Алик Затируха

Тайны Аральского моря

1. ОДНОКЛАССНИКИ

«Чуден Днепр при тихой погоде…»

К Марии Михайловне у нас — никаких претензий. К Николаю Васильевичу Гоголю… Ладно, и к Николаю Васильевичу не станем придираться. Если самым примечательным водоёмом, который довелось ему видеть до написания этих строк, была знаменитая лужа в Миргороде, то как ему было не воспеть Днепр. Но куда смотрит министерство образования? Пусть эту поэму о Днепре вдалбливают в головы школьников Миргорода, чтобы они не кичились своей легендарной лужей. Но как можно заставлять зубрить этот слащавый гимн Днепру нас, учеников аральской русской средней школы № 14 имени Н.К. Крупской, родившихся и живущих на берегу Аральского моря? Моря! Вот замени «полные воды» Днепра одной лишь горилкой, «вольно и плавно» текущей меж берегов из сала… Вот тут мы бы, пожалуй, согласились: «Да, чуден Днепр…»

И ведь здесь тебя принуждают восхищаться не только «несравненной красотой», но и «величавой шириной» Днепра. «Редкая птица может долететь до середины Днепра…» Это какая птица? Курица? Так тут, будь ты хоть самым развеликим писателем, а всё равно даже из-под палки не заставишь её перелетать не только через Днепр, но даже через ту знаменитую миргородскую лужу. Даже при самой тихой погоде. Так что о «величавой ширине» Днепра можно говорить, только меряя её аршином курицы.

А вот до середины Аральского моря — да: туда редкая птица долетит. А если и долетит, то, сообразив, что махать крыльями без перекура придётся ещё столько же, — обязательно призадумается: стоит ли дальше мучиться или лучше сразу утопиться.

… — Мария Михайловна, но ведь это неправда! — запротестовал Игорёк Кудряшов.

— Враньё самое настоящее! — добавил эмоций в этот протест Лёня Малеев.

— Что — неправда?

Мария Михайловна, конечно, лукавит, будто не понимает вопроса. Просто ей нужно сейчас просчитать — позволяет время, оставшееся до перемены, серьёзно схватиться с нами в этом вопросе, или убедительно постоять за классика у неё не получится?

Опередили меня товарищи в этот раз со своими протестами. Тогда хоть громогласно объясню наши придирки к Днепру:

— Про птицу, про величавость… Да наше море в тыщу раз величавей этого Днепра! От Аральска до Муйнака — почти 500 километров!

В этот раз Мария Михайловна посчитала, что убедительной победы ей не одержать и за целый урок, — и поэтому схватку лучше и не начинать.

— Давайте, ребята, не будем спорить с Гоголем. У него своё видение мира. Порой — весьма своеобразное. Вот и увидел Николай Васильевич Днепр таким. Возможно, и у Аральского моря когда-нибудь появится свой певец, и тогда будущие поколения учеников 14-й школы будут учить наизусть его песню.

Жаль-жаль, что Мария Михайловна не поддержала наши посягательства на хрестоматийную величавость Днепра. А, может быть, у неё, жены офицера, кочующей вместе с мужем по военным городкам СССР и оказавшейся теперь в в/ч «Урал» под Аральском, связаны с Днепром какие-то тёплые личные воспоминания, и поэтому она не хочет давать его в обиду? Или она опасается репрессий педагогической инквизиции, бдительно следящей за тем, чтобы в назначенный школьной программой час все ученики Советского Союза разом восхищались красотой и величием Днепра? Нет, вот этого точно не может быть. И грех невелик усомниться в той красоте и том величии, да и едва ли боится Мария Михайловна этой инквизиции. Бывало, что и по нашей, и по её инициативе на уроке литературы в нашем классе разбор иных произведений классиков происходил так, что только пух и перья летели. Ну, не только, конечно, от тех произведений летели пух и перья, от активных участников литературной стычки — тоже.

Например, с готовностью поддержала как-то Мария Михайловна и моё предложение оспорить такую известную максиму одного классика — «Правилу следуй упорно: чтобы словам было тесно, мыслям — просторно». «А не наоборот ли должен звучать этот наказ?» — рискнул я поперечить я классику. Ведь «тесно» — это когда чего-то понапихано куда-то больше, чем позволяет объём. То есть, «словам тесно» — это чрезмерное многословие за короткое время. А мыслям «просторней» всего когда? Мыслям «просторней» всего тогда, когда их только одна-две на неделе в голову забредает. А вот когда кто-то сказал всего пару слов, а мыслей эта пара слов породила у слушателей столько, что ничего другого и в голову не идёт, — чему тогда тут тесно и чему просторно?.. Так и не пришли мы к единому мнению в тот раз. Но классик после той жаркой перепалки не только для меня остался под большим подозрением. А для Люды Ким? Или мне только показалось тогда, что я был поощрён за свою инициативу, и Люда стала посматривать в мою сторону чаще, чем в сторону Игорька Кудряшова?

Да разве перехватишь все молниеносные взгляды наших расцветающих девушек — на тебя, на других? Это уже женские взгляды. Такой и перехватишь, а правильно ли истолкуешь — сколько в этом взгляде искренности, и сколько игры?

… Звонок на перемену. Нет, вот тут не скажешь, что очень уж долгожданный. До хрипоты будем спорить хоть с кем: Мария Михайловна Коломиец — лучший в Казахстане, а то и во всём СССР, преподаватель русского языка и литературы. И наши одноклассники-казахи владеют русским и знают русскую литературу даже лучше тех русских, кому не повезло так, как нам, с учителем. А если преподавателей музыки общеобразовательной школе содержать не положено, то и эту миссию Мария Михайловна взяла на себя. Многие ли её коллеги вот так, как она, часто носят в школу проигрыватель с пластинками и убеждают школяров, что слова с мелодией и этого романса намного выше слов и мелодии тех блатных песен, которые многие из них распевают во дворах, подъездах, подвалах и других местах своих посиделок. Она понимает, что только те песни и могли стать первыми в нашем репертуаре, репертуаре пацанов, живущих в городе, куда родина всегда ссылала и до сих пор ссылает чем-то провинившихся перед ней граждан. Понимает, что наш этикет обязывал нас отстаивать и такой репертуар. Поэтому принимает как должное всякие ехидные и задиристые реплики, сопровождающие наше эстетическое воспитание. И не опустит рук Мария Михайловна, пока и самые упёртые из нас не согласятся с тем, что первый концерт Чайковского будет «покруче», чем «Гоп со смыком».

…Ах, Елизавета Петровна, Елизавета Петровна! Да кто же не знает, что с мужем у вас — на грани разрыва, и ваш Петька — тот ещё лоботряс, которого на второй год не оставляют только из сострадания к вам. Но всё равно, разве можно таким тоном рассказывать о Мадагаскаре? «…Омывается водами Индийского океана…». Ну как тут зримо представить эту картину, если в ваших словах нет ни градуса от теплоты и таинственности тех вод, что омывают Мадагаскар? Преподавателю географии даже об Антарктиде стыдно говорить таким ледяным тоном. А тут — Мадагаскар! О Мадагаскаре надо рассказывать с горящими глазами, с молитвенно сложенными руками на груди, в которой часто-часто бьётся сердце, рвущееся на этот полный загадок остров и зовущее туда других. Меня Мадагаскар почему-то зовёт к себе как никакой другой уголок планеты. Внимательно читаю про него всё, что попадается на глаза. Юго-восточный пассат…Вулкан Марумукутру… Девственные джунгли… Лемуры… Мангусты…Эх, вот бы на Мадагаскаре очутиться! И сразу туда, куда ещё не ступала нога путешественника — искать, найти. Ведь наверняка в девственных джунглях Мадагаскара сохранились какие-то дикие племена — какие же это девственные джунгли, если в них не затерялось хотя бы одно дикое племя. Первым делом, как положено, надо будет степенно выкурить с ними трубку мира; потом оглядеться там, пообтереться; показать, как много знает и как на многое способен человек с нашим советским школьным образованием, пусть пока и неполным; заручиться симпатиями подавляющей части трудящихся племени и в один прекрасный день поставить вождя перед свершившимся фактом — первобытная дикость отменяется, вся власть в племени переходит к Советам, а председательствовать в нём народ поручает мне, как представителю страны, где лучше других знают направление, куда надо вести свободолюбивые народы. А Люда Ким станет моей верной подругой на этом долгом и тернистом пути, служа олицетворением и примером…

Искоса смотрю на Люду — прикидываю, олицетворением и примером чего она сможет служить в том освобождённом от цепей дикости племени? Нет, в атмосфере этого урока Люда, как и все другие мои одноклассники, может быть только олицетворением скуки.

Расшевелить, что ли, нашу географичку?

— Елизавета Петровна, а людоедство на Мадагаскаре по-прежнему цветёт пышным цветом? И правда ли, что самым большим деликатесом там считаются женщины бальзаковского возраста?

Задай мы такой вопрос Марии Михайловне Коломиец, весёлая возня вокруг него превратилась бы в импровизированный мини-спектакль, в котором Мария Михайловна с удовольствием подыграла бы нам, несмотря на то, что на Мадагаскаре она тоже бы считалась самым большим деликатесом.

Елизавете Петровне чужды всякие импровизации. И сама она их никогда не начнёт, и наши на корню пресечёт.

— Были раньше людоеды, Затируха, были. А теперь их там нет. Ни одного. Забыл, что двадцатый век на дворе?..

Это надо же — уметь говорить так серо, так уныло, так уметь задавить в зародыше интереснейший вопрос, заданный к тому же в такой высокохудожественной форме. Да и наступил ли уже двадцатый век на мадагаскарском дворе и тем более в девственных мадагаскарских джунглях? Да хоть бы и наступил? Почему бы вам, Елизавета Петровна, не сказать так: «Людоедство на Мадагаскаре давно изжито, но как только там появишься ты, Затируха, со своими ехидными вопросами, на острове обязательно случится рецидив этой древней народной забавы, активное участие в которой постараются принять все граждане Мадагаскара». Я не только нисколько бы не обиделся на граждан Мадагаскара, но даже посочувствовал бы им — на всех меня едва ли хватит. Лёня с Игорьком наверняка бы эту весёленькую тему поддержали — и так бы мы с вами, Елизавета Петровна, хоть немного потешились. Что же вы всегда такая зажатая, такая «на все пуговицы застёгнутая»?

Если бы Колумбу, Магеллану, Крузенштерну географию преподавала Елизавета Петровна Кулешова, никто бы из них после школы и не пытался заглянуть за горизонт. Твёрдо усвоили бы: там, за горизонтом, такая же скука, как на уроках географии.

…Перемена. Коридор. Роза Есмурзаева, общепризнанный вождь параллельного «Б» класса опять задирается:

— Ну что, «ашники», слабо матч по разгадыванию кроссвордов провести? Пять участников от вашего класса, пять — от нашего.

Лёня, не задумываясь о последствиях, ни себя, ни своих никогда в обиду не даёт:

— Да хоть пять на пять, хоть все двадцать пять на двадцать пять.

Роза предсказала последствия:

— Двадцать пять на двадцать пять вы нам точно продуете. Вам, «ашникам», хотя бы пятёрку участников с приличным айкью отобрать.

Игорёк требует доказательств:

— Это откуда у тебя, Роза, такие прискорбные для нас, «ашников», предположения?

— От верблюда! — Роза совсем по-детски показывает розовый язычок.

Знаем-знаем, пережитки детства не мешают умнице Розе и в шахматы играть будь здоров, и в шашки, и кроссворды щёлкать только так. В интеллектуальных играх с ней один на один… Нет, никто бы из нас не вызвался на такое соревнование. Да и первая пятёрка «бэшников», натасканная и возглавляемая Розой, едва ли будет нам по зубам.

Но, никуда не денешься, мы тоже обязаны гнуть свою линию: «ашники» — вот настоящая школьная элита и надежда родины.

Придаю этой линии содержание:

— Тут кто-то что-то про айкью сказал. Так вот: институт Геллапа провёл репрезентативные исследования по всему миру, и они показали, что средний коэффициент интеллекта «бэшников» составляет всего семьдесят семь процентов от среднего интеллекта «ашников».

С опаской смотрю на Розу — а к месту ли я употребил и правильно ли произнёс это заковыристое словцо — «репрезентативность»?

Игорёк смело продолжает:

— А в странах северного полушария — всего шестьдесят шесть процентов.

Лёня подводит итог нашим поклёпам на Геллапа:

— А в странах победившего социализма — и вовсе всего 55 процентов.

Все трое закрываем лица ладонями и начинаем «рыдать», сочувствуя «бэшникам» в таком недоборе айкью, особенно — в странах победившего социализма.

— Врёте вы всё! Геллап не проводит исследований в странах победившего социализма, — Роза ещё раз демонстрирует свою эрудицию.

Признаю, что страны победившего социализма и на порог свой не пускают Геллапа с его исследованиями:

— Ну, хорошо-хорошо, Роза! Пусть твой личный айкью будет… пусть он будет составлять аж девяносто три процента от среднего айкью «ашника».

Игорёк щедрее:

— Пусть — девяносто пять.

Лёня и вовсе настроен благодушно:

— От среднего? Да пусть хоть все девяносто девять!

Роза отказывается от сомнительных подачек:

— Это пусть личный айкью каждого из вас составит хотя бы половину от среднего айкью «бэшников». Трусите участвовать в предлагаемом матче — так и скажите, — и ещё раз показав нам язык, Роза пошла в свой класс.

Да, трусим. Но не признаемся.

… Следующий урок у нас сегодня — физкультура. Ура-а-а-а! А почему физра так высоко стоит в рейтинге наших любимых предметов? Да потому что ведёт её у нас лучший преподаватель этого предмета всех времён и народов — Данилыч. Иван Данилович Шульга. Почему — лучший? Да потому что лучше него быть просто не может! Нужны всё-таки какие-то цифры, какое-то сравнение? А давайте сравним хотя бы так: кто обязан воспитать больше классных спортсменов — единственный преподаватель физкультуры в школе очень скромного по размерам районного центра, или все преподаватели физры всех школ 150-тысячной Кзыл-Орды, нашего областного центра? А команды 14-й школы Аральска частенько обыгрывали своих кзыл-ординских сверстников по многим видам спорта.

Если бы географию преподавать вот с такой же убедительной, заразительной энергетикой, как у Данилыча, то, боюсь, после рассказа о Мадагаскаре 14-я школа недосчиталась бы многих своих учеников, рванувших туда в первую же перемену.

…Сегодня во дворе школы бегаем спринт — 60 метров.

Чтобы забеги были интересными, Данилыч старается составлять их из примерно равных по силе бегунов. Не думаю, что Лёня Малеев, Игорёк Кудряшов и я крепко сдружились только потому, что в одно время пробегаем 60 метров, но, возможно, древний постулат — «дружба между равными», особенно в нашем возрасте, подразумевает и физическое равенство.

Вот и нас Данилыч вызывает на стартовую линию.

С неохотой, но соглашусь: на всесоюзных и международных соревнованиях, например, в Лужниках бегают быстрее нас. А вот предстартовое волнение… Не такой ли же оно остроты и силищи — и у спортивной элиты в Лужниках, и у нас, стартующих в беге на шестьдесят метров во дворе аральской школы? И это волнение, обещает нам Данилыч, всегда будет нашим спутником не только в спорте, школьном или большом, если доведётся и в нём стать заметными персонажами. Оно — неприметный спутник всех важнейших жизненных начинаний. Уметь держать это распирающее тебя чувство в узде — много чего для этого полезно знать об устройстве тела, мозгов, нервишек. Да и зная — научиться ещё пользоваться этими знаниями.

А тут к предстартовому волнению примешивается и другое чувство.

Нечего спорить — в Лужниках болельщиков будет всегда больше, чем на уроке физкультуры в 14-й школе Аральска. Да ведь болельщик болельщику — рознь. Порой один из них может значить для спортсмена больше, чем сто тысяч всех прочих.

Понятно, за кого в нашем забеге будет болеть Надя Антипова. За Лёню Малеева. Тут всё давно ясно. Всё, что полагается для достижения такой ясности, в том числе драки Лёни с другими претендентами на внимание Нади, — всё это у них уже позади. А вот за кого из двух других бегунов в этом забеге будет болеть Люда Ким?

Надя Антипова и Люда Ким — близкие подруги. И за одной партой в нашем классе сидят, и на перемене вместе. Вот и сейчас под ручку стоят на финише, ожидают нашего забега, перешёптываются.

Что, Иван Данилович, всё видите, всё понимаете? Может, видите и то, что творится в душах других наших быстро взрослеющих одноклассниц? Ни кто-то ли из самых сереньких и незаметных классных мышек будет болеть сейчас за кого-то из нас так, как на всём предстоящем нам жизненном пути не станет болеть за нас никто другой, — а узнаем мы об этом только через десятки лет при нечаянной встрече с кем- то из таких сереньких мышек? Но сейчас нам не интересно, что будет через десятки лет.

«На старт…внимание…марш!»

Как ни следил Данилыч за своим хозяйством, а грунтовые беговые дорожки во дворе нашей 14-й школы — это, всё-таки, не те ровненькие, гладенькие тартановые шедевры в Лужниках. Хотя и на ровном месте можно умудриться споткнуться. Особенно, если очень захотеть.

Заподозрить, что, когда до финиша оставалось метров двадцать, Игорёк упал нарочно? А ведь почти вровень со мной и Лёней он бежал.

Когда хочется заподозрить кого-то в неблаговидном поступке, трудно подавить в себе это желание. Что, Игорёк, ты понимал: на финишный рывок тебя не хватит?..

Мы с Лёней это падение вселенской трагедией не посчитали, на помощь к Игорьку не кинулись и даже останавливаться из солидарности не стали. Результат обоих — 7,3. Полежал на земле Игорёк, поохал, позакатывал на лоб глаза от «непереносимых» страданий, не забывая поглядывать на наших барышень в поисках сочувствия, — но Данилыч, опытным глазом оценив масштаб происшествия, заставил страдальца перебежать дистанцию в последнем забеге. Правильное решение принял Данилыч — «инвалид» всего на две десятых хуже нас с Лёней пробежал.

Я сегодня уже больше не побегу, упасть мне не удастся и проверить верность кое-каких наблюдений с помощью этого трюка — не получится. Зато на следующем уроке физкультуры будем прыгать в длину с разбега. «Сломать» или хотя бы «вывихнуть» при прыжке ногу? Дёрнется невольно Люда Ким и в мою сторону так, как подалась к упавшему на беговой дорожке Игорьку, будто желая первой помочь ему подняться с земли?..

Пусть на переменах и нам, и учителям приходится бегать в скромнейшую по своим архитектурным достоинствам дощатую конструкцию во дворе (правда, с отдельными кабинами для учителей), и всё равно наша 14-я школа — лучшая в мире. Так ведь кто её директор! А её директор — Дмитрий Фёдорович Фёдоров… Нет, песню о Дмитрии Фёдоровиче должен будет пропеть акын поголосистее меня. Уверен: и такого взрастит наша школа. А вот я, если стану когда-нибудь миллионером, то, конечно, построю для нашей школы новое здание со всеми удобствами. Но этого дощатого ветерана во дворе я попрошу оставить. А чтобы новые поколения учеников нашей 14-й как можно крепче ощущали свою связь с поколениями прошлыми, все первоклашки хотя бы раз в неделю обязаны будут ходить туда. Всякие упирания и протестующий рёв предписано будет пресекать железным аргументом: «Ничего страшного, тысячи людей до вас ходили в этот легендарный сортир, и не хуже вас людьми вырастали…»

… Лёня из двери класса выглядывает в коридор — идёт? Да, идёт, и Лёня даёт мне знак приготовиться.

Активная прослойка учеников заговорщицки переглядывается — ну, держитесь, Евдокия Семёновна! Вот и добрались мы до самого интересного в «Анатомии человека». Сегодня вы должны будете преподать нам этот материал. Лёня Малеев, ещё когда «ботанику» проходили, пытался вогнать вас в краску, желая как можно лучше усвоить раздел о взаимоотношении тычинок и пестиков. Тогда тычинками и пестиками не получилось вас смутить. Да и какие из нас тогда задиры были — только-только зубки прорезывались. А теперь?.. Какими ухищрениями, Евдокия Семёновна, будете пресекать естественную потребность учащихся как можно глубже проникнуть в изучаемый материал — в устройство и предназначение половых органов мужчины и женщины? А уж кое-кто из нас в такие глубины постарается проникнуть…

Заслуженный учитель Казахстана тоже помнила о тычинках и пестиках и, лишь войдя в класс, спросила, весело потирая руки:

— Ну что, Затируха, готов?

Вот уж не ожидал я такого начала урока и промямлил:

— К чему я должен быть готов, Евдокия Семёновна?

— К тому, чтобы остроумнейшими на твой взгляд вопросами об устройстве половых органов человека принудить меня закрыть пылающее от стыда лицо руками и, рыдая от беспомощности, убежать из класса в «Учительскую» — жаловаться на тебя директору.

Тут уж я и вовсе растерялся. Посмотрел на Игорька, Лёню, других потенциальных задир с просьбой о помощи, но к такому ходу Евдокии Семёновны и мы, и весь класс оказались не готовы. Вот оно, неожиданное наступление — как лучшая оборона.

А после этого произошло чудо. Так рассказать об устройстве и предназначении половых органов человека, чтобы на протяжении всего урока никаких позывов хихикнуть не возникло даже у штатных зачинщиков таких хихиканий… Да, кто-кто, а Евдокия Семёновна Курбатова заслуженно носит звание Заслуженного учителя.

…Реже редкого даже самых уважаемых своих учителей школьники между собой называют по имени-отчеству или только по отчествам. У остальных — клички, бережно передаваемые учениками из поколения в поколение. Как рождаются человеческие клички вообще и учительские — в частности, этого ни один школьный предмет даже не касается. А ведь как интересно. У некоторых кличек с их обладателями, казалось бы, ну ничего общего, — а ведь накрепко приклеиваются. С кличкой Габидуллы Туржановича Туржанова — проще. Никаких изысканий, как она появилась, проводить не надо. Она родилась по созвучию его фамилии с названием очень распространённого в наших краях грызуна. «Тушканчиком» стал Габидулла Туржанович.

Габидулла Туржанович, как говорится, порой «злоупотреблял». Злоупотребление сказывалось — часто похмельные состояния было не скрыть. Учениками Габидулла Туржанович Туржанов за серьёзного преподавателя не признавался.

Сказывалось это злоупотребление и на физическом состоянии Тушканчика. Данилыч бодрым шагом заходит в класс — и сразу заряжает нас такой энергией, что мы тут же готовы наперегонки реализовывать лозунг — «быстрее, выше, дальше». А вот когда в класс, еле волоча ноги, входит Тушканчик…

Если я правильно понимаю, что это такое — «пыльным мешком пришибленный», то это про Габидуллу Туржановича. Так тихо, монотонно, слово в слово прочитать очередной параграф из школьного учебника истории, ничего своего не добавляя к этому параграфу, не обогащая пересказанное хоть какими-то интересными фактами или хотя бы эмоциями, — так «преподавать» можно только не испытывая ни малейшего интереса к своему предмету. Зато тут никакая педагогическая инквизиция не страшна. Пытаться завести Тушканчика, например, на такую дискуссию: раз Кутузов отступил, то не французы ли всё-таки однозначно победили в бородинском сражении, — такая попытка была заведомо дохлым делом. Габидулла Туржанович, как это и предписывала школьная программа по истории, никогда не позволял одерживать побед над нами туркам, шведам, французам и прочим иноземцам, хотя у тех всегда было многократное превосходство в живой силе и пушках.

