В. БОЛДЫРЕВ, С. РОЗАНОВ

60 дней по пятидесятой параллели

В ЗАВОЛЖЬЕ

ПЕРВЫЙ ЭТЮД

Вчетвером мы стоим, облокотившись о поручни, на палубе самоходной баржи. Рядом наш «Москвич» с внушительным вьюком на верхнем багажнике.

Дальше и дальше уплывают освещенные утренним солнцем многоэтажные дома набережной, белоснежные, точно уснувшие лебеди, волжские теплоходы у пристани. Чайки провожают корабль жалобными криками.

Охватывает странное противоречивое чувство: грустно расставаться с привычными берегами и радостно, что вся кропотливая, сложная подготовка окончена, снаряжение найдено, участники путешествия в сборе и готовы пуститься в неведомые края.

Баржа набирает скорость. У форштевня журчит вода. Усаживаемся в ряд на планшире перил и делим по-братски пакет спелой, сочной вишни — последний дружеский дар на покинутом берегу. Теперь все радости и печали будем делить поровну.

Утро ясное-ясное. На неоглядном перламутровом плесе едва колышется баржа. Волга, перехваченная далеко на юге Волгоградской плотиной, разливается у Саратова в настоящее море, затапливает острова. Зеленые кусты торчат из воды, колышутся, будто плывут. Это верхушки утонувших ветел. Настоящее море в центре сухого Поволжья.

Панорама Большой Волги затрагивает глубокие ноты в душе. Совсем недавно катастрофическое обмеление реки угрожало даже судоходству; люди в приволжских степях мечтали о большой воде. И вот она пришла, подступила вплотную к пологим берегам. Настало время пустить ее в истомленные зноем степи…

Размечтались, погрузились каждый в свои думы. Протяжный гудок возвращает к действительности. Рядом на фальшборте примостился наш художник — Валентин Успенский, смуглый, черный, как жук. Быстро набрасывает рисунок пером в путевом альбоме. Заглядываем ему через плечо.

Вот он, старый и мудрый волжский матрос с трубкой, живописные фигуры шоферов, отправляющихся на уборку, и тоненькая девушка в косынке. О чем-то задумалась, склонившись у перил: может быть, жизнь ее на крутом повороте, или она уже держит за крыло синюю птицу счастья…

Девушки на барже нет, ее принесла сюда фантазия художника. Рисунок ожил, словно пронизанный магической нитью.

Опять гудок…

Паром причаливает к пристани города Энгельса, к левому берегу Волги.

— Пора!

Наш «Москвич» взбегает по мосткам на рыжеватую дорогу и легко переваливает защитный береговой вал. Волга, море воды остается позади. Мчимся сквозь пыльные, накаленные зноем городские улицы и неожиданно выкатываемся на широкое степное шоссе.

— Наконец-то!

Полной грудью вдыхаем степной воздух. Вокруг золотые просторы неоглядных заволжских пшеничных полей. Они уходят куда-то в голубую даль. Солнце палит немилосердно, но в бегущей машине терпимо: спидометр показывает шестьдесят километров и ветерок обвевает разгоряченные лица. Первый город увидим только в Западном Казахстане — Уральск, на реке Урале.

Нужно ехать на восток, а мы держим путь на север, делаем крюк, хотим собственными глазами увидеть Большой Караман. Там, в степных недрах, обнаружен не так давно целый бассейн подземных газов.

Пожираем пространство. Сворачиваем на торную степную дорогу вдоль Карамана. Пшеничные поля стискивают проселок. Пшеница низкая. Стоит сушь: стебли хлебов не набирают силы, и легкие колосья торчат дыбом.

Эх, дать бы сюда воду из Волги! Она совсем близко. Прямо за пшеничными полями блестит на солнце широченный плес.

Вспоминается беседа с саратовскими проектировщиками, показавшими нам любопытную карту, похожую на карту горной страны.

Пользуясь точными гипсометрическими планшетами, проектировщики разделили Саратовское Заволжье на зоны водоподачи. Оказалось, что к левому берегу Волги, между Иргизом и Ерусланом, прилегает широкая зона высокорентабельного орошения с двухступенчатой подачей воды непосредственно из Большой Волги. Эта зона включает древние речные террасы.

Поднять сюда воду электрическими насосами несложно. Река теперь вплотную подступила к последним террасам. Вдоль разлившейся реки проходят линии высоковольтных передач дешевой энергии волжских гидроэлектростанций. Совсем близко видны шагающие через степь стальные опоры этих линий.

Вода оказывает чудодейственное влияние на сухие заволжские почвы. Сотрудники мелиоративной станции в окрестностях Энгельса много лет кряду получают с орошаемых полей втрое больше, чем на богаре, пшеницы и картофеля, вчетверо-впятеро больше овощей, кукурузы, кормовых корнеплодов, зернобобовых культур. И главное: чем суше, солнечнее год, тем выше получаются урожаи на поливных землях.

Недавно воды Большой Волги, поднятые электрическими насосами в канал Энгельской оросительной системы, оживили земли крупного пригородного совхоза. В первый же год был получен небывалый урожай овощей и кормовых культур. После завершения строительства насосной станции капал оросит огромный земельный массив в семь тысяч гектаров. Сплошные орошаемые поля в триста, четыреста гектаров позволят совхозу высокопроизводительно использовать мощные дождевальные и уборочные машины. Вторая очередь оросительной системы увеличит узел поливных земель до одиннадцати тысяч гектаров. Электрические насосные станции ежесуточно будут подавать на поля более миллиона кубометров волжской воды.

Это поливное хозяйство станет крупнейшим в Российской Федерации и полностью снабдит дешевыми овощами, картофелем, свежими ягодами, молоком, мясом жителей Саратова и других промышленных центров Поволжья.

Земли Энгельского совхоза давно остались позади. Пересекаем зону высокорентабельного орошения, намеченную проектировщиками. Плоскими уступами поднимаются перед нами древние волжские террасы. Травы выгорели. Плодородные темно-каштановые почвы изнывают от недостатка влаги. Волжская вода, поднятая сюда, разбудит плодородие этих почв.

В несколько лет можно будет создать мощную Приволжскую зону высокопродуктивного, полностью электрифицированного и механизированного поливного земледелия с интенсивным молочно-мясным животноводством, с площадью орошаемых земель в триста тысяч гектаров.

Проектировщики полагают, что в ближайшие годы возможно будет оросить сто тысяч гектаров террасовых почв. Затраты на строительство приволжских ирригационных систем не превысят трехсот пятидесяти рублей на гектар и окупятся в два года.

Дальше и дальше уходим от Волги. Долина Карамана врезается в мягкие степные увалы. Голыми склонами они спадают к плоскому днищу долины. Катим по крыше увала. Вся обработанная степь как на ладони. На горизонте там и тут показываются буровые вышки. Пересекаем незримый рубеж: где-то глубоко под ногами, сдавленные пластами древних осадочных пород, скрыты кладовые подземных газов.

Внизу на плоском дне заманчиво блестит Караман. Съезжаем прямо по крутому лбу в глубокую безлюдную долину. Колеса оставляют серебристый след в примятом полынке. Речка течет среди кустов, русло в песчаных отмелях. В прозрачной глубине блестят чешуей рыбешки. Вода теплая, теплая. Вокруг ни души. Наш механик Федорыч расхаживает по отмелям голышом. Заглядывает под коряги, обследует заводи. Наслаждаемся первым купанием. Устали в городе в последние дни подготовки к походу.

Покидаем солнечную долину свежие, отдохнувшие. Снова поднимаемся на плато.

Выбираем буровую — ту, что маячит на крыше ближнего увала. Но проехать к ней не так просто. Блуждаем по глухим степным дорогам между полей, упираемся в непроходимые балки и овраги.

Пересекаем залежь в степной падине. Весной здесь скапливается талая вода, и сейчас, даже в сушь, густые травы скрывают машину. Вдали в голубоватой дымке тонет высокий борт долины Карамана. А ближе сочным, синеватым силуэтом вписывается в небо буровая вышка. Она оживляет пустынное степное плато.

Валентин гремит этюдником. Останавливаемся. Он раскладывает в пустой степи походный стул и остается писать первый этюд. Мы подъезжаем к вышке.

Стальная махина высотой с добрый семиэтажный дом. Вокруг целое хозяйство: бассейны с водой и глинистым раствором, металлические трубы, бочки с горючим, ревущий моторный цех. По трубе откуда-то из-под земли льется взбаламученная жидкость. Рядом — передвижной домик, сбитый из досок… Вот тут мы и встретили двух молодых людей — бурового мастера и геолога. Завязывается короткий, но интересный разговор.

Издавна обнаруживали в Заволжье признаки подземных газов. В погребах, в шахтах при рытье глубоких колодцев скапливался иногда неизвестно откуда поступавший горючий газ. Случались взрывы, приводившие в смятение местных жителей. Народ до революции был темен, церковники приписывали эти случаи сатанинским силам.

Во время Отечественной войны геологи открыли на правом берегу Волги, в окрестностях Саратова, залежи промышленного газа и нефти. Запасы дарового топлива оказались столь велики, что был построен газопровод Саратов — Москва. Сейчас эти естественные подземные газохранилища дают ежегодно пять миллиардов кубических метров чистейшего газа.

Сюда, на левый берег, в Заволжье, буровые вышки перешагнули не так давно. В бассейне Карамана, в районе Степного, буровики натолкнулись на три мощных газоносных горизонта. Они скрывались в древнейших девонских пластах на глубине от тысячи восьмисот до трех тысяч метров. Горючий газ был редкостного состава и находился под давлением в двести атмосфер.

Теперь незримое топливо уходит отсюда по трубам, проложенным по дну Волги, на правый берег — в Саратов, Пензу, Горький и Москву…

Двадцать четвертая скважина, куда мы попали, на глубине около двух тысяч метров врезалась в песчаники с признаками нефти.

Рассказ геолога записывает Сергей Константинович. Он знает жизнь буровиков, несколько лет назад написал повесть «Клад карбона», о людях, открывших нефть на правом берегу Волги, у Саратова. Теперь он намерен писать продолжение повести: нефть нашли и на левобережье, в бассейне Карамана.

Саратовские и карамановские залежи нефти оказались не особенно богатыми, и разведка новых нефтяных месторождений — наиболее острая геологическая проблема в Саратовском Заволжье. Изыскатели, прощупывая скважинами подземные глубины Заволжья, напали на след нефтяного Эльдорадо, которое давно ищут геологи Прикаспия.

Рукой, темной от загара, молодой геолог быстро рисует на листке блокнота геологический профиль.

— Вероятно, — говорит он, — большая нефть скрывается вот тут, у невидимого борта Прикаспийской впадины.

С любопытством разглядываем причудливый узор. На линии Красного Кута подземные пласты древних осадочных пород, сдвинутые титаническими сбросами, спадают ступенями и уходят в глубины Прикаспийской низменности. Этот порог круто падающих коренных пород, скрытый наносами, обнаружили и отметили на карте геофизики.

Прогибаясь, напластования образовали ложе Прикаспийской впадины, закрытое теперь мощной толщей морских осадков и поздних континентальных наносов. Нефть стремится вверх и, двигаясь в пластах, скапливается у подземного порога Прикаспийской впадины, как в ловушке.

— Так в чем же дело? Сдвигайте поскорее буровые станки на юг, к вашему порогу!

— Это не так просто, — улыбается геолог. — Взгляните на профиль: видите, как глубоко погружены в земные толщи нефтеносные пласты у порога. Своими бурами мы поднимаем только керн с запахом нефти или упираемся в сплошную толщу соли. А нефть скрыта глубоко — под толщей соляной кровли, выудить ее оттуда можно лишь сверхглубокими скважинами, для которых нужны мощные станки.

— Но есть же такие установки?

— Есть-то они есть… На Арал-Соре у наших соседей заложена скважина глубиной в семь километров, но… видите ли, — мнется геолог и, махнув рукой, вдруг говорит: — Многие еще не верят в большую нефть у порога Прикаспийской впадины, не торопятся с глубинным бурением в Саратовском Заволжье. Институты медленно совершенствуют буровые станки для глубинного бурения, не помогают настоящему размаху разведки. А с нашими станками к «порогу» не сунешься: ведь большую нефть нужно ухватить с глубины шести-семи тысяч метров…

Семикилометровая скважина бурится на Арал-Соре в двухстах километрах южнее перспективного борта Прикаспийской впадины. Эта сверхглубокая скважина должна раскрыть структуру впадины.

Конечно, ее бурить нужно. Но разве неясно, что для уяснения структуры глубинных слоев огромной Прикаспийской впадины нужна по крайней мере еще одна сверхглубокая скважина. Ее необходимо заложить у борта впадины, где в подземных глубинах, вероятно, скрыты огромные запасы нефти.

…Долго мы еще слушаем геолога, увлеченного своим подземным миром. Солнце склоняется к западу. Прощаемся с буровиками, нужно еще забрать художника. Он пишет этюд в степи и виден едва заметной точкой на голом горизонте.

Подъезжаем. Молчаливо разглядываем оживший картон. Первый этюд готов. Раскинулась степь, светится небо, вдали голубеет, как море, уступ древней долины Карамана, на переднем плане степное плато, одинокая полевая Дорога уходит к тонкому силуэту знакомой буровой вышки. Она живет: синеватый дымок вьется над моторным цехом, блестит далекий огонек электросварки.

Этюд светлый, чистый, радостный. Сквозь дымку ясно просвечивает образ нового нефтяного Баку. Валентин не слышал рассказа геолога, но чутьем проник в глубь сюжета, как будто простого и обычного…

ЗОЛОТОЕ МОРЕ

Пшеница, пшеница… — куда ни глянь, плывем будто в золотом море. Воздух полон запаха зреющих хлебов, он врывается в окна, горячий и сладостный. Там и тут качаются в золотых волнах самоходные комбайны — сыновья саратовских заводов. От комбайнов бегут по степным дорогам машины с зерном. Уборка начинается.

Пшеница невысокая — что поделаешь: в июне навалилась сушь. Но колосок наливистый, клонится к земле, — здесь полосой прошел дождь, и сортовые посевы ожили.

Пересекаем колыбель знаменитых заволжских пшениц. Появление их вызвало сенсацию на международном рынке. Пароходы с зерном осаждались представителями фирм, стремившимися собственными глазами увидеть «заволжское чудо». Особенно охотились за новыми пшеницами итальянцы. Пятиметровую макаронину, приготовленную из заволжской пшеницы, можно было, не опасаясь, вешать за концы, и она не рвалась…

— Хоть белье на ней суши, — усмехается Федорыч. Он с интересом прислушивается к нашей беседе.

По степи движется длинная гусеница. Да это же поезд! Тепловоз тянет тяжеловесный состав. Подъезжаем к железной дороге. Около переезда — домик обходчика. Обходчик — казах. Два его мальчугана, Вася и Петя, мигом очутились у машины — дорогу показывают, гладят блестящий прут антенны, просят:

— Пустите радио.

Включаем приемник. Идет музыкальная передача. Музыка полна серебристого звона бубенчиков и нежных переливов девичьих голосов. Словно хрусталь звенит. И напев протяжный, восточный. Заслушались все, особенно ребята.

У Васьки глаза блестят, смотрит на шарик антенны, словно там звенят колокольчики.

— Любишь музыку?

— Ага…

— А приемник есть?

— Нет. В школу пойду, сам буду делать. Ящик приготовил. Всякие железки для радио с Петькой собираем…

Мальчуганы, забегая вперед, провожают машину. Кивает, улыбаясь, обходчик.

Не доезжая Красного Кута — первая авария: подламывается ножка у верхнего багажника. Не выдержала резкого торможения у колдобины. Слишком высокие ножки ненадежны в походе. Снимая багаж, чувствуем, какой тяжелый груз покоится у нас над головой. Не менее центнера.

Втискиваем в переломившуюся трубку прут акации. В поселке придется исправлять поломку.

Вот и Красный Кут. На окраине у элеватора оживление. На высоком помосте — контрольные будки, как игрушечные домики. То и дело подъезжают к помосту грузовые машины, полные янтарного зерна. Из будок выбегают девушки в шароварах и блестящим щупом берут из машин пробы зерна для определения его влажности и засоренности.

Напротив — агитпункт, украшенный плакатами и лозунгами. Останавливаемся у его порога. Все здесь на колесах, все, запыленные, загорелые, на живом деле.

Жизнь кипит, бьет ключом. Шоферы, высунувшись из кабинок, подтрунивают над визировщицами. Девушки отмахиваются от них, как от надоедливых мух. Но молодежь за рулем лихая, и около будок нет-нет, да и зазвенит девичий смех. Пионеры — добровольцы из детского дома — старательно записывают рейсы. На дощатой стене «Молния». Пока идет проверка зерна, шоферы заглядывают в полевой листок: кто обгоняет сегодня.

Рядом с агитпунктом — столовая, буфет с прохладительными напитками. И весь этот водоворот кружится вокруг оси незримого слаженного механизма.

— Здорово организовано! Кто тут вертит?

— Само вертится… — подмигивает молодой шофер. — Пётр Тимофеевич помогает…

— Уполномоченный?

— Не-ет! Тимофеич!

К нам подходит плотный, коренастый человек в светлой фуражке, загорелый, как истый степняк, с полным, симпатичным и добродушным лицом.

— Завгородный, Петр Тимофеевич, председатель Краснокутского ДОСААФа, — рекомендуется он.

— Председатель ДОСААФа?!

— Не удивляйтесь, — улыбается Петр Тимофеевич, — хлеб возят мои ученики, за рулем комбайнов и тракторов тоже они сидят.

У Завгородного широкая светлая улыбка, так могут улыбаться только люди доброй души.

— Не дают пешком ходить, — говорит он, — идешь хоть в селе, хоть в степи, а с первой же встречной машины кричат: «Садитесь, Петр Тимофеевич, подвезу!»

Четыреста шоферов в год выпускает Краснокутское отделение ДОСААФа. Готовит за зиму в каждом колхозе без отрыва от производства 30–40 механизаторов сельского хозяйства. Не за горами время, когда каждый взрослый человек на селе будет управлять машиной.

— А посмотрите, как работают! Точно по графику. Возят хлеб, косят пшеницу, оборудуют механизированные токи. С таким народом горы можно свернуть. Вот, работаю в этом агитпункте каждое лето, как в штабе, и не устаю. Армия у меня мирная, за хлеб воюем…

Отдыхаем в прохладной столовой. С удовольствием уничтожаем холодную окрошку, гуляш и котлеты с макаронами, шипучий клюквенный морс. То и дело забегают водители, быстро обедают, и опять за руль.

И мы уносимся в жаркую степь. Кругом сплошные поля пшеницы, копны желтой соломы, вороха первого зерна. Оглянешься — и видишь голубеет в каленом знойном мареве элеватор, как маяк в золотом море.

Запомнилась нам встреча на элеваторе. Представьте, что все ячейки ДОСААФа в стране возьмутся да и поведут работу так, как краснокутцы!

В степи появились зеленые лесные полосы. Они перекрещиваются, окаймляя поля. Это Краснокутская опытная станция Института сельского хозяйства Юго-востока.

Только что была ширь, степное раздолье, жарко и душно. А тут — густой вековой лес, шатер непроницаемой листвы над головой, прохлада, густая сочная трава. Рядом огромный пруд, заросший камышами, клекот и кряканье дикой птицы. Откуда взялся прохладный лесистый уголок среди сухой степи?

Его создала вода. Много лет назад люди перегородили земляной плотиной сухое ложе лощины, удержали талые воды и посадили у берега пруда тополи и ветлы. Теперь они разрослись в тенистый лес.

Это центральный пруд опытной станции. Среди высокоствольных тополей разбиваем стан.

В 1911 году Новоузенское земство открыло в окрестностях Красного Кута одну из первых опытных станций Заволжья, и недаром. Два века русские поселенцы, оседавшие в Заволжских степях, сеяли пшеницу. В сухом, жарком и солнечном климате она приносила необычные зерна — плотные, стекловидные, белковистые.

Из поколения в поколение наследственность закрепляла приобретенные свойства — появились местные новые сорта так называемых твердых пшениц.

Эти пшеницы и прославились на весь мир. Зерна их содержат много белка и клейковины. При размоле получается отличная манная крупа и пшеничная мука, из которой выпекают очень вкусный питательный хлеб и замешивают великолепное тесто.

В колыбели, где появились на свет эти пшеницы, — в центре сухих степей Заволжья — и была открыта Краснокутская опытная станция. Сотрудникам ее земство поручило изучить разновидности местных твердых пшениц и вывести новые, более урожайные сорта. С тех пор прошло пятьдесят лет…

Берем свои блокноты, вооружаемся фотоаппаратами — хотим посетить Анну Степановну Инякину, ветерана селекции твердых пшениц. Почти всю жизнь она провела среди краснокутских полей и, вероятно, немало интересного может рассказать о своей работе.

На опытной станции появляемся вовремя. Анна Степановна собирается уезжать в Саратов на конференцию. Теперь она откладывает выезд до утреннего поезда.

Поражает ее лицо, словно вылитое из бронзы. Пытливые, серые глаза под стеклами очков, верхняя губа как будто выточена острым резцом. Это уже немолодая, полная женщина. Но сколько энергии и воли просвечивает в этом скульптурном лике.

— Вот новый сорт…

Анна Степановна срывает с золотистых снопов три колоса. Самый крупный, с длинными черными остями, — колос нового сорта, «мелянопус 26», Колосья поменьше — родители гибрида.

«Мелянопус 26» — детище Анны Степановны. Двадцать два года понадобилось, чтобы вывести новый сорт и дать ему путевку в жизнь. Предшественники Анны Степановны — первые сотрудники Краснокутской станции — взяли на учет местные, стихийно сложившиеся формы твердой пшеницы и после кропотливого долголетнего отбора вывели устойчивый сорт «мелянопус 69». Он обогнал по урожайности все местные разновидности и отличался стойкостью к болезням и вредителям.

Трудно было перешагнуть этот установившийся сорт. Ведь в зернах пшеницы первые исследователи сохранили все лучшее, что было накоплено за два века стихийного отбора.

Анна Степановна понимала, что простым отбором тут больше ничего не сделаешь. Отбор нужно было сочетать со скрещиванием новых форм. К тому времени в нашей стране была создана мировая коллекция пшениц, собранных со всего света. Опытная станция получила отборные зерна разных ботанических ее видов.

Опыление колосьев «мелянопуса» пыльцой другого ботанического вида, «гордеиформе», дало интересное гибридное потомство. Колос у этой пшеницы получился немного крупнее, чем у «мелянопуса 69», урожайность повысилась на один центнер с гектара; пшеница отличалась не только более крупным зерном, но и энергичным ростом, раньше выходила в трубку и раньше колосилась. Гибридный сорт назвали «мелянопус 1932».

Анна Степановна решила скрестить полученный сорт со старым. Она надеялась, что после сложного скрещивания в гибридном потомстве двух хороших пшениц полезные признаки родителей усилятся.

Надежды оправдались. Появились новые биологически устойчивые гибриды с увеличенным колосом. Но прошло еще восемнадцать лет, прежде чем удалось отобрать, изучить и воспитать растения с нужными признаками. Эти признаки приобретались не случайно.

Гибридные поколения развивались в центре сухих степей Заволжья, где условия внешней среды изменяются скачкообразно. Засушливые годы сменялись сравнительно благоприятными, и растения нового сорта приобретали необходимую стойкость и пластичность.

В 1952 году пшеница «мелянопус 26» была сдана на государственное сортоиспытание, а через четыре года — в очень короткий для селекции срок — рекомендована для посевов.

Эта пшеница стала настоящей жемчужиной Поволжья.

Любуемся ее беловатыми крупными зернами. Словно жемчуг, они насыпаны в стеклянную чашечку с плоским дном. Рядом две чашечки с зернами родителей. Овальную форму зерен новая пшеница унаследовала от «мелянопуса 60», а необычную их величину от «мелянопуса 1932». Пробуем разгрызть твердое, кремнистое зерно.

— Вот так излом!

Стекловидность зерно получило от обоих родителей. Многие колхозы быстро оценили новый сорт. На больших площадях эта пшеница дает на два — два с половиной центнера больше зерна, чем «мелянопус 69». Прибавка заметно возрастает в более влажные годы и вдвое увеличивается на орошаемых полях.

В благоприятное лето пшеница приносит с каждого гектара до сорока центнеров отличного зерна. Стебли ее не полегают даже в самые влажные годы. Новый сорт отличается устойчивостью к болезням. Ему не страшен бич пшеницы — пыльная головня…

Слушать Анну Степановну можно без конца.

— А ваш сорт… быстро ли он продвигается на поля?

— О-о, об этом вы уже поговорите с мужем. Внедрением новых сортов твердых пшениц он занимается.

Иван Васильевич Гущин легок на помине. Он заходит в лабораторию и тут же развертывает свои таблицы.

— Посмотрите. Новый сорт совершает триумфальное шествие!

За первые десять лет только в Саратовской области его посевы увеличились с пяти до 385 тысяч гектаров! Сейчас он занимает первое место в Российской Федерации. «Мелянопус 26» стремительно вытесняет старые сорта твердых пшениц во всем Поволжье. Он дает существенную прибавку урожая во всех совхозах и колхозах, которые его сеют. А какое пузатое зерно у новой пшеницы, обратили внимание?

На механических решетах «мелянопус 26» легко отделить от злейших примесей — более узких зерен мягкой пшеницы и ячменя. Каждый колхоз может быстро получить чистосортные семена и посевы. Представляете выгоды для хозяйства? Ведь заготовительная цена чистосортного зерна твердой пшеницы на сорок процентов выше, чем мягкой…

Слушаем и удивляемся — нужную форму зерна сотворили люди. Какая мощь скрыта в созидательной деятельности человеческого разума!

Иван Васильевич хитровато поглядывает живыми светлыми глазами.

— К сожалению, не всегда человек использует плоды своих трудов. Он энергично взмахивает широкой ладонью.

— Планы заготовок зерна твердой пшеницы в Поволжье не выполняются. И знаете почему?! Людское легкомыслие… Ценнейшее зерно засоряется другими сортами хлебов на токах, в зернохранилищах. Нередко сеют твердую пшеницу по мягкой и ячменю. Не пропускают семенной материал через механические решета. В результате очень много бесценной пшеницы уходит на элеваторах в рядовое зерно.

И еще один не менее важный вопрос — Краснокутская опытная станция превращается институтом Юго-востока в животноводческий совхоз: разводим свиней, крупный рогатый скот, строим животноводческие помещения. Селекция твердых пшениц отодвигается дальше и дальше на задний план. У нас нет необходимых штатов, лаборатории для определения белка и клейковины, оцениваем зерно на зуб, как делали пятьдесят лет назад наши предшественники.

А ведь в солнечном Заволжье сама природа усиливает полезнейшие свойства чудесного зерна, и человек должен помогать этому. Сейчас нужен широкий размах исследовательской работы тут, на родине твердых пшениц…

Гущин, конечно, прав. В сухом Заволжье, в колыбели твердых пшениц, необходимо создать мощную исследовательскую группу, оснастить техническую лабораторию и широко развернуть выведение еще более урожайных сортов жемчужины Поволжья.

Нас интересует последний вопрос: перспективы нового сорта на целинных землях.

— О! «мелянопус 26» давно вышел за пределы области. Он дает урожай и в сухие и влажные годы, хорошо растет в разных климатических поясах степи и чутко отзывается на орошение. Новая пшеница станет жемчужиной и Целинного края.

Пора уходить: смеркается. Вероятно, наш механик заждался на берегу заросшего пруда. Прощаясь, спрашиваем Анну Степановну: долго ли устоит «мелянопус 26» в бесконечной смене сортов.

— Вечно! — улыбается она. — В селекции полезные признаки не умирают, накапливаются от поколения к поколению, от сорта к сорту. Ведь этот сорт можно улучшать и скрещивать дальше…

Уже темнело, когда мы вернулись в лагерь. На опытной станции раздобыли молока, сметаны, яблок. У палатки горит костер. У огня ежится Федорыч. Полдня механик скучал один. Ему надоело ждать, он отправился обследовать пруд, попал в камышах в заросли ядовитой водяной крапивы — кушира. Ноги покрылись красными болячками и теперь чешутся нестерпимо. Пробовал мазать йодом — не помогает. Плавал на ту сторону пруда, познакомился с кузнецом, договорился о починке багажника. Наловил целое ведро карасей.

Ужин получился на славу. Спустилась ясная звездная ночь. Где-то близко гогочут, усаживаясь на ночлег среди травы, домашние гуси. Лысухи выплывают из камышей, молчаливые, таинственные. Хорошо засыпать на мягких кошмах.

Утром нас будят холодные капли: откуда капают?! Открываем глаза — батюшки! Крошечные лягушата набились в палатку, прыгают, падают на лица — куда-то спешат. Откидываем полог. Солнце встало, просвечивает сквозь росистую листву.

Принимаемся варить уху. Включаем радио. Загремела музыка, гуси загоготали, потянулись к палатке, вытянули шеи, слушают. Наш механик совсем разболелся, у него поднялась температура. Только сели завтракать — появился кузнец.

— Лекарство принес, лечить тебя надо кузнечным средством.

Николай ставит на походную клеенку бутылку водки, говорит, что надо выпить с солью.

— Мне для хорошего человека ничего не жалко… — искренно замечает он, — и вообще кузнецы самые лучшие люди, приходи ко мне в любую минуту, стучи. И встретим, ничего не пожалеем. И Валя у меня такая. И вообще, куда бы ни приехал, иди к кузнецу, компанейские люди. Ну, едем, собирайтесь… багажник заварим, а вы у нас погостюете… пластинки новые послушаете. Вчера вас ждали. И не стыдно вам — улеглись в траве. Неужто в хате у меня не нашлось бы места…

— По-походному лучше, привыкли мы на воздухе жить…

Угощаем гостя жареными карасями, яблоками, джемом; от кузнечного лекарства наш механик повеселел.

Познакомились мы и с гостеприимной Валей — женой кузнеца, прослушали новые пластинки и простились с Николаем, как с давним приятелем.

Через час мы уже мчимся по степной дороге на юг, к Прикаспийской низменности. Багажник прочно заварен, вьюк туго увязан в палатку. Федорыч поглаживает баранку, ласково вспоминает своего лекаря. Художник, откинувшись на сиденье, листает альбом. Интересно, какой получилась Анна Степановна?

— А ну, покажи портрет!

— Портрет? — удивляется он.

— Ты же рисовал Анну Степановну?

Валентин протягивает альбом. Во весь лист, крупным планом, смелым росчерком нарисована полная женская рука с тремя колосьями — рука, дающая благо человеку.

НА ДРЕВНЕДЕЛЬТОВЫХ ПЕСКАХ

Мираж приподнимает во всю ширь горизонта призрачные голубоватые гряды. Они дрожат, растягиваются, повисая над землей. Кажется, что там, в загадочно колеблющейся дали, вот-вот блеснет лагуна синего моря.

Навстречу машине по укатанной степной дороге ветер гонит, словно поземку по зимнему тракту, дымчатые струи песчинок, Около дороги, несмотря на сушь, пышно разрослись степные травы; как стрелы торчат тонкие стебли ковыля Лессинга — предвестника песчаных почв.

Мираж обманчив — гряда оказывается совсем близко. Вот уже поднимаемся на пологий холм. Колеса вязнут в рыхлой колее, буксуют.

Но вот и песчаный бугор!

Упираемся в громадный массив зарастающих песков. Пески лежат у края Прикаспийской впадины, в среднем течении Еруслана.

Вокруг песчаные пустоши и дюны, заросшие зеленоватой барханной полынью и песчаным овсом. Впереди, среди рыжих гребней, курчавятся густые лесные колки. Странно видеть лес в голой степи!

Машина фырчит, виляет по мягкой дороге. Забираемся дальше и дальше в песчаное царство. Не подведет ли «Москвич» в барханах, пробьемся ли к Еруслану?

Лесных куртин все больше и больше. Куда ни глянь, в песках ярко зеленеют деревья. Проезжаем сосновый лес на дюнах. Сосны приземистые, пушистые. Часто останавливаемся осматривать новые и новые зеленые кущи.

Чего только тут нет: береза, осина, дуб, ольха, вяз, ясень, осокорь, дикая яблоня, груша. В подлеске — черемуха, калина, крыжовник, черная смородина. В тенистых местах — листья ландыша. Щебечут лесные пичуги.

Как собрались в сухой безлесной степи эти разные деревья? Почему такой свежестью веет от их листвы? История Ерусланских песков примечательна.

Тридцать тысяч лет назад Каспийское море заливало всю Прикаспийскую низменность. Здесь, где мы пробираемся через барханы, древний полноводный Еруслан впадал в Хвалынское море — так называют геологи разливавшийся в далеком прошлом Каспий. Река образовала в этом месте ветвистые рукава дельты. Климат в ту пору был влажный, теплый, и берега проток тонули в густых широколистных лесах.

Климат менялся: становился суше и суше. Хвалынское море отступило далеко на юг. Еруслан удлинился, влился в Волгу, оставив позади мертвую дельту. Пески развевались ветрами. Сплошные леса, уступая суховеям (а позднее вырубке), разобщались на отдельные куртины, остатки которых сохранились теперь в котловинах, между буграми и гривами.

Рискуя застрять в песках, пересекаем последний, самый южный островок реликтовых лесов, уцелевший в безлесных степях между Волгой и Уралом.

Уф… кажется, пронесло! Пески остаются позади. Маленький «Москвич» превратился в настоящий вездеход.

Загромождая древние террасы Еруслана, бесконечный песчаный вал словно надвигается на ровную приречную террасу. По этой террасе идут проселочные дороги на юг, к границе близкой Волгоградской области, постоянно встречаются селения.

Разгоняя кур, въезжаем в Дьяковку, приютившуюся у берега Еруслана. Лёссовидная заволжская пыль клубами поднимается с дороги, проникает в машину. Она часто донимает нас в пути; просачивается сквозь незаметные щели закрытых дверок откуда-то снизу. Кабина не герметична, и этот промах конструкторов особенно ощутим на сухих разъезженных степных дорогах.

В поселке хотим познакомиться с лесоводами, охраняющими реликтовые леса. Подкатываем к новеньким домикам лесхоза, выстроенным на краю поселка. В окнах мелькают лица. Обитатели конторы с любопытством разглядывают запыленный автомобиль. Встречают нас загорелые молодые люди: директор лесхоза и его помощник — старые лесники.

Признаться, не ожидали мы увидеть молодых специалистов в отдаленном лесничестве. Нам казалось, что охрана леса — дело людей пожилых, много повидавших на свете, привыкших к уединенной, неторопливой жизни в лесной глуши.

Старший лесничий развертывает белый лист карты с бесчисленными зелеными крапинами. Лист похож на причудливую мозаику. Каждая крапина на карте — куртина леса в песках. Такую подробную карту можно составить только по аэроснимкам.

На карте оконтурен огромный массив древнедельтовых песков площадью в восемнадцать тысяч гектаров, а лесные колки, вместе взятые, занимают всего три с половиной тысячи.

Оказывается, главная задача лесничества — закрепление песков. Сильные ветры поднимают песок и раздувают настоящие песчаные пурги. В лесничестве уже посажено более тысячи гектаров защитных лесов, егеря бдительно охраняют растительность, скрепляющую пески. Механизированные отряды лесхоза обсаживают соседний участок лесной полосы Чапаевск — Владимировка. Вот так тихая, неторопливая жизнь!

Директор лесхоза, едва приметно улыбаясь, показывает на карте прямую, как струна, зеленую черту, пересекающую степь восточнее Лепехинки.

— Здесь на пути к Узеням вы увидите посадки лесной полосы. А у нас посмотрите сад на песках…

— На песках?!

Принимаем на «борт» пятого пассажира — старшего лесничего. Он показывает дорогу к «песчаному саду». Снова забираемся в барханы. На крыше у нас тяжелый вьюк с палаткой и путевым снаряжением, задний багажник загружен баками с бензином и водой, запасными колесами, ремонтными инструментами.

И все-таки маленькая машина послушно тянет непомерный груз. Лесничий удивляется: никто еще не отваживался разъезжать по Ерусланским пескам на «Москвиче».

Сад на песках поражает нас. Фруктовые деревья пышно разрослись. Ветви под тяжестью плодов сгибаются в дуги. В глубине сада у шалаша стоят ящики, полные яблок. Выбираемся из гущи на солнечную поляну. Бесконечными шпалерами растянулись ягодные кусты, высаженные по ранжиру. Листьев почти не видно, все усыпано ягодами. Рубиновыми бусами горит смородина, светится изумрудами зреющий крыжовник. Собираем их горстями. Приятно утолить жажду свежей ягодой, с куста…

Уборка урожая в разгаре. Девушки в белых платочках собирают черную смородину в плетеные корзины, как виноград. Наполненные корзины они несут к весам, в тень, под яблони.

Сад на песках заложили в 1945 году в день Победы. Уже на третий год деревья стали плодоносить. В заволжских степях фруктовые деревья не растут без полива. А могучий сад, которому мы дивимся, никогда не поливали человеческие руки. Нас водит по фруктовым дебрям Григорий Ретунский, старейший садовод лесничества. Лицо его, выдубленное солнцем и ветром, рассекают глубокие морщины. Узловатыми пальцами он осторожно распрямляет ветки, согнувшиеся под тяжестью краснеющего «багаевского мальта».

— Отчего так буйно разрастается ваш чудесный сад, Григорий Леонтьевич?

Вместо ответа старый садовод показывает квадратную яму, вырытую среди яблонь. Стенки ее сложены темноцветными песками. На дне темнеет грунтовая вода. В воде плавают лягушата. Им хорошо в прохладной ванне. Ведь в открытой степи сейчас беспощадно печет солнце, высушивает почву, выбеливает травы.

— Вот в чем, оказывается, секрет!

Ерусланские пески насыпаны мощным двадцатиметровым слоем. Как гигантская губка, они впитывают влагу осадков, образуя близко от поверхности устойчивый горизонт пресной грунтовой воды. Корни деревьев, пронизывая пески, постоянно получают влагу из невидимого подземного моря.

— Уймища песков даром пропадает, ветру на поживу, — качает поседевшей головой Ретунский. — Добра-то сколько они могут принести людям!

Фруктовые посадки лесничества занимают всего два десятка гектаров, а на Ерусланских песках можно посадить в подходящих местах три тысячи гектаров неполиваемых садов.

Если же запрудить Еруслан, сюда можно прибавить пять тысяч гектаров легко орошаемых посадок на первой приречной террасе. Было время, когда приерусланские селения тонули в садах, а воду для них поднимали простейшими чигирями.

На здешних песках, словно на дрожжах, растут без полива бахчевые культуры. Вызревают арбузы не хуже камышинских.

— Чуете… сколько тут резервов пропадает!..

Старина прав. Здесь можно создать мощный бахчево-садоводческий совхоз. Развести сады без капитальных затрат на орошение и снабдить все наше Заволжье свежими фруктами и ягодами, совместив охрану реликтовых лесов с использованием даров природы. Ерусланские древнедельтовые пески таят неисчерпаемые богатства. Это третья, пока еще не использованная целина Саратовского Заволжья. Да и не только Саратовского.

Где бы вы не побывали в Прикаспии и Приаралье, всюду вы увидите полосы, острова, целые массивы лесков, оставленные погибшими, некогда полноводными реками. Природа их одинакова. В своих недрах древнедельтовые пески хранят драгоценную влагу, в сердце сухих, знойных степей, где вода необходима как воздух.

На прощание садовод одаривает нас яблоками. Они упали с деревьев, но в этом чудесном песчаном саду их не тронули садовые гусеницы.

— Берите… дальний у вас, ребята, путь, долго яблок в степи не увидите…

В походе яблоки сослужили хорошую службу. Часто мы поминали гостеприимного садовода добрым словом.

С сожалением покидаем зеленый оазис. Устраиваем ночлег около Еруслана, у подножия зарастающих барханов. Пески тут вплотную подходят к береговой террасе. Крутой берег густо зарос дубами. Вечер тих и ясен. Вода в реке замерла, подернутая плавучими стеблями ряски. Палатку не ставим, постелили ее на траву, разлеглись на кошмах. В густо заваренный чай нарезали душистых яблок. Потягивая живительный напиток, вспоминаем события минувшего дня, обсуждаем дальнейшие планы.

Седьмой день колесим степными дорогами, оставляя извилистый след по Заволжью. Охватывает тревога: впереди главный, еще не пройденный путь — манящие степи Казахстана и Сибири. Нужно спешить, удлинять перегоны…

Рано утром оставляем пески, переправляемся через Еруслан и двигаемся на восток, к Новоузенску, в самый жаркий угол Саратовской области, к границе Казахстана. В синем мареве скрывается силуэт пристанционного элеватора. Полчаса назад у Лепехинки пересекли прямую, как стрела, железную дорогу на Астрахань.

Пятьдесят лет назад ее строители назвали три смежные станции — Лепехинкой, Гмелинкой, Палласовкой — в честь русских академиков и путешественников, исследовавших в первой половине XVIII века Волго-Уральские степи. Теперь это крупные зерновые перевалочные базы.

Степной проселок, укатанный точно асфальт, уводит дальше и дальше на восток. Дорога бежит непрерывной прямой межой по темно-каштановым суглинкам. Среди золота только что убранных полей она кажется совсем черной. То слева, то справа развертываются длиннющие зеленые ленты подрастающей кукурузы. Ее листья, припудренные пылью, поникли. Если еще простоит сушь, кукурузе на суходоле придется туго.

Выезжаем на водораздел между Ерусланом и Малым Узенем. Кажется, что степь впереди приподнята пологим золотым куполом. Горизонт раздвигается. Скошенным полям не видно конца и края. Усеянные кипами золотистой соломы, они уходят в мерцающие дали. Бледно-голубое небо над желтыми полями пылает. Степь горит, расплавленная зноем. Приближаемся к полюсу сухости Саратовского Заволжья.

Волга отсюда всего в семидесяти километрах по прямой. А разница в климатах необычайная. В Приузенье летний зной наступает на десять дней раньше. Осадков выпадает меньше. Летние температуры выше. Раньше созревают хлеба. В степях у Волги косовица хлебов только начинается, а здесь пшеница уже убрана. Горячее тут и дыхание суховея из приуральских пустынь. То и дело попадаются неубранные поля карликовой пшеницы — комбайном не возьмешь! Сушь задавила, не дала ей ходу.

Низкий, голубоватый барьер маячит впереди, он протянулся через всю степь, словно прочерченный единым махом по линейке.

— Мираж? Или опять песчаная гряда?!

— Да это же лесная полоса…

Не узнаем местности. Десять лет назад мы шагали здесь, в пустой степи, с полевым планшетом, прокладывая с топографами, почвоведами и геоботаниками трассу Государственной лесной полосы Чапаевск — Владимировка. Теперь машина принесла нас к стройным деревцам. Они выстроились бесконечными рядами в степи, размеченной когда-то колышками и реперами изыскателей.

Пропуская дорогу, лесная полоса расступается широкими воротами. Четырьмя параллельными лентами, курчавыми от молодой зелени, уходит она на юг в степную даль по водоразделу между Ерусланом и Узенем.

Останавливаемся. Бежим, перегоняя друг друга, к молодой поросли. Вяз, клен, ясень, акация. Свежая листва и тень. Деревья юга, привычные к сухости, стойко переносят жар Заволжья и быстро растут на степных каштановых почвах. Они высажены всего два-три года назад, но уже скрывают человека.

Гладим, перебираем нежную листву. В жаркой голой степи деревья приносят много радости людям. И не только радости. Летом между лесными полосами образуется свой, более благоприятный микроклимат. А зимой задерживается снег. Посевы пшеницы тут выглядят куда лучше соседних, ничем не защищенных полей.

Снова устремляемся на восток. Лесная полоса еще долго маячит позади.

Встреча с юной лесной полосой очень обрадовала нас. Сквозь ветровое стекло видна убегающая степная дорога, никак не догнать ее бесконечную ленту. Дорога зовет и манит вперед и вперед, в неведомые дали. Никелированная лапка «дворника» прижимает к ветровому стеклу сиреневый букетик невянущего кермека: каждое утро Федорыч украшает машину полевыми цветами.

Вглядываемся в солнечные просторы и невольно представляем всю степь в громадных клетках лесных посадок. Главным становым хребтом для них послужит Государственная лесная полоса, уже созданная руками человека. Не лежит ли перед нами ключ к изобилию, переустройству земледелия Заволжья?

— Смотрите! Мертвая зона!

В самом деле… Вдоль дороги торчат среди трав искривленные, хилые деревья, посаженные несколькими рядами. Погибающие деревья те же, что и на Государственной лесной полосе: вяз, клен, акация, ясень. И почвы одинаковые…

В чем загвоздка? Почему эти посадки погибли рядом с цветущей лесной зеленью? Уж не грозит ли и ей та же участь? Загадка оказывается немудреной: мертвеющая поросль вся заросла сорняками. Саженцы посадили, потом бросили на произвол судьбы, и цепкие степные травы задушили неокрепшие стволики — выпили влагу из почвы. А на соседней полосе молодые лесоводы Ерусланского лесничества не теряют даром времени: лучше подготовив землю, заботливо посадив саженцы, они не дают поблажки сорнякам.

Судя по карте, проезжаем земли совхоза «Орошаемый». По водой здесь и не пахнет. Вокруг сухие поля, истосковавшиеся по влаге, опять придавленная зноем неубранная карликовая пшеница. Федорыч вспоминает выжженные зноем заволжские селения:

— Захотели люди — в голой степи лесную полосу вырастили, а в селах мужики не повернутся хоть у дворов сады рассадить. Почему?

— Спроси…

Невдалеке у дороги маленький полевой стан: хлеб убирают. Федорыч сворачивает туда, и впрямь поехал спрашивать. Бригада расположилась кружком на обед под самодельным тентом. Вокруг, куда ни глянь, сияет в ослепительном солнце золото полей. Парусиновый навес с темнолицыми степняками вписывается в небесную лазурь, точно в солнечную, яркую картину. Дед с деревянной ногой привез на тачанке бидон и кастрюли. Разливает в миски наваристый борщ. Аппетитно пахнет. Девушки повязаны косынками, лица выбелены будто мелом — смазаны белой мазью, изобретенной обитательницами степей.

Наш механик балагурит:

— Что это за Волгой все девчата ходят оштукатуренные?

Девушки прыскают, отворачиваются. Слово за слово, шутка за шуткой, завязывается серьезный разговор. Бригада из колхоза «Победа». С урожаем плохо, дождей нет, колос тощий…

— Сухая стала степь. Редко урожайные годы пошли, — говорит дед, припадая на деревянную ногу.

— Вы поэтому и сады не садите?

— Точно. А чего возиться. Может, теперь вот жизнь в деревне пошла на украшение, так молодежь и сады насадит. А мы, старики, — временные, как-нибудь проживем.

— Хорошенько «как-нибудь»! Ишь какое мясцо едите, — шутит механик, — а мы ездим и без воды, и на постнятине…

Дед лукаво прищуривается:

— А вы продайте нам свою машину, вот и сравняемся.

— Ай да дед! Вам и машину и мясо подавай…

— А как же думаешь! По такой работе все нужно. Конечно, не нам одним, чтобы всем хватило всякой всячины.

— Ну вот… и пришли с дедом к коммунизму!

— А я об этом и толкую, чтоб всем ровно и наилучшим образом жилось. Для начала водички б нам в степь подбросили… Дождичка бы или каким другим путем. У нас тут с воды начинать надо…

Вспоминается пруд Краснокутской опытной станции, заросший тенистым лесом. Среди прокаленной степи этот лес — благодатный оазис. Человек собрал там поверхностные талые воды. Вода напоила почвы вокруг пруда, разбудила их плодородие. Ерусланские пески накопили влагу в своих недрах. И там вода стала кровью земли. Фруктовые деревья, посаженные на песках, пропитанных влагой, расцвели и приносят, даже в сушь, невиданные урожаи.

А тут… что делать тут, на этой огромной знойной равнине? Как разбудить плодородие этих сухих каштановых почв? Может быть, воспользоваться подземными водами?

Но мы много поездили с геологами и буровиками в заволжских степях и хорошо знаем: надежд на подземные воды в Заволжье нет. Буровые скважины почти всюду наталкиваются на мощный горизонт соленых грунтовых вод, негодных для орошения.

Недаром гоним машину в Новоузенск. Там живут организаторы повсеместного сбора стока вод для орошения. И, пожалуй, любопытнее всего, что эти воды вот уже несколько лет люди собирают на полюсе сухости Саратовского Заволжья.

Интересно, что дал опыт? Не найдено ли, наконец, между Узенями спасенье от засухи?

МЕЖДУ УЗЕНЯМИ

Новоузенск встречает палящим зноем пыльных улиц, системой земляных плотин, удерживающих воды Большого Узеня в черте районного центра. Горячий ветер крутит, гонит по голым улицам белесые космы пыли. Здесь заботятся о воде, но забывают о зелени. Отсутствие зелени — беда многих заволжских селений. В ветреные дни над ними клубятся пыльные шапки. Издали кажется, что поселки горят, охваченные дымом. А в степи в это время пыли нет, степные травы защищают почву от развеивания.

В Заволжье, собирая воду, нельзя забывать о зелени и тени. Селения необходимо окружить садами, озеленить улицы. Ведь даже в пекле Средней Азии, у границы пустыни, пышащей жаром, люди прячут целые города от зноя и пыли под тень листвы. И помогает этому вода: проточные арыки питают защитные городские посадки.

Взметая бронзовое облако пыли, подкатываем к распахнутым дверям райисполкома. С вьюком на крыше, с рыжими пятнами пыли по всему кузову, «Москвич» имеет, вероятно, довольно странный вид. Да и мы не уступаем машине — запыленные, обгоревшие, в живописных путевых одеждах.

Прохожие принимают нас за рыбаков. И не мудрено: на верхнем багажнике мы примостили «клячи» от походного бредня. Совсем близко граница Казахстана, в Чижинских разливах множество рыбных озер. Туда постоянно едут предприимчивые рыболовы с бреднями и сетями на машинах.

В райисполкоме находим старожила Приузенья, энтузиаста освоения вод местного стока, гидромелиоратора Ивана Ивановича Сучкова. Давным-давно он здесь живет! Время оставило неизгладимые следы на его темном, как у араба, лице. Спокойные, внимательные, чуточку грустные глаза…

Почти в каждом районе есть свой Иван Иванович — хранитель местного опыта, человек, отдающий всю жизнь, все заботы любимому делу — преобразованию своего края, выполняющий изо дня в день, из года в год, из десятилетия в десятилетие работу целой экспедиции. Эти люди составляют земельные планы, сажают сады, прокладывают трассы будущих дорог или местных каналов, составляют проекты плотин и водоемов.

Иван Иванович достает планы на синих листах, фотоснимки…

Реки Заволжья живут полной жизнью лишь две-три недели, пропуская стремительный поток весенних вод, а затем пересыхают. Вода остается лишь в отдельных разобщенных плесах и в знойное заволжское лето становится нередко соленой.

Больше всего проходит талых вод по Малому и Большому Узеням.

Рассматриваем аэроснимки. Сняты они с высоты двух тысяч метров. На фотобумаге, как на ладони, развертывается кусок земной поверхности, весь юго-восточный угол Саратовской области.

— Удивительная картина!

Степная поверхность вдоль Узеней и между ними почти сплошь усеяна большими круглыми, как блюда, пятнами. Они вытягиваются цепочками, полосами, почти сливаясь друг с другом, на междуречье расходятся, образуют огромные сероватые овалы, соединенные между собой узкими потяжинами. Кажется, что аэрофотоаппарат снял кусок тундры с лабиринтом бесчисленных озер.

Это сухие ложа приузеньских лиманов — малозаметных в рельефе степи огромных падин. Появились они в давние времена, когда климат Заволжья был мягче, осадков выпадало больше и широкие потоки талых вод заливали низменности Приузенья. Изменившийся в последние тысячелетия климат разобщил на части эти древние степные потоки. Образовались целые системы замкнутых понижений с опресненными, промытыми от солей плодородными почвами. Теперь в снежные годы полые воды заливают многие приузеньские лиманы. В такие годы эти лиманы покрываются буйными травами, превращаясь в отличные сенокосы.

Когда же наступает маловодье, вода проходит по Узеням мимо лиманов. Они высыхают. В скотоводческом районе наступает бескормица.

В первую очередь решено было удержать полые воды Малого Узеня и обводнить одну из прилегающих систем лиманов площадью в пятьдесят тысяч гектаров.

Саратовские проектировщики составили проект большой земляной плотины близ Варфоломеевки. Новоузенцы собрали межколхозный совет, куда вошли представители заинтересованных организаций, передовики производства, ученые. Плотину построили быстро — всем народом. В первый год удержали в Варфоломеевском водохранилище двадцать шесть миллионов кубометров воды! Пущенная в лиманы, она оживила их.

— Вы спрашиваете: нашли ли мы все исцеляющее средство от засухи? — добродушно прищуривается Иван Иванович и пожимает плечами: — Нет, не нашли. Мы его и не искали.

В архивах Новоузенска сохранились интересные данные. Оказывается, в Заволжье из пятидесяти лет тридцать бывают сухими, маловодными. Местный сток в эти годы подводит: пруды и русловые водоемы не наполняются полыми водами.

Последние годы выдались маловодными, и Варфоломеевское водохранилище не заполнялось водой до нужной отметки. Лиманы, намеченные для обводнения, остались сухими. Воды едва хватало поддерживать пересыхающие плесы Малого Узеня в Казахстане.

— Как же решить все-таки проблему обводнения Заволжья?

Иван Иванович советует обязательно познакомиться с Васютиным — местным партийным работником; он тоже бывалый степняк и увлечен проблемой воды. Искать его уже поздно; нужно устроить до темноты ночлег.

— Где можно поставить палатку?

Иван Иванович улыбается:

— Завидую вам… хорошо бродить по степи с шатром. А ночевать… нет места лучше Чертанлы. Любопытный пруд!

И правда, пруд оказался интересным. Километровый земляной вал преграждает русло Чертанлы. К нему примыкают боковые насыпи. Плотина заросла высоченными ветлами. Под густой листвой не чувствуешь зноя. Пруд старый, берега в непролазных тальниках и камышах. Среди камышовых джунглей остров с высохшими вековыми ветлами. На голых сучьях сидят нахохлившись ястреба и луни. Целые стаи их слетаются на ночлег к этим погибшим великанам. Много рыбы и птицы. Не смолкает птичий гомон.

Сторож плотины пришел к палатке, принес окуней. Скоро в таганке закипела душистая уха. Разговорились. Запущен пруд. Расчищать надо. Принадлежит он колхозам и используется вполсилы. По Чертанле весной проходит много воды — пруд удерживает лишь часть стока. А расположен он выгодно. Километрах в трех просвечивает сквозь пыльное марево Новоузенск. Пруд лежит выше города. Если увеличить плотину, пожалуй, отсюда можно питать водой сеть уличных арыков, озеленить город, закрыть его защитным зеленым кольцом.

Рано утром, после освежающего ночлега, купаемся в притихшем пруду. Вода приятная, хоть и в цвету, будто в зеленых, мелко настриженных шелковистых волосках. Широкий плес с камышовыми зарослями и островами похож на дикое степное озеро.

В страдную летнюю пору трудно поймать секретаря райкома Васютина, вечно кочующего по району. Застаем Александра Ивановича с утра в райкоме. В просторном, скромно обставленном кабинете висят на стенах карты района, таблицы урожайности. В углах желтеют снопы пшеницы, в потолок упираются высоченные стебли кукурузы. Видимо, обитатель кабинета — человек любознательный.

Разговор опять начинается у карты Приузенья.

Печали и радости перемежаются в жизни людей. Маловодные годы, конечно, огорчили строителей Варфоломеевской плотины. Но пройдет череда засушливых лет, и в первое же многоводье затраты на плотину окупятся с лихвой.

Не это волнует новоузенцев. Варфоломеевская плотина построена на границе Казахстана. Она перехватывает Малый Узень — одну из главных магистралей стока местных вод. Обводняя свои лиманы, новоузенцы невольно отнимают воду у своих казахстанских соседей, живущих в еще более жарких, полупустынных степях Южного Приузенья. Там Узени — единственный источник пресных вод, источник жизни.

У Варфоломеевской плотины вспыхивают жаркие пограничные споры, работают водораспределительные комиссии. А воды-то все равно мало, местный сток в Заволжье ограничен сухостью климата.

— Представляете, что получается: строим плотины на Малом Узене и на второй магистрали стока — Большом Узене; строим в интересах хозяйства района и… ставим под удар своих соседей — казахстанцев. Тут совесть не спрячешь. Иногда одолевают сомнения, почище, чем у шекспировского Гамлета. Вот вам и сюжет с конфликтом. В кабинете такого не выдумаешь.

И второе… может быть, главное. Видите наши лиманы на карте? Их уйма. Южнее Новоузенска лиманы занимают все Приузенье. Никаких вод местного стока не хватит для их обводнения. Но и нельзя допускать безводья — ведь там расположены наши крупнейшие животноводческие совхозы и колхозы. В сухие годы они бедствуют от бескормицы.

Говорят, эти древние лиманы заполнялись в прежние времена талыми водами — климат был влажнее. Теперь они почти не собирают влаги — высыхают. Если бы дать им воду, все Приузенье можно превратить в фабрику зеленых кормов. Развести впятеро больше скота и овец. Вот вам и вторая проблема Приузенья. Но как ее решить?

Вместе с Васютиным намечаем свой маршрут. К границе Казахстана проедем между Узенями, через полюс сухости Саратовского Заволжья, область древних высыхающих лиманов.

…Ну и пекло! Навстречу веет точно из нагретой духовки. Душно и жарко. Машина, оставляя густой шлейф пыли, мчится по разъезженному шоссе. Новоузенск скрылся в пыльной туче. Вот и одинокая кошара, поворот на узкую степную дорогу. Нам сюда. Съезжаем с шоссе и устремляемся на юг, в страну лиманов.

Пыли нет. Дикая, плоская, как стол, пятнистая степь. Всюду темноватые пятна — солонцы с черной полынью; между ними полосы выгоревшего типчака и бледно-зеленые овалы с приземистыми, будто подстриженными кустиками — блюдцеобразные падины с таволгой и разнотравьем. Посевов не видно — целинная степь. Незаметно спустились в Прикаспийскую низменность — царство скотоводов.

Внезапно пятнистый рисунок пропадает. Потемневшая дорога врезается в степные травы. Кажется, что травами засеяна вся равнина. В сушь их стебли увяли.

Травянистая равнина бесконечна. Едем и едем, покачиваясь словно на волнах. И вдруг травяная пустошь исчезает, так же внезапно, как появилась. Снова пятнистая засоленная степь.

Проехали ложе древнего лимана. В рельефе он почти незаметен. Его отличают разнотравье и более темные почвы. На аэрофотоснимках такие лиманы выглядят огромными сероватыми овалами. В прошлом лиман заливался обильными полыми водами, и почвы тут промыты от солей. Представляем, какие травяные джунгли можно вырастить с водой на плодородном лиманном ложе.

— Смотрите… вода!

Высовываемся из окна. У близкого горизонта во всю степь разливается светлое озеро. Видны островки, солнечные заливы. Жарко, хочется пить, и вода в знойной равнине притягивает сильнее магнита. Вода затопила и дорогу…

— Лиман с водой? В дьявольскую сушь?! Не может быть!

Впереди пути нет, дорога уперлась в близкий плес. Куда сворачивать? Машина несется к воде, а она отступает все дальше и дальше, освобождая путь.

— Мираж! Вот досада!

Сергей Константинович посмеивается. Много степных призраков перевидел он на своем веку. Озеро пропало. Перед нами громадное блюдо сухого лимана. Его пустая неглубокая чаша хорошо заметна в ровной степи. Но и она высушена досуха, ни капли воды.

Так мы и едем от лимана к лиману, поражаясь удивительной природе Приузенья. Но вот миновал и последний лиман. Выезжаем на белесую глинистую равнину. Прокаленная почва едва прикрыта кустиками белой полыни.

И опять… рядом вода!

— О-о… это уже не мираж — Варфоломеевское водохранилище.

Узкий голубоватый плес сверкающей лентой разрезает глинистую равнину. Вода заполняет глубокое ложе Малого Узеня. Плотины еще не видно, она где-то близко. Малый Узень кажется мощной, полноводной рекой. У воды стоит оседланный конь, овчарка, навострив уши, следит за машиной, рядом одевается загорелый до черноты юноша казах. Он только что искупался, черные волосы блестят.

Жарко, нет терпения. Ныряем в прохладные волны. Вода необычайно прозрачна: течение остановилось, илистые частицы осели на дно. Плывем под водой, разглядывая друг друга, точно в прозрачном голубом аквариуме. Истомленное тело окутывает желанная прохлада. Ощущаешь всю прелесть водяной толщи.

Юношу зовут Турсикай. Он работает в соседнем колхозе чабаном. Турсикай дружелюбно поглядывает на гостей. Лицо приветливое, в смуглых руках истертая книга — «Люди с чистой совестью».

Федорыч ходит вокруг коня, прищелкивая языком, примеривается и, наконец, вскакивает в седло. Вид у него бравый, хотя и восседает в трусах. «Москвич» терпеливо ждет своего рулевого. Овчарку зовут Джульбарс, склонив голову, она любопытно поглядывает на гостей.

Турсикай показывает на воду, ушедшую от кромки берега, и говорит, что талых вод было так мало, что все лиманы остались сухими. К плотине уже приезжали представители Казахстана. Малый Узень ниже плотины высох.

Прощаемся. У плотины, на границе Казахстана, разобьем последний стан в Саратовском Заволжье. Турсикай прячет свою книгу за пазуху, птицей взлетает в седло и, вздыбив коня, уносится с Джульбарсом в степь. Валентин долго следит за одиноким всадником. Юноша точно сросся с конем…

…Высокая земляная насыпь наглухо перекрывает Малый Узень и длинными крыльями выходит на приречные террасы. На левом берегу белеет домик смотрителя плотины, на правом ярким пятном выделяется среди седоватозеленой полыни наша оранжевая палатка.

Ветерок рябит широкий плес водохранилища. Берег зарос душистой лиманной полынью. Камфарный ее запах разносится повсюду. После выгоревших типчаковых равнин Приузенья светло-зеленая полынная степь Казахстана кажется цветущим оазисом.

Ниже плотины, уже на земле Казахстана, в узкой глубокой ложбине, стиснутой глинистыми берегами, притаились камышовые заросли пересохшего Узеня. Среди камышей блестят мелкие разобщенные плесы умирающей реки. Таким выглядел недавно Узень и выше по течению. Вода уперлась в дамбу и залила камышовое русло.

И все-таки… с плотины видно, как мало воды набрало водохранилище в этот сухой год.

Лиманные террасы не залиты. Бетонированный водоспуск в крыле плотины остался на сухом месте. Через плотину пришлось перекинуть железные трубы сифонов. Иногда смотритель поворачивает краны, и вода из водохранилища протекает в час по чайной ложке в русло умирающего Узеня.

Дивимся возможностям плотины. Ведь высокая дамба могла бы удержать огромные массы воды…

И тут, на этой плотине, работающей вполсилы, с необычайной ясностью понимаем: способов избавления от засухи не сыскать в сухих степях Заволжья. Воды местного стока слишком ненадежный источник для регулярного обводнения и орошения. Рассчитывая только на этот источник, человек окажется на поводу у стихии. Эти воды могут служить лишь подспорьем.

Сама жизнь подсказывала верное решение.

— Канал? — кивнув на плотину, спрашиваем друг друга.

— Да, только канал!

Семь лет тому назад ленинградские проектировщики наметили трассу канала, соединяющего Волгу с Узенями. Этот канал должен стать частью большого магистрального соединения Волги и реки Урал.

Трасса канала, по мысли проектировщиков, должна пересечь зону сухих каштановых почв между Волгой и Малым Узенем, соединить оба русла Узеней на линии Новоузенска, выше лиманной области Приузенья.

Нетрудно представить себе, какое грозное оружие в борьбе с засухой может дать в руки человека Волго-Узеньский канал.

