Оливье Буке

Османская империя. Шесть веков истории

Olivier Bouquet

POURQUOI L’EMPIRE OTTOMAN?

Six siecles d’histoire

© Editions Gallimard, Paris, 2022

© Беляк А.Ю., перевод на русский язык, 2024

© Гусакова Е.Е., перевод на русский язык, 2024

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательская Группа «Азбука-Аттикус», 2024

КоЛибри®

Хронология событий

1071 Битва при Манцикерте

1204 Четвертый крестовый поход и взятие Константинополя латинянами

1243 Победа монголов над сельджуками при Кёсе-даге

1250–1517 Мамлюкский султанат в Египте

1258 Разграбление Багдада монголами

1260–1354 Монгольский мир

1261 Установление Аббасидского халифата в Каире; завоевание Константинополя никейским императором Михаилом VIII

1302 Бафейская битва

ок. 1324–1326 Чеканка монет с именем османского государя

1326 Взятие Бурсы

1331 Взятие Никеи (Изник)

1337 Взятие Никомидии (Измит)

1345–1346 Присоединение эмирата Карасы

1354–1366 Захват Галлиполи

1355 Смерть царя Стефана Душана, после чего произошел распад Сербии

ок. 1369 Взятие Эдирне

1371 Битва при Марице

1375–1376 Присоединение эмирата Гермиян

1386 Взятие Ниша

1389 Битва на Косовом поле

1391 Сюзеренитет над Сербией

1392 Взятие Ускюпа (Скопье)

1394 Завоевание Болгарии; начало осады Константинополя

1395 Каирский халиф признал Баязида I «султаном аль-Рум»

1396 Победа в битве при Никополе

1398–1401 Взятие Сиваса, Малатьи и Эрзинджана

1402 Битва при Анкаре; победа Тамерлана над османами

1402–1413 Великое междуцарствие

1416 Восстание шейха Бедреддина

1425 Присоединение Ментеше и Айдына

1430 Взятие Салоник

1437, 1444 Победоносные походы в Караман

1443 Битва при Яломице

1444 Эдирнийский мир; поражение венгров при Варне

1453 Взятие Константинополя

1456 Неудачная осада Белграда

1458–1460 Завоевание Мореи; Рагуза платит дань Порте

1459 Строительство дворца Топкапы

1460 Завоевание Морейского деспотата

1461 Падение Трапезундской греческой империи

1463 Присоединение Боснии

1475 Завоевание Каффы и Азака

1480–1481 Временный захват Отранто

1485–1491 Война против мамлюков

1499–1502 Война с Венецией

1510 Османская военно-морская помощь мамлюкам против португальцев

1510–1512 Борьба за престолонаследие между сыновьями Баязида II

1511 Восстание Шахкулу

1514 Победа над Сефевидами при Чалдыране

1516–1517 Османско-мамлюкская война; аннексия всех подконтрольных мамлюкам территорий, включая мусульманские святыни

1521 Алжир под сюзеренитетом Османской империи

1522 Захват Родоса

1523–1536 Визират Ибрагим-паши Макбула

1526 Битва при Мохаче

1529 Неудачная осада Вены

1534 Брак Сулеймана и Роксоланы, взятие Тебриза и Багдада

1539 Взятие Адена

1541 Присоединение части Венгрии

1546 Басра становится османской провинцией

1550–1557 Возведение архитектурного комплекса Сулеймание

1552 Сюзеренитет над частью Трансильвании

1553 Казнь принца Мустафы, старшего сына Сулеймана

1555 Амасийский мирный договор; создание провинции Абиссиния

1558 Начало соперничества между сыновьями Сулеймана

1565–1579 Великий визирь Мехмед Соколлу

1569 Капитуляция Османской империи перед французами

1571 Аннексия Кипра; битва при Лепанто

1572 Завоевание Йемена

1574 Захват Туниса; строительство Галатской обсерватории

1575 Возведение архитектурного комплекса Селимие в Эдирне

1576–1590 Война с Ираном

1580 Капитуляция перед англичанами

1585–1586 Девальвация аспера

1589 Восстание янычар в Стамбуле

1591–1592 Тысячелетие исламской эры

1593–1606 Длительная война между османами и Габсбургами, завершившаяся Житваторокским мирным договором

1595–1610 Рост числа восстаний Келали

1603–1618 Война с Сефевидами

1621–1622 Поход против Польско-Литовского государства

1622 Низложение и убийство Османа II

1623–1632 Регентство Кёсем-султан, после свержения Мустафы I

1624–1639 Война с Сефевидами

1631 Начало движения кадызадели

1635 Потеря Адена

1636 Вывод войск из Йемена

1638 Взятие Багдада

1645–1669 Война за Крит с последующей аннексией острова

1656–1661 Великий визирь Мехмед Кёпрюлю

1661–1676 Великий визирь Фазыл Ахмед из династии Кёпрюлю

1665 Шабтай Цви провозглашает себя мессией

1671–1672 Война с Польшей и Литвой; оккупация Подолии

1677–1678 Война с Московией

1683 Неудачная осада Вены

1684–1699 Морейская война

1687 Священная лига против османов

1695 Введение маликанских хозяйств

1697 Поражение Габсбургов при Зенте

1699 Карловицкий договор

1703 Низложение Мустафы II («Эдирнийский инцидент»); Ахмед III воцаряется в Стамбуле

1705–1881 Династия Хусейнидов в Тунисе

1710–1711 Война с Россией, завершившаяся Прутским мирным договором

1711–1835 Династия Караманлы в Триполитании

1715 Завоевание Мореи

1715–1718 Война против Венеции и Священной Римской империи завершилась Пассаровицким мирным договором

1718–1730 Визират Ибрагима-паши, «век тюльпанов»

1720–1721 Посольство Мехмеда-эфенди во Францию

1722 Падение династии Сефевидов

1724–1746 Османы ведут войну в Иране

1727–1742 Турецкие типографии Мутеферрика

1730 Восстание Патрона Халиля в Стамбуле; низложение Ахмеда III

1737 Захват русскими Азова; в войну вступает Священная Римская империя

1739 Белградский мир

1740 Возобновление капитуляций Франции

1768–1774 Война с Россией, завершившаяся Кючук-Кайнарджийским миром

1770 Военно-морское поражение при Чесме

1783 Присоединение Крыма к России

1787–1792 Война против русских и Габсбургов завершилась Ясским мирным договором

1793 Провозглашение «нового порядка»; отъезд посольств в Европу

1798–1801 Египетский поход Бонапарта

1803 Захват ваххабитами мусульманских святынь

1803–1812 Сербское восстание

1812 Бухарестский договор, автономия для Сербии

1805–1848 Мухаммед Али – генерал-губернатор Египта

1812–1820 Наступление Мухаммеда Али против ваххабитов

1821–1829 Война за независимость Греции

1822 Подавление восстания Али-паши Янинского

1826 Разгон янычарского корпуса (vaka-yı hayriye – «счастливое событие»)

1827 Разгром турецкого флота в Наваринском морском сражении

1831 Первое периодическое издание на турецком языке

1832–1837 Мухаммед Али захватил Сирию и Южную Анатолию

1833 Кютахьянский договор

1838 Балта-Лиманская конвенция

1839 Гюльханейский эдикт; начало Танзимата; захват Адена англичанами

1841 Лондонская конвенция; признание наследственных прав Мухаммеда Али на Египет

1853–1855 Крымская война

1856 Парижский мирный договор; указ о реформе Османской империи

1858 Приняты Уголовный и Земельный кодексы

1860 Восстание в Ливане; османские репрессии

1862 Объединение Молдавии и Валахии

1863 Основание Османского банка

1867 Поездка султана Абдул-Азиза в Европу; закон о вилай- етах

1869 Закон об османском гражданстве; открытие Суэцкого канала

1871–1872 Османская империя захватывает Аравийский полуостров и Персидский залив

1875 Банкротство Османской империи

1876 Первая османская конституция (приостановлена в 1878 г.)

1877–1878 Война с Сербией и Россией; Сан-Стефанский мирный договор; Берлинский трактат

1881 Создание Управления Оттоманского государственного долга

1882 Британская оккупация Египта

1882–1892 Первая волна еврейской иммиграции (алия) в Палестину

1895 Создание партии «Единение и прогресс»

1894–1896 Хамидийская резня (массовые убийства армян) в Восточной Анатолии

1908 Младотурецкая революция; восстановление конституции

1911 Итальянское завоевание Триполитании

1912 Независимость Албании

1912–1913 Балканские войны

1914 Вступление Турции в Первую мировую войну

1915–1916 Геноцид армян; Дарданелльская операция (Галлиполийское сражение)

1916 Соглашение Сайкса – Пико; начало арабского восстания

1917 Битва за Багдад; Декларация Бальфура

1918 Поражение Османской империи; отставка младотурецкого правительства

1919–1922 Война за независимость Турции

1920 Великое национальное собрание в Анкаре; Севрский мирный договор

1923 Лозаннский мирный договор; провозглашение Турецкой Республики

1924 Упразднение Османского халифата Великим национальным собранием Турции

Пролог. Османское своеобразие

Основанное в 1299 году и просуществовавшее вплоть до 1922-го, Османское государство было одним из крупнейших политических образований Нового времени. В конце XVI века его территория простиралась на три континента (Африка, Азия, Европа): от Йемена до Боснии, от Крыма до Судана, от Алжира до Ирака. В зависимости от приписываемых границ оно занимало почти треть или четверть площади Европы. Именно Османское государство стало последней империей Ближнего Востока.

Будущая империя зародилась как полукочевое вождество, или бейлик (beylik): после падения династии Сельджукидов в Анатолии осталось множество подобных государственных образований. В ходе вторжений пришедших из Центральной Азии в первой половине XI века тюркских племен господствующее положение в Иране, Ираке и Сирии заняли Великие Сельджукиды, тогда как в Анатолии потомки их боковой линии основали Румский султанат. Расположенное в Вифинии, к юго-востоку от Пропонтиды (Мраморного моря), небольшое османское княжество поглотило соседние государства менее чем за два века. Его правители успешно развивали военное дело и создали централизованную систему сбора налогов. При этом молодое государство сохраняло большую часть обычаев и традиций захваченных территорий, продолжая сотрудничать с подчинившейся ей местной властью. Глава бейлика уподоблял себя Великому Сельджуку: заимствовав его титул и некогда возложенную на него миссию, расширить границы мусульманского мира в Европе.

История Османской империи тесно связана с историей Европы. Во второй половине XIV века турки переселились на Балканы. Вслед за Омейядами из Кордовы они основали исламскую империю, ставшую последней подобной империей в западной истории. В 1475 году европейская часть империи обеспечивала 81 % дохода в имперскую казну[1]. В 1512 году примерно 55 % османского населения проживало к западу от Константинополя[2]. «Город, которого желает весь мир»[3] насчитывал от 40 000 до 50 000 человек и по-прежнему процветал, оставаясь ведущим культурным центром. Константинополь считался святыней: в 672 году здесь умер сподвижник Пророка Айюб аль-Ансари. Четыре попытки османских войск взять столицу в период с 1394 по 1422 год потерпели неудачу. Только 29 мая 1453 года, после 54 дней изнурительной осады, новый султан Мехмед II прорвался через неприступные стены. На протяжении всей османской эпохи Константинополь оставался «Константинийе», однако приобрел и новые имена – «Истамбол», что означало «наполненный исламом», и искаженная форма «Стамбул», всепоглощающая столица империи.

1453 год был ознаменован новым translatio imperii[4]: «султан византийских земель» (Румский султан; sultan al-Rûm) заявил свои права на римское наследие. Мехмед II Завоеватель представлял себя новым Цезарем и мечтал походить на Александра Македонского. Его потомки фактически воссоздали границы Византийской империи при Юстиниане. И если на западе Мехмеда изгнали с Итальянского полуострова после взятия Отранто (1480), то на востоке его преемники раздвинули границы бывшей Римской империи, покорив Хиджаз и Йемен. Титул Мехмеда сочетал в себе разные черты: римские (он считал себя императором), турецкие (называл себя сыном хана), персидские (шах) и исламские (глава военных походов, он же султан и гази (ghâzi; gazi). Современники-мусульмане восхваляли султана за воссоединение мусульманской общины и возобновление завоеваний земель неверных. Он был падишахом (верховным господином) ислама и властителем, стоящим выше других.

После победы над египетскими мамлюками в 1517 году султан стал главным преемником исламских империй раннего Средневековья. Отныне он звался «слугой двух святынь» Хиджаза; стал защитником паломничества (хадж; hadj), ежегодного каравана и его маршрутов; перевез мощи Пророка из Каира во дворец Топкапы в Стамбуле. Султан провозгласил свою власть в священных городах Ближнего Востока (Мекка, Медина, Иерусалим). В результате кампании 1534 года в Ираке он разместил там гробницы почитаемых суннитских праведников и важнейшие шиитские святыни (Кербела, Наджаф и Самарра). Султан владел фактически всеми блестящими метрополиями классического ислама (Каир, Дамаск и Багдад), способствовал развитию центров суфийской духовности (Конья, бывшая сельджукская столица), повелел построить религиозные архитектурные комплексы вокруг мечетей в Бурсе, Эдирне и Стамбуле.

Вплоть до падения империи султан представал перед своими подданными главным поборником суннитского ислама: он продвигал идею единства мусульманской общины, отвергал шиизм («сторонников Али», зятя и двоюродного брата Пророка) и на протяжении более двух веков регулярно сталкивался с шиитским императором сефевидов. О важности исламской миссии свидетельствуют титулы Сулеймана (1520–1566): «султан всех султанов мира» и «султан Востока и Запада», «тень Бога на земле» и «дарующий короны временным земным монархам». Сын Сулеймана, Селим II, восстановил Мекку, а также использовал трофеи с Кипра для финансирования строительства в Эдирне мечети Селимие – непревзойденного шедевра величайшего архитектора османской эпохи Мимара Синана (ум. 1588). Однако ни сам султан, ни его преемники не стремились примкнуть к «верховному халифату». Это слово начинает использоваться лишь в конце XVIII века в связи с конкретными политическими обстоятельствами – попыткой препятствовать экспансии России на восток. Редкое употребление понятия до XVIII века связано с рядом причин. С одной стороны, после взятия Багдада монголами в 1258 году Арабский халифат больше не считался основой всеобщего политического единства. С другой – во многих хадисах (hadith) создание халифата приписывается потомкам Пророка, тогда как султан не мог иметь отношение к генеалогическому древу курайшитов.

Обычаи османов напоминают практики Омейядов или Аббасидов, первых арабских династий после смерти пророка Мухаммеда: в городах и селах, разбросанных на огромной территории, разрешалось «обсуждать вопросы богословия и права в соответствии с единой терминологией и сводом правил», «при совершении определенного обряда придерживаться правил той или иной юридической школы», «поклоняться могиле святого» и «собираться на пять ежедневных молитв». Все эти практики носили отпечаток «общих истории, культуры, повседневности и предрасположенности»[5]. Однако турецкая империя отличалась от арабской. Широко распространенный в Малой Азии, долгое время насаждаемый на Балканах, почти неиспользуемый на Ближнем Востоке и в Северной Африке, турецкий язык никогда не занимал таких же позиций, как арабский в классическую эпоху. Он не был столь распространен ни в богослужении, ни в быту и являлся скорее языком администрации, общения визирей (вне зависимости от происхождения, будь оно албанским, хорватским или абхазским), а также языком ученой или, напротив, народной литературы. На турецком говорило большинство анатолийских и балканских мусульман.

Почему именно Османская империя?

Каким образом в раздробленной Малой Азии конца сельджукского периода османский эмир стал, цитируя произнесенные в 1331 году слова Ибн Баттуты, «самым могущественным из тюркских царей, превосходившим всех размером казны, числом городов и солдат»[6]? Как преемники эмира, султаны, смогли, дважды нагнав страх на Вену в 1529 и 1683 годах и внушив ужас папским легатам, распространить ислам в Центральной и Восточной Европе – на территориях, которым он был совсем чужд? Как получилось, что они продержались почти половину тысячелетия? Как удалось создать государство, ставшее последним имперским образованием в Восточном Средиземноморье и воплощением мусульманского универсализма? Эти вопросы задает ставшая частью долгой истории исламских народов и разнообразных обществ Малой Азии, Европы, Африки и Ближнего Востока османская эпоха. Специалисты предлагают множество ответов.

Исключительная территориальная экспансия стала возможна благодаря таким факторам, как существование могущественной армии, организованного командования и грамотного сбора налогов, которое обеспечивало нужды войска. С самого начала государству удавалось мобилизовать граждан на войну с помощью налоговых отчислений и уникальной системы централизованного учета доходов. Идеология завоевания, сочетая в себе чувство чести и тягу к наживе, а также идеализм и авантюризм, объединяла в борьбе с соседними эмирами. Султан успешно удерживал в своей власти разные земли, нередко заключая выгодные союзы с врагами. Органы центральной и региональной администрации добивались своих целей путем принуждения и переговоров, а также с помощью действующих на всех законов и правил, адаптированных к локальным особенностям. Обладавшая исключительными правами на землю, государственная власть устанавливала норму производства и цены на продукты питания. Она обеспечивала привилегированный доступ к стратегическому сырью, оставляя частным предпринимателям, торговцам и простым гражданам возможность производить и продавать то, что обеспечивало бы процветание страны.

Таковы принятые в историографии ответы на поставленные вопросы. Тем не менее они недостаточно характеризуют особенности Османского государства. Почему ученых, сведущих в религиозных науках, т. е. улемов, государство приравнивало к государственным служащим? Почему кади (cadi), первоначально являвшиеся судьями, также превратились в должностных лиц? Почему государственные рабы служили в армии на территории империи, а не только за ее пределами? Почему был введен отличный от шариата светский закон (канун; kanun)? Изучение своеобразия Османского государства подталкивает к тому, чтобы переосмыслить основные события его истории. Почему, будучи упорядоченной и мощной в начале своего существования, армия янычар стала непригодной и избыточной в XVII–XVIII веках? Почему некоторые формы защиты и терпимости оказались уничтожены процессами, характерными чертами которых стали высокий уровень насилия и жестокие репрессии[7]? Почему Османское государство совершило один из первых геноцидов XX века? Ответы на эти вопросы обнаруживаются в первую очередь в характерных чертах имперской системы: династическом центризме, сильной государственной власти, мобильности. Подобный взгляд позволяет понять, почему османы пошли дальше своих предшественников или современников в изобретении новых форм управления. Рассмотрим пример янычар.

Широкая известность янычар обусловлена их военной эффективностью и склонностью к мятежам. Янычары стали не только блистательным воплощением меритократической системы, лежавшей в основе османского могущества, но также символом общества, разрушенного коррупцией и общим упадком государства. Появление янычар свидетельствует о серьезных переменах в средневековой практике вербовки военных рабов: в рабство попадали не только иностранные пленники (что соответствовало мусульманскому закону); служить шли молодые зимми (zimmi), то есть христиане или иудеи, подданные султана, насильственно обращенные в ислам. Именно отлучение детей от родителей (девширме; devşirme) и навязанное им отступничество от веры рисуют черный образ великотюркской монархии. Некоторые авторы, например Идрис де Битлис (ум. 1520), утверждают, что, поскольку большая часть покоренных народов была подчинена силой, их порабощение и обращение в ислам являлось вполне законным[8]. Однако этот довод не способен объяснить все: в административной документации на зимми распространялись все обязательства, ограничения и гарантии, связанные с их статусом, начиная с одного из основных элементов превосходства ислама над «людьми Писания»: подушной подати. Она позволяла им – в зависимости от того, как смотреть на вещи – оставаться свободными или находиться под защитой султана. Тем не менее, лишаясь своих детей, подданные-немусульмане будто вновь становились «побежденными, подчиненными законам войны во всей их суровости»[9].

Почему же османы отошли в этом вопросе от обычаев предшественников, которые, еще со времен династии Аббасидов, комплектовали свою армию из иноземных пленников? Почему нововведение османов легло в основу их политической системы? Следует отметить, что до конца XV века высшие сановники в основном являлись тюрками, тогда как в следующем столетии и до начала XVII века они в подавляющем большинстве происходили из девширме или из пленников, захваченных во время столкновений на лимесе (Босния, Венгрия или Польша-Литва). Почему же турки перестали управлять Турецкой империей?

Ответы на эти вопросы трудно отыскать в османских источниках[10]. Однако, читая свидетельства иностранцев и более поздние документы, мы можем выдвинуть гипотезу. По-видимому, верность новообращенных государственных рабов подкреплялась их рвением: в отличие от сыновей из турецких семей, которые могли превратить привилегии, полученные в верхних эшелонах власти, в незаконную прибыль семьи, клана или рода, новообращенные зависели исключительно от султана. Тем не менее, хотя прекращение отношений со средой происхождения обеспечивало фундаментальный разрыв между официальными лицами из девширме и простыми подданными, многие источники свидетельствуют, что слугам удавалось сохранить память о родном языке и, сделав карьеру, возобновить отношения с семьей.

Империи

Долгая история Османской империи развивалась под влиянием разнообразных процессов, происходивших на многих территориях и во многие эпохи. Она началась с создания Османом средневекового государства и завершилась основанием Турецкой Республики в 1923 году. Османская империя остается единственным политическим образованием, сопоставимым по размаху с Римской империей и Византией. Гигантское монгольское государство, предавшее огню и мечу степи в XIII веке, – это особый случай как по своим исключительным размерам, так и по продолжительности существования (всего семьдесят лет). Были и есть государства крупнее Османской империи, такие как Китай или Россия. Однако они были евразийскими. Османский султан в Новое время управлял самой обширной территорией, расположенной сразу на трех континентах (Европа, Азия, Африка). Тогда как в XVIII веке площадь султаната уменьшалась, на пяти континентах создавалась другая империя, ставшая самой крупной и густонаселенной не только в современной истории, но и в целом в истории человечества. Вероятно, интереснее, чем вопрос «почему?», вопрос «как?».

Почему Британия? Этим вопросом задается Н. Фергюсон[11]. Как Британия создала современный мир? – продолжает он. Викторианский поэт А. Теннисон описал колониальные успехи Британии так: ее величество сумела «покорить волну». Эти слова отражают демографическую реальность: с начала XVII и до середины XX века Англия отправила за границу около двадцати миллионов своих граждан. В этом заключается певрое отличие: Османская империя заселяла новые территории миграционными волнами, туркменскими или кавказскими. Второе отличие: ее территория расширялась за счет наземных завоеваний, а также многочисленных десантных операций (Эгейское море, Кипр, Крит). Так, в 1517 году Селим I не высадился в Египте: его армии продвигались вдоль Плодородного полумесяца теми же маршрутами, что и армии его предшественников Айюбидов и мамлюков. В 1521 году Сулейман не собирался завоевывать Алжир: Барбаросса предложил включить его в османский сюзеренитет.

Дальними османы считали йеменские берега, здесь они господствовали ограниченный период времени (с 1538 до 1636 года), рассчитывая закрыть Красное море для португальских кораблей. Безусловно, история Османской империи представляет собой постепенный переход от пиратства, далекого от имперских замыслов, к непосредственно политической власти[12]. В XV веке султанские корабли подвергались нападению пиратов, свирепствовавших неподалеку от Лесбоса или Самоса, и при этом поддерживали флотилии корсаров, сражавшихся против их врагов. В XVI веке под османскими знаменами объединились корсарские государства, «варварские регентства» – так западные авторы того времени обозначали прибрежные районы Магриба, откуда корсары и пираты совершали налеты в Средиземном море. Но прежде всего расширение территории империи происходило силами вспомогательных корпусов – провинциальной кавалерии и пехоты (янычар), которые сражались за добычу.

Еще одно отличие. В 1815 году Великобритания владела 43 колониями и являлась колониальной империей с заморскими территориями. Османская империя оставалась континентальным государством, расширение которого происходило за счет близлежащих земель. Одни специалисты сравнивают ее с Китайской империей Цин и Россией времен Романовых. Другие задаются вопросом: была ли вообще Османская империя колониальной? Эти исследователи отмечают существование некой цивилизаторской миссии, обязательной по отношению к регионам, опустившимся, как сообщалось в отчетах, до «состояния дикости и кочевничества»[13]. Следует, однако, отметить: такие представления бытовали среди ограниченного числа служащих администрации в самом конце османской эпохи (с 1880-х годов); не существовало единого мнения об управлении территориями, считавшимися колониальными (отвоеванный в 1871–1872 годах Йемен, покоренная во второй половине XIX века Триполитания, арабские провинции в целом); политика дифференциации и дискриминации фактически совпадает с политикой, преобладающей в других провинциях[14]. И современные исследования продолжают задаваться вопросом об области ее применения. При этом для эпохи Нового времени установлено, что этнические различия преобладали в завоеванных обществах, особенно в арабских регионах империи; подчиненные понимали, что ими управляют чужаки. Исследования предлагают определить место Османской империи в истории тюркских народов прошлого и настоящего.

Тюрки и османы

Западные христиане («франки», как их называли османы), бывавшие в Османской империи, называли ее страной турок или тюрков. Однако слова «тюркский» и «османский» – разные понятия.

Понятие «тюркский» возникло в отдаленных степных районах эпохи раннего Средневековья. Оно встречается в китайских анналах середины VI века и появляется в письменных источниках Тюркского каганата (середина VI – середина VIII веков), датируемых первой половиной VIII века и обнаруженных в долине Орхона, к югу от озера Байкал. Это же понятие используется в арабских источниках X века. Им обозначают разные народы, в то время населявшие обширные степи от западных склонов Алтая до низовьев Волги, к югу от сибирских лесов. Все они постепенно переходили в ислам. В частности, «тюрками» называли солдат рабского происхождения, находившихся на службе Делийского (1210–1398) или Мамлюкского султанатов Египта и Сирии (1250–1517). В Европе слово Tourkia (греч. «территория турок») часто встречается в византийских источниках VIII–IX веков. Однако до X века термин использовался, когда речь шла о географической Венгрии и о «венграх»[15]. Лишь появление сельджуков на востоке закрепило его в современном значении. В XII–XIII веках генуэзские и венецианские купцы и дипломаты пользовались латинским и итальянским термином Turchia, перешедшим в несколько языков (Turquie, Türkei, Turkey и др.).

В эпоху Османской империи термин «турок» в основном использовался западными христианами: некий «Великий турок» упоминается в «Мещанине во дворянстве» (1670); французский ученый Гийом Постель в 1560 году в трактате «О государстве турок»[16] описал основные особенности империи, заложившие, по его мнению, основы военной и морской мощи. Понятием «Турция» описывали европейские и анатолийские владения султана. В полемическом христианском богословии турками называли мусульман – в сущности, в XVI веке оно заменило слово «сарацин». Во французском языке даже существует устаревшее выражение «стать турком», означавшее «обратиться в ислам». Турками мусульман называют и носители балканских языков. Немусульмане, проживавшие в империи, называли турками мусульман, тогда как за пределами империи и мусульмане, и представители других конфессий назывались турецкими подданными. В османской документации слово «турок» (Türk, Etrak) ассоциируется с сельскими жителями, крестьянами или же нарушителями порядка за пределами городов – центров развития империи[17]. При этом многие османы прекрасно знали, что их называют турками, и обозначали язык, на котором говорили, как турецкий (türkçe). Иногда они называли себя турками за пределами османских территорий. Так, в начале XVI века некоторые корсары называли себя турецкими, чтобы отличить себя от арабских корсаров, столкновения с которыми периодически происходили в Алжире.

Что касается термина «осман», он относится к истории непосредственно Османской империи. Во-первых, он подчеркивал принадлежность. Любой потомок Османа (ок. 1299–1324), сына Эртогрула, является османом (османлы; osmanlı, «потомок Османа»). За первым из беев следуют 35 правителей, унаследовавших титул по прямой линии. Преемственность была прервана единожды: в 1402–1413 годах молодое государство чуть было не исчезло под натиском Тамерлана в результате братоубийственной войны между наследниками.

Во-вторых, у термина «осман» есть и социально-политическое значение: осман (османлы, «связанный с османом») – это тот, кто служит государю, сражается за него, трудится на свое государство или способствует его славе.

Третье значение термина «осман», политическое и административное, относится к последнему периоду истории государства. Как некогда в Римской империи, смысл слова из обозначающего признак (проживание на одной территории, зависимость от власти суверена) трансформировался в политическую принадлежность: по национальному кодексу 1869 года османом являлся любой подданный султана, родившийся на территории Османской империи. Дети иностранцев могли претендовать на этот статус в течение трех лет после достижения совершеннолетия.

Говоря об османах в этой книге, я имею в виду первые два значения: султанов и людей, ведавших делами государства при нем или в провинциях. Однако, используя понятие «Османская империя», я вкладываю в него население и земли, находящиеся под властью Османа и его преемников. Удивительно, но люди, проживавшие на этих территориях, не называли свою страну империей до самого конца ее истории. То, что мы справедливо называем империей, соответствовало в лексиконе того времени либо политической власти, либо территории, «владениям, находившимся под защитой» (memalik-i mahruse) правителя, где действовал его закон и осуществлялась его власть. Следует отметить, что подобные характеристики несовместимы с понятием национального государства.

Население империи действительно было неоднородным и состояло из большого количества этнических групп, сменявших друг друга на протяжении веков: турки, албанцы, арабы, армяне, берберы, греки, венгры, курды, персы, румыны, славяне, татары и цыгане. К населению, захваченному во время набегов, добавились переселенцы из Средней Азии и Иранского нагорья (по большей части до XVI века), а также население, бежавшее из Европы в результате войн и гонений. Известные как романиоты еврейские общины, говорящие на греческом языке, смешались сначала, после 1492 года, с испанскими евреями, а после, в конце XIX века, – с евреями из Центральной Европы и России. До периода турецкого национализма 1909–1918 годов государство не посягало на этническое разнообразие. Этнические меньшинства, каждое со своими особенностями и традициями, не смешивались друг с другом, а скорее сосуществовали в сельской местности или в городах. Впрочем, допуская вероятность добрососедских отношений и взаимного влияния религиозных верований, следует подчеркнуть, что браки оставались преимущественно эндогамными, а социализация осуществлялась прежде всего «среди своих».

Власть и закон

Османский ислам даже в большей степени, чем в предыдущих империях, являлся государственной религией. Его особенный статус подчеркивали два нововведения. Во-первых, османские кади, бывшие судьями в аббасидских или мамлюкских государствах, также приобрели статус государственных чиновников. Они удостоверяли нотариальные акты. В XV–XVI веках региональные органы управления действовали через сеть округов – каз (kaza)[18]. Во-вторых, они входили в иерархию религиозных сановников, ильмийе (ilmiye), выстроенную в соответствии со строгой шкалой рангов и денежных вознаграждений. Как и в остальном мусульманском мире, в Османской империи были улемы – ученые, прошедшие курс исламских наук и получившие знания в одной или нескольких дисциплинах. Но вопреки исламскому богословию, в середине XIV века духовенство было интегрировано в государственный аппарат. Муфтий Стамбула, шейх-уль-ислам (şeyh ül-islam) находился на вершине этой системы. С помощью двух «военных судей» (один в западной части империи – Румелии, другой в восточной – Анатолии) он следил за применением закона и ведал назначениями на судебные должности. В XIV веке улемы могли стать великими визирями, а в XVII – сохраняли значительный политический вес.

Христиане и иудеи имели собственные суды. Однако торговля была подчинена исламскому закону. Неприкосновенность собственности, а также необходимость соблюдать письменные и устные договоры были закреплены в кодексе деловой этики. Основой политической системы был консенсус. Однако в этом не было ничего демократического: если местная знать занимала какие-либо должности, между правителями и управляемыми сохранялась строгая субординация. Впрочем, деспотизм также не являлся характерной чертой существовавшей системы: власть султана была ограничена шариатом, обусловлена потребностями времени и подчинена уважению традиции (örf-i sultani: законы, установленные предшественниками на благо общества). Существовало то, о чем заботился государь, – мири (miri; все, что находится во власти султана, начиная с доходов), а также то, что зависело от компетентных судов.

И все-таки главным вершителем правосудия как в самом благородном, так и в обыденном понимании был султан: ему случалось диктовать кади смертный приговор, который следовало привести в исполнение в том случае, если те сочтут обвиняемого виновным: в соответствии с законом лишь они были наделены подобными полномочиями. Кроме того, правитель обладал правом законодательной инициативы: мог издавать законы, действующие во время его правления. Первый в истории ислама задокументированный свод секулярных законов назывался канун. Его введение преобразило судебную систему: султан, учредивший его, вошел в историю под именем Законодателя (кануни); впрочем, известен он как Сулейман Великолепный.

В собственных интересах, а также в интересах населения правитель обязан был не допускать, чтобы представители власти (askeri; аскери, живущие за счет налогов) притесняли подданных (reaya; райя, которые платили этот налог). В судебных грамотах XVI века центральная власть составляла для чиновников списки запрещенных поборов. Каждый подданный был волен обратиться к правосудию султана – чаще всего в этом случае султан передавал разбираемое дело местному судье; при этом султан поощрял рвение судьи, предлагая проверить факты и уладить дело. В своих заключениях и постановлениях с конца XIX до начала XX века Государственный совет, созданный в 1868 году, рассматривал жалобы граждан на злоупотребления представителей власти.

Политическая идеология сохраняла тесную связь с адабом (adab – арабское понятие, включающее в себя знание изящной литературы и соблюдение правил поведения), – комплексом моральных норм, закрепленным в обычаях и текстах[19]. Осуществление власти отождествлялось с устоявшимися ценностями – рациональностью и необходимостью, – усвоенными государственными чиновниками. Предполагалось, что султан прислушивается к авторитетным мнениям своих советников. Он стремился обеспечить общую безопасность на своей территории. Не желая оказаться низложенным, он должен был заручиться поддержкой исполнительных органов, а именно янычар – с 1421 года ни один претендент на престол не мог обойтись без их содействия. Султан следил за тем, чтобы чрезмерно высокие налоги не вызвали недовольство населения. Его чиновники умели быть прагматичными в подсчете налогов, поддержке производителей и распределении земли, товаров и ресурсов. Временами правительство султана без колебаний прибегало к жестокости, переселяя граждан, оно восстанавливало политический баланс или меняло демографию целых регионов. Современные черты паноптического государства власть султана приобрела лишь в самом конце своей истории.

«Единственное солнце султаната», или Династический императив

В Византии X века блестящие воины и талантливые политики становились императорами, не нарушая династической преемственности. В случае Османской империи статус завоеванной земли и концепция монархической власти связывались с двумя тюрко-монгольскими традициями. Первая из них соблюдалась: правителем обязательно становился сын хана; до правления Махмуда I (1730–1754) исключительным правом на титул обладал отец, что было обозначено в эмблеме султана. Вторая традиция претерпела изменения: в монгольской или цинской системах преемником является не старший сын государя, а лицо, считавшееся в роду наиболее подходящим для ведения войны и дипломатии; в османской системе на престол могли взойти только члены правящей богоизбранной семьи мужского пола. Этот принцип обладал одним преимуществом: непрямые наследники исключались из борьбы за трон.

Таким образом, мы подходим к сути османской политической системы: государство является не чем иным, как продолжением династии. Представляя собой совокупность народов и мелких государств, империя становилась единым целым исключительно благодаря господству объединившего их рода. Существование подобной системы, однако, влекло двойственные последствия и порождало два обычая (убийство сыновей и внуков султанов; братоубийство), которые во многих исследованиях предстают как отклонения, вызванные деспотизмом. Опустим первый обычай, так как подобные ситуации были редкими и исключительными и зачастую связывались с обвинением в неповиновении, мятеже или измене[20]. Братоубийство – поскольку именно оно находилось в центре процесса престолонаследия – заслуживает более подробного объяснения.

В первые годы существования бейлика члены семьи принимали участие в военных действиях или брали на себя командование крепостью или регионом, однако не были независимы в своих решениях. Как правило, перед смертью султан выбирал одного из сыновей, тот получал привилегии и особые обязанности; таким образом его готовили сменить монарха. Тем не менее в период с 1402 по 1559 год престол неоднократно оказывался под угрозой из-за равных амбиций наследных принцев: сыновья Баязида I оспаривали право на трон в долгой гражданской войне; соперничество между наследниками привело к отречению Баязида II в 1512 году; два последних сына Сулеймана, Баязид и Селим, также объявляли войну друг другу. Как и при монгольской системе, иногда имело место и братоубийство[21]. В 1389 году был казнен Якуб, один из сыновей Мурада I. На престол вступил его брат Баязид. В этом событии летописцы увидели конец золотого века – периода, когда «братья чтили друг друга». Действительно, Мурад II ослепил младших братьев в соответствии с византийской практикой, Мехмед II приказал убить своего младшего брата Ахмеда, Баязид II – племянника, Селим I – братьев и племянников.

Если раньше братоубийство было постыдным, о нем часто умалчивали, то отныне оно оценивается положительно, как традиция во имя сохранности трона. В случае с братьями Мурада III в 1574 году и Мехмеда III в 1595 году братоубийство было совершено в соответствии с правилами наследования: приказ был отдан после перехода престола новому султану и, следовательно, провозглашения божьей воли. Последствием стал риск истощения линии престолонаследия. Вспомним, как в 1598 году в России истощился род Рюриковичей; Иван Грозный казнил одного из сыновей и оставил престол другому, блаженному Федору Ивановичу, со смертью которого древняя пятисотлетняя династия прервалась[22]. Когда в 1603 году Ахмед I взошел на престол, ему было всего 13 лет. Вот почему его брату Мустафе была подарена жизнь. Когда в конце XVII века была введена система престолонаследия, основанная на старшинстве, практика братоубийства стала редкостью. Сыновья государя, за исключением будущего монарха, отныне проводили всю жизнь в Императорском дворце, взаперти. Безымянные принцы не играли политической роли и не выполняли никаких церемониальных функций. Значение имела лишь фигура султана.

Как и во всякой династии, на престоле оказывались личности разного типа: завоеватели и строители, авторитарные правители и военачальники, реформаторы и искусные политики, а также безвольные султаны и проклятые короли. Как в текстах Светония, более чем за полтысячелетия османский престол объединил весь спектр качеств и пороков человеческой души. Натуры набожные и воспитанные чередуются с принцами, отлынивающими от дел (Мехмед IV, «охотник»), любителями выпить (Селим II, «пьяница») или личностями совершенно неуравновешенными (Мустафа I и Ибрагим I, оба вписаны в анналы как deli, «безумный»).

Османский султан не был похож на большинство монархов своего времени, он больше, чем просто человек. Его особый статус определен законами мироздания и религии, а также законом человеческим. Поскольку порядка престолонаследия не существует, его смерть «всегда является чрезвычайно важным делом»[23]: империи угрожает хаос, подорвана основа основ, отмечает историк Кемаль-паша-заде (ум. 1534). Это ставит под угрозу династическую преемственность. Только новая инаугурация его родственника оживляет мертвое тело государства, продолжает летописец Селаники (ум. ок. 1600).

Прочность империи не вызывала сомнений до XIX века. Тем не менее циклическая теория Ибн Халдуна (ум. 1406), согласно которой каждая династия несет в себе семена собственного упадка, вызывает интерес ученых XVII века. Во времена кризиса династии образцом для подражания становится правление Сулеймана Великолепного (1520–1566). Важно вернуться к здоровой традиции, обеспечивая при этом грамотное использование ресурсов. Именно этот принцип составлял суть османской внутренней политики, хотя юридические и символические категории, лежавшие в ее основе, эволюционировали: в середине XIX века различие между агентами султана (аскеры; asker) и населением-налогоплательщиком (райя) изменилось из-за введения понятия гражданства. Центральная администрация столкнулась с серьезной проблемой. Изначально она была создана в самом сердце расширяющегося военно-налогового государства. Однако со второй половины XVII века армии больше не подчинялись непосредственно логистике, монополизированной центральной властью, тогда как казна изо всех сил пыталась пополнить свои запасы. Хронограмма султана продолжает провозглашать его «вечным победителем». Его янычар и всадников становится все меньше и меньше.

Право собственности на землю, принадлежность к благородному сословию и налоги

В отличие от Монгольской империи, территория Османского государства не была поделена между наследниками, выбравшими верховного хана в качестве правителя, родственники бея (bey или beğ) не делили бейлик на уделы. Государь имел право на трофеи, ему принадлежала их пятая часть. Однако в отличие от русских князей или византийских императоров султан не отдавал значительную часть своих территорий старой или новой элите, чтобы заручиться их лояльностью. Исключительная собственность государства – пахотные земли (где возделывались популярные сельскохозяйственные культуры) – были выделены из обширного недвижимого имущества, на которое, согласно нормам исламского права (фикх; fikh), распространялось право собственности. Иногда за государем оставались целые города и обширные территории. Порой он жертвовал их на богоугодные дела (вакф; vakf). Иногда передавал в дар сановникам и частным лицам. После завоевания Салоник в 1430 году Мурад II уступил турецким поселенцам дома, конфискованные у христиан, но сохранил за собой бóльшую часть лавок[24]. На закате империи во владениях Абдулхамида II были крупные наделы земли, особенно в Ираке. Возможно, он был самым крупным землевладельцем в мире. Понятие султанской собственности связано с довольно необычной для европейцев старого режима характеристикой: игнорирование принадлежности к благородному сословию. Политическая идеология унаследовала эгалитарные идеалы пограничных беев – братство по оружию и отказ от родословных. Если в первом веке существования государства османский бей выступал в качестве primus inter pares[25], то в последующие века он уже не считал себя таковым. В этом состояло его отличие от римского императора[26]. В русской традиции на смену боярам, подчинявшимся князю и называвшим себя его холопами, пришли дворяне, способные оставить своим потомкам гигантские имения. В Османской империи рабы Порты уступили место бюрократам, владевшим большим количеством собственности. После смерти их имущество обычно подлежало конфискации. И если в Российской империи признание служилого дворянства стало системообразующим для формирования аппарата власти[27], в случае Османской империи знать к управлению государством никогда не допускалась. При этом большие семьи устанавливали свое господство на многих территориях.

Государство налагало на подданных налоговый сбор[28]. Власти устанавливали налог для всех производителей, они распределяли часть государственных доходов и оставляли на усмотрение бенефициаров распределение налогового бремени между производителями. Уровень личных налогов устанавливался в соответствии с трудоспособностью и размером владений; размер налоговых обязательств и освобождение от налогов были определены договорами, что формировало риторику прошений и приводило к непрерывному написанию петиций, адресованных Порте. Конечно, существовали так называемые вакуфные земли, доходы от которых (земельный налог на пахотные угодья) собирались в пользу семьи или вакфа. Однако государство стремилось ограничить рост подобных земель и даже сократить количество, тем самым уменьшив упущенный доход. В свою очередь, государство неохотно пользовалось правом на земельную собственность, запрещало присвоение иностранцами доходов от королевских владений и препятствовало формированию земельной аристократии[29].

Введение. Османские владения

Необъятный и многообразный: география османского мира

«Владения под защитой султана» (memalik-i mahruse) раскинулись на необъятные расстояния – примерно три миллиона квадратных километров при максимальной площади (во второй половине XVII века), почти шесть Франций или больше четырех современных Турций. Империя простиралась от предгорья Атласа до края Иранского нагорья. Она раскинулась от истоков Днестра до первого нильского водопада в Асуане. Во власти империи находились две трети побережий Средиземного моря – более 12 000 километров лишь континентальных побережий, не включая острова. Империя занимала целиком или частично в течение нескольких столетий или нескольких десятилетий территории многих современных государств: на Балканах и в Восточном Средиземноморье – Болгарии, Сербии, Боснии и Герцеговины, небольшой части Хорватии, Косова, Черногории, Македонии, Албании, Греции и Кипра; в Центральной Европе – Венгрии, Румынии, Молдовы, Приднестровья и юго-запада Украины; в Азии – Турции, Армении, Грузии, Азербайджана, Сирии, Ливана, Иордании, Израиля, Палестинской автономии, Ирака, Кувейта, Саудовской Аравии и Йемена на побережье Красного моря; в Африке – Египта, Северного Судана, побережья Эритреи, Туниса, Северного Алжира и части Ливии.

Упоминания о необъятности империи встречаются в рассказах путешественников, руководствах мореплавателей и военных путевых заметках. В картине мира османских географов империя располагалась не на пяти континентах, а в семи «климатических поясах» – продольных зонах между северным полюсом и экватором. Долгое время подобная космография скорее являлась продолжением мистических и эсхатологических традиций, нежели соответствовала практическим целям. В 1646 году «Джихан-нюма» Кятиба Челеби[30] стала первым последовательным, систематическим и эмпирическим описанием земного шара[31]. И хотя в XIX веке школьные учебники по географии и атласы уже издавались, география как научная дисциплина утвердилась только в эпоху юнионистов (1908–1918). Не по этой ли причине историки не всегда могли объяснить пространственные особенности изучаемых обществ?

Стремясь подчеркнуть особенности имперских институтов, успехи завоеваний и красоту величайшей из столиц, а также исследовать логику господства или антагонизма, историки-османисты использовали аналитические модели, основанные на дихотомии (город / сельская местность, оседлый / кочевой, центр / периферия и т. д.), при этом не учитывая реалий «эффективной географии»[32]. Конечно, новая история окружающей среды подталкивает историков работать в этом направлении[33]. Однако в строгом смысле атласа Османской империи на сегодняшний день до сих пор не существует. Более того, в имеющихся работах катастрофически не хватает карт. Обращение к «географической истории», как говорил Фернан Бродель, помогло бы в крупных континентальных и морских системах вычленить характерные для османских земель региональные отклонения.

Да, горы для них представляли собой «громоздкий, непропорциональный, вездесущий скелет, проткнувший кожу»[34]. Да, на их территории была только одна «лакуна» – протянувшийся на тысячи километров и омываемый морскими водами от Южного Туниса до Сирии щит Сахары. Но будем придерживаться следующей точки зрения: османы, наследники средневековых тюркских народов, умели жить на высоких плоскогорьях и использовать ресурсы равнин и гор. Подчеркнем, до какой степени они приспособились к неровностям степей, по которым продвигались. Вспомним безмерно богатый и разнообразный характер занимаемых территорий и наметим сухопутные и морские границы империи в период ее территориального расцвета.

Два моря

Мехмед II (правил в 1444–1446 и 1451–1481) любил называть себя «владыкой двух морей» (Черного и Эгейского) не меньше, чем «султаном двух земель» (Анатолии и Румелии) – он приказал выгравировать эти титулы над входом в свой новый дворец, построенный в Топкапы. Спустя столетие Средиземное море стало внутренним морем, османской территорией, через которую лежал путь из Алжира в Бейрут (1620 морских миль, или 3000 километров) или из Салоник в Александрию (650 морских миль, или 1200 километров). Черное море можно было бы назвать османским озером. Развитие империи было тесно связано с его торговой ролью (до XVI века) и стратегическим значением (до XVIII века).

В отличие от Эгейского или Красного морей, в окруженном суровыми землями Черном море нет островов. С востока и юга оно окружено могучими горами, через которые некогда проходили средневековые торговые пути, ведущие из Месопотамии, Персии и Армении в порты Трапезунд (Трабзон) и Синоп. Торговые пути из Китая вели в генуэзскую колонию Каффа (Кефе[35], в Крыму) и армянскую колонию Тана (Азак[36], в устье Дона), обе колонии существовали на севере Черного моря в XIV веке. Дальше простирались обширные равнины России. Через эту переходную кочевую зону к Балтийскому морю разными путями везли пушнину. Османы часто вторгались в эти земли. Они постоянно подчиняли или устраняли претендентов на трон Золотой Орды (наследников Чингисхана, обосновавшихся в Крымском, Казанском и Астраханском ханствах). В конце XV века османы прогнали генуэзцев из черноморских портов. Они оттеснили венгерских соперников на западе и стремились поддерживать связи с Туркменистаном на востоке. Последняя территория стала пристанищем кочевых военных кланов, силы которых были жизненно важны для проводимой османами в Европе политики завоеваний.

Для достижения военных целей было необходимо одержать верх над русскими в низовьях Волги и взять под контроль два военных пути, соединяющих Азак и Каффу с Дербентом (на Каспийском море, у подножия гор Дагестана), речь шла об обходе персов с севера[37]. Поэтому османы основали торговый путь, ведущий в Бухарский эмират с запада на восток. В этой схеме контроль над Тереком предназначался для ослабления оси север-юг, которая соединяла Москву с новой империей сефевидов. Однако османам не удалось сохранить дорогу в Туркестан открытой, тем самым они уступили статус ведущего тюркского народа. С тех пор и торговля, и культура в Средней Азии пошли своим путем; связи между регионами поддерживались лишь благодаря суфизму и возродились в конце XIX века в результате новой халифской политики. Кроме того, османским позициям угрожали войска Ивана Грозного, в 1552 году захватившие Казань, а после, в 1556 году, и Астрахань, расположенную в дельте Волги. Тем не менее в последующие два столетия султаны сохраняли контроль над Кавказом и оборонительным треугольником, связывающим Астрахань, ставший в 1475 году османским Азак и Дербент (в 1578 году его постигла та же участь).

Черное море стало первым домашним морем османов. Местные земли были богаты пшеницей, древесиной и рабами. Эти территории стали пространством торговой экспансии и в более широком смысле – одной из точек опоры османского экономического и городского развития. Основные торговые пути из Средней Азии и Ирана шли уже не в Крым, а в Стамбул. Новая имперская столица не могла добиться заметного роста без богатых морских грузов, курсирующих по Черному морю. Производство шелка в Бурсе, хлопка в Токате, Чоруме, Мерзифоне, Кастамону, Борлу и Конье, мохеровой шерсти в Тосье и Анкаре и конопли в Трабзоне не развилось бы так сильно, если бы часть продукции не экспортировалась в порты Каффы, Аккермана[38] и Килии. В период с 1470 по 1570 год империя жила за счет степных товаров: зерна, мяса, рыбы, кож и шкур, лошадей и рабов, а также сухофруктов, мяса и хлопка с юга – с Эгейского моря и Малой Азии. Подобную торговую активность обеспечивали купцы-мусульмане и немусульмане, молдаване, татары и тюрки, которые обменивались товарами и торговались в порту Аккерман[39]. Крымские татары хозяйничали здесь до середины XVI века. Однако все чаще на западный берег Днестра наведывались казаки, угонявшие овец, коров и пастухов. В XVII веке в погоне за богатствами они достигли берега Черного моря и предприняли множество пиратских набегов на берега Османской империи вплоть до Босфора.

Средиземное море было географически и коммерчески связано с Черным морем и являлось вторым домашним морем османов. Османы называли его «белым» (следуя тюркской традиции, ассоциирующей стороны света с цветом). Освоение Средиземного моря они начали с изучения Эгейского моря, совершив вылазки с Галлипольского полуострова через северный выход из Геллеспонта[40]. Здесь находились опорные пункты венецианцев, генуэзцев и представителей франкских княжеств. Завоевание островов далось османом нелегко и произошло довольно поздно. Они воспринимали Средиземное море как опасное пространство – предназначенную для каботажного плавания череду водных равнин. Лишь бывалые моряки решались бросить вызов суровым мысам и внезапным штормам[41]. Для османов море было прежде всего интегрированной в империю областью налоговых сборов; таким образом, прибрежные районы входили в островную губернию. Море являлось театром суверенитета, каждый год гросс-адмирал с большой помпой совершал осмотр островов. Порта настороженно относилась к островному населению, находя его мятежным; стараясь оставаться гибкими, власти ослабили канун и перевели некоторые острова на фиксированную налоговую систему (maktu); радикальной мерой стало увеличение присутствия мусульман на Крите. Места изоляции, изгнания и депортации, территории, управляемые в соответствии с географией острова и близостью побережий, сферы деятельности, неоднородно интегрированные в имперскую экономику – османские острова до сих пор не до конца изучены[42]. В любом случае Османское государство нельзя назвать морской империей – таков ответ Колина Хейвуда Фернану Броделю[43]. За исключением каботажа вдоль побережья Эгейского моря и плавания на короткие расстояния между берегами Южного Туниса и Триполитании или между Дамиеттой и Ливаном, в XVII веке большая часть внутренних перевозок осуществлялась на европейских кораблях (французских, венецианских, рагузских), так называемым морским караваном. Тем не менее не стоит сомневаться в существовании дальних плаваний: жители острова Патмос, ввозившие дуб в Венецию и привозившие оттуда качественную парчу, являлись подданными именно Османской империи.

В XV веке султаны осознали важность унаследованных с античных времен портов для развития внутренних территорий. Османы понимали, что в результате ущерба, нанесенного Тимуридами торговым факториям в Тане, Астрахани и Сарае (в низовьях Волги) в 1395–1396 годах, часть большой трансконтинентальной торговли ушла в сирийские порты. В 1516 году порты были захвачены Османской империей. В XVI веке османские султаны намеревались связать их с сухопутным путем, пролегавшим вдоль левантийского побережья в Египет, и в более общем плане – с оставшейся частью Восточного Средиземноморского бассейна. Крупные купцы (tüccar) осваивали обширное торговое пространство, создавая сеть меновой торговли, – египетский рис покупали в Стамбуле и Северной Африке; македонский табак курили в Египте и Анатолии; древесина из Юго-Восточной Анатолии экспортировалась на Ближний Восток; тунисские фески носили в Леванте. Сирийские шелка производились в основном на анатолийских ткацких станках, рабов переправляли из Каира и Триполи на рынки по ту сторону Средиземного моря, соду из сирийского, египетского и триполитанского сырья смешивали с золой из пелопоннесской древесины, а затем продавали в Смирне и Стамбуле.

Торговлю необходимо было обезопасить любой ценой, в начале XVI века португальская экспансия в Азию положила конец многовековому обмену с индийскими купцами, гуджаратцами, поставив под угрозу поставки специй и других продуктов, необходимых для имперской продуктовой экономики. Не имея возможности изгнать португальские корабли из северных районов Индийского океана, османские султаны пытались закрыть им доступ к Красному морю. С этой целью они оказывали материально-техническую поддержку мамлюкам в Каире. Османские правители прекрасно понимали, что для того, чтобы превзойти венецианцев в начале XV века, испанцев в XVI веке, а затем и русских в XVIII веке, им необходим сильный флот. Османским султанам удалось превзойти своих предшественников, поскольку они приложили все усилия, чтобы их империя стала морской державой в Средиземноморье[44]. Кроме того, как только был открыт выход к Эгейскому морю в середине XIV века, а османы обосновались в Галлиполи в 1354 году, они наняли турецких, каталонских и провансальских моряков, а также генуэзских специалистов для обучения лоцманов. Позже султан посоветует своему гросс-адмиралу учиться у тех, кто владеет «наукой о море» (ilm-i derya). В 1416 году произошло первое морское сражение против венецианцев. Тридцать кораблей оказались зафрахтованы; большая часть из них – захвачена. В 1430 и 1453 годах у султанов было достаточно судов, чтобы осуществить осаду Салоник и Константинополя. В 1484 году флотилия из сотни кораблей отправилась на завоевание Килии и Аккермана.

Во второй половине XVI века западная часть Средиземного моря стала испанской. С тех пор Османской империи удавалось сохранять контроль над Северной Африкой лишь при помощи корсаров. Ионическое море на востоке Средиземноморья оставалось османским. Может показаться, что в отличие от Византии Порта не спешила обрести господство в Эгейском море. Однако это далеко не так: в XVII веке пиратство достигло таких масштабов, что Османская империя была близка к тому, чтобы потерять контроль над Кикладскими островами. Ей постоянно угрожали морские набеги. Мальтийские и тосканские корсары представляли угрозу для османских торговых кораблей. Во время Критских (1645–1669) и Морейских войн (1684–1699) Венеция неоднократно перекрывала доступ в Дарданеллы. В начале XVIII века Османская империя взяла под свой контроль Восточное Средиземноморье. В 1792 году на западе был отбит у испанцев Оран. Впрочем, данное военное достижение является скорее результатом внутренней ситуации в Магрибе, нежели смены военной стратегии.

Две суши

Румелия и Анатолия – названия, которые османы использовали для обозначения «двух суш», правителем которых провозгласил себя Мехмед II. Начнем с Анатолии («восток» на древнегреческом), то есть Малой Азии, той части света, где сформировалось государство беев. В европейской литературе термин «Малая Азия» используется для обозначения полуострова, расположенного на краю Азиатского континента напротив другого полуострова – Балканского. Он отделяет Черное море от Средиземного к западу от линии, соединяющей Искендерун (Александретту) и Трабзон (Трапезунд). К востоку от этой линии лежали континентальные ближневосточные земли, соединявшие Кавказ с Плодородным полумесяцем. Здесь центральное пустынное плоскогорье сменяла более пересеченная местность – территория сформировавшейся в поздней Античности Армении. Спасаясь от вторжений азиатских народов, армяне поселились в предгорьях Тавра неподалеку от древнего Харпута и Малатьи и южнее, на Киликийской низменности – эта территория называлась Малой Арменией. Заселенные земли были краем пустынных в центре степных плоскогорий, обладавших естественными границами и отделенными от морей вокруг. Климат и сформировавшийся в третичный период почвенный слой позволяли заниматься неорошаемым земледелием и круглогодичным или сезонным пастбищным животноводством между циклами орошаемого сельского хозяйства.

Для Анатолии характерен географический контраст между высокогорным центральным степным плато, лесистыми, гористыми прибрежными районами на севере и юге и изрезанным Эгейским побережьем на западе. Внутри Анатолия усеяна караван-сараями (caravansérail), городами местного значения и большими дорогами, доставшимися османам от Сельджукидов. Эта территория, зажатая между полями сражений в тисках изменчивых границ халифата сперва Омейядов, а затем Аббасидов, некогда окруженных вассальными государствами, столкнулась с последствиями великих нашествий в середине Средневековья.

Пришедшие из Средней Азии исламизированные тюрки-огузы (oghouz; oğuz) дошли через Иран до Верхней Месопотамии. В XI веке они осели в Анатолии, где проживали вплоть до нашествия новых орд из кочевой Азии. Здесь образовалась самая «первая Турция». Сильно отличаясь от современной, она занимала лишь центральные части Анатолии. После Четвертого крестового похода 1204 года оставшаяся часть полуострова перешла под власть Никейского царства на северо-западе и Трапезундской империи на северо-востоке. С конца XII века Восточная Анатолия находилась под контролем Армянского Киликийского царства.

Датой официального рождения Турции в Анатолии можно считать битву при Манзикерте (Малазгирте) 1071 года[45]. Впервые византийский правитель Роман IV Диоген попал в плен к мусульманской армии. Победоносный сельджукский султан Алп-Арслан (ум. 1073) не собирался вторгаться в Малую Азию, его целью была Сирия. Но начиная с этой битвы Византийская империя была не в состоянии ни преградить путь турецкому населению, стекавшемуся в ее провинции из Малой Азии, ни свергнуть воцарившиеся там династии: Данишмендиды (1071–1178) на северо-востоке центрального Анатолийского плато; Артукиды из Диярбакыра (конец XI века – 1408 год) в верхнем течении Тигра и Евфрата; Мангуджакиды (1118–1252) в Эрзинджане, Дивриги и Кемахе.

Самой могущественной и блестящей турецкой династией стали Румские Сельджукиды. Младшая ветвь Великих Сельджукидов (1038–1194), она осела на территориях, завоеванных Алп-Арсланом. После Первого крестового похода франков династия была вынуждена отступить на равнины Конья-Кайсери. Однако к началу XIII века она нарастила военную мощь, захватила древние торговые пути и прославилась мусульманскими правителями, которые высоко ценили эллинскую культуру (многие из них были рождены гречанками[46]), а также архитектурными достижениями и расцветом ремесел.

Побежденное монголами в 1243 году, а после подчинившееся владычеству Ильханидов с 1277 по 1308 год, Turquie regnum[47] (по выражению доминиканского путешественника Симона де Сен-Кантена) постепенно распалось[48]. Происходившая от Чингисхана (ум. 1227), исламизированная монгольская династия правила Ираном с присоединенными к нему Ираком и Восточной Анатолией. Этот период вошел в историю как период «монгольского мира» (1260–1345). Ильханиды передали свою власть наместникам, которые объявили себя независимыми. Таким образом, Анатолия распалась на множество полукочевых вождеств. Среди наиболее важных – Караманиды. В конце XIII века они поселились на северо-западе Тавра, затем достигли Коньи, почитаемого города, где жил и умер великий поэт, основатель мистического ордена мевлеви, Джалаладдин Руми (ум. 1273). Если арабский язык, язык ислама, преподавали и использовали в медресе (medrese), персидский язык был языком культуры в Румском султанате, то грекоязычная Малая Азия стала тюркоязычной. Чем больше времени проходило, тем больше людей говорили, правили и писали на турецком языке.

Из своей цитадели – Вифинии – на северо-западе Анатолийского полуострова османы продвигались к берегам Мраморного моря, покоряя византийские Никею (Изник), Никомедию (Измит) и Прусу (Бруссу), ставшую их первой столицей (Бурса). Во второй половине XIV века им хватило сил присоединить несколько соперничавших эмиратов. Османам удалось уцелеть после нашествия Тимуридов в начале XV века и, восстановив свои силы, объединить всю Анатолию. В 1923 году на карте мира появилось новое государство, Лозаннский договор установил границы националистической Турции – границы, которые в течение первого тысячелетия беспрерывно пыталось расширить население Анатолии. В новое государство вошли две части Анатолии и то немногое, что осталось (Восточная Фракия) от Балкан – другого полуострова, на котором Османская империя хозяйничала с конца XIV века.

Термин «Балканы» использовался в основном в конце османского периода и широко распространился после войн 1912 и 1913 годов. На турецком языке слово «Балканы» означает «горы». Вслед за античными авторами западные ученые называли Балканы Гемусом – гористой местностью, пересекавшей Центральную Болгарию с востока на запад, к побережью Адриатического моря, запертого на севере и соединенного со Средиземным морем проливом Отранто. Многие арабские географы IX–X веков называли этот край с его сложным и изрезанным рельефом и узкими водоразделами страной болгар.

Расположенное вдоль Динарского нагорья, балканское побережье с изрезанной береговой линией защищено вереницей длинных и узких островов. Два разных мира существуют друг напротив друга: на западе – католические Неаполитанское королевство и Папская область; на востоке – в основном православное греческое, албанское и славянское население, а также редкие католики, проживавшие, например, в Рагузе (Дубровник). Море между ними принадлежало Венецианской республике – владычице северо-востока Итальянского полуострова и большей части балканского побережья, Истрии, Далмации, а также Ионических островов.

В 1330-х годах тюркские и, вероятно, османские войска предприняли первые набеги на Фракию и Македонию. Во второй половине XIV века османы под началом «походных вождей» (удж-беи; uc beyi) обосновались в этом регионе. Ранее на этих территориях проживал другой малочисленный тюркоязычный народ. В 1261 году сельджукский султан Кей-Кавус II (Изз ад-Дин Кей-Кавус) был свергнут с престола византийским императором, который предложил ему поселиться в степях в устье Дуная – местности, которую затем начали называть Добруджа. Историки выдвинули гипотезу, оспоренную болгарской историографией: гагаузы, тюркоязычные православные христиане, в настоящее время проживающие в основном на территории Республики Молдова, вероятно, являются дальними потомками тюрков (от 10 до 20 тысяч, согласно эпосу Yazıcıoğlu Ali, написанному в 1424 году), последовавшими за султаном Кей-Кавусом (откуда и произошло слово «гагаузы»). Во всяком случае, некоторые из них позднее перешли на службу к новому султану.

В течение XV века османы разорили сербское и боснийское княжества и притесняли венгров. Но прибрежная зона оставалась под властью Венеции и, южнее, Рагузы – чтобы укрыться от амбиций «Светлейшей» (Sérénissime), динамично развивавшаяся республика начинает сотрудничать с османским султаном и с 1458 года соглашается платить ему дань. Дальше на запад османы не продвинулись, после разграбления и захвата на пару месяцев Отранто в 1480 году они дважды терпели неудачу под Веной (1529, 1683), и им не удалось пересечь северные рубежи Динарского нагорья. Тем не менее они установили господство на всем Балканском полуострове. В конце XIV века османы оказались в Боснии и Герцеговине – холмистом крае с хорошо орошаемой и дренированной почвой в центральной и северной части (Босния), более сухими и скалистыми землями на юге (Герцеговина). На севере он граничил с Хорватией по реке Саве, а на востоке – с Сербией по реке Дрине. Османы проникли и в Албанию – гористую местность, разделенную на княжества после исчезновения Анжуйского королевства, Эпирского царства и падения Сербского королевства. Они столкнулись с народами, проживавшими в прибрежной зоне. Именно эти земли являлись настоящим осиным гнездом: в Дураццо (Дуррес), Авлонье (Валона, Влёра) и Дульчиньо (Улцинь) базировались моряки и пираты, контролировавшие близлежащие побережья Апулии и Калабрии. Османам потребовалось столетие, чтобы завершить завоевание Албании в 1479 году. Они также посягали на соседнюю Черногорию – гористую территорию вокруг гор Ловчен и Цетинье. Споры за нее с конца XIII века вели Венеция, сербы и несколько знатных семейств. К концу XV века она тоже стала данником османов. Наконец, они покушались на Морею (полуостров Пелопоннес). В 1349 году византийский император Иоанн Кантакузин создал здесь деспотат со столицей в Мистре, неподалеку от древней Спарты. В 1460 году османы захватили и эти территории, за исключением нескольких оставшихся венецианскими крепостей. В течение следующих двух столетий Светлейшая не оставляла попыток вытеснить османов из Мореи.

Границы Балкан менялись на севере, особенно с конца XVII века, когда османы начали терять европейские территории. Проведем линию по берегам Дуная, Савы и Купы. За ней располагалась «Румелия» – «земли римлян» – территории, отвоеванные османами у Византийской империи и славянских государств. Османы подчинили своей власти румынские земли – Молдавию и Валахию. Затем присоединили регионы, расположенные между Савой и Дравой, Темешварский банат (Темешвар) и Трансильванию и – еще позднее – обосновались в Подолье. С середины XVI и до конца XVII века в эпицентре конфликтов между Габсбургами и османами находились венгерские земли. Именно они стали новым рубежом империи османов; впрочем, и его часто пересекали жившие за счет грабежа османские бандиты.

Азия и Африка

В первой половине XVI века османы завоевали Ближний восток – Левант, если мы хотели бы использовать терминологию того времени, или страны Плодородного полумесяца; последнее название подчеркивает физико-географические особенности региона. Его западная часть называлась Биляд-аш-Шам (Bilâd al-Shâm) и включала территории современных Сирии, Ливана, Израиля и Иордании: именно здесь, а не на исконных землях Аравийского полуострова складывалась исламская культура. За прибрежной полосой равнины возвышался горный хребет Ливан с высшей точкой в центральной части. На юге он становился ниже, переходя в палестинские холмы. Дальше, к востоку, простиралась переходящая в Мертвое и Красное моря впадина – часть Восточно-Африканской рифтовой долины. Еще восточнее область высокогорья постепенно переходила в степь и пустыню Хамад.

Все дороги через пустыню или в обход нее вели к долинам самых длинных в Западной Азии рек – близнецов Тигра и Евфрата. Оба брата берут исток в Анатолии, вместе двигаясь, то сходясь, то расходясь, в сторону юго-востока и сближаясь в Южной Месопотамии. Весной, из-за талых снегов Тавра, эти реки оставляли илистые отложения на обширной аллювиальной равнине Савад. Относительно узкая восточная часть Месопотамии орошалась дождями и реками, стекавшими с Загроса и впадавшими в Тигр. Тем не менее в южном бассейне реки практически отсутствовал рельеф. Эта особенность создавала серьезные проблемы с дренажем и зачастую затрудняла орошение.

Со времен древней Месопотамии осталось множество крупных городов: Вавилон, Селевкия, Ктесифон и, наконец, Багдад, бывшая столица Аббасидов. Ирак держал под своим контролем дороги на иранские нагорья через Тебриз и Керманшах и поддерживал торговые связи с Сирией и Недждом. Плодородный полумесяц соединялся с Аравийским полуостровом (Джезирет-эль-Араб) стратегически важной дорогой, ведущей паломников к святым местам Хиджаза. Османов мало привлекал далекий и обширный Неджд. В городе продолжали хозяйничать племена бедуинов, чувствовавших себя там как дома. Несколько османских гарнизонов оставались на прибрежной равнине Красного моря – Тихаме, чем ближе к плато и выше над уровнем моря, тем численность гарнизонов становилась меньше. Османское присутствие на Тихаме объяснялось амбициями султана. В основе его интереса лежала суннитская идеология: контроль над двумя святынями. В первую очередь султан руководствовался экономическими и торговыми целями: защитить снабжение святых мест из Египта через Красное море. Их удалось достигнуть в начале XVII века, османы оставили попытки захвата имамата зейдитов и предоставили им контроль над Йеменским высокогорьем.

В 1516–1517 годах стамбульские султаны сменили на этих землях мамлюков. С ними вернулись и тюрки. Однако в этот раз они пришли с запада – из Рума (Rum). Фактически с XI века большинство правителей Ирака и Сирии ни по происхождению, ни по языку и политическим традициям не были ни арабами, ни персами. За исключением курдов Нур ад-Дина (ум. 1174) и Салах ад-Дина (Саладин, ум. 1193), правители были тюрками – потомками кочевых скотоводов, огузами, обращенными в ислам с X века (позже их число выросло за счет тюркоязычных мамлюков). В период с 1250 по 1382 год в Египте и Сирии правила династия Бахритов, или «тюркский режим» (dawlat al-Atrâk). Мамлюки любого происхождения становились тюркоязычными в казармах и эмирских дворцах. Анатолийские османы обозначали ближайшие арабоязычные страны как Арабистан. Местные народы Арабистана и более южных стран, жившие далеко от внешней агрессии вплоть до французской экспедиции 1798 года, называли заезжих или переселившихся османов турками.

Египет – развитая цивилизованная страна – являлся при османах одной из крупнейших провинций и первым источником казны после Румелии. В его состав входили долина Нила до Асуана, оазисы Ливийской пустыни до Сивы, побережье Средиземного моря до Катии. Он также контролировал Нубию и Синай. Управление территориями осуществлялось из последней столицы страны – Каира, расположенного недалеко от места, где Нил разделяется на несколько рукавов, что позволяет пересечь его дельту. Будучи защищенным естественным барьером из песков Синая, который незнакомая с условиями пустыни османская армия все-таки смогла пересечь в 1517 году, Египет тем не менее не находился в изоляции. Напротив, он процветал благодаря торговой доступности. Конечно, с XIV века долина Нила стала второстепенной осью торговли. Однако порты дельты сохранили тесную связь с вовлеченным в торговлю побережьем Сирии и Анатолии.