Не раз мы замечали, что, слушая за столом наши ответы у доски, Тушканчик ставит руку на локоть, кладёт голову на ладонь и самым натуральным образом засыпает. Но он чутко улавливал наступившую тишину после окончания ответа, сразу просыпался и ставил ученику ту оценку, которую тот заслужил ещё прошлыми годами и которую никто из нас не оспаривал. Однажды Лёня Малеев рискнул провести эксперимент. Вызвал его Тушканчик для ответа к доске. Тема — «Французская революция». Лёня выдал всего пару предложений о французской революции, как Габидулла Туржанович положил тяжёлую с очередного похмелья голову на руку, прикрыл глаза и задремал. Не прерывая своей речи ни на секунду, Лёня сначала с выражением продекламировал только что дошедший до Аральска ужастик — «В заколдованных, дремучих, страшных муромских лесах…», а потом перешёл на анекдоты, показывая кулак классу, чтобы мы не ржали. Когда Лёня решил, что хватит с него сегодня баловать зрителей, и замолчал, — Тушканчик тут же поднял голову:

— Садись, Малеев, — четыре.

Лёня возмутился:

— А почему только четвёрка, Габидулла Туржанович? Разве я не совсем полно раскрыл тему французской революции? — и чуть ли не со слезой в голосе добавил: — По-моему, не каждый француз сможет так рассказать о ней.

— А как «Марсельезу» спел — заслушаешься! — восхищённо выпалил Игорёк.

Лёне показалось, что такое избыточное восхваление может ему только навредить, и он, не сомневаясь, что и моё враньё будет не менее выдающимся, заранее показал мне кулак. Вовремя показал — я уже хотел добавить, что «Марсельеза» была спета на французском языке. А наш класс учил немецкий, да и тот едва ли на полновесную в среднем троечку усваивал.

Тушканчик удивлённо посмотрел на Лёню, на класс, на свои часы. Что уж там наговорил отвечающий про французскую революцию — этого историку уже никогда было не узнать, но вот времени Малеев ей уделил, конечно, больше, чем на хиленькую четвёрку.

— Ладно — пять.

И впервые получивший пятёрку по истории Лёня, сопровождаемый восхищёнными взглядами и возгласами, пошёл к нашей с ним парте, победно подняв руки вверх.

Поумериваю всеобщее восхищение:

— Что, до конца урока не хватило анекдотов?

— Анекдотов бы хватило, да ведь нет оценок выше пятёрки, а по времени я и так на пятёрку наговорил, — объяснял Лёня.

…Даже самые затянувшиеся и скучные уроки когда-нибудь заканчиваются, и можно вспомнить, что уже тёплый май, и что живём мы на берегу самого лучшего на Земле моря. После школы бегом или на велике к нему — загорать до черноты, плавать до изнеможения!

Кто там сказал, что энергозатраты школьника не меньше, чем у шахтёра? Что это ещё за осторожное «не меньше»? Да самый крепенький шахтёр-стахановец и половины нашей дневной нагрузки не выдержит. А после таких энергозатрат… Надо будет узнать у Марии Михайловны, как же всё-таки родилось это странное выражение — «дрыхнуть без задних ног».

…Кажется, и в этот раз все бомбы и снаряды нацелены точно в меня. Лежу израненный на дымящемся поле брани. Прощаюсь с белым светом. Но, видать, и в этот раз рано ещё мне с ним прощаться. И в этот раз, не обращая внимания на свист пуль и осколков вокруг её прекрасной головки, она успела подползти ко мне со своей санитарной сумкой за спиной. На ней — ещё более короткая мини-юбка, чем в прошлый раз. Скрепя зубы, стараюсь не смотреть в ту сторону и перевожу взгляд на застрявший в моей груди 88-миллиметровый снаряд «Тигра». Крепится и она: не только себе не позволяет обливаться горючими слезами, но и мне не даёт скиснуть: «Ну, вот, опять придётся из тебя пуда два всякого железа выковыривать. Что же ты каждый раз под самый танк норовишь со своими гранатами залезть? Бросал бы издалека…» «Что ты, Люда, — шепчу я пересохшими губами. — Воевать — так воевать. Это Игорёк пусть издалека бросает». — «Оба вы хороши! Он тоже со связкой гранат — и опять прямо под гусеницы „Пантеры“… Только что его с поля боя в медсанбат оттащила». — «Так ты, Люда, опять его первым делом бросилась спасать?..»

А если в следующий раз, окончательно определившись, что после победы останется с Игорьком, она и вовсе оставит меня, беспомощного, лежать на самом танкоопасном направлении? Пусть и во сне только …

Люда Ким — пока для меня тайна. А тут я стал обладателем ещё одной.

2. ПРОХОД

А где интереснее всего купаться? Что за вопрос — на Проходе, конечно. Проход для нас — это… Но сначала о нашем море.

Все предметы советской школьной программы, объясняющие мироустройство, категорически запрещают нам пытаться объяснять сотворение мира иначе, чем объясняет его отдел образования ЦК КПСС. А когда же ещё и нарушать всякие запреты, как ни в наши годы? В девяносто лет? В девяносто лет останется только постельный режим время от времени нарушать. А ведь ничто другое не хочется нарушить сильней, чем категорический запрет. Про плёвенький, малозначительный запрет быстро забывают и запрещающий, и тот, кому запрет адресован. А вот категорический запрет… Нарушить категорический запрет — одна из высших доблестей школьников. Школьников всех времён и народов.

А вдруг в ЦК КПСС ошибаются? Вдруг не одни лишь законы Ломоносова, Ньютона, Фарадея, Эйнштейна и других законодателей науки дали старт и продолжают управлять всеми событиями во Вселенной. А если это всё-таки некто Он начал вселенскую заварушку, и до сих пор единолично рулит ею? Прости, меня, Господи, если Ты есть, за мой вульгарный словарь.

Начало всех начал недоучившемуся ещё школьнику трудно себе представить. Это грандиозное зрелище (а каким же ещё зрелищем может быть зарождение Вселенной?) до сих пор не могут представить себе даже те, кто получает неплохие денежки за поиски этого начала. А вот когда дело у Него дошло уже до обустройства наших краёв… Почему бы мне не дать тут волю своему художественному воображению.

Почему бы не увидеть Его в потёртом мастеровом фартуке, с большими мозолистыми руками, с высунутым от усердия кончиком языка (прости меня, Господи, за эту вопиющую фамильярность): «… Так, а что у меня в этом месте запланировано?.. Ага, Аральск здесь будет. Эх, и славный должен получиться городок — чистенький, опрятненький, с утра всегда свеженький; с глубокими арыками, в которых весело зажурчит чистейшая вода; и побежит та вода к богатым огородам и садам аральчан; и деревья в тех садах будут гнуться под тяжестью разнообразных плодов; а домашние павлины, важно бродящие под этими деревьями, станут клевать финики прямо из рук малышни и восторгать их за это своими роскошными хвостами… Но здесь и работы предстоит, будь здоров! Одни только павлиньи хвосты, если без халтуры их расписывать, — только на них сколько сил и времени надо убухать! Вздремну-ка я чуток перед этой работой…»

Прикорнул Создатель (прости меня, Господи, и за это дерзкое предположение) — а Вельзевул тут как тут: «Арыки, фонтаны и сады, говоришь, будут украшать Аральск. Хи-хи, посмотрим-посмотрим…» Вырвал бес из своего хвоста несколько смрадных волос, дыхнул на них серным пламенем, бросил пепел вокруг себя, проревел какое-то страшное заклинание, и когда Создатель проснулся, на том месте, где должна была весело журчать в арыках вода, а деревья в садах гнуться под тяжестью яблок, слив, персиков, — на том месте дымилась горячая пустыня. «Батюшки святы! — запечалился Создатель о будущих аральчанах. — Да как же они, родненькие мои, в этом пекле жить будут? Вот удружил Сатана, так удружил!.. А скорпионов, фаланг и прочей жалящей нечисти сколько вокруг напустил!..»

По щедрой пригоршне самых жизнестойких семян бросил в эту пустыню Творец — всё сгорело в чёртовой земле. Только то тут, то там затряслись на палящем ветру редкие кустики верблюжьей колючки. Такие редкие, что даже самому поднаторевшему в этом упражнении верблюду нелегко будет доплюнуть от одного куста до другого.

И тогда Творец, чувствуя, как Он сплоховал (не вели казнить, Создатель, за совсем уж распустившийся мой язык) перед будущими жителями Аральска, крякнул, поплевал на руки и с превеликим старанием принялся творить Аральское море, приговаривая: «Будет-будет что противопоставить сатанинским проделкам!..» Он выбрал из всех своих запасов самую-самую голубую воду; обрамил эту голубизну золотистыми пляжами; щедро набросал повсюду ракушек; понапустил в ту воду тьму-тьмущую всякой рыбы; наказал всякой водоплавающей птице считать большой удачей и великой честью для себя гнездиться на Аральском море; ну, а небу, дневному и ночному, повелел быть здесь такой высоты и красоты, какими редко ещё какие небеса одаривал…

Вот так, должно быть, и получилось это чудо в пустыне — Аральское море.

Даже спущенные с самых верхов категорические запреты не могут умертвить такое вот воображение. Кстати, а кем даровано нам и это чудо — воображение? Ведь только благодаря ему человек создаёт все свои рукотворные чудеса, и только так, наверное, может отблагодарить Дарителя за его бесценный дар.

…Наверное, это лучше всего увидеть, если взлететь над морем. Нет, не туда, где суетливо мечутся пронырливые чайки, и даже не туда, где величественно парят степенные мартыны. Выше, ешё выше — туда, ещё ближе к солнцу, которое так палит, что на раскалённом песку наших пляжей дымятся даже задубевшие подошвы аральчан. И вот теперь, с этой высокой вышины посмотрим вниз. Вон какую махонькую часть от площади всего моря занимает бухта на его северо-восточной оконечности. Но вот как раз на берегу этой бухты и расположился город Аральск со всем своим хозяйством — портом, рыбкомбинатом, судоремонтным заводом, несколькими причалами торгово-снабженческих организаций, военной пристанью… Кто-то поморщится, но справедливо ли будет не добавить в этот перечень достопримечательностей ещё и забегаловку-«поплавок», где уже после третьей выпитой кружки пива или после второй стопки водки любой посетитель поплавка готов был зачать или вступить в дискуссию такой актуальности, глубины и смелости, что куда там вашим профессиональным политобозревателям. О накале таких дискуссий и говорить нечего — разве что не дымились и «поплавок», и сами оппоненты.

…А как же ещё, скажите, может называться тот естественный канал, который соединяет градообразующую (по-моему, правильно употребляю это словцо) бухту с остальным морем? Только Проходом он и может называться.

Ведь как раз здесь проходит в море и заходит обратно в бухту всё урождённое целенаправленно передвигаться по воде — от прогулочной вёсельной лодочки до «Коммуны», мастодонта, который, по нашим представлениям, замышлялся для потасовок с ураганами где-нибудь в «ревущих сороковых» и только по какому-то недоразумению оказался в Аральском море.

По Проходу «Коммуна» идёт не спеша, как бы давая возможность купающимся и загорающим наглядеться на свою исполинскую мощь, восторженно помахать капитану в белой фуражке, рулевому, столпившимся на палубе пассажирам; получить в ответ такие же приветственные взмахи, — и уже общими ликующими криками с берега и с «Коммуны» как бы подписаться под совместной декларацией: «Одним счастьем счастливы, друзья, — на берегу лучшего из морей живём!»

Правда, какой-нибудь язвительный и несдержанный на язык дока по судостроению мог бы, видя эти восторги, презрительно ухмыльнуться и заметить, что наша «Коммуна» легко уместится на баке любого супертанкера. Но это было бы просто злословием. Не уместится.

Да и кроме «Коммуны» есть на что посмотреть на Проходе. Вот портовый буксир «Равшан» по очереди выдёргивает баржи с хлопком из стоящего неподалёку, на рейде, каравана и проводит их в порт. Караван этот пришёл с противоположного берега моря, с Каракалпакии, с Муйнака, отмахав по морю почти полтыщи километров. Вот «Спартак», таща за собой плашкоут, прошёл по Проходу в обратном направлении — в море, чтобы где-нибудь на его островах загрузить этот плашкоут саксаулом для топки аральских печей. Вот быстрый «Ревизор» рванул в Кара-Терень или Бугунь — погонять там браконьеров. А вот «Лев Берг», флагман научной станции Аральска, тоже выходит в море — исследовать, не изменяется ли концентрация ракушечных рачков-остракодов в глубинных слоях воды, подталкивая этим изменением работников научной станции к написанию ещё одной диссертации.

Но праздник из праздников всем на пляже Прохода, когда кто-нибудь замечает, как от военной пристани отваливает торпедный катер. Заглушая рёвом мотора даже удары молота по железу на судоремонтном заводе; замесив за кормой высокий клокочущий бурун; он, подняв над водой всю переднюю часть корпуса, как пуля в мишень летит к Проходу.

И начинается на его берегу суета сует!

На полуслове прерывается анекдот; откидываются в сторону мячи; безжалостно отбрасывается в песок только что прикуренная сигарета; поднятый над головой в азартном замахе «король» ещё не успевает опуститься на лежащую на кону обречённую «даму», — а хозяева «короля», «дамы» и всех других карт уже в воде. Все мы в воде. Даже те, кто уже посинел от многочасового купания. Ведь только торпедный катер, это величайшее творение рук человеческих на всей акватории Аральского моря, — только он оставляет после себя волны, у которых есть имя собственное — Вот Это Волняшки! Только Вот Это Волняшки могли так плавно, но так высоко подбрасывать тебя и так же бережно опускать обратно. И так — не один раз. Катер уже умчал куда-то по своим торпедным делам, а Вот Это Волняшки всё ещё величественно гуляют по Проходу.

Увы, великое это событие происходило намного реже, чем нам бы хотелось. Командование Каспийской военной флотилии, которое почему-то наложило лапу и на Аральское море, никак не согласовывало таинственные командировки торпедного катера с нашими пожеланиями. Тут — кому как повезёт. Иной всего-то пару раз за лето придёт на Проход — и нате вам, оба раза в это время летит сюда с моря или в море торпедный катер! А другой в то же лето десятки раз будет аккуратно наведываться на Проход, но так ни разу и не доведётся ему покачаться на тех знаменитых волнах. Адмиральские козни, направленные именно против него, или Судьба, но тот ломоть счастья, который был положен каждому аральчанину по рождению, лишался изрядной своей краюхи.

… По-моему, в жизни каждого человека на планете, разменявшего второй десяток лет, наступает время тревожного ожидания. Ожидания подвига. И не какого-нибудь случайного, а подвига, от совершения которого никуда не уйти. Не совершить его, когда пришло твоё время, нельзя — если, конечно, тебе не безразлична твоя репутация.

Природные условия, образ жизни аборигенов, род их занятий, какие-то другие специфические обстоятельства определяют свою форму подвига для каждого осёдлого местоприбывания людей. Где-то это первый самостоятельный поход с отцовским ружьишком в лес, где «там на прошлой неделе ходившие по грибы хмелёвские бабы нос к носу с косолапым столкнулись»; где-то надо взобраться на самую вершину горы, желательно — «Чёртову», «Семи разбойников» или, на худой конец, — «Тёмную»; где-то необходимо вытащить из мутных вод родной реки своего первого крокодила, и тогда вечером того же дня сам вождь на торжественном построении всего племени вденет тебе в нос большую серьгу. Да, ты, конечно, долго ещё можешь не возиться с крокодилами, но кто же тогда в племени будет принимать тебя всерьёз — без серьги в носу.

В Аральске человек, который разменял второй десяток лет и которому не безразличен был его вес в обществе, должен был переплыть Проход.

До этого, плавая там-сям — на пляже Рейда или у Обрыва, тоже популярных местечек наших берегов, или вдоль берега Прохода, — он уже мог проплывать расстояния намного больше его ширины. Но это что. Плавать вдоль берега и переплывать Проход — это всё равно, что в былые времена мореплавателю, неспешно ходившему на своём корабле вдоль берегов Европы, рискнуть потом одним рывком добраться до Америки.

«Всё! — прикусив губу и решительно поблёскивая глазами, решает про себя очередник на традиционный аральский подвиг в один прекрасный день. — Пора! На тебя вот-вот начнут посматривать косо. Сегодня во что бы то ни стало надо переплыть Проход».

Запастись свидетелями подвига, оглядеться, посмотреть, не подходит ли к Проходу какое-нибудь судно, чтобы не оказаться на его пути, и — вперёд.

Сначала всё знакомо, сюда он уже не раз доплывал. Но вот где-то там, за какой-то чертой, для каждого своей, начнётся то тревожное, непознанное, что и придётся преодолеть, раз пришло твоё время. Там, за этой чертой, — неизвестность. И главная составляющая этой неизвестности — глубина. Кто её знает — настоящую глубину Прохода.

Казалось бы, ну какая для тебя разница — два метра, двести или два километра под тобой, если для гарантированного утопления и двух метров вполне хватит? Ан, нет — разница огромна! Каждый следующий метр глубины, реальный или только воображаемый, делает неизвестность всё более мрачной. Что там — внизу? Все ли обитатели Аральского моря уже выявлены, и самые невезучие их представители своим чередом солятся, вялятся и коптятся в рыбкомбинате? Что, если все эти столетия рыбодобычи мимо сетей ускользали или рвали их в клочья самые огромные, самые свирепые, самые зубастые морские твари? Ускользали — и уходили в глубочайшие провалы дна. Если где-то на середине Прохода перед тобой вдруг взбугрится что-то над поверхностью воды — только ли спинкой солитёрного подлещика это может быть?

…Вот, началось — сюда он ещё ни разу не заплывал. Под ним — глубина! Да что там глубина — бездна! Опустить лицо в воду и, открыв глаза, посмотреть вниз? А если там что-то тёмное, величиной с корову, шевельнётся? Да пусть хоть и не с корову, а хотя бы величиной с тех сомов-исполинов, что иногда попадают на рыбкомбинат. Если что-то такое хоть скользким боком тебя коснётся… А если всеми щупальцами… ядовитыми…

Нет, вниз лучше не смотреть! Лучше задрать подбородок повыше и смотреть только вперёд, на тот, такой желанный сейчас берег. Эх, чайкой бы сейчас взмыть вверх! Да хоть куликом или даже хрупкой стрекозой — только бы над водой оказаться. Чтобы не чувствовать каждый миг, как беззащитны твои ноги, да и весь ты со всеми своими потрохами.

У меня эти…как бы их поаккуратней назвать… Ну, хорошо, пусть не панические страхи, пусть только острые переживания, — эти переживания у меня уже позади. Помню, как мысленно подгонял себя: «Ничего-ничего, переплыву! Лёня Малеев ещё в прошлом году Проход переплыл…» В том, что я отстал от Лёни на целый год, не было ничего зазорного. Лёня — он такой, он всё, для чего требуется уже мужская решительность, раньше всех своих ровесников делает. Потому раньше всех взрослеет и всякими боевыми шрамами покрывается. А Игорёк переплыл Проход в один год со мной. Люда Ким об этом знает, поэтому не должна каждый раз первым с поля боя вытаскивать Игорька.

…Играем на берегу Прохода в карты. Надя, Люда, Лёня, Игорёк и я. Кто-то, может, и серьёзно играет, а у Игорька и у меня — другая забота. Мы стараемся, чтобы было не так заметно, как мы пялимся на Люду. Пялимся-пялимся — нечего тут выкручиваться и подбирать слова из высокой поэзии. Пялимся на Люду Ким в купальнике. Старания наши тщетны.

Люда Ким будет кинозвездой. И бросьте вы эти свои: «Ну, тут одной внешности может не хватить; на этом пути столько подводных камней и препятствий; тут, скорее, случайности бал правят…» Бросьте! Это Люду Ким только случайность сделает кинозвездой? Что только случайность может помешать этому — вот в это мы поверим. Люда и сейчас, в свои пятнадцать лет, могла бы блистать на сцене, да вот только нет в Аральске достойной её сцены. А пока Люда блистает на Проходе. Перед кем?

Лёня первый из нашей тройки обзавёлся той барышней, про которую с полным правом мог говорить: «Моя…» Отношения у них с Надей — давние и серьёзные. «И безумные слова без стыда тебе шепчу я…» — это у них уже было. У них уже всё — по-взрослому. И в карты здесь, на Проходе, они, в отличие от нас с Игорьком, могут играть по-серьёзному; время и места для многозначительных взглядов, вздохов и всего другого, что полагается делать парочке, — это у них уже давно определено.

Неужели я временами также пожираю взглядом тело Люды, как Игорёк? Нет, так не пойдёт.

Силком переключаю внимание на другое:

— Смотрите, вон Петька Селезнёв, мой сосед по улице, готовится переплыть Проход. Обещал сегодня это сделать.

Петя стоит на берегу, смотрит, не помешает ли ему какое-нибудь подходящее к Проходу судно. Ай да Петька! Он не только решился на этот подвиг раньше большинства своих сверстников, но и, оказывается, обзавёлся уже какой-то пассией, которая будет болеть за него в этом заплыве. Около него с видом опечаленной бабёнки, провожающей на фронт своего мужа-кормильца, стоит какая-то пигалица.

Ничто не помешало Петьке Селезнёву. Переплыл он Проход. Пигалица прыгала от восторга и хлопала в ладошки. Мы тоже приветственно помахали руками герою. Отдохнул немного Петя на том берегу и поплыл обратно. Проплыл совсем немного и вдруг поспешно повернул назад. Смотрим вокруг — что это его так напугало?

Ага, вот этого момента мы и ждали уже который день — от военной пристани отваливал торпедный катер.

Весь народ на Проходе с радостными криками попрыгал в воду. Не мешкая, прыгнули и мы трое — Лёня, Игорёк и я. Но в этот раз не для того, чтобы, как все, порезвиться на Тех Самых Волняшках недалеко от берега.

И Лёня с Игорьком, и я плаваем уже не просто неплохо. В школьных и даже в ощегородских соревнованиях не раз участвовали, и не без успеха. Пора браться за серьёзное дело. За самое серьёзное дело на Проходе.

Никто из нас ни разу не видел этого трюка. Слышали только от старших — «да, были люди в наше время!» Слышались и глухие намёки: «не все вернулись…»

Не хитрить — надо быть точно посередине фарватера Прохода.