Сельское хозяйство Заволжья периодически испытывает тяжелые удары засухи. В засушливые годы урожайность стремительно снижается, и сельское хозяйство терпит огромный ущерб. Урожайность всех культур, если рассматривать ее по годам, прыгает здесь стихийно. Эти скачки несколько снижены в передовых хозяйствах и особенно бросаются в глаза в рядовых колхозах и совхозах. Например, в сухие и влажные годы в Заволжье средняя урожайность яровой пшеницы колеблется от полутора до девяти центнеров с гектара, проса от одного до восьми, ячменя от четырех до двенадцати центнеров, подсолнечника от одного до семи. Такие же скачки в урожайности дает кукуруза, все кормовые культуры и травы.

Коллективизация и механизация нашего сельского хозяйства, внедрение передовой агротехники в сухое земледелие не дают засухе превратиться в народное бедствие, как это было в царской России. Однако преодолеть засуху обычными способами в Заволжье не удается.

Между тем здесь лежит больше половины обширных земельных угодий Саратовщины и пастбищ Волгоградской области.

Волго-Узеньский канал может оросить волжскими водами громадные поля, истосковавшиеся по влаге, которые мы видели между Ерусланом и Узенями, пашни в прилегающих районах Волгоградского Заволжья — земельный массив в полмиллиона гектаров!

Строительство канала и приволжских оросительных систем, о которых мы рассказывали в первой главе, решит проблему большого саратовского хлеба.

В пятилетие, предшествующее освоению целинных и залежных земель, Саратовская область в среднем сдавала государству пятьдесят шесть миллионов пудов хлеба в год; в следующее пятилетие, с 1956 по 1961 годы, после освоения миллиона гектаров целинных и залежных земель, средний годовой выход товарного хлеба повысился до 96,5 миллионов пудов.

В благоприятный для урожая 1962 год саратовцы, освоив дополнительные земельные резервы, сдали государству 182 миллиона пудов хлеба. В перспективе область должна давать в среднем ежегодно по 250 миллионов пудов товарного зерна. И это без ущерба для развития животноводства.

Такую задачу не решишь увеличением площади запашки. Неосвоенных земель в Саратовской области осталось немного. Воды Большой Волги, пущенные в Саратовское Заволжье, сделают это…

Еще в Саратове мы раздобыли любопытные данные.

Первые опыты орошения каштановых почв между Волгой и Узенями дали скачок в урожайности зерновых культур. Озимая пшеница при одной предпосевной влагозарядке дала 30 центнеров с гектара; при двух дополнительных вегетационных поливах — 44 центнера, а без орошения — десять. С поливом можно получать яровой пшеницы до 55 центнеров с гектара, а зерна кукурузы до ста центнеров.

Волго-Узенский канал оросит в Заволжье четыреста тысяч гектаров пашни, приволжские оросительные системы — триста тысяч. Саратовцы независимо от погодных условий возьмут с этих земель дополнительно огромные массы зерна…

Тут мы вспомнили недавнюю самолетную экспедицию. На трехместном самолете нам довелось облететь все Волгоградское Заволжье. Оказалось, что и там степь рассекают широкие лиманные полосы. Двумя лентами они протянулись с севера — от Еруслана на юг — до озера Баскунчак. Близ Урды эти полосы соединяются и словно вливаются в понижение Хаки, ограниченное нулевой горизонталью.

Топографы нашей экспедиции исследовали на земле полосы сближенного расположения лиманов и установили, что они лежат в едва заметных широких понижениях у подножия Приволжской песчаной гряды и Предсыртового уступа. И главное, у этих понижений хоть и малый, но постоянный уклон с севера на юг, а лиманы и падины соединяются между собой едва заметными лощинами в целые естественные системы.

Представляете, что получится!

Лиманные системы Волгоградского Заволжья и Приузенья лежат южнее и ниже проектируемой трассы Волго-Узеньского канала. Электрические насосы поднимут воды Большой Волги на командные точки, и они самотеком пойдут в лиманные системы.

Умирающие лиманы, получив воду, принесут два-три укоса трав в лето, невиданный урожай кормовых культур. Возникнет прочная основа для развития мощных овцеводческих и скотоводческих совхозов и колхозов. В Саратовском и Волгоградском Заволжье впятеро повысится товарный выход продуктов животноводства.

Заволжские селения, получив воду, скроются в зелени садов. Воды Большой Волги наполнят до краев Варфоломеевское водохранилище и водоемы, проектируемые на Большом Узене. Раз и навсегда решится наболевшая проблема устойчивого снабжения водой знойных степей Западного Казахстана.

Несколько лет проект канала покоился в архивах. Теперь пришла пора осуществить его. Волгоградская плотина повысила уровень Волги. Волжские воды, затопив долину Еруслана, вошли в Заволжскую степь длинным языком. Огромные массы воды приблизились к Узеням…

Взбудораженные, спускаемся с плотины. Солнце садится в степь, окрашивает предвечернее небо переливами нежных красок. Фиолетовой синью отсвечивает затихшее водохранилище.

Художник сидит у этюдника. Он точно проник в наши мысли. На этюде изображена полуденная степь с зеленоватой лиманной полынью, свежей, сочной, будто напоенной влагой. Белая тучка плывет в голубом небе. И всадник скачет в степи.

Что-то знакомое чудится в стремительном его повороте, в контурах коня с развевающимся хвостом.

— Майн-ридовский мустангер в прерии?!

— Чабан в степи, — тихо говорит Валентин.

— Ба! Да это же Турсикай! Его конь, его лихая посадка…

Живой, всамделишный всадник остался в памяти художника, и теперь он скачет во весь опор навстречу жизни. Вероятно, такой будет вся эта степь — царство скотоводов, когда воды Большой Волги устремятся в лиманы Приузенья.

В СТРАНЕ АНТИЛОП

РЫБНЫЙ САКРЫЛ

После купания у Варфоломеевки машина сияет на ярком солнце лакированными боками. Едем дальше на юг по заросшей степной дороге вдоль Узеня. Это прямой путь на Казталовку, первый районный центр Западного Казахстана. Рядом с этой малоезженной дорогой спряталась ложбина Малого Узеня — можно остановиться, понырять в прохладной воде, спасаясь от пятидесятиградусного зноя.

Не все предполагаемые достоинства избранной дороги оправдались. Выжженная солнцем трава оказалась в пыли. Не проходит и четверти часа, как блестящая машина снова потускнела.

— Пропала работа! — сокрушается Федорыч.

Он сожалеет Не о пропылившейся машине, а о высыхающих пшеничных полях. Зерно посеяли в знойной степи, в царстве скотоводов, на ложе высохшего древнего лимана. У всходов жалкий вид. Стебли едва возвышаются над прокаленной землей, колосья тощие. Дождей в июне не было, и беспощадное солнце выжгло посевы.

Это, пожалуй, последний островок земледелия, дальше простираются целинные пастбища — бескрайние степи Западного Казахстана. Справа совсем близко блестят разобщенные плесы Малого Узеня. Только что мы искупались. Вода в пересыхающей речке солоноватая. Высохший у воды ил белеет выцветами солей.

Механик чертыхается. После омовения в соленой купели у него еще сильней чешутся ноги. Соль разъедает ожоги, полученные в зарослях кушира у Краснокутского пруда.

За речкой в камышах разгуливают серые цапли. Завидев машину, они взмахивают крыльями, подскакивают повыше на берег: посмотреть, что за существа появились в степи. Неподалеку пасется стадо телок. Они тоже любопытны, тянутся поглядеть на бегущую голубоватую копну. Верховой пастух в широкополой шляпе гонит их подальше от дороги.

— Стоп машина! Ай, бабай, повремени минуточку!

Повернув коня, пастух скачет к нам. Но что-то у него ноги коротки — стремена болтаются. Э-гей… оказывается, это паренек лет тринадцати, худощавый, почерневший на солнце. Смуглая головенка прикрыта измятой фетровой шляпой, на шее выцветший пионерский галстук. Лицо серьезное. Живыми умными глазами он внимательно осматривает путников. На вопросы отвечает солидно, с достоинством.

— Зовут? Миндалиев Миша.

— Скажи, Миша, на Казталовку этой дорогой по падем?

— Тут все дороги в Казталовку ведут!

Говорит он об этом так, будто это степная столица! Глаза его полны интереса. Маленький казах приехал на далекий кош к отцу-чабану на каникулы и теперь помогает старшим пасти скот. Мальчуган целые дни проводит в степи, почти не слезая с седла.

— Купаешься? — спрашивает Федорыч.

— Сто раз лазил, и еще будем…

— И много вас таких здесь?

— О-о, все! — Миша заулыбался, видно, друзей вспомнил: — Кто постарше — все в степи. Одни сено косят, другие саман делают — глину верхом на лошадях мнут, а кто чабанует… Как жить — ничего не делать! — пожимает он плечами.

Откинув шляпу на затылок, пастушок провожает нас такой открытой, задушевной и пленительной улыбкой, что жаль прощаться с ним. Машина убегает по степной дороге. А наездник, взмахнув напоследок плетью, вихрем метнулся к своему стаду.

Долго едем молча. И когда увидели первую стайку сайгаков, растерялись. Только и успеваем разглядеть, как степные антилопы, подпрыгивая, убегают вдаль, мелькая над травой треугольниками белого меха. Эти светлые пятна у хвоста помогают молодым антилопам следовать за старшими во время бегства по травянистой равнине.

Речка уходит вправо. Вокруг желтоватая типчаковая равнина — ей нет конца. Изредка промелькнет кустик таволги или сиреневые цветочки кермека. Мы словно въезжаем в огромный дикий заповедник.

Вдали там и тут пасутся сайгаки. Вышагивают, как страусы, длинноногие журавли. Иногда они словно пляшут, раскидывая серые фраки крыльев. Стая дудаков, заметив нас, залегла в траве, торчат лишь головы дозорных. Иногда тяжелые птицы поднимаются из травы, совсем близко у дороги, и, взмахивая огромными крыльями, низко летят над степью.

Из-под куста вырывается серебристый корсак. Наверное, задремал в тени — ждал добычи и теперь кидается прочь от дороги. Взлетают молодые беркуты, клювы еще с желтизной, а крылья уже могучие, орлиные.

Степь млеет в каленом зное — полусонная, недвижимая. Небо белесое, с прожелтью. Синие дали колышутся от раскаленного воздуха. В открытые окна машины бьет горячий ветер. Он дует с близких песчаных пустынь Прикаспия.

Типчаки просохли до корней, торчат острыми поблекшими шильями. Оголенная почва растрескалась. Лишь в низине сухого лимана чуть зеленеют травы. В лимане опять стадо телят. Вот и пастухи — маленькие казашата, может быть, приятели Миши Миндалиева. Один расположился под черным зонтом, зачитался в тени. Другой объезжает стадо с плеткой в руках и на… велосипеде.

Как-то необычно видеть пастухов на велосипеде и с зонтиком.

— Ай, аман, бала! — «Здравствуйте, ребята», — высовываясь из окошка, кричим по-казахски.

Тот, что под зонтиком, вскакивает, отбрасывает книгу, а велосипедист спрыгивает с машины. Оба машут нам вслед расшитыми тюбетейками. А на горизонте всплывает сказочный город. Не то башни, не то минареты поднимаются выше и выше, дрожат в накаленном воздухе.

Вот она, Казталовка — первое селение по нашему пути в Западном Казахстане. Ни башен, ни минаретов в Казталовке нет. Это был мираж. Поселок без единого деревца. Пыль гуляет по улицам, душит после чистого степного воздуха.

Малый Узень недалеко. Есть и водохранилище, но… нет воды. Ее не хватает для крупного райцентра. Плотина у Варфоломеевки перехватила почти весь сток Малого Узеня.

Казталовские степи изнывают от жажды. На голых пыльных улицах селения, раскаленных добела, физически ощущаешь остроту водной проблемы.

Пора обедать. Останавливаемся у чайной. Саманный дом под железной крышей. В низком зале здоровенная печь, обтянутая чернолаковой жестью. Помещение старенькое: глина на потолке обвалилась, проглядывают ребра хвороста.

— Не смотри туда, пожалуйста, — говорит сосед по столу, исчерна смуглый казах в сером габардиновом костюме, — смотри сюда! — указывает он в окно. Там сквозь запыленные стекла видно, как строится красивый застекленный ресторан.

— Вот как будем жить!

Стол уставляем тарелками. Приготовлено вкусно. Мясо сочное, мягкое, с ароматной подливкой: есть и лучок, и лавровый лист, и томат, приправлено в меру перцем. Видимо, повар в Казталовке любит свое дело. Да и не только повар. В буфете покупаем и сгущенное молоко, и компот в банках, и даже ярко раскрашенные банки с консервированными заморскими ананасами. Торговые работники здесь не отстают от повара.

Прохлаждаться нельзя — пора снова в путь.

И так уже вышли из графика — запутешествовались в родном Заволжье. Едем в Фурманово, прямо на восток, пересекая междуречье Узеней. А дальше заберемся в самое сердце Волго-Уральских степей.

На карте этих малонаселенных пространств кажется странным причудливый узор пересыхающих рек, исчезающих проток, извитых озер, бесчисленных лиманов и ложбин разливов, овальных солончаков.

Прихотливый их рисунок внезапно обрывается у барханов сыпучих Рын-песков.

Разгадку странному рисунку дают карты, составленные геоморфологом Жуковым. Несколько лет он исследовал Прикаспийскую низменность и восстановил движение береговой линии Хвалынского моря за тридцать тысяч лет. Если снять эти карты на кинопленку, вы увидите, как создавался сложный узор степной поверхности между Волгой и Уралом.

Дорога на Фурманово идет выжженной типчаковой равниной. Параллельно ей мчатся косяки сайгаков: бегут иноходью, низко опустив горбоносые морды, словно вынюхивая землю. Иногда антилопы высоко подпрыгивают, оглядывая степь, обгоняя машину, пересекают ей путь.

— Странный инстинкт!

Мы охотились в полярной тундре на диких северных оленей и теперь поражаемся сходству повадок. Олени в открытой тундре, заметив человека, бегут по кругу, обязательно пересекая ему путь. Они стараются уловить запах пришельца. Сайгаки в степи, подчиняясь инстинкту, поступают так же. Но они не учитывают скорости автомобиля, браконьеры пользуются этим.

Слева появляется новый табунчик. Антилопы, обгоняя нас, едва успевают проскочить дорогу под носом у машины. Сайгак поменьше не успел за ними и теперь мчится по дороге впереди «Москвича».

Нацеливаемся фотоаппаратом. Отлично видим рыжеватый мех, ребристые рожки, темноватую полосу вдоль хребта.

Сбавляем газ, сайгак длинным прыжком перелетает придорожную канаву и скрывается в облаке пыли. Но вот что-то желтеет на беловатом полотне дороги.

Останавливаем машину. Закинув горбоносую голову, лежит на боку мертвый сайгачонок. Под лопаткой широкая рана, сердца нет — его вырезали. На животе кожа разошлась от ножа. Хотели снять шкуру и не успели.

— Мерзавцы.

Оглядываем пустую степь. Ни единого темного пятнышка. Лишь на дороге следы шин. Загнали на машине… Зачем отняли жизнь у красивого грациозного создания? Художник отворачивается, ему жаль погубленной жизни.

— Не могу… Поехали…

— Подожди, — говорит Федорыч, — рисуй, вот тебе натура.

— Ну, нет. Рисовать нужно живое, прекрасную натуру. Ненавижу смерть…

Сергей Константинович качает головой, морщит лоб.

— Никак не вспомню французского художника… Утверждал, что ему приятнее видеть трухлявый пенек, чем цветущую яблоню.

— Его бы сюда! — сердито бурчит Федорыч.

Кажется, нет конца у высушенной равнины. Чаще и чаще попадаются солонцы с черной полынью. Горячий воздух пропитан ее запахом. Небо впереди мутнеет. По дороге мчится вихрь, закручивая пыль, поднимая высоко к небу перекати-поле, сухие былинки — будто выметая сор в степи.

Озеро Рыбный Сакрыл, судя по карте, где-то рядом, но его не видно. Близки сумерки. В стороне от дороги маячит деревянная вышка тригонометрического пункта. Сворачиваем к ней. Тренога стара и ветха. Приходится взбираться по шатким перекладинам, точно на корабельную мачту. Пятнадцатиметровое сооружение скрипит и качается. С верхней площадки осматриваем горизонт.

— Есть! Вон озеро. Берем азимут…

Пускаемся напрямик по компасу. «Москвич» подскакивает на сусликовинах. Целина ему нипочем. Из хорошего металла создана машина. Вот и заросшая степная дорожка. Она приводит к одинокой мазанке. Когда-то аульчик стоял у самой воды, теперь озеро ушло, оставив широкую ленту камышей. Вдали между тонкими их верхушками просвечивает широкое водяное зеркало.

— Сакрыл!

Около мазанки черноглазые казашки, посмеиваясь, стелят кошмы у глиняной стены, укладывают в длинный ряд розовые подушки, развертывают пестрые одеяла. Казашата гоняются друг за дружкой и звонко хохочут, поддерживая сползающие штанишки. Рядом с летней печуркой пыхтит медный самовар. Сплющенное солнце опускается за дальние камыши, и они выступают, словно нарисованные углем, на багряном зареве.

К машине подходит седоусый казах в черном летнем бешмете и белых узких панталонах.

— Рыбачить приехали?

— Нет, папаша.

— Уй! Не за рыбой? Зачем еще сюда ходить? Ваш саратовский народ всегда из Сакрыла рыбу возит. Ай, хороша рыба!.. Может, сайгаков бить? — таинственно спрашивает и хитровато щурится бабай. — Или уток стрелять?

Он любопытно заглядывает в машину и не видит ружей. Единственая наша двустволка разобрана и покоится в футляре под ворохом вещей. Охота еще не разрешена, и мы не снаряжали ее.

— И сайгаков не нужно.

— Экспедисия! — вдруг улыбается старик и добреет, словно вспоминает что-то хорошее. Видимо, сам работал в экспедициях.

— Вроде так, старина, озеро хотим посмотреть, и рыбаков.

— Рыбаки там, на той стороне. Только дыма нет… Похоже, укочевали.

— А лодки остались?

— Есть. Все есть. Тут и уток полно, и гусей. А карась — уй! — жирный, как чушка.

Степь синеет, когда мы двигаемся вдоль высокой чернеющей стены камыша. Он все выше и гуще. Приглушенный клекот доносится оттуда. В сумерках кажется, что едем вдоль частокола старинного укрепления, где притаилась неведомая жизнь. Вот открываются ворота, блестит просвет.

— Что это?

Бледная тень красавицы… она машет нам, будто манит… Да это же белая цапля расхаживает на мелководье, взмахивает белыми крыльями, ловит лягушек.

Вот и рыбацкий стан. Землянки, сараи, мазанки. Разбросаны пустые бочки, рогожные кули, рассыпана зола. Вокруг запустение. На завалинке обшарпанной мазанки сидит усатый казах, сторож. Он хмур и неразговорчив. Уехали в Саратов рыбаки — и все стало мертво.

— Жара стоит, рыба не идет. Люди приедут в сентябре, как похолодает, — говорит он, печально махнув рукой.

Палатку ставим на выгоне у топографического знака. Вспыхивает огонь под таганком. От пустых землянок к нам сейчас же перекочевывают две тощие, серо-голубые от золы и пыли кошки. Угощаем хлебом, сгущенным молоком, и они ластятся, мурлычат — тоже соскучились по людям.

Стемнело. Ярко горит костер. Блестит фарами уснувшая машина. Федорыч готовит чай. В отблесках пламени кожа у него темно-красная. Он густо смазал ожоги водяной крапивы йодом и похож сейчас на татуированного индейца.

В гостях у нас сын сторожа, парень лет двадцати — Булат. Задумчиво глядит он на огонь. Широкоскулое монгольское лицо кажется раскаленным.

Клеенка — походный стол — уставлена снедью. Часто на ночных биваках подсаживаются к нашему огоньку разные люди и завязываются интересные беседы. Булат пьет пахучий чай с крошеными яблоками, не обжигаясь, словно не кипяток в стакане, а прохладный напиток. Жесткая кожа на его руках! Рабочая!

— Семилетку кончал, — говорит он не спеша, — думал: чего буду делать? Весь наш род вечно скот пас, а я не хочу. Надо по-новому жить.

— И чабаном можно жить по-новому.

— Какой чабан! Теперь новый чабан железных коней пасет. Это — чабан. И я хочу быть таким. Пошел на курсы трактористов. Отлично кончал. Два лета в колхозе работал — хлеб сеял, убирал. Хорошее дело. А есть дела получше. Трактор не быстрее коня бежит. Вот и надумал шофером учиться. Зимой на курсы пойду. Машину поймешь — далеко пойдешь. Теперь человеку быстрый ход нужен.

— До механика доберешься, — сочувственно поддерживает Федорыч.

— Кто знает… Книги взял в степь — учу. Машину выучу, может, на самолет пойду, — Булат мечтательно улыбается, — никак свое дело не найду…

Маленькими глотками потягивает он сладкий душистый чай и рассказывает о своей земле, о том, что Сакрыл рождался и умирал в степи, о том, что на памяти людей его неглубокая чаша соединялась с поймой Большого Узеня. Последний раз Сакрыл родился лет сорок назад, в год необычайно высокого паводка. По незаметным протокам в сухую древнюю его чашу прошла вода и заполнила ее. Образовалось громадное озеро. Быстро расплодилась тут рыба. Недаром назвали озеро Рыбный Сакрыл.

Теперь сохнут Приузеньские степи. Большой Узень не дает полых вод.

— Помирает Сакрыл, высыхает. Водяной травой зарастает, в камышах рыбаки плутают. Харч-марч для рыбы лучше не найдешь, а воды мало. Может, какую плотину делать надо, кто знает? — задумчиво говорит Булат.

Одиннадцатый день едем по Заволжской степи, и везде одна беда: сушь душит степь, сковывает ее плодородие, глушит жизнь.

Небо черное. Звезды словно теплятся за тончайшей кисеей. Мельчайшая пыль затуманивает воздух. У горизонта тут и там вспыхивают сполохи. Когда они гаснут — черней становится небо, яснеют звезды. Опять засветятся — мелькнут по небу смутные лучи.

— Что это, зарницы?

— Сайгаков гоняют! — Булат окидывает безразличным взглядом черную даль, но кажется, что скулы его вздрагивают.

Куда ни посмотришь — везде отсветы фар. Сколько же их, ночных браконьеров, высыпало в степь? Сколько сайгаков погибнет в эту ночь? Беззащитны антилопы ночью. Если попадет сайгак в светлые лучи фар, останавливается, не бежит. Попадет табун, тоже не уходит из света — бей на выбор!

— Кто бьет?

— Кто знает… У кого машина есть, — уклончиво отвечает Булат.

— Следят же за этим?

— Конечно следят! Только, пойди поймай. Степь — ай, широкая!

Булат умолкает, отставляет стакан. На востоке, там, где лежит Фурманово, светит зарево. Степь — как океан, кривизна земли мешает видеть огни райцентра; они горят за горизонтом.

Всю ночь у палатки шуршат кошки. Выглянешь и встретишь огненные зеленоватые глаза. Ищут, чтобы такое вкусное стянуть. Рано утром, когда поднимается прохладный перламутровый туман, отправляемся обследовать озеро. Выбираем кунгас полегче. Озеро закрыто зеленой стеной камышей. Смутно поблескивает узкий проход среди водяных джунглей.

Плывем в зеленом коридоре, отталкиваясь шестами. Под водой колеблются озерные травы. Вода прозрачная, глядишь в темный подводный мир, как в пропасть. Выбираемся из камышей на простор. Озеро раскрывается во всей красе. Солнце поднялось, широкие блестящие плесы в водяных травах кажутся накрытыми живой маскировочной сеткой. По ней шустро бегают водяные курочки, что-то поклевывают. На плавающих листьях сидят птенцы чаек. Завидев мать, пронзительно кричат, широко раскрывая клювы. Чайки опускаются, красиво изогнув крылья, ловко суют на лету в голодные рты серебристых рыбок и опять улетают за добычей.

Раздвигаем шестами водоросли, точно в Саргассовом море. Быстро высыхает Сакрыл, зарастает подводными травами.

Стало глубже. Среди водорослей сияют на солнце, как шлифованные, разводья чистой воды. Дальше и дальше заплываем в зеленый лабиринт. Бесчисленные стаи уток плавают между камышовыми островами. Где-то близко гогочут гуси. Взлетают цапли. Выныривают большеголовые ушастые пеганки с длинными носами, как у Буратино.

Камышовые чащи набиты дикой птицей. Сколько жизни, счастья, радости в птичьем гомоне. Жизнь трепещет всюду, ее слышишь в шелесте камыша, видишь в нежных бликах солнца, в ряби воды от залетевшего степного ветерка, пахнущего полынком.

У края плавающих водорослей закипает, бурлит вода, трава ходуном ходит. Над сеткой трав вскидывается, блестит живое золото и гаснет в темной глуби. Широкая спина рыбины чертит воду. И снова вспыхивает золото над травой. Щука ловит карасей! И они, спасаясь от зубастой пасти, выпрыгивают из воды. Чайки мечутся, пикируют, хватают на лету золотых рыбок.

Рыбы в озере много. Бригада саратовских рыбаков в день брала сетками до трех тонн. Здесь сазан крупный, карась с тарелку, здоровенные щуки…

Солнце пригревает. Пора возвращаться: в Фурманово хотим приехать утром, к началу занятий. Но не легко выбираться из камышового царства. Плутаем среди камышей и не находим дороги к берегу.

Вдруг из зарослей бесшумно выплывает черная лодка. На веслах Булат.

— Куда ехал?

— Так… думал плутать будете.

— Спасибо, друг…

Лодки выходят на чистую воду. Можно искупаться. Булат стягивает голубую майку. Ныряем в посвежевшую за ночь воду.

Вот и знакомый проход в камышах. Пристаем к илистому берегу, оставляем лодки. Метрах в двадцати от воды Булат показывает уступ, заросший полынью.

— Тут, старики говорят, Большой Сакрыл стоял.

Ого! Могучее было озеро!

Невольно оборачиваемся, смотрим на далекое серебряное зеркало в тесной рамке камышей. Неужели умрет богатое озеро?

— Нет… Нельзя погубить Сакрыл!

Люди вернут былую мощь рыбному озеру. Воды Большой Волги придут сюда по Узеню, найдут старые ложбины, заполнят древнюю чашу Большого Сакрыла. Заботливые руки расчистят его от водяных трав, превратят в живую фабрику рыбы. И не только рыбы. Здесь можно развести несчетные стаи водоплавающей птицы.

В РАЗЛИВАХ

Снова укладываем в верхний багажник, завертываем в палатку кошмы, свертки постелей, рюкзаки. Пока проверяется мотор, туго увязываем репшнурами вьюк. «Москвич» опять послушно бежит по ровной степи. Гущи Сакрыла растаяли в голубом мареве…

— Смотрите, Фурманово!

Серые домики рассыпались по голым глинистым берегам Большого Узеня. Съезжаем на деревянный мост. Тут в 1919 году произошла встреча Фурманова и Чапаева. Тогда поселок назывался станицей Сламихинской. Подъехав на тачанке к мосту, Фурманов увидел Чапаева на берегу и красноармейца в исподниках, нырявшего с перил моста в мутный Узень за брошенной винтовкой.

Отсюда начался совместный боевой путь комиссара и полководца. В поселке стоит памятник Фурманову, сохранился каменный дом, где размещался штаб Чапаева. Спустя сутки мы были у места гибели Чапаева, на берегу быстрого Урала, у подножия обелиска с изображением легендарного полководца. Незримые нити соединяют два памятника.

Подъезжаем к райисполкому — старый, потемневший от времени, обшитый тесом одноэтажный дом. Много бывших купеческих домов сохранилось в поселке. До революции станица Сламихинская славилась своими ярмарками. Здесь жили крупные казачьи скотоводы. По Большому Узеню проходила в прежние времена граница земель Уральского казачьего войска. Теперь Фурманово — центр обширного животноводческого района. Вместе с Казталовским районом его земли образуют мощный пастбищный узел в сердце Волго-Уральских степей.

Куда ни заглянем — в кабинетах пусто. Кто-то кашляет в дальней комнате. Там за письменным столом сидит худощавый смуглый человек в полосатой безрукавке. Оказывается — секретарь райисполкома Джакип Неталиев.

— Нынче выходной, воскресенье… Никого нет, — соболезнующе говорит он, покашливая.

Вот так сюрприз! Сбились со счета, где-то потеряли сутки?

— Нельзя ли найти хоть гидротехника?

— Нет. Гуляет молодой человек, где будем искать?

Завязывается разговор и видим, наш собеседник — человек, которого ищем. Джекип старожил района, влюблен в степь и знает все ее нужды и радости.

Овцы и крупный рогатый скот — богатство района. Богатство это можно намного увеличить. Жизнь фурмановских степей зависит от вод, стекающих по четырем артериям. Они сходятся в районе, точно кровеносные сосуды у сердца: Малый Узень, Большой Узень, Балыктинские разливы и Кушум.

С каждым годом эти реки приносят все меньше и меньше воды. Район спасают пока разливы.

Точно громадная воронка приставлена широким раструбом к склонам Общего Сырта. Это низменности Чижинских, Дюринских и Балыктинских разливов. Талые воды с Общего Сырта устремляются в эту низменность по коротким речушкам и балкам. Каждая речка, каждая балка соединяются в разливах с сетью ложбин и лиманов.

В многоводные годы талые воды заливают Чижинские и Дюринские разливы. Лиманы и камышовые озера переполняются, сливаются в целые моря. Полые воды стекают постепенно на юг через Балыктинские разливы в Камыш-Самарские озера и плавни. Буйными травами покрываются разливы в такие годы. Сена хоть завались — хватит на весь Западный Казахстан. А в маловодные годы лиманы сохнут, трав вырастает мало, едва хватает для местных нужд.

— Вот и сидим здесь, аллаху молимся, — смеется Джакип, — придет вода — радуемся, живем. Мало снега у вас на севере упадет — плачем, скот поить нечем, за травой охотимся. Большое животноводство на милости аллаха не построишь…

— Скажите, Джакип, а что если из Большой Волги канал к Узеням подвести?

— О-о! — глаза у Джакипа загораются. — Давно степные люди о Волге, приходящей сюда, думали… Песни, легенды сложили…

Мечтаем у карты. О том, как Волго-Уральские степи оживят воды Большой Волги, пущенные по Узеням и магистральным каналам. Вода оросит приузеньские лиманы, напоит скот, оденет пышной зеленью садов селения, сохранит рыбные озера, поднимет животноводство двух крупнейших районов Западного Казахстана.

Хорошо поговорить с добрым человеком. Навсегда запомнятся усталые глаза и светлая улыбка, долго звучит в памяти проникновенный голос. И уже едешь по новым местам, а все еще улыбаешься теплу человеческого сердца.

Едем на Пятимар древнейшим путем переселения народов. Между южными отрогами Уральских гор и Аральским морем лежит равнина. Словно ворота открываются из Азии в Европу. Полоса девственных степей, еще не тронутая в те далекие времена иссушением, вела от этих ворот к реке Уралу, огибала Рын-пески и приводила к Волге.

За два века до нашей эры этой дорогой прошли из Азии в приволжские степи сарматы; в пятом веке нашей эры бесчисленные полчища гуннов хлынули на запад; в десятом веке — печенеги, затем половцы; в тринадцатом веке ворвались на Русь татарские орды Чингис-хана.

И долго после этих нашествий воротами из Азии в Европу пользовались для набегов монгольские племена. В 1630 году из далекой Джунгарии снялись предки калмыков. Калмыцкие орды прошли ворота, переправились близ теперешнего Калмыкова через реку Урал и заняли прикаспийские степи. Лишь 140 лет спустя они снова ушли за Урал, в Джунгарию, оставив небольшую часть своей орды за Волгой.

Великий путь народов издавна служил проторенной дорогой торговым караванам из Хивы, Бухары, Китая и Индии.

Повсюду здесь остались следы прежней жизни. В самой глухой степи между Узенем и Кушумом встречаем курганы. Что хранят они? Саратовский археолог профессор Иван Васильевич Синицын нашел не так далеко отсюда, в дюнном погребении у Новой Казанки, костяк рыцаря в тяжелой плитчатой броне, с двуручным мечом и скелет коня. Погребение относится к седьмому веку.

Кто он? Купец, ученый, воин или посол? Откуда и куда путь держал? Может быть, покинул прославленную в те времена столицу Хазарского царства — Атиль? В этом огромном городе, в устье Волги, встречались, по свидетельству древних историков, арабы и греки, славяне, византийцы и евреи.

Может быть, рыцаря послала Византия разведать, из каких неведомых стран врываются в Европу полчища диких кочевников? А может, это безвестный смельчак — предтеча Афанасия Никитина и Марко Поло, сложивший голову у неведомых ворот в Азию.

Остановиться бы да разрыть курган повыше. Но у нас нет разрешения на археологические раскопки. Только фантазия не дает покоя… Мерещится рыцарь в византийских доспехах, пестрые шатры, кочевые кибитки, черноокая красавица — дикая, как степной ветер, чудится конский топот…

— Чу! Смотрите, что это?!

На перерез машине, в пыльном облаке, скачут конники лавиной. Не хватает лишь блеска копий да звона кольчуг и мечей.

— Антилопы! Целый табун сайгаков!

Их тут не менее тысячи. Тесными рядами несутся они по степи, обгоняя машину.

Приготавливаем фотоаппараты. Сайгаки мчатся, пригнув головы, резво подскакивая, словно играя. Что-то озорное есть в их беге. Обгоняем табун. Сбившись в плотную кучу, антилопы растерянно кружат на месте. Они похожи сейчас на стадо северных оленей, застигнутое в тундре тучами комаров.

Въезжаем в гущу сайгаков, в упор щелкаем фотоаппаратами.

— Ну и кадры! Получатся ли, не подведут ли пленки?!

Табун раскручивается, как пружина. Вожаки уводят антилоп в степь, в сторону от дороги. Преследовать антилоп дальше не решаемся. Можно загнать животных и погубить машину. Бывали случаи, когда браконьеры окружали многотысячный табун на легковых машинах. Стесненному стаду некуда было бежать, и обезумевшие сайгаки устремлялись грозной лавиной через ближайшее препятствие. Тысячи копыт молотили, пробивали крышу, багажник, капот, оставляя словно изрешеченный картечью изувеченный автомобиль.

Возвращаемся на дорогу, отпустив табун с миром. Степь преображается. Без конца тянутся большие выкошенные лиманы. Повсюду скирды и скирды сена. Скошенные травы выгорели, и лиманы кажутся стерней бескрайних, низко срезанных пшеничных полей. Среди желтизны ярко зеленеют камышовые озера. Воды в них не видно — сплошные зеленые заросли. Малахитовым узором украшают они широкое понижение Балыктинских разливов.

Зарастающих озер здесь множество. Иногда они соединяются ложбинами тростниковых зарослей в сложные системы. Иные озера, внезапно расширяясь, занимают полгоризонта сплошными тростниковыми плавнями.

Над тростниками взмывают стаи уток, кружатся чайки, парят степные орлы, пролетают кулики и чибисы. У края тростников вышагивают дымчато-серые журавли. Останавливаемся перед высокой стеной тростников в два человеческих роста. Где-то близко слышится громкое кряканье уток, гоготанье гусей, плеск воды.

К воде не подберешься — кругом плотная стена прибрежной растительности и топкий глинистый грунт усыхающего озера. Проваливаясь в черную грязь выше колен, раздвигаем тонкие высокие стебли. В глубине открывается лабиринт глухих зарастающих озерных проток. Мы словно перенеслись далеко на юг — в дельту Астраханского заповедника…

Разливы действительно напоминают дельту крупной реки, но дельту умершую. Протоки ее высохли и распались на системы вытянутых озер и ложбин. Севернее Балыктинские разливы сообщаются с огромной лиманной низменностью Чижинских и Дюринских разливов. Вместе они занимают почти всю степь между Большим Узенем и Уралом. Южнее Балыктинские разливы переходят в низину Камыш-Самарских озер, связанную едва заметной лощиной с древней дельтой Урала. В прошлом, когда климат был менее засушливым, Узени через Камыш-Самарские озера соединялись с Уралом, а в разливах текла речка. Теперь от разветвленной речной системы остались лишь пересыхающие русла Узеней, сухие ложбины да системы лиманов, сложным узором изрезывающие степь.

Оглядываем повеселевшую равнину, удивляемся чудесам природы. И тут степь рассекают лиманы, целые их системы!

— Что если приспособить для дела огромную воронку разливов? Продолжить Волго-Узенский канал дальше на восток, подать волжскую воду на точки, командующие разливами, зарегулировать речки и балки, спадающие с Общего Сырта, превратить естественные ложбины в экономную водораспределительную сеть и пускать по ней в сухие годы воду, необходимую для пышного роста трав и других кормовых культур в огромных лиманах.

Велика полезная их площадь. Устойчивые урожаи зеленых кормов соберет человек в автоматизированной воронке независимо от прихотей погоды в центре перспективнейших животноводческих районов Западного Казахстана.

Проезжая Балыктинские лиманы, мы не думали, что встретим вскоре людей, решающих проблему обводнения разливов.

Внезапно дорога разошлась веером степных, одинаково накатанных проселков. Они уходят к сенокосам. Едем наобум. Нужно попасть к какой-то Аккус, а мы плутаем и плутаем в сетке новых и новых путей. Разливы окончились. Опять пошла выжженная засоленная степь.

Жарко, губы сохнут, хочется пить.

— Наконец-то жилье!

Подъезжаем к одинокой мазанке. На плоской крыше — радиомачта с антенной. Дверь плотно закрыта. Сигналим.

На пороге появляется розовощекий старик в нижнем белье, за ним выглядывает сморщенная старушка, глаза любопытные: что за люди, может есть какой жусан хабар?[1]

— Салям! Здравствуйте… Айран бар?

— Бар, бар, — заулыбались старики.

Входим в глинобитные сенцы. Ох, как приятно, прохладно, пахнет полынком и вареной бараниной. На полу жилища кошма, на ней новенькая клеенка. Самовар, пиалы с подбеленным чаем, вареный сахар. В углу белье в эмалированном белоснежном тазу. Старушка исчезает в низенькой двери. В соседней комнате завешены окна, там еще прохладнее. Глинобитные мазанки отлично приспособлены к жаркому климату. Бабушка выносит из полумрака голубой таз, полный айрана. Ноздрястый, будто дробью прострелен, — вспучился…

— Пу-ух!

Налила деревянные чаши. Пьем не отрываясь терпкое, кислое, освежающее молоко. А хозяюшка все подливает. Протягиваем деньги, а старушка не берет, руку отводит. На прощанье выносит с десяток плотных соленых творожных сырков-подорожников. Приятно грызть этот крут в жару.

— Рахмет… Спасибо, мамаша…

— Радио слушаешь, бабай? — спрашивает Федорыч.

— Ка-акой радио? Совсем кончал, поломался, в районе мастера нет. Может, какой жусан хабар есть — человек на луну полетел, малахаем оттуда махать будет, на бешбармак звать, а мы не знаем…

Бабай смеется, довольный своей шуткой, а мы опечалены. Почему не послать из области в степь разъездного радиотехника — починить радиоприемники на далеких кошах?

Аккус оказывается где-то в стороне, а на Пятимар путь идет прямо!

Степь дикая: не видно ни людей, ни табунов. Катим по заросшей стежке. Верно ли едем — дорога крутит, солнце то справа, то слева. Вдали у самой дороги чернеет странная фигура, закутанная в черное покрывало.

— Марджа? Женщина в парандже? В такую жарищу!

— Откуда взялась в пустой, дикой степи?

— Вот так старуха — марево шутит!

На бугре сусликовины сидит нахохлившись беркут. Перья черно-коричневые, у клюва желтизна — из молодых! У когтистых лап два разорванных суслика. Поблизости кружит орлица. Заботливая мамаша подкармливает совсем уже взрослого орленка. И чтобы птенчик не подавился — отклевывает сусликам головы.

Останавливаемся рядом, а беркут не летит. Только голову с хищным клювом поворачивает, блестит карим глазом. Выскакиваем из машины. Беркут тяжело взмахивает огромными крыльями, едва подымается и падает в желтые травы.

— Объелся сусликами!

Смешно поднимая крылья, орленок ковыляет вприпрыжку, а взлететь не может. Жарко ему, тяжело дышит, часто раскрывая крючковатый клюв. Поймали и сажаем на вьюк — сидит смирно, как изваяние. Орлица беспокойно кружит над нами. Снимаем орленка, усаживаем на бугорок, пододвигаем сусликов. Поехали дальше. Долго видим темные фигуры — мать подлетела к орленку, будто идут за машиной две подруги в черных одеждах.

Опять потянулись лиманы, камышовые озера. Начинаются разливы Кушума. Зелень в лиманах свежая, блестит вода между зарослями камыша. На Пятимар не проехать — вода выступила в разливах, залила дорогу. Откуда здесь вода в такую сушь?

— Большой стал Кушум, много воды держит, — говорят нам в крайних мазанках предместья Пятимара.

Оказывается, Кушум не так давно соединили около Уральска каналом с рекой Уралом, а у Пятимара построили плотину. Этого мы не знали. Несколько лет назад Кушум был сухим. На дне пустой глубокой ложбины белели солончаки да блестели лужи соленой воды. Из безводных Волго-Уральских степей приходили сюда на водопой огромные табуны сайгаков. Степные антилопы пьют соленую воду.

Не въезжая в село, поворачиваем на север. В восемнадцати километрах выше Пятимара, у аула Кзыл-Оба, наведен через Кушум понтонный мост. Оттуда идет прямая дорога на Чапаево к реке Уралу…

Полчаса спустя переезжаем Кушум по шаткому настилу. Еще недавно здесь была сухая солончаковая ложбина. Теперь она полна до краев. У берега колышутся стебли камышей, цветут водяные лилии, на пологих склонах зеленеют влаголюбивые травы.

Солнце уже краснеет. Переправившись через Кушум, сворачиваем на зеленый берег. Лучшего места для ночлега не сыщешь. Усталые, полные впечатлений беспокойного дня, сбегаем к воде, зачерпываем ее пригоршнями, приникаем к влаге сухими губами…

— Пресная!

Федорыч торопливо открывает багажник, вытряхивает из мешка сеть.

В пресных степных протоках много рыбы, и здесь мы будем с ухой. Палатка поставлена. На таганке греется вода. Растягиваем сетку у самых камышей. Огромное кроваво-красное солнце тлеет у горизонта. Тихий плес стал малиновым. Плывем точно в клюквенном соке.

— Сетка! Сетка поплыла!

И верно — дергаются поплавки, уплывают от камышей, вода бурлит, сверкает серебром. Догоняем сеть, она трепещет, как живая. Попалась здоровенная щука. Богат рыбой обновленный Кушум. Еле втискиваем разделанную рыбину в большую кастрюлю. Уха получилась рыбацкая — на три килограмма рыбы три плошки душистого навара с лавровым листом, с сушеным укропом…

Лежим у палатки, любуемся звездами. Кушум остался от древней погибшей дельты Урала. Тридцать тысяч лет назад Хвалынское море плескалось на месте теперешнего Уральска. Потом древний Каспий стал отступать на юг. У нескольких рубежей он останавливался надолго. Рождались дельты. Кушум был рукавом такой промежуточной дельты на продолжительной остановке уходящего Каспия.

Переплеты высохших проток и ложбин мертвых, «висячих», дельт Урала отлично видны на аэроснимках. Сейчас люди оживляют Кушум, дают ему вторую жизнь — наполняют водами Урала.

Крепко спалось у воды. Разбудило солнце. Серебрится утренний плес Кушума. Камыши дымят туманом. Примостились у походных чемоданчиков. Просыпаемся рано и спешим записать путевые впечатления. Еще в Саратове решили сниматься с ночлега в пять утра, ехать в прохладную пору, а в жару устраиваться где-нибудь у воды. Но, оказывается, писать в знойной степи лучше утром, ехать можно и в полуденную жару.

Не хочется покидать Кушум! Понежиться бы на зеленых берегах хоть денек, половить рыбу. Но медлить нельзя. Двенадцатый день мы едем по Волго-Уральским степям, а продвинулись едва ли на шестую часть пути до Алтая. Успеем ли к осенним дождям пересечь сибирские степи?

Свертываемся, и опять в дорогу. Степь вокруг зеленеет. Но эта свежесть обманчива. Равнина солонцеватая и заросла неприхотливыми жесткими кустиками кокпека. Эта степь высохла на памяти людей. Первые русские поселенцы — донские казаки — четыреста лет назад застали на Яике, как называли Урал в старину, леса, а в прилегающих степях девственные травы, скрывающие всадника. Тогда здесь водились не только антилопы, но и тарпаны, и куланы… В Яике было полным-полно рыбы, а в степных озерах гнездились огромные стаи водоплавающих птиц.

По пути опять заглянули в пастушеский кош. В глинобитных мазанках застаем только женщин и малых детей. Мужчины и юноши с табунами. Появление необычной машины с запыленными путешественниками переполошило обитателей уединенного коша. Из мазанок выглядывают женщины. К порогам жмутся черные, как цыганята, ребятишки. Все любопытно разглядывают приезжих.

Но вскоре собирается шумный круг малышей. Ребят интересует все: кто мы, откуда и зачем едем, что за машина? Сорок пять лошадиных сил?! А если запрячь сорок пять верблюдов, кто перетянет? А на крыше у вас что такое, антенна? Ба-гаж-ник?!

Самые маленькие голопузики подпрыгивают на мягком сиденье, вертят руль, сигналят. Художник открывает альбом. Детям степей очень нравятся верблюжата, срисованные с натуры. Лед растаял. Нас принимают как желанных гостей. Из соседних мазанок девочки несут чаши с айраном и кислыми сливками, с густым верблюжьим молоком — прохладными, утоляющими жажду напитками. Дарим малышам на прощание блокноты, тетрадки, карандаши.

Босоногая ватага гурьбой провожает машину. Ребята машут подарками. Гостеприимный кош быстро скрывается за горизонтом. Мчимся прямой дорогой на Чапаево.

И вдруг слышим лязг и грохот. Машин не видно, да и откуда им взяться в дикой степи? Дорогу преграждает высокий вал. Точно железнодорожная насыпь уходит в обе стороны к горизонтам.

Въезжаем на вал. Прямая широкая и глубокая ложбина выкопана в степи. Земля разворочена словно плугом великана. По дну ее, лязгая гусеницами, ходит мощный бульдозер, счищая пласты рыжеватой глины. За рулем статный молодой казах в кепке и промасленном комбинезоне. Что тут будет?

— Тайпакский канал, вода тут из Кушума пойдет, — говорит он, сдвигая кепку на затылок, — в Дунгулюке стройка идет, экспедиция стоит, инженеров много, они расскажут…

Большая стройка в степи! О ней мы ничего не знали. Быстро шагает жизнь! Но Дунгулюк в стороне, сворачивать не будем. Бульдозерист советует увидеть в Уральске Марию Никитичну Бондареву.

— Все о воде знает, — улыбается он, — водяная царица!

Переезжаем ложбину. Если заполнить ее водой, тут пройдет большой речной пароход. Нам еще непонятно, зачем строят канал между Уралом и Кушумом, куда потечет вода по этой глубокой ложбине. Одно ясно: уральцы не сидят сложа руки, они теснят засуху самым действенным оружием — водой.

МАТЬ ЖИЗНИ

Запыленные, похудевшие, обожженные солнцем стоим у обелиска с бюстом Чапаева. Позади остались знойные Волго-Уральские степи.

Только что выехали на лбище — высокий берег Урала. Весь берег усыпан домиками. Это Чапаево, бывший Лбищенск — казацкий уездный городок. Дома вплотную подходят к глинистому обрыву. Когда-то Урал подмывал этот берег, а теперь уходит от села, прижимается к луговой стороне, оставляя просторные песчаные отмели. Широка здесь река. Берега заросли лесом.

Против места, где теперь стоит обелиск, раненый Чапаев спустился к воде. Белоказаки тесным полукольцом окружили последнюю горстку храбрецов, прижали к обрыву. Чапаев бросился в Урал и поплыл. А с высокого берега строчили пулеметы. Не выплыл комдив к левому берегу. Вражья пуля настигла в воде. Но тела его не нашли враги.

Дорога круто спускается к берегу. Наконец-то искупаемся в настоящей полноводной реке. Бросаемся в Урал, хотим переплыть реку там, где плыл когда-то Чапаев. Вода студеная, течение стремительное, далеко сносит пловца. И здоровому человеку нелегко его одолеть; едва выплыли к тому берегу. Трудно было плыть раненому Чапаеву в этих быстрых холодных струях.

Белоказаки, отлично знавшие степь, пробрались в тыл по сухой глубокой ложбине Кушума. Она скрыла их от наших дозоров. Внезапно ударили казацкие полки на Лбищенск…

Чапаевцы отомстили за гибель комдива: смели казацкие сотни, отбили Лбищенск, раскололи Уральский белый фронт. Слушаем экскурсовода в крошечном местном музее. Он показывает снимки, фотокопии документов. Рассказывает о славном боевом пути Чапаевской дивизии.

После осмотра музея едем дальше. Вдоль Урала проложена асфальтовая дорога. Можно засветло попасть в Уральск. Стрелка спидометра переваливает за сто. Шины гудят. Сегодня увидим первый по маршруту город — столицу Западного Казахстана. Таких городов мы встретим еще пять: Актюбинск, Кустанай, Целиноград, Павлодар и Барнаул.

Птицей летим по асфальту. Промелькнула станица Бударинская. В сентябре 1773 года Емельян Пугачев захватил Бударинский форпост. Отсюда с тремя сотнями яицких казаков начал он свой замечательный поход.

Смеркается. Впереди зажглись огни Уральска. Под стенами города, у слияния трех рек — Чагана, Ревунка и Урала, — останавливаемся на ночлег. Чаган — небольшая река, а Ревунок и того меньше. Зато Урал здесь глубок и широк. После Волги и Дуная это третья по величине река Европы. В затихших плесах причудливыми тенями отражаются деревья густой Ханской рощи. В этих рощах в старинные времена возводились в ханское достоинство киргиз-кайсацкие князья. Теперь это парк имени Горького — любимое место отдыха уральцев.

Палатку ставим напротив Ханской рощи, за Ревунком, на высоком и плоском глинистом мысе. Тут веет ветерок и нет комаров. В заводях Ревунка и Чагана вся вода в кругах — рыба играет. Зажигаем фары. Машина замерла на краю обрыва, и голубоватые лучи светят высоко над водой, теряясь где-то в сине-черной тьме. Откуда-то тучей налетают мотыльки и ночные бабочки. Они долго мечутся в смутном сиянии лучей, как серебристые снежинки в метель…

Утром нас будят хриплые голоса:

— Эй, рыбаки, заря кончается!

— Эй, эй, сони, рыбу проспите!

Солнца еще нет, река утонула в тумане, и крики несутся из туманного облака. Скрипят уключины, плескают весла, кто-то огибает мыс, заплывает в Ревунок, причаливает к нашей круче. Из тумана показываются двое. Один в трусах и лыжной куртке, с ржавой щетиной на помятом лице, другой помоложе, в истертом пиджаке. Оба смотрят подозрительно, изучающе.

— Ну и рыболовы, клев проспали, — бурчит рыжий детина.

— А вы-то наловили? — интересуется Федорыч.

— Ты что! Кто здесь ловит! Все рыбаки ниже… И вы зря старались поймать.

— Поймать? Кого?

— Так вы же рыбная инспекция?

Смеемся. И тут лица незваных гостей вытягиваются. Рыжий чертыхается:

— Чтоб вас раздавило! Осветили ночью всю речку своими фарами. Думали, рыбнадзор рыбаков ловит. Костер не жгли, томились, комаров кормили. Ночь даром пропала. А вы, значит, сами рыбачить?

Федорыч постукивает по лбу согнутым пальцем, шутливо говорит:

— Эх, голова. Сам подумай, чего это мы с Волги да на Урал кинемся за рыбой?

— Так ведь в Саратове рыбы нет!

— А осетры, в твой рост…

— Но-но, рассказывай! Нам все известно, — рыжий хмурится, смачно ругается. Оба браконьера исчезают в тумане так же внезапно, как появились.

Всходит солнце. Туман уплывает, освобождая тихие плесы. В темной воде дрожат опрокинутые лесные берега. Воздух свеж и прохладен. Быстро свертываем постели.

Уральск тонет в гуще зелени и кажется сплошным тенистым парком. Деревья разрастаются, смыкаясь кронами; под густой листвой пешеходы не чувствуют каленого зноя. Вдоль тротуаров проложены арыки. По ним пущена вода из Урала. И вокруг города уральцы рассаживают зеленое кольцо защитных лесов и фруктовых садов. Жителям оголенных заволжских селений следовало бы перенять их опыт. Уличная зелень с арыками защищает от зноя и пыли весь большой город!

На почтамте получаем первые письма, отправляем почту. Следующий пункт связи — Актюбинск. В распоряжении у нас один день. Надо разыскать богиню воды — Бондареву и успеть осмотреть краеведческий музей, основанный русским путешественником Г. С. Карелиным.

Музей разместился в красивом семиглавом соборе, выстроенном в 1891 году в память трехсотлетия Уральского казачьего войска.

Непредвиденное препятствие. Висит объявление: санитарный день! Закрыты тяжелые кованые створы собора. До завтра ждать нельзя. Как проникнуть в музей? Ищем… и находим приоткрытую кованую дверку. Попадаем под гулкие прохладные своды. Вокруг старинные пушки, простреленные знамена казачьих полков, казацкие кафтаны, кольчуги, сабли, чучела птиц и зверей.

И вдруг из-за темной колонны выступает живой казак. В фуражке с красным околышем, с белой бородищей лопатой… Бородач, старый, как вековой дуб, уральский казак оказывается добровольным смотрителем музея. Забирает нас в плен, ведет куда-то вверх, на хоры. Представляет начальству…

Старший научный сотрудник музея — крепкий, жилистый степняк, под белой фуражкой скуластое обветренное лицо. Сразу видно — энтузиаст старины. Санитарный день, музей не работает, а дел много. Но… рыбак рыбака видит издалека — в глазах посетителей горит знакомый огонек. Решительно смахнув бумажки в полевую сумку, краевед ведет нас в музей.

— Волжане? О-о… покажу вам недавнюю находку…

Загадочно улыбаясь, достает с полки картонную коробку. Вынимает кипу документов.

— Вот… Саратовский полк Чапаевской дивизии…

У него на ладони листик картона с орденом боевого Красного Знамени. Это орден командира полка, геройски погибшего в борьбе с контрреволюцией. Вот и фотография героя. Затем показывает длинный список саратовцев, бойцов героического полка Чапаевской дивизии, награжденных орденами боевого Красного Знамени.

— Переедете через Урал, попадете в село Подстепное, оглянитесь: там саратовский полк разгромил наголову белоказаков.

В залах Чапаевской дивизии собраны интересные документы и боевые реликвии. В июле 1919 года Чапаевские полки вошли в Уральск, осажденный белыми казаками, и отбросили их от стен города, окончательно провозгласив Советскую власть в сердце казачьих земель. После гибели Чапаева дивизия беспощадно громила войска казачьего генерала Толстова, лавиной прошла вниз по Уралу и в январе 1920 года заняла Гурьев — последний оплот белоказачьих банд.

Краевед подводит к небольшой фотографии: пестрая группа представителей беднейшего уральского казачества запечатлена вместе с Владимиром Ильичом Лениным и Михаилом Ивановичем Калининым.

— А теперь посмотрите архивную.

Вероятно, наш живой интерес к истории края трогает краеведа, и он открывает святилище. Поворачивает ключ в скрипучем замке, и мы входим в полутемный предел.

Сквозь запыленные окна льется свет в сводчатую комнату, похожую на антикварную лавку. Без особого порядка здесь сложены самые удивительные вещи… Старинные знамена яицких казаков. Омытые дождями в походах, прострелянные в сражениях, они видели легионеров Речи Посполитой, бывали под Азовом и Полтавой с петровскими орлятами, в Берлине и на стенах турецких крепостей с суворовскими орлами, осеняли Платовские полки на Бородинском поле…

Сложный, трудный путь прошли яицкие казаки.

Старинное предание свидетельствует, что яицкие казаки пошли от донского казака Василия Гугна. Он достиг на стругах устья Урала с тридцатью товарищами и поселился здесь с вольницей. Они-то и назвали реку Яиком. Устье уединенной реки в те времена было лесистым, в протоках кишела рыба. Отсюда казаки совершали набеги на персидские берега, здесь укрывались с добычей.

Однажды храбрецы побили в лесу трех татар и захватили в подарок своему атаману татарскую женку. Суровый казачий обычай запрещал обзаводиться семьями. Дорожила казацкая вольница свободной холостой жизнью. Но пришлась по сердцу татарская красавица Василию Гугне, и вслед за атаманом вся вольница забыла суровый обычай. Казаки обзавелись семьями, обстроились по Яику.

Пятьсот лет прошло, а в казачьих семьях на веселых свадьбах до сих пор величают здравницей красавицу Гугниху, смягчившую казацкое сердце.

Казаки строили укрепленные городки и станицы по высокому правому берегу. Получилась длинная оборонительная линия от Каспийского моря до Уральских гор. Она заперла ворота из Азии, сдерживала натиск воинственных племен, кочевавших с табунами в обширных Киргиз-Кайсацких степях на бухарской стороне Яика.

Не раз яицкие казаки ходили в дальние набеги. Смелый атаман Нечай с пятью сотнями храбрецов совершил дерзкий поход в Среднюю Азию и разгромил Хиву — столицу Бухарского ханства. Походы в дальние страны уносили много казацких жизней. Персидский шах жаловался в Москву. Оттуда были посланы на Дон и Яик увещевательные грамоты. Дальние походы прекратились.

С той поры непрерывно росло казацкое население. Казаки числились на государственной службе, получали жалованье, порох, свинец и припасы. Несли линейную службу — охраняли Юго-восточные рубежи от кочевников; выставляли полки в регулярное войско во всех войнах Российской державы. И не только регулярное войско…

— Тут… все описано чудесным пушкинским слогом, — краевед протягивает книгу в истертом старинном переплете.

Открываем тисненый картон: «Сочинения Александра Пушкина… Том пятый… Санкт-Петербург… 1837 год. «ИСТОРИЯ ПУГАЧЕВСКОГО БУНТА».

Книга издана в год гибели поэта. За четыре года перед дуэлью Пушкин совершил утомительный путь на перекладных в далекий Уральск, в колыбель грозного народного движения. Он внимательно изучил архив Уральского казачьего войска, застал живых свидетелей Пугачевского восстания. Долго беседовал с сыном Дениса Пьянова — казака, приютившего в 1772 году безвестного Пугачева, явившегося на Яик с Иргиза. Расспрашивал родственников дочери яицкого кузнеца Устиньи Кузнецовой, обвенчавшейся с Пугачевым. В Уральске еще жила старая казачка, носившая черевики, сработанные Пугачевым в дни, когда он «принимался за всякие ремесла» на Яике.

— Но вот еще один документ. Суворов на Узенях!

Оказывается, после разгрома своих войск Пугачев скрылся с горстью казаков на Узени, в скиты староверов — убежище всех гонимых. Там и совершилось предательство. Приближенные казаки, рассчитывая спасти свои головы, связали Пугачева и отвезли в Яицкий городок — в Уральск. А Суворов, преследовавший по пятам последний отряд Пугачева, вышел на Узени с Волги и, узнав от пустынников о его пленении, поспешил в Яицкий городок.

«Суворов с любопытством расспрашивал плененного мятежника о его военных действиях и намерениях», — заканчивает поэт главу о Пугачеве, почти не скрывая своей симпатии к предводителю народного восстания.

Краевед читает указ Екатерины Второй, скрепленный собственноручной подписью императрицы 16 января 1775 года: «…для совершенного забвения на Яике последовавшего неприятного происшествия самую реку Яик переименовать в Урал по причине той, что оная река протекает из Уральских гор, и Яицкий городок впредь Яицким не называть, а называть отныне Уральск».

— А вместо вольности, — говорит наш гид, — уральские казаки получили лишь право не платить пошлин. В XIX веке собственность, богатство окончательно расслоили казачество. Выдвинулись крупные скотоводы, богатеи, военная казачья верхушка, и уже никакой казачий круг не вернул бы «равенства прав» — незримой паутиной опутали богатеи все станицы. И когда Чапаев принес на своих знаменах волю, за которую бились, проливали кровь разинцы и пугачевцы, казацкая верхушка многих казаков сманила в стан врагов.

Каждая эпоха оставила след в архивной комнате. Краевед извлекает из шкафа тонко исполненные барельефы под стеклянными крышками.

— Федор Толстой? В Уральске?!

Это были чудесные гипсовые барельефы, выполненные современником Пушкина президентом Академии художеств Федором Толстым в честь победы в Отечественную войну 1812 года.

— А вот еще реликвия… — Краевед ставит на полированный ящичек небольшой портрет, сделанный карандашом. — Прочтите подпись художника.

— Тарас Шевченко!

— Портрет уральского журналиста Савичева… Тарас Шевченко написал его в Уральске в 1850 году, следуя к месту ссылки. Здесь же он подружился с поэтом петрашевцем Плещеевым, тоже разжалованным в солдаты и отбывавшим ссылку в казармах Уральского гарнизона.

Прощаемся с любезным краеведом, он приоткрыл перед нами завесы прошлого. Включаем лампу-вспышку и снимаем бородатого смотрителя, старого уральского казака у пугачевских пушек, отлитых на горных заводах Урала. Они были найдены при случайных раскопках. Казаки во время разгрома восстания зарыли их…

Марию Никитичну Бондареву мы встретили в тот же день в небольшом домике уральского областного отдела водного хозяйства. Она заведует этим отделом. В цветастом платье, полная, энергичная, эта женщина успевает выполнять сразу несколько дел: обсуждает какие-то служебные неурядицы, отвечает по телефону, возмущается волжанами, захватившими Варфоломеевской плотиной сток Малого Узеня, рассказывает о спорах в водораспределительных комиссиях.

— А ведь под боком у вас целое море Большой Волги. Вода по Еруслану прошла треть пути до Узеней. Руки приложить только осталось. А ваши саратовцы и в ус не дуют, на Большую Волгу внимания не обращают, строят в верхнем течении Узеней еще несколько плотин, намечают закрыть сплошной дамбой речки, питающие Чижинские разливы…

Мария Никитична раскраснелась, сердится:

— Не по-коммунистически все это решается, не по-хозяйски, как будто не существует соседей, развивающих животноводство в Западном Казахстане, задач, поставленных партией по комплексному освоению природных ресурсов.

Мария Никитична права. Машина пронесла нас через Волго-Уральские степи, мы видели ее острые нужды. Наша собеседница энергично выдвигает ящик стола, достает сложенную карту.

— Вот… полюбуйтесь — правильное комплексное решение проблемы…

— Ба! Знакомый Волго-Уральский канал!

Только на карте Марии Никитичны дальше Узеней вместо пунктира проложена сплошная жирная линия, соединяющая Волго-Узеньский канал с рекой Уралом.

Наши мысли сошлись. Вытягиваем из полевой сумки такую же схему, совершившую путь от Волги, показываем Марии Никитичне, говорим, что и мы считаем строительство Волго-Уральского канала неотложным жизненно необходимым делом.

— Рада, рада слышать… в нашем полку прибыло. Посмотрите, как вокруг этой артерии все у нас сходится.

В перспективе в Западном Казахстане, так же как и у вас в Заволжье, нужно вчетверо увеличить поголовье овец и скота. В засушливые годы планы развития животноводства летят в трубу. Сеем мы, к примеру, около двухсот тысяч гектаров кукурузы, собираем в наши обычные, сухие годы слезы. В среднем по области полсотни центнеров силосной массы с гектара. А с темноцветных почв, которых у нас пропасть в лиманах и падинах, можно брать с орошением, в любой год, в десять раз больше; по два урожая луговых трав, люцерны, суданки, гороха, бобов, риса и проса; по шестьсот центнеров с гектара сахарной свеклы. Ведь солнечного света у нас хоть отбавляй!

Годами говорим, говорим у себя о развитии животноводства, а необходимых мер для этого развития не принимаем. А у нас и у вас одна необходимая мера — вода, большая вода.

