конце которого светился фонарь. Игорь Палыч стоял у раскрытой двери.

— Вы пока поживёте тут, всего пару дней. Извините, что не успели привезти кровать. Георгий Игнатьевич сам должен был позаботиться. Так обещал, так обещал.…Но, сами видите, в каком он состоянии. Это наш красный уголок. Там в углу матрасы. Так что располагайтесь пока на полу. А завтра всё решим. Может даже сразу на квартиру. Желающих пустить много, будете сами выбирать. Ну а я, извините, пока откланяюсь. Надо хоть пару часиков поспать. Дел по горло. Да, совсем забыл — на подоконнике стоит керосиновая лампа, она в вашем распоряжении. А фонарь я отнесу сторожу, — и он мгновенно исчез в темноте.

Какое-то время мы растерянно стояли в тёмном коридоре. Потом мама заглянула в комнату и тихо позвала:

— Жорж, Жорж, ты меня слышишь?

Из комнаты донёсся мужской храп и невнятное бормотание.

— Мама, хто там? Я не хочу туды, я боюсь, — прошептала я, дёргая маму за руку.

— Не бойся, Ветунечка, там твой папа. Он, наверное, ещё не проснулся, — и мама, распахнув широко дверь, решительно вошла в тёмную комнату.

Я на цыпочках пошла за ней. Сквозь широкое окно в комнату заглядывал слабый рассвет. Можно было рассмотреть только силуэт керосиновой лампы, стоящей на широком подоконнике. Мама подошла к окну, нашла на подоконнике спички, сняла стекло с лампы и дрожащими руками подожгла фитиль. Когда она накрыла фитиль стеклом, в комнате стало гораздо светлее. Я, наконец, всё разглядела. В комнате не было ни стола, ни стульев. В левом углу от окна на полу лежал свёрнутый матрас, рядом с ним большой раскрытый чемодан. В нём лежали какие-то грязные тряпки. Крышка чемодана была вся изодрана внутри. Слева на стене висел огромный портрет дяди с чёрными усами, в военной форме. В правом углу на сером матрасе лежал мужчина. Он лежал на спине, но лица не было видно, оно было прикрыто мятым вафельным полотенцем. Я посмотрела на маму. Она стояла посреди комнаты и пристально смотрела на спящего человека. Потом склонилась над ним и сразу же резко выпрямилась. Её глаза сверкали от слёз, но она не плакала. Она улыбалась. Её улыбка была злой.

— Слава богу, это конец. А я-то думаю, что ж это мой любящий супруг не встречает нас на вокзале! Он же так скучал по своей дочурке! — мама просто захлёбывалась от злости, казалось, её крик был слышен даже на улице.

Глядя на маму я всё поняла. В углу лежал мой папа по имени Жорж. Он был пьян.

Бабуня часто рисовала мне картину: закончится война, приедут мои дорогие папа Жорж и мама Лида, они обнимут меня, прижмут к сердцу, расцелуют свою ненаглядную донэчку, привезут много подарков и конфет, купят красивое платье в горошек, лаковые туфельки как у Нилки, и поведут меня в Городской сад на Дерибасовскую кушать мороженое. Она так ярко нарисовала мне мою мечту, что я никогда не забывала о ней, и в самые печальные дни я, закрыв глаза, ясно представляла себе эту счастливую встречу.

Мама внесла в комнату наши вещи. Раздражённо раскинула матрас вдоль стены. Сняла с меня ботиночки и велела ложиться спать. Я послушно легла на плоский матрас. Потом она вытащила из рюкзака наши пальто и, свернув их, положила мне под голову. Легла рядом и обняла меня. Засыпая, я ощущала нежное прикосновение её тёплой груди к моей спине. Это напомнило мне Бабуню, и я скоро уснула.

Утром проснулась от маминого крика.

— Где мои вещи? Где бельё, которое я собирала всю эвакуацию в Ашхабаде? Простыни, пододеяльники, наволочки. А подарки для Веточки, для мамы? Я запретила тебе даже открывать этот чемодан. Всё пропил, да?

Я лежала с закрытыми глазами, притворяясь спящей. Я боялась открыть глаза и посмотреть на человека, который находился здесь рядом, в этой комнате. Ведь мама кричала, обращаясь к нему. Но он молчал. Почему он молчит? Почему не оправдывается? Может, он не виноват, и мамины вещи ещё найдутся?

— Дойти до такой низости — пропить детские вещи! Ты не мужик! Настоящие мужики кровь свою проливали, жизнь отдавали на фронте ради своих детей, ради своих жён и матерей! — мама почти визжала, захлёбываясь от рыданий. — Ты можешь себе представить хоть на минуточку, что те раненые бойцы, которых мы обслуживали в госпиталях, которые умирали у тебя на глазах от смертельных ран, могли отобрать у своего ребёнка хоть крошку хлеба? Да не то, что у своего, даже у любого беспризорника! Где мешок с мукой? Где бидон с мёдом? Отвечай, что ты молчишь? Да лучше б ты погиб на фронте, гад! По крайней мере, мы бы гордились тобой, была бы светлая память о тебе! Долбаный артист, отсиделся в тылу, брюхо нарастил, брыла до плеч. Ненавижу!

— Хватит, — вдруг раздался хриплый, но совершенно спокойный голос, — Твой пафос меня достал. Прямо Сара Бернар. Я виноват, но думаю, что у меня будет возможность оправдаться. Ты во всём права кроме одного. Не надо бы при Светочке. Теперь уж и не знаю, как она меня, такого подлеца воспримет, — он, наверное, пытался встать, так как зашуршал матрас, и что-то мягкое брякнулось об пол. — Я сейчас уйду. Поцелуй её от меня.

— Иди, иди, и чтоб глаза мои тебя больше не видели. Завтра же подаю на развод. О ребёнке забудь.

Хлопнула дверь, он ушёл. Я открыла глаза. Мама стояла, облокотившись о подоконник и тихо плакала. Я подошла и обняла её колени.

— Ну и пусть идёт, он нам не нужен. Приедет Бабуня, я ей всё расскажу, она ему даст прикурить!

МЫ КВАРТИРАНТЫ

Яркий солнечный день. Мы с мамой на знакомой подводе с вещами едем из театра на квартиру. Подвода остановилась на тенистой узкой улочке у небольшого одноэтажного дома. Открылись ворота и мы заехали во двор. Из дома на широкое крыльцо вышла пожилая женщина.

— Вы Лидия Аксентьевна? — спросила мама, — Я тоже Лидия, только Петровна. Мы ваши квартиранты.

— Вот и хорошо, добро пожаловать, я вас жду. Проходите в хату. А малэньку квартирантку як звать?

— Я не кватиранка, я Света, а Бабуня меня называет Ветуня, — смущаясь, ответила я тёте.

— Квартирантка, самая настоящая. А где ж твоя Бабуня?

— Она едет в поезде. Скоро приедет, — как-то неуверенно ответила я тёте — прошло уже много времени, а Бабуня никак не доедет.

— Какие у тебя симпатичные ямочки на щёчках. А кто ж тебя так обчекрыжил? — спросила тётя, погладив меня по голове.

— Бабуня, чтоб воши не заводились.

Наша комната мне сразу понравилась. Большая и светлая. У стены между двух окон стоял огромный стол, покрытый зелёной бархатной скатертью. Справа от стола — кожаный диван с высокой спинкой, украшенной белой кружевной салфеткой. А у стенки слева стояла небольшая кроватка, застеленная голубым покрывалом. У самой двери слева я увидела маленькую чугунную печку на кривых ножках. Конечно, я не знала, что это такое. А Лидия Аксентьевна, объяснила маме, что это «буржуйка», старинная печка, но работает прекрасно, на ней можно готовить пищу и зимой обогревать комнату. Нужно только запастись дровами. Из печки торчала железная труба, верхним концом упираясь в стену почти под потолком.

В тот же вечер мама на «буржуйке» приготовила очень вкусные картофельные оладушки.

По утрам, как только мы просыпались, мама начинала петь свои гаммы. Мне эти гаммы не нравились, и я с нетерпением ждала её ухода на репетицию. По вечерам мама тоже уходила на репетицию. Я оставалась одна. Дверь она запирала на ключ. Всё утро и весь вечер я сидела на подоконнике и смотрела в окно, изучая двор. Он всегда был пуст. Слева от окна — закрытая калитка. Я смотрела на эту калитку в надежде, что сейчас она откроется и в проёме покажется моя Бабуня. Устав от бесконечного ожидания, я слезала с подоконника и бесцельно бродила по комнате. В доме царила ватная тишина. Хозяйка уходила на работу очень рано. Дом издавал какие-то звуки: тихие вздохи, шёпот, невнятное бормотание, скрип половиц. Казалось, что в доме есть ещё кто-то, там за дверью, которая находится в конце длинного тёмного коридора. Что этот «кто-то» догадывается о моём одиноком существовании и скоро, вот-вот, сейчас постучит в дверь. Моё маленькое детское сердечко громко стучало и выпрыгивало из груди. Я залезала в мою кроватку, укрывалась одеялом с головой и замирала от страха.

Однажды Лидия Аксентьевна принесла мне большой деревянный ящик с игрушками и стопку старых, замусоленных детских книжек. Сказала, что нашла это «богатство» на чердаке. Оно принадлежало её дочери Жанне, которая сейчас гостит у своей бабушки в деревне. Книжки были с картинками, и я целыми днями, сидя на диване, с интересом разглядывала их. Раньше я никогда не видела детских книжек. А Бабуня не знала детских сказок. Только на ночь вместо колыбельной она тихонько, нараспев мурлыкала мне «Козу-дерезу» и «Сороку-воровку». Поэтому я, разглядывая цветные картинки, сама придумывала истории, которые диктовала мне моя небогатая фантазия. А вот в ящике было, действительно, настоящее богатство. Среди мишек, зайцев, утят, ёжиков я нашла большую и красивую куклу. Даже сейчас, закрывая глаза, вижу её — золотые локоны, белое фарфоровое лицо с яркими розовыми щёчками, голубые глаза с длинными чёрными ресницами. На ней бледно сиреневое кружевное платье с пышными рукавами и широкой юбкой, под которой находилось ещё множество шёлковых юбочек и розовые трусики с рюшами. Ножки обуты в лаковые фиолетовые туфельки на каблучках. А ручки, что за чудо — каждый ноготок был покрашен ярко розовым лаком. Я не играла с ней, я ею любовалась, сажала её на подушку и разговаривала с ней, говорила ей самые ласковые слова, которые знала, которые говорила мне Бабуня перед сном: «Ты ж моя рыбочка, ты ж моя цацачка, ты ж моё сонэчко, моя красуня. Вот выгоним немца, и будеть наша победа! Мы с тобой пойдём на Соборную площадь кататься на качелях. А в хорошую погоду поедем на лиман, будем собирать мидии. А грязью не будем мазаться, бо у тебя царское платечко и оно замажется. Мы лучше пойдём на Дерибасовскую в Городской сад, будем кушать мороженое и задаваться перед людями. Все будут завидывать, какая у меня красивая донечка Тамила». Я назвала куклу Тамилой, она была похожа на Нилку из нашего двора. А Нилкина бабушка называла её Тамилой, это было её полное имя. До сих пор у меня хранится старая поблекшая фотография, на которой мы с Нилкой изображали жениха и невесту. Это было сразу после освобождения Одессы. По дворам стали ходить парикмахеры, лоточники с пирожками, точильщики ножей и ножниц, скрипачи и распевающие песни об Одессе баянисты. Ходили бабы с разным тряпьём, мужики, предлагающие свои услуги по ремонту квартир. Больше всех мы любили фокусников и акробатов. Как- то утром во дворе раздался крик мужика: "Спешите навсегда запечатать момент вашей жизни! Качественное фото! Недорого и быстро! Оплата по получению снимка!" Нилкина бабушка на скорую руку соорудила нам смешные наряды. На моей голове была накручена чалма из белого вафельного полотенца, надето тёмно-синее длинное платье до пят, с матросским воротником, сколотое между ног булавкой так, что получились мужские штаны. На талии брезентовый ремень с морской бляхой. Словом из меня получился, как сказала Нилкина бабушка, моряк-индус. А Нилку она нарядила невестой. В дело пошли тюлевые оконные занавески — длинная прозрачная юбка в пол, накидка на плечи, а главное — широкая фата с веночком из розовых бумажных цветов. К груди Нилка прижимала букет из бумажных роз. Кто-то умудрился вытащить из букета одну розу на проволочке и вдеть её в петлицу моего матросского воротника. Мы стоим на фоне стены, заросшей диким виноградом, и улыбаемся. Помню, что я улыбалась сквозь слёзы — мне не хотелось быть индусом, мне очень хотелось быть невестой. И что я утворила? Пока фотограф возился с фотоаппаратом, а Нилкина бабушка отошла на минутку, я незаметно расстегнула булавку, чтоб получилась юбка. А ремень перетянула бляхой на спину. В детстве я не любила этот снимок и никому не показывала. А сейчас кажется, что дороже этой фотографии у меня ничего нет. Так вот, кукла Тамила очень была похожа на мою подружку Нилку с этой фотографии. А самое удивительное — Тамила говорила слово "ма-ма". И закрывала глазки. Стоило только её наклонить и выпрямить.

ПАУК

Мама иногда выпускала меня во двор погулять. Подышать воздухом. Это бывало, когда она приходила домой после утренней репетиции. Мы обедали, потом она ложилась учить роль, а я убегала во двор. Как я теперь понимаю, двор был маленький, а тогда он казался мне большим и просторным. Он весь зарос высоким бурьяном, а вдоль забора кустилась сирень. Она уже отцвела, но очень привлекала меня. Среди густой листвы всегда чирикали воробышки, прыгая с ветки на ветку. Я часами могла сидеть под кустом и наблюдать их птичью возню. Двор был огорожен невысоким забором, в щели которого виден соседний двор. Оттуда иногда доносились детские голоса, смех, визги. Но из-за высокой травы никого не было видно.

Лидия Аксентьевна возвращалась домой поздно. Она работала в педагогическом институте. После освобождения Украины нужно было с "утра до вечера трудиться, чтоб осенью начались полноценные занятия для студентов". Я была единственной и полноправной хозяйкой двора. А когда мама, отдохнув, уходила на вечернюю репетицию и запирала меня, я опять оставалась одна. Конечно, и во дворе я была одна, но там время проходило незаметно и интересно. А в запертой комнате я остро ощущала одиночество и медленно текущее время. Я не роптала, так как мама каждый раз объясняла мне, что через месяц должен "во что бы то ни стало открыться театр", что нужно много и "продуктивно" работать "и репетировать". Эти слова действовали на меня магически, хоть я не понимала их значения. До наступления сумерек я могла вновь и вновь разглядывать книжки, возиться с игрушками, разговаривать с Тамилой. Но, когда в комнате становилось темно, я забиралась под одеяло, и ко мне приходил страх. Я боялась, что мама заработается и не придёт, что Бабуня попадёт под поезд, и я её больше не увижу. Даже закрывать глаза страшно. Казалось, кто-то незаметно подкрадётся, схватит меня и утащит в холодные, тёмные катакомбы. Я изо всех сил таращила глаза в угол потолка и старалась не мигать. Как-то днём я увидела в этом углу паутину, а в ней кто-то шевелился. Мама объяснила мне, что там живёт паучок, что он не кусается и совершенно безвреден, пусть себе живёт. Я иногда становилась в кровати на цыпочки, пытаясь лучше разглядеть его, но он, чувствуя мой взгляд, превращался в маленький чёрный комочек и замирал. А паутина после этого ещё долго дрожала. Я почти полюбила одинокого паучка, понимала, что он, кроме меня, единственное живое существо в комнате, запертой на ключ. И вот однажды, когда в комнате стемнело, я, как обычно залезла под одеяло, дрожа от страха, и стала смотреть, не мигая в угол, где жил мой паучок. Вдруг там, в углу растеклось большое бледное пятно, а в нём, сияющая серебристым светом, ажурная паутина. В центре паутины мигала маленькая чёрная точка, которая стремительно разрасталась и вскоре превратилась в большого паука. Я даже смогла разглядеть его: мордочку с блестящими чёрными глазками, пузико, как шарик, множество пушистых лапок, цепляющихся за нити паутины. Паутина вздрагивала. Казалось, что паук вот-вот оторвётся от своей паутины и упадёт мне на лицо. Я лежала в оцепенении, глядя на паука. Вдруг он резко задёргался из стороны в сторону, будто хотел оторваться от паутины. Паутина не отпускала его. Тогда он стал кружиться вправо. Сначала медленно, рывками, потом быстрее, ещё быстрее, ещё, ещё… Моё сердце в такт рывкам билось о грудную клетку, пытаясь выпрыгнуть наружу. Наконец паук снова превратился в маленькую чёрную точку. Паутина перестала светиться и угол погас. Моё сердце замерло. Меня не стало.

Утром я попросила маму убить паука. А она объяснила, что убивать пауков нельзя — плохая примета.

С тех пор каждый вечер, как только стемнеет, я с ужасом наблюдала танцы паука. Но картина каждый раз менялась. Паук то увеличивался, то уменьшался. А паутина всё больше и больше разрасталась и, опускаясь, приближалась ко мне. И вот наступил момент, когда паутина, охватив всё пространство угла вплоть до подоконника, опустилась прямо перед моим лицом. Я крепко стиснула веки, мне хотелось протянуть руки и разорвать сияющую надо мной паутину. Но холод сковал руки, ноги, живот. Осмелившись, приоткрыла глаза. Передо мной, у самого носа, висел паук, смотрел мне прямо в лицо и подмигивал одним глазом. Я заорала каким-то утробным голосом. Орала долго. Пришла в себя от громкого стука в дверь и крика Лидии Аксентьевны:

— Светочка, что случилось?! Открой! Открой дверь!

Я открыла глаза. Было темно. Паутина и паук исчезли. Только дверь ходила ходуном, и Лидия Аксентьевна продолжала звать меня испуганным голосом.

Спрыгнув с кровати, я подбежала к двери и стала кричать в замочную скважину:

— Каравул! Каравул! Заберите меня, я больше не буду тут ночувать! Я боюсь его!

— Успокойся, Светочка, — голос Лидии Аксентьевны звучал ласково, но властно и я стала сдерживать свой крик. — Подожди, я сейчас тебя открою, у меня есть запасной ключ, сейчас я его найду и открою дверь.

Её шаги удалились, а я грудью прижалась к двери, боясь оглянуться в комнату. Наконец я оказалась в объятиях хозяйки.

— Ой, да ты сидишь в полной темноте! — удивилась Лидия Аксентьевна, — Ну успокойся. Пойдём ко мне, и ты расскажешь, что тебя так напугало.

Она взяла меня на руки и понесла по тёмному коридору к себе в комнату. Тут было светло, горели две керосиновые лампы, одна посредине большого круглого стола, другая на тумбочке у кровати. Уложив меня на кровать, она гладила мой лобик, плечи, грудь и приговаривала:

— Всё, всё, Светочка, ты со мной, ничего не бойся. Рассказывай, кого ты так испугалась.

— Т-там в углу паук, он смотрел на меня, он хотел меня забрать, пок-кусать! Он т-такой большой, с-с волосатыми лапами.

— Паук? Большой? Разве они бывают большие? Паучки в доме это хорошо. Они кусают только мух. Поэтому они даже полезны. На вот тебе книжку, посмотри картинки. А я налью тебе чайку, пока он не остыл.

Лидия Аксентьевна подошла к столу, стала наливать чай в красивую чашку с розочками, а я взяла книжку, которая лежала тут же на тумбочке. В ней были смешные картинки. Разглядывая их, я постепенно успокаивалась, и даже стала хихикать. Особенно меня рассмешил человечек с деревянными ногами-палками, палки упирались в огромные блестящие галоши. Человечек шагал по луже, брызги летели в разные стороны, а сам он смеялся, раскрыв рот. Косые чёрные полоски по рисунку изображали дождь.

— Пришла в себя? Больше не страшно? Ну-ка, что тебя так рассмешило? — Лидия Аксентьевна поставила на тумбочку чашку и блюдце с пряниками, заглянула в книжку, — А-а, "Окна Роста"? Это плакаты Маяковского. Галоши рекламировал.

Не поняв ни единого слова, я спросила:

— А кто он? Почему у него деревянные ноги? Он инвалид? Ему немцы ноги отстрелили?

— Нет. Это просто реклама. А нарисовал её Маяковский — наш великий поэт.

— А что такое поэт?

— Не что, а кто. Это такой талантливый человек, который пишет стихи. Вот видишь, под рисунком стишок напечатан? «Дождик, дождь — впустую льёшь, я не выйду без галош. С помощью резинотреста мне везде сухое место». А ты знаешь какие-нибудь стихи?

— Знаю. Мы во дворе всегда кричим стихи.

— Кричите? Это же какие?

И я закричала:

— На златом крыльце сидели

Царь-царевич, король-королевич,

Сапожник, портной.

Кто ты будешь такой?

— Это не стихи, Светочка. Это считалки. Они тоже сочиняются в рифму. Как-нибудь я почитаю тебе настоящие стихи. Прежде всего, Пушкина. Слыхала о Пушкине?

— Ага, Бабуня говорила, что он, этот Пушкин, всегда стоит у нас на Приморском бульваре. Только я с ним незнакома.

— Ну, так я тебя как-нибудь с ним познакомлю, — засмеялась Лидия Аксентьевна.

— Он шо, здесь живёт, в Кировограде? — удивилась я.

— Он, Светочка, давным-давно умер. Но при жизни бывал тут.

— А как же мы с ним познакомимся, раз он умер?

— Я познакомлю тебя с его стихами, с его сказками, с его поэмами. Это даже больше, чем знать человека лично.

— Лида Акс… Аксе…

— Можешь называть меня тётя Лида. Это студенты должны обращаться ко мне по отчеству. А мы с тобой соседки, знакомы уже целый месяц, так что давай попроще. Лады?

Я пила сладкий ароматный чай с пряниками. Несмотря на поздний вечер в комнате было светло и уютно. Пахло мятой и ромашкой. Бабуня тоже заваривала такой чай. Тётя Лида говорила со мной, как будто я уже совсем взрослый человек.

Утром проснулась в своей кровати и первым долгом посмотрела в угол, где жил паук. Угол был пуст, ни паутины, ни паука. Мама жарила картошку на буржуйке. Почувствовав, что я проснулась, бросилась ко мне, прижала к своей груди, расцеловала, потом взяла мою мордочку в ладони и ласково посмотрела мне в глаза.

— Ветунечка, родненькая моя курнопелечка, прости свою мамку, дурёху несчастную. Я никогда больше не оставлю тебя одну в темноте. Буду каждый вечер брать тебя с собой на работу в театр, на репетицию. А паутину я выбросила во двор. Обмотала веник тряпкой и сняла с потолка. Нет больше паука, нет, ты понимаешь, нет! И запирать на ключ не буду. Ведь ты уже взрослая, моя донечка маленькая. Ну, скажи, что ты меня прощаешь! Прощаешь, да? — её красивое лицо сморщилось и покраснело.

— А ты уезжаешь что ли? Прощаются, когда уезжают надолго.

— Нет, нет. Куда ж я от тебя уеду? Прощать, значит больше не обижаться. Скажи, что ты на меня не обижаешься.

Я молчала. Думала, глядя на маму. И вроде совсем не обижалась на неё. Но, наверное, обида всё же пряталась во мне, где-то глубоко-глубоко, а мама своим взглядом взяла и вытащила из меня эту затаённую обиду. Облегчённо вздохнув, я нашла её мизинец, зацепила своим мизинцем и торжественно произнесла:

— Мири, мири навсегда, кто поссорится — свинья! А ещё я знаю стих! Дождик, дождь! Впустую льёшь, я не выйду без галош! С помощью резинки треска мне везде сухое место!

— Значит, когда трещат резинки, то получается сухое место? — засмеялась мама.

— Ну, наверно. Так сочинил поэт. Он нарисовал дождик и смешного дядю. У дяди ноги-деревяшки, засунутые в блестящие галоши. Ноги у него трещат, а галоши резиновые. Он бежит по лужам и смеётся. Ты не знаешь, это у тёти Лиды в книжке, она сама мне прочитала.

— А-а, теперь понятно. Ветуня, у тебя, оказывается, хорошая память, — мама как-то по-новому посмотрела на меня. — Значит, будем учить стихи и читать сказки. Только я думаю, что там написано не "резинки треска", а "Резино-трес-та". Это такой завод, который делает галоши. А сейчас давай быстренько умоемся, позавтракаем и на работу.

— В театр? Я боюсь, там жутко и пьяный Жорж.

— Ну что ты, Веточка, там сейчас всё по-другому. Светло, чисто, много людей и Жорж совершенно трезвый.

— Он мне уже не папа?

— Запомни, Ветуня, он всегда будет твоим папой. Только мы с ним жить не будем. Если он подойдёт к тебе, заговорит с тобой, можешь с ним общаться. Я тебе разрешаю. Конечно, если захочешь.

ТЕАТР

И началась другая жизнь. Мама завязала на моей макушке розовый атласный бант, надела на меня синий сарафан с крылышками и новые сандалики, которые застёгивались на блестящие пуговички. Сказала, что я теперь похожа на красивую девочку, а была пацан-пацаном. По дороге в театр она предупредила меня, что нужно вести себя культурно, не разговаривать во время репетиции, не бегать по театру и не ковырять в носу

Когда мы подошли к театру, я очень заволновалась. Сердце билось так сильно и громко, вот-вот выскочит из груди и разорвётся на мелкие кусочки. Я изо всех сил стиснула мамину руку и попятилась назад.

— Ну не волнуйся, Ветуня, там тебя никто не укусит. Пошли, а то я опоздаю, — и мама подтолкнула меня к двери проходной.

Проходная театра теперь выглядела совсем не так как в ту ночь, когда мы приехали на телеге. Сторожа в тулупе не было, а на месте его топчана стоял длинный стол. За столом сидела женщина в красивом зелёном платье. И причёска — просто загляденье!

— Доброе утро, — приветливо сказала она, — Лидочка, так это и есть ваша дочурка? Какая прелесть! Как же тебя зовут, лапочка?

Я почувствовала, как кровь прилила к моим щекам, опустила глаза и не могла произнести своё имя.

— Не стесняйся, отвечай, когда тебя спрашивают, — опять подтолкнула меня мама.

— Света, — едва слышно произнесла я, потом подняла голову и, глядя тёте в глаза, громко выкрикнула, — А Бабуня называет меня Ветуня!

— Ишь ты, как декламирует! Будет артисткой, это точно, — рассмеялась тётя, — А меня зовут Лизавета, будем знакомы.

— Ага, будем, — ответила я и улыбнулась своей новой знакомой, она мне понравилась.

— Лидочка, если хотите, пусть Светочка останется со мной.

— Спасибо, Лизавета, может потом, а сейчас я хочу познакомить её со всеми.

— Тогда скорей идите, а то Ветров уже на месте, чего- то он хмурый сегодня. Свет ставит с утра.

Мы с мамой прошли уже знакомым мне коридором на сцену. Сейчас сцена сияла ярким светом, я даже прищурилась и остановилась, схватившись за огромную тряпку, которая свисала от самого потолка до пола.

— Не трогай кулису, она пыльная, испачкаешь ручки и сарафан. Пошли в гримёрку, я буду гримироваться, а ты тихо посидишь, — мама выглянула из-за кулисы на сцену и с кем-то поздоровалась. Потом вдруг вытолкнула меня на сцену. Я выпустила из рук кулису и оказалась в симпатичном дворике, ограждённом тыном, вдоль которого росли высокие ярко-жёлтые подсолнухи. Прямо передо мной стояла беленькая хатка с крыльцом и двумя окошками. На соломенной крыше торчала белая труба, на трубе нарисован кукарекающий петух. Под окошками стояла широкая скамейка, на ней лежало вышитое полотенце, край полотенца прикрывал круглый каравай хлеба. Хлеб аппетитно блестел. Мне захотелось отломить кусочек и попробовать. Я направилась к скамейке.

— Чей ребёнок ходит по сцене? Вы что, с ума сошли? — услышала я грубый мужской голос откуда-то справа. Я обернулась на голос, и вдруг меня ослепило ярким светом, несколько солнц светили на меня из чёрной пустоты. Я зажмурила глаза и присела на корточки.

— Уберите ребёнка, опускаем задник! — кричал злой голос из темноты, — не хватало нам трупов на сцене!

Кто-то подхватил меня на руки и потащил в сторону, за хатку, и я очутилась на руках у мамы. Она унесла меня в тот красный уголок, где мы провели свою первую ночь в этом городе.

Красный уголок тоже преобразился, как и всё в этом волшебном доме под названием театр. Теперь эта комната называлась гримёркой. Слева и справа стояли столики с зеркалами, над ними горели яркие лампочки. За столиками сидели молодые хорошенькие тётеньки. На их головах красовались веночки из ярких цветов, а от веночков спадали на спину разноцветные ленты. Глядя в свои зеркала, тетеньки мазали лица розовой краской и пели песню. Голоса звучали высоко и нежно. Я узнала песню и вспомнила, как по вечерам мне пела её моя Бабуня: "Мисяць на нэби, зироньки сяють, тыхо по морю човэн плывэ". Мама села за свободный столик и, глядя на себя в зеркало, сказала:

— Ну вот, дивчата, знакомьтесь, это моя доця.

Я стояла посреди комнаты, ковыряя пол носком сандалика.

— Мама родная! Яка гарна девочка. Ну, покажись! Копия Жорж… Сколько ж ей лет?

Дивчата вскочили со своих мест, тискали меня, осматривали со всех сторон, щупали, гладили по голове, щебетали, как стая весёлых птиц, громко восхищались мной. Я как истукан стояла посреди комнаты, улыбалась и что-то бормотала себе под нос.

— Я Полина, — назвала себя круглолицая, с огромными глазами тётя и протянула мне петушка — красный леденец на палочке.

Другая тётя, назвав себя Надей, угостила меня розовым глазированным пряником. Кто-то сунул в карман сарафана несколько конфет в разноцветных фантиках.

— Шо тут за гам, а драки нет? — раздался строгий голос, и в комнату вошла высокая худющая женщина. — Это кто ж тут создаёт обстановку? — спросила она, с подозрением оглядывая меня с ног до головы.

— Познакомьтесь, Галина, это моя дочь Светлана. Извините, пришлось взять с собой, не на кого оставить.

— Так это она вышла на сцену? Ветров с утра у своём психозе, всё ему не так. Лидочка, давай я её в ложу отведу, нехай там тихонько сидит.

Галина крепко схватила меня за руку и вывела из гримёрки.

— Минут через пятнадцать дам третий звонок. Шоб все были готовы, не опаздывать мне! — захлопнула дверь и мы вышли в коридор.

Мы шли тёмными, едва освещёнными коридорами. Спустились по крутым ступенькам в тёмный подвал, потом поднялись по таким же ступенькам и оказались перед небольшой, обшарпанной дверью. Галина толкнула дверь, и я ахнула. Передо мной открылось огромное пространство, уходящее куда-то в темноту. Справа вдоль стен светились высокие окна, завешанные белыми шёлковыми занавесками, по бокам которых висели красные бархатные шторы. Слева, вдоль красной стены я увидела множество небольших белых дверей, с блестящими ручками.

— Это фойе, — шёпотом сказала Галина, — Я отведу тебя в ложу подальше, шоб не увидел Ветров.

Мы прошли мимо нескольких дверей и остановились. Галина взялась за ручку очередной двери, тихонько нажала и дверь с тихим скрипом открылась.

— Садись на стул и шоб тихо, як мышка. Не перехиляйся за ложу. Когда кончится прогон, мама заберёт тебя. Ясно?

— Ясно, — прошептала я.

Галина исчезла. А я стала осматривать помещение, в котором очутилась. Это была маленькая комнатка, ограждённая невысокими стенками. В два ряда стояли стулья. Протиснувшись между стульями, я тихонечко уселась на стул, стоящий ближе к передней стенке, которая заканчивалась у моего подбородка. Положив подбородок на бархатную обивку, я заглянула в тёмную пустоту. Внезапно раздался громкий мужской крик:

— Тишина! Внимание, начинаем! Свет в зал!

Высоко надо мной постепенно стало что-то разгораться и превращаться в огромный сверкающий шар из множества лампочек. Этот шар осветил сказочное пространство, обрамлённое длинными полукруглыми балконами, висящими друг над другом. Я сразу вспомнила балконы нашего одесского двора. Но эти балконы сияли белизной, на которой выпукло выделялись золотые гроздья винограда и золотые птицы на длинных тонких ногах, с длинными клювами. Облокотившись о переднюю стенку, обтянутую красным бархатом, я опустила взгляд. Подо мной расстелилось белое поле. Приглядевшись, я поняла, что это ряды сидений, покрытые белыми длинными простынями. Кое-где простыни были приподняты и под ними виднелись красные бархатные кресла. И совсем я пришла в неописуемый восторг, когда повернула голову налево. Там с высоченного потолка ниспадала вниз широкими складками красная, блестящая золотым узором по низу, занавеска необъятных размеров. С боков на занавеску были направлены лучи яркого света.

— Свет медленно убираем, — снова раздался мужской голос, и шар надо мной стал медленно тускнеть. Занавеска оставалась ярко освещённой. — Увертюра! — торжественно произнёс мужской голос.

И через мгновение я услыхала громкий всплеск звуков, донёсшихся из ямы, которую я тут же обнаружила перед занавеской. Среди громких, пугающих меня звуков стала просачиваться нежная знакомая мне мелодия, она будто боролась, будто гасила своими слабыми силами грубые резкие звуки, которые не хотели пускать нежность в своё пространство. Через некоторое время резкость стала ослабевать, а нежность набирать силу. В конце концов, знакомая нежная мелодия победила. Занавеска стала медленно раздвигаться в стороны, и за ней показался тот дворик, на который я недавно выскочила из-за кулисы. Там на скамейке рядочком сидели мамины соседки по гримёрке и задумчиво пели. Только теперь на них были разноцветные наряды. Таких нарядов в жизни я ни на ком не видела, и подумала, что на сцене девушки играют "в сказку". Когда они спели свою песню, во двор выбежали весёлые хлопцы в красных и синих шароварах, каждый со смехом схватил по девушке и утащил за ворота. При этом девушки махали руками, сопротивлялись, верещали, смеялись. Когда все исчезли, дверь домика открылась и на пороге появилась моя мама. На ней тоже, как и на девушках, была нарядная одежда и веночек с лентами. В одной руке у неё было коромысло, а другой рукой держала за дужки два пустых ведра. Только она открыла рот, чтоб что-то сказать, раздался громкий голос того же дядьки, который кричал до этого:

— Нет, нет, не так, Лида! Сколько можно говорить, она сначала только нос высунула, убедилась, что нет никого, и только потом вышла на крыльцо.

— Вы не говорили этого! Она же в окно наблюдала, как гуляют её подруги, зачем ей нос высовывать? Она уже знает, что все разбежались, значит можно идти, никто не увидит.

— А ария? Нужно же дать паузочку для вступления. Твой нос и будет репликой для оркестра. Значит, высунулась, проверила — никого. Зайди за тын, прислонись к нему. Это всё, Лида на вступлении оркестра, тут как раз мы поднимем луну и ты, глядя на небо, вступишь в свою арию. И пойдут "Виють витры".

Я не понимала, о чём они спорят, почему мама должна высунуть нос, что такое ария, и как в неё вступить, ногой что ли. Пыталась понять неизвестные слова своим катакомбным воображением. Сама придумывала им смысл и сама же его не понимала. Вступать должна армия в освобождённый город, а тут никакой войны нет. Про "арию" я поняла потом сама, когда мама запела грустным голосом песню "Виють витры". Значит "ария" — песня о любимом, который где-то далеко — догадалась я. Когда ария кончилась, на сцену вышел дядя с пышными усами и стал говорить маме, то есть Наталке, что она красивая, и он хочет с ней пожениться. Наталка, нахмурилась и сказала ему, что жить с «нэлюбом» она не хочет. Я тоже не хотела, чтоб моя мама поженилась с этим дядей, хоть она и называла его паном.

Когда пан ушёл, мама опять запела арию, но ещё более грустную. "Що зи мною будэ?" — пела Наталка, а мне казалось, что это мама своей песней кому-то жалуется на свою несчастную жизнь. Хотелось дослушать мамину жалобу до конца, но дядька из зала всё время хлопал в ладоши и громко орал:

— Стоп! Не туда смотришь, Лида! Смотри в зал, прямо на меня, чтоб зритель участвовал, переживал вместе с тобой! Со-пе — ре — жи-вал!

Нестерпимо, до изнеможения хотелось продолжения захватившей меня печальной сказки, а невидимый, требовательный мужской голос из темноты всё время останавливал маму и заставлял начинать сначала. Наконец я увидела его, когда в очередной раз вспыхнул свет в зале, и всё должно было снова повториться. Это был полный пожилой дядечка в белом измятом, полотняном костюме и голубой рубашке. Он стоял у той ямы, откуда доносилась музыка, и смотрел на сцену. Потом, захлопав в ладоши, быстро побежал в конец зала и заорал:

— Сначала!

Я не дождалась продолжения сказки. Когда в ложу за мной пришла мама, я крепко спала на двух стульях, умостившись на них с ногами.

— Слава богу, нашлась, — тормошила меня мама, — я уж думала, что ты пошла на улицу.

С того дня мама каждый день брала меня в театр на репетиции. Я во многом стала разбираться, понимать, что происходит на сцене совсем не сказка, а пьеса под названием " Наталка-Полтавка". После той первой репетиции мама задавала мне много вопросов, на которые я затруднялась отвечать, так как ничего не поняла. Мне не нравилось, что мама переживает о каком-то незнакомом человеке. Что дядька из зала кричал на неё и заставлял всё начинать сначала. Мама объяснила мне, что дядя, который кричал — режиссёр, что артисты должны слушаться его и выполнять все его требования. Вроде как начальник над артистами. А я не хотела этого понимать и почти со слезами доказывала ей, что в жизни так не бывает, чтоб опять и опять всё повторялось в точности, как в первый раз.

— Так репетиция это и есть повторение, на готовом спектакле ничего повторяться не будет, — нервничая, объясняла мама, — Вот придёшь на премьеру и всё поймёшь.

— А я сейчас хочу понять! Заладили одно и то же, одно и то же! Как "самашечая артыска" с нашего двора — "хочешь конфетку, хочешь конфетку»? А сама не даёт.

— Какая ты упрямая, ничего тебе не объяснишь! Ну ладно, а папу видела?

— Какого папу? Жоржа? — удивилась я.

— Да, он играл пана Возного.

— Который хотел с тобой пожениться? — спросила я с испугом.

— Да, Жорж играет пана Возного. Он любит меня, то есть Наталку, а Наталка, то есть я, люблю другого.

— Люблю, люблю,… а шо это такое «люблю»?

— Люблю это когда жить без него не могу.

— Это без того, про которого ты пела арию?

— Да, только он появится позже, во втором акте.

— А почему у папы, то есть у пана, шапка всё время падает?

— Это от зажима. На спектакле шапка падать не будет. Для этого и нужны репетиции, что б на готовом спектакле шапка не падала. А Жорж, то есть, пан Возный, тебе понравился?

— Не-а, я даже забоялась его. Я не хочу такого папу…

— Так это ж роль у него такая, а в жизни он совсем другой. Он тебя очень любит. Вот познакомишься с ним и всё поймёшь.

— Я не хочу знакомиться с ним, он пьяница и совсем чужой! Он нам не нужен!

— Если он подойдёт к тебе, ты должна с ним познакомиться — он твой родной отец, — строго сказала мама.

В моей бедной головке всё перемешалось. Я не могла теперь отделить маму от Наталки, папу Жоржа от пана, реальную жизнь от того, что происходило на сцене. Когда я приходила с мамой в театр на репетицию, сразу убегала в свою ложу и наблюдала за мамой-Наталкой и за папой-паном. По окончанию репетиции бежала на проходную театра, бросалась в объятия Лизаветы, и, спрятав голову в её колени, ждала появления мамы. Я боялась, что меня увидит Жорж и придётся с ним знакомиться. Потом приходила мама, отрывала меня от Лизаветы, и мы уходили домой.

ОТКРЫТИЕ ТЕАТРА

День открытия театра и премьеру "Наталки-Полтавки" помню отрывками. Помню, заглянув в свою ложу, я увидела, что на моих стульях, сидят люди. В фойе тоже было полно народу. Все весёлые и нарядные. Прозвенело три звонка, и народ потянулся в зал. В фойе стало темно. Ко мне подошла тётя и спросила, кто я. Я сказала, что я дочка Наталки.

— А-а, ты дочка Лиды Тимош? А я билетёр, тётя Тася. Пойдём со мной, я тебя посажу в зрительном зале, — она взяла меня за руку и повела за собой.

Мы вошли в тёмный зал. Уже звучала музыка. "Значит, начинается" — подумала я и сразу заволновалась. Мы на цыпочках прошли по проходу вдоль рядов кресел поближе к сцене. Тётя откинула от кресла маленькое сидение и усадила меня на него. В это время стал раздвигаться занавес. Раздались громкие хлопки ладоней, которые слившись в оглушительный шум морского прибоя, напомнили мне одесский пляж во время шторма. Я с испугом оглянулась на зал, на балконы. Такого количества лиц я ещё никогда не видела. Эти лица, сияющие блеском глаз, были обращены на сцену. Там происходило всё то, что я уже знала наизусть, но ничего не повторялось, всё шло своим чередом. Мама-Наталка очень красиво пела свою арию, а шапка пана Возного сидела на его голове, как приклеенная. Помню, что меня больше привлекали лица людей, сидящих в креслах вокруг меня, чем то, что происходило на сцене. Их глаза, устремлённые на мою маму, восхищённо сияли. Тогда я впервые ощутила гордость за маму. Мне хотелось встать и громко крикнуть на весь зал: "Наталка — это моя мама!" Я была переполнена счастьем. По-моему я весь спектакль так и просидела на откидном стульчике, разглядывая зал, балконы и людей, которые в антракте с интересом обсуждали артистов. В конце спектакля, когда всё закончилось благополучно, Наталка, соединившись со своим любимым Петром, спела весёлую песню:

Ой, я дивчина Полтавка,

А зовуть мэнэ Наталка.

Дивка проста, нэ красыва

З добрым сэрцэм, нэ спэсыва.

Коло мэнэ хлопци вьються

И за мэнэ часто бьються.

А я люблю Пэтра дуже,

До другых мэни байдуже.

Когда песня закончилась, на сцене всё закружилось, завертелось — парубки и дивчата весело с хохотом и визгом отплясывали гопак под громкую музыку оркестра. Парубки вприсядку, дивчата кружились вокруг них, разноцветные ленты летали в воздухе.

Зрители встали со своих мест и громко хлопали, дружно отбивая ладонями в такт весёлому гопаку. Наконец музыка умолкла, а зрители продолжали хлопать и кричать непонятное мне слово "браво". На сцену побежали люди с букетами и корзинками цветов. Радостная дрожь пробежала по моему телу — цветы несли в основном моей маме! Ей не хватало рук, чтоб взять все букеты. Люди складывали букеты и корзинки с цветами у маминых ног. Мамины глаза сияли от слёз, она счастливо улыбалась и всё время кланялась, букеты из её рук падали на пол, а она всё кланялась и кланялась. Вдруг на сцену выбежал режиссёр всё в том же мятом полотняном костюме и, приложив обе руки к груди, тоже стал кланяться. Потом вытащил из кармана какую-то мятую серую тряпку и долго вытирал глаза и лысину. Артисты окружили его, обнимали все по очереди, целовали. Наконец режиссёр поднял руки и подошёл к краю сцены, всем своим видом требуя тишины в зале. Зрители перестали хлопать, а режиссёр, захлёбываясь от рыданий, благодарил их за горячий приём. Немного успокоившись, он долго говорил что-то о войне, о победе над фашизмом, которая не за горами, так как наша Красная Армия уже победоносно шагает по Европе и освобождает народы от оккупантов. Я не знала, что такое Европа и не понимала, как можно шагая по ней, освобождать народы, но восторженно хлопала этому смешному лысому человеку, которого я почти полюбила.

Потом был банкет. Я сидела на корточках под длиннющим столом и впервые в жизни уплетала одно за другим пирожные под названием "эклер". Их мне подсовывали под стол дивчата из маминой гримёрки. За столом сидели все артисты, пили водку, что-то громко кричали, а потом пели грустные песни. Под эти песни я заснула под столом, свернувшись калачиком. Там меня и нашли. Наверно я крепко спала. Не помню, как меня вытащили, как очутилась у мамы "на киркосках", прижавшись к спине, держась за её шею, уткнувшись носом в её плечо. Мама крепко держала меня за ножки и быстро шагала по улице. Сквозь сон до меня доносился умоляющий мужской голос:

— Да, да! Я грешник великий, ты права, но я умоляю, прости меня! Разреши провожать тебя, разреши хоть час в день говорить с тобой о моей любви….

— Нет! Ты уже доказал свою любовь и ко мне и к Ветуне. У тебя одна любовь — её величество водка, — мамин голос твёрдо и зло звучал в ночной улице.

— Ну почему ты мне не веришь? Ты же видела, сегодня на таком празднике я даже не прикоснулся к рюмке. Хочешь, я на колени стану и буду ползти за тобой хоть на край света. Я заслужу своей любовью твоё уважение и поверь, мы заживём счастливо в нашем гнёздышке с нашим птенчиком Светочкой…

Услышав своё имя, я окончательно проснулась и повернула голову в сторону говорящего мужчины. Он полз на коленях рядом с быстро шагающей мамой. Это он, мой папа Жорж! Он ползёт на коленях, как мой цуцик Жулик ползал во дворе во время салюта в день освобождения Одессы. Невыносимая жалость проснулась во мне к этому незнакомому мне папе, но я молчала, боялась обнаружить своё присутствие и свою жалость к нему.

— Не верю, не верю ни единому твоему слову! — почти кричала мама.

— Поверь в последний раз! Ни один глоток вина, водки отныне не будет выпит мною — клянусь. Всю свою жизнь я посвящу тебе и нашему ребёнку. Приходя в свою келью, я места себе не нахожу от мыслей, что могу потерять тебя навсегда.

— Ты уже потерял и хватит об этом. Всё! — мама подошла к калитке нашего двора и оглянулась на ползущего за нами Жоржа.

Он резко встал с колен. Фонарь у дома напротив осветил его фигуру. Брюки на коленях были разодраны и что-то на них тёмное, мокрое блестело в свете фонаря.

— И всё- таки я надеюсь, — тихо произнёс Жорж.

— Тебе нельзя ползать на коленях с твоим тромбофлебитом, — тихо сказала мама.

Калитка со стуком захлопнулась, и мы оказались во дворе.

КОРЗИНЫ С ЦВЕТАМИ И ЕДОЙ

На сцене папа Жорж мне совсем не нравился, он был нехорошим паном, отовсюду следил за мамой Наталкой, злился от того что она любит другого парубка. Казалось, он может даже убить его. Очень удивилась, когда в конце спектакля пан Возный получил много букетов, даже больше, чем Петро, любимый парубок Наталки.

Засыпая в своей постельке, спросила у мамы:

— А почему Жоржу дали больше цветов, чем твоему Петру? Пан же плохой, а Петро хороший.

— Потому что твой папа замечательный артист. Сыграл лучше, чем Петро.

— А ты играла лучше всех. Да? Тебе даже корзины дали. А почему ты цветы в театре оставила?

— Спи, Ветунечка, спи. Не волнуйся, завтра Палыч привезёт их на подводе, — мама поцеловала меня в лобик.

— А что такое келья? — это слово, произнесённое Жоржем на улице, почему-то застряло в моей памяти.

— Келья это маленькая комнатка для очень одинокого человека, холодная и тёмная, — нехотя, зевая и снимая платье, объясняла мама, глядя куда-то в угол.

Я сразу вспомнила нашу тёмную комнату в Одессе и представила, как одинокая Бабуня сидит за столом и, сощурив глаза, штопает при свете керосиновой лампы мои чулочки, натянутые на маленький резиновый мячик, который я нашла на развалке среди камней.

— Хочу к Бабуне, — тихонько прошептала я в подушку.

Утром нас разбудил Игорь Палыч.

— Лидочка, принимай подарки, — кричал он из коридора.

— Ой, у меня нет столько банок, чтоб поставить цветы, — крикнула мама сонным голосом, натягивая на себя халатик и открывая ключом дверь.

— А и не надо много. Я, уж извини, вчера раздал твои букеты дивчатам балета и хора. Привёз только корзины. Я поехал, много дел с этим открытием.

Мама втащила в комнату несколько корзин. Цветы в них уже немного повяли.

— Ничего, сейчас мы их пока в тазик с водой поместим, а вечером попросим у Лидии Аксентьевны какие-нибудь ёмкости, — мама пошла в кухню за тазиком.

Я сползла с кровати и заглянула в корзины. Цветы по нескольку штук были завёрнуты на концах в мокрые тряпочки. Когда я выложила из одной корзины все цветы на стол, то обнаружила на дне свёрток из промасленной бумаги. Он был довольно тяжёлый и вкусно пахнул. Вошла мама с тазиком, наполненным водой. Увидев свёрток в моих руках, удивлённо спросила:

— Что это, откуда?

— В корзине лежало.

Мама развернула свёрток и ахнула. В свёртке лежала жареная курица. Понюхав её, мама пришла в восторг.

— Живём, Ветуня! Такую курицу я, по-моему, последний раз ела ещё до войны. Мамочка жарила в духовке! Ах, какой аромат!

На дне каждой корзинки мы обнаружили ещё сюрпризы — большой шмат солёного сала, завёрнутый в красивую, вышитую гладью салфетку; белые вязаные носки из мягкой шерсти, аккуратно завёрнутые в газету; банку вишнёвого варенья и, самое главное — коробка шоколадных конфет с орехами. Уж и не знаю, что меня больше поразило — сами конфеты или невиданной красоты коробка с картинкой, изображающей чуть ли не в точности мою куклу Тамилу.

Курицу, а тем более жареную, я никогда не ела. Мама руками разломила её на несколько кусков. Положила на тарелку большой кусок и поставила передо мной.

— Ешь, Ветуня, наслаждайся. Мы должны с тобой умять эту курицу сегодня, так как до завтра она не доживёт.

— А она и так неживая, её зажарили бедненькую, — я погладила пальчиком румяную корочку.

— Никакая она не бедненькая. Куры для того и существуют, чтоб их жарили и ели, — мама с хрустом разломила свой кусок и с наслаждением вонзила в него зубы, — м-м-м, какое чудо, с чесночком, — она с аппетитом жевала курицыно мясо причмокивая и облизываясь.

Я же сидела и не могла прикоснуться к ароматному куску, у меня текли слюнки, я очень хотела откусить кусочек, но видение, всплывшее в моей памяти, не позволяло мне это сделать. По двору с большим ножом в руке бегала растрёпанная мадам Ицикович, противная тётка с третьего этажа. Она гонялась за маленькой курочкой, которая распластав крылья и громко квохча, быстро убегала от неё.

— Ну, шо это ви вилупились? — орала она мальчишкам, с интересом наблюдавшим за погоней, — Курку не бачилы? Споймайте мине её, мальчики, я дам вам на сельтерскую.

Сельтерская вода, которую продавали из окна нашего гастронома, была пределом мечтаний всех детей нашего двора, особенно в жару. Они клянчили у своих мам по пять копеек, чтоб купить стаканчик газировки и утолить жажду. Но редко, кто получал пять копеек на стакан с сиропом. В основном мамаши выдавали по три копейки на " чистую", без сиропа.

— С сиропом или без? — выкрикнул веснущатый Изька, — Если с бэзом, таки гоняйтесь сами!

— Хто споймаить, тому с сиропом, а другим с бэзом, — задыхаясь, умоляла пацанов мадам Ицикович.

Пока Изька договаривался с мадам Ицикович, ловкий Борька уже держал несчастную курочку в руках. Она размахивала крыльями, вырывалась из его рук, квохтала, будто предчувствовала, что её ждёт.

— Выпушкать курку, или вшем ш широпом? — став в позу героя, надменно прошепелявил Борька.

— Та ладно, будет вам с сиропом, давай курку! — мадам протянула руки к Борьке.

— Не-е, тётя, так дело не пойдёт, шначала 25 копеек, потом курка. А то знаем ваш, фармажонщиц.

— Тю. Сам фармазонщик! Отдай курку, а то мамке скажу.

— А шкажете, ловите шами! — Борька уже хотел бросить курицу, но мальчишки быстро окружили его и стали с ним шептаться. Потом Изька повернулся к мадам Ицикович:

— Тётечка, в горле пересохло. Это ж выгодный вам гешефт — нам попить, а вам ваша курочка в целости.

— От фармазоны! Та чёрт из вами, — она засунула нож подмышку и полезла за пазуху, вытащила тряпочку, развязала узелок и отсчитала 25 копеек. Отдала мелочь Борьке и ловко выхватила у него испуганную курицу за шею. Пацаны с хохотом и свистом побежали на улицу пить сельтерскую.

Эту сцену я наблюдала сидя на нашем крыльце. Бабуня только что умыла меня, переодела и усадила с миской гороховой каши на крыльцо. Дома я не хотела кушать надоевшую кашу. Я подумала, что мадам Ицикович, получив свою любимую курочку, пойдёт к себе домой на третий этаж. Но она подошла к большому камню, лежащему напротив нашего крыльца, положила куриную голову на этот камень, придерживая сопротивляющуюся курицу коленом, выхватила из подмышки нож и мгновенно ударила им по куриной шее. Голова курицы упала за камень, а сама курица взмахнула крыльями и отлетела до самого палисадника, приземлилась на лапы и побежала по двору.

— Ой, мама родная, роди мине обратно! — вопила на весь двор мадам Ицикович, — шо за курка живучая, без головы бегаить! — она, наконец, схватила безголовую курицу и, как ни в чём ни бывало пошла к себе на лестницу. Весь двор был забрызган кровью.

— Мадам Ицикович, вы шо, з глузду зъехали? — выкрикнула в окно Нилкина бабушка, — Смойте кровь или, по крайней мере, засыпьте её песком! Бо счас усе мухи с Преображенской будуть наши!

Я побежала в коридор, где сидела Бабуня и спокойно ела свой горох. Захлёбываясь плачем и слезами, я пыталась рассказать ей про курочку, которую убила противная мадам Ицикович.

— Ну и шо? Резаных кур не продають, так она купила на Привозе живую. Сегодня у неё будеть, чем покормить своего мужа, который, наконец, нарисовався. А то мы усе считали его погибшим. Не будут же они кушать курку впрыглядку.

— Они будут кушать её? — со страхом произнесла я.

— Ну да, раз она её зарезала. Надо будеть завтра тоже пойти на Привоз, може выторгую за недорого.

— Не надо, Бабунечка, золотко моё, я никогда не буду кушать убитую курочку!

— Так усе ж люди кушають убитых курей. Для того они и сашествують, чтоб их варить, жарить та кушать. Как в песне поётся — "Цыплёнок жареный, цыплёнок вареный» — запела Бабуня тоненьким голоском.

— Ага! А дальше не поёшь? «Цыплёнок тоже хочет жить!» — запела я, захлёбываясь слезами.

И вот сейчас мама сказала то же самое, что и Бабуня.

— Не буду, мне её жалко, — я отодвинула тарелку с куском курицы на средину стола.

— Прекрати капризничать. Если не съешь курицу, не получишь конфет, — мама обгладывала косточку и с удовольствием облизывалась.

От испуга, что могу лишиться конфет, я откусила кусочек и стала осторожно жевать, будто боясь сделать больно курочке. Постепенно стала ощущать вкус и поняла, что ничего вкуснее я в своей жизни не ела. И всё же, какое то внутреннее чувство не давало мне полностью насладиться. Казалось, я кого-то обманула и делаю что-то неправильно. Наконец ощущение удовольствия победило. К тому же очень хотелось попробовать конфеты из красивой коробки.

— Ну что, вкусно? — ласково спросила мама, вытирая полотенцем руки, — То-то! Молодец! Доедай, а я поставлю чаёк. У нас сегодня пир в честь премьеры.

Чай у нас особенный. Мама привезла из Ашхабада огромный чёрный брикет, который издавал запах сушёных фруктов. Он был липкий, с кислинкой и пачкал руки. Мама отломила два маленьких кусочка и положила в стаканы. Потом залила кипятком. Пока чай заваривался, она открыла коробку с конфетами и дала мне две штуки. Шоколадных конфет я никогда не ела. Откусив малюсенький кусочек, ощутила мягкое таяние во рту и обильное слюноотделение. Проглотив сладкие ароматные слюнки, от удовольствия даже закрыла глаза и поняла, что сегодня лучший день в моей жизни. Я радовалась, смеялась, запивая конфету чаем, пахнувшим грушами, яблоками и ещё чем то неизвестным. Коробку с конфетами мама засунула на полку, которая была прибита к стене очень высоко, почти под потолком. На той полке лежали два мешочка с кишмишем и курагой. Мама каждый день выдавала мне по маленькой жменьке сладких сушёных фруктов. "Это не лакомство, а витамины" — строго говорила она наверно для того, чтоб я больше не просила. Сама достать их я не могла, даже приставив стул. Эта полка всегда притягивала моё внимание, когда я оставалась одна.

ПАПА ЖОРЖ

Однажды я сидела на полу, уставившись на любимую полку, и придумывала способ добраться до неё. Если стул поставить на диван, то может быть, я дотянусь и стащу коробку, но вся беда в том, что диван мягкий и неровный, стул обязательно опрокинется, я упаду, выроню коробку, конфеты рассыпятся и, самое страшное — мама начнёт "читать мне нотацию". Бабуня никогда не воспитывала меня. Правда, сильно ругалась, если я что-нибудь натворю. Не меня ругала, просто громко возмущалась: "Шо за дытына, нэ мае покою! В приют её отдать, чи шо!" А потом надолго замолкала и не обращала на меня внимания. Я и так к ней подлезу и сяк, а она смотрит в стенку, молчит и молчит, будто меня и вовсе нет на свете. А мама принялась за моё воспитание сразу, как только мы приехали в Кировоград. Однажды я слышала её разговор с тётей Полиной, лучшей маминой подругой и соседкой по гримёрке. Мама жаловалась ей: "Ветуня невоспитанная девочка и придётся потрудиться над её характером. Понимаешь, мама у меня тёмная, неграмотная. Занималась в основном выживанием, а не воспитанием". Мама же часто "читала мне нотации" и требовала, чтоб я во время этих "нотаций" смотрела ей в глаза. Я не могла заставить себя смотреть в её недовольные глаза, опускала лицо, глядя себе на живот, и крутила кулачками за спиной, так как у меня сразу начинали «чесаться кости». Мама жёстким указательным пальцем поднимала мой подбородок, резко опускала мои руки "по швам", да-да, так и говорила — "руки по швам", хотя я не понимала, по каким ещё швам. Пронзительно смотрела в мои глаза, повторяя — "смотри мне в глаза, смотри мне прямо в глаза!" По моим щекам катились крупные слёзы, но я не могла их вытереть, так как руки мои были " по швам". Маминых "нотаций" я боялась больше всех своих страхов. В такие моменты мне казалось, что она не любит меня.

И вот в тот момент, когда я отказалась от своего желания достать коробку с конфетами, в дверь кто-то постучал. Я знала, что в доме никого нет, так как Лидия Аксентьевна была в институте, мама на репетиции, а входная дверь должна быть на задвижке. И вдруг вспомнила, что вернувшись со двора, я не закрыла дверь на задвижку, собиралась пойти ещё погулять. Я застыла в ожидании повторного стука. Может мне показалось? Но стук повторился.

— Кто там? — еле шевеля губами от страха, спросила я, глядя на незапертую дверь.

— Это я, твой папа, открой, — раздался из-за двери низкий мужской голос.

— Жорж? — осмелев, мой голос прозвучал громче.

— Да, Светочка, твой папа Жорж, — тихо донеслось из-за двери.

Я встала с пола и спряталась за спинку стула.

— Ты позволишь войти? — опять тихо спросил мужской голос.

Этот голос я хорошо помнила. Он часто звучал во мне, когда я вспоминала Жоржа, ползущего за мамой на коленях. Иногда я представляла — вот если бы мама простила его, тогда как бы мы теперь жили? Хорошо или плохо?

— Позволю, заходи, — страх окончательно ушёл, осталось любопытство, и я выглянула из-за спинки стула.

Дверь открылась, и на пороге появился мой папа Жорж. На лице его мелькнула виноватая улыбка и дёрнулась щека. Мне опять стало очень жалко его, и я засопела в предчувствии слёз, но изо всех сил сдерживала их. Стало почему-то стыдно, и я опять спряталась за стул.

— Ну что ты прячешься? Я так хотел с тобой встретиться наедине, обнять тебя, доченька моя хорошая. Ну, иди ко мне. Давай поздороваемся.

Я вышла из-за стула и остановилась, не решаясь подойти ближе. Тогда Жорж сам подошёл ко мне. Поставил на пол малюсенький чемоданчик, опустился передо мной на колени, протянув ко мне руки. Мы обнялись. Жорж взял моё лицо в свои руки и долго смотрел в мои глаза.

— Так вот ты какая, зеленоглазая. Совсем взрослая. Я тут принёс тебе подарки.

Он потянулся к чемоданчику, отщёлкнул замочки и стал вытаскивать из него подарки — большую плитку шоколада, детскую посудку в большой коробке — там аккуратно были разложены по дырочкам в картоне маленькие тарелочки, две кастрюльки, сковородочка, ложечки, вилочки, ножики, малюсенький фарфоровый чайничек и чашечки с блюдцами. Потом вытащил маленькую железную печечку с двумя конфорками.

— Вот, будешь готовить еду своим куколкам. У тебя есть куклы?

— Есть. Одна Тамила, она очень красивая. И ещё Зойка. Я забыла Зойку у Бабуни.

Я не могла отвести глаз от подарков. В Одессе ни у кого не было такой посудки. Я сразу подумала, что девчонки подавились бы от зависти, увидев у меня такие игрушки.

Жорж вытащил из чемоданчика детский голубой фартучек с карманом, на котором вышитый гладью зайчик грызёт оранжевую морковку.

— Ну-ка встань, хочу посмотреть, какая ты будешь у меня хозяюшка, — он надел на меня фартучек и завязал сзади тесёмки.

Я сразу полезла в карман, так как почувствовала, что там ещё что-то лежит, и вытащила маленького розового пупсика. Он умещался целиком в моей ладошке.

— А теперь, доченька, собирайся. Мы сейчас поедем на поезде к твоим бабушке и дедушке. Хорошо?

— У меня дедушки нет, он умер. А Бабуня уже давно едет ко мне. Наверно завтра приедет.

— Светочка, у тебя есть ещё одна бабушка — моя мама. А Бабуня — Лидина мама. У всех детей обязательно должны быть две бабушки и два дедушки. Ты понимаешь? Мамины родители и папины. Мои родители — твои дедушка Игнат и бабушка Соня. Они хотят тебя увидеть, познакомиться с тобой — ты же их родная внучка. Лида знакома с ними, а ты нет, — Жорж вынул из кармана брюк клетчатый носовой платок и вытер со лба пот, который стекал по его носу и крупной каплей свисал с подбородка. Серые глаза покраснели и ласково, умоляюще смотрели на меня — вот-вот заплачет. — Они старенькие и много лет меня не видели. Я хочу их навестить и показать им, какая у них большая и красивая внучка. Поехали?

Мне опять стало жалко его. Я почти согласилась, но вдруг вспомнила о маме.

— А мама поедет?

— Нет, как же? Мама останется. А если приедет твоя Бабуня и никого не застанет? Ей же некуда пойти. Тогда она уедет обратно, и ты её не увидишь. А мы с тобой быстро, на один денёк съездим. Мне надолго нельзя — работа. Еле отпросился.

— Ладно, поехали. Только посудку и Тамилу возьмём с собой, да?

— Конечно, всё возьмём. У тебя пальтишко есть? Вдруг прохладно будет.

— Пальтишка нет. У меня бундечка, Бабуня пошила из старья, — так говорила Бабуня маме, когда мама увидела некое подобие маленького ватничка, который Бабуня складывала в дорогу, собирая меня в Кировоград.

— Бери свою «бундечку», надевай ботиночки и пошли, а то на поезд опоздаем.

Жорж уложил обратно в чемоданчик коробку с посудкой, сверху поместилась Тамила.

Я надела свои старенькие ботиночки «на босу ногу», взяла бундечку подмышку, и мы вышли из комнаты.

МОЯ ПЕРВАЯ ПРЕМЬЕРА

Как мы попали на вокзал, почти не помню. Меня отвлекала плитка шоколада, лежащая в кармане фартучка, но руки были заняты вещами. И ещё смутно помню, что сначала ехали мы не в поезде, а на товарняке, под открытым небом. Я, засыпая на руках Жоржа, смотрела на звёзды. Как ни напрягаю свою память, поездка к новым бабушке и дедушке вспоминается пунктирно. Раннее утро, но уже жарко. Мы на какой-то станции сидим на чемоданах, ждём пересадки. Я ем шоколад, отламывая по маленькому кусочку. Жорж то и дело вытирает своим носовым платком мой рот. Хочется пить. Жорж приносит в бутылке воду. Она тёплая, я пью прямо из бутылки, вода стекает по моему подбородку. Очень боюсь запачкать свой новенький фартучек. Иногда разглядываю Жоржа, когда он на меня не смотрит. Из-под его тёмных кудрей катится пот. Он волнуется, то и дело смотрит на часы и вытирает мокрым платком лицо. Виновато улыбаясь, поглядывает на меня. Я всё время молчу и смотрю на капельку пота, которая висит у него на кончике носа — вот-вот упадёт ему на брюки.

— Сейчас придёт наш поезд, мы сядем и ту-ту. Почему ты всё молчишь? — он заглядывает мне в глаза, я отворачиваюсь.

— Ни почему, — тихонько отвечаю себе под нос.

— Расскажи что-нибудь. Ты стишки знаешь?

— Знаю.

— Прочти мне, пожалуйста.

— Ну вот. Дождик-дождь, впустую льёшь, я не выйду без галош, с помощью… резинки треска мне везде сухое место, — от стеснения я забыла, какое замечание мне сделала мама и очень смутилась, что прочла неправильно.

Жорж захлопал в ладоши и громко захохотал.

— А песенку какую-нибудь знаешь?

— Про барышню знаю.

Я вспомнила, как к нам в одесский двор приходила девушка в широкой красной юбке, с маленькой гармошкой и тоненьким звонким голоском пела эту песню, а соседи бросали ей с балконов мелочь. Она собирала монетки по двору и кланялась. Схватив подол юбки с обеих сторон, то раскрывала юбку, то закрывала её, как веер. А гармошка висела у неё на шее и телепалась. Потом пела ещё, потому что ей хлопали и не отпускали.

— Давай, спой, не стесняйся, доченька. Стишок ты хорошо прочитала, мне очень понравилось, — подбадривал меня Жорж. — Особенно про треск резинки. Спой, не стесняйся.

— Только я всю не знаю…

— Ничего, спой сколько знаешь.

Я встала с чемодана, подпёрла бока обеими руками, одну ногу выставила вперёд и громко объявила:

— Ария! — кашлянула и запела.

— Крутится-вертится шар голубой,

Крутится — вертится над головой,

Крутится — вертится, хочет упасть,

Кавалер барышню хочет украсть.

В конце топнула ногой, обхватила себя руками и зажмурила глаза, представляя себя этой украденной барышней. Кто-то захлопал. Я открыла глаза. Вокруг нас стояли люди. Они улыбались и хлопали в ладоши. Мне это понравилось и захотелось ещё спеть. Вопросительно взглянула на Жоржа — он улыбнулся мне и я решилась.

— Чубчик, чубчик, чубчик кучерявый!

Эх, развевайся чубчик на ветру!

Раньше чу-гу-губчик я тебя любила,

И тепе — герь забыть я не могу.

Последнюю строчку я спела дважды и сделала глубокий поклон, разведя руки в стороны, как делала та девушка в красной широкой юбке. Кто-то крикнул "бис". И что это за "бис" такой? Бабуня часто, когда ругалась, кричала: "Бис тэбэ возьмы". Тут вроде понравилось, а кричат "бис".

— Ну, точно, как артистка, — сказала одна женщина, — А мордочка, як абрикоска. Уся в крапочку. Хочешь ландринчиков? Давай ладошку.

Я протянула ладошку, и тётя насыпала мне в ладошку разноцветных леденцов из бумажного кулёчка. А какой-то дядя в пилотке протянул мне большое яблоко:

— Хрумай, артистка, це белый налив, сладэнькэ.

Это было первое яблоко в моей жизни. Его аромат, сочность и кисло-сладкий вкус я запомнила навсегда.

— С тобой не пропадёшь, — восхищённо произнёс Жорж и нежно прижал меня к своей небритой щеке. — И много ты песен знаешь?

— Ещё одну знаю. Только она жалисная.

— Жалобная? Очень хорошо. Я люблю слушать жалобные песни. Не стесняйся.

— Ладно, — я опять стала в артистическую позу, скрестила руки на груди, жалобно опустила уголки губ и как можно тоньше запела:

— Ночь надвигается,

Фонарь качается,

Мильтон ругается

В ночную тьму.

А я немытая, плащом покрытая,

Всеми забытая, здесь на углу.

Купите бублички, горячи бублички.

Гоните рублички сюда скорей.

И в ночь ненастную меня несчастную

Торговку частную ты пожалей.

В конце песни я снова поклонилась и стала вытирать несуществующие слёзы. Мне казалось, что так будет ещё жалобней. Когда я подняла голову, то увидела в глазах некоторых аплодирующих настоящие слёзы. Я очень застеснялась и спрятала лицо на груди Жоржа. Он крепко прижал меня к себе и громко сказал, обращаясь к публике, окружившей нас тесным кольцом:

— Всё, концерт окончен, расходитесь. Артистка устала.

Народ, весело переговариваясь, расходился.

— Доченька, ты часто вот так выступаешь перед публикой? — очень серьёзно спросил Жорж.

— Не-а, первый раз.

— Значит, у тебя премьера?

— Ага, как у тебя в театре. Только я совсем не репетирывала, как вы.

— Значит, доченька, у тебя талант.

— Что это — талант? У меня никакого таланта нету, — удивилась я новому слову.

— Это когда у человека сразу всё хорошо получается. Значит он талантливый.

— И тогда все кричат "бис"?

— Да. Это значит, чтоб ты повторила песенку ещё раз. Понравилось, значит.

В ПОЕЗДЕ

А дальше мы уже в поезде. Я лежу на верхней полке, смотрю в открытое окно, подставляю лицо упругому тёплому ветру, пахнувшему угольной гарью. Жорж сидит внизу, тоже смотрит в окно, почёсывая колючую щеку. На столике стоит бутылка с зелёной этикеткой. Дядя, сидящий подо мной, предлагает Жоржу выпить. Большая грязная рука наливает пол стакана. Жорж отказывается, тот упрашивает: "За победу", — протягивает Жоржу стакан. "Нет-нет, я с дочкой, нельзя". Сидящие внизу люди чокаются стаканами, выпивают, кряхтя, закусывают картошкой "в мундирах" и зелёным луком. Молодая тётя разламывает картошку, посыпает крупной солью и протягивает мне наверх. Крупинки соли падают на полку. Я подгребаю их под себя. С удовольствием жую картошку и смотрю в окно. Вижу конец земли и недоумеваю, почему он не приближается, а удаляется.

— Ой, смотри, там битюги, — обращаюсь к Жоржу, хочу хоть как то выразить ему благодарность за то, что он не стал пить эту вонючую водку.

За окном только зелёная степь, битюгов я выдумала.

— Где? Я не вижу никаких битюгов, — Жорж пытается охватить взглядом пространство за окном.

— Там, там, далеко, на просторье, — я протягиваю палец в окно, боясь разоблачения, — аж там, где кончается земля и начинается небо.

— Какой глазастик, а у папки, наверно плохо со зрением… Просторье ты моё, — гладит меня по головке.

Протяжные гудки паровоза и нескончаемый стук колёс укачали меня. Я уснула. И снилась мне Бабуня. Она бежала по жёлтой траве к нашему поезду, размахивала красной косынкой и кричала сиплым голосом: «Стийтэ, стийтэ, бисовы диты! Там же ж моя Ветуня!" А я высовывалась в открытое окно и пыталась ей кричать, чтоб она села на другой поезд, который догонит нас. Но голос меня не слушался, из горла вырывались тихие рычащие звуки.

— Просыпайся, доченька, просыпайся. Мы приехали, — Жорж стаскивал меня с полки, я сопротивлялась и сквозь сон бормотала:

— Не надо, не надо, там моя Бабуня, мы подождём её, а я пока посплю.

Но Жорж уже снял меня с полки и поставил на ноги.

— Держись за ручку чемодана и иди со мной. Мы выходим.

Я не хотела просыпаться. Держась за ручку чемодана, пыталась возвратиться в сон, в нём была Бабуня. Но Жорж тащил меня вместе с чемоданом куда-то в темноту. Ноги мои заплетались, глаза не хотели открываться. Наконец мы оказались на земле. Жорж поставил чемоданы. Я уселась на маленький чемоданчик и опять закрыла глаза. Может Бабуня ещё не ушла из сна, и я успею всё же сказать ей, что я не одна, что я с папой еду в гости к его родителям. Но сон пропал, и мы с Жоржем смотрим вслед уходящему поезду. Вскоре он исчез в темноте, издав на прощанье грустный, протяжный гудок.

— А теперь, Светочка, нужно искать какой-нибудь транспорт. До бабушки и дедушки ещё ехать и ехать. Если повезёт, то к утру доберёмся, — Жорж со скрипом почесал щетину и оглянулся вокруг. Вдалеке, в слабом освещении одинокой лампочки, висящей над дверью полуразрушенного дома, маячила фигура дядьки в ватнике, с кнутом в руке. Кнутом он стегал себя по голенищу сапога и громко, хрипло матерился.

— Тудыт твою, растудыт, пошёл ты … Хрен заставишь меня ещё раз сюды ехать!

— Товарищ, можно вас на минутку? — крикнул Жорж дядьке.

Дядька, хромая и шаркая по перрону сапогами, подошёл к нам. От него воняло водкой и навозом. На пиджаке поблёскивала медаль.

— Уважаемый, не подскажете, как нам добраться до дальних хуторов, что за Семёновкой? — вежливо спросил Жорж.

— От чего ж не подсказать? Вам как раз повезло! — прохрипел он, — Чай, в Семёновку счас и поеду. За бутылёк довезу. К утру будем в Семёновке. А дальше уж пёхом сами. Там всего-то переть километров семь. Согласные? А мне к шести на работу. Вот так, твою мать, не спамши совсем.

— А какой у вас транспорт?

— Чай, такой как у всех, тут таксей сроду не было. Кобыла Катька да телега. Места мягкие, на сене, — голос у дядьки был сиплый, с присвистом.

— Так поехали, чего ждём. А то на работу опоздаете.

— Сперва надо бы аванец, а то, заснувши не доеду.

— У меня с собой нет. Могу только деньгами, — растерялся Жорж.

— Вот и хорошо, что деньгами. Видишь бабу, куняет над своей драгоценной кошёлкой? — дядька ткнул пальцем в темноту, — Так в этой кошелке, небось, что-нибудь да осталось. Иначе, какого хрена ей тут кунять? Давай рассчитаемся и сразу по коням, — у дядьки поднялось настроение.

Жорж достал из кармана брюк деньги, отсчитал несколько бумажек по рублю и протянул дядьке.

— Этого хватит?

— За глаза, больше ей и было б, не дал. Небось, из дерьма гонит, — и он, прихрамывая, танцующей походкой двинулся в сторону дремлющей тётки.

— Повезло нам, доченька, к утру будем на месте.

— На каком месте? — сонно промямлила я.

— На хуторе, у бабушки и дедушки.

— А хутор — это что? Такой дом?

— Да, дом, который стоит в поле.

— Совсем один?

— Нет, там неподалёку есть ещё хутора. Может, их немцы не разбомбили. Твой дед написал, что наш хутор бог миловал, а про соседей не знаю. Посмотрим… — Жорж поскрёб свою щетину и улыбнулся, — Ну как, уважаемый, затоварился? Может, двинемся в путь? — крикнул он подошедшему дядьке.

— А то… — весело ответил дядька, в руке он держал бутылку с мутной жидкостью, — Пошли.

Обойдя полуразрушенное здание вокзала, мы оказались на большой площади, освещённой единственным фонарём, возле которого стояла небольшая телега, запряжённая белой лошадкой. Жорж закинул в телегу наши чемоданы, подсадил меня, и я рухнула на дно телеги в сухое сено. Жорж умостился рядом.

— Катька, милая, трогай, чай, дорогу знаешь. Кончилась наша командировка, теперь домой, — и телега рывком тронулась с места.

Всю дорогу я крепко спала. Жорж разбудил меня, когда солнце уже взошло. Мы слезли с телеги, забрали чемоданы и, поблагодарив совершенно пьяного дядьку, огляделись вокруг. Телега стояла на перекрёстке двух дорог. Справа был виден старый обшарпанный, заросший кустами отцветшей сирени, двухэтажный дом, над дверями которого висела табличка.

— Я в правление, нужно отчитаться. А вам туда, не заблудитесь, чай. Всё время прямо, — дядька спрятал в кустах пустую бутылку и, спотыкаясь, пошёл к дому.

— Э, уважаемый, а тут молочка можно у кого-нибудь попросить? — остановил его Жорж.

— Это вам нужно на ферму. У людей коров пока нетуть. Только козы. А ферма как раз вам по пути. Тама, в конце посёлка. Может доярка Любовь Ивановна — запомните, Любовь Ивановна, угостит ребёнка.

ДОРОГА НА ХУТОР

До фермы шли по пыльной улице, вдоль уцелевших домиков, повалившихся заборов, заросших крапивой и бурьяном, среди которых мелькали яркие лепестки незнакомых мне цветов — розовых, лиловых, жёлтых. Казалось, что в этих домиках никто не живёт. Стёкла в окнах заменяла фанера. Где-то кукарекал одинокий петух. Около одного из домов, опершись передними ножками на забор, стояла коза и общипывала маленькое деревцо. Услыхав наши шаги, она обернулась и внимательно посмотрела на нас. Глазки у неё — точь в точь как у Нилки, раскосые.

— Кто это? — спросила я Жоржа, так как никогда ещё не видела таких симпатичных животных с рожками.

— Коза, она объедает молодые листики на яблоньке.

— Бабуня пела мне песенку про козу-дерезу. Это она?

— Да, доченька. Козочка даёт людям молочко.

— Как даёт? Сама даёт? А где она его достаёт? В магазине? — засмеялась я, представив, как коза-дереза стоит в очереди за молоком со стеклянной банкой в лапках и в белом фартучке.

— У неё молоко в вымени. Видишь у неё сзади между ног вымя с сосочками?

— А-а… так то сиська. Такая большая… как у Бабуни. Только у Бабуни две…

— У Бабуни грудь, а у козы и коровы — вымя. Из вымени доят молочко, детки пьют его и быстро растут. Понятно?

— Понятно. Хочу молочка, чтоб я быстро выросла.

— Сейчас попросим. Видишь, тот длинный сарай, это наверно и есть ферма.

Улица кончилась, и мы вышли в поле. Ферма стояла недалеко. Подойдя поближе, Жорж крикнул:

— Есть кто живой?

— Есть, есть! Не всех, чай, немец убил. Кое-кто остался, — из сарая вышла высокая, худющая женщина и удивлённо всплеснула руками, поправила косынку и улыбнулась. — Слава богу. Я подумала, что это наш райкомовский секретарь, наконец, приехал с проверкой на мою голову. Третий день ждём его, волнуемся, порядки наводим. А это ты, Георгий. Чай не ошиблась?

— Не ошиблась, Люба. Приятно, что узнала.

— Так я ж тебя видела аккурат до войны, ты с женой приезжал к родителям. Мельком, но видела.

— А что ж не подошла, постеснялась?

— Не хотела смущать тебя перед женой. Красивая она. Тоже артистка, говорят. А я тебя счас сразу узнала. По кудрям твоим чёрным, да по глазам твоим серым. А это, видать, доча твоя? Похожа на тебя, только волос не вьётся и глаза зеленющие.

— Как войну-то пережили?

— Ой, Гошенька-а, ни в сказке сказать, ни пером описать. Целый год с немцами жили, пока наши их не попёрли. Теперь другая напасть — похоронка за похоронкой. Неизвестно, вернётся ли кто из наших мужиков. Все живые наверно пошли в Европу добивать гадов. Мой, видать, тоже пошёл. Похоронки нету, без вести тоже вроде не пропал. И где он, не ведаю. Не поверишь, стала Богу молиться, — женщина засопела носом, сорвала косынку с головы, уткнулась в неё и громко заплакала.

— Ну-ну, не плачь, вернётся твой Митька, ты твёрдо это знай, хоть с Богом, хоть без Бога, а просто верь себе и всё. Вот видишь, вас не затронуло, дома целы.

— Ага, не затронуло… А ты туда глянь, за балку — всех разбомбили, с землёй смешали. Такой пожар горел после бомбёжки. Ладно, Гоша, подождём. А пока вкалываем, колхоз собираем. Вот мне ферму доверили. Бабы с ранья подоили и пошли траву косить в поле. А я жду машину, чтоб загружать бидоны с молоком. Может, отведаете нашего молочка? Коров пока мало. Многих немцы пожрали, многие разбежались, заразы, от бомбёжек. По всей округе собирали. Пуганые были, молока сперва не давали, а счас ничё, почуяли заботу да ласку моих девок и с удовольствием доятся. Счас налью тебе с дочей баночку, а будешь вертаться, отдашь банку, — и Люба быстро шмыгнула в сарай.

— Она, эта Люба, твоя знакомая? — спросила я, с нетерпением ожидая молока, очень кушать хотелось. За время нашего пути кроме шоколада, картошки с солью и ландринчиков я ничего не ела, и у меня "сосало под ложечкой" — как говорила Бабуня, когда нечего было есть. — А почему она называет тебя Гошей? Тебя ж зовут Жорж. Она дразнится?

— Нет, это мама меня Гошенькой называла, моё полное имя — Георгий, отец назвал. А Люба… Мы с ней учились в одном классе. Пели в школьных концертах на два голоса. В общем дружили. А голос у неё, как у соловья. Могла бы стать великой певицей, но рано замуж выскочила.

— Разве замуж выскакивают? — удивилась я.

— Правильно, не выскакивают. А вот она выскочила, прямо со школьной скамьи. И сразу ребёночка родила. Сына.

Из сарая вышла Люба. Под передником просматривались две банки.

— Вот, одну банку выпейте здеся, а другую возьмёте с собой. Чай, у тёти Сони нет коровы, только две козы. Дочке может не понравиться, козье-то. Я его не очень уважаю. Даю детям, когда болеют. И то с боем.

— Спасибо тебе, дорогая. Мы двое суток не ели. Думал, что быстро доберёмся. Но поезда теперь ходят, черти, без расписания.

— Ещё бы! Все ж пути разбиты, надо восстанавливать. Вот и получается с гаком, в объезд. Ты надолго?

— Отпустили на три дня. Повидаюсь с отцом, матерью, внучку покажу и тут же обратно. А твои дети как? Живы, здоровы?

— Не жалуюсь. Помощники выросли. Сыну-то уже семнадцать, сам трактором управляет. Еле спасла его от немцев. Во время успели всех подростков к партизанам отвести. А две дочки у меня на ферме трудятся. Хорошие девки, красивые. Только боюсь, женихов не хватит на всех. Ну ладно. Гоша, ты извини, но идите пить молоко туда, за ферму, не дай бог, увидит кто. Строго у нас с этим, себе не берём, всё молоко под документами. Какая корова сколько даёт, столько и сдать надо. Ну, литр другой скрыть можно. А больше… Чай, сам понимаешь… И полную банку несите аккуратно от глаз.

Мы с Жоржем зашли за сарай и уселись в траву пить молоко.

— Пей, Светочка, сколько влезет, а потом я выпью остальное. Молоко парное, жирное, не то, что в магазине.

Жорж поднёс к моему рту банку. Я сделала глоток и тёплая, сладкая влага потекла ко мне в живот. Улеглась там мягким, воздушным клубочком. Казалось, выпью всю банку и ничего не оставлю Жоржу. Глотала громко, торопясь, боялась, Жорж отнимет банку. Сделала паузу перевести дыхание, и увидела, что не выпила и четверти банки, можно ещё пить и пить. Я снова с жадностью, булькая горлом, глотала и глотала этот вкусный напиток и чувствовала, что я наполняюсь им, как ведро под краном, вот-вот потечёт через край. Наконец я остановилась. Больше не могла проглотить ни капли.

— Ты пила уже когда-нибудь молоко? — удивлённо спросил Жорж, когда я отстранила рукой банку.

— Да, Бабуня дала нам с мамой в дорогу, когда мы ехали в Кировоград. Целую бутылку купила на Привозе. И Лидия Аксентьевна два раза приносила с базара и угощала меня, с пряниками.

— Это хозяйка ваша?

— Мы у неё живём. Она всегда меня угощает чем-нибудь вкусненьким. Говорит, что я несчастный ребёнок, столько пережила. А я ничего не переживала. Я ж просто жила себе и жила. Мы с Бабуней очень хорошо жили. Мне лучше нравится жить с Бабуней, чем с мамой.

— Почему?

— Потому что мама «читает мне нотации», а Бабуня не читает. И не заставляет держать руки по швам. И не смотрит мне строго в глаза.

Жорж пил молоко и внимательно смотрел на меня. Допив, поставил банку в траву.

— Значит, ты была счастливая во время войны в Одессе?

— Ого, какая счастливая! Я хочу, чтоб всегда была война, чтоб она не кончалась! — почти крикнула я. — Тогда мы опять будем жить с Бабуней. И она будет чесать мне спинку, когда я засыпаю.

— Пойдём, доченька, отдадим тёте Любе банку и в путь. А то, кажется, дождик намечается.

Мы поблагодарили тётю Любу. Жорж пообещал, что на обратном пути обязательно заглянет к ней на ферму, и они вспомнят молодость. Когда мы немного отошли, тётя Люба догнала нас и дала Жоржу мешок.

— Покрой банку. На всякий случай, вдруг встретите кого. А дождь начнётся, дочку накроешь. Чай, дорогу не забыл?

Вышли мы на пыльную дорогу. С обеих сторон поля, на которых паслись тощие, грязные коровы. А впереди простор и никакого хутора не видно, только голубое небо и солнышко в глаза. По небу плыли серые облака в ту же сторону, куда мы шли.

— А почему тот дядька пьяный и тётя Люба всё время про чай говорят? А чая никакого у них нету. Они шо, дурные?

— Даже не знаю, как тебе это объяснить, доченька, — смутился Жорж, — В русском языке это вроде как присказка. Словечко такое… Я бы сказал слово — "наверно". Ну, к примеру — ты наверно спать хочешь. А русские люди говорят — ты чай спать хочешь. Или — ты чай знаешь. А иногда они вставляют слово "поди". Ты, поди, устал, или ты, поди, замешкался.

— Замешкался? Как это? Замешал что-то…? — я пыталась понять незнакомое слово и заменить его знакомым.

— Нет. Замешкался, это значит, немного опоздал. Чем- то отвлёкся или задержался где-то. Помешало что-то. Понятно?

— Поня-а-тно. Чай дисциплина хромает.

— Ничего себе! — вскрикнул Жорж. — Это где ж ты подцепила такое выражение?

— Я не подцепляла. Так говорит Лидия Аксентьевна про своих студентов, которые опаздывают в институт. Вот приеду и скажу ей, что они замешкиваются.

— С тобой не соскучишься! — Жорж хохотал на всё поле, а я была довольна, что рассмешила его.

ГРОЗА

Дорога пошла круто вверх. Идти стало тяжелее. Я, сопя, тащилась за Жоржем. Вскоре подъём кончился и мы оказались на его вершине. Оглянувшись назад, я увидела всю дорогу, по которой мы шли. А вдалеке виднелись маленькие, игрушечные домики Семёновки. Отсюда она показалась мне гораздо красивее, чем когда мы сошли с телеги. Сейчас она вся утопала в зелени, и только серые крыши с кирпичными трубами виднелись среди высоких старых деревьев.

— Доча, видишь там, на горизонте стоит берёза? Смотри! Видишь?

— А горизон — это что? — я посмотрела в сторону, куда Жорж вытянул подбородок.

— Не горизон, а горизон-т. Помнишь, ты сказала в поезде — там кончается земля и начинается небо. Это и есть горизонт. Так видишь большую берёзу? Дерево такое. В Одессе берёзы не растут. Там всё больше акации да каштаны.

— Да, я знаю. Только она, эта берёза, совсем не большая, а малюсенькая.

— Так кажется издалека, а подойдём, увидишь, она высокая и старая. Старше меня. Когда я с хутора ходил в школу и отдыхал под ней, она уже была старая. Она стоит ровно на полпути до Семёновки. Дойдём до неё и тоже отдохнём.

Серые облака, идущие за нами по небу, стали обгонять нас. Они отбрасывали тени на зелёные поля и тени эти медленно плыли по траве, будто огромные прозрачные птицы. С горки видна вся дорога. Слегка изгибаясь, она вела прямо к берёзе.

— Ой, что это там виднеется? — я разглядела в поле странное серое пятно. Оно двигалось по зелёному полю в нашу сторону, то и дело, меняя свои очертания.

— Овечки! — Жорж прищурился, вглядываясь вдаль, — Это же стадо овец. Барашки, знаешь?

— Да, я видела барашка на кубике. Ну, такие кубики с картинками. Азбука называется. Мне Лидия Аксентьевна подарила. Только там был баран с круглыми рогами. А рядом маленький барашек. И буква "б" нарисована.

— Так ты уже знаешь азбуку?

— Не всю, конечно. Арбуз — а, баран — бэ, гусь — гэ. Ещё знаю "сэ" — солнышко, " мэ" — мама. Но лучше бы я на "бэ" Бабуню нарисовала.

С горки казалось, что до берёзы совсем недалеко. Но шли долго. Я устала и натёрла пятки. Ботиночки были великоваты и к тому же "на босу ногу". Хотелось присесть прямо на дорогу, но я терпеливо молчала, поглядывая на темнеющее небо. Облака над нами постепенно сгущались, превращаясь в жуткие, черные тучи. Наша берёза приблизилась, а вдали за ней появилось синее небо, в нём плыли мелкие светлые облака. Они плыли туда, где кончалось небо и начиналась земля. Там они превращались в маленьких серых барашков, сходили на землю и бежали нам навстречу.

— Я знаю, откудова эти барашки. Они спрыгнули с неба. Я сама видела.

— Ух ты, глазастая моя фантазёрка. А я и не заметил, как они спрыгнули.

Вскоре небо над нами превратилось в сплошную черную тучу. Внезапный вихрь с невероятной силой толкнул нас в спину и поднял облако пыли над нашими головами. Стало темно, как ночью. Вдруг небо треснуло и разделилось сверкнувшей молнией на несколько частей. Ещё через мгновение бабахнуло так громко, что я присела от страха. Крупные капли, как горох посыпались с неба на дорогу, на наши головы и спины. Запахло пылью и свежестью. Жорж торопливо накинул мне на голову мешок, сложив его углом в угол. Получился капюшон с длинными полами, закрывающими мою спину и плечи.

— Побежали, доченька! Может, обгоним тучу. До берёзы недалеко, под ней переждём, — Жорж сзади подтолкнул меня чемоданом.

— Не побегу! — с отчаянием выкрикнула я, — У меня пятки болят! Я их натёрла!

Жорж поставил чемодан на землю и быстро развязал шнурки на моих ботинках. Осторожно снял и стал разглядывать мои пятки.

— О, дело плохо. Почему ж ты молчала? Тут такие волдыри. Тебе ботинки жмут.

— Не жмут, а натирают. Они как раз большие. Бабуня на вырост купила на толкучке. Сказала, что с носочками будет в самый раз.

— А что ж ты носочки не надела?

— Забыла.

— Ладно, давай босиком, — он связал ботинки между собой шнурками и повесил их себе через плечо. — Любишь бегать босиком?

— Ага, — облегчённо вздохнула я и побежала по тёплой дороге, ещё не успевшей промокнуть от дождя. — Я всегда бегаю во дворе босиком. Бабуня разрешает. Говорит — ботинок надольше хватит.

Дождь усиливаясь, колошматил по нашим спинам. Дорожная пыль постепенно превращалась в грязь. Я, избавившись от боли, бежала по мягкой тёплой дороге за Жоржем. Ветер подгонял нас сзади, придавая скорость нашему бегу. Иногда я вздрагивала от вспышек молний и грома, но уже почти не боялась. Приподнимая локтем мешок, я подглядывала, далеко ли ещё бежать до берёзы.

Вдруг раздался оглушительный треск! Будто Бабай-великан одним махом разорвал необъятную чёрную простыню в небе над нами! И через секунду всё вокруг осветилось таким ярким светом, что потемнело в глазах. Я ослепла. Темнота и тишина. Только звук ливня, больно хлеставшего сквозь мешок по спине. Не видя ничего перед собой, я упала на колени. Жорж склонился надо мной, прикрывая меня своим телом.

— Не бойся, доченька! Всё кончилось. Теперь будет потише. Гроза перебесилась. Вставай, родная.

Я лежала на земле, уткнувшись носом в грязь. Жорж поднял меня, поставил на ноги, вытер мокрым платком мой нос. Я огляделась по сторонам. Молнии больше не сверкали над нами, гром гремел далеко и глухо. Всё было видно вокруг сквозь пелену дождика, сыпавшего с неба, как сквозь мелкое сито.

— Ну, вот и ливень прекращается. Этот дождик ласковый, тёплый. Потопали? Ух ты! — вскрикнул Жорж, вглядываясь вдаль, в сторону берёзы.

Я увидела на месте берёзы пылающий костёр. Он то затухал, то вновь разгорался, вспыхивая ярким языком огня. В небо поднимался чёрный столб дыма.

— Что это? Твоя берёза горит, или что? — закричала я.

— В неё попала молния и она загорелась. Как хорошо, что мы не добежали до неё. Тут же метров триста…. Благодари Бога, Светочка, что ты натёрла пятки и медленно шла. А то… — Жорж осёкся, но я всё поняла.

— А то бы и мы загорелись?

— Чем чёрт не шутит? — усмехнулся Жорж.

— Ничего себе шуточки у чёрта, — проскулила я.

— Это не чёрт, это молния. Ты про электричество слышала? Молния — это электричество в небе.

— Нет, электричество в лампочке. Бабуня говорила, когда нам приведут электричество, то мы заживём.

Подошли к берёзе. Огонь затухал. Молния расколола её на две части. Половина дерева, не тронутая огнём, лежала на земле. Другая половина с выгоревшей корой и глубоким черным дымящимся дуплом всё ещё тянулась в небо, несмотря, что листья и толстые ветви, потрескивая, догорали.

— Прощай, моя многоуважаемая берёза, моя верная подруга детства. Может, ещё оклемаешься, и твои молодые побеги продолжат твоё одинокое существование, — помню, Жорж низко, как в театре, поклонился берёзе.

Дождь перестал. Выглянуло солнышко и сменило прохладу на духоту. Жорж снял мокрую рубашку и выкрутил её. Я стянула с головы мокрый мешок. Сарафан тоже промок. Выкрутили и его. Немного посидели на мешке.

— Отдохнула? Тогда в путь, — Жорж явно волновался, торопил.

Меня разморило и захотелось спать.

— Далеко ещё?

— Я же говорил, после берёзы столько же. Сейчас на пригорок, потом через лес до речки. У моста приведём себя в порядок, умоемся. Ты плавать умеешь?

— А як же? Я ж с Одессы, а там море, все плавать умеют. Кто не умеет, тот слабак. А мы точно через лес пойдём?

— Точно.

— Я в лесу не была. И мы увидим зайчика с длинными ушками? Я хочу.

— Вряд ли. Зайцы прячутся от людей. Мой папа ходил на охоту и стрелял зайцев, приносил по нескольку штук.

— Он что, немец, твой папа, чтоб стрелять? — с ужасом спросила я.

— Почему же немец? Просто ходил на охоту, как все мужчины.

— И ты стреляешь? Ты же тоже мужчина.

— Я не любил охоту. Целыми днями играл на гитаре и пел песни. Даже уроки пропускал в школе. У меня и ружья-то не было.

Сейчас, спустя много лет, с улыбкой вспоминаю, как заочно возненавидела своего деда за то, что он ходил на охоту и стрелял в зайчиков. Как боялась встречи с этим человеком! Моё воображение нарисовало страшного бородатого дядьку со злыми глазами и огромными морщинистыми руками. Он держал перед собой ружьё и целился в беззащитных зайчиков.

РЕЧКА

Подошли к лесу. Я впервые увидела столько деревьев, густо растущих по обе стороны дороги. Вглядываясь в заросли травы, надеялась, что вот-вот появятся длинные ушки, и я увижу зайчика или ещё какого-нибудь невиданного зверька. А Жорж торопил меня, ускоряя шаг. Вскоре мы подошли к узенькой речке. Широкая тропа свернула к воде, и показался ветхий деревянный мостик. Страшно было даже ступить на него. Но Жорж смело пошёл по мосту. Казалось, доски под его ногами вот-вот треснут, провалятся, и он упадёт в воду. Я осторожно пошла по мосту, стараясь ступать на те же доски, по которым уверенно шагал Жорж. Между досками широкие щели, сквозь которые я видела текущую прозрачным потоком коричневую воду. Эта вода мне не понравилась. Совсем не похожа на морскую, прозрачную в тихую погоду или молочно-светлую, когда море штормило и бросалось в берега, шуршащими галькой.

— И что, мы в этой грязюке будем купаться? — возмутилась я.

— Она не грязная. Просто у всех речушек, текущих через лес, такой цвет воды. Это от корней деревьев. А корни у деревьев знаешь, какого цвета?

— Коричвеные? — предположила я.

— Молодец! Только не коричвеные, а коричне-вые. Вот водичка и красится. Она чистая, прозрачная. Можно даже рыбку увидеть.

— А рачки тут плавают?

— Рачки только в море живут, а в этой речке водятся большие раки. Мы в детстве с пацанами ловили их прямо руками.

— Они вас кусали? — вспомнила я своего краба.

— Щипали клешнями, но мы не боялись. А потом варили их в котелке на костре. Да… чудесное было время…

Жорж загрустил. А я с облегчением вздохнула, ступив на твёрдый бережок.

— Снимай свой сарафанчик, будем купаться, а то мы чумазые напугаем деда и бабку. У меня даже мыло есть. Везу в подарок маме пару кусков.

Жорж стал раздеваться.

Сняв сарафан, я подошла к воде и остановилась. Жорж разбежался издалека и бултыхнулся в воду, вынырнул далеко от берега. Зафыркал от удовольствия, захохотал, размахивая руками.

— Давай, входи в воду! Что стоишь? Водичка прелесть!

— Боюсь! Мне не нравится, наверно холодная, — захныкала я.

— Совсем не холодная, в море холоднее. Смелее, ты же не слабак!

Я осторожно опустила ногу в воду, надеясь нащупать песочек. Потеряла равновесие и сразу провалилась по колено в склизкую грязь под водой. От омерзения по коже поползли мурашки. Стоя одной ногой на берегу, другой в воде, сразу ставшей мутной, я никак не могла решиться окунуться в речку. Жорж подплыл ко мне, встал на ноги, вода была ему по пояс. Схватил меня за руку и потащил к себе. Я заорала. Но он держал крепко и продолжал тащить.

— Пусти! Ты, поганый, Жорж! Не хочу в твою вонючую речку, я хочу до дому, до Бабуни! Я ей всё расскажу, какой ты поц малахольный! Пусти-и! Жорка, поганый паразит!

А Жорж, не обращая внимания на мои ругательства, крепко держал меня за руки и полоскал в воде как тряпку. Захлебнувшись, я почувствовала, что вода не солёная, такая же, как из-под крана в нашей дворовой колонке. Только пахла чем-то. Я закашлялась, заревела. Жорж на секунду испугался. Поставил меня на ноги. Вода достигала мне до шеи. Я даже в море не заходила на такую глубину. Отпустил мои руки и подтолкнул к берегу.

— Ну, докажи, что ты не слабак, что умеешь плавать. Может, обманула меня? Давай, плыви к берегу, я тебя больше не трону, — и Жорж, отвернувшись, поплыл на середину речки.

Я попыталась привычно оттолкнуться от дна. Но под ногами ощутила ту же неприятную кисельную слякоть, которая напугала меня у берега. Поджав ноги, поплыла, подгребая под себя воду, как собачонка. От растерянности и обиды потеряла ориентир. Поняла, что плыву не к берегу, а на середину речки к Жоржу.

— Вот молодец! — крикнул Жорж, — Не обманула, умеешь! Да ты здоровская пловчиха! Плыви ко мне!

Но я развернулась, увидела берег и изо всех сил работала руками и ногами по направлению к нему. Похвала Жоржа была приятна, но обида на него и злость, сдавившая горло, только подгоняли меня к берегу. Выбравшись из речки, почувствовала резкий холод, так как солнышко зашло за облако, и подул прохладный ветерок. Моё тело покрылось колючими пупырышками. Закуталась в бундечку с головой, чтоб согреться. Бундечка внутри к счастью была сухая. Села на травку спиной к речке и Жоржу. "Всё — решила я — Никуда я не пойду с этим противным Жоржем. Не нужны мне новые дед и баба. Вот согреюсь и пойду назад. Или в лесу спрячусь. Может даже и умру там. Пусть шукают меня до самой ночи". Размазывая по щекам сопли и слёзы, я радовалась своему плану мести. "Вот тогда они все запереживают, зажалеют меня. И будут плакать, что не любили ребенка и потеряли. Я же совсем ещё маленькая".

А Жорж как ни в чём ни бывало, плескался в воде, нырял, фыркал, пускал фонтаны изо рта. Радовался своей вонючей речке. Я подглядывала за ним сквозь маленькую щёлочку в бундечке и представляла момент, когда он обнаружит моё исчезновение. Вспомнила, как искала меня Бабуня, как кричала на всю Преображенскую, когда я, обидевшись, пряталась от неё под лестницей в парадной. И как радостно слезились её глаза, когда она меня находила. Как крепко прижимала к своей тёплой, мягкой груди, как целовала мои щёчки, ручки, ножки и даже попку. Как ласково грозила мне пальцем и, смеясь, угрожала: " Шэ хоть раз пропадёшь, запишу у прыют и нехай они там мучаються с тобой. Посидишь на дикохте у них, узнаешь, як сбигать от родной бабуни".

Бундечка не согревала меня. Руки и ноги ещё больше холодели, а по спине бегали колючие мурашки. Очень хотелось спать. Я всё откладывала свой побег. "Вот ещё минуточку посижу, и убегу в лес! Там можно спрятаться. Только бы Жорж подольше купался и не смотрел в мою сторону. Заберу чемоданчик с игрушками, ботиночки, а то Бабуня заругается, когда увидит меня босую. Бундечку под мышку. Заберу банку с молоком, надо ж чем-то питаться в лесу. Как же я всё это потащу?"

А Жорж уже вылез из речки. Открыл свой чемодан, достал мыло и полотенце.

— Накупалась? Больше не будешь плавать? — я молчала, — Тогда будем мыться. Смотри, какое мыло. Ароматное. "Красная Москва". Ты таким ещё не мылась. Будешь пахнуть, как цветок. Ну, вылезай из укрытия.

Жорж попытался стянуть с меня бундечку, но я крепко вцепилась в неё.

— Не буду мыться, я замёрзла.

— Так жарко же. Доча, не упрямься, а то я подумаю, что ты грязнуля, — он резко стащил с меня бундечку.

Я сидела, сжавшись в комочек и дрожала, как Жулик после дождя.

— Да ты дрожишь! Посмотри на меня, — Жорж нагнулся ко мне и, взяв за подбородок, поднял моё лицо, — А губы-то совсем синие. Вставай, разотру тебя полотенцем… Не знал, что ты мерзлячка.

Руки Жоржа были тёплые. Их прикосновение мне даже стало приятным. Я покорно поднялась, и он осторожно стал растирать полотенцем мои плечи, руки, спинку, ножки. Отвернув от него лицо, я тихонько поскуливала. Дрожь не проходила. Он взял моё лицо тёплыми руками и, повернув к себе, притронулся губами к моему лбу.

— Господи, да ты горишь вся, — он как-то странно посмотрел на меня, потом весело продолжил, — а говоришь, замёрзла. Артистка хорошая из тебя выйдет! Не выдумывай. Не хочешь мыться, не надо. Пусть твои бабушка и дедушка посмотрят, какая ты у нас замарашка, — Жорж взял мыло и пошёл к воде.

Натянув на себя сарафанчик и бундечку, я твёрдо решила — сейчас заберу свои вещи и убегу в лес. Вот только молочка тёпленького попью немножко. Банка с молоком стояла в тенёчке на пеньке. Оно показалось мне не таким уж тёпленьким как на ферме. Я сделала всего пару глотков и поставила банку обратно на пенёк. Меня затошнило, и закружилась голова. Шатаясь, подошла к своему чемоданчику и взялась за ручку. Поднять его мне не удалось, он оказался очень тяжёлым. Пальцы разжались, и чемоданчик повалился на траву. Ноги не слушались меня, в ушах зазвенело, перед глазами всё поплыло — речка, Жорж с намыленной головой, банка на пеньке и какая-то травинка у самых глаз, по которой ползла букашечка с зелёными прозрачными крылышками… и темнота.

НА ХУТОРЕ

Очнулась от солнечного света, который сквозь закрытые веки проникал в мои глаза. Долго не решалась их открыть. Слышались тихие незнакомые голоса. Разговаривали мужчина и женщина. Мужской голос низкий, глуховатый и женский высокий, пронзительный. Мужской голос мне понравился. А женский, будто сверлил мне ухо. Говорили они о Жорже.

— Ты, Игнат, завсегда был к нему несправедливый.

— Я хотел с него мужика выковать. Георгием назвал, победителем, а ты сделала с него бабу, поощрявши его писнюльки да танцульки. Гошенька! Тьфу!

— Так ему ж талант бог дал. Что ж ты не переманил его от бога к себе? — женщина помолчала. — А-а, не посмел, хоть и разуверился. А может, не разуверился? Может всё-таки в душе у тебя есть бог, а ты брешешь, притворяешься.

— Хватит душу травить бабьими намёками. Мне сын нужен был, помощник. А он даже на войну не сгодился. Стыдоба…

— Ага. Счас бы твой помощник может убитым уже был. А так, живой, слава богу.

Я раскрыла глаза. Осмотрелась. Лежу в широкой кровати, на огромной подушке, укрытая тяжёлым одеялом. Передо мной низкое окно. Вместо стёкол в рамы заткнуто какое-то тряпьё. Только в верхнем углу рамы треснутое стекло. Через него прямо на меня попадает солнце и слепит мне глаза. Отвернувшись от окна, пытаюсь разглядеть тёмную комнату, посреди которой стоит длинный стол. За столом на деревянной скамейке спиной ко мне сидит женщина в безрукавке из свалявшегося меха. Из-под лавки видны её ноги, обутые в валенки с галошами. Начинаю понимать, что я каким-то образом оказалась на хуторе, в доме моих новых бабушки и деда. А где же дед, с которым я так боялась встречи? Мой взгляд блуждает по тёмным углам и натыкается на высокую белую печку, в стенке которой торчат две чёрные заслонки. Рядом с печкой стоит высокая лавка, застеленная полосатым ковриком. Что-то зашуршало и на лавку из чёрной дырки над печкой опускаются ноги, обутые в серые валенки. Лавка скрипнула под тяжестью человека, опустившегося на неё. Видно только сутулую спину в грязном ватнике, но я уже догадалась, что это тот самый дед, отец Жоржа. Сейчас он повернётся, и я увижу его страшное лицо. Закрываю глаза.

— А как там моя внученька? Не проснулась ещё? Бедняжка, столько натерпелася в той Одэссе, а Георгий додумался тащить её, не знамши, как доедет, — слышу глуховатый ласковый голос и понимаю, что говорит он обо мне.

— Всю ночь потела, крутилась, вырывалась из моих рук. Свою бабуню звала. Бредила, — тихо ответила деду моя бабка. — Температура вроде спала.

Я почувствовала прикосновение тёплой руки к моему лбу. Открыла глаза.

— Ой, проснулась девонька! Глядит на меня. Иди сюда, Игнат, познакомься со Светочкой, — надо мной склонилось тёмное, улыбающееся, морщинистое лицо моей новой бабушки, она гладила рукой мои щёки и лоб.

Я отвернулась, потому что чем-то резко завоняло. Завоняло так, что меня затошнило, чуть не вырвало.

— Уйди, от тебя воняет! — прошептала я, прижавшись к стенке.

— Ты слышишь, дед, говорит, от меня воняет! Чем же от меня воняет?

— Да козами от тебя несёт. Она ж девонька городская, не привыкши к нашему навозу, — дед тоже склонился надо мной и погладил меня по голове.

Я увидела доброе лицо, заросшее густой бородой с проседью. От него не воняло. Наоборот, даже приятно чем-то пахло. Дед мне понравился.

— А где Жорж? — спросила я, привстав с постели, оглядывая тёмную комнату.

— Какой ещё Жорж? Георгий? Папка твой? — ласково спросил дед, почёсывая бороду, — Так он уехавши, ещё вчера. Сутки ожидал, пока ты оклемаешься.

— Как я очутилась тут? Мы ж были на речке?

— Папка на руках тебя донёс. Ты заболела…

— А вещи он на речке оставил?

— Ну почему же? Георгий вернулся за ними и притащил, — дед взял мою руку и прижал к своей щеке, к тёплой пушистой бороде.

— Зачем он уехал без меня? Бабуня там должна приехать в поезде, а меня нема. Она нервичать будет, — слёзы брызнули из моих глаз, и я громко заревела — Он мне больше не папка! И никогда не был папкой. Он пьяница! Он все простыни и наволочки мамины пропил! И все подарки! А меня замучил, в холодную речку затянул! И даже не пожалел, когда я захлёбывалась. А ещё сказал, что из меня артистка получится. Не получится! Поваром буду! Он мне кушать не давал. Я его ненавижу! Я только Бабуню люблю… и маму ещё… немножко.

Дед и бабка стояли у кровати и растерянно смотрели на меня. Так началось наше знакомство. Так началась моя жизнь на хуторе.

С бабой Соней я не могла спать в одной постели. От неё сильно воняло козами. Спала я с дедом на печке. Там было жарко и душно, но я терпела. Иначе пришлось бы спать в сарае с двумя курками, злым петухом и козой Нюрочкой. А там тоже воняло.

Дед был пасечником. Перед сном он рассказывал мне всё про своих пчёлок и про житьё-бытьё до войны. Теперь он восстанавливал разрушенную пасеку. Строил новые ульи. Собирал одичавших пчёлок в новенькие ульи. Рассказывал, какие они умницы, как любят трудиться и приносить людям мёд.

— А где же они его берут? В гастрономе? — смеялась я, — В чём они его приносят тебе? В банках?

— Не смейся, егоза. Это сурьёзный труд. Пчёлы садятся на цветок и пьют из него сладкий нектар. Потом летят в свой улей и сдают этот нектар уже другой пчёлке, а та кладёт его в соты.

— В какие ещё соты?

— Соты — это такая пластинка из воска, которую они сами придумали и сами сделали. В пластинке той есть ямочки. И эти ямочки пчёлка-приёмщица заполняет добытым нектаром. Нектар зреет и получается мёд. Когда ямочка наполнится, пчёлка накроет её лепёшечкой из воска. Скоро я тебя угощу молодым мёдом. Лучше конфетов там всяких.

— Я боюсь пчёлок. Они так укусят, что это место набухает и сильно болит. Я видела, как у Борьки из нашего двора губа набухла до самого носа. Когда он хлеб с сахаром кушал, его укусила пчела. Мы смеялись с него, а он орал, как самашечий.

Дед любил пчёл, и за это они его не кусали. Говорил, что пчёлы самые умные существа на свете. Однажды два фрица набрели на пасеку. Захотели медком полакомиться. А они, пчёлки, всем роем напали на фрицев и гнали их до самого села.

— Я тогда партизанил и пошёл проведать Соню. Пробираюсь тихонько по лесу. Дай, думаю, посмотрю, как мои пчёлки справляются без моей заботы. Завернул на пасеку. Услышал стрельбу со стороны пасеки. Она в двух километрах отсюда. Подошёл тихонечко. Вдруг слышу вопли на немецком. Присел у тропки за кустом. А они, два молоденьких Ганса, мимо меня со скоростью ветра бегут, вопят, отмахиваются от роя. Видно здорово их пчёлки мои пожалили. С тех пор немцы в нашу сторону не заглядывали. Вот только все улья расстреляли. Одни щепки валялись по всей пасеке.

Всё время хотела спросить деда, зачем он в зайчиков стрелял. Да так и не решилась.

Всеми силами пытаюсь вытащить ещё какое-нибудь событие того времени. Что было дальше? Весь период моего пребывания на хуторе будто спресовался в один плотный клубок. Как вытянуть из него последовательную нить событий? Эта нить постоянно обрывается. Всплывают только отдельные моменты. Помню, очень расстраивалась, когда дед уходил на пасеку. Меня с собой не брал. Говорил, что работы много, что я там буду скучать, что бабушка Соня должна подлечить меня, я ещё очень слабенькая. С бабой Соней мне не хотелось оставаться наедине. Боялась её вечно недовольного лица, убегала от неё за хутор в поле. Она орала на весь хутор. Звала меня Светкой и «паскудкой». Заставляла пить козье молоко три раза в день, а я его терпеть не могла. Теперь понимаю, вылечила она меня этим молоком от катакомбных болячек. Кости перестали чесаться, и я больше не крутила кулачками и лодыжками. Дед иногда задерживался до темна. Ходил в село за хлебом. Ожидание было мучительным. Зато, какая радость охватывала меня, когда баба Соня кричала:

— Светка, хватит прятаться, твой любимчик идёт!

Я выбегала на дорогу и с колотящимся сердцем встречала деда. Он подхватывал меня на руки и целовал, щекоча мою шею своей мягкой бородой. Баба Соня вынимала из печки котелок с горячей картошкой. Ставила на стол миску с солёными огурцами. Потом бежала в огород за зелёным луком и укропом. А мы с дедом хрумали огурцы и улыбались друг другу. После обеда пили мятный чай с чёрными сухарями, макая их в блюдце с мёдом.

ОПЯТЬ ДОМА

Как я оказалась в Кировограде у мамы, не помню. Вижу себя за столом, уже в нашей кировоградской комнате. Вечер. Комната слабо освещена керосиновой лампой, стоящей посреди стола. Рядом с лампой банка с мёдом. Мёд в банке светится золотым сиянием. Напротив сидит хмурый Жорж и жуёт оладушки, которые мама жарит на буржуйке и складывает в миску. Оладушки аппетитно пахнут, но я не могу ни одного взять, они горячие и от них идёт пар. С завистью поглядываю на Жоржа. Он берёт очередной оладушек, дует на него и нагло отправляет в рот. В миске оладушков не прибавляется, несмотря на то, что мама всё время их подкладывает. Она сидит спиной к столу на низенькой скамеечке у буржуйки и ей не видно содержимое миски. Я очень волнуюсь. Мне кажется, что Жорж слопает все оладьи прежде, чем мама закончит их жарить. Наверно будет скандал.

— Жора-обжора, Жорка-обжорка, Жорж-обжорж, — шепчу себе под нос и из подлобья смотрю в упор на Жоржа.

Мама резко повернулась, встала со скамеечки и заглянула в миску.

— Уходи, Жорж. Мы уже всё обсудили. Говорить больше не о чём. Мало того, что ты почти месяц скрывал, где Ветуня… Изображал несчастного отца, потерявшего дочь… Видел, в каком я состоянии… Молчал… А теперь изображаешь из себя хозяина в этом доме!

Мама с силой отодвинула от него миску. Жорж удивлённо, будто проснувшись, взглянул на миску.

— Лидуль, ты из-за этих оладьев? Я и сам не заметил, как их съел…, — Жорж растерянно посмотрел в миску, — Наверно на нервной почве… Не знаю, как это получилось. Прости меня, пожалуйста… Я достану муки… Завтра же принесу.

— Завтра поздно. Это был наш сегодняшний ужин. Приятного аппетита! Во-о-он! — срывающимся высоким голосом закричала мама.

Я пальцами заткнула уши и полезла под стол. Хлопнула дверь, и стало тихо. Через некоторое время я услыхала скрип дивана и мамин сдавленный плач. Вылезла из-под стола, взяла миску и подошла к дивану. Мама лежала, уткнувшись лицом в валик.

— Не плачь, мамочка! Тут ещё осталось оладушков, он не все поел. Вставай, покушаем с мёдом.

— Не нужен мне его мёд!

— Это не его мёд, это дедушкин, от пчёлков. Пчёлки знаешь, какие хорошие? Они всё лето трудились, собирали мёд в коробочки. Дедушка дал мне мёд, а не ему.

Мама затихла. В окно барабанил дождь. На улице было темно и холодно. Я гладила маму по голове, целовала её плечо и шептала ей на ухо ласковые слова:

— Мамуленька моя, рыбочка, цацачка моя ненаглядная… Не нервичай… не плакай, я сильно, сильно тебя люблю, даже как Бабуню…

— Честное слово? — мама крепко обняла меня, прижала к груди и поцеловала в макушку. — А я думала, ты сбежала от меня, и тебя подобрали цыгане. Как мы тебя искали! Весь театр на ногах, вся милиция! Бабуне телеграмму дала, что ты пропала. Надеялась, ты каким-то образом оказалась в Одессе у неё. Ой, совсем забыла! Бабуня скоро приедет. Я ей уже сообщила, что ты нашлась.

— Бабуня?! Ура-а! — я запрыгала по комнате, упала на пол и, размахивая руками и ногами кричала, надрывая горло, — Бабуня едет ко мне на поезде! Ура-а!

— Не едет, а приедет! Отпросится с работы, сообщит нам телеграммой, и мы пойдём её встречать на вокзал. Ты лучше расскажи, как жила этот месяц. Скучала по мамке своей? — мама притянула меня к себе, прижала изо всех сил к груди.

— Я сильно за тобой скучала… И за Бабуней. А то баба Соня всегда была недовольная. Только когда пихала мне козье молоко, голос у неё был тоненький. А руки её воняли, и я не могла пить, тошнило. Пила, чтоб дедушка радовался. Он хороший. Я всегда залезала к нему на печку, и он рассказывал мне про пчёлок. Они, знаешь, умнее даже людей. А молоко, что дала тётя Люба Жоржу, от коровки, оно лучше, чем от козы. Я даже полбанки выпила.

— Какая тётя Люба? Соседка?

— Не-е. Там соседей нету. Дедушкин дом совсем один стоит в поле, вокруг дома старый забор и деревья до самого неба. Тётя Люба живёт далеко, аж в селе и доит коров. Жорж сказал, что она спрыгнула со скамейки прямо в замуж. Он с ней в школе учился, и они пели песни в концертах.

— А-а, знаю, рассказывал, когда возил меня к родителям знакомиться. Я была на том хуторе до войны, — мама отстранила меня и с хитринкой заглянула мне в глаза. — А ты что там за концерты устраивала на пересадках?

— Откудова ты знаешь? — застеснялась я.

— Жорж мне зубы заговаривал, когда привёз тебя. Я сильно его ругала. А он всё хвалил тебя, что ты самостоятельная, что уже можешь на кусок хлеба заработать, не пропадёшь. Сказал, что у тебя есть талант, и ты наверняка в артистки пойдёшь. Спой-ка мне, что ты там ему пела. Стань подальше и спой.

Я отошла на середину комнаты, выставила вперёд ногу, подняла над собой руки и только хотела запеть про голубой шар, как в горле запершило, и я закашлялась.

— Не-а, у меня счас не получится, — откашлявшись, сказала маме. На самом деле я очень застеснялась, и нос у меня как назло зачесался, — И никакой артисткой я не буду. Я лучше буду поваром. Всегда будет вкусное кушанье, и буду кушать, сколько захочу.

— Бедная ты моя курнопелечка, наголодалась в катакомбах. Давай мы сейчас попьём чаю с оладушками, что остались от Жоры-обжоры. И твои конфеты ещё есть. Я к ним не притронулась, тебя ждала.

Весь следующий день я прожила в нетерпении. Слишком длинный получился день. За окном не переставая лил дождь. Я ждала, что в окно постучит почтальон с телеграммой от Бабуни, но в стёкла ветками клёна стучался только ветер.

Телеграмма пришла через месяц, и не домой, а на театр маме. Ну почему Бабуня не смогла приехать раньше? Тогда бы не случилось тех двух страшных, позорных происшествий.

СЕКРЕТ

К началу учебного года приехала из деревни Жанна, дочка Лидии Аксентьевны. Она показалась мне невероятно красивой. Высокая, голубые глаза и светлые локоны до плеч. На ней была синяя бархатная юбка и вязаная из белой пушистой шерсти кофта. Я сразу в неё влюбилась. Печально было, что она целыми днями пропадала в институте. По утрам, когда Жанна умывалась в кухне, я обязательно выходила с ней поздороваться. Она улыбалась мне, тёрла полотенцем своё красивое лицо, забирала с полочки малюсенькие часики на тоненькой золотой цепочке и, взглянув на них, хмурилась. "Ой, бегу, бегу, а то опоздаю", — застёгивала цепочку на запястье и исчезала в своей комнате. Через минуту выбегала, застёгивая на ходу портфель. Лидия Аксентьевна уходила в институт, как она выражалась, "ни свет, ни заря". Заводила дочке будильник. Но Жанна любила поваляться в постели и вставала не сразу. Спешила, как угорелая. А я стояла посреди кухни и пыталась привлечь её внимание. Выбегая на улицу, Жанна посылала мне воздушный поцелуй. Этот момент мне очень нравился. Потом вставала мама и так же впопыхах собиралась на репетицию. В дождливую погоду мама не брала меня в театр. Мои ботиночки совсем износились, выглядели ужасно и стали тесными; ноги за лето сильно выросли. Мама стеснялась в таких старых ботинках вести меня в театр.

И вот в один злосчастный день я осталась в доме одна. Игрушки надоели. Скучала. Бродила по комнате, по коридору, по кухне в поисках какого-нибудь нового развлечения. Мой взгляд остановился на полочке, висящей над умывальником. Там виднелось множество мелких предметов. Залезла на табуретку, стоящую под полкой, и сразу увидела их. Это была моя мечта — подержать в руках, разглядеть вблизи эту прелесть, прильнуть к ним ушком и услышать тиканье этого непонятного для меня механизма. Я осторожно, чтоб не уронить, взяла часики, слезла с табуретки и пошла к себе в комнату. Долго, очень долго я всматривалась в эту сияющую золотом красоту. Часики были малюсенькими, но приятно тяжелили руку. Две стрелочки чёрненькие, ажурные. А третья красная прыгала в такт с тиканьем по перламутровому полю циферблата. Цифры на циферблате, как я теперь понимаю, были римские. Я сжала часики в кулачке, прижала к груди и поняла — не смогу с ними расстаться ни за что и никогда. Это моя любимая, тайная вещь, нужно её хорошенько спрятать. Мысль пришла мгновенно — нужно закопать «секрет»! Я стала собираться.

До сих пор в мельчайших подробностях помню, как в Одессе мы с девчонками прятали на развалке друг от друга свои «секреты». Тайно выкапывали в укромном местечке ямку, дно которой выстилали фантиком от конфет или красивой тряпочкой, а лучше всего фольгой. Потом укладывался сам «секрет» — разноцветные стёклышки, бусинки, пуговички, гаечки, осколки фарфоровой посуды, малюсенькие ключики. Сверху ямка укрывалась куском прозрачного стекла и засыпалась землёй. Если какая-нибудь девчонка обнаруживала чужой «секрет», она присваивала его и перепрятывала. Хозяйка «секрета» очень переживала и с утроенной силой пускалась на поиски чужого «секрета».

В пустой коробке от конфет я взяла, разглаженные ногтями, кусочки разноцветной фольги. Синяя, малиновая и золотая! Это богатство я приберегала на зависть девчонкам одесского двора. Вот пригодилась! Теперь надо найти кусок стекла. Натянула ботинки, бундечку и пошла во двор искать хорошее место для клада.

Накрапывал дождь. Трава и земля были мокрые и холодные. Этот противный дождь лил, не переставая уже много дней. Высокая трава у забора пожелтела и поредела. Нужно спешить, пока мама не пришла с репетиции. Но где же взять стекло? Я обошла весь двор вокруг дома, заглянула под крыльцо и, какое счастье, увидела там, в глубине, под верандой огромную раму со стеклом, покрытым пылью и паутиной. Решила его разбить. Подходящего камня во дворе не нашлось, попадались совсем мелкие, ими не разобьёшь! И вдруг вспомнила — в тёмном коридоре стоит бочка, а на бочке лежит большой, круглый камень, величиной с мою голову, тяжёлый. Я поднатужилась, притащила камень к крыльцу, легла на живот и, перекатывая его вперёд, как мяч, доползла до рамы. Кое-как перевалила камень через раму на стекло. Стекло не разбилось! Вот бы как-то приподнять камень и кинуть на стекло. Для этого нужно привстать, а высоты не хватает, голова упирается в пол веранды. Несколько раз я переваливала камень через раму. Наконец, стекло не выдержало и хрустнуло. Выбрав подходящий кусок стекла, я вылезла из-под веранды во двор и направилась к зарослям травы. Но тут услыхала мамин голос:

— Ветуня, ты что тут делаешь под дождём? Простудишься! Бегом домой!

Я застыла, спрятала за спиной стекло и медленно потопала к маме. По дороге я тихонько сбросила его в траву.

— Господи, на кого ты похожа! Откуда эта грязь, паутина в голове? Лицо всё в земле! А пальто! Как же мы пойдём встречать бабушку? У меня нет времени на стирку, да и не высохнет ничего в такой сырости! — мама тащила меня за воротник в дом и плаксиво ворчала.

Я, спотыкаясь, шла рядом с мамой и боялась только одного — только бы часики не выпали из кармашка фартука, так как мама сильно дёргала меня. Больше всего маму расстроило то, что бундечку нельзя будет постирать. На дворе уже осень, дожди и холода не за горами.

— Умывайся, поешь и в угол. Ты наказана. Будешь стоять в углу до моего прихода со спектакля!

Я была согласна на всё. Безропотно умылась, даже с удовольствием поела горячего супа и спокойно встала в угол. Мама не сказала мне больше ни слова. Легла отдыхать перед спектаклем.

Когда мама ушла в театр, я вышла из угла, надела влажную бундечку и побежала во двор. Место я выбрала удачно, как раз между забором и густым кустом сирени. Только вот ямка пальцами никак не копалась. Земля хоть и мокрая, но твёрдая. А лопатки у меня не было. Тогда я сбегала за ложкой и дело пошло веселей. Выкопав ямку поглубже, я устелила дно разноцветной фольгой. На фольгу уложила часики, предварительно поцеловав их. Сверху накрыла стеклом и присыпала его землёй так, чтоб получилось круглое окошко. Потом долго и с удовольствием любовалась таким богатым и красивым «секретом». Ни у кого и никогда такого не было и не будет! Как жаль, что Нилка не увидит! А расскажу, не поверит даже.

Стало быстро темнеть. Я залепила мокрой землёй окошко секрета и усталая, но счастливая пошла домой снова стоять в углу.

Скандал начался в воскресенье. Мама ушла на утренний спектакль. Меня с собой не взяла из-за мокрой и грязной бундечки. А я и не очень-то переживала, так как предвкушала свидание с моим тайным кладом. Высунув нос в коридор, я услышала приглушённые рыдания Жанны и громкие нотации Лидии Аксентьевны, доносящиеся из их комнаты. Они искали часики. Я никак не решалась выйти из нашей комнаты, боясь встречи с Жанной. Мне казалось, она сразу всё поймёт и отберёт часики. Так и просидела, затаившись, в комнате.

Когда мама пришла со спектакля, её позвала к себе Лидия Аксентьевна и о чём-то долго с ней говорила. Я догадывалась, о чём. Жанна подозревала меня. Потом мама вошла в нашу комнату, молча села напротив и сказала строго и спокойно:

— Смотри мне в глаза, — я опустила голову, но мама взяла мой подбородок и подняла его так высоко, что у меня заныла шея. — Честный человек всегда смотрит прямо в глаза, потому что честному человеку скрывать нечего. В глазах всё написано. Ну, смотри мне в глаза.

Я не верила, что в моих глазах что-то написано и посмотрела на маму. Она просто впилась взглядом в мои глаза и долго-долго смотрела в них. Потом резко поднялась и сказала строгим тоном:

— Ты сейчас возьмёшь часы и отнесёшь их Жанне.

— Я не брала их! — с обидой выкрикнула я.

— Да? А в твоих глазах написано, что взяла. Не могут же глаза ребёнка врать. Учёные это доказали точно.

Я была в ужасе. Значит действительно в моих глазах написана правда и скрывать бесполезно, раз учёные доказали. Что же делать? Если я признаюсь, Жанна никогда больше не пошлёт мне воздушный поцелуй и не прочтёт обещанную сказку Пушкина.

— Это не я! Не я…

— А кто же? Больше не кому, — мама опять пристально посмотрела на меня.

— Она… девочка приходила ко мне играть… наверно она взяла… — зашептала я себе под нос, боясь поднять на маму глаза, в которых уже наверняка написано, что я опять вру.

— А как её зовут?

— Её зовут … Люда… вот.

— Люда, ясно. А где эта Люда живёт, ты знаешь?

— Кажется на той стороне улицы… Через дорогу…

— Ты была у неё дома? — допытывалась мама, и мне пришлось придумывать новую ложь.

Но мама уже не заглядывала мне в глаза. Она надевала пальто.

— Одевайся быстрей, у меня мало времени, вечером спектакль. Заберём часы, и ты отнесёшь их Жанне.

— Я не была у неё дома. Я только видела, что она пошла в ту сторону… — я показала пальцем направо, когда мы вышли за калитку.

— Будем искать… Часы нужно найти. Жанне их подарил папа за отличный аттестат. Он погиб на войне. Ты понимаешь, что это не просто часики. Это память о любимом папе — герое.

До самого вечера мы ходили с мамой по всем дворам нашей улицы. Стучались в двери и окна. Выспрашивали у людей про девочку Люду. Я очень хорошо описала маме её внешность. Она была точной копией Нилки — по росту как я, серые глаза, две косички с розовыми лентами, на лбу и висках симпатичные кудряшки, красные лакированные туфельки и голубое пальтишко с беленьким пушистым воротником. Но такая девочка на нашей улице не проживала.

— Завтра пойдём к следователю, он быстро отыщет эту Люду, — сказала мама и ушла в театр.

Я слыхала, что следователь это самый страшный милиционер, которого все люди боятся. Даже Бабуня боялась, что к нам придёт следователь и выгонит нас из квартиры на улицу. Значит, всё пропало. Следователь сразу узнает, что никакой девочки с кудряшками не существует. Даже искать не станет. Посмотрит мне в глаза и потребует, чтоб я отдала часики. Я забилась в угол дивана и с головой укрылась одеялом. Захотелось очутиться в Бабуниных объятьях, уткнуться носом в её тёплую, мягкую грудь и никого не видеть.

Стемнело. Вдруг я резко откинула одеяло, спрыгнула с дивана и, не одеваясь, побежала во двор. Дождь больно хлестал по спине, будто наказывая меня. Ветер задирал платье, сбивал с ног, подталкивая к тайному месту «секрета», который я успела неизвестно когда возненавидеть. В темноте я нащупала стекло, отшвырнула его подальше, схватила мокрыми руками часики, прижала их к груди и побежала к себе в комнату. Прикрыв дверь, долго стояла в темноте, не решаясь на последний шаг, на тот поступок, который окончательно созрел в моей голове, пока я разрушала свой «секрет».

— Жанна! — громко крикнула я в щель приоткрытой двери.

Каждый вечер, как только стемнеет, я звала Жанну зажечь керосиновую лампу. Мама не разрешала пользоваться спичками и попросила Жанну, чтоб зажигала лампу она.

— Ну что ты тут в темноте стоишь? Лампу зажечь? Давай спички, — Жанна осторожно стала шарить по столу, чтоб найти спички и лампу.

— Подожди… — я нащупала в темноте Жаннину руку и сунула в неё часики.

— Что это? — не сразу поняла Жанна. — А почему ты такая мокрая, с тебя прямо течёт, — Жанна, не обратив внимания на часики, ощупывала мою мокрую голову, плечи, спину. Потом зажгла лампу. Когда она закрыла стеклом фитиль, и в комнате стало светло, я увидела часики, лежащие на краю стола.

— Возьми с-свои час-сики… — я дрожала так, что не складывались слова.

— Да подожди ты с часиками! — крикнула Жанна и стала стаскивать с меня намокшее байковое платье, — Где полотенце? Ты просто ледяная!

Сняв с гвоздя большое махровое полотенце, Жанна закутала меня с головой и стала сильно тереть мою спину.

Потом в комнате Лидии Аксентьевны я пила горячий чай, заваренный сухой малиной. Опустив голову в чашку, чтоб не смотреть Жанне в глаза, я рассказывала, как взяла часики в кухне на полочке, про клад и ещё про то, как мы с мамой искали девочку Люду. То ли от стыда, то ли от лечебного чая мои щёки пылали. В чашку капали слёзы. А Лидия Аксентьевна и Жанна хвалили меня за то, что я нашла в себе смелость и призналась. Правда, я ничего не сказала про следователя, страх перед которым заставил меня вернуть часики Жанне.

Жанна довольная, что драгоценный папин подарок нашёлся, даже отвела меня в нашу комнату, уложила спать и на прощанье послала мне воздушный поцелуй.

Засыпала я легко и даже радостно. До меня дошёл смысл маминого выражения — "как камень с плеча свалился". Теперь я не буду заглядывать ей за спину, чтоб увидеть тот камень…, который превратился в огромную жёлтую бабочку… Она появилась из-за моего плеча… вылетела в раскрытое окно… а я, даже не открывая глаз, наблюдала, как она порхала и порхала, не решаясь сесть на какой-нибудь цветок… наконец она смирилась и опустилась на ромашку… какая-то малышка сорвала ромашку и поцеловала её… а бабочка полетела себе дальше.

Утром мама даже не вспомнила ни про девочку Люду, ни про следователя. За завтраком разговор шёл в основном про Бабунин приезд. Нужно тщательно прибраться, вытереть везде пыль, помыть полы.

Между окном и диваном, где я обычно стояла в углу за свои провинности, решила устроить детскую комнатку. Туда снесла все игрушки. В центр посадила Тамилу. Вокруг неё рассадила зайчика, медвежонка, резиновую уточку, красного петушка и неваляшку. У стеночки поставила печечку, на неё две кастрюльки. Стол соорудила из обувной коробки, на неё положила другую коробку от конфет, а на ней расставила посудку. Мне так хотелось похвастаться перед Бабуней моими новыми игрушками! А ещё больше хотелось сделать что-нибудь такое… взрослое, чтоб Бабуня увидела, как я выросла и поумнела.

И как только могла прийти мне в голову эта, как выразилась потом мама, идиотская мысль? Но я точно знала, что керосин лучше всякой воды отмывает грязь. Бабуня обожала керосин. Когда она приносила какую-нибудь старую вещь с развалок, то обязательно протирала керосином. Говорила: " Карасин это жисть! Он унистожает инфекцию". И я решила вымыть пол в нашей комнате керосином. Тогда Бабуня точно увидит, что я уже большая и умная.

МЫТЬЁ ПОЛОВ

В кухне под столом я давно приметила жестяное ведро с керосином, закрытое белой эмалированной крышкой. Стол занимал почти всю кухню. Он тянулся вдоль широченного окна, выходящего на веранду. Этим столом никто не пользовался. Чего только не было на нём и под ним! Многие вещи я видела впервые. Ломала голову над ржавыми железяками, не понимая их предназначения. Часами ползала под столом, когда оставалась одна в доме. Ведро с керосином находилось в самом углу. Так что пришлось потрудиться, чтоб вытащить его, не разлив керосин. Хорошо, что керосина было всего полведра. Тряпок под столом нашлось тоже достаточно. Они лежали в большом фанерном ящике от посылок.

Гладкий пол, крашенный коричневой масляной краской, мылся легко. А вот тряпка оказалась старой шёлковой блузкой и никак не хотела выкручиваться. Керосин расползался по полу маленькими радужными лужицами и совсем не впитывался в блузку. Тогда я опять полезла под кухонный стол, чтоб найти тряпку получше. Нашёлся большой ситцевый платок в красных и синих цветах. Даже хорошо получилось — блузкой мыла, а платком подтирала.

— Боже мой, что ты наделала? Что ты разлила? Чем это воняет? — орала мама на весь дом, стоя на пороге с вытаращенными глазами.

— Так карасином же ж. Я пол мою. Бабуня ж приедет… — улыбаясь, объяснила я маме в надежде, что она похвалит меня.

— Кто ж это керосином пол моет? Где ты его взяла?

— Под столом в кухне был… — я уже понимала, что наказания не избежать.

Мама пулей выскочила в кухню и вернулась с веником. Схватила меня за волосы, сунула мою голову между своих колен, крепко зажала и стала изо всех сил бить толстой ручкой веника по моей попке. Такой боли я не испытывала никогда. Но страшнее боли давила горло обида.

— Мамочка, не бей меня! Я же для Бабуни мыла хату! Я же сильно маленькая, мне ж больно! — умоляла я маму.

— А мне не больно от того, что у меня такая дочка? Я никогда не расплачусь за этот керосин! А вдруг пожар! Керосин загорается мгновенно! Хулиганка! Нужно было сразу тебя в приют отдать! — каждое мамино слово подтверждалось сильным ударом веника. А я вырывалась и, захлёбываясь рыданиями, просила её не бить меня.

— Очухайся, мамочка! Никакая я не фулюганка! Я сама пойду в приют, только не бей, а то я совсем не захочу жить. Перестань! Я уже очень хочу в приют, пусти!

Мама изо всех сил швырнула меня в мой угол. Игрушки разлетелись. Тамила, отлетев на середину комнаты, жалобно вскрикнула — "ма…". Второго слога не последовало. Голова куклы отделилась от туловища и покатилась к буржуйке.

— Будешь стоять на коленях до самого утра. А утром сдам тебя в приют. Бабуню ты не увидишь ни-ко-гда! Мало того, что ты оказалась воровкой, так ещё и хулиганство? Нет! Я не вынесу такого позора! Я разрыв сердца получу с тобой. Носом в угол! На колени! И чтоб не шевелилась! — прошипела мама и вышла из комнаты.

Я встала на колени носом в угол, и тут же меня стало корёжить от зуда в суставах рук и ног. Всхлипы рыданий не давали возможности что-нибудь сказать.

— Ба-ба-бу-не-ечка! Зо-о-лотко-о! Где же ты? Я-а умру-у бе-ез те-ебя! я-а хо-о-чу-у к те-е-бе. Ма-ама ме-еня не-е лю-юу-бит! Я-а зде-есь все-егда пло-охая… Ни-икто ме-еня не-е жа-а-ле-ет, — кричала я куда-то в потолок вытягивая шею и руки.

— Артистка, прекрати орать! Ты мне ещё будешь тут инсценировки разыгрывать? Мало получила? Ещё хочешь? — приговаривала мама, отмывая пол от керосина намыленной половой тряпкой.

Может со мной случился обморок. А может я просто уснула в изнеможении. Не помню. Когда проснулась, то обнаружила себя сидящую в углу, уткнувшись головой в стенку и дрожащую от холода. На столе горела лампа. Значит уже вечер. Керосином воняло уже не очень сильно. Оба окна распахнуты настежь. Мамы не было, ушла на спектакль. Захотелось встать, но боялась нарушить приказ мамы — "стоять на коленях в углу до утра". Решила навести порядок в своём углу, ползая на коленях. Все игрушки разбросаны, а моя красавица Тамила обезглавлена. Приставив голову Тамилы к её туловищу я пыталась соединить их. Прижала хорошенько, но почувствовала сильную боль в ладошках. В тусклом освещении лампы, я разглядела на красной коже ладошек и между пальчиков много волдырей. Больше я не смогла взять в руки ничего. Но что-то, более ужасное и неотвратимое мучило меня со страшной силой.

"Что это? Что это засело внизу живота под пупком и тревожно тукает изнутри, не даёт спокойно сидеть в этом тёмном закутке?" — думала я, не понимая, что кроме физической боли есть ещё другая, более невыносимая адская боль, которую не помажешь мазью или зелёнкой. От этой боли можно избавиться только одним способом — любовью. "Бабуня! — мысль, будто спичка, чиркнула в темноте, когда зажигаешь в сумерках керосиновую лампу. — Бабунечка моя родная! Мама сказала, что я никогда тебя больше не увижу! Что завтра сдаст меня в приют! — и тут я просто распсиховалась, — Не-ет, мамочка, брешешь! Ты не знаешь мою Бабунечку! Бабуня не бросит меня никогда! Она же говорила, что из-под земли меня достанет, если я пропаду! Так что нечего, мамочка, юрынду выдумывать! Не хочешь очухиваться и полюбить меня, тогда не будет у тебя больше дочки! Ну и пусть".

Эти мысли, как отмщение злой маме, немного успокоили меня. Нашла под вешалкой бундечку, укрылась ею с головой, и, уткнувшись в угол, забылась то ли сном, то ли тем состоянием организма, когда уже всё безразлично.

Очнулась от маминых поцелуев и её мокрых щёк, прижимавшихся к моему лицу.

— Прости меня, доця, прости Веточка! Я неправа, я не должна была так…

Мама несла меня из угла в мою кроватку, целовала, плакала и причитала:

— Это всё проклятый театр! Я так устала! Света божьего не вижу из-за него! Я не вижу тебя совсем! Ты всегда одна! Моя бедная, одинокая донэчка! Я сама во всём виновата! Еле спектакль доиграла. Голос не звучал! Только о тебе думала. Брошу! Всё брошу к чёртовой матери… И этот театр… и этот ужасный город… — мама уложила меня под одеяло и прилегла рядышком на мою кроватку, гладила моё лицо, голову, грудь.

А я лежала на подушке с закрытыми глазами. То ли притворялась спящей, то ли действительно спала. Боялась проснуться и обнаружить совсем другую маму, не ту, что снится мне сейчас. А мама тормошила меня, гладила по голове и целовала.

— Ты моя любимая доцюра! Курнопелечка родненькая! Прости меня, дуру проклятую. Я никогда пальцем тебя не трону! Хочешь, давай спать вместе на диване?

— Как с Бабуней? — я подскочила с подушки — моё самое любимое желание — спать с мамой, как с Бабуней, крепко прижавшись друг к другу.

— Да, Веточка моя! Теперь я всегда буду баюкать, люлькать тебя, как Бабуня. Вы мои самые дорогие существа на свете! Вы так настрадались, намучились в проклятой оккупации! А я, неблагодарная! Всё, всё! Теперь будет всё по-другому!

Мама перенесла меня вместе с подушкой на диван, уложила к стеночке и стала раздеваться.

— И ничего мы не намучились… Мы даже очень хорошо жили с Бабуней. Всегда было что кушать. У неё тоненький голос. На киркосках меня таскала, когда мы долго ходили и у меня заболевали ножки. Утешивала меня и пела — " Я ж тэбэ, рыбонько, аж до хатыночки сам на руках виднесу". Не то, что ты всё время репетироваешь — "Виють витры, виють буйни, аж дэрэва гнуться". И ещё страшное — " за туманом ничого нэ выдно". Я сильно боюсь, когда ты так поёшь. А Бабуня даже кости мне чухала всегда, всегда, — я изо всех сил защищала Бабуню, чтоб мама не думала, что мне с Бабуней было плохо.

— Какие ещё кости? — удивилась мама.

— Ну, какие, какие? Об-нак-на-венные, внутри коленков и локтей. И ещё тут вот в плечиках, и в запястиях. — я вытянула руки, чтоб показать маме, где запястья.

Мама в ужасе уставилась на мои руки.

— Что это? — она разглядела на моих красных руках белые волдыри.

— Пузыри! Надулись и сильно больно болят, — я тоже посмотрела на свои руки и увидела, что они ещё больше покраснели и даже набухли.

— Боже мой, что ж ты молчала? Это ожёг! Это всё керосин… На нежную детскую кожу… Это я виновата! Нужно было сразу отмывать руки от керосина! А я тебя в угол… Теперь всё! Раны будут! Не дай бог ещё инфекция! — мама в отчаянье бегала по комнате, заламывала руки, кричала.

На её крик прибежали сонные Жанна и Лидия Аксентьевна. Мама им всё выложила — про керосин и про мытьё полов. Лидия Аксентьевна сказала, что я "это тридцать три несчастья", что меня ни в коем случае нельзя оставлять одну, что нужно определить меня в детский сад. А то мало ли чего я "удумаю"… Заставила Жанну принести свечку, иголку и малюсенькую бутылочку с марганцовкой из аптечки. Зажгла свечку, подержала над ней иголку и проколола все волдыри на моих руках. Из волдырей вытекала вода. Было страшно, но совсем не больно. В стакане развела марганцовку ярко-розового цвета и, промыв мои ладошки, велела держать их "навесу", чтоб просыхали. Утром процедуру нужно повторить. Мама со слезами благодарила хозяйку и Жанну. Уходя, Жанна задержалась у двери и послала мне воздушный поцелуй.

ПРИЕЗД БАБУНИ

Долгожданный день настал. Мы с мамой стоим на перроне под зонтиком, взятым у Лидии Аксентьевны. Ждём поезд. В нём едет ко мне Бабуня! Хлещет дождь по зонтику. Конечно же, все мои кости чешутся. Я потихоньку, чтоб мама не заметила, кручу запястьями и лодыжками. «Нервичаю». Вдруг Бабуня опять опоздает на поезд и не приедет… Ладошки мои обмотаны чистым бинтом. Лидия Аксентьевна обмотала мои руки бинтом после того, как помазала вонючей мазью. Ругала меня, что я не соблюдаю гигиену и не берегу руки от грязи — "вот и загноились". Теперь не известно, сколько времени ещё надо лечить. А мама оправдывалась, что у неё нет никакой возможности меня контролировать… Вот приедет Бабуня и вылечит мои ручки.

На перроне собралось много народу. Все смотрели в сторону подходящего поезда, издалека посылающего нам приветственные гудки. Вот появилась морда паровоза в белом облаке пара и медленно проползла мимо нас: — Чух — чух, чух — чух, чух — чух. Напоследок паровоз со свистом чухнул, с грохотом дёрнулся, выпустил из трубы последнее облако и остановился. Люди стали бегать по перрону, выкрикивали разные имена, натыкались друг на друга. Я и мама стояли, как вкопанные. Мы не знали, в каком вагоне Бабуня. Зыркали глазами то вправо, то влево.

Перрон быстро опустел. Бабуни нигде не было — ни справа, ни слева. Только в самом конце перрона, у последнего вагона стоял какой-то дядька в брезентовом плаще с капюшоном и с мешком в руках. Все, абсолютно все мои надежды рухнули. Я этого не перенесу! А дядька постепенно приближался, хлюпая по лужам огромными кирзовыми сапогами.

— Лидочка, Ветонька… — послышался тоненький голосок из-под капюшона дядьки, вплотную приблизившегося к нам, — Вы шо ж, з глузду съехали, совсем не узнаёте мине? — дядька стянул с головы капюшон и превратился в мою Бабуню.

По волосам и лицу Бабуни потекли ручьи от дождя, затекали на морщинистую шейку и утекали под плащ… Я смотрела на самое любимое лицо, в самые добрые глаза и не понимала, то ли она плачет, то ли смеётся…

— Бабуня! Ты! Ты! Приехала! Я жду тебя, а ты… не едешь и не едешь! Я не могу без тебя… без тебя со мной одно горе, — я уткнулась в мокрый, жёсткий брезент её плаща, билась в него забинтованными кулачками и кричала слова… слова радости, и упрёка, счастья и перенесённого детского горя от долгой разлуки.

Со мной случилась истерика. Мама с Бабуней никак не могли успокоить меня. Утешали по-всякому. Утихла я только в объятиях Бабуни, когда мы в помещении вокзала уселись на скамейку. Бабуня сняла плащ, взяла меня на колени, прижала к своим необъятным сиськам и, покачивая, запела тонюсеньким голоском — "Нич яка мисячна, ясная, зоряна, выдно хоч голкы збырай".

— Мамочка, что за маскарад? Почему ты так одета? Почему мешок? Неужели нет какого-нибудь чемодана? Как мы могли тебя узнать? — пытала мама Бабуню по дороге домой.

— Так пальта ж у мине нема. А батькин бушлат у мокру погоду набухнеть так, шо за год нэ высохнэ. У нас тоже погода, як у вас. А эту амуницию мине на работе выдали. Я ж теперь в охране на винном заводе сторожем устроилась.

— А где этот винный завод находится?

— Та чёрт ёго знае, а склады они устроили по подвалам у всей Одессе. У нашем дворе тоже есть такой склад. Оказывается, шо под нашими домами большие подвалы. Туда завод поместил богато бочек с молдавским вином ещё до войны. И замуровали усе входы у те подвалы. Теперь они там розлывають вино по бутылкам. А после — у магазины. Вот я и устроилась сторожить пустые бочки. Они их складывають на нашей развалке. Вывезли с тудова увесь мусор, хлам, камни. Прошлись трактором, разравняли и стали таскать туды пустые бочки з подвалов. Знаешь, почему меня отпустили с работы? А потому что молдаване те бочки увезли, а пустых ше нэ накопилось. Сказали, шо с недельку бочек не будеть. Вот я и поехала мою внученьку родненькую побачить. Дуже я скучаю за нэю, — Бабуня стиснула мою ручку до боли, но я даже не пискнула.

— Мамочка, бросай ты эту работу, приезжай ко мне! Я не справляюсь с Ветуней. Целыми днями в театре. Она предоставлена сама себе. Я боюсь за неё. Она такое вытворяет… В театр её брать не могу. Стыдно. Она плохо одета, плохо воспитана… Зарплату задерживают. Еле на еду хватает. А меня уже знает весь город…

— Ну и шо, Лидочка? Ше одын иждивенец тебе на шею? Всё равно мине работать надо — пенсию зарабатывать. У меня ж увесь стаж пропав из-за этой войны.

— Почему пропал? Ты ж столько лет вкалывала в порту…

— Да… укалывала-укалывала, а трудовая ж осталась в порту. Може немцы унистожили со всеми документами, чи румины пожгли, когда тикакалы… Так говорять. А шоб восстановить стаж, нужно шукать двух свидетелей, шо работали у нашем цеху. Вот як закончится война, власти наведуть порадок, то може и найдутся какие-то свидетели. А самое главное, мине выдали продуктовые карточки. Я такая радая була, як их получила!

Дома я с нетерпением ждала, когда мама уйдёт на вечерний спектакль. Мне хотелось, чтоб Бабуня принадлежала целиком мне. За обедом они говорили о скучных вещах — о каком-то заявлении, о разводе с Жоржем, который скоро состоится в суде. Я сидела на табуретке, склонив голову Бабуне на колени, и снизу любовалась родным лицом.

— Ничого, Лидочка! Тилькы б немцы не вернулись! Жисть увойдёть у своё русло и усё выровняется. И дытына выровняется.

Вдруг Бабуня вскочила и закричала, ударив себя по лбу:

— Ой! Та шо ж я така скажена дура! Я ж вам гостыньця привезла! — Бабуня развязала мокрый мешок и вытащила из него голубое детское пальтишко с белым кроличьим воротничком и синими перламутровыми пуговицами.

Мы с мамой раскрыли рты и застыли. Бабуня, как фокусник, красивым жестом расстелила пальтишко на диване. Потом она извлекла из мешка маленькие валеночки из белого пушистого войлока и поставила их на пол под пальтишко. И наконец, в её руках появилась шапочка, связанная из белого пуха с длинными ушками, на концах которых болтались пуховые помпоны.

Я боялась пошевелиться, боялась нарушить чувство восторга, охватившего меня с ног до макушки. Тихонько подошла к дивану и стала ощупывать вещи забинтованными ручками, чтоб удостовериться в реальности их существования.

— Надягай, надягай! Мерай… бо може я невгадала.

— Вгадала, вгадала! — кричала я Бабуне, натягивая пальтишко.

— Як жалко, в самый раз! Я ж надеялась, шо на вырост будэ! А воно на одын сезон, — разочарованно приговаривала Бабуня, крутя меня в разные стороны, оттягивая подол и рукава.

— Диты так швыдко ростуть, шо на них не напасёшься вещей! Всегда надо на вырост брать!

— Спасибо, мамулечка, родненькая! Такая красота, что и в театр не стыдно повести ребёнка. Где ж ты достала такую прелесть? А валеночки… фетровые, такие и до войны редко у кого были! Теперь только надо найти подходящие галошики, и мы на зиму обеспечены! — причитала мама, ощупывая валеночки изнутри.

— Ото когда вы с Ветуней уехали у Кировоград, я поскучала-поскучала, та й подумала — руки ж у менэ тэпэр развязанные. Чем, думаю, я хужее, чем усе те люды, шо ходять по дворам, предлагають усякие услуги и заробатывають? Довго размышляла, на чём можно заработать. Ну а мыслю мине подкинула Циля Моисеевна… Ну, та жидовочка с 37-го двора, може помнишь, я ей стирала простыни та пододеяльники. Такая хорошая женщина. Всегда для Веточки шо-нэбудь передавала: канахветочку чи яичко… Только в хату дытыну нэ пускала. Раз я ей сказала, шо хочу людям побелку делать, шоб зарабатывать. А она замахала на мине руками и каже: " Ша, Мадам Тимош. Вы будете смеяться, но я имею вам сказать: выкиньте з головы этих глупостей. Зачем этот тяжёлый гембель на ваши плечи? Это ж надо где-то доставать извёстку, мел… Слухайте сюда. Завтра зайдёте до мине и возьмёте мешок с ношеными, но с ещё приличными вещами. Поедете на трамвае до толкучки. В каком-нибудь ряду приткнётесь, разложите вещи прамо на землю. Ну, на какую-нибудь ненужную трапку или на газэту и отдыхайте. Увераю вас, шо-нибудь у вас возьмут за небольшие деньги. За день на покушать ребёнку у вас завсегда наберётся. Сейчас одни люди голые-босые, а у других шо-нибудь осталось ненужное, шо жалко выкинуть. И это ненужное может пригодиться голым та босым. У магазинах счас одёжи шаром покатить".

Так я и зробыла. Ходыла по дворам и спрашивала вещи на продажу. Набрала со всей Преображенской столько вещей, шо затоварила усю хату. Некоторые просили за свои вещи сразу хоть какие-то деньги. Ну и я, конечно, понимала, шо с качественной вещи буду иметь хороший навар. И давала деньги сразу, бо у меня уже кое шо завелось у кармане. Та й глаз набила на продажную вещь. Особенно хорошо продавались детские вещи. Потом не рваная обувь, мужские бруки, спинжаки, женские юбки та польта разные. С некоторыми людями на толкучке я менялась товаром. Вот, Лидочка, и тебе подарок есть, — Бабуня вытащила из мешка что-то вроде подушки в белой наволочке и кинула маме.

Мама расстегнула пуговицы наволочки, заглянула внутрь и завизжала, закрутилась вокруг себя, прижав подушку к груди.

— Мама! Это сон! Невероятно! Где? Как ты достала! — наволочка упала на пол, а в маминых руках осталось что-то чёрное, меховое, переливающееся серебром… — Чернобурка! Мечта всей моей жизни!

— Ха! Як достала? Провернула гешефт! Охотилась я за этой лисой на толкучке довго. Её продавала одна певица з нашого оперного театра. Я и так до неё и сяк, сбиваю цену, а она ни в какую… А у мине грошей нэ хватае. Ну и попрощалась я с лисой. На другой день вижу певица знов стоить. Я понимаю, шо товар не первой необходимости, на любителя. К ней подходять, пощупають мех, полюбуются, а як узнають цену, то их як ветром сдувае. А я радуюсь, бо вижу, Лидочка, шо это твоя вещь, вижу, як ты её с шиком носишь. Не-е, думаю, чернобурка будэ Лидкина, чи я нэ её мама! Подхожу к певице и кажу ей, шо дам дороже, если она до завтрева подождёт. Бо всё равно за эту цену нихто не купить. А ей уже надоело таскаться кажный день на толкучку. Поговорили… Я ей объяснила, шо у меня есть почти не надёванный мужской шивётовый кустюм. Шо его сразу вырвуть з рук, як я его сюды притащу… А-а, я ж скрыла от тебя, шо Жоржин кустюм я забрала из вещей Ванды. Помнишь, той, шо у катакомбе спала на ванне с карасином? Я ещё расплатилась с ней кустюмом Жоржа, колы вона спасла Веточку. Её румины повесили на Тираспольской площади…

— Помню, мама, конечно помню… И что?

— А то, шо я боялась притащить кустюм на толкучку. Там столько фармазонов та бандитов — ховай гроши за пазуху! Только и слышишь: «Рятуйтэ, громаднэ, караул! Карман порезали!» А вещь дорогая. Ну и говорю этой певице, шо завтра приедем на толкучку, и будем стоять рядом — я с кустюмом, она с лисой и тесно держаться друг коло дружки. В том, шо за кустюм дадуть дороже, я не сумлевалась. И как только я продам кустюм, покупаю у неё чернобурку. Она как-то непонятно вылупилась на меня и ехидно спросила: " А откудова вы знаете, шо мине нужен мужской кустюм?" Я кажу, шо понятия не имею, кустюм зятя. Я хочу его продать, та боюсь мошенников. Она тогда предлагает поехать до мине домой, посмотреть на кустюм. И мы поехали. В хату я её, конечно, не пригласила. Не была уверена, какая она на самом деле артистка. Вдруг тоже фармазонщица какая. Тюкнеть чем-то по башке, чи ножиком в пузо. Вынесла ей кустюм у двор, шоб на глазах у соседей… Она как увидела кустюм, прямо-таки задрожала. Каже: «Это то, для чего я продавала чернобурку». Оказывается она таки да певица! А её муж — барытон. Ему предложили выгодную халтуру, с концертной брыгадой выступать, обещали хорошие гроши, а у него нема приличного кустюма, шоб выступать на сцену. И главное, Лида, як хто зверху свёл нас. Усё сошлось с тем барытоном — размер, рост и даже цвет кустюма. "Очень легантный кустюм" — сказала она, и мы поменялись. Пусть простит меня Жорж.

Наконец мама ушла в театр. Как только закрылась дверь за ней, я бросилась Бабуне на шею. Помню, Бабуня угостила меня огромной грушей. Я, захлёбываясь соком, откусывала сладкие, ароматные куски и они таяли во рту. Бинты на руках намокли, и липкий сок тёк по рукам до локтей. А внутри меня разливалось сладкое счастье и покой.

— Кушай, мое сонэчко, лакомся, дытынко. Цэ груша Бэра. Найкраща груша в мире. А ручки твои скоро заживуть, нэ лякайся.

На следующий день мама снаряжала Бабуню в театр.

— Ну что ж ты, мама, не привезла ничего приличного? В этой кофте ты ходила ко мне ещё в консерваторию… А сейчас просто какой-то рыжий войлок… Ей же четверть века! Боже мой, я до сих пор помню эту, вязаную из тёмно-оранжевой шерсти, кофту! И что за цвет! — не унималась мама, брезгливо дёргая Бабуню за рукав.

— Какашковый, — поддержала я маму, мне не хотелось отпускать Бабуню в театр.

— Вот именно! Говённый! Нет, мама, в этой кофте ты не пойдёшь!

— Нэ кажи, Лидо, так, — у Бабуни в голосе появились жёсткие нотки, — Цэ подарок батька. Из его последнего рейса. Он тогда привёз макаку и цю кофту для меня. Вона ж из верблюжьей шерсти!

— А что такое макака? — слово макака меня рассмешило.

— Макака, Ветуня, цэ така малэнька обезьянка. Твой дед привёз паразитку из Индии. Ой, шо она выделывала! Такой гармидер был у хате! Такой раскардаш! Мы чуть не развелися з Петром из-за того поганого сашества. Усю хату засрала. Только когда она порезала ножницами его отрез бостона на кустюм, тогда он решил пошукать другого дурня, шоб избавиться от неё. Они с Васькой засунули её в чумадан, пошли на Приморский бульвар и там пропили её. Тры дня их поила та макака, пока Толик-фотограф не забрал её до себя. А кофта… вона ж як пальто, её теперь никакой ветер нэ продуе.

Мамины вещи на Бабуню не лезли. Она сказала про маму — "кожа та кости, а у мине — грудя"… Мама пошла к Лидии Аксентьевне и вернулась с синим пиджаком её погибшего мужа и голубой блузкой в белый горошек. После примерки мама осталась довольна. Бабунина юбка хоть и старая, но внимания не привлекала. Вид портили кирзовые сапоги.

— Ничего не поделаешь, — вздохнула мама, — Сейчас люди ходят в театр чёрти в чём на ногах и не стесняются.

— А я и не стесняюсь. Залезу у какой-нибудь куточок и посмотрю, шо вы там… нарепетирывали.

Из театра Бабуня вернулась вся в слезах радости и гордости за маму. Полезла в свой бездонный мешок, вытащила литровую бутылку с прозрачным белым вином, поставила на средину стола и торжественно, срывающимся голосом сказала:

— Лидонька! Сёдня у мине такой же праздник, як в день освобождения нашей Одессы от немецких оккупантов. Когда я дывылась на сцену, жисть у моём организьме становилася вовсе другая. И такая надёжа загорелася в моей груди, шо чуть сердце не выскочило наружу. И теперь мине стало якось спокойнее, чи шо. Спокойнее за Ветуню, за тэбе, за сэбе… ну, словом за усю нашу терпеливую жисть.

Мама кинулась обнимать Бабуню, целовать и благодарить за такие чудесные слова.

— Я так боялась, что тебе не понравится. Скажешь, что люди погибали на войне, мучились в оккупациях, мёрзли в катакомбах, а ваш театр всю войну спектакли разыгрывал.

— Ты шо! Мы у тех катакомбах знаешь, сколько песен перепели? Та если б не те песни, то мы б з горя та от страха поздыхали. Я считаю, шо ваш тиятр так же воевав, як солдаты, только як бы на другом фронте. На фронте успокоения людских нервов. Так шо давай стаканы, и мы з тобою выпьем за ваш тиятр, за нас и за победу над Германией. Кажуть, шо наши уже подбираются до неё.

Мама с Бабуней выпили вина.

— Мамуля, где ж ты достала такое вкусное вино? Это же "Лидия", правда? Какой аромат, — мама сунула нос в стакан и блаженно улыбнулась.

— Не поверишь, Лидочка, вино я насёрбала з тех бочек, шо охраняю. Воны ж усе лежать на боку и остатки вина отстаиваются. Я выймаю з бочки пробку, сую у дырку резиновую трубочку, дуже губамы посёрбаю, та й сразу ту трубочку тыкаю у бутылку. С каждой бочки натекёть с пол-литра, а с какой и больше. Вот такая у мине, Лидочка, технология. Когда попадается гуща, я в той же бутылке отстаиваю день-два и сливаю у другую чистую бутылку. У мине даже покупатели образовались. Только я им кажу, шо мине зарплату выдають вином. Ты ж понимаешь, як рознюхають, сами пойдуть на развалку сосать ту "Лидию" та "Изабеллу". И никакая охрана не поможеть.

— Технология! Ха-ха-ха, — мама так хохотала, чуть со стула не свалилась.

— Или! Конечно технология! Як иначе? Иначе нияк!

И Бабуня запела своим тоненьким нежным голоском:

Мисяць на нэби, зироньки сяють,

Тыхо по морю човэн плыве.

Пьяненькая мамуля подхватила голосом пониже:

В човни дивчина писню спивае,

А козак чуе — сэрдэнько мрэ.

И они, обнявшись, продолжили вместе:

Ця писня мыла, ця писня люба -

Всэ про кохання, всэ про любов,

Як мы зийшлыся, та розийшлыся,

Тэпэр навикы зийшлыся знов.

Я вместе с тем "човном" качалась на волнах нежной мелодии, под которую часто засыпала в Бабуниных объятьях в тёмных и сырых катакомбах. Давно уже сон не обнимал меня так спокойно и уютно. С тех пор, как мы расстались с Бабуней, я всё время сопротивлялась сну, дёргалась, крутилась, таращила глаза в тёмные углы, боролась с непонятной тревогой, пока силы не кончались и сон насильно не одолевал меня.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ БАБУНИ

Уверенность, что больше с Бабуней не расстанусь никогда, успокоила мою бдительность. Теперь я не вскакивала с кровати, услышав скрип раскладушки, на которой спала Бабуня. Нежилась в постели, пока завтракала мама. Ждала, когда она уйдёт на работу и Бабуня начнёт будить меня ласковыми словами, гладить по головке, отрывать от подушки, щекотать, целовать в "пузо", в попку. Я притворялась спящей, понарошку хныкала, капризничала, а Бабуня водила по моему лицу шершавым, ласковым пальцем приговаривала:

— Это мой коханый лобик, это мои бровки, это мои глазки, это мой сопливый носик, а это ротик. Ротик хочеть кушатки? Ну, вставай, вставай, «сплутаторша».

На столе меня уже ждала чашка горячего какао и блинчики на блюдечке. После завтрака мы шли на базар. На базаре Бабуня разыгрывала свой театр и с большим успехом. Она умудрялась купить десяток яиц по невероятно низкой цене. У неё всегда с собой была литровая банка. Подойдя к хозяйке яиц, Бабуня как бы невзначай обнаруживала одно-два треснутых яйца, припрятанных на дне мисочки. Выуживала их из десятка и требовала продать уже весь десяток по сниженной цене. Та, конечно, не соглашалась на весь десяток снизить цену. Тогда Бабуня молча бросала на прилавок несколько медяков за два треснутых яйца, осторожно складывала яйца в банку и, улыбаясь, говорила:

— Мадам, я вас выгодно выручаю за два треснутых яйца, шоб вы ненароком кого-нибудь не надули заместо меня.

"Мадам" в рваном платке и в старом тулупе, смущённо улыбаясь, заскорузлыми пальцами брала с прилавка медяки и заворачивала их в грязную тряпочку. А Бабуня уже выискивала глазами следующую жертву с яйцами. Таким образом, у неё собирался десяток яиц не за рубль двадцать, а всего за 50–60 копеек.

Однажды Бабуня с успехом провернула "гешефт" с большим куском мяса. Долго ходила туда-сюда вдоль мясного ряда, но её взгляд притягивало не то мясо, что лежало на прилавке. Она внимательно смотрела на рубщиков, которые позади продавцов рубили на куски части туши. Вдруг раздался визг Бабуни на весь базар:

— Криса! Вон, вон вона побигла! Криса! Ловите, громадяне! От крис холера можеть пойти!

Вся очередь нагнулась под прилавок, чтоб увидеть крысу. Кто-то даже поддержал Бабунины вопли:

— Убежала, зараза! Туды, у яму…

Очередь к прилавку сильно поредела и Бабуня тут же пристроилась в конец. Продавец, пожилой дядька с рыжими усами, недовольно поглядывал на Бабуню. И тут настал её звёздный час. Этого могло и не случиться. Но случилось! Рубщик за спиной продавца хрястнул топором по куску мяса с такой силой, что большая часть его кувыркнулась и брякнулась на землю. Рубщик поднял кусок с земли и бросил на прилавок. А тут как раз и подошла наша очередь.

— Завесьте мине той кусок, шо валявся на земле. Я так и быть выручу вас, заберу его за полцены.

— Чому ж це за полцены, такэ гарнэ мьясо?

— Було гарнэ, а тепер нэ гарнэ, бо вывалялось дэ криса бигала. Хто ж у вас ёго купыть? А нэ продашь мине, то я буду тут стоять и усем рассказывать, шо по твоёму мьясу крисы бигають, холеру розносять. Буду стоять до победы. И милицию позову.

Продавец смирился и продал Бабуне больше килограмма мяса за бесценок.

В то хмурое утро Бабуня как-то особенно тискала меня, но из постели не тащила.

— Позавтракаешь сама, бо я дуже спешу на базар. Мине сказали, шо с утра там кое-шо выкинуть, — Бабуня стала засовывать свой мешок в мамину кошёлку, с которой мы всегда ходили на базар.

— Я с тобой, подожди…

— Не, тебе ещё кушать, одеваться, а на базаре усё разберуть. Та й зима прыйшла. Вон снег идёть и сразу тае. В чём пойдёшь по слякоти? Галошей на валенки нэ купили, ботинки рваные… Не-е. Сиди дома и жди.

Бабуня надела свой страшный брезентовый плащ, сапоги, подхватила плетёную из соломы кошёлку, засунула в неё свой мешок и уже хотела выйти, как вдруг я отчаянно закричала:

— Мешок зачем забираешь? Оставь мешок, оставь!

— Так сказали, шо картоплю привезуть с колхоза. Куды ж я её насыплю? — и Бабуня торопливо скрылась за дверью.

Я быстро выскользнула из-под одеяла, подвинула стул к подоконнику, залезла на него и стала смотреть в окно. Мимо моего носа быстро прошмыгнул тёмный капюшон от Бабуниного плаща, покрытый большими белыми пушинками. Шёл снег. Он медленно падал с неба так густо, что не было видно ни двора, ни забора, ни калитки, за которой вероятно уже исчезла Бабуня. Загадочность и красота этого явления под названием снег отвлекла моё внимание от обиды на Бабуню. Я сидела на подоконнике, уткнувшись носом в холодное стекло и удивлённо вглядывалась в молочное пространство за окном. Пушинки, кружась за стеклом прямо перед моими глазами, казались танцующими в воздухе существами, ищущими место для приземления. Словно малюсенькие белые мотыльки они порхали над подоконником и плавно опускались на него. Мне захотелось разглядеть их поближе, потрогать руками и увидеть, как идёт зима.

Новое голубое пальтишко решила не надевать. Вдруг пушинки нападают на него и попортят. Надела бундечку. А вот белые фетровые валеночки натянула с уверенностью, что они как раз для снега. То ли слышала об этом что-то, то ли картинку видела в книжке…

На веранде снега не было. Только нижние ступеньки покрылись тонким слоем пушинок. Я осторожно встала на нижнюю ступеньку и подставила лицо под летящие на меня с неба белые хлопья. Они, холодные и невесомые, прикоснувшись к моим щекам, тут же превращались в мокрые ручейки, стекающие на подбородок. Я протянула ладони и вглядывалась в каждую упавшую на ладошку, ещё не успевшую растаять, снежинку. Стояла долго. Никак не могла оторваться от прекрасного, необъяснимого явления, которое я наблюдала первый раз в жизни. Сойти со ступенек веранды на землю так и не решилась. Мокрые руки замёрзли и покраснели. Захотелось есть. Пошла в дом.

Мой завтрак остыл. Глядя в окно и глотая холодный какао, я сочиняла сказку.

Жил-был тёплый дождик. Он поливал землю водичкой. И тогда на земле всё росло. Деревья, травка, яблоки, буряк и цибуля. Вдруг пришла зима. Дождик сильно замёрз. Каждая капелька дождика становилась лёгкой белой пушинкой. И тогда все пушинки полетели на землю… Укрыли землю белым холодным одеялом. Вокруг стало красиво, и больше ничего не росло…

Дальше сказка не сочинялась.

" Почему не идёт Бабуня? " — во-от, эта мысль мешала сочинять сказку. "До базара всего три квартала. Если не торговаться, то можно было за это время скупить пол базара. Она что, заняла какую-нибудь очередь? Или ждёт, чтоб крыса побежала?"

Я больше не могла ждать и решила идти на базар искать Бабуню. Быстро оделась и выбежала во двор. А снег прекратился, и даже выглянуло солнышко. Щурясь от блеска снега, укрывшего весь двор, выбежала за калитку, что категорически запрещено мамой. "Ладно, вернусь с Бабуней, и мне ничего не будет, — успокоила я себя, — Бабуня не скажет ей".

Заблудиться было просто невозможно. Наша улица через три квартала упиралась прямо в ворота базара. Глядя вперёд, чтоб не пропустить Бабуню, я быстро шагала по улице. Вскоре заметила, что шагаю я совсем не по белому снегу, как у нас во дворе, а по тёмной, водянистой тропинке, от которой при каждом моём шаге вычвыркивается грязная снежная каша. Белые прекрасные валеночки до щиколоток стали мокрыми и серыми. Ноги ощутили холодную влагу. Поискав глазами место посуше, я поняла, что все снежные пушинки превращались в воду, как на моих щеках, когда я стояла на веранде. И вода эта оказывалась везде под снегом. Стоило мне только наступить на не тронутый следами прохожих снег, как тут же появлялась грязная лужица. "Что делать? Возвращаться? Но базар уже совсем близко, вот они — ворота. И там Бабунечка…"

Войдя в ворота базара, я сразу же пожалела, что не вернулась домой. Весь народ утопал по щиколотку в чёрной маслянистой грязи, не обращая на это внимания. Внимание народа было приковано к длинным деревянным прилавкам, на которых продавались всякие продукты. Базар гудел, шумел, выкрикивал нехорошие слова. Я знала, где продаются яйца, знала молочный ряд, где Бабуня всегда покупала сметанку и кусочек сливочного масличка на капустном листике. А один раз даже купила для меня маленький глэчик ряженки с поджаристой пеночкой. Тётя отдала за полцены, узнав от Бабуни, что «оця дытына усю оккупацию промучилась в сырых потёмках одесских катакомб". Знала мясные ряды. А где картопля, я не знала. И тут вспомнила. Бабуня же сказала, что на базаре "кое-шо выкинут". А где тут всё выкидывают, я не знала.

— Мадам, — обратилась я к уже знакомой тёте, торгующей яйцами, — скажите мне, пожалуйста, где тут всё выкидывают?

— А-а, это ты, конопатая? А дэ ж твоя хитрющая бабуля?

— Бабуня дэсь тут. Сказала, что тут шо-то выкинули, и пошла туда, где выкидывают.

— Так усё кидають у помойку. А помойка та мусорка там, в конце базара, — и тётя показала рукой, куда надо идти.

Я очень жалела свои новые валеночки. Они больше не были новыми. Из белых и пушистых превратились в грязные, размокшие валенки, как у бабы Сони. А внутри чавкала вода. Что ж теперь поделаешь? Вся надежда на Бабуню. Она и от мамы защитит, и валеночки помоет. И я почапала по грязи в сторону помойки.

Когда кончился базар, сразу же началась помойка. Это была свалка всякого мусора вдоль забора, из-под которого текли грязные ручьи. Вокруг никого не было. Наверно Бабуня уже ушла отсюда. "И что ей понадобилось в этой поганой, вонючей куче? Наверно она уже покупает картоплю", — подумала я и вернулась на базар.

— Дядя, а где вы купили картоплю? — спросила я старого дядьку, несущего полную сетку картошки.

— Дэ помойка, знаешь?

— Знаю…

— Там за забором подводы стоять с картоплей. Только може они уже розъихалысь. А тебе зачем картопля? Нехай мамка покупае.

— Мамка не может, она пошла на работу. А всё Бабуня покупает. Вы её не видели в очереди?

— Може и видел. А какая она у тебя? Старая или молодая?

— Молодая…

— Высокая чи малэнька, худэнька чи товстэнька? — дядька подшучивал надо мной, глаза его лукаво щурились.

— Она худая и высокая!

Такой я видела Бабуню в детстве, хотя на самом деле её рост не превышал и полутора метра.

— А ещё красивая и добрая.

— А шо ж она тебя кинула, раз добрая?

— Она не кидала, это я сама потерялась… Тут такая уйма людей… Шукаю, шукаю и не могу её найти. Она за картоплей пошла.

— Я тебе вот что советую, ты её не шукай, а иди туда, на главные ворота. С базара все уходять там, не пропустишь. А будешь по базару ходить, разминётесь. Идём, провожу.

Дядя взял меня за руку и повёл через весь базар к воротам. У ворот на кирпичах сидела бабушка в ватнике и продавала семечки. Узнав, что я потерялась, бабушка усадила меня рядом, тоже на кирпичи и спросила:

— Будэшь торговать со мной, пока твоя бабка гуляе по базару?

— Буду. А как?

— Я буду свертать кульки з газеты, а ты насыпай туды насиння.

— Какое ещё насиння?

— А-а, так ты, мабуть, кацапка? По вашому значить семачки.

— И совсем я не кацапка. Я девочка, зовут меня Ветуня.

— Ото ж я и кажу, шо кацапка. Шо за такэ имя Ветуня?

— Вообще-то я Света. А Бабуня и мама называют Ветуня. Это чтоб ласково было.

Семечки, целый мешочек, мы с бабушкой продали быстро. Почти все люди, уходя с базара, покупали кулёчек, а то и два. Я с тревогой заметила, что базар стал быстро пустеть. А в базар через эти ворота никто уже не входил, только выходили. Бабушка давно ушла. Я сидела на холодных кирпичах и тихонько поскуливала, понимая, что Бабуню прозевала, что ворота, в которые я входила, находятся где-то далеко, совсем в другом месте, что нужно их искать, а у меня замёрзли руки и ноги, и совсем не хочется тащиться через весь базар по грязи. Всё стало безразлично, захотелось спать.

ТЁТЕНЬКИ ИЗ БАНКИ

— Девочка! Ты зачем тут сидишь? Кого-то ждёшь? — вырвал меня из полусна ласковый женский голос.

Передо мной стояли две хорошенькие молодые тётеньки. Полненькая и худенькая. Они сочувственно мне улыбались.

— Я потеряла Бабуню на базаре. И жду её…

— Так базар уже разошёлся, смотри, там почти нет никого. Твоя бабушка наверно давно ушла, — сказала полненькая.

— Ты где живёшь? Адрес знаешь? — спросила худенькая.

— Не-ет. Я всегда ходила с мамой на работу и с Бабуней на базар.

— Понятно. А где твоя мама работает, знаешь?

— Знаю. Она работает в театре, — с гордостью ответила я, прекрасно понимая, что театр это что-то особенное.

— А в каком? Русском или украинском? У нас же два театра… — допытывалась полненькая.

— Не знаю.

— А на каком языке там артисты на сцене разговаривают? На русском или украинском?

— На всяком… разном…

Я тогда ещё не понимала, что русский и украинский это разные языки. Я думала, что все говорят на одном языке, только по-своему. Все же люди разные, вот и говорят по-разному. Сейчас я вспоминаю, что мама в жизни всегда говорила только на русском языке. Как-то она даже рассказывала мне, что у её педагога по классу вокала в консерватории (к сожалению, я не запомнила его фамилию, хотя мама называла), была прекрасная русская речь и мама, имея абсолютный слух, подражала ему в произношении слов и в интонациях, стремясь избавиться от одесского "суржика". Она мечтала работать на русской сцене.

— Тогда скажи, кем работают твои родители в театре?

Худенькая присела рядом на кирпичи и взяла мои руки в свои.

— Боже, так ты же замёрзла, як цуцык! И варежек нема? Вставай скорее с этих кирпичей, и пойдём с нами.

От прикосновения тёплых рук, я немного успокоилась и полностью доверилась приветливым тётенькам. Они сказали, что работают в банке, что там есть телефон, по которому они сейчас позвонят в оба театра и сообщат, что нашли меня на базаре. Помню, в моём воображении нарисовалась огромная стеклянная банка, стоящая на площади, а внутри стоит стол с телефоном.

— А как вы в банку залезаете? — спросила я тётечек.

— В какую банку? — тётечки даже остановились от удивления.

— Ну, вы же сами сказали, что работаете в банке и там есть телефон…

Тётечки долго смеялись. А отсмеявшись, сказали, что "банка" — «учреждение», а сами они — «служащие». Из чего я поняла, что "банка" это такой дом, где они работают и где есть телефон.

— Так ты не сказала нам, кем работают твои родители в театре и как нам назвать тебя по телефону… — допытывалась худенькая тётя, ласково заглядывая мне в лицо.

— Вообще-то меня зовут Света, а Бабуня и мама называют Ветуня. Мама Лида работает в театре Наталкой, а папа Жорж работает там Мыкытой…

К тому времени в театре появился ещё один спектакль, где мама играла злую девушку Варку, а Жорж доброго Мыкыту. Я не любила Варку и ругала маму за то, что она "поганая дивчина". Любила хорошую Наталку. А Мыкыта мне понравился — он был "добрым парубком", не то, что пан Возный.

— Ой! — радостно вскрикнула полненькая тётя, — Так ты дочка артистки Лидии Тимош и Томилина? Это ж мои любимые артисты…

— Ага, я ихняя…

— Так ты ж уже один раз пропадала летом… Милиция ходила по дворам, шукала тебя. Весь город гудел… Ты нашлась, чи до сих пор блукаешь?

— И ничего я не блукаю. Меня Жорж забрал и повёз к деду Игнату и к бабе Соне. А мама не знала и шукала. Он же не сказал ей… А когда привёз меня к маме, мы его выгнали насовсем…

— Так он с вами не живёт? — заинтересовалась худенькая.

— Не-а. Он живёт в келье… Так ему и надо… а то украл меня у мамы и даже все оладушки съел.

Женщины одновременно громко хмыкнули в нос. Они явно были довольны, что я им всё рассказываю.

— Вот и наша "банка". Звони, Оксана, тебе он сразу откроет, — сказала полненькая и подтолкнула худенькую к высокой деревянной двери.

— Купили? — раздался из-за двери мужской простуженный голос.

— Купили, купили и ещё дытыну в подарок тебе привели…

Загремел железный засов, зазвенели ключи, а над дверью зажглась лампочка. Потом тяжёлая дверь приоткрылась и в щель высунулась рука.

— Грошей хватило? — спросил тот же голос.

— Хватило, хватило. Мы взяли пол-литровую банку. А кастрюлька е? — спросила худенькая, просовывая в щель двери банку с молоком, которую она достала из кошёлки.

— В банку засунули банку, — пошутила полненькая и улыбнулась мне.

— Понимаешь, Фэдь, тут такое дело, надо позвонить в украинский театр, — худенькая просунула голову в щель двери и стала шёпотом объяснять ему ситуацию.

Простуженный голос за дверью сипел, кашлял. Потом дверь захлопнулась. Я-то надеялась, что Фэдь пустит нас в банку. Очень хотелось посидеть на чём-нибудь тёпленьком и погреться.

Стемнело, из-за угла подул ледяной ветер. Я сильно дрожала. Полненькая тётя прижимала меня к себе.

— Ему шо, жалко пустить дытыну на проходную? Она ж вся заледенела. Попроси, Оксана.

— Так не положено. Он боится, шо заарестуют.

— Та ладно, за ребёнка не заарестуют.

Оксана опять постучала. Через какое-то время загремел засов и выглянул Фэдь. Оксана взяла меня за руку и подвела к двери.

— Я узнал телефон и дозвонился до театра. Там уже знають. Сказали, шо её всегда шукають, бо вона всегда пропадае. Кого-то послали до её мамки домой. Если она дома, то скоро прибежить сюды, — просипел Фэдя.

— Пусти дытыну на вахту, она совсем околела, — приказным тоном сказала Оксана и стала проталкивать меня в дверь.

— Ладно, заходите у выстебюль. Зал всё равно закрыт на сигнализацию. Погрейтесь… Только ша, никому… у меня тут электроплитка… я молоко поставил…

Мы вошли в большое полукруглое помещение. Слева стоял письменный стол. На нём настольная лампа под синим стеклянным абажуром. Справа телефон. На каменном полу возле стола светилась спиралькой маленькая электроплитка, на которой уже стояла кастрюлька с молоком. Мы уселись на стулья вдоль стены. Фэдя, симпатичный молодой дядя с костылём подмышкой, быстро снял с себя полушубок и укрыл мои ноги. Под полушубком на гимнастёрке висело несколько блестящих медалей. Они даже звякнули, когда он наклонился ко мне. Потом он долго кашлял. Всё хотел что-то сказать, но не мог. Кашель душил его. Оксана сказала, что Фэде немцы прострелили грудь и пуля задела лёгкое, что он совсем инвалид. И ещё нога раненая. Слушая Оксану, я постепенно погружалась в огромную полосатую Бабунину перину, которая волшебным образом появилась у моих ног и, увеличиваясь в размерах, медленно укутывала меня.

Очнулась я от маминого крика. Она стояла передо мной на коленях и сильно встряхивала меня за плечи, будто боялась, что я умерла и не оживу. Точно так в Одессе встряхивала маленького Мирончика из 37-го двора его мама, когда он подорвался на развалке. Нашёл на чердаке бутылку с взрывчаткой и позвал пацанов на развалку поджигать её. Пацанов не задело, а Мирончика убило.

— Та не кричите и не тормошите её, — утешала маму Оксана, — она живая. Только очень замёрзла и заснула.

Я бросилась маме на шею и заревела во весь голос:

— Мамочка, мамочка! А Бабуня где? Она нашлась? Я её так шукала, так шукала! Она совсем потерялась на базаре…

— Нашлась, нашлась твоя Бабуня, — мама подставила мне спину и взяла "на киркоски".

Женщины, провожая нас, наперебой рассказывали маме, как нашли меня и как Фэдя звонил в театр. Прощаясь, полненькая сказала маме:

— Теперь мы знаем, что вы работаете в театре Наталкой, а Томилин Мыкытой.

— Спасибо, девчата. Я вас отблагодарю. Принесу вам контрамарки на спектакль.

Дома Бабуни не было. Я всё поняла.

— Все вы поганые! Никто меня не любит! Бабуня не любит, и ты не любишь, и Жорж не любит, — кричала я, топая раскисшими валенками по полу, — Вы все кидаете меня "на призвол судьбы"! — выкрикнула я главный аргумент обвинения.

Выражение "на призвол судьбы" застряло в моей памяти из рассказа Лидии Аксентьевны о соседях, живших до войны в этом доме в конце тёмного коридора, за дверью с огромным замком. Там жила семья — муж с женой и двумя детьми, и старенькая бабушка, мать отца семейства. В первые же дни войны супруги с детьми эвакуировались. А бабушка не захотела, жалко было бросать нажитое за всю жизнь имущество. И они оставили её на призвол судьбы. Бабушка прожила недолго. В первую же зиму оккупации она отдала богу душу. Лидия Аксентьевна "с горем пополам" похоронила старушку. Просто позвала какого-то старика, шедшего мимо дома, и за пачку папирос "Казбек", попросила его отвезти саночки с трупом старушки на кладбище. Эту пачку "Казбека" случайно оставил на столе муж Лидии Аксентьевны, когда уходил на фронт. С тех пор мне часто являлась картина, как старушка, брошенная на призвол судьбы, лёжа на саночках, протягивала руки в небо, отдавая богу душу. Вот только эту душу мне никак не удавалось представить.

— Неправда! — категорически отрезала мама, — Мы все тебя очень любим! Потому Бабуня и не сказала тебе, что уезжает… чтоб ты заранее не переживала. Могло билетов не быть, она бы ещё вернулась… А ей телеграмма пришла с работы… Ты хоть понимаешь, что её могут посадить в тюрьму за прогул? А ты не дождалась её… пошла на базар. Она вот только недавно уехала, уже вечером… Мы весь день тебя искали… думали, опять Жорж украл… А она, видите ли, по базару шлёндрает!

— Я не шлён-драла, я шу-кала… Я так шу-кала… Она сама сказала, что пошла на базар… за картоплей, и шо там шо-то выкинули… — я задыхалась от обиды, и всё с меньшей силой топала ногами. Наконец мои силы иссякли, и потемнело в глазах.

Болела я долго. С высокой температурой и сильным кашлем я словно плавала в своей болезни. Когда выныривала из небытия, видела склонённую надо мной Жанну с чашкой в руках и умоляющую выпить чай с малиной. Помню, как мама, встряхивая градусник, смотрела на меня с тревогой и нежностью. А однажды я увидела перед собой пожилую женщину в белом халате. Она просила меня показать ей горло. Я открыла рот, а она холодной чайной ложкой прижала мой язык и заглянула в горло. Потом строго спросила маму:

— Когда же это вы умудрились удалить ей миндалины? Рано ещё… такую операцию… Была необходимость?

— Ей не делали операцию, не было никакой необходимости…

— Не рассказывайте мне сказки, я педиатр с большим стажем и вижу — миндалины исчезли, — тётя врач снова заставила меня широко открыть рот и высунуть язык, — вон даже след остался. Гланды точно были. И куда они, по-вашему, делись? Деточка, тебе делали операцию в горлышке?

— Не-а.

— Ерунда какая-то. Я же вижу, что гланды были и удалены прекрасным специалистом. Очень удачная операция. Несмотря на такую сильную простуду горло ровное, не рыхлое. Вероятность ангины минимальная. Так, покраснело слегка…

— А-а, так это наверно от керосина, — вспомнила мама Бабунин рассказ, — Её одна женщина в катакомбах керосином спасла от жуткой ангины.

— Допотопщина какая-то… Чего только тёмный народ не придумает? — возмутилась врач. — Она же могла ей связки сжечь, и девочка осталась бы на всю жизнь без голоса.

— Зато жизнь спасла… Ребёнок задыхался.

Врач послушала мои лёгкие, сказала, что дело идёт на поправку, но ушла очень недовольная мамой и мной.

— А ты помнишь, как тебе мазали горло керосином в катакомбах? — спросила мама.

— Я ж не малахольная какая-нибудь, чтоб мне пихали в горло карасин! — обиделась я на маму и отвернулась к стенке.

И всё же какое-то неясное видение иногда являлось мне в преддверии сна, когда я отворачивалась к стенке и закрывала глаза. Внезапно меня бросает в жар. Я пытаюсь скинуть с себя тяжёлую перину, но чья-то прохладная рука трогает мой горячий лобик и опять укрывает меня нестерпимо жаркой, давящей на грудь периной. Я изо всех сил отталкиваю её, задыхаюсь и горячей рукой натыкаюсь на холодную, мокрую и склизкую стенку. Мне это приятно ощущать. Стараюсь подольше держать ладошку на холодной стене. Потом прикладываю остывшую и мокрую ладошку к горячей щеке. Смотрю вдоль стены вверх. Там, надо мной висит коптилочка; маленький язычок её пламени дрожит, трепещет и отбрасывает на стенку пляшущие лучики света, и мокрая стенка мигает разноцветными огоньками. Это по стене тоненькими ручейками стекает керосин.

Как-то, будучи уже школьницей, я рассказывала Бабуне несколько эпизодов, которые запомнились мне из детства. Она подтвердила, что однажды я задыхалась от ангины, но помнить этого я не должна, так как мне тогда ещё и двух лет не было. И то, что по стенке тёк керосин, это я выдумала.

НОВЫЕ СТАРЫЕ СОСЕДИ

Утро было солнечным и морозным. Я проснулась от странных звуков под нашим окном. Разглядеть что-либо сквозь морозные узоры окна мне никак не удавалось, да и солнце слепило глаза сквозь иней. Мама ещё крепко спала. Потом коридор наполнился детскими возгласами, топотом, будто у нашей двери из мешка высыпали картоплю и она, ударяясь о деревянный пол, раскатывалась по всему коридору.

— Осторожно, пацаны, тут така темень, ноги поломаете, — громовым голосом сказал какой-то мужик, и что-то сильно грохнуло в конце коридора.

— Папа, смотри, мои санки висят на стенке! Я их узнал! — радостно воскликнул высокий мальчишеский голос и звонко засмеялся.

— Генка, не морочь голову, иди сюда и подержи фонарик, никак ключ не воткну.

Некто по имени Генка протопал мимо нашей двери и всё затихло. Я стояла, прижав ухо к двери, и пыталась разгадать, что происходит. Вскоре прямо над моим ухом прозвучал приятный женский голос:

— Ну, где вы там? Открыли? Оставьте дверь открытой, тут темно, ничего не видно. Давайте сначала перетащим вещи из телеги, а потом уж … — голос затих.

Наконец я поняла, что вернулись из эвакуации соседи Лидии Аксентьевны, которые бросили свою бабушку на призвол судьбы.

С той поры жизнь в нашем доме забурлила. А главное — появилось электричество. Отец семейства, как его величала Лидия Аксентьевна, Анатолий Василич, оказался "шишкой" на родном тракторном заводе. С заводом он эвакуировался, с заводом вернулся. Электричество подключили буквально на третий день. Лидия Аксентьевна сказала:

— Как же такой «шишке» без электричества?

— Почему "шишке"? Он кто? — спросила мама.

— Не знаю и знать не хочу! Для меня он просто "шишка". Всех мужиков на фронт, а этого молодого и здорового в эвакуацию…

А мама не знала, как благодарить Анатолия Василича. Теперь можно подольше поспать. Теперь по утрам не надо выгребать золу из буржуйки, чтоб растопить её и приготовить завтрак. Теперь не надо по часу перед репетицией выковыривать из-под ногтей золу. Анатолий Василич "вошёл в мамино положение" и одолжил ей большую электроплитку. Буржуйкой теперь пользовались только "для сугреву жилища". Мама сияла от счастья. Моя жизнь тоже засияла по-новому. Я больше не одинокий ребёнок, который не знает, куда приткнуться в огромном пустом доме, чтоб отвлечься от страхов и наваждений. Теперь всё время я была с мальчишками. С восьмилетним Генкой и пятилетним Витюнчиком. Их мама тётя Стэлла всегда угощала меня пирогами, которые она пекла в большом количестве.

Главным развлечением было катание на санках. Оказывается, что в конце двора, где летом густо росла сирень, в ветхом заборе пряталась маленькая калиточка. За годы пребывания соседей в эвакуации, калиточка заросла диким виноградом, покрылась мхом. Наверно поэтому я не замечала её летом во время моих игр в зарослях сирени.

Анатолий Василич откопал снег от калитки, обтесал лопатой ветки винограда, со скрипом распахнул её и перед нами открылся сверкающий на солнце чистым снегом пологий склон.

— Э-э, пацаны, подождите, там, мабуть, ухабы та кочки. Надо рекогносцировочку проделать, — сказал папа мальчишек и уставился на склон.

Незнакомое слово произвело на меня сильное впечатление, и я его мысленно запомнила, но ни разу в детстве не смогла выговорить правильно. Зато, когда стала совсем взрослой, и кто-то произносил это слово, я мгновенно видела перед собой Анатолия Василича, огромного кудрявого блондина в сером вязаном свитере, летящего на санках по неровному снежному склону и орущему на весь белый свет:

— Ур-ра! За Родину, за Сталина! Вперёд!

Внизу склон упирался в речку под названием Ингул. Сверху Ингул казался просто заледенелым ручейком. А если спуститься на берег, ручей превращался в неширокую речку с невысокими, но крутыми бережками.

На закате, после долгого катания на санках, мы в одежде, покрытой панцирем льда, а под ней совершенно мокрые, с пунцовыми щеками вваливались в коридор, толкаясь и смеясь от счастья. Раздеваться нам помогала Жанна. Она со смехом выскакивала из своей комнаты, скандируя страшноватые для меня стихи.

Прибе-жали в избу дети,

Второ-пях зовут отца!

— Тятя, тятя, наши сети

Прита-щили мертве-ца!

— Врите, врите, бесе-нята! -

Завор-чал на них отец, -

— Ох уж эти мне ро-бята!

Будет вам ужо мертвец.

Это было первое знакомство с Пушкиным!

Жанна, называя нас "робята-бесенята", стаскивала с каждого заледенелые валенки, снимала шапки, шарфы, пальтишки, стряхивала и развешивала в кухне на верёвке, сокрушаясь, что вещи до завтра не просохнут, придётся сидеть дома и книжки читать. И, действительно, иногда вещи на следующий день оставались влажными, и тётя Стэлла не пускала мальчишек на горку кататься на санках. Тогда дом гремел от нашей беготни по кухне и коридору, от ора и хохота. К вечеру приходила из института Жанна, и наступал блаженный час её, как она называла, "учительской практики". Она звонила в медный колокольчик, распахивала дверь своей комнаты, приглашая нас, то есть "учеников", в класс на урок русской литературы. Мы смиренно усаживались за круглым столом и Жанна тихим таинственным голосом объявляла:

— Итак, дети, сегодня у нас классное чтение. Тема нашего урока: Александр Сергеевич Пушкин. " Сказка о рыбаке и рыбке".

Наверно Жанна стала хорошей учительницей. Мы могли часами сидеть, как загипнотизированные. На всю жизнь во мне осталась её таинственная интонация, с которой она читала нам сказки Пушкина. Эта мягкая загадочная интонация, тихий и мелодичный грудной голос с придыханием, до сих пор звучат во мне, стоит вспомнить Жанну и её "классное чтение".

МОЛОХ

Наверно это случилось в середине февраля. Пацаны были за что-то наказаны, и тётя Стэлла не выпускала их даже в коридор. На улице мела метель и завывал ветер. В окна заглядывал холодный пасмурный день. Я скучала. Мама как-то выпала из моего поля зрения. Как ни стараюсь, не могу вспомнить маму с того времени, как появились наши соседи. Она же никуда не девалась, всё время была рядом: приходила из театра, готовила пищу, кормила меня, одевала, раздевала, разговаривала со мной … Убей меня, ничего не помню. А тут она как будто с неба свалилась.

— Ты куда это намылилась? — спросила мама, увидев, как я, сопя, натягиваю валенки.

— На горку… Пойду кататься с горки.

— Ты что, с ума сошла? В такую погоду? И не думай, я запрещаю! — и мама, схватив меня за воротник пальто, швырнула от двери с такой силой, что я отлетела под стол.

И тут во мне проснулось что-то дерзкое. Неукротимое и необъяснимое. Я спокойно вылезла из-под стола и направилась к двери.

— А я всё равно пойду! Можешь сколько угодно запрещать! — прошипела я себе под нос и вышла, хлопнув дверью.

Выйдя в тёмную кухню, взглянула на окно, которое едва освещалось со двора мрачным днём. Немного постояла в сенях перед дверью на веранду. Навалившись плечом на дверь, попыталась открыть её. Дверь не поддавалась. Тогда я стала колотить в дверь валенками, руками, плечом. Она не открывалась. В глубине дома скрипнула и захлопнулась дверь. Кто-то вышел в коридор. Мне так захотелось, чтоб это была мама, чтоб она обняла меня и ласково сказала: "Идём домой, Ветунька, погуляешь завтра. А сейчас давай полежим с тобой на диване и поговорим про Бабуню."

— Кто тут колотится в двери? — это была Жанна, — Ты куда собралось, прелестное дитя?