Если рулевой торпедного не увидит нас ещё издали, то вблизи он нас уже точно не сможет заметить — поднятый нос глиссирующего катера создаёт для него мёртвую зону обзора. Тут нам самим надо будет правильно выбрать нужный момент. Как выбирает нужный момент тореадор, увёртываясь от разъярённого быка — не раньше и не позже того единственного мгновения. Если станешь увёртываться от катера намного раньше реальной опасности, то не один день после этого сам себя будешь освистывать.

Радостные крики на Проходе смолкли. Как и тореадор, мы получили своих зрителей. Они ждали развязки. И, как на арене корриды, — кто болеет за тореадора, а кто и за быка, — так и сейчас на Проходе: все ли болели за нас? Кровожадности юности, ещё не видевшей крови, не занимать.

Во вселенной остался лишь один звук — нарастающий рёв работающего на полную мощность двигателя торпедного катера. Он уже вышел на глиссирование, и нос высоко задран. Мы уже не видим переднего стекла его рубки. Значит, и рулевой катера уже не увидит в воде наших голов.

Все трое не дёргаемся, остаёмся точно по курсу катера.

Вот она финальная часть сцены, в которой каждый из актёров зарёкся хоть умереть сегодня, но сыграть свою роль так, чтобы и это поколение зрителей долго ещё восторженно шептало: «Да, были люди в наше время…»

…Сошли со сцены мы с Игорьком одновременно. Возможно, всё-таки чуть-чуть раньше, чем требовала безупречная игра. А вот Лёня, скорее, переиграл. Тут даже нельзя было точно сказать — он ли сумел увернуться в самый последний момент, или это милосердная волна его, припозднившегося, отбросила от катера.

Зрители были внимательны, ничего из увиденного не пропустили, всё оценили объективно. Поэтому на берегу большой славы мы с Игорьком не вкусили. Вот если бы не Лёня… А так почти вся она — восторженные взгляды, уважительные похлопывания по плечу и восхищённо-завистливые комментарии: «Ну, ты, Лёнька, даёшь!», — почти вся слава досталась Лёне Малееву. Он к своему растущему авторитету в Аральске уже привыкал, и вёл себя достойно.

Ясное дело, выйдя на берег, Игорёк и я первым делом посмотрели на Люду Ким — как она, главный для нас зритель, оценит наше выступление? Если недоумение — это тоже эмоция, тогда да, была на лице Люды заметна такая эмоция, или что-то очень близкое к ней: «Подумаешь, ну что тут такого особенного? Чего вы теперь от меня ждёте? Чего требуете своими взглядами? Чтобы я тут, на глазах у всех, расцеловала вас. Ну, конечно…» Или эта эмоция — её игра в этом маленьком спектакле? Ею она всё ещё прячет свой выбор?

А вот Надя…

— Дурак! — только и сказала Лёне Надя.

Эх, мне бы кто так сказал, глядя на меня вот такими сияющими глазами. В этом «Дураке!» было всё, что хочет сказать влюблённая женщина своему рыцарю, совершившему очередной безрассудный подвиг.

Как правильно оценить наш поступок — не знаю. Но сближают такие рискованные дела очень. Наверное, на всю оставшуюся жизнь. Решаю сегодня же поделиться с товарищами своей тайной.

…Сначала проводили домой Люду, потом Надю.

…Лёня с нетерпением спрашивает:

— Ну, и где это сейчас у тебя припрятано?

— В нашем сарае.

Игорёк поторапливает:

— Надо до темноты успеть посмотреть.

Идём к нашему шестиквартирному дому около клуба «Рыбник». Заходим во двор, потом в сарай. Тайна спрятана там мной в куче саксаула.

Вытаскиваю её оттуда. Нет, в темноте сарая ничего не разглядеть. Тут и фонарик не поможет. Осторожно выглядываю из его дверей во двор. Соседка, тётя Зина, вышла развешивать бельё. А уйдёт со двора она, так кто-то другой туда выйдет. И стемнеет уже вот-вот. А тайну, я это уже точно знаю, придётся рассматривать внимательно и долго.

Нет, сегодня ничего не получится. Рассмотрим это, когда следующий раз будем на Проходе. Под ярким солнцем, где-нибудь в сторонке от всей прочей публики. Там моя тайна станет нашей общей.

3. ЭТО

Аральск без клуба «Рыбник» — как… Ну, например, как… Нет, тут не стоит и пытаться подобрать подходящее сравнение. Ну что такое Аральск без «Рыбника»?

Живущие ближе к порту, чем к рыбкомбинату, тут же обиженно надуют губы: «А что такое Аральск без клуба „Маяк“?» Вслух говорить этого, конечно, не стоит, чтобы лишний раз не обижать портовских, но про себя, ухмыльнувшись, можно поехидничать: «Всякий кулик…»

Есть, например, в задней, кирпичной, ограде летнего кинозала «Маяка» хоть одна дырка, через которую можно на дармовщинку смотреть кино? А в деревянной задней стенке «Рыбника» — на любой рост. Если, конечно, не хлопать ушами и не приходить сюда, когда киносеанс уже начался, и все дырки давно заняты. Но если даже заняты ещё не все из них, то через некоторые до конца кино всё равно можно не досмотреть. Потому что есть и персональные дырки. Если ты как-то не поленился, нашёл в доске стены слабину, расковырял в ней приличных размеров дырку под свой рост, вырезал рядом череп и кости, — то разве не вправе ты подойти к этой дырке хоть в середине картины, отодвинуть плечом припавшего к ней пацана, и на его недоумённое «Ты чё?» спокойно ответить: «А ни чё! Свои дырки надо иметь…»

Да, пожалуй, не «зимний» кинозал — главная часть «Рыбника». Пожалуй, главнее, а уж про тёплое время года и говорить нечего, — главнее сад «Рыбника», где находятся и летний кинозал, и танцплощадка, и бильярдная, и большая беседка, и мастерская художника «Рыбника» дяди Мити, куда иногда можно заглянуть краем глаза…

И, всё-таки, главное, хоть для зимней, хоть для летней частей «Рыбника», — это кино. А кино в Аральске — это, действительно, важнейшее из искусств. Потому как другие виды искусств у нас в городе пока — в коротких штанишках.

Рядом с воротами сада «Рыбника» установлен стенд, состоящий из двух больших выдвижных фанерных щитов. На одном из них — написанное дядей Митей крупными буквами название сегодняшней картины с началами сеансов, а на втором расклеены плакаты кинопроката, анонсирующие программу на месяц. Кинопрокат поступает правильно — плакаты тоже находят своего благодарного зрителя.

Но ведь Аральск — это вам не хутор о четырёх домах. Как, например, узнает, какое сегодня в «Рыбнике» кино, человек, пути-дороги которого пролегают не мимо клуба, а около почты, аптеки, универмага, базара, других центров кипучей городской жизни? Вот для этого у дяди Мити заведены небольшие фанерные афишки, на которых он каждый день пишет название новой картины и начало сеансов. Афишки эти вывешиваются на давно вбитых для этого в нужных местах города гвоздях, а вчерашние приносятся обратно в мастерскую художника.

Не только киноафиши делает художник «Рыбника» дядя Митя. Очередное социалистическое обязательство рыбкомбината перед партией и народом на огромном транспаранте, вывешенном над воротами сада: добыть в этом году сто тысяч центнеров рыбы — это тоже его работа. Портреты передовиков того же рыбкомбината в фойе зимнего зала. Приходилось дяде Мите выписывать вывески городских магазинов, мастерских, парикмахерских и много чего другого, к чему обязывало его звание художника.

Но, пожалуй, самым популярным произведением дяди Мити была картина на огромном листе фанеры, прибитом к двум капитально врытым в землю около «Рыбника» столбам. Даже новенькое, ещё пахнущее свежей краской, такое оптимистичное и в светлую даль зовущее социалистическое обязательство рыбкомбината никогда не собирало столько зрителей. И не соберёт, даже если этим обязательством будут не сто тысяч центнеров, а все двести. И на портреты передовиков никто не засматривается. А вот у этого произведения… Для меня, например, долгое время в мировом изобразительном искусстве не было равных ему по выразительности и художественной ценности. И если бы мне ещё пару-тройку лет назад доверили решать, чем увенчать вершину этого искусства — «Моной Лизой» Леонардо да Винчи или этой картиной дяди Мити, — я бы, не раздумывая, выбрал второе.

…Браконьер в тёмной мешковатой робе, перегнувшийся через борт своей лодки и уже поднявший острогу, чтобы насадить на неё здоровенную рыбину, — этот браконьер вдруг со злобным удивлением видит чью-то руку на своём запястье. На мой вкус, это удивление на искажённом лице браконьера представляло куда большую художественную ценность, чем пресловутая улыбка Моны Лизы. Знатоки, конечно, тут же вознегодуют: ну как можно сравнивать какого-то клубного художника с Леонардо да Винчи: в улыбке Моны Лизы — столько интригующей недоговорённости, а тут… Не надо ахать, товарищи знатоки, если вы никогда не были около «Рыбника» и не видели это художественное произведение. И в этом компоненте дядя Митя не проигрывал Леонарду да Винчи. В его картине интригующей недоговорённости было сто пудов! Не только нарушителю закона, но и зрителю было совершенно непонятно — откуда появился этот нависший над преступником крепкий молодец в ладно скроенной спецовке, с красной повязкой на рукаве. Не видно ни судна, ни катера, ни самой малой лодочки, на которых он мог бы приплыть сюда. Вывод мог быть только один — он появился откуда-то из поднебесья, олицетворяя собой те высшие силы, от суда которых аральским браконьерам не уйти. Это вывод мог подтолкнуть зрителя и на какие-то религиозные размышления, но художественная ценность картины всё равно полностью искупала этот её идеологический огрех.

Сколько ни смотри на эту картину, а тщательная проработка всех её деталей дарит тебе всё новые находки. Как добросовестно выписана даже последняя по рангу героиня картины, чуть не ставшая жертвой злодеяния! Несчастная рыбина, молитвенно сложив грудные плавнички и напустив в прекрасные девичьи глаза море скорби, как бы призывала зрителя никогда не поддаваться искушению браконьерством.

Увы, даже столь высокохудожественный агитматериал не останавливал аральчан от искушения. Большинство из них не могли бы с чистой совестью заверить уже упомянутые высшие силы: «Вот те крест, ваши святейшества, — ни единой рыбки из моря по беззаконию не вытащил, а только сообразуясь с календарем нереста и у рыболовной инспекции испросив разрешения…»

…Утро. У главной афиши «Рыбника» стоит, опираясь на свою клюку, дядя Митя. Рядом с ним — стопка маленьких фанерных афишек, которые нужно разнести по городу.

Вот по улице беззаботно топает пацанёнок, которому в школу во вторую смену, а сейчас все уголки Аральска гостеприимно открыты перед ним, и надо только решить, в какой из них наведаться сначала. Но вот рассеянный до этого взгляд пацанёнка натыкается на неподвижно стоящего дядю Митю. Юнец испуганно вздрагивает, останавливается и только сейчас вспоминает, что в это время «Рыбник» лучше обходить стороной. Поздно — дядя Митя уже манит его к себе.

Ослушаться, не подойти? Легко сказать. Тут на тебя такие силы действуют…

Если бы в кастинге на эталонную Бабу-Ягу мог участвовать и дядя Митя — то даже легендарному Георгию Милляру не удалось бы затмить его. Очень может быть, что на том воображаемом кастинге и самой Бабе-Яге дали бы от ворот поворот в пользу дяди Мити.

Согбенный, скрюченный; густые длинные тёмные волосы с проседью, где каждая прядь была предоставлена сама себе и торчала как ей заблагорассудится; нос, опущенный до нижней губы; тёмные бездонные глаза, в которые и заглянуть-то боязно… — одним словом, человек с такой внешностью мог сказать свеженькому, розовому, упитанному мальчику только одно: «Мальчик-мальчик, подойди ко мне — я тебя съем». А не подойти к такому… Да эта внешность, этот взгляд — они тебя волоком притащат!

«К почте отнеси!» — всучивая несчастному одну из фанерок-афишек, приказывал дядя Митя. И голос у него! Высокий, почти женский, в котором было и поскрипывание, и поскуливание, и повизгивание… И голос у дяди Мити такой, каким в самый раз, летя на шабаш нечистой силы, пугать честной народ.

Но не взлететь было дяде Мите. Не подпрыгнуть даже. Дядя Митя и ходить-то мог… С большой натяжкой такой способ передвижения можно было назвать ходьбой.

Вот он рано утром идёт от своего дома к «Рыбнику», до которого — всего ничего. Слабые духом — отвернись! Вот одна его нога в огромном ортопедическом ботинке медленно подтягивается вперёд остатками каких-то ещё не отмерших мышц и жил. Перенеся на неё, а больше на палочку, вес своего маленького высохшего тельца, дядя Митя повторяет тот же маневр с другой ногой. Теперь второй ортопедический колосс волочится по пыльной аральской улице, загребая за собой песок, мелкие камешки, окурки. Все кости дяди Мити, кажется, скреплены на живую нитку; все части его тела или сильно отстают или, наоборот, неумеренно поспешают друг за другом и, стремясь войти в нужный для движения ритм, так вихляют, выделывают такие кордебалеты, что только диву даёшься, как всё-таки дядя Митя добирается до «Рыбника» и обратно домой, не растеряв по дороге добрую половину своей хлипкой конструкции.

«Смотри-ка, выжил!» — должно быть, удивлённо хмыкнула как-то мать-природа, и в награду за такую стойкость позволила ему удерживать в руке кисть — в руке тоже таким изуверским образом вывернутой, в какой другому и ложку до рта не донести.

И так был одинок в этом мире дядя Митя, как… Нет, тут сравнение будет в пользу Бабы-Яги. Пусть и ненадёжный товарищ Кощей Бессмертный, но к Бабе-Яге хоть он иногда в гости наведывался.

Наш дом находится во дворе, забор которого — общий с садом «Рыбника». Разумеется, когда пришло моё время, я без всяких поблажек и отсрочек был призван дядей Митей на разноску афиш. Да и как нам, «рыбницким» пацанам, в отличии, например, от «трудпосёлских» «шанхайских» или «курортских», — как нам можно было увильнуть от этой службы? «Рыбник» со всеми его причиндалами был для нас всем — буднями и праздниками, радостями и печалями. И выпавшая нам по месту жительства повинность принималась как должная.

Но на всё в нашем мире есть свой укорот — время. В том числе — и на всякого рода повинности. Вот и разносчики афиш нашего призыва повзрослели, и дядя Митя понимал, что вот-вот они могут сказать ему жёсткое: «Нет!» Он всегда правильно определял для каждого канун такого момента — и уже больше не просил о помощи. Никогда.

Для меня такой момент долго не наступал. Игорёк Кудряшов, тоже «рыбницкий», уже был освобождён дядей Митей от разноски афиш, а я всё ещё оставался на службе и безропотно шёл к дяде Мите, если он призывно махал мне клюкой.

Освобождён я был от этой службы только тогда, когда дядя Митя впервые увидел меня с Людой Ким. А, может, и Игорька он освободил по той же причине, увидев его с Людой ещё раньше? С кем, первым из нас, Люда пошла смотреть кино в «Рыбник»?

Мне стало интересно — совсем освобождён? Ну-ка, ну-ка, дядя Митя, так ли уж решительно ты отказался от моих услуг?

Рассчитал, когда дядя Митя со стопкой приготовленных для разноски афиш будет у ворот сада «Рыбника» высматривать жертву. Нарочно останавливаюсь в нескольких шагах от него, у стенда с анонсами месячного кинорепертуара. Внимательнейшим образом долго рассматриваю киноплакаты, хотя уже наизусть знаю не только исполнителей всех ролей, но и фамилии авторов всех плакатов, их тиражи и названия типографий, в которых они печатались.

Ноль внимания.

«Ну, и не надо!» — наполовину обиженно, наполовину облегчённо подумал я и пошёл в бильярдную, где уже становился завсегдатаем, — на горе и печаль родителям и учителям своим, которым так и не удалось удержать меня от этого пагубного для советской молодёжи увлечения, и я только до восьмого класса приумножал собой ряды круглых отличников нашей школы.

Было бы глуповато покидать ряды круглых отличников только для того, чтобы стать заурядным игроком в бильярд. А чтобы стать заметной фигурой в этой удивительной игре, кроме способностей нужны были и регулярные тренировки.

…Вот и в тот раз — с утра, под дождём, рысью из дома в бильярдную «Рыбника». Наскрести по всем карманам шестьдесят копеек для часовой игры кое-как удалось.

Давненько уже, видать, стоит на обычном своём месте с приготовленными для разноски афишками дядя Митя — трудно подкараулить жертву в такую погоду. Седые космы волос на непокрытой голове слиплись; блестят от воды не только огромные несуразной формы ботинки, но даже клюка.

Торможу шаг около него — а вдруг попросит? Ни слова, ни звука. Дядя Митя неподвижным взглядом смотрит мимо меня. С волос, с кустистых бровей, с кончика носа капает вода.

— Дядя Мить… — я осторожно прикасаюсь к мокрому рукаву кургузого пиджачка художника.

Только теперь он перевёл взгляд на меня.

Я, казалось бы, давно знаю каждую чёрточку лица дяди Мити, каждую пуговицу и заплатку его поношенной одежонки, каждую трещинку и сучок его палочки, но вот так — глаза в глаза… Я впервые увидел, до мурашек по коже почувствовал, что вся жизнь дяди Мити, почти ушедшая из его высохшего, непослушного тельца, — там, в его глазах. Мига мне хватило, чтобы понять — каких бы ещё жестокостей не припасла судьба этому удивительному человеку, а ни слезинки не выдавить ей из этих глаз. Но и самой лёгкой улыбки никогда уже у них не получится.

Решительно беру всю оставшуюся стопку афишек:

— Я их все разнесу, дядя Митя. Всё равно делать нечего.

…Вот и в этот раз — разнёс фанерки-афишки по городу, принёс в мастерскую художника вчерашние.

Дядя Митя и с давними своими помощниками никогда не заводил никаких разговоров — тех разговоров о том-о сём, которые могли бы как-то сблизить собеседников, помочь им понять друг друга. Он даже «спасибо!» никогда не говорил.

— До свидания, дядя Митя.

И вдруг:

— Подожди, Алик.

Голос всё тот же — Бабы-Яги. Но сейчас было что-то такое в этом голосе… Вот сейчас я бы поверил, что дядя Митя когда-то умел гладить по головкам малышню и даже сюсюкать с ней. Во что ещё минуту назад ни за что бы не поверил.

И ни разу до этого я не слышал, чтобы дядя Митя кого-то назвал по имени. Ни разу! Даже в общении с директором «Рыбника» ему хватало местоимений.

… Из мастерской дяди Мити я вышел не с пустыми руками.

…Идём на Проход рассматривать нашу общую теперь тайну. Лёня и Игорёк ещё не видели — что же я несу в сумке. Ничего-ничего, потерпите.

Кивая на мою ношу, Игорёк, прищурившись, спрашивает:

— Алик, а почему дядя Митя отдал это именно тебе?

Попытаться ответить, почему именно мне, — такая попытка могла бы обернуться надуванием щёк.

— Не знаю, — ответ, конечно, не очень убедительный, но и придраться к нему трудно.

Игорёк и Лёня только понимающе переглянулись — они знали о моей сверхсрочной службе у дяди Мити.

…Вот и Проход. Уходим по его песчаному берегу туда, где даже от самого шустрого и настырного зеваки успеем спрятать то, что мы сейчас должны внимательно рассмотреть.

Вынимаю это из сумки, разворачиваю, осторожно раскладываю на песке.

Никаких сомнений — когда-то это было частью ковра. Ковра, которому… Ну, пусть, и не тыща лет, но и меньше ненамного. Только века могут быть так безжалостны к известным своей стойкостью ковровым краскам.

Лёня спрашивает:

— А как эта штука оказалась у дяди Мити?

— Однажды к нему в мастерскую пришёл очень старый казах и попросил разобраться — что же изображено на этом куске ковра. Дядя Митя отпихивался от этой показавшейся ему идиотской просьбы, но тот аксакал не отступал от него: ты единственный художник в городе, только ты можешь понять, что тут изображено. Не выдержав, дядя Митя замахнулся на него клюкой, и тогда старик вынужден был сказать, почему он так настойчив. Уходя, аксакал оставил этот кусок ковра у дяди Мити, умоляя его подумать над тем, как расшифровать изображённое на нём. Это было несколько лет тому назад, и дядя Митя точно знает, что тот казах уже умер. Но и от его имени в мастерскую художника никто так и не пришёл. Да и было ли кому прийти.

Игорёк не выдерживает:

— Ну, а тайна? Тайна-то здесь какая?

Я оглянулся по сторонам и тихо сказал:

— Тот, кто отгадает заключённую в этом куске ковра загадку, найдёт огромный клад. Казахи называют его — Золотой Казан…

Замолкаем на какое-то время, ещё и ещё раз внимательно оглядываясь вокруг.

Тут и любой другой задал бы тот же вопрос, что и Лёня:

— А почему же дядя Митя за всё это время так и не попытался сам отгадать эту загадку?

Спрашивал я осторожно об этом дядю Митю и, по-моему, правильно передал товарищам смысл его скупого ответа: главный интерес в жизни не в том, чтобы удовлетворять свои желания, а в том, чтобы их иметь; а он уже давно не имеет никаких желаний.

У нас желания искать клады было — хоть отбавляй.

Внимательно рассматриваем доставшуюся нам тайну. Вырезали эту часть ковра варварски, не заботясь, чтобы полученный кусок был правильной фигурой. Кривобокая трапеция какая-то вышла. И края такими неровными могли получиться только тогда, когда резали впопыхах.

Очевидный вывод первым озвучил Лёня:

— Так кромсать ковёр можно только тогда, когда через минуту-другую тебе — секим-башка, и надо быстрее уносить ноги.

Игорёк соглашается:

— Видать, с целым ковром от опасности было не уйти, вот кто-то и вырезал самую ценную для себя часть.

Вношу свой скромный вклад в наши дедуктивные упражнения:

— Вырезать-то он успел, а вот успел ли уйти от погони?

Попытаться создать цепочку событий, в результате которых этот кусок старинного ковра оказался у аксакала, гостя дяди Мити? Ну а что нам даст даже самый красивый и самый правдоподобный сюжет? И какой толк в том, что мы знаем, в чём ценность этого куска ковра, и даже как называется эта ценность. Хоть в сотню самых зорких глаз смотри, а не только в шесть, а изображения заветного крестика с надписью — «Ищи здесь» — тут, конечно, не увидеть. В том-то и заключалась тайна, обладателями которой мы стали — что в этой части ковра указывает на место захоронения Золотого Казана.

Фон выцвел настолько, что и не скажешь, какой у него изначально был цвет. А если и был какой-то орнамент, то он уже почти слился с фоном. С трудом просматривались какие-то извилистые тёмные линии по всему периметру этого кривобокого уродца. Частью художественного орнамента эти линии быть не могли. Никакой гармонии в их начертании и во взаимном расположении. Все разной формы и длины. Одна с другой нигде не пересекаются. Что могли обозначать такие извилистые отрезки в те давние времена, когда ткался ковёр? Если эти странные линии — не элементы орнамента, значит, они ткались с другой целью. Ни одна не была перерезана тем варварским кромсанием. Такое впечатление, что и вырезали эту часть ковра ради сохранения вот этих линий. Могли они быть, например, обозначением каких-то дорог?

Искупались для прояснения мозгов.

…Допустим, эти линии обозначают дороги. А где искать те дороги на современной карте? Ведь меридианы и параллели на этом куске ковра не обозначены, и никаких других ориентиров, чтобы привязать эти дороги к современным картам, тоже нет.

Пожалуй, если очень захотеть, то всё-таки можно всякое разглядеть на этом огрызке ковра. Мало ли чего можно разглядеть хоть в каких линиях, если пофантазировать. Я, например, если захочу, то на обоях стен в нашей квартире не только казан отыщу, но и любую другую тару для кладов.

Не один раз освежали тела и головы в воде, но так и не могли понять — что же означают единственно заметные на этом куске ковра знаки — эти извилистые линии.

…Ну, а если всё-таки очень захотеть и увидеть другие знаки? Есть тут в одном месте три тёмные точки? Или это была одна точка, а время разъело краски и теперь кажется, что их три?

Лёня решительно начал двигаться в этом направлении:

— Хорошо, предположим, эти точки нам не мерещатся. Что они могут обозначать?

По очереди выдвигаем свои версии:

— Три рядом стоящих дерева?

— Три рядом лежащих камня?

— Три могилы?

— Караван-сарай с названием — «Три ишака», — первым начинает зубоскалить Игорёк.

Заключили, что неудобней всего было бы копаться в древних могилах. Наказуемо это. Вон, группа любознательных англичан в начале века проигнорировала такое табу — и поплатились за это! Покопались дяденьки в усыпальнице Хеопса — и потом один за другим отправились к Аллаху отчитываться за своё святотатство.

… Хорошо, пусть эти три точки тоже вытканы с каким-то умыслом, но пока мы не поймём, что это за дороги такие, то и не от чего будет плясать — ни к камням, ни к деревьям, ни к могилам, ни к караван-сараю «Три ишака».

Из нас троих… Как называется это качество? Подвижность ума? Из нас троих самым подвижным умом обладал Игорёк. Он и усомнился первым:

— А дороги ли это?

И ещё раз искупались для прояснения голов. Снова улеглись вокруг нашей тайны.

Присмотрелись ещё внимательней. А были ли изначально разрывы между этими линиями? Возможно, просто время так сильно обесцветило эти места?..

Лёня предлагает:

— А что, если мысленно соединить все эти линии в одну?

— А чего — мысленно? Сейчас и соединим, — подхватывает идею Игорёк.

Спрашиваю:

— А как ты будешь соединять?

— А по наитию, — весело ответил Игорёк. — Другого-то метода у нас всё равно нет.

Как автор предложенного метода, Игорёк и стал по своему наитию острым краем ракушки прочерчивать между концом одного отрезка и началом другого заметные в ворсе ковра дорожки.

Получился замкнутый контур неопределённой формы.

И тут же Лёня вскрикнул так, что нам всем пришлось на некоторое время замолчать, посматривая, не бежит ли уже к нам какой-то зевака, привлечённый таким азартным восклицанием.

— Граница!

И потом, когда мы убедились, что к нам никто не бежит, уже тише, но также воодушевлённо добавил:

— Эта замкнутая линия обозначает границу!

Мы с Игорьком согласились — да, эта линия могла быть границей какой-то территории. Но очень быстро наше воодушевление сменилось унынием. Хорошо, пусть это — граница. Но, одно дело, если это граница какого-то небольшого поселения, и совсем другое — какого-то ханства, эмирата или всего тюркского каганата, которому не было ни конца, ни края. Да и поселение то попробуй-ка теперь отыскать…

Резюме изучения доставшегося нам куска ковра было печальным — дело дохлое. Но не сразу же опускать руки. Договорились: чтобы никому не показывать нашу тайну, я, для лучшей наглядности, перенесу то, что у нас получилось, сначала на кальку, потом на лист ватмана, и попробуем всё-таки порыться в литературе — что же это могло быть за территориальное образование, обособленное такой или приблизительно такой границей.

Первым делом пошёл в богатую библиотеку «Рыбника» — искать в БСЭ и в других подходящих источниках информации карты ханств, каганатов, эмиратов, халифатов…

Ни БСЭ, ни другие источники не помогали…

4. УСПАН

…А не подъехать ли с нашим вопросом к школьной всезнайке Розе Есмурзаевой.

На перемене ждём Розу в коридоре недалеко от дверей её класса, но так, чтобы это ожидание не выглядело намеренным.

Только сейчас задумались, а как ответить на возможный вопрос Розы: «А зачем вам это нужно?» «А для расширения кругозора», — скажем мы. «А вот врёте! — скажет Роза. — Весь ваш кругозор сейчас — от бильярдной „Рыбника“ до Прохода». «Обижаешь, Роза, — надуемся мы. — Хотим уточнить у тебя границы обитания лошади Пржевальского…»

Нет, Пржевальского нечего сюда впутывать. Кажется, в наши края он даже и не заглядывал. Ладно, по ходу дела придумаем что-нибудь. Да и могут же быть, в конце концов, у пацанов какие-то свои тайны, в которые девчачье племя не принято посвящать, и девчачьему племени пристало молча с этим мириться.

Повезло — Роза на перемене не осталась в классе. Не сразу, но «замечаем» её, пока она куда-нибудь не убежала.

Начинает Игорёк:

— А вот и Роза Есмурзаева — какая удача! Каждое общение с ней становится изысканным интеллектуальным блюдом.

Лёня продолжает:

— Я бы даже сказал — интеллектуальным лакомством!

Не скуплюсь с елеем и я:

— Я бы даже сказал — интеллектуальным пиршеством!

Роза сразу понимает, что этой слащавой увертюрой встреча не закончится, и хитро прищуривается: не темните, мол, «ашники», выкладывайте, с чем подъехали.

Проверю — можно ли переборщить с елеем:

— Надеемся, что и эта встреча с человеком, айкью которого — 250 пунктов, тоже обернётся для нас интеллектуальным пиром.

Роза начинает протестовать:

— Не переигрывайте, пацаны, не переигрывайте! Я никогда не говорила, что мой айкью равен двумстам пятидесяти пунктам.

— Да разве ты скажешь! — вскидывает руки вверх Игорёк. — Только и слышишь вокруг: ах, какая же это скромница — Роза Есмурзаева!

— Но разве такое сокровище утаишь? — закатывает глаза Лёня.

Восхищённо закатываю глаза и я:

— Нет, тут и стопудовая скромность не позволит утаить такое сокровище…

Наша медоточивая увертюра становится уже ироничной, и Роза решительно обрывает её:

— Ладно, «ашники», хватит подлизываться. Выкладывайте, что вам от меня надо.

Лёня разворачивает лист ватмана:

— Роза, ты не знаешь, за последние… ну, скажем, за последние десять веков существовало где-то поблизости от нас какое-нибудь царство-государство вот с такими границами?

Игорёк уточняет:

— Или, приблизительно — с такими.

Объясняю наличие пунктирных линий, которыми мы соединяли сплошные:

— Пунктиры — это мы домысливаем. В этих местах истинная конфигурация границы могла быть иной.

Роза лишь на мгновение взглянула на лист ватмана с нашим рисунком и почти с материнской назидательностью говорит:

— Да вы что, ребятушки-козлятушки! Вы хоть представляете, сколько всяких государств рождалось и умирало за десять веков, и сколько раз существующие меняли свои границы. Тут и не каждый профессиональный историк сможет ответить. А почему вы у Габидуллы Туржановича не спросите?

Игорёк презрительно усмехнулся, выражая наше общее мнение:

— Тушканчик, наверное, знает историю не лучше кочегара дяди Коли.

Как это называется — гипербола? Едва ли наш историк для того частенько украдкой пробирался в котельную школы, чтобы там на равных продолжить с дядей Колей, инвалидом войны с деревянной ногой, спор о причинах развала Римской империи или о том, как было не проиграть Аустерлиц. Более актуальными были темы бесед в школьной котельной двух больших любителей пропустить стаканчик.

— Эх, вы, невежды! — укоризненно покачала головой Роза. — Ничего-то вы не знаете о Габидулле Туржановиче, а туда же — Тушканчик. Я вам сейчас кое-что расскажу о нём, мотайте на ус…

Мы легко простили невежд Розе Есмурзаевой, одной из самых эрудированных барышень нашей школы.

…После этого разговора Габидулла Туржанович Туржанов и для нас троих стал другим человеком.

Блестящий выпускник исторического факультета Казахского университета, потом аспирант, он вместе со своей невестой, с которой они шли рядом по жизни ещё со школы, стали готовить диссертацию по теме, связанной с Великим Шёлковым путём. И диссертация эта обещала стать не очередной халтурой, не очередной компиляцией, на которые была так богата республиканская наука, а настоящим прорывом в своей области. Незамеченным такой замах не остался. Когда диссертация была почти готова, в её соавторы сначала великодушно предложил себя, а потом откровенно стал настаивать на этом человек, от расположения которого зависело всё будущее молодых учёных. Ни великодушного предложения Габидулла Туржанович не принял, ни грубого нажима не испугался. В итоге у диссертации так и осталось два соавтора. Но Габидуллы Туржановича Туржанова среди них уже не было.

Предательство бывшей невестушки Габидуллы Туржановича поразило нас до глубины души, хотелось подробностей, да вот перемена заканчивалась.

…— И что с ней, Роза, стало?

— Сейчас она — известный профессор-историк в Алма-Ате.

Ну и что — идти с нашим вопросом к Габидулле Туржановичу? А на его «зачем?» как ответим? Тут придётся придумать что-то более убедительное, чем «для расширения кругозора». Что ж, может, и пойдём когда-нибудь, а пока надо бы как-то расположить его к себе.

Но не с бутылкой же водки к нему подходить. И раньше бы не посмели так поступить, а теперь…

…Лёня, как всегда, действовал смело:

— Габидулла Туржанович, расскажите нам, пожалуйста, про Великий Шёлковый путь.

Тема этого урока истории и рядом не лежала с Великим Шёлковым путём. Неужели Тушканчик пожертвует ради него сегодняшним священным параграфом.

Сначала — никакой реакции. Габидулла Туржанович, всё такой же, «пыльным мешком пришибленный», смотрит в классный журнал, выбирая очередника для ответа по теме сегодняшнего урока. А потом…

Наверное, вот так Илья Муромец, сиднем сидючи до этого тридцать три года на печи, слезал с неё, расправлял богатырские плечи, готовый, наконец, показать всяким басурманам силушку молодецкую.

А потом Габидулла Туржанович встал со стула, подошёл к доске, выпрямился, внимательно посмотрел в глаза чуть ли не каждому из нас и…

И стал говорить Габидулла Туржанович не по теме сегодняшнего урока, а о Великом Шёлковом пути.

Порой торжественные запевки многих речей человеческих бывают смешны как раз своей избыточной и неестественной торжественностью, которая заставляет с подозрением относиться ко всему последующему за ней. Как наводит на всякие подозрения избыточный макияж дамы.

А вот это была не выпячивающая себя торжественность, а какая-то «спрятанная». Но слышали ли мы ещё когда-нибудь более торжественные слова?

…— Великий Шёлковый путь — это одно из самых грандиозных достижений человеческой цивилизации, которое служило людям на протяжении долгих веков…

Как убедительно можно подать слово! Каждое! Мы и не догадывались, что наш историк владеет такими интонациями. Тут сразу веришь: что Шёлковый путь действительно был великим по любым меркам; что ни сам по себе он появился и получился великим, а стал результатом грандиозных свершений многих и многих поколений; что эти ушедшие поколения имели не меньшее право называться развитой человеческой цивилизацией, чем наше поколение, — в чём, положа руку на сердце, мы до этого частенько отказывали предыдущим поколениям.

Почему Габидулла Туржанович не заподозрил в нас хитрых басурманов, желающих сначала поразвлечься за его счёт, а потом унизить каким-нибудь несправедливым, язвительным, грубым резюме? Почему действительно надеялся увидеть благодарных слушателей? Заждался их? Так заждался, что перед любой аудиторией готов был выговориться, даже рискуя быть потом осмеянным и освистанным?

Великому Шёлковому пути школьная программа по истории выделяет не больше времени, чем, например, Турксибу — десяток-другой слов. А ведь Турксиб — хоть каким аршином тут мерить — карлик по сравнению с этим великаном.

Как по-разному отражается вдохновение человека на его лице, в его поведении. Когда Мария Михайловна Коломиец говорит о своём любимом Чехове, вся она — само вдохновение и даже не может устоять на одном месте. А тут, как всегда, даже глаза полуприкрыты, а не почувствовать вдохновения и не расслышать волнения Габидуллы Туржановича мог только совершенно глухой.

Вот он — высший класс преподавания! Когда тебя так погружают в изучаемый материал, что и выныривать оттуда не хочется. Когда сам ведёшь караваны верблюдов с шелками, красителями, пряностями, пушниной, чаем, драгоценными камнями, золотом и серебром, южными экзотическими птицами и зверями… Останавливаешься, к примеру, в гостеприимных караван-сараях Тараза, базару которого Великий Шёлковый путь даровал такое богатство различными товарами со всего света, что базар тот назывался «Зеркалом мира». С почтением наведываешься в Яссы, которые дервиш-поэт Ходжа Ахмет ибн Ибрагим аль Яссави своими просветительскими проповедями превратил во «вторую Мекку»… Перевоплощаешься в полководца и захваченного им раба; в приговорённого на эшафоте и палача; в хана и последнего детханина в том ханстве; в мудрого философа и базарного дурачка… Я и не представлял, что кто-то может подвести меня вот к такому состоянию, заставить вот так, почти физически, ощутить: «И я там был…»

— …Почти два тысячелетия функционировал Великий Шёлковый путь. Ничто не могло остановить мерную поступь его караванов. Мир потрясали кровавые войны и опустошительные эпидемии. Появлялись и исчезали целые народы и государства — и только великий караванный путь оставался вечным и неизменным…

Историк на какое-то время прервал своё вдохновенное выступление, и тут обнаружилось, что не все из нас, оказывается, оценили его по достоинству.

Кто-то, заранее похихикивая, спросил:

— А ишакам и верблюдам разрешалось на Великом Шёлковом пути превышать скорость в шестьдесят километров в час?

Ни единого ответного смешка! Даже Игорёк, Лёня и я, всегда готовые поддержать чужую шутку, в этот раз только поморщились. Как-то очень не к месту оказалась эта попытка принизить градус выступления нашего историка.

Стараюсь исправить чужую ошибку:

— А знаменитые разбойники, Габидулла Туржанович, на Большом Шёлковом пути были?

Мне теперь доставляет удовольствие отчётливо произносить имя и отчество нашего преподавателя истории. И разве мой вопрос — не по делу: была ли в истории человечества хоть одна большая дорога без своих легендарных разбойников.

Габидулла Туржанович подтвердил: на Великом Шёлковом пути хватало места не для одной такой фигуры.

— … Одним из самых знаменитых среди них был Успан, который промышлял на той части Великого Шёлкового пути, которая проходила по территории нынешнего Казахстана. Награбленного им было так много, что он устраивал в разных местах схроны, где оставлял золото и драгоценные камни.

Ах, какая тема, какая тема! Наша, наша!

Лёня тут же спрашивает:

— Габидулла Туржанович, Успана поймали?

— Про Успана можно сказать как про Ходжу Насреддина. Все властители по очереди хвастали, что топили его, отрубали ему голову, сажали на кол, вешали, сдирали с него кожу… Достоверных сведений о том, что Успана действительно когда-нибудь поймали, нет.

Игорёк спросил так тихо, будто хотел утаить свой вопрос от всех, кроме Габидуллы Туржановича:

— А его схроны с драгоценностями? Что с ними стало?

— А большинство этих схронов с драгоценными камнями и золотом превратились в клады. И по сей день их разыскивают. Некоторые из них даже получили собственные имена.

И тут же будто не сам я, а кто-то из меня — без спроса, не моим, хриплым голосом спрашивает:

— Габидулла Туржанович… а возле Аральска… возле нашего Аральска не может быть ещё не найденных кладов Успана?

Не сомневаюсь: есть неведомые нам силы, которые порой прямо-таки подталкивают нас совершать действия, ещё мгновения назад даже не прогнозируемые нами. И подталкивают не просто так. В этот раз, подталкивая меня задать такой вопрос, эти силы, конечно, знали, что историк ответит так, что я, Игорёк и Лёня должны будем подпрыгнуть от неожиданности.

— Один из самых богатых кладов Успана получил название «Золотой Казан». И, как гласят легенды, этот клад до сих пор находится на одном из островов Аральского моря…

Но, оказывается, мы трое уже неплохо владели собой — никто из нас троих не вскрикнул, не вскочил из-за парты от мгновенной догадки.

…После школы, немного отойдя от волнения, подводим итоги сегодняшнего урока истории. «Как гласят легенды». Чаще всего, гласят они, гласят веками и тысячелетиями, да так ничего и не «выгласят». Достоверность такой информации, увы, зачастую бывает такой же, как у ОБС — «одна бабка сказала». Но «как гласят легенды» из уст Габидуллы Туржановича Туржанова — это совсем другое дело. Это теперь для нас — «следствием установлено».

Теперь мы знали — как нужно соединять те линии. Да, это — береговая линия Аральского моря.

Тем, у кого нет того, что есть у нас, тем эта информация — «на одном из островов Аральского моря» — это всё равно, что «на одном из континентов». В Аральском море — десятки островов. Перелопатить хотя бы только один из них — например, огромный Кокарал — задача непосильная. А Барса-Кельмес, а остров Возрождения? Да и кто тебя пустит на тот же остров Возрождения? Там, поговаривают, такие секретные делишки делаются во имя укрепления могущества родины, что без противогаза, комплекта химзащиты и заверенного нотариусом завещания и на пушечный выстрел лучше к этому острову не приближаться.

…Ни единого намёка хоть на один из больших островов, которые отмечены на официальных картах Аральского моря, не было на нашем куске ковра. А были только те три точки, к которым мы уже приглядывались. Они тут есть — в этом теперь никаких сомнений. И они находятся на месте, не с бухты-барахты выбранном ткачами этого ковра. И мы поняли, наконец, что они означают. Осталось дождаться совсем уже скорых каникул.

5. ТАМ

Ну, вот и каникулы. Можно начинать поиски нашего клада. Нашего-нашего! Ничего не своровали, никого не обидели и не обманули. Судьбой нам подарен этот шанс. Неоднозначная репутация у этого дарителя, но нам-то чего капризничать.

Что такое настоящий клад?

Общими творческими усилиями корифеи приключенческой литературы давно составили соответствующий рейтинг. Самый высший сорт клада — это клад, зарытый на необитаемом острове. По этой позиции никогда не возникало споров даже в читательских кругах тех государств, от которых ближайший остров находится в тысячах километров. Хороши также клады в пещерах. Клад в пещере, да если рядом с ним лежит ещё и парочка скелетов, сцепившихся друг с другом, — такой клад по праву занимает место сразу за кладом на необитаемом острове. Следом, пожалуй, можно поставить клад в подвале старого замка. Особенно хорош такой клад, если вокруг него всё время вертится привидение, встреча с которым — если не верный кердык для посягающего на тот клад, то хотя бы такой кондрашка, после которого бедолага даст себе зарок и на пушечный выстрел никогда больше не подходить к подвалам… Все остальные клады значительно проигрывают первым трём призёрам. Правда, некоторые упрямцы до сих пор считают, что, например, клад в потрёпанном пыльном саквояже, найденном на чердаке пошедшего на слом бывшего купеческого дома и доверху набитым золотыми столовыми приборами, — что такой клад можно поставить в один ряд с небольшим кладом в подвале старого замка, если там не водится привидение. Ставить его в один ряд с кладом на необитаемом острове — да что вы! На это ни у кого язык не повернётся). Так можно договориться до того, что и полпуда медяков в ржавом ночном горшке, выкопанном на огороде, — что и этот металлолом можно поставить в тот же ряд. Хотя, порой, нашедшие и такие низкосортные клады умудряются от избытка чувств или в обморок бухнуться, или наделать каких-нибудь непоправимых глупостей — например, сразу нести сдавать этот клад государству, даже не проверив как следует содержимое того горшка, — а вдруг там, на дне, кроме медяков, есть что-то такое, что правильнее было бы и себе оставить. Случаются, наверное, и оба несчастья — и обморок, и дурацкий поступок. И если сначала — дурацкий поступок, а только потом, как его последствие, — хорошенький обморок, то тут, как говорится, и поделом тебе — нечего от подарков судьбы отмахиваться.

Нет-нет, что бы там ни говорили, а клад на необитаемом острове — это самая высшая форма кладов, и настоящий их знаток и ценитель всегда отдаст предпочтение такому. А если это ещё и не огромный остров, а совсем небольшой, отмечаемый далеко не на всех картах Аральского моря, — то кладоискательство уже не выглядит таким безнадёжным мероприятием, каким оно казалось нам до того, незабываемого, урока истории.

И мы знали теперь — что это за островок.

…— Плывём? — спрашиваю я, не сомневаясь в ответе.

— Плывём! — хором ответили Лёня с Игорьком.

Уже не раз прикидывал про себя (а, может, не только я, но и Лёня с Игорьком такими прикидками занимались): есть ли «младший брат» в нашей группе — тот, кого два «старших брата» берут в свою компанию только по доброте душевной? Все прикидки давали одинаковый результат — нет среди нас «младших братьев». Я, как ни крути, — наследник тайны, хотя в этом никакой полезности для остальных членов группы уже нет — они теперь эту тайну не хуже моего знают. Моя настоящая полезность в том, что мне проще всех найти транспортное средство, которое нам понадобится. Я могу попросить лодку с подвесным мотором у своих соседей, многодетной семьи Глик, и быть уверенным, что мне её дадут.

С этой семьёй у природы вышла какая-то осечка. Ведь по её законам в любом сообществе, и семейном тоже, все, как один, не могут быть добряками. Даже если в том сообществе всего-то три-четыре человека. А тут вот такой феномен — все девять… Каждый раз, при нарождении в этой семье ещё одного ребёнка, можно было предполагать, что уж вот этот точно станет отъявленным жмотом. Фигушки! И этот уже с малолетства готов был поделиться чем угодно и с кем угодно. На радость и в пример окружающим была создана природой эта удивительная семья.

Но всё-таки в любой группе должен быть… как это называется в социологии? Неформальный лидер? В нашей группе неформальным лидером будет Лёня Малеев. Что, разумеется, не будет подтверждаться никакими письменными или устными приказами и распоряжениями. Что даже обсуждаться никак не будет. А вот станет и всё — хочет он этого или нет. Уж таким уродился Лёня — с раннего детства обязанный быть руководителем любой группы, которую он сам организовал, в которую его пригласили, или в которую… Или в которую его, скажем аккуратно, угораздило попасть. Семья и школа не всегда одобряли состав и увлечения компаний, в которые попадал Лёня.