— Ну, Мария Никитична, уральцы сложа руки не сидят — видали ваш канал на Кушуме…

— Из Урала много воды не возьмешь. Главный сток он принимает на севере — в Оренбургской и Челябинской областях, в Башкирии. Вода там тоже нужна — люди строят цепь водохранилищ, проектируют оросительные системы. Все меньше и меньше потечет к нам водички. Водами Урала питаются города, селения и южнее нас, в Гурьевской области. 250-километровый трубопровод погонит уральскую воду нефтяным промыслам в низовья Эмбы. А наш Урал уже сейчас мелеет, думаем как углублять фарватер, спасать нерестилища рыб, беспокоимся о питании Урало-Кушумской оросительной системы, которую строим…

Мария Никитична протягивает разрисованный лист: «Схема Урало-Кушумской обводнительной системы». Тут все ясно без слов — уральцы строят эту систему, не надеясь на милости природы.

Между Уралом и Кушумом лежит древняя дельта Урала, впадавшего в Хвалынское море немного южнее пятидесятой параллели. Теперь в степи остались сухие ложбины и лиманы. Кушум был одним из главных протоков погибшей дельты.

Ленинградские проектировщики предложили соединить Урал с Кушумом шлюзом, пропускающим полые воды, а по Кушуму выстроить несколько регулирующих водохранилищ с разветвленной системой магистральных оросительных каналов.

— Сейчас, — Мария Никитична обводит заштрихованный контур на карте, — мы строим эту систему. По дороге вы видели ложе Тайпакского канала, пересекающего древнедельтовые земли между Кушумом и Уралом. Каналы обводнят пастбища и оросят огромные лиманы крупнейшего Фурмановского животноводческого совхоза.

Вся Кушумская система обводнит полтора миллиона гектаров пастбищ, сто тысяч гектаров лиманов Прикушумья, двадцать шесть тысяч гектаров пашни. Крупнейшие овцеводческие и скотоводческие хозяйства пяти районов Западного Казахстана получат прочную кормовую базу и великолепные водопои.

На схеме мы видим полноводный. Кушум, голубые трассы каналов, озера водохранилищ; заштрихованные площади обводнения, орошаемые лиманы. Схема похожа на карту неумирающей дельты…

— Но… — Мария Никитична разводит руками, — сток беднеющего Урала — ненадежный источник питания Кушумской оросительной системы. Полнокровную жизнь ей даст живительная артерия Волго-Уральского канала. Ведь у вас на Волге намечено соединение Камы с Печорой и Вычегдой. Сорок кубических километров воды вольется из северных рек. В перспективе можно пустить к вам сток и других северянок — Сухоны, Северной Двины, Мезени.

Западному Казахстану понадобится для обводнения пастбищ, орошения лиманов и пашен, оживления Узеней и Урала десять кубических километров воды в год, Эту воду и может подать из Большой Волги Волго-Уральский канал. Инженеры Гидропроекта наметили его трассу по южным склонам Общего Сырта длиной в 450 километров.

Мощная насосная станция поднимет волжскую воду из Ерусланского залива Волгоградского моря в Волго-Узеньское плечо канала, вторая электрическая насосная станция на Большом Узене двинет воду еще выше — в Узень-Уральское плечо. В общей сложности волжские воды поднимутся на сорок метров и займут точки, командующие лиманами Волгоградского Заволжья и Приузенья, обеими Узенями, лиманами Чижинских, Дюринских и Балыктинских разливов, головным сооружением Кушумской оросительной системы.

Ширина канала проектируется от сорока до ста метров, а глубина вполне достаточная для развития речного судоходства. Вдоль водной трассы пройдет асфальтовая автодорога и линия высоковольтной передачи. Боковые каналы пронижут степь, истосковавшуюся по влаге. В Западном Казахстане канал оросит миллион гектаров пашни, обводнит десять миллионов гектаров степных пастбищ. Заработают лиманы разливов, Кушумская оросительная система получит устойчивое питание.

Канал подбавит воды и в Средний Яик. Можно будет воплотить в жизнь давнюю мечту уральцев — построить выше Уральска Рубежинское водохранилище. Перегородить там Урал земляной дамбой с бетонным водоспуском и самотеком пустить уральские воды в сухие степи левобережья. Самотечный левобережный канал можно протянуть хоть до Эмбы. Узловые хозяйственные проблемы всего Западно-Казахстанского края решит Волго-Уральская артерия…

— А сколько будет стоить канал, подъем волжской воды насосами?

— Ничего не будет стоить… — смеется Мария Никитична. — В несколько лет все сооружения окупятся продукцией и затем принесут огромную прибыль — денежную и вещественную. Вокруг Волго-Уральского канала возникнут крупные хозяйства, которые дадут в изобилии мясо, рыбу, молоко, шерсть, овощи, фрукты, технические и зерновые культуры. Одних рисовых плантаций здесь будет сто пятьдесят тысяч гектаров!

Засиделись над картой. И вдруг спохватываемся.

— А куда сайгаков девать?

Действительно, куда их девать, не помешают ли они планам переустройства степи, не разгромят ли посевы кормовых культур, рисовые плантации и запасы сена?

Мария Никитична разводит руками, улыбается — она занимается водой и не знает, как быть с антилопами. Виктор Николаевич — биолог, ему довелось разводить северных оленей на Дальнем Севере, и он полагает, что в малонаселенных солонцовых степях между Узенями и Уралом следует выбрать место заповедному хозяйству с планомерным отстрелом сайгаков и широким одомашниванием антилоп. Вероятно, пришла пора основать табунное сайгаководство.

Эта идея не так уж фантастична. У сайгаков великолепно развит стадный инстинкт, маленькие сайгачата быстро привыкают к человеку, а солонцовые степи, где любят пастись сайгаки, мало пригодны для овец и скота.

— И вот еще что… пожалуй, самое главное, — хмурится Мария Никитична, — нельзя теперь жить только сегодняшним днем, складывать руки, забывать о большой воде в благополучные годы. Изобилие не упадет с неба, его загодя создавать нужно радикальными мерами, способными преодолеть, сломить засуху. А мы откладываем и откладываем строительство Волго-Уральского канала. И строить ведь можно недорого — по частям, очередями, быстро возвращая затраченные средства. Строить сначала ваше Волго-Узеньское плечо, где всем вода нужна, а затем приняться за наше, командующее всеми разливами, Кушумской оросительной системой и дряхлеющим Уралом.

После беседы с Марией Никитичной все улеглось на свои места, соединилось в целостную картину. Величественная водная магистраль свяжет лиманные полосы Волго-Уральских степей в единую оросительную систему. Недавно, когда мы в последний раз обходили московские учреждения, обновляя материал книги, инженеры Гидропроекта выложили на стол последнюю схему Волго-Уральского канала. Она вошла в Генеральный план водообеспечения Казахстана.

Вот она — схема Великого канала, жизненно необходимой артерии Западного Казахстана…

Волго-Уральский канал — жизнедеятельная артерия Заволжья и Западного Казахстана. Она соединит лиманные полосы степей Заволжья и Западного Казахстана в единую оросительно-обводнительную систему

ШХУНА УХОДИТ В МОРЕ

Проезжаем длинный наплавной мост. Вот мы и на бухарской стороне Урала!

Старый казацкий Яик. Вокруг широкие песчаные отмели, прибрежные заросли ив и тополей. Отсюда не видно новых кварталов города и заводов. На оставленном берегу высится точеная звонница и шатры старинного собора, видевшего осаду Яицкой крепости.

Издавна Яик считался в степях рубежом Азии. С бухарской стороны приходили кочевники, торговые караваны, отсюда устремлялись казаки громить Хиву и Бухару. В XVIII веке сюда пришли русские переселенцы распахивать земли у оборонительной линии крепостей по Уралу и Илеку. И для нас Урал рубикон. В Зауральских степях начинаются сплошные массивы недавно поднятых целинных земель Северного Казахстана.

Свежеразглаженная автострада уводит на юго-восток. Держим путь в мощный целинный совхоз имени газеты «Правда». Оттуда через степное озеро Челкар спустимся на юг, к пескам Кара-Тюбе.

Недолго балует нас асфальт. Усадьба совхоза в стороне от главной магистрали. Взметая клубящийся хвост пыли, несемся по степной дороге. У здания совхоза вылезаем из машины, запудренные до неузнаваемости. Директора совхоза находим в конторе.

Голос у него жестковатый и громкий. Видно, привык решать все по-деловому — просто и быстро. Шубин советует нам переночевать в совхозе, а утром, по дороге на озеро Челкар, заехать на ток двенадцатой бригады.

Совхоз лишь вдвое меньше государства Люксембург. В свое время он был чисто животноводческим. Осадков здесь выпадает едва больше двухсот миллиметров, и земли считались безнадежными для земледелия. Это представление складывалось веками. Русские поселенцы, освоив лишь самые лучшие черноземные земли, прилегающие к Илеку и Уралу, считали южные степи царством кочевников-скотоводов и не рисковали в одиночку осваивать их плугом. Так и повелось считать эту широкую полосу Зауральских степей «зоной безнадежного земледелия».

Директор совхоза Шубин и его помощник агроном Третьяк попробовали распахать целину и посеять пшеницу. Даже в сухой год эти первые участки дали около пяти центнеров с гектара. В Министерстве сельского хозяйства не поддержали тогда этого опыта. Пришлось обрабатывать целину на свой страх и риск. Много неприятностей испытали люди, но упорно продолжали из года в год увеличивать посевную площадь. Первый опыт помог партии правильно решить судьбу целины.

Вот уже несколько лет совхоз получает десять-двенадцать центнеров пшеницы с гектара. Отлично пошли просо и кукуруза, а в последние годы бобовые. Больше тридцати тысяч гектаров взметенной целины занято в хозяйстве под зерновыми. В совхозе три тысячи коров и около тридцати тысяч овец. Рождается мощное, высокорентабельное хозяйство с заманчивыми перспективами.

Шубин получил высокое звание Героя Социалистического Труда, а Иван Михайлович Третьяк награжден орденом Ленина. Многому можно поучиться у этих простых людей — настойчивых, целеустремленных, вечно ищущих новых путей.

Располагаемся на отдых на краю усадьбы совхоза, у глубокой балки Шолоканкаты. На дне ее, в пруду купаются солдаты и ребятишки из совхозного поселка, загорелые, как негритята. У нашей палатки примостились на корточках три русоволосые, круглолицые, голубоглазые девчоночки лет по семи. В простеньких платьицах, босоногие и смешливые.

Девочки с любопытством рассматривают голубую машину, оранжевую палатку и Виктора Николаевича, едва вместившегося в нее. Подталкивают друг друга, перешептываются. Наконец самая шустрая, с живыми васильковыми глазками, спрашивает:

— Дяденька, а где вы живете?

— Везде… так и хожу по свету, — серьезно отвечает Виктор Николаевич, показывая громадный лыжный башмак.

Девочки затихают. Вероятно, большой гость кажется им великаном.

— А… как вас зовут? — тихонько спрашивает все та же девчоночка посмелее.

— Меня?.. Гулливер…

Высокий дяденька подымается во весь рост и шагает через кочки огромными шагами.

— Батюшки! Гулливер! Нам читали про вас! — всплескивают загорелыми ручками малышки. Во все глаза разглядывают они настоящего Гулливера. Он пришел к ним, в дальний степной совхоз, прямо из любимой книжки.

До ночи просидели девочки у походной палатки и слушали, слушали удивительные рассказы. Мы представили, как наутро они прибежали после ночи, полной волшебных сновидений, и не увидели уже ни походного шатра, ни голубой машины. Осталась лишь примятая полынь там, где стоял чудесный шатер. Может быть, на всю жизнь запомнят три маленькие степные феи встречу с живым Гулливером…

А мы уже далеко. Мимо плывут пшеничные поля совхоза. Кажется, нет конца волнистому золотому морю, пшеница только созревает. Стебли ее невысокие, в июне дул суховей. И все-таки колос наливистый. Центнеров десять дадут эти поля с гектара.

Неожиданно выезжаем к полевому стану двенадцатой бригады. Вагончики с лозунгами расставлены квадратом. Будка-столовая, читальня. Поодаль палатки, поставленные в каре. Это походное жилье полевых бригад. Пусто. Все в поле и на току. Ток чернеет вдали среди желтых пшеничных полей. Туда со всех сторон бегут машины с первым зерном.

— Вот это ток!

Широкая полоса утрамбованной земли тянется на добрые полкилометра. Выровнена она бульдозерами и укатана машинами. Ток похож на аэродром.

Подъезжаем к высокому валу золотого зерна. Он удлиняется на глазах: то и дело подкатывают автомашины. Проворные руки откидывают задний борт, загорелые парни и девушки быстро сбрасывают шумящее зерно. Зерно крупное, стекловидное. Великолепная твердая пшеница. Скоро золотой вал зальет весь ток — в бригаде засеяно сорок три квадратных километра вспаханной целины.

Здесь целый интернационал: казахи, русские, украинцы, латыши, белорусы. Платочки, косынки, кепки, береты, войлочные, соломенные и фетровые шляпы. Смуглая казахская девушка ссыпает вместе с подругами зерно с машины. Работает споро и молчаливо. Платок повязан по-казахски, ситцевое платье старинного покроя. Кажется, что она только что вышла из кочевой юрты.

Это Катя Кугушева из соседнего аула. Девушка недавно поступила работать в совхоз и уже освоилась в бригаде. Крупное земледелие меняет весь уклад жизни коренных обитателей степей — казахов кочевников. Круто меняются судьбы людей. Покидая юрты, казахские юноши садятся за руль тракторов, комбайнов, машин; девушки идут в полевые бригады и на фермы. Шире и шире разливается в Казахстане море хлебов.

Появляются верблюды, они шагают чинно и важно, везут тележку с бочкой. На одном из них — водовоз. Его встречают шутками, прибаутками, звонким смехом.

Незабываемая картина! Верблюды и легковая машина с модным багажником, грузовые машины, усовершенствованные зернопульты и полоса еще не вспаханной ковыльной степи среди пшеничного поля, которому не видно конца и края, золотой вал зерна и пестрая команда целинников…

Ток скрывается в облаках дорожной пыли. Спускаемся ниже и ниже в Прикаспийскую низменность. Пересекаем восточный ее борт. Где-то близко озеро Челкар.

Но пробираемся мы к нему долго. Подводит карта-миллионка: на ней рыбозавод обозначен между двумя речками. Прокладывая к нему путь, мы уперлись в непроходимые соленые топи. Насыпь через эту топь и речку осталась незаконченной.

Сломанный бульдозер сиротливо темнеет на берегу. Рыбозавод виден совсем рядом, за стеной камыша — плоскокрышие домики, утыканные радиомачтами. Но дороги туда нет.

Небольшой аул приютился по эту сторону топи. В ауле одни женщины и дети, мужчин не видно, вероятно, рыбачат на озере. По-русски женщины почти не говорят, но кое-как объясняемся: на завод машиной возможно проехать только в объезд — вернуться на старую дорогу и спуститься по другой стороне речки.

Крюк километров семьдесят! Что же делать?

Положение не из приятных. Огромная низина в камышах и розоватых топях; далеко-далеко за камышами блестит вода. Лишь птицы оживляют заросшую равнину, удивительно похожую на болотистую северную тундру. Летают чайки, расхаживают, не опасаясь человека, цапли, дикие утки, кулики. Знают, что не подобраться к ним по гибельной трясине.

В камышовые плавни впадает речка, преградившая нам путь. Это знакомая Шолоканкаты. Мы ночевали в пятидесяти километрах выше по ее руслу, у центральной усадьбы совхоза. Там она пересохла, здесь наполнена прозрачной зеленовато-голубой водой. Сюда узким языком заходит озеро. Жарко, к берегу причалены смоленые лодки с высоко поднятыми острыми носами. У лодок обгорелые, как головешки, казашата, мальчишки и девчонки. Ныряют, салят друг друга. Шум, гам на реке!

Присоединяемся к ним. После купания решим, что делать. Потом все вместе отмываем запыленную машину. По-русски казашата говорят плоховато, но мы отлично понимаем друг друга. Художник подыскал интересную модель — маленькую Камилу, она словно сошла с рук рафаэлевской «Мадонны». Усаживает ее среди камышовых снопов и рисует. Ребятишки столпились вокруг.

В ауле суматоха, на берег бегут женщины с ребятишками — хотят сфотографироваться. Кричат, чтобы их подождали. Наши маленькие друзья волокут весла. Пристань рыбозавода совсем близко, за камышовыми кулигами. Отправляем туда разведку.

Нашли отличное место для палатки у обрыва древней террасы. Озеро далеко ушло от прежних берегов, оставив широкую кайму соленых топей. Огромное солнце опускается в озеро. Дальние плесы становятся сиреневыми, камышовые гущи синими. Угомонились чайки, спрятались в зарослях утки. Лишь дремлют там и тут одинокие белые цапли. Задымил костер, запел чумазый чайник. Из труб в ауле потянулись к розоватому небу струйки дыма.

Разведчики привезли хорошие вести: заводская администрация приглашает на лов. Завтра в шесть утра шхуна уходит в «море»…

На рассвете заряжаем фотоаппараты, укладываем в карманы записные книжки. Федорыч грустно следит за сборами — он остается стеречь лагерь.

Плывем на лодке к рыбакам в рассветном тумане по зеленым камышовым коридорам. Вот и заводской пирс. Много лодок, две шхуны, похожие на каспийские реюшки. На берегу посольные лабазы, коптильня, склады. Вступаем на палубу одномачтовой шхуны с чисто рыбацким названием — «Сазан». Капитан Идисхан Ескалиев, молодой красивый казах в фуражке набекрень, показывает шхуну и, оставив нас в самом интересном месте — у мачты среди вант, отдает команду к отплытию.

Зарокотал мотор, шхуна двинулась в широкий проход между камышами. За кормой гуськом тянутся на бечеве остроносые лодки. В каждой по два рыбака. Среди них женщины-рыбачки, в парусиновых робах, с бусами, в платках, повязанных по-казахски.

Выходим словно в открытое море: берегов не видно, лишь едва вырисовывается полоса камышей, да голубоватые кубики домиков рыбозавода. Дует легкий бриз, вода зеленовато-голубая, прозрачная. Солнце припекает, озеро в слепящих солнечных бликах. Форштевень режет воду, оставляя бурлящие кружева пены. Кажется, что плывем по солнечному Черному морю. Чувствуем йодистый запах морской воды.

Летом в Челкаре вода горько-соленая, весной немного опресняется — речки Исеньанкаты и Шолоканкаты приносят талые воды. В большие половодья до Челкара доходят воды реки Урала по руслу Солянки, соединяющей озеро с Яиком. Челкар тогда совсем опресняется. Но схлынет половодье, и вода снова уходит в Урал, солонеет степное море.

Челкар заполняет широкую чашу в Прикаспийской низменности. Глубина его достигает четырнадцати метров. Это бывший залив отступившего Хвалынского моря.

Идисхан стоит у мачты, вглядывается в широкие просторы. Фуражку он снял, одел холщовую широкополую панаму — солнце теперь не мешает искать сети. Он вскидывает правую руку, механик крутит штурвал вправо. Шхуна меняет курс. Теперь и мы видим тонкую вешку с выцветшим вымпелом, отмечающую сеть. Задняя лодка вдруг отстает, рыбаки отцепились, гребут к вешке, начинают перебирать дель. На солнце сверкнули первые рыбины. Лодка за лодкой уходит к своим вешкам. Отпускает буксир последний кунгас.

Мотор выключен. На судне тишина. Бросаем якорь. Механик и моторист уходят в кубрик. Лениво пролетают чайки, оглядывая опустевшую палубу. Ветерок упал — полный штиль. Голубое небо, расплавленное солнце. По зеленой воде мечутся пылающие блестки, то вспыхивают, то угасают, будто поджигают воду. Мы устроились на планшире рядом с Идисханом — ведем неторопливую беседу.

Рыбацкая работа капитану по душе, есть где разгуляться, померяться силой со стихией. Не всегда так вот тихо. Осенью идут дожди, случаются штормы и бури. Рыбаки в туманах блуждают, и не так просто их разыскать. Работал он зоотехником в совхозе. Не по нраву была работа. Не хватало чего-то. Раздолья, что ли? А здесь вольно… Море да ветер. Выходи каждый день на лов, да рыбы привози побольше…

— И всегда привозите?

— Рыбы хватает… Семьдесят процентов всего улова по области даем.

Пробовали красную рыбу в Челкаре разводить. Пятнадцать тысяч мальков осетра запустили. Но не видно осетра в сетях — вероятно, соленая вода не пришлась по вкусу. Может быть, надо начинать не с мальков, а с опреснения Челкара?

Невольно вспоминается вчерашний ночлег в совхозе у пересыхающей Шолоканкаты. Проектировщики рассчитывают удержать плотиной талые воды около центральной усадьбы совхоза. Не приведет ли это к еще большему засолению Челкара? Думает ли кто-нибудь о судьбе степного моря, о сохранении его рыбных богатств?

Конечно, плотина и водохранилище нужны усадьбе целинного совхоза. Но следует подумать и о судьбе Челкара. Зауральский канал, предложенный Гидропроектом, должен помочь делу. Можно сбрасывать в озеро часть пресных вод. А может быть, использовать русло Солянки? Если немного поднять воды Урала, они самотеком вольются в Челкар. Спроектировали же на Волге складную плотину, которая направит часть русловых волжских вод в Бузан — обезводивший дельтовый проток, для питания нерестилищ каспийских рыб.

Пора сниматься с якоря. Лодка, отцепившаяся последней, плывет к шхуне — значит, дело сделали и другие рыбаки.

— Сейчас уха будет, — улыбается Идисхан.

Механик Джаксгали принимает чалку, лодка подходит к корме. В воде она сидит глубоко — заполнена крупными рыбинами: здоровенные судаки, сазаны, лещи, язи, жирнющие окуни и жерехи. Улов хороший. Рыбаки бросают на палубу леща и жереха. В трюме зашипел примус. Блеснули матросские ножи. Рыба очищена, разделана, нарезана и сложена в кастрюлю. Чуть залита водой.

Солнце в зените. Палит. Вода горит расплавленным серебром; у смоленого борта просвечивает нежной зеленью. Пока варится обед, купаемся всем экипажем. Ныряем с борта, с рубки в теплую, бархатистую воду, такую прозрачную — видишь с палубы движущиеся тела пловцов. Кажется, что шхуна застигнута штилем где-то далеко в океане, у самого экватора. Не хватает только акул и летающих рыб.

Идисхан свистит — готова уха. Забираемся по массивному рулю на палубу. Проголодались на свежем морском воздухе после купания. Такой вкусной ухи давно не едали…

Поднимаем якорь, опять зарокотал мотор. Шхуна плывет к покинутому берегу, подбирая лодки рыбаков, нагруженные рыбой. Вот и проход в камышах, пристань. Прощаемся с Идисханом, с гостеприимной командой, с рыбаками. Они дарят на прощание большущего судака и леща с нашу чугунную сковородку.

Переправляемся к палатке. Пусто — сторожа нашего нет, около палатки сидят на корточках вчерашние ребятишки. Где же он?

— Русский механик трактор чинит, а мы караул держим. Стережем! — докладывает стриженый, с блестящими, как вишни, глазами Сатпай.

У развороченной дамбы, около бульдозера толпа ребятишек постарше, среди них два юных тракториста в спецовке. А вот и Федорыч, в трусах, в порванной майке со свежими следами автола, с белой повязкой на голове. Он бьет молотом по звонким пластинам гусеницы.

Утром, оставшись у палатки, механик видел, как шхуна с караваном лодок пошла на открытую воду. Вскочив на машину, он прощально махал нам плащом. Но никто не ответил ему — мы любовались озером. Федорыч приготовил чай, но и чаевничать одному не хотелось. Принялся осматривать машину, подкручивать гайки. Вдруг за обрывом зашуршала осыпавшаяся земля, кто-то чихнул. Механик шагнул к обрыву. Из-под кручи выглянула стриженая голова с вытаращенными глазами: один из вчерашних друзей — Сатпай.

— A-а, приятель, иди сюда.

Парнишка выбрался на кручу и подошел к стану. Ему не больше десяти лет.

— Садись, гостем будешь, чайку вместе попьем.

Под горой свистнули.

— Кто это там?

— Друзья!

— Зови сюда, веселей будет.

Сатпай крикнул, замахал руками, и вчерашняя детвора высыпала к палатке. Механик вынес кошмы, расстелил клеенку, расставил кружки, выложил печенье, рафинад, открыл банку с вареньем. И пошел тут пир да рассказы о всякой всячине. Говорил больше всех Сатпай.

Школа новая за речкой, каждый день ребята ездят туда-сюда на лодках. Вот если бы дамбу достроить — тогда ходи по сухому. Только вот бульдозер шестой день стоит — чинят комсомольцы, а никак не починят.

— Не умеют?

— Наверно. Чинят, чинят, да не получается. Молодые. Кто бы показал, как делать, а то осень придет, а дамбы не будет, опять на лодках надо ехать, а лодки на лове нужны. Что делать? Научил бы кто, как трактор чинить…

— Что ты все подговариваешься, а прямо не скажешь, — механик усмехнулся, — хитер парнишка! Так вы за этим и пришли?

— А поможете?

— Попробую.

Сатпай вскочил, свистнул и замахал пустой кружкой. От бульдозера подошли к палатке двое казахских юношей в комбинезонах.

— Трактор совсем больной, — сказал один из них. — Может, посмотрит русский механик?

Федорыч поднялся.

— За стан не бойся, ничего никто не тронет, — тракторист отрывисто сказал что-то ребятишкам по-казахски. У палатки остался Сатпай с друзьями.

Весь день механик чинил с трактористами поломавшийся узел, и когда мы подошли, все было уже готово, надевалось последнее звено гусеницы. Трактористы, радостные, чумазые от масла, полезли в кабину. Бульдозер рыкнул, развернулся и, приминая комья глины, пошел к дамбе. Потом круто повернул и ринулся к нам. Из кабины выпрыгнули водители:

— Не знаем, как сказать тебе… Большое спасибо… Ты… большой механик…

Парни жали смутившемуся Федорычу широкие жесткие ладони.

Через час мы сняли лагерь и тронулись в путь. Долго нам махали коричневыми ручонками малыши и рукавицами двое в промасленных комбинезонах.

В ПЕСКАХ КАРА-ТЮБЕ

От Челкара нас провожали чайки. Они летели высоковысоко, распластав светлые крылья. Спешим до сумерек продвинуться возможно дальше по Джамбейтинскому тракту. Дорога разбита, вся в яминах. Приходится то и дело тормозить, переключать скорости.

Еще засветло переезжаем речушку Шидерты. Районный центр Джамбейты отсюда в пятнадцати километрах.

— Пора…

Свернув с тракта, едем вдоль речки. Вода тихая, берега в камышах и осоке. Склоны балки заросли душистой полынью и сиреневым кермеком. Великолепное место для ночлега. Сегодня мы отмечаем годовщину свадьбы Валентина и Ольги.

Стелим кошмы на курчавый полынок. На таганке варится в котелке картошка. Федорыч купается, ожоги у него прошли, наверстывает упущенное.

Вдруг он появляется перед художником с блестяще белыми водяными лилиями, поздравляет с юбилеем. Бросив лагерные дела, устремляемся к речке. Тихий плес у берегов зарос плавающими лилиями. Откуда они взялись в степной речушке? Лилии уже закрываются на ночь. Подносим художнику пахучие букеты с блестками капель на лепестках.

Стемнело. Южная ночь опустилась на Шидерту. Звезды сияют ярко, отражаются золотыми каплями в черном зеркале воды. Тепло. Спать не хочется. Лежим на спине, раскинув руки, глядим в звездную пропасть — там где-то летают спутники Земли. Низко над степью горит вечерняя звезда, тысячи лет светит она людям непотухающим манящим сиянием.

Наконец лагерь замирает.

…Утром, когда пригрело солнце, по всему плесу распустились лилии. Река словно одарила на прощание ослепительной улыбкой. Повсюду заиграли миражи. На горизонте вытягивается высокая синяя башня.

— Откуда тут колокольня?!

Через несколько минут нам открывается высокая церковь. Как попал храм в далекую степь? Затем из марева выплывает большое селение. Это Джамбейты. Ветер десятилетиями выдувал песок, и домики очутились на длинных гривах, а улицы в ложбинах. Церковь сложена из таких же крепчайших желтоватых кирпичей, что и казацкий собор в Уральске, где мы осматривали музейные редкости. Вероятно, строили их толстосумы скотоводы в одно время.

Джамбейты стоит на пороге крупного животноводческого района. Дальше пойдут бесконечные степные пастбища. Проезжаем селение не останавливаясь. Скоро начнутся пески Кара-Тюбе. Сыпучее царство нужно пересечь засветло.

Путь на Кара-Тюбе идет сначала глинистым грейдером. Но все больше и больше на дороге песчинок, вот уже грейдер густо присыпан песком. Переезжаем по мостикам речку за речкой. Они текут на юго-запад в близкую Прикаспийскую низменность и никуда не впадают — теряются в песках, сорах и плавнях. Влиться в Урал им не хватает сил — они мелеют, оживают лишь в половодье.

Зауральский канал примет эти речки, направит воды стока на поля и лиманы. Сенокосы воспрянут и начнут служить человеку в полную силу.

Появились дюны, заросшие песчаной полынью, вейником и саблевидными листьями гребенщика. Иногда песок засыпает грейдер. Выскакиваем из машины, помогаем машине выбраться из рыхлых россыпей. Если песчаное море захлестнет впереди дорогу, на «Москвиче» не пробраться.

— Наконец-то Кара-Тюбе!

Знойные улицы пусты. Три часа дня, люди спасаются от палящего солнца в прохладе помещений с занавешенными окнами. В поселке много новых домов под шиферными крышами. Здесь управление крупнейшего Калдыгайтинского животноводческого совхоза, насчитывающего семьдесят тысяч овец и десять тысяч голов крупного рогатого скота.

Быстро обедаем в столовой. Нельзя терять ни минуты. Кара-Тюбе лежит на границе больших песков. Пройти их нужно поскорее. Пересекаем мелкую речушку Калдыгайты, бегущую по чистейшему песку.

— Первая переправа вброд!

Вода бурлит, брызги разлетаются веером, окатывают стекла.

Дорога уводит в глубь барханов, ярко освещенных полуденным солнцем. Но песок укатан — колеса почти не вязнут.

Барханам нет конца. Страшно подумать, что творится здесь в сильные ветры. Дальние барханы курятся дымками. Это ветерок срывает песчинки с острых гребней. Поскорее убраться бы отсюда! К счастью, машина продолжает бежать, почти не снижая скорости, дорога чуть влажная — близки грунтовые воды.

Барханы соединяются в волнистые гряды, заросшие травами. В песчаных низинах между ними мохнатые мочажины чия. Стебли этих огромных злаков с серебристыми метелками вырастают выше человеческого роста, скрывают машину. Так и кажется, мелькнет в джунглях полосатый бок и высунется из гущи желтоглазая, широколобая тигриная морда.

На месте Кара-Тюбинских песков была когда-то дельта полноводной реки, вливавшейся тут в залив древнего моря. Отступая, море увлекло реку. Дельтовые пески остались позади. Обессилевшая речка оторвалась от моря и погибла. Тысячелетиями перевевал ветер покинутые пески, наметал барханы, гривы, выдувал песчаные равнины. На карте Зауралья по внешним границам Кара-Тюбинских и соседних Бирюинских и Тайсеганских песков можно легко нанести бывшую морскую береговую линию.

Невольно вспоминаются Ерусланские древнедельтовые пески у северных границ Прикаспийской впадины. Так же, как и там, здесь близко к поверхности подступает пресная грунтовая вода. На это указывают заросли влаголюбивого чия, одинокие ветлы у руин старых поселений. Человек когда-то пользовался дарами песков. Теперь здесь лишь жнут дикий чий, вяжут в снопы, складывают стожки на корм личному скоту. Из чия плетут удобные циновки, его стебли идут для набивки диванов.

Тысячи гектаров можно засадить здесь фруктовыми садами, виноградниками и бахчевыми культурами, получать без орошения в центре сухой степи баснословные урожаи фруктов, винограда, арбузов, дынь, кормовых бахчевых культур, кукурузы. Барханные пески нужно закрепить лесной растительностью, превратить в цветущий оазис.

Не пора ли в век великих свершений решить судьбу древнедельтовых песков — третьей, неисчерпаемой по своим богатствам целины Прикаспия и Приаралья?!

Пески окончились внезапно; пошла белесая степь, покрытая келерией. Пологий увал медленно поднимается к водоразделу — границе Актюбинской области.

— Прощайте, Уральские степи!

У границы двух областей пустынно — ни души, ни селения. Только узкая степная дорога уходит к близкому горизонту. Выезжаем на водораздел.

И сразу горизонт раздвинулся. Волнистые увалы уходят в голубую даль. Во все стороны расходятся большие, глубокие балки. Куда ни глянь — повсюду зеленеют степные травы. Машина то спускается в пустые ложбины и бежит у пересохших русл, то поднимается на полугорья, и опять перед глазами неоглядная волнистая степь.

В долинах, заросших сочными луговыми травами, попадаются развалины аулов, покинутые кладбища. Вероятно, тут близко грунтовые воды. Эти степи созданы для животноводческого совхоза. Запрудить бы эти балки, образовать пруды, построить промежуточные базы и фермы; а пастбищ хоть отбавляй!

Подъезжаем к одинокой мазанке. Первый кош. Из соседней балки торчат верхушки деревьев. У мазанки пирамиды навозного топлива. Пожилая казашка, мешая русские слова с казахскими, показывает путь к Уилу.

Женщина скрывается в мазанку. Оттуда выбегает черноглазый парнишка, он подносит нам полведра яблок. Яблоки хоть и с голубиное яйцо, но вкусные, сочные. Оказывается, в балке заброшенный сад. Посадил его безвестный переселенец в давние времена, и до сих пор одичавшие деревья приносят плоды.

По дороге к Уилу постоянно встречаем участки песчаных почв и целые поля супесей. Не в этом ли разгадка свежести Актюбинских степей? Супесчаные почвы легко впитывают влагу атмосферных осадков и отдают ее целиком корням растений.

Перед нами огромная пашня только что поднятой целины. Дорога перепахана. Часа два подпрыгиваем на волнистых гребнях, никак не проедем бесконечного поля. Такие огромные пашни встречаются только в целинных степях. Пашня окончилась, опять пошла песчаная степь. К Уилу подъезжаем поздним вечером широкой поймой. Устали после беспокойного дня. Поскорее бы устроиться на ночлег поближе к воде. Не разбирая дороги, катим через высохшую протоку и чуть не попадаем в ловушку.

Выскакиваем на топкое русло. Машина ревет и… выдирается из зыбкой топи. Уже совсем темно. Останавливаемся у края обрывистого берега. Вечер теплый и тихий. Мерцает широкая лента Уила. Костер разгорается все ярче. Запел чайник на таганке. Отдыхаем после трудного перехода. Вдруг вода в Уиле стала наливаться странным зеленым светом. Камыши словно двинулись — черные их тени поплыли по реке. Вся степь озарилась фосфорическим сиянием. Донесся выстрел, и в небе ярко вспыхнула зеленая ракета, рассыпалась зелеными звездами и погасла. Степь опять потонула во тьме. Кто пустил ракету в безлюдной степи?

Дежурный колдует у кастрюли. Продовольствие у нас кончилось, рыбачить поздно, и он сварил оставшийся рис с дикими яблоками и леденцами. Собравшись вокруг костра, пробуем «уильский плов».

Прелесть! Съедаем все до последней рисинки. В походах часто рождаются самые удивительные кушанья. Вспоминается Дальний Север — в полярную стужу, когда продукты в мешках замерзали и хлеб рубили топором, пришлось изобрести незамерзающее блюдо: смешать кисель в порошке с яичным порошком, сухим молоком, сахарным песком, какао и мукой, прокаленной на сковородке. Получилось великолепное кушанье, напоминавшее кондитерские изделия. Каюры — погонщики собак — окрестили чудесный порошок «мечтой бродяги». Они возили его в замшевых мешочках на груди и завтракали прямо в пути на нартах в полярные морозы и лютые пурги.

Из тьмы слышатся голоса. К биваку приближаются люди. В пути не раз так бывало: степняки приходили покурить на огонек. К костру из черноты вышли два парня. Один повыше в пиджаке, с ружьем на плече. С любопытством оглядывают нашу стоянку, машину.

— Зашли передохнуть, замаялись, весь день на ногах, — приветствуя нас, говорит парень.

— Милости просим… Садитесь, чай крепкий.

— Только отчаевничали у топографов на стану.

— А сами откуда?

— Работаем здесь, в Башкирской разведке, в геофизическом отряде. Нефть ищем… Стоим на Уиле, километрах в семи отсюда. По вечерам к топографам ходим: девушки хорошие у них… Магнитная сила!

— За семь верст киселя хлебать? — подсмеивается Федорыч.

— Это и интересно. Лишь бы не тосковать, — живо откликается высокий парень.

— Не сидится на одном месте, тянет куда-то… У меня отец таежник, любит бродить по тайге. Мальчонкой с ним ходил. А как демобилизовался, четвертый год в экспедициях: в тундре был, на Кавказе, в Средней Азии на Кушке, а сейчас в степь потянуло.

— И где же лучше?

— Везде заманчиво. Так бы весь свет обходил. По мне лучше походной жизни быть ничего не может.

— Ну-у, это ты зря. Дома жить лучше, — говорит его круглолицый товарищ. — Все у тебя в порядке, отработал часы, и восвояси. Кругом чисто, и жинка тут как тут… Хорошо! — мечтательно жмурится парень. — Я в разведке не останусь.

— Брось, Степа, не зарекайся, — встряхивает русым чубом молодой охотник, — мы с тобой еще в Африку махнем — нефть искать африканцам.

Он откидывает полу пиджака — за поясом блестит рукоятка пистолета.

— Что это за машинка у тебя? — интересуется Федорыч.

— Звездомет! — широко улыбается парень и вытаскивает ракетницу. — С девушками прощались, — смущенно говорит он, и с затаенной лаской глядит во тьму, где недавно вспыхнула зеленая ракета.

Долго мы разговаривали, попивая крепкий чай. Молодой изыскатель пришелся нам по душе. Искать, шагать по трудной тропе вперед и вперед. Всегда искать и находить. Может быть, парень пришелся по сердцу потому, что и нас влечет и манит дальний путь.

— Ну, пошли, Степа. Счастливой дороги.

Степа поднялся, сладко потянулся и не спеша побрел за своим неутомимым товарищем.

— И вам, ребята, удачной работы! Жилу открывайте богатую…

— Спасибо! — откликается, уже из тьмы, молодой звонкий голос.

А через минутку за камышами грянул выстрел. В небо взвилась красная звезда. Рассыпавшись, она озарила таинственным багровым сиянием степь и притихшую воду.

Палатку не расставляем. Постелили на нее кошмы, улеглись в ряд, закутались одеялами. Потухающий костер светит красноватыми углями, «Москвич» поблескивает фарами. Горят в вышине неугасимые звезды. Темнеют камыши, темнеет речка, степь окуталась ночной мглой.

Крепко спалось в эту ночь, не сообразили сразу, где мы. У самых глаз — лес полыни в голубых каплях росы. Где-то близко крякают утки, гогочут дикие гуси, истошно вопит ишак — это у топографов на стане. Художник сидит на раскладном стульчике — пишет. Интересно, что?

Ночная степь. Спящие путешественники у спящей машины, затухающий костер, и… вечерняя звезда в туманном сиянии.

— Путеводная звезда… — вдруг говорит Валентин.

Этюд всем нравится. Каждого путешественника ведет своя путеводная звезда. Она зовет дальше и дальше, хранит в пути, помогает достигнуть цели.

Спускаемся к речке, вода изумрудная, прозрачная — солнечные лучи проникают во всю глубь, а со дна поднимаются разноцветные пушистые стебли и диковинные листья. Незаметное течение колеблет подводные гущи, и кажется, вот-вот выступит из сказочных глубин морская царевна.

Пока мы купаемся у дальнего мыса, художник сидит на берегу и пишет. Приходим после купания на то же место. Но уже померкла водяная сказка, пропали чудесные переливы цветов — ветерок рябит, туманит воду. На картоне яркие мазки подводных растений, а водяного царства нет.

— Не успел?

— Кистью не передашь, — машет он рукой. Задумчиво собирает краски, захлопывает этюдник.

Жарко. Но здесь не пышет заволжским зноем. Солнце припекает ласково, нежно. Едем бесконечными травяными степями. Целины тут хоть отбавляй. Но вот впереди во всю ширь развернулось зеленое поле.

— Просо! Да какое!

Кисти тяжелые, большие, с рукавицу, подрумянились. Посеяно на супесях. Посев чистый — ни травинки лишней. С полчаса едем по узкой дороге в просяном море.

— Раньше, — вспоминает Сергей Константинович, — уильское просо узнавали с первого взгляда на базарах, ярмарках и аукционах. Пшено желтое, крупное, как солнце горит, чистое золото. На уильских песчаных полях выведено знаменитое «берисевское белое» просо, получен самый высокий в мире урожай — больше двухсот центнеров с гектара. Орошая свои участки, знаменитый просовод Чаган Берисев снимал здесь два урожая в год. Лучшие просоводы получают на актюбинском богаре двадцать семь — тридцать два центнера проса.

Но посевная площадь этой культуры растет в здешних местах слишком медленно. Супесчаные поля не ограждаются лесными полосами, кулисными культурами, и пыльные бури нередко причиняют колхозам и совхозам значительный ущерб.

В Актюбинских супесчаных степях можно создать громадные просоводческие совхозы, целый край уильского проса.

— Огромное царство каш! — восклицает с улыбкой Сергей Константинович. — Здесь я голосовал бы и за полбенную кашу. Полба ведь совсем не требовательна к почве, устойчива против всяких болезней, не боится ни морозов, ни засухи.

— Что-то ты ее захвалил совсем…

— Влюблен с детства. Лучшей каши, чем полбенная, не едал. А пушкинский Балда, вон какой силач вырос от полбы, — щелчком прихлопнул попа. Удивляюсь, почему ее забросили.

— Может быть, скрещиваться будет с сильной пшеницей?

— Вот и нужно отвести для полбы целый район вроде Уильского.

За просяным полем пошла пшеница. Но, удивительно, здесь она еще зеленоватая. А ведь мы спустились на два градуса южнее Саратовского Заволжья, где уборка пшеницы в полном разгаре. Сказывается дыхание Сибири. Приближается рубеж двух частей света: Европы и Азии — Мугоджары, южный форпост Уральского хребта.

ЧЕРЕЗ МУГОДЖАРЫ

Пылает вечерняя заря. Багровое небо у горизонта в росчерках туч, воды Илека то алые, то малиновые. Силуэты громоздких сооружений металлургического завода врезаются в багрянец зари. Правее, на горе — Актюбинск с телевизионной вышкой. В городе зажигаются первые огни и светят в предвечерней синеве будто россыпь звезд, упавших с неба.

Палатка наша растянута на берегу Илека, у «стен города». Илек — узкий и мелкий: жители переходят его вброд, возвращаясь в город с заречных огородов.

Сегодня незаметно проскочили двести километров от Уила до Актюбинска. Бросилась в глаза перемена в облике селений. В Уильском районе проезжали пыльные, без кустика и деревца аулы и селения. Пересекли границу района, перевалили два сырта, заросших цветущим разнотравьем, и очутились в зелени садов, среди белых домиков с плетнями, с мальвами и подсолнухами в палисадниках. Зелень украсила селение, укрыла от зноя и пыли. Это была Калиновка.

Так и пошло: селение за селением — в садах. Будто въехали в зеленую Украину, где-то под Нежином или Полтавой. По длинному склону спустились в большое село.

— Так ли едем?

Вдоль плетня идет парень, празднично одетый — в дорогом костюме и модных туфлях.

— Сынок! — позвал Федорыч, остановив машину. — Как проехать в Ново-Алексеевку?

— А хиба ж вы не в ний? — широко улыбается парень.

— Теперь бачим… На гулянку собрался?

— Та-а, ото ж… Наше дило таке: поробыв, та и трошки погуляв, поробыв, та и опять погуляв. Уснуты николы.

— Пропали девчата! — весело восклицает Федорыч.

— Ни-и! Шо им зробыться. Ось я так пропав: хоть со стражей ходы…

В переулочке мелькнуло белое платьице. Бросив нам: «Бувайте здоровеньки!», парубок перемахнул через плетень и скрылся в подсолнухах.

Не верилось, что этот зеленый уголок цветет среди безлесной казахстанской степи. Проехали сельский парк, заросший вековыми деревьями. Русью запахло: пошли деревянные дома с резными, фигурными карнизами, с крылечками и балясинами. На улице ребятишки белоголовые, русоволосые, синеглазые…

Пересекаем Верхне-Илецкие степи, северо-западную часть Актюбинской области. Эти степи давно заселили украинские и русские переселенцы. Они принесли с собой мудрый обычай украшать свои селения зеленью. Так почему же не перенять этот вековой опыт, не распространить его на все селения Актюбинской области, не украсить быт людей в степи?!

Вспоминаем голые, прокаленные солнцем, отданные на поживу суховеям и пыли поселки многих степных колхозов и совхозов. Зеленое строительство во всех степных селениях должно стать непременной частью всех строительных планов на целине.

В Актюбинске судьба свела нас с Михаилом Николаевичем Ивановым — заслуженным агрономом республики. Всю жизнь провел он в здешних степях, отлично знает ее нужды.

Оглядываем крохотный кабинет. Удивительно много вещей здесь: два стола, диван в белом чехле, старинный шкаф, набитый книгами, в углу сейф, на нем стопки статистических бланков. У кресла — кизиловая палка, отделанная чеканным серебром. На письменном столе, заваленном папками и планами, маленький радиоприемник. Тихо-тихо, будто издали, доносится музыка Чайковского…

Михаил Николаевич родился в Тургайской степи. В начале века отец его был сослан царским правительством в Тургай, где и проучительствовал до глубокой старости. Высшее образование Михаил Николаевич получил в Алма-Ате и всю жизнь отдал родному краю.

Сидим, рассуждаем о проблемах Актюбинских степей. Север области занят полосой темно-каштановых и каштановых почв. Западную часть этой полосы издавна осваивают переселенцы, восточную — совхозы, обрабатывающие массив поднятой целины площадью в четверть миллиона гектаров.

Совхозы возделывают пшеницу, просо, кукурузу, бобы, применяют севообороты, развивают животноводство. На севере области уже развернулся пояс мощного механизированного земледелия и интенсивного животноводства. Этот пояс крепнет и развивается. Актюбинцев волнует судьба второй целины.

— Вот тут, — Михаил Николаевич проводит ладонью полукружье на карте, — лежат у нас девственные ковыльные и полынно-злаковые степи — Прииргизья, Мугоджар, бассейна Эмбы и Уила. Огромный пастбищный пояс…

Кормовые ресурсы этого пояса используются всего на двадцать процентов. Здесь можно впятеро увеличить животноводство, превратить южные степи в сплошную зону высокотоварного овцеводства и крупного табунного скотоводства. Но развитие пастбищ упирается в нерешенную проблему воды. Южные степи почти не покрываются снегом, талых вод мало, в летнее время речки пересыхают или остаются с соленой водой.

Геологи открыли в недрах южных степей запасы отличной пресной воды. Найдены артезианские, самоизливающиеся источники. Бурение скважин улучшит водоснабжение. Но скважин бурится совсем недостаточно. Михаил Николаевич вспоминает, к примеру, крупнейший колхоз имени Джамбула. В колхозе сорок пять тысяч овец. Десяток скважин дают воду для водопоя, и все сорокапятитысячное поголовье сосредоточено вокруг этих скважин. А большая часть пастбищ, где нет скважин, пустует.

Нас захватывают перспективы пастбищного пояса. Мы видели развалины аулов и пустующие степи на юге; обработанные поля, новые селения, станции и элеваторы на севере. Стремительно шагающий север и отстающий юг!

Всем ясно: мириться с этим нельзя. Актюбинцы вытянули главное звено — основали зону крупного земледелия на севере. Пришло время потянуть всю цепь — устроить зону высокотоварного овцеводства и табунного скотоводства на юге.

Поздно вернулись к палатке. Завтра снимемся пораньше — нужно пересечь северные Мугоджары и достигнуть границ Целинного края.

…Впервые за восемнадцать дней похода небо затянуто тучами. Машина бежит среди посвежевшей степи. Тут, на севере, травы еще совсем зеленые. На горизонте нависают тяжелыми синими карнизами грозовые облака. Вокруг идут дожди — косые полосы зачернили горизонт во всех направлениях. Ускользаем от туч; над головой все время держится окно чистого неба, дорога сухая. Из-под носа машины то и дело взлетают беркуты. Они караулят на обочине сусликов. Зверьки часто перебегают дорогу и попадают в острые когти. Полезную службу несут пернатые часовые.

Степь пошла неровная, увалистая. Незаметно поднимаемся на водораздел. Равнина вдали взгорбилась синеватыми сопками. Они придвигаются ближе и ближе.

— Это же Урал, братцы!

Тормозим, выскакиваем из машины, приветствуем горы. После бесконечных равнин Западного Казахстана волнистые гряды радуют глаз. Это южные предгорья Урала. Остановились на плоской седловине водораздела. На севере — предгорья Урала, на юге — холмы Мугоджар, позади — Актюбинская равнина, перед нами широкий проход в Тургайские степи. Стоим на рубеже между Европой и Азией, на пороге Большого Тургая.

Полторы тысячи километров пронесла нас машина. Впервые приходит уверенность в благополучном завершении похода. Тогда мы не знали, что главные испытания ждут наш экипаж впереди.

Среди холмистой степи, за железной дорогой Орск — Гурьев, раскинулся большой рудный поселок — Хром-Тау. После девственных степей юга странно видеть на фоне серебристых ковылей промышленный пейзаж. Новые дома в открытой степи, башенные краны, переплетение дорог и путей, поезд, ползущий по травянистым косогорам, голубоватые отвалы пород, похожие на столовые горы.

Хром-Тау — форпост рудного Казахстана. Рудный Казахстан увидим завтра, если успеем пересечь границу Кустанайской области и въехать в Целинный край.

Прохладно, пыли нет — дорогу окропил дождь, степь умылась, вся трава в блестящем бисере. Переправившись через Орь, попадаем в царство целинных хозяйств. На приподнятой равнине раскинулись громадные клетки пшеничных полей совхоза имени Емельяна Ярославского. Охватить взором пшеничную клетку невозможно. Едем и едем по узкому зеленому пшеничному коридору. Встречаем перекресток прямых, как струна, узких полевых дорог, и снова начинаются бесконечные пшеничные гущи. В хозяйстве пятьдесят тысяч гектаров под зерновыми культурами.

На въездной арке написано, что тут овцеводческий совхоз. Несколько лет назад так и было — совхоз разводил овец. Эти степи числились по сельскохозяйственному ведомству в зоне безнадежного земледелия. Но вот люди преобразили степь в мощное зерновое хозяйство. И овцам от этого не стало хуже — в Актюбинских степях пастбищные резервы неисчерпаемы. А надпись на арке еще не успели сменить…

Тучи развеялись, выглянуло солнце. Уже несколько часов мчимся среди пшеничного раздолья. В неоглядных хлебных просторах наша машина кажется крошечным корабликом, плывущим в океане. Стебли пшеницы зеленоватые — хлеба тут созревают позже; ветерок гуляет по хлебному раздолью, волнуются изумрудные нивы, переливаются серебром. Не оторвать глаз!

На полевом стане третьей бригады выстроилась шеренга комбайнов. Техника подготовлена к штурму хлебного моря. Приближаемся к границе Оренбургских земель. Пересечем юго-восточный их край там, где сходятся рубежи трех областей: Актюбинской, Оренбургской и Кустанайской.

Граница между ними обозначена лишь на карте. На местности ее не заметишь — сплошные поля пшеницы. Впереди рыжеватые тумбы перегораживают дорогу.

— Вот она, граница!

Вдруг тумбы исчезают, как бы проваливаются сквозь землю. Проносимся мимо изрытого холма с черными отверстиями нор. Около дороги опять появляются столбики. Подъезжаем ближе, они оживают.

— Зверьки!

Сидят на задних лапах, вытянувшись во весь рост, пушистые, величиной с дворняжку, похожие на гигантских, разжиревших сусликов. Рыжеватый мех, круглое брюшко, любопытно поднятые мордочки, круглые глаза, коротенькие передние лапы опущены как ласты. Зверьки утолщаются книзу и до смешного походят на пингвинов.

— Сурки! Сколько же их тут?!

Они окопались на всех межах пшеничных полей, на пустошах. Едем мимо новых и новых сурчиных колоний. В стороне от дороги зверьки высыпают из нор целыми семействами и, вытянувшись, стоят на сурчинах рядами, с интересом разглядывая гостей. Степь у границ трех областей пустая, не видно селений, вокруг необозримые пшеничные поля, и сурки расплодились на даровых хлебах.

Степные пингвины прожорливы и губят немалую часть урожая. Почему не заняться планомерной охотой на них? У крупных зверьков великолепный мех. Их жир — целебный. А численность сурков здесь угрожающе велика.

На закате подъезжаем к порогу Тургайской равнины. Широченная низменность уходит вдаль. Горизонты ее тонут в фиолетовых сумерках. Тургайская степная равнина лежит между Мугоджарами и Казахским мелкосопочником. На этой равнине разместилась Кустанайская область — одна из ключевых областей Целинного края.

Вглядываемся в туманные дали — там Целинный край, куда мы стремимся вот уже три недели. Пшеничные поля оканчиваются. Машина сбегает по склону уступа на равнину, поросшую типчаком, ковылем и полынью. Степь пересекают пологие и длинные увалы; между увалами широкие, ровные понижения. Может быть, здесь когда-то были озера?

Куда ни глянь — повсюду красноватые сурчины, изрытые норами. Здесь они большие, иногда как курганы — до пятнадцати метров в поперечнике и полутора метров высотой. Сурков видимо-невидимо. Попали в центр сурчиных колоний. Отсюда расселяются они на пшеничные поля.

Дорога идет вдоль уступа. «Москвич» то поднимается на голые рыжеватые холмы, то спускается в степные балки. Справа синеет, как море. Тургайская равнина. В давние времена этим путем на Тобол ходили караваны из Бухары в Кучумово царство. Шли вереницы верблюдов с тюками соблазнительных восточных товаров.

Смеркалось, когда мы снова пересекли границу Актюбинской области и въехали в самый дальний северо-восточный ее уголок. Где-то неподалеку от озера Айке должна быть усадьба последнего актюбинского совхоза. Его поля уже граничат с Целинным краем.

Останавливаться на ночлег не будем, пока не достигнем желанной границы. На усадьбу совхоза въезжаем в кромешной тьме. Лучи фар освещают на повороте темной улицы какие-то странные фигуры в белых одеждах и плащах.

— Что за привидения?!

Оказывается, рядом крыльцо совхозной больницы. Сюда высыпали, после душного дня, подышать свежим воздухом сестры в белых халатах, больные в накинутых одеялах и просто в нижнем белье. Останавливаемся. Фар не тушим, в поселке темно. Пестрая толпа окружает машину. Развертываем на капоте карту. Коренастая чернобровая сестра в халате подробно показывает, как ехать дальше.

Попутно она успевает рассказать и о совхозе, и о международном положении, о космических кораблях, и о своей неудавшейся жизни. С мужем, горьким пьяницей, она разошлась, уехала на целину. Объяснив, как ехать, принялась честить чинуш, не помогающих больнице: не заботятся вовремя завезти лекарства, диэтические продукты — приходится пациентов макаронами пичкать, а диэтических больных питать из общего котла совхозной столовой.

— Куда только не жаловалась! Ничего не помогает — как дробь по танкам. Хочу написать самому Никите Сергеевичу, — решительно заканчивает сестра свой сумбурный рассказ, — все напишу, как есть… Какие у нас тут порядки…

Молодой пациент стянул с себя тесный халат и заботливо накинул на плечи разбушевавшейся сестры. Нас засыпают вопросами, всех интересует маршрут «Москвича», подкатившего к крыльцу далекой степной больнички от самой Волги. Ответили на все вопросы, распрощались, поехали в темноту.

Вышла луна, осветила поля низкорослой пшеницы. Плохо она чувствует себя в низкой равнине. Дорога разветвляется, как оленьи рога. Куда едем, и спросить не у кого — глухая ночь.

Вдали загораются огоньки. Один… два… три. Кто-то едет навстречу. Федорыч останавливает машину, выскакивает на дорогу, поднимает руку. Мимо с ревом проносится мотоциклист с ружьем в руке. За спиной пухлый мешок. За ним второй — тоже не останавливается. Что за черт! Выходим на дорогу все с поднятыми руками. Третий мотоциклист тормозит — деваться некуда. И у него ружье, на багажнике привязан тюк.

— Чего надо?! — голос грубый, осипший.

— Где дорога на Кустанай, приятель?

— Ах, дорога-а! — голос отмяк, повеселел. — Проехали поворот…

Мотоциклист, не попрощавшись, дает газ и уносится прочь, во тьму. Разворачиваем машину, мчимся обратно, обгоняем парня. Впереди на дороге мелькают лучи света. На спидометре у нас семьдесят километров в час, а догнать не можем.

— Удирают… Наверняка браконьеры!

— А ну, Федорыч, нажми.

«Москвич» стремительно рвется вперед по ночной дороге. Восемьдесят… девяносто километров на спидометре. Вот они со своими мешками пригнулись к рулю. Испуганно оглядываются, жмут на газ и не могут уйти от погони. Федорыч пронзительно сигналит, настигая мешочников.

Вокруг рассыпаны озера. Там гнездятся утки, гуси, лебеди. Охота еще не разрешена, и браконьеры струхнули. Обгоняем затормозивших беглецов, мелькнули бледные лица с выпученными глазами и скрылись в облаке пыли. Припугнули хоть немножко. Появляются же вот такие хищники в дикой степи и безжалостно сметают с лица земли ее богатства.

— Развилок!

Сворачиваем на правильную дорогу. Луна освещает тощие поля. Выплывают черные силуэты диковинных длинношеих зверей. Комбайны в степи! Вот и будка. Кажется, полевой стан. Граница Целинного края совсем близко. Хочется спать, можно разбить бивак. Выходим из машины, разминаем отекшие ноги. Тихо вокруг, будка пуста, ни души у комбайнов. Замерли ряды сеялок.

Устали, намотались по степным дорогам и ужинать не хочется. Улеглись в теплой траве, разговорились.

Хороша все-таки походная жизнь. Каждый день новое видишь, новых людей узнаешь, жизнь разворачивается перед тобой живой бесконечной лентой, мир раздвигается шире и шире…

Рядом Целинный край. Позади осталась самая знойная часть маршрута. Что же было главным, решающим звеном в этих степях, звеном, ухватив которое, можно вытянуть всю цепь переустройства Западно-Казахстанского края?

Ответили разом, не сговариваясь:

— Большая вода!

Да, несомненно, Большая ирригация, важнейший рычаг хозяйственного строительства в степях между Волгой и Мугоджарами.

Помните, — вспоминает Валентин, — «Шесть сухих лет из десяти». Шесть лет, когда плодородие земли сковано иссушением и никакие, самые совершенные удобрения не в состоянии разбудить ее плодородие. Ведь удобрения и почвенные бактерии питают корни растений лишь в водном растворе!

— Мудреет человек в дальнем пути, — задумчиво говорит Сергей Константинович, — и остается вечно юным, никогда не теряет любознательности, стремления шагать вперед и вперед…

Расстелили кошмы у крайних машин, завернулись в одеяла. Над головой полыхает луна, небо ясное, совсем расчистилось от туч, лишь в стороне, где остались Мугоджары, вспыхивают и гаснут зарницы.

ГЛАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

КЛАД ТУРГАЯ

На рассвете нас будят выстрелы и тревожные крики гусей. Стреляют где-то на близком озере. Пронеслись стаи испуганных уток, пролетели гуси; махая огромными крыльями, поднимаются в небо журавли. Выстрелы гремят не смолкая.

— Браконьеры!

Обследуем полевой стан. Пусто, никого нет. Свежий след какой-то машины пересекает отпечатки наших колес на пыльной, отволгшей за ночь дороге. След ведет к комбайну. А вот и следы воровских рук: оголенный металл — сняты приборы, кожух дифференциала, ободран мотор…

Обходим шеренгу комбайнов — та же картина, почти новые машины разграблены.

На уединенном стане оставлены без присмотра семь комбайнов, сеялки, дисковые бороны. Место глухое, вдали от населенных пунктов, от хозяйского глаза. Сторож тут необходим.

— Эх и хозяева в совхозе! — рычит Федорыч, сжимая огромные кулаки.

Механик любит технику, привык беречь каждый винтик, и вопиющая бесхозяйственность выводит его из равновесия. Совхоз в стороне от главных дорог, в дальнем углу Актюбинской области, укромные полевые станы еще дальше — у самой границы Целинного края, не так-то просто сюда заглянуть, проверить технику!

След чужой машины уходит в том направлении, куда мы должны ехать. Наскоро позавтракав, снялись с лагеря. Спустя час подкатываем к небольшому поселочку среди пшеничных полей.

— Бигала…

Последняя совхозная ферма. Обшарпанные мазанки, наполовину разрушенные. Улочка завалена хламом, навозом, ржавыми деталями машин. Кажется, ни души. Но люди, оказывается, есть. У мазанки стирает белье русая молодая женщина. На веревке развешаны распашонки, штанишки, платьица. У ее ног играют четверо ребятишек мал мала меньше, такие же золотоволосые и голубоглазые, как мать. Увидев подкатившую машину, женщина поспешно вытирает руки о фартук, поправляет волосы. Ребятишки уцепились за юбку матери, семенят за ней. Лицо у женщины красивое, выразительное, доброе. И малыши все как на подбор — один другого лучше!

— Что это у вас в поселке такой беспорядок?

— А-а, — отмахивается женщина, — по Сеньке и шапка. Известно: каков поп, таков и приход. Бригадир у нас никудышный, в бутылку заглядывает, пускает все по ветру, очки начальству втирает. Да и в совхозе порядка нет, не заботятся о народе. Верите ли, сплю и родную Волгу во сне вижу. Бросила бы все тут, да куда с таким хвостом денешься?

Она подхватывает на руки самого маленького крепыша, гладит мягкие кудри. Обнимает остальных. Самой старшей девочке лет семь, кудрявая головка точно в блестящих золотых стружках.

— Вот, за Отцом тянемся — механизатор он у нас, все в степи, да в степи, в дождь и холод, и просушиться негде. Вон у соседей люди добрые целые города в совхозах строят, а у нас без бутылки магарыча и малого дела не делается…

Едем и едем на север. Вот и последний пограничный стан, и снова одинокий ряд машин. И опять никого — ни души, пусто кругом. Вот и сторож — важно стоит на сурчине жирный байбак, скрестив короткие лапки на пушистом животике. Второго сурка мы отрезали от норы, он не успел перебежать дорогу. Сурки очень привязаны к своим жилищам и, застигнутые врасплох, никогда не прячутся в чужие норы.

Догоняем неуклюжего зверька. Окружаем. Он встает на задние лапы, фырчит, растерянно поворачивает мордочку, свистит на всех — пугает. Щелкаем фотоаппаратами у самого его носа. Сурок ныряет в образовавшуюся брешь.

Пересекаем, наконец, границу Целиного края! В пшенице ее не видно. Начинаются земли целинного совхоза имени Островского. Здесь не встретишь затерянной детали или брошенной без присмотра машины. В поселке Кулы-куль, где расположена третья бригада совхоза, длинными рядами стоят отремонтированные комбайны. В мастерской звон железа, рокот моторов. Домики в поселке новенькие, чистые. Рядом — огороды, давно мы их не видели. Цветет картофель, белеют кочаны капусты, пышно разрослись лук, фасоль, помидоры.

Обрадовались Целинному краю, развеселились. Здесь все кажется иным. Высунешь голову и слушаешь — звенят цикады, стрекочут кузнечики, посвистывают сурки, шумят удивительно высокие и совсем еще зеленые хлебные нивы. Хорошо!

— Споем, братцы?

Еще недавно мы включали приемник и мчались по степи под марши или арии из опер. Но приемник замолчал: степная пыль проникла внутрь, нарушила контакты, и теперь мы поем сами. Валентин затягивает «Ермака», мы подхватываем — дрожат стекла. Где-то тут близко верховья Тобола — первой сибирской реки на нашем пути!

Неожиданно выезжаем к степной речке. Местами она пересохла, и русло заросло камышами. Разобщенные бочаги скрылись между глинистыми обрывами. Ни кустика, ни деревца.

— Неужто Тобол?!

Да, Тобол — мы у истоков сибирской реки. Пересыхающее русло весной оживает, наполняется вровень с берегами полыми водами. Стремительно бежит весенний поток на север, в далекую тайгу. Там Тобол всегда полноводен.

На левый его берег переправляемся у Жаилмы. Здесь ферма совхоза имени Пушкина. Много новых домов, повсюду огороды. Подкрашенные комбайны стоят как на параде. Они видны и во дворах. Там живут комбайнеры. Все у них готово, всегда начеку, вскочил в машину — и в бой за хлеб!

На левом берегу Тобола зеленеет ковыльно-типчаковая степь, еще не тронутая зноем, обочины дорог в цветах, а хлеба совсем еще зеленые. Федорыч останавливает машину, украшает смотровое стекло букетиками свежих полевых цветов.

Забираемся дальше и дальше на север. Хотим увидеть рудный пояс Большого Тургая. Появляются холмы, изрытые шурфами. Рыжеватые отвалы желтеют повсюду. Это следы недавней разведки. В полдень между степными увалами развертывается целый городок. Среди белых домиков подымаются кварталы недостроенных заводских корпусов, а в стороне на склонах изрытого холма темнеют копры шахт. Куда ни глянь — на окраинах городка развороченная красноватая земля, какие-то насыпи и дамбы. По ним бегут машины. Дороги сходятся сюда со всех сторон.

— Джетыгара!

Подъезжаем к высокому валу пустой породы. Откуда-то из-под земли несется гул моторов, лязг металла. Бросаем машину, взбираемся на земляные кручи. Под ногами — огромный котлован с плоским дном. Экскаватор врезается в породу, рухнувшую с обрыва. То и дело подъезжают под зубастый ковш тяжелые самосвалы, принимают породу.

Трехкубовый экскаватор расчищает дорогу к подземной залежи гигантскому шагающему экскаватору. Он вздымается в голубое небо, поражая своими огромными суставами. Странно видеть такую махину. Спустились с земляных круч, стоим рядом с гигантом — словно карлики у стальных башмаков великана. Скоро колоссальный ковш вгрызется в пласты, пронизанные жилами минерала. В котлован уже подведена железная дорога.

В отвалах у экскаватора находим осколки коренных пород, похожие на куски пирога с беловатыми прослойками начинки. Прослойки мягкие, ногтем отделяешь серебристые волоконца, маслянисто-скользкие, как тальк. Это асбест. В Джетыгаре, в степных недрах обнаружены огромные залежи асбеста с промышленными запасами в двадцать миллионов тонн. Тут строится крупнейший в Союзе асбестовый горнообогатительный комбинат.

Располагаемся с палаткой неподалеку от котлована, на берегу водоема, образовавшегося в скрещении двух дамб. Постирались, вымылись, съездили в столовую и пораньше легли спать. Всю ночь по дамбам шли какие-то машины, где-то звенел металл, рычали моторы. Мы привыкли к степной тиши и часто просыпались.

Утром отправляемся на розыски геологов, обосновавшихся на дальней окраине Джетыгары. Подымаемся на рыжеватый холм, любуемся панорамой степного городка. Такого города мы еще не встречали. Среди увалов, на участке ровной степи рассыпались во всю ширь одноэтажные домишки. Это старый золотоискательский Джетыгара и кварталы строителей. Из недр одноэтажной россыпи вырастают светлые корпуса асбестового комбината, многоэтажные жилые дома, обставленные башенными кранами. Базу геологов находим у небольшого городского парка, на степной окраине.

Подъезжаем к деревянному крыльцу с вывеской: «Мечетная геологоразведочная экспедиция». Знакомимся с геологами и словно заглядываем в недра Тургайской степи.

Еще не так давно Тургайская степная равнина между Мугоджарами и Казахским мелкосопочником считалась геологически бесперспективной. Однако некоторые видные геологи предполагали, что под молодыми наносами Тургайской степи, в погребенных складках Урала, размытых и разрушенных выветриванием, скрываются ценные руды.

Так думать позволяли интересные находки, сделанные еще в XIX веке. В бассейне Аята — притока реки Тобола — геолог Краснопольский нашел пласт фосфористого железа, а у Джетыгары старатели, роя шурфы, обнаружили в коренных породах жильное золото.

Развитие металлургических заводов Магнитогорска и Челябинска потребовало разведки новых запасов железных руд. С 1946 года в Тургайских степях начались широкие поиски полезных ископаемых. Геологи нащупали здесь целый рудный пояс. Он протянулся от Кустаная вверх по Тоболу, вдоль южных предгорий Урала и Мугоджар. В пластах были обнаружены огромные залежи железных и алюминиевых руд, золото, свинец, медь, вольфрам, хром, молибден, асбест, уголь.

Главный геолог экспедиции показывает кусок породы с прослойками асбеста:

— Вот наше детище.

Оказывается, пласты, пронизанные жилами асбеста, спадают в глубины земли на пятьсот метров, под углом в 35–40, а затем 60–70 градусов. Добывать руду выгоднее открытым способом. В Джетыгаре образуются огромные карьеры глубиной до трехсот метров.

Механические мельницы горнообогатительного комбината раздробят руду, специальные установки извлекут асбестовое волокно. Комбинат ежегодно будет давать полмиллиона тонн асбеста для производства асбесто-шиферных и трубных изделий.

Джетыгарский асбестовый комбинат вступит скоро в строй и сыграет важную роль в поточном строительстве, развернувшемся на целине.

Проезжаем по улицам Джетыгары. Сейчас тут живут строители. Воздвигаются кварталы многоэтажных домов для рабочих комбината, прокладываются улицы, дороги, подъездные пути, снимаются пустые породы, скрывающие асбестовые жилы, строятся корпуса комбината.

Выбираемся за город на степные просторы. Мчимся вдоль полотна железной дороги. Рядом Тобол. Долина его здесь широкая, русло наполнилось водой. Вброд перебираемся через первые, еще неглубокие притоки. Вид степи изменился. Среди пшеничных полей проносятся поезда, маячат башни элеваторов, пристанционные поселки разрослись в многолюдные селения. По дороге бегут машины, и «Москвич» теряется в живом потоке. Он несет нас дальше и дальше, к пряжке рудного пояса — железным рудникам Соколовско-Сарбайского месторождения.

Вечереет. Над степью вспыхивает зарево: светит огнями новый город Рудный — центр рудной промышленности Большого Тургая. Окраины города изрыты траншеями, котлованами, уставлены штабелями кирпича, бетонными блоками, башенными кранами. Целые кварталы строящихся домов выходят в степь, как будто им тесно в городе. В центре — многоэтажные дома, асфальтовые улицы, скверы и парки, ярко освещенные магазины. Не верится, что всего несколько лет назад тут была голая степь, в травах гнездились стрепеты и дрофы, а сурки пересвистывались у своих нор.

Федорыч чертыхается, ерзает на сиденье, тревожно озирается. Сворачивает вправо, влево; в какую улицу не кинется, тормозит, дает задний ход.

— Чего ты мечешься?!

— Знаки!

Действительно, куда ни свернем — всюду знаки, запрещающие проезд, указывающие на одностороннее движение. Проехать центр Рудного, не нарушив правил, невозможно. И, пожалуй, автоинспекцию винить нельзя. Намудрили проектировщики — в просторной степи спроектировали узкие улочки в центре, пригодные лишь для одностороннего проезда. Машины попадают тут в тиски.

Но скоро центр города переместится. Рудный стремительно расширяется, население его растет. Проспекты нового центра закладываются севернее современной городской черты.

Улицы запружены прогуливающимися людьми. Всюду молодые лица. Жители этого города такие же юные, как и сам город. Протискиваемся сквозь шумный центр, объясняясь на перекрестках с милиционерами. Наконец выбираемся на прямую широкую магистраль, она ведет в Кустанай.

Слева у близкого горизонта громоздятся высоченные столовые горы. Это искусственные вершины — колоссальные отвалы пустых пород Соколовско-Сарбайского рудника. Мощные экскаваторы день и ночь выгребают из карьеров магнитный железняк.

Здесь нашли «Тургайский клад» — богатейший железорудный бассейн площадью в шесть тысяч квадратных километров. Соколовско-Сарбайские залежи — сердце бассейна.

Внимание геологов к Кустанайским залежам привлекли магнитные аномалии. Буровые скважины помогли оконтурить рудные пласты.

Железные руды в новом бассейне лежат в двух плоскостях. Фосфористые бурые железняки Аятского и Лисаковского месторождений отложились близко от поверхности почти горизонтальными напластованиями; магнитные железняки круто опускаются вглубь вместе с древними складками Урала. Чтобы добраться к пластам ценнейших магнетитов, экскаваторщики снимают пятидесятиметровую толщу пустых поверхностных пород.

Зато богатства рудного бассейна огромны — в Тургайских недрах хранятся двадцать процентов железорудных запасов Советского Союза. Эти залежи богаче залежей Криворожского бассейна и всех месторождений железных руд Урала.

Ежегодно Тургай может давать сто миллионов тонн руды. Принятая XXII съездом партии Программа определила судьбу Кустанайского железорудного бассейна. В ближайшее десятилетие здесь будет создана третья металлургическая база страны.

На фоне предвечернего неба дымят трубы горнообогатительного комбината. Куда ни глянешь, везде дома рудных поселков, дымы паровозов, силуэты башенных кранов. Непрерывной лентой тянется строительство рудного пояса. Комбинат уже дает обогащенные доменные и мартеновские руды на Магнитогорский и Челябинский металлургические заводы. В перспективном плане намечается воздвигнуть еще три обогатительных комбината. Они досыта накормят обогащенной рудой металлургические заводы Урала и Караганды, а главное, громадный металлургический завод, который будет выстроен рядом с тургайским кладом.

Стемнело. Зажглись звезды над степью. Огни рудных поселков скрылись за дальними увалами. На востоке засветилось новое зарево. Гоним во весь дух по асфальтовой магистрали. Шины гудят, светятся приборы, лучи фар выхватывают из тьмы серебристую дорогу. Внезапно во мраке ночи вспыхивают алмазными блестками огни Кустаная.

РАЗГОВОР С ГЕОГРАФАМИ

Наконец мы в Кустанае. У окошечка телеграфа разговорились с худощавым пареньком в брезентовом комбинизоне, в запыленных изношенных кедах, с полевой сумкой, набитой картами. Это студент-практикант Московского университета. Он сообщил, что в городе находится экспедиция университета, составляющая в содружестве с Алма-Атинским почвенно-ботаническим институтом Академии наук первый областной географический атлас.

— Скорее туда! В экспедиции можно раздобыть любопытные материалы…

Географы разместились в пустующих классах городской школы. В комнате, уставленной походными койками, вьючными ящиками, полевым снаряжением, нас встречают загорелые люди в ковбойках, майках, безрукавках. Хорошо, что поторопились: сегодня собрались начальники нескольких полевых отрядов. Завтра они снова уезжают в степь.

Отрядов четыре: физической географии, биогеографии, географии населения и культуры, экономической географии. В тесном общении многие специалисты исследуют природу, население и хозяйство Кустанайской области, определяют с местными работниками перспективы развития хозяйства области. В поле работают и студенты старших курсов географического факультета.

Нас интересует все: почему университет выбрал именно Кустанайскую область, какую помощь окажет атлас в преобразовании ее земель?

Многие карты уже готовы. Собравшись вокруг стола, разглядываем раскрашенные листы: почвенная и ботаническая карты, карты ландшафтов и природного районирования, качественной оценки земель и экономического районирования…

Перед глазами возникает весь сложный облик огромной целинной области. На ее просторах свободно разместились бы Швеция, Нидерланды, Дания и Бельгия, как говорится в учебниках географии, «вместе взятые». Задумчивый молодой человек в роговых очках и в майке — начальник отряда физической географии Владимир Александрович Николаев, перебирая листы будущего атласа, неторопливо говорит:

— Посмотрите, как близки по своим контурам наши карты: почвенная и ботаническая, ландшафтного, геоморфологического и природного районирования. Атлас служит единым стержнем, соединяющим усилия различных специалистов, и, заметьте, чем теснее нам удается увязать полевые исследования между собой, тем ближе сходятся карты природных характеристик. Наступит время, когда наложишь такие карты друг на друга — и контуры их совпадут, а каждая карта глубоко раскроет один и тот же природный контур со своей стороны.

Представляете, как очевидны будут взаимосвязи между почвами, растительностью, рельефом, подстилающими породами, микроклиматом, химизмом слагающих пород и грунтовых вод. Такими картами легко будет пользоваться практикам сельского хозяйства: агрономам, зоотехникам, гидромелиораторам, землеустроителям. Карты такого атласа помогут разрабатывать обоснованные планы преобразования земель области, комплексного освоения ее производительных сил.

В разговор вступают Андрей Георгиевич Буренстам — руководитель экспедиции и Олег Александрович Евтеев — начальник отряда по географии населения и культуры.

Кустанайская область была избрана экспедицией не случайно. Это ключевой административно-экономический район Целинного края. Здесь, как в фокусе, скрещиваются нити узловых хозяйственных проблем Казахстанской целины.

На Тургайской равнине, между Мугоджарами и Казахским мелкосопочником, где лежит Кустанайская область, найден целый букет полезных ископаемых…

— Взгляните на карту…

Рядом с Соколовско-Сарбайским месторождением магнитных железняков открыты колоссальные залежи фосфористого железа, а неподалеку, около озера Кушмурун, вскрыты мощные пласты энергетических бурых углей. Неисчерпаемый бассейн таких же углей протянулся широкой лентой и дальше, вдоль железной дороги в Приишимье. По соседству с углями, у озера Кушмурун и в окрестностях Аркалыка, залегают цепные алюминиевые руды — бокситы, они найдены также возле железорудного бассейна, вдоль Тобола.

И тут же, в недрах Тургайской степи, геологи разыскали месторождения редких металлов, асбеста, флюсовых известняков, огнеупорных глин и строительных материалов. Природа позаботилась о человеке, создала здесь геологическое чудо — богатейшую сокровищницу руд для комплексного металлургического производства.

Исследуя структуру древних складок Урала под Тургайской степью, разведчики пришли к выводу, что и в центральной и южной частях этой равнины скрываются рудные залежи не менее богатые, чем сокровищница руд, обнаруженная в северной ее части.

Геологи уже открыли на юге никелевые и хромовые месторождения, месторождения бокситов, бурых углей. В Семиозерном районе на поверхности найдены выделения жидкой нефти. Южные районы Тургая, вероятно, скрывают в своих недрах большие запасы нефти и газа. Несметные богатства хранятся у нас под ногами!

А на поверхности, над рудным кладом, простерлась Тургайская степь. Видите: с севера на юг ее пересекают четыре почвенно-климатические зоны.

В двух северных зонах — черноземных и темно-каштановых почв — поднято четыре с половиной миллиона гектаров целинных и залежных земель — девяносто пять процентов земель, пригодных для пашни. Создан сплошной пояс крупного земледелия; зерновые совхозы развивают интенсивное животноводство. В двух южных зонах — каштановых и светло-каштановых почв — десять миллионов гектаров степных пастбищ, еще далеко не использованных. Кустанайская область стала житницей Казахстана, краем мощных совхозов и может стать крупнейшим производителем мяса.

Металл, хлеб и мясо предопределяют характер развития Большого Тургая. Здесь завязывается узел коренных проблем строительства на целине. Развязать его непросто.

Разговор выходит за рамки обычного интервью. Кажется, что он начался давным-давно, у бивачных костров в дальних экспедициях. Всем нам довелось прокладывать первые пути и дороги в тайге и тундре, в степях и горах, и мы понимаем друг друга с полуслова.

— Комплексное решение хозяйственных и культурных задач?!

— Да. Единственно правильный, разумный путь коммунистического строительства!

Невольно вспоминаются диспропорции, поражавшие нас на целине 1960 года. Рывок вперед — колоссальные площади вспаханной первозданной целины и недопустимо малый размах жилищного строительства. Разрыв, причинивший немало бед целинникам, порождавший текучесть кадров, непроизводительные траты государственных средств на бесконечные перевозки людей, бесхозяйственное отношение временных жильцов к технике.

А разрыв между земледелием и животноводством?! Стремительный взлет зернового хозяйства и отстающее животноводство. Сплошное пшеничное море и малые площади кормовых культур; элеваторы, благоустроенные селения на севере и по соседству пустующие пастбища юга.

После решительных мер, принятых партией, эти недостатки быстро исправляются: расширяется строительство, повсеместно вводится правильный севооборот с бобовыми культурами, кукурузой, сахарной свеклой; быстро развивается животноводство. Но просчет, вызванный некомплексным подходом к преобразованию целины, замедлил ее развитие.

Пришло время решать хозяйственные задачи с учетом глубокой взаимосвязи всех природных и экономических особенностей территории, мыслить, планировать и строить крупными хозяйственными комплексами, направлять финансовые и материально-технические средства на строительство цельных хозяйственных узлов.

Большой Тургай — один из таких решающих узлов хозяйственного строительства. Рассматриваем карты экономического районирования и поражаемся, как все тут связано.

Сейчас Тургайский железорудный бассейн — это только рудные карьеры и строящиеся обогатительные комбинаты. Соколовско-Сарбайский комбинат и Качарский рудник дают магнитный железняк уральским заводам и в перспективе насытят их. В конце семилетки Лисаковский комбинат снабдит обогащенными фосфористыми железными рудами Челябинский и Карагандинский металлургические заводы.

Но разведанные запасы железных руд Тургая огромны — исчисляются в три миллиарда тонн. Особенно велики запасы фосфористого железа. Эти уникальные залежи выходят почти к поверхности и содержат кроме фосфора ванадий. Вывозить такую массу руды неэкономично. И тем не менее богатые залежи не должны долго оставаться втуне.

Ученые Академии наук Казахстана подсчитали, что, если построить на базе лисаковских месторождений фосфористого железа крупный металлургический завод, можно выплавлять чугун, томасовскую и ванадиевую сталь дешевле, чем на Кузнецком, Челябинском и Нижне-Тагильском заводах.

Неподалеку расположены месторождения цветных и редких металлов, необходимых комплексному металлургическому производству. Магнетитовые руды Соколовско-Сарбайского и Качарского месторождений содержат примеси меди, цинка, свинца и других редких и цветных металлов. Сейчас при обогащении руд эти ценнейшие примеси остаются в «хвостах» и попадают в отвалы. Тургайский металлургический завод использует и эти богатства.

Доменный и коксовый газ нового металлургического гиганта значительно удешевит обогащение фосфористого железняка для металлургических заводов Челябинска и Караганды. Коксующиеся угли комбинат получит при помощи транспортного маятника. Выгрузив в Караганде кустанайскую руду, железнодорожные составы вернутся груженные коксующимся углем. С получением руды Карагандинский металлургический завод увеличит свою мощность вдвое…

Тургайский завод, выплавляя томасовскую сталь и чугун, выдаст ежегодно более полутора миллионов тонн фосфатного шлака, ценнейшего фосфорного удобрения, и это здесь, в сердце Целинного края. Удобрений, выпускаемых металлургическим заводом, хватит на восстановление плодородия десяти миллионов гектаров суглинистых и супесчаных почв.

В Тургайской кладовой хранятся запасы всех микроэлементов, стимулирующих рост сельскохозяйственных культур. Без особых затрат здесь можно выпускать необходимые микроудобрения для всего Целинного края.

Рядом пройдет трасса величайшего газопровода Газли — Челябинск. На базе бухарского газа и электроэнергии легко наладить широкое производство дешевых азотных удобрений…

А вот и еще более интересные связи. В Тургайской степи в пяти месторождениях найдены громадные залежи алюминиевых руд — бокситов. В Аркалыке строится крупный бокситовый рудник. Бокситы пойдут отсюда на Павлодарский алюминиевый завод, строящийся на берегу Иртыша.

— В Павлодар, за шестьсот километров, — почему так далеко?

— Вода, много воды и дешевая электроэнергия нужны алюминиевому заводу. В Аркалыке этого нет, и металлурги строят завод на Иртыше у воды, рядом с павлодарскими электростанциями.

— Разумно…

— Пока разумно. А с остальными залежами тургайских бокситов что делать?

Лежать в земле им нельзя — алюминий и его сплавы с цветными металлами слишком нужны нашей промышленности. Тащить новые миллионы тонн бокситов к воде неразумно. Ведь по соседству с поясом тургайских бокситов скрыты колоссальные залежи кушмурунских и приишимских энергетических углей. Здесь бы и строить могучий алюминиевый комбинат.

Вообще, проще воду направить сюда. Она понадобится здесь и Тургайскому металлургическому гиганту, и угольным карьерам Кушмуруна, или Приишимья…

Двенадцать месторождений Тургайского буроугольного бассейна хранят тридцать шесть миллиардов тонн угля, почти вчетверо больше, чем Экибастуз. И угля сравнительно малозольного — прекрасного энергетического топлива. Многие тургайские угли годны для производства синтетического волокна, пластмасс, масел, искусственного жидкого топлива. Залегают они не так глубоко, добывать их можно дешевым открытым способом, извлекать шестьдесят миллионов тонн угля в год.

Угольные пласты нередко прикрыты бокситами. Одновременно с разработкой угольных карьеров можно добывать ценнейшие алюминиевые руды.

В Тургайском угольном бассейне выгодно построить мощные тепловые электростанции. Они насытят энергией весь Большой Тургай, черную и цветную металлургию, все сельскохозяйственное производство этого района.

Но для добычи углей и эксплуатации тепловых электростанций нужно очень много воды. Острый ее недостаток может привести к диспропорции в развитии отраслей хозяйства Большого Тургая. Ведь только для одной тепловой электростанции мощностью в полтора миллиона киловатт нужно пятьдесят пять кубических метров воды в секунду — четыре таких потока, как Москва-река! Разумеется, большая часть этой воды будет в постоянном круговороте. Но все равно, для пуска сверхмощных кушмурунских тепловых электростанций потребуется масса воды. Всех вод Ишима не хватит на питание и половины этих станций. Потоки воды понадобятся новому металлургическому заводу, алюминиевым комбинатам, мощным угольным карьерам, на обводнение пастбищ и орошение тургайских земель.

Водоснабжение тут — проблема номер один, и решать ее нужно кардинально, полумерами не отделаешься. Сейчас реализуется пока насущная задача снабжения питьевой водой целинных совхозов и ферм, городов и рабочих поселков и технической водой существующих промышленных предприятий Тургая. И эта задача сложна.

Западнее семидесятого меридиана в Целинном крае подземные воды в продуктивном меловом горизонте засолены, а вышележащие водоносные горизонты бедны. Речная сеть в степи разрежена, местный сток резко колеблется по годам: преобладают годы с малым стоком.

Многие совхозы с первых дней освоения целины рыли котлованы — накапливали талые воды, бурили скважины, но обеспечить себя водой так и не смогли.

Инженеры Всесоюзного института проектирования водохозяйственных сооружений предложили удержать многолетний сток Ишима в регулируемом водохранилище и пустить ишимские воды в целинные совхозы по гигантским водопроводам. Таких сооружений еще не было в мировой практике.

Смелый проект был утвержден правительством. Взгляните на схему уникального степного водопровода…

Из мощного Сергиевского водохранилища и зарегулированного Ишима насосные станции поднимут воду в сеть магистральных трубопроводов длиной в три тысячи километров. Диаметр этих труб семьдесят сантиметров! На трассе водопровода запроектировано несколько десятков промежуточных насосных станций, сотни водонапорных башен, бетонные резервуары.

Ишимский и Булаевский водопроводы снабдят ишимской водой восемьдесят шесть совхозов, четыреста пятьдесят населенных пунктов Кустанайской, Северо-Казахстанской и Кокчетавской областей. Сейчас многие совхозы возят воду издалека цистернами, каждый кубометр ее обходится по два-три рубля. Стоимость кубометра воды Ишимского водопровода будет всего двенадцать копеек.

Ишимские водопроводы строятся полным ходом. Первые совхозы уже получили дешевую воду. На берегу Ишима возводятся насосные станции с пропускной способностью в сорок пять тысяч кубометров воды в сутки. Опытные строители газопровода укладывают в траншеи, глубиной в четыре метра, громадные трубы. Даже в трескучие сибирские морозы вода на такой глубине не замерзнет.

В районах, лежащих в стороне от Ишимской водопроводной магистрали, прокладываются одиночные водопроводы, которые будут подавать воду из близлежащих местных водоемов.

По Тоболу строится несколько водохранилищ, способных удержать воды многолетнего стока. Они будут давать горнообогатительным комбинатам и существующим промышленным центрам Кустанайщины в среднем по два кубометра воды в секунду.

Но водопроводы на местном стоке и крупные тобольские водохранилища не в состоянии решить проблему водоснабжения Большого Тургая, учитывая потребности будущего металлургического гиганта у Кустанайских залежей фосфористого железа, алюминиевого комбината у Кушмурунских месторождений бокситов и энергетических углей, угольных карьеров и мощных тепловых электростанций.

Не хватит вод местного стока и для обводнения обширных пастбищ юга и орошения земель Большого Тургая…

Сидим вокруг стола у вороха карт, задумались. Как же все-таки решить проблему воды для всех звеньев Большого Тургая?

— Это пока не совсем ясно… очевидно, нужен генеральный план комплексного строительства Большого Тургая и согласованная с этим планом, продуманная схема привлечения необходимых масс воды. Атлас поможет составлению таких планов…

Распростились с географами, идем по улицам Кустаная, обсуждаем проблему комплексного строительства решающих хозяйственных узлов. Несомненно, это главное направление коммунистического строительства.

Наш маршрут определился — пройдем Тургайские степи с севера на юг, своими глазами увидим нужды Большого Тургая…

У ОЗЕРА КУШМУРУН

Еще зимой, намечая маршрут путешествия, мы решили заехать на озеро Кушмурун. Во-первых, потому, что там начинается огромная ложбина Тургайского прохода — о ней речь впереди, и, во-вторых, поблизости от Кушмуруна, в большом целинном совхозе работает племянница Виктора Николаевича — Елена Болдырева.

Несколько лет назад девушка, окончив среднюю школу, поступила на фабрику, а затем уехала с московскими комсомольцами на целину. Там она испытала многие целинные профессии: работала строителем, прицепщицей, учетчицей, трактористкой и даже поваром на полевом стане. Ее письмами зачитывались все домашние, они ходили по рукам подруг, оставшихся в Москве, журнал «Смена» напечатал первый очерк Елены, и она попала даже в шестерку лучших авторов, отмеченных редакцией в конце года. Последние месяцы Лена что-то замолчала, не отвечала на письма.

На запрос родственников директор совхоза сообщил, что девушка уехала в глубь Тургайских степей поднимать с комсомольцами дальнюю целину и в Москву возвращаться не собирается.

На семейном совете Виктора Николаевича, уезжавшего в степной поход, обязали отыскать пропавшую племянницу, выяснить обстановку. Поручать ему уговаривать Лену вернуться в Москву не решились. Знали, что сам он еще со школьной скамьи покинул отчий дом — отправился штурмовать Дальний Север, и много лет провел в странствиях, кочуя с экспедициями по всему Советскому Союзу.

Из Кустаная выбрались поздно, всегда так получалось: в областных центрах застревали на целый день. Устраивали накопившиеся дела — чинили машину, получали и отсылали корреспонденцию на почтамте, знакомились с горожанами.

Переправляемся через Тобол и попадаем в другой мир: едем среди березовых рощ, они растут островками, к березе примешивается осина, вдали там и тут темнеют сосновые леса. Как будто перенеслись на север — в Западно-Сибирскую березовую лесостепь. Это лесной остров Аракарагай. Такие острова в Кустанайской области заходят далеко на юг, в глубь степи, по древним пескам, разбросанным пятнами и гривами. Деревья находят тут постоянный запас влаги.

Дорога хорошая, гоним вовсю — хотим добраться к озеру Кушмурун засветло. Но сумерки настигают у берега Убагана. Эта речка вытекает из озера. Куда ни глянь — плоская безлюдная степь. Озеро близко, где-то гогочут гуси. Пересохшее русло Убагана врезалось в степь, заросло камышами. Дорога сбегает на илистые отмели. Темнеет, не заехать бы в трясину. Переправляться через Убаган опасно, будем ночевать у камышей.

Комариный рой обволакивает машину. Отмахиваемся как медведи от пчел. Палатку на Убагане не поставишь — съедят живьем! Вообще в этом году расплодилось комаров видимо-невидимо. Отъезжаем в степь, на ощупь в темноте растягиваем свой шатер.

Комары гудят за полотнищем, лезут во все щели, донимают… Как в тундру попали! Всю ночь напролет защищаемся рипудином. Магическая жидкость не раз спасала в пути: натрешь лицо и руки, и комары отлетают прочь — боятся запаха. Но такой уймищи комаров мы еще не видывали, даже запах рипудина не может сдержать голодных летунов. Часто просыпаемся, натираемся снова и снова. Только предрассветный холодок прогнал мучителей.

Но солнце вскоре разбудило нас. Не узнаем местности, дороги не видно, остались лишь следы от шин в примятой траве. Палатка стоит у небольшого круглого озера. Вода в нем почти высохла, по илистым отмелям разгуливают крупные снежно-белые степные кулики, на уцелевшей воде плавают стайки диких уток. Цапля стоит с задумчивым видом. Заметив людей, кулики взлетают белоснежной стаей. В воздухе они похожи на чаек.

Вокруг ковыльно-типчаковая равнина с оспинами мелких озер. Вода в них — как голубые зрачки. Вдали блестит огромное вытянутое зеркало Кушмурунского озера. Ровная степь, где стоит наша палатка и блестят озера, — днище широченной долины. Уступы древних террас синеют на западе и востоке. Это Тургайский проход. Его долина протянулась на двести километров с севера на юг и сухим рукавом соединяет два речных бассейна — Тобола и Тургая, две величайшие низменности — Западно-Сибирскую и Арало-Каспийскую.

В третичный период Тургайский проход был проливом. Он соединял Ледовитый океан, затопивший в те далекие времена Западно-Сибирскую низменность, с древним Арало-Каспийским морем. Позднее пролив высох, Ледовитый океан освободил Западно-Сибирскую равнину, разъединилось Арало-Каспийское море.

В четвертичный период, во время великого оледенения, мощный ледниковый щит закрыл половину Западно-Сибирской низменности, запрудил Обь. Воды Оби и Иртыша устремились вспять и через Тургайский проход стекали на юг, в Тургай, соединявшийся тогда с Аральским морем.

Теперь в широкой ложбине осталась цепь усыхающих озер да мертвые русла некогда полноводного потока сибирских вод, вливавшихся в Тургай. Он потерял связь с отступившим Аральским морем, потерялся в разливах Кызыл-коль и в солончаках Челкар-Тенгиза, распался на части, связывающиеся друг с другом только весной, в половодье.

Наш лагерь стоит в самом горле Тургайского прохода, у истоков соленого Убагана, впадающего не так уж далеко отсюда в полноводный Тобол. Невольно вспоминается давний проект соединения Оби через Тобол и Тургайский проход с Тургаем. Автор проекта мечтал направить по этой ложбине часть вод могучих сибирских рек в степи Тургая и Приаралья.

Не лежит ли у наших ног ключ решения коренной проблемы Большого Тургая — проблемы комплексного водоснабжения Тургайских степей?!

Рассматриваем на карте рукав Тургайского прохода. Полотнища палатки откинуты, и перед нами раскрываются ворота древней долины.

Неужто человек не воспользуется ими? Единогласно решаем: после поисков Елены в Кушмурунском совхозе спуститься на юг, к Тургаю, осмотреть весь Тургайский проход.

Благополучно переправляемся через Убаган. «Москвич» покачивается на ровной степной дорожке. После беспокойной комариной ночи клонит ко сну. Валентин замер — спит, откинувшись на спинку сиденья. Федорычу тоже смертельно хочется спать. Глаза у него слипаются, он моргает, трет покрасневшие веки. Клюнул носом и вдруг:

— Смотрите, кулики!

Недалеко от дороги, на маленьком озерце расхаживают белоснежные, длинноногие и длинноклювые птицы.

— Эх, обед ходит, в котелок просится. Стреляй! — громко шепчет Федорыч, притормаживая.

Охота уже разрешена. Ружье наготове под рукой. Виктор Николаевич прицеливается из окна машины. Грохнул выстрел.

Подбираем добычу. Художник продолжает сладко посапывать, хоть и пальнули у самого уха. Пожалуй, это к лучшему. Он противник всякой охоты: когда отправляемся выслеживать птиц, очень сердится и, если приносим трофеи, отказывается есть дичь. Однако рыбу ест с аппетитом, и мы часто подтруниваем над его непоследовательностью.

У Святогорской поднимаемся на восточный борт Тургайской ложбины. Позади в нежной дымке просвечивает противоположная терраса древней долины. Тургайский проход уходит на юг прямым рукавом. На плоской ступени, куда мы поднялись, бесконечными зелеными коврами развернулись пшеничные поля целинных совхозов. Пшеница высокая, но на удивление зеленая. Чем дальше на восток, тем хлеба зеленей и зеленей.

В районном центре Карасу заезжаем в гости к местному старожилу Костенко. Восемнадцать лет провел он на партийной работе в Казахстане. В Карасунском районе работает с 1952 года. Привык к степной жизни. На глазах у него рождалась новая целина.

— Главная беда у нас сейчас, — говорит он, — безводье. Чего только не делаем! Бурим на сотни метров — вода горько-соленая. Котлованы искусственные взрывчаткой делаем — удерживаем талые воды. Такой котлован влетает в десятки тысяч рублей. Бьемся, а воды все не хватает. Возим автоцистернами издалека. Золотая вода! Надоели вечные споры по поводу распределения водных пайков…

Зерна даем в двенадцать раз больше, чем прежде, а постоянное трудовое население увеличилось лишь вдвое. Каждый год привозим десять-одиннадцать тысяч проходных — сезонных людей. Было бы жилье и вода, избавились бы от текучки. Семейные охотно селятся на целине, если создаются тут необходимые бытовые условия. Одна надежда на водопроводы: получим воду — избавимся от многих бед.

Костенко рассказывает о колебаниях урожая. В благоприятные годы район дает больше двадцати миллионов пудов товарного зерна, в неблагополучные — вдвое меньше.

— Случается, и на семена только-только собираем…

Сейчас на поднятой целине необходима высокая культура земледелия, агротехника, рассчитанная на уничтожение засухи, лучшие сорта зерновых культур, разумный севооборот с бобовыми предшественниками, обогащающими почву азотом, удобрения, поливное земледелие, обводнение пастбищ, сады и лесные полосы, высокая культура быта. Все это — близкий день целины.

Слушаем Костенко, и ясно видится главное направление в сегодняшнем строительстве. Жизнь требует комплексного решения задач сельского хозяйства целины.

Распрощавшись с Костенко, спускаемся на юг, вдоль Койбагора. Это озеро может служить природным барометром. Койбагор чутко отзывается на климатические изменения — то поднимая, то снижая свой уровень. После пятидесятого года, когда уровень воды был высок, наступили сухие годы. Озеро мелело на глазах, сокращало свое зеркало. Последние несколько лет падение уровня приостановилось, и озеро стало возвращаться к прежним отметкам.

В 1960 году осадков в летние месяцы выпало вдвое больше среднегодовой нормы, и вода достигла уровня пятидесятого года. Периодически изменяют свой уровень большинство озер Целинного края. Известно, например, что озеро Кушмурун в семидесятых годах прошлого века было полноводным. К середине девяностых годов оно высохло, и дно его превратилось в растрескавшийся солончак. Сейчас оно снова наполняется. Если понаблюдать хорошенько за жизнью Койбагора и Кушмуруна, вероятно, можно будет предсказывать его поведение, научиться заглядывать в будущее, вовремя предупреждать о наступлении череды засушливых лет…

Асфальтовая магистраль ведет на станцию Койбагор. Где-то совсем близко, у автотрассы расположена центральная усадьба Кушмурунского совхоза. Вот и дома большого поселка, выстроились в длинные улицы на ровной степи. Указатель на столбе: «Кушмурунский совхоз». Съезжаем на грунтовую дорогу.

Минуя центральную усадьбу, пробираемся по степной стежке через какие-то балки и насыпи к поселку второго отделения — там работала Лена. Но… ее в поселке не находим. Недавно она вернулась с далекой Тургайской целины и несколько дней назад, получив недельный отпуск, укатила в Москву.

Рассказывает об этом Зина — невысокая белокурая девушка с живыми серыми глазами. Это подруга Лены. Вместе они приехали из Москвы, вместе прожили несколько лет в совхозе, вместе ходили в поход на Тургайскую целину.

— Было здорово… Все совхозы кустанайские послали туда по колонне тракторов и автомашин, по отряду механизаторов. Двинулись в поход, как на войне, с палатками, продовольствием, походными кухнями. Сотни тракторов пошли в наступление. Кругом была дикая степь — ни души на сотню километров. На озерах стаи диких гусей, уток, журавлей… А в ковылях — стрепеты, дрофы, степные орлы. Забелели палатки, заурчали тракторы. Ночью вся степь в огнях фар. За полтора месяца триста тысяч гектаров целины подняли. Вот память о походе осталась…

Зина раскрывает загорелую ладошку. На руке не хватает пальца.

— Машиной отхватило, — спокойно говорит она.

Хочется девушке сказать что-то хорошее и доброе. Обветренная, смуглая, маленькая, она щурится от яркого степного солнца и как-то застенчиво улыбается. Достает из кармана сложенную бумагу.

— Вот, — протягивает телеграфный бланк, — получили сегодня из Москвы от Лены. Ленку в Москве не уговорили! — смеется девушка, — обратно едет. Послезавтра будет в три часа ночи на станции Койбагор. Оставайтесь у нас подождете… Совхоз посмотрите и Лену встретите. Народ у нас хороший…

Костенко посоветовал нам заехать к соседям — посмотреть созвездие целинных совхозов. Пока поедем туда, а послезавтра вернемся в Прикушмурунскую степь, встретим Лену на станции Койбагор. Прощаемся с девушкой.

Пробираемся между огромными полями пшеницы. В этом году она вымахала по грудь человека, но вся стоит еще зеленым-зелена, хоть и пришел август — месяц жатвы. Над пшеничными коврами переливается необычно яркая радуга. Мы словно въезжаем под цветную хрустальную арку.

В ГОСТЯХ У ФРАНКА

На заре нас будит близкий рев самолета. Неподалеку раскинулась усадьба крупнейшего целинного совхоза «Железнодорожный». Слева от палатки — шеренга комбайнов. Еще рано, но комбайнеры и механики уже гремят ключами у машин.

Самолет то садится, то поднимается и низко пролетает над подступающей к поселку пшеницей, оставляя позади пышный белый шлейф. Пахнет дустом — идет борьба с нашествием озимой совки. Твердые пшеницы сортовой группы «гордеиформе» легко поражаются корневой гнилью и нередко превращаются в опасные очаги. В этом году в Октябрьской группе совхозов приходится опылять тридцать восемь тысяч гектаров заболевших полей.

Вот бы сюда жемчужину Поволжья — «мелянопус 26», великолепный сорт твердой пшеницы, устойчивой против заболеваний, дающий урожай во влажные и сухие годы, энергично вегетирующий. Сейчас, когда пишутся эти строки, Центральный Комитет Компартии Казахстана призвал целинников увеличить посевы твердых пшениц до тридцати пяти — сорока процентов от общей посевной площади. Жемчужина Поволжья должна занять видное место на этих площадях.

Ветерок снова повеял с пшеничного поля, принес удушливый запах дуста — хоть через платок дыши! Выбираемся из палатки. Кой черт принес нас к зараженному полю!

Вчера мы попали сюда в поздние сумерки. У железнодорожного переезда спросили у тоненькой миловидной казахской: девушки в малиновом джемпере, правильно ли едем. Она деловито шагала по дороге с желтым портфелем в руках.

— А я и иду в совхоз, — приветливо улыбнулась она, и наши седоки на переднем сиденье, не сговариваясь, начали тесниться.

— Садитесь, будете нашей проводницей.

Смуглое личико ее порозовело, темные, как сливы, глаза поблескивали. Завязался непринужденный разговор. Девушку зовут Нагима, по-русски Надя, работает она в райкоме комсомола. Огрубели мы в дальней дороге, соскучились по женскому обществу, и девушка понимает это, лукаво поглядывает на своих соседей, говорит свободно, без стеснения, шутит. Кажется, мы давно-давно знаем ее.

Нагима рассказывала о нелегкой жизни целинников.

— Здесь как на фронте. Ведь несколько лет назад была дикая степь. Подняли полмиллиона гектаров целины. Почти на голом месте построили четырнадцать совхозов. Образовался сплошь совхозный район. Каждый год даем государству в среднем двадцать четыре миллиона пудов зерна. Изменилась казахская степь: вместо ковылей — пшеница, вместо мазанок и юрт — многолюдные селения, вместо полевых стежек — автомобильные дороги. Но работы еще непочатый край.

Приходите завтра на общее собрание в совхоз «Железнодорожный», услышите все наши печали и радости. Человек пятьсот соберется…

— Где же такой зал найдете?

— А вот он, зал, — смеется Надя.

Мы проезжали мимо квадратной площади, обсаженной кустами акации. Вот так зал!

— Приходите же! — Нагима выскользнула из машины, взмахнула на прощание пузатым портфельчиком и скрылась в белом здании райкома комсомола.

Объезжая поселок, долго искали место для стоянки. Быстро темнело, и мы устроились на пустоши возле комбайнов.

Утром чистимся, бреемся, кипятим чай. Федорыч подсмеивается, понимающе подмигивает.

— Нагима?

— Пыль… Просто у машины плохая герметичность. Нужно же отмыться!

Отправляемся в поселок. Заходим сначала в контору треста, объединяющего четырнадцать целинных совхозов Октябрьского района. В коридорах пусто и тихо. Во всем тресте несколько человек. Сидят за столами, шелестят подшитыми сводками. Странная работа! Трест не располагает ни материальной, ни технической базой. Он не может снабдить совхоз строительными материалами, построить плотину, спроектировать коровник или составить план преобразования территории совхоза. Такой трест не приносит реальной ощутимой пользы. Зачем создано это никому не нужное промежуточное звено, переписывать сводки?[2]

Около совхозной конторы кипение жизни. Гора чемоданов, баулов, рюкзаков, вещевых мешков. Только что высыпали из машин приезжие. Кого только здесь нет — съехались со всей страны.

На дощатой стене, рядом с сельскохозяйственными плакатами, объявление, написанное лиловыми чернилами:

«Сегодня в 5 часов вечера на площади состоится собрание рабочих совхоза по обсуждению статьи «Гиганту — богатырские ноги», опубликованной в областной газете «Ленинский путь». Приглашаются все рабочие совхоза».

Помещения конторы невзрачные, неустроенные. Видимо, людям здесь не до украшения фасадов. В кабинете главного агронома тоже нет «вида» — три голых стола, диван; на стене план земельных угодий совхоза. Хозяин этого полевого штаба Евгений Кузьмич Гарбузов — симпатичный, еще молодой человек с энеричным чернявым лицом. В канцелярии его можно застать лишь рано утром, и мы попали вовремя. Просим рассказать о совхозе.

— Что же рассказывать. Поехали, покажу.

Главному агроному нужно объехать отделения, и наша машина пригодится. В это время в кабинет входит коренастый, плотный человек в белой расшитой рубашке. Высокий лоб, литое горбоносое лицо, красноватое от загара, в седой щетине; под стеклами очков умные, проницательные глаза. Он спрашивает что-то у агронома и тот быстро находит нужную бумагу, усыпанную цифрами.

— Познакомьтесь, — представляет Евгений Кузьмич, — директор совхоза Завелий Аронович Франк.

Рука у директора крепкая. Франк поражает собеседника не только незаурядной и выразительной внешностью, но и энергией, скрытой в каждом жесте, в каждом движении. Говорим, что собираемся поехать на поля с агрономом, а потом побывать на собрании.

— Ну что же, приходите, послушайте, — с едва приметным неудовольствием приглашает директор.

Агроном выдвигает ящик и смахивает туда с письменного стола все бумажки.

— Закрыта канцелярия, поехали, — смеется он.

Узкая полевая дорога идет между огромными клетками пшеничных полей. Вся территория совхоза разграфлена такими прямоугольниками. Вот где раздолье для техники — шестьдесят тысяч гектаров пашни!

Наш спутник рассказывает о трудной и напряженной жизни зернового гиганта. Каждый год приезжают разные люди, поработают лето, выжмут все, что возможно из техники, а после них хоть трава не расти. Не все, конечно, такие. Однако ядро оседлых новоселов растет слишком медленно. Целине сейчас нужны постоянные люди во всех звеньях хозяйства. Решить эту проблему можно лишь благоустройством — жильем, водой, культурой быта.

— А мы воду возим на все отделения автоцистернами. Случается, что в бригадах не только помыться, напиться нельзя.

Вот и третья бригада. Рядом с поселком сухая лощина, глубоким желобом прорезает пшеничные поля.

— Вода-то у вас под боком, — говорим мы, — насыпьте плотину — вот и пруд будет…

— Не дают нам бульдозеров и скреперов, а заявки на строительство плотин годами лежат без движения. — Черные брови у агронома сходятся, глаза становятся злыми. — Сюда бы их на недельку.

— Кого их?

— Чинуш, которые наши заявки маринуют…

Бригадный поселок строится. Моряки в брезентовых штанах и тельняшках выкладывают из самана длинное помещение. Работают легко, слаженно. Напротив ряды полуразобранных тракторов. Ребята в черных комбинезонах старательно ремонтируют машины. Это выпускники Свердловской школы механизаторов.

Останавливаемся. Каждый занялся своими делами: агроном, познакомив нас с бригадиром, уходит к комбайнерам; Федорыч отправляется в гости к морякам; мы разговорились с трактористами — совсем еще молоденькими пареньками. Они будто слышали наш разговор с агрономом и продолжают его.

— Жить в совхозе пока трудно. Вот сейчас время за полдень, а еще чай не пили — воды нет. Цистернами разве навозишься, напасешься для шести бригад. Да и скучно живем — девушек нет, не с кем и потанцевать…

Бригадир приглашает нас к себе. Собираемся в крошечной комнатушке вокруг семейного стола. Радушная хозяйка — жена Павла Алексеевича — потчует нас разными кушаньями. Приготовлено все вкусно — соскучились в походе по домашней кухне. Толстые саманные стены не пропускают зноя. Хорошо, прохладно. Павел Алексеевич ветеран целины. Не так давно он принял эту бригаду от пропойцы. Все тот разбазарил, и люди у него разбежались.

— Трудно было, — вспоминает Павел Алексеевич, — думал-думал, где брать постоянных людей, пошел к Франку, взял отпуск и махнул на родину — в Воронежскую область. В первый целинный год много нас, воронежцев, потянулось сюда за Франком. И теперь собрал там пятнадцать охотников, вот приехали сюда. Сколотилась бригада, да не простая. Договорились: будем сообща навечно обживаться здесь. Мастерские оборудуем — зимой машины починим, не только свои, но и соседних бригад. Общими силами каждой семье поставим дом, плотину насыпем — пруд весной нальется, бахчи, огороды, сады рассадим, за саженцами съездим в питомник… Одним словом, своими руками жизнь поставим. Никому уезжать не захочется. Сами поедут к нам! Ведь каждая девушка мечтает о семье, да и хлопцы тянутся к этому. Загорятся, когда дело увидят. Вроде коммуны новоселов, что ли, получится. Бригадные дела сообща решать будем, и жизнь общую, помогая друг другу, строить.

Запал нам в душу разговор с бригадиром. Едем с агрономом дальше, раздумываем. Прав бригадир. Вот так, снизу, из народных глубин и выплывает новое. Строить нужно не только дома, но и коммунистические отношения, жить, работать сообща, не отгораживаясь друг от друга. Всем вместе, крепко, во весь размах.

Вдоль дороги стеной стоят подсолнухи в человеческий рост, стебли чуть не в руку толщиной, а ведь только еще набирают бутоны — поздно посеяли, рук не хватало для пропашных.

— Людей нам, людей постоянных нужно позарез, — говорит агроном. — Подсолнух на силос пустим, корма нам необходимы.

Присматриваемся к агроному. Хороший, энергичный человек, всю душу отдает работе, знает дело. Таким и должен быть главный агроном совхоза — «полевой директор». И все-таки плохо, что вопросы быта в мыслях и разговорах главного агронома где-то на втором плане. А это сейчас на целине — главное.

Подсолнухи окончились, пошла кукуруза. Тоже запоздали с посевом — початки только пробиваются. А выросла сочная, зеленая, с широким мощным листом. Евгений Кузьмич гладит, расправляет блестящие пружинистые листья.

— Ну, где вы такую красавицу видали? — Агроном рассказывает, что пшеничного зерна совхоз сдает ежегодно четыре с половиной миллиона пудов. Город с миллионным населением прокормить можем. Четыре миллиона рублей прибыли, в старых деньгах, ежегодно получали. А животноводство пока убыточно — только еще развиваемся. Нужны корма, корма и корма.

Вот и вводим в севооборот все больше и больше пропашных культур. В ближайшие годы вдесятеро увеличим их площади.

Среди пшеничного моря, на крошечном клочке уцелевшей пустоши, стоят самолеты. Около них суетятся люди — подтаскивают мешки, припудренные дустом. Останавливаемся под крылом. Евгений Кузьмич расстилает на капоте карту пшеничных клеток. Вокруг собрались летчики, в фуражках, сдвинутых набекрень, отмечают у себя в планшетах очаги заражения. Сейчас самолеты поднимутся в воздух, спикируют на поля, пораженные совкой…

Вот еще опасный враг целины! В пшеницу вмешался, теснит ее овсюг. Попадаются поля, где не разберешь, что растет — овсюг или пшеница. Это детская болезнь целины. Пришлось поднимать огромные площади девственной степи, обстраиваться, дороги прокладывать; обязательства по зяблевой вспашке не выполняли, поля, зараженные овсюгом, не успевали пропускать через пар. За пять лет овсюг быстро расплодился. Теперь наступило время дать генеральное сражение сорнякам, оценивать успех сельского хозяйства по уровню культуры земледелия.

А урожайность в совхозе колеблется. В сухие годы пять центнеров зерна с гектара собирают, в благоприятные — шестнадцать. Многое можно сделать на этих огромных полях с помощью хорошо продуманной системы агротехнических мер. А если еще сюда и воду дать — степные темно-каштановые почвы ответят невиданными урожаями. Влагозарядка таких полей принесла бы избавление от капризов погоды, дала бы высокую продуктивность.

На обратном пути спрашиваем агронома — чем вызвана статья, которую собираются обсуждать на общем собрании.

— Не знаю, — уклончиво отвечает он, — трудное время сейчас у Завелия Ароновича… Приходите, послушайте. Областная газета на него навалилась…

Возвращаемся к палатке. До собрания успеем съездить выкупаться на Тюнтюгур. Речка эта летом пересыхала, целинники запрудили ее земляной плотиной. Полые воды заполнили глубокое русло до краев, и около усадьбы совхоза образовался длинный извилистый пруд.

Остановились у самодельных мостков.

Выкупавшись, принимаемся усердно отмывать машину. Художник с алюминиевой канистрой поплыл на середину пруда, набрать воды почище и посвежее. Вот он нырнул и… пропал. Вдруг из-под воды появляется его голова с выпученными глазами. Он словно борется со спрутом — то появляется на поверхности, то скрывается под водой, ясно — кто-то тянет человека на дно.

Ринулись в воду, плывем к гибнущему человеку, а у него только рот открытый — появится и снова исчезает. Доплыть не успеваем. Пловец скрывается под водой, бурлят пузыри, булькают, расходятся круги. Ныряем, точно по команде, вглубь — никого нет, пропал человек! Вынырнули, и в тот же миг из-под воды пробкой вылетает художник. Теперь он легко держится на поверхности. Глаза встревоженные.

— Все… утонула… канистра! — и поднял над водой свободные руки.

Оказывается канистра, наполненная водой, тянет плывущего человека на дно, словно гиря. Нельзя забывать законов физики…

…Как часто бывает, собрание не началось в назначенное время. В шестом часу подъехал зеленый автофургон — рация, и белобрысый парень установил микрофон перед пустым столом президиума, выставленным на середину площади.

Но вот стали прибывать грузовики из бригад и отделений совхоза, полные пестрого люда. Скоро живописные группы приехавших расположились на траве перед столом широкой подковой. Кто сидит, поджав по-казахски ноги, кто стоит, кто, вытянувшись, полулежит на теплой траве. Собралось человек пятьсот. Нам повезло — редко можно увидеть сразу всех людей громадного целинного совхоза. Снимаем панораму совхозного веча. Федорыч устроился среди кряжистых, загорелых украинцев, там идет, видимо, веселый разговор, вспыхивает неудержимый хохот.

У фургона рации яркой стайкой собрались совхозные девчата в сарафанчиках и пестрых платьицах. Как же их мало тут. Солнце закатывается, небо над площадью малиновое, светятся жемчужные облака у горизонта. Начинается собрание. За столом — председатель рабочкома, директор совхоза Франк, секретарь партийной организации, представитель райкома партии.

Слово берет представитель райкома, он коротко пересказывает содержание статьи «Гиганту — богатырские ноги». В ней идет речь о том, что в совхозе не проводятся собрания, нет жилья, нет севооборотов, зябь как следует не обрабатывается, поля заросли овсюгом, земля используется на износ — хлеб по хлебу, овощи покупаются на стороне, садов нет, даже посадки в центре поселка не огорожены и гибнут; крайне медленно растет животноводство; нет клуба и школы. Во всех этих бедах обвиняется директор совхоза, он-де привык к славе победителя и любую критику встречает с обидой.

Люди сидят молчаливые, вслушиваясь в каждое слово. Кто-то тихо говорит:

— Верно сказано!

На него зашикали, зашумели. Статью читали все. Многие недостатки отмечены правильно, и все-таки люди не принимали статью сердцем. Вся она была направлена не против недостатков, а против директора совхоза. Выходило, что во всех бедах виноват только Франк. Вот он сидит за столом — поседевший за эти трудные годы напряженной борьбы за хлеб, и, сдерживая волнение, слушает информацию представителя райкома.

Вокруг люди. С ними Франк подымал необозримые массивы никогда не паханной целины, засевал зерном, убирал буйные хлеба, строился на пустом месте. Что скажут теперь, в трудную для него минуту соратники, да и новички, приехавшие в степь впервые?

Представитель райкома изредка вставляет «будто бы», и тогда получается, что некоторые упреки статьи не совсем правильны.

— Вот и скажите, товарищи, что тут правильно и что неправильно, — заканчивает он свою информацию.

Люди заговорили. Комбайнеры, трактористы, шоферы, бригадиры, ветераны совхоза. Все верно — нужно хорошее жилье, дешевое общественное питание, вода, озеленение, необходима продуманная организация всего дела… Пошел разговор нужный и дельный: как исправить недостатки. А их много, гораздо больше, чем написано.

Бригадир Павел Алексеевич Богатов, у которого мы днем были, говорит, что многое можно сделать своими руками, рассказывает, как в бригаде посадили капусту и картофель, овощехранилище оборудовали, и теперь на зиму с овощами будут; снизили стоимость общественного питания — хорошего повара нашли, общественный контроль за питанием установили; осенью саженцы привезут, озеленят поселок бригады.

— А директор хоть и шумоват, но деловой, привыкли к нему, приходим запросто, прямо говорим о недостатках и ошибках, исправляем вместе… Да и с народом он советуется, дела решает на совете бригадиров.

Стемнело. Лучи фар освещают взволнованные и такие разные лица. Никто не уходит с затянувшегося собрания.

Все понимают — дело пошло в правильную сторону. Гиганту действительно нужны богатырские ноги, и не только в директоре тут загвоздка — подошла зрелость целины, жить дальше по-старому нельзя, необходима высокая организация дела, культуры и быта людей. И как хорошо получилось, когда сам директор с первых же слов откровенно признал:

— Критика, в основном, правильная. Седею и лысею в беспокойстве за 65-й год. Семилетка на целине — это борьба за прогресс урожайности всеми средствами. Пять лет прошло, на глазах овсюг расплодился. Теперь уберем хлеба и пахать, пахать зябь до последнего гектара — глушить овсюг! Севооборот введем. Целине нужен широкий фронт строительства жилья, школ, клубов, дорог, ферм, плотин, полный размах зеленого строительства. За питание все возьмемся. Будем просить девушек взять шефство над столовыми. Пусть повар будет самая уважаемая профессия на целине. Помощников бригадиров выделим по общественному питанию. Профорги, комсорги рабочий контроль наладят — общественное питание наш второй фронт…

Долго говорит Франк. Темнеет ночь, там и тут светятся огоньки папирос, люди тихо, стараясь не помешать, плотнее придвигаются к столу…

Окончилось собрание. Заходим к директору попрощаться. Он сидит один в своем небольшом, скупо обставленном кабинете. Лицо усталое, но глаза молодые, полные огня.

— Вот и познакомились… — Франк чему-то улыбается. — Жизнь полна неожиданностей: автор статьи, которую сейчас обсуждали, редактор областной газеты. Полгода назад написал хвалебный очерк в той же газете: «Труд, равный подвигу», и героем статьи тоже был я.

В 1954 году Франк работал главным агрономом в одном из воронежских совхозов, добровольно пошел на целину. Восемьдесят охотников из воронежского совхоза поехало с ним да еще двести пятьдесят добровольцев присоединилось.

— Приезжаем — пустая степь. А вспахать надо шестьдесят тысяч гектаров — целое маленькое государство! Из ЦК к нам приезжали, так потом признавались: «Во сне видели твой совхоз, не верилось, что вспашешь такую «махину». Но вспахали…

Многие сомневались: засеем ли море поднятой целины. Засеяли. Говорить некоторые стали, что не уберем, не вывезем горы зерна. Убрали, вывезли. Построили первые поселки, проложили дороги. Во всем мире ни одно хозяйство не сдавало столько зерна — почти пять миллионов пудов в год и притом дешевого. За пять лет дали тридцать шесть миллионов рублей прибыли государству. В Прагу на выставку попали, каждый год на Всесоюзной участвовали…

В словах директора нет похвальбы и рисовки — звучит гордость за свой труд и труд соратников. Он ни словом не обмолвился, что в 1956 году ему присвоено звание Героя Социалистического Труда и заслуженного агронома республики.

— Упрекает меня редактор, что мало собраний в совхозе. Так ведь у нас не цех заводской, а целина, люди раскинуты по полям, работают да и живут в бригадах — в чистом поле. Мы делаем проще: собираются у меня в кабинете бригадиры, все ветераны целины, садятся на диван, на стулья «в круг», и начинаем запросто беседу: «Скажи, Павел Алексеевич, как бы тут получше сделать?» И пойдет откровенный разговор да обмен советами, вся мудрость раскрывается, только успевай — на ус наматывай, выбирай самое правильное. Разговор идет от всего сердца, не по шпаргалке. И единоначалие ничуть не страдает — верное решение только укрепляет его. Как у запорожских казаков, — смеется Франк. — Все эти годы шли мы без оглядки в наступление. Иначе и нельзя было. Разрыв образовался, отстали тылы. Колоссальные объемы производства и недостаточное материальное снабжение, малый объем жилищного и бытового строительства. Вот и достается нам от народа. Целине нужен соответствующий — гигантский размах строительства, в достатке машины, стройматериалы, опытные строители, продуманная система скоростной технологии, озеленение, вода. Все на собрании говорили правильно, а ведь мы бились за каждый гвоздь, лист железа, мешок цемента, за каждый кубометр строительного леса, за каждую бочку воды. А ведь Сибирь рассекают великие полноводные реки. И верховья этих рек заходят к нам на целину…

Взгляд Франка направлен в глаза, упрямый подбородок выпирает.

— Все мы на целине ждем крутого поворота, кардинальных решений судеб целины, — говорит он.

Этот памятный разговор происходил накануне такого поворота. Прошло немного времени, и на целину приехал Никита Сергеевич Хрущев. Родился Целинный край, потом Западно-Казахстанский, объединившие целинные земли Казахстана в два мощных природно-экономических узла.

На зональном совещании, на совещаниях передовиков сельского хозяйства в Целинограде и Алма-Ате была намечена широкая программа комплексного развития хозяйства целины.

Сейчас, когда наша книга выходит в свет, на целине действуют мощные строительные организации, на далеких степных станциях выгружаются эшелоны строительных материалов, стремительно развивается местная строительная индустрия. Только в Целинном крае работают полсотни заводов железобетонных изделий, полигоны блочных конструкций, строительно-монтажные тресты, строительные управления, строительно-монтажные поезда. Десятки тысяч молодых строителей прибыли на целину с путевками комсомола. Центральный Комитет нашей партии направил в Целиноград большую группу инженеров-строителей и архитекторов. Почти заново отстраиваются все города и селения Целинного края. В степи вырастают сотни центральных поселков новых совхозов, возникают целые агрогорода с четырехэтажными домами, со всеми городскими удобствами.

Совхозы и колхозы целины строят комплексное хозяйство с интенсивным пропашным севооборотом и развитым животноводством. В севооборот вводятся необходимые предшественники хлебов: зернобобовые культуры — горох, кормовые бобы, обогащающие почву азотом; кукуруза, удобряющая земли массой органических остатков, просо, сахарная свекла, ячмень. Эти урожайные культуры укрепляют кормовой баланс степного животноводства.

В промышленных центрах края расширяются и строятся заводы сельскохозяйственных машин, ремонтные заводы, заводы смазочных масел и горючего. Целина так быстро поднимается по всем линиям хозяйственного и культурного строительства, что наше перо не успевает за жизнью…

ЗАПИСКИ ЕЛЕНЫ

Спешим на станцию Койбагор, нервничаем, одолеваем препятствие за препятствием. Дорога то в болото заведет, то в буйных травах запутается. Рядом железнодорожный путь, за полотном грейдер. Попали не на ту сторону, а через рельсы не переедешь.

Новая преграда!

Полевая дорога врезалась в бесконечную ленту перепаханной земли. Подпрыгиваем, как на грядках, злимся — кой черт перепахивает дороги!

Назад поворачивать поздно, да и не развернешься — слишком крутые пласты для «Москвича». И конца вспаханной ленты не видно, вдруг до самого Койбагора протянется?! Впереди трактор, боронует, что ли? Нет, оказывается последнюю нашу дорожку перепахивает. Уперлись в коричневые отвалы, остановились — дальше ехать некуда.

Трактористы увидели, застопорили грохочущую махину. Совсем еще молодые ребята: Коля Равич — тракторист лесопосадок, Анатолий Вильгошин — прицепщик, зябь для лесной полосы поднимают. Уже поздно, смеркается, а они еще в поле. Говорят, хорошая дорога рядом о полосой идет. Анатолий отцепляет плуг, Коля разворачивает тягач, уминает гусеницами пашню. Федорыч принимает трос, прицепляется на буксир. Трактор легко выкатывает нашего «Москвича» к пшеничному полю, на обочину отличной дороги.

— Спасибо, хлопцы! Теперь наверняка попадем в Койбагор вовремя…

Стало совсем темно, когда мы въехали в пристанционный поселок. Плутаем по каким-то улочкам, попадаем в ямины, колдобины, задеваем металлическим брюхом жесткую землю. Наконец упираемся в полутемный вокзальчик. Поезд из Москвы только в три часа ночи будет, а сейчас десять вечера. Успеем отдохнуть после беспокойного дня, выспаться. Около станции негде приютиться — пакгаузы, бесконечные заборы. Только за железнодорожным полотном открытая степь, темнеют кусты лесной полосы. Нам туда надо. Возвращаемся к переезду, проезжаем вдоль лесной полосы и ставим палатку против платформы, у кустов.

Загородили вход машиной — так спокойнее спать у глухой станции. На платформе, окутанные мраком, сидят какие-то люди с чемоданами, вещевыми мешками. В близких посадках бродят смутные тени, слышен тихий разговор…

Вот молодой юношеский голос:

— Нет, сюда я больше не ездок. Наобещали — дадут машину, шофер я, а приехал — на тебе!.. иди саман месить. На черта он мне!

Отвечает рассудительный мужской голос:

— Вначале, хлопец, всегда так: тебя никто не знает, место новое, обстраивается, да и не сразу работу подберешь — тыщи приезжают. Теперь, пока не узнают человека, машину в совхозе не дадут. А то бывало приезжали только бы сорвать, подработать побольше — и гоняли машины на износ…

— Нет, не по мне такая жизнь, к чертям собачьим!

— Значит, в летуны определился?

— А что делать? Может, я и остался бы, жить негде…

— Жилье будет, ты же один. Ну, а вернешься, что ребятам скажешь, которые тебя с музыкой провожали?

Юношеский голос умолкает, видимо, об этом паренек не задумывался. Сгоряча приехал, сгоряча и уезжает. И вдруг он перешел на жаркий шепот:

— Понимаете… ехали сюда с дивчиной вместе, в пути встретились. Договорились: поженимся и жить будем в совхозе. А приехали — жилья нет и в зиму не сулят. А у совхозного механика комната на ферме. Ну, он Маришку и окрутил — ходил, ходил возле нее и своего добился. И девчонка хорошая, душевная. Все говорила: хочу жить своим углом, своей семьей, надоело скитаться по чужим дворам. Уходила к механику, со слезами прощалась. И механик-то уже в годах…

Юноша продолжает что-то говорить тихим шепотом, слов не разберешь.

— Ишь ты… поломалось счастье, — пробормотал мужчина. — Эх, жизнь, жизнь, хлопчик, — пуще книги. Только Маришка твоя слабоватая оказалась, не такую ищи…

Смолкли голоса. Лишь звенят сверчки, где-то шумит машина. И уже с другой стороны доносится иной разговор:

— Если как в прошлом году будет, зашибем!

— Каждое лето ездишь?

— Пятое.

— Главное, не загулять бы…

— Тут не загуляешь: в уборочную водки не сыщешь — сухой закон. Я завсегда прошусь на саман — самый крупный рубль. Меня уже знают, не впервой. Как приедем, сразу к прорабу: тары-бары, извиняюсь, мол, Савелий Макарыч, давненько «столичной» не кушали? Две посудинки для этого случая везу. Как домой еду. Магарыч ставить не забываю!

Этих не волнует ни жилье, ни питание, главное — деньги. У них все рассчитано, едут наверняка. Калымщик нюхом чует поживу за тысячу километров.

Напротив палатки, на полуосвещенных ступенях вокзальчика, еще одна пара, совсем еще юные. Рядом чемодан и рюкзак. Обнялись, смотрят друг другу в глаза не насмотрятся, шепчутся о чем-то, целуются. Ничего не замечают вокруг…

Привыкли глаза к темноте, всюду — в посадках, на платформе, на траве — люди, словно на фотопластинке проявляются, разные, непохожие друг на друга, и все ждут своего поезда. На маленькой степной станции останавливается несколько ночных поездов. Куда едут ночные пассажиры, что ищут и найдут в жизни?

Растянулись на кошмах не раздеваясь, чтобы не проспать. Заснули незаметно и крепко. Не слышали сирены тепловоза, суматохи посадок. Проснулись как от толчка — без десяти три. Привыкли в постоянных походах и экспедициях просыпаться без будильника, точно к задуманному часу.

Еще темно, хотя мелкие звезды уже гаснут на предрассветном небе. Часть неба закрыла черная туча, она поглотила луну и заслонила звезды. Казалось, что-то страшное наползает на мир. Станция опустела, люди разъехались. Осталась лишь наша палатка с уснувшей машиной. Вышли встречать поезд втроем. Федорыч замешкался — решил прибрать палатку. Засияли, как звезды, огни тепловоза. Подошел поезд из Москвы. Плывут мимо вагоны с притушенными огнями. Глубокая ночь — спят пассажиры дальнего следования.

— Вот она…

— Ленка!

На площадке высокая белокурая девушка в пенсне, в штормовке и спортивных брюках. В руках чемодан, рюкзак, сетка. Лицо изумленное, радостное — не ждала увидеть далеко-далеко от Москвы, на крошечной степной станции, в глухую ночь своего дядюшку.

Чемодан, рюкзак, авоська подхвачены нами на лету. Лена прыгает с площадки, мы принимаем ее.

— Ой, как же ты тут очутился?! Нет, в самом деле… ты ли это? Просто не верю глазам своим.

— Попалась, беглянка! — смеется Виктор Николаевич. Взявшись за руки, они шагают через рельсы.

— Куда меня ведешь?

— Смотри… наш стан.

Ленка в восторге от уютной палатки, «Москвича», прошедшего уж почти всю целину. Садится за руль, переключает скорости, сигналит. Федорыч суетится, расстилает походную клеенку, расставляет угощения. Раздобыть шампанского для торжественной встречи не удалось. Выставляем трехлитровую банку с персиковым компотом.

На близкой платформе появляются две девушки, они растерянно оглядывают пустые пути.

— Зина! Галка! — звонко, на всю станцию кричит Лена. Это ее любимые подруги. С Зиной мы уже познакомились два дня назад в Кушмурунском совхозе, она передала нам телеграмму. Подружки сонные, невыспавшиеся, растерянные. На станцию они приехали поздно вечером, после работы, наш лагерь в темноте не заметили, прилегли отдохнуть у знакомых и проспали.

Усаживаемся в палатке вокруг праздничной клеенки. Разливаем в походные кружки персиковый компот. Весело прошел ночной ужин. Три подружки участвовали в походе на Тургайскую целину. Рассказам не было конца. Лена поехала туда полевым поваром. На безлюдном Тургае это была нужная должность.

— Комитет комсомола выдвинул, — смеется Лена.

В белой блузке, в спортивных брюках и пенсне, она сейчас похожа на молодого ученого из экспедиции. И вдруг выясняется: девушка пишет записки — продолжение очерка, напечатанного в журнале «Смена».

Ей присылают письма читатели — самые разные люди. Парень из тюрьмы просит совета, студент из Магнитогорска предлагает выслать учебную литературу, журналистка из Кирова дает кучу наставлений, артист из Калинина интересуется, как целинники отдыхают, корреспондент «Советской Латвии» просит прислать очерк о жизни латышей на целине, юная трактористка рассказывает о своих переживаниях, а другая девушка сожалеет о том, что уехала с целины, и пишет, что хочет вернуться обратно. Письма идут и идут…

Лену тронуло, что люди откликнулись на первый ее очерк, и захотелось писать дальше. Поход на Тургайскую целину прибавил ярких впечатлений.

— Послушай, Ленка, — говорит Виктор Николаевич, — давай нам в книгу «Записки полевого повара», читали твой очерк — всем понравился. И вообще толк у тебя получается. Поезжай учиться в университет на отделение журналистики, окончишь, в газету иди, спецкором станешь, всю страну увидишь.

Лена задумывается.

— Видишь ли… во-первых, уборка на носу, люди очень нужны, не бросишь совхоз в такое время. Вот после уборки… если записки получатся, обещаю тебе…

Рассвело. Усадьба Кушмурунского совхоза в шестидесяти километрах от станции. Подругам пора на работу. Прощаемся с девушками. Федорыч увозит их с ветерком. Дорога асфальтовая, в совхозе они будут через полчаса. Опустела палатка. Только что звенели девичьи голоса, стало пусто, тихо в степи…

Лена исполнила свое обещание. Записки получились. После уборки и посевной, на следующий год, сдала экзамены в Московский университет и сейчас занимается на факультете журналистики. Летом вместе со студентами опять ездила на целину. Часть своих записок о людях Кушмурунской и Тургайской целины она передала нам в книгу. Это живые сцены жизни. Вот ее записки…

ТАК ВСЕ НАЧАЛОСЬ…

Передо мной дверь вагончика на полевом стане: узкая, со щелями и, наверное, скрипучая. Дверь в мою новую жизнь. Какая она будет, эта жизнь, что ждет меня там?

Дверь легко распахивается, и я вхожу в вагончик. Пыльный пол, нары в два этажа, сбоку железная печурка, а в окошке — степь до горизонта, без деревца, без кустика. Худенькая девушка у окна перестает что-то писать, а другая, с темными косами, бросает веник, идет мне навстречу и говорит спокойно, доброжелательно:

— Что-ж ты стала? Входи! А чемодан поставь. Тоже, наверное, из Москвы? Значит, теперь нас шестеро.

Обе в лыжных штанах, заправленных в сапоги, в пыльных телогрейках. Темнокосая девушка замечает мой взгляд и, как бы оправдываясь, говорит:

— После работы мы, потому и грязные. Приехали на обед.

С верхней полки неожиданно резко:

— Ну вот, еще одна!

Девушка, встретившая меня, говорит, как бы споря с этим восклицанием:

— Что ж тут такого? Это новенькая. На твое попечение, Анна, нам скоро ехать.

На пороге появляется еще одна обитательница вагончика — девушка с растрепанными кудряшками.

— Лида, Зоя, скорее: трактористы ждут. Анна, где мой платок? Как ты думаешь, может, мне сапоги резиновые надеть?

— Нет, Валя, в резиновых и не думай ехать, — говорит девушка с верхней полки, — ночью холодно. Ноги отморозишь. А платок бери мой: он теплее.

Девушки, уже не обращая на меня внимания, наспех одеваются, дверь за ними захлопывается, и мы остаемся вдвоем с Анной. Она смуглая, черты лица резкие: тонкие губы, нос с горбинкой. Пожалуй, Анна здесь самая старшая.

— Вот и уехали наши прицепщицы. А ты, наверное, и трактора-то вблизи не видала? — говорит она с усмешкой, — это только сначала интересно, а потом просто грязно и скучно.

Голос хрипловатый. Говорит она иронически.

— А ты почему осталась? — спрашиваю я. Мне хочется быть такой же независимой и такой же чуть-чуть иронической.

— Я труженик пера и бумаги. Помощник учетчика. А тракторы для меня не диковинка: насмотрелась на Алтае.

— Значит, на целине не впервые?

— Ну, целину-то я знаю хорошо! Приехала на Алтай после Братска.

— И в Братске была?

— И в Братске. Это вы только что из-под маминого крылышка сюда прилетели романтику искать.

Вот, оказывается, какая она, Анна! Не понравилась мне сначала, а ведь интересный человек, много уже повидала и, наверное, много сделала. Не то что я. Вскоре Анна ушла выписывать наряды. Стемнело. Заработал движок, вспыхнула лампочка под потолком.

Одна! Пустые нары, на полочке в углу никого не отражающее зеркало, на полу — кучка мусора и веник. За окошком степь. Скучная, голая земля до самого горизонта. В щель задувает ветер. Пожалуй, впервые я поняла, как тяжело оставаться одной. Вспомнилась Москва, наша фабрика. Там идет сейчас вторая смена: лампы дневного света, ровный гул машин, девчата-прядильщицы, мои подруги. За окнами фабрики — Москва, шумит вечерний город. А я сменяла Москву, работу на фабрике на эту степь, на полинялый от дождей вагончик, продуваемый ветрами. Грустно и холодно.

Вдруг скрипнула дверь. Появился парнишка: шапка-ушанка, слишком большая для него, в руке ведро.

— Замерзла, да? Я посмотрел в окно: ты сидишь, закуталась. Сейчас печку растоплю.

И вот в вагончике тепло, на нарах веселые блики огня, а Генка (так его зовут) рассказывает какую-то смешную историю. И ушанка сползает ему на лоб.

— А кем ты здесь работаешь?

— Тракторист я.

Тракторист! Вот уж не подумала бы: он кажется совсем мальчишкой. Дверь снова распахивается, пропускает ребят, шумную компанию. Это трактористы пришли на огонек. Забросали меня вопросами: откуда я приехала, надолго ли, где работала, какие фильмы идут в Москве. А я узнаю, что эти молодые ребята на целине тоже совсем недавно, приехали сюда из училища механизации. Украинцы, русские, литовцы, мордвины. Украинцев больше всего. Кто-то затягивает украинскую песню, ее подхватывают…

Вошла Анна.

— Ого, да у вас тут весело! А я думала, сидишь одна, скучаешь…

ЗВЕЗДЫ В СТЕПИ

Утром учетчик сказал мне:

— К Кузоваткину пойдешь, прицепщицей. Вон его трактор.

Тракторист копался в моторе. Когда он обернулся, я узнала Генку. Шапка сдвинута на затылок, на щеке мазут.

Посмотрел на меня, неповоротливую в непривычных мне ватнике и сапогах, вздохнул и, буркнув «садись», продолжал заводить трактор.

И вот мы на пашне. Трактор с прицепленным к нему плугом ползет по краю борозды. За ним стелется взрытая плугом земля. По сравнению с непаханным еще серым полем она кажется маслянисто-черной. Генка сидит за рычагами, и вид у него сосредоточенно серьезный, рабочий.

В тракторе трясет, шумно, разговаривать нельзя, кричишь в ухо. Плуг часто забивается землей и соломой. Тогда нужно останавливать трактор и чистить плуг. Это моя обязанность. Но Генка, посмотрев, как я беспомощно действую ломиком, отобрал его и больше не доверял мне даже эту работу. А просто подпрыгивать на сиденье рядом с Генкой и ничего не делать — скучно. Вдруг Генка кричит в ухо:

— Садись на мое место!

И началось обучение. Ревел мотор, я судорожно хваталась за рычаги, трактор кидался из стороны в сторону, позади оставалась какая-то невообразимая кривая. К концу дня я все же сделала кое-какие успехи: теперь уже не дергала порывисто рычаги, а спокойно и плавно отводила их на себя, и трактор шел по прямой. Правда, если я с гордостью оглядывалась на ровную полосу земли, трактор влезал на пахоту.

Вечер быстро перешел в ночь. Свет фар вырывает из темноты узкую полоску земли — борозду. А кругом — далекие огоньки тракторов, они движутся, степь живет. Генка, откинувшись на сиденье, уснул, я веду трактор самостоятельно, и мне нравится чувствовать себя ответственной за машину, ощущать дрожь плуга, отваливающего пласт за пластом.

Забился плуг, нужно остановить трактор. А как его останавливают? Будить Генку не хочется. Кажется, он нажимал ногой вот сюда, а рукой сбавлял газ. Так… Мотор фыркнул и умолк. Трактор стал темный и молчаливый. Заспанный Генка попробовал завести двигатель, потом вытащил из-под сиденья ключи и стал копаться в моторе, бурчит что-то под нос, а мотор не заводится.

На соседнем поле мелькают огоньки. Вдруг два огонька мигнули и направились к нам. И вот уже рядом с нами светят фарами два трактора, а у мотора возятся трактористы, приехавшие помочь.

Мотор снова работает, зажглись фары. Трактористы устроили перекур. Говорят о работе: о том, что у кого-то в тракторе буксует муфта, о коленвале, о пускачах, о типах двигателей — словом, о вещах, им близких, но мне непонятных. Я молча сижу в стороне, на куче соломы. А в темной вышине влажно поблескивают звезды.

ЗЕМЛЯНКА

Кончилась пахота, отшумела посевная. Остались позади ранние подъемы, когда воздух росист и не по-весеннему свеж, возвращения на стан под звездами. Во сне я вижу ярко-голубые сеялки с желтым зерном…

Теперь, казалось бы, и делать на стане нам уже нечего. Чумазые трактористы возились у машин, что-то исправляли, а мы разгуливали по стану в светлых платьях и выслушивали насмешливые замечания Сашки Кононенко, бригадного балагура и весельчака.

Однажды Андрей, наш бригадир, подвижной, небольшого роста человек, подошел к землянке — общежитию трактористов на стане, критически осмотрел это потрескавшееся саманное строение с отлетающими кусками глины и укоризненно покачал головой.

— Ходите вы здесь нарядные и того не замечаете, что потрескалась, облупилась землянка. А ведь в ней люди живут, ваши же товарищи. И решительно закончил:

— Нужно обмазать.

В тот же день мы взялись за работу: смывали побелку, отдирали лопатами куски прошлогодней глины, а когда землянка приобрела совсем страшный вид, вытерли со лбов пот, побросали лопаты и пошли обедать.

На следующее утро, в шароварах и низко надвинутых косынках, мы стояли у ободранной стенки, а Виктор Колодяжный, помощник бригадира, показывал нам основные «технические приемы». Сначала стенку нужно смочить водой, потом взять ком мокрой глины, смешанной с соломой, и с силой бросить на стенку — чтоб прилепился. Затем глина разглаживалась. Это, в общем-то, несложно. Но как тяжело тащить мокрую глину к землянке, кидать ее так, чтоб не отваливалась, как неприятно, когда вся ты мокрая от воды и заляпана глиной! Да и скучно все это, признаться. На тракторе совсем другое дело.

Наша Валя, Валька-малявка, как мы ее называем, берет маленький комочек глины, отходит подальше (как бы не испачкать кофточку и кокетливый завиток волос) и с размаху кидает глину. Иногда попадает в стенку, иногда мимо. Рядом работают Лида и Зоя. Одна плечистая, темнокосая, вторая — стройная, с серыми глазами. Это подруги с московской стройки, бывшие штукатуры. Лида молча, с силой, так, что брызги летят, кидает глину. Зоя ворчит:

— И что за работа! Здесь разве так, как на стройке? Глина с соломой — смех один!

Анна, та что из Братска, сначала подбадривала, говорила, что она уже мазала раньше и знает, как это делается. Но вскоре ушла. Иногда подходят к нам трактористы: улыбнутся, махнут рукой и отойдут. Сашка, конечно, не может обойтись без обидных шуток. Работать нам действительно не хочется. Разве для такого скучного дела ехали мы сюда из Москвы?

То мы не работаем из-за дождливой погоды, то, наоборот, слишком жарко, и мы лежим в тени недомазанной стенки, а то вдруг отправляемся в поля, за душистыми степными тюльпанами. Но когда увидели однажды, как на позднюю пахоту выезжают со стана тракторы, больше выдержать не смогли. Нашли в столовой Виктора Колодяжного и сказали, что копаться в глине больше не будем.

— Грязь, вода — мы можем простудиться, — торопливо говорит Валька-малявка, — да и толку от нашей работы не будет. Лучше пусть местные женщины из поселка обмажут: для них это дело привычное.

— Не умеем и не будем, — решительно заявляют Лида с Зоей.

— Тракторы пахать ушли, а мы здесь около землянки крутимся, — тихо говорит Зина.

Анна сказала, что она учетчик, и копаться в глине ей-то уже совершенно ни к чему. Когда мы, наконец, замолкли, Виктор произнес настоящую речь. Он говорил о маменькиных дочках и о трудовой дисциплине, о белоручках и нужных на целине заботливых женских руках. Он утверждал, что на стане не место таким, как мы. Мы молчали. Виктор принялся уговаривать, ругал, наконец, потеряв терпение, встал и ушел, хлопнув дверью так, что вздрогнули на столе пестрые головки тюльпанов.

Бригадир речей не произносил. Он негромко и строго сказал, что землянку нужно домазать. И снова мы со вздохами облачились в забрызганные глиной шаровары, надвинули пониже на лоб косынки. И снова — вода, глина, грязь…

Но теперь появилось и новое: мы разделились на две бригады и устроили соревнование «за качество обмазки». Работа уже не казалась такой неприятной. Подошел Сашка, посмотрел на обмазанную нами стенку и вместо очередной остроты сказал:

— А все-таки умеете вы работать, девчата.

Однажды мы возвращались на полевой стан. Издали увидели землянку, она резко выделялась белизной среди черноты распаханных полей. Приятно стало: наша землянка, в ней живут ребята-трактористы, товарищи наши…

ДЯДЯ ФЕДЯ

Комбайны сгрудились на пригорке у речки. Разбросанные во время работы по полям, сейчас они стояли все вместе несколькими рядами. Каждое утро к ним сходились комбайнеры. Они готовили машины к уборочной: заменяли износившиеся части новыми, исправляли поломки.

Июньским утром сюда приехали и мы с девчатами. Механик подвел нас с Анной к одному из комбайнов.

— Будете работать здесь. Дядя Федя, ты где?

— Тут я, — послышался голос из-под комбайна.

— Девчат привел, помогать тебе будут. Да вылези ты, покажись, пусть хоть посмотрят, какой ты есть.

Из-под комбайна показалась голова. Немолодой уже человек, лицо спокойное, веселые темные глаза.

— Подождите, скоро освобожусь, — сказал дядя Федя и опять скрылся под комбайном.

Мы с Анной уселись на травке. Девчата уже работают: Зина протирает какие-то железки, Зоя с Лидой ковыряются в деталях. Прошла мимо Валька-малявка, тащит что-то тяжелое. Шелковая кофточка, кудряшки и ржавая железина в руках. Все заняты делом. Наконец дядя Федя вылез из-под комбайна, улыбнулся, сказал:

— Возьмите ключ на двадцать два, открутите гайки на крышке мотора.

И снова начал возиться с какими-то деталями. А что это за ключ — на двадцать два? В какую сторону крутить гайки? Да и не отвернешь их: ржавые, никак не крутятся. Старались мы изо всех сил, вдвоем нажимали на ключ, пыхтели, потели, но гайки в конце концов отвернули. Потом промывали мотор, опять откручивали и закручивали гайки. К концу дня болели руки.

На следующее утро я снова подходила к комбайну дяди Феди. Анна не пришла: у нее заболела рука. А я опять крутила, чистила, била молотком по пальцам. Разговаривал дядя Федя мало: бросит одно-два слова, покажет, что делать, и снова замолчит. Только посвистывает. Это у него здорово получалось, прямо художественно — весь день насвистывает разные мелодии. Скоро я стала разбираться в правой и левой резьбе, научилась выбирать ключи по одному их виду и уже не ударяла по пальцам молотком.

В обеденный перерыв все девчата собирались у речки. Перекусив, мы купались — дни стояли жаркие. На том берегу зеленели поля. Пшеница начала уже колоситься, мы подсчитывали, сколько осталось до уборочной. Работала я одна, Анна больше не приходила. Рука у нее уже не болела, но что-то случилось с ногой, а потом еще какая-то причина нашлась.

Дядя Федя ремонтировал машину быстро и красиво. Возится с каким-нибудь приспособлением, отрывисто бросает: отвертку, ключ на девятнадцать, гайку, шуруп… Так хирург на операции требует у сестры инструмент.

И вот наша работа кончена. Дядя Федя насвистывает бодрый марш, взбирается на мостик, где я прибиваю тент, рапортует:

— Комбайн к выходу в поле готов!

В глазах веселые искорки. И вообще настроение у дяди Феди сегодня приподнятое.

— Понимаешь ты, что мы новую машину сделали? А это же здорово: самим создать новую машину! Понимаешь?

— Значит, теперь все, кончилась наша работа?

— Свой-то комбайн мы закончили, но ведь другие еще ремонтируют, надо им помочь.

И мы помогаем. Идем на комбайн к Ивану Лыннику. Он шумливый, веселый и разговорчивый. Дядя Федя молча орудует инструментами, а Лынник все шутит, смеется, всегда рассказывает что-нибудь забавное. Чем-то напоминает Сашку Кононенко. Да, ребят наших мы часто вспоминаем. Живем ведь теперь на ферме, с полевым станом пришлось расстаться до уборочной. А ребята остались там — ремонтируют тракторы. Но мы навещали их, приезжали по воскресеньям на стан. Привозили почту: газеты, письма. Садились на скамейку около землянки, разговаривали, пели песни. Сашка играл на баяне. Это было здорово: сидеть среди степей, под вечерним сиреневым небом и петь — всем вместе, нашей бригадой. А когда становилось совсем темно, мы устраивались в землянке и читали. Любили ребята, когда мы читали вслух. Грубоватые, подчас резкие на язык, парни менялись, становились какими-то другими. Сашка Кононенко притих, слушает внимательно, чуть приоткрыв рот, даже не узнать нашего насмешника. Вот Иван Лобода, долговязый и нескладный, поблескивают его застенчивые голубые глаза. А там, в углу, трое наших латышей. Как всегда, вместе — Виктор, Вилиус, Антон…

И долго мы еще сидим: читаем, разговариваем. А утром — снова на работу, снова дядя Федя, Лынник, комбайны…

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

На полях ночь. Заглядывает в окошко месяц. Уставшие за день, мы лежим на нарах, но сон почему-то не приходит. На нижней полке ворочается Валя:

— Ох, и устала я, девчонки!

— Устала, так спи, а другим не мешай! — обрывает ее Анна.

Становится тихо. Да, устаем мы здорово: уборочная! С зари до зари на поле. Вале, самой слабой из нас, приходится трудней всех, Сначала ребята смеялись:

— Ну какой из нее штурвальный! Ее к штурвалу привязывать надо, чтоб ветер не сдул.

Теперь не смеются. Валя весь день стоит у штурвала, вместе с комбайнером лазит под комбайном, когда что-нибудь ломается, а вернувшись на стан, несмотря на усталость, лихо отплясывает на мостике комбайна.

— А знаете, девчата, — опять говорит Валя, — сижу я сегодня в столовой…

— И что ты не угомонишься никак! — сердится Анна.

— Да ладно, слушай. Сижу я в столовой, а ребята, как всегда, о работе разговаривают: у кого какой комбайн, что ломается. Ну и я начала про свой говорить, про вал, который ломался у нас уже два раза. Думаю, смеяться начнут, скажут: «Девчонка, а туда же!» Но они все сидят и слушают, соглашаются. Помните, первое время: начнут они про работу говорить, а нам скучно, не понимаем ничего. А теперь и нас слушают. Хорошо ведь, правда?

— Чудная ты, Валька, — Анна зевнула. — То сама говорила, что надоела тебе эта пыль и комбайн надоел, а теперь вот радуешься неизвестно чему.

— Ты не понимаешь. Я тому радуюсь, что мы здесь теперь свои, а не чужие, как раньше. А пыль и грязь мне действительно не нравятся. Но ведь немного уже осталось, скоро кончится уборочная, и домой.

Сверху тихий Зинин голос:

— Ты что же, уезжать собралась?

Валя молчит. Я знаю, что сама Зина приехала сюда надолго. Она работала в Москве секретарем в Министерстве сельского хозяйства РСФСР. Училась в вечерней школе. А перед тем как уехать на целину, поступила в заочный сельскохозяйственный институт. В подмосковном поселке осталась у нее мама. В Москве Зина дружила с пожилой женщиной, старым членом партии, участницей гражданской войны. Теперь старая коммунистка пишет ей хорошие, теплые письма…

Валя вдруг опять:

— Не век же мне здесь оставаться! Конечно уеду. Поработала — и хватит.

— Значит, только на экскурсию поехала, посмотреть и обратно, так, что ли?

— Почему на экскурсию? Я же работала! И совсем не обязательно осесть на одном месте и не двигаться никуда. Вот Анна. Она много поездила. И в каких местах была: на Алтае, в Братске!

— Уж меня ты оставь в покое: для положительных примеров не гожусь.

— А ты и в самом деле не такой уж положительный пример. — Зина старается говорить не очень резко. — Вот была ты в Братске. А ведь Братск не построен еще, работы там много, почему же уехала оттуда? И с Алтая тоже уехала. Почему? Ищешь, где полегче?

— Если бы легкой жизни искала, сюда бы не приехала, в Москву вернулась. И вообще, что ты ко мне привязалась? Тоже мне, идейная!

— Хватит вам, девчата, перестаньте! А ты, Зина, на нее не обижайся: не в духе она сегодня, устала, наверное. Давайте-ка лучше спать.

Но долго еще не спят, ворочаясь на нарах, девчата. А на полях ночь. И месяц заглядывает в окошко вагончика.

«САМА РАЗБЕРУСЬ»

Когда мы приехали в совхоз, степь, черная распаханная земля, показалась нам голой и скучной. Потом зазеленела всходами: взошла посеянная нами пшеница. Потом из зеленой степь стала желтой, в золотистых волнах.

А теперь степь вся в снегу. Белое поле сливается у горизонта со светлым зимним небом, и не различишь, где кончается степь и начинается небо. Иногда поднимается ветер, гонит снег, но настоящих буранов еще не было. Мы расстались с полевым станом, с нашим красным вагончиком и живем теперь в поселке второго отделения, в трех километрах от центральной усадьбы совхоза.

С Зиной поместились в общежитии — белом домике на краю села. Анна устроилась на квартиру к знакомой доярке. («Хватит с меня этой романтики, хочу пожить в нормальных человеческих условиях», — сказала она). А Валя, наша Валька-малявка, уехала. В Москву.

Анну мы видим редко, целыми днями она сидит дома, даже в клуб ее не вытащишь. Мы с Зиной работаем на зерноскладе, сортируем зерно для посева весной. Там пыльно, шумно, работа однообразная и утомительная. Но это все-таки работа: сидеть ничего не делая, гораздо хуже. Сегодня у нас выходной. Зина осталась дома, а я решила пойти на центральную, отнести в библиотеку книги. Вытащила с собой Анну.

Шагаем с ней по дороге. Снег, плотный, прибитый сильными ветрами, поскрипывает под ногами. Анна, обычно малоразговорчивая, говорит не переставая. Как человек, которому после долгого молчания нужно выговориться. Говорит о самых различных вещах: о письме, которое недавно получила от Вали, о старых кинокартинах, которые привозят в клуб, о буранах, которыми нас пугали и которых еще нет, об интересной книжке, которую она сейчас читает, и о том, что теперь ей не приходится каждый день просыпаться чуть свет, чтобы идти на работу.

— А в самом деле, Анна, почему ты не работаешь?

— Зачем мне? Денег летом заработала, на зиму хватит, можно и отдохнуть.

— Но это же тоска — сидеть дома одной!

— Мне и одной не скучно. Читаю, занимаюсь хозяйством. Это ведь тоже интересно — деревенское хозяйство: свиньи, коровы, куры…

Говорит, как всегда, весело, но как-то не веришь этой бодрости. Некоторое время идем молча. Поскрипывает снег. У меня возникает вдруг острое чувство неприязни к ней, хочется сказать что-нибудь злое, и я резко говорю:

— И почему ты не уехала с Валей?

— Почему? — переспрашивает она тихо и как-то растерянно. — Понимаешь, я и сама не знаю. Мне кажется, ты только не смейся, мне кажется, я буду скучать по совхозу, если уеду. Удивляешься, что так говорю? Конечно, вы ведь привыкли, что я всегда бодрая, что мне все нипочем, а что у меня внутри делается, вы знаете?

— Но ты же сама…

— Погоди, не перебивай. Ты думаешь, мне это так легко: захотела — приехала, захотела — уехала? Ну, а я, может, тоже привыкла жить в вагончике, и чтоб утром будил гул тракторов, а днем эти поля обмерять. И к ветру этому я привыкла, и к солнцу. Но только уеду я, наверное. Чужая я какая-то среди вас. Не знаю, не знаю, что делать. Подожди, не говори ничего. Знаю, что ты скажешь. Чтобы я переходила к вам в общежитие, чтобы мы вместе жили и ходили по утрам на работу. А вечером в клуб — смотреть, как трудится Иван Бровкин на благоустроенной целине. Но ты не говори сейчас ничего. Сама я разберусь, что мне делать…

ХОРОШО, КОГДА ВМЕСТЕ!

Вечером в воскресенье по телефону меня вызвала Москва. Мамин голос, приглушенный расстоянием, такой далекий, и так странно слышать его здесь, в маленьком деревянном домике переговорного пункта с большой вывеской «Почта». Времени мало, а мама говорит о каких-то теплых носках и о том, чтобы я не простужалась, и еще о чем-то, не важном, не главном. И когда бесстрастный голос произнес: «Ваше время истекает», мы сразу заторопились, начали говорить, перебивая друг друга, ведь так много еще нужно сказать.

А потом я стояла на шоссе и ждала попутную машину. Мама, наверное, уже дома — он у нас ведь совсем рядом с почтой. А я стою на пустом шоссе… От райцентра до нашего «Кушмурунского» километров сорок. Машин все нет.

Уже совсем стемнело. Ветер и снег. Снег густой. Ветер гонит хлопья по шоссе, наметает сугробы у обочин. За белесой пеленой ничего не видно. Вот это, наверное, и есть буран. Я никогда не видела буранов. Еще весной нас пугали казахстанскими зимами: «Вот подождите, наступит зима, задуют бураны…» Вот и задул. А я одна в темной степи. Но ничего особенного, просто снег и ветер. Плохо только, что не видно машин.

Шума мотора не слышно, из-за снега не видно и фар — машину я заметила только тогда, когда она почти поравнялась со мной. Поднимаю руку. Здесь, на степных трассах, машины всегда останавливаются, если поднимешь руку.

— Тебе куда?

Из кабины высовывается дядька о темными усами.

— В «Кушмурунский»? А я только до «Ленинского». Да ты садись, от «Ленинского» до вашей центральной близко, километров шесть. Дойдешь по грейдеру.

В кабине тепло. Усатый шофер, сначала молчаливый, скоро разговорился.

— Что ж ты в такой буран отправилась? Не здешняя, наверное? Приехала-то откуда?

Я отвечаю, что теперь здешняя, приехала еще весной, работала в поле, а теперь сортирую зерно.

— Из Москвы, значит? А чего ж ты здесь хорошего нашла? Какой интерес в грязи да в пыли работать? Дурные вы, девчата. Вот и к нам в совхоз приехали. Тоже москвички. А что они здесь видят? Ни тебе концертов, ни театров, в кино тоже не очень-то пойдешь или на танцы. Скучно…

Мне уже приходилось слушать такие соболезнования. «И как вы здесь живете? Глушь, степь, пыль». А я получила вчера письмо от нашей Вали. «Живу в городе, — пишет она. — Здесь кино, театры, концерты. Разве сравнишь с совхозом? А меня опять тянет к вам, туда, где нет ничего этого. И не знаю, почему это так. Может, потому, что там жили все вместе, бригада у нас была такая дружная».

Все вместе — вот, наверное, в чем дело. Это очень важно, когда все вместе. А танцы и кино — это, конечно же, не главное. Почему же говорят, что загубим мы здесь жизнь свою молодую без развлечений? Вот и этот шофер…

И вдруг усатый дядька горячо начинает говорить о том, что нужны, очень нужны целине люди, чтоб приезжали сюда, обживались, оставались бы здесь насовсем.

— Глушь… А ведь от кого зависит, чтобы степь наша глушью не была. Люди здесь нужны. На тракторе, на комбайне работать — тут нам и своего народу хватит. А вот, например, в нашем совхозе больницу построили. Замечательная получилась больница. А врачи? Нет ни единого, даже заведующая — фельдшер. Театров нет! Так ведь и это от людей зависит. Был я в вашем «Кушмурунском», смотрел, какой Дом культуры на центральной усадьбе вырос. Туда бы человека знающего — был бы и у нас театр. Да что говорить. Приезжают такие вот, городские. Покрутилась, повертелась, фыркнула «скучно» и назад — в город.

У шоссе — столбик с табличкой. Это уже «Ленинский». Значит, шоферу сюда.

— Мне вылезать.

— Сиди. Куда в такой буран пойдешь? Подкину тебя до твоего «Кушмурунского».

Вот и опять я не одна в степи, ощущаю теплую руку целинного братства. Наша центральная. Тут уж я почти дома. Почти, но не совсем. Живу-то я не на центральной, а на втором отделении, в трех километрах отсюда. Идти нужно степью. Дорогу замело, а огоньков нашей фермы, обычно так хорошо видных, не различишь за пеленой снега. И ветер сбивает с ног. Приходится идти наугад. Наконец я вышла к поселку. Вот и общежитие. Свет в нашей комнате потушен. Зина уже спит. На столе заботливо оставлена еда. Кружка с молоком прикрыта запиской: «Ужинай! Мы с Анной были сегодня в клубе на репетиции — подготовка к концерту».

В комнате тепло, тихо. И пусть за окном снег, ветер, буран…

ГАЛКА

Наступила моя вторая весна на целине.

Приближалась посевная. Бригада переехала на стан, но пахать еще не начинали — не подсохла земля. Трактористы томились без работы, слонялись по стану, в который раз осматривали свои тракторы. Ярко светило весеннее солнце, и от земли, темной, набухшей, поднимался пар. Этой весной я хотела поработать в поле, но бригадир сказал:

— Нужно идти на кухню, поварихи у нас нет. Поработай пока одна, потом, может, найдем тебе помощницу.

И вместо работы на машине, на вольном ветру, стала я чистить картошку, варить борщ по-казахски, мыть посуду. Это казалось скучным, неинтересным, и работала я спустя рукава, лишь бы отделаться. А тут еще Анна поссорилась с Виктором, помощником бригадира. Они и раньше-то не ладили. Виктор раздражал Анну своей резкостью, злыми насмешками над москвичками, неведомо зачем приехавшими на целину. И наконец, история с нарядами. Виктор попросил Анну выписать нескольким трактористам наряды за ремонт сеялок, которого они в действительности не делали. Анна выписать наряды категорически отказалась.

— Приписывать не собираюсь, — сказала она.

— Но ты пойми, ребята не виноваты, что сидят сейчас без работы. И это не преступление, если ты выпишешь им лишний нарядик.

Анна накричала на Виктора, под конец он тоже распалился, и закончилось это тем, что Анна заявила:

— Работать с тобой в одной бригаде не буду.

— Скатертью дорожка! — крикнул Виктор и, хлопнув дверью, ушел.

Мы говорили Анне, что Виктор не прав, что он и сам это поймет, когда одумается, уговаривали ее не уходить из бригады, но она ничего не захотела слушать и на следующий день уехала. Зина провожала ее до центральной. И с той же машиной, на которой Зина вернулась на стан, приехала в бригаду новенькая — Галка.

— Будет у тебя на кухне работать, — сказала Зина.

Я открыла дверь. У землянки, греясь на весеннем солнышке, сидели трактористы. Перед ними стояла тоненькая девушка в резиновых сапожках и клетчатом теплом платке. Она что-то сказала им, должно быть, веселое, потому что ребята вдруг засмеялись, и подбежала к кухне. Дружелюбно посмотрела на меня:

— Тут мэни и робыть? А ты мое начальство. Да?

И тут же сообщила, что приехала она с Полтавщины — «цылыну захотилось побачить», что зовут ее Ганной, «а дома Галькой звалы», что по-русски говорит она еще не очень хорошо, но научится.

— А що ты варыш? Борщ? Так який же цэ борщ — без бурякив! — Свеклы у меня не было, за ней нужно ехать на склад. Галка выглянула из кухни: к машине направлялся помощник бригадира.

— Витю! Ви-ить! А ну, йды сюды.

Виктор подошел, хмуро спросил:

— Чего кричишь?

— Ты в совхоз? Як будешь назад ихать, заберы буряки. Да не беры, яки попадуться, а выбырай наигарнийши.

— Смотри ты, еще приказывает.

— Як цэ накузую? То ж не для мэнэ, а для брыгады. Зараз я тоби торбу дам, куды буряки класты.

И вручив удивленному Виктору мешок, сказала:

— А теперь йды. Чого тут стоишь в грязний одэжи? Кухня, не положено. — И закрыла за грозным помощником бригадира дверь.

Вечером, после ужина, я вошла в наш вагончик. Анны теперь с нами не было. Мы привыкли к ней — несмотря на свои странности, она была хорошей подругой. Так нелепо ушла она из бригады. В этой истории с нарядами она была права. Но не уходить же из-за этого! Такая ребяческая выходка: «Уйду назло ему». А теперь вместо Анны появился новый и, кажется, тоже интересный человек.

В вагончике никого не было: Галя мыла на кухне посуду, Зина занималась в конторке своими расчетами (теперь она стала учетчиком). На той полке, где раньше спала Анна, теперь обосновалась Галка. На окне появилась занавеска с украинской вышивкой, на полке клетчатый платок, а у печки ее маленькие резиновые сапожки. Посмотрела я на все это, новое в нашем вагончике, и почему-то опять подумала об Анне. Где-то она теперь? Как сложится ее жизнь на новом месте? Наверное, так же нелегко.

Галка… Она сразу вошла в жизнь бригады, быстро сдружилась с ребятами. Заставила кого-то из трактористов притащить кусок ржавого рельса и повесить около кухни. «Щоб уси чулы, що обидать пора», — сказала она.

Дверь вагончика скрипнула. Вошел Сашка, бригадный баянист и весельчак. Недавно он, непонятно зачем, отрастил себе усы, и на его веселом мальчишеском лице выглядели они довольно нелепо. Сашка частенько заходил ко мне за книгами вместе с другом — Иваном Лободой, молчаливым застенчивым парнем. Но на этот раз он был один.

— А Галина твоя где? — спросил он.

— Ось я, тут, — Галка неожиданно появилась в вагончике, — а це ты, усатый!

— Дались тебе мои усы!

— Та ни, воны справди дуже гарни. А як доглядать за ними трэба?

— Лекцию на тему «Выращивание усов в целинных условиях» прочитаю в другой раз. Чего ты тут просила перетащить?

— Флягу с молоком в погреб трэба поставить. Ходим, я тоби покажу.

Они уходят. Хлопает дверь, вздрагивает на окне занавеска с украинской вышивкой. До меня доносится веселый Сашкин голос, Галкин смех, потом все стихает. Сашка и Галка… Как сложатся отношения нашей новой поварихи с этим разбитным, насмешливым парнем?

А Галке, кажется, по душе ее новая должность. Но, по-моему, в работе на кухне нет ничего интересного. Конечно, я не буду, как Анна, уходить из бригады только потому, что меня заставляют заниматься тем, что мне не нравится. Но как хочется в степь, на трактор, туда, где делаются настоящие дела!

ДОРОГА

Разминая гусеницами грязь, тракторы двигались вперед длинной рокочущей колонной. Воздух, свежий от недавно пролившегося дождя, сотрясался от гула моторов, лязга гусениц. Колонну тракторов обгоняли автомашины, но в топких местах они буксовали и тогда дожидались, когда подойдут тягачи, чтобы вытянуть их из грязи.

Мы приехали в Тургай, а точнее, в Бюйректал, который находился в двухстах километрах от нашего совхоза и где начинали поднимать новую целину. Уехали мы после окончания посевной, в командировку. Слово это я произносила с гордостью, потому что в командировку отправлялась впервые. В нашей бригаде было двадцать трактористов совхоза, бригадир, агроном, Зина, Галка и я. Зина была учетчиком, мы с Галкой — повара.

Остались позади беготня и хлопоты, накладные, получение продуктов, суета и неразбериха сборов, и вот я сижу в кабине машины-водовоза (на цистерне голубыми буквами написано «Молоко») и еду навстречу тому новому, что ждет меня в дальних степях.

Вдруг машина с разгона влетает в небольшую ложбинку с мутной водой, судорожно дергается, рычит, пытаясь выкарабкаться, мотор всхлипывает и умолкает. Шофер Федя изнеможенно откидывается на спинку сиденья, всем своим видом выражая покорность судьбе. Нарастает рокот. Это приближаются тракторы.

— Сейчас вытянут, — успокаивающе говорит Федя и закуривает папиросу.

Открываю дверцу. Тракторы уже близко. Первый, наверное, Сашкин. Это у него к выхлопной привязан целый букет зеленых веток. Так и есть — он. Тракторы гуськом сползают с пригорка. Сашка разворачивает свой тягач, подгоняет к краю ложбинки, вылезает из кабины. Грохочущая колонна проходит мимо.

— Трос есть? — кричит он.

— К цистерне привязан, отвяжи, — спокойно отвечает Федя, продолжая курить.

Выскакиваю из кабины, помогаю Сашке снять трос. Цепляем его за крюк, сажусь в кабину трактора, Сашка включает скорость… Потом трактор и машина стоят рядом на пригорке, Федя вылез из кабины, сокрушенно оглядывает белую цистерну, заляпанную грязью, а Сашка вытирает ветошью руки и, улыбаясь, говорит:

— Что, Федя, проветриться решил? Нас сопроводишь и в совхоз вернешься?

— Зачем в совхоз? Я теперь к вашей бригаде прикреплен — обслуживающий.

— Тогда будем считать, что нам крупно повезло. С таким обслуживающим! Ну, я поехал.

Мы с Федей немного задержались у машины. А когда догнали трактор, украшенный пучком зеленых веток, то увидели в кабине Сашку, растягивающего мехи баяна. Время от времени он трогает рычаги и снова продолжает играть. Удивительно: неужели в таком шуме он что-нибудь слышит! А впереди дорога, дорога бесконечная в бесконечной степи…

На ночь остановились у небольшой речушки. Утомительный путь, душные кабины тракторов, пыль, солнце, слепящее глаза, — все это осталось позади. Смолк грохот моторов, и голоса стали отчетливо слышны в прохладном вечернем воздухе. Стало темным и далеким небо. Где-то высоко зажглись звезды, отразились в реке. Трактористы сидят на траве, ожидая ужина, и негромко переговариваются.

В стороне у костра возится Галка. Над костром висит ведро на перекладине, и она пробует прутиком готова ли картошка. Мы с Зиной «накрываем на стол» — расставляем на траве миски, нарезаем хлеб. Под горой слышатся голоса ребят — они умываются. Можно различить веселый голос Сашки. К машине, на подножке которой со скучающим видом сидит Федя, подходит Лозиков, наш бригадир. Ему лет тридцать, он приземист, с обветренным лицом, кепка низко надвинута на лоб. Говорит громко, голос у него густой, басовитый:

— Что зажурился, Федя? Проголодался, видно? Эй, поварята, ужин скоро?

От реки с полотенцем на плече поднимается Сашка. Подходит к костру, улыбаясь, говорит что-то Гале. Отсюда мне не слышно, но я вижу, как Галя смеется. Сашка подхватывает полотенцем ведро, снимает с перекладины…

Поужинав, сидим у костра. Он уже догорает, стреляя искорками в темноту. Сверху с любопытством поглядывает месяц. Но он такой тоненький и слабый, что света от него почти нет. Трактористы слушают, что рассказывает Лозиков.

— А в войну, братцы, был я заводчиком.

— Заводчиком? Как это?

— Вот слушайте. В колхозе нашем тогда одни бабы остались, мужья-то все на фронт ушли. В бригаде у нас было три трактора. А мужчин — ни одного. Я мальчишкой еще был, лет пятнадцати. На тракторе никогда не работал, но заводить умел. Ну и стал при бабах заводчиком. Заведу им машины, уедут они пахать, глядь, а какая-нибудь бежит: «Заглох, Ваня, трактор, ты уж заведи!» Так и работали.

— А на целину как попал?

— Как попал? Просто. В поезд сел и прикатил. Потом и Мария с ребятишками приехала. Я ведь женился в колхозе своем, семьей обзавелся. Работал трактористом. А стали целину поднимать, решил и я поехать. Думал, подработаю немного и домой вернусь. Но не смог уехать. Все-таки совхоз сам строил, привык, обжился.

Из темноты вышел Митя с охапкой веток, бросил их в огонь. Пламя осветило его. Худощавый, со светлыми волосами. Митя — агроном. Совсем еще молодой агроном. Задумчиво говорит:

— Сидим мы здесь сейчас, среди ночи, среди степей. И ничего вокруг, только мы да степь. Далеко же нас занесло…

Лозиков насмешливо фыркает:

— Занесло! Это перекати-поле ветром по степи носит. Что ж, и тебя так? А на целине ты давно?

— С этой весны. Техникум закончил и приехал.

— Только что кончил? Эх, горе горькое, что ж я с тобой делать буду?

— Но вы же не знаете меня совсем! А я еще до армии у нас в колхозе… — Митя резко поднимается, вздрагивает на лбу светлая прядка.

— Да ладно, не кипятись. Сядь.

Сашкин голос:

— А мне нравится, когда новые места. И новые люди. Ездить везде интересно. Я вот и в Тургай потому отправился.

Иван Лобода неожиданно предлагает:

— Сыграй, Саша, что-нибудь…

Сашка достает баян. Тихо, будто издалека, звучит мелодия, все громче, громче, задумчиво-печальная. Саша склонился над баяном, лицо его непривычно серьезно и красиво. Галя смотрит на пальцы, перебирающие клавиши. Поет баян, слушают его примолкшие трактористы. Кругом ночь, степь.

Сашка поднимает голову, видит Галины глаза, улыбается:

— Что загрустила? Споем?

Оглянется каждый прохожий,

Увидя твой взгляд озорной…

Мы подхватываем:

Дорога, дорога

Нас в дальние дали зовет.

Быть может, до счастья осталось немного,

Быть может, один поворот…

СЕГОДНЯ НАЧИНАЕМ

В брезенте дырка. Как раз над моей головой. Утром, просыпаясь, смотрю в это отверстие. Если небо на востоке начинает краснеть, пора вставать. Сегодня моя очередь готовить завтрак. Осторожно, чтобы не разбудить Зину и Галю, выбираюсь из палатки. Начинаю растапливать печку.

Палатки рассыпались по краю оврага. Внизу, под бугром, течет речушка. На том берегу — юрта, белый войлочный шатер. В ней живет казах с женой и взрослым сыном. Мужчины пасут совхозных овец, женщина занимается хозяйством. Тихими вечерами мы иногда слышим, как она поет. Протяжные, грустные песни.

Обосновались мы здесь несколько дней назад. Выстроились в ряд тракторы, расправили свои острые плечи палатки — полевой стан готов. С центральной усадьбы только что родившегося Бюйректальского совхоза приехал на стан агроном. С Митей и Зиной он разметил клетки — поля, которые нужно вспахать. И вот сегодня начинаем. Завтрак готов. Из палатки высовывается встрепанная Сашкина голова, потом и он сам выбирается наружу.

— Доброе утро, — говорит он мне. — Дай-ка кружку. Сейчас побрызгаю ребят, заспались что-то.

Доносятся крики, шум борьбы, пролетает мимо Сашка, за ним ребята. Бегут к реке. Завтракают торопливо и шумно. «Сегодня начинаем» — это тема всех разговоров. Кое-кто возится у тракторов. Кажется, все в порядке, но проверить не мешает. Эх, как бы я хотела сесть сегодня на трактор, за рычаги, заглубить плуг в эту, никем не паханную землю!

К столу подходит Лозиков, вытирает замасленные руки.

— Налей-ка мне. Ну, орлы, готовы? Еще раз предупреждаю: про третью скорость забудьте. Пахать надо на первой, иногда на второй. Сами понимаете — целина, земля непаханая, трудная. Нагрузки большие — муфту спалить недолго.

Галка, хмурая, невыспавшаяся, подает бригадиру миску с кашей. Лозиков внимательно смотрит на нее.

— Что это ты сонная такая? Наверно, музыку до утра слушала?

— Яку музыку?

— Да, говорят, Сашка всю ночь на баяне играл. У реки. Смотри мне: заснет тракторист за рычагами — тебе отвечать придется.

Лозиков смеется, а Галка хватает грязные миски и несется к воде. Из палатки, потягиваясь, вылезает Федя. Он только что проснулся.

— А куда спешить? — невозмутимо спрашивает он возмущенного Митю.

Митя объясняет, что нужно на клетку замерить пахоту, называет Федю ленивейшим из шоферов. Но Федю не проймешь. Он всегда невозмутим и к работе относится как к неизбежной и скучной необходимости.

— Пахоту замерять? — переспрашивает он. — Так пахоты ж еще нет — не вспахали. Вспашут, и поедем. Машина у меня в порядке, волноваться незачем.

Трактористы заводят машины. Взревел один мотор, другой, третий…

Сегодня начинаем!

ТРАКТОРИСТЫ

Жарко. Солнце накалило землю, высушило траву. И небо какое-то белесое, выцветшее. В такую жару у горячей печки не очень-то приятно. Когда становится совсем невмоготу, бегу к речушке, окунаюсь в ее теплую воду. Сабира (так зовут казашку) на другом берегу тоже возится с обедом. Как-то мы разговорились, и она рассказала мне о своей жизни.

Жила она раньше в большом ауле. Когда Советская власть пришла в Казахстан, Сабире было пятнадцать лет. Отец Сабиры, у которого раньше было большое стадо овец, стал работать колхозным чабаном и никак не мог смириться со своим новым положением. Сабиру он из дому никуда не пускал, она вела все хозяйство (мать умерла вскоре после ее рождения). И жених был у Сабиры, совхозный кладовщик. Он ей не нравился: приходил, пил с отцом кумыс, смотрел на нее бараньими, навыкате, глазами.

А потом она встретила Сагида — молодого казаха из соседнего аула, приехал к своим родичам погостить. Понравились они друг другу. Через несколько дней Сагид пришел к отцу Сабиры. Старик сказал, что у Сабиры есть жених, пригласил гостя на свадьбу: «На той неделе будет сабантуй, приходи».

Сабира никогда раньше не противоречила отцу. Но она полюбила. И когда вечером Сагид подошел к ее окну, вышла к нему. Сагид посадил ее на коня, позади себя. По казахскому обычаю, девушка, если она провела ночь в доме юноши, становится его женой. Отец был старым человеком — он чтил обычаи. Сабира стала женой Сагида. С тех пор они всегда вместе. И в Тургай вместе приехали. Когда Сагид узнал, что новому совхозу нужен чабан, он пришел домой и сказал жене: «Собирайся». И вот они здесь, среди степей, в юрте. Сын, Габид, приехал на лето на каникулы (он учится в Кустанае) и помогает отцу.

Отсюда мне видно, как Сабира помешивает что-то над огнем.

У нас на стане пусто. Девчата в поле: Галя повезла трактористам обед, Зина замеряет пахоту. Митя и Лозиков уехали в совхоз. На стане нас только двое: я и Иван Лобода. Иван сидит в тени, под парусиновым навесом и неумело чистит картошку. У него болит нога, на тракторе он работать сейчас не может и потому находится «при кухне». Дело у него идет медленно. Беру второй нож и подсаживаюсь к нему.

— Жара… — изнеможенно говорит Иван, — и как там ребята на тракторах маются?

Молчим, только вода всплескивает в кастрюле, когда летит туда вычищенная картофелина. Неожиданно Иван спрашивает:

— Скажи, ведь Зина москвичка?

— Да. А что?

— Нет, ничего. Просто я подумал: хорошо, что она на целину приехала.

Иван задумчиво чистит картошку. Думает, видно, о Зине. Последнее время в нашей палатке стали появляться скромные букетики неярких степных цветов. Однажды я видела, как Иван протягивал такой букет Зине. Но… Она с нетерпением ждет почтового конверта со штемпелем «солдатское».

В облаке пыли приближается машина. Федя подъезжает вплотную к нашему навесу и резко тормозит. Из кабины выскакивает Зина. Вместо очередной картофелины в кастрюлю летит нож Ивана, а сам он спешит к Зине, помогает ей снять с машины метровку, которой она обмеряла поля. Они о чем-то тихо говорят. А я подхожу к Феде.

— А Галка где?

— Там осталась. Сашка ее тракторовождению обучает. Сказала мне: «Нехай Лена ужин сама привезет. А мени на тракторе дуже нравится, я трошки покатаюсь».

Вечером мы с Федей едем на клетку — везем ужин. Дорога идет мимо уже вспаханных полей — черных квадратов, вставленных в рамку сухой травы. Машина въезжает на пригорок. Отсюда хорошо видна равнина с ползающими тракторами. Серые полосы ковыльной степи чередуются с черными лентами пашни. Все уже становятся серые полосы, все больше темной, взрытой плугами земли.

— Красивая картина, — задумчиво говорит Федя. — Работают наши ребятки.

Подъезжаем ближе. Трактористы останавливают машины, садятся на траву. Говорят, перебивая друг друга:

— Что на ужин сегодня?

— Воды привезла?

— А где же помощник твой?

— Ага, да вот и она!

Из подъехавшего трактора вылезает Сашка, за ним выскакивает Галя. На щеке пятно мазута, возбужденная, сразу же начинает тараторить.

— Ой, як в трактори гарно! Я вжэ и рулевать умию. Тилькы дуже жарко удень. Сашка в ничь будэ пахаты. А плуг у нас…

— Ладно, трактористка, — перебивает он ее, — ужинать садись.

Ребята едят молча, с усталой сосредоточенностью орудуя ложками. Только Галка никак не успокоится:

— Дивчины трактористки бувают? Бувают. От бы и я трактористкою стала. Тилькы…

Спрашиваю у ребят, чей это трактор на загонке, почему не подъезжает.

— Это Семен. Все вкалывает: боится заработать мало.

— Почему заработать? Просто работу человек любит.

— Это Семен-то?

К Семену ребята относились почему-то недружелюбно. Должно быть, он сам в этом виноват. Этот высокий, чуть сутулый парень всегда держится особняком, в стороне от всех. Даже когда он шутит, а случается это редко, шутки его невеселы, даже угрюмы. Что он за человек? Этого я пока не знаю. Появляется газик — машина-вездеход с брезентовым верхом. Вылезают Лозиков и Митя. Лозиков подходит к ребятам.

— Скоро клетку закончим? Совхоз нас торопит, так что постарайтесь.

Митя достает свой щуп — «грозу тракторов» и идет промерять пахоту. Агроном наш суров и беспощаден. Если щуп входит в землю даже на два сантиметра ниже отметки, Митя безжалостно бракует пахоту. Приходится перепахивать. Но на этот раз все обходится благополучно. Глубина нормальная.

Трактористы кончают ужинать. Перекуривают. Лозиков о чем-то беседует с Митей. Они теперь много времени проводят вместе, наш бригадир и агроном. И, кажется, даже сдружились. Правда, Лозиков частенько подшучивает над Митиной горячностью и вспыльчивостью, но это добродушные насмешки.

Вот, кажется, и Семен. Приближается трактор. Не доезжая межи, он вдруг останавливается. Из трактора вылезает Семен, возится у плуга. Потом снова впрыгивает в кабину и трогает с места.

— Постойте! Да это же он плуг заглублял! — Митя бросается на пахоту. Семен развертывает трактор, не спеша подходит к нам.

— Чего это он? Не замерял еще?

— Перемерить хочет.

Семен берет миску, лениво ковыряет в ней ложкой.

— Не хочется что-то есть.

От пахоты бежит Митя, размахивая щупом.

— Да как же так можно? Как ты пашешь? Вся загонка только поцарапана плугом. А у края — заглубил для отвода глаз. Понимаешь, что ты делаешь?

Семен угрюмо молчит. Не глядя на него, Лозиков говорит глухо:

— За ночь перепашешь загонку. Ясно? Все.

И тяжело шагая, направляется к машине. Сиреневые сумерки легли на землю, зажглись огоньки тракторов. Мы возвращаемся на стан. Теперь в кабинке нас трое: удобно устроившись на моем плече, дремлет Галка.

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ…

Мы сидели на берегу речки: Зина, Галка и я. Ветерок раскачивал ветки кустов с пожухлыми, сморщенными от жары листочками и макал их в воду, всю в золотистых бликах — отражение вечернего неба. Тракторы работали теперь у самого стана, глухой рокот моторов то удалялся, то приближался.

На коленях у Зины письмо, то самое, с солдатским штемпелем, которое она так ждала. Она только что прочла нам его. Это от Володи. В прошлом году он работал в нашей бригаде, а осенью ушел в армию. Теперь пишет Зине письма.

— Цэ тоби, Зина, ще три года ждать? — спрашивает Галка.

— Да.

— Так цэ ж дужэ довго!

— Я буду ждать, — тихо говорит Зина.

— А с Иваном Лободой як у тэбэ будэ?

— Причем тут Иван?

— О цэ тоби так! При чем! Так вин жэ пережывае!

— Я в этом не виновата.

— Тоби трэба з ним побалакать, объяснить, що до чого, нэхай нэ надиется напрасно. А то тоби нравится, що вин за тобой по пятам ходыть, а про то, що вин страдае, бидный хлопец, ты нэ думаешь.

— Ох, Галинка, дотошная ты!

К реке подошла Сабира с ведрами, приветливо поздоровалась:

— Аман!

— Здравствуйте!

— Машины шумят, — говорит Сабира, — близко уже работают. А в эту ночь у реки баян играл. Красиво играл. Я слушала.

— Есть у нас такой музыкант, — говорит Зина, с улыбкой посматривая на Галю. — Ночные концерты устраивает.

Галка, делая вид, что все это ее нисколько не касается, начинает говорить с Сабирой о погоде. Сабира опускает ведро в реку, расплескивает отражение закатного неба.

— Пойду варить, — говорит она, — скоро мужчины вернутся.

Гул моторов постепенно стихает — трактористы оканчивают дневную смену. Зина поднялась:

— Пойду я, девчата. Измерить надо, сколько они там напахали.

Нам с Галкой тоже надо было идти — раздавать ужин, но вставать не хотелось. Отгороженные кустами, мы не увидели подходивших ребят. Услышали их голоса. Сашкин — веселый и чуть глуховатый — Ивана Лободы.

— Смотри, Иван, как красиво: вода совсем золотая. Да ты что грустный такой?

Нехорошо подслушивать чужой разговор. Мы не подслушивали, просто так получилось. Хотели сразу уйти, но не успели, и пришлось дослушать до конца.

— Знаю отчего грустишь. Зина письмо от Володьки получила. Поэтому, да? Ну что ж, ничего не поделаешь, Ваня.

— А мне с сегодняшней почтой тоже письмо пришло. От Тони. Эх, Тонька, Тонюшка!

— Ты что же, не забыл ее?

— Забыл? Чудак ты, Иван! Тоню милую мою разве забуду я? Поссорились мы с ней, когда я уезжал, это верно. Не хотела меня отпускать. «Зачем тебе целина?» А я просто люблю места новые — вот и уехал. Тоскую по ней, очень. Ну ничего, пишет: «Приеду скоро». Нет, ты представляешь, Ваня, любовь это у меня. Любовь.

— Сашка, сумасшедший! А Галя? Галя как же?

— Что Галя? Нравлюсь я ей, знаю. И она девчонка ничего, отзывчатая. Да только это ведь все на время.

— И что ты такое говоришь! На время! Человек же она, а ты… Саша, подумай, как ты можешь, что же это?

— Брось, Иван. Зачем трагедию делать из пустяка? В жизни много таких встреч. Все это проходит, остается главное. Когда любовь настоящая. Как у нас с Тоней. А Галка…

— Да-а… вот как у тебя. Эх, ты… Не знал я, что ты такой.

Прошелестела трава — Иван уходил. Плеснула вода — умывался Сашка, потом все стихло. Я посмотрела на Галку. Лицо ее, так оживившееся при первых звуках Сашкиного голоса, сейчас застыло, точно окаменело. Заметив, что я смотрю на нее, Галя резко встала:

— Я пишла. Ужин треба раздавать.

И побежала. Когда я подошла к палаткам, услышала Галкин голос, какой-то неестественно веселый. Она стояла у котла. Накладывала в миски дымящуюся кашу.

— Галинка, добавки!

— Тоби? Яка ж тоби добавка? Ты и на обид сьогодни не заробыв. Василь! Васько! А чого це ты немытый сидаешь? Каши не насыплю, поки не помыешься.

— Так его, Галка! Пора к чистоте приучать.

— А ты куды до котла лизешь? Ось я тоби покажу каши! Як протягну половником!

После ужина ребята, работавшие в ночную, пошли к машинам. И степь опять наполнилась гулом. Из своей палатки вышел с баяном Сашка, довольный, чему-то улыбающийся.

— Галинка, погуляем?

— Та ни, не хочется, — сказала она спокойно. Но вдруг крикнула со злом: — И чого ты до мене чепляешься? Чого? Не ходи бильше за мною по пятам!

— То есть как это не ходи?

— А так. Мени нравится, колы богато хлопцив кругом, а не одын, як пришытый.

— Это ж как понимать?

— Так и понимай.

И пошла к палатке, и запела: «Ой не свиты, мисяченьку…»

Загорелись в небе звезды, зажглись в полях огни трактористов, тоже похожие на звезды, упавшие на землю. В палатке у ребят включили приемник, я сидела на бревнышке у печки и слушала музыку. Кто-то подошел и сел рядом.

— Семен?

— Да.

— Почему не работаешь?

— Вот мой кормилец стоит, — показал Семен на черневший в стороне трактор, — не выдержал, бедняга, здешних условий. Муфта сгорела. А разбирать не хочется: возни много.

— Но ведь сейчас каждый трактор дорог: заканчивать надо.

— Ты-то чего беспокоишься? Твое дело — ложки, поварешки.

— Это тоже мое дело. В одной бригаде работаем.

— Ладно, успокойся… Я не виноват, что муфта сгорела.

— Виноват. Все на первой, на второй скорости, а ты на третьей гоняешь. Тут никакая муфта не выдержит — это ж целина.

— Господи, опять проработка! Ну сделаю, сделаю я муфту. Смотри-ка сколько звезд высыпало — красотища!

Молчим. Семен курит. А я думаю о Галке, о том, как же она теперь…

— Эх, Лена, — негромко говорит вдруг Семен, — вот Лозиков как-то про перекати-поле говорил. И меня, как это перекати-поле, по целине мотает. Вы все: «Семен такой», «Семен сякой», а меня, может, жизнь таким сделала.

И Семен начинает рассказывать о себе. На целину он приехал после окончания школы механизации, совсем молодым парнишкой.

— Что я тогда умел? Нам в школе все теорию вдалбливали, к трактору я только на госэкзаменах подошел, рассмотрел как следует. А тут сразу в бригаду и на поле. Да и трактор дали: не трактор, а развалюха. Мучился первое время. Спасибо, хоть ребята в бригаде подобрались хорошие — помогали. К осени освоился немного, стал разбираться в машине. Тут и зима пришла. А что зимой делать? Сама знаешь, сезонность: в посевную и в уборку надрываешься, а зимой сидишь — делать нечего. Да еще в общежитие нас поселили: не общежитие, а холодильник настоящий. Сбежал я с того совхоза. Домой съездил, мать повидал. А к весне — снова на целину. Только уже не в тот совхоз. Потом и оттуда ушел — в другом лучше показалось. Тут ведь, в совхозах, что: время культурно негде провести, да и девчат мало. Так вот и стал летуном: кочую из совхоза в совхоз, а где меня остановит, не знаю. Ну, пойду, а то разговорился что-то…

В палатке темно, Зина с Галей спят. Я легла и закрыла глаза. Что произошло с Семеном? Жизнь таким сделала? Но ведь и другим ребятам не сладко пришлось. Не помню, как и заснула. Среди ночи вдруг проснулась. Галка тихо всхлипывала в подушку.

— Галя, что с тобой?

— Чого тоби трэба? Сплю я. Нэ заважай.

— Галка, милая…

— От дурна! И чего ты мэни спать не даешь?

Рокот тракторов как прибой — то набегает, то удаляется. Скоро рассвет.

ТРАКТОР БЕЗ ХОЗЯИНА

На краю поля — трактор. Вокруг него все уже вспахано, а он стоит, молчаливый и беспомощный. Безжизненно обвисли гусеницы, валяется в стороне кожух муфты, ветер распахивает и с шумом захлопывает дверцы. Сиротливо и одиноко выглядит трактор без хозяина. Он сбежал. Утром, проснувшись, ребята обнаружили исчезновение Семена. Исчез и его потрепанный чемодан. Сбежал. Сел на попутную машину и уехал. А трактор остался. Неисправный, поломанный трактор. Сейчас, когда остались считанные дни до возвращения в совхоз, очень важно работать всем машинам. А он стоит, молчаливый и беспомощный. И ветер скрипит его дверцами. Но на следующий день вокруг трактора закипела работа. Солнце печет немилосердно, пахать в такую жару нельзя — вода в радиаторе нагревается до кипения, и ребята отдают эти часы для ремонта. Слышен бодрый голос Сашки:

— Поднажмем, ребятушки!

— Эге, да тут еще картер снимать надо. Подтекает, смотрите.

— Ну что ж, и картер снимем. Ключ дай-ка сюда.

— Иван, принеси водички, пить хочется. Солнце, проклятое, палит и палит.

Сашка лежит под трактором. Откручивает гайки.

— А я, кажется, выгадал, братцы. В тени устроился. Благодать!

Но тут в рот ему попадает капля масла (картер-то протекает), и он начинает яростно отплевываться.

— Иван, — жалобно просит он, — ну принеси же воды!

Иван молча ставит на землю алюминиевую кружку. После ссоры у реки с Сашкой он не разговаривает. В тени своей машины лежит Федя. Мечтательно смотрит в небо. Небо сейчас скучное: блеклое и без облаков, но у Федьки такой вид, будто видит он там что-то очень приятное. «Отдыхать всегда лучше, чем работать». Это его любимое присловье.

К ребятам подходит Лозиков, помогает снять картер.

— Иван Васильевич, — спрашивает Лобода, — а работать на нем кто же будет? Свободных трактористов нет.

— Да, предал нас Семен. Ничего, что-нибудь придумаем.

— А чего думать? — Это подошел Федя, — я на тракторе работал? Работал. И сейчас справлюсь. Машина моя все равно стоит: рядом со станом пашем, возить людей не надо. Так что быстрей ремонтируйте: мне тоже целину попахать хочется.

И вразвалку направился к бочке с водой.

Вот и все. Последняя ночь в Тургае. Завтра мы уезжаем в свой совхоз. Тургай… Холмы и ровные степи, прорезанные кое-где речушками, отары овец и пастушьи юрты, ковыль, серебрящийся на ветру, выжженная солнцем седая трава, саманные мазанки. И палатки новоселов. Мы уезжаем. Но черные квадраты полей в рамках степных трав — это дело наших рук. Изменились Тургайские степи. Но и мы сами уже не те, какими приехали сюда. Узнали много нового, лучше поняли людей, с которыми делили трудности жизни.

Следующей весной эти черные поля зазеленеют всходами. Палаток не будет. Уже приехали строители: размечают места, где вырастут домики степного поселка. Немного грустно, что все это будет уже без нас. Но и по своему совхозу мы соскучились.

Впереди опять дорога. И наш совхоз. Там скоро начнется уборка. Мы с Галкой вернемся в свою бригаду. К себе, на четвертое отделение; после уборки обязательно поступим на курсы трактористов. Уедет Лозиков, Федя на своем «газоне» повезет зерно от комбайнов. А Митя, строгий наш агроном, будет распекать его за быструю езду и потери драгоценного зерна.

Но все это еще будет. А пока — Тургай, ночь, степь, звезды…

ТУРГАЙСКИЙ ПРОХОД

Простившись с Леной и ее подругами, мы покинули Койбагор. Пробираемся на Тургайскую целину. Хотим посмотреть, что делается там после весеннего похода кушмурунских целинников.

Полдня едем у края уступа, то отдаляясь, то приближаясь к нему. С древней террасы видна во всей красе Тургайская ложбина. Она залита солнцем, на плоском дне блестят одинокие озера, вьются высохшие мертвые русла, синеет вдали противоположный берег. Эта солнечная долина здесь удивительно напоминает пролив.

Между двумя большими озерами, на дне долины зеленеет лес. Целый бор! Он разросся у озер в извилистый массив, вытягивается зелеными лентами у подножия противоположного ската долины, взбегает на дальнюю трассу. В сухой южной степи лес кажется зеленым видением.

Наурзумский бор.

Много наслышались мы о нем. Это самый южный остров леса в Кустанайской степи. Спускаемся на дно Тургайского прохода. Вокруг плоская, светло-зеленая равнина — ковыльно-типчаковая степь, плодородные каштановые и супесчаные почвы. Кое-где степь распахана. Сухо — выгорают травы, сохнет почва: нет воды. Солнце прокаливает плоскую долину, едем как по горячему противню. Плодородие огромной долины сковано безводьем.

Песчанистая дорога приводит в поселок между двумя озерами. Совсем близко на дюнах, вытянутых вдоль озер, растут зеленые сосны. Странно видеть их в степи. Поселок строится, здесь усадьба нового Наурзумского совхоза и управление заповедника.

Около столовой стоит рейсовый автобус — через пять минут пойдет на Кустанай. В автобусе разные пассажиры. Вот казахская семья: старуха в белом бурнусе, рядом бабай в лисьей шапке, молодая девушка в зеленом бешмете, повязанная по-казахски, юный казах в узких модных брючках, сандалетах и клетчатой рубашке на выпуск…

Поселок воздвигается на перешейке, между большими озерами Сарымоин и Аксуат. Перешеек приподнят пологим увалом. Палатку ставим на лысине увала у межевого столба на границе совхоза и Наурзумского заповедника. Строящиеся домики совхозного поселка перешагнули за грань заповедника, спускаются по склону увала к озеру Аксуат.

В палатке расстилаем кошмы. Чуть поодаль жмутся стайкой ребятишки, любопытно разглядывают наш лагерь.

Вдруг вперед выступает крошечная девчушка в голубом платьице, белоголовая, сероглазая. Смело подходит и усаживается на кошме, как дома. Ребятишки посматривают настороженно — что дальше будет. Загорелый карапуз в трусиках, взлохмаченный, похожий на девчушку, протискивается вперед, шагает к палатке, тоже усаживается на кошме, рядом с сестренкой. Смешные! Сидят важно, молчаливо, точно взрослые гости.

Подошли к палатке и остальные ребята. Это дети новоселов. Их родители строят домики вокруг. Нам пора готовить ужин. Федорыч чистит карасей, мы собираем кизы, но мало их тут. От ближнего, недостроенного домика идет женщина с охапкой щепы.

— Смотрю, — говорит она, — собираете топливо, но здесь все уже подобрано, принесла вам для костра… Трудно новым людям в незнакомом месте. Мы вот тоже наездились, сели на место, хату строим, совхозные новоселы…

Говорок у нее мягкий, окающий. Новоселам в степи тоже нужно топливо. Но женщина принесла скромный дар проезжим.

Бессоницей мы не страдаем — хорошо выспались между двух озер, у дюн, поросших соснами. Разбудил нас гул авиационных моторов. В Наурзуме проходит авиалиния и приземляются тяжелые пассажирские самолеты. Прибывшие пассажиры растянулись цепочкой, идут с аэродрома мимо нашей палатки. Парни и девушки в ковбойках, в лыжных брюках, с рюкзаками, спальными мешками, с футлярами каких-то приборов.

Впереди энергично шагает плотный, коренастый человек лет шестидесяти, в очках, с высоким лбом, с загорелой лысиной. Черная борода, густые нависшие брови придают ему странный, необычный вид. Он в парусиновом комбинезоне, рукава рубашки засучены и обнажают крепкие волосатые руки.

Вдруг Виктор Николаевич откидывает одеяло и пулей выскакивает из палатки в трусах и майке…

— Профессор, дорогой профессор!

Бородатый человек круто оборачивается, сдвигает очки на лоб, близоруко щурится.

— Ага! Батенька, и вы тут, рад видеть, очень рад, рокочет он басом.

Оба долго трясут друг другу руки. Обрадовались встрече. Студенты остановились — ожидают своего патрона.

— Давненько не встречались, где же, сударь, изволили пропадать, вестей не подавали, — не отпуская руки, гудит профессор. Он с живым любопытством оглядывает нашу палатку, «Москвича» с багажником.

— Тоже номады, кочевники… Отлично, отлично… Ну-с, батенька, милости просим в гости к нам. Наш стан на берегу Сарымоина, по дороге в сад заповедника…

Из поселка подкатывает машина с брезентовым верхом. В машину летят спальные мешки, рюкзаки; ребята осторожно передают друг другу приборы. В таких машинах обычно разъезжают экспедиции Академии наук. Наш товарищ прощается с профессором, обещает сегодня же быть в лагере на Сарымоине.

— Удивительная встреча! — говорит он. — Тесен мир. Вот не ожидал встретить профессора астрономии на целине! По Волге вместе с ним плавал. Интереснейший человек, живая энциклопедия…

Не успели мы позавтракать — пожаловали гости: вчерашняя девчонка в голубеньком платьице со своим братиком. Опять деловито уселись в палатке на кошмах. Наш шатер, пронизанный солнцем, кажется им сказочным домиком. Поддерживать беседу будет Федорыч. Мы уходим к директору заповедника. Контора управления рядом.

Разговор с директором огорчил нас. Заповедник запущен. Почти нет научных сотрудников — в Алма-Ате тянут с посылкой людей, мало осталось егерей, порубливают исподтишка ценнейший лес, на дюнах среди сосен пасут скот. Безнаказанно охотятся на редких зверей и птиц. Вчера приезжал председатель райисполкома, потребовал сдачи совхозу большого дома заповедника.

Поражаемся легкомысленному отношению к природным ценностям. Люди здесь рубят сук, на котором сидят.

В далекие времена, когда по Тургайскому проходу струились воды сибирских рек, террасы Тургайской ложбины тонули в сплошных лесах. Но стаял ледниковый щит на севере, климат стал суше, подземные силы приподняли порог Тургайских ворот, разъединились бассейны Тобола и Тургая, наступило маловодье, леса уцелели только на песчаных дюнах и гривах, где постоянно накапливаются атмосферные осадки.

Наурзумский бор — самый южный островок этих реликтовых лесов. Здесь растут великолепные сосны, остались колки березы и осины. Степной лес нуждается в строжайшей охране. С 1865 по 1922 год Наурзумский бор сократился на восемьдесят процентов. Потом стихийные пожары нанесли ему тяжелый урон. Площадь заповедника сократилась еще вдвое. Дюнные пески оголились и угрожают угодьям.

Большие озера заповедника лежат на великом Тургайском пролетном пути. Весной здесь пролетают по дороге на дальний Север бесчисленные стаи водоплавающей птицы. Осенью пернатые путешественники возвращаются этим же путем на дальний Юг. Лебеди, гуси, журавли, утки, кулики отдыхают на озерах. Многие птицы остаются тут выводить птенцов. Летом на Сарымоин гуси и утки слетаются со всего Западного Казахстана провести в безопасности линьку. На озере можно увидеть и редких птиц: фламинго, пеликанов, белых цапель. В камышовых гущах водятся кабаны. На опушках Наурзума можно вспугнуть косулю, тетерева, косача, поднять выводок белых или серых куропаток. На древних террасах Тургайского прохода, среди сосен, находят дюнные стоянки первобытного человека: откапывают черепки древнейшей глиняной утвари и примитивные орудия.

Заповедник создан был в 1933 году. Научные сотрудники провели здесь интереснейшие биологические наблюдения, окольцевали тысячи птиц, заложили питомники сосны и других лесных пород. Егеря исправно несли охрану уникального бора.

В 1951 году заповедник закрыли. Наурзум стал лесхозом. Начались порубки заповедного леса, пошла охота на заповедных озерах — били редких птиц, кабанов. Не так давно лесхоз ликвидировали и вновь учредили заповедник. Но работу его никто по-настоящему не организует, местные власти не помогают заповеднику; расхищение природных ценностей продолжается на глазах людей, призванных охранять природу.

В пути мы уже сталкивались с нерадивым отношением к природным богатствам. На Тургайской равнине с древнейших времен уцелели острова леса на песках. На севере Кустанайских степей растут колки березы, черной ольхи, осины. И почти везде под разными предлогами идет истребление уникальных степных лесов. Лес вырубают колхозы и даже государственные лесхозы. Пора подумать о будущем — выработать меры широкого восстановления островных лесов Тургая, беспощадно наказывать расхитителей природных богатств, не взирая на ранги.

Директор заповедника — бывший руководитель лесхоза — посоветовал осмотреть фруктовый сад.

— Все там растет как на дрожжах, просто на удивление. Клад какой-то!

Вернулись в лагерь. Снарядили машину, пустились в глубь песков, рассчитывая после осмотра сада, на обратном пути заехать в гости к профессору. С трудом пробираемся через барханы, едва прикрытые травами, в заповедный сад. Сотни километров скачи кругом, но такого чуда не встретишь. На темных песчаных почвах фруктовые деревья буйно плодоносят. Отяжелевшие ветви, поддерживаемые шестами, усыпаны румяными плодами, сгибаются к земле, сплетаются над головой в тенистый шатер. Настоящий апофеоз изобилия!

И нет ни одного червивого яблочка, даже среди падалицы. Не выносят садовые вредители сухой степной климат. Сад окружают защитные лесные полосы. Они разрослись в густые аллеи. Бродим в зеленых гущах, не верится, что вокруг знойная степь, словно перенеслись на далекую родину, в среднюю полосу России, в старинный парк.

Сад нам показывает черноглазая худенькая молодая женщина — садовод Вера Ивановна Щина. Ее сопровождают две девушки — задумчивая Валя и смешливая Таня. Несколько загорелых ребятишек эскортируют нас с палками. Ходим, дивимся фруктовым чащам. Вдруг ребятишки загалдели:

— Вот она!

— Туда, под куст уползла!

— Гони, гони ее скорее!

Малыши рассыпались, ворошат траву, бросаются к кусту, мелькают палки. И вот уже торжествующе несут убитую змею. Их здесь много. Чуть выше сада сочатся родники, вода сбегает в ступенчатую систему небольших прудов. Из нижнего пруда уже согревшаяся влага струится по канавкам в сад на соседнюю плантацию. Змей притягивают влажные зеленые гущи.

Вера Ивановна выводит нас через лесную полосу на плантацию. Здесь будто по волшебству растут необыкновенно крупные помидоры, мощные кочаны капусты, прекрасные огурцы, свекла, брюква, разрастается лук, салат, морковь. Все так и прет из темноцветной супеси.

Площадь этого зеленого уголка всего одиннадцать гектаров, а продукции он дает вдесятеро больше, чем неорошаемые земли. Сад Наурзумского заповедника указывает людям правильный путь преобразования песчаных почв Тургая. А их много — они лежат крупными массивами по Тургайскому проходу, на древних его террасах и в обширной Тургайской низменности. С водой эти пустующие угодья можно преобразовать в цветущие оазисы, собирать двукратные урожаи великолепного уильского проса, технических и кормовых культур, создать целую полосу высокопродуктивных садов, виноградников и плантаций. В эту «долину изобилия» со всех концов страны приедут новоселы, они найдут здесь свое счастье.

Наурзумский сад может стать школой молодых энтузиастов песчаного садоводства и степного лесоразведения. Не век же целинникам жить в голой степи, завозить фрукты за тысячи километров, добывать саженцы деревьев нивесть откуда. Все острова песчаных лесов Тургая можно превратить в мощные питомники саженцев, приспособленных к сухому климату целины. В Тургайской степи под ногами лежит настоящий клад, и люди должны им воспользоваться.

Девушки выводят нас к пруду. Над темным плесом склонились плакучие березки, высокие травы смотрятся в воду у берега, листья кувшинок плавают.

— Здесь тихо, — говорит Таня, — мы мечтаем…

Пруд левитановский. Долго стоим у омута задумавшись. Жить бы всю жизнь тут — разводить сады в степи. Но… пора ехать. Девушки дарят нам корзинку яблок. Деньги не берут, смеются.

— На счастье, — говорят, — дарим. Все обитатели кордона высыпают проводить в дальний путь.

Вперед… Держим путь на Сарымоин, там где-то лагерь профессора. Наловчились ездить по барханам. «Москвич» несется мимо дюн, поросших соснами. Останавливаемся посмотреть бор. Ноги вязнут в песке. На заросших буграх могучие сосны с медными стволами, с тяжелыми, мохнатыми кронами. Попадаются сосны с необычайно толстыми стволами. Приятно пахнет хвоей. Пески заросли травами, песчаный вейник кивает серебристыми метелками, костер вытягивается в рост человека, пестреет разнотравье. Тихо. На песке следы коровьих копыт. В заповедном бору пасут скот! А вот и коровы ходят между соснами, разбивают копытами пески. Скот пасут под носом у директора заповедника!

Сворачиваем к озеру Сарымоин, блестят огромные плесы у подножия дюн. На берегу белеют палатки изыскателей, стоит знакомая машина с брезентовым верхом. Кажется, застали кочевников дома! Тормозим у большой островерхой палатки военного образца, с поднятыми боковыми полотнищами. Видны алюминиевые раскладушки. Навстречу выбегает профессор, поблескивает телескопическими очками. Он близорук, и выпуклые стекла необыкновенно увеличивают серые умные глаза.

— Милости просим, друзья…

В большой палатке просторно, нежарко. Посредине расставлен походный столик с ворохом карт и каких-то таблиц; вьючные ящики вместо стульев. У раскрытых полотнищ четыре койки с подвешенными марлевыми пологами.

— Наше спасение, — кивает на пологи профессор, — комаров в этом году легионы, а мы все у озер останавливаемся. Правда, у Сарымоина их мало — озеро соленое и пески кругом.

Виктор Николаевич спрашивает, что привело астронома в далекие Тургайские степи.

— Вода, вода, батенька!

— Но позвольте, дорогой профессор, вы же занимаетесь астроклиматологией?!

— На земной планете, друзья мои, вода… — профессор поднял вверх волосатый палец, — барометр климатических колебаний; вот взгляните, какую карту мы тут составили…

Он смахивает со стола ворох бумаг и раскладывает квадратную белую карту. Во весь лист она исчерчена извитыми концентрическими линиями. Они окружают голубые озера Сарымоин и Аксуат.

— Не думайте, что это горизонтали! — восклицает профессор, — чаши озер похожи на мелкие блюда. Ак-Суат означает по-русски «белый брод». Аксуат и Сарымоин периодически высыхают — дно их покрывается белым налетом соли, и тогда скот преспокойно проходит по дну высохших озер на заповедные дюны.

В 1952 году озера высохли, а с 1954 года начали вновь наполняться. В далеком прошлом эти озера сливались в огромное озеро — его очертания мы восстановили по древним террасам. Вот эта внешняя линия на карте отмечает прежние берега, а промежуточные линии — положение берегов в разные времена. Цифры у каждой линии означают хронологию колебаний уровня озер.

Видите: в последнее тысячелетие озера то увеличивались, то уменьшались, но общая площадь их из века в век неуклонно сокращается. Сейчас Сарымоин и Аксуат накануне гибели. Сарымоин потерял связь с питающими речками, распадается на части, из-под воды выходят острова, летом вода в умирающем озере соленая. Сокращается и озеро Аксуат — речка, питающая его летом, пересыхает. Иссушение продолжается…

— Как же удалось восстановить хронологию жизни озер за тысячу лет?!

— Э-э, батенька, человек все может… Древние террасы хорошо различаются на аэроснимках, мои студенты провели геоморфологическую съемку чаши озера и выловили прежние береговые линии. Вон та крайняя палатка набита приборами — наша геохимическая лаборатория, в пробирках определяем возраст озерных отложений на разных береговых линиях. А это наш климатологический эталон за полтора века, и самый надежный притом…

Профессор указывает на огромные деревянные диски под столом. Все это похоже на сказку, и мы с любопытством заглядываем под стол.

— Что это?

— Спилы вековых сосен, — басит профессор, — три старейших сосны разрешили мне спилить на заповедных дюнах. Из-за них я и пожаловал сюда на самый южный остров вековых реликтовых лесов. Полюбуйтесь: более широкие годовые кольца отложились в более влажные годы, узкие — в сухие. По этим спилам составили мы кривую колебаний климата за полтора столетия. Сравнили ее со своей картой — точно сошлись волны кривой с изменениями береговых линий озер. И главное: Наурзумские озера ведут себя так, как будто связаны с озерами Целинного края, Западного Казахстана и всего северного полушария незримыми подземными каналами. Они усыхают, то уменьшаясь, то увеличиваясь, одновременно с Челкаром в Западном Казахстане, Тенгизом в Целиноградской области, Лоб-Нором в Монголии, Аралом в Туране или с озером Чад в Африке…

— Но почему же, почему?

— Вот тут и зарыта собака…

Профессор воспламенился, бегает в палатке, жестикулирует.

— Причина этих колебаний общая! Понимаете: об-ща-я!

— Но какая?

— Жизнь солнца! Светила, управляющего нашими планетами; помните, на Волге я вам кривую солнечной активности показывал, вот она за два последние века! — Профессор разворачивает свиток. — Видите, как похожи ее волны на кривые колебания Наурзумского климата и уровня Наурзумских озер. Похожи, а?

— Да, похожи…

— В этом и беда, черт подери. Похожи, но не совсем, слишком много необъяснимых исключений. О! Если объяснить их — долгосрочные и вековые прогнозы очутятся у нас в кармане. Ведь астрономы уже предсказывают поведение солнца. Понимаете ли, друзья, что это такое?! Предсказать наступление череды засушливых и прохладных лет на десятилетие, знойных и более влажных периодов на века вперед. Безошибочно маневрировать сортами сельскохозяйственных культур, сроками сева, агротехникой, правильно решать дальние перспективы!

Профессор сжимает огромные кулачищи. Потрясает над блестящей лысиной, грозит небу…

— Наша карта и эти кривые дали пока общий прогноз: в ближайший век преобладать будут засушливые годы.

— Но это же очень важно, профессор, судьбы большого орошения связаны с вашим прогнозом!

— Не только связаны, батенька, определяют их, — рокочет профессор, — орошение — главная задача нашего времени, вернейший путь к изобилию.

— К сожалению, не все так думают, дорогой профессор, строительство каналов требует слишком больших капиталовложений.

— Э-э, друзья мои, все требует капиталовложений. Важно, что даст каждый вложенный рубль и быстро ли! Деньги, затраченные на большое орошение, возвратятся сторицей и достаточно скоро. Если, конечно, не волынить с каналами, с артезианскими скважинами, строительством водоудерживающих плотин, своевременной подготовкой плацдармов орошения. И главное: эти капиталовложения дадут народу вдесятеро больше продуктов питания, чем мы получаем с сухих земель, и, заметьте, дадут в любой год, независимо от погодных условий и климатических колебаний. Общество, наконец, освободится от власти стихийных сил природы!

— А деньги откуда взять — миллиарды на строительство большого орошения?

— Деньги есть, их надо разумно тратить. Вот, полюбуйтесь…

Профессор вытягивает из кипы бумаг пестро раскрашенный лист.

— Это пояс наших степей с почвенными зонами. Здесь лежат главные пахотные земли и пастбища страны. Из десяти лет шесть-семь тут засушливые. Миллионы людей неутомимо трудятся, обрабатывают земли, сеют, убирают, пасут скот, работают сотни тысяч сельскохозяйственных машин, жгут горючее, ремонтируются, изнашиваются, а урожаи в эти сухие годы получаются обидно малые, скот страдает от бескормицы. Человеческий труд, огромные материальные затраты, миллиарды рублей в сухие годы летят на ветер, к чертовой бабушке!

Профессор стукнул кулаком по столу, жидкий походный столик валится на песок. Подбираем рассыпавшиеся карты, таблицы, кривые.

— Те же люди, те же машины дадут уйму продукции, если на поля пустить воду; каждое движение пальца, каждый оборот колеса принесут огромную пользу. Во сто крат увеличат экономическую мощь страны. А мы тянем, тянем с большим орошением. И хуже всего — разбазариваем часто, на местах, водные запасы, не заботясь о соседях, о комплексном использовании этих бесценных ресурсов, о водном балансе страны…

Профессор роется в бумагах, извлекает новую карту с заглавием: «Генеральная схема водоснабжения Казахской ССР». Интересно: на ловца и зверь бежит!

— Эту схему составили многие проектные и научно-исследовательские институты страны во главе с Гидропроектом. И знаете ли, друзья, к какому выводу они пришли?

Для снабжения только существующей промышленности и городов Казахстана в ближайшие годы потребуется в восемь раз больше воды, чем нынче, а для производства намеченных объемов сельскохозяйственной продукции необходимо увеличить площадь орошения в Казахстане с полутора миллионов гектаров до четырех миллионов, оросить лиманов три с половиной миллиона гектаров, обводнить десятки миллионов гектаров пастбищ. Только сельскому хозяйству дополнительно потребуется тридцать с лишним миллиардов кубических метров воды. Нужно строить оросительные и обводнительные системы, каналы, водохранилища, водопроводы…

— Находимся мы с вами тут, в центре Большого Тургая. Посмотрите, как один уважаемый проектный институт собирается решить водоснабжение Тургайской степи. Он предлагает проложить канал из Иртыша, от Омска, через Ишим-Иртышский водораздел на Ишим и дальше в верховья Тобола.

С первого взгляда все как будто хорошо получается: электрические насосы поднимут воду из Иртыша, вода пройдет через целинные совхозы Омских степей; промежуточные насосные станции поднимут воду на Ишим-Иртышский и Ишим-Тобольской водоразделы, канал подбавит воды в Ишим и выйдет в верховья Тобола к железорудному бассейну Большого Тургая.

Но посмотрите, что получается: выше Омска Иртыш собирает воду главным образом из горных долин и ледников Китайского Алтая. Иртыш пересекает знойные долины Северного Китая, предгорья Алтая и между Семипалатинском и Омском — сухие Прииртышские степи.

Иртыш у Омска ежегодно проносит тридцать кубических километров воды. Пройдет несколько лет, и воды Иртыша выше Омска пойдут в дело: семь-восемь кубических километров воды ежегодно заберут строящиеся сейчас оросительные системы Северного Китая, три-четыре кубических километра в год уйдет по каналу Иртыш — Караганда на питание промышленных предприятий Экибастуза, Бозшакуля, Караганды и Джезказгана; двенадцать-пятнадцать кубических километров воды в год будет уходить на орошение сухих Прииртышских степей между Семипалатинском и Омском и обводнение иртышских лугов, на снабжение развивающейся металлургической промышленности Павлодара. Каналу Омск — Кустанай не останется почти ничего. Или же придется искусственно ограничить потребление иртышской воды выше Омска, где она также необходима, как и в Кустанайских степях. Проект института неверен в своей основе. Проектировщики возлагают большие надежды на верховья Иртыша, а они сравнительно бедны водными ресурсами…

— Но, профессор, вода Большому Тургаю необходима.

— В этом все дело, друзья, и не просто вода — большая вода. И не только вашему Тургаю. Помните проект переключения сибирских вод на юг?

Профессор открывает пузатый желтый портфель и достает разрисованную кальку. Просто удивительно, сколько у него тут всевозможных карт!

— Вот варианты переключения… оба они используют Тургайский проход…

— Ого, кажется, нашли то, что искали!

Создатель проекта — инженер Давыдов — предлагает комплексное решение проблемы большой воды, учитывает сложившийся водный баланс страны, реальный вековой климатический прогноз, перспективы развития всех отраслей хозяйства Казахстана и Средней Азии, использует прогрессивнейшую идею переключения избыточных сибирских вод на сухой Юг.

Могучие сибирские реки Енисей и Обь несут огромные массы воды на Дальний Север, заболачивая тайгу и тундру. Болотистому Северу не нужно столько воды. А производящий Юг изнывает от безводья; отсутствие воды тормозит здесь развитие сельского хозяйства и промышленности.

— На этой кальке нарисован южный вариант соединения. Вот тут ниже устья Ангары, у Осиновских порогов на Енисее, по плану гидротехнического преобразования Сибири построят плотину мощной гидроэлектростанции. Образуется новое Енисейское море. По речке Кесь воды этого моря поднимутся к водоразделу и почти сольются с речкой Кеть, впадающей в Обь.

В конце XIX века по этим двум речкам пролегал Обь-Енисейский водный путь. Каскад небольших бревенчатых шлюзов соединял Кеть и Кесь в единую водную систему. Баржи с купеческими товарами проходили этим путем из Оби в Енисей. С постройкой Сибирской железнодорожной магистрали Обь-Енисейский водный путь утратил свое значение, заброшенные шлюзы пришли в негодность…

Водораздел лежит на сто двенадцать метров выше уровня моря. Инженер предложил прорыть небольшой канал и с высоты пустить самотеком воды Енисея в Кеть, а затем по каналу, который вы видите на этой кальке, подвести большую воду к Тургайскому проходу. По пути канал примет сток верхней Оби и Иртыша.

Енисей несет огромные массы воды, сливая ежегодно в Ледовитый океан пятьсот сорок восемь кубических километров влаги. Благодаря Осиновскому водохранилищу и сливному устройству на Обь-Енисейском водоразделе по каналу к Тургайскому проходу можно направлять ежегодно двести пятьдесят кубических километров енисейских вод — полноводную реку!

Через Тургайский проход сибирские воды пойдут в сухие степи Туранской низменности. Посмотрите, сколько дальних и ближних задач решат они…

Новая металлургическая база страны — металлургический узел Большого Тургая навсегда обеспечится водой. Решится проблема использования миллиардных запасов кустанайских руд на месте их добычи. Вырастет новый металлургический гигант по выплавке ванадиевой стали из фосфористых железняков.

Найдет свое решение, наконец, проблема тургайского алюминия и энергетики Тургая. В Тургайском проходе на берегу канала, рядом с залежами бокситов и огромными запасами кушмурунских энергетических углей, можно будет выстроить мощный алюминиевый комбинат, могучие тепловые электростанции.

Решится кардинальнейшим образом и проблема больших степных водопроводов. Енисейско-Тургайский канал, соединяя Енисей, Обь, Иртыш, пересечет засушливые Барабинские степи, снабдит по пути водой множество крупных целинных совхозов, испытывающих в ней острый недостаток. С наименьшими затратами организуется водоснабжение и южных степных районов, где нет надежных источников водоснабжения. Поток сибирских вод, сливаясь через Тургайский канал в Туранскую низменность, приведет в действие каскад гидроэнергетических узлов, заработают мощные насосные станции степных водопроводов и оросительных систем.

Необходимейшую воду получат Актюбинские, Тургайские, Целиноградские степи для орошения подходящих земель и обводнения великой пастбищной зоны Юга, друзья мои.

Овцы и скот в любой год будут иметь сочные и концентрированные корма. Бич степей — джут — навсегда уйдет в прошлое. Только в Тургайских и Актюбинских степях можно будет оросить десять миллионов гектаров земли. Стоимость продукции с этих земель в несколько лет окупит затраты на сооружение Енисейско-Тургайского канала. Сибирская вода разрешит целый комплекс животрепещущих проблем казахстанских степей…

— Не увлекаетесь ли вы, дорогой профессор? Воплощение проекта Енисейско-Тургайского канала дело слишком далекого будущего…

— Э-э, друзья мои, — добродушно щурится профессор, — решать в плановом хозяйстве ближние задачи нельзя теперь без дальнего прицела.

Канал, по мысли инженера, пройдет от реки Кеть к водохранилищу будущей Батурской гидроэлектростанции на Оби, затем по Чулыму, ложбинам озера Чаны на Иртыш к водохранилищу проектируемого Омского гидроузла, отсюда по древнему руслу Иртыша к Ишиму и далее на Убаган к Тургайскому проходу. Весь этот путь вода совершит самотеком.

Если проложить в первую очередь вот это плечо канала — от Иртыша, по древнему его руслу к Тургайскому проходу, можно решить животрепещущую задачу сегодняшнего дня: снабдить иртышской водой Кустанайский металлургический узел и крупные совхозы более южных районов Целинного края. Построив во вторую очередь плечо канала от Иртыша до Оби, можно вовремя пополнить водный дефицит Иртыша обской водой. Выстроив последнее плечо — канал между Обью и речкой Кесь, мы пустим в магистраль главную массу воды — из Енисея и тогда уже решим проблемы дальнего прицела!

— Скажите, профессор, не явится ли канал, проектируемый институтом, от Омска на Кустанай первым плечом вашего соединения?

Профессор распалился, разглаживает кальку.

— Сюда, сюда поглядите…

Сибирская вода оживит не только Большой Тургай и степи Казахстана, но и выполнит работу огромной важности на знойном Юге, в Средней Азии. Полюбуйтесь, Сыр-Дарья и Аму-Дарья приносят ежегодно в Аральское море 96 кубических километров воды. Сейчас водами этих рек орошается в Средней Азии два с половиной миллиона гектаров хлопковых плантаций, в перспективе предполагается оросить еще несколько миллионов гектаров. Воды двух единственных рек, питающих Аральское море, пойдут на орошение, и Арал, который уже сейчас быстро высыхает, катастрофически уменьшится, а затем исчезнет с лица земли. Это будет стихийным бедствием. Сейчас зеркало Арала испаряет пятьдесят-шестьдесят кубических километров влаги, смягчая засушливый климат Средней Азии, препятствуя возникновению сильных суховеев и черных бурь. Допускать сокращения Аральского моря нельзя, смешно рубить щит, прикрывающий наши поля на целине от суховеев.

Но стране нужно и белое золото — хлопок. Давыдов предлагает пустить на юг, через Тургайский проход, достаточное количество сибирских вод и оросить десятки миллионов гектаров плодороднейших земель Средней Азии.

Сама собой решится судьба Арала. Он лежит ниже уровня моря, в бессточной котловине, и сюда придут грунтовые и остаточные воды с полей орошения, поднимут его уровень. Влажность воздуха значительно повысится — опаснейший очаг суховеев будет подавлен. А влага, испарившаяся с Большого Арала и с полей орошения, опять вернется на поля. Почти все, что испаряют Арал и орошаемые оазисы, осаждается в горах Средней Азии, и Аму-Дарья с Сыр-Дарьей принесут эту воду обратно.

Зачем же, спрашивается, тащить енисейскую воду от Омска к Тургайскому проходу, поднимая ее на водораздел на сотню метров насосами, когда ту же воду можно пропустить рядом почти самотеком по древнему руслу Иртыша!

Профессор опускается на вьючный ящик, стирает клетчатым платком капельки пота с разгоряченного лица, сдвигает очки на высокий лоб. Карта оживает в его руках. Слушаем и удивляемся широте эрудиции беспокойного человека. Земные дела тревожат астронома ничуть не меньше космических.

— Уф-фу, умаялся. Душно, как перед грозой, не могу спокойно говорить о воде…

— И все-таки, дорогой профессор, — сроки, сроки строительства системы переключения сибирских вод?! Ведь даже ваше Иртышское плечо еще не слишком близкая перспектива, что делать сейчас с водой в Тургае, нельзя же терять драгоценное время?!

— Ждал, ждал, батенька, вашего вопроса. Есть еще порох в пороховницах! Прилетайте сюда на самолете весной в снежный год, пронеситесь над Тургаем — вы увидите море воды в степи. Но эта вода уходит из рук человека, а в маловодные годы степь суха. Нужно заграбастать весь многолетний сток — удержать плотинами в верховьях Тобола у железных руд, на Ишиме — у насосных станций водопроводов, на Тургае — у совхозных баз, в подходящих балках у ферм и отделений; пробурить артезианские скважины, где нельзя ухватить сток, перебиться на местных водах, пока будет строиться Великая система переключения сибирских вод. А перебиться можно — ведь промышленность и сельское хозяйство Большого Тургая не сразу строятся, а очередями.

Сроки строительства системы переключения сибирских вод нужно рассчитать так, чтобы вовремя поспеть с большой водой к завершению строительства металлургических заводов Тургая, мощных тепловых электростанций у кушмурунских энергетических углей, к полному развороту строительства животноводческих совхозов в пастбищной зоне, завершению строительства новых оросительных систем в Средней Азии, промышленного строительства в Мангышлакских степях…

Полотнища палатки распахнуты, и мы видим огромную тучу, наползающую с востока. Она заволакивает полнеба.

— Откуда эту хмарь в такую пору несет, — удивляется профессор, — пожалуй, вам пора удирать из Тургайского прохода, грянет дождь, не выберетесь из ложбины на своей «Антилопе». Тут солонцы скользкие попадаются на дороге.

Профессор предусмотрителен, прощаемся с астрономом, крепкими ручищами он сдавливает ладонь, точно клещами.

— Будете в Москве, обязательно загляните к Давыдову, он покажет вам тома своего проекта, разные варианты подачи сибирских вод; карты, профили, расчеты — целую гидротехническую поэму… Помогите ему, — рокочет профессор, — одолеть людей, не желающих признавать неизбежность переключения сибирских вод на безводный Юг…

НА ЮЖНОЙ ЦЕЛИНЕ

Беседа с ученым заставила призадуматься. Мы увидели Большой Тургай с разных, необычных сторон и убедились, что все его возможности раскроет лишь комплексное, всестороннее, решение хозяйственных задач.

Теперь нам хотелось увидеть Тургайские степи — самый южный остров недавно поднятой целины. Проехать по тем местам, где работала Елена со своими товарищами.

Туча окончательно закрыла небо, заморосил дождь. Гоним машину, уносим колеса из Тургайской ложбины. Дорога пересекает солонцы, они уже набухают, едва держат шины. Хорошо, что послушались профессора и вовремя убрались из Наурзума.

С облегчением выкарабкиваемся на уступ древней долины. Здесь он довольно высок и образует кромку Тургайского степного плато. Оглядываемся: Тургайский проход в этом месте неожиданно расширяется, соединяется с Тургайской низменностью. Этот степной коридор природа словно даровала человеку для великих свершений!

Мы на крыше Тургайского плато. Но кажется, что едешь по равнине, изрезанной мягкими увалами. Плато рассекают разветвленные верховья Тургая. Река хоть и имеет постоянное течение, но главные запасы воды хранятся в глубоких ложбинах, разъединенных перекатами. Тургай оживает весной в половодье, поднимая свой уровень на шесть-семь метров. В редкие многоводные годы он вздувается на четырнадцать метров, выступает из берегов, заливая низины. Девяносто восемь процентов годового стока пропускает река весной.

На Тургайское плато заходит последний язык каштановых и темно-каштановых почв, пригодных для сухого земледелия. Эти почвы занимают тут верхи плоских увалов. Во время похода на Тургайскую целину молодые целинники распахали их, и массивы пашни чередуются теперь с просторными участками степных пастбищ.

Пусто, не видно вокруг селений — степь и степь. То перепаханная, то в серебристых ковылях. Ни души. Нам нужно попасть в Дамдинский совхоз — первый по нашему пути из полутора десятков новорожденных совхозов Тургайской целины.

С ближнего увала увидели в долине поселок. Стоят ряды мазанок, в линию выстроились фундаменты строящихся домиков. Подъехали вовремя — застаем в конторе главного агронома совхоза. Совсем еще молодой человек — выпускник Ставропольского сельскохозяйственного института. На его плечи легло сложное хозяйство. Недавно здесь был маломощный животноводческий колхоз. В наследство совхозу достались глинобитные кошары, тесные скотные дворы и несколько жилых мазанок.

Тургайские совхозы появились внезапно. Амангельдинский район исстари считался животноводческим, пашни он почти не имел. Коммунисты района обратились в Центральный Комитет партии с письмом. Они предлагали распахать на Тургайском степном плато земли, подходящие для крупного земледелия. Инициатива амангельдинцев была одобрена. Все кустанайские совхозы, окончив сев в 1960 году, бросили на Тургайскую целину мощные механизированные отряды.

Земли Дамдинского совхоза вспахали четырнадцать механизированных бригад соседних совхозов. Триста двадцать трактористов подняли в две недели тридцать тысяч гектаров никогда не паханной целины. Поработали здесь на славу и трактористы из совхоза Франка.

Ожило степное плато, всюду зачернели поля, выросли, как грибы, новые дома, совхоз получил мощную технику.

— Что же дадут совхозу эти пашни у южной грани целинного земледелия?

Агроном листает странички истертого блокнота. Ближайшие соседи получают в среднем десять центнеров зерна с гектара.

— Наш совхоз, — говорит агроном, — сможет давать государству полтора-два миллиона пудов зерна.

В руках хозяйства есть еще один важный козырь — степные пастбища. Когда мы осматривали Дамдинский совхоз, там было семь тысяч овец и две с половиной тысячи рогатого скота. А держать можно на этих пастбищах впятеро больше. Ведь под боком, кроме пастбищ и сенокосов Тургая, зреют на полях кормовые культуры.

Дождь перестал. Распростившись с агрономом, огибаем вал плотины. Насыпанная колхозниками пятнадцать лет назад, она удерживает воду в большом водохранилище, и теперь ее на усадьбе хватает. Всю совхозную территорию пересекает Сарытургай — приток Тургая. Он принимает из балок и ложбин сток талых вод. Если построить плотины — можно напоить скот на отделениях, фермах и на пастбищах. Это большое преимущество Тургайской степи!

Хороши тут степные дорожки. Едешь как по асфальту. Не успели оглянуться — открылась усадьба нового совхоза. Целый лагерь у заросшей тальником речки — палатки, землянки, мазанки, ряды строящихся домов. Это Бюректальский совхоз, где поднимали целину молодые трактористы Кушмуруна. Совсем недавно тут была дикая степь, буйные приречные кусты, вероятно, те самые, в которых Елена и Галка случайно услышали разговор, ранивший душу маленькой украинской девушки. Теперь на этом месте большой степной поселок — памятник славных дел кушмурунских целинников.

Пообедали в столовой совхоза, сплетенной из ивовых прутьев, за длинным самодельным столом, покрытым голубой клеенкой. Борщ из свежих овощей со сметаной, рисовая каша с душистым сливочным маслом, горячий чай.

Вокруг машины собрались целинники. Дотошные женщины разглядели под газетой яблоки из наурзумского сада. Обступили нас, просят продать хоть по килограмму для ребятишек, а у нас всего два килограмма. Говорим женщинам:

— Наседайте на директора, пусть машину пошлет в наурзумский сад — ведь гнутся там деревья от яблок.

Около машины крутится много детворы. Федорыч роздал яблоки ребятишкам. Засверкали они глазенками, смеются. Сажать нужно сады в целинных совхозах, не волынить, не откладывать этого нужного дела. И люди в поднимающихся садах почувствуют себя дома, навечно осядут на гостеприимной земле…

Бюректальский совхоз родной брат Дамдинского. Новой пашни здесь почти столько же — двадцать две тысячи гектаров, и пастбищ в достатке, но также мало скота. И проблема, которую нужно решать, та же: строительство комплексного хозяйства с мощным земледелием, крупным овцеводством и мясным скотоводством.

Нам очень хотелось попасть в самый южный из вновь рожденных совхозов Тургая — Тастинский. Но ехать туда напрямик старожилы не советуют. Притоки Тургая после дождя могут не пропустить «Москвича». И мы помчались на юг по торной дороге к Нурульгуну, в обход через Амангельды. Узкая, еще не разъезженная степная дорога проложена вдоль Мойлды. Речка прячется в тальниках. Иногда тальники расступаются. Подъезжаем к берегу. Плавают дикие утки. В прозрачной воде замерли косяки рыб. Сошлись рыбины в круг, голова к голове, будто совещаются о чем-то…

Тучи разошлись, выглянуло солнце, посеребрило речную рябь, осветило умытую, посвежевшую типчаковую степь. Путь нам преграждает ограда, сплетенная из ивняка. За оградой блеют овцы. Это загон для стрижки. Молодые загорелые казахи снимают электроножницами волны курчавой шерсти. Но овец мало, просторные пастбища совсем еще не освоены.

Проезжаем Нурульгун — небольшой степной поселок, минуем огромный массив вспаханной целины. Опять пошла никем не потревоженная степь. Из густых трав поднимается стая диких гусей. Все чаще и чаще попадаются пепельно-зеленые пятна кокпека — предвестника пустынной флоры.

У крошечного аула Мукыр спускаемся с плато на южную Тургайскую равнину. Пропали типчаки и ковыли — вокруг кокпек и зеленые иглы остреца. Солонцеватая степь. Травы появляются только там, где степь повышается и почвы промыты от солей.

Земля стала какой-то малиновой, небо лиловым, дорога порозовела. Вот уже она совсем красная! Пересекаем район охристых суглинков, похожих на тропические красноземы. Странно видеть на багровой земле зеленоватые травы, как будто степь раскрасил ребенок, не разбирая цветов. Попали на Марс и катимся по фантастической пустыне…

С юго-запада, с близких приаральских пустынь, дохнул вдруг горячий сухой ветер. По красной дороге понеслись навстречу струйки песчинок. Сделалось жарко и душно. По обочинам дороги взгорбились рыжеватые песчаные гривы и холмы. Скоро вся степь покрылась барханами, заросшими песчаной полынью, песчаным горошком, высокими стеблями чия и массивными колосьями гребенщика.

Это древнедельтовые пески Тургая. Здесь когда-то он впадал в полноводное Арало-Каспийское море.

Горячий вихрь поднял в воздух тучи песка и дорожной пыли. Все потемнело. В песчаном хаосе пропало солнце, небо, земля. Сбавили скорость, зажгли фары. Того и гляди врежемся во встречную машину. Настоящий самум.

Недаром нашего профессора беспокоит судьба Арала. Необходимо поддержать море, увеличить его зеркало. Большой Арал преградит путь обжигающим струям нагретого пустынного воздуха…

В Амангельды въехали в вихре черной бури. По улицам мечутся белесые космы пыли. Прохожие согнувшись в три погибели, защищая лицо ладонями, спешат укрыться по домам. Степной городок похож теперь на далекий полярный поселок, застигнутый свирепой пургой.

Заблудились на площади, упираемся в гранитный пьедестал. Едва открываем дверцы кабины, как их тут же прижимает ветер. Лицо больно жалят песчинки. На постаменте бронзовая фигура Амангельды с шашкой. Памятник еще без ограды — поставлен недавно, в сороковую годовщину гибели героя революции.

Где-то рядом звенят детские голоса:

— Ач! Ач, шайтан! Бури боишься!

Из пыльной сумятицы выдвигается невозмутимая верблюжья морда на изогнутой по-лебединому шее. Вот верблюд выступает весь, запряженный в оглобли; выкатывается тележка — плетенка с бочкой. Верхом на бочке сидят босоногие, черноволосые казашата. Верблюд увидел машину, остановился. Ребята притихли, смотрят черными, живыми глазенками.

— Что же это вы не заботитесь о памяти героя?

— А что? Что такое?! — посыпались вопросы.

— Забросили памятник — цветов не посадили, одна голая земля.

— Это не мы…

— Нет и вы. Поди, на открытии памятника были? Ну, вот… Дело-то пионерское — обложили бы дерном, деревьями обсадили, воды навозили вашей бочкой, полили…

— A-а… Никто еще не говорил. Сделаем, сделаем!

Кивают черными, словно обугленными, головенками, прощаются. Застучали пятками по бочке, подхлестнули верблюда.

— Ач! Ач, шайтан!

И верблюд, и бочка с казашатами растаяли в бурой мгле. Осторожно проезжаем селение. Выбрались, наконец, в степь — и словно в другой мир попали. Тихо, ясно вокруг. Унеслась буря. Только клубящаяся шапка пыли осталась над поселком.

Промчались мимо старинного мусульманского кладбища с куполообразными мулушками, похожими на туркменские мазары в миниатюре.

Навстречу по дороге едет всадник, закутанный в суконный плащ. Голову тесно облегает брезентовый капюшон, похожий на шлем. Скуластое, горбоносое лицо, иссеченное морщинами, острая седоватая бородка. Старик сидит на коне цепко, не оторвешь от седла. Чем-то средневековым веет от костюма всадника. Молодежь такие костюмы не одевает. Это кусочек прошлого. Монгольский всадник XVIII века…

Перевалили пологий увал — и очутились у стойбища из войлочных юрт. Юрты поставлены вокруг травянистого лимана. На лимане пасутся спутанные кони, стадо коров и телят. Желтеют кучи земли у ям. Женщины несут оттуда ведра воды. Это колодцы; грунтовые воды залегают в лимане совсем близко от поверхности.

У ближней юрты сидят на кошме, вокруг самовара, казахи.

— Селям алейкум! — приветствуем их. — Как проехать в Тастинский совхоз?

— Куда ехать, солнце садится, ночевать надо, — ответил полный казах в тюбетейке. Ночуйте здесь, с людьми веселее…

И мы остаемся. Быстро ставим палатку, разводим под таганком огонь, готовим щи: нарезаем капусту, свеклу, морковь. Из соседней юрты женщины приносят охапки топлива. Присели на корточки, улыбаются, смотрят, как мужчины готовят травяное кушанье. Скотоводы-кочевники не привыкли к овощам.

Стойбище называется Орамкуль, здесь живут совхозные чабаны. Совсем недавно тут был животноводческий колхоз имени Абая. В несколько месяцев он превратился в мощный совхоз с площадью пашни в тридцать тысяч гектаров, с многотысячными отарами овец и стадами скота.

Смеркается, вдали мерцают, как звезды, огни строящегося совхозного поселка, а у нас пылает костер, из юрт подымаются к вечернему небу синеватые струйки дыма. В стойбище расхаживают женщины в кафтанах, похожих на старинные душегрейки.

Два мира сошлись на южном рубеже. Мир с новым бытом, хозяйством, с тракторами, комбайнами, автомашинами, многолюдными селениями, клубами, яслями и школами и мир уходящий, замкнутый войлочными юртами, пустынными кочевыми тропами, протяжной песнью кочевника, обычаями, пережившими столетия.

К палатке подъезжает на коне совхозный бригадир, молодой казах Жакья Аскаров. Приглашает на сеанс кинофильма. В стойбище только что прибыла киноустановка. Разговорились.

— Закипела жизнь точно в котле, когда в совхоз переходили, — говорит бригадир. — Много разных мыслей путалось, некоторые люди на юг укочевали, послушались дурных советов: боялись, какая будет новая жизнь? А в совхозе, оказывается, совсем хорошо. Парни на тракторы пошли, на строительство, девушки на сеноуборку. Зарплату каждый месяц получаем. Школьники на сеноуборке за лето по нескольку сот рублей зарабатывают. Да и кочевники пригодились — нет лучше чабанов!

Новые кошары, фермы строим, в хороших домах будем жить. Машинами сена много заготовили, корма хорошие посеем, а если снег занесет пастбища — снегопахи пустим. Овец и скота теперь много расплодим, много мяса дадим…

Стемнело. Где-то на дальнем конце стойбища застучал мотор кинопередвижки, вспыхнул белым светом экран. Бригадир взмахнул нагайкой, гикнул и ускакал в темноту. Женщины принесли парного молока, попробовали наши щи.

— Ой, совсем пустой еда! — сказала одна из них, — завтра бешбармак делать будем, гостить приходите…

Утром явился полный казах в тюбетейке — Мухамед Галиевич Мадьяров, пригласил на бешбармак. Собрались у него в юрте, расселись в круг на белой кошме, со всей его семьей. Жена его, подвижная, уже немолодая женщина, поставила большое блюдо с дымящейся бараниной и лоскутьями тонко раскатанного вареного теста. Помыли руки в тазике, вытерли белоснежным полотенцем. Бешбармак — вкусное блюдо. Потом пили наваристый бульон — сарпу и терпкий хмельной кумыс в пиалах.

Мухамед Галиевич учительствует в школе. На совхозной ферме сейчас каникулы, и он отдыхает на Орамкуле. Здесь же живут и многие школьники — помогают убирать совхозное сено. После завтрака посадили семью учителя в машину и отвезли за сорок километров повидать родных. Ну и радости было у казашат — сыновей учителя!

Валентин остался в стойбище. Вокруг него собрались ребятишки, девушки в праздничных нарядах, женщины в кафтанах и монистах. Пришел веселый бабай и всех рассмешил:

— Слушай, сынок, — сказал он, — что ты рисуешь юрты да коней, да молодых девчат. Рисуй, пожалуйста, меня. — И сел позировать, как заправский натурщик.

Тепло прощались мы с орамкульцами. Долго махали девушки разноцветными платочками; высунувшись из окошка, Валентин взмахивал беретом. Наконец машина ушла за пологий увал, стойбище скрылось, и все осталось позади.

Примолкли, задумались. Хорошо встретить в пути гостеприимных людей, грустно расставаться с ними…

Дороги расходятся, безлюдна степь, куда ехать — неизвестно. Забираем на север, к Желдоме — среднему притоку Тургая, дальше поведет сама речка: усадьба Тастинского совхоза поставлена на ее берегу. Вдали зачернела цепь кустов. В воздухе над кустами плавают белые дворцы, один даже бирюзовый. Интересно, что это такое? Подъезжаем ближе…

— Да это же палатки целинников среди приречных кустов, одна из них голубая!

Бот и Желдома, синяя-синяя; приподнятая плотиной, разлилась вровень со степными берегами. Дунул ветер, потемнела, взволновалась речка, синие волны побежали, вскипая пеной, зашумел тростник, закивали золотые метелки. У воды рядом с палатками стоят верстаки. За верстаками — молодые люди в трусах, загорелые до черноты. Строгают рубанками, звенят пилами. Трава усыпана стружками. Трое парней грузят машину изготовленными здесь дверями, оконными рамами, дверными косяками.

Останавливаемся у верстаков. Окружают машину парни. Русые и черноволосые, шатенистые и рыжие. Тут русские, украинцы, кавказцы и латыши. Все они строят ферму Амангельдинского совхоза. Интересуются — откуда путь держим.

Белобрысый веснушчатый паренек спрашивает, нет ли крючков рыболовных — рыбы полно в Желдоме, щуки полутораметровые, все крючки пообрывали, ловят теперь на загнутые гвозди. Отдали ребятам все крючки. Фотограф-любитель в красных спортивных трусиках озабочен отсутствием проявителя. Снимки редкие сделал — диких гусей, журавлей, дроф наснимал, новые дома на совхозной ферме, ребят вот этих снял, а проявить нечем. Снабдили ребят и проявителем. Федорыч завел разговор о горючем… На исходе у нас бензин, а до Тастинского совхоза далеко.

— Нэ бэспокойся, зачэм много гаваришь…

Шофер грузовой машины — живой, как ртуть, ереванец — уже несет канистру горючего. Теперь мы избавлены от всяких случайностей.

Расстались друзьями. Мчимся по степной дороге вдоль Желдомы. Ветер усиливается, по небу летят кучевые облака, их тени проносятся по земле. Изгибы реки то и дело показываются из тростника, и мы восторгаемся густо-синим цветом воды. В камышах гогочут дикие гуси, утки качаются на волнах. Чайки, махая изогнутыми крыльями, высматривают с воздуха добычу.

Желдома вьется у подножия сыртового уступа, отмечая южную границу каштановых почв, — южный рубеж целинного земледелия. Мы едем по левому берегу, здесь начинается уже пояс степных пастбищ.

Над степью поднимается бурое облако, оно закрывает полнеба. Опять черная буря надвигается. В поселок Тастинского совхоза въезжаем совсем как в Амангельды — в вихре пыльного урагана. Ветер дует теперь с северо-востока, обрушивается на поселок с ураганной силой.

Пузырями вздуваются палатки, вихрь срывает брезент с кольев, треплет точно паруса в бурю. Люди забивают колья — крепят оттяжки, таскают камни — прижимают брезентовые полотнища. Сейчас они похожи на моряков, застигнутых внезапной бурей. Навстречу идут тракторы с зажженными фарами. Вой урагана заглушает лязг гусениц. Откуда такой ветрило черти принесли, из каких широт?!

Едва отыскали контору совхоза. Она спряталась в глубокой землянке. Свет в подземное помещение проникает сквозь парниковые рамы, вставленные в крышу. Казалось, что подъехали к теплице. По ступеням спустились куда-то вниз и очутились в просторной комнате, заставленной канцелярскими столами. Это подземный штаб совхоза. Дома в поселке еще не успели выстроить.

Тут не слышно воя урагана. Только шуршит песок, ударяясь в стекла на потолке. С десяток ребят и девчат окружили смуглого молодого казаха в сером коверкотовом костюме, что-то ему рассказывают, смеются. Это Мади Абдрахманов — главный агроном совхоза. Он уводит нас в соседнюю землянку радиостанции.

— В конторе не дадут поговорить, — улыбается он, — ураган откуда-то принесло, загнал всех в штаб, мало пока у нас помещений…

В землянке радиостанции тихо, весь стол уставлен аппаратурой. Радист в наушниках склонился над ключом, выстукивает что-то. Как на фронте. В углу письменный стол. Там и устроились. Наверху бушует ураган, а здесь тихо; агроном, перебирая телеграфные бланки, неторопливо рассказывает о совхозе.

— Такого урагана еще не бывало, дули ветры, но не такие свирепые…

Совхоз, так же как и его тургайские братья, родился совсем недавно, вне всяких планов и фондов. Земли совхоз получил сто тысяч гектаров, целое маленькое государство. Тракторные отряды нескольких старых целинных совхозов единым махом вспахали половину земель. Сейчас получаем сто тракторов, автомашины; поднимем в ближайшие годы еще тысяч тридцать гектаров. Пшеницей засеем пятьсот квадратных километров. В совхозе уже есть пятнадцать тысяч овец. К концу семилетки будет шестьдесят тысяч. Скота и лошадей две с половиной тысячи. Через несколько лет Тастинский совхоз станет крупнейшим комплексным хозяйством на целине.

Мади Абдрахманов приглашает посмотреть поселок. Подымаемся наверх. Пыльная буря пронеслась, но ветер еще крепкий. Объезжаем ряды строящихся домиков, они здесь образуют уже целую улицу.

— Начинали с одной юрты… — вспоминает агроном, — двадцать человек первых новоселов с ребятишками в одной комнате поселились. Потом палаточный город поставили среди ковылей. Сейчас дома строим.

Главный агроном приглашает к себе в палатку. Он живет так же, как и новоселы. Старушка мать угощает нас великолепным кумысом. В совхозе есть табун кумысных кобылиц.

Сейчас новоселы спешат выстроить к зиме теплые дома. Осматриваем палаточный городок и останавливаемся в изумлении. Одна из палаток окружена плетнем и скрывается в высоченных подсолнухах, цветут мальвы, ноготки, львиный зев. Тут обосновалась украинская семья — будто кусочек Украины привезли с собой. Скоро обитатели палатки перейдут в новый дом и, наверно, рассадят целый сад…

— Семилетнюю школу открываем, своя самодеятельность есть — первые места в районе берем; семьдесят комсомольцев у нас, свои дружинники порядок в совхозе поддерживают, — с достоинством перечисляет агроном.

Просто удивительно, как быстро в девственной степи поднимается новь. Давно ли кустанайские целинники пахали Тургайские степи, мечтали у походных костров? Пока мы канителились, писали эту книгу, тургайские совхозы провели две жатвы, два раза собрали урожай — с трехсот и четырехсот тысяч гектаров. Пшеница принесла по десять-двенадцать центнеров зерна с гектара. Тургайские совхозы сдают государству ежегодно пятнадцать-шестнадцать миллионов пудов хлеба, развивают овцеводство и скотоводство. А ведь совсем недавно весь Амангельдинский район сдавал в год не более тридцати тысяч пудов зерна!

Усадьбы новых совхозов разрослись в многолюдные селения, тысячи машин работают на совхозных полях. Поднятая Тургайская целина вырастает в мощную зерновую и животноводческую базу Целинного края…

Уехали мы из совхоза поздно. Ветер дует в лоб, давит на машину, гудит. Желдома в верховьях похожа на горную речку. Течение быстрое, русло каменистое, правый берег крут, обрывается иногда скальными кручами.

Приближаются сумерки. Свинцовые тучи затянули небо. Пора искать ночлег. Съезжаем по типчаковому склону в долину реки под защиту песчаного обрыва — здесь не так дует. Противоположный берег спадает к темной воде каменным яром. Скала сложена вздыбленными слоями песчаника.

Топлива хоть отбавляй: повсюду на приречных террасах кизы. Близко Аркалык — центр бокситовых рудников. Вероятно, сюда заходит скот подсобного хозяйства.

В палатке тепло, перед входом горит костер, а машина защищает от ветра. Устроились на кошмах, пьем крепкий душистый чай. Разговорились о судьбах южной целины…

Дальше Желдомы с сухим земледелием не сунешься. Но зато какие пастбищные богатства открываются тут! Двадцать пять миллионов гектаров пастбищ лежит только на юге Целинного края — в степях Кустанайской, Целиноградской и Павлодарской областей. Эти пастбища сливаются с пастбищами Карагандинской и Семипалатинской областей, Западно-Казахстанского края и Гурьевской области в сплошной массив от Волги до Алтая.

Великий пастбищный пояс охватывает с юга всю зону крупного целинного земледелия. Пастбищ освоено в Казахстане едва На тридцать процентов. Овец сейчас здесь около двадцати миллионов, а можно держать сто миллионов. Не развито табунное скотоводство и коневодство…

Невольно вспоминается Дальний Север. Во время Великой Отечественной войны золотые прииски в верховьях Колымы и Индигирки оказались без мяса. И вот Дальстрой закупил на Чукотке и в полярных тундрах Якутии самок северных оленей. Многотысячные табуны двинулись из полярных тундр в глубь тайги. Вокруг золотых приисков быстро выросло кольцо мощных оленеводческих совхозов. Новые совхозы снабдили мясом весь Золотой край.

Пришло время как следует взяться за южную целину. Построить в пастбищном поясе крупные овцеводческие совхозы, совхозы табунного мясного скотоводства и коневодства. Завезти из наших республик племенных баранов, быков, телок. Выстроить благоустроенные центральные и промежуточные животноводческие базы, коши и защитные зимние загоны. Удержать воды местного стока, пробурить артезианские скважины, построить Волго-Уральский и Тургайский каналы — обводнить все пастбища, оросить степные лиманы.

Если всем миром взяться — быстро можно развернуть Великий животноводческий пояс от Волги до Алтая, пустить в ход огромную фабрику мяса для всей страны!

— Вот дело и загудит… — Федорыч с широкой улыбкой повторяет слова бригадира из совхоза Франка.

Так мы мечтали за чаем на дальнем рубеже южной целины. Вдруг на палатку обрушился вихрь, загрохотал гром, ослепительно блеснула молния, и с шумом хлынул ливень. Всю ночь бушевала непогода. Но буря не причинила нам вреда — палатка не пропускала ни воды, ни ветра…

Год спустя на совещании в Алма-Ате Никита Сергеевич Хрущев призвал освоить пастбища Казахстана, превратить их в мощную овцеводческую базу всей страны. Центральный Комитет Коммунистической партии Казахстана и Совет Министров республики не так давно наметили широкий план строительства овцеводческих совхозов в пастбищном поясе Казахстана.

