Влада Медведникова

Дети войны

Часть первая

1

Мое время кончилось.

Утренний ветер гонит его к западу, оно тает вместе со звездами, с ночной темнотой. Скоро даже памяти о нем не останется. В каждом вдохе – рассвет, голос нового дня.

Мое время кончилось, но я жив.

Я смотрю на горы. Черная стена, иссеченная перевалами, поднимается к небу, зовет меня и помнит. Там мой дом, я прожил в нем всю жизнь, но не могу вернуться.

Я не слышу моря, но знаю – оно рядом. Отголоски шторма налетают ветром, путают волосы, остаются на губах вкусом пыли и вереска. Пыль и вереск повсюду, равнина колышется серебристыми волнами, и насколько хватает глаз – нет никого. Я наедине с беспамятством и утром.

Мои мысли исчезают, как звезды, я не могу удержать их. Лишь пять голосов, сплетенных неразрывно, звучат снова и снова.

Они говорят: «Мы прощаем тебя».

Они гремят в жарком сплетении темноты, их сияние оглушает. Я хочу ответить, хочу понять – но тону, гасну, рассвет уносит меня.

Пыль, вереск и небо – и больше ничего.

2

Я поняла, что сплю, когда Тарси позвала меня.

Ее голос, как всегда отчетливый и ясный, прозвучал громче выстрелов и взрывов. Отдалились запахи пороха и гари, враги распались на клочья дыма, земля стала полупрозрачной.

Бета, зайди ко мне.

Еще не в силах разлепить глаза, я отбросила одеяло, поспешно нашарила одежду. Я должна торопиться – старшая звезда зовет меня. Наверное, нас перебрасывают на другой фронт, или сейчас начнется атака, или…

В воздухе был привкус электричества, издалека доносился тихий стук металла, движение лопастей. Я открыла глаза.

Комната младших звезд. Это место я всегда называла домом, но последние годы бывала здесь редко. Высокие стены, двухъярусные откидные кровати, белые светильники, ширма, отделяющая уголок нашей команды.

Я мотнула головой, отбросила остатки сна.

Война закончилась, мы победили. Эджаль, в котором мы скрывались и ждали призыва к битве, – уничтожен. Атанг, главный оплот врагов, – уничтожен. Разрушены крепости всадников, ни одного захватчика не осталось в мире. Мельтиар собрал на побережье тысячи своих предвестников, всех нас, и сказал: «Это ваша победа». Война закончилась.

Мне нужно торопиться – ведь моя старшая звезда, Тарси, зовет меня. Но сражения сегодня не будет. Война позади.

В комнате было тихо и пусто – никого, только я. И душа казалась пустой – наверное, потому, что, пока нас не было в городе, на него обрушилась беда. Невозможно поверить в то, что случилось, но я знала – все правда. И от этого вкус триумфа потускнел, остался там, на побережье, среди восторга и криков. Я могла лишь повторять: «Война закончилась», – а ощутить этого больше не получалось.

Вчера ночью мы сидели втроем: я, Кори и Коул. Мы пили за победу, но вино было слишком легким и сладким, а печаль, пронзавшая город, – слишком тяжелой. Кори сказал: «Меня могут перевести из армии». Он плакал, когда говорил это, и был так уверен в своих словах. Но мы все от рождения служили войне, что еще мы можем делать?

Наш город и весь наш народ поделен на восемнадцать секторов, у каждого – свой цвет и своя задача. С раннего детства мы с Коулом и Кори учились сражаться. Мы не умеем читать будущее по зеркалам, как пророки, или чинить механизмы, как звезды технического сектора. Наше место в армии, зачем нас переводить куда-то?

А сейчас в комнате не было ни Коула, ни Кори.

Я зажмурилась, чтобы не расплакаться, и сказала себе: они просто встали раньше, они уже у Тарси, я встречу их там.

Всю войну я прошла в одежде скрытых, в военной форме врагов. Но теперь настало наше время: я могу ходить в черном, как полагается предвестникам Мельтиара.

Я вытащила из-под кровати ящик, натянула черные штаны и майку. Но куртку не нашла, а за новой идти было некогда – и я надела светлую куртку врагов. Война оставила на ней следы, и черная повязка на рукаве обтрепалась. Поговорю с Тарси, а потом сразу переоденусь.

Отброшу последнюю вещь из скрытой жизни.

– Ваша команда расформирована, – сказала Тарси. – Коула и Кори перевели.

Сказала это спокойно, словно давала простые указания. Нашей команды больше нет, но для Тарси ничего не изменилось, она осталась прежней: уверенный взгляд и ровный голос, волнистая прядь волос падает на воротник, электрический свет отражается в черных пуговицах. И комната совещаний такая же, как была до войны: темный экран, скамьи вдоль стен, огни на сигнальной панели. Почему все как раньше, если нас разлучили?

Я всегда считала, что команда – это на всю жизнь. Самые близкие люди, они всегда рядом, что бы ни случилось. Как можно жить без команды? Где Коул и Кори сейчас? Когда я смогу их увидеть?

Почему их перевели без меня?

– Куда их назначили? – спросила я.

– Все сообщат позже, – ответила Тарси. – Пока что отдыхай.

Эти слова прозвучали как приказ. Я кивнула и вышла в коридор.

Прошла несколько шагов и остановилась.

Куда мне идти? Я хорошо знала эту часть города, но будто бы потерялась. Стояла и сжимала ремень ружья – его тяжесть давила на плечо, тянула вниз, успокаивала. Хорошо, что хотя бы оружие осталось со мной. Мимо шли люди, разговаривали и смеялись, каждый знал свою дорогу, у всех была цель. Но не у меня – куда мне идти, зачем?

Я даже не успела попрощаться, когда я теперь их увижу?

– Бета? Что случилось?

Я обернулась на голос.

Вэлти остановился рядом, осторожно взял меня за плечо – словно боялся, что я вырвусь и уйду, не ответив. Наклонился ко мне, смотрел встревоженно, и я не смогла промолчать.

– Коула и Кори перевели, – сказала я. – А я даже не знаю, куда.

Вэлти тяжело вздохнул – моя боль коснулась его, проникла в душу. Я видела: он ищет слова, думает, как меня подбодрить.

Вэлти – хороший человек, и мы очень давно знакомы, даже были вместе одно время, правда, недолго. Мы в чем-то похожи: у него такие же светлые волосы, как у меня, и он тоже предпочитает тяжелые ружья. Но я была скрытой, а он – стрелком города, и в его команде семь человек, а не трое.

– Наверное, перевели в сектор преображения, к Аянару, – сказал он. – Сейчас многих перевели к нему.

Я не могла представить Коула и Кори предвестниками Аянара. Как они будут преобразовывать мир? Нас не учили этому, мы готовились только к войне.

– От вас никого не забрали? – спросила я у Вэлти.

Он покачал головой.

– Все на месте, и машина тоже. Полетишь с нами? Просто так, посмотреть на мир.

Посмотреть на мир, в котором больше нет захватчиков. Может быть, я снова смогу ощутить победу.

Я улыбнулась и сказала:

– Конечно.

Я сидела напротив Вэлти, возле двери, и смотрела, как борта светлеют, становятся прозрачными. Машина поднималась все выше, разворачивалась над горами. Их черные склоны вонзались в землю, а у подножий серебрилась равнина, холмами спускалась к берегу моря. Оно пенилось бурей, неслышное и нестрашное с высоты.

Кто-то протянул мне бутылку, но я смогла сделать лишь глоток. Сладкий вкус вина был вкусом прошлой ночи, когда мы все еще надеялись, что если нас переведут – то всех вместе. Может быть, хотя бы Коула и Кори не разделили? А меня не взяли, потому что я ничего не умею, могу только стрелять.

– Эй, не грусти, – сказал воин, сидевший рядом. – Хочешь, слетаем туда, где ты была скрытой? Какой это город, Нараг?

– Эджаль, – ответила я.

Машина теперь снижалась, шла по широкой дуге, и я смотрела, как приближается земля. Пустая дорога петляла среди серых холмов, словно лента, брошенная в песок, вдалеке виднелись домики, крохотные, почти бесцветные. Там раньше жили враги, они бежали, а деревня осталась как память о неволе.

Скоро все изменится. Исчезнут все следы врагов: дороги, дома и поля. Сама земля станет другой. Но сейчас жилища захватчиков еще стоят, хоть их самих больше нет, – может, если я войду в это заброшенное селение, то снова смогу ощутить триумф?

– Я не хочу в Эджаль, – сказала я. – Высадите меня, похожу тут одна.

– Тут? – Вэлти нахмурился, качнул головой. – Но тут ничего нет.

– Высадите меня, – повторила я.

Мне было стыдно, что я говорю так упрямо, что не пью и не радуюсь вместе со всеми. Но я ничего не могла поделать. Я расстроюсь еще сильней, если полечу дальше в этой машине. Мне нужно выйти, нужно побыть одной.

Пилот обернулся, сочувственно улыбнулся мне – и машина устремилась вниз, зависла у самой земли. Борт медленно раскрылся. Я встала, крепче затянула перевязь ружья.

– Когда нам за тобой вернуться? – спросил Вэлти.

– Не возвращайтесь, – сказала я. – Сама дойду до города. Встретимся там.

Я спрыгнула на землю и, заслонившись рукой, смотрела, как машина набирает высоту, превращается в черную искру, исчезает в небе. Порыв ветра унес запах разогретых двигателей, остались лишь ароматы трав и привкус пыли.

Привычная тяжесть оружия вернула мне уверенность, и я поудобнее перехватила ремень, пошла вперед. В сторону моря, к деревне врагов.

Я не знала, сколько придется идти, – отсюда не видно было ни домов, ни берега, лишь пыльные холмы, ковыль и вереск. И горы – черная стена, знакомый ориентир, дом.

Запах вереска дурманил, заставлял дышать глубже. Было ли так до войны? Эта равнина всегда казалась мне бесплодной, бесцветной. Разве раньше ветер качал здесь серебристые волны соцветий, разве ощущалась сила в земле, все сильней, все полней с каждым шагом? Мир изменился, это правда. Он меняется каждое мгновение.

Вереск зашелестел под порывом ветра, прильнул к земле – и я увидела впереди черный росчерк. Волны травы колыхнулись вновь, разошлись, и стало ясно – там человек. Лежит на земле, один.

Война кончилась, но беда может настигнуть и в мирное время. Я должна помочь.

Я подбежала, наклонилась – и узнала его.

Он смотрел в небо, глаза едва заметно двигались, словно он следил за облаками. Волосы разметались среди раздавленных стеблей и цветов, их запахи оглушали.

Но еще оглушительней были потоки его силы. Они грохотали, пронизанные тоской, – я чувствовала это, даже не прикасаясь.

Я позвала его:

– Мельтиар?

Он не ответил.

Я знала, что не должна его тревожить, должна уйти. Он – мой лидер, а я – самая младшая звезда, видевшая его всего несколько раз в жизни, издалека. Раз он здесь, значит, так нужно, я не должна его беспокоить.

Только с ним что-то случилось, ему плохо – иначе почему он тут, один? Он победил и должен сейчас праздновать. Но горе, обрушившееся на город, полоснуло Мельтиара сильнее других, ему нужна помощь, это ясно. Я сообщу, и сюда прилетят те, кто знает, что делать.

Тарси! – позвала я. Но мысль растворилась, не дотянувшись до моей старшей звезды. Я позвала снова – и опять слова не нашли путь. Словно связь между нами исчезла.

Что-то случилось, но я не могла сейчас об этом думать.

– Мельтиар, – сказала я и коснулась его.

Он сжал мою ладонь и взглянул на меня. Его рука была горячей, словно в жилах текло пламя. Он смотрел на меня, но как будто не видел.

– Пойдешь со мной? – спросил он.

Я кивнула:

– Да.

Он встал, не выпуская мою ладонь, запрокинул голову, глядя в небо. Он был таким высоким – я не доставала ему до плеча. Его длинные волосы спутались, пахли вереском.

Что мне делать? Машина Вэлти не прилетит сюда, я сказала им не возвращаться за мной. До города идти далеко. Но рядом покинутая деревня врагов, нужно отвести Мельтиара туда. Может быть, Тарси услышит меня или просто появится кто-то. Или Мельтиару станет лучше, он придет в себя.

– Не бойся меня, – внезапно сказал он.

Встретился взглядом со мной, и почудилось – теперь он меня видит.

– Я не боюсь, – ответила я.

– И за меня тоже не бойся. – Он взмахнул рукой, указал на небо. – Такой яркий свет, я пройду сквозь него. Мы встретимся с той стороны.

Я видела людей, сломленных войной и потерями, заблудившихся среди видений и боли. Но как могло с Мельтиаром случиться такое?

Не отпуская его руки, я направилась вперед, к деревне, спрятавшейся за горизонтом, – и Мельтиар пошел следом за мной.

– Тебе скажут, – проговорил он, – что ничего не выйдет. Но не слушай. Мы должны сражаться. Я отброшу их. Уничтожу их.

– Ты уже их уничтожил! – возразила я. – Мы победили.

– Я уничтожу их, – повторил он, глядя в небо, а потом снова спросил: – Ты пойдешь со мной?

– Да, – сказала я.

Я шла с ним, через вереск и пыльное бездорожье, и вокруг не было ни души, словно весь мир опустел.

3

Я слышу свой голос, понимаю слова, но смысла в них нет. Они доносятся с края земли, реальность расплывается пятнами, яркими и тусклыми. Я далеко, среди невидимых звезд, в холодной бездне.

– Есть пять миров, – говорит мой голос, – и мы к юго-западу от сердца льда. И если отправиться в путь, если переплыть море…

Эти слова так бессмысленны, что я замолкаю. Явь проступает вокруг меня, очертания становятся ясными, предметы обретают плотность и вес.

Закатный свет падает на деревянную поверхность стола, окрашивает его золотисто-алым, касается моей ладони. Мои пальцы сжимают чью-то руку: тонкую, но сильную, загорелую. Чужая тревога дрожит и звенит в моей ладони, вливается в душу, стремится к сердцу.

Я поднимаю взгляд и вижу девушку. Вечернее солнце в светлых прядях волос, глаза темные и теплые, ищущие. Печаль таится в них, но не может вырваться наружу. Эта девушка сильная, как любой воин. Она сидит за столом напротив меня, ее рука в моей руке, а рядом лежит оружие: черные стволы, металл, пропитанный магией и памятью о войне.

Девушка ловит мой взгляд и словно светлеет. Тревога в ее крови на миг вспыхивает ярче и тает, сменяется радостью, живой и прозрачной. Будто появился путеводный луч, больше не нужно блуждать во тьме.

Так и есть, ведь она – мой предвестник.

– Кто ты, предвестник? – спрашиваю я.

– Тебе лучше! – Ее голос такой же теплый, как взгляд. Она спохватывается, добавляет поспешно: – Я Бета. Тарси-Бета.

Бета – «маленькая звезда». Это значит, ее звезда еще не зажглась на небе или ее имя еще неизвестно. Просто – маленькая звезда. Золотая, как солнечный свет. Перед ее именем – имя куратора, чтобы отличить ее от других маленьких звезд.

Но все они разные, и ее невозможно ни с кем спутать.

Мысль привычно скользнула, стремясь коснуться моих предвестников, всех их, каждого, – и замерла.

Бете нельзя быть тут, нельзя говорить со мной. Никому нельзя.

– Почему ты здесь? – спрашиваю я. – Приговор отменили?

– Приговор? – повторяет Бета и хмурится чуть заметно.

Что мой голос говорил ей, пока сам я блуждал за краем мира? Она смотрит на меня внимательно, беспокойство вновь искрится в ее пальцах.

Я пытаюсь вспомнить приговор дословно, хочу повторить его вслух. Но память, словно ветер в железных лопастях, разбивается на сотни потоков. Я пытаюсь удержать хоть один, но не могу.

Мое время кончилось, я простился с Арцей, отправился наверх, в чертоги тайны, слушать, что скажут мои старшие звезды. Я был на суде, меня простили, но я осужден. Я не должен приближаться к своим предвестникам, не должен говорить с ними.

Это все, что я помню. Сияющий свет, пять голосов, звучащих вместе, читающих приговор. За что меня судили? Я знаю свою вину, я виноват во многом. Но почему не помню, за что именно они наказали меня?

Я смотрю на Бету. Вечерний свет преломляется в ее зрачках, она крепче сжимает мою руку, ждет. Но мне трудно говорить, и я распахиваю перед Бетой свои мысли, показываю все, что знаю о приговоре.

В ее глазах смятение. Несколько мгновений она молчит, а потом произносит, упрямо и твердо:

– Я ничего не знаю об этом. Тарси мне не приказывала такого, и ты не приказывал. Ты говорил странные вещи весь день, тебя нельзя оставлять одного.

Весь день?

Где мы? Сколько времени прошло с тех пор, как я оставил Арцу?

Я поднимаюсь из-за стола, но не разжимаю пальцы, и Бета встает вместе со мной.

Деревянный пол, низкие стропила, засыпанный золой очаг, остов газового фонаря на окне. Город далеко, мы в доме, где прежде жили враги. Как я оказался здесь, как здесь оказалась она? Пустое жилище, на столе оружие, принесшее нам победу. Моя младшая звезда рядом со мной.

Она смотрит на меня снизу вверх, встревоженно и упрямо, словно повторяет мысленно: «Тебя нельзя оставлять одного». Ее свет такой лучистый, рядом с ней я кажусь себе застывшим осколком. Мои мысли скованы холодом, заледенели, но она хочет отогреть их. Моя душа замерзла, но сердце раскаляется, я горю. Я наклоняюсь к ней, она отвечает на поцелуй.

Жаркий грохот темноты настигает меня, настигает Бету, мчится сквозь нас.

Я просыпаюсь. Ночь, голоса сверчков, тепло маленькой звезды возле меня, ее дыхание на моем плече говорят мне, где я. Лунный свет падает на постель, серебрит волосы Беты. Они текучие, мягкие, я перебираю их.

Мои движения будят Бету, она открывает глаза.

Сон еще туманит ее зрачки, она смотрит, будто не веря, что я настоящий. Я касаюсь ее губ – я не снюсь тебе, Бета, – поднимаюсь с постели и подхожу к окну. Волосы падают мне на лицо – в них запахи вереска, чужого дома и Беты.

Мы на втором этаже, я смотрю из окна. Там, внизу, – деревня-призрак. Дома, дворы и ограды застыли среди лунного света. Ни шагов, ни дальних голосов, ни лая собак. Лишь ветер, качающий калитку, и пение сверчков. Скоро это селение исчезнет. Здесь зажурчат ручьи, поднимется лес или взойдут высокие травы. Мир будет меняться день за днем, пока не воспрянет, не проснется полностью.

Это время преображения.

Я поднимаю взгляд к небу. Луна сияет ярко, но не может затмить одну из самых ярких летних звезд. Уже осень, но она все еще не опустилась к горизонту, словно хочет утешить меня или со мной попрощаться. Амира. Погасла на земле, сияет теперь только в небе.

Ни один приговор не вернет ее. Ни одно наказание не искупит моей вины.

Бета подходит почти неслышно, обнимает меня. Мы стоим, глядя на звезды, и она говорит:

– Может быть, не всех тебе нельзя видеть? Может быть, только тех, кого перевели?

Сны еще дрожат в ее голосе и на кончиках пальцев, ее пробуждение зыбко. И сквозь тревогу за меня, сквозь решимость и смелость я слышу печаль – глубокую и темную, как морская вода.

Я сжимаю плечо Беты, спрашиваю:

– Что случилось с тобой?

Она молчит, но потом поднимает глаза, говорит совсем тихо:

– Мою команду… перевели. Всех, кроме меня.

Она одна.

Я обнимаю ее крепче, прижимаю к груди. Она одна. Струны ее души разорваны, команда разбита. Она тревожится обо мне, но со мной ничего не случится. И я могу помочь ей, пусть и немного.

Сила, живущая в моем сердце, в потоках темноты, в звуках флейты, в движении магии и биении крови, – устремляется вперед, касается Беты, наполняет ее душу. Хотя бы в этом я могу помочь.

– Я с тобой, – говорю я Бете.

Я хочу сказать это всем, кто ждет меня. Рэгилю, блуждающему сейчас среди видений. Арце, умолявшей взять ее с собой. Моя мысль рвется к ним – но говорить с ними мне нельзя. Я хочу сказать это Амире – но она так далеко, в небесной вышине.

– Я с тобой, – вновь говорю я Бете.

Она отвечает шепотом, чуть слышно. Ее слова тают на моих губах. Я чувствую, как печаль уходит в глубину ее души, а сердце становится горящим и легким. Мы пылаем вместе, небо смотрит на нас.

4

Колодезная вода была ледяной и чистой, от нее немело горло, а дыхание становилось прерывистым и колким. На кухне я нашла корзину, полную яблок – их вкус напомнил мне о последних днях в Эджале. Там возле моего дома росла яблоня, ее ветви клонились так низко, что я могла без труда срывать плоды. «Урожайный год», – говорили перед войной. Совсем недавно, всего пару недель назад.

От прошлого остались лишь призраки. Призрачная деревня врагов: припасы не тронуты, одежда лежит в сундуках и шкафах, а слой пыли на столах и полках такой тонкий, что можно не заметить. Враги бежали поспешно, почти ничего не взяли с собой. Я вслушивалась, пытаясь уловить отголоски их жизни, но все было тихо. Словно даже память о захватчиках умчалась прочь, и остались только мы.

Мельтиар сидел на краю стола, пытался расчесать свои волосы. Деревянная расческа – я нашла ее наверху, в шкатулке возле кровати – скользила сквозь длинные темные пряди, распутывала их, одну за одной. Я ждала, пока он заговорит, ждала долго. Его волосы уже легли ровным потоком, гребень проходил сквозь них без препятствий – а Мельтиар все молчал.

Тогда я спросила:

– Ты не вспомнил, за что тебя судили?

Он покачал головой, сказал:

– Помню только приговор.

Он смотрел на меня, и я потерялась в его взгляде. Это был Мельтиар – тот, чья мысль и чей голос звали нас в бой; это был Мельтиар, чья душа блуждала вчера в забытье. Тот, кто спросил, пойду ли я с ним.

Я ощутила нарастающий звон – то ли боль, то ли счастье – в самой глубине сердца, где моя жизнь сплеталась с душой Мельтиара.

И чтобы чувствовать то, что чувствует он, чтобы просто быть к нему еще ближе, я дотронулась до его руки.

– Ты не представляешь, каким я нашла тебя, – сказала я. – Ты говорил такие странные вещи. Может быть, этот приговор… может быть, его не было.

Он подхватил мою ладонь, провел пальцами по линиям жизни. Я ждала, вслушивалась в его чувства, – они стали сейчас озером, бездонным и темным.

– Легко проверить, – сказал он наконец. – Подойдем поближе к городу, там много моих звезд. – Он замолк, словно налетев на невидимую стену. Но потом закрыл глаза и договорил: – Если я ошибся, если приговора не было, мы поймем это сразу.

Я знала о темноте. Знала, что Мельтиару не нужно оружие: с ним всегда сила, хранящая магию, готовая вырваться искрящимися темными волнами. В этой темноте каждый может увидеть свое отражение, там таятся способности старших и младших звезд, там песни магов из Рощи.

Но моих способностей там нет, потому что я лишена магического дара.

Про темноту нам рассказали очень давно – мы жили тогда в городе и только готовились стать скрытыми, отправиться к врагам, – но до войны я не видела ее ни разу. Да и потом – только один раз в бою, далеко, у самого горизонта. Черная вспышка ослепила, заставила сердце запеть – и исчезла.

Сейчас темнота искрилась на пальцах Мельтиара. Я не могла отвести глаз, следила, как она набирает силу: едва различимые черные росчерки свиваются в потоки, движутся все быстрей, сияют все ярче. Никогда прежде я не видела, чтобы свет был черным.

Беззвучный голос Мельтиара полыхнул среди моих мыслей – такой же черный, такой же яркий:

Страшно?

– Нет, – ответила я и взяла Мельтиара за руку.

Темнота обрушилась на меня как смерч, как черное пламя. Я больше не видела искр и потоков, темнота была повсюду. Сияла, мчалась яростно и быстро – мое сердце не успевало за ней, мысли не успевали. Сгорю навсегда, исчезну в грохочущем вихре – я чувствовала это и ни о чем не жалела.

Темнота сжала меня крепко и исчезла.

Мельтиар отпустил мою ладонь и заслонился от солнца, взглянул наверх.

Горы были совсем близко. Мы стояли на дороге – верстовые столбы уже исчезли, а пыльная земля успела позабыть скрип колес и стук копыт. Черные скалы поднимались к небу, пики резали синеву. Воздух дрожал от солнечного света, осеннего ветра и силы приближающейся машины – она мчалась к нам с вышины, становилась все больше.

В первый миг я подумала – Вэлти вернулся. Но машина была быстрее и меньше, а рядом с ней парила крылатая звезда.

Она ринулась вниз: крылья сложены, волосы бьются на ветру, ни доспехов, ни шлема. Этот полет был таким знакомым – черная молния, рассекающая небо. Еще миг, и я поняла, кто это, и взглянула на Мельтиара.

Он смотрел в небо, на мчащуюся к нему Арцу.

Тело затопила такая легкость, что мне показалось – если засмеюсь сейчас, то взлечу. Теперь все будет хорошо. Мы вернемся в город, Мельтиару станет лучше, он скажет мне, где Кори и Коул, скажет, что делать дальше, и…

Машина догнала Арцу, стремительная и внезапная, как пуля. Борта разошлись, два крылатых воина выпрыгнули наружу, схватили Арцу, остановили ее полет. Она извернулась в их руках, но не смогла вырваться, крылья ударили по воздуху, отчаянно и быстро.

– Мельтиар! – Ветер рвал голос Арцы, дробил на надежду и боль. – Мельтиар!

Он стоял неподвижно, его чувства стали такими острыми, что резали душу. Он так хотел отозваться и рвануть к Арце, но лишь смотрел на нее. Откуда у него столько сил, как ему удается молчать?

Машина поймала Арцу и тех, кто держал ее, борта сомкнулись над ними, заглушили крики. Машина помчалась вверх и прочь, ветер ударил в лицо. Черные пики заслонили ее, осталось лишь небо, пустое и ясное.

Мельтиар все еще смотрел ей вслед.

Я тронула его за плечо – боль обожгла меня, на миг лишила дыхания – и сказала:

– Ты был прав.

Он обернулся ко мне.

– Я перенесу тебя ближе к городу. – Он говорил медленно, словно каждое слово давалось с трудом. – К главным воротам. Меня не успеют заметить, а ты будешь почти дома.

– Я не вернусь в город без тебя, – ответила я, глядя ему в глаза.

Вчера, когда я нашла его среди вереска, он спросил: «Пойдешь со мной?» Сейчас он молчал, но вопрос горел в глубине его зрачков и в воздухе между нами. Слова были бессильны, поэтому я обеими руками сжала ладонь Мельтиара, чтобы он ощутил то, что переполняло мое сердце: я никогда не предам, всегда буду рядом, я не вернусь в город одна.

Наша боль смешалась, но стала светлей и легче – моя уверенность пронизала ее. Мельтиар смотрел на меня, долго, а потом кивнул.

– Куда мы пойдем? – спросила я.

– Туда, где никто не живет, – ответил Мельтиар.

5

Мы идем на юг.

Рассвет плывет за нами следом: прозрачные алые отблески на облаках, дыхание горных вершин в порывах ветра. Бета сжимает перевязь ружья – так крепко, что побелели костяшки пальцев. Я прикасаюсь к темным стволам, и оружие вновь наполняется силой. Оно больше не тянет к земле, и Бета ускоряет шаг.

Мы спускаемся по склону холма, к пыльной равнине, заросшей ковылем. Мне не нужны дороги врагов, пусть остаются в стороне, доживают последние дни. Мой путь теперь лежит через пустоши, безлюдные земли – мой дом.

Проснувшись, я хотел идти к морю. Оно недалеко от заброшенной деревни врагов, я мог бы подняться на черные камни, нависшие над кромкой прибоя. Мог бы слушать бурю, смотреть туда, где волны смыкаются с небом, туда, куда я отправил Лаэнара. Но берег так близко от города, мне тяжело оставаться здесь, боль и без того слишком сильна.

Поэтому за оградой деревни я повернул на юг. Бета пошла за мной, ни о чем не спросив.

Темнота могла бы перенести нас в любое место в мире, но я не знаю, какие места теперь нам дозволены. Мы идем, и я слушаю ветер, восходящее солнце и землю под ногами. Земля говорит о преображении громче всех.

Вчера мы вернулись в деревню и провели там весь день и всю ночь. Бета нашла в темном погребе еду, часть ее мы взяли с собой. «Нужно забрать то, что нам пригодится», – сказала моя маленькая звезда. Я не знал, что она вытащила из сундука и скрипучего шкафа, что сложила в широкую холщовую сумку.

Когда мы вышли из дома, земля звенела, разноцветные потоки сияли в глубине. Еще немного – и сюда придут предвестники Аянара. Деревня исчезнет бесследно: серые дома, ограды, чахлые огороды и сады. Равнина преобразится. Мне хотелось остаться, увидеть своими глазами – но нельзя. Могут прийти мои звезды, мне нельзя приближаться к ним.

Деревня давно позади, скрыта холмами, и море все дальше, отзвуки бури почти не слышны. Утренний туман тает, небо становится прозрачней и выше.

Я касаюсь плеча Беты. Грусть льнет к моей ладони. Грусть тяжелей любой ноши, она давит на Бету.

– Расскажи, – прошу я.

Бета ловит мой взгляд. Ее глаза сейчас темные, солнце не искрится в них.

– Я все утро пытаюсь позвать Тарси, – говорит она. – Но ответа нет. И как будто… мне некого звать. – Бета замолкает. Я обнимаю ее за плечи, ловлю короткие пряди волос. – С ней все в порядке? Ты же можешь понять?

Без просьбы, без зова мое звездное небо раскрывается перед внутренним взором. Оно мерцает, сияет, оно так прекрасно, каждая звезда ранит сердце. Я без труда могу дотянуться, позвать любую из них – но я не должен.

Я нахожу Тарси – искристый переливающийся свет, вижу Бету – теплое мерцание рядом со мной. Но между ними пустота, бескрайняя небесная ночь. Один за другим угасают следы путеводной нити, меркнет звездная пыль. Созвездия качаются вокруг, и я хочу вглядеться, понять, остались ли между ними сияющие струны. Но еще миг, и я не выдержу, заговорю, позову – а я не должен, я осужден.

И звездная россыпь отступает, уходит в глубину моей души. Я снова вижу лишь ковыль, рваные облака и тревожный взгляд Беты.

– Я видел Тарси. – Я обнимаю Бету крепче, замедляю шаг. – Но связь между вами исчезла.

– Но она мой куратор! – Ее голос звенит. – Почему?

Я не знаю ничего о времени преображения. Я не думал, что застану его. Верил, что оно будет счастливым для всех. Но я жив и не могу заговорить ни с кем, только с Бетой. А она отрезана от своей команды и от старшей звезды. Почему?

Я молчу – пять шагов, десять, двадцать, – а потом говорю:

– Время войны закончилось. Наверное, теперь так нужно.

Солнце минует полдень, и наш путь прерывается.

Для остановки нет причин: я не устал, Бета готова идти дальше. И это место такое же, как вся пустошь вокруг, – высохшая трава шелестит на ветру, ни дерева, ни скалы, в тени которой мы могли бы укрыться. Но зачем прятаться от солнца? Его свет такой теплый – я забываю, что уже осень, – но каждый порыв ветра возвращает прохладу. Напоминает, что лето позади, война позади.

Мы садимся на землю. Бета протягивает мне флягу, тусклый металл в переплетении истертых кожаных ремней. Колодезная вода нагрелась, впитала привкус железа и олова. Бета развязывает шнур, стягивающий сумку, и я вижу яблоки и хлеб – он крошится, хрустит на зубах. Мы ели такой хлеб в Атанге, его вкус был смешан с дымом горящего города, с жаром сражения, уходящего к горизонту. Первый день битвы, пламя победы.

Наверное, я всю жизнь буду думать о войне, вспоминать каждый ее день и час.

Я был рожден для войны, рожден вернуть нам свободу. Мы победили, и мое время кончилось.

Бета прикасается к моей ладони, заглядывает в глаза встревоженно и пристально. Пытается различить мысли. Я говорю ей:

– Я думал, меня убьют на войне.

– Ты хотел умереть? – Голос Беты звучит тихо. Она смотрит на меня так, словно я ранен.

Я качаю головой. Волосы падают на глаза, закрывают от меня солнце.

– Нет. Но я был уверен, что меня убьют. Пророки не видели мое будущее или не хотели рассказывать о нем. Как будто его не было. – Даже Эркинар, мой лучший друг и глава прорицателей, молчал о том, что меня ждет, и не показывал ни в зеркалах, ни в снах. И со временем я научился не спрашивать. – Я решил, они знают – я умру на войне, но не скажут об этом.

Бета крепче сжимает мою руку. Ее голос почти не дрожит, ее глаза почти сухие.

Не плачь, не плачь, я не стою слез.

– Хорошо, что тебя не убили, – говорит она. – Мы бы…

Она запинается, ее ресницы вздрагивают часто-часто, и я успеваю уловить несказанные слова. «Мы бы не справились без тебя».

– Нам было бы трудно без тебя, – произносит она тихо, но твердо.

Как и все мои предвестники, моя Бета бесстрашна. Никакие препятствия ее не остановят, никакие враги.

Я улыбаюсь, вытягиваюсь среди шепчущей травы, кладу голову на колени Бете. Она отводит пряди волос, упавшие мне на лицо, – в ее прикосновениях сквозит эхо холодной пустоты, тень отчаяния. Должно быть, она представила, что мой свет погас в разгар битвы, мои предвестники остались одни.

– Главное – победа, – говорю я ей. – Мы победили.

Она кивает. Касания ее пальцев становятся спокойнее, сердце бьется тише. Она такая сильная.

Все мои предвестники сильные и яркие – каждый крылатый воин и каждый простой стрелок. И предателей больше нет среди них, нет в нашем мире.

За что меня судили? За то, что я плохо учил Лаэнара и он предал свой народ? За то, что я потерял Лаэнара еще до начала войны? Или за то, что я не убил его после победы?

Я закрываю глаза, снова и снова пытаюсь вспомнить суд – и засыпаю.

* * *

Паруса затмили небо, морской прибой качал корабли, буря грохотала, тучи клубились над головой. Я знал: еще мгновение – и враги ринутся в воздух, их серые крылья и душащая сила будут повсюду. Я столько раз стоял здесь, столько раз смотрел на паруса, надеялся и верил, что смогу защитить наш берег.

Но сегодня я знал – и это знание гремело, оглушало – все они умерли, все уничтожены, я сжег их дотла. Ни один из них не ступит на мою землю, ни одна звезда не погаснет от их выстрелов. Я победил, передо мной лишь память. Моя судьба свершилась: я исполнил все, что хотел.

* * *

Сон исчезает внезапно, выбрасывает меня в теплый осенний день. Триумф все еще переполняет сердце, оно грохочет, как буря.

Я сажусь, смотрю на Бету – она поспешно вытирает глаза, берет меня за руку. Бета плакала, пока я спал, мне больно видеть ее слезы.

Я не могу сдержаться и отдаю ей шквал, пришедший ко мне из сна. В нем вся моя уверенность, вся сила, все мои звезды, каждое сражение, каждый удар, каждый боевой клич.

Слушая этот шторм, Бета сияет, и я понимаю, какой она была в битве.

– Мы последние дети войны, – говорю я. – Война – наш единственный путь. Все меняется, но мы не сможем жить по-другому.

– Мой путь остался прежним. – В глазах Беты отражаются солнце, победа и сила. – И я иду с тобой.

6

Мы пришли сюда на закате.

Позади остались холмы, ковыль и вереск, и перед нами лежала равнина, поросшая высокой травой. Ветер здесь шептал сладко, говорил о весне: трава была совсем юной, хоть и доставала мне до пояса. Стоило коснуться стеблей – и ладони пятнал свежий сок, в вечернем свете он казался золотистым, как вино. Я не удержалась, слизнула капли. Вкус был странным, незнакомым и диким.

Я не заметила, как мы вышли на дорогу. Трава уже поглотила ее, за несколько дней разрушила путь, по которому враги ездили веками. Лишь кое-где остались нетронутые участки, верстовые столбы и дорожные камни.

И домик врагов. Он притаился возле исчезнувшего тракта, бесцветный и словно ненастоящий. Наверное, и до войны в нем жили лишь изредка – внутри он оказался таким же тусклым, как и снаружи. Простой стол без скатерти, оловянные тарелки, как в казарме, ни безделушек, ни занавесок, ни коврика у двери. Но во дворе был колодец, а на полке над очагом – корзина с орехами.

Солнце уже зашло, и мы решили остаться в этом доме.

Я нашла на полке светильник – не газовый фонарь, а старинную деревенскую лампу. Из нее пахло прогорклым маслом, сквозь закопченное стекло виднелся огрызок фитиля. Мельтиар протянул руку, темнота на миг завихрилась на его пальцах, и лампа зажглась. Огонек дрожал и чадил, но не гас. Отблески отражались в мутном стекле.

Мне почудилось – снаружи кто-то есть. По бескрайним лугам бродят опасные тени, подкрадываются, заглядывают в окна, ждут, пока мы уснем.

Как мне могла прийти в голову такая глупость? Я не должна бояться, да и некого. Мы уничтожили и прогнали всех врагов.

Может быть, я хотела, чтобы в мире еще оставалась опасность, чтобы мне было с кем сражаться, доказывать на деле, что мой путь остался прежним.

Но ведь он и правда остался прежним! Я воин, предвестник Мельтиара, и это никогда не изменится, никогда, никогда.

Я прикоснулась к бликам на стекле и сказала первое, что пришло в голову:

– Похоже на зеркала пророков.

– Ты у них часто бывала? – спросил Мельтиар. Он стоял рядом, смотрел в окно вместе со мной.

Я покачала головой. Младшим звездам не так-то просто взобраться на этаж прорицателей. Нужно просить помощи у крылатых воинов: чтобы они подняли нас, взмыли вверх по шахте колодца и приземлились на скальном выступе у входа в пещеры.

– Почти и не бывала, – ответила я. – Только незадолго до войны. Пророки сказали мне смотреть в зеркало, но ничего важного не показали. Там все текло, менялось, а потом появилась лодка. Представляешь? Как у врагов, только черная и с тремя мачтами. Мы потом сражались на побережье, но лодок там уже почти не осталось. И что может значить такое пророчество?

Мельтиар молча обнял меня. Наши отражения качнулись в стекле.

«Я думал, меня убьют на войне», – так он сказал. Может быть, ему это предсказали?

– А ты? – тихо спросила я. – Что ты видел в зеркалах?

Мне показалось, он не ответит – таким долгим было молчание, таким тяжелым и темным.

Но он заговорил:

– Я с детства вижу сон. Как будто стою на берегу, играю на флейте. На море буря, и сквозь нее идут корабли врагов. Их много, не сосчитать. И я хочу уничтожить их. Знаю, что должен.

Как наяву я увидела это: бурлящее, неукротимое море, рваные облака под шквальным ветром и армаду кораблей, все ближе, ближе, ближе. А на скалах – одинокая фигура и отчаянно поет флейта.

– Я спрашивал у пророков, – продолжал Мельтиар, – о чем этот сон? Они сказали: «Это воспоминания о прошлой жизни». Память о времени завоевания.

Неужели он и правда был там один? В том времени, в тех снах? Но все это в прошлом, мы победили, наш мир свободен. Но ведь после победы Мельтиара судили, и когда я нашла его, рядом с ним никого не было.

Я хотела сказать хоть что-нибудь, но не смогла. Лишь прижалась к его плечу, обняла крепче.

Это была наша третья ночь вместе. И в этот раз, как и прежде, пробуждение показалось мне частью сна.

Наше дыхание смешалось, я не могла различить, где начинается мой вдох, чьи удары сердца я слышу. Воздух вокруг нас был жарким, как летний полдень, лишь издалека доносилась прохлада, словно явь пыталась проникнуть в сон.

– Просыпайся. – Голос коснулся моих губ, оставил горячий след. – Нам пора.

Я послушалась. И чтобы вернуть мыслям ясность, вынырнуть из снов, сказала себе: это на самом деле, мы далеко от города, в пути, Мельтиар со мной, я люблю его.

Эти слова вспыхнули так ярко, что я задохнулась и открыла глаза.

Мир на миг потемнел: Мельтиар заслонил его, наклонился, поцеловал меня снова, а потом поднялся, отошел. Я сделала глубокий вдох. Воздух теперь стал обычным – холодным, ночным. Утро еще не наступило, почему же нам пора уходить?

Мельтиар застегивал рубашку, глядя в окно.

– Волна преображения, – сказал он, не оборачиваясь. – Слышишь, как она движется?

Я невольно прислушалась, хотя знала, что не различу прикосновение магии. Только ночную прохладу, сладкий аромат, сплетение незнакомых ветров.

Для Мельтиара магия – как дыхание. Наверное, ему легко забыть, что есть те, кто не способен к ней. Такие, как я.

– Нам пора, – повторил Мельтиар и протянул мне руку. Комната была крохотной, мне хватило шага, чтобы оказаться рядом. Наши ладони сомкнулись. – Уйдем, пока никого нет.

Я умела запоминать направление, выбирать ориентиры, двигаться к цели. Этому учат каждого воина. Но сейчас мы шли, раздвигая высокие стебли, и я не могла понять, в какой стороне остались домик и следы дороги. Равнина колыхалась вокруг нас, отблески звезд серебрили листья. Воздух дрожал от песни сверчков, ей вторила одинокая птица – выкликала кого-то.

Я взглянула на Мельтиара. Он шел рядом уверенно, не торопясь, словно путь ему был знаком. Но то и дело вскидывал голову, смотрел наверх.

Звезды. Самый верный ориентир, самые точные знаки.

Даже дома, в комнате учеников, я находила на карте лишь основные вехи небесного пути. И теперь, среди ветра и незнакомых запахов, едва сумела различить знакомые знаки среди сияющей россыпи. Небесная река текла надо мной, звезды мерцали и переливались – тысячи тысяч, у каждой свое имя и голос. Я отыскала серп, звезду в его рукояти. Свет, который не дает ночным путникам сбиться с дороги. Звезда севера, Арца.

Запахи травы и предрассветной земли дурманили, но летнее острие уже опускалось к горизонту, указывало вниз. Оно словно напоминало: пришла осень, не забывай, не забывай. Лето позади, но еще видны три его самые яркие звезды, и одну из них зовут Амира.

Не отрывая взгляда от неба, я коснулась руки Мельтиара. Печаль, перевитая острыми нитями боли, кольнула ладонь. Ночь показалась темнее, а свет Амиры над волнами травы – нестерпимо ярким.

Всего несколько дней назад предательство обрушилось на город и Амира погибла. Погасла одна из самых близких звезд Мельтиара.

Я хотела помочь прикосновением или словом, но Мельтиар взял меня за плечо, повлек вперед.

– Не останавливайся, – велел он. – Нам нужно идти.

Несколько шагов мы молчали – я слушала, как его чувства бьются в тисках воли, – а потом Мельтиар проговорил:

– Расскажи о себе. Кто в твоей команде?

Я зажмурилась от нахлынувших воспоминаний и попыталась подобрать слова для ответа.

* * *

Мы выросли, зная, что будем скрытыми, готовились к этому всю жизнь. Учили язык врагов, их привычки, малейшие обычаи и правила. Враги должны были видеть в нас своих сородичей, доверять и ни в чем не подозревать.

Когда мы отправились в Эджаль, вражеский город, где нам предстояло жить до начала войны, я радовалась и боялась одновременно. Но все шло как надо, мы удачно внедрились, враги не распознали нас. Начались дни скрытой жизни, и радость превратилась в ожидание победы, томительное и жгучее, а страх опустился холодной пылью на дно души.

Я пыталась, но не могла перестать тосковать по городу, по тому времени, когда наша команда была неразлучна. Теперь мы виделись лишь изредка, а в остальное время делали вид, что почти не знакомы.

Я всегда немного завидовала людям с длинными красивыми именами. Но в Эджале короткие имена оказались кстати: нам не пришлось их менять. Никто не понял, что это слова чужого языка, небесные знаки. Враги знали, что среди них живет темный народ, но были так беспечны, не могли распознать ни одного человека.

Коул, единственный маг нашей команды, работал в оружейной королевского гарнизона. Он ругался на королевских солдат: «Не следишь за ружьем, а если война завтра?» – и целыми днями работал в мастерской. В гарнизоне его не любили, но никто не заподозрил, что он истачивает снаряжение разрушительной силой, обращает ружья против тех, кто владеет ими.

Иногда мне удавалось найти предлог, чтобы забежать в мастерскую. Если рядом не было врагов, Коул молча сжимал мою руку, и мне было проще прожить остаток дня.

Кори не числился в армии, но работал в лаборатории при гарнизоне. Туда не любили пускать посторонних, а тем более женщин. И без того про Кори сплетничали в Эджале: в него влюбилась дочка богачей, писала ему стихи, и уже шли разговоры о свадьбе. «Хороший мальчик, но ведь ни гроша за душой, как только ее родители согласились?» – такие пересуды я слышала. Когда нашей команде удавалось встретиться вдали от чужих глаз, мы смеялись: «Главное, чтобы война началась вовремя, а то и правда придется Кори жениться!»

Иногда Кори приходил в башню, где я служила. При врагах он был серьезен и сдержан, даже свои непокорные рыжие волосы заплетал в тугую косу. Перебрасывался со мной парой слов, и становилось легче дышать.

Я считалась ополченцем, а работала помощницей начальника гарнизона. Через меня проходили все военные новости Эджаля, ведь именно я сидела за наборной доской и под диктовку командира складывала резные символы и отпечатывала послания. Но новостей было так мало, что меня чаще отправляли с письмами на соседний военный пост.

Там я познакомилась с Нори.

Нори стал отличным прикрытием. Он был милым и не особо умным, жил не в самом Эджале, а на посту возле газовой вышки. Переехать ко мне он не мог, и я к нему тоже, поэтому мы лишь встречались время от времени. Зато в гарнизоне все знали, что я не одинока, – у меня появился повод отвергать ухаживания. Не стоило с кем-то сближаться в самом Эджале: у меня был отдельный домик, в который я не хотела впускать врагов. Ведь там обычно собиралась наша команда.

Мы назначали встречу, когда кто-то возвращался из города, приносил письма и последние новости о доме. Сидели за столом, говорили на родном языке и пили, а за окном была ночная тишина Эджаля – пыльная и душная летом, холодная и ветреная зимой.

Мы сидели так и перед самой войной. Считаные дни оставались до звука флейты, до призыва, и я сгорала от нетерпения и жажды битвы.

* * *

– В моей команде были Коул и Кори, – сказала я и взглянула на Мельтиара. Отблески звезд мерцали в его волосах, рассвет все не шел. – Мы были скрытыми в Эджале.

– О, Эджаль. – Мельтиар крепче сжал мою руку. Я чувствовала, что он улыбается. – Эджаль был очищен идеально. Красиво и быстро.

Тепло, звон счастья, гордость – почти нестерпимые чувства – переполнили душу. Я хотела обернуться, дотронуться до Коула и Кори, сказать им: «Вы слышали?! Мельтиар похвалил нас!»

Но кругом был лишь шепот травы, бескрайняя равнина под звездным небом.

Легенда о забытом времени

До завоевания мир был иным.

Как и теперь, порой облака скрывали звезды, заслоняли небесную реку. Но звезды, жившие на земле, сияли ясно – днем и ночью. В любое время года – и когда листья распускались, и когда желтели и опадали – звездный свет сиял по всему миру, песни звучали и не смолкали.

Люди не прятались в пещерах, под защитой запечатанных скал, и не теснились в душных городах, подобно врагам. По всей земле были разбросаны селения, наполненные светом, ведь в сердце каждой деревни сиял звездный источник.

Душа мира поднималась из глубин земли, мерцала в водах рек, звенела в струях водопада, наполняла светом камни.

Люди собирались вокруг источников, пили свет и делились им друг с другом. Песни сплетались с голосами звездных потоков, с волшебством мира. И источники сияли все ярче, песни звучали все чище.

Мир не знал тогда опасности и оков. Многое свершалось в видениях и наяву, но сохранилось лишь в легендах. Многие песни теперь утеряны, знания исчезли. Свет источников померк, скрылся в недрах мира.

Те дни стали забытым временем, и виной тому враги.

В поисках нового дома захватчики причалили к звездным берегам и обрушили на них свою ненависть. Потому что больше всего на свете ненавидели волшебство, поющую душу мира. Звезды гибли от их оружия, но этого врагам было мало.

Стремясь избавиться от волшебства, враги выжигали землю. Ядовитым пеплом и раскаленным железом клеймили мир, он бился в агонии. Но не умер – лишь уснул тяжелым сном, и свет померк.

Но Первый источник, самый могущественный и древний, продолжал сиять. Он был скрыт сводами гор, черным камнем, лабиринтом пещер. Враги не нашли его.

Там же, в пещерах, спрятались последние выжившие звезды.

Они поклялись освободить мир, пусть даже на это уйдет тысяча лет. Но поняли: недостаточно уничтожить врагов – нужно вернуть земле силу.

И год за годом, сотню за сотней лет искали новые песни, волшебство, способное исцелить раны мира, превратить тлеющую боль в живительный свет.

Так появились предвестники преображения.

7

Я привык слышать стук ее сердца сквозь сон. Привык, просыпаясь, различать ее дыхание, ловить эхо чувств. Ее кожа всегда прохладная, а мысли – теплые. Ее душа сияет светом весны, может растопить лед, прогнать стужу – и зима отступает из моего сердца, чувства становятся пронзительными и яркими.

Каждое утро я просыпаюсь раньше Беты. Не выпуская ее из объятий, смотрю наверх, ищу звезды. Иногда знакомый узор сияет надо мной, иногда тонет в приливе рассвета. Порой небо скрыто облаками или дощатым потолком чужого дома.

Сегодня опоры нашего жилища – стволы деревьев. Их ветви – стропила, шелестящая листва – кровля. Под нами колючее шерстяное одеяло, и сквозь него я ощущаю холод земли: жизнь бурлит в ней, но уже предчувствует зимние морозы, готовится уснуть. Темнота струится вокруг меня и Беты, льнет к корням деревьев, но не опаляет их. Темнота не дает нам замерзнуть. Бета спит и не помнит о том, что скоро зима.

Мы в пути уже много дней. «Как будто сон», – сказала Бета. Но может ли сон быть таким пронзительным и долгим? Мне кажется, я помню каждый шаг, пройденный нами на пути от гор. Вереск и дальний шум волн. Острые листья травы, режущие, как лезвие, – боли нет, но капли крови стекают по рукам. Луга, поросшие диким ячменем, – колосья спелые, вьюнок обвивает их, голубые цветы сияют среди увядающей зелени, я срываю их, проходя мимо.

Не сон и не явь – преображение. И мы с Бетой идем сквозь него, день за днем.

И с каждым шагом, с каждым часом я все ясней понимаю – это навсегда. Те, кому я служу, – не зовут меня. И те, что подчинялись мне, – молчат. Приговор в силе, и, наверное, всегда будет так. Моя судьба теперь – блуждать вдали ото всех и смотреть, как меняется мир.

Когда понимание захлестывает, я не могу удержать свои чувства, они горят. И каждый раз, услышав их, Бета говорит: «Я никуда не уйду без тебя».

Сейчас она спит, а я пытаюсь разглядеть звезды сквозь колыхание темной листвы.

Этот лес юный, ему меньше недели. Но деревья уже высокие, тянутся ветвями в поднебесье, стволы толстые, кора успела огрубеть, растрескаться. Эти деревья еще не знали ни весны, ни лета, им только предстоит пережить зиму – но я уверен: если срубить огромный ствол, увидишь годовые кольца и насчитаешь их сотни.

Леса, погибшие шестьсот лет назад, возвращаются к нам. В каждом дереве, как в хрустальном шаре, заключено время нашего изгнания, время горечи и тайн. Война промчалась по земле, сожгла врагов, дала силы преображению – и вот вокруг меня лес, ветви качаются над головой, листва заслоняет звезды.

Но мои звезды ничто не скроет. В предрассветный час среди лесного шепота и безмолвия души я не могу не думать о них. Они сияют, тревожные и горячие, они повсюду. Звездный ветер течет, связуя их воедино, сила струится – от меня и ко мне. Я пытаюсь остановиться, погасить внутренний взор, но не могу.

Я вижу свет Арцы – мятущийся и яркий – но она молчит. Сумел бы я сдержаться и не ответить, если бы ее голос раздался в моей душе? Я осужден и должен помнить об этом каждый миг своей жизни.

Сияние Рэгиля такое глубокое, такое красивое, мне больно смотреть на него. Он в городе, скитается среди видений и целительных чар. Я должен быть рядом с ним, чувствую это так ясно. Но мне нельзя приближаться к нему.

Сколько бы ни блуждал внутренний взор по моему небу – Амиры нет. Звездный ветер пронизывает меня, когда я тянусь к ней мыслью. Тишина и память.

Из-за меня Амира погасла. Умерла, потому что меня не было рядом. Потому что я не предвидел, на что способен Лаэнар, и не взял его в плен, не убил. Я не погиб на войне, но не спас свою звезду, такую близкую, яркую. Как после этого я могу оспорить справедливость приговора?

Амира погасла, но Лаэнар сверкает ослепительно, как прежде. Его сияние меняется – багровое, синее, раскаленно-белое. Он предал нас, так почему я все еще считаю его своим? Да, предал, но ничего не изменилось. Свет мчится от него ко мне, потоки силы возвращаются от меня к нему – через бесконечное расстояние, через земли и море.

Он всю жизнь принадлежал мне, я знаю его так хорошо. Почему же я не догадался, что он сделает?

Но даже пророки не предвидели этого. Ни в зеркалах, ни в снах, ни в видениях среди голубого дыма, нигде не являлось такое будущее. «Я не знал, – сказал мне Эркинар в тот день. – Прости меня, я не знал».

Я не могу злиться на пророков за то, в чем виноват сам.

Но есть то, в чем они виновны передо мной. Они молчали о моем будущем – но знали его, теперь я уверен в этом.

* * *

Сколько я себя помню, Эркинар был моим лучшим другом. Среди восемнадцати великих звезд он ближе всех мне по возрасту – всего на три года старше, и в детстве я почти все свободное время проводил в чертогах прорицателей. Эркинар уводил меня в сны, мы странствовали там подолгу: темнота дорогой текла вперед, мы шли по ней из сна в сон. Миры, невероятные и яркие, наполненные голосами и светом, люди, непохожие на знакомых нам, чужая земля и чужие небеса – все это я видел в белых снах и со временем научился сам находить путь, мне уже не нужен был проводник. Но ни один, ни с Эркинаром, ни с другими пророками – я никогда не видел снов о своем будущем.

Чем старше я становился, тем больше появлялось дел. Каждое мгновение было на счету, война приближалась. Но я по-прежнему приходил к пророкам, стоял у зеркал, погружался в сны – сквозь туман видений смотрел на города и гарнизоны врагов. Прорицатели показывали будущее, его потоки ветвились – наблюдая их, я выстраивал стратегию грядущей войны, шаг за шагом.

Ни в одном из потоков будущего я не видел себя. Лишь изредка – отблеск темноты в разгар битвы, эхо разрушительной силы. Я спрашивал об этом Эркинара, и сперва он не отвечал, но в конце концов сказал: «Пойми. Я не могу тебе помочь». Он сжимал мою руку, когда говорил это, и было ясно – ему жаль меня, но он ничего не объяснит.

Но меня не нужно жалеть.

Я чувствовал – не только Эркинар, многие пророки знают что-то и скрывают от меня. Я не спрашивал больше, но одна из белых звезд проговорилась.

Айянира, ближайшая звезда Эркинара. Строгая и отрешенная, обжигающая, как лед, она менялась, когда мы оставались наедине. Острые грани таяли, исчезали из ее души, слова и прикосновения теряли сдержанность. Я расплетал ее волосы, и серебряные цепочки путались в пальцах, со звоном падали на пол. Я пытался разглядеть, что таится в глубине ее темных глаз, но проваливался в сон страсти, ни о чем не мог думать, пока не выныривал из него.

Однажды, когда воздух вокруг нас еще дрожал и пылал, не желая остывать, Айянира замерла. Застыла в моих руках, стала на миг неотличима от теней, что бродят в глубине зеркал. А потом сказала: «Твоя четверка… не привязывайся к ним так сильно. После войны их не будет рядом».

Она не захотела ничего объяснять и не разговаривала со мной несколько дней. Но я решил, что понял ее послание. Весть о том, что меня убьют на войне.

Но я жив, вот мое будущее. Почему же пророки молчали о нем?

* * *

Небо светлеет.

Я вижу его сквозь полог ветвей, колышущийся узор листьев. Сумеречный свет и тени скользят по лицу Беты. Я касаюсь ее щеки – Бета улыбается в полусне. Ее ресницы дрожат, она обнимает мою ладонь и говорит, не открывая глаз:

– Такой странный сон… Как я попала без пророков в белый сон?

– Расскажи. – Я касаюсь ее губ. Дорога и ночной холод обветрили их, и я целую ее снова, отдаю глоток целительной силы.

– Незнакомые люди. – Голос Беты звучит еле слышно, я почти вижу то, о чем она говорит. – Мы были в странном доме. И я все время знала, что это сон. Так странно… раньше только с пророками была в белом сне.

– Эта греза – место, где все встречаются, – объясняю я. – Там можно увидеть кого угодно, и туда легко найти дорогу. Мы можем встретиться там с тобой. Чтобы не разлучаться и во сне.

– Сейчас я уже не засну, – смеется Бета.

Я смеюсь вместе с ней.

8

– Мне начинает казаться, – сказал Мельтиар, – что эти дома оставляют специально. Для нас.

Вокруг звучали голоса леса. Они уже стали привычными, но очаровывали, как и в первый день: тихий, неумолчный шелест листвы, пение птиц, шорохи в подлеске. Среди зелени вспыхивали солнечные искры, земля пружинила, отвечала на каждый шаг, а в воздухе плыли тысячи запахов, глубоких и чистых. Все это было таким незнакомым и таким правильным, каждый вдох говорил: вот каким должен быть мир.

Я огляделась, пытаясь найти следы исчезнувшей деревни. Но повсюду высился лес, ветви сплетались, солнечные лучи золотили стволы. Как же здесь сохранился одинокий дом? Деревья обступили его, склонились над крышей; мох скрыл одну из стен, вьюнок оплел крыльцо. Обычное деревенское жилище – возле Эджаля я видела немало таких – теперь казалось тусклым и серым, в нем не было жизни, пропитавшей все вокруг.

– Наверное, – сказала я. – Иначе бы давно разрушился.

– Надеюсь, все же не для нас. – Мельтиар тряхнул головой. Его волосы казались еще чернее в солнечном свете. – Это было бы унизительно.

Он поднялся по ступеням крыльца – они наполовину тонули в траве – и распахнул дверь. Она заскрипела, протяжно и тихо, и меня коснулся запах сырости, усталости и тишины.

Случайное пристанище, уже которое по счету на нашем пути. Напоминание о том времени, когда мир томился во власти захватчиков.

Мельтиар прав, это унизительно.

Я перешагнула порог и закрыла глаза, попыталась представить, что я среди стен, пронизанных магией, созданных силой нашего народа. Лес дышал у меня за спиной, звенели птичьи трели.

– Сейчас что-нибудь строят? – спросила я, не открывая глаз. – Где живут люди?

– Должны построить поселения, как в Роще. – Голос Мельтиара звучал приглушенно, доносился из глубины дома. – Она была прообразом обновленного мира. Ты видела Рощу?

– У пророков, – ответила я.

Рассказы про Рощу я слышала с детства, но в зеркале прорицателей увидела ее лишь незадолго до войны. Путаница тропок среди сосен, ручей, деревянные домики, плетеные амулеты у дверей, пучки целебных трав, подвешенные к стропилам.

Сколько теперь таких поселений? Должно быть, они разбросаны по всему миру. Рано или поздно мы выйдем к светлым домам и петляющим тропам. Если там будут предвестники Мельтиара, мы уйдем, а если нет – задержимся ненадолго. Я расспрошу про Коула и Кори, кто-то должен знать. Я напишу письмо и попрошу передать. Хотя бы строчки на бумаге доберутся до них, и, может быть, что-то изменится.

Я шагнула вперед и открыла глаза. Пора посмотреть, что за пристанище оставил нам лес.

Это стало уже привычным – в каждом брошенном жилище я находила свечу или лампу. Зажигала огонь и обходила комнаты, поднималась на чердак и спускалась в подпол. Полки в кладовых везде были почти пусты, но мне удавалось найти что-нибудь, не успевшее прокиснуть или покрыться плесенью.

Нам нужна была еда.

«Огонь и вода всегда со мной», – сказал Мельтиар в начале пути. Темнота струилась по земле, оставляя на ней изморозь, взлетала, ледяные кристаллы сверкали в ней, таяли. Превращались в теплые струи воды, текли по моим волосам, змеились по коже. Я смеялась и подставляла ладони, не могла отличить, где кончается вода и начинается темнота – их потоки были неразделимы, омывали меня.

У нас была вода и тепло, но еду приходилось искать.

Голод был новым чувством. Когда в городе мне хотелось есть, проснувшись утром или вернувшись с тренировки вечером, я шла в столовую. Не выбирая, брала со стеллажа коробку с едой и садилась за стол. В детстве меня часто ругали, что я не доедаю, говорили: «Что же ты, нам же каждый кусочек пищи достается с таким трудом!» Поэтому, став постарше, я всегда старалась опустошить коробку или отдать тому, кто доест.

В армейской столовой в Эджале можно было не подчищать тарелку, никто не ругался. Наверное, объедки отдавали собакам, я никогда спрашивала.

И там, в Эджале, почти никогда и не хотелось есть. Слишком много сил уходило на то, чтобы быть девочкой из штаба, печатающей документы и бегающей с поручениями. Враги должны были верить каждому моему слову, каждому жесту и взгляду. Настоящая я исчезала, пряталась в глубине сердца, и от этого оно билось быстрее, заглушало все остальные чувства.

Теперь я узнала, что настоящий голод похож на боль. Он вспыхивал внезапно, вспарывал желудок – и пропадал, я забывала о нем на несколько часов. Но помнила, что нужно есть, а значит, нужно искать еду.

В этом доме я нашла капусту. Она притаилась в подвале: огонь свечи дрожал, превращая лопаты и грабли в тени чудовищ, и я не сразу разглядела высокий мешок у стены. Вытащила один кочан – такой огромный, что удержать было трудно, – и вместе с ним поднялась наверх.

В очаге горел огонь, искры рассыпались по каменной кладке. Тень от чугунной решетки падала на пол, теплые отблески качались на стенах. Только теперь я заметила, что скамьи покрыты шкурами, на столе стоят деревянные чашки. До ближайшего города отсюда было, наверное, несколько дней пути, и королевская дорога проходила в стороне. Жителей таких деревень в Эджале называли дикарями.

– Ты знаешь, что с этим делать? – спросил Мельтиар.

Его шаги были тихими – он разулся, ступал босиком. Я взглянула на его следы на пыльном полу и улыбнулась.

– Это же капуста, – сказала я. – Ее можно вообще не готовить.

– Но порезать нужно, – возразил Мельтиар. – Она всегда была кусочками.

Я не выдержала, засмеялась. Он дотронулся до моего плеча, проходя мимо, – прикосновение горячее и яркое, вспышка веселья. Ему было легко сейчас, он ни о чем не думал, и поэтому я не могла перестать смеяться.

Мельтиар вернулся с широким ножом и доской, иссеченной сотнями ударов. Сел за стол, подкатил к себе кочан и разрубил пополам.

Все еще улыбаясь, я опустилась на скамью напротив, провела руками по лежащей на ней шкуре. Серый мех был пушистым и мягким, пальцы тонули в нем. Я сидела и смотрела, как взлетает и опускается нож, как капуста рассыпается по доске и столу.

– Ты вообще умеешь готовить? – спросил Мельтиар.

– Лапшу, – ответила я. Он поймал мой взгляд, и я добавила: – Готовую, могу сварить.

В Эджале у меня был свой дом, и мне приходилось покупать еду, чтобы не выделяться. В лавке напротив продавалась лапша – хрустящие полоски теста в холщовых мешочках. Хозяйка отчитывала меня за то, что я не делаю лапшу сама. «Сварить и мужчина может», – так она говорила. Ее лавка сгорела в первые часы войны, как и вся наша улица.

– А ты умеешь? – спросила я у Мельтиара.

Не переставая рубить капусту, он усмехнулся, покачал головой:

– Конечно, нет. Даже посуду никогда не мыл.

Я снова рассмеялась, и мысль Мельтиара ворвалась в мою душу, вспыхнула черными и алыми искрами веселья:

Не веришь?

– Верю, верю!

Мельтиар воткнул нож в доску, посмотрел на меня. В его глазах уже не было смеха, взгляд стал внимательным и долгим.

– Почему ты всегда отвечаешь мне вслух? – спросил он. – Я недостоин?

Я успела подумать, что он шутит, – но он потянулся через стол, поймал мою руку.

Он был серьезен, он хотел знать.

– У меня не получится, – сказала я. – Я только с Тарси могла мысленно говорить. И то теперь…

Мельтиар прервал меня.

– Получится. – Его взгляд был темным, а слова звучали так решительно, что я поняла – бесполезно возражать. – Ты мой предвестник. Когда я говорю – ты меня слышишь. А значит, можешь ответить. Попробуй. Скажи мне что-нибудь.

Он крепче сжал мою ладонь. Я чувствовала биение его пульса, его силу и уверенность – он знал, без тени сомнения, что у меня все получится.

Глядя ему в глаза, я попыталась позвать его, как всегда звала Тарси. Но слова и звуки не слушались, даже его имя не превращалось в мысль. Оно стало таким нестерпимо горячим, пылало, как звезда, заслоняло небо. Все мои мысли превратились в багряный свет – ни призыва, ни звука, лишь пламя войны – и рванулись к нему.

Да, ответил он. Я с тобой.

9

Я ищу нужные слова и мысли, хочу объяснить.

Думаю об этом уже несколько дней. Но как только я понимаю – вот он ответ, оспорить нельзя, – и говорю вслух, она тут же находит, чем возразить. Рассказывает всегда о разном: о детстве, о наставнике, не пожелавшем учить ее, о попытках и неудачах.

Сегодня она сказала: «Легко рассуждать о магии, когда ты Мельтиар. Магия всегда с тобой».

Я держу ее за руку, мы поднимаемся шаг за шагом. Серебристые стволы и тонкий дрожащий узор листвы остались позади, теперь вокруг нас запах смолы и хвои. Сосны карабкаются вверх по склону, корни взрезают землю под нашими ногами. Ветви над нами изогнуты, словно от десятков лет и сотен ветров, – но этот лес так же молод, как и все леса, что мы миновали.

Бета перешагивает через корень, свернувшийся словно змея, на ходу прикасается к застывшей капле смолы на шершавой коре.

Где сейчас другие мои предвестники? В каких полях они живут, среди каких деревьев? Где парят, перелетая с вихря на вихрь?

И где тот, кто никогда больше не увидит наше небо? Где Лаэнар?

Я пытаюсь оборвать эту мысль, остановить чувства, но они горят. Бета оборачивается, я ловлю ее тревожный взгляд.

Лаэнар далеко, с врагами, с полукровкой, которого я отпустил ради него. Бездна моря несет их прочь от нашего мира или уже выбросила к чужим берегам. Может быть, волны расступились и сомкнулись над их кораблями? Нет. Лаэнар жив, сияет так знакомо, так ярко.

Я не хочу думать о нем, не хочу о нем беспокоиться. И даже если я не могу перестать, у меня есть другие дела. Я всего лишь тень войны в преображающемся мире, но кое-что я могу изменить.

– Я не сдамся, – говорю я Бете. – Я хочу учить тебя.

Бета крепче сжимает мою руку, в прикосновении – благодарность и радость, раскрашенные горечью и страхом.

Она считает себя неспособной к магии.

– Каждый из нас способен к магии. – Я говорил это уже много раз. – Это наша жизнь. Жизнь каждой звезды.

– Я маленькая звезда. – Бета пытается смеяться, но смех ускользает от нее, тает. – Совсем чуть-чуть способна, могу только пользоваться магическими вещами и говорить с тобой мысленно.

Я не отвечаю ей, но ускоряю шаг, иду, не разбирая дороги, Бета едва успевает за мной. Ее пальцы крепче стискивают мою ладонь, я слышу вспышки ее чувств: вину, горечь и надежду, едва приметную, скрытую на дне.

– Не сердись, – просит Бета. – Я не хочу… чтобы ты зря тратил время. Просто не сразу ясно, что у меня нет способностей, правда.

Солнечный лес темнеет вокруг меня. Во мне буря, я не могу говорить, но слышу свой голос, он почти спокойный:

– Я сержусь на человека, отказавшегося учить тебя магии. Как его зовут?

– Ирци, – отвечает Бета.

– Я объяснил бы ему, кто на что способен.

Ирци учил моих ближайших, самых ярких предвестников, пока я не стал их наставником. Ирци учил многих крылатых воинов. Но какой из него наставник, если он говорит младшим звездам, что магия им недоступна?

Я хочу увидеть его, ударить, заставить мыслить иначе. Я должен это сделать, но приговор запрещает мне.

Я останавливаюсь, беру Бету за плечи. Она смотрит на меня упрямо, но в ее глазах тепло и свет. Ее душа струится в моих ладонях, и я снова вижу солнечные лучи вокруг, чувствую запах сосен и слышу голоса птиц.

– В тебе звездный свет, наша магия, сила, – говорю я. – Она открыта тебе. Ты поймешь это, очень скоро.

Шаг за шагом, мы поднимаемся, и свет меняется, лучи ложатся нам под ноги. Деревья тут низкие – жмутся к склону, тянут тонкие ветви. Идти все трудней. Но лес стал прозрачным, небо так близко. Синева и облака зовут меня, я могу оказаться там, ворваться вспышкой темноты. Не отпуская Бету, удержаться в вышине на миг и вспыхнуть снова, в другом сплетенье ветров. Все выше, пока воздух не станет обжигающе-холодным и вдох не наполнится пустотой.

Столько раз я бывал в небе, но никогда еще не шел по земле так, как теперь.

Я держу Бету за руку, вслушиваюсь в движения ее души. Мы перебираемся через стволы и корни, поднимаемся с уступа на уступ. Ни тропы, ни дороги – живая земля, полная силы.

Голос Беты вплетается в солнечный свет, звенит среди дыхания леса. Она говорит о своем оружии и о том, как сражалась на войне. В ее рассказе – названия, так хорошо мне знакомые, и события, которые я помню. Но ее глазами я вижу все снова – совсем по-другому. Ее первая битва прошла вдали от столицы, а потом я был далеко – в небе над крепостями и морем. И теперь я расспрашиваю, я не могу упустить ни одного слова, я должен знать все.

Бета отвечает, замолкает лишь, чтобы перевести дыхание. Мы поднимаемся, не замечая, сколько пройдено, не думая, какой путь впереди. Мы так похожи – негасимые искры войны. Как нам жить другой жизнью?

Лес расступается, остается позади. Мы стоим на вершине холма, здесь лишь трава, камни и белые звезды цветов. Впереди, под нами – хвойные кроны. Они спускаются вниз, становятся гуще, темнее. Стремятся к реке – она изгибается широкой лентой, потоком золотых и синих бликов. Ее берега и до победы скрывали деревья. Я был здесь, когда готовился к войне, я помню дубы и сосны, пережившие завоевание.

Самый древний лес мира, он ждет меня.

Лес тянется, насколько хватает глаз, холмы – острова в нем. Тени и свет окрашивают его, солнце уже наливается алым, движется к закату.

К горам и городу, скрытому в них.

Бета замирает.

– Наш мир, – говорит она.

Ее голос тише шепота ветра.

Невозможно заснуть, когда перед тобой распахнут весь мир.

Запахи леса, дыхание земли и холодные ветра обвивают холм, кружат над нами. А выше ветров – небо, плывет и сияет в бесконечном, едва видном вращении. Мириады звезд, мерцающие рисунки созвездий, и звезда войны среди них. Капля крови, ровный, призывный свет. Сражения стихли, но моя звезда сияет над миром. Не исчезла с неба, как я не исчез с земли.

У нас одно имя и один свет, но тебя не осуждали. Ты можешь блуждать по дороге созвездий, не прячась, не сворачивая с пути. Дотянись до каждой моей звезды – там, в вышине, – коснись их светом, и, может быть, они услышат нас и здесь, внизу.

Скажи Амире, что я люблю ее. Скажи, что она освещает мой путь.

Скажи Рэгилю, что я думаю о нем, думаю о нем все время. Я помогу ему, я найду способ, я обещаю.

Скажи Арце, что она самая смелая, самая сильная. Скажи, что я горжусь ею.

Горжусь каждым из них.

Скажи Лаэнару, что я не могу его простить. И не могу возненавидеть.

Скажи им всем, что я люблю их. И не говори, как мне тяжело в разлуке.

Я смотрю на небесную реку, на звезду войны, и чувствую, что Бета просыпается. Закутанная в одеяло и горячий покров темноты, она еще дремлет, прижавшись к моему плечу, но сон уже стал хрупким. Мои чувства сейчас как лезвие, я не сумел удержать их, они ранят. И Бета обнимает меня, говорит еле слышно – полумысль, полуслово:

– Не грусти. Пожалуйста, не грусти.

– Я должен был убить его? – спрашиваю я у Беты и у звезды войны. – Должен был убить Лаэнара?

– Да, – отвечает Бета. Я чувствую ее взгляд.

Звезда войны сияет неумолимо и ясно.

– Значит, в этом моя вина, – говорю я.

– Нет! – Голос Беты возмущенный, горячий. – Виноват только Лаэнар.

Я встаю, протягиваю ей ладонь.

– Пойдем вниз, – говорю я. Бета берет меня за руку. Ее чувства обжигают смятением, бьются, как огонь на ветру. – Враги ничего не сумели сделать с рекой, она оставалась неизменной сотни лет. Пойдем, я покажу тебе скрытую в ней магию.

Бета кивает, собирает вещи, и мы начинаем путь: по корням, по уступам, сквозь сплетение теней.

Ночь бледнеет, отступает, воздух полон туманом, роса блестит на листьях травы.

Рассвет настигает нас.

10

Я попыталась оттереть иссиня-черные пятна с ладоней, но не смогла.

Эти следы оставил сок ягод – крупных, прячущихся на склоне среди травы и узловатых корней. Туман цеплялся за ветви деревьев, таял, и так же таяла на языке сладкая мякоть, оставляла после себя лишь вкус и темные следы. На моих руках, на лице у Мельтиара. Он смахнул капли сока, но только сильнее размазал их, превратил в косые полосы. Это было так непривычно, так забавно, что я засмеялась.

Он взглянул на меня, поймал мою руку. Хмурился, но не злился, ночная печаль мешалась в нем с утренним светом.

– Смеешься надо мной? – спросил он и, не отпуская меня, пошел вниз по склону.

– Тебе идет. – Я пыталась говорить серьезно, но не могла. – Ты так кажешься младше.

– Только не это, – ответил он.

Мы спускались, и лесные шорохи менялись вокруг нас: в них вплетался голос воды. Сперва тихий, с каждым мгновением он становился громче, звучал уверенно и ровно. Тени сгустились, папоротник обступил деревья: теперь мы пробирались сквозь зеленые заросли.

Стал различим еще один голос – совсем близко, справа от нас. Он звенел, наполнял воздух влагой. Это ручей бежал вниз по склону, весело и поспешно – сквозь заросли папоротника я видела отблески солнца на воде. Потом деревья расступились, и мы вышли на обрыв.

Я думала, что мы окажемся на берегу реки, – да, она была рядом, но не достать рукой. Ручей падал вниз, разбивался в сияющую пыль, река принимала его, текла дальше. Такая широкая, шире улиц врагов, шире ангара в нашем городе. Деревья на другом берегу подступали к воде, склонялись.

Мельтиар крепче сжал мою ладонь и поднял руку над краем обрыва.

– Закрой глаза, – велел он.

Я послушалась.

Его мысль коснулась меня, наполнила, увлекла за собой. Земля словно растаяла, мне показалось – я падаю, лечу сквозь сияние и тьму, а внизу горят тысячи звезд, река превратилась в их свет.

Чужой голос полоснул меня, словно удар клинка.

– Эй, полегче с магией! Мы тут еще работаем.

Я открыла глаза.

Всего в нескольких шагах от нас стояли трое: одежда яркая, как покров мира, алые, рыжие, зеленые и синие пятна переплетаются, притягивают взгляд. За эти дни и недели мы прошли через поля, леса и высокие травы и не встретили ни одного человека, словно на всей земле не осталось никого, кроме меня и Мельтиара. И теперь эти трое показались мне почти одинаковыми, я не могла разглядеть лиц – может быть, из-за того, что отвыкла от людей, или от того, что их сила была так непохожа на нашу.

Это были предвестники Аянара.

– Не думаю, – сказал Мельтиар, – что помешал вам.

– Нам видней, – возразил один из них, остальные засмеялись. – Ты лучше иди отсюда, не мешайся.

Шум леса и голос реки отдалились, тишина разрасталась внутри меня. Я стиснула ладонь Мельтиара. Его гнев был холодным и острым, как скрытый ножнами клинок.

Кто эти люди, почему они так говорят с Мельтиаром? Даже если они никогда не были его предвестниками, всю жизнь носили пеструю одежду, они не могут не знать его. Он был не только предводителем армии, не только пламенем войны – он был лидером народа, все звезды шли за ним. Почему же эти трое смотрят на него так, словно не узнают или не помнят?

– А ты останься. – Один их них схватил меня за руку, потянул к себе. – Худая такая… У нас и на четверых еды хватит, идем с нами.

Темнота полыхнула перед нами стеной черного огня, я успела различить изумленный вскрик. И мир погас.

Я ничего не видела. Чувствовала руки Мельтиара на своих плечах, слышала грохот его сердца, ярость и горечь в каждом ударе. Темнота неслась сквозь нас стремительным течением, то обжигающим, то холодным. Даже время исчезло, я перестала ощущать его.

Волны темноты стали прозрачней и тише, а потом исчезли. Черные искры еще плясали над землей, но солнце было ярче их – вспыхивало на водах реки. Она вдруг оказалась совсем рядом, можно сделать пару шагов, наклониться и зачерпнуть полную горсть. И другой берег не поднимался обрывом – стал почти пологим, ивы корнями спускались в воду, льнули к потоку. Та же река, только другой лес, другие склоны. Темнота перенесла нас сюда.

И опалила берег.

Лес позади нас был черным – обожженные стволы, обугленная земля. Ни запаха гари, ни пепла в воздухе, лишь черные тела деревьев.

Мельтиар обнял меня, я прижалась лицом к его груди. Его пальцы скользили сквозь пряди моих волос – в каждом прикосновении был гнев, затихающий, но тяжелый, похожий на саднящую рану.

– Знаешь, – проговорил Мельтиар, – почему в городе такие блестящие, черные стены? – Я мотнула головой, а он продолжил: – Чтобы сдержать накал темноты. Если не уследить за ней, дать ей волю, она спалит все вокруг. Не тронет только камни и плиты, которыми закрыты наши стены. Те, кто со мной, внутри темноты – в безопасности. Но все вокруг может сгореть.

– Ты сжег лес, чтобы не убивать их? – спросила я.

В его дыхании, в движении крови я слышала теперь тревогу и стремление, которое не могла разгадать. Он глубоко вздохнул, и я подумала, сейчас он объяснит мне все, но он лишь ответил:

– Да.

Когда солнце село, звуки стали протяжными и ясными, а темнота окутала нас теплым шатром, Мельтиар сказал:

– Хочу быть с тобой во сне. Постарайся прийти в тот сон, где все встречаются.

Как мне попасть туда без пророков? Но Мельтиар не дал мне возразить, стал рассказывать про сплетение сновидений, про людей, приходивших туда, про пути и тропы, про дверь, отворяющуюся от одного прикосновения и исчезающую – стоит переступить порог… Он говорил и говорил, его голос превратился в колыбельную песню, слова стали неразличимы. Я все глубже погружалась в волны снов, и явь растворилась.

* * *

Я открываю глаза, и на миг мне кажется – я в центре вихря, здесь тихо, а снаружи ураган, сметающий все.

Но я делаю шаг, еще один, я чувствую тяжесть оружия за спиной и силу Мельтиара, пылающую в нем. Я слышу голос Мельтиара – где-то рядом, но почти неразличимый. Вижу стены, сотканные из переливов цвета, и отблески огня в стеклянных плошках, в высоких подсвечниках.

Я вижу Кори.

Он словно сияет – от каждого его движения и слова в воздухе остается золотистый след. Кори обнимает меня, мы смеемся вместе. Я так рада, что встретила его, хотя бы во сне.

Мы пьем вино, солнечное, как пламя свечей. Оно уносит мысли, кружит их в вышине. Чужие люди появляются и исчезают, их речь вплетается в наш разговор, меняет его ход.

«Куда тебя перевели?» – спрашиваю я снова и снова, и в конце концов Кори рассказывает.

Его слова вспыхивают: иногда я слышу их, иногда лишь угадываю смысл, звук растворяется в дрожании света. Я слушаю, но понимаю лишь, что Кори в каком-то ужасном месте, закрыт там и не может выйти. Занят чем-то мне недоступным. Магией.

«Я предвестник одного из тех, у кого и Мельтиар предвестник», – говорит Кори.

«Невидимые голоса!» – смеюсь я. Так Мельтиар называл своих старших звезд. Объяснял, что они никогда ему не показывались и говорили всегда хором.

«Они видимые!» – возражает Кори.

Я начинаю рассказывать о том, что было со мной и с Мельтиаром, но мне трудно, мне больно, я пытаюсь не плакать. Это несправедливо, все так несправедливо. Я говорю о том, что мы скитаемся в лесу, потому что армия не нужна больше и Мельтиар не нужен.

«Он нужен! – говорит Кори. – Он лидер военного сектора, лидер армии, он не должен так поступать, это ужасная безответственность! Ты так говоришь, будто ты его недостойна, а я считаю наоборот».

Наоборот? Он недостоин меня? Как можно так думать? Кори ведь ничего не знает про Мельтиара, совсем ничего! Не видел, каким я нашла его, не слышал, как он спрашивал: «Ты пойдешь со мной?»

Я не могу сдержаться, слезы душат меня. Но я говорю:

«Почему же его не ищут?»

«Я спрошу, почему его не ищут, – отвечает Кори. Он тоже плачет. Наши слезы искрятся в воздухе. – Может быть, он не должен мешать Аянару. Я спрошу, почему не ищут».

Он плачет и говорит о чем-то ужасном, о том, что живет теперь взаперти и никогда не выйдет наружу. Его горе бездонное, я хочу помочь, но мне плохо, слова превращаются во всхлипы. Все вокруг качается, тает – я так боюсь, что больше не увижу Кори, не найду его даже во сне.

Стены теряют цвет, бушующий снаружи вихрь сокрушает их.

Уносит меня прочь.

11

Впервые я просыпаюсь позже нее. В первый миг мне кажется – на губах вкус крови, но это соль, ее слезы. Она всхлипывает, отчаянно и безутешно, плечи вздрагивают под моими ладонями. Я целую ее, мои слова тают в темноте – почти неслышные и лишенные смысла. С каждым прикосновением и вздохом передаю свою силу, пытаюсь успокоить – но боль вонзилась в сердце Беты слишком глубоко.

Что мне сделать, как помочь ей?

– Все хорошо, – говорю я вновь и вновь. – Я с тобой.

Время наполнено ее слезами, оно тянется, бесконечно долгое, горькое. Я должен помочь. Как я могу помочь? Моя темнота льнет к земле, кружит вокруг нас, качает на своих волнах. Ночь отступает, светлеет небо в разрывах листвы. Рассвет наполняет лес, туманными следами цепляется за ветви.

Всхлипы Беты становятся реже, сердце уже не колотится так быстро. Горе не отпускает ее, но самая острая боль отступила, осталась в ночи.

Я обнимаю Бету, перебираю ее волосы, не спрашиваю ни о чем. Жду, пока к ней вернется голос.

И она говорит:

– Я была в белом сне, но тебя не встретила.

Там, в сновидении, с ней случилось что-то ужасное, а меня не было рядом.

Не было.

Я виноват.

– Расскажи, – прошу я.

Она вздыхает – полувсхлип, полуслово, – я вытираю ее слезы, и она продолжает:

– Там был Кори.

Человек из ее команды, разорванная струна ее души. Сквозь слова Беты я слышу радость, печаль и страх. Они сплелись так крепко, что почти неразделимы теперь.

– Он сказал, – говорит она, – что мы не должны ходить так, в лесу. Что это… ужасная безответственность. Что армия нужна. Что…

Бета замолкает, и я понимаю – она не хочет говорить мне о чем-то. Кори обидел ее, ей плохо, но она не расскажет об этом.

Гнев накрывает меня, мир становится багровым и черным.

– Не надо, не надо, не сердись на него, – просит Бета. Ей страшно.

Я не хочу, чтобы она меня боялась. И не хочу, чтобы она боялась за того, кто ей близок.

Я сильнее гнева. Темнота поглощает его, скрывает в бездонной глубине. Я не забуду – Кори обидел Бету, – но буду спокоен, пока не пойму все.

– Не сердись, ему так плохо, – повторяет Бета. – Его заперли и не выпускают. Я не понимаю, где он, что с ним…

– Мы все узнаем, – обещаю я.

Безответственность – возможно, так и есть. Мир меняется, он прекрасен, но что происходит в нем? Я думаю об этом со вчерашнего дня. Почему звезды, которых мы встретили, поступили не лучше врагов? Должно быть, они не узнали меня, приняли за простого воина. Но это не оправдание. Они предвестники Аянара, нового лидера, почему они не боятся бросить тень на него?

Я должен все узнать, должен понять.

Но не должен нарушать приговор.

Река поет рядом с нами, волшебство струится в ее водах, сияет. Мы идем по берегу, рука Беты в моей руке. Тени все длинней, вечер рядом. Бета пытается забыть печаль, рассказывает о жизни среди врагов, шутит и смеется своим словам. Я расспрашиваю ее, разговор течет легко, как поток рядом с нами. Но мои мысли тяжелые, каждая камнем падает на дно души.

Мое время кончилось, но я жив. Я был уверен, что погибну на войне, но этого не случилось.

Это не может быть случайностью, я должен совершить что-то еще.

Но здесь, в лесу, что я могу сделать?

Безответственность. Все верно.

– Так тяжело было среди них, – говорит Бета. – Мне все казалось таким диким. Нет, я привыкла потом, но я все равно не понимаю, как они могли так жить?

Я крепче сжимаю ее руку и говорю:

– Я восхищаюсь скрытыми.

Бета смеется, но я серьезен.

Жить в духоте и пыли чужих домов и улиц, среди врагов, в паутине их семей, ревности, торговли, ненависти к магии – это подвиг. Мои предвестники, мои звезды совершили его, я горжусь тем, что связан с ними.

Каждый мой предвестник восхищает меня.

Но не Лаэнар. И не предатели из Рощи.

Единственные из всех скрытых, они все время были среди своих, в сплетении волшебства. Несколько поколений трудилось, чтобы создать в Атанге островок настоящей жизни. И все удалось: враги не подозревали, кто среди них, волшебники спокойно оставались в стенах Рощи, пели, готовились к битве.

Там обитали лучшие – и все же часть из них предала меня в самый первый день войны. Предали – и были уничтожены.

Потом я расспрашивал, но до сих пор не понимаю, как могло случиться такое.

«Они хотели остаться у ручья, – так мне сказали. – Не хотели воевать с врагами, хотели просто жить в Роще. Хотели, чтобы она сохранилась, и ради этого готовы были сражаться».

Но Роща не могла сохраниться – она выросла посреди столицы врагов и вместе с ней должна была исчезнуть. Чтобы весь мир преобразился, изменился, стал свободным.

– Роща была прообразом свободного мира. – Я слышу свой голос, я говорю вслух. – И вот что там случилось.

Бета смотрит с тревогой. В вечернем свете ее глаза совсем темные, тень от ресниц дрожит на щеке. Я чувствую и вижу – мои мысли коснулись Беты, она понимает, о чем я говорю.

– Неужели, – ее голос такой же тревожный и ищущий, как и взгляд, – такое может повториться теперь?

Случилось один раз – может и повториться. Или произойдет что-то другое. Звезды Аянара, которых мы встретили, вели себя немыслимо, странно. Что, если это первый признак разлада?

Я хочу ответить, но застываю. Я слышу магию, голос приближающейся силы – еще далекий, но стремительно нарастающий.

Бета прислушивается вместе со мной, сердце успевает ударить несколько раз, и к потоку силы присоединяется звук – гул двигателей.

Ветер меняется, лес затихает на миг, но вновь обретает голос – лес тревожится и предвкушает. Сила движется к нам, как волна, мчится сквозь небо, и эхо стелется впереди нее, катится по земле, по волнам реки, дрожит вокруг нас. В этой силе звучат песни преображения, изменчивые и легкие, мир пьет их, как воду, пьянеет от каждого глотка.

Сила Аянара – так непохожа на мою.

В вечернем небе сверкает искра, она все больше и ближе. Превращается в сияющую каплю, в стремительно мчащуюся машину, разворачивается над лесом, кругами идет вниз. Чувства Беты колотятся о мою ладонь: беспокойство, надежда, смятение, страх за меня.

Не бойся, не бойся, – я хочу сказать это вслух, но машина уже здесь, зависла над самой водой, грохот двигателей оглушает. Они поют голосом бури, хорошо мне знакомым.

Еще недавно эта машина была черной.

Все машины города были черными, все они служили войне.

Но война позади: выпуклая крыша и борта, раскрывающиеся сейчас, покрыты всплесками алого и синего цвета. Зеленые брызги горят среди них, желтые полосы стекают вниз. Сквозь прорехи цветного узора проступает чернота, мой цвет. Я жду, кто выйдет наружу. Это машина Аянара, но там могут быть мои предвестники. Те, кто сражался рядом со мной, а теперь служит преображению.

Приговор тяжелее скал, я словно замурован.

Гул двигателей стихает, борт отходит в сторону, на берег спрыгивают двое. Они оба в разноцветной, яркой одежде. Волосы одного из них похожи на темный дым, их треплет ветер. Другой острижен коротко, его лицо мне знакомо, но не могу вспомнить имя. С таким трудом запоминаю имена.

Он подходит, вскидывает руку в приветствии, но не склоняет головы, и я узнаю его: один из личных предвестников Аянара, одна из его самых ярких звезд.

– Мельтиар. – Он узнал меня и говорит так почтительно, словно мы встретились не в лесу, а в коридорах города. Словно мое время еще не кончилось. Словно я не осужден. – Аянар хочет видеть тебя. У него для тебя задание.

Задание. Война позади, мы победили, но для меня есть задание.

В моем сердце огонь, он все сильнее, пламя рвется вверх. Безымянное чувство сжигает и возрождает меня, каждый вдох ослепителен и невыносим.

Мое время кончилось, но я жив и есть то, что я еще должен сделать.

Я пытаюсь сдержать это пламя, не дать ему прорваться в жесты и взгляд. Пусть только Бета знает, что со мной.

Я спрашиваю:

– Где Аянар сейчас?

– Недалеко от побережья, – отвечает его предвестник и поворачивается, указывает на север. – Лететь туда довольно долго, но ты можешь пройти через темноту. Легко поймешь направление, почти все твои крылатые предвестники сейчас там.

Мир замирает, все звуки гаснут. Приговор заслоняет от меня все, пять голосов звучат как один, горят в моей памяти, но слов не разобрать. На миг мне кажется – я на вересковом поле возле черной стены гор, я не уходил оттуда никогда. Но в моей руке ладонь Беты, я слышу ее пульс – он торопится, обгоняет мои мысли.

– Я не могу идти туда, – говорю я предвестнику Аянара. Мой голос звучит спокойно, и я горжусь собой. – Приговор запрещает мне.

Он смотрит на меня растерянно и огорченно, но тут же отводит взгляд, говорит:

– Нет, твоих личных предвестников там нет. Ты не нарушишь приговор.

Я почти слышу мысли Беты, ее понимание и облегчение захлестывают меня как волна, но сам я словно во льду.

– Я не должен приближаться только к своим самым ярким звездам, – говорю я. – Только к личным предвестникам.

Только к Рэгилю и Арце.

Предвестник Аянара кивает. Он знает о наказании, знает о том, что я не помню. Наверное, весь мир об этом знает. Новый лидер народа не стал скрывать мой приговор.

– Да. – Предвестник Аянара все еще не смотрит мне в глаза, а его голос звучит так, словно он виноват передо мной или думает, что я сошел с ума. – Ты полетишь с нами?

Я увел Бету так далеко от города, мы столько времени провели вдали от людей – и в этом не было смысла. Я бродил в непроглядной тьме. Мне предстоит задание, поэтому я должен вернуть мыслям ясность. Больше нельзя заблуждаться.

– Нужно быть там сегодня? – спрашиваю я.

Предвестник Аянара делает неопределенный жест, ветер треплет рукав разноцветной куртки.

– В ближайшие дни.

– Скажи Аянару, я скоро буду.

В ночной темноте каждая мысль превращается в выстрел: мчится стремительно, исчезает, но след ее горит долго. Я сижу, прислонившись к стволу дерева, Бета спит, положив голову мне на колени. Где-то вдали воет волк – этот звук, свободный и дикий, будоражит душу.

Я должен мыслить ясно.

Эркинар сказал бы, что моя душа больна. Уговаривал бы меня остаться на этаже прорицателей, погрузиться в сны, в исцеляющие видения. Но я справлюсь сам.

Почему я не помню, как меня судили, не помню, в чем обвиняли? Почему моя память исказила приговор, заставила блуждать в безлюдных краях? Почему Аянар забрал из города крылатых воинов, зачем держит возле себя?

Они все еще мои звезды, их не перевели. Теперь, зная правду, я всматриваюсь в свое звездное небо и не отвожу взгляд. Арца и Рэгиль сияют на западе, в глубине гор, в городе – и я сковываю сердце, не даю ему устремиться туда.

Но другие крылатые воины – на северном побережье. Предвестник Аянара сказал правду. Зачем они там, почему в одном месте? Мы победили, война окончена. Победили, но Аянар зовет меня, я ему нужен, и мои звезды уже там. Что он поручит нам?

Я вижу и мерцание бескрылых воинов. Их стало меньше, и я понимаю – многих отняли у меня, теперь они служат преображению. Но оставшиеся сияют, как огромное скопление звезд – далеко от города, но далеко и от моря, где-то в сердце мира.

Что происходит с ними, зачем их разделили так?

Сожаление поглощает меня, я виноват, мне не искупить эту вину. Они мои предвестники, а я оставил их на долгий срок. Я нужен им, а меня не было рядом.

Но я нужен и Арце, нужен и Рэгилю, а приговор запрещает приближаться к ним.

За что меня судили? Почему я не помню?

Ночь на исходе, воздух светлеет. Мои мысли мчатся по кругу.

И разбиваются искрами света.

Мельтиар? Голос доносится с другого края мира, осторожный, далекий, но я сразу узнаю его. Меня зовет Каэрэт, мой предвестник, пилот второй четверки.

Сдержать радость так трудно, но мне удается.

Тебе нужна помощь? – спрашиваю я. Или не с кем поговорить?

Скажи, когда ты вернешься? Это слова, но за ними скрыто большее. Я чувствую невысказанную мысль: мы так устали ждать, мы не знаем, что делать, возвращайся.

Завтра, говорю я. Вернусь завтра.

Хорошо, отвечает Каэрэт, и я чувствую – он рад.

Я хочу скорее отправиться туда, узнать, что нас ждет. Но мне нужно мыслить ясно.

– Ты готова? – спрашиваю я у Беты.

Мы стоим у края поляны, ветер колышет желтеющие стебли травы. Позади нас шумит река, ищет путь среди камней. Небо прозрачное и чистое, клин перелетных птиц рассекает его. Они летят в другой мир, туда, где теплее.

Бета серьезная и тихая сейчас. Ее куртка – светлая, доставшаяся от врагов – застегнута на все пуговицы, черная повязка на рукаве совсем истрепалась. Бета смотрит на меня, и я вижу: будущее влечет и страшит ее, она боится за меня и боится расстаться со мной. Я сжимаю ладонь Беты, моя мысль касается ее души, вспыхивает, как звезда.

Я с тобой, говорю я. Буду с тобой всегда.

Бета улыбается, кивает, и темнота вихрем взмывает вокруг, затмевает мир.

Легенда о звезде войны

Дорога жизней подобна небесной реке.

Человек рождается, и одна из звезд озаряет его путь, он становится ее воплощением и носит ее имя до самой смерти. А в следующем рождении принимает свет другой звезды, другую песню, другое имя. И так без конца – сияющий путь, озаренный мириадами звезд.

Небосвод вращается, сменяются времена года, созвездия поднимаются и уходят за горизонт, небесная река течет сквозь них. Почти у всех звезд – постоянное место в сияющей россыпи, но есть и те, что блуждают.

Блуждающие звезды движутся сквозь лабиринт созвездий, их путь то прямой, то свивается в петли. Одни из них видны, свет других неразличим, и лишь в зеркалах прорицателей можно найти их отражения.

Эти звезды блуждают на небе, блуждают и их воплощения здесь, на земле.

Они движутся, но неизменны. Раз за разом, жизнь за жизнью такие люди рождаются под светом одной и той же звезды, носят одно и то же имя. В одном поколении их может быть много, в другом – никого. Трудно предсказать их путь, но пророки сумели.

Выжившие после завоевания прятались в горах, укрепляли и строили город, думали, как победить захватчиков. Поняли – нужны те, кто сплотит народ, поведет за собой, и было решено, что никто не сделает этого лучше блуждающих звезд.

Каждой блуждающей звезде определили роль, назначили предвестников и стали ждать. Прошли столетия, и один за одним рождались люди, носящие имена скитающихся светил. Один за одним – но все не появлялся тот, кто должен был возглавить войну, повести за собой весь народ.

Звезда войны, Мельтиар, – вот кого все ждали. О нем звучали пророчества, каждый в городе знал его имя, но его все не было.

Мир замер в преддверье зимы, и город в ту ночь был особенно тихим, каждое движение магии вспыхивало и ослепляло, звезда войны сияла в небе.

В эту ночь он родился.

Утром город очнулся, все предвестники войны стали предвестниками Мельтиара, и каждый шаг и вдох теперь приближал войну и победу.

Пророчества сбылись. Прошло двадцать пять лет, багровый свет затопил душу каждого воина, затопил весь мир.

Мельтиар повел своих предвестников в битву и уничтожил врагов.

Часть вторая

12

Я знала, что мы на месте, но все еще стояла зажмурившись.

Жар темноты почти стих, осталось только раскаленное прикосновение Мельтиара. Как всегда после шага сквозь сердце тьмы, первый миг показался мне лишенным звуков, прозрачным и чистым.

Не открывая глаз, я вслушивалась и пыталась понять, где мы, что вокруг. Осенний ветер коснулся кожи, обдал полузабытыми дурманящими запахами. Сквозь птичий щебет доносились далекие людские голоса. Мир больше не был безлюдным и диким.

Скорей бы оказаться среди людей! Но тихий страх зазвенел в груди: кто мы теперь? Изгнанники, вернувшиеся домой? Воины, оставившие свой пост и ждущие наказания? Что будет дальше?

Я не должна бояться.

– Идем, – сказал Мельтиар, и я открыла глаза.

Темнота пощадила землю, не обожгла ее. Но трава здесь была вытоптана тысячами шагов, дорожки беспорядочно петляли, бежали под своды леса – он темнел позади нас, вспыхивал багряными и золотыми листьями. Тропы поворачивали и устремлялись вниз, к подножию холма, туда, где застыли сверкающие капли машин. И дальше – к сутолоке красок, к раздувающимся на ветру цветным полотнищам, к смеху и голосам людей.

Мельтиар молча указал туда, и я кивнула, перехватила покрепче перевязь оружия.

Мы спустились по склону, вышли на поляну, к машинам. Все они словно бы спали – ни шума двигателей, ни отсвета огней – и почти все были черными. Как раньше, во время войны. Борта одной из них раскрылись, наружу выпрыгнул пилот, молча приветствовал Мельтиара. Тот ответил так же – взмахом руки – и повел меня дальше.

Сквозь прикосновение я ощущала его радость, бездонную, пронизанную другим, непонятным мне чувством. Хотела спросить, но Мельтиар крепче сжал мою ладонь, зашагал быстрее. Я едва успевала за ним.

Там, впереди, все было таким ярким, что звуки окрашивались вспышками цвета. Поселение, не похожее ни на города и деревни врагов, ни на походные лагеря, где мы ночевали между битвами. Высокие шатры стояли хаотично, словно бессчетные бусины, брошенные в траву. Желтые полотнища, красные, синие и зеленые – на каждом шатре свой узор, полосы, пятна, реки цвета.

Люди спешили к нам, и среди пестрой одежды мелькали черные куртки предвестников Мельтиара. Его имя звучало вновь и вновь, эхом звенело в воздухе.

Мельтиар остановился, и люди окружили нас.

Вперед шагнула девушка, предвестник Аянара, – взглянула почти робко, будто боялась заговорить. Она выглядела младше меня, длинная рубашка развевалась, как платье, а в волосах были осенние листья. Мельтиар посмотрел на нее, и она сделала глубокий вдох и сказала:

– Мы ждали вас, все уже готово. Я отведу.

– Бету никуда не распределяй, – сказал Мельтиар. – Она будет со мной.

Девушка кивнула. Я взглянула на шатры, пытаясь угадать, в какой из них нас поведут, – и увидела Кори.

Я словно вновь оказалась во сне – Кори радостно крикнул что-то, я рванулась, обняла его. Он был как огненный смерч в моих руках, радость вихрилась, сжигая воздух, и я почти не различала собственных слов.

– Ты здесь! – Я хотела добавить: «Ты свободен, не заперт в том страшном месте», но не смогла. – А где Коул?

– Тоже здесь, он предвестник Аянара! – Голос Кори звенел, был таким же ярким, как его радость, как все вокруг. – Я его приведу! Он не знал, где ты, я всех спрашивал, где Бета, никто не знал, даже к пророкам пойти пришлось! Мне еще советовали спросить у Мельтиара, когда он вернется, и…

На миг мне показалось, что я сама не знаю, где я – во сне, наяву или в другом мире. Я отстранилась немного, взглянула на Кори.

Он не изменился – и изменился так сильно. Те же рыжие волосы, но свободные, пылающие на ветру. Те же глаза цвета солнца, но во взгляде таилось что-то новое, печаль или память о ней. Он казался стремительным, полным сил, но я чувствовала его усталость – тяжелую и так глубоко спрятанную, что едва ли он замечал ее сам.

Что с ним происходило все это время? Что было с Коулом, с Тарси, со всем миром?

– Но ты же знал, где я. – Собственный голос удивил меня, прозвучал растерянно и тихо. – Я же тебе сказала.

Кори замер на миг, но тут же заговорил вновь, его речь вспыхнула еще радостней и ярче.

– Да! И я спросил, я все спросил, и вот видишь!

Я улыбнулась и кивнула.

Это был настоящий белый сон. Я действительно видела там Кори. И он помог найти нас.

Все вокруг стало таким прекрасным, и я испугалась, что засмеюсь сейчас или заплачу и не смогу остановиться. Кори здесь, и Коул тоже, Мельтиар не изгнанник, мы нужны, и теперь все хорошо.

– Нам надо будет поговорить потом, – сказал Кори Мельтиару. – Я приехал сюда с заданием.

Потом снова повторил, что найдет Коула, и умчался.

Девушка с листьями в волосах повела нас вглубь лагеря, и я шла следом за Мельтиаром и думала: мы победили, мы вернулись, мы дома. Эти слова мчались по кругу, как песня, и, должно быть, Мельтиар услышал их – обернулся и поймал мою руку.

Шатер показался мне огромным, как ворота ангара: перед нами возвышались полотняные стены, ветер дышал сквозь них. Желтые и алые пятна, голубые искры – словно полевые цветы.

Перекрасить в черный. Мысль Мельтиара вспыхнула, внезапная и веселая, но вслух он не проронил ни слова, был все так же серьезен.

Наша провожатая коснулась разноцветного полотна и отдернула его, как занавесь. Мы вошли внутрь.

Там царил полумрак, свет едва проникал сквозь тряпичные стены, лишь золотистая полоса тянулась от входа. Девушка наклонилась, подняла темный шар, и он ожил, белое сияние разгорелось внутри. Неужели электричество, как в городе? Или чистое волшебство? Провожатая протянула светильник Мельтиару, и тот принял его. Тени качнулись, снова и снова.

Девушка опять сделала глубокий вдох: наверное, хотела рассказать, где найти столовую, где тут склад, что и как устроено в этом незнакомом месте. Но Мельтиар прервал ее.

– Иди, – велел он. – Я разберусь.

Свет сиял все ярче, волнами лился сквозь стекло светильника, сквозь руки Мельтиара. Я огляделась.

Шатер оказался просторней, чем мой домик в Эджале. Ноги утопали в пушистом ковре, багровом, с прожилками синевы и золота, и мне стало стыдно, что я в ботинках. Я поспешно расшнуровала их, босиком пересекла непривычное жилище. Все здесь было красивым и новым: подушки на полу, кровать, огромная, застеленная блестящим черным покрывалом, и полупрозрачный темный стол рядом.

Мельтиар опустил на него светильник, и шатер вновь изменился: полумрак сгустился вверху, внизу разлилось озеро света.

Дальняя стена выглядела странно – матово-темная, ровная. Я подошла, прикоснулась, и она скользнула в сторону, как перегородки в комнатах города. За ней вспыхнул свет – электрический, ровный, тут уже я не могла ошибиться. И все в этом закутке было таким привычным.

– Здесь душ, – сказала я. – Представляешь?

Я смотрела на свое отражение в зеркале, пыталась заново привыкнуть к себе. Волосы выгорели, стали совсем светлыми и отросли ниже плеч. Я могла бы взять ножницы – наверняка они лежат в шкафчике под зеркалом, – но Мельтиар запретил мне. Давным-давно, тысячу лет назад, когда мы только пустились в путь по безлюдным лугам, он сказал: «Никогда не стригись».

Я тронула блестящую панель. Сверху полилась вода, я подставила руки. Теплая вода, шелест множества струй. Зеркало, полотенца – я и не думала, что так соскучилась по удобным вещам, привычным с детства.

– Это же не временный лагерь, – сказал Мельтиар. Он появился у меня за спиной, отразился в зеркале. – Здесь все должно быть как в городе.

Потом мы сидели на ковре, среди разноцветных узоров и бликов света. Я застегивала новую рубашку – никогда раньше у меня не было такой красивой одежды: черная ткань, шелковистая и тонкая, а в каждой пуговице – прозрачный кристалл, будто осколок звезды. Россыпь маленьких звезд.

Мельтиар расчесывал мокрые волосы – вода стекала с них, каплями падала на ковер. Мне было спокойно, говорить не хотелось. Я смотрела на Мельтиара, на то, как движутся его руки, как гребень скользит сквозь черные пряди. Слушала звуки лагеря: голоса, дыхание ветра, пение птиц. Все полнилось радостью и покоем. Теперь все будет хорошо. Мы дома.

Мельтиар положил расческу и сказал:

– Я должен идти к Аянару.

И я вспомнила – не Мельтиар теперь лидер народа. В мире теперь главенствует не война, а сила преображения. Но воины нужны, и Мельтиар – наш лидер, он будет моим лидером, что бы ни случилось. Я хотела сказать об этом, но слова пропали.

Мельтиар взял меня за плечи, поймал мой взгляд. Глаза у него были такими бездонными и темными, что я решила – сейчас он скажет что-то важное, чего не говорил мне еще никогда. Но он лишь поцеловал меня – долгое и жаркое мгновение – и вышел из шатра.

13

Почти все крылатые воины здесь.

Этот лагерь похож на вихрь осенних листьев в безоблачном небе, но мои звезды не померкли в мешанине красок, сияют черными искрами, пламенем войны. Каждый мой шаг отзывается их голосами, я вслушиваюсь и стараюсь не выдать себя, не показать, как я рад вернуться к ним.

Радость – острая, как боль, – рвет душу, стремится на волю.

Луна выросла и исчезла, пока мы с Бетой скитались по миру, и все это время мои крылатые звезды жили в лагере преображения. Их сила – моя сила – пропитала землю, их чувства сплелись вокруг шатров, как тропы. Ожидание и радость, празднование победы, растянувшееся на дни и недели, неуверенность, тревога и снова радость – сотни звенящих осколков.

В лагере людно, как в узких коридорах города. Предвестники Аянара расступаются передо мной, а мои звезды подходят – даже те, кто встречал меня у входа в лагерь, приветствуют снова. Я отвечаю, на ходу касаюсь протянутых рук, ловлю взгляды. Я узнаю каждого, хотя не помню всех имен. Одни замерли, словно в строю, других уносит водоворот чувств, крылья распахиваются, вздрагивают и сияют. Вторая четверка – Киэнар, Цалти, Армельта, Каэрэт – окружает меня, наши души смешиваются на миг. Наше соперничество и ссоры отступают в темную глубину, я помню сейчас лишь одно: они мои ровесники, мы выросли и учились вместе, они знают, какой я, они беспокоились обо мне, Каэрэт звал меня.

Их чувства бушуют, вспыхивают предвкушением, жаждой действий. Я виноват перед ними, виноват перед всеми, кто ждал меня здесь, и в городе, и на другом конце мира. А они так счастливы видеть меня, словно не знают, в чем моя вина.

Но я и сам не знаю этого до конца.

Я отвечаю Каэрэту и Цалти, ловлю искрящийся взгляд Армельты, сжимаю руку Киэнара – и иду дальше.

Я не спрашивал дорогу, но не могу заблудиться. Даже не закрывая глаз и не прислушиваясь, я знаю, где Аянар. Как и я, он – блуждающая звезда, его силу легко узнать, она расходится кругами, движется вихрем. В заброшенных селениях врагов, на равнине и в лесу – я просыпался, почувствовав приближение этой силы. Я брал Бету за руку и вел прочь от волны преображения.

Теперь я иду ей навстречу.

Я уже вижу шатер Аянара – впереди, в центре лагеря, в сердце возрождения. Яркий полог откинут, приглашает внутрь, а в глубине сияет белый свет.

– Мельтиар!

Я оборачиваюсь и вижу Кори. Снова, как и у входа в лагерь, он кажется мне знакомым – но я не могу понять, где его видел. Я мог встречать его много раз, но не запомнить, ведь он был среди моих младших звезд. В команде Беты.

Он обидел Бету, она плакала из-за него. Я помню это и не забуду, но сейчас об этом думать нельзя.

– У тебя ко мне дело, – говорю я.

Он кивает. Рыжие волосы – редкий, красивый цвет – рассыпаются по плечам, по черной ткани рубашки. Он по-прежнему в черном.

– Меня перевели из армии, – говорит Кори, и я понимаю, что в нем есть нечто странное. Его сила такая же, как у моих предвестников, и все же другая. Это чувство знакомо мне, но непонятно. Что-то не так. – Я теперь предвестник человека с тайного этажа.

Я киваю.

Чертоги тайны, место, где живут высшие звезды. Пятеро из них сияют надо мной, я их предвестник. Я поднимался в чертоги тайны много раз, но не видел их. Я стоял в потоке источника, он ослеплял меня, и я различал только свет, слышал только голоса.

Там меня судили, и я не помню за что.

Не следует спрашивать о том, что происходит наверху, где царит тайна.

– Меня прислали с заданием, – продолжает Кори. – Вторая четверка теперь должна стать твоими личными предвестниками. Мне нужно связать тебя с ними.

Команда Киэнара, вторая четверка, только что приветствовавшая меня. Связать меня с ними? Мы уже связаны.

Но не так, как я связан с Арцей, Рэгилем и Лаэнаром. Не так, как я был связан с Амирой.

В глубине памяти, в ослепительном сиянии, звучит отзвук песни. Пять голосов поют ее, звучат как один, я пытаюсь прислушаться, но мелодия ускользает.

Нет ничего сильнее песен. Что сможет изменить связь со второй четверкой, превратить их в моих личных предвестников? Только песня. Кори будет петь, я уверен в этом.

Мне запретили видеться с Рэгилем и Арцей, и другие должны стать моими опорами, моими самыми близкими звездами.

Мне больно.

Но я спрашиваю:

– Завтра?

Кори кивает.

– Хорошо, – говорю я и иду к шатру, ждущему меня.

Внутри тепло. Там все движется, живет: и запахи, и звуки, даже белый электрический свет. На полу ковер, сшитый из шкур, по нему разбросаны разноцветные подушки, словно весь шатер – огромная постель. Полог висит слишком низко, я наклоняюсь, чтобы пройти под ним, переступаю порог.

Аянар поднимается мне навстречу, берет за руку. Я смотрю на него, пытаясь разгадать, что происходит в мире, что нас ждет.

Аянар такой, каким я его помню. Он ниже меня ростом, но старше; волосы падают на лицо волнистой тенью, он пытается убрать их, они не слушаются. Он улыбается, но в глазах тревога. Его прикосновение приветливое и спокойное, но где-то глубже, в сложном переплетении чувств, витают сомнения.

Лидер сектора преображения и новый лидер народа.

Аянар отпускает мою ладонь. Мы садимся на пол, на мягкие шкуры и яркие подушки. Я хочу спросить о многом, тысячи вопросов теснятся в голове: о новом правлении, о мире, о моих предвестниках, о том, как преображается мир. Но мое время прошло, я больше не лидер. Теперь Аянар – лидер, и нужно узнать, чего он хочет. Я говорю:

– У тебя задание для меня.

– Да, – соглашается Аянар и тут же добавляет: – Поешь. Мне сказали, ты, как пришел, ничего не ел.

Он пододвигает ко мне низкий столик, я беру тарелку. Она глубокая, с причудливыми краями, совсем не похожая на коробки для еды в столовых города. Все изменилось, пока я скитался, даже самые простые и привычные вещи.

Я никогда не ел ничего вкуснее. Хрустящие ломтики мяса, залитые соком ягод, – я узнаю их вкус, дикий, лесной. Мы собирали их с Бетой. Где сейчас Бета? Наверное, Кори пошел к ней, и она со своей командой. Со своей бывшей командой.

Внезапно и остро я чувствую разрезанные нити, оборванные струны, еще недавно связывавшие людей. Сколько таких разбитых команд? Очень много. Я прислушиваюсь и в окружающих нас потоках жизни вижу отблеск своих звезд. Своих бывших звезд. Теперь они предвестники Аянара.

Аянар протягивает мне бокал. У вина привкус тех же ягод – сладковатый и терпкий.

Словно отвечая на незаданный вопрос, Аянар говорит:

– Я надеялся, что после победы ты будешь мне помогать. Ты столько лет был лидером.

Его слова и чувства такие искренние сейчас. Я хочу спросить: «Почему же ты не позвал меня раньше?», но вместо этого говорю:

– Расскажи про задание.

Аянар молчит, недолго – вдох, глоток вина, подступающая тревога, – а потом говорит, словно оправдываясь:

– Это решил не я. Очень давно появилось пророчество, что после войны нужно будет… – Мне не нравятся паузы в его речи, не нравится, что он не смотрит мне в глаза. Но Аянар лидер, я должен его выслушать. – Нужно будет отправиться в другой мир, забрать оттуда магическую вещь. Золотую флейту.

Я не могу сдержать усмешку. Это шутка, сказка: герой отправится за море в поисках волшебства и вернется с триумфом. Я смеюсь и злюсь одновременно. Почему Аянар не хочет рассказать мне о задании, зачем эти детские игры?

Я встречаюсь взглядом с Аянаром, и он берет меня за руку. Его прикосновение говорит: это правда, не шутка, не сказка, правда. Я слышу биение его крови, слышу растерянность, непонимание и сомнения.

– Давнее пророчество, – говорю я. – Почему же я о нем не знал?

– И я не знал. – Аянар снова отводит взгляд, но не разжимает руку. Он хочет, чтобы я чувствовал – он не обманывает, все правда. – Сказали только после войны.

Я не спрашиваю, кто ему сказал. Ясно и так – это человек, живущий в чертогах тайны, его старшая звезда, тот, кому он служит.

– Мне кажется, – продолжает Аянар, – нужно, чтобы кто-нибудь побывал за морем, в другом мире, и потом мы могли бы легко перемещаться туда.

В этом есть смысл. Темнота может перенести меня только в тот край, где я уже был или где был кто-то из моих предвестников. Если я доберусь в другой мир по морю, ступлю на чужой берег, то открою дорогу, которой не было прежде. Смогу мгновенно вернуться домой и потом вновь оказаться на чужой земле. Смогу взять с собой других.

Но зачем это сейчас?

Мой бокал опустел, я беру кувшин со стола. Вино искрится, я пью его и уже почти не замечаю вкуса. Должно быть, за эти недели я совсем отвык от вина: сердце бьется все быстрее, мысли мчатся, как штормовой ветер.

– При чем здесь флейта? – спрашиваю я.

Аянар пожимает плечами – почти беспомощный жест. Он мало что знает, он в смятении.

– Потому что я играю на флейте? – Я снова слышу в своем голосе смех и злость, хочу оставаться спокойным, но не могу. – Чтобы мне было к чему стремиться? Чтобы я захотел привезти новую флейту из-за моря?

Моя флейта, звук которой знал каждый мой предвестник, исчезла в первой битве. Я отдал ее глашатаю войны, и флейта запела в самом сердце Атанга, в королевском дворце. Песня призыва коснулась каждого воина, воспламенила души, и битва началась.

Флейта пропала в грохоте и пламени сражения, я так и не нашел ее потом.

Может быть, это задание – лишь милость для меня? Мое время прошло, я осужден, но мне вверяют новых личных предвестников и поручают сделать то, чего никто не делал прежде, – пересечь море, принести осколок другого мира. Принести новую флейту. Вдохнуть в нее свою жизнь и силу, играть на ней, заглушив голос бури.

Может ли быть такое, что задание – лишь утешение после приговора?

Нет, этого не может быть.

Словно повторяя мою мысль, Аянар говорит:

– Нет, мне кажется, флейта действительно важна. Но трудно понять – это же пророчество.

– Я спрошу у Эркинара, – отвечаю я.

Он – глава прорицателей, он должен знать, но захочет ли ответить?

Аянар кивает и начинает перечислять то, что мне нужно знать. Он рассказывает о корабле, захваченном во время войны, пропитанном теперь нашей магией и ждущем меня. Я отвечаю, думаю, кого взять с собой, как подготовить людей, как все успеть. Всего две недели до отплытия. Я слишком долго блуждал в лесу.

Мы говорим, кувшин пустеет, лишь на дне остаются багровые капли. Я прощаюсь с Аянаром, выхожу из шатра.

Снаружи темно. В небе движется темная пелена, звезды мерцают в разрывах туч. А сквозь полотняные стены шатров сияет электрический свет, и то здесь, то там рвется ввысь, бьется на ветру живое пламя костров.

В моем шатре пусто. Я касаюсь хрустального шара, свет течет, дробится на черной поверхности стола. Дверная занавесь развевается, опоры чуть приметно кренятся и стонут.

Беты нет рядом, я один.

Я чувствую ее свет – она сияет совсем недалеко, где-то в лагере. Такой теплый отблеск, я хочу прикоснуться к ней, хочу позвать. Но она со своей командой сейчас, с теми, по кому так тосковала.

Она придет, нужно лишь подождать.

С этой мыслью я падаю на кровать, и сон смыкается надо мной.

14

– Я должен вам кое-что рассказать, – проговорил Кори.

Он сказал это так серьезно и тихо – а ведь только что мы беззаботно болтали. На миг мне вновь показалось, что это сон. Снаружи стонет ветер, колышутся стены шатра, дрожат огоньки свечей, и наша команда снова вместе – такое возможно лишь во сне.

Я зажмурилась, а когда открыла глаза, вздохнула с облегчением: все вокруг меня было настоящим, реальным и прочным.

Мы сидели так, как привыкли с детства: рука Кори в руке Коула, мои пальцы между их ладоней. Раньше в такие мгновения мне казалось, что в этом рукопожатии, в сплетении чувств, бьется сердце нашей команды. Я и сейчас ощущала струящийся поток радости-грусти, но что-то исчезло. Как солнце, которое скрыли тучи: оно не погасло, но стало невидимым.

Мы больше не одна команда – наверное, дело в этом.

Вместо электричества в шатре у Кори горели высокие свечи, живой огонь. Мое ружье лежало на полу, ловило их отблески. «Я вижу, твой друг все еще с тобой», – сказал Коул, когда мы только вошли и сели возле низкого стола. Коул знал, как я люблю эти тяжелые стволы.

Сам Коул был безоружен. Его одежда сменила цвет, из черной превратилась в пятнистую и яркую. Он стал предвестником Аянара, но я никак не могла в это поверить. В разноцветной рубашке Коул казался осунувшимся и бледным. То и дело вскидывал свободную руку, отводил волосы со лба – черные, по-прежнему короткие, как и в Эджале.

Зачем Коула забрали к Аянару? Разве в секторе преображения нужны люди, всю жизнь занимавшиеся оружием? Раньше Коул магией укреплял наши боевые механизмы и портил винтовки врагов. А что он делает теперь? «Я работаю, – объяснил Коул. – Мы создаем магическую линию вдоль побережья, сигнальный периметр». Он рассказывал про свою новую команду – большую и разрозненную, собранную из осколков других команд. Они пытались сблизиться и подружиться, но пока ничего не выходило, получалось только работать.

Я слушала и чувствовала, что замерзаю изнутри, заледенелые слезы царапают душу. Почему нас разлучили? Команда должна оставаться единой всю жизнь. Мне было больно, я хотела помочь Коулу и знала – Кори тоже этого хочет.

Порыв ветра качнул опоры шатра, они протяжно заскрипели. Пламя затрещало, забилось, рассыпая искры.

– Вы про меня не все знаете, – сказал Кори. – Я многое скрывал всю жизнь.

Чувства Коула вспыхнули, отражая мои: мы знаем Кори так давно, что он мог скрывать от нас? Мне снова почудилось, что я в белом сне. Там так же горел огонь свечей и метались тени, а Кори говорил о том, чего я не могла представить.

– У меня особый дар. – Кори крепче стиснул наши руки. В его голосе сквозило отчаяние, будто каждое слово могло стать последним. – Я умею отдавать свет, это была моя тайная работа.

Он говорил, и я невольно вспоминала сон. Там Кори уже пытался мне все объяснить, только я не смогла понять. Но теперь сумею, ничего не упущу.

Он рассказывал, слова звенели, искрили и складывались в картину, она становилась все ясней.

Мы – звезды, каждый из нашего народа сияет, сила магии и жизни горит в каждой душе. Мельтиар говорил мне об этом. Он видел свет своих предвестников, видел связи, пронизывающие команды. Видел, что нашу команду разделили, остался лишь сияющий след.

– Армия – как звездная сеть. – Кори вскинул руку, и на миг мне показалось, что сейчас над его ладонью вспыхнет небесная карта. – Мельтиар всегда в центре этой сети, через него проходит свет. Но источник света дальше, выше.

Дальше и выше, на недостижимой высоте. Я знала, что нам, младшим звездам, туда не подняться. В городе сотни лестниц, десятки колодцев, но ни одна лестница и ни один колодец не ведет в чертоги тайны.

Даже крылатым воинам не попасть в это запретное место. Они рассказывали, что самые широкие колодцы упираются в каменные своды. Там нет люков, даже запечатанных. В этих шахтах воздух мерцает: сияние струится вверх и пропадает, разбившись о камень. Но Мельтиар сказал, что эти потоки не гаснут, а пронзают скалы: «Они – как свет всех звезд. Я поднимался наверх, темнота переносила меня туда. Я оказывался в сиянии и не выходил из него. Никогда не видел лиц своих старших звезд, только слышал их голоса. Не знаю, как выглядят чертоги тайны».

Мы называли это место проще – тайный этаж. Все знали, что там живут высшие звезды, но никто их не встречал и не представлял, что происходит наверху.

– Там источник нашей силы, – сказал Кори. – Он дает нам магию, дает свет. Я умею… хранить этот свет, делиться им. Это моя работа. Я делал это в Эджале.

Мне вдруг показалось, что он делает это и сейчас, и каждое мгновение, всегда. Я почти ощутила свет, текущий сквозь его ладонь: прозрачный, как мерцание в колодцах города, живительный, как воды реки, возле которой мы с Мельтиаром были этим утром.

– Вы не сердитесь? – спросил Кори. Его голос стал надломленным и обреченным.

– Нет! – Мы с Коулом сказали это хором, изумление на миг заслонило все чувства.

Кори мотнул головой и объяснил:

– Здесь, в лагере, есть люди, которые на меня сердятся. Говорят, что я притворялся младшей звездой, чтобы не рисковать, и из-за меня…

– Ты про команду Лаэты? – спросил Коул. – Они и со мной ругались.

Я взглянула на него, но Коул смотрел на отблески огня, пляшущие по краю стакана.

Я хотела расспросить, но не решалась: взгляд у Коула сейчас был темным, а чувства – тяжелыми и далекими. Он любил Лаэту и потерял ее на войне.

Я с Лаэтой была едва знакома – иногда видела ее в городе и иногда встречала на тренировках. Светлые волосы, черные крылья, походка человека, знающего себе цену. Коул редко виделся с ней, ему нельзя было часто уезжать из Эджаля, это вызвало бы подозрения. Но Кори регулярно бывал в городе, привозил письма от Лаэты и передавал ей ответы Коула.

На четвертый день войны мы узнали, что она погибла. Эджаль был уже очищен («Идеально очищен», – сказал Мельтиар), и нас перебросили на побережье. Там нам сообщили о потерях при штурме столицы. В команде Лаэты было четверо воинов, остальные трое остались живы.

– И Киэнара они ругали! – сказал Кори. – Он вел их фланг, виноват перед ними теперь. Интересно, виноват ли Мельтиар.

Мы засмеялись втроем, и на миг все стало как прежде. Я все еще слышала отзвуки смеха в своем голосе, когда спросила:

– А тебе сказали, почему не искали Мельтиара?

Я почти пожалела об этих словах: услышав их, Кори замер, а потом мотнул головой, волосы качнулись, едва не задев огоньки свечей.

– Это сложно, – проговорил он.

Наступила тишина, недолгая, но тоскливая. Порывы ветра вплетались в нее, шатер стонал. Я спросила о чем-то запретном.

Кори вздохнул и тихо сказал:

– Понимаешь, он не все помнит.

Я кивнула:

– Про суд.

Не помнит даже, за что его судили, и так страдает от этого.

– Не только, – ответил Кори. Он словно оказался на дороге, с которой нельзя свернуть, и говорил решительно. Мне снова почудилось: с его пальцев стекает невидимый свет, вливается в мою ладонь и в ладонь Коула, входит в кровь, стремится к сердцу. – Он бывал на тайном этаже много раз, видел высших звезд, знает их, знает того, чей я предвестник. Но каждый раз, уходя оттуда, он забывает их, забывает все, что там видел, помнит только их приказы. А когда снова поднимается на тайный этаж – то вспоминает. Так они сделали. Чтобы он не помнил их.

Как можно сделать такое с человеком? Со своим предвестником? Как можно сделать такое с Мельтиаром, за что?

Шатер хранил тепло, мы сидели в круге света, втроем, как раньше, но мою душу затопила ночь.

– Наверное, ему скоро расскажут об этом, и все изменится… – проговорил Кори, а потом вскинулся, взглянул на меня с мольбой. – Но это тайна! Он не должен об этом знать. Ты не расскажешь ему?

Я смотрела в глаза Кори и снова, как тогда, во сне, различала в их золотистой глубине боль.

Что с ним сделают, если узнают, что он раскрыл тайну? Я хотела рассказать Мельтиару – он должен знать, – но не могла подвести Кори. Что бы ни случилось, мы одна команда, я не выдам его.

– Не расскажу, – пообещала я.

– Спасибо. – Кори опустил голову, я снова видела лишь яркую волну его волос. – Наверное, ему вернут память… Я всегда все помнил, просто молчал. Мне сказали, что меня не заставляли забывать тайный этаж, у меня счастливая судьба. – Последние слова он произнес так, словно повторял за кем-то, и на этих словах его голос сломался и стих.

Я взглянула на Коула, но в его глазах темнело замешательство. Он молча сжал обеими руками наши ладони. Мы были сейчас как три шатающиеся опоры.

– Я хотел спросить совета, – снова заговорил Кори. Каждое слово давалось ему с трудом, звучало одиноко, успевало растаять в воздухе, не дождавшись следующего. – Вот есть человек, который… для меня важнее всех, всегда так было, и кажется иногда, что и я для него… или я придумываю… Ведь он все знает, так почему же все так? Я не понимаю, я больше так не выдержу, сойду с ума, не смогу работать, но если я поговорю с ним и все будет плохо, то тоже не смогу, я не знаю, что делать, как вы думаете, что делать? Нужно признаться?

Он говорил обреченно и горько, но его чувства мчались, как огненный смерч: восторг, отчаяние и надежда. Было ясно – он говорит про свою старшую звезду, про того, кому служит теперь.

Перед самой войной, вернувшись из города в Эджаль, Кори был встревожен и печален. Я решила тогда, что он узнал плохие вести о подготовке к войне и не хочет пересказывать их, но Кори ответил: «Если бы я хотел скрыть новости, то сказал бы, что грущу, потому что я страдаю от неразделенных чувств». Мы с Коулом засмеялись – не могли такого представить. А теперь я вспомнила это, и мне стало стыдно.

Но ведь правда, как такое возможно?

– Ты не знаешь, как этот человек к тебе относится? – спросила я. – Но ведь всегда можно почувствовать.

Кори мотнул головой, помолчал мгновение, а потом стал объяснять. Он говорил и перещелкивал красные звенья браслета – смертоносные заряды своего оружия, с которым прошел всю войну. Порой Кори замолкал, не в силах найти слова, и тогда раздавался только опасный стук этих бусин.

Кори рассказывал о том, чего не бывает – не должно быть – в нашем народе. Можно прикоснуться к любому человеку и понять, что тот чувствует, но со старшей звездой Кори все по-другому. Иногда что-то доносится, а иногда – совсем ничего. Словно его чувства прячутся, но как, почему? Даже когда он хвалит Кори, неясно, правда ли доволен или только утешает.

Я слушала и ощущала, как подступает ужас. Я все правильно поняла в белом сне, Кори и правда оказался в страшном месте. Совсем один, рядом с человеком – самым важным для него человеком! – о котором ничего нельзя узнать, который как закрытая книга.

– Поговори с ним! – сказала я.

– Так будет лучше, – подтвердил Коул.

Как же вышло, что из всей нашей команды только я теперь счастлива? Я встретила Мельтиара и полюбила его. А у остальных все так несправедливо: Лаэта погибла, и Коул страдает; Кори перевели в ужасное место, он там совсем один. И я ничего не могу сделать, чтобы помочь им, – только убеждать Кори не молчать, выяснить все.

Мы сидели среди стонов ветра и отблесков огня и говорили так долго, что я потеряла счет времени.

Когда я вернулась в наш шатер, Мельтиар спал. Белый шар мерцал на столе, озеро света растекалось по полу, заливало постель. Я осторожно села рядом с Мельтиаром, коснулась его руки. Он сжал мои пальцы, не просыпаясь.

Я смотрела, как движутся его глаза под закрытыми веками, как вздрагивают ресницы. Он был где-то далеко, в глубине сновидений. Видел ли он там то, что не помнил наяву?

Где-то в вышине, невидимая сквозь полог шатра и пелену облаков, горела звезда войны. Я молча попросила ее: Пусть с ним все будет хорошо, – и Мельтиар крепче сжал мою руку.

15

– Флейта? – спрашивает Бета.

Шквал, сотрясавший шатер ночью, ушел. Остался лишь его след – ветер за разноцветным пологом. Солнечный свет прорывается внутрь, полосами течет по полу. Лагерь гудит снаружи: голоса людей, пение птиц, стрекот сверчков.

Я пытаюсь мыслить ясно, но боль блуждает в голове, смешивается с обрывками снов.

Бета принесла мне воды – высокую бутылку с длинным узким горлом. Я пью и рассказываю то, что узнал вчера от Аянара. У воды чистый родниковый вкус, у моего рассказа – вкус сухого песка. Бета смотрит на меня, ловит каждое слово, но я не могу объяснить ей то, чего не понимаю сам.

Моя рука лежит на плече Беты, тепло проникает сквозь тонкую ткань рубашки. Чувства, как полуденные блики, касаются моей кожи – смятение, беспокойство, решимость. Моя маленькая звезда тревожится за меня, а я не могу ее успокоить.

– Да, золотая флейта, – говорю я.

– Я поплыву с тобой? – спрашивает Бета.

– Да. – Я киваю, и в голове с новой силой вспыхивает боль. – Мне нужны бесстрашные воины.

Бета смеется, но я серьезен.

Я решил еще вчера, в шатре у нового лидера: я соберу отряд младших звезд. Отправлюсь в их лагерь, как только смогу, и выберу тех, кто пойдет со мной. Мне нужна команда Киэнара и воины, сражающиеся на земле.

Но сначала вторая четверка должна стать моими личными предвестниками.

Я ставлю бутылку на стол и поднимаюсь.

– Мне пора.

Мы выходим из шатра вместе с Бетой. Солнечные искры вспыхивают в ее глазах, рассыпаются по волосам, пряди сияют – волны света на черной одежде. Тонкие запястья в широких рукавах, движения уверенные и точные – я забываюсь на миг, смотрю на Бету.

В ее взгляде вопрос, почти ставший словами или мыслью. Бета хочет остаться рядом, но не хочет мешать.

Со мной все в порядке, она не должна беспокоиться за меня.

Я обещаю:

– Когда мы закончим, я позову.

Бета кивает, серьезная и тонкая, и остается возле шатра.

Сегодня лагерь тише, и почти все, кто приветствует меня по пути, одеты в черное. Лишь изредка мне встречаются люди в разноцветных куртках – звезды преображения. Ничего странного, что предвестников Аянара так мало тут: у них много дел, они трудятся по всему миру. Сейчас их время.

Вдалеке, между синими и желтыми полотнищами шатров, я вижу вторую четверку. Киэнар вскидывает руку, крылья распахиваются у него за спиной, словно он готов лететь, – но нам рано отправляться в путь. Рядом с Киэнаром стоит Кори, его легко узнать по ярким волосам и странному, полузнакомому ощущению.

Я пытаюсь вспомнить, где видел Кори, но слышу оклик. И в тот же миг меня настигает волна знакомой силы – так похожей и так не похожей на мою.

Я оборачиваюсь. Передо мной Раэти.

Мой учитель.

Я не успеваю сказать ни слова – он обнимает меня, крепко. Говорит:

– Прости меня.

И слова, и голос души такие искренние: чувство вины, раскаяние и тревога. Но мне не за что прощать его, Раэти ни в чем не виноват передо мной.

Я говорю:

– Я не сержусь на тебя.

Раэти берет меня за плечи, вглядывается в лицо, словно пытается различить что-то скрытое. Что-то, чего я сам не знаю о себе.

В темном взгляде учителя сейчас нет насмешки, он внимателен и серьезен. Но у глаз таятся следы смеха, едва приметная сеть морщин. Я вижу белые нити в его волосах, раннюю седину.

Раэти самый старший из нас, самый старший из восемнадцати великих звезд. Он – лидер сектора обучения. Он был моим наставником и наставником Аянара, учил многих. От него я узнал, что такое темнота и как управлять ею. Учить – дело его жизни, как мое дело – война.

Но война закончилась.

– Я не успел поздравить тебя с победой, – говорит Раэти. – Ты был занят… А потом я не мог тебя найти.

Его голос снова пронизан виной, она отражается в моей душе – я виноват, так виноват, я был здесь нужен и оставил всех.

– Ты победил, – говорит Раэти. – Ты выиграл войну. О тебе сложат легенды, победу будут помнить вечно, а суд забудут.

Мое сердце пылает – учитель гордится мной. Я счастлив, как в детстве, когда он хвалил меня. Нет. Сильнее, в тысячу раз.

Я знаю, мои ученики чувствуют то же самое, когда слышат от меня слова одобрения. Амира, Рэгиль, Арца, Лаэнар.

Но Лаэнар предал меня.

Амира погасла.

Арцу и Рэгиля я не должен видеть.

– Ты не знаешь, – спрашиваю я, – за что меня судили?

Раэти качает головой. Он не знает. Известно ли это хоть кому-нибудь или навеки останется тайной?

Я говорю:

– Где тебя найти? В городе?

– В новой Роще. – Раэти замолкает на миг. Он не хочет рассказывать о чем-то или не хочет беспокоить меня. Но я не отвожу взгляда, и Раэти продолжает: – Там наши волшебники из старой Рощи.

Я не могу удержаться, закрываю глаза. Тянусь к ним, моим предвестникам, жившим на островке волшебства в Атанге. Но вижу лишь тающий след звездного света.

Их забрали у меня. Но не Аянар теперь их старшая звезда, а мой учитель – я понимаю это по его голосу и взгляду.

За это ты просишь у меня прощения, Раэти?

– Хорошо, – говорю я. Раэти все еще всматривается в мое лицо, все еще сжимает мое плечо. – Мне нужно идти, меня ждут.

Я указываю на вторую четверку, они так далеко, что слова и чувства еще неразличимы. Раэти оборачивается, смотрит на них, говорит:

– Аянар сказал, они станут твоими личными предвестниками теперь? Это хорошо, так будет лучше всего.

Он рад за меня и рад за них – чувство глубокое и сильное, словно вóды реки, спустившейся с гор, нашедшей путь по равнине.

Раэти всегда хотел, чтобы я дружил с ними. Наверное, он жалел, что я не появился на свет раньше и им не суждено было стать моими самыми близкими звездами, воплощением моей воли. Ведь я родился в тот же год, что и Киэнар, Армельта, Каэрэт и Цалти – почти двадцать шесть лет назад.

Раэти был нашим наставником, мы часто сидели впятером в зале для занятий. Мое детство прошло рядом со второй четверкой, но никто из них не стал мне близким другом. От детских обид сохранились следы – невидимые острые грани.

Сегодня вторая четверка станет первой, приблизится ко мне, засияет моим светом.

Что будет с Рэгилем, что будет с Арцей? Кем их считают теперь, если им нельзя даже разговаривать со мной?

Учитель берет меня за руку. В его прикосновении темнота, полная сочувствия и силы. Черные искры вспыхивают, скользят между пальцев. Раэти не знает, чем утешить меня.

– Я сделаю все, что должен, – обещаю я.

– Я знаю. – Раэти крепче сжимает мою ладонь и отпускает. – Ты всегда делаешь то, что должен.

Благодарность захлестывает сердце – Раэти не разочарован, верит в меня. Я медлю, хочу остаться в этом мгновении чуть дольше – а потом киваю и иду к воинам, ждущим меня.

Мы дышим лесным ветром, под ногами шуршит трава – пожелтевшие, сухие стебли и еще зеленые, полные жизни. Деревья обступают нас, мы на поляне, на островке солнечного света. Лагерь не виден отсюда и почти не слышен, лишь волна преображения не дает забыть о нем, движется в глубине земли.

Крылатые воины рядом со мной, наши руки соединены. Киэнар смотрит на меня серьезно, словно ждет приказов. Ветер бросает волосы ему на глаза, но Киэнар стоит неподвижно. Чувства, мысли, голоса земли и деревьев – скользят сквозь него, но не могут увлечь за собой.

Не могут увлечь никого из нас.

Мы застыли впятером – неподвижное созвездие, бесконечный миг.

Цалти стоит с закрытыми глазами. Его черты, холодные и острые обычно, стали мечтательными и устремленными. Армельта смотрит в небо, улыбка скользит по ее губам, солнечный свет золотит кожу, тонет в черноте глаз. Армельта так красива сейчас. Каэрэт сосредоточен, смотрит мимо меня – будто стоит на краю скалы и от неверного шага может сорваться в пропасть.

Кори касается наших соединенных рук, начинает петь.

Свет, сила, биение сердец отвечают на прикосновение, пульсируют, горят. Песня взлетает, она так высоко, так близко, неизмеримое чувство, отчаянный восторг, сияющая дорога, самый верный путь.

Кори поет, и наши души звучат в его песне, движутся в ее течении, сплетаются вновь и вновь. Времени нет, есть только свет, только голос, звездная река.

Песня смолкает, я вдыхаю последние звуки. Мои предвестники смотрят на меня – они так близко, словно наши души переплетены с рождения.

Мои самые яркие звезды.

Я закрываю глаза, вижу их ослепительный свет. Вот они, четверо, совсем рядом.

Киэнар, непримиримый и яркий. Армельта, сияющая светом войны. Цалти – льдистое, пронзительное пламя. Каэрэт – немеркнущий ровный свет.

Арца, прекрасная и смелая, – вдали, но видна ясно.

Рэгиль в тени затмения – но душа сияет и сквозь тень.

И Лаэнар, мерцающий свет, раскаленно-голубой и кровавый, – так далеко от меня.

Их семеро теперь, моих самых ярких звезд.

16

Я едва узнала поляну, через которую мы шли вчера к шатрам. Тогда здесь было почти безлюдно, а машины спали – тихая заводь перед шумным лагерем преображения.

А теперь я будто вновь оказалась в ангаре, но вместо стен возвышался осенний лес, а вместо скальных сводов сияло прозрачное небо. Машины взлетали, солнце вспыхивало на черных бортах, деревья стонали и гнулись от ветра. Гул двигателей, крики людей, запах металла и горючего – все это меня заворожило. Я замерла на краю поляны, смотрела, как машины поднимаются – одна за другой. Разворачиваются над головой, устремляются к морю и вглубь мира. То исчезают, сливаясь с небом, то вспыхивают черными молниями вдалеке.

Я могла бы стоять так еще долго: дождалась бы, пока все машины скроются за горизонтом, ветер стихнет и воздух вновь наполнится запахами леса. Но меня позвал сюда Мельтиар. Поэтому я мотнула головой, отгоняя наваждение, и шагнула на истоптанную, выжженную землю поляны.

Я не знала, как отыскать Мельтиара среди грохота, сверкающих бортов и спешащих людей, – но увидела почти сразу. Машина, возле которой он стоял, только начала просыпаться, ее двигатели пели чуть слышно. Ветер трепал волосы Мельтиара, он придерживал их, но пряди ускользали из-под руки, струились в воздухе, словно потоки темноты. Мельтиар говорил что-то – слова тонули в шуме, – указывал на юг и на запад, и крылатые воины слушали его, кивали и уходили один за другим.

Когда я пересекла поляну, возле него остались лишь четверо.

Мельтиар обернулся, на миг коснулся моей руки.

Мои личные предвестники.

Эта мысль была раскаленной от невысказанных чувств, я почти видела, как каждое слово режет душу. Мне хотелось стиснуть его ладонь, сказать что-нибудь, любую бессмыслицу и глупость, лишь бы отвлечь. Но сейчас не время, он отдает приказы крылатым воинам, а я – младшая звезда, сейчас я должна молчать.

– Знакомьтесь, – сказал Мельтиар. – Это Бета. Мельтиар-Бета. Она плывет вместе с нами.

Грохот крови в ушах на миг стал таким оглушительным, что я перестала дышать.

Мельтиар-Бета.

Больше месяца я не видела Тарси, не могла ее дозваться, и ни Коул, ни Кори не знали, где она. А теперь Мельтиар назвал меня другим именем, – словно он был моим куратором, моей единственной старшей звездой.

А раз он так сказал, значит, так и есть.

Я не могла даже мечтать об этом, я должна рассказать Кори, должна рассказать Коулу! Должна спросить у Мельтиара, что с Тарси и могу ли я увидеть ее… Но не сейчас.

Не сейчас.

– Мы знакомы, – сказал Киэнар.

Я молча кивнула.

Давным-давно, до победы, до войны, до того, как нас окончательно внедрили в Эджаль, мы часто тренировались вместе с четверкой Киэнара. Нас разделяла пропасть, ведь мы были простыми воинами, а они – ярчайшими звездами, но наши команды регулярно встречались в зале с молниями. Крылатым воинам нужна поддержка с земли, младшим звездам – прикрытие с воздуха. Во время тренировок наши команды словно сливались в одну, вторая четверка становились нашими крыльями, а мы – их тенью. Кори подружился с Киэнаром и часто заходил к нему, но я по-прежнему видела лидера второй четверки лишь в зале, среди выстрелов и молний. Его лицо почти всегда было скрыто шлемом, я едва могла различить черты сквозь темное стекло.

Но сейчас Киэнар был без шлема.

Встречал ли он нас вчера, у входа в лагерь? Наверняка. А я не узнала его.

– Жалко, что мы воевали так далеко друг от друга, – сказал Киэнар. – Я надеялся, что встретимся на войне.

На миг все показалось мне нереальным: и грохот двигателей, и машины, уходящие в осеннее небо, и то, что я стою возле с Мельтиара, так близко, что слышу эхо чувств. Его личные предвестники говорят со мной как с равной – но это не те предвестники, что всегда сияли рядом с ним.

– У вас будет возможность, – сказал Мельтиар.

Киэнар засмеялся, словно в ответ на шутку, и осознание вспыхнуло: все это на самом деле, и то, что нам предстоит, – тоже на самом деле. Мы должны выполнить задание, похожее на строки из древней книги. Нам придется плыть в другой мир, и на корабле все мы будем равны перед морем.

Страх подступил к горлу, сдавил липкой хваткой. Но я не могла испугаться, не сейчас, не рядом с Мельтиаром – он сказал, что я бесстрашна.

– Пока тренируйтесь одни, – продолжал Мельтиар. – Но далеко не улетайте. Я скоро вернусь, и пойдем смотреть, что за корабль для нас приготовили.

– Хорошо, – сказал Киэнар.

Его волосы тоже бились на ветру. Легкие волнистые пряди цвета спелых орехов, и глаза такие же, темные, с солнечной искрой. Ни в его голосе, ни в движениях не было страха, будто впереди нас ждало не море, а привычный путь.

И остальные трое тоже были спокойны. Напарник Киэнара – бледный, как многие в городе, темноволосый и темноглазый – взглянул на Мельтиара, кивнул. Я поняла, что не помню его имени. Он никогда не разговаривал со мной, а на тренировках был отражением Киэнара, зеркальной тенью.

Имя пилота я не забыла. Его звали Каэрэт. Это он заговорил с Мельтиаром, когда мы блуждали по берегу реки. Мне хотелось поблагодарить его, но как это сделать сейчас? Каэрэт стоял чуть поодаль, возле машины, касался ее черного борта. Крылья вздрагивали у него за спиной в такт гулу двигателя, волосы падали на лицо – короткие, редкость у крылатых воинов.

Армельта поймала мой взгляд и улыбнулась. Мне стало не по себе – глаза у нее были глубокими и черными, как у Мельтиара.

– Удачи, – сказала Армельта и распахнула крылья.

Только что она стояла на земле – и вот уже ветер подхватил ее, помчал ввысь. Машина запела громче, раскрыла борта. Пилот нырнул в нее.

Мельтиар сжал мою ладонь.

– Идем, – сказал он, и темнота сомкнулась вокруг нас.

Этот лагерь оказался совсем не похожим на лагерь Аянара. Едва расступилась темнота – меня накрыло эхо войны. Здесь все напоминало о ней: черные палатки и черная одежда, ряды воинов, замерших у подножия холма, ждущих приказа. От множества людей склон стал темным, а воздух звенел от напряжения, тревоги и восторга.

Как в день, когда Мельтиар объявил о нашей победе.

Это было далеко отсюда, на берегу моря: шум прибоя доносился до нас, соленый ветер бил в лицо, но наша радость была сильней, затмевала все. Я стояла в толпе, рядом с Кори и Коулом, а нас окружали тысячи людей, черные повязки, черные куртки, оружие, машины на склоне. Мельтиар возник на одной из них – далекий силуэт, тонкая тень на фоне неба – и крикнул: «Это ваша победа!» Его голос рассек воздух и мысли, и я задохнулась, а потом закричала вместе со всеми.

Так давно и так далеко отсюда. Единственный миг, когда я ощутила настоящий вкус победы.

Почему я не могу почувствовать его сейчас, когда Мельтиар рядом, а вокруг нас – свободный мир? Мне казалось, я знаю ответ, еще чуть-чуть и смогу понять – но он ускользал, как позабытый сон.

– Жди здесь, – сказал Мельтиар. Его взгляд был устремлен вниз, туда, где плавные изгибы холмов превращались в долину. На темную россыпь шатров, на ряды воинов, готовых последовать за ним. – Я найду тех, кто нам нужен.

Он отпустил мою руку и зашагал вниз.

Я смотрела, как он спускается, как трава, смявшаяся от его шагов, выпрямляется вновь – зеленая и сочная, еще не тронутая осенью. Смотрела, как лагерь приходит в движение, как люди устремляются навстречу Мельтиару, – и мне стало одиноко, впервые с тех пор, как я покинула город.

Зачем Мельтиар взял меня с собой, почему не оставил тренироваться в лагере преображения? Я надеялась, что увижу здесь Тарси, а если ее не будет, то знакомых из города и Эджаля. Вэлти должен быть здесь, и вся его команда тоже.

Я опустилась на землю, обхватила колени руками. И словно стала еще меньше, ведь рядом со мной никого не было – только прозрачное небо, ветер, наполненный дыханием земли, оружия и леса. Тихо шелестели волны травы. Мы столько раз ночевали в траве, под открытым небом.

Одиночество, незнакомое и горькое, билось во мне, рвалось к Мельтиару. Я едва смогла сдержаться и не позвать его.

Я маленькая звезда и должна выполнять приказы. И я Мельтиар-Бета теперь.

– Мельтиар-Бета, – сказала я еле слышно, и тоска погасла, как огонь от порыва ветра.

Словно в ответ, мысль Мельтиара вспыхнула в душе.

Пришлю их к тебе. Поток образов, пронизанный словами. Объясни им ситуацию. Я скоро буду.

Я поспешно вскочила на ноги и увидела воинов, поднимающихся по склону. Я насчитала десять человек, все с разным оружием и все мне незнакомые.

Нужно рассказать им про флейту, про корабли, про пророчество, про путешествие в другой мир. Про задание, смысл которого не понимает даже Мельтиар.

Но когда они поднялись на холм, я успокоилась. Они окружили меня, прикасались, называя имена, которые я не успевала запоминать. И с каждой секундой я все яснее понимала, почему Мельтиар выбрал именно этих воинов.

– Ты правда была с лидером все это время?

– Ты видела наших, которых забрали к Аянару?

– Не знаешь, что происходит сейчас в городе?

Я пыталась отвечать, но шквал чужих чувств затопил меня, знакомая боль горела за прикосновениями и словами – у кого-то слабее, чем моя, у кого-то в сто крат сильнее. Боль разлуки и потерь жгла почти каждого из них. И души переполняла неутолимая жажда, знакомое стремление и страсть.

Я не смогла удержать мысль на этот раз.

Они как мы.

Да, ответил Мельтиар. Дети войны.

17

Я на берегу – впервые после приговора.

Песок скрипит под ногами, сапоги утопают в нем, оставляют глубокие следы. Небо клубится, темное и близкое, чайки взлетают, с криком падают к пенящимся волнам. Море накатывает и отходит, оставляет на песке водоросли, обломки ракушек, мелкие камни – и тут же устремляется обратно, забирает их. Прибой грохочет, как сердце, ветер соленый, как кровь.

Море цвета свинца и стали, море движется, вскипает белыми гребнями. Еще не буря, лишь отголосок шторма, бушующего вдали от нашего мира. Отголосок моих снов.

В моих снах волны захлестывают скалы, сотни кораблей борются с яростью моря, и каждый из них – корабль врагов. Но здесь, наяву, лишь один корабль, и он наш.

Я останавливаюсь у кромки прибоя. Волна едва касается моих ног и отползает, шурша. Я смотрю на корабль, он близко, но с берега не дотянуться до него ни магией, ни мыслью – море держит его, качает, окатывает брызгами.

Я смотрю на корабль и не вижу в нем ничего необычного. Он такой же, как корабли в зеркалах прорицателей, такой же, как крылатые лодки, которые мы жгли в последних битвах на побережье.

Деревянная обшивка бортов покрашена в черный. Этот корабль – для меня, для войны. Паруса свернуты, их цвет неразличим, три мачты тянутся к небу, как деревья зимой. Судно кренится, выравнивается, кренится снова – и так без конца, волна за волной.

– Эта лодка… – говорит Бета у меня за спиной. Голос тонет в шуме ветра и моря. – Я видела ее. Видела у пророков.

Наши скитания уже кажутся мне сном, но этот сон ярче яви, и я помню: в заброшенном доме врагов, среди леса и ночной темноты мы смотрели на тусклое стекло окна и рассказывали друг другу, что видели в зеркалах прорицателей. «Ничего важного они не показывали, – сказала тогда Бета. – Лодка у берега, и что это значит?»

Видения правдивы. Вот наш корабль, Бета.

Киэнар подходит, останавливается рядом со мной. Волна разбивается о его ботинки, окатывает их песком и пеной, но Киэнар не отступает. Он смотрит вперед, упрямо и гордо, словно ничего не боится, но я чувствую его страх – он прячется у основания крыльев, и они вздрагивают, едва заметно, но часто. Киэнар хочет взлететь, прочь от соленой воды.

Мои звезды бесстрашны почти во всем, но море пугает их.

Каэрэт, Армельта и Цалти не подходят к кромке прибоя, стоят позади Киэнара. И рядом с ними – одиннадцать младших звезд: моя Бета и те, кого я выбрал сегодня.

Выбрал раненных потерей: у одних разбиты команды, у других погибли близкие, кто-то лишился напарника, кто-то – куратора. Сейчас, рядом со мной, им легче дышать, они видят цель, готовы пересечь бездну моря.

Зачем нас отправляют в другой мир? Я думаю об этом постоянно, но не могу понять.

От корабля отделяется лодка: легкая и юркая, покидает его, спешит к берегу. Весла взлетают, рассекают пену. Гребцов четверо, и их одежда – светлая, желтая – кажется бликами солнца среди ненастья. Не мои предвестники и не звезды Аянара – люди из технического сектора, те, что готовили корабль для меня. Предвестники Эртаара.

Они укротили корабль врагов и влили в него нашу силу. Сделали это, пока я скитался в лесах, оставив всех.

Я закрываю глаза на миг и клянусь: я искуплю свою вину.

Я клянусь в глубине души, мои звезды не слышат слов, но чувства расходятся эхом, возвращаются ко мне. Я хочу обернуться, сказать каждому: «Не бойтесь моря, не бойтесь будущего. Я с вами». Но предвестники Эртаара уже вытаскивают лодку на берег, волны тянутся к ней, но не могут увлечь за собой, лишь стирают борозды на песке.

– Лучше не использовать магию возле корабля, – говорит один из предвестников Эртаара. Нужно узнать и запомнить его имя. Нужно запомнить столько имен. – Мы сделали так, что море не может повредить ни ему, ни волшебству, которым он дышит, но это хрупкое равновесие. Не только темнота – любая магия может его разрушить.

Он говорит торопливо, словно боится, что я не стану слушать, исчезну в вихре темноты, обрушу черные искры на палубу корабля, уничтожу плоды работы. Говорит и отбрасывает волосы с лица, они рассыпаются по плечам, такие же солнечно-светлые, как его одежда. Тревога прорывается сквозь слова и движения, наполняет крылья, светлые пластины трепещут. Крылатый техник, их так мало. Почти все крылатые звезды – мои.

– Я должен за неделю научиться управлять кораблем? – спрашиваю я. – Без магии?

Он смотрит изумленно – крылья застыли на взмахе, ветер гудит в них. Волны шуршат у наших ног.

– Тебе не сказали? – Он удивлен и растерян, но не отводит взгляд. Это хорошо. Я не люблю, когда прячут глаза. – Мы поплывем с вами, будем вести корабль.

Остальные трое – две девушки и мальчик – кивают молча. Они стоят возле лодки, по щиколотку в воде. Море окатывает их пеной, но они не замечают этого, смотрят на меня.

– Хорошо, – отвечаю я.

Но я знаю – ничего хорошего. Одно дело – мои звезды, воины, рожденные для опасности и битвы, совсем другое – техники, предвестники Эртаара. Дальний путь не для них.

Я никогда не встречал их прежде и не знаю их имен. Они такие юные, не старше, чем Арца, Лаэнар и Рэгиль. Не старше, чем была Амира.

Но раз их отправляют со мной, значит, это задание важно для всего народа. Для всего мира.

– Мы завтра проверим корабль еще раз, – продолжает предвестник Эртаара. – И можно будет опробовать его, проплыть вдоль берега.

– Хорошо, – повторяю я.

Мои звезды так близко, их чувства заглушают шум прибоя. Предвкушение, иссеченное страхом – острым, неотличимым от радостного возбуждения. Страх перед морем, жажда странствий, стремление совершить невозможное. И изумление, сияющее и чистое, теплое, словно луч солнца.

Я оборачиваюсь, ловлю взгляд Беты, касаюсь ее руки.

– Пророки знали. – Бета говорит тихо, будто не может поверить. – Должны были знать, раз показали мне лодку.

Невозможно понять, что они знают, о чем лишь догадываются, что видят и что не хотят видеть. Пророки живут в особом мире, полном видений. Будущее течет через них множеством дорог, и каждая может стать реальностью. Тысячи видений завтрашнего дня, и все они не тусклее яви. Часто ярче яви.

Мое детство прошло среди пророков, мой лучший друг – их лидер, но я так и не смог разгадать их тайну. Мне объясняли, уводили в сны, показывали, как движутся будущее и прошлое. Показывали видения, которым нет имени в нашем мире. Иногда мне казалось – понимаю, но до конца постичь так и не смог. Я слишком сильно отличаюсь от пророков.

Я возвращаюсь в лагерь Аянара, думая об этом. Темнота расступается, уходит в землю. Я отпускаю своих предвестников – всех, кроме Беты, – и они расходятся, исчезают среди ярких шатров. Костры трещат, рассыпая искры, ночь все ближе, ветер все холодней. Ладонь Беты заледенела, я держу ее, пытаюсь отогреть жаром своей крови, движением силы. Бета молча прижимается ко мне, ее чувства пронзительные и прозрачные. В ее душе все еще грохочет море, за спиной усталость долгого пути, а впереди – неизвестность.

Я должен столько успеть за короткий срок. Должен все подготовить, чтобы переплыть море и вернуться с флейтой. Она очень нужна кому-то в чертогах тайны, но зачем?

Пророчество. О ней было пророчество, – так сказал Аянар.

Я стою, обняв Бету, вслушиваюсь в ночь.

Волна преображения течет неустанно, сплетается с пламенем войны, – невидимое, но ощутимое движение в небесных реках, в глубинах земли. Но третий поток обвивает их, невесомый и светлый, так хорошо знакомый мне.

– Эркинар здесь, – говорю я Бете. – Я должен увидеть его.

У пророков свой шатер – пестрый, как все здесь, но дверная занавесь белая. Ветер раздувает ее, складки и тени чертят на ней свои узоры. Эркинар стоит у входа, ждет меня.

Он кажется отрешенным и далеким – темный взгляд, струящаяся белая одежда, серебро и бледные камни в темных волосах, – но я знаю, какой он на самом деле. Я столько раз был с ним во сне, видел, как поет его душа и пылает темнота. Помню, как он смеется, меняя видения, превращая мир в вихрь радости и света. Во сне Эркинар совсем не такой, как наяву. Во сне он настоящий.

Я смотрю по сторонам – может быть, личные предвестники Эркинара тоже здесь? Но возле шатра стоят лишь двое младших пророков.

– Прости меня, – говорит Эркинар. – Если сможешь.

Неужели все семнадцать великих звезд будут просить у меня прощения? Я не люблю этого, и за что я должен прощать?

Не отводя взгляда, Эркинар протягивает руку, я сжимаю ее и на миг тону в волнах чужой души. Радость и сомнения переплетаются в ней, раскаяние вспыхивает, как искры над костром.

Я отпускаю ладонь Эркинара и спрашиваю:

– За что простить?

Он откидывает полог, ныряет внутрь шатра. Я иду за ним.

Посреди шатра сияет зеркало прорицателей – огромная выпуклая линза, туманная и тихая сейчас. Эркинар касается хрустальной поверхности, и тени движутся в глубине, свиваются водоворотом. Эркинар смотрит в эту сумеречную глубину и говорит так тихо, что я едва различаю слова:

– Я должен был предвидеть, как поступит Лаэнар. Переломный миг, перекрестье путей, я должен был знать. Но над ним словно было слепое пятно: я ничего не видел. Прости меня. Я виноват.

Я делаю глубокий вдох, пытаюсь унять рокот сердца. Воздух пахнет травами прорицателей, этот дым должен успокаивать душу, прояснять мысли – но моя душа горит, мысли рассыпаются пеплом.

Лаэнар – моя звезда. Моя ближайшая звезда, я – его учитель. Только я виноват в том, что он предал нас.

– Как Рэгиль? – спрашиваю я.

Эркинар оборачивается. В его зрачках плывут туманные отражения, он кажется младше. Даже не подходя, я чувствую – ему больно за меня, он хочет промолчать.

Но молчание длится лишь миг, Эркинар отвечает:

– Лучше. – Надежда вспыхивает, но не успевает коснуться сердца. – Но все еще плохо.

– Ты обещал мне.

Обещал, что вернешь Рэгиля из темной бездны, обещал, что с ним все будет хорошо, клялся мне, что будет так.

Эркинар кивает – как тогда, в ангаре, где мы навсегда простились с Амирой.

– Я делаю все, что в моих силах, – говорит он. – Арца тоже у нас. Мы поможем им.

Я хочу верить, но не могу. Я должен быть рядом с Рэгилем сейчас, должен быть рядом с Арцей, никто не поможет им так, как я. Я нужен им, они нужны мне. Еще миг – и темнота вспыхнет, перенесет меня в город, в чертог прорицателей, к Рэгилю и к Арце. Я должен быть с ними.

Но нельзя.

Эркинар берет мою руку, просит:

– Не спрашивай о них.

Меня накрывает злость – хочу вырваться и уйти, – но я сдерживаю ее, сжигаю в глубине сердца.

Я возвращаюсь мыслями к кораблю, черным мачтам, пенным гребням волн и словам Аянара. Я говорю:

– Пророчество о золотой флейте, расскажи мне его.

Эркинар кивает, его тень скользит по туманной поверхности зеркала. Он отходит в дальний угол шатра, склоняется к сундуку, перебирает что-то. Затем возвращается – и протягивает книгу.

Она раскрыта на середине, пергамент старый, шершавый и пыльный. На полях звездный узор, буквы – как небесные росчерки.

– Прочти, – говорит Эркинар. – Потом я расскажу все, что знаю.

Я начинаю читать.

18

Пока мы плыли к кораблю, я почти не боялась. Лодка взлетала и падала на волнах, сердце падало вместе с ней, но я смотрела на Мельтиара, и страх отступал, превращался в далекую тень.

Мельтиар сидел впереди, рядом с техником. Тот был неподвижен, лишь распахнутые золотистые крылья дрожали и звенели от ветра. Техник держался за борт, глядел вперед, и лодка слушалась его, несла нас к цели. Мельтиар молчал, лишь время от времени вскидывался, отбрасывал волосы, – встречный ветер обдавал их солеными брызгами.

Я смотрела, как пенится вода за бортом, и повторяла про себя: мне не страшно, не страшно. Волны сегодня не такие сильные, не такие темные, солнце уже поднялось, утратило алый цвет, блики скользят по воде, лодка летит вслед за ними – по морю, почти как по небу, – и мне не страшно.

Мысли кружились, повторяли друг друга. Я смотрела на солнечный горизонт, на развевающиеся волосы Мельтиара, на свои руки, сжимающие оружие крепко, почти до боли, – и не заметила, как мы доплыли.

Корабль возвышался над нами, борт изгибался, заслонял небо. Черные планки обшивки шли внахлест, рисунок древесины проступал сквозь краску. Эту лодку – огромную, чужую – строили враги. Мы лишь изменили ее цвет. Удалось ли вытравить душу, которую дали кораблю захватчики? Или она все еще таится во мраке трюма, в плавниках и жабрах корабля? Нет, плавники и жабры у рыб, корабль движется по-другому – я знала как, учила особые слова чужого языка и понимала их смысл, но сейчас не могла вспомнить.

Мельтиар поднялся со скамьи, лодка качнулась, волна хлестнула через край. Я зажмурилась на миг, а когда открыла глаза, увидела, что сверху сбросили лестницу: блестящие металлические планки, скрепленные гибкими черными трубками. Привычная вещь. На войне мне часто приходилось подниматься по таким перекладинам.

– Наверх, – велел Мельтиар.

Одна за другой младшие звезды принялись взбираться по лестнице. Каждый раз лодка вздрагивала, чужой страх накатывал на меня, отражался в сердце. Когда пришла моя очередь, я потуже затянула перевязь ружья, поднялась, шагнула вперед. Дно лодки накренилось, и я едва не потеряла равновесие – но Мельтиар поймал меня за руку и удержал. Я вцепилась в перекладину и полезла наверх.

Я закрыла глаза, и страх вновь угас. Подниматься было несложно – даже проще, чем карабкаться по качающейся лестнице в летящую машину. Только шум волн отвлекал и тяжесть ружья тянула вниз, но еще немного – и я коснулась последней планки. Кто-то ободряюще хлопнул меня по плечу и помог взобраться на палубу.

Я огляделась. Девушка-техник – это она мне помогла – все еще держала меня за руку. Прикосновение было уверенным, без слов говорило: мы в безопасности, корабль наш. Я поймала ее взгляд и кивнула. Девушка улыбнулась, отпустила меня и пошла прочь. Я смотрела, как она идет – босые ноги легко ступают по черным доскам палубы, светлые крылья прижались к спине, стали неразличимы. Наверное, и в самом деле нечего бояться, раз крылатая звезда не пытается взлететь, шагает без тревоги, словно по коридорам города.

Но в городе никто не ходит босиком.

В городе под ногами всегда металл, камень, сверкающие черные плиты. А здесь, даже если зажмуриться, чувствуешь, как еле заметно качается палуба. Я взглянула на темные стволы мачт, на снасти. Отличаются ли они от канатов и оттяжек на кораблях врагов? Но всмотреться я не успела – меня ударил порыв ветра, сердце сжалось, а потом заторопилось, застучало быстро-быстро.

Корабль качнулся сильней, и я обернулась, борясь с подступившей тошнотой.

Киэнар опустился на палубу, но не сложил крылья – они вздымались и били по воздуху, тяжело и сильно. Его напарник приземлился рядом, палуба отозвалась дрожью. Я запрокинула голову, увидела Каэрэта и Армельту. Неотличимые друг от друга, они все еще кружили в небе, над мачтами.

– Все соберитесь здесь, – сказал Мельтиар.

Он только что поднялся, стоял, положив руку на борт, и смотрел на море. Ветер и волны заглушали голос, но приказ, прорезавший мысли, был горячим, как ружье после сотни выстрелов.

Идите ко мне.

Младшие звезды подошли, столпились возле Мельтиара – я не заметила, как оказалась среди них. И четверо крылатых воинов теперь тоже стояли на палубе, держались за руки и уже не казались такими уверенными и сильными. Предвестники Эртаара замерли поодаль. Мельтиар обернулся, указал на одного из них, спросил:

– Как тебя зовут?

– Шерири, – ответил тот.

– Шерири. – Мельтиар произнес имя медленно, пробуя каждый звук. – Повтори всем то, что объяснял мне.

Борт наклонился, качнулся обратно, мой судорожный вздох утонул в шуме ветра. Мне почудилось: корабль кренится, потому что мы все толпимся в одном месте. Не удержится, перевернется, а берег далеко, под нами темная глубина…

Но Мельтиар по-прежнему стоял уверенно, лишь ветер раздувал рукава его рубашки, швырял и путал пряди волос. Под требовательным взглядом Мельтиара Шерири шагнул вперед, золотистые крылья вздрогнули, раскрылись на миг и вновь исчезли в складках одежды.

– Мы пропитали корабль магией, – сказал Шерири. Взглянул на Мельтиара, на всех нас, сделал глубокий вдох и продолжил: – Но он наполнен магией не так, как машины. Он как неподходящий, хрупкий сосуд, и любое неосторожное движение может его повредить. Поэтому никто, ни один из вас, – он замолк, вновь обвел всех взглядом, – не должен использовать магию на корабле. Только ту, что всегда с вами, – в крыльях, в оружии, – ее можно. Но больше ничего нельзя, даже самую простую целебную силу.

– И темноту, – сказал Мельтиар.

Шерири отвел взгляд, но повторил, отчетливо и твердо:

– И темноту. Особенно темноту. Разве что корабль уже не сможет плыть и другого выхода не будет.

– Настолько хрупкий, – проговорил стрелок, стоявший рядом со мной. – Как он выдержит море?

Эти слова прозвучали совсем тихо, но Мельтиар их услышал.

– Не бойтесь, – велел он. – Моей темноты хватит на всех вас. Если корабль не выдержит, я верну вас домой.

Я знала – сейчас испугаюсь по-настоящему, сейчас представлю, как корабль рассыпается, словно скорлупа, в бескрайнем море, где кругом лишь волны и нет опоры и где темнота станет единственной надеждой.

Но вместо страха пришла гордость. Она была глубже моря, я не могла сопротивляться. Мельтиар выбрал каждого из нас, берет нас с собой в самый опасный путь, мы будем с ним там, где никто не бывал.

Кто-то сжал мою руку, кто-то коснулся плеча, и я поняла – это наше общее чувство.

На столе в шатре у Кори все еще стояли свечи: в блестящих плошках, оплавившиеся, с натеками воска. Огонь не горел – солнце пока не опустилось и проникало сквозь полотняные стены, светлой рекой текло под откинутым пологом.

Когда я только вернулась в лагерь и с трудом верила, что иду по твердой земле, Кори отыскал меня и привел к себе. И сейчас он сидел рядом, сжимал мою ладонь, а другой рукой поворачивал широкий подсвечник – в одну сторону, потом в другую. Едва ли он сам замечал, что делает, такими невесомыми и легкими были движения, как в полусне или за гранью усталости. В его прикосновении сквозило эхо грусти и боли, но улыбка была отрешенной, далекой, а речь не взрывалась ярким потоком слов. Я пыталась спросить, что с ним, – но прежде, чем успевала произнести хоть что-то, Кори начинал говорить сам, как будто чувствовал мою мысль и хотел остановить ее.

Случалось ли такое, когда мы были одной командой?

Вчера, после тренировки, я отыскала Кори и Коула, и Кори пообещал, что восстановит нашу связь. «Будет по-другому, – сказал он. – Но мы будем связаны, сможем найти друг друга, сможем встретиться во сне, даже когда окажемся далеко».

Даже когда я буду в море.

– Хочу, чтобы ты знала, – сказал Кори. Мне почудилось, что сквозь прикосновение я ощущаю, как движется тревожная горячая тень, лихорадочный отзвук. – Решили, что Мельтиар должен все вспомнить, и мне поручено это сделать. Я все сделаю, скоро, мне только нужно понять, как рассказать ему об этом.

– Он будет счастлив! – Я ответила прежде, чем успела подумать, прежде, чем меня захлестнули беспокойство и радость. До того, как осознала, пронзительнее, чем раньше, как страшно то, что сделали с Мельтиаром. – Он так мучается от того, что не помнит.

Кори крепче сжал мою ладонь, и мне стало тепло, тревога отступила в глубь души – как тени перед солнечным светом. Пусть мы не одна команда, но мы все равно всегда будем лучшими друзьями, и Кори всегда мне поможет.

– Я все сделаю, – повторил он. Склонил голову, яркие пряди волос упали на лицо. – Меня научили песне, она возвращает память, но я не знал, что нужно будет петь ее прямо сейчас, я должен понять…

Я не могла поймать его взгляд сквозь солнечную завесу волос, но свои чувства он спрятать не сумел: они вихрились, оглушали смятением. Это длилось лишь миг, а потом Кори сказал:

– Но я все сделаю. С ним все будет хорошо.

Я хотела ответить: «Конечно, я тебе верю, знаю, у тебя все получится», – но слова покинули меня, я смогла лишь кивнуть.

Мельтиар все вспомнит, совсем скоро.

Вспомнит часы, дни и годы, отнятые у него. Вспомнит своих старших звезд. Вспомнит, за что его судили.

Мне так хотелось сказать ему об этом – беззвучно и вслух – но я обещала молчать. Если я проговорюсь, то накажут Кори. Может быть, снова запрут на тайном этаже, теперь уже навсегда. Или тоже отнимут память, и при следующей встрече Кори не узнает ни меня, ни Коула. Нет, нет, нет, я должна молчать.

Я зажмурилась, скрыла в глубине сердца рвущуюся к Мельтиару мысль. Я удержу ее там, Кори сам расскажет ему обо всем.

Совсем скоро.

19

Всего несколько дней я здесь, в лагере преображения, но побывал во многих шатрах. Все они похожи: цветные стены, опоры, перегородка, душевой отсек. Но каждое жилище – особенное, как особенными были все комнаты в городе. Следы обитателей, отголоски мыслей, случайные и важные вещи – видны сразу.

В этом шатре я впервые.

Здесь витает привкус магии – сияющей, такой знакомой мне. Где-то я уже чувствовал ее, уже видел, но воспоминание ускользает. Электричество не горит, и оттого воздух кажется мне пронизанным печалью. Тени дрожат у стен, им вторит ветер. Огоньки свечей трепещут, отблески скользят по столу.

«Нам нужно поговорить», – сказал Кори, но не стал ничего объяснять снаружи и не пришел ко мне. Позвал Каэрэта и привел нас в свой шатер. Теперь мы сидим вокруг стола, на полу: покрывало расстелено как ковер, теплый ворс не дает холоду подняться от земли, коснуться нас.

Кори напротив меня, но далеко – не дотронешься, протянув руку. Огонь играет на причудливых гранях стаканов. Кори наполняет их, один за другим, сперва прозрачной жидкостью из высокой бутылки, потом – ягодным соком из кувшина. И движения, и взгляд так внимательны, словно Кори не вино наливает, а смешивает опасные вещества.

Бета говорила, что раньше он работал в лаборатории.

Что теперь с нашей лабораторией, остался ли там кто-нибудь? Я тянусь незримым путем к тем, чьи имена помню, – и вижу лишь звездный след, тающий в пустоте. Должно быть, они носят теперь разноцветную одежду, подчиняются Аянару, трудятся ради преображения.

Я не хочу думать об этом.

Каэрэт сидит рядом со мной. Я смотрю на него, и он ловит мой взгляд, не опускает глаз. Он серьезен, спокоен, и я рад, что он здесь. Он позвал меня, когда я блуждал, ни о чем не зная. Тишина, звенящая в комнате, предупреждает: разговор будет тяжелым. Хорошо, что рядом кто-то, кто беспокоится обо мне.

– О чем ты хотел поговорить? – спрашиваю я у Кори.

Он вскидывает голову – я успеваю уловить отблески огня в его глазах – и протягивает мне полный стакан.

– Да, – говорит он. – Но сначала нужно выпить.

Вино обжигает, у него едкий вкус и странный, незнакомый запах – топлива и ягод одновременно. Мне удается сдержаться, не закашляться, не поперхнуться. Я делаю еще один глоток.

– Понимаешь… – говорит Кори. Он не смотрит на меня, теребит рыжую прядь. – Ты не все помнишь.

Я отвечаю сразу, не задумываясь:

– Я все помню.

Помню все, что сделал, все, что должен сделать. Помню все свои ошибки. Эта память звенит во мне и рвется наружу – я пытаюсь заглушить ее, запиваю обжигающим вином.

– Нет, не помнишь! – повторяет Кори.

Он смотрит мне в глаза и кажется настойчивым, упрямым. Но что он чувствует на самом деле? Не могу различить – он слишком далеко.

Каэрэт переводит взгляд с меня на Кори, беспокойство витает в воздухе обрывками тумана.

Я киваю. Кори прав, я не знаю, в чем моя вина. Я слышал приговор и прощение, но за что меня судили и простили?

Сколько раз я спрашивал себя об этом?

Я говорю:

– Да, я не помню суд.

– Не только, – отвечает Кори и вновь опускает взгляд. – Ты не помнишь тайный этаж.

Он начинает рассказывать: фразы взлетают, вспыхивают и гаснут. То, о чем он говорит, нереально, как игра теней и света, но я должен поверить.

С раннего детства я поднимался в чертоги тайны, но никогда не выходил из струящегося потока света, из сияния источника. Стоял там, охваченный восторгом, пронизанный звездным светом, и слушал бесплотные голоса. Пять голосов, звучащих как один, направляющих меня всю жизнь. Я никогда не видел своих старших звезд.

Но Кори – предвестник одной из них, и Кори говорит: это не так. Он говорит, что каждый раз я выходил из потока источника, встречался со старшими лицом к лицу. Но, покидая чертоги тайны, забывал их, возвращался – и вспоминал. И так снова и снова, множество раз.

Я смотрю, как трепещут огоньки свечей, преломляются в хрустальных гранях стаканов, бликами бегут по волосам Кори, по сигнальным браслетам Каэрэта. Смотрю и пытаюсь понять, что это значит – не помнить часть жизни, такую важную часть. Разве может человек забыть тех, с кем связана его душа? Разве могут остаться от них лишь голоса и свет?

Но я видел, я знаю: так может быть. День за днем я наблюдал, как живет человек, забывший прошлое, забывший меня. Имя осталось с ним, и слова родного языка и, быть может, звук моей флейты. Больше ничего.

Прозрачное вино горит в горле, и я говорю:

– Я как Лаэнар.

Кори вскидывается на миг и снова прячет глаза за рыжей завесой волос. Каэрэт дотрагивается до моей руки – хочет то ли поддержать, то ли понять. В этом прикосновении тревога и жалость, и я в ответ сжимаю его ладонь, крепко: пусть позабудет свои мысли, пусть слышит только меня.

Никто не должен меня жалеть. Мой личный предвестник – тем более.

– Ты позвал меня, когда я был в лесу, – говорю я Каэрэту. – Почему?

Он отвечает, пожав плечами:

– Ну я подумал – сколько можно пить?

Может быть, в его словах не вся правда, но он не обманывает и почти не шутит. Я отпускаю его руку, залпом допиваю вино. Мысли гаснут на миг, дыхание обжигает легкие.

Кори вновь наполняет стаканы.

Верно. В этом лагере либо работают, либо пьют. Крылатые воины, ждавшие меня здесь, – все равны между собой. Кто мог приказать им тренироваться, оттачивать умения вновь и вновь? Только Аянар, но он ничего не понимает в войне.

Я должен был вернуться к ним, чтобы они снова занялись делом.

– Ты все вспомнишь, – говорит Кори. – Завтра я сделаю так, что память начнет пробуждаться. Нужно, чтобы твои личные предвестники были рядом, когда я буду петь.

Каэрэт кивает.

Четверо встанут рядом со мной. Но их не четверо, их семеро, я чувствую это так ясно – но не даю мысли вырваться, превратиться в слова.

Шелест шагов и шорох ткани возвращают меня в реальность: Каэрэт поднимается и откидывает дверной полог.

– Тогда пойду, скажу остальным, – говорит он.

Вот как. Решил, что ему тут больше делать нечего, все важное он услышал.

Обида вспыхивает – детское, неуместное чувство, – и я душу ее. Я не должен сейчас думать о себе. Не должен жалеть, что несколько дней назад Каэрэт позвал меня не из-за того, что беспокоился обо мне. Не должен сердиться, что он не хочет задержаться сейчас, не думает, что мне нужна поддержка.

– Иди, – разрешаю я.

Полог опускается, шаги стихают.

Что еще я услышу сегодня? Что бы это ни было, я выслушаю и постараюсь понять.

– Как же это возможно? – спрашиваю я у Кори. – Как могли закрыть часть моей памяти?

– Я не знаю, – отвечает Кори. Пряди падают на его лицо, мешаются с огненными тенями. Мне чудится невеселая улыбка на его губах. – Мне память не закрывали, незачем было, потому что у меня удобный характер.

Я смотрю на Кори и помню: Бета просила не сердиться на него, он дорог ей, он один из самых близких для нее людей. Но Бета плакала из-за Кори, ее слезы были безудержными и горькими, я не забыл этого и не забуду никогда.

– Такой удобный характер, – говорю я. – Наверное, никого не можешь обидеть?

На мгновение кажется: его внешность раскалывается, сквозь нее я вижу обнаженную душу. Она взрывается сотнями звезд, каждая хочет докричаться до меня.

Но когда Кори начинает говорить, его голос звучит совсем тихо, теряется среди стонов ветра.

– Пока я был на тайном этаже, – говорит Кори, – я искал Бету… Все время смотрел на наше небо, на звездную сеть. Но когда встретил во сне, не понял сразу, что это на самом деле, и…

Бета права, я не должен сердиться на него.

– Думаю, нужно еще кое-что рассказать тебе. – Кори теперь говорит твердо, смотрит прямо перед собой. Столько тайн. Я жду, что он скажет. – Наверное, совсем скоро Лаэнара и того полукровку, Эли, вернут в наш мир.

Я закрываю глаза, чтобы не выдать себя. Меня некому поддержать сейчас, я должен быть спокоен.

Я отправил Лаэнара с Эли, чтобы Лаэнар жил. Я должен был его убить, я почти убил его, но мне хватило сил отпустить их.

– Зачем? – спрашиваю я.

– Они нужны здесь, – отвечает Кори.

Раз нужны, значит, их возвращают не ради казни.

Я открываю глаза, поднимаю стакан. Вино уже не кажется мне таким жгучим и горьким.

– Могли бы забрать их уже сейчас, – продолжает Кори, – но лучше, чтобы Эли сам захотел вернуться.

Я помню его, полукровку из Рощи, считающего себя нашим врагом. Помню взгляд, серебристый, устремленный и отрешенный одновременно. Помню завороженные шаги по черным плитам, помню сердце, бьющееся в одном ритме с душой города.

– Да, – говорю я. – Он не хотел уплывать.

Я смотрю, как тени ползут по столу, как медленно стекает с оплавленного края свечи капля воска, – и не могу промолчать, спрашиваю:

– За это меня судили? За то, что я отпустил их?

Кори качает головой:

– Нет.

Нет. Но за что же?

Я допиваю вино. Свод шатра двоится, плывет надо мной.

Скоро я все вспомню. Узнаю все.

20

Они уже всё знали.

«Побудь вместе с остальными», – сказал мне Мельтиар и ушел из лагеря, туда, где его ждали личные предвестники и Кори. Я боялась, что меня начнут расспрашивать: почему мы не тренируемся? Что случилось? Куда ушел лидер? Но все уже было известно.

Я села за стол, пододвинула коробку с едой. Вокруг меня тихо переговаривались воины нашего отряда – все десять звезд собрались здесь, в столовой под открытым небом.

Это место пыталось уподобиться городу. Двумя ровными рядами выстроились стеллажи, между ними – столы и длинные скамейки. Но на полках стояли коробки без крышек, а кое-где и вовсе – плетеные тарелки и корзины. Столы были сколочены из распиленных бревен, годовые круги рассекали поверхность, я чувствовала запах свежей древесины. Но еще сильнее пахли ломти хлеба: они лежали передо мной, их аромат был глубоким и сладким. Казалось, вдохнешь его – и насытишься.

Я не могла есть. Даже чай пила с трудом, ведь вкус темных листьев переплетался в нем со вкусом лесных ягод, с днями наших скитаний.

«Не бойся за меня», – сказал Мельтиар, уходя. И я старалась быть спокойной, ждала, пока он вернется или позовет меня.

– Как долго, – сказала Анкэрта.

Она сидела рядом, обхватив ладонями стакан, и словно пыталась разглядеть что-то на дне. На руках у нее были перчатки, а темные волосы стягивала тугая повязка. Как и все тут, Анкэрта думала, что утро начнется с тренировок.

Я немного завидовала ей: ее имя было длиннее двух слогов, и звезда сияла ярко, видимая невооруженным глазом – редкость для простых воинов. И ее команду не распустили – те, кого она знала с детства, по-прежнему оставались рядом.

Но не все. Из четверых с войны вернулись трое.

Я познакомилась с Анкэртой всего несколько дней назад, но уже не раз слышала от нее о погибшем. Его звали Эри. В команде все были одногодками, но Эри выглядел моложе остальных, и враги считали его младшим братом Анкэрты. Он погиб на третий день войны, неподалеку от Атанга.

Когда Анкэрта рассказывала о нем, ее голос становился тихим и только эхо чувств дрожало в кончиках пальцев. «Мы были у пророков после войны, – говорила Анкэрта. – Больше недели. Там, в их пещерах, Эри мне все время снился. А теперь я просто чувствую его рядом, даже ближе, чем раньше. Он с нами сейчас». Я слушала ее и едва могла сдержать слезы – они горели в горле, рвались наружу, – но глаза Анкэрты оставались сухими.

– Ты не знаешь, – спрашивала она теперь, – зачем они это сделали? Зачем забрали у Мельтиара память?

Я хотела промолчать, ведь я младшая звезда, откуда мне знать, что творится в запретном месте, где обитают высшие звезды.

Но я не сумела сдержаться.

– Там, наверху, – сказала я и удивилась тому, как твердо звучит мой голос, – происходят ужасные вещи.

Анкэрта взглянула на меня, готовая заговорить, и замерла.

Сквозь мысли пронесся призыв – голос, неотличимый от звука флейты, бессловесный приказ.

Я вскочила на ноги. Вокруг меня воины поспешно собирали оружие, устремлялись прочь – на окраину лагеря. Мельтиар ждал нас там.

Словно луч темноты меня коснулась его мысль – облеченная в слова теперь, звучащая только в моей душе.

Я говорил тебе: не бойся. Со мной все в порядке.

Сон уже обволакивал меня, качал на теплых волнах, так непохожих на волны моря. Влек все глубже, в темный покой. Я почти не чувствовала своего тела – лишь отголоски наслаждения в нем, – я падала и парила, пространство вокруг меня искрилось. Яркие росчерки складывались в картины, проносились мимо – сотни сновидений, я могла бы шагнуть в любое из них, но оставалась на краю яви. Мне хотелось, чтобы Мельтиар был рядом со мной и во сне.

Но Мельтиар не спал.

Сквозь марево дремоты я чувствовала каждое его движение и каждый вдох. Его руки блуждали в моих волосах, замирали на миг, скользили вниз, оставляли горячие следы на спине, повторяли линии тела. Сквозь волны забытья я пыталась дотянуться до Мельтиара, но различала лишь стену усталости. Такую высокую и несокрушимую, что даже сон не может ее одолеть.

Раз Мельтиар не может заснуть, значит, и я не должна.

Усилием воли я вынырнула из полусна и открыла глаза.

В шатре было темно. Я лежала, уткнувшись в плечо Мельтиара. Отблески ночника текли по его коже, как лунный свет. Волосы расплескались по постели, черные на темных простынях. Я шевельнулась, и Мельтиар обнял меня крепче.

Я вспомнила, почему решила не засыпать.

Весь день я хотела спросить Мельтиара, что было утром, вернулась ли память. Но мы тренировались, на берегу и на корабле, среди ветра и плеска волн, пока не стемнело. А когда вернулись в шатер, я забыла о словах.

– Ты что-нибудь вспомнил? – Такой простой вопрос, но голос едва меня слушался, словно я заговорила о чем-то запретном.

– Нет. – Ответ растаял в воздухе, остался лишь шум ветра за стенами шатра и чьи-то голоса вдалеке. Я думала, что Мельтиар не скажет больше ни слова, но он продолжил: – Воспоминания вернутся постепенно. Песня разрушила завесу, которая их сдерживала, но они придут не все сразу. Наверное, так лучше. Проще будет осознать.

Стена усталости не смогла заслонить его чувств, они горели позади каждого слова: нет, так не лучше, не проще, нужно сразу узнать все.

Что было с ним там, в чертогах тайны?

Я зажмурилась, пытаясь успокоиться.

– Ты расскажешь мне, – спросила я, – когда вспомнишь?

– Да, – ответил Мельтиар.

Кори простился с нами на краю лагеря.

Солнце уже скрылось, первые звезды мерцали в сумеречном небе. Вечер тек по земле, похищал краски, оставлял лишь синие тени и алые искры костров. Мы стояли, держась за руки, и я пыталась хоть на миг забыть о том, что нас разделили, мы больше не одна команда. Но сумерки не могли скрыть узор преображения на одежде Коула. В его прикосновении сквозили отзвуки чужой силы, и я чувствовала его одиночество – острее, чем прежде. Кори возвращается в город, я скоро уплыву, а Коул останется здесь. Один, вдали от всех, кто ему близок, в команде, с которой не смог сродниться.

Но Кори сказал, что восстановит нашу связь. Мы сможем дотянуться друг до друга даже через море – он повторял это сегодня и сжимал наши руки. Я чувствовала – или угадывала, – как сквозь переплетенные пальцы течет невидимый свет, голос души Кори. Должно быть, он отдал почти без остатка нам с Коулом сияние своей жизни – и теперь казался прозрачным, готовым в любой миг оторваться от земли. Таким же невесомым стал его голос, а глаза блестели, как в лихорадке.

Он отдал нам свою силу и теперь отправлялся к ее источнику, в чертоги тайны.

– Я вернусь до того, как отплывет корабль, вернусь проводить, – сказал Кори.

Его слова, бесплотные и легкие, растворялись в тревоге, тонули в сгущающихся сумерках.

Я улыбнулась, кивнула. Я буду с палубы смотреть на Кори и Коула, оставшихся на твердой земле. Берег отдалится, мои друзья станут неразличимы, горизонт скроет их, и вокруг корабля раскинется море: волны, бескрайний простор и соленый ветер.

Я зажмурилась, отгоняя эти мысли. Да, я буду на корабле, но я буду рядом с Мельтиаром. Я ничего не должна бояться рядом с ним.

«Как он?» – спросил сегодня Кори. И добавил потом: «С ним все будет хорошо, мне сказали, что все в порядке». Но я чувствовала его тревогу и не могла успокоиться сама. Люди, лишившие Мельтиара памяти, говорят теперь, что все в порядке?

Но сейчас нельзя думать об этом.

– Тебя заберет машина? – спросила я.

Кори мотнул головой:

– Он переместится сюда и заберет меня.

Я не стала спрашивать, о ком он, – и так было ясно. Это его старшая звезда.

И старшая звезда Мельтиара.

– Когда мы жили в Эджале, он всегда меня забирал, я ждал за городом, – Кори говорил, и его голос летел, вдохновенный и стремительный, как порыв ветра, – и это ожидание всегда казалось таким ужасно долгим. Но я смотрел на всех нас, на наш невидимый свет, и мне становилось легче, спасибо вам…

Я представила его на окраине Эджаля, на пыльной, еще не преображенной земле. Он стоит под звездным небом один, но знает, что мы рядом, что тысячи скрытых сияют в тусклых городах врагов, ждут.

Это видение было таким ярким, что слезы обожгли глаза, горло свело судорогой. Кори возвращается в город, но что ждет его там? Что с ним будет на тайном этаже, где сияет свет всех звезд, где забирают память? Я так хотела, чтобы каждый был счастлив – и Кори, и Коул, и Мельтиар, и все его предвестники, и все другие звезды. Мы заслужили это, мы победили, почему же кругом столько горя?

Но я смогла сдержать слезы и сказала:

– Ты должен поговорить с ним.

Пусть они и правда поговорят, пусть все будет хорошо, пусть Кори больше не мучается сомнениями, не зная, что думает о нем старшая звезда. Пусть сбудется хотя бы это!

Кори кивнул.

Он ушел, а мы с Коулом остались на краю лагеря. Мы стояли молча, держась за руки, пока небо не стало совсем темным и Мельтиар не позвал меня.

21

Под моими руками карта. Она расстелена на столе, мои пальцы касаются береговой линии, движутся на запад, в сторону города.

Горный хребет отсекает пустоши от плодородных земель. Ручьи струятся по склонам, сливаются, превращаясь в могучую реку, она несет свои воды на восток, к морю. Холмы и долины, лесные чащи, луга, где голова кружится от запаха трав. Передо мной весь наш мир.

Не так давно – чуть больше месяца назад – я прикасался к похожей карте. Всматривался в нее столько раз, что запомнил каждый изгиб берега, каждое движение реки. Но та карта, словно оспинами, была покрыта городами и селениями врагов.

Сейчас мы стоим над очертаниями мира втроем. Напротив меня Аянар: держит в руках полупрозрачные разноцветные камешки, раскладывает их на карте, неторопливо и аккуратно. Отмечает места, где живут теперь наши звезды, цвет каждого камня – это цвет сектора.

Рядом со мной Эркинар. Его глаза закрыты, он вслушивается в голоса видений и снов.

Над нами пестрые своды шатра. Дверной полог откинут, часть стен поднята, подвязана, как паруса на реях. Солнце сияет на ярких подушках, на серебряных цепочках в волосах Эркинара, искрится на камешках в ладонях Аянара. Утренний воздух течет прохладой, звенит голосами птиц и шумом лагеря.

Я хмурюсь, глядя на карту. На ней лишь два черных камня: один неподалеку от побережья – место, где мы сейчас. Второй лежит в центре мира, отмечает лагерь моих младших звезд. Почти все мои предвестники собраны в этих двух местах. В городе лишь единицы, в других частях мира – и вовсе никого.

– Нет, – говорю я. – Город не должен оставаться незащищенным. Туда перебросим несколько крылатых команд и отряды стрелков. И побережье не должно быть пустым. Даже побережье пустошей. Перебросим сюда, сюда, сюда.

Я показываю, и Аянар кивает, выкладывает черные камешки на карту. Я закрываю глаза на миг. Я забылся. Мне нельзя так разговаривать с ним, теперь лидер он, а не я. Но Аянар спокоен – кладет последний камень на дальний берег, смотрит на меня вопросительно.

Что ж, он хотел, чтобы я помогал ему.

Но скоро я отправлюсь в море. Мир не лишится защиты: моих предвестников осталось достаточно, их оружие еще помнит жар битвы, машины готовы взмыть в небо. Но кто отдаст приказ, когда я буду далеко?

Я связан со своими звездами, они связаны со мной. Ничто, даже море, не заглушит мой голос – в любой миг я смогу позвать оставшихся в нашем мире. Смогу узнать, что происходит здесь, и если дома случится беда, вернусь.

Я оборачиваюсь к Эркинару. Его глаза движутся под закрытыми веками, и мне кажется – если сосредоточусь, то уловлю отголоски видений. Но я слышу лишь гул лагеря и шепот ветра: занавесь вздыхает, края карты загибаются, шуршат.

– Что ты видишь? – спрашиваю я у Эркинара. – Наш мир в безопасности?

Эркинар медленно кивает, открывает глаза.

– Да, – говорит он. Его взгляд все еще далекий и темный, зрачки расширены. – До нас никто не доберется ни в ближайшие месяцы, ни в ближайшие годы. Никто не нападет.

Это значит – я могу быть спокоен, могу плыть. Но месяцы и годы – такой краткий срок. Мы сражались не для того, чтобы стать свободными лишь на месяцы или годы. Мы воевали, чтобы вернуть свой мир навсегда.

Солнце льется сквозь цветные своды, но по ту сторону ярких полотен, по ту сторону осеннего ветра и небесной синевы я вижу багровый свет. Звезда, носящая мое имя, пылает, взывает ко мне. И я отвечаю ей.

Безмолвно я обещаю: никто больше не сумеет завоевать нас, никогда. Мы уничтожим любых врагов, кем бы они ни были, где бы они ни были.

Может быть, для этого я должен плыть за море? Может быть, для этого нам нужна флейта?

Словно повторяя мои мысли, Аянар спрашивает:

– Только месяцы и годы? А после?

Эркинар качает головой.

– Слишком много путей, – говорит он. – Все зависит от нас.

Когда мы выходим из шатра, солнце уже в зените. Аянар исчезает среди своих предвестников, среди яркой одежды и волн преображения. Эркинар шагает рядом со мной.

Я чувствую его взгляд, ищущий и беспокойный, как в тот день, когда он встретил меня здесь, в лагере, и сказал: «Прости меня».

Теперь я знаю, за что ты просил прощения, Эркинар.

Я стараюсь не сердиться на него, но обида тлеет, словно угли, стена спокойствия трескается, не может устоять. Не хочу думать об этом – сейчас не время, у меня столько дел, – но вновь тянусь в глубину души, пытаюсь заглянуть за завесу беспамятства. Я чувствую – она стала прозрачной или исчезла вовсе, но я все еще не могу дотронуться до забытых воспоминаний.

– Ты знал, – говорю я.

Я не смотрю на него – не хочу видеть, как мой лучший друг отводит взгляд, как ищет слова. Даже если ему никто не рассказал, он не мог не знать. Он – глава прорицателей и видит скрытое.

– Я должен был молчать. – Эркинар касается моей руки – жест примирения, раскаяния и тревоги. – Старшая звезда велела мне.

Я хочу сказать ему: «Что ж, ты хороший предвестник, всегда делаешь то, что тебе велят. Молчишь, когда просят молчать, никогда не нарушаешь волю старших».

Эта мысль звенит от яда, и я сдерживаю ее. Я успокаиваюсь – словно против воли. Гнев гаснет, день светлеет, прохладный ветер дурманит, как дым в чертогах пророчеств, голоса птиц сплетаются в колдовскую песню.

Я отдергиваю руку. Моя злость не могла сама схлынуть так быстро, это Эркинар ее рассеял.

– Прекрати, – говорю я ему.

Мы стоим друг напротив друга, противоположности, черный и белый свет. Моя сила разрушает, его сила проникает за грань и исцеляет душу, а прикосновение – успокаивает тревогу. Я столько раз просил его не делать так.

– Прости, – говорит Эркинар. Он смотрит мне в глаза сейчас. Может, он и не думал отводить взгляд.

– Если бы я не простил тебя, – отвечаю я, – разговаривал бы с тобой по-другому.

Дурманящий покой исчез без следа, и мой голос звучит слишком резко, слишком зло. Я знаю, я не прав, но не могу сдержаться. Мой лучший друг столько лет смотрел, как я живу с покалеченной памятью, и молчал об этом, не выдал себя ни в снах, ни наяву.

– Не проси прощения, – говорю я ему. – Лучше помоги Рэгилю. Помоги Арце.

Эркинар сжимает мою руку – и я чувствую, как обещание бьется в его ладонях. «Я помогу, – говорит биение его крови. – Я обещаю».

Я киваю.

Мне пора, я должен отправляться на берег. Туда, где ждут мои предвестники и корабль, окрашенный цветом войны.

22

Все было таким привычным и знакомым: чуть приметная дрожь сиденья, гул двигателей, небо за прозрачными бортами машины. А качающаяся палуба, соленые брызги и тлеющий в груди страх уже потускнели, как утром тускнеют воспоминания о кошмарном сне.

Мы возвращались с тренировки.

Мне все еще сложно было называть выход в море тренировкой, он больше походил на испытание. Но мы в очередной раз устояли перед бескрайней стихией, и теперь машина несла нас домой.

Я улыбнулась, удивляясь своим мыслям. Чуть больше недели прошло – а лагерь преображения уже стал моим домом.

Машина разворачивалась, шла вниз. За бортом теперь проносилась земля, приближалась с каждым мгновением. Я взялась за поручень, подалась вперед – хотела увидеть, как мы будем садиться.

Пальцы пилотов скользили по панели управления, клавиши загорались цветными огнями. Поляна поворачивалась, черные тела машин внизу вспыхивали, отражая солнце. Двигатели пели все громче, и разговоры тонули в их шуме. Но воины нашего отряда не замолкали, смеялись, пытались перекричать гул турбин, и море отдалялось от нас, думать о нем не хотелось.

На тренировках, среди волн и на берегу, мы слышали приказы Мельтиара, повиновались его словам, и все мы, даже крылатая четверка, были одним отрядом, одной душой и сердцем. Но сейчас личные предвестники Мельтиара летели в своей машине. Здесь остались только младшие звезды, и я без труда различала, кто с кем связан незримыми узами. Отряд вновь распался на команды, все сидели по двое, по трое, касались друг друга, говорили между собой. Четыре команды, и только я устроилась в одиночестве, с краю, молча держусь за поручень и сжимаю оружие.

Я мотнула головой, отбросила дурные мысли. Завидовать плохо, а жалеть себя – глупо. Я в отряде, который выбирал Мельтиар. Я Мельтиар-Бета. Да, мы с Коулом и Кори больше не одна команда, не тренируемся вместе – но они живы, и это главное.

Сидевший рядом Раши, должно быть, почувствовал мое смятение, коснулся запястья. Его слова поглотил грохот двигателей, но я улыбнулась в ответ. У Раши было почти такое же оружие, как у меня: тяжелое, с темными вращающимися стволами. Он тоже раньше был скрытым и ничего не понимал в магии.

Но его куратора убили на войне.

А Тарси, мой куратор, – жива. Мне повезло, никто из моих близких не погиб.

Мне вновь мучительно захотелось позвать ее, но я знала – нет смысла, я не смогу докричаться. Почему Тарси не спрашивала ничего ни про меня, ни про Кори, ни про Коула? Она могла бы прислать письмо. Или даже прилететь. Коул был ее учеником, неужели ей все равно, что с ним? Я собиралась сама написать ей, но отчего-то не решилась. Хотела попросить Мельтиара связаться с ней, но он был занят все эти дни, а в редкие свободные минуты пробовал прорваться сквозь годы забвения, бился о невидимую стену. Каждый раз я чувствовала эти яростные и безуспешные попытки. Сумеет ли он вспомнить?

Я осторожно убрала руку – не хотела, чтобы Раши разгадал мою тревогу и горечь, – и в этот миг машина мягко коснулась земли, двигатели смолкли.

Наружу я выбралась одной из последних и некоторое время стояла возле машины, смотрела вдаль и пыталась успокоиться. Все уже ушли: торопились вернуться в лагерь, нырнуть под своды шатров, смыть усталость под струями душа, а потом собраться в столовой. Сидеть в сгущающихся сумерках, пить холодное вино и горячий чай, переговариваться, смеяться, смотреть на огоньки свечей и на первые звезды.

И я хотела быть такой же – усталой, но веселой. Хотела обсуждать предстоящий путь и гордиться, что морю не удалось запугать меня. Коул не должен видеть меня печальной, и Мельтиару ни к чему сейчас беспокоиться обо мне.

Небо еще было прозрачным, высоким, вечерний свет золотил облака. Птицы клином тянулись на юг – крошечные, черные, так похожие издалека на крылатых воинов.

Я затянула покрепче перевязь оружия и направилась к лагерю.

– Бета!

Я обернулась.

Киэнар стоял возле последней машины, на границе выжженной земли и шелестящих трав. Его длинная тень падала на тропинку, истоптанную сотнями следов, а та змеилась, уходила вниз по склону, к разноцветным шатрам.

Я хотела улыбнуться, кивнуть и пойти дальше – обычное приветствие после тренировки, – но взгляд Киэнара, такой незнакомый, беспокойный и темный, заставил меня остановиться. Киэнар застыл, скрестив руки на груди, только крылья его вздрагивали, стремясь раскрыться, и ботинки ощетинились острыми перьями. Он тряхнул головой и, словно сделав над собой усилие, заговорил.

– Бета, – повторил он и дотронулся до моей руки, – тебе точно нужно плыть?

Я ощущала его искренность, ранящую, жестокую, – все остальные чувства слились в неразличимый вихрь. О чем он говорит?

– Что? – Я пыталась прочесть ответ в его глазах, но видела лишь отблески вечернего света.

– Ты – младшая звезда, – сказал Киэнар. Его голос звучал так настойчиво и убежденно, что я едва не отвела взгляд. – У тебя нет крыльев. Это опасный путь, и если что-то… Тебе лучше остаться.

Киэнар видел меня на борту корабля, видел меня в море. Видел, как мне страшно, считает, что я недостойна отправиться в путь, недостойна быть среди лучших.

Воздух, мгновенье назад золотой и прозрачный, потемнел, зазвенел обидой и злостью. Я не отдернула руку – пусть Киэнар знает, что я чувствую.

– Не тебе решать, – сказала я.

– Да, – согласился Киэнар. Он смотрел теперь вниз, на опаленную двигателями землю. – Но ты можешь попросить Мельтиара.

Пытаясь успокоиться, я сделала глубокий вдох, отсчитала девять мгновений и сказала:

– Я думала, ты хотел, чтобы мы воевали вместе.

– Да, – кивнул Киэнар и махнул рукой, будто не в силах объяснить. – Конечно! Но это другое… Тебе лучше остаться. И всем младшим звездам лучше остаться.

Я знала, мне нельзя ссориться с ним. Он – личный предвестник Мельтиара, одна из самых ярких звезд.

– Не тебе решать, – повторила я. – А Мельтиар уже решил.

И, повернувшись, зашагала вниз, к шатрам и шуму лагеря преображения.

Я шла и пыталась сдержать мысли – но не получалось, они жгли меня изнутри.

Если Киэнар считает, что я недостойна плыть, то что думают все остальные? Что они думают обо мне?

Подойдя к шатру, я поняла – Мельтиар внутри. Услышала зов его силы, непререкаемый и темный, звучащий в глубине моего сердца, там, где движение крови каждый миг возрождает искру жизни. Я чувствовала сияние этой силы в земле под ногами, словно Мельтиар шел передо мной, и я ступала за ним след в след. Я почти видела, как сила потоками разбегается по лагерю, мчится к каждому воину, искрится, как реки темноты. Я вдохнула ее. Она наполнила меня уверенностью и жизнью, помогла не думать о словах Киэнара.

Как странно – даже во время сражений я не ощущала так ясно нашу силу, силу войны. Но я столько дней и недель провела рядом с Мельтиаром и теперь все чувствую ярче.

Я невольно улыбнулась и откинула дверной полог.

Мельтиар обернулся, поймал мой взгляд и вновь склонился к расстеленной на столе карте. Шатер был залит светом. Белый шар покачивался под стропилами, сиял, и еще один стоял возле постели. Тени бродили по полотняным стенам, сплетались на полу.

Я подошла, села рядом с Мельтиаром, взглянула на карту.

– Сюда мы плывем, – проговорил Мельтиар и указал на неровное вытянутое пятно среди синих волн.

Это была не обычная карта, не та, которую нам показывала Тарси перед началом войны. На карте Мельтиара были все миры: все части суши и все моря. Передо мной лежала картина великого пространства, изображение блуждающей звезды – той, что называлась домом, и чье имя не носил никто. Я смотрела на нее, превращенную из сферы в плоскость, и пыталась представить, какой ее видят те, кто живет на звезде войны. Если там есть люди, то кто-то из них носит имя нашего дома, смотрит ночами на голубой немерцающий свет, следит за его петляющим путем.

– Смотри. – Мельтиар коснулся белых очертаний у края. – Это сердце льда. Всего миров пять, и наш мир лежит к юго-западу. И если отправиться в путь, если переплыть море…

Он замолк, словно споткнувшись об эти слова, и я замерла.

Он уже говорил это мне в тот день, когда я нашла его на равнине возле гор, среди пыли и вереска. Говорил за миг до того, как очнулся.

Словно услышав мои мысли, Мельтиар нашел мою руку, сжал ее – как тогда. Его чувства затопили меня: горечь, радость, надежда.

– Хорошо, – сказал он, – что ты здесь.

Я хотела ответить, что счастлива, что буду рядом всегда, несмотря ни на что. Но разговор с Киэнаром вспыхнул в памяти, и я услышала свой голос.