А Игорёк… А Игорёк первым понял и твёрдо заявил: «На этой ковровой карте — Трёхгорка, пацаны…» И много ещё полезного может придумать Игорёк в нужный момент. Есть у него такие способности. А моменты, когда надо будет ещё о чём-то догадываться и что-то придумывать, у нас обязательно должны будут случаться. Какое же это кладоискательство, если тебе на каждом шагу не придётся решать какие-то задачи, преодолевать какие-то препятствия. Тут, если найдёшь сразу, не будет той радости, которая охватит тебя, когда ты, весь в синяках и шишках, наткнёшься, наконец, на заветные сокровища.

Больше никого нам и не надо. Пусть мы ещё и не вошли в полную мужскую силу, но едва ли Золотой Казан окажется для нас слишком большим и неподъёмным. Да и станем ли мы его с Трёхгорки куда-то в Аральск переправлять. Зачем? Где там его прятать? Будем прямо там, на Трёхгорке, полными пригоршнями черпать драгоценности из Золотого Казана по мере надобности. Меру надобности будет диктовать жизнь.

Мы уже понимаем иронию и сами худо-бедно владеем этим инструментом. Понимаем, с какими пока интонациями в голосе мы можем себе позволить «черпать драгоценности полными пригоршнями». И всё-таки, всё-таки…

И всё-таки не всегда ироничными были те интонации — а вдруг действительно найдём?

…Данилыч не раз говорил нам, что острота предстартового волнения — верный показатель важности того, чему даётся старт. Тогда очень сомнительно, что кому-нибудь из нас придётся ещё хоть раз в жизни затевать что-то более важное. Предстартовое волнение было будь здоров.

… В ясную погоду с берега аральского рейда Трёхгорку можно разглядеть на самом горизонте. Но вот сколько до этого острова километров — этого никто нам толком не смог сказать. 30? 40? 50? Разумеется, мы, из осторожности, не могли опросить многих и быть очень настойчивыми. Из тех, кого спрашивали, на Трёхгорке не был ни один. Ни один не смог даже назвать человека, который там бывал. Но все сходились в одном — людям там делать абсолютно нечего.

…Большим успехом советской промышленности стала дюралевая лодочка «Казанка». Красива, прочна. А лететь над водой ей позволяет ещё одно достижение социалистической промышленности — подвесной мотор «Москва-10». Под 5-сильной «Стрелой», прежним высшим достижением в этой области, ни одна лодка глиссировать не могла. Правда, знатоки говорят, что «Москва-10» — точная копия какого-то заграничного мотора. Но у знатоков всегда так. У них всё, что, якобы, создано в СССР, — всё это содрано с заграничных образцов. «Даже Т-34 и АК-47?» — спросил я как-то одного такого знатока, с которым часто встречался в библиотеке «Рыбника». «А ты как думал!» — ответил он с такой убеждённостью, будто лично стырил из секретных зарубежных сейфов чертежи прототипов Т-34 и АК-47.

…Летим на «Казанке» к Трёхгорке.

Я — на руле. На переднем сиденье лодки расположился Лёня с биноклем на груди. Время от времени он внимательно осматривает всё вокруг. На средней банке — Игорёк. Исполняет самые известные дворовые песни Аральска, стараясь хотя бы иногда перепеть мотор.

Ровный гул мотора — что может ещё больше ласкать слух тем, кто доверился этому мотору на каком-то важном отрезке своей судьбы. А с каким, наверное, волнением должны прислушиваться к звуку моторов те, которые жизнь свою доверяют тем моторам. Лётчики, например.

Полный штиль. Вода перед нами — голубое зеркало. За нами его поверхность гнут волны от нашей несущейся «Казанки».

По-моему, самый виртуозный летун на планете — муха. Но и чайка может закладывать такие пируэты, что залюбуешься. А вот мартын против неё тяжеловат. Всё равно, что бомбардировщик против истребителя.

Пролетела и села где-то вдалеке стая лысух. Эти, в отличие от чаек и мартынов, летают целыми эскадрильями. Лёня даже не смотрит в ту сторону — мы не на охоте, не погонимся за ними.

…Ну, вот и подплываем к Трёхгорке. Посмотрим на часы. Если средняя скорость нашей лодки — километров двадцать в час, то проплыли мы километров 35–40. На лодках так далеко в море от Аральска никому из нас отплывать ещё не приходилось.

Оказывается, Трёхгорка — это не только три горы. Мы уже видим на острове и немалые участки с равнинным рельефом. И место, где можно будет вытащить нашу лодку на берег, — прямо по курсу.

…Прибыли — привет, Трёхгорка!

Подняли мотор, вытащили лодку на берег, осмотрелись.

…Ну-ка, ну-ка, и где тут выложенная из приметных камней стрелка, указывающая на тот баобаб, под могучими корнями которого… Ну да, какие тут ещё баобабы? Если бы не эти три горы, то пейзаж точно такой, как под Аральском — блёклая равнинная пустыня с редкой, чахлой, малорослой растительностью. Да и называть эти три песчано-глинистых образования не бог весть какой высоты горами — незаслуженный комплимент для них. Но мы не станем обижать Трёхгорку — пусть они по-прежнему будут для нас горами.

Тогда где тут стрелка, указывающая на тот куст верблюжьей колючки, под которым схоронен легендарный клад Успана?

Нет, не найдём мы такой указующей стрелки. Никаких знаков мы не найдём. Даже если и были такие когда-то, то века, конечно, надёжно их стёрли.

А как тогда нам быть? Куда направить свои алчущие взгляды?

У Игорька уже родилась нужная идея:

— Так, пацаны, включаем интуицию, шестое чувство, третий глаз.

Лёня не против идеи, но как технически она реализуется:

— А как это всё сразу включить — интуицию, шестое чувство, да ещё и третий глаз?

Я бы довольствовался и малым:

— Ты, Игорёк, скажи, как нам хотя бы одну только интуицию у себя разбудить?

Игорёк объясняет:

— Для этого надо постараться уйти глубоко в себя. Медитацией называется такой уход. Лучше всего, если в конце медитации в транс получится войти.

У нас с Лёней до этого никогда не было попыток уйти в себя так глубоко, чтобы получить на выходе то, что хотя бы с большой натяжкой можно было назвать трансом. Но раз надо, значит, надо.

Постояли с прикрытыми глазами, сложив перед собой руки. Потом по настоятельной рекомендации Игорька сели на колени и произвели серию быстрых поклонов с обязательным касанием лбом земли. По его же команде вот так, на коленях, вместе поворачивались в следующую по часовой стрелке сторону света, — вдруг какая-то из них более других поспособствует глубокому уходу в себя.

Нам с Лёней ничто не поспособствовало. Перемигнувшись, мы прекратили бесполезные телодвижения.

А вот Игорёк медитировал не понапрасну. В транс он, похоже, тоже не вошёл — ни дёргаться не стал, ни глаза на лоб закатывать, ни пена у него изо рта не пошла. А что это за транс, если у человека глаза на лоб не лезут, и пена у него изо рта не идёт? Но вдруг, вытянув вперёд руки и лишь иногда приоткрывая глаза, он встал с колен и резво пошёл в только ему понятном направлении. Обделённые не только шестым чувством и третьим глазом, но даже самой завалященькой интуицией, мы с Лёней покорно пошли за своим поводырём.

Через какое-то время он остановился, снова на время ушёл в себя и потом уверенно показал: «Во-о-н к той горе надо идти!»

Гора, назначенная Игорьком для содержания в себе или где-то рядом с ней клада Успана, находилась на другом краю Трёхгорки, дальше двух других.

Не так уж велик этот остров, не станем оплывать его, чтобы добраться до той горы. Побережём бензин, оставим лодку здесь, пешком пойдём. Лёня ещё раз внимательно осмотрел в бинокль море — ничего и никого не видно, никто у нас лодку не стащит. Такая прогулка и шансы найти клад увеличивает: вдруг интуиция, шестое чувство и третий глаз — вдруг весь этот кладоискательский инструментарий подвёл Игорька, и сокровища находятся не в той горе, а где-то на том пути, который нам придётся до неё протопать. Вот юркнет от нас в испуге ящерка, пригревшаяся на каком-то округлом булыжнике, — а то не булыжник окажется, а выступающий из-под земли упитанный бочок Золотого Казана. Мечтать на всю катушку любой из нас мог и без всякой медитации.

…Что бы там ни говорили про кеды, что нездоровая-де это обувь, а ничего удобней для того, чтобы искать на необитаемых острова сундуки, набитые драгоценностями, и прочие сокровища, человечество не придумало.

…А топать-то, оказывается, приходится, будь здоров! Решили, что на склоне своих лет, пописывая мемуары, дадим дружеский совет всем будущим кладоискателям: «Гора, в которой находится ваш клад, всегда окажется намного дальше, чем вы предполагали, когда решили шлёпать до неё пешком, так что запаситесь терпением».

У шестого чувства тоже есть срок годности? Оно тоже выдыхается? Или Игорёк просто устал раньше нас с Лёней? Он уже не так уверен в том, что мы на правильном пути.

Лёня эту неуверенность сразу почувствовал и предложил начать поиски с ближней теперь к нам горы. Ни я, ни даже Игорёк не возражали.

…Салям, гора! Ох и зададим же мы тебе кладоискательского жару, если заметим тут что-нибудь интересное!

Мы с Лёней вопросительно смотрим на Игорька: что подсказывает ему угасающая интуиция — каким местом горы нам особенно заинтересоваться?

Нет, ничего уже она ему не подсказывает. Нашему поводырю требуется какая-то передышка, прежде чем предпринять следующую попытку уйти глубоко в себя.

Лёня берёт инициативу на себя:

— Давайте сначала повертимся у её подножия. Может, что и заметим…

Что ж, давайте повертимся.

Разбрелись.

Довольно долго бродили мы у подножия этой горы, внимательно глядя и по сторонам, и себе под ноги. Нет, ничто нигде не сверкнуло, не блеснуло.

И что теперь?

И тут обнаружилось очень интересное — никто из нас не смог бы толком сказать: а плывя на Трёхгорку, что мы хотели здесь делать? То есть, как мы намерены были здесь действовать. Ведь не рассчитывали же мы действительно на то, что, только ступив на берег острова, сразу наткнёмся на какой-то указующий знак. Или что к Золотому Казану нас приведёт прозревший третий глаз кого-то из нас. И уж вовсе смех и грех, но ни один из нас, надеясь на двух других, не взял с собой лопату.

— Ну и что будем делать? — Лёня не хотел сразу становиться командиром, приказы которого выполняются без обсуждений.

Я посмотрел на часы и красноречиво постучал по ним. Глики, конечно, — добрейший народ, но и мы должны совесть иметь. Не ночью же возвращать лодку и мотор.

Пошли назад.

…Берег с лодкой был уже недалеко, как Лёня вдруг остановился, всматриваясь во что-то. Остановились и мы с Игорьком. Проследили за направлением взгляда Лёни — это «что-то» находилось в стороне от нас, метрах в семидесяти.

Да, пожалуй, это нечто чужеродное в островном пейзаже.

Что же это такое — с такого расстояния невозможно было разглядеть. Но и отсюда можно было понять: это не может являться естественным элементом природы Трёхгорки. В пустыне такое не растёт.

Подошли.

Хоть и очень грубой по форме, какой-то допотопной, покрытой толстым слоем всяких наслоений была эта выступающая из-под земли часть чего-то целого, но других мнений быть не могло — это часть лапы якоря. И судя по её величине, сам якорь должен быть весьма немалым по размеру и весу. Не лодочным был этот якорь.

Обошли, потрогали. Руками чуть разгребли вокруг. Нет, до основной части якоря так просто не доберёшься.

Непонятен возраст этого «ископаемого». Десятилетия? Века?

Земля со временем засосала этот якорь, или он специально был зарыт вот так, оставаясь какой-то своей частью видимым? Когда ищешь клад, ты хоть что готов принять за ориентир. Что, если этот якорь как раз и оставлен как указатель? Такой знак и столетиям не просто стереть.

Прикинули, на что может указывать этот ориентир… Нет, ничего такого многообещающего, куда хотелось бы сразу бежать и проверить, — ничего такого в поле зрения не было.

А может, никуда и ходить больше не надо? Может, клад где-то прямо тут, рядом? Что, если он под этим якорем и лежит?

А ни инструментов нет, ни времени, чтобы покопаться. Ладно, покопаемся в следующий свой визит на Трёхгорку.

Прошлись немного вокруг — вдруг и почти засыпанный песком остов судна, которому принадлежал этот якорь, где-то рядом лежит? Нет, не видно ничего такого. Да, удивительно чужеродным телом выглядел этот якорь так далеко от берега.

Всё-всё, пора возвращаться. Быстрым шагом идём к лодке, размышляя вслух о странной находке.

У меня — никаких ответов на поставленный нам этой находкой вопрос:

— Кто же мог оставить здесь этот якорь?

У Лёни их не больше:

— И почему они отволокли его так далеко от берега?

Игорёк, как всегда, и на самые трудные вопросы старался найти ответ:

— Говорят, и в Аральском море бывали цунами. Какое-то деревянное судно выбросило далеко от берега, дерево сгнило в прах, а якорёк всё ещё держится…

Нам с Лёней никак не хотелось позволить даже цунами бросить тень на подозрительность якоря, и мы готовы были до конца отстаивать версию какого-то тайного умысла, с которым его отволокли так далеко от берега. Вот только в чём этот умысел?

Ладно, в следующий свой набег на Трёхгорку мы первым делом вокруг якоря покопаемся. А не найдём здесь ничего — всё-таки внимательней присмотримся к тому направлению, на которое он указывает. Нечего тут этому якорю делать, кроме как помочь нам найти Золотой Казан.

6. ЧУЖОЙ

… У старших — свои проводы. Отца Игорька коллеги провожают торжественно в актовом зале Араломорской противочумной станции, которой он отдал много лет жизни. Речи, напутствия, пожелания, воспоминания, памятные подарки… Он, как и мой отец, работал зоологом в «противочумке», а, значит, был из той социальной прослойки, которые «а ещё шляпы носят». В младших классах нам с Игорьком было порой обидно, что наши отцы — не пролетарии, не оплот родины, не правофланговые строительства коммунизма, и, значит, мы не можем гордиться ими так же, как, например, гордятся своими отцами дети сварщиков, слесарей и токарей судоремонтного завода. Может быть, эта одинаковая обида и сблизила в своё время нас с Игорьком. Но потом мы всё больше стали понимать, что те, которые «шляпы носят», зачастую бывают куда более достойными и полезными людьми, чем иные пролетарии, и, стало быть, нечего нам ходить с клеймом отверженных. Не будь в Аральске «противочумки» и наших отцов, то как бы ни полегли от эпидемий этой безжалостной болезни и пролетарии, и все другие строители коммунизма.

Неожиданно отца Игорька переводят в Саратов, в головную организацию противочумной службы СССР, и вся семья Кудряшовых переезжает туда.

Игорька провожаем мы, молодёжь.

А где ещё провести прощание с Аральским морем, как ни на Проходе? Пусть Игорёк перед отъездом в последний раз побудет там. Да и саратовской родственнице Кудряшовых, нашей ровеснице Маше, приехавшей успеть посмотреть на Аральское море, — ей тоже надо бы хоть разок посетить это легендарное место.

Среди одноклассников — только избранные. Те, которые и бывали на Проходе всегда вместе. Разделившись надвое, наша компания махнула туда на двух одинаковых лодках «Казанках» с одинаковыми подвесными моторами «Москва-10». Одну из них я, как всегда, выклянчил у Гликов, хозяином второй был Владимир Романенко, по кличке Тесак. Когда он успел стать близким знакомым Игорька — этот момент как-то прошёл мимо нас с Лёней. Тесак был старше нас, и не аральчанином по рождению. Отслужил срочную в «Урале» и после дембеля остался в этой воинской части на какой-то скромной должностишке вольнонаёмного. Конечно, не она помогла ему так быстро обрасти жирком достатка — приобрести лодку, мотор, мотоцикл «ИЖ» с коляской… Тесак отыскал своё место и в теневом бизнесе. Быстро стал одним из самых удачливых браконьеров Аральска, нашёл каналы для сбыта своей рыбы. И, похоже, Игорёк с помощью Тесака тоже начинал приобщаться к этой романтике.

Ура-а-а! Вот и Проход.

Сойдя на берег, Игорёк сразу стал совершать положенный в таких случаях киношный ритуал — широко раскинув руки, страдальческим взглядом осматривать всё вокруг, как бы желая навеки запечатлеть в своей памяти красоту родных мест; тяжело вздыхать; торжественно произносить всякие пошлости, положенные произносить, прощаясь с малой родиной…

Ну а я, хлопая его по плечу, стал произносить пошлости, положенные произносить в таких случаях провожающим:

— Не грусти, Игорёк! Не где-нибудь — в Саратове будешь жить. Настоящий большой город, не то, что Аральск. Театры, филармонии, стадионы, цирк…

— Волга-матушка, — добавил Лёня. — Без большой воды не останешься.

Быстро произведя все торжественные ритуальные телодвижения и произнеся все сопутствующие этим телодвижениям высокопарные речи, начинаем делать то, что и положено делать здоровой, безалаберной юности — болтать, соревнуясь, кто более удачно обратит в смешное всё происходящее за последнее время в школе, Аральске и во вселенной…

И сразу стало заметно, что сегодня среди нас есть чужой. По недоумевающим взглядам Тесака было заметно, что он не одобряет такое беспричинное, непонятное ему жеребячье ржание. Ладно-ладно, тебе, Владимир! Признаём, что браконьер ты знатный. Но на манеру общения нашу посягать не надо. Вот когда доживём до твоих стариковских двадцати пяти… или сколько там тебе — тогда, наверное, и мы будем недовольным ворчанием сопровождать всё происходящее во вселенной.

Лёня рекомендует Игорьку:

— Горсть родной земли не забудь с собой в Саратов прихватить. Вот прямо здесь, на Проходе и возьми её.

Да, зачерпнуть на Проходе горсть родной земли легче всего, но вот как раз для совершения этого торжественного ритуала это место кажется Игорьку не совсем подходящим:

— Бедноватый здесь, на Проходе, состав у родной земли — один песок!

Надя обнадёживает Игорька:

— Мы тебе его обогатим. Подсыпем в горсть песка пару чайных ложечек дроблёных ракушек.

— И столовую ложку толчёной слюды, — вспоминает Люда минерал, которого полным-полно совсем недалеко, на Обрыве.

Обогащаю родную землю и я:

— Добавим туда кизячка с самым ядрённым ароматом.

— И несколько «бычков», собранных около «Рыбника», — ставит Лёня точку в обогащённой рецептуре «родной земли».

Предложенную рецептуру Игорёк принимает:

— Вот это уже лучше, вот это — по-товарищески. А когда приготовите эту обогащённую горсть родной земли, прошу аккуратно уложить её в шёлковый кисет, на котором шёлковой же нитью надо будет вышить эти заветные слова — «Горсть родной земли»… — Игорёк подумал немного и всё-таки решился: — Люда, успеешь до моего завтрашнего поезда сшить для меня такой кисет?

Ах, какие взгляды всех на всех, каждого на каждого! Чего только нет в этих взглядах. Но вот ожидаемого Игорьком взгляда — обещающего взгляда Люды — всё не было и не было. Уже неплохо зная её, я был почти уверен, что Игорёк и не дождётся такого взгляда.

Общее молчание вот-вот начнёт угнетать.

Может быть, так прийти Люде на помощь — попытаться заболтать эту тему?

— Ладно, ракушки, слюду и «бычки» легко найти. А вот так ли легко будет отыскать главный компонент для аромата «горсти родной земли» — качественный кизячок. До твоего поезда, Игорёк, едва ли успеем такой отыскать. Вот найдём потом его богатые залежи, приготовим, не торопясь, эту горсть, и в какой-нибудь подходящей таре тебе её пришлём. Заранее приготовь в Саратове заветный уголок, в котором ты будешь хранить эту реликвию.

Лёня возражает против предполагаемого места хранения реликвии:

— Какой ещё уголок! Под подушкой её надо будет всё время держать. И каждый раз перед сном со слезой на глазах вдыхать ароматы малой родины.

— Особенно — её главный аромат, — Люда одобряющей улыбкой отдаёт должное предложенному мной главному ингредиенту «родной земли».

— Ой, выветрится он быстро, этот главный аромат нашей малой родины, — смеётся Надя. — Придётся регулярно досылать в Саратов всё новые порции его носителя.

Давай-давай, девчата, тоже приобщайте Тесака и гостью Аральска к нашему стилю общения.

Игорёк стиль нашего общения, по-прежнему, поддерживал, но его взгляды на нас с Лёней говорили, что он предпочёл бы держать в Саратове в заветном уголке или под подушкой даже не вышитый Людой кисет с горстью родной земли, а шкатулку с полновесными горстями драгоценностей. Наши с Лёней ответные взгляды успокаивали: да не переживай ты, Игорёк. Найдём — разве мы забудем о твоей доле? Мы в неё ещё и от своих долей подсыпем — за твои там, в Саратове, нервные переживания.

Только нам троим были понятны эти короткие перегляды.

…Ага, а кто это так лихо несётся по Проходу в нашу сторону? Но как только мы замечаем, что это не «Казанка», а куда больший «Прогресс», и не под 10-сильной «Москва-10», а под 25-сильным «Вихрем-М», то понимаем: да это же сам старший рыбинспектор Аральска Ветрин. Только у него во всём Аральске такая лодка и такой мотор.

Заметив на берегу нашу компанию, рыбинспектор направляет свою лодку в нашу сторону. Тесак тут же встаёт и начинает нарочито угодливо улыбаться и кланяться.

— Никаких сетей у меня в лодке нет, товарищ инспектор, честное пионерское! — сразу заявляет он Ветрину, когда тот подходит к нам.

— Знаю я твоё «честное пионерское», Романенко. Показывай, что у тебя в лодке!

Сетей в лодке у Тесака действительно не было, чего ему было сегодня таскаться с ними, если весь день предполагалось провести на Проходе.

Про вторую лодку Ветрин только спросил:

— Гликовская?

— Да, — подтвердил я.

В эту лодку Ветрин даже и заглядывать не стал — знал, что ни я, да и никто другой в Аральске ни за какие коврижки не пожелает скомпрометировать Гликов.

Когда Ветрин на своей лодке стал отплывать, Тесак вытащил из своей сумки… это был даже не просто нож, а здоровенный тесак. И когда рыбинспектор отплыл подальше, Романенко стал открыто показывать, как будет перерезать тому горло. «Перерезав», вытер тесак от воображаемой крови о плавки, вытащил из сумки небольшой точильный брусок, демонстративно подправил «притупившийся» клинок и удовлетворённо посмотрелся в него, как в зеркало. Не за эту ли заботу о своём оружии и получил Тесак свою кличку?

Девушек передёрнуло. Пожалуй, не самого удачного учителя романтики выбрал для себя Игорёк. Но сейчас Тесак был вроде бы в нашей компании, да и рыбинспектор Ветрин для нас — далеко не мама с папой, чтобы броситься защищать его достоинство. Было и у меня с Лёней несколько не очень наваристых попыток порыбачить, нарушая законы родины.

…Надя первой нашла нужную тему для разговора, которым удобно было «забить» тяжёлую сцену. Обращаясь к саратовской гостье, нарочито строго потребовала:

— Ну-ка, Маша, сейчас же соглашайся, что Аральское море — лучше всех морей на Земле!

Правильная тема, Надя! Вот эту тему мы всегда готовы поддержать.

То, что Аральское море — лучше всех морей на Земле, — отступников от этой веры в Аральске быть не могло. Приезжие — те да, те начинали порой выражать сомнения. А Эгейское? А Тирренское? А Адриатическое? А Восточно-Китайское и Саргассово?.. Если придерживаться таких еретических заблуждений, то лучше вообще объезжать Аральск стороной. Но коли уж вы всё-таки заглянули к нам, то не надо отстаивать эти заблуждения вслух. Не надо, например, громко и глумливо сравнивать глубину Аральского моря с глубиной Марианской впадины. Ведь если глумление будет продолжаться очень громко и очень долго, то тебя могут притопить и заставить хорошенько нахлебаться и там, где воды всего лишь по колено.

Да, наибольшая глубина Аральского моря — всего 68 метров. Возможно, какой-нибудь эстет (по-моему, именно это слово уместно здесь употребить), тонущий в Марианской впадине, будет испытывать более сильные чувства, чем те, которые он бы испытывал, погружаясь на какие-то жалкие, на его аршин, 68 метров. Но в Аральске эстеты не водились. А если и водились, то, приступая к утоплению, они сразу переставали быть эстетами и становились простыми людьми. А простому человеку всё равно, где тонуть. И ещё неизвестно, кто громче возопит — тот же эстет перед погружением на глубину 11 километров, или простой человек, готовясь к утоплению всего лишь на 68-метровой глубине.

…А Маша, оказывается, и без всякого нажима сразу прониклась уважением к нашему морю. Оказывается, и знала она о нём то, чего и мы до сих пор не знали.

— А кто из вас, ребята, скажет, какие раньше названия были у Аральского моря?

Мы, коренные жители Аральска, наморщили лбы, стараясь припомнить таковые. Увы, оказалось, что и припоминать нечего. Только Надя неуверенно высказала предположение:

— Синее море?

— Да, Синим Аральское море тоже называлось, — подтвердила Маша.

Вот те на! А я и не знал, что когда-то Аральское море называлось Синим. Почему же не закрепилось навеки такое симпатичное и так подходящее нашему морю название? Почему этот цвет сейчас вообще нигде не задействован? Белое, Жёлтое, Красное, Чёрное — что, эти цвета больше подходят к морям? Ну и ладно. Теперь, случись такой референдум, мы бы ещё подумали — а стоит ли переименовывать наше море в Синее? Для нас и Аральское — краше всех морей на Земле.

— У Аральского моря было много названий, — каждым новым словом стала щёлкать нас по носу Маша: — Антиохово, Большое, Западное, Северное, озеро Дженда, море Сыра, Хивинское, Ургенчское, Хорезмское…

Надо же, как хорошо подготовилась девушка к поездке в Аральск! Стали бы мы перед экскурсией в Саратов выведывать все прежние названия Волги?

…— Солёное море, Ворокуша, Селевкидомо море, Оксийское море, Джайхунское море, Курдун море, Джурджанское море, Гурганджское море…

Даже общепризнанная всезнайка нашей школы Роза Есмурзаева, мобилизовав все свои 250, или сколько там у неё этих пунктов айкью, не приведёт, наверное, столько названий нашего моря, сколько их знает эта заезжая барышня. И как она, на удивление правильно, выговаривает слова, в которых и мы, жители Азии, будем спотыкаться на каждом слоге — «Джурджанское», «Гурганджское»… А не обернётся ли это зазнайством? Не пора ли нам предупредить такое печальное развитие событий? Не пора ли показать Маше, что и в её познаниях об Аральском море найдутся зияющие бреши?

Мы не раз уже убеждались, что какой бы богатой общей эрудицией не обладал человек, живущий вдалеке от Аральского моря, а вот о обитателях его вод он знает столько же, сколько об обитателях Марса… ну хорошо, пусть всё-таки немного больше, чем об обитателях Марса.

Игорёк, Лёня и я уже проводили несколько таких показательных уроков с приезжими эрудитами.

В этот раз начинает Лёня:

— Не знаем, какого размера чудовища водились в Антиоховом море, но и в Аральском водятся такие существа, что, например, у Обрыва далеко от берега лучше не заплывать.

Я продолжаю:

— Да ладно тебе, Лёня, пугать людей! Ну, какого размера была та акула, что гналась неделю назад за нашей лодкой? Метра четыре? Ну, пусть — пять. В Антиоховом море, наверное, всё же покруче были чудовища.

Глаза Маши начинают округляться:

— Догнала?

Игорёк успокаивает свою саратовскую родственницу:

— Отстала. На длинных дистанциях акула проигрывает лодке с подвесным мотором.

— А если бы догнала?

Лёня объясняет, как следует поступать в таком случае:

— Тут надо уметь так маневрировать, чтобы к борту её не подпускать, чтобы она не смогла выдернуть кого-нибудь из лодки. А если акула всё-таки подплывёт к борту, то руками поменьше размахивать. А лучше всего держать их подмышкой.

Только на полпути Маша остановила это инстинктивное движение — спрятать ладони подмышкой.

— Так ваши аральские акулы… Они что… Они, как увидят человека, так сразу?..

Мы, трое, как по команде, разводим руками: что же, мол, вы, миленькая, хотите: пятиметровые акулы бычками не питаются, они что в Карибском, что в Аральском морях — те ещё людоедки.

Маша даже чуть заёрзала на песке, как бы отодвигаясь подальше от берега:

— А здесь, на Проходе? Здесь они тоже на людей охотятся?

Моя очередь:

— Нет, на Проход они не заплывают. Здесь хозяйничает Темир-Жак.

— Кто это?

Кто такой Темир-Жак — это объясняет Игорёк:

— Крокодил. А Темир-Жак с казахского переводится как Железные Челюсти.

— Ой, а я и не знала, что в Аральском море крокодилы водятся… Я, признаться, и про акул ваших ничего не слышала…

Ах, какие большие глаза может сделать удивлённая девушка. Вот мы и хотим тебе, Машенька, показать, как мало ты ещё знаешь о нашем море. И что, погружаясь в любые моря, куда полезней для здоровья знать, водятся ли в них акулы, крокодилы и прочие опасные зверюги, чем помнить все прошлые названия этих морей.

— А он… Этот Темир-Жак…Он тоже за людьми гоняется?

Лёня решает, что хватит с доверчивой, симпатичной девушки наших страшилок:

— Нет, Темир-Жак — почти ручной.

Иногда полезно и поперечить друг другу, чтобы никто из нас тоже не зазнался, считая себя первым номером в любой полемике. Поперечу-ка я Лёне:

— Ага, ручной! А кто недавно Коле-Чердаку все пальцы на правой руке оттяпал. Это когда Коля на спор хотел Темир-Жаку шалабанов по лбу надавать.

Лёня гнёт своё:

— Если бы Чердак и мне попытался шалабанов по лбу надавать, я бы ему тоже что-нибудь откусил. Темир-Жак без причины никого не обидит. Да и обленился он совсем последнее время, даже рыбу перестал ловить.

Маша никак не припомнит, что же ещё может входить в рацион крокодила, кроме рыбы, которую он уже не ловит, и пальцев Коли-Чердака, которые никак не могут стать регулярным блюдом.

— Если этот ваш Темир-Жак — почти ручной и почти не ест рыбу, то чем же он питается?

Про питание Темир-Жака — Игорёк:

— В этом он неприхотлив, как собачка. Чем народ его побалует, тем и питается.

Напоминаю, что есть и капризы у нашего ручного крокодила:

— Но всё-таки больше всего Темир-Жак любит пирожки с повидлом…

Тут уж крепившиеся до этого Надя с Людой не выдерживают, сначала прыскают в кулачки, а потом заливаются громким смехом.

Надя дезавуирует (подойдёт это словечко?) наши попытки сделать Аральское море не менее богатым всякими людоедскими чудовищами, чем Антиохово:

— Да не слушай ты их, Маша. Они могут такое наговорить! Они и нас с Людой иногда заставляют поверить в свои сказки.

Тут рассмеялась и Маша — и облегчённо, и благодарно за весёлый розыгрыш, без всякой обиды за него.

А вот Тесак, всё время с каким-то угрюмым недоумением слушавший нас, вдруг сердито сказал:

— Ну, вы тут и замутили со своими акулами и крокодилами!

Ладно бы это была запоздалая реакция человека, который не сразу оценил неплохо сыгранную кем-то сценку, — реакция, в которой слышатся извинения за это запаздывание с аплодисментами актёрам. Нет, в этой злой реплике слышалось негодование взрослого пахана на своих молодых шестёрок: как же, мол, вы посмели не предупредить меня заранее, в каком стиле будете говорить, я ведь тоже развесил уши.

— «Замутили»! Не мог другого слова подобрать? — резко не одобрил такие «аплодисменты» Тесака Лёня.

— А мне что, у тебя разрешения надо спрашивать, какие слова употреблять?

— Можно и своей головой подумать, прежде чем вякать что-то.

— У тебя какие-то претензии к моей голове?..

Взрывоопасной у нас становилась обстановка. Барышни накуксились.

Если конфликт не погасить в самом начале, Лёня не посмотрит на то, что Тесак старше его, и не за тем может остаться последнее слово.

Двоякое положение Игорька в нашей компании обязывает его первым попытаться разрядить обстановку:

— А давай, мужики, проверим, наконец, — чья лодка всё же быстрей, — и он тут же решительно направляется к нашим стоящим рядом «Казанкам».

Можно было придумать что-то лучшее? Едва ли. Прямые призывы к примирению и в детсаде не всегда действенны. А такие призывы к двум сильным, решительно настроенным парням всегда получаются слюнявыми, и, скорее, ещё больше раззадоривают их, чем примиряют.

Молодец, Игорёк! Быстро придумал, как, не ущемляя самолюбия ни Лёни, ни Тесака, развести их по углам ринга. Ну, а после гонки они, может, и вовсе сойдут с него.

Ещё когда плыли на Проход, хотели их устроить. Но с девушками на борту не стали этого делать. Вот и хорошо, что этот метод примирения остался в запасе.

Никто этого и обсуждать не собирался: и так понятно, что на одной лодке будут Тесак с Игорьком, а на другой — мы с Лёней.

Возвратимся в городскую бухту и начнём дистанцию так близко от военной пристани, как только позволят стоящие на ней матросики-часовые. А чего им не позволить — тоже ведь, наверное, будет интересно посмотреть за гонкой. От военной пристани рванём до Прохода, а потом и по нему сиганём, на потеху многочисленным зрителям. Финиш — в самом конце Прохода, напротив стоящего там бакена.

Не спеша, но и не давая вырваться друг другу вперёд, поплыли к военной пристани. Сидящие в обеих лодках за рулём Лёня и Романенко стараются не смотреть друг на друга. Мы с Игорьком приветственными жестами и криками компенсируем недобор дружелюбия между соревнующимися экипажами.

Подровняли наши лодки на воображаемой стартовой линии. Девушки были уже в воде, недалеко от берега. Надя посмотрела, не переплывает ли кто-нибудь Проход и махнула рукой — «Старт!»

Одинаковые «Казанки», одинаковые моторы «Москва-10». Два человека в одной лодке, два — в другой. И всё-таки лодка Тесака понемногу обгоняла нас.

Интересно, и у меня, как у Лёни, скривилось от досады лицо?

К началу Прохода наше отставание составляло уже корпуса два, а то и три.

По Проходу, по умолчанию, надо было плыть по его середине, по фарватеру, не тревожа купающихся у его берега.

Слыхивали мы, что «дураки на дорогах» — это и про Романенко тоже. Любил он на своём мотоцикле погонять по аральским тротуарам, особенно, если по ним в это время прогуливались аральские барышни. Но, видно, «дурак на дороге» обязан подтверждать свой диагноз во всех средах — на земле, на воде и в воздухе.

Пользуясь своим нарастающим отрывом, Тесак мог позволить себе вот так неожиданно вильнуть к берегу.

…Люда сама успела выскочить из воды. Машу вытолкнула Надя. А вот с ней, с Надей, что? Лодка Тесака на резком вираже всё-таки чуть задела её?..

… Когда в руках у одного — тесак, а у другого — металлическое, с острой лопастью, весло «Казанки», самое правильное — повиснуть на их плечах. И хорошо, когда есть, кому повиснуть. На Лёне висел я, на Тесаке — Игорёк. И не понарошку висели — не позволили стряхнуть себя с плеч.

…— Нет, Игорь, теперь я поеду в этой лодке! — решительно возражала Маша своему аральскому родственнику, когда он вновь и вновь приглашал её сесть в лодку Тесака, в которой она сидела на пути к Проходу…

… Поезд увозил Кудряшовых в Саратов на следующий день. На вокзале Игорёк с каким-то очень уж повинным видом признался нам с Лёней, что окончание вчерашнего дня почти не помнит, так они напились с Тесаком.

… Махая прилипшему к окну отъезжающего вагона Игорьку одной рукой, Люда другой взяла меня под руку и прислонила головку к моему плечу

7. ТИХА

«В разлуке три четверти тоски выпадает на долю остающихся, уходящему же остаётся всего одна четверть…» — так распределял Ходжа Насреддин это чувство между теми, кто расстаётся. Легендарный пройдоха много странствовал по белому свету, знал, что говорил.

Но вот в нашем случае, наверняка, случилось наоборот. Да и только ли всего три четверти тоски достались Игорьку?

Если и появится у него когда-нибудь заветная шкатулка, под завязку набитая драгоценностями, — не ему укутывать Люду в норковые шубки, не ему устилать её ложе лепестками роз, не ему купать её в шампанском, не ему катать её в роскошных двухместных кабриолетах… Что там ещё в этом джентльменском наборе миллионеров? Только мне выпадет это счастье?.. Но-но, юноша! Как рекомендовал тот же Ходжа Насреддин, тут надо, хотя бы из суеверных соображений, уложить ковёр нетерпения в сундук ожидания.

А что касается драгоценностей, то в этом, я уверен, мы с Лёней единомышленники: если не будет то золотишко и драгоценные камешки делиться ровно на три части, тогда чуть большая часть обязательно достанется Игорьку…

Нет, всё-таки не удаётся мне надёжно спрятать ковёр нетерпения в сундук ожидания. Надо как-нибудь показательно осмеять перед зеркалом все свои драгоценные прожекты и себя самого. Осмеять с чувством, с надлежащими ужимками, гримасами, уничижительными репликами в свой адрес.

Увы, нелегко сладить с такими фантазиями — показательное осмеяние себя перед зеркалом получилось так себе. Никакие ужимки, гримасы и уничижительное, с матерком даже, самобичевание так и не смогли в итоге начисто согнать с моего лица печать самоуверенности: «Не заморачивайся, всё будет хорошо!» А у Лёни такая печать, по-моему, и вовсе никогда не сходит с его лица. Вот и поверим в себя, и не на минуту не позволим себе усомниться в том, что когда-нибудь мы всё же отыщем Золотой Казан.

…Хоть сейчас у нас и каникулы уже, а каждый день на Трёхгорку не поплывёшь. Эх, вот будь у нас с Лёней своя лодка с мотором, мы бы на том острове и с ночёвкой могли оставаться.

Стали прикидывать, как скоро новая просьба просить лодку с мотором у Гликов не будет бестактным поступком, и Лёня спрашивает у меня:

— Если найдём Золотой Казан, как Гликов отблагодарим?

— Боюсь, от любой благодарности они откажутся.

— Хорошо, тогда пусть дарители останутся для них неизвестными. Для начала купим им ещё две лодки и два мотора к ним. И набьём лодки под завязку конфетами и пряниками для их девчат. Надо только будет придумать — как незаметно им это всё вручить.

Придумываю:

— Тёмной ноченькой привяжем новые лодки рядом с их «Казанкой» и оставим записку: «От…» От кого будет та записка, чтобы они сразу не кинулись сдавать подарок в милицию.

Лёня ищет псевдоним для предполагаемого дарителя:

— Кто из богачей в древности на Востоке по ночам незаметно одаривал простой народ?

— Кажется, Гарун-аль-Рашид так частенько фикстулил… — хотя я и не был совсем уверен, что этот парень шлялся по ночам исключительно с благотворительной целью.

— Ну вот, так и подпишемся — «Гарун-аль-Рашид», — решает Лёня. — К Гаруну-аль-Рашиду какие могут быть у милиции претензии?

Договорились: Глики, дядя Митя и Габидулла Туржанович Туржанов станут первыми, кого однажды тёмной ноченькой облагодетельствует некто, выступающий под псевдонимом Гарун-аль-Рашид. Но, уж точно, не последними. Бедности хватает везде и во все времена.

И тут я хлопнул себя по лбу:

— А пусть кто-то из Гликов и сам станет Гарун-аль-Рашидом.

— А что, это будет очень справедливо, — тут же согласился Лёня. — Нас снова будет трое, и это нам привычней.

Почти всегда семейную лодку мне выдавал Коля Глик. И никогда не пытался выведать больше того, чем скупо делился с ним я — порыбачить, мол, хотим или просто покататься… И никогда Коля ни прямо, ни какими-то косвенными намёками не напрашивался в нашу компанию. Вот и в крайний раз, передавая мне лодку с мотором для рывка ещё той нашей троицы на Трёхгорку, Коля ни о чём меня не расспрашивал и так и не узнал, где мы побывали. Я всё острее чувствовал нарастающую несправедливость по отношению к нему, и вот тут она, эта несправедливость, окончательно созрев, благополучно породила верное решение: в семействе Гликов своим Гаруном-аль-Рашидом станет Коля.

Иного и в тридцать лет, а то и в пятьдесят, фиг поймёшь, что он за человек. А вот с Колей Гликом, хоть он и был даже нас с Лёней моложе, уже сейчас всё было понятно: Коля — счастливая находка для любого, кому нужен надёжный помощник, товарищ, верный друг. А, стало быть, и тех, у кого он будет в напарниках по перекапыванию необитаемых островов в поисках сундуков и прочей тары с драгоценностями, Коля тоже никогда не подведёт — и пота прольёт не меньше, и дельный совет сможет дать, если понадобится, и никому не продаст общую тайну.

… Согласен? — хором спросили мы с Лёней.

— Спрашиваете… — стараясь сдерживать свои чувства, со взрослым достоинством ответил Коля.

…Ну, здравствуй ещё раз, Трёхгорка! Извини, потревожим тебя, будем потихоньку перекапывать. Копать нам — не перекопать? Посмотрим-посмотрим.

А начнём Лёня, Коля и я свои копания с того места, с которого и договаривались начать, когда с нами был ещё Игорёк. Копнём там, где зарыт в землю тот странный якорь.

…У нас с Колей — обыкновенные штыковые лопаты, а Лёня где-то раздобыл раскладную мотыгу с коротким черенком. Этот необычное орудие труда он носил на ремне, как солдаты носят сапёрные лопатки.

Долго, дружно, добросовестно копали — но ни под якорем, ни рядом с ним, ни даже в радиусе нескольких метров вокруг него ничего не обнаружили.

Возвращаемся к лодке, чтобы там подумать, что нам делать дальше, а заодно и перекусить.

«Бычки в томатном соусе», картошка «в мундирах», лук, соль и замечательный аральский хлеб с аппетитными корочками — что ещё надо для перекуса в том возрасте, когда твоя ливерная часть ещё не даёт осечек.

А во время перекуса очень не помешает интересная беседа.

У нас с Лёней уже были девушки, а интересно, как с этим у Коли.

— Признавайся, Коля, писал уже какой-нибудь девчонке записку с предложением дружить? — спрашивает Лёня.

Похоже, Коля не удивился и не обиделся на такой интимный вопрос. Всё-таки мы с Лёней были старше него. А в школьном возрасте и парочка-троечка лет рождает немалый авторитет.

— А вы откуда знаете, что я писал такую записку?

Я авторитетно заявляю:

— Такие записки, Коля, пишут все. Как рано или поздно каждый из пацанов становится женихом и предлагает какой-нибудь девушке выйти за него замуж.

Лёня драматизирует интересную тему:

— Но девушки, которым их женихи предлагают выйти замуж, совсем не обязательно те, которым эти женихи писали в школе записки с предложением дружить.

Я вношу в тему ещё больше драмы:

— Можно сказать ещё более определённо: девушки, которым их женихи предлагают выйти замуж, почти обязательно будут не те, которым эти женихи писали в школах записки с предложением дружить.

Лёня уменьшает градус драмы:

— Но и те, которым они писали записки, тоже не пропадут.

Я ещё больше обнадёживаю таких девушек:

— Такая барышня не просто не пропадёт, а рано или поздно обязательно найдёт куда более подходящую для себя пару, чем тот, который писал ей школьные записки.

Сколько бы ещё мы с Лёней, пользуясь своим старшинством, и тем, что Коля был снисходителен к нашей заёмной мудрости, а иногда даже согласно кивал головой, — сколько бы ещё мы обсуждали победы и поражения на любовном фронте, но тут…

Что-то заставило Лёню обернуться в сторону моря, а потом внимательно осмотреть его в бинокль.

И вот он встревоженно передаёт бинокль мне:

— Смотри-ка!

Эта точка становилась всё больше, и направление её движения… Да, и это направление было в сторону Трёхгорок.

Коля, посмотрев в бинокль, подтвердил наш с Лёней вывод.

Это утопающему всё равно, кто появится в поле его зрения, — он будет орать и звать на помощь любого, не задумываясь, соблюдает ли тот человек «моральный кодекс строителя коммунизма», примерный ли он семьянин, не имел ли судимостей, фанат он «Спартака» или «Кайрата»… А вот тем, кто ищет клады на необитаемых островах, совсем не всё равно, кто рыскает по морю вокруг тех же островов.

Если эти люди направляются на Трёхгорку, то к берегу, скорее всего, они пристанут в этом же месте. Ну, и начнётся: «Зачем вы здесь?» — «А вы сами-то зачем сюда приплыли?» Будет ли у них убедительное объяснение — зачем они сюда приплыли — не знаем, а вот у нас такого ответа так до сих пор и нет.

Похоже, у нас троих одновременно просыпается наша крепко дрыхнувшая до этого интуиция и всё настойчивее требует отказаться от братания на Трёхгорках с кем бы то ни было.

Пока они нас на фоне гор не заметили, надо отплыть и где-нибудь спрятаться.

Стащили лодку в воду, завели мотор.

Оплываем остров, выбирая место, откуда можно было бы посмотреть — кто и зачем сюда направляется.

…Вот, пожалуй, подходящая бухточка. Песчаный бережок сразу переходит в изъеденный водопадами талых вод склон одной из трёх гор острова. С её вершины мы и понаблюдаем, кто же это сюда плывёт, и что он или они будут здесь делать. Гора не пугает ни своей высотой, ни крутизной — быстро взберёмся.

…Вершина горы — почти плоская, небольшое плато.

Какое удобное место — как далеко всё видно отсюда. И как красиво то, что видно, — вот он, морской простор! Песни бы петь на этой вершине, но не до песен нам сейчас.

…Это — «Казанка». А в Аральске пока все лодки с подвесными моторами — «Казанки», кроме «Прогресса» рыбинспектора Ветрина.

…Лодка приближается к берегу. В ней — трое.

…Прибыли. Выволакивают свою лодку на берег метрах в ста от того места, где были мы.

Ага, у них и бинокль тоже есть. Пока он висит на груди одного из мужчин.

А мы по очереди смотрим в наш бинокль — ну, и что вам здесь, дяденьки, надо? Рыбачить можно и намного ближе к городу, а охотиться на Трёхгорке не на кого.

Конечно, с чего же ещё нашим мужикам начинать любое дело, как ни с такого обязательного ритуала: они разлили содержимое бутылки по стаканам, выпили. Покурили.

Рассматривают что-то на листе бумаги.

Один из них вытаскивает из лодки какую-то штуковину на длинной ручке, проводит несколько раз ею над землёй, потом взваливает на плечо.

Что же это такое и для чего?

— Миноискатель… — первым догадывается Лёня.

Вот те на! Какие мины могут быть на Трёхгорке? Да и не в форме эти люди. Что-то не слыхивали мы о таком хобби цивильных граждан — разминировании. Зачем же им тогда нужен здесь миноискатель?

Присмотримся-ка мы к этим гостям Трёхгорки ещё внимательней.

…Передавая бинокль Лёне, уже не сомневаюсь:

— Тесак!

— Он, — прикусив губу, соглашается Лёня, посмотрев в бинокль.

Да, один из этих троих был Владимир Романенко — Тесак. Двух других мы в Аральске никогда не видели.

Ах, Игорёк, Игорёк! И что же тебя заставило пойти на такое предательство? Ревность? Или просто так напился, что не удержал язык за зубами? Или испугался, что не поделимся мы с тобой? Нет, едва ли ты испугался этого. Скорее, ты опасался, что и делиться будет нечем. Что мы с Лёней никогда не найдём Золотой Казан. Пацаны ещё, а вот деловой Тесак…

Миноискатели даже в богатом на всякие сюрпризы аральском хозмаге не продаются. Миноискатели в СССР нигде не продаются. Романенко, надо думать, пришлось взять в долю ещё и этих двух из «Урала» — только в воинской части можно было раздобыть этот аппарат.

Да, с миноискателем они, конечно, найдут клад Успана быстрей, чем мы. Да что там — быстрей. Сейчас мы ещё острей понимали, что у нас вообще нет почти никаких шансов найти Золотой Казан. У нас до сих пор даже никакой системы этих поисков нет. А у них вон — и план какой-то на бумаге составлен, и самый лучший инструмент для поисков имеется…

Они ещё раз покурили, разглядывая свои наметки. Прежде, чем двинуться, Тесак осмотрел окрестности в бинокль.

Возможно, это Игорёк подсказал ему, куда надо будет на Трёхгорке смотреть в первую очередь. Но и без этого заметить свежие следы только что законченной нашей кладоискательской деятельности у якоря можно было, пожалуй, и невооружённым глазом.

Вот туда они быстрым шагом и двинулись, с лопатами и миноискателем.

Покопались у якоря, поняли, что опоздали, и стали внимательно осматривать в бинокль окрестности.

Нам надо было ещё сильнее прижиматься к земле? Или нас выдали блики стёкол нашего бинокля? Тесак не мог беспричинно так долго смотреть сюда. А те двое, следуя его подсказке, по очереди сразу направляли бинокль в нашу сторону.

А вот потом их поведение резко изменилось. Оно как бы говорило: «Нет-нет, мы никого и ничего такого подозрительного не заметили и собираемся переплывать в другое место на острове совсем по другой причине».

Не торопясь, возвратились к своей лодке, без всякой суеты стащили её в воду, сели. Больше ни единого жеста, ни даже взгляда в нашу сторону. Завели мотор и для пущей маскировки начали оплывать остров в направлении с большим до нас расстоянием. Но мы уже не сомневаемся — они направляются к нам.

Если они так маскируют свои намерения, то встреча с ними тем более не обещает нам ничего хорошего.

От Тесака все они теперь знают — кто рылся под якорем и вокруг него. Какой они сделали вывод, осмотрев место наших раскопок и заметив нас? Что нам только что удалось обнаружить и выкопать Золотой Казан, а заметив их приближение к Трёхгорке, мы вместе со своей драгоценной находкой прячемся от них.

Быстро обмениваемся мнениями. А, может быть, нам всё-таки не стоит избегать встречи с этой компанией? Пусть убедятся, что мы пока ничего не нашли. Но вот сможем ли мы убедить их в этом? Ведь они вполне логично могут предположить, что мы, ещё до того, как взобрались на гору для наблюдения за ними, уже успели перепрятать свою находку. И будет допрос с пристрастием. С большим пристрастием, и кто его знает, с какими ещё осложнениями.

Когда их лодка скрылась за одной из гор, вскакиваю с земли:

— Пацаны, надо делать с Трёхгорки ноги! Чую, опасной будет эта встреча.

Коля вскакивает с земли сразу за мной. Лёне ни перед кем не хочется отступать, но и у него тяжёлые предчувствия от возможной встречи. Он тоже встаёт — побежали.

Через несколько шагов Коля, спотыкаясь, едва не падает и оглядывается на причину этой заминки.

Мы с Лёней, будучи в таком же, как Коля, физическом и душевном напряжении, стали бы в таком случае оглядываться?

Тиха, богиня случайности и счастливого случая, почему-то выбрала Колю, и он не отверг её выбор — оглянулся посмотреть, обо что она предложила ему споткнуться.

…— Лёня, не успеем! — я стараюсь говорить как можно убедительней.

— Успеем! — Лёня уже на коленях, снимает с ремня свою раскладную мотыгу и вовсю шурует ею.

Наши с Колей лопаты остались в лодке, по-настоящему присоединиться к лихорадочной работе мы не можем, а многим ли поможешь Лёне голыми руками.

Настаиваю:

— Не успеем! Побежали! Потом откопаем.

— Потом уже не получится. Они сюда обязательно поднимутся посмотреть — что мы здесь делали. Надо будет стащить его в лодку и где-то быстренько перепрятать.

Лёня Малеев потому и стал авторитетом для нашего поколения, что, кроме всех прочих своих достоинств, уже умел сохранять холодную голову в нужный момент. Действительно, ведь вся компания Тесака обязательно поднимется на эту гору.

Наверное, вот так, как Лёня, окапываются бойцы, когда уже видят напирающие на них танки. Но у меня оставалось всё меньше уверенности, что мы успеем.

И вот его уже можно вытащить.

Казан. Диаметр — сантиметров восемьдесят. Вся его поверхность покрыта какой-то затвердевшей субстанцией, состоящей из земли и, вероятно, смолы. Эта субстанция как бы приварила крышку казана к его основной части — нечего и пытаться прямо сейчас его открыть.

Не до чистки. Подтащили находку к склону горы.

Нет, с такой тяжестью мы долго будем спускаться.

— Бросаем! — командует Лёня.

Казан ещё катился по пологому склону горы, когда их лодка показалась из-за поворота. Они видели и как он скатывался, и как оказался в воде в нескольких шагах от берега.

…Мы стоим в своей «Казанке», они — в своей. Молча смотрим в одно место. Между нашими лодками, весь под водой, но хорошо видный, лежит вверх дном Золотой Казан, один из самых знаменитых кладов легендарного разбойника Успана. Ни они, ни мы не сомневаемся в этом.

Да, эту компанию привёл на Трёхгорку Тесак, но главным в ней, как видно, ему не стать.

— Валите отсюда… — сказал один из мужиков.

Сказал так спокойно, будто подсказывал неопытным рыбакам, что клёв здесь совсем никудышный, и лучше им сменить место. Но тут главное были не слова. Оказывается, не знал я до этого, что такое настоящий, не киношный, тяжёлый взгляд. Настоящий тяжёлый взгляд — он не только по глазам бьёт, от него всего тебя переворачивает и даже принуждает пригнуть шею в знак повиновения.

Лёня уже никогда и не под каким взглядом не прогнётся:

— А если не свалим?

И снова — без всяких видимых эмоций:

— Убьём.

Тесаку тут же захотелось показать, кто из них будет готов пойти на это раньше других, — он потянулся за ружьём, которое, расчехлённое, демонстративно лежало на носу его лодки.

Скорее всего, Лёня окончательно распрощался со своим детством ещё раньше. А вот я со своим, как, наверное, и Коля — в этот момент. И тут…

Сначала — звук. Потом из-за того же поворота вылетела лодка. «Прогресс» под «Вихрем-М».

Ветрин. Так далеко от Аральска, у Трёхгорки, он мог оказаться, только следя за кем-то. За нами, на лодке Гликов, он следить бы не стал.

Им надо было сделать всего пару незаметных движений вёслами, чтобы их лодка оказалась над Золотым Казаном, и тот не был бы виден Ветрину.

В лодке Тесака — всё необходимое для продолжительного пребывания на Трёхгорке, в том числе и сети. Они и не очень отпираются, что были у них такие намерения — нанести ущерб рыбным запасам родины. А потому они просят у родины в лице Ветрина прощения. Родина в лице Ветрина не собиралась прощать их так скоро и просто.

…— А вы что здесь делаете? — удивлённо спрашивает Ветрин у нас. — Знаете, что шторм вот-вот обещают?

Думаю, эта дикая фантазия, эта необузданная, неестественная говорливость стали моей реакцией на только что испытанный животный страх. Чего только я не наговорил! Даже не подозревал, что смогу вот так высокопарно выражаться, рассусоливая о нашем горячем желании как можно шире раздвинуть свои горизонты познания, как в прямом, так и в переносном значении. И тем самым как можно лучше познать и самих себя, — каковое желание, насколько я знаю, горячо приветствуется семьёй, школой и правоохранительными органами. В заключение пообещал, что и Трёхгорка не станет для нас крайним горизонтом, мы как-нибудь и на Мадагаскар махнём.

— Ну-ну, — равнодушно принял мой восторженный гимн познаниям Ветрин и приказал браконьерам и нам возвращаться в Аральск.

И вот только теперь, плывя вместе с компанией Тесака в Аральск под конвоем Ветрина, а для нас, скорее, под его покровительством, — только теперь мы с Лёней припомнили, что как раз на ту гору, на которой мы только что побывали, и указывал влекомый своей интуицией Игорёк, когда мы впервые приплыли на Трёхгорку. Случайно он на неё указал? А когда сегодня, уходя от нежелательной встречи, мы полезли как раз на эту гору — это случайность? И споткнулся Коля как раз о едва-едва выдавленный из земли Золотой Казан, а не о десятки других пригодных для спотыкания препятствий на неровной поверхности Трёхгорки — это тоже случайность? Или, уж если вам в руки попадает карта с кладом, то Тиха обязательно возьмёт вас под своё покровительство?

… К утру шторм закончился. Какое-то время Ветрин продержит их лодку на штрафной стоянке рыбинспекции — как орудие браконьерского лова. А если ещё и миноискателем заинтересуется, милицию привлечёт? Мы можем плыть на Трёхгорку, к нашему кладу. Вот теперь — окончательно нашему!

На всякий случай издалека присмотрелись к «арестантскому» столбу рыбинспекции. Лодка Тесака была прикреплена к нему надёжной цепью с замком.

…Коля привёл свою «казанку» на старт, я и Лёня тоже сели в неё, мотор «Москва-10» запел свою, ласкающую наш слух, песню.

Проход — море.

… А вот и Трёхгорка. Та бухточка, тот бережок. Золотой Казан — на прежнем месте, чуть под водой.

Сколько он весит? Возможно, и меньше, чем сундуки с драгоценностями, зарытые на других необитаемых островах, но тоже немало. Спасибо родителям за здоровую наследственность, и Данилычу за физкультуру — справились, ничего не помяли, не сломали, перетаскивая его из воды через борт лодки…

Будем открывать? Но за века землёй и смолой крышка казана почти припаяна к нему. Тут потребуется очень грубая работа с помощью молотка и зубила. А если крышка, да и весь казан рассыпятся в результате таких действий на мелкие кусочки?

Нет, не только по этой причине, но и по суеверным соображениям не станем открывать Золотой Казан до тех пор, пока нам действительно не потребуется черпать из него драгоценное содержимое. А сейчас надо надёжно перепрятать его.

И вот тут обнаружилось, что у нас не было единого мнения — а куда же перепрятывать нашу драгоценную находку. Лёня считал, что надо немедленно плыть к Аральску и зарыть Золотой Казан где-то в его ближних окрестностях. Например — на Обрыве. Иначе наши конкуренты, после освобождения от ареста их имущества, просто оккупируют Трёхгорку, и не дадут нам тут и шагу ступить без из присмотра.

Но я предложил хотя бы сегодня так не поступать. Хоть это и маловероятно, но вдруг Тесаку и его компании вот прямо сейчас каким-то образом удаётся освободить свою лодку от ареста, и тогда они обязательно перехватят нас на пути в Аральск. Ведь наверняка они сегодня следили за нами. Нам надо будет возвратиться в Аральск, каким-то образом убедиться, что Ветрин не возвратит им лодку хотя бы в ближайшие пару дней, и тогда хоть завтра можно будет перепрятать Золотой Казан на Обрыве. А пока надо надёжно зарыть Золотой Казан на Трёхгорке.

Лёня рубанул воздух рукой:

— И так надёжно, что даже если Тесак с компашкой перехватят нас, Золотого Казана в нашей лодке не обнаружат, и потом оккупируют Трёхгорку, то всё равно чтобы и до конца жизни не нашли здесь Золотой Казан.

— Ну, до конца жизни, скорее всего найдут… — вздохнул я.

Да, нет такого места на небольшом острове, которое наши конкуренты не обследовали бы значительно раньше, чем отправились к Аллаху отчитываться о своих грехах.

…А вот тут Тиха, богиня случайности и счастливого случая, никак не могла быть замешана. Тут просто нужна была собственная светлая головушка. Очень светлая.

— Есть такое место на Трёхгорке, — негромко, но уверенно сказал Коля. — Там они никогда не станут искать Золотой Казан.

После того, как он пояснил, что же это за место, обязаны были мы с Лёней отныне считать Колю Глика гением? Нет, всё-таки погодим. Да и неловко нам будет общаться с гением. А вот считать его большим умницей и сами будем, и другим шалабанов набьём, если они усомнятся в этом.

Вот и зарыли мы Золотой Казан там, где уже старательно копались и мы, и наши конкуренты — под всё тем же якорем.

Но навсегда он здесь не останется. Иначе, если Трёхгорка действительно будет оккупирована нашими конкурентами, то мы никогда не только не будем «черпать драгоценности полными пригоршнями», но даже никогда и не увидим эти драгоценности. То, что и наши противники едва ли увидят их — утешение не из самых сильных. Рано или поздно нам надо будет увозить Золотой Казан с Трёхгорки.

Возвращаемся в Аральск.

…Компания Тесака перехватила нас, когда нам уже совсем немного оставалось до Прохода. Но в этот раз эта компания плыла не на «Казанке», а летела на «Прогрессе». Единственном «Прогрессе» в Аральске, с единственным на нём в городе 25-сильным мотором «Вихрь-М». И теперь в компании было четверо. Мотором управлял хозяин лодки.

… — Сети есть? — строго спрашивает Ветрин, подведя свою лодку к нашей.

О не найденных, но предполагаемых сетях были долгие, пустые, бестолковые разговоры. О также не найденном в нашей лодке Золотом Казане никем не было сказано ни единого слова — ни Тесаком или кем-то из его компашки, ни взятым ими в долю старшим рыбинспектором Аральска Ветриным.

8. СЛЕЖКА

… Ставим себя на их место. Нет, всё-таки по-настоящему оккупировать Трёхгорку в поисках перепрятанного нами Золотого Казана они не смогут. Хотя бы потому, что у всех у них — какая-то работа, служба, то-сё. Да и зачем им копаться там неопределённое время? Скорее всего эти взрослые, умудрённые жизнью люди, постараются организовать за нами такую плотную, но невидимую для нас слежку, которую нам не всегда удастся обнаружить. И тогда рано или поздно мы сами приведём их к Золотому Казану.

Возвращаемся на своё место с понятным выводом — мы можем махнуть на Трёхгорку, а потом перепрятать Золотой Казан под Аральском, на Обрыве, только тогда, когда будем абсолютно уверенны, что не будем перехвачены. Так что — не дёргаемся.

… Идём с Лёней к «Рыбнику» покупать билеты в кино для себя и наших барышень. Купили, ждём их.

Уже издалека замечаем, что Надя идёт не одна. А когда пара подходит к нам ближе, видно, что рядом с ней — не просто симпатичный, а очень красивый парень, всё время что-то говорящий ей. Мы с Лёней никогда не видели его до этого. Даже мне сразу стало заметно, что Наде разговор очень не нравится, она порой пытается даже отойти в сторону от своего спутника, но тот не отставал. Лёня заметил и прочувствовал всё это ещё раньше и острее меня и почти бегом направился в ту сторону.

Прелюдия драки была совсем короткой и почти бессловесной. Дрались один на один. Надя против этой начатой её рыцарем драки никак не протестовала, не пыталась разнять бойцов, что порой бывает в таких случаях. Стало быть, у неё были очень серьёзные претензии к противнику Лёни.

Нельзя сказать, что победа Лёни была бесспорной, но и его противник уж точно покинул поле боя не победителем.

Надя рассказала, что непрошенный спутник настойчиво расспрашивал её про наши поиски…

И Надя, и Люда уже понимали, что мы ищем где-то в море что-то очень ценное, возможно даже, что уже и нашли, но подробностей мы им пока не раскрывали, а они тактично не пытались их выведать.

Люда подошла к «Рыбнику», когда событие полностью завершилось, и один из его участников вовсе пропал из видимости. Ну зачем пересказывать ей тяжёлые подробности этого события — давайте посмотрим эту кинокомедию с лёгкими чувствами.

В комедии который раз обыгрывались забавные положения в любовном треугольнике. После отъезда из Аральска Игорька соперника у меня не было, но я понимал, что так долго продолжаться не может. Не может, потому что та же богиня Тиха и прочие вершители наших судеб не потерпят, чтобы рядом с такой девушкой, как Люда Ким, вертелся всего один ухажёр не бог весть каких достоинств. Маловато будет для такой девушки, пока она окончательно не определилась со своим выбором. А определилась ли со своим Люда? Такая ли уж она прямо моя девушка — особенно остро задался я этим вопросом после того киносеанса.

Накликал — уже через дня три после просмотра той кинокомедии, Люда мне игриво рассказывает, что вчера, когда она только-только вышла из своего двора на улицу, ей случайно повстречался молодой человек, который в своей попытке познакомиться с ней проявил прямо-таки выдающуюся деликатность, скромность и прочие необходимые для знакомства с такой девушкой, как она, качества. И Люда позволила ему пройти рядом с ней от своего дома аж до магазина «Культтовары», в котором тому приятному молодому человеку тоже надо было кое-что прикупить. А от её дома до «Культтоваров»… На таком расстоянии, по-моему, не только познакомиться, но и пожениться можно успеть.

Не понравилась мне эта игривость и кокетство Люды, иллюстрирующие её рассказ об этой культпрогулке. Устроить ей первую в моей, да и в её жизни настоящую сцену ревности? Начать с предположения, что пошла она в «Культтовары» не потому, что ей там было что-то нужно, а потому что этот тип направлялся туда?

Была не была — начну.

Вначале Люда просто обожгла меня взглядом. А потом…

Если бы мне в голову вовремя не пришла одна догадка, то в отличии от финальной сцены ревности в «Отелло», в финале опрометчиво начатой мной задушен был бы я.

Прежде, чем поделиться с Людой своей догадкой, прошу описать мне её вчерашнего спутника.

Люда, продемонстрировав незаурядную женскую наблюдательность, выдала мне его детальный портрет. Никаких сомнений — это тот же тип, с которым пришлось драться Лёне. Наученный горьким опытом, в этот раз он не стал действовать топорно, а хотел сначала войти в полное доверие к потенциальному источнику информации, очень полезной для шайки, ещё одним участником которой он стал. Наверняка, этот новый участник шайки тоже с «Урала».

Рассказал своей «неверной», с кем ей якобы случайно пришлось столкнуться прямо у ворот своего двора, и чего этот красавчик от неё хотел. Помолчала Люда угрюмо какое-то время, а потом, ничего не сказав, взяла меня под руку. Под руку тоже можно брать по-разному. Это может быть просто холодным ритуальным жестом, и тогда от такой близости хочется как можно быстрей избавиться. А можно вот как Люда в этот раз: она как-то так крепко взяла меня под руку и так прильнула ко мне, что хотелось идти рядом с ней… Какой тут штамп? «Хоть на край света»? Пусть так и будет. Проверенный веками времени и миллионами людей штамп зачастую куда лучше, чем пусть искренний, но корявый, на скорую руку сляпанный экспромт. В этот момент мы с Людой действительно могли идти рядом хоть на край света.

…«Швейка» можно читать бесчисленное количество раз. Хорошо, пусть не бесчисленное, пусть только полторы тысячи раз за жизнь. Я до этого прочитал бессмертное произведение всего четыре раза, пора было восстанавливать в памяти приключения бравого солдата.

Иду в библиотеку «Рыбника», который в двух шагах от дома, в котором жила наша семья и Глики.

За столиком для читателей сидит интеллектуальная гордость нашей школы Роза Есмурзаева. Она рассматривает большую, красивую, со множеством ссылок и примечаний, карту Аральского моря и что-то записывает в свой блокнот.

… — За какой книгой пришёл?

— За «Швейком». А ты чего так внимательно рассматриваешь эту карту?

— В Алма-Ате состоится республиканский конкурс докладов школьников на тему — «Край родной, навек любимый». От школьников нашего города поеду выступать я, — и Роза горделиво показала мне язычок. — Мой доклад будет про Аральское море. Одобряешь тему?

— Да как же можно не одобрить такую тему. Первое место на том конкурсе тебе гарантировано. Ну, не буду мешать.

В очереди к библиотекарю стоят несколько ребят и взрослых. Придётся подождать.

В библиотеку заходит ещё один человек, далеко не старый, но уже и поживший на белом свете. Среди записанных в неё читателей я его никогда не замечал. Да и видел ли я его в Аральске до этого хоть раз?

Бывают люди, которые с первого взгляда вызывают симпатию к себе. Бывают-бывают, даже не спорьте, и у вас такое, наверняка, бывало. Конечно, у зарождения такого чувства, как и у всех прочих, есть какая-то своя химия… или физика. Но кто же из нас будет пытаться анализировать с помощью этих уважаемых наук возникновение такого чувства. Вот стал тебе симпатичен человек с первого взгляда — и всё тут.

И, вне всякого сомнения, это интеллигентный, образованный человек. Такой едва ли будет брать в библиотеке какую-нибудь пустенькую беллетристику. Такому классику или научную литературу подавай.

Заняв за мной очередь, он сел за тот же столик, на котором сидела Роза, полистал какой-то лежащий на нём журнал, а потом, заметив, над какой картой склонилась Роза, обратился к ней с какими-то вопросами. Роза не только благосклонно ответила, но даже позволила ему пододвинуть к ней свой стул.

Не так уж и далеко располагался их читательский столик, и по доносившимся до меня словам и обрывкам фраз было понятно, что он попросил Розу поделиться с ним её интересом к Аральскому морю.

Разумеется, Розе было лестно такое внимание к ней серьёзного взрослого человека. У них разгоралась негромкая, но оживлённая беседа.

А через какое-то время Роза подзывает меня к их столику. В свойственном ей в беседах с моим участием ироничном стиле, который был предупредительной защитной мерой против моих неминуемых ответных нападок в том же стиле, проинформировала своего собеседника о моей скромной персоне:

— Алик Затируха. Один из тех «ашников», которые являются самыми принципиальными, самыми закоренелыми, самыми вредными противниками нас, «бэшников».

Мужчина встаёт со стула, подаёт мне руку и представляется:

— Виктор Николаевич Левашов, — а потом, улыбнувшись, добавляет: — Увы, тут я не смогу стать на чью-то сторону. Я был «вэшником».

Я представился без упоминания о вечно воюющих между собой школьных лагерях.

— Этот молодой человек, Виктор Николаевич, очень интересуется вашей темой. Сформировал группу товарищей с такими же интересами. Всё время рыскают на быстроходной лодке по морю, что-то ищут. Признавайся, Затируха, уже отыскали в Аральском море следы Атлантиды?

Нет, в этот раз я пропущу провокационный, вопрос Розы мимо ушей и не стану на неё нападать. А вот «ваша тема» — это очень интересно. Прошу уточнить у Виктора Николаевича:

— Извините, а что это за ваша тема такая?

— Я археолог из Алма-Аты. Тоже вот рыскаю везде в поисках… — он улыбнулся: — Ну пусть не Атлантиды, а хотя бы Помпеи или даже Геркуланума. Под Аральском сейчас наша экспедиция копается.

Алма-Ата — это, конечно, тоже поспособствовало тому, что Роза позволила ему приблизиться к себе.

Разговорились.

Мне очень и очень нравилась археология — эта не столько, на мой взгляд, наука, сколько увлекательнейшее занятие. Но, конечно, я ещё не мог оценить археологические познания Виктора Николаевича и беседовать с ним на равных. Ну да, про Помпею кое-что знаю, а вот не упомяни он про Геркуланум, смог бы я сам припомнить этот несчастный городишко?

Виктор Николаевич привёл несколько интереснейших примеров из находок советских и зарубежных археологов. И рассказчиком он был прекрасным — в его подаче эти находки засверкали какими-то особыми красками.

…Тактично будет спросить его о том, что очень интересовало в это время меня, Лёню и Колю? А-аа, была не была, спрошу. Я ещё несовершеннолетний, не круглый отличник, не бог весть какой примерный, Роза подтвердит, если что, — поэтому мне пока простительно совершать такие промахи с тактичностью.

Заранее глуповато хихикаю, чтобы мой вопрос мог и за неуклюжую шутку сойти.

— Виктор Николаевич, а вот скажите, пожалуйста, как вы, археологи, поступаете, когда находите в земле… ну, например, какой-нибудь золотой кувшин, доверху наполненный драгоценностями? Можете зачерпнуть из него для себя хоть одну пригоршню этих драгоценностей… ну, как награду за то, что приходится копаться во всякой грязи?

И как вполне серьёзный, и как шутка вопрос не прошёл. Виктор Николаевич посмотрел на меня так укоризненно и так покачал головой, что и слов никаких не надо было. А ведь я уже не первоклассник, меня уже очень нелегко пристыдить так, что у меня, наверняка, и уши покраснели.

Всё, исключён буду из интересной беседы.

Но вот Виктор Николаевич был очень тактичным человеком, он быстро пришёл мне на помощь:

— Да, зачастую мы, внимательно оглядевшись вокруг и даже несколько раз обойдя место наших раскопок, черпаем драгоценности из таких вот найденных золотых кувшинов. Порой даже и не одну пригоршню, но… Но потом аккуратно, очень аккуратно, не потеряв ни одной молекулы из тех драгоценностей, опять засыпаем их в тот золотой кувшин.

Роза, молодчина, тоже пытается не дать так неудачно закончиться нашей беседе, но, поспешая с этой попыткой, задаёт вопрос, на который и упомянутый первоклассник ответит:

— Виктор Николаевич, а почему перед тем, как рассмотреть найденные вами драгоценности, вы не только внимательно осматриваетесь вокруг, но даже несколько раз обходите место раскопок?

— Вокруг археологических экспедиций, особенно работающих с ценными артефактами и драгоценностями, часто вертятся типы с не самыми лучшими намерениями.

Виктор Николаевич и тут привёл несколько драматических и даже трагических примеров стычек археологов с преступниками.

Наша оживлённая беседа возобновилась, перескакивая порой на темы, далёкие от археологии. Оказывается, Виктор Николаевич тоже был большим почитателем Гашека и писателей такого же стиля. Он пришёл за Марк Твеном.

…Роза осталась в библиотеке, а мы с Виктором Николаевичем, вместе выйдя из неё, на ходу договаривались о времени следующей встречи в ней.

Ещё издалека увидев нас, Коля Глик направился в нашу сторону. Но вдруг как-то резко метнулся в сторону, теперь уже явно избегая намечаемой встречи.

Распрощались мы с Виктором Николаевичем преисполненные взаимной симпатии.

…— С чего это ты, Коля, такой финт совершил?

— А вот ты послушай. Стою я в очереди продуктовом, вон он, сам знаешь, отсюда его хорошо видно. Стою у окна, считаю ворон за ним. И вдруг прямо напротив окна останавливается мотоцикл. За рулём — Тесак, а в коляске тот самый тип, с которым ты только что так мило беседовал. Тип вышел из коляски, и Тесак ему что-то объяснял, всё время показывая в сторону нашего дома. Потом Тесак развернул мотоцикл и рванул в обратную сторону. А выхожу я из магазина, и вижу, что этот дядя вертится рядом с ним, но всё время внимательно поглядывает в сторону нашего дома. Понимаешь теперь? Он выслеживал тебя, чтобы как бы случайно встретиться с тобой, войти в доверие и выведать что-то полезное для этой шайки.

… Да, это уже более тонкая работа наших противников. Вот и археолог липовый завёлся среди членов этой шайки. С «Урала» тоже, конечно. Ещё один подобранный Тесаком подручный. Оттуда его Тесак и привёз на своём мотоцикле для слежки и якобы случайного знакомства со мной. Но тогда, если судить по возрасту, то этот тип в чине не меньше майорского. Так они и генералов скоро задействуют. Небось, зная, что собеседником будет всего лишь недоучившийся ещё школьник, этот тип понимал, что ему хватит археологических знаний, нахватанных из рубрик «В мире интересного», «Пёстрые факты», «Вам, любознательные!» и тому подобных источников. А вот если бы не Роза, смог бы он в библиотеке найти подход ко мне? Смог бы, смог. Наверняка, у него были заготовки, в которых Роза не предусматривалась хотя бы потому, что до того, как зайти в библиотеку, он про неё и знать ничего не знал.

… Он был пунктуален и пришёл в точно обговорённое время. Я уже ждал его. Лишь зайдя в библиотеку и увидев меня, он быстрым шагом пошёл мне навстречу и приветливо, как для неминуемых предстоящих объятий, раскинул руки. Я предостерегающе выставил свою руку вперёд и с соответствующей интонацией и мимикой выпалил:

— Я уже знаю, что вы не археолог.

Резко остановившись и немного помолчав, он со спокойной ухмылкой ответил: «Всё равно ваша шайка недорослей в итоге проиграет нам», — повернулся и вышел из библиотеки.

Вот те на — и они нас шайкой называют.

Да, крепко вы нас, дяденьки, обложили. А ещё военными и правоохранителями называетесь. Где ваши честь и совесть? Где ваше почитание «Морального кодекса строителей коммунизма»? Как вам не стыдно обижать детей ещё! Как ни совестно вырывать из наших детских ручонок клад, который мы первыми обнаружили и первыми выкопали. И это в то кризисное для нашего возраста время, когда нам с огромной душевной болью и скрежетом зубовным даже на билеты в кино и мороженное приходится клянчить копейки у родителей.

Вывод после всех видов слежки за нами Лёня, Коля и я сделали, не сомневаясь, что так оно в конечном итоге и будет: как бы вы, дяденьки, за нами ни следили, а мы постараемся никогда не выпустить Золотой Казан из наших детских ручонок. И Лёня показал нашим воображаемым противникам уже на зависть многим дяденькам ручищу, сжатую в кулак.

…И всё-таки, выдержав свою установку не дёргаться, мы дождались своего часа.

Однажды наши противники, всей своей шайкой, поехали на грузовике охотиться на сайгаков. В ночь поехали, фарами их гонять. Мы, даже если бы знали об этом, не могли использовать время до утра — трудно было бы Коле объяснить семье неожиданную ночную вылазку в море.

И всей своей шайкой наши противники на каком-то вираже попали в очень серьёзную аварию. После опрокидывания машины на полном ходу сильно пострадали все находившиеся и в её кабине, и в кузове. Слухи об этом уже с раннего утра стали быстро распространяться по небольшому Аральску и обрастали всё большим числом подробностей. Особенно досталось Ветрину и Тесаку. У обоих — тяжёлые переломы. Тесака и всех других «уральских» служивых поместили в госпиталь воинской части. И Ветрина туда приняли, он был хорошо знаком многим высокопоставленным браконьерам «Урала». Его и Тесака, принимая во внимание их состояние, разместили в двухместной палате.

Ну что, можем, наконец, рвануть на Трёхгорку, вырыть там Золотой Казан и перепрятать его совсем недалеко от города, на Обрыве?

Но в нашем положении отношение к такому слуху должно быть особенно настороженным — знаем уже, с какими хитрецами имеем дело. Но вот как раз имея дело с такими хитрецами, и мы всё больше становились тёртыми калачами.

Как железобетонно убедиться, что Тесаку и Ветрину в их нынешнем положении не только за нами гоняться невозможно, не только даже до коридорного сортира дойти затруднительно, но и вовсе свои задницы без посторонней помощи с кровати не поднять? А остальные члены шайки — не угроза для нас. Ни лодок у них своих нет, да и не доверят им Тесак с Ветриным без них приближаться к Золотому Казану.

Домашних телефонов в Аральске — едва ли пара десятков наберётся. Ни у нашей семьи, ни у Гликов, ни у Лёни телефонов не было.

Будем звонить в «Урал» с почты. Но и оттуда дозвониться в воинскую часть можно только через её коммутатор.

Айда на почту. Звонить Лёня и Коля доверили мне.

И вот через этот самый коммутатор, проявив недюжинную настойчивость, отдавая должное которой Лёня и Коля несколько раз поднимали вверх большие пальцы, дозваниваюсь-таки туда, куда нам надо.

…— Дежурная по госпиталю слушает.

— Здравствуйте, это вам звонит запевала музыкального ансамбля школы № 14 — «Озорные бубенцы». Правда, что у вас лежит сильно пострадавший в автоаварии старший рыбинспектор Аральска товарищ Ветрин?

— Да, к сожалению, это правда.

Я, Лёня и Коля перед этим звонком сразу договорились, что даже такой ответ ещё не станет для нас окончательным выводом. А действительно ли в тяжёлом состоянии находится товарищ Ветрин?

— И я, и все ребята из нашего ансамбля, да и все ученики нашей школы часто вспоминаем, как товарищ Ветрин, будучи школьным гостем, интересно рассказывал о своей борьбе с браконьерами. Можно, в качестве ответного благодарного визита, и чтобы поспособствовать как можно более скорому выздоровлению товарища Ветрина, «Озорные бубенцы» устроят в его палате свой концерт?

Мама родная, какие сложные и вроде бы даже правильные конструкции из буковок и слов может подарить творческое вдохновение.

— Товарищ Ветрин в палате лежит не один… Хорошо, я сейчас загляну туда, передам ваше желание.

Возвратилась к телефону дежурная быстро:

— Да, согласны оба пациента. Только такая просьба: если состав «Озорных бубенцов» большой, то пусть в этот раз он будет неполным, а концерт пусть продлится не более четверти часа. И для товарища Ветрина, и для его соседа даже позитивное общение ещё не скоро сможет стать продолжительным.

Ура-а-а-а!!! Вот теперь можно быть уверенными, что нас не дурят с этой автоаварией, и, не откладывая в долгий ящик, мчаться на Трёхгорку.

Когда мы, радостно возбуждённые, уже уходили с почты, Лёня всё-таки слегка покритиковал мою «легенду»:

— У запевалы «Озорных бубенцов», по-моему, должен быть более детский голос, чем у тебя. С таким голосом, как у тебя, можно уже и «взвейтесь, соколы, орлами» в солдатском строю запевать.

— Ничего-ничего, важен результат, а результат — свобода действий, — Коля, как всегда, был великодушен ко мне.

Наши казахстанские края патронирует Аллах. У него мы и попросили прощения за наше враньё — за то, что ни товарищ Ветрин, как бы вполне заслуженно, ни Тесак на халяву, — ни тот, ни другой так и не послушают концерт «Озорных бубенцов» даже в усечённом составе и ограниченным по времени.

… А давайте и наших девушек возьмём с собой на Трёхгорку, — предлагаю я, воодушевлённый подаренной нам свободой действий. — Пусть хотя бы пару раз копнут там лопатами, пусть хотя бы прикоснутся к Золотому Казану, пусть, наконец, тоже вкусят от нашего триумфа.

А вот тут Коля был на стороне Лёни — он тоже считал, что рано ещё нашим барышням даже прикасаться к Золотому Казану. Вот перепрячем его на Обрыве, вот пусть там как-нибудь прикоснутся к нему и вкусят, наконец, от нашего общего триумфа.

9. ЗАГОН

… Мы заметили их в бинокль, когда отплыли от Трёхгорки совсем немного. Вся компания разместилась на двух лодках. Приглядевшись внимательней, разобрали, что на лодке Тесака с ним были всё те же мужики, что и в их первое посещение Трёхгорки, а с Ветриным на «Прогрессе» — Красавчик и Археолог.

Как же мастерски они нас разыграли! Ожидали они такого звонка, готовились к нему. На телефоне в госпитале, в котором, как теперь стало нам понятно, не было никого из пострадавших в автоаварии, да и самой аварии наверняка не было, — на телефоне, вероятно, сидела, заранее проинструктированная, одна из жён участников шайки, или прикупили они какую-нибудь госпитальную даму. Обосновано заподозрив что-то по голосу, да и по содержанию звонка; узнав на коммутаторе, откуда пришёл этот звонок; они тут же перезвонили на аральскую почту. Да, ответили оттуда, только что здесь крутились какие-то три пацана. Возможно, и описали, как мы выглядим. А, не сомневаясь, что результат телефонных переговоров станет для нас сигналом для старта на Трёхгорку, наши противники тут же стали готовиться и к своему.

Взрослеть нам ещё и взрослеть.

…За руль нашей лодки вместо Коли пересаживается Лёня. Резко поворачивает «Казанку» опять к Трёхгорке, чтобы, огибая остров, хоть на какое-то время оказаться невидимыми для наших противников, и попытаться перепрятать Золотой Казан.

Перед тем, как они пропали из нашей видимости, мы успели заметить, что лодка Тесака пошла за нами, а «Прогресс» Ветрина под «Вихрем-М» будет обходить остров с другой стороны.

…Нет, успеть зарыть Золотой Казан где-то на берегу — об этом и думать нечего, никак не успеем.

И тогда, пока они нас не видят, Лёня направляет нашу лодку как можно дальше от берега. Мы с Колей понимаем — зачем.

… — Пора, Лёня, пора! — требую я.

Но Лёня не спешит.

Я уже ору:

— Лёнька, пора, останавливайся давай!

Лёня глушит мотор, мы втроём выбрасываем Золотой Казан за борт. Лёня тут же заводит мотор, чтобы как можно быстрей и дальше отвести лодку от этого места.

Почти наверняка Ветрин, Красавчик и Археолог зрительно отметили для себя место нашего расставания с кладом. Занятые им, мы пропустили момент появления их «Прогресса».

Вскоре и вторая лодка наших противников оказалась рядом с нами.

Ветрин и Тесак внимательно осмотрели все уголки нашей «Казанки», и, не только не направляя на нас ружей, не только даже не матеря, но и вообще не сказав нам ни слова, направили свои лодки к тому месту, откуда мы только что отплыли.

Совсем небольшим будет для них участок поисков. А нам уже не было здесь места.

…Роза опять сидит в библиотеке, склонившись уже над какой-то книгой.

— Ну, как съездила в Алма-Ату? Утёрла со своим докладом нос всем конкурентам?

— Увы, только второе место. Первое досталось алмаатинке.

— Конечно, разве в Алма-Ате отдадут первое место кому-нибудь другому…

Ай да Роза! Второе место в одной из самых больших в СССР республике — и недовольна. Ну, предположим, что в этом недовольстве — процентов восемьдесят пять лукавства, но всё равно молодец Роза, знай наших.

А давай-ка я в корыстных целях воспользуюсь её призовым докладом, её большими знаниями об Аральском море.

— Роза, гордость ты наша и украшение, что ты можешь сказать о глубинах в районе Трёхгорки?

— А зачем тебе знать про те глубины?

— Гоняли мы там с пацанами лысух и нечаянно уронили в воду ружьё. А ружью тому цены нет.

Эх, вот если бы Роза сейчас ответила, что глубины в тех местах океанские, да к тому же дно там покрыто таким толстым слоем ила, что в нём не только ружьё, но и трактор не отыщешь, если он туда попадёт. Тогда бы и нашим противникам пришлось локти кусать, а не полными пригоршнями драгоценности черпать из Золотого Казана. Но Роза разбила мои надежды:

— Да какие там глубины! И в сотнях метрах от берега такие же, как на пляже нашего рейда — метра три, не больше…

Рассказываю об этом Лёне и Коле. Приходится делать очевидный печальный вывод — наши противники нашли Золотой Казан уже в тот же день.

Но мы всё-таки побывали там. У нас были маски для подводного плавания, все мы были уже очень неплохими пловцами, место выбрасывания за борт Золотого Казана припомнили довольно точно.

Да, глубины совсем небольшие. Очень внимательно, с большим запасом по площади поиска обследовали дно. Увы, найденный когда-то нами клад был потерян навсегда.

… А почему мы и сейчас остаёмся уверенными, что выкопанный нами из земли на Трёхгорке котёл, с неизвестным нам и по сию пору содержимым, действительно был легендарным Золотым Казаном?

Ветрин не мог просто так неожиданно бросить свою более чем наваристую работу в Аральске, купить где-то в ближнем Подмосковье куда более дорогой, чем его аральский, тоже совсем не дешёвый, дом, и сразу стать в новых для него краях ещё более высоким по чину охранителем родной природы. Совсем перестал появляться в Аральске Тесак. Но этого алчного и жестокого типа конкуренты могли просто устранить от делёжки с помощью его же хвалёного тесака.

Но ни это стало для нас главным доказательством.

Первым из нас троих разговорчики на эту тему услышал я. Как-то раз, обходя в биллиардной с кием в руках игровой стол, я оказался совсем рядом с маркёром и одним из игроков, который много задолжал хозяину заведения. Этот проштрафившийся игрок просил: «Дядя Володя, возьми в залог вот это…» Я не только всё хорошо расслышал, но даже успел заметить в руках просителя монету, намного большую по диаметру, чем советский металлический рубль, и совсем другого цвета. А потом тот игрок, уже почти шёпотом, добавил: «Она из того самого золотого котла, который недавно какие-то мужики где-то со дна подняли. Слышал, наверное…»

Но широкими такие разговоры на эту тему в Аральске не стали, а потом и вовсе заглохли. Сумели наши конкуренты замести следы.

А теперь — почему мы, как только отыскали клад, не побежали сразу с соответствующим докладом в соответствующие инстанции? А вот вы сами отыщите как-нибудь хорошенький клад — посмотрим, как скоро у вас созреет желание бежать с таким докладом. Да и созреет ли такое желание вообще когда-нибудь. Да, скорее всего, мы всё-таки не оставили бы государство без законно причитающихся ему 75 % стоимости клада. Но вот насколько бы порядочно поступило государство по отношению к нам? Отсчитало бы положенные 25 %, или, присвоив Золотому Казану самый крутой исторический, археологический и культурный статус, показало нам увесистый государственный кукиш, да ещё унизительно обыскав и нас, и наши дома — а не заныкали ли мы какую-нибудь монетку или брошь?

* * *

Лучшая в мире школа — уже давно в прошлом.

Лёня и Надя так и идут по жизни рука об руку. Очень достойно идут, прививая такое же достоинство своему уже многочисленному потомству.

Роза Есмурзаева так и осталась вождём своих «бэшников», регулярно собирая их со всего света на очередной смотр — на зависть всем тем «одноклассникам», которым не удалось взрастить и взлелеять в своём классе такого вождя.

Многочисленная семья Гликов украшает собой уже несколько стран и народов. Эти страны и народы не перестают радоваться такому своему везению. Колей не нарадуется Россия.

А Люда Ким украшает собой Москву. Нет, и не мне сшила Люда тот заветный кисет для горсти родной земли. Но всё, что ни делается в этом мире, в конечном итоге оказывается разумным и правильным.

У нас, аральских одноклассников, с разгадкой одной из тайн Аральского моря получилось вот так. Конечно, интересно, а кому ещё повезло стать обладателем необычной карты кладов разбойника Успана. Или не повезло. Из наших рук древний клад судьба вырвала милосердно — не убив, не покалечив нас ни физически, ни духовно. Всем ли искателям кладов так везёт?

И всё равно — да не переведутся никогда в подлунном мире ни тайны, ни клады, ни их искатели! Иначе скучен будет подлунный мир.

* * *

Каковы доли правды и вымысла в этом сюжете?

Позволю себе ответить так: их соотношение такое, которое позволяет мне, без особой натяжки, после названия повести добавить — «быль».

Но есть в моём сочинении небольшой фрагмент, про который, учитывая эпоху, в который происходила эта история, внимательный читатель заметит: «А вот этого в ту эпоху быть не могло. Вернее — ТАК быть не могло». Тому, кто верно укажет на этот фрагмент (одна попытка для каждого читателя), ПРИЗ — лучшая из производимых в Казахстане бутылка коньяка или её денежный эквивалент.

Content

Алик Затируха
Тайны Аральского моря

1. ОДНОКЛАССНИКИ

2. ПРОХОД

3. ЭТО

4. УСПАН

5. ТАМ

6. ЧУЖОЙ

7. ТИХА

8. СЛЕЖКА

9. ЗАГОН