В Новое время Египет занял центральное положение в Средиземноморье благодаря торговой сети, связывающей его со странами Плодородного полумесяца и морскими путями Африки и Азии. Если Стамбул был местом выгрузки всех богатств империи и ключом к вратам Босфора, за которыми таилось Черное море и черноморские степи, то Каир открывал дорогу к Красному морю, святым местам и безопасному проходу к Индийскому океану. В египетскую столицу стекались товары из Хиджаза (специи, кофе) и стратегическое сырье (древесина, металлы), она была местом производства промышленных товаров (текстиль). Однако вызванный Египтом интерес был связан прежде всего с налоговыми поступлениями: в 1527–1528 годах он приносил четверть доходов Порты[49]. Таким образом, ситуация при Османской империи отличалась от предыдущих политических режимов – Айюбидов и мамлюков, – для которых Египет был центром менее обширной империи[50].

На западе становился сильнее Магриб. В то время как Мариниды (1248–1472) обживали его восточные районы, Хафсиды (1228–1574) расширяли свои владения до Беджаи и Константины, совершая вылазки из Ифрикии. Опираясь на многочисленные союзы арабских племен, преемники Альмохадов оспаривали между собой титул халифа (calife). Несмотря на умелое использование стратегически удобного местоположения между Сахарой и христианскими державами, им не удавалось собирать налоги у местного мятежного населения. В XIV веке их государства распались на более мелкие формирования; в XVI – подверглись испанской экспансии, а также оказались захвачены османами.

С 1521 по 1574 год Порта держала под своим контролем береговую линию между Средиземным морем и пустыней, от Ливии до границ Марокко. Территория была поделена на три провинции: Алжир (Cezayir-i garb), Тунис и Триполи (Trablusgarb). В документах Порты термином «Магриб» названы гарнизоны (оджак; ocak), расположенные к западу (garb) от Стамбула. Сердцем Магриба был Алжир – бывший «срединный Магриб» (Mağrib ül-evsat), расположенный между Марокко («дальний Магриб», Mağrib ül-aksa) и Тунисом («ближний Магриб», Mağrib ul-edna). В его состав входили три бейлика: Титтери (Медея) в центральной части; Константина на востоке; Мазуна (затем Маскара) на западе. Территория, непосредственно подчиненная алжирскому дею (dey; глава оджака и фактический глава провинции), включала только Сахель и Митиджу и находилась под строгим надзором непобедимого корпуса янычар. На этих землях в ходу довольно редкий вид арабского письма (Mağribi nesih). Учениками Мимара Синана высоко ценилась архитектура региона: они обогатили ее элементами, сформировавшимися в Анатолии и на Балканах[51]. Вопреки бытовавшему ранее мнению, Магриб не был «побочным отпрыском мусульманского мира». Там не звучали «бледные отголоски» «бурного религиозного, культурного и идейного кипения Востока»[52]. При османах, так же как и при их предшественниках, ученые создавали оригинальные каллиграфические стили письма и ставили себе новые интеллектуальные задачи.

Представители Порты предпочитали держаться ближе к побережью и позволяли местному населению самостоятельно вершить закон в горах, регионе Теллиан, а также степных районах, где, от Бискры и Шотт-эль-Ходны до марокканской Мулуи, проживали скотоводы. Османы редко появлялись в горах – в районе массива Орес, возвышающегося над Нижней Сахарой и над лесистыми холмами, где вели оседлый образ жизни бербероязычные крестьяне. Не показывались они и на просторах Сахары: османское представительство в Феццане появилось лишь с середины XIX века, когда перед империей встал вопрос о сохранении колоний в новом политическом контексте.

В отличие от Ближнего Востока, в Магрибе турки так и не перестали считать себя чужаками. Их язык был распространен там меньше, чем в Эль-Машрике («на Востоке»), и использовался только для составления приказов султана и заключения международных соглашений. После подписания последнего договора между Францией и Османским Тунисом в 1824 году правительство Туниса за некоторым исключением перешло на арабский язык[53]. Тем не менее история Магриба, бесспорно, составляет единое целое с историей Османской империи[54]. По мнению Порты, регентства оставались османскими провинциями независимо от признания автономии.

Значение географических условий: пространства, дороги и транспорт

Географические характеристики региона отличались большим разнообразием – в целом возможно выделить пять климатических зон.

1. На севере империи, в зоне континентального климата с большими температурными скачками, находились плоскогорья и возвышенности, а также обширные леса по берегам Черного и Мраморного морей. Таким образом, Светлейшая, которой для строительства короблей был нужен дуб, имела все основания завидовать лесным владениям османов.

2. В центральной части средиземноморский климат с зоной низкого атмосферного давления и субтропическими антициклонами на морских побережьях хорошо подходил для возделывания характерных для античных времен сельскохозяйственных культур (оливки, пшеница, виноград).

3. На юг и юго-восток простиралась обширная засушливая субтропическая зона – степной и пустынный край (ближневосточные и африканские уголки империи, Египет, нижняя и средняя Месопотамия), где орошение было необходимым условием для развития сельского хозяйства.

4. В восточной части Понтийского хребта преобладал так называемый субтропический, или восточный континентальный, климат; его отличали сильные осадки. Подобные условия были благоприятны для садовых деревьев (в частности, грецкого ореха). Особенностью региона являлось богатство лесами, благодаря этому Стамбул, а также небольшие, сколотившие капитал литейные заводы в Северной Анатолии не испытывали недостатка в дровах.

5. Наконец, вблизи морских побережий царил климат смешанного типа со средиземноморскими и континентальными чертами, он хорошо подходил для выращивания востребованных культур, в частности шелковицы, от которой зависело разведение тутового шелкопряда, или прижившегося в Вифинии и Македонии табака.

При уровне осадков 200 мм на равнинах Плодородного полумесяца, просторах Анатолийского плоскогорья, а также на большей части Балкан и в Причерноморье можно было заниматься богарным земледелием. Некоторые районы оседлого сельского хозяйства – равнины и невысокие холмы Балкан, Западная Анатолия, внутренняя Сирия и север Плодородного полумесяца – славились своим богатством. В стесненных условиях горной местности (Понтийский хребет, горный хребет Ливан) местное население обрабатывало разное сырье, в частности древесину. За пределами упомянутых регионов преобладало скотоводство: отгонное (Албания и соседние регионы), полукочевое (Центральная и Восточная Анатолия, границы Плодородного полумесяца, большая часть Магриба до Киренаики) или кочевое (Аравийский полуостров).

Территорию империи населяли кочевники-скотоводы (их численность сокращалась) и оседлые земледельцы (их доля увеличивалась, а окраины – урбанизировались). Равновесие между столь разными группами оставалось неустойчивым, кочевники охотно превращались в грабителей и угрожали караванам торговцев и паломников; местные власти стремились оттеснить их обратно, на пустынные земли. Балканские горы были усыпаны деревушками; еще более многолюдные и крупные поселения находились на равнинах Валахии, Венгрии или Верхней Болгарии. Население Мореи жило в страхе перед пиратами. Местные жители предпочитали селиться в городах в холмистой местности, наподобие деревень Кабилии, Корсики или Сардинии, нежели оставаться на разграбленном побережье, где зачастую случались эпидемии. Предгорья Таврских гор были усеяны крошечными домиками, предназначенными как для пастухов и животноводов, так и для скота.

Население плоскогорий Анатолии и Йемена или долин Румелии раскалывалось на соперничающие кланы. Разобщение объяснялось географическим разнообразием. Политику Османской империи по централизации власти местное население воспринимало враждебно. В труднодоступных районах среднегорья (горный хребет Ливан, Джебель-Друз, Закавказье) царила автономия. Перемещения путников и батраков осложнялись непогодой и естественными препятствиями. Для отправки экспедиций и начала военных компаний в Венгрии или Иране приходилось ждать окончания зимы.

За исключением широкой прибрежной полосы от Бейрута до Туниса с выходом на обширные, но непригодные для земледелия каменистые и песчаные равнины, местность к югу от Средиземного моря была гористой. В Европе и Малой Азии виноградники, оливковые рощи и поля, засеянные злаками, чередовались с характерными для континентального климата кустарниками и лесами. На севере Балкан и в Восточной Анатолии случались суровые зимы. Весной в хлебородных районах происходили внезапные паводки, что приводило к уничтожению посевных полей. На Балканах и во Фракии возводились «горбатые» мосты без опор: при внезапных паводках подобные конструкции обладали повышенной устойчивостью. Для Таврских гор характерны снежные зимы. Осадки с гор орошали расположенные на равнине пахотные земли и соседние пастбища: в Анатолии и на Балканах – регулярно, на Ближнем Востоке – периодически. Связь между центральными регионами и побережьем обеспечивалась за счет сезонных миграций и перегона скота (Киликия). Плоские возвышенности в Центральной Анатолии имели свои особенности: водоемы, зажатые в горных массивах; развитая прежде всего на территориях, расположенных рядом с имперскими дорогами, экономика; разбросанные вокруг тесных деревень отдельные хозяйства; характерная для всей Малой Азии историческая преемственность. Для описания разных видов почв местные языки использовали цвета: «серые» или «белые» земли предназначены для возделывания плугом; кремовый известняк и серый туф непригодны для земледелия; красноватая плодородная земля характерна для карстовых провалов; черная глинистая земля – пригодна для выращивания злаков всюду, за исключением очень дождливых районов. Каменистые почвы карстовых районов хорошо удерживали влагу и подходили для выращивания винограда, а также оливковых и фруктовых деревьев. Большое климатическое разнообразие соответствовало обилию рельефов: от угрюмых засушливых районов до приветливых лесистых предгорий.

Мужчины, женщины и дети преодолевали короткие и средние расстояния пешком или верхом на осле (менее затратном транспорте, чем мул) – сама жизнь учила их не торопиться. Расстояния мало что значили (километр можно пройти за час, а можно за полдня), доказательством тому служат присутствующие в военных походных отчетах и путеводителях указания не расстояния, а продолжительности пути. Верблюды нанимались для коротких маршрутов, поэтому караваны, зачастую ценой длительных остановок, регулярно меняли состав. В арабских провинциях содержали одногорбых верблюдов, тогда как в Анатолии и на Балканах – двугорбых: только они могли выдерживать суровые зимы[55]. В большинстве городов Румелии использовались тележки для перевозки зерна, дерева и металлов[56]. Однако большая часть дорог оставалась непригодна для колес. Поэтому старые тракты, построенные римлянами, например Via Egnatia[57], содержались в порядке. Путешествия в основном были короткими. Скоропортящиеся продукты почти никогда не перевозились по суше, поскольку стоимость транспортировки в караване обычно превышала стоимость продажи. Доставка по морю обходилась дешевле, однако риски были значительны – груз, подобный рису, мог намокнуть, набрать вес и даже затопить судно. Империю пересекали четыре крупные реки. Две из них были очень загружены (Нил и Дунай), две другие использовались гораздо реже (Тигр и Евфрат – основные военные пути, связывающие с Ираком, ниже по течению от Биреджика). Низовья рек к северу от Черного моря находились под контролем османов, однако сами реки были труднопроходимы, пороги Днепра представляли собой главное препятствие для судоходства[58]. Остальные водные пути и реки оставались недостаточно развитыми, каналов было мало.

В результате промышленной революции XIX века и появления новых транспортных средств расстояние, которое человек был способен преодолеть за заданное время в прошлом, увеличилось. Сокращение продолжительности путешествий (за счет ускорения короблей, а позднее и поездов) и затрат (увеличились как тоннаж, так и сеть перевозок) открыло для отдаленного от центра производства (например, Ирака, который с 1869 года оказался связан с остальной частью империи Суэцким каналом) доступ к активно развивающимся рынкам. В результате введения на железных дорогах времени по Гринвичу было установлено четкое время в пути. Благодаря некоторым новшествам парусные суда, а затем и пароходы стали устойчивее к штормам. В 1830-е годы открылось регулярное сообщение с портами Леванта. Более того, суда могли подниматься вверх по течению рек, как порожняком, так и с грузом, на Дунае или на Тигре все чаще появлялись торговые и пассажирские суда. На Ближнем Востоке распространился колесный транспорт, а сами дороги становились все более и более безопасными.

Народы и религии

Поначалу османская экспансия осуществлялась на окраинах исламских территорий, здесь первые султаны провозглашали суверенитет и продвигали идею превосходства над мусульманскими правителями того времени. Затем идея превосходства распространилась и на Европу. Завоевание и исламизация шли там рука об руку, мечети (cami) и монастыри (текке; tekke) строились по мере продвижения войск. После завоевания Крита в 1669 году большая группа мусульман переселилась на остров, где уже проживало население, исповедовавшее христианство и иудаизм. Однако скорость обращения в ислам варьировалась: в Албании исламизация происходила довольно поздно, в XVIII–XIX веках; в начале XX века жители Косова все еще переходили в ислам. На Балканах большая часть населения оставалась христианской. Весьма неортодоксальный в том, что касается обрядов, османский ислам зародился на пограничных территориях, был сформирован традициями земледелия и религиозного паломничества и подвергся влиянию неразрывно связанных с исламской городской культурой шаманизма, буддизма и манихейства, адаптированных к законам государства. Начиная с XVII века ислам завоеваний сдает свои позиции и полтора века спустя уступает место исламу, напрямую связанному с халифатом (в ответ на политику русской экспансии вокруг Черного моря). С конца XIX века усилиями «султан-халифа» Абдул-Хамида II происходит панисламистская переориентация (нацеленная на мусульманское население России).

Следует отметить, что, в отличие от арабов, турков, исповедующих христианство, не существует. В частности, предметом споров является идентичность тюркоязычных жителей Центральной Анатолии – караманлы: одни авторы видят в них христианизированных турок, другие – тюркизированных греков. Добавим, что в государственной практике, а также в обычаях и представлениях общества различия носят прежде всего религиозный характер – например, в восточных провинциях курды, арабы и туркмены попадали в одну категорию при переписи населения. До начала XX века турки называли себя мусульманами. Термин «турок» использовался немусульманами и иностранцами для обозначения тюркоязычных мусульман там, где их число преобладало (прежде всего в Анатолии), было велико (на Балканах) или крайне мало (арабские провинции).

На территории всей империи преобладал ислам суннитского толка, но шиизм тоже был широко представлен (Ирак, Йемен) и характерен для некоторых групп (друзы в Ливане, кызылбаши (kızılbaş) в Анатолии). На протяжении всего османского правления приверженцы суфизма, объединявшиеся в ордены (тарикаты; tarikat), также сохраняли и развивали свое учение. Повсюду, от Балкан до Египта, мусульмане поклонялись святым и проводили церемонию зикра (zikr) – «упоминания» имен Бога по четким правилам. Обычаи братства распространились во всех без исключения кругах: например, внутри профессиональных корпораций – улемов. В конце XIX века в Стамбуле было 57 общин кадиритов (орден, основанный в XII веке в Багдаде) и 56 общин накшбанди (орден, возникший в XIV веке в Бухаре). Некоторые ордены были особенно широко распространены внутри конкретных социальных групп. Так, знаменитые бекташи были тесно связаны с янычарами – настолько, что султан упразднил их в 1826 году. Другие, такие как мевлеви, принадлежали к элите: были наделены политическим влиянием и исключительной литературной славой.

В империи встречались диаспоры евреев и христиан. Кроме грекоязычных евреев – романиотов, обосновавшихся, в частности, в Бурсе, Галлиполи, Эдирне и нескольких болгарских городах, во Фракии, Болгарии, Кастамону или Кефе (Каффа) в Крыму проживали небольшие группы караимов (признавали Библию как единственный закон, отвергалии Талмуд и авторитет раввинов). Позже здесь поселились ашкеназские и итальянские евреи, а начиная с 1492 года иберийские евреи. На Ближнем Востоке совершавшее христианские обряды население оказалось сильно рассредоточено за время правления сменявших друг друга империй, от римлян до османов. Во второй половине XVII века патриарх Истифан ад-Дувайхи (ум. 1704) дал основание полагать, что маронитская община жила в горах Ливана в эпоху финикийского прошлого[59]. Армянские патриархаты были преемниками долгой традиции, от Великой Армении, зародившейся в 190 г. до н. э., и до Киликийской Армении, основанной в 1198 году. На Балканах многие церкви исторически были связаны с государствами, исчезнувшими в Средние века (Румыния, Болгария и Сербия), или с наследием Византийской империи (греческая православная традиция). Территориально преобладали главным образом православные славяне (Болгария, Румыния, Сербия, Черногория). Что касается католиков, они проживали на северо-западе Болгарии, в Румынии и на севере Албании, а также на побережье Далмации, на Кикладах и в стамбульском районе Галата. Их небольшое количество насчитывалось также в центральных и восточных провинциях. Наконец, протестантов было еще меньше, их возникновение на этих территориях связано с созданием библейских и миссионерских обществ в Восточной Анатолии, Сирии, Палестине и горном Ливане.

Языки

Империя многоязычна. Ее население говорило на сотне языков и диалектов. Турецкий, арабский и персидский являлись тремя классическими языками (элсине-и селасе; elsine-i selase) имперской администрации. На письме они довольно сильно отличались от устной речи.

1. Как и азербайджанский или туркменский, османский турецкий язык относится к огузской группе алтайской языковой семьи (наряду с монгольской и тунгузской группами). Грамматика и синтаксис тюркские. До введения латинского алфавита в Турецкой Республике в 1928 году письменность была арабской. Лексика состояла из «огромной массы арабских и персидских выражений» (Л. Базен). Османский язык преобладал в Стамбуле, на нем говорила почти вся Анатолия. На Балканах он, напротив, играл второстепенную роль и использовался в основном албанскими или боснийскими мусульманами и редко – за исключением Эдирне – звучал в крупных городах. На турецком почти не говорили на Ближнем Востоке или в странах Магриба (исключение составляла военная и административная элита). Если до конца XVI века Порта использовала несколько языков (турецкий, персидский в финансовых отчетах, греческий, славянский и т. д.), то в последующие века в качестве основного языка бюрократии утвердился турецкий. Чуть позже султан перестал составлять документы на других языках, а кади центральных провинций прекратили пользоваться арабским[60]. По Конституции 1876 года турецкий язык стал официальным государственным языком. В государственных школах, открытых во второй половине XIX века, он стал основным языком обучения.

2. Арабский язык являлся языком ислама, Корана, исламских наук, искусства и литературы. Хорошо развитая образовательная сеть использовала на всей территории империи арабский язык: школы при мечетях, где дети учили Коран наизусть, медресе, библиотеки, кружки под руководством известных улемов. В «арабоязычных провинциях» на арабском велась судебная практика. В других местах он использовался мало. С XVIII века неарабоязычная элита, включая исламоведов, говорила на нем все меньше и меньше. По словам писателя Али Суави (ум. 1878), немногие улемы владели арабским языком.

3. Из трех классических языков персидский был в ходу меньше других. В отличие от арабского, на котором составлялись юридические документы (акты кади), он почти не использовался официальными лицами. Персидский являлся языком поэзии и суфизма. В эпоху позднего Средневековья он не только сильно повлиял на тюркский литературный язык, но и стал lingua franca – связующим звеном между Малой Азией (Bilâd al-Rûm) и иранскими странами (Bilâd al-ʿAjam)[61]. В XVI веке персидская поэзия стремительно распространилась по всей империи. Однако с конца XVII века воспроизведение персидских рукописей становилось все менее популярным. В последующие два столетия письменным персидским пользовались лишь некоторые ученые; по словам историка и правоведа Ахмеда Джевдета (ум. 1895), персидский язык хорошо преподавали лишь в Стамбуле, в монастырях ордена мевлеви. В XIX веке его все же включили в учебную программу медресе, колледжей и военных училищ. В действительности он был распространен только на востоке страны; в частности, в свой литературный язык его превратила курдская элита.

Кроме трех классических языков, в империи были в ходу десятки других. Следует проводить различие между литургическими и народными языками. При помощи первых можно было трактовать священный Коран, ими владели ученые и учителя[62]. К литургическим языкам относились греческий, армянский, арабский (для христиан и мусульман), иврит, сирийский и церковно-славянский. Простонародные языки не были распространены широко, но использовались на разных территориях в разных ситуациях. На одних говорило население, завоеванное в период с XIV по XVI век, на других – кавказские беженцы XIX века. Какими-то языками владели лишь десятки тысяч человек (в частности, кавказскими); другими – сотни тысяч или даже миллионы; более того, в некоторых регионах, как в городах, так и в сельской местности, эти языки начали преобладать, несмотря на влияние двуязычия. Так, например, обтояло дело с греческим – языком, удивительным образом распространенным на территории всей империи. На нем говорили и/или писали в основном в Морее, Южной Албании, Эпире, Фессалии, Южной Македонии, Западной Фракии, на Крите, Кипре, островах Эгейского моря и в меньшей степени в Анатолии и Сирии. В Восточной Анатолии и на территориях, где проживали и исповедовали свою религию армяне, был широко распространен армянский; начиная с XVIII века он проходил этап литературного возрождения. Сефардский язык занимал иное место, на нем говорили исключительно городские евреи-сефарды. Иврит оставался письменным языком еврейской элиты до перехода на французский в конце XIX века. На Балканах доминировали славянские языки, разбросанные по полуострову по этническому принципу: сербохорватский на западе; болгаро-македонский на востоке (его носители использовали церковно-славянский для церковной службы). Существовали также интересные комбинации письменных и простонародных языков. Например, тюркоязычные народы (караманлы, армяне) использовали для письма соответствующий алфавит (греческий, армянский); испаноязычные евреи – еврейский для письма на сефардском.

Наконец, несколько слов о языках христианских стран. В империи они были мало распространены, ими владели лишь переводчики, или драгоманы. Некоторых Порта нанимала в качестве секретарей, другие состояли на службе у послов или губернаторов и участвовали в составлении канцелярских документов на греческом, латинском, церковно-славянском и других языках. До конца XVIII века языком дипломатических отношений был итальянский. Лингва франка использовался моряками и купцами с берегов Магриба. На французском говорили христианские общины Леванта. В XIX веке он получил широкое распространение среди подданных, находящихся под консульской защитой, высших чинов бюрократии, армии, и прежде всего дипломатической службы. Он также был языком масонских лож и, в конце существования империи, вторым языком (до турецкого), на котором говорило еврейское, греческое и армянское население.

Центральные и арабские провинции

На протяжении всего османского периода пространственные категории были в основном топографическими (османы говорили о себе: я из таких-то мест, из такого-то региона), тогда как административное деление довлело над представлениями о географических единицах. Привычка выделять центральные и арабские провинции возникла как у историков, проживавших на их территориях, так и у тех, кто изучал (или в настоящее время изучает) Османскую империю, находясь в ее столице[63]. Однако в османский период разграничения на центральные / арабские провинции не существовало. Оно соответствует разделению труда между специалистами: теми, кто работает с османскими архивами, составленными на арабском языке и хранящимися в арабских странах, и теми, кто изучает доступные в балканских странах и в Турции письменные источники на тюркском османском языке. Это разделение соответствует современной лингвистической ситуации. Если учесть количество диалектов, арабский язык был самым распространенным разговорным языком в странах Плодородного полумесяца и Магриба, хотя в странах первого говорили также на курдском, персидском, армянском и арамейском языках, а на территориях второго – на берберском и испанском. В центральных провинциях арабским владели лишь улемы и ученые, а литературный арабский использовали лишь некоторые чиновники и интеллектуалы. Несмотря на господствующую роль турецкого в остальной империи, в арабских провинциях на нем – за исключением некоторых военных, чиновников, студентов из центральных провинций, торговцев и суфиев – почти не говорили.

Однако не стоит превратно понимать термин «арабский». Страны, которые мы в настоящее время называем «арабскими», при османах назывались иначе. На самом деле до второй половины XIX века население этих территорий не обладало ни чувством культурного единства, ни осознанием общей идентичности. Политическая концепция «арабизма» появляется в трудах ливанского интеллектуала Бутроса аль-Бустани (ум. 1883), но это происходит под влиянием аналогичной концепции «османизма». Эта идея была направлена прежде всего на борьбу с конфессиональным разделением между христианами и мусульманами. В 1860–1880-е годы под влиянием подъема неофициальной прессы и частного издательства начинается арабский культурный ренессанс (известный с начала XX века как Нахда (Nahda)), что формирует представление о разнице между арабами и турками. В предшествующие века термин «арабский» использовался для описания групп, генеалогически соотносящих себя с племенами Аравийского полуострова. Для османов этот термин не обладает положительной коннотацией, его не используют, говоря о потомках Пророка. Арабами называют бедуинов или пастухов, а также полукочевников или даже оседлых земледельцев.

Центральные провинции империи совпадали границами с Румом, или «страной римлян» – некогда византийскими территориями. Эти территории составляли единое культурное пространство, включавшее Балканы и Анатолию, их объединяли давнее присутствие турков в регионе и общее налоговое бремя. Центральные провинции являлись давно знакомым по путешествиям краем, испещренным дорогами, усыпанным караван-сараями и почтовыми станциями. Перемещаться здесь приходилось по холмистой пересеченной местности; недоступными оставались лишь самые высокие горы в Восточной Анатолии. Все дороги – за исключением огибавших берега Эгейского, Мраморного или Черного морей морских путей – пролегали по суше. Зимы часто бывали суровыми.

Арабскими провинциями называли территории, хуже интегрированные во «владения, находящиеся под защитой султана». Исключение составлял Биляд-аш-Шам, который по административному и военному управлению оставался ближе к центральным провинциям. Жители центральных провинций воспринимали арабский мир как завоеванную позже, более далекую и плохо управляемую территорию. Войскам там грозили пустыни и зной. Страшили морские опасности, поджидающие на пути в Каир или Алжир. При этом территории не были столь необходимы для процветания империи и накопления ресурсов. Большинство элитных войск были родом из Европы и Анатолии, в то время как в арабских провинциях девширме так и не был введен, т. е. они не посылали своих детей в центр, чтобы те пополнили свиту слуг визирей. Однако к двум регионам Ближнего Востока сохранялось особое отношение.

Первым подобным регионом была Сирия (Bilad-ı Şam) – ключевой элемент османского административного аппарата. Его торговая площадка, Алеппо, была окном к азиатским провинциям, здесь проходили все сухопутные торговые пути. Генерал-губернатор, резиденция которого находилась в Дамаске, руководил караванами паломников. Лица на государственной службе пользовались в Сирии налоговыми послаблениями (тимар; timar). Паши из Алеппо создавали крупные вакфы, на базе которых возводились будущие памятники архитектуры; сирийские улемы отправлялись на обучение в Стамбул; губернаторами в Сирии, согласно данным исследования карьер вице-губернаторов XIX века, назначались выходцы из Восточной и Центральной Анатолии[64].

Второй арабской провинцией, обладавшей особым статусом, был Египет. Местные налоги играли важную роль для поддержания казны и решающую – в снабжении святых мест. Египет был османизирован частично: генерал-губернатор был визирем и одним из самых высокопоставленных лиц в государстве; провинциальное законодательство, или канун-наме (kanunname), было создано в 1525 году; закон вершил не шафиитский судья, как это было при мамлюках, а ханафитский кади (правовая школа Османского государства), в то время как судьи других мазхабов (madhhab) имели ранг заместителя (наиб, naib). Однако система тимаров в Египте так и не была введена, он пользовался большой автономией в управлении своими ресурсами. Наконец, Египет являлся самой обширной из провинций салиянели (saliyaneli), то есть выплачивающей ежегодную дань.

Управление и логистика

Управлять империей было непросто из-за ее необъятных размеров. На юге в 4164 километрах по прямой от Стамбула была расположена Джидда, при попутном ветре плыть туда по Красному морю приходилось два месяца. На востоке ближе находился Багдад – 1609 километров по прямой. Город считался краем света: от Стамбула до Алеппо не менее месяца пути по суше. Караван оттуда шел около 45 дней. Анатолийский маршрут был предпочтительнее, требовалось несколько недель пути, чтобы добраться до Ирака через Анкару и Амид[65]. Что могло быть опаснее, чем отправиться в Феццан, на юг Ливии[66]? Этот регион перешел под контроль Османской империи после падения Караманли в Триполи в 1835 году. В середине XIX века там оказались представители Порты. Пеший путь из Триполи до вице-губернаторства Гат занимал 40 дней[67].

Большие расстояния затрудняли передвижение войск. С наступлением весны Порта начинала военные кампании, войска выдвигались из Эдирне и Стамбула. Каждая кампания имела начало и конец и проходила при участии сезонных воинов – сипахи (sipahi). В отличие от воинов Чингисхана, они не умели выживать вдали от дома, постоянно находиться в пути и жить награбленным: форма вознаграждения привязывала их к земле. Военные операции в Азии являлись экспедициями продолжительностью больше одного сезона, они требовали сложной организации. В Ираке или Йемене кампании проводились в районах, удаленных от центров снабжения. Несмотря на то что они казались незаменимыми в столкновении с внешним врагом – государствами, представляющими угрозу, например, шиитским Ираном или христианскими Габсбургами, – империя предпочитала воздержаться от военных действий в случаях необходимости приструнить внезапно взбунтовавшиеся местные власти. Карательные экспедиции – например, в Египте в 1786 году – проводились лишь после того, как исчерпывались все способы воздействия. Лучшим способом договориться была минимальная уступка противоположной стороне и – даже при необходимости максимально умерить свои требования – сохранение видимости власти.

Именно такая схема взаимодействия осуществлялась в регентствах Магриба: монеты чеканили с именем правящего султана, о его власти напоминала также пятничная молитва. Затраты на удержание власти в сравнении с выгодами были невелики, пары гарнизонов в несколько тысяч человек было достаточно, чтобы в течение трех столетий сохранять контроль над алжирскими регентствами. Османы относились к Магрибу так же, как арабские географы средневекового периода, они считали его «рукавом» империи[68]. Если в начале оккупации присутствие там являлось стратегическим, то в последующие века оно стало символическим. Барбаросса в Алжире искал поддержки султанов: Селим I не соизволил ответить на его просьбу о сюзеренитете, однако Сулейман увидел в этом смысл. Что касается Туниса, эта страна стала козырем в игре против Карла V. После поражения при Лепанто в 1571 году, в силу негласного соглашения с испанцами, султан сократил стратегическое присутствие Османской империи в западном бассейне Средиземноморья. В XVI веке Порта все еще лелеяла планы в отношении Марокканского султаната, но не дала им ход: завоевание Орана было поздним (1792) и случайным. Несмотря на столь победоносный курс, начиная со второй половины XVII века империя стала сдавать свои позиции. Если испанская угроза и сохранялась в XVIII веке, она представляла бо́льшую проблему для Алжирского регентства, чем для Порты: русские грозили оттеснить ее на севере, а французы в Египте. Фактически Стамбул согласился с установлением квазинезависимости. Паша, которого империя послала в Тунис и в Алжир, был второго ранга, генерал-губернатором – бейлербеем (beylerbeyi) или вали (vali) – «с двумя хвостами».

Начиная с конца XVI века усилия султана были направлены в первую очередь на оборону европейских и азиатских владений, угрозу для которых представляли христианские державы и династия Сефевидов. Воинственные португальцы на юге, а также чуть менее агрессивные голландцы и англичане побудили Порту умерить свои аппетиты. Империя сделала все возможное для удержания Йемена, прежде чем поняла, что любая военная экспедиция для установления власти слишком затратна в долгосрочной перспективе, тогда как итог ее неясен. В 1636 году Османская империя ушла из Магриба. В других регионах pax ottomana[69] сохранился. Арабские провинции не оказывали сопротивления, поскольку осознавали, что находятся под защитой турецкой военной мощи. Объединенные чувством моральной и религиозной солидарности, они полагали, что принадлежат цивилизации, превосходящей все остальные[70]. С одной стороны, относительное административное единообразие в арабских странах, от Алжира до Ирака, способствовало сближению регионов, которые ранее развивались по-разному; политика османизации, усилившаяся с 1830-х годов, способствовала интеграции оседлого населения; на рубеже веков в Иордании возникли новые агломерации; стамбульские архитектурные стили проникли в Биляд-аш-Шам и Египет. С другой стороны, потеря арабских провинций в 1918 году нанесла империи не такой сильный удар, как потеря балканских территорий в 1912 году. В начале XIX века население арабских провинций составляло около половины всего населения империи[71]. Однако власть османских властей там была не столь сильна, местные жители скорее подчинялись собственным властям, признававшим власть султана лишь на расстоянии.

Богатые, но неполные источники

«Ранняя история Османской Анатолии скрыта в тумане начал»[72]. Османы начали излагать свою историю на письме лишь с середины XV века[73]. Наши знания о первом веке ислама получены в основном из неарабских источников, как правило христианских; похожим образом и знания о подъеме Османского государства можно добыть прежде всего из византийских источников или анатолийских эпосов. Некоторые историки считают неправильным использовать более поздние источники, жития святых и средневековые эпосы, в то время как другие, полагая, что подобная осторожность чрезмерна, пользуются хрониками анатолийских династий или даже полумифическими рассказами, пытаясь по аналогии осветить некоторые характерные черты османской власти[88].

Источники XVI века, напротив, богаты и точны. Примером тому является список инструкций для инспекторов рынков, датированный 1501 годом. В нем подробно описаны цены на обувь в зависимости от предполагаемой продолжительности ее использования. Там указано, что каждый уплаченный аспер (акче; akçe) дает гарантию на два дня, а в случае преждевременной поломки обуви покупатель должен обратиться к сапожнику или кожевнику. Этот хорошо задокументированный период истории, который называют золотым веком Османской империи, породил несколько прекрасных исследований. Безусловно, больше всего письменных свидетельств осталось о XIX и XX веках. Хорошо известна историография двадцати государств, возникших на основе османского контекста, и прежде всего Турции, которая располагает значительным числом архивов, в основном хранящихся в Стамбуле. XVII и XVIII века – более сложные для изучения. Перепись населения (tahrir defterleri) уступает место многочисленным спискам (в частности, спискам чрезвычайных налогов). Но османский турецкий язык того времени очень сложен. Это расхождение между эпохами еще более заметно, когда речь идет об османских провинциях. Археология является незаменимым инструментом для всех, кто желает изучать историю Балкан XIV–XV веков или историю Ближнего Востока в XVII–XVIII веках.

В силу богатства и при этом нехватки источников историки не могут получить полную картину османских реалий. Письменные источники свидетельствуют о глобальных процессах – например, исчезновение упомянутых выше переписных листов свидетельствует об упадке системы концессий (тимаров) в XVII веке; и наоборот, увеличение переписных листов на территории Порты, случившееся в XVIII веке и продолжившееся в XIX веке, говорит о введении политики централизации ресурсов и данных. Письменные источники – отдельная тема для международных научных дискуссий. Они проливают свет на текущие дебаты: отсутствие письменных свидетельств о массовых убийствах во время Первой мировой войны является препятствием для изучения геноцида армян. Этот дискурс финансируется турецкими властями и соответствует политике отрицания, проводимой Турецкой Республикой. Именно эти источники лежат в основе неоднозначной историографии Османской империи, о чем автор настоящей книги постоянно рефлексирует при помощи хронотематического подхода.

Карта 1. Анатолия в период бейликов и начала османского завоевания (XIII в. – 1362 г.)

1. 1299–1453. Другое Средневековье

Здесь начинается средневековая история Османского государства – славная история образования Османской империи и ее консолидации, в результате которой во власти ислама оказалась Восточная Европа. Османы для Восточной Европы XIV и XV веков были тем же, чем Омейяды – в Южной Европе IX–X веков. Бродель говорит об этом так: «Целью рискованных набегов османов была Европа»[89]. Они предприняли настоящую экспедицию, поход на земли Римской империи, идеология которой, с некоторыми поправками, походила на концепцию расширения османских земель. История Османской империи была также историей азиатской экспансии. Часто говорят, что османы продолжили путь, проложенный их предшественниками – тюркскими народами. Их успеху обычно уделяют больше внимания, чем непосредственно способу его достижения. Гениальный ход османов заключался в том, что они создали в Румелии опорную площадку для дальнейшего закрепления в Малой Азии и завоевания земель менее предприимчивых эмиратов. Захват территорий на двух континентах – трудная задача, он шел планомерно, военные амбиции на одном континенте зависели от успехов на другом. Однако для османов Европа не являлась ни континентом, ни цивилизацией – само понятие Европа (Avrupa) появилось в турецком языке только в XIX веке. В представлении завоевателей она была землей неверных. В их мифологии Европа была страной Красного яблока, краем земли, финальной целью их устремлений. Подданные султана верили в эту средневековую легенду и на ее основе обозначили границы своего вселенского господства[90].

Можно ли уподобить османское продвижение на территории земель Рума движению «дорожного катка»[91]? В локальном масштабе можно: отряды всадников за несколько месяцев опустошали сельскую местность, разрушали целые деревни и наносили территориям непоправимый ущерб. И все же не более того, поскольку осады длились долго, а войска не продвигались вперед; для завоевания Вифинии и Фракии потребовались десятилетия. Составляя хронологию османских побед, мы рискуем получить насыщенную событиями историю непрерывного успеха. Чтение немногочисленных и написанных ретроспективно летописей дает искаженную картину действительности. Зато гораздо более точным и лучше задокументированным, в частности западными источниками, является растущий интерес наблюдателей-современников к передвижениям войск бея. Как только османы впервые ступили на европейскую землю во Фракии (Херсонес) в 1354 году, папа Урбан V сразу же начал против них крестовый поход, в 1366 году Амадей VI Савойский вытеснил их из Галлиполи. Однако в 1376–1377 годах басилевс Андроник IV вернул им этот стратегический порт в Дарданеллах. Османы сделали его опорной точкой для продвижения на север, а также основным военным складом и базой для последующего проникновения к Эгейскому морю. В 1396 году они одержали победу над участниками очередного крестового похода в Никополе и продолжили наступление на Балканах. В 1453 году был взят Константинополь. В этом событии Пий II (ум. 1464) увидел радикальную перемену, страшную угрозу: «В прошлом мы терпели потери в Азии и Африке – в зарубежных странах. Но сейчас мы побеждены в Европе, на родине, у себя дома»[92]. В 1480 году, в конце своего правления, Мехмед II, казалось, решил сделать новый шаг: он высадил своего визиря Ахмеда Гедик-пашу в Отранто, к югу от Неаполитанского королевства, и предпринял несколько набегов на Сицилию. Охваченный страхом папа Сикст IV (ум. 1484) объявил новый крестовый поход и создал союз христианских государств для защиты своих владений. Османы отступили в 1481 году. Они не могли удержать Адриатику, так как Венеция по-прежнему оставалась гораздо сильнее в море. Но войско янычар, несомненно, было самой грозной армией, которую только можно было собрать. Страх и восхищение перед янычарами были настолько велики, что истый христианин король Франциск I был вынужден заключить союз с Сулейманом Великолепным.

В этой книге я хотел бы рассказать несколько иную историю Средневековья, непохожую на ее общеизвестную версию. Главные события этой истории происходили на фоне минаретов, а не соборов. Это история Востока и Европы, и она посвящена тому, какое влияние оказало византийское искусство на флорентийскую живопись или греческая литература – на дух Возрождения. Это славная и мощная история Центральной Азии и Евразии, главными действующими лицами которой были черноморские народы и воины с анатолийских равнин. Ее основные этапы выходят за рамки причудливых академических периодизаций, но в то же время подчинены общей логике всемирной истории. История Средневековья заканчивается взятием Константинополя, важнейшим политическим и символическим поворотным пунктом истории и для христиан, и для мусульман. «Мы никогда не теряли города или места под стать Константинополю», – писал тот же Пий II. Но прежде всего 1453 год навсегда закрепил за XV веком название «турецкий век»[93]. Это событие имело двойственные последствия: оно ознаменовало собой конец византийской эпохи и одновременно – усиление османской экспансии.

Завоеватели: история славных побед

Османские завоеватели сражались за ислам и постоянно находились в состоянии войны с так называемыми государствами неверных, а также с противоборствующими эмиратами. С вражескими войсками сражались легкие, быстрые и успешные армии. Османы умели извлечь пользу из своих завоеваний и приспособиться к любым трудностям. Они научились перемещаться с одного континента на другой и, если позволяли обстоятельства, выступали даже в отдаленных регионах, привлекая к военным действиям приграничное население. Османское государство очень быстро стало военно-налоговым. На полях сражений внезапные атаки чередовались с тактическими отступлениями. На войне османы использовали силу, запугивание и извлекали выгоду из политических союзов. Внутри государства основу для быстрой и продолжительной экспансии на запад от Османского бейлика обеспечивала политическая идеология, построенная на династической преемственности.

Однажды в Вифинии…

Цивилизация на территории Малой Азии начала бурно развиваться в XI веке, еще при Византийской империи – эти земли находились в составе одного из ее военных округов (фема) – и продолжила существовать, несмотря на вторжение монголов в середине XIII века. Тюркский военный олигархат управлял тюркоязычным населением, осевшим там после длительных миграций[94]. Тюркский и персидский языки постепенно пришли на смену греческому и армянскому, став своего рода lingua franca и продолжая при этом использоваться в сельской местности и на городских рынках. Однако арабский знали лишь интеллектуальные и религиозные круги. Во второй половине XIII века государство сельджуков Рум распалось на мелкие княжества. Ибн Баттута, путешествовавший по этому региону вскоре после этого, называл Рум Анатолией тюркских беев. Османам удалось захватить достаточно большой кусок данной территории, и в 1394 году четвертый османский бей Баязид I получил от аббасидского халифа Каира титул «султан Рума». Именно это событие ознаменовало начало османского правления, или второго периода истории Турции.

В начале своего существования, около 1299 года, бейлик был не более чем полукочевым вождеством, здесь обосновался кочевой скотоводческий клан огузов, осевших в восточной Вифинии, к юго-востоку от Пропонтиды (Мраморного моря). По общему мнению, случилось это в нижней долине реки Сангариос (ныне Сакарья), там, где в 1281–1282 годах по приказу византийского императора Михаила VIII по восточной границе старого христианского государства были воздвигнуты крепости[95]. Регион имел стратегическое значение, здесь проходил сухопутный путь с востока в Константинополь. Новое государство было основано по соседству с другими тюркскими племенами, вытесненными монгольскими завоевателями с Каспийского моря в 1230 году. После прибытия мигрантов из Трансоксианы и Хорасана плотность населения в местных деревнях значительно возросла. Жители Анатолийского плато теснили переселенцев из-за нехватки новых пастбищ, однако чужаки продолжали массово появляться на западной границе сельджукского государства Конья. Те из них, кто продвинулся дальше на запад, смешались с оседлыми группами, которые, спасаясь от монгольской власти Ильханидов в Иране, обосновались в предгорьях западного Анатолийского плато. В середине XIII века марокканский путешественник Ибн Саид написал, что его впечатлила численность тюркских племен в районе Денизли, Кастамону и Анкары[96]. Улемы, купцы и ремесленники селились в деревнях в окрестностях Эскишехира (Дорилеума). В письменных свидетельствах той эпохи их называли огузами.

Османское государство появилось вскоре после окончания Крестовых походов. В Малой Азии, на западе в византийских владениях, а также на востоке на тюркской территории, закончился период борьбы между христианами и мусульманами. Оказавшись под угрозой экспансии латинских государств, византийцы упорно продолжали отвергать григорианскую реформу. Начатый венецианцами в 1202 году, Четвертый крестовый поход привел к захвату и разграблению Константинополя в 1204 году. Четверть византийской территории была отдана новому латинскому императору; остальная часть разделена пополам между венецианцами и другими крестоносцами. Византийская столица переместилась в Никею, где была основана династия Ласкаридов. Византийцы поддерживали хорошие отношения с Сельджукидами, они приветствовали наличие буферного государства между их владениями и владениями франков в Константинополе. В 1261 году император Михаил VIII Палеолог снова занял византийскую столицу. Он послал свои войска на борьбу с собратьями-христианами на Балканах, чтобы вернуть потерянные ранее территории. При этом он пренебрег восточными границами, ошибочно сочтя их безопасными, в то время они находились под давлением из-за постоянного притока нового населения. После монгольского вторжения в Центральную Анатолию были сформированы христианско-исламские коалиции. В Сардах в Лидии турки и византийцы совместно использовали цитадель, разделенную стеной с воротами, через которые они взаимодействовали друг с другом: турецкие войска защищали крестьян-христиан, которым разрешалось работать за пределами города. В нескольких случаях византийцы заключали союзы с Сельджукидами и тюркскими эмиратами, последние находили способ использовать это против своих соседей[97]. В первой половине XIII века они позволили тюркским войскам пройти в Македонию, чтобы нанести удар болгарам, а также оттеснить сербов.

На востоке победа монголов при Кёсе-даге в 1243 году привела к подчинению Сельджукского султаната власти Ильханидов. Три христианских государства Малой Азии (Никея, Трапезунд, Малая Армения) стали выплачивать ежегодную дань новой монгольской державе в надежде, что она сдержит натиск кочевников, которые постоянно пытались вторгнуться на их территории. Со своей стороны, в 1270-е годы вожди сельджукской аристократии, опираясь на нескольких туркоманских эмиров, заключили союз с Мамелюкским султанатом. Они справедливо сочли его новой восходящей силой на Ближнем Востоке. Утвердившись в Египте с 1250 года, мамлюки одержали победу над монголами в битве при Айн-Джалуте в 1260 году и вытеснили их из Сирии. Дух джихада (djihad) набирал силу в Малой Азии при поддержке Аббасидского халифата, образованного в Каире в 1261 году и усиливавшегося благодаря своей растущей популярности у неортодоксальных сект дервишей (derviche). Новые претенденты (среди них Гермияне из Малатьи, поселившиеся на западе, в Кютахье) при поддержке растущих племенных сил увеличили количество набегов и грабежей на монгольских территориях. В конце XIII века империя Сельджукидов окончательно распалась. Та же участь постигла и монгольский протекторат. Независимые региональные государства – бейлики – поделили между собой Центральную и Западную Анатолию. В течение двух последующих столетий они исчезали один за другим, пока не остался лишь Османский бейлик, поглотивший остальные. Почему же сложилось именно так?

Ключи к успеху

Почему вождество Османа не распалось, а, наоборот, увеличилось в столь нестабильном политическом пространстве, где на смену старым эмиратам приходили все время новые? Предположив, что оно не распалось именно благодаря расширению территории, мы дадим лишь пол-ответа. Рассмотрим пример Синопского эмирата: почему он так быстро исчез? Это государственное образование сформировалось вокруг торгового порта с хорошо вооруженным флотом и крепкими галерами, в то время как в распоряжении соперников находились лишь легкие корабли. Синоп контролировал большую часть Черного моря и угрожал как генуэзским, так и венецианским торговым кораблям. Воинственные моряки Синопа совершали набеги даже на Каффу; морские подвиги их предводителя Гази Челеби превратили его имя в легенду. Тем не менее блистательный эмират не пережил смерти своего героя, случившейся около 1324 года: земли Синопа были включены в состав соседних владений Исфендияридов из Кастамону.

Так почему же именно османам удалось создать столь мощное государство? Уже почти столетие специалисты ищут ответ на этот вопрос. Ищут тщетно: люди того времени, воины и крестьяне, кочевники и земледельцы, почти не оставили следов своего пребывания на земле. Мы можем лишь вообразить их деяния на войне: угон в рабство побежденных, жизнь, наполненную грабежами и трофеями. Не по этой ли причине обширная историография сформировалась вокруг истории газавата (военный поход против неверных; gaza), что вызвало оживленные научные дискуссии во всем мире? Популярная в 1930-е годы теория о религиозной борьбе Пола Виттека расходится с этнической теорией Фуата Кёпрюлю[98]. Согласно первой, решающее воздействие на становление Османского государства оказали общество и культура так называемого пограничного типа. Движущей силой расширения государства и ключом к его успешному выживанию стала священная война «борцов за веру» (ghâzis) против неверных. Согласно второй теории, силу экспансии определяла характерная тюркская черта – принадлежность к племени; образование Османского государства стало следствием успешного развития и введения организационных принципов, выработанных за два века тюрками Анатолии.

Многие ученые оспаривают первую теорию, настаивая на том, что воюющие не были безупречными мусульманами, они заключали договоры с балканскими монархами, имели в своих рядах греческих или каталонских христиан. По словам автора одной из первых историй династии Оруча (конец XV – начало XVI века), написанной на турецком языке, «Османы любили иностранцев», а враждебность к неверным была скорее оправданием a posteriori, чем универсальным аргументом. Что касается второй теории, некоторые историки отмечают, что она не полностью объясняет, как военному лидеру удалось создать такое мощное и организованное государство. Они настаивают на том, что не стоит путать религиозное рвение и религиозную ортодоксию, доказывая, что самые ревностные религиозные убеждения сочетались с шаманскими пережитками и самыми грубыми нарушениями предписаний ислама (в частности, употреблением вина). По их словам, беи предпочитали захватить и разорить земли неверных (газават), нежели вести законную войну (джихад), объявленную религиозными лидерами.

В последнее время ученые также обращают внимание на другие факторы. Набеги и миграция населения были результатом демографического роста и стесненности на Анатолийском плоскогорье: укрывавшимся там со своими стадами многочисленным кочевникам не хватало пастбищ. Безусловно, борьба за выживание побуждала людей браться за оружие. Но для того чтобы превратить разнообразные волнения в единую активную силу, требовалось умение мобилизовать силы. Судя по всему, военные успехи османов стали результатом освоения ресурсов покорного сельского населения, а также способом извлечения выгоды из культурных изменений, начатых их сельджукскими, византийскими или венецианскими предшественниками[99].

Все это лишь гипотезы, мы недостаточно хорошо знаем экономику Анатолии в XIII и XIV веках, чтобы оценить влияние климатических изменений и масштабы миграции тюрков, не говоря уже о том, чтобы объяснить их причины[100]. Тем не менее было установлено, что византийский регион, в широком смысле, как и латинский Запад, выиграл от крупного демографического роста с XI по XIII век. Несомненно, упадок Византии происходил в мире благоденствия, взбудораженном соперничеством между крупными региональными державами. Поэтому необходимо изучить этиологию территориальных образований. Между тем для политической карты региона характерны дезинтеграционные процессы в тех государствах, где монарх по византийской модели стал «императором в своем царстве»: разделенная на три части Болгария начинает утрачивать свое влияние в 1330 году; после смерти царя Стефана Душана в 1355 году Сербия распалась на полдюжины конфликтующих княжеств. Это событие, имеющее большое значение в истории Балкан и, шире, «греческого Средневековья» (Е. Патлажан), весьма напоминает османское поражение полвека спустя. Разгром Анкары в 1402 году войсками Тамерлана стал одним из самых драматических эпизодов истории Османской империи. Созданное беями столь оригинальное устройство государства (централизованное политическое неделимое формирование, неотделимое от династии) оказалось под угрозой исчезновения, и только гражданская война в период Великого междуцарствия (1402–1413) позволила избежать окончательного развала империи[101].

Предположим, что возможны два прочтения истории XIV века. С одной стороны, необходимо подчеркнуть слабость побежденных государств: Византийская империя, вынужденная обращаться за помощью то к латинянам, то к турецким эмиратам, была лишь тенью себя прежней. Отсюда проистекает успех победителей. «Не осталось сил, способных остановить османов: они заполнили политический вакуум», – пишет М. Киль[102]. С другой стороны, мы можем обратить внимание на особенности пространства, которое, как и Запад, обретало равновесие в сохранении небольших политических образований, ведении дипломатических игр и создании матримониальных союзов; при этом, не имея соперника, Византийская империя продолжала пользоваться этими механизмами[103]. В таком контексте каждый кусочек земли, отвоеванный османами, укреплял их стартовые возможности, и им удавалось справляться с бедствиями, постигшими соседние эмираты, лучше других (впрочем, уверенно утверждать, что они меньше пострадали от чумы 1347 года, представляется невозможным)[104].

Вслед за другими исследователями подчеркнем прагматизм Османа и его преемников. Исходя из своих непосредственных интересов, беи захватывали территории вражеских эмиратов, бывших, как и они сами, зависимыми от неприятеля, и пытались использовать свое преимущество: бейлик Караси имел выход к Эгейскому морю, располагал флотом и знатоками морского дела, которых был лишен второй османский бей, Орхан[105]. Беи предлагали услуги эмиратам, которые казались слишком могущественными или находились слишком далеко от их форпостов, чтобы представлять для них угрозу. Они использовали любую возможность, предоставленную византийским императором, чтобы вмешаться в дела Европы и получить знания о местности у союзников, в которых видели будущих противников. Чтобы сократить число врагов, они заключали династические браки с византийскими или сербскими царевнами, а также с дочерями туркоманских эмиров: из династии Гермиянидов – чтобы получить контроль над богатыми глиноземом землями; из династии Караманидов – чтобы нейтрализовать власть, которую им не удавалось ослабить; из династии Зулькадаров – чтобы усилить территории, граничащие с Караманом; из династии Кара-Коюнлу – чтобы иметь союзника на случай конфликта; из династии Исфендияридов (Джандаридов) – чтобы защитить свои земли с севера, а также дороги при продвижении на юг и восток. Частая смена союзников – следствие переоценки баланса сил. Неоднократные военные вторжения и территориальные аннексии являлись следствием умения использовать уязвимость противника. Одни осады приводили к победе, другие заканчивались неудачно. Какие-то земли удавалось захватить в первом же сражении, иные – лишь после нескольких кампаний; в Анатолии эмираты Гермиян и Караман сопротивлялись в течение многих десятилетий, прежде чем были окончательно поглощены; между первыми вторжениями в 1385 году и осадой Шкодера в 1479 году потребовалось почти столетие, чтобы Албания оказалась под властью Османской империи.

Сон Османа: легенда о происхождении

Об Османе, его родителях и сыновьях известно немного. Его история жизни обросла легендами, мифами и более поздними историческими выдумками[106]. Основные хроники XV века противоречат друг другу и содержат непроверенную информацию, реальные события можно обнаружить при помощи нумизматических и эпиграфических совпадений. По крайней мере, все источники сходятся в одном: вытесненные из Центральной Азии в результате экспансии монголов на запад, предки османов поселились в Анатолии в начале XIII века. Монета с именем первого правителя, отчеканенная между 1324 и 1326 годами в честь взятия Бурсы, свидетельствует о том, что у Османа был отец по имени Эртугрул. По поводу личности отца Эртугрула в хрониках нет единого мнения. Известно, что он поселился со своим семейством близ Сёгюта. Недалеко от римского тракта на Анкиру (Анкара), по дороге в Эскишехир, на западном конце Анатолийского высокогорья, к югу от плодородных земель – место зимовки османов, ставшее колыбелью их династии. Здесь находится существующий и по сей день мавзолей Эртугрула. Это точка отсчета, которую османские историографы охотно используют, чтобы пролить свет на тайну происхождения нового бейлика.

В последующие века потомки Османа создали свою родословную: династия была наделена божественной преемственностью и вписана в космогонический сюжет. Согласно одному преданию, османы берут начало от клана Кайи, якобы произошедшего от Огуз-хана, мифического предка тюрков, завоевавшего планету и давшего начало двадцати четырем племенам. По другой версии, османы происходят от Иафета, сына Ноя. Легенды, рассказывающие о происхождении династии от Пророка («Дюстурнаме» Энвери 1465 года), напротив, не вошли в официальную версию. По всей видимости, в первой половине XVI века династия Османа нуждалась в легитимации – особенно на территориях арабских провинций. Начиная с правления Сулеймана династия позиционировала себя гораздо увереннее, будто необходимость придумывать происхождение отпала. В противовес этим версиям на фоне османского благоденствия XV века постфактум возникло следующее пророчество. В доме загадочного шейха Эдебали Осману приснился сон. Во сне он увидел, как луна выходит из груди шейха и входит в его грудь. Затем из его пупка выросло дерево. Оно было столь высоко, что затенило весь мир. Эдебали истолковал этот сон так: потомкам Османа суждено господствовать во всем мире[107].

В начале XIV века дело обстояло иначе. Очевидно, первые беи рассматривали свою территорию как отправную точку для захвата соседних государств. Вероятно, византийцы обратились к Осману за помощью, чтобы разрешить пару конфликтов с соседними эмиратами. Предполагается, что бей получил возможность совершать набеги на берега Пропонтиды. Так или иначе, заручившись подмогой наемников, жаждущих добычи, и идейной поддержкой правоведов и ученых, уверенный в своих силах Осман и его армия продвинулись на запад от реки Сакарьи[108]. 27 июля 1302 года близ Никомедии османы одержали важную победу над византийцами, во главе которых стоял этериарх Музалон; речь идет о Бафейской битве, дата которой совпадает с первым упоминанием в источниках имени Османа (Георгий Пахимер, единственный историк, описавший исторические события в Византии в первом десятилетии XIV века, называет его Атманом)[109]. Вражеская оборонительная система оказалась частично дезорганизована. В последующие годы войска бея продвигались на север: прочесывая сельскую местность, они опустошали посевы, вынуждали население укрываться в городах, морили жителей голодом до тех пор, пока те не сдавались в плен, свозили сокровища во вновь захваченные крепости, обходя стороной те, которые сопротивлялись их нападениям. По словам Пахимера, своим успехом новоприбывшие были обязаны богатым ресурсам Вифинии, а также внезапным нападениям легкой кавалерии на беззащитные деревни[110]. И все же их тактика осады оставалась поспешной, они захватили Биледжик, Инегёль и Ярхисар, но потерпели неудачу с такими крепостями, как Измит (Никомедия), Бурса и Изник (Никея).

Бей, Хюдавендигар, «султан византийских земель»

В 1317 году Орхан, сын Османа, принял командование армией. Он захватил опорные пункты недалеко от Бурсы. После смерти отца в 1324 году Орхан стал его преемником. Порядок престолонаследия не оспаривался: по-видимому, его брат Алаэддин выбрал удел дервиша. Возможно, это легенда[111], однако само ее существование свидетельствует о скрытом недовольстве и, возможно, даже о споре между братьями. Полная передача бейлика Орхану противоречит традициям династии Чингисхана и Сельджукидов, обычно выделявших братьям наследника отдельные владения. Предположить, что Осман подготовился к наследованию, возможно, но рассматривать это как прообраз политики наследования не следует, она будет сформирована лишь к XV веку. Вероятно, речь шла прежде всего о попытке избежать распада завоеванных территорий[112]. Своим процветанием османы обязаны трем фактам: бейлик превратился в государство; государство не исчезло; началась территориальная экспансия.

В 1326 году Орхан завоевал Бурсу, впоследствии этот город стал первой столицей беев. В 1331 году он захватил Никею, где по его приказу было построено первое османское медресе. В городе появилось около двадцати общественных зданий. Однако в 1403 году его разграбил Тамерлан. В 1337 году пала Никомедия. Орхан обзавелся внушительным флотом. С одной стороны, он проводил политику альянсов: в обмен на поддержку в военном конфликте против Иоанна V Палеолога византийский император Иоанн VI Кантакузин в 1346 году отдал ему в жены свою дочь Феодору. С другой стороны, султан продолжал завоевания, вторгаясь как в земли Византии, так и на территории соседних эмиратов. В 1345–1346 годах Орхан присоединил бейлик Карасы в Мисии (юго-западная Вифиния), где имелся выход на Геллеспонт. Отныне во власти османов оказались ворота, разделяющие Азию и Европу, а также транспортные средства, способные пересечь оба континента. В 1354 году османы взяли два важных анатолийских города – Анкару и Гереде (Кратею).

В том же году сын Орхана Сулейман-паша воспользовался недавним землетрясением на Галлипольском полуострове, чтобы занять и укрепить этот город. В период с 1359 по 1361 год были взяты Дидимотихон (Диметока) и другие крепости на пути к Константинополю, Андрианополь был изолирован. Византия оказалась втянута в войны за престол, ее население страдало от набегов. На невольничьих рынках торговали болгарами, сербами, албанцами, а три десятилетия спустя также валахами и венграми. Под османское знамя становились воины как со всей Анатолии, так и из других мусульманских стран. Священная война переместилась на территорию Европы.

В 1362 году противостояние между сыновьями Орхана кончилось: на престол вступил Мурад I, ставший первым беем, взявшим королевский титул хюдавендигар (hüdavendigâr). Пользуясь политической раздробленностью Балкан, он вел постоянную позиционную войну против византийцев, сербов, венгров и их западных союзников – участников нового крестового похода. В 1366 году Амадей VI Савойский вытеснил войско Мурада I с Галлипольского полуострова, в результате последний оказался отрезан от европейских форпостов. Впрочем, неудача не помешала ни взятию Эдирне около 1369 года[113], ни разгрому балканской коалиции во главе с сербскими владыками Македонии в битве при Марице (1371). Вероятно, эти победы одержали оставшиеся во Фракии походные беи[114], не признававшие власть османов на пограничных территориях. Их преимущество длилось недолго, в 1376–1377 годах Андроник IV отблагодарил Мурада I за поддержку в войне за престол: византийский император уступил ему Галлиполи, что положило начало военно-морскому строительству. В эгейских эмиратах шел набор в корабельные экипажи, капитанов обучали лоцманскому делу генуэзские специалисты, на верфях работали венецианцы. Согласно источникам, в начале XV века у османов было от сорока до шестидесяти кораблей. Тем не менее для закрепления позиций в Эгейском море этого было недостаточно[115].

По возвращении в Европу Мурад I сумел подчинить земли, ранее завоеванные тюркскими беями. Прагматичный правитель велел платить дань в казну из награбленного, наказал беев, отказавшихся отречься от своей независимости, позволил другим селиться на завоеванных территориях и занялся усовершенствованием армии[116]. За первыми грабительскими налетами и разрушениями последовала фаза вмешательства в местные конфликты и – позднее – подчинение балканских княжеств. Османские армии завоевали обширные территории на Балканах. Их войска захватили Серре в 1383 году и Салоники в 1387-м. Османы начали военные действия против Болгарии, в 1385 году взяли Софию, а в 1386-м – Ниш. Они атаковали войска сербского князя Лазаря в битве на «Поле черных дроздов» (Косово поле, 1389 год, к западу от Приштины), где оба правителя лишились жизни.

Мурад I укрепил позиции в Анатолии и пополнил казну эмирата добычей из завоеванных бейликов. В 1375–1376 годах он захватил земли расположенного в центре Фригии эмирата Гермиян, с его мечетями и вакфами, качественными тканями и глиноземным производством. Теперь он контролировал торговый путь, ведущий в Анталию через земли династии Хамидоглу – хозяев Писидии с 1290 года. Порт, откуда корабли шли в Египет, был некогда рынком сбыта Южной Анатолии и Коньи – столицы при Сельджукидах; он стал опорным пунктом Северо-западной Анатолии и Бурсы, уже османской столицы. В 1387 году Мурад I опустошил земли более могущественного Караманского эмирата. Однако он не смог взять под контроль принадлежавшую Караману обширную равнину Ликаонию, где в изобилии паслись отары овец и табуны лошадей; таким образом, ведущие через армянские земли в Верхнюю Месопотамию перевалы также оставались закрытыми.

Преемником Мурада I стал его сын Баязид I (1389–1402), продолживший экспансию в Европу. В течение тринадцати лет он то на одном, то на другом континенте беспрестанно вел войны, за что был прозван Молниеносным (Yıldırım). Баязид I отодвинул границу до Дуная, от Силистры до Железных ворот. В 1392 году он захватил Ускюп (Скопье). В 1393 году он покорил Тырновское царство, в 1395 году – Добруджанское княжество, а в 1396 году, после неудачного Никопольского крестового похода – Видинское царство. В конце XIV века территории Фракии, Македонии, Фессалии, Добруджи (на востоке современной Румынии), Болгарии и части Албании были переданы под прямое управление Баязида I; Валахия и Южная Сербия стали османскими протекторатами. При этом султану пришлось действовать и на другом фронте: Караманиды из Центральной Анатолии воспользовались вовлеченностью Османской империи в дела Европы и вступили в сговор с анатолийскими беями.

Баязид I ответил дважды: в 1390 и 1397 годах. Он завершил завоевание земель Гермияна, полностью покорил Писидию и напал на Караман. Султан захватил бейлики на побережье Эгейского моря: Сарухан в Лидии со столицей в Манисе, городе с крупнейшим невольничьим рынком; Айдын, самый могущественный эмират на Эгейском побережье, с его смирнским торговым портом и процветающими городами Бирги и Тире, о чем повествует хроника Умур-Паши «Дестан», состоящая из 2500 стихов[117]; Ментеше на юге в Карии, богатый бейлик в плодородной долине реки Меандр, и его столицу Балат (Палатиум). На севере Баязид I напал на область Кастамону, что привело к объединению других анатолийских беев. В 1398 году он завоевал Сивас и присоединил небольшие понтийские княжества. Продолжая двигаться на восток по караванному пути, он захватил Малатью в 1399-м и Эрзинджан в 1401 году. Спустя сто лет после основания государство Османа простиралось до берегов Евфрата и имело две столицы: одну в Анатолии, другую – в Европе.

Бурса возвышается над плодородной равниной, расположенной в 30 километрах от порта Муданья у подножия горы Улудаг. Город высоко ценился за умеренный климат и наличие целебных вод. Именно в этом городе, под сияющим на солнце серебряным куполом, Осман хотел бы быть похороненным. Так было при первых правителях вплоть до Мурада II, превратившего столицу в династический некрополь. Начиная с 1481 года всех султанов хоронили в Стамбуле, но вплоть до правления Сулеймана семейные гробницы находились в Бурсе. Мурад I велел построить там Большую мечеть (Улу Джами; ulu cami). После того как резиденция была перенесена в Эдирне и султаны стали регулярно там бывать, в городе началось строительство караван-сараев, был учрежден вакф, постоянно шла реставрация религиозных комплексов. Раскинувшийся у подножия цитадели торговый центр был частью расположенного неподалеку средиземноморского рынка. Бурса стала сердцем османской экономики.

Эдирне, в свою очередь, являлся вратами Румелии. Здесь брали начало европейские и иранские военные кампании. Город был расположен на пути в Софию и Белград, он стал отправной точкой Via Triumphalis[73], ступив на который новые султаны надеялись достичь Константинополя. По приказу Мурада I в Эдирне был построен императорский дворец. Город вырос вокруг мечети, крытого рынка, нескольких караван-сараев и медресе; его ценили за возможность славно поохотиться. В столице находился монетный двор, а также казначейство и архивы. Кроме того, в ней располагались казармы янычар и дворец на берегу реки Тунка. После того как Мехмед II поселился в Стамбуле, Эдирне остался второй резиденцией султанов. Во второй половине XVII века они проводили там большую часть года. С 1703 года правители начали возвращаться в Стамбул. После последнего визита Мустафы III в 1768–1769 годах султаны перестали останавливаться в Эдирне.

Выжить при Тамерлане

Воодушевленный победой в Никополе над христианскими армиями (1396), Баязид I провозгласил свою власть на правом берегу Дуная. Но вскоре ему пришлось учесть интересы другого выдающегося завоевателя Анатолии. Помешать османской экспансии поклялся неутомимый Тамерлан, для этого тюрко-монгольский властелин Трансоксании, завоеватель и кровожадный разоритель Москвы, Дели и Багдада, основатель династии Тимуридов и создатель красивейших зданий в столице – Самарканде – по наущению христианских князей объединился с эмирами, потерявшими владения по воле султана. В 1400 году он сровнял с землей Сивас. Затем опустошил Сирию и разгромил войско мамлюков. Путь в Анатолию был открыт. В 1402 году османское войско оказалось разбито под Анкарой. После бегства кавалерии защищать Баязида I остались лишь янычары, султан долго сопротивлялся перед тем, как сдаться в плен. Умер он в неволе. Впервые за столетие экспансия Османской империи была остановлена, а часть захваченных земель пришлось отдать. Многосторонний договор, заключенный в 1403 году между принцем Сулейманом и Византией, Венецией, Генуей и рыцарями ордена Святого Иоанна, привел к потере Салоник (крупнейшего города на Балканах после Константинополя) и владений в юго-западной части Черного моря. В последующие годы анатолийские эмираты (Гермиан, Айдын, Ментеше, Исфендияриды и Караман) усилили натиск, чтобы восстановить контроль над своими территориями. Только государство кади Бурханеддина с центром в Сивасе осталось в составе Османского султаната. При этом османские беи были возвращены в границы земли своих предков, а европейские части султаната – освобождены, хоть туда и хлынул поток мусульманских мигрантов.

Во время Османского междуцарствия (1402–1413) четыре сына Баязида I вели междоусобную войну. Претенденты на трон искали поддержки в собственных бейликах и заключали союзы с соседними государствами: Сулейман воцарился в Европе; Мехмед взял под контроль Амасию и северо-восточную Анкару; Иса пытался удержать Западную Анатолию; Дунайская Болгария служила военной базой для Мусы, однако установленные им чрезмерные налоги вызвали неприязнь местного населения. В 1411 году он застал врасплох своего брата Сулеймана в Эдирне и приказал убить его. В свою очередь, Мехмед вернул потерянные в 1410 году земли анатолийских эмиратов. При поддержке нескольких сербских правителей, включая Стефана Лазаревича, он уничтожил войска Мусы, задушенного в конце решающей битвы при Чамурлу в 1413 году[74].

Выйдя победителем из братоубийственного противостояния, Мехмед I столкнулся с задачей создания новой системы государственного управления и был вынужден подавить несколько восстаний. Новый султан заверил послов вассальных балканских государств в своих мирных намерениях, а когда пришло время, выступил против анатолийских соперников – в этом заключался залог успеха второго завоевания Анатолии. Эмират Караман вновь возглавил сопротивление. В результате осады Коньи в 1415 году Мехмед I частично захватил ее и восстановил потерянную власть. Он также взял под контроль Сарухан и часть Айдына. Тем не менее в 1416 году флот султана разбила венецианская армада.

В том же году в Добрудже, на северо-востоке Болгарии, под влиянием идей ученого и мистика Бедреддина Махмуда вспыхнуло восстание. Впоследствии революционные идеи просочились на юг Измирского залива, к югу от Болгарии, где их подхватили двое последователей Бедреддина – Бёрклюдже Мустафа и Торлак. Мятежные настроения объединили сирийских и анатолийских тюрков, соперничавших с османами эмиров из Малой Азии, бедных крестьян, неортодоксальных мистиков, а также христиан, которых привлекали духовные аспекты движения. Все они разделяли дерзкие идеи: общее владение имуществом, выраженный интерес к другим религиям, отказ от произнесения второй части шахады (символ веры) относительно пророческой миссии Мухаммеда. Вспыхнувшее движение историки рассматривают как характерные для военизированных приграничных провинций протестные настроения, неприятие османской власти со стороны тюркских кочевников, а также протест против османских религиозных властей неортодоксальных исламских течений, трактующих пророческую миссию Мухаммеда иначе[75].

Вторая половина правления Мехмеда I насыщена военными достижениями: предприняты новые походы против Карамана; захвачен Кастамону с его медными рудниками; разбиты валахи на Дунае; увеличено присутствие в Албании; отвоеваны порты в Измитском заливе; установлен контроль над Понтом и соседними провинциями (Амасья). Преемником Мехмеда I должен был стать его сын Мурад II (правил 1421–1444 и 1446–1451). Для этого ему пришлось устранить двух претендентов на престол: освобожденного византийцами некоего Мустафу, утверждавшего, что он является его дядей, и брата Мустафу Младшего, собравшего целое войско, чтобы сместить его. После казни соперников в 1422 и 1423 годах Мурад II продолжил отвоевание потерянных в 1402 году земель и политику ориентации империи на Европу.