– Ты доволен мной? – спросила я.

Мельтиар нахмурился, а потом тряхнул головой, отбросил волосы с лица, рассмеялся.

– Ты хочешь знать? – спросил он. – Есть одна вещь, которой я недоволен.

Я ждала, что сейчас похолодеет сердце, я застыну, буду ждать его слов, как приговора. Но его голос звучал так весело и удивленно, что было ясно – то, что он скажет, незачем принимать всерьез.

– Я недоволен, что ты не хочешь учиться магии, – проговорил он.

Я попыталась ответить, объяснить в который раз: нет смысла пробовать, я только разочарую его, он зря потратит время, я не способна к магии, это давно известно. Но Мельтиар не дал мне заговорить.

– Сейчас мало времени, отплываем совсем скоро, – сказал он. – Но потом я сумею тебе объяснить. Ты будешь учиться.

23

Темнота не может перенести меня туда, где я никогда не был, где никогда не сияли мои звезды. Поэтому я в машине – земля мчится подо мной, море и небо несутся навстречу.

Когда я в последний раз летал так долго? Когда учил Рэгиля, Лаэнара, Амиру и Арцу. Я сидел рядом с пилотами, следил, как слаженно движутся их души, как движения Амиры отражаются в движениях Рэгиля, как вспыхивают клавиши от их прикосновений.

Несколько лет назад – но по ту сторону войны, по ту сторону смерти, так давно.

Я вновь сижу у приборной панели, но рядом со мной другие предвестники. Каэрэт, единственный пилот этой машины, почти неподвижен, лишь ладони скользят, касаются светящихся символов. По правую руку от него Армельта. Она ловит мой взгляд.

«Вы такие разные, хоть и родились под одной звездой», – так говорил наш учитель, Раэти. Да, нам обоим отдала свое имя блуждающая звезда войны, мы – ее воплощение. Глядя в черные глаза Армельты, я вижу сокрытый багряный свет, – но мы с Армельтой совсем не похожи.

Она не отводит взгляда, улыбается чуть заметно, вопрос таится в уголках губ. Она в доспехах, в перчатках, сигнальные огни мерцают на браслетах – но лицо не скрыто забралом.

– Почему без шлема? – спрашиваю я.

Армельта пожимает плечами, жест почти беспечный.

– Кого там бояться? – говорит она.

Некого бояться: мы победили, и врагов не осталось даже на острове, к которому сейчас летит наша машина. Еще до суда Эркинар сказал мне об этом. В тишине ангара, навсегда простившись с Амирой, я сковал сердце ледяными оковами, чтобы суметь доделать то, что считал нужным. Я спросил Эркинара, и он ответил: «Они уже собираются в путь. Через три дня отплывет последний корабль».

И теперь в лагере преображения Эркинар показал мне в зеркале безымянный остров, который враги называли Королевским. Он был пуст – ни одного человека, ни одного корабля.

Но мне нужно убедиться, что все в порядке. Прежде чем отправиться в другой мир, я взгляну своими глазами.

– Ты никого не должна бояться, – говорю я Армельте. – Но пока этот остров не стал по-настоящему нашим, будь готова к битве.

Золотисто-зеленый мир под нами исчезает – я успеваю увидеть полосу песчаного берега, – остается лишь море. Волны цвета темной стали, пена белеет на гребнях. Корабль скользит среди них, кажется таким крохотным с высоты. Черные паруса раздуваются, ловят ветер. Сегодня последняя тренировка, завтра мы отплываем.

Отправляемся в другой мир.

Я не вижу тех, кто сейчас на корабле, – ни своих предвестников, ни предвестников Эртаара, – но чувствую тех, кто связан со мной. Они там, внизу, на черной палубе, среди шума волн. Их свет мерцает, стремится ко мне, и звездный ветер, сплетаясь, течет между ними, темнота в моем сердце грохочет в такт его песне. Там, внизу, – моя маленькая звезда. Даже издалека ее свет согревает душу.

– Они там одни, – говорит Киэнар то ли мне, то ли своему напарнику Цалти.

Я оборачиваюсь.

Киэнар сидит на задней скамье, Цалти рядом с ним. Оба они смотрят вниз, на море, – но корабль уже скрылся из виду.

– Они не одни, – говорю я. Киэнар оборачивается ко мне, встречается взглядом. – Я с ними.

На миг мне кажется – Киэнар готов возразить, слова вот-вот вырвутся. Но он лишь смотрит на меня долго и кивает.

С другой стороны от Киэнара – личный предвестник Аянара. Мне странно видеть его здесь, в военной машине, возле нападающих. Он сидит, вцепившись в сиденье руками, закрыв глаза – бездна и волны его пугают. Я не помню его имени, но это он прилетел за мной в лес, где блуждали мы с Бетой. Это он сказал, что для меня есть задание.

Скоро машина приземлится на безымянном острове, сделает его частью нашего мира. Не только я, но и Аянар сможет в любой миг оказаться там – ведь на этой земле побывает его предвестник. Волна преображения преодолеет море, изменит остров, который был последним оплотом наших врагов.

Но сперва я должен убедиться, что все в порядке.

Сквозь прозрачный пол я смотрю вниз, на неутомимые волны. Смотрю в свои мысли – и не успеваю увидеть, как остров поднимается из-за горизонта.

Мгновенье назад под нами было море, а теперь – скалы, пристань, склоны холма. Каэрэт касается потолка – сигнальные огни разбегаются сетью, и машина кренится, разворачивается, идет вниз. Под нами мчится мешанина цветных и серых пятен, и мне кажется, что враги оставили после себя гигантскую свалку, погребли остров под руинами своей жизни.

Машина опускается, замирает, и я покидаю ее, не дожидаясь, пока утихнет дрожь двигателя и распахнутся борта. Темнота горит, грохочет, водоворотом ложится у моих ног, взывает к земле, которая еще не стала нашей. Я прислушиваюсь вместе с темнотой и почти слышу, как остров отвечает мне – из глубины скал, корнями вгрызающихся в дно моря, из раскаленного сияния, скрытого под ними.

Темнота рассыпается искрами, исчезает в воздухе, растворяется в моем дыхании.

Машина приземлилась на вершине лестницы, на площадке, вырубленной в склоне холма и облицованной мрамором. Должно быть, этот мрамор был светлым, но двигатели и моя темнота опалили его. Бегущие к морю ступени тоже не сияют белизной – ветер засыпал их песком и опавшими листьями. То здесь, то там на склоне видны островки травы, где зеленой, где пожелтевшей, сухой. Брошенные навесы, палатки, следы костров. Внизу, у самой пристани, из воды торчат перекрещенные опоры. Они не мертвы, в них живет магия – звенит и поет голосом полукровки, которого я отпустил. Магия ждет, когда он вернется.

Вернется вместе с Лаэнаром.

Я оглядываю берег – но здесь нет ни одной лодки, ни одного корабля. И все же в камнях осталась сумеречная сила, она шелестит у кромки волн, хочет задушить волшебство, которое оставил здесь Эли. Шелест течет вверх по ступеням, стремится дотянуться до нас, засыпать пеплом свет нашей жизни.

Ненависть ослепляет меня, невыносимая и знакомая. Убить, уничтожить их всех, не оставить ни следа от них ни в одном из миров. Я должен это сделать, я сделаю это. Моя вина в том, что я позволил им уплыть.

Но таков был план изначально. Очистить наш мир, изгнать захватчиков. Такой была наша цель.

Эта мысль звучит голосами моих старших звезд. То единый голос, то пять разных голосов – я пытаюсь различить их, но они тают в глубине памяти.

Предвестник Аянара подходит к мраморной балюстраде, кладет на нее ладони, закрывает глаза. Ветер шуршит разноцветными складками его одежды, раздувает широкие рукава.

Я спрашиваю:

– Сможет волна преображения пройти здесь?

Предвестник Аянара кивает.

– Да, – говорит он. – Этот остров – осколок нашего мира. Он стремится к нам.

Я отворачиваюсь от моря. Позади сверкающего черного тела машины видны ступени – еще одна лестница карабкается вверх по склону холма, ее путь змеится, теряется на вершине. Там, где на фоне неба застыл дворец, светлый и чуждый. Близнец дворца Атанга.

Темнота вспыхивает, кружится, мир тонет в ней. Но черные волны тают, и я уже стою внутри дворца. Здесь пахнет пылью и покинутым жилищем – такой знакомый запах. Скитаясь, мы с Бетой встречали его в каждом доме врагов. Сквозняки блуждают по просторной зале, ковры покрыты грязными следами, светильники мертвы. В воздухе все еще витает вкус поражения и страха.

Этот воздух кажется мне ядовитым, но я вдыхаю его, глубоко. Мы отомстили – говорит каждый мой вдох. Мы уничтожили их.

Но уничтожили не до конца.

Может быть, я должен плыть за море, чтобы найти союзников? Может быть, золотая флейта – ключ к окончательной победе?

Я поднимаюсь по лестницам, иду по галереям и коридорам. Всюду запустение и грязь, осколки цветного стекла хрустят под сапогами, ветер шуршит полусорванными занавесями. Я выхожу на крышу, и, заслышав мои шаги, в небо взмывают черные птицы. Перекликаются взволнованно и звонко, кружат над головой и вдруг все вместе устремляются прочь. Летят к берегам нашего мира, тают в синеве над морем.

Но я вижу другую птицу. Она падает с высоты, стремительно ложится на крыло, черной молнией рассекает небо. Она приземляется, и крыша отвечает эхом. Волосы, не скрытые шлемом, бьются на ветру, черные пластины в крыльях дрожат. Армельта.

Она подходит, сжимает мою руку.

– До города на машине лететь всего два часа. – Она говорит быстро, словно боится, что сейчас я оборву ее, велю замолчать. – Мы с Каэрэтом могли бы слетать туда и вернуться. Могли бы найти Арцу и Рэгиля, передать им что-нибудь от тебя.

Если бы это только было возможно, Армельта. Я написал бы письмо и давно отослал бы его. Попросил бы Эркинара. Я нашел бы тысячу способов.

Моя мысль, лишенная слов, но звенящая памятью о приговоре и запрете, устремляется к Армельте. Она – мой личный предвестник теперь, она должна понять.

Вслух я говорю:

– Не нужно.

Армельта разжимает руку, но не отводит взгляд. Мгновение мы стоим молча, и в тишине гремит пылающий голос нашей звезды. Невидимая сейчас, она зовет нас с другой стороны неба.

Я подхожу к мраморной ограде, смотрю вниз.

Остров должен быть очищен, говорю я Киэнару, Армельте, Каэрэту и Цалти. Сожгите все.

24

Завтра мы будем в открытом море.

Я шла по лагерю и не могла отделаться от этой мысли. Сегодня последний день перед отплытием, а завтра, едва рассветет, корабль отчалит, мы отправимся в путь. И много дней проведем на качающейся палубе, одни среди ветра и волн.

Уже завтра.

Я шла, пытаясь запомнить каждый шаг по твердой земле, вдыхала холодный воздух, смотрела на опавшие красные листья, вслушивалась в крики перелетных птиц. Когда мы вернемся, на небе будут сиять зимние или даже весенние звезды. Настанет другое время года, и земля преобразится окончательно – мы ступим на берег и увидим наш мир таким, каким он должен быть.

Если море отпустит нас.

Я сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. «Вы преодолеете море и вернетесь», – так сказали Мельтиару пророки, а он повторил эти слова нам. Все будет хорошо, я не должна поддаваться темным предчувствиям.

Вскинув голову, я попыталась впитать в себя, запомнить лагерь преображения: шатры и тропинки, обрывки разговоров и прозрачную синеву неба. Когда темнота перенесла нас с Мельтиаром сюда из леса – так давно и совсем недавно, – лагерь показался мне взрывом цвета, непонятным, бурлящим и беспечным. Теперь он стал тише, больше походил на стоянки, где мы ночевали во время войны, и на этажи военного сектора в городе. Лишь цвет шатров остался прежним – яркие краски, мешанина полос и пятен. Мне все еще трудно было поверить, что Коул носит теперь эти цвета.

Я миновала последние палатки, незримую границу лагеря, и поднялась вверх по склону – к поляне, наполненной запахом горючего и шумом двигателей. Это место я часто, забывшись, называла ангаром.

Я увидела Кори за миг до того, как он меня окликнул. Борт машины еще не успел раскрыться полностью, а Кори уже выпрыгнул наружу, устремился ко мне. Ветер растрепал его волосы, превратил в потоки пламени – но и сам Кори сиял, радость переполняла его, лучилась сквозь кожу, плясала в глазах. Видела ли я его таким раньше? Разве что в детстве, очень давно.

Кори подбежал, схватил меня за руки, и его чувства полыхнули как взрыв. Счастье и тревога ослепили тысячью огней, и я спросила:

– Ты поговорил?

– Да! – воскликнул Кори. – И все хорошо!

Я улыбнулась и сказала:

– Значит, я могу спокойно плыть.

Могу не бояться, что Кори останется совсем один в запретных чертогах, среди неизвестности и тайн. Ведь он сияет, он счастлив! Такое возможно, только если души перехлестнулись, если понимаешь другого без слов, если рядом с тобой – самый важный человек в твоей жизни.

Неужели еще недавно я ничего не знала об этом, неужели лишь меньше двух месяцев назад нашла Мельтиара среди вереска и тишины? И неужели всего неделю назад Кори боялся поговорить со своей старшей звездой?

Вина кольнула меня, запоздалая и далекая, – мы так счастливы, и Кори, и я, но не Коул. Враги отняли его любовь.

– Я хотел вернуться раньше, – говорил Кори. – Как ты? Как Коул? Нам нужно укрепить связь, чтобы встретиться во сне, когда ты будешь в море… Как Мельтиар? Он вспомнил что-нибудь?

Я отвечала, Кори держал меня за руки – время словно застыло, пронизанное радостью. Но нет: мгновения утекали, призывно гудели двигатели машины, торопили меня. Сегодня последняя тренировка перед отплытием, нужно спешить.

Мельтиар сейчас полетит на Королевский остров, а мы, младшие звезды, будем упражняться на корабле в прибрежных водах.

Я поймала сияющий взгляд Кори, сжала его ладонь.

– До вечера, – сказала я и побежала к машине.

Завтра в это время наш мир уже скроется за горизонтом, мы будем в открытом море.

Я думала об этом весь день – пока корабль плыл вдоль берега, а каждый из отряда стоял на своем посту, следил за волнами и небом. Думала об этом, провожая взглядом машину: она пронеслась над нами и умчалась к невидимому острову. Мысли о завтрашнем дне не отступили, даже когда я сошла на землю, даже когда вернулась в лагерь.

Я думала об этом и сейчас.

Мой последний вечер в лагере преображения был так похож на первый: сумерки за полотняными стенами, дрожащее пламя высоких свечей, моя рука между ладонями Кори и Коула. Кори пел, и я почти видела свет, дрожащий на кончиках пальцев, пульсирующий, текущий к сердцу.

Завтра вечером между нами будет море.

Я пыталась погасить эту мысль. Мне нужно оставаться бесстрашной, чтобы мои друзья не боялись за меня. Но их беспокойство сквозило в каждом прикосновении и каждой фразе.

Я поймала взгляд Коула. Его глаза, всегда говорившие яснее слов, сейчас потемнели, как ночные облака, затуманили душу. Он был так близко, но мрак окутывал его, поглощал. Мы должны помочь ему. Как мы можем быть счастливыми, когда ему так плохо?

– Тебе нужно пойти к пророкам, – сказала я Коулу. – Сны исцеляют, тебе станет лучше.

Он отрицательно мотнул головой, отозвался:

– Зачем? Все в порядке.

Коул улыбался, но улыбка была такой же, как взгляд, – далекой и темной.

– Я вижу, что нет! – Кори подался вперед, сжал наши руки крепче. – Я поговорю с Аянаром, он тебя отпустит.

– Я не смогу спокойно уплыть, – я смотрела на Коула, но все вокруг двоилось, тонуло в огненном мареве, – если ты не пойдешь к пророкам.

Да, я должна быть уверена, что и у Кори, и у Коула все будет хорошо. Только тогда я смогу победить страх, победить море.

Молчание затопило шатер, мгновения стали долгими, а треск огня – настойчивым и резким. Я поняла, что смотрю на Коула сквозь слезы, и вытерла их. Украдкой, надеясь, что никто не заметил.

Наконец Коул кивнул и сказал:

– Хорошо. Я пойду к ним. Обещаю.

Я закрыла глаза.

Теперь я смогу спокойно подняться на борт корабля. Коул вернется в город, отправится к пророкам. Они уведут его в глубь пещер, погрузят в белый сон. Раз за разом он будет засыпать и просыпаться, пока его душа не исцелится полностью. А когда я вернусь, темная печаль уже покинет его, он станет прежним.

Вернусь?

Когда это случится? И на сколько дней и недель целительный сон поглотит Коула? Рэгиль, личный предвестник Мельтиара, его ярчайшая звезда, – все еще в чертогах пророчеств. И…

Я открыла глаза – мир снова стал ясным, свечи горели ровно. Коул молчал – внимательно, почти спокойно, – а Кори рассказывал про тайный этаж.

Про страшное место, откуда его не выпускали целый месяц.

– Высшие звезды живут там все время, – говорил он, и чувства вспыхивали в каждом слове, то дальние, как эхо, то яркие, как раскаленный выстрел. – Не выходят, почти никогда не выходят, но отдают нам свет, магию. Отдают силу всем нам и всех видят. – Он поднял руку, словно пытаясь коснуться неба. – Но все мы для них только звезды, свет, мы рядом, но очень далеко. Поэтому они не понимают, что на самом деле происходит, не могут оценить и не поняли, что было с Мельтиаром… – Он замолк, но тут же вскинулся, договорил отчетливо и твердо: – Но теперь все будет по-другому.

Я попыталась представить то, о чем он говорит: где-то там, в пещерах под сводом гор, живут люди, вершащие наши судьбы. Не знают ничего об обычной работе и жизни, о коридорах и залах города, о механизмах, летающих машинах, об осеннем небе над преображающейся землей и о море, штурмующем берег. Все для них – лишь магия и звездный свет.

Эти люди посылают нас в другой мир.

– А тебе объяснили про флейту? – спросила я.

Кори кивнул, потом покачал головой и засмеялся. Пламя свечей затрепетало, огненные блики скользнули по его волосам.

– Она сияет, – сказал Кори. – В том мире темно, только флейта сияет, и вы должны плыть на ее свет.

Я засмеялась тоже, опустила взгляд.

Сияет. Если флейта – лишь путеводный огонь, зачем говорить, что мы должны забрать ее из другого мира? Или там, в чертогах тайны, все настолько далеки от нас, что не могут объяснить задачу простыми словами?

Кори снова сжал наши руки, и воздух наполнился песней.

Я слушала ее, чувствовала, как она разгорается в наших сомкнутых ладонях. И пыталась дотянуться туда, где моя душа переплетается с душами Коула и Кори, – в глубину сердца и в звездную высь. Я почти видела песню – золотистую, прозрачную, свивающуюся вокруг нас – и знала: мы встретимся.

Каким бы ни был путь, что бы ни готовило мне море, я смогу войти в белый сон, я найду Коула и Кори.

Легенда о белых снах

Рассказывают, что прорицатели и их белые сны появились еще до того, как зазвучали песни, до того, как мы узнали имена звезд. Поэтому ни одна легенда не сохранила имя Первого пророка.

Он с детства был отрешенным и тихим, оживал, лишь рассказывая о своих видениях. То жуткие, то прекрасные, они очаровывали и пугали его близких. Порой из снов приходили обещания хорошей охоты или предупреждения о наводнениях и бурях. Но это случалось редко, а сам пророк все больше становился рассеянным, подолгу спал и с трудом просыпался, забывал простые вещи и не узнавал тех, кого знал с рождения. Во сне он не понимал, что спит, а наяву не осознавал, что бодрствует. Рассказы его стали путаными, никто не мог их растолковать. «Я иду вперед, вперед, – говорил Первый пророк, – и все вокруг меняется. Пропасти, небо, море, добрые люди, злые чудовища. Я иду мимо них, вперед, вперед».

Люди стали думать, как спасти его, не дать утонуть в видениях. Пытались будить, не давать спать – но даже очнувшись, он говорил бессвязно, видел то, чего не видели другие.

Тогда созвали лучших травниц и спросили их совета. И одна из них сказала: «Я знаю, что делать». Она смешала сонную траву с бодрящей, велела поставить шатер, развела в нем костер и бросила в огонь истолченный порошок. А потом оставила Первого пророка возле очага, в клубах дыма.

Пророк уснул. Во сне он снова шел вперед, из грезы в грезу. Но теперь двигался не бесцельно – видел впереди белый свет, тот тянул и манил к себе. Первый пророк шел и с каждым шагом все яснее понимал природу грез. «Это не явь, – говорил он себе. – Это игра света и тени, отголоски тысячи миров, отражения множества жизней. Если захочу, то смогу изменить все вокруг». Но он хотел только одного – добраться до ослепительного света, что звал к себе.

Пророку казалось, что путь длился вечность. И вдруг – все изменилось. Видения схлынули, все заполнила белизна. Мир замер в ее сиянии, а каждая мысль стала ясной и острой. Первый пророк протянул руку, зачерпнул белый свет и прижал к сердцу. И тут же проснулся.

И с этого дня обрел ясность. Никогда больше не путал явь с видениями и не блуждал, позабыв обо всем. Всегда во сне помнил о цели, умел находить ответы и, пробуждаясь, пересказывал их. Он брал с собой в сновидения других людей, учил их своему искусству.

С тех пор такие грезы называются белыми снами.

Часть третья

25

Земля исчезает, ее заслоняет море.

Утренний свет течет по волнам: кровь и золото, осень преображенного мира. Берег едва виден – туманная полоса над горизонтом, с каждым мгновением все тоньше, все дальше. Если бы мы отплывали с западного края мира, то горы провожали бы нас, еще долго смотрели бы вслед. Но горы далеко, не видны отсюда. Город далеко.

Я не простился с ним.

Чайка взлетает над кораблем, ее крик падает к волнам, как сорвавшаяся нота флейты. Берег исчезает, остается лишь бездна.

Она качает палубу подо мной, и в такт ей ворочается и дрожит моя память. Воспоминания – такие давние, что кажутся выдумкой или сном, – пробуждаются, стремятся наружу. Я жажду прикоснуться к ним, но останавливаю себя. Не сейчас.

Мои предвестники замерли – как и я, смотрят вслед берегу, ушедшему за горизонт. Каждый на своем посту: на носу корабля, на корме, у бортов и в вышине, на перекрестьях мачт. Мысленно я повторяю имена тех, кто плывет со мной, и они отзываются звездным светом.

Я вижу Бету – на лестнице, ведущей на корму. Моя маленькая звезда смотрит на юг, черные стволы оружия вздымаются у нее за спиной. Я вижу крылья Киэнара – рядом, в нескольких шагах. Моя сила пронзает воздух, палубы и мачты, несется к моим предвестникам, наполняет их светом войны. Мы сияем вместе, среди бескрайнего движения волн.

Ветер путает волосы, раздувает рукава рубашки, но не бьет холодными порывами, не хлещет солью. Ветер слабый, и все же паруса полны им – черные полотнища заслоняют небо, влекут нас на север. Каждая нить парусов и канатов, каждое волокно в деревянных планках и мачтах – пронизаны силой Эртаара. Движение этой силы безупречно, как цикл дня и ночи, как вращение звездного неба. Моя темнота подступает к кончикам пальцев, хочет коснуться бортов, понять, какое волшебство заключил в них Эртаар. Темнота любопытна, но я сдерживаю ее – в который раз. Всплеск магии с легкостью пошатнет баланс корабля, я помню об этом.

Здесь запретна любая магия, кроме той, что присуща мне как дыхание.

Я бросаю последний взгляд туда, где исчез наш мир, разворачиваюсь, иду по палубе. Вслушиваюсь в звуки волн и ветра, в скрип досок под ногами, в безмолвный голос волшебства, струящегося по кораблю. И, проходя мимо своих звезд, прикасаюсь к ним, отдаю искру уверенности и отваги. Мое прикосновение говорит: вот пламя свободы, вот восторг победы, вот красота опасности.

Я чувствую – их сердца наполняются моей силой и жизнью, и корабль меняется. Он больше не скорлупка, отданная на волю враждебной бездне, он стал нашей машиной, сверкающей, черной, неумолимо идущей к цели.

Все мои предвестники бесстрашны.

Я обхожу корабль еще раз. Поднимаюсь на корму, смотрю вместе с Бетой на море, на пенный след позади нас. Слежу, как предвестники Эртаара перелетают с реи на рею, как вспыхивают желтые крылья среди черных парусов. Заглядываю в жилище, предназначенное мне, – оно стоит посреди палубы, словно маленький дом. Круглые окна смотрят на корму и на мачты, дверь низкая – я должен согнуться, чтобы войти. Внутри на столе лежат свернутые в трубку карты, а на кровати – мои вещи и вещи Беты. Наш дом среди моря.

Я покидаю его и спускаюсь на нижнюю палубу. Лестница такая же, как в колодцах города, – перекладины из черного металла. Электрический свет разгорается, почувствовав мое появление, – приглушенный, похожий на сигнальные лампы в наших каменных коридорах. А отсек, где я оказался, похож на комнату младших звезд: привинченные к стенам откидные кровати, черные ящики для одежды, белые шары светильников.

Этот корабль забыл, что еще недавно принадлежал врагам.

Я вновь поднимаюсь наверх, к солнцу и соленым брызгам. Море почти спокойно, но мы движемся быстро, и воздух уже не кажется горьким от тоски по дому.

Я опираюсь о борт, подставляю лицо ветру, закрываю глаза. И позволяю памяти подняться из глубины сердца, поглотить меня.

Воспоминания, в последние дни кружившие на грани сознания, звучавшие эхом тысячи песен, теперь устремляются ко мне, захлестывают душу. Я вижу свет источника, он струится вверх, к темным сводам. Я вижу каменный пол и скальные стены. Я сижу у края сияющего потока, мне холодно и жарко, сердце колотится часто-часто.

Мне шесть лет.

Я ждал этого дня. Сегодня начался новый год моей жизни, и я знаю: война приблизилась на один год, победа приблизилась на один год. Я хочу скорее стать взрослым, вступить в схватку, убить всех врагов. Иногда я просыпаюсь посреди ночи, сжигаемый одной-единственной мыслью: Для этого я здесь.

Напротив меня сидят старшие звезды. Глядя на них, я не могу скрыть восторга – они безупречны, прекрасны, в их глазах свет источника, сияние неба. Их имена, красивые и далекие, звенят в моей душе.

Эйяна держит меня за руку. В ее волосах мерцают прозрачные камни, голос течет как песня. Остальные молчат. Сэртэнэ смотрит на меня, и мне кажется – я вижу свое отражение в его зрачках. Я – черная искра в глубине его глаз. Цэри касается моего плеча, словно хочет утешить, – но зачем утешать, если я счастлив? Ильминар – самый младший из них, всего на несколько лет старше меня, – встречается со мной взглядом и закрывает глаза. Эрэт сжимает его ладонь, всматривается в сияние источника.

Мои старшие звезды.

Я достоин их, знаю, что достоин их, и горжусь этим.

Эйяна наклоняется ко мне ближе и говорит:

– Ты будешь как Шаэлар.

Я знаю, кто такой Шаэлар, я слышал легенду о нем. Он – герой, он спас звездный народ давным-давно. Но я совершу еще больший подвиг: я убью врагов, уничтожу их всех.

Для этого я здесь.

Эйяна продолжает говорить, но слова становятся неразличимы. Я хочу слушать ее, но ветер отвлекает меня, море отвлекает, палуба качается под ногами, кто-то зовет меня по имени.

Я отрываюсь от борта, оборачиваюсь. Ветер растрепал мои волосы, соль жжет глаза, горчит на губах. Шерири, звезда Эртаара, подходит ко мне. Смотрит вопросительно, крылья распахнуты, ветер гудит в золотистых пластинах.

Я жестом позволяю ему говорить. Но Шерири – не мой предвестник, он не понимает. Нужно сказать вслух.

– Доложи обстановку.

– Ветер усилился. – Шерири отводит взгляд, смотрит вперед, на север. – Это хорошо, мы идем быстрее. Но… не все это легко переносят.

Я пытаюсь прислушаться к чувствам своих звезд, но море, шум волн и вкус соли мешают мне. Нужно вновь пройти по кораблю, взглянуть на каждого из связанных со мной.

Воспоминания подождут. Я должен быть рядом со своими предвестниками сейчас.

26

Вкус этого напитка напомнил мне котельную в гарнизоне Эджаля: запах угля, скрип золы на зубах, черная взвесь в воде. Кружка была все еще полна наполовину. Нужно допить. Это лекарство.

Его принесла мне Армельта – вскоре после того, как Мельтиар оставил лишь несколько часовых, остальным велел отдыхать. Палуба качалась подо мной, в глазах мутилось, и от каждого вдоха к горлу подступала тошнота. Армельта отвела меня в каюту – я помнила это слово из языка врагов – и почти сразу вернулась с высокой флягой. «Поможет, даже без магии, – сказала Армельта, и я послушалась, стала пить. – Они говорят, это еще слабый ветер, скоро усилится».

Не спрашивая, я догадалась: «они» – это предвестники Эртаара, четверка с желтыми крыльями. Им приходилось сложнее, чем нам. Ведь мы отправились в путешествие со своей старшей звездой, Мельтиар в любой миг мог поддержать нас, а предвестники Эртаара были одни. Но казались такими спокойными, собранными. Никому из них не стало плохо от качки, они стояли на палубе, как на твердой земле, ловко перебирались по канатам и реям.

Армельте тоже не пришлось пить черный порошок. Неудивительно: крылатые воины привыкли скользить по течению небесных рек, привыкли к крутым виражам летающих машин. А я всегда сражалась на земле, и теперь меня укачало – хотя это еще слабый ветер. Будет сильнее.

Наверное, поэтому Киэнар отговаривал меня плыть. Но я не сдамся, не позволю морю одержать победу.

Армельта ушла, как только вернулся Мельтиар, и теперь он сидел за столом напротив меня, рассказывал о том, что вспомнил. Перед ним лежала карта, и он то и дело замолкал и вглядывался в нее, пытался угадать наш путь. Солнце еще не ушло на запад, но в каюте царил полумрак: свет едва проникал в круглые окошки, черные паруса закрывали небо.

Мельтиар взял меня за руку – легко, почти отстраненно, – и его чувства поглотили меня. Радость и горечь, уверенность и устремление – нахлынули, оглушили, и на миг я забыла, что должна дышать. Как он выдерживает это? С ним поступили ужасно жестоко: заставили забыть часть жизни, а потом отправили в путь, когда воспоминания едва пробудились. Он должен возвращаться к прошлому посреди враждебного моря. Почему старшие звезды так безжалостны к нему?

Я отодвинула кружку, обеими руками стиснула ладонь Мельтиара и попросила:

– Расскажи. Какие они?

– Их пятеро, – сказал Мельтиар.

Я слышала ток крови, биение пульса в его руке, сухой и горячей. Чувства пылали сквозь кожу: восторг, преклонение, разочарование, отчужденность. Такие противоречивые чувства к старшим звездам, к высшим звездам. Неужели они столь непостижимы?

Словно отвечая мне, Мельтиар проговорил:

– Это странно. Я вспомнил совсем немного, только самые ранние годы. Но чувства вернулись и из более поздних лет. И…

Он замолк, отвернулся к окну. Был едва различим в полумраке – волосы затеняли лицо наполовину, черты уже не казались такими резкими, как при свете дня. Корабль качался под нами, вокруг нас, голос волн доносился сквозь деревянные планки стен.

Мельтиар взглянул на меня и заговорил вновь:

– По возрасту самые старшие из них Цэри и Эрэт. У Эрэта седые волосы, но глаза темные, не выгорели от магии. Его легко разочаровать, и, кажется, он никогда не хвалил меня. Ильминар – его ученик. Он очень красивый, говорит всегда очень ясно, и я всего на несколько лет младше его. С ним связано что-то особенное. – Мельтиар закрыл глаза на миг, но почти сразу продолжил: – Я помню его в последние годы. Он смотрел на меня и не видел. Не видел никого вокруг, но взгляд был не пустой. И не такой, как у пророков. Я не могу объяснить. Может быть, вспомню потом.

Я слушала его, и вопросы таяли, не успев превратиться в слова. Все рассказы о тайном этаже – и то, что говорил Кори, и то, что вспоминал теперь Мельтиар, – походили на сказку, запутанную и странную. Но там, в чертогах тайны, – исток нашего света. Сердце нашей силы. Я младшая звезда, но должна попытаться понять.

– Цэри из них самый добрый, – сказал Мельтиар.

Я едва не рассмеялась – эти слова были такими простыми, словно он на миг вернулся в детство. Мне вдруг стало жаль, что мы не ровесники, что я не знала его двадцать лет назад. Но даже если б мы родились в один год, разве я была бы рядом с ним тогда? Только крылатые звезды учились вместе с Мельтиаром.

Он засмеялся сам, тряхнул головой и пояснил, будто оправдываясь:

– С ним легко общаться. Или мне так казалось. Он иногда разговаривал со мной подолгу, но я не могу вспомнить – о чем. – Он провел рукой по тыльной стороне моей ладони и, называя имена, поочередно коснулся костяшек пальцев: – Эрэт. Ильминар. Цэри. Эйяна. Эйяна – ученица Цэри. Она старше меня лет на двадцать. Выглядит как картинка из книги про забытые времена. У нее сияющие камни в волосах и сияющий голос. Похожа на легенду и рассказывала мне легенды.

Мельтиар задумался, и я ждала, не смея заговорить, смотрела, как тает свет за круглым окном, как тени движутся, поглощают наш шаткий дом. Наконец Мельтиар назвал последнее имя:

– Сэртэнэ. Наверное, ровесник Эйяны. Его чувства были скрыты, даже когда он говорил и держал меня за руку. Я помню его браслет, золотой, с синим камнем. Мне казалось, в этом камне магия. – Мельтиар помедлил мгновение и сказал то, что я уже поняла: – Кори – предвестник Сэртэнэ.

Я кивнула.

Кори не мог понять, как к нему относится старшая звезда. Не решался поговорить с этим человеком – и неудивительно. Как разговаривать с тем, чьи чувства скрыты?

Зачем скрывать чувства от собственных предвестников? Но Кори сиял, когда вернулся в лагерь Аянара, был счастлив. У него все хорошо, и это главное.

– Они пели, – проговорил Мельтиар. – Много пели, поодиночке и все вместе. Это было так прекрасно.

Было так прекрасно, но я разочаровался. Его мысль полыхнула, обгоняя слова, затопила мою душу багрово-черным пламенем. Я не помню почему. Но я вспомню.

И тут же усмехнулся, сказал почти спокойно:

– Кори спрашивал о тебе. Что ему передать?

Я замерла на миг, а потом поняла, о чем он говорит.

Когда мы были одной командой, Кори был предвестником Мельтиара, как и Коул, как и я. И все мы в любой миг могли мысленно позвать лидера – но тогда я не знала об этом. Кори не потерял эту способность и теперь. Он пообещал каждый день, пока я буду в море, связываться с Мельтиаром.

Мы плывем совсем недолго, а Кори уже спрашивал обо мне. Мне стало так тепло от этого, и на мгновение я позабыла, что под нами бездна.

– Скажи, что все хорошо, – попросила я.

Мельтиар кивнул, указал на опустевшую кружку:

– Помогло лекарство?

Я прислушалась к себе. Тошнота ушла, осталось лишь далекое мутное чувство – я подавила его усилием воли и сказала:

– Да.

– Отлично. – Мельтиар поднялся, отпустил мою руку. – Отдыхай. Твоя смена через три часа.

Он вышел из каюты, и я расшнуровала ботинки, забралась на кровать. Одеяло пахло так знакомо – городом, домом, родным миром. Я накрылась с головой и не заметила, как заснула.

27

Море бьется о мою душу, пытается найти в ней брешь. Палуба уходит из-под ног – словно я пьян или блуждаю в зыбком видении, – ветер и волны заглушают все звуки, брызги взлетают выше поручней.

Море рвется ко мне, стремится оживить сны, преследовавшие меня с раннего детства. Сны, где я стоял на скалах над кромкой прибоя, смотрел в грохочущую бездну и видел, как приближаются корабли врагов. Как белые паруса затмевают небо, мчатся на крыльях бури.

И в каждом из этих снов я знал – я сокрушу морское войско. Это моя судьба.

Но я не во сне, сейчас все иначе. Позади меня нет опоры, нет скал и просторов нашего мира. Корабль шатается, борется с бездной, и я сам – опора для тех, кто плывет со мной.

Мы в пути уже не первый день, и с каждым днем, с каждым часом ветер все яростней, волны все выше. На мне теплая куртка, прежде я надевал ее, лишь когда на земле лежал снег. Но холод пробирается в рукава, остается зябкой пеленой на коже. Я горю, как в лихорадке: жар темноты свивается в сердце, хочет вырваться наружу, согреть меня – но я не позволяю. Любое движение магии может навредить кораблю.

Ветер швыряет волосы на лицо, я не успеваю отбрасывать их. Утром и вечером я распутываю их, расчесываю широким гребнем – но стоит выйти на палубу, и шквал превращает их в мешанину прядей. Армельта сказала: «Завяжи, как у меня», – но я рассмеялся в ответ. На второй день пути все, у кого длинные волосы, заплели их или закололи, скрыли под повязками и шлемами. Все, но не я.

Я должен удержать темноту в заточении, в глубине сердца – пусть хотя бы мои волосы останутся на свободе.

И пусть с каждым порывом ветра освобождается память.

Море не может пробить мою душу, но память раскалывает ее изнутри, звучит голосами и чувствами прошлого.

«Ты будешь как Шаэлар», – говорит Эйяна.

Брызги окатывают меня, горькие, как чужие слезы. Корабль кренится и стонет, я едва успеваю схватиться за мокрый поручень. Черные паруса раздуваются – готовы разорвать свои путы, умчаться в небо, бескрайнее и темное, клубящееся тучами.

Воспоминания – как свежая рана: ничто не может отвлечь от них полностью. Я здесь, среди неподвластной мне стихии, и я в детстве – возле источника, в окружении старших звезд. Свет течет вверх, манит и наполняет счастьем. Свет отражается в глазах Эйяны, бездонных и черных. Эйяна говорит, и я слушаю, завороженный.

– Ты знаешь про Шаэлара, но ты знаешь не все, – говорит она. Я хочу запомнить каждое слово и пытаюсь различить в ее голосе звуки песен. – Тебе известно: когда приплыли враги, Шаэлар пел здесь, наверху. Когда песня смолкла, он почувствовал, что одинок, покинул пещеры и увидел, что мир завоеван. Шаэлар нашел уцелевших, привел их в сердце гор и основал город. Он спас наш народ. Это – то, что тебе известно, но это не все.

Я на смотрю на Эйяну не отрываясь, ее голос течет вокруг меня. Я знаю – сейчас она откроет мне тайну. Замираю в предвкушении, жду.

– Источники магии, звездного света – вот и все, что осталось у нас тогда. – Эйяна указывает на сияющий поток, на белый и голубой свет, ослепительные струи, прозрачные искры. – И из выживших лишь Шаэлар знал дорогу к ним. Враги стремились уничтожить магию, засыпать пеплом наш свет, и поэтому Шаэлар решил – эти пещеры должны стать чертогами тайны, никто не должен знать о них. И наложил на себя заклятье: покинув чертоги тайны – забыл о них, не помнил дни своей жизни, проведенные рядом с источниками. И сердце нашей силы осталось сокрытым.

Я пытаюсь понять, что это значит, какой в этом был смысл. И понимаю: враги были повсюду, а Шаэлар собирал выживших со всех концов мира. Он боялся, что враги поймают его, будут пытать и узнают путь к источникам. И он забыл этот путь, чтобы не проговориться даже под самыми страшными пытками.

Эйяна кивает, словно услышав мои мысли, и продолжает:

– Ты будешь как он. С этого дня, выйдя из чертогов тайны, забудешь их. Вернешься – и вспомнишь.

Я вдруг понимаю – моя жизнь не такая, как представлялась мне. Я не буду прятаться в городе, ждать, пока настанет мой час. Меня отправят к врагам, я должен совершить что-то уже сейчас, еще до начала войны, – иначе зачем мне забывать источники? Никакие пытки не сломят меня, но раз мои старшие звезды считают, что так надо, – я забуду источники и путь к ним.

Гордость и потрясение переполняют меня, я говорю:

– Я буду скрытым!

Цэри вновь касается моего плеча и качает головой. Эйяна улыбается, я чувствую ее печаль и уже ничего не понимаю.

– Нет, – говорит она. – Ты будешь жить в городе, будешь готовиться к войне. Но в нижних пещерах не будешь помнить о чертогах тайны.

Я обвожу взглядом своих старших звезд – Цэри, Эйяну, Ильминара, Эрэта и Сэртэнэ – и спрашиваю:

– А вас я буду помнить?

– Мы будем говорить с тобой, – отвечает Эйяна и берет меня за руку. – Но ты забудешь наши имена и лица, мы станем для тебя тайной.

– Зачем? – Мой голос почти срывается, я знаю, что говорю слишком громко. – Зачем это нужно?

– Ты поймешь. – Голос Эйяны течет как песня, и я вновь зачарован, ловлю каждый звук. – Потом ты поймешь.

Когда-нибудь. Через много лет.

– Но я не понимаю. – Соленый ветер уносит мои слова, волна вторит ему, бьет в борт. – Я не понимаю.

Я поднимаюсь на корму. Киэнар вглядывается в море – и оборачивается, жестом приветствует меня, откидывает стекло шлема. Мы над основной палубой, волны не могут дохлестнуть сюда, но ветер здесь такой же сильный и горький. Крылья Киэнара плотно прижаты к спине, почти неразличимы – сжаты тисками воли. Взлетать нельзя. Небесные реки стали неистовы и неукротимы: сегодня утром Цалти поднялся в воздух и едва сумел вернуться к кораблю.

Я отворачиваюсь от Киэнара, смотрю вперед. Палуба шатается подо мной, море вздымается то справа, то слева. Почти все сейчас внизу, в тепле. Лишь пятеро моих звезд застыли на своих постах: Киэнар, Анкэрта, Рэул, Эмини и Раши. И лишь двоих я вижу отсюда: остальные сокрыты тенями, парусами, надстройками палубы.

Но предвестники Эртаара различимы ясно. Они не боятся ветра, перелетают с реи на рею – каждый пристегнут прочным канатом. Эти тросы змеятся, словно солнечные лучи, вдоль темных мачт, и я слежу за их движением, за взмахами золотистых крыльев. В городе лишь младшие звезды используют страховку, но здесь она нужна даже тем, кто сияет ярко. Даже крылатым.

Один из них спрыгивает на палубу, отцепляет трос, и крылья тотчас исчезают в складках желтой одежды. Предвестник Эртаара спешит ко мне, ловит равновесие на скользких качающихся досках, взбирается на корму. Я узнаю его – это Шерири. Когда четверке предвестников Эртаара нужно говорить со мной, почти всегда приходит именно он.

Шерири останавливается в паре шагов от меня, хватается за поручень, переводит дыхание. Я замечаю, что он стоит босиком. Все верно: без обуви проще пройти по шаткой палубе, проще удержаться на рее. Но ветер пронизывающий, море ледяное, и золотистая одежда местами промокла, потемнела от брызг.

Я чувствую – я должен помочь. Работа предвестников Эртаара сейчас гораздо тяжелее нашей, и их опоры, старшей звезды, нет рядом. Я хочу помочь, но не знаю как.

– Если ветер станет еще сильней, – говорит Шерири, – то лучше убрать все паруса.

Часть парусов уже свернута, они чернеют, как наросты, на реях – но мачты скрипят и стонут, словно хотят поднять корабль в небо. Они одержимы шквальным ветром.

– Делайте то, что нужно, – разрешаю я.

– А вы сможете управлять кораблем без парусов? – спрашивает Киэнар.

Я не заметил, как он подошел, оказался совсем близко.

– Отчасти. – Шерири хмурится, кусает губу. – Корабль плохо слушается руля в бурю.

В бурю. Мы движемся навстречу буре.

– Делайте то, что нужно, – повторяю я. – Зовите, если понадобится помощь.

Шерири кивает и убегает – возвращается к мачтам, к светлым лучам тросов.

Я ловлю взгляд Киэнара, и он кладет руку мне на плечо. Сквозь это прикосновение ко мне устремляется тревога, почти неотличимая от обреченности. Мне не нравится это, я хочу поделиться силой с Киэнаром, но прежде, чем успеваю это сделать, он говорит:

– Ты не думаешь, что пора… – Замолкает, словно сомневается или подбирает слова. Но продолжает: – Вернуться?

Я смеюсь. Сила войны горит в моем смехе, в моей крови, вспыхивает в душе Киэнара, мчится к его сердцу. Он должен почувствовать, как и я, что буря – всего лишь еще один противник для нас. Достойный противник, такая редкость.

– Не знал, – говорю я, – что ты боишься.

– Я не боюсь, – отвечает Киэнар и отдергивает руку.

Его голос звенит от злости, и я рад – злость лучше уныния.

– Хорошо, – говорю я и разворачиваюсь, ухожу с кормы.

28

Я во сне.

Я на войне.

Эти мысли горели, перебивая друг друга, и я бежала вверх по ступеням. Добраться до вершины лестницы, ворваться на чердак – вот что я должна сделать. Там вражеские снайперы, их ружья грохочут надо мной, каждый выстрел может найти цель, погасить звезду. Я должна спешить.

Я бегу вверх, и стены качаются. Обои – дорогие, с золотым узором – лопаются, обнажают крошащийся кирпич и штукатурку. Отполированное дерево поручней выворачивается из-под моей ладони, перила кренятся, срываются в лестничный пролет. Огромный богатый дом врагов шатается, словно сама земля восстала против него.

Это сон, это война.

Мне нужно спешить, нужно наверх.

Моя команда уже там, Коул и Кори поднялись быстрее меня. Я слышу их голоса, слышу выстрелы их ружей. И я бегу, но лестницы больше нет, каменные ступени зависли над пустотой, ковровая дорожка развевается над бездной.

– Бета! – кричит Кори сверху. – Сюда!

У меня нет крыльев, нет веревки! Но я должна подняться – мы условились встретиться во сне. Во сне? Но еще рано, мы условились встретиться в полночь, а сейчас еще день. Еще день, а я сплю, мне снится война, и…

Грохот удара раскалывает стену, раскалывает ступени подо мной, и сон осыпается осколками света, камня и боли.

Боль была резкой, но не глубокой. Все еще не понимая, что вокруг, я приникла к качающемуся полу и ощупала голову. Волосы на виске намокли, горячий след крови стекал по щеке. Я прислушалась к себе, как нас учили. Боль от внезапного удара, но ничего страшного: это просто ссадина.

Где я?

Где мое оружие?

«В ящике под окном», – подсказала память. Пол вновь качнулся, и я прижалась к нему, поползла вперед. Пара мгновений – и ладони коснулись стены, нашли сундук. Его крышка была знакомой на ощупь, тяжелой, с массивными засовами. Я начала различать очертания – темнота не была абсолютной – и сумела открыть сундук.

Оружие лежало внутри. Черные стволы, тяжелый приклад, смертоносная сила. Мой верный друг. Я потянулась, чтобы погладить металл, но мир опять пошатнулся, мне пришлось схватиться за край сундука, чтобы не упасть.

Неподалеку на полу блестели осколки светильника. Белые искры мерцали в них, угасали одна за одной. Но это опасно! Что если их свет проникнет в доски пола и пошатнет магический баланс корабля?

Точно. Мы плывем, мы в море.

Закрыв глаза, я снова ощупала ссадину на виске. Кровь уже не текла, лишь липла к пальцам. Боль ныла, пульсировала в такт сердцу.

Это корабль, и я в каюте. Почему так темно? Неужели наступила ночь, неужели это был белый сон и я не смогла добраться до Коула и Кори?

Я закрыла сундук, и в этот миг новая волна взметнула пол. Я прижалась к тяжелой крышке, вцепилась в медные ручки сундука. Он привинчен к стене – будет моей опорой, не даст морю играть со мной.

Во рту был вкус желчи и черного порошка. Я зажмурилась, стараясь представить, что подо мной не волны, а небо, что мы летим, а не боремся с бездной. «Представь, что это крутой вираж», – кто сказал мне это? Когда?

Моя вахта закончилась на рассвете. Я стояла на корме, смотрела на восток, скрытый облаками, и гордилась собой. Все два часа я простояла на посту, и меня не тошнило, сердце не падало при каждом ударе волны. Я крепко держалась за канат: черные тросы, напоминавшие о доме, тянулись теперь из конца в конец корабля, чтобы никто не ходил без страховки. Ветер хлестал, обжигая кожу, но я улыбалась.

«Погода портится», – сказал Рэул, дежуривший вместе со мной.

Я рассмеялась. Нас шатает, волны бьют в борта, мы идем под единственным парусом на первой мачте – куда еще портиться погоде? Но Рэул взглянул на меня серьезно и указал на небо. Ветер растерзал и унес мой смех.

Облака над нами были высокими и рваными, синева неба проступала в просветах. Но восток заслоняли тучи, непроглядные, плотные. Ветер бил оттуда, темная облачная пелена поднималась стеной.

Мы стояли и смотрели, как она растет, становится все выше, клубится. Палуба под нами шаталась все сильнее, каждый рывок – резче и внезапнее предыдущего. Небо темнело, словно время шло вспять и рассвет превращался в ночь. Тошнота свивалась, поднималась к горлу.

Когда вахта кончилась, Рэул сказал: «Идем вниз» – и увел меня в трюм.

Сколько я пробыла там?

Я попыталась вспомнить и не сумела.

Внизу было душно. Я сидела у стены – она кренилась, взлетала и падала, то слабей, то сильней, каждый миг был непредсказуемым и смутным. Трюм казался огромным – койки были подняты, пристегнуты к стенам, вещи убраны в тяжелые сундуки. Те, кто не страдал от качки, шутили, их голоса звучали бодро, но страх, витавший в воздухе, был сильней. Постыдное чувство, от которого так хотелось избавиться.

Я пила раствор черного порошка, и он помогал на время. Но потом внутренности вновь сводила резкая боль, скручивала меня, прижимала к полу.

«Представь, что мы летим, – говорил мне кто-то. – Представь, что это крутой вираж!» Чей это был голос? Анкэрты? Раши?

В конце концов я не выдержала – воспоминание об этом было смутным, как сон. Вдоль шатающейся стены я добралась до лестницы, вскарабкалась по ступеням. Сквозь шквал соленого ветра дошла до каюты, упала на кровать.

Неужели я спала так долго, что наступила ночь?

Я отпустила сундук, схватилась за край кровати. Цепляясь за нее, перебралась к двери – она стонала под напором ветра, скрип досок походил на голос умирающего зверя. Сперва дверь не поддавалась, словно кто-то навалился на нее снаружи, но потом распахнулась. Я шагнула за порог и упала на палубу.

Струи воды били меня, не давая встать: косая стена ливня, ветер, грохот грозы и соленые брызги. Тьма клубилась над головой, сизые и черные тучи, близкие и страшные. Вода текла за воротник, одежда промокла насквозь. Я приподнялась, чтобы схватиться за ближайший канат – и в этот миг мокрая палуба взметнулась, швырнула меня на стену каюты.

Я успела увидеть борт корабля и волну над ним – пенящуюся, огромную, – и корабль качнулся вновь, соленый поток обрушился на палубу.

Кто-то схватил мою руку – плечо откликнулось горячей болью, – не дал морю унести меня.

– Бета! Почему ты не внизу?!

Сквозь грохот волн и шквала я узнала голос Армельты. Лицо ее было скрыто шлемом и потоками воды, крылья распахивались и закрывались, словно не подчинялись ей, черные пластины в них выли от ветра.

Армельта помогла мне подняться, и я схватилась за канат. Вода, соленая и пресная, хлестала со всех сторон, не давая перевести дыхание, но я сумела выговорить:

– Мне плохо там.

– Тогда иди в каюту! – Армельта указала на вход, и я была уверена – сейчас она силой затолкает меня внутрь.

Но Армельта вдруг замерла. Я прислушалась вместе с ней и сквозь шум грозы различила крики. Мне показалось, что я слышу голос Мельтиара и, может быть, Киэнара, – но новый раскат грома заглушил все.

– О нет, – сказала Армельта и сорвалась с места.

Она помчалась вперед, хватаясь за черный трос. Я хотела последовать за ней, но опора вновь ушла из-под ног, на миг все стало черным. Не выпуская канат, я рухнула на мокрые доски палубы и осталась лежать, не в силах встать и сделать хоть шаг.

29

Я поднимаюсь из трюма, и небо рушится на меня стеной воды. Дождь – или море – бьет наискось, соль обжигает ладони, волдыри на них горят. Не слушая боль, я хватаюсь за черный трос – в нем голос нашего дома, нашего мира. Молния раскалывает небо, палуба кренится, я едва держу равновесие, но иду к переднему мостику.

Запоздалый гром оглушает на миг, ветер вторит ему, пытается вырвать канат из рук. Я горю, темнота горит во мне – хочет подняться из сердца, залечить мои раны. Хочет помочь моим звездам, успокоить их боль. Хочет сразиться с бурей, усмирить ее – но я не позволяю. Сердце грохочет сильнее бури, я сражаюсь с самим собой, с темнотой в своей крови. Меня сжигает жар, поток ледяной воды не в силах остудить его.

Шаг за шагом я иду вперед, и палуба шатается подо мной, боль пульсирует в ладонях.

Я ободрал руки, пока качал помпу. Нас слишком мало – предвестники Эртаара валятся с ног от усталости, не давая кораблю сбиться с курса. Их всего четверо, и они стремятся быть всюду: на мачтах, у руля, в трюме, залитом водой. Почти все мои звезды сражены морской болезнью, но я не должен исцелять их.

Темнота негодует и бьется при мысли об этом, я едва могу удержать ее.

Те, кого не одолела качка, помогают звездам Эртаара, сливают воду из трюма, тянут канаты, держат руль. Но корабль слишком большой, нас слишком мало.

Я стоял на помпе вместе с Цалти: рукоять поднималась и падала, вода гудела, борта качались, волны били в обшивку. Сырость мешала дышать, вкус соли обжигал горло, а в сердце бесновалась темнота. Но я держал ритм, следил, чтобы рычаг не скользил в ладонях.

– У тебя руки в крови, – сказал Цалти, когда мы остановились перевести дыхание. – Надень перчатки.

У меня нет перчаток, не было никогда. Даже в самую холодную зимнюю ночь темнота согревала мои ладони. Темнота залечивала любые раны. Но сейчас она в плену моей воли.

Цалти хотел снять перчатки, отдать мне, но я запретил ему.

Сколько мы качали после этого? Час или больше? Я взобрался наверх, чтобы найти тех, кто сменит нас.

Я поднимаюсь по ступеням, смотрю на море. Оно повсюду, клубится черными тучами, хлещет косыми струями дождя, уносит дыхание соленым ветром. Вздымается волной, огромной, пенящейся на гребне – выше наших бортов, выше меня, выше мостика, к которому я иду. Мне кажется – волна вровень с передней мачтой. Этот миг длится вечно, я смотрю, как завороженный – передо мной непокорная глубина, рвущаяся ввысь, сила, с которой я хочу сразиться.

Я успеваю крепче схватиться за трос, и волна низвергается, падает на палубу. Зрение гаснет на миг, темнота поглощает меня, кипит – но моя воля сильней. Моя воля – сталь, металл и песня, никто не сломит ее, даже мое собственное сердце.

Мир проясняется, возвращает свет и звуки. Волна смела меня, но я все еще держусь за трос, он живой болью пульсирует в ладонях. Поднимаюсь на ноги и внутренним взором ищу своих предвестников, каждого из них. Они сияют, их чувства кричат громче бури – страх, смятение, упорство. Моя маленькая звезда среди них, я едва сдерживаюсь, чтобы не окликнуть ее мыслью.

Все живы, все здесь, море не забрало никого из нас.

На передней палубе четверо. Шерири – бледная золотая тень среди сумрака бури – вскидывается, увидев меня, и снова опускается, крутит барабан лебедки. Я должен спросить, какая нужна помощь. Но сначала послать кого-нибудь вниз, на помпы.

Кто-то хватает меня за руку – я вижу черную боевую перчатку, узнаю прикосновение. Киэнар.

Он без шлема, мокрые волосы облепили лицо, вода бурлит в распахнутых крыльях. Напряжение дрожит вокруг Киэнара, устремленное и яростное, как в зале с молниями, где мои воины тренировались перед войной. И с напряжением мешается страх – безымянный, древний ужас перед морем.

– Мельтиар! – Киэнар пытается перекричать грохот волн и шквальный ветер. – Мы не можем плыть дальше!

Я оборачиваюсь к Шерири, но он продолжает крутить рукоять лебедки, словно не слышит этих слов. Значит, корабль выдержит бурю.

– Иди на помпы, – говорю я Киэнару и обвожу взглядом мостик. – Танар, ты тоже.

Танар срывается с места, едва не падает, когда палуба вновь выскальзывает из-под ног, но хватается за канат, спешит вниз.

Киэнар не отпускает мою руку.

– Послушай, ты должен, – слова, не терпящие возражений, словно он вправе приказывать мне, – ты должен перенести всех обратно! Мы не выплывем!

Я сбрасываю его руку, указываю вниз:

– Иди на помпы! Поговорим потом.

Киэнар не слушает меня – словно меня нет здесь, словно я не стою перед ним. Его глаза блестят, как в лихорадке, крылья бьются, взрезают потоки воды. Я готов ударом стереть страх и одержимость с его лица, но грохот новой волны заслоняет все.

Мне удается схватиться за поручень. Пена разбившейся волны умирает на досках мостика, мачта скрипит и шатается над нами.

Киэнар рядом со мной.

– Ты должен! – кричит он. – Ты здесь только для этого! Чтобы вернуть всех обратно, если будет опасно! Сделай это! Забери хотя бы тех, у кого нет крыльев!

– Заткнись, – говорю я. – Делай, что я сказал.

Я не успеваю ударить – Киэнар быстрее. Его удар сносит меня, сапоги скользят, палуба кренится, я едва удерживаюсь на ногах. Я отвечаю, бью, не сдерживаясь, но Киэнар сильнее. Темнота горит во мне, как неистовый смерч, но моя воля – тиски. Я не чувствую боли, осталась лишь ярость – я смогу победить, заставлю его подчиниться.

Кто-то хватает меня, сдерживает, не давая драться, еще двое оттаскивают Киэнара. Армельта выкручивает ему руку, кричит на него. Я никогда не видел, чтобы она кричала на Киэнара.

– Прекрати! – Ее голос звенит. Молния вспыхивает, на миг выхватывая и искажая лица. – Не спорь с ним сейчас!

– Идем вниз, – говорит Цалти. Когда он успел подняться из трюма? – Там полно воды, нам нужны люди.

Гром раскатывается над нами, черное отражение молнии горит перед моими глазами. Цалти и Армельта уводят Киэнара. Тот, кто держал меня, разжимает руки. Это Каэрэт. Я отворачиваюсь от него, не говоря ни слова, и ловлю взгляд Шерири.

Он смотрит с ужасом. Наша драка напугала его больше, чем буря.

Волны пенятся, насколько хватает глаз. Корабль шатается среди них, как скорлупка, снасти качаются, гудят и стонут.

– Что нужно делать? – спрашиваю я у Шерири.

Я вижу багровые блики в разрывах туч у горизонта, последние лучи уходящего солнца – и только теперь понимаю, что буря слабеет. Гроза давно стихла, капли устало барабанят по поручням, дрожат в волосах. Волны – враждебные и темные – почти лишились сил. Они всё меньше, в их голосах уже нет угрозы, лишь ропот.

Не успев появиться, закат уже тает. Тучи расходятся, но наступает ночь, провалы теней становятся все черней. Предвестники Эртаара перелетают с реи на рею, вешают шары с белым светом, и мерцание электричества растекается по кораблю, превращает его в призрак, плывущий во тьме.

Я устал не меньше, чем море, звучащее вокруг нас. Если б мог – заснул бы прямо сейчас, чтобы проснуться на рассвете. Но еще не время. Я должен быть уверен, что буря миновала.

Палуба качается, но не взлетает отвесно, ветер бьет в лицо, но не сшибает с ног. Он свежий и чистый, в нем запах грозы, вкус недавно полыхавших молний. Жаль, что уже темно. Не опустись солнце в бездну моря, в облаках появилась бы радуга, многоцветный небесный лук над смирившимся морем. Я почти смеюсь от этой мысли.

Распахиваю дверь каюты – белый свет ручьем течет мне навстречу. На столе сияет светильник, новый, больше, чем тот, что стоял здесь утром. На кровати сидит Бета – такая тонкая, измученная, почти прозрачная. Вскакивает мне навстречу, я ловлю ее за плечи, целую, усаживаю вновь. Ее голова перебинтована – даже не касаясь, я чувствую рану под повязкой. Мне больно видеть Бету такой, она совсем обессилена.

Но у меня всегда достаточно сил. Никто и ничто не исчерпает их, даже здесь, вдали от дома.

Я сжимаю ладонь Беты, закрываю глаза. Из моего сердца к ней течет огонь войны, пламя нашей силы – хотя бы немного сумею помочь.

Открыв глаза, встречаю встревоженный взгляд Беты. Она видит следы драки на моем лице, хочет спросить, но не спрашивает: кто-то уже рассказал ей, что случилось.

– Все в порядке, – говорю я. – Буря утихла.

Она кивает, сотни невысказанных тревог дрожат между нами. Потом делает глубокий вдох и говорит:

– Мне нужно… увидеть белый сон. – Ее голос такой слабый, море забрало у нее больше сил, чем война и наши скитания. – Но я не знаю, смогу ли… уснуть сейчас одна.

Она почти плачет и стыдится своих слов.

Темнота вспыхивает, грозя разорвать мне сердце, – но и без темноты я могу помочь Бете. Я вновь наклоняюсь, касаюсь ее губ, говорю:

– Я буду с тобой, пока не уснешь.

Моя одежда промокла, пропиталась солью. Я ищу сухую: она в одном из ящиков, привинченных к стене, но я не помню, в каком. Сундук с оружием Беты, коробка с картами – я открываю все ящики подряд, пока не нахожу то, что нужно. Сухая одежда согревает кожу, пахнет домом: коридорами города и осенними предгорьями. У меня кружится голова, мне чудится запах вереска.

Пока я переодевался, Бета забралась под одеяло. Я сажусь рядом, беру ее за руку.

– Спи, – говорю я и касаюсь ее души мыслью:

Я с тобой.

30

Рука Мельтиара была горячей, прикосновение пылало жарче, чем обычно. Что с ним? Может быть, холодное море, ливень и шквал пробрались в его кровь, разожгли лихорадку? Я шевельнулась, готовая открыть глаза, вынырнуть из сумрачной полудремы, – но Мельтиар почувствовал мою тревогу.

– Спи, – повторил он и крепче сжал мою ладонь.

Я вздохнула, попыталась забыть обо всем. Смогу ли я погрузиться в сон, смогу ли удержать ясность, встретиться с Коулом и Кори? Одеяло обволакивало меня, тепло кружилось вихрями, тянуло вниз – но не в бездну моря. В другую глубину, безопасную и родную, дышащую ветрами земли и гулким эхом скал. Мельтиар держал мою руку, не отпускал ни на миг, горел так близко.

Теплые волны качали меня, влекли все глубже, все дальше, и я покорилась им. Сумрак сменялся светом, вспышками ярких красок, и вновь превращался в темноту. Я падала долго, так долго, что не заметила, как коснулась пола.

Он был твердым, не кренился и не шатался. Я обернулась, чтобы взглянуть на Мельтиара, но не увидела его. Жар прикосновения еще горел на ладони, я чувствовала сильные пальцы, сжимающие мою руку, – но она была пуста.

Никого не было рядом.

Это сон. Я во сне.

Тепло, обвивавшее меня совсем недавно, улетучивалось, ускользало. Мысли стали острыми и ломкими, холод потек по коже. Я обхватила локти ладонями, ощутила тонкую скользкую ткань: на мне была черная рубашка с сияющими пуговицами. Одежда для праздника и триумфа, а не для плавания в шторм.

Воспоминания о буре накатили, и я схватилась за стену, пытаясь справиться.

Стена была каменной, холодной и черной, как в городе.

Я судорожно глотнула воздух – чистый, проясняющий мысли – и пошла вперед. С каждым шагом мир становился отчетливей и тверже: отвесные скалы вздымались, уходили во тьму, я шла по ущелью-коридору меж ними. Островки света сияли в вышине, далекие и белые. Может быть, сон перенес меня в запретную часть города, и я иду по чертогам тайны? Где-то здесь Кори, я должна найти его.

Мои пальцы скользили по стене и натолкнулись на острую грань, а потом – на гладкую, отполированную поверхность. Дверь в скале.

Я попыталась сдвинуть тяжелую створку, но она не поддалась, будто была заперта. И тогда я сделала то, что делала в городе множество раз: прижала ладонь к двери и назвала свое имя.

– Бета, – сказала я.

Скалы эхом подхватили мой голос и изменили его. Они пели: Мельтиар-Бета, и мое имя звучало со всех сторон, оглушая.

Дверь выскользнула из-под ладони, скрылась в стене.

Я шагнула вперед, и эхо стихло, пространство сомкнулось.

– Бета!

Я услышала голоса друзей, и облегчение затопило меня. Кори и Коул здесь, я нашла их, успела вовремя. Я хотела ответить, но море опять подступило близко, его хищная глубина зияла под камнями пола, шумела сквозь полумрак комнаты, соленые ветра грозили задуть огоньки свечей. Коул и Кори обнимали меня, расспрашивали наперебой. Я пыталась сказать хоть слово, но звуки гасли в горле. Тело стало слабым – еще чуть-чуть, и земля уйдет из-под ног, словно палуба корабля.

Кори сжал мою руку, и я увидела свет – он струился между ладоней, то золотистый, то почти прозрачный. Этот свет свивался в зрачках Кори, прорывался сквозь тревогу и боль, сквозь страх за меня. Я хотела успокоить, объяснить, что все хорошо, – но мгновение растянулось, превратилось в вечность.

Не знаю, сколько мы простояли так, но постепенно дышать стало легче, сердце забилось ровнее, бездна моря отступила, затаилась где-то за стенами. Но Кори выглядел теперь таким хрупким, почти бесплотным, словно сам стал светом.

Здесь, во сне, Кори отдает мне свою силу – но она уходит от него и наяву.

Эта мысль настигла меня как удар, и я сумела сказать:

– Все в порядке. Все уже в порядке.

Я не заметила, как Коул и Кори усадили меня: я оказалась на диване между ними. Мягкие подушки манили откинуться, закрыть глаза, но я не поддалась. На длинном столе горели свечи, пламя то сияло ровно, то начинало биться без ветра, и тени взлетали, колыхались под потолком. Открытый огонь на корабле – это так опасно, но я не на корабле сейчас.

Там только мое тело, а душа здесь, в белом сне.

Я взглянула на Кори, потом на Коула. Они оба держали меня за руки, словно я могла исчезнуть, и воздух дрожал от тревоги, заставлял мерцать огоньки свечей.

Что-то в облике Коула показалось мне странным, и я поняла: его одежда меняла цвет. То расцветала множеством красок, переплетением оттенков, то вновь окрашивалась черным. Сон все еще не верил, что Коул – предвестник Аянара.

Мне тоже трудно было поверить в это.

– Как ты? – спросила я. – Ты у пророков? Тебе лучше?

Коул кивнул. Я думала, он ничего не произнесет вслух – он всегда с таким трудом подбирал слова, – но Коул сказал:

– Я ее видел.

Сквозь наши сжатые ладони я ощутила смысл его слов, различила любовь – горькую, но уже далекую, ставшую печалью и утешением. Коул видел Лаэту во сне, ведь больше нигде до нее не дотянуться. Я хотела расспросить, но не решилась, только крепче стиснула его пальцы.

– Что у вас происходит? – спросил меня Кори, и я ответила:

– Буря.

Они слушали, а я рассказывала, пытаясь подавить страх, забыть о том, что море ждет меня по ту сторону сна. Но мне не удавалось. Коул и Кори сжимали мои ладони, и было ясно: если б они могли, то прямо сейчас забрали бы меня обратно, в наш мир.

Но мне нельзя возвращаться, я должна плыть.

– Почему нас не предупредили? – Я едва слышала свой голос, он снова стал слабым, потерялся среди отголосков шторма. – Почему пророки не сказали, что будет буря? Мы могли бы подготовиться…

– С пророками всегда так! – Кори отмахнулся: жест то ли злой, то ли отчаянный. – Я ходил к ним недавно, хотел потренироваться, чтобы нам проще было встретиться, а они мне показали такой сон…

Казалось, он говорил о чем-то забавном, но я чувствовала – это не так. Он видел что-то страшное, страшнее бури. Я хотела спросить, но Кори мотнул головой – рыжие волосы плеснули над самым огнем свечей – и сказал:

– Но они видели, что корабль доплывет.

Мы доплывем. Я закрыла глаза. Тепло благодарности растекалось от сердца, заполняя тело, смывая следы страха. В нас верят, мы доплывем.

– На тайном этаже все поют сейчас новую песню, – рассказывал Кори, – чтобы у вас было больше света, больше сил. Она называется песней расстояния, она дотягивается сквозь море, я тоже пою ее.

Я слушала его голос, и мне казалось – в нем отголоски напевов, кружащих на запретном этаже. Кори говорил, его рассказ взлетал и падал, обрывался внезапно, сворачивал в бездонную черноту – как в том сне, что приснился мне на берегу реки. Даже слова были почти те же.

– Магия не для меня, – повторял Кори. – Она меня не любит, я не знаю вообще, зачем я там, наверху.

Я встрепенулась, сон снова стал ясным. Я видела Кори, отблески огня и отчаяние в его взгляде, видела Коула, державшего нас за руки. Ощущала, как воздух раскаляется от чувств, смешанных сейчас воедино.

Словно никто не разделял нас, словно мы так и остались одной командой.

Может быть, во сне так и есть.

– Как ты можешь говорить такое? – Я повернулась к Кори, поймала его ладонь. – Ты не просто маг: ты поёшь, не каждый маг это умеет! Поёшь, чтобы у нас было больше света! Не говори, что магия не для тебя!

– Я не буду так говорить, – сказал Кори, – когда ты перестанешь говорить, что не способна к магии.

Его слова наяву прозвучали бы странно – но сейчас они казались разумными. Ведь здесь, во сне, мы все еще одна команда. Мы связаны, пронизаны одной силой, и если я не верю, что эта сила послушна мне, то и Кори не верит, что справится с ней.

Это было так просто, так понятно, что ответ пришел сам собой.

– Хорошо, – сказала я. – Обещаю.

Когда я проснулась, вокруг была ночь. Непроглядная, черная – не различить ничего. Мельтиар обнимал меня, я чувствовала жар его крови, слышала дыхание. Мир чуть приметно качался, но это не пугало. Словно мы и впрямь летим, и нас несут ветра, а не волны.

Пальцы Мельтиара скользнули по моим волосам, по щеке, остановились на губах.

– Получилось? – спросил он.

Я кивнула и сразу – чтобы не забыть и не передумать – сказала:

– Я готова учиться магии.

Мельтиар засмеялся, прижал меня к себе.

– Я так рад, – проговорил он, и эта радость, бескрайняя и темная, заслонила мир, не дала мне ответить.

31

Мне не хватает флейты.

Ладони помнят ее тело – холодное, безмолвное вначале, но оживающее с каждым звуком. Я помню, как дыхание согревает ее изнутри. Помню, как она становится частью меня, и клапаны скользят под пальцами, послушные мелодии, послушные мне: песня вырывается на волю, кричит и стонет голосом темноты. Голосом моего сердца.

Мне так нужна флейта сейчас.

Я смеюсь своим мыслям.

Мы, словно герои сказаний, плывем на поиски золотой флейты, существующей, быть может, лишь в пророчествах и легендах, – а я тоскую по той флейте, что провозгласила начало войны и сгинула в битве за Атанг. Это странно и глупо, и я не могу сдержать смех.

Море думает, что я смеюсь над ним.

Я стою, держась за поручень, смотрю на бездну, несущую нас. Она так устала за минувшую ночь, что не может быть грозной. Волны бегут вслед за кораблем, но не пенятся, море сейчас синее – глубокий, красивый цвет, ни следа вчерашней ярости. Небо безоблачно, в соленом ветре мне слышится просьба о перемирии.

Мне нужна флейта, чтобы спеть о триумфе.

Как вы, все хорошо? Это Кори, его мысль врывается в мою душу как взрыв: ослепительно-белая сердцевина смысла, пламенный ореол слов, а вокруг – искры, отголоски чувств. Я слышу тревогу, острую, как боль, и повторяю то, что сказал вчера Бете.

Все в порядке. Буря утихла. Я хочу, чтобы он увидел море, утомленное и спокойное, и знаю – он видит. Я хотел поблагодарить тебя.

За что? спрашивает Кори, и, забывшись, я говорю вслух:

– За то, что убедил Бету учиться.

Но Кори слышит меня – и на миг чертоги тайны кажутся мне реальнее океана. Я вижу темные скалы, вдыхаю воздух, пропитанный магией – я почти там. Хочу спросить о своих старших звездах, и о своих предвестниках, оставшихся на твердой земле, и обо всем, что происходит в нашем мире. Но говорю только:

Как вы?

Мы поем для вас, отвечает Кори, и я слышу эту песню. Она незнакома мне, но звучит в движении крови, в сияющем свете, текущем к моим звездам. Она повсюду: в воздухе, дыхании и мыслях. Я закрываю глаза, чувства переполняют сердце.

Но мне не выразить их, флейты нет со мной, и я молчу.

Мы поем для вас.

Эхо этих слов не стихает, будит воспоминания, чертоги тайны обступают меня. Я иду по палубе, привычно нахожу ускользающую опору; я вдыхаю ветер, чистый и горький. Смотрю вперед – но вглядываюсь в прошлое.

У правого борта на своем посту стоит Киэнар. Он вскидывает руку в приветствии, ловит мой взгляд. Кажется спокойным сейчас: ни одного лишнего жеста, и крылья прижаты к спине, почти незаметны. Но я знаю: он ждет моих слов.

Я не хочу говорить с ним, мне достаточно того, что море и небо доказали – я был прав. Я лишь киваю, прохожу мимо.

Мысли кружат среди воспоминаний, в чертогах тайны.

Мы поем для вас.

Не только сейчас – всегда. Я помню текучие, глубокие звуки – бесплотные голоса звезд. Они пели, когда я поднимался к ним.

Песни – высшая магия. Разящие, как темнота, сияющие светом источника, летящие вдаль – воплощение жизни, ее сила. Мне хотелось петь вместе со старшими звездами и петь одному, хотелось зачерпнуть звук ладонями, пить его, как воду. Но меня не учили петь, я родился для другой судьбы.

«Песни останутся с тобой, – говорили старшие звезды. – Коснись их темнотой, она запомнит самую суть песни». И темнота текла к ним, кружилась, сияла звуком, возвращалась в глубины моего сердца.

Я там, где рождаются песни. Меня настигают слова Ильминара, голос из прошлого. Моя песня звучит не смолкая.

Этот голос так близко, что я тянусь к нему, готовый ответить. Но нет: это лишь память, никто не зовет меня.

Я останавливаюсь возле мачты, машинально берусь за черный канат. Прикосновение успокаивает меня: в движение корабля вплетается дыхание города, я остаюсь на шаткой палубе, но позволяю воспоминаниям увлечь меня. Слова Ильминара звучат снова, прошлое становится отчетливым, ясным.

Шаг из ослепительного света под своды чертогов тайны – и пелена забвения спадает. Старшие звезды встречают меня – все, кроме Сэртэнэ, сегодня он поет у Первого источника. Они касаются моих рук, лишь Ильминар стоит неподвижно. Воздух пронизан печалью, Цэри и Эйяна пытаются скрыть ее, но Эрэт сокрушен, его чувства – как тяжелые цепи. Я не знаю, что делать, я должен помочь, я никогда не видел их такими. Здесь всегда были лишь свет, знание и сияющая красота. Но Эрэт кажется сейчас совсем старым: старше Цэри, старше каменных стен. Что случилось, что могло так изменить его?

Я поднимаю взгляд на Ильминара, но не могу заглянуть в его душу. Его глаза – как у человека, одурманенного синим дымом, ушедшего в самое дальнее странствие. Я беру его за руку, но Ильминар не отвечает на прикосновение. Его чувства, легкие, неясные, словно бы рассеяны по всему миру.

– Он далеко от нас, – говорит Эйяна. Ее голос звучит тихо, но расходится сияющими волнами в моем сердце. – Ты должен знать об этом. В день своего совершеннолетия Ильминар сделал то, чего мы не ждали. Пожертвовал собой – ради будущего, ради победы.

Ильминар старше меня на пять лет, эти годы – пропасть, отделяющая меня от взрослой жизни. Я вновь вглядываюсь в его лицо, но Ильминар смотрит сквозь меня.

– Он принес себя в жертву источнику, – продолжает Эйяна. – Его душа слилась со звездным сиянием. Он отдает свет своей жизни всем воинам, каждой звезде. Чтобы у нас всех было больше сил.

Она говорит красиво и ровно, но печаль становится острой, как лезвие. Ильминар пожертвовал собой. У каждой жертвы должна быть цель.

– Мы сможем раньше начать войну? – спрашиваю я.

Цэри качает головой.

– Нет, – говорит он. – Но на войне мы будем сильнее.

Я там, где рождаются песни. Мысль Ильминара вплетается в мои мысли, течет среди них как прозрачный ручей. Моя песня звучит не смолкая. Но я рядом с тобой, Мельтиар. Я слышу тебя.

Слышит ли он меня сейчас, или моя вина слишком велика? Так просто было бы дотянуться до него сквозь ветра и волны, спросить – но я не стану этого делать. Я не стану тревожить тех, кто сияет надо мной.

Достаточно того, что они поют для нас.

Вдали от дома время стало бесконечным. Два дня прошло после бури. Краткий срок, но кажется долгим: в нем мерный плеск моря, крики чаек, скрип досок, ветер в парусах. Померкла память о грохоте шторма, о молниях, раскалывающих небо, о страхе и отчаянии в глазах моих звезд. Словно все это было годы назад.

Но прошло лишь два дня.

Я встречаю утро на передней палубе, вглядываюсь в бескрайний океан, ищу конец нашего пути – но вокруг только волны. Настал третий рассвет после бури: море подернуто туманом, мы плывем в сиреневом мареве. Я вижу свои руки на поручнях, но дальше – лишь светлеющая мгла. Как предвестники Эртаара чувствуют путь в этой пелене? Они направляют корабль, ведут нас к цели.

Кори – единственный голос, доносящийся до нас из дома. Каждый день его мысль касается меня, вспыхивает, вопрошает. Но сегодня эта вспышка сдержанней и тише, словно туман опустился на все миры и моря.

Все в порядке, отвечаю я.

Миг молчания – такой глубокий, что я слышу отголоски песни, которую поют для нас в чертогах тайны. Миг долгий, как наш путь, как наши дни среди волн. Но Кори прерывает его.

Он говорит:

Есть важные новости.

За его словами скрыт дым пророческих видений и минувшая тревога, острая, словно множество клинков. Тень чувств, прорвавшихся в слова. Я ни о чем не спрашиваю. Жду.

На том острове, куда уплыли враги, были серьезные проблемы, говорит Кори, и его мысли окатывают меня мешаниной образов: я вижу землю, незнакомую и чужую, вижу корабли врагов, вижу Лаэнара – лишь краткий миг. Я молчу и жду. Кори продолжает, его слова нагоняют друг друга, бегут все быстрей. Было решено забрать Лаэнара и Эли, я говорил с Эли во сне, он согласился вернуться, и мы перенесли их в город, сейчас с ними все хорошо.

Я должен ответить ему, но речь замерла в глубине сердца, сплелась с безмолвной темнотой. Я смотрю на свои руки – они сжимают поручни все крепче, костяшки пальцев побелели от усилия. Смотрю дальше – на нос корабля, рассекающий туман и волны, – и мысли приходят в движение, превращаются в смерч и грохот бури.

Но я могу победить любую бурю. Я должен.

Я отпустил Лаэнара, чтобы он остался в живых, – но отправил его навстречу опасности. Если бы его не вернули в город, он бы погиб – это ясно. Я отправил его на смерть, мои старшие звезды спасли его. Спасли предвестника, предавшего меня. Что с ним теперь будет?

Боль сжимает горло, сухая и острая, как песок.

Что решили делать с Лаэнаром? – спрашиваю я.

Он на тайном этаже, отвечает Кори, отдает свою силу источнику.

Это может значить что угодно. Ильминар пожертвовал собой лишь частично, но я знаю – можно отдать источнику всю душу, всю силу и жизнь. Можно уйти в его свет и не вернуться. Но чувства Кори доносятся до меня, говорят: это слабое наказание, не наказание вовсе, Лаэнар в безопасности.

Спасибо, говорю я и разжимаю руки.

На ладонях горят следы от поручней. Туман уже не стелется плотной пеленой, рвется на потоки мглы, сквозь них алеет восходящее солнце. Я спускаюсь с передней палубы, иду к каюте.

Боль песком осыпалась в сердце, в жар темноты, но горло саднит, словно разорванное криком. Этот крик должен остаться безмолвным.

«Помни, прежде всего ты – лидер». Кто из старших звезд сказал мне это? Пять голосов все еще сливаются в один, я не могу различить. Но это правильные слова.

Пока я думал, что изгнан, – я мог блуждать без цели, позволял душе рваться в клочья. Но не сейчас. Я уже не лидер народа, но я лидер воинов. Прежде всего.

Я вижу Бету. Опутанная туманом, она стоит на пороге каюты. Светлые пряди падают ей на глаза, она отбрасывает их, замечает меня и улыбается. Мир вокруг нее становится светлее, сияет от тепла ее улыбки.

Я подхожу, беру ее за руку.

– Пойдем, – говорю я. – Я начну объяснять прямо сейчас.

32

Моя судьба долго была неизвестна. Кори, самый младший в нашей команде, уже начал тогда учиться химии и после утренних тренировок отправлялся в лабораторию, а я все еще не представляла, что меня ждет. Как и все, я училась стрелять и драться, зубрила чужие буквы и продиралась сквозь лабиринт языка врагов, но не знала, каким будет мое умение, какому мастерству я посвящу себя на войне.

Уже тогда мне нравились тяжелые ружья: черные стволы, вращающиеся с тихим гулом, нарастающий жар в глубине металла, смертоносный ливень пуль. Но наставник по стрельбе качал головой, говорил: «Пока еще рано». Я чувствовала невысказанный смысл его слов: я еще слишком слабая, мне не справиться. Молча кивая в ответ, я старалась не выдать разочарования и ненавидела в эти мгновения свои руки, такие тонкие и хрупкие, неспособные справиться с мощным оружием.

Однажды на выходе из зала для тренировок меня остановил незнакомый человек – я не запомнила его лица, лишь черные браслеты на запястьях, мерцание сигнальных огней. Он взял меня за руку и долго вглядывался в пальцы, словно в книгу или рисунок. А потом сказал: «Если захочешь играть на арфе, найди меня». Но через пару недель его имя стерлось из памяти, и ружья влекли меня больше, чем струны.

К тому же я понимала: чтобы заставить петь арфу или флейту, нужно чувствовать магию, оживлять металл прикосновением. А магия мне не давалась.

Ирци говорил об этом много раз.

У меня не было способностей, но все же Ирци пытался заниматься со мной. Раз за разом я приходила в учебный зал вместе с теми, кто только начинал постигать азы волшебства. Каждый раз я видела новые лица – ведь всем быстро удавалось понять то, о чем говорил Ирци, удавалось повторить то, что он делал. Но не мне. Я знала, что всех нас соединяет единая сила, мы живем и дышим звездным светом, – но не могла изменить его, ничего не получалось.

В конце концов Ирци сдался. «Ничего не поделаешь, – сказал он. – Бывает так, что способностей нет». Я чувствовала, как он устал от меня, как ему жаль потраченных на меня часов и дней. На прощание он сказал: «Занимайся тем, что получается».

Мне было так обидно и стыдно тогда, что я пообещала себе: я буду делать не только то, что получается. Я освою то, к чему меня тянет, то, что я люблю. Стану одной из лучших.

Наставник по стрельбе вскоре доверил мне тяжелое оружие. Оно было со мной всю войну. «Твой друг», – так Коул называл мои черные стволы, и я всегда смеялась в ответ.

Ведь оружие и правда было мне верным другом.

– Да, именно так, – сказал Мельтиар, когда я положила оружие на колени и накрыла ладонью приклад. – Теперь закрой глаза.

Я послушалась.

Это простое упражнение, знакомое каждому воину, каждому скрытому. Закрыть глаза и пытаться различить звуки, движения воздуха, дальние отголоски чувств. Мы учились этому перед тем, как отправились жить среди врагов. Мы должны были всегда ясно понимать, где находимся: чтобы, проснувшись в чужом городе, случайно не заговорить на родном языке, даже с закрытыми глазами не выдать себя ни жестом, ни словом. И чтобы уметь находить путь в полной темноте и стрелять наугад, не видя цели.

Не нужно быть магом, чтобы научиться этому.

Мир покачивался, едва приметно и плавно, но в нем таилась память о шторме, о тошноте, подступавшей к горлу, о молниях в небе и о раскатах грома.

Нет, я не должна вспоминать бурю, должна ощутить то, что происходит сейчас.

Ветер касался лица, дышал солью, выбившаяся прядь щекотала губы. Внизу, за бортом корабля, шептало море: повторяло угрозы и обещания, ни на миг не давало забыть о себе. Крик птицы взмыл над плеском волн и затих в вышине.

Звуки, которых я почти не замечала обычно, стали ярче, ближе. Звонкие оклики, удары крыльев по воздуху, скрип разматывающейся лебедки, грохот откинутого люка, дрожь в досках палубы, эхо шагов. Бочка, на которой я сидела, чуть слышно поскрипывала в лад с движением корабля, в такт качающемуся миру. Мои ноги опирались на мотки каната – даже сквозь пропитанную солью подошву я чувствовала упругие, неподатливые кольца.

– Смотри внимательнее, – сказал Мельтиар. – Смотри ближе. Глубже.

Его голос был сейчас неукротимым, как река. Темнота и свет, каждый звук – новая грань, течение, зовущее в глубину, влекущее к себе. Совсем близко – достаточно протянуть руку. Но даже не касаясь, я чувствовала Мельтиара: вот он передо мной, раскаленный, как сердце битвы. Его движения и слова разрезали воздух, соленый ветер не остановил их. Они вспыхнули, и я зажмурилась крепче.

Слезы обожгли веки, сердце переполнилось, пропустило удар. Слова Мельтиара, его имя, темнота, ему подвластная, и его воля – были повсюду, в каждом глотке воздуха, в каждой мысли. Так близко – в моей душе, в оружии, в голосах, отзвуках шагов, во взмахах крыльев.

Я так люблю его. Он – моя жизнь.

Я не смогла сдержаться – горячая слеза потекла по щеке.

Я всмотрелась глубже, сквозь бушующее в сердце чувство. Мне показалось, я падаю – корабль исчез, море исчезло. Я не перестала ощущать и слышать, мое сердце билось и горело по-прежнему, слеза текла, оставляя соленый след, – но каждое прикосновение, каждый звук превратились в росчерки, яркие и бесплотные.

Я падала или летела – искра в бескрайнем потоке. Тьма сияла ярче полуденного солнца, оглушала безмолвием, и Мельтиар был так близко, совсем рядом, повсюду.

Это то, о чем говорил Кори? Мысль вырвалась, помчалась вперед быстрее меня. Сила Первого источника, идущая к каждому из нас?

И Мельтиар отдает нам эту силу, каждый миг.

Я глубоко вздохнула, и мне показалось – мое тело меняется, меняется оружие в руках, становится прозрачным и легким, и…

– Остановись, – велел Мельтиар. – Открой глаза.

В первый миг небо ослепило меня. Все вокруг стало таким реальным, надежным и ярким, даже зеленоватые переливы моря не казались сейчас враждебной бездной.

Мельтиар сжал мою руку и сказал:

– Мы на корабле, не забывай. Когда окажемся на твердой земле, я начну учить тебя черпать силу.

Я кивнула, поспешно вытерла слезы. От них мой голос стал ломким и слабым.

– Тебе кажется… у меня получится?

Мельтиар смотрел на меня пристально, ветер путал темные пряди волос, солнечные искры плясали на них, но не касались глаз.

– Мне не кажется, – ответил Мельтиар. – Я знаю.

33

Беспамятство стало хрупким, как тонкий лед. Каждый шаг, каждая мысль грозят разломить его. Воспоминания рвутся наружу, мне все трудней удержаться, не окунуться в них с головой. Прошлое отступает, лишь когда я слушаю предвестников Эртаара, сообщающих о нашем движении. И когда учу Бету и смотрю, как ее душа открывается вечному потоку, мысли вспыхивают и глаза начинают сиять. Как и все звезды, моя маленькая звезда излучает свет.

Я злюсь на Ирци и каждый раз давлю это чувство, чтобы оно не коснулось Беты. Но злость тлеет, как угли под золой: я не прощу его. Ирци считают хорошим наставником, среди его учеников – и младшие звезды, и крылатые воины. Команда Киэнара в детстве занималась у него, и у него же сперва учились мои личные предвестники: Арца, Лаэнар, Рэгиль, Амира. Но тот, кто не видит искру магии в каждом из нас, недостоин называться наставником.

Я стою на палубе, забыв, куда шел. Черные паруса раздуваются надо мной, заслоняют небо, я вижу лишь серые клочья облаков. Море утеряло синеву, оно сейчас цвета стали – так похоже на волны у наших берегов, похоже на мой сон. Но это не сон. Я больше не жду прихода врагов, я победил их, наш корабль – военный трофей.

Я оборачиваюсь, пытаюсь понять, что хотел сделать, но память вгрызается в душу, смыкается сводами тайного этажа. Слова и образы, угасшие давным-давно, горят в воспоминаниях – так же ярко, как память о вчерашнем дне. Я чувствую – можно оттеснить их, превратить в полустертые тени, но я не стану так делать. Каждый час в чертогах тайны был для меня драгоценностью, каждое слово старших звезд – путеводным светом.

Даже когда я спорил с ними, даже когда злился на них.

– Мельтиар!

Я вскидываю голову, отбрасываю прошлое – движение такое резкое, что волосы бьют по лицу, – и вижу Киэнара.

Он идет ко мне, уверенно и ровно, словно всю жизнь ходил по палубе. Одно крыло полураскрыто, ловит равновесие и ветер, черные пластины гудят. Киэнар без перчаток сейчас, без шлема, и волосы стянуты в тугой узел, ни одна прядь не выбивается на волю. Киэнар смотрит мне в глаза без вызова, почти спокойно, – но я ловлю его руку и понимаю: он измотан, в смятении, он давно хочет поговорить со мной.

Лишь бы он не стал просить прощения. Я ненавижу, когда у меня просят прощения.

Сила течет от меня к Киэнару сквозь наши сомкнутые руки.

– Хочу, чтобы ты знал, – говорит Киэнар, не отводя взгляда. – Я делал это не ради себя.

Просил вернуть всех домой. Перечил мне. Дрался со мной. Не ради себя.

Я говорю:

– Никогда не спорь со мной, когда я отдаю приказ. – И добавляю: – Можешь спорить сейчас.

– Сейчас нет смысла, – отвечает Киэнар.

Он такой же упрямый, как и я.

Я такой же – смотрю на своих старших звезд и знаю, что прав. Я полон решимости. За моей спиной – источник, поток света. Он уходит вверх, теряется в скальных сводах, озаряет сумрачную пещеру. Она полна голосами и шепотом эха.

Я стою, окруженный старшими звездами. Их четверо – Ильминар не встретил меня, сегодня его черед служить звездному свету. Моих рук касаются Цэри, Эйяна, Сэртэнэ и Эрэт, я смотрю на них по очереди, не зная, на ком остановить взгляд.

Мне шестнадцать лет, уже два года как я лидер армии и народа. Мне больше не нужно запрокидывать голову, чтобы встретиться глазами со старшими звездами, даже с Сэртэнэ я почти сравнялся ростом.

Значит, пришло время. Я должен высказать то, что сжигает меня каждый раз, когда я поднимаюсь наверх, каждый раз, когда вспоминаю все.

Я говорю, и скалы повторяют мои слова, тихий гул дрожит в воздухе:

– Будет лучше, если я стану помнить о вас и внизу. Глядя сверху, я вижу, что мог бы мыслить яснее и шире. Да, беспамятство не помешает мне – я выполню все, я приведу нас к победе. Но сделаю это быстрее и лучше, если моя душа будет свободна.

Мне кажется, что тень чувств Сэртэнэ вырывается из-под незримой завесы, достигает меня. Я не успеваю понять их – тень угасает, Сэртэнэ вновь непроницаемый, далекий. Он держит меня за руку, он знает все, что творится в моей душе. Я ничего о нем не знаю.

Сэртэнэ произносит:

– Даже не помня, ты всегда можешь позвать нас.

Эрэт кивает, Цэри говорит:

– Если тебе нужен совет или помощь, мы всегда ответим.

Гнев вспыхивает в груди, и вслед за ним – злость на самого себя: как я смею сердиться на них, как смею перечить?! Но я знаю, что прав.

– Почему? – спрашиваю я. – Зачем это нужно?

– Но я уже рассказывала тебе. – Эйяна смотрит на меня удивленно, с укором. – Неужели ты не помнишь?

– Помню, – отвечаю я, – сказку про Шаэлара. Но я не Шаэлар, и сейчас другое время.

Эйяна чертит по моему запястью – легкое, успокаивающее прикосновение, но я чувствую ее печаль. Эйяна говорит:

– Ты должен поверить нам, Мельтиар. Должен понять.

Я смотрю вверх, во тьму, рассеченную светом источника. Слова пылают в горле, я произношу каждое как клятву:

– Не беспокойтесь. Я сделаю все, что должен. Мы победим. Я уничтожу их.

Голос Киэнара звучит твердо, каждое слово – как камень, брошенный в цель. Нет, Киэнар не станет просить прощения – мне всегда это нравилось в нем. Но усталость в его душе никуда не делась, а под ней ворочается тень страха. Я хмурюсь, но слушаю молча.

– Ты знаешь, – говорит Киэнар, – на поле боя я всегда выполнял приказы. Потому что знал: даже в самой сложной ситуации я смогу что-то сделать. Но я ничего не смог бы сделать со штормом, это враждебная нам стихия.

Ты мог бы выполнить мой приказ, Киэнар.

Порыв ветра бьет по векам, они горят от соли. Крылья Киэнара распахиваются, зовут его в небо, но он стоит не шелохнувшись, смотрит мне в глаза.

– Не бойся моря, – говорю я ему. – Ты не должен бояться. Ты мой предвестник.

Киэнар застывает на миг, а потом вскидывается – мои слова ранили его. Он готов ответить, но не успевает.

– Земля! – Над кораблем летит крик, ветер рвет его в клочья, швыряет в раздувающиеся паруса. – Прямо по курсу! Берег!

Палуба отзывается голосами, дробью поспешных шагов. Я устремляюсь к борту, Киэнар вместе со мной. Корабль кренится, я хватаюсь за поручень, вглядываюсь вперед. Воздух, мешанина звуков, даже истертая древесина под моей ладонью – все искрится от возбуждения и надежды.

– Земля. – Киэнар словно не может поверить, его голос звучит совсем тихо. Не слова, а вздох.

Горизонт изменился. Там, где много дней подряд небо смыкалось с морем, где висел туман, пенились волны или простиралась бескрайняя гладь – появилась темная полоса.

С каждой минутой она становится все отчетливее, все черней, превращается в неровную кромку, поднимается над бездной.

Чужой мир.

Ликующие крики, хлопанье крыльев, голоса и смех. Армельта пикирует сверху, падает в чьи-то объятия. Радость моих предвестников оглушительна, и я смеюсь вместе с ними. Шерири стоит на рее, машет мне, кажется золотой птицей среди парусов.

Среди восторженных лиц я ищу и нахожу Бету. Она застыла на переднем мостике, вцепилась в перила – я хочу позвать ее, но она оборачивается сама. Она счастлива, жаждет разделить со мной этот миг: я чувствую это, еще даже не прикоснувшись к ней.

Пара шагов – и вот мы стоим, обнявшись, смотрим на приближающийся берег.

Он каменистый и серый, на уступах скал – согнутые ветром сосны. Сумеем ли мы причалить здесь? Но я знаю – рифы не будут нам преградой, ведь мы пересекли бездну.

Мы – первые звезды на чужом берегу.

Легенда о золотой флейте

В день летнего солнцестояния посланники со всех концов земли стекались к Повелителю Севера и складывали дары к его ногам. Сказитель – с дорожным посохом, в простой одежде – пришел в числе последних. Склонился перед священными валунами, опустился на колени перед Повелителем Севера и сказал:

– В дар тебе я принес легенду о твоих предках.

– Говори, – разрешил Повелитель Севера, и Сказитель вновь поклонился ему и древним камням.

Затем заговорил:

– Зимы в ту пору были долгими, а люди жили дико. Не умея возделывать землю и пасти скот, они охотились в долинах и вели нескончаемые сражения за горячие источники и звериные тропы. Миром правила не справедливость, а сила и злоба. Никто не мог рассчитывать на милость победителя, потому после одного из сражений побежденные в страхе сбежали в горы, спрятались на уступах обледенелых скал. Но там охотники едва могли найти пропитание, холод и голод сокрушали тех, кто не погиб на поле боя. Лишь горстка беглецов дожила до весны.

Но весной среди них родился мальчик – а иные говорят, что не родился, а возник из скал и льда, – и, едва появившись на свет, он закричал, указывая на вершину горы. Неистово и яростно сверкали его глаза, а голос гремел, как лавина.

Повелитель Севера, то был твой предок, названный Ийка – сверкающий.

Услышав его голос, люди, потерявшие надежду, воспряли. Собравшись с силами, они отправились туда, куда указывал Ийка. Преодолели перевалы и опасные тропы и вышли в долину, которой не видели прежде: там не было людей, но текла река, колосились травы, бродили олени, рыба выпрыгивала из вод, пели птицы. Измученное племя, едва веря своему счастью, воздвигло священные камни и осталось жить возле них, назвав свой новый дом Долиной Счастливой Реки.

Двадцать лет они провели там, позабыв про мир, оставленный за горами. Но Ийка рос и расспрашивал старших о том, как они жили прежде. Он твердо решил отомстить врагам племени и установить справедливость в мире. Старейшины уговаривали его позабыть о старой вражде, но Ийка был неумолим. Он собрал юношей, родившихся в Долине Счастливой Реки, и вместе с ними отправился в обратный путь, через перевалы.

Но в горах их застала буря, снег и ветер заставили Ийку и его спутников укрыться в пещере. Вихри завывали, снег шел стеной, и скоро вход в пещеру завалило, путники остались в темноте. Друзей Ийки объял страх, со слезами взывали они к священным камням и силам родной земли. Но Ийка не кричал вместе со всеми – ему показалось, что в глубине пещеры виднеется свет. Поднявшись, Ийка пошел туда, хотя друзья умоляли его остановиться.

Свет манил его, вел все глубже по извилистому ходу пещеры. А затем угас, но Ийка продолжал идти, касаясь стены рукой. Потом почувствовал, что впереди пропасть, и остановился.

Из глубин земли вырвался вихрь. Порыв раскаленного ветра обдал Ийку и сказал:

«Сверкающий, это место твоего рождения. Твоя жизнь завершится внизу, на равнине, откуда двадцать лет назад бежало твое племя. Ты умрешь от оружия неистовых воинов. Этого ли ты хотел, за этим ли пришел сюда?»

Ийка ответил:

«Я пришел изменить мир, сделать так, чтобы правила справедливость».

«Это не под силу тебе одному, – ответил огненный ветер. – Но я могу помочь. Протяни руки».

Ийка послушался, и в его ладони легла холодная флейта.

«Это дар или обязательство?» – спросил Ийка.

«Это залог, – ответил огненный ветер. – Золотая флейта станет залогом твоей победы. Ее звук разгонит врагов, придаст силу друзьям. Но помни, флейта – не дар, а лишь залог. Пока на твоей земле царит справедливость, тебе нет нужды искать новых союзников. Но если закон пошатнется, и ты не справишься своими силами, тогда должен будешь отдать флейту, а взамен получишь помощь».

«Кому я должен буду отдать флейту? – спросил Ийка. – И кто поможет мне?»

«Ты, твои дети, дети твоих детей не будут нуждаться в помощи. Когда придет время, твои далекие потомки поймут, что делать», – так сказал раскаленный ветер и, смолкнув, растворился в глубине земли.

Ийка поднес флейту к губам и начал играть. И тотчас к его друзьям вернулось мужество. Вскоре буря стихла, и, прорубившись наружу, путники вышли из пещеры, спустились на равнину и вступили в бой. Ярко сверкала флейта, залог победы, и ни одного поражения не потерпел Ийка. Племена объединились под его властью, на скалах были начертаны Законы Справедливости, а Ийка стал первым Повелителем Севера.

Таков мой рассказ, таков мой дар тебе.

Выслушав Сказителя, Повелитель Севера встал с каменного трона, поднял над головой золотую флейту и произнес:

– Залог наших предков и сила нашего народа да будут свидетелями мне. Твой рассказ – лучший из даров. Пусть будет он записан, пусть учат его наизусть, читают и поют в день солнцестояния.

И как он сказал – так и было сделано.

Часть четвертая

34

Теперь, когда земля приблизилась, оставаться на корабле стало невыносимо.

Я смотрела на скалы: серые и цвета песка, они изломами ныряли в воду, преграждали нам путь. Корабль не пройдет через рифы, но лодку они пропустят. Вот она: взлетает и падает среди волн, весла вспарывают воздух и пену. Мельтиар взял с собой только личных предвестников, остальным велел ждать на корабле. И теперь я вглядывалась, с палубы следила за лодкой: еще мгновенье она была различима, а потом скрылась за изгибом скалы. Виднелись лишь брызги над хребтами подводных камней, а дальше – кусочек берега, пологого, покрытого песком и галькой.

Мне тяжело было стоять на месте, тяжело было молчать. Но я знала: если заговорю, то не удержусь и мысленно позову Мельтиара. Нельзя отвлекать его, кто знает, что там на берегу. Нужно ждать.

Ожидание окутывало корабль как туман.

Наверное, каждый на палубе думал о том же. Я видела неподвижные фигуры, застывшие на своих постах, но не слышала ни единого оклика, ни одного слова. Лишь скрип поручней и досок, гул ветра и крики чаек в вышине. От их пронзительных голосов душа темнела – чайки здесь были другими, другим был и ветер, и море, и небо.

Чужой мир.

Лодка появилась внезапно – только что ее не было, и вдруг показалась из-за рифа, нырнула в водопад брызг, появилась снова. Весла черными росчерками падали в море, рывками влекли лодку к нам.

Я уже не могла ждать, готова была позвать, несмотря ни на что. Но не пришлось – мысль Мельтиара вспыхнула в сердце, на миг сделав ближе и ярче все вокруг.

Все в порядке.

Наше молчание изменилось – стало пронзительным и звенящим, как перед атакой. Лодка вновь взлетела на шипящем гребне, устремилась к кораблю, и изгиб борта скрыл ее от меня. Я перевесилась через поручни, но почти ничего не смогла разглядеть: видела лишь пену, пляшущую корму лодки, крылья, чьи-то руки в черных перчатках, хватающие перекладины лестницы.

Совсем рядом, уже здесь. Все в порядке.

– Ко мне! – крикнул Мельтиар, и я рванулась на голос.

Чуть не упав со ступеней передней палубы, поймала трос – но отпустила тут же. Палуба едва качается, мы почти на суше, я ничего не должна бояться.

Мельтиар стоял возле центральной мачты, ждал, пока все мы соберемся. Мокрые волосы падали ему на лицо, липли ко лбу. Вода капала с рукавов куртки, на палубе темнели мокрые следы. Позади него стояли четверо крылатых предвестников, промокшие с ног до головы, будто внезапно прошли через бурю. Армельта поймала мой взгляд и улыбнулась – попыталась подбодрить.

Я поняла, что стою вытянувшись, стиснув оружие до боли в ладонях. Так нельзя, мне нужно успокоиться. Я сделала глубокий вдох. Вкус чужого воздуха тревогой осел в горле.

Мельтиар обвел нас взглядом. Мы выстроились перед ним полукругом, лишь трое часовых остались на своих постах: на носу, на корме и в вышине, на перекрестье мачт.

– Берег чист, – сказал Мельтиар. Его голос был хриплым от соли. – Есть где укрыться, и я могу в любой момент перенести вас домой. Берите оружие и все, что может понадобиться, мы переправляемся на берег.

Шерири шагнул вперед – золотистые крылья дрогнули за спиной, но не раскрылись, – прижал руку к груди и сказал:

– Нам приказано подчиняться тебе, пока мы не вернемся домой. Но нам сказали и беречь корабль – это единственный звездный корабль, других нет. Если мы его оставим, магия может обернуться против него, и тогда он не совладает с морем. Прошу, разреши предвестникам Эртаара не сходить на берег.

Шерири замолчал и остался стоять со склоненной головой. Порыв ветра запел в золотистых пластинах крыльев, и мне вдруг показалось, что даже издалека я чувствую и понимаю, что терзает Шерири. Ему дорог корабль: он перенес нас через море, сделал невозможное, и душа Шерири теперь сплетается с его жизнью, как душа пилота – с машиной.

Но разве такое бывает? Хоть корабль теперь пропитан магией, построили его враги! Это они рубили деревья, строгали планки, поднимали мачты, спускали судно на воду, и может ли один из нас…

– Посмотри на меня, – велел Мельтиар.

Шерири вскинулся. Несколько мгновений Мельтиар смотрел ему в глаза, потом хлопнул по плечу и сказал:

– Я разрешаю. Но с вами все время будет один из моих предвестников. Он будет сменяться каждые пять часов и позовет меня, если что-то случится.

Песок хрустел под ногами – почти как дома. Но все же звук казался мне иным, суше и жестче, и я наклонилась, зачерпнула горсть песка.

Он потек сквозь пальцы шершавым потоком – крупные песчинки, серые и черные. Осколок ракушки задержался на ладони, и я развернулась, с размаху швырнула его в море. Волна вспенилась, поглотила добычу.

Солнце скрылось за скалами, небо темнело. Морская вода накатывала на берег, угрожающе шипела, заставляла отступить. Неужели мы сумели пересечь бездну между мирами? Корабль не был виден отсюда и уже казался мне нереальным, как сон. Но он существует, предвестники Эртаара остались на палубе, и сейчас с ними Раши, он сменил Каэрэта часа два назад. Или больше? Время здесь словно сдвинулось или текло по-другому, закат длился долго и казался холодным. Сиренево-алый, он угасал медленно, как угли в золе.

Я бросила последний взгляд на море – оно совсем почернело, лишь тусклая пена белела на гребнях волн – и поспешила к лагерю. Старалась не бежать, но ветер подгонял, толкал в спину, в его голосе мне мерещились затаенные угрозы.

Но если нужно, мы сможем обороняться. В каменной стене темнел широкий грот – там мы разбили палатки. Скалы скрывали нас от моря, рифами уходили в воду с одной стороны, а с другой вздымались, словно гигантские острые ступени. Мы взобрались по ним, когда еще было светло, увидели каменистую равнину, редкие деревья, темные холмы вдалеке.

Завтра мы вновь поднимемся туда, будем искать флейту из легенд.

Но пока что я шла к гроту – он казался островком знакомой жизни среди чужих скал. В его глубине чернели палатки, а у входа горел костер – бездымный и почти бесцветный, я заметила его, лишь когда подошла совсем близко. Светлое пламя металось в ограде из камней, опадало и взлетало вновь. Высушить одежду и согреть воду удалось бы и без огня, одной лишь магией, но на этом берегу было так холодно, поэтому мы разожгли костер. Воины теснились вокруг него, протягивали руки к языкам пламени.

Неужели зима уже наступила? Или здесь, в чужом мире, она приходит раньше?

Мельтиар сидел чуть поодаль, на широком камне. Темнота текла с его пальцев, вспыхивала, смерчем закручивалась на земле. Ее движение завораживало, как танец или песня – зовущая и неистовая. Беззвучная песня.

Я подошла, и темнота сомкнулась вокруг меня, обдала жаром. Мельтиар поймал мою руку – быстрое, горячее прикосновение – и тут же отпустил, кивнул в глубину грота и велел:

– Возьми себе поесть и возвращайся.

Под скальным сводом было темно, лишь два белых шара мерцали, воздух дрожал в их призрачном свете. Я пробралась между палатками, пытаясь вспомнить, где наш маленький склад. Нашла его почти сразу – ящики громоздились один на другом, выше моего роста, я с трудом сумела вытащить коробку с едой. На сколько дней нам хватит этого? И что мы будем делать потом? Здесь голые камни, ничего не растет, нет даже терпких ягод, тех, что мы собирали в лесу.

Я вышла наружу. Кто-то из сидевших возле костра протянул мне кружку с дымящимся чаем и подвинулся, освобождая место возле огня. Я помотала головой, пробормотала слова благодарности и вернулась к Мельтиару.

Рядом с ним было тепло, и я молча прижалась к его плечу, закрыла глаза.

Совсем как тогда, во время наших блужданий: холодная ночь, и лишь темнота согревает нас. Можно бесконечно сидеть так, слушая его дыхание, чувствуя, как черный поток движется вокруг, без устали, без остановки.

Нет, сейчас все совсем по-другому. Вокруг нас не осенняя прохлада, а дыхание зимы. Мы не изгнанники. И мы не дома.

– Ешь, – сказал Мельтиар.

Я открыла коробку. Такая же еда, как была во время всего нашего пути по морю. Но когда мне удавалось поесть на корабле, я едва различала вкус, а теперь он вернулся, стал ярким. Полоски сушеного мяса, тонкие, как бумага, сухари, орехи и ломтики вяленых фруктов – часть нашей земли, нашего мира.

– Если в течение трех дней мы никого не встретим, – проговорил Мельтиар, – и ничего не найдем, тогда я обращусь к своим старшим звездам. Если они не ответят, мы вернемся.

Я взглянула на него. Мельтиар смотрел вдаль, на темное небо и едва различимые гребни рифов. Его волосы сливались с вечерним сумраком и волнами темноты, в зрачках мерцали отблески черных искр.

Вернемся… Мне так хотелось вновь оказаться дома – пусть даже не в городе, пусть даже возле моря, по колено в воде, но возле родных берегов. Но мы не можем вернуться ни с чем, разве для этого мы пересекли бездну? Флейта – сказка, трудно думать иначе, но мы найдем что-нибудь, узнаем важные вести, составим карту чужой земли, привезем здешнее оружие и амулеты. Мы вернемся не с пустыми руками.

Я хотела сказать об этом, но тревога накрыла меня, как тень, холодом потекла в крови.

Что с нами будет в родном мире? Где мы окажемся? В лагере Аянара? В лесу, вдали от людей? Что решат эти невидимые люди, живущие на тайном этаже? Они судили Мельтиара после победы. Обвинят ли его теперь, если он вернется без флейты?

Мельтиар обнял меня крепче, прижал к себе. Его сердце билось медленно и ровно, в такт жаркому движению темноты.

– Я многое вспомнил, – сказал Мельтиар. – Хотя не все понимаю. И только одно никак не могу вспомнить: за что меня судили.

– Что бы там ни было, – прошептала я, – тебя судили несправедливо.

Он не ответил.

35

Чужая земля лежит передо мной.

Каменистая равнина, заостренные светлые тени, смутные пятна деревьев вдали. Стена гор у самого горизонта – туманный призрак. Ветер дует с моря, уверенный и сильный, запах прибоя мешается в нем со вкусом земли. Неприветливый, суровый мир. Неужели весь он такой?

Нет.

Вместе со своими предвестниками я стою на каменистой гряде, скрывающей наш лагерь от чужих глаз. Армельта и Каэрэт кружат в небе – они так высоко, что кажутся птицами, черными ястребами, высматривающими добычу. Их полет эхом отзывается в моем сердце.

Они высоко, но облака еще выше – лучи солнца пронзают их, делают воздух прозрачней, а тени жестче. Облака движутся, медленно уходят на запад. Мир кажется безлюдным, словно мы – первые люди, ступившие на его берега.

Но я знаю – это не так.

Я чувствую на земле следы силы. Она не похожа на звуки песен, на чистое сияние источников, на разящую магию и на темноту – но все же кажется знакомой. Ее отзвуки почти стихли, им много дней, много недель, но я все еще могу различить разрушительное эхо.

Здесь была битва, и земля запомнила ее. Это поле сражений.

Я вслушиваюсь в затухающие отголоски чужой силы, вглядываюсь внимательно, стараюсь не упустить ни единого отблеска. Но эта сила чиста: в ней нет удушающего вкуса пепла, сумрачного дыма, стремящегося проникнуть в душу и навсегда погасить звездный свет. В ней нет отравы всадников, нет пыльных чар наших врагов.

Это не их мир.

Разочарование и облегчение – единое чувство – переполняет меня. Я хочу уничтожить врагов, всех до единого, тех, что выжили, и тех, что еще не родились. Но здесь со мной лишь горстка воинов, я не могу потерять никого из них. Они все должны вернуться домой.

Мысль Армельты вспыхивает, как клинок на солнце, слова Каэрэта догоняют ее почти сразу.

Люди! Отряд, двадцать три человека, повозки и кони, направляются к нам!

Я все еще ничего не вижу – должно быть, чужой отряд движется среди темных островов леса или за отрогами скал. Армельта и Каэрэт парят в вышине – черные молнии в изменчивом небе.

Возвращайтесь, говорю я, и они разворачиваются, устремляются вниз. Я уже могу разглядеть крылья, различаю очертания тел.

Армельта приземляется первой – ветер бьет мне в лицо, камни гудят. Почти в тот же миг Каэрэт пикирует, едва уклоняется от ее крыльев – черные перья рассекают воздух, не желают исчезать в складках одежды. Армельта откидывает стекло шлема – я успеваю увидеть, как гаснет багровая сетка координат, – жадно глотает воздух, говорит:

– Это военный отряд, но из оружия только мечи, копья, луки и стрелы.

Мечи, копья, луки и стрелы. У нас не было другого оружия, когда вражеский прилив сокрушил нас шестьсот лет назад. Но у нас были песни.

– Магия? – спрашиваю я.

Армельта качает головой.

– С высоты не различить, – отвечает она, а Каэрэт добавляет:

– Наверху следов магии нет. И мертвой силы тоже.

Мертвая сила – так Раэти, наш учитель, называл искусство врагов, незримый дым и пепел, окружающий всадников.

Здесь их нет.

Я смотрю на своих предвестников. Лучи солнца вспыхивают на шлемах и крыльях, скользят по черным стволам ружей, искрятся на заклепках ремней. Каэрэт и Армельта замолкли. Киэнар стоит у края обрыва, готовый прыгнуть, Цалти рядом, смотрит в небо.

Бета возле меня – на полшага позади – крепко сжимает перевязь оружия, ждет моих слов. Волосы, отросшие за время наших скитаний, стянуты в хвост – ветер треплет их, пытается освободить светлые пряди.

У края тропы – Танар, Анкэрта и Рэул. Они кажутся спокойными, но я ловлю их нетерпеливые, устремленные взгляды. Чуть поодаль Раши и Эмини, у обоих тяжелые, грозные ружья, такие же, как у Беты.

Еще четверо – Шимэт, Скэрци, Арвир и Биэрэ – в нашем лагере, внизу, невидимые отсюда. И Айяш на корабле с предвестниками Эртаара.

Я так плохо запоминаю имена, но запомнил их всех и не забуду. Я хочу сказать: «Вас будет знать каждый. Ваши имена запишут в книгах. Вы – первые звезды на чужом берегу». Но сейчас не время.

Закрываю глаза на миг, чтобы проверить себя. Сердце бьется ровно, удар за ударом. Я спокоен. Готов ко всему.

– Мы спустимся вниз, – говорю я, – пойдем им навстречу. Держитесь так, словно вы безоружны. Ничего не делайте без моего приказа.

Мои предвестники кивают, один за одним, и я разворачиваюсь, начинаю спускаться по каменистым уступам.

Я был прав – это поле битвы. Оно покрыто следами магии и огня, колес и копыт. Оно бесплодно, ведь бой гремел здесь не раз и не два. Травинка едва успевает пробиться сквозь камни – и тут же ее топчут, сминают, жгут. Это место сражений, здесь армии сходятся в благородном поединке.

Это возвышенно и красиво, но я не стал бы воевать так. Если хочешь победить – ударь врага в самое сердце, разрушь его города, взорви мосты и сожги поля. Иначе сражения будут тянуться годы и десятилетия – как здесь.

Отблески солнца вспыхивают вдалеке, у подножья холмов, и я понимаю – вот он, отряд чужаков. Мы идем навстречу друг другу, и сквозь клубы пыли я начинаю различать коней и повозки. Стук копыт все громче, земля гудит. Трубный клич разрезает воздух – внезапный и гулкий, он отдается эхом, уходит в небо. Два долгих сигнала. Что за труба поет там? Я чувствую в ней силу.

Чужой отряд уже совсем близко. Я останавливаюсь, протягиваю раскрытые ладони. Шаги за спиной стихают – мои предвестники замерли, ждут. Их имена сияют.

Чужаки замедляют шаг. Пыль оседает вокруг тяжелых копыт, солнце сверкает на серебристых шлемах, на широких лезвиях копий. Пешие воины облачены в кожаные доспехи с медными бляхами, ножны перевиты шнурами. Повозки возвышаются, словно скалы, и это не повозки вовсе – боевые машины. У каждой лишь два колеса, но в упряжке по четыре коня, свирепых, косящихся на меня налитыми кровью глазами. И в каждой повозке – два воина: один держит поводья, другой сжимает копье.

Тот, чья повозка стоит впереди, вскидывает руку, начинает говорить. Его голос суровый и резкий, слова падают, как острые камни, я не понимаю их. Это не наша речь и не язык врагов. Говорящий требовательно смотрит на меня. Шлем закрывает ему половину лица, и от этого оно кажется жестким, словно вырублено из гранита.

Я качаю головой и говорю:

– Мы приплыли издалека. Я не знаю ваш язык.

Воин снова говорит что-то, но уже не мне – и с одной из колесниц спрыгивает возница, идет к нам. Его доспехи проклепаны металлом, солнце сверкает на них так, что больно смотреть. С рукавов и наплечников струятся синие ленты, а лицо замотано, я вижу только глаза, внимательные, серые.

Он протягивает раскрытую ладонь, смотрит вопросительно. Может быть, он хочет почувствовать, враг я им или нет? Я позволяю ему дотронуться. Темнота грохочет в моем сердце, готовая вырваться наружу. Но он не ощущает ее и не вслушивается в мою душу. Должно быть, его краткое прикосновение – дань обычаю, не более.

Копьеносец в повозке вновь поднимает руку, повторяет свои слова. Они по-прежнему незнакомы мне – набор звуков, – но я все понимаю.

– Приветствую чужестранцев! – произносит копьеносец. – Кто вы и откуда?

Человек с замотанным лицом ловит мой взгляд, говорит:

– Я переводчик. Пока я рядом, мы понимаем тебя, ты понимаешь нас.

Его слова чужие, я едва различаю их и не могу запомнить, но суть ясна.

Я киваю и отвечаю, глядя на копьеносца:

– Мы приплыли из другого мира. Мы не враги. Я должен увидеть вашего лидера.

36

Я знала все тонкости языка врагов. Произношение и многозначные слова; то, какая речь пристала девушке моего положения и возраста и какие выражения должны смущать и вызывать негодование. Я могла думать на этом языке – его сухие звуки поначалу царапали душу, не вмещали мысли, но потом я привыкла. Читать было проще, чем говорить: буквы, теснившиеся на страницах толстых книг, складывались в истории, текли неспешно, и я забывалась, погрузившись в поток чужих жизней.

У нас в мире было только два языка – наш и захватчиков, и без изучения нельзя было понять ни один из них.

И сейчас голова гудела, сердце колотилось, что есть сил, а ладони стали липкими от пота. Почему я начала понимать речь этих людей в дикарских доспехах? И почему их слова остались безумным набором звуков? Как это возможно?

Но мы в другом мире: кто знает, что здесь возможно.

Перевязь ружья до боли врезалась в ладонь, но я не ослабила хватку. Взглянула на Мельтиара. Неподвижный, он стоял на шаг впереди нас, пыль медленно оседала на его волосах, на рукавах куртки.

Командир отряда – кем он еще мог быть, этот человек в высоком шлеме? – поднял и опустил копье, ветер подхватил голубые ленты, обмотал вокруг древка. Это угроза? Я успела подумать об этом, успела окинуть взглядом равнину, но чужак заговорил:

– Посланник дальних берегов, наш предводитель выслушает тебя. Но твои воины останутся здесь.

– Я безоружен, – ответил Мельтиар и протянул раскрытые ладони. – Я пойду один.

Мне показалось, что время застыло. Равнина, пыль, гаснущий вкус соли и мы – напротив хозяев этой земли. Мне нужно торопиться, вырваться из строя, пока Мельтиар не отдал мысленный приказ, не велел нам всем остаться. Сейчас он сделает это, я должна успеть.

Я шагнула вперед и сказала:

– Я пойду с Мельтиаром. Я с ним всегда.

Мельтиар поймал мой взгляд, кивнул. Я ждала, что сейчас его голос пронзит душу, – но Мельтиар молчал.

Может быть, враги могут услышать и понять даже мысленную речь?

Наш отряд пришел в движение, шум голосов наполнил воздух. Мы переплыли море с Мельтиаром, он наш лидер, мы не оставим его – эти слова звучали вокруг меня снова и снова.

Чужак поднял копье, ударил о дно повозки, повторил, не повышая голоса:

– Твои воины останутся здесь. Она, – он указал на меня, – твоя?

– Она моя, – ответил Мельтиар и взял меня за руку.

Его ладонь была сухой и горячей, а чувства пылали, ясные, как никогда: он был устремлен и уверен, он хотел, чтобы я шла вместе с ним.

– Тогда она может сопровождать тебя, – сказал чужак.

Я стояла, держась за борт колесницы. Это слово было новым – родилось только что, из звуков нашей речи, из колес и движения, когда переводчик сказал: «Вы – наши гости, поднимайтесь на колесницу». Один из копьеносцев спрыгнул на землю, и Мельтиар забрался на его место, на высокий уступ повозки, и протянул мне руку.

– Колесница, – повторила я, пробуя слово на вкус.

Переводчик улыбнулся, кивнул.

– Каэ, рашъяр, – сказал он, и непонятные звуки вновь преобразились в мыслях: «Да, колесница».

Пустошь клубилась пылью вокруг нас, повозка качалась, почти как корабль, бороздила каменистую почву. Возница не оборачивался, сжимал поводья. Сквозь пыль я видела темные бока коней, ленты, вплетенные в их гривы. Мельтиар обнимал меня за плечи, но смотрел вперед, словно мог разглядеть, куда нас везут.

Я обернулась. Наш отряд почти скрылся из виду – неясные черные точки вдалеке.

Они будут ждать нас в гроте.

Мысль Мельтиара была такой внезапной и ясной, что я едва не ответила вслух. Но удержалась – если чужаки не слышат нас сейчас, то пусть не знают, что мы можем говорить беззвучно.

Не беспокойся. Мельтиар по-прежнему смотрел на невидимый горизонт. Нас связывает свет, поэтому ты слышишь меня. Эти люди не слышат.

Я хотела спросить – но мысли дробились о движение колесницы, каждый вдох был полон пыли, не давал сосредоточиться. Я зажмурилась, сжала тревогу в череду образов: наш отряд, оставшийся позади; Мельтиар, протягивающий пустые ладони; мое оружие – огромное, тяжелое, его нельзя не заметить; так почему же?..

Они не понимают. Мысль Мельтиара сияла как клинок среди неизвестности и пыли. Не понимают, что это оружие. И не чувствуют нашу магию.

Колесница остановилась, качнулась. Я крепче схватилась за борт и открыла глаза. Один из коней заржал, тряхнул гривой, другой отозвался. Повозки останавливались, одна за другой, кругом были копья, шлемы, блеск металла. Переводчик вновь оказался рядом, возле высоких колес и тяжелых копыт.

– Колесницы останутся здесь, – сказал он. – Дальше мы все идем пешком.

Я спрыгнула на землю и закашлялась. Пыль скрипела на зубах, саднила вкусом незнакомой, чужой земли. Переводчик сказал что-то, но я не разобрала смысл. Может быть, это были и не слова вовсе, а лишь ободряющий, успокаивающий возглас. Мельтиар сжал мою ладонь.

Но чем дальше мы отходили от колесниц, тем проще становилось дышать. На потрескавшейся земле то тут, то там виднелись стебли – чаще сухие, со скрученными листьями, жертвы зимы. Предгорья приблизились, распались на уступы и склоны, желтовато-серые, прорезанные белыми жилами, покрытые темными пятнами – деревьями, упрямо цепляющимися за скалы. Звенят ли ручьи в этих холмах, бегут ли, падая с камня на камень? Растет ли там ягода, терпко-сладкая, оставляющая на руках следы цвета крови?

Мы так далеко от дома. Здесь все чужое.

Я уже видела, куда нас ведут. Впереди высился круг шатров – тусклых от времени и солнца, не разобрать, какой цвет у них был когда-то. Но над каждым шатром вились ленты: голубые, они рвались в небо, словно жаждали стать частью его синевы. Вокруг лагеря стояли воины, копьеносцы и лучники, неподвижные, будто вытесанные из камня.

Мельтиар крепче сжал мою руку, искры темноты вспыхнули на коже, и шквал его чувств затопил меня на миг. Опасность, предвосхищение, потеря, тревога и опустошение – его мысль ворвалась в мою душу, обожгла ее.

Небо погасло.

Но небо осталось прежним: осенняя высь, тонкая сеть облаков, солнце, прорывающееся сквозь них, искрящееся на металле. Мельтиар не смотрел вверх – только вперед, на чужой лагерь. На шатры, разбитые по плану, на прямые улицы меж ними, на воинов, расступившихся, чтобы пропустить нас.

Что случилось? Моя мысль была путаной и рваной, я старалась не выдать себя, не сбиться с ровного шага. Наш отряд?..

Не бойся, ответил Мельтиар. Я слышала, как успокаиваются его чувства, волна за волной уходят вглубь. Здесь не видно звезд. Но я понял, почему.

37

Небо погасло.

Я ослеп.

Тысячи, тысячи звезд, сиявших для меня всегда. Звездный ветер, несущий им мою силу. Голоса, звучащие за гранью слуха. Все, что было частью моей души.

Погасло.

Пустота поглотила свет, убила звуки. Пустота глухая, черная, как расщелина под горным завалом. Воздух затхлый, вдох разрушает мысли, отравляет сердце. Где свет моих звезд? Сила течет от меня к ним, но я не слышу отзвука вдалеке, не вижу мерцающих струн.

Но я вижу ее. В опустевшем небе сияет она одна – моя маленькая звезда, совсем рядом. И моя душа вновь наполняется жизнью.

Я справлюсь.

Искры темноты бегут по коже, вспыхивают на краткий миг – но одного мига достаточно. Темнота дает мне новое зрение, и я вижу – мы идем сквозь толщу незримой стены.

Я не сбавляю шаг, иду сквозь преграду. Смотрю вперед, на лагерь, открытый ветрам пустоши, заметный издалека. Вижу воинов, оцепивших шатры, помню о колесницах, оставшихся позади. Сжимаю руку Беты, пытаясь унять ее тревогу, а темнота вливается в кровь, рассказывает мне о незримой стене.

Преграда на пути магии, на пути оружия и пророчеств. Я не вижу своих предвестников, они не смогут докричаться до меня. Но свет минует преграду, и моя темнота скользит незамеченной. Она познает, принимает в себя чужую магию, и я даю ей новое имя – барьер.

Здесь не видно звезд, говорю я Бете. Но я понял, почему.

Я понял, почему, но что я должен делать? Исчезнуть вместе с Бетой в вихре темноты, вернуться к отряду? Нет, мои воины готовы к непредвиденному. И я не могу отступить сейчас.

Наш провожатый сбавляет шаг, мы останавливаемся следом за ним. Мир внутри барьера притворяется таким же, как снаружи: ветер гонит по земле сухую пыль, играет голубыми флагами, раздувает тяжелые полотнища шатров. Ветер пахнет усталостью и железом, долгими днями пути, ранами и смертью. Много жилищ – истрепанных дождем, выгоревших под солнцем, – но слишком мало воинов. Где они? Бежали, погибли или сражаются на далеком рубеже?

Переводчик отходит в сторону, и дальние обрывки речи превращаются в бессмысленный шум. Я ловлю взгляд Беты – она снова стала скрытой. Кто признал бы в ней дитя войны? Я улыбаюсь, хотя улыбаться не время. Бета оглядывается по сторонам, любопытная и растерянная, юная девушка среди чужих людей. Держит оружие бережно и неловко, словно дорогую, громоздкую игрушку. Но чувства ее, как сталь – несокрушимые и острые. Чужаки смотрят на Бету, видят ее беззащитной и хрупкой, – и лишь я чувствую смертоносную силу, готовность к атаке.

Переводчик возвращается. С ним другой воин, без повязки и шлема, с открытым лицом. Оно отмечено рубцами и морщинами, взгляд светлый и колкий.

– Посланник дальней земли, теперь я твой переводчик. Я киваю, а он продолжает: – Здесь нет женщин и нет жилищ, привычных для них, прости нас за это. Мы приготовим для твоей спутницы лучший шатер, она будет ждать тебя там.

Бета вскидывается, переводит встревоженный взгляд на переводчика, снова смотрит на меня – почти с мольбой. Но ее мысль сияет, как вечерний свет, и звучит твердо.

Если ловушка – прорвусь к тебе на помощь.

Старик-переводчик по-своему читает наше молчание и взгляды. Он смотрит мне в глаза и обещает:

– Посланник, знай – если кто-то прикоснется к твоей женщине, то будет казнен.

– Хорошо, – отвечаю я и отпускаю руку Беты.

Ее чувства еще пылают между нами – она хочет защищать меня, забыла о себе. Я приказываю: Если что-то случится, зови меня. Малейшая тревога – зови. Не жди.

Она отвечает без слов, мне легче от прикосновения ее мысли. Я отворачиваюсь и иду вслед за стариком, а Бета – единственная звезда на погасшем небе – остается среди чужаков.

Меня приводят в сердце лагеря: здесь оканчиваются ряды палаток, замыкаются в круг, обрамляют площадь. В самом центре стоит высокий шатер, над ним вьются синие и алые ленты. Шесты с такими же флагами вбиты у входа.

Я вижу лидера этих людей, его легко отличить от прочих. Он ниже ростом, чем старик, идущий со мной, но крепче, и в каждом движении – привычка повелевать, жесты скупые и точные. Он недавно вернулся или собирается уезжать – стоит без шлема, волосы запыленные, бесцветные, стянуты в косу. Я чувствую в нем силу, глухую и древнюю, корнями уходящую в эту землю и в кровь его народа. Чтобы понять больше, мне нужно прикоснуться, но эти люди избегают долгих прикосновений.

Переводчик начинает говорить, но я жестом останавливаю его, иду к предводителю. Воины расступаются, пропускают меня. Их вождь оборачивается – и я называю свое имя.

Он кивает, вскидывает руку, прижимает кулак к сердцу, к железным пластинам доспеха.

– Я Эрай, – говорит он и добавляет другое слово, но смысл рассыпается, не достигнув мыслей, исчезает из памяти.

Как у всех, чьи лица я видел здесь, его черты – отчетливые и резкие. Глаза изменчивы в солнечном свете – кажутся то серыми, то зеленоватыми, то голубыми. Цвет обманчивый, как волна в открытом море.

Он старше меня, но ненамного. Эрай, – так его зовут. Я должен запомнить это имя.

– Мне сказали, – говорит он, – что ты приплыл искать союза. Знай, сейчас не лучшее время.

– Раньше приплыть не мог. – Я смотрю ему в глаза, и он не отводит взгляда. – У нас шла война. Я должен был уничтожить врагов.

– Твоя война закончилась победой?

Да, враги побеждены. Я исполнил то, ради чего был рожден. Но этого мало. Я должен был уничтожить их всех. Чтобы даже тени их не осталось ни в одном из миров. Вот что я должен был сделать.

Но я не могу сказать это ему. И произношу только:

– Да. Я победил.

Он кивает, и теперь его взгляд говорит: «Значит, ты достоин разговора со мной».

Достоин ли ты разговора со мной, Эрай?

Гнев бурлит в глубине темноты, ярость на этих людей, считающих себя сильнее. Ярость на барьер, ослепивший меня.

Но я пришел как друг, пришел как проситель. Эта мысль успокаивает темноту, она затихает на время.

– Сюда никто не приплывал так давно, – говорит Эрай, – что чужие берега стали легендой. Почему ты направился к нам?

Мгновение я молчу, но уже знаю – нужно сказать правду. Вспоминаю книгу, которую протянул мне Эркинар, звездный узор на истертых страницах и слова – из-за которых я здесь.

«Победа, но не последняя битва. Плывите за море, ищите флейту. Золотая песня останется в небе. Мост над мирами. Голос победы».

– Меня привело пророчество, – говорю я. – О золотой флейте.

Эрай смотрит на меня долго, его взгляд теперь затянут пеленой видений или мыслей. Мне кажется – он видит и не видит меня. Наконец он кивает, произносит:

– Я должен ехать, не могу беседовать с тобой сейчас, посланник. Но завтра вернусь, мы продолжим разговор. Будь нашим гостем. Рира, – он указывает на старика-переводчика, и тот делает шаг вперед, – расскажет тебе все, что ты захочешь узнать.

Эрай отворачивается, принимает из рук юного воина шлем, увитый синими и красными лентами, идет прочь. Лагерь вокруг нас приходит в движение, часть воинов расходятся, другие следуют за своим вождем.

Старик молча стоит рядом со мной.

– Расскажи, – говорю я ему, – с кем вы воюете.

38

Я не знала, сколько прошло времени. Солнце уже не палило так ярко, тени удлинялись, но вечер все не наступал. Воздух становился холоднее, полнился предвкушением зимы, и казалось – вот-вот небо окрасится алым, по земле потекут сумерки. Но дневной свет все не угасал.

В этом мире ночь не спешит, подкрадывается постепенно.

Хорошо, что это так. Гораздо тяжелее было бы ждать в темноте.

Первые мгновения были самыми долгими. Я замерла, глядя вслед Мельтиару, – знала, что могу себе это позволить: здешние люди не удивятся, сочтут обычной слабостью влюбленной девушки. Мельтиар не обернулся, и это тоже было правильно.

Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся из виду. Даже издалека он выделялся: высокий, безоружный, одетый в черное – слепящий росчерк среди пыльной толпы. Потом шатры и люди заслонили его, и я вздохнула, обняла оружие и позволила переводчику увести меня прочь.

Я боялась за Мельтиара. Его не учили искусству скрытых, он не учился плести беседу, говорит прямо и не сумеет обмануть, если потребуется. Но здесь военный лагерь, может быть, тут все прямолинейны, не придется искажать правду? Но я уже обманула этих людей, пришла к ним с оружием, утаила, что я воин.

И поэтому могла выглядеть любопытной: вертела головой, смущенно опускала глаза, встретившись с кем-то взглядом. И считала. Считала улицы, палатки, повороты. Запоминала путь.

Шатер, к которому мы пришли, отличался от прочих. Дверная занавесь была отдернута, обвязана белым шнуром, а над входом качались бубенцы, позвякивали в такт ветру. Изнутри тянулся странный запах, горьковатый и чистый – словно тут жгли высушенные полевые травы, окуривали ими палатку.

– Здесь тебя никто не потревожит, – сказал переводчик.

Я шагнула внутрь, а он остался за порогом – словно за запретной чертой, которую нельзя переступать. Я осторожно опустила оружие на пол, вопросительно взглянула, и переводчик заговорил снова.

Звуки чужой речи казались тяжелыми и резкими, смысл слов с трудом оседал в мыслях. Глаза еще не привыкли к полумраку, я оглядывалась, но видела лишь неясные тени. Я кивала, стараясь быть растерянной и встревоженной, а переводчик говорил. Рассказывал, где что лежит, что находится рядом с шатром и куда мне позволено заходить, а куда нет. Объяснял, как найти обратный путь, и много раз просил простить за скромный прием.

– Мы не ждали женщин, – повторял он. – Здесь нет того, к чему ты привыкла. Но клянусь, каждый будет почтителен с тобой, как со старшей сестрой. Никто не потревожит тебя ни здесь, ни в умывальной палатке, ни снаружи.

Я хотела спросить, почему тут нет женщин, но вместо этого улыбнулась, неуверенно и слабо, и сказала:

– Наше путешествие было таким тяжелым, что военный лагерь кажется мне дворцом.

Должно быть, это оказались нужные слова. Переводчик пожелал мне спокойного дня, задернул дверную штору и ушел.

Я зажмурилась, посчитала до десяти и открыла глаза. Шатер перестал быть нагромождением сумрачных теней.

Сквозь крохотное окошко в крыше падал свет, наискось рассекал палатку. Пылинки взлетали и клубились в солнечных лучах. Ветер хлопал оконной шторкой, луч света то гас, то вспыхивал снова.

Мне стало тоскливо.

Черные палатки, где я ночевала во время войны, и разноцветные шатры Аянара – все они так далеко. Наш город, наш мир – в бесконечной дали. Чужой лагерь, чужие люди. «Здесь не видно звезд», – так сказал Мельтиар.

Шатер был таким же безрадостным и тусклым, как мои мысли. Внутри полотнища еще сохранили цвет – желтоватый сухой оттенок. Солнечный луч падал на кровать – низкую, укрытую шкурами и белым одеялом. Поодаль – деревянный стол и два стула, раскладных, с сиденьями из грубой кожи.

Я села на кровать, положила оружие возле себя. Мне было спокойнее рядом с черными стволами, тоска отступала, уже не мешала думать. Я смотрела, как незаметно сдвигается луч света, как пляшут пылинки, – и ждала. Мгновения текли медленно, я не могла понять, минуты прошли или часы, и уже готова была позвать Мельтиара, – но он заговорил первым.

Нам придется остаться здесь до завтра. Его мысль вспыхнула, затмив сумрачный шатер и тягость ожидания. Сейчас обхожу с ними лагерь. Потом приду к тебе.

Я надеялась, что это значит «скоро», но солнечный луч исчез, и сумрак и холод окутали палатку, прежде чем Мельтиар вернулся.

– Дальше от берега горы становятся выше. – Огонь бился в каменной плошке, алыми отсветами падал на лицо Мельтиара. – Битвы идут за плодородные долины и за святые места. Это один народ, просто передрались.

Мы сидели на кровати, прижавшись друг к другу и завернувшись в шкуру – она пахла пылью и все тем же ароматом высушенных трав. На столе перед нами громоздились тарелки с сушеным мясом, кислыми яблоками и россыпью вареных зерен, незнакомых на вкус. Еду принесли вскоре после возвращения Мельтиара – оставили у входа. Я не заметила, кто приходил, лишь увидела тень за дверной занавесью и услышала перезвон бубенцов.

Холод проникал сквозь полотнища шатра, тек по полу. Я сжимала горячую руку Мельтиара и слушала.

– Человек, с которым я буду говорить завтра, – военный лидер, – рассказывал Мельтиар. – Но над ним есть старший. В родстве с ним по крови. Кажется, брат.

Мельтиар запнулся об это слово, и я засмеялась. Слова, означающие родство, так редки в нашей речи, что нетрудно забыть, как они звучат. Может быть, я даже не вспомню их все. Не то что в языке врагов.

Что если здешние люди такие же? Что если семья и кровные узы для них важнее всего, а магии нет вовсе, только чуждая сила, как у всадников? Нет, это невозможно, ведь искусство всадников нам недоступно, а Мельтиар прикоснулся к барьеру этих людей и научился их волшебству.

Он рассказал мне все – яркими всполохами мыслей. О том, что мы отрезаны от своего мира и от отряда, ждущего на берегу. Мельтиар не видит их, не может окликнуть.

Отрезаны. Смогу ли я найти свою команду во сне?

Эта мысль, внезапная и незваная, полоснула меня. Я замерла, крепче сжав ладонь Мельтиара. Долгое плаванье, берег другого мира, чужая земля, незнакомые воины – слишком много нового я видела за эти дни и забыла. Забыла!

Забыла, что сегодня снова должна погрузиться в белый сон, найти Коула и Кори.

Сегодня?

– Сколько дней, – спросила я, – прошло после бури?

– Пять дней, – ответил Мельтиар.

Я улыбнулась, кивнула. Сегодня. Я найду их, увижу, смогу поговорить.

Зажмурившись, я собрала все силы, сжала тревогу в безмолвные слова, направила Мельтиару.

Барьер… не остановит сны?

Не остановит. Ответ Мельтиара пылал, заливал душу огнем и темнотой. Даже время их не остановит.

Водоворот образов, разноцветных и серых, погас у меня за спиной. Да и был ли он? Я закрыла глаза, готовясь к погружению, к странствию по лабиринту белого сна, – но он накрыл меня, как пелена.

Кори и Коул рядом со мной, мои пальцы меж их ладоней – словно мы не расставались. Может быть, мы все время были здесь, а море и берег – лишь сон?

Не комната на этот раз – колышущиеся пологи, меняющие цвет. Явь ли пробралась в сновидение, или память о лагере Аянара? Свет текучий, неясный, ярче него – сияние, бьющееся под пальцами Кори, растекающееся по нашим сцепленным рукам. Перевожу взгляд с Кори на Коула, окунаюсь в тревогу и радость, – словно кто-то из нас снова вышел из бури.

– Как ты? – спрашивает Кори. – Что у вас случилось?

– У нас все хорошо, – отвечаю я.

Все хорошо, нет повода для беспокойства, чужаки приняли нас как гостей, может быть, мы скоро вернемся с флейтой! Радость наполняет меня, и я не могу различить, что ее породило: свет Кори, или сила Мельтиара, или то, что мы живы. Мы живы, мы вместе, сидим втроем, соединив ладони.

Я спрашиваю:

– Нас не было видно?

– Да, вы пропали! – говорит Кори.

Коул бросает на него удивленный взгляд, беспокойство вспыхивает с новой силой. Коул не знал, что мы погасли, стали невидимыми звездами. Неужели даже с тайного этажа нас не могли разглядеть?

– Как хорошо, что ты здесь! Когда вы исчезли, у нас все жутко переволновались, и я тоже! – продолжает Кори.

– Тут барьер, – отвечаю я. – Он скрывает от любой магии, мы внутри него.

– Ты в безопасности? – Коул смотрит на меня с тревогой, и я киваю.

– На что похож другой мир? – спрашивает Кори.

Рассказываю, почти веря, что сейчас слова вспыхнут образами, заклубятся перед нами, примут облик чужого лагеря, выстроятся рядами палаток. Кори и Коул увидят воинов, колесницы, услышат и поймут чужую речь, смогут ощутить ветер и холод далекой земли.

Но лишь свет расходится кругами от наших рук.

– Скорей бы нам встретиться наяву, – говорит Кори, и сон отзывается на его слова, тает, впуская явь.

39

Солнце уже поднялось к полудню, и теперь – наконец-то – меня ведут к лидеру воинов. Часы ожидания позади – холодные и долгие. Ранним утром я стоял у края лагеря, смотрел за барьер. Звуки долетали до меня издалека, будто с самого края земли. Восходящее солнце заливало равнину. Лучи текли, огонь превращался в золото, но я оставался в темноте.

Здесь, внутри барьера, я словно в клетке.

«На тайном этаже волнуются за тебя». Бета разбудила меня ночью, рассказала свой сон. Сила видений еще опутывала ее, сквозила в дыхании. Я долго думал об этих словах, забылся лишь перед рассветом, и сон был кратким, глухим и темным.

Я не могу перестать думать об этом и сейчас, шагая через чужой лагерь.

Волнуются за меня?

Нет.

Волнуются, что я не выполню задачу и все грядущие задачи, – да. Ведь я погас на их небе, не дотянуться, не увидеть. Беспокоятся обо мне? Нет. Я не человек для них – я лишь багряный отблеск, скитающийся по чужому миру.

Орудие их воли.

Память накатывает, тяжелая, как свинец, грозит пробудиться полностью, раздавить кости черепа, потопить меня в последней правде. Но темнота пылает – выше барьера, прочнее гор, – не подпускает воспоминания. Я так хотел вспомнить, хочу этого и сейчас – но не время.

Сейчас я должен быть неуязвим.

Старик-переводчик откидывает полог высокого шатра, и я вхожу.

Вождь здешних воинов – Эрай, так его зовут, – встает, приветствует меня. Свет дня падает с трех сторон, лучи перекрещиваются в центре жилища. Полотняные своды высоко – трудно поверить, что мы в палатке. Над нами качаются ленты, дрожат отблески бубенцов, тихо звучит их песня. Магия течет кругами, снова и снова обегает шатер, простая и прочная – как земля, как небо.

Эрай указывает на низкую скамью. Покрывало на ней истерлось и выцвело, но алый цвет еще различим и виден тонкий узор, золотая нить. Я сажусь, Эрай опускается напротив, подает знак старику-переводчику, и тот приносит кубки. Я делаю глоток – это не вино, вода, но вода кристально чистая. В ее вкусе – голос горного родника, шелест деревьев на склоне, ветер, поющий в расселинах. На этой пыльной равнине не найти такой воды, ее привезли издалека.

– Посланник чужой земли, – говорит Эрай, – ты хочешь заключить союз. Расскажи о своем народе.

Я ставлю кубок на резной стол, разделяющий нас, и начинаю рассказывать. Эрай смотрит на меня, слушает, не перебивая. Старик-переводчик сидит на полу. Краем глаза я вижу, как движутся его руки – помогают моей речи обрести смысл чужих слов.

– Жизнь моего народа, – говорю я, – неотделима от света звезд и от волшебства, пронизывающего наш мир. Когда-то мы были свободны. Но враги, ненавидящие магию, приплыли, чтобы уничтожить нас и отобрать нашу землю. Они думали, что им удалось. Но мы выжили, выстояли, спустя сотни лет мы отомстили и вернули себе свой мир.

Эрай смотрит мне в глаза, его лицо непроницаемо, как и прежде. Что он услышал в моих словах? Историю о давнем поражении? Весть о недавней победе? Он не знает, каков наш мир, не знает, что мы защищали. Не может прикоснуться к сияющему ветру, мчащемуся от звезды к звезде.

– Тот, кто стремится уничтожить магию, – произносит Эрай, – попирает священные основы и недостоин жить. В земле, из которой приплыли твои враги, все ли таковы?

Я не должен был отпускать их. Ни единого человека, ни единого корабля. Даже ради того, чтобы спасти Лаэнара, – тем более ради него, ведь он предал нас. Раскаяние и решимость сжигают меня, и я говорю:

– Я выясню это. Сделаю все, чтобы уничтожить их.

Для этого я рожден, для этого я живу.

Эрай кивает, протягивает руку.

– Заключим союз. – В его словах звучит волшебство, отголоски немой песни, незримой силы. – Защитим священные основы. Если придет угроза – разделим хлеб и воду, будем сражаться вместе.

Я сжимаю его руку. Искренность звенит в его прикосновении, и его устремленность – словно эхо моей решимости. Я говорю:

– Защитим свободу, магию и землю.

Переводчик встает, смешивает воду, которую мы пили. Погружает в эту воду пучок сушеных трав и обрызгивает шатер. Капли воды разлетаются по четырем сторонам, текут по моему лицу, по нашим рукам. Магия кружится, вторя.

Союз заключен.

Мы размыкаем рукопожатие. Переводчик заново наполняет кубки. Вкус воды все тот же – прекрасный и чистый.

Наши взгляды встречаются вновь, и мой союзник говорит:

– Тебя вело пророчество о флейте. – Слова, тяжелые и краткие, падают в тишину шатра. В них вопрос, на который нужно ответить.

– Я должен найти ее. Забрать в наш мир, если смогу.

– Ты не можешь забрать ее. – Качнув головой, Эрай встает, жестом велит мне оставаться на месте. Я жду. Темнота пылает, раскаляется в груди. – Эта флейта – залог нашей победы. Она всегда с нами в битве, не оставляет нас. Ее нельзя забрать. Но ты можешь увидеть ее.

Он отходит в другой конец шатра, опускается на колени перед высоким сундуком. Протягивает руки, произносит слова – они звучат, как стихи, скользящие по лезвию песни, но я не разбираю смысла, переводчик слишком далеко от Эрая.

Потом он откидывает крышку, достает длинный узкий короб. Возвращается, ставит на стол передо мной, раскрывает.

– Это залог победы моего народа, – говорит Эрай. – Золотая флейта.

Она лежит в темном ложе, в оправе из старого дерева и узорчатой ткани. Отверстия и клапаны расположены непривычно, и я хочу узнать, как движется в ней ветер, как он блуждает, подхватывая звук.

Эрай смотрит на меня, пока я смотрю на флейту.

Одна вспышка темноты – и я исчезну вместе с ней. Во второй миг заберу Бету, в третий – буду возле корабля. Через четыре мгновения я могу быть в городе со своим отрядом и с золотой флейтой.

Но я не могу. Мы союзники.

Я протягиваю руку, но не касаюсь. Слушаю магию, текущую в сияющем теле флейты. Она зовет меня, жаждет, чтобы я вдохнул в нее жизнь и силу, заставил петь. Этот зов отражается в моем сердце, пылает.

Я встаю.

– Ты показал мне флейту, я благодарен. Мы заключили союз. Теперь я должен вернуться к своим воинам.

Эрай кивает, вскидывает руку.

– Победы и счастья твоему народу, – говорит он.

Переводчик откидывает полог шатра, и я выхожу из полумрака в солнечный свет.

40

Мы уходим.

Слова вспыхивают, взрезают мир – наверное, я никогда не смогу привыкнуть к этому. Этот беззвучный голос невозможно перепутать ни с одним другим: он багряно-черный, он заполняет небо, сметает все на своем пути.

Я кивнула, словно Мельтиар мог видеть меня.

Первой мыслью было подхватить оружие, выйти из шатра, но я остановила себя. Здешние воины заметят, что я собралась в путь, могут догадаться про безмолвную речь, а им незачем об этом знать.

Я отодвинула занавеску, встала на пороге. Когда Мельтиар уходил, небо было чистым, а сейчас набежали облака, высокие, рваные, похожие на дымку. Лагерь казался притихшим, лишь изредка в шорох ветра вплетались голоса, шаги и конское ржание. Должно быть, почти все воины сейчас далеко, сражаются за рубежи на истоптанной равнине или в предгорьях. Что за странная война у них? Битвы в условленных местах, в урочное время, как игра.

Мельтиар еще не появился, но я слышала его шаги: здесь, на чужой земле, они были такими же, как и в родном мире. И на шатающейся палубе корабля я без труда узнавала поступь Мельтиара. Когда я научилась так хорошо различать ее?

Потом показался он сам. Следом шел старый переводчик, а затем из ближайшей палатки вынырнул и второй.

– Собирайся, – сказал Мельтиар, подойдя. – Задача выполнена, нам пора.

Я видел флейту.

Его мысль мчалась в потоке чувств, тоска и радость сплетались нераздельно. Я зажмурилась на миг – мне показалось, что слышу другую флейту. Ту, чей голос был знаком мне, ту, что призывала нас на войну.

И заключил военный союз.

Я хотела спросить, но вопрос был слишком страшным, а мысли теснились суматошно, не давали сосредоточиться. Мы добрались до другого мира, заключили союз с другим народом, узнали, что флейта существует, – но не заберем ее? Чувства, пылавшие в прикосновении Мельтиара, ясно говорили мне: нет, не заберем, не обманем доверие этих людей.

«Тебя не будут судить за это?» – вот что я хотела спросить. Но лишь кивнула, вернулась в шатер за оружием и вышла, готовая отправиться в путь.

Переводчики проводили нас до последней палатки. «До моря неблизкий путь, – сказал тот, что был старше. – Если задержитесь у нас до заката, то доедете с почестями, на колесницах». «Не нужно, – ответил Мельтиар. – Мы привыкли к дальней дороге».

Теперь лагерь остался позади, и я пыталась почувствовать, где же кончается пространство, окруженное незримой стеной, где исчезает магическая защита. Я думала, что увижу ровный круг колесниц, но их не было. Редкой цепью стояли часовые с высокими пиками и лентами на шлемах, а дальше простиралась равнина, истоптанная, пыльная и пустая.

Я смотрела под ноги, на помятые травинки, упрямо тянущиеся к солнцу. Прислушивалась к чувствам и звукам, но поняла, что мы миновали барьер, лишь когда Мельтиар до боли стиснул мои пальцы и сбился с шага.

– Ты теперь видишь их? – спросила я, подняв взгляд.

Мельтиар кивнул. Волосы упали ему на лицо, ветер теребил их, осыпал пылью.

– Не всех, – ответил Мельтиар. Он снова шел ровно, смотрел вперед, но и голос, и прикосновение говорили: случилось что-то ужасное, непоправимое. – И они не здесь.

– Где они? – Я едва услышала свои слова – шепот, уносимый ветром.

Я знала, что не должна бояться, должна быть бесстрашной, Мельтиар выбрал меня за это, – но мысли клубились, как облака в шквал, не давали успокоиться. Что если люди, с которыми мы заключили союз, заманили Мельтиара в лагерь, чтобы подстеречь и уничтожить наш отряд? Но почему тогда отпустили нас? Или это ловушка и надо ждать удара? Или…

– Они далеко, – сказал Мельтиар. – Дома.

– Дома? – переспросила я, не понимая.

– Да. – Мельтиар кивнул и указал в сторону невидимого отсюда моря. – В городе.

Я мотнула головой, пытаясь сосредоточиться, понять, как такое может быть. В городе. В безопасности. Но не все. Мельтиар видит не всех. Может быть, и невидимые в безопасности, где-нибудь рядом, под защитным барьером?

Но даже если бы остальные отплыли без нас – а они бы так не сделали, – за один день невозможно преодолеть море. Как они вернулись?

Будь готова сражаться. Мысль Мельтиара прозвучала как приказ – словно мы снова оказались на войне и вокруг кипела битва. Мне стало легче. Но не подавай виду.

– Когда лагерь скроется из виду, – сказал он вслух, – я перенесу нас к морю.

Темнота опалила меня, затмила свет и звуки, лишила дыхания на миг – и тут же схлынула. Осталось лишь ее эхо: острое покалывание на коже, горечь на губах, неуловимый вкус боли. Все то, о чем Мельтиар молчал, пока мы шли по пустынной равнине под шелест ветра и крики незнакомых птиц.

Если он чувствует каждого предвестника, знает, когда гаснет каждая звезда, – то что же было с ним на войне? Как он выдержал столько смертей?

Мельтиар мотнул головой, будто отбрасывая мой невысказанный вопрос, и пошел вперед, увлекая меня за собой. Соленый ветер бил в лицо, небо застилали облака, низкие, текучие. Солнце осталось позади, над вытоптанной равниной. К горизонту бежала темная рябь – беспокойное море, такое далекое, будто я смотрела на него с высоты, как птица.

Лишь когда Мельтиар остановился, я поняла, куда перенесла нас темнота.

Земля обрывалась у наших ног, уходила вниз изломами желтых и серых скал. Ни деревца, ни травинки на уступах, лишь ветер и соль, а внизу – мрачный океан, бескрайняя бездна, древний враг.

Мне показалось – скалы стали шаткими, вот-вот уйдут из-под ног, земля предаст меня и небо опрокинется. Борясь с наваждением, я стиснула зубы и поспешно отвела взгляд.

И увидела внизу бухту, где был наш лагерь.

Отсюда можно было различить лишь отмель и знакомые острые скалы, за которыми мы прятали лодки. Но все выглядело таким странным. Ни отблеска огня, ни дыма, ни движения – тишина.

Мельтиар сжал мою ладонь. Его ярость и раскаяние обожгли меня, как темнота, и я поняла, на что он смотрит.

Рифы вздымались из прибоя, словно обглоданные кости, а среди них чернели обломки. Даже с высоты я различила крутой изгиб борта, мачту, похожую на сбитое грозой дерево, черную ткань парусов, зацепившуюся за камни, качающуюся на волнах.

Наш корабль, пересекший бездну, вышедший невредимым из шторма, – стал добычей моря.

Но где те, кто оставался на палубе?

Я обернулась к Мельтиару, но он не встретился со мной взглядом. Стоял неподвижно, смотрел вниз, и чувства, горящие в его ладони, были страшными, как бесконечное падение.

41

Неверное решение.

Я ошибся. Моя вина.

Черные обломки среди пенящихся гребней, след силы войны – моей силы – почти исчезнувший, погребенный под волнами. И голос чужой магии, далекий, но различимый.

Моя вина.

Я должен спуститься вниз, должен узнать, кто убил мой корабль.

Хочу сделать шаг, призвать темноту, но она бьется в моей груди, как в клетке. Хочет повиноваться мне, хочет меня защитить – но не может. Воспоминания встают передо мной, заслоняют небо.

Я пытаюсь сопротивляться – сейчас не время, не время! – но прошлое сияет, ослепляет, давит меня со всех сторон. Говорит: «Ты хотел все помнить. Помни!»

И я помню.

Я помню себя – но едва себя узнаю. Я сокрушен, моя душа кровоточит, она разрезана смертью Амиры, уходом Рэгиля, предательством Лаэнара, прощанием с Арцей. Губы еще помнят ее поцелуй и горечь слез – но Арца далеко, внизу, и я не смог ответить, вернусь ли к ней.

Мои мысли падают сквозь разрывы души, сознание искажено и бессвязно – но я не понимаю этого. Я знаю только одно: моя вина огромна, и мое время кончилось, моя жизнь кончается вместе с ним. И это справедливо.

Но ты победил! Чей-то голос внутри меня – должно быть, мой собственный голос из детства. Ты родился и жил для победы!

Этот голос придает мне сил, и я делаю шаг, покидаю ослепительный свет источника.

Мои старшие звезды ждут меня. Стоят полукругом в сумрачной пещере, отблески звездного сияния текут по волосам и лицам. Цэри, Сэртэнэ, Ильминар, Эйяна и Эрэт ждут меня. Я иду к ним, и каждый шаг дается с трудом – так тяжела моя вина.

Из-за меня – их предвестника – предательство проникло в самое сердце города. Из-за меня отчаяние накрыло самых лучших. Из-за меня все в смятении.

Останавливаюсь, смотрю на обитателей чертогов тайны. Почти не вижу лиц – все расплывается, остаются лишь блики и преломление света. Но даже так – мои старшие звезды прекрасны. Я не хочу умереть без памяти о них.

Я говорю:

– В том, что случилось, – виноват я.

Мгновение тишины, а затем я слышу голос Сэртэнэ:

– Тогда мы будем судить тебя.

Я чувствую сияние источника за спиной, ощущаю тихие прикосновения пещерного ветра. Слушаю тишину – никто не произносит ни слова, но до меня доносится движение беззвучной речи. Сэртэнэ, Эрэт, Ильминар, Эйяна и Цэри молча обсуждают, что делать со мной. Я пытаюсь заглянуть им в глаза, но вижу лишь свет, лишь мерцание звезд.

Я жду. Сердце бьется тяжело и ровно, и от каждого удара душа трескается и крошится все сильнее, осыпается черным песком. Сколько еще она выдержит? Я не могу больше ждать, я говорю:

– Убейте меня здесь, пока я все помню. Прошу вас. Пусть я умру, помня все.

Я заслужил смерть, я знаю это. Но заслужил и память – награду за победу.

Тишина становится абсолютной, словно смолк весь город, весь мир. Тишина заливает меня, каждую частицу кожи, каждый тлеющий уголок души.

Но безмолвие разрушается, я слышу голос. Единый голос пятерых старших звезд, сплетенный неразрывно, и не разобрать, где чья речь.

Мы прощаем тебя.

Так они говорят, но я не понимаю.

Но с этого дня не подходи к своим ближайшим звездам, не говори с ними. Это твое наказание.

Они замолкают, но тишина уже распалась, я слышу свое дыхание и шелест ветра, дальний гул вентиляторов, отголоски пещерного эха. Тень беззвучной речи вновь касается меня, словно круги на воде, – но старшие звезды говорят не со мной. Приговор вынесен, им больше нечего мне сказать.

Я должен был умереть.

Для чего мне оставили жизнь?

Я хочу спросить об этом, но не могу. Я должен уйти, забыть, исчезнуть – темнота вспыхивает вокруг меня, безудержная и безумная, и я позволяю ей нести меня прочь.

Память все еще горит надо мной, но я снова могу дышать. Я чувствую себя пустым, рассеянным по ветру – должно быть, таким я был, когда Бета нашла меня. Но каждый глоток воздуха исцеляет меня, возвращает силы.

Возвращает смысл.

Я понимаю, что Бете больно – я слишком крепко сжал ее руку. Ее глаза потемнели от горя, от страха за меня. Я хочу вернуть им солнечный блеск, вернуть Бете надежду, но что я могу сказать сейчас?

– Я вспомнил, за что меня судили, – говорю я.

За то, что я признал свою вину. За то, в чем обвиняю себя сам. Все эти дни и недели, что прошли со дня победы, я знал, за что осужден.

Я смотрю вниз, на обломки. Они по-прежнему там. Волны разбиваются о край черного борта, обрубок мачты ныряет и показывается вновь. Я хотел спуститься, узнать, кто напал на нас.

Но нет, сейчас важнее другое.

Я отворачиваюсь от берега, смотрю на юг, туда, где далеко за краем горизонта скрыт наш мир. И зову старших звезд, как делал столько раз прежде, – единый призыв, обращенный ко всем пятерым.

Но теперь я помню каждого из них.

Они отвечают мгновенно – голос, сплетенный из пяти голосов, гремящий, неразрывный.

Возвращайся, говорят они. Иди к нам.

В чертоги тайны, где я был столько раз. И куда никто не входит без зова.

Я не один, отвечаю я.

Возвращайся с ней.

Я обнимаю Бету за плечи. Темнота клубится в моих руках, горячая, готовая перенестись из мира в мир. Бета смотрит на меня снизу вверх, ждет.

– Сейчас мы отправимся в город, – говорю я. – В чертоги тайны.

Бета кивает. Я хочу добавить: «Ничего не бойся», но незачем – она отважна, моя маленькая звезда.

Темнота смыкается, клубится, неистовая и жаркая. А когда расходится, исчезает в моих ладонях – вокруг нас остается лишь свет. Серебристый, голубой и белый, он течет вверх, мерцает и поет, приветствуя меня.

Я беру Бету за руку, и мы вместе выходим под каменные своды чертогов тайны.

42

Пусть только с ним все будет хорошо.

Пусть только с ним все будет хорошо на этот раз.

Я повторяла эти слова про себя снова и снова, словно они могли изменить что-то. Словно были волшебными: пока они звучат внутри меня, ничего не случится плохого, все будет в порядке. Все будет хорошо в этом страшном месте – в чертогах тайны.

Но когда темнота схлынула, воздух вокруг оказался таким ослепительным, что я запнулась и потеряла мысль.

Подо мной был лишь свет, и он стремился вверх, казался текучим, как вода. Сквозь этот бесплотный, мерцающий поток я видела Мельтиара: его волосы стали чернее, искрились темнотой, в глазах сплеталось сияние, вспыхивало, меняло цвет. Он казался одновременно далеким и близким.

Я спохватилась, вспомнила о своем заклинании.

Пусть – пусть только – с ним все будет хорошо – пусть на этот раз —

Мельтиар шагнул вперед, я вместе с ним – и внезапно мир стал темным, пустым. Я обернулась. Позади сиял поток, такой же, как в колодцах, пронизывающих город. Но здесь не было колодца – лишь зал, огромная пещера. Тени таились наверху, текли отовсюду, я не могла сосредоточиться, различить очертания. Свет, из которого мы вышли, ослепил меня, как солнце в полдень.

Но воздух уже не казался бесцветным и тусклым, я начала узнавать его. Привкус электричества и холодных горных ветров, спустившихся по шахтам вентиляции; запах черного камня – гор, древних как мир; и запах самого города, изменившийся здесь, но такой знакомый, родной.

Это наш дом. Мы вернулись.

Мельтиар отпустил мою руку, пошел вперед, и я замерла, не зная, что мне делать. Зрение возвращалось, я видела светильники в скальных уступах стен и темные устья коридоров. Видела людей, идущих нам навстречу, одетых в черное, в цвет войны. Я не могла сосчитать, сколько их, – перед глазами плыли пятна, сбивали с толку.

Я перехватила покрепче ремень оружия и пошла следом за Мельтиаром.

– Бета!

Я не заметила, как рядом оказался Кори: рыжий всплеск волос, ищущий взгляд, рука, стиснувшая мою ладонь. И в этом прикосновении бились его чувства. Беспокойство, острое, мешающее говорить, и радость – такая сильная, что слезы подступают к глазам.

Или это были мои чувства?

– Идем ко мне, – сказал Кори.

Он увлек меня прочь, в коридор, уходящий в тишину, озаренный белыми светильниками. Я обернулась, чтобы посмотреть на Мельтиара. Он стоял среди темных людей, гул голосов эхом поднимался к высоким сводам пещеры.

Кори вел меня по изгибающемуся коридору. Иногда мне казалось, что я вижу двери – они сливались с камнем стен, были едва различимы. Отзвуки голосов давно погасли позади, остались лишь наши шаги и шепот ветра. Стало так безлюдно и тихо, словно мы шли назад во времени, туда, где нет электричества и летающих машин, где вместо города – пещеры, сумрак и петляющие туннели в толще гор.

Я едва сдержалась, чтобы не позвать Мельтиара. Что с ним сейчас? Что ему сказали эти люди? Будет ли все хорошо на этот раз?

Кори остановился возле двери. Она оказалась обычной, черной, и откатилась в сторону от одного прикосновения. Мы вошли внутрь.

Я попыталась оглядеться, рассмотреть, что вокруг, – ведь это была комната Кори, место, где он жил с тех пор, как попал на тайный этаж. Но не могла сосредоточиться тревога жгла меня изнутри, и взгляда не хватало – комната была огромной. У дальней стены громоздился стол с химической установкой, колбы поблескивали в белом свете. Мне померещился резкий запах, горький и сладкий одновременно. Но нет – воздух был чистым, мне показалось.

Я хотела спросить у Кори: «Это твоя комната? Это же лаборатория», – но голос меня не послушался. Потом – если будет спокойное время – Кори расскажет все сам.

Он усадил меня на диван, и я сняла оружие с плеча, положила на широкий подлокотник. Кори взял меня за руку, наши пальцы переплелись, и так же переплелись чувства – мятущиеся и беспокойные. Я слышала, как колотится его пульс, эхом отдается в моих венах. Я сделала глубокий вдох и сумела спросить:

– Что случилось? Ты знаешь?

– Сэртэнэ и Эйяна переместились туда, в тот мир, – сказал Кори. Его голос был сейчас ломким. Слова срывались и стихали, словно ему было больно говорить. – Забрали тех, кто остался на берегу.

Переместились? Да, Мельтиар говорил, что если он достигнет другого мира, то проложит путь. Но разве у его старших звезд есть темнота, способная перенести куда угодно? Нет – и Мельтиар, и Кори рассказывали лишь о песнях. Должно быть, наш отряд забрала песня.

Забрала тех, кто остался на берегу.

Воспоминание вспыхнуло, я увидела, как наяву: прибой, черные обломки среди волн, хищный изгиб рифов.

– Наш корабль погиб, – сказала я. Мой голос звучал еле слышно, я не могла заставить себя говорить громче. – Я видела.

Кори кивнул. Волосы упали ему на глаза, но он не отбросил их, лишь крепче сжал мою руку.

– Кто-то из местных напал на корабль, – сказал он. – Неизвестное, очень мощное оружие… Было решено скорее забрать всех с берега, Сэртэнэ и Эйяна это сделали…

Он замолк, будто сбившись с мысли. Я чувствовала его усталость, но еще сильнее было напряжение: оно дрожало в каждой частичке тела, пронизывало все движения. Мне хотелось успокоить его, отвлечь, заговорить о чем-то другом, но я не могла.

– Кто был на корабле? – спросила я.

– Все четверо предвестников Эртаара, – ответил Кори. – И Анкэрта.

Я зажмурилась. Анкэрта столько раз рассказывала о погибшей звезде из своей команды. «Он даже ближе, чем раньше. Он слышит меня сейчас», – так она говорила. Неужели предвидела смерть, знала, что скоро окажется рядом с умершим другом?

И предвестники Эртаара, может быть, и они предчувствовали, что кораблю угрожает опасность? Не захотели покинуть его и не успели даже взлететь с палубы.

Я открыла глаза. Все вокруг двоилось и мерцало от слез.

– Остальные в городе, на нижних этажах, весь отряд, – сказал Кори. – Я там был, говорил с ними, с Киэнаром, все очень волнуются за вас с Мельтиаром. – Он замолк на миг и вдруг добавил с внезапной горечью и жаром: – Я не понимаю, почему Аянар не отправился забирать их! У него темнота, он мог, и он лидер народа, должен был!..

Я покачала головой, не в силах ничего ответить. Аянар – лидер народа, но не такой, как Мельтиар. Никто не сможет стать таким, как он. Никто не сможет его заменить.

– Больше такого не будет. – Теперь Кори говорил совсем тихо, голос был едва различим сквозь стук пульса и биение чувств. – Больше никто из нас не поплывет так далеко один. Только вместе.

За его словами горели отчаяние и решимость, и я знала, о чем он думает, знала так ясно, словно он произнес это вслух: мы – одна команда, навсегда останемся одной командой, и если нужно будет отправиться куда-то, мы пойдем, поплывем, полетим вместе – я, Кори и Коул.

Пусть так и будет.

Пусть все будет хорошо с нами. И с Мельтиаром.

Пусть ничего плохого не случится с ним на этот раз.

43

– Я мог забрать флейту, – говорю я, – но не стал. Считаю, что союз важнее.

В ожидании ответа обвожу взглядом стоящих передо мной. Во всех воспоминаниях, даже последних, старшие звезды казались могущественными, недостижимыми. Но они люди, такие же, как все: груз ответственности и прожитых лет оставил отпечаток на лицах.

Нет, не такие же, как все. Их свет не перепутаешь ни с чем.

Эйяна касается моей руки, хочет успокоить меня и успокаивается сама. Она переживала еще недавно, но теперь это чувство как дальняя рябь на воде. Тревожилась обо мне? Или о моем задании? Это неважно. Встречаюсь с ней взглядом. Ее глаза глубокие и темные, на губах – тень улыбки. Отблески света дрожат на драгоценных камнях, вплетенных в волосы. Черный шелк одежд шелестит от движений.

Эйяна не осуждает меня.

Ильминар смотрит в пустоту. Он кажется расслабленным и смертельно уставшим одновременно. Сияние источника отражается в его зрачках, мерцает, скручивается водоворотом.

– Ты правильно решил, – говорит Цэри.

Он стоит совсем рядом, мне не нужно дотрагиваться, чтобы ощутить его чувства. Он рад, что я вернулся. Или рад, что я правильно решил? Неважно.

– Пророчество туманно, а союз наверняка будет полезен. Мы одобряем твой выбор.

Теплые слова касаются сердца – но оно не желает радоваться. Из-за этого выбора погибла моя звезда и четверо звезд Эртаара.

Сэртэнэ молча смотрит на меня. Мы одного роста – в воспоминаниях он казался выше. От его чувств не доносится даже эхо, словно между нами стена, литой металл.

Я невольно ищу пятого собеседника, но Эрэта здесь нет. Сегодня его очередь служить Первому источнику: вбирать в себя живой голос магии, звездный свет, чтобы потом отдать городу и мне. Чтобы горы пропитались волшебством, а я послал сияющую силу каждому из своих предвестников.

Я чувствую эту силу повсюду. В воздухе и камнях, в дыхании, в звуках и сильнее всего – в тех, кто стоит передо мной.

Сэртэнэ протягивает руку – на запястье блестит золотом тяжелый браслет, – прикасается ко мне. Молчит, вслушивается в мою душу, а я по-прежнему не различаю его чувств.

Потом говорит:

– Твое наказание окончено. Запрет снят.

Мир застывает вокруг меня.

Вина все еще давит на сердце, но изнутри его разрывает другой шквал – неистовое стремление, жажда. Я нужен, я нужен им, они нужны мне. Я помогу им, дам силу, дам цель. Я должен увидеть Рэгиля, должен увидеть Арцу, я слишком долго ждал, они слишком долго были без меня.

Как и Лаэнар.

Угадав, о чем я думаю, Цэри сжимает мое плечо и говорит:

– Больше никогда не бери на себя чужой вины.

Его голос звучит строго, но я знаю – Цэри добр ко мне. Я киваю.

– Приведи сюда Лаэнара. – Сэртэнэ указывает вглубь коридора. – Пусть продолжит свою работу.

Коридор ветвится, изгибается, как русло реки, но мне не нужно спрашивать путь – я знаю, где Лаэнар. Вижу его свет – яркий, мерцающий, то голубой, то алый. «Знак несчастья» – так называли его звезду в старых книгах. Я говорил: «Ты принесешь несчастье нашим врагам» – и ошибся.

Я покидаю зал источника, иду прочь от старших звезд. Кори и Бета исчезли в другой стороне, я не встречу их по дороге, не пройду мимо двери, за которой они скрылись. Но мысль о Бете согревает меня на миг, и я ускоряю шаг.

Я слышу шаги, эхо подхватывает и разносит тихий звук. Это не Лаэнар, не его звонкая поступь по камню. Я заворачиваю за угол и вижу того, кто идет мне навстречу.

Здесь, среди темных стен и белых ламп, его серые волосы кажутся совсем светлыми, а глаза – как расплавленное серебро. Теперь он одет в цвет войны, и наша сила дрожит в его движениях, следует за ним, как тень.

Мой бывший противник. Эли, волшебник из Рощи, не знавший ничего о себе.

Он встречается со мной взглядом.

Эли хотел рассказать мне будущее тогда. Знал ли, что со мной случится? Предчувствовал ли, что сам окажется здесь?

– Тебе идет черный цвет, – говорю я и направляюсь дальше.

К Лаэнару.

Он здесь, за этой дверью. Я протягиваю руку, но не успеваю назваться – темная поверхность узнает мое прикосновение, покорно скользит в сторону, исчезает в стене.

За порогом стоит Лаэнар.

Он смотрит на меня так же, как смотрел множество раз. В глазах волнение, сильное, почти неотличимое от страха, и радость, вихрящаяся беспокойством. Он вот-вот произнесет мое имя.

Я едва замечаю, как переступаю порог. Сжимаю Лаэнара в объятиях – так крепко, слишком крепко. Темнота бушует в груди, подступает к ладоням. Я не знаю, что сделаю сейчас. Хочу отшвырнуть его прочь – и не хочу никогда отпускать, хочу убить его – и хочу, чтобы он жил. Моя рука, стиснутая в кулак, – на спине Лаэнара, там, где всегда смыкались его крылья.

Но у него больше нет крыльев.

Я отпускаю его и говорю:

– Идем. Тебя зовут в зал второго источника.

Лаэнар не отстает от меня, шагает рядом. Его походка не изменилась, и сам он кажется прежним – но так ли это? Он все еще мой предвестник, моя яркая, близкая звезда, я должен знать о нем все.

– Расскажи о своей работе, – говорю я. – И о наказании.

Лаэнар отвечает сразу, не медля ни мгновения – как всегда, как раньше.

– Я не должен выходить из комнаты, пока меня не позовут. – Его голос звенит, разлетается по коридору. – Я и не могу выйти, дверь заперта. А когда меня зовут, иду к источнику и отдаю ему свою силу. – Я смотрю на него, и он добавляет поспешно: – У меня получается. Это не сложнее, чем просто переливать силу, как ты учил.

Отворачиваюсь, чтобы сдержаться, не ударить его. Я не могу доверять себе, не знаю, что сделаю с ним в следующий миг.

Я учил вас отдавать силу друг другу, в моей четверке каждый мог поддержать другого, наполнить светом и волей к битве. Вы были связаны так крепко, так тесно, вы были так близки между собой. В чем я ошибся?

Цэри запретил мне брать на себя чужую вину, вину Лаэнара, – но кто еще виноват в том, что он предал нас?

– Это нужно для команды? – спрашиваю я. – Твоя работа.

– Да, – кивает Лаэнар. – Но не только. Мне сказали, это нужно для всех.

Мы входим под своды пещеры. Старшие звезды все еще тут, ждут меня, и я останавливаюсь возле них.

Лаэнар подходит к источнику, опускается на колени, протягивает руки. Свет течет перед ним, струится вверх. Принимает силу Лаэнара, а значит, готов простить его вину. Но как можно простить того, кто предал нас, того, кто убил Амиру?

В мерцающем свете потока Лаэнар кажется таким легким, чистым, бесплотным. Может быть, он отдаст всю свою силу и тогда будет прощен? Но я хотел, чтобы он остался в живых. Я хочу этого и сейчас.

Сэртэнэ, Цэри и Эйяна смотрят на меня. Ильминар стоит чуть поодаль, он не сдвинулся с места, пока меня не было.

Я говорю:

– Если я не нужен вам сейчас, то хочу увидеть Рэгиля и Арцу.

– Иди, – разрешает Сэртэнэ.

Я киваю, прощаясь. Мысль вспыхивает, устремляется к Бете: Вернусь за тобой, жди, – и темнота затмевает все, несет меня к пророкам.

– Я должен был быть с вами, – говорю я. – Мне так жаль, что меня не было рядом.

Мои сожаления не помогут Арце и Рэгилю.

Мы в маленькой комнате, причудливой пещере на этаже прорицателей. Стены изгибаются, сплетаются буграми и трещинами, электрический свет приглушен. На столе в высокой чаше бьется живой огонь свечей. В воздухе текут полосы дыма, желтовато-синие, – их вкус на мгновение проясняет мысли, в следующий миг – мешает думать.

Я держу за руки Рэгиля и Арцу, вслушиваюсь в движения их душ. Две ближайшие звезды – ждали меня так долго. Все то время, пока я не знал, увижу ли их вновь.

– Мне тоже жаль, – говорит Рэгиль.

Голос звучит тихо, словно ему не хватает воздуха или сил. И все же Рэгиль здесь, со мной, а не где-то далеко, во тьме забытья. Он смотрит на меня, но глаза то и дело будто заволакивает туманная пелена – дым пророков и их успокаивающая сила. Я ненавижу ее сейчас: она должна была исцелить Рэгиля, а ему все еще плохо, так плохо.

– Эркинар обещал мне, – говорю я, – что вылечит тебя. Он вернул тебя из пустоты, но я вижу – большего сделать не может. Никто не поможет тебе сейчас лучше, чем я. Подожди немного, я заставлю его отпустить тебя.

Заставлю вернуть тебе крылья. Лаэнар лишился крыльев и никогда не получит их больше, но почему мой Рэгиль бродит бескрылый по этажу пророков, словно пленник?

Пленник утешающей магии, успокаивающих снов.

У Арцы не посмели отнять крылья. Они вздрагивают за спиной от каждого вдоха, в черных пластинах отражается огонь свечей. Арца кажется изможденной: черты лица заострились, глаза лихорадочные, покрасневшие от слез. Но сейчас она не плачет. Она счастлива – это чувство горит в ее ладонях, сияет в черноте глаз, – и все же ей больно. От того, что Лаэнар в городе? От того, что меня не было рядом все это время?

Да.

– Четверка Киэнара – теперь твои личные предвестники, – произносит Арца, и я чувствую, как тяжело дались ей эти слова. Слышу невысказанное: «Они вместо нас?» – и отвечаю:

– Они мои личные предвестники, и вы тоже. Это не изменилось. Не изменится никогда. Мои самые яркие звезды.

Мы молчим. Тени колеблются на стенах, все вокруг скользит, меняется, как сон. И лишь моя сила, неумолимая и неизменная, течет через наши сомкнутые ладони. Ее движение заставляет сердца биться чаще, огонь в крови разгорается ярче, мысли становятся отточенными, устремленными, как лезвия мечей.

Мы сидим, сжав руки в едином рукопожатии, как множество раз сидели впятером. Теперь нас лишь трое, но Арца и Рэгиль – мои, мои навсегда.

Никто не изменит этого.

– Пусть Арца останется здесь еще на одну ночь, – говорит Эркинар. Он ведет меня через пещеры и коридоры, к зеркалам. – Завтра она сможет вернуться вниз, но Рэгиля я пока не отпущу.

Я хочу сказать: «Ты сделал все, что мог. Освободи его из пелены снов, пусть выйдет отсюда завтра вместе с Арцей. Тебе не выполнить обещание, не исцелить его полностью». Но я знаю – Эркинар не согласится. Если бы я все еще был лидером народа, то отдал бы приказ: Эркинару пришлось бы подчиняться. Но теперь я равный ему, не более.

Пусть не сегодня – но я заставлю его. Рэгиль должен быть со мной.

Мы выходим в широкую пещеру, где скалы, как колонны, поднимаются к сводам. На столах лежат зеркала, похожие на огромные капли света. Эркинар подходит к одному из них и говорит:

– Настройка почти закончена, но мне нужна твоя помощь.

Я не виню Эркинара за то, что он не смог предсказать гибель корабля. Сны другого мира туманят зрение прорицателей, временны´е линии и вероятности теряют четкость. Но я побывал на чужой земле и теперь отдам зеркалу часть своей силы: мгла развеется, пророки смогут видеть ясно.

Я прикасаюсь к выпуклому стеклу и говорю Эркинару:

– Выясни, кто уничтожил мой корабль. Выясни как можно скорее.

Я должен знать, предал ли меня Эрай. Должен знать, есть ли у нас союзники.

44

Мельтиар пришел, когда я потеряла счет времени. Наступил вечер – или уже ночь? Что там, снаружи, взошли ли звезды? Холодно ли там, как на берегах другого мира, или теплый ветер все еще гуляет в траве, шелестит в кронах деревьев, качает листву, золотую и алую? Даже на самых нижних уровнях города, у корней гор, внешний мир не казался мне таким недосягаемым, как здесь.

Ни стука, ни оклика – дверь тихо скрипнула, откатилась, и Мельтиар вошел в комнату.

Я вскочила, подняла оружие – все движения стали угловатыми, неловкими, тело одеревенело и застыло от ожидания. Мельтиар перевел взгляд с меня на Кори и сказал:

– Все в порядке. Приговор отменен, я могу остаться в городе.

На миг мне показалось, что облегчение захлестнет меня, потопит, – но чувства онемели, как и тело. Радость дрожала в груди, но я едва верила, что беда миновала. Все позади. Моя мольба подействовала. Мельтиар испытал столько горя, но все позади.

– Хорошо, что вы здесь, – тихо сказал Кори.

В его словах было все, о чем мы говорили, сидя тут вдвоем. Чувства дробились и сияли, вихрились водоворотом, достигали меня, даже когда Кори разжал пальцы, выпустил мою руку.

Мельтиар кивнул, и Кори продолжил – решительнее, тверже:

– Надо будет поговорить, я должен рассказать про остров, куда уплыли враги, и про многое.

– Завтра я вернусь сюда, – сказал Мельтиар и обнял меня за плечи. Усталость горела в его ладони, падала тяжелыми ударами пульса. – Сможем все обсудить.

Я всего пару раз была на этаже крылатых воинов: меня посылали с короткими поручениями, я взбегала по лестнице, находила нужную комнату, сообщала что-то или отдавала. И каждый раз мне бывало немного не по себе, ведь где-то здесь жил наш лидер и его личные предвестники. Коридоры и двери выглядели такими же, как внизу, но мне казалось, что тут царят торжественность и особая напряженная устремленность.

Но сейчас, когда темнота растаяла, исчезла в ладонях Мельтиара, я едва поняла, где мы.

Коридор был прямым и узким: черные плиты стен, решетки вентиляции, светильники, горящие вполсилы. Так темно – значит, снаружи уже ночь – и пустынно, безлюдно, как на тайном этаже. Неужели весь город стал таким?

Но, прислушавшись, я начала различать голоса – они доносились сквозь гул лопастей. Перебивали друг друга, спорили или утешали. Негромкие, но где-то рядом.

– Наш отряд, – сказал Мельтиар. Он хмурился, смотрел вперед, и я не могла разгадать, о чем он думает. – Идем.

Здесь шаги не искажались эхом, как в пещерах наверху. На этом этаже все звуки были отчетливыми и резкими: стук подошв по блестящим плитам, шум ветра, приближающиеся разговоры. Проходя мимо одной из дверей, Мельтиар сказал:

– Здесь моя комната.

Я кивнула, пытаясь запомнить место, – но все двери были одинаковыми, как я смогу отличить?

Мы свернули направо – голоса стали четче, отдельные слова вспарывали воздух, но их тут же перекрикивали другие, я не понимала, о чем речь. Подойдя ближе, я увидела раздвинутые створки, широкий дверной проем, а внутри – столы, блеск стаканов, людей в черном.

Наш отряд.

Все замолкли, увидев нас.

Столовая этажа ярких звезд – я никогда не заходила сюда. Но все оказалось таким же, как у нас внизу. Те же стеллажи с запечатанными коробками, краны с водой у дальней стены, запах еды и сладкого вина. Только столы были сдвинуты, чтобы уместился весь отряд и личные предвестники Мельтиара.

Киэнар поднялся, Цалти – следом за ним. Я услышала, как хрустнули их крылья, расправились и закрылись вновь.

Мельтиар махнул рукой, то ли отсекая вопросы, то ли приветствуя. Шимэт и Скэрци, сидевшие с краю, подвинулись, и Мельтиар опустился на черную скамью. Я примостилась рядом. Звякнуло стекло, кто-то передал нам стаканы, до краев наполненные густым красным вином. Раши вскочил из-за стола, исчез среди стеллажей и тотчас вернулся, поставил перед нами коробки с едой. Наклонился, шепнул мне что-то – я не разобрала слов, но кивнула.

Мельтиар залпом осушил стакан и велел:

– Рассказывайте.

Тишина воцарилась на миг, осязаемая, звенящая и горькая. Потом Киэнар поднял взгляд на Мельтиара и сказал:

– Мы почувствовали приближение магии. Она почти не ощущалась – как след от машины. Но я успел просигналить, мы взялись за оружие. – Его голос звучал ровно, сухие факты, отчет о событиях. Но глаза лихорадочно блестели, а крылья вздрагивали, пытаясь раскрыться. – Видимо, враг стоял над нами, на скалах – мы хотели взлететь, но не успели. В море была очень яркая вспышка, даже сквозь шлем больно смотреть. И эхо магии – как от сильного взрыва, очень мощное. Несколько секунд воздух оставался опасным, крылья не слушались. Потом мы взлетели, увидели, что корабль погиб. Противника не нашли – лишь на скалах следы магии, она таяла на глазах.

Киэнар замолчал. Мельтиар не ответил, и я чувствовала, как его вновь поглощает раскаяние, такое же бездонное, как там, над чужим морем. Каэрэт потянулся за бутылкой, наполнил опустевшие стаканы. Я спохватилась и сделала первый глоток. Вино было дурманящим и сладким.

– Я должен был сразу полететь к кораблю, – сказал Киэнар. – Если бы я успел их предупредить…

– У предвестников Эртаара были крылья, – ответил Мельтиар, – но это не помогло. И они, и Анкэрта погибли из-за моего решения. Из-за моего приказа.

Танар и Рэул, воины из команды Анкэрты, вздрогнули, услышав ее имя.

– Следы колес? – спросил Мельтиар у Киэнара. – Копыт? Военные отряды на равнине внизу?

Киэнар покачал головой.

– Никаких следов поблизости. Мы хотели обследовать дальше, но решили не действовать без приказа, – сказал он и добавил с внезапной горячностью: – Мы не хотели уходить без тебя. Хотели дождаться, но нас заставили вернуться.

– Мы пытались позвать тебя, – проговорила Армельта. Я едва узнала ее – такой она была тихой сейчас. Сидела, опустив взгляд, теребила выбившуюся черную прядь. – Но не получилось. Как если бы… пропал голос.

– Барьер, – сказал Мельтиар. – Магия этих людей. Завтра увидите, я покажу.

Я незаметно прикоснулась к его руке – окунулась в сумрачную решимость, расчерченную алыми всполохами вины, припорошенную усталостью. Но он говорил про завтра, и я чувствовала, как его душа устремляется вперед, в будущее. Мельтиар обвел взглядом всех нас, и в его глазах мне почудилась невысказанная мысль: «Мы все преодолеем. Любую потерю и любую боль».

Киэнар вскинулся, словно собираясь спросить о чем-то, но вместо этого обернулся к двери.

На пороге стоял прорицатель. Белая одежда и бледные волосы, задумчивый и отрешенный взгляд – так странно было видеть пророка здесь, среди воинов.

– Меня прислал Эркинар, – сказал он. – Мы поняли, кто напал на вас. Это не те, с кем вы заключили союз, а их противники. Мы видели, как они ушли от берега, присоединились к войску, вступили в битву. Исход сражения пока не ясен.

О чем он? Сражение еще идет? Или они просто не смогли увидеть, кто победил? Или им непонятно, кто победит в будущем?

– Хорошие новости, – сказал Мельтиар. – Значит, союз не нарушен. Как тебя зовут, предвестник Эркинара?

– Арашэ, – ответил пророк.

– У нас с тобой одна звезда! – воскликнул Раши и хлопнул по скамейке рядом с собой. – Выпей с нами.

Пророк подошел к Раши, осторожно опустился рядом. Он казался таким нереальным здесь, среди одетых в черное, – сам как обрывок сна. Раши засмеялся, отодвинул в сторону свое ружье – огромное и тяжелое, оно лежало на столе, среди стаканов и коробок.

Я наклонилась, погладила черные стволы своего оружия, прошедшего со мной всю войну, побывавшего в другом мире. Мой верный друг.

– Союз? – спросил Киэнар. Он сидел, подавшись вперед, смотрел на Мельтиара. – У нас теперь есть союзники?

Мельтиар кивнул и начал говорить.

Я слушала его рассказ – краткие фразы, падающие, словно удар клинка. О колесницах, лагере, барьере, лидере чужаков, флейте. Все это казалось таким невероятным и далеким – неужели днем мы еще были в другом мире? Неужели только сегодня утром я проснулась в бесцветном шатре на вытоптанной равнине?

Кто-то все время наполнял мой стакан, и я не заметила, когда мир начал качаться, голоса кругом сделались веселей и звонче, а мысли вспыхивали и разлетались разноцветными искрами.

– Куда нам идти сегодня? – спросила Эмини. – Возвращаться в лагерь младших звезд? Или мы останемся в городе, внизу, где жили раньше?

– Вы теперь – мой отряд, – сказал Мельтиар. – Я вас не отпускал. Будете жить на этом этаже. Здесь много свободных комнат, скоро вас распределят. Пока что пейте.

Все заговорили одновременно, воздух бурлил от смеха и слов.

– Будет отдельная комната? – спросил кто-то. – Прямо у каждого?

– Кроме Беты, – ответил Мельтиар. – Она будет жить со мной.

Я взглянула на него, не зная, что сказать. Все вокруг расплывалось, окрашивалось цветными ореолами.

– Не расстраивайся, – засмеялась Армельта. – У Мельтиара большая комната, не будет тесно.

– У него даже две комнаты на самом деле, – сказал Цалти.

– Прекратите обсуждать меня, – велел Мельтиар.

Мы дома.

Эта мысль пронзила меня, острая, сияющая невыносимым счастьем. Мы победили, отвоевали свой мир, столько потеряли, но победили. Мы пересекли море и вернулись, вернулись на землю, где не осталось даже следа врагов.

Мы дома.

45

Стены помнят меня.

Ни пылинки, все так чисто, сияет бездонной чернотой. Бета оглядывается с любопытством, многократно отражается в темных плитах. Она первый раз здесь, никогда раньше не входила в мое жилище.

В комнату, где я жил с раннего детства. Где укрощал темноту, превращал в огонь и лед, делал исцеляющей и разрушительной силой. Здесь я учился, здесь готовился к войне и сюда я вернулся.

Усталость давит на меня – словно все бессонные ночи, все тяготы войны и дорог сошлись, навалились на плечи. Я хочу смыть с себя пыль чужого мира, хочу упасть и заснуть, позабыть обо всем на время.

Но город не позволяет мне.

Я прижимаю ладонь Беты к черной стене.

– Слушай, – говорю я. – Отсюда слышен весь город.

Бета закрывает глаза. Ее ресницы трепещут, она улыбается, чуть приметно. Я вслушиваюсь вместе с ней.

Над нами, под нами – черные толщи скал, пронизанные коридорами, залами и пещерами, наполненные машинами, движением магии и дыханием людей. Звездный свет течет из сердца города, проникает в каждую частицу камня, в каждый уголок души. Льется дальше – ночное небо приветствует его, травы в лугах шелестят, вдыхая его силу. Реки спешат по каменистым руслам, сливаются, торопятся к морю – и сияют все ярче. Деревья тянутся корнями к мерцающей воде, пьют волшебство.

Света так много, он такой яркий, что падает с обрывов в море, несется среди волн – негасимый – к чужим берегам. И там пылает, рассказывает о нас, а потом устремляется обратно, к дому.

Над всеми мирами сияет небо, наши имена горят в нем, сплетаются в созвездия, движутся – неостановимо, вечно.

– Ты была права, – говорю я Бете, и она открывает глаза. – Наш путь остался прежним.

2013–2015 гг.

Песня бури

Прошлая жизнь Мельтиара в эпоху завоевания, за шестьсот лет до основных событий «Песен звезд»

«Наши предки плыли не вслепую. Только глупцы считают, что в ту пору не было карт и знаний о чужих землях. Наши предки понимали, куда держат путь.

Не желая теснить добродетельные народы, мы направили корабли к берегам, где люди не жили. С давних пор было известно, что обитающие там подобны нам лишь внешне, но на деле – существа иной природы. Живущие дико, зло почитающие добром, а волшебство, оскверняющее душу, – достоинством. Не помнящие семьи и родства, не знающие сыновней преданности, родительской любви и супружеской верности. Отрицающие истину, поклоняющиеся небу, друг друга зовущие именами звезд.

Тяготы пути не сокрушили нас. И когда впереди показался берег, мы готовы были уничтожить темный народ и сделать эту землю своим домом».

* * *

Я прихожу сюда, когда начинается шторм.

Когда деревья склоняются под соленым ветром и каждая песня наполняется вкусом слез, я покидаю свой дом на окраине деревни. Иду босиком – колючая осенняя трава стелется к земле, песок скрипит под ногами. Смотрю в небо – солнце еще высоко, но его не видно, тучи мчатся надо мной, с каждым мгновеньем становится все темнее. Я ничего не беру с собой, только флейту, звенящее серебро, полное напевов.

Я иду спорить с бурей.

Сворачиваю с тропы, поднимаюсь по валунам, встаю на скале над кромкой прибоя.

Мой неутомимый противник уже здесь.

Вот она, буря, – грохочет, брызгами разбивается о камни, бьет меня ветром. Чайки кричат, падают волны. Но я не слабее бури, я не уйду.

Я поднимаю флейту, вдыхаю в нее первый звук, в нем все мои песни, они рвутся на волю. Превращаются в единую песню, пронзительную и страшную, рассекают ветер, рассекают море, сияют светом моей звезды.

Буря все громче, пенные гребни вздымаются, рушатся с высоты, соленый шквал налетает на меня снова и снова. Но ему не под силу заставить флейту умолкнуть – она кричит и поет, она борется с ветром.

Буре не переспорить меня, мне не переспорить бурю.

Гребни волн вдалеке все выше, все белее. Но небо светлеет у горизонта, я вижу синеву в разрывах туч. Ликование захлестывает меня, переполняет флейту – я сильнее шторма! А потом я вижу: там, впереди, не белая пена. Это крылья вздымаются из моря, взлетают на волнах, становятся все больше, все ближе.

Мои пальцы скользят по телу флейты: она уже не спорит, она предупреждает и плачет. Я смотрю на бессчетные крылья – под ними сотни и тысячи лодок, огромных, каждая больше, чем мой дом, больше, чем наша деревня. Шторм обходит нас стороной, небо светлеет – но чужие лодки идут к берегу, они причалят совсем скоро.

Я понимаю – с этой бурей я тоже должен сразиться.

Я опускаю флейту, спрыгиваю по камням, пою на ходу. Песня ветра подхватывает меня, толкает вперед. Едва касаясь тропы, я бегу вместе с ветром.

Я видел бурю, я должен сказать о ней.

В глубине души я надеюсь: видения или сны предупредили деревню – но нет, она безмятежна. Я уже миновал свой дом и шатер собраний, кухонные очаги и жилище младших звезд. Отзвуки песен подступают ко мне, холодят и согревают кожу – следы всех, кто живет здесь, кого я знаю много дней и лет. Я останавливаюсь посреди деревни, зову, начинаю говорить.

Сперва приходят старшие, встают полукругом. Затем появляются остальные, подходят один за другим – и вот все наши звезды слушают меня. И я говорю:

– Они идут с бурей. Их больше, чем волн на море. Берите оружие, вспоминайте самые страшные песни, идите со мной – мы должны отогнать чужаков, не дать им ступить на берег.

Старшие звезды глядят без тревоги, слушают, но не слышат. Отвечают мне:

– Шторм длится много дней, никто не сможет причалить.

– Твоя звезда ослепляет тебя, ты слишком жаждешь сражений.

– Даже если они ступят на берег, мы сделаем так, что они захотят уйти.

Я смотрю на них и чувствую, как утекает время. С каждым мгновеньем крылатые лодки все ближе. Я говорю:

– Вы не хотите сражаться. Тогда бегите прямо сейчас в Эрату и к Песне Водопада. Предупредите всех!

Я протягиваю к ним руки, я готов умолять, но старшие звезды не отвечают.

Здесь я прожил всю жизнь: пять раз по десять лет и еще два года, но я – блуждающая звезда, а значит, я изгой. Мне позволено оставаться здесь, но меня слушают, только когда хотят услышать.

И нет времени спорить. Я спрашиваю:

– Кто пойдет со мной?

– Я, – говорит Нирани.

Люди расступаются, она подходит ко мне, протягивает лук и стрелы. Нирани. Я знаю ее как себя, она всегда была рядом. Она слышит мои мысли, чувствует мои сны и не боится моих песен. До сих пор каждое утро она вплетает в волосы медвежьи клыки – трофей моей первой охоты.

– Я, – говорит Тирэшта и выходит из толпы.

У нее в руке копье, расписанное яркими красками, перемотанное шнурами, еще не знающее человеческой крови. Тирэшта, моя юная ученица. Посвященный источнику хотел учить ее, из Эраты приходили звать ее, но она выбрала меня своим учителем. Пять лет назад я открыл дверь, а на пороге стояла Тирэшта. Половина волос отрезана в знак ее выбора и бунта, в ладонях черные и алые камни – дар для меня.

Все остальные молчат. Старшие звезды поворачиваются и уходят, остальные тянутся следом. Я знаю, куда они идут, – к сердцу деревни, к источнику звездного света и нашей силы. Они станут просить у него защиты.

Но этого мало, мы должны сражаться.

Я смотрю на Нирани, смотрю на Тирэшту. Без слов я говорю им: Я люблю вас.

Нирани берет меня за руку. У Тирэшты в глазах блестят слезы.

Нам нужно торопиться.

Ветер бьет в лицо. В нем соль и сотни незнакомых запахов – они душат меня, стремятся пробраться к сердцу, наполнить его пеплом вместо крови. Я бросаю взгляд на запад: там горы смыкаются с морем, солнце уже стало алым, почти коснулось вершин. Я хочу предупредить тех, кто поет сейчас в горах, хочу предупредить весь мир, но это невозможно.

Тропа поворачивает – я натягиваю лук на бегу, тетива полна песен, стрела может пробить скалы, – и нам открывается берег.

Лодки уже здесь.

Они огромны. Так огромны, что не могут приблизиться, пройти меж острых прибрежных скал. Словно скорлупа гигантских орехов, качаются на волнах. Крылья, алые в лучах заката, раздуваются над ними, заслоняют небо. С бортов течет вода, свисают водоросли, ракушки облепили деревянные планки.

Чудовища из снов, воплощение кошмаров моря.

Они не могут причалить, но среди волн мелькают маленькие лодки – они обходят черные зубья скал, движутся сквозь пену и брызги. Их так много – они заслоняют воду, закрывают отблески солнца. И в каждой лодке множество весел, они взлетают и падают дружно.

Сколько людей плывут к нам и сколько еще таятся внутри чудовищ?

– Где их оружие? – спрашивает Нирани. – Я не вижу.

На мгновенье я надеюсь вместе с ней: я ошибся, это не буря.

Но новый порыв ветра обдает нас горьким дымом, слова гаснут в горле, песни кричат в сердце.

С чудовищных лодок взлетают птицы. Их сотни, их тысячи, их не сосчитать. Серые крылья затмевают небо, воздух полнится сажей и вкусом пепла, чужая сила рвется к нам, хочет, чтобы звезды погасли и смолкли песни.

И я вижу – это не птицы, это люди, надевшие крылья, захватившие небо. И я не могу ошибиться, я знаю – это воины, и в руках у них оружие.

– Учитель, мы справимся? – спрашивает Тирэшта. – Их так много.

Это буря.

– Убей всех, кого сможешь, Тирэшта. – Я говорю так и знаю – это мое последнее наставление. – Останови всех, кого сможешь.

Она кивает.

Стрела срывается с тетивы, рассекает крыло чужака. Копье падает в лодку, пьет первую кровь. Песня взлетает, огнем течет по земле.

Гром раскатывается по небу множеством ударов, далеких и близких. Молнии вспыхивают, падают вокруг меня: белый огонь, душащий дым, оружие врагов.

Я выхватываю из воздуха песню – первую, что могу вспомнить. Она становится клинком в моей руке, обжигающим и ледяным. Швыряю клинок вверх, он летит, калеча крылья и души врагов.

Я убью всех, кого смогу. Остановлю всех, кого смогу.

Я лежу на камнях, и мир гаснет, теряет краски. Флейта рядом – в двух шагах от меня, но далеко – за краем мира. Она плачет чуть слышно, ее песня течет ко мне, но не может помочь. Я умираю.

Ночь опускается на меня, внутри и снаружи. Мое тело стало болью, она колотится и рвет меня, не хочет отпустить. Вокруг меня голоса врагов. Ненависть горит жарче боли, я не хочу слышать эти голоса – пытаюсь дотянуться до родных душ, до света, который я знал всю жизнь, до людей мне близких.

Я слышу песню.

Множество голосов поют ее, она легка и прозрачна, она бесплотна. Это песня тех, кто уже не может пошевелиться и заговорить, песня последнего вдоха. Песня стоящих на дороге смерти – они поют ее, чтобы уйти легко, без боли.

Я должен петь с ними.

Я различаю голоса Нирани и Тирэшты – они уже там, но еще не поют, зовут меня. Я хочу быть с ними, петь с ними.

Но я не могу.

Ненависть сжигает меня, она сильнее всех песен, сильнее дороги смерти.

Нирани, Тирэшта, говорю я без слов, пойте! Я догоню вас.

Их голоса сплетаются с другими, растворяются в звездном свете. Только ненависть остается со мной.

Сквозь закрытые веки я вижу свет своей звезды: сияющая, багровая, она раскалывает небеса, вонзается в меня с последним вдохом, последним биением крови, последней мыслью: Я вернусь. Я уничтожу их.

* * *

«Силой добродетели и оружия мы стерли темный народ с лица земли, уничтожили следы их магии, распахали поля и построили города, как подобает людям. Но полностью сокрушить зло нам не удалось: немногие выжившие прячутся теперь среди нас. Притворяются людьми, ничем не выдают себя, выгадывают время.

И потому помните: наши дома, устои и жизнь всегда под угрозой. Враги лишь выжидают, чтобы нанести удар».

Список имен, упоминающихся в книге

Айянира – прорицательница, личный предвестник Эркинара.

Айяш – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Амира – крылатый воин, ученица и личный предвестник Мельтиара, погибла в самом конце войны.

Анкэрта – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Арашэ – пророк, предвестник Эркинара.

Арвир – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Армельта – крылатый воин, ровесница Мельтиара. Входила во вторую четверку, после войны стала личным предвестником Мельтиара.

Арца – крылатый воин, ученица и личный предвестник Мельтиара.

Аянар – лидер сектора преображения, после войны стал лидером народа.

Бета (Тарси-Бета, Мельтиар-Бета) – младшая звезда, случайно встретившая Мельтиара после войны. Входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Биэрэ – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Вэлти – воин из города, друг Беты.

Ийка – герой легенды о золотой флейте.

Ильминар – обитатель чертогов тайны, одна из старших звезд Мельтиара.

Ирци – наставник из города, обучавший воинов основам магии.

Каэрэт – крылатый воин, ровесник Мельтиара. Входил во вторую четверку, после войны стал личным предвестником Мельтиара.

Киэнар – крылатый воин, ровесник Мельтиара. Входил во вторую четверку, после войны стал личным предвестником Мельтиара.

Кори – считался младшей звездой, но после победы попал в чертоги тайны. Друг Беты, был с ней в одной команде вплоть до окончания войны.

Коул – младшая звезда, после победы был переведен в сектор преображения и стал предвестником Аянара. Друг Беты, был с ней в одной команде вплоть до окончания войны.

Лаэнар – крылатый воин, ученик и личный предвестник Мельтиара. Предал его в конце войны и был отправлен в изгнание.

Лаэта – крылатый воин, возлюбленная Коула. Погибла на войне.

Мельтиар – лидер военного сектора. С четырнадцати лет и до окончания войны был лидером народа.

Нори – вражеский солдат, с которым встречалась Бета, когда была скрытой.

Раши – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Раэти – лидер сектора образования. Учитель Мельтиара.

Рэгиль – крылатый воин, ученик и личный предвестник Мельтиара.

Рэул – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Скэрци – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Сэртэнэ – обитатель чертогов тайны, одна из старших звезд Мельтиара. Учитель и старшая звезда Кори.

Танар – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Тарси – предвестник Мельтиара, куратор команды, в которую входили Бета, Кори и Коул.

Цалти – крылатый воин, ровесник Мельтиара. Входил во вторую четверку, после войны стал личным предвестником Мельтиара.

Цэри – обитатель чертогов тайны, одна из старших звезд Мельтиара.

Шаэлар – герой легенд о временах завоевания. Спрятал Первый источник и спас остатки звездного народа.

Шерири – предвестник Эртаара, участвовавший в экспедиции.

Шимэт – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Эйяна – обитательница чертогов тайны, одна из старших звезд Мельтиара.

Эли – маг из Рощи, полукровка, не знавший о своем происхождении. Остался на стороне потомков завоевателей, уплыл вместе с ними и забрал с собой Лаэнара.

Эмини – младшая звезда, входит в отряд, который Мельтиар собрал для экспедиции.

Эрай – обитатель другого материка. Предводитель воинов, хранитель золотой флейты.

Эри – друг Анкэрты, был в ее команде, погиб на войне.

Эркинар – лидер пророков, лучший друг Мельтиара.

Эртаар – лидер технического сектора.

Эрэт – обитатель чертогов тайны, одна из старших звезд Мельтиара.

Content

Влада Медведникова
Дети войны

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

Часть вторая

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

Часть третья

25

26

27

28

29

30

31

32

33

Часть четвертая

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

Песня бури

Список имен, упоминающихся в книге