— На вулицу, буду с горки кататься. Открой дверь, она закрытая на ключ, бо не открывается.

— Кто ж её закрыл на ключ? Мы только ночью закрываем её.

Жанна попыталась открыть дверь, но сразу не смогла. Нажав посильнее, Жанна всё же открыла её. В сени ворвался ветер со снегом.

— Ой! Тут на веранде целый сугроб намело! И ты собираешься идти на горку?

— Да, я пойду на горку… — упрямо, но в душе уже не совсем уверенно, ответила я Жанне.

— А мама разрешила?

— Пусть хоть и не разрешила, а я… а я… си-рав-но пойду.

— Во-первых, не сиравно, а всё равно. А во-вторых замёрзнешь, вон шея голая… Там сейчас лютый разгулялся.

— А кто он, этот "лютый"?

— О-о! Это главный месяц зимы — февраль. Он самый злой, морозный и ветреный. Что хочет, вытворяет. Людей на улице замораживает.

— Ну и пусть замёрзну… Я даже хочу замёрзнуть… Это даже лучше, чем…, чем… — в носу засвербело, слёзы были близко.

— В такую погоду хороший хозяин и собаку на улицу не пустит, а ты… такая маленькая, такая слабенькая и такая упряменькая.

Жанна обняла меня за плечи и, слегка подталкивая, повела к себе в комнату. В тёмном коридоре, в такт нашим шагам, зазвучал её голос — низко, тихо и загадочно:

— Буря мглою небо кроет,

Вихри снежные крутя;

То, как зверь она завоет,

То заплачет, как дитя.

То по кровле обветшалой

Вдруг соломой зашумит,

То, как путник запоздалый,

К нам в окошко застучит.

Эти стихи убедили меня в правоте Жанны. Во дворе выла вьюга. Там ветер, холод и мгла. Там "лютый" гуляет. А в доме тепло и уютно. "Ну почему моя мама не сказала мне такие стихи, а грубо толкнула под стол? Ну почему она такая?»

Тут дверь нашей комнаты приоткрылась и выглянула мама. Она ласково обняла меня за плечи и втянула в комнату. Опустившись передо мной на колени, осторожно сняла с меня пальто, шапку, валенки. Я стояла перед ней как неживая, опустив глаза в пол. Когда я подняла глаза, то увидела её заплаканное лицо. По щекам катились крупные слёзы.

— Ветунька моя родненькая, дытынко моя! — заговорила мама каким-то утробным голосом, — Опять я не сдержалась, опять обидела мою крошечку! Не могу я! Не хочу я идти в театр! Не хочу я играть эту Варку! Мне всё обрыдло! Я так устала! Я ненавижу этот проклятый театр! Хочу бросить, уехать к чёрту на кулички! К ма-а-ме хочу!

— Так давай уедем к Бабуне… — прохрипела я, вытирая слёзы на маминых щеках.

— Да! Да! Каждый день хочу бросить этот проклятый театр! Я не-на-вижу его… Но, Ветунечка, ты не по-ни-ма-ешь! Я жить без него не могу! Это Молох! Страшный прожорливый Мо-лох! Он не от-пуска-е-ет!

— Кто этот Молох? Я его знаю? — удивилась я незнакомому имени.

— Слава богу, не знаешь. Он отнимает родителей у детей!

— А ты не ходи к нему, — в страхе прошептала я.

— Не могу, надо идти, надо собираться… Пора… Сегодня "Бесталанна"…

Мама надела ботики, пальто, голову обернула белым вязаным платком, набросила на плечи чернобурку, схватила ридикюль и направилась к двери.

— Не уходи, мамочка! — крикнула я и схватила её за рукав.

В тот момент мне показалось, что мама прощается со мной, и я её больше никогда не увижу.

— Нет, нет! — пробормотала мама. — Это исключено. Надо идти. Зритель придёт… не отменять же спектакль… — мама обняла меня, поцеловала в лобик, — Что ж поделаешь, если у тебя такая мать… бесталанная. Да, это я "Бесталанна". Когда вернусь, чтоб ты уже спала, — и мама скрылась за дверью.

Последние слова мамы немного обрадовали меня. Значит, она пошла не к Молоху, а на спектакль. Значит, она вернётся после спектакля. Сыграет свою поганую Варку и вернётся ко мне. А я не буду спать. Буду лежать с закрытыми глазами, ждать её.

На столе стоял стакан остывшего молока и два больших глазированных пряника на блюдце. На электроплитке в сковородке поджаренные с луком рожки. Рожки я не стала есть. Молоко с пряниками выпила с удовольствием.

На дворе совсем стемнело. В стёклах окна отражалась наша комната и тусклая электрическая лампочка, свисающая с потолка на длинном проводе. Сидя за столом, я часто вечерами разглядывала это отражение; видела себя с большим бантом на голове, размахивала ручками, шевелила пальчиками, показывала окну Тамилу в разных позах. "Крутила кино" — однажды сказала мама, застав меня за этим занятием. И вдруг я увидела в мутном отражении комнаты на фоне двери чьё-то незнакомое лицо. Я обомлела, боясь пошевелиться. Кто-то сзади смотрел мне в затылок. Неподвижно и пристально. Я тоже пристально уставилась в отражение. Почувствовала, что волосы на затылке шевелятся. Немного сдвинув голову вправо, я заметила движение страшного лица. Показалось, что оно растянулось в улыбке. Будучи уже взрослой и вспоминая этот случай, я поняла, почему лицо пришло в движение: стёкла нашего окна были волнистые и когда менялся ракурс, отражение искажалось. В детстве этого свойства волнистого стекла я не знала.

"Это он… Молох! Это про него говорила мама. Он отнимает родителей у детей, — молнией пронеслась в голове догадка, — Он пришёл за мамой. Хорошо, что она ушла".

Сжав в руке стакан, я резко развернулась и изо всех сил швырнула его в сторону двери. Стакан, громко ударившись о дверь, отлетел на середину комнаты и раскололся на две части. Долго смотрела я на старую коричневую дверь с облупившейся краской и не понимала, куда девался Молох. Затаив дыхание, на цыпочках подошла к двери и быстро повернула ключ в замке. На дрожащих ногах еле-еле доползла до дивана и рухнула на него без сознания.

Проснулась от громкого стука в дверь и маминого возбуждённого крика:

— Ветуня! Открывай! Ты слышишь? Открой дверь…

Ничего не соображая, сползла с дивана и повернула ключ в двери.

— Доченька моя, — мама прижала меня к холодному и мокрому от растаявшего снега пальто, — что с тобой? Почему заперлась? И не разделась?

Я уткнулась в мокрый мех чернобурки. Холод меха освежил меня, и я окончательно проснулась. Захотелось всё рассказать маме.

— Всё, всё, мамочка, не бойся. Он приходил за тобой, а я не забоялась и кинула на него стакан. Тогда он забоялся и убежал.

— Кто приходил? Жорж? Так он был в театре. Он же занят в спектакле… Ничего не понимаю…

— Не Жорж! А Молох! Я ка-ак развернулась, ка-ак дала ему по башке стаканом… Он сразу убежал… а я закрыла дверь на ключ.

— Ладно, хватит глупости молоть. Разбила стакан и придумала чёрте что… Фантазёрка… Раздевайся и в постельку, — мама встряхнула чернобуркой, и брызги разлетелись по комнате.

А мне так хотелось, чтоб мама пожалела меня, похвалила, поужасалась со мной. А главное, чтоб поверила… чтоб прижала меня к груди, чтоб я унюхала запах грима, который я так любила вдыхать, когда она, придя со спектакля, наклонялась над моей кроваткой, проверяя, сплю ли я. А она… ей стакан дороже.

ПРАЗДНИКИ

Пытаюсь свои воспоминания раскладывать в хронологическом порядке. И вдруг понимаю, что куда-то исчез Новый год… Наверняка в нашем доме была ёлка. "Шишка" Анатолий Василич не мог оставить детей без ёлки. Вспоминается только один эпизод, который относится к Новому 1945-му году. Я стою у огромного стола. Пальцы слипаются от мучного клея. Стараюсь вдеть кусочек бумажной ленточки в колечко длинной цепи, состоящей из множества разноцветных бумажных колец, и склеить концы. Зелёная бумажная ленточка липнет к пальчику, я никак не могу с ней справиться. Генка разрезает ножницами газету на длинные ленты. Витюнчик красит эти ленты акварельными красками. Краски принесла Жанна. Пацаны смеются надо мной, а я "нервичаю". Потом сразу — наряженная ёлка, обвитая разноцветной газетной цепью. На колечках сквозь краску проглядывают чёрные буквы. И хвойный запах… Всё. Не помню ни праздника, ни подарков, ни веселья. Вот и день Победы выплыл из памяти всего лишь небольшим фрагментом. Мы, все жильцы нашего дома: пацаны, тётя Стэлла, Анатолий Василич, Жанна, Лидия Аксентьевна и я, все кроме мамы, стоим на веранде и смотрим в небо. Грохот, стрельба! Точь-в-точь, как в день освобождения Одессы. В небе взрываются разноцветные ракеты. Все орут, смеются. В доме пахнет пирогами. На веранде воняет водкой. Это от Анатолия Василича. Он сказал, что на площади стоит большая бочка с водкой и всем наливают "за Победу". Мне хочется плакать. Я подозреваю, что мама пошла не на спектакль, а с подругами на площадь, и от неё тоже будет вонять водкой. Никто не замечает моего исчезновения с веранды. Я сижу под столом в кухне, в самом дальнем углу. В этом углу я когда-то обнаружила ведро с тем злосчастным керосином. Сейчас здесь стараниями тёти Стэллы пусто и чисто. Мне очень хочется, чтоб меня искали и долго не находили. Чем дело кончилось, не могу вспомнить.

ПЕРЕЕЗД НА НОВУЮ КВАРТИРУ

Дальше… Что было дальше? Вспоминается жаркий, солнечный и радостный день. Я в предвкушении чего-то нового и с нетерпением ожидаемого, сижу на чемодане в телеге, в которой свалены мешки, узелки, коробки от посылок с посудой, вёдра, два таза и сверху мой красный горшок. В руках у меня кукла Тамила, которую спас Анатолий Василич. Он ещё зимой приклеил ей голову. Правда, теперь она молчит и только одним глазом моргает. Но я всё равно люблю её. За красоту. На веранду выходит мама. В руках у неё большой тюк. За ней семенит тётя Стэлла с маленькой корзиночкой в руках.

— Ну вот, кажется и всё, — говорит мама Стэлле, — Тут наши зимние вещи… завернула в простыню. Заселялись с одним полупустым чемоданом и рюкзаком. А теперь вот разжились, целая телега. Откуда всё это взялось… И года не прошло.

Мама забрасывает тюк в телегу.

— Вот, Лидочка, вам пирожки с капусточкой и с картошечкой. Веточка очень любит с картошечкой, — тётя Стэлла протянула маме корзинку с пирожками. В глазах у неё слёзы, она вытирает их цветным передником.

— Спасибо, Стеллочка, вы так добры… Спасибо вам за Ветуню и за всё, за всё… — мама обняла тётю Стеллу, в глазах у неё тоже блеснули слёзы.

— Вы не забывайте нас, приходите в гости, приводите Ветуню, если что…

Скрипнула калитка и в ней появился Генка. В руках у него пищал серый котёнок. Генка подбежал к телеге и, глядя на меня, протянул мне котёнка.

— Вот… нашёл… надо его первого запустить… — глаза Генки сияли счастьем.

— Нет-нет, ни в коем случае! — закричала мама, — У него блохи наверно… он такой грязный…

Я наклонилась за борт телеги, чтоб рассмотреть котёнка. Котёнок одним глазом смотрел на меня. Другой глаз затёк гноем и слипся. Наверно Генка долго гонялся за этим котёнком по подворотням, чтоб сделать мне прощальный подарок. Содрогнувшись от брезгливости, я виновато взглянула в красное, пыльное лицо Генки. Маленькое несчастное существо извивалось в его руках и вдруг как-то утробно мяукнуло.

— Мама не разрешает… Я не возьму… — прошептала я Генке, хотя мне хотелось взять котёнка, вымыть его и вылечить.

— Ну и едь себе на свою новую квартиру, — с обидой прохрипел басом Генка и вдруг бросил котёнка мне прямо в лицо.

Котёнок передними лапами вцепился в мою верхнюю губу и правую щеку. Коготки его оказались очень острыми и цепкими, но он не удержался на моём лице и упал на землю. Я взвыла от острой боли. А котёнок шмыгнул под телегу, побежал по двору, и скрылся в густой траве.

Телега со скрипом дёрнулась и выехала в распахнутые ворота на улицу. Тётя Стелла одной рукой закрывала ворота, другой махала нам вслед.

Знакомая лошадка, которая привезла нас однажды ночью с вокзала в театр, потом перевезла на улицу Тимирязева к Лидии Аксентьевне, теперь везёт нас в наше новое жилище на улице Карла Маркса, дом № 24, в центр города. Среди булыжников мостовой проглядывают остатки трамвайных рельсов, заросшие травой и засыпанные всяким уличным мусором. Изогнувшись в виде какого-то причудливого иероглифа, один рельс, обвитый цветущим вьюнком, торчит из глубокой воронки, возвышаясь над землёй в человеческий рост. Справа внезапно распахнулась площадь. В центре огромного пространства возвышается постамент. У его подножья лежит огромный каменный человек, упираясь лицом в землю. Чтоб разглядеть его, я привстала.

— Тут немцы Кирова скинули, та на его место поставили пушку. Видно, наши теперь знов поставять Кирова, — сказал наш кучер, обращаясь к маме.

— Да, знаю. Нам на политинформации рассказывали, — ответила мама.

Слово политинформация обычно вызывало зуд в моих запястьях, и я начинала вращать кулачками. В театре политинформацию проводили между репетицией и вечерним спектаклем. В этом случае я целый день не видела маму. Мама уходила утром, возвращалась ночью.

Сейчас мои запястья от противного слова не зачесались. Меня ждала новая жизнь в новой квартире, в новом дворе. Радостное любопытство и весёлое нетерпение владели мной.

Телега, обогнув площадь, свернула за угол на широкую улицу. Проехала полквартала и заехала в большой двор. Там слева стоял танк. На нём было полно детей. Девчонки и мальчишки всех возрастов облепили танк со всех сторон.

Когда телега проезжала мимо танка, дети затихли и уставились на нас. Я в смущении отвернулась и стала смотреть на двухэтажный кирпичный дом, возвышающийся среди двора, словно старинный замок. Высокие окна дома почти целиком были заложены кирпичом. Только в самом верху окон блестели стеклянные вставки, словно узкие глазки. В детстве мне всегда казалось, что окна это глаза домов. Глаза этого дома смотрели на меня, прищурившись.

Телега осторожно продвигалась к дому по узкой дорожке между квадратами грядок. За телегой бежала ребятня, выкрикивая всякие глупости вроде: «Новые жильцы, дохлые фрицы!» На грядках рядочками зеленели всходы.

— Ну вот, Лида Петровна, ваша парадная. Злазьтэ. Второй этаж, квартира чотыры. Открывайте хату, а я пока сгружу вещи, — сказал наш кучер и спрыгнул на землю.

Увидев мой красный горшок, сияющий на солнце ярким пятном, дети расхохотались и стали издеваться.

— Твой горшок, твой дружок, ну а если беда, без горшка ты никуда! — скандировали дети, окружив телегу со всех сторон.

Бросив горшок на дно телеги, я, не выпуская из рук Тамилу, слезла с телеги и, глупо улыбаясь, скрылась за тяжёлой дверью парадной. Привыкнув к темноте парадной, разглядела белые мраморные ступени, ведущие на широкую площадку. Две высокие двери с гофрированными стёклами, резными панелями и блестящими медными ручками поразили меня сказочной красотой. За такими дверями должны жить принцессы. На второй этаж вела широкая лестница из белого мрамора. Толстые и блестящие деревянные перила подпирала чугунная решётка из стеблей с тюльпанами. Стебли изящно переплетались, на концах поникшие головки тюльпанов и острые длинные листья, изогнувшись, вонзались в перила. Площадку между этажами освещало низкое овальное окно, доходящее мне всего лишь до пупка. Стёкла отсутствовали, с боков торчали острые осколки. Я присела и выглянула во двор. Дети, потеряв интерес к пустой телеге, разбежались.

— Стой, Ветуня! Не двигайся, а то выпадешь! — испуганно закричала мама сверху, — Иди сюда, посмотри нашу квартиру, а я спущусь за вещами.

Мамины танкетки зацокали мимо меня вниз, а я стала подниматься на второй этаж. Дверь нашей квартиры открыта настежь, и я заметила, что эта дверь совсем не такая красивая, как двери на первом этаже. Стало немножко обидно. Дверь слева тоже красотой не блистала.

Переступила порог и очутилась в небольшой тёмной и пустой комнате. Замурованное почти до верха окно сквозь грязные, пыльные стёкла пропускало очень мало света. Я разглядела в стене приоткрытую дверь, покрашенную белой масляной краской. Значит, есть ещё комната. Распахнула белую дверь. Там точно такая же квадратная тёмная комната с замурованным окном. Только у стены стояла голая кровать с панцирной сеткой. «Вот это и есть, как сказала мама, наша прекрасная новая квартира?» — я задыхалась от разочарования. К горлу как всегда от большой обиды подкатил твёрдый, словно кусок мокрой глины ком, и я уже готова была разреветься, но отвлеклась на мамин счастливый смех. «И чего это она так радуется? — подумала я, — она что, не видела этого безобразия? Тут как в катакомбе темно и жутко!»

В первой комнате разговаривали мама и дядя, который привёз нас сюда. Он тоже смеялся, раскатисто, хриплым басом.

— Хороша квартырка. На завтра заказали вам стекольщика. Прыйдэться малэнько потерпеть пылюку, но зато поставять новые рамы, стёкла и будэ у вас сонэчко в окне. Пойду, занесу остальные вещи. А то мени ше багато артистов пэрэвозыты, — и дядя, насвистывая, стал спускаться по лестнице.

Когда мы с мамой остались одни, я сказала, упрямо потупившись:

— Я тут жить не буду! Тут жутко и ночувать негде.

— А где ж ты собираешься жить? — улыбнулась мама.

— Хочу обратно домой. Там моя кроватка и твой диван.

— Теперь наш дом здесь, а тот дом не наш. Просто там нас приютили ненадолго. А хочешь, чтоб тут стало красиво и уютно?

— Хочу. А как?

— Руки приложить надо, вот как! Давай, прежде всего, воды принесём. Тут крана нет. Я заметила колонку во дворе.

Мама схватила ведро, и мы спустились во двор. Колонка располагалась против нашей парадной. К ней выстроилась очередь. В основном женщины.

— Лидочка, вы уже переехали? Когда? — спросила молодая женщина, за которой мы встали. Я вспомнила её красивое лицо в веснушках. Это была Женечка, из маминой гримёрки.

— Только что Васька привёз. Ужас! Темно и спать неизвестно на чём будем. Ветка уже бунтует.

— Так вам не сказали? Вы идите во вторую парадную. Там в квартире на первом этаже справа полно матрасов и ватных подушек. Я тилькы шо бачила, як Мартынов два тюфяка тащил. Завтра стеклить будуть. А пока жгите электричество. Слава богу, подключили дом. У вас лампочка ввёрнута?

— Что-то я не обратила внимания.

— Если нет, возьмите у нас. Костя притащил из театра. Завхоз дал три под расписку. Одна лишняя. — Женечка набрала воды в ведро, — Наша парадная с другой стороны дома, второй этаж, квартира 20. Заходите. Может ещё что-то нужно будет.

Мы отнесли полное ведро домой, и мама пошла за лампочкой. А я стояла посреди тёмной комнаты, задрав голову в потолок, с которого свисал провод, скрюченный как червяк.

— А как ты достанешь? — спросила я вошедшую маму, — Тут так высоко…

— Ой, кошмар! Тут не только высоко… Патрона ж нет.… Куда вкручивать? — мама громко задышала и стала глотать слёзы.

Немного пострадав и повозмущавшись, она встряхнула руками, будто сбросила с себя тяжёлый груз.

— Жизнь продолжается. Пошли за матрасами.

Комнату с матрасами нашли сразу. Там вдоль стены почти до потолка возвышалась гора сваленных друг на друга серых матрасов. В углу беспорядочно навалены подушки. Мама долго выбирала глазами матрас почище. Наконец выбрала и стала вытаскивать его из высокой кучи. Куча наклонилась, и три матраса сползли маме на плечо. Они оказались тяжёлыми и мама, придавленная ими, растянулась на пыльном полу.

— Мамочка! — завопила я изо всех сил, стараясь вытянуть маму за ногу из-под тюфяков.

— Ради бога, не надо так кричать, девочка! — в комнату вошёл высоченный и худющий дядя.

— Там мама лежит под всеми матрасами! Тягните, а то они её задавят, — умоляла я дядю, стараясь спихнуть с мамы верхний матрас.

— Не задавят. Будь любезна отойди, малышка, — он отодвинул меня и стал ловко откидывать с мамы матрасы.

Когда последний матрас был убран, мы увидели маму, лежащую на полу лицом в ладони. Плечи её вздрагивали от тихого и жалобного плача.

— Поднимайтесь, поднимайтесь, девушка, и ради бога не плачьте. Смею надеяться, что ваши косточки не смяты? Давайте вашу доблестную руку и будем выбираться из окопа.

Он протянул маме длиннющую руку с огромной, как лопата ладонью. Мама резко подтянула ноги и, прикрыв колени юбкой, протянула дяде руку. Встав на ноги, она, стряхнув с платья пыль, внимательно посмотрела дяде в лицо.

— Благодарю, большое спасибо. А я узнала вас. Вы Копылов из русского театра.

— Совершенно верно. Рюрик Игоревич, к вашим услугам. А вы, конечно же, прекрасная Лидия Тимош, — он взял мамину руку и поцеловал.

— Ну, зачем же? Руки мы ещё не мыли… а тут так грязно… — мама смутилась и спрятала руку за спину.

— Ради бога, ради бога не смущайтесь. От чистого сердца, исключительно от чистого! — будто извиняясь, пролепетал мягким басом Копылов. — Посему никакая грязь не страшна. И коль так случилось, что господу было угодно свести нас, распоряжайтесь мною, как вам будет угодно. Ради бога, ради бога… обращайтесь.

«Обращайтесь! Будто неясно, что нам нужно тащить матрасы домой. И вообще, какой-то странный этот Копылов… Мишигинэ, сказала бы Нилка и покрутила бы у виска пальцем. При такой худобе выросли такие большие ручищи и ножищи».

Больше всего меня потряс нос Копылова. Казалось, на его длинном и худом лице выросла огромная картошка-синеглазка. Такую картошку всегда искала на базаре Бабуня, считала её самой вкусной и разваристой.

— Может, поможете дотащить пару матрасов до квартиры? — не растерялась мама, — А мы с Ветуней возьмём подушки.

— Всенепременно, с превеликим удовольствием! — воскликнул Копылов и мгновенно скрутил два матраса, как два блина, которые сразу невероятным образом оказались у него подмышками. — Куда прикажете доставить?

— Первая парадная, второй этаж. Дверь открыта … — скороговоркой ответила мама и, отвернувшись, прыснула, не сдержав смеха.

Копылов, которого я уже мысленно прозвала Радибогой, молниеносно исчез с матрасами за дверью, а мы с мамой стали выбирать себе подушки. Ватные и влажные подушки были неподъёмными. От них воняло сыростью и ещё чем-то незнакомым.

— Дезинфекция, карболкой воняет, — сказала мама, — Ничего, мы их на солнышко… проветрим… и никакой заразы.

Войдя в квартиру, мы увидели озадаченного Радибогу. Он смотрел на потолок.

— Если позволите, Лидочка, я исчезну на некоторое время. Нужно разобраться с вашим электричеством. А вы, ради бога, не беспокойтесь, располагайтесь. Я всё устрою в лучшем виде.

— Кажется, мне повезло, Веточка, что матрасы рухнули на меня…. Теперь у нас есть бескорыстный помощник.

— Он так смешно говорит. Всё время — ради бога, ради бога…

— Разговаривает как настоящий русский интеллигент. Он хороший артист. Работает в русском театре.

— Он артист? Юрында! — возмущённо употребила я категорическое Бабунино слово, — Он совсем не похож на настоящего артиста. У него всё не такое, как у артистов. У него только голос добрый и… и ещё глаза добрые…. А сам вот-вот переломается пополам.

Мама достала простыню и постелила на тюфяки, которые уже были аккуратно уложены Радибогой на широкую панцирную кровать.

— А мне кажется, чем меньше артист в жизни похож на артиста, тем лучше он играет на сцене. Но ты этого сейчас не поймёшь. А некоторые и до самой старости не понимают.

Мы услышали какой-то грохот на лестнице. Я выбежала за дверь. По лестнице поднимался кто-то. На спине у кого-то лежал небольшой овальный столик ножками кверху.

— Ура! Радибога стол тащит! — мой крик гулко повторился где-то под высоченным потолком парадной. Наконец стол остановился перед нашей дверью и водрузился на ножки. Красное потное лицо, улыбаясь, спросило тоненьким мальчишеским голосом.

— Тута Лида живе?

— Тут, — удивлённо ответила я мальчишке лет десяти-двенадцати.

— Вот вам Рюрик прислав свой стол. Каже, шо у вас немае.

— Веточка, это наш рабочий сцены, Мишенька. Он из партизан, сын полка. Мы им гордимся, у него даже ранение есть. Миш, а Рюрик Игоревич не придёт?

— Вин шукае вам лампочки та патрон. Пишов до Мартынова, а потим до вас.

Миша осторожно втискивал ножки стола в дверь.

Когда стол поставили на середину комнаты, я немного успокоилась по поводу безобразия, так огорчившего меня раньше.

Потом пришёл Радибога, залез на стол и долго возился с патроном и электрической лампочкой. Всё время прыгал со стола и щёлкал выключателем. Наконец лампочка зажглась и осветила всё убожество пустой комнаты. Но когда мама вытерла чистой тряпкой стол и застелила его белой скатертью, на глазах всё изменилось и потребовало новых преобразований.

Радибога долго смотрел на лампочку, поджав губы и, наконец, изрёк совсем непонятную для меня фразу:

— Она, голая, как скабрезность. Оскорбляет человеческое достоинство. Нужен абажур.

Мама достала из корзинки пирожки от Стеллы, выложила их на большую тарелку, поставила на середину стола.

— Вот угощайтесь… чем богаты… Я вам так благодарна, Рюрик Игоревич. Что бы я без вас делала?

— Ну что вы, ради бога, не стоит благодарности. Теперь мы соседи, должны жить в обоюдном согласии. Актёрские дома всегда отличались дружеской взаимопомощью. Не я, так кто-нибудь другой всенепременно выручил бы вас.

— Ваши актёры тоже здесь получили жильё?

— Исключительно одинокие холостяки.

— Следовательно, вы одинокий холостяк? А я думаю, что ж это вы столом пожертвовали?

— Да я в основном питаюсь в столовой при Доме офицеров. А стол я позаимствовал в разрушенном доме. Думаю, что там можно и для вас что-нибудь позаимствовать.

Кусая пирожок, я почувствовала, что мой подбородок и щеку что-то больно щиплет. Потрогала пальцем и вспомнила, что меня поцарапал котёнок. Не желая огорчать маму, я всё время отворачивала от неё поцарапанную щеку.

— Премного вам благодарен, Лидочка. Таких пирожков я не вкушал уже давно, — аппетитно жуя, сказал Радибога.

Пирожки мы быстро умяли, стоя вокруг стола. Радибога сказал, что нужно позаботиться о стульях и, извиняясь, пятясь спиной, исчез за дверью. Мишка побежал за ним.

Как только мы остались одни, мама сразу рухнула на кровать.

— Ветка, давай покемарим. Что-то шею ломит.

Я с радостью прилегла рядом и мы, обнявшись, засопели.

Проснулись от грохота из первой комнаты. Мама вскочила с кровати и заглянула туда. Я за ней.

— Боже мой, а дрова-то зачем? — услышала я её удивлённый вопрос.

— Так печку затопите та кушать зварытэ, — Мишкин голос звучал звонко с командной интонацией, по-хозяйски. — У вас же мала дытына, треба буде щось варыты. А осё ше дви тубарэтки Рюрик прислав.

— А печка где? — спросила мама, недоумённо разглядывая комнату.

— А це вам шо? — возмутился Миша и закрыл дверь в комнату, где мы спали.

Дверь захлопнулась и мы увидели, что она скрывала белую печку с двумя чугунными конфорками.

— Какая прелесть! — вскрикнула мама и загремела конфорками. — Спасибо, Мишенька! Что б я без тебя делала?

— Рюрику спасыби, он приказав. А я побиг, бо усем шо-то надо. Ну, як кажуть, здоровэньки булы, — и шмыгнул за дверь.

Мама подхватила меня подмышки и закружила по комнате.

— Жизнь на-ла-а-жи-ваа-ется! — запела мама, кружа меня всё быстрей и быстрей. Потом обняла и крепко чмокнула в щеку. Я резко вскрикнула от боли.

Мама уставилась на моё лицо.

— Что у тебя с лицом? Ты красная, как рак!

— Не знаю, болит сильно, — я решила не выдавать Генку с котёнком.

— Быстро умываться! Грязнуля! С мылом, тщательно!

Дала новый кусок ароматного земляничного мыла и, поливая из ковшика мои руки над тазом, заставила сильно намылиться.

— Боже, вода чёрная от грязи! И ты такими руками лицо трогаешь? Вот разнесёт всю моську нарывами, будешь знать, — мама осторожно промокнула мне чистым полотенцем щёки, лоб, подбородок.

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

— Как в воду глядела, — ужаснулась мама утром, увидев моё лицо, — К счастью есть зелёнка. Лидия Аксентьевна специально дала для тебя. Как в воду глядела!

Я не понимала, почему, чтобы дать кому-то зелёнку, нужно в воду глядеть. Меня это очень заинтересовало, но спросить не могла — мои губы, щёки и подбородок будто склеились в один болящий комок. Казалось, открою рот и умру от боли. Я безропотно подставила маме лицо, и она разукрасила его зелёнкой до самого носа.

— Теперь ты настоящая Мавка!

— Какая Мавка? — спросила я, стараясь не шевелить губами.

— Это лесная девочка. Или русалка. У неё волосы зелёные, глаза зелёные, как у тебя. И наверно лицо тоже зелёное. Она живёт в лесу на дереве или в густой траве. Будешь умницей, расскажу сказку про Мавку, которая полюбила человеческого мальчика.

— Счас, хочу счас, — захныкала я.

— Нет уж. Скоро придут окна ставить. Нужно быстренько позавтракать и всё тут укрыть, а то пылищи будет много. Вынимай посуду из газет на стол, а газеты сюда, в печку. Попробуем затопить.

К большому удивлению мамы печка затопилась так, что в стене над печкой загудело.

— Прекрасная печка! Такая сильная тяга. Слышишь, как гудит в грубе? Нужно её немного приструнить, а то дрова быстро прогорят, и я не успею кашку сварить.

Мама встала на табуретку и немного прикрыла заслонку, торчащую в стене над печкой. Пшённая каша в маленьком ковшике быстро закипела и весело забулькала. А мама, поставив на стол «видавшее виды» раскладное зеркальце, приступила к «ежеутреннему марафету». Обычно при этом она обязательно распевалась. Сначала тихонько, чтоб не сорвать спросонья голос. Постепенно набирая силу, переходила к гаммам, которые я терпеть не могла. На лицо наносила ланолиновый крем, вляпывая его пальцами в кожу щёк, лба и под глазами. Пудрилась заячьей лапкой и начинала красить ресницы зубной щёткой. Сначала она плевала в коробочку с тушью, затем долго тёрла тушь щёткой. У мамы были необыкновенно длинные ресницы, но совершенно белые. Достались ей от моего рыжего деда, её отца. Она всегда жаловалась, что её бесцветность отнимает много времени. Когда ресницы были густо накрашены, мама удовлетворённо смотрела в зеркало и восклицала: «Ну вот, хоть на человека стала похожа!» И действительно, она превращалась в красавицу. После завтрака мама говорила: «Последний штрих и я готова к употреблению». Быстро снимала папильотки, красила губы ярко-красной помадой и, схватив свой вишнёвый ридикюль, чмокнув воздух в направлении меня, убегала на репетицию.

Сегодня марафет ограничился только ресницами. Утренняя репетиция отменилась в связи с переселением артистов на новые квартиры.

Мама закутала кашу в старый шерстяной платок, подбросила дров в печку и поджарила лук на сковородке.

Мы ещё не доели кашу, как в дверь постучались. Это была Женечка, соседка мамы по гримёрке.

— Лидочка, скорей собирайтесь и в театр! — запыхавшись, сказала она. — Всех собирают срочно. Обнаружили какие-то махинации с карточками. Вы комбижир получали?

— Нет. Так не завозили его вроде. Я и карточку потеряла наверно. Потеряла всякую надежду.

— Какая ж вы наивная, Лида. Оказывается, завозили. И ещё привезли в театр американские подарки. Ну, якась там помощь в посылках от союзников, из самой Америки. Сетку захватите. Сказали, что посылки большие.

— Ой, а как же окна? Сказали, чтоб мы ждали с утра, — всполошилась мама.

— Окна перенесли на завтра. А талоны на жир нужно показать, что вы не получали. Там какой-то следователь ждёт всех. Ну, я побежала, ещё других надо оповестить. Да, паспорт не забудьте!

Мама занервничала, забегала по квартире в поисках карточек на жир, паспорта, юбки и большой авоськи для американской посылки.

— Я с тобой, я тоже хочу в театр, — заканючила я, дёргая маму за юбку.

— Посмотри на себя в зеркало, на кого ты похожа, — она сунула мне в лицо зеркало. — Настоящая кикимора. Теперь в театр долго не пойдёшь. Пока не заживёт. Иди лучше во двор погуляй. Познакомься с новыми друзьями.

— Они смеяться будут, что я зелёная. И дразниться…

— Подумаешь, дети часто в зелёнке ходят. Скажи, что ты Мавка. Понятно? Или сиди дома. Я побежала.

Мама ушла. Я взяла зеркало и стала разглядывать своё лицо. То, что я увидела, повергло меня в отчаяние. Вся нижняя часть лица от носа до подбородка была покрыта зелёными нарывами. Кое-где подсохло, но в основном лопнувшие нарывы блестели жёлто-зелёным налётом. Я решила умыться с мылом. Когда я намылила лицо, больно защипало, и я сразу стала смывать мыло водой. Осторожно вытерев лицо полотенцем, посмотрела в зеркало. Стало ещё хуже, так как к жёлто-зелёной палитре добавилась ещё и краснота. «Попудриться надо» — подумала я, и взяла пудру. Пудра ложилась неровно, комками, которые я пыталась размазать по лицу заячьей лапкой. В полумраке комнаты мне показалось, что под слоем пудры исчезли и зелёнка, и нарывы.

Немного постояв перед дверью, я решила взять с собой Тамилу, чтоб позадаваться перед новыми друзьями. Прижав к груди куклу, решительно стала спускаться по лестнице. Моё сердце весело стучало в предвкушении новых знакомств. Прежде чем выйти во двор, я постояла перед дверью парадной, набираясь смелости. Потом резко толкнула дверь и шагнула во двор. После тёмной парадной меня ослепило солнце, и в первую минуту я ничего не могла разглядеть. Привыкнув к солнечному свету, огляделась по сторонам. Мимо, с визгом и свистом пробежала орава мальчишек. За ними гналась растрёпанная тётя с веником в руках.

— Я вам покажу, паразиты, як топтать мои грядки! — орала она на весь двор, — Я до родителей пойду! Я вам покажу, дэ раки зимують! Босяки!

Я шагнула во двор по направлению к группе девчонок, стоящих на огромной куче песка. Они смеялись, показывая совочками на убегающих мальчишек. Одна девочка примерно моих лет, увидев меня, схватилась за живот и расхохоталась ещё больше, чем прежде.

— Ой, дывысь, Элька, шо за кикимора до нас пришла! Ха-ха-ха!

На её возглас все девчонки повернулись ко мне. Я стояла у основания кучи песка и улыбалась.

— Ну и морда! Гуляй отседова! А то ещё заразишь нас своей коростой! — разглядев меня, крикнула другая девчонка.

— Это не короста… Меня котёнок поцарапал… — улыбаясь, с надеждой на знакомство объяснила я.

— Ой, гля, она ещё и лыбится! Вали, вали отседова, а то в песок закопаем. Кикимора зелёная!!! — опять крикнула первая.

— Я не кикимора, я Мавка, — примирительно промямлила я, и отступила на шаг, всё ещё улыбаясь.

— Ну и умора! А напудрилась как! Вот счас мы тебя ещё попудрим песочком, раз ты Мавка! — крикнула одна из девчонок и, набрав полный совок песка, замахнулась на меня.

Девчонки, не дожидаясь, пока она бросит в меня песок, стали набирать его в совки и бросать его мне прямо в лицо, приговаривая:

— Вот тебе, вот тебе, кикимора коростявая! Чучело огородное, а не Мавка!

Песок был ещё влажный. Видимо его привезли сегодня утром. Песок тяжёлыми лепёшками бил мне в лицо, в шею, в грудь. Я, вместо того чтоб убежать, стояла как вкопанная, ничего не видя перед собой, так как песок попал в глаза, в рот, который всё ещё был открыт в улыбке. Заслонившись Тамилой, я присела на корточки и свободной рукой стала протирать глаза. А песок под восторженные крики девчонок продолжал засыпать мои волосы и плечи.

— Закопаем заразу, закопаем! Чтоб знала! Холера зелёная! — раздавался победный крик девчонок.

Я пыталась встать, чтоб убежать, но мои ноги дрожали и не слушались меня. Так и сидела на корточках, сжавшись в комочек и тихо скулила, как мой Жулик, когда на него замахивался ногой кто-нибудь из мальчишек. Я не понимала, почему он никогда не убегал, а просто скулил, прижавшись к земле. Мой рот был набит песком, глаза больно резало. Но это было ничто по сравнению с невыносимой обидой.

Внезапно смех девчонок прекратился, и сильные руки, взяв меня подмышки, стали поднимать с земли.

— Вставай, вставай, дытынко. Ты чия? Я тебя ше нэ бачила тут, — прозвучал ласковый женский голос у меня над ухом. — Брысь, фашистки! А вы, Элька та Ритка, держитесь, бо я всё расскажу вашему деду.

— Я дочка Лиды Тимош, — сдерживая рыдания, ответила я незнакомой тёте.

— Ой, боже ж мой, боже, шо они с тобой сделали! — приговаривала тётя, стряхивая с меня песок. — Так Лида твоя мамка?

Я громко ревела на весь двор, а добрая тётя куда-то меня тащила. По звуку льющейся воды я поняла, что мы у колонки. Тётя наклонила меня и стала смывать водой с моего лица песок. Было нестерпимо больно. Глаза, щёки, подбородок щипало, резало. Я от боли выдиралась из тётиной руки, сжимающей мои рёбра. Другой рукой она плескала водой мне в лицо. Холодная вода немного успокоила мою боль, и я приоткрыла глаза.

— Ну, шо, полегчало? — спросила тётя и стала вытирать моё лицо своим фартуком.

— Больно, — проскулила я.

— Ой, у тебя ж уся мордочка в нарывах та в зелёнке! А где Лида? Нужно срочно до врача!

— Мама пошла в театр за посылкой…

— А-а, знаю… все пошли. Шо ж делать? Может случиться заражение. Слухай сюда. Мы зараз пойдём до меня, я переоденусь, и побежим быстренько до больницы. Там тебе сделають дезинфекцию. Потерпи трошки, бедна дытына.

Тётя взяла меня за руку и потянула за собой. Она жила на первом этаже в той парадной, где мы с мамой брали матрасы.

— Я Туся, — переодеваясь в другое платье, представилась тётя. — Костюмершей в театре. Побежали быстренько, шоб бактерии не залезли под кожу, — и Туся засмеялась.

Тусю я сразу полюбила. Она меня пожалела. Я почувствовала себя гораздо лучше, несмотря на боль и обиду. Больница находилась совсем рядом за углом, но я почти ничего не видела из-за рези в глазах и текущих слёз. Туся, обнимая меня, тащила вперёд.

— Травмпункт налево, в самый конец — ответил женский голос на Тусину жалобу. И мы пошли по длинному тёмному коридору.

— Счас тебя обработають, и всё будеть хорошо, — сказала Туся и усадила меня на стул.

Я прижалась всем телом к моей спасительнице. Вскоре открылась дверь кабинета и нас позвали. Сквозь слёзы я видела расплывчатый силуэт женщины в белом халате. Она подтащила меня к окну и стала разглядывать моё лицо. Туся подробно рассказала о моей беде. Осмотрев меня, врачиха запричитала:

— Ой-ёй-ёй, будем промывать. Не бойся, девонька, это не больно.

Она подставила к моему подбородку овальную мисочку и, взяв большую оранжевую клизму, заставила меня закрыть глаза. По лицу полилась тёплая водичка, стекая в мисочку. Я не шевелилась. Обмыв лицо, врачиха осторожно промокнула мне глаза чем-то мягеньким, и велела их открыть.

— Теперь повыше подними головку и как можно шире открой глазки. Постарайся не моргать, деточка.

Спокойный, ласковый голос и нежные прикосновения врачихи успокоили меня, и я подчинилась. Открыв широко глаза, я увидела перед собой доброе морщинистое лицо. В первую минуту мне показалось, что это Бабуня. Я даже всхлипывать перестала.

— Да, вы во время пришли. Сейчас промоем глазки и закапаем. Потом я выпишу рецепт.

Хорошенько промыв мои глаза под краном, и нежно вытерев их марлечкой, врачиха закапала в каждый глаз по целой пипетке какого-то лекарства. Мои слёзы обильно текли по щекам, а врачиха нежно их вытирала.

— Умничка. Ты такая терпеливая девочка. Если будешь так же терпеливо лечиться, то твоя симпатичная мордочка очень скоро будет опять здоровой и красивой. Ты же у нас красавица, правда? — серьёзно сказала врачиха, садясь за стол.

От этих слов я заулыбалась. Меня хвалила тётя врач! По моему телу разливалось тепло и благодарность. До сих пор меня никто и ни за что не хвалил и не называл красавицей. Даже Бабуня. Мне захотелось сказать врачихе что-нибудь приятное, но я не знала что. Наконец я, заикаясь, выдавила из себя слова, услышанные от Радибоги вчера, когда он хвалил пирожки:

— Премного вам благодарная. У вас тут просто жуть, как светло и красиво. Мне даже совсем уже не больно, — и застеснявшись своих слов, я уткнулась в юбку Туси.

Туся и врачиха захохотали.

— Да ты ещё и воспитанная, не только терпеливая. Будешь моим лучшим пациентом. Придёшь ко мне ещё? — уже серьёзно сказала врачиха.

— С превеликим удовольствием! — опять вылетело из меня Радибогино.

— Ну, давай рассказывай, кто ты, где живёшь, кто твои родители? Мне всё надо записать, — сдерживала смех врачиха. — Я так понимаю, что это не мама, а твоя спасительница. Да?

— Да. Это Туся. А я Света, дочка Лиды. Лида, она Наталка в театре. А папа с нами не живёт, и он Мыкыта. Мы с мамой переехали в новую хату, и там темно. Я пошла гулять во двор, а они стали обсыпать меня песком. Прямо целые совки кидали. А меня котёнок на старой квартире поцарапал. Туся наругала девчонок и сказала, что нажалуется ихнему деду. Правда Туся? — выпалила я как из автомата. Такого длинного монолога я ещё никогда не произносила.

Потом Туся рассказала всё правильно, как надо. Фамилию и адрес. А врачиха выписала рецепт на стрептоцид и на какой-то раствор. Велела передать моей маме, чтоб она два раза в день промывала мои ранки раствором, а потом присыпала их стрептоцидом.

— Думаю, всё быстро заживёт, если будешь часто мыть руки и лечиться. Запомни, Света, все болезни от грязи. Ты всё поняла? — Врачиха погладила меня по голове и легонько шлёпнула по попке, совсем как Бабуня. — А вы всё передайте её маме, — обратилась она к Тусе, — пусть не затягивает, сейчас же в аптеку! Если будет ухудшение, то немедленно к врачу на приём. Могут даже в больницу положить.

— Тётечка врачиха, я боюсь в больницу! Я буду сама вылечиваться, честное слово!

— Во-первых, я не врачиха, а медсестра. Твоя врач на втором этаже в шестом кабинете. Запомнила? Но я думаю, что до врача дело не дойдёт. Ты же дала честное слово. И чтоб больше никаких котят! Всё, идите.

Туся отвела меня домой, оставила на столе рецепт и сказала, чтоб мама обязательно заглянула к ней, когда придёт. Я легла на кровать и заснула.

АМЕРИКАНСКАЯ ПОСЫЛКА

Проснулась от маминых радостных восклицаний и заглянула в первую комнату. На столе стояла огромная картонная коробка. Мама вынимала из неё высокие железные банки и выставляла на стол. Таких банок я никогда не видела. Они были не круглые, а четырёхугольные, как кирпичи.

— Что это? — спросила я, дотрагиваясь до самой большой банки, на которой была нарисована корова.

— Это, Веточка, американская тушёнка.

— А зачем она?

— Мы будем её кушать, она очень вкусная. Только подожди, я всё вытащу.

Мама продолжала вытаскивать из коробки банки и маленькие коробочки. Разглядывая каждую, восторженно восклицала:

— Джем! Паштет! Мармелад! А это наверно конфеты, — она рассматривала красивую коробку, на которой были нарисованы мальчик и девочка. Они зубами растягивали коричневую резинку.

— Не-ет, они тянут резинку. Нужно считать раз-два-три. Кто первый успеет отпустить резинку, не получит по губам. А кто не успеет, получит. Мы так играли в Одессе, когда находили на развалке резинки.

— А зачем же американцам присылать нам резинки? Спорим, это конфеты? — мама, загадочно улыбаясь, вскрыла коробку.

В коробке действительно лежали большие, в половину маминой ладони шоколадные конфеты, завёрнутые в прозрачную блестящую обёртку.

— Видишь, я права. Стоп! — мама шлёпнула меня по протянутой руке, — конфеты после обеда.

Покрутив в руках банку тушёнки, мама засмеялась.

— Какие молодцы эти американцы! А я-то думаю, как её открыть. Смотри, Ветка, как замечательно придумано!

Мама стала крутить ключик, приделанный к банке сбоку. На ключик наматывалась тонкая железная лента, вскрывая банку без особых усилий. Когда крышка отделилась от банки, по комнате сразу распространился дивный запах. У меня потекли слюнки, и я вспомнила Дусю и её баланду, которую она варила во дворе на примусе для детей.

— Дай, дай! Я унюхала, узнала! Я знаю, это так вкусно, — запрыгала я вокруг стола.

— Нет! Мы сварим тушёнку с картошечкой. Будет суп. Мы давно не ели жидкого.

Я сидела на табуретке и терпеливо ждала, пока мама растопит печку и почистит две картошки. Мои глаза внимательно наблюдали за каждым маминым движением. А в животе урчало от предвкушения вкусной еды.

ПЕРЕМИРИЕ

В дверь постучались. Я спрыгнула с табуретки и открыла дверь. На пороге стояли две девчонки. Одна в руках держала мою куклу Тамилу, прикрывая ею своё лицо. Другая — пряталась за её спиной, опустив голову.

— Твоя кукла? — тихо спросила первая, вытянув руки с куклой перед собой.

— Моя… — смутилась я и выхватила Тамилу из её рук.

Кукла была растрёпана и растерзана. Одной туфельки не было, оторванные от юбок рюшки, висели жалкими лохмотьями, а грязное лицо Тамилы одним глазом испуганно смотрело на меня сквозь спутанные локоны. Глиняный ком подкатил к моему горлу.

— Это не мы… это хлопцы её футболили… а мы забрали… Мавка, ты, пожалуйста, прости нас за… за то… что мы кидались песком на тебя. Мы больше никогда не будем, — опустив глаза и теребя подол юбки, говорила первая девчонка. Вторая мотала головой в такт её словам.

Я молчала, глотая слёзы.

— Давай дружить… Я Рита, а это моя сестра Элька. Ты завтра выходи во двор. Мы будем играть в танке. Выйдешь?

— Выйду… — ответила я и захлопнула дверь.

— Подружки приходили? — спросила мама, помешивая суп.

— Да-а, Ритка и Элька, — ответила я, будто речь шла о чём-то само собой разумеющемся.

— Я их видела, они с первого этажа. Внучки нашего заслуженного артиста Панько. Красивые дивчата.

Поначалу от слов девчонок — их извинений и предложения дружбы — у меня, как часто говорила мама, камень с груди свалился. Чувство радости переполнило меня. Но когда мама сказала, что они живут на первом этаже, я поняла, что живут они за той чудесной дверью, за которой должны жить принцессы. Радость куда-то испарилась, я насупилась и завертела кулачками. Мама заметила перемену в моём настроении и строго спросила:

— Что опять не так? У нас такие шикарные подарки, а ты совсем не радуешься.

— Я радоваюсь. Только я не знаю, кто эти мириканцы, что у них такое всё вкусное, — схитрила я, так как не хотела признаться, что мне не нравится наша некрасивая дверь, что Ритка и Элька живут за принцессочной дверью, и у них есть повод задаваться передо мной.

— Не мириканцы. Надо говорить а-мериканцы. Они живут в Америке. Америка такая страна.

— Такая странная? — поправила я маму, так как не знала слово «страна», а «странная» мне показалось более подходящим.

— Нет, Ветуня. Страна это вроде где-то… в стороне, далеко на нашей Земле живут совсем другие люди. И место, где они живут, называется страной Америкой, а сами они — американцы. Есть ещё немцы, французы, … в общем, стран так много, что всех не перечислишь.

— А немцы тоже живут в стране?

— Ну конечно — немцы живут в стране Германия, во Франции живут французы… и так далее, — ответила мама раздражённым тоном, наливая в тарелку горячий ароматный суп. — Давай садись и лопай. Не знаю, как ещё тебе объяснить про страны. Пойдёшь в школу, всё поймёшь. А вкусное, потому что у них не было войны.

Мама сложила все банки обратно в коробку и поставила её под стол.

— Без спроса в коробку не лазить, — строго сказала она и принялась за суп.

Мы не ели, мы наслаждались. Большой кусок тушёного мяса в моей тарелке исчезал медленно. Растягивая удовольствие, я откусывала по маленькому кусочку и глотала, почти не жуя — он сам таял во рту. После супа на закуску мама дала мне долгожданную конфету.

— Ну-с, теперь на боковую, спектакль никто не отменял, можно пол часика покемарить, — и она, прикрыв дверь, с удовольствием рухнула на кровать в другой комнате.

ТЯНУЧКА И СКАКАЛКА

Американская конфета никак не хотела разворачиваться. Я пыталась своими тупыми ноготками отковырнуть место склейки обёртки, щипала, мяла вожделенную конфету, кусала прозрачную обёртку зубами изо всех сил. Но не тут-то было! Конфета была недоступна. Я возненавидела американцев.

— Так издеваться над дитями, — шептала я со злостью, — поцы, мишигинэ, малахольные дураки, фашистские захватчики, поганое говно ваши конфеты! — я пыталась припомнить все ругательства, употребляемые мальчишками в одесском дворе.

— Ты на кого так злишься?

Пол часика прошли, и мама выглянула из комнаты.

— На ам-ри-канцев! — крикнула я и швырнула конфету в угол.

— Что? Невкусная? — удивилась мама.

— Не знаю, она, зараза, не разворачивается! — и я в слезах бросилась маме в колени.

— Ну-ка, подними.

Мама взяла конфету и стала разглядывать её со всех сторон. Потом спокойно произнесла:

— Дурочка, смотри. Видишь этот малюсенький пиптик?

Она своим длинным ногтем отковырнула маленький закруглённый кусочек обёртки и потянула за него. Обёртка разделилась на две части и открылась конфета.

— Видишь, как просто? Как банка с тушёнкой. Тот же принцип.

Мои зубы с трудом вошли в сладкую, пахнувшую шоколадом мякоть конфеты, но не откусили кусок, быстро таявший на языке. Тогда я потянула конфету от себя. Она не оторвалась, а тонкой резиновой ленточкой вытягивалась и вытягивалась на всю длину руки. И всё равно не откусывалась. Когда длины руки уже не хватало, я подтянула языком длинную, словно соплю ленту конфеты и рот полностью заполнился.

— Вкусно? — спросила мама, надевая юбку.

Я хотела восхититься вкусом конфеты, но зубы завязли в сладкой тающей массе и рот не открылся.

— М-м-м — промычала я с растерянной улыбкой.

— То-то же! А ты ругаешь американцев. Ну, всё, я побежала. Конфеты больше не трогать, а то я тебя знаю.… Поужинаешь супчиком. Он будет ещё тёплый. Печка чудо, долго держит тепло.

Мама чмокнула губами в мою сторону и скрылась за дверью. А я продолжала сражаться с конфетой. «Если б у меня руки были длиннее, она оторвалась бы» — думала я, осторожно, боясь захлебнуться, проглатывая слюну, скопившуюся во рту. Постепенно конфета таяла на языке, и я с удовольствием её заглатывала. Кусок конфеты, который я держала в руке, медленно приближался ко рту. Наконец конфета приблизилась к губам, и я вонзила зубы в следующий кусок. Откусить мне не удалось и в этот раз. Всё повторилось. Я подобно корове жевала и жевала дурацкую, вкуснющую сладость, так ни разу не откусив её.

«Наверно эти американцы специально придумали такую большущую конфету, чтоб ребёнок не смог оставить кусочек на потом, а за один раз съедал её всю» — с восхищением подумала я.

Захотелось пить. Выпив целых два стакана воды, я вспомнила о приглашении девчонок. Выйдя во двор, увидела детей, стоящих двумя шеренгами друг против друга. У каждого во рту торчало по куску конфеты. Они медленно отходили друг от друга назад, а между ними тянулась тонкая коричневая лента. Шеренги потихоньку раздвигались. Среди детей я увидела Ритку и Эльку. Они, попискивая от удовольствия, тоже растягивали свою конфету. Наконец коричневая лента, соединяющая их, превратилась в почти невидимую ниточку и… оборвалась. Они быстро всосали губами висящие, будто сопли, концы конфеты и победно заорали:

— Ура! Мы первые! Мы победили!

Стоящая рядом с сёстрами пара мальчишек возмущённо запротестовала, всасывая остатки своей конфеты:

— Ага! Так нечестно! Вы дома репетировали, а мы первый раз.

— И ничего мы не репетировали! Мы тоже первый раз. Соревнование честное! Тянучка наша, мы выиграли.

В траве на большом камне лежало несколько конфет. Ритка схватила одну и положила в карман. Заметив меня, крикнула:

— Мавка! Иди к нам соревноваться тянучками. У тебя есть тянучка?

— Нет, я уже её съела.

— Ни фига! Как же ты умудрилась одна? Тянучка всегда на двоих, чтоб растягивать удовольствие. Нас дедушка научил.

— Я не знала и сильно намучилась.

— Оно и видно. Вся моська разукрашена. И зелёное, и жёлтое, и коричневое! Ха-ха! — держась за живот, смеялся один из хлопцев, показывая на меня пальцем.

— Не обижайся, он проиграл и злится. Ну что, будем тянуть? Я тебе одолжу, которую мы выиграли, — снисходительно произнесла Ритка, протягивая мне конфету.

В животе у меня забулькала вода и подступила тошнота.

— Не-а, не хочу. Я в танк хочу. Вы же в танк меня звали.

— В танк, в танк! Я тоже хочу! — обрадовалась Элька.

— Сегодня наверно не получится. Танк заняли большие хлопцы, — с досадой заявила Ритка. — А давайте завтра первые придём и захватим танк. А то они хитрые опять займут и будут в войну играть. А счас давайте в классики играть или прыгать через скакалку. Нас как раз трое.

У Ритки на талии была завязана толстая верёвка. Развязав её, она предложила:

— Я скакаю первая, Элька вторая, а Мавка последняя.

Она протянула один конец верёвки Эльке, другой мне. Я взяла верёвку, но понятия не имела, что с ней делать.

— Ну, крутите, чего вы!

— Я не умею, — сказала я, тиская конец верёвки.

Ритка выхватила у меня конец верёвки и встала напротив Эльки в нескольких шагах. Они дружно стали крутить верёвку. Вверх-вниз, вверх-вниз.

— Поняла?

— Ага, — я взялась за свой конец и стала крутить верёвку. Но у меня не получалось крутить её одновременно с Элькой. Я всё время запаздывала, верёвка путалась, задевала землю, поднимая пыль.

— Нужно вместе с Элькой, вот так, смотри. Раз-два, раз-два! Крути повыше, чтоб о землю не шмякалась, — и верёвка стала описывать ровные круги в воздухе, не касаясь земли.

Взяв верёвку, я изо всех сил старалась попасть в ритм Элькиной руки. Даже вспотела. А Ритка раздражённым голосом считала — раз-два, раз-два, вверх-вниз, вверх-вниз. В конце концов, я поймала ритм, и у меня стало получаться. Самым сложным оказалось держать руку постоянно на определённой высоте, чтоб верёвка не касалась земли. Ритка встала у средины верёвки и крикнула:

— Раз-два-три!

Мы с Элькой стали дружно крутить верёвку, а Ритка ловко перепрыгивала через неё. Я очень волновалась, стараясь не потерять ритм. Пот ручьями катился по щекам. Защипало подбородок. Свободной рукой я стирала пот, но это не помогало. Я сбилась с ритма. Верёвка скрутилась и ударила по щиколоткам Ритки.

— Проиграла, проиграла! Моя очередь! — радостно закричала Элька, протягивая верёвку Ритке.

— Ничё не проиграла, — возмутилась Ритка, — Это Мавка виновата! Она не умеет крутить! Давайте сначала!

Я заметила, что Ритка главная, а Элька во всём ей подчиняется. Хоть и сёстры, а внешне совсем не были похожи друг на дружку. Ритка высокая, худая, на тонких длинных ножках, как цапля. Волосы тёмные, густые, жёсткие, как проволока и вьются. Глаза чёрные. Когда смотрят на тебя, будто вонзаются чем-то острым. Хочется сразу подчиниться. А Элька маленькая, пухленькая, с реденькой чёлочкой и тоненькими косичками. Голубые глазки и курносый носик. Всегда помалкивает и поддакивает Ритке. Потом как-то они сказали, что они от разных пап и что вообще у них целых три папы. Будто есть ещё сестра Гетка, Генриетта, самая старшая. Они сейчас с мамой поехали в Одессу к Геткиному папе в гости. Он теперь будет главным ихним папой. И они все трое будут Базилевичи.

Мне расхотелось крутить верёвку. В Одесском дворе такой игры не было. Верёвки ценились на вес золота, как говорила Бабуня. Вдруг я с ужасом представила себе, как буду прыгать через верёвку, когда придёт моя очередь. Но тут на моё счастье во двор вышла тётя и стала звать сестёр домой.

— Маргарита! Элеонора! Домой! Ужинать! Дед зовёт!

— Идём, ба, счас!

Ритка схватила верёвку и сказала, обращаясь ко мне:

— Завтра утром мы зайдём за тобой и пойдём в танк. Будем играть в домик. У тебя есть игрушки?

— Есть. И печечка и посудка…

Я стояла посреди двора одна и смотрела на танк, по которому лазили мальчишки и кричали писклявыми голосами:

— Кецык, сдавайся, ты в плену, вылезай! Поведём на расстрел.

Из дырки наверху танка появился рыжий пацан с поднятыми руками.

— Тебя расстреляет боевой партизан Тюля, — строго сказал самый высокий, бритый наголо мальчишка. К груди он прижимал деревяшку, похожую на винтовку.

Мальчишки повели рыжего на расстрел в конец двора за дом. Глядя им вслед, я чувствовала жалость к рыжему Кецыку. Двор опустел. Я пошла домой. Суп действительно был ещё тёплый, но мне совсем не хотелось есть. В животе всё ещё булькала вода при каждом движении. Казалось, что я больше никогда не захочу есть.

ПОХОД В КИНО

По утрам мама всегда за что-нибудь ругала меня. Нет, она не кричала, а просто, монотонным голосом выговаривала своё недовольство мной — «читала нотации». Одновременно мама умудрялась делать что-нибудь полезное по хозяйству — готовить завтрак или «наводить марафет на лицо». Обычно «воспитательный час» заканчивался фразой — «Ты всё запомнила? Повтори».

Это «повтори» каждый раз ввергало меня в панику. А вдруг я что-нибудь забыла!

В этот раз «воспитательный час» к моему удовольствию был кратким и совсем не мучительным. Мама только немножко пожурила меня за то, что я не рассказала про посещение больницы, не отдала ей рецепт и не передала просьбу Туси. Поэтому Тусе пришлось в гримёрке при всех рассказывать какая я «розумняча была в кабинете у врача». Мне даже показалось, что мама с удовольствием продолжила бы Тусин рассказ, если бы в дверь громко не постучали. Это пришли стекольщики. Четверо. Они затащили в квартиру мешок с инструментами, две высоченные двойные рамы и несколько огромных стёкол, проложенных кусками картона.

— А вдруг рамы не подойдут… — засомневалась мама.

— Ошибаетесь, хозяйка. Цэ ж квартыра чотыри… значить рамы ваши. Мы на той неделе мерку сняли.

Мама накрыла стол с посудой и вещи, лежащие на кровати простынями. Красиво меня нарядила, и мы вышли из квартиры. А рабочие сразу же стали крушить кирпичи в оконных проёмах.

Мама вела меня за руку, и пока мы шли по двору, оглядывались на наши окна. Оттуда на землю летели куски кирпичей. Место, куда падали обломки, было огорожено толстой верёвкой. На ней трепыхалась на ветру красная тряпочка.

Я гордо шагала по улице рядом с мамой. Сначала мы зашли в аптеку, чтоб купить по рецепту лекарство. Аптекарша жалостливо посмотрела на мою мордочку и предложила маме купить ещё и витамины:

— У ребёнка должно быть диатэз. При ослабленном организме это часто бывает.

Она протянула маме маленькую коробочку из белого картона. Мама тут же вскрыла её и сунула мне в рот жёлтенький кисленький шарик.

— Только одно драже в сутки, не больше, а то пойдёт аллергия по всему телу.

Три незнакомых слова — диатэз, драже, аллергия — показались мне очень красивыми, тем более что относились они ко мне. И я, шагая рядом с мамой, с гордостью повторяла в такт шагов:

— Диа-тэз, дра-же, аллер-гия! Диа-тез, дра-же, аллер-гия!

Справа от аптеки на весь квартал протянулась площадь. Я запомнила её по каменному дядьке, лежащему носом к земле, когда мы ехали в телеге на нашу новую квартиру. Теперь он возвышался над площадью, стоя на широком гранитном постаменте, торжественно подняв голову и протянув вперёд руку с каким-то свитком. На его макушке сидел голубь и клювиком чистил пёрышки. Нос у дядьки был совершенно белый. Мне стало смешно, и я сказала маме, что дядя напудрился. Мама тоже рассмеялась и сказала, что это голубь накакал ему на нос. Мы долго хохотали, никак не могли остановиться. Вдруг мама посерьёзнела и с опаской оглянулась на людей, проходящих мимо. Резко зажала мне рот ладонью.

— Хватит ржать, — прошептала она, — а то подумают, что мы смеёмся над Кировым.

В конце площади под белыми тентами торговали газировкой и мороженым. Мама решила купить нам по порции мороженого. Мороженое я никогда ещё не ела. Замерев, с интересом наблюдала, как продавщица положила на дно железной коробочки квадратик вафли. Ложкой выгребла из бидона, обёрнутого мешковиной со льдом, белую замороженную массу, наполнила ею коробочку, хорошенько утрамбовала её, сверху положила ещё один квадратик вафли и, нажав на палочку, торчащую под коробочкой, выжала себе на ладонь готовый брикетик мороженого и протянула мне. Я взяла брикетик двумя руками и не понимала, как к нему подступиться. Беспомощно посмотрела на маму.

— Смотри, как надо есть его, — улыбнулась мама и стала вылизывать мороженое между вафлями, ловко держа его всего двумя пальцами.

Ну и намучилась же я, прежде чем съесть это неудобное, но вкуснющее мороженое! Мама вытащила из ридикюля кусок лигнина и осторожно вытерла мой нос и подбородок. Носовых платков у нас тогда ещё не было, и все артисты пользовались лигнином. Эти жатые, как креп-жоржет, белоснежные, и мягкие как бархат листы бумаги выдавались артистам, чтоб стирать грим с лица после спектакля. Мама экономила лигнин. Разгримировывалась старой простынёй, разорванной на маленькие лоскутики. Их она тоже экономила, вываривая в тазике со щёлоком.

А потом было кино. Пройдя пару кварталов от площади, мы подошли к двухэтажному дому, у которого толпилась большая очередь.

— Там что-то выкинули? — вспомнила я Бабунины слова, которые она восклицала, увидев очередь: «О! Знов шо-то выкинули».

— Нет, Веточка, это кинотеатр «Сивашец». Смотри, вон афиша.

Она подняла голову и показала пальцем. Там высоко на стене дома висела огромная картина, нарисованная яркими красками. На меня смотрел, скаля белоснежные зубы, держась за толстый канат, голый по пояс, молодой мускулистый дядя. На плече у него сидело большущее мохнатое чудовище и тоже скалило зубы. Только зубы у чудовища были жёлтые и кривые. Создавалось впечатление, что дядя и чудовище висят на канате в воздухе, среди густой листвы. Мама прочла надпись под картиной:

— Тарзан. Фильм взят в качестве трофея. О! Это как раз то, что нам нужно. А я ломаю себе голову, как нам убить время, пока будут вставлять окна.

Мама часто употребляла непонятные мне выражения: «камень с души свалился» или, к примеру, «руки не доходят». В моём воображении сразу возникала картина — мама стоит на руках, её юбка падает на пол, закрывая лицо и обнажая трусы. «Ей же ничего не видно, поэтому руки и не ходят» — думала я и хихикала, В такие минуты маме наверно казалось, что я недоразвитая, и она странно поглядывала на меня.

И вот теперь мама хочет «убить время» и при этом радуется. Совсем не радостно. Слово «убивать» имело для меня единственное и страшное значение, связанное с Бабуниными «ужастями» о войне. Правда, я не заметила, чтоб мама ломала себе голову. Может и убивать не будет?

— Я не видела, когда ты ломала себе голову… это же больно, — пожалела я маму.

— Глупышка! — засмеялась мама, — Это просто такое выражение, когда человек о чём-то мучительно думает и не может найти выход из положения.

— А-а. Значит «убить время» это — выражение?

— Ну да. Это значит, что есть много свободного времени, а ты не знаешь, куда его девать.

— А-а. Значит, по всамделишному ты его убивать не будешь? — с облегчением спросила я маму.

— Ну что ты? Время убить невозможно. До него даже дотронуться нельзя. Оно само ускользает. И вернуть нельзя. Его можно только правильно использовать. Больше всего жалко неиспользованного времени… Потраченного впустую. А мы с тобой его потратим на кино! Стой тут под деревом, я сейчас…

Мама стала протискиваться сквозь толпу. Люди раздражённо отталкивали её, а она, улыбаясь и извиняясь, продвигалась к входу в здание.

— Извините, пропустите. Мне не в кассу, мне к администратору…

Наконец она исчезла из виду. Я стояла под деревом и, переминаясь с ноги на ногу, крутила кулачками. От волнения зачесались мои кости. Не могла оторвать взгляда от мохнатого чудовища. Вспомнила сказку «Аленький цветочек», рассказанную однажды Жанной, когда мы жили у Лидии Аксентьевны. Тогда я не могла себе представить чудовище, в которого превратился принц. «Наверно то чудовище было такое же, как это» — подумала я.

— Ветуня, скорей иди сюда! — очнулась я, услышав мамин голос, — Сеанс уже начинается, там пока идёт журнал, мы успеваем.

Мама крепко схватила меня за руку и потащила сквозь недовольную толпу к двери в кинотеатр.

— Как повезло, администратор узнал меня! Дал контрамарку. Я даже не надеялась, столько народу.

— А там, на картине у дяди на спине сидит «сашество»… Оно скушает дядю?

— Не «сашество» а существо. Не перенимай у Бабуни неправильных слов. Повтори — су-ще-ство.

— Су-ще-ство. Оно поганое? Злое?

— Это обезьяна. Помнишь, Бабуня рассказывала про дедушкину обезьянку, которую он привёз из Африки? Это такая же, только большая. Обезьяны людей не едят.

Мы вошли в фойе кинотеатра. Мама отдала билетёрше контрамарку и та провела нас в тёмный зал. Там громко звучала музыка. А далеко впереди со стены прямо на нас двигался огромный трактор с ковшом, полным земли и битых кирпичей. Мне показалось, что сейчас содержимое ковша обрушится на наши головы, и мы погибнем. В нашем дворе тоже работал такой трактор, разгребая остатки разрушенного дома. А рабочие то и дело орали во всё горло, отгоняя любопытных пацанов — «Бэрэжись! Засыпэ!». Я завизжала от страха и уткнулась головой в мамину юбку.

— Тише, тише, не бойся, — мама взяла меня на руки.

Я не могла открыть глаза и крепко стиснула мамину шею. Почувствовала, что мама села куда-то и умостила меня к себе на колени.

— Что это? Я боюсь…. Идём отсюдова, я хочу на вулицу. Тут жутко… — потихонечку хныкала я в мамину шею.

— Это кино, Ветуня, надо смотреть туда, — мама пыталась оторвать мою голову от себя и силой поворачивала её в сторону, где двигалась страшная машина с ковшом.

Я сопротивлялась, отталкивая мамины руки. Музыка резко остановилась, что-то угрожающе затрещало, зашипело, и сквозь шипение и треск стала пробиваться, как слабый ручеёк, тихая, приятная мелодия. Прекратив сопротивление, я повернула голову и, приоткрыв один глаз, увидела на стене чёрно-белое поле. Сначала мне показалось, что это море — по морю колыхались волны, набегая одна на другую в такт тихой, но полной утешительной мощи музыки. Казалось, волна выкатится из стены и захлестнёт меня солёной водой — море приблизилось ко мне близко-близко. И я чётко разглядела, что это вовсе не морские волны. Это густая трава, гонимая порывами ветра и силой невидимого оркестра. Сквозь музыку я уловила торжественный мужской голос, вещающий о чём-то значительном, но совершенно непонятном для меня событии. Вдруг резко всё исчезло со стены, опять затрещало, зашипело. Возникла другая, какая-то дребезжащая музыка, и на стене появились большие буквы, складывающиеся в слова, как в книжках.

— Книжка на стене? — тихо спросила я маму, — Почитай, я не умею.

— Это не стена, а экран. На экране не книжка, а титры, — не отрывая взгляда от стены, прошептала мама, — Теперь тихо, начинается фильм. Я тебе потом всё объясню. Смотри на экран.

И я стала смотреть на экран. Там, в большом кольце появился лев, такой же, как на моём азбучном кубике с буквой «Л», только огромный, на всю стену. Вдруг лев зло обнажил свою пасть и громко зарычал прямо на меня. Меня затрясло от страха. Я опять схватила маму за шею и уткнулась в её грудь. Мама больше не пыталась оторвать меня от себя, только ласково гладила по голове и шептала, чтоб я успокоилась. Иногда, приоткрыв один глаз, я смотрела на экран, но тут же в страхе отворачивалась. Помню, как появилась невиданной красоты девушка в белом платье и чёрной шляпке. Помню цепочку голых чёрных людей с тряпками на бёдрах, несущих большие тяжёлые тюки на плечах и поющих печальную песню. Сквозь затихающие удары моего сердца я стала слышать неизвестные мне до сих пор звуки щебечущих птиц, вскрики каких-то зверей и странный нечеловеческий крик, пугающий меня и завораживающий. Мама то и дело шептала мне на ухо незнакомые слова — джунгли, туземцы, лианы.

Сквозь густые заросли высокой травы и могучих деревьев, обвитых толстыми канатами, пробирались какие-то люди в белых шляпах. Они топориками и большими ножами обрезали эти канаты, медленно продвигаясь вперёд прямо на нас. Среди них находилась и поразившая меня красотой девушка, которую называли Джейн.

Люди перекрикивались неизвестными мне словами. Я не понимала их языка, но стеснялась спросить маму.

Когда на экране раздвинулась листва, и появилась большая, с обнажённой челюстью обезьяна, я еле сдержала крик. Постепенно стала понимать, что всё происходит не на самом деле, а как у мамы в театре. Только не на сцене, а на стене, то есть на экране. Поэтому бояться нечего. Глаза обезьяны даже показались мне добрыми и будто улыбались. Вскоре появился и сам герой фильма.

— Тарзан, — с восхищением прошептала мама.

Могучее тело Тарзана перескакивало с дерева на дерево, а сильные руки крепко цеплялись за толстые ветки, и он вдруг повисал в воздухе, раскачиваясь перед новым прыжком. Широко раскрыв рот, он издавал громкий нечеловеческий крик, пронзающий всё пространство вокруг него. На этот крик, стремительно прыгая по ветвям, летела седая обезьяна. Её волосатые лапы, точь в точь как человеческие руки, но с ворсистыми пальцами и белыми ладонями, прямо на лету обхватывали гибкие канаты и, раскачиваясь на них, обезьяна летела над пропастями и широкими ручьями. У меня останавливалось дыхание. Я ощущала этот полёт. Это я летела как во сне, преодолевая все препятствия с лёгкостью птицы. Мне было страшновато, но я уже не отворачивалась.

И вот они встретились.

— Чита! — крикнул Тарзан.

Я поняла, что Чита — имя симпатичного существа женского рода. Немного расслабившись, но, всё ещё изредка вздрагивая, я стала смотреть по сторонам. С удивлением обнаружила, что впереди нас и по бокам сидели в креслах люди и заворожённо смотрели на экран. Точь в точь как у мамы в театре во время спектакля. Только в спектакле ходили по сцене живые люди, а вокруг них всё было невзаправдашнее, какое-то игрушечное — домики, заборы, подсолнухи, нарисованное на полотне ночное небо, висящая на тонкой верёвочке луна, сквозь дырочки в тряпичном небе мигая светились лампочки, изображая звёзды. А тут передо мной на стене всё было настоящее. Только чёрно-белое. И заблудившиеся люди выкрикивали неизвестные мне слова. По их измученным, усталым и испуганным лицам я понимала, что они попали в беду, что их нужно спасать. Я надеялась, что Тарзан и Чита обязательно помогут им выбраться из непроходимого леса, спасут их. Мой страх поменялся. Теперь я боялась уже не за себя, а за измученных людей.

Хотелось бы сейчас посмотреть этот старый американский фильм и сравнить мои детские ощущения с теперешними взрослыми. Но за всю мою долгую жизнь этот фильм ни разу не попался мне на экране. И он, как далёкий сон, тревожно бередит мою память. Вполне возможно, что в фильме было всё не так, как запечатлело воображение испуганного ребёнка. Но я до сих пор, закрывая глаза, отчётливо вижу, как обнажённый мужчина в набедренной повязке, обхватив за талию кричащую и вырывающуюся из мощных рук испуганную девушку, перескакивает с дерева на дерево, как повисает с ней над бездной. А вслед за ними мчится весёлая обезьяна по имени Чита.

В полуобморочном состоянии я обнаруживаю себя, идущую рядом с мамой по площади. Глаза ослепляет невыносимое после тёмного зала солнце. Мама говорит, что я опозорила её перед людьми, что не умею вести себя в кино, что истерики можно закатывать только дома «сколько тебе будет угодно», а на людях нужно вести себя прилично. Я вспоминаю, как стенка в зале стала белой, как зажегся свет, как люди встали с кресел и толпой потянулись к выходу. А я выдернула свою руку из маминой руки и завизжала на весь зал:

— Пусти! Хочу ещё! Я не пойду домой! Я тут хочу!

— Фильм кончился, Ветуня. Видишь, все уходят, — зашипела на меня мама, больно дёрнула за руку и потащила к выходу.

Отбрыкиваясь от мамы, я повалилась на пол между рядами кресел и, стуча пятками, заорала ещё громче:

— Я хочу, чтоб Чита ещё была! Я хочу к Чите любименькой! Пусти-и! Ничего не кончилось! Я не хочу, чтоб кончалось!

К нам подбежала тётя, которая привела нас в этот зал, и с её помощью мама вынесла меня из зала. Я сопротивлялась и захлёбывалась от рыданий. Прибежал дядя-администратор, взял меня на руки и отнёс в очень маленькую комнатку, уложил на узенький диванчик. Мама растерянно стояла в дверях, прижав руки к груди, и умоляла меня успокоиться. Администратор дрожащими руками капал в стакан валерьянку и говорил маме:

— Ничого, ничого, Лида Петровна! Цэ бувае з детками. От сильных впечатлений. Наверно вона первый раз на фильме?

— Кто ж знал, что она так отреагирует? Я бы ни в коем случае… — лепетала мама.

— Счас мы валерьяночкой её успокоим. И вам накапаю. Вы ж прямо уся побелели.

Администратор поднёс к моим губам стакан. Дядя показался мне ласковым, и я безропотно проглотила всю вонючую жидкость.

— Як тэбэ звать?

— Вообще Света, а Бабуня называет Ветуня, — ответила я ласковому дяде.

— Ну, буду называть тебя як Бабуня. Так шо, Ветуня, — улыбнулся администратор, — понравился фильм?

— Ужас, как понравился. Я ещё хочу…

— Сегодня больше не получится. Местов нету. А скоро привезуть вторую серию, ты с мамой приходи, я тебя приглашаю. Придёшь?

— Ага, приду. А что такое серия?

— Серия это то, шо будет дальше. Хочешь знать, шо будет дальше з Тарзаном и Читой?

— Я и хотела дальше посмотреть, а мама забирает домой.

— Ты счас пойдёшь до дому, а через неделю приходите с мамой смотреть дальше. Договорились?

Он накапал маме валерьянки, мама выпила, поблагодарила администратора и мы ушли.

Всю дорогу домой я шла молча, не слушая маминых нотаций. Я представляла себе, как буду рассказывать Ритке и Эльке про Читу, про Тарзана и Джейн. Передо мной мелькали картины страшного сражения Тарзана со львом. «Тарзан победил льва, воткнул в него нож и сбросил с дерева. А Джейн оторвала рукав от своего платья и перевязала Тарзану голову. Расскажу девчонкам, как на людей напали очень маленькие люди, совсем голые, с перьями на голове (мама тогда прошептала мне на ухо — «пигмеи») и бросили их в глубокую тёмную яму, и как Тарзан своим жутким криком позвал слонов, как все слоны напали на туземцев и потоптали их своими толстыми ногами. У слонов висели длинные-предлинные носы, под которыми торчали белые клыки. Расскажу им, как Тарзан, держась за длинный нос слона, спустился в яму и вытащил Джейн и её спутников из ямы. Как Джейн осталась жить с Тарзаном и Читой на дереве. Они стали дружить и плавать в речке».

ОКНА

Как только мы вошли во двор, я посмотрела на танк, нет ли там моих подружек. Уж очень хотелось, не откладывая рассказать им про кино. На танке сидели хлопцы и о чём-то спорили. Я отвернулась от них и сразу почувствовала — во дворе что-то изменилось. Мама сжала мою ладонь. Тихо и восторженно произнесла:

— Какое чудо.

Она смотрела на наши окна. Они больше не были слепыми! Отражая заходящее солнце, окна сияли ярким огнём, словно внутри нашей квартиры полыхал пожар. Мы, спотыкаясь, вбежали в парадную. Мама, переступая через ступеньку, летела вверх по лестнице и радостно повизгивала:

— Ой-ёй-ёй, закончили! Ура!

Я не успевала за ней. Мама первая влетела в квартиру, и я услышала её отчаянный крик:

— Кошмар! Я этого не перенесу! Сволочи, засранцы!

Вбежав из тёмной парадной в комнату, я мгновенно была ослеплена белизной стен и солнечным светом, наполнявшим все уголки нашей квартиры. Ничего кошмарного я не видела — мой взгляд устремился в белоснежный потолок. Там в левом углу чётко вырисовывался кусок выпуклого орнамента из сплетённых между собой цветов и листьев вроде венка. Раньше я его не замечала. Высота потолка и постоянный полумрак скрывали от меня эту прелесть. Потом-то мама объяснила мне, что наша комната это всего лишь часть большой залы, которую после революции разделили на четыре части стенами, чтоб расселить больше людей, нуждающихся в жилье. Вот и досталась нам часть великолепного плафона, из которого когда-то спускалась большая хрустальная люстра.

— А где ж кошмар? — спросила я маму, не отрывая глаз от потолка с цветами.

— Ты только посмотри, как они насвинячили в квартире! Тут на неделю уборки! Когда я всё это разгребу?

Оторвав, наконец, взгляд от потолка, я увидела следы страшного погрома. На широком подоконнике светлого окна, на табуретках, на полу, на белых простынях, которыми были укрыты вещи, валялись куски разбитых кирпичей. Всё покрыто толстым слоем тёмной пыли. Даже присесть негде.

— Так испортить впечатление! — мама в изнеможении присела на пыльную табуретку и заплакала.

— Не плачь, я всё уберу. Когда мы с Бабуней вселялись на Преображенскую, ещё хуже кошмар был. Там даже накакал кто-то. А мы с Бабуней выносили и выносили тот гармидер на сметник, — утешала я маму и гладила её дрожащее колено.

До поздней ночи мы убирали нашу квартиру. Выносили во двор куски кирпичей, таскали воду из колонки, мыли полы. И не забывали иногда с удовольствием выглядывать в наши новые окна. Весь двор был как на ладони. Забравшись на табуретку, я могла видеть и танк, и зелёные грядки прямо под окнами, и хлопцев, гоняющих дырявый мяч, и даже ворота, в которые въезжал грузовик с кирпичами. Пространство квартиры расширилось до необъятных размеров, будто весь мир распахнулся передо мной. И началась светлая жизнь!

Потихоньку наша квартира преображалась. Радибога сдержал слово и однажды у нас под потолком появился оранжевый абажур. Радибога повесил его утром, когда мама была на репетиции. А вечером под абажур придвинули стол, и пили чай. Мама, Радибога и я. Радибогин огромный нос сиял, отражая свет лампочки. Маленькие добрые глаза часто мигали из-под рыжих лохматых бровей. Он ласково смотрел на маму. Даже мне было понятно — он хочет сказать маме какой-то секрет, но не решается. Может и решился бы, но мама не давала ему и рта открыть. Размахивая руками, рассказывала, как они «репетируют кусок», и что этот кусок у неё никак не получается. Я слушала её с открытым ртом и пыталась понять, что же это за кусок такой. Я могла понять «кусок хлеба, кусок кирпича» или там ещё чего-нибудь кусок. А вот кусок, который не получается у мамы, никак не укладывался в моей голове.

— Ну, ладно, — мама встряхнула блестящей под лампочкой рыжей копной своих волос, — А вот окна видите, нам поставили? И что скажете?

— Что я могу сказать? — смутился Радибога, — Лучезарные окна, просто чудо, какие окна, — он уставился на окно, вытащил белый носовой платок и протёр им лицо, — Ваши окна, по-моему, самые прекрасные окна в нашем доме.

— Да бросьте вы, Копылов, не смешите. Всем поставили одинаковые окна. Я о другом…. Напомните, что вы сказали про лампочку, когда она висела с потолка без абажура? Я не запомнила это слово…

— Ах, вот вы о чём… — Радибога слегка отстранился от стола и сощурился на лампочку, — Ну, так она была голая, как скабрезность.

— Вот! — воскликнула мама, — То была маленькая скабрезность! А теперь у меня две большие скабрезности, в каждой комнате по огромной скабрезности. Эти голые окна напоминают мне госпиталь! И ощущение, будто я у всех на ладони. Особенно, когда переодеваюсь. Вы понимаете, к чему я клоню?

— Я бы не сказал, что окна подходят под это определение. Там за окнами птички летают. Небо. Наконец, звёзды, луна, солнце, облака. Постоянно что-то меняется. Тьма переходит в свет и наоборот. Это вам, Лидочка, не глупая голая лампочка. И потом второй этаж… помилуйте, кто ж сюда заглянет?

— Это я глупая… — мама покраснела, и глаза её налились слезами, — Какая я дура! Я же просто хотела сказать про палки, на которые можно повесить занавески!

— Ах, вы про уют! А я испугался, … заподозрил, что вы паче чаяния опять замуруете окна. Ничего проще! Почту за честь, почту за честь, Лидочка. Ради бога! Завтра же пойду в поделочный цех. А уж занавесочки вы сами сочините. Заодно попрошу у них приличный замок. Нельзя же, Лидочка, жить на семи ветрах. Дверь всегда настежь.

— Да что вы, Копылов, говорите! У меня барахла — шаром покати. Брать нечего. Всё ценное муж променял на водку.

— Я не о барахле. Во-от, — Радибога погладил меня по голове, — Смысл вашей жизни. Если вы её потеряете … Словом, замок и палки за мной, — скрипнула табуретка, и он мгновенно исчез за дверью.

Радибога никогда у нас долго не задерживался. Его всегда как ветром сдувало с табуретки.

Несмотря на непонятные слова «паче чаяния» и «почту за честь», я всё же поняла, что Радибога достанет маме палки, и у нас на окнах будут висеть занавески, как на всех окнах нашего дома. А вот про смысл было непонятно.

— Тю… Шо это за смы-сыл! Никакой я не смысыл. Я девочка. И больше я никогда не потеряюсь, правда?

— Правда, — мама очень серьёзно, долго смотрит на меня и молчит.

А много-много лет спустя, уж и не вспомню, в каком классе я училась, и давно куда-то пропал из нашей жизни Радибога, нашла в ящике маминого туалетного столика среди разного парфюмерного хлама маленький потрёпанный блокнотик. Пахнуло детством — мамиными старыми духами и гримом. Раньше он не привлекал моего внимания, хотя я частенько рылась в этом ящике. Стала зачем-то листать. Увидела, что мама вела счёт своим долгам. Против имён и фамилий были проставлены суммы — «Польди -2руб», «Игорь Пал.–7 руб», и так далее… просто вся книжка пестрела именами и фамилиями кредиторов. Все аккуратно зачёркнуты чернильным карандашом. На последних двух завёрнутых страницах запись маминым красивым почерком. Как я поняла, мама записала диалог между ней и Радибогой:

«Р. — Бесхарактерная…

Я. — Нет, у меня есть характер!!!

Р. — Упрямство это, глупышка. Ибо! Упрямство — это когда упрёшься как осёл по поводу какой-нибудь чепухи. А характер — это — о — о-о! Это когда ты можешь заставить себя смириться с неизбежным! Или когда умеешь держать себя в узде. А упрямство — просто ветер в голове. Упрямство не в состоянии развернуть этот ветер в другую сторону. А характер может.

Я. — Объясните мне, Рюрик Игоревич! Когда я иду на спектакль, ноги не идут — не хочу играть. До слёз! Но бегу, боюсь опоздать. А прихожу в гримёрку, сажусь гримироваться, и постепенно это нежелание играть куда-то исчезает. Это что, смирение перед неизбежностью?

Р. — По-моему, это ваша душа постепенно освобождается от бытовых проблем. Сосредотачивается на роли. Смотрите на себя в зеркало, гримируетесь, переодеваетесь в театральный костюм, повторяете текст и т. д. Дают первый звонок, у вас сквозь мишуру реальной жизни начинает пробиваться тот образ, который живёт в вас. И постепенно к третьему звонку он уже полностью владеет вами. Это не смирение! У некоторых артистов это банальный рефлекс. У некоторых — творческий процесс. Он свойственен только талантливым людям. А вы талантливы, Лидочка. Вам мешает жизненная неустроенность. Вы страдаете оттого, что Ветуня почти всегда предоставлена сама себе. Вы не в состоянии разорваться между дочкой и театром. Весь ужас в том, что у вас два смысла жизни — театр и ребёнок. Выбора у вас нет. Просто нужно разделить с кем-нибудь ответственность за ребёнка.

Слова «разделить ответственность за ребёнка» — жирно подчёркнуты карандашом.

ХАЛАБУДА

И всё-таки я опять потерялась. Вернее не совсем потерялась. Я находилась под носом у всех, кто искал меня. Просто крепко спала, обняв большую тёплую собаку по имени Найда, в халабуде, которую мы всем двором целый день строили для неё.

Не знаю, откуда эта Найда пришла, но мы, дети, бегающие по двору, играя в догонялки, вдруг одновременно застыли, увидев её. Она стояла в воротах и с грустной надеждой смотрела в наш двор. Мы гурьбой тихо подошли к ней на безопасное расстояние — вдруг укусит. Собака вильнула хвостом и едва слышно скульнула. Кто-то из хлопцев сказал, что она голодная, нужно её покормить. А рыжий Кецык смело подошёл к ней, погладил по спине. Я стояла, замерев, не могла оторвать взгляда от собакиных глаз. На меня смотрел мой Жулик.

— Жулик, Жуля, мой любимый. Ты прибежал аж с Одессы, ты шукал меня? — удивлённо шептала я, медленно приближаясь к псу, — Как ты вырос, такой стал большой, — я обняла его за шею и ощутила под шерстью сплошные кости, — Какой же ты худющий. Идём со мной, у меня есть суп с американской тушёнкой. Я никогда тебя больше не брошу. Это мой Жулик! — сказала я стоящим вокруг хлопцам.

— Это никакой не Жулик! — крикнул Толик, — Это самая настоящая сука! У Жуликов всегда яйца есть под хвостом, а у неё нету. Значит сука. Мне дядя Лёня рассказывал.

Насколько я помню, у моего Жулика не было никаких яиц под хвостом. Я была уверена, что это Жулик. Такой же тёмно-рыжей масти, с чёрной шерстью вокруг глаз, и чёрными лапами. Только уже взрослый большой пёс. За время, что он бежал из Одессы, конечно, он вырос. Я же тоже выросла, даже бундечка, сшитая Бабуней на вырост, валяется под кроватью без надобности.

— Хлопцы, а давайте это будет наша собака! Построим ей халабуду, и она никуда не убежит. Будем кормить её, учить командам, — предложил Толик, самый старший и самый главный хлопец нашего двора.

— Ты, Мавка, не отпускай её, а мы стройматериалы соберём на халабуду.

Пока мальчишки под командованием Толика собирали всякие палки-доски, я повела Жулика к себе домой. Одной рукой держала его за тощую шею, другой подталкивала сзади. Жулик не сопротивлялся, наоборот радостно вилял хвостом и даже изредка пытался лизнуть меня в нос.

Пока я вытаскивала из-за пазухи ключ, висящий на шнурке до самого пупка, и вставляла его в замочную скважину, Жулик послушно сидел перед дверью, и вертел головой с остро торчащими ушами — наблюдал за моими действиями. Когда дверь распахнулась, он первый вбежал в комнату и почему-то сразу залез под стол. И слава богу! Из другой комнаты вышла мама, натягивая красивое, в розовых цветочках платье. А я-то была уверена, что мама ещё не пришла с репетиции. Губы у неё были ярко накрашены, и она сомкнула их, чтоб не запачкать помадой ворот платья.

— Ветуня, я иду по делам, а потом сразу на работу. Боже, чем тут воняет? Ты не жди меня. Сама ужинай…. Вот только что не воняло…. А ну дай понюхать, — мама взяла меня за плечи и притянула к себе, — Ясно, опять псиной воняешь… Какой-то неистребимый запах. Как от твоего одесского Жулика.

Я стояла, замерев от страха. Вдруг Жулик вылезет из-под стола! Но пронесло. Мама подушилась своим «Красным маком», чмокнула меня в щеку и выбежала из квартиры, крикнув на прощанье:

— Пойдёшь во двор, запирай дверь! Не зря же твой Радибога замок вставлял.

Как только мама захлопнула дверь, Жулик высунулся из-под стола. Скатерть косынкой обрамляла его морду. Совсем по-человечески Жулик смотрел на меня, будто задавал немой вопрос: «Уже можно высовываться?»

— Выходи, уже можно. Какой ты молодец! Всё помнишь. Помнишь, как она тебя не любила и всегда прогоняла в Одессе! Запомнила, как ты воняешь, узнала… Она и сейчас выгнала бы тебя, но ты, умничка, сидел тихо, не высовывался. Ты самый умный пёс на свете.

Я налила полную алюминиевую миску супа с американской тушёнкой и поставила перед Жуликом. Он быстро и громко хлебал. Потом долго-долго вылизывал миску — гонял носом её по всей комнате. Убедившись, что миска давно пуста, Жулик разлёгся на полу и, положив голову на передние лапы, удовлетворённо вздохнул. Счастье наполнило меня, как воздух наполняет резиновый шарик — вот-вот взлечу! Теперь никто мне не нужен! Кроме Бабуни, конечно, и мамы. И Ритка с Элькой не нужны. Пусть у них даже десять пап, а у меня ни одного. Подумаешь, задаваки. Я так хотела рассказать им про Читу, Тарзана и Джейн, так готовилась. А они, оказывается, уже посмотрели. Дедушка «по блату» всегда водит их на все фильмы! Даже слушать не хотели! Ритка стала затыкать свои уши и Элька тоже. «Знаем, мы самые первые в нашем дворе посмотрели про Тарзана!» Теперь я залезу в танк с Жуликом. Теперь он будет защищать меня от всех.

В дверь забарабанило сразу несколько кулаков.

— Мавка! Найда у тебя? — это был голос Толика, — Выводи, халабуда почти готова.

Жулик заскулил и бросился к двери. Я открыла. Жулик сразу бросился к хлопцам. Толик почесал его за ухом и приказал:

— За мной!

Жулик, радостно мотая хвостом и попой, ринулся вслед за Толиком, прыгающим через две ступеньки вниз.

Мне было обидно, но я всё же побежала за ними.

Халабуду мальчишки построили под акацией, возле стены разрушенного дома, развалины которого располагались в самом центре двора. Халабуда в виде шалаша, оказалась высокой и просторной внутри. Любой мальчишка свободно залезал в неё.

— Видишь, Найда, какой у тебя дом! Ты будешь тут жить, и стеречь наш двор. А мы будем тебя кормить и учить всяким командам.

— Это не Найда, это мой Жулик. Даже моя мама узнала его по псиному вонянию, — но меня никто не слушал.

Кецык, самый мелкий из пацанов, залез в халабуду и стал звать Жулика. Жулик вилял хвостом, вертел мордой, переводя взгляд с Толика на Тюлю, с Тюли на меня.

— Найда! Сюда! Место! — надрывался, выглядывая из халабуды Кецык.

— Это Жулик, он не полезет, он только меня знает. Вылезай Кецык! Счас увидите, — сказала я и потащила Кецыка за ногу.

Я решила сама залезть в халабуду, чтоб продемонстрировать хлопцам власть над Жуликом. Кецык вылез и сказал, что там надо что-нибудь постелить, неудобно лежать, камни муляют бока. Я вспомнила про бундечку, лежащую под кроватью.

— Подождите, я счас подстилку принесу, я скоро!

Когда я принесла бундечку, то увидела, что возле халабуды собралось много народу. Дети и взрослые кричали друг на друга, спорили, отталкивали мальчишек от халабуды, возмущались.

— Не хватало нам во дворе ещё бродячих собак, чтоб детей чесоткой заразили! — кричала бабушка маленькой Леночки, подхватив ребёнка на руки.

— Чесотка ладно! А если покусае яку дытыну? — визгливо выкрикнула чья-то бабушка.

— Шо за шум, а драки нет? Доложить обстановку! — раздался зычный командный голос.

Все повернулись и затихли. Подошёл высокий симпатичный дядя в выгоревшей гимнастёрке. Его грудь зазвенела орденами и медалями, когда он присел на корточки перед Жуликом.

— Ну что, бедолага, как же ты выжила в войне? Как же тебя не сожрали? А теперь гонят тебя? — он повернулся к Толику, — Ты про эту суку говорил? Хорошая собака, только настрадалась, наголодалась. Вы молодцы, ребята, — дядя погладил Жулика по спине, потом большим пальцем приподнял ему губу и посмотрел зубы, — Не молодая уже, ей лет десять. Умная, потому и выжила.

— И ничего он не старый, — оскорбилась я за Жулика, — Бабуня говорила, что он ещё маленький. А большим он вырос по дороге, когда бежал сюда из Одессы ко мне. Его зовут Жулик.

Вокруг меня раздался громкий смех. Я оглянулась. Смеялись все: пацаны, злые тёти, какие-то девчонки, их я ещё не видела во дворе, а главное смеялся дядя в гимнастёрке.

— Нет, милая, это не Жулик, а самая что ни на есть сука.

— Нельзя так обзываться! — я готова была расплакаться от обиды за Жулика, — Один дядька так назвал Мусю, а Бабуня сказала, что это плохое слово, чтоб я никогда его не говорила.

— Правильно, про человека так нельзя, а про собаку можно. Сука — значит, что она женского рода, девочка, — дядя прижал довольную собаку к себе, потрепал по загривку, почухал пузо, — О! Да у неё будут щенки! Вон, сиськи как набрякли! А назвали как? — обратился дядя к Толику.

— Она будет Найда. Мы её нашли, вот и Найда.

Дядя Коля оказался отчимом Толика. Он несколько дней как вышел из госпиталя. Прошёл войну без ранений, вернулся домой, стал работать на железной дороге и сразу напоролся на немецкую мину. Толик сказал, что теперь дядя Коля будет главным начальником железной дороги. Это произвело большое впечатление на его друзей, они стали слушаться Толика и даже подражать ему во всём. Особенно в том, как Толик чвыркал слюной сквозь передние зубы. Этому его научил дядя Коля. Хлопцы часами соревновались, отмеряя шагами длину чвырка.

Я стояла у халабуды, еле сдерживая слёзы, потому как была уверена, что это всё же мой Жулик. Кецык взял у меня бундечку и постелил её в халабуде. Две девочки с дальнего конца двора принесли большую миску с борщом и поставили перед носом Жулика, то есть Найды. С этими девочками — Лорой и Галей я стала дружить. Эта дружба скрасила мою обиду за Жулика, и я постепенно тоже стала называть его Найдой. Набрякшие сиськи собаки убедили меня.

— Найда, сидеть! Найда, стоять! Найда, рядом! — Толик, Кецык и Тюля заставляли Найду выполнять команды, но собака, радостно виляя хвостом и попкой, только заглядывала в лица мальчишек и всё время норовила подпрыгнуть и лизнуть кого-нибудь в нос.

— Главная наша задача, — строго сказал Толик, — приучить её к жилью. Мы должны по очереди залезать в халабуду, чтоб показать ей пример.

И мы по очереди лежали в халабуде зазывая Найду, предлагая ей всякую еду, объясняя преимущества её нового жилья перед беспризорным шатанием по чужим дворам и улицам в поисках ночлега и пищи.

К вечеру двор опустел. Детей позвали родители. Меня никто не позвал. С ключом на шее я «тынялась», как говорила Бабуня, по двору вместе с Найдой. Пыталась с ней залезть в танк. Подсаживала её под попу, чтоб она прыгнула на танк, но собака упрямилась, вырывалась из моих рук, и даже один раз зарычала и укусила меня за руку, но совсем не больно. Я понимала, что мне выпала важная роль — уложить Найду спать в халабуде. Правда, мне этого никто не поручал, я сама так решила. Это как в игре в жмурки — кто последний, тот и жмурит. Во дворе я осталась последняя, значит, мне и укладывать Найду.

Совсем стемнело. Найда ходила за мной по пятам. Наверно думала, что я опять поведу её к себе домой.

— Ну что, Найдочка, уже поздно, надо спатоньки укладываться, лезь в свою хату, — умоляла я собаку.

Найда смотрела на меня вопросительно и не лезла в халабуду. Тогда я залезла первая и позвала её:

— Иди ко мне, я тебе песню спою и ты сладко-сладко будешь спать, — ласково позвала я Найду и придвинулась к стенке.

Найда мгновенно очутилась рядом. Кряхтя, она долго мостилась. Наконец удобно улеглась и сразу же начала чухаться, искать блох и клацать зубами. Точь-в-точь как Жулик.

— Перестань, а то я не буду тебя баюкать. А давай лучше я тебе спинку почухаю. Ты сразу заснёшь. Я всегда засыпаю, когда Бабуня чухает мне спинку.

Моя рука утонула в мохнатой шерсти. Найда с удовольствием посапывала, иногда вздрагивала, поскуливала. А я всё думала, как бы мне выбраться из халабуды, чтоб не потревожить чуткий собачий сон. Думала, думала и не заметила, как сама очутилась в крепких объятиях тёплого сна.

Проснулась утром от холодного сна. Во сне мы с Бабуней на перроне Одесского вокзала лежали на нашей перине. Бабуня обнимала меня, заставляла поспать, пока не пришёл поезд на Кировоград. Было холодно, и я просила Бабуню укрыть меня. Бабуня вытаскивала из-под меня перину и ею укрывала меня. Я оказывалась на голом асфальте перрона. Становилось жёстко и ещё холоднее. Я жаловалась, что спинка мёрзнет и муляют камни. Бабуня опять подкладывала под меня перину, но я никак не согревалась. И этот кошмар всё длился и длился — Бабуня то укрывала меня периной, то подсовывала её под меня, пока я не услышала женский голос прямо над ухом:

— Уже бегу! Только воды наберу.

Загремели вёдра. Кто-то набирал воду в колонке.

Я открыла глаза. Где я? Темнота. Бабуни нет. Перины нет. Сквозь какие-то узкие щели темноту пронзают острые холодные лучи солнца. Сердце сжалось в комок, когда я поняла, что нахожусь в халабуде, что уже утро, что всю ночь я проспала тут на бундечке с собакой. Руки, ноги, челюсти свело от холода. Найды рядом не было. Я лежала на бундечке, свернувшись клубочком. При мысли о маме перехватило дыхание. Я же давала слово всем — и маме, и Тусе, и врачихе — никаких котят. А тут целая собака! Я же смотрела маме прямо в глаза, держала руки по швам и клялась — никогда больше не пропаду! И вот опять пропала на целую ночь. А Найда — предательница! Куда она делась? Ну что ж? Надо вылезать из халабуды и идти домой.

Мои ноги с трудом преодолевали ступени мраморной лестницы. Остановилась у приоткрытой двери. Поняла, что мой план — тихонько открыть дверь и юркнуть под одеяло, пока мама не проснулась, провалился. А всего минуту назад я мысленно радовалась, что Радибога помимо всяких усовершенствований нашего жилища, притащил специально для меня старенькую детскую кроватку на панцирной сетке и поставил её рядом с печкой. Кроватка мне понравилась, но я сильно расстроилась, что теперь буду спать одна, что рядом не будет мягкой, тёплой мамы, пахнувшей гримом и «Красным маком». Радибога сказал, что я буду спать как солдат в землянке, на личном матрасе. Где-то раздобыл большой ситцевый мешок, набил его «шамшалынням». Мама объяснила мне, что «шамшалыння» это сухая одежда кукурузных качанчиков. Оно, это «шамшалыння», кутает кукурузные качанчики, как деток, пока они растут. Малюсенькие детки в уюте и тепле вырастают большими кочанами и люди кушают с них кукурузку. Сейчас кукурузка поспела. И родители набивают матрасики для своих детей этой белой душистой шелухой, чтоб им сладко спалось. К тому же матрасик приятно шуршит и отгоняет злых бабаек. Словом, мама и Радибога убедили меня. Я с удовольствием укладывалась в мою новую шуршащую кроватку.

Итак, мой план провалился. Мама не спит. Из квартиры доносятся голоса. Мамин и Радибогин. Мама что-то непонятное бормочет сквозь слёзы, Радибога ласковым басом утешает её.

— Перестаньте нервничать, Лидочка! У вас вечером спектакль. Доверьтесь Мазуркевичу. Он весь город поставит на ноги. Найдёт Ветуню, всенепременно! Раз Мазуркевич слово дал… Он же угроз.

— У вас тоже спектакль, а вы, Копылов, возитесь со мной всю ночь. Что бы я без вас делала одна ночью с таким несчастьем!

— Не извольте обо мне беспокоиться, Лидочка. На передовой не такое бывало.… Для меня награда быть рядом с вами, помогать вам.

Глубоко вздохнув, я решилась войти в приоткрытую дверь. Страх не дал сделать мне следующий шаг, и я застыла на пороге. Мама и Радибога сидели за столом под светящимся абажуром, несмотря на то, что в окна уже заглядывало солнце. В маминой руке дымилась папироса. Мелькнула мысль: «Они что? Так всю ночь и сидели?» Я кашлянула.

Мама вздрогнула и посмотрела на меня. Потом она со смехом рассказывала Полине, что подняв глаза, она увидела на пороге огородное чучело — волосы дыбом, в них торчал сухой бурьян, мятый грязный сарафан, на заспанной мордочке чёрные разводы, как у партизана, вышедшего из леса. Но в тот момент она не смеялась, даже не шевелилась. Глаза её медленно наполнялись слезами.

— Ну вот, видишь, мамочка, — захлёбывалась я от всхлипов, — У меня не получается не пропадать. Я же совсем не хочу пропадать, а пропадаю, — осмелилась я выдавить из себя оправдание.

Грохнула табуретка, мама ринулась ко мне, крепко прижала к себе и зарыдала громко с нечеловеческим рыком.

— Гос-споди, слава тебе! Кто? Кто тебя нашёл? Кто привёл? — она пыталась заглянуть за мою спину в коридор.

— Никто, я сама нашлась. Проснулась и пришла, бо сильно замёрзла… вот.

— Где ж ты была? Где ты проснулась? — мама тёплой рукой вытирала мои щёки, вынимала траву из волос и целовала, целовала…

— Та в халабуде ж! Я укладывала Найду, укладывала, а она всё чухмарилась, чухмарилась…Тогда я сама и заснула, — я прильнула к маминой груди. Стало хорошо и спокойно, потому что мама не ругалась, она была мягкая и тёплая, от неё пахло гримом и табаком.

— Какую ещё Найду ты укладывала?

— Собаку Найду. Она пришла к нам во двор, и мы взяли её жить. Мальчишки построили ей халабуду. Потом всех позвали домой. А ты была на работе. Я не захотела её оставить. Вдруг бы убежала. Толик бы заругался. Мы с Найдой залезли в халабуду. Я даже не хотела спать, … а как-то само заснулось.

Радибога незаметно исчез, а мама засуетилась, стала растапливать печку, чтоб накормить меня, напоить горячим чаем.

— Мы всю ночь искали тебя, стучались во все квартиры, разбудили весь двор. Радибога побежал в милицию и заявил. Самого главного милиционера города среди ночи на ноги поставил! Самого Мазуркевича! Слава богу, что ты нашлась! Слава богу! Теперь как солнце сядет, сразу марш домой! Не дай бог узнаю, что ты до темноты шляешься во дворе, буду запирать на ключ!

Слушая маму, я представляла себе, как Радибога вытаскивает из постели главного милиционера Мазуркевича в белой гимнастёрке с погонами, с пистолетом на боку, ставит его на ноги, и Мазуркевич сразу бежит искать меня.

А мама нагрела в большой кастрюле воды, разбавила её холодной, раздела меня догола, поставила в корыто и стала ковшиком поливать с головы до ног, тереть во всех местах жёсткой мыльной мочалкой. Тёрла больно, но я молчала. Понимала свою вину. От меня наверно сильно воняло псиной.

— Мне бы поспать хоть пару часиков, но нужно бежать в театр. Американцы опять посылки прислали. На сей раз с вещами. Вроде как к зиме. Я побежала! А ты — на-ка-за-на. Во двор ни ногой. Понятно?

— Понятно! — послушно вздохнула я.

— Смотри у меня! Про приют помнишь?

— Помню…

ДЕЖАВЮ

Помнить- то я помнила, а вот что это такое — не понимала. Нилкина бабушка говорила, что приют — это очень строгий детский садик, вроде как детская тюрьма. Собирают по улицам, развалкам и подвалам беспризорников и там, в этом приюте, вроде их исправляют. «Как это исправляют? Починяют что ли, как поломанную куклу? Это же наверно очень больно на ребёнке!» Поэтому каждый раз при словах «приют» и «садик» с илистого, мутного дна памяти всплывает тревожная картина.

Серый рассвет. Бабуня крепко держит меня за руку и изо всех сил тащит по улице в сторону Тираспольской площади. Слышу, как Бабуня проклинает какого-то Бору. Тогда я не понимала, при чём тут Борька, живущий в соседней парадной на втором этаже. Его мама всегда кричала с балкона: «Бора, фатить шлёндрать у дворе! Идём учить руминский, бо мине з работы попруть». А оказалось, Бора — это ураганный ветер, дующий с моря на Одессу. Бабуня как то рассказывала, что дед Петро, уходя в плавание на своём «Транс Балте», всегда опасался, «шоб только Бора нэ задув».

Я сопротивляюсь не столько Бабуне, сколько холодному упругому ветру. Если бы Бабуня не держала меня крепко за руку, ветер понёс бы меня в обратную сторону от Тираспольской, как тряпичную куклу. Его порывы валят нас с ног. Иногда поворачиваемся к ветру спиной и пытаемся шагать задом наперёд, но топчемся на месте — ветер не пускает. Зато небольшая передышка. Бабуня сжимает мою ладошку, тащит за руку. Я, сонная и недовольная выдёргиваю руку, топаю ботинком: «Не хочу в садик, там холодно. Я в кговатку хочу». Отворачиваюсь от Бабуни в сторону площади, сдёргиваю шерстяной колючий платок, которым обмотано моё лицо и удивлённо замираю. «Почему дядьки на шеях висят? И телепаются…» — кричу я Бабуне, протягивая руку в серой варежке через дорогу. Бабуня щурится слезящимися глазами в сторону площади и сразу же рукой закрывает мне глаза. «Нэ дывысь! Дытыни нэ можна дывытысь на такое!» — кричит она, хватает меня на руки, отворачивает мою голову от площади. Я вырываюсь, брыкаю ногами Бабуню в живот. Она не в силах меня удержать и я спрыгиваю на тротуар. Порыв ветра несёт меня через трамвайные рельсы к висящим на шеях дядькам! «Я тоже хочу повисеть! Хочу телепаться!» Звонко смеюсь, сон как рукой сняло! Бабуня крепко хватает меня сзади за бундечку, спотыкается и падает на колени. Пока она пытается подняться, я вглядываюсь в лицо дядьки, повернувшегося порывом ветра ко мне. Сильнее ветра это лицо отталкивает меня назад! Нет, это было не лицо, а что-то чёрное с белым оскалом зубов и с одним приоткрытым глазом. Ветер швырнул дядьку в сторону, и я увидела его набрякшие синие руки, связанные за спиной верёвкой. Закрыв лицо обеими ладошками, кричу Бабуне: «Поганый, поганый дядька! Он жутко смотгит глазом! Бабуня, я боюсь!» Бабуня пытается встать с колен. Из кармана чёрного бушлата выглядывает горлышко бутылки и из него льётся струйка молока прямо на трамвайные рельсы. «Ой, шо я наробыла!» — Бабуня быстро вытаскивает из кармана полупустую бутылку и растерянно смотрит на белую морщинистую от ветра лужицу молока. В лужице плавает бумажная пробка, подгоняемая ветром. Бабуня вытаскивает из лужицы пробку, облизывает её и затыкает бутылку. «Навешали мертвяков по площадям, шоб дитэй лякать!» — возмущается Бабуня и тянет меня прочь от Тираспольской площади за угол.

Как дошли до садика, не помню. Память перескакивает в большую холодную комнату. Я лежу под тоненьким байковым одеялом на раскладушке-козлике. Подо мной нет даже тоненького матрасика. Попка упирается в холодную парусину раскладушки и мёрзнет. Справа и слева от меня такие же раскладушки, на которых лежат замерзающие дети с закрытыми глазами. Открывать глаза нельзя. И шевелиться нельзя! Даже почесать нос нельзя. Две молодые тётки в белых халатах стоят напротив, спинами прижавшись к тёплой кафельной стенке, и злыми глазами следят за детьми. Не дай бог, кто-нибудь шевельнётся! Я сквозь ресницы наблюдаю за ненавистными тётками-воспитательницами и терпеливо жду команды. Тётки тихо разговаривают, улыбаются друг другу. Наконец их лица ожесточаются, они поворачиваются к нам и одна из них громко командует: «Повернулись до окна! Живо, усе разом! На счёт тры! Раз, два, тры!» Скрипят козлики, дети меняют положение и за это время успевают почесаться и немного размять застывшие от холода ноги и руки. Послеобеденный сон длится вечность и называется — «мёртвый час». Наверно никогда и ничто в моей жизни не тянулось так долго, как тот притворный, мучительный «мёртвый час» в детском садике, который открыли румыны, новые хозяева Одессы. А моя бедная, наивная Бабуня, желая устроиться хоть на какую-нибудь работу, чтоб получать марки и кормить меня, с радостью повела меня в этот румынский детский сад.

Если холодный «мёртвый час» время от времени всплывал в памяти, то час прогулки во дворе садика не вспоминался никогда. Но однажды, будучи уже замужем, я купила в подарок мужу замечательную книгу «Ван Гог. Письма». Муж, обожающий импрессионистов, давно искал её. И вот удача, она у меня в руках! Не утерпела, прямо в троллейбусе стала листать толстую книгу, письма одинокого несчастного гения к брату. Много иллюстраций и среди них… бросило в жар … что-то очень знакомое! А-а! Это же было, было и в моей жизни! Когда? Где? Вспышка дэжавю на мгновение унесла меня в каменный дворик, по периметру которого вдоль высокого забора друг за дружкой шагают закутанные крест-накрест в серые шерстяные платки дети. Я среди них. Цепочку нельзя разрывать. Держусь за подол идущего впереди ребёнка, идущий сзади также держит меня. В углу двора стоят воспитательницы в шубах. Они курят папиросы и весело о чём-то болтают. Но нами владеет сковывающий тело страх, ибо знаем — споткнись кто-нибудь, и злой взгляд сразу обнаружит виновного. Вот такая ассоциация, вызванная маленькой иллюстрацией картины Ван Гога «Прогулка заключённых».

НОВАЯ ПОСЫЛКА

— Помню, мамочка, помню, — говорю я глядя на хлопнувшую дверь, — Вот Бабунечка приедет в отпуск со своего винного завода, тогда посмотрим…. Тогда мы с ней будем всегда вместе. Она не бросит меня «на призвол судьбы», и я уже никогда не смогу пропадать.

Придвинув табуретку к окну, я залезаю на подоконник и с завистью наблюдаю, как хлопцы гоняют по двору большие колёса, подцепив их на длинные кочерёжки из толстой проволоки. Это их последнее увлечение, которое придумал отчим Толика. Хлопцы рыскали по всем развалкам в поисках поломанных велосипедных колёс. Почти в каждом разрушенном доме они находили никому уже ненужный искорёженный бомбёжкой велосипед. Тащили его во двор, и добрый дядя Коля снимал с велосипеда колёса, срезал острым ножом с колёс резиновые покрышки, плоскогубцами превращал изогнутые колёса в абсолютно правильные кольца. Покрышки он относил своему другу инвалиду. Тот работал в сапожной мастерской, ему нужна была резина заклеивать дырки в галошах. Там же, на развалках домов находили и куски арматуры, которые в мощных руках дяди Коли превращались в причудливо изогнутые кочерги — ими хлопцы подцепляли снизу колёса и наперегонки гоняли их по всему двору. Вот и сейчас с весёлым криком, под звонкий стук колёс о камни двора хлопцы носятся как угорелые. За ними радостно повизгивая, бегает Найда, пытаясь ухватить кого-нибудь из них за пятку. Значит, Найда не пропала, и я стала мечтать, как переманю её на свою сторону, и она будет так же бегать за мной, как сейчас за хлопцами.

Вскоре я увидела маму, входящую с улицы во двор. Она тащит большущую коробку, перевязанную верёвкой, подталкивая эту коробку коленом. Я слезла с подоконника и с предвкушением нового развлечения побежала навстречу маме.

— Кирпичи они туда положили, что ли, эти американцы, — задыхаясь, говорила мама, — Надеюсь, что в коробке нужные зимние вещи. Полинка вся изрыдалась, когда обнаружила в своей посылке стоптанные мужские ботинки 46-го размера и старый прикроватный коврик. Красивый конечно, но слегка потёртый и на фиг ей не нужный!

Когда мама, водрузив посылку на стол, стала ножом отковыривать парафин, чтоб вскрыть её, у меня от волнения даже кости в запястьях зачесались, что в последнее время случалось со мной редко.

Итак, сначала сильно завоняло нафталином. Потом мама извлекла из коробки кусок тонкой полупрозрачной и приятно шуршащей бумаги в сиреневый цветочек. Бумагу я мысленно сразу присвоила себе. На самом верху под бумагой лежала соломенная шляпа с огромными полями, словно крышка покрывающими содержимое посылки. На шляпе неизвестный мне цветок необъятных размеров, похожий на подсолнух розового цвета, пристёгнутый булавкой. Мама повертела шляпу в руках, затем шляпа полетела через её плечо в угол и спланировала прямо на ведро с водой, стоящее в углу на табуретке. Я тут же прыгнула спасать шляпу, она мне очень понравилась. Потом появился свёрток в такой же бумаге с сиреневыми цветочками. Когда мама развернула бумагу, я не поняла, что это.

— О! Какой шик! Как они угадали, что мне с моей худобой и костлявостью к зиме просто необходим именно этот розовый атласный «корсэт»? — мама просто задыхалась от негодования, — Прекрасная, качественная, но абсолютно бесполезная вещь!!! — досада просто захлёстывала маму.

И «корсэт», я ещё не знала его предназначенья, полетел через мамино плечо в тот же угол, что и шляпа. Я как дрессированная собачонка успела перехватить его на лету, как и шляпу, прежде чем он упал в ведро. Дело в том, что эта вещь тоже мне очень понравилась, и я многие годы играла с ней, разглядывая блестящие металлические крючочки и петельки, шёлковые розовые шнурки изящного плетения, поражалась упругости косточек, невидимо вшитых в атласную ткань «корсэта». Кстати, через много лет, когда я уже училась в школе, «корсэт» неожиданно выручил маму. Она поехала на курорт в Сочи подлечить свои «натруженные связки» на Мацесте. А вернулась, по выражению Радибоги, «кругленькой пышечкой». Себе и всем она очень нравилась, но вскоре заподозрила, что влезть в костюм Флореллы в «Учителе танцев» не сможет. За несколько дней оставшегося отпуска похудеть не успеет! И тут мама вспомнила про «корсэт»! Она стала нервно рыться в моём ящике с игрушками. Этот ящик каждый раз при уборке квартиры мама угрожала вынести на сметник. Слава богу, не вынесла. Ха-ха — иногда хорошо, когда её «руки не доходят». Грязный, замусляканный «корсэт» был извлечён со дна ящика. Фигура была спасена. Платье Флореллы застегнулось! Правда, мама жаловалась, что петь было невыносимо трудно, дыхание не набиралось в стиснутую грудь, и ноты тянулись недолго, особенно высокие. Легенда о «корсэте» долго жила в нашей памяти. И самое интересное из биографии «корсэта» это то, что он был совсем не американский, а французский. Об этом поведала чёрная косточка китового уса, вылезшая из потрёпанного «корсэта», когда мама играла юбилейный трёхсотый «Учитель танцев». Прочная ткань «корсэта» протёрлась, косточка вылезла и впилась маме в ребро. Починить «корсэт» взялся главный бутафор театра. Он и обнаружил на косточке клеймо какого-то известного французского дома моды. В театре окрестили этот корсет «корсэтом-путешественником», который через материки попал в маленький украинский городок и спас провинциальную артистку.

Потом из коробки появился чёрный, бархатный берет и белые лайковые перчатки выше локтя. Берет и перчатки мама сразу натянула на себя и, по-моему, осталась довольна, взглянув в зеркало, стоящее на подоконнике.

— И как они не догадались положить сюда ещё котиковое манто? Очень подошло бы к этим белоснежным перчаткам! — продолжала ехидничать мама.

Не снимая перчаток и берета, мама выудила из коробки лимонно-жёлтый, переливающийся вышитыми цветным шёлком драконами, халат с квадратными рукавами, висящими чуть ли не до пола.

— Ой! Халатик-кимоно! Ну, прямо в точку! А я ломаю голову, в чём же мне выгребать золу из печки!

За халатом вынырнули две женские шёлковые комбинации с вставкой из белых кружев на груди — бледно-розовая и бледно-голубая. Мама взвизгнула от восторга! Все носят бязевые комбинации, а у неё теперь «аж две из натурального шёлка»!

Следующая вещь превзошла предыдущий восторг. Это был чёрный, из буклированной шерсти пиджак с широченными плечами и узкой талией, которую обхватывал пояс с огромной серебряной пряжкой в форме банта.

— Да он сшит на меня! — орала мама со слезой в голосе. — Не может быть! Он из костюмерной Голливуда! Точно! О нём можно только мечтать! Нет, я не сплю! Вот он — у меня в руках! — мама тискала пиджак, надевала, снимала, целовала, снова надевала. Пыталась по частям разглядеть себя в небольшом зеркале. Щёки её пылали, она хохотала и подпрыгивала. — Голливуд! Все здохнут от зависти! Даже сама Любовь Орлова не имеет такого пиджака — голову даю на отсечение! Ветуня, я сбегаю в театр! Там огромное трюмо! В этом маленьком зеркале ни черта не увидишь! А я хочу посмотреть на себя в рост!

По-моему мама выпорхнула в окно и полетела в театр, оставляя за собой нафталиновый шлейф.

Оставшись одна, я заглянула в опустевшую коробку и на самом дне сбоку обнаружила какой-то удлинённый предмет. Крутила, вертела его в руках, не понимая, что это. Внезапно предмет сам распахнулся и превратился в огромный веер. Подобный веер я видела у «самашечей артыски» в нашем одесском дворе. Тот был гораздо меньше, и она таскала его в муфте. В жаркие дни вынимала и обмахивала им потное морщинистое лицо. Веер состоял из рваных, грязных перьев, перья летели во все стороны и «самашечая артыска» громко чихала. Описать веер из американской посылки словами невозможно, он был настолько прекрасен, что тогда моё катакомбное воображение не нашло бы подходящих слов для сравнения. Когда веер раздвигался, то постепенно возникала картина: на чёрном шёлковом фоне стояла птица с раскрытым веером хвостом невиданной раскраски. Каждое перо хвоста заканчивалось сияющим перламутром изумрудно-синим глазом. Сказочная птица была такая живая, что мне становилось жутко от взгляда её блестящих зелёных глаз, торчащих бусинками над клювом. Позже мама рассказала мне, что птица называется павлин и что они — точно такие павлины — существуют на самом деле. В данный момент меня охватил тот же восторг, который я ощутила при виде Жанниных золотых часиков. Я решила не показывать веер маме. Завернула его в красивую бумагу с сиреневыми цветочками и засунула под свою кроватку в самый дальний угол. Я боялась, что мама спрячет веер в чемодан или потащит в театр, и я больше никогда не увижу эту красоту.

Не поняв, я всё ещё наказана или уже отбыла наказание, решила не рисковать и сидеть дома. Тем более что наваленные кучей на столе вещи притягивали моё внимание. Я с удовольствием надела лимонно-жёлтый халат с драконами, запахнула его на себе чуть ли не два раза. Он всё время соскальзывал с моих плеч. Пришлось подвязаться красным поясом от маминого платья. Потом как-то умостила на голове соломенную шляпу с подсолнухом и натянула лайковые перчатки, достающие мне до плеч. Полупустые пальцы перчаток загибались и были подобны когтям огромной сказочной птицы. А себе я казалась такой красивой, что само тело стало вытанцовывать гопак из спектакля «Наталка-Полтавка». Сами собой вспомнились слова маминой финальной песни, и я запела, кружась вокруг стола и притоптывая в такт музыке во всю звучавшей в моей голове:

— Ой, я дивчина полтавка,

А зовуть мэнэ Наталка!

Дивка проста, нэ красыва,

З добрым сэрцэм, нэ спэсыва.

Коло мэнэ хлопци вьються

И за мэнэ часто бьються.

А я люблю Петра дуже,

До другых мэни байдуже.

ЛЕВ

В глубоком поклоне я развернулась к порогу, к воображаемому зрителю. Кто-то захлопал в ладоши. Подняв голову, я обнаружила, что воображаемый зритель превратился в совершенно реального дядю в красивом сером костюме, при галстуке и в чёрных лакированных туфлях. Эти сияющие блеском туфли поразили меня сильнее, чем неожиданное появление незнакомца. С абсолютно серьёзным лицом он, не переставая хлопать, всё время повторял:

— Браво, браво! Браво!

Я застеснялась и убежала в другую комнату. Какое-то время стояла за дверью, боясь пошевелиться. Щёки мои пылали. Прислушалась. Ни звука. Ушёл что ли? Решилась выглянуть. Неизвестный дядя стоял лицом к окну и что-то мурлыкал себе под нос, переваливаясь с пяток на носки. При этом лакированные туфли тихонько поскрипывали. Руки он держал в карманах брюк, фалды пиджака собрались складками на спине. Я смотрела на эти складки и не могла произнести ни слова. Наконец дядя, будто чувствуя мой взгляд, повернулся ко мне. Его лицо ничего не выражало. Он просто внимательно разглядывал меня. Я осмелела и спросила:

— Ты кто?

Дядя тихонько попукал губами, сощурил один глаз и изрёк почти женским голосом:

— Я лев. А ты невоспитанная мадмуазель. Ты всегда взрослым тыкаешь?

— Я тебя ничем не тыкала.

— Ну, ты же сказала незнакомому взрослому человеку «ты»?

— Сказала. А ты тоже невоспитанный. Даже не постучался и напугал ребёнка.

— Это ты ребёнок? Я вижу перед собой разряженную фифу.

Он провёл указательным пальцем, на котором сверкнул золотой перстень с синим камнем, по подоконнику, внимательно рассмотрел палец и ткнул мне его чуть ли не в нос.

— Вместо того чтоб выдрющиваться, лучше бы пыль вытерла.

— Я не… это… не дрющилась, а репетирывала концерт! — почти выкрикнула я, — А тебя никто не приглашал!

Дядя достал из кармана пиджака аккуратно сложенный белый носовой платок и вытер им пыльный палец. Опять смешно попукал губами, резко вздохнул и тоже выкрикнул своим противным высоким голосом:

— Нет приглашали! Лидия пригласила, а сама отсутствует! Она что-нибудь мне передавала? И где она сама?

— Она побежала в театр посмотреть в трюмо, а то в нашем зеркальце не видно весь пиджак.

— И долго она там будет смотреть на пиджак? Моё время уже вышло.

Он опять попукал своими пухлыми мокрыми губами и, заглянув в другую комнату, направился к двери. Вдруг остановился, будто вспомнил что-то.

— А ты кто тут?

— Я вообще-то Света, дочка её… ну Ветуня. А ты что за лев такой тут?

— Лев это моя фамилия…. Значит, ты её дочка? Странно. Она про тебя ничего не говорила. Знаешь что, Света, я ухожу, моё время вышло, и патрон будет недоволен… Ты не говори Лидии, что я приходил, ладно? А за молчание вот тебе… — он вытащил что-то из кармана пиджака и швырнул на стол. Развернулся на своих скрипучих подошвах и ушёл, аккуратно прикрыв за собой дверь.

На столе лежала конфета. Брать её почему-то не хотелось. Хотя, если б она досталась мне другим способом, я бы сразу слопала её с большим удовольствием. Долго разглядывая конфету, размышляла: если я сейчас скушаю её, то придётся молчать про этого льва, а мне очень хочется рассказать маме, что приходил какой-то лев в сером костюме и в скрипучих лаковых туфлях, всё время пукал толстыми губами и даже ни разу не улыбнулся. А мне взрослые всегда улыбаются…. И разговаривал со мной строго, будто я виновата. Что же делать? Конфету очень хочется…. Рассказать тоже хочется. И тут вспомнила, что я этому противному льву ничего не обещала. Он сам кинул эту конфету на стол! Сняв с себя шляпу и кимоно, чтоб случайно не запачкать, я взяла конфету и залезла на широкий подоконник с ногами. Мне хотелось получить, как сказала бы мама «двойное удовольствие», наслаждаться конфетой и смотреть во двор на игры мальчишек. Запихнув целую конфету в рот, выглянула в окно. И что же я там увидела! У ворот стояли моя мама и лев. Они о чём-то спорили, размахивали руками. Скорее всего, ссорились. Наконец мама взмахнула пиджаком, который держала в руке — лев отскочил. Испугался, что пиджак заденет его по лицу. Потом она побежала по дорожке между грядками к нашему дому. А лев исчез за воротами.

Мама просто влетела в комнату. Бледная, с раздутыми ноздрями, со слезами на глазах и сразу в крик:

— Зачем ты его впустила?

— Я не пускала, он сам зашёл…

— Почему не закрылась на ключ? Я же тебе приказала всегда закрываться на ключ!

— Я не успела…

— Не ври, он бы встретился мне во дворе…. Ну, ладно, что ты ему тут наплела?

— Ничего я не наплетала, он сам сказал, что я его тыкаю. А я не тыкала в него, честное слово, я только спросила «ты кто». Всегда так спрашивают, если не знают…. Он даже ни разу не стукнул в дверь.

Но мама уже не слушала меня. Повесив пиджак на вешалку, она залезла на подоконник, открыла форточку и стала на неё пристраивать вешалку с пиджаком. С трудом зацепила вешалку за форточку и, спрыгнув с подоконника, приказала:

— Не трогать, пусть проветривается. Это же издевательство, прислать такой прекрасный и такой вонючий пиджак! Наверно потому и прислали, что спасти его невозможно! Хотела в химчистку отнести, а Фоминична сказала — овчинка выделки не стоит, в химчистке выводят пятна, а не запахи. Ну почему я такая невезучая! — мама, рыдая, бросилась на кровать.

А вечером после спектакля мама пришла с Полиной. Я уже спала. Вернее притворялась, чтоб мама не ругала. Они о чём-то шептались, пока мама разогревала на примусе жареную картошку. Потом закрылись в другой комнате, и пили вино. Сначала разговаривали шёпотом о пиджаке, а потом опьянели и перешли на льва.

— Польди, ты бы видела своего протеже! Причесался, зализал свой чуб бриолином! И ещё с претензией! Мол, почему я не сказала, что у меня есть дочка! Представляешь? Ха-ха-ха! А я ведь сначала приняла его всерьёз. Адвокат всё-таки! Думала, чем чёрт не шутит? Будет Ветуне хорошим отцом. А он знаешь, что сказал мне позавчера, когда провожал после спектакля? «Лидия, мои намерения очень серьёзные! Такие серьёзные, что после регистрации брака хочу взять вашу фамилию»

— Ну, Лидочка, это понятно! Немцы расстреляли его родителей. Фамилия еврейская — Лев. Вот он и трясётся, вдруг немцы вернутся…

— Польди, а как же ему удалось спастись? Говорили, что немцы расстреляли всех евреев в городе. Даже детей…

Мама и Полина притихли и больше не смеялись.

— Так он как раз заканчивал в Москве юридический, когда началась война, — тихо продолжила Полина, — Украину сразу оккупировали. Он в Москве и остался. А теперь вот вернулся, а родителей нет. Квартира у него шикарная. Вот и спешит жениться, чтоб площадь не отобрали. Даже лучше, что у тебя ребёнок.

— А почему он не воевал? Всех же студентов отправили на фронт!

— Этого я не знаю. Може болезнь какая, а може лазейку яку нэбудь выискал в законе. Юрист всё-таки. Я только знаю, что в Кировоград он приехал сразу, как только освободили город. Заходил к моей маме, спрашивал про родителей. Наши мамы дружили ещё со школы. Наверно зря я вас познакомила. Это совсем не твой тип мужчины.

— Да, он тогда на премьере «Бесталанной» сказал, если я приму его предложение, он приложит все усилия, чтоб я бросила театр и стала домохозяйкой. Представляешь? Как медаль на грудь прицепил. Сказал, что мы будем вращаться в приличном обществе. Обалдеть — «вращаться»! Ха-ха! Две рубашки с крахмальными воротничками и манжетами в сутки! Я сказала — подумаю. А он даже не заметил подтекста в моём «подумаю». Я тогда чуть не прыснула ему в лицо. Польди, они там, в приличном обществе все такие бестактные? Знаешь, Радибога сказал, что у него скверное лицо. Как в воду глядел!

Успокоенная маминым отношением к противному льву, я крепко уснула. А утром меня разбудила тревожная мысль, которой ночью я не придала значения. Мама сказала — «чем чёрт не шутит, будет Ветуне хорошим отцом». Значит, мама ищет мне хорошего отца. Эта мысль сопровождала теперь меня повсюду. Я даже на прохожих мужчин смотрела пристально, примеряя его к себе в качестве папы. Решила, если какой-нибудь дядя мне понравится, приведу его к маме познакомиться. Хоть я совсем не скучала по Жоржу, всё же мне было немного жалко его. Мама ведь сказала, что он мой родной отец и что я должна быть вежливой, если он захочет общаться со мной. И в то же время во мне зародилась обида на Жоржа — он ни разу после того как украл меня, не подошёл ко мне, не искал встречи со мной. Поэтому я и сама старалась избегать его. Но к появлению нового, хоть и очень хорошего папы, я была всё-таки не готова. Правда, я могла бы принять в качестве отца Радибогу. Он мне нравился, несмотря на его смешной синий нос. В нём было что-то большущее, сильное, мягкое и доброе. Даже мама всегда смягчалась, когда он «заглядывал на огонёк попить чаю под семейным абажуром». Мне нравилось, когда они долго разговаривали на абсолютно непонятные мне темы, нравились красивые странные слова, которые он произносил. Я как на нитку нанизывала эти, как мне казалось, культурные слова, чтоб в удобный момент вставить их в разговор с взрослыми, и чтоб они воскликнули — «Какой культурный ребёнок!»

Но, к сожалению Радибога тоже не был маминым типом мужчины. Однажды за чаем он взял маму за руку и сказал:

— Я не делаю вам, Лидочка, предложения потому что вы неблагосклонны ко мне.

— Почему же, я очень благосклонна…

— … к моим поступкам, к моему терпению, к моей доброте. А хочется, чтоб без всех этих добродетелей вы были благосклонны ко мне. Любят не за что-то, а вопреки.

Из всего разговора я разжилась тремя культурными словами — благосклонность, добродетель и вопреки. Но применить их в то время так ни разу и не решилась. А вот смысл разговора уловила и поняла, что Радибога никогда не станет моим папой.

СВОБОДНОЕ ПЛАВАНЬЕ

Лето подходило к концу. Мама ждала какого-то отспуска. Часто мечтательно повторяла: «Вот наступит отспуск, и я уйду в свободное плавание! Отдохну от театра, театр отдохнёт от меня. Сделаю ремонт! Вот наступит отспуск! Вот наступит отспуск, поедем в Одессу к мамочке! Вот получу отспускные, куплю шкаф для одежды или кухонный стол с тумбочкой, нет, лучше кровать с пружинным матрасом, чтоб не мучиться, скрючившись в три погибели на скрипучей панцирной сетке… вы-сплю-юсь…»

И вот долгожданный день настал. Сегодня театр идёт «в отспуск». Моё детское воображение рисовало картину — идёт театр, идёт, и вот перед ним спуск. Как у нас на старой квартире, во дворе за забором начинался спуск к реке.

Умытая и наряженная, с огромным розовым бантом на макушке я шагаю с мамой в театр. Она за отспускными, а я посмотреть, как «театр идёт в отспуск». Очень волнуюсь, почёсываю запястья. Иногда закрываю глаза и фантазирую. Вот мы подходим к театру, а он — огромный дом — сам собой движется в сторону спуска! С распахнутыми дверями и окнами, с треском скользит вниз по улице к реке. Из окон, как паруса на ветру трепещут белые прозрачные занавески. Вот-вот он войдёт в воду как пароход и пустится «в свободное плаванье». И тоже будет отдыхать от мамы. Даже слышу, как он стонет и кряхтит от собственной тяжести. Скрипят и хлопают все двери и форточки.

Мама тоже уйдёт в «плаванье», как мой покойный дед кочегар. Бабуня часто вспоминала, как провожала деда в «плаванье». Теперь в «плаванье» я провожаю маму. А может она и меня возьмёт с собой.

Осталось пройти через сквер и, наконец, увидеть идущий театр. Сквозь густую листву высоких деревьев театр пока не виден. Считаю шаги — раз, два, три! Открываю глаза,… а он — стоит себе, как вкопанный, и не собирается ни в какой спуск и ни в какое плавание! Конечно, я опять всё придумала! Я уже не маленькая дурочка, я уже большая и прекрасно понимаю, что все дома вкопанные и ничто их не сдвинет с места, … но так хотелось …

МОЯ ВТОРАЯ ПРЕМЬЕРА

Мама тоже не отправилась в свободное плаванье. Она с понедельника каждый день отправлялась с концертной бригадой в колхозы «давать шефские концерты». Возвращалась под утро. Как мёртвая падала в постель, чтоб выспаться, потом утром накормить меня и опять уехать на грузовике в подшефный колхоз. Я плакала, просила взять меня с собой. Она тоже плакала и говорила, что детский организм не выдержит такой долгой трясучки, что у неё на попе мозоли от деревянных лавок, на которых бедные артисты трясутся в кузове «видавшего виды» грузовика.

— Я тоже хочу видеть виды! А ты запираешь меня в хате! Мне скучно, скучно! — хныкала я и топала ногой.

— Что же мне оркестр нанимать, чтоб ты не скучала? Лучше скучать, чем мучиться! Я не хочу тебя брать!

— А ты захоти, захоти! Я тоже концерт умею давать! Я все твои песни знаю — и «Дивчину Наталку», и «Мисяць на нэби», и «Давай закурим», и «Виють витры»! Жорж хвалил меня за одесский ле… этот, ле-пер-туар. Я знаю — «Купите бублички», как «Кавалер барышню хочет украсть», «С одесского кичмана», и стихи знаю про «Бурю мглою» и про «Дождик-дождь». Я даже лучше тебя могу концерт давать. Бабуня плакала, когда я ей спела «Товарищ, товарищ, болять мои раны! Болять мои раны в глыбоке…», — зарыдав, я бросилась маме в колени, — Захоти, захоти и возьми меня в колхоз, а то я заболею аж в три погибели!

И мама сдалась.

В подшефный колхоз театр отправил молодых актёров комсомольцев. Грузовик, по-моему, трясло совсем не от плохой дороги, а от песен, анекдотов и смеха. Я была счастлива! Пела и хохотала вместе со всеми. И никак не могла понять, почему мама не хотела брать меня с собой.

До колхоза ехали часа четыре. Грузовик остановился прямо в поле, на «полевом стане». Шофёр откинул борта, и грузовик превратился в сцену. Вскоре стали подъезжать грузовики и трактора с колхозниками. Они рассаживались перед нашим грузовиком прямо на земле. Концерт начался, когда уже солнце садилось, вечером. Ждали доярок. Я сначала сидела за грузовиком и смотрела в спины выступающим артистам. Мне всё время хотелось забраться по деревянной лесенке на «сцену» и тоже что-нибудь спеть. Я волновалась, чесала запястья, коленки и в уме давала себе команду — «вот сейчас… вот сейчас закончится номер, я опережу следующего артиста и залезу на грузовик». Но заканчивался номер, раздавались аплодисменты, конферансье Васыль, самый молодой и самый смешной артист, объявлял следующий номер. Мама пела последняя. Она исполняла весёлую и смешную песенку «Зэлэнэнький барвиночок». Я гордилась тем, что маме хлопали дольше и громче, чем другим артистам. Но меня обижало то, что мама всегда пела последняя в концерте. Потом я с радостью узнала, что последний номер в концерте должен быть самым лучшим. Вроде как на закуску.

Когда мама полезла на грузовик петь свой «Зэлэнэнький барвиночок», я вдруг, не помню как, оказалась с ней рядом. На удивление мама не прогнала меня. Скорее всего, потому что баянист Степан уже начал играть вступление и мама не стала отвлекаться на меня. Я так и стояла рядом с мамой и со страхом смотрела вниз на колхозников, пока не начался припев. Неожиданно для самой себя припев я запела с мамой. Мне очень нравился припев, потому что он очень смешной:

Ще, ще, ще, ще, ще-е-е блыще!

Прысунься ще блыще!

Мама, то есть какая-то дивчина, пела своему любимому, чтоб он придвинулся к ней ещё ближе.

Когда мама закончила песню, раздались очень громкие аплодисменты, крики «браво» и «бис». Мама стала кланяться. От смущения я тоже низко поклонилась. Раздался дружный хохот колхозников и аплодисменты усилились.

— А нехай малэнька ще заспивае! — закричал какой-то колхозник и все его поддержали.

— Спивай, спивай, дытынко!

Голоса колхозников становились всё громче и громче. А я стояла, смотрела на колхозников, вытаращив глаза, и от страха не могла сдвинуться с места. Выручил меня баянист Степан.

— Ну, шо, малэнька, будем петь? — он соскочил со своей табуретки, встал рядом и растянул баян.

Вдруг что-то тукнуло меня изнутри, я осмелела и крикнула громко-громко, на всё поле:

— Ой, я дивчина Полтавка! Исполняет Ветуня!

Степан заиграл вступление точь в точь как оркестр на спектакле, и я, совершенно машинально вступила во время и не заметила, как спела всю Наталкину песню. Потом Степан уверял всех артистов, что мы с ним ни разу не репетировали. А мама в слезах подтвердила. Сказала, что я не пропустила ни одной репетиции «Наталки-Полтавки» и потому знаю все песни наизусть.

После концерта нас пригласили в контору, где был накрыт стол. Посреди стола возвышалась громадная бутыль мутного самогона. За столом произносилось много тостов. Артисты выпивали, закусывая огурцами, помидорами, редиской и тушёным мясом с картошкой. Степан произнёс тост за мою премьеру. Поздравил с «боевым крещением» и сказал маме, чтоб она обязательно отдала меня в музыкалку, потому что у меня «прекрасный слух и есть чувство ритма». Все за это выпили. Кроме мамы. Мама не стала пить крепкий самогон, боялась сжечь связки. Я наелась до отвала, и меня стало клонить в сон. Как я очутилась в грузовике, не помню. Помню, открыла глаза, а надо мной множество сияющих бриллиантов, натыканных в чёрный бархат неба. Я лежу у мамы на коленях и мне так хорошо, как бывало только с Бабуней в Одессе. А звёздочки летают по небу и исчезают, оставляя светящийся след. Кто-то сказал, что нужно успеть загадать желание, пока летит звезда. Я никак не могла выбрать желание — так много всего хотелось, а какому желанию отдать предпочтение, не могла решить. Звёзды всё летали и летали, пересекая небо светящимися хвостами, пока я не вспомнила самое любимое Бабунино желание: «Щоб нихто, николы, никого нэ убывав». Желание оказалось длинное и никак не вмещалось в светящийся хвост звезды. Пришлось долго-долго репетировать желание скороговоркой, и, наконец, когда я всё-таки успела произнести Бабунино желание, звёзды стали меркнуть, а небо с одной стороны посветлело, потом порозовело, и кто-то произнёс:

— Звездопад иссяк. Светает.

Так до конца недели я и объездила с бригадой артистов все подшефные колхозы театра. Я больше не волновалась. Поднималась на грузовик следом за мамой, будто так и задумано. Вместе с мамой кланялась, чем вызывала дружный смех колхозников и обязательно, как по заказу кто-то из зрителей выкрикивал пожелание, «щоб и дытына заспивала». Наверно была какая-то высшая логика в самом моём появлении на грузовике, которая и диктовала просьбу зрителей. Мой «номер» всегда проходил на «ура». Я настолько осмелела, что на последнем концерте под восторженные аплодисменты колхозников исполнила почти весь свой «лепертуар». Потом артисты, смеясь, спрашивали, похлопывая меня по плечу:

— Ну как «прощальная гастроль»? Удалась?

— А як же?! — победно восклицала я, и тут же, смутившись, пряталась за маму.

ХАЛТУРА

Шефские концерты закончились. Утром я с нетерпением ждала, когда же мама проснётся, чтоб, наконец, пуститься в долгожданное «свободное плаванье». От этого «свободного плаванья» я ждала чего-то необычного и удивительного, тем более мама сказала, что «в отспуск поедем в Одессу к Бабуне». Эту фразу я запомнила больше всех там фраз про шкафы, ремонт и пружинный матрас. Неужели мама забыла про свои мечты, и всё останется по-прежнему?

Я стала покашливать, знала — мама больше всего на свете боится, что я простужусь. Покашливала, покашливала, пока не закашлялась по-настоящему. Но никакой реакции. Тогда я стала ронять предметы — табуретку, кружку.

— Прекрати греметь! — раздался умоляющий сонный голос мамы из другой комнаты.

Я тут же заглянула к ней. Мама даже не собиралась просыпаться. Она лежала, как кошка на солнышке. На лице застыла блаженная улыбка. Я ткнула свою мордочку маме в подмышку и тихонько заскулила:

— Мамулечка! А когда ж ты пустишься в «свободное плаванье»? Ты же обещала, «вот наступит отспуск, вот наступит отспуск…»

Мама лениво потянулась, потом стиснула меня в своих объятиях и промурлыкала:

— Так вот же оно — «свободное плаванье», солнышко моё! Это такая метафора. Так говорят, когда не надо просыпаться, пока не выспишься. Не надо спешить на репетицию! Делай, что хочешь, никто тобой не командует, и ты никому не подчиняешься.

— А что поедем в Одессу, это тоже такая мета-фора? Мета-фора значит брехня?

— Не-ет, доця, не брехня! Я очень хочу к мамочке, хочу в Одессу к морю. Но всё дело в том, что нам не полностью заплатили отпускные. Какие-то копейки. Обещали расплатиться в конце сентября. Как я поеду к мамочке без денег, без подарков? Я у неё в неоплатном долгу за тебя. И опять приехать и сесть к ней на шею? Наши продовольственные карточки в Одессе не отоварят, пропадут. Так что свободно плавать будем в Кировограде. Кстати, тут говорят, есть пляж. С песочком. И водичка прозрачная, чистая.

— А Бабуня говорила, что тут нет моря.

— Моря нет, а есть речка Ингул. Хорошая идея! Мы сейчас позавтракаем, соберёмся и пойдём на пляж.

— Я в речке не хочу плавать, она грязная и холодная. Меня Жорж кидал в речку, и я сразу заболела.

— Ничего себе! Почему ты мне ничего не говорила?

— Просто забыла.

— А мы посмотрим, если речка грязная и холодная, купаться не будем. Просто посидим на песочке. Хорошо? А вечером сходим на вторую серию «Тарзана».

— Ура! Хочу Тарзана и Читу любименьких!

Пока мама наводила марафет, я собирала в торбочку посудку, чтоб играть на пляже в песочке. Но радость моя оказалась преждевременной. В дверь властно постучались. Мама быстро накинула халат и повернула ключ в двери.

— Слава богу, Лидочка, что я вас застал! — запыхавшийся Игорь Палыч рухнул на табуретку, — Собирайтесь, к двенадцати нужно быть в филармонии, нас ждут.

— А что случилось? Кто нас ждёт? — брови у мамы взлетели под чёлку.

— Халтура, Лидочка, халтура! — радостно визжал Игорь Палыч, потирая руки. — Правда, это нелегально, — он понизил тон, — Никому ни слова, чтоб не дай бог не пронюхали в управлении культуры. В общем, так — твоя ставка 25 рэ. за концерт. Панько читает Гоголя, запросил тридцатку. Ну, ты ж понимаешь, он заслуженный. И он такой смешной. А как без юмора в концерте? Никак. Остальным по двадцатке. Я прикинул — концерт на полтора часа. Я даже не спрашиваю, согласна ли ты. Правда?

— Конечно, деньги нужны и я согласна. Но как с Ветуней?

— Я тоже буду концерт давать, я много номеров знаю…, а то без меня мама не будет ездить, — робко подала я голос из угла с игрушками.

— Нет, нет, только без ребёнка, — нахмурился Игорь Палыч, — Большая ответственность. Пока неизвестно, что с транспортом и так далее. Пока договорились, что машины будут присылать из клубов. А что за машины… не знаю. Ребёнка лучше не брать. И чтоб она во дворе тоже не болтала языком.

На следующий день мама уехала на халтуру. С одной стороны было обидно, что свободное плаванье отменилось, а с другой мне даже нравилось, что я опять была предоставлена себе самой. Я опять могла гулять во дворе, сколько душе влезет. Теперь я не боялась, что мама унюхает пёсий запах Найды. Я опять обнимала собаку, водила её к себе домой, кормила супом с тушёнкой. А мама, чувствуя свою вину, хвалила меня за то, что я съедала всё, что она мне оставляла.

Я знала, что дед Ритки и Эльки ездит с моей мамой на «халтуру», но молчала. Они тоже соблюдали конспирацию. Мы опять подружились. Поделили с мальчишками танк. Мальчишки владели танком с утра до вечера. А вечером, когда они уставали воевать, танк оккупировали мы. К концу лета между траками разорванных гусениц пророс высокий бурьян. Наломав веток бурьяна, мы устелили ими дно выпотрошенного танка. На смотровые щели повесили занавесочки из американской бумаги в сиреневых цветочках. Притащили много игрушек. До темноты играли «в домик». Девчонки обзавидовались, увидев мою посудку. Ритка, правда, скорчила гримасу, мол, через неделю она пойдёт в первый класс, станет ученицей, и ей некогда будет играть в детские игры. Дед Панько уже научил её читать по слогам сказку «Три поросёнка». На следующий день Ритка принесла картонную старенькую книжку-раскладушку про трёх поросят, с картинками, затрёпанную и грязную, как сами поросята в жизни, и долго-долго читала нам по слогам. Она так задирала свой курносый нос, что мне захотелось тоже проявить какую-нибудь грамотность. Какая я дура! Мне бы прочесть им стишок про дождик или «Буря мглою небо кроет», а почему-то хотелось, чтоб они подумали, что я знаю сказки посерьёзнее «Трёх поросят».

— А про Маленького Муха знаете? — как то само собой сорвалось у меня с языка; это когда мы жили у Лидии Аксентьевны, Витюнчик всё время просил свою маму, чтоб она почитала ему сказку про «Маленького Муха». Сказку я так и не услышала, запомнила только название.

— Не знаем. Расскажешь? — попросила Элька.

Ритка на удивление тоже проявила интерес:

— Давай, рассказывай, а то я уже устала читать, — и она как взрослая вздохнула.

— Значит так…, — начала я, совершенно не имея представления, что мне взбредёт в голову в следующую минуту, — Маленький Мух… жил в Одессе… Жил он себе в Одессе и был очень смелый. Наши ушли из города, чтоб заманить румынских фрицев, а потом, когда они заманятся, чтоб обмотать весь город колючей проволокой и заарестовать всех сразу. Людей с дитями, и даже бабушек и дедушек, всяких там соседей, наши спрятали в катакомбы.

— В какие катакомбы? — тихо перебила Ритка, и я поняла, что девчонки внимательно слушают.

Дальше я сочиняла уже смелее:

— Катакомбы — это такие тёмные калидоры под землёй. Там очень страшно, но зато фрицы туда не сувались. Ну, значит, вот… наши, значит ушли, а Маленький Мух остался и стал храбрым партизаном. Он был такой малюсенький, что фрицы не замечали его. А на всякий случай у Муха была шапка-невидимка. Фрицы поснимали все наши красные флаги и понавесили везде свои чёрные. Тогда Маленький Мух ночью залезал на дома и скидывал чёрные флаги на тротуар. Фрицы опять их вешали. Маленький Мух подумал:

— Я очень не доволен, что фрицы опять вешают свои флаги на дома. Нужно что-то придумать.

Три дня и три ночи он сидел в катакомбе и думал! А утром он пошёл на развалку и нашёл там много красной бумаги. Три дня и три ночи он сидел в тёмной катакомбе и вырезал ножницами звёзды. Когда он нарезал целый мешок звёзд, то выглянул из катакомбы.

— Ни фига! Это ж сколько нужно красной бумаги, чтоб нарезать целый мешок звёзд, — возмутилась Ритка.

— Он же партизан, вот и нашёл, потому что партизаны всё могут! — встала на защиту Муха Элька, — Ты же веришь, что поросята строили себе домики? Это же сказка. Ну, и что дальше?

— Была тёмная ночь, и задувал сильный проклятущий ветер Боря. И когда Мух стал разбрасывать по тротуару красные звёзды, злой Боря их сдувал и уносил в море. Тогда Маленький Мух встал посреди площади и закричал: «Ветер Боря! Ты могуч, ты гоняешь стаи туч! — как-то само собой вспомнилась мне сказка Пушкина «Про мёртвую царевну», которую часто читала нам Жанна на старой квартире, и я продолжила, удивившись, как, кстати, вспомнилось про ветер: — Ты волнуешь сине море, всюду веешь на просторе! Не боишься никого, кроме бога одного! Помоги победить фрицев! А то мы все погибнем!» И вдруг Боря завыл, закружился вокруг Муха и сразу улетел в море. А вместо себя прислал холодный дождь. Мух стал разбрасывать по городу красные звёзды. Они прилипали к мокрому тротуару. А когда он разбросал все звёзды, Боря пригнал мороз, и звёзды примёрзли к тротуару. А наутро полицаи отковыривали звёзды острыми штыками, но у них ничего не получалось. Тогда они забоялись и стали сдаваться нашим…. А Маленький Мух сел на верблюда и уехал из Одессы освобождать Европу.

Я замолчала. Ритка сидела, насупившись, а Элька стала тормошить меня:

— И шо, всё?

— Нет, не всё! Маленький Мух много напридумывал, я расскажу завтра, хорошо?

На самом деле я почувствовала такую усталость, что больше не могла придумывать.

— Хорошо. Только если бабушка отпустит, — как-то грустно сказала Ритка и стала собирать свои игрушки.

И тут же, как бы в подтверждение Риткиных слов, во дворе раздался низкий певучий голос бабушки.

— Маргарита! Элеонора! Вы где? Домой немедленно!

Девчонки сразу исчезли, а я сидела одна в танке и смотрела на кружок тёмно-синего неба над головой. В его глубине уже появились звёздочки. Я ощущала, будто внутри меня лопается бесконечное множество воздушных пузырьков, как в морской пене, выброшенной на прибрежный песок. Что это было, я не понимала, но совсем не хотелось шевелиться. Боялась разрушить это незнакомое, но очень приятное состояние. Хотелось тихо плакать или летать. Я стала выкарабкиваться из люка танка наверх, к мерцающим звёздам.

Ночью меня разбудила мама.

— Веточка, у тебя что-нибудь болит? Ты стонешь во сне.

— Нет, мамочка. А был «Маленький Мух»?

— Да, это такая сказка. Только не Мух, а Мук. И песенка у него была: «Я маленький Мук, я ножками тук-тук. По свету я хожу, всем счастье приношу».

Весь следующий день в ожидании вечера я мысленно сочиняла продолжение сказки про Мука. Меня мучила мысль, как бы оправдать ошибку, что Мух вовсе не Мух, а Мук. К середине дня я придумала, что соседи прозвали Мука Мухом из-за того, что он был малюсенький и неуловимый, как муха. Больше ничего не сочинялось. «Ладно, — решила я — Вчера же сочинилось само. И сегодня сочинится».

Вечером я собралась идти в танк. Выглянув в окно, увидела наряженных в красивые платья и с бантами на макушках Ритку и Эльку. Они шли по двору, держась за руки с какой-то тётей и с каким-то дядей. Я с недоумением смотрела им вслед. Вскоре они исчезли за воротами. В танк они больше не пришли. Позже я узнала — это была их мама и новый папа. Они хвастались, что мама и новый папа приехали специально из Киева, чтоб 1-го сентября торжественно отвести Ритку в школу.

БРЕХУХА

1-го сентября двор стал совсем другим. Пустым и тихим. Большинство мальчишек и девчонок пошли в школу. Ритку и Эльку отдали ещё и в музыкальную школу. Поэтому они почти не гуляли во дворе. И Найда, как назло куда-то пропала. Я часто заглядывала в халабуду. Из неё, будто с обидой на меня, выглядывал грязный рукав моей бундечки. Дни стали серыми и скучными. Иногда я ходила под окнами девчонок и тихонько звала — «Ри-ит! Э-эль!», в надежде, что они выглянут в окошко, увидят меня и выйдут погулять. Но из окон глухо доносились печальные звуки пианино, на котором кто-то из девчонок разучивал гаммы. А часам к пяти они с большими чёрными папками для нот в сопровождении бабушки шли в музыкальную школу.

Однажды я спросила маму, когда же она отдаст меня в музыкальную школу. Мама с грустью ответила:

— Вот разбогатеем, купим инструмент, тогда и отдам.

— Какой ещё инструмент? — удивилась я. Бабуня называла инструментом, вернее струментом, молоток и плоскогубцы.

— А какой тебе больше по душе?

— Никакой, — обиделась я на маму, — Я хочу пианино, как у девчонок.

— Значит, будем копить на пианино, — ласково сказала мама и крепко прижала меня к себе.

Пришла прохладная, серьёзная, с пасмурным небом и летающими на ветру жёлтыми листьями осень. В театре начался новый сезон, и поездки на халтуру прекратились. На заработанные халтурные деньги мама купила себе пружинный матрас, а мне коричневые ботиночки на шнурках, зимнее зелёное пальто — «только на выход» — и серую заячью шапку. Сказала, что у меня выросли не только ноги, а даже и голова. На пианино и шкаф денег не хватило.

Как-то утром выглянув в окно, провожая взглядом маму на репетицию, я не обнаружила во дворе танка. На его месте чернел квадрат голой земли. Проглотив глиняный ком в горле, я мысленно попрощалась не только с танком, но и с Маленьким Муком, который всё это время жил во мне, будоража мою фантазию. Боже мой, чего только мой Мук не вытворял! Он летал на самолётах, плавал на кораблях, прятал евреев в катакомбах, и наконец, верхом на верблюде дошёл до Берлина. Я так надеялась дорассказать мою сказку сидя в танке с Риткой и Элькой. Но танк исчез, пропала и надежда.

В одно из дождливых воскресений я скучала дома одна. В дверь резко забарабанили сразу несколько детских кулачков. Я сразу догадалась, что стучат девчонки, и с радостью распахнула перед ними дверь! На пороге стояли улыбающиеся Ритка и Элька. Только их улыбки были какие-то перекособоченные, со странным прищуром глаз. А щёки горели победным и злым румянцем.

— Входите, — растерянно прошептала я, будто предчувствуя беду.

— Брехуха! Брехуха! — вместе громко заорали девчонки, — Ты всё набрехала! Маленький Мух! Ха-ха! Не было никакого Маленького Муха! Был Маленький Мук! Он был карлик и у него были башмаки-скороходы! — девчонки переглядывались, хохотали, держась за животы. — А она! Партизан, красные звёзды, какой-то дурацкий ветер Боря! Катакомбы! — Элька от напряжения даже присела, а Ритка продолжила с ехидной гримасой, — И где ты видела в Одессе верблюдов? Нам папа рассказал, что верблюды водятся только в пустынях!

— И неправда! В Одессе тоже водятся! Я сама видела! — в негодовании кричала я девчонкам в ответ на обвинения.

— Нету, нету! Ничего там нету в твоей вонючей Одессе! Нам про Маленького Мука вчера рассказала учительница Нина Васильевна! Это такая сказка и в ней всё по сказочному правильно! А ты брехуха — ай-яй-яй! — орала во всё горло Ритка.

Продолжая скандировать «Ты брехуха, ай-яй-яй, ты брехуха, ай-яй-яй!», девчонки бегом спустились по лестнице. Я долго стояла на пороге, хватая воздух открытым ртом, но никак не могла вздохнуть полной грудью, чтоб заплакать, зарыдать, закричать. И слёз не было. Во мне бушевало новое чувство, чувство потери чего-то огромного, важного и необходимого. Будто перед самым носом захлопнулся люк в прекрасный таинственный мир, который ещё недавно был распахнут надо мной в танке. Это я поняла через много лет жизни. А тогда в пять с половиной лет мне не дано было ещё понимать такое. И что-то невидимое, тихое, тяжёлое навалилось на меня откуда-то сверху, и давило, давило, давило…

Мама застала меня распластанную на кровати, бессмысленно смотрящую в угол потолка на пыльную лепнину.

— Что с тобой, Ветуня? Ты не заболела? — снимая пальто, спросила мама.

Я молчала. Единственно, что до меня дошло, это то, что мама уже пришла со спектакля. А я бросилась на кровать после ухода девчонок. Значит, я таращусь в потолок уже много часов.

— Почему не разделась? Почему не спишь? — мама умывала лицо над тазом.

Я молчала.

— Я к тебе обращаюсь. Почему не отвечаешь?

Я молчала. То есть, я хотела ответить маме, и даже мне казалось, что я отвечаю, но рот мой не открывался.

— А макароны почему не ела? Я к кому обращаюсь, отвечай! — мама уже разогревала на примусе сковородку с макаронами.

Я молчала. Тогда мама села на край моей кровати и стала сильно трясти меня за плечи, глядя на меня в упор. Я тоже смотрела на неё в упор. Тряска сделала своё дело — я всхлипнула, и из моих глаз покатились слёзы.

— Ну что с тобой, доця? Ты что-то натворила? Ну, признавайся, я не буду тебя ругать!

Говорить я не могла. Моё нутро извергало такие звуки, о которых я даже не подозревала. Не знала, что могу так рыдать и кричать одновременно. Мама хватала меня за руки, тоже кричала, не понимая, что со мной происходит, пыталась успокоить. А я не хотела успокаиваться, я нутром чувствовала, что нужно орать ещё громче — тогда станет легче. И я орала изо всех сил. Тогда мама стащила меня на пол и резко вылила мне в лицо ковш холодной воды. Я замолчала. Переодев в сухое, мама уложила меня на свой пружинный матрас, прилегла рядом, обняла и тихонько запела «Мисяць на нэби». И как всегда на словах «тыхо по морю човэн плывэ», я уплыла в том «човни» в тёплый сладкий сон. С тех пор я больше никогда не спала на моём шуршащем матрасе.

МОЯ ТАЙНА

Утром мама долго пытала меня, почему я вчера плакала. Она была уверена, что я натворила что-то ужасное и не хочу признаваться. А я ничего не могла объяснить ей, так как и сама толком не понимала своего поведения. Мне почему-то было стыдно признаться, что я всё набрехала про Маленького Мука, что девчонки разоблачили меня и что мне очень больно. Поэтому я сказала маме:

— Я ничего не натворила. Честное слово! Просто я долго смотрела в окно, там шёл дождь. И танка уже не было, и никого не было. И даже Найды не было. Мне стало та-ак скучно, мамочка, что просто не захотелось дальше жить. Мне так скучно, так скучно…

— Боже, да тебя к врачу надо… — мама со страхом посмотрела на меня — Нет, лучше добиться детского сада. Там много детей, игрушек. Там некогда скучать, — слово «скучать» она произнесла с презрением.

Лучше б она этого не говорила.

— Нет! — заорала я так громко, что сама испугалась. — Не надо в садик! Садик ещё хуже! Я не люблю садик! Там мёртвый час! Мамочка, родненькая! Я больше никогда не буду скучать, честное слово! Только не в садик.

— Во первых не мёртвый а тихий час. А во вторых ты просто дурью маешься. Буду добиваться садика. Решено!

До самой зимы мама добивалась детского сада. На моё счастье сада она не добилась. Только помню, что по этому поводу она жаловалась Полине. Вроде нужно было пойти на свидание с каким-то заместителем, она не пошла, так как понимала, что ему нужно было на самом деле. У работников искусства своего детского сада не было, поэтому какой-то заместитель должен был сунуть меня в детский сад от тракторного завода. Мама не пошла на свидание, и меня не сунули в сад тракторного завода. При этом мама загадочно хихикала.

В один из вечеров, мне опять стало невыносимо скучно и одиноко. Я боялась, что вот-вот начну дурью маяться — смотреть в потолок и громко плакать. Изо всех сил терпела, чтоб не замаяться этой дурью. Потом вдруг резко встала с табуретки, надела новое зелёное пальто, новые коричневые ботиночки, заячью шапку с помпоном и, несмотря, что уже давно стемнело, вышла из дому. Стоял холодный, прозрачный до самых звёзд, предзимний вечер. Определённой цели у меня не было. Я просто пошла по пустынному двору, вышла за ворота и пошагала по освещённой улице знакомым маршрутом в сторону театра. Настроение улучшилось сразу, как только я очутилась на освещённой фонарями площади Кирова. На площади было много народу. Из радио на столбе звучала весёлая музыка. Я увидела даже детей, сидящих с родителями на лавочке возле фонтана. На клумбе возле памятника Кирову ещё цвели какие-то высокие, с огромными листьями красные цветы. Погуляв немного по площади, я направилась по улице Ленина к театру.

«Наверно мама уже вовсю играет свою нелюбимую Варку».

В этом сезоне я ещё не была в театре, и мне очень захотелось посидеть в ложе, посмотреть на сцену и полюбоваться, как медленно гаснет и так же медленно загорается огромная люстра над зрительным залом. С замиранием сердца фантазировать, что будет, если вдруг люстра упадёт… Не-е-ет, — каждый раз я мысленно останавливала свою страшную фантазию и трясла головой, избавляясь от кошмарного видения.

Подойдя к театру, решила не идти на проходную, а попробовать прошмыгнуть мимо двух билетёрш. Они обычно сидят рядышком в полутёмном фойе в каком-нибудь уголочке и тихонько болтают о своих делах. Взявшись за холодную бронзовую ручку, я потянула её на себя. Тяжёлая дверь со скрипом приоткрылась настолько, чтоб я могла просунуть в щель голову. Осторожно оглядев пространство фойе, я заметила двух билетёрш, увлечённых интересной беседой. Они даже не оглянулись на скрип двери. В фойе слышна была музыка, доносящаяся со сцены. Я, не отрывая глаз от билетёрш, тихонько вдоль стеночки прошмыгнула на лестницу, ведущую на второй ярус. Проверив несколько лож, я нашла пустую и уселась на стул. Взглянув на сцену, поняла, что уже идёт третий акт. Было забавно сознавать, что мама ходит по сцене, играет свою Варку, думает, что я сижу дома, и не подозревает, что я смотрю на неё из ложи. В какой-то момент мне даже показалось, что мама уставилась на меня. Я испугалась и сползла со стула. Когда занавес закрылся, и стала загораться люстра, я немного полюбовалась ею. Зааплодировали зрители, застучали стулья, захлопали сиденья кресел, и народ из зала устремился к выходу. Выйдя из ложи, я незаметно спустилась на первый этаж, смешалась с толпой и вышла на улицу. Зрители торопливо расходились от театра в разные стороны. Я тоже решила быстрее убраться от театра, чтоб случайно не наткнуться на кого-нибудь из артистов. Опустевшая улица Ленина благодаря редким фонарям просматривалась по всей длине вплоть до площади Кирова. Было страшно шагать одной по пустынной полутёмной улице, и я стала продвигаться вперёд, прижавшись к домам. Больше всего я боялась, что мама уже разгримировалась, вышла из театра и вот-вот догонит меня. Эта мысль придала мне скорости, и я побежала по улице со всех сил, не останавливаясь и не оглядываясь. Всё время казалось, что за мной кто-то гонится. И это совсем не мама, а что-то бесформенное, похожее на огромную рваную тряпку, в полёте меняющее свои очертания, иногда пропадающее среди домов, но тут же выныривающее из-за угла. Я прибавляла скорость и обгоняла гигантскую летящую «тряпку». Только бы поскорее добежать до дома, взлететь по лестнице, отпереть дверь и изо всех сил захлопнуть её перед самым носом чудовищной твари. Да, да — «тряпка» умела превращаться и в чудовище, и в птицу, и просто в бесформенное облако с круглым лицом и курносым носом. Вот я добежала до открытого пространства площади Кирова, а «тряпка» не любит открытых пространств, она спряталась за каким-то домом, и пережидает, пока площадь пересечёт парочка прохожих. Я успеваю завернуть за угол на мою улицу Карла Маркса. На какое-то время я опережаю «тряпку» и успеваю забежать во двор. Наверно она не знает точно, в какой двор я забежала. Пока хитрая «тряпка» будет разбираться, куда я пропала, я добегу до парадной. Фу! Слава богу, дверь парадной, взвизгнув ржавой пружиной, захлопнулась за мной! Из последних сил преодолеваю, освещённую луной через круглое окно лестничной площадки, мраморную лестницу. Рука машинально выдёргивает из кармана пальто большой холодный ключ. «Только бы не уронить! Только бы попасть в дырку для ключа!» Это мне сразу удалось — и я в хате! Вот только ключ застрял и никак не вытаскивается! А «тряпка» уже превратилась в рыхлое облако и пытается просочиться в какую-нибудь щель парадной двери. Всё! Ключ в руке! Осталось захлопнуть дверь и запереть её. Я крепко сжимаю ручку двери и тяну её на себя. Ключ сразу входит в замочную скважину и почти без усилий поворачивается, запирая дверь. Ура! Я вне опасности, в недосягаемости! А преследующее меня чёрте-что осталось по ту сторону двери. Моё сердце радостно колотится. Таких побед я ещё ни разу не одерживала! Я прикладываю большой палец к носу и растопыриваю пальцы в направлении двери, за которой трясётся «тряпка». Она сдаётся — медленно, в изнеможении опускается на пол и превращается в нашу половую тряпку. Дрожащими руками снимаю шапку, расстёгиваю пальто, расшнуровываю ботиночки. Надо хотя бы поесть что-нибудь, чтоб не расстроить маму. На столе стоит миска с мамалыгой, прикрытая тарелкой, и стакан молока. От одного вида холодной слипшейся каши меня тошнит. Пару глотков молока и в постель!

Теперь у меня есть тайна! Мама не узнает о моём вечернем посещении театра! Боюсь, если узнает, будет запирать меня, отберёт мой ключ. Целую неделю вечерами тайно, чтоб упаси бог, никто не увидел, я пробираюсь в театр. Каждый раз по окончанию спектакля я убегаю от моей новой спутницы, и наслаждаюсь победой, захлопывая перед её носом дверь, мысленно превращая волшебную «тряпку» в обыкновенную половую, лежащую у нашего порога.

ОПЯТЬ Я ПРОПАЛА

Выпал первый снег. Слегка подморозило. Я сидела на подоконнике, смотрела в окно и мечтала, чтоб появились сугробы, чтоб все дети «высыпали — как говорила Бабуня — у двор» и чтоб все играли в снежки. Но к средине дня, зачем то выглянуло солнце и растопило тонкий слой снега. «Вредное солнце! Когда надо, оно прячется и не выглядывает! А когда не надо, так вот тебе, пожалуйста — выглянуло!»

Мама в эти дни как-то выпала из зоны моего внимания. У меня появилась личная жизнь, и я не надоедала маме своим скучанием. В ожидании вечера, я сидела в углу с игрушками и часами играла с растерзанной Тамилой, обучая её, как убегать и прятаться от «тряпки» то под стол, то под табуретку.

— Это что ещё там за тряпка? — как-то удивилась мама.

— Ну, это, мамочка, такое большое летючее «сашество», как ветер. Его никто не видит, а оно летает и вот-вот догонит… кого-то. Тамилу, например. Оно потом, когда не догонит, очень мучится, и становится маленькой тряпочкой возле дверей. Ждёт.

— Ты прямо как твоя Бабуня говоришь. Не «сашество», а су-ще-ство.

А мне наоборот, нравилось, как говорила Бабуня. Я у неё была то «малэньким сашеством», то хитрющей «сплутаторшой».

В этот вечер в театре был аншлаг. Партер и ложи переполнены. Я помыкалась по второму ярусу в поисках свободной ложи. Свободных не оказалось. Третий ярус тоже битком набит. Тогда я отправилась на галёрку. С галёрки я ещё ни разу не смотрела спектакль. Там было пусто и темно. Вместо бархатных стульев вдоль всей галёрки стояли длинные скамейки. Зато люстра светилась прямо перед моим носом. А зал приглушённо шумел далеко внизу. Смотреть вниз было даже страшновато. Я устроилась прямо в центре галёрки и уставилась на люстру. Постепенно люстра стала гаснуть, приглушённо заиграл оркестр и занавес раздвинулся. Сцена показалась мне очень маленькой, просто игрушечной. Декорации изображали синюю речку, текущую из дальнего угла сцены прямо в оркестр. Вдоль берегов её стояли корявые деревья, и росла высокая трава. Всё было синим-синим. В синем небе висела белая луна. А артисты напомнили мне живых кукол. Их голоса еле доносились до галёрки. Мне казалось, что мои уши заткнуты ватой. Иногда из речки поднимались тётеньки с длинной зелёной травой на голове вместо волос. Они, как только выныривали, начинали петь и вытягивать из речки большие белые цветы на длинных стеблях и обматывать себе шеи. Конечно, мне было очень интересно, я же не ходила на репетиции этого спектакля. Мама говорила, что в «Майской ночи» роль у неё маленькая, всего несколько появлений, и то — она всё время где-то под «колосниками» поёт арию Панночки. Тихое пение тётенек с зелёными волосами сморило меня, и я стала дремать. Разбудил меня мамин голос. Я раскрыла глаза и стала искать на сцене маму. Но мамы нигде не было. На сцене было пусто, а мамин сильный голос звучал. Тогда я вспомнила про «колосники» и подняла взгляд с текущей речки на небо. И увидела маму! Она, в белом длинном платье, с распущенными до пояса волосами стояла в небе почти рядом с луной на серебристом облаке и пела свою арию. Я сильно удивилась. Как она стоит на облаке? Оно же мягкое воздушное, а мама не проваливается. Но вскоре она стала плавно проваливаться. Проваливалась, проваливалась…. Очень страшно стало, когда на облаке осталась одна голова и мама уже не пела. Потом и голова исчезла. Оркестр громко заиграл, закрылся занавес, захлопали зрители, и стала зажигаться люстра. Я подумала, что моя голова тоже торчит, как мамина из облака, только с галёрки. Кто-нибудь может меня увидеть и подумать — а что это там за ребёнок выглядывает? Я прилегла на скамейку, чтоб переждать антракт.

Проснулась в полной темноте. Где я? Почему не в постели? Почему в пальто и шапке? И вдруг вспомнила! Я на галёрке! Я заснула во время антракта! Но почему такая тишина и темнота? Я встала со скамейки и выглянула вниз с галёрки. Ужас! Тёмный зал пуст! Кресла накрыты белым полотном. Занавес открыт. Сцена пуста. Никакой синей речки. На полу сцены светлое пятно от дежурной лампочки, находящейся где-то высоко. От отчаяния я сильно дёрнулась и опрокинула скамейку. Раздался грохот на весь зал. Я застыла от страха. Зловещая тишина поглотила этот внезапный звук.

— Хто тут?! Стрилять буду! — раздался снизу угрожающий хриплый мужской голос.

Я выглянула с галёрки. В тускло освещённом кругу сцены увидела фигуру мужика в длинном тулупе и меховой шапке. В руках у него торчало ружьё, направленное вверх прямо на меня. Я застыла.

«Он сейчас выстрелит в меня, и я умру»

Нужно что-то крикнуть, а челюсти свело, и я не могу произнести ни слова. Потихоньку стала пробираться за упавшую скамейку, чтоб отойти подальше от ограды галёрки и как назло в темноте задеваю ногой другую скамейку, стоящую рядом. Я не поняла, то ли раздался грохот от упавшей скамейки, или это был выстрел, но только я заревела изо всех сил и присела на корточки за оградой. Когда на секунду я прекратила реветь, то услышала голос мужика снизу.

— Шо там за дытына? Ты хто? А ну вылазь! Сдавайся!

Я решила — лучше сдаться, чем быть убитой.

— Это я, Света! Не стреляйте, пожалуйста! Я сдаюсь! — захлёбывалась слезами я.

— Яка така Света? — крикнул мужик.

— Я Ветуня Тимош! — жалобно пропищала я, всё ещё опасаясь, что мужик стрельнет.

— А ты шо там робыш? — немного мягче спросил он.

— Я тут заснула на скамейке. А спектакль уже кончился?

— Ого! Так часа вже тры, — крикнул мужик и засмеялся.

— Мне надо скорей домой.

— Ну, тоди, давай злазь сюды, — и мужик опустил ружьё.

Я стала пробираться к выходу с галёрки. Помнила, что лестница, ведущая с галёрки вниз, очень крутая, а перил не было. Поэтому, нащупав первую ступеньку, я развернулась спиной и стала осторожно сползать вниз по лестнице. Преодолев наощупь ещё две лестницы, я попала в фойе, освещённое на моё счастье маленькой лампочкой в углу потолка. Навстречу мне уже шёл мужик в тулупе. Ружьё у него, слава богу, висело за спиной. Я узнала в мужике того ночного сторожа Лёню, который встретил нас на проходной театра, когда мы с мамой приехали из Одессы.

— А мамка твоя знае, шо ты ночуешь у тиятре?

— Не-а… Я сама не знаю, как заснула.

— Так вона ж, мабуть, шукае тебя.

— Ага, надо скорее бежать до дому.

— Не, ты давай, лягай тут на лавке, я тебе постелю свой тулуп. А утречком побежишь до мамки.

Мы пришли на проходную. Дядя Лёня снял тулуп и постелил его на скамейку.

— А меня як хто дёрнул — дай, думаю, пробегусь по тиятру. Выхожу на сцену, а ты як бабахнешь с галёрки. Так перелякався, шо чуть нэ стрэльнув, ей бо. Ну, так ты лягай, а я пройдусь коло тиятра, перекурю с переляку.

Дядя Лёня отодвинул железный засов двери и вышел на улицу. А мне, как назло захотелось по-маленькому, да так сильно, что того и гляди обмочусь. Я выглянула на улицу, дяди Лёни поблизости не оказалось. Выйдя за порог, решила присесть тут же рядышком. Потом постояла немного и вдруг ка-ак припустила по двору в сторону улицы. Думаю: «Остановит, так остановит. А не остановит, и хорошо, пойду домой, а то мамочка с Радибогой наверно опять к Мазуркевичу обратились, как тогда, когда я ночевала в халабуде с Найдой. Очень неудобно перед Мазуркевичем. Скажет, что за ребёнок ненормальный, всё время пропадает». С этими мыслями я неслась по мостовой улицы Ленина в сторону дома. Всё время оглядывалась, не гонится ли за мной сторож Лёня. Я даже про «тряпку» забыла. Только заметила, что очень скользко и холодно. Мороз подморозил дневную слякоть. Пальцы ног и рук замёрзли так, что пошевелить больно. Ещё нужно было всё время смотреть под ноги, чтоб не поскользнуться. Так, с опущенной головой, засунув руки подмышки, от фонаря до фонаря я приближалась к площади Кирова. Когда я дошла до очередного светлого круга от фонаря, вдруг огромная, чёрная человеческая фигура отделилась от дерева и преградила мне путь. Передо мной стояли ноги в широких брюках под длиннющим расстёгнутым пальто. Казалось, эти ноги сейчас разъедутся по скользкому тротуару в разные стороны — такие они были неустойчивые.

— И куда же мы направляемся, прелестное дитя? — на меня пахнуло спиртным перегаром, посильнее, чем иногда пахло от Радибоги.

— Домой.

Мой взгляд остановился на лохматой кудрявой голове без шапки.

— А не поздновато ли гуляем по городу в ночи? — в голосе незнакомца промелькнуло что-то доброе, ласковое. А странное выражение «в ночи» а не ночью, напомнило Радибогу, и мой страх куда-то делся.

— Я, дяденька, была на спектакле и вероятно заснула, — я решила притвориться взрослой, чтоб он не подумал, что я его боюсь, — А проснулась — всё кончилось, и я одна в пустом театре.

— Ай-яй-яй, какая неприятность! — воскликнул дядечка, всплеснул руками и потерял равновесие.

Но не упал, а просто развернулся вокруг себя. Фонарь осветил его спину, и я увидела на спине что-то большущее в тряпичном мешке на пуговицах. По очертаниям мешка я догадалась, что дядя нёс на спине аккордеон. Но не в футляре, а в наволочке.

— И кто же твоя мамка, что пускает своё дитя по ночам в театры? — продолжил дядя, словно читая стихи.

— Моя мама работает в театре Наталкой Полтавкой. Я сама хожу, когда захочу, — и с гордостью добавила, — По блату.

— Вот как, по блату? А-а-а! Так ты Лидкина дочка? Я знаком с ней. Мы вместе халтурили целый месяц. Я ей аккомпанировал. А счас я, видишь ли, играю в ресторане. Тебе не страшно? А то могу проводить до дома.

— Нет, нет! Благодарствую, не извольте беспокоиться, — как-то уж очень удачно подвернулось Радибогино, — Мне совсем рядом, добегу сама.

— Ну, беги, а я провожу тебя взглядом. Ноги, пардон, не держат. Передавай привет Лидочке от Константина. Скажи у неё вели-колеп-ное мэцо.

Я побежала. До угла, где я должна была свернуть на Карла Маркса, осталось несколько шагов и меня потянуло оглянуться. Константин, шатаясь, стоял посередине мостовой и махал мне обеими руками. Я тоже помахала ему обеими руками и свернула за угол.

От угла до ворот совсем немного, метров двадцать. Но пройти их оказалось гораздо труднее, чем весь путь от театра. Казалось, я приближаюсь к чему-то самому страшному на свете. Я же опять обманула маму! Опять пропала. А вдруг сейчас в нашей квартире сидит огромный, пузатый Мазуркевич в милицейской форме, с пистолетом на боку, и ругает маму за то, что я всегда пропадаю. Мне очень хотелось, чтоб там непременно был Радибога. Как прошлый раз. Я же помню, как он назвал Мазуркевича «угроза». Тогда бы я не так боялась этого «угрозу». Подхожу к воротам и поднимаю взгляд на наши окна. «Почему не горит свет? Что случилось? Меня не ищут? Или мамы нет дома, и она вся в слезах сидит в милиции в кабинете самого Мазуркевича?»

На ватных ногах подхожу к дому. Придерживая дверь, чтоб она не взвизгнула ржавой пружиной, заглядываю в тёмную парадную. Тишина. Поднимаюсь по лестнице. Замёрзшей рукой нащупываю и толкаю нашу дверь. Заперта. Достаю из кармана пальто свой ключ и тихонько проталкиваю его в замочную скважину. Никак не проходит. Так всегда бывает, когда с другой стороны вставлен ключ. Иногда я засыпаю, забывая вытащить его. Тогда мама, придя со спектакля, громко барабанит в дверь, чтоб разбудить меня. А сплю я крепко, и маме долго приходится барабанить. Я барабанить не хочу. Наверно мамочка нанервичалась и крепко уснула. Не надо будить её.

Мой рот раздирает зевота. Я совсем не держусь на ногах. «Лучше я сейчас тут на тряпочке посижу, перестану нервичать, потом постучу…»

МАРИЯ ИВАНОВНА И МАЗУРКЕВИЧ

И вот я уже лечу на моей огромной «тряпке» над городом Кировоградом. «Тряпка» услужливо прогибается подо мной, мягко принимая форму моего тела. Я лежу на животе и смотрю вниз. Солнечный день. Мне хорошо и тепло. Я вижу крыши домов. Лечу над театром, вдоль улицы Ленина и вылетаю на площадь Кирова. Пролетая над памятником, вижу обкаканную голубями голову товарища Кирова. «Надо помыть ему голову, а то ему наверно стыдно». Пролетаю над всей улицей Карла Маркса и возвращаюсь обратно к нашему дому. Во дворе по дорожке идёт пузатый Мазуркевич, а рядом с ним бегут, заглядывая ему в лицо Ритка и Элька. Они ябедничают на меня, называют брехухой. Мазуркевич заглядывает в халабуду. Вдруг Ритка поднимает голову, замечает меня на летящей тряпке и тычет вверх пальцем. Тряпка скукоживается, и я падаю вниз, прямо в руки Мазуркевича.

— Пустите! Пустите! Я сама нашлась, уже пришла! — кричу, изо всех сил отпихивая Мазуркевича.

— Тише, тише, Ветунечка! Ты пришла, пришла… — слышу ласковый мамин голос, чувствую, как она гладит меня по голове, целует.

Открываю глаза. Я в моей комнате, в моей кроватке. Глазам больно от яркого дневного света. Заплаканная мама пристроилась рядом на кроватке и, улыбаясь, смотрит на меня. За столом сидит очень толстая, совершенно безбровая, но очень красивая тётя в белой пушистой вязаной кофте. Она похожа на мою куклу Тамилу. Её красивое румяное лицо обрамляют светлые кудряшки.

— Мария Ивановна, я вам благодарна за предложение. Но мне очень неудобно обременять вас, честное слово. И Петра Абрамовича тоже. Он уже третий раз ищет её, а она сама находится. Я, пожалуй, откажусь. Так стыдно, так стыдно! Он совершенно впустую поднимает столько народу…

— Ой, Лидочка, шо вы говори-и-те? — почти запела детским голоском огромная Мария Ивановна, — Прекрати-и-те угрызаться. Я вас умоляю. Цэ ж их работа. В общем, решили, я сейчас Светочку забираю до нас. И какой садик, я вас умоляю? Садик не поможе. Она ж в основном пропадае по ночам. Вечером вам всё равно придётся забирать её из сада домой. Лучше нехай расскаже, где она блукала всю ночь. Мине очень это интересно.

— Ну, доця, давай рассказывай, где ты была всю ночь.

— Я не блукала. Я пошла на спектакль. А все мои ложи были позаняты. Я залезла на галёрку. А в антракте я легла на скамейку, чтоб меня не увидели, и совсем нечаянно заснула. Потом проснулась, а уже всё кончилось. Меня даже дядя Лёня чуть не застрелил. Потом понял, что это я и хотел оставить меня ночувать на проходной. Даже тулуп постелил. А я не захотела и пошла домой.

— И он отпустил тебя одну?

— Нет, я сама убежала, потому что он пошёл курить с переляку.

— С какого переляку? — удивилась Мария Ивановна.

— Перелякався, когда я загремела скамейкой на весь театр.

— И как же ты не побоялась идти одна ночью? — мама прижала меня к себе.

— Я боялась, что ты будешь меня шукать и сильно плакать. И боялась, что угроза на тебя заругается. А больше никого я не боялась, даже Константина не забоялась.

— Какого ещё Константина?

— Такого, в длинном пальто и с аккордеоном в наволочке. Он твой знакомый, мамочка, правда, же?

— Костя, мой аккомпаниатор из филармонии что ли? Такой высоченный и худющий?

— Ага.

— Так что ж он тебя домой не проводил! — вскрикнула мама.

— Проводил, проводил. У него ноги шатались, и он проводил меня взглядом. До самого угла. И потом ещё махал мне руками. И я ему тоже махала, пока не завернула на Карла Маркса.

— Ну, зачем, зачем ты пошла в театр? Мало ли что могло случиться? Сейчас такой бандитизм! Спроси у Марии Ивановны. Она сама трясётся от страха за своего Мазуркевича.

Я посмотрела на Марию Ивановну. Её красивое лицо сморщилось и покраснело. А синие-пресиние глаза наполнились слезами.

— Та хиба ж сейчас страх? Вот когда он работал на Молдаванке в Одессе, та кажну ночь перестреливался с биндюжниками, ото був страх. Он же ж был тогда простой милиционер. Одягайтэ её, Лидочка. Хорошо, шо она не заболела. На дворе так похолодало.

— Когда утром я увидела её, спящую на каменном полу, всё! — думаю, воспаление лёгких обеспечено! Трогаю лоб, меряю температуру — нормальная. По-моему, она так намёрзлась во время войны, что её никакая простуда не берёт. Может простуда позже вылезет?

— Не волнуйтесь за это! Я за раз простуду с неё выгоню. Или мы не одесситы? Ой, я как узнала, что вы тоже с Одессы, то я стала считать вас просто родными людями. И вы так считайте.

Мама положила в мешочек мои байковые платья, две пары чулочков. Вытащила из чемодана моё старое зимнее пальто, Бабунин подарок. Конечно, я выросла из него и рукава стали короткими, но по длине ещё, куда ни шло.

— Ой, она ж голодная, надо покормить бы… — засуетилась мама.

— Та вы шутите, Лидочка! — запищала Мария Ивановна, — Или у меня шо покушать не найдётся? Мы ж с Петей кролей развели. Так у меня с вечера такое жаркое, шо пальчики оближешь.

— Ладно, на пару дней. Она очень быстро надоест вам.

— Я вас умоляю! Та пусть погостит. Договоримся. Когда у вас вечер свободный, то и заберёте. И знайте, для нас большая честь познакомиться з вами, Лидочка. Петя тоже театрал. Можно сказать, шо он влюбился в ваши образы.

Мария Ивановна мне сразу понравилась. Казалось, я давно знаю её. Говорила так, как все наши соседи с Преображенской. И я помалкивала. Боялась, вдруг что-нибудь ляпну, и мама передумает. Смущало, что Мария Ивановна оказалась женой того самого Мазуркевича, который только что снился мне в страшном сне.

Мазуркевичи жили совсем рядом, через улицу, прямо за детской площадкой. Из нашего окна даже была видна крыша их маленького домика.

По дороге я молчала, потому что волновалась перед встречей с Мазуркевичем.

— Светочка, называй меня Муся. Хорошо?

— Хорошо. А Мазуркевич дома?

— Не, он только вечером придёт. И то неизвестно…

Я немного успокоилась.

Пока Муся разогревала жаркое, я стояла посреди большой комнаты и любовалась всякими красивыми предметами. Снаружи домик смотрелся маленьким и стареньким. Я не ожидала, что в нём может поместиться такая большущая комната. Она называлась залой. Посреди этой залы стоял длинный стол. Такого огромного стола я никогда не видела. И весь обставлен стульями. Я умела считать только до десяти — а стульев было… — не сосчитать. На фоне белой-пребелой стены стояло пианино. В его чёрной блестящей поверхности отражалась почти вся комната. Но больше всего меня поразила люстра над столом. Она была точь в точь как в театре, но намного меньше. У стены между двумя маленькими окнами стоял стеклянный шкаф. Он упирался прямо в потолок. Муся назвала его буфэтом. Чего только не было за стёклами этого буфэта! Жанна бы сказала: ни в сказке сказать, ни пером описать. Во-первых, там сияли всякие вазы, бокалы, рюмки. Стопка золотых тарелок и такое же блюдо с картинками. Особенно моё внимание привлекли разные фигурки — куколки и крохотные животные: кошечки, собачки, птички и даже слоники, как у Лидии Аксентьевны. «Вот теперь мне не будет скучно. Я теперь всё время буду любоваться на эту красоту». В углу на маленькой тумбочке стоял чёрный телефон, как в театре на проходной. Была ещё одна маленькая тёмная комнатка, но я ничего не успела разглядеть в ней, так как Муся позвала меня на кухню.

На кухне журчал кран.

«Вот это да! Кран прямо в доме! Не нужно бегать к колонке во двор! Вот бы мамочке кран в комнату! А то она уже замучилась таскать на второй этаж полные вёдра».

— Светочка, я тебя хорошенько попрошу, шоб ты случайно шо нибудь не разбила в этом доме. Это всё не наше. Тут жили до войны совсем другие люди. Куда они пропали, неизвестно. Мы должны всё сохранить. Вдруг вернутся. Понимаешь? А к телефону даже не подходи! Телефон служебный.

— Понимаю. А любоваться можно?

— А як же? Любуйся, красуня моя, — и Муся поцеловала меня в щёчку. На щёчке остался мокрый след от Мусиной слезы.

Меня, конечно, смущало то, что я буду кушать кролика. Я уже знала, что кролики — те же зайчики, только живут в городе и их разводят. Но так вкусно пахло! Я с большим аппетитом съела целый кусок кролика с мамалыгой. После обеда Муся отправила меня гулять в сад.

ЗНАКОМСТВО С МАЗУРКЕВИЧЕМ

Сад огорожен высоким забором. Калитка заперта на железный засов, до которого мне не дотянуться. Я ходила между деревьями. На них кое-где висели сморщенные бурые яблочки. В конце сада стояли качели, ветерок покачивал их и они тихо пели свою печальную песенку, потому что качались они не на верёвке, а на длинных железных прутьях. Я села на деревяшку и взялась за прутья голыми руками. Руки сразу замёрзли, и я попеременно запихивала их за пазуху, чтоб согреть.

Вскоре услышала скрежет засова и калитка отворилась. Из-за дерева не могла разглядеть, кто там, но с ужасом поняла — пришёл Мазуркевич. Во дворе раздался низкий мужской голос.

— Манюня, я иду!

Хлопнула дверь. Я застыла в ожидании. Сейчас позовёт и будет ругать меня.

— Светочка! Иди знакомиться! Мазуркевич пришёл, — пропищала Муся в форточку.

Глубоко вздохнув, набралась смелости и шагнула на порог распахнутой двери. Передо мной стоял… ма-а-ленький дядя. Не выше Толика. Только плечи у него были шире дверей. Я подумала, что он наверно входит в двери боком. Совсем даже не пузатый. Порог дома был выше пола и я, стоя на нём, оказалась почти вровень с низеньким человеком.

— Входи, входи, ночная бродяжка, — пробасил низенький человек и его большие серые глаза лукаво сощурились, — Давно хочу с тобой познакомиться. Пётр Абрамович Мазуркевич. Для тебя — просто Петя, — Мазуркевич взял меня подмышки, и как пёрышко, перенеся через порог, поставил посреди кухни.

Я села на табуретку, а Петя — за стол, кушать кролика. Да, этого человека легче назвать Петей, чем Петром Абрамовичем, а тем более Мазуркевичем в моём прежнем представлении. За столом он казался ещё меньше. Муся, по сравнению с ним, была просто великаншей, а Мазуркевич почему-то называл её Манюня.

— Ну что? — строго пробасил Петя, — Будем исправляться? — его серые глаза лукаво прищурились.

— Будем! Если вы меня не заарестуете! — пошутила я, сообразив, что опасность миновала.

— Манюня, я побёг. Прибегав только заправиться, бо не знаю, когда вернусь. Завтра, чи послезавтра. Благослови. — Мазуркевич ткнулся тёте Мусе в грудь, а она, вздохнув, что-то пошептала в потолок и поцеловала его в кудрявую макушку, как маленького ребёнка.

ЖИЗНЬ У МАЗУРКЕВИЧЕЙ

У Мазуркевичей я прожила всю зиму. С Мусей забыла про скуку, и дурью не маялась. Она катала меня на саночках, купала в большом корыте, учила меня читать и писать. Кормила «на убой». Я помогала ей по хозяйству. Петя уходил рано, я ещё спала. Приходил внезапно днём. Иногда не приходил вовсе, но у Муси на плите всегда стояла кастрюля с горячим борщом, который она периодически отставляла на подоконник. Я уже знала, если борщ на подоконнике, значит Петечка обедать не придёт. Иногда прерывисто трезвонил телефон, и Муся громко вскрикивая, летела к телефону. Прежде чем снять трубку, она лепетала своим детским голоском: «Гос-с-споди помилуй, гос-с-споди помилуй!». Потом, кашлянув и понизив голос, деловито произносила в трубку: «У аппарата квартира Мазуркевича». Если звонил Петя, она, просияв, восклицала: «Слава тебе, господи!»

Мама почти каждый день забегала на несколько минут проведать меня и поблагодарить Мусю. Если у неё не было спектакля на «стационаре», то обязательно был выездной «на село». С выездного спектакля, как правило, возвращалась под утро. И то, если грузовик не ломался или не застревал на дороге. Тогда артисты до утра сидели, прижавшись, друг к другу под продуваемым брезентом где-нибудь в степи и проклинали всё на свете.

Муся с ужасом выслушивала мамины жалобы на бронхит; голос сел и нечем петь, связки перетруждены, так как за зиму ни разу не выспалась, а самая заветная мечта — бросить проклятый театр и уехать с Ветунечкой к мамочке в Одессу.

— Успокойтесь, Лидочка. Присядьте на тубарэточку. Я вам насыплю борщика. Согреетесь…

— Мария Ивановна! — и мама бухалась на колени перед Мусей, — Мне вас бог послал! Я навеки в долгу перед вами! Если б не вы, не знаю, что бы я делала с Ветуней!

— Лидочка, не угрызайтесь, я вас умоляю! Это я должна благодарить вас за ваше дитё! Это мине вас бог послал! Шоб я справилась из моим горем! Я как обняла Светочку, то моя душа первый раз облилася слезами с тех пор як помэрла моя доця. А то я була — «холодна каменюка». Петя так намучився со мной. Як застыну в своей памяти, так и сижу, глядючи в стенку. А Светочка обратно меня в жисть вернула.

— Так у вас дочка умерла? Я не знала…

— Ой, не касайтеся, Лидочка, я вас умоляю! Не будите моё горе, бо мине силы нужны для Пети, — запричитала Муся, — Он же ж ходит по краю…. Десять лет, як мы в браке — всё по краю. Як разбил моё сердце на том перекрёстке на Молдаванке, так с тех пор я и самая счастливая, и самая несчастная. Он же с постового, с регулировщика начал карьеру. Представляете, Лидочка? Ливень, гром, молнии! А воно, малэ стоить на перекрёстке и жезлом руководить транспортом. Я, шоб от ливня быстрей стала перебегать дорогу, та прямо под грузовики. Он своим жезлом останавливает те грузовики и кидается мине в грудя и… разбиваеть моё сердце! Я ж сперва подумала, шо на перекрёстке стоить малэнький хлопчик в милицейской форме, а оказалось — ни за шо не подумаешь — настоящий мужчина! — Муся с восторгом закатила свои синие глаза в потолок, — Всю следующую неделю я настойчиво перебегала той перекрёсток, пока мы не познакомились. С полгода мы с ним дружили, як девочка з мальчиком. А в 39-м годе расписались. Его тогда уже перевели с перекрёстка в отделение. И начались мои нервы. Сколько раз в него стреляли! Сколько раз я вынимала его из-под смерти! — Муся всхлипнула, смахнула невидимую крошку со стола, — Он сиротка из приюта. А меня вырастила старшая сестра Роза. Мои мамуся и батько не пережили голод. У Розочки своих трое, куды нам с Петей к ним? Когда моё пузо полезло на лоб, нас приютила одна бабушка, царство ей небесное, вечная память и благодарность. Она мне помогала, с Катрусей нянчилась. Я ж на почте работала, рядом с домом, письма сортировала. Посортирую, посортирую и домой сбегаю, шоб дать Катрусе цицю. — Мусины глаза мгновенно покраснели, а по щекам покатились слёзы, — И откудова свалилась на мою доцю эта проклятая хвороба? Сгорела в одну ночь. Я поверить не могла, что у меня в руках мёртвая Катруся! Качаю её, качаю…, цицю сую, а она не берёть и мовчить. Петя еле вырвал её из моих рук, — Муся уставилась в угол и онемела.

Так молча Муся и мама просидели несколько минут. Потом мама наверно испугалась — не дай бог Муся опять станет «холодной каменюкой». Кинулась к ней и стала трясти за плечи, а Мусина голова качалась в разные стороны — казалось отвалится.

— Мария Ивановна! Очнитесь! Успокойтесь, я больше не буду тревожить вашу душу. Простите меня, пожалуйста!

— Та не, Лидочка! Хорошо, что накатило. Иногда, даже полезно. Нельзя бояться своей памяти. Оно ж, зачем то застряло вот тут, — Муся нежно погладила себя по груди и неожиданно улыбнулась — Нельзя отворачиваться от прошлого. Тем более, шо Петя тогда так вытягивал меня из состояния, так помогал жить…. А у него ж работа, не приведи господь! Ещё эта высшая школа! Начальство обнаружило у Пети талант до розыскной дея-тель-но-сти и перевело его в уголовный розыск, всякую падаль уголовную ловить. И пошла-поехала наша карьера вверх. Особенно во время войны. Целым подпольем руководил. Я тоже не сидела, сложа руки. В сотрудниках не числилась, а просто бегала по городу с поручениями.

— Ой, Мария Ивановна! Так моя мамочка тоже бегала с тайными поручениями от одесского подполья! Она даже пайки получала от партизан, когда они с Веточкой сидели в катакомбах.

— Светочка сидела в катакомбах? Бедная рыбонька! Что ж вы молчали, дорогая!

— Как-то всё не к слову было. Мы обязательно об этом поговорим, обязательно…. А сейчас бежать надо, совсем опаздываю.

С того дня мама и Муся стали подругами. Если Петя не ночевал дома, то с нами ночевала мама. При Пете она стеснялась оставаться. Считала его большим начальником и уважительно называла Петром Абрамовичем.

Больше всего я любила понедельник — мамин выходной. Мама дома отсыпалась, потом к обеду приходила к нам, и они с Мусечкой — так теперь называла мама Мусю, запекали в печке на противне большого кроля и картошечку «в мундирах». Из погреба Муся приносила квашеную капусту с яблоками. Мама пекла румяные пирожки с картошкой и жареным луком. К приходу Пети всё это красиво выставлялось на стол. Петя, загадочно прищуривая один глаз, вытаскивал из-за спины бутылочку «белой», ставил её среди блюд, и обязательно вручал мне красного петушка на палочке.

После обеда я, Муся и Петя разваливались на широком диване, а мама открывала крышку пианино, садилась на кругленький стульчик, пробегала пальцами по клавишам и спрашивала у Пети:

— Чего жаждет душа Угроза?

Все уже знали, что я прозвала Петю Угрозой, и что это ему очень нравится. Он сказал, шо «дытына смотрить в корень». А когда мама рассказала Радибоге про тот корень, он рассмеялся и сказал — «Вернее, устами младенца глаголет истина».

Угроза блаженно улыбался и гладил свой живот.

— Вы же знаете, Лидочка, мою тематику. Давайте не будем портить традицию. «С одесского кичмана»!

Я с нетерпением ждала этого момента. Если сначала Петя попросит «шо ни будь за Одессу», то я тоже выступлю со своим «лепертуаром». Ну, а если Мусичка встрянет первая, то сначала мама споёт все песни про «мисяць» — «Нич яка мисячна», «Мисяць на нэби», потом все арии Наталки и Панночки. Мусичка будет утирать рукавом халата слёзы, а Петя низким голосом Угрозы прикажет:

— А ну, отставить женские синтименты! — это была реплика на мой выход.

К своей реплике я готовилась заранее. Муся разрешила мне для выступлений брать её старую ситцевую юбку. Я подвязывала юбку на талии верёвкой. И когда я подхватывала юбку с двух сторон за подол, и распахивала её в разные стороны, получалось точь-в-точь как у той девушки, что пела по одесским дворам и которой я изо всех сил пыталась подражать.

После концерта Муся заваривала чай с мятой и чёрной смородиной. Петя всегда хвалил мамины пирожки. Чай наливал из чашки в блюдце и громко «сёрбал». Я сидела у мамы на коленях и сквозь сон колдовала, чтоб за столом вдруг появилась Бабуня. И Бабуня всегда появлялась. Она осторожно забирала меня невесомую у мамы, тихонько укладывала на топчанчик, и я счастливая крепко засыпала.

НОВЫЙ ГОД

Новый год врезался в память ярким калейдоскопом.

Раскрасневшаяся Муся с папильотками на голове летала по дому, как угорелая. Ей нужно было всё наготовить, прибрать квартиру, нарядить ёлку, накрыть стол и ещё «навести на себя марафет». Гости должны были прийти к 11 часам вечера. Я была у Муси «на-побегушках», старалась выполнять все её мелкие поручения, не попадаясь под ноги. Мы всё успели к 10 вечера. Муся пошла в тёмную комнатку, включила на маленьком столике настольную лампу перед огромным трюмо. Это старое, упирающееся в потолок зеркало, обрамлённое бронзовыми цветами, всегда пугало меня в полумраке маленькой комнатки, когда я тайно от Муси заглядывала в неё. Теперь при свете лампы всё преобразилось, и я увидела маленькую комнатушку, тесно наполненную всякими шкафчиками, тумбочками, этажерками, уставленными вазами и вазочками. Из них торчали цветные бумажные букеты роз и других неизвестных мне цветов. Муся вытащила из шкафа вешалку с красивым синим платьем. На прозрачном шифоновом фоне выделялись яркие бархатные цветы. Они волшебно переливались из тёмно-синего в почти голубой цвет. Я ахнула.

— Панбархат. Платье немецкое, трофейное, — загадочно прошептала Муся, — Какой-нибудь генерал привёз своей жене, а она в него не влезла. Петечка увидел в комиссионке…

Муся тужилась, пыхтела, натягивая платье. Оно тоже было ей не по размеру, но Муся не сдавалась, натягивая панбархат на пышные бёдра. К счастью панбархат послушно растягивался, и она всё-таки влезла в платье.

— Фу! — Муся отдышалась и стала осматривать себя со всех сторон в зеркале, — А мине як раз по фигуре.

Она с любовью погладила свои бёдра, шикарную грудь, крутую попку. А я с тревогой подумала — только бы не треснуло подмышками, там платье сильно натянулось, и на спине просвечивался чёрный бюстгальтер с множеством белых пуговиц, как на баяне.

Муся уложилась «тютелька-в-тютельку». Как только она накрасила губы помадой цвета морковки и нарисовала на том месте, где должны быть брови, чёрные полоски — в дверь забарабанили.

И пошло-поехало! Стол сиял всеми цветами радуги, отражаясь блеском зажжённой люстры в хрустальных бокалах. Стук-грюк, смех, поцелуи, приветствия. Гости прибывали каждую минуту. Входя в «залу», они восхищённо оглядывали стол, потирая красные от мороза щёки, уши, руки. Я никого не знала и потому тихонько сидела на маленьком стульчике в уголочке. Ждала маму. Мама с толпой артистов шумно ввалилась в коридор после спектакля. Я узнала всех русалок и парубков из «Майской ночи». Это Угроза позаботился и позвонил в театр, чтоб мама привела всех одиноких участников спектакля. Сам он явился за несколько минут до Нового года, умылся, переоделся в штатское, включил радио, и я услышала бой курантов. Сидя на коленях у мамы, я как все считала до двенадцати. Потом гости, стоя навытяжку, пели вместе с радио Гимн Советского Союза. Гимн завершился взрывами открывающихся бутылок, и все стали чокаться хрустальными бокалами с пенящимся шампанским. Какое-то время, пока пили вино, было тихо. И вдруг, будто все посходили с ума, стали громко орать, целоваться, обниматься.

— С Новым годом! С новым счастьем! С новым миром!

Мамочка целовала меня, тискала изо всех сил, крепко прижимая к груди. От неё пахло гримом, «Красным маком» и вином. Этот запах врезался в мою память как запах праздника, счастья и радостного головокруженья.

Утро 1-го января 1946 года заглянуло в морозное окошко Мазуркевичей яркими лучами солнышка. Помню, тёплый лучик коснулся моего лица. Открыла глаза и увидела лицо мамы прямо перед моим носом. Долго смотрела на него. Я давно не видела мамино лицо так близко. До сих пор, закрыв глаза, вижу чуть ли не каждый волосок её длинных белёсых ресниц и бровей, которые днём всегда были густо накрашены. Почему-то никогда не замечала нескольких оспинок, разбросанных по щекам и на лбу. Когда мама была в моём возрасте, переболела оспой, и остались маленькие шрамики в виде овальных углублений на коже, которые ничуть не портили её красивого лица.

БАБУНЯ В ТЕЛЕФОНЕ

До весны я прожила у Мазуркевичей. Мама больше не стеснялась Угрозу и иногда даже оставалась ночевать. Мы с мамой как-то умудрялись поместиться на маленьком топчане. Зато всю ночь спали в обнимку, чему я была очень рада.

Мазуркевичи часто приглашали «голодных артистов» на обеды по понедельникам. Мама говорила, что потом у них всю неделю слюнки текли от Мусичкиных кролей, запечённых в духовке с картошкой.

Однажды мама повела меня на почту. Мы втиснулись в малюсенькую кабинку, и мама поднесла к моему уху телефон. Я ещё никогда и ни с кем не говорила по телефону. И вдруг из трубки вырвался любимый голос:

— Лидочка! Ты мине чуешь?

— Говори, говори же! В трубку, громче, — почти кричала мама, суя мне в ухо трубку, — Это же Бабуня твоя!

Я онемела от звука родного голоса, доносящегося из трубки, не понимала, что нужно говорить. А мама всё трясла меня и приказывала разговаривать с Бабуней.

— А разве Бабуня там? — выдавила я из себя, тыча пальцем в трубку.

— Там! Там! Ну, говори, время идёт! — кричала мама.

— А как она туда залезла?

Что-то произошло непонятное. Голова закружилась. Я вдруг увидела малюсенькое сморщенное лицо Бабуни не больше горошины, смотрящее на меня из дырочки в трубке и кричащее, будто из пустого ведра:

— Веточка, рыбочка, это я, твоя Бабуня! Ты чуешь меня, чи нэ чуешь?

Трубка выпала из моих рук, и я медленно сползла по стенке кабинки на пол.

Мама хотела сделать мне сюрприз и вызвала Бабуню на переговоры с Кировоградом. Всё закончилось моей истерикой. Я валялась на полу и кричала:

— Не надо телефон! Я хочу к Бабуне! Я хочу к настоящей Бабуне! К большой Бабунечке! Хочу в Одессу к моей Бабунечке! Не хочу в телефоне!

Когда мы возвращались с почты, так и не поговорив с Бабуней, мама сквозь зубы «читала мне нотации»:

— Какая ты невоспитанная! Какой позор! Теперь все в городе узнают, какой ребёнок у ведущей артистки! Это что же? Катакомбы останутся в тебе навсегда? Как же ты в школу пойдёшь? Как учиться будешь? Бабуня ни писать, ни читать не умеет, и ты вся в неё!

— Да, я вся в неё! И всегда буду в неё! Потому что она всегда любила меня и не заставляла нервичать! А ты заставляешь! — тихонько бубнила я себе под нос, еле поспевая за мамой.

В этот же день Муся научила меня разговаривать по телефону. Она терпеливо объясняла мне, что голос в трубке идёт по проводу из кабинета Пети в эту комнату. Тут же позвонила Пете, чтоб он перезвонил, когда освободится. В ожидании звонка от Угрозы я сидела возле телефона и волновалась, получится у меня или не получится.

Когда раздался звонок, я вздрогнула и сняла трубку.

— Квартира Мазуркевичей на проводе, — громко и внятно сказала я и услышала ласковый бас Угрозы.

— Светочка? Передай-ка трубочку Манюне.

Получилось! С тех пор, услышав звонок, я летела к телефону, чтоб снять трубку и передать её Манюне.

КРОЛИКИ И ЭТО

Зима нехотя уступала место весне. Грязные сугробы, злобно ощерились на ласковое солнышко. Я гуляла по просыхающим дорожкам сада, и заметила настежь открытую дверь сарая. Обычно на двери висел большой ржавый замок. Войдя в сарай, я обомлела при виде двух больших клеток. В этих клетках за металлической сеткой, прижавшись друг к дружке, дрожали беленькие комочки с красными испуганными глазками и длинными розовыми ушками. До меня вдруг дошло, что все мы — я, мама, Угроза, гости едим именно этих беленьких и пушистеньких зверушек. Я стояла, ошеломлённая своим открытием. Затошнило, зашумело в ушах, зачесались запястья и локти. Дверцы клетки были закрыты на палочку, воткнутую в колечки. Я выдернула её. Распахнулась маленькая дверца клетки. Потом выдернула палочку от другой клетки. Кролики заволновались. Подумали, что я пришла их забивать к обеду. («Муся, забей кроля к обеду» — по утрам иногда басил Угроза).

— Убегайте, убегайте скорей, а то Муся увидит и забьёт вас! — шептала я, пытаясь пошире распахнуть дверцы клеток.

Кролики не убегали. Наоборот, они ещё теснее прижимались к стенке в глубине клетки. Все повернулись ко мне спиной, дёргали ушами и малюсенькими пушистыми хвостиками.

— Вы шо, дурные? Вас же пожарят с картошкой и скушают! Убегайте, пока Муся не знает!

Я схватила одного очень тяжёлого кролика как кошку за шкирку. Он вырывался и царапался. Тогда я сбросила его на пол сарая. Потом ещё одного поменьше выбросила из соседней клетки. Я сильно распсиховалась от того, что они не хотели убегать! Нашла какую-то палку и стала выковыривать кроликов из клеток. «Ну почему они такие дурные? Они что, не понимают, что я их спасаю?» — думала я, подталкивая палкой очередного кролика к дверце.

В конце концов, до них дошло, что можно убегать, и они стали выпрыгивать из клетки. Меня трясло от счастья — я спасла всех кроликов! Они разбежались по сараю и попрятались в тёмных уголках.

Отдышавшись, я спокойно вошла в дом, прошла мимо занятой по хозяйству Муси, вытащила из-под топчана свою торбочку и, сложив в неё своё имущество, так же незаметно прошмыгнула мимо Муси во двор. К счастью калитка была закрыта только на щеколду. Вышла на улицу и медленно пошла домой, решив никогда не возвращаться к Мазуркевичам.

Когда я переходила через дорогу от аптеки на нашу сторону, во мне опять появилось Это. Я никак не могла точно определить, откуда Это появляется. То оно вдруг начинало торкаться из-под пупка, а то откуда-то гораздо выше — из-под рёбер что ли или из-под сердца. Я как-то спросила у мамы:

— Что тут? — и потёрла себе грудь.

— Пока ничего. Потом вырастут сиси, — смеясь, ответила мама.

— Нет, сиси по бокам и сверху. А там, в серёдочке что?

— Там находится сердце. У тебя там болит? — встревожилась мама.

— Не-а. Там в серёдочке что-то сначала зашевеливается и начинает бегать внутри. Вроде щекотно, но не чешется.

— Вечно ты выдумаешь какую-нибудь ерунду. Прекрати! Хотя от тебя всего можно ожидать. Будешь ночевать с собаками, чего доброго чесотку подцепишь. Вот тогда зачешется так, что в инфекционное отделение попадёшь.

Я не хотела попадать в инфекционное отделение и замолчала. Со временем я стала понимать, что Это появляется тогда, когда мне чего-то очень хочется и оно неожиданно сбывается. Длится Это всего несколько секунд. Хочется, чтоб подольше, но оно растворяется во мне и исчезает. Помню впервые я ощутила Это на вокзале, когда мы встречали Бабуню. Она сняла капюшон, я увидела её мокрое от дождя лицо, и из моей серёдочки побежало Это. Потом оно возникло во мне всего на мгновенье, когда Ритка и Элька пришли мириться. Следующий раз был в танке, когда я придумала девчонкам сказку про Маленького Муха. Они ушли, я осталась одна, взглянула через люк на звёздное небо и почувствовала, как из серёдочки по телу растекается Это. Тогда, в детстве, я не умела сама вызывать это состояние. Потом научилась, и оно теперь приходит мне на помощь в трудных жизненных ситуациях или во время болезни. Но только в том случае, когда я вспоминаю про Это и вызываю его усилием воли. Само, как в детстве, оно не приходит. Теперь я называю Это — «включить электричество».

Я бежала через дорогу, и Это держалось во мне дольше обычного. «Может потому что я бегу?» Остановилась и попыталась усилием воли задержать приятное ощущение. Мама всегда, если у меня что-то не получалось, говорила — «примени усилие воли и всё получится». Я поднатужилась и направила своё усилие воли туда, в серёдочку, откуда Это вытекало. И оно задержалось! Впервые. Будто мне кто-то позволил ещё немного им попользоваться в награду за то, что я спасла кроликов. Немного, потому что, войдя в наш двор и взглянув на наши окна, я с отчаянием вспомнила — предстоит разговор с мамой. А Это вместо того, чтоб поддержать меня в трудную минуту, исчезло.

ОПЯТЬ ПРОПАЛА

Дверь заперта на ключ. На мой робкий стук мама не отозвалась. Наверно отдыхает перед спектаклем. А свой ключ я оставила дома ещё тогда, когда меня забирала Муся.

Долго бродила по пустому двору в поисках Найды. Её халабуда превратилась в развалку. Значит, Найда живёт в другом месте. А может кто-нибудь взял её на зиму к себе домой.

Выручила меня Туся. Она как раз шла с работы и тащила большую авоську с картошкой. От неё я узнала, что час назад мама уехала на выездной спектакль. Я призналась, что оставила ключ дома, и Туся пригласила меня к себе на жареную картошку. Я с радостью согласилась, потому что давно уже сосало под ложечкой.

— Что-то долго я тебя нэ бачила. Ни в театре, ни во дворе.

— Так я жила у Мазуркевичей.

— И шо? Больше не живёшь?

— Нет, бо я убежала от них.

— Так они шо, обидели тебя?

— Не, не обидели.

— Так шо ж ты сбежала от них? По мамке соскучилась?

— Нет, мама всегда приходила туда. Я сбежала, потому что кролей повыпускала из клеток.

— Зачем?

— Они их убивали и ели, — прошептала я.

— А ты не ела?

— Ела…, — с сожалением вздохнула я, — Но я ж их никогда не видела живых. А когда увидела, то так пожалела, что всех выпустила из клеток. Теперь Угроза точно заарестует меня и посадит в тюрьму.

— Какая Угроза?

— Так Мазуркевич. Радибога называет его Угрозой. Ну, уголовный розыск. И Мазуркевичу тоже понравилось. Он сказал, если буду фулюганить — заарестует.

— Думаешь, он тебя не найдёт?

— Ещё ни разу не нашёл. А я сколько раз уже пропадала.

— Ты ж счас не пропала, а к мамке убежала. Сразу найдёт.

Туся жарила картошку на буржуйке и с улыбкой разговаривала со мной, совсем не ругала. И я подумала, может она спрячет меня.

— Тусечка, родненькая, а давай я поживу у тебя.

— А как же мамка? Она ж с ума сойдёт, когда узнает, шо ты опять пропала.

— Не сойдёт, мы ей утречком по секрету скажем.

— Ну и фантазёрка ты! — рассмеялась Туся, — Слухай сюда, нихто тебя не заарестует. Ты ше малэнька. Тебя только мамка можеть наказать. А мама приедет только утром. Значить ночувать будешь у меня. А там посмотрим.

Это была та ещё ночь для Мазуркевичей. Мою пропажу Муся обнаружила перед обедом. Звала меня обедать как обычно в форточку. Когда я не пришла со двора, она стала искать меня в саду, за сараем. Обнаружила в сарае пустые клетки и по всем углам дрожащих кроликов. Собрала их и засунула обратно по клеткам. При этом она звала меня и клялась, что не будет наказывать за кроликов, если я вылезу из укрытия и съем хотя бы пол тарелочки супа. Тщательно обыскав сарай и дом, Муся предположила, что я убежала на улицу. Безуспешно накричавшись во все стороны улицы, догадалась, что я ушла к себе домой. Очень боялась сообщать Пете. Думала, справится сама. Побежала к нам. Наша квартира оказалась запертой. Муся подумала, что я изнутри заперлась и не открываю. Вернулась домой и позвонила в театр. Ей сказали, что Тимош на выездном спектакле и вернётся только утром. А уже стемнело. И только тогда Муся решилась побеспокоить Петю. Петя наругал Мусю, просто ужас, как наругал! Сам был очень занят. Прислал человека по вскрытию замков. Нашу квартиру вскрыли. Меня там не оказалось! Всю ночь меня опять, в который раз, искали опера. Когда им Мазуркевич сказал, что, нужно искать девочку, они ему ответили: «Если та самая — гиблый номер. Сама придёт». Но всё же рыскали по всем подвалам и пустым домам. В общем, город был под контролем.

Хорошо, что Муся не успела опередить Тусю. Когда трясущаяся Муся утром пришла к нам домой, чтоб сообщить о пропаже, мы, то есть я, мама и Туся спокойно пили чай с коржиками, которыми маму угостил благодарный сельский зритель.

Из слов Муси я узнала, что мой поступок не что иное, как детская шалость. Она пропищала рыдая:

— Та пусть бы моя Катруся кажный божий день выпускала тех кролей на волю, только б жива была!

Я больше не вернулась к Мазуркевичам. Боялась посмотреть в строгие серые глаза Угрозы. Очень переживала за кроликов. Ведь их вернули обратно в клетки.

ВЕСНА

Всю раннюю весну я просидела дома на подоконнике, с тоской глядя на серый, слякотный двор.

— Раз не хочешь жить у Мазуркевичей, будешь сидеть дома одна. Ключ не получишь, — сказала мама уходя на работу.

Во двор выпускала только на пару часов, пока после обеда отдыхала перед спектаклем. В это время во двор ещё никто не выходил. Дети выходили только к вечеру, когда я уже должна была идти домой.

До позднего вечера, пока не стемнеет, я, уткнувшись лбом в стекло окна, наблюдала, как на моих глазах исчезают лужи, зеленеет двор; как дети постепенно переодеваются в лёгкие одежды, как их голоса становятся всё звонче, а весенние игры разнообразней. Именно в это время, на тоскливом закате, в моей голове зрел план. Я мало верила в его осуществление, но упрямо рисовала в своём воображении, как это будет. А будет это так.

Вот уже совсем скоро наступит тёплое-претёплое лето. Мамочка придёт с репетиции, приготовит какой-нибудь суп. Мы покушаем, и она отпустит меня во двор. Сама ляжет в другой комнате отдыхать. Я тихонько вытащу из-под кровати свою торбочку. В торбочку я уже давно складываю хлеб, пряники, мармеладки. Положу туда на всякий случай свой тёплый свитерок, который мне зимой связала Муся, и посудку, которую подарил Жорж. Выйду во двор, потом на улицу. У какой-нибудь тёти спрошу, где находится вокзал. Может первая тётя и не знает, зато какая-нибудь другая тётя точно знает. Приду на вокзал и кому-нибудь скажу Радибогиными словами: «Будьте любезны, подскажите, ради бога, когда уходит поезд на Одессу». Узнаю и буду ждать на перроне. Мне обязательно повезёт и кто-нибудь скажет проводнику, ну какая-нибудь там тётя или бабушка, что я еду с ней в Одессу. Всю ночь я буду спать на верхней полке. А рано утром поезд приедет в Одессу. Там от вокзала до Привоза — только через садик перейти. А дальше по Преображенской прямо до нашего двора. Бабуня будет ещё спать, когда я постучу из парадной в нашу форточку. «Ой, это хто ж там стучить?» — заволнуется Бабуня спросонья. «Кто-кто? Та твоя цацачка внучечка, кто ж ещё» — отвечу я взрослым голосом.

Я действительно стала собирать в свою торбочку всякие огрызки хлеба и пряников. Даже соли насыпала в спичечный коробок. Для Бабуни приберегла гостинчик — два треугольника «микадо». Бабуня наверно никогда в жизни не ела таких хрустящих, с лимонной начинкой вафель. Долго это не пролежало под кроватью. При очередной уборке мама обнаружила торбочку, вытряхнула всё на стол и устроила мне допрос. Я не выдала свой план. Сказала, что мы с девчонками будем играть «в домик».

Пришло 1-е Мая. Праздник! Весь город утопал в белых ароматных деревьях — расцвели абрикосы, вишни и яблони. Мама нарядила меня и взяла с собой на демонстрацию. Она, наконец, решила надеть американский пиджак. Нафталин почти выветрился в форточку. Вообще-то, если хорошенько принюхаться, ещё чувствовался слабый запах. Но мама побрызгала пиджак «Красным маком» и сказала, что сегодня всех убьёт этим пиджаком. На лацкан пиджака она прицепила блестящую медаль за доблестный труд в Великой Отечественной Войне.

«Поубивает, — подумала я с гордостью за маму, — На медали же Сталин. Он всех поубивает!»

Под пиджаком тоже красота — новое синее платье из штапеля в меленьких разноцветных цветочках. Юбка — полный клёш! Два маминых старых довоенных платья были полу-клёш и уже вышли из моды. А юбка этого нового платья была так широка, что можно было сомкнуть края подола над головой. Представляя, как довоенные платья прямо на вешалках куда-то уходят из моды, и как мама на демонстрации вдруг ка-ак снимет с себя американский пиджак и ка-ак всех поубивает, я весело шагала рядом с самой красивой мамой на свете. Саму демонстрацию я не запомнила. В памяти остался солнечный жаркий день, звуки духового оркестра, толпы нарядной публики с веточками белых бумажных цветов. Все радуются, поют и кричат непонятные слова — «да здравствует, да здравствует!».

ИГРА В ЗОЛУШКУ

Вечером мама поехала на концерт, а я до темноты сидела на подоконнике и «читала книги». Читать, конечно же, я ещё не умела. Я водила пальчиком по строчкам и делала вид, что читаю. На самом деле я с умным видом пересказывала знакомые сказки. Больше всех сказок из тех, что нам читала Жанна на старой квартире, мне нравилась сказка «Золушка». И вечера не проходило, чтоб я её не «читала».

В этот праздничный первомайский вечер совершенно случайно придумалась новая игра. Я вытащила из-под кровати давно забытый веер с павлинами и представила себе, что это волшебная палочка доброй Феи из сказки о Золушке. Надев халат-кимоно и шляпу с подсолнухом, я представила себя этой Феей. Когда волшебная палочка-веер раскрылся и на нём появился прекрасный павлин, всё вокруг будто преобразилось. Мгновенно перебежав в другую комнату, быстро-быстро переоделась в мамину американскую комбинацию розового цвета, на голову примостила снятую с подушки кружевную накидку, завязала на макушке узлом и спустив её по спине в виде фаты, появилась в первой комнате уже в роли преображённой Феей Золушки. Поклонилась табуретке — это был король. Потом с табуреткой, то есть с королём, стала кружиться вокруг стола, напевая весёлую песню Наталки, только без слов — я ведь Золушка, а не какая-то там Наталка! Вторая наша табуретка, которая поновее, представилась мне принцем. Когда я танцевала с табуреткой-принцем, мне показалось, что мои щёки покраснели. В следующий момент я поставила табуретку-принца в угол, а сама, схватив половник, пробила им по алюминиевой миске для мытья посуды двенадцать раз и зловещим шёпотом произнесла:

— Убегай, убегай! А то опять станешь замарашкой! Принц увидит и разлюбит тебя!

— Ах! — воскликнула я и в страхе прижала руки к голове.

Убегая из кухни, я дрыгнула ногой и сбросила сандалик под стол.

Май подходил к концу. У младших школьников наступили каникулы. Двор оживился детьми. Хлопцы наперегонки гоняли колёса, а девчонки вытаскивали во двор разные игрушки — мячики, скакалки; играли в домик, в детский сад, в ресторан, делали салаты из сочной зелёной травы. Я тоже хотела присоединиться к их играм, но меня никто не звал, потому что я брехуха. Одиноко погуляв по двору, я возвращалась домой и снова играла «в Золушку». Бегая из комнаты в комнату, я так отрепетировала переодевания и слова всех персонажей, что уже могла с успехом выступать в театре. Очень хотелось показать мою игру девчонкам, Ритке и Эльке, но я боялась ошибиться. Вдруг они знают сказку про Золушку! А я что-нибудь опять перепутаю, как с Маленьким Мухом.

ДИРИЖЁР

Перемирие с девчонками состоялось только через год. А это лето вошло в мою память как неожиданное предательство мамы. В это лето я разлюбила её и с новой силой стала скучать по Бабуне. Мне становилось страшно от того, что я, закрыв глаза, больше не могла, как раньше, в минуты ссор с мамой, чётко представить лицо Бабуни. Я так старалась остановить в своём воображении уплывающее куда-то в сторону родное лицо, но оно всегда исчезало. Я только и успевала, что разглядеть седую прядь её волос и кончик её остренького носика, словно клювик у курочки.

«Если мы с мамой не поедем в отспуск к Бабуне, то я заскучаю так, что совсем умру» — с отчаянием думала я.

Мама пришла с дневной репетиции и, войдя в комнату, швырнула свою сумку на кровать, села на табуретку и, безвольно опустив руки на колени, громко разрыдалась.

— Отпуск! Отпуск! Опять брехня!

— Почему, мамочка? — мои ноги подкосились от страшного предчувствия.

— А потому! Море откладывается! Мы едем на сельские гастроли! Будем плавать в речках! Отпуск в августе!

Я рухнула на кровать, отвернулась к стенке, закрыла глаза, пытаясь увидеть внутренним зрением Бабунино лицо, чтоб попрощаться с ней. Я точно знала, что сегодня ночью умру. Я давно это знала.

Утром мы с мамой собирали вещи.

Первое село, где театр открывал гастроли, называлось Каменка. Выходя из обшарпанного автобуса, который вёз нас от станции Знаменка до Каменки, я услышала странное слово декабристы. Это слово произнёс Игорь Палыч. Сказал, что декабристы жили тут в гробе и ругали царизм. Это слово как-то соединилось в моей голове с дикобразами из Жанниной книги про редких животных. Там был изображён огромный ёж с длинными торчащими во все стороны иголками. Мальчишки предположили, что это такой сказочный ёж. Но Жанна объяснила нам, что такой ёж называется дикобраз и водится он в далёкой-предалекой стране. Значит, тут в Каменке в каком-то гробе жили какие-то колючие люди, которые не живут в домах, не спят, не едят, а очень любят сидеть в каменном гробе и ругать какой-то, как сказал Игорь Палыч, царизм.

На следующее утро артистов повели на экскурсию, и я узнала, что декабристы это просто такие люди совсем не с иголками на спине, и сидели они не в гробе, а в гроте. Прятались там от царя. А грот это такая выдолбленная в скале пещера с решёткой. Тётенька, которая повела артистов на экскурсию, торжественно произнесла:

— В этом гроте несколько раз навещал декабристов сам Александр Сергеевич Пушкин.

После грота нас повели по узкой тропинке к густо заросшему кустами и деревьями беленькому домику. Это был дом-музей композитора Чайковского. В домик нас не пустили, там был ремонт. Просто постояли немного у крыльца. А Чумаченко, дирижёр оркестра, басом пропел начало Первого концерта Чайковского, дирижируя себе широкими взмахами рук. Я-то, конечно, не знала, что это Первый концерт Чайковского. Просто, когда он опустил руки, мама воскликнула:

— Первый концерт Чайковского для фортепиано с оркестром!

— Молодец, Дыдка! — сказал Чумаченко и ласково взглянул на маму.

«Что ещё за Дыдка? И зачем он поехал на эти гастроли? Он же должен сидеть в яме и дирижировать. А тут в клубе ямы нет. Сидит за кулисами на табуретке и играет на своём трофейном аккордеоне. Лучше пригласили бы Константина. У него тоже есть аккордеон в наволочке» — рассуждала я тогда, не понимая, что тащить оркестр по деревням театру не выгодно. И брать кого-то со стороны тоже не выгодно.

В гостинице пришлось спать на одной кровати с мамой. После спектакля мама уложила меня в постель, а сама куда-то исчезла «на минуточку». Я никак не могла уснуть. Ждала, когда кончится эта «минуточка». Крутилась, вертелась, вскакивала, прислушиваясь, не идёт ли мама. Рядом на четырёх кроватях давно сопели молодые артистки. В окно заглядывала совершенно круглая луна. Мне показалось, луна что-то знает про маму и таинственно улыбается мне. Уставившись на луну, я незаметно уснула.

Спала я крепко, не просыпаясь ночью. Разбудило меня слепящее сквозь веки солнышко, внезапно оказавшееся на месте улыбающейся луны. Рядом посапывала мама.

После завтрака все артисты из столовой весёлой гурьбой стали спускаться по крутой тропинке к речке. Речка называется Тясмин. Посреди этой речки стоит скала, на которой любил отдыхать в одиночестве сам Александр Сергеевич Пушкин.

Дирижёр Чумаченко крепко держал маму за руку, помогая ей спускаться. Они всё время хохотали. Он опять называл её Дыдкой. Я шла сзади и страшно злилась, потому что мама совсем не обращала на меня внимания. В голове у меня зрели коварные мысли. «Вот сейчас спустимся, я возьму, кинусь в речку и утону на самое дно. Будет знать, как не беспокоиться за дитё. Я же маленькая, мне тоже трудно спускаться. Вот и пусть потом пошукают меня на дне. Дыдка, Дыдка! И никакая она ему не Дыдка. Она Лида».

Когда мы, наконец, преодолели крутую тропинку, я остолбенела. Каменный берег пластами уходил в глубину чистой, прозрачной речки. И никакого тебе песочка.

Артисты с весёлыми возгласами раздевались. Кто-то из парней, разбежавшись по гладкому камню, бултыхнулся в речку, забрызгав дивчат. Они отряхивались и весело вскрикивали. Мама и дирижёр присели рядышком на тёплый камень. Я смотрела на них и нервичала, крутя запястьями рук. Вдруг мама встала, потянулась и резко сбросила с себя платье. Побежала наискосок по берегу и, оттолкнувшись от камня, красиво и почти без брызг нырнула в воду. Сидящие на берегу артисты зааплодировали.

— Вот это да! Здорово, Лида! Класс! — раздались восхищённые возгласы.

А мама, не оглядываясь, широкими взмахами рук плыла в направлении скалы, торчащей посреди речки. Рождённая у моря, она была прекрасной пловчихой.

Дирижёр медленно встал и, не отрывая взгляда от мамы, стал снимать туфли, брюки, рубашку. Потом отошёл подальше от берега, разбежался, у самого края камня оттолкнулся и, кувыркнувшись в воздухе, нырнул в воду. Все замерли, ожидая, когда он вынырнет. Дирижёр не выныривал. Я обрадовалась в надежде, что он утонул. Но не тут-то было! Через минуту дирижёр, как ни в чём ни бывало, вынырнул почти у самой скалы, на которой уже стояла мама и громко хохотала. Артисты опять аплодировали и громко восхищались. А я стояла на берегу, как вкопанная. По моим щекам катились крупные слёзы. Я не сводила глаз со счастливой мамы и ненавистного дирижёра. По моему я ещё ни разу в жизни никого так не ненавидела!

А все артисты уже разделись, и с визгом входили в воду, с удовольствием плавали. Дивчата у самого берега, а хлопцы фыркали подальше. К скале никто не плыл. Говорили, что тут очень глубоко и большое течение — очень опасно, может снести.

«Почему же их не снесло? — думала я, — Почему она меня бросила и совсем забыла? А я тоже умею плавать. Я тоже хочу, чтоб мне хлопали. Всё! Счас отойду от всех, найду место, чтоб никто не видел, залезу в воду и назло утону».

Я медленно пошла вдоль берега, отыскивая удобное место, чтоб утонуть. Камни кончились. Наверно метров через сто, среди прибрежных кустов обнажился малюсенький песочный пляжик. Посмотрев по сторонам, я поняла, что меня никто не видит, потому что и я никого не видела. Сняла платье и повесила на куст, разулась и поставила сандалики под кустом.

«Когда найдут, пусть узнают, где я утонула. Но будет уже поздно. Я буду неживая лежать на дне. Вот тогда запереживают, заплачут, пожалеют, что бросили дитё на призвол судьбы. А я буду лежать на дне, отдавать богу душу и радоваться, что мама горько плачет и начинает ненавидеть поганого дирижёра. Потому что я утонула из-за него».

Всхлипнув последний раз в жизни, я подошла к воде, присела на корточки и увидела стайку маленьких рыбёшек, шмыгнувших в глубину.

— А ну, брысь отседа! Там сразу глыбоко! Утопнешь! Тай рак за жопу схватить! — услышала я за спиной сиплый шёпот.

Я в испуге отпрянула от воды и оглянулась на шёпот. У куста стоял белобрысый веснущатый мальчишка с удочкой в одной руке, в другой на расстоянии от себя держал сетку, в которой шевелили клешнями огромные раки. Длинные мокрые трусы прилипли к коленям. Мальчишка дрожал, губы посинели, но держался он воинственно.

— Брысь! Усю рыбу мине распугаешь! — он делово уложил своё хозяйство на песок и нырнул обратно в кусты.

Я уставилась на сетку с раками. Раки шевелились, шурша клешнями. Точь в точь таких раков приносил дедушка Игнат, когда я жила на хуторе. Он хвастался перед бабой Соней — «мелких обратно кидаю в речку, пущай подрастут». Помню, я тогда сказала деду, что раки похожи на морских крабов, только другого фасона, а на вкус почти такие же.

Мальчишка вылез из кустов с ржавым ведром и консервной банкой.

— Ты ше тут, малявка? Давай чеши до своих артистов! И скажи, шоб нэ пугали рыбу. Давай, давай! — он схватил мои сандалики и платье и закинул через куст, в сторону, откуда я пришла.

Пятясь назад, я кричала мальчишке:

— Ой, подумаешь! Мой дед Игнат и то больше раков налавливал! И все огроменные — вот такие! Не то, что твои! — и я со злости растопырила ладони, будто речь шла не о раках, а о крокодилах.

Вернувшись на каменный пляж, я увидела, что там ничего не изменилось. Кто плавал, кто загорал, растянувшись прямо на гладком и горячем камне. Одежда дирижёра и мамино платье лежали рядом кучками, так же, как и до моего ухода. Где же они? На скале их не видно.

— Ветуня, ты маму потеряла? — заботливо спросила тётя Полина, — Не волнуйся, они с Сергеем Ивановичем с той стороны скалы, отсюда не видно…. На конфетку, угощайся.

— Спасибо, — поблагодарила я тётю Полину и присела на корточки, не сводя глаз со скалы.

Так просидела я долго, пока не затекли ноги.

«Жаль, что не удалось утопиться. Этот урод со своей рыбалкой и раками…. Что же делать?» — я сидела и мучительно думала, как поссорить маму с дирижёром и вернуть её себе.

Ничего не придумав, я вдруг резко встала, подошла к их вещам, схватила в охапку и, подойдя к воде, с силой закинула вещи как можно дальше от берега в речку. Быстрое течение сразу подхватило ещё не намокшие вещи и понесло вниз по речке.

Я стояла и смотрела, как постепенно намокает мамино новое штапельное, полный клёш, платье. Видела, как тяжёлая пряжка с ремнём потянула брюки дирижёра под воду. А по воде как кораблик плыл один коричневый ботинок. Другой так и остался лежать на берегу.

ТА-ТА-ТА ТАААМ

Что было дальше не помню. Картинка, как тот ботинок, или как Бабунино лицо, всё время уплывает куда-то в строну от меня, а я лежу на кровати, отвернувшись к стене и колупаю извёстку. Помню как мама суёт мне в рот ложку с кашей, я сжимаю челюсти, мычу, отталкивая её руку. Каша падает на подушку. Мама вытирает полотенцем кашу с моих губ, с подушки. Потом темнота. На моём лбу лежит что-то мокрое. Я с отвращением сбрасываю со лба мокрую тряпку, открываю глаза, понимаю, что уже вечер. Я лежу одна в пустой комнате гостиницы. Тишина. В окно заглядывает вчерашняя луна и с ехидной улыбкой смотрит на меня. Я ужасно хочу писать. Встаю с постели и босиком иду к двери. Дверь не поддаётся. Я заперта! Паника овладевает мной. Куда же пописать? Горшка нет! В темноте шарю по всем тумбочкам в поисках какой-нибудь баночки. Невыносимо хочется писать! Справа от окна на полу стоит огромная четырёхугольная кадка с высоким фикусом. Я, кряхтя от изнеможения, пристраиваюсь на угол кадки и пускаю горячую струю прямо в землю фикуса. Мне становится хорошо и даже немножко смешно. Если фикус не завянет, это будет моей позорной тайной. Залезаю под одеяло и пытаюсь вспомнить реакцию мамы и артистов на мой поступок. Интересно, как голые мама и дирижёр дошли до гостиницы? Но ничего не вспоминается, кроме каши на подушке и маминых усилий накормить меня.

Внезапно в коридоре раздались голоса и топот ног. Звук ключа, дверь распахнулась, зажегся свет. Я натянула одеяло на голову. Дивчата пришли со спектакля, вытаскивали из тумбочек свои съестные припасы, ставили на электроплитку воду для чая и шепотом обсуждали прошедший спектакль. Мой поступок не обсуждали. Мамы среди них не было.

«Со своим дирижёром расстаться не может! Про дитё своё совсем забыла! Я всё расскажу Бабуне! Она её так заругает, что маме будет стыдно, и она забудет про своего дирижёра!» — думала я под одеялом с горькой обидой.

Но долго ждать не пришлось. Мама буквально ввалилась в номер до носа нагруженная букетами цветов. Оказалось, что её задержали восторженные поклонники, и она никак не могла от них оторваться. Провожали до самой гостиницы.

— Дивчата, налетайте! Тут не только букеты. По-моему в газете шмат сала, а в сетке огурцы. Ей-богу, килограмма три, не меньше. Руку оттянуло. И паляныця свежайшая, сегодня пекли. А Мальчевскому, красавчику нашему, даже сунули литр самогона.

Я подглядывала в щёлочку из-под одеяла и вдруг почувствовала, как из моей серёдочки вырвались тёплые ручейки и потекли по всему телу. «Значит дирижёр тут ни при чём!»

Мама вывалила свою добычу на стол, а сама подошла к нашей кровати, наклонилась надо мной, приподняла одеяло. На меня пахнуло гримом, «Красным маком» и немножко потом — моим любимым запахом мамы. Хотела кинуться ей в объятья, но тут же вспомнила про дирижёра, — «Он наверно тоже нюхает её!» — и отвернулась к стене.

— Ну, как ты, доця? Курнопелечка моя! — мама пощупала мой лоб и стала целовать в щёчки, — Кушатки будешь? Там такой хлебушек тебе зайчик передал. Просто хрустит.

— Иди к своему дирижёру! Пусть он кушает! А я больше никогда кушать не буду! — прошипела я в подушку.

— Не пойду я ни к какому дирижёру! Честное слово! Прости меня, сонэчко моё! Я буду только с тобой! — шептала она, гладила меня по голове, целовала мои плечики, грудь, ручки.

— Честное-пречестное? — с недоверием прошептала я.

— Честное, причестнющее! Вот увидишь, Ветунечка! Давай мизинчик!

Мы сцепились мизинчиками и прошептали:

— Мири, мири навсегда! Кто поссорится — свинья!

Потом я, счастливая, сидела в кровати и с удовольствием уминала хрустящую горбушку паляныци с тающим во рту салом и запивала сладким чаем. Так же сладко я и уснула в объятиях мамы, принадлежащей теперь только мне.

Мама сдержала своё причестнющее слово. Больше она не пропадала со своим дирижёром. Правда, иногда в столовой за обедом они странно переглядывались. Но я была начеку и строго поглядывала на дирижёра. Каждый раз, закончив обед, он, проходил мимо нас и, глядя на маму, пел всегда одну и ту же музыкальную фразу:

— Та-та-та тааам! Та-та-та тааам!

Из-за столиков раздавались хихиканья доедающих свой обед артистов.

И только спустя несколько лет, когда мама с дирижёром поженились и отдали меня в музыкальную школу, я узнала, что «та-та-та тааам» это самая известная цитата из 5-го концерта Бетховена — «Так судьба стучится в дверь».

БОЛЬНИЦА

Закончились гастроли. Театр вернулся в Кировоград. Артисты ждали отпускных. День, два, три…. И только через неделю сообщили, чтоб все шли в бухгалтерию. Мама намарафетилась, нарядилась, надушилась и …

«О, ужас! — рассказывала она подругам — Ветуня лежит на кровати в новом сарафане, с бантом на головке, с еле приоткрытыми глазками и поскуливает, как щеночек. Щупаю лобик — горячий. А ведь она только что была здорова! Мы же собирались вместе идти за отпускными, потом за подарками для ее ненаглядной Бабуни! За билетами на поезд! Побежала, конечно, одна. А вернулась, померяла температуру — 39,8! Вызвала скорую, так как был уже вечер… Скарлатина! И где она её могла подцепить? Мы же всё время рядом, никаких контактов с детьми! И на тебе! Забирают в больницу. Вот тебе и отпуск!»

Ничего этого я не помню. Только помню, как в огромном больничном окне, перед которым я лежала, иногда появлялось лицо моей Бабуни. Она щурится, прикладывает руку ко лбу и пытается с улицы заглянуть в палату, уставленную множеством кроваток с больными детьми. Ищет меня. Хочу поднять руку, но сил нет.

Узнав о том, что я лежу в больнице, Бабуня взяла неделю отгулов на винном заводе и примчалась в Кировоград. В инфекционную больницу никого не пускали. Сорок дней я пролежала в одиночестве и тоске по Бабуне, по маме, по дому и двору, в котором меня никто не ждал. Мама навещала меня часто. Всегда приходила после обеда, когда больным детям полагался дневной сон. Она стояла на кирпичах, заглядывая в нижнюю створку окна, звала меня и плакала оттого, что я не подхожу к окну, как другие дети, и почти ничего не ем. Смотрела на тумбочку у моей кровати с нетронутой едой. Пюре с котлетой. Я не могла даже смотреть на это, застывшее волнами, зеленоватое месиво. А мама тыкала сквозь стекло пальцем, указывая на тарелку, и жевала ртом, пытаясь пробудить мой аппетит. Каждый раз, глядя на неё, губами я спрашивала про Бабуню. Громко нельзя, был тихий час.

— Приезжала Бабуня, рачков варёных привозила, дыньку. Но её не пустили…. Всего неделю ей дали на работе. И эту неделю она простояла тут на кирпичиках, на тебя смотрела….

Всю зиму я болела. Корь, ветрянка, стоматит. Со стоматитом опять лежала в больнице. Но уже в обыкновенной. Нужно было два раза в день «орошать» рот пенициллином. Врач, отправляя меня в больницу, строго сказала к маме:

— Только в стационаре. Нужен контроль за ней, бо дома она сунеть шо нэбудь грязное у рот, усё лечение пойдёт насмарку.

В больнице меня побрили на лысо.

Слабенькая, худенькая, как скелетик, я почти всю зиму пролежала в постели. Снова вернулись мои жуткие кошмары; наш одесский коридор с колючей проволокой, моя голова, катящаяся под стол, перрон с периной, подмигивающий с паутины паук и бегущая за поездом Бабуня с красной косынкой в вытянутой руке.

ГРАФИНЯ

Мама во всех болезнях винила меня. Говорила, что я тащу в дом инфекцию. То у меня грязные руки, то зубы почистила не тщательно, то кошек беспризорных спасаю. Историю с кошкой она никак не могла забыть.

Волна воспоминаний швыряет меня то вперёд по времени, то назад. Это случилось прошлым летом, ещё до ссоры с Риткой и Элькой. Ту дворовую кошку звали Графиня. Она всегда почему-то лежала на танке, тщательно умывалась, выкусывала из шерсти репейники, выщёлкивала зубами своих блох. Хлопцы гоняли её, поливали водой, замахивались палками.

— Гляньте, опять блох шукае, моется на нашем танке, чистюля поганая, — кричал Кецык.

— Як графиня разлеглась, — подтвердил Тюля.

С тех пор все звали кошку Графиней. Породой она не блистала. Обыкновенная серая, полосатая, с удлинённой мордой. В руки она никому не давалась. Где она питалась, неизвестно. Одна тётенька сказала, что Графиня очень ценная порода кошек. Крысолов. Если б не она, то крысы уже давно бы сожрали нас. После слов тётеньки дети зауважали кошку. Правда, мальчишки не очень. Хотя и заподозрили, что в танке завелись мыши, а она их подстерегает.

Однажды во двор пришёл Комарик, то есть Генка Комаров. Его мама работала бухгалтером в театре. Её почему-то все артисты боялись. Вот и Комарик решил, что его тоже должны все бояться, несмотря на его маленький рост, хотя он перешёл уже в пятый класс. Но нужно отдать ему должное — он был самый быстрый, самый ловкий и самый хитрый. Всё время чего-нибудь выкамаривал, придумывал что-нибудь хулиганское и всегда выходил сухим из воды. В нашем дворе его привлекал танк. Но сейчас он явно пришёл с другой целью. На нём сияла новизной серо-зелёная бобочка. Рукава на манжетах, зелёная кокетка, низ серый. Но главным шиком, конечно же, были пуговицы. Наверно его мать раздобыла где-то военный китель и срезала медные пуговицы со звёздами для бобочки Комарика. Ох, и надраил же он их — блестели издалека.

Окинув командирским взглядом танк, он приподнял тоненькие бровки и присвистнул:

— Это ещё что за сюприз? Почему на военной технике разлеглась кошка?

Пацаны ринулись гнать Графиню с танка, но Комарик сияющей пуговицами грудью и командным тоном преградил им путь.

— С врагом нужно поступать жестокее. Врага нужно ликвидировать! — при этом Комарик медленно, с форсом расстёгивал блестящие пуговицы и стягивал с себя новенькую бобочку.

Пацаны стояли, раскрыв рты, и наблюдали, как Комарик на четвереньках обошёл танк с другой стороны, прицелился и мгновенно накрыл своей бобочкой Графиню, а сверху ещё и лёг на неё.

— Враг обезоружен и взят в плен! — крикнул Комарик, еле удерживая орущую и брыкающуюся Графиню.

Я с девчонками стояла недалеко. Было очень жалко Графиню. Элька даже крикнула:

— Отпусти Графиню! А то наш дедушка выгонит твою маму из театра!

— Чиво? Какой ещё дедушка?

— Наш дедушка! Он в театре всем командует! Он заслуженный артист!

— Знаем, какой он заслуженный! А моя мама главнее! Она главный бухгалтер! Это главнее, чем заслуженный!

Графиня всё это время пыталась вырваться из бобочки, но цепкие руки Комарика умудрились так замотать кошку, что она сунула свою мордочку в рукав и там застряла.

— За мной! — скомандовал Комарик, и все хлопцы ринулись за ним в направлении уборной.

Мы сразу не поняли намерений Комарика. Когда до нас дошло, было уже поздно. Хлопцы со смехом бежали от уборной с криками:

— Враг ликвидирован! Наша победа! Да здравствует победа! Ура!

Подождав, когда мальчишки залезли на танк, мы наперегонки побежали к уборной. Оттуда раздавались жалобные вопли Графини.

Ритка не сообразила, что нужно открывать дверь с буквой «Ж» и распахнула с буквой «М». Кошки в уборной не оказалось. Слышалось мяуканье. Я заглянула в дырку. Там, в вонючей жиже плавала бедная кошка. Иногда её лапка высовывалась из жижи и пыталась уцепиться когтями за склизкую стенку, но всё время соскальзывала. Силы кошки были на исходе. Я с мольбой посмотрела на девчонок. Они стояли у раскрытой двери, сжимая пальцами ноздри.

— Бабушка запретила нам подходить к уборной…, — прогундосила Элька брезгливым тоном.

А Ритка пробкой вылетела из уборной и притворно закашлялась.

Я вышла из уборной и сказала:

— Риточка, Элечка! Пожалуйста, давайте спасём Графиню! А то она захлебнётся.

— Как? Как! — заверещала Ритка, — В говно, что ли нырять?

— Нет! Что-нибудь притащим! Какую-нибудь доску, или веник какой-нибудь…. Подлиннее только, а то не достанем, там глубоко. Быстрее, а я тут с ней побуду.

Девчонки убежали.

Я вошла в уборную и заглянула в дырку. Раньше я даже не предполагала, что у кошек может быть выражение лица. То есть морды. Все кошки выражали мордой одно и то же. А тут на меня смотрели умоляющие, и даже очень умные глаза. Умоляли спасти. И я ей пообещала:

— Сейчас, сейчас…, потерпи, сейчас девочки принесут что-нибудь, и ты вылезешь, моя хорошая киса, моя прекрасная Графиня. И будешь ты жить долго, долго и счастливо…. Вот увидишь, родненькая моя, лапочка…

Графиня смотрела на меня, не отрываясь, держась за взгляд, как за соломинку, будто боялась — оторвёт взгляд и тут же утонет.

Прибежали Ритка и Элька и протянули мне какую-то короткую и тонкую палку. Я поняла, что палка не спасёт Графиню, но пререкаться с девчонками не стала, иначе они убегут, и никто мне не поможет вытащить Графиню. У меня в голове по пунктам вырисовывался план. Но без девчонок мне не справиться. И я стала жалобным голосом подлизываться к ним, прижав руки к груди.

— Риточка, Элечка! Вы же самые добрые и самые хорошие сестрички, правда? Вы уже большие и всё можете, правда? Вы умеете помогать, правда? И вы никого не бросите в беде, правда?

На каждое моё «правда?» сёстры кивали.

Наконец я скомандовала:

— Я лезу в дырку, а вы крепко держите меня за ноги! Элечка за эту, а ты, Риточка, за эту. Я на пузе потихоньку сползаю в дырку, а вы только, пожалуйста, умоляю, не упустите мои ноги, иначе я могу утонуть. Правда?

— Ты же вся говном замажешься! С ума сошла?

— Ничего, умоюсь под колонкой. Главное, чтоб вы удержали! Удержите? Правда?

— А если мы замажемся, и бабушка унюхает, — пыталась увильнуть Ритка. — Ну, подумаешь, наругает! Она всегда ругает. Зато кошку спасём. Главное, чтоб дед не узнал, — сказала Элька.

Я уже боялась, что Графиня утонула. Но она всё ещё держалась. Только она как-то странно шипела широко открытым ртом.

— Ну, я полезла? — с мольбой спросила я девчонок.

— Давай, лезь! — махнула рукой Ритка.

Я легла на грязный, но к счастью сухой край деревяшки и опустила голову в дырку. В ноздри мне ударила резкая вонь, даже глаза защипало. Девчонки схватили каждая по ноге двумя руками за щиколотки и, толкая, помогали мне опускаться вниз. Сначала я крепко держалась за шершавый край, что вокруг дырки — примеривалась, пройдут ли плечи. Плечи прошли. Я с ужасом отпустила руки и повисла. Продвигалась с трудом. Когда я до пояса опустилась в яму, почувствовала, что задыхаюсь от мерзкого запаха. Но увидев расширенные зрачки кошки, от чего её глаза из зелёных стали чёрными, я протянула ей обе руки. До мордочки несчастной Графини не дотянулась, и, задыхаясь изо всех сил крикнула:

— Толкайте…, — и не узнала своего голоса, настолько он был слаб и глух — сильно першило в горле.

Но сёстры услышали и рывком подтолкнули мои ноги почти до колен в яму. Схватив двумя руками Графиню за голову, я из последних сил выдернула её из мерзкой жижи.

— Назад, тяните назад, — так же слабо, прошипела я девчонкам, опасаясь, что кошка выскользнет из моих рук.

Меня стали тащить наверх, но шершавый край дырки не пускал. Я слышала, как сопели девчонки. Элька даже постанывала.

— А шо вы тут делаете, девки? Тут только для мужчин, — раздался мужской голос.

— Кошку вытаскиваем, а Мавка застряла. Помогите, дяденька, а то мы её упустим, — заныли сёстры в один голос.

И тут я почувствовала, что крепкие руки схватили меня за колени и с силой выдернули из дырки. Графиню я не выпустила. А когда встала на ноги, то, перехватив её за туловище, прижала к своей груди, как маленького обкаканного ребёночка. Кошка не сопротивлялась, только вздрагивала, уткнувшись в мой новый голубой в белый горошек сарафан.

— А теперь брысь отседа со своей кошкой, — пробасил мой спаситель.

Мы, как пробки выскочили из уборной. Меня тошнило, шатало, кружилась голова. Но я, по-прежнему, прижимала мокрую, склизкую кошку к себе. Руки как вцепились в неё, так и не отпускали. Еле передвигая дрожащие ноги, пошла к колонке. Девчонки шли за мной на расстоянии и тихо переговаривались. Я поняла, если б не дядька, то они точно отпустили бы мои ноги. Я бы захлебнулась и…. Меня вырвало.

Потом Ритка качала воду, а я мыла Графиню под струёй холодной воды. Она совсем не сопротивлялась. Мне даже показалось, что она умерла. Но глаза были открыты и я успокоилась. Посадила кошку на травку возле колонки. А сама сняла сарафан и стала его стирать. Девчонки стояли рядом и молча смотрели на Графиню. Кошка дрожала. Тогда Ритка сказала, что кошку надо вытереть полотенцем, тогда она высохнет и перестанет дрожать. Я завернула кошку в мокрый сарафан и пошла домой.

В доме Графиня вырвалась из моих рук и спряталась под маминой кроватью. А я взяла тазик, мыло, мочалку и пошла к колонке отмываться. Умытая и чистая поднялась в дом. И что же я увидела? Графиня, как ни в чём ни бывало, лежала на маминой кровати, застеленной красивым марселевым покрывалом и, задрав заднюю ногу пистолетом, вылизывала свой хвост. Мама говорила, что это покрывало самая дорогая вещь в нашем доме. Его привёз из Италии мой дед Пётр.

— Какое чудо, какая красота! — восхищались мамины подруги, бывая у нас в гостях.

На белых выпуклых цветах, разбросанных по голубому полю покрывала, лежала Графиня. Плохо я ей отмыла шерсть. Жёлтые пятна ярко выделялись на чистом покрывале. Видимо кошка долго ползала по покрывалу в поисках подходящего места для умывания. Воздух в комнате пропитался вонью дворовой уборной.

А мама вот-вот должна вернуться с дневной репетиции! Что делать? А ничего! Какое-то безразличие нашло на меня. В тупом изнеможении я упала на свою кровать и отключилась.

Как она меня била! Схватила за шею и зажала своими коленями мою голову между ног. Сначала шлёпала ладонью по попе, потом в её руке оказался веник. Я кричала изо всех сил:

— Не бей, мамочка! Я спасла Графиню! Я же спасала её!

— Вот тебе Графиня! Вот тебе! Вот! Вот! — кричала мама и била меня твёрдой ручкой веника по попе, по ногам, по рукам, которыми я пыталась укрыться от ударов.

Била долго и сильно. Я пыталась вырваться от неё, но от этого мама стервенела ещё больше. Меня били первый раз в жизни! И я, внезапно ослабев, замолчала. Руки мои повисли, колени обмякли, уши заложило. Я перестала сопротивляться, так как больше не чувствовала ударов. Мама швырнула меня на постель и ушла к себе в комнату. Оттуда раздались рыдания. Потом я услышала, как она выкрикнула страшные слова:

— Приют, приют единственный выход!

С этого момента я онемела. Чего она только не делала, чтоб я заговорила! И извинялась, и плакала. Даже демонстрировала передо мной чистое вываренное покрывало и сарафанчик. Более того, мама оставила Графиню в доме! Выкупала её с мылом в тазике с тёплой водой. Гладила её по головке и говорила ей ласковые слова. Даже притащила со двора ящик с песком, чтоб Графиня «в него ходила». Выпытывала у меня, что ещё сделать, чтоб я заговорила и простила её. Я смотрела маме в глаза и не могла открыть рот. Скулы мои напрягались, а горло, будто деревянное не подчинялось моему желанию заговорить. Иногда мама злилась и обвиняла меня в том, что я просто притворяюсь из вредности. Было до слёз обидно. Когда мамы не было дома, я пыталась выдавить из себя хоть одно слово, но тоже ничего не получалось.

Во двор я не выходила. Во-первых, боялась, что не смогу разговаривать с девчонками. А во-вторых, мне казалось, что все уже знают, как я вынимала кошку из говна и будут дразниться.

Примерно через неделю моего молчания мама по совету Полины повела меня в кино. Фильм назывался «Большой вальс». Я заворожённо смотрела на экран, но ничего не понимала. Фильм, взятый в качестве трофея, не был дублирован, а читать титры я не умела. Из всего фильма на всю жизнь запомнилась сцена, когда невероятно красивая тётя в белом, пышном, длинном платье проходит, рыдая, сквозь длинную анфиладу арок, оставляя за собой юбку за юбкой, перешагивая через очередную юбку, упавшую на пол.

— Ну, скажи, Веточка, понравился тебе фильм? — допытывалась мама, когда мы шли домой.

Я, улыбаясь, смотрела на неё, молча кивала головой.

Однажды мы ели куриный суп. Рядом на табуретке сидела Графиня и смотрела на нас, переводя взгляд то на меня, то на маму, следя за каждой ложкой. Мама положила перед кошкой кусочек мяса. Кошка понюхала его, и вдруг протянув лапку, захватила кусочек коготками и стала есть мясо прямо из лапки. Мы с мамой переглянулись и расхохотались. Я хохотала громко и долго. А у мамы даже появились слёзы. Но главное, что из моего горла вырвался звук, до сих пор сдерживаемый какой-то непреодолимой силой. Свободу в горле я ощутила сразу, но не сразу решилась произнести слово.

— Вот это номер! — крикнула мама, вытирая слезу, — Ты это видишь, Ветуня? Она настоящая Графиня! Может ей вилку предложить?

— А-га! — с опаской произнесла я, проталкивая звук наружу, боясь, что это просто случайность и больше не получится, — Гра, Гра, Гра-финя! — почти выкрикнула я на сильном выдохе.

— Ветунечка, сонэчко! Ты заговорила! Молодец, умничка моя! — мама обняла меня, по её щекам покатились слёзы, — Скажи, скажи ещё что-нибудь! Ну же!

— Ты теперь не выгонишь Графиню? Да? — я выговаривала слова, будто поднималась по ступенькам, а из серёдочки по всему телу растекались горячие ручейки.

— Да разве можно такую умную кошку выгнать? Она уникум!

Её в цирке показывать нужно!

— Нет, она только наша! Мы её любить будем, да?

— Конечно! Она же вылечила тебя, ты понимаешь? А я уже хотела идти с тобой к врачу.

— Она меня вылечила за то, что я её спасла. Я спасла её, а она спасла меня, правда?

— Правда, курнопелечка моя! Добрая, смелая!

— Мамочка! Ты не отдашь меня в приют? — задала я вопрос, мучивший меня всё время.

— Какой приют? Что ты выдумываешь? Как же я буду жить без тебя? Ты же самый главный смысл моей жизни!

МАРУСЯ БОГУСЛАВКА

Зима кончалась. Всё чаще в окно заглядывало солнышко и вытаскивало меня из постели на подоконник. Иногда шёл мокрый снег и, не долетая до земли, таял. Хотелось куда-то бежать, играть во дворе, веселиться. Просила маму выпустить меня во двор хоть на пол часика. Она была неумолима.

— Не хватало к твоим болячкам простуды. Ты ещё очень слабая. Станет тепло — выпущу, куда я денусь. Слазь с подоконника, открою форточку проветрить хату.

Закутав меня шерстяным платком, мама открывает форточку. Я втягиваю носом струю прохладного, пахнущего арбузом воздуха, и хнычу:

— Мне скучно! Скучно!

— Ага! Сейчас сбегаю за оркестром!

Слово оркестр обжигало меня. Вспоминала дирижёра и надолго замолкала. Мама будто знала это и часто пользовалась, чтоб закрыть мне рот.

— У меня «на носу Маруся Богуславка»… Будь умницей, не заставляй меня нервничать.

— Как эта Маруся уместилась на твоём носу?

Я смотрела на её нос и думала, что она так шутит, чтоб развеселить меня. Но мама строго сказала:

— Премьера на носу! Таких ролей я ещё не играла. Драматическая! Большая ответственность! И ты должна мне помочь.

— Если помогу, возьмёшь меня на премьеру? — спросила я с замиранием сердца, — А чем я буду тебе помогать?

— Тем, что будешь слушаться меня, не будешь приставать со своим «скучно». А главное, что не заболеешь опять. Тогда и на премьеру возьму, и на гастроли в далёкий город Рязань поедешь.

— Ура!

Премьера спектакля «Маруся Богуславка» состоялась в конце апреля. Мама сдержала своё слово и взяла меня на премьеру. Какое счастье! В театре я не была наверно год. После того, как я заснула на галёрке, мама запретила мне появляться там.

Она пошла гримироваться, а я — по любимым местам. Обследовала фойе, ложи. Заглянула в буфет. И тут меня просто невыносимо потянуло на галёрку. Скамейки, которые я уронила прошлой зимой, так и остались лежать перевёрнутые. Я подняла их и уселась.

Зал и ложи стали постепенно заполняться зрителями. Сначала их отдельные голоса гулко бились о потолок галёрки, но постепенно стали сливаться в один монотонный гул. Из оркестровой ямы слышалось унылое пиликанье инструментов. Народу была тьма тьмущая! «Переаншлаг», сказала бы мама. Я положила голову на бархатный бордюр и с интересом разглядывала людей, усаживающихся на свои места. Глаза мои стали слипаться, но я встрепенулась — вдруг опять засну. Хотела уйти с галёрки, спуститься вниз и пристроиться в какой-нибудь ложе, как бывало раньше. Но тут люстра стала гаснуть, а в оркестровой яме в самом центре появилась голова.

«Дирижёр!» — эта мысль сразу меня разбудила, и я стала следить за ним. Когда на смену погасшей люстре засветились рампа и фонари из боковых лож, дирижёр постучал палочкой о пюпитр и высоко поднял руки. Пауза. Зал затихал. Внезапно дирижёр свёл руки над собой и тут же они рухнули вниз. Мгновенно из оркестра в зал хлынул поток звуков, сливающихся в одну мощную волну, тут же, разбившуюся о невидимое препятствие.

Занавес распахнулся. По сцене метались дивчата в длинных белых сорочках, с распущенными, как у русалок волосами. За ними гонялись странные мужики, совсем не похожие на парубков из других спектаклей. У этих за поясом торчали рукоятки ножей, на боку висели кривые сабли, головы завязаны полотенцами. Чёрные бороды покрывали щёки вплоть до глаз. Они хватали дивчат и тащили их в лодку, видневшуюся на фоне моря. Мне показалось, что мужикам очень неудобно гоняться за дивчатами, потому что у них шаровары гораздо шире, чем у парубков, и широченные рукава рубах.

Я совсем забыла о дирижёре, настолько меня увлекло происходящее на сцене. Но до конца я не всё понимала. Только потом дома мама всё мне объяснила.

На украинское село, стоящее на берегу Чёрного моря нападают турки, приплывшие из-за моря. Они крадут украинских дивчат и на своих лодках плывут в Турцию, чтоб продать их в гарем самого главного паши. Во дворце паши дивчата становятся одалисками и танцуют перед пашой в шароварах и с голыми животами. Паша влюбляется в одалиску Марусю и делает её своей главной женой. А жён у него много. У Маруси дома остался жених. Она страдает от разлуки с ним, но ничего сделать не может. За одалисками следит евнух. Вскоре у неё рождаются от паши дети. Она смиряется, так как любит своих детей. А её украинский парубок на родине собирает своих друзей, и они плывут в Турцию, чтоб освободить Марусю и её подруг одалисок. Ночью они поджигают дворец, пробираются внутрь, хватают своих дивчат и тащат их в лодки. Марусин парубок находит её во дворце и несёт в лодку. Маруся сначала не узнаёт любимого, рвётся обратно в горящий дворец, так как там остались её дети. Услыхав их плач, крики, она зовёт их, вырывается и бежит во дворец. Навстречу ей бегут двое детей в шароварчиках и чалмах, бросаются к ней в объятия. Парубки торопят Марусю и её любимого. Хватают детей, Марусю и несут в лодку. Всходит солнце. Пылает дворец паши. Лодка со спасёнными медленно исчезает за кулисами.

Весь спектакль я переживала за Марусю, то есть за маму. Кусала губы, сжимала до боли кулачки и громко вскрикивала. В конце спектакля, когда на сцену выбежали Марусины дети и стали обнимать мою маму, я страшно возмутилась. Ведь это не артисты, а настоящие дети! Приглядевшись, я узнала в этих детях Маринку и Нэлку Белецких. Их мама, тётя Люба играла одалиску. Пусть обнимают свою маму! Я захлёбывалась от возмущения и ревности. Ну почему мама так любила их, так рвалась к ним? А про меня забыла? Можно же было на роль одного из детей взять меня!

— Ветуня, что ты молчишь? — спрашивала мама, когда мы после премьеры шли домой, — Тебе понравился спектакль? Почему не поздравляешь меня? Я хорошо играла? Ну, поцелуй меня! — мама присела передо мной на корточки, заглядывала мне в глаза. Я оттолкнула её и крикнула на всю улицу:

— Пусть тебя целуют Маринка и Нэлка!

— Ты ревнуешь? Глупенькая! — мама прижала меня к себе, — Я люблю только тебя одну! Ты мне дороже всех на свете! А Нэлка и Маринка всего лишь маленькие артистки! Я их люблю по роли, понарошку! Понимаешь?

— Я тоже маленькая артистка! Я бы лучше сыграла, потому что ты моя настоящая мама, и я люблю тебя по- настоящему!

— Конечно лучше! Но ты ведь долго болела! Я не хотела рисковать твоим здоровьем. И запомни, я не хочу, чтоб ты стала артисткой, заруби себе это на носу!

— А я буду артисткой! Самой лучшей! Даже лучше Маринки и Нэлки! Папа… ну этот, Жорж, сказал, что у меня талант.

В июне театр должен ехать на гастроли в Рязань. Мама спросила меня, куда мне больше хочется — в Одессу к Бабуне или на гастроли в Рязань. Хотелось и к Бабуне, и в Рязань. Но Рязань перевесила, потому что я узнала, что Маринка с Нэлкой тоже едут на гастроли с родителями. Они будут выбегать на сцену в «Марусе Богуславке» и обнимать мою маму! А вдруг мама полюбит их не понарошку и забудет меня. Иначе, почему мама хочет отправить меня в Одессу?

— Хочу в Рязань, ты же обещала! — сказала я, топнув ногой.

— Хорошо, — подумав, согласилась мама, — Всё равно Бабуня по ночам работает, а днём отсыпается. В августе отпуск, поедем к ней вместе.

То, что произошло со мной в Рязани, затмило всё! Не помню город, не помню гостиницу, не помню лиц актёров — ничего не помню. Помню только глаза мамы, когда я в шароварах и в чалме выскочила на сцену и бросилась к ней в объятья. По моим щекам катились слёзы, и я, отталкивая Нэлку, кричала на весь мир:

— Мамочка! Мамочка! Мамочка!

Меня с силой кто-то оторвал от мамы и утащил в лодку. Потом я вместе с артистами выбегала на сцену и кланялась. Мне казалось, что шквал аплодисментов, словно морская волна, обрушился только на меня, и я захлебнулась счастья! Это заполнило меня от макушки до пальцев рук и ног. Моя серёдочка извергала всё новые и новые волны Этого!

Занавес то закрывался, то открывался, а шквал не прекращался. Когда занавес закрылся последний раз, ко мне бросились все артисты. Они обнимали меня, целовали и хвалили. Я запомнила одну фразу, которую повторяли все наперебой:

— Настоящая артистка! Плакала настоящими слезами! Есть в кого!

Но никто не знал, что плачу я не как артистка, не как ребёнок Маруси, а как ребёнок моей мамы, которая наверняка накажет меня за неожиданное появление на сцене.

А получилось вот как. Весь третий акт я стояла за кулисами и переживала, глядя на сцену. Вдруг меня хватает за руку тётя Люба Белецкая и тащит в свою гримёрку.

— Выручай, Светочка! Спасай спектакль! Мариночка заболела, её тошнит! — в панике сообщает она, стаскивая с меня платье, — Ты выйдешь с Нэлей вместо неё.

На диванчике лежит бледная Маринка, руки на животе и стонет. Тётя Люба натягивает на меня красные шаровары, голубую блузку и белую чалму.

— Ну, идите! — она выталкивает меня с Нэлкой из гримёрки и ведёт за кулисы, — Быстрей, пожар начинается! Нэла, выведешь её!

Я ничего не соображала, но увидев, как кто-то из парубков подхватил тётю Любу на руки и потащил на сцену, поняла, что пути назад нет. Сейчас я увижу маму, мама увидит меня. Я громко заревела, а Нэлка, схватив меня за руку, потащила на сцену. Я побежала за ней, выбежала на освещённое пожаром пространство сцены и увидела маму. Она вырывалась из рук парубков и орала:

— Диты! Там мои диты!

Она не сразу узнала меня. Только, когда я в очередной раз умоляюще закричала, её глаза удивлённо округлились, и она протянула навстречу мне руки. Я бросилась к ней, и мы обнялись.

После спектакля до гостиницы мы шли молча. Мама крепко сжимала мою руку. В номере она с презрением сказала:

— Ну что, артистка погорелого театра! Настояла на своём?

— Не я настояла! Это тётя Люба настояла, чтоб я спасла спектакль! И я спасла! Все сказали, что я хорошо играла.

— Ты не играла, а закатила на сцене истерику.

— Я забоялась, что ты прямо на сцене заругаешься!

— Ладно, пока Маринка болеет, я разрешаю! — с улыбкой сказала мама.

Я всем сердцем возжелала, чтоб Маринка никогда не выздоравливала. С этого дня мы играли в очередь с Маринкой. Театр платил мне 3 рубля за спектакль.

С гастролей я вернулась в Кировоград с гордо поднятой головой. Пусть девчонки не задаются. Я стала настоящей артисткой.

ПЕРЕМИРИЕ

После Рязани театр ездил со спектаклями по области. Мама иногда брала меня с собой, но чаще оставляла дома. Да я и не настаивала. Мне не терпелось помириться с девчонками и похвастаться перед ними своим успехом на гастролях.

В один из свободных дней мама повела меня в кино на «Золушку». Фильм сильно взволновал меня! Возродил во мне воспоминание о моей игре «в Золушку». Я вытащила из тайника веер, нашла шляпу с подсолнухом, которую мама берегла для поездки в Одессу. Словом весь свой реквизит. Но как-то не игралось! Вскоре я поняла почему. Мне нужен зритель!

После возвращения из Рязани мама впервые за время моего последнего пропадания разрешила недолго гулять по вечерам и снова повесила мне на шею шнурок с ключом.

— Ставлю тебе ультиматум, — грозя пальцем перед моим носом, сказала она, — Не дай бог, пропадёшь, даже искать не буду. Люди добрые найдут и отведут в приют для беспризорных. Поняла?

— Поняла.

— Что ты поняла?

— Что ты ставишь этот… ну, ульти-матум… — покраснев, прошептала я, потому что в этом слове было что-то похожее на «мат», которым ругались пацаны во дворе.

— Ладно, горе ты моё! На ужин там каша с тушёнкой, чтоб всю слопала!

Мама чмокнула мою макушку и исчезла.

— О, брехуха вышла! Не играйте с ней, бо она только и знает, что брехать! — выкрикнула Ритка, заметив меня.

— А я и не хочу с вами играть! Я ищу стекло для Феи! — очень серьёзно сказала я и равнодушно отвернулась от девчонок.

— Какое стекло? Для какой Феи? — тут же заинтересовались девчонки.

— Для Золушкиной Феи! — тихо прошептала я и нагнулась к земле, заметив блестящий осколок.

— Ха! У Золушкиной Феи была волшебная палочка, а не какое-то там стекло! — с презрением сказала Элька.

— Правильно, — серьёзно ответила я на Элькино замечание, — Только волшебная палочка у меня есть, а большого стекла нет.

— Дура! Никакого стекла и не нужно! В кино нет стекла! — опять встряла Ритка.

— А вот и есть, вот и есть! — возмутилась я их незнанию, — Фея же, когда пробило двенадцать, крикнула Золушке — «Ваше время и стекло», и только после этого Золушка убежала с бала и потеряла туфельку. А стекла просто не видно было под рукавом. А я хочу, чтоб было видно. То кино, а у меня спектакль, — торжественно произнесла я, подражая режиссёру из театра.

Ритка и Элька раскрыли рты и молча уставились на меня. Видимо им нечего было возразить. А я почувствовала перевес в нашем споре.

— Дело в том, — опять тоном режиссёра заговорила я, — что я на кухне играюсь в спектакль «Золушка». Кино все видели, а я хочу как в театре. У меня почти всё есть — и костюмы и волшебная палочка, ну ещё там всякий реквизит, табуретки вместо короля и принца, миска для часов, чтоб бить по ней двенадцать раз половником. А большого стекла нет. Я и вышла поискать. А играться с игрушками, как дети, мне совсем неинтересно.

И я, нагнувшись к земле, пошла от девчонок, в поисках большого стекла. Девчонки немного помялись, затем подбежали ко мне.

— А если мы поможем искать стекло, ты нам покажешь волшебную палочку?

— Покажу. Вы такую никогда не видели.

Большой острый кусок стекла нашла Элька и радостно преподнесла мне.

— Подойдёт? — она заискивающе заглянула мне в глаза.

— Подойдёт. Только нужно помыть его. У Феи грязных стёкол не бывает.

Мы вымыли стекло под краном колонки, и оно волшебно заблестело.

Договорились, что вечером, когда мама и их дед уедут на выездной, девчонки придут ко мне, и я им всё покажу.

Ожидая Ритку и Эльку, я репетировала все переодевания. Казалось, что они не поймут, тем более что мой спектакль начинался не с мачехи и сестёр, а с Золушки и Феи. Я очень волновалась. Выпила целый ковшик воды. Наконец они забарабанили в дверь.

Я сразу предупредила их, что пока только репетирую и ещё ничего не готово. А палочку и костюмы могу показать. Девчонки уселись на кровать, сложили руки на коленках и уставились на меня, будто впервые видят.

Я, надев Жоржин фартучек, открыла поддувало печки и стала выгребать на газетку золу. При этом громко всхлипывала. Внезапно перестав всхлипывать, я побежала в другую комнату. Там быстро переодевшись Феей, я медленно выплыла из-за двери. Распростёрла руки в кимоно и как фокусник вытащила из рукава пока ещё закрытый веер. Потом быстро взмахнула им в воздухе, и он раскрылся. Девчонки при виде внезапно появившегося яркого блестящего павлина, громко ахнули от восторга. А я уже исчезла за дверью, чтоб вскоре появиться в образе преображённой Феей Золушки. Тут я сказала девчонкам простым голосом:

— Тыквы пока у меня нет, поэтому я сразу попадаю на бал.

Станцевав танец с табуретками — с королём и с принцем, я побежала переодеваться обратно в Фею и стучать по миске половником. Стукнув двенадцать раз, и спрятав кусок стекла в рукаве, я вошла в кухню в образе Феи и произнесла мои любимые слова:

— Ваше время и…, — тут я подняла стекло над головой, — стекло! Ваше время и стекло! Ваше время и стекло!

Осталось последнее переодевание из Феи в Золушку и последняя мизансцена с потерей туфельки. Получилось не очень удачно. Убегая за дверь, так брыкнула ногой, что сандалик взлетел до потолка и брякнулся на стол.

Услышав хохот девчонок и хлопки в ладоши, вышла в кухню.

— Всё….

— Как всё? Принц же должен найти Золушку по туфельке, и они должны пожениться! — возмутилась Элька.

— Я знаю! Но где я вам наберу столько детей на роли? Я и так как сумасшедшая бегаю туда-сюда за две роли, аж вспотела вся.

— Я придумала! — крикнула Ритка, — А давайте играть «Золушку» во дворе. Знаете, сколько детей захотят играть. Можно даже и мальчишек позвать. На короля и на принца вместо табуреток.

— Ой, здоровски будет! Давайте, — я закрыла глаза и почувствовала, как из серёдочки мощным потоком потекло Это.

— Только знаешь, Мавка, в такой волшебной сказке как-то некрасиво бить по миске половником.

Ритка была, конечно, права. И она назвала меня как раньше — Мавка! Значит я больше не брехуха! Я сразу придумала, чем заменить миску с половником. Конечно же, нашим будильником! Я иногда играла с ним. У него был громкий красивый звон, как у колокольчика. Я умела останавливать его, нажав на блестящую кнопочку. Мама очень дорожила этим будильником, ведь будильник привёз её батько Петро из дальнего плавания. Она даже хвасталась им перед Радибогой. А тот восхищался и говорил, что вещь очень качественная, и «по всей вероятности настоящее серебро». Звон можно было прерывать, удерживая крутящийся ключик на задней стенке будильника. А время он, к сожалению не показывал. «Не ходит — говорила мама — ход сломался. Нужно найти хорошего часовщика».

Я продемонстрировала девчонкам возможности будильника. Завела на звон и, приостанавливая звук ключиком, посчитала до двенадцати.

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

Детей, желающих играть в «Золушку», набежало очень много. Даже ролей не хватило. Пришлось на одну роль назначить по двое. Я не хотела играть Золушку. Я хотела только Фею. Уж больно у меня был красивый костюм. И веер никому не хотела доверять. А вот за роль Золушки передрались почти все девчонки нашего двора. Тогда Ритка сказала, что главная Мавка, потому что всё придумала и пусть додумает до конца и сама назначит на роли. Я даже ночью плохо спала, всё думала, думала….

В конце концов, я придумала, чтоб мужские роли распределили между собой сами мальчишки. А женские я распределила так: Ритка и Элька — Золушки, будут играть по очереди, чтоб им не было обидно; Мачеха — Жанна, девочка из дома в конце двора, перешла уже в третий класс; Мачехины дочки — Маринка и Нэлка Белецкие. Они обе претендовали на роль Золушки, потому что они уже настоящие артистки и играют в «Марусе Богуславке». Я им на это сказала:

— Я тоже играю в «Марусе Богуславке», но я же не беру себе роль Золушки. На роль Золушки надо подходить. Вы не подходите. А на роли дочек очень даже подходите. Ты, Нэлка, дылда, а Маринка шепелявит. Не хотите играть дочек, уходите.

Они надулись, но согласились. А я была очень довольна, что наконец-то нашёлся повод сказать всем, что я играла в спектакле. Даже не хвасталась, вроде как к слову пришлось. После этого Ритка и Элька стали во всём мне поддакивать.

С мальчишками было легче — всего две роли. Два мальчика — Тюля и Кецык согласились, но очень смущались и когда репетировали свои роли, всё время отворачивали головы от воображаемого зрителя и прыскали.

Маринка и Элька однажды подрались. Маринка сильно ударила по спине Эльку — Золушку. Элька развернулась и стала дубасить Маринку кулаками в грудь. Потом они схватили друг дружку за волосы и повалились на землю. Я даже подумала, что пришёл конец нашей сказке.

— Нужно драться понарошку! Если б настоящие артисты дрались на сцене по взаправдашнему, то повыбивали бы друг другу зубы и фингалов понаставили! Как играть потом дальше? — кричала Ритка, разнимая девчонок, — Мы с Элькой знаем, у нас дедушка Заслуженный артист! Когда он умирал на сцене, мы сильно плакали, а он пришёл домой живой и сказал, что в театре — всё понарошку!

К дому, где жила Жанна, была пристроена длинная веранда вдоль окон. Дом стоял в конце двора. Веранда выходила в запущенный сад, за домом. До войны веранду ограждал деревянный заборчик, от которого остались дырки в полу веранды. Мама Жанны этот заборчик во время войны сожгла в буржуйке. А перед верандой сохранились широкие скрипучие ступени, сквозь которые пророс бурьян. Давно уже никто не ходил через веранду. Дверь с веранды в коридор была забита досками. Вход в дом находился со стороны двора. Эта веранда будто была предназначена для сцены, и мы решили на ней играть нашу сказку. Только мусора там было видимо-невидимо. Жаннина мама предложила устроить «коммунистический субботник».

— Это не сцена, а сметник. Уберите весь хлам и подметите, — сказала она, вручив нам два арапника и грабли.

Конечно, Жанкина мама имела свой интерес — их окна выходили на веранду. За уборку веранды она пообещала нам нарисовать афишу.

Целый день все участники сказки таскали мусор на сметник, подметали и мыли веранду — сцену — так мы теперь её называли.

Жанкина мать, тётя Лиля работала чертёжницей на тракторном заводе. На двух больших листах ватмана она нарисовала две афиши. Читать я ещё не умела, но когда я увидела на афише в самом верху голубую туфельку на каблучке, от которой расходились голубые лучики, из моей серёдочки во все части моего тела потекли горячие ручейки. В афише был назначен день, час и место нашего представления! Да, именно так назвала в афише нашу сказку тётя Лиля. Представление по сказке «Золушка»! Нам очень понравилось это слово, и теперь мы только так и называли нашу сказку.

— А когда у нас представление? — задирая нос, как бы невзначай спрашивала у меня Ритка, заметив рядом взрослых.

Внизу афиши Кецык приписал маленькими буквами:

Принесите тубаретки, чтоб не сидеть на траве.

Цена билета 3 коп.!!!

Одну афишу хлопцы прибили к акации возле колонки. Тётя Лиля сказала, что место у колонки самое людное. Как только появилась афиша, у колонки действительно стали собираться люди. И даже кто-то в слове тубаретки красным карандашом исправил букву «у» на «а», а «а» на «у».

Все дни до представления я таскала в дом бидончиком воду, постепенно наполняя ведро, чтоб мама не пошла к колонке. Боялась, вдруг она захочет пойти на наше представление и увидит свой халат-кимоно, шляпу с подсолнухом, и обязательно выяснит происхождение веера с павлином. Но самое опасное — будильник! Мама запретила прикасаться к нему даже дома! А я без спроса потащила его на представление!

В назначенный день с самого утра под акацией с афишей Кецык и Тюля с синими губами продавали билеты. Они нарезали из тетрадки в клеточку целых пятьдесят билетиков. Потом часа два слюнявили химические карандаши и выводили на билетиках цену — 3 коп. А Маринка всё время бегала к ним и узнавала, сколько продано билетов. Прибегала на веранду и докладывала нам. Мы же — я, Жанна, Ритка и Элька ставили декорации, раскладывали реквизит по углам веранды. Из какого-то сарая мальчишки притащили старую ржавую буржуйку для Золушки. Все психовали и ссорились по любому поводу. Только одна Жанка была спокойна — заранее всё продумала. Из кусков жёсткого ватмана, сложив гармошкой, соорудила три веера и пришила к ручкам разноцветные ленты. Принесла из дома кружевные накидки от подушек и сделала три фаты — дочкам и себе для бала.

Я с вечера, пока мама была в отъезде, сложила в старый потрёпанный кожаный портфель свой костюм Феи, веер, будильник и стекло.

Портфель принадлежал моему деду. Мама называла его «мой архив» и держала на дне чемодана под своей кроватью. Иногда, когда мама долго отсутствовала, я от скуки вытаскивала портфель и подолгу разглядывала старые фотографии, метрики и какие-то бумажки с печатями. Среди фотографий был портрет деда Петра. Я вглядывалась в серьёзное, мужественное лицо моряка с усами. Особенно мне нравился его полосатый шарф, аккуратно повязанный вокруг шеи. Как то Бабуня сощурившись, разглядывая эту фотографию, хмыкнула и печально произнесла: «Кашнэ, из Хранции…». Она до сих пор стоит на полке в красивой рамке рядом со старенькой фотографией Бабуни. Часто мой взгляд замирает перед этой давно ушедшей из жизни парой. Я обязательно напишу о них рассказ. Назову его «Воспоминание воспоминаний». Мама с Бабуней иногда вечерами вспоминали свою жизнь с моим дедом до моего рождения.

Я загрузила портфель и отнесла его к Жанне, чтоб мама случайно не обнаружила.

Ритка и Элька ничего не принесли. Бабушка не разрешала выносить из дома вещи. Но туфельки, в которых Золушка должна появиться на балу, сразили всех наповал! Розовые, лакированные, с крупными атласными бантами, без всяких там перепонок и пуговиц! По красоте переплюнули даже Нилкины. Эти туфельки привёз в подарок девчонкам их новый папа, когда приезжал с их мамой из Киева. Сёстры долго спорили, кому выступать первой. Победила, конечно, Ритка.

— Я старше тебя! Родилась первая, и выступать буду первая! — поставила точку в споре Ритка.

Я немного расстроилась. На роль Золушки больше подходила нежная и застенчивая Элька.

Представление назначено на 6 часов вечера. Где-то вначале шестого стали подходить зрители с табуретками, стульями, маленькими скамеечками для детей. Они шумели, смеялись, переговаривались, но я видела только мимику лиц, передвижение тел, но ничего не слышала. Уши будто заткнуты ватой — в них шумело море. Я стояла как истукан в углу веранды и крутила свои запястья.

На сцену вышла свободная от представления Элька и громко, с выражением объявила:

— Представление! Золушка! Выступают дети нашего двора!

За моей спиной прятались и хихикали Тюля и Кецык в коронах из ватмана. Мне казалось, что они вот-вот убегут и сорвут спектакль. Только это и помню. Очнулась, когда услышала, как Ритка, сидя на корточках перед буржуйкой, выгребает из поддувала воображаемую золу и ревёт во весь голос от обиды, что Мачеха с дочками уехали на бал. Ревёт и ревёт. А я стою и думаю, что-то она долго ревёт.

«Ой, это ж мой выход — подумала я и вышла из оцепенения, — Только бы слова не забыть».

Всё прошло, как в тумане. Никто ничего не забыл. Единственно, что меня смутило, это когда я обнажила стекло из рукава кимоно и произнесла мою любимую коронную фразу «Ваше время и стекло», зрители расхохотались, и стали вслух переговариваться. Я повторила фразу про стекло и подняла его высоко над головой. Зрители расхохотались ещё громче. После третьего раза раздался такой взрыв хохота, что я смутилась и вместо того, чтоб эффектно раскрыть веер, убежала со сцены. Зрители вслед мне громко хохотали и хлопали.

«Что смешного? — подумала я, — Должны переживать, а они ржут, дураки.»

В конце представления, когда мы взялись за руки и запели Золушкину песню — «Станьте, дети, станьте в круг! Ты мой друг и я твой друг» — все зрители подбежали к веранде, хлопали в ладоши и пели вместе с нами. Потом нас обнимали, целовали и восторженно кричали хором:

— Молодцы! Молодцы! Молодцы!

На вырученные деньги мы купили всем по две порции мороженого и по стакану сладкой газировки. Моя серёдочка ликовала долго-долго, как ещё ни разу с тех пор как появилось в моей жизни Это.

До темноты просидели на веранде, со смехом обсуждая наш успех. Решили играть «Золушку» в следующее воскресенье.

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ

Я попросила Ритку и Эльку спрятать до воскресенья портфель с моим костюмом и реквизитом у них дома. Боялась, как бы мама его не нашла. Они согласились. Долго обсуждали, где бы спрятать его надёжней, так как их бабушка везде суёт свой нос.

— Придумала! — ликуя, прошептала Ритка, — Засунем портфель в дырку под валиком в диване деда. В одной дырке, что в ногах, бабушка складывает постельное бельё, а другая пустая. Мы туда всегда что-нибудь прячем от бабки. Только бы пронести незаметно.

Утром разразился скандал.

Я ещё спала, когда девчонки с воплями барабанили в нашу дверь. К счастью мама крепко спала у себя в комнате. Швырнув портфель мне на кровать, стали шёпотом рассказывать. Пронести то они пронесли портфель незаметно. И спрятать под валик удалось. А где-то посреди ночи усталый дед вернулся с выездного и крепко уснул на своём диване. Перед утром девчонки проснулись от переполоха. Горел свет. На всю квартиру что-то звенело. Испуганный дед сидел на диване в кальсонах и протирал сонные глаза. Бабушка в ночной сорочке бегала по всей комнате и заглядывала под кровати.

— Шо ты бегаешь, як чума? — стонал дед, — Тут шукай! Звенит прямо у меня под головой!

— Так может у тебя в ушах звенит? Может давление? Надо кончать с этими гастролями. Пусть введут кого-нибудь моложе на твою роль!

— Ты шо, Мария, оглохла? Смотри под диваном, тут! — дед тыкал пальцем под диван.

— Так как же я туда залезу? Диван низкий, почти до пола!

— Давай отодвинем его вместе. Надо найти, а то я не засну, — кряхтел дед, вставая с дивана.

— Давай.

Дед с бабкой взялись за диван с двух концов и попытались сдвинуть его с места. Сдвинули чуть-чуть, и тут звон прекратился. Они уставились друг на друга и с минуту прислушивались. Больше не звенело.

— Завод кончился, слава богу. Ты наверно завела будильник на всю катушку — сказала Ритка, — Так что спрячь свой портфель у себя. И не заводи будильник. Если тётя Лида услышит, то придётся стучать по миске. Хорошо, что дед с бабушкой пошли на базар, а то бы не вынесли портфель.

Девчонки убежали. Я судорожно стала думать, куда спрятать портфель.

Куда, куда? Конечно же под кровать, куда ещё? Квартира почти пустая, всё на виду. Ну и засунула под кровать в самый угол. Решила, что с этими сельскими гастролями, мама долго не будет делать генеральную уборку.

Спектакль мы сыграли ещё один раз. Перед спектаклем тётя Лиля подозвала меня в сторонку, и спросила:

— Деточка, объясни, при чём тут стекло?

— Так Фея говорила в кино — «время и стекло».

— Не и стекло, а истекло — одно слово. Оно означает, что кончилось время, всё вышло, утекло. Так что выбрось стекляшку. Достаточно неожиданно раскрыть веер и взмахнуть им.

Жалко было расставаться со стеклом, но я послушалась. И на представлении от волнения слова перепутались! Раскрыв веер, я громко крикнула:

— Всё! Ваше время утекло! Ваше время утекло! — и, эффектно взмахнув веером, убежала со сцены.

Вместо ожидаемого хохота раздались аплодисменты!

ВСТРЕЧА С БАБУНЕЙ

Наконец моя мечта осуществилась! От халтур мама отказалась, и впереди целый месяц «отспуска». До открытия сезона и до 1-го сентября.

Всю ночь в поезде я не спала. Под стук колёс я представляла, как увижу мою ненаглядную Бабуню, как уткнусь лицом в её серую старенькую юбку, обниму за ноги, а когда она возьмёт меня на руки и прижмёт к тёплой груди, буду целовать её морщинистые щёки.

Но всё пошло совсем не так, как я воображала. По перрону, огибая приезжую толпу, навстречу нам бежала женщина в цветастом шёлковом платье с букетом ромашек. Седая пышная стрижка обрамляла улыбающееся лицо. В такт шагам её груди прыгали до подбородка. Я узнала её. Это была Бабуня, но совсем не такая, какой я видела её в своих снах и воспоминаниях! И я спряталась за маму.

— Ветунечка! Рибонька моя! Та дай же ж я подывлюсь на тэбэ! Яка ж ты большая выросла. Ну, шо ж ты сховалася от меня?

Бабуня пыталась притянуть меня к себе, обнять, но я отталкивала её, ускользала от объятий.

— Мамочка, оставь её! Она смущается, отвыкла от тебя! Дай я тебя обниму, родная! Как же я по тебе соскучилась! — мама сжала в объятиях Бабуню, — Какая же ты красивая стала! Нарядная! Помолодела что ли?

— Лидочка, доця! Як я радая! Ну, пошли додому.

Бабуня схватила наш чемодан, мама ткнулась носом в ромашки. А я, держась за мамину юбку, старалась спрятать своё пылающее лицо от Бабуни. И что на меня нашло? Я стеснялась Бабуню! Я не могла заставить себя взглянуть на неё, не могла прикоснуться к ней. Какая-то непреодолимая преграда встала между нами. Пока ехали в трамвае, я смотрела в окно. Мама еле оторвала меня от спасительного окна, когда трамвай остановился на Тираспольской. Перешли на другую сторону, и вот наш дом! Ворота в подъезд блестели свежей красно коричневой краской. Я остановилась и по старой памяти мне захотелось погладить медную, отполированную морду льва с кольцом в носу, потянуть за кольцо, чтоб калитка ворот открылась, и увидеть в просвете арки наш двор. Мой двор!

— Нэ чипай! — заверещала Бабуня тоненьким голоском, которым она всегда предупреждала меня об опасности, — Замажешься, бо ше нэ просохло. Дворничка усё утро мазала ворота масляной краской.

Я шла впереди Бабуни по, будто раскалённым каменным плитам двора. Сердце стучало в висках. Остановилась у колонки, подняла голову, и… всё поплыло, закружилось передо мной будто я на карусели, а со всех сторон на меня плывут балконы, балконы, балконы…. Потом потемнело в глазах и всё исчезло.

Проснулась от тревожного шёпота мамы.

— Она спит так долго. Уже пятый час. Может врача вызвать?

— Та не! Вона так сладко сопит. Чуешь? И головка не горячая.

Я почувствовала знакомое тёплое прикосновение ко лбу Бабуниной шершавой руки. Стало хорошо и привычно. Открыла глаза, увидела близко-близко над собой родное Бабунечкино лицо, блаженно потянулась и вдруг, поддавшись внезапному порыву, обняла Бабуню за шею и стала целовать её щёки, лоб, подбородок и даже уши.

— От скаженэ дитё! Задушишь меня! — Бабуня сияла от счастья, — Я ж думала, шо ты меня забула! Вставай! Зголодала мабуть. А я тебе вертуту спекла. С яблоками!

— Ура! Вертута! — радовалась я не столько яблочному пирогу, сколько преодолению неловкости перед Бабуней.

Потом была какая-то дикая суета, перемешавшая в моей голове все события и спрессовавшая их в один неразделимый клубок. Вертута, обмен подарками, встреча во дворе со старыми друзьями, показавшимися мне совсем чужими: Нилка какая-то замурзанная и растрёпанная, сильно повзрослевший Борька, Изька, поразивший меня красными кудрями и громадными веснушками. Я в основном смотрела на знакомые лакированные туфли Нилки — пыльные, без пуговичек, с торчащими в стороны перепонками, грязные большие пальцы выглядывали в дырки то ли специально вырезанных, то ли протёртых носков туфель. Помню, что вместо того, чтоб выставлять напоказ и хвастаться, я старательно прятала ногу за ногу точно в таких же, но совершенно новых красных лакированных туфельках, подаренных мне Бабуней час назад. Мы молча постояли, поглазели друг на друга и вдруг Нилка, взглянув на мои туфельки, закричала на весь двор:

— Куколка-балетница, вображуля сплетница!

Скандируя считалку, Нилка ускакала в конец двора, мальчишки побежали за ней. У меня испортилось настроение. И только когда мы с мамой и Бабуней уселись за столик в светлом кафе Городского сада на Дерибасовской и нам принесли мороженое, я поняла — именно об этом моменте я часто мечтала в Кировограде. Моя серёдочка после большого перерыва радовалась, вырывалась наружу звонким смехом.

Когда возвращались из кафе, уже темнело. Проходя мимо шкульптуры, я почему-то почувствовала невероятный стыд и отвернулась.

Наш двор был освещён электрическим светом, исходящим из окон. У Бабуни электричества не было. Она долго шарила в темноте, никак не могла найти спички.

— Мамуль, почему до сих пор не провела электричество? У всех уже есть, а у тебя как в катакомбах! Ты ж ослепнешь! — заискивающе пролепетала мама, когда Бабуня, наконец, зажгла керосиновую лампу.

— Зараз будет вам свет, — строго сказала она и принесла из кухни ещё одну лампу. Запахло керосином. Я давно отвыкла от этого запаха, но мне стало уютно, защищённо что ли. Бабуня в кухне на примусе заварила чай из сушёных трав. Аромат мяты и ромашки перебили запах керосина. Пили чай с вертутой. И потянуло маму с Бабуней на воспоминания. Я утопала в родной и ласковой перине. Она часто снилась мне, когда в Кировограде засыпала на шуршащем матрасике. Сквозь сладкую дрёму прислушивалась к тихим голосам.

БАБУНЯ И ЛЕКТРИЧЕСТВО

— Чи ты думаешь, шо я против лектричества? Не, я не против, я только за! Та хто ж мине его проведёть? Когда ходили лектрики с домоуправы, то не нашли в моих стенках вход того лектричества. За вход намекнули на гроши. Значить паразиты знають, дэ той вход. Я так занервичала, шо выгнала их. Ну вот, живу на каросинке, на примусе та на карасиновой лампе. А тут якось на Привозе встретила Аркашку — батькова друга. Если ты помнишь, он у батька з Василём на побегушках был, а работал лектриком в порту. Его все знали. Он с форсом гулял по Дерибасовской в канотье, в белом чесучовом кустюме, в блестящих лаковых туфлях. И ещё була у него трость с набалдашником. Пижон куды-никуды! И шо ты думаешь, Лидочка? Ходить по Привозу с той же тростью, у том же канотье, шо и до войны и у том же белом, только очень гразном кустюме! Я проследила за ним. То грушу якусь сопрёть, то яечко в карман себе засунеть. В сетке у него уже лежали штуки тры картошки, та несколько заветренных бичков. Ну, думаю, пижон, ты на мели, як сказав бы батько. И кланяюсь ему перед носом:

— Доброго здоровячка вам, уважаемый Аркадий.

Он так обрадовался, шо кинулся мине руку жать, та обнимать.

— Мадам Тимош! Домникия дорогая! Счастлив, очень счастлив видеть вас на Привозе! Значить в кошельке есть на шо купить продуктов. А это в наше время главнее всего. По вашим прелестным грудям вижу, шо вы совсем не голодаете.

А я думаю, как заманить его на проводку. Посмотрела на его гразный кустюм и кажу:

— Аркадий, шо ж вы кустюмчик ваш довели до такого серого цвета? Он же ж, помнится мине, знал лучшие времена, когда вы шлифовали Дерибасовскую!

— Ой, Домочка, усё вам расскажи — ваши уши завянуть. Я был на Нарышкинском спуске, видел руины вашего дома, та похоронил вас вместе с тем домом. А вы на моё удивление живая и даже цветущая! И где ж вы теперь кинули якорь? Може посидим у вас, та вы мне за себя, а я вам за себя…

Обрадовалась я, Лидочка, та пригласила его в гости. Ну, думаю, проводка в кармане. У мине ж за сундуком бутылок несколько «Изабеллы» та «Лидии» отстаиваются от осадка.

По дороге рассказала ему за лектриков, за вход, которого нету. Он всё понял и обещал, шо пошукае той вход и проведёть то лектричество за два чи тры дня, бо он профессионал по лектричеству.

Конечно, он не пришёл в восторг от моей квартиры, но намекнул, если хороший хозяин возьмётся за дело, то жить можно.

Я пожарила картошку, та поставила на стол бутылку «Изабеллы». Когда он увидел вино, увесь задрожал от радости и сказав, шо я женщина с большой буквы. Выпили, посидели, повспоминали довоенные годы. Помянули Петра, батька твоего. Вижу, Аркадий якось западает на бок. Я тыкаю его в той бок и прошу, шоб он посмотрел на то, зачем пришёл. Он встал, пошёл на кухню, стал руками мацать стены. А я вижу, шо-то не то из ним. И точно. Встал в угол и насцал. Я тогда очень пожалела его. Думаю, голодный дуже, несчастный, а може даже и больной. Потащила его в комнату, положила на диванчик, стащила с него кустюм, укрыла, та прынялася за стирку. Так жалко было тратить на него последний кусок мыла! Но посчитала, шо за-ради лектричества нужно. Повесила кустюм на верёвке во дворе сушиться. Надеялась, шо до вечера высохнет. И сразу на балконы повылазили все соседки! Наверно целый час лясы точили за той кустюм! Можно подумать, шо у них в кухне делов нет.

— И шо это за один, мадам Тимош? — кричала с третьего этажа Ривочка, — Жених, или за просто так мужчина?

Лидочка, какой страшный стыд я чувствовала перед соседями!

— Ерунду ты говоришь, мама! Ты ещё молодая, можешь замуж выйти сто раз! — возмутилась мама, — Когда я тебя увидела на вокзале, не узнала! Ты просто красавица! Не обращай внимания на соседей! Живи своей жизнью! Так что с Аркадием получилось?

— Сперва он возмутил меня своей неблагодарностью. Даже спасибо не выразил за стирку. А надо признать, шо чесуча оказалась дуже качественной. Совсем не протёрлась нигде, не села. Я даже прогладила кустюм катком. Влез он в кустюм и вдруг став тыкать себя у то место….Ну як его? На бруках…. Ну там где ширинка…. И спрашивает — это шо такое? А как я ему скажу, шо это такое? Я застеснялася. Тогда он говорит, шо я как женщина первым делом должна интересоваться именно этим. И продолжает тыкать пальцем в свою ширинку. Я засмущалася ещё больше. И тут он так ехидно говорит — «Неужели вы, как женщина, не замечаете, что на ширинке нет пуговиц? Как прикажете срам застебнуть?» Я кажу, шо как раз замечаю, бо вы, Аркадий, и по Привозу ходили нэ застёбнутый. — «Так пришейте! Это ж ваше прямое дело, как женщины». «А вас устроят чёрные пуговицы, бо у меня нет белых?» — спрашиваю. «Не, — каже, — чёрные не устроят». «А где ж я вам достану белых?». Тогда он прищурыв глаз и каже: «Ой, я вас умоляю! А на наволочке? Целых восемь штук! Зачем так много на всего одну наволочку?», «Так они ж перламутовые! На мужеские бруки не подходять». «Мне как раз подходять именно перламутовые! Срезайте, та пришивайте!» Я срезала с наволочки четыре пуговицы и кажу ему — «Скидывайте бруки». «Не скину — каже — прямо на мне пришивайте, бо я очень сильно уже опаздываю», «Как так? — кажу — А лектричество?». «О-о! До лектричества ше много чего надо! Запоминайте — провод метров двадцать, тры выключателя — комната, калидор та кухня. Лампочки. А главное, шо вам нужно — это счётчик. Всё купите, тогда и разговор наш состоится за лектричество. Найдёте меня на Привозе. А зараз шейте пуговицы». Я, Лидочка, так растерялася от этой наглости! И знаешь, шо я зробыла? Я зашила ему ту проклятую ширинку наглухо. Паразит, наелся, напился, выспался! Обслужила его по первому разряду! А он — всё купите! А як же, куплю! Я ж не кажу, шо не куплю! Но можно ж было по дружески договориться….

Во время Бабуниного рассказа мама смеялась сначала потихоньку, потом всё громче и громче. А в конце уже хохотала, и по щекам её катились слёзы. Держалась за живот, и в изнеможении пищала так, что не могла остановиться.

— Вот ты смеёшься, доця, а мине плакать хочется. Тоже мине, барин нашёлся. Из-за той ширинки уся надёжа на лектричество рухнула.

— Так что? Аркадий больше не появился? — уже серьёзно спросила мама.

— Встретились якось на остановке. Я к нему, а он как обрезал меня! «Женщина, мы из вами больше незнакомые». Оно ж то конечно! Мабуть, як приспичило, набурив полные штаны.

ПЕРЕМЕНЫ В МАМИНОЙ ЖИЗНИ

— Мамуля, должна признаться тебе, что у меня намечаются перемены в жизни, — тихо сказала мама, — Но про это завтра, не при Ветуне.

Я как услышала про перемены в жизни, тут же повернулась к стенке, притворилась, будто сплю, и уши навострила.

— Та вона давно спит. Рассказывай, бо я не засну з любопытства, — зашептала Бабуня.

— Наверно я выхожу замуж, мамочка. Ещё не точно, но всё к этому идёт.

Они долго молчали.

— Слухай сюда, доця! Я имею тебе сказать, как родная мама. Главное, Лидочка, шоб не пьющий, та работящий, — громким шёпотом произнесла Бабуня, — И хто он?

— Дирижёр оркестра в театре. Уважаемый человек, трудяга, воевал, дошёл до Берлина, имеет награды. Очень меня любит. Скоро ты его увидишь. Дня через два он приедет сюда. За мной. Пригласил меня на курорт в Сочи. У меня к тебе просьба, прими его поприличней.

— А Ветуня як? Из вами поедет, чи тут останется?

— А ты как считаешь?

— Я считаю, шоб она була тут со мной. Я дуже скучала за нею. Так шо ни в какие Сочи не пущу Ветуню. Тут море не хужее. А вы езжайте, налаживайте отношения, отдыхайте. Там видно будеть.

— Всего на две недели едем. Ветунечке в первый класс идти. Собрать её надо по всем правилам. Я уже записала её в школу.

Я слушала, уткнувшись в перину, и кусала губы, чтоб не закричать. Значит, дирижёр никуда не делся! Значит вот, кто будет вместо Жоржа моим папой.

Через два дня от дирижёра пришла телеграмма. Мама поехала на вокзал встречать его. Бабуня на примусе варила борщ, на керосинке жарила бычки, а в печке пеклась вертута с абрикосами. Я залезла под стол и решила никогда оттуда не вылезать. Ну, пока дирижёр не уедет с мамой на курорт. Бабуня волновалась и спешила. Ещё с вечера они с мамой вынесли стол из кухни в коридор. Мама сказала, что в коридоре светлее, не нужно будет днём зажигать керосиновые лампы. Ругала Бабуню за то, что она превратила единственное светлое помещение квартиры в хламидник. Назвала Бабуню каким-то Плюшкиным. Бабуня чуть ли не со слезами оправдывалась.

— Та мине этот хлам дороже всего! Чем зимой топить печку? Вот и собираю где какую щепку, чи ящик. Где я куплю уголь чи дрова? На карасин еле хватает.

Но мама настояла на своём и заставила меня таскать доски, сломанные стулья, ящики и всякую рухлядь на развалку за дом. Подмели, вымыли пол, притащили из кухни огромный дубовый стол. У Бабуни даже нашлась большая белая скатерть. Мама сказала, что получилась вполне приличная летняя комната.

— Настоящая веранда. И виноград так украшает окна. А ты хотела его обрезать.

И вот я сижу на широкой перекладине под огромным дубовым столом и вынашиваю план мести. Бабуня, не замечает меня, ставит на стол тарелки, гремит ложками, вилками и ножами. Из кухни доносятся смешанные запахи жареной рыбы и вертуты с ванилью и абрикосами. Эти запахи то и дело сбивают меня с мысли о мести. У меня текут слюнки. «Это что же? Я даже не покушаю вкусного, если буду тут сидеть, как дура под столом?» — размышляю я, вдыхая ароматы еды. — «Ладно, я посижу с ними за столом, и сперва назло ничего не буду кушать. Тогда они начнут спрашивать, почему я не кушаю. Станут уговаривать, накладывать мне в тарелку лучшие куски. А я буду капризничать, капризничать. Потом сделаю недовольное лицо и начну кушать. А когда наемся, тогда и спрячусь навсегда. Нельзя же голодной прятаться».

Я вылезла из-под стола. Во дворе раздался мамин весёлый смех и ненавистный басок дирижёра.

— Идуть! — запищала Бабуня, снимая фартук, и кинулась к двери, — Милости просим, уважаемый Сергей Фёдорович!

Мама с дирижёром появились на крыльце. Бабуня, низко кланяясь и пятясь, приглашала дирижёра в дом. Дирижёр галантно взял Бабунину руку и поцеловал.

— Ой, вы мине совсем смутили! — вскрикнула, Бабуня и спрятала руку за спину, — Мои руки ше нихто так не целовал!

— А это вам, Домникия Михайловна, так сказать презент от меня в честь знакомства, — сказал дирижёр, протягивая Бабуне свёрток в белой глянцевой бумаге.

Бабуня схватила свёрток и сразу развернула, да так неловко, что из свёртка на пол выскользнул бледно голубой шёлковый платок. Она подхватила его с пола, шёлк заскользил в её руках. Бабуня кокетливо накинула платок на плечо.

— Ой, какое ж вам спасибо! Я такую красоту даже и не мечтала иметь на себе!

— А где же наша принцесса? — спросил дирижёр, заглядывая за спину Бабуни. — Для неё тоже есть подарок.

Я выглянула из-за Бабуниной спины. Дирижёр поставил свой большой кожаный чемодан на табуретку, клацнул замками, открыл чемодан, и я увидела сияющий коленкором новенький чёрный портфель.

— Этот портфель волшебный, только для пятёрок, — он улыбнулся и протянул мне портфель. — Нравится?

— Нравится, — восхищённо прошептала я, принимая от дирижёра портфель, и тут же прижала его к груди.

За обедом я держала портфель на коленях и то и дело поглаживала его блестящую поверхность. Мне казалось, что портфель не пустой, там ещё что-то прощупывалось. Дирижёр сказал про какие-то пятёрки. Никак не могла дождаться конца обеда, чтоб заглянуть внутрь портфеля. А мама с дирижёром так медленно ели, нахваливали борщ, хрустели жареными бычками, восторгались «Изабеллой» и постепенно пьянели. Бабуня была счастлива, всё подливала им вина и подкладывала бычков. Мама называла дирижёра Серёней, а он маму Дыдкой.

Вечером они пошли пройтись по городу, и я, наконец, осталась наедине с портфелем. Уселась под столом и стала вынимать содержимое — деревянный пенал с двумя ученическими ручками, набор цветных карандашей, несколько тетрадок в косую линейку, большой альбом для рисования и серый резиновый квадратик, на котором был нарисован слоник. Никак не могла сообразить, для чего он предназначен. Сначала подумала конфета, но сунув в рот, поняла, что это просто толстый кусок резины. Для чего? Не понятно! Ещё в портфеле лежал букварь и плотная тряпочка с пришитыми на неё кармашками. В каждом кармашке лежала картонная буква с картинкой. Буквы были точь в точь как на моих кубиках.

Ужинали при лампах.

— Домникия Михайловна, вы не будете против, если завтра я проведу вам свет? — спросил дирижёр, глядя на потолок.

— Так входа ж нема. Як же вы то лектричество пришпандорите? — жалостливо произнесла Бабуня.

Дирижёр взял лампу, поднял её к потолку, и мы увидели над дверью веранды торчащие обрывки проводов.

— Вот он вход. Но он обрезан прямо над дверью.

Дирижёр с лампой прошёл в кухню, затем в комнату. Через минуту вышел и сказал:

— Ничего сложного. Завтра всё куплю, сделаю проводку. Счётчик повесим здесь над входом. Вы позовёте электрика из домоуправления, чтоб подключил по всем правилам и зарегистрировал счётчик. И будет у вас к вечеру свет. Только достаньте лестницу.

— Та достану, достану! У дворнички попрошу!

Бабуня смотрела на дирижёра влюблёнными глазами, не веря своему счастью.

— Мамочка, Серёня на все руки мастер! Вот увидишь.

И действительно, на следующий день в нашей квартире горел свет! А ещё через день мама с дирижёром уехали отдыхать в Сочи.

Сидя на крыльце, я любовалась своим портфелем. Вытаскивала из него предметы для школы и раскладывала на ступеньках крыльца. Мне очень хотелось, чтоб Нилка с мальчишками увидели их и позавидовали мне. Но они, будто назло пробегали мимо и не обращали на меня внимания. Я с обидой всё складывала обратно в портфель и уходила в дом.

Бабуня всё время таскала меня с собой. То по магазинам, то на Привоз, то на толкучку. Я не очень любила ходить с ней. Она везде торговалась, мне было очень стыдно за неё. А она говорила:

— Хоть копейку, та выторгую. За неделю сэкономлю тебе на пару стаканов рачков, або на мороженое! Учись! Гроши з нэба не падають!

На Привозе можно было торговаться, там все торговались. Бабуня же по привычке умудрялась торговаться и в магазинах, хотя прекрасно знала, что в магазинах это бесполезно. Тогда она принималась критиковать товар. В нашем молочном магазине на углу, выстояв небольшую очередь за яйцами, она всегда вступала в спор со знакомым продавцом, пожилым евреем Нёмой Соломоновичем.

— Ну, шо у вас за яйцо, Нёма Соломонович? Такое мелкое! Его шо, голуб снёс? — капризно спрашивала Бабуня.

— Мадам Тимош, вечно ви мине делаете гембель с этими яйцами! Я ж не тот голуб, шо их снёс! Их снесло государство! Та не мацайте их руками, больше не станут. Кончайте капрызничать! Вибирайте то яйцо, шо на вас смотрит.

— Из чего тут выбирать? Они ж с инкубатора, все на одно лицо! На стакан гоголя-моголя для дытыны ваших трэба штуки четыре! А на Привозе такие крупные, шо только из двух полный стакан накручу.

— Так идите на Привоз, мадам Тимош, не задерживайте покупателя.

— А шо, покупатель не человек? Он тоже хочет скушать крупное яйцо, — уже тише говорит Бабуня, и осторожно складывает яйца в литровую банку.

Я скучала. С тоской вспоминала моего пёсика Жулика. Бабуня сказала, что он ещё в прошлом году «кудысь пропав». С завистью наблюдала за играми детей во дворе, но сама не могла подойти к ним и включиться в игру. Каждый день надеялась, что меня пригласят. Мучительно искала предлог заговорить с Нилкой. Не понимала, почему меня игнорирует моя самая близкая подружка. Иногда, глядя на нашу фотографию, где мы с ней жених и невеста, я тихонько шептала:

— Нилочка, подойди ко мне сегодня. Я так скучала по тебе.

Но Нилка оставалась непреклонной и нарочно уводила мальчишек подальше от моего крыльца вглубь двора.

Однажды мяч, которым играли дети, залетел к нам в коридор и закатился под стол. Мальчишки во главе с Нилкой подбежали к крыльцу и стали кричать:

— Тёть Дусь, отдайте мяч! Мы больше не будем. Тёть Дусь!

Бабуня выбежала на крыльцо и строго выкрикнула:

— Нэ дам, бо вы мине все окна повыбиваете. А мячик чей?

— Мой, — жалобно произнесла Нилка. — Отдайте, тёть Дусь! Мне папа подарил.

— Ой, какие новые новости! Нема у тебя папы! Брешешь!

— А вот и есть, вот и есть! Мама вчера замуж вышла за одного дядю из Очакова. Отдайте! А то бабушка заругает!

— Вот пусть твоя бабушка и придёт за мячиком, ей отдам! И геть усе от крыльца! Шоб тихо мине было!

Бабуня что-то ворча себе под нос, ушла в комнату. А я взяла мяч из-под стола и вышла на крыльцо. Притихшая детвора так и стояла кучкой и о чём-то совещалась. Увидев меня с мячом, они с надеждой уставились на мяч.

— А меня возьмёте играть, если отдам? — строгим голосом, как Бабуня, высказала я свою просьбу.

— Возьмём! Возьмём! — закричали наперебой мальчишки.

Нилка угрюмо потупившись, молчала. Потом подняла заплаканное лицо.

— А твоя Бабуня не нажалуется моей? — заискивающе промямлила Нилка.

— Не нажалуется! Я очень попрошу её. Вот увидишь!

— Пошли с нами на развалку! Там будем играть! — весело крикнула мне Нилка, и мы гурьбой побежали на развалку.

Бабуня запрещала мне ходить на развалку. Говорила, что там «запретная зона». Вечерами она укладывала меня спать, надевала свой брезентовый плащ с капюшоном, вытаскивала из-под кровати «видавшую те ещё виды винтовку», запирала веранду на замок и уходила на развалку охранять пустые винные бочки.

— Бочки на балансе. Мине голову снесуть, якшо пропадёть хоч одна бочка. Чи под суд отдадуть, чи платить из своего кошелька, — как-то пожаловалась Бабуня маме, щупая место на груди, куда она «ховала свои гроши». Кошелька у неё сроду не было.

Когда мы прибежали на развалку, я увидела на месте обрушенных стен дома чистый двор. Только стена, выходящая на улицу, с зияющими окнами без стёкол, стояла нерушимая и ограждала развалку от улицы. Половина двора была тесно заставлена пузатыми винными бочками. Когда мяч случайно попадал на бочки и застревал там, Борька ловко взбирался на крайнюю и, гулко прыгая с одной на другую, находил мяч и бросал его нам. Этот момент ему нравился больше всего. Каждый из нас пытался первым поймать мяч, отбежать к стене и отбросить его подальше, обратно к бочкам.

С этого дня мы с Нилкой стали неразлучны. Моя жизнь в моём дворе опять стала такой же, как и до отъезда в Кировоград. Только однажды она омрачилась известием о том, что мой дружок Жулик попал под трамвай, погнавшись за кошкой. Это видели все дети. Жулик бегал за дворовой кошкой, в зубах у неё торчала крыса. Кошка выбежала на мостовую и помчалась через рельсы, Жулик за ней, и угодил прямо под колёса трамвая. Дети похоронили его на развалке. Украсили холмик бумажными цветами. На кусочке фанеры надпись чёрной масляной краской — «ЖУЛИК май 1946 г».

Однажды вечером в наш двор въехал грузовик с тремя мужиками. Они всю ночь таскали бочки с развалки на грузовик, отвозили их куда-то и возвращались за новой партией. От грохота бочек я то и дело просыпалась. А утром Бабуня мне сказала:

— Ну, слава богу, Ветуня. Бочки отправили в Молдавию. Целая неделя у меня свободна. План такой — завтра едем на толкучку покупать тебе форму для школы, послезавтра — на море, чи на лиман. А в субботу — в степь.

Бабуня от удовольствия закатила глаза и улыбнулась.

— В какую ещё степь? — разочарованно спросила я.

— Ты шо, забула? Мы ж с тобой ездили у ту степь за маками. Сразу, як Одессу освободили! Людям трэба праздник. Все пели, танцевали, радовались. А цветов немае. Вот я и подумала, шо маки хорошо пойдуть на Привозе. В конце мая, чи вначале июня, как раз перед маминым приездом, мы ездили с тобой за теми маками. Помнишь? Целый мешок нарвали, еле дотащили. Дома развязываю мешок, а маки усе завяли. Расстроилась…. Столько трудов! А потом придумала! Поместила их в балию, налила холодной воды и жду. Оживуть чи не оживуть? Ожили родненькие! И пока бутончики не распустились, я их в букетики навязала штук по двадцать и на Привоз! Так шо ты думаешь? За полчаса первая партия разошлась по 10 копеек за букетик. До вечера сделала рейсов десять на трамвае. Приеду додому, навяжу новых и на Привоз! Я тогда хорошо заработала. Мечтала наладить гешефт, та приехала Лидочка. А после вашего отъезда в Кировоград маки уже отцвели, и я стала ездить за ромашкой и за чабрецом. Так и кормили меня травы, пока не устроилась бочки охранять. Надо ж пенсию зарабатывать. А як же!

— Не помню никаких маков, — возмутилась я.

— Заспала мабуть. Пока я ездила на Привоз продавать букеты, ты дрыхла, як убитая. Мы ж поехали за маками на последнем трамвае до 16-й станции. А потом ночью шли часа тры лиманом. Маки нужно было рвать на зорьке, пока они не распустились. Ты еле шкандыбала. Хорошо ночь була светлая. А луна, як дыня, жовта та велыка. Я всю дорогу спивала, шоб ты нэ заснула. Правда, до зорьки ты хорошо поспала на мешке. Часа полтора. А як проснулась, то довго дывылась на сонэчко, шо только-только высунулось из-за края земли.

Ничего этого я не помнила.

СКОРО В ШКОЛУ

— Ну шо, Ветуня, трэба ехать за формой. Скоро ж тебе в школу, — сказала мне вечером Бабуня и весело подмигнула.

Ранним утром следующего дня мы поехали на толкучку покупать мне форму для школы.

Одесская толкучка произвела на меня страшное впечатление! Такой толпы я ещё никогда не видела. Базар в Кировограде и одесский Привоз по количеству людей, плотно ползущих вдоль тесно прижавшихся друг к другу продавцов, можно сказать безлюдные места. Я, крепко зажав в кулачок Бабунину юбку и уткнувшись в её бедро, медленно продвигалась за ней в толпе, ничего и никого не видя кроме разнообразных шаркающих ног. Бабуня всё время, ощупывая то свою пазуху, то мою голову, повторяла задыхаясь:

— Ты тут? Не отставай, держись крепко за юбку!

Наконец мы упёрлись в кирпичный забор. Вдоль него прямо на земле продавцы разложили всякое барахло. Тут народу стало поменьше, и я увидела множество старых детских игрушек и ношеных вещей — погремушек, кукол, машинок, заячьих шубок и шапок, муфт, вязаных рейтуз и кофт, детскую обувь всех размеров. На заборе висели детские пальто и разноцветные платья, сарафаны и юбки.

— Кажись тут, — сказала Бабуня и остановилась.

— Тут всё старое, не хочу такое, в школу надо всё новое! — захныкала я и отвернулась.

— А мы пошукаем новое, тут есть и новое, — сказала Бабуня, продвигаясь вдоль ряда детских вещей, — Тут можно даже новую бомбу купить, чи гранату, если надо кому.

И действительно, дальше пошли вещи поновее. А в самом конце ряда я увидела развешанные на вешалках совсем новые детские платья.

— Ветуня, дывысь, вон твоя форма висить!

Бабуня указала пальцем на самый верх забора. Я подняла голову и ахнула. На фоне цветных ситцевых платьев и сарафанов ярким пятном выделялось синее платье с длинными рукавами и стойкой у горла. На платье висит белый фартук с крылышками. Моя серёдочка мощно завибрировала!

— Снимите нам то платье с фартуком, мы померяем, — попросила Бабуня тётю, продающую платья.

Платье оказалось велико мне. А длина закрывала пятки. Туда же, колотясь, упала и моя серёдочка, когда Бабуня сказала:

— Надо ещё пошукать, снимай. Нам надо коричневое.

— Не сниму! Я не люблю коричвеное! Хочу это — синее!

— Так воно ж до земли, и рукава длиннющие!

— А ты подрубишь! Своим соседкам во дворе подрубаешь, и мне подрубишь! — кричала я на всю толкучку и топала ногой, — Сама говоришь, что всё надо покупать на вырост! Эта форма как раз на вырост!

— А у вас случайно нет такой же формы, только коричневой? — обратилась Бабуня к хозяйке формы.

— Не, я з прынцыпа шью только синюю! Хватить нам той коричневой чумы фашистской! Даже на Дерибасовской в пассаже нема коричневой материи, — категорически заявила хозяйка формы.

Довод оказался для Бабуни неопровержимым, и она согласилась купить мне эту синюю форму. Если б я знала! Из-за этой формы в первый же школьный день, девчонки-одноклассницы назовут меня «синей вороной», потому что все как одна пришли в коричневой форме.

А через два дня с курорта вернулись мама и дирижёр. Их загорелые лица светились счастьем. Я всё ещё ревновала маму к дирижёру. Но мысли о его подарке и школе постепенно оттеснили мою ревность на второй план. Более того, в Кировограде я даже стала испытывать чувство гордости перед Риткой и Элькой. У меня тоже появился папа. И не какой-нибудь, а дирижёр театрального оркестра! Он перевёз от родителей пианино и переехал к нам. Мне было приятно, когда на глазах у всех детей нашего двора четыре дядьки сгружали с машины пианино и тащили в нашу квартиру. А дядя Серёжа — так я теперь его называла, при всех громко сказал:

— Ну вот, принцесса, ваш инструмент прибыл!

На следующий день меня записали в музыкальную школу и купили большую нотную папку. Точь в точь как у Ритки и Эльки!

–

Завтра 1-е сентября. Меня уложили спать пораньше. На стуле у изголовья моей кровати висит подрубленная Бабуней и выглаженная мамой синяя школьная форма с белым передником. Рядом лежит блестящий коленкоровый портфель. На полу стоят красные лакированные туфельки. Превозмогая сон, смотрю в распахнутое окно. На меня смотрит «жовта, як дыня» луна. Она загадочно улыбается и медленно уплывает за пределы окна. А я уже стою в необозримом пространстве степи и вглядываюсь в тёмную даль, где кончается земля и начинается небо. Там постепенно светлеет. И вот показалась алая кромка и окрасила тот край земли в розовый цвет. Где-то за моей спиной тихонько поёт Бабуня «Дывлюсь я на нэбо, та й думку гадаю, чому я нэ сокил, чому нэ литаю?» Я не могу оторваться от далёкой розовой волны. Её посылает мне навстречу ласковый ветерок и растущий край восходящего солнца. Розовая волна постепенно приближается ко мне, оставляя за собой полыхающее красное поле. И вот уже она у моих ног. Голос Бабуни раздаётся у меня над ухом:

— Ну, шо ты стоишь! Рви маки, та в мешок складывай, пока роса.

Я наклоняюсь, быстро срываю мокрые прохладные стебли с ещё не распустившимися зелёно-розовыми бутонами и осторожно складываю их в мешок. Поглядываю в сторону восходящего солнца. Мне страшно — вдруг алая волна захлестнёт меня, как море в шторм Но моя серёдочка радостно трепещет, растекается по всему телу, от самой макушки до пальчиков ног. И я догадалась! Красная волна, движущаяся на меня, это маки, постепенно распускающие свои алые лепестки.

Дорогая Бабуня! Домочка! Мадам Тимош! Домникия Михайловна! Я всё вспомнила!

КОНЕЦ

я

-

Content

Светлана Семёнова
Безголовое дитё

Безголовое дитё

УТРО ВЕТУНИ

ГОРОХ

МЬЯСО

МУСИНА БАЛАНДА

МАДАМ БРОШКИНА

ЛИМАН

Шкульптура

МАМА

МАМИН РАССКАЗ

РАССКАЗ БАБУНИ

ВЕРБЛЮДЫ

ССОРА С МАМОЙ

ОТЪЕЗД В КИРОВОГРАД

ТЕАТР И ПАПА

МЫ КВАРТИРАНТЫ

ПАУК

ТЕАТР

ОТКРЫТИЕ ТЕАТРА

КОРЗИНЫ С ЦВЕТАМИ И ЕДОЙ

ПАПА ЖОРЖ

МОЯ ПЕРВАЯ ПРЕМЬЕРА

В ПОЕЗДЕ

ДОРОГА НА ХУТОР

ГРОЗА

РЕЧКА

НА ХУТОРЕ

ОПЯТЬ ДОМА

СЕКРЕТ

МЫТЬЁ ПОЛОВ

ПРИЕЗД БАБУНИ

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ БАБУНИ

ТЁТЕНЬКИ ИЗ БАНКИ

НОВЫЕ СТАРЫЕ СОСЕДИ

МОЛОХ

ПРАЗДНИКИ

ПЕРЕЕЗД НА НОВУЮ КВАРТИРУ

ПЕРВОЕ ЗНАКОМСТВО

АМЕРИКАНСКАЯ ПОСЫЛКА

ПЕРЕМИРИЕ

ТЯНУЧКА И СКАКАЛКА

ПОХОД В КИНО

ОКНА

ХАЛАБУДА

ДЕЖАВЮ

НОВАЯ ПОСЫЛКА

ЛЕВ

СВОБОДНОЕ ПЛАВАНЬЕ

МОЯ ВТОРАЯ ПРЕМЬЕРА

ХАЛТУРА

БРЕХУХА

МОЯ ТАЙНА

ОПЯТЬ Я ПРОПАЛА

МАРИЯ ИВАНОВНА И МАЗУРКЕВИЧ

ЗНАКОМСТВО С МАЗУРКЕВИЧЕМ

ЖИЗНЬ У МАЗУРКЕВИЧЕЙ

НОВЫЙ ГОД

БАБУНЯ В ТЕЛЕФОНЕ

КРОЛИКИ И ЭТО

ОПЯТЬ ПРОПАЛА

ВЕСНА

ИГРА В ЗОЛУШКУ

ДИРИЖЁР

ТА-ТА-ТА ТАААМ

БОЛЬНИЦА

ГРАФИНЯ

МАРУСЯ БОГУСЛАВКА

ПЕРЕМИРИЕ

ПРЕДСТАВЛЕНИЕ

НОЧНОЙ ПЕРЕПОЛОХ

ВСТРЕЧА С БАБУНЕЙ

БАБУНЯ И ЛЕКТРИЧЕСТВО

ПЕРЕМЕНЫ В МАМИНОЙ ЖИЗНИ

СКОРО В ШКОЛУ