Миша Сафронов

Вообразительное искусство

Посвящается моей жене Наде.

© 2017. Миша Сафронов

© 2017. Мастерская «Сеанс»

Предисловие

Как родилась эта книга? Я открываю один за другим ящики памяти и пытаюсь докопаться до самого главного. В дошкольные годы мама возила меня летом под Москву. Там была дача дедушкиного друга. В округе было много соседских детей, и я пропадал в их компании дни напролет. Тогда еще только появлялись первые видеомагнитофоны, еще не было видеосалонов, и лишь совсем немногие уже видели какие-то видеофильмы. Вечером мы собирались на чердаке и как сказки слушали чей-нибудь пересказ. Особой популярностью пользовался фильм «Чужой». Его смотрел только один мальчик, причем самый маленький. Этого мальчика звали Лева, и он был настоящим королем видео.

Рассказывать он умел что надо, даже несмотря на то, что какие-то слова выговаривал плохо или переиначивал. Лева держал паузу, Лева вскакивал с места, Лева разыгрывал перед нами целый спектакль, и даже (при необходимости) рисовал в воздухе воображаемым карандашом. Раз за разом мы просили его повторить историю про космический корабль и страшного дракона с двумя ртами. Лева соглашался, и мы усаживались вокруг него, предвкушая очередное восхитительное путешествие на загадочную и далекую планету видео. На всю жизнь в моем воображении застрял мешок-живот, который дракон всюду таскал с собой. Этот мешок-живот был практически отделен от дракона и соединялся через какую-то небольшую кишку. В этот мешок-живот, очевидно, попадали все съеденные герои. Иногда, уже лежа в своей кровати, в темноте, я представлял, как в этот живот-мешок попадают мои заклятые враги – дуры-воспитательницы из детского сада, жестокие дворовые мальчишки, злобные старики, что гоняли нас с гаражей. Каждый рассказ Лева как будто случайно дополнял новыми восхитительными деталями. «Постой! Ты про это раньше не рассказывал!» «Разве? А, ну, просто забыл, значит». Но мы-то знали, что ничего он не забыл! Лева специально приберегает самые вкусные подробности, жадничает, не хочет ими делиться. Я был первым, кто осмелился пересказать фильм, которого не только не видел, а который целиком выдумал сам. Понятное дело, что толкнуло меня на это желание покинуть группу неудачников и попасть в число крутых ребят. У меня не было никакого плана, я не готовился и не собрался с духом, я просто неожиданно для самого себя поддержал чей-то разговор: «Так такой пистолет был у мужичка в фильме „Страшный ужас“». Все замолчали и повернулись ко мне. Было видно, как на лице каждого из ребят пляшут отблески сомнений, но Лева быстро подхватил такой поворот событий – продолжай! И я продолжил. Придумывал, конечно, на ходу, но не путался в показаниях, не перегибал палку и не пытался завладеть троном. Лишь встать рядом с избранными. Не помню, насколько мой пересказ был убедительным или выглядел правдоподобным, но уверен, что решающую роль сыграло то, что мой пересказ всем понравился. Что не избавило меня от последующей дачи показаний: а почему раньше не говорил, что тоже смотрел видео? А как выглядел видеомагнитофон? А кто смотрел с тобой вместе? Отвечая на вопросы, мне неизбежно пришлось придумать еще одну историю, и она оказалась не менее интересна, чем пересказ самого фильма. История про выдуманный фильм родила историю про выдуманного друга, а следом родилась история про его выдуманных родителей, а потом история про выдуманную профессию родителей.

В тот вечер недоверие превратилось в игру, а видео перестало быть только планетой фильмов, а стало еще планетой воображения. В этой вселенной зрители играли бо’льшую роль, нежели герои фильмов, ведь герои фильмов существовали только в рамках полуторачасового фильма, а у историй про видео не было никаких границ. На следующий день еще один мальчик признался, что смотрел фильм. И пересказал его. И снова, как и я, под давлением недоверия отвечал на вопросы, явно сочинял и выкручивался, но прошел до конца и победил! И это было ужасно интересно и смешно. Никому было уже не важно, где правда, а где липа. Никто не говорил о правилах этой новой игры, но все их понимали. Мне кажется, именно тогда я и начал писать эту книгу.

1. Между детским и взрослым

Любой ребенок мечтает поскорее вырасти и стать взрослым. Кажется, что, в отличие от ребенка, взрослый человек обладает свободой. Но самые важные вещи, самые яркие образы и трудные вопросы мы несем с собой всю жизнь из детства. Анимационное кино обладает удивительной возможностью рассказывать истории, которые будят не только детей, но и взрослых. Писать для анимационного кино надо так, чтобы зритель смог посмотреть на мир глазами своего внутреннего ребенка. Ребенок есть в любом человеке. Это самое дорогое, что у нас есть.

Глава 1. Как для взрослых, только лучше

Часто я сталкиваюсь с мнением, что анимационное кино – это кино для детей и только для детей. Кажется, что в коллективном бессознательном мультипликация до сих пор не смогла выбраться из пространства детства, где все истории должны быть про зайчика или паровозик с глазками, как на картинке со шкафчика в детском саду. Многие просто не знают или не догадываются, что анимационное кино может быть для взрослого зрителя, что оно может быть экзистенциальным, эротическим, абстрактным или документальным. Поэтому отношение к мультипликации снисходительное, так же как и отношение к детскому кино в целом, или к детской литературе, или, попросту говоря, к детям. Как будто детское кино – это недокино (недоделанное?), несерьезное, сюсюкающее, упрощенное, адаптированное. Ведь дети не могут понять серьезные взрослые вещи.

Но чаще всего взрослые сами не понимают этих, как им кажется, важных вещей. Спросите их: «Что такое снежинка?» – и услышите самый глупый ответ на свете. Взрослые – лицемеры. Мы и сами прекрасно знаем, что ничего не знаем, но мы научились делать вид, что главное в жизни – это умение завязывать галстук. Дети помогают нам приобретать вес и раздувать свое эго, когда мы сравниваем себя с ними. Как часто вы сталкиваетесь с тем, что старший собеседник априори общается с вами снисходительно? Как будто возраст сам по себе уже есть мерило опыта или ума. У меня складывается ощущение, что возраст подпитывает у взрослых потребность в превосходстве.

Многие взрослые не догадываются, что анимационное кино может быть интересным, но ни одного ребенка нет необходимости убеждать в этом. Конечно, большинство анимационных фильмов создавалось и создается именно для маленького зрителя. Анимационная индустрия успешно вводит родителей в заблуждение, что в современном мире мультипликация для детей такой же продукт первой необходимости, как молоко, творожок или пакетик сока. Полнометражные анимационные фильмы для семейной аудитории с успехом идут по кинотеатрам, предлагая редкий формат совместного семейного досуга, а телевидение и интернет зарабатывают на показах и раскрутке детских анимационных сериалов. В отличие от полнометражных фильмов, сериалы редко объединяют детей и взрослых. Порой родители предпринимают натужную попытку разобраться в мире очередного детского сериала, но это оказывается так утомительно! Как отдельная категория взрослых остаются еще «осознанные родители», которым интересно все на свете. Они любят анимационное кино и радеют за сохранение наследия советской мультипликации и развитие современной. И лишь узкий круг анимационных профессионалов составляет зрительскую аудиторию своей же «взрослой» авторской анимации, увидеть которую можно только на фестивалях.

Таким образом, основная масса анимационной индустрии обслуживает интересы детского зрителя, которые представляют телеканалы и производители лицензионной продукции (брендированных товаров потребления). И на фоне огромной массы этой индустрии авторское анимационное кино выглядит очень редкой, но гордой маленькой птичкой, про которую мало кто знает и мало кто ею интересуется. Большинство участников «авторского» процесса довольствуются правом просто присутствовать в нем, бывать на фестивалях, называться авторами. Некоторые даже пытаются соревноваться на «беговой дорожке». И лишь редкий автор искренне пытается от фильма к фильму хоть немного, но поднимать для самого себя свою творческую планку или планку собственного профессионализма.

Общее снисходительное отношение к детскому анимационному кино распространяется, конечно, и на самих авторов этого кино. Нередко в ответ на предложение какому-нибудь режиссеру сделать эпизод детского сериала я слышу первый вопрос: сколько у вас стоит работа? Большинство фильмов для детей выглядят не как фильм, а как продукт. И это отношение проистекает именно из представлений об обслуживании. Для многих детское кино оказывается лишь способом заработать деньги – других задач авторы себе не ставят. Анимационные студии напоминают заводы и фабрики. И такой важный детский продукт, как мультфильмы (молоко, творожки), стремительно летит по конвейеру прямо на экраны к зрителю. Детская анимация как контент закупается не штучно, а на вес – сезонами, сериалами, тоннами. Ее единственная задача была и остается – развлекать. И как и прочая детская продукция, она при этом притворяется полезной и позиционируется как крайне необходимая. Если вы собираетесь примкнуть к «быстро развивающейся российской анимационной индустрии» в качестве сценариста, то, скорее всего, вам придется обслуживать анимационные сериалы и научиться писать для детей.

Константин Сергеевич Станиславский сказал, что актер должен играть для детей так же, как для взрослых, только лучше. Я благодарен ему за эту фразу. Константин Сергеевич – прекрасный учитель, и если вы не читали его, я вам искренне завидую. На вашем месте я бы прямо сейчас отбросил мою книгу в сторону и бросился читать Константина Сергеевича. «Как для взрослых, только лучше» – эта фраза бросает мне вызов, ставит интересную задачу, обозначает систему ценностей. Вот как надо писать для детей, сочинять музыку для детей, общаться с детьми, относиться к детям. Именно детское кино – вершина, и я с замиранием сердца мечтаю достичь этой вершины. Вспомните «Ежика в тумане» (1975) Юрия Борисовича Норштейна. Вспомните «Капитана Врунгеля» (1981) Давида Яновича Черкасского. Вспомните «Приключение муравьишки» (1983) Эдуарда Васильевича Назарова. Список можно продолжать и продолжать. Это и есть кино, которое как для взрослых, только лучше. Вот какой должна быть планка.

Создавать кино для детей – это умение работать в жестких рамках, необходимость использовать двести процентов своего таланта и внимания, это требует смелости и находчивости. И это то же самое, что – просто общаться с детьми. Если вы не любите общаться с детьми, боитесь детей или боитесь себя в этом общении, то вряд ли вам удастся писать для детей. Дети никогда не примут никакую фальшь. Дети требуют искренности, требуют отдать все, что есть, немедленно и без сомнений. И если смело приняли этот вызов, вы отправитесь в одно из самых удивительных путешествий. Мир детства – это мир любопытства и открытий, мир, полный чудес, мир возможностей и счастья. Из моего детства во мне навсегда запечатлен образ города, в котором я родился и рос. Этот образ открывался мне постепенно, дом за домом, двор за двором, улица за улицей, квартал за кварталом. Я изучал пространство, привыкал к нему, исходил его ногами или изъездил на трамвае, и вот уже город разросся во мне до районов, рек, каналов и мостов. Мы знакомились с городом, присматривались друг к другу, находили общий язык, радовались и тосковали вместе. Этот образ города навсегда со мной. Если вы научитесь общаться с детьми, то вы научитесь возвращаться в свое собственное детство.

Я часто присаживаюсь, чтобы быть одного роста с детьми. Видеть лицо собеседника напротив своего лица очень удобно, а смотреть сверху вниз совсем неудобно. Но важнее другое – чтобы говорить с ребенком на равных, надо не присесть, а самому стать ребенком, сбросить с себя броню страха и павлиньи перья эго. Без этой шелухи сразу становится легче дышать. Дети призваны возвращать нас, взрослых, не в детский мир песочницы и куличиков, а в самый что ни на есть реальный мир, в котором мы именно те, кто есть – дети. И часто встречаясь с каким-нибудь взрослым человеком, я вдруг отчетливо вижу в нем ребенка. Я прямо вижу, как он выглядел, когда ему было пять, шесть, восемь лет. Это во многом снимает преграду между нами. Мне становится очевидным, как человек передо мной чист и невинен, а то, с чем я не мог в нем примириться, выглядит уже привнесенной с годами шелухой.

Это интереснейшая творческая задача – делать анимационное кино для детей. Это самоограничение, и как любое самоограничение, оно всегда только на руку. Даже если кино для взрослых, то задача сделать его понятным и ребенку только улучшит фильм. Кино всегда должно быть понятным, ясным, внятным. Невозможно играть со зрителем, если правила игры неясны. Часто именно в начале пути сценаристы (я и сам не исключение) впадают в заблуждение, что глубина, к которой они стремятся, вырастает из сложности и «богатости» замысла. На самом деле это не так, и требуется время, чтобы «увидеть это руками», пройдя путь нескольких фильмов. Из сложности вырастает только путаница, а простота и аскетичность рождают глубину. Сильный образ не требует украшений, наоборот – гибнет под ними. Эрнест Резерфорд сказал, что если ученый не может объяснить уборщице, которая работает в его лаборатории, смысл своей работы, то он сам не понимает, что он делает.

Что такое кино? Так же как спектакль или книга, фильм – это встреча. Встреча автора и зрителя (читателя, слушателя). Это встреча человека с человеком. И это важная встреча, к которой автор долго готовился и вложил много сил в подготовку. А для зрителя нередко это долгожданная встреча. Кино – не продукт или инструмент. Кино – в прямом смысле отношения двух людей. И чтобы писать сценарии для детей, нам надо не бояться встречи с ними. Надо знать, что мы хотим сказать, чему можем научить, чем можем помочь, что можем открыть.

В кино автор всегда оказывается «без трусов». Глядя на экран, так же как и общаясь с человеком лично, мы сразу же видим, какой перед нами человек. Простой или сложный, хитрый или бесхитростный, искренний или лживый, умный или глупый. Нам становится видно, чего человек боится, а что любит. Чему-то автор уделяет больше внимания, больше экранного времени, и сразу становится понятно, что именно это место в фильме ему интересно и важно. А про что-то автор рассказывает на бегу или сквозь зубы. Автор неизбежно обнажается, даже если пытается всеми силами скрыть свою наготу. В отличие от детских творожков, кино никогда не станет обезличенным продуктом. За какие бы свои представления или павлиньи перья мы бы ни прятались, какие бы доспехи ни надевали, нам приходится общаться со зрителем через то кино, которое мы делаем.

Бывает видно, как авторы с напускной легкостью прячутся от разговора со зрителем. Фильм, вместо того чтобы стать встречей, притворяется особого рода поделкой, призванной занять наше внимание на какое-то время. Потому что люди бывают очень разными, и какой перед нами автор, такое у него и кино. По-другому и быть не может. Вместо того чтобы «отдавать» зрителю, кино может наоборот – унижать, путать, пугать, отбирать. Такое отношение к зрителю, а тем более к маленькому зрителю, вызывает во мне протест. Прошу понять меня правильно – я никого не обвиняю. У настоящего зла есть всего два лица – глупость и слабость. Зло – это не вина, а беда. Как любая болезнь, зло пытается контролировать нас, но как любая болезнь или кризис призвано стать этапом внутреннего роста и просто требует нашего внимания и борьбы. И чтобы создавать сценарии анимационного кино, нам необходимо не только овладеть конкретными профессиональными навыками, но и преодолеть в себе свою глупость и слабость.

А еще зло – заразно. Глупость и слабость – заразны. В большей или меньшей степени мы все поддаемся влиянию. Люди рядом с нами создают нас, формируют нас. Книги, которые мы читаем, фильмы, которые мы смотрим, музыка, которую слушаем, – это все тоже люди, авторы, с которыми мы общаемся через книги, музыку или фильмы. Мой мастер по режиссуре Петр Иванович Журавлев часто повторял: «Окружайте себя людьми сильнее себя». Это очень важное напутствие, потому что всегда легко свалиться в самолюбование, вместо того чтобы поддерживать себя в тонусе и поиске. Когда вокруг меня большие люди, я стремлюсь дорасти до них, учусь у них, поддерживаю себя в форме. И еще важно – мы все пример друг для друга, и в фильмах, и в жизни. Человек, который бросает окурок прямо на улице, вызывает во мне возмущение и одновременно сочувствие – за его поступком стоит не только пренебрежение (неуважение, нелюбовь к другим, а стало быть, и к самому себе), но и пример для окружающих. Создавать кино – это большая ответственность перед самим собой и перед другими людьми. Я ощущаю свою жизнь, каждый глоток воздуха и каждый стук сердца как незаслуженный подарок, как счастье быть живым. Каждый день я испытываю огромное чувство благодарности за то, что я еще жив. И сам факт жизни рождает во мне любовь и уважение ко всему окружающему, желание вернуть жизни в ответ самое лучшее, что есть во мне.

Создавать кино означает встретиться не только со зрителем, но в первую очередь встретиться с самим собой. Кино – это удивительное путешествие к самому себе. Кинорежиссер Виталий Евгеньевич Каневский, автора фильма «Замри – умри – воскресни» (1989), сказал, что смысл человеческой жизни в том, чтобы познать самого себя. Я уверен, что это верный ориентир для каждого человека. И всякий раз, когда я начинаю делать кино, я вглядываюсь сам в себя, прислушиваюсь к своему голосу, встречаюсь сам с собой. С каждым новым фильмом я узнаю о самом себе что-то новое, открываю тайну. Именно поэтому я так влюблен в кино не только как зритель, но и как автор.

Написать сценарий детского анимационного фильма – это не только встретиться с самим собой, это встретится со своим внутренним ребенком. Тот маленький человек, восьмилетний Миша Сафронов, остался во мне и с ним можно встретится. И все, что окружает меня, все, что снаружи и внутри, – все это выросло вместе со мной из моего детства. Само время вытекает оттуда. Однажды мне позвонил мой друг и коллега Рома Соколов и спросил, какой нарисовать телефон. Мы делали художественную разработку нового детского сериала, и Рома рисовал концепты. Вопрос был в том, что если мы делаем сериал для современных детей, то телефон должен быть современным, но нам обоим не хотелось создавать современный мир, нам хотелось вернуться в мир нашего детства, когда телефоны были с трубкой на шнуре. Это противоречие пришлось решать, но главное, что я увидел в тот момент – как сильно я тоскую по своему внутреннему ребенку и как мне важно встретиться с ним прямо сейчас в работе над новым детским сериалом.

Глава 2. Внутри самого себя

Начав с утверждения, что кино – это встреча, я вижу, как вокруг меня стремительно возникает целая вселенная взаимосвязанных встреч. Кино – это встреча, разговор между автором и зрителем. Кино – это встреча творческой группы, тех, кто создает кино вместе, вкладывая самих себя во встречу со зрителем. Но кино – это еще и важная встреча и удивительный разговор с самим собой. И даже более того, кино – это встреча с разными героями внутри себя, например со своим внутренним ребенком. Что ж, похоже, чтобы создать сценарий анимационного фильма, надо совершить путешествие через все эти встречи.

Особенно трудно мне принять, что внутри меня, а стало быть, и внутри каждого человека, есть разные люди. И это не просто образ. Это факт. На самом деле если этого не знать и на это не опираться, то вряд ли вам удастся создавать истории или писать сценарии анимационных фильмов. Это принципиально важное понимание, потому что на нем выстраивается вселенная главного героя любой вашей истории. Вы встречаетесь с собой и из себя создаете вашего героя. Создаете из себя, потому что другого материала – просто нет. А из внутреннего мира вашего героя создаются все остальные персонажи, потому что они должны играть вашего главного героя. Как короля играет свита. А из этого следует важное правило: если какой-то герой не работает на главного героя, то он не только не нужен, а обязательно мешает, и от него надо избавляться. Все герои вашего фильма всегда должны быть подчинены вашему главному герою и рождаться именно из его внутреннего мира. Поэтому так важно видеть, что в любом человеке прячутся разные люди, разные герои. К слову сказать, этот образ неплохо отыграл М. Найт Шьямалан в своем фильме «Сплит» (2016), где главный герой страдает психическим расстройством, и в нем борются целых двадцать три личности.

Другой прекрасный пример – драматургическая формула Антона Павловича Чехова: «Герои говорят одно, думают другое, а делают третье». Она иллюстрирует конфликт, заложенный в каждом человеке, конфликт разных желаний, конфликт разных героев в одном. И из этого возникает ткань драматургии – человек противоречив, и в самой жизни полно противоречий. Именно противоречия как конфликт являются основой любой истории. Почему мы говорим одно, думаем другое, а делаем третье? Это очень интересный вопрос. С этим же работает и психоанализ, рассматривая взаимоотношения разных сторон одной и той же личности. Психология как наука о внутреннем мире человека должна быть крайне интересна любому сценаристу, ведь искусство исследует то же самое пространство по имени человек. Недавно моя жена Надя рассказывала своему психоаналитику, как обвиняла и одновременно защищала меня – обвиняла одну часть моего «я» и защищала другую. Психоаналитик в этот момент радостно встрепенулся, ведь он увидел за этим практический инструмент для работы – разделять обидчика и защитника внутри одного и того же близкого человека. Карл Густав Юнг даже нашел базовые архетипы, врожденные психические структуры в поле коллективного человеческого бессознательного.

Как-то раз мы с Надей были в Индии, в одной маленькой деревушке, где встретили гуру. Не стоит пугаться слова «гуру», для Индии такие люди – дело привычное. Это был молодой, крепко сложенный, улыбающийся индус с характерно черной для тех мест кожей. Звали его Сантим. Он жил и работал менеджером среднего звена в большом городе Бангалоре, но пару раз в год приезжал в эту маленькую деревню на побережье, чтобы помогать людям. Он лечил от многих болезней, он говорил с людьми, помогал советом в трудной ситуации. На денежные подношения, которые оставляли ему в благодарность, он каждое утро покупал еду нищим и развозил ее на своем мотоцикле по ближайшим храмам. Таким образом он даже благодарность снова превращал в помощь. Наше знакомство тоже началось с его помощи. Меня он научил ездить на мотоцикле, а Надежду Георгиевну вылечил от обострения старой болезни. Я начал каждый день бывать у него в гостях и с интересом слушал его истории, в которых раскрывалось его понимание мира.

Однажды к нему в гости напросился наш русскоязычный сосед – у него было желание пройти курс индийской традиционной медицины, но курс стоил дорого, а выбирать среди множества предложений, которыми пестрила реклама на каждом шагу, он ленился. Я не очень хотел брать его с собой, но не мог и отказать в помощи.

Когда мы приехали к Сантиму, мой спутник, даже не успев войти в дом, сразу же стал описывать свою проблему и просить совета. Сантим выразил удивление относительно такого страстного желания пройти дорогой курс. «Who is the king of you?» («Кто король тебя?»), – спросил он с добродушной улыбкой. Мой спутник опешил, он не понял смысла этого вопроса. Я тоже не понимал, и Сантим повторил свой вопрос во второй и в третий раз. Это стало злить моего спутника, и тогда Сантим объяснил, что внутри каждого из нас есть королевство, в котором есть король, и у этого короля есть подданные (целое королевство!), о которых он должен заботиться и которыми он должен достойно управлять. И у короля есть помощники – министры или советники. Самый главный министр – это военный министр. Это очень важный человек, ведь на нем лежит ответственность за безопасность всего государства. Но и министр медицины важен, ведь болезни и эпидемии могут быть не менее опасны, чем вторжение врагов. Но и министр внутренних дел крайне нужен, ведь если внутри государства начнутся противоречия, то дело может кончиться свержением государя. И если дальше продолжать, то оказывается, что все министры очень значимы, но каждый по-своему – министр образования, министр экономики, министр культуры… Но есть только один человек во всем королевстве, который принимает решения, – это король. «Так кто король тебя?» – вновь задал свой вопрос гуру.

Эта история показалась мне очень важной, потому что не только открыла для меня вселенную моего внутреннего «я», но объяснила первое правило такой вселенной – невозможно удовлетворить интересы и желания всех министров. И именно из этого рождается драматургия, рождается внутренний конфликт и напряжение – нам всегда приходится выбирать что-то, выделять что-то из всего остального, делать на чем-то акцент. Из всех желаний выбирать одно желание, из всех страхов больше всего бояться чего-то одного. И в кино, для того чтобы выразить внутренние страхи, желания или сомнения главного героя, мы выносим их вовне, превращая в персонажей, которые вступают в отношения с главным героем. Самый большой страх становится антагонистом, сомнение становится спутником героя и так далее.

И любое кино всегда будет про отношения, про человеческие отношения, про отношения с другими и про отношения с самим собой. Так же, как любая музыка, скульптура или история. Потому что есть только один язык, доступный человеку, – человеческий. Только на этом языке мы разговариваем друг с другом и сами с собой. Он может быть образным или конкретным, но он всегда будет человеческим. Андрей Арсеньевич Тарковский в «Солярисе» (1972) говорит устами своего героя:

«Должен вам сказать, что мы вовсе не хотим завоевывать космос. Мы хотим расширить Землю до его границ. Мы не знаем, что делать с иными мирами. Нам не нужно других миров, нам нужно зеркало. Мы бьемся над контактом и никогда не найдем его. Мы в глупом положении человека, рвущегося к цели, которая ему не нужна. Человеку нужен человек».

Поэтому, работая над любой историей, я всегда в первую очередь вглядываюсь в отношения между героями, я помню, что история – это всегда встреча.

Но зачем же нам нужна встреча? Чтобы познать самих себя. Если упрощать (что всегда полезно), то в жизни все время задаешься только одним вопросом – что происходит?! Возможно, этот вопрос – наш единственный спутник в течение всей жизни. Базовый вопрос, все еще связанный с нашим выживанием. Он никогда не дает покоя и постоянно требует все новых и новых ответов. И в десять лет, и в двадцать, и в тридцать шесть. А понять происходящее – очень не просто. Меня поражает, что все окружающие люди – это не я. Как они могут быть не я?! Мне невозможно это принять. Я не могу с этим смириться. Я пытаюсь понять людей, но оказывается, что они другие, они чувствуют иначе, чем я, думают иначе, чем я.

В моей памяти остался яркий момент из детства, когда моя мама Елена Михайловна присела рядом со мной и сказала: «Мишенька, мне надо сказать тебе одну очень важную вещь. Ты, пожалуйста, запомни ее на всю жизнь. Все на свете одиноки. И ты всегда будешь одинок. Что бы ты ни делал, ты всегда будешь одинок». И вот сдается мне, что мама была права. И именно одиночество лежит в основе всего. И самое яркое желание каждого из нас – преодолеть наше личное бескомпромиссное, тотальное одиночество. Именно это толкает нас на то, чтобы встречаться друг с другом, рассказывать друг другу истории, снимать фильмы. После того разговора с мамой я написал короткое стихотворение:

«Встретились два одиночества —

Имя и отчество».

Я часто вспоминаю его. Каждый раз, когда сажусь за историю. Мне кажется, что это как краткий пересказ романа «Сто лет одиночества» (1967) Габриэля Гарсиа Маркеса. Все, что только можно наблюдать внутри себя и снаружи, является лишь интерпретацией этой базовой темы одиночества. И применительно к сценаристике так же. Будь то фильм ужасов, детектив, комедия или эротика – за всем этим только одиночество и попытка его преодолеть. В современной сценаристике есть целое направление про архетипы, на которые опирается любая история, и я долгое время пытался пойти дальше и увидеть самый базовый архетип, стоящий за всеми остальными. Сейчас я уверен, что этот архетип – одиночество. Мы пишем сценарии и снимаем фильмы, чтобы найти другого человека и встретиться с ним. И даже если нам кажется, что цель намного проще (заработать денег или увидеть свое имя в титрах), то за этим стоит то же самое – мы хотим быть богатыми и известными, чтобы с нами хотели встретиться, чтобы мы наконец преодолели свое одиночество. Сценарист и педагог Александр Владимирович Молчанов говорит, что бывает герой без истории, но истории без героя не бывает. Невозможно придумать историю, в которой ничего не происходит. А если что-то происходит, имеется какое-то действие, то всегда должен быть тот, кто является причиной действия, должен быть герой. Для анимационного кино это особенно характерно, потому что именно в нем героем может легко стать неодушевленный предмет или даже какое-то явление. Когда на своих лекциях я предлагаю залу в качестве быстрого упражнения попробовать придумать историю без героя, то максимум, на что хватает воображения, – истории про падающий снег или абстрактный треугольник. Конечно, и снег и треугольник могут быть и становятся героями. После чего я показываю анимационный фильм «Ленин и Сталин. Жили-были» (творческое товарищество «За анонимное и бесплатное искусство», 1997), где два главных героя представляют собой квадрат и треугольник.

Но со временем я понял, что и героя без истории быть не может, потому что герой рождается только тогда, когда мы что-то о нем узнаем, а все, что мы о нем узнаем, обнаруживается только через действие героя. И как только герой начинает действовать, сразу же рождается история. Герой и история всегда слиты воедино, как не бывает действия без причины и причины без действия. Отсюда можно сделать вывод, что кино рождается с любого конца – вы можете выстраивать историю, начиная с героя, можете начинать с события, образа или детали. В любом случае, вам всегда придется ставить перед собой вопросы и искать ответы на них.

Когда мы создаем историю, рождаем главного героя, мы проецируем его из себя. Так происходит с нами не только в работе над историей, но и вообще в жизни. Мы не можем показать себя такими, как есть, мы показываем лишь своего героя. Чтобы увидеть нас такими, какие мы есть, пришлось бы родиться и прожить нашу жизнь, стать нами, а это невозможно. Никто не может увидеть нас целиком. Даже те люди, которые прожили с нами рядом много-много лет. Потому что в жизни мы намного сложнее и больше любого, даже самого сложного и глубокого героя. И сама жизнь намного больше и сложнее любой истории. История никогда не будет равняться жизни, а герой никогда не станет живым человеком. Чтобы показать себя другим, нам приходится упрощать. Внутрь впустить не получится (отсюда одиночество), а вовне можно показать лишь чуть-чуть себя, что-то простое и понятное. Мы показываем упрощенного себя-героя (у каждого есть маски) при личной встрече с кем-то, в «Фейсбуке» мы создаем себе витрину или пишем сценарий про героя, который всегда будет упрощенной частью нас самих.

Есть такой миф, что выдуманный герой живет своей собственной жизнью, неподвластной автору. Об этом часто любят спрашивать журналисты. Видимо, эта допустимая область бытовой мистики щекочет воображение. Да, автор неизбежно вступает в отношения со своим собственным героем, и это еще одна важная встреча, и это опять встреча с самим собой. Где заканчивается автор и начинается герой? Где заканчивается герой и начинается автор? Как в случае с шариком-головой, надетым на указательный палец ладони кукловода, границы героя определить невозможно, потому что герой и автор слиты воедино. Именно глядя на своего собственного героя, наблюдая за ним, присматриваясь к нему, можно понять что-то про себя самого. И тут важной является безопасность – именно в искусстве (литературе, кино, музыке и так далее) мы можем получить безопасный ограниченный опыт проживания «чужой» жизни. Но чужую жизнь прожить невозможно – мы можем увидеть только то, что есть в нас самих. Человек, который никогда не врет, не сможет увидеть ложь. И наоборот – если мы видим ложь, значит, она есть и в нас самих. Мы можем прожить только свою жизнь, и в любой истории мы опираемся только на самих себя и как авторы, и как зрители.

Язык искусства – язык упрощения. За счет упрощения (обобщения) у нас есть шанс выстроить связь с другими, выстроить отношения, преодолеть одиночество. В любой встрече мы будем стараться быть понятыми, чтобы вызвать сопереживание. Несколько лет назад я бросился из анимации в кукольный театр, сам стал актером, вышел на сцену. На то было несколько причин, но самая главная состояла в том, что в анимации мне не хватает встречи, не хватает сопереживания. Двадцать лайков и пять комментариев после выхода фильма для меня мало, чтобы почувствовать связь со зрителем, связь с живым человеком. Человеку нужен человек – это означает, что нам нужно, чтобы нам кто-то сопереживал, только тогда мы избавляемся от одиночества. На своих лекциях я люблю спрашивать зал о двух основных инструментах любого автора, будь то художник, сценарист или режиссер. Можно долго перебирать разные конкретные или абстрактные инструменты, такие как карандаш или зрение, но основными являются ум и сердце. И начальная, совершенно необходимая ступень сценаристики – писать понятно и интересно. Если герой не будет понятным, если не будет понятно, что с ним происходит и по какой причине, то зритель не досмотрит кино до конца и уж тем более не будет сопереживать герою. И неудачных примеров в этом смысле огромное множество. В любой встрече мы пытаемся найти такие слова для собеседника, чтобы он понял, что мы хотим сказать. Так же и в кино – нам необходимо быть понятыми. И только благодаря собственному уму мы можем провернуть такой фокус. С помощью ума мы упрощаем свою внутреннюю жизнь и рождаем понятного другим героя, чтобы через этого героя рассказать о самих себе и тем самым вызвать у зрителя живой отклик. Сопереживание можно пробудить, только если говорить от сердца и про сердце. А единственная функция сердца – болеть. Пока сердце бьется и толкает кровь, оно болит. В основе любого искусства лежит боль. Искусство не рождается из того, что «все хорошо» и «все в порядке». И если вы хотите писать истории, создавать сценарии, делать кино, забудьте про гонорары и титры, забудьте про продукт и контент, про жанры и индустрию развлечений. Единственное, что вам надо держать в поле вашего зрения, – боль вашего сердца и возможности вашего ума, чтобы найти нужные слова для выражения этой боли.

Я вижу всего пару веских причин браться за сценарий анимационного фильма – попытаться избежать одиночества (встретить человека) и узнать что-то про самого себя (встретиться с самим собой). На сценарных курсах, которые я веду, мое первое задание слушателям – выбрать свой самый любимый (важный, главный, близкий) анимационный фильм.

Этот выбор очень важен, потому что является первой осмысленной учебной встречей как с другим, так и с самим собой. Мы действительно можем сблизиться с другим человеком и избежать одиночества. Знакомо ли вам чувство восхищения, что кому-то удалось высказать то, что вам не удастся ни в жизнь? Например, Александр Сергеевич Пушкин смог сказать именно так, как мечтали бы сказать вы сами, но вот только у вас вряд ли получится. Я обычно чувствую себя в этом смысле как собака: все чувствую, все понимаю, но сказать так не могу. А Александр Сергеевич смог! Вот как будто моими словами! Точно в цель! И в этот момент я чувствую удивительную связь с автором, неимоверную близость с ним. Даже несмотря на то, какие мы разные, даже несмотря на то, что Александра Сергеевича давным-давно и в живых-то нет. В живых нет, а близость есть. И, как мне кажется, вот эта близость больше всего важна в связи зрителя и автора.

Когда я выбираю самый главный для себя фильм, я могу попытаться понять, как этот фильм устроен. Увидеть и понять его свойства. Это принцип разложения, анализ. Как дети разбирают игрушку, чтобы посмотреть, из чего она состоит. И первым делом я пытаюсь составить список прилагательных, соответствующих этому фильму: смешной, простой, трогательный и так далее. Этот список становится для меня путеводной звездой, потому что говорит многое обо мне самом, о том, какой я, что для меня является ценным и важным. Писать сценарии имеет смысл, ориентируясь именно на этот список, потому что он предельно личный и субъективный. И попытка создания нового сценария из списка свойств вашего самого важного фильма – это действие нескольких базовых рабочих принципов: принципа разъединения, соединения и аналогии. Вы разъединяете фильм на свойства, а потом соединяете свойства и получаете сценарий. Разложили сценарную основу фильма на части – принцип разложения, а потом соединили в другом сценарии – принцип соединения. И чтобы добиться схожести этих двух сценариев, применили принцип аналогии. Руководствуясь только этими тремя принципами, вы можете бесконечно совершенствоваться и двигаться вперед.

Два ваших главных инструмента – это не пишущая машинка, не бумага и не карандаш. Два главных ваших инструмента – это голова и сердце. Принципы схожести, разложения и соединения – это возможности головы, а выбор делает ваше сердце. Уверен, что вам надо все время работать именно в такой парадигме, научиться видеть, что с вами происходит, когда вы работаете, что вы все время пользуетесь двумя инструментами: умом и сердцем.

Часто случается так, что человек приносит мне сценарий, я его читаю и вижу, что все только от головы, и поэтому история очень холодная, в ней нет жизни, она как мертвое тело. Автор по-настоящему не болел, не переживал за своих героев, не любил их. Герои хуже, чем пешки в шахматной партии. И если автор не переживал за своих героев, то и зритель, конечно же, тоже переживать не будет.

Или обратная ситуация – человек, очень сердечный и страстный, приносит сценарий, в котором видно, как он горит, любит, мечтает, страдает, но в истории ничего не понятно, совсем нет головы, нет логики и структуры, все бессвязно, все разваливается. Для того чтобы писать сценарии для анимационного кино, вам надо задействовать оба ваших главных инструмента на полную катушку – и голову, и сердце. С годами я пришел именно к такому пониманию красоты – красота в соединении ума и сердца.

Глава 3. Микки Маус против Джека Николсона

О написании сценариев издано множество книг и, конечно, во многом сочинение сценария для анимационного фильма не отличается от работы над сценарием для художественного фильма – у любой истории есть структура, есть герой, есть конфликт. Базовые законы драматургии и разные методы работы над сценарием можно почерпнуть у Роберта МакКи, Кристофера Воглера, Джона Труби, Александра Молчанова и других. Однако анимационное кино достаточно самобытно и живет по собственным законам, поэтому в написании сценариев для анимационных фильмов есть отличия, и они достаточно принципиальные.

Возьмем такой инструмент, как монтаж, что применительно к кино будет вполне логично, потому что, с одной стороны, монтаж – одно из принципиальных отличий кино от театра, с другой – это объединяющий инструмент для игрового и анимационного кино. Что такое монтаж? Это в первую очередь крупность планов, которая не существует в отрыве от героя. И если взять крупный план, задача которого приблизиться к лицу героя и рассмотреть его, увидеть эмоции, заглянуть ему в глаза, почувствовать и понять героя, то в анимационном кино это слабое место.

Давайте проведем мысленный эксперимент. Представьте, что начался кинофильм, и на экране мы видим крупный план актера. Джека Николсона, например. Представили, да? Вот как долго мы, зрители, можем смотреть на его лицо? На самом деле, достаточно долго. Пожалуй, не одну минуту. Даже если вообще ничего не происходит, в кадре – только лицо актера, который ничего не делает и ничего не говорит. А смотреть на это лицо, смотреть на этого человека, не теряя интереса к нему, мы можем достаточно долго. Такое удержание зрительского внимания во многом связано с тем, что мы этого актера видим не в первый раз, мы уже знаем его «глубину», поэтому нам интересно смотреть на него (всматриваться). То есть чем сильнее актер и чем длиннее список его выдающихся ролей, тем дольше мы сможем смотреть на него в такой необычной, пограничной ситуации. Фильм Карла Теодора Дрейера «Страсти Жанны д’Арк» (1928) построен на крупных планах и входит во все учебники по кино, крупный план для кино органичен и является его сильной стороной, преимуществом по отношению, например, к театру.

Повторим эксперимент. Представим себе на экране на крупном плане анимационного персонажа, например Микки Мауса. Как долго его «лицо» сможет удерживать наше внимание, если герой молчит и ничего не делает? Да практически нисколько. Даже если представить персонажа сложнее, чем Микки Маус, – мы будем смотреть ровно столько, насколько хватит нашего ожидания, что дальше что-то все-таки должно произойти. Смотреть попросту скучно.

Я беру крупный план не потому, что такой эксперимент будет работать только на крупном плане, на самом деле, нам будет интересно смотреть на Джека Николсона и на среднем, и на общем плане, с той лишь разницей, что чем дальше мы от него отходим, тем меньше самого актера становится (в буквальном смысле), и в какой-то момент он превратится в безликую фигуру, которую легко можно заменить статистом или каскадером. И выразительные возможности, которые удерживают внимание зрителя на среднем и тем более на общем плане, предполагают больше движения, больше активности героя. Чтобы было интересно смотреть на экран на общем плане, герою надо бегать и скакать, двигаться, совершать какие-то действия. А вот на крупном плане его бездействие и молчание выглядят вполне органичными. И если взять неизвестного нам актера, которого мы видим впервые в жизни, даже, может быть, и не актера, а просто человека – интерес зрителя к нему, к его лицу продлится долгое время. Такую сцену можно написать в любом киносценарии, но ее невозможно написать для анимационного фильма. Почему?

Потому что анимационный герой не настоящий. Да, и герой Джека Николсона не настоящий, ведь он придуман, вне фильма его не существует, Джек Николсон его только играет. А любой анимационный герой – еще более не настоящий. И не удивительно, что подцепиться к реальному человеку на экране, войти с ним в эмоциональный контакт намного проще, чем к нарисованному персонажу, который вообще бывает даже и не человеком, ведь в мультфильмах героями часто становятся звери или какие-то живые вещи. Анимационного героя мы не знаем. Он – как инопланетянин из совсем другой, неведомой вселенной. Нам не известно, по каким законам он живет, как он устроен, чем дышит, бьется ли его сердце и есть ли оно у него вообще. Мы не знаем, насколько он похож на нас. В отличие от живого человека, которого мы видим на экране, между нами и нарисованным анимационным героем, казалось бы, огромная пропасть. И если крупный план для анимационного кино – слабое место, потому что, приближаясь к персонажу, мы, в отличие от игрового кино, не имеем возможности погружения в героя, не чувствуем сильную эмоциональную связь, то общий план для анимационного кино – это, наоборот, пространство огромных возможностей.

Задача общего плана – дать герою возможность двигаться, действовать. На крупном или среднем плане герой зажат рамкой кадра, его действенные возможности ограничены ею, большинство действий мы просто не сможем увидеть. А на общем плане герой движется сам, входит во взаимодействие с другими героями и с окружающим миром. Если вы, когда пишите сценарий, представляете в своей голове мизансцену и остаетесь в своем воображении преимущественно на общем плане, то вам волей-неволей придется выражать вашего героя через действие. Действие будет для героя просто необходимо, чтобы он не превратился в пассивный силуэт.

И если опять провести мысленный эксперимент и представить Джека Николсона, который в игровом кино что-то делает, двигается, совершает на общем плане какие-то действия, то тут он запросто может проиграть Микки Маусу в борьбе за внимание и интерес зрителя. Потому что в анимации иллюзия движения завораживает. С одной стороны, движение в анимации подчинено законам физики, основывается и опирается на эти законы, а с другой стороны, исходя из законов физики, анимация всегда выходит за их рамки, демонстрируя нам волшебство не только оживления, одушевления, но и фантазии, трансформации, нарушения привычных законов реального материального мира. Мы можем, открыв рот, смотреть на эту мастерски созданную иллюзию, этот аттракцион, от которого никогда не устанем, это само по себе – классное зрелище. Общий план для анимационного кино – выигрышный со всех точек зрения, и во многом приближает анимационное кино к кукольному театру. А анимационный герой, пусть внешне не похож на нас, но этим он нам и интересен. И чем сильнее он будет внешне отличаться, тем интереснее он нам будет. И тем сильнее и восторженнее будет наша связь с ним, когда мы обнаружим, что, несмотря на внешние различия, внутри мы одинаковые.

Условный герой проходит для зрителя путь от знака (символа, куклы) до сложного образа, личности, в которую зритель верит, которой сопереживает. Киногерой, воплощенный на экране живым конкретным актером, тоже во многом упрощен, в отличие от реального человека. Мы хотя и видим реального человека, его внешний вид или набор характеристик – это не так много дает нам, как его внутренний мир. Зрителю не так важно, как выглядит, кем работает или в каком времени живет герой. Зрителю важно, что он чувствует, о чем мечтает, чего боится, к чему стремится. И в этом плане внутренний мир киногероя, так же как и анимационного героя, в начале фильма закрыт для зрителя, пока герой не начнет действовать. Только через действия героя мы можем раскрыть для себя его внутренний мир, обнаружить, что он нам не чужд, что он похож на нас, понятен нам, и мы ему сопереживаем.

В фильме мэтра анимационного кино Хаяо Миядзаки «Унесенные призраками» (2001) главная героиня – десятилетняя девочка Тихиро, которая попала в волшебный мир. Я как зритель подключаюсь к этому выдуманному герою и прохожу с ним весь путь, всю историю. Хотя я не девочка, мне не десять лет, я никогда не был в Японии и уж тем более никогда не попадал в тот волшебный мир. Но мне это удается. И после фильма мне даже кажется, что я знаю Тихиро лучше, чем свою десятилетнюю дочь, хотя Тихиро вымышленная девочка, а моя дочка реальная.

Но почему анимационный герой на крупном плане так сильно проигрывает герою-актеру? Потому что герой-актер – это сложный живой человек. Не бывает так, что внутри нас ничего не происходит. Даже когда мы спим, внутри что-то беспрерывно движется. И наша внутренняя жизнь, внутреннее движение, мысли и чувства так или иначе отражаются у нас на лице. Поэтому за человеком очень интересно наблюдать. Даже когда он один и у него нет повода «играть», внутри человека всегда происходит внутренний монолог. Главная задача режиссуры – выявить внутренний монолог героя не через слова, произнесенные вслух, а через любые другие инструменты кино. Зритель не слышит объяснений, но слышит и понимает внутренний монолог (или диалог) героя. Об этом можно подробно почитать у Константина Сергеевича Станиславского. Прием внутреннего монолога героя лежит в основе его актерской школы.

Есть красивые примеры, когда внутренний монолог героя выносится вовне таким образом, что зритель слышит его. На таком приеме построен фильм Вима Вендерса «Небо над Берлином» (1987), где ангелы вместе со зрителями слышат внутренние монологи героев. А за десять лет до этого такой прием был использован в фильме «Кто поедет в Трускавец» (1977) Валерия Ахадова – там внутренний монолог героев просто озвучен для публики. И в фильме Никиты Михалкова «Без свидетелей» (1983) этот прием задан как озвучивание своего внутреннего монолога специально для зрителя. Герои как будто делают шаг в сторону от действия, чтобы обсудить происходящее с наблюдателем, смотрящим на экран.

Внутренний монолог ведется непрерывно, и его невозможно скрыть или спрятать. Он будет отражаться на нашем лице и в движениях, позах, жестах, проявляться в движении глаз – куда мы смотрим и каким образом переводим взгляд. У лица есть время, есть ритм, есть глубина. Американский сериал «Теория лжи» (2009) построен именно на мастерстве разгадывания лиц героем Тима Рота. Нам не скрыть наш внутренний монолог, под какими бы масками мы ни прятались. На лице реального человека (пусть и актера) мы всегда увидим не только общее состояние, но огромное количество информации – печать опыта, печать национальности, печать образования. Пятьдесят семь лицевых мышц способны передавать немыслимое количество эмоциональных оттенков и нюансов. По лицу мы можем прочесть все. Мы можем соврать языком, но лицом мы соврать не сможем. И лицо живого человека всегда загадка, а «анимационное лицо» – почти пустышка, потому что упрощено в тысячу раз. За «анимационным лицом» зритель не будет угадывать или чувствовать внутреннего монолога.

Но правдоподобность изображения не является в этом смысле помощником. Александра Николаевна Василькова в своей книге «Душа и тело куклы» (2003) пишет об анимационном фильме Станислава Михайловича Соколова «Творящий чудеса» (2000):

«Казалось бы, кукла достигает здесь максимального сходства с человеком, двигается „совершенно как живая“, но именно это механическое копирование человеческих жестов, человеческой мимики заставляет нас все время помнить о том, что перед нами искусственное, неживое создание. <…> Куклы не пробуждают в зрителе сочувствия, как не может пробудиться оно при взгляде на восковую фигуру в паноптикуме. А там, где нет сопереживания, нет и искусства».

Далее в книге приведены слова Юрия Борисовича Норштейна:

«Кукольная анимация возникла, естественно, из кукольного театра. Но, как ни странно, в развитии своем стала больше тяготеть к игровому кино. <…> И возникает желание придвинуть куклу как можно ближе к натуре. А по существу, это отделяет ее от того, что мы называем искусством. Перевести куклу в натуру, заменить одно другим – задача, конечно, мертворожденная».

Анимационное кино – абстрактное, и в этом его важное отличие от игрового кино. Существует расхожая фраза, что кино – это иллюзия. Да, двадцать пять кадров в секунду, свет и тени на плоском экране – чистой воды иллюзия. Так вот, анимационное кино – это сверхиллюзия. Сергей Михайлович Эйзенштейн назвал анимационное кино – сверхкино. Актер, играющий роль, – вранье, а анимационный актер – это вранье в квадрате. И это опять-таки роднит анимационное кино и кукольный театр. Юрий Михайлович Лотман назвал куклу изображением изображения. Так и получается, ведь кукла (как и анимационный герой) – это изображение актера, играющего (изображающего) свою роль.

Но с другой стороны, за анимационным, даже самым абстрактным изображением стоит человек, который его создал. Поэтому и язык, на котором автор обращается к зрителю, может быть только человеческим, другого языка просто не существует. За героем-животным стоит человек, за героем-ботинком стоит человек, даже за героем-треугольником будет стоять человек. Герой, какой бы он ни был, является лишь инструментом для общения автора и зрителя. И если живой сложный и глубокий актер говорит со зрителем на языке правдоподобности, то анимационный герой или кукла в кукольном спектакле говорят с нами на языке условности. Легко преодолевая границу правдоподобности, этот язык имеет силу врываться к зрителю в самое сердце.

Искусство вообще условно и всегда опирается на игру и участие зрителя. Немецкий философ Людвиг Фейербах сказал, что искусство не требует признания его за действительность. В литературе есть понятие вторичной условности, которая отражается в форме сказок, притч и легенд. Такая степень обобщения дает возможность говорить с читателем на большие философские или общечеловеческие темы. Истории подобного рода как будто живут вне времени, вне конкретики географии, культуры или злободневности. И точно так же происходит и в кукольном театре, и в анимационном кино. Жанр притчи или сказки – одна из самых распространенных форм для этих видов искусства. Но проблема такой формы в том, что, обобщаясь до притчи или метафоры, анимационное кино часто становится холодным, потому что лишается жизненной достоверности, а обобщенный герой не превращается в личность, а остается лишь маской. Метафоричность анимационного кино становится для него же ловушкой. Чтобы этого не произошло, анимационный или кукольный герой требует человечности через точно найденный жест, деталь, образ.

И все же – как зрителю удается преодолеть этот жесткий порог между правдоподобным и абстрактным изображением? Легко поверить в документальность, натуральность, органичность, истинность изображения и, казалось бы, очень тяжело поверить в странную незнакомую абстракцию. Это происходит именно благодаря герою, который существует неразрывно с рассказываемой историей. В этом месте проходит граница между нарративным и ненарративным анимационным кино. Чистое абстрактное анимационное кино не рассказывает историю, потому что в нем нет героя. Но как только появляется герой, абстрактное изображение переходит из абстрактного в условное. И это принципиальный переход.

Герой-кукла в кукольном спектакле или анимационный герой в фильме прочно связаны с реальностью, которая в виде опыта существует у каждого зрителя. И при этом условная реальность фильма должна превосходить реальность нашего опыта.

«Условность» – в этом слове заложены два условия игры: опираться на реальность, но иначе ее отражать. Условная реальность выходит за границы реальности, превращая осмысление этой реальности в игру. Зритель должен быть более вовлеченным, подключать свое воображение, домысливать, достраивать новую реальность. Поэтому, невзирая на общность, реальности фильма разных зрителей будут очень разными.

Таким образом, анимационное кино, несмотря на логичное объединение в одну группу экранных искусств вместе с художественным и документальным кино, оказывается ближе кукольному театру, потому что, как и кукольный театр, опирается на условность, опирается на игру.

Глава 4. Играем с зажигалкой

Чтобы передать условность, о которой идет речь, можно представить изображение героя – палка, палка, огуречик, вот и вышел человечек. Примерно таким образом (как этап развития) дети учатся рисовать. Они схватывают окружающую реальность и пытаются выразить через рисунок, обозначая самые важные ее приметы (признаки). Рисунок не подробный, обобщенный, условный, но мы отлично понимаем, что нарисовано. Потому что мы подключаемся к этой игре в условность, и готовы сами достроить в воображении все, чего лично нам не хватает. Такой предельно упрощенный герой понятен и близок нам. Получается, что образ общего плана можно использовать не только в прямом, но и в переносном смысле. И что самое главное – глядя на рисунок ребенка, мы хотим увидеть реальность глазами ребенка, и чем больше мы приложим усилий, подключая свое воображение, тем лучше у нас получится. Важно увидеть реальность чужими глазами – помимо того, что это ужасно интересно, перед нами открывается еще один из способов избежать одиночества, почувствовать рядом кого-то.

Другой реальный пример яркой условности в анимации – представим себе анимационный фильм, в котором у героя рот появляется только в тот момент, когда герою надо что-то сказать, и исчезает, когда необходимости использовать рот нет. То же самое может происходить и с пространством – когда герою надо выйти за дверь, на экране появляется дверь, в которую герой выходит. Но как только герой выходит, дверь исчезает. Конечно, за этим приемом стоит не только функциональность, но и выразительность. Однако речь сейчас об органической возможности такого приема, который в первую очередь демонстрирует условность (игру) изображения анимационного кино. Возможность зрителя воспринять мир не целиком, а лишь через обозначения (намеки) этого мира. Зритель использует свое воображение и принимает участие в представлении (фильме). Анимационный фильм всегда говорит: смотрите, мир таков – он узнаваем и в то же время неведом нам. Конечно, это не территория художественного или документального кино, для которых важна конкретность и фактурность изображения. Изображение в анимационном кино (как и в кукольном театре) не конкретно, а является игрой в обобщение.

На своих занятиях по анимации с детьми я иногда показываю фокус «Появление героя». Я говорю, что героем может стать любой предмет, достаю из кармана зажигалку, и в моих руках она начинает бегать по столу с тонким писком: «Зачем вы меня оживили? Я не хочу быть живой! Я вас боюсь! Где бы мне спрятаться?» В этот момент зажигалка оживает и превращается в героя. Такой фокус можно даже обставлять как цирковой номер под барабанную дробь и с участием зрителей, которые перед оживлением героя произносят хором разученное волшебное слово: «Му-та-бор!» Но как нам удается включиться в эту игру? Если я просто поставлю на стол зажигалку и скажу детям (зрителям), что она живая – чуда не произойдет. Мне необходимо доказать, что она живая. Тогда она уже не сможет быть неживой, потому что родится в сознании зрителя как живая, причем родится, возможно, раз и навсегда. Некое остаточное движение этого рождения, быть может, будет возникать всю оставшуюся жизнь – для зрителя все зажигалки будут готовы в любой момент ожить – ведь однажды это произошло прямо на его глазах, в любой зажигалке будет скрыта как стянутая пружина возможность стать живой. Это, конечно, удивительно, и в первую очередь говорит о силе нашего воображения. А также о готовности и даже желании задействовать воображение, начать в любой момент игру.

Недавно вместе с детьми я сделал анимационный фильм «Наши руки». История начинается с того, что руки – наши друзья, которые помогают нам во всем, а мы в ответ заботимся о них. Через закадровый голос, рассказывающий историю, мы начинаем воспринимать руки как отдельных героев, хотя на экране видим обычных людей. Но дальше зритель узнает, что руки поссорились со своими хозяевами и ушли от людей, стали свободными. И на экране зритель видит, как руки отсоединились от тела и зажили собственной жизнью. В этот момент происходит разделение, казалось бы, слитного героя на двух – разных и независимых. Это отличный фокус для анимационного кино, потому что использует возможности анимации. Но дальше происходит удивительная вещь, которую я заметил лишь после того, как фильм был уже готов, – после всех препятствий, когда руки и человек (без рук) мирятся, и руки возвращаются к человеку, вновь соединяются с ним, мы (зрители) уже не можем отделаться от ощущения, что руки по-прежнему остаются отдельными героями. Изображение в начале фильма ничем не отличается от изображения в конце – перед нами обычный герой с руками, но в начале фильма мы воспринимаем руки как часть героя, а в конце фильма, несмотря на воссоединение, руки уже не могут восприниматься частью, а остаются для нас отдельными и независимыми персонажами.

Польский искусствовед и филолог Хенрик Юрковский дает такое определение куклы:

«Человек берет в руки некий неодушевленный предмет и, приводя его в движение, заставляет поверить в то, что этот предмет живет собственной жизнью, превращая его таким образом в персонаж кукольного представления, а сам автоматически становясь кукловодом. При этом он вступает в определенную систему отношений с куклой».

То же самое относится и к анимационному кино, разница лишь в том, что, в отличие от кукольного театра, прием оживления будет скрыт от зрителя, ведь автора (кукловода) фильма мы не видим. Однако чудо оживления (одушевления) чего-то неживого – суть и кукольного театра, и анимационного кино. И смысл этого чуда оживления – движение. Именно движение заставляет зрителя поверить в то, что неживое стало живым. Любой человек, который делал анимацию, помнит, как это произошло с ним впервые – на его глазах рисунок оживает, и отделаться от ощущения чуда просто невозможно. Движение – самый важный признак живого героя.

И вот я снова стою перед детьми, а на столе лежит пока еще неподвижная зажигалка. Я прикасаюсь к ней, и зажигалка оживает, осматривается по сторонам, замечает зрителя. Она еще не издает ни звука, она нема, и появление у нее речи, появление языка – не меньший фокус. Ведь герой может появляться (проявляться) постепенно. Даже его подвижность или неподвижность могут быть фокусом или игрой. Чем еще «живой» герой отличается от «неживого», кроме подвижности и речи? Думаю, что внутренней жизнью – желаниями и страхами (обобщение личного опыта). Как только этот внутренний мир героя каким-либо образом открывается зрителю, герой не только оживает, но связь с ним у зрителя становится очень прочной. Удивительным образом, но даже в зажигалке мы можем узнавать самих себя, смотреть на себя как в зеркало.

Нидерландский философ Йохан Хейзинга пишет в своей книге «Homo ludens» («Человек играющий», 1938), что игра возникла в человеческом обществе вместе с возникновением языка:

«Возьмем язык, самый первый и самый высший инструмент, созданный человеком для того, чтобы сообщать, учить, повелевать. Язык, с помощью которого он различает, определяет, констатирует, короче говоря, называет, то есть возвышает вещи до сферы духа. Дух, формирующий язык, всякий раз перепрыгивает играючи с уровня материального на уровень мысли. За каждым выражением абстрактного понятия прячется образ, метафора, а в каждой метафоре скрыта игра слов. Так человечество все снова и снова творит свое выражение бытия, рядом с миром природы – свой второй измышленный мир».

Именно через игру, как мне кажется, в самой значительной мере проявляется анимационный фильм. Игру изначально диктует условность изображения, за которой следует условность мира и условность самой истории. В этом принципиальное отличие анимационного кино от кино игрового. Сценарий для анимационного фильма должен быть вдвойне игровым (игра со зрителем). И если раньше я пытался доказать, что кино – в первую очередь встреча автора и зрителя, то эту мысль можно продолжить – по форме такая встреча – игра.

В другом месте своей книги Хейзинга дает определение игры через свободу. И это важно, потому что условность (игра) анимационного фильма индивидуальна для зрителя. Не существует никаких стандартных инструкций для восприятия фильма зрителем, зритель свободен включать свое воображение и достраивать реальность фильма так, как ему вздумается, он свободен в этой игре. И чем больше воздуха и свободного пространства для игры, тем зрителю интереснее. Анимационное кино – это вообразительное искусство, в котором зритель и его воображение играют важную роль.

Советский киновед и культуролог Виктор Петрович Демин в своей книге «Фильм без интриги» (1966) пишет о том же возникновении игровой условной реальности. Ссылаясь на трактат Стендаля «О любви» (1822), он говорит о «кристаллизации» реальности, то есть возникновении индивидуальной воображаемой реальности для зрителя.

«Психологи давно уже обратили внимание на сходство процесса восприятия искусства с детской игрой: точно так же перевернутый табурет „достраивается“, „кристаллизуется“ в глазах малыша до кабины автомобиля. И обратите внимание на два условия этой „кристаллизации“. Прежде всего предмет „А“, табурет, должен хоть немного напоминать предмет „Б“, автомобиль. Во вторых, и это особенно интересно, предмет „А“ должен все-таки хоть немного отличаться от предмета „Б“. Если, скажем, еще можно увлечься игрой в кабине стоящего грузовика, пока дядя Федя отлучился за папиросами, то в кабине движущегося и тобой же управляемого автомобиля играть как то не с руки. Предмет „А“ равен предмету „Б“. „Кристаллизация“ отсутствует. Для того чтобы она вернулась, достаточно вообразить автомобиль ну хотя бы танком».

Для создания новой реальности (игры, условности) мы должны опираться на настоящую реальность, но превосходить ее, менять, показывать с неожиданной, новой стороны. И если идти от выбранного материала, то в истории с зажигалкой мы можем опираться на то, что у зажигалки внутри есть газ (огонь) и функция (возможность) гореть. Нет смысла играть с зажигалкой, если суть зажигалки не использовать. Именно через сочетание внешних признаков и выявления внутреннего мира появляется образ героя, возникает игра. Очевидно, что такой «горящий» герой может быть понятен и интересен – мы можем представить, что человек горит. Тут возможна и история про призвание, и про помощь другим, чтобы согреться, и про творчество и так далее.

У меня такое ощущение, что в нас заложена потребность в воображении, потребность в игре. Возможно, она связана напрямую с внутренним ребенком, и это одно из самых главных его проявлений. Мы хотим обобщать (упрощать) мир, чтобы вернуться в детство, когда мир был менее плотным, информационным, сложным и современным, более воздушным (пустым), большим, простым, добрым, открытым, безопасным. Но главное, мир был загадочным. Он был не до конца открыт и потому – динамичен. Повзрослев, мы страдаем от конечности окружающего мира. Мы набили пространство нашего личного мира до отказа. Он настолько плотный, что нам не найти в нем места для чего-то нового. Нам тесно, одиноко и скучно. Поэтому мы так скучаем по детству и стремимся играть. Поэтому игра условности в кукольном представлении или анимационном фильме так дорога нам.

Глава 5. Самый короткий путь к сердцу

Анимационное кино – абстрактное и условное. Оно стремится вступить в игру со зрителем и сделать его соучастником анимационного представления. Изображение героя упрощено, поэтому ему приходится пройти путь от символа, от обозначения до личности. Но что же зритель может увидеть в таком упрощенном герое? Если герой не материален, не вещественен, не реалистичен, кажется, будто бы можно назвать его пустым, то зритель легче может увидеть в нем самого себя, посмотреться в анимационного героя как в зеркало.

В анимационном кино условность распространяется не только на изображение, но и на историю. Прекрасный пример – фильм нидерландского режиссера Дюдока де Вита «Отец и дочь» (2000). Этот фильм, возможно, самое пронзительное и трогательное анимационное кино, какое только есть на свете. Когда я показываю его на своих лекциях, весь зал хором рыдает. И я рыдаю в общем хоре вместе с другими, хотя видел его сто раз. Фильм каким-то удивительным образом находит внутри зрителя кнопку «слезы», и из глаз тут же текут ручьи. Это неимоверно трогательное кино, оно «работает» даже без изображения – несколько раз мне доводилось не показывать, а пересказывать его, и оно вызывает сопереживание даже в пересказе. Для этой истории в каком-то смысле не требуется ни изображения, ни звука, ни правдоподобия. В чем же тут секрет? Как это работает?

Отец с маленькой дочкой едут на велосипеде вдоль берега моря, отец слезает с велосипеда, целует дочь, прощается, садится в лодку и уплывает. Дальше весь фильм мы наблюдаем, как дочь ждет отца, снова и снова приезжает на велосипеде на берег моря и высматривает его. Она взрослеет, она уже девушка, а потом мама и рядом с ней ее дети, а потом дряхлая немощная старушка снова приезжает на берег высматривать лодку – жизнь прошла в ожидании отца. Минуло столько лет, что даже море отступило и на дне теперь вместо воды растет густая трава. Бабушка с трудом спускается по склону и идет через траву в ту сторону, куда когда-то уплыл ее отец. И среди густой травы она находит пустую разбитую лодку. Тогда она ложится в нее, сворачивается калачиком и замирает. И вдруг слышит что-то, ей кажется, будто она видит отца, и она бежит ему навстречу и пока бежит, как будто скидывает с себя все прожитые годы – вот она снова женщина, потом – снова маленькая девочка. И девочка бросается на руки к отцу, обнимает, крепко прижимается.

В этом фильме не произносится ни слова, но он предельно понятен нам, и драматургия в этом фильме работает на сто процентов. Но самое удивительное, что мы как зрители практически не обладаем никакой информацией. Мы не знаем, куда уплыл папа, зачем он уплыл, что с мамой, и есть ли она вообще. То, что было бы важно и интересно для нас в реальной жизни, здесь отсутствует за ненадобностью. Мы не знаем имен, мы вообще ничего не знаем о героях. Но это не только не мешает нам воспринять историю, а даже, наоборот, помогает – подробности были бы для этой истории лишними, утяжелили бы ее, запутали. А самое главное, что подробности ограничили бы историю, загнали бы ее в рамки. История работает лишь на том, что дочка ждет отца, а время идет и жизнь проходит. И больше в этой истории вообще ничего нет.

Сюжет построен на архетипе. Архетип – не требующий объяснений универсальный образ, считываемый зрителем мгновенно и целиком. Чаще всего архетипы персонифицированы и являются образом героев – например, архетип наставника или архетип тени (нашего черного отражения). Но, на мой взгляд, можно смело говорить и об архетипе отношений, архетипе событий, архетипе места и так далее. Архетипы заложены в сознании, потому что являются обобщением опыта человечества. Они превратились в законы, потому что возникли из бесконечного повторения одних и тех же ситуаций. Например, говоря об архетипе наставника (учителя), мы легко и точно можем обобщить свой личный опыт, потому что эти отношения неоднократно были в нашей жизни с разными людьми.

Мы были непосредственными участниками этого опыта. Нам известен такой образ отношений не только из собственного опыта, но и из опыта тех, кто был рядом с нами, то есть мы неоднократно бывали свидетелями подобного опыта. Более того, он знаком нам и из литературы, кинематографа или других видов искусства. То есть мы знаем об этом из опыта человечества. Карл Густав Юнг считал, что в любом человеке заложена определенная наследуемая структура психики, развивавшаяся сотни тысяч лет. Одинаковая для всех, она определяет существование коллективного бессознательного, которое включает в себя универсальные для всех времен и культур архетипы. Исследованием архетипов как базовых элементов построения истории занимались Владимир Яковлевич Пропп («Морфология сказки», 1928), Джозеф Кэмпбелл («Герой с тысячью лицами», 1949), Кристофер Воглер («Путешествие писателя», 2007) и другие.

Зрителю не нужны подробности в истории про отца и дочь, потому что эта история архетипическая, то есть универсальна. Она понятна любому зрителю в любом возрасте и в любой точке мира. История опирается на архетип взаимоотношений – как дочь любит отца и как она ждет его возращения – и это не требует дополнительной информации. Зачем нам знать, куда уплыл отец, ведь это не меняет чувств ребенка. Зачем нам знать, есть ли в этой истории другие родственники, – это не меняет чувств ребенка. Предельный лаконизм сюжета опирается на архетип и обостряет главное чувство героя и наше – как же мы хотим, чтобы он вернулся!

Подобное случалось с нами много раз, хотя никто не сможет сказать, что такая история произошла с ним один к одному. У каждого есть такая же, но своя история – мы ждали родителей, искали родителей, примирялись с родителями, прощались с родителями и так далее. Несмотря на то что у любого зрителя свой личный опыт отношений с родителями, этот архетип бьет прямо в сердце, потому что в образе отношений с родителями всегда было и ожидание, о котором идет речь в истории, и – что намного сильнее – было расставание. Мы отлично знаем, что чувствует главный герой, и этот архетип не только предельно понятный, но и очень сильно воздействует на эмоции – ведь в нем заложено столько сложностей в отношениях, столько боли.

Эта история отражается в нас, потому что она в нас уже заложена, и получается, что автор лишь выразил (выявил) нашу собственную историю. Появление подробностей привело бы к тому, что обобщение уменьшилось бы, а история стала бы менее универсальной. Более того, подробности информационно размыли бы четкость истории, сместили бы акценты, увели бы в сторону. Они были бы лишними, потому что сужали бы пространство (возможности) архетипа, так же как реалистичная конкретика киноизображения сужает игровое пространство условности, на которое, в свою очередь, опирается изображение анимационное.

Анимационное изображение абстрактное и, стало быть, условное. В этом отличие анимации от других видов искусства. Но условность проникает с уровня изображения и на уровень истории – условная форма притчи, сказки или метафоры – это самая распространенная форма для анимационного кино. Архетип работает как условность, а условность – это обобщение. Индивидуальность персонажа размывается, он начинает представлять обобщенный образ, в который мы, как в пустую оболочку, можем вкладывать свои индивидуальные особенности, воспоминания или опыт. Мы наполняем персонажа собой – другого материала для наполнения у нас нет. Но интересно, что нам достаточно минимальной «пустой» формы, чтобы мы могли играть с персонажем, становиться им. Зрителю не важны подробности ни о персонаже, ни о мире, он легко заполняет все пробелы сам. Лишние подробности только мешают, удлиняют и утяжеляют историю.

В сюжете с отцом и дочерью архетипы существуют на разных уровнях. Архетип отца или дочери как отдельные персонифицированные архетипы обобщают героев, но такое обобщение не конечно и играет в этой истории не главную роль. Глубже, за архетипами отца и дочери скрывается архетип отношений родителя и ребенка, который является еще большим обобщением и стирает границы гендерной конкретики, в нем уже не важно, отец и дочь перед нами или мать и сын, отец и сын, мать и дочь. Но и этот архетип не является конечным. Далее идет архетип расставания и разлуки, который обобщает историю до узнаваемой острой ситуации, в которой мы бывали бесчисленное множество раз. Мы хорошо знаем, каково это – прощаться и ждать. А еще дальше и глубже лежит, на мой взгляд, предельный базовый архетип одиночества. Я – отделен от мира, поэтому я одинок. Я никогда не смогу стать кем-то другим, побывать в шкуре другого, почувствовать, как это – быть другим. К этому архетипу мы приходим, пытаясь размотать любой клубок архетипов. Архетипы как матрешки вкладываются друг в друга.

Такое универсальное условное обобщение возможно, потому что это история всех отцов и всех дочерей. Даже больше – это история всех детей и всех родителей. Это история всех людей. И чем конкретнее история, тем тяжелее она для обобщения и сложнее для универсальности. Ведь это работа, которую делает сам зритель. Человек-паук со своей личной историей и обстоятельствами жизни требует от зрителя совершить это обобщение, чтобы включить в него самого себя. Требуется отбросить все лишнее (подробности) и увидеть, что в первую очередь Человек-паук – это человек и поэтому может быть нам близок.

Таким образом, в сценаристике игрового кино автору всегда требуется уделить большое внимание экспозиции – рассказать о герое, найти какие-то точные детали, через которые героя можно выразить, раскрыть обстоятельства его жизни, прежде чем перейти к точке завязки. В анимационном кино часто экспозиции уделяется намного меньше времени и внимания, потому что условность (обобщение) истории (притча, сказка) не требует подробностей ни о герое, ни об обстоятельствах. На легендарной студии «Ghibli» в 2016 году Михаэль Дюдок де Вит создал полнометражный анимационный фильм «Красная черепаха», который точно так же выстроен на архетипах. Фильм начинается с того, что мужчина борется с волнами в открытом море, и в итоге его выносит на берег необитаемого острова. Что это за мужчина? Как его зовут? Кем он работает? Откуда и куда он плыл? Каким образом произошло крушения корабля? Зритель ничего этого не знает. Все эти вопросы отпадают и не мешают нам смотреть историю героя. Единственное, что мы знаем о нем, – он мужчина. Этого знания нам достаточно, и оно играет в истории важную роль. Весь сюжет опирается на архетип ситуации: герой хочет только одного – выбраться с этого острова, и здесь не требуется специальное объяснение. Любой зритель на месте героя хотел бы того же самого. Поэтому история горяча и очень эмоциональна, она трогает нас, волнует и заставляет переживать. Персонаж понятен и близок – автор нашел самый короткий путь к нашему сердцу. И, конечно, архетип одиночества в «Красной черепахе», как и в «Отце и дочери», очень яркий и сильный. С ним не поспоришь, ведь на нем все держится. После того как я обнаружил, что архетип одиночества – основа основ, я стал видеть этому подтверждение в любом фильме, в любой истории, будь то «Малыш и Карлсон» (1968) или «Ежик в тумане».

Если вам удастся найти сильный эмоциональный архетип, не требующий дополнительной информации, то это, ко всему прочему, еще и реально сэкономит ваше драгоценное экранное время. Для анимации время на вес золота, оно очень-очень ценно. Но нередко бывает, что, копируя форму игрового фильма, анимационное кино пускается в сложное построение образа героя, подробный рассказ про его характер и обстоятельства жизни. Работать же с условностью будет и интереснее, и экономичнее. Вы можете использовать архетип как драматургический стержень, добиваясь от вашей истории мгновенной считываемости и предельной вовлеченности зрителя.

Какие еще бывают архетипы, не требующие дополнительного разъяснения? Например, архетип дома (пространство) будет понятен любому зрителю. Герой, оказавшийся без дома, как зайчик в сказке «Лиса и заяц» (1973), будет понятен без каких-либо объяснений. Оказаться лишенным дома, оказаться на улице – это потерять не столько комфорт, сколько защиту, тыл, то единственное место, где можно во всех смыслах спрятаться или скрыться. Герой без дома как перекати-поле, без связи с землей, без связи с корнями. Такой герой уже на грани смерти. И этот образ не требует объяснений для зрителя, он понятен сразу же и бьет в самое сердце. Можно собрать целую коллекцию архетипов – дом, война, смерть, сокровище, путешествие, тайна, рождение и так далее.

Но в притчевой условности анимационных историй есть и большая проблема. Именно через механизм условности притча (сказка) часто вместо того, чтобы бить в самое сердце, становится холодной и отстраненной. Когда персонаж превращается лишь в застывшую маску, обозначающую некий архетип, то такой герой не трогает зрителя. Пока он не станет живым, не выйдет за рамку самообозначения, не пройдет путь от знака до личности, он не сможет вынести на своих плечах эмоциональную составляющую фильма. И единственное важное правило тут – одушевлять героя (знак, маску) через редкие точные детали, которые бы доказали истинную человечность персонажа. В анимационном фильме Юрия Борисовича Норштейна «Лиса и заяц» есть момент, когда зайчик (герой) хочет переодеться. Тогда он задергивает занавеску, как будто прячась от зрителя. Зайчику неловко переодеваться на людях. И это необязательная деталь для драматургии фильма, но сверхважная деталь для одушевления героя, для того чтобы он прошел путь от знака до личности.

Таким образом, использование архетипов в разработке истории дает колоссальные преимущества – история универсальна и понятна всем, история имеет возможность попасть прямо в сердце самым коротким путем, история не изобилует лишними подробностями, которые утяжеляют и затягивают ее, и вы не тратите время на то, чтобы объяснять зрителю происходящее. Но в раскрытии образа героя важным становится необходимость одушевить его образ через жизненные детали.

Глава 6. Негативное пространство

В одном из интервью Юрий Борисович Норштейн сказал: «Творчество – это всегда недосказанность. Если художник делает идеальный эскиз, то дальше изображение не будет развиваться». Как мне кажется, речь идет в первую очередь о самом процессе творчества и об отношениях между автором и его героем (фильмом, самим собой). Но недосказанность важна и в общении автора со зрителем. Это общение – не план эвакуации или инструкция по сборке стола. У него нет прямой цели, оно не функционально. В этом общении важен язык, важен сам момент встречи.

Условность и недосказанность в анимационном кино идут рука об руку. Условность изображения и условность истории дают анимационному кино простор для возможностей работы с негативным пространством фильма. Негативное пространство – все, что зритель достраивает в своем воображении при просмотре. На экране этого нет, но в воображении зрителя есть. «Пространство» тут стоит понимать как воображение, а «негативное» как скрытое. Негативное пространство фильма возникает непроизвольно или намеренно создается автором. Сложно найти фильм, в котором негативное пространство отсутствовало бы вообще, – так или иначе оно есть всегда, потому что восприятие опирается на воображение как на базовый инструмент в общении между автором и зрителем. Это понятие я впервые услышал от своего мастера по режиссуре Петра Ивановича Журавлева. Теперь я ищу хоть какую-нибудь информацию по этому поводу, но найти ничего не удается.

Часто анимационное кино побуждает зрителя достраивать все, что лишь намечено (обозначено) не только в изображении, но и в самой истории. То есть негативное пространство – базовое понятие и для литературы, которая целиком опирается на индивидуальные возможности воображения как автора, так и читателя. Например, заключительные слова сказки «и жили они долго и счастливо» для одного читателя окажутся точкой, а другого заставят увидеть в воображении целое отдельное кино о том, как герои жили «долго и счастливо». Негативное пространство в драматургии возникает из взаимодействия сюжета и фабулы. Фабула – это фактическая хронологическая цепочка событий (как в жизни), а сюжет – последовательность событий в истории. Хронология событий в истории не всегда совпадает с хронологией событий в жизни. Многие события фабулы не отражаются в сюжете, но предполагаются и фактически достраиваются в негативном пространстве воображения зрителя. Даже если соблюсти три драматургических единства по Аристотелю – времени, места и действия, то все равно сюжету будет предшествовать фабула, и какие-то события, случившиеся до начала самой истории, будут играть важную роль и возникать в воображении зрителя.

В кино мы легко можем представить себе классический прием, когда на экране показывают только начало действия или события, а потом камера отходит в сторону, заставляя зрителя воображать происходящее самостоятельно. Американский художник и теоретик Скотт МакКлауд в своей книге «Понимание комикса» (1994) называет подобный прием «пробелом» – действие не показывается, изображается только намерение действующего лица и результат его действий. Это производит сильное эмоциональное впечатление на читателя, потому что ему приходится вообразить действие самому.

«В каждом действии, которое совершает на бумаге художник, ему помогает молчаливый сообщник. Равный партнер по преступлению, известный под именем Читатель. Возможно, я и нарисовал занесенный топор, но не я – тот, кто его опустил. Это, дорогой читатель, именно ваше преступление, и каждый из вас совершил его в своем собственном стиле. Вы все соучастники убийства, каждый держал топор и выбрал свой способ. Убить человека между кадрами значит обречь его на тысячу смертей. Соучастие – это могущественная сила в любом медиа. Кинопроизводители давно осознали, как важно позволить зрителям использовать свое воображение».

Понятие негативного пространства есть в изображении, когда «инверсия» изображения в воображении работает как задуманный эффект и дает увидеть другое содержание. В дизайне один из ярких примеров – логотип компании «FedEx», глядя на который, мы не сразу, но замечаем стрелку между последними буквами «e» и «x». Нидерландский художник Мауриц Эшер часто играет не только с объемным пространством в перспективе, но и с плоским изображением. В его работах много примеров игры с негативным пространством. Например, когда зритель сначала видит только птиц, а потом замечает, что тут же есть и рыбы. Портреты итальянского художника Джузеппе Арчимбольдо, выложенные из фруктов или овощей, так же играют с негативным пространством. Это сразу задает главную характеристику негативного пространства в изображении – оно возникает из игры со зрителем. В анимации именно условность и абстрактность изображения дают возможность выстроить такую игру – нередко можно увидеть, что нос нарисованного персонажа может быть на боку, но зритель легко воспринимает это как совмещение одновременно нескольких ракурсов – в три четверти и в профиль.

Когда история в анимационном кино представляет собой метафору, имеет форму притчи или сказки, то есть обладает большой степенью обобщения, зритель использует свое воображение и во многом создает историю сам (свою личную историю). Чем меньше конкретики будет в истории, тем шире возможности для восприятия и, стало быть, для прочтения. Это роднит анимацию не только с кукольным театром, но с визуальным театром в целом, с театром художника. Здесь анимация соприкасается с поэзией, потому что негативное пространство фильма работает с образами, а не с символами. Андрей Арсеньевич Тарковский в своих лекциях говорил о том, что образ отличается от символа тем, что образ глубок и бесконечен, а символ конечен и считывается одинаково. Далее он пишет:

«Игра понятиями – это вовсе не прерогатива кинематографа. Так что не в монтаже понятий суть кинообраза. Язык кино в отсутствии в нем языка, понятий, символа. Всякое кино целиком заключено внутри кадра настолько, что, посмотрев лишь один кадр, можно, так мне думается, с уверенностью сказать, насколько талантлив человек, его снявший».

Здесь игровое кино и анимационное приближаются друг к другу вплотную, и кажется, что вообще все формы искусства сходятся в одной точке одного понятия – «образ». И образ рождается именно в негативном пространстве, в сознании и сердце зрителя, а не на экране. Он является главной задачей анимационного кино и истории как основы фильма. Драматургия в анимации должна подчиняться образу, а не наоборот.

В негативном пространстве может оказаться герой. Например, в пьесе Сэмюэля Беккета «В ожидании Годо» (1949) загадочный персонаж Годо, которого действительно ждут герои, так и не появляется. Такой же прием использовал Юкио Мисима в пьесе «Маркиза де Сад» (1965) – главного героя, Маркиза де Сада, зритель так и не видит, но он на протяжении всей истории присутствует в воображении, потому что о нем все время говорят другие персонажи. Один из моих любимых примеров использования негативного пространства в литературе – книга Петера Корнеля «Пути к раю» (1987), которая построена удивительным образом – в начале читателю сообщается, что сама книга была потеряна и остались лишь комментарии к ней. Таким образом, когда мы читаем сноски и комментарии, сама книга рождается в нашем воображении. Сборник рассказов Станислава Лема «Абсолютная пустота» (1971) представляет собой рецензии на вымышленные книги несуществующих авторов. Принцип, который здесь используется, – синекдоха, то есть «часть вместо целого» («pars pro toto»). Автор не показывает объект целиком, а дает увидеть лишь его часть, но этого оказывается достаточно, чтобы зритель достроил весь объект в своем воображении. У Александра Сергеевича Пушкина в «Каменном госте» (1830) Дон Гуан впервые видит Донну Анну так:

«Ее совсем не видно.

Под этим вдовьим черным покрывалом

Чуть узенькую пятку я заметил».

Язык искусства – это язык в прямом смысле слова, и я уверен, чтобы овладеть языком искусства в целом и киноязыком в частности, изучать его нужно по аналогии с тем, как изучает свой предмет лингвистика.

Другой пример работы с негативным пространством в литературе – прием отраженного действия, когда само действие зрителю (читателю) не показано, но мы видим его в воображении через реакцию героев. Советский кинорежиссер и педагог Михаил Ильич Ромм в лекциях по монтажу приводил в пример отрывок из «Войны и мира» (1869) Льва Николаевича Толстого, в котором Долохов опасно сидит на подоконнике и пьет ром. Вместо непосредственного описания самого события Толстой показывает событие через переживания окружающих. «Зритель гораздо больше навообразит себе, видя лица окружающих, больше прочитает на них, чем непрерывно наблюдая за Долоховым, как ни опасно его предприятие».

В японской культуре существует понятие «югэн» (сокровенный, тайный), это слово означает недосказанность и является важной категорией красоты и эстетики. Югэн скрыта в глубине вещей, не стремясь быть выявленной. Ее легко не заметить, если нет внутреннего покоя. В анимационном фильме «Другие берега» (2014) Василия Чиркова история как будто ускользает от зрителя, растворяясь в туманной атмосфере портового поселка. Герой, очевидно, собрался покинуть это место и ждет прибытия парохода. А у героини сбежала собака, она идет ее искать и находит сидящей рядом с героем. На какое-то мгновение кажется, что встреча этих двух людей может стать важной для них и что-то поменять в их жизни, но этого не происходит. Зритель сам создает свою собственную личную историю увиденного на экране. В негативном пространстве фильма оказываются и герои, о которых мы практически ничего не знаем, и обстоятельства их жизни, и само место действия. Весь фильм замыкается через недосказанность в единый образ.

Негативное пространство может стать частью атмосферы, и мы будем достраивать не информацию, а чувства и ощущения. Так, в фильме Софии Копполы «Трудности перевода» (2003) недосказанность играет важную роль в отношениях двух главных героев, которые сближаются друг с другом, хотя и не видят места для этой близости в своей жизни. Они не находят слов, чтобы выразить, что с ними происходит, а зритель вместе с ними трепетно ожидает, когда нужные слова все-таки будут произнесены. В этом случае негативное пространство заявляется для самих героев, как будто герои воспринимают не сами события, а то, что осталось «за кадром» этих событий, читают свою жизнь между строк. Негативное пространство для зрителя становится областью чувств, из которых рождается образ отношений персонажей. Без непосредственного участия зрителя образ не возникнет, и у каждого подобный образ, зависящий от личного опыта, будет своим. Вслед за автором зрителю придется самому обобщить и проанализировать увиденное на экране. Таким образом, второй важной характеристикой негативного пространства фильма можно назвать индивидуальность – у каждого зрителя пространство воображения будет своим.

Использовать негативное пространство удобно, потому что, как и в случае с архетипами, это экономит экранное время.

В воображении зрителя время течет по-другому, нежели на экране, скорость мысли и скорость воображения немыслимо велики, и зритель может представить себе целое событие (целую жизнь) за одно мгновение. Фактически механизм воображения зрителя – это механизм восприятия и часть киноязыка. Инструмент монтажа, который, казалось бы, отделяет кино от неэкранных искусств, на самом деле существует повсюду, потому что он является фрагментом любой структуры – монтаж есть и в литературе, и в музыке, и в архитектуре. В своей книге «Искусство кино» (1929) Лев Владимирович Кулешов описывает эффект соединения двух кадров – на первом спокойное лицо человека, на втором тарелка супа. В воображении зрителя рождается новый смысл – человек хочет есть. Этого смысла в двух отдельных кадрах нет, но он неизбежно рождается в воображении зрителя. И когда вместо тарелки супа мы стыкуем то же лицо в кадре с изображением ребенка, лежащего в гробу, рождается иной смысл – человек опечален смертью, скорбит. Значение меняется, хотя кадр с лицом неизменен. Таким образом, можно говорить о третьей характеристике негативного пространства фильма – оно рождается из соединения частей в целое.

В языке кино существует несколько видов монтажа. Повествовательный монтаж предполагает последовательное хронологическое развитие событий. Негативное пространство здесь может рождаться на стыке двух эпизодов, которые расположены последовательно, но между которыми пропущено какое-то время. Зритель может достраивать пропущенное время сам и даже наполнять его событиями. Параллельный монтаж попеременно демонстрирует события, происходящие одновременно. При таком типе монтажа кажется, что автору, наоборот, важно избежать негативного пространства и успеть показать происходящее в разных местах и с разными героями (отдельный случай – полиэкраны), но и синхронизация событий может восприниматься как игра, рождая в воображении зрителя ощущение преднамеренности и значимости происходящих параллельно событий, что неизбежно влечет за собой возникновение негативного пространства. Элиптический монтаж более других опирается на негативное пространство, потому что показывает лишь «обрезки» событий или действий, не демонстрируя их целиком. Зрителю приходится самому достраивать действие или событие в воображении. Например, он видит на экране, как герой подходит к машине. Но тут же видит, как тот же персонаж едет уже где-то совсем в другом месте. Автор вырезал кусок времени из истории, рассказывающий о том, как герой сел в машину, как завел ее и отъехал. Но дело не только в экономии времени. При элиптическом монтаже мы имеем дело с игрой воображения. Такой вид монтажа наиболее поэтичный. Ярким примером такого монтажа является прием «нарезки», когда отдельный эпизод фильма вмещает в себя быстрое перечисление многих событий, показанных лишь через короткие зарисовки.

С негативным пространством мастерски работал Альфред Хичкок. В своих фильмах он создавал атмосферу тревожной неопределенности, боязни неизвестного и предчувствия того, что может случиться. Напряженное ожидание события в воображении зрителя (негативное пространство) – это и есть «саспенс». Хичкок использовал недосказанность как инструмент, который приковывает внимание, заставляя воображение работать в полную силу. Но недосказанность не только будит воображение, она создает тайну, сакрализирует историю. Это важно для современного кинематографа, где не осталось почти ничего, что бы ни было показано крупным планом, вытащено на свет. Зритель давно привык к смерти, соитию, рождению и так далее. Нет ни тайны, ни интимности, ни игры воображения. Хичкок же понимал, что непроявленное важнее и интереснее проявленного.

Негативное пространство становится активным, возникая из интриги. Любая тайна, загадка или вопрос в фильме заставляют зрителя фантазировать, воображать и предполагать. А интрига и любое зрительское ожидание родственны. Речь может идти именно об активности негативного пространства: интрига действенна и будоражит, а ожидание (предположение, гипотеза) может быть лишь статичным фоном при просмотре фильма. Интрига всегда акцентирует зрительское внимание, как бы говорит: эта загадка самая интересная из всех, что тут есть. На недосказанности построены почти все фильмы Дэвида Линча – он едва выстраивает связи между героями, событиями и образами, сюжет неочевиден, и зрителю приходится разгадывать его как головоломку, в итоге выстраивая свой собственный вариант истории. На таком же принципе построен японский сериал Сатоси Кона «Агент Паранойи» (2004) – после нескольких первых серий зритель не может даже в точности сказать, горизонтальная или вертикальная структура у сериала, связаны между собой герои или нет. Сюжет вырисовывается от серии к серии только к самому концу сериала.

С негативным пространством можно работать через звук. Звук в фильме «параллелен» изображению и дает возможность «игрового сочетания». Пример работы с негативным пространством с помощью звука можно увидеть в документальном сериале Луи Маля «Индия-призрак» (1969). Прием закадрового голоса рождает эффект присутствия съемочной группы в кадре, несмотря на то что зритель ее не видит. На экране классические документальные съемки Индии – люди, места, события.

Закадровый голос произносит текст от первого лица, от лица авторов фильма: «Нас замечают, на нас смотрят, нас сторонятся». В этот момент воображение неизбежно достраивает людей с камерой и микрофоном по другую сторону экрана, хотя в кадре никого из них не видно. Так создается ощущение, что именно авторы фильма являются главными героями, а не те, кого они снимают.

Важным условием для создания негативного пространства в фильме являются паузы, которые отделяют момент события от момента восприятия этих событий, дают зрителю время и возможность для сотворчества вместе с авторами фильма. Интересным и ярким случаем таких пауз являются повторы. Повторы легко считываются зрителем и заставляют, продолжая просмотр фильма, думать о чем-то своем. Предшествующие повторам события могут побудить зрителя продумать свои варианты развития сюжета, сформировать ожидания, но пищи для воображения должно быть достаточно, иначе повтор лишь ослабит динамику, уводя зрителя от истории. Пустота в истории всегда должна работать на негативное пространство, предоставляя зрителю возможность эмоционально отдышаться, осмыслить (догнать) происходящее и сделать шаг вперед в своем воображении, выстроить ожидания.

В детском анимационном сериале «Машинки» я старался использовать негативное пространство как инструмент для выражения сверхзадачи проекта – заставить маленького зрителя не пассивно смотреть мультфильмы, а играть. Для этого основное действие каждой истории показано как игра в деревянные кубики и машинки. Главные герои, деревянные человечки и их машинки, – все время разные, они не привязывают зрителя к себе, а скорее обозначают открытое игровое пространство, побуждают вообразить независимое и правдоподобное существование мира деревянных игрушек, который намного интереснее сочинять самому, нежели просто наблюдать. Этот игрушечный мир будет возникать не только перед экраном телевизора, но каждый раз, когда ребенок будет брать в руки игрушечную машинку.

С негативным пространством работают франшизы и сериалы, вне зависимости от вертикальной или горизонтальной структуры повествования. Как только история для одних и тех же персонажей превращается лишь в правила игры с бесчисленным количеством серий, вселенная воображения разрастается до немыслимых размеров. Ожидание продолжения встреч с этой вселенной становится достаточной (хоть и не необходимой) недосказанностью. Зритель ждет продолжения снова и снова, а история может продолжаться как последовательно, так и параллельно. На негативное пространство работают и новые стратегии развития сюжетов в кино – приквелы, спин-оффы. Приквел – это история, предшествующая основной и показанной ранее. Таким образом, приквел расширяет негативное пространство истории в обратном хронологическом порядке. Спин-офф – это история, в которой второстепенные герои из главной (предшествующей) истории становятся главными героями, расширяя вселенную воображения. На создание негативного пространства работает трейлер фильма – зрителю показывают «самые интересные» моменты фильма, чтобы завлечь посмотреть его целиком.

Негативное пространство неизбежно возникает при открытой концовке фильма, когда недосказанность является авторской позицией и дает возможность зрителю самому решать, чем могла бы закончиться история. Однако недосказанность как разнообразие вариантов прочтения – вещь скользкая. Некоторые авторы прячутся за таким решением, пускают пыль в глаза, демонстрируя открытый финал, на самом деле не зная своего собственного отношения к истории.

Если мы создаем нашу историю в анимационном кино, опираясь на условность, то мы неизбежно входим в отношения с негативным пространством фильма. Таким образом, задача сценариста – поставить себя на место зрителя и представить, что он увидит и услышит (первый уровень восприятия), как поймет и почувствует фильм (второй уровень) и даже что сможет представить в своем воображении (третий уровень). Возможность создать у зрителя воображаемое негативное пространство – инструмент интересный и сложный. Кино не существует без зрителя (без восприятия), а восприятие всегда опирается на воображение, и негативное пространство фильма – это почти всегда огромная территория, на которой встречаются автор и зритель. Хотим мы этого или нет, оно существует, и для сценариста анимационного кино вопрос стоит только один – удастся ли его использовать?

Глава 7. «Волшебственность!»

Анимационное кино больше всего похоже на сон. Его визуальные возможности безграничны. Оно превосходит другие визуальные искусства, но в то же время опирается на них. Анимационное кино может быть минималистичным и скупым по изображению, условным, как в кукольном театре, а может быть бесконечно богатым, насыщенным и детализированным. Использовать его уникальные возможности необходимо, иначе бессмысленным становится сам выбор анимационного фильма. Моя младшая дочка как-то раз призналась мне, что больше всего любит мультфильмы «за волшебственность!»

Ранее при попытке сравнения анимационного кино и игрового мы пришли к выводу, что крупный план – проигрышный для предельно упрощенного анимационного персонажа и выигрышный для живого актера. При этом на общем плане, когда герой не зажат рамкой кадра, волен действовать, анимационный персонаж более интересен, нежели актер, потому что анимационное движение как аттракцион интереснее движения реалистичного. У общего плана есть и другая важная задача – показать место действия. Пространство становится возможным и значимым. Появляется фон. Герой уже действует на фоне чего-то. И разновидность общего плана, адресный план или мастер-план, как его называют, смещает акцент внимания зрителя с героя именно на место действия. И для анимационного кино – это прекрасная возможность пленить зрителя, приковать его внимание, заставить забыть обо всем на свете.

Мир анимационного кино так сильно отличается от реального мира, что он завораживает зрителя. Это всегда проникновение в чудесный, новый, неизвестный мир, в сказку, в волшебную страну, где даже самые простые, обыденные и привычные вещи могут выглядеть удивительным образом, являясь при этом органичной частью целого. Мир анимационного фильма – всегда великолепное впечатляющее зрелище. Именно поэтому игровое кино давно пересекло границу анимационного и использует это сокровище, этот козырь. Сейчас многие игровые фильмы настолько часто используют компьютерную графику, что уже не понятно, можно ли называть их игровыми или правильнее было бы считать их анимационными. Разработка сценария анимационного фильма должна опираться на возможность воплощения на экране удивительного фантастического мира.

Фактически тут есть две задачи в одной. Во-первых, при написании сценария анимационного фильма необходимо больше внимания уделять локациям, но описывать их не по принципу «как можно более подробно», не выписывая все детали, а найти яркий образ места действия, который даже в нескольких строчках заставит испугаться, испытать восторг или любопытство. Во-вторых, должно быть больше внимания к сеттингу.

Сценаристу надо придумать волшебный мир фильма, начиная с его правил, философии и мифологии. Создание мира, конечно, очень трудная и интересная задача. Не так уж и много блестящих примеров ее воплощения.

Меня не перестают вдохновлять примеры работы с пространством у Хаяо Миядзаки. При всей сказочности его миров ему не интересны такие очевидные и пафосные места действия, как замки или дворцы. Он, как Ван Гог, находит вдохновение, тяготеет к таким простым, бытовым, но бесконечно поэтичным местам действия, как мосты, дороги, поля. Именно эти места он наделяет сказочностью. В фильме «Унесенные призраками» главное место действия – баня. В этой бане разные удивительные духи принимают ванны, отдыхают и расслабляются. Соединяя прозаично-бытовые бани с чудесными существами, Миядзаки создает богатый и теплый образ истории. Волшебный мир прочно связан с бытом. Необычный мир прочно сплетен с обычным и узнаваемым. Оказывается, что духам и призракам тоже надо мыться, они тоже любят быть чистыми. Это потрясающе, и удивляет и впечатляет намного больше, нежели абстрактные волшебные замки, страны или города. Соединение обычного и необычного, волшебного и бытового всегда рождает удивительные образы. Используйте это. С другой стороны, сильное впечатление на зрителя всегда производит возможность показать «кухню» или изнанку какого-то явления, «пройти за кулисы». В «Унесенных призраками» такой прием работает на сто процентов, Миядзаки приглашает нас увидеть «кухню» и волшебного, и повседневного мира.

Другой яркий пример поразительных фантазийзных миров – сказки нигерийского писателя Амос Тутуола. В его книгах «Путешествие в город мертвых» (1952) и «Моя жизнь в лесу духов» (1954) фольклорный мир, полный волшебства, сплетается с современным миром бытовой техники. Герой может идти по лесу и встретить Телерукую деву, каждая из многих ее рук заканчивается небольшим телеэкраном. Такие вещи поражают воображение и просятся на экран. Если вы пишете сценарий анимационного фильма и не используете возможности анимации, не создаете новый мир, то стоит обратиться к другому виду искусства и рассказывать вашу историю, например, на языке театра или игрового кино. Первый вопрос, который вы должны задать себе: почему моя история должна существовать именно в анимации? Если зритель смотрит анимационный фильм, где не используются возможности анимации, и он может быть не нарисован, а снят в кино, то это вызывает удивление или даже раздражение из-за обманутых ожиданий зрителя, как если бы вы пришли в кино посмотреть комедию и за весь фильм ни разу не улыбнулись.

В то же время пространство может быть не только декорацией к действию героя. Недавно я был на мастер-классе театрального режиссера Яны Марковны Туминой, яркого представителя визуального театра, театра художника. Она прекрасно учит работе с пространством. Пространство должно быть чем-то большим, чем просто фон или образ, пространство должно действовать, быть заряжено и заражено, быть в напряжении, быть провокационным. Среди прочих на этом мастер-классе было задание добавить к пространству какой-то предмет таким образом, чтобы пространство ожило. Мы (ученики) сидели за круглым столом со стеклянной поверхностью и по очереди предлагали решение пространства через деталь – кто-то предлагал использовать отражение на столе, кто-то форму круга. Мне удалось увидеть, что если герои сидят за стеклянным столом, то надо положить на стол молоток. Молотка поблизости не было, и я положил на стол чугунную кочергу (молоток был бы лучше). Таким образом, пространство стало предельно хрупким и наполнилось напряжением-ожиданием (негативное пространство воображения, о котором шла речь в предыдущей главе). Так работать с пространством – верный подход. Не только найти интересное место действия, но сделать его активным, напряженным, как сжатая пружина. Как говорила Яна Марковна про тот же принцип: видите на сцене женщину – ничего особенного, но добавьте к ней мужчину, и внимание возрастет многократно, история закипит. То есть можно смело говорить о таком понятии, как драматургия пространства, что ставит задачу включения пространства в действие, а не простого создания мизансцены на фоне. Локации в анимационном кино тоже своего рода герои. Они задают атмосферу и интонацию, создают образ – все это очень важно, но главное, что локации должны провоцировать персонажей на действия, вступать с ними в отношения, создавать напряжение.

Анимация как никакой другой вид искусства дает возможность показать зрителю чудеса. Анимация сама по себе чудо, ведь в прямом смысле оживляет неживое. Анимационное кино сверхвизуально. Приемы трансформации или тотальной анимации поражают и пленяют зрителя. Например, возможность менять свои размеры по собственной воле или в силу обстоятельств – такой прием можно встретить совсем не редко, но он всегда восхищает. У Льюиса Кэрролла в «Алисе в стране чудес» (1865) Алиса пьет из маленькой бутылочки и тут же уменьшается до крохотных размеров. На этом приеме построен роман Джонатана Свифта «Путешествия Гулливера» (1726), где судовой врач Лемюэль Гулливер, не меняя волшебным образом своих размеров, в первой части становится великаном в стране лилипутов, а во второй части – лилипутом в стране великанов.

Американского писателя Филипа Дика считают главным фантастом-визионером. Возможно, потому, что ему всегда было интересно раздвигать границы реальности, проверять реальность на прочность. В своем эссе «Как создать вселенную, которая не рассыпется через пару дней» (1985), он пишет:

«Вам же я открою маленький секрет: мне нравится создавать неустойчивые миры, такие, что разлезаются по швам. Мне доставляет удовольствие запускать их сырыми и недоделанными, а потом наблюдать, как персонажи романов будут справляться с возникающими проблемами. В душе я большой почитатель хаоса. Будь его больше – это было бы здорово. Ни за что не верьте – и я говорю это совершенно серьезно – в то, что порядок и стабильность всегда хороши для человеческого общества или для вселенной. Устаревшее, отжившее свой век, должно уступать дорогу новому. И чтобы новые вещи могли увидеть свет, старое должно погибнуть».

Филип Дик остро чувствовал хрупкость нашего мира, и какое напряжение из этого возникает!

Неустойчивость в качестве основного правила сотворения нового мира – звучит смело, но в то же время разумно. Ученые уже долгое время пытаются научиться измерять внимание, выявить «единицу внимания». В ряду таких исследований проводился следующий эксперимент: участникам эксперимента предлагают две картинки и сравнивают продолжительность внимания – на первой маленький прямоугольник лежит на большом, а на второй маленький прямоугольник лежит на большом таким образом, что его центр тяжести находиться за пределами устойчивого нижнего прямоугольника. Очевидно, что вторая картинка дольше удерживает внимание, потому что в ней заключена напряженность, в ней есть неустойчивость и конфликт. Таким образом, можно предположить, что и неустойчивость создаваемого вами мира вызовет больше внимания у зрителя.

Визуальные возможности анимационного кино расширяются выбором материала (техники), который принципиально влияет не только на изображение, но даже на драматургию фильма и мир истории в целом. В кукольном фильме Генри Селика «Кошмар перед Рождеством» (1993) выбор технологии подчеркивает условность и образность противопоставления двух городов – Хэллоуина и Рождества. В пластилиновом фильме

Ника Парка «Пикник на Луне» (1989) герои прилетают на Луну, чтобы полакомиться лунным сыром, и для такой истории пластилин кажется идеально выбранным материалом (технологией). Бастьен Дюбуа в своем фильме «Мадагаскар, путевой дневник» (2010) виртуозно смешивает всевозможные анимационные техники и технологии, превращая историю в монтажный аттракцион.

Другой важной составляющей визуальности анимационного кино является эстетика изображения. В отличие от игрового кино или театра, выразительные средства у анимационного кино богаче. Оно может изображать реальность как ярко, так и тонко. Стиль художника, его рука и авторское видение мира лежат в основе анимационного изображения, создают визуальную интонацию фильма. Многих авторов мы узнаем мгновенно уже только по стилю изображения. Мир фильмов французского режиссера Сильвена Шоме отличает гротеск. Этот мир руки канадского художника Евгения Томова, которого Шоме называет Нуриевым мультипликации. Вершиной их союза можно смело назвать фильм «Трио из Бельвилля» (2003), который стоит разбирать по кадрам и преподавать в анимационных школах. Другим ярким союзом было сотворчество французского режиссера Рене Лалу и художника-иллюстратора Ролана Топора. Холодное сюрреалистическое изображение планеты Игам в фильме «Дикая планета» (1973) не только поражает зрителя, но и вступает в открытую полемику с изобразительной традицией Уолта Диснея.

Конечно, красота как категория не объективна, гармония, рождающаяся из выбора и сочетания, у всех разная, но для анимационного киноизображения это основа, и избежать поиска просто невозможно. Ошибкой в этом поиске было бы идти «от формы» и пытаться найти «богатое» изображение. Несмотря на многообразие возможностей изображения в анимационном кино, их использование не должно быть самоцелью. В японской культуре красота рождается из двух базовых понятий пришедших из буддизма – «ваби» и «саби» (югэн – третье). Ваби выражает незамысловатую простоту без излишеств и скромное несовершенство. Саби говорит об отпечатке времени. В своей книге «Пейзажи» (2002) Александр Генис пишет:

«Акцентируя смертность вещей, ваби-саби сближает их с нами. Поэтому ваби-саби ценит то, чем мы брезгуем – вторичность, сношенность, затертость. Бывшее в употреблении всегда лучше нового».

Такое впечатление, что можно увидеть красоту за работой – ничто не вечно, ничто не закончено, ничто не совершенно.

Изображение рождается из мировоззрения, из системы ценностей, из авторской позиции. Юрий Борисович Норштейн говорит, что у любого фильма есть две составляющие – этика и эстетика. Думается, что лучший вариант их союза, когда эстетика изображения вытекает из этики сюжета. Здесь опять хотелось бы вернуться к аниме-фильму «Унесенные призраками» Миядзаки – в нем внутреннее движение героини (ее внутренняя красота) связано с внешним событийным движением истории и проявлено красотой кадра. Оказавшись в трудной ситуации, Тихиро сначала долгое время получает помощь, кредит доверия и от судьбы, и от конкретных героев. Ей раз за разом помогают незнакомцы, и их помощь становится для нее долгом, который она будет возвращать. Тихиро спасает бизнес Юбабы и всех сотрудников бани от краха, ведь она отмывает немыслимо грязный Дух Реки. Потом Тихиро возвращает долг Хаку, отправившись в путешествие на поезде к сестре Юбабы, тем самым опять спасая саму Юбабу, возвращая ей ее ненаглядного сыночка. Добро мира к герою отражается и возвращается обратно в мир.

Тема чистоты у Миядзаки (и в японской культуре) очень важна. Именно чистота как главное достоинство героини проводит ее через все испытания. И в этом много внутренней красоты, подобной отражению красоты рисунка, который мы видим на экране. У Миядзаки даже нет по-настоящему отрицательных героев. Даже ведьма Юбаба, играя роль антагониста, ужасно обаятельна и никак не воспринимается как злой персонаж, нечистый. А ее сестра, которая, как нам кажется (негативное пространство), должна быть еще страшнее самой Юбабы, оказывается и вообще доброй колдуньей. Мир Миядзаки однозначно добрый и чистый, безопасный для ребенка. Но это не лишает этот мир интереса, потому что он полон настоящих испытаний и приключений.

Глава 8. Грамматика фантазии

Если попытаться найти родственное для всех видов искусств, семя, из которого вырастает дерево, то можно предположить, что в основе поэзии и литературы, музыки, зрелищных и визуальных искусств лежит образ. Образы создаются из разного материала, с помощью разных инструментов, воздействуют через разные каналы восприятия, но остаются по природе своей одинаковыми. И анимационное кино с его сверхвизуальностью, условностью, игрой и «волшебственностью», о которых уже шла речь, тоже рождается через поиск и создание образа (образов).

Начиная с «Поэтики» (ок. 335 до н. э.) Аристотеля, художественный образ принято считать формой истолкования и освоения мира. Образ – всегда личный и неразрывно связан с автором. Через автора (субъект) образ является отражением мира (объект) и способом его освоения, познания. Соединение объективного и субъективного здесь рождает противоречие, диалектику, диалог, делает образ неопределенным и глубоким. В этом красота любого образа, он – всегда личная встреча двух людей и подобен шутке, вызвавшей улыбку или смех.

Возьмем частный случай образа, например метафору. Метафора – это сравнение. Мы сравниваем то, что сравнивать невозможно. Пример метафоры – «шепот волн». Противоречивое словосочетание создает образ, в котором мы сравниваем волны (или море, океан) с человеком, который шепчет. Это сравнение вытекает из сравнения звука плеска волн с шепотом. Автор находит точную и свежую (новую) точку зрения на объект – так рождается образ. Так мы в первую очередь говорим о процессе восприятия мира и о его выражении (отражении). Шепот волн – автор так увидел мир и попробовал нам передать свое видение. В личном общении любую метафору мы воспримем как предложенную собеседником игру. Образ одухотворяет мир, подвергая его сомнению. Обе задачи образа – и восприятие, и отражение – неразрывно связаны друг с другом, хотя с точки зрения создания эффекта, акцента, усиления выразительности на первый план выходит задача отражения. Создание образа – всегда инструмент выразительности и работает на автора и его творческие задачи, но стоит быть осторожнее и не сводить его к функциональности, ведь у встречи нет других задач, кроме самой встречи.

Итак, образ – это «новое» отражение мира, и для его создания нам нужен автор и нужен мир. Французский поэт и философ Поль Валери так сказал о разнице видения мира при обычном и художественном восприятии:

«Есть огромная разница между тем, как видишь предмет без карандаша в руке, и тем, как видишь его, рисуя. Даже самый привычный для глаза предмет совершенно меняется, когда мы пытаемся нарисовать его: мы замечаем, что не знаем его, что никогда, в сущности, его не видели».

Вот этот момент очень важен – автор, пытаясь выразить мир, сразу же теряет его. Мир перестает быть знакомым, как только мы пытаемся увидеть его «в лоб», прямым взглядом. Автору приходится каждый раз создавать мир заново.

Мир, отраженный в образе, должен быть обязательно узнаваем, но автор должен искажать его, вносить в него что-то новое. Фактически для этого автор (художник, поэт, сценарист) должен разделить мир на части и склеить его заново. Такое новое «свежее» соединение будет тем интереснее, чем сильнее в нем будет заложено противоречие, потому что сила образа в его напряжении, в его неустойчивости. Образ рождается из противоречия, потому что питается энергией противопоставления частей, из которых он состоит. Склеить мир правильным образом невозможно. Мир уже склеен неправильно, не существует идеального мира (объективного), поэтому любая авторская новая склейка – просто попытка общения. Приведенный выше пример образа (метафоры) – шепот волн – демонстрирует соединение несоединимого, и именно в этом проявляется восприятие и отражение мира конкретным автором. Соединение несоединимого – это диалектический способ мышления, то есть способ рефлексивного мышления, исследующий противоречие. Платон называет диалектику методом «расчленения» и «связывания» понятий с целью постижения сверхчувственной (идеальной) сущности вещей. Джордано Бруно называет диалектику учением о совмещении противоположностей, а Гегель – методом познания противоречий. Можно сказать, что диалектика – язык искусства, в котором образу отведена роль единицы языка, слова.

«Шепот волн» мы можем представить как образ и в поэзии, и в живописи, и в театре, и в музыке, и в кино, и в анимационном фильме. Его воплощение в разных искусствах будет различаться, но сам образ по своей природе останется неизменным. Как литература – мать (или даже бабушка) всех искусств, так и язык – мать образного мышления как такового. С помощью языка мы постигаем мир и преображаем (отражаем) его. Уверен, что если проследить за историей и законами языка, то мы сможем увидеть истоки образа и найти эти истоки повсюду. Метафору можно представить в разных видах искусства, но пример метафоры не единичен. Что же еще скрывается в языке за понятием «тропы»? В литературе, поэзии и повседневной речи тропы – это выражения, используемые в переносном значении. В контексте же нашего разговора тропы будут выявлять отношения объектов (слов, понятий) между собой и отношения между объектами и автором: метафора (сравнение), метонимия (замена), синекдоха (часть вместо целого), эпитет (усиление), гипербола (преувеличение), дисфемизм (огрубление), литота (преуменьшение), аллегория (иносказание), персонификация (одушевление), ирония (высмеивание), пафос (возвышение) и другие. Все это конкретные инструменты построения образа в любом виде искусства, в том числе, конечно, и в анимационном кино. Образ – точка, в которой сходятся логика и эмоции, анализ и интуиция.

В анимационном кино метафора (сравнение), наверное, самый часто используемый инструмент построения образа. Показав всего один день героя, авторы часто уподобляют этот день целой жизни. А сколько раз можно увидеть животных в виде людей, что фактически тоже является метафорой. Юрий Борисович Норштейн говорит, что «сгущение реальности до метафоры позволяет нам увидеть реальную жизнь и удивиться, как мы просмотрели эту реальность». Но продолжая поиски формы, анимационное кино все больше теряет важную черту – метафоричность. Мой друг и коллега украинский сценарист и режиссер Александр Бубнов в недавнем интервью говорит:

«Есть еще одна тенденция – анимация сейчас очень активно переходит на территорию игрового кино, документального кино, кинорепортажа. А если взять те же 1960–1970-е годы, даже 1980-е – тогда анимация чаще всего бывала притчевой. Она работала метафорами, через какой то яркий образ находила решение, где как в капле воды передавалось то, на что игровое кино тратило полтора часа. Находился удачный образ. К примеру, муж живет на полу, а жена – на потолке. И, в общем, дальше ничего объяснять не надо. А сейчас метафоричность большей частью ушла, и мы, смотря анимационный фильм, видим, что все это можно было бы запросто снять в игровом или документальном кино. Предмета анимации нет. Выражаясь терминами Хитрука, этот фильм „немультигеничен“».

Как правило, образ рождается из столкновения именно двух объектов.

Даже когда мы говорим об образе, состоящем, казалось бы, из одного объекта, например «образе учителя», мы ищем у автора или в самих себе для уточнения второй объект. Самого по себе слова «учитель» мало для создания образа, оно слишком неопределенно и туманно. Гегель говорит, что «всякий художественный образ возникает тогда, когда два самостоятельных явления или состояния объединяются так, что одно состояние представляет собой смысл, постигаемый посредством образа другого состояния». Двойственность, дуальность мира напрямую проявляется в языке и искусстве. Мир, как будто подчиняясь законам драматургии, раскрывается перед нами именно в отношении двух противоположностей, соединении их в единое целое. В своей книге «Грамматика фантазии» (1973) итальянский писатель Джанни Родари проводит подобное исследование:

«Анри Валлон в своей работе „Истоки мышления у детей“ (1945) пишет, что мысль возникает из парных понятий. Понятие „мягкий“ появляется не до и не после появления понятия „жесткий“, а одновременно с ним, в процессе их столкновения, который и есть созидание. <…> Основа мысли – это ее двойственная структура, а не составляющие ее отдельные элементы. Пара, двойка, возникла раньше, чем единичный элемент. <…> Итак, вначале было противопоставление. Того же мнения придерживается Поль Кли, когда пишет в своей „Теории формы и изображения“ (1956), что понятие немыслимо без своей противоположности; не существует понятий самих по себе; как правило, мы имеем дело с „биномами понятий“».

Родари подхватывает мысль Кли и называет такое соединение, такую единицу творчества (в нашем случае образа) – бином фантазии. В «Грамматике фантазии» приведено множество примеров отдельных разновидностей этих биномов, играя с которыми, Родари сочинял вместе с детьми в школах удивительные образы. Принцип противопоставления, соединение несоединимого, принцип контраста являются основными инструментами и познания, и отражения (выражения) мира автором, потому что вносят в мир отношения и через отношения (объектов между собой, автор и мира) приводят мир в движение, пробуждают его. Мира не существует, пока автор к нему не прикоснется. Мир рождается из прикосновения. Создание образа, искусства в целом или драматургии в частности – лишь частные случаи действия принципа контраста.

Примерами этого принципа являются ритм в музыке или композиция в изобразительном искусстве и литературе. Всякий ритм предполагает контраст в виде акцента, то есть правило в виде некой последовательности и нарушение этого правила в виде акцента. «Пам-пам-пам-пум». Простая последовательность «пам-пам-пам-пам», еще не создает ритм, а лишь дает темп, и только появление акцента в виде «пум» в любом месте последовательности создает ритм. «Пум-пам-пам-пам». «Пам-пам-пум-пам». «Пам-пум-пам-пам». Очевидно, что «пум» является лишь противопоставлением «пам», отсутствием или нарушением «пам», то есть может быть как паузой, так и наоборот – действием на фоне паузы. Так же очевидно, что именно расположение акцента во времени-звуке или пространстве-изображении дает разный рисунок ритма. Ритм фактически представляет собой то, что мы называем структурой или композицией. Как-то мне довелось иметь интереснейший разговор о композиции со своим другом Женей Казаковым, на мой взгляд, отличным дизайнером. В этом разговоре мы пришли к выводу, что композиция – это всегда отношения объектов между собой и объектов относительно формата (рамки). Характер этих отношений может быть очень разный, но именно он лежит в основе композиции. Таким образом, можно смело утверждать, что в основе композиции, формы, структуры, ритма, образа, изображения, пространства, времени, звука или истории лежат отношения частей между собой и частей по отношению к целому. А отношения, как и язык, бывают только человеческими, так что речь идет об обычных понятных человеческих отношениях. «Пам» вступает в отношения с «пум». Это могут быть любовь, ненависть, страх, привязанность, сомнение, интерес, настороженность и так далее.

Итак, образ – соединение в единое целое двух разнородных частей и в этом соединении нам важны отношения. Это соединение не говорит о своей прочности или органичности, а лишь обозначает свое присутствие. Возможно соединение трех и более частей, но вместо обострения такое соединение размывает отношения объектов и является избыточным для целостности. Устойчивым (но не пассивным) образ делает соединение именно двух частей еще и потому, что две части ярче сталкиваются или противопоставляются друг другу, нежели три и более. Классическим примером образа в этом смысле является образ минотавра (кентавра, русалки и так далее), в котором соединяются две части – человек и бык. Соединяются не только в буквальном смысле – как части одного тела, но и в более общем, переносном. Каждая из этих частей создает собственное смысловое поле, и за противопоставлением человека и быка будет стоять противопоставление любых «частей» человека и быка, поэтому фактически их соединение является лишь правилом игры и отправной точкой для путешествия. Соотношение же этих частей может быть разным, хотя применительно к устоявшемуся образу минотавра верно было бы сказать, что эти части равные, и в этом-то напряжение или драматургия образа.

Другой пример образа. Когда мы ездили в Голландии по маякам, моя жена Надежда Георгиевна написала текст, в котором главным героем был ветер-любовник. Этот образ вполне соответствует модели соединения двух частей в одно целое, и опять можно смело начать разбираться, в каких отношениях соединяются эти части. При этом ветер-любовник и любовник-ветер очевидно совсем не одно и то же, а разные образы с разными отношениями внутри пары. Можно ли говорить о том, что первое слово превалирует над вторым, заставляя его входить в подчиненные отношения? Не знаю, но конфликт (отношения) в этом соединении заложен. Дополняя, подчеркивая и помогая друг другу, части целого стремятся к выражению. Образ всегда испытывает потребность родиться, чтобы выявить отдельные, сами по себе «спящие» части или элементы. Только вступая в отношения (соединяясь), отдельные части проявляют сами себя. В «Грамматике фантазии» Родари пишет:

«Одно слово оживает лишь тогда, когда оно встречает другое, его провоцирующее, заставляющее сойти с рельсов привычки, раскрыть новые смысловые возможности. Нет жизни без борьбы. Воображение отнюдь не составляет некую обособленную часть ума, оно – сам ум, одно с ним целое и реализуется путем одних и тех же приемов в самых различных областях. Ум рождается в борьбе, а не в покое. <…> Надо, чтобы два слова разделяла известная дистанция, чтобы одно было достаточно чуждым другому, чтобы соседство их было сколько-нибудь необычным, – тогда воображение будет вынужденно активизироваться, стремясь установить между указанными словами родство, целое, в котором оба чужеродных элемента могли бы существовать».

Продолжая мысль Родари, можно сказать, что близкие и схожие части целого плохо соединяются вместе. Для рождения образа необходимо, чтобы его части были «с разных планет».

Образ – это всегда ошибка. Создавая образ, склеивая мир заново, автор демонстрирует нарушение правил, выявляет несоответствие или отклонение от привычного, устоявшегося и знакомого. Автор как будто подчеркивает другую вероятность мира, другую точку зрения. Через образ автор преодолевает окаменелость мира. Создание образа – это всегда игра, всегда сомнение и некое предположение, допущение, эксперимент, гипотеза: «А что было бы, если бы?..» Что было бы, если бы ветер был любовником? Что было бы, если бы волны шептали? Именно эта исходная точка фантазирования, как сжатая пружина или натянутая тетива, имеет очень большую силу. И если автор в какой-то момент совершает переход из обычного состояния в творческое, то в этом начавшемся художественном поиске именно разъединение мира на части и соединение их заново, именно построение образа как интеллектуальная и эмоциональная игра занимают основное место.

Часто на своих лекциях я рассказываю об одной технике работы с образами. Назовем ее техникой имени Джанни Родари. Ее можно применять как к поиску отправной точки (образа) для рождения истории, так и для поиска и рождения образов в уже формирующейся истории. Итак, вам надо взять лист бумаги и разделить его вертикально на две части, чтобы у вас получилось два столбца. Левый столбец у вас будет одним образом (пространством смыслов), а правый столбец – другим образом. Следуя мысли Платона о диалектическом мышлении, мы будем использовать метод расчленения и связывания понятий. Например, когда я проделывал этот фокус на мастер-классе в Берлине, образы были обозначены так – «железная дорога» и «эмоции». И в левый столбик мы стали выписывать образы, из которых состоит «железная дорога»: «поезд», «расписание», «кондуктор», «билеты», «стоп-кран» и так далее. В правом столбике стали появляться образы «эмоций»: «настроение», «гнев», «лицо» и так далее.

Но есть несколько важных правил. Во-первых, образы, которые вы выписываете, не должны быть близкими друг другу. Разделяя один образ на множество других, вы не должны топтаться на месте. Если вы уже вычленили из образа железной дороги поезд, то не имеет смысла дальше писать близкие понятия: вагон, тамбур, сидение и прочее. Надо стараться как можно шире охватить образ, отсекая повторения в виде близких слов-образов. Во-вторых, как это часто бывает, самое интересное не лежит на поверхности, а спрятано в глубине. Поэтому важно копать образ, пока не найдете нефть – заполните до последней строчки оба столбца. У вас наверняка поместятся порядка пятнадцати-двадцати слов-понятий в каждый столбец. И некоторые слова уже сами по себе станут открытием для вас в рамках этого образа. Так вы не только охватите тему широко, но и глубоко. И слова должны действительно соответствовать образу. Это не просто игра в ассоциации, когда железная дорога может у вас ассоциироваться с детством, и это для вас будет вполне честно. Важно, чтобы через найденные слова-образы другой человек смог понять, о каком образе вы говорите.

После того как получилось два столбца слов, вы даете себе немного времени и пытаетесь соединить два слова-образа из разных столбцов. Это должна быть быстрая, интенсивная и напряженная работа. Уверяю вас, что от неожиданного соединения самых обычных слов часто рождаются удивительные и уникальные истории. В идеале у вас может сразу родиться целая история, но, скорее всего, вы получите только семя истории, отправную точку, отраженную в словосочетании. Однако, поливая это семя, заботясь о нем, вы сможете вырастить историю. Как-то раз, демонстрируя этот метод на лекции, я соединял два слова из двух столбцов с образами – «космос» и «обувь». У меня родилось семя в виде словосочетания «Домашние тапочки в невесомости». Фантазию остановить невозможно, и не прошло и пары минут, как я придумал историю про космонавта, которому мама тайком запихала вместо важного космического инструмента в его чемодан домашние тапочки.

Глава 9. Глаголом жечь сердца людей

Природа анимационного кино – это движение, оживление неживого. Именно движение заставляет неживое быть живым. На занятиях с детьми я демонстрирую оживление персонажа через раскрытие глаз. На общем плане мы видим лежащее тело нарисованного героя, но оно неподвижно, ничто не говорит нам о том, что герой жив. И на крупном плане мы видим, что глаза его закрыты, как вдруг… веки поднимаются, герой моргает, переводит взгляд, осматривается. Не остается ни малейшего сомнения – он живой. И наоборот, когда движение заканчивается, все живое умирает. Мы видим, как герой простился с нами, закрыл глаза и замер. Его неподвижность воспринимается выжидательно, но проходит еще несколько секунд, и мы уверены – герой мертв.

Движение в анимационном кино – глагол в его в киноязыке. И как от одного корня в русском языке можно образовать триста (!!!) разных глаголов, так из одного желания, внутренней потребности героя можно образовать множество разных движений героя. Действие, совершаемое героем, выполняется вместе со зрителем. Оно не только выразительно и информационно, это со-действие.

Прекрасны и точны строки пушкинского «Пророка» (1826):

«Восстань, пророк, и виждь, и внемли,

Исполнись волею моей,

И, обходя моря и земли,

Глаголом жги сердца людей».

Движение – кровь анимационного кино. Она должна циркулировать беспрерывно, не прекращаться, как дыхание. Вдох-выдох. Самая большая ценность в анимационном кино – время, поэтому разбрасываться им в ожидании движения в фильме просто глупо – движение началось с первых же кадров, и с завершением движения закончился фильм. Действие и бездействие (пауза) задает ритм истории (вдох-выдох). В театре (особенно в визуальном театре, театре художника) восприятие зрителя акцентируется в основном на созданном автором визуальном образе, и действие проявляется на фоне бездействия как яркий спецэффект, аттракцион или фокус. Ритм анимационного фильма выстраивается через паузы в движении, а не движение в паузах. Пауза в движении – это как задержка дыхания или акцент. Через точно выбранную фазу движения зритель может легко увидеть движение целиком. Такие выразительные фазы в анимации называются «крайними фазами». Именно крайние фазы – сокровище анимации. Их выразительность создает движение, наполняет его энергией, толкает общее действие истории вперед. Те фазы, которые находятся между крайними, называют «промежуточными» или «фазовкой». Чтобы создать движение в анимации, надо расфазовать его от крайней фазы до крайней, добавив промежуточные.

Движение в своей выразительности и яркости всегда выигрывает у статики. Любое движение на фоне статики будет привлекать внимание зрителя. Одна из важных характеристик любого изображения – это центр внимания. На прямоугольнике экрана зритель всегда будет выбирать конкретное место, откуда начнет совершать путешествие по изображению. Пока изображение сохраняется на экране, зритель изучает его, перемещая свой взгляд, смещая центр своего внимания от одного места к другому. Помочь зрителю совершить это путешествие – главная задача композиции изображения. Располагая объекты внутри рамки кадра, можно управлять вниманием зрителя. Но если изображение теряет статичность и в нем появляется движение, то оно мгновенно переключит на себя внимание, как если бы мы сидели в засаде в ожидании появления зверя, в ожидании появления его движения. Поэтому есть важное правило – для того чтобы движение не терялось, могло восприниматься зрителем, оно не должно спорить с другим движением. Если герой встает из-за стола, не стоит делать так, чтобы одновременно кто-то заходил в комнату. Это заставит зрителя растеряться, его внимание будет метаться по экрану, выбирая одно движение из двух. Исключение может быть сделано, если необходимо создать хаос, тогда множество одновременных движений будут работать на эту задачу.

Что означает движение? Движение равно действию. Движение означает целенаправленное изменение, превращение, преобразование. Из одного состояния в другое. Действие всегда прагматично, у него есть логика, смысл, но главное, что у движения всегда есть цель, которой оно подчинено. Поэтому действие конечно и происходит от начала и до конца, от одной крайней фазы до другой крайней. Вдох-выдох. Откуда возникает движение и куда уходит? Движение возникает из желания героя, которое выражается в подготовке движения. Внешнее движение героя не существует само по себе, оно всегда прочно связано с его внутренним движением, рождается из него. Как в айкидо обучение начинается с того, что внутри человека определяется его внутренний центр, из которого возникает любое движение, так и в анимации аниматор всегда в первую очередь идет в построении движения от центра тяжести персонажа. Именно оттуда рождается физическое движение героя. Но оно происходит вследствие выражения внутреннего движения, которое начинается раньше, чем внешнее.

Внутреннее движение героя – это его желание. Сначала мы чего-то желаем, а уже потом совершаем действие. И желание живет в скрытом внутреннем мире героя, зрителю оно само по себе не видно. Герой не обращается с экрана к зрителю, комментируя свои желания, и только через действие мы что-то узнаем о нем. Именно этим сценарии отличаются от традиционной литературы. В сценарии, в отличие от новеллы или романа, мы не можем написать о том, что чувствует или думает герой, мы не можем написать, чего он желает, к чему стремится. Внутреннее движение героя, любые проявления его внутреннего мира описать в сценарии невозможно. В распоряжении сценариста есть только возможность показать на экране действие героя. И в этом-то и состоит одна из главных задач автора сценария – выразить через внешние действия героя его внутренний мир, в котором он чего-то желает, боится, о чем-то думает, запутывается, ищет, догадывается…

Для действия всегда требуется подготовка. Для того чтобы совершить любое действие, герою надо набраться энергии, сжаться как пружина. Прежде чем бросить камень, необходимо замахнуться, прежде чем подпрыгнуть, необходимо присесть. Вектор подготовки направлен в противоположную сторону основному движению и таким образом его усиливает, выражает яркий контраст. И такая подготовка происходит на всех уровнях – от общей драматургии всей истории до микродраматургии отдельного движения. Подготовка и действие – как вдох и выдох. Именно из этого и состоит сценарий. Подготовка работает как на уровне микродвижения, так и на уровне драматургии – чем больше внимания вы уделите подготовке, тем сильнее выстрелит действие.

Герой хочет дотянуться до банки на шкафу, для этого ему надо высмотреть банку под потолком, что не так-то просто сделать снизу. Тогда герой становится на цыпочки, чтобы стать выше ростом. И когда видит банку, взглядом примеряется, представляя в своем воображении, как он протянет к не руку, понимает, что не дотянется, ищет решение, находит, идет за стулом и ставит его рядом со шкафом, потом забирается на стул, пробует дотянуться до банки на шкафу и достает ее. Хотя, возможно, стул не такой крепкий, как казалось, и история продолжается дальше – или со шкафа начинают падать все вещи, или кто-то входит в комнату, и герой пугается резкого звука, теряет равновесие. Действия (история) вырастают из обстоятельств, которые всегда – обратная сторона желания героя. Для достижения цели – достать банку – герою, казалось бы, надо всего лишь дотянуться до нее, но само по себе движение тянущейся руки не возникает из ниоткуда, потому что конкретно этот жест – всего лишь часть внутреннего движения героя, которое мы хотим выявить, выразить, обнаружить для зрителя. Это будет кульминация в процессе зарождения желания героя, его подготовки, попытки совершения.

Желание героя – это его внутренний мир, который скрыт от зрителя, и именно через движение зритель видит, а значит, и может понять его. Герой встает со стула, и первый вопрос, возникающий у зрителя: зачем он встал? И если автор не увидел за этим действием внутренней необходимости, то такое движение – абсолютно пустое и попросту разрушает фильм. Движение – язык героя. Именно через действие герой разговаривает с окружающим миром и со зрителем. А слова, которые герой может произносить, вторичны по отношению к действию. Монолог, диалог или закадровый голос должны сочетаться с движением – противоречить ему, разоблачать, подталкивать, пленять и так далее. Например, герой может сказать: «Я люблю тебя», но при этом действие его – отстранение – будет работать на контрасте и говорить зрителю об истинном смысле внутренней потребности героя. Еще раз стоит вспомнить Антона Павловича Чехова – его герои говорят одно, думают другое, а делают третье. Но главное не то, что герои думают или говорят, главное – то, что они делают. Поэтому при работе над сценарием не опирайтесь на слова, всегда представляйте фильм в первую очередь как немое кино, в котором главный вопрос – внутренняя потребность героя, рождающая внешнее действие.

Внутренняя потребность героя, его желание вырастает из драматургии фильма, из сценария. Любое движение героя – всегда борьба за одну главную цель, объединенное одним сквозным действием, на которое, как на нитку бусы, нанизываются все остальные движения, оно задает необходимую для них цельность. Без подчинения сквозному действию все остальные превращаются в необязательный набор и произвольную последовательность, сквозное действие придает целостность всему сценарию. Действие – это борьба с обстоятельствами, которые сжимают героя, стремятся его расплющить, раздавить. Герою всегда приходится бороться, даже с силой притяжения. И самой сильной целью героя всегда будет спасение (себя или других). В сериале «Том и Джерри» (1940) мышка Джерри должна спастись от кота Тома, который (ясное дело) хочет ее съесть. Природа истории очевидна – выживание. В жизни животных питание и безопасность – вопрос выживания. Одному надо поесть, другому спрятаться. Этот фильм можно было бы назвать «Остаться в живых». И задача поймать (сквозное действие) для Тома каждый раз выражается в конкретной внутренней потребности, идущей от частной ситуации, – дотянуться, достать, догнать, обмануть, обхитрить, подстеречь, схватить и так далее. А для Джерри при сквозном действии – избежать все будет противоположным: увернуться, отпрыгнуть, спрятаться, притаиться, ускользнуть, замаскироваться и так далее. В каждой конкретной ситуации, обстоятельствах внутренняя потребность героя разнится, но подчинена общему сквозному действию. Более того, сквозное действие, впервые проявившись для героя, будет выстраивать все внутренние потребности героя в последовательно и органично вытекающие друг из друга, в прочную логическую связку. Чтобы схватить, надо было сначала увидеть, а после того как не удалось схватить, возникает потребность догнать. Обстоятельства рождают каждый раз новую потребность героя, подчиненную сквозному действию. И из внутренней необходимости рождается действие героя, его движение. Но в приведенном примере из «Тома и Джерри» авторы Уильям Ханна и Джозеф Барбера не так увлечены аттракционом погони как таковой. Через комедию и сверхдействие они каждый раз заново раскрывают историю отношений героев, которые оказываются не так однозначны, как кажется на первый взгляд. Мышь и кот – это лишь маски, под которыми скрываются сложные человеческие отношения, то есть внутренние действия, а не внешние.

Сценарий анимационного фильма вырастает из героя, который должен действовать. Если нет движения на экране, нет цели героя, нет препятствий, которые герою необходимо преодолевать, то нет и драматургии, нет самой истории. В языке действие выражается через глагол, но не всякий глагол рождает действие. Есть целая куча бездейственных, вялых, пассивных глаголов. Например, глаголы состояния, передающие, что с героем происходит – лежит, стоит, идет. И если глагол «идет» выражается в действии, хотя и пока что бесцельном, то глаголы «лежит» и «сидит» прямо указывают на пассивность героя, его неподвижность. Такими же пассивными глаголами являются глаголы чувств. Например, «радоваться», «грустить», «бояться» – эти глаголы не рождают внешних действий героя, а только описывают внутренние состояния. Либо герой преследует какую-то цель и действует, либо герой находится в каком-то состоянии, переживает какие-то чувства. «Выгнать», «доказать», «увлечь», «обмануть», «утешить» и так далее – это активные, действенные глаголы, у каждого из которых есть цель и каждый из которых конечен. «Радоваться», «мучиться», «смотреть», «стоять» и так далее – у этих глаголов нет цели, не понятно, когда это действие прекратиться, возможно, оно бесконечно. И для сценариста самым важным материалом являются действенные глаголы, а не глаголы чувств или состояний. Действенный значит преследующий какую-то цель, эффективный, достигающий, заставляющий героя совершать поступки и движения. К действенным глаголам легко можно добавить начало «я хочу…», чего никак не добавишь к глаголам состояний или чувств.

Действие бывает большим и маленьким, сильным или слабым. Взгляд, вероятно, самое маленькое действие, которое можно придумать, но он бывает сильнее, чем размашистые большие движения героя. Сила его действия будет зависеть не от «размера», а от его подготовки, его места в истории, от его цели. Представим себе сцену фильма и простое физическое действие, например зайти в комнату. Само по себе это действие пустое. В нем нет цели. Зайти в комнату можно с разной целью – утешить ребенка, призвать к ответу, признаться в любви и так далее. И именно цель будет окрашивать пустую саму по себе форму движения в выразительное действие. Как корень глагола остается одним и тем же, но форма глагола каждый раз будет разной в зависимости от цели, так и общее движение само по себе лишь заготовка для конкретного действия. Другой пример – герой стоит. «Стоять» – это глагол состояния. Он не имеет цели, в нем нет обстоятельств, он невыразителен, он бездейственен и бесконечен. Мы наблюдаем только состояние героя, как если бы герой шел, смотрел или лежал. Если вместо глагола «стоять» мы возьмем глагол «устоять», то у нас сразу же возникает история – у нас есть герой, которому необходимо добиться цели – устоять. Тут сразу же возникают обстоятельства, ведь если есть задача устоять, то значит, что-то герою мешает, может быть, сильный ветер или боксер на ринге. Цель может быть достигнута, герой сопротивляется, борется, ситуация не бесконечна и действие выразительно. Пассивный глагол «стоять» превращается в активный действенный глагол «устоять». Таким же образом «идти» превращается в «прийти», «смотреть» в «высмотреть», «лежать» в «улечься».

Действие – это единица события и важнейший структурный элемент сценария. Именно из действий, как из кирпичиков, складывается история. В начале истории герой живет привычной жизнью (экспозиция), но сталкивается с новыми обстоятельствами (завязка, первое поворотное событие), разрушающими его привычную жизнь. В этот момент герой начинает стремиться к цели – преодолеть обстоятельства (перипетии и поворотные события) и достигнуть (кульминация, последнее поворотное событие) возвращения в привычный для себя мир (развязка). Герой действует, и каждое действие меняет обстоятельства, а новые обстоятельства рождают новые действия. Если обстоятельства меняются, то это называется событием. Если событие меняет обстоятельства для героя принципиально, то такое событие называют поворотным. События, которые происходят с героям, вырастают именно из действий, а не из чего-то еще. Таким образом, действия героя, раскрывая внутренний мир его желаний и страхов, меняют окружающие обстоятельства, заставляя историю двигаться вперед, обобщая все действия и события до образа истории в целом. И рождаются действия из внутренней потребности, из устремления к цели.

Все вышесказанное правомочно и применимо к кино и театру в той же мере, что и к анимации. Но чем же отличается действие именно в анимационном кино? Преувеличением! Движение в мультфильме создано из иллюзии движения. Это движение опирается на законы, по которым происходит движение в реальном мире (законы физики), но превосходит и утрирует их, делает движение ярче, превращая его в гротеск. Характерное движение для анимационного кино – это тейк и сквош, то есть вытягивание и сжатие объекта. Движение в анимационном кино – это сверхдвижение. Персонаж в анимационном кино может двигаться немыслимо быстро, мгновенно или, наоборот, удивительно медленно. Движение в анимационном кино настолько выразительно, что как мощная сила заставляет героя или предметы даже деформироваться, растягиваться и сплющиваться, нарушает привычную форму объектов. В структуре любого движения в реальном мире есть этап захлеста и остаточного движения, когда центр тяжести героя должен прийти в состояние покоя, должен остановиться, но за счет энергии действия преодолевает нужную точку (цель), продолжая движение вперед. Фактически движение не может быть мгновенно остановлено и всегда будет затухать, а не обрываться. Действие будет завершаться таким образом, что сначала центр тяжести, «перелетев» свою цель (захлест), будет стремиться к покою, а потом и менее тяжелые части. Например, если герой останавливается во время ходьбы, сначала придет в покой тело (центр тяжести), потом менее тяжелые руки и голова, и в конце концов самые легкие части тела – волосы. Эта механика анимационного движения подсказывает нам и принцип работы в драматургии – любое действие героя требует не только хорошей подготовки, но и захлеста, постепенного угасания. За завершением действия, за его результатом (достижением или недостижением цели) всегда должна следовать реакция на результат. Без реакции на результат (так же, как и без подготовки) любое действие героя является незаконченным, незавершенным, оборванным. Зрителю необходимо увидеть внешнюю реакцию героя, чтобы понять, завершилось ли внутреннее движение героя, потому что завершение внешнего движения еще не говорит о том, что внутреннее движение тоже закончилось.

Анимационное кино сверхдейственное и поэтому существует преимущественно (как и театр, и цирк) на общем плане. Для действия необходимо пространство, нужна свобода. Тем более, когда речь заходит не просто о действии героя, а взаимодействии героя с другими персонажами, с объектами или окружающей средой. Не только в раскадровке, но уже и в сценарии фильма видна основная крупность повествования, в рамках которой автор представлял (решал) фильм. Для сценариста, как и для режиссера анимационного кино, мыслить «анимационно» означает мыслить действием в первую очередь на общем плане.

Часто сценарии начинающих авторов описывают и (или) объясняют. Я читаю сценарий и вижу бесконечное объяснение или описание происходящего, страница за страницей. На самом деле, надо не описывать или объяснять происходящее на экране, а надо выстраивать действие от общего к частному, от главной цели и сквозного действия через события до конкретного действия в конкретной ситуации. Когда вы выстраиваете события через действия, то одно действие у вас логично вытекает из другого, и, таким образом, нет необходимости вообще описывать или объяснять происходящее.

Если вы хотите писать сценарии для анимационного кино, то вам надо познакомиться с действенными глаголами. В интернете есть немало мест, где действенные глаголы вывешены огромными списками. Константин Сергеевич Станиславский первым открыл значимость действенных глаголов и выстроил на важности действия всю свою актерскую школу. Действие лежит и в основе режиссуры, и в основе актерской игры, и в основе сценаристики. Хорошие глаголы не болтают, а действуют. Возьмите свой сценарий и подчеркните все глаголы: красным – действенные, синим – чувственные или глаголы состояния. Вы сможете увидеть, как много у вас глаголов вообще, потому что если глаголов в тексте сценария у вас мало – это плохой показатель. Кроме того, вы увидите соотношение красных и синих глаголов. Очевидно, что вам надо стремиться к тому, чтобы красных было как можно больше. И наконец вы увидите конкретные места в тексте, – где глаголы скапливаются, а где разряжены, и таким образом сможете в целом увидеть ритм вашего фильма.

Глава 10. Без языка

И в цирке, и в театре, и в анимации действие и движение играют главную роль. Театральный режиссер и педагог Всеволод Эмильевич Мейерхольд предлагал записать на театральных скрижалях закон: «Слова в театре лишь узоры на канве движений». В цирке же вообще обходятся без слов, что лишь подчеркивает действие. Но анимационное кино, войдя в эру технического прогресса и упрощения производства за счет компьютерных программ, кажется, все больше теряет значимость действия, движения и жеста. Конечно, не стоит преуменьшать силу слова, но оно всегда будет сильнее в литературе или радиоспектакле, нежели в кино. А когда мы сидим перед экраном и в истории появляется действие, оно забирает наше внимание сильнее, чем слова.

Редкий анимационный полнометражный фильм или сериал обходятся без слов. Полтора часа немоты на экране – задача чертовски сложная, хотя есть шикарные примеры такого решения. В фильме «Барашек Шон» (2015) Марка Бертона не произносится ни одного слова, но мимика и жесты героев настолько выразительны, что все понятно без слов. И что важно – это коммерчески успешное анимационное кино, которое добилось популярности не только у зрителя, но и у кинокритиков. Фильму предшествовал одноименный сериал «Барашек Шон» (2007), построенный также на пантомиме. Но, конечно, это скорее исключение из правил, ведь сериал всегда подчинен производственным задачам упрощения и скорости – для сериала усложненную задачу пантомимы принято считать неоправданной. А вот короткометражная анимация, наоборот, во многом тяготеет к немому кино. Короткометражные фильмы – фестивальное кино, которое путешествует по разным странам, и если в нем нет речи, то нет и необходимости ее переводить, делать субтитры или дублировать. Делать подобное авторское кино стало уже правилом хорошего тона – с прицелом на международные фестивали. Но такое кино практически никто не видит, кроме фестивальной публики. Немое анимационное кино, построенное на пантомиме, в котором язык действия, тела и жеста играют более значительную роль, чем произносимый диалог, современному массовому зрителю кажется сейчас уже неким рудиментом, как фильмы Чарли Чаплина или Бастера Китона. Влияние телевидения на кино в целом и на анимационное кино в частности огромно. Крайность в виде «говорящих голов» на экране уже давно стала нормой. Это, очевидно, проще в производстве, а режиссура таких фильмов сводиться к монтажу двух-трех планов. Все чаще на экран можно уже не смотреть, а только слушать, занимаясь своими делами. Кино перестает быть изображением и становится радиоспектаклем или телевизионным ток-шоу. Но плохо ли это? Надо ли обходиться без слов в анимации, и если надо, то зачем?

Конечно, немота сама по себе не самоцель и порой выглядит даже странно – как будто зритель попал в волшебный мир, где на героев наложили страшное заклятие, и теперь они не могут произнести ни слова. Пройти по грани немоты и не упасть в пропасть искусственности такой игры достаточно сложно. При том, что увлекательно и понятно рассказать историю, в которой никто не произносит ни слова, вообще-то задача непростая. В фильме немота героев должна рождаться не как натужная условность мира, а как органичное состояние, в котором слов просто не требуется. А когда мы видим на экране обстоятельства, в которых герою очевидно надо что-то сказать, но вместо этого он лишь мычит и жестикулирует, то это выглядит уже как крайность, как болезнь героя и беспомощность автора. Слово в анимационном кино не враг, пока оно не становится единственной формой выражения, пока не превращается в упаковку с пустым содержанием. Слово в анимационном кино должно рождаться из действия, быть его продолжением и помощником, а не поводом для переброса камеры с одного персонажа на другой.

Цирк – это зрелище в чистом виде. Когда в представлении появляется слово, возникает театр. Когда в театре появляется монтаж, возникает кино. Но в процессе создания фильма автору как будто приходится заново пройти путь возникновения кино – через зрелищное немое представление, через общий план театра к возможностям монтажа. Язык кино должен органично прорасти, каждый раз заново возникнуть как будто впервые. Поэтому, когда вы пишете сценарий, вы должны сначала создать зрелищное действие без слов на общем плане, как в цирке или в театре. Это принцип самоограничения, и он будет безмерно полезен для вас. Возникнет ситуация – вам не за что будет прятаться и придется отвечать себе на неудобные вопросы – например, пока один герой говорит, что делают другие? Из поиска ответов на эти неудобные вопросы и возникает фильм. Если вы остаетесь на общем плане, вам придется большое внимание уделить мизансцене. Придется, потому что деваться попросту будет некуда, ведь за монтажом уже не спрячешься. Если у вас в эпизоде три персонажа и вы остаетесь только на общем плане, то вы уже не теряете героев и должны решать каждого из них по отдельности и одновременно всех вместе. Для этого вам придется работать с мизансценой. А если вы используете монтаж, то чаще всего можно увидеть, как, перебрасывая крупный план с одного персонажа на другой, автор игнорирует общую мизансцену, ему уже нет до нее дела, нет необходимости держать три отдельные линии внутреннего движения героев, ведь пока мы смотрим на крупный план одного героя, остальных мы попросту не видим. Таким распространенным образом монтаж убивает кино, превращается в заученную и тупую схему смены планов. Так же, к сожалению, обстоят дела и с диалогами. Герою достаточно что-то произнести вслух, чтобы стать «наполненным», оказаться решенным. Речь героя превращается в единственный язык, на котором он может говорить, и отсекает остальные его возможности выражения. Как ни парадоксально, очень часто речь и монтаж обедняют фильм.

Режиссер и сценарист Реваз Леванович Габриадзе сказал, что искусство режиссуры – это не умение найти, а умение отказаться. Создавая анимационный фильм, автор имеет такое огромное количество инструментов, что велик соблазн использовать их как можно больше. Действие, музыка, диалоги, эффекты и так далее – все это яркие краски, воздействующие на зрителя. Кажется, что можно добиться и величия, и глубины фильма, если просто использовать все возможности по полной. Возможности – это всегда большой соблазн. Но для реки нужны берега, без них не возникает напряжения и потока. Без берегов вода разливается во все стороны и превращается в болото. Рамки, в которых приходится двигаться вперед, это не тюремные стены, а четко проложенный маршрут к цели. Перед любым автором всегда стоит задача целостности, и решить ее можно лишь одним образом – отказаться от всего лишнего. И для кино это сложная задача, потому что инструментарий кино огромен. Но есть возможность – через героя прийти к каждому новому инструменту выражения последовательно, при этом не потеряв верного сочетания всех выразительных средств. И слово будет следовать за внешним движением героя, которому будет предшествовать его внутреннее движение. Как сказал английский актер и режиссер Эдвард Гордон Крэг: «Слово – это искра, вспыхивающая на конце жеста». Это правомерно и для анимационного кино. Слово имеет рождение, оно не начальная и не конечная точка. И если таким образом относиться к слову, то оно становится огромной ценностью. Каждая фраза в фильме должна быть событием, а не информационной единицей в общем потоке речи.

В написании сценариев для анимационного кино необходимо идти от внутреннего движения героя, пробовать уловить это движение, раскрыть его для зрителя через действие, через внешнее движение, через позу, через жест и лишь потом через слово. Французский театральный педагог и философ театра Этьен Декру в основу своей актерской школы заложил важный образ – голый человек на голой сцене. Декру был уверен, что прежде любых других искусств театральный актер должен опираться на пантомиму. Именно от такого самоограничения и необходимо идти в анимационном кино. Исходить только из голого героя и голого места действия, забыв о красках и формах, спецэффектах, речи и монтаже. В начале пути должен быть только голый герой и его внутренний мир, который зритель не может увидеть, но который необходимо раскрыть. И в арсенале выражения героя могут быть только поза, движение и жест.

Даже литература с ее возможностью описать мысли и чувства героев прямым текстом часто ограничивает эту возможность и опирается на движение героя. Лев Николаевич Толстой, рассуждая о значении жеста, сказал:

«Речь человеческая есть завершение сложного духовного и физического процесса. В мозгу и в теле человека движется непрерывный поток эмоций, чувств, идей и следуемых за ними физических движений. Человек непрерывно жестикулирует. Не берите это в грубом смысле слова. Иногда жест – это только неосуществленное или сдержанное желание жеста. Но жест всегда должен быть предугадан (художником) как результат душевного движения. За жестом следует слово. Жест определяет фразу. И если вы, писатель, почувствовали, предугадали жест персонажа, которого вы описываете (при одном непременном условии, что вы должны ясно видеть этот персонаж), вслед за угаданным вами жестом последует та единственная фраза, с той именно расстановкой слов, с тем именно выбором слов, с той именно ритмикой, которые соответствуют жесту вашего персонажа, то есть его душевному состоянию в данный момент».

Итак, мы приходим к тому, что через внутреннее движение героев мы как сценаристы должны выстроить выразительное внешнее движение без слов. Тут стоит идти от общего к частному – внутреннее движение героев будет всегда про их отношения, и отношения эти можно пробовать обобщить. Как мне кажется, два основных направления этих отношений будут – сближение и отдаление. Сближение может выражаться и в сделанном навстречу шаге, и в «тянущейся» позе, и в зовущем жесте. Три разных инструмента, но в одном направлении – сближение. Один герой хочет приблизиться к другому или, наоборот, хочет от него отдалиться. При этом приблизиться можно хотеть с разной целью – чтобы сопереживать или чтобы нанести удар – это две разные вселенные отношений. А ведь еще сразу возникает отдельная вселенная обмана, которая может стоять за простым движением приближения или отдаления. Через движение, позу и жест зритель может увидеть, как герой врет. Таким образом, язык тела (как и любой язык) может обманывать других героев и зрителя, но только не самого героя – через язык тела можно точно понять, что герой чувствует.

Разрабатывая эпизод в сценарии, автор начинает с того, что понимает отношения героев и, исходя из них, приходит к трем инструментам – перемещению, позе и жесту. Переместиться значит приблизиться к кому-то или к чему-то или отдалиться, подойти или отойти, поменять свое положение в пространстве. Перемещение всегда будет выразительно, это «крупное» и заметное действие, которое всегда будет ярко менять композицию пространства, саму сцену, отношения героев как объектов в рамке кадра. Юрий Борисович Норштейн называет это «полем тяготения» – то, что происходит внутри кадра, зависимость между персонажем и пространством. Например, если герой только сделал пару шагов и переместился справа налево, то вес всей композиции тоже переместится влево, и изобразительно там возникнет давление, а справа, где героя уже нет, появится пустота, которая не менее выразительна и не меньший «объект», чем сам герой. И язык перемещения всегда напрямую связан с языком композиции, мизансцены. Расположение – это в первую очередь композиция пространства, и изменение расположения меняет композицию. При этом характер перемещения может быть очень разным. Можно медленно подойти или подкрасться, а можно приблизиться мгновенно, в один скачок. И это тоже будет язык, это будет выразительно важно.

На общем «театральном» плане, на котором мы условились оставаться в начале пути (отказ от монтажа), поза героя не меняет места героя в пространстве, не меняет композиции кадра. Но поза меняет композицию тела, отношения его частей, рук и ног, тела и головы. В отличие от жеста, поза всегда с героем, от нее невозможно отделаться, нельзя быть «без позы». Поза может быть активной или пассивной. Поза может быть яркой и эффектной. Даже простая вещь – стоит герой, сидит или лежит – это будет говорить нам о многом. Поза эмоциональна, это ярко проявляется в живописи, танце, скульптуре, немом кино. Поза – это всегда состояние героя. Глядя на позу, мы можем понять, как сильно герой устал, подавлен он или окрылен, закрыт или открыт. Поза всегда связана с осанкой, связана с «вертикалью» героя. Эту вертикаль персонажу всегда приходиться «держать», потому что на него постоянно действует очевидное обстоятельство давления силы притяжения. Естественная поза героя будет подчеркивать, что давления на него нет, а вынужденная или неудобная поза будет выражать давление. Так же как перемещение или жест, поза может говорить о конкретных стремлениях героя или о его отношении к чему-то. И, конечно, в отличие от перемещения, поза носит эстетический характер.

Жест в жизни возникает сам собой, подчиняясь нашему органичному внутреннему движению, и даже если мы снимаем актера, которому надо примерить на себя чью-то чужую роль, то у этого актера жесты, как и позы, все равно будут рождаться во многом непроизвольно, просто из физического проживания, из жизни перед камерой (на экране). В анимации же ничего случайного не бывает. Анимационный герой не может ничего проявить, выразить или даже просто пошевелиться без задумки аниматора (а до этого режиссера, а до него сценариста). Поэтому для анимации это по-настоящему сложная задача – увидеть, найти верный для персонажа и обстоятельств язык тела. Жест, как правило, это диалоговое (коммуникационное) движение, требующее реакции и ответа. В отличие от позы, которая всегда с нами, даже если мы ничего никому не хотим «сказать», жест – это каждый раз осознанное высказывание. Например, в одиночестве, когда рядом никого нет, мы не жестикулируем, разве что перед зеркалом или непроизвольно, но как только кто-то появляется рядом, жест становиться нашим привычным выразительным инструментом. Жесты информационны – у них есть смысл, значение, это знаки и символы.

За жестом стоит высказывание. В фильме Юрия Борисовича Норштейна «Лиса и заяц» есть момент, когда зайчик задергивает занавеску, чтобы переодеться не на глазах у зрителя. Прекрасный точный жест. Этот жест – целая вселенная. Он говорит о герое, о его достоинстве, воспитании, системе ценностей, культуре и характере. Зайчику неловко на людях переодеваться. Нередко жест играет прекрасную роль в драматургии, например, когда в кульминации становится главной точкой напряжения. Это всегда выглядит интересно и элегантно. Моим любимым примером тут является жест в кульминации фильма Квентина Тарантино «Джанго освобожденный» (2012). Кульминация строится на том, пожмет ли один герой руку другому. Плохой парень протягивает для рукопожатия руку хорошему парню, а хороший парень медлит. А рука протянута – жест совершен и требует ответного жеста. И в этот момент время застывает. Мы, затаив дыхание, в напряжении ждем – пожмет ли хороший парень руку или нет? Ответный жест решит все. К этой точке в истории мы шли через весь фильм. Все, что мы видели раньше, все события и обстоятельства были лишь подготовкой к этому моменту, жесту, ожиданию. В этом немыслимая красота. Один из моих любимых режиссеров Джим Джармуш наполняет мизансцену пустотой до такой степени, что любой, даже самый крохотный жест работает на двести процентов. Поэтому Джармуш так внимательно относится к взглядам. Герой переводит взгляд, и это становиться событием.

При работе с героем в разработке сценария анимационного фильма я опираюсь на жест. Необходимо создать образ героя цельным, точным и выразительным, причем желательно минимальными яркими средствами, и потратить на это как можно меньше экранного времени. Для этого я решаю героя через связку жест—фраза—деталь, нахожу точный жест, который соединяю с фразой и выразительной деталью персонажа. Приведу примеры из некоторых моих последних фильмов. В истории про минивэн в сериале «Машинки» нужно было решить задачу создания образа папы. Он глава семьи, он сидит за рулем, он должен преодолевать все препятствия, на нем ответственность за жену и двух детей. Так возник образ папы, который делает успокаивающий жест рукой, как будто говоря: «Спокойствие, только спокойствие». При этом он презрительно хмыкает (почти фраза), и на его лице пренебрежение к любой новой проблеме. И такой жест занимает несколько секунд, но, три-четыре раза повторенный в фильме в разных ситуациях, выполняет несколько принципиально важных задач – он связывает фильм, создает цельность, создает игру, работает на создание ритма фильма и создает уникальный образ героя. И это всего лишь несколько точно решенных секунд.

В другой серии, «Трактор» я искал образ главного героя тракториста. Тут я больше шел от фразы, и таким выражением стало «Ага», произносимое с интонацией, которая констатирует, как будто говорит: «Вот так значит? Ясно, понятно». Как при игре в шахматы реакция на ход соперника была бы: «Вы так? Тогда мы так». И к этой фразе я добавил жест – тракторист снимает свой деревенский картуз и чешет затылок. Герой спокоен. За этим жестом для меня стоит Шукшин. И именно такой образ мужчины я стараюсь создать в машинках – спокойные, несуетливые мужчины, на которых можно положиться. Еще пример, серия «Летающих зверей» «Забытые вещи путешественников». Образ станционного смотрителя решен через такую деталь, как стакан чая. Это такой стакан в металлическом подстаканнике, какие бывают в поездах. Смотритель кипятит воду, наливает в стакан чай и дальше то и дело прихлебывает. Заявив такой ход в фильме, я не мог его бросить и в нужный момент использовал это, связав уже с самим сюжетом, и смотритель вместо того, чтобы как всегда отхлебнуть из стакана чай, решает предложить этот чай героине. Это становится сильным жестом, потому что таким образом я показываю, что герой прошел путь от замкнутости до открытости.

Итак, в анимационном кино герой разговаривает в первую очередь телом, а уже потом словом. Выстроить мизансцену на общем плане, выстроить «рисунок» движений, поз и жестов, выстроить их сочетание и последовательность – одна из самых сложных задач как для сценариста, так и для режиссера. Задача эта трудная, но совершенно необходимая.

2. Чужими глазами

Как правило, создание анимационного кино – это труд многих людей, которые на какое-то время превращаются в один организм, в одно существо. Сценарий лежит в основе всего здания, которое эти люди придумают и выстроят вместе. Увидеть свою работу чужими глазами не легко, но важно. Без понимания, как написанный сценарий продолжает расти в руках режиссера, художника, звукорежиссера, не удастся понять, какие задачи стоят перед сценаристом.

Глава 1. Глазами директора: «и снова переписываем сценарий»

Директор – это тот человек, который несет самую большую ответственность на проекте, потому что он отвечает за деньги и сроки. Он находится между молотом и наковальней – между производством и продюсером, иногда не имея возможности влиять ни на одну, ни на другую сторону. Для производства нужны деньги. Проект создается на деньги инвестора, будь то государство, телеканал или частное лицо. Продюсер отвечает за реализацию проекта, для осуществления которого он находит инвестора и собирает творческую команду или целую студию. Но, как правило, проектов у продюсера много, и на производстве он не сидит день и ночь, следя за происходящим. Эту задачу выполняет директор. Директор – очень смелая профессия, потому что этому человеку все время приходится бороться с обстоятельствами. Не знаю ни одного проекта, который в жизни происходил бы без препятствий или приключений. История создания кино – это история падений и подъемов. Есть такие немыслимые и грандиозные примеры падений, что дух захватывает. В 1998 году на студии «Pixar» умудрились удалить с сервера все готовые сцены и материалы при создании фильма «История игрушек 2» (1999). Фактически девяносто процентов готового фильма. И именно тогда выяснилось, что специальная программа резервного копирования работает некорректно, и данные из резервной копии не восстановить. Но руководители студии, собравшись на экстренном собрании, нашли выход из этой ситуации. Подобных примеров на любой анимационной студии множество, и каждый сотрудник знает, что путь директора – не только огромная ответственность, но и путь трудных решений.

Чему нас учит профессия директора? В первую очередь ответственности. А еще пунктуальности и системности. Сценарист – это не человек с ноутбуком. Сценарист – это индивидуальная сценарная мастерская, внутреннее и внешнее пространство для работы со сценариями. Так же как швейная или столярная мастерская, ваша сценарная мастерская наполнена важным и полезным хламом. Кроме файла сценария под рукой должно быть еще множество вещей – ваши наработки, заметки, записки самому себе, материалы, дневники, инструменты, эскизы и заготовки. Когда вы начинаете работать сценаристом, вы работаете не над одним сценарием, у вас в разработке их дюжина – какие-то идеи вы вынашиваете, для каких-то собираете материал, какие-то находятся на стадии разработки структуры, а для каких-то вы пишете в данный момент диалоги. И вы сможете работать в вашей сценарной мастерской, только если в ней будет порядок. Работа над сценарием – это собственное внутреннее производство, где вам приходится быть директором самого себя. При этом любой творческий человек знает, что творчество рождается не из порядка, а из хаоса. Если ваша индивидуальная сценарная мастерская превратится в стерильный бокс, ее можно сразу же закрывать. Каким-то чудесным образом вам придется находить призрачную золотую середину между порядком и хаосом, между вопросами и ответами, между «знаю» и «не знаю».

Сценарий глазами директора – это первый промежуточный этап создания фильма. Со сценария начинается предпродакшен. Сценарий – основа будущего фильма, его фундамент, и если он окажется непрочным, то все здание рухнет. Примеров тому не счесть. Кажется, что сценарий как этап в какой-то момент заканчивается безвозвратно, однако в жизни бывает так, что работа сценариста не завершается до самого выхода фильма. Например, уже при готовом фильме было принято решение изменить какую-то реплику и переделать сцену – тогда сценарист опять подключается к работе. Или встал вопрос дубляжа на другой язык и точности перевода – для общения с переводчиком снова подключается сценарист. Сценарист несет ответственность за текст даже после сдачи сценария. Он остается на скамейке запасных и может быть вызван в игру в любой момент и по первому требованию. Ни один фильм невозможно представить без творческого поиска. В создании фильма нигде, ни у кого и ни в чем нет окончательной уверенности. Каждый последующий этап создания фильма проверяет на прочность все предыдущие. Константин Эдуардович Бронзит рассказывал, как видел на студии «Dreamworks» самодельный плакат «Мы пишем сценарий, рисуем раскадровку, делаем аниматик и снова переписываем сценарий». Это не шутка, а самоирония профессионалов, которые понимают, как устроено производство кино. Ни один сценарист, режиссер или продюсер не знает секрета успеха. Ни один. Создание любого фильма – это каждый раз поиск, и если для него нет возможности, то время и деньги потрачены бессмысленно. Бывает даже так, что готов полнометражный фильм, но принимается решение «вырезать» одного из главных героев, целую сюжетную линию, целиком! Как такое может быть? Неужели это вообще возможно? Возможно. Это правда. И немыслимо представить, какую работу пришлось проделать сценаристу и режиссеру, чтобы совершить нечто подобное. Пример редкий, но возможный.

Чтобы понять, как сценарий анимационного фильма воплощается на экране, давайте рассмотрим технологию анимационного фильмопроизводства. Она построена по единственному простому принципу – принципу удобства. Никто не хочет усложнять себе жизнь, все пытаются ее упростить. И технология производства не придумана, не из книжки взята, а органически сформирована опытом работы. Она логична и понятна. И в зависимости от особенностей проекта и прочих обстоятельств технология может несколько отличаться на каждой студии, подчиняясь только одному принципу – принципу удобства.

После того как сценарий утвержден, он попадает в работу к режиссеру. Для режиссера утвержденный сценарий – документ, который он принципиально менять не может. Если режиссер берет сценарий в работу, значит, он соглашается с воплощением этого сценария. Однако любые нерадикальные улучшения сценария со стороны режиссера только приветствуются, ведь все заинтересованы сделать фильм как можно лучше. Возможные изменения в сценарии обсуждаются уже втроем – сценаристом, художественным руководителем (продюсером) и режиссером. Поэтому, даже после того как сценарий принят студией и вы уже получили за него деньги, вас могут привлечь к дальнейшей работе. Речь идет именно о доработке или уточнениях. В сфере анимации на любом этапе есть два разных понятия – доделки и переделки. Переделки всегда оплачиваются отдельно. Если вас попросят существенно переделать уже принятый у вас сценарий (например, вырезать или добавить целую сюжетную линию), заранее договаривайтесь и требуйте отдельной оплаты за переделки. Но чаще всего режиссер попросит лишь уточнить какие-то фразы в диалогах или добавить точности в действия героев.

Когда изменения в сценарий внесены, режиссер создает по сценарию раскадровку, которая становится последующим утвержденным документом для работы с актерами и создания аниматика. Раскадровка напоминает комикс – это графическое воплощение будущего фильма, кадр за кадром, сцена за сценой, эпизод за эпизодом. Фактически общий процесс создания фильма представляет собой перенос фильма из воображения на экран. В сценарии много воображения, на экране воображения попросту нет. Таким образом, создание фильма – это процесс овеществления, процесс уточнения. Когда мы читаем сценарий, мы ярко представляем в нашем воображении происходящее на экране, при этом легко прячем от глаз все невнятные и расплывчатые места. Но на экране может быть только конкретика, и каждый этап создания анимационного фильма эту конкретику создает. Вслед за сценаристом режиссеру приходится увидеть будущее кино в своей голове, а потом зарисовать увиденное на бумаге. Раскадровка, нарисованная по сценарию, работает не с воображением, а с изображением и отвечает на множество конкретных вопросов: как устроена мизансцена, как движется камера, как происходит монтаж фильма? Если в сценарии экран, на котором мы смотрим будущий фильм, располагался в пространстве индивидуального воображения, то в раскадровке экран и его содержание уже изображены на бумаге.

Несмотря на конкретику, раскадровка не окончательно преодолевает воображение, потому что она не решает задачи ритма и сочетания изображения и звука. В раскадровке пока нет конкретного времени. Время в раскадровке еще находится в области воображения. Но следующий этап создания фильма – аниматик – снимает все оставшиеся вопросы и убирает белые пятна. Аниматик – анимационный эскиз будущего фильма. Это уже готовый фильм, хотя и в черновом виде. Персонажи черновые, фоны черновые и анимация черновая, но по аниматику четко видно, каким будет фильм: длительность сцен, движения героев, монтаж, ритм, интонация фильма и так далее. Аниматик – последняя точка этапа предпродакшена. Чаще всего аниматик делает сам режиссер, но бывает, что под руководством режиссера аниматик создает аниматикер. Создать аниматик все равно что создать сам фильм. Этот этап закрывает большинство творческих принципиальных вопросов. И с точки зрения создания раскадровки и аниматика для режиссера этот этап – самый трудоемкий и ответственный. На моей памяти не было ни одного аниматика, который впоследствии не превратился бы в фильм. Появление утвержденного аниматика означает, что фильм «почти» готов. За этим «почти» стоит еще работа множества людей, потраченное время, силы и деньги, но именно аниматик – это единственный принципиальный рубеж в создании фильма.

По готовому аниматику начинается работа сразу в нескольких направлениях – с актерами, с художником-постановщиком, художником по персонажам, с композитором. Эти специалисты подключаются, как правило, именно после утверждения аниматика. Их участие возможно уже на этапе сценария и раскадровки, но до утверждения аниматика многое в состоянии измениться в фильме – режиссер все еще находится в поиске, поэтому твердой опорой и отправной точкой для дальнейшей работы может быть только аниматик. Не стоит начинать работу со всей творческой группой фильма, пока не будет точности и четкости задач, ведь пока аниматик не готов, тратятся время и деньги только на оплату работы режиссера, а далее расходы на целую группу специалистов возрастут многократно.

Аниматик проходит две стадии утверждения. Первая версия аниматика часто создается с черновой записью реплик персонажей и с черновой музыкой. Для решения задачи ритма фильма режиссер вынужден выступать во многих ролях. Как актер он сам записывает все реплики персонажей, как композитор подбирает подходящую по темпу и интонации музыку, как звукорежиссер подбирает звуки для создания шумовой картины фильма. Такая черновая запись важна и для того, чтобы проверить диалоги. Раскадровка – это лишь гипотеза фильма, которую будет необходимо доказать. Если потребуется, то режиссер вместе со сценаристом могут увидеть ошибки или неточности реплик в первой версии аниматика, поправить их, опять перепроверить и только после этого записать актеров начисто. Однако бывает, что режиссер пишет актеров еще по сценарию, не дожидаясь ни раскадровки, ни аниматика. Так может быть только в случае, если режиссер уверен в сценарии и уверен, что ничего не придется менять. Такая уверенность – большая ответственность, но если обстоятельства давят, а время поджимает, режиссеру приходится внушать самому себе такую уверенность.

По готовому утвержденному аниматику художник по персонажам вместе с режиссером разрабатывает визуальный вид всех героев. Сначала утверждаются только контурные графические эскизы, потом для всех главных героев делаются крутки (ракурсы) и уже потом герои решаются в цвете. Опираясь на аниматик, художник-постановщик вместе с режиссером создает концепты будущего фильма. Концепты – это ключевые моменты, дающие четкое представление о месте действия и цветовом решении фильма в целом.

Следующий этап, после того как ваш сценарий после раскадровки превратился в аниматик, – создание по аниматику лэйаутов. Это первый этап производственного периода (продакшена). Лэйаут – статичный кадр будущего анимационного фильма, в котором все еще черновые фоны, но персонажи уже чистовые и поставлены в четкие выразительные позы. Обычно на каждую сцену фильма делается от одного до пяти лэйаутов. Лэйауты нужны аниматору, чтобы уточнить ключевые позы героев при создании анимации. По аниматику и лэйаутам создается анимация. Аниматик режется на сцены, и аниматоры, опираясь на аниматик и лэйауты, сцена за сценой делают анимацию фильма. Параллельно с этим художники рисуют все фоны и вещи для всех сцен. После этого фоны подставляются в каждую сцену с готовой анимацией героев, фильм собирается воедино и отправляется на чистовое ошумление. Звукорежиссер подбирает шумы и вместе с режиссером сводит воедино весь звук, присутствующий в фильме. После этапа звукового сведения происходит выгон видеофайла и сдача фильма целиком. Так выглядит краткая технология анимационного фильмопроизводства.

Глазами директора сценарий в технологической цепочке – это продукт, изделие. Сценарий должен быть доведен до утверждения и при этом в определенные сроки. Сама работа над сценарием происходит поэтапно. Это отдельное производство внутри производства. Этапы создания сценария – логлайн, поэпизодник, сценарий. Еще до того как вы напишете первый драфт сценария, вам необходимо пройти все стадии возникновения сценария, не только потому что это уменьшит ваши риски в отношениях со студией, а в первую очередь потому, что это даст вам возможность самопроверки, опоры и уверенности в вашей работе. Эти три основные вехи создания сценария принципиально отличаются друг от друга, потому что имеют принципиально разные сценарные задачи. Часто можно наблюдать, что если автор последовательно не прошел все три стадии, а сразу взялся за сценарий, то в его сценарии оказывается не решена ни одна из трех задач каждой из стадий написания сценария.

Идея сценария, или, как в сценаристике называют такую идею, – логлайн – это несколько предложений, максимум – один абзац текста, который дает представление о главных героях и основных событиях истории. И главная задача идеи, как и всего фильма, – пленить. Слово «пленить» должно стать для анимационного сценариста самым главным словом на свете. Можете сделать себе такую татуировку или написать крупными буквами на стене своего дома. Нет ничего важнее, чем пленить. Пленить читателя, заказчика, зрителя. Ваш логлайн, ваша идея должна быть не просто интересной, она должна быть такой яркой, оригинальной и интересной, чтобы от нее невозможно было отказаться. После прочтения логлайна в вашу идею (и в вас) должны влюбиться. Человек, ее прочитавший, должен стать фанатом вашей задумки и желать только одного – помочь вам воплотить эту задумку на экране. По крайней мере, ваш логлайн должен утвердить художественный руководитель (продюсер) и дать зеленый свет для создания поэпизодника сценария.

Поэпизодник, или, иными словами, структура вашей истории, должен отвечать на ключевые вопросы: сколько событий будет в истории? Каким образом эти события будут отражать идею (синопсис) вашего фильма? Каким образом вокруг события выстраивается эпизод фильма? Фактически поэпизодник – пронумерованный список событий, логически и последовательно вытекающих одно из другого. Поэпизодник – основа драматургии вашей истории, его создание – проверка профессиональных навыков сценариста. Только после утверждения поэпизодника вы уже пишете сам сценарий – эпизод за эпизодом прописываете действия и диалоги. И получаете первый драфт, или первую версию вашего сценария. Этот первый драфт очень редко утверждается сразу, чаще всего он является лишь отправной точкой для дальнейшей работы по улучшению сценария. Впоследствии количество драфтов может быть любым – три, четыре, десять, двадцать. Я видел однажды даже 52-й драфт сценария полнометражного фильма. Именно для того чтобы свести количество драфтов сценария к минимуму, необходимо четко проходить стадии логлайна и поэпизодника. Если изначальная идеи и разработанная драматургическая структура верны, то к ним не придется уже возвращаться, и изменения в сценарии могут быть связаны только с репликами и действиями героев, раскрывающими события.

В какой-то момент результат всех устраивает, последний драфт сценария утверждается как окончательный, и сценарий переходит к режиссеру. Не позже этого момента вы должны подписать договор и получить деньги за вашу работу. Формально после этого ваш сценарий уже вам не принадлежит, и единственное обязательство, остающееся за студией, производящей фильм, указать вас в титрах. Однако в жизни бывает и так, что студия примет решение опять переработать ваш сценарий, и в него внесут столько изменений, что в титрах вас укажут лишь как соавтора сценария или как автора идеи. В глазах директора ваш сценарий – лишь часть производства фильма, а не священная корова.

Глава 2. Глазами продюсера: выстроить отношения со зрителем

Продюсер отвечает за то, чтобы фильм появился на свет, дошел до зрителя и понравился ему. Без зрителя фильм теряет смысл. Продюсер должен понять, для какого именно зрителя этот фильм. Если речь идет о сериале, то продюсеру необходимо создать и держать формат, чтобы проект оказался цельным. Цельность – очень важная задача для любого фильма, а тем более сериала.

Почему сейчас сериалы популярнее кино? Потому что сериалы дают возможность выстроить продолжительные, а не кратковременные отношения со зрителем. С точки зрения бизнеса поддерживать долгосрочные отношения со зрителем куда выгоднее, чем встречаться каждый раз как впервые. Анимационные сериалы – это в первую очередь формат, которому необходимо соответствовать. Сериал состоит из серий, то есть сериал это всегда повторение. Что-то должно повторяться, оставаясь неизменным на протяжении всего сериала.

Главная цель сериала – выстроить со зрителем отношения, стать другом. Поэтому чаще всего сериал стремится быть бесконечным, не умирать, не заканчиваться и не бросать своего зрителя. Быть всегда для него интересным и актуальным. Сериал часто превращается в клуб, то есть становится функционально площадкой для общения по интересам. Сериалы – это возможность получить максимум любви зрителей. Зрители настолько любят анимационные сериалы, что готовы покупать много товаров с изображением любимых героев. Иногда герои сериала становятся членами семьи. Ребенок год за годом вырастает одновременно с выходом новых сезонов и новых серий. На холодильник вешают детские рисунки с изображением персонажей. Недавно я общался с сыном своего друга, которому десять лет, и он почти два часа взахлеб рассказывал мне про сериал «Гравити Фолз» (2012). Этот сериал ему сейчас важнее друзей и родителей.

Мы можем наблюдать, как сериал рождается и растет прямо у нас на глазах. В этом есть особое наслаждение. Серии выходят раз в неделю или раз в месяц – в нашей жизни появляется еще один ритм. Сериал становится частью нашей жизни. Часто мы воспринимаем сериал как нашего современника. С сериалом нет необходимости никуда торопиться. Время в сериале, очевидно, работает по-другому, нежели в полнометражных или короткометражных фильмах. И к сериалу всегда хочется применить прилагательное «бесконечный». Если мы становимся зрителями какого-то сериала, то мы надеемся, что наши отношения будут длиться всегда.

Первое и самое важное, что объединяет сериал, – интонация. Поскольку отношения создателей сериала и зрителей – очень продолжительные отношения, очень долгое общение, то оно невозможно, если нет комфорта для такой беседы. Зритель не сможет смотреть сериал, если авторы не сумеют заручиться его доверием, доказать, что раз за разом оправдывают его ожидания. Такие отношения со зрителем авторы выстраивают в первую очередь через формат. Если я прихожу в «Макдональдс», то точно знаю, что я получу. Даже если я окажусь в другой стране, вкус картошки фри будет такой же, как и везде. Именно формат сериала собирает и держит все серии вместе, и именно формат дает зрителю возможность выстроить с сериалом близкие отношения.

Если говорить про анимационные сериалы для детей, то доверительные отношения – это, к примеру, одобрение родителей, которым достаточно посмотреть одну-две серии, чтобы разрешить ребенку смотреть сериал целиком. Серьезный шаг доверия. Родители доверяют сериалу общение с самым дорогим для них человеком на свете. Это большая ответственность. Вообще, хоть и не принято считать, что искусство или тем более мультфильмы имеют какую-то власть, могут как-то на что-то влиять, на самом деле это не совсем так. В первые годы после выхода мультфильма «Бэмби» (1942) продажи оружия в США упали в несколько раз. Мужчины-отцы не могли больше ходить на охоту и убивать оленей. Это факт, а не байка. Так что вопрос – влияет ли искусство на нашу жизнь или нет – для меня открыт. Сериал – всегда философия, мировоззрение, даже позиция. В нашем сериале «Машинки» слон стучит в экран и призывает детей перестать смотреть мультфильмы, а лучше поиграть с игрушками в реальной жизни. Таковы наши отношения со зрителем и в то же время формат сериала.

Так что же такое формат? Это рамки, в которых создается каждая серия. Сериал создается в рамках задачи, рамках хронометража, рамках технологии, жанра, концепции (философии) сериала, рамках главных героев, рамках тем и интонации, музыкальных рамках. И когда вы начинаете работать над сериалом, то первое, что важно увидеть – в каком формате вам надо работать, потому что надо соответствовать формату. И в этом смысле нет разницы, являетесь вы автором или наемным сценаристом на этом сериале. Именно поэтому существует немало примеров, как одни люди создают сериал, а воплощают его уже другие – создан формат, и в нем можно работать.

И сериал – это уже некая определенная и узнаваемая форма. Если приехать на анимационный фестиваль, то всегда есть отдельная категория сериалов. И конечно то, что производят в мире, и то, что производят у нас, – это совершенно разные вещи. У нас страна все еще во многом дикая, и отношение к анимационном сериалам тоже во многом дикое. В России продюсеры хотят делать только кино для массового зрителя, а во Франции или Японии осуществляют очень смелые проекты под отдельные неширокие зрительские категории. В России сериал почти всегда предполагает некую атакующую интонацию. Это связано с тем, что сериал должен пленить, влюблять и зарабатывать деньги, быть впечатляющим продуктом. И проблема многих российских сериалов именно в том, что продюсеры хотят сделать не кино, а бомбу. Тогда можно рассчитывать на хорошие прибыли.

Вот в качестве эксперимента обратите внимание на заставки анимационных сериалов. Мой мастер по режиссуре говорил нам, что даже по титрам уже все можно понять про фильм. И заставки сериалов, конечно, выдают себя с потрохами. Они исполняют роль трейлеров, дают представление о том, что мы сейчас увидим. Визитная карточка или даже приглашение. И заставки бывают только в сериалах. Больше вообще нигде. Зачем они нужны? Они объединяют все серии. Они задают тон. Иногда они поддерживают или обыгрывают титры. И в российских анимационных сериалах заставки часто выглядят либо как банальный ролик с главными героями (надо сделать заставку, ну вот что-то сделали), либо заставка выглядит как аудиовизуальное нападение на зрителя – музыка ревет, монтаж трясется, все мелькает и привлекает внимание.

Год назад мы общались с одним крупным федеральным телеканалом. Не буду называть каким. Они писали нам открытым текстом – мы готовы с вами работать, если вы сделаете цвет ярче, звук громче, шутки более тупыми. И это, конечно, и называется коммерческие требования. И это и есть формат, которому можно соответствовать со всеми вытекающими плюсами и минусами. Если вы талантливый, умный, образованный автор, то это будет во многом препятствие для вас, потому что считается, что российский зритель неумный и необразованный, а юмор предпочитает плоский. Большая часть сценариев российских анимационных сериалов как будто сделана по шаблону: сценарии скучны, глупы и похожи друг на друга, темы избиты, а отношения между героями напоминают коммунальную кухню. И это реальность. Реальность продюсеров и бизнесменов. Хотите вы работать в таком формате? Вопрос к вам.

Может быть, именно поэтому сериалы словно всегда находятся в контрах с авторским кино. Особенно это хорошо видно по фестивалям. Например, на основном Российском анимационном фестивале в Суздале даже существует отдельное коммерческое жюри для сериалов, полных метров и прикладной анимации. Это разделение выглядит так, как будто сериалы не воспринимаются всерьез – как возможность высказывания, как вид искусства. Как будто форма сериала – некая ущербная форма, предназначенная только для зарабатывания денег. И многие критики это лишь поддерживают. При том что, если смотреть на мировые тенденции в большом художественном кино, уже давно очевидно, что лучшие творческие силы ушли в сериалы, и то, что там происходит, – это сейчас интереснее всего.

Теперь давайте вернемся к главному: сериал – это формат. Первая характеристика формата – хронометраж. Открывается целая вселенная разных форм. У нас на студии есть сериал «Малыши», и это минутные фильмы, а минутная история – не просто зарисовка, а поэзия, анекдот, лаконичное и точное высказывание, что, как оказалось на самом деле, очень сложно. Этот формат хронометража очень трудно держать. Иногда создается ощущение, что история еще не успела начаться, а уже закончилась. Это формат минуты.

А наш сериал «Летающие звери» – классические для анимационного сериала шесть с половиной минут. И это уже совсем другой формат, нежели минута. За шесть минут можно успеть рассказать очень много. И в анимационном кино время работает совсем по-другому, нежели в игровом кино. Для анимационного кино формат тринадцать минут – как полный метр. И когда я начал писать сценарий для сериала «Бюро волшебников», где серия продолжается двадцать шесть минут, я ощутил, что попал вообще в абсолютно незнакомое мне пространство, этот формат стал для меня настоящим открытием. Я почувствовал, что могу удерживать во внимании не только две-три параллельные линии, а семь-восемь. Время в анимационном кино спрессовано – это удивительный феномен. Анимация не терпит воды. Она всегда насыщена до предела. Я делаю аниматик шестиминутной серии, а потом сажусь и с трудом, но вырезаю оттуда полторы минуты. Зачем? Чтобы впихнуть в серию еще пару эпизодов, еще полторы минуты важных событий. А потом вырезаю еще сорок секунд. Уже кажется, что не смогу столько вырезать из готового фильма, но все-таки удается – подрезаю все хвостики у всех сцен и вырезаю еще сорок секунд, чтобы вставить еще один эпизод. Это показывает, что даже при внешней наполненности сценария, как правило, его можно обогатить раза в полтора.

Но при этом множество случаев, когда не поместившаяся в формат хронометража история убивает фильм. Потому что история – не только события, но еще и отыгрышы, атмосфера, паузы. Когда из истории уходит воздух и не остается свободного места для переживаний, она перестает работать. Поэтому вопрос хронометража – один из ключевых и очень сложных. Я недавно читал лекции по кинорежиссуре Андрея Арсеньевича Тарковского. Он в них говорит о том, что течение экранного времени, даже само явление времени для кино является ключевым, принципиально отличающим его от других видов искусства. И опыт работы с длительностью фильма, выстраивание драматургии для разных временных рамок, чувство анимационного течения времени – принципиально важны.

Формат – это всегда формат технологии. В анимации за технологией стоит очень много, технологии уделяется большое внимание. Анимация остается самым впечатляющим шоу для зрителя (все фантастические блокбастеры до такой степени опираются на компьютерную графику, считайте анимацию, что даже уже не понятно, фильм это или, скорее, мультфильм). Анимация до сих пор – демонстрация возможностей и научных разработок. Но за форматом технологии в анимации стоит еще и язык изображения. Для кино не настолько существенно, снят фильм на пленку или на цифру, а для анимации мультфильм в 3D или в 2D – огромная разница с точки зрения изображения, так же как и технология перекладки разительно отличается от технологии рисованного анимационного кино. К слову сказать, вспоминается, что «Первый канал» не покупает 2D проекты. Уже много лет политика канала такова, что только 3D мультфильмы достойны и соответствуют формату главного российского канала. Опять упираемся в формат.

Следующий момент разговора про формат – аудитория, для какого зрителя сериал. И тут тоже целая вселенная. Потому что зритель – это всегда возраст, зритель – это всегда пол (гендерная история). Если говорить про возраст, то, конечно, большая часть сериалов создается для детей. Если вы хотите писать для анимационных сериалов, то, скорее всего, вам надо писать для детей.

Что касается гендера… у меня перед глазами пример нашего сериала «Машинки». Он заявлен как сериал для мальчиков. И, с одной стороны, это очевидный формат, который вам всегда надо определить еще на этапе написания заявки, на этапе разработки сериала. То есть в заявке всегда указывается пол зрителя, и это нормально. Но оказывается, вот по опыту, что гендер должен остаться за кадром, его надо определить, но нельзя заявлять о нем вслух. Объявив, что мы делаем сериал для мальчиков, мы получаем сейчас кучу проблем – каждый второй зритель обязательно пишет о том, что так нельзя, что девочкам тоже можно смотреть такой сериал, и упрекает нас за дискриминацию зрителя. А наши дистрибьюторы-партнеры из Англии, которые должны были продавать сериал по миру, сказали нам, что такое заявление нарушает современный европейский и американский политес и продать сериал на телеканалы просто не представляется возможным.

На подходе у нас есть и сериал для девочек. Но даже сказать об этом вслух уже как будто неприлично. Хотя, на мой взгляд, здесь есть и большая удача – люди не остаются равнодушными и активно реагируют, а это важно. Когда сериал «Маша и медведь» (2009) только появился, то первые несколько лет отовсюду слышались одни восторги, но прошло время, и нужно было снова подогреть интерес к проекту, поэтому пошла волна резко критических отзывов и мнений. И это работает – люди начинают дискутировать, обсуждать, доказывать. Такое может произойти только со смелым, ярким проектом. И то, что мы заявляем, что наш сериал «Машинки» для мальчиков – с нашей стороны – чистой воды осознанная провокация. И я считаю, что провокация в подобном творческом смысле – это прекрасно. Она дает возможность зрителю действовать, быть активным, делится с кем-то своим мнением, а не просто прилипать к экрану. В общем, можно смело сказать, что у нас в меньшей степени, а на Западе в большей существует еще и некий формат политкорректности сериала. Я столкнулся с этим, когда работал на американскую фирму. На полном серьезе мне сказали, что среди героев должен быть один чернокожий, один мексиканец, девочек столько-то, мальчиков столько-то.

И зритель – всегда система ценностей. Возраст, пол и социальный статус складываются в конкретное поле тематики, интересной конкретной группе зрителей. Это серьезно, потому что если вы представите, что пытаетесь говорить с маленьким ребенком на темы пубертатного возраста, вы сразу поймете, что между вами пропасть. Такой разговор в принципе невозможен. И говорить со зрителем на его языке, на темы, которые ему понятны и интересны, – очевидное и нормальное требование для любого сериала. Система ценностей у домохозяек сильно отличается от системы ценностей подростковой аудитории. Из системы ценностей вырастают и темы, и жанр, и герои, и авторское высказывание.

Сложный концепт сериала будет понятен и интересен далеко не всем и сильно сократит вашу аудиторию. Чтобы сделать популярный продукт, надо делать простой продукт. С другой стороны, в погоне за простым продуктом вам чаще всего приходится двигаться в сторону уже некоего принятого зрительского шаблона, и велика вероятность в нем просто завязнуть, снова жевать пережеванное. Лично я иду по пути именно от сложного к простому, но вижу, что простое, на самом деле, – самое сложное.

Еще можно смело сказать, что детский анимационный сериал зажат в рамках жесткого развлекательного и развивающего формата. Посмотрите, именно таких сериалов больше всего. Куда бы вы ни пришли работать как сценарист, вам скажут, что написанная вами история должна в первую очередь чему-то учить, а во вторую очередь – развлекать. Или наоборот, сначала развлекать, а потом учить. И в таких рамках авторы чаще всего работают для галочки – кладем в основу банальную историю про дружбу, плюс вставляем в сюжет погоню. Мало кому удается разглядеть в таких требованиях не препятствия, а возможности. А возможности есть. Конечно, проще рассказывать о том, что врать – плохо, таких сценариев миллион. Но в жизни все не так однозначно, и если вы поговорите с детским психологом, он вам скажет, что учиться врать – обязательный этап взросления любого ребенка, что тема вранья – одна из самых интересных в детской психологии и что уметь врать просто необходимо. Но если вы работаете с темой таким образом, искренне и открыто, то тут возникает другое препятствие – чем сложнее будет ваша история, тем меньше у нее шансов появиться на свет в виде фильма. Продюсерам нужен простой продукт.

Глава 3. Глазами сценариста: не пишем, а конструируем

Для сценариста увидеть сценарий своими глазами означает не потерять из виду самое главное – драматургию будущего фильма. Драматургия – это подготовленное ожидание. У нас за плечами есть багаж историй, и мы знаем, какими они бывают. Мы их слышим, видим, они с нами случаются. Любой зритель достаточно опытен в вопросе историй и драматургии жизни. И первое, на что он рассчитывает, доверяясь автору, – история будет необычной. Никто не хочет услышать рассказ о заурядных героях, с которыми не происходит ничего интересного. Критерием интереса является оригинальность, необычность, новизна. Чем необычнее история, которую может придумать сценарист, тем интереснее. Когда история начинается, зритель быстро оценивает, насколько герои и представленные обстоятельства необычны. Он непроизвольно ищет в памяти известные ему схожие истории. Так что вы должны подготовить для зрителя интересных героев и обстоятельства. Тут автор и зритель заодно. Автор хочет, чтобы зрителю было интересно; сам зритель, конечно же, хочет того же. Зритель всегда предвкушает историю, ожидает ее. Подготовленное ожидание – это игра, и зритель всегда считывает историю как игру, воспринимая все, что есть на экране, как значимое. Любое событие, действие персонажа или даже деталь зритель воспринимает как неслучайный элемент игры. Поэтому так важно, чтобы в сценарии не было ничего случайного.

Самым действенным инструментом для создания необычной истории является контраст. Он работает безотказно при построении любой игры. Соедините воедино две противоположности, и зритель будет ликовать. Используйте крайности: преувеличение или преуменьшение. Смело опирайтесь на слово «самый». Пусть герой будет самый трусливый, самый большой, самый глупый или самый богатый. «Самыми» могут быть и обстоятельства, и детали, и события. Как только у вас появляется самый большой герой, сразу же возникнет и самый маленький. Это и есть контраст, который сделает вашу историю интересной и необычной. Если в истории есть мужчина, добавьте женщину. Если в истории есть генерал, то добавьте в историю клоуна.

Существует множество классических драматургических игр-схем. Например, если герой в истории дает кому-нибудь обещание, то воспринять это иначе, как игру, просто невозможно. Особенно если прозвучат слова «никогда» или «всегда». Зритель сразу же понимает, раз дано обещание, будет отдельная сюжетная линия: выполнит герой обещание или нет? Это и есть подготовленное ожидание. Если дальше в истории вы не ведете эту игру, бросаете ее – герой дал обещание просто так, то зрительские ожидания будут обмануты.

Плохая история всегда оправдывает ожидания, а хорошая всегда будет неожиданной. Колобок, который раз за разом уходит сначала от бабки с дедом, потом от зайца, потом от волка и так далее – это неинтересная история, потому что если два раза повторилось одно и то же, зритель считывает такую схему и понимает, что и дальше, скорее всего, так и будет продолжаться. В такой истории плохая драматургия. Это пример того, как делать ни в коем случае нельзя. Не должно быть повторений. Повторение – худшая форма предсказуемости. История должна развиваться не только без повторений, но и вообще неожиданно. Зритель всегда строит предположения о том, что увидит дальше, это происходит само собой. Хорошая драматургия – это когда предположения зрителя не оправдываются, а история развивается неожиданным для зрителя образом. Например, герой дал обещание – и сначала зрителю кажется, что он его точно не сдержит, но потом история поворачивается столь неожиданным образом, что зритель, наоборот, уверен, что обещание будет сдержано. Подобные сюжетные повороты и есть драматургия, игра с ожиданиями зрителя.

Такую игру со зрителем можно выразить простой формулой – «что-то пошло не так». В этой фразе сжата пружина зрительского интереса. Когда в истории что-то пошло не так, зрителю всегда интересно. Эта формула мне нравится тем, что связывает время – если что-то пошло не так, значит, что-то было спланировано, предполагалось, ожидалось. Что-то могло пойти правильным образом, но в итоге план не удался, и все пошло по другому пути. Есть три времени – прошлое (план), настоящее (событие, меняющее план) и будущее (то, что происходит не по плану и заставляет зрителя вновь включать свое воображение и выстраивать новые ожидания).

Что-то пошло не так. Ваш герой хочет мороженого. Такая у него цель. Он выходит на улицу и идет к мороженщику, но что-то пошло не так – полил дождь. Ну и что? А у мороженщика сломался зонт, мороженщик пытается его починить, но не может и решает закрыть лавочку и уехать. Подбегает герой и просит продать мороженое. Мороженщик отказывается, пытается скрыться от дождя. Тогда у героя возникает план – он пытается починить зонт. Но что-то пошло не так, и он случайно бьет мороженщика по голове, теперь уж точно мороженщик не продаст герою мороженое. Тогда у героя возникает новый план – он решает украсть мороженое. Но что-то пошло не так – мороженщик заметил героя и схватил его за руку. Тогда герой высвободился и побежал, а мороженщик за ним. И у героя возникает план – спрятаться от мороженщика в чьей-то машине. Но что-то пошло не так, и герой прячется в машину, которая оказывается машиной начальника полиции. И так далее. Именно это – драматургия. «Что-то пошло не так» – это такая игра! Драматургия напоминает игру, и это мне очень нравится.

Сценарий «Бабушка слона» для сериала «Летающие звери» я построил на игре – героя принимают не за того, кем он является на самом деле. Это одна из классических драматургических схем, но она не обедняет историю, потому что эта тема неисчерпаемая и может иметь тысячи вариаций. Такая схема встречается и в античной литературе, например в «Золотом осле» (150–180-е) Апулея, в различных пьесах Шекспира, в «Ревизоре» (1836) Николая Васильевича Гоголя, в «Принце и нищем» (1881) Марка Твена. Сразу оговорюсь: при всех достоинствах «Бабушки слона» у этого сценария есть большая проблема с точки зрения анимации – при своей наполненности событиями он вовсе не наполнен действиями. По форме он ближе к небольшой камерной пьесе, и драматургия тут выстроена в диалогах, что в большей степени подошло бы театру, нежели мультипликации. Однако такой стиль приемлем для нашего сериала «Летающие звери», в котором мы прежде всего рассказываем о внутренних приключениях, а не о внешних.

Если героя принимают не за того, кем он является на самом деле, то в чем тут игра и в чем ожидания? Главной интригой для зрителя, конечно, будет – разоблачат ли слона? Вскроется ли обман? Зритель будет переживать за героя, и чем дольше сценарист сможет балансировать на грани, подводя то к одному ответу, то к другому, тем интереснее будет история. Разоблачение всегда связано с опасностью, и зритель будет реагировать на его приближение с замиранием сердца. При этом зрителю будет интересно, насколько далеко сможет герой зайти в своем обмане. Чем больше будет разрастаться ложь, тем интереснее будет история.

Раз сценарий – игра, важно сразу понять, что сценарии (как и игра) не пишутся, а конструируются, изобретаются. Конструкция сценария «Бабушка слона» выглядит следующим образом – есть два героя, между которыми возникает конфликт. Бабушка-мышка принимает слона за своего внука, и слону приходится играть его роль. Неслучайно эти два героя очень разные – большой слон и маленькая мышка. А еще слон молод, а мышка стара. Слон зрячий, а мышка слепа. У слона в жизни все в порядке, а мышка несчастна. Каждое противопоставление представляет собой игру. И после перечисления становится интересно, какая же с ними произойдет история. И часто в анимационной сценаристике история рождается именно так – когда по сути она еще не видна, но уже найдена ее рабочая драматургическая основа, понятна игра и виден отличный потенциал для того, чтобы рассказать ту или иную историю на основе найденного конфликта, противопоставления, противоречия.

Итак, завязка состоит в том, что маленькая бабушка-мышка принимает большого слона за собственного внука. И слон начинает ей подыгрывать. Почему? Потому что она несчастна. Слон растерялся, он не может расстроить бабушку и сразу сказать ей, что он не ее внук, потому что ему ее жалко. Поэтому слон не находит ничего лучшего, как согласится с тем, что он ее внук. Такая точка в любой истории называется завязкой. Завязка – всегда событие. Завязка дает возможность зрителю сделать предположение о том, как будут развиваться события дальше и чем все может закончиться. В данном случае предположение будет таким – удастся ли слону выпутаться из этой истории или нет? Это и есть наш зрительский интерес. Он в самой истории, даже не в мультфильме. Это то, что мы всегда можем проверять на уровне пересказа истории своим знакомым, подобно анекдоту – вызывает ли интерес, понятно ли, работает?

Итак, слон согласился. И он даже получил какую-то выгоду, потому что попал в теплый уютный бабушкин дом вместо того, чтобы торчать на улице под дождем. Бабушка угощает его вкуснейшей едой. Кажется, слон не прогадал. Но бабушка слишком опекает своего внука и хочет, чтобы внук ел бесконечно. Более того, когда я работал как режиссер над мультфильмом по уже готовому сценарию, я понял, что можно еще сильнее обострить их конфликт, если у бабушки будет важная деталь – палочка для слепых, помогающая ей передвигаться в пространстве. Этой палочкой бабушка лупасит слона, когда тот отказывается есть. В этом уже примета не столько ее характера, но в первую очередь возраста. Из этой сцены можно понять, насколько она стара и не в себе. И это никак не уменьшает нашего сочувствия к ней. Старые люди часто «неудобны», их часто приходится терпеть, любить и терпеть.

Напав на слона, бабушка тут же слабеет и засыпает на руках у внука со словами «Как долго я тебя ждала…» Вот быстрый, почти мгновенный перепад в истории – от драки до умиления, от стремительного нападения до медленного умиротворения. Мечта бабушки – увидеться с внуком. Нам по-человечески ее жалко, очень хочется, чтобы у нее все было хорошо. И мы переживаем за нее вместе со слоном, который успел прийти в себя и теперь получил передышку для того, чтобы подумать над тем, что произошло. У слона нет готового решения. Он идет путем не-усугубления ситуации, не-причинения вреда. Ради этого он промолчал в первый раз и продолжает скрывать правду дальше, запутываясь во лжи все больше. Поэтому он остается спать во дворе, как будто говоря самому себе, что утро вечера мудренее и завтра он сможет со всем разобраться. Не уверенный в том, как именно надо поступить, слон всю дорогу откладывает решение ситуации на потом. Это тоже, на мой взгляд, очень жизненно и похоже на правду.

Наутро ситуация только обостряется. Выясняется, что внук бабушки-мышки должен играть на ситаре, а слон на ситаре, конечно, играть не умеет. Теперь его могут разоблачить, чтобы выкрутиться, он ссылается на то, что у него нет с собой ситара. Это могло бы сработать, но оказывается, что бабушка продала фамильные драгоценности и купила внуку самый лучший и дорогой ситар. Ставки поднимаются. Все началось с того, что слон хотел сделать доброе дело и вернуть кошелек, затем он согласился играть роль внука, а теперь эта игра и его «вранье во благо» привели его к тому, что бабушка принесла настоящую жертву, простилась с драгоценностями, которые переходили из рода в род. Ради него. Не ради самозванца, а ради своего внука. Обстоятельства загоняют слона в угол, и приходится идти на крайние меры – он врет, что, на самом деле, его не приняли учиться.

Общая конструкция истории: слон все время пытается выкрутиться, но врет все больше. Бабушка напрямую не пытается его уличить, ведь она не знает, что слон не ее внук, но ее действия все сильнее загоняют слона в угол. Градус напряжения заметно повышается, и это подогревает интерес зрителя, все интереснее узнать, чем закончится история.

Следующее действие бабушки – позвонить ректору музыкального училища, чтобы убедить взять ее внука на учебу. Это безумное, но понятное проявление сверхзаботы, сверхопеки и любви – «причинение добра». Как и в случае с ситаром. Уже написав сценарий, я понял, что сделал историю про себя и свою маму: этот фильм во многом слепок моих с ней отношений. Это стало для меня открытием. Моя мама все время говорит, а слушать не хочет. Конечно, создается ощущение, что ей не интересно, что я скажу, а интересно только то, что говорит она сама. Бабушка-мышка – это образ пожилого родителя, который не умеет слушать. Она не только слепа, но еще и глуха (уже в переносном смысле).

Застать бабушку за разговором с ректором для слона невыносимо – проблема вранья разрослась до таких размеров, что в нее вовлекается все больше других героев! Слон решает поставить точку, разорвать порочный круг и во всем сознаться. «Я не ваш внук, – говорит он. – Простите». Нам кажется, что на этом история закончится. Но выйдя из дома, он видит ситар, купленный за фамильные ценности. Эта жертва не отпускает его, потому что она на его совести. И слон возвращается к бабушке, которая гладит фотографии своего внука в старом альбоме. Это еще один прекрасный и простой образ. Слепая бабушка как будто видит своего внука в воображении, вспоминает его.

За этим следует диалог, который становится кульминацией, ради нее я и рассказываю эту историю. Бабушка говорит слону, что когда он был маленьким, он никогда ей не врал. И это означает, что бабушка продолжает быть глухой – она отказывается верить, что перед нею не ее внук. Раскрывается ее упрямство и безумие, но в то же время боль и слабость. Ведь вся история про то, как ужасно быть одинокой и покинутой. Тогда слон говорит фразу, которая становится ключевой в этой истории. Эта фраза как капля воды содержит в себе весь остальной океан. Он говорит ей, что больше никогда не будет ей врать. За этими словами – поступок: слон решил принести свою правду в жертву. Осознав происходящее, он решает продолжить лгать. Но на словах обещает обратное. В этом неимоверная красота жизни, парадоксальность, которая лично для меня является маяком в творческих поисках. В этом чудо, красота и правдивость жизненных противоречий.

Главная фраза не будет работать без подготовки. Она неотделима от остальной истории. Чтобы слова и поступок героя сработали, вызвав в зрителе эмоцию, потребовалось сконструировать целый аттракцион событий. Поэтому хорошая логика – конструирование истории с конца. Четко представив, в какую главную точку истории надо попасть, дальше надо все линии и события истории устремить именно туда. Все должно подводить к кульминации, служить подготовкой к главному событию.

В «Бабушке слона» историю развивают мотивированные действия героев. Это дает самые первые и самые важные представления о драматургии. Сценарист анимационного кино должен создать череду мотивированных действий героев, стремящихся к своей цели. Эти действия героев, приобретая вес с помощью обстоятельств, становятся событиями, которые меняют историю, меняют ее направление. Такие события называются поворотными, и это самое дорогое в драматургии, самые интересные места в любой истории. В череде поворотных событий кульминационное событие становится самым важным, ради него создавалась структура всей истории.

Чтобы создать мир анимационного фильма, надо увидеть его героев. Сценаристу для работы с героями хорошо подходит такой инструмент, как создание карты героев. В центре листа надо нарисовать кружок и написать в нем имя главного героя. Потом нарисовать кружки других героев и соединить их линиями между собой. Эти линии – человеческие отношения. Все персонажи вокруг главного героя играют какую-то роль в рассказе про главного героя и нужны для того, чтобы рассказать про главного героя. Если кто-то не соединен с главным героем, значит он не нужен. Все персонажи имеют смысл только потому, что они играют роль для главного героя. Такая картинка неизбежно прояснит для вас непонятные связи. Поэтому такая визуальная структура героев очень важна.

История – это всегда герой. Через него автор выражает себя, а через сопереживание герою зритель воспринимает историю. Работать с героем значит знать его. И тут вам поможет воображение. Чтобы кого-то узнать, надо сначала познакомиться, а потом провести вместе какое-то время. Когда мы хотим кого-то узнать, мы задаем вопросы, спрашиваем о чем-то. Вот именно таким образом вы придумываете героя – общаетесь с ним. Как с вашим воображаемым другом. И первое и самое главное правило для любого анимационного героя – он должен быть обаятельным. Даже так: чем страшнее роль героя в вашей истории, например если речь идет о главном злодее, тем обаятельнее этот герой должен быть. Вы должны любить всех своих героев. Только тогда и зритель их полюбит. Ожидать, что зритель полюбит героев, которых даже автор не любит, просто невозможно.

Работать с героем – значит рассказывать про него через его действия. Именно через героя вы можете и должны двигать сюжет. И для этого ваш герой должен действовать. Вы работаете с историей всегда через глаголы. Глагол – это действие, действие вашего героя. Именно действия героя превращаются в события, из которых состоит структура вашей истории. Обманул, убил, спас – это все действия и события.

В интернете вы можете найти список в несколько сотен таких действенных глаголов. Распечатайте этот список и повесьте на своем рабочем месте – это рабочий материал сценариста. Вы должны опираться на глаголы действия, потому что в них всегда есть задача, в отличие от «не-действенных» глаголов вроде «чихнул» или «подумал». В глаголах действия заложена драматургия. Внутри каждого такого глагола уже есть и цель, и движение к этой цели, внутри каждого такого глагола спрятана история и есть пружина зрительского интереса. Даже если вам надо показать всего лишь реакцию героя на событие, показывайте ее не через эмоцию, а через действие. Придумайте герою действие, чтобы выразить его реакцию. Вычищайте уже готовый сценарий, сверяйте, какие глаголы вы использовали, – действенные или «не-действенные» – и перекраивайте сценарий снова.

Конечно, герой – это не только глаголы, но и прилагательные, отвечающие на вопрос, «какой он?» И существительные, отвечающие на вопросы «кто?» и «что?» Это маски, определяющие роли героя: мужчина, преступник, фанат. Начав работать с героем, поставьте перед собой задачу узнать о нем все, отвечая на эти вопросы. Эта разработка, требующая времени и внимания, – подготовительная работа, предшествующая написанию сценария.

Сев писать сценарий по уже готовой структуре и уже готовой разработке героев, вы пытаетесь одновременно решить две важные задачи – рассказать историю и рассказать про героев. Часто в сценариях это происходит раздельно – вот тут я придумал и написал что-то про героя, какой он, я отыгрываю героя, а дальше герой что-то делает, и тут я решаю задачу действия. Не делайте так. Решайте одновременно обе задачи. Вы что-то знаете про своего героя, например, что он трус, и это важно рассказать, иначе история будет непонятна, но рассказать вам об этом надо так, чтобы зритель понял это сразу через какое-то действие (это важно), которое совершает герой. Прекрасно, если это действие еще и продвинет вперед историю.

Сообщить зрителю, что герой трус, можно разными способами. Может прозвучать закадровый голос: «Этот герой трус». Герой сам про себя может сказать вслух: «Я трус». К герою может подойти другой персонаж и сказать ему: «Ты трус». Вы можете показать, как герой испугался – увидел льва и на его лице ужас. И мы поймем, что герой трус. Но лучше всего, если вы покажете «трусость» через действие героя. Герой увидел льва и с воплями побежал! И совсем хорошо будет, если это бегство станет событием, развивающим действие. Обращайте внимание на то, чтобы действия ваших героев были сплетены между собой, а не обрывались и не вели в тупик. Одни действия должны порождать другие.

Каждый эпизод должен становиться возможностью. Это может быть ваш самый лучший и талантливый эпизод из всех. Пока вы его не написали, вы этого не знаете наверняка, но так может оказаться. Поэтому постарайтесь испытать максимум воодушевления от того, что сейчас вам досталась возможность решить очередную задачу. Если у вас не получится воодушевиться и с интересом отнестись к предстоящей работе над эпизодом, то, скорее всего, вы просто формально свяжете события между собой. Такие сценарии очень грустно читать. В них нет жизни, только конструкции. Как будто перед вами калорийное, но не вкусное блюдо.

А вкус очень важен. Именно поэтому так важно работать с воображением. Только работа с воображением даст вам возможность писать свои сценарии вкусно. «Вкусные» места в сценарии всегда видны. Это находки, за которые всегда испытываешь гордость. Именно они говорят о таланте. Мало кто оценит структуру, потому что структура – это просто необходимость. Скорее могут заметить, что ее нет. А вот находки всегда запоминаются. От того, как именно вы решите каждый отдельный эпизод, каждую отдельную сцену, будет зависеть успех всего фильма.

Конструировать историю и писать ее по готовой конструкции – два совершенно разных процесса. Когда вы конструируете, воображение может даже мешать, а вот когда пытаетесь увидеть ваше кино в голове, фантазируете, придумываете, без воображения не обойтись

Бабушка Слона. Сценарий

1. ЭКСТ. ДЕНЬ. РЫНОК

Индия. Рынок. Прабу выбирает фрукты, замечает, что рядом с ним слепая бабушка-мышка.

Прабу:

Возьмите эти, они красивые!

Бабушка:

Вот спасибо.

Бабушка берет фрукты, расплачивается, садится в рикшу и уезжает. Прабу замечает, что она забыла на прилавке кошелек, бежит следом за рикшей.

Прабу:

Стойте, стойте! Вы забыли кошелек!

Рикша скрывается за поворотом.

2. ЭКСТ. ВО ДВОРЕ ДОМА. ВЕЧЕР

Стемнело. Дождь, гром и молнии. Прабу, весь мокрый, подходит к двери какого-то дома, в руках у него кошелек, в котором документы. Он сверяет адрес, стучится в дверь.

Бабушка:

Кто там?

Прабу:

(стучит зубами от холода)

Эт-т-то я. От-т-ткройте, п-п-пожалуйста!

Бабушка:

Ах, Раджан, это ты! (Распахивает дверь, кидается обниматься прямо под дождем.) Внучек! Мой дорогой, ты вернулся!

Прабу:

Д-д-да я… т-т-т-только…

Бабушка:

Какое счастье, что я теперь не одна.

Прабу:

(неуверенно)

Бабушка…

Прабу роняет кошелек, обнимает бабушку.

3. ИНТ. В ДОМЕ. ВЕЧЕР

Прабу с трудом помещается в маленьком домике, сидит на диване, разглядывает фотоальбом. Бабушка хлопочет – приносит на стол все новые и новые блюда.

Бабушка:

(садится рядом, гладит слона)

Тебя не было столько лет! Вспомни, какой ты был маленький, а теперь так вырос.

Прабу:

Бабушка, я хотел…

Бабушка:

Ну, ничего-ничего. Я знаю, ты хотел приехать, но ведь учеба, столько заданий, совсем нет времени. А теперь кушай-кушай. Ты большой, тебе надо хорошо питаться!

Прабу ест, но бабушка подкладывает ему еще и еще.

Прабу:

Ох, бабушка, я больше не могу!

Бабушка:

(строго)

Не обижай свою старую слепую бабушку – кушай как следует! (Смягчилась.) Я ведь так старалась, так долго тебя ждала.

Прабу явно через силу ест дальше.

4. ЭКСТ. ВО ДВОРЕ. УТРО

Прабу просыпается во дворе под навесом, блаженно зевает, сладко потягивается, вдруг замечает, что бабушка сидит рядом.

Бабушка:

Проснулся, мой дорогой. А я позвала наших соседей, хочу, чтобы они послушали, как ты научился играть на ситаре.

Прабу:

На ситаре?! Но ведь я…

Бабушка:

Пожалуйста, не скромничай. Здесь во всей округе остались одни старики. Уважь нас, Раджан, покажи свое искусство. Ты ведь учился в лучшем столичном училище!

Прабу:

Я… так ведь я не взял с собой ситар.

Бабушка:

(смеется)

Ну что ты! Я хоть слепая, но все вижу – знаю, что не взял. Но у меня для тебя подарок. Я продала свои фамильные драгоценности и купила тебе самый лучший ситар, что был в лавке. (Протягивает ему инструмент.) Скоро все соберутся, тебе стоит хоть немного порепетировать.

Прабу:

Но ведь я, я… я не могу… я не закончил обучение!

Бабушка:

За столько лет?!

Прабу:

Да. То есть, нет… просто… меня не приняли в училище…

Бабушка:

Милостивый Кришна! Но почему?!

Прабу прячет взгляд.

5. ИНТ. ДОМ. ДЕНЬ

Бабушка звонит по телефону.

Бабушка:

Алло, это ректор музыкального училища? С вами говорит бабушка Раджана. Я хочу вам сказать, что вы напрасно не взяли моего внука учиться – он очень, очень талантливый…

Прабу:

(появляется рядом)

Бабушка! Так нельзя! Бабушка, это… это неправда!

Бабушка:

Что неправда?

Прабу:

Простите, я не хотел. Я должен был сразу сказать, но я… я обманул вас. Я – не Раджан, я не ваш внук.

Бабушка вешает трубку, сидит неподвижно.

Прабу:

(кладет кошелек)

Я просто хотел вернуть кошелек. Простите.

Прабу медленно выходит, прикрывает за собой дверь.

6. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Прабу проходит по двору в сторону калитки, замечает ситар, останавливается. Стоит какое-то время. Возвращается в дом.

7. ИНТ. ДОМ. ДЕНЬ

Бабушка сидит на диване с раскрытым альбомом фотографий, гладит по ним рукой, на глазах у нее слезы. Прабу присаживается рядом.

Бабушка:

Когда ты был маленький, ты никогда не врал. Ты всегда был самый лучший, самый любимый, мой единственный внук.

Прабу:

(обнимает ее)

Прости меня, бабушка… я больше никогда не буду тебя обманывать.

Бабушка:

Ничего, ничего… Главное, что ты вернулся.

Бабушка гладит слона.

КОНЕЦ

Глава 4. Глазами режиссера: что-то пошло не так

Кроме сценария режиссеру опереться не на что. Каким-то образом режиссер должен ощутить, что это его собственная личная история. Если сценарий не перестанет быть для него чужеродным, то вряд ли фильм появится на свет. Сценарий, как анекдот, который вы однажды услышали от другого человека. Чтобы вам рассказать этот анекдот, нужно его присвоить. Так же и режиссеру надо присвоить чужую историю. Для этого надо понять и полюбить ее. Для режиссера в сценарии есть две самые важные вещи – структура, которая отражает драматургию, и сверхзадача, которую вы как сценарист ставили перед собой.

Про структуру историй (сценариев) издано множество книг и учебников. Нет смысла уделять этому много внимания. Структура любой истории проста: есть начало, середина и конец. Можно представить отрезок, который поделен двумя точками на три части, три продолжительных временных отрезка (экспозиция, перипетии, развязка). Точки – это кульминация и развязка. Это не отрезки, не промежутки времени, а мгновения. В одно мгновенье мы понимаем новую информацию, анализируем и делаем выводы. Это важное замечание, потому что многие начинающие сценаристы заблуждаются, считая, что завязка и кульминация – это тоже продолжительные временные отрезки. Нет, это мгновения.

Первый отрезок – экспозиция. История начинается со знакомства с героем и его обстоятельствами. Зрителю необходимо это знакомство не только чтобы получить важную информацию, но и для того, чтобы настроиться на историю, забыть обо всем и «войти» в фильм. Экспозиция всегда представляет героя; первое появление героя на экране – важный момент. Именно от того, как вам удастся выстроить отношения зрителя с героем, будет зависеть весь фильм. Знакомство с героем должно быть ярким, надо сразу пленить зрителя героем, создать прочную эмоциональную связь с ним. Экспозиция должна быть максимально короткой и интересной, и самое главное – она должна подводить к завязке, то есть сделать так, чтобы завязка была понятна и оправданна. Вы должны представить героя и рассказать про него именно то, что важно для понимания завязки. Не рассказывайте ничего, что не будет иметь отношения к завязке.

После экспозиции происходит важное событие – завязка. Это та самая точка, отделяющая отрезок экспозиции от следующего отрезка – перипетии. Завязка – первое из многих событие-испытание, которое заставляет героя начать движение. Теперь у героя появляется цель. Она появляется вынужденно. Герой не может отмахнуться от произошедшего в завязке события, которое переворачивает его жизнь. Завязка – одно из самых интересных событий в истории и не должно начинаться поздно, иначе зритель быстро потеряет интерес к истории и герою. Пусть история скорее начнется, а мы познакомимся с героем уже по ходу событий. Я читал немало сценариев, в которых завязки не было и к девятому эпизоду. Это по-настоящему удивляет. Пока нет завязки, нет и истории. В короткометражном анимационном фильме время спрессовано в несколько раз по сравнению с художественным или документальным кино, а это значит, что и завязка должна случиться не позже, чем в конце второго эпизода. Завязка всегда ставит вопрос перед героем и зрителем, а кульминация всегда дает ответ на этот вопрос. Удастся ли герою что-то? В кульминации узнаем. Как завязка должна стоять недалеко от начала, так и кульминация должна стоять недалеко от конца. Если уже после кульминации событие следует за событием, эпизод за эпизодом, это портит эмоциональное впечатление. В момент кульминации зритель должен затаить дыхание (такое сильное напряжение он испытывает), а потом с удовольствием выдохнуть. Это может быть долгий выдох, освобождение от напряжения, в который уместится развязка. После этого фильм закончен. Можно сказать, что сценарист планирует зрительские эмоции, а режиссер должен добиться этих эмоций. Сценарист выстраивает отношения героев, создает их внутренний мир, их внутреннее движение, а режиссер должен увидеть и раскрыть их для зрителя.

Завязка – это событие, главный элемент драматургии. Драматургия рождается из точек, а не из отрезков. Событие означает изменение. Сильными (большими) событиями будут рождение, смерть, ложь, предательство, влюбленность, провал и так далее. Все это очень сильно меняет нашу жизнь и жизнь героев. События заставляют нас двигаться, подстраиваться и меняться. События как ходы на шахматной доске – любой ход важен и меняет ход игры. Чтобы научиться мыслить драматургически, необходимо начать видеть события и то, как они складываются в истории или в сценарии. Завязка выкидывает героя в новый, незнакомый ему мир, теперь герою придется добиваться своей цели. Обстоятельства таковы, что другого выхода у него просто нет. На этом отрезке (перипетии) его ждут поворотные события. Поворотное событие – это такое событие, которое кардинально меняет ход истории, заставляет героя перестраивать планы и подстраиваться под новые обстоятельства. Чем больше поворотных событий будет в вашей истории, тем интереснее получится ваша история.

Кульминация – это главный момент в фильме. Все, что было «до», можно смело считать подготовкой к этому мгновению. Хорошая история сжимается, как пружина, чтобы резко распрямиться в момент кульминации. Кульминация – эмоциональный взрыв. Когда режиссер берет в руки сценарий, первое, что он ищет в нем, это кульминация и развязка. Кульминация работает на контрасте с приключениями и серьезными испытаниями, произошедшими в фильме. Если в вашей истории уже было много удивительного и необычного, выделите кульминацию на контрасте – пусть это будет обычное по форме событие или действие. Например, если вы рассказывали про то, как машина летала, тонула, падала и взрывалась, то постройте кульминацию на том, что она просто не может завестись. Освойте построение кульминации на жесте. Нередко я вижу, как именно жест становится главной точкой напряжения в истории, и лично мне такой прием нравится, это всегда выглядит интересно и элегантно. Попробуйте освоить этот прием – использовать жест, чтобы через такое действие создать высшую точку напряжения истории. Развязка и кульминация – эти два события требуют для сценариста и для режиссера повышенного внимания. Именно в эти мгновения время как будто замирает, зритель видит все медленно и подробно, потому что это точки большого эмоционального напряжения.

К сожалению, нередко авторам приходится после кульминации развязывать все сюжетные линии, которые были заявлены в истории. Вслед за ним приходится это делать и режиссеру. Это требует времени. Если сюжетных линий много, если их разрешение требует значительной части экранного времени, то эпилог или развязка затягиваются, и зритель начинает скучать. Даже чувствует себя обманутым, потому что эмоционально история уже закончена, а авторы добавляют все новую и новую информацию. Попытка добиться эмоционального отклика после развязки может вызвать усталость, и лично меня как зрителя – просто раздражает. Особенно когда кульминация не одна, а несколько. Это происходит и с очень хорошими фильмами. Как только я вижу, что после одной кульминации идет еще одна, я теряюсь: «Что? Опять? Зачем?» Я начинаю теряться в догадках: наверно, это событие важнее, чем предыдущее. А может быть, будет и третья кульминация после второй? Кульминация должна быть одна.

Чтобы присвоить историю, сделать ее своей личной, режиссеру необходимо увидеть за главным героем самого себя. Если это удается, то у режиссера появляется инструмент, чтобы сделать историю искренней – сверхзадача. Что такое сверхзадача? Это ответ на вопрос – «ради чего я делаю фильм?» Ответ на этот вопрос – сердце вашего фильма, потому что это ваше сердце. Этот термин ввел Константин Сергеевич Станиславский в отношении игры актера, задачи персонажа и задачи режиссера. Понимание сверхзадачи – это не новомодные течения, а старая школа. Это то, ради чего вы пишете историю, это то, ради чего режиссер будет делать фильм. То, благодаря чему история будет цельной. Возможно, сверхзадача, которую найдет для себя режиссер, будет отличаться от той сверхзадачи, которую ставил себе сценарист, но важно, чтобы в сценарии было видно, что хотел сказать автор, ради чего сценарист приложил столько усилий – задумал, сконструировал, разработал и написал сценарий.

Создание кино – это командная работа. Сценарий – фундамент будущего фильма, а сверхзадача – то вещество, которое скрепляет вашу историю, бетонирует ее, отвечает на все вопросы тех, кто работает над этим фильмом. Представьте, как много раз в процессе работы появляются вопросы. Каким цветом красить? Что должен делать персонаж? Как должна выглядеть какая-то локация? То, что вы делаете, должно работать только на одну идею. Иначе все развалится. Если в фильме есть сверхзадача, то нет проблем коммуникации – все знают, куда идем, и нет проблемы эго – потому что ответы на вопросы возникают не из человека, а из цели. Я не говорю никому: «Делай так, потому что я так сказал, я главнее и слушайся меня». Нет. Ответы на вопросы дает сверхзадача, мы все вместе хотим прийти куда-то и привести туда зрителя. Любое решение, которое будет работать на сверхзадачу, принимается. Любое, даже самое гениальное решение, которое уводит от сверхзадачи в сторону, отметается.

Представьте себе треугольник, на вершине которого стоит сверхзадача. По левой стороне треугольника будут профессии, люди, которые работают над фильмом, – аниматоры, художники, актеры. Чуть выше к верхушке – композитор, звукорежиссер, сценарист, режиссер. А по правой стороне треугольника будет то, из чего состоит фильм, – анимация, фоны, персонажи. Чуть выше – музыка, раскадровка, аниматик, сценарий. На самом верху сверхзадача, и ей подчиняются все и вся. Зачем мы делаем это кино? Про что мы делаем это кино? Без ответа на эти вопросы создавать кино невозможно.

Поиск сверхзадачи – это самое трудное в написании сценария. Иногда в случае с какой-то историей уходят месяцы или даже годы, чтобы суметь ответить на вопрос – почему мне так важна история, которую я хочу написать? Но как только ответ найден, как только вы поймете, зачем пишете свою историю, все происходит в тысячу раз легче. Потому что вы знаете, куда идете.

Сверхзадача связана с темой фильма. Одна из тем истории будет самой главной. Тема – некое поле или пространство, как в математике рисуют множество, некий овал, отделяющий пространство на листе бумаги. Поставьте в этом поле темы точку. Это будет ваше высказывание, это будет ваша сверхзадача. Одна из бесконечности, потому что внутри возможно бесконечное количество таких точек. Например, тема – война. А ваше высказывание – у войны всегда уродливое отвратительное лицо. Это просто пример, но он четко показывает, что такое тема и что такое высказывание. Тема и высказывание всегда обычно просты и зачастую даже тривиальны, но в этом нет ничего плохого или зазорного.

Высказывание похоже на доказательство. Фильм становится вашим доказательством чего-то, что вам так важно выразить. Этика и эстетика влияют на ваше авторское высказывание, формируют его, выстраивают ваши личные связи с окружающим миром и с самим собой. И если этика как область человеческих отношений всегда будет требовать диалога со зрителем, то эстетика больше обращена внутрь автора, а не наружу. Эстетика более молчалива и наблюдательна. И выражение красоты тоже может быть для сценариста и режиссера сверхзадачей. Но еще скорее задачи этики и эстетики будут связаны, а не отделены друг от друга. А вот самовыражение не может быть целью, потому что оно происходит само по себе вне зависимости от нашего желания. Что бы мы ни делали – это уже самовыражение. Как и опыт входит всюду в нашу работу или жизнь просто по умолчанию. Он, конечно, необходим и важен, но специально ему помогать не надо.

Чтобы ответить на вопросы, «про что кино?» и «зачем я его делаю?», надо идти от главного героя. Все ответы на вопросы всегда будут связаны именно с ним. Сценарист работает через героя, режиссер работает через героя, и зритель воспринимает историю через героя. Какой герой? Что с ним происходит? Какое путешествие внутри себя он совершает? Что он выражает? Выстроить отношения с историей значит в первую очередь выстроить отношения с главным героем. Вы как авторы всегда будете на стороне героя. Даже если он совершает сомнительные поступки, вы будете переживать за него, прощать ему, болеть за него. Поэтому необходимо принять героя как самого себя – со всеми противоречиями, слабостями и глупостями.

Приведу пример моего поиска сверхзадачи для фильма по мотивам стихотворения Самуила Яковлевича Маршака «Уго-мон» (1959). В стихотворении история такая – волшебный старичок Угомон всех усыпляет – и птичек в лесу, и троллейбусы в городе, и детей в кроватках. Это все. Я вспомнил свое детство и свою маму. Жили мы бедно, мама много работала, а дома все время хлопотала по хозяйству – постирать, еду приготовить, полы помыть и так далее. Этот образ, запечатленный в моей памяти, конечно, образ всех матерей и бабушек. Нежных и отрешенных. Они всегда живут для детей, а не для себя. Я помню, как сильно мама уставала под вечер. Родная и усталая. Вот именно это, я понял, – и есть для меня Угомон. Он обладает волшебной силой всех усыплять, но это не легкое дело, не развлечение и не игра, а труд и обязанность. И чтобы еще сильнее подчеркнуть это, я понял, что надо показать, что других волшебных сил у Угомона нет. Он не летает по воздуху, а везде ходит своими ногами. И представьте теперь – забраться на дерево, чтобы усыпить птенцов, подняться на последний этаж, чтобы усыпить детей и так далее. На нем такой груз ответственности, он так устал, он такой добрый и родной, как мама или бабушка. Передать этот образ, рассказать через него историю, напомнить о родителях и близких – сверхзадача этого фильма. Ради нее все делается. Так устроен каждый фильм. Все инструменты, структуры и навыки необходимы лишь для того, чтобы выразить и донести вашу сверхзадачу.

Андрей Арсеньевич Тарковский говорил, что кино всегда или проповедь, или исповедь. Я с этим полностью согласен. Проповедь – это борьба с миром, а исповедь – борьба с самим собой. Важно найти в себе нерв, струну, боль. И писать об этом. Она превратится в тему фильма, подскажет решения. Боль – это лучший маяк для ваших историй. И когда вы садитесь создавать структуру или писать по структуре сценарий, вы всегда смотрите одним глазом на сверхзадачу, никогда не упускаете ее из виду. И в дальнейшем, при редактуре сценария, сверяясь со сверхзадачей, вы поймете, что надо выкинуть, а чего не хватает. Если сверхзадача в сценарии окажется явной, то режиссер, скорей всего, с благодарностью присвоит вашу историю вместе со сверхзадачей.

Глава 5. Глазами художника: закрываем глаза

Художник – это тот человек, который несет самую большую ответственность на проекте, потому что он отвечает за изображение, за эстетику и выразительность фильма. Для анимационного кино первично изображение, и художник для анимационного фильма, пожалуй, самый важный человек. Сценарий глазами художника – возможность увидеть воображаемый мир, его стиль и атмосферу, увидеть его героев, пространство и важные детали.

Задача сценариста уже в сценарии дать художнику хорошую основу для работы. И чем точнее и ярче сценарист сможет увидеть фильм в своем воображении, чем сильнее выйдет сценарий, тем больше вдохновения получит художник, и тем лучше будет фильм. Ежедневно тренировать воображение, использовать его как один из своих главных инструментов, для сценариста – все равно что дышать. И не важно, что большинство наработок никто не увидит – они уйдут в сценарий, а не будут представлены в виде подробной разработки – сценаристу анимационного кино стоит ставить перед собой большие задачи, а не ограничиваться лишь классической формой работы – логлайн, поэпизодник, диалоги.

Несмотря на то что анимационное кино – лишь нарисованное, и для съемки не требуется создавать декорации, выставлять свет и камеру, творческой группе приходится воссоздавать и детально продумывать воображаемой пространство съемки, располагать воображаемые камеры и воображаемый свет. Обычно на этапе создания раскадровки режиссер вместе с художником-постановщиком разрабатывают по сценарию планы, схемы и карты пространства фильма. Когда проект большой, сериал или полнометражный фильм, такая разработка проводится предельно тщательно. Это делается в первую очередь для того, чтобы не наврать с пространством и не запутать зрителя. При просмотре анимационного фильма зритель не должен потеряться в пространстве, и если сначала лампа стояла на столе справа, лампа должна оставаться на столе справа все время, пока мы не увидим, как ее переставят.

Одно из основных отличий кино – это возможность монтажа, и все законы монтажа для художественного или документального фильма будут так же работать и для мультфильма. Например, мы не должны пересекать камерой линию взаимодействия. Можно было бы подумать, что раз анимационное кино не настоящее, а съемка лишь воображаемая, то тут будет больше свободы, но это не так. Монтаж в первую очередь должен решать задачу комфортного зрительского восприятия, этого придется добиваться и в анимационном кино. Каждый эпизод анимационного фильма имеет свое пространство внутри или снаружи помещения. В этом воображаемом пространстве есть своя композиция и архитектура, есть цвет и его сочетания, есть вещи и предметы разных размеров. Для создания раскадровки по сценарию режиссеру придется увидеть сначала все пространство целиком, как в театре, понять, где расположены герои в начале мизансцены, как они передвигаются, взаимодействуют, меняют мизансцену. Важно представить, как внимание зрителя будет перемещаться от одного к другому, тогда станет понятно, что придется выделить, акцентировать, а что надо будет спрятать от глаз зрителя. В этой воображаемой мизансцене внутри воображаемого пространства режиссеру надо увидеть, как будет двигаться камера, с каких точек снимать и как это превратится в монтажные фразы уже в фильме. Так как чаще всего в анимационном кино нет оператора, его обязанности распределены между режиссером, который рисует раскадровку и художник-постановщиком, который предлагает усилить или изменить какие-то конкретные сцены. Но и режиссер, и художник-постановщик будут опираться только на сценарий, и чем точнее сценарист выявит в сценарии пространство, героев и детали, тем лучше.

Каждая нарисованная в раскадровке сцена со своей композицией, цветовым и световым решением, с движением камеры и ракурсом съемки не существует сама по себе, она должна соответствовать другим сценам, подтверждать их и выстраивать с ними отношения, быть частью монтажной фразы, эпизода и целого фильма. Любой эпизод, объединенный одним местом действия и одним событием, можно распланировать на чертеже пространства (вид сверху). На таком плане или чертеже видно расположение вещей, героев и соотношения размеров. Например, на общем адресном плане мы видим маленький лесной домик, у которого дверь расположена справа, левее есть небольшое окно, а еще левее видна пристройка. Так выглядит домик снаружи и только с одной стороны, со стороны входа. И внутри нам надо отталкиваться от такого решения. Окно будет источником света, и с этим надо работать, а не просто иметь в виду. Это возможность, а не проблема. Свет из окна создаст один эффект, если герой подойдет к окну ближе, или другой эффект, если герой от окна уйдет вглубь. А есть ли другие источники света? Где расположены лампы или светильники? Какие тени падают от этих источников света? Возможно, в этом эпизоде тени подчеркнут драматургическое решение? И кроме раскадровки, в которой видно то, что увидит зритель на экране, создание схемы пространства – отличный инструмент не только для проверки соответствия всех сцен, камер и деталей, а еще и возможность уточнить и обогатить фильм. Анимационное кино сверхвизуально, и не использовать эти возможности – грех. Как в театре, в анимационном кино зритель ждет эффектности, фокуса, аттракциона или впечатляющей красоты.

Когда вы пишете сценарий анимационного фильма, представляйте ваше кино в голове. Смотрите его, проигрывая в воображении раз за разом, пытаясь все время уточнить, как именно выглядит картинка. Параллельно с уточнениями делайте наброски-схемы воображаемого пространства – где стоит стул, шкаф, окно. Если действие разворачивается в экстерьере – где дерево, дорога, куст. Если герой путешествует, постарайтесь представить окружающую местность и сделать наброски карты этой местности. Вам необходимо визуализировать вашу историю. Постарайтесь не идти задом наперед – не рисуйте сначала план, а потом уже воображайте – это неправильно и лишает эту работу всякого смысла. Ваша задача именно воображать и фиксировать ваше воображение, а не рисовать планы и втискивать в эти планы-схемы ваше воображение.

Составлению таких схем и карт неизбежно будет предшествовать работа по сбору материала. Сбор материала – это всегда поиск, и отказываться от сбора материала – безумие. На какую бы тему вы ни писали сценарий, вы всегда имеете возможность увидеть, какие попытки выражения уже были предприняты. Сбор материала возможен в живописи, архитектуре, костюме, литературе, музыке, театре, кинематографе, фотографии и так далее. Чтобы вообразить ваш фильм в голове, надо напитаться красками и звуками. Сценаристу стоит наполниться до краев примерами прекрасного. Сбор материала должен быть только в сторону прекрасного – лучшее, что вас трогает, что вас впечатляет и заставляет учащенно биться сердце. Ищите, найдите и окружите себя лучшими примерами, относящимися к вашей рабочей истории. Создайте реальное пространство за своим рабочим столом, как в детективном расследовании, – кучу разнообразных изображений, списков, схем, набросков.

Леонардо да Винчи наставлял своих учеников видеть в случайных пятнах уже проявленные рисунки. Эта практика очень полезна. Ваше внимание – важнейший инструмент. Умение предельно концентрироваться не менее важно, чем умение общим периферийным вниманием наблюдать все одновременно и выискивать в фоновом режиме нужные решения. Создание истории для фильма это еще и встреча с самим собой, поэтому сбор материала дает возможность такой встречи, возможность общения с самим собой. «Почему я отобрал это, а не что-то другое?» – это самый хороший вопрос для самого себя.

Визуальные решения могут и должны быть в анимационном кино сценарными. Очень хорошо, если при написании сценария уже задуман общий художественный ход или акцент, выстроена игра со зрителем. Если вы помните фильмы Уэса Андерсона с его впечатляющей центральной композицией, которую принято считать скучной и наигранной, то вы понимаете, что каждая деталь изображения детально продумана и найдена. Что вам мешает представлять себе такой ход в вашем сценарии? Я изучал, как это сделано в фильме «Отель „Гранд Будапешт“» (2014), снимал скриншоты, пересматривал их, а потом использовал такой прием в фильме «Легкий слон». Это была прекрасная и интересная работа с художниками. Или, например, в фильме «Очень скучный человек» создана игра с панорамой. Панорама в этом фильме является отдельной сюжетной линией, демонстрируя нескольких героев, обобщая историю. Это может быть заложено уже в сценарии.

Еще один хороший инструмент «глазами художника», который я использую, – «самый важный кадр в фильме». Понимание того, что такой кадр возможен, уже представляет собой интересную игру. Что это за кадр? Самый важный для кого? Самый важный для автора, но, возможно, не для всякого зрителя. Наверное, разные зрители назовут разные важные кадры. Но если вы попытаетесь заранее задуматься над таким вопросом, то вам откроется интересное пространство для поисков. Всегда ли самый важный кадр совпадает с кульминацией? Конечно, нет. В чем вообще его «самая» важность? Он лучше остальных отвечает задачи выразительности. И что он выражает? Он – как сердце фильма, к нему мы стремимся – увидеть и пережить. Такой кадр – самая эмоциональная точка для автора. Ее поиски еще больше выстроят связи всех частей в фильме, соберут все вместе, дадут важный ориентир. В фильме «Очень скучный человек» кульминация не совпадает с самым важным кадром – кульминация происходит в тот момент, когда грузовик несется на котенка, оказавшегося на проезжей части. При этом самый важный кадр для меня – когда герой уже летит на крыльях перед своим многоэтажным домом, заглядывает в окна, и жители в своих квартирах равнодушны к нему или бояться этого летающего человека. Я искал этот кадр, эту картинку, нашел ее и убедился, что это и есть сердце моего фильма.

Для художника в сценарии важны герои. Именно на героях держится любая история, и их выразительность должна быть главной. На экране герои должны быть ярче других видов рисунков – фонов и деталей. Художнику в сценарии надо увидеть характер героев (внутренний мир, страхи, мечты) и перевести его во внешнюю характеристику изображения. Для этого художнику надо найти решение для героя через детали, стиль, костюм, мимику, жесты, отношение с другими персонажами. В хорошем сценарии герой уже проявлен, уже решен, потому что работа над героем неотделима от работы над историей и всем остальным. Хороший сценарий – это цельный сценарий, именно за счет того, что в нем выстроены взаимосвязи всех частей и линий. При работе с героем на этапе сценария кроме карты героев (взаимосвязи героев друг с другом) имеет смысл составить три списка для героя. Первый список – это прилагательные характера, внутреннего мира. Какой он? Трусливый, находчивый, мягкий, хитрый. Можно использовать и необычные прилагательные для описания характера – синий, зеркальный, сказочный. Ваш список прилагательных – конкретика для размышлений и поисков. Очевидно, что в этом списке придется выделить главное прилагательное. Возможно, вы увидите, что несколько прилагательных ведут борьбу за первенство. Это и есть работа с героем.

Второй список – это действенные глаголы героя. Именно через действенные глаголы герой будет проявлять себя, рассказывать о себе. Эти глаголы должны быть прямо в вашем сценарии, их можно подчеркнуть в тексте или выписать списком. И с ними также имеет смысл работать отдельно. Но если попробовать соединить два списка – действенные глаголы и прилагательные характера, то можно попробовать составить список прилагательных характеристики героя. Какой герой снаружи, а не внутри. То есть идти в определении характеристики от характера через глаголы действия в самой истории. Этот третий список – самый важный для вас как для художника. Из работы над этим списком возникнут решения, как уточнить персонажа в фильме и сделать ее объемнее или глубже. Например, вы разрабатываете грузного и тяжелого героя. Он неповоротливый, медленный, тягучий, неопрятный, сонный, неряшливый, но добродушный. И в сценарии есть сцена, где он борется со сном на рабочем месте. Его голова тяжелеет и медленно падает вниз, но герой борется со сном, встряхивает голову и пытается сфокусировать взгляд. Действенный глагол – «борется». Если его соединить с прилагательным «неряшливый», то рождается образ оставшихся в усах крошкек. Герой не замечает их, и эти крошки вечно в его усах. И в сцене борьбы со сном герой может впервые эти крошки стряхнуть, потому что трет лицо руками, может быть, даже бьет сам себя по щекам, а крошки из усов разлетаются в разные стороны. Это хорошее решение, оно создает образ и героя, и конкретность сцены. Крошки в усах – деталь, на которой можно выстроить отдельную игру со зрителем. Возможно, до идеи с крошками в усах у героя вообще не было усов, но как только появилась идея, то и усы сразу появились. Это только пример. Возможно, такое решение и неприемлемо, тут надо смотреть конкретику истории. Смысл работы над списками героя в том, чтобы создать для себя конкретное пространство для поиска. Наше воображение не может работать в пустоте, нам всегда нужно работать с чем-то конкретным.

Глава 6. Глазами звукорежиссера: слушаем фильм снова и снова

Звукорежиссер – это тот человек, который несет самую большую ответственность на проекте, потому что он отвечает за звук в фильме, за его правдоподобность или условность. Звук в фильме играет важнейшую роль. Недооценивать ее – самая большая глупость, которая может прийти в голову создателям фильма. К сожалению, часто можно встретить фильмы, где звуку не уделили внимания ни сценарист, ни режиссер, ни композитор, ни актеры. Что же тогда остается звукорежиссеру? Он тоже не выразителен и печален.

Когда вы работаете как сценарист над фильмом, вам стоит совершить путешествие в чужое пространство, на территорию звука. Потому что звук – это лучшая возможность для тренировки воображения. Вам надо научиться видеть свой фильм в воображении. В идеале вы сможете концентрироваться на фильме в любой ситуации. Я выхожу из дома на работу и пока иду по улице, прокручиваю свой фильм в воображении, уточняю его. Пока готовлю еду, пока принимаю душ или вяжу шарф. Таким образом вы работаете над своим фильмом. И потом с удивлением обнаруживаете, что ваш фильм постепенно материализуется и каким-то образом вылезает из вашей головы и постепенно переносится на экран.

Видеть свой фильм в воображении легче, если есть его звуковая основа, некий аудио-спектакль, который сценарист может создать сам и таким образом проверить, выверить все составляющие сценария – структуру, ритм, диалоги, атмосферу и интонацию. Сценаристу анимационного кино будет очень полезно превратить свой сценарий в аудиоматик. Можно взять микрофон и записать все реплики за всех героев, подобрать музыку и шумы, расставить все это в нужном порядке и представить, что получается. Переслушивать свой аудиоматик раз за разом, уточнять его, переделывать.

Какие основные виды звука в анимационном фильме? Во-первых, речь актеров. Бывает закадровый голос или авторский голос. Это формат аудиокниги – один актер одним голосом читает текст. Бывают диалоги, которые произносят герои. То есть можно разыграть по ролям и уже больше внимания уделить характеру персонажа. Если героя мы так и не увидим, то представьте, как много надо выразить этому персонажу через свой голос! Первое, на что стоит обратить внимание, – тембр голоса. Какой тембр у вашего героя или героини? Когда вы имеете дело с воображением, то возможности у вас безграничны. Вы можете представить себе любой голос с любым тембром – Смоктуновский или Аль Пачино – любой выбор. Не обращайте внимания на то, что реально эти актеры не смогут произнести ваш текст, тут скорее важно, что у вас появляется конкретика – вы слышите голос вашего героя. Когда дойдет дело до того, что вам самим надо будет произнести в микрофон текст голосом Аль Пачино, просто сделайте это и получите новый опыт. Без разницы, как у вас получится. Главное – ваш герой должен быть ярким и обаятельным. Для этого вам нужно отбросить всякую стеснительность.

Еще одной важной стороной актерской игры являются гуры. Гуры, или гур-гуры, как их называют в анимации, это не диалоговые звуки, которыми актер передает физику своего персонажа. Гуры – звуки тела, кряхтение, икание, дыхание при беге, восклицания и всяческие междометия. Это важный этап создания синхронного звукового изображения, который не только обогатит вашего героя, сделает его объемнее, но даже может стать инструментом драматургии.

Итак, с точки зрения звука, у вас, во-первых, есть речь актеров. Второе, что у вас есть, – музыка. Музыка создает настроение, атмосферу и в то же время музыка задает ритм. Это два музыкальных кита – эмоция и ритм. Для того чтобы понять, что такое ритм, нам надо понять более общую основу, понять, что такое композиция. Мы видим, что композиция есть и в изображении, и в звуке. Композиция объединяет их. Композиция в звуке – это ритм.

Композиция – всегда отношения. У вас есть предмет. Предмет для композиции, герой. Например, черный треугольник – некая дама в широком конусообразном платье. Но ваш герой не существует в бесконечном пустом пространстве. Кроме предмета у вас всегда будет еще и формат, рамка кадра. Допустим, вы берете прямоугольный лист и размещаете на этом прямоугольном листе белой бумаги небольшой черный треугольник. Как бы вы ни пытались его разместить, вы таким образом выстраиваете отношения между большим белым прямоугольником и маленьким черным треугольником. Через расположение вы будете рассказывать про их отношения. Что это за отношения? Отношения бывают только одни – человеческие – любовь, страх, привязанность, сдержанность и так далее. Это непростая игра, но, конечно, интересная. Музыка в фильме или вашем аудиоматике будет решать вопрос ритма, вопрос композиции и структуры вашей истории. Музыка не может играть все время или отсутствовать вовсе. Значит, надо увидеть, услышать и понять, где музыка есть, а где ее нет. Как только вы это сделаете, ваша история сразу же обретет музыкальный скелет, музыкальную структуру, в вашей истории появится ритм, хотя бы от того, что где-то есть музыка, а где-то ее нет.

Еще в музыки есть темп. Темп и ритм – разные вещи. Темп – исключительно – быстрее или медленнее. Я предлагаю вам свое ви’дение в том смысле, что я предлагаю темп музыки воспринимать по отношению к темпу человеческого сердца или к темпу дыхания. Сердце толкает кровь, торопится, бежит – но не запыхавшись. Мне кажется, темп сердца выражает стремление жить, стремление действовать. Темп дыхания – медленнее. Он основательный и уверенный. Темп дыхания, как и темп волн, накатывающих на берег, выражает уверенность и спокойствие. Этот темп чаще всего выражает минимальное значение по скорости. Медленнее, чем само дыхание, в жизни редко что происходит. Относительно этих двух ощущений темпа вы можете почувствовать, какой темп рождается в конкретном эпизоде вашей истории. Нужно волнение? Тогда темп быстрее, бежит изо всех сил. Герой наполнен страхом или сильным стремлением, возбужден. Или темп становится медленнее, чем даже дыхание – редкий случай, но мы как будто погрузились в сновидение, в котором все движения, как в рапиде, замедленные движения.

Как только у меня появляется музыкальная основа истории, мое кино в воображении приобретает совсем четкие очертания. Я создаю аудиофайл, в котором надиктованные мной диалоги живут в пространстве музыки. И этот файл я постоянно переслушиваю. Вот эту фактическую связку «диалоги-музыка» я бы вам настоятельно рекомендовал как постоянную практику, как инструмент при написании сценария. Даже если вы не делаете специальный аудиофайл, вы можете просто включить и по многу раз слушать ту музыку, которая по вашим ощущениям попадает в то, что происходит на экране в вашем воображаемом кинотеатре. Конечно, очень часто в сценариях, которые я читаю по работе, видно, что сценарист даже не представляет себе свой сценарий с точки зрения ритма. Это значит, что и драматургия проваливается. Потому что драматургия работает с напряжением и просто не может не создавать за счет этого ритм. Напряжение в истории не может быть одинаковым, оно меняется. Музыка это поддерживает, выражает. А в сценарии ритм может выражать текст. Например, если вы пишете про какие-то вещи более подробно, уделяете этому тексту больше внимания, то в нем создается ритм. Если вы пишете где-то короткими отрывистыми простыми предложениями, а где-то длинными предложениями с деепричастными оборотами, то в вашем сценарии появляется ритм. Текст создает ритм. Вы можете увидеть это, когда пишете.

Вторая большая задача, которую решает музыка в фильме, – это эмоция. Чаще всего музыка поддерживает или создает ту эмоцию, которая разыгрывается на экране и которую должен испытывать зритель. Музыка поддерживает изображение, поддерживает драматургию. Более того, большинство вещей без музыки вообще не сделать. И за музыку в кино очень легко спрятаться. Как говорят, музыка все склеит. То есть посадить изображение на музыку во многом уже беспроигрышный вариант. Но есть и другие возможности. Перед музыкой можно ставить задачу не дублировать, а дополнять эмоцию, выраженную в драматургии или в изображении. Это очень хороший вариант. Тем более что в музыке столько оттенков. Тогда музыка делает фильм глубже и сложнее. Музыка во многом работает как культурный код. И отдельный разговор можно было бы посвятить аранжировке или форме музыки. Потому что это еще один информационный уровень – культурный уровень музыки. Сама форма музыки может сообщать зрителю важную информацию о героях, о месте действия, даже может стать элементом драматургии. Главное правило, которое можно было бы сформулировать, – общая музыкальная картина должна быть цельной. Это правило применимо ко всему, и к музыке тоже. И это, правда, важно. И именно в этом сложность.

Я сажусь работать над сценарием и представляю эмоциональную драматургическую структуру истории. Под эту структуру я прикидываю, где необходима музыка и какая, в каких местах уместнее будет слышать только диалоги, а в каких местах что-то важно подчеркнуть, акцентировать, выделить. Я подбираю музыку, и чаще всего она оказывается от разных исполнителей и в разных жанрах. Она вроде бы и выражает именно то, что я хочу сделать с точки зрения эмоции, но если бы она непосредственно попала в фильм, то это был бы китч и безвкусица. Ну не знаю – Том Уэйтс и «Abba». То есть можно было бы себе представить фильм, в котором есть такой саундтрек, но это очень редкий случай, а мы говорим о постоянной практике. Таким образом, для того чтобы у вас музыкальный ряд был цельным, вам надо очень четко очертить границы музыкального жанра или стиля, в котором звучит ваш фильм. Условно говоря, найти несколько треков с одной и той же пластинки одного и того же исполнителя. Скорее всего, такой вариант окажется вполне цельным.

Итак, у вас есть звук в виде диалогов или закадрового голоса, есть музыка, которая во многом решает вопрос ритма и эмоции. Третий вид звука – шум. Может быть, это самый важный звук, потому что именно он крепче всего соединяет изображение. Пока ваш фильм нем и не звучит в плане синхронных шумов, картинка до конца не оживает. И дело именно в синхронизации. Когда я слышу и одновременно вижу, как скрипит медленно открываемая дверь, то тогда я по-настоящему погружаюсь в кино, проникаю в фильм, присваиваю себе эту реальность. Шумы крайне важны и необходимы. И мне кажется, что шумы очень сильно будят воображение. Именно благодаря шумам форма аудио-спектакля настолько захватывает. Когда мы слышим скрип двери, она возникает в нашем воображении. И шумы – это, конечно, возможности. Чтобы рассказать, что ваш герой хочет спать, на экране вы можете показать, как у него слипаются глаза, а с точки зрения звука – можно зевнуть. Когда вы работаете над созданием аудиоматика, ваша задача – превратить зрителя в слушателя.

3. История одной истории

Любой сценарий анимационного фильма – это путешествие к самому себе. Чтобы научиться писать сценарии, важно видеть, как устроена эта кухня. Поиск ответа на один вопрос рождает пять новых вопросов, и самое глупое, что можно представить, – это отмахиваться от этих вопросов, ведь весь смысл работы над сценарием в поиске ответов, а не в готовом продукте. Чтобы научиться рисовать, стоит не только самому пробовать рисовать, но и видеть как именно рисуют другие, как художник мыслит, от чего к чему приходит.

Глава 1. Заявка

Мой мастер по режиссуре Петр Иванович Журавлев часто пугал нас, студентов, заставляя представить, что однажды наступит такой момент, когда вас подловят в темной подворотне, припрут к стене и зададут самый страшный вопрос на свете: «О чем ты сделал свое кино?» Я всегда боялся этого и старался делать кино хорошо. Даже со страху можно пытаться делать кино, особенно если потом есть возможность хоть что-то ответить на вопрос о том, что ты задумывал и пытался. Расскажу о работе над своим анимационным фильмом «За окно. Рассказы из жизни Хармса».

В 2012 году киностудия «Ленфильм» предложила мне сделать анимационный фильм для альманаха о Петербурге. Важно было, чтобы фильм был связан с Петербургом, чтобы Петербург стал одним из героев истории, неслучайным местом действия. Я самонадеянно предложил фильм о петербургском поэте Данииле Ивановиче Хармсе. Моя самонадеянность была связана с тем, что Даниила Ивановича я сердечно люблю и уважаю. Он для меня как член семьи и совершенно родной человек. И Хармс очень петербургский поэт, его связь с этим городом… она как будто уже не односторонняя – не только Хармс связан с Петербургом, но и Петербург с Хармсом. Поэтому мне показалось, что сделать о нем фильм – просто отличная идея. Я не догадывался, что для меня это будет один из самых трудных фильмов. Мою заявку на «Ленфильме» утвердили, и я запустился в производство.

За окно. Заявка

«Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется».

(Даниил Хармс).

Фильм разворачивается вокруг грани окна, отделяющего то, что внутри от того, что снаружи. Этот разделитель окна демонстрирует зрителю комнату, в которой живет главный герой и улицу, на которую герой смотрит.

«Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю в окно на… Но на что же я смотрю? Я вспомнил: „Окно, сквозь которое я смотрю на звезду“. Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать».

Так пишет в одном из писем в 1931 году Хармс. Он – главный герой фильма, и происходящая в фильме история есть отражение его стихов, текстов, писем и событий его жизни. Его голос возникает, читает, запинается, падает, молчит. Хармс подходит к окну и на запотевшем стекле рисует пальцем буквы. Окно отделяет внутренний мир от внешнего. Окно является препятствием, но окно и сохраняет. Внутри оказывается не только комната. Внутри оказывается пещера или зал суда, узкий коридор или башня. Хармс живет внутри и не выходит наружу, а мы наблюдаем за ним в окно.

А с другой стороны окна город. Это Ленинград, то кишащий людьми и трамваями, то стынущий в одиночестве пустых улиц. Из этого города Хармса сошлют в Курск и мимо окна побегут обмотанные проводами дорожные столбы. А пока что здесь в колодец двора падает снег, кричит ворона, скрипит парадная дверь и вверх медленно летит пух тополя.

Все время мы оказываемся с разных сторон окна. «Поставьте стопы ног на пол. Сядьте удобно. Выпрямите спину. Расслабьтесь. Приготовьтесь – на счет три, Вы увидите действие». Прохожие толпятся и заглядывают в окно. Шторы на окне раскрываются как занавес – с выдохом изумления толпа пятится назад.

Продолжительность фильма – 10 минут. Компьютерная 2D перекладка на основе черно-белых акварельных рисунков. Фоны и персонажи рисуются вручную, сканируются, режутся. Анимация создается в программе «Animation Studio Pro».

Глава 2. Образ театральный и экранный

Первая моя большая ошибка заключалась в том, что я решил выстроить историю на образе, который оказалось очень трудно воплотить на экране. Фильм называется «За окно. Рассказы из жизни Хармса». И главный образ, который я хотел раскрыть, – образ окна. Еще в юности я прочел книгу Михаила Бениаминовича Ямпольского о Хармсе «Беспамятство как исток» (1998). Эта книга не просто крайне интересная, а прямо-таки чудесная и больше всего похожа на философский или филологический детектив. Я затер ее до дыр, перечитывая множество раз, хотя понял далеко не все. Одна из глав посвящалась образу окна в творчестве Хармса.

«Окно Хармса – очень необычный оптический „прибор“ <…> Хармс описывает механизм вхождения в мысли, проникновения внутрь. Окно в этом смысле – это еще и окно внутрь. Чтобы проникнуть внутрь, „предмет“ должен преобразоваться в слово. Увиденное сквозь сетку окна – это и увиденное сквозь сетку букв, слов, речи, письма. Это уже вписанное внутрь. Окно создает странную нерасчленимость слов и предметов. Оно помогает разглядеть в предметах имя. Имя предмета обнаруживается, если смотреть на него в окно, которое вписывает в видимое начертания монограммированного алфавита».

Основное решение истории заключалось в самом названии – «За окно». Образ окна, вокруг которого происходило действие, был для истории ключевым решением. Образ интересный, правдивый, сильный. Я представил, что с окном можно провернуть такой фокус: Хармс как герой заперт в своей комнате в коммуналке и отделен от окружающего мира окном, сквозь которое он может наблюдать, но которое не может преодолеть, не может оказаться вне стен своей комнаты. Мне казалось, что можно построить фильм так, чтобы «снимать» только с двух точек: через окно – изнутри наружу и снаружи внутрь. Если выдержать такое решение, можно было бы чудесным образом преобразовывать пространство внутри и снаружи, не теряя героя и развитие истории. Сначала все реалистично – за окном двор, за окном комната Хармса. Потом за окном уже не двор, а набережная или за окном уже не та комната Хармса, а вагон поезда, когда он едет в ссылку.

Еще окно давало возможность обобщить историю, не делать ее исключительно историей одного героя, и это передавалось в первых же сценах – за окнами дома зритель видел разных людей и только потом Хармса. Как у Цветаевой: «В каждом доме, друг, есть окно такое». Окно как образ грани между внешним и внутренним, общим и интимным сближало бы всех нас, но чем дальше я двигался, тем больше понимал, что окно, будучи главным героем истории, мешает появиться в истории самому Хармсу. От центрального и лобового решения с окном надо было отказываться.

Образ окна, на самом деле, литературный или театральный, но не анимационный. Когда-то я видел замечательную постановку «Школы для дураков» (1976) по Саше Соколову. Там из декораций использовалась всего одна скамейка, которая много раз по ходу истории превращала пространство то в дом, то в сквер, то в вагон, то в школьный класс. Это чисто театральный прием, когда один и тот же предмет обыгрывается множество раз, создавая разные образы. Зритель сам выстраивал декорации в своем воображении, понимая игру всего с одной деталью. Но это был театр, а не кино, и чем дальше, тем больше я видел, насколько образ окна – сложный и мне не поддается. Выстроить такую игру с окном на экране оказалось очень сложно. Пространство в фильме очень конкретно, это Ленинград, это конкретное время и конкретные обстоятельства, конкретные люди, а то, что я изначально задумал, было слишком условно даже для анимации. Чтобы играть таким образом с героем и с окном как с важной деталью, вокруг которой все вертится, мне надо было бы решать пространство фильма как предельно условное – максимально пустое и свободное, подобно театральной сцене, не имеющее краев, а лишь выхваченное – как будто лучом софита.

Запереть героя внутри его комнаты и разыграть фокус с окном у меня не получилось – несколько первых драфтов сценария улетели в мусорную корзину. И надо сказать, что тут мне было достаточно попробовать сделать несколько зарисовок на бумаге, чтобы понять всю несостоятельность моей идеи. Ведь задача была не только написать сценарий, но и экранизировать его потом. Для начинающих анимационных сценаристов это очень важный навык – научиться видеть то, что описываешь в сценарии, идти не от слов, которые пишешь на бумаге, а от изображения на экране. Это совсем не просто. Воображение – мышца, которую надо тренировать каждый день. В вашей голове должен появиться кинозал, в котором вы на большом экране просматриваете свой фильм. Это не шутка, именно так. Этот кинозал должен быть настолько конкретен, что вы можете сказать, сколько в нем сидячих мест и какого цвета обивка у кресел. Вот тогда вы сумеете и на экране представить свой фильм конкретно, а не как во сне – какими-то смутными образами и выхваченными деталями. Ваше воображение может многое, но им надо заниматься, его надо прокачивать. И отличное подспорье – бумага и карандаш. Как только возникает необходимость проверить описываемое в сценарии изображение, вы всегда можете начать его зарисовывать. В любом виде, как умеете – не важно. Но как только у вас появляются первые линии на бумаге, у вас появляется конкретика будущего изображения. А если вы уже работаете с художником, то, конечно, важно сразу опираться в своем воображении на конкретику стиля и первые наброски вашего художника. Мне повезло работать на этом фильме с прекрасной питерской художницей Машей Якушиной, и в поисках многих ответов я часто обращался к эскизам, которые просил ее рисовать.

Как только я увидел, что не справлюсь со своей изначальной задумкой об окне и пространстве, я понял, что мне придется выстраивать историю как-то по-другому. Но как? Да, в фильме остался образ окна – Хармс неоднократно смотрит в окно своей комнаты, смотрит в окно машины НКВД, смотрит через решетку окна своей камеры. И осталось название «За окно». В начале фильма я даже даю цитату из Хармса: «Стихи нужно писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется». Но для создания цельности фильма, а это главная задача любой истории, этого было мало. И тут надо идти, конечно, от главного героя. Изначально мне казалось, что только одним окном его можно будет сыграть и выразить. Но все оказалось несколько сложнее. В своей книге «Снег на траве» (2008) Юрий Борисович Норштейн пишет:

«Так и в кино, работая над каким-нибудь эпизодом, над каким-то маленьким сюжетом, необходимо привлекать в него большое количество материала. Тогда можно увидеть одновременно крупно на общем плане, как то или иное событие встраивается в жизненные потоки, какое место в них занимает. Конечно, можно мне возразить: мол, это мультипликация, здесь все – фантазия. Ничего подобного! Все наши фантазии достоверны».

Параллельно с первыми набросками я начал собирать материал. Чем необычнее кино, тем больше оно похоже на странную инженерную конструкцию, готовую в любой момент развалиться. Материал может не только обогатить фильм, но посеять сомнения, которые иногда так необходимы. Я прочитал биографию Хармса Александра Кобринского в серии «ЖЗЛ» (2008), перечитал «Хармс и конец русского авангарда» (1995) Жан-Филиппа Жаккара, «Беспамятство как исток» Михаила Ямпольского, воспоминания жены Хармса Марины Малич (2000), искал отдельные публикации в интернете, смотрел фильмы, видеозаписи спектаклей.

Возвращаясь к сценарию, я упирался в вопросы и тут же бежал обратно в материал, чтобы найти ответы на них, а как только находил какие-то ответы, сразу же бросался обратно к сценарию, чтобы проверить, подходят ли фильму эти ответы. Так и бегал по кругу. И все никак не срасталось. А времени оставалось все меньше, и от этого я все больше хватался за голову, – в который раз я принял решение переписать сценарий. Я выкинул оттуда линию «волшебного» окна, которое в одной из версий даже показывало Хармсу будущие события XX века – войны, телевидение, полеты в космос и так далее. Вот она, настоящая чушь, от которой надо было бежать как можно быстрее. Окно должно было стать не научно-фантастической машиной, а важной деталью, одним из образов.

Много времени я потратил на поиск и отбор текстов, которые я собирался использовать в фильме, и это были не хрестоматийные произведения, а малоизвестные стихи, редкие дневниковые записи и отрывки из писем. Эти тексты стали моим интонационным ориентиром в создании истории. Я выискивал и собирал их несколько месяцев, пытаясь выстроить верную последовательность, из которой мог бы уже родиться какой-никакой нарратив. И в этом смысле главным, конечно, должен был стать кульминационный текст, к которому мы придем в конце фильма. Именно выбор этого текста определил бы и образ фильма, и общую драматургию истории. Но, отказавшись от образа окна как стержня всей истории, я увидел, что стихи плохо уживаются с дневниками. В итоге стихи я убрал и оставил только дневники и письма. Также в начале работы над сценарием мне казалось, что можно рассказать и про важные отношения Хармса с женщинами. Но вскоре стало ясно, что для истории отношений с женщинами не было времени – жену из первого эпизода я убрал.

Несколько раз я предпринимал попытку отбросить в сторону вообще все, отказаться от всего найденного и попробовать начать с чистого листа. «Ладно, Мишенька, успокойся, – говорил я сам себе. – Вот история. Вот образ. Что дальше? Чего не хватает? Не хватает Хармса. Тогда выкинь этот образ окна на хрен! Хорошо, выкинул и что дальше – ведь вся история только на нем и держалась. Нет, ты не прав. Образ – это прекрасно, но история не держится на образе, история держится на герое. Истории не хватает Хармса. Какой он? Расскажи про него. Не про события его жизни, а про него самого. Он должен стать нам близким и понятным. И не прячься за закадровыми текстами, которые ты выбрал для фильма, – все эти отрывки могут только запутать, если не будет самого героя».

Глава 3. Образ героя, высказывание, сверхзадача

Очевидно, что фильм должен быть про Хармса, но в чем история? У меня на руках были уже две обязательные для фильма сюжетные линии или темы – во-первых, документальная линия обстоятельств того места и времени – линия власти, государства, НКВД, черной машины, обысков, тюрьмы и смерти. Во-вторых, у меня была линия героя как автора, работающего с текстом, с языком, со словами и буквами. И именно тут, в этой линии я долго искал для себя сверхзадачу, долго искал важное для меня высказывание, перерывал кучу книг, не спал ночами и плохо ел. Мне нужна была точка опоры, чтобы правдиво рассказать о том, что такое быть автором. И в этом смысле очевидно, что Даниил Иванович Хармс лишь один из примеров, а обобщение должно быть намного шире. Ведь художник и мир – огромная вселенная, и моя задача поймать самую суть этой вселенной.

Как выстроить фильм заново, я не понимал. Я перечитывал, пересматривал, бегал по кругу. Очень быстро я обнаружил для себя, что с трудом представляю, какой именно образ Даниил Ивановича мне важно создать. Как это ни странно звучит, но Хармс – это бренд. Он узнаваем и должен соответствовать своему имиджу: абсурд, игра, заумь – все это неотъемлемые составляющие Хармса. Несоответствие такому образу рождает проблемы. Я видел это, обсуждая работу над фильмом, приходя на «Ленфильм». Меня раз за разом спрашивали, где же в моем фильме известные стихи, герои его известных произведений, где абсурд? Я видел, что без этого возникает обман ожиданий. Как будто Хармс предполагает однозначно жанр комедии, и если эту комедию зритель не получает, то кино разбивается об обманутые ожидания. Когда рассказываешь про Хармса, искушение уводить все в игру и абсурд неимоверно велико. Мне пришлось держать себя обеими руками, чтобы не убежать туда. Но, во-первых, многие там уже побывали, поэтому найти что-то новое на этом пути не так-то просто. Во-вторых, мне всегда казалось, что эта абсурдность во многом лишь ширма, некое прикрытие, ложный след. Я снова полез в материал, чтобы найти «моего» Хармса.

Каким был Даниил Иванович? Педантичный, гордый, яркий, смелый и в то же время слабый… Точно ли это? Нужно ли именно это? В большинстве экранизаций Хармса или фильмов о нем герой представляется нам в первую очередь человеком ярким, эксцентричным и, под стать своим абсурдным произведениям, безумным. Часто на экране его представляют героем не от мира сего, героем, который стоит на голове, отчебучивает какие-то фокусы, поражает своими выходками. Да, это, я бы сказал, такой классический образ Хармса, и с ним сложно спорить. Но для меня Даниил Иванович всегда был больше, чем клоунада и эксцентрика. Я чувствую его в первую очередь как очень хрупкого и ранимого человека, тонкого, а не грубого автора, за формой абсурда скрывающего свой страх и боль.

Ладно. Жил-был Хармс. Он писал стихи и прозу. Жил в непростом месте в очень непростое время. Жизнь легкой не назовешь. Умер от голода в блокаду за решеткой в психиатрическом отделении Крестов. Такая вот история. Но… было еще удивительное событие. Его архивы, рукописи самым чудесным образом уцелели и дошли до нас. Благодаря этому он попал в вечность.

И это было уже в первом варианте сценария. Фильм заканчивается не смертью Хармса, не вознесением, а возвращением. Буквы падают, как снег, на город, и Хармс растворяется в них. И вся история фильма в том, как автор стал сотворенным, стер грань между собой и своими произведениями. Я видел, что теперь сценарная линия, как Хармс пишет на запотевшем стекле слово «мыр», стала главной и требовала, чтобы текст «Я говорил себе, что я вижу мир» стал кульминационным.

«Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир был недоступен моему взгляду и я видел только части мира. И все что я видел я называл частями мира. <…> Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел ища мир, но не находил его. / А потом и смотреть стало некуда. / Тогда я понял, что покуда было куда смотреть – вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я. / А потом я понял, что я и есть мир. / Но мир это не я. / Хотя, в то же время, я мир. / А мир не я. / А я мир».

Конечно, история о том, как автор обрел вечность благодаря своим произведениям, достаточно классическая, если не ска-зать избитая. Мне не хватало в этом какого-то важного угла зрения. Мне нужны были какие-нибудь точные слова, чтобы выразить эту мысль иначе. И попались они мне неожиданно и случайно – я заехал навестить маму и, оказавшись перед своим старым книжным шкафом, как во сне потянулся к книге Андрея Михайловича Столярова «Ворон» (2003). Как такое может быть – я открываю ее и читаю:

«Создать новый мир. Собой заполнить все, что есть. Сделать людей, землю, ночной звездный купол. Миросоздание… И вместе с тем – мироумирание. Ведь делать приходится из себя. Другого материала нет. Чем больше мой мир, тем меньше я. И тем бледнее, тоньше все это».

Точнее тут не скажешь, и именно это высказывание лично для меня очень важно. Буквы, слова, краски, кисточки, ноты или глина – лишь видимость материала, из которого автор создает мир. А на самом деле автор создает мир из своей собственной плоти, из своего сердца, из себя самого, и никакого другого материала у него нет. Именно этот смысл лег в основу второй сюжетной линии, которую можно было бы назвать «автор и мир».

Глава 4. Образ времени, места и обстоятельств

Еще я не мог понять – как можно сделать фильм о Хармсе так, чтобы он не был черным? Константин Константинович Вагинов умер в 1934 году от туберкулеза. Николай Макарович Олейников расстрелян в 1937 году. Александр Иванович Введенский умер на этапе в 1941 году. Павел Николаевич Филонов умер в 1941 году от голода. Леонид Савельевич Липавский в 1941 году убит на фронте. Борис Михайлович Левин в 1941 году убит на фронте. Даниил Иванович Хармс в начале 1942 года умер в психиатрической больнице в Крестах.

Я столкнулся с настоящим ужасом – какие бы образы я ни вводил в историю, рассказывая о Хармсе, я не мог избежать его фактической биографии – истории о человеке, который умер от голода в блокадном Ленинграде. Окончиться моя история должна была в этом месте. И если она заканчивается таким образом, то должна была быть отдельная тяжелая линия того времени. Об этом я много читал в биографиях Хармса. Помню, как я со своей семьей был в Индии, в горном городе Ришикеше и в душном жарком номере отеля читал об «эрмитажном деле». В 1937 году у Советского Союза испортились отношения с Китаем, и была устроена охота на шпионов. Из Эрмитажа увозили одного востоковеда, пытали его, и он писал список всех, кого только мог вспомнить. По этому списку брали других востоковедов и проделывали с ними то же самое. Слух разошелся быстро, и весь город знал о том, что происходит, всем было очень страшно. И это лишь один из эпизодов времени, в котором жил Хармс. Но именно этот пример стал для меня какой-то последней точкой – я рыдал взахлеб и проклинал себя за то, что решился делать этот фильм. Я не мог понять, каким образом можно закончить его так, чтобы зрителя эта история не раздавила, не оставила с камнем на сердце. Любое кино – большая ответственность перед зрителем. После фильма не должно быть изжоги или несварения. Кино должно помогать нам жить дальше, давать надежду, воодушевлять, а передо мной была история, заканчивающаяся страшной смертью главного героя.

Фактически мне надо было понять, как показать смерть так, чтобы не было сомнений в гибели героя, но сам акт смерти каким-то образом смерть преодолевал. Читаю у Михаила Бениаминовича Ямпольского в книге «Беспамятство как исток»:

«У Хармса перестановки букв, смена псевдонимов, чехарда смертей его персонажей и легкость их взаимозаменяемости, безусловно, взаимосвязаны. Дефигурация – это процедура, связанная со смертью, вписанной в текст, так же как и установка Хармса на преодоление временного измерения текста, его коллапсирование во вневременную точку. Морис Бланшо показал, до какой степени писательский труд связан с опытом смерти. Писать – значит отказываться от себя, забываться, растворяться в чужом, обрекать себя на одиночество, в котором исключается временное измерение человеческого существования».

Образ исчезания как акт смерти показался мне точно найденным. Он не умоляет трагичности, в нем все равно заложен мощнейший архетип расставания, но и в то же время он выводит зрителя за пределы материального в пространство условного.

Как ни странно, но уже после выхода фильма я услышал немало комментариев об актуальности темы художника и власти, которая мной в процессе работы над фильмом не задумывалась как основная. Но прошедшие после выхода фильма годы, к сожалению, показывают, как эта тема действительно становится все острее и острее в нашей стране.

Ко всему прочему существовала еще одна сложная задача – поместить историю жизни в совсем короткий промежуток экранного времени, отбросить не только большинство событий, не только большинство героев, но даже целые линии и вселеные жизни Даниила Ивановича Хармса. Даже для полнометражного фильма это была бы непростая задача.

Единственное найденное мной решение – идти от формы анимационного кино, от его языка, ведь именно нарисованный фильм дает возможность предельного обобщения, условности истории, которую можно встретить в притчах или стихах. Нарратив может проявляться через создание и соединение образов, и тогда можно легко выйти за пространство увиденного и жесткие рамки времени. Чем более поэтичным, а не документальным был бы мой фильм, тем больше возможностей мне открылось бы. Андрей Арсеньевич Тарковский говорил о том, что в отличие от символа, образ не расшифровывается и поэтому он бесконечен. И моя задача как сценариста была не выстроить рассказ о жизни героя, отобрав главные события его жизни. Моя задача была выстроить верную последовательность образов, через которые зритель смог бы увидеть героя, увидеть мир, который его окружает, понять, в каких отношениях герой был с этим миром и мир с этим героем. Да, неизбежно закончиться все должно смертью, но кто, как не автор, кто, если не художник, может преодолеть смерть? Ведь художник ближе остальных к тайнам этого мира, именно они для него – самое ценное в жизни. Он ближе всех нас к жизни и смерти, и поэтому нам интересен. Он идет туда, где никто не бывал, а потом возвращается и рассказывает нам о том, что увидел и услышал. Художник, автор не умирает, не исчезает, а растворяется в том, что он нам оставил, это его путь преодоления смерти. И такой конец фильма давал шанс сберечь зрителя, не опускать его, не зачитывать приговор этому миру. Да, в мире столько боли, что у меня опускаются руки, и единственное, что я могу делать – это оплакивать этот мир. Кажется, что изменить его невозможно, что наш мир не спасти, но даже если корабль тонет, кого-то все-таки можно спасти. И это самое важное, что мы можем сделать.

За окно. Рассказы из жизни Хармса. Сценарий

1. ЭПИГРАФ. ТИТР

Стихи надо писать так, что если бросить стихотворением в окно, то стекло разобьется.

2. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Сотрудник-1 НКВД в форме курит, прислонившись к черной машине. Сотрудник-2 приводит и сажает в машину аррестованного прямо в пижаме. Сотрудник-1 сплевывает, бросает окурок, садится в машину. Машина трогается, выезжает из двора на улицу. Над куполом церкви пролетает голубь.

3. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Рядом с сохнущим на веревке бельем сидит кошка. Кошка замечает на дереве ворону, взбирается по стволу и по ветке подкрадывается к вороне все ближе. Скользя вверх, мы заглядываем в окна и видим, как за одним окном семья ужинает, за другим мальчик играет на скрипке, за третьим мужчина читает газету. (Лишнее.) За окном виден Хармс. Он сидит за столом с трубкой во рту, смотрит в окно. Кошка делает прыжок, но ворона улетает. Хармс приветственно снимает свою шляпу, здороваясь с кошкой. Кошка замечает внизу что-то и спешит обратно по дереву вниз.

4. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

По двору мимо дерева идет женщина с сумками. Из сумки выпадает рыба и остается лежать на земле рядом с лужей. Кошка, спрыгнув с дерева, подбегает к рыбе, осторожно нюхает. Подходит дворник с метлой в руках. Вдруг рыба оживает, подлетает в воздух, падает в лужу и скрывается в ней, как в озере. Кошка и дворник переглядываются и удивленно заглядывают в лужу.

5. ИНТ. КОМНАТА. ДЕНЬ

Хармс сидит за столом, курит трубку. Перед ним чистый лист бумаги. Обернувшись, Хармс видит в комнате рядом красивую уставшую женщину, склонившуюся над штопкой. Она засыпает и клюет носом. (Линию с женой убрать.) Он макает перо в чернильницу, подносит к бумаге, задумывается, смотрит куда-то.

6. ЭКСТ. БЕРЕГ. ДЕНЬ

Женщина с младенцем на руках подходит через высокий камыш к берегу реки. Женщина опускает младенца в воду, течение подхватывает его. Младенец плывет по реке мимо стоящих на набережной домов.

Я родился в камыше. Как мышь. Моя мать меня родила и положила в воду. И я поплыл. Какая-то рыба с четырьмя усами на носу, кружилась около меня. Я заплакал. И рыба заплакала. Вдруг мы увидели, что плывет по воде каша. Мы съели эту кашу и начали смеяться.

Рядом с младенцем плавает рыба. Младенец замечает ее и начинает плакать. Появляются буквы, они медленно плывут мимо. рыба ест буквы, и младенец есть буквы. Младенец начинает смеяться.

7. ИНТ. КОМНАТА. ДЕНЬ

Хармс сидит за столом у окна и быстро дописывает что-то на листе бумаги. Вдруг форточка распахивается, и буквы, подхваченные сквозняком, начинают летать по комнате. Хармс бегает за ними, пытается их поймать, но они вылетает через форточку во двор и медленно падают вниз.

8. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Дворник и кошка смотрят, как буквы падают вниз. Вдруг из лужи высоко вверх выныривает рыба, на лету хватает буквы открытым ртом и падает обратно в лужу, окатив дворника и кошку брызгами. Дворник и кошка удивленно заглядывают в лужу и смотрят, как упавшие буквы медленно тонут.

9. ИНТ. КОМНАТА. НОЧЬ

Хармс спит на кровати. За окном темно. Полоса света ложится на стол и на белый лист бумаги на столе. Мерно идут часы. Хармс ежится во сне и вдруг открывает глаза. Он садится – ему очень холодно, он дрожит и кутается в одеяло. (Лишнее.) Хармс встает с кровати, он в пижаме. Хармс подходит к столу, берет лампу и подносит ближе к окну, вглядывается в темноту. За окном над крышами домов сияет звезда. Хармс видит свое отражение в стекле. Хармс дышит на оконное стекло. Стекло запотевает. Хармс пишет пальцем на запотевшем стекле буквы – «м», «р» и между ними «ы».

Я встал и подошел к окну. Я сел и стал смотреть в окно. И вдруг я сказал себе: вот я сижу и смотрю в окно на… Но на что же я смотрю? Я вспомнил: «Окно, сквозь которое я смотрю на звезду».

Но теперь я смотрю не на звезду. Я не знаю, на что я смотрю теперь. Но то, на что я смотрю, и есть то слово, которое я не мог написать.

Сквозь это слово в окне он видит вместо двора-колодца залитые лунным светом холмы и вдалеке блестящую куполом церковь. (Только город.) Хармс вглядывается сквозь написанное слово и видит сменяющие друг друга виды Ленинграда: набережную, сквер, перекресток. Начинается дождь. Часы на стене бьют – бом, бом, бом. На этих часах вместо цифр буквы. Хармс оглядывается, за окном над крышами светит звезда.

10. ИНТ. КОМНАТА. ДЕНЬ

За окном день. Снизу слышен заливистый свист. Хармс подбегает и выглядывает за окно – снизу ему машут Друзкин, Введенский, Липавский.

Чинари – это Яков Друскин, Леонида Липавский, Александр Введенский и я. Чинарь – это окурок. Никто не мог понять – в шутку или всерьез мы называли себя чинарями. Мы и сами не знали.

Хармс быстро надевает ботинки, поправляет галстук, берет в руки шляпу. Он ошарашенно смотрит по сторонам – двери из комнаты нет ни там, ни там. Тогда он в задумчивости подходит к окну и достает трубку. (Нет. Линию с окном убрать.)

11. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Друзкин разворачивает газету, в которой есть заметка об их выступлении «Три левых часа». Рядом сидит кошка. Вдруг из лужи снова высовывается рыба. Кошка тут же подскакивает ближе, вытягивает шею. Друзкин, Липавский, Введенский и кошка удивленно заглядывают в лужу, но видят лишь свое отражение. Подходит Хармс. Он останавливается и широким жестом приветственно снимает шляпу, кланяется. Друзкин, Липавский и Введенский кланяются в ответ. Друзья вместе уходят, кошка бежит за ними. Рядом с деревом сидит дворник и играет на баяне.

12. ЭКСТ. ЛЕТНИЙ САД. ДЕНЬ

Друзья идут по аллее, оживленно болтают о чем-то. Хармс останавливается рядом со статуей, приветственно снимает шляпу, кланяется.

13. ЭКСТ. НАБЕРЕЖНАЯ. ДЕНЬ

Над Петропавловский крепостью ярко светит солнце. Друзья выходят на набережную у Троицкого моста. Хармс отстает, забирается на парапет и обращается к солнцу. Друзья поворачиваются к нему, слушают, Введенский гладит кошку.

На сиянии дня месяца июня

говорил Даниил с окном

слышанное сохранил

и таким образом увидеть думая свет

говорил солнцу:

солнце посвети в меня

проткни меня солнце семь раз

ибо девятью дарами жив я

следу злости и зависти выход низ

пище хлебу и воде рот мой

страсти физике язык мой

и дыханию ноздрями путь

два уха для слушания

и свету окно глаза мои.

Закончив, Хармс так и остается стоять неподвижно на парапете. Светит солнце. Введенский гладит кошку.

14. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Хармс идет домой, за ним бежит кошка. Хармс проходит мимо стоящей во дворе черной машины. Кошка оглядывается на нее.

15. ИНТ. КОМНАТА. ВЕЧЕР

На столе стоит стул, на стуле сидит Хармс, курит трубку. Открывается дверь, заглядывает Друзкин, в руках у него граммофон. Хармс одобрительно кивает, Друзкин заносит граммофон в комнату и ставит на стол к ногам Хармса. В комнату заглядывает Липавский, у него в руках огромная буква «я». Хармс одобрительно кивает, и Липавский кладет «я» к ногам Хармса. В комнату заглядывает Введенский, Хармс вопросительно на него смотрит. Введенский приоткрывает дверь шире и в комнату заглядывают три очаровательные барышни. Хармс расплывается в широченной улыбке, одобрительно кивает и приветственно снимает шляпу. Начинает играть веселая музыка, друзья чокаются стаканами, играют в карты, танцуют. Кошка сидит на ветке дерева, сиротливо заглядывает в окно.

16. ИНТ. КОМНАТА. НОЧЬ

Хармс стоит перед небольшим полуподвальным окном и смотрит на ноги, спешащих по улице прохожих. Комната все та же, только изменилась форма окна и вид. (Линия окна лишняя.) Хармс спит на кровати, укрывшись одеялом. Во двор въезжает и останавливается черная машина. Хармс уже сидит на стуле посреди комнаты, а вокруг чьи-то руки проводят обыск – вынимают из ящиков стола бумаги, записные книжки, письма. Среди прочих вещей в руках оказываются буквы «м», «ы», «р», шляпа, лампа, часы.

17. ИНТ. КОМНАТА. ДЕНЬ

В темноте раздается громкий стук кулака в дверь. Слышен резкий скрип и топот ног. Луч фонаря вырывает испуганное лицо Хармса из темноты. (Придумать как иначе.) Хармс как загнанный ходит из угла в угол. Садится за стол, оглядывается на дверь, опять встает. Стрелки на часах спешат вперед, маятник ходит взад-вперед все быстрее. Хармс крошит буквы и забивает в свою трубку, опять оглядывается, ложится на кровать, опять встает, ходит по комнате из угла в угол. По комнате уже ходят в разные стороны два Хармса.

Сегодня я ничего не мог делать. Я ходил по комнате, Потом садился за стол, но вскоре вставал и пересаживался на кресло-качалку. Я брал книгу, но тотчас отбрасывал ее и принимался опять ходить по комнате.

Мне вдруг казалось, что я забыл что-то, какой-то случай или важное слово. Я мучительно вспоминал это слово, и мне даже начинало казаться, что это слово начиналось на букву «м».

Я сел на кровать и закурил. Я просил Бога о каком-то чуде. Да-да, надо чудо. Все равно какое чудо. Я зажег лампу и посмотрел вокруг. Все было по-прежнему. Но ничего и не должно было измениться в моей комнате. Должно измениться что-то во мне.

Хармс выглядывает в окно. Во двор въезжает и останавливается черная машина. Хармс лежит на столе, смотрит на белый лист бумаги перед собой. Хармс выливает на белый лист чернила, снова ходит по комнате из угла в угол, снова оглядывается на дверь. Рядом с чернильной лужей на столе останавливается черная машина. Стрелки часов спешат вперед. Хармс сидит за столом, слышен громкий стук в дверь. Хармс оборачивается, замирает, потом медленно снимает с головы шляпу и кладет ее на стол.

18. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

По пустой улице строем идут солдаты. Сквозь заклеенное крестом окно Хармс провожает их взглядом. Они уходят, и улица вновь пуста. (Нет, нет, не нужно.) Сотрудник НКВД в форме сажает в машину Хармса. Машина трогается, выезжает из двора на улицу.

Я говорил себе, что я вижу мир. Но весь мир недоступен моему взгляду, и я видел только части мира. И все, что я видел, я называл частями мира.

Хармс смотрит за окно машины на проплывающие мимо дома, вывески, деревья.

19. ИНТ. КАМЕРА. ДЕНЬ

Хармс стоит посреди камеры, за ним закрывается дверь. Хармс оглядывает камеру, в которой есть небольшая кровать и зарешеченное окно. Хармс подходит к окну, встает на цыпочки, пытается выглянуть, но окно небольшое и слишком высоко. За окном падают буквы. Хармс высовывает за окно ладонь, на которую падают три буквы – «м», «ы» и «р».

Но только я понял, что я вижу мир, как я перестал его видеть. Я испугался, думая, что мир рухнул. Но пока я так думал, я понял, что если бы рухнул мир, то я бы так уже не думал. И я смотрел, ища мир, но не находил его.

А потом и смотреть стало некуда. Тогда я понял, что, покуда было куда смотреть, – вокруг меня был мир. А теперь его нет. Есть только я. А потом я понял, что я и есть мир. Но мир – это не я. Хотя в то же время я мир. А мир не я. А я мир.

Хармс подносит ладонь к лицу и видит, что буквы тают. Хармс сжимает ладонь и прижимает к груди. Стены камеры исчезают, и Хармс оказывается посреди снегопада букв в пустом пространстве. Буквы медленно падают вокруг него. Хармс исчезает.

20. ЭКСТ. ДВОР. ДЕНЬ

Дворник и кошка стоят рядом с лужей и деревом и смотрят, как с неба медленно падают буквы. Из лужи выныривает рыба.

Уже бледнеет и светает

Над Петропавловской иглой,

И снизу в окна шум влетает,

Шуршанье дворника метлой.

Люблю домой, мечтаний полным

и сонным телом чуя хлад,

спешить по улицам безмолвным

еще сквозь мертвый Ленинград.

Буквы медленно падают сверху вниз как снег. Они всюду – на набережной, в сквере, на перекрестке.

КОНЕЦ

Глава 5. Образ текстов

Я выбрал главный текст фильма – Хармс произносит: «А мир не я, а я мир…» И именно в этот момент герой растворяется в падающих с неба буквах. И от этого образа я стал выстраивать весь остальной фильм. То есть теперь я точно знал точку, в которую мне надо прийти. И при разработке сценария я вижу два основных пути – идти либо от кульминации фильма, от конца, подводя историю и героя к самой важной, уже найденной точке, либо, наоборот, идти от начального события, от завязки истории. Но тогда завязка должна быть настолько яркая и интересная, что в большей степени определяет историю, дает возможность для ее развития и формирования, и после нее можно идти вместе с героем вперед, еще не зная, чем все закончится. В данном случае, я шел от конца к началу. Поскольку в фильме много закадровых текстов Даниила Ивановича, я не стал вводить в фильм диалогов, хотя какие-то гуры (восклицания, звуки физики тела), конечно, присутствуют. Тут всегда есть возможность попасть в ловушку – если лишить героев речи, они могут выглядеть немыми. Так случилось, к примеру, в замечательном фильме Сильвена Шоме «Иллюзионист» (2010) – поскольку весь фильм построен на пантомиме (герои не говорят ни слова), а мир вполне реалистичный, то в какой-то момент возникает ощущение, что на героях лежит проклятие, и они бы и рады что-то сказать, но не могут. Мне кажется, что можно не бояться добавить в пантомиму одну или две фразы – это не разрушит форму, но избавит от проклятья немоты.

В моем фильме закадровые тексты предельно плотно набили пространство, и воздуха для диалогов не осталось. Они воспринимаются как внутренний монолог героя и в целом выглядят органично. Но один из текстов я решил вынести из внутреннего монолога во внешний. Это работает как прием исключения. Вы создаете какое-то правило, и оно действует много раз, но один раз вы сами нарушаете это правило, и тем самым делаете акцент в этом месте, направляете туда зрительское внимание. Таким текстом стал монолог Даниила Ивановича о солнце, когда, прогуливаясь с друзьями у Троицкого моста, герой залезает на парапет и декламирует, обращаясь к солнцу:

«Солнце посвети в меня

проткни меня солнце семь раз

ибо девятью дарами жив я

следу злости и зависти выход низ

пище хлебу и воде рот мой

страсти физике язык мой

и дыханию ноздрями путь

два уха для слушания

и свету окно глаза мои».

Этот текст ощущается как молитва и еще раз подчеркивает интимность интонации, которую мне так важно было передать, которую я выделял и выбором текстов из писем и записных книжек. Единственное стихотворение в фильме звучит уже на конечных титрах. Это стихотворение совсем не похоже на известные вещи Хармса. Он написал его в подражание классическому поэтическому стилю, но для фильма, для послесловия оно отлично подходит – в нем есть и «мертвый» Ленинград, и дворник, и воскрешение.

Моя история про Даниила Ивановича, как я уже понял, должна была стать в первую очередь историей про автора, историей про художника. И материал, с которым он работал, – это текст, это слова, это буквы. И я решил не стесняться такого отчасти грубого образа букв. И в фильме постарался подчеркнуть это, сделать образ заметным, тем более что на нем построена и кульминация. В фильме можно увидеть, как буквы срываются с места, улетают, подхваченные сквозняком с листа бумаги, младенец-Хармс ест буквы, как и рыба, плывущая рядом, Хармс курит буквы, забивая их в свою трубку, буквы замещают цифры на часах в его комнате, буквы падают как снег с неба в кульминации. И есть тайное сочетание букв – слово «мыр». Через это слово, которое придумал Хармс, я попытался передать его отношения с миром, его точку зрения, взгляд, авторское видение.

Глава 6. Драматурия. Подготовка к событию. Кульминация

Дальше моей задачей было соединить эти две сюжетные линии с отобранными текстами и представить в виде коротких эпизодов-зарисовок, создающих скорее образы, нежели драматургические события. С точки зрения драматургии конструкция истории выглядит вообще крайне просто – до предела затянутая экспозиция на первые семь минут, то есть две трети истории представляют экспозицию и подготавливают к событию-завязке, эпизоду с обыском. Потом идут всего два эпизода – на перипетии, потом кульминация и развязка – фактически уже на титрах.

Зачем так сильно затянута экспозиция? Для того чтобы создать правильную подготовку к главному событию, к кульминации. В кино это одна из самых важных вещей – выстроить игру со зрителем, показать зрителю фокус. События не могут просто представлять какую-то последовательность, события должны быть крепко связаны друг с другом, вытекать одно из другого, являться причиной и следствием. Любое событие всегда должно быть добросовестно подготовлено, иначе оно не будет работать, и кино развалится. Что зритель почувствовал бы в конце истории, в эпизоде в тюрьме, если бы недостаточно узнал героя? Без хорошей подготовки кульминация просто не сработала бы. Кульминация всегда происходит с главным героем. Историю вы всегда рассказываете про главного героя. Фактически история и есть герой. И чем сильнее вы эмоционально свяжете героя и зрителя, тем сильнее у вас получится кульминация и тем сильнее у вас получится история в целом.

Писать сценарии, рассказывать с помощью изображения истории – это работа в первую очередь не с текстом и даже не с изображением, это работа с эмоциями зрителя. Цель и драматургии в целом, и даже самой маленькой детали в вашем сценарии, – вызвать эмоцию у зрителя. Драматургия может быть только одна – драматургия чувств. Это очень важно понимать, потому что часто я вижу сценарии надуманные и эмоционально холодные, истории, в которых сам автор не любил своего героя, не переживал за него, не волновался, не взлетал и не падал вместе со своим героем. В кульминации зритель должен испытать катарсис – сильное эмоциональное переживание, и только если кульминация будет хорошо подготовлена, это сможет произойти. Поэтому первые две трети истории у меня фактически ушли на то, чтобы создать образ главного героя, рассказать о нем так, чтобы зритель успел не только что-то узнать о нем, но и проникнуться чувствами к нему, сопереживать ему.

Мне всегда очень нелегко разбираться с кульминацией фильма, ведь это то самое место, где образ четко соединяется из двух линий – смысловой и эмоциональной. Все, что предшествует кульминации, в каком-то смысле не история, а лишь предыстория. В кульминации фильм сжимается до одного слова, одного решения, одного образа. Написать сценарий и не решить кульминацию – для сценариста просто недопустимо. И обычно чем серьезней я начинаю разбираться с кульминацией, тем банальнее и пафоснее лезут решения. Так трудно и страшно, что больше всего на свете хочется спрятаться за формальный ход или пустить пыль в глаза.

В последнее время я все чаще обращаюсь к своему опыту создания мультфильмов с детьми. И главное, что мне удалось во многих кульминациях этих «детских» фильмах, – это пауза. Анимационное кино, созданное с детьми, настолько лимитированное, набор инструментов и приемов настолько ограничен, что неизбежно приходится опираться на самые простые решения. Не раз в этих фильмах я использовал паузу как ключ к сердцу зрителя – история достигает кульминации, грубые перекладочные персонажи замирают… и абсолютно статичная картинка вдруг наполняется очень сильным переживанием. Конечно, для того чтобы так сработало, нужно с самого начала нежно, но уверенно вести зрителя за руку.

В кульминации сценария про Даниила Ивановича я решил попробовать использовать такой же прием, отыграть именно паузу. Я сделал практически статику – после быстрого волнительного монтажного эпизода, где Хармс ищет потерянное слово, где боится гибели и предчувствует ее, вдруг монтажный и музыкальный накал обрывается тишиной и длинным планом: стук в дверь – за ним пришли – Хармс медленно снимает свою шляпу и кладет ее на стол. Этот жест, образ, деталь говорит все, что нужно.

Глава 7. Жест, деталь, рифма

Как я работал в качестве сценариста с главным героем? Через детали. И лучший вид детали для любого персонажа в анимационном кино – это жест. В отличие от позы или какой-то физической вещи сила жеста в том, что он действенен, за ним всегда стоит движение героя, а не движение камеры. Жест не надо подчеркивать наездом, укрупнением изображения, визуальным акцентом. Жест – это действие, а любое действие – уже само по себе акцент относительно статичного изображения. И самое лучшее, когда у меня получается соединить жест героя вместе с деталью самого героя, с предметом, его характеризующим, предметом-спутником или какой-то деталью его гардероба. А в идеале жест объединяется не только с деталью, но и с каким-то звуком. Например, с каким-то характерным выразительным шумом или даже фразой.

Вот так, решая эту задачу, я выбрал жест приветствия для главного героя, когда он приподнимает свою шляпу-цилиндр. То есть цилиндр работает как необычная характеризующая главного героя деталь. При этом я еще сильнее подчеркиваю эту деталь, добавляя к ней логичное действие – приветствие. И для того чтобы деталь или жест работали, всегда требуется повторение. Чтобы деталь или жест считывались зрителем, его надо повторить минимум три раза.

В моей истории за жестом приветствия стоит, конечно, образ уважения, дружелюбности, открытости миру. И дальше, чтобы подчеркнуть еще и некую сумасшедшинку героя, я довожу этот жест до абсурда – Хармс совершает этот жест не только по отношению к людям, но приветственно приподнимает свой цилиндр, здороваясь и с кошкой, и даже со статуями в Летнем саду. И именно эту деталь, этот жест я акцентировал уже в конце истории в момент, когда герою стучат в дверь, за ним пришли, чтобы увезти его отсюда навсегда. И Хармс встает из-за стола и долго стоит, не решаясь сделать следующий шаг. Потом снимает с головы свой цилиндр и кладет его на стол. Хармс оставляет его на столе в своей комнате, в тюрьму он едет уже без него. И этот момент, этот жест опять-таки не работал бы в фильме, если бы не был предварительно подготовлен. Зритель должен был успеть считать отдельную линию, отдельную специально выстроенную игру относительно этого жеста и этой детали. И это важная задача сценариста – наполнить, обогатить историю важными связанными линиями, игрой со зрителем. Ничто в сценарии не должно быть случайно, все, вплоть до мельчайших деталей, должно работать на замысел фильма. И именно игра со зрителем всегда вызывает самый больший интерес к фильму.

То есть этот жест работает в фильме как рифма, которая повторяется несколько раз. И таким образом работает не только жест. Что такое сценарная рифма? Это неслучайное повторение и это один из видов игры со зрителем. В моем фильме есть еще одна рифма. В первых же сценах заявлена черная машина НКВД, но заявлена почти безэмоционально, скорее как тень, лишь предвещающая последующие события. Вся история начинается с того, что кого-то увозят в этой черной машине, и заканчивается тем, что увозят таким образом самого Хармса. Вот когда уже Хармс возникает в тех же обстоятельствах – в этот момент возникает рифма.

Глава 8. Интонация

Но позже в разработке сценария я опять сел в лужу – после очередного нового драфта я увидел, что интонация истории меня не устраивает. Особенностью этого фильма, конечно, является большое количество закадрового текста. Его действительно много, и он во многом определяет интонацию – искреннюю, но в то же время возвышенную. И я остро почувствовал, что эта возвышенная интонация однобока, она показывает героя только с одной стороны, а ведь это был живой человек, не фигура или образ. И из-за этой возвышенной интонации кино получалось холодным, в нем не хватало тепла. Мне надо было добавить в сценарий еще какую-то линию или деталь, или эпизод, так, чтобы история до конца ожила.

Александр Аркадьевич Кобринский в книге «Даниил Хармс» пишет:

«Однажды – в начале лета 1928 года – была устроена вечеринка у Игоря Бахтерева. Были Хармс, Введенский, Разумовский и еще несколько человек. Бахтерев пригласил и Михаила Шапиро, будущего кинорежиссера, однокурсника Разумовского. Пили сухое вино, танцевали с девушками под патефон. Постепенно все начали разбредаться».

Далее приведена цитата из воспоминаний Александра Владимировича Разумовского:

«Вдруг из прихожей в комнату буквально ворвался Хармс, бледный, с искаженным лицом. „Это ты?!“, – вскричал он. „Что?“, – спросил я. „Это не мой котелок…“, – проговорил Даниил с болью. Смятый, сломанный, искалеченный, – это все же был его котелок, и именно его он держал в руках. „Я не выходил отсюда…“ – сказал я. Да и без того Даниил понимал, что я не мог уничтожить его котелок, и вопрос его был, собственно, не вопросом, а криком отчаяния. Почти все гости разошлись. Спросить было не у кого. Гибель котелка осталась тайной».

Из этого эпизода с котелком сложилось многое. Я понял – чтобы Хармс стал близким зрителю мне надо показать не Даниила, а Даню. Сценарий уже и так был переполнен сложными образами и текстами, теперь надо было обязательно вернуть историю с небес на землю. Я увидел, что в истории не хватает эпизода с вечеринкой, где герои пьют, веселятся, танцуют с барышнями, играют в карты. И как отдельная история он сильно отличается от других эпизодов. Я специально добавил в название фильма второе предложение – «За окно. Рассказы из жизни Хармса», потому что фильм состоит из отдельных зарисовок, которые выстроены последовательно и собираются в одну общую историю, но все равно остаются отдельными зарисовками. И эпизод с яркой вечеринкой отлично перебивает медленный темп других эпизодов.

Когда речь заходит об анимации, журналисты часто любят спрашивать – а бывает, что персонажи ведут себя как хотят, что выходят из-под контроля и прочее? Я всегда с трудом начинал рыться в своей памяти, чтобы блеснуть какой-нибудь подобной историей, но, видимо, красивого примера в моем опыте ранее не случалось. На фильме «За окно. Рассказы из жизни Хармса» такая история произошла.

Как именно в фильм проникла кошка, я не знаю. У меня есть несколько версий. Скорее всего, кошку привел дворник, и долгое время мне казалось, что они составляют вместе некий единый образ как в песне Федора Валентиновича Чистякова «Человек и кошка» (1991). Тем более, когда дворник взял в руки гармонь, и кошка села рядом, чтобы послушать. В этом эпизоде Хармс с друзьями уходит гулять, дворник играет на гармони, а кошка сидит рядом. Но в самый последний момент, когда уже почти вся анимация была сделана, кошка, к моему удивлению, передумала – не стала слушать дворника, а побежала вслед за Хармсом. Это вообще кажется странным и очень необычным – ладно бы собачка за ними пошла, но кошка, которая сопровождает чинарей в Летнем саду и на набережной, – можно только недоуменно развести руками.

Конечно, я не мешал ей – всем известно, что кошка гуляет сама по себе. Тем более что ее присутствие в фильме на самом деле очень важно. Несмотря на свой черный цвет, кошка снимает львиную долю мрачности истории, добавляя в фильм нежности и тепла. И кошка – очень питерский персонаж. Даже аниматоры, работая над фильмом, самой большой любовью и привязанностью прониклись именно к этому персонажу. Одной из последних сцен, которую надо было анимировать, стала сцена, где кошка уже темным вечером сидит на дереве и смотрит в яркое окно комнаты Хармса, а там вечеринка, там танцы. Аниматору надо было поставить задачу, рассказать, в чем смысл этой сцены и неожиданно я вспомнил такую сцену в фильме «Бременские музыканты» (1969) – трубадур с принцессой веселятся во дворце, а верные друзья смотрят в яркие дворцовые окна.

Глава 9. Темп и ритм

Когда вы пишете сценарий, вы всегда должны следить еще и за ритмом вашего фильма. Этот ритм должен решать, по крайней мере, несколько задач. Кино не должно получиться затянутым, а авторское кино этим нередко грешит, особенно в работах начинающих авторов. Держите руку на пульсе в плане темпа, следите, сколько эпизодов, сколько экранного времени эмоциональное состояние зрителя не меняется? Если минута за минутой у вас только диалоги или созерцательное наблюдение за жизнью, то вы рискуете потерять внимание зрителя и вызвать зевоту. Кино не должно быть затянутым, кино должно быть плотным, наполненным, интересным, какой бы жанр или какую бы форму вы ни выбрали. Медленные воздушные разряженные эпизоды должны сменяться быстрыми, насыщенными.

Работа с ритмом – это работа сразу во многих плоскостях: ритм рождается в музыке, ритм рождается в монтаже и движении камеры, ритм рождается в диалоге, ритм рождается в действиях и жестах героев, ритм рождается в мизансцене и композиции изображения, ритм рождается в шумах. Возможностей для создания ритма множество, но сложной задачей оказывается создать верное сочетание всех перечисленных ритмических линий, развести их в разные стороны таким образом, чтобы они, по крайней мере, не мешали, а в идеале помогали друг другу. Ритм вообще удивительным образом лежит в основе любого искусства. Ритм ярко отражается и в музыке, и в изображении, и в речи, и в драматургии. Ритм, возможно, самое исконное и базовое понятие искусства.

Я работаю с ритмом в первую очередь через звук, через диалоги, музыкальный ритм и через ритм, который создают шумы – шаги, скрип двери, кашель, стук и так далее. Для меня звук в анимационном кино важнее изображения, он является основой для воображения, основой для моего воображаемого кинотеатра, в котором можно пробовать увидеть свой будущий фильм. И чтобы было проще его увидеть, я опираюсь на фонограмму, которую создаю. Я пишу черновой голос, произносящий диалоги или закадровый текст, потом в программе на таймлайне расставляю эти диалоговые отрывки, отделяю их друг от друга определенными паузами. Я прослушиваю этот диалоговый фильм много раз в своем плеере и уточняю – что-то сокращаю, меняю какие-то слова, фразы, интонацию или переставляю целые фрагменты местами. Только из диалогов уже рождается целая ритмическая картина. И, конечно, прослушивание диалогов неизбежно будит мое воображение и заставляет представлять будущий фильм. Потом вторым слоем я подкладываю музыкальные фрагменты, которые перед этим долго ищу и отбираю. Так происходит первое сочетание – диалогов и музыки. В каких-то местах диалоги соединяются с изображением, в каких-то – диалоги или закадровый голос должны звучать в тишине. И у меня получается новый аудио-трек с моим будущим фильмом, который я опять, раз за разом прокручиваю в плеере. Опять уточняю, опять ищу и пробую, что-то меняю. И после этого третьим слоем добавляю шумы – шаги, скрипы, стуки, физические звуки героев – вздохи, восклицания, кряхтение. У меня в итоге получается звуковая основа будущего фильма, опираясь на которую, прослушивая которую, я подключаю свое воображение и представляю себе изображение своего фильма, представляю место действия, героев, мизансцену, композицию, действие, движение камеры, монтажные склейки. Чем точнее я смогу представить себе это, тем легче мне будет взять в руки карандаш, чтобы нарисовать раскадровку.

Глава 10. Музыка и голос

Таким же самым образом я работал и над сценарием фильма про Хармса. Драфты сценария превращались в звуковые треки, которые я переслушивал раз за разом, редактировал, переделывал и снова переписывал сценарий. Создание каждого фильма больше всего напоминает поиск чего-то на ощупь. Приходится очень много времени топтаться на месте, прежде чем нащупаешь именно то, что нужно. Приходится быть готовым к тотальному погружению в историю, такому погружению, когда запущенные шестеренки мозга уже не могут остановиться ни днем, ни ночью, и лишь кажется, что удается думать о чем-то другом, а на самом деле приходится думать о фильме просто беспрерывно. Иногда я просыпаюсь, подскакиваю ночью на кровати и хватаю бумаги и карандаш, чтобы записать что-то важное или вдруг вспоминаю какую-то музыку, которую еще не пробовал использовать, но которая, возможно, подойдет. То есть работать приходится даже во сне.

Подбирать музыкальные фрагменты было сложной задачей, потому что по большей части эти фрагменты должны были напрямую сочетаться с отобранными текстами, выражать их. Звук в фильме для меня очень важен. Правильно найденная музыкальная интонация дает возможность опираться на нее во всей дальнейшей работе. Я знаю, что многие режиссеры начинают работу с композитором только на этапе готовой анимации, используя ее как еще одну возможность усилить уже сложившиеся решения. Я так не могу. Для меня музыка, как и образ, – это то семечко, из которого вырастает все остальное.

Оригинальную музыку написал прекрасный питерский композитор Митя Гольцман, но также я использовал музыкальную композицию Андрея «Фиги» Кондратьева (ансамбль «Сказы Леса») для эпизода с вечеринкой и фрагмент из музыки тридцатых-сороковых годов. Но одним из главных музыкальных решений в фильме для меня стала сюита Баха «Воздух» (BWV 1068, 1731) в исполнении бразильского музыкального коллектива «Uakti». История жизни Хармса трагична, и одной из самых сложных задач для меня было найти такую центральную музыкальную основу, которая при всей драматичности происходящего была бы наполнена светом. Но с Бахом были сомнения. С одной стороны, это любимый композитор Даниил Ивановича, что неудивительно, ведь Хармс был ярким германофилом. С другой стороны, Бах совсем нередко используется в кино, и можно сказать, что решение отчасти заезженное. И после выхода фильма я слышал претензии в свой адрес про использование Баха, но до сих пор не жалею о принятом решении.

Еще в момент написания заявки я понял, что на озвучение фильма хочу пригласить Сергея Симоновича Дрейдена. Не знаю, как это сложилось в моей голове. Наверное, это сложилось не в голове, а в сердце. Сергей Симонович – потрясающий и глубокий актер, с богатым внутренним миром, с тонким чувством жизни. Его тембр голоса, хрипотца, интонация, ритмика, самобытность – придали текстам Хармса именно то трогательное ощущение, которое я искал.

С Сергеем Симоновичем мы договорились встретиться перед записью на студии, и пока вместе шли, было немного времени поговорить. Работа с актером на озвучании для меня все еще «белое пространство», вызывающее множество опасений. Я волновался, смогу ли четко и емко рассказать про фильм так, чтобы можно было поймать нужную интонацию сразу и не пришлось работать на уровне бесконечной ловли блох. Поэтому я сказал самое важное – фильм о том, как автор создает мир из самого себя, ведь другого материала просто не существует. А еще сказал, что эта история должна быть очень теплой, близкой, человечной. А Сергей всю дорогу до студии рассказывал мне какие-то свои истории, шутил, смеялся, обращался ко мне «Мишенька» и был необычайно прост. Его простота, открытость и жизнелюбие мгновенно наполнили меня задором, и на записи я уже не волновался, а скорее трепетал. Это был для меня удивительный опыт, потому что Сергей Симонович записал все тексты с одного дубля и практически без каких-либо моих комментариев. Это выглядело настоящим чудом. Никогда и ни с кем – ни до, ни после этого случая – я так больше не работал. Я сидел за разделяющим нас стеклом в студии звукозаписи и, затаив дыхание, слушал, как эти тексты рождаются на свет – как будто впервые. Конечно, как только в моем звуковом монтажном файле будущего фильма появились чистовые тексты, а вскоре и чистовая музыка, я сделал большой шаг вперед в дальнейшей разработке.

Глава 11. Волшебство

Еще, рассказывая о написании сценария к этому фильму, не могу ну помянуть такую важную тему, как волшебство анимационного кино. Волшебство в широком понимании этого слова. Только в анимационном фильме у нас есть возможность делать настоящие чудеса, и если не использовать эту возможность, то странно вообще обращаться к форме именно анимационного кино. И, работая над сценарием, продумывая образы и события этого фильма, я постарался аккуратно обыграть какие-то чудеса. Например, одним из персонажей стала рыба, которая является спутником героя с самого рождения, ведь мы видим, как она плывет рядом и в реке, и живет в луже во дворе. Конечно, в кино провернуть такой фокус было бы намного сложнее, дороже и выглядело бы это менее органично, чем в анимационном фильме. Однако я ярко чувствовал внутреннюю необходимость лишь слегка раздвинуть границы реальности и ни в коем случае не увлекаться этим чудесным направлением игры с формой. Потому что абсурдность произведений Хармса давила на меня, требуя, чтобы мир фильма был усеян чудесами. Но чем больше волшебства и абсурда было бы в этой истории, тем сложнее было бы за аттракционами и фокусами чудес разглядеть страхи и надежды главного героя, понять его чувства и тревоги. Реальному миру советского Ленинграда я противопоставлял волшебный, во многом внутренний мир Хармса, но чтобы это сработало, такое противопоставление должно было быть очень аккуратным.

Глава 12. Фокус, трюк, игра

С точки зрения игры со зрителем, я нарушил в этом фильме одно из важных кино-правил – информация в изображении и информация в диалогах не должны дублировать друг друга. Произносимый текст не должен повторять действие, которое мы видим на экране. У меня же есть места в фильме, сделанные именно так. Но это было осознанное решение для того, чтобы начать играть таким образом и потом нарушить эту игру. В эпизоде с бессонницей в начале истории мы слышим: «Я встал и подошел к окну, я сел и стал смотреть в окно» – и на экране мы видим прямую иллюстрацию этих слов. Так я хотел создать ощущение погружения в происходящее, подчеркнуть каждое небольшое действие. Однако когда речь потом доходит до слова, которое никак не удавалось написать, я нарушаю эту игру, и в отличие от произносимого текста, показываю то самое слово, которое как будто не удавалось написать. Это первое появление слова «мыр» в истории. Далее это слово найдут у Хармса при обыске, и в третий раз оно тремя буквами упадет ему на ладонь в эпизоде в тюремной камере.

Говоря о том, что любое кино – это фокус, это аттракцион, это игра, хочу рассказать, как я искал решение эпизода с обыском. Это короткий динамичный эпизод, где мне важно было создать завязку фильма – происходит страшное событие в жизни Даниил Ивановича, к нему впервые приходят с обыском, и это означает, что теперь он в одном шаге от ареста. И поначалу я думал, что покажу людей в форме, которые будут вытряхивать вещи, ронять их, наступать на что-то ногами. Но классической нарезкой с подобными короткими сценами мне не захотелось решать этот эпизод. И тогда возникла идея решить этот эпизод одной сценой, именно как фокус – долгая длинная панорама, которая начинается с Хармса, сидящего на стуле на дальнем плане, и заканчивается им же. То есть фактически камера делает полный круг по комнате. А вместо полноценных персонажей, производящих обыск, я решил оставить только руки на переднем плане. Безличные руки, которые передают друг другу вещи. Тем самым я хотел уйти от обвинения людей, которые были по другую сторону черты. В итоге этот эпизод действительно выглядит как фокус, как трюк и выигрывает у первых сценарных вариантов, в которых была просто динамичная нарезка.

Используя в фильме только тексты дневников и записных книжек, на титрах фильма я решил все-таки дать одно стихотворение Хармса. И выбрал я стихотворение для Хармса необычное, потому что по форме оно – совершенно классическое. Таким образом я надеялся открыть Хармса как, условно говоря, «нормального» поэта для тех, кто не слишком хорошо знаком с его творчеством. Тем более, что в этом стихотворении упоминаются и Питер, и дворник.

Через образ улетающих от Хармса букв я хотел показать, что тексты не принадлежат автору и, только родившись на свет, сразу же покидают его. И для писателя или поэта буквы – как плоть мира, мир расчленяется на буквы, как на молекулы, как на то, из чего все состоит. Автор лишь только касается их, но не владеет ими, ведь они свободны. Образ текста должен был стать отдельной сквозной линией в фильме.

Приложение. Словарь терминов

Американка – определенная устоявшаяся форма сценарной записи.

Аниматик – черновой анимационный эскиз будущего фильма, в котором уже совершен весь монтаж, обозначены все движения, диалоги, музыка и шумы. Задача аниматика – расставить все важные акценты и добиться верного сочетания звука и изображения.

Антагонист – второстепенный герой, мешающий главному герою достигнуть своей цели.

Арка героя – процесс внутреннего изменения героя от начала истории к концу.

Библия проекта – описание правил, по которым создается проект. Творческая инструкция для сценаристов, режиссеров и художников.

Вертикальная структура сериала – структура, при которой каждая серия является отдельным законченным фильмом и не требует связи с другими сериями.

Горизонтальная структура сериала – структура, при которой каждая серия является продолжением предыдущей и напрямую связана с общим сюжетом сериала. Сериал с горизонтальной структуры необходимо смотреть с первой до последней серии в строгом сюжетном порядке.

Гуры (гур-гуры) – недиалоговые физиологические звуки героя: охи, ахи, вскрики.

Драфт – версия сценария после внесения в него правок.

Завязка – событие в начале истории, заставляющее главного героя начать сопротивляться возникшим новым обстоятельствам. Завязка вынужденно ставит перед героем цель, достижение которой крайне важно.

Заявка – документ, сочетающий в себе творческую разработку будущего фильма (синопсис, визуальные материалы) и техническую информацию (технология, хронометраж, бюджет, команда). С утверждения заявки фильм запускается в подготовительный период, возникает отчетность, выделяются средства на работу творческой команды фильма. Главная задача любой заявки – пленить того, кто ее читает, будь то продюсер, режиссер, актеры или художники.

Звукоматик – черновая звуковая дорожка будущего фильма.

Интершумы – отдаленные шумы среды, создающие атмосферу.

Карта персонажей – схематическое изображение всех героев истории и построение отношений между ними.

Компоновка – ключевая выразительная поза героя в сцене.

Конфликт – столкновение разных интересов. Конфликт может быть как внешним (между героями), так и внутренним (противоположные желания героя).

Крутка (обкатка) – создание всех ракурсов персонажа, чтобы он мог поворачиваться вокруг своей оси.

Кульминация – событие в конце истории, момент наивысшего напряжения, когда герой находится в одном шаге от достижения своей цели, но никакой уверенности в том, что он ее достигнет, нет. Завязка всегда ставит перед героем вопрос, а кульминация дает ответ.

Лимитированная анимация – анимация, при которой трудозатраты на создание движения героев минимизированы.

Логлайн – идея сценария, записанная всего одним-двумя предложениями.

Лэйаут – последовательные ключевые позы героев.

Мизансцена – расположение героев в момент съемки. Один из ключевых инструментов в работе режиссера и сценариста.

Образ – художественное изображение героя, места действия, события, отношений и так далее. Образ – это переосмысление окружающего мира, творческая ошибка, новый свежий взгляд. Образ возникает из соединения знакомых, но разнородных частей. Чем сильнее в образе заложено противоречие, тем образ сильнее и ярче.

Озвучание – запись голосов актеров, озвучивающих персонажей фильма.

Перекладка – технология анимации, когда персонаж состоит из отдельных деталей, которые можно «перекладывать», таким образом создавая движение.

Перипетии – средняя часть сюжета, рассказывающая о том, как герой пытается достичь своей цели.

Поворотное событие – событие, радикально меняющее направление истории.

Постпродакшен – завершающий этап производства фильма: сведение звука, создание спецэффектов, окончательная «сборка» фильма.

Поэпизодник – последовательный список эпизодов фильма, в котором обозначены только события истории.

Предпродакшен – подготовительный этап создания фильма. Прежде чем запускать фильм в производство, необходимо написать сценарий, создать раскадровку и аниматик, разработать места действий и персонажей.

Продакшен – производственный этап создания фильма. После разработки фильма и утверждения аниматика художники и аниматоры приступают к воплощению замысла.

Развязка – заключительная часть сюжета, рассказывающая о том, что стало с каждым из героев после кульминации.

Раскадровка – последовательность рисунков, отражающих кадры будущего фильма.

Ремарка – авторское примечание в диалогах, обозначающее, что герой делает во время реплики или с какой интонацией реплику произносит.

Референс – черновой выбор изображения, музыки или звуков для пробы сочетания с другими составляющими фильма при работе над аниматиком или разработке фильма в целом. На найденные режиссером референсы в своей работе часто опираются художники, аниматоры, композиторы.

Саспенс – напряженное ожидание. Эмоция зрителя, возникающая в ожидании события, которое должно произойти с героем.

Сбор материала – процесс творческого поиска изображений, текстов или музыки, которые могут помочь в создании фильма.

Сверхзадача – ответ на вопрос: «Ради выражения какой идеи мы делаем этот фильм?» Сверхзадача подчиняет себе абсолютно все остальные задачи фильма. Сверхзадача – главная цель фильма.

Сетап – техническая подготовка персонажа для последующего создания анимации.

Синопсис – краткое изложение будущего сценария фильма.

Сквозное действие – все поступки и действия героя для достижения своей цели.

Событие – новая для героя и для зрителя информация, которая в одно мгновенье меняет направление истории, заставляет героя реагировать, менять свои планы и действовать иначе, чем раньше.

Статика – наиболее устойчивое положение героя, которое может не меняться длительное время.

Сториматик – видеоролик, состоящий из кадров раскадровки и чернового озвучания фильма.

Сцена – отрезок фильма от включения до выключения камеры.

Сюжет – развитие событий в сценарии, возможно в последовательности, отличающейся от прямого хронологического порядка.

Тайминг – распределение фаз движения героя во времени.

Тема – мировозренческая проблема, которую автор поднимает в сценарии.

Тотальная анимация – наиболее трудоемкое создание движения, когда все изображение меняется кадр за кадром.

Фабула – развитие событий в такой хронологической последовательности, как происходит в жизни.

Фон – самая удаленная от зрителя поверхность многослойного изображения, отражающая место действия.

Франшиза – успешный фильм и его продолжения.

Экспозиция – вступительная часть сюжета, рассказывающая важную необходимую информацию о герое, месте действия, времени и обстоятельствах.

Эпизод – отрезок фильма, объединенный одним местом действия. В сценаристике эпизод характеризуется не только формальным объединением действия в одном месте, но обязательно должен включать в себя событие.

Content

Миша Сафронов
Вообразительное искусство

Предисловие

1. Между детским и взрослым

Глава 1. Как для взрослых, только лучше

Глава 2. Внутри самого себя

Глава 3. Микки Маус против Джека Николсона

Глава 4. Играем с зажигалкой

Глава 5. Самый короткий путь к сердцу

Глава 6. Негативное пространство

Глава 7. «Волшебственность!»

Глава 8. Грамматика фантазии

Глава 9. Глаголом жечь сердца людей

Глава 10. Без языка

2. Чужими глазами

Глава 1. Глазами директора: «и снова переписываем сценарий»

Глава 2. Глазами продюсера: выстроить отношения со зрителем

Глава 3. Глазами сценариста: не пишем, а конструируем

Глава 4. Глазами режиссера: что-то пошло не так

Глава 5. Глазами художника: закрываем глаза

Глава 6. Глазами звукорежиссера: слушаем фильм снова и снова

3. История одной истории

Глава 1. Заявка

Глава 2. Образ театральный и экранный

Глава 3. Образ героя, высказывание, сверхзадача

Глава 4. Образ времени, места и обстоятельств

Глава 5. Образ текстов

Глава 6. Драматурия. Подготовка к событию. Кульминация

Глава 7. Жест, деталь, рифма

Глава 8. Интонация

Глава 9. Темп и ритм

Глава 10. Музыка и голос

Глава 11. Волшебство

Глава 12. Фокус, трюк, игра

Приложение. Словарь терминов