Наши мечты сбываются…

НА БЕРЕГАХ ТЕРИС-АККАНА

Странно переменилась погода после грозовой ночи у Аркалыка. Небо нахмурилось, закрылось дождевыми облаками; дует холодный норд-ост, моросит дождь. Неуютно стало в степи, холодно, словно осень пришла. Второй месяц в пути, и впервые приходится включать печку. В машине тепло, а на душе неспокойно. Не прихлопнет ли нас непогода? Скрываем друг от друга свои опасения.

Только что оставили границу Кустанайской области. В окнах, как в иллюминаторах фантастического вездехода, видна перепаханная степь — сплошное земляное море, до самого горизонта. И тут, в отдаленном углу Целиноградской области, подняты никогда не паханные целинные земли, рождены новые зерновые гиганты.

Эти земли слились с Тургайскими степями в огромный пахотный массив. Его пересекает недавно проложенная железнодорожная ветка на Аркалык, и здесь удобно строить крупное зерновое и животноводческое хозяйство. Мы пробираемся по южной кромке новых пахотных земель; рядом начинаются степные пастбища Целиноградской области — зона сухих светло-каштановых почв. Переправляемся через Терис-Аккан посмотреть пастбищную зону. Вокруг увалистая типчаковая степь. Широкие долины, синеватые гряды сопок с плоскими столовыми вершинами. В долинах зеленеют травы. Но пусто, ни души, не видно табунов и отар, никаких признаков близкого жилья. Едем и едем дикой степью. Пора поворачивать на Атбасар, через Тенгиз тут не проедешь.

А жаль — так хотелось увидеть это загадочное озеро. В степи ясно заметен уступ древней террасы огромной Тенгизской котловины. Когда-то вся она была залита водой и здесь разливалось целое внутреннее море. Сейчас озеро занимает лишь центр Тенгизской котловины и площадь его не превышает полутора тысяч квадратных километров. Тенгиз усыхает, он распался на несколько больших и мелких озер, стал мелким и горько-соленым. Из-под воды выступает масса островов. Здесь гнездятся летом несчетные стаи уток и гусей, тысячи фламинго и пеликанов.

На соседнем Кургальджинском озере, некогда сливавшемся с Тенгизом, организовано заповедно-охотничье хозяйство. Вода в Кургальджинском озере пресная — озеро принимает довольно значительную речку Нуру.

Однажды географы, исследуя Притенгизские степи, рассмотрели с самолета под водой, на плоском дне Тенгиза, сеть затопленных каналов древней оросительной системы. Когда и кто проложил эти каналы, остается пока загадкой. Несомненно одно — озеро Тенгиз то увеличивалось, достигая древних террас, то сокращалось, исчезая вовсе. Когда озеро высыхало, люди, обитавшие здесь, рыли оросительные каналы. В Притенгизских степях встречаются каменные бабы, остатки древних поселений. Исстари это была обжитая степь, здесь находили себе приют и корм огромные табуны скота и отары овец.

Уходим на боковую степную дорогу, и здесь то же самое — пустуют степные пастбища. Навстречу по степной дороге едут две грузовые машины. Они везут тес. Людей в степи нет, хочется обменяться путевыми новостями — послушать жусан хабар. Останавливаемся друг против друга, как по команде. С машин соскакивают озябшие люди в брезентовых плащах, в телогрейках, спрашивают:

— Куда путь держите?

— В Атбасар…

— Как так? И мы туда же!

Изумленно смотрим друг на друга и все разом хохочем. Наши машины уперлись нос в нос — вот так история! Стремимся в одно место, а едем в противоположные стороны. Так только в сказках бывает! Говорим:

— Мы правильно едем!

Отвечают:

— Нет, мы! Из самого Джезказгана едем, а вы в Караганду шпарите.

Схватились за компасы. Действительно — на юг едем, совсем не туда, куда надо. Легко в незнакомой степи закружить, если о компасе забываешь.

— А вы чего же доски из Караганды в Атбасар везете, в Тулу самовар тащите?

— Бывает! — смеются они, — всякое случается на целине…

Поговорили, покурили и поехали вместе. Переправились на левый берег Терис-Аккана, обогнали своих проводников, помахали на прощание и помчались на север, к Атбасару.

Бесконечные новые пашни пошли — темные, влажные от дождя. Целинная степь, вспаханная летом, как губка, впитывает влагу. А дорога уже начинает скользить. Стало смеркаться. Впереди завиднелось странное сооружение, похожее на крепость. Караван-сарай, что ли, у дороги? Помещение длинное, у распахнутых ворот люди с лопатами. Собрались вокруг статного молодого казаха. Высокий, в солдатской шинели, в рукавицах с крагами, спокойно и внимательно слушает людей, стоит, как утес в бурлящем прибое.

Остановились послушать — о чем речь идет. Собрались тут казахи — старые и молодые. Помещение вовсе не караван-сарай, а саманный коровник, только что выстроенный из местного материала. Ферма тут нового совхоза. Перепаханная целина, что видели вдоль дороги, тоже совхозная. А собравшиеся люди, недавние кочевники-скотоводы и колхозники, теперь рабочие совхоза. Когда поднимали Тургайскую целину, вспахали и никогда не паханную Терис-Акканскую степь.

Спорят люди. Веками табуны животных степь копытами топтали, будет ли толк в земледелии так далеко на юге? Качают головами старики, зачем землю трогали, стальными ножами резали, траву кончали, а что вырастет тут? Как жить дальше? На трактор что ли под старость садиться?

Казах в шинели спокойно говорит: много земли тут хорошей пропадает! Пусть даже лишнее вспахали — сама пшеница выберет, где ей лучше расти, а кто хочет за овцами и скотом ходить, пожалуйста — большие отары и фермы богатые в совхозе будут. Ведь рядом степь широкая, кочуй себе с совхозными табунами. Он говорит о новых поселках, о клубах, столовых, школах и яслях, которые построят в пустой степи.

Затихли люди, кто смотрит строго, кто улыбается. Наконец-то пришла и сюда, в дальнюю степь, новая жизнь! Запомнилась нам эта картина: пасмурная, тревожная степь, окутанная сумерками, темнеющие пашни за околицей, взбудораженные люди, собравшиеся у высоких распахнутых ворот, и молодой казах в солдатской шинели, уверенно оглядывающий дальние горизонты. На глазах коренных степняков меняется многовековой уклад жизни.

Короткую историю освоения Терис-Акканской целины нам рассказал в Аркалыке проезжий агроном сельскохозяйственного управления.

Первый проект создания новых совхозов в Терис-Акканской степи составил Акпан Укубаев, председатель бывшего Есильского райисполкома. В 1955 году областные организации отклонили этот проект. Железнодорожной ветки на Аркалык еще не было, и осваивать отдаленную Терис-Акканскую целину было слишком трудно.

Есильский район превратился в Баранкульский, окрепли целинные совхозы в северной части района, железная дорога соединила Аркалык с главной целинной железнодорожной магистралью[3]. Акпан Укубаев стал секретарем Баранкульского райкома партии. Вместе с председателем райисполкома Захаровым и агрономом Бондаровичем он составил план освоения Терис-Акканской целины.

Между аркалыкской железнодорожной веткой и Терис-Акканом спускаются на юг каштановые и темно-каштановые почвы. Проектировщики решили построить усадьбы и фермы новых совхозов у воды по Терис-Аккану, а зерно вывозить на заготовительные пункты аркалыкской ветки.

Тракторные бригады восьми целинных совхозов подняли сто тридцать тысяч гектаров новой целины. Пашни распределили между пятью новорожденными совхозами. Каждый совхоз получил, кроме пашни, мощный массив пастбищ. Терис-акканские совхозы занимаются не только земледелием, но и крупным скотоводством.

Пока мы писали книгу, новые совхозы успели сдать государству больше десяти миллионов пудов хлеба…

Парень в шинели показывает нам дорогу на Атбасар, отговаривает ехать:

— Оставайтесь у нас ночевать, машину под крышу поставим, грязная дорога пойдет, на «Москвиче» ночью не проедете…

Не послушали доброго совета, двинулись вперед. Действительно, за поселком дорога пошла отвратительная. Подъемы сменяются широкими понижениями, в низинах почва солонцеватая. Дождевая вода стекает сюда, превращает дорогу в грязное, скользкое месиво. Темно, спустилась ночь. Зажгли фары, едва двигаемся.

Поднимаемся на взлобок, попадаем на какую-то боковую колею, она уводит в сторону. Дождь усиливается, ветровое стекло сплошь в дождевых струях — «дворники» не успевают работать.

Гудит машина, виляет, юзом скользит по липкой дороге. Федорыч вспотел, вертит баранку, бранится на чем свет стоит…

Дальше ехать нельзя. Кое-как выбираемся на полынную степь. Буксуем в разбухших солонцах. Все… Засели, кажется, окончательно. В кромешной тьме, под дождем разбиваем лагерь тут же, где застряли. Забираемся в палатку, зажигаем электрическую лампочку от аккумулятора, зашнуровываем полог сверху до низу.

— Хорошо, как дома!

Резиновый пол не промокает, полотнища непроницаемы. Верно служит палатка, купленная в московском военторге. Воды питьевой в темноте не находим: куда ни пойдешь — везде грязные лужи да болота соленые. Ужинаем всухомятку консервами, грушами, яблоками, купленными еще в Кустанае. Дождь стучит по натянутым, как барабан, полотнищам. Завертываемся в одеяла поплотнее, засыпаем почти мгновенно, без сновидений.

Утром небо по-прежнему пасмурное, но дождь прекратился. Оранжевая палатка с умытой машиной затерялась на плоской равнине, запавшей среди волнистых сопок. Кажется, что перенеслись в далекую полярную тундру. Желтеют лишайники на пятнах оголенной почвы, пучковатый типчак напоминает горную тундровую осоку, а таволга, подстриженная ветрами — арктические ивняки. Буровато-пестрые сопки с останцами на гребнях усиливают сходство с горной полярной тундрой.

Настроение неважное, куда ни глянешь — сопки да сопки; на голой равнине солонцы с выцветами солей, ни капли пресной воды. Даже ручьи соленые. Дорогу подветрило, поскорее убраться бы отсюда. Зарядит дождь — застрянем надолго. Свертываем палатку, складываемся, удираем без оглядки.

Не думали так быстро преодолеть грязевую полосу. Километров через пять началась отличная супесчаная дорога. Супесь впитала влагу, уплотнилась, пошли полным ходом.

Не прошло и часа, как мы переправлялись по деревянному настилу на правый берег Терис-Аккана. Отсюда до Атбасара осталось всего девяносто километров.

Теперь и позавтракать можно. Вода в речке пресная. Федорыч разжигает на берегу походный примус — варит кастрюлю какао. Ухитряемся развести костер из волглых сучьев тальника. Подкрепились, согрелись — повеселели. Дождя нет, но прохладно, пасмурно. Того и гляди хлынет. Неужто осень ранняя настигает?

— Скорее в путь…

Пашни, пашни — конца им не видно; куда же запропастилось отделение Терис-Акканского совхоза? На последних каплях горючего разгоняем машину — экономим бензин. Но вот, наконец, и домики в степи. Навстречу по дороге громыхает тяжелыми гусеницами бульдозер — идет из поселка. Останавливается, загораживает путь. Из кабины высовывается хлопец — курносый, белобрысый, в замусоленной кепчонке.

— Не проедете дальше!

— Что там такое?!

Выскакиваем из машины. Оказывается, за поселком приток Терис-Аккана вздулся после дождей, брод затоплен. Своим ходом «Москвичу» не пробраться — с головой зальет, и течение быстрое. Эхма… вот тебе и Атбасар! Стоим, понурив головы. Не сразу найдешь решение — не возвращаться же назад…

— Ладно… так и быть, перетащу и вас бульдозером, — сочувственно говорит паренек, сдвигая кепку на затылок, — помогать так помогать…

Тракторист разворачивает бульдозер; странный кортеж двигается к поселку, навстречу бегут ребятишки.

Заправились в поселке бензином — теперь до Целинограда хватит. Тракторист пошел за тросом. Стоим посреди улицы. Вокруг собрались казашата. Вдруг они притихли — пришел, опираясь на палку, бабай, старый, сгорбленный, похожий на черкеса.

Тракторист приволок трос. Босоногая команда ринулась за машиной, ребятишки машут тюбетейками, кричат что-то — всегда нас так провожают. Устроились на бульдозере, рядом с трактористом. Парень нервничает, оглядывается.

— Что ты все крутишься?

— Та-а… третью переправу нынче делаю, они за мной на конях гонятся.

— Кто?

— Та-а, завфермой, жалко ему помочь людям…

Вот и речка. Бурлит, мчит мутные струи в хлопьях грязной пены. Да разве можно здесь переправиться! Федорыч сосредоточенно заматывает тряпками прерыватель, затыкает воздухоочиститель; подцепил трос и захлопнулся наглухо изнутри. Зарычал бульдозер, пошел в воду, раздвигая волны стальной грудью. Скрылись гусеницы, вода подобралась к кабине, бурлит. А «Москвич» уже плывет как амфибия. За стеклом, словно из воды, торчит голова Федорыча с курчавой шевелюрой.

Поток не успевает залить машину, бульдозер уже выбрался на противоположный берег, вытягивает мокрый наш вездеход. Переправились. Жмем мозолистую ладонь хлопца.

— Та-а, ничего. Нужно ж помогать людям, — улыбается он, — теперь вам прямая дорога.

Едем дальше, а позади долго еще стоит на бульдозере невысокий вихрастый хлопчик и машет замусоленной кепкой.

Кругом сказочные зеленые поля — пшеница зеленым-зелена. Оглядываем живой волнующийся океан. Ведь должны же созреть колосья. Погода еще солнечная, жаркая будет. Соскучились по голубому небу, теплу, степному зною.

Плодородная здесь степь. Ишим близко, район исконного степного земледелия и уже оперившихся целинных совхозов. В долине Ишима деревни с российскими домиками в резных наличниках. Навстречу едут телеги с русским людом. По Ишиму издавна селились, обстраивались русские переселенцы.

— Наконец-то! Железная дорога…

Большая станция с элеватором, водокачкой, пристанционными постройками, кварталами домиков — целый городок в степи.

— Атбасар!

Проголодались. Ищем столовую. Вот она — красивый подъезд, пахнет чем-то вкусным. Столовая не хуже московского кафе. На дюралевых полках разные блюда — выбирай любые. Ставь на поднос, двигай к кассирше. Проглотили по два обеда, и снова в путь. Выбираемся на большой тракт.

— Батюшки! Ну и дорога!

Разбитая, размытая, вся в выбоинах — скачем, как сайгаки, на колдобинах, то и дело в топких лощинах застреваем, выталкиваем машину из луж, измазались в грязи. Валентин бурчит:

— Черти. Разрисовали на карте областную дорогу, а тут хуже полевой — прыгай по ямам!

— Дружки художников рисовали — картографы. Намалюют одно, а в жизни другое, — лукаво подмигивает Федорыч, — сюда бы их покувыркаться…

Машина для механика как живое существо. Его возмущают плохие дороги — вдвое меньше живут машины, гробятся на колдобинах; преждевременно стареет резина, расходуется лишнее горючее, в уборку зерно рассыпается. Пропадает труд и время — миллионы государственных средств. Куда дешевле хорошую дорогу построить! Дорожное строительство на целине — нерешенная проблема.

Снова и снова застреваем, барахтаемся в грязи, проклинаем дорожников. Продвигаемся черепашьим шагом, пять километров в час. Сколько же времени нужно, чтобы достигнуть Целинограда, а там еще Павлодар, Кулунда…

Теперь, наверно, починили эту дорогу, а тогда досталась она нам трудно. Смеркаться стало, а мы только-только в Новоалександровку въехали. Протиснулись по раскисшей улице, выбрались за околицу через лесочек на гладкий выгон. Поодаль от дороги стоит старая-престарая ветряная мельница с могучими ободранными крыльями, точно с гравюр старинных сошла. Неподалеку пасется оседланный, взъерошенный конек, рядом избенка, харчевня, что ли? Отворится сейчас дверь, и выступит из придорожной таверны Дон-Кихот со своим другом Санчо.

— Ночуем? — спрашивает Сергей Константинович.

— Посмотрим старинку! — откликается Федорыч.

Сворачиваем с большой дороги к мельнице. Вмиг ставим нашу оранжевую палатку. Странный вид у нашего бивака под сенью крылатой мельницы. Художник ныряет в машину и вдруг появляется в длиннющих резиновых сапогах — ботфортах, подпоясанный широким кожаным ремнем, с алюминиевой миской на голове, с крышкой от кастрюли вместо щита, тощий, загорелый…

Вот и копье — шесты от нашего бредня. Дон-Кихот подходит к коню, взгромождается на седло и, пригнув пику, устремляется к мельнице. Запечатлеваем на пленке «рыцаря печального образа» в двадцатом веке.

Пришел хозяин коня — пастушонок, с любопытством разглядывает развеселившихся путешественников. И вокруг хорошо: облака расступаются, открывают ясное предвечернее небо. После дождей зазеленел крошечный луковичный мятлик — будто подстрижен машинкой. Телята разбрелись по выгону.

К мельнице подкатывает автомашина с бидонами — привезли телятам сепарированное молоко. Со всех ног кидаются они к машине, взбрыкивают на бегу, мычат, хвосты дыбом. Замелькали белые халаты телятниц. К нам подходит молодой шофер — сухощавый, черноволосый, с тонкими воронеными усиками, чеченец. Приехал он с Кавказа на далекий Ишим во время войны с отцом, матерью, братьями и сестрами. Отец и мать на родину недавно вернулись и детей зовут в горы. А они в степи выросли, привыкли к ишимским просторам; школу здесь окончили, братья на русских девушках поженились, сестра замуж вышла. Нравится им степь.

— Зачем туда ехать — тут лучше! Дома новые строим, сады посадим. И жена у меня хорошая, ласковая, думать о ней и то радость…

Не слышен акцент в речи молодого чеченца, не подумаешь, что кавказец. Таких жгучих брюнетов много и среди славян. Девчата зовут, аукают шофера, они напоили своих четвероногих питомцев и спешат домой в село. Приятно, что сын далекого Кавказа нашел свое место в жизни.

Появился мельник, и мы отправляемся осматривать мельницу. Крылья не работают — опутаны проволокой. Жернова вращаются моторами. Если починить крылья — можно сэкономить много горючего. Мельник говорит, что бревна длинного нет для починки крыла, за ним надо ехать далеко.

Федорыч тут же нашелся:

— Было бы желание, а бревно найдется. Похоже, руководители колхоза у вас шляпы.

Подходят телятницы, окружают нас.

— Вы про нашего председателя пропишите. Совсем о людях не думает — ему что люди, что чурбаки.

Девушки рассказывают, как председатель колхоза дрожал над каждой картофелиной, не выдавал на трудодни ни грамма. Уродилась картошка на удивление — крупная, в два кулака. Ну и сгнила. Свалили ее в кучи за сараем, так и пропала без толку.

В этом мы убедились сами, когда побывали там. Вернулись хмурые, сердитые. Проехали мы по степям большой путь и встречались нам такие садовые головы. Решат, к примеру, коров личных переместить на общественные базы, а о снабжении семей колхозников молочными продуктами не позаботятся. Или проведут сокращение приусадебных участков, а овощами людей не обеспечат. Им лишь бы в районной сводке покрасоваться.

Темнеет, пора по домам. Уехала машина с девушками в село. Ушел к себе мельник.

Пора ужинать. Разлеглись на кошмах вокруг клеенки, пьем чернющий чай. Художник опять ухитрился прокрасться к чайнику и подсыпать тройную заварку. Ворчим, ругаемся для вида: хорош все-таки крутой душистый чай после трудной дороги. Пьем без устали кружку за кружкой, а потом лежим с открытыми глазами на кошмах под крыльями старой мельницы…

НАВСТРЕЧУ ОПАСНОСТИ

У Джалтыра нас ждет первое тревожное известие. Шофер встречной автомашины, усталый, невыспавшийся, забрызганный грязью, узнав, что после Целинограда мы хотим проехать на Павлодар, заявил, что на «Москвиче» туда нечего и соваться. Вид встречной машины говорит о жестокой схватке с дорожной стихией.

Оказывается, между Целиноградом и Павлодаром широкой полосой в триста километров прошел ураган с ливнями, размыл дороги, затопил низины, вздул степные речки. Даже вездеходы не могут пробраться сквозь эту полосу раскисших степей.

После бесконечной пляски по колдобинам мы только что выскочили на хорошую дорогу, и неожиданное известие опечалило нас. Теперь ясно, почему так странно изменилась погода, обрушился вихрь на Тастинский совхоз, грозовая ночь бушевала под Аркалыком, зарядили дожди и вздулся Терис-Аккан. Это были отголоски урагана.

Во всяком случае, путь на Целиноград открыт. Выбрались на асфальтовую магистраль и устремились навстречу опасности. Молчим, каждый погрузился в свои думы. Неужели придется оборвать путешествие в Целинограде?

Дорога поднимается на пологий увал. Издали несется гул, усиливается с каждой минутой. На дорогу выползает вереница длинношеих механизмов. Издали не разберешь, что за машины. Словно бронтозавры скачут навстречу, загромождая всю дорогу.

Притискиваемся к кювету, стоим, ждем. Вот они, совсем близко: выкрашенные в красную краску, несутся с грохотом в кильваторной колонне, растянувшейся на добрый километр.

— Да это же земляки с Волги… самоходные комбайны.

С полсотни совсем еще новеньких машин с Саратовского завода. На мостиках комбайнеры, точно командиры танков в боевых рубках; у рулей — штурвальные. Вскидываем руки, приветствуем экипаж головной машины. Комбайнер взмахивает кепкой, штурвальный кивает, улыбается. Тяжелая колонна проходит мимо. Рядом с этими махинами наш «Москвич» кажется игрушечным. Техника стягивается на хлебный фронт…

Степь тут совсем обжитая. Зеленые нивы сменяются многолюдными селениями, на станциях громады элеваторов, по дорогам снуют машины. Целиноград встречает нас строительными лесами на окраинах, зеленью садов, новыми многоэтажными домами в центре.

Акмолинск основан в 1824 году, как крепость на Ишимской оборонительной линии. Крепость построили у перекрестка караванных путей из России в Среднюю Азию и Западный Китай. Вокруг крепости выстроилась солдатская слобода. Поселение быстро стало торговым купеческим центром. Долгое время почти весь городок был застроен одноэтажными домишками и походил на большое торговое село. Революция разбудила производительные силы Казахстана, дала жизнь городу. В годы Отечественной войны здесь развивалась многоотраслевая промышленность. Население с дореволюционных пятнадцати тысяч увеличилось до ста тысяч человек.

Приехали мы накануне крутого поворота в жизни города, подготавливалось образование нового края. Спустя несколько месяцев Акмолинск, переименованный в Целиноград, стал его столицей. Рядом с одноэтажными кварталами растет теперь многоэтажный город.

Целинный край объединил в природно-экономический узел пять ключевых областей казахстанской целины, шестьсот тысяч квадратных километров. Новый край мог бы вместить несколько европейских государств: таких, например, как Франция, Бельгия, Голландия…

Три почвенные зоны пересекают его просторы: обыкновенные и южные черноземы, темно-каштановые, светло-каштановые и каштановые почвы. Первая зона — сплошной распашки, вторая — преобладающей распашки и пастбищ, третья — сплошных пастбищ.

За годы освоения целины в черноземной и каштановой зонах края площадь пашни увеличилась с трех до двадцати миллионов гектаров. За девять лет государство получило на этих землях почти четыре миллиарда пудов хлеба. В Целинном крае сосредоточилось две трети всех пахотнопригодных земель Казахстана, край дает восемьдесят девять процентов товарного хлеба республики, что составляет пятнадцать-семнадцать процентов зернового баланса страны.

Сейчас в крае решаются задачи исключительной важности. Целинники обещали в ближайшие годы повысить сдачу хлеба до восьмисот миллионов пудов в год, увеличить в два с половиной раза поголовье коров и овец, а птицы впятеро; в восемь раз повысить сдачу мяса, достигнуть в конце семилетки рубежа 75 + 16, то есть получать 75 центнеров мяса на 100 гектаров пашни и 16 центнеров на 100 гектаров других сельскохозяйственных угодий.

Целинники решают эти задачи высокой организацией сельскохозяйственного производства, рациональным использованием земель, повышением урожайности с правильными севооборотами, очищением земель от сорняков, удобрением и орошением полей; интенсификацией отстающего животноводства — расширением производства питательных кормов, обводнением пастбищ, развитием скороспелых отраслей животноводства, освоением пустующей пастбищной зоны на юге.

На флангах Целинного края, на западе и востоке, осваиваются две богатейшие кладовые полезных ископаемых: Большой Тургай, о рудных богатствах и перспективах которого мы рассказывали, и Павлодарско-Экибастузский промышленный комплекс с миллиардными запасами энергетических углей, железных руд и уникальными месторождениями цветных металлов. На флангах края рождаются две мощные кузницы страны и два главных узла единой энергетической системы Казахстана.

Высоковольтными линиями передач соединяются Петропавловск с Кокчетавом, Караганда с Целиноградом, Атбасаром и Тоболом. В недалеком будущем мощные тепловые электростанции электрифицируют все сельскохозяйственное производство Целинного края.

В центре края, на перекрестке железнодорожных путей на Урал, Кузбасс и Караганду, строится большой завод сельскохозяйственных машин «Казахсельмаш». Центрами машиностроения стали Петропавловск и Павлодар. Целинники уже выпускают собственные сельскохозяйственные машины и запасные части к ним.

Пунктирные линии на карте — будущие трубопроводы. Трубопровод Курган — Атбасар направит в сердце Целинного края бензин и дизельное топливо. Четырехсоткилометровая магистраль соединит транссибирский нефтепровод Туймазы — Омск с нефтеперегонным заводом, строящимся в Павлодаре. Завод снабдит целину горючим и смазочными маслами. Газопровод Газли — Челябинск подведет большой газ к границе Целинного края. Уже сейчас начата газификация целинных совхозов, колхозов и населенных пунктов. Организуются газораздаточные станции, оптовые базы по снабжению населения газобаллонами. Совхозы и колхозы снабжаются жидким газом. Чабаны на отгонных пастбищах получают малогабаритные газовые плитки. В ближайшие три года газифицируются двести десять тысяч квартир; каждая третья семья на целине получит к концу семилетки голубое топливо. А когда заработает газопровод Газли — Челябинск, будет завершена сплошная газификация промышленности и коммунального хозяйства края. Дешевое топливо высвободит миллионы тонн угля.

В Целинном крае выросли заводы, комбинаты и полигоны железобетонных изделий. Строительная индустрия и промышленность строительных материалов развивается в Целинограде, Кустанае, Рудном, Джетыгаре, Петропавловске, Кокчетаве, Павлодаре, Экибастузе, Майкаине…

Целинники выпускают свой цемент, известь, силикатные, асбошиферные, камышитовые изделия, линолеум, отделочные материалы. Вся технология городского и сельского строительства переводится на индустриальные, поточные методы…

Целинный край создает одновременно все отрасли своего хозяйства. Рождение Целинного края как единого административно-экономического района со стройной системой управления сельскохозяйственным производством — необходимейшая мера в комплексном освоении целины.

Огромную роль сможет сейчас сыграть Совет по координации хозяйства Целинного края, составленный из талантливых ученых, квалифицированных специалистов и практиков, опытных партийных работников. Такой совет поможет координации и комплексному решению всех хозяйственных проблем края.

Агрономы сельскохозяйственного управления посоветовали нам переждать непогоду в Ижевском совхозе. «Пусть солнце подсушит дороги, схлынут из низин воды. Директор там — энергичная женщина Евдокия Андреевна Зайчукова, на целине единственный директор в юбке. Есть что посмотреть в ее хозяйстве». Ижевский совхоз был на пути в Павлодар, и мы покинули в тот же день Целиноград.

Грейдер на Ижевский совхоз весь в выбоинах — опять прыгаем, врезаемся в грязевые полосы, выталкиваем машину. Удается с ходу пролететь вязкое место, Федорыч шутит:

— Вот это вездеход! Включил передок — и готово!

Передней передачи у нас и в помине нет, и мы проскальзываем пока на мастерстве водителя. На крутых, скользких выездах машина едва выкарабкивается, Федорыч подается вперед, ободряюще понукает:

— Ну-ну, милка, поднатужься… Еще немного…

Когда же бывает хуже и мотор, словно от боли, воет и ревет, он ругает себя:

— Старый хрен, запоздал с передачей… Ну прости, пожалуйста…

Разговор с «Москвичем» продолжается в том же духе, пока впереди не появляются встречные машины. Упускать их нельзя. Останавливаемся, расспрашиваем о дороге. Шоферы хмуро говорят:

— Дорога — никуда! Еле-еле через Ишим переехали — переправу вода срывает, по настилу хлещет.

Зевать нельзя. Чего доброго, смоет мост перед самым носом. Вот он, Ишим, бурлит, мечется. Поднялась вода, катит мутные воды вровень с настилом. К переправе спускается мощный трактор, волочит на прицепе огромный воз — целый стог сена. На волосок, впритирку, обгоняем ревущий трактор. Прошмыгнули переправу! И вдруг…

— Бац! — позади треск и грохот, не выдержали доски, провалились колеса прицепа, накренился стог, вот-вот ухнет в воду. Намертво закрыл переправу.

Поднялись на бровку к маленькому поселочку, останавливаемся — не нужна ли помощь? Но там и без нас справляются.

К переправе подъезжают машина за машиной. Шоферы бегут с тросами и вагами, быстро организуют спасательные работы.

У крайнего домика женщина обмазывает стены, размытые ливнем. Белоголовые загорелые девчурки месят босыми ногами глину, чему-то смеются. Из соседних домов выбегают малыши, окружают машину.

Вчера мы отпраздновали шестидесятилетие Сергея Константиновича. Валентин преподнес ему художественно расписанный адрес. Купленные по этому случаю в Целинограде конфеты оказались как никогда кстати. Теперь нам есть чем угостить ребятишек. Шум, веселье поднялось, как на елке.

— Всем досталось? — спрашиваем.

— Эх, а Вальку забыли! — девчушки кинулись в хату, вывели оттуда девчоночку, малюсенькую, с васильковыми глазами. Ей тоже пришлась горстка конфет.

— А Саньку-то! Чуть не пропустили! Эй, Санек, беги скорей! — От соседней хаты бежит босоногий малыш, ухватил сладости.

Совхоз Ижевский издали кажется белым городком в зелени. Так оно и есть — среди молодых тенистых деревьев новенькие выбеленные домики совхозной конторы выглядят как дачки. А совхозу ведь всего шесть лет. Повсюду чувствуется заботливая женская рука. Стены в конторе обиты светлым линкрустом. На тумбочках — блестящие счетные машинки, чистые полы, просторно, светло, ничего лишнего…

Евдокию Андреевну — директора совхоза — мы не застали: уехала в город на совещание. Экономист — симпатичная, словоохотливая женщина рассказывает о совхозе хорошее и плохое. Под зерновыми в совхозе двадцать пять тысяч гектаров, урожай собирают в среднем одиннадцать центнеров с гектара. Земледелие приносит совхозу миллионные доходы. А животноводство пока только развивается, укрупнять его надо, развивать свиноводство, механизировать фермы, кормовых культур выращивать побольше. Быстро растет птицеводство. Через несколько лет в совхозе будет пятьдесят тысяч кур, шестнадцать тысяч уток. Совхоз становится комплексным хозяйством.

Осматриваем усадьбу. Куда ни пойдешь — порядок, чистота, уют. Везде следы заботливых рук Евдокии Андреевны. С ней садили целинники на воскресниках парк, строили Дворец культуры, самодеятельность организовали — около сотни людей пошли в кружки: хоровой, музыкальный, драматический, танцевальный. Она и птицеводству широкую дорогу открыла.

Приехали на птицеферму, будто снежные хлопья упали на землю — весь двор в белых курах. Тут водовоз подъехал — пожилой, усатый мужчина, и пошел разговор…

— Люди тянутся к нам из города, из армии, как в родной дом. Душевная у нас Евдокия Андреевна, до людей ласковая, как мать. Лодырей только не любит, гонит — жалуйся не жалуйся. Воздает человеку по труду. Вот дела и идут. Нужны хорошие люди, быстро с такими вожаками коммунизм построим.

На Днепропетровщине Евдокия Андреевна была простой работницей. А на целине Двуречный совхоз поставила на ноги, потом два года секретарствовала в райкоме. Услыхала о Гагановой — ушла в Ижевский совхоз, поднимать его, из прорыва вытягивать…

Ну как тут будешь сложа руки сидеть, у моря погоды ждать? Каждый должен свое дело делать. Ехать вперед надо, и никаких гвоздей! Пробиваться на Павлодар. Погода неважная. Вчера наметилось просветление — облака плыли, как серые овчины, за ними по степи бежали быстрые тени. Сегодня голубые просветы исчезли, все небо закрылось тучами, пасмурно.

Только выехали за поселок — колея глубокая пошла, посредине высокий гребень. Не проехать «Москвичу» — слишком низкая у него посадка, застрянет. И объехать нельзя — грязь кругом непролазная. Навстречу трактор идет с ножом, вроде бульдозера. Тракторист увидел, что машина в беде, опустил нож и срезал гребень до основания по всей дороге. Выскочили из западни, а тракторист только блеснул улыбкой на прощание.

Промчались километров десять и опять в грязевой участок угодили, застряли — ни туда, ни сюда. Возимся в грязи. И опять удача — водовоз подоспел на лошади. Подцепил «Москвича» к телеге. Включили газ, напрягли все силы — люди, лошадь, мотор. Вытянули. Еще немного проехали — в Ишим уперлись, около Михайловки. Течение быстрое, речка широкая…

— Без трактора не суйтесь. Не проедете! — предупреждают местные жители.

Обследуем русло. Дно твердое: мелкими камушками усыпано, лишь кое-где пески мягкие. Расставляем вешки — брод извилистый. Скидываем ремень с вентилятора, чтобы свечи не забрызгать. Ринулся Федорыч в реку, змейкой провел машину, только волна пошла. Глубокое место с разгона проскочил и вылетел на другой берег.

Беспокойным стало путешествие — настоящие скачки с препятствиями.

Спускаемся в широкую низменность. Пшеница зеленая вокруг, растет словно рис на болоте. Едва-едва проползли к трактору — он выделен колхозом для буксировки машин через размокшую падь. Подцепил нас и потащил легко, как на салазках. Машина скользит кузовом по липкой грязи. Перебрались через самое трудное место, теперь на Николаевку путь открыт.

Дорожка луговая, ровная. Расхрабрились — с ходу лужи грязи пролетаем. Солнце садится в облака — ветер будет. Пошли колхозные луга, копны и стога сена. Блестят розоватым отсветом разлившиеся озера. С потемневшей равнины веет прохладой.

От самых озер Тенгиза тянется всхолмленная озерная равнина. Сюда стекают воды с возвышенностей Казахского мелкосопочника. Пожалуй, это самый трудный путь.

Где-то близко верховья Ишима — речка Моилда; за речкой — Николаевка. Нужно проскочить Моилду засветло.

Заблестела впереди вода. Что такое?! Вся низина затоплена. Вероятно, недавно здесь была луговая степь, теперь плавают стаи диких уток и гусей, расхаживают цапли. Разлившиеся воды держит плотина — пруд, что ли, был тут или степной лиман? Вода тонким слоем переливается через дамбу, размывает ее. За плотиной — островок, а еще дальше опять вода — это Моилда, совсем мелкая речушка. Нам через плотину ехать нужно.

У острова мутный поток врезается в плотину, спадает водопадом в овраг. Напирает вода, вот-вот сорвет дамбу. Переезжать надо поскорее. Гоним машину по плотине, разбрызгиваем воду, въезжаем в ручей…

И вдруг — бум!

На ладонь только отклонились в сторону. Проваливаемся в глубокую вымоину, набок перекашиваемся, буфер где-то под водой уперся в стенку промоины. Передние колеса в зыбкое дно ушли. Бурлит вода, заливает машину. Плавают между сидений газеты, блокноты, фотоаппарат потонул. Рядом водопад в овраг.

Темно, зажгли фары — плотина держится на волоске. Жмет вода из низины, того и гляди сметет дамбу с провалившейся машиной! А кругом ни души, время позднее — некому помочь, кто поедет в такую пору по бездорожью! Ходим в воде вокруг машины, грязные, мокрые. Что делать, неизвестно…

Стянули вьюк с крыши, разгрузили машину, поставили палатку на островке, словно потерпевшие кораблекрушение. Виктор Николаевич облачается в штормовку, натягивает сапоги и уходит в ночь искать помощи.

Сидим на вьюках, ни пить, ни есть не хочется, поспешили с разведкой, придавила нас неудача. Ума не приложим, как спасти наш степной корабль. Степь окутывает черная ночь, звезд не видно, небо в тучах. Комары напали — кусают.

Над головой проносятся гуси, утки, где-то близко плюхаются на воду. Истошно орут лягушки — перед дождем, верно. Комары рассвирепели. Угораздило же въехать в промоину. Чуть правее взять — и прошли бы. Теперь давно бы у деревни молоко парное попивали.

Долго сидим, прислушиваясь к тревожному шуму воды. Где запропал наш атаман? Вдруг художник вскакивает.

— Смотрите! Слушайте!

Звезда, не звезда разгорается в далекой тьме. Едва слышен рокот мотора.

Трактор идет! Зашевелился лагерь. Федорыч схватывает лопату, срезает крутую глинистую стенку промоины. Мы мигаем электрическим фонариком — сигналим трактору, раскручиваем трос.

А огонь все ярче и ярче, ближе и ближе, то потухнет, то засияет — наверное, трактор в лощину ныряет. Горит одна фара. Вот уже совсем близко рычит мотор. Через речку на остров пошел, разбрызгивает сверкающие в луче капли, ослепляет ярким пучком света.

«Беларусь»! В кабине молодой паренек Эрик, с которым Виктор Николаевич уже успел подружиться. Закипает работа. Тракторист разворачивает трактор, пятится к промоине. Мечутся тени в лучах трех фар. Подцепили трос.

— Давай, Эрик, натягивай!

Взревел трактор, скрипнул «Москвич» и пополз на берег к палатке. Буфер смят, кузов в грязи, но вид у машины бравый. Федорыч тут же заводит мотор. Все в порядке, опять на своих колесах. Не знаем, как благодарить тракториста. Ведь с постели поднялся парень.

— Раз нужно так нужно, — улыбается он; тискаем ему руку. Улыбка у него мягкая, застенчивая. — У нас всякое бывает, вот буря недавно грянула, крыши ураган сорвал, мазанки ливень размыл — дождь сутки лил, низины затопило, телята, козы, овцы гибли. Пришлось спасать, да еще ночью под ливнем…

Прощаемся с колхозным трактористом — он поехал досыпать. Мы тоже успеваем отдохнуть, а утром отчищаемся, отмываемся, и снова в путь. Проехали Новоалексеевку. Дорогу развезло. Едем босые, даже Федорыч тапочки под сиденье забросил, босиком управляет педалями. То и дело останавливаемся, обследуем лужи. Нащупываем фарватер, становимся вместо вешек. Федорыч разгоняет машину полным ходом.

— Ж-ж-ж! — мутная вода разлетается веером, и «Москвич» проносится как по воздуху. Задержка на мгновение чревата бедой. То тут, то там выволакивают нас из грязи попутные машины, тракторы или случайные пешеходы.

Впереди открывается целый городок. Трубы, как на фабрике, силосные башни, какие-то каркасы, двухэтажные дома. Совхозов тут нет, значит, добрались до Ново-Долинки — колхоза имени Тельмана. Подъезжаем к столовой — уже четыре часа, обед окончен. Знакомимся с белокурой буфетчицей, ее зовут Эрна Нейверт. Оказывается, колхоз немецкий.

— Ничего нет, — сокрушается она, — повара ушли… Ужин будем готовить скоро.

— Зеен зи, фрейлин, по кастрюлям, — пускает в ход все свое знание немецкого языка Федорыч.

Девушка смеется, заглядывает в кухню, гремит крышками.

— Холодное все…

— О-о! Фрейлин, давайте подогреем. Мы подождем.

Шумит примус. Через десять минут уплетаем горячую лапшу со свининой, закусываем пышным калачом. Эрна поит нас чаем и компотом. Она явно благоволит к Федорычу — видимо, принимает его за земляка. Лицо у Федорыча широкое, красноватое, глаза светлые, брови и волосы выгорели. И впрямь он смахивает на немца.

Едем в правление колхоза — интересно, как живут на целине немцы Поволжья. В большом доме правления пусто, все в поле. В конторе чисто, за стеной чуть слышно стучит машинка. Голубые рамы у окон, отмытые стекла. Стены аккуратно побелены, голубые двери, голубые занавески. Дверь в кабинет председателя колхоза приоткрыта: обставлено просто, со вкусом. Ковровая дорожка, стол под сукном, новенькие стулья.

Встречает нас полная, молодая и красивая женщина — Роза Ример. Девять лет назад окончила она восемь классов и уже семь работает секретарем — все хозяйство колхоза у нее как на ладони. Руководит колхозом Андрей Иванович Кехтер. Знает, как к кому подойти, как вести дело, вот и толк получается. А хозяйство крупное — одной пшеницы семнадцать тысяч гектаров, восемьсот коров, тысячи полторы свиней, пятнадцать тысяч овец. В колхозе — многонациональный состав тружеников. Вместе с немцами работают русские, украинцы, кавказцы, казахи. Климат трудный. В степи и засухи бывают, и многоснежные зимы. В эту зиму кормов не хватило: все пастбища завалил снег, пришлось снежное покрывало взрыхлять тракторами со снегопахами — спасать скот. Так по следу тракторов и пасли отары на отгонах — в горах Ерементау, где обычно зимой ветры сдувают снег и обнажают травы.

— Поедете через горы, непременно заезжайте, посмотрите стойбища скотоводов, летом там приволье. Работают у нас все: отцы, матери, школьники — в бригадах, на плантациях, на строительстве. Жизнь дружная! Если кто задумал хату мазать и белить, собираются человек двадцать, в один день все кончают. А кто дом ставит — по сорок помощников приходит. Вот так сообща, локоть к локтю, лучше жизнь строить. Понимают люди — счастье в собственных руках.

А зимой укутается степь снегом, бураны завоют, а в домах тепло, уютно. Клуб просторный, кружки самодеятельности во всю работают — школьные учителя руководят, всякие курсы действуют, свадьбы справляют, и скучать некогда.

Разговорились с Розой. Едва уехали. Улицы широкие, куда ни глянь — строительный лес, стропила новенькие, шиферные крыши. Из книжного магазина выбегают ребятишки со связками учебников. Через десять дней они пойдут в школу. Надвигается осень. Спешить надо, спешить!

Выехали в степь. Из-за ближних увалов вырисовываются далекие синие горы — это Ерементау, там отгонные пастбища. Чтобы попасть в Павлодар, нужно пересечь эти горы. Но пробраться к ним трудно. Дорога все хуже и хуже, в низинах грязевые трясины. К счастью, дорога оживленная: идут тракторы, автовездеходы — близок полевой стан колхозной бригады. То там, то здесь водители помогают нам. Уже в сумерки пробираемся к полевому стану.

На пригорке — вагончики, навес, крытый соломой; стоят тракторы, сенокосилки, грабли. Люди только что вернулись с поля. Трактористы чинят навесные орудия, готовятся к рассвету. Не поедешь на ночь глядя дальше по такой дороге. Рядом с полевым станом ставим палатку на пологом кургане. Раздолье степное кругом — на десятки километров все видно. Между увалами блестят озера, зеленеют низины, далекие фиолетовые горы вытянулись во всю ширь горизонта. Они заметно приблизились.

После Целинограда слишком часты стали ночлеги, медленно продвигаемся вперед. Неподалеку от палатки под открытым небом молодые стряпухи готовят ужин, варят на плите ароматную уху. В колхозе есть бригада рыбаков, ловят для общественного стола, и питание на полевом стане обходится удивительно дешево.

Чуть поодаль — лагерь студентов, прибывших на уборку. Шум, гам: в ловушку попались два жирных сурка, теперь ребята готовят жаркое. Приглашают нас отведать степного блюда.

Мясо сурка вкусное, похоже не то на свинину, не то на молодую медвежатину. Раздобыли топливо. Ярко запылал костер у палатки. Ужинаем у огня. Вокруг тьма. Разговорились о курганах. Кто покоится под этими древними насыпями? Раскопать бы, узнать историю Притенгизья, наверняка земля хранит здесь любопытные находки…

Тут и гости пожаловали — обитатели полевого стана: трактористы, бригадиры, смешливые стряпухи. Только студентов нет — намаялись с непривычки, уснули, ведь на рассвете снова в поле. Расположились гости вокруг костра. Федорыч вскипятил ведро чая. Смех, шутки, разговоры пошли; о чем только не говорили: о путешествии, что видели, кого встречали, о космосе, о луне и международном положении, о буре, пережитой недавно тельмановцами.

В предгорьях Ерементау ураган бушевал с особенной силой. Сплошной стеной почти сутки лил дождь. По равнине вода шла валом выше колен. Заливало коши и базы, наступил холод. Окоченеет овца или теленок, обессилеет, упадет в воду и захлебнется. Люди верхом, с риском для жизни, перебирались через залитую степь, вплавь преодолевали вздувшиеся, бушующие речки, выходили к отарам на залитые базы, тормошили овец и телят, не давали ложиться. Ураганный ветер и ливень разрушали глинобитные дома в поселках. Всю ночь и следующий день в залитой степи и в селениях шла битва со стихией.

Незаметно разговор переходит на колхозные дела. Главная беда в колхозе — нехватка тракторов, комбайнов. Не успевают с малой техникой зябь обрабатывать, сеют больше по весновспашке, с севом запаздывают, а тут ранний сев решает часто судьбу урожая; уборка на полтора месяца растягивается, разве это дело?

До полуночи затягивается беседа.

Утро радует ясным, словно умытым небом. На востоке голубеет цепь Ерементау с лазоревыми вершинами. Солнце только показалось из-за гор. В низине, откуда вчера приехали, еще плавает туман.

Полевой стан опустел. На рассвете трактористы выехали в поле на тихом ходу, чтобы не будить путешественников. Оставили товарища с трактором — помочь трудное место проскочить в низине.

Тронула нас забота простых людей. Кого только не перевидели в пути, и часто душа народа раскрывалась вот так, внезапно — будто блеснет самоцвет под лучом солнца.

ВОЛШЕБНАЯ СКОВОРОДКА

Ее трудно было достать. Долго ходил Сергей Константинович по Саратову в поисках обычной чугунной сковородки. Вообще сковородок было много — больших и маленьких, с ручками и без ручек, простых и никелированных, но… все дюралевые. Какая же хозяйка предпочтет их обыкновенной, чугунной, испытанной столетиями, на которой ничто не пригорает.

Сергей Константинович, принявший на себя хозяйственное снаряжение похода, перед самым отъездом отправился на Сенной рынок и все-таки разыскал чугунную сковородку в полметра диаметром, единственную во всем городе.

Дома он очистил ржавчину, прокалил ее на газовой плите, тут же протер разрезанной луковицей и раскаленную промазал подсолнечным маслом.

Сковородка вышла на славу. Картошка и караси в походе получались румяными, соскальзывали от прикосновения ножа, таяли во рту, похрустывали корочкой. Но в пути пользовались мы ею редко, больше обходились ухой или вареной картошкой в мундире. Сковородка занимала место в багажнике, увеличивала и без того непомерный груз, и в жаркие дни, в безводных степях между Волгой и Уралом мы не раз собирались вышвырнуть ее из багажника или променять на айран.

Но Сергей Константинович упрятал сковородку в дальний угол багажника с глаз долой. Кто бы мог подумать, что именно она выведет нас к Павлодару.

Расставшись с молодым трактористом полевого стана тельмановцев, мы довольно быстро двигались по размытой дороге на Благодатное. Справа бесконечной грядой тянулась цепь Ерементау. Горы медленно приближались. Вблизи станции Ерментау мы должны были пересечь их.

У Благодатной с ходу проскочили речку с твердым каменистым дном, выехали на высокий берег и остановились расспросить дорогу около паровой мельницы. Мельница старая, стекла покрыты серой мучной пылью. У подъезда сгрудились машины с мешками, телеги. Разный люд толпился, как на ярмарке. Одни мешки с зерном таскают, другие грузят машины мукой; ожидающие очереди курят, беседуют о чем-то, женщины обновки показывают, примеряют, судачат.

Появление легковой машины, доверху забрызганной грязью, видимо, производит впечатление. Нас окружают шоферы, подводчики, рабочие.

— Откуда? Из Саратова? Тут и на грузовой не проедешь — топи да болота. А они на «Москвичонке» с Волги доперли?! Шутите!

Показываем карту маршрута, люди замечают царапины, смятый буфер, приметные вмятины на кузове, досконально осматривают повреждения, кузов, багажник с палаткой.

— На Павлодар не проедете! — сочувственно говорят они. — Грузовые машины с двойной передачей и те стоят. Низины Ерементау залиты водой, реки из берегов вышли, топко.

Сидим грустные. Что делать? Шоферам понятно наше состояние: может, и можно пролезть на грузовой машине, и то если через горы по отгонам в обход, низины левее оставить и речку Оленты в горах пересечь, где она мельче. Если доберетесь к Ерментау, правее забирайте, в горные долины.

Уж больно колоритная толпа собралась у мельницы. Понравился нам и гнеденький жеребенок. Свистнуть, и он помчится пружинистым бегом, распушив короткий дымчатый хвостик; мать забеспокоится, заржет, и он поскачет к ней. Хорош конек! Но как же быть? Вчера за день прошли всего полсотни километров, сегодня около тридцати, что же будет завтра?

— Поехали, проводим вас, — вдруг говорят шоферы, — вот погрузим муку, и айда…

Через полчаса выезжаем в сопровождении эскорта: впереди ГАЗ-51, позади вездеход ЗИЛ-151. Быстро едем, хоть дорога и скользкая. Шофер передней машины то и дело высовывается из кабины, посматривает: бежит ли легковушка. Увидит несущегося «Москвичонка» с горбом вьюка, и на небритом, щетинистом лице мелькает улыбка.

Почти непреодолимое препятствие встретилось в солончаковой ложбине. Солончаки пятнами покрывают всю низину, перехватывают дорогу. В жаркую погоду они плотные, как асфальт. А теперь, после дождей, набухли и засасывают колеса в трясину. ГАЗ-51 не смог одолеть опасного участка, едва выкарабкался обратно. Тогда Федорыч садится на ЗИЛ и с разгона пролетает через топь. Прошел по его следу кое-как и ГАЗ-51. «Москвичу» здесь и соваться нечего. На буксире тоже не протянешь — грузовые машины едва налегке проскочили.

Идем искать обход. Наконец находим лазейку между солонцами, надо лишь проскочить через болотистую потяжину и узенький ручеишко у самой дороги. Босиком нащупываем безопасный путь, Федорыч с разгона проскакивает болото, перепрыгивает ручеек и врезается в жесткую кочку.

— Бах! Багажник с вьюком точно ветром сдунуло, слетел на капот. Все тем же горемычным буфером стукнулись. Третий тяжелый удар принимает он на себя. В десять рук подхватываем вьюк. Шоферы подцепили трос и вмиг выкатили нас на хорошую дорогу. Преодолели все-таки опасную ложбину. Водители прощаются:

— Нам на Павловку — налево, а вам прямо на Звенигородку; теперь до Ерментау проедете на своем вездеходе.

Разъезжаемся в разные стороны. Вскоре показывается железная дорога. Обрадовались мы ей; наездились, набродились в глухой степи. Подкатываем к переезду почти одновременно с тепловозом; промелькнул тяжеловесный состав, помчался к далекой Москве. Не страшна ему грязь и непогода на стальных путях. И впервые тронула нас легкая тоска по городу. Скрылся поезд, смотрим вслед, вздыхаем. Задумался у руля Федорыч. Через три дня у него кончается отпуск, а мы никак к Павлодару не пробьемся.

Переехали железную дорогу, катим к Звенигородке песчанистым проселком. В речушке у села отмываем машину. Уже совсем близко большой железнодорожный поселок Ерментау. Прорвались наконец к станции! И тут у подъезда к поселку сталкиваемся с неожиданным препятствием:

— Стой! Стойте!

На дороге перед кучей бутового камня поднял руки здоровенный русоволосый парень в новеньком, с иголочки, костюме, в блестящих полуботинках. На обочине — самосвал, вероятно, только что привезли и сбросили кучу камня. В кабине, рядом с шофером, расфранченная смазливая девица посматривает в зеркальце, прихорашивается. Рядом с машиной второй парень в разутюженном светло-сером костюме. Чего надо щеголям, откуда взялись?

— Стойте! — вопит опять русоволосый, раздвигая руки, словно закрывая путь машине.

Останавливаемся. Тут пересыпают бутовым камнем болотистую низину, соединяют дорогу бутовой перемычкой с шоссе.

— Доставай лопату! — кричит русоволосый. Он не особенно твердо стоит на ногах. Сегодня суббота, короткий день, и парень, видно, успел приложиться к бутылке.

— Какую лопату, зачем? — высовывается из окна Федорыч.

— Камни будете раскидывать… помогать. Мы вам чиним дорогу, а вы помогайте…

В таких костюмчиках дорог не чинят. Арапы привезли камень и ловят проезжих — не хотят сами работать. Наверное, и наряд уже оформили за починку дороги, и деньги пропили. Федорыч злится, не любит он лодырей.

— А ну, уйди с дороги, дурная голова, нам некогда…

— Не пущу, не поедете! Я хозяин дороги! — Парень бросается к дверке, тянется ручищей к ключу машины, а затем забегает вперед, встает перед радиатором.

— Не пущу! Раскидывайте камни!

Второй, в сером костюме, тоже загораживает путь. Высыпаем из машины. Вид у нас не парадный: загорелые, босиком, в пятнах грязи, в штанах, подвернутых до колен, в рубашках, изрядно пострадавших в схватке с дорожной стихией. У Федорыча один рукав оторван, на нитке держится, мускулистое плечо выпирает. Парни чуть стихают.

— Вам понятно, что мы спешим, машина в дальнем перегоне, — вежливо говорит Виктор Николаевич, — садись, Федорыч, проезжай.

Вежливое обращение приводит к обратным результатам. Парень в сером налетает на Федорыча, как петух.

— А ну, с дороги!

Взревела машина, прыгнула вперед, и буфер почти уперся в ноги русоволосого. Увидел он смятый в лепешку буфер, завопил благим матом:

— Ага! Вот оно что, лихачи, аварийщики! Не пущу! Попались!

Терпение наше лопнуло. Шагнули к хулигану, и тот, оступившись, очутился в кювете. Садимся в машину, въезжаем на перемычку. В кювете злые, бледные, сжимая булыжники в руках, стоят оба хулигана. Видимо, никто их тут не осаживал. Поняв, что выходки их к добру не приведут, они только ругались.

Ерментау проезжаем не останавливаясь. Выбираем правую дорогу и уходим в горы. Дорога жесткая, то песчаная, то каменистая. Спускаемся и поднимаемся без конца — вокруг сопки. Красиво: зеленые, голубые косогоры, в распадах прозрачные, как слеза, речушки. Дно твердое, каменистое — легко переезжаем. У речек березовые и осиновые рощицы, в траве лиловые сыроежки. Спускаемся в широкую межгорную низину, закрытую островерхими голыми сопками.

Кажется, что въехали в обширную горную страну с пиками, перевалами, хребтами. Дорога разветвляется. Опять выбираем правую — она в горную долину уходит. Все ближе и ближе ворота в горы. Замечаем верхового в степи. Едет по травянистой целине, нагаечкой поигрывает, не спешит, в эти же ворота метит. Припустились за ним, догнали.

Казах в пушистой лисьей шапке, с вьючными торбами у седла; лошаденка мохнатая, монгольская. Лицо скуластое, мужественное, в глубоких морщинах. Беркута лишь не хватает на плече. Наверное, пастух в стойбище возвращается.

— Как на Павлодар проехать?

— Ой, далеко, совсем плохая дорога, не сюда ехать надо. Вот на те сопки путь держите, там малый лес будет, краем проедете, потом аул у перевала, красные камни у дороги, дальше речка — Кызылтас. Через нее проходить надо, за рекой на отгонах люди, скажут куда ехать. Только как Кызылтас в такой машине переедете?

Угощаем всадника папиросами. Эта дорога ведет в горное селение — там скотоводческий колхоз. Прощаемся и прямо по ковыльной степи мчимся к дальним горным террасам. Приятно в горах — сухо, хоть и погода пасмурная.

Выезжаем на террасу у тригонометрического знака, оглядываемся — едва приметной точкой у ворот в горную долину чернеет всадник. А вот и дорога. Проезжаем березовую рощицу, поднимаемся на перевал по каменистому серпантину. Промелькнул безлюдный аул с плоскокрышими домиками из дикого камня, напоминающими сакли. Миновали горное озеро, спускаемся в долину, закрытую суровыми сопками. Пусто, ни души…

— Смотрите… каменная лягушка!

Груда разрушенных скал громоздится у дороги. Гигантская каменная лягушка готова прыгнуть с пьедестала на дорогу и сплющить машину. Въезжаем точно в заколдованные ворота и попадаем в иной мир. Гребни близких сопок, запирающих долину, изукрашены останцами. Они кажутся то панцирными остриями дракона, то позвонками ископаемых чудовищ, то башнями древних крепостей или изваяниями, высеченными рукой человека.

Эта дикая долина с фантастическими кекурами похожа на ущелья горной Монголии. Мрачную красоту пейзажа подчеркивает серое небо в тяжелых свинцовых облаках. «Москвич» кажется крошкой у ног каменных великанов. Охватывает смутное чувство тревоги, странное ощущение нависшей опасности.

Ерементау издавна были колыбелью скотоводов. В этих горных долинах зеленели рощи, расцветали травы, струились хрустальные речки, родники били из-под земли. Скот почти круглый год находил тут пищу и воду, защиту от ветров. Много веков назад эти горные районы облюбовали ханы, управлявшие отсюда кочевыми ордами. Здесь они чувствовали себя в безопасности, словно в замке. В долинах Ерементау встречаются остатки древних поселений, никому не ведомых стойбищ и старинные погребения.

Путь преграждает река — это и есть Кызылтас. Она разлилась после дождей и катит мутные воды по широкой плоской долине. Исследуем брод — в самом глубоком месте чуть выше фар. Дно твердое, каменистое. К таким переправам мы привыкли. Разрезая пенящуюся воду, благополучно выползаем на противоположный берег.

Долина, куда мы попадаем, соединяется с круглой межгорной низиной. На плоском дне ее блестят озера, зеленеют осоки и камыши. Она заперта кольцом островерхих сопок. Может быть, здесь было когда-то огромное озеро? Под колесами крепкий грунт, теперь наверстываем упущенное время. Дорога вьется у подножия сопок с причудливыми кекурами. Вот дракон улегся на сопке над самой дорогой, вздыбил каменные шипы…

И вдруг «Москвич» сам тормозит, будто в масло въехал, идет юзом. Дорога пропитана водой. Подножия сопок сложены черноземом, повсюду сочатся родники, жирная земля набухла. Останавливаться нельзя — сядешь и не выползешь.

Воет мотор, колеса буксуют, летят комья грязи. Машина ни с места. Выскакиваем и тонем по колено в грязи. Наваливаемся: вперед — назад, вперед — назад. Не держит разбухшая земля — уходят колеса глубже и глубже в топкий грунт. Днище машины ложится в грязь. Крепко засели среди гор. Вдали темнеет кош, наверно, это первые отгоны. В низине около дороги настоящее болото, ступишь на мокрую траву — колышится земля, колеблются стебли, трясина! Один путь — назад, там суше, степь ковыльная, можно палатку поставить. Но как выбраться. Дорога глухая, не видно свежих следов. Трактор у скотоводов не добудешь. Лошадей бы найти!

Уходим на разведку к кошам. Моросит дождичек, неуютно стало в горах. Облегчаем машину, перетаскиваем скарб на ковыльную степь, растягиваем палатку. Быстро густеют сумерки в горных ущельях. Дракон будто задремал, опустил голову. Сколько же просидим в этой западне?

Разведка вернулась с неутешительными вестями: кош пуст, табуны ушли в горы, одна семья чабана осталась. Машины здесь ходят редко — самим выкарабкиваться надо. Федорыч говорит, что единственный выход — поднять домкратом поочередно колеса, умостить наш след чем возможно и выбраться задним ходом. Ставим домкрат, качаем ручку, машина даже не шелохнется — донышко пяты уходит в трясину. Подсовываем еще лопату, и она тонет. Хоть на вершину лезь за каменными плитами.

Вдруг Федорыч хлопает себя по лбу, бросается к багажнику, вытаскивает из дальнего угла позабытую сковородку.

— Вот она, родимая. Лишь бы не треснула…

Укладываем ее в грязь, на нее домкрат, качаем ручку.

Поверхность у сковородки большая, пружинит, а в грязь не идет. Вмиг поднимаем колесо на воздух. Устилаем колею ветками таволги, дерном, ковылем. Поднимаем таким же манером второе ведущее колесо, включаем задний ход, наваливаемся разом, машина двигается и выскальзывает из трясины. Так, прыжок за прыжком — и вырвались на волю. Через час машина уже стоит на сухой ковыльной степи у палатки.

В руках у нас оказалось волшебное средство. На самой грязнющей дороге бывают два-три непроезжих места, осилишь их — весь путь пройдешь. Трясина, откуда нам помогла выбраться сковородка, была непроходимой…

Ночью не раз просыпаемся. Прислушиваемся — гудит ветер, бушует, непогода разыгралась, кажется, шумит, вздувается близкая речка. Что будет завтра? Виктор Николаевич сбрасывает одеяло, расшнуровывает палатку, выползает в ветреную ночь и тихо свистит. Чистое звездное небо над головой — ветер разогнал облака, дождя и в помине нет, светит луна, улеглись по долине черные тени гор.

Утром палатку пронизало солнце. Выскакиваем: небо голубое, горы тоже голубые, ковыли мечутся на ветру серебристыми метелками, повсюду качаются саблевидные листья ирисов. Это предвестники сибирских степей.

Воздух свеж и прохладен. На крошечном туристском примусе варим какао. Примус с причудами — иной раз зарычит, зашипит, вспыхнет столбом огня, вот-вот взорвется. Все же пускаем его в ход, в сторонке от палатки. Топлива-то вокруг нет.

Позавтракав, укладываемся, расспрашиваем у чабана дорогу. Вся его семья сидит на кошмах у самовара: жена и шестеро детей — от карапуза до взрослой дочери, миловидной девушки с темными монгольскими глазами. Девушку зовут Бахит, она приехала на каникулы из Целинограда — учится в педагогическом училище, но мечтает стать переводчицей. Вчера она казалась хмурой и недружелюбной — вероятно, двое наших разведчиков смахивали на подозрительных бродяг. Сегодня побрились, умылись, почистились — совсем другой разговор. Ее сестренка Сарират учится в интернате в Благодатном, тоже хорошо говорит по-русски.

Сам чабан — Беким Хусаинов — прекрасно знает Ерементау, всю жизнь пасет отары на отгонах. Не советует ехать через горы — на пути попадется речка Оленты, дно ее усыпано глыбами.

— Грузовая машина кое-как проходит, а «Москвич» сидит низко — сорвете картер, да и кардан поломаете.

Чабан хорошо разбирается в технике и, видимо, отлично знает дороги. Он советует лучше возвратиться к железнодорожному разъезду, переехать там полотно и через Сарыдар выехать на стойбище Токм, что на реке Оленты.

— В русле там камней нету, переправитесь через ту реку, а там и Павлодар, — заключает он.

Послушались старого чабана, хотелось нам пробраться через горы, но делать нечего — нельзя рисковать. Возвращаемся к нашему лагерю по осоковому болоту, земля под ногами ходуном ходит. Заросшее озеро, что ли, внизу?

Вчерашним путем через Кызылтас перебираемся, мимо каменной лягушки. Дорога сухая, каменистая. Слева сопки с новыми кекурами, справа — зеленая низина; на севере сопки раздвигаются в широкий проход. Вдалеке открывается железная дорога, она пересекает озерную низменность у подножия Ерементау. Там ползет пассажирский поезд, кажется, что плывет по воде. Вся низменность вдали залита ливневыми водами.

А вот уже и рельсы, разъезд у подножия гор. Здесь собралось несколько машин. Шоферы на солнышке сидят, ругаются — обходчик через путь не пускает. Нет тут переезда, утвержденного министерством. А степная дорога вопреки инструкции давно стала ходовой. Дорожный мастер чувствует себя хозяином пути. Хочет — пустит через рельсы, хочет — нет. В трех километрах отсюда застряла в грязи путейская машина, и он предъявляет ультиматум шоферам — вытащите машину, тогда и путь через полотно открою.

Возмущаются молодые шоферы, ругают обходчика, заодно и управление дороги: «за бумажками не видят жизни», «сидит паук на перекрестке в фуражке с молоточками, без взятки не пропустит». Федорыч вмешивается:

— Давно бы съездили, ребята, ведь товарищ сидит в беде, плюньте на обиду, езжайте, выручите…

— Тоже нам Христос выискался. Да он тут, собака, переездом торгует государственным…

На грузовике подкатил кавказец, заросший иссиня-черной щетиной, узнал в чем дело, блеснул ослепительной улыбкой.

— Ха! Сэйчас достанэм.

Развернул машину и скрылся за поворотом. Раскладываем прямо на земле карту, уточняем дорогу на Павлодар. Ребята качают головами: еще ни одна машина после ливня с той стороны не прорывалась, наверное, вода в реках поднялась высоко. Где же на «Москвиче» пробиться?

Советуются между собой, спорят.

— Один только путь вам — на Сарыдар. Может, и выйдет что. Главное, через Оленты перебраться, осилите — в Павлодар попадете.

— Едем с нами, — вдруг говорит высокий казах в шляпе и коричневой вельветовой куртке, — перетащим вас через Кызылтас — сами там не проедете.

— Опять Кызылтас? В третий раз?

Оказывается, Кызылтас пересекает железную дорогу, и нам придется снова переправляться через эту речку. Казах в вельветовой куртке не один, его окружают семеро казахских парней, все как на подбор, молодец к молодцу, статные, плечистые, как семь Симеонов из русской сказки. Это бригада из колхоза имени Калинина.

Из-за горы вылетели две машины. Кавказец вытащил путейца. Все оживились, закипела работа, шпалы между рельсами кладем, машина за машиной перебираются на ту сторону полотна. Едем за колхозным ЗИСом, не отстаем, хоть дорога скользкая, как мыло. Позади — хвост машин, спокойно так ехать. Кызылтас ниже железной дороги разлился в бурный поток, вровень с берегами несет взбаламученные воды.

Подцепились к ЗИЛу, забрались в просторный кузов, пошли в воду; Федорыч в «Москвиче» законопатился, вцепился в руль, плывет на буксире. И эта переправа окончилась благополучно.

Прощаемся на развилке дорог. Все машины опять уходят налево, а нам прямо ехать — на Сарыдар, никуда не сворачивать. Выстроились семь Семеонов, улыбаются, в гости в колхоз приглашают; жмем семь крепких рук — чудесные ребята! Так и сняли мы их вместе, с такими горы можно свернуть на целине!

Одни остались на дороге. Пошла степь с пологими травянистыми увалами. Вдоль дороги кукуруза, зеленая, с пузатыми початками. Остановились, бродим в кукурузных зарослях, пробуем мягкие сладкие початки. Хорошо растет в этом году королева полей.

Дорога грязная, в трудных местах вытаскиваем сковородку, поднимаем над раскисшей дорогой колеса, устилаем колею таволгой, выкарабкиваемся, и дальше. Так проскакиваем непроходимую топь. Вездеход тут в трясине засел, шофера нет — наверно, пошел за помощью…

Но вот увалы стали повыше, дорога суше. Проехали наконец Сарыдар. Спускаемся в широкую долину Оленты. Табун коней пасется в боковой травянистой лощине. Вдали маячит противоположный берег Оленты с юртами и мазанками стойбища. Пропустит ли река? На равнине тут и там вода блестит; чего доброго, и к реке не выберемся, в болотах и солонцах застрянем. Волнуемся — последнюю преграду перепрыгнуть надо…

Отару овец повстречали. Девушка чабан в бордовом бархатном платье, в красивой шапочке, завидев нашу машину, скачет прочь от дороги, уходит за отару. Степь здесь глухая, да и вид у нас странный. Болото преграждает путь — залило дорогу. Остановились, бродим босиком, меряем лужу. Везде твердо, можно, не опасаясь, ехать. Два всадника скачут во весь опор от речки. Один с длинным шестом, на конце ременная петля.

— Аман! — здороваются табунщики, — куда едете? Там река.

Молодые казахи сидят в седле словно пришитые, будто срослись с конями. Внимательно и чуть настороженно осматривают машину, босоногую команду.

— Табун коней не видели?

— Видели. Между увалами, в лощине пасется.

— Вот хорошо… ночью ушел, комары заели; на ветер ускакали кони…

Табунщик с гиком мчится по нашему следу, к дальним увалам. Оставшийся паренек, коренастый, крепкий, быстроглазый, критически осматривает «Москвича». Спрашиваем его:

— Через Оленты переправимся на Павлодар?

— Глубоко стало, — качает головой табунщик, — опасное для вашей машины течение. Лучше к железной дороге поезжайте, там плотина бетонная есть…

Зовут табунщика Женя. Он выводит нас на дорогу — гарцует на резвом коньке впереди машины. Ведет напрямик по болотистой низине. Машина по его следу проходит — парень знает тут каждую кочку.

— Вот дорога на станцию…

Простились с пареньком. Мчимся по узкой полевой стежке быстрее ветра. Она ведет на станцию Уленты. Через десять минут мы уже у плотины.

Вода перекатывается во всю ее ширь через бетонный парапет. Переполнилось водохранилище. Бетон скользкий, воды на плотине хоть и по колено, но под стремительным ее натиском трудно устоять. Смоет машину в водопад. К станции тоже не проехать — со всех сторон окружена водой, залило всю низину, улицы, как в Венеции, хоть на гондолах плыви. Поворачиваем обратно вдоль Оленты. Полноводная река несется, размывает берега. В такой поток и с трактором не сунешься. Останавливаемся против стойбища. На том берегу у юрт и мазанок ребятишки играют, хлопочут женщины. Кричим хором:

— Же-еня-я! Же-еня-я!

Ребятишки в стойбище забегали, на машину показывают, потом гурьбой к мазанке понеслись. Знакомый табунщик Машет. Взлетает в седло, скачет к реке, показывает вниз по течению — там она разливается на перекате. Переправляется к нам вброд на коне. Глубина выше брюха лошадиного, течение быстрое, как у горной реки. Перебираются к нам и ребятишки, кто вплавь, кто по шею в воде, взявшись за руки. Окружают машину.

Исследуем брод. Дно в общем твердое. Главная опасность — стремительное течение. Разгружаем машину, переправляем весь скарб на тот берег с помощью добровольных носильщиков. По правому борту к буферам привязываем репшнуры, подцепляемся веревкой к луке седла — как на аркане. Если будет сносить, поможем стропами.

Никогда не забыть этой переправы. Федорыч, как всегда, задраился, в машине.

— Пошел!

Женя пронзительно гикает, пришпоривает коня, аркан натягивается как струна. Федорыч дает газ — и все сломя головы несутся в воду. Наваливаемся, как бурлаки, на репшнуры, прыгаем по грудь в воде, едва поспеваем за машиной, малыши падают, барахтаются в потоке, плывут, догоняют. «Москвич» разрезает фарами быстрину, поднимает пенящиеся волны. С гиком, с посвистом проносимся через глубокое место, через весь перекат. «Москвич» победно трубит, карабкается на противоположный берег. Преграда взята — мы благополучно форсировали Оленту!

Глаза у ребят сияют. Они помогли путешественникам. Ребят тут много — больших и маленьких. Несколько мальчиков приехали из Алма-Аты провести каникулы на далеком степном коше. Дарим табунщику заряженные дробью патроны, мешочек дроби, порох. Он в восторге — охота началась, у Жени есть ружье, но мало боеприпасов, теперь поохотится вволю.

Палатку разбиваем рядом с кошем, над обрывистым берегом. Расстилаем кошмы. Казашата забираются в наше походное жилище, усаживаются на корточках. Тоненькая, как тростинка, девочка с большущими черными очами — Алма — помогает хозяйничать: приносит кизов, воды из колодца. Разжигаем огонь под таганком, варим рисовую кашу в самой большой кастрюле, чтобы всем гостям хватило; кипятим чай. Приятно сидеть в вечерней тишине у огонька. Радостно, что одолели все преграды, открыли путь на Павлодар.

Подходят гости — молодые казахи с женами. Усаживаем всех в круг. Хлеба у нас нет, лишь печенье осталось. Алма заметила и помчалась домой, принесла баурсаков — казахских пышечек, жареных в масле, и молока. Запиваем кашу чаем с молоком.

Кош, куда мы попали, — отгон колхоза имени Калинина. Здесь летом пасется скот. На травянистых террасах Оленты с великолепными водопоями скот быстро жиреет. Чабанами работают и старые и молодые казахи. Знакомый нам табунщик Женя, например, окончил десятилетку, и теперь отлично справляется с табунами. Алма притащила еще бидон крепкого кумыса.

Здесь своя степная жизнь. Где-то во тьме лают собаки, ржут кони. Гикают табунщики. Через речку с шумом переходят стада, их сгоняют на ночь к кошу. В степи опасно оставлять — появились волки.

Последним перешел речку табун лошадей, вода плещется, бурлит, огненные глаза вспыхивают во тьме. Топот копыт заглушает голоса. Табун проносится мимо. И вдруг за рекой заржал жеребенок — тревожно, испуганно. Кобылицы откликнулись с нашего берега. Одна из них метнулась к воде. Через минуту мать с жеребенком проскакали вслед за табуном.

К палатке подъезжает верховой табунщик, закутанный в плащ, с брензентовым шлемом на голове, наглухо закрывающим шею, уши, щеки. В мокрой степи в этом году много комаров, трудно пасти стада. Табунщик стар, лицо словно выдублено.

— Садись чай пить, бабай…

— Некогда, табун пошел — комар гонит. Пропасть комаров! Нет ли какого лекарства от гнуса, давай, пожалуйста.

У нас оставалось немного рипудина, наливаем старику в пустой флакон. Много комаров вьется в палатке. Гости принимаются мазать рипудином лицо, шею. Удивляются — ни один комар не подлетает, все исчезли из палатки.

— Нынче совсем комар съел, — говорит табунщик, бережно пряча пузырек за пазуху. — А у нас в магазинах ничего нет от комаров — наказание…

Табунщик пришпорил коня и пропал во тьме. Действительно, почему в Москве разные средства от комаров продаются, а тут, где они необходимы, днем с огнем не сыщешь. Федорыч костерит незадачливых снабженцев. Всыпать бы им жару-пару за такую торговлю! Глаза у Алмы слипаются, ребята уже разошлись спать, а она сидит и слушает, слушает разговоры взрослых.

Утром она первая появляется около нашей палатки, личико полусонное, улыбка доверчивая, приветливая.

— Айда к нам чай пить, — приглашает она.

Подходит ее брат Бектал и тоже зовет в гости.

В мазанке их отца — табунщика Исы Жусупова — застаем всю семью. Расселись на кошмах вокруг низенького столика. Алма опустилась около отца, ластится к нему. Рядом ее мать, уже не молодая, симпатичная женщина. Бектал с женой усаживаются, около молодой хозяйки шумит блестящий самовар. В нем крепко заваренный, подбеленный сливками, чуть подсоленный чай. Нам он кажется удивительно вкусным и приятным. Пьем из цветных пиал, только выпьешь чашу, молоденькая жена Бектала подливает новую порцию. Клеенка завалена баурсаками, на блюдцах свежесбитое масло, в чашках сливки, кувшин с кумысом. Хозяева шутят, смеются, и мы чувствуем себя как дома.

— Алма по-русски яблочко, — поясняет Иса.

Больно хороша девочка!

— Мы ее заберем с собой, — шутит Федорыч, — она такая заботливая, будет у нас вести хозяйство.

— Так это ваша девочка? — пряча улыбку, будто удивленно спрашивает Иса. — Вы ее потеряли давно? А мы ее девять лет назад на дороге нашли.

— Я и вижу, она самая, — продолжает Федорыч.

— А мы думали со старухой — откуда взялась? Теперь что сделаешь, раз она ваша… Может, ей будет лучше, берите, — печально тянет Иса.

Алма прильнула к отцу и громко шепчет:

— Нет, нет, ата, я твоя… твоя, никуда без тебя не пойду.

И счастливо смеется. Видно, любят ее в семье. Хозяева не перестают угощать нас, и старый Иса говорит:

— Первый день новый человек далеко стоит; другой день живет — ближе будет; третий день пойдет — совсем другом становится. Живите, пожалуйста, еще день-другой, бешбармак сварим, гулять будем.

— Спасибо, друг, спешить надо…

Спешка — неотвратимое условие автомобильного путешествия. Не успеешь оглядеться, уже пора в путь. Сегодня мы должны по графику подъезжать к Барнаулу, а до него еще тысяча километров. Иса говорит, что жизнь чабанов хорошей стала. Четыре тысячи он зарабатывает в год, да пшеницы накопилось в колхозе десять тонн.

— Не беру, куда ее столько. В этом году уберем урожай, все лишнее государству сдам…

Пришел сосед — старый казах с домброй. Присел на кошмы — настраивает домбру. Заплакали струны, запели протяжную песнь. И чудится: шумит, выходит из берегов река, воет, свистит ветер, хлещет ливень по камышам; стихает буря, ветер уносится вдаль, солнце осветило умытую степь, шумит вода, табуны идут через речку на росистые травы. Тихо, журчат серебряные струи Оленты.

Хорошо играет старик, заслушались все — будит он домброй в сердце теплые чувства, видишь все, о чем поют струны. Слушаем и слушаем, не хочется подыматься. Но пора в путь, прощаемся с друзьями. Высыпают все провожать, желают доброго пути, счастливой жизни. Бектал говорит:

— Хорошо нигде до уступа не проедешь. Самая прямая — летняя дорога. Вон мимо кургана пошла…

Алма прокатилась с нами, выглядывает из окошка, машет ребятишкам тонкой смуглой ручкой — будто прощается навсегда. Вот и последняя юрта, высаживаем девочку, грустные у нее глаза, и нам жаль расставаться с Алмой. Через минуту все скрывается позади за ковыльной гривой. Едем молчаливые, задумчивые. Кем станет Алма — румяное яблочко, может быть, она посадит сады на берегах Оленты, и зацветут они в степи?

Никому и в голову не приходит, что через час мы попадем в ловушку. Подсохшая дорога идет по увалам, только кое-где лужи остались. Долго едем без всяких приключений. Внезапно открывается большая пятнистая низина, за ней ближний уступ. О нем говорил нам Бектал. Быстро доехали — до уступа рукой подать, километров семь. Спускаемся в низину и руками разводим — дальше вместо дороги сплошная топь. Тут и со сковородкой не пробьешься. Едва выбираемся на склон пологого увала, поросшего ковылем. Прямо ехать нельзя. Останавливаемся — придется искать обход.

Справа — болотистая котловина; километрах в двух какие-то люди убирают сено. Туда с машиной не сунешься. Слева — травянистая степь медленно поднимается к дальнему увалу. Обход там искать нужно. Но степь здесь коварна — она набухла, не держит колеса. Бродим, ищем лазейку. Федорыч медленно пробирается по нашим следам. То и дело застревает машина. Художник сковородку вынимает, подымаем на домкрате завязшее колесо, камни подкладываем — их много на склонах увала.

Часа два мучаемся, проходим не более километра. А обхода нет, везде пухлая, напитанная влагой степь, не пропускает машину. Двигаемся прыжками: пройдем сотню метров, завязнем, выберемся со сковородкой и опять застрянем. Теперь уже ясно видим, попали в гигантскую западню — лабиринт топких лощин. Они изрезали весь склон — куда ни кинься, ловушка! Выберемся из одной, попадаем в другую. Время за полдень переваливает, а мы ползем не быстрее черепахи. Замучились с домкратом, с поисками камней. Протолкнем машину до следующей ложбины, завязнем, упадем в траву, не хочется подниматься…

Одинокая фигура идет к нам по степи. Человек шагает с трудом по топкой солончаковой низине. Пригляделись — женщина. Пошли навстречу. Вот она совсем близко. Молодое нежное лицо, серые глаза, русые волосы, выбивающиеся из-под платка. Глаза грустные, смотрят внимательно, испытующе. Лицо доброе. Поздоровались.

— Вижу — мучаетесь… Вот и пришла. Ехать надо вверх, самым хребтом.

— Но там камни.

— А кроме нигде не проедете. Осторожней езжайте. Мы всегда с отцом по весне в полую воду там ездили. Поднимитесь на вершину — проберетесь; другого пути нет. Мокрая степь кругом, потонете.

В ее речи слышен едва уловимый украинский акцент. Два километра прошла она с сенокоса по топкой степи — показать проезжим дорогу, помочь в беде незнакомым людям. Хорошая душа у человека. Разговорились. Во время войны приехала она сюда с родителями с Волги. Скучала по великой реке, потом привыкла. Везде можно хорошо жить. Добрые люди кругом есть, на каком бы языке ни говорили.

— Вам только бы на уступ выбраться, а дальше до самого Павлодара дорога проезжая, — закончила она.

Благодарим проводницу, желаем добра и счастья в жизни. А у нее в глазах слезы. Повернулась и пошла быстро, не оборачиваясь. Стоим, смотрим ей вслед. Кто эта женщина? Какое горе у нее на душе? Вот так пройдет мимо хороший человек, и до боли жалко, что никогда не встретишься с ним…

Снимаем багажник, вытаскиваем тяжелые вещи. Легче стала машина. Выбрались из лощины, повернули прямо в гору. Быстрее дело пошло. Только кое-где хватаемся за сковородку. Чем выше поднимаемся, тем суше степь. Наконец въезжаем на каменистый гребень. Переносим вещи, тащим багажник с грузом, запеленутым в палатку. Странная процессия в степи.

— Кажется, выкарабкались!

Осторожно едем по гребню, виляем между здоровенными каменюгами. Уступ совсем рядом, осталось через неглубокую балку проскочить. Спускаемся на дорогу. Она вся в лужах. У подножия уступа солончаковая топь и узкий ручей. Вышли из машины. Опять на разведку идти? Федорыч разъярился, кричит:

— Пустите! Отойдите! Я ей покажу-у! — кому грозит, неизвестно. Разогнался полным ходом. Ленты липкой грязи полетели в стороны, подпрыгнул «Москвич» на кочке, вильнул задом и… проскочил топь, пролетел через ручей, разбрызгивая мутную воду. Взревел и пополз на уступ.

— Давай, давай жми!

А мы босиком напрямик, через топь, через холодный ручей по скользкому склону. Взбегаем на пригорок. Вот и наша машина — вся в грязи, вода с кузова ручьями сбегает.

— Ур-ра-а! Победа!

Одолели трехсоткилометровую полосу бездорожья. Путь на Павлодар открыт. Позади остается солончаковая низина. Далеко-далеко на зеленом лугу у стога сена маленькая фигурка машет чем-то белым.

— Она!

Стаскиваем рубашки, крутим над головой. Последнее прости нашей проводнице.

— Эх, братцы, — восклицает Федорыч, — если б не сковородка, сидеть бы нам в степи до белых мух…

ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК

СЫН ИРТЫША

В награду за трудные скитания мы получили, наконец, хорошую дорогу. Она уходит на восток по увалам мелкосопочника, к Павлодару. На влажной поверхности нет следов автомашин. Наш «Москвич» первым прорвался сквозь полосу размытой степи и теперь печатает длинный след первой колеи.

Не верится, что вырвались на простор и что каждый оборот колеса приближает к цели. Федорыч беспокоится: срок командировки у него окончился, он опасается, что ему придется покинуть нас в Павлодаре и вернуться в Саратов. Но мы не намерены отпускать нашего механика. Трудности сплотили маленький экипаж, и никакая формальность не в состоянии разлучить нас. Надвигается осень, кто знает, какие неожиданные препятствия подстерегают нас за Павлодаром, в степях Сибири.

То и дело спускаемся в глубокие, узкие балочки. По дну их текут ручьи, а подъемы крутые и скользкие. Но машина свободно преодолевает эти преграды и выкарабкивается отовсюду, как маленький вездеход. По карте уже давно должна быть железная дорога на Павлодар, а ее все нет и нет.

У пшеничного поля стоит бензовоз — первая встречная машина! Около бензовоза на траве, вокруг расстеленного плаща сидят парни в майках и ковбойках — ужинают. Обрадовались мы людям, кричим:

— Товарищи, где дорога на Павлодар?

— Не туда заехали, сейчас проводим вас!

Парень в красной майке садится за руль бензовоза, выезжает на дорогу. Это геологи из соседней полевой партии. Мы попали в Павлодарско-Экибастузский горнопромышленный район. По своим возможностям он не уступает Большому Тургаю. Совсем близко отсюда знаменитые угольные карьеры Экибастуза, рудники Бозшакуля и Майкаина.

Шофер не верит, что мы прорвались сквозь полосу урагана на «Москвиче» с одной ведущей осью.

— Еще ни одна машина не вылезала оттуда. А ну, поехали…

Бензовоз рванулся в степь. Почва целины еще не просохла, едва держит колеса. Но Федорыч не ударил в грязь лицом.

Скоро вдали появились телеграфные столбы; обе машины выкатились на прямую дорогу, идущую вдоль железнодорожного полотна.

Бензовоз затормозил, круто развернулся. Из кабины высунулось улыбающееся лицо шофера.

— Ну, прощевайте… вот ваша дорога…

Парень в красной майке махнул рукой на восток, дал газ и скрылся в степи. Машина исчезла так быстро, что встреча с людьми показалась сном…

Скоро стало темнеть, всем хотелось поскорее разбить палатку. Остановились у будки крошечного разъезда близ Экибастуза. С наслаждением напились горячего чая. Консервы осточертели, никто не притронулся к маринованной рыбе. А свежей нет — дорожные приключения отняли время, и мы давно не рыбачили.

Стемнело, небо вызвездило, уже при свете лампы прокладываем маршрут следующего дня на карте похода; позади осталось пять тысяч километров. Завтра сделаем бросок к Павлодару…

Утром мы увидели Экибастуз. Грандиозная панорама угольного разреза поразила нас. У ног разверзается глубокое ущелье, похожее на знаменитые каньоны Колорадо. Просто не укладывается в голове, что человеческие руки могли вынуть и куда-то деть такие огромные массы породы.

Искусственный каньон вырыт среди ровной степи, в пластах каменного угля. Черные обрывы и осыпи крутыми ступенями спадают вниз. На каждой ступени положены рельсы — шпалы лежат прямо на угле. В угольные обрывы врезаются экскаваторы и грузят углем целые железнодорожные составы. На дне угольного каньона снуют дымящие паровозы, маневрируют поезда.

Каменный уголь в Экибастузском месторождении покоится под десятиметровой толщей глинистых наносов и заполняет вытянутую чашу длиной в двадцать четыре километра, шириной в девять километров и глубиной в пятьсот метров. Залегают угли пятью мощными пластами. Три верхних пласта образуют единую толщу мощностью в сто тридцать метров.

— Вот эту толщу и решено было разрабатывать открытым способом… — рассказывает наш проводник, молодой горный инженер из треста «Иртышуголь». В уникальной чаше скопилось почти десять миллиардов тонн черного золота. Запасы целого каменноугольного бассейна!

Эти богатства отложились миллионы лет назад. В теплые влажные эпохи здесь простирались болотистые тропические джунгли. Погребенные растительные остатки постепенно образовали огромную угольную толщу.

Первобытные леса сохранялись в Прииртышье до конца третичного периода. Неподалеку от Экибастуза, в долине Шидерты, найдены полуокаменелые куски громадных стволов хвойных деревьев диаметром в два с половиной метра…

Спускаемся по крутой угольной осыпи. В ботинки насыпается мелкий уголь. Подбираем куски угля с отпечатками перистых листьев.

На первой террасе зубастый ковш громадного экскаватора обрушивает угольные стены, забирает огромные горсти угля и насыпает его в бункерные вагоны. Железнодорожный состав медленно движется рядом с экскаватором. Слаженный ритм работы захватывает нас. Вагон за вагоном наполняется доверху стальной исполинской рукой. Через два часа эшелон угля уйдет к потребителю. И делает все это один человек — экскаваторщик. Да еще два подсобных рабочих разравнивают уголь в вагонах.

Производительность труда при открытой добыче необычайно высока. Экибастузский уголь баснословно дешев — в пять-шесть раз дешевле шахтного.

— Вот и властелин стальной руки выглядывает из окна кабины, точно из ласточкиного гнезда. В смену он добывает и грузит… несколько тяжеловесных эшелонов топлива.

Работа эта не простая. В пластах попадаются прослойки пустой почерневшей породы, почти неотличимой от угля.

Захватывать пустую породу ковшом нельзя — сразу повышается зольность отгружаемых углей.

Экибастузский уголь, и без того высокозольный, идет тепловым электростанциям Западной Сибири, Урала и Казахстана. Вот почему от экскаваторщика здесь требуется особая сноровка.

Мастер — молодой паренек в замусоленной кепке — стоит рядом. Он что-то записывает в блокнот. Без его команды не зачерпнет уголь ни один экскаватор, не отойдет ни один эшелон с углем. Хозяин смены, он решает, что надо грузить. Уголь? А может быть, пора убрать породу — алеврит или песчаник. Или прощупать пласт контрольной скважиной.

Осматриваем кубическую глыбу угля. Ее не свернешь с места — уголь твердый, как камень.

Экибастузский уголь откалывается нередко целыми глыбами. Тепловым электростанциям нужен мелкокомковатый уголь. Приходится пускать в ход дробильные установки.

Экибастуз дает стране десять миллионов тонн угля в год, через несколько лет добыча поднимется до тридцати пяти, а к 1970 году — до шестидесяти миллионов тонн. Чтобы добыть такие массы угля надо вскрыть еще несколько каньонов, заменить паровозы мощными электровозами, обычные вагоны большегрузными думпкарами, пустить в карьерах могучие роторные экскаваторы, вынимающие три тысячи тонн угля в час.

Главная беда Экибастуза сейчас — отсутствие воды. Открытым угольным разработкам для гидравлических механизмов нужны большие ее массы.

— А мы, — говорит наш проводник, — сидим на голодном пайке.

С водой можно втрое увеличить добычу угля в карьерах. В водную проблему упирается еще одна хозяйственная задача огромной важности.

Молодой инженер оживляется:

— ТЭЦ! Экибастузские ТЭЦ! Зачем тащить за тысячи километров миллиарды тонн высокозольного угля! Проще построить мощные тепловые электростанции на месте, рядом с нашим угольным каньоном. Представляете, какая дешевая электроэнергия потечет отсюда в Западную Сибирь, на Урал, в Казахстан.

…Экибастуз окружают медные, свинцовые, никелевые и многие другие полиметаллические месторождения. Меди тут ничуть не меньше, чем в подземных кладах Джезказгана. В низовьях Шидерты лежит мощный пласт бурого железняка, не уступающий по запасам Кустанайскому железорудному бассейну. С электрической энергией тут можно плавить металл, да еще какой — медь, серебро, никель, свинец, редчайшие сплавы, ванадиевую и легированную сталь…

— Так в чем же дело? И стройте, на здоровье, ТЭЦ!

— Вода держит… пока строим лишь одну станцию.

Десять кубических метров воды в секунду нужно Дать экибастузским ТЭЦ, чтобы они действовали на полную мощность, миллионы кубометров воды потребуется металлургическим заводам, угольным карьерам. Решить эту задачу могут воды Иртыша…

— Канал Иртыш — Караганда?

— С нас хватит первой очереди канала: Иртыш — Экибастуз, — улыбается инженер.

Считаем шаткие ступени, поднимаемся по узким деревянным лесенкам с террасы на террасу, выше и выше выбираемся обратно, на бровку угольного карьера.

Удивительно! Сколько же неисчерпаемых возможностей скрывает земля, только успевай руки прикладывать. И не только руки, тут мозгами шевелить надо. Большая вода и здесь, в далеких прииртышских степях, раскроет богатства целого края.

Хорошо бы встретиться с проектировщиками канала Иртыш — Караганда…

Инженер говорит, что штаб экспедиции Гидропроекта в Экибастузе, но проектировщики разъехались по трассе будущего канала, и нам по дороге в Павлодар лучше заехать в селение Ермак на берегу Иртыша — там обосновалась полевая партия, проектирующая головную насосную станцию и первое плечо канала.

Заждался Федорыч у машины, волнуется. Давно за полдень перевалило, пора трогаться в Павлодар. Катим по широким улицам мимо многоэтажных домов, магазинов, кинотеатров, великолепного Дворца культуры. Экибастуз вырос в промышленный город. Выбрались, наконец, в степь. Здесь она зеленая, как у нас на Волге в середине мая, а ведь идет уже последняя неделя августа.

По широкому шоссе едут нескончаемой вереницей машины. Близко рудники Майкаина.

Панорама рудников незабываема. Кажется, что мы опустились на другую планету, где все окрашено в неземные цвета. Степь вздыблена разноцветными насыпями, горами отвалов. Голубые, желтые, зеленые, красные, синие, розовые, лиловые — они громоздятся то высокими столовыми вершинами, то островерхими сопками и кучами, то малахитовыми гривами словно окаменевшего в бурю моря. Все цвета радуги смешались здесь и раскрасили камни во все возможные и невозможные тона. Будто летим в космическом корабле над поверхностью неведомой планеты.

Самосвалы ползут, как муравьи, на высокие столовые горы, ссыпают в отвалы цветную породу, прибавляют все новые и новые краски. Добыча руд и здесь ведется дешевым открытым способом, в глубоких карьерах. Останавливаемся, собираем разноцветные камни. Вот где материал для мозаик!

Майкаинские руды скрывают множество металлов. Поэтому так причудливы цвета пород в отвалах Майкаина. Здесь действует крупная обогатительная фабрика, дающая концентраты свинца, меди и цинка для заводов Урала.

Проехали цветные отвалы, и опустела дорога. Позади остался поток транспорта, идущий к железнодорожной магистрали Целиноград — Павлодар. По этой артерии Экибастуз и Майкаин получают материалы, вывозят уголь и обогащенные руды. Мы едем на восток к Иртышу, на Ермак, куда ходят только случайные машины.

Все небо заволокли слоистые облака, погода нахмурилась. Неуютно стало в степи. Только к пяти часам выбрались на «английскую насыпь». Когда-то по ней шла узкоколейка, соединявшая первые угольные разработки Экибастуза с пристанью на Иртыше. Построили узкоколейную дорогу английские концессионеры.

Учредив в 1915 году акционерное общество, они добывали руды и уголь примитивным способом. Лишь революция прекратила расхищение народных богатств. Экибастузские и Майкаинские разработки стали теперь усовершенствованными социалистическими фабриками угля и цветных металлов.

Насыпь ведет в Ермак. Рвемся к Иртышу, движемся по деревенским улицам, увертываясь от гусиных стаек. Вот он — низкий берег, песчаные отмели, широкие протоки, острова в зеленых кущах, быстрые прохладные струи.

— Поклон тебе от Волги, Великий Иртыш!

В твоих верховьях Ермак сложил буйную голову. Сюда в прииртышские степи, бежал Кучум, потерявший сибирское царство. Теперь электрические насосы поднимут твою воду, пустят по каналу в Экибастузские и Карагандинские степи, разбудят целый край.

Вечереет. Сегодня уже поздно искать полевую партию. Устраиваемся на берегу Иртыша. До Павлодара рукой подать — тридцать километров хорошей дороги…

Встаем пораньше, едем разыскивать контору экспедиции.

Останавливаются прохожие, недоуменно глядят по сторонам.

— А вам каких изыскателей — у нас их много, разных…

— Тех, что воду из Иртыша в Караганду пустят.

— A-а, геологи. Поезжайте прямо, потом направо свернете, увидите машины, трубы во дворе…

Быстро находим базу геологов. Двор забит бурильными трубами, ящиками с образцами; под навесом трактор.

На крылечке вывеска: «Комплексная инженерно-геологическая экспедиция № 35 Гидропроекта Министерства строительства электростанций».

Не везет нам. Начальство и все полевики — топографы, гидрологи, геологи, буровики — на линии будущего канала. За столами сидят лишь сотрудницы камеральной группы — разбирают керн. Показывают схему канала Иртыш — Караганда длиной в пятьсот километров.

Профиль его похож на громадную лестницу. На канале будет установлено двадцать пять насосных станций. Они поднимут постепенно по ступеням иртышскую воду на четыреста семьдесят пять метров, на водораздел между Шидертой и Нурой. С водораздела вода самотеком потечет к Караганде.

Профиль канала похож на громадную лестницу…

Все насосные станции будут иметь типовое оборудование, что упростит их монтаж и эксплуатацию.

Первая очередь канала в сто сорок километров пересечет Прииртышскую равнину и кромку мелкосопочиика от Ермака до Экибастуза. Шесть насосных станций направят иртышскую воду по ступеням первого плеча канала к большому водохранилищу в окрестностях Экибастуза. Из этого водохранилища возьмут начало водопроводы в Экибастуз, Бозшакуль, Майкаин, Майкубен. Отсюда пойдет на Караганду и вторая очередь канала длиной в триста шестьдесят километров.

К водоразделу иртышская вода поступит по долине реки Шидерты. Десять плотин образуют в этой долине каскад гидроузлов. По водяным ступеням каскада насосные станции поднимут воды Иртыша к истокам Шидерты, а затем на близкий водораздел. По долине Тузды канал спустит воду в Туздинское резервное водохранилище и дальше к фильтровальной станции у Караганды.

Продолжат канал магистральные водопады в Джезказган, в промышленные поселки Темиртау, в город Караганду. На Карагандинском плече канала заработают гидроэлектростанции, использующие перепад вод, поднятых на водораздел.

Ширина канала достигнет сорока, глубина пяти метров. Он заберет из Иртыша семьдесят пять кубических метров воды в секунду — в три раза больше летнего расхода Москвы-реки. Вдоль канала пройдет автомобильная магистраль, у воды вырастут города, промышленные поселки, базы новых зерновых и животноводческих совхозов.

На строительстве канала будут работать высокопродуктивные землеройно-фрезерные машины. Стоимость всех сооружений водяной лестницы, включая оросительные и магистральные водопроводы, обойдется в тридцать пять миллионов рублей. Эти затраты вернутся в бюджет государства через семь лет.

— Посмотрите… — худенькая белокурая женщина развертывает пеструю карту, — сколько добра принесет сын Иртыша людям.

Иртышская вода, поднятая по Экибастузскому каналу, будет очень дешевой. С такой водой можно поставить большой металлургический завод прямо в степи, непосредственно у шидертинских залежей бурых железняков. Шидертинский металлургический завод даст стране чугун и высококачественные легированные стали. Прииртышье, так же как и Большой Тургай, станет могучей кузницей страны.

Запасы редких и цветных металлов, энергия и вода позволят основать в Прииртышье крупный центр производства микроудобрений…

Долгожданную воду получит Карагандинский угольный бассейн, медеплавильная промышленность Балхаша и Джезказгана. Вода даст жизнь второй очереди Карагандинского металлургического завода…

— Ого! Вот как соединяются разные нити! Большой Тургай подарит Караганде железную руду, Иртыш — воду.

— А что принесет канал сельскому хозяйству?

— Это вам лучше в Павлодаре расскажут, там утрясаются планы орошения. Есть в областном управлении водного хозяйства инженер Кик, давно работает над этой проблемой, обязательно найдите его…

Распростились с камеральщицами, позавтракали в сельской столовой и помчались по широким улицам Ермака. Поселок стремительно разрастается. Здесь, на берегу Иртыша, строится Ермаковская тепловая электростанция — одна из самых мощных в нашей стране. Топливо она получит из Экибастуза и снабдит электроэнергией ферросплавный завод, запроектированный в Ермаке, насосные станции канала Иртыш — Караганда и электролинии железной дороги Целиноград — Павлодар. Последние домики Ермака остались позади. Дорога хорошая, но по-прежнему пасмурно, низко висят свинцовые облака — вот-вот дождь грянет. И часу не прошло — показался город, последний город на долгом нашем пути, дальше останется лишь финиш — Барнаул!

Проехали длинный наплавной мост через Иртыш и очутились в Павлодаре. Обступают многоэтажные дома рабочих окраин. Затерялся наш крошечный «Москвич» в городской суете.

Первый же постовой милиционер задержал нас.

— Почему сбит буфер?

Отвечаем хором:

— В ливень попали, смыло с плотины, пять тысяч километров прошли, едем чиниться, где тут автопарк?

Показываем бумажки, карту похода.

Рассматривает маршрут. Козыряет, подробно объясняет, как лучше в автопарк проехать. Но мы прежде наведываемся в обком партии. Знакомимся с заведующим промышленным отделом.

И опять на столе карта — карта Прииртышья. Многое мы уже видели собственными глазами, и потому раскрашенный топографический лист оживает…

Павлодар на правом фланге Целинного края, на берегу полноводного Иртыша. Скоро тут поднимется плотина с гидроэлектростанцией. В годы семилетки вступят в строй три мощные павлодарские тепловые электростанции. Они соединятся вместе с экибастузскими и ермаковской тепловыми станциями в мощный энергетический узел.

Павлодарский узел свяжет электрические системы Урала, Целинного края и Кузбасса в единую энергосистему. Необходимую энергию получит цветная и черная металлургия, угольные карьеры, химические и туковые заводы Прииртышья, Павлодарский алюминиевый и нефтеперегонный заводы, «Павлодарсельмаш», крупные городские заводы строительной индустрии.

В конце семилетки новые железнодорожные линии соединят Экибастуз с Карагандой, Павлодар с Рудным Алтаем. Полностью раскроются богатства Прииртышья…

В этот же день наш поцарапанный вездеход попадает на рельсы подъемника в ремонтный цех Павлодарского автопарка. Слесари, кузнецы, жестянщики, вулканизаторы во главе с Федорычем принялись за машину. Мастера сразу оценили золотые руки нашего механика. Посыпались прибаутки, рассказы о путешествии, весело стало в цехе, загорелась работа.

Теперь спокойно можно искать инженера Кика…

Отто Юльевича мы нашли в крошечном домике областного управления водного хозяйства, на тихой улочке старого Павлодара. Деловитый, жестковатый, собранный, острый какой-то, он повел разговор в лоб, с железной логикой:

— Проектанты хотели обойти вопросы сельского хозяйства. А у нас в долине Шидерты лежат заливные сенокосы, собирают сено крупные животноводческие совхозы. Воды каскада шидертинских водохранилищ канала Иртыш — Караганда затопят многие луговые угодья. Но главное: проектанты рассчитывали удержать в канале своими плотинами весь сток Шидерты. Тридцать тысяч гектаров великолепных лугов ниже каскада остались бы без воды, а совхозы без сена.

Инженер выкладывает план.

— Поглядите… ниже Шидертинского каскада можно самотеком обводнять не только эти луга, но и десятки тысяч гектаров лиманных угодий в речных долинах — получить в сердце совхозного края огромное количество зеленых кормов!

Схема строящегося канала Иртыш — Караганда

— Ну и что же, приняли проектанты ваши предложения?

— Как же тут не принять — дело ясное. После всяких утрясок в проекте канала предусмотрено обводнение ста десяти тысяч гектаров луговых угодий, десяти тысяч гектаров орошаемых земель, да в Караганде пятидесяти тысяч гектаров земель регулярного орошения. Массивы эти расположены рядом с промышленными центрами Прииртышья и Караганды. Они дадут овощи, картофель, свежие ягоды, фрукты.

Рекомендовали мы проектировщикам предусмотреть и строительство усовершенствованных транспортных путей для доставки сельскохозяйственных продуктов с орошаемых полей к местам потребления. Вот такой канал будет действительно рычагом комплексного переустройства края…

Отто Юльевич сетует, что проектировка многих крупных объектов ведется без учета всестороннего подъема окружающего хозяйства в целом.

В верхнем Иртыше спроектировали и построили гидроузлы с крупными водохранилищами. Заливаются пойменные земли. Ниже высокой Бухтарминской плотины вода почти уже не заливает пойменные иртышские луга. Из кормового баланса исключаются огромные массы зеленых кормов.

Проектируется несколько гидроузлов и ниже по Иртышу: у Шульбы, у Сергеевки, у Павлодара. Под угрозой затопления почти все иртышские луга. А ведь эти потери можно уменьшить: вовремя оградить дамбами самые ценные пойменные угодья Иртыша и обводнять их из водохранилища; с лихвой компенсировать потери от затопления многих участков поймы: Шульбинская плотина образует большое водохранилище, а благоприятные условия рельефа позволяют самотеком пустить воду из Шульбинского моря в левобережные и правобережные прииртышские степи и оросить плодородные земли. Не нужно скупиться и с обводнением луговых угодий водами первой очереди канала Иртыш — Караганда.

— Нельзя, — восклицает инженер, — одной рукой строить, другой разрушать!

Невольно вспоминаем профессора астрономии, оставшегося на далеком Тургае. Ведь прав был старик: разве можно отбирать воду из Иртыша и гнать ее насосами от Омска на Кустанай, когда она так нужна здесь, на месте, в прииртышских степях…

КАСМАЛА

Хмуро, холодно, неуютно. Только что отмылись на берегу Иртыша. Вода в реке холоднющая, осенняя. Настроение неважное. Совещаемся что делать.

Телеграммы о продлении отпуска нашему механику нет. До Барнаула остается шестьсот километров неизвестного пути, каждую минуту могут полить осенние дожди, размыть дороги. А ехать к Барнаулу необходимо — там намечен финиш нашего похода.

Вчера в мастерской таксомоторного парка ремонтники просмотрели каждый винтик машины, сменили амортизаторы, выправили буфер, смазали все узлы. После ремонта и купания на Иртыше машина блестит как новенькая.

Уговариваем Федорыча ехать с нами на Барнаул. В сутки мы проходим двести-триста километров, и, если все будет благополучно, достигнем Барнаула через три дня. Механик задумывается. Если пойдут дожди — дни растянутся в недели. Но и уезжать до финиша ему не хочется, путешествие увлекло его.

— Ладно, поехали.

Все у нас готово к последнему этапу. «Москвич» в исправности, продовольствие закуплено, канистры залиты горючим. Выходим на парапет набережной — прощаемся с Иртышом. Потом подъезжаем на всякий случай к почтамту. Художник уходит справиться о корреспонденции и вдруг выбегает, машет телеграммой.

— Пляши, Федорыч!

Высыпаем из машины. Командировка механику продлена на две недели.

Времени теперь хватит ему и на обратный проезд по железной дороге от Барнаула до Саратова. Отлегло у всех от сердца, повеселели. Да и погода улучшилась. Хоть и пасмурно, по-прежнему низко ползут слоистые облака, но светлее как-то стало, не пахнет дождем…

Минуем окраины Павлодара. Так вот где строится новый город! К северо-востоку от старых окраин вырастают кварталы пятиэтажных домов рабочих «Павлодармаш», на юго-востоке раскинулся город строителей алюминиевого завода. Попадаем на ровную, прямую, как стрела, дорогу. Она идет на восток вдоль железнодорожного полотна, к границе Казахстана и Сибири. Часа два, не останавливаясь, мчимся по этой дороге, словно спасаясь от преследования.

В три часа дня запыленная машина останавливается у столба с дощечкой-указателем. Из машины выскакивают путешественники, обгоревшие, обветренные, в запыленных путевых одеждах. Схватившись за руки, они пускаются в пляс вокруг пограничного столба. Задние колеса «Москвича» стоят на земле Казахстана, передние на сибирской земле. От пограничного знака на восток уходят красочные степи Алтайского края. Устремляемся вперед. Дорога ровная, гладкая. Давно мечтали увидеть далекие алтайские степи, и теперь они перед нами — одетые покрывалом зреющих хлебов, с пышными травами по обочинам дорог. Здесь хлеба созрели, видно, суше климат у подножия Алтайских гор.

Какие-то башни поднимаются на горизонте. Не то элеваторы, не то водокачки. Но почему их так много?

— Да это же многоэтажные дома!

Странно видеть их в ровной степи, среди пшеничных полей. Машина примчала нас в Кулунду — центр уже давно освоенной Кулундинской целины. Останавливаемся пообедать в просторной чистой столовой. Раскладываем на столе карту, промеряем курвиметром, сколько до Барнаула осталось.

— Триста девяносто километров! Рукой подать…

Кулундинская степь охватывает междуречье двух крупнейших рек Сибири — Оби и Иртыша, сливаясь на севере с Барабинской степью, на юге — с предгорьями Алтая.

В конце XIX века Обь-Иртышское междуречье покрывали нетронутые ковыльно-типчаковые и ковыльно-разнотравные степи. Плодородные черноземные и темно-каштановые почвы привлекли сюда русских переселенцев. Дикое поле стало уступать человеку. Но широкое планомерное освоение Кулундинских степей началось после Октябрьской революции. Крупные колхозы и совхозы за годы пятилеток, в особенности в первые годы освоения целинных и залежных земель, распахали почти все Обь-Иртышское междуречье. Кулунда стала житницей Западной Сибири.

Главное богатство Кулунды — яровая пшеница. «Сильные» и «твердые» ее сорта дают в здешней солнечной степи ценнейшее зерно. Развито на Кулунде мясо-молочное животноводство и тонкорунное овцеводство…

— Позвольте полюбопытствовать, из каких далей к нам пожаловали? — спрашивает седой, как лунь, старичок с загорелым обветренным лицом.

Он обедает за соседним столиком, в его выцветших голубых глазах светится любознательность. Одет старичок по-походному, рядом с ним истертая полевая сумка, сразу видно — полевик.

Приглашаем в нашу компанию, сдвигаем столики. Не ошиблись, это изыскатель-землеустроитель из Барнаула. В Кулундинских степях он работал многие годы, исходил, изъездил их вдоль и поперек. Показываем маршрут похода. Землеустроитель надевает очки в металлической оправе.

— О-о… наши степи! Хорошо, что всю сухую зону повидали. Позвольте полюбопытствовать, воплощаются ли там в жизнь наши мечты — о большом орошении.

Рассказываем о проектах Волго-Уральского канала и переключения сибирских рек на юг, о строительстве канала Иртыш — Караганда, о генеральной схеме водообеспечения Казахстана…

Старый землеустроитель с заметным волнением вытаскивает из полевой сумки карту:

— Пора… пора за большую воду взяться. Посмотрите, и наша Кулунда матушку ждет. У нас, — взволнованно продолжает он, — половина лет засушливых, осадков не хватает, суховеи дуют. Высыхает Обь-Иртышское междуречье — реки истощаются, озера сохнут, уменьшаются. На старых картах на месте Абыш-Канской и Сума-Чабаклинской впадины обозначены водные глади в двадцать тысяч квадратных километров. Сейчас там мелкие соленые озерца, а остаток этого великого водоема — озеро Чаны — мелеет, распадается на части, покрывается бесчисленными островами. На больших усыхающих озерах Кулунды можно создать химическую промышленность — добывать и перерабатывать поваренную соль, мирабилит, соду, выпускать сульфат, сернистый натрий.

В благоприятные увлажненные годы собираем до тридцати центнеров пшеницы с гектара, в сухие годы едва семена покрываем, планы государственные не выполняем. Разве можно с такими скачками в наше время мириться!

Разошелся старик, серебряные волосы взъерошились, глаза блестят. Оказывается, проблемы орошения ему хорошо известны.

— Посмотрите… вот тут, на Оби, можно выстроить плотину с мощной гидроэлектрической станцией, поднять воду на Приобское плато. Обратите внимание: равнина степного плато господствует над Кулундой и наклонена к юго-западу. Вода отсюда пройдет самотеком в самые дальние урочища Кулундинской степи.

И это не пустые мечты — есть готовый проект орошения Кулунды. Обскими водами можно оживить два миллиона гектаров наших засушливых земель и обводнить почти четыре миллиона гектаров пастбищ. Из Шульбинского водохранилища, проектируемого на Иртыше, легко самотеком пустить воду в правобережные степи Прииртышья, оросить сотни тысяч гектаров обезводевшей степи.

Большая вода втрое, вчетверо поднимет урожаи всех сельскохозяйственных растений; на веки вечные избавит кулундинское земледелие и животноводство от прихотей погоды…

Вот так старичок-полевичок! Своей картой он открыл нам окно в будущее Кулунды.

Нетерпение охватывает нас — близится финиш трудного похода. Пора в последний путь. Жмем по очереди еще крепкую, жилистую ладонь ветерана.

— Возьмите на память… — вдруг говорит он, протягивая карту, напишите о давней мечте кулундинских старожилов.

Двигаемся на восток. Теперь — только вперед! Погода неустойчивая, облака потемнели, совсем низко спустились; повеяло промозглой сыростью, того и гляди дождь грянет.

У Алексеевки въехали в черноземные степи. Второй раз попадаем в эту зону. Первый раз побывали на черноземах у Кустаная — в самой северной точке маршрута. У Барнаула полоса черноземов спускается на юг, упирается в Алтайские горы, распространяется по левобережью верхней Оби.

Дорога потемнела; там и тут по всей степи торчат гребенки лесных полос. Они растут по границам пшеничных клеток, как-то странно — обрывками: полоска там, полоска здесь, и кажутся крошечными островками среди пшеничного моря. Кто же их так посадил?

Одна из полосок упирается в нашу дорогу. Осматриваем ее. Шумит над головой зеленый шатер из листвы осины и тополя. Вот в чем дело: это всего лишь уцелевший клочок некогда длинной лесной полосы, посаженной по границе между полями севооборота. Ряды засохших прутиков продолжают лесную полоску. Саженцы погублены цепкими алтайскими травами.

Сворачиваем в поле, пробираемся по узкой прямой меже, от островка к островку. Та же картина — уцелели лишь самые стойкие деревья. Если бы не забросили неокрепшие посадки — вокруг пшеничных полей зеленели бы теперь живые барьеры, смягчали бы сухой микроклимат алтайских степей, накапливали зимой огромные массы снега.

На легких алтайских черноземах и супесях деревья растут быстро, если за ними ухаживать. Вернулись на шоссе, едем дальше и дальше на восток, и всюду в степи маячат клочки лесных полос.

Взяться бы алтайцам за дело. Восстановить лесные посадки по границам полей севооборота, быстро они здесь вырастут, преобразят Алтайскую степь, увеличат продуктивность земель.

Да и основа для этих лесных полос тут богатая. От Иртыша, у Семипалатинска, к Барнаулу тянутся через всю степь параллельными линиями несколько древних долин стока. Долины заросли вековыми сосновыми борами. Они издавна укоренились на песчаных гривах и дюнах, оставленных потоками вод таявших четвертичных ледников Сибири. Громадные естественные лесные полосы рассекают степь.

В Прииртышье, близ Семипалатинска, эти ленточные леса выходят на обширную равнину, изборожденную сетью песчаных грив, заросших соснами. Ленточные леса — хороший костяк для полезащитных лесных полос, и люди должны им воспользоваться.

День клонится к вечеру. Отмахали больше половины пути до Барнаула. Пора искать место для последнего ночлега. Утром хотим осмотреть ближайший ленточный бор в долине Касмалы.

Вот и Каяушка — живописная деревенька у речки. Все в зелени кругом. На пригорке у дороги, за оградой из шестов — двор электрической дойки. Доярки в белых халатах подносят молоко, сливают в бидоны. Сворачиваем к ним. Дело тут идет хорошо, как на фабрике, успевай только бидоны подставлять. Подходит бригадир. Подхватили его сибирячки под руки, смеются, не отпускают, просят сфотографировать всех вместе.

Мы уже проехали несколько алтайских сел. Облик их чисто сибирский: дома добротные, прочные, сложены из кондовых бревен, крыши коньковые. Мазанок не увидишь, и дороги в порядке, колдобины засыпаны, везде указатели. Чувствуются заботливые хозяйские руки.

За Каяушкой пошла дорога, припудренная песком, а в степи появились лесные колки — предвестники ленточных лесов. Поля в золоте созревшей пшеницы. Работают комбайны — оставляют бесконечные ленты валков.

На спидометре переваливает за шесть тысяч километров. Довольно! Пора спать. У пруда около Сидоровки в последний раз натягиваем свою палатку — завтра будем в Барнауле. Вечереет, воздух по-осеннему свеж и прохладен. Надеваем куртки, свитеры, штормовки. Рядом с прудом дубрава, фруктовый сад — в нем полно яблок. Федорыч принес из деревни ведро молодой картошки, бидон молока, малосольных огурцов. Ужин получился на славу.

Не спится перед концом похода. Будет ли завтра дождь? Успеем ли пробраться к Барнаулу? Вспоминаем пройденный путь: сколько нового мы узнали, сколько людей перевидели. «Москвич», точно чудесная машина времени, пронес нас через всю степь, помог охватить ее одним взором, проникнуть в глубины степной жизни, заглянуть в будущее…

Утром нас разбудили выстрелы. Ребятишки палили в уток, прилетевших ночевать на пруд. Пасмурно, но дождя нет. Нельзя терять ни минуты. Свертываем палатку, вероятно, в последний раз…

В сосновый бор въезжаем у кордона Мамонтовского лесничества. Рубленые домики среди высоченных сосен напоминают таежную заимку. В степи давно не видели настоящего леса, обрадовались вековым соснам. Валентин выскакивает из машины, обнимает могучие стволы. Мы еще не завтракали, стелим клеенку, устраиваемся точно на загородном пикнике.

Хорошо под хвойными лапами. Не верится, что находимся в центре алтайских степей. Могучий бор очень похож на южносибирскую тайгу. Рядом с кордоном высоченная вышка среди сосен. Поднимаемся по лесенкам к небу. Верхняя площадка дозорной вышки приподнята высоко над кронами сосен. Весь ленточный бор как на ладони. Густые сосновые чащи заполняют древнюю долину. Ширина зеленой ленты пять-шесть километров.

На дне долины вытянулись громадные озера — Островное и Горькое. Отсюда берет начало речка Касмала, текущая в Обь. С высоты птичьего полета вытянутые озера кажутся широкими реками. Вероятно, так выглядела вся долина Касмалы в далеком прошлом, когда по ней стекали воды таявшего сибирского ледника. Во всех ложбинах древнего стока, рассекающих алтайские степи, остались цепи озер. Они свидетельствуют о мощи древних потоков…

Дозорную вышку построили для охраны бора от пожаров. В сушь смолистые сосны горят как порох. Пожары вспыхивают от брошенного окурка, искры из трубы паровоза. Не так далеко долину Касмалы пересекает железная дорога Кулунда — Барнаул. В знойные дни бывает по нескольку загораний.

Спускаемся с вышки, уносим с собой снятые на пленку панорамы озер и ленточного бора. Штабеля могучих бревен заваливают опушку. Это продукция бора. Рядом среди сосен срубы, сложенные из кондовых бревен. Лесхоз собирает их для колхозных селений. Изготовляют тут и деревянную тару, оконные и дверные рамы, столы, стулья, табуретки.

С удовольствием бродим по настоящему лесу после степного путешествия. В понижениях между песчаными холмами растут березы и осины. Но их тут мало. Лесничий рассказывает, что в борах гнездятся рябчики, тетерева; на озерах — лебеди, гуси, утки. В осинниках встречаются лоси и косули. Леса Касмалы — первый островок тайги по нашему пути.

Размечтались в лесу. Захотелось увидеть алтайскую тайгу, проложить путь дальше к границам Монголии. Но это пока мечты. Маршрут этого года оканчивается в Барнауле.

Заморосил дождь. Медлить нельзя. Выезжаем из-под зеленого шатра на степной уступ древней террасы. Дорога стала темной — настоящие черноземы пошли. В степи появились березовые и осиновые колки. Начинается лесостепь.

Ухудшается проходимость — быстро набухают черноземы. Спешим. Километров тридцать осталось до асфальта, успеем ли выбраться? Проезжаем селение за селением. Тонут они в зелени парков, цветников, огородов с подсолнух хами. Дождь моросит не переставая. Машина виляет по скользкой почве, вот-вот забуксует. Примолкли. Лоб у Федорыча в мелких капельках пота…

Показался большой поселок.

Павловск! Там асфальтовая магистраль…

Рычит «Москвич», разбрасывает комья грязи, рвется к спасительной дороге. В трудных местах подаемся вперед, словно помогаем машине. Сколько передряг испытала она, откуда только не выносила нас. Машина стала верным нашим другом, пятым полноправным участником похода.

— Ура! Выкарабкались!

Одолев скользкий подъем, выползаем на асфальтовую магистраль, отряхиваемся от грязи. До Барнаула совсем близко: всего шестьдесят километров. Асфальтовая дорога гладкая, прямая. Ракетой летим: на спидометре сто десять километров. Перевернемся чего доброго на мокром асфальте…

— Осторожно, Федорыч!

Механика не удержишь — гонит машину к близкому финишу. На горизонте задымили трубы Барнаула. Что-то бесформенное загромождает путь впереди. Сбавляем ход, едва успеваем затормозить…

Авария!

Поперек шоссе лежит на боку легковая пассажирская машина уральского завода. Пусто, людей нет. Лишь бабка в ситцевом платке причитает на обочине. Асфальт усыпан мелкими осколками стекла, крыша машины вдавлена. Расспрашиваем, что случилось. Шофер на большой скорости резко затормозил, и пошла машина кувырком. Люди, к счастью, не пострадали, отделались легкими ушибами, в домике дорожной дистанции сидят. Покачал головой Федорыч.

— Бывает и так…

Дальше поехали тише. Из-за поворота вылетели милицейские машины, они спешили к месту происшествия. Через четверть часа въезжаем в зеленые улицы Барнаула. Дождь окончился. Облака посветлели. Улицы, умытые дождем, обсаженные разросшимися тополями, покорили нас свежестью и уютом. Весь центр города застроен красивыми многоэтажными домами.

Подкатываем к гостинице.

— Конец путешествию, мы у финиша!

Впервые за много дней останавливаемся в гостинице, примем горячий душ, будем спать на мягких постелях. Развязываем репшнуры, разгружаем в последний раз неутомимого «Москвича». Разноцветная радуга крутой аркой повисает над широким проспектом. Стоим словно на пороге неведомого волшебного царства.

Скоро ли мы перешагнем этот порог, отправимся дальше по пятидесятой параллели, по горным дорогам Алтая, Монголии и Прибайкалья?!

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Насосная станция — головное сооружение Энгельской оросительной системы

Первая волжская вода пошла в знойную степь

Дальше и дальше уплывает самоходный паром, прощаемся с привычными берегами

Стальная вышка с добрый семиэтажный дом

Крепыш родился на вольном степном воздухе в семье буровика

Анна Степановна показывает три колоса — самый крупный «мелянопус 26», колосья поменьше — родители гибрида

Сад на песках растет словно на дрожжах

Вяз, клен, ясень, акация быстро поднимаются на лесной полосе Чапаевск — Владимировка

Старейший садовод Григорий Ретунский

На полевом стане завязывается интересный разговор

У границы Казахстана!

Первое стадо, первый чабан — Миша Миндалиев

Сайгак

Птенец беркута

В знойной казахстанской степи вода — великий дар

Здесь сливаются с Уралом Чаган и Ревунок

Пугачевские пушки, отлитые на горных заводах Урала

Вдоль тротуаров в Уральске проложены арыки, листва смыкается тенистым шатром

Широкая ложбина выкопана в степи, это Тайпакский канал Кушумской оросительной системы

Тут раненый Чапаев спустился к быстрому Уралу

Катя Куйгушева пришла работать на ток из кочевой юрты

Растет золотой вал зерна на току совхоза имени газеты «Правда»

Камила словно сошла с рук рафаэлевской «Мадонны»

Самый надежный транспорт в степи

Заросли чия в песчаных низинах между барханами Кара-Тюбинских песков

Наши маленькие друзья с берегов Челкара

У Мугоджар небо затянули грозовые тучи

Рыбацкая шхуна похожа на каспийскую реюшку

Берегов на Челкаре не видно, маячит лишь черта камышей

Наш механик помог починить бульдозер

Истоки Тобола у границ Целинного края

Сурок, величиной с собаку, похож на гигантского суслика

Юрты совхозных чабанов на Орам-Куле поставлены вокруг травянистого лимана

Хорошо растет кукуруза на целине

В Кушмурунском совхозе

Весна, расцветают в степи тюльпаны, в разгаре сев

Главное богатство целины — пшеница

Целиноград встречает подъемными кранами, новыми многоэтажными домами

В роли Дон-Кихота — художник В. Успенский

Пошла степь, размытая ливнями, — настоящие скачки с препятствиями

В совхозе «Ижевский» заботятся о зелени

Куры совхоза снесут в 1965 году пять миллионов яиц

Только что вернулись с поля (полевой стан в колхозе имени Тельмана)

Далекие синие горы — Ерементау, но как туда пробраться?!

Казах в лисьей шапке показывает самый короткий путь

Обрадовались тепловозу

Казахский мелкосопочник

Летом змей в горах так же много, как весной тюльпанов

Дочь чабана, зовут ее Алма — по-русски яблочко

Степь набухла, не держит колеса — двигаемся скачками

Зубастый ковш обрушивает угольные стены

Уголь плотно слежался за миллион лет, откалывается кубическими глыбами

Кулунда — многоэтажные дома среди пшеничных полей

Великолепную древесину дают ленточные боры

Ложбина Касмалы

Позади Казахстан, дальше сибирские земли

Выезжаем в бор у Мамонтовского лесничества

Обь у Барнаула. Конец путешествию; обратно наша «Антилопа» поедет в ящике…

Этюды В. Успенского

В целинный край

Так начинается город

Поднятая целина

Пора!

Уходящая степь

Заблудиться можно и в степи

Перед грозой

.

Примечания

1

Жусан хабар — буквально полынные новости. Новости, которые шепчет былинка былинке, вести, передающиеся по степи быстрее ветра.

2

Теперь в Целинном крае действуют жизнеспособные, оперативные органы — тридцать производственно-территориальных управлений. Каждое управление объединяет несколько десятков совхозов и колхозов и организует производство и заготовки сельскохозяйственных продуктов на площади в полтора-два миллиона гектаров.

3

Сейчас Баранкульский район преобразован в Державинский.

Content

В. БОЛДЫРЕВ, С. РОЗАНОВ
60 дней по пятидесятой параллели

В ЗАВОЛЖЬЕ

ПЕРВЫЙ ЭТЮД

ЗОЛОТОЕ МОРЕ

НА ДРЕВНЕДЕЛЬТОВЫХ ПЕСКАХ

МЕЖДУ УЗЕНЯМИ

В СТРАНЕ АНТИЛОП

РЫБНЫЙ САКРЫЛ

В РАЗЛИВАХ

МАТЬ ЖИЗНИ

ШХУНА УХОДИТ В МОРЕ

В ПЕСКАХ КАРА-ТЮБЕ

ЧЕРЕЗ МУГОДЖАРЫ

ГЛАВНОЕ НАПРАВЛЕНИЕ

КЛАД ТУРГАЯ

РАЗГОВОР С ГЕОГРАФАМИ

У ОЗЕРА КУШМУРУН

В ГОСТЯХ У ФРАНКА

ЗАПИСКИ ЕЛЕНЫ

ТАК ВСЕ НАЧАЛОСЬ…

ЗВЕЗДЫ В СТЕПИ

ЗЕМЛЯНКА

ДЯДЯ ФЕДЯ

НОЧНОЙ РАЗГОВОР

«САМА РАЗБЕРУСЬ»

ХОРОШО, КОГДА ВМЕСТЕ!

ГАЛКА

ДОРОГА

СЕГОДНЯ НАЧИНАЕМ

ТРАКТОРИСТЫ

ОДНАЖДЫ ВЕЧЕРОМ…

ТРАКТОР БЕЗ ХОЗЯИНА

ТУРГАЙСКИЙ ПРОХОД

НА ЮЖНОЙ ЦЕЛИНЕ

НА БЕРЕГАХ ТЕРИС-АККАНА

НАВСТРЕЧУ ОПАСНОСТИ

ВОЛШЕБНАЯ СКОВОРОДКА

ПОСЛЕДНИЙ ПРЫЖОК

СЫН ИРТЫША

КАСМАЛА

ИЛЛЮСТРАЦИИ

Примечания