В 1422 году началась осада Салоник – в 1430 году город был взят. За ним последовала Янина в Эпире. В 1425 году были присоединены Ментеше и Айдын, таким образом, побережье Эгейского моря снова стало османским. Когда в 1428 году последний правитель Гермиянидов умер, не оставив наследника, османы взяли под контроль Гермиян. Они провели две победоносные кампании против Карамана (1437, 1443), завершившиеся мирными договорами, которые позволили возобновить активные действия в Европе. В 1438 году был совершен налет на Венгрию. В 1439 году Мурад II взял под контроль Сербию, но произошедшая в следующем году осада Белграда провалилась. В 1442 году османы потерпели поражение от короля Венгрии в битве у Яломицы в Валахии. В 1443 году разномастное войско под предводительством воеводы Трансильвании Яноша Хуньяди (ум. 1456) и его католических союзников переправилось через Дунай и выдвинулось в сторону Сербии и Болгарии. В июне 1444 года противники пришли к соглашению в Эдирне[76], Мурад II сохранил за собой Болгарию и власть над Валахией и заключил десятилетнее перемирие с Венгрией. После этого султан счел возможным передать бразды правления подготовленному к роли наследника четырнадцатилетнему сыну Мехмеду. Сам Мурад II отрекся от престола и удалился в Манису.

Венгры и валахи немедленно перешли в наступление; чтобы возглавить восстание в Румелии, в Византии был освобожден внук Баязида I Орхан. Мураду II пришлось вернуться на политическую арену. В ноябре 1444 года в битве при Варне, на болгарском побережье Черного моря, османская армия разгромила армию крестоносцев папы римского. В 1446 году в Эдирне вспыхнуло восстание янычар. Мехмеду II не удалось взять ситуацию под контроль. Великий визирь Чандарлы Халил-паша добился возвращения на престол Мурада II, тот полностью опустошил Морею и одержал победу над морейским деспотом Константином Палеологом. В 1448–1449 годах Мурад II взял Арту, столицу Эпирского деспотата, и приступил к подавлению мятежа, возглавленного в 1443 году албанским правителем Георгием Кастриоти (Скандербег). Тщетно: при поддержке Венеции, Неаполя и папства восстание продолжалось до 1468 года. Мурад II скончался в 1451 году, после тридцати лет непрерывных сражений. Ему удалось завершить восстановление империи после катастрофы 1402 года. С Венецией и Рагузой был заключен мир. Сербия покорилась Османской империи, а земли Валахии и Венгрии оказались под ее контролем. Однако ситуация оставалась нестабильной в Анатолии: один из эмиратов, Караман, продолжал оказывать сопротивление. Но в 1451 году султаном снова стал Мехмед II, на этот раз окончательно. Новому правителю исполнилось 18 лет, и его амбиции были очень велики.

Новый Румский султанат

Дом Османа

В одних преданиях Осман изображен человеком, проводившим весь день верхом, не склонным предаваться долгим размышлениям, не умеющим читать и писать. В других – опытным в торговых делах человеком. Осман происходил из зажиточной семьи, которой служили писцы, обученные персидскому языку для составления бумаг. Долгое время новое государство продолжало восприниматься соседями как кочевое вождество. На то были основания: источником большей части его ресурсов оставались набеги, жители придерживались ценностей и образа жизни анатолийского населения, периодически участвовали в военных походах. Жизненные взгляды тюрков-огузов, оказывавших поддержку Осману, были просты: солдаты сражались за предводителя, а тот отвечал за их довольствие, распределяя добычу и захваченные земли.

Османы столкнулись с той же проблемой, что и монголы; процитируем слова великого хана Угэдэя (1229–1241): «Верхом на коне можно создать империю, но чтобы править, придется спешиться»[77]. Правитель принимал решения на совете (müşavere), в присутствии небольшого числа единомышленников, собиравшихся без протокола. Неизвестно, участвовали ли в подобных собраниях члены семьи бея, но мы знаем, что визири и представители местных властей присоединялись к государю по его усмотрению. Заседания были предназначены для решения конкретных вопросов и походили на заседания «ложа справедливости». По словам Ашик-паши-заде, время от времени султан должен был появляться перед своими подданными на полупубличных собраниях. Судя по всему, никаких записей во время заседаний не велось.

Подобно потомкам Чингисхана, османский бей провозглашал верховенство закона (Яса; yasa). Государство, которое считалось исламским и опиралось на улемов, осуществляло свою власть не без трудностей. Зачастую улемы назначались факихами (fakîh), многие из них получали пожертвования от беев. Вероятно, они больше напоминали простых имамов, чем настоящих законоведов. В письменных источниках о них упоминается реже, чем о гази и дервишах, но нам известно, что великих улемов привлекали для пополнения государственной казны, тогда как первые визири происходили из их числа. Если при Баязиде I их отстранили от власти после восстания шейха Бедреддина, а общественное мнение склонялось к более строгому применению шариата, хоть и оставалось в меньшинстве, то при правлении Мурада II увеличение числа документов свидетельствовало о включении права, основанного на обычаях, в законную работу органов управления.

Первый из османов прославился под титулом бея. Беем называли правителя второго ранга после хана. После падения династии Ильханидов в 1335–1336 годах Орхан присвоил себе титул султана. В начале XV века у государя были все атрибуты монархической власти. Каллиграфический знак султана, или тугра (tuğra), которую ставили на указы султана, выражал ее «сакральный», «божественный» и «возвышенный» характер. Обычаи при дворе султана сочетали элементы этикета и нравов сельджуков и ильханидов, а также традиции итальянских морских республик и Византии. Охота стала центральным элементом политической культуры; султан приглашал на нее подданных, которые не могли приблизиться к нему во дворце в Эдирне, расспрашивал их о несправедливостях и наводил порядок; военные кампании заканчивались торжественной охотой, в которой принимали участие придворные сановники и простые подданные.

Территориальное управление

Первые земли, захваченные в окрестностях Вифинии и хорошо защищенные от нападений извне, славились относительным изобилием, лишь чума периодически омрачала благоденствие местных жителей. Фракия и Болгария больше зависели от перемещений войск, которые отправлялись то на запад (Албания), то на северо-запад (Сербия, Венгрия), то на север (Молдавия). По своему устройству бейлик, как и соседние княжества, унаследовал сельджукскую схему: военачальник (субаши; subaşı) управлял землей, полученной за выслугу.

Бейлик состоял из двух отдельных частей: во внутренних землях существовали относительно централизованные институты; для приграничных районов (основной фронт экспансии) было характерно гибкое и практичное управление людьми и ресурсами, причем приоритет отдавался эффективности армии. Первоначально эта открытая часть территории была безвозмездно отдана предполагаемому наследнику, носившему титул паша. Однако при Мураде I беи перестали наделять подобными полномочиями своих сыновей, вместо этого они передавали контроль над приграничными территориями доверенным лицам, которые подчинялись непосредственно им[78].

Относительно эгалитарное сообщество гази постепенно превратилось в иерархическую систему, выстроенную между центральной властью и подчиненными беями. Политический мыслитель Ибн Халдун (ум. 1406) отмечал, что большинство исламских княжеств распалось на этом этапе в результате ухода «клановости», асабийи (͑asabiyya). Османам это не грозило, так как они создали «искусственный институт родства» – армию янычар, функционировавшую как продолжение королевского дома[79]. Более того, они не лишали воевавших на приграничных территориях подданных благ, полученных от иерархической и централизованной системы. Этот факт оказал благотворное воздействие на Османскую империю: ей удалось провести новую границу владений в Европе прежде, чем во второй половине XV века ее восточные пределы сдвинулись назад от Трабзона до Грузии. История Османской империи не подтверждает тезисы Ибн Халдуна еще и потому, что у османов не было феодальной системы. Осман I и Орхан, похоже, даровали земли в удел родственникам и близким друзьям. Орхан назначил своего сына Сулеймана-пашу военачальником пограничной провинции Фракия. В последующие два столетия закрепилась традиция ставить во главе периферийных районов сыновей. При этом они находились под жестким контролем центральной власти и никогда не были бейлербеями. Более того, их полномочия прекращались после смерти правителя, исключением являлись только сыновья нового султана.

Постепенно создававшаяся провинциальная администрация была основана на принципе делегирования военной власти. При Мураде I европейскими землями управлял бейлербей, чья резиденция находилась в Софии. С 1393 года к зоне его влияния присоединились провинция Анатолия, центром которой была Анкара, и позднее Кютахья. В это время его сын Мехмед возглавил управление Амасии и Сиваса. После укрепления позиций беев на Дунае и Адриатике были созданы санджаки (sancak), или субгубернаторства: Никополь и Охрид (1393), Кюстендил (1394) и Видин (1396). Их число росло с каждым завоеванием, к 1430-м годам их было уже четырнадцать в Румелии и шестнадцать в Анатолии[80]. На этих территориях можно было существенно пополнить войско: от 1000 до 6000 человек. Предводители санджаков, санджак-беи (sancakbeyi), напрямую зависели от правителя, они должны были осуществлять командование субаши и ограничивать зачастую слишком тесные связи последних с местными властями. Санджак-беи собирали войска и передвигались с барабанами и штандартами, получая в награду земли из домена суверена. В конце XIV века кади тоже начали получать фиксированное жалованье. Была введена должность мухтасиба (muhtesib; впервые она упоминается в Бурсе в 1385 году[81]): он представлял государство на рынках, помогал устанавливать цены, инспектировал магазины и проверял используемые единицы измерения и веса. Мухтасиб подчинялся кади, следил за соблюдением правил и общественной морали. В крупных городских центрах он получал жалованье из откупа (султан делегировал ему сбор определенных налогов на ограниченный срок), в небольших городах – тимар в надел.

При Мураде I большое внимание уделялось добыче золота и серебра на сербских и боснийских рудниках. Эти действия провоцировали военные столкновения с зависевшими от них венграми и итальянцами. Добыча драгоценных металлов была необходима и для снабжения войска Мурада II.

Государство получало доход от сельскохозяйственных угодий, частично они поступали в благотворительные институты. Государственные служащие вели конторские книги, из казны финансировалось строительство рынков, мечетей, монастырей и школ. Османские власти уважали старые законы балканского населения и учитывали созданную ранее налоговую систему[82]. Вместо того чтобы адаптировать фикх к проблемам, возникшим в связи с разработкой сербских и болгарских месторождений, государство продлило действие саксонского права, применявшегося там с XIII века. На болгарской территории османские власти продолжали взимать налоги в размере, установленном до завоевания.

Следуя исламской традиции, османы превратили сикке (sikke, монета) в символ королевской власти. Они использовали сикке для сбора налогов и выплаты жалованья солдатам. Взяв за образец венецианский меццанино, султан Орхан выпустил серебряную монету с собственным именем. Мурад I приказал чеканить деньги из меди. Золотые монеты возникли в первой половине XV века. Монетные дворы появились во многих городах Анатолии (Анкара, Аясолук, Айдын, Болу, Бурса, Амасья, Афьон-Карахисар) и Румелии (Ново-Брдо, Серрес, Скопье). Серебряный аспер использовался в качестве расчетной единицы и платежного средства в небольших сделках. Содержание серебра в акче варьировалось в зависимости от решения властей профинансировать ту или иную военную кампанию. Более того, османские правители знали, что экономическая экспансия зависит от свободного обращения денег. К тому же султаны понимали, что купцы покупают и продают товар в валюте, наиболее выгодной для их сделок. Поэтому использование иностранной валюты в качестве платежного средства разрешалось, а драгоценные металлы освобождались от таможенных пошлин. Местные рынки могли свободно устанавливать обменные курсы как османских, так и иностранных денег. Гиперпер, денежная единица Византии, доминировал до середины XIV века. Затем его сменил флорин, который, в свою очередь, был вытеснен венецианским дукатом, он преобладал в XV веке и служил османским стандартом в последующие века. В ходу у османов был также серебряный пиастр, номинал которого варьировался в зависимости от места чеканки. Его обменный курс постоянно колебался из-за непостоянного курса золота к серебру.

Войска завоевателей

Османская военная история – это постоянное чередование открытой войны и повторяющихся пограничных столкновений (klein Krieg). Султану помогали удж-беи (военачальники). Они возглавляли набеги на вражескую территорию, выступали в роли разведчиков и отвечали за уничтожение экономических и демографических ресурсов желанных районов. Удж-беи командовали акынджи (akıncı), или участниками набегов, группами воинов, сформированными во времена Османа, предположительно под руководством Кёсе Михала, византийского владыки, обращенного в ислам основателя рода завоевателей Михал-оглу. Из акынджи – легкой кавалерии численностью несколько тысяч человек – военачальник Гази Эвренос сформировал пограничные отряды (оджаки). Стоит вообразить этих конных лучников. Они умело использовали рельеф для наведения ужаса на армию противника. Бывший сербский янычар Константин Михайлович (ум. ок. 1500) описал их молниеносные набеги, «как проливной дождь, хлынувший из облаков»; «где бы они ни ударили, они сжигали, грабили и сметали на своем пути все, да так, что в течение многих лет там, где они прошли, не кричал ни один петух»[83]. Акынджи жили за счет награбленного в бою и держали землю, которую обрабатывали две или три пары волов. Поскольку их военная служба не оплачивалась, они освобождались от уплаты десятины, ушра (öşr), и на них также не распространялись правовые обычаи (rüsum-ı örfye). После появления янычар при Мураде I по мере расселения мусульманского населения в Европе акынджи оттеснялись в пограничные районы. Они продолжали служить в качестве авангарда в военное время и возглавляли карательные экспедиции в мирное.

Первые беи набирали наемных солдат из населения Восточного Средиземноморья. Ни одно завоевание не обходилось без их участия. Но присутствие наемников вызывало осложнения, эти люди были чрезмерно склонны к грабежам и часто перебегали на чужую сторону. Во второй половине XIV века османские правители решили создать армию. Началась мобилизация местного населения в пехотные части: яя в Анатолии (yaya, «те, кто ходит пешком»); юрюки в Румелии (yürük, «те, кто марширует») и мюселлемы, или конница (müsellem, «освобожденные»). Информации об этих формированиях немного, известно, что им выделялись отдельные земли во владение, что они были освобождены от налогов и в начале XV века вошли во вспомогательные войска, призванные решать второстепенные задачи. Наряду с ними в состав пехоты вошли азапы (azab), ставшие частью нерегулярного войска, которое набиралось при необходимости из проживавших в городе холостых райя[84]. Первое упоминание о них встречается в описании венгерских войн 1440-х годов, но, вероятно, этот род войска появился ранее. В 1453 году под стенами Константинополя стояло 20 000 азапов[85]. Кроме того, в состав авангарда и личную охрану султана входили невольники. Они служили исключительно в пешем строю.

С точки зрения эффективности конница ни в чем им не уступала. Иоанн VI Кантакузин (ум. 1383) говорил, что ей не было равных в том, чтобы устроить засаду, налететь на врага на большой скорости, резко развернуться при малейшей контратаке, затем снова атаковать. Подобные описания звучат достоверно, хоть и вторят описаниям античных авторов. Тем не менее на подготовку конницы требовалось много времени. Начавшись при Мураде I, ее трансформация была завершена во времена Баязида I. Разнородные отряды и соратники бея (нукеры; nöker) были заменены военной силой, обученной ведению осады и пригодной для участия в крупномасштабных сражениях. Кроме того, именно в это время появились два специализированных корпуса, создавшие репутацию османских воинов в последующие века: сипахи и янычары.

Сипахи представляли собой кавалерию из провинции. В обмен на налоговые отчисления они должны были вооружиться и в любой момент отправиться на войну. Янычары, в свою очередь, изначально служили в авангарде и сопровождали султана, однако в XV веке именно эти воины стали оперативным ядром пехоты. В битве на Косовом поле 1389 года их насчитывалось всего 2000, тогда как в середине XV века – около 5000. Участие янычар переломило ход нескольких сражений и позволило захватить ряд опорных пунктов. Использование этого рода войск стало частью любого военного плана, который, как правило, доводился до совершенства: османская полулегкая кавалерия стремилась заманить тяжелую кавалерию противника, направив ее на позиции янычар или под огонь артиллерийских орудий султана. Сильными сторонами корпуса были неизменная дисциплина и удивительная способность держать удар. В 1396 году при Никополе совместно с сипахами, затаившимися в засаде на вражеском поле, янычары выдержали натиск тяжелой кавалерии бургундских крестоносцев; в 1444 году под Варной они так рьяно защищали Мурада II, что захватили и убили венгерского монарха Владислава III Ягеллона.

Янычары – плод системного обучения. Предполагается, что первоначально они происходили из рабов, которых награждали либо пенсией (pencyek) – пятой частью добычи султана деньгами (25 асперов за пленника), либо натурой (один пленник из пяти). В XV веке (точная дата неизвестна) государство начало забирать всех пленных с неприятельской стороны в возрасте от десяти до семнадцати лет. Очутившихся далеко от родины юных рабов сначала на несколько лет отправляли на сельскохозяйственные работы. Их отдавали в семьи подальше от родных мест или «за море» – так на турецком называли путешествие в Анатолию, – где их знакомили с турецким языком, принципами ислама и ограничениями, связанными со службой. Затем они становились претендентами на роль государственных служащих (аджеми-огланы; acemi oğlan, «иностранные мальчики»). Их заставляли выполнять всевозможные работы, включая тяжелый физический труд. Будущие воины работали ремесленниками, чернорабочими, садовниками, гребли на галерах. Янычарам прививали боевой дух и обучали дисциплине. Между обязательными работами и религиозными занятиями они учились обращаться с оружием и посещали тренировки. Юноши вступали в корпус, состоящий из рот, каждой ротой янычар командовал ага (ağa).

Солдаты и офицеры использовали эффективные военные технологии и имели полный спектр вооружения: оружие ближнего боя (сабли, булавы, топоры, ножи и кинжалы), копья и луки – лучшие лучники могли стрелять более чем на 800 метров; оборонительные доспехи (кольчуга, шлем и щит); огнестрельное оружие, применявшееся в последние десятилетия XIV века. Артиллеристы, оружейники и бомбардиры вошли в военный состав с XV века. Тем не менее пехота не обладала достаточной мощью и выносливостью, чтобы взять укрепленные города – падение Бурсы в 1326 году было не столько результатом успешной осады, сколько следствием голода и разграбления ее окрестностей. Техника осады ощутимо улучшилась при Мураде I – об этом свидетельствует успешное взятие Серреса в 1383 году и Салоник в 1387-м. Во время осады Константинополя в 1394 году войска Баязида I возводили требюше и башни; во время осады 1422 года люди Мурада II для разрушения стен византийской столицы прорыли туннели.

Именно тогда османы начали использовать пушки. Наряду с артиллеристами, которые с 1390-х годов получали вознаграждение из дохода от тимаров, появились канониры, которые сражались за жалованье. Воины султана многому научились у венгров во время непростых битв 1440-х годов, во втором сражении на Косовом поле в 1448 году они переняли тактику гуситов, предполагавшую строительство укреплений из повозок (вагенбург), и осознали решающую роль артиллерии[86]. В состав войска вошли оружейные мастера: янычары мало-помалу начали использовать аркебузы, по генуэзской технологии переплавлялись большие бомбарды, – без помощи оружейных мастеров Мехмед II не смог бы взять мощные стены Константинополя.

Налоговые организации и благотворительность

В Средние века правители не испытывали ни малейшего интереса к устройству мировой экономики и постоянно страдали от нехватки денег в казне. Их беспокоило одно: вовремя платить войскам и слугам звонкой монетой. В обращении находилось столько денег (металлических или фиатных), сколько было необходимо. Проблемы возникали из-за рефинансирования и ликвидности монет из металла. Другими словами, невозможно было монетизировать полученные доходы так, чтобы перераспределить их среди имевших на них право. Поэтому для создания армии османы расширили уже существовавшую у великих Сельджукидов и их преемников систему налоговых отчислений. В завоеванных эмиратах и на Балканах на смену феоду, пожалованному за службу, пришел тимар – у историков нет единого мнения, есть ли преемственность между тимаром и византийской прóнией (пожалование в награду за службу права управления территорией и сбором с нее налогов) и исламской иктой (iqtâ͗; передача принадлежащей государству территории в исламских странах). О времени возникновения тимара также ведутся споры (во время правления Мурада I, возможно, при Орхане). Напомним, что под этим понятием подразумевалось право владения землей, предоставленное в обмен на государственную службу, непередаваемое по наследству и прекращающее свое действие, как только владелец переставал нести службу[87].

Система землевладения была помещичьей и работала следующим образом: крестьяне, или чифтчи (çiftçi), обрабатывали землю; конные воины (сипахи) взимали часть налогов, самым важным из которых был земельный. Центральная власть извлекала выгоду тремя способами: в ее распоряжении на местах находились вооруженные представители кади, это экономило расходы на сбор местных налогов и обеспечивало мобилизацию военных ресурсов. Тимариоты использовали годовой доход, чтобы снарядить себя и обеспечить своих соратников (cebelü) саблями, копьями, щитами, шлемами, кольчугами, луками и стрелами. Чем больше был тимар, тем больше вооруженных воинов должен был предоставить тимариот. Тимар не передавался по наследству, если тимариот продвигался по службе, он получал тимар крупнее. В свою очередь, тимары могли быть отняты у владельцев, если власти хотели чем-то поощрить солдат или бывших невольников из дворца султана, одарить чиновников, служивших в местной администрации, наградить отличившихся крестьян или добровольцев, проявивших храбрость в бою. При этом статус тимариота мог переходить от отца к сыну. Аналогичным образом на завоеванных территориях бывшие владельцы феода поступали на службу к султану в статусе сипахи сохранения владений и передачи их по наследству.

Согласно письменным источникам, во второй половине XIV века власти взимали десятину с урожая, почтовые пошлины и различные эпизодические налоги. Кроме того, в казну поступала пятая часть военных трофеев (pencyek), доход от выкупа военнопленных, дань вассальных стран, выплачиваемая в золотых монетах, и доходы от добычи полезных ископаемых.

На зимми налагался налог, так называемая джизья (cizye; ǧizya) – подушная подать, ее собирали при помощи списков. В конце XIV века после завоевания земель налоговая служба проводила перепись (tahrir) деревень, земельных владений, посевов, поголовья скота и существующих налогов. На ее основе распределялись тимары. Они служили основой для опосредованного взимания десятины, налогов на выращенные на земле продукты, скот (в основном баранов), проведения религиозных обрядов (свадьбы) и взыскания различных штрафов. Самым важным налогом был ресм-и чифт (или чифт-ресми; resm-i çift), налог на пахоту, который всегда выплачивался деньгами. В соответствии с турко-монгольской традицией существовали также налоги, прописанные обычаем (örf). Это исключительные налоговые сборы, взимаемые во время войны (avarız-ı divaniye), произвольно взимаемые налоги (tekalif-i örfye) или ежегодные подати, которые выплачивала община (salgın). Предусматривались исключения, оговоренные при включении в состав османских владений в обмен на оказанную услугу или в рамках благотворительных организаций.

Везде, где жили османы, появлялись вакфы. В исламе вакф (от араб. waqf, «удержание», «приостановление») означает имущество, объявленное неотчуждаемым. Доход от него направляется на богоугодные, выбранные дарителем цели. Aeterna promisit aeternus[118]: христианский Бог обещал вечность людям, а не камням. В мусульманской теологии вечным признается единственный институт вакфа. В Османской империи вакфом называли благочестивые деяния различных учреждений (мечетей, монастырей, религиозных учреждений и т. д.) или частных лиц. Многие вакфы были смешанными: они создавались для благотворительной деятельности, но управлялись семьями. Долговечность вакфа позволяла учредителю упрочить статус имущества и передать доходы своим потомкам, она укрепляла репутацию верующего человека и почтение к его имени. Управление самыми крупными вакфами, как правило, передавалось мутевелли (mütevelli)[119]. В случае смерти бенефициаров вакф мог быть передан по договору конкретному учреждению, группе мусульман, освобожденным рабам или присоединен к святым местам. Вакфы могли включать широкий спектр движимого и недвижимого имущества с регулярным доходом (в виде ренты), в городах и селах объектами вакфа становились приносящие доход здания (дома, лавки, караван-сараи и хаммамы) или постройки общего назначения (мечети, школы и фонтаны). В сельской местности – сельскохозяйственные угодья, фруктовые сады, виноградники и оливковые рощи.

Учредить вакф стремились правители и завоеватели, богатые горожане и именитые люди. Он обеспечивал гибкую правовую основу для крупных операций с недвижимостью и предпринимательской деятельности. Под ведомством вакфа находились религиозные обряды, перераспределение богатства, сбор налогов, а также интеграция рабов и военнопленных в состав деревенской общины. Вакфы приносили пользу разным слоям общества: они распределяли доходы среди городских и сельских жителей; позволяли женщинам пользоваться преимуществами совместной собственности и передавать права наследникам; были гарантом безопасных сделок для провинциальной знати и османских должностных лиц; сохраняли земельные владения больших семейств; служили основой для культурных преобразований и исламизации вынужденного их финансировать христианского населения.

Сельское хозяйство, ремесленное производство и подневольный труд

Большая часть населения империи была задействована в сельскохозяйственных работах и добыче природных ресурсов, в первую очередь в производстве растительного сырья (корма для скота, дров и древесины для строительства), а также продуктов животного происхождения (молока и мяса) и полезных ископаемых (металлов для изготовления инструментов, оружия и монет). В первые десятилетия Османская империя получала доход от производства в Вифинии, одном из самых богатых регионов Византийской империи, а затем, в результате массового захвата земель, который произошел в XIII веке и первой половине XIV века, – в Европе. По-видимому, османское завоевание не привело к значительным изменениям аграрных систем. Напротив, налоги взимались с дохода от пригодных для торговли ресурсов (зерно, баранина и т. д.) и обходили стороной ресурсы, необходимые для повседневной жизни (сено, естественные пастбища, дрова и другие виды топлива, керамика и т. д.). Подобная система учитывала разрушительные последствия черной смерти 1347 года и вспышки чумы вплоть до конца XV века в сельской местности Румынии и на торговых путях во внутренние районы Анатолии[120]. Там, где плотность населения сократилась из-за чумы, многие сельскохозяйственные земли снова превратились в естественные пастбища или леса, их использовали по мере возможности. В Албании, как и во многих горных регионах, продуктов скотоводства было недостаточно, поэтому местное население было вынуждено мигрировать (на сезон или в поисках нового места жительства), заниматься бандитизмом или вступать в ряды османской армии. Скотоводство оставалось источником благоденствия во многих уголках Османской империи: в Болгарии большие стада паслись между альпийскими пастбищами Стара-Планины, Родопскими горами и травянистыми равнинами Добруджи, Марицы, Западной Фракии и Салоник; в Сербии было развито свиноводство. Чтобы удовлетворить растущие потребности Бурсы и Эдирне, туда завозили отары овец из Валахии и Молдавии.

Балканские горы – край молочных продуктов и сыров. По представлениям того времени, Македония и Фессалия были от природы богатыми и по большей части самодостаточными регионами. В сельской местности росли все необходимые продукты – виноград, пшеница и оливки, – даже если почва и климат не всегда оказывались подходящими. При этом даже на самых плодородных и благоприятных территориях оставалось довольно много необработанной земли. Крестьяне использовали плуг, реже – соху: она была тяжелее, и для ее изготовления требовалось больше железа. Уборка урожая производилась при помощи серпа. Сельскохозяйственное производство испытывало на себе тяжесть унаследованных ограничений: любовь городских жителей к пшенице; значимость виноделия; необходимость кормить крупный скот; разведение ячменя в засушливых районах и овса в континентальном климате. В целом преобладали небольшие семейные хозяйства.

Поля, луга и леса принадлежали султану. Крестьяне, которые обрабатывали землю, были арендаторами. Передача участка, а также повторная культивация залежных земель осуществлялась с согласия тимариота и после уплаты пошлины (ресм-и тапу, или тапу-ресми; resm-i tapu). Центральные власти вмешивались в ситуацию исключительно для восполнения дефицита местной продукции – например, воска, меда, зерновых и древесины. Кроме того, власти устанавливали цены, по которым крестьяне должны были продавать свою долю урожая официально назначенным торговцам, зачастую цена была ниже рыночной. Большинство семей употребляли в пищу либо то, что выращивали, либо – особенно во время сбора урожая – то, что получали в качестве оплаты наемного труда. В последнем случае при недостаточном количестве осадков или плохом урожае, пострадавшем от града, саранчи или летнего зноя, самые бедные из наемных рабочих оставались без работы и умирали от голода.

Сезонная миграция восполняла нехватку местных ресурсов, сельские жители становились охранниками, зеленщиками, мостильщиками, каменотесами или уличными торговцами в албанских городах. Соль – продукт первой необходимости для сохранения рыбы, мяса и овощей. Солеварни, принадлежавшие государству, были переданы частным дельцам. Местных жителей нанимали для сбора соли и обслуживания сооружений, в обмен они получали вознаграждение, освобождались от налогов и могли передавать свой статус солевара по наследству. Люди также работали на небольших предприятиях: мыловарнях, красильнях, давильнях оливок и льняного семени, свечных заводах, на производстве напитка из перебродившего проса (боза; boza), кузницах, сукновальнях, ткацких и обувных мастерских, пекарнях, веревочных мастерских и т. д.

В основном на подобных предприятиях работали семьи, и лишь некоторые из них брали на работу подмастерьев и рабов. Но в таких отраслях, как текстиль, они являлись жизненной силой малых и средних городов. В Трикале в Фессалии перепись населения, проведенная в 1454–1455 годах, зафиксировала четырех чулочников, двух изготовителей тюбетеек, пять прядильщиков шелка, тринадцать ткачей и трех галантерейщиков; пятьдесят семь домохозяйств занимались кожевенным делом. Не считая шорников, четырнадцать дубильщиков заготавливали шкуры, одиннадцать шили сапоги, восемнадцать – бабуши, семеро – сандалии; многими ремеслами занимался лишь один мастер на город: жестянщик, канатчик, портной, производитель барабанов и бакалейщик[121]. В некоторых городах были оружейные мастерские (луки, сабли, латы). В городах и пригородах имелись водяные или ветряные мельницы. В каждом городе были свои мясники, кузнецы, ковали, владелец мулов, дающий их внаем, аптекари и фармацевты. Торговцы приезжали на городские и деревенские рынки. Пятницы и воскресенья были самыми оживленными днями для торговли: жители окрестных сел спешили на рынки, чтобы продавать, покупать, торговать и совершать религиозные обряды.

Османское общество и экономика империи были основаны на рабстве. По закону было запрещено уводить в рабство мусульман или немусульманских подданных Османской империи. В действительности рабами в Османской империи становились немусульмане, захваченные в бою, мятежники или люди, уже находившиеся в рабстве – многие из них работали на государственных землях Вифинии[122]. Более того, хотя согласно фикху немусульманин не мог владеть рабом, часто встречались случаи обратного. Освобожденные рабы были обязаны поддерживать отношения со своими бывшими хозяевами; им же переходило имущество освобожденного раба после его смерти, если тот умирал бездетным. Право собственности позволяло хозяину вступать в отношения с рабами: если рабыня рожала ребенка, тот – при условии, что отец признавал его – получал свободу после смерти родителя.

В первые века существования Османской империи на невольничьих рынках в основном торговали пленниками. Значительная часть из них была захвачена во время набегов на приграничных землях и в море, а также во время морских экспедиций. Только в период с 1331 по 1332 год, по имеющимся данным, с островов Эгейского моря были вывезены 25 000 человек[123]. В этих районах османы контролировали всю торговлю. Географическое происхождение рабов варьировалось в зависимости от территорий, которые захватывала Османская империя: в XIV веке в рабство были угнаны греки и болгары, в XV веке – сербы, албанцы, босняки и валахи. Когда захват новых земель приостановился, рабов начали поставлять татары, совершавшие набеги к северу и востоку от Черного моря, корсары, предпринимавшие вылазки в Европу. Кроме того, на османские рынки через Судан и Египет попадали африканские невольники. Османов также угоняли в рабство пираты, промышлявшие торговлей за пределами земель султана.

Преимущества большой торговли

Результатом османских завоеваний стали не только новые налогоплательщики и пахотные земли, но и новые центры торговли, транспортные узлы, а также значительные запасы зерна, минералов и древесины, разнообразные богатства, которые когда-то способствовали возвеличиванию Византии. Кроме того, благодаря pax mongolica[124], установленному от Тихого океана до Черного моря в середине XIII века, по османским землям проходили Шелковый путь и Дорога специй. Торговые маршруты из Китая, Индии и Ирана вели в черноморские порты через Тебриз, Трабзон и Самсун. На западе завоевание Балкан напрямую связало экономику Османской империи с рынками Центральной Европы и немецкоязычного мира. Благодаря продвижению на Дунае и протекторату, установленному над Валахией, купцы экспортировали шелк, хлопок, мохеровую шерсть и шафран – эти товары везли на верблюдах и мулах по дорогам Фракии. С юга Германии и из Силезии импортировали шерстяную одежду и металлы, в частности ножи из Штирии. Торговый центр Брашов на границе Трансильвании и Валахии теперь конкурировал с венецианскими поселениями в Центральной Европе, там продавались пряности, хлопок, медь, виноград и другие анатолийские товары.

Бурса, первая столица Османской империи, стала персидским и индийским эмпорием. Бургундский паломник Бертрандон де ла Брокьер прибыл туда в 1432 году, в конце долгого путешествия из Святой земли через Конью, Акшехир и Кютахью. На него произвел большое впечатление «добротный, торговый город», где «продаются по хорошей цене все виды шелковых тканей, богатые украшения и большое количество жемчуга, а также хлопчатобумажные ткани и многое другое, перечисление чего заняло бы слишком много времени»[125]. Столетием ранее мамлюкский энциклопедист аль-Умари (ум. 1349) отметил все преимущества торговли с анатолийскими эмиратами: они продавали свои товары по низким ценам, облагали продукты низкими налогами, имели обильные пастбища и управляли странами, расположенными близко к морю. А византийский историк Дукас (ум. 1470) отмечал, что тюркская «нация» ничего не любит так, как деньги[126]. Более того, войны, которые вели султаны, были недолгими. Как только очередной осажденный город оказывался захваченным, османы сразу же открывали там рынки и восстанавливали экономику. Например, летописец и дервиш Ашик-паша-заде (ум. ок. 1484) утверждал, что бей Осман ручался защищать иностранных купцов в Эскишехире. Следует признать, что действующие на тот момент системы мер и весов были чрезвычайно сложны и не облегчали сделки. Однако в первой половине XV века иностранные купцы использовали векселя в Галлиполи и Эдирне.

В бывших эмиратах генуэзские и венецианские колонии продолжали закупать анатолийское зерно и принимать в качестве таможенных сборов натурпродукты. Христианские мессионеры осуждали эти обычаи, введение эмбарго в Малой Азии стало для них предвестником нового крестового похода на Святую землю. Более того, папа часто запрещал торговлю стратегическими товарами, такими как железо, древесина или квасцы – краситель, необходимый для текстильной промышленности, – с неверными. До открытия квасцовых рудников к югу от Рима во второй половине XV века Анатолия экспортировала сырье из Карахисара (на Черном море), Кютахьи и Фочи (Фокея, генуэзская колония, позже завоеванная Мехмедом II). Но столь же регулярно папа римский делал послабления для родосских госпитальеров. Рыцари ордена Святого Иоанна Иерусалимского находились в авангарде христианства и нередко об этом напоминали. Разве могли они обойтись без зерна и лошадей? Бросивший им вызов эмират Айдын, намеревавшийся сражаться с неверными с не меньшей энергией, в изобилии снабжал их лошадьми[127].

Османы вели двойную игру. С Генуей они подписали так называемые ахднаме (договорные соглашения; ahdname), или капитуляции, в 1352 году, с Венецией – между 1384 и 1387-м, с Неаполем – в 1398-м. Затем в XV веке – с Московией, Венгрией, Польшей и родосскими рыцарями. Эти милостивые уступки султана не отменяли свойственной ему воинственности, нехарактерной для государей христианских стран. Тем не менее они гарантировали соблюдение закона, согласно которому немусульмане-чужеземцы могли свободно путешествовать при наличии охранной грамоты (аман), исповедовать свою религию и не платить подушную подать. Договор гарантировал взаимную компенсацию ущерба, причиненного на море, взаимную помощь по поиску беглых должников, по обмену военнопленными или беглецами.

Османские правители рассматривали торговые уступки как лучший способ увеличить таможенные поступления от экспорта и снизить стоимость импорта османских товаров. Тем более что перечень подобных товаров рос с каждым завоеванием. Рудники Синопа и Кастамону экспортировали медь; из Анталии экспортировали серебро, импортировали железо; вино из Каппадокии и региона Эгейского моря отправляли в многочисленные эмпории на побережье; высокие плато Анатолии идеально подходили для разведения породистых лошадей, также высоко ценились лошади из Кастамону, их покупали по высоким ценам генуэзцы, венецианцы, киприоты и госпитальеры. В качестве ценных подарков, заготовленных для визитов к высокопоставленным лицам Османской империи в порты Балат (Палатиум, бывший эмират Ментеше) и Айясолук (Агиос Теологос, бывший эмират Айдын) из Флоренции, Генуи, Ломбардии и Шампани, Нарбонны и Перпиньяна, генуэзские купцы привозили шерстяные изделия, ткани и тафту. В портах Анталии и Алании выгружались шелка из Дамаска, Багдада, Тебриза и Нишапура, а также тонкие ткани и лен из Египта. Высококачественные ковры и килимы производились в Аксарае, а затем экспортировались в Сирию или Египет на кораблях, пришвартованных в Анталии. Восточные ковры с геометрическими узорами на них, с вплетенными в них мотивами флоры и фауны встречаются в произведениях итальянских мастеров, таких как Доменико ди Бартоло и Липпо Мемми. Постоянные набеги и частые войны в Малой Азии в начале XIII века стимулировали масштабную работорговлю. Рабов перевозили из Фамагусты в Анкону, из Кандии на Черное море, из Крыма в Египет. Завоеванные порты (Галлиполи, Анталия) и внутренние города (Бурса, Айдын, Ускюп) приносили османам выгоду, так как там пролегали старые торговые пути.

Османский плавильный котел

Пограничные общества, османское общество

Во второй половине XV века историк из Амасьи Ашик-паша-заде (ум. ок. 1484) выделил следующие социальные группы: 1) Газиян-и Рум (анатолийские борцы за веру); 2) Ахиян-и Рум (ремесленники из сельской местности и особенно городов); 3) Бачиян-и Рум (женщины); 4) Абдалан-и Рум (тюркские дервиши и вожди из различных тарикатов). По его мнению, совместная миграция этих групп во многом способствовала успешной экспансии первых беев. Агиографические произведения (menakibname) прославляли военных героев (алпы; alp), живущих в пограничных регионах по племенным обычаям, где ценились храбрость и товарищество, самопожертвование и верность до самой смерти. В своей поэме «Гарибнаме» («Книга паломника»), состоящей из 15 000 двустиший и законченной в 1310 году, Ашик-паша (ум. 1332), племянник основателя неортодоксальной секты бабаи, подчеркнул, что алпа можно узнать по его мужеству, физической силе и усердию, а также по коню, доспехам и оружию (луку, мечу и копью).

Османское общество ценило благородство в бою среди воинов разного происхождения и поощряло раздел имущества между кровными братьями. Тем не менее оно неохотно признавало любую форму аристократии или отличий, связанных с родословной, напротив, высокопоставленные слуги султана хвалились скромным происхождением. В османском обществе были распространены смешанные браки – латинские, византийские и турецкие письменные источники подтверждают это, – что вытекало из непропорционально высокой численности мужчин в приграничных регионах: воины и батраки из соседних княжеств брали в жены представительниц завоеванного населения, а также греческих или армянских пленниц. По исламской традиции жены могли сохранить свою религию. Несомненно, эти женщины сохраняли кресты и иконы для апотропеических молитв и воззваний во время непростых периодов, эпидемий и стихийных бедствий[128].

Однако к XV веку старые племенные связи распались, эндогамные браки стали заключаться чаще, а приграничная культура начала стираться. Члены семьи Османа закрепили свои привилегии на основе агнатической[129] системы родства. Централизация османской власти превратила султана из primus inter pares в неоспоримого главу дома Османа и всей Османской империи[130]. В приграничных регионах империи роль беев была сведена к военной составляющей, а роль нукера и идеалов эгалитарного боевого товарищества постепенно отошла на задний план. Так возникла военно-политическая элита с собственной иерархией, подчинявшаяся абсолютной власти монарха. В османском обществе существовали разные социальные статусы:

1) райя («защищенное стадо») – облагаемые налогом «производители», занесенные в налоговый реестр (tahrir defteri). В эту категорию администрация включала ремесленников, лавочников и купцов – всех тех, кто, выплачивая налоги, укреплял казну королевства и власть правителя;

2) освобожденные от налогов аскери – любые солдаты, служившие администрации, включая улемов и всех тех, кто осуществлял власть;

3) промежуточные категории собственников земельных владений, освобождавшиеся от налогов в обмен на службу. Примерами могли служить мюзеллем, конные наемники, или войнуки (voynuk), райя родом из славянской знати, которые вступали в пехоту, но сохраняли свой статус.

Миграции и перемещения

Анатолийские княжества XIII–XIV веков сформировались вокруг городских центров, куда зачастую переезжали жители соседних бейликов. На востоке во многом под влиянием кочевого образа жизни появились крупные союзы. Вдалеке от зон влияния централизованной османской власти на этих территориях осуществлялась сезонная миграция населения, жители сами выбирали маршруты для перегона скота и устанавливали отношения с оседлым населением. Некоторые племена жили круглый год на высоких плато в центре Анатолийского полуострова, перемещаясь лишь на небольшие расстояния между низинами, где они проводили зиму, и соседними холмами, где они устраивались на лето. Другие племена преодолевали сотни километров, зимуя на побережье Эгейского моря, в окрестностях Ликийского полуострова или на равнине Анталии, а летом перебирались в Таврские горы. В отдаленных прибрежных районах зимой чаще случались набеги.

«Мы спустились на земли Рума, провели там зиму, делали множество добрых и дурных дел, а когда пришла весна, вернулись назад, слава богу», – писал в начале XIV века анатолийский поэт Юнус Эмре. Новое Османское государство также настороженно относилось к кочевым группам и стремилось контролировать их передвижения и дробить возникшие союзы по территориальным округам, созданным в ходе завоеваний.

К началу XV века численность кочевого населения в Центральной Анатолии значительно сократилась. Хотя к концу существования империи небольшим группам из Ирана и Центральной Азии удалось закрепиться на этих территориях, им приходилось противостоять общей тенденции перехода к оседлому образу жизни. Присутствие оседлого тюркского населения на западе способствовало процветанию региона, вовлеченного в торговлю с Европой (местное население выращивало и производило пшеницу, хлопок, шерсть, виноград, инжир, квасцы и ковры). Турецкий эпос, «Книга Деде Коркута», написанная, вероятно, в XV веке, рассказывает о странствиях кочевников по высоким степным плато, рядом с влажными лесистыми низинами, куда «не заползает даже пестрая змея». Значительная часть кочевого населения оказалась отброшена на восток, в XVI веке им был оказан более радушный прием в Азербайджане. В последующие десятилетия названия крупных племен в переписи населения были заменены общим наименованием юрюк (тот, кто ходит), в противоположность оседлому населению[131]. Кочевые группы подчинялись строгой воинской повинности и подвергались ограничительному и неэффективному административному давлению.

Захват европейских земель привел к переселению местных жителей[132]. Группы албанских горцев осели в Македонии и Косове, а также в Болгарии и Анатолии. Некоторые миграции были временными, другие – постоянными, появлялись албаноязычные деревни и валахские города. По словам афинского историка Лаоникоса Халкокондилеса, люди, пришедшие из Анатолии, поселились вокруг Филибе в конце XIV века (Филиппополь, Пловдив) в Болгарии, а люди из Серреса – в Эгейской Македонии и Ускюпе (Скопье) в Северной Македонии. Этот город, расположенный на пересечении шести оживленных дорог, приютил юрюков из недавно завоеванных эгейских эмиратов. Мехмед I перевез татарские племена из Северной Анатолии во Фракию на том основании, что они не участвовали в его кампаниях. Переселение продолжилось и в первой половине XV века, когда тимариоты из Анатолии обосновались в Румелии, а жители Румелии – в Анатолии. Причиной этих перемещений стало желание оторвать население от привычной ему первоначальной среды. Распространенность практик переселения подтверждается и в переписи 1455 года: названия деревень к востоку от нового города Ениче-и-Вардар (в Центральной Македонии) воссоздают географическую карту бейликов, тогда как воспоминания об Анатолии находят отражение в европейской истории Айдынлы, Гермиянли, Ментешели и Саруханли. Постепенно на новые земли переселялись ремесленники, создававшие новую местную экономику вокруг производства ткачей, дубильщиков, портных и жестянщиков.

Вокруг минаретов: очертания городов

Характерной чертой pax ottomana, османского мира, стало значительное увеличение плотности населения, чему способствовала активная миграция из Малой Азии во Фракию и Болгарию. Бывшие укрепленные города (Бурса, Галлиполи, Диметока (Дидимотихон), Эдирне, Пловдив) продолжали расти и развивать торговые связи. В 1432 году Бертрандон де ла Брокьер охарактеризовал Бурсу следующим образом: «Так же богата и многолюдна, как Константинополь, но, посмеем сказать, богаче и многолюднее». Заместители губернатора (санджак-беи) и командиры гарнизона (диздары) обычно селились в цитадели, где после изгнания живших там зимми создавался первый мусульманский квартал. При этом в городе сохранялась доосманская инфраструктура. Завоеватели основали не так уж много новых поселений на Балканах: Ени-Базар (Нови-Пазар), Ениче-и-Вардар (Джанница), Енишехир-и-Фенари (Лариса). В Малой Азии они селились в городах, основанных прежними эмирами вблизи торговых путей (Алайе (Аланья), Кубадие, Акшехир, Бейшехир), внутри или за пределами бывших византийских городов. В качестве примера можно упомянуть построенный во второй четверти XVIII века Донузлу (Денизли) на юге от заброшенной Лаодикеи, неподалеку от Иераполиса. Факт преемственности подтверждается тем, что большая часть доосманских топонимов сохранилась.

В Центральной Анатолии строительство ограничивалось из-за наличия древних зданий, находившихся в ведомстве престижных религиозных организаций, а также затруднялось в связи с экономическим спадом конца XIII века (Кайсери, Конья, Сивас). На западе, где османы оказались раньше, а исламские традиции были менее выражены, и куда начиная с середины XIV века хлынули новые торговые и городские силы, они оставили характерный след в облике городов, например в Кютахье и Амасье, местах, отмеченных активным османским градостроительством. В двух столицах, Бурсе и Эдирне, при османах появились замечательные архитектурные ансамбли, где, как и в Эгейских эмиратах, посредством строительства в эклектичном и экспериментальном архитектурном стиле повышался престиж власти. Внедрение новых строительных технологий сопутствовало постепенному исчезновению зданий с массивными фасадами, построенными в сельджукском стиле: несущие стены уступили место колоннам, пространство мечети освободилось как от опор, так и от монастырской обстановки, для размещения келий дервишей были построены отдельные здания. Тимуридские мастера из Тебриза украсили мечети в Бурсе и Эдирне облицовкой. В этих регионах получила распространение белая глазурованная керамика[133].

Города, перестроенные или построенные на основе ранее существовавших населенных пунктов, делились на кварталы. Зачастую их жители исповедовали одну веру. Подобные кварталы размещались вокруг центра, в котором сосредотачивалась торговая деятельность и располагались наиболее прибыльные лавки ремесленников – в пригородах имелись свои магазины и лавки. В отличие от Центральной и Западной Европы, статус города в Османской империи не подразумевал дарования горожанам особых прав или привилегий, предоставлявших им преимущества по отношению к сельскому населению. В первую очередь город выгодно отличался местоположением и очертаниями минаретов и куполов, а также, в условиях частых войн, укреплениями разного значения. Индивидуальность города складывалась из отдельных элементов (административное или общественное здание, питьевые фонтаны, мосты и водохранилища, мечеть, молельни (масджид), другие места отправления культа, церкви или синагоги), органов местной администрации (санджак-беи, субаши, мухтасибы, кади и т. д.), а также общественных пространств, которые оживляли его (лавки, площадь, еженедельный рынок). Жители окрестных пригородов, соседних деревень и сел регулярно приезжали, чтобы продать свою продукцию: крестьяне – зерно, виноград и свежие фрукты, полукочевники – сыр, йогурт, шерсть и ковры. Они прибывали для уплаты налогов, участия в судебном процессе в присутствии кади или поиска дополнительной работы зимой; чтобы помыться в банях, купить бакалейных товаров и попросить защиты у святых в мавзолеях и святых источниках (аязма). Из подобных перемещений мужчин и женщин складывался ритм жизни завоеванных регионов, именно он обеспечивал их интеграцию в общую жизнь империи.

В городах Румелии и их новых районах появлялись доселе неизвестные здания. Архитектура, вдохновленная в основном стилем Северо-Западной Анатолии, включала местные элементы каменного строительства. Караван-сараи были предназначены для размещения на ночь купцов сооружения со складом, конюшнями, молельней и т. д., обычно располагались вокруг внутреннего двора. Крытые рынки, бедестены (bedesten), – сводчатые строения, где продавались дорогие продукты питания и предметы роскоши. Мечети, строившиеся по образцу главного святилища – Мекки и отличавшиеся наличием минбара (кафедра на возвышении, с которой читалась пятничная молитва) и михраба (mihrab), ниши с направлением киблы, «точно проведенной линии, указывающей на Мекку, к которой мусульмане поворачиваются во время намаза». Самые первые мечети представляли собой небольшие, простые и строгие здания с единственным куполом и строились вплоть до конца существования империи. Османские архитекторы также строили здания с перевернутой Т-образной планировкой: вытянутый по оси молитвенный зал был украшен портиком; боковые помещения использовались для размещения молящихся или дервишей. Молитвы читали имамы (наставники в молитве), вайзы (проповедники), хатибы (проповедники), хафизы (чтецы Корана) и отдельный небольшой штат работников, ответственных за поддержание порядка между пятью молитвами дня.

Для школы при мечети (мектеб; mekteb) выделялась одна комната. Как и везде в мусульманском мире, дети сидели, скрестив ноги, на циновках, полукругом вокруг учителя. Обучение было сосредоточено на заучивании коранических стихов. Школьный инвентарь сводился к деревянной доске, обмазанной глиной или мелом, и небольшому деревянному стержню с острым концом. Учителя (мударрисы; müderris) преподавали в высших учебных заведениях, медресе. Ученики делились на тех, кто жил при медресе, и тех, кто приходил на занятия из города; в медресе их кормили, обеспечивали отоплением и освещением. В зависимости от уровня знаний они изучали грамматику и синтаксис арабского языка, хадисы, толкование Корана (тафсир; tefsir), логику (мантык; mantık) и мусульманское право (фикх).

В хаммамах, характерными внешними атрибутами которых являлись дымоходы и ажурные купола, было много помещений (приемный зал и гардероб, тепидарий – комната, в которой поддерживалась умеренная температура воздуха, где зачастую делали массаж и эпиляцию, парная), бани поочередно открывались для мужчин и женщин[134]. Благотворительные столовые для бедняков, имареты (imaret), предлагали еду путешественникам и малоимущим. В 1388–1389 годах Мурад I основал одну из них в Изнике; его преемники продолжили эту традицию в новой столице Эдирне; дервиши-поселенцы открывали подобные имареты на завоеванных территориях[135]. В монастырях (текке) суфии жили при наставнике, вместе они выполняли зикры и упражнения и следовали более или менее строгим, в зависимости от степени посвящения, правилам жизни. В обители дервишей был отдельный зал для проведения ритуалов и комната, отведенная для праха шейхов. Здесь оказывали гостеприимство всем путникам, Ибн Баттута воспользовался ею во время своего путешествия по Анатолии в 1332–1333 годах. Гробницы святых, куда приходили паломники, обездоленные и правоверные мусульмане, просившие поддержки, исцеления и исполнения желаний.

В завоеванных городах строились исламские архитектурные комплексы, включавшие – в зависимости от средств и целей основателя – некоторые или все вышеупомянутые здания. Щедрые дарители начинали строительство подобных комплексов, благотворительные организации обеспечивали им долгосрочное финансирование. Беи из приграничных регионов таким образом заявляли о своем присутствии на новых территориях. Один из них, Гази Эвренос, решил построить резиденцию в Гюмюльчине, захваченном в 1361 году, он приказал начать строительство однокупольной мечети, имарета (одно из старейших зданий, сохранившихся на Балканах) и хаммама[136]. В городе Ениче-и-Вардар, основанном им в Фессалии недалеко от руин Ларисы, где проживала горстка христиан, он преумножил число исламских сооружений в 1390-е годы[137]. В то же время другой приграничный бей, Михалоглу Махмуд, заложил имарет, караван-сарай и хаммам в новом болгарском поселении Ихтиман.

Тюрко-исламский синтез

Османский ислам имел две отличительные черты. Первое отличие – многообразие: ислам нес отпечаток суннитских и шиитских влияний, монгольского наследия, традиций тюркских племен, анимистических и шаманских верований, заимствованных у народов Центральной Азии, а также иранских и анатолийских обычаев. Подобное многообразие проистекало из большой этнической и религиозной разнородности Анатолийского региона (где тюрки жили по соседству с христианскими татарами), а также было связано с расцветом социально-религиозных течений мистического или гностического характера. Второй отличительной чертой османского ислама стали религиозные обычаи беев, а затем султанов и их окружения. Идеология захватнических войн против неверных (газават) была связана с наследием сельджуков и ориентацией на суннитский халифат. По примеру соседей османские правители приняли формы суннизма, согласно которым важная роль уделялась медресе, суфизму, культу святых и верованиям, связанным с миром джиннов (в частности, гаданиям); наставники братств давали султанам советы и выступали в роли прорицателей. В этом континууме, следуя примеру своих тюркоязычных предшественников, османские правители пропагандировали ханафизм, следовали предписаниям правоведов, окружали себя улемами (первые визири происходили из их числа) и назначали кади. Султаны защищали институты ислама, создавали благотворительные организации и превращали завоеванные церкви в мечети. Их имена звучали во время ритуального обращения (хутба; hutba) на пятничных молитвах.

Однако Османская империя находилась на периферии мусульманского мира и испытывала недостаток в ученых и литераторах. Поэтому беи приглашали учителей, прошедших обучение в медресе соседних бейликов[138]. Именно благодаря им создавались новые образовательные центры. Давуд аль-Кайсери (ум. 1350), ученый из Кайсери, культурной Мекки времен Сельджукидов, возглавил медресе, построенное в Изнике в 1336 году; богослов Молла Фенари (ум. 1431) преподавал в медресе в Бурсе. Они оба находились под влиянием учения великого теоретика суфизма Ибн Араби (ум. 1240). В последующие десятилетия османы основали двадцать шесть медресе. В XV веке было открыто еще девяносто шесть школ (в то время как в других эмиратах Анатолии появилось лишь двенадцать)[139]. Туда приезжали ученые из Плодородного полумесяца, Ирана и Трансоксианы, а также из Магриба и Андалусии. Медресе сыграли решающую роль в исламизации османских городов в Анатолии и Европе. Многие ученые, наоборот, уезжали из Румелии на Ближний Восток и в Центральную Азию. Молла Фенари отправился в Каир, чтобы продолжить свое образование, а Кадызаде эль-Руми (ум. 1412) – в Самарканд, где продолжил изучать астрономию. Начиная с XV века учебными пособиями для студентов, изучающих геометрию и астрономию, служили его комментарии.

Круговорот научного знания сопровождался расцветом литературы: появлением эпоса, сказок, агиографических сочинений, паренез и элегий, написанных простым стихотворным размером. В 1409 году в Бурсе Сулейман Челеби окончил свою великую поэму о рождении пророка Мухаммеда «Мавлид», по сей день ее читают в Турции. Из-под пера поэта Ашык Паши (ум. 1332) вышли нравоучительные стихи религиозно-мистического содержания, укрепившие престиж турецкого литературного языка. Другой поэт, Юнус Эмре (ум. ок. 1320), задал новые языковые стандарты, красота его поэзии вытекала из тончайшего равновесия между смысловыми оттенками турецкого, арабского и персидского языков. По своей риторике его произведения превосходили сочинения ученых того времени, в творчестве поэта переплетены темы отчаяния и смерти, мирских радостей и вечности. Поэзия Эмре заложила фундамент турецкой литературы на все последующие века и внесла значительный вклад в распространение суфизма в османских землях.

Концепция суфизма предполагала не только соблюдение предписаний фикха и передачу эзотерического знания, но также непосредственный опыт проживания божественного, стремление к самосовершенствованию и отречению, любовь к Богу и мистицизм. История суфизма – это история бурного расцвета: от монгольских завоеваний и до XIII века, когда суфизм был представлен в таких городах, как Ахлат, Эрзурум, Байбурт, Сивас, Токат, Амасья, Киршехир, Кайсери и Конья. Популярность этого течения тесно связана с мистическим опытом и судьбой проповедников-учителей, отправившихся в Анатолию из Центральной Азии и с Кавказа. Двое из них обрели немеркнущую славу в Османской империи.

На становление первого суфийского ордена огромное влияние оказала фигура Джалаладдина Руми (ум. 1273). Он родился в семье выходцев из Бактрии, а в 1228 году поселился в Конье, столице государства Сельджукидов. Здесь из-под его пера вышли лучшие образцы персидской поэзии. Его знаменитая поэма «Маснави» оставила неизгладимый след в османской литературе, а также в культуре других мусульманских стран. После смерти Руми его сын султан Валад (ум. 1312) ввел обряд и установил танцевальный церемониал (сема), без которого его ученики, называвшие себя мевлеви, не могли достичь экстаза: так появилось кружение дервишей. Орден укоренился в Западной Анатолии. Султаны благосклонно относились к его последователям: Мурад II ценил их возвышенный дух и в 1426 году построил большой суфийский монастырь в новой столице Эдирне. Считалось, что мевлеви следуют адабу, что они благородны и загадочны. Мевлеви помогали усмирять мятежных дервишей из анатолийской глубинки, поселившихся там еще до прихода османов, были сильно привязаны к старым законам и верованиям предков и плохо ладили с султанами в XV–XVI веках.

Основателем второго суфийского ордена, сильно отличавшегося от мевлеви, был Хаджи Бекташ (ум. 1337), родившийся в Хорасане и ставший знаковой фигурой для тюркских племен Анатолии. Для ордена Бекташи характерен синкретизм, содержащий элементы шиизма и древнехристианских верований. В бекташи мог вступить человек любого происхождения. Идеология ордена была пропитана призывами к захвату новых земель и обращению иноверцев в ислам. Положения ордена отличались своей гибкостью, его последователей удобно было использовать для исламизации захваченных земель, а Ходжи Бекташ незаметно стал покровителем нового корпуса янычар.

Области соприкосновения[140]

В период с XII по XIV век ислам стал доминирующей религией в Малой Азии. Тем не менее на Балканах большая часть населения исповедовала христианство, причем в сельской местности даже чаще, чем в городах. Численность христиан варьировалась в зависимости от региона и периода. В связи с отсутствием средневековых источников обратимся к имеющимся данным для следующих десятилетий. По одной из оценок, основанной на данных по подушной подати, в 1490-х годах общее число христиан составляло около 4 миллионов человек. По другой оценке, основанной на переписи населения 1520–1535 годов, эта цифра составляла 80 % населения Румелии. Османские завоевания привели к миграции христиан, которую невозможно оценить количественно. Одни группы христиан уходили в византийские или венецианские земли. Другие отправились в Италию, Священную Римскую империю или Францию. В Болгарии сельское христианское население уходило в горные районы. Небольшая элита, состоявшая из знати и духовенства, стала преемницей традиций религиозной архитектуры, составления рукописей, росписи фресок и икон. Византийские или латинские христиане с Крита или Мореи, по другую сторону границы, укрывались на османских землях, сбежав от настойчивых кредиторов, с галер, куда их насильно угоняли, а также опасаясь неминуемых тюркских набегов. На территории Османской империи можно было получить лучшую защиту, чем в латинских или византийских странах. Кроме того, местное население облагалось более низкой ставкой налогов.

Согласно законам шариата, христиане и иудеи, находившиеся под защитой султана, сохраняли право свободно исповедовать свою религию и заниматься торговлей. В «житиях святых» (menakibname) жителями Рума могли быть как византийцы, так и анатолийские турки. В суфийские братства, сформировавшиеся вокруг мистиков Джалаладдина Руми и Хаджи Бекташа, вступали и христианские последователи. Бей Орхан из Бурсы устраивал примирительные дискуссии о равенстве заслуг пророков Иисуса и Мухаммеда, в которых принимали участие и христиане. В деревенских общинах Вифинии турецкие, арабские и персидские имена соседствовали с именами из православных святцев[141]. Население пограничных районов в значительной степени зависело от труда христиан. В новой столице Эдирне османские власти нанимали секретарей, советников и финансовых экспертов любого происхождения. Кроме того, привилегиями пользовалась православная церковь – например, она обладала правом возделывать угодья при монастырях. В случае накопления капитала крестьяне, исповедовавшие христианство, становились налогооблагаемыми арендаторами. В Бурсе, Пловдиве и Галлиполи росли общины греческих и славянских торговцев и ремесленников. В самом старом из сохранившихся налоговых реестров (Арванид в Албании, 1431) 59 из 335 перечисленных тимариотов были христианами[142].

Однако области столкновения между исламом и христианством в основном ограничивались поклонением святым, посещением святых мест и распространением неортодоксальных верований[143]. В Анатолии существует лишь несколько хорошо задокументированных примеров, как на смену мусульманскому культу пришел христианский. Переход происходил постепенно: «Сначала мусульмане посещают христианское святое место и, увидев чудо, убеждаются в его святости и действенности; на втором этапе новые почитатели идентифицируют христианского святого как мусульманского ‹…›; на третьем – христиане перестают посещать святое место, либо потому, что христиан не осталось в округе, либо оттого, что христиане, будучи в меньшинстве, отказываются смешиваться с мусульманами во время религиозных праздников»[144]. На Балканах подавляющее большинство христианских мест поклонения остались таковыми. Во многих городах, например в Амасье, культ святого Георгия сочетался с культом Хызыра и Ильяса (Илии). Праздник отмечался в ночь с 5 на 6 мая, когда происходило сближение солнца и созвездия Плеяды. Согласно тюрко-монгольской культурной традиции, эта ночь делит год на два времени года и связывается с празднованием Хедерлеза, широко распространенного в Анатолии и на Балканах.

Не будем наивными: сосуществование двух религий нельзя охарактеризовать термином convivencia[145]. Общие священные места становились причиной нескончаемой полемической конфронтации и напряженных переговоров. В эпических сказаниях и преимущественно антисинкретичных текстах слышны были призывы к господству ислама[146]. Зимми продолжали оставаться подданными второго сорта. Принятие синкретизма прекратилось в тот момент, когда легитимность османской власти начали оспаривать. Так, анатолийский дервиш из Смирны Бёрключе Мустафа зашел настолько далеко, что стал отстаивать равенство между христианами и мусульманами и призывать к разделу имущества. Он поступил в услужение ученому и мистику Бедреддину Махмуду, казаскеру (kazasker) Мусы, одного из сыновей Баязида I. Это движение набрало обороты, сплотило маргинальных мистиков, безземельных крестьян и кочевников, не подчиняющихся центральной власти. Оно было подавлено в кровавой резне 1416 года.

С 1430-х годов султаны стояли на страже суннизма в качестве религии династии, при этом империя продолжала поглощать население захваченных территорий. В непрерывной череде средневековых исламских государств правители покупали на рынке военнопленных и рабов. Молодые люди, забранные по девширме, периодически выполняли различные домашние и военные дела, строили оборонные сооружения и служили во флоте. Однако отношение османов к этому вопросу отличалось от мамлюков в Ираке или Египте: новые подданные, вместо того чтобы оставаться пойманными пленниками или ввезенными рабами, могли, после обращения в ислам, обрести свободу. Лучшие из них вместо свободы получали возможность подняться по иерархической лестнице.

Переход в другую религию: вопросы и дебаты

Коснемся важного сюжета историографии Османской империи; к сожалению, несмотря на множество споров, назвать его глубоко изученным нельзя[147]. Речь пойдет о христианских и еврейских общинах, находившихся под властью османов. Не касаясь этой темы, невозможно начать разговор о формировании идентичности балканских народов в XIX–XX веках. Чтобы избежать смерти или изгнания, сохранить поместья и социальный статус, многие знатные семьи, в том числе землевладельцы, были вынуждены совершать отступничество. Как это часто бывает с историей средневекового периода Османской империи, изучить это явление сложно из-за нехватки письменных источников, неофиты редко оставляли свидетельства о жизненных обстоятельствах или личных мотивах смены религии. Таким образом, без ответа остается фундаментальный вопрос: почему Балканы оказались мало исламизированы?

Необходимо начать с одного удивительного факта: обращение происходило в одностороннем порядке и безвозвратно. В отличие от иудейского или христианского обычая, от неофита не требовалось никакой подготовки – обрезание, напротив, было обязательным. Исповедание веры могло осуществляться вне места культа и в отсутствие служителя; как и при заключении соглашения, необходимо было присутствие двух свидетелей-мусульман. Необходимо учитывать важный факт: политика принудительного обращения была невыгодна государству с точки зрения налоговых сборов, поскольку после перехода в ислам новообращенные мусульмане переставали выплачивать 25 асперов – налог, который платили крестьяне-христиане (ispence), – а также джизью. В XV веке общая сумма этих двух налогов равнялась по крайней мере двум золотым монетам (7,14 г). Конечно, налоговые органы взимали часть из них – например, существовала пошлина за владение (ресм-и чифт), ее должен был выплачивать любой крестьянин, владеющий полной упряжкой двух животных. Однако уплаченная сумма составляла лишь половину налога ispence. Если добавить подушную подать, то из-за каждого новообращенного мусульманина казна теряла больше одной золотой монеты (3,57 г)[148]. Казначейство оставляло за собой право увеличивать налоговое бремя, когда считало это необходимым.

Исламизация не означала полной и автоматической тюркизации. В Анатолии, где преобладало тюркоязычное население, исламизация способствовала распространению турецкого языка. В других местах неофиты сохраняли родной язык, примером тому служат боснийцы, албанцы, торбешцы из Западной Македонии и помаки из Родоп. Степень разрыва с первоначальной средой была различна. Обращения происходили зависящими от разных факторов умеренными темпами, которые трудно измерить в местном масштабе. По-видимому, переход в ислам был результатом политических и социальных изменений, которые благоприятствовали свободному развитию мусульманских религиозных институтов. С одной стороны, распад византийской церковной структуры в Анатолии ускорил отток верующих (те лишились религиозного надзора со стороны епископов и священников) и привел к ослаблению статуса монастырей и других учреждений, защищавших православных христиан. С другой стороны, во всех завоеванных землях, в городах появлялись военные, государственные служащие и купцы, создавались монастыри дервишей, а благотворительные организации получали привилегии и имущество, позволявшие им оказывать социальную помощь бедным. Именно в этот период христиане и мусульмане начали обмениваться идеями и устанавливать более тесные связи. Чтобы защититься от конкуренции, ремесленники, лавочники и торговцы объединяли круг покупателей, с которыми у них происходил языковой, культурный и религиозный обмен.

К переходу в ислам прибегали люди, пострадавшие от экономических кризисов, насилия и жестокого обращения. Для многих христиан это становилось испытанием, поворотным пунктом. Переход в другую веру приводил к смене имени, уходу из семьи (которой новообращенный мусульманин не мог завещать свое имущество), новому замужеству, если речь шла о женщине (мусульманин мог жениться на христианке) и так далее. Для других же, напротив, переход в ислам не был серьезным отречением и скорее открывал новые возможности[149]. Таким образом, новый османский двор притягивал авантюристов и знать, которая находилась в немилости. Эта тенденция усилилась еще больше, когда Османская империя вступила в эпоху имперского господства.

2

1453–1574. Имперское господство

Всего за два с лишним века османы разбили или подчинили себе почти все окрестные государства. В статусе зимми империя включала в себя христиан и евреев и вербовала все большее число наемников в легкие полки и на галеры. Османы построили на завоеванных территориях мечети и монастыри и распространили там идеалы «пограничных беев» (удж-беев) и мистицизм дервишей. Тем не менее они сохранили большинство обычаев и традиций стран, оказавшихся под их властью, довольствовались местными властями, поставив их под свой надзор и в то же время создав рамки для суверенитета, невиданного как в исламских землях, так и в любой христианской стране.

В середине XV века начинается период формального закрепления суверенитета и права. Новая столица вновь многолюдна, украшена и защищена от всевозможных нападений, налицо уравновешенность институций, чьим средоточием и отражением явился дворец Топкапы. Империя господствует в Европе и Малой Азии, существует сообщение между двумя континентами, идет новое расширение в Азии и Северной Африке и завоевание главных центров исламских стран – что еще нужно для того, чтобы следующий век стал величайшим из периодов османской истории? Однако в правление Мурада III (1574–1595) умы современников омрачает подспудная тревога. Ученые и просвещенные люди – выразители духа времени с трепетом ждут конца первого тысячелетия ислама (1591). Завоевания продолжаются (Кипр в 1571 году, Тунис в 1574 году), однако солдатское жалованье выплачивается с трудом, потенциал системы тимарии сокращается, и султан не покидает пределы дворца. Наступает конец фазы непрерывного расширения, военного превосходства и эффективного использования ресурсов. Неудача под Мальтой в 1565 году, сокрушительное поражение при Лепанто в 1571 году, девальвация 1585–1586 годов и отказ от создания османской базы близ Танжера в 1580-м свидетельствуют как об изъянах военной системы, так и об ограниченности логистики мореплавания.

Историки старались по возможности возвысить период после прихода к власти Мурада III, чтобы скорректировать закрепившийся за ним образ упадка, однако не рассматривали подробно великие заслуги властителей и визиров, сменявшихся между 1453 и 1574 годами. И все же именно их время стало периодом экспансии на Иберийском полуострове и совпало с французским «прекрасным XVI веком». Протянувшееся от Античности до Возрождения, это время являет нам немало культурных заимствований, обусловливает поразительный союз между исламо-суннитским властителем (Сулейман) и «христианнейшим королем» (Франциск I), становится ареной крупных морских сражений в Средиземноморье и грозных казачьих набегов, достигающих черноморских портов. Примечательна цельность этого периода, окутанного ореолом «спокойного безвременья»[150], прочно установившегося под сенью великолепия двух величайших султанов Османской истории: с одной стороны, завоевателя Константинополя и с другой – его правнука, «законодателя», известного в западной историографии как Сулейман Великолепный. Сын первого бледнеет в тени своего отца, но он не посрамил его: Баязид II (1481–1512), в котором принято видеть человека слабого, парализованного угрозой прихода к власти брата Джема и чье правление закончилось серьезным кризисом, упорно заделывал трещины, образовавшиеся во время правления Мехмеда II, восстанавливал прочность имперского строя и укреплял организацию администрации и флота. Отец второго, Селим I, правил недолго (1512–1520) и отличался яростным властолюбием, однако установил контроль над святыми местами. Ревнитель суннитского ислама перед лицом растущей угрозы роста сефевидов, он завоевал страны, давшие империи преимущественно мусульманское население. Что же касается Селима II (1566–1574), долго не пользовавшегося расположением историков, оказывается, что он во многом продолжил дело своего отца Сулеймана. Не желая умалять общеизвестного, мы все же попытаемся показать, что этот великий «турецкий век» был также периодом сложных метаморфоз, замедления продвижений вперед, веком торможения и тягостей.

Империя в ее величии

1453: завершение translatio imperii

Фигура Мехмеда II доминирует в имперской истории. Развитый и пытливый ум, интересующийся религиозными вопросами и древней философией, он знал греческий и латинский языки, не говоря о том, что в совершенстве владел арабским и персидским. Мехмед стал единственным султаном первых веков Османской империи, заказавшим свой портрет, этой живописной работой Джентиле Беллини можно любоваться в Национальной галерее в Лондоне. Султан был также опытным и отважным военачальником. Точное видение будущего государства он черпал из чтения классиков, однако воплощал его применительно к обстоятельствам. Завоеватель, Фатих, – такое имя будет уготовано ему потомками. Мехмед добился падения Константинополя, одержав успех там, где потерпели неудачу его предшественники. В 1394 году идущие на приступ армии Баязида I натолкнулись на мощные стены, и до 1402 года Византия держалась, несмотря на организованную блокаду. В 1422 году Мурад II начал осаду, результаты которой оказались не лучше. До османов целых пять арабских властителей пытались взять город между 655 и 785 годами. Константинополь, второй Рим, – несравненный символ, место «сверхисторического вожделения» (Л. Массиньон) мусульман. Слова, приписываемые Пророку (хадисы), связывают его взятие с окончанием времен.

Молодой Мехмед II сделал завоевание Константинополя приоритетной задачей. В действительности его мучила неполная легитимность собственного положения: он не сумел закрепиться во власти в ходе своего первого правления (1444–1446). Ему хотелось отметить возвращение на престол громким событием, утвердить свой статус перед лицом непокорных янычар и одержать верх над своим великим визирем Чандарлы Халил-пашой – сторонником поддержания мира, выгодного для государственной торговли, и принципиального противника новой осады города. Говорят, Мехмед вынашивал этот план с юных лет. Ставки высоки: завоевать Константинополь – значит стать наследником мировой империи; получить контроль над морскими путями Черного моря; добиться территориального единства Османской империи от Анатолии до Румелии; уменьшить обращенные к латинянам призывы Византии к крестовому походу; пополнить казну, истощенную предыдущими кампаниями.

План требовал серьезной подготовки. Необходимо прочно обезопасить границы и отвести внешние угрозы, чтобы не пришлось снимать осаду – в 1451 году подписан договор с Венецией, заключено трехлетнее перемирие с венграми. Нужно установить блокаду. За несколько месяцев на европейском берегу напротив анатолийского замка (Анадолу Хисары), возведенного Баязидом I, был построен новый форт. Перекрестный огонь с двух фортов позволил взять под контроль Босфор. Флот вооружен и усилен. Собраны новые войска – несколько десятков тысяч человек, тимариоты и янычары, к которым добавились сербские горняки (вспомогательные войска) с османских территорий и некоторое количество добровольцев, которым государство сулило богатую добычу и надежду на земельные наделы. Наконец, понадобился предлог для начала военных действий. Он найден: после стычки вне городских стен Константин XI издал указ о закрытии ворот города, запирая в них, таким образом, находящихся там мусульман. Оставалось главное препятствие на пути к завоеванию, именно об него разбивались предыдущие попытки: городские стены. Для этой цели в Эдирне были отлиты и доставлены в Константинополь мощные пушки. Изобретенная венгерским мастером восьмиметровая пушка привела государя в восторг. Ослабленное долгим сопротивлением Византийское государство располагало в своих стенах лишь несколькими тысячами воинов и немногочисленным пополнением из экипажей генуэзских кораблей. Однако город слыл неприступным, византийцы владели артиллерией, а цепь преграждала вход в Золотой Рог: пока снабжение осуществимо, можно было держать осаду.

В первые дни апреля Мехмед II занял позиции против ворот Святого Романа. Артиллерия сотрясала стены, однако первый штурм, начатый 18 апреля, был отбит. Генуэзским судам удалось добраться до города, выявляя тем самым недостатки османского флота. В ответ султан провел дерзкую операцию: около 70 лодок переправились по суше из Босфора в Золотой Рог. Навели понтонный мост; артиллерия теперь имела доступ к северным стенам. Новые атаки отбиты 7 и 12 мая; были опасения прибытия западных подкреплений; партия мира сохраняла влияние в военном совете. И все же византийцы были ослаблены начавшимся голодом и растущей нехваткой пороха. 29 мая Мехмед II начал наступление по всем фронтам. Артиллерия пробивала бреши в стенах. Большая часть защитников-генуэзцев дезертировала. При разгроме исчез Константин XI. Город был захвачен. Начались грабежи и массовые убийства. По сведениям, через день Мехмед II положил конец бесчинствам. Он не хотел навсегда разорять город, напротив – он намерен как можно скорее заселить его и вернуть к жизни. Многие церкви и прочие здания были милостиво сохранены. Основанная на северном берегу Золотого Рога с 1261 года (по Нимфейскому договору, заключенному Михаилом VIII и генуэзцами) колония Галата капитулировала и получила от султана разрешение сохранить свою крепость и культовые сооружения. Собор Святой Софии превратился в мечеть. В следующую пятницу Мехмед II совершил там молитву[151].

Известие дошло до Европы и поразило, как удар грома. Распространился страх дальнейшего завоевания, вплоть до самого сердца латинского христианства. Мехмед II пошел по стопам Александра и Цезаря, обеспечивая себе при этом непревзойденную славу в глазах исламских народов и их правителей. В 1458–1459 годах он окончательно избрал своей резиденцией Стамбул. Превращение его в третью резиденцию не обусловлено никакими мусульманскими традициями. Напротив, часть его окружения видела в Константинополе проклятый город и призывала Мехмеда оставаться в Эдирне, «древнем и святом пороге гази». Видимо, после ряда колебаний и противоречивых решений султан решил воспользоваться имперским престижем города. Таким образом, здание, возведенное по его приказу на месте бывшего Таврического форума, изначально задумывалось как временная резиденция (что не в полной мере отражает его более позднее название «старый дворец»). В последующее десятилетие Мехмед II приступил к строительству более просторной резиденции; ее было проще защитить, она находилась ближе к собору Святой Софии. Расположенный на месте бывшего византийского акрополя, «новый дворец» известен как Топкапы.

Мехмед II и Баязид II: продолжение территориальной экспансии

Взойдя на престол в 1451 году, Мехмед II оказался во главе прочного государства, созданного усилиями его предшественников. В Анатолии империя отодвинула границы до Зулькадара и Карамана – буферных государств, отделявших ее от важного мамлюкского соседа, хозяина Сирии и святых мест. Оно включало в себя древние княжества Чорум, Османджик и Джаник. С 1428 года в его состав вошел также Гермианидский эмират.

В Европе владычество Османской империи распространяется на два различных круга. В первый входят издавна завоеванные территории (Болгария, Фракия, Фессалия, Македония и Добруджа), все они были расположены неподалеку от столицы Эдирне. Полномочия центральной власти здесь прямые и строгие. Усмиряемые на протяжении десятилетий, эти страны разорвали большую часть связей с остальной Европой. Мусульманское население поселилось в городских центрах (Никополис, Кюстендил, Трикала, Скопье, Силистра) и в окружающей сельской местности. Колонизация на этих землях продолжалась, пока ее не отрезал от азиатского турецкого этнического резервуара «сефевидский засов»: в начале XVI века Анатолия перестала подпитывать значительную миграцию в Европу. Второй круг составляли завоевания более поздние (Албания, Сербия), нестабильные и удаленные от османских логистических баз. В определенном смысле это членение на два круга перекликается с географией Византийской империи, которая отдавала предпочтение равнинным районам, близким к столице, и стремилась присоединить пусть и удаленные, но жизненно важные для экономического прогресса XIII–XIV веков зоны (придунайские равнины, горнорудные районы северо-запада Балкан). В Албании оккупация осуществлялась только в южных низменностях, населенных тосками. Северные горы, страна гегов, между 1443 и 1468 годами все еще сопротивлялись турецкой власти в форме длительного восстания под предводительством Скандербега. В Сербии Смедерево находилось под властью Османской империи с 1439 года, однако осада Белграда в 1440 году и позднее в 1456-м окончилась неудачей.

Славу завоевателя Мехмед II обрел именно под стенами Константинополя. На протяжении всего своего тридцатилетнего правления он подтверждал ее и придавал ей новый блеск, беспрестанно сражаясь против христианских государств и мусульманских княжеств, неся османское знамя за пределы дар аль-ислама (dar al-islam). Первой жертвой его упорных усилий стало Византийское государство, к тому времени сократившееся до минимальных размеров. Между осадой Константинополя (1453) и взятием Трапезунда (1461) Мехмед II завершает создание одиннадцативековой империи. Королевство Комнинов, обосновавшееся в Трапезунде с 1204 года, было союзником княжества Ак-Коюнлу (Akkoyunlu), туркменской конфедерации, созданной в XIV веке в Восточной Анатолии, Месопотамии и Иране. Султан выступил против нее и разбил ее в 1473 году при Башкенте. На севере осуществленное в 1475 году завоевание Каффы знаменовало собой первый шаг правителя к постепенному установлению протектората в Крыму. Однако политическая структура ханства оставалось верной системе, унаследованной от монголов и расширенной династией Гиреев. В Европе венгры, самые грозные враги османов, в 1456 году остановили честолюбивого султана в Белграде, но уступили ему завоевание Северной Сербии в 1459 году. Мехмеду II, конечно же, не удалось подчинить непокорные племена, укрытые естественной крепостной стеной Черногории – только его преемник добьется признания сюзеренитета в 1499 году. Тем не менее внезапное нападение на Боснию в 1463 году увенчалось успехом, а в 1476 году он окончательно аннексировал Герцеговину.

На юге Мехмед II захватил в 1460 году палеологический деспотат Мореи и сохранял его до 1463 года, несмотря на вступление в войну Венеции в 1462 году. В 1478 году он взял Эвбею и сразу за ней в 1479 году Северную Албанию. В Анатолии он отодвинул границу на восток: в 1461 году эмир Исфендияридов уступил княжество с центром в Синопе, хранилища которого полны железа и меди, добытых в Понтийских горах. На юге полуострова с 1402 года Караманидам не терпелось вырваться из-под османского владычества. В 1455 году Мехмед II выступил против них. Хотя Конью ему удалось захватить только в 1468 году, к 1475 году он овладел всей Центральной Анатолией. В результате Мамлюкскую Сирию отныне защищают лишь два зависимых от нее туркменских княжества, охраняющих перевалы Тавра: в Киликии – Рамазаноглу; далее на северо-восток – племенная конфедерация Зулькадар, образованная вокруг городов Малатья и Эльбистан. Став расширенной и компактной территорией от Дуная до Евфрата, как во времена Диоклетиана, а также соседом государств Центральной и Средиземноморской Европы, империя продолжает воевать с Венецией (взятие Корона, Модона, Наварино, Лепанто и Дурреса).

Смелый завоеватель и талантливый государственный деятель, Мехмед II правил так, как до него не правил ни один султан: единолично и безраздельно. Он счел, что вассальные территории в таком качестве больше не нужны, превратил их в провинции и низложил правящие там династии. Так, Гаттилусы были изгнаны из Эноса и Лесбоса (1454–1462), Бранковичи потеряли Сербию (1459), Палеологи – Морею (1460), а Великие Комнины – Трапезунд (1461). Бывшему служилому дворянству он даровал тимары и доходы, полученные от короны. Он испытывал меньшую потребность в помощи пограничных беев, разоружил их, отобрал их собственность и богоугодные фонды, – то же делал относительно знати и дервишей, – присоединил их к государевым владениям и таким образом обогатил реорганизованное государство. Он отстранил главные семьи улемов из совета, назначил слуг и рабов визирями и даже казнил трех своих великих визирей. Этого требовал имперский характер царствования, королевская власть стала более отдаленной, более торжественной: этикет изолирует государя от других людей во внутренней части дворца. Отныне Мехмед II полностью соответствовал метафоре, ранее использованной Ибн Биби (ум. после 1285) по отношению к двору Сельджукидов: он занимал «врата падишаха, под которыми находит укрытие мир». Султан устанавливал свод законов и уложений (канун-наме), строго регламентировал отношения между подданными, облагаемыми налогом (райя), и теми, кто освобожден от него (аскери), и соединил греческий патриархат с государственным аппаратом. Помимо продолжения византийской традиции, по-прежнему вызывающего вопросы у историков, греческие сановники помогали взимать налоги и развивать дипломатические отношения с европейскими государствами. Орудием завоевания при Мехмеде стал флот, захват Лесбоса в 1462 году и Эвбеи в 1470-м был осуществлен в результате десанта с кораблей. Недолюбливаемый в войске, страдавшем от неоднократных девальваций (количество денег аспера уменьшалось шесть раз, что приводило к соответствующим сокращениям жалованья янычар), он оставил после своей смерти в 1481 году безусловно расширенную империю и вместе с тем общество, изнуренное десятилетиями войн, и армию, ослабленную неудачными осадами Родоса и Белграда.

Баязид II, менее влекомый ратной славой и тяготеющий скорее к общению с мистиками и соблюдению религиозных обрядов, тем не менее укрепил империю, завещанную отцом. Мало веря в способности наследника к управлению, Мехмед, однако, тщательно готовил его к принятию дел. Новому султану пришлось сначала преодолеть беспрецедентный династический кризис: противостояние с братом Джемом. Укрывшись у мамлюков Египта, а затем у госпитальеров Родоса, мятежный брат стал пленником католических государей, – они хотели использовать его для объявления нового крестового похода.

Баязид II стремился вести переговоры с государствами Италии и Франции и одновременно в 1483 году заключил перемирие с Венгрией. Таким образом, у него оказались развязаны руки, чтобы в 1484 году напасть на Молдавию, взять торговые города Килия и Аккерман и тем самым обеспечить себе контроль не только над торговыми путями в Польшу, но и над всем Черным морем. Зато война против мамлюков в 1485–1491 годах, напротив, делала полностью невозможным продвижение в Восточной Анатолии – княжества Рамазаноглу и Зулькадар остались в орбите Каирского султаната. Царевич Джем умер в Неаполе в 1495 году, но дело закончилось только после доставки его тела на родину в 1499 году. Освободившись от страха быть смещенным братом в случае конфликта, Баязид II атаковал венецианцев, взял Лепанто и стал хозяином Коринфского залива. Эти походы стали возможностью расширить арсеналы, оснастить флот новыми моделями кораблей и задействовать корсаров. Границы были укреплены, и османы отныне стали военно-морской державой, способной проводить операции за пределами Эгейского моря. Баязид II расширил новую столицу Стамбул, построил там имперскую мечеть и исламский комплекс, принимал дервишей Халвати из Амасьи и санкционировал создание монастырей накшбанди в верхней части города. Он поощрял создание исторических работ для прославления династии и заказал составление свода законов и постановлений. Орден Халвати, исповедующий более ортодоксальный ислам, чем вера бекташей или накшбандийцев, утвердился среди улемов и принимал активное участие в последующих кампаниях против венецианцев и имперцев. Однако нерешительность Баязида II перед лицом натиска Сефевидов спровоцировала масштабное восстание кызылбашей (красноголовых) в Юго-Западной Анатолии. Движение, насчитывавшее около 20 000 человек, было подавлено, а его лидер Шахкулу убит в Сивасе в 1511 году. Но оно поколебало правление стареющего султана, жившего под угрозой соперничества сыновей в борьбе за трон: Ахмед поднял мятеж, Коркуд вопреки отцовскому запрету отправился в Египет, и в 1512 году Селим заставил его отречься от власти, – впервые в истории Османской империи.

Селим I, Сулейман и Селим II: второе османское завоевание

Пока Фернандо Кортес разрушал империю ацтеков в Новом Свете, два османских правителя начали поразительный цикл завоеваний в Старом. Они укрепили свою власть в Малой Азии, установили ее на Ближнем Востоке и в Африке и расширили в Европе. Придя к власти в 1512 году, Селим I получил империю на грани распада. Чтобы упрочить свою власть и восстановить порядок, он прибег к систематическим казням братьев и племянников. Желая прикрыть тылы, он подписал перемирие с Венецией и Польшей и обратился против того, в ком он видел главного врага: Исмаил-шаха. Правитель Сефевидов действительно представлял собой двойную проблему – коммерческую и внутреннюю: иранская экспансия отрезала османов от контактов с Китаем и усилила угрозу кызылбашей. Эти туркмены из Восточной Анатолии исповедовали неортодоксальный и синкретический ислам, вели кочевой образ жизни и придерживались строго эндогамных брачных практик. Прикрепленные к ветви двунадесятного шиизма, они дали мощную поддержку новой, также туркменской династии Сефевидов. Селим I также возложил на Исмаил-шаха ответственность за двойную проблему: члены курдских племен, определяемые как сунниты и поселившиеся в Восточной Анатолии задолго до османского завоевания, обратились в шиизм, и некоторые из них покинули страну, чтобы поселиться в Иране. Когда в 1512 году кызылбаши снова поднимают бунт, султан жестоко преследует их. В 1514 году он решает выступить против Сефевидов. Битва при Чалдыране к северо-востоку от озера Ван привела к чудовищным потерям с обеих сторон и закончилась победой Селима и его артиллерии и катастрофой для Исмаил-шаха. Султан-победитель продолжил стремительное продвижение к Тебризу – город был занят, но вскоре оказался оставлен из-за нежелания янычар продолжать поход. В 1515 году султан отобрал у Сефевидов Диярбакыр. Сами сефевиды отвоевали его в 1507 году у Ак-Коюнлу, с 1401 года оседло проживавших в этой местности на границе Анатолии и Верхней Месопотамии. Затем внимание османов привлекло княжество Зулькадар – буферное государство, защищающее от Сефевидов и мамлюков. Селим хотел заручиться его поддержкой еще во время своей предыдущей кампании, но попытки оказались тщетны. Различными маневрами он берет его под свой контроль в 1515 году. Попутно продвижение Сефевидов, которому способствовал крах Ак-Коюнлу, сблизило османов и мамлюков: подкрепленные успехами в ходе войны против венецианцев (1499–1503) и новой силой, которую дает установка на галерах пушек, Сефевиды отправили мамлюкам специалистов и оборудование, чтобы совместными силами воспрепятствовать угрозе проникновения португальцев в Красное море. Возобновившаяся при Селиме I османская экспансия в Восточную Анатолию отдалила их друг от друга. Аннексия Зулькадара подорвала оборонительную систему мамлюков, и поскольку они не поддержали османов против сефевидов в 1514 году, османы понимают, что отныне довлеющая над ними угроза нарастает. Именно поэтому мамлюкский султан Кансух выдвинулся со своей армией на север Сирии. Он был убит в битве при Марг-Дабике к северу от Алеппо в августе 1516 года., – это событие стало громкой победой Селима I, в результате которой погиб весь цвет мамлюкской армии. Мамлюкам пришлось покинуть Сирию и отступить к Египту. В 1517 году османы продолжили наступление, взяли Синай, Каир, уничтожили мамлюкский султанат и овладели всей его территорией. Шериф (chérif; şerif, мн.: eşraf) Мекки присягает ему на верность.

За восемь лет правления (1512–1520) Селим I дал империи дальнейшее расширение на восток и первое закрепление на Африканском континенте. Он потеснил гордых Сефевидов, взял под контроль святые места, захватил Каир, бывший с 1261 года резиденцией Аббасидского халифата. За несколько месяцев он уничтожил государство, главенствовавшее на Ближнем Востоке в течение двух с половиной веков. Османская империя стала отныне единственной крупной мусульманской державой в Восточном Средиземноморье. Однако Селим I проводил политику террора и руководил войсками кроваво и жестоко. Приведем написанный им собственноручно приказ о призыве на службу: «Войско будет досматриваться моей благородной особой: пришедший без шлема будет обезглавлен; пришедшим без локтевой пластины [Металлической защиты предплечья] отрубят руки; те, у кого иное снаряжение окажется неисправно, подвергнутся неотвратимому наказанию»[152]. Человек набожный и суровый, он все же стремился вершить правосудие разборчиво и часто обращался за советом к мудрецам.

Несмотря на это, Селим остался в памяти правителем гневливым и жестоким. Не изменили положения и обелявшие его политику рассказы из книг Селима (написаны с целью политической реабилитации), начатые при его правлении и продолженные при его сыне Сулеймане I[153].

Десятый монарх османской линии не нуждается более в представлении. Ни как «честный человек своего времени» (Н. Ватэн), тонкий эрудит, просвещенный и эклектичный меценат, крупный заказчик произведений искусств, человек непоказного благородства, преданный своей любимой и блистательной жене Роксолане. Ни как мудрый законодатель, окруженный небольшим числом помощников, среди которых он умел поощрять и выдвигать наиболее годных к выполнению поставленных им задач: из девяти великих визирей, сменившихся при его правлении, только пятеро были уволены от должности. Ни как упорный завоеватель, скончавшийся в своем шатре в Сигетваре за несколько часов до того, как его армия вырвала у Габсбургов последнюю и решающую победу. Ни как защитник своего народа, восстановивший крепостные валы Белграда, Родоса, Иерусалима, Авлонии и Печа. Ни как строитель, повелением которого возводятся великолепные архитектурные сооружения Мимара Синана.

Карта 2. Османская империя в конце правления Мехмеда II (1481)

Хотя новый султан восстановил баланс власти и привел на смену периодическим вспышкам отцовской ярости более умеренный режим, он все же являлся прямым наследником политики завоевания своих предков и предшественников. В 1510 году два корсара, Хызыр (наш Барбаросса) и Оруч (его брат), создали операционные базы на Джербе. В последующие годы они обосновались в Ла-Гулетте, платили Хафсидам пятую часть от добычи и взяли под контроль Бужи, Шершель и Алжир[154]. В 1519 году Барбаросса присягнул Селиму. Но в 1521 году случилось обратное: Сулейман отвлекся на призыв Барбароссы, а затем поставил его во главе имперского Арсенала. Султан использовал развитие корсарского промысла и динамику западных провинций для отправки армады на Триполи в Берберии, в 1551 году отнял Триполи у мальтийских рыцарей, затем в 1560-м завоевал Джербу. После ожесточенной борьбы с испанцами и их вассалами-хафсидами в 1534–1535 годах Тунис окончательно перешел к османам в 1574 году. В Йемене ряд кампаний, организованных морским путем из Египта, привел к захвату Адена (1538), Забида (1539) и Саны (1547).

Подобная ситуация развернулась на Ближнем Востоке: Сулейман шел по стопам отца. В 1515 году Селиму I пришлось оставить Тебриз, только что отвоеванный у Исмаил-шаха. В 1534 году Сулейман отвоевал его, прежде чем добавить к османским владениям новую добычу – и какую! – Багдад. Бывшая столица халифа, осененная былой славой Аббасидов, хранит в себе гробницы двух великих деятелей, почитаемых османами: Абу Ханифы (ум. 767), основателя ханафитской юридической школы, и Абд аль-Кадира Гилани (ум. 1166), основателя носящего его имя братства Кадирия. В 1546 году Сулейман аннексирует Басру, тем самым открывая себе выход к Арабо-Персидскому заливу. В 1548–1549 годах он снова выступает против Сефевида как поборник суннизма, а в 1553–1554 годах закрепляет границы на востоке, присоединив в 1555 году значительную часть Курдистана и Восточной Армении. На севере молдавская кампания 1538 года обеспечивает ему гегемонию на Черном море и укрепляет основы имперской торговли. На юге захват грозной крепости Родос в 1522 году частично расчистил жизненно важный маршрут Стамбул – Каир. Однако госпитальеры, обосновавшись на Мальте, не только перестали обеспечивать безопасность морских путей между Додеканесом и Анатолией, но и способствовали возвращению опасного корсарства в Восточном Средиземноморье – в частности, оно угрожало караванам из Александрии. Излюбленным полем боя Селима была Центральная Европа. За время своего долгого сорокашестилетнего правления Сулейман лично провел там большинство из своих тринадцати «августейших походов». В то время он был способен развернуть армии численностью до 100 000 человек, дополненные необходимой логистикой, припасами и военными ресурсами. Располагая такой мощью, он взял Белград и Буду в 1526 году, затем покинул Венгрию, присоединив лишь два графства к югу от Дуная (Срем и Валко) для укрепления границы с христианским миром. В результате позднейшей кампании 1540 года он занял центральную часть Венгрии, которую на следующий год поставил под более прямое управление, тогда как восток страны и Трансильвания стали вассальным королевством. И наконец, хотя Сулейман потерпел неудачу под Веной (1529), он аннексировал банат (пограничный переход) Темешвара (1551).

В отличие от своего отца, Селим II сам в военных походах не участвовал. Однако объявлял войны. Кипр был завоеван в 1571 году. В том же году битва при Лепанто у входа в залив Патры стоила османам большей части их флота и экипажей. Однако Священная лига, созданная Испанией, Венецией и папой римским, не воспользовалась своим преимуществом. Султан воссоздал армаду менее чем за два года. Сепаратный мир, подписанный в 1573 году, подтвердил завоевание Кипра. В следующем году Тунис снова взят у испанцев. Также необходимо военное вмешательство на восточных окраинах империи. В 1567 году временно были укрощены болотные племена выше по течению от Басры. В Красном море султан с трудом отбил продвижение португальцев в Индийский океан. Династические притязания зейдитских имамов привели к восстанию в Йемене в 1569–1571 годах, возвращения к порядку удалось достичь в результате военного вмешательства Порты.

Новый рубеж

В результате расширения территорий северная граница империи теперь опоясывала Европейский континент и простиралась от Каспийского моря до Адриатики. В восточном бассейне Средиземноморья сложилось сложное сочленение Венецианской империи и османских владений, которые непрерывно расширяются не только на континенте, но и на островных пространствах. Между правлением Баязида II и Сулеймана южная граница империи стала ближневосточной, отодвинулась за длинную полосу земли, тянущуюся от предгорий Средиземноморского Атласа до выхода в море, от Александреттского залива (Искендеруна) до западного побережья Йемена. Завоевание Ирака позволило отрезать шиитов Ирана от их главных святынь (Наджаф и Кербела), образовать на восточном фланге империи защитный гласис от Сефевидов и обезопасить торговые пути, ведущие в Индию и Китай, от нестабильности, связанной с опасностями со стороны бедуинских племен, и португальских посягательств в Арабо-Персидском заливе и за его пределами: османские корабли пришли на помощь султану Гуджарата и достигли побережья Индии в 1531 году. Хотя огромная империя, раскинувшаяся на три континента, ничем не напоминала то небольшое княжество, что лежало в ее истоке, первоначальная двойственная структура частично сохранилась. Возможно выделить центральное ядро, охватывающее Европу и Азию, включающее Анатолию и Румелию, оно сформировалось в общих чертах в середине XV века и приобрело этот облик в результате завоеваний Мехмеда II. Оно осталось неизменным, несмотря на последующие территориальные изменения. Его географическим и политическим центром был Стамбул, сохранявший роль столицы даже тогда, когда к империи присоединились метрополии Ближнего Востока, наделенные в исламской памяти равным, если не большим престижем. Османская граница имеет несколько общих характеристик с другими евразийскими границами, она одновременно закрыта и открыта, одновременно преграда и дверь, зона напряжения и зона контакта, пространство для официальных торговых обменов и нелегальных трансакций. Тем не менее в Европе эта граница радикально отличалась от других, она была асимметрична. С одной стороны находилось множество христианских государств, более или менее влиятельных. Политическая раздробленность всегда удивляла османов, хотя опасное соседство стало для этих государств фактором объединения (с Габсбургами в качестве основных бенефициаров). С другой – одно-единственное централизованное государство, сердце которого действительно находится в Европе, но которое, однако, простиралось на два других континента. Империя, которая позиционировала себя как глобальную и не желала признавать каких бы то ни было границ – «Государство турок» (Гийом Постель).

Государство турок

Султан у себя во дворце

«Султан султанов мира», «тень Бога на земле» и «даритель корон монархам земли и своей эпохи», султан был краеугольным камнем имперских институтов. Он – гарант правильного порядка в мире и олицетворение принципа всякой справедливости. Как и всякий мусульманин, он подчинялся священному закону. Но ему, и только ему одному этот закон дарует абсолютную власть, узаконенную божественной волей. Вселенский монарх, он провозгласил фирманы (firman), которые «предписывают повиновение всему миру». Высокие стены, окружающие дворец Топкапы, были созданы поражать тех, кто обращает к ним свои взоры, и отделять жителей города от их монарха. Обнимая взглядом «заповедные владения», султан оставался невидимым, но сам видел все: его башня правосудия видна отовсюду.

Хотя план дворца (или сераля) был разработан при Мехмеде II, Сулейман осуществил там важные преобразования (в частности, поселил там свою семью), которые в 1580-х годах продолжил Мехмед III. Сильно отличающаяся от устройства европейских замков, выстроенных вокруг центрального здания, общая организация комплекса частично воспроизводила план османских военных лагерей, в то время как анфилада дворов, разделенных внушительными воротами и окаймленных павильонами различной формы, несколько напоминает архитектуру больших анатолийских монастырей или планировки внутренних городов Азии[155]. На оконечности сераля были установлены артиллерийские орудия (из-за их присутствия дворец получил название Топкапы, «пушечные ворота»), используемые только для торжественных залпов, поскольку Босфор отныне был защищен от любого иностранного вторжения.

Комплекс был разделен на две основные части, в первых двух дворах внешние службы (birun-ı hümayun) вмещали в себя центральное правительство, зал совета и ряд профессиональных и военных корпусов (корпораций). Его персонал был многочислен и тщательно учтен. В конюшнях содержались тысячи лошадей, а императорские кухни кормили жителей дворца, иностранных гостей во время посольских приемов, а также народ на больших пирах, устраиваемых монархом. В третьем дворе находилась внутренняя часть дворца (enderun-ı hümayun), доступная только для ближайших лиц султана, его пажей, евнухов и жен. Два ансамбля разделены Вратами блаженства, Баб-ус-сааде (bab üs-saade), за ними государь принимал посетителей в небольшом павильоне[156].

Самая секретная часть дворца – гарем, объект фантазмов и легенд, описанный во многих путевых заметках. Султан был единственным некастрированным мужчиной, который мог войти в него, этот лабиринтообразный комплекс комнат и дворов. Порядок и дисциплина обеспечивались группой евнухов, аналогичных белым евнухам, приписанным к внутренним службам[157]. Там жили рабыни, из которых султаны брали жен, обычно не заключая законного союза: брак Сулеймана с Роксоланой, его единственной супругой, стал исключением из правил. Там же проживали дочери государя, пока не выйдут замуж за самых влиятельных из рабов Порты, которые, таким образом, станут зятьями (damad) своего господина. Это был лучший способ обеспечить лояльность последних, сохранить первенство мужской линии, происходящей от султанов, и тем самым гарантировать преемственность династии, без которой, в политическом воображении султанов и их слуг, нет целостности империи. Также в гареме жили несколько новеньких – результат военной добычи, подарков придворных или покупок на невольничьем рынке. Их обучали принципам ислама, а также различным практическим навыкам. В результате последовательного отбора некоторые из них поднимались в иерархии дворца и выходили замуж за пажей султана, которые, в свою очередь, пополняли кадровый резерв агентов Порты[158].

Канун и шариат

История османского права отягощена идеологическими реминисценциями. Историки кемалистской эпохи совершенно недооценили светский характер имперских институтов, в то время как историки режима ПСР (Партии справедливости и развития) неоднократно подчеркивали исламские аспекты власти султанов. Обобщим то, что известно и установлено.

В фигуре султана сходятся три правовые традиции. Первая, турецко-монгольская, ставит правосудие в сердцевину отправления власти. При любых обстоятельствах монарху положено защищать своих подданных от злоупотреблений правителей. С этой целью он применяет высший закон (Яса), гарантом которого является. Вторая традиция, иранская, определяет правосудие как милость или благоволение королевской власти. Ее надлежащее исполнение отражает достоинства государя. Третья продолжает исламскую концепцию политико-религиозной общины (умма; umma): султан должен быть «справедливым» (adil). Политическая система организуется вокруг теории «круга справедливости» (daire-i adliye), формализованной моралистом Кыналы-заде Али (ум. 1572) на основе положений, разработанных в X веке: «Справедливость ведет к праведности мира. Мир – сад, его стены – государство. Государство управляется шариатом. Шариат охраняется только государем. Государь может править только с помощью армии. Армия собирается только с помощью денег. Деньги накапливаются подданными. Именно правосудие делает подданных слугами государя»[159]. На территориях, расширенных завоеваниями и охраняемых в рамках дар аль-ислама, султану надлежит хранить религиозный закон и обеспечивать его соблюдение. Он не может толковать его положения, эта функция принадлежит муфтиям. Однако с 1520-х годов муфтии Стамбула (шейх-уль-исламы) стали играть все большую роль в гармонизации права и систематизации судебных и административных процедур. Выдающийся обладатель этого поста Эбуссууд (ум. 1574) сформулировал положение, что право султана – выбирать между различными мнениями, высказанными юристами. Эта теория утверждала и устанавливала важность кануна в османском праве. Безусловно, указы султана должны были во всем соответствовать шариату, от этого зависит «правильное устройство мира». Но на практике их применение преобладало во многих областях. В то время как шариат, например, рассматривал брак как частный договор, заключаемый устно в присутствии свидетелей, декрет султана делал обязательной регистрацию акта бракосочетания.

Было еще одно нововведение, тоже значительное: вопреки предусмотренному в исламской теологии, в государственном аппарате ввели клерикатуру. Рейтинг учебных заведений, иерархия должностей и регламентация церковной карьеры – все это было элементами превращения духовенства в чиновников. Однако улемы арабских провинций, включенных в состав империи, сохраняют свою правовую школу (ханбалитскую, шафиитскую или малекитскую) и связанные с ней правила, существовавшие до завоевания.

На вершине ильмийе шейх-уль-исламу помогали два верховных судьи (казаскер Румелии и Анатолии). В отличие от первого, вторые заседали в диване, что придавало ему статус трибунала. Здесь можно было увидеть одно из проявлений двойной традиции (исламской и турецкой) османского правопорядка: три высших сановника имели власть над улемами и следят за соблюдением шариата, а также за применением прав султана. Казаскеры, а не кади судили о проступках аскери. В 1545 году османский султан внес в многовековую историю ислама еще одно новшество: глава государства взял под контроль корпус улемов. Это дало муфтию Стамбула превосходство над другими высокопоставленными лицами. Поставленный во главе иерархии духовенства, шейх-уль-ислам назначал на судейские должности и представлял султану на рассмотрение проекты указов. Сулейман консультировался с ним по основным вопросам права и политики: война и мир; земельное законодательство; правила, применяемые к наследству на богоугодные дела[160].

Земля, налоги и валюта

Земля – это мири, то есть исключительная собственность султана, в 1528 году она составляла 87 % пахотных земель. Она могла быть предметом законного права владения (tapu senedi), предоставленного группе или отдельному лицу. Право пользования землей могло передаваться при определенных условиях. Право собственности на землю могло быть окончательно закреплено за определенными лицами, тогда она становилась мульк (mülk). Владелец мулька имел возможность сделать свой надел вакф: имущество становилось недвижимостью, неотчуждаемой для благотворительных целей. Обычно земля сдавалась на условиях долгосрочной аренды (до 99 лет). Любая обрабатываемая земля, которая не является ни мульком, ни вакфом, считалась мири. Статусы земельных наделов были связаны с налоговыми сборами. Налоги регулировались обычаем, записывались в реестры и на отдельные патенты (berat) откупщиков (amil) и других лиц, ответственных за их взимание. Эти документы имели силу закона, они оформлялись в виде указов и издавались от имени султана. С конца XV до конца XVI века собранный материал составлял основу применяемого канун-наме. Поскольку после 1600 года налоговая структура империи изменилась, составление каннунамов прекратилось (за исключением тех, что создавались во время новых завоеваний или возвращения утраченных в XVII и начале XVIII века территорий). Однако сохранялся институт тимара: в 1527–1528 годах тимар составлял 37 % налоговых поступлений и применялся к 37 741 тимариоту, среди которых 9653 янычара (69 % из них проживает в Румелии)[161]. Офицеры более высокого уровня получали жалованье, называемое зеамет (zeamet; менее 100 000 асперов) или хасс (hass; свыше 100 000 асперов). Пропорционально собранному доходу нанимали рекрутов и обязаны были доставить их на фронт и командовать ими на поле боя. Этим старшим офицерам сипахи передавали часть своего дохода, обычно налог на обрабатываемые земли. Сами они владели сеньориальным уделом, на котором работали члены семьи, слуги, рабы или райя, подлежащие барщине. Никто не был собственником своего тимара, владелец пользовался им, пока нес надлежащую военную службу. Если он не выступал в поход или на смотре оказывался без необходимого снаряжения, если дезертировал или совершал другие правонарушения, тимар отбирали и передавали другому собственнику. Если, наоборот, владелец блестяще отличился на службе и, говоря словами Кочи-бея, автора меморандумов при Мураде IV, «приносил языки и головы» врагов, убитых им в бою, то его тимар увеличивался.

В середине XV века разделительная линия между аскери и райя была четко установлена систематическим использованием всеобъемлющих налоговых регистров. Но, являясь скорее институциональной, чем социологической, она оказалась преодолена в последующие десятилетия: местным властителям, христианским кнезам (knez) и группам полукочевников удалось выйти из своего статуса райя, взять на себя временные военные функции, прежде чем вернуться в прежнее состояние[162]. Линию раздела можно пересечь, однако она была закреплена: с одной стороны, сыновья крестьян-христиан, нанятые в систему девширме (самые ранние упоминания относились к периоду правления Баязида I), или мусульмане, ставшие кади, муфтиями или преподавателями, навсегда оставляли массу райя; с другой стороны, сыновья христианских тимариотов оставались тимариотами, но часто принимали ислам.

В провинциях, образованных в XVI веке, тимар укоренился не так прочно, как на ранее завоеванных территориях. Он заменил прежние наделы за службу в Центральной Анатолии и в Биляд-аш-Шам: в период мамлюков зерновые земли, принадлежавшие государю, раздавались отдельным лицам в форме икты – передачи суммы государственных сборов в обмен на службу. Но в Восточной Анатолии, Ираке, Йемене и Магрибе племенные обычаи и фикх оставались нормой, особенно когда земля не принадлежала короне.

Рассмотрим пример Египта. Подобно провинциям Магриб, Триполитания, Абиссиния, Йемен, Багдад, Басра и Лахса, Египет финансово был автономен. Подать, уплачиваемая ежегодно, представляла собой не излишек, возникающий в результате расчета доходов и расходов, а сумму, устанавливаемую и постоянно регулируемую Стамбулом. Дань, которой обложен Каир, была значительна, но составляла менее десятой части имеющегося дохода; генерал-губернатор получал самый высокий доход в империи после великого визиря. Возьмем случай его коллеги, состоявшего на должности в Хиджазе. Святые места находились под особой защитой, и поэтому он не платил дань султану и не попадал под режим личных налогов, будучи обложенным только таможенными пошлинами – позднее, в XIX веке, расходы на содержание провинции будут выше, чем доходы. В Крыму существовала обратная ситуация: Порта получала немалые деньги от таможенных пошлин, налогов с солеварен, рыболовства и продажи рабов, – с 1475 года и до конца XVII века более миллиона рабов вывезено из Украины и Польши для продажи на рынках Крыма.

Монетизация торговли шла не только в городе, но и в сельской местности. Поэтому сельские жители должны были оплачивать часть своих платежей наличными: подушный налог для немусульман, трудовой налог (ресм-и чифт) для мусульман, вместо которого немусульмане Румелии выплачивали уже упоминавшийся налог на работу – ispence. В XV веке жалованье новым элитным подразделениям войск выплачивалось наличными. В конце 1470-х годов Порта ввела единую денежную систему, основанную на расчетной единице sultani (золотая монета, символ османского суверенитета), привязанной к венецианскому дукату (в частности, для облегчения торгового обмена в Средиземноморье), а серебряные асперы и медные монеты использовались в повседневных сделках. Но установить эту систему на всех завоеванных территориях Порты не удалось. Поэтому в обращении находилось несколько видов денежных единиц, от Крыма до Балкан, от Боснии до Сирии, от Туниса до Йемена[163]. В Египте, например, мелкая серебряная монета (meidin, nisf ou nisf fidda), имевшая хождение с XV века, стала при османах называться пар или пара (монета) и оставалась стандартной денежной единицей из серебра до конца XVIII века. Кроме того, широкое хождение имели иностранные валюты: подпитываемые значительными поступлениями золота и серебра из Нового Света, дукаты и талеры стали платежным средством, используемым от Никарагуа до Бенгалии. На Патмосе, например, подданные султана оплачивали покупки при помощи самых разных видов наличности, суммарный итог которой примерно соответствовал причитающейся сумме.

Имперское правительство

После окончательного перевода государственных служб во дворец Топкапы императорский диван стал институцией, действующей по особому режиму и протоколу, которые со временем приобретали форму и совершенствовались. Как и в других мусульманских монархиях той эпохи, в его компетенцию входили внутренние политические дела, вопросы финансов, налоговая политика, стратегические и военные решения и назначения на должности. Он управлял территориями и представлял собой верховный суд империи. При этом диван не вырабатывал никакой общей экономической концепции, стремился к незыблемости хода вещей и старался благоразумно соблюдать местные обычаи и нормы сообществ. Он заботился о том, чтобы примирить несовпадающие интересы трех блоков, составляющих государственный аппарат: военных офицеров (seyfiye), пирамиду улемов (ильмийе) и чиновничество (калемие; kalemiye), включающее, в частности, службы главного казначея, башдефтердара (başdefterdar), и хранителя печатей (нишанджи; nişancı). До середины XV века не отмечается ни особой закономерности в ритме собраний дивана, ни стабильности в его составе. Официальные лица, присутствующие на заседаниях, окружались все большим числом помощников и секретарей разного ранга, составлявших акты и протоколы заседаний. Однако в конце правления Мехмеда II Канун-наме-и Аль-и Осман (свод законов Османской империи; kanunname-i al-i Osman) впервые письменно зафиксировал иерархию чиновников и протокол двора. Секретари отныне распределялись по четырем отдельным секторам: казначейство; канцелярии контролеров, дефтердаров (defterdar), отвечающие за финансовые заказы; канцелярии хранителя печатей, занятые общей политикой; переписи провинций. Визири, дефтердар, казаскер, а также губернаторы провинций имеют право собирать советы.

Во внешних частях дворца управлением империей руководит vezir-i azam («величайший из визирей»), или садразам (sadrazam; с середины XVI века). Изначально выходец из корпуса улемов и со времен правления Орхана наделенный значительной властью, он разделял титул визиря с другими сановниками (визири купола собираются в помещении, которое примыкает к дворцовой башне правосудия). В XV веке эта функция становится доступной для капи куллари (kapı kulları), «рабов Порты», предварительно обученных в школах дворца, летописцам неведомо даже происхождение некоторых из них, таких как Дервиш Мехмед (ум. 1482), который предположительно был черкесом, или Адни Махмуд (ум. 1474), насчет которого бытовало спорное мнение, был ли он просто сербом или сербом греческим. Чем более открытой становилась эта должность для новичков, novi, тем больше она закрывалась для христианской знати завоеванных стран, чья политическая интеграция была менее важна для власти, отныне прочно утвердившейся на Балканах и в Анатолии. Султан поручал великому визирю председательство в совете, оставляя себе возможность присутствовать на заседаниях инкогнито, укрывшись за решетчатым окном – это незримое присутствие интриговало и завораживало многих западных наблюдателей и формировало потаенный характер власти, сокрытой далеко в недрах дворца.

Прерогативы великого визиря расширились и включили функции военного командования. Возведенный в ранг «полномочного представителя» (vekil-i mutlak) султана постановлением (канун-наме) Мехмеда II, он был хранителем личной печати государя, вершил правосудие от имени последнего, председательствовал на заседаниях дивана, ему подчинялись администрация и армия. Так что султан предпочитал ставить на этот пост людей, заслуживающих доверия, от которых он ждал высочайшей верности и которых наказывал, если обнаруживал предательство: так, в 1536 году казни подвергся Ибрагим-паша, друг юности Сулеймана. В общем и целом великими визирями становятся опытные паши, бывшие генерал-губернаторы, вторые визири или же зятья императора (damad, женатые на дочерях или сестрах султана), все они в ходе продвижения по службе оказываются связаны с определенными клиентелами. Государь стремится дать им время для выполнения своих обязанностей и тем самым внести свой вклад в баланс институтов власти, между 1453 и 1579 годами великие визири остаются на посту в среднем чуть менее четырех лет.

Провинциальная администрация

Во второй половине XIV века провинциальные единицы создавались в Румелии при Мураде I, затем в Анатолии при Баязиде I. В этих частях империи административная организация слилась с организацией тимарийской армии, а количество провинций увеличилось (8 – в 1520 г., 11 – в 1544 г., 32 – в 1610 г.). Можно выделить два типа административных округов: бейлербейлики (beylerbeylik; вилайеты (vilayet); эялеты (eyalet)) возглавлялись генерал-губернаторами, которым помогали финансовые агенты, подчинявшиеся главному казначею. Санджаки (подгубернаторства) – подразделения бейлербейлика, возглавляемые санджак-беями («начальник ярлыка»). Начальники, занимавшие этот пост, и их подчиненные существовали за счет доходов, получаемых от царских наделов (хассы), за это они должны были вооружиться самостоятельно и вооружить войско, которое можно задействовать в ходе военных кампаний. Они обеспечивали поддержание порядка, ловили преступников и правонарушителей, проводили следствие и руководили систематической переписью облагаемых налогами подданных: переписчики ездили из села в село и сводили данные по округам – казам; данные начисто переписывали в регистры, которые велись на уровне санджака. Им предшествовали канун-наме (своды законов), закреплявшие правила применения в соответствии с местными особенностями. Перепись заканчивалась перечнем налогов, включая десятину, взимаемую на уровне не ниже 10 % от урожая.

Кади обучали сотрудников территориальной судебной системы. Они обеспечивали связь между государственной властью и управляемым населением. Обладатели самых престижных должностей носили звание мулла (molla), на вершине иерархии три столицы (Стамбул, Эдирне и Бурса), два священных города (Мекка и Медина), затем три исторических города, включая два бывших места Халифы (центра халифатов) (Дамаск, Багдад и Алеппо). Имена, звания и жалованье кади заносились в реестры казаскеров, к которым они относились. Этим кади османского периода отличались от кади Средневековья: агенты государства, они часто являлись соадресатами имперских приказов (фирманов), направляемых бейлербеям и санджак-беям. Они регистрировали приказы о назначении местных агентов и контролировали их работу, руководили местными сборами в пользу государства за пользование землей и стабильностью цен на товары – в их подчинении находился мухтасиб, отвечающий за рыночную охрану. Составленные и подписанные ими документы представляли собой нотариальные акты или заверенные копии. Они регистрировали договоры, заключенные между физическими лицами (купли-продажи, аренды, брака и т. д.). Наконец, как и у их предшественников – Аббасидов и мамлюков, в их задачи входило разрешение споров, защита сирот, несовершеннолетних, вдов, незамужних женщин без опекунов и распределение наследства в случае разногласий между сторонами.

С расширением империи Стамбул начал проводить прагматичную общую политику, необходимо было расширить режим провинциального управления, одновременно приспосабливая его к конкретной ситуации завоеванных стран. В Западной и Центральной Анатолии, Фракии, Болгарии, Македонии, Южной Албании, Морее, Боснии, в Алеппо и Дамаске Порта взимала некоторые налоги напрямую, а другие возлагались на тимариотов и высших чиновников. Ее военная и административная власть осуществлялась через генерал-губернатора, при котором состояли заместители губернатора и которому помогали агенты, прибывшие из Стамбула или набранные на месте. В приграничных провинциях, в Венгрии на западе и в Мосуле на востоке, Порта повсеместно насаждала тимаров, чтобы иметь в распоряжении регулярные войска. Зато в Хорватии, на ряде островов Эгейского моря, в Курдистане, в Египте, в остальной части Ирака, в Абиссинии и Йемене она довольствовалась автономным управлением. Сбор налогов отдавался на откуп. Отчисления, установленные по шкале, не предопределяющей общей суммы, шли на оплату местных нужд и жалованье местным войскам. Излишек направлялся в имперское казначейство. Жизнь подданных и сбор налогов находились в руках верховной знати и вождей племен. В Египте основную часть доходов составляли налоги на недвижимость, а также таможенные и рыночные пошлины в портах и городах (и те, и другие отдавались на откуп). Доходы генерал-губернатора Каира значительны, а часть зерна и денег отводились святым местам.

Динамичный торговый город Рагуза, Северная Албания и Черногория были автономны. В Северной Албании геги сохранили большую автономию – наследие их племенной системы. Черногория была частью владений султана. Скудность ресурсов страны удерживала завоевателей от установления непосредственного контроля и внедрения тимаров и сипахи. Мягкий сюзеренитет осуществляется над властью князя-епископа, поставленного во главе племенного руководства и православного духовенства. Молдавия, Валахия и Трансильвания представляли собой вассальные княжества: ни гражданские, ни военные агенты не имели туда доступа, там не практиковался девширме. В Магрибе, напротив, автономия существовала скорее де-факто, чем де-юре, поскольку Порта посылала туда губернаторов. В провинциях Алжир, Тунис и Триполи в Ливии (Траблусгарб) управление базировалось на трех институциях: паша (бейлербей), располагавший скудными военными и финансовыми ресурсами и правивший сроком от одного до трех лет; судебная институция была возложена на губернские суды; роты (orta) оджака янычар, которыми владела каждая провинция – тунисская насчитывала от 3000 до 4000 человек, алжирская мобилизовала до 12 000. Надо отметить, что еще один корпус играл все возрастающую роль в правительстве алжирского регентства – tâ͗ifa reis, могущественная ассоциация капитанов корсаров. В Хиджазе, Эритрее, Крыму, Грузии, Черкесии или в Арабско-Персидском заливе только береговые границы находились под непосредственным контролем османов.

Против неверных: война

Начиная с первых своих десятилетий османский бейлик поддерживал дипломатические отношения с соседями, старался обзавестись союзниками и заимствовал у них часть церемониала. В то время как в XV веке султан допускал превосходство правителя мамлюков, в XVI веке он уже не признавал равенства ни с одним христианским или мусульманским монархом. Султан заботился прежде всего об обеспечении мужской преемственности династии, браки с иностранными принцессами прекратились. Хотя в XVI–XVII веках Порта поддерживала активную дипломатию с непосредственными соседями (Венгрией, Священной империей, Польшей-Литвой, Россией), она не ждала от них никакой ратификации двустороннего договора, считая достаточной версию, составленную ее канцелярией. Султан прекрасно понимал, что представляет собой растущую угрозу в глазах христианских государств, обеспокоенных взятием Константинополя и продвижением армий Мехмеда II вплоть до Отранто (1480) и Сулеймана до Вены (1529). Опустошительные набеги, регулярно совершаемые на подступах к Хорватии, а также на неаполитанских побережьях, питали мрачную славу турок. Эффективность османской кавалерии и мощь новой артиллерии смущали христианских военачальников. Тем не менее на смену Крестовым походам государей XIV–XV веков приходят «священные лиги», последовательно формирующиеся вокруг Габсбургов. Османов постоянно заботили возможные союзы между христианскими правителями, потому что они знали, что они не способны вести войну на два фронта (в Восточной Европе и в Персии).

Осада Константинополя в 1453 году и победы над венгерскими крепостями в XVI веке подтвердили силу султанских армий. В столкновениях с сефевидами в Чалдыране в 1514 году, мамлюками в Райдании в 1517 году или венграми в Мохаче в 1526 году исход боя решила мощь османского огня. В отличие от своих противников-христиан, использовавших железные пушки, османы отливали орудия малого и среднего калибра из бронзы – затраты выше, но полученные орудия отличались качеством и надежностью[164]. Мощная армия закалилась в боях. Девширме дополнил систему квинты (pencyek), ставшую менее продуктивной из-за сокращения набегов на приграничные районы. Крупномасштабные операции, проводившиеся в основном на балканской территории, а также в Анатолии, позволили регулярно рекрутировать тысячи юношей. Однако, стремясь не дестабилизировать устои сельского хозяйства, власти освобождали от рекрутства многие группы и ограничивали размах призыва: постановление 1493 года предписывало брать одного юношу на каждые 40 дворов[165]. Особый случай – право на девширме имеют также и сыновья принявших ислам боснийцев. Большинство из них не прошли стадии обучения «у турок» и прямо приписывались к императорскому дворцу или к личным садам султана.

Это подчеркивает сильную сторону османов: их администрация была предназначена для быстрой и эффективной мобилизации людей и ресурсов. В 1475 году султан мог опереться на легкую кавалерию численностью 40 000 тимариотов. Численность артиллерии увеличилась с 1171 до 6527 человек в период с 1514 по 1598 год. Корпус янычар увеличился с 3000 человек при Мураде II до 13000 при Баязиде II. Это количество – поразительное для постоянной армии того времени – стабилизировалось при Сулеймане. Кроме того, османы приспособились к типу войны, чуждому их традициям: морскому бою. Они постоянно пополняли свои арсеналы древесиной, железом и прочими материалами, необходимыми для постройки кораблей. Приоритетной задачей стал набор экипажей. Турки использовали профессиональные знания опытных корсаров для развертывания флота, который во время крупных экспедиций собирал до 150 судов.

С неверными: дипломатия

Однако войны не были единственной заботой. Султаны напрямую контактировали с разнообразнейшими правителями и засылали шпионов в страны неверных. Они придавали особое значение символике дипломатических обменов и даров и одевали послов в парадное платье, стоимость которого зависела от ранга представляемого монарха. Держась в стороне от игр заключения супружеских союзов, распространенных среди христианских государств, они заботились о создании прагматических союзов, обусловленных балансом сил и потребностями торговли: франко-османский военный союз как следствие усилившегося антагонизма с Габсбургами, взаимодействие с польско-литовскими Ягеллонами, политическое и торговое сотрудничество с Англией и Голландией. Перемирие между сообществом верующих «территории ислама» (дар аль-ислам) и «неверующими» (kâfir) на «территории войны» (дар аль-харб; dar al-harb) осуществлялось по договору, который считался соответствующим исламскому закону. Султаны разумно использовали этот инструмент (как со Священной империей в 1547 году или Испанией в 1578-м), – и откладывали его в сторону, когда решали возобновить боевые действия. В их риторике неверные не переставали быть противниками, которых нужно бить и побеждать. Но война, которую они ведут, – прежде всего захватническая: они не менее безжалостны к соперникам-мусульманам; они устранили несколько ближневосточных государств (в частности, караманов и мамлюков) и считали Сефевидов ненавистными еретиками. Участь посланников шаха Персии, живущих под постоянной угрозой тюремного заточения, зачастую хуже той, что уготована христианским представителям.

В правление Сулеймана османы установили новый тип политических отношений с французами. Плод имперской реал-политики, он вытекал из состояния баланса сил в Европе между христианскими державами. Ничто не объединяло «христианнейшего короля» и «падишаха ислама», кроме грозного противника: Карл V, специалист по турецкой войне, поддерживал своего брата Фердинанда, который был намерен сохранить права на Венгрию. Ярый противник турок в начале своего правления, Франциск I больше опасался давления Габсбургов на свои границы и вынашивал планы на Италию. Из-за пленения короля Франции в Мадриде после поражения в Павии в 1525 году регентша Луиза Савойская была вынуждена в условиях строжайшей секретности отправить эмиссаров в Стамбул. Султан благосклонно откликнулся на призыв Франциска I. Последовал обмен письмами. В 1536 году наметился проект договора, который, однако, так и не будет заключен. Его часто представляли как текст первых франко-османских капитуляций. Напрасно: первый договор, заключенный между двумя странами, на самом деле датируется 1569 годом[166]. Тем не менее Франциск I получает разрешение на посольское представительство в Порте, и его преемники по праву пользуются этой древней и уникальной политической связью.

Первая современность

Растущая демография

Как и в Западной Европе, империя переживала период роста населения. Конечно, страну регулярно поражали эпидемии чумы (ими отмечены 40 % лет между 1453 и 1517 годами); еще чаще этот бич распространялся на территориях, завоеванных между 1517 и 1570 годами (чумные годы составляют 83 %); по данным, в Стамбуле эпидемия на пике в 1561 году уносила от 1000 до 1200 жертв ежедневно[167]. Тем временем демографический рост был характерен для сельской местности. Причиной тому была стабилизация положения провинций. Означало ли это, что прекрасный конец XV века продолжится и в прекрасном XVI?

Н. Мишель исследует этот вопрос применительно к Египту. Он релевантен и для других провинций. Путешественник Белон дю Ман передавал восторженные слова одного старика с Лемноса: «Никогда еще остров не был так хорошо возделан, так богат и не имел столько людей, как ныне». По оценкам специалистов, с конца XV до конца XVI века население на Балканах и в Малой Азии выросло в среднем на 50 %, в большинстве городов – на 80 %. В Морее между 1461 и 1512–1520 годами оно удвоилось. В Биляд-аш-Шаме рост населения привел к заметному продвижению границ оседлости. В Анатолии регистры налоговых поступлений указывали на возросшую оседлость кочевников (юрюков), разводивших овец. Сократились целинные земли. Изолированные хозяйства (mezraa) стали деревнями. Выращивание ячменя опередило выращивание пшеницы – это было признаком активного развития крупного скотоводства. Египет стал первым поставщиком риса в империю и снабжает зерном святые места Хиджаза. Несмотря на непрерывный рост, городское население было в явном меньшинстве – положение останется таковым вплоть до конца империи. Возникают немногочисленные новые города: Эльбасан (1466) и Корча (1504–1505) в Албании, Хезарград в Болгарии. Большинство региональных городов, подразделений губерний и крепости насчитывают по несколько тысяч человек. На Балканах население 3,5 % городов превышает 10 000 жителей. В Биляд-аш-Шаме или в Западной Анатолии городская сеть относительно гармонична: малые и средние города покрывают всю территорию. Империя имеет два крупных городских центра – Стамбул и Каир. Обескровленная после осады 1453 года новая имперская столица постоянно увеличивала свое население: по переписи 1478 года, в ней проживало около 70 000 жителей; в конце периода оно достигло нескольких сотен тысяч жителей, источники не дают более точных сведений[168]. В региональном масштабе такое расширение продолжает четко идентифицируемое византийское наследие, оно ограничивает развитие городов во Фракии, но не затрагивает издавна разветвленную сеть Вифинии. В 1517 году в Каире будет насчитываться 30 500 хозяйств (сложных фискальных единиц, связанных с главами семей)[169]. В последующие десятилетия население превысит 200 000 жителей, опираясь на мощную турецкую колонизацию и регулярную иммиграцию из Северной Африки[170]. На Ближнем Востоке Дамаск простирался на 250 гектаров, и в конце XVI века его население колебалось в районе 56 000 жителей. В 1516 году Алеппо занимал 238,5 га; постоянный рост населения делает его третьим городом империи. В Магрибе во время османского завоевания Тунис насчитывал около 30 000 жителей; Алжир занимал площадь 54 га, но небезопасность окружающих земель ограничивала его расширение вовне.

В Анатолии и на Балканах выделились три крупных города. Бурса, располагавшая в 1573 году населением около 60 000 человек, изначально развивалась на плодородной равнине и пользовалась ресурсами древесины, произраставшей на холмах Вифинии. Ее межрегиональный рынок стал международной площадкой, заполненной русскими, иранскими и итальянскими торговцами. Город стал новой столицей шелка. Постоянно обрастая новыми кварталами, Эдирне – безусловно, крупнейший город на Балканах – достигает размеров Флоренции (точно измеренной по первой переписи населения 1427–1430 годов)[171]. Хотя государь переехал во дворец Топкапы, Эдирне оставался имперской столицей – местом важнейших построек и зимнего пребывания султанов. Расположенный в пяти днях пути от Стамбула, город приближался к венгерскому фронту, когда весной следующего года готовилась военная кампания. Несмотря на регулярные вспышки чумы, климат здесь считался более здоровым. Расположенные южнее Салоники выиграли от прибытия евреев, изгнанных из Испании в 1492 году; между 1500 и 1520 годами население удвоилось, достигнув 30 000 жителей, – отныне этот город становится «городом евреев» (54,4 % дворов в 1520–1530 годах[172]). Упомянем также Афины: в 1540 году там насчитывалось 18 000 душ.

В Анатолии и на Балканах городские кварталы развивались и множились. К Большой мечети (Улу Джами) добавились местные, квартальные мечети, поддерживаемые благотворительными фондами. В Морее строились мечети, школы, бани, караван-сараи и монастыри дервишей. Некоторые города сосредотачивались вокруг крепости (kale), в них преобладал оджак янычар. Завоеванные цитадели частично сохранялись, но в большинстве городов их не было. Исключением являлись города-крепости (Белград, Буда, Видин), в которых военнослужащие превышали численность местного населения. Более многочисленны города, организованные вокруг почитания определенного святого или деятельности братства. Наиболее динамичны были порты со скудной инфраструктурой, или же поселения ремесленников или торговцев (kasaba), интегрированные в сельскую местность, от которой они напрямую зависели. Разрушенные пожарами, землетрясениями или войнами поселения отстраивались в более просторном и прочном виде. В Стамбуле власти старались снизить загрязнение воды, мостили улицы, сносили антисанитарные и перенаселенные жилища и застраивали менее плотно периферийные кварталы[173].

Города полностью или частично находились в ведении служебных вотчин (хассы или зеаметы). Вакфы, созданные для имперских построек, поглощали местные налоги или налоги, взимаемые в других провинциях: так, мечеть Селима I в Стамбуле собирала налоги, взимаемые в Варне. «Бедное» население Мекки и Медины жило за счет райи многих регионов империи. Города всех размеров получали большие отчисления от состояний крупных сановников. Хорошо известен случай великого визиря Соколлу Мехмеда (ум. 1579), основавшего фонды в Сараеве, Буде, Сигетваре и Баня-Луке. Сановники (аяны; ayan) стояли во главе благотворительных организаций, которые обеспечивали работу по оказанию помощи (раздача еды), а также управление имуществом и, частично, торговлю и распределение воды.

Исламизация и оседлость

К середине XV века исламизация христианского населения Малой Азии в значительной степени завершена, в Вифинии это, возможно, имело место в конце XIV века[174]. Согласно переписям, проведенным в начале XVI века, христианские домохозяйства составляли всего 8 % от общей численности населения (после четырех столетий сельджукского, а затем османского господства). На Балканах интеграция старых элит привела к полной ассимиляции за три-четыре поколения – в начале XVII века случаи христианских сипахи были крайне редки. Наиболее заметная эволюция видна в Боснии: если в 1489 году на 25 000 христианских семей приходилось всего около 4500 мусульманских, то при Сулеймане большинство населения составляли мусульмане. Однако в других местах христианское население по-прежнему в большинстве: в 1512 году мусульмане составили примерно 18 % жителей провинции Румелия, в албанском населении мусульман 5 %[175]. Более того, продолжительность османского присутствия не способна объяснить все: на Балканах переход в другую веру продолжился в разном масштабе, в зависимости от региона в последующие века вплоть до окончания османской эпохи в Албании.

На волне завоеваний Селима I несколько туркменских групп возвращаются к большому горному кочевью, прерванному в период мамлюков, они покидали летние стоянки на высоких анатолийских плато (yayla) и перебирались в северо-сирийские степи или искали зимние пастбища дальше к югу. На востоке по-прежнему отмечаются значительные племенные объединения: боз-улусы покинули юг Мардина, чтобы провести лето на плато Диярбакыр, или достигли Грузии или Ирана, ведя с собой 40 000 человек и примерно два миллиона голов мелкого скота. Другие группы, зимовавшие на Киликийской равнине и проводившие лето в степях Центральной Анатолии вплоть до региона Конья, обеспечивали переход с юрюками и находились под более тесным османским контролем. С окончанием завоеваний Стамбул счел необходимым обложить это население данью и военной повинностью. Была организована охота на кочевников, уклонисты насильно отправлялись работать на строительстве укреплений или в рудниках. Они также служили для тюркизации недавно завоеванного Кипра: на острове, насчитывавшем от 170 000 до 180 000 жителей по переписи 1572 года, поселилось около 20 000 человек, и до 30 % населения обратились в ислам[176]. Губернаторы считали кочевников плохими плательщиками, ограничивали их маршруты и отдавали предпочтение оседлым людям, благодаря которым имели более стабильные доходы. Столкнувшись с усилившимся авторитарным давлением в пользу оседлости, некоторые конфедерации распались, кочевники шиитской принадлежности искали укрытия в новом государстве Сефевидов, а небольшие суннитские группы проникали в Западную Анатолию.

В конце XVII века государство стремилось любой ценой удержать кочевников на зимних территориях, ранее занимаемых туркменскими группами на Киликийской равнине, а также южнее, в бассейнах Оронта (районы Хамы и Хомса) и Евфрата (вокруг Ракки). Эта политика обернулась провалом: не желая каждый год мучиться от летней жары, кочевники, силой поселенные здесь, бежали на Анатолийское плато. В долгосрочной перспективе случившееся оказалось чревато тяжелыми последствиями: уход кочевников освободил место арабским группам с юга и материализовал раздел, превратившийся в 1923 году в турецко-сирийскую границу. Чтобы обеспечить защиту восточной границы и заполнить стратегическую пустоту, образовавшуюся в результате ухода шиитских элементов в Персию и дислокации крупных конфедераций, государство приступило к усиленной политике реномадизации: освобожденные от налогов при условии пополнения постоянной военной дружины, суннитские курдские племена самостоятельно возобновили великие миграции исчезнувших туркменских конфедераций с севера на юг. Ранее существовавшее армянское население оказалось вынуждено участвовать в приеме зимующих стад.

Оседлые деревенские общества

При судебном процессе люди обозначали себя по месту жительства (село, деревня или обособленное хозяйство, mazraa)[177]. Земля вокруг их домов возделывалась лучше всего, потому что в нее вносится больше навоза. С 1480-х годов увеличиваются площади поднятой целины и пахотных земель. Резервы культивации оставались значительными и варьировались в зависимости от природного окружения. Доля обрабатываемых земель зависела от плотности населения. Наиболее населенные районы часто эксплуатировались лучше всего, сочетая богатые пастбища, выращивание злаков и плодовые деревья. Однако плотность там редко превышала 20–30 жителей на кв. км. В сельском хозяйстве засушливого Средиземноморья преобладали невозделываемые земли, являвшиеся стержнем агропастбищных систем, для которых характерен баланс между пастбищами в засушливый период, местами сбора (фуража или топлива), резервами культивации для возможной расчистки и паровой землей, обогащенной выпасом скота и включенной в севооборот. Земельные участки старательно возделывались и тщательно пропалывались. Почвы орошаемого земледелия богаты, каждый гектар был обработан, плодородная земля Египта и качество урожая вызывали восхищение у приезжих иностранцев[178].

Военно-фискальное государство, безусловно, живет за счет рыночных налогов, таможенных пошлин и продуктов ремесел и торговли. Но в долгосрочной перспективе оно зависит, прежде всего, от сельской местности и ее процветания. Оно охраняет существовавшие ранее аграрные системы, чтобы тимариоты могли жить за счет них круглый год, и соблюдает интересы крестьянских общин для получения устойчивого дохода. Если крестьянин платит налог по размерам своего землевладения, он волен использовать его по своему усмотрению: решив превратить хлебное поле во фруктовый сад или огород, он должен сообщить об этом управляющему, поскольку они попадают под другой налоговый режим. Зато деревня не живет в зависимости от городов – в этом, например, заключалось отличие от средневекового итальянского контадо (contado). Статус земли мири не всегда позволял городам окружать себя плодородной сельской местностью; их снабжение часто зависело от отдаленных земель и от торговцев, доставляющих оттуда продукты. Зато те, что были окружены мульковыми владениями, богатыми фруктовыми садами, огородничеством, а также полевыми культурами, ежедневно снабжались свежими фруктами и овощами.

Сельская местность – это место производства товаров на продажу (в Египте – риса и сахарного тростника), предназначенного для городских или экспортных рынков, продуктов питания, поступавших в близлежащие городские поселения, а также продуктов для собственного потребления. Основными продуктами питания были злаки, бобовые, сезонные фрукты и кисломолочные продукты на основе овечьего, козьего или коровьего молока. Похлебка из злаков, хлеб и тушеное мясо – вот повседневная пища бедного населения. Изредка ели баранину, реже – домашнюю птицу и дичь. Из кипрского или египетского сахарного тростника изготавливали сахарные головы и патоку. До XVIII века сахар оставался предметом роскоши. Для повседневного употребления его заменяли изюмом, медом и виноградным сиропом. Наиболее часто используемый жировой продукт – топленое масло, оливки использовались скорее для изготовления свечей и мыла, чем в пищу[179]. Вино производилось в Албании, Венгрии, Западной Анатолии, на Эгейских островах, в нижнем течении Дуная, на Кипре, в Южном Крыму и вокруг Трабзона.

В центральных провинциях для администрации основной единицей сельской жизни была ферма (чифт; çift). Будучи аграрной и облагаемой налогом, она соответствовала тому, что в дореволюционной Франции называлось производственной единицей, хозяйством: каждый землепользователь должен был иметь хотя бы одну упряжку волов для удовлетворения потребностей своего хозяйства (hane) и платить сумму причитающегося ему налога[180]. По мнению ряда специалистов, эта структура во многом объясняет часто наблюдаемое преобладание нуклеарных семей. Отсюда вытекает, что площадь чифта на каменистой почве обычно больше, чем на плодородной земле. Начинающий молодой фермер сдавал внаем свои руки, а затем приобретал корову или быка, чтобы образовать прообраз чифта. В дополнение арендовал второго, чтобы иметь упряжку; затем пытался обзавестись еще одним быком и всеми необходимыми элементами для возделывания земли (строения, припасы, инструменты). Его цель заключалась в убеждении тимариота, к которому он относился, что он способен устроить полный чифт. После его смерти пользование чифтом обычно переходило к одному из сыновей, а материальные элементы, приобретенные в течение его жизни, выплачивались наследникам[181].

Мир производства

Пшеница – первый из злаков. Мягкой озимой пшеницы возделывали много, овса – гораздо меньше. В районах с малым количеством осадков преобладал ячмень, который сменялся рожью в зонах с большим количеством осадков. Просо выращивали в Болгарии, а сорго – в Верхнем Египте[182]. Лен эксплуатировали в Египте, коноплю – в Эгейском море, во Фракии и на Кипре. Хлопок выращивали на юге Сербии и на побережье Албании. Отмеченная в Вифинии в середине XIV века культура риса была введена в районе Филибе (Пловдив) во время правления Мурада I[183]. Государство контролировало производительность рисовых полей, устроенных в XV веке во Фракии, Албании и Македонии. Османы предпочитали сеять семена, а не пересаживать рассаду, как это делалось в Юго-Восточной Азии. Популярный рис оставался в последующие века скорее роскошью, используемой в умеренных количествах в похлебках и сладостях.

Животноводство было широко распространено как у кочевого, так и у оседлого населения. Быки и лошади использовались как тягловая сила и предназначались для перевозки, овцы и свиньи давали молоко и мясо, шкуры и кости. Козы и овцы также использовались для производства шерсти. Стада овец разного размера были весьма многочисленны на равнинах Болгарии, Македонии и Фракии, а также в степях Понта. Буджак, Молдавия и Центральная Анатолия славились своим коневодством.

Рыболовство имело второстепенное коммерческое значение и оставалось занятием прибрежного и островного населения.

В то время как потребление мяса становится признаком социального статуса, рыба и морепродукты исчезли из списков закупок дворца после правления Мехмеда II. Морепродукты употребляли в портах и на побережьях, на островах Эгейского моря, на богатых рыбой побережьях Черного моря, вдоль побережья Ливана или на берегах Геллеспонта. У Туниса стационарные рыбные промыслы были развернуты на островах Керкенна, где плоскодонные лодки в дополнение используются не только для рыбных ресурсов, но также для вылавливания губок. Богатое косяками сардин египетское побережье не используется феллахами (крестьянами). К северу от Понта промышляли осетров, которые в изобилии водятся в лиманах по берегам больших рек. Их добыча была прерогативой государства.

Ремесла составляли растущую долю производства. Крупные текстильные центры возникли в Бурсе, Пергаме, Анкаре и Пловдиве. Здесь совершенствовались этапы выделки и окраски и проводились коммерческие операции. Болгарская специальность, грубые шерстяные ткани, называемые аба, отныне производятся в Анатолии. Благодаря техническим приемам, импортированным иммигрантами – иберийскими евреями, в Эдирне и Салониках создавались более тонкие ткани. Прядение шерсти было уделом женщин, а сочетание кочевой жизни с земледельческой и скотоводческой деятельностью способствовало обработке кожи и металла. В Бурсе, Эдирне и Стамбуле росло количество лавок портных, трикотажников, шорников, одеяльщиков, кузнецов, ковалей-подковщиков, лудильщиков, бакалейщиков, кожевников-дубильщиков и ювелиров; дубильщики получали шкуры от мясников и превращали их в кожу для продажи шорникам и сапожникам. В Каире ковры, которые сегодня рынок искусства называет мамлюкскими, производились и после завоевания 1517 года. Они славятся высоким качеством по сравнению с коврами из Анатолии, а их мастера высоко ценятся в мастерских Стамбула. Так называемые турецкие ковры были ценным товаром, представленным на картинах так часто, что искусствоведы даже связывают их с именами художников: картины Гольбейна узнаются по большим квадратным коврам, выстилающим полы; для Лотто характерна золотисто-желтая сетка на красном фоне.

В строительных профессиях было занято значительное количество рабочих. Государственные стройки включали возведение или укрепление крепостей, акведуков и мостов. Огромная масса более или менее квалифицированных ремесленников, рабов и набранных крестьян, выполняя множество профессиональных задач, составляла вселенную османского производства, осуществляя под руководством зодчих и мастеров повседневное обслуживание и ремонт труб и источников. Рекруты, сформированные из распущенных в XV–XVI веках вспомогательных войск (яя, юрюк и мюселлем), направлялись на выполнение функций надзора за порядком, охраны транспортных коридоров и каторжных работ. Они участвовали в ремонте крепостей, производстве смолы, необходимой для пропитки и ремонта галер, и в литье пушечных ядер на имперских рудниках. В арсеналах Галлиполи и Стамбула неотличимые друг от друга толпы рабов и чернорабочих выполняли плотницкие работы, изготавливали весла и шкивы, ковали, конопатили и закладывали паклю. Корабельная древесина, добытая из обширных лесов Коджаэли и понтийского побережья, доставлялась на лесопильни Измита и Гейнюка. Резервуар рабочей силы для государства, кандидаты (аджеми-огланы) работали на производстве оружия, доспехов и пороха в Стамбуле, на селитровых копях, в тележных мастерских и в мастерских чеканщиков монет. По большей части эти несчастные выполняли любую работу и «[по смерти] не оставляют денег даже на собственный саван. Хватает только обмыть тело»[184].

Торговые пути

Империя не являлась торговым государством, каким были Венецианская и Генуэзская республики или какими позднее станут Нидерланды и Англия. По размаху действий она оставалась скорее наследницей Византии. Центральная власть способствовала обращению товаров, следила за содержанием основных дорог и поощряла строительство мостов, часто финансируемое за счет доходов вакфа. Мосты Боснии и Герцеговины прославились в веках, стоит упомянуть Козий мост, ведущий в Сараево (1550), Мостар (1566) и Вишеградский мост (1571) на Дрине, с которого сбрасывали женщин и детей во время геноцида 1992 года. Вмешательство государства было даже шире: оно следило за уровнем производства, опасаясь, что излишки приведут к снижению цен в ущерб торговцам или, наоборот, что дефицит вызовет тяжелый для потребителей рост цен. Поэтому оно контролировало рыночные цены, устанавливало монополию и проводило учет рабочей силы. Империя стремилась увеличить налоговые поступления от торговли и направить ее в свою пользу, иногда она делала крупные заказы, иногда – запрещала экспорт ради защиты внутреннего потребления.

В связи с этим государство рассматривало значительное количество вещей, имущества и продуктов как стратегические товары (оружие, лошади, порох, золото, серебро, медь, свинец, железо, сера, шкуры, а также злаки, овощи, воск, шерсть и хлопок) и выдавало на них экспортные лицензии, сочтя их производство превышающим необходимый уровень. В конце XV века были введены таможенные пошлины, дававшие преимущество купцам-мусульманам (1 %) перед их иностранными конкурентами (4 %); оно также позволило подданным Османской империи устанавливать цены намного ниже, чем на международном рынке. Таким образом обеспечивалось снабжение городов, в частности новой столицы. Почти не производя сырья, Стамбул потреблял чрезмерно много, будь то основные продукты питания (зерновые, мясо, овощи, свежие или сушеные фрукты, молочные продукты и сыры) или материалы (дерево, железо, кожа, шерсть, хлопок). Власти следили за тем, чтобы в городе не было нехватки еды и питья; за Стамбулом закреплялось производство зерновых в нескольких регионах, и богатые провинциалы, в обмен на освобождение от налогов, обязывались поставлять установленное число овец по доступным ценам. Османам удалось направить в сторону Бурсы караваны с шелком и пряностями, которые прежде приходили в Трабзон, затем достигали Константинополя и далее – портов Средиземноморья. Они контролировали торговлю зерном и рыбой, обеспечивали снабжение продукцией из Средней Азии и Ирана. Но в торговле с Востоком наблюдался дефицит, все еще немногие отправлялись на разведку европейских рынков. Чтобы изменить ситуацию, султан подписал ахднаме, с несколькими иностранными торговыми партнерами, они позиционировались как проявление его доброй воли. Соглашения включали договоренности о свободном перемещении купцов, безопасности товаров и людей, возврате законным наследникам имущества и долговых обязательств в пользу умерших в пути торговцев, условиях уплаты таможенных и других сборов. Если в стране неверных происходил какой-то инцидент с османским подданным, то султан решал этот вопрос лично, в письменном виде, как государственное дело.

Черное море – сердце торгового пространства империи. По нему Стамбул снабжался сырьем и рабами[185]. Поскольку Босфор был закрыт для иностранных кораблей, северная граница империи находилась в безопасности. Иначе армии султана не могли бы поддерживать двойной фронт: против Ирана на востоке и христианских стран – на западе. Однако это не мешало торговцам с севера обосновываться повсюду в Черном море благодаря греческим, армянским, еврейским, татарским или персидским посредникам, в большинстве своем османским подданным. Сумев обойти строгие рамки регламентации рыночных инспекторов (мухтасибов), новая категория мусульманских, еврейских и христианских торговцев (tüccar) богатела на торговле предметами роскоши (драгоценности, ткани, специи, красители и духи). Во второй половине XV века эти купцы все еще использовали старый маршрут Львов – Киев – Каффа для ввоза мехов, кожи, воска, моржовых клыков и ртути, а также для экспорта шелка. Тем не менее все большее количество торговцев привлекал молдавский маршрут (Аккерман – Львов). В 1409 году генуэзцы открыли в Аккермане свою факторию. Их постепенно вытесняли османские подданные (армяне, греки, евреи и молдаване). Для продажи товаров вплоть до Бурсы последние использовали именно этот маршрут, бывший более безопасным, чем путь из Тебриза через Трабзон. В 1420-х годах османы попытались взять под контроль Килию и Аккерман, в 1484-м это им удалось. На рубеже XVI века множество кораблей вышло из Стамбула, чтобы добраться до Синопа, Каффы, Аккермана, Килии и вернуться назад в столицу. В их трюмах находились виноград, инжир, фундук, грецкие орехи, хлопок, рис и вино, предназначенные для Польши и Московии. Они возвращались с грузом меха, рабов, трески, осетрины и икры. В дополнение к этому укоренению на севере создавалась сеть торговли с Восточным Средиземноморьем (Алеппо, Дамаск и Александрия обеспечивают связь между Европой и Ираном / Индией), Красным морем, портом Смирна, а также на востоке – с портом Триполи. Завоевание Родоса в 1522 году позволило оградить поставки греческой пшеницы от набегов корсаров, прежде действовавших под прикрытием госпитальеров. До середины XVIII века индиго, набивные ткани и кофе из Йемена доставлялись караваном в Алеппо через Басру или Джидду, после чего их грузили на европейские корабли, пришвартованные в Искендеруне (Александретта).

Общий уровень импорта постоянно рос, ввозимая продукция становилась разнообразней: мускус и ревень из Средней Азии; фарфор из Китая; ткань из Берберии, Майорки, Каталонии, Англии, Бергамо и Флоренции; золотая парча, шелковые, льняные и конопляные ткани; шкуры рыси, соболя, куницы, лисы и белки; кожа из Казани; мелкая галантерея и хозяйственные товары из Центральной Европы; бумага, олово и сталь из Англии. Серебряные деньги, которые султан освободил от импортных пошлин и которыми его партнеры восполняют дефицит обмена товарами. Несмотря на открытие Капского пути и португальскую факторию в Индийском океане, индийские специи, благовония, красители и ткани продолжали идти вверх по Красному морю в Суэц и по Аравийско-Персидскому заливу в Басру.

Правоверие и иноверие

Летописец Нешри (ум. ок. 1520) вложил в уста Османа наставления своему сыну, рисовавшие идеальный образ доброго государя: «Не делай ничего, что отклонялось бы от повелений Бога. Чего не знаешь, учись тому от улемов, знающих шариат, и проси объяснить тебе через толкования»[186]. Со времен правления Баязида II династия утверждала свою приверженность исламу. Султан выступал одновременно как истребитель ереси, защитник своего престола и блюститель общего порядка в царстве. Селим I сделал своей задачей защиту суннизма и насаждал ханифизм на большинстве завоеванных территорий; в мамлюкских владениях сохранялся плюрализм мазхабов[187]. При этом «суннитизация» османского ислама – это далеко не только реакция на приход сефевидов, она вписывается в долгосрочный процесс роста власти улемов, распространения исламского учения и роста осознания шариата среди верующих[188].

В Анатолии, а затем и в Ираке Порта стремилась подавить кызылбашей: несколько фетв (fatwa) объявляли их еретиками, суды приговаривали к смерти тех, кого сочли мятежниками[189]. Распространившееся в сельской местности, это мессианское течение турецкого ислама не относилось ни к суннитам, ни к шиитам. Оно объединило иноверные группы, появившиеся в Анатолии в XI–XII веках. Сначала известные как туркмены, кызылбаши включили в свой культ шиитские и гностические параметры. С XIX века их называли алеви. Подобно другим неортодоксальным течениям, таким как друзы, они не соблюдали пять столпов ислама. Под влиянием шиитского течения они воздерживались нарекать сыновей именами первых трех халифов, совершали свои богослужения не в мечети, а в доме собраний (cem-evi), где разделение полов было необязательно. Они пели мистические стихи, исполняли священные танцы и подражали движениям птиц, при этом разделяя с другими течениями османского ислама почитание гробниц и святых.

При Сулеймане государство двигалось в сторону увеличения религиозного конформизма. В различных медресе улемы поощряли правильные религиозные практики и соблюдение догмы в противовес проявлениям, уничижительно приписываемым вульгарности (amme). В 1537 году султан дал приказ строить мечети в деревнях, где таковых не имелось. Одновременно тимары перестали раздаваться христианам. Суфийские ордены подозревались в инакомыслии. Так обстояло дело с дервишами мелами-байрами (melami-bayrami), считавшими своего шейха теофаном и «хозяином времени», избранным Богом для управления мирскими делами. Намеренно ища гонений в результате откровенного высказывания своей веры, отрицая любые формальности вне духовной жизни, эти мистики обличали правление Сулеймана как период коррупции, угнетения и невежества. Дважды, в 1529 и 1561 годах, власти отправляли на казнь их шейхов.

Султаны продолжали поддерживать культ святых, общее влияние суфизма в османском обществе сравнимо лишь со значением святости в мусульманском мире. После завоевания Сирии Селим I приказал восстановить гробницу Ибн Араби в Дамаске. Продвигалась суфийская агиология. Продолжая эстафету моральных кодексов, создаваемых с VIII века вокруг представления об идеальном человеке (futuwwa), трактаты о добродетели для молодых людей (fütüvvetname) описывали общее пространство взаимовыручки, скромности, уважения к старшим и заботы о других. Все эти ценности чтились в завиях (zaviye; zâwiya), гильдиях и цеховых объединениях (ahi/akhi), крепко спаянных мистическими убеждениями[190]. Вокруг святых мавзолеев разрослись кладбища. Как и в Индии Великих Моголов, священные пространства были насыщены косвенными реликвиями (в частности, следами Пророка).

В этом контексте определенные категории выделялись своим социальным престижем и особой аурой: сеиды (seyyid), признанные потомками Пророков, пользовались налоговыми льготами и занимали знатные должности; правоверные, мужчины и женщины, совершившие паломничество в Мекку и Медину, получили титул хаджи (haci), который выделяет их среди их окружения[191]. Шейхи играли роль посредника между Богом и верующими; святые, официально признанные как люди веры и прославляемые за свои чудеса, почитаются как образцы, и их мавзолеи становятся объектом поклонения, в то время как странствующие мистики воплощают собой образцы благочестия и мудрости. С божьими делами ассоциировались и более широкие слои населения: слуги и малоимущие прислуживали и помогали имамам и муэдзинам; служащие благотворительных учреждений, монастырей и мавзолеев встречали и сопровождали верующих; женщины учреждали благотворительные наследственные фонды; каллиграфы и переписчики воспроизводили священные изречения; с практикой религиозных братств была тесно связана деятельность цеховых профессиональных корпораций.

Во время Рамадана, священного месяца интенсивной религиозной активности и общения, большинство верующих уделяли Богу особое время: индивидуальное (молитва) и коллективное (разговение, прерывание поста).

Объединения мистиков, тарикаты, становились отдельными корпусами со своей организацией и финансированием. Религиозная жизнь структурно делится на посвящение учеников учителем и регулярные общие молитвы. Собравшись вокруг шейха и его семьи, последователи полностью посвящают себя ордену, постепенно выполняя практики независимо от того, ведут ли они бродячий образ жизни или удаляются в монастыри (текке), тогда как другие живут в миру и справляют религиозные обряды. Во время зикра Бог воскрешается в памяти в форме молитвы, произносимой со все более быстрым перечислением некоторых из Его «прекраснейших имен». В центральной дельте Египта повсюду можно было найти святых, гробницы и завии. Шейхи отделений братства – то учителя в медресе, то землевладельцы – передавали свои обязанности одному из сыновей. Являясь главами семейств, они управляли фондами предков, ездили в Каир для защиты своих интересов, поддержания духовного или семейного родства со святыми других деревень. Были и более скромные святые, привязанные к конкретной местности, святые без истории, знаменовавшие союз деревенской набожности и привязанности к земле[192]. Появлялись местные центры, интегрированные в пирамидальную конструкцию: в различных провинциях, где учреждался орден, великий магистр делегировал всю или часть своей власти иерархии доверенных представителей.

Особое развитие получили в это время три ордена. Халвати упрочивался, ширился и ветвился новыми отделениями[193]. На их авторитет работала преданность им янычар. Бекташи вбирали в себя группы дервишей, ранее связанных с антиномистскими движениями, которых преследовали власти. Потомки святого основателя задавали ордену структуру из своего анатолийского центра, деревни Хаджибекташ. Наконец, безоговорочная поддержка накшбандийцами шариата способствовала инициации улемов.

Мозаика конфессий

Еще больше, чем в предыдущий период, как своей численной значимостью, так и присутствием во всех частях империи (за исключением Магриба для двух первых) выделяются три немусульманские популяции.

1. Православные греки (rum), связанные с византийским прошлым и авторитетом Вселенского Патриарха – безусловно, самого важного из высоких немусульманских сановников[194]. Им было разрешено сохранять свой литургический язык («чистый язык», Katharevusa). Они составляли большинство в нескольких регионах: побережья и острова Эгейского моря, Мраморного моря, Болгарии, Мореи, Южной Албании, Биляд-аш-Шама (кроме Горного Ливана). По переписям XVI века, на Понтийском побережье было их меньше, чем мусульман.

2. Армяне, отличавшиеся разделением на православных и католиков и численным превосходством первых над вторыми. Они были расселены в Восточной Анатолии (Анти-Тавр, Мараш, Киликия, их историческая область), в Центральной и Западной Анатолии, в меньшей степени на Балканах (их присутствие в Болгарии отмечается издревле). Население в основном проживало в сельской местности, но также явно и активно присутствовало в городах – Стамбуле, Алеппо и Багдаде.

3. Евреи, не такие многочисленные и в основном городские жители, рассеянные по всей империи. Они сохраняли или усиливали свое присутствие в нескольких портах, от Алжира до Туниса, от Александрии до Салоник, а также в интеллектуальных центрах, таких как Цфат в Палестине. Этот период начиная с 1492 года был отмечен иммиграцией иберийских евреев. Султаны искали и ценили их навыки и знания, и диапазон их профессиональной деятельности включал различные отрасли торговли и ремесел.

В XVI веке в результате завоевания новых территорий в империи увеличилось количество немусульман. Сначала упомянем живших в Средиземноморье католиков из Киклад, Додеканеса и Хиоса. Затем вспомним о «христианах Востока». Относящиеся к отдельным церквям, которые по своим отсылкам и обычаям были институциональным и культурным производным от конфессиональной истории в основном доосманского периода, эти церкви имели три особенности, каждая из них укоренилась почти только на Ближнем Востоке. Ни у одной не было исключительной территории. Каждая на местном уровне соперничала с другими церквями. Теологические дебаты и этнополитические оппозиции, которые делили римский Восток между IV и VII веками вплоть до распада в середине Средневековья, продолжались и при османах. Несториане, следующие учению Нестория (опровергнутому как ересь Эфесским собором в 431 году), настаивали на человеческой природе Христа. Монофизиты (осужденые, запрещенные на Халкидонском соборе 451 года) превозносили божественную природу Христа и признавали титул theotokos, «Богородицы» (греч. Θεοτόκος). Халкидоняне следовали формулировке этого собора и провозглашали тайну личности Христа, всецело человека и всецело Бога. В Египте копты отвергали христологическую формулу Халкидона. Большинство из них создали раскольническую монофизитскую иерархию, противостоявшую византийскому господству. В османский период присутствие коптов менее заметно в Дельте, но более значительно в Верхнем Египте и Каире.

Необходимо проводить различие между западными «сирийцами», или «яковитами», монофизитами, которые были организованы в отдельную церковь, идентифицируемую по использованию сирийского языка – литературной формы арамейского. В XVII веке они отделились от Сирийской католической церкви. Они противопоставляли себя восточным сирийцам, называемым «несторианами» или «ассирийцами», но особенно – халдейской церкви (католической, то есть объединенной с Римом и находящейся в состоянии раскола с церковью Востока, Диярбакыром, с XVI века). В основном в Ливане марониты, объединившиеся с Римом с 1182 года, оказались поставлены под власть «Патриарха Антиохийского и всего Востока». Каждая церковь бережно хранила память о славном прошлом. Они совершенно не дали основы для движения к единению. Напротив, в Сирии и Ливане распределение пошлин между кварталами вызывало бесконечные распри между соперничающими церквями; патриархи и епископы вынуждены были следить за тем, чтобы это обложение пошлинами было справедливым и равным, чтобы избежать вмешательства мусульманского судьи и заключения в тюрьму за неуплату. Наконец, хотя межконфессиональные браки оставались очень редки, места паломничества были общими (в первую очередь Иерусалим), и к обрядам допускались верующие разных церквей.

Наука, литература и искусство

Османы никак не меняли догматические рамки суннитского ислама. Теологические наставления были встроены в унаследованный институциональный порядок, подкрепленный авторитетом улемов и связанный с практиками суфизма. Как и во всех странах дар аль-ислама, престиж людей Божьих проистекал из их знаний и статуса, а также из благочестия и моральной чистоты. Улемы, обученные исламским наукам у признанных наставников, получали плату от центральной власти в качестве преподавателей (мударрисов), кади или юристов (муфтиев). Грандиозный комплекс Сулеймание, построенный между 1550 и 1557 годами в Стамбуле, включал в себя несколько колледжей, предназначенных для приема величайших ученых того времени, способных преподавать изучение Корана, хадисов, мусульманского права или медицины. В Каире медресе Аль-Азхар постепенно утвердило свое превосходство над другими учебными заведениями. Для учащихся создавались комментарии к основополагающим трудам, составляющим главные вехи в истории исламских дисциплин. Новые предложения вырастали на фундаментальных понятиях, унаследованных от таких ученых, как аль-Фараби (ум. 950–951) или Ибн аль-Акфани (ум. 1348)[195].

Один из них, Ташкопрюзаде Ахмед Эфенди (ум. 1561), определил практические аспекты основополагающего различия между религиозными науками (ulum-ı nakliyat) и рациональными или интеллектуальными науками (ulum-ı akliyat). Уроженец Самарканда, преподаватель медресе Святой Софии Али Кушку (ум. 1474) поднес в дар Мехмеду II свое пособие по астрономии Фетхие. Он представил в нем математические концепции (точка, линия, плоскость и т. д.) и предложил методы расчета (объемы, треугольные отношения, измерение углов) и оценки расстояний планет в соответствии с земными мерами. После него и благодаря ему сириец Такиюддин (ум. 1585), получивший звание главного астролога, обосновал использование десятичных дробей, дал в распоряжение астрономов таблицы синусов, косинусов и тангенсов и написал целую книгу по изготовлению механических часов. Значительные успехи отмечала медицина, структурно связанная с гуморальной патологией Галена и основанная на комментариях и кратких пересказах Канона Авиценны, переведенных на турецкий язык, эти успехи были связаны с прибытием практикующих врачей из Ирана и еврейских врачей, прошедших обучение на иберийских факультетах.

Тесно связана с наукой и османская литература. Она разрабатывала свои области выражения под пером ученых людей, иногда полиграфов, иногда специалистов в какой-то области. Среди первых – Кемаль-паша-заде, автор объемного труда, написанного на арабском, турецком и персидском языках, по истории, праву, теологии, философии, грамматике и поэзии. Среди вторых – юрист Эбуссууд, «оратор толкователей» (hatîb al-mufassirîn), вызывавший восхищение у современников своими знаниями и красноречием. В поэзии Некати (ум. 1509) усовершенствовал стилистический прием, состоящий в умении вплести в стих пословицу или мудрое изречение, а Месихи (ум. после 1512) освоил новые формы реализма и эротики. Но только с Баки (ум. 1600), «султана поэтов», османская лирика достигла идеального баланса, под его пером изысканность стиля и мелодика стиха служили созданию одновременно легкой и торжественной эстетики, проникнутой не лишенным юмора натурализмом.

История стала излюбленным жанром османской прозы. В начале периода Оруч и Ашик-паша-заде прослеживались формирование династии султанов, одновременно создались анонимные хроники, рассказы о военных кампаниях и сказания о подвигах героев или святых. В 1550-х годах этой деятельности способствовали учреждение функции придворного историографа (şah-nameci) и разработка турецкого языка – одновременно простого и цветистого, языка османской канцелярии, закрепленного, в частности, ее руководителем и хранителем печатей Джелал-заде Мустафой между 1534 и 1557 годами.

Достигло расцвета декоративно-прикладное искусство: каллиграфия, иллюминирование, иллюстрация рукописей в стилях Тебриза и Герата, переплетное дело, ковка и чеканка по металлу. В Императорском дворце сотни «ремесленников» (ehl-i-hiref) применяли свое уникальное мастерство, обрабатывали дерево, изготавливали панно, сундуки и подставки (столики), выплавляли и гравировали металлы, ткали отрезы из парчи и шелкового бархата. Изникская керамика переживала свой расцвет. Первые изделия, датируемые 1480-ми годами, с сильным влиянием китайского фарфора с сине-белым декором сменили растительный декор со знаменитым мотивом «четыре цветка», в котором переплетаются тюльпан, гвоздика, гиацинт и шиповник и иногда добавляются роза, лист саза или зубчатая и волнистая пальма. В 1540-х годах установилась мода на оливково-зеленый и лиловый цвета на основе марганца, затем на плитке покрытия мечети Сулеймание появился томатно-красный цвет. Зодчий сооружения, великий Синан, покрыл им возводимые здания (ему их приписывается более 470) по всей империи. Он задал исламским комплексам и гражданским постройкам, мечетям, мавзолеям и произведениям искусства стилистический канон, обогащенный смелыми находками и многочисленными вариациями, это наследие в последующие века будут разрабатывать многие поколения зодчих. Им была отмечена подходящая к концу эпоха великолепия и в той же мере следующий период – более зыбкий, который только начинается и который сопровождается его творчеством вплоть до смерти архитектора в 1588 году[196].

3. 1574–1699. Защита владений

Перейдем к периоду, менее изученному историками. Некогда принято было включать его в длительную фазу упадка, теперь специалисты относятся к этой концепции критически. Сегодня он рассматривается как век преобразований[197]. Вместо бесконечных описаний интриг и превратностей в гареме и примеров бесправия окружения султана гораздо интереснее сосредоточить внимание на постепенных мутациях имперской системы: как и в Риме III века, правители продолжают «новации в политических решениях и договоренностях»[198].

И все же, на взгляд из Стамбула, дела идут все хуже: царит предчувствие надвигающегося конца, атмосфера становится все более гнетущей по мере приближения к концу первого тысячелетия ислама (1591 н. э). Многочисленные бунты, участившиеся протесты, свержение ряда султанов. Империя перестает быть непобедимой. Одна за другой следуют половинчатые победы и досадные промахи. Язвительные моралисты сетуют на развал высшего государственного руководства: Мустафа Али (ум. 1600) обличает корыстолюбивых придворных и бездарных карьеристов, вращавшихся в окружении безвольных султанов. Под угрозой оказываются институты знаний, так, обсерватория, построенная Такиюддином в 1578–1579 годах на высотах Топхане и оснащенная астрономическими часами с указанием минут и девятью приборами наблюдения, разрушена в 1580 году по решению султана: движение кометы якобы не дает верного предсказания исхода военных сражений. Тем самым прекращается изучение астрономии, но также и математики. Контроль центральной власти ослабевает, провинциальные власти узурпируют титулы и должности, армии теряют боеспособность, налоговые поступления сокращаются. Порта ищет средства компенсировать сбои в системе. Империя создает новые инструменты сбора – например, превращает чрезвычайные пошлины в постоянные налоги, дополняя тем самым подушный налог, земельную подать и разовые отчисления. Она приспосабливается к требованиям времени и развитию военного искусства. И действительно, милитаризация общества становится одним из самых значимых преобразований в сельской жизни.

Однако не все так мрачно. Мать султана, валиде-султан (valide sultan), действует как ответственная регентша, высокопоставленные лица правят мудро и проницательно: великие визири Кёпрюлю с честью завершают этот период. Несмотря на потерю Адена и Йемена, территория сохраняется и даже на время расширяется в Венгрии и Подолии. Наступил период консолидации и переориентации. В области поощрения архитектуры после строительства Султанахмет Камии (Голубой мечети) в начале XVII века монументальные творения уступают место комплексам меньшего размера с невысокими куполами, но они были больше рассредоточены по империи. За пределами городских центров динамичное развитие новых районов идет параллельно с распространением лож и суфийских монастырей. Начинается возрождение армянской культуры: 1567 год отмечен открытием в Стамбуле первой типографии Абгара Тохатци. В середине XVII века можно заметить возникновение подобия капитализма[199]. Рынки обогащаются за счет поступления новых продуктов (кукуруза, кофе, табак). Налаживаются контакты, внедряются новые методы, ширится обмен. В некоторых городах жизнь становится комфортнее. Возникали дороги (например, ведущая в Исфахан и охраняемая Османо-Сефевидским договором 1639 года), по которым можно было путешествовать без опасений[200].

Удержать империю

Последние расширения и первые отступления

При Селиме II империя достигает максимальных территориальных пределов: последующие прибавления (аннексия Крита в 1669 году, оккупация Подолии в 1672), по сути, представляли собой лишь корректировки границ. Речь больше не шла о присоединении целых провинций, скорее о стабилизации границ, параметры которых установлены путем дипломатических переговоров[201]. Главная задача состояла в укреплении систем обороны на фоне бунтов, вспыхивающих в Йемене и Басре. Важна пограничная политика, на местном уровне она проводилась посредством заключения договоров с Габсбургами, Венецией, Польшей и Сефевидами. Порта стремилась, в частности, давать отпор набегам Москвы на территорию Казани и Астрахани, поскольку они наносили значительный урон торговым путям, безопасности паломников и геополитике Северного Кавказа. С этой целью в Крыму окончательно установили османский сюзеренитет: в 1580-х годах санджак Кефе (Каффа) становится эялетом, в который входит почти весь южный берег полуострова. Однако в последующие десятилетия правительство Бахчисарая сохраняет свою автономию и поддерживает тесные дипломатические отношения с соседними странами[202].

Отказ от борьбы с христианскими государствами и империей Сефевидов немыслим, однако на деле «долгие войны» обходятся дорого, принося ограниченную выгоду или даже не принося ее вовсе. На западе в 1592 году османы задействовали армии на границах Боснии, а затем Венгрии и покорили новые крепости (Бихач в 1592 году, Дьер – в 1594, Эгер – в 1596 и Канижу в 1600-м). За время договора со Священной империей, заключенного в Житватороке в 1606 году и возобновленного в 1615 году, Порте удалось восстановить свою власть в трех дунайских провинциях и сохранить две недавно завоеванные крепости (Эгер, Канижа). Впервые империя заключила мир на равных позициях со своим противником[203]. Символично, что султан признал императорский титул Рудольфа II Габсбурга и титул цезаря. В течение следующих пятидесяти лет между двумя государствами сохранялся мир. На самом деле на северо-западном фронте Османскую империю оберегали прежде всего Тридцатилетняя война (1618–1648) и продолжение франко-испанской войны до 1659 года. На востоке результаты долгой войны 1576–1590 годов, когда Османская империя противостояла Сефевидам, поначалу впечатляют: присоединены Грузия и Азербайджан, завоевана область Тебриз; в Каспийском море сформирован османский флот.

Однако Иран, воспользовавшись трудностями османов в Европе, снова идет в наступление и возвращает себе провинции, утраченные в 1603–1604 годах. Его армии проникают в Анатолию, поддерживают восстания курдских племен и угрожают стабильности региона. Победоносная османская реакция приводит в 1618 году к подписанию мира и новому мирному договору, который возвращает границы, установленные в 1555 году. И снова Иран использует трудности Османской империи (безвластие, возникшее в результате низложения Мустафы I в 1623 году), чтобы напасть на империю: Багдад взят, Курдистан захвачен. Иракская кампания под руководством Мурада IV приводит к возвращению Багдада в 1638 году и к подписанию в следующем году мира, который позволил империи восстановить контроль над восточными провинциями.

В Средиземноморье корсарский промысел ширится, узаконивается, охраняется и облагается налогами. В Тунисе внешняя торговля становится двигателем экономики и обогащает купцов. Начался золотой век берберийских регентов. Их корабли грабят берега Южной Испании и Италии, они нападают на морские пути (каботаж пшеницы из Апулии и Сицилии; перевозки из Леванта на юг Мореи, в Ионическом море, в проливе Мальты и Сицилии). Регентства также используют передвигавшихся на быстрых кораблях корсаров с севера (английских или голландских). Во время и после Кандийской войны (1644–1669) пираты подписали соглашения с несколькими христианскими государствами. Постепенно пиратство теряет свое значение, зато торговля между двумя берегами Средиземного моря усилилась.

Арабские части империи регулярно переживали смуты. В Ливане друзский эмир Фахр ад-Дин Ман установил полуавтономный режим, продержавшийся вплоть до его казни в 1635 году.

В 1626 году вновь восстали зейдитские имамы. В 1635 году Порта утратила Аден и в 1636 году была вынуждена уйти из Йемена. На Аравийском полуострове только Хиджаз оставался османским, однако главное сохранено: установлен безопасный контроль над паломническими путями в Мекку. Узкое Красное море, продуваемое ветрами, которые часто меняли направление, оставалось османским пространством, закрытым для иностранных кораблей.

Черное море, более обширное, окаймленное более растянутой и населенной береговой линией, напротив, перестает быть «османским озером». В начале XVII века множатся казачьи набеги, предпринятые селившимися вдоль Дона группами и запорожцами, живущими на Днепре. Г. Вейнштейн показал, что их первые набеги проистекали не только из стихийного народного отклика на татарские набеги, на самом деле они спонсировались польско-литовскими дворянами, наместниками пограничных крепостей Претвичами, Сенявскими или Сангушко. Последние действительно противились османскому наступлению в регионе; одержав победу в борьбе за исторические права на Литовское государство, они стремились продвигать свои коммерческие интересы с середины XVI века. В 1610-х годах казаки осаждали сильнейшие крепости (Каффу, Килию, Аккерман, Варну, Синоп и Трабзон). В 1637 году они заняли Азов, откуда были вытеснены в 1640 году. Отныне ни торговые суда, ни военный флот не могут плавать безопасно. То, что с конца XV века считалось спокойным районом, стало опасной пограничной зоной.

Карта 3. Османская империя в апогее своей территориальной экспансии (1683)

Крымские татары, находившиеся под османским сюзеренитетом, обеспокоены продвижением московитов, владевших Казанью и Астраханью и не дававших плавать по Волге мусульманским торговцам и паломникам из Средней Азии. На западе Порта должна бороться с польской конкуренцией в Молдавии, однако она находит средства для возобновления кампании только во второй половине XVII века. После первой экспедиции, снаряженной Османом II и прекращенной в 1621 году в Хотине польско-литовскими войсками, Порта начала проводить политику равновесия в Восточной Европе. В правление визиря Мехмеда Кёпрюлю (1657–1661) важной становится поддержка Польши против России и Швеции. При его сыне Ахмеде Кёпрюлю (1661–1676) проявляется новая задача – создать защитный гласис против вчерашнего союзника. Цель была достигнута: после победоносного похода на Польшу (1672–1676) Порта добивается присоединения Подолии и признания своего сюзеренитета над Западной Украиной.

В этот момент империя достигла максимального размаха. Однако ей противостоял враг, увеличивший владения и усиливший власть в регионе: в 1677–1678 годах османское вмешательство в Украину породило первый прямой конфликт с Россией. Он завершился взятием Чегрина и контролем над юго-западной Украиной, от которой Порта вынуждена отказаться в 1681 году. Империя вернулась к традиционной политике минимального вмешательства к северу от Черного моря при одновременном усилении основных крепостей (Бендеры, Хотин, Аккерман, Ози, Азак). Обширные степи по-прежнему обеспечивают надежную защиту и создают логистические и тактические трудности для врагов при переброске войск на огромные расстояния. При этом османы считали себя готовыми возобновить экспедиции против Габсбургов, нанеся удар в самое сердце их власти.

Вена контролирует бассейн Среднего Дуная и часть торговых путей Центральной Европы, находившийся у власти с 1676 года великий визирь Кара Мустафа-паша сделал ее приоритетной целью. Долго готовившаяся осада 1683 года, в отличие от первой, проведенной без особых надежд Солиманом в 1529 году, шла долго и трудно и завершилась дорогостоящим поражением, открывшим путь на Буду (занятую в 1684 году) и посеявшим смятение в Стамбуле. Последовавшая изнурительная война Священной лиги объединила против османов Папскую область, Польшу, Священную империю и Венецию. Конфликт продлился 16 лет и привел к потере Мореи, вступлению в войну России и поражению Османской империи при Зенте в 1697 году. Возникает новшество: официальное посредничество Англии и Голландии кладет конец османской односторонней изоляции. По Карловицкому договору 1699 года османы потеряли власть над Трансильванией, Подолией, значительной частью Далмации, крепостью Азак и его районом и частью Венгрии, им удалось сохранить лишь банат Темешвар (территории, расположенные между Дунаем, Тисой и Мурешем). Черное пятно на долгой османской истории: впервые султан признает свое поражение и утверждает окончательную утрату территорий, завоеванных его предками[204]. Это стало нарушением правил, предписываемых законом для исламского завоевания, впервые правитель отказался от практики переходных перемирий и принял заключение договоров о вечном мире. Наступает конец «государства гази»[205].

Престол под угрозой: бунты и свержения

Первая половина XVII века отмечена двумя типами потрясений, угрожавших стабильности страны: рост бунтов и казни двух султанов (Осман II и Ибрагим I).

Радикальные изменения, затронувшие административную и военную структуру государства, вызвали движения протеста, кульминация которых пришлась на период с 1595 по 1610 год. Мятежное племя джелали объединило тысячи протестующих в Анатолии, Сирии и Ираке. В 1586 году впервые в Египте против наместника восстали войска. В других провинциях бунтовали недовольные жалованьем полки, все это происходило на фоне демографического и экономического кризиса. Чтобы подстегнуть усердие воинов, набранных на Кавказе в 1580–1590 годах, правительство обещает добровольцам постоянные должности в ротах янычар или в шести регулярных кавалерийских полках Порты в обмен на минимальную службу в пограничных гарнизонах. То здесь то там наемники становятся автономной силой и образуют временные династии. В Багдаде капитан янычар Мухаммед ат-Тахвил поднимает мятеж в 1603–1607 годах. Вслед за ним его сыновья ставят под оружие родственников и клиентов агасов и эмиров и ведут за собой несогласных в Ираке. Цель восставших – не бросить вызов османскому порядку, а, наоборот, добиться если не продвижения в административной и военной иерархии, то по крайней мере вхождения в ее ряды. По сути, они опираются на политику приспособления (istimalet), практикуемую на высших уровнях государства. Возьмем два примера. В начале XVII века курдский паша Али Джанболатоглу, правитель Алеппо, открыто признался в инакомыслии. В 1607 году он приехал просить прощения у Ахмеда I. Оно ему даровано: паша получил субгубернаторство Темешвар (Тимишоара), после чего, однако, снова отрекся и в конечном счете подвергся казни в 1611 году. В 1623 году бывший главный правитель Эрзурума Абаза Мехмед-паша поклялся отомстить за убийство Османа II. С этой целью он пошел на Анкару во главе войска из 40 000 человек. Однако потерпел поражение при Кайсери, отступил в Эрзурум, стал искать и добиваться прощения у Мурада IV, продолжил сеять беспорядки в Анатолии, получил второй шанс, будучи назначенным губернатором Боснии в 1628 году, а затем в Ози. Увы, в 1634 году противники добиваются его казни. В знак того, что он все же считается скорее пашой султана, чем мятежником, государь присутствует на его похоронах, когда его останки предают земле возле могилы Куюку Мурада, сановника, положившего конец волне джелалийских бунтов в 1608 году. Символизм ясен: никто не может угрожать трону османов, если тот, кто занимает его, в итоге окажется изгнан. Первым свергнутым султаном стал в 1512 году Баязид II. Заговорщики действовали крайне осторожно, их лидер эмир Селим обладал могуществом и поддержкой. В свою очередь, свержение Османа II с престола в 1622 году стало лишь промежуточным этапом и, более того, ударом грома: за свержением последовало убийство. Османы обнаружили, что их султан утратил неприкосновенность. Оскверненный редким по агрессии символическим оскорблением (смерть путем сдавления мошонки), он поражен в самой интимной части своего существа, «посредством которой продолжается святость его племени»[206]. В официальных хрониках это событие настолько «трагично» (vaka-yı haile), что требует разработки в течение XVII века законодательного порядка свержений. С одной стороны, летописцы признали восстание действием правомерным. С другой стороны, убийство султана было актом неприемлемым, потомство Османа есть и должно оставаться единственно законной династией. Однако это не помешало другому султану, Ибрагиму I, оказаться свергнутым и казненным в 1648 году. Ответственные за преступление оправдывали правомерный характер казни получением фетвы на том основании, что на карту поставлено функционирование и выживание государства. В этом заключается весь парадокс святотатства, предотвратить которое не в силах никто.

Впрочем, и сам государь не может устранить риск убийства. В ходе посещения Бурсы в декабре 1633 года Мурад IV был вынужден спешно вернуться в Стамбул, чтобы помешать заговору с целью свергнуть его с престола в пользу брата Ибрагима. Трижды, в 1687, 1703 и 1730 годах, государь отрекался от престола, предварительно оговорив сохранение жизни себе и своим детям. В 1730 году Ахмед III без сомнений соглашается на это после восстания под руководством янычара Патрона Халила. Чтобы упрочить легитимность на собственных желаемых основаниях, взошедший на трон государь обычно немедленно избавлялся от тех, кто привел его к власти: казнь – удел почти всех творцов и ниспровергателей султанов. «Ремесло» султана действительно становится очень рискованным: из 21 османа, занимавшего трон между 1618 и 1909 годами, семеро свергнуты и четверо казнены. Армия знает, как взяться за дело: бунтовщики намечают первой своей жертвой не властителя, а великого визиря, однако низложение последнего открывает путь к низложению первого. Султан сознает это. Больше всего на свете он боялся восстания янычар, и действительно, между мятежом 1589 года и упразднением корпуса в 1826 году янычары подняли не менее 13 восстаний[207]. Не всегда являясь лидерами повстанческого движения – особой роли в смещении Мустафы I в 1618 и 1623 годах и Мустафы IV в 1808 году янычары не играли, – им легче было превратить народное недовольство во всеобщий мятеж, парализовать столицу, закрыв лавки, и договориться с придворными: по очереди или вместе высокие сановники, евнухи гарема и члены королевской семьи прибегали к связям, чтобы выгодно использовать власть во времена свержения.

Тени величия: султан

Наступило время проклятых королей. То султан раньше времени покидает трон: Мурад IV умирает, не дожив до 30 лет; Ибрагим I свергнут через восемь лет после возведения на престол, Мустафа I – через четыре месяца. То султан восходит на трон в слишком юном возрасте: первому в этой череде, Ахмеду I, 13 лет, Мураду IV – 11, а Мехмеду IV – 7 лет. Вопрос о несовершеннолетии последнего даже не возникает, он был единственным потомком Османа мужского пола. Династической альтернативы османскому правлению нет. Существует мнение, что в конце XVII века потомки великого визиря Соколлу Мехмед-паши, Ибрагимханзаде, готовились наследовать османам, если династия угаснет. Это легенда. Летописец Наима в начале XVIII века сообщал, что крымские Гиреи будто бы хотели занять престол в 1624 году, когда в Стамбуле царил хаос. Это слух, но он многое говорит о хрупкости положения султана.

Одерживавший победы между 1635 (отвоевание Еревана) и 1638 (возвращение Багдада) годами, Мурад IV стал последним султаном, лично возглавившим военную кампанию[208]. В последующие века государь уже не был военным властителем, некогда выступавшим в окружении гордых янычар, образующих несколько линий людской обороны. Он довольствовался наблюдением за выступлением войск в поход с вершины «будки для процессий» (alay köşkü), расположенной в юго-западном углу стен Топкапы; делегировал руководство военными действиями визирям или главнокомандующим (serdar), назначенным в начале похода; больше не увлекался ратным делом и охотничьим промыслом. Мехмед IV в бесконечных зимних конных походах бороздил в поисках дичи Фракию и Фессалию. Его преемники охладели к подобным практикам. Султан также перестал быть зодчим. Ахмед I построил Голубую мечеть, однако строительство поставили ему в укор на том основании, что имперская мечеть может быть возведена только после победного завоевания. До середины XVIII века ни один султан не возводил монументальных комплексов. Более законным кажется украшение святых мест: Мурад III приказал окружить большую мечеть открытым пространством, Мурад IV занимался реконструкцией Каабы (kaaba), пострадавшей от наводнения.

Монарх потерял связь не только с полями боев, но и с землями, Мехмед III стал последним управлявшим провинцией, затем он отошел от дел. Мурад III – домосед, замкнуто живший во дворце, в течение двух лет он не выезжал из него даже на пятничные молитвы. Мурад IV единственный султан того периода, желавший управлять напрямую, восстановить порядок взимания налогов и организации управления, действия были подготовкой и необходимыми условиями для успеха в борьбе против сефевидского Ирана. До и после него государь редко заседал в диване. Великий визирь общался с ним путем обмена записками. Упадок практики прямых и регулярных разговоров между ними сократил автономию Порты и ослабляет авторитет дивана.

Чем больше слабела власть султана, тем большим образцом стал Сулейман. Для Ахмеда I образ деда превратился в ориентир и объект неизменного поклонения, он принимает свод законов, поддерживает создание литературных и художественных произведений и участвует в масштабных парадах. Былые военные кампании (sefername) описываются в повествованиях и иллюстрируются миниатюрами придворных художников. Механизм Османского государства, его власти над обществом зиждется на «мифе о величии султана»[209]. Поэтому необходимо обновить этот миф, создав альтернативную фигуру: проникнутый иератическим достоинством, видимый в редкие моменты, скупой на произносимые слова, «султан-вседержитель» охраняет вселенский порядок с вершины императорского престола[210]. Возникла традиция султанских портретов. Книги привязывают историю династии к генеалогическим представлениям пророков ислама. Вокруг ее членов разрабатывается сложный церемониал: появление и дни рождения наследников, а также прибытие послов, особенно из Индии или Ирана, отмечаются с большой пышностью, отражая великолепие, которое окружает трон, и щедрость, которую желает демонстрировать тот, кто его занимает; во время обрезания наследника в 1582 году сиротам и беднякам раздается более 10 000 платьев с карманами, набитыми деньгами.

Реконфигурации власти: Порта и императорский гарем

Открывший этот период великий визирь Соколлу Мехмед является одновременно одним из самых ярких политиков в османской истории и единственным сановником, который без перерыва занимал этот пост при трех султанах (1565–1579). Именно он обезопасил трон Селима II, подавив восстание янычар в начале правления. В благодарность новый султан выдал за него одну из своих дочерей – не редкость для великого визиря. Еще важнее, что султан предоставил ему дворец недалеко от Топкапы, на ипподроме, до Соколлу Мехмеда эту выдающуюся привилегию получил Макбул Ибрагим-паша, друг и фаворит Сулеймана. В своей деловой активности этот политик знал, как соблюсти интересы различных корпораций, одновременно выстраивая административную систему, тесно примыкающую к его дивану. Он оздоровил бюджет, укрепил оборону границ, отговорил султана от проведения сомнительных походов, координировал военные и административные действия, не покидая Стамбула и отправляя на войну своих главных соперников. На него же была возложена ответственность за поражение при Лепанто, он оказался подвергнут критике за размах сетей клиентелы, подозревался в желании захватить власть любыми средствами. Несмотря на сохранение поста, он потерял влияние в правление Мурада III и погиб.

В последующие десятилетия Порта развивает политические и институциональные преимущества, завоеванные Соколлу Мехмедом, но испытывает структурные проблемы. Великий визирь иногда подолгу отсутствует в столице (на восточном фронте в 1623–1631 годах). Каймакамам (kaymakam), которые его заменяли, приходилось лавировать и учитывать соперничество между домами визирей и растущим влиянием имперских зятьев (damad) и мужей сестер султана (enişte). Утраченная властителем Порты доля непосредственной власти во дворце перешла к султаншам-матерям и ближайшим лицам (musahib) в силу их нахождения подле монарха. Должность переживала трудности, и это отразилось в участившейся смене людей на посту великого визиря. За последние пятнадцать лет правления Мурада III его занимали 11 политиков. За первые двенадцать лет правления Мехмеда IV (1648–1656) сменилось 15 великих визирей, в том числе пять за один только 1656 год.

Стабильность восстанавливается в 1656 году с прибытием в Порту Кёпрюлю Мехмеда. Великий визирь настолько отличился на своем посту, что получил от султана право – уникальный случай в истории Османской империи – сделать своим преемником старшего сына Фазыл Ахмеда. Мало того, что последний занимал эту должность в течение пятнадцати лет, что еще более примечательно – в общей сложности в течение полувека эту функцию выполняли шесть членов одной и той же семьи. За это время династия визирей заключила союзы с наиболее влиятельными государственными деятелями, построила множество зданий и учредила большие вакфы. Возобновляя завоевания, но также и поражения, династия закрепила в лоне империи Крымское ханство, которое на протяжении полувека беспрестанно пыталось его покинуть. В это же время великий визирь создал собственный кабинет и администрацию, отдельную от Императорского дворца, – Высокую Порту (bab-ı ali).

С конца XVI века великому визирю приходилось считаться с растущим влиянием императорского гарема. Эта институция приобретает значительный вес, его население между 1575 и 1652 годами увеличивается с 49 до 436 человек; Султан Мехмед III строит там свои апартаменты; после смерти в них остается 20 сыновей и 27 дочерей; его сыновья вынуждены проживать во дворце в смежных покоях. В отличие от европейских дворов, женщины гарема – рабыни по происхождению, они были скрыты от взоров мужчин, за исключением султана, их несовершеннолетних сыновей и евнухов. С другой стороны, некоторые из них играют значительную политическую роль: выходя замуж за мужчин Порты, они обеспечивают своих близких союзниками.

Микрополитика гарема строится вокруг двух фигур. Первая – мать царствующего государя. Начиная с Мехмеда III мать султана возведена в правящий ранг. Махпейкер Кёсем, самая могущественная в этот период, главенствует в течение двадцати пяти лет во время правления сыновей – Мурада IV и Ибрагима I. Практически регентша при первом (1623–1632) и при втором (1640–1643), а также при Мехмеде IV (1648–1651), она действует в непосредственной связи с великими визирями и дает указания членам дивана по политическим вопросам; выдает своих дочерей за высокопоставленных лиц, некоторые из которых становятся великими визирями; ведет масштабные благотворительные проекты. Второй ключевой фигурой в гареме является глава черных евнухов (dar üs-saade ağası) – новый пост был создан в 1582 году. В последующие годы под его началом состоят примерно 600 мужчин. Расовое деление соответствует делению институциональному: в отличие от евнухов внутренних частей дворца (enderun-ı hümayun), набираемых в основном в Восточной Европе и на Кавказе, евнухи гарема – африканцы. Они поддерживают тесные связи с Египтом.

Подобное деление было связано не только с тем, что этих людей обычно кастрировали, прежде чем нанять главным управляющим в великие дома Каира; важно, что их начальник являлся распределителем фондов, связанных с двумя святынями (evkaf ül-haremeyn), значительной сетью земель и владений, многие из которых были расположены в Египте. С середины XVII века главу черных евнухов после отставки обычно ссылали в Каир. Там он покупал обширные наделы и создавал собственные благотворительные организации.

Социология имперской администрации

Диверсификация набора на различные государственные службы усилилась. С одной стороны, они шире открываются для волонтеров-райя и клиентов высокопоставленных лиц, стремящихся к социальному продвижению[211]. С другой стороны, в XVII веке почти половина высших должностных лиц государства происходила из домов визирей и пашей. Администрация провинций столкнулась с эволюцией того же типа. С одной стороны, в XVII веке для подавления возросшего числа восстаний дворец назначал на эту должность верных людей или опытных работников. С другой стороны, все большее число командиров и офицеров, занимающих должности в провинциях, не происходили из дворца, а наследовали положение своего отца[212]. Набор извне увеличивался, уже необязательно, чтобы бывший паж сераля был сначала назначен в провинцию, чтобы получить руководящую должность. В то же время доля заместителей управляющих (санджак-беи) при наборе бейлербеев снизилась. Однако в связи с замедлением завоеваний вакансий становилось меньше, тогда как число кандидатов на них росло. Следовательно, санджак-беи чаще возвращались на прежние должности, имели ограниченную степень межрегиональной мобильности, у них увеличивался срок простоя[213]. Что касается бейлербеев, то им чаще приходилось ждать между назначениями, в то время как длительность пребывания на должности сократилась. Таким образом, их доходы уменьшились, хотя им приходилось содержать более изощренные, сложные дома. В 1670–1671 годах Силахдар Хаджи Омер-паша, главный управляющий провинции Диярбакыр, имел на службе 33 капитанов-наемников; их финансирование и обеспечение их войск составляло 12,7 % бюджета, которым он располагал[214]. Тем не менее занимающим должность удалось увеличить свои ресурсы за счет усиления контроля над налоговыми поступлениями управляемых провинций.

Духовенство (ильмийе) продолжило институционализацию. Ханафитская школа охватывает османских правителей и тюркоязычное население, которым они управляют. Тем не менее улемы в арабских провинциях империи все еще придерживались доосманских канонов функционирования, связанных с тремя другими суннитскими школами: шафиитами, маликитами и ханбалитами. Они позволяли себе резко критиковать дела государства и османское законодательство, если находили, что они препятствуют применению шариата[215]. В Стамбуле и центральных провинциях, напротив, карьера и чины зависели от узкой иерархии: кади не мог быть назначен на должность определенного разряда, если он ранее не занимал пост, привязанный к предыдущему. Пирамидальная структура становится настолько жесткой, что перекрывает набор в корпорации: между 1550 и 1650 годами половина обладателей трех самых высоких должностей (оба казаскера и шейх-уль-ислам) происходят из одиннадцати семейств высших чиновников[216]. Функция шейх-уль-ислама еще больше удалилась от выполнения задач юрисконсульта, когда Селим II передал ему отбор кандидатов на высшие посты, до тех пор эта прерогатива была обязанностью великого визиря, чья компетентность в данном вопросе правомерно ставилась под сомнение. Функция становится политической, в XVII веке частота увольнений возрастает. Хуже того, три держателя должности казнены (1634, 1656, 1703). Обычно эта мера применялась только к султанским кулам[217]. Политизация должности остается исключительной, в следующем столетии пост шейх-уль-ислама сводится к управлению единственно людьми Бога.

Со своей стороны, кулы остаются собственностью государя, каково бы ни было их возвышение в иерархии аскери. Своим состоянием они обязаны государству, и в любой момент султан волен отобрать его. Чтобы уменьшить риск монополизации прерогатив, основанных на применении специальных компетенций, кулы не имеют права передавать свои привилегии. Иностранные наблюдатели видели в этой системе найма и непередачи статусов признак меритократии. «В Турции не рождение ведет к большим постам, заслуги и таланты могут возвысить крестьянина до высших государственных чинов. Турки не верят, что дети с кровью наследуют добродетели своих предков»[218]. Среди великих визирей они любят выделять сыновей пастуха (Рустем, ум. 1561), жестянщика (Калайлы-коз Ахмед, ум. 1715), кузнеца (Дамад Мехмед, ум. 1621) или борца (Хока Ибрагим, ум. 1713). Они не видят, что мир меняется.

Действительно, с одной стороны, кампании по рекрутированию девширме распространялись на города; с другой – доля бывших пажей среди высшего руководства Порты сократилась. Большая часть из них происходила из Анатолии или с Кавказа. Значение войн, ведущихся против сефевидского шаха, увеличило вес азербайджанцев и иранцев. Культура «семейного гения» пронизывала процедуры найма[219]: у 22 % секретарей земельных кадастровых служб был отец, работавший в этих службах. Высокая социальная среда дала возможность получить высшее образование и привилегированный доступ к карьере. Однако затем человек достигал продвижения благодаря собственным качествам, оценке выявленных навыков и способности создавать прочные связи и диверсифицированные сети[220]. Этот сплав питает «дух османских институтов».

Клиентелизм особенно распространен внутри администрации, как в сетях дворцовой челяди XVI века, так и в домах визирей XVII века[221]. Понятие включает в себя два аспекта.

1. Протекция: соответствует практике, ставшей необходимой в силу характера османской администрации, т. е. в связи с отсутствием установленных правил карьерного роста и, для высших разрядов, сохранением опалы как платы за предшествовавшую милость. Назначение служащего часто являлось результатом смещения его соперника.

2. Покровительство: секретарь нанимал сотрудника, необходимо было обучить его и впоследствии отдать ему часть финансовых средств; благодаря своему авторитету он берег менее опытного и занимающего более низкую карьерную ступень сотрудника, способствовал его продвижению и, таким образом, заручался его поддержкой в последующие годы. Покровительству способствовали наследование ресурсов, организация канцелярской работы по принципу цеховых объединений (ученика готовит опытный секретарь) и вес сетей общих знакомых в процедурах найма.

Противостояние: армия

Частичное освоение европейских военных методов подпитывало мощь османов с середины XV века. Отнюдь не ослабевая в конце XVI века, оно поддерживало логистическую эффективность османских армий до конца XVII века, несмотря на военный упадок – постепенное медленное разрушение и, позднее, отсутствие военной мощи, – оно наглядно проявляется в начале XIX века. Но в середине XVI века возникли две проблемы: утрата структуры корпуса янычар и резкое ослабление провинциальной кавалерии.

Корпоративный дух, воинское братство, осознание своей принадлежности к элите и подчинение бекташизму когда-то обеспечивали силу и сплоченность янычар. Теперь их эффективность и честность пострадали от ослабления дисциплины, а корпоративная закрытость становится предпосылкой для мятежей. В гарнизонных городах они множат преступления против горожан и притесняют торговцев[222]. Великий визирь Сулеймана Лютфи-паша (1539–1541) резюмирует свое представление об османском элитном корпусе: «Войска должны быть немногочисленными, но превосходными»[223]. Увы, число янычар растет (7800 в 1527 году, 35 000 – в 1598, 39 000 – в 1609, 53 000 – в 1660-м)[224]. При этом сильный рост представляет собой значительное бремя для казны (увеличивается с 10 % до 28 % от общей суммы жалований и окладов в период с 1527 по 1630 год). Ситуация вызывала критику со стороны военных теоретиков и летописцев, которые оспаривали распространение привилегий для мусульман по происхождению. Во второй половине XVI века янычарам не остается ничего, кроме как заменить обеспечивавшее их эффективность оружие (праща, лук, сабля, булава, топор и копье) новым огнестрельным оружием: им отведена роль пехотинцев с аркебузами. Они вынуждены не без труда осваивать обращение с артиллерийскими орудиями, при этом к ним приписаны специальные бригады (канониры, оружейники, бомбардиры и саперы-минеры). В конце XVI века им вновь пришлось адаптировать вооружение и перейти на кремневый мушкет в соответствии с испанскими механическими ружьями (патилья или микелет).

В предшествующий период основу военной элиты составляла регулярная провинциальная кавалерия. В конце XVI века она представляет собой слишком многочисленную относительно своей эффективности силу (более 40 000 тимариотов и 105 000 соратников), даже если на фронт отправляется лишь часть теоретически мобилизуемой общей массы. В то время как растущее значение огнестрельного оружия (аркебузы, затем мушкеты) и артиллерии (дальнобойные пушки) сокращало военную роль кавалерии, сипахи противились отказу от своего обычного набора вооружения: сев на лепантийские галеры в 1571 году, они еще сражались луками и стрелами. В 1593 году османы отправились воевать против Габсбургов, с которыми не сражались уже тридцать лет, и оказались под огнем незнакомого им оружия – грозных пистолетов с колесцовым замком[225]. Йемишчи Хасан-паша участвовал в кампании. Когда, став великим визирем, он получил меморандум от османского генерала из Венгрии, Лала Мехмед-паши, который, по сути, объяснил ему, что в армии слишком много плохо экипированных всадников и недостаточно пехотинцев, умеющих обращаться с огнестрельным оружием, он прекрасно понял, что это значит, и попытался исправить ситуацию[226]. Кроме того, сипахи образовали сезонную армию. Но фронт отодвигался все дальше, чтобы добраться до полей сражений, требовалось несколько недель. Походы становятся более продолжительными, войско чаще вынуждено зимовать вдали. Сипахи относились к зимовкам неблагосклонно, постоянно отсутствуя на своем тимаре, они были не в состоянии следить за сельскохозяйственной деятельностью и организовывать сбор налогов. Несколько раз визири оказывались вынуждены подчиниться требованиям войск, поворачивали назад и откладывали запланированные атаки.

На рубеже XVII века война возобновляется, причем на двойном фронте – западном против Габсбургов в 1598 и 1606 годах и восточном против Сефевидов между 1603 и 1610 годами. Как действовать? Кавалерии не хватает, и приграничные провинции больше не могут защищать себя, финансируя вербовку на месте. У государства нет иного выбора, кроме как собрать нерегулярные войска и прибегать к помощи наемников – альтернатива, используемая с первого века Османской империи и имевшая преимущество в снижении затрат: можно собрать большое войско и расстаться с ним сразу после окончания кампании. В армию зачисляются налогоплательщики (райя). Порта обнадеживала их получением тимара. Отсюда еще одна проблема: те, кто был затем отправлен домой в конце кампании и не получил обещанного, с досады пополняют ряды мятежных джелали, опустошающих сельскую местность в Анатолии с 1591 года. Историк Мустафа Али и анонимный автор «Китаб-и мюстетаб» осуждают такое положение дел как пагубное изменение в организации армий (количество собранных войск недостаточно, рекруты ненадежны, райя неопытны), а также имперского политического порядка, основанного на строгом разделении между райя и аскери.

В 1609 году номинальная численность кавалерии составляла 33 000 человек. Однако бейлербей Румелии не мог собрать даже 2000 кавалеристов. Поэтому с 1632 года Мурад IV проводил политику конфискации и передачи тимаров в новые руки; он уменьшил количество всадников, выделенных для выполнения невоенных задач. Фактически численность тимариотов сократилась с 14 058 человек, завербованных во время польской кампании 1621 года, до 6052 человек, мобилизованных во время Критской войны в 1655 году. Институт тимара продолжает ослабевать, особенно во время войн Священной лиги (1683–1699): тимары предоставляются нечестным способом без компенсации службой, иногда двум разным людям, в то время как один человек может получить два тимара, или тимариоты, которые числятся мертвыми, появляются и требуют возвращения тимара, отданного тем временем новому бенефициару.

Спасительные средства: девальвация и аффермаж

Чтобы уравновесить бюджет и сократить расходы, Порта регулярно использовала инструменты девальвации и ввела систему сбора налогов. Чтобы финансировать войну против Ирана, не усугубляя дефицит, в 1585–1586 годах серебряный аспер девальвировался по отношению к золотым монетам – его проба (доля драгоценного металла в монете) осталась прежней. При этом в последующие десятилетия Порта провела обесценивание (т. е. снизила пробу). Так, во время кампании 1629 года жалованье выплачивалось обесцененной валютой. Подобная мера представляла собой значительный риск, она снижала покупательную способность монеты и увеличивала недовольство войск. Наконец, она негативно сказалась на функционировании экономики. Как только номинальная стоимость (в текущих ценах) находящихся в обращении монет возрастала, инфляция больно била по гильдиям, мелким торговцам и наемным ремесленникам. Османские подданные начали отдавать предпочтение европейским монетам в золоте в ущерб асперу. Из-за обилия доставки серебра из Америки ухудшился баланс серебро / золото, притом что османская биметаллическая система была основана на стабильности этого баланса. Порта оказалась вынуждена закрыть серебряные рудники; становым хребтом денежной системы оставалась золотая монета, отчеканенная в Стамбуле и привязанная к дукату. В конце XVII века Порта решила ввести собственный пиастр (куруш, из серебра). Чтобы обеспечить контроль над его стоимостью, монету чеканили исключительно в Стамбуле. Однако в провинциях она утверждается с трудом, часть обменов осуществлялась с помощью других валют, часто иностранных, к тому же и пиастр в свою очередь подвергся значительному обесцениванию (падение содержания серебра на 40 % между началом XVIII века и 1760-ми годами)[227].

Несколько раз государство пыталось реорганизовать налог. В 1636 году проводится перепись населения Стамбула. Задачей было выявление и возвращение на родину сельскохозяйственных рабочих, которых не хватало для работы в деревне. Чтобы облегчить ту же сельскую местность и учесть переживаемые экономические трудности, для физических лиц вводились налоговые отсрочки. Чтобы пополнить казну, государство работало с провинциальными агентами над улучшением сбора налогов и взысканием задолженностей. Для наращивания резервов было необходимо найти новые источники дохода.

1. Исключительные подати, взимаемые по случаю военных кампаний (avarız-ı divaniye), становятся регулярными. Эти сборы отличались от квотных налогов, индивидуальные ставки которых определялись сводами законов (канун-наме) и фиксировались по принципу неизменности ne varietur, и представляли собой скорее распределенные налоги, бывшие фиксированными для всей области; установленная сумма являлась результатом договоренности между представителями центрального правительства и местным населением.

2. Тимар сохраняется или вводится на новых территориях[228]. По оценкам специалистов, на Кипре сразу после завоевания острова в этом режиме эксплуатируется около 70 % пахотных земель – крестьяне освобождены от рабства, в котором их держали венецианцы. При этом применение тимара развивалось. Прежде концессии были временными, некоторые из них признавались пригодными к передаче от держателя надела к сыну. Тимар приносит в казну все меньше и меньше, в связи с чем постепенно заменяется аффермажем (арендой), или уступкой (ильтизам; iltizam) государственных доходов (мукатаа; mukataa) отдельным лицам (мюлтезимы; mültezim). Сроки выплаты коротки (от года до трех лет). Мюлтезимы выплачивали обещанные суммы частями в соответствии с солнечным аграрным календарем, начинающимся с марта. Рынок аренды являлся конкурентным. Вернемся к примеру Кипра, там ильтизам становится основным способом сбора налоговых отчислений в конце XVI века. В некоторых регионах империи (в частности, европейских) фермерские налоги касаются широкого круга доходов: налоги на мельницы, свечные фабрики, невольничьи рынки, мясные лавки, конные рынки, рыбные магазины, рисовые поля. Система выгодна государству: казначейство могло пересмотреть ранее существовавший контракт, а обложенные налогом земледельцы снабжали имперскую армию. Аренда поддерживала развитие экономической деятельности и обеспечивала состояние местной знати, фермы использовались в качестве спекулятивного капитала и источника инвестиций в различные виды деятельности.

3. Наконец, в Анатолии и Румелии государство расширяет систему фиксированных налогов (maktu), которая до сих пор относилась к узким и ограниченным группам населения, оно назначает единовременную сумму какой-то общине, и последняя распределяет ее по своему усмотрению, при условии общей выплаты установленной суммы. Эта тенденция еще больше усиливается в последующий период, система распределения налогов по деревням или кварталам в основном зависит от небольшой группы налогоплательщиков, более зажиточных, чем остальные, и несущих солидарную ответственность. Однако, несмотря на эти налоговые корректировки, доходы, получаемые в конце XVII века, остаются недостаточными, в то время как империя снова вовлекается в войны вдали от Эдирне и Стамбула. Были приняты соответствующие меры: отменены налоговые льготы, которыми пользовались благотворительные фонды; усилена конфискация имущества попавших в опалу сановников – в XVIII веке такая практика становится систематической; визирям вменяется в обязанность финансировать наем войск. И главное, в 1695 году была введена система пожизненной аренды (маликане; malikane), которую можно передавать и отчуждать. Это сделано для того, чтобы побудить владельцев этих ферм увеличивать урожайность в долгосрочной перспективе, облегчив при этом налоговое бремя райи. Не говоря уже о выгоде для государства располагать для каждой аренды значительной первоначальной невозмещаемой суммой (muaccele), подкрепленной доходом от ежегодных платежей (müeccele). Вместо поручителя-мусульманина (kefil) платежеспособность претендента удостоверял банкир (sarraf). Менялы и ростовщики имели исключительное право ссужать деньги, внесенные в качестве аванса приобретателем аффермажа. Именно они стали главными агентами соединения денежно-кредитной и фискальной политики.

Провинции: необходимость адаптации

Крупные провинциальные переписи отходят в прошлое в конце XVI века и вновь приобретают значение в связи с завоеванием Крита и Подолии и после возвращения Мореи в 1715 году. Тем не менее существуют точные сведения об организации провинций. В списке, составленном в 1609 году, выделяются 32 эялета (генерал-губернаторства); 24 из них разделены на 279 санджаков (областей); 19 эялетов образуют европейскую и анатолийскую Турцию, 13 – арабские провинции[229]. Административная карта постоянно меняется, эта особенность сохранится до конца империи. Реорганизация проводилась из соображений административной эффективности, военных целей или процедур назначения агентов, ждавших своего поста. Возьмем в качестве примера Сирию (Биляд-аш-Шам). Здесь Хама и Хомс образуют сначала один (1527), а затем два санджака (1568). В 1578 году они были присоединены к эялетам Алеппо и Триполи соответственно. Однако несколько раз санджак Хомса присоединяется к генерал-губернаторству Дамаск, тогда как на западе санджак Сидона (Сайда) временно отделяют от него в 1614 году, окончательно отделяют после 1660 года; затем, уже в следующем столетии, они стали отдельным генерал-губернаторством[230].

В Анатолии и на Балканах сокращение тимара и распространение аффермажа способствовало ослаблению центральной власти и появлению новых сил. Султан раздал крупные тимары (зеаметы и хассы) сановникам, которых пожелал вознаградить в обмен на услуги. Но получатели тимаров, вместо того чтобы проживать в них, часто доверяли управление интендантам (воеводам, мухассилям (muhassil), эминам (emin)), которые контролировали назначения, организовывали оплату религиозных сановников, поддерживали порядок и закон, выдавали документы на землю (tapu-senedi), действовали от имени благотворительных организаций и давали поручения нижестоящим должностным лицам (субаши). Живя в Стамбуле или в отдаленных городских центрах, крупные откупщики также предоставляли вместо себя посредников (mütesellim, воевод), которые выбирались по принципу проживания в используемых районах. От одного субподряда к другому, эти посредники наращивают влияние и имущество до такой степени, что доминируют над целыми регионами и образуют там крупные семьи.

В то же время распространение единовременного налога (maktu) вело к институционализации сельских общин, заменивших государственную власть в вопросах безопасности, правосудия и содержания мест отправления культа. Там, где эта институционализация сокращала возможности вмешательства Порты, она благоприятствовала становлению чиновников (аяны, коджабаши (kocabaşı), архонты, кнезы). Лишенные или отказавшиеся от своих прежних функций, агенты государства выкупали по низким ценам наделы крестьян, бывших не в состоянии ни сопротивляться налоговому гнету, ни брать взаймы достаточно, чтобы выжить. Именно эти крестьяне затем становятся сельскохозяйственными рабочими, отправляются на поиски работы в город или присоединяются к шайкам разбойников. В Анатолии они образуют новую категорию землевладельцев (derebey). Таким же образом бывшие сипахи присваивают государственные земли (мири) и утверждаются в качестве подрядчиков (deruhdeci) между казной и налогоплательщиками; последним они авансируют все большие суммы. Если же должники оказывались не в состоянии выплачивать долги, их земли отбирались, образуя все более обширные земельные владения (чифтлики; çiftlik).

В Египте беи занимали самые высокие посты после паши. Они монополизировали функции командования (начальник паломнического каравана, управляющий казначейства, заместитель губернатора, капитан порта). Беи и офицеры главных полков (оджаков) опирались на дома, расширенные за счет покупки белых рабов (как в эпоху мамлюкского режима в 1250–1517 годах) или рекрутирования свободных мужчин, прибывших из других провинций. Эти дома обеспечивают воспроизводство правящих элит. Рост влияния военных в откупных хозяйствах укреплял налаженные ими связи с городской торговлей и ремеслами. Социальные границы становятся более проницаемыми. Беи, офицеры и люди из войска стремятся увеличить свое ненадежное жалованье, прибирая к рукам управление вакфом; они проникают в городскую и сельскую знать[231]. Кроме того, помимо жалованья и пенсии, которые теперь можно передавать и отчуждать, офицеры и рядовые получают и оплату за защиту от торговцев. Привлеченное этой выгодой, мирное мусульманское население Каира массово вступает в оджаки янычар. Добавим, что правительство подогревает соперничество среди военных, разделенных на Дома и оджаки. С 1640-х годов в политической жизни доминируют две фракции: Касими и Фикари. Чтобы унять неурядицы, Порта решает время от времени посылать властного и решительного пашу (Ибрагим-паша в 1661 году; Кара Ибрагим-паша в 1670; Исмаил-паша в 1695).

В Ираке в 1619 году офицер (субаши) Бакр захватил власть в Багдаде. Османское правление было восстановлено только после того, как Мурад IV в 1638 году бросил туда военные силы. Зато в провинции Басра установилась автономная династия Афрасиабов. По поручению Порты губернаторы Багдада вытеснили их в 1667 году, однако провинция страдала оттого, что правительство было не в силах справиться с дестабилизирующими действиями со стороны Ирана, волнениями племен и разрушительными последствиями чумы.

В Магрибе эволюция сдвинута по времени, но приводит к еще более явным режимам автономии. С 1594 года деи Туниса создали совет. Один из них становится действующим главой провинции. Возникли две новые должности: бей, командующий сухопутными войсками, капудан-паша, управляющий флотом. Деи действуют в собственных интересах, самостоятельно и активно участвуют в корсарском промысле. По мере сокращения власти паши сила бея росла. В Алжире обостряются конфликты между корпусом янычар и корсарами (tâ͗ifa reis), набранными из ренегатов родом с Сицилии, Калабрии, Корсики или более отдаленных стран. С 1587 года побеждали последние, затем в начале XVII века верх одерживают первые, при этом они постоянно стремились отстранить от власти кулугли (kuloğlu) – рожденных от союзов турок и женщин-аборигенок. Сплотившееся вокруг необходимого для существования турецкого «твердого ядра» (Т. Шувал) ополчение (то есть конфликтующее целое, образованное янычарами и пиратами) насчитывало в конце периода примерно столько же выходцев из Алжира, сколько и христиан, принявших ислам[232]. В этой коллегиальной структуре – также называемой военной республикой – паша становится не более чем символическим представителем султана. В 1671 году ситуация меняется на обратную: реи берут под контроль корпус янычар. Один из них избирается под титулом дея. В 1711 году он изгнал пашу и становится главой регентства. Триполи же обретает автономию по отношению к Порте, власть паши оспаривается деем, представлявшим янычар. Провинция освобождается от опеки Алжира, занимается пиратством, открывается для торговли с Сахарой и в 1635 году захватывает Бенгази, где устанавливается присутствие бея.

Мир производства

Рыночные институты

Рынки находились под контролем Порты. В Стамбуле администрация великого визиря оценивала потребности населения; при содействии мухтасиба и руководителей корпораций кади устанавливали цены на продукты питания. Во время войны или голода контроль ужесточается, принимаются исключительные меры для снабжения продуктами первой необходимости. Хотя государство взимало таможенные пошлины и транзитные налоги, помимо сборов на нужды администрации и дворца, оно не вмешивается непосредственно в закупку продуктов. Однако для укрытия караванных конвоев и защиты их от разбойников оно регламентировало строительство небольших фортов на важнейших дорогах. В Румелии вспомогательные корпуса (войнуки, мартолосы (martolos), дербенджи (derbendci)) отвечали за снабжение лошадьми, содержание дорог и безопасность движения. В обмен на налоговые льготы сельские жители ремонтировали и укрепляли дороги, мосты и караван-сараи. В конце XVII века в Румелии насчитывалось около 60 промежуточных укрытий и почтовых станций, необходимых для обеспечения административной связи с губернаторствами, быстрой передачи приказов и связи с местными чиновниками.

На всей территории империи покупки совершали торговцы и судовладельцы, действовавшие либо от своего имени, либо в качестве представителей оптовиков, посредников или высокопоставленных государственных чиновников. Те, кто занимался пшеницей, товаром первостепенной важности, обладали значительной властью. Эвлия Челеби писал о ней: «Разорение моряков, они дешево покупают привезенную ими пшеницу и закладывают зерно в хранилища. Когда засуха и нужда достигают вершины, они перепродают [пшеницу] по цене золота. Страшные, достойные порицания люди, грабители». Торговля мясом также задействовала оптовиков (celeb-keşan), служивших необходимыми посредниками между владельцами больших стад и мясниками.

Первые источники о корпорациях, т. е. о ремесленниках, чья организация признана государственной властью, относятся к началу XVI века. Существует историографическая проблема: в отсутствие источников исследователи полагают, что корпораций в Средние века не существовало, тогда как в городском пейзаже XVI века им отводится центральное место; при этом представляется невозможным очертить механизмы их функционирования. Поэтому нам мало известно об условиях обучения различным ремеслам. Более точные сведения существуют о действовавших в XVII веке правилах изготовления продуктов, закупки сырья и условиях сотрудничества корпораций[233]. Рассмотрим в качестве примера кожевников. От мясников они получают шкуры, которые выделывают в кожу для продажи шорникам и сапожникам. Конфликты возникают, когда торговцы предлагают купить эту кожу для торговли за пределами города. В таких случаях ремесленники, которым не хватало поставок сырья, могли обратиться к местному инспектору рынка, судье или даже к стамбульским властям, которые обычно отдавали предпочтение потребностям производителей перед интересами торговцев. Члены корпораций заключали соглашения между собой и с представителями других ремесел, они регистрировались в кади-суде: в Стамбуле, когда производитель молока договаривался с производителем йогурта, никто из его коллег не должен был нарушать его права и предлагать лучшую цену. И – наоборот – если у него скисало молоко, ему оказывали помощь. Раз в год корпорации зачитывали тексты, устанавливавшие правила их работы.

Мир высокой специализации: четкое разделение занятий делало ремесленников целиком зависимыми от купцов. Мир большой мобильности: часто условия вступления в корпорации были гибкими, была разрешена смена деятельности[234]. Если правила требуют производства ограниченных видов изделий, нередко можно разнообразить деятельность в лавках, арендованных у религиозных фондов. В провинциях, как и в Стамбуле, количество корпораций растет, Эвлия Челеби подробно перечисляет их в каждом городе, который он посещает в середине XVII века. В Стамбуле их 1109. Оптовые и розничные ярмарки все чаще устраиваются вдоль дорог, в городах, возле монастырей или церквей. Некоторые из них связаны с религиозными праздниками: около 1600 года ежегодная ярмарка в монастыре Сейида Гази недалеко от Эскишехира дает средства к существованию дервишей. На Балканах рынки устраиваются в день престольного праздника Святого покровителя. В них принимают участие представители государства. Они огораживают землю, устанавливают лавки и выделяют часть дохода в пользу своих благотворительных организаций. Османские власти следят за равномерным распределением ярмарок в течение года, чтобы торговцы могли в них участвовать, успевать доехать и разместить свои товары. Купцы были источником растущих доходов для казны. Они привлекают воров и становятся добычей для янычар, ищущих денежной добычи (асперы). Власть пытается уменьшить совершаемые злоупотребления. В случае неудачи ярмарки пустеют, а значит, иссякают и соответствующие источники дохода.

Как только поселение разрастается, в нем появляется крытый рынок – символ динамики города, сосредоточения самых ценных товаров, от Сараева до Серра, от Салоник до Коньи. В конце XVI века жители Ускюдара на азиатской стороне Босфора запрашивают разрешение на строительство на следующих основаниях: когда погода ухудшается, сообщение с метрополией прерывается – это сказывается на деятельности. Структура зданий подчинялась относительно простому плану: в центре располагалось сводчатое пространство, где хранятся ценные предметы и наличность, в частности земледельцев и сборщиков налогов; внутри стен или вдоль линии внешних фасадов располагались лавки; для торговли и ремесел строятся помещения, объединяющие однотипные группы занятий (arasta) и состоящие из центрального прохода, обставленного с обеих сторон лавками и иногда закрытого на входе и выходе.

Мастерские империи

Сельское ремесленное производство (прядение, ткачество, кожевенное и гончарное дело) в значительной степени поглощалось местным потреблением. Существовали специальные товары (дерево, смола, ткани), предназначенные для продажи в других местах империи или за границей, а также ремесла – кузнечное, ковальное и плотницкое, – необходимые для повсеместного сельскохозяйственного производства и торговли. Большая часть предназначенной для рыночной продажи ремесленной продукции создавалась в городах. За исключением мыловаренных заводов, размеры которых иной раз, как, например, в Алеппо, были впечатляющими – ремесленная деятельность опиралась на сеть небольших мануфактур: дубильни, красильни, обувные производства, веревочные фабрики, давильни оливкового или льняного масла, свечные производства, кузницы, валяльные и мукомольные мельницы. Среди этих мелких производств самыми многочисленными были ткацкие мастерские. Рабочая сила состояла из родных, близких и различного количества учеников и рабов. Города специализировались на производстве товаров, предназначенных для регионального, всеимперского или международного рынка: мыло из Алеппо, Триполи и Урфы, изделия из стекла из Хеврона и Дамаска, медная посуда из Северной Анатолии (Кастамону, Токат, Сивас, Амасья), якоря из Самокова (район Софии), глиняная посуда из Изника, Кютахьи, Дамаска и Амида. Суда либо перестраивались из старых, либо создавались по образцу заходивших в порт кораблей. Некоторые модели являлись общими для нескольких регионов, другие несли отпечаток местной специфики. Карамюрсель (karamürsel), полупалубное судно, оснащенное тремя парусами и веслами, встречалось в Мраморном море. Быстрое и маневренное, с характерным заостренным носом и округлой кормой, гребное судно «шайка» (sayka) использовалось как в Эгейском, так и в Черном море, откуда шло вверх по Днепру. Калион (kalyon) представлял собой крупное судно, оснащенное значительной артиллерией и способное принять на борт до 600 матросов и офицеров.

Два вида деятельности занимали центральное место в османской экономике. Во-первых, текстильный сектор[235]. Необходимо подчеркнуть его экономический вес, масштаб мобилизованной рабочей силы и разнообразие местного производства: шелка из Бурсы, Дамаска и Алеппо, мохеровая шерсть из Анкары и Тосии, драпы и шерстяные ткани из Эдирне и Салоник (привилегия предоставлена евреям города в 1509 году). Эгейское побережье и Морея производят холст для парусов и шатров, Мосул – хлопчатобумажные ткани, из которых делают тюрбаны, Тунис – тканые фески по андалузским образцам. Во второй половине XVI века часть профессий, связанных с шерстью и шелком, пострадала от итальянской конкуренции. Показатели производства, заданные рыночными инспекторами, оказались недостаточны для удовлетворения спроса. Чрезвычайное богатство османского высшего класса стало ключевым фактором в этом высококонкурентном секторе бизнеса. Цены росли, тогда как спрос смещался в сторону дешевых импортных товаров. В конце того же века шелковая промышленность Бурсы переживала большие трудности. Ремесленники использовали шелк-сырец, привезенный из Ирана. Однако производство прерывалось не только из-за неоднократных конфликтов с Сефевидами, но и из-за бума шелка в Европе, ставшего причиной роста цен на сырье. В последующие десятилетия предприниматели адаптируются к новой ситуации: тутовых шелкопрядов выращивают на месте (шелководство); использование рабов развивается в сторону найма бедных, но свободных рабочих; закупки шелка-сырца у конкурирующих поставщиков в Бенгалии и Китае снижают цены. В Анкаре развивается производство мохеровой шерсти как альтернативы шелку. Около 1600 года для развития своего дела сюда прибывают несколько венецианских и польских купцов.

Второй важнейший вид деятельности – металлургия. Полезные ископаемые являются мири, то есть находятся в исключительном владении султана. Порта сдает свои права в аренду откупщикам (amil) и делегирует обязанности управляющих (эминов), которые координируют деятельность предпринимателей, ответственных за разработку полезных ископаемых под открытым небом или в подземных штольнях. Работа изнурительна. Наемные рабочие, отвечающие за добычу и транспортировку полезных ископаемых, набираются среди рабов, местных жителей и вспомогательных войск армии (пешие солдаты (яя) и всадники (мюселлемы)), и те и другие освобождаются от налога. В Анатолии качественную медь добывают в Кюре, государство приобретает произведенный металл по низкой цене для литья пушек. Серебро привозят из Гюмюшхане, расположенного на северо-востоке от Эрзурума. В Европе богатые месторождения серебра, меди и свинца разрабатываются в Сербии (Ново-Брдо, Сар-Планина), Боснии (Фойница, Крешево, Сребреница), Фракии (Сидрекапси, Прависта) и Македонии (Ускюп, Кратова). Железо из Самокова (Болгария) и Баня-Луки (Босния) используется в производстве оружия, пушечных ядер и сельскохозяйственных и бытовых инструментов, а также в строительстве зданий (гвозди, слесарные изделия, оконные решетки). По словам Эвлии Челеби, 48 000 тонн продукции этих рудников ежегодно экспортировалось кораблями, которые направлялись в Салоники. Важным экспортным продуктом являлись квасцы, добываемые в Карахисар-и-Чарки (между Сивасом и Трабзоном) под жестким контролем государства. В обратном направлении его привозили из Bilâd al-Takrûr (местность в Сахеле к югу от Сахары, к западу от современного Судана), тогда как олово (необходимое для изготовления пушек) поступало из Англии.

Старые и новые производства

На пике малого ледникового периода, зафиксированного в конце XVI века, сельскую местность периодически поражает засуха. Нехватка воды вынуждает фермеров продлевать паровой этап. В течение всего этого времени прибрежные равнины плодородны, но летом необитаемы из-за малярии. Следовало бы заняться разработкой других прибрежных участков, но, опасаясь возможных нападений пиратов, местное население предпочитает держаться в укрытии внутри страны и неподалеку от городских центров. К сельскохозяйственным работам и животноводству повсюду добавляются прикладные ремесла, для собственного потребления или для рынка, на небольших прядильных фабриках в районе Анкары, сотрудничавших с городскими торговцами.

Стамбул, намного опережая другие города, был чревом империи[236]. Ежегодно его жители потребляли сотни тысяч центнеров зерновых, пшеницу из Болгарии, Валахии, Молдавии, Мореи и Македонии, а также древесину из лесов Черного моря и Измитского залива, смолу, камедь и деготь из Албании, Лесбоса и Смирны, железо из Баня-Луки, Самокова и Рудника, медь из Акшехира и Кюре в Анатолии, квасцы из Гедиза и Фочи в Анатолии и из Комотини в Македонии, хлопок из Смирны, ткани из Кайсери, керамику из Кютахьи и Чанаккале, коноплю из Синопа и Трабзона, патоку с побережья Мраморного моря, мастику с Хиоса, гончарную глину (terra sigillata) с Лемноса, известь с Бейкоса, Лесбоса и Хиоса, соль из каменоломен Валахии и Кочисара в Анатолии, пчелиный воск из Каффы, жир из Варны и Хиоса, овец из Болгарии, рис и сахар из Египта, кофе из Мокки, сухофрукты из Смирны, Эдремида и Коса, оливковое масло из Лесбоса, Эдремида и Аттики, фундук из Трабзона и Гиресуна. Французский путешественник Ж. Питтон де Турнефор отмечает: «Кажется, что канал Дарданеллы и Черноморский канал созданы для доставки к ним богатств четырех частей света: товары Могола, Индии, с Крайнего Севера, из Китая и из Японии поступают туда по Черному морю; по каналу Белого моря[237] идут товары из Аравии, Египта, Эфиопии, побережья Африки, Вест-Индии; через него же в империю поступают лучшие европейские товары»[238].

Открытие османского рынка способствовало выращиванию риса и льна в Нижнем Египте и сахарного тростника в Верхнем Египте. Культура дамасской розы завезена в Казанлыкский регион в XVII веке, позже, в конце XIX века, Болгария выйдет на первое место в мировом производстве. Кофе утверждается повсеместно: его пьют при дворе в конце правления Селима I, а врач Сулеймана рекомендует его как лекарство. Первые две кофейни (kahvehane) открылись в Стамбуле в 1554–1555 годах. Места общения и распространения информации, кофейни заполнены музыкантами, сказителями, фокусниками, шутниками и артистами театра теней (карагёз). Зануды и циники описывали их как места дурной жизни, где опасно нарушались границы между ритуальным и интимным, аскери и райя, мусульманами и немусульманами. Однако критика не мешала успеху кофеен, который ширился в XVII веке от Магриба до Балкан. Если верить Эвлии Челеби, в Анатолии не остается ни одного крупного города, который не имел бы кофейни. Кофе употребляют в любое время дня, особенно на рассвете (из-за его стимулирующих свойств), после еды или бани. Торговля им приводит к образованию новых профессий, организованных в корпорации (жаровщики-толковщики, владельцы кафе, бродячие торговцы). В конце XVI века производства в Эфиопии становится недостаточно, на смену приходит кофе из Йемена. В начале XVII века англичане и голландцы перенаправляют торговлю специями и перцем через Кейптаун, однако торговля кофе в Красном море растет[239].

Дополнением к кофе является табак. Он появляется позже (в 1583 году в Миласе, в Эгейском море), но встречает еще больший успех как среди народных масс, так и в кругах элиты. Табак распространяется в сельской местности больше, чем кофе, что объясняется его производством в нескольких регионах – Македонии, Египте, Анатолии и на севере Сирии. Табак не только продается дороже – его также легче транспортировать и потреблять. Жевательный табак (особенно в Северной Африке) или измельченный в порошок табак нюхательный (его предпочитают йеменцы, берберы и бедуины) употребляют дома или в кафе с помощью длинных трубок или кальянов, их преимущество заключается в возможности смешать табак с гашишем или опиумом. Вслед за кофе, табак осуждается как продукт если не возбуждающий, то по крайней мере вредный, источник усталости и праздности. Несколько улемов убеждают Ахмеда I и Мурада IV принять репрессивные меры. Первый преследует курильщиков и приказывает закрыть кафе. Второй в 1627 году запрещает выращивание табака на османских территориях и в 1633 году – его потребление. Напрасно: пока многие янычары осуждены за курение во время Багдадской военной кампании, их соратники, присутствующие при казни, продолжали курить тайком. Меры настолько неэффективны, что в 1652–1654 годах шейх-уль-ислам Бахши Эфенди издает фетву, объявляющую потребление табака законным. В конце XVII века количество производителей возрастет до 50 000 человек, рассредоточенных в одной пятой всех округов империи[240].

Динамика торговли и кредитования

Комплекс торговых путей Центральной Европы в Венгрии, Словакии, Силезии и Польши становится все сложнее. Города Эперьес, Буда, Прессбург (Пожонь), Вена, Прага, Бреслау или Лейпциг принимают османских купцов. Договор, заключенный в 1606 году в Житватороке, впервые официально признает торговые обмены между османами и имперцами, гарантируя при этом безопасность торговцев в соответствии с ахднаме, предоставленным султаном. Во второй половине XVII века активизируется торговля сербской, армянской и греческой общин. В Средиземноморье она в полной мере воспользовалась капитуляциями – договорами о защите прав христиан, дарованными Англии в 1580–1583 годах и Голландии в 1612-м, в конце XVII века эти страны контролируют почти в равных долях три четверти торговли в Леванте. Постепенно они занимают место Венеции: усиленная возобновлением договоренностей с ней в 1567 году, но разоренная войной 1570–1573 годов, Светлейшая принимает у себя все большее число османских сановников и купцов, однако ей не удалось сохранить свои позиции в Леванте. Французам повезло больше: в результате капитуляций 1569 года в 1604 году султан предоставил Генриху IV форму покровительства над христианскими паломниками в Иерусалим и над основанными там католическими миссиями. Хотя союз с великим государем часто оспаривается с позиций принципов и эффективности, он остается константой французской дипломатии. Отнюдь не ослабив легитимность Бурбонов как лидеров возможного крестового похода, этот союз, напротив, предоставил им возможность признания их прав на защиту христиан империи и возрождения торговли в Леванте. В 1673 году заключен договор, позволивший Франции добиться таможенного равенства с конкурентами, вдохнуть новую жизнь в марсельскую торговлю и гарантировать права и защиту членам католического духовенства на территории Османской империи. Армянские компании, обосновавшиеся в начале XVII века в Новой Джульфе, торговой площадке неподалеку от Исфахана, экспортируют иранский шелк в Европу через представителей, проживавших в Трансильвании, Украине и Польше. Проходя Волжским путем, их грузы попадают на рынки Амстердама и Лондона, где армяне закупают готовые изделия, мебель и шерстяные ткани. Торговые дома имеют собственный флот, который плавает под флагом Соединенных провинций. Благодаря средиземноморским путям, связывающим их с Алеппо и Смирной, другие дома стремятся развивать обмен с Генуей, Ливорно и, хотя это и связано с большими трудностями, – с Марселем. В рамках комменды (договор между хозяевами, дающими капитал и товары, и странствующими агентами, которые должны получить прибыль на свои первоначальные затраты) они работают в добром согласии с армянскими купцами, обосновавшимися во Франции[241]. В середине XVII века несколько греческих компаний из Стамбула разворачивают деятельность на Балканах и обеспечивают перевозку зерна с Черного моря, тогда как купцы с Хиоса используют выгоды развития Смирны, чтобы утвердиться в оптовой и розничной торговле европейскими тканями. В свою очередь, связанные с Венецией во второй половине XVI века еврейские кампании Стамбула в следующем столетии сдают свои позиции.

Как выглядела торговля между мусульманами? Ислам, государство и капитализм: связь между этими тремя понятиями долгое время была объектом исследования[242]. Во второй половине ХХ века историки-марксисты считали, что политический класс был враждебен принципу накопления капитала и запрещал себе заниматься коммерцией. В османскую эпоху действительно господствовало представление о том, что правители ни в коем случае не должны вступать в неравную и недобросовестную конкуренцию с профессионалами, рискуя снизить общий уровень продаж и тем самым сократить сумму налоговых поступлений, на которые эти же правители жили. Кроме того, почти нет сомнения, что подавляющее большинство сановников было занято прежде всего делами государства и жило за счет извлекаемых из них выгод. Однако управляющие, которые распоряжались их богатством, действовали по другим принципам. Они побуждали своих начальников инвестировать во все возрастающее количество вакфов и участвовать в прибыльных предприятиях. Не будучи двигателями крупных экономических инноваций, паши и визири перераспределяли значительные денежные массы. Несомненно, источником последних были государственные доходы, однако они шли по путям, неподконтрольным Порте. Так, Дервиш Мехмед-паша, притом что он был великим визирем в 1653–1654 годах, разбогател, специализируясь на торговле предметами роскоши с Востоком. Его случай далеко не исключение.

Кроме того, широко распространена идея таких мыслителей, как ал-Газали (мистик и теолог, ум. 1111): деньги – это единица измерения, позволяющая оценить стоимость продуктов, чтобы работать, она должна находиться в постоянном движении. Другими словами, денежные трансакции не служат преумножению денег; кстати, Коран осуждает кредитование под проценты (riba). Однако уловки, договоры о поручительстве и фиктивные продажи позволяли ссудодателю покупать у заемщика имущество за определенную сумму, тогда как последний, в свою очередь, мог выкупать ее по более высокой цене – разница заменяла проценты. Широко практикуемый в исламской местности коммерческий заем (qirâd) разрешал держателю капитала доверить его другому лицу на условленный срок на основании устного соглашения, скрепленного в присутствии свидетелей или письменного договора. В конце сделки капитал возмещался, затраты вычитались из прибыли, а остальное делилось пополам между сторонами. В то время как некоторые юрисконсульты решительно оспаривают законность любой формы займа, другие ссылаются на правовой обычай (örf), благополучие населения и здравый смысл: Эбуссуд даже устанавливает законную процентную ставку. По всей Анатолии и на Балканах денежные вакфы (фонды, капитал которых состоит из наличных денег) предоставляют денежные ссуды, проценты по которым идут, в частности, на содержание зданий и оплату труда персонала. В арабских провинциях практикуются различные уловки (от фиктивной продажи до отсутствия декларации), с целью обойти запрет улемов, отвергающих использование займов под проценты. Переводной вексель, предназначенный для покрытия переводов денежных средств без принятия на себя рисков, связанных с перевозкой наличных денег, также приравнивался к незаконной операции кредитования под проценты. Но с конца XVII века его использование нарастает, при нехватке наличных денег агенты французских торговых домов, обосновавшихся в империи, запрашивают письма от своих корреспондентов в Стамбуле; губернские налоги поступают в их казну. Взамен столичные купцы платят эквивалентные суммы в Государственное казначейство.

В целом можно сказать, что османская экономика не была капиталистической в том смысле, что денежный оборот не имел ни явной структуры, ни строгой регламентации законом. Но следует напомнить, что вакфы или простые лица, как немусульмане, так и мусульмане, и в Авлонии в конце XVI века, и в Кайсери в начале XVII века давали ссуды. В основном это касается небольших сумм. Однако откупы предполагают высокие платежи: откупщик действительно должен уплатить сумму, которую он взял на себя, прежде чем возместить свои расходы на месте путем сбора налога. Кроме того, важность крупного кредита очень заметна в описях имущества богатых сановников. Наконец, хотя законы о собственности на землю не позволяли капиталу инвестировать в землю, накопление состояний находило поле для деятельности в растущей сети вакфов и динамике торговли.

Расцвет искусства

Историки часто указывали, что османские художники того времени довольствовались воспроизведением более ранних образцов, в мечетях не было каких-либо серьезных архитектурных новшеств, новые здания имели меньшие размеры, а строения больших вакфов были скромны в сравнении со значительными ресурсами, находившимися в их распоряжении. Отчасти это правда. В Каире правители предпочитали восстанавливать архитектурные жемчужины эпохи Айюбидов и мамлюков, а не возводить величественные здания. Однако в сети городов появляются новинки. Городские постройки обновляются в рамках благочестивых фондов, создаваемых губернаторами и знатными людьми. В Алеппо используемые архитектурные стили сочетают в себе османские формы (так называемые руми) с заново включенными в контекст мамлюкскими мотивами, создающими «новый визуальный язык»[243]. Искусство в этот период стало более разнообразным. Религиозная поэзия отмечена распространением новых стилей и утонченного выражения интеллектуального склада ума. Благодаря придворному художнику Наккашу Осману зарождается портретная живопись. Визири заказывают драгоценные рукописи с иллюстрациями или миниатюрами. В них – целый букет романтических текстов, отчасти вдохновленных «Книгой царей» (Шахнаме) Фирдоуси, памятником персидской литературы, великолепным эпосом, прослеживающим историю Ирана вплоть до прихода ислама.

В конце XVI века средоточие музыкального творчества перемещается с Ближнего Востока в Стамбул, а затем распространяется на Бурсу, Эдирне и Салоники. Местные композиторы обновляют музыкальные лады (maqam) и основные ритмы (usul), предлагая репертуар не только на арабском и персидском, но и на турецком языке. Польский ренегат Али Уфки-бей (ум. 1675) использует европейскую нотацию, но пишет справа налево, фиксируя на бумаге более 500 композиций; молдавский князь Димитрий Кантемир (ум. 1723) изобретает систему нотации на основании символов, производных от арабского языка. При этом произведения этих мастеров совершенно не имеют хождения в музыкальном мире, где правилом остаются обучение и устная передача. Музыкальная деятельность лучше представлена в усердной работе суфийских монастырей. Во время общих молитв орденов Халвати и Celvetis исполняются самые разнообразные по характеру произведения. Бухуркуоглу Мустафа, известный как Итри (ум. 1712), создает длинные, сложные и строго систематизированные произведения, сопровождавшие в последующие столетия религиозные церемонии (ayin) обрядов мевлеви.

Происходящее обновление носит не только художественный, но и интеллектуальный характер. Некоторые научные дисциплины отходят на второй план: тем не менее, подвергнутое остракизму со стороны некоторых улемов, спекулятивное богословие (kalam) все еще порождает значительные произведения[244]. Другие затрагиваются более активно (астрономия или математика). Вопреки выдвижению на первый план «неосуфизма», заметного в конце XVIII и начале XIX века, в 1990–2000-е годы аналитические подходы подвергли его резкой критике – специалисты подчеркивают силу преемственности между средневековым суфизмом и новыми формами религиозности и научных практик, в частности изучением хадисов, расцвет которого пришелся на XVI–XVII века[245]. Ученые того времени иначе упорядочивали категории, унаследованные от прошлых веков. Рациональные науки и медицина двигались в сторону менее схоластических и более практических подходов.

Историки и летописцы дополняли чтение древних результатами собственных наблюдений. Удалившийся в Венгрию Ибрагим Печеви (ум. ок. 1649) стал первым османским писателем, сопоставившим рассказы свидетелей с систематической проработкой европейских источников. Убежденный, что знание истории и географии должно просвещать политическую власть, Катиб Челеби (ум. 1657) обобщил энциклопедические знания для создания справочников, истории мира, истории Османской империи, биографического словаря, всемирной географии и библиографического словаря. Подобный подход не является философским, но подразумевает первенство эмпирического знания и логических рассуждений. Другие пытливые умы стремились собрать богатство знаний и мировых практик в различных выразительных жанрах, которые тем не менее оставались литературными. Между 1640 и 1676 годами Эвлия Челеби (ум. 1683) создал самый длинный и полный рассказ о путешествиях в исламской литературе. Простым, красочным и часто забавным языком он представил необыкновенную панораму империи, передал кладезь информации о географии, устройстве городов, материальной культуре и социальных обычаях и оставляет несравненный перечень фольклорных, агиографических и диалектологических данных.

Распространение этих авторов, однако, ограничено, арабский печатный станок с подвижным шрифтом не прижился в империи. Специалисты приводят различные объяснения: арабские буквы, которые верующие считают исходящими от руки Бога, священны и не подлежат механическому воспроизведению; ученые люди привязаны к традиции и стилю каллиграфических произведений; корпорации переписчиков и миниатюристов ревниво охраняют монополию на изготовление рукописей. Имперское государство опасается распространения протеста. Оно не расположено нести значительные траты на закупку оборудования и связываться с вызовом иностранных специалистов, когда есть проверенная и гораздо более экономичная традиция каллиграфии. Конечно, такие ограничения не касаются немусульман, ищущих возможности расширять средства распространения среди своей паствы. После первой попытки в Стамбуле, в 1493 году, несколько лет спустя еврейская типография открывается в Салониках. В 1567 и 1627 годах в Стамбуле возникли соответственно армянская и греческая печатни. В Ливане Псалтирь напечатана в 1610 году, в Алеппо типография действовала в 1706–1711 годах. Но большинство экспериментов столкнулось с трудностями импорта оборудования, оппозицией или скептицизмом со стороны конфессиональных властей, нехваткой квалифицированного персонала для отливки матриц и слабым спросом.

Жить вместе?

Мужское доминирование

В основных медицинских трактатах и сборниках сексуальных советов того времени человеческое тело вписано в космологическую цепочку живых существ. Женщина представлена как несовершенная версия мужчины – существо, чей организм не завершил свое развитие. Пропитанное этой установкой, османское политическое общество организовано на благо мужчин. Власть принадлежит лидерам: племен, семейных кланов, братств, деревенских общин, корпораций, полков и т. д. Все они – мужчины. Они владеют большей частью богатств и собственности. Шариат велит, чтобы сын получал долю наследства, в два раза большую, чем дочь. В Дамаске около 1700 года имущество мужчин в пять раз больше имущества женщин[246]. В Тунисе средняя доля женщин в семейном наследовании составляет 12 %[247]. При этом в самых низших слоях общества женщины составляют рабочую силу, а в более богатых способствуют циркуляции ресурсов за счет своего положения наследниц, роли распорядительниц религиозных фондов за счет принадлежности к благотворительным обществам. Исламское право рассматривает их как полноправных с точки зрения составления договоров. Судебные регистры показывают, что женщины покупали и брали в аренду недвижимость, заключали коммерческие сделки, передавали пожертвования учреждениям, давали в долг или занимали деньги. Они были обязаны подчиняться мужьям, рожать и воспитывать маленьких детей и заботиться о выполнении работ по дому. Передвигаясь по городу, женщины держались группами, находились под присмотром доверенных людей и не контактировали с мужчинами. Блистательная Порта тщательно прописывает правила, которых женщины должны придерживаться в общественном пространстве: запретные зоны или дни, форма и длина одежды и т. д. Отметим, что половая сегрегация не ограничивалась женщинами-мусульманками. Раввины XVII века критиковали недавних иммигрантов-ашкеназов, гулявших со своими женами и дочерями и, хуже того, позволявших им передвигаться без сопровождения. Отметим также, что сегрегация не зависела от положения в обществе. В беднейших деревнях и городских кварталах женщины, не имеющие прислуги, должны были сами ходить на рынок, ухаживать за мелким скотом, носить воду и дрова. На миниатюрах возможно увидеть уличные сцены, изображающие женщин с детьми под мышкой.

Как и их мужья, женщины из богатых кругов перемещались мало и для ведения дел приглашали гостей к себе домой. Они проживали в достаточно больших для ограждения их частной жизни домах и считались целомудренными и добродетельными. Лексика уставов благотворительных фондов охотно подчеркивала благородство их достоинств. Женщины имели одну или несколько рабынь, организовывали жизнь гарема, участвовали в обороте товаров и ценностей. Украшения, одежда, ткани, кухонная утварь, одеяла и подушки имели преимущество, они легко продавались и без труда обменивались на наличные деньги. В свободное время женщины поддерживали отношения с соседками, ходили в хаммам, вели беседы за прялкой, обменивались новостями на свадьбах, слушали и смотрели, как танцуют рабыни, обучали тому, что знали сами, – хорошим манерам, заповедям ислама, поэтическим отрывкам, выученным или услышанным и оставшимся в памяти. Чтение и письмо продолжали оставаться уделом небольшого количества мужчин.

Брачные узы

У иудеев и христиан брак считался священным актом. У мусульман брак – это устный, но, возможно, оформленный в письменном виде договор, заключенный при свидетелях и основанный как на обмене брачным подарком, так и на правилах ислама. Мужчине разрешено жениться на немусульманке, эта практика засвидетельствована в империи во все времена и повсеместно. Обсуждение величины приданого (mehr) – центральный вопрос и важный источник прибыли. Хотя брачный договор является в большей степени решением глав семей, чем соответствующим выбором двух людей, которых он соединяет, он нередко бывает подкреплен отношениями привязанности или любви. Ритуализуются практики похищения будущей невесты. Когда похититель действует вне установленных правил, семьи вынуждены искать достойное решение для обеих сторон. Отказ от жены является обычной практикой, как и развод по требованию жены (hul). Повторный брак – частое явление, особенно в случае, если вдова или вдовец не в состоянии финансово поддерживать домашнее хозяйство.

Для брачных отношений также характерно гендерное неравенство: в то время как женщины не имеют альтернативы замужеству, мужчины могут заводить детей с наложницей-рабыней. Причем для мусульман, как и для иудеев, условия раздельного проживания супругов более благоприятны для мужчин. По исламскому праву, оглашаемому в присутствии свидетелей, отказ от жены не подчинялся какой-либо юридической процедуре. По раввинскому праву муж должен был составить и передать жене «свидетельство о разводе». При этом юриспруденция кади или раввинов, с одной стороны, допускает просьбы о разводе, сформулированные женой по разным причинам: импотенция мужа, половое воздержание, умственное расстройство, оставление дома, обращение в иную веру и т. д. С другой стороны, в законе предусмотрены положения, гарантирующие материальную поддержку отвергнутой жене и ее детям. Судя по материалам суда, супруге нередко приходилось возбуждать дело, чтобы добиться положенного, хотя не исключено, что протоколы кади фиксировали фиктивные судебные процессы с единственной целью – официально закрепить условия уже достигнутого соглашения. Греческая православная церковь допускала и регламентировала развод по аналогичным причинам (прелюбодеяние, импотенция, умственное расстройство и т. д.) или потому, что жизнь супругов оказывалась невозможной или несовместимой (например, когда один из них решил вступить в монашеский орден). Со своей стороны, Армянская апостольская церковь развода не признавала, но допускала раздельное проживание, хотя оно и требует обязательной и длительной процедуры признания.

Структуры повседневной жизни

Виды жилья отличались друг от друга, что объясняется разнообразием и протяженностью империи: резиденции Алеппо не имеют ничего общего с домами Болгарии и даже близко не напоминают южноанатолийские постройки Анталии. Но существовали некоторые общие черты. В деревнях и городах распространены одноэтажные постройки или здания в несколько этажей, тогда как многоквартирные дома нетипичны, исключением были коллективные дома (rab) Каира. Жилища ограничены более или менее замкнутыми пространствами. Стены или небольшие дворики выходят на улицу, по которой беспорядочно бродили мужчины и дети, реже женщины (занятые домашним хозяйством или работой в поле), и где животные ходят по песчаным или грязным дорожкам, реже по мощеным дорогам. Жизнь носит общинный характер: старшие присматривают за младшими, дети пасут находящихся рядом животных и в силу возможностей помогают родителям в организации повседневной жизни. В экстренной ситуации или в случае необходимости родители поддерживают племянников, двоюродных братьев или соседей.

В домах комнаты скорее многофункциональны, чем специализированы, хотя зачастую люди выбирают для сна или еды конкретное помещение. В большинстве домов, в том числе и в самых скромных, существует, пусть и нечеткое, различие между приватными зонами и пространством, открытым для посетителей. В Анатолии проводится географическое, функциональное и символическое разделение между haremlik (гаремлик – предназначен для женщин и мужчин дома) и selamlık (открытым для посторонних). Едят сидя на коврах, скамейках или маленьких табуретках. В самых скромных домах пьют в основном воду. В центральных провинциях ценят и другие напитки: шербет, сладкие отвары из фруктов, айран, соленый молочный напиток из йогурта, и боза, ферментированный напиток с густой и питательной текстурой. Вино пьют зимми и левантийцы, суфии и поэты.

Некоторые основные продукты питания (хлеб, молоко, крупы и бобовые) сочетаются со свежими или солеными овощами и фруктами, собранными поблизости. Рыба и мясо являются продуктами повседневного потребления только в самых богатых семьях. Суфийский адаб пронизывает правила поведения за столом. «Двенадцать условий правильного питания», сформулированные мевлеви Исмаилом Анкарави, перечисляют установившиеся обычаи. Назовем три из них: употребляемая пища должна быть разрешенной (halal); обязательно произнесение формулы «Бисмиллях» (Bismillah – во имя Аллаха) в начале трапезы; следует есть, не производя шума, и хорошо мыть руки после еды.

Время проживается, а также измеряется в масштабе дней и организуется по неделям. Везде в сельской местности используется юлианский календарь – основа существования. В дополнение к календарю Хиджры (hégire), имеющему важное значение для мусульман, григорианскому календарю, использующемуся в городах и портах, населенных левантийцами, и солнечному налоговому календарю (повсеместно распространенному государством позже, с 1840-х годов) религиозные общины используют собственный способ подсчета годов.

Не будем также недооценивать часто преуменьшаемое значение астрономического календаря и его представлений. В каждой конфессии один определенный день недели отведен для культа: мусульмане ходят в мечети в пятницу; евреи собираются на шаббат с вечера пятницы до вечера субботы; христиане молятся в церкви по воскресеньям.

Рамадан, девятый месяц лунного года, священный месяц, в течение которого был ниспослан Коран, время благочестия и светской радости, отмечается среди мусульман повсеместно. После трапезы разговения (iftar) организуются всевозможные торжества. 10-го числа месяца мухаррем проходит ачура: шииты поминают мученическую смерть Хусейна, внука Мухаммеда, убитого в Кербеле в 680 году, а сунниты практикуют обязательнейший пост. В остальное время года праздничные гуляния чередуются с развлечениями и играми (стрельба, сила и ловкость), организуемыми во время местных ярмарок или в интервалах между ними. В Стамбуле военные победы становятся поводом для публичных увеселений; в рамках церемонии в честь дня рождения султана и рождества Пророка проходят процессии; корпорации демонстрируют свои ремесла, продукцию и инструменты. В 1582 году великое празднование обрезания наследника Мехмеда, сына Мурада III, длится 52 дня и 52 ночи; грандиозный парад проходит через искусственно созданную гору; молодые подмастерья представляют свои профессии, сидя на повозках.

Дисбаланс и стабильность

Демография выглядит не так блестяще, как в прошлом[248]. Неоднократные волны чумы, более смертоносные, чем предыдущие, обрушились на страну между 1570 и 1600 годами. После семидесятилетнего перерыва болезнь вернулась в Египет (1601–1603; 1618–1619; 1642–1643). В Алжире в XVII веке она вспыхивала раз в два года. В 1590-х годах длительные засухи и холодные зимы пришли на Балканы, в Анатолию и Сирию, вызвав крупную эпизоотию. Среднее падение температуры, зарегистрированное между 1580-ми и 1620-ми годами – в 1621 году полностью замерзает Босфор, – видимо, имело свои экологические и демографические последствия, которые еще предстоит оценить[249]. В большом количестве городов базары замирают, лавки-мастерские пустеют, сделки сокращаются. Высокая городская смертность едва компенсируется иммиграцией из сельской местности – естественная прибыль населения зачастую слишком мала. Так, от налогового бремени и сокращения населения пострадала Морея. Во время войны Священной лиги и после венецианской оккупации (1684–1686) население региона сокращается вдвое. В придунайской сельской местности заброшены поля и пустеют деревни[250]. На нескольких османских островах эпидемии и голод сочетаются с оттоком населения: согласно переписи 1640 года, население Кипра сократилось до каких-то 25 000 человек, рук для обработки земли постоянно не хватало. Между концом XVI века и 1640-ми годами в районе Амасьи наблюдается заброшенность трети поселений[251].

Установление османского правления на завоеванных территориях сказалось на равновесии местных обществ. Однако уровня, характерного для Западной Анатолии или Восточной Европы двумя веками ранее, османизация не достигает. В Венгрии османы отменяют администрацию и правовую систему, применяют канун и вводят тимар и систему владения (çift-hane). И все же только городские общины крупных административных центров (Буда, Пешт, Сегедин (Сегед) находятся в постоянном контакте с османскими обычаями и нравами. На северо-западе Балкан сохранилась пограничная культура (serhadlı), обогащенная образом жизни и традициями одежды со следами сербского или боснийского влияния; использование сербско-хорватского языка прогрессировало. В Каниже, главном бастионе австро-османской границы, продают захваченную добычу и рабов. В Буде, Варадине, Копане, Симонторне, Сомборе или Сытиле строились мечети, медресе, школы, постоялые дворы и бани. Янычары включаются в торговлю и продают соотечественникам изделия, которые трудно найти за пределами приграничных районов. В Софии самые богатые жители, часто выходцы из военной службы, вкладывают средства в покупку домов, поместий и лавок[252].

Быть иноверцем в Османской империи

В Стамбуле и провинциальных губерниях евреи и христиане приобщены к власти. Но их карьера ограничена узкими областями деятельности (медицина, финансы, переводы, дипломатия). Конечно, религиозный статус – это еще не все, и социально-экономический уровень включает другие характеристики и ситуации. Далекая от того, чтобы систематически продвигать мусульманских членов корпораций, Порта, напротив, поощряет определенную степень экономической конкуренции, в то же время время считая, что каждый должен иметь возможность зарабатывать на жизнь и содержать семью. После завоевания Кипра власти католической церкви отстраняются в пользу церкви православной. С 1660 года церковную власть на острове возглавляет архиепископ, отвечающий за представителей православного (и маронитского) населения острова. Во второй половине XVII века члены высшего духовенства и мирян становятся знатью; они сочетают владение обширной земельной собственностью с выгодой от откупа. В Ливане и Галилее группы маронитов и мелькитов селятся в центральных районах и развивают сельскохозяйственную экономику, ориентированную на экспорт сырья.

Каким бы ни был их успех или превосходство, зимми обязаны платить подушный налог. Они должны носить отличительные знаки на одежде; им запрещены некоторые цвета (белый, зеленый, черный); другие же цвета, напротив, являются для них обязательными (желтый, красный, синий). Они должны воздерживаться от явной демонстрации религиозных символов: запрещены шествия и колокольный звон везде, где его могут услышать мусульмане. Иноверцы не имеют права жениться на мусульманках, носить оружие и ездить верхом. К ним применяются всевозможные оскорбительные эпитеты.

Однако большое количество историков продолжают включать евреев и христиан то в толерантный османский мир, pax ottomana, тем самым противопоставляя отношение к ним и положение евреев в христианских странах, то в космополитическую среду и восторженный образ мультикультурализма (подчеркивая, что запреты, касающиеся зимми, применялись от случая к случаю). Вопреки сефардскому и турецкому мифу об иудео-османском союзе, подчеркнем, что прибытие иберийского населения, безусловно, было описано и пережито как центральный момент в их истории, но представляло собой миграцию ограниченного масштаба. Добавим, что Порта никогда не проводила политики, заведомо благоприятной для евреев[253].

Арабские провинции отличались письменным использованием иудео-арабского языка. В центральных провинциях иноверцы часто говорили на своем языке и не знали турецкого. В больших городах, таких как Салоники, Каир или Дамаск, они жили внутри городских стен, но в большинстве балканских и анатолийских городов им отводился какой-нибудь периферийный квартал. Под давлением местных жителей-мусульман они подвергались выселению, кладбища закрывались. После финансового кризиса 1580-х годов их положение оказывается под угрозой, а состояния облагаются новыми налогами; в 1591 году великий визирь Синан-паша открыто объявил себя врагом евреев[254]. От конфискационных мер также страдали греки. В Стамбуле и Салониках ряд церквей были превращены в мечети.

Имеющиеся исследования показывают, что XVII век отмечен крупными течениями исламизации[255]. В контексте борьбы между османами и католическими государствами в самых северных регионах Албании происходят массовые обращения: по оценкам миссионеров, 10 % их паствы обращено в 1610 году и 53 % в 1703 году. Выйдя из-под опеки Венеции после более 450 лет католического господства, Крит становится одним из основных районов османской исламизации, через столетие после его завоевания половина населения обратится в ислам. В Салониках, Эдирне, Смирне и Бурсе около 200 еврейских семей следуют примеру самопровозглашенного Мессии Шабтая Цви (ум. 1676), вынужденного принять ислам, дабы избежать смертной казни, их потомков затем будут называть dönme. Они не только отвергаются большинством евреев как отступники, но их не признают единоверцами и остальные мусульмане. В Болгарии многие отступники переходят на турецкий язык. При этом сельские помаки сохраняют использование болгарского языка в регионах Ловеч-Тетевен и Западные Родопы.

Исламизация христианского населения не проходит единообразно, области Лидии, Вифинии, Каппадокии и Понта сохраняют живые общины вплоть до обмена населением между Турцией и Грецией в 1923 году. Соотношение сил внутри общин является определяющим: раздирающие кланы и разделяющие поколения споры за власть часто разрешаются путем исключения ветвей, которые, чтобы сохранить свое положение, сближаются с османской властью и принимают ислам. В ряде провинций, например в Сирии, христиане переживают значительный демографический рост, причины которого остаются малоизученными. В Алеппо они составляли 4 % городского населения в начале XVI века. В конце XVII века их насчитывается 20 %.

Паломничества далекие и близкие

Ортодоксальные течения мусульман выступали против обновлений доктрины (bida). Ширилась критика почитания святых и связанных с ними чудес. Биргиви Мехмед (ум. 1573) хотел, чтобы культ не отступал от предписаний шариата[256]. Возникшее в 1630-х годах движение «Кадызадели» (названное в честь одного из его лидеров, проповедника Кадизаде Мехмеда (ум. 1635), выступало за возвращение к исламу времен Пророка. Его сторонники осуждали праздничные паломничества к гробницам святых, суфийские танцевальные и музыкальные практики, употребление табака и кофе. Под их давлением Мехмед IV в 1667 году запретил посещение гробниц и в 1670 году уничтожает кофейни. Однако торговля с другими исламскими странами подстегивает культурную жизнь. Путь, лежащий к святым местам, поворачивает также и в сторону Стамбула, посещение которого ad limina становится обязательным для любого улема, желающего сделать карьеру. Через Египет проходят африканцы и марокканцы; изгнанные последствиями шиитизации Сефевидов курдские и иранские ученые и суфии едут в Сирию и Анатолию. Путешественники-суфии создают в посещаемых странах новые отделения братства. Студенты и паломники приезжают учиться в Каир или Йемен. Индонезийские, индийские или йеменские мастера селятся в империи.

Карта 4. Румелия до Венского конгресса (1815)

Паломничество в Мекку окружено величайшим вниманием. Вслед за своими предшественниками, каирскими мамлюками, султаны берут на себя подготовку паланкинов (mah-mal), связанных с двумя караванами из Дамаска и Каира; таким образом, государь, никогда не принимавший участия в паломничестве, оказывается представлен. Они посылают kisvet (kiswa по-арабски), завесы, предназначенные укрывать Каабу (реконструированную по решению Мурада IV) до паломничества следующего года; собирают милостыню для «бедняков» Мекки (sürre), привозимых караваном из Дамаска. Они поддерживают и развивают благочестивые фонды мамлюков; снабжают два священных города зерном из Египта – Хиджаз производит слишком мало зерна, чтобы прокормить паломников и местных жителей; кроме того, благочестивые фонды на Балканах и в Анатолии присоединяются к усилиям Стамбула по фрахтованию транспортных судов. Они обеспечивают защиту официальных караванов за счет средств, получаемых из завещанного на благотворительные нужды, от тимаров соседних провинций и платежей бедуинским вождям, склонным нападать на паломников, а также ремонтируют используемые паломниками дороги и строят на них мелкие форты. Оборонительные сооружения служат местами для привала, складами провизии и хранилищами воды. С 1708 года губернатор Дамаска принимает на себя официальное командование караваном и даже покидает город на три месяца.

Путешествия, связанные с паломничеством, переживаются и описываются как моменты богатого и интенсивного обмена и открытий. Они приводят к созданию произведений, наследующих средневековому литературному жанру rihla, где описываются странствия и паломничества в мусульманском мире. В одном из этих путевых рассказов сирийский мистик Абд аль-Гани ан-Набулус (ум. 1731) рассказывает, что за 45 дней своего пребывания в Иерусалиме он посетил 128 гробниц. Паломничество в Мекку играет роль своеобразного исламского конгресса до его возникновения и способствует моральному единению мусульман в империи и за ее пределами. Многие паломники по пути из Марокко заезжают в различные прославленные места Плодородного полумесяца. Знать мобилизовала свой вакф, чтобы позволить суфиям и улемам, происходившим отовсюду, тысячами селиться в священных городах. В 1594–1595 годах официальной поддержкой воспользовались 7000 мединцев; в 1641–1642 годах эта цифра возросла до 23 000[257].

Безусловно, лишь меньшинство подданных султана было в состоянии исполнить долг паломничества, у большинства не было средстав, чтобы предпринять то, что на протяжении всей османской эпохи оставалось экспедицией долгой, дорогостоящей и часто опасной для жизни (эпидемии, усталость, штормы на море и нападения бедуинов на суше). Зато многие из них совершали паломничества к святым местам (зияраты; ziyaret), которые давали возможность прочесть фатиху (открывающую суру Корана, или «суру Откровения») перед почитаемой могилой или сделать пожертвование, связанное с пожеланием. Путешественник Эвлия Челеби отмечает исключительную важность паломничества к гробнице Ахмада аль-Бадави (ум. 1276), расположенной в Танте в дельте Нила. В Каире верующие добавляли к посещению святынь слушание лекций, читавшихся в Аль-Азхаре и в больших медресе.

По всей империи практиковалось поклонение предкам, вызывавшее в племенной среде ассоциации с пещерами, священными деревьями, родниками и источниками. В святилищах и возле семейных гробниц благочестиво проводили ночь; ожидая сна или видения, просили о чуде. При османах некоторые праздники святых покровителей (mawâlid, унаследованные от эпохи мамлюков) становятся крупными торговыми ярмарками. Наконец, османский мир предоставляет и христианам возможность посетить свои святыни: в 1652–1658 годах православного патриарха Антиохии Макариоса аз-Заима принимают в нескольких румынских монастырях, он углубляет свои знания греческого языка и тщательно фиксирует посещаемые культовые места Центральной и Восточной Европы.

4. 1699–1839. Требования Нового времени

Во второй половине ХХ века «османов Нового времени» изучали, устанавливая хронологические рамки до 1789 года. Таким образом, совмещались начало современного периода, открытие империи для западного влияния и восшествие на престол первого султана-реформатора – Селима III. Сегодня эту эпоху продлевают еще на полвека, подчеркивая вес политической (знать), военной (янычары) и фискальной (аффермаж) преемственности[258]. Она связана со временем, когда проявились начатые в XVII веке изменения: автобиографические свидетельства заставляют осмыслить связи между процессами «конфессионализации» и легитимации «снизу» османского султаната[259]. Отметим важность даты 1839 года – официальное начало «реорганизаций», Танзимата, становится связующим звеном для предреформенного периода и более завершенной институциональной трансформации.

1699–1839 годы: Османская империя переживает общий для этого века экономический подъем, не являясь его движущей силой; войны не так многочисленны, как в XVII веке, население растет; новая система налогообложения, маликане, способствует концентрации и стабильности состояний в Стамбуле: обогащение городского высшего общества во многом напоминает положение римской сенаторской аристократии в IV веке. Османская экономика лучше встроена в международную торговлю, иностранцев на территории страны присутствует немного, но их валюта (испанский реал, венецианский дукат, австрийский талер, доллар) имеет хождение повсюду; французские, австрийские или российские почтовые станции появляются в Стамбуле, Алеппо, Иерусалиме и в портах Черного моря. Недостаток количественных данных не позволяет полностью осветить социальные аспекты изменений, однако общая картина представляется вполне положительной. Тем не менее не стоит забывать, что великий перелом конца XVIII века (французские революционные и имперские войны, континентальная блокада) меняют расклад в системах торговли и экономики.

В течение долгого XVIII века султанские паши продолжали переходить из одной провинции в другую и вербовать рабов и наемников. От поста к посту кади и преподаватели расширяли свой опыт. Возникает «империя перемещений», чьи подданные как никогда много ездят, обмены невероятно интенсивны, а посредники и перевозчики многочисленны[260]. Об этом свидетельствуют недавние исследования: «современная динамика» (К. Майер-Жауэн) подпитывает культурную жизнь[261]; в контакте с суфийским гуманизмом формируются новые идеи, распространившиеся в Йемене или Египте и ярко представленные во множестве личных сочинений (мемуары, дневники путешествий, рассказы о мистическом опыте и т. д.)[262]. Отныне империя расширяется относительно остального мира меньше, однако больше торгует с ним, больше им обогащается. До середины XVII века османы в полной мере участвуют в строительстве и территориальном оформлении средиземноморских зон[263]. Они проводят изобретательную, прагматичную и часто агрессивную имперскую политику, заложившую и позднее укрепившую основы их могущества в XVIII веке.

Этого требует ситуация: угрозы нарастают. Султан вынужден десятилетиями воевать одновременно на нескольких фронтах: против имперцев в Боснии и Сербии, против Венеции в Албании, в Далмации и Морее, против России в Крыму, Валахии и Молдавии. Власти вынуждены задействовать значительные ресурсы, чтобы изгнанное население не стекалось в перенасыщенные городские центры. Они умело используют цепочку связей, где в первых рядах находятся местные властители – это «век аянов»[264]. Эти крупные аристократы оказываются незаменимыми посредниками, совмещая все важные виды деятельности: среди них – налоги, владельцы лавок и жилых построек, учредители вакфов, крупные купцы и торговцы всякого рода. Их поддержка обходится Порте очень дорого, она приводит к приватизации части налоговых поступлений.

Османское содружество

Война и мир

После разгромных кампаний 1683–1699 годов начинается цикл военных наступлений. Командование настроено скорее оптимистически. Поддерживая Карла XII, короля Швеции, который стремится вернуть себе престол, османы при помощи Польши и Крымского ханства вступают в 1710 году в войну против России. Поход, начатый Петром I в Молдавии, успешно остановлен. По Прутскому мирному договору 1711 года царь отказался от крепости Азов и обязался не вмешиваться в польские дела. Следующей задачей стало возвращение территорий, утраченных в 1699 году. В 1714 году османы объявляют войну Венеции. Цель достигнута: в следующем году они овладевают Мореей. Затем они выступают против Габсбургов, чтобы вернуть Венгрию. Безуспешно: потерян Темешвар (1716), затем Белград (1717). Прагматичный новый великий визирь Ибрагим-паша добивается в 1718 году Пассаровицкого мира, подписанного на территории современной Сербии. Договор устанавливает принцип действительного владения (uti possidetis): Габсбурги сохраняют за собой банат Темешвара, северо-восток Сербии (и, в частности, Белград) и Западную Валахию; Венеция – далматинские и албанские населенные пункты и остров Чериго (Кифера); Порта получает Морею и юго-восточные районы Герцеговины.

На западных границах мир закрепляется путем отправки османских представителей в Париж (1720–1721), Москву (1722–1723), Вену (1729, 1730), Варшаву (1730) и Стокгольм (1734). На восточном фронте османы атакуют Иран, ослабленный российским вторжением на севере и продвижением афганцев на востоке. Они берут Тифлис и Гори в 1723 году, Ереван в 1724 и Тебриз в 1725-м. Их завоевания признаны мирным договором, заключенным в 1727 году в Хамадане, но перечеркнуты возобновлением военных действий в 1736 году. Порта вновь подписывает мирный договор, поскольку в том же году сталкивается с необходимостью противостоять взятию русскими города Азова и в 1737 году австрийским атакам в Боснии и Болгарии; османы ответили на них осадой Белграда. Франция предлагает свое посредничество. Дипломатический успех достигнут в рамках Белградского мира (1739), компенсировавшего потери после Пассаровицкого. В результате достигнутых соглашений Порта удержала контроль над Белградом, а Россия сохранила за собой Азов; при этом от претензий на военно-морское и торговое присутствие в Черном море последняя отказалась. Таким образом, начинается период мирного сосуществования с Россией и Австрией: с первой он длится вплоть до 1768 года, со второй – до 1788 года. В то же время в 1743 году Надир-шах, накопивший успешный опыт в Индии и Афганистане, атакует Порту в Иране. Противники поочередно одерживают победы и поражения в Грузии, Восточной Анатолии, Курдистане и Ираке. Заключенный в 1746 году мир знаменует возвращение к границам 1639 года. В это время империя переживает редкое в своей истории событие: два десятилетия без войны. Европейские государства заняты другими делами: идет война за австрийское наследство (1740–1748) и Семилетняя война (1756–1763). На востоке для Порты также наступает период умиротворения: после смерти Надир-шаха в 1747 году Иран разделен между Афшаридами, отступившими в Хорасан, и династией Зендов, направившей из Шираза все усилия для закрепления в остальной части страны.

Результаты сражений первой половины XVIII века спорные, второй – неудачные. Наибольшая угроза целостности империи отныне исходит от русских. В 1768 году Порта идет на риск и выступает в защиту независимости Польши, возобновляя военные действия против России. Поспешность обходится дорого: флот Порты уничтожен в Чесме, на траверзе Смирны, в 1770 году; греческий корсарский промысел развивается вопреки османским интересам; Крым, Валахия и Добруджа заняты; Польша разделена между Пруссией, империей Габсбургов и Россией. Кючук-Кайнарджийский договор 1774 года становится одним из величайших дипломатических провалов в истории Османской империи. Султан теряет Приазовье, территорию, расположенную между Днестром и Бугом, а также власть над Крымским ханством, аннексированным Россией в 1783 году без реакции со стороны Порты. В свою очередь, для России это событие становится триумфом, сокрушительным прорывом в игре международных отношений: Екатерина II купается в водах Черного моря и устанавливает протекторат над двумя княжествами – Валахией и Молдавией – и, шире, над православным населением Румелии. Наконец, Россия получает свободу плавания в Черном и Средиземном морях для своих торговых кораблей.

Контуры границ становятся объектом более жестких, чем в прошлом, переговоров: Порта оказалась вынуждена принять заданные европейскими державами дипломатические рамки. С помощью профессиональных географов и картографов она отстаивает каждый метр границ, пытаясь определить их как можно более точно и осязаемо: они разделили спорные территории.

Чтение посольских докладов (sefaretname) знакомит руководителей Порты с обычаями и ремеслами, а также с технологиями и науками европейских столиц. Вернувшись после дипломатической миссии во Франции в 1720–1721 годах, Йирмисекиз Челеби Мехмед Эфенди восторженно описывает военные, научные и технические достижения Версаля. Еще более подробны отчеты Ахмеда Ресми о Берлине (1763–1764), Ахмеда Васифа о Мадриде (1787–1788) и Эбубекира Ратиба о Вене (1791–1792).

В поисках хорошего союзника

Франция – единственная страна, заключившая политический союз с Портой со времен правления Сулеймана Великолепного. Этот союз устоял, несмотря на многочисленные разногласия, отмеченные разработкой режима капитуляций и признанием прав религиозных общин, обосновавшихся на Ближнем Востоке. Позднее союз расширился в сторону торгового и технического сотрудничества. XVIII век знаменовал собой золотой век французского присутствия в Леванте: в 1686 году Людовик XIV получил 15 % объема морской торговли в Восточном Средиземноморье, в середине XVIII века Людовик XV – 65 %, в 1776–1778 годах Людовик XVI – 44 %[265]. С 1784 года Франция направила в Стамбул десятки специалистов для создания корпусов скорострельной артиллерии, укрепления крепостей Босфора и Черного моря, проведения картографических съемок. Однако в 1787 году возгордившийся победой над Великобританией во время Войны за независимость США Версаль поменял союзника: Людовик XVI подписал договор о ненападении и дружбе с Россией и отозвал всех офицеров и специалистов. Франция начала политику экспансии в Средиземноморье, направленную против интересов Османской империи, в 1798 году Бонапарт отправляет экспедицию в Египет; французская торговля приостановлена.

В июне 1802 года подписан мир: Франция возвращает себе право судоходства и получает новые привилегии в Черном море. Однако ее отношения с Османской империей меняются по мере заключения союзов (мир с Россией заканчивается в 1797 году, или в периоды соперничества, главным образом, с Англией). Кроме того, французские экспортные поставки прекращаются сначала вследствие Французской революции, затем в связи с оккупацией Египта и британской блокадой средиземноморского побережья[266]. Порта ищет другую опору, восстановила союз с Швецией и в 1790 году подписала оборонительный и наступательный союз с Пруссией. Франция терпит неудачу в Египте, но преуспевает в Адриатике: в 1808 году Республика Рагуза, объединенная с иллирийскими провинциями, разрывает все узы вассалитета по отношению к султану. На другом конце империи Россия окончательно получает контроль (данный Ясским миром 1792 года) над грузинскими протекторатами (Мегрелией в 1806 году, Имеретией, Абхазией и Сванетией в 1810, Гурией в 1811). Порта сознает, что геополитические амбиции России распространяются на Балканы, в Левант и в сторону теплых морей. Прагматичная империя стремится сотрудничать с Петербургом. Складываются благоприятные условия: Ясский мир завершил несколько десятилетий конфликта вокруг территорий Дуная и Черного моря. Однако временный мир не выдерживает потрясений, вызванных Наполеоновскими войнами, в 1806 году Россия без предупреждения нападает на Османскую империю. В 1815 году султан, не будучи представлен на Венском конгрессе, тем не менее понимает произошедшие изменения. В период между Наваринской катастрофой 1827 года и Кютахийским договором 1833-го Порта придерживается принципа, от которого она не отступит и в следующем столетии: необходимо всегда иметь на своей стороне хотя бы одного крупного союзника. До 1878 года этим союзником будет обычно выступать Англия.

Восточный вопрос

В первые четыре десятилетия XIX века спокойствие империи нарушалось различными движениями за автономию, декларациями независимости и сокращением территорий. Таков совокупный эффект ряда военных поражений, неоднократных дипломатических неудач и растущего оспаривания османской власти. Территории, интегрированные ранее и более важные для имперского геополитического и финансового баланса, остались во владении империи, но ценой тому стало признание их автономии и правящих там династий. В качестве примеров можно упомянуть Египет под властью Мухаммеда Али, между 1805 и 1848 годами, и Сербию после заключения Бухарестского (1812) и Эдирнского (1829) договоров. Формально европейские державы неоднократно заявляли о желании сохранить территориальную целостность империи, современники событий и историки обозначали эту политику как «Восточный вопрос», отсылая к комплексу дипломатических и политических последствий османских поражений между 1774 и 1922 годами. В то же время Европа стремилась реализовать амбиции, наносившие урон существовавшему единству[267].

Османский мир больше не защищен от колонизации, Алжир переходит под власть Франции в 1830 году, а Аден – под британскую оккупацию в 1839-м. После начавшейся в 1821 году войны за независимость «маленькая Греция» становится на Лондонской конференции 1830 года монархией, находящейся под тройной защитой Франции, России и Великобритании. Державы также признают автономию Сербии, Молдавии и Валахии и аннексию Бессарабии (уже находившейся под управлением России с 1812 года). Ослабленная на Ближнем Востоке, Порта не в состоянии справиться с недооцененными территориальными амбициями Мухаммеда Али: он счел, что ему не доплатили за выступление против ваххабитов в 1811–1818 годах, а также за борьбу с греческими сепаратистами и завоевание Судана, предпринятое от имени султана в 1820–1824 годах. С 1832 года египетские войска оккупируют Сирию и часть Южной Анатолии. Они рвутся к Стамбулу, но вскоре их останавливает вмешательство европейских держав. По Кютахийскому договору 1833 года, сын Мухаммеда Али Ибрагим-паша становится губернатором Сирии, Киликии, Крита и Хиджаза. Военные действия возобновляются в 1839 году. В 1841 году, чтобы заставить Мухаммеда Али вернуть оккупированные территории в обмен на признание его наследственных прав на Египет, потребовалось решительное вмешательство Соединенного Королевства.

Империи нездоровится

Политическая и военная история первой половины века весьма насыщена: свергнуты два султана. В течение первого года своего правления в 1730–1731 годах Махмуду I грозила та же участь. Свергнутых государей упрекали в чрезмерной зависимости от советников: воспользовавшись положением наставника Мустафы II (1695–1703), весьма влиятельный шейх-уль-ислам Фейзулла Эфенди настолько препятствовал действиям великого визиря, что был смещен с поста и казнен в 1703 году. С одной стороны, рассмотренный в предыдущей главе период отмечен рядом слабейших султанов османского правления; сменившие их государи больше участвовали в делах государства и старались назначать великих визирей, казавшихся им более компетентными и близкими с точки зрения их политики. С другой стороны, меритократическим принципам набора элит постоянно угрожали кумовство и коррупция. Даже самые склонные к реформаторству великие визири назначали на высшие посты своих родственников (Невшехирли Ибрагим-паша был великим визирем с 1718 по 1730 год) или подозревались в растрате государственных средств (Халил Хамид-паша, смещенный в 1785 году). Власть подрывало соперничество разных фракций. Процесс принятия решений регулярно парализован противостоянием сторонников войны и защитников мира. Первые одерживают верх в 1768 и 1787 годах, однако это заканчивается поражением. Последние играли важную роль в политике Невшехирли Ибрагима после 1718 года, Коджи Рагиба во время Семилетней войны между 1757 и 1763 годами и Халила Хамида – в 1782–1785 годах.

Мирное положение можно использовать для того, чтобы оздоровить финансовую систему и приступить к реформам. Несколько великих визирей стремились пересмотреть роль янычар, сократить льготы и выплаты, чтобы расширить налоговую базу или создать иные источники доходов. Другие пытались возобновить переживавшее упадок с 1760-х годов местное производство: от шелковых фабрик Хиоса до железных печей Самокова, не говоря уже о производстве набивного хлопка Токата и критских мыловарнях[268]. Чтобы вновь взяться за оружие, страна нуждается в финансовых и материально-технических средствах. Увы, военные действия возобновляются слишком рано, в 1768 и 1787 годах, когда армия недостаточно подготовлена и плохо оснащена. В затруднительном положении находятся также генерал-губернаторы. Чтобы получить место, им приходится вносить выплату, которую некоторые исследователи называют «налогом на императорские хвосты». К этому добавляются сборы (caize), которые должны выплачиваться главным сановникам, непосредственно участвующим в процессе назначения. Дополнительные расходы связаны с поддержанием протекционистской цепочки, они представляют собой подарки и дань, которые необходимо направлять в Стамбул, чтобы удержаться на должности.

Все это важно выплачивать в срок, чтобы уменьшить – на первый взгляд это может показаться парадоксальным – общую сумму, подлежащую уплате, и надолго сохранить уровень доверия, необходимого политической верхушке. Однако из-за ситуации с имперской казной доходы пашей сокращаются. Размер их вакфов в целом меньше, чем у фондов, созданных их предшественниками в XVI–XVII веках. Государственные доходы теперь выплачиваются по крохам. Уменьшены уделы и пенсии (арпалык; arpalık): в 1745 году правитель Сиваса получил только 40 % того, что было ему необходимо для покрытия фактических расходов[269]. Паша, которому не удалось накопить деньги «в больших количествах», должен был либо прибегать к все более сложным кредитным сетям, либо облагать налогоплательщиков чрезмерными налогами (что Порта не одобряла и карала), либо влезать в долги перед имперским казначейством (что она терпела). Большинство губернаторов накапливали долги, которые закрывались только с их смертью. Налоговая система частично компенсировала их продажей имущества и владений должников тому, кто предлагал за них более высокую цену.

С одной стороны, в течение почти целого столетия привилегированный статус аскери ослаблялся за счет включения в его ряды большого числа райя с неясными заслугами. С другой стороны, парады и шествия позволяли имперской элите удерживать образ упорядоченного и иерархического общества аулов и городов, где каждому полагается знать свое место[270]. Кроме того, усиливалось разделение между тремя основными группами, находившимися на государственной службе. В силу образованности и мастерства каллиграфии «люди пера» сохраняли верность практике писцов прошлого. При этом они утверждаются и как профессиональные бюрократы, и как провинциальные администраторы, доходит до того, что они берут на себя управление крепостями. «Люди шпаги» опасались власти новой бюрократии, стремились оспорить ее, однако не могли с ней совладать. Так, когда в 1783 году была учреждена должность генерал-губернатора военной подготовки – в частности, для контроля над созданием нового быстрого артиллерийского корпуса, – она была поручена, к большому недовольству аги янычар и других военных чиновников, гражданскому администратору, подчинявшемуся непосредственно великому визирю. Наконец, более жестким становится духовенство, при этом его обновление основывается на включении молодых учащихся, набранных со всей империи. В отличие от ситуации с гражданскимии и военными сановниками, для высших духовных постов характерны более строгие формы социального воспроизводства, а XVIII век отмечен доминированием крупнейших стамбульских семейств. Зародившиеся в кругах служителей второго ранга мятежные движения оспаривают бремя покровительства и обличают нерадивость улемов.

И все-таки империя остается крепкой. В провинциях, населенных в основном мусульманами, возникает некая форма содружества, основанная на чувстве исламской солидарности перед лицом растущих угроз со стороны христианских стран. Ее скрепляет престиж имперских институтов и координация нескольких сотен человек, стоящих на службе Порты[271]: подобное положение напоминает Рим или, безусловно, в ином масштабе, Британскую империю. «Триумф минимализма» (Н. Фергюсон): в 1800 году «всемирное управление» примерно 200 миллионами жителей лежит на деятельности тысячи человек, поставленных под отдаленную власть Индийской гражданской службы[272]. В Османской империи каждый находит свою выгоду: за счет аффермажа и введения новых налогов Порта обеспечивает стабильный доход, позволявший ей собирать армии, пока столица развивала торговлю с остальной частью империи. Магрибские регентства и мамлюкские режимы Египта и Ирака вербовали мужчин на Кавказе и в Анатолии. Румынские и черногорские княжества поддерживали все более тесные отношения с христианскими государствами Западной Европы.

Разнообразие региональных особенностей

Различия между режимами провинциального управления становятся еще более заметны, чем в прошлом. В Западной и Центральной Анатолии, во Фракии, Болгарии, Македонии, Морее, Боснии и в Биляд-аш-Шаме большая часть дохода связана с арендой (аффермажем), а тимар сохраняется во многих районах. Тем не менее Порта все еще находит возможности взимать налоги напрямую и осуществлять военную и административную власть посредством генерал-губернатора, окруженного заместителями губернатора и прочими служащими, присланными из Стамбула или нанятыми на месте. Иначе обстояло дело в провинциях: страдая от вечных военных оккупаций, постепенного смещения торговых путей и разрушения ремесла, они оказывались в состоянии собрать ожидаемые налоговые поступления. В Сербии, на нескольких островах Эгейского моря, в Египте и части Ирака Порте выплачивалась ежегодная дань. Жизнь подданных и взимание налогов находились в руках знати или вождей племен. Рагуза, Албания, Молдавия, Валахия и Черногория были полностью автономны. Франция и Великобритания (на западе), Россия и Австрия (в центре и на востоке) начинают оказывать растущее влияние; знатные семьи и вышедшие из повиновения паши правят и взимают налоги. Краткий обзор позволит осветить региональные особенности и перемены в управлении на местах.

В Магрибе провинции полностью независимы от власти Порты. Их возглавляют наследные династии (Хусейниды в Тунисе, Караманли в Триполитании), желающие установить свой территориальный контроль через местных посредников эмиров и каидов (caïd). В 1705 году ага сипахов Хусейн бин Али стал беем Туниса и низвел пашу до чисто почетных функций. Его преемники управляют провинцией без вмешательства Порты и подписывают договоры с соседними странами. Замедление активности пиратов и экономическое и социальное утверждение выходцев из коренного населения ослабляют роль, которую в прошлом играли ренегаты европейского происхождения. Одновременно растет политический вес служителей-мамлюков. В 1711 году власть в Триполи захватил потомок Кулоглу Ахмед Караманли. Его преемники защищали страну от нападений христианских морских держав, импортировали ткани, специи и металлы и активно участвовали в работорговле. В алжирском регентстве дей выступал как самостоятельный правитель, в то время как три бея контролировали провинции (Титтери, Константин, Оран). При этом дей поддерживал связи с Портой, она пользовалась большим уважением в глазах населения, чье одобрение было необходимо. Поэтому он продолжает обращаться к султану со всеми привычными формулировками («Слуга Хусейн, правитель великого города Алжира, ваш раб») и оказывает ему поддержку во время греческого движения за независимость: восемь его кораблей сражаются в Наваринской битве. Однако регентство ослабевает, поскольку пиратство приносит все меньше прибыли.

На Балканах знать монополизирует аффермаж и формирует потомственное дворянство. В части Мореи и Албании одно из семейств – Бушатлы, – опираясь на военачальников, создало коалицию торговцев в Ишкодре и, воспользовавшись войнами против России, распространяется по равнине Косово. Со своей базы в Янине Али-паша объединяет местные элиты, забирает себе тысячи налоговых ферм, создает для себя автономную территорию между равниной Тоск в Албании и Коринфским заливом на юге и намеревается проводить собственную внешнюю политику. В Болгарии Пазвантоглу Осман увеличивает неповиновение, возникшее в Видине, чтобы тоже присвоить себе фермы и предложить свою защиту сербским или валашским купцам. Самые зажиточные из них объединяются с ростовщиками или землевладельцами и образуют Большие дома. Между тем катастрофическая война 1768–1774 годов вызвала сплочение янычар с аянами, и в том числе Пазвантоглу. Более тридцати лет их мятежные лидеры действуют заодно с восставшими. Трижды (1795, 1798, 1800) Селим III отправляет армии, чтобы усмирить зачинщиков беспорядков. Тщетно. Наконец Порте все же удается выгодно наладить отношения с провинциальными силами: при поддержке албанских банд получается сломить восстание, охватившее Морею в 1770 году.

Карта 5. Анатолия и Черное море до заключения Ясского мира (1792)

В Анатолии отмечается приход к власти великих семей аянов: на западе Караосманоглу; в центре Джаббароглу; на северо-востоке – Джаникли; в районе Анталии Текелиоглу; в Киликии – Менеменсиоглу и Козаноглу. Они оспаривают друг у друга большие поместья и вербуют наемников. Чтобы усилить влияние в ущерб конкурентам, они присваивают налоговые поступления, закрепляются на местах и зарабатывают популярность учреждением вакфов. Эти семьи демонстрируют успех, строя дворцы. Порта терпит их, поскольку они обеспечивают поддержание порядка, не выступая против Османской династии. Империя даже вознаграждает тех, кто ей полезен. С 1755 года Чапаноглу борются с бандитизмом в Центральной Анатолии, в 1790-м – приходят на помощь на Дунае, за что и получают почетные титулы, налоговые откупы и губернаторства.

В Сирии власть Порты усиливается: с 1705 года назначаемый каждый год губернатор Дамаска отвечает за паломничество (эмир уль-хак), обеспечение логистики и безопасность дорожного движения. В районах прохождения караванов торговля сильно выигрывает от продажи товаров, необходимых паломникам (специи, кофе, ткани, драгоценные камни). С 1725 года в регионе утверждается одна семья: Азмы, часто назначаемые генерал-губернаторами Дамаска и Триполи. Порта принимает их главенство при условии уплаты налогов. Более того, империя зарабатывает, конфискуя состояния свергнутых генерал-губернаторов. В Мосуле ей выгодно допустить создание династии Джалили, без их содействия не удалось бы отразить наступление, предпринятое Надир-шахом в Ираке в 1743 году. В Багдаде губернатор Хасан-паша создал прочное правительство на основе своего дома и администрации, усиленной наймом юношей, купленных в Грузии и обращенных в ислам. В 1723 году ему наследовал его сын Ахмад-паша. Вплоть до своей смерти в 1747 году он находит силы сопротивляться иранским нападениям.

В Египте правители второй половины XVIII века сосредотачивают власть во дворцах, набирают предпочтительно грузинских и абхазских рабов и питают ностальгию по величию древних мамлюков (1250–1517). Несколько беев получают монополию на власть. Один из них, Булут Капан Али-бей, свергает губернаторов, разрывает отношения со Стамбулом и, воспользовавшись Русско-турецкой войной, в 1771 году вторгается в Сирию. Порта предпринимает различные действия, чтобы заменить его на победоносного соперника Мухаммед-бея Абу Захаба (1772–1775). Однако в последующее десятилетие поборы с населения и ущемления торговцем множатся, что сказывается на доходах имперской казны. Для усмирения мамлюков в 1786 году отправляется экспедиция под командованием великого адмирала Хасан-паши. Тем не менее она не приносит никакого результата. Беи грузинского происхождения делят между собой страну, ослабленную постоянной нехваткой продовольствия и опустошенной несколькими стихийными бедствиями. Что касается Хиджаза, Эритреи и Арабско-Персидского залива, ситуация на этих территориях относительно стабильна, под контролем османов находятся только засушливые и малонаселенные побережья.

Карта 6. Магриб в Османской империи с 1521 по 1912 год

Селим III, или «Новый порядок»

В таком контексте султан Селим III хочет править под знаком «нового порядка» (низам-и джедид; nizam-ı cedid). Дипломатические миссии, направленные в Лондон (1793), Берлин, Вену (1795) и Париж (1797), призваны познакомить молодых драгоманов и секретарей с дополняющими профессиями переводчика и дипломата, а также привить им передовые знания в военной области. В Стамбуле открыты школы подготовки специалистов: в 1795 году Императорская школа наземной инженерии (mekteb-i mühendishane-i berri-i hümayun) присоединяется к открытой в 1773 году Императорской школе морской инженерии (mekteb-i mühendishane-i bahri-i hümayun). Реформы требуют оптимизации налогообложения, недостаточного для покрытия создания централизованных налоговых учреждений (в 1793 и 1805). Специальная казна (irad-ı cedid) пополняется за счет средств, освобождавшихся при переустройстве тимаров.

Исследований о высших руководителях государства и группах населения, поддержавших султана в его проектах рефрорм, недостаточно. Рискованно связывать греческую, армянскую или еврейскую элиту с распространением революционного духа 1789 года в османском социально-политическом мире[273]. Напротив, очевидно, авторитет христианских церквей всеми силами противостоял идеалам Французской революции. Богатая и консервативная знать фанариотов видела в них угрозу установленному порядку, из которого прежде можно было черпать должности и престиж. Что касается османских эмиссаров, отправленных во Францию – между 1803 и 1806 годами туда поехал, например, Ахмед Атиф Эфенди (Халет Эфенди), – они представляли Французскую революцию и последовавшие за ней режимы вредными как для христианских стран, так и для Османской империи. В то же время историк и переводчик Ахмед Асим Эфенди (ум. 1819) предлагает более детализированное и при этом более радикальное описание. С одной стороны, он подчеркивает, как Россия поднялась из варварства и слабости и стала великой державой благодаря принятию западной науки и технологий. С другой – он считает христианские страны заклятыми врагами ислама и ожидает от заключенных с ними договоров только губительных последствий. Редкие намеки на внутренние французские события окрашены враждебностью. Тем не менее его начальство мало заботит принципиальная несовместимость с христианской цивилизацией: оно продолжает вдохновляться ею и одновременно дистанцируется. Прежде всего, Порта озабочена принятием реформ османским обществом.

В провинциях, лишенных части своих ресурсов в результате мер по ограничению аффермажа, конфискации имущества откупщиков и усиления контроля за этой практикой, знать и правители никак не способствовали принятию новых фискальных и военных мер, принимаемых Портой. Беспорядки носили повсеместный характер и сочетались с движениями за автономию в Албании и Болгарии. В Греции патриотическое течение объединилось вокруг Константина Ригаса; казнь лидера в 1798 году положила конец этому процессу. На Аравийском полуострове ваххабитское восстание, поддержанное эмиром Неджда Ибн Саудом, привело к захвату священных городов Мекки (1803, 1806) и Медины (1805). Они снова станут османскими после вмешательства Мухаммеда Али (1811–1818). В Сербии восстание местного значения во главе с Георгием Петровичем (Карагеоргием) девять лет поддерживали Австрия и Россия.

Идеологическое неприятие аргументов в пользу реформ, усиление фискального давления на подданных, повышение цен, страх корпораций перед потерей своих привилегий и восстание янычар летом 1806 года вынудили султана отложить расширение низам-и джедида. В мае 1807 года вспыхивает мятеж, спровоцированный отказом нескольких полков носить новую военную форму. Вспомогательные войска янычар двигаются на Стамбул. Султан отстранен от власти 29 мая в пользу своего двоюродного брата Мустафы IV. Фетва осуждает низам-и джедид. Год спустя видный деятель Русчукской области начинает контрмобилизацию: Алемдар Мустафа-паша во главе 40 000 человек занимает столицу. Впервые провинциальное протестное движение становится прямой угрозой трону – это событие повторится ровно столетие спустя, во время развязанной на Балканах революции младотурков. Как часто бывает, политический кризис приводит к свержению султана: в июле 1808 года убит Селим III, и Махмуд II, единственный выживший мужчина из династии, становится преемником Мустафы IV.

Махмуд II, или «Счастливое событие»

После первой половины своего правления, отягощенной войной против Англии (1806–1809) и России (1806–1812), восстанием ваххабитов, движением за независимость Греции и провальной кампанией против Ирана (1821–1822), Махмуд II начинает политику централизации и восстановления османской власти в провинциях. Амбиции можно назвать новаторскими, но еще более новыми являются методы их частичной реализации. Улемы оказались ослаблены утратой монополии на образование и усилением гражданской и военной бюрократии в государственном аппарате. Государь нуждается в их поддержке, он компенсирует их слабое участие в созданных им новых советах тем, что приобщает их к общему управлению реформами и дипломатическими отношениями. Как и Селим III, он опирается прежде всего на высшее руководство флота, корпус канониров и несколько десятков пашей. Однако в отличие от своего предшественника, ему удается договориться с аристократией, сочетая подавление основных подстрекательских движений (вышеупомянутый Али-паша Янина казнен в 1822 году) и османизацию усмиренных аянов. Таким образом, большинство династий отрезаны от своей земли и налоговых поступлений, а многие их члены оказываются на службе у Порты. Территории, на протяжении десятилетий оставленные на милость местным правителям, теперь прибраны к рукам: в 1831 году наступает конец господства мамлюков в Ираке; в 1835-м угасает династия Караманли в Триполитании. Однако некоторые части империи приобретают независимость: Сербия становится автономной в 1829 году; на следующий год утрачены Греция и Алжир.

Решительно настроен не только Махмуд II, несменяемый генерал-губернатор Мухаммед Али руководит Египтом по собственному усмотрению и неоднократно ставит султана перед свершившимся фактом – например, решив упразднить корпус мамлюков в 1811 году. В течение почти трех десятилетий он пользовался полной свободой действий и создал оснащенную новой техникой и управляемой иностранными военными собственную армию – несомненно, самую сильную на Ближнем Востоке. Он начинает политику интенсификации сельского хозяйства и индустриализации, разрабатывает школьную систему, развивает печать и искусство и поощряет вестернизацию науки и техники. Благодаря признанию прав рода Мухаммеда Али на управление Египтом в 1841 году его преемники продолжают развитие страны в последующие десятилетия, пусть и в ущерб османам – Эритрея окончательно уступлена Египту в 1866 году.

Махмуд II готов пойти на необходимые реформы. Однако он осознает, что проведения реформ только военного руководства недостаточно. Султан намерен применить новую политику ко всему чиновничеству и прежде всего устранить посреднические органы, которые могли бы этому препятствовать. Существенным также стал отказ от принципа традиционализма: местный обычай (örf-i belde) и древняя практика (teamül-ü kadim) признаются непригодными для проведения реформ. В канун-наме конца XVII века термин кадим («старый») относился к чему-то, чьи истоки никто не помнит (kadim olan oldur ki onun evvelini kimse hatırlamaz). В середине XIX века он обозначает то, что устарело[274]. Пока же в практическом применении текстов и указов в последующие десятилетия внедрение изменений опирается на практики неустаревающие (öteden beri) и относится к обычному праву.

Несмотря на ряд преобразований, Махмуд II откладывает в сторону ряд стратегических проектов (аграрная политика, крупные строительные проекты, борьба с неграмотностью), ограничивает командировки специалистов за границу и сдерживает развитие печати (в 1840 году на турецком языке выходят только две газеты). Ему также не удается реализовать вынашиваемую уже несколько десятилетией налоговую программу: отменить тимары в пользу прямого налога и отменить аффермаж. Реформ немного, но они дают результат. Приоритет отдается армии, она получила до 70 % доходов государства. В 1827 и 1834 годах созданы новые военные корпуса, а также провинциальное ополчение (redif), военно-медицинская школа и военное училище. Порта реформирует старые инженерные школы, вводит ношение фески, а затем распространяет ее на гражданское чиновничество. Для того чтобы справляться с мощным военным флотом, построенным греками Эгейских островов и Пелопоннеса, османский флот приобретает легкие корабли, корветы и фрегаты. Чтобы покрыть расходы на обучение и оборудование, новой структуре («казначейство земельных участков», mukataat hazinesi) поручен централизованный сбор доходов от аффермажа. Блистательная Порта реструктурируется путем создания министерств (иностранных дел, юстиции, финансов и т. д.) из старых управлений или советов. В 1831 году проводится обширная перепись населения для оценки ресурсов страны. В последующие годы открыты постоянные посольства в Лондоне, Париже, Берлине и Вене.

Политика прагматизма

В центре: Блистательная Порта

Порта по-настоящему обживает пространство к западу от дворца Топкапы, на периметре, ныне занятом префектурой Стамбула. Государственный аппарат организован вокруг лидера, который не является главой государства: великого визиря. Он оставался у дел недолго – по моим подсчетам, в среднем 17 месяцев между 1732 и 1782 годами; только двое удерживались у власти более пяти лет: Невшехирли Ибрагим (1718–1730) и Коджа Рагиб (1757–1763). Войны (особенно 1738–1739 и 1768–1774) приводят к настоящей резне среди визирей. Прямой власти этих политиков не подчинялись только главный казначей, гросс-адмирал и ага янычар. Между 1700 и 1830 годами администрация Порты крепнет и увеличивается с нескольких сотен до примерно 2500 человек. Существует специализация. Каждый кабинет возглавляет первый служащий, удостоенный звания hacegân. Доходы, поступающие от служебных вотчин (тимары и зеаметы) и казны, распределяются между различными кабинетами.

Великий визирь должен справляться со всеми делами империи. Все большая часть его энергии уходит на решение столь же простой, сколь и тяжело решаемой проблемы: как найти достаточно денег, чтобы заплатить войскам? Будучи губернатором столицы, визирь следит за снабжением города и, в частности, заботится о том, чтобы в нем не было недостатка ни в крупах, ни в мясе. На случай перебоев государство располагало складами, в которых запасов должно было хватить на четыре-шесть недель. В сопровождении аги янычар и кади Стамбула глава Порты регулярно ездит инспектировать рынки, контролировать цены на хлеб и мясо и оценивать качество фруктов и овощей. Ему положено также оказывать помощь жертвам пожаров, от которых страдает Стамбул. Августовское бедствие 1782 года запомнилось как «величайший пожар»[275]: он уничтожил две трети исторического полуострова. В последующие недели тогдашнему великому визирю Егену Мехмеду пришлось заняться переселением 300 000 жителей и обеспечить наилучшее руководство временным или постоянным расселением части жителей в городах, расположенных недалеко от столицы.

Великому визирю помогали заместители, с которыми он встречался ежедневно: интендант (kahya) обеспечивал организацию его кабинета; когда его начальник был в походе, он становился во главу Порты; глава канцелярии (реис-уль-куттаб; reis ül-küttab) руководил дипломатией; министр общей полиции (başçavuş) занимался протокольными вопросами. Службы хранителя печатей (нишанджи) теряют свое значение, однако вес управляющего кадастром, генерального инспектора артиллерии и главного казначея растет. Во дворце обязанности (должности) двора организованы по строго определенному протоколу. Среди наиболее важных из них ага янычар, стоявший во главе постоянно крепнущего корпуса, располагает советом, генеральными офицерами, находящимися в его ведении, и администрацией, отвечающей за бухгалтерию и корреспонденцию. Интендант императорских садов (bostancıbaşı) обладает обширными полномочиями по надзору и наблюдению, часто патрулирует берега Золотого Рога, Босфора и Мраморного моря, собирает доходы государственной собственности и следит за содержанием дворцов и беседок. В окрестных селах он выполняет общие и различные задачи по охране общественного порядка и полицейские функции: обеспечивает исполнение служебных распоряжений, проводит расследования, преследует беглецов, подавляет беспорядки и укрепляет противопожарную безопасность.

В первой половине XIX века корпус писчих (калемие) современной эпохи преобразован в гражданскую администрацию (mülkiye). Служащие разделены на офисы и прикреплены к начальству; большинство из них отныне работает в министерствах и назначены на определенные должности. В имперских альманахах (salname), распространявшихся с конца 1840-х годов, они перечислены по рангам и чинам. Уголовный кодекс 1838 года отменил смертную казнь для слуг султана по государственным соображениям за преступления против государства (siyaset-i örfiye). Практика ареста их имущества после увольнения сократилась. Тем не менее агенты Порты продолжают считать себя слугами государя: традиция kul (государственного раба) сохранилась, несмотря на принятие единого устава государственной службы.

Знать в государстве

Различные семейные линии отличаются на службе у государства культурой «семейного гения»[276]. В этом заключается различие, которое я провожу между государственной знатью (выражение, не подходящее к османскому случаю) и знатью в государстве (соответствующей наблюдаемым реалиям последних двух столетий империи). Что касается термина «дворянство мантии»[277], то он представляется мне неуместным, поскольку султан никогда такого дворянства не признавал. Ничего общего с русским случаем, где бюрократия давала доступ к дворянству, а дворянство – к высшей администрации. Зато утверждение сэра Дж. Портера, датированное 1769 годом, вполне обоснованно: «Я заметил, однако, что есть некоторые семьи, особенно уважаемые в народе исключительно за заслуги и достоинства своих предков; в их числе потомки Ибрагима Кана [сына Соколлу Мехмеда], они пользуются высшим уважением среди всех сословий граждан»[278]. Историограф Васиф Эфенди любит приводить арабскую заповедь: al walad ül-hakiki bi-âtâri ͗abâ͗i-hî, «истинных детей узнают по тому, что они следуют стезею предков». Сыновьям знатных особ отдавалось предпочтение. В их домах имелся один или несколько наставников. Они учились с раннего возраста и потому были лучше образованы.

Беспрецедентный факт в истории суннитского ислама: улемы введены в «мусульманскую институцию» (сэр Х. А. Р. Гибб, Х. Боуэн). Люди Божьи, они никогда не рассматривались как рабы султана (по мнению историков, они являлись членами «руководящих институтов»)[279]. Государь освобождает их от процедур произвольного наказания (siyaseten). Продолжая создавать супружеские союзы, заключенные в XVII веке и затем становящиеся все более эндогамными, они сокращали конкуренцию за высокие должности и еще вовлекали в свою деятельность сыновей. Между 1703 и 1839 годами 13 из 58 шейх-уль-ислам были выходцами из трех семей; из 188 «великих мулл» (шейх-уль-исламы, военные судьи, судьи больших городов) 112 являлись сыновьями «великих мулл», 41 – сыновьями других улемов, и только 35 происходили из других социально-профессиональных слоев[280]. Увеличилась разница между сыновьями высших улемов, интегрированных в иерархию с подросткового возраста, и учениками медресе (softa), которые сотнями – в 1784 году только Стамбул насчитывает 1500 пансионеров медресе[281] – бесконечно ждали назначения на искомый пост. Росло число кандидатов в судьи. В результате срок пребывания в должности сократился. Сотни странствующих кади жили, ожидая решения советов знати. Разочарование улемов среднего и низшего звена побудило некоторых из них поддерживать реформы в надежде, что они окажут положительное влияние на развитие карьеры.

Ситуация людей «пера» и «шпаги» отличается. Конечно, немногочисленные доступные нам исследования свидетельствуют о том, что сановники из свободных семей на Балканах и в Анатолии укрепляют свои позиции и задают вектор логике воспроизводства. Служащие приводили в свою службу до трех-четырех сыновей.

Э. Афёнку сообщает о случае с династической линией, монополизировавшей должность секретаря-артиллериста в течение более века: после полувековой службы держателя должности сменил его сын, продержавшийся на посту тридцать семь лет; потом наступила очередь внука, удерживавшего место тридцать лет[282]. Мной подсчитано, что почти половина великих визирей между 1732 и 1782 годами были сыновьями высших сановников. Но, в отличие от высшего духовенства, должность великого визиря породила мало династий. Поразительные случаи долгого пребывания одной династии Исфендияриды (пять великих визирей, 1363/1365–1499) и Кёпрюлю (шесть великих визирей, 1656–1710) остаются исключениями на фоне шести веков имперской истории.

Имущество великих визирей конфисковывалось при увольнении. Многие из них были казнены. Поэтому они стремились к обращению своей семьи в служилое дворянство. Чтобы обезопасить постепенно нажитые состояния, они учреждали вакфы и определяли потомков в духовенство. В 1800 году французский путешественник Г.-А. Оливье верно заметил: «Часто паши, высшие сановники, включают одного или нескольких сыновей в состав улемов, чтобы иметь возможность передать им свое имущество и тем самым защитить его от конфискации, которую султан имеет право осуществить после их смерти. В этом случае они довольствуются тем, что вызывают домой преподавателей, чтобы те обучили их сыновей и подвергли их предписанным законом экзаменам; сыновья получают мударриса и, если благосклонность способствует их амбициям, проходят все ступени мулл, не выполняя их функций и не получая вознаграждения, поскольку место занято другим человеком»[283].

В провинциях: компромиссы власти

В глазах путешественников и дипломатов из соседних стран, например марокканцев, султан по-прежнему выглядит верховным правителем крупнейшей страны ислама[284]. Однако в некоторых провинциях, находящихся под его властью, авторитет правителя постоянно подтачивается, а деньги собираются с трудом: часто арендаторы земли не платят обещанные суммы. Для поддержания если не реальной, то по крайней мере видимой власти Порта имеет единственный рычаг: принятие наличия влиятельных посредников между султаном и его подданными до тех пор, пока они продолжают демонстрировать лояльность к официальным институциям. В прошлом правительство при сборе налогов и обеспечении общественного порядка опиралось на местные власти. Оно продолжило делать это: регулируя свою позицию в зависимости от баланса сил с конкретными людьми, империя взвешивала ожидаемые затраты и выгоды прямого вмешательства. Порта то разрешает Тунису двигаться к режиму полной автономии, то в 1786 году вдруг решает послать экспедицию в Египет, чтобы положить конец ситуации, которая уже пятнадцать лет как полностью вышла из-под контроля. Однако неверно полагать, что имперская администрация повсюду сдает позиции: там, где в прошлом она играла ведущую роль, она договаривается о компромиссах, делегирует новые полномочия назначенным ею же властям и извлекает из этого множество выгод.

Так, в 1704 году Стамбул дал губернатору Багдада Хасан-паше карт-бланш на восстановление власти Порты над территорией, соответствующей, за исключением провинции Мосул, нынешнему иракскому государству. После смерти Хасан-паши в 1723 году ему наследовал сын, Ахмад-паша, стоящий во главе правительства, отныне прочно укорененного в торговом пространстве и ставшего более динамичным и более вооруженным перед лицом иранской угрозы. За счет развития судоходства по Тигру и Евфрату Ирак увеличивает снабжение зерном, металлами и древесиной, доставляемыми из Восточной Анатолии, отстраивает и развивает форты, мосты и дороги, улучшает инфраструктуру святых мест Наджафа и Кербелы, увеличивает интеграцию провинции в имперскую экономику[285]. В последующие десятилетия характер положения чередуется: то происходит возвращение власти генерал-губернаторов (Сулейман-паша после 1780 года; Давуд-паша с 1817), идущее на пользу Порте, то начинается борьба соперничающих фракций мамлюков, которые в 1760–1770 и 1802–1817 годы ослабляют и дестабилизируют Ирак в целом. Таким же образом на другом конце империи, в Черногории, Порта договаривается о продолжении политики интеграции православного духовенства в османскую администрацию второй половины XVII века. И наконец, в 1754 году она возлагает на епископов и знать Кипра заботу о поддержании общественного порядка, отправления правосудия и уплаты налогов среди христианских подданных острова.

На многих территориях (Эгейские острова) или в городах (Алеппо, Иерусалим) семьи главенствовали, не устраняя своих соперников, а высшие функции оставались прерогативой небольшого числа домов, искавших поддержки у Порты[286]. Есть и другие, где знати удавалось использовать существующую организацию, чтобы пробиться наверх: Ахмед Джеззар-паша использует Акру как базу влияния, которое выходит далеко за пределы цитадели и делает его ключевым игроком на Ближнем Востоке. В Стамбуле паши и их верные сторонники получают власть от союзов с высшей региональной аристократией. В 1808 году, чтобы стабилизировать ситуацию после восстания Алемдара Мустафы-паши, правительство даже подписывает документ (sened-i ittifak), признающий власть магнатов Русчукского края. Взамен последние помогают подавить восстание, включают свои силы в имперские армии и выполняют налоговые обязательства. Однако существовала красная черта, которую не следовало переходить: отвергать власть Османской династии над территориями империи. В этом случае Порта решала устранить главаря мятежа. Именно это произошло с Дахиром аль-Умаром, лидером зейданов в Галилее, в 1775 году. Иногда империя считала необходимым устранить родственников и верных соратников мятежника, – таким был, например, случай с сыновьями Али из Янины. Иногда, напротив, Порта предлагала потомкам свергнутого эмира войти в высший эшелон исполнительной власти государства: так случилось с потомками курдских лидеров, бедирханов. Наконец, Порта могла решить воспользоваться возможностью восстановить прямую власть, как в Ираке в 1831 году.

Признание престижа

Необходимо различать отдельные полномочия, официально признаваемые властями. Термин аян обозначал не только знать в широком смысле, но и функцию, должным образом признаваемую центральной властью и сопровождаемую привилегиями. Официальные представители населения, аяны, являлись адресатами губернских и императорских постановлений – указы 1765, 1779 и 1784 годов требовали, чтобы любое назначение аянов утверждалось службами великого визиря. Однако Порте не удается ни контролировать их расходы, ни ограничивать злоупотребления, совершаемые против подданных. Она также не может помешать наиболее крупным из них стать местными правителями во второй половине XVIII века. Империя оставляет большую автономию потомственным курдским, туркменским, друзским, арабским, албанским, славянским или валахским племенным вождям и соглашается с передачей губернаторских должностей в руки потомков бывших великих семей, которые по-прежнему пользуются престижем (Рамазаноглу в Адане, Салтукоглу в Эрзуруме или Джанболатоглу в Килисе).

Стремясь сохранить авторитет и преемственность династии, единственным гарантом которой он выступает, султан отказывается признавать иное дворянство, кроме своего. Однако приходится делать исключения. Первое касается потомков Пророка. Хадис повелевает учить своих сыновей «трем добродетелям: любви к Пророку, любви к Ahl al-Bayt [ «людям Дома» Мухаммеда], чтению Корана». Во второй половине XVII века шерифы включаются в категорию аскери. Султаны реагируют на опасения специалистов по генеалогии и преграждают путь злоумышленникам, незаконно вторгшимся в эту категорию: статус потомка Пророка должен быть в обязательном порядке подтвержден представителем, именуемым накиб аль-ашраф (nakib ül-eşraf). В конце XVI века данные им преимущества становятся предметом сарказма Мустафы Али. Полтора века спустя эта категория описывается как средоточие всяческих узурпаций. В провинциях, где они неизвестны местным жителям, люди расхаживают в зеленых тюрбанах, бывших привилегией шерифов, в надежде, что таким образом они смогут зарегистрировать своих детей в этом статусе. Следует отметить, что признание статуса шерифа являлось источником ценных возможностей. Оно освобождало от налоговых и военных повинностей; открывало доступ к управлению важными вакфами; вызывало уважение в самых священных местах; наконец, использовалось Портой как инструмент привлечения на свою сторону покоренных династий.

Та же политика побуждала султана крайне почтительно обходиться с потомками гази, борцов за веру и победоносных героев завоевательных кампаний. Среди самых известных назовем фамильные ветви Эвренос, Турахан, Михал и Малкоч. Все говорит о том, что деятели, связанные с этими знаменитыми именами, «начальники походов» (удж-беи), считали себя равными первым османским беям, с которыми их связывал общий интерес к завоеваниям. Они участвовали в осуществлении власти, отрезали себе поместья в полную собственность, затем передавали их потомкам, а также наделялись тимарами и учреждали вакфы на завоеванных территориях. Эти семьи сохраняли независимость, уже не соответствовавшую их пользе в качестве авангардного отряда (сократившейся из-за стабилизации границ), и потому Мехмед II старался сократить их территориальные владения. В XVIII веке их потомки продолжали эксплуатировать имения и управлять старыми вакфами. Они поддерживали свои родословные и сохраняли память о предках. В местных обществах, как и в официальных хрониках, они упоминаются с эпитетом evlad-ı fatihan (потомки завоевателей). Султан наделял их должностями и податными хозяйствами и благосклонно следил за тем, чтобы они, не представляя угрозы, подкрепляли имперскую славу и престаж.

Другая, на этот раз христианская знать, получившая признание за древность рода и многочисленные титулы – фанариоты. Таким образом обозначались жители стамбульского района Фанар, отличившиеся на службе Вселенского Патриархата[287]. Около пятидесяти семей составляют смешанную элиту, считавшую себя, однако, единственной аристократией, признаваемой поствизантийским греческим обществом. Понятие фанариота предполагает также два других значения. Первое, узкое, относится к князьям (воеводам, господарям) Молдавии и Валахии. В начале XVIII века иссякает весьма относительное доверие, которое Порта прежде питала к местным князьям и дворянскому сословию. Она поручает должности греческим семьям, из которых до сих пор набирала высоких драгоманов, драгоманов флота или дипломатических агентов. Несомненно, это самая престижная и прибыльная позиция, на которую может претендовать немусульманин. Второе значение слова «фанариот» подразумевало любого представителя правящего класса стран Юго-Восточной Европы греческой культуры. В румынской националистической историографии эпоха фанариотов отмечена, несмотря на реформаторские усилия нескольких князей, таких как Константин Маврокордато или Александр Ипсиланти, знаком политического, культурного и военного упадка. Они проводят фискальные реформы, отменяют крепостное право, реорганизуют правосудие, развивают образование, строят больницы и фабрики. Однако оккупация во время войн против Габсбургов и русских нарушает работу институтов власти, увеличивает бремя налогов и разоряет население. После греческой революции 1821 года Порта изгоняет семьи фанариотов со всех должностей, лишает их званий и восстанавливает местных князей в их правах.

Жесткая политическая идеология

В XV–XVI веках динамика завоеваний была направлена на приумножение богатства. В XVIII веке войны против иранцев, имперцев или русских напоминала пари. Необходимость мобилизовать большое количество людей для победы перевешивала любые другие соображения, но в долгосрочной перспективе Порта осознавала важность сохранения производственных мощностей, поддержания налоговых поступлений и максимально точной оценки уровня имеющихся ресурсов. Отсюда внедрение в XV веке централизованной системы архивов и последовательной концентрации принятия решений (султан видит себя единственным или главным лицом, способным это сделать) и монополизации (администрация контролирует мобильность рабочих и устанавливает цены). Влияние землевладельцев, торговцев или менял мало сказывается на выборе устремлений центральной власти. При этом более всего Порта опасается, что обоснованность принимаемых мер будут оспаривать официальные органы, в частности корпорации.

С конца XVIII века государство стремится взять под контроль то, что с точки зрения исламского порядка его не касается, но отныне сильно влияет на функционирование продуктивной экономики и систему землевладения – речь идет о благотворительных организациях. Абдул-Хамид I предпринял меры по централизации, которые Махмуд II завершил учреждением в 1826 году министерства, призванного взять под контроль большие вакфы. Государство обладает средствами для политики вмешательства, оно является крупнейшим собственником земли, владеет рудниками и управляет металлургической промышленностью. Мало того, что империя повсеместно занимается производством, она также мобилизует тех, кто не был наделен этой функцией априори: так, янычары тоже выступают в качестве предпринимателей. Оставляя за частными лицами и корпорациями ответственность за производство большей части богатств, государство задает рамки этого процесса в соответствии с двумя взаимодополняющими принципами.

1. Провизионизм.

Каждая производственная единица должна быть самодостаточной. Товары, произведенные в базовой административной единице каза (районе с населением от 5 до 20 000 жителей в центре и от 20 до 150 деревень во внутренних территориях), не могли экспортироваться, пока не удовлетворены потребности самой казы. При наличии излишков их транспортировка осуществлялась преимущественно в центр; только потом можно было снабжать другие регионы. Таким образом, существует лимит на межрегиональную торговлю и объем экспорта. Он совпадает с наличием и поддержанием множества внутренних таможен. При этом импорт поощряется. Государство стремилось быть самодостаточным – в частности, иметь жизнеспособную и независимую оборонную промышленность. Поэтому оно направляло часть производственного аппарата в свою пользу в таких разнообразных отраслях, как производство текстиля, красок, табака или изделий из стекла. Так, еврейские ткачи из Салоник должны выделять часть своей продукции для пошива обмундирования янычар; деревни в районе Синопа или на острове Тасос поставляли корабельный лес для имперского флота.

2. Фискальная политика.

Государство стремилось максимизировать ресурсы на самом высоком уровне, сохранив доходы и уменьшив расходы. Латентный в первых веках, этот принцип все более и более проявляется в период, когда доходы снижаются (уменьшение территорий повлекло за собой сокращение налоговых поступлений), а траты растут (расходы на военный аппарат). Для достижения поставленной цели у Порты есть инструмент: контроль над ценами. Несмотря на регулярные критические замечения по поводу вызванных установлением потолка цен диспропорций, власти с конца XVIII века пользуются этим механизмом все чаще. Они навязывают производителям покупку товаров по цене ниже себестоимости, фактически это действие выполняет функцию налога. Однако империя не обладала аналогичным инструментом для импортных товаров, что побуждало ее активнее поощрять внутреннее производство.

Следование упомянутым принципам оказывается вредным для развития страны. Рассмотрим конкретные примеры. В 1804 году кузнецы в Стамбуле жалуются на посредственное качество подков, присланных Самоковскими заводами, в то время как для их коллег из Софии зарезервированы подковы высшего качества[288]. Если военно-морской флот закупает паруса по цене на 30 % ниже рыночной, производители лишаются стимулов улучшать качество или увеличивать объем производства. Следовательно, потребности независимых покупателей не удовлетворяются – в связи с этим они обращаются к импортной продукции. Аналогичная ситуация с поставляемым в рамках государственной монополии обмундированием, его качество настолько низкое, что некоторые солдаты предпочитают перепродавать его и шить другие мундиры из импортных тканей.

В этом контексте капитуляции представляют собой двойную проблему. Напомним, что предоставление экстерриториальных привилегий иностранным купцам также было призвано стимулировать межрегиональную торговлю. С одной стороны, государство платит высокую фискальную цену за умножение иностранных протекций: в 1792 году в Алеппо 1500 человек числятся в списках драгоманов шести консульств города, причем большинство из них составляют немусульманские купцы, которые, обладая этим статусом, пользуются налоговыми льготами[289]. С другой стороны, экспорт и импорт облагаются налогом по адвалорной ставке 3 % от стоимости. Но покупатели иностранных товаров обычно платят 2 % излишка, в то время как экспорт облагается более высокими пошлинами и сталкивается с крупными монополиями, особенно в секторах производства шерсти и риса. Неравные условия ставили в невыгодное положение османских купцов, обедняли местных предпринимателей, отпугивали инвестиции и сокращали налоговые поступления. К тому же приходилось закупать все большее количество иностранного военного и логистического снаряжения: русских курток, азиатских седел, французских стремян и английских сабель[290]. При этом Османская империя продолжала быть гораздо более самодостаточной, чем другие государства, в производстве вооружения и снаряжения, тогда как статьи расходов оставались намного ниже, чем внутренние закупки древесины, металлов, зерна, лошадей, тканей и строительных материалов.

Где взять деньги?

В то время как ряду европейских государств удается взять под контроль налоговые сборы, Порта теряет часть своих ресурсов в пользу знати, присваивающей доходы от аффермажа. Последовательные адаптации налоговой системы не позволяли сбалансировать бюджет.

1. Сокращение числа налоговых дворов в результате потери территорий не компенсировалось новыми завоеваниями.

2. Казенные владения (мири) оказались сильно урезаны: узурпация земель местной знатью или государственными лицами приняла значительные масштабы.

3. Возникла дополнительная потеря возможных доходов: все большая доля земельной собственности регистрировалась в рамках правового режима благочестивых фондов – так обстояло дело в половине земель Алжира и трети земель в Тунисе в начале XIX века[291].

4. В Османской империи, как и в остальной Европе рассматриваемый период отмечен общим ростом расходов, особенно военных. Между 1761 и 1785 годами они увеличились примерно на 30 %. Во время войны они даже удвоились относительно показателей предыдущего года[292]. В мирное время расходы не уменьшаются в достаточной степени: в 1784 году дефицит бюджета составил 8,3 %, а в 1785-м он достиг драматического уровня 20,1 %. Рыночные цены на товары и услуги, необходимые для военных действий, выросли более чем в два раза между 1760 и 1800 годами. Доходы поступали в казну с трудом.

Были приняты следующие меры.

1. Повсеместно распространились так называемые чрезвычайные налоги (avarız-ı divaniye). В отличие от тальи, применяемой во Франции до революции 1789 года, этот налог был фиксированным и распределялся между обложенными налогами домохозяйствами. Подобная система позволяла государству сократить дефицит. Налогоплательщикам, однако, она доставляла одни неудобства: мало того, что налоги прямо били по производителям, в том числе и по самым скромным из них, неравномерность потребностей имперского казначейства влекла значительные колебания сбора по годам[293]. В Испарте на рубеже 1760-х годов чрезвычайные налоги за три года выросли с 526 до 1443 пиастров[294]. Чтобы облегчить растущее бремя налогоплательщиков, богатые жители обеспечивали уплату налогов беднейшим из своих сограждан.

2. Процедуры конфискации имущества и состояний у визирей и пашей принимают систематический характер. В Дамаске Порта пытается вернуть себе владения наместников могущественной семьи Азм. После увольнения в 1757 году одного из них, Асад-паши, потребовалось не менее 250 лошадей, чтобы перевезти его состояние на борт двух галеонов императорского флота, пришвартованных в порту Сидона[295].

3. Меры по девальвации скорее создавали напряженность, чем облегчали казну.

4. Создаются новые налоги, которые сразу же воспринимаются как несправедливые и непопулярные. Множественность режимов взимания налогов и отсутствие контроля вызывали насилие, нелегальную деятельность и последовательные злоупотребления: посредники, бывшие пожизненными арендаторами хозяйств, вымогали у граждан необоснованные суммы.

Государство влезает в долги. Впервые в своей истории оно выпускает долговые ценные бумаги (esham), которые обеспечены ожидаемым доходом – они напоминают asiento, заем под обеспечение кредитных и налоговых поступлений, практикуемый в Испании со второй половины XVI века. В обмен на ценные бумаги армянские банкиры (sarraf) выдают авансы казне максимум на один-два года. Эта система плавающего долга настолько же гибка и удобна для администрации, насколько выгодна для кредиторов. Однако по сравнению с неростовщическими процентными ставками на свободном кредитном рынке эти ставки очень высоки (от 12 до 18 %; такие проценты объясняются рисками, связанными с реальной способностью правительства выполнять платежные обязательства), сроки слишком коротки, а выпущенных сумм недостаточно. Все это указывает на то, что османская экономика не была капиталистической.

Воевать иначе

Собрать армию без учета особенностей военного рынка в масштабах Европейского континента стало невозможно. Отныне приходится использовать наемные войска и экстренный призыв солдат из крестьянства, опираться на самостоятельных агентов и специалистов по военной мобилизации. Но в отличие от христианских держав, которые все чаще прибегали к иностранным наемникам (швейцарским, немецким, шотландским или ирландским), армии султана вербовались из османских подданных. По мере уменьшения значения янычарской пехоты Порта придавала все большее значение вспомогательным войскам. К счастью, татарская легкая кавалерия, сражавшаяся на всех фронтах – персидском, австрийском, польском и русском, – по-прежнему оставалась грозным войском. Однако возникла новая проблема, теперь Габсбурги могли выставить столько же пехоты, сколько османы. Чтобы исправить ситуацию, предприняты мощные шаги для улучшения артиллерии: до середины XVIII века в султанской артиллерии насчитывалось больше солдат, чем у русских или австрийцев. Им оказывает помощь французский ренегат Бонневаль (Ахмед-паша), нанятый в 1731 году, чтобы начать реорганизацию корпуса бомбардиров. Императорский литейный завод (tophane-i amire) ежегодно производил сотни ружей, но многие свидетели русско-османской войны 1768–1774 годов находили их посредственными. Ощущалась также нехватка пороха. Гидравлическая мастерская «Азадлы» в Кючюкчекмедже, открытая в 1794 году, исправила положение: качество пороха – хорошее, он производится в достаточном количестве.

В середине 1780-х рождается скорострельная артиллерия, принимается французская система Грибоваля[296] и утверждается новая технология (стволы гаубиц отливаются цельными). Но остаются две проблемы: стандартизация техники и мобильность войск. Империя должна развивать оборонительную культуру, которой до этого не существовало. После завоевания Константинополя укреплен лишь выход из Дарданелл, поскольку пролив выходил также в открытое Эгейское море. Однако, когда в XVII веке Черное море перестало быть «османским озером» сначала в результате казачьих набегов, а затем во время османо-русских войн, вход в Босфор, в свою очередь, приходилось охранять. В то же время пролив Дарданеллы оставался зоной, требующей особого внимания и проведения новых работ вплоть до вмешательства барона де Тотта в 1770-х годах. Точно так же, как Восточная Анатолия превратилась в сильно милитаризованную зону в последние десятилетия XVI века, Османская Венгрия XVII века нуждалась в оборонительных сооружениях, они были взяты у врага и укреплены и дополнены строительством новых крепостей. Осуществлявшееся как на местном, так и на имперском уровне, содержание оборонительной сети стало тяжелым финансовым бременем.

В 1791 году по инициативе Селима III создан совещательный комитет для составления объяснительного доклада об общем ослаблении государства. Важный вывод: необходима военная реформа. Под знаком ислама (asakir-i mansure-i muham-mediye, «победоносные воины-мусульмане») сформировалась новая армия, включавшая скорую артиллерию, а также оружейный и инженерный корпуса. Военное руководство и морские офицеры обучались наукам и привыкали читать специальные учебники. В новых военно-учебных заведениях преподавали французские инструкторы, посланники Порты, вернувшиеся из посольств, и сопровождавшие их драгоманы. Адмиралтейство реорганизовано. Военно-морской флот пополнился примерно шестью десятками кораблей.

Проблемой остаются янычары. Если в начале XVIII века их корпус насчитывал 70 000 человек, то спустя столетие цифра достигает более 100 000. Раздутая армия истощает имперскую казну. Несколько великих визирей, в частности Амказаде Хусейн (1699–1702) и Невшехирли Ибрагим (1718–1730), пытались сократить их численность. Однако преемники не продолжили их усилия. Солидарность между солдатами, офицерами и сановниками питала постоянное сопротивление внедрению новой техники и созданию специализированных корпусов: в 1807 году их враждебность учреждению новой пехоты привела к свержению Селима III.

Неэффективный на фронте, движимый в основном логикой воспроизводства, противящийся любым модификациям функционирования кавалерии и пехоты, зачинщик многочисленных движений смуты и мятежа, опасный своей единственной способностью мобилизовать для собственной выгоды гильдии, улемов и членов братства Бекташи, древний корпус янычар в итоге становится главным препятствием любой реформаторской политике. В июне 1826 года он снова восстает. Тут же султан Махмуд собирает верные войска и топит восстание в крови. Стремясь свести к минимуму масштабы бойни, летописцы квалифицируют массовые убийства как «счастливое событие» (vaka-yı hayriye). Сети влияния янычар ликвидированы, а орден Бекташи распущен. В последующие годы созданы новые армейские корпуса и принят европейский военный стиль.

Демография и занятия

В городах проживает менее пятой части населения. Подавляющее большинство городов насчитывает менее 10 000 жителей. Самыми крупными и динамичными являются морские порты (Стамбул) и речные порты (Каир, второй город империи) или же бывшие торговые центры (Алеппо). В Смирне 100 000 жителей; Тунис ушел недалеко от нее; в Салониках население переживает стагнацию большую часть XVII века: в период с 1723 по 1790 год оно увеличилось с 50 000 до 70 000 жителей. Другие крупные города колеблются около 20 000 жителей (Адана). С большим отрывом Стамбул является первым городским центром империи. В начале XIX века в нем проживает от 350 000 до 400 000 жителей, он уступает только самым густонаселенным мегаполисам (Пекин, Лондон, Гуанчжоу, Эдо, Париж). Однако имперская столица также потеряла значительное количество жителей в предыдущие десятилетия. Ему нанес ущерб и ряд бедствий: толчки и пожары 1719 года, землетрясение 1766 года и огромный пожар 1782 года. Чума за шесть месяцев 1812 года унесла десятки тысяч жизней в городе и его окрестностях. Между эпидемиями столица вновь заселялась и расширялась. Она продолжила расти в сторону Золотого Рога и вдоль Босфора. Стены и крепости восстановлены; главные дороги благоустроены, созданы набережные на морском побережье. Акведуки и подземные водопроводы питали бесчисленные городские фонтаны.

По всей империи доминируют малые предприятия – в сельском хозяйстве, торговле и ремеслах. На небольшом количестве производств занято более 20 рабочих. Мир ремесел очень фрагментирован, особенно это касается областей текстиля и производства одежды, металлообработки и деревообработки. Соотношение доходов и расходов низкое. Контроль над ценами ограничивает возможности для роста капитала, за исключением сфер, имевших монополии или уполномоченных устанавливать цены самостоятельно (например, менялы и торговцы драгоценными металлами). Прибыль трудно конвертировать вне секторов, в которых ее получают.

В экономике преобладает ручное производство, а механизация касается ограниченных или специализированных секторов – таких как текстиль и военная техника. В 1793–1794 годах, по-видимому, без особого успеха внедрены способы произвоства пушек и ружей[297]. Первые заводы возникли поздно: в 1827 году в стамбульском районе Эйюп открыта прядильня; в 1835 году запущено производство фесок (feshane); сталь и паровой двигатель появились на императорском литейном заводе Топхане и на оружейном заводе Долмабахче. В конце периода Порта импортирует машины из Англии, привозит техников для их установки и обслуживания, набирает рабочих (5000 на государственных фабриках), особенно среди сирот и женского населения, строит для них жилье, обеспечивает снабжение ресурсами (рудой для сталелитейных заводов, шерстью, шелком и хлопком для прядильных фабрик) и руководит организацией работы.

Прежде всего османская экономика аграрна, такой она и остается. Издольщина является доминирующим способом эксплуатации (особенно на крупных поместьях). Отношения между издольщиком и владельцем варьируются в зависимости от региона: жестко-принудительные в Юго-Восточной Анатолии, более гибкие в Западной Анатолии и к северу от Черного моря. Арендаторы работают на небольших площадях, и микронаделы (nim çift) многочисленны. Система чифта не мешает рациональному устройству фермерских хозяйств и различным формам инвестирования. По мере возможности тимариот выделяет свободный чифт опытному крестьянину, у которого уже есть скот. Однако в османской системе землевладения без права собственности крестьянин является издольщиком: у него нет возможности купить землю. Это тем более поощряет его к увеличению используемого скота и совершенствованию инструментов. Когда большая часть земли передавалась в имущество мертвой руки, для эксплуатирующих ее крестьян это ничего не меняло. Зато когда вокруг анатолийских городов Кайсери, Бурса или Токат земли мири уменьшаются за счет отсечения их частным культурам (мульк), местная экономика получает выгоду: сады и огороды становятся более продуктивными; эти культуры более интенсивны, требуют больше рук и дают работу безземельным крестьянам. Наконец, развиваются большие поместья, управляемые аристократией. В сезон сбора урожая тысячи работников из Харпута, Битлиса и Мосула съезжались в Киликию в поисках работы.

Одни деревни поставляют уголь, дрова и рабочую силу; другие участвуют в содержании дорог и обслуживают почтовые станции; третьи во время кампаний снабжают армии. В обмен на услуги они пользуются налоговыми льготами. Барщина, наложенная на райя или замененная денежным эквивалентом, официально отменена в 1818 году и снова в 1839-м, но однако она удерживается вплоть до середины XIX века, в Молдавии, Валахии, Восточной Фракии и Фессалии. На Балканах и в Западной Анатолии средние и большие владения (чифтлики) развиваются и обрабатываются издольщиками, сельскохозяйственными рабочими или рабами. Их владельцы или управляющие осуществляют исключительный и часто чрезмерный контроль над арендаторами на местах. Рекультивация заброшенных ферм, земель, отобранных знатью и агентами Порты, концессии на полную собственность (temlik), засвидетельствованные с XIV века, переход государственных земель в частную собственность, сельскохозяйственные предприятия, работающие для экспорта: историки много писали об истоках и обстоятельствах образования этих чифтликов, нередко связывая их рост с приходом новых властей. Исследователи спорили, связано ли расширение этих территорий с развитием торговли зерном, как это было в Центральной и Восточной Европе. Они также признавали, что в целом их развитие способствовало внедрению новых форм хозяйствования: наемная рабочая сила добавилась к господствующей производственной структуре единоличных крестьян – независимых земледельцев. Условия их жизни и труда не улучшились после конфискации части имений в ходе начатого в 1830-х годах гонения на аянов.

Производство

Караван-сараи множатся. Ремесленники объединяют свои капиталы для приобретения дорогостоящего оборудования, например медных чанов для красильщиков. В Алеппо большое количество городских ханов нанято иностранными купцами и представителями французских и английских консульств. В том же городе в конце XVIII века на 12 000 ткацких станках и в 100 красильнях выпускаются самые разнообразные ткани. В странах Магриба создаются шерстяные изделия, бурнусы, белые одеяла, называемые хирамами, и шали для рынков Египта и Плодородного полумесяца; оливковое масло экспортируется в Марсель, Ливорно и Геную. В Тунисе, вдобавок к быстрорастущему рыболовству и солеварням, достигло своего пика производство шешии, оно составило треть дохода, полученного за счет внешней торговли регентства[298]. Прекрасное время для Эгейских островов: оливковое масло на Лесбосе, губки в Сёмбеки (Сими), табак, прижившийся на Родосе, Косе и Лемносе. Местные производства осваивают новые рынки. Кютахья экспортирует свою лимонно-желтую, кобальтово-синюю или изумрудно-зеленую керамику: в 1709–1710 годах она получает заказ на 9500 настенных изразцов для украшения дворца дочери Ахмеда III, Фатьмы Султан. В середине XVIII века растущий спрос на хлопчатобумажные ткани в Европе оживляет деятельность ткацких мастерских Эдирне, Салоник или Шкодера. Но меркантилистская политика Габсбургов тормозит их подъем в конце XVIII века.

Несмотря на растущую конкуренцию в Европе (Савоннери, Обюссон, Феллетен, Эксетер), ремесленное ковроткачество не замедляется. Самые красивые из ковров появляются на полотнах мастеров живописи XVII и XVIII веков и служат дипломатическими подарками. В Ушаке в Анатолии производят крупноформатные шерстяные ковры, украшенные медальонами, звездами и гербами – знаменитые Гольбейны. Производственные центры вокруг Ушака связаны с прибрежными судоходными районами Смирны и Чесмы. Ряд анатолийских городов специализируются на производстве фирменных изделий: Бергамо в Западной Анатолии (с медальонами или звездными мотивами), Акхисар (красный и темно-зеленый цвет), Бандырма (очень редкие), Кайсери (красивые шелковые ковры), Демирчи (великолепные ковры Гюлистан, «сад роз»). Дальше на север: Сивас (близкие по стилю к курдским и персидским, с геометрическими фигурами на белом и обширном синем фоне). В районе Смирны: Гёрдес (молитвенные коврики малого формата, очень богатые, ярких цветов, наиболее популярными являются синие с голубым фоном) и Кула (известна очень прочными молитвенными ковриками красивых красных оттенков, основной акцент – михраб). Наконец, упомянем остров, который известен коврами даже больше, чем тканями – Хиос.

В первой половине XVIII века достигла пика торговля кофе. По стоимости он представляет одну треть импорта из Египта и три четверти египетской торговли в Красном море. В Каире большая часть прибывающего кофе реэкспортируется по Средиземноморью. Кафе множатся в европейских городах. В первое время кофе поставляют марсельские купцы, делавшие закупки в Александрии, затем английские и голландские корабли начинают завозить кофе прямо из Мокки[299]. Отныне европейцы стараются выращивать кофе в своих колониях: голландцы на Яве в самом начале XVIII века, французы на Мартинике в конце 1720-х. Если Йемену удается поддерживать уровень производства (20 000 тонн в год), то на Красном море во второй половине XVIII века торговля замедляется. Табак, введенный в обиход в начале XVII века, становится главной производимой культурой в Македонии, Понте и на сирийском побережье. Его выращивание является одним из самых прибыльных видов сельскохозяйственной деятельности и отвечает на высокий уровень внутреннего потребления и растущий европейский спрос. В высшей степени экзотическое растение, кукуруза становится полевой культурой и постепенно вытесняет просо на Балканском полуострове и на побережье Черного моря[300]. Новая культура способствует приросту населения и поддерживает демографический рост в этих частях империи.

Горизонты века глобализации

Послевоенные договоры облегчили международную торговлю. По Пассаровицкому договору 1718 года корабли Священной Римской империи получили право на свободную торговлю на Дунае (но все же без разрешения заходить в Черное море) и выход в Средиземное море через Триест. Кючук-Кайнарджийский мирный договор 1774 года, а затем русско-турецкий договор 1783 года предоставили России право торговать с османскими купцами и разрешили ее торговым судам проходить Босфор. В середине XVIII века англичане и голландцы обращаются к другим географическим зонам, а бум марсельской торговли обеспечивает французское господство в Восточном Средиземноморье. Отчасти это стало результатом возобновления французских капитуляций в 1740 году: в благодарность за посредничество, достигнутое в заключении Белградского мира, Франции предоставлен «режим наибольшего благоприятствования в торговле», который окончательно установил таможенные пошлины по самой низкой ставке 3 %. Поворотный момент: султан впервые принимает обязательства, которые коснутся его преемников. Торговля увеличивается в абсолютном выражении, особенно с Францией (половина морской торговли в Леванте в середине XVIII века), Англией (примерно пятая часть) и Австрией. Однако, скорее всего, торговля с этими странами составляет не более десятой части внутренней торговли империи[301]. В Египте в конце XVIII века восточная торговля представляет 36 % внешней торговли, торговля с остальной частью империи – 50 %, египетские купцы действуют в таких отдаленных городах, как Сараево[302], – а торговля с Европой составляет лишь 14 %; 41 % договоров о фрахте, заключенных французскими капитанами в Александрии между 1754 и 1767 годами, касаются Анатолии, 12,2 % – Стамбула, 12,5 % – Магриба, 5,6 % – Сирии и Кипра, 22,4 % Греции и Крита и только 2,5 % Европы[303]: в других империях, например в империи Цин, внутренний рынок так обширен, что внешняя торговля была довольно ограниченной[304].

Морская торговля далеко не безопасна: пиратство в XVIII веке идет на убыль, но Мальтийский орден еще свирепствует, и греческие моряки (под английским или русским флагом) наживают состояния. В Средиземноморье треугольные (или латинские) паруса сменились на прямоугольные: возникают трехмачтовые суда – полакры, фок которых круто наклонен вперед, и корветы, более скромная форма судна; двухмачтовые – бриги, бригантины и бомбарды с открытой носовой палубой. В Красном море люди и товары перемещаются на государственных судах. Одни строятся в Суэцком арсенале, другие закупаются у индийских торговцев. Трехмачтовые суда водоизмещением от 900 до 1000 тонн имеют преимущество, они способны тянуть за собой одну или две шлюпки. В конце XVIII века количество больших кораблей сокращается, их заменяют суда от 200 до 600 тонн. Торговый флот недостаточно велик, чтобы удовлетворять потребности империи. Поэтому с 1680-х по 1830-е годы большая часть морской торговли возложена на европейские корабли: идут морские караваны. Для коммерческих операций по инициативе и в интересах почти исключительно османских подданных нанимались провансальские, венецианские, рагузские или иные капитаны[305].

В конкурентную борьбу с османским текстилем вступают ткани европейского и индийского производства, цены на которые снижаются, тогда как качество становится выше. Ориентация торговли смещается в сторону сырья (шерсть, шелк, хлопок). Несмотря на русско-османские войны 1768–1774 годов, семьи родом из Салоник, действующие в Пловдиве и Софии, продолжают экспортировать кожу, хлопок, шерсть и табак из Болгарии в Венгрию; они снижают риски, работая скорее с родственниками, а не с партнерами, и сокращают расходы, снижая число посредников между производителями и покупателями[306]. Во время континентальной блокады, введенной Наполеоном в 1807 году, судовладельцы Пелопоннеса скупают доли компаний, чтобы справиться с сокращением доходов. Чтобы удовлетворить растущий спрос на текстиль в Европе, османские купцы преобразовывают семейные предприятия в товарищества на вере (коммандитные товарищества), коммерческую деятельность в источники социального престижа, уровни богатства в инструменты знатности; они внедряют новые технологии текстильного производства. Привлеченные промышленной политикой Габсбургов, они селятся в Вене, не разрывая связи со Стамбулом. С 1830-х годов они приспосабливаются к централизации налогообложения и мудро продлевают морские торговые оси во внутренние владения.

Укоренение знати

Категории, которые до сих пор организовывали османский мир, испытывают глубокую перестройку. Знать больших городов приспосабливается и становится важным посредником между правителями и подданными. На Балканах, например в Боснии, эту роль начинают играть выжившие и удержавшие свои позиции влиятельные семьи, существовавшие до османов. В Леванте мамлюки, сумевшие влиться в корпус янычар, укрепляют позиции, приводя в свой Дом подопечных, за которых они выдавали своих дочерей[307]. В Тунисе каиды приобретают фермы, управляют поместьями и инвестируют в торговлю. На приграничных территориях губернаторам, вопреки навязанным Портой обычаям, удается укореняться на местах. В арабоязычных провинциях и на островах Восточного Средиземноморья драгоманы заседают в диванах провинций и выступают посредниками в общении с подданными и иностранными купцами. В Никосии они дополняют жалованье, выплачиваемое губернатором, гораздо более высоким доходом от аффермажи, сельскохозяйственных ферм и коммерческих предприятий.

Наряду с новыми видами знати сохранялись категории, связанные со старинными видами деятельности. Улемы, муфтии и доверенные лица (синдики) потомков Пророка черпали авторитет в репутации своего семейства, в отождествлении с могилами святых и в пожертвованиях на благотворительные дела, которыми управляли администраторы (мутевелли), прочно укорененные в системе общественно-экономических отношений. Они вступали в союзы с государственными агентами (кади, наибами, мударрисами), которые создают «имущественные генеалогии» (П. Газале), выгодные как для первых, так и для вторых. Превратившиеся в неоплачиваемую милицию группы янычар инвестировали в предпринимательство и стремились ухватить налоговые поступления, которые уже не оправдывала их сократившаяся военная деятельность. Аги и эмиры брали под контроль земельные наделы и коммерческую деятельность. Чтобы обезопасить собственность и избежать налогов, они помещали их под режим вакфа. С целью вхождения на рынок общественного престижа они связывали себя с почитанием памяти какого-то предка, тогда как для получения должностей и передачи их потомкам они в обязательном порядке сохраняли доступ в Губернаторский совет. В Алеппо некоторые семьи заседают в нем из поколения в поколение.

С конца 1690-х годов податные хозяйства (мукатаа), до той поры периодически обновляемые и неотчуждаемые, становятся пожизненными и передаваемыми. Они обеспечивают основу для стабильного состояния. Их держатели (мюлтезимы) устанавливали прямые отношения с сельскими жителями, ожидая от них налогов, льгот и различных услуг. В Египте в рядах этого сельского господствующего слоя появились женщины и гражданские лица. Закрепление такой системы способствовало передаче пахотных земель налогоплательщикам-крестьянам, что позволило крупным домам расширить экономическую базу и меньше зависеть от ресурсов Каира и от таможни. В широком масштабе лучше всего оказались материально устроены семьи, сумевшие организовать эксплуатацию местного производства и создать торговые точки для сбыта излишков: так, в Наблусе четыре основные семьи обеспечивают производство хлопка, мыла и масла; в деревнях власть шейха передается из поколения в поколение[308]. У европейских границ крестьяне находят способ входить в ряды янычар.

В реконфигурациях османского общества в полной мере участвуют представители центральной власти. Порта набирает все большее число свободных провинциалов, многие из которых также делают карьеру в губернаторствах. Выходя на достаточный доход, местные кадры устраивали в родном городе или районе рождения мечети, школы и фонтаны. Они забирали обложенные налогом фермы и использовали полученный от них доход для финансирования фондов. Чтобы облегчить растущее бремя, возлагаемое на налогоплательщиков, они брали на себя значительную долю исключительных налоговых отчислений (avarız-ı divaniye). В течение своей карьеры многие губернаторы ремонтировали фонтаны, монастыри и караван-сараи в городах, где они служили и приобрели поддержку. Впоследствии эти здания и владения помещались под режим мертвой руки; управление ими доверялось женам и детям. Таким образом, общее имущество обеспечивало существование целого сообщества работников, занятых водоснабжением, школьных учителей и слуг из общин. Воспользовавшись неотъемлемым и постоянным характером благотворительных фондов, они повышали собственную значимость, которая затем сказывалась на их потомках.

Радости и рутина

Восстание 1703 года вынудило нового султана Ахмеда III покинуть Эдирне, любимую столицу его отца Мехмеда IV и брата Мустафы II. Его дочери, зятья и сановники вернулись в Стамбул, оставленный с середины XVII века. В городе были построены обширные комплексы и великолепные фонтаны. На берегах Босфора и вдоль Золотого Рога размещены тихие сады и прекрасные дворцы. Мустафа II слыл суровым государем, тогда как Ахмед III – человеком культуры, поэтом и каллиграфом. Он привлекает ко двору иностранных артистов, организует роскошные забавы и демонстрирует любовь к тюльпанам. Заброшенные (ничейные) вакфные земли переходят к членам царской семьи и высокопоставленным сановникам для строительства городских особняков (konak), мечетей, общественных бань и лавок. Площади и улицы отныне усеяны величественными фонтанами и более скромными колонками. Интерьеры богаты импортными вещами.

В салонах появляются польские шторы, французский хрусталь, богемское стекло и венецианские зеркала. Когда в 1741 году в Порте принимали французского посла, ему подали еду на блюдах из селадона[309]. В последующие десятилетия резко вырос объем импорта фарфора из Саксонии. Среди элиты распространились наручные и настенные часы. В начале XIX века в салонах дочерей султанов появляются парижские консоли, высокие люстры и полные столовые сервизы. В конце периода оттоманки сменяются диванами, переносные циновки – статичными кроватями, съемные подносы – буфетами и поставцами с плоским верхом, подушки – стульями со спинками, планшеты – письменными столами. Заимствованные у Франции и Австрии цветочные украшения в стиле барокко и рококо проникают в интерьеры столичных резиденций, а также в знатные провинциальные дома, характерны выверенность линий, вдохновленное архитектурными эскизами и европейскими гравюрами, более широкое применение цвета и принятие законов центральной перспективы в живописных жанрах[310]. Западное понятие глубины распространилось на традицию подробного топографического рисунка османской миниатюры. Подолгу проживая в Османской империи, западные художники становились «живописцами Босфора». Вторя моде на все турецкое в Европе, художники Жан-Батист Ванмур (ум. 1737) и Жан-Этьен Лиотар (ум. 1789) отразили османский церемониал и создали множество портретов придворных сановников, одетых в традиционные платья и позирующих в окружении кальянов и музыкальных инструментов.

Паши и визири вдохновляются образом жизни своего правителя, проживавшего зимой в городских особняках и уезжавшего на лето в свои ялы. Разбогатев на прибыли от растущих инвестиций в обложенные налогом фермы, они тратят состояния на дворцы для отдыха, экзотические сорта тюльпанов и роскошные развлечения на открытом воздухе. Стамбульские дамы покупают мейсенскую посуду, новые модные стулья, посуду для приготовления и сервировки кофе. Пренебрегая этикетом, миниатюрист Левни начинает писать знатных дам и танцовщиц в томных позах, а поэт Недим приглашает к развлечениям. Складывается впечатление, что границы сексуальности смягчаются, однако мораль не дремлет. В Стамбуле под предлогом того, что дамы застигнуты за болтовней в «развратных нарядах», постановление 1752 года запретило им беседы во время пеших прогулок в нескольких районах. В 1759–1760 годах женщинам было нельзя носить на рынках «экстравагантную одежду». В 1790 году запрещено читать на борту прогулочных судов.

Императорские сады восстанавливаются и открываются для публики, но не столько ради благоденствия подданных, сколько для сохранения контроля над политическим порядком, которому угрожает размытие социальных границ между аскери и райя, мусульманами и немусульманами, мужчинами и женщинами. Историограф Челебизаде Асим (ум. 1760) писал, что, встречая лодку с мужчинами и женщинами, совершавшими водную прогулку по Босфору, он старался перевернуть ее. Осуждаемые учеными и уличными обывателями по моральным соображениям, потребительские практики городских элит тем не менее положительно сказывались на экономике: при высоком техническом уровне наиболее востребованная промышленная продукция (часы, оружие и т. д.) давала высокую прибыль. Семейные состояния выигрывали как от имущественных наследственных стратегий, так и от растущей роли ренты в накоплении богатства. Посещая сегодня дома Сафранболу, начинаешь понимать, как сильно часть высшего общества выиграла от процветания этого периода. Однако немногочисленные доступные исследования указывают на увеличение разрыва между богатыми и бедными во многих городах империи[311]. В Кастамону во второй половине XVIII века воспроизводство местных элит (т. е. повышение общественного статуса от отца к сыну) росло с той же скоростью, что и социальное неравенство[312]. Работающая беднота изо дня в день выживает в нищенских условиях; семьи ютятся в переполненных жилищах, будучи не в силах выплатить минимальные суммы, должники месяцами прозябают в тюрьме. В деревнях вдовы и сироты обращаются за помощью к родственникам, которые не всегда более обеспечены, чем они; старики и инвалиды, лишившиеся поддержки пропавшего благодетеля, обращаются в суд кади. В Салониках нанятые в качестве прислуги дети бедняков растут в более безопасной среде – имеют кров и стол и получают базовое образование.

Читать, писать и печатать

Получить знания можно в местах отправления культа или на деревенских площадях, где молодые люди собирались послушать слова уважаемого учителя, которого они называют hoca, или же на собраниях ученых мужей и в кружках персидской поэзии, куда пускали и посторонних. Письменность широко распространена и часто используется: кади и их заместители (наибы) пишут множество протоколов и нотариальных актов. Множатся библиотеки, существующие при исламских учреждениях или созданные как благотворительные организации. До середины XVII века их фонды скромны: в библиотеке исламской школы Хайреддина-паши (Барбароссы) всего 20 рукописей; в невероятно богатом медресе великого визиря Рустема-паши их 130. Открытая в Стамбуле в 1678 году, библиотека Кёпрюлю стала первой не интегрированной в учреждение, а имеющей особое здание публичной библиотекой, со своим уставом и обученным персоналом. В конце XVIII века в империи насчитывалось около 35 библиотек такого типа. Некоторые из них содержали сотни томов и охватывали большую часть обширной области исламских наук, прежде всего хадисы, толкования Корана (тафсир) и мусульманского права (фикх).

Однако лишь немногие османы умеют читать и писать. Формальное образование существует, но реализуется особенно внутри каждой конфессии, охватывая лишь небольшое число учеников (почти исключительно мальчиков). Созданные при мечетях, церквях и синагогах, начальные школы преподавали основные заповеди религии и практиковали заучивание священных текстов. Школы более высокого уровня, медресе и церковные семинарии готовили судей, юристов, богословов и религиозных деятелей (улемов, епископов и раввинов). Хотя программы включали практические или даже светские предметы, они, как правило, преподавались на священном языке Книги. Школы, открытые иностранными католическими миссиями, использовали местный язык в дополнение к обучению на итальянском или французском языках. В конце XVIII века богатые греческие купцы основывают школы в больших городах, а также на островах Эгейского моря. Благодаря торговле ширятся контакты между западными учеными и греками, поселившимися в Вене, Бухаресте или Яссах. В Морее крупные монастыри украшены картинами, где видно влияние османского декоративно-прикладного искусства, и отделаны мозаикой из Изника и Кютахьи. Науплия и Аргос породили талантливых фрескописцев и иконописцев. Переведены тексты философов Просвещения.

В 1729 году напечатана первая книга на османском турецком языке. Ибрагим Мютеферрика – венгр, принявший ислам – получил разрешение открыть мастерскую в 1727 году. Издателя поддержал великий визирь Ибрагим-паша, начавший в «эпоху тюльпанов» (1718–1730) политику военного обновления и развития производства (бумаги, текстиля, керамики). Он пользовался покровительством Йирмисекиз Челеби.

В 1720 году во Францию для «глубокого изучения средств цивилизации и образования и […] отчета о тех (из них), что могут быть применены»[313] в Турции послан Мехмед Эфенди. Предприятие Мютеферрики работает под надзором улемов: ему запрещено печатать религиозные или юридические трактаты. Чтобы не нарушить привилегии переписчиков и каллиграфов, ему приходится ограничивать работу теми изданиями, которые сложно или дорого воспроизводить. Ему удается собрать латинские и арабские шрифты. Но технических трудностей множество: печать арабских букв требует отливки гораздо большего количества кеглей, чем для языков с греческим, латинским или кириллическим алфавитом; туркоязычные наборщики плохо читают по-французски и допускают ошибки. Эти препятствия отчасти объясняют небольшое количество напечатанных в итоге книг: между 1729 и 1742 годами их вышло 17. Однако следует отметить разнообразие охваченных областей, от географии до грамматики, включая историю и науку. С особым удовольствием упомяну издание классических произведений (Джихан-нюма) или текстов, которым суждено стать классикой (хроника Наймы), а также картографических пособий и военных трактатов, призванных помочь османам в решении технических и стратегических задач своего времени.

После смерти Мютеферрики в 1745 году работу продолжил его протеже Ибрагиму Эфенди. Мастерская выпустила словарь и закрылась. Чиновник Мехмед Рашид и историограф Ахмед Васиф выкупили типографский материал у наследников Мютеферрики. В 1783–1795 годах под эгидой французского посольства были напечатаны несколько трактатов. В 1795 году печатные станки установлены в Императорском инженерном училище. Но только при Махмуде II государство начинает печатать книги в больших масштабах и выпускает первое периодическое издание на тюркском языке («Takvim-i Vekayi», 1831).

5. 1839–1922. Новая Турция

В разные эпохи османские авторы ассоциировали историю своей семьи с историей тюркских народов. Так, в XVII веке Эвлия Челеби указал, что его предки, выходцы из Трансоксиании, пришли вместе с отцом Османа, Эртугрулом, в Вифинию. Но лишь в конце XIX века османская политическая элита и интеллигенция начали связывать свои этнические или культурные корни и политическое будущее с той формой «турецкости», которая не охватывала все грани их идентичности. Приведем в качестве примера полумесяц, изображенный на флаге Турецкой Республики: поскольку в Анатолии его использовали турецкие завоеватели, у западных христиан он ассоциировался с властью Османской империи уже начиная с XV века, хотя официальным символом династии он стал лишь начиная с правления Селима III. Таким же образом в начале ХХ века, пока дипломаты официально представляли в европейских столицах «Турцию», младотурки продолжали называть свою страну «Османским государством» (Devlet-i Osmaniye). На самом деле такие названия сочетались с другими формами принадлежности, в то время как Блистательная Порта сформировала концепцию гражданства вокруг османизма, а автократия сделала халифат основным направлением своей международной политики, термин «турок» приобрел более этнический характер.

И в самом деле, начиная с середины XIX века многие европейские грамматисты и филологи стали изучать особенности турецкого языка, тогда как османские интеллектуалы бросились исследовать «страну тюрок» (Türkistan), простиравшуюся от Каспийского моря до пределов Монголии. Во время войны с Грецией 1897 года поэт Мехмед Эмин (1869–1944) превозносил «величие тюркской расы (cins)». Сразу после расшифровки орхонских надписей, предпринятой в 1890-х годах, тюркологические исследования в России, Венгрии, Германии и Франции выявили историческую древность и обширный географический ореол распространения тюркских народов. На рубеже XX века в качестве ответа на панславизм татарские интеллектуалы в России обратили внимание на контуры распространения тюркского этноса. В 1908 году вспыхнула Младотурецкая революция. Ее вдохновители заявили следующее: отныне судьбу империи должна определять национальная политика, основанная на тюркской этничности (irk). Перефразированная в республиканском контексте после 1923 года, эта политика сочетала в себе этническую, лингвистическую и политическую принадлежность. В 1933 году по случаю десятилетия республики Мустафа Кемаль произнес основополагающую речь, последние слова которой звучали следующим образом: «Счастлив тот, кто говорит “Я турок”» (ne mutlu Türküm diyene). В 1934 году президент взял себе имя Ататюрк («Отец турок»).

От османов к туркам, от империи к республике: то, что происходило в последние десятилетия долгой османской истории, выходит за рамки неудачных реформ, невозможных перемен, надвигающегося краха или нерешенного «восточного вопроса». Наступила эпоха, оставившая позади 500 лет османской истории и одновременно с этим – целое тысячелетие, начавшееся на границах и в центре Византийской империи. Конечно, велик риск уступить телеологическим точкам зрения, которые все еще доминируют в историографии угасающих империй. Чтобы избежать этого, нам представляется предпочтительным изучить, какие трансформации происходили в османском мире по мере того, как поколения и эпохи сменяли друг друга. Прежде чем кемалистский режим предал забвению шестивековое прошлое, другая «Республика Турок» (Г. Постель) припала к истокам своей истории, чтобы перестроить основы политического общества ХХ века. После первой Турции Сельджукидов и второй Турции османов обрела свои контуры новая «Турция турок» (А. Микель)[314], современная нам.

Человек, которого называют больным

Шагреневая кожа империи

В 1883 году египетский генерал-губернатор поднял восстание против султана. Его сын Ибрагим-паша прибыл в Кютахью, расположенную в нескольких днях езды верхом от Стамбула. В 1878 году царские войска дошли до Сан-Стефано, находящегося в паре верст от Святой Софии и Топкапы. Государство султана стало «больным человеком Европы». Это выражение появилось накануне Крымской войны (1853–1856), а его авторство приписывают царю Николаю I. Избитое и спорное, оно, однако, имело успех, отражая изменения в восприятии империи и соответствовавших ей реалий: в период между уничтожением османского флота в Наварре в 1827 году и вступлением союзных войск в Стамбул в 1918 году путешественники и дипломаты описывали государство султана как политическое образование из другой эпохи. За несколько десятилетий европейские державы организовали «тройной раздел» империи (Х. Лоренс), они поощряли переселение народов на европейских территориях, занимали территории в Северной Африке и на Ближнем Востоке, но сохраняли суверенитет султана в Малой Азии. Османское государство оставалось суверенным ценой усиления финансовой зависимости и подчиненного положения в политических играх, начавшихся во время нескольких прямых интервенций (британской в Египте в 1840 году, французской в Ливане в 1860 году).

В середине XIX века карта империи претерпела мало изменений, за исключением объединения Молдавии и Валахии в 1862 году; несколько территорий получили автономный статус после восстаний (Крит в 1868 году), в то время как османы восстановили контроль над отдаленными провинциями, которые были стратегически важны для развития торговли, управления территориями и обеспечения безопасности на паломнических маршрутах (Хиджаз в 1847 году, Йемен в 1872 году). В Ливане египтяне играли на антагонизме между друзами и маронитами. После их ухода англичане поддержали первых, а французы – вторых. Насильственные столкновения усилились в 1841 году, пока в 1846 году не было достигнуто соглашение, оно предусматривало создание административного органа (санджака) для каждой из двух общин, но под контролем смешанной власти. В 1860 году за «ливанским кризисом» последовала резня в Дамаске. В июне 1861 года Горный Ливан получил административную, судебную и финансовую автономию, что привело к установлению «длительного мира» (Э. Акарлы)[315].

Геополитическая ситуация улучшилась, с 1841 по 1877 год не было никаких международных конфликтов, за исключением Крымской войны, единственной победы, одержанной Османской империей за последние десятилетия, хотя и при поддержке великих держав. Она не только ознаменовала прекращение программы российской экспансии, но и увенчалась дипломатическим успехом: по Парижскому мирному договору 1856 года империя была интегрирована в Венскую систему международных отношений и сохранила свою территориальную целостность. Порта настолько прочно восстановила свои позиции, что развернула деятельность в Йемене (1871–1872) и вокруг Персидского залива, рискуя оттолкнуть британского союзника в регионе, не добившись при этом своих целей: в Катаре, где Аль-Тани доминировали при поддержке Британии; в Нажде, где Порте удалось сыграть на саудо-рашидийском соперничестве; в Хеджазе, где в результате запрета на работорговлю в 1855 году начались беспорядки. В Ираке губернатор Мидхат-паша не смог присоединить Хасу к провинции Басра, несмотря на активную политику строительства мечетей, школ и казарм. В Сане османы одержали верх над имамами-зейдитами, но не смогли подавить восстание 1904–1906 годов. В Герцеговине славянские крестьяне восстали против своих помещиков-мусульман в 1875 году. Чтобы удовлетворить требование о представительстве, султану пришлось пойти на создание законодательных органов: смешанной ассамблеи в Горном Ливане в 1864 году, двухпалатного парламента в Румынии и генеральной ассамблеи на Крите в 1866 году.

В 1876 году за несколько месяцев были свергнуты два султана. Первый, Абдул-Азиз, покончил жизнь самоубийством или был убит (существуют разные версии). Второй, Мурад V, был признан психологически неполноценным. Новый суверен, Абдул-Хамид II, не был готов к правлению. Спустя всего пару месяцев после восшествия на престол, в декабре 1876 года, ему пришлось ратифицировать конституцию, поддержанную реформаторами и вдохновленную бельгийской конституцией 1831 года. Султан не был благосклонен к таким мерам. Вопреки тому, что законодательная инициатива принадлежала кабинету министров, а ратификация – дворцу, и несмотря на то, что султан имел право вето, новая конституция наделяла законодательной властью палату депутатов и сенат. Ситуация вынудила его ратифицировать ее: после череды восстаний в Герцеговине в июне 1875 года и болгарских восстаний в апреле 1876 года в декабре 1876 года в Стамбуле была открыта международная конференция, на которой вновь рассматривался «восточный вопрос». Выдвинутых предложений оказалось недостаточно, чтобы помешать России выступить на стороне сербов и болгар. Война, объявленная против империи 24 апреля 1877 года, велась на два фронта – в Европе и в Анатолии. После нескольких месяцев ожесточенного сопротивления под Плевной и ожесточенных боев под Эрзурумом конфликт завершился сокрушительным поражением: в начале 1878 года русские войска оказались лишь в нескольких километрах от столицы. Находившийся в уязвимом положении из-за недостаточной легитимности, правитель решил утвердить власть, отправив в отставку великого визиря Мидхат-пашу, распустив парламент и приостановив действие конституции в феврале 1878 года.

Русско-турецкая война вызвала ударную волну с драматическими последствиями: после подписания Берлинского договора в июле 1878 года империя потеряла 210 000 кв. км своей площади и более 5,5 миллиона своих подданных, т. е. почти пятую часть населения, что переориентировало ее на азиатские территории и, следовательно, увеличило долю мусульманского населения. Некоторые положения Сан-Стефанского договора от марта 1878 года были отменены, Россия сохранила Бессарабию, уступленную Румынией в обмен на Добруджу, а также часть Армении, которая ранее находилась под властью Османской империи. Сербия и Черногория остались независимыми, однако их территории значительно сократились: Македония, в частности, вернулась в состав Османской империи, что позволило не разрушить прямую связь с другими балканскими провинциями, некогда частями единого целого – Румелии. Великая Болгария, которую желал получить царь, распалась на три части: автономную Болгарию на севере, Румелию под османским сюзеренитетом в центре и возвращенную султану Фракию (которая гарантировала выход к Черному морю). Австро-Венгрии было поручено управление Боснией и Герцеговиной, она получила возможность разместить гарнизоны в Новипазарском санджаке, отделявшем Сербию от Черногории; Великобритания приобрела Кипр в обмен на оказание дипломатической поддержки Порте. Другие изменения произошли после подписания Берлинского договора, ставшего результатом переговоров между державами и дополнившего колониальные соглашения Франции и Великобритании: Фессалия была передана Греции в 1881 году, которая также получила контроль над Критом в 1898 году; Тунис стал французским протекторатом в 1881 году; Египет перешел под контроль Великобритании в 1882 году, так же как и Кувейт в 1900 году.

Хотя хамидийскому режиму удалось заблокировать расчленение империи ценой предоставления уступок и зон влияния, его падение в 1908 году ускорило такие побочные эффекты, как всплеск национализма и рост европейской геополитической напряженности: Болгария воспользовалась Младотурецкой революцией, чтобы провозгласить свою независимость, а Австро-Венгрия – чтобы аннексировать Боснию и Герцеговину. Потеря Триполитании и Додеканесских островов в 1912 году ознаменовала конец османского присутствия в Магрибе и ослабление османских позиций в Средиземноморье. Хуже того, в 1912–1913 годах владения султана были стерты с карты Балкан: Албания восстала и получила независимость; балканские войны привели к потере Македонии и Восточной Фракии – территорий, поделенных между греческими, сербскими и болгарскими воюющими сторонами. В общей сложности в период с 1911 по 1913 год Османское государство потеряло четверть своего населения и десятую часть своей территории. Была сохранена только Западная Фракия, по границе, которая более или менее совпадала с границами современной Турции. Это имело значительные экономические и финансовые последствия, на европейские части империи тогда приходилась четверть сельскохозяйственного производства и четверть десятины и налогов с домашнего скота.

Первая мировая война имела сопоставимые последствия для восточных территорий: в 1914 году Египет стал британским протекторатом; арабское восстание 1916 года привело к потере Багдада в 1917 году, что вынудило османов отступить в Сирию и Палестину, а затем в Анатолию в 1918 году. Хотя уход советских войск позволил им начать масштабную завоевательную операцию на Кавказе, которая привела их к северу Дагестана накануне перемирия, Конвенция Мудроса, подписанная 30 октября 1918 года, вынудила турок эвакуировать Закавказье (кроме юго-западной части) и открыть проливы Дарданеллы и Босфор для свободной навигации иностранных судов. Кроме того, державы Антанты оставляли за собой право занимать стратегически важные территории по своему выбору. Именно это произошло в последующие месяцы: французы овладели Киликией, итальянцы захватили провинцию Анталия, а греческая армия высадилась в Смирне. На мирной конференции, начавшейся в Париже в январе 1919 года, были предложены различные планы раздела.

10 августа 1920 года Севрский договор закрепил расчленение империи: лишившись Курдистана, провинций с армянским населением, Фракии, Смирнской области, Сирии, Аравии и Месопотамии, Турция сжалась до небольшого анатолийского государства. Мандаты были установлены в интересах Англии в Палестине (где не был применен первоначально предусмотренный международный статус) и Ираке (к которому была присоединена провинция Мосул), а также в интересах Франции, которая получила контроль над Большим Ливаном (Горный Ливан получил территории бывших провинций – Бейрута и Сирии), благодаря разделу, исходящему из внутренних границ империи и без учета национальных устремлений, которые частично учитывались ранее. Однако военные успехи кемалистов привели к подписанию 11 октября 1922 года нового перемирия в Муданье, греческие войска должны были эвакуировать свои последние контингенты; союзники временно сохраняли несколько полков в Стамбуле и в проливах. После падения империи Лозаннский договор, подписанный 24 июля 1923 года, аннулировал Севрский договор и установил нынешние границы Турции, за исключением Александреттского санджака.

Имперское правительство

По сравнению с предшественниками периода Нового времени в XIX веке у султана был более крупный аппарат управления, более высокие доходы и лучше оснащенная армия. Как глава государства и вооруженных сил (глава военного министерства, сераскир (serasker), должность, созданная в 1826 году и переданная в его непосредственное подчинение), он ратифицировал договоры и определял дипломатическую политику. Султан сохранял контроль над частью доходов империи, что позволяло ему поддерживать политику великого визиря или влиять на нее. В глазах высших сановников он оставался главным источником политической власти. Правитель также сохранял титулы и привилегии с помощью тщательного соблюдения этикета и протокольной системы, реорганизованной путем учреждения многочисленных наград. В 1856 году он переехал в огромный дворец Долмабахче, расположенный у устья Босфора. Дворец выстроен в барочном и неоклассическом стиле, с огромными люстрами из богемского стекла и современной мебелью – султан жил и принимал гостей как европейский монарх. Как и у многих самодержцев той эпохи (прежде всего у царей), его власть зависела от желания править. Султан мог по своему усмотрению передать полномочия великому визирю – Абдул-Мекид (1839–1861) и Абдул-Азиз (1861–1876) утверждали основные решения Блистательной Порты; Мехмед V (1909–1918) и Мехмед VI (1918–1922) были конституционными монархами только на бумаге. Султан мог, наоборот, заниматься всем сразу: Абдул-Хамид II (1876–1909), способный ежедневно читать сотни записок, вмешивался в назначения и единолично принимал решения по самым важным из них.

Независимо от того, каким султаном он намеревался быть и какое пространство для маневра имел в своем распоряжении, сам принцип суверенитета правителя был спорным по двум причинам. С одной стороны, все большее число его подданных отвергали власть Порты, пробуждение национального духа в 1820-х годах и рост национальных движений в 1870-х годах привели к увеличению числа движений за автономию и независимость. С другой стороны, правителю пришлось иметь дело с появлением «протогражданства» (Б. Онаран), вплоть до того, что его стали считать «чиновником нации», если вспомнить выражение, использованное зачинщиками заговора Меслека в 1867 году[316]. Новые османы, призывавшие восстановить роль шариата в принятии законов, предложили султану стать конституционным монархом. Наглядным примером этого обесценивания политической личности правителя явилось то, что если в предыдущие века его часто свергали в результате восстаний и мятежей (которые не были направлены непосредственно против него, не говоря уже о том, что они не ставили целью свержение османского правления), то теперь он стал прямым объектом покушений и наследником династии, легитимность которой была еще более спорной, ведь ей не удавалось остановить череду военных поражений и территориальных уступок.

Движение реформ (Танзимат, «реорганизация», тема второй части этой главы) возглавили три визиря: Мустафа Решид-паша (1800–1858), который сыграл решающую роль в подготовке инаугурационного акта Танзимата, Декрета Дома Роз (3 ноября 1839 года); Фуад-паша (1815–1869) и Али-паша (1815–1871). Попеременно занимая посты, они вдохновили и согласовали второй ключевой текст этого периода, Императорский рескрипт (хатт-и хумаюн; hatt-ı hümayun) 1856 года. Будущие поколения воспринимали их как образцовый пример успешных вестернизированных государственных деятелей и отцов-реформаторов. Гражданская администрация (mülkiye), реорганизованная из департамента писарей (калемие), разрабатывала и контролировала процесс реформ. Улемы участвовали в принятии решений, тогда как военные отвечали за их реализацию в новых армиях.

Во времена правления Абдул-Хамида II режим постепенно приобрел автократический характер. Окруженный горсткой советников, монарх уединился в новом дворце в Йылдызе, построенном над Босфором. Он покидал дворец только для участия в пятничных молитвах. Народ упрекал его за невидимость, а иностранная пресса описывала как деспота. В течение тридцати лет он управлял империей с помощью указов и постановлений, игнорируя мнения Государственного совета и решения Совета министров, усиливая финансовую и символическую зависимость пашей, развивая общенациональную цензуру и преследуя своих противников. Он начал имперскую политику «внутренней колонизации» (Ф. Джорджон)[317] в центральных и отдаленных провинциях в соответствии с прагматической логикой, сопровождая ее интеграцией вождей курдских, арабских или албанских племен в государственный аппарат. По инициативе султана были восстановлены османские традиции, с большой помпой и церемонией отпраздновано 600-летие основания государства; в честь его серебряного юбилея, отпразднованного в викторианском стиле в 1900 году, возведено множество общественных зданий (школ, железнодорожных станций, часовых башен).

В новейшей историографии установлено, что вслед за своими предшественниками Абдул-Хамид II продолжил модернизировать государство. Были усовершенствованы государственные процедуры: централизация человеческих и налоговых ресурсов, укрепление территориального управления и министерская интеграция Блистательной Порты. Была развита телеграфная сеть, а в 1897 году проведена первая в стране социально-экономическая перепись населения. Великие визири, министры, генерал-губернаторы и дипломаты были отнюдь не пассивными творениями деспота и играли важную роль в управлении империей.

Желая противостоять успехам русского панславизма на Балканах, Абдул-Хамид II сосредоточился на более избирательной политике халифата с османским размахом, направленной на суннитские народы Кавказа и Центральной Азии, для которых он хотел стать духовным лидером. Султан понимал выгоды для внутренней и международной политики, которые он мог извлечь из статуса халифа-султана. Направление международной политики Османской империи менялось. С началом в лондонской прессе кампании против насилия над болгарским населением в 1876 году, недвусмысленной поддержки британским правительством ее величества хедивов в Судане и растущей угрозы османской целостности в Персидском заливе (кризис в Табе 1906 года) Англия перестала поддерживать Порту в той степени, в которой делала это с 1830-х годов. Благодаря развороту в немецкой политике (от бисмарковского презрения к программе Drang nach Osten[318]) Стамбул укрепил союз с Германией, хотя последняя так и не заняла место, которое полвека назад занимала Англия. В области торговли и развития султан поддерживал растущие инвестиции Франции, предоставляя в то же время значительные преимущества России (эксклюзивность российской железнодорожной концессии на османской стороне российско-османской границы в 1900 году). Султан был непреклонен только тогда, когда речь шла о суверенитете, пусть и номинальном, в той части империи, где он, даже больше, чем его предшественники, утверждал себя в качестве защитника «двух святынь». Например, он настаивал, чтобы железная дорога в Хиджазе финансировалась исключительно за счет средств, собранных с мусульманского населения. Однако режим Хамида не смог направить в нужное русло внутреннюю оппозицию, несмотря на умелое обращение правителя с младотурками, или сохранить pax ottomana (восстание в Македонии в 1903 году, открытое восстание в Йемене в 1904 году) и подавить совместный подъем империализма и национализма. В 1905 году Абдул-Хамид II стал целью для покушений со стороны армян и анархистов. Международная пресса изображала его «красным султаном». Тем не менее в долгосрочной перспективе его правление способствовало развитию османского конституционализма и открыло путь для вмешательства армии.

Младотурецкая революция

Младотурецкая революция привела к замене автократического режима Хамида «эпохой второй Конституции» (İkinci meşrutiyet). Она стала результатом военного восстания, скоординированного в Македонии в июне 1908 года и преследовавшего четкую цель: остановить процесс распада империи. Движение набрало силу, но распространилось локально, новости о нем дошли до остальной страны только после того, как 23 июля было объявлено решение о созыве парламента, чтобы, как надеялся султан, сохранить порядок и ослабить оппозицию. В отличие от иранской революции 1905–1906 годов, монарха не сместили. В отличие от русской революции 1905 года, не был создан никакой новый совещательный орган. На улицах было поднято знамя Liberté, Égalité, Fraternité (Свобода, Равенство, Братство), однако движение было нацелено прежде всего на восстановление парламента. Выборы в ноябре – декабре 1908 года проводились на основе косвенного двухуровневого избирательного права; право голоса имели только мужчины старше 25 лет.

После того как в Стамбуле закончилось июльское и августовское «опьянение свободой» (Ф. Джорджон), в городе собрались 275 депутатов, подавляющее большинство проголосовало за партию «Единение и прогресс» (ПЕП), созданную как комитет общественного спасения и постепенно преобразованную в общественную партию с местными отделениями[319]. В апреле 1909 года на фоне слухов о заговоре вооруженное контрдвижение объединило сторонников старого режима, исламистов, либералов и немусульманских националистов. Подавление этого мятежа привело к свержению султана Абдул-Хамида II и ужесточению режима (ограничение свободы прессы). В ноябре 1911 года оппозиция создала новую партию, Либеральная Антанта – важнейшее событие, ознаменовавшее недолгое существование двухпартийной системы в Турции и, более того, биполяризацию политической жизни страны в последующие десятилетия. В условиях, отличных от контекста 1908 года (контроль избирательных процедур в пользу ПЕП, пропагандистский режим, тюремное заключение), в феврале – апреле 1912 года состоялись выборы, по итогам которых в палату прошли только шесть оппозиционных депутатов. В июне в Албании вспыхнул мятеж, кабинет министров был свергнут, а Собрание распущено. ПЕП вступила в оппозицию к кабинету министров, но воспользовалась всеобщим беспокойством, вызванным балканским кризисом 1912–1913 годов, чтобы стать единственной движущей силой, поставившей Османскую империю на путь искупления, и подготовить ее возвращение в три этапа: свержение правительства Камиля-паши солдатами-юнионистами в январе 1913 года; политика репрессий, бюрократической и военной чистки, последовавшей в июне, во время которой был убит действующий великий визирь Махмуд Шевкет-паша; контроль над исполнительной властью и парламентом после новых выборов 1914 года, ознаменовавших возвращение однопартийной системы и передачу ей полного контроля над бюрократией. Хотя, в отличие от Коммунистической партии СССР, членство в ПЕП не было условием для поступления на государственную службу, оно определяло продвижение по службе и доступ к должностям.

Первая мировая война

В период Первой мировой войны доминировали фигуры Талаата, Энвера и Джемаля. Эти политики образовали мощную триаду. Реальность «триумвирата», однако, следует уточнить. Между ними существовали соперничество и разногласия; они действовали на разных уровнях власти; ПЕП управлялась узким кругом примерно из пятидесяти выдающихся деятелей и идеологов (таких как социолог Зия Гёкальп), связанных с несколькими фракциями. Однако они принадлежали к одному поколению, были выходцами из мелкой или средней буржуазии и получили образование, читая одни и те же книги, опубликованные в 1890-х годах и пропитанные вульгарным материализмом (Vülgarmaterialismus), социал-дарвинизмом и расовой антропологией. Будучи честолюбивыми и решительными, все они в одном и том же возрасте поднялись по карьерной лестнице и вместе приняли участие в движении младотурок: осенью 1906 года Энвер и Джемаль вступили в Османскую организацию свободы, одним из основателей которой был Талаат. В том же 1913 году они были назначены на высшие министерские посты (Талаат стал министром внутренних дел, Энвер – военным министром, Джемаль – военно-морским министром) и восстановили роль военных, которые были исключены из управления империей с 1826 года.

Поражение в Ливии и вдобавок разгром османских войск на Балканах в 1912–1913 годах убедили юнионистов в жизненной необходимости стратегического союза с какой-нибудь европейской державой. В 1914 году начались переговоры с Австро-Венгрией, Россией, Францией и Великобританией, но все они отказали Стамбулу. Выбор пал на Германию. Этот союз стал результатом заранее разработанного Берлином плана, именно события конца июля 1914 года (всеобщая мобилизация русской армии после вступления Австро-Венгрии в войну против Сербии) заставили Рейх ответить на требования Стамбула. 2 августа было подписано тайное соглашение. Турция выбрала нейтралитет. Однако участие двух немецких крейсеров, «Гебен» и «Бреслау» (фиктивно купленных Стамбулом), во внезапном нападении на Россию 29 сентября ускорило ее вступление в войну наряду с Тройственным союзом. Султан Мехмед V совершил акт военной агрессии 11 ноября. Целей у этого действия было много: закрепить союз с Германией (он был возобновлен в январе 1915 года); пересмотреть некоторые территориальные статуты (в июле 1915 года было отменено самоуправление в Ливане); взять под контроль весь Аравийский полуостров; вернуть территории, потерянные в 1912–1913 годах (на Балканах) и в 1878 году (Кипр, провинции Восточной Анатолии); в одностороннем порядке отменить капитуляции.

После первых неудач (трагическое поражение при Сарыкамыше, битва, в которой десятки тысяч солдат замерзли насмерть в период с декабря 1914 по январь 1915 года) военные результаты Османской империи превзошли прогнозы экспертов. Хотя после года ожесточенных боев победа в Галлиполи в январе 1916 года далась дорогой ценой (120 000 погибших, 200 000 на стороне Антанты), ее геостратегическое влияние было значительным, она предотвратила переход через проливы и сократила материальную и логистическую помощь, в которой так нуждалась Россия. Империя не только сражалась на нескольких фронтах (Кавказ, Месопотамия, Палестина), но также оказала решающую поддержку Тройственному союзу на Балканах. Однако на Востоке султанская армия испытывала трудности: призыв к джихаду в ноябре 1914 года не вызвал сколько-нибудь значительного восстания. Благодаря успехам в странах Плодородного полумесяца англичане и французы получили возможность осуществить раздел империи, запланированный соглашениями Сайкса – Пико 1916 года.

Османская империя направила значительные ресурсы на войну: армия насчитывала 2,6 миллиона человек, что составляло 15 % населения; стоимость войны равнялась десяти годовым бюджетам государства (после выплаты долга)[320]. Тем не менее она не принесла результатов, на которые рассчитывал Стамбул: крах России на Анатолийском фронте осенью 1917 года, конечно, позволил добиться успехов на Кавказе, но продвижение Великобритании на Ближнем Востоке угрожало Анатолии. 30 октября 1918 года Турция капитулировала в Мудросе. В Анатолии было организовано движение сопротивления. Генерал Мустафа Кемаль высадился в Самсуне 19 мая 1919 года и встал на путь диссидентства, возглавив это движение. В конце 1919 года в Анкаре был создан «представительный комитет». В оккупированном союзниками Стамбуле государственный аппарат работал вхолостую. В марте 1920 года парламент был распущен. Освободительное движение немедленно учредило Великое национальное собрание в Анкаре под лозунгом «национального суверенитета». В январе 1921 года Собрание приняло Конституцию. Впервые в Турции было создано правительство такого рода.

Геноцид армян

Империя завершила шестивековую историю геноцидом. Менее чем через год после начала Первой мировой войны государство под руководством ПЕП породило «катастрофу» (aghet) – это термин, используемый армянами для обозначения факта уничтожения населения, проживавшего в этом регионе более двух тысяч лет. Массовые убийства не идут ни в какое сравнение с теми, которые совершались в предыдущие периоды истории Османской империи. Геноцид армян следует рассматривать в контексте войны: разочарование и потеря контроля над территорией в результате неудачных военных операций, переломный момент в тотальной войне и ожесточение конфликта. Все это произошло в обществе, переживавшем глубокие изменения: усиление социальной дифференциации между мусульманами и немусульманами; отсутствие решения аграрного вопроса в отношении собственности армян и курдов; травма, связанная с территориальным сокращением империи, и обострение страха кавказских и балканских беженцев потерять Анатолию; чувство унижения и желание отомстить, проистекающее из идущих друг за другом начиная с 1912 года поражений; идеология партии «Единения и прогресса», радикализированная провалом османизма и желанием воспользоваться войной для создания государства с фиксированными границами. Что касается изучения самого геноцида, существуют два противоположных подхода: стремление высших государственных чиновников «очистить» территорию Анатолии от нетурецких элементов (тезис «интенционализма») и способность государства использовать инструменты и средства машины геноцида как на центральном, так и на местном уровне (тезис «функционализма»).

В августе 1914 года члены ПЕП попытались убедить армянскую революционную партию «Дашнак» подготовить операции против русских в случае войны. Безуспешно. В октябре 1914 года армянские группы перешли в Россию и присоединились к царской армии, полагая, что победа России приведет к армянской автономии. Дезертирство было широко распространено, и армянские партизаны проводили партизанские операции за османскими границами. Недоверие между лидерами ПЕП и армянскими лидерами росло, что имело последствия для государственного аппарата: в декабре 1914 года армянские полицейские были заменены мусульманами. Военные неудачи продолжались. Могущественный военный министр Энвер-паша начал крупное наступление с целью окружения русской армии в Восточной Анатолии. Это было поражение в Сарыкамышской битве. Лидеров ПЕП охватила паранойя. Она усугублялась страхом перед тем, что страны Антанты могут использовать армян за пределами зон военных действий в качестве пятой колонны, и перед возможной интервенцией британского флота в Киликии.

В конце марта 1915 года правительство приказало эвакуировать армян, сначала в окрестности Коньи, в центре Анатолии, а затем, с конца апреля, на юг, в Алеппо, Зор и Урфу. 19 апреля вспыхнуло армянское восстание в Ване – стратегически важном пункте в Восточной Анатолии, – османская армия ответила на него кровавыми репрессиями. В ночь с 24 на 25 апреля 1915 года элита Стамбула была собрана и депортирована. Армянские ассоциации и партии были запрещены. 9 мая министр внутренних дел Талаат приказал депортировать армян из провинций Ван, Эрзурум, Битлис и Зейтун «на юг». После российской оккупации Вана 19 мая он распространил эти меры на районы Аданы и Айынтаба. 27 мая «закон о депортации» (tehcir kanunu) уполномочил армию «подавлять любое оппозиционное движение» и «перемещать любое население», угрожающее интересам государства. Летом были депортированы армяне из центральных и восточных провинций, осенью – из Фракии. Также были уничтожены десятки тысяч ассирийцев и езидов.

Вторая фаза уничтожения армян началась с массовых убийств населения, прибывшего в концентрационные зоны в Сирийской пустыне; депортации прекратились лишь в феврале 1916 года. К тому времени, согласно «Черной книге» Талаата[321], более двух третей армян империи были депортированы. Десятки тысяч человек продолжали умирать в результате их переселения, в частности в Сирию и Ливан. Однако точное число армян накануне войны неизвестно. Цифры спорны: от 1 120 748 человек по официальной переписи Османской империи 1906 года до 1 914 620 человек по переписи Патриархата 1914 года. Первая перепись, проведенная Турецкой Республикой в 1927 году, насчитывала 77 433 армян-григориан, несколько тысяч католиков и протестантов и 67 745 носителей армянского языка, большинство из которых проживали в Стамбуле.

Исследования, проведенные в последние двадцать лет, точно установили, что в массовых убийствах участвовали не только маргинальные группы (эмигранты с Кавказа, черкесы или чеченцы, мародеры из курдских племен), но и представители центральной власти (жандармы и солдаты 3-й армии, территориальные управленцы, такие как Мехмед Решид, генерал-губернатор провинции Диярбекир) и подручные Специальной организации (Тешкилят-и Махсуса; Teşkilat-ı mahsusa). После отделения от основной массы конвоя, состоявшего из женщин, детей и стариков, трудоспособных мужчин очень часто убивали на месте. Колонны сопровождались несколькими жандармами, и потому спустя совсем короткое время они стали мишенью для банд мародеров. Убийцы нападали на них в определенных местах, в частности в ущельях, где трупы бросали в воду. Те, кто не был убит в пути или выжил, несмотря на ужасающие условия депортации – голод, жажду и эпидемии, были размещены в концентрационных зонах в сирийской пустыне, где их оставляли одних, без какой-либо помощи.

Существовало множество свидетелей – дипломаты, немецкие и американские миссионеры, – присутствовавших на местах массовых убийств. В своих записях они подробно описали этапы геноцида. В совместной декларации от 24 мая 1915 года члены Тройственной Антанты официально обвинили Османское государство в «преступлениях против человечества и цивилизации». Английский историк Арнольд Дж. Тойнби осудил «убийство нации». Он провел обширное расследование, основанное на прямых свидетельствах, результаты которого были опубликованы в конце 1916 года. В империи некоторые из выживших после геноцида были спрятаны, спасены соседями или похищены, они выживали, будучи усыновленными или вступив в брак, изменив свою личность, чтобы смешаться с мусульманским населением. Около 200 000 спасшихся нашли убежище в Сирии и Ливане. Некоторые из беженцев, выживших в лагерях в Сирии и Месопотамии, были переселены на северо-запад Сирии. Процесс, начавшийся в апреле 1919 года в Чрезвычайном военном суде в Стамбуле над лидерами ПЕП (для большинства из них заочно) и членами Совета министров, был «усеченным» (Р. Кеворкян)[322]: четыре смертных приговора были вынесены заочно; применен был только один приговор о принудительных работах. Столетие спустя историкам все еще предстоит пролить свет на связь между геноцидом армян на разных его этапах и реформами, проведенными имперским государством в последние десятилетия его существования.

Размах реформ

Для чего нужны были реформы?

Основой реформы стал императорский рескрипт Гюльхане от 1839 года. Султан заявил о пренебрежении шариатом и кануном и пообещал издать «новые законы» (kavanin-i cedide), чтобы гарантировать безопасность жизни и имущества подданных, а также упорядочить налогообложение и военную службу. Законы разрабатывались различными советами: сначала Верховным советом судебных постановлений (Meclis-i vala-yı ahkam-ı adliye), созданным в 1837 году Махмудом II, затем Высшим советом Танзимата (Meclis-i ali-i tanzimat), действовавшим с 1853 по 1861 год, и, наконец, Государственным советом (Şura-yı devlet), созданным в 1868 году по французской модели и состоявшим из мусульманских и немусульманских членов. В законодательном корпусе постепенно появились законы, кодексы и указы, частично основанные на прецедентах кануна, или шариата, частично на романо-германском праве. Вот наиболее важные из них:

1840: налоговая реформа; создание провинциальных собраний; уголовный кодекс (пересмотрен в 1851 году); выход в печати первой неофициальной османской газеты (Ceride-i havadis)

1842: введение бумажных денег

1844: перепись населения

1845: открытие первых средних школ (rüşdiye); кампания по вакцинации от оспы

1847: запрет работорговли; публикация первого официального альманаха

1850, 1854: торговый кодекс

1855: создание комиссии по городскому планированию в Стамбуле

1856: императорский указ о реформах (ıslahat fermanı)

1858: земельный кодекс; уголовный кодекс (созданный на основе французской модели)

1859: Школа гражданской администрации (Mekteb-i mülkiye)

1860–1865: постановления о еврейском, армянском и греческом народах (миллет; millet)

1863: кодекс морской торговли

1864, 1867, 1871: законы о провинциальном управлении

1867: закон о правах собственности иностранцев

1868: открытие Галатасарайского лицея

1868–1876: составление гражданского кодекса (mecelle)

1869: закон о гражданстве

1876: ратификация Конституции

Сами по себе реформы не были новшеством. Новым был способ реформирования: «преобразование порядка изменений» (И. Ортайли) посредством кодификации (наиболее успешным примером является гражданский кодекс) и секуляризации (поскольку многие законы вдохновлены французскими кодексами), которое продолжает ссылаться на шариат, канун и обычаи. Правда, часть программы не была выполнена или подверглась корректировке, это касалось централизации налогообложения, политики призыва в армию и фактического преподавания школьных программ. В каком-то смысле замечание юриста и историка Ахмеда Джевдета звучит справедливо: легче создать государство с нуля, чем реформировать существующее государство. Что до остального, декрет империи 1856 года подтвердил актуальность принципов 1839 года в той же мере, в какой он подчеркнул их недостаточное применение. Дискурс о невозможности реформ стал постоянным предлогом для вмешательства иностранных держав в дела государства, где у немусульман не было прав. Тем не менее этот аргумент довольно ограничен, стоит внимательно прочитать текст, чтобы увидеть, что в нем никогда не шла речь об установлении принципа (запрещенного шариатом) равенства между немусульманами и мусульманами; в нем говорится, что положения указа должны быть гарантированы как для первых, так и для вторых.

Два важнейших принципа Танзимата оставались неизменными до конца существования империи: связь между свободой подданных и процветанием страны, а также необходимость ограничить авторитарную власть правителя. Информацию о новых законах публиковали. В газете Takvim-i Vekayi («Календарь событий») выходили официальные объявления и постановления. Некоторые из ее изданий были доступны для не понимающих по-турецки читателей (на греческом, армянском и французском языках). Начиная с 1863 года сборники законов и постановлений выходили под названием Düstur. В последующие годы некоторые из них были переведены на французский и греческий языки.

Наконец, Танзимат положил начало более широкому осмыслению политических изменений: в 1860-х годах Новые османы задумались о том, как включить политические и законодательные новшества, появившиеся в результате Танзимата, в исламский порядок. Они подчеркивали понятие «консультации» (şura, meşveret) и призывали к обнародованию конституции и созыву представительного собрания. Во время Первой мировой войны интеллектуалы из «Единения и прогресса» приступили к новому этапу секуляризации государства и права: помимо передачи под опеку Управления ислама (шейх-уль-ислам), религиозных судов, религиозных школ и благотворительных фондов, как было решено в 1916 году, декрет о семейном праве, ратифицированный в 1917 году, распространил государственную власть на семейное законодательство – область, которая до этого была закреплена за исламскими судами. Этот декрет не только коснулся всех общин, но также превратил правовой статус брака из личного договора в общественный акт, облегчив женщинам доступ к праву на развод.

Османская администрация

Османская администрация была главным инструментом реформ. Она претерпела три этапа развития: увеличение штата, реорганизация имперских институтов и централизация территориального управления. Число государственных служащих значительно выросло, в конце XIX века в государстве насчитывалось от 35 000 до 50 000 человек, тогда как столетием ранее их было одна-две тысячи. Изменения были многочисленными и поразительными: специализация функций, реорганизация служб, уменьшение мобильности между ступенями иерархии и более безличные отношения с властью. Блистательная Порта стала главным источником вдохновения для реформ при Танзимате, но начиная с 1870-х годов отошла на второй план, уступив место дворцу. В начале XX века она размещалась в отдельном комплексе, примыкавшем к нему, там находились кабинеты великого визиря, администрации подчиненных ему сановников, диван и резиденция – позднее из-за увеличения количества кабинетов великий визирь был вынужден переехать в другие апартаменты.

В начале 1840-х годов в состав Блистательной Порты входили канцелярии великого визиря и Министерства внутренних дел, а также новые Министерства иностранных дел (преобразованные из служб реис-уль-куттаба, главы divan-i hümayun) и юстиции. Там же проходили обучение чиновники: в частности, в секретариате великого визиря, насчитывавшем до 400 сотрудников, секретариате divan-i hümayun и в созданной в 1821 году Палате переводов. Последовательно были созданы два совета – Высший совет по судебным постановлениям и Государственный совет, игравшие основополагающую роль в подготовке указов. Совет министров был сформирован совместно с канцелярией великого визиря. При Абдул-Хамиде II был создан ряд комиссий, однако они находились под фактическим контролем дворца. Чем дальше мы углубляемся в прошлое, тем меньше XIX век представляется «веком Блистательной Порты» (К. В. Финдли). Помимо того, что за ее пределами были созданы другие министерства (финансов, образования, торговли и общественных работ, телеграфа и почты, таможенных сборов, лесного хозяйства, горнодобывающей промышленности и сельского хозяйства), которые позже слились (или тесно сотрудничали) с различными центральными ведомствами, сам султан Абдул-Хамид II усилил свою власть над административным аппаратом.

Дворец находился при канцелярии, mabeyn, во главе с первым секретарем, которому помогали около двадцати помощников. При дворце был размещен персонал, доставшийся в наследие от предыдущих веков: камергеры, адъютанты, сановники, отвечавшие за гардероб, церемониймейстеры и департамент цивильного листа были сердцем султанской единоличной власти султана, в которую также входил отдел разведки и шпионажа. Различные комиссии, такие как Военная инспекционная комиссия и Комиссия общественных работ, также заседали в Йылдызе. Они напрямую влияли на решения власти, так как находились в непосредственном подчинении султана и действовали в обход власти министерств, вплоть до формирования альтернативного правительства. Все эти органы были в прямой связи с центрами военной, морской и городской администрации: штаб-квартирой сераскира, артиллерийским управлением, Арсеналом, Министерством военно-морского флота, а также муниципалитетом, который задавал вектор развития городской политики столицы.

Хотя весь аппарат управления находился в Стамбуле, сфера его деятельности распространялась на подвластные империи территории, а главным системообразующим шагом для него стала реформа вилайетов. Первый закон был принят в 1864 году после реформ, проведенных Мидхат-пашой в Дунайской провинции. В 1867 году закон обобщил новую систему по всей империи и установил административное деление на провинции по образцу французских департаментов. Он был дополнен законом 1871 года, определившим распределение полномочий внутри вилайетов, число которых в среднем колебалось между 25 и 30. Вилайет делился на санджаки, или округа, включая тот, в котором располагалось правительство провинции. Каждый санджак управлялся мутасаррифом (mutasarrif), который проживал в главном городе санджака. Санджак подразделялся на казы, каждая из которых находилась под юрисдикцией каймакама, по образцу французского кантона. Каза в свою очередь делилась на коммуны (nahiye), находившиеся в ведении директоров (müdür). Эта система была пересмотрена законом 1913 года, который стал основой территориального управления в современной Турции. Наряду с этой иерархией были созданы еще два типа административных единиц: территории с особым статусом (Горный Ливан, Крит, Восточная Румелия, гора Афон, остров Чио) и «независимые» санджаки (müstakil), непосредственно связанные со Стамбулом (Измит), по стратегическим соображениям (Бига в Дарданеллах) или политическим и дипломатическим причинам (Иерусалим) ввиду близкого расположения к столице.

Эта административная структура преобладала до конца существования Османской империи. Однако на практике она имела два недостатка. Во-первых, модель была плохо приспособлена к особенностям имперской географии, в то время как средний французский департамент занимал площадь 6000 кв. км, площадь османских провинций варьировалась от 30 000 до 100 000 кв. км. На столь огромной территории, часто с посредственными транспортными сетями и коммуникациями, генерал-губернатор, окруженный небольшой командой служащих, должен был выполнять все задачи местной администрации в сфере порядка, безопасности, налогообложения, инфраструктуры и образования. Вторая проблема связана с частой перекройкой административной карты и сбоями при назначениях и перемещениях, что затрудняло проведение реформ на региональном уровне. Тем не менее политика территориальной централизации позволила реформируемой автократии обеспечить непрерывность власти султана над своими владениями, сбор ресурсов и экономическое развитие.

Собственность и налогообложение

Восстановление государственной власти в провинциях, где необходимо было уточнить или установить статус земли (Иордания, Курдистан), постоянная необходимость пополнения казны, рост числа споров о праве собственности на землю, опасения Порты о том, что локальные конфликты перерастут в широкомасштабные восстания, движение кодификации, начатое при Танзимате, и желание государства подтвердить, систематизировать и стандартизировать свои права на землю привели к тому, что администрация приняла Земельный кодекс 1858 года – Египет последовал этому примеру. Кодекс подтверждал право государства на владение землей, а также право жильцов на пользование землей (tasarruf). В нем заложены основы регистрации земель. Чтобы остановить распространение вакфа (и тем самым вновь сделать налогооблагаемой землю, которая перестала таковой быть), он регламентировал их статус, различая категории вакфов: одни облагались налогом, на другие государство имело право собственности. На третьи, напротив, не имело такого права. Последняя категория составляла значительную часть сельскохозяйственных земель и постоянно росла, поскольку Порта стремилась заставить фермеров повысить урожайность. Она прямо запретила регистрировать землю на имя общин, что вызвало серьезные проблемы в районах общинных земель или земель, контролируемых племенами.

Это двойное движение, направленное на подтверждение прав государства и признание приватизации земли, стало частью общей политики централизации налогообложения. Ее главная цель заключалась в сокращении постоянно растущего числа посредников между производственными единицами и казначейством. В 1839 году все налоги должны были собирать представители Порты, называемые мухассилями. Система работала в нескольких городских центрах, но оказалась неэффективной при сборе десятины в сельской местности. Чиновникам не хватало точных знаний по местности. Данная система налогообложения была дорогостоящей, а доходы от нее – недостаточными. В 1840-х годах государство было вынуждено вновь ввести земельную аренду и прибегнуть к уже используемым налогам. Хотя тимар был официально отменен в 1831 году, он продолжал существовать в некоторых регионах до распада империи, например в Албании. За исключением пожизненных ферм (маликане), создание которых было приостановлено, государство полагалось на уже действующие налоги.

К ним относилась десятина – самый простой, стандартизированный и важный налог. Теоретически десятина составляла одну десятую часть урожая, хотя на самом деле была выше и зависела от местоположения и качества земли. Первоначально ее собирали в рамках системы тимаров, но отныне присоединили к земельной аренде (ilitizam). Целью данного нововведения было собирать десятину напрямую. В 1878 году власти решили превратить десятину в общий земельный налог, такая система сбора уже существовала в нескольких вилайетах и дала убедительные результаты. В большинстве регионов десятину собирали сами бенефициары хозяйств; если этого не происходило, назначались сезонные служащие, собиравшие десятину натуральными продуктами и переводившие ее в деньги. Непростая операция: как правило, местный рынок с трудом перерабатывал десятину, полученную в натуральном виде, по удовлетворявшей потребности казначейства цене. Кроме того, сборщики должны были получить общегодовой доход всего за несколько месяцев. Для центральной администрации проблема с десятиной заключалась в сборе, а не в налогообложении (население не возражало против ставки 15 % и даже выше). Поэтому предложенное решение заключалось в постепенном распространении земельного налога на всю территорию империи. Это решение не принесло желаемых результатов. В конце XIX века чиновники, приехавшие собирать налог в Восточную Анатолию, отмечали, что там, где прежде существовало прямое земельное налогообложение, оно было преобразовано в коллективный сбор, охватывающий всех жителей деревень.

Финансы: займы и долг

Налоги кое-как поступали в казну, финансовая ситуация ухудшалась, а Крымская война усугубляла дефицит. Как это можно было исправить? Действуя так же, как многие другие страны в то время: в середине XIX века несколько государств начали проводить долговую политику, чему способствовал аппетит финансовых рынков (и, в частности, мелких инвесторов) к государственным облигациям, считавшимся более надежными, чем акции промышленных или коммерческих предприятий. Наиболее ярким примером подобного решения была Россия. Впервые в своей истории Порта взяла иностранный заем. Сумма займа составила 3 миллиона фунтов стерлингов по эффективной ставке 7,9 % (очевидно, она была высока, но гораздо ниже, чем ставки, установленные галатскими банкирами) и обеспечивалась данью, выплачиваемой Египтом. Исключительное стало нормой: за двадцать лет государство взяло не менее 14 международных займов[323]. Фуад-паша утверждал, что если Османская империя и была больным человеком Европы, то у нее было лекарство – деньги[324]. В результате обслуживание долга выросло с 10 % государственного бюджета в начале 1860-х годов до более 50 % в середине 1870-х годов; стоимость занятых сумм в итоге превысила доходы; займы были поглощены непродуктивными расходами и использовались в основном, чтобы восполнить дефицит бюджета. Более того, за весь период с 1854 по 1914 год политика заимствований сделала больше переводов прибыли за границу, чем капитала внутри страны[325].

В 1873 году мировой экономический кризис сократил объем капитала, доступного на рынках займов. В 1876 году Порта объявила о полном дефолте. Помимо консенсуса, сформировавшегося вокруг необходимости сохранения суверенитета Османской империи, британцы и французы отдельно защищали интересы своих кредиторов и не спешили обозначить общую позицию. В конце концов было достигнуто соглашение: сумма долга уменьшена, а новые займы могли быть получены в обмен на контроль делегатов предъявителей над частью доходов государства в рамках нового органа – Управления оттоманского государственного долга. Этот орган, созданный в 1881 году, был призван консолидировать непогашенные финансовые обязательства и следить за их погашением. С этой целью налоговые поступления передавались ему безвозвратно до погашения долга, в частности поступления с монополий на производство и потребление соли и табака, отчисления со стамбульских рыбных промыслов, продажи алкоголя, марок, болгарской дани и доходов Восточной Румелии. В целом в 1887 году туда было перечислено 15 % доходов государства. В результате новых займов и принятия администрацией ответственности за гарантии железнодорожных пробегов эта доля постоянно росла, достигнув 31 % в 1906 году[326].

Организация, представляющая интересы держателей долговых ценных бумаг, – Управление оттоманского государственного долга, – была государством в государстве, насчитывая почти 5000 служащих и работников, и оказалась более эффективной, чем налоговая администрация Османской империи. Суммы возмещения теперь превышали сумму вновь заключенных займов. В 1884 году с опорой на Управление и на основе концессии, финансируемой европейским капиталом, была основана Османская табачная компания. Обладая монополией на производство табака (закупки, экспорт, производство сигарет для внутреннего потребления), она стала крупнейшей иностранной компанией страны и обладала монополией на производство табака. С 1908 года налоговые органы повысили уровень сборов, однако внешний дефицит оставался значительным. После Первой мировой войны государственный долг был разделен между государствами, вышедшими из состава Османской империи, на основе соотношения доходов, собранных в каждой стране, к общим доходам империи за два финансовых года 1910–1912[327].

Богатство без власти[328]

География и демография: восточная империя

Османская империя становилась восточно-ориентированной и претерпевала стремительную арабизацию. По мере того как она теряла территории, ее демография менялась в ущерб европейской части (45 % населения в 1860-х годах, 23 % – в 1900-х)[329]. После Балканских войн 1912–1913 годов численность населения на европейских территориях составляла лишь 642 000 человек. Анатолия, напротив, увеличила свое население (с 10,4 до 13,5 миллиона человек в период с 1884 по 1913 год). Накануне Первой мировой войны восточные провинции составляли более трети всего населения. Разумно предположить, что население росло примерно на 0,8 % в год[330], что объяснялось скорее улучшением санитарной ситуации и естественным приростом, чем чистой миграцией. В результате османские подданные были столь же многочисленны, как и в начале прошлого века (около 26 миллионов жителей), но проживали на гораздо меньшей территории. Более трех четвертей из них проживали в прибрежных районах. Внутри страны население растянулось вдоль судоходных рек и новых железнодорожных линий. Плотность населения оставалась очень неравномерной: к 1910 году в европейской Турции она была в два раза выше, чем в Анатолии, и в два-три раза выше, чем в Сирии или Ираке[331].

Накануне Первой мировой войны империя потеряла почти все свое христианское и еврейское население в Румелии. Однако на Ближнем Востоке оставалось 2 миллиона христиан. Они составляли 25 % населения Великой Сирии. В империи насчитывалось от 1,2 до 2 миллионов армян и почти 3 миллиона греков, в том числе 2 миллиона в Анатолии. По разным оценкам, в Палестине проживало от 60 000 до 80 000 евреев. Относительный вес кочевников уменьшился: оттесненные в более пустынные районы притоком мигрантов (muhacir), некоторые из них были принуждены властями к оседлости. В период с 1840 по 1913 год городское население выросло с 17 % до 22 %. Чем больше города были интегрированы в международные торговые сети, тем более впечатляющим был их рост: с 70 000 до 150 000 в Салониках, со 110 000 до 300 000 в Смирне за тот же период[332]. Некоторые города расширялись в результате экономического развития (Багдад), в то время как другие, расположенные вне торговых сетей, приходили в упадок (Эдирне, Диярбакыр). Стамбул вновь стал тем, чем был двумя веками ранее, – одним из крупнейших городов мира. За исключением Каира (все еще находящегося под номинальной властью султана), столица империи – единственная ее метрополия. Половина его жителей – не мусульмане. Однако в отличие от городов Северной Африки, в столице было мало иностранцев (6000–7000 французов в Стамбуле, 1000–1500 в Смирне в 1913 году[333]).

В период с 1783 по 1913 год в Османской империи поселилось от 5 до 7 миллионов человек[334], большинство из них прибыли с земель, потерянных султаном; 3,8 миллиона в прошлом были подданными Российской империи, в основном татарами и черкесами, изгнанными в результате ее аннексий, усиленной в 1860-х годах политики оседлости и христианизации и Русско-турецкой войны 1877–1878 годов[335]. Чтобы направить приток мигрантов, власти проводили активную политику по расселению семей и создали сотни деревень. Большой приток в уже заселенные районы (например, на берега Черного моря или в Сирию) приводил к напряженности и столкновениям. Резня христианского населения приобрела тогда беспрецедентные масштабы: в Дамаске в 1860 году за несколько дней было убито около 5000 христиан; в 1894–1896 годах около 300 000 армян и сирийцев погибли во время резни в Восточной Анатолии; в 1922 году большой пожар в Смирне после эвакуации греческих войск привел к десяткам тысяч жертв. По разным оценкам, в период с 1860 по 1914 год более миллиона османов покинули страну (в частности, Сирию и Ливан) и отправились в Новый Свет. Западные жители, однако, были мало заинтересованы в переселении в империю, в 1900 году всего несколько тысяч человек проживали в арабских провинциях и около 20 000 – в Анатолии[336].

Естественный избыток населения увеличивался. С одной стороны, высокая рождаемость частично снижалась благодаря практикам, которые трудно оценить количественно, но которые выявлялись повсеместно (контроль рождаемости, аборты, длительное грудное вскармливание, лактация), а также практикам, которые возможно измерить по официальным источникам (повышение брачного возраста, в частности в Стамбуле). С другой стороны, на рубеже веков акушерство достигло значительного прогресса, частично благодаря расширению медицинского сотрудничества с Германией. Тем не менее уровень детской смертности оставался очень высоким. Чума исчезла в 1840-х годах, лишь изредка вновь появляясь в Киренаике и Ираке в последующие десятилетия. Холера возникла в Мекке в 1831 году и следовала по маршрутам паломников на протяжении всего столетия. Однако санитарные меры и прогресс медицины ограничили ее распространение. Последний великий голод, частично связанный с экономическим кризисом 1870-х годов, опустошил Анатолию в 1873–1874 годах. В целом уровень смертности снизился незначительно. Причиной тому были постоянные военные конфликты (двадцать два года войны между 1850 и 1918 годами) и их крайне смертоносные последствия: считается, что великий голод, поразивший Горный Ливан в 1915–1918 годах, привел к смерти трети населения. Таким образом, средняя продолжительность жизни оставалась низкой, для анатолийских мусульман в начале XX века она оценивалась в 27–32 года при рождении. Продолжительность жизни тех, кто перешел порог пятилетнего возраста, увеличивается в среднем до 49 лет. В результате половина детей не доживала до брака и рождения собственных детей[337]. Поколения сменяли друг друга, не успевая приобрести опыт совместного существования[338].

Карта 7. Машрик в Османской империи

Торговля и материальная цивилизация: западный мир

Стамбул был витриной османской современности. В 1890 году с вокзала Сиркеджи стали отправляться поезда в Европу, а в 1908 году с вокзала Хайдарпаша – в Анатолию и Хиджаз; над Галатой возвышались внушительные банковские, торговые и муниципальные здания; два моста пересекали Золотой Рог; ходили трамваи и фуникулеры; на берегах Босфора мраморные и каменные дворцы чередовались с элегантными летними резиденциями (yalı); то тут, то там каменная кладка сменялась деревянной, расширяли дороги, мостили улицы, появлялись планы города, а пароходы встречались на воде с каиками. Городской центр притяжения переместился с исторического полуострова – старого Стамбула – в районы к северу от Золотого Рога. Султан жил уже не в Топкапы, а во дворцах, построенных вдоль Босфора (Долмабахче – в 1856; Чираган – в 1872; Йылдыз – в 1880 году). Воздух там был чище, а гостиные – более просторными. Мебель была европейского образца, люди сидели в креслах, а не на скамейках. Играли на фортепиано, фотографировались, говорили по-французски. Паши и купцы переехали в городские дома поблизости. Неоклассические мечети чередовались с новыми казармами, полицейскими участками и школами.

Инфраструктурные работы по всей империи опирались на европейский технический опыт и финансирование, начиная с Суэцкого канала и заканчивая Багдадской железной дорогой, включая трамваи Александрии и Салоник. Хиджазская железная дорога с ее 1766 километрами путей, 2666 мостами, 9 туннелями и 96 станциями финансировалась исключительно мусульманами, хотя в строительстве принимали участие немецкие инженеры[339]. Начиная с 1860-х годов стала быстро развиваться телеграфная сеть, насчитывавшая в 1904 году 36 500 километров линий. Накануне Первой мировой войны на 1000 жителей приходилось в среднем шесть почтовых отделений (6 – в Британской Индии; 40 – в США). По улицам Стамбула ездило около ста вагонов, в Смирне – около пятидесяти. В Мамуретюлазизе, отдаленном селении в Курдистане, жители заказывали все больше велосипедов, наручных и настенных часов и новых инструментов. Повсюду строились общественные здания (губернаторские особняки, больницы, школы, казармы, железнодорожные вокзалы, часовые башни, тюрьмы) – все это свидетельствовало о возвращении центральной власти в провинции.

Появились паровой двигатель, промышленные ткацкие станки, механические инструменты, швейная машина (которая произвела революцию в производстве одежды), газовое освещение и центральное отопление. В альманахах помещали литографии, книги печатались, а газеты распространялись. Прогресс в материальной цивилизации был значительным, но не везде. В больших городах были расширены дороги, на месте снесенных стен разбиты общественные сады. Широкое использование остекления изменило способ распространения света внутри зданий и способствовало успеху итальянского неоклассического стиля, когда на фасадах появлялось все больше широких окон, подчеркивавших каменное обрамление, плавные карнизы и фронтоны. Зоны для общения и отдыха включали кафе, читальные залы и общественные бани. Места для отдыха и развлечений варьировались в зависимости от особенностей и размеров городов и селений: в одних – пресноводные, в других – приморские. Городские районы становились все более диверсифицированными в плане занятий и видов досуга. Наряду с силовыми видами спорта (борьба) и вновь вошедшими в моду видами спорта, которые развивали ловкость (стрельба из лука, метание копья, конные состязания), в клубах и спортивных залах Смирны и Стамбула возникали новые занятия (гимнастика, футбол).

Неравномерная транспортная революция

Османская империя была страной с плохим транспортным сообщением, в начале 1920-х годов здесь было всего 18 000 километров автомобильных дорог. Водные пути были еще слабо развиты, каналов мало. Однако морской транспорт претерпел значительные изменения. С появлением первых моторных лодок в 1820-х годах он пошел по восходящей кривой, которая в конце века приобрела экспоненциальный характер: суда 1870-х годов достигли грузоподъемности 1000 тонн, что в 10–20 раз больше парусных судов предыдущих десятилетий. Значительно увеличился тоннаж, в Бейруте общий объем удвоился в период с 1895 по 1913 год. К тому времени на долю европейских флотов приходилось 90 % морского тоннажа. Пар одержал победу над парусом, с 1860 по 1900 год доля парусных судов, причаливающих в Стамбуле, сократилась с 25 до 5 %. Но рост перевозок был таков, что эти 5 % представляли собой большее количество парусных судов, чем в любой другой год XIX века. В 1914 году они по-прежнему составляли две трети тоннажа, находившегося под османским флагом[340].

Увеличилось количество регулярных морских рейсов в Средиземноморье. Они связали внутренние районы (Киликия, Ливан) с европейскими портами (Марсель, Триест), усилили интеграцию динамичных экономических зон (вокруг Смирны, Самсуна, Мерсина, Трабзона и Басры), из которых экспортировалась большая часть сельскохозяйственной продукции. Однако инфраструктура отставала. Суда становились все крупнее, и им часто приходилось бросать якорь на рейде, тогда как для транспортировки в порт использовались паромы, что приводило к задержкам в доставке и повреждению товаров. Торговые компании жаловались на отсутствие подходящих причалов, единственными портами, способными принимать крупнотоннажные суда, были Смирна, Салоники, Бейрут и Стамбул, а в Зонгулдаке и Трабзоне в это время налаживали новую инфраструктуру[341].

Крупные порты теперь были связаны с новыми железнодорожными линиями. Первые линии были открыты в 1856 году (линия Каир – Александрия) и 1866 году (Смирна, соединенная с внутренними районами страны через долину Мендерес). В середине 1870-х годов Стамбул был соединен с Эдирне. Строительство железных дорог замедлилось из-за финансового кризиса и войны 1877–1878 годов, но затем продолжилось на Балканах. Болгария, Салоники и Македония теперь были связаны со столицей. В 1888 году первый поезд отправился из Вены в Стамбул. Строительство Восточного экспресса началось в Париже в 1883 году и было завершено в Стамбуле шесть лет спустя. В Анатолии все продвигалось медленнее: участок Измит – Стамбул, построенный в 1870-х годах, был усовершенствован в 1890 году и в 1892-м соединен с Анкарой. В 1895 году Конья была соединена с Эскишехиром и Анкарой.

Немцы получили концессии на строительство внутренних участков. Они предложили множество проектов. После визита Вильгельма II в Османскую империю в 1898 году было подписано соглашение о строительстве Багдадской железной дороги. Начатая в 1903 году, она продвигалась вглубь Ирака, в том числе в период с 1914 по 1918 год, но так и не была завершена, в отличие от линии Дамаск – Медина, второго имперского проекта Абдул-Хамида II: финансируемая исламскими фондами со всего мира и предназначенная для перевозки паломников, она была завершена в 1908 году. В целом результаты были скромными, в 1913 году протяженность путей составляла всего 6246 километров (менее трети от протяженности железной дороги Австро-Венгерской империи, которая была меньше по площади, чем Османская империя). Будучи основным сектором для европейских инвестиций (треть частных инвестиций в 1888 году; две трети в 1913 году), железная дорога рассматривалась как инструмент подготовки к возможному разделу империи.

Сельское хозяйство, ремесла и промышленность

Население оставалось сельским, а сельское хозяйство было преимущественно зерновым (84 % обрабатываемых земель в 1909 году)[342]. Экспорт выиграл от соглашений о свободной торговле, подписанных в 1840-х годах, развития крупных портов и открытия железнодорожных линий: в Анатолии производство зерновых увеличилось более чем в пять раз с 1876 по 1908 год[343]. Однако внутренний рынок развивался слабо, преобладали самоснабжение и торговля на короткие расстояния; в частности, урожай использовался для натуральной оплаты труда сельскохозяйственных рабочих, перепродававших или обменивавших часть от полученного; солома была необходима для кормления крупного скота и подстилки, но ее рыночная стоимость была низкой. Межрегиональная торговля была незначительной, а площадь используемых сельскохозяйственных земель увеличивалась умеренными темпами. Преобладали мелкие хозяйства (75 % пахотных земель в Анатолии в 1914 году). Во всех провинциях на хозяйства площадью менее 1 га и 5 га приходилось от 13 до 45 % и от 35 до 67 % обрабатываемых земель соответственно[344].

Некоторые регионы остаются отрезанными от торговых путей (например, Восточная Анатолия, которая не имела выхода к морю из-за природных барьеров и плохого транспортного сообщения). Обработка земли требовала небольшого капитала. Заработная плата оставалась скромной. Были активизированы усилия по ирригации (в равнине Адана в 1870-х годах). Однако прогресс все еще был недостаточным, страна потеряла самообеспеченность рисом: по санитарным соображениям власти запретили его производство на окраинах нескольких городов. Высокое налоговое бремя и ограниченные финансовые ресурсы (преобладали мелкие фермеры) означали, что инвестиционный потенциал находился на нуле. Инновации были редкостью: севооборот, удобрение почвы и использование металлического лемеха приживались медленно. То же самое касалось ремесел.

Большинство производственных секторов были организованы в корпорации. Их размер варьировался от десятка до нескольких тысяч человек, а структура основывалась на строгих уставных и функциональных различиях между подмастерьями, поденщиками и мастерами; эти устои часто передавались от отца к сыну. Каждая корпорация управлялась ограниченным числом старейшин. На фоне растущей уязвимости перед лицом международной конкуренции и механизации заводов они страдали от жесткой организации и высоких цен. Так, открытие бумажной фабрики в Измите поставило под угрозу интересы ремесленников в этом секторе; появление дешевых синтетических красителей подорвало ремесло красильщиков, а кожевники предпочитали использовать работников вне корпораций. Однако правительство так и не решилось упразднить этот механизм, опасаясь увеличить безработицу и стремясь сохранить приносимые ими налоговые поступления.

Технологии производства изменились незначительно. В 1911 году только 25 % хлопчатобумажной пряжи и менее 1 % тканей, потребляемых в империи, поступали с механизированных фабрик. Десятилетие за десятилетием ремесленники разрушали старые ткацкие станки, которые не могли компенсировать падение отпускных цен увеличением количества производимой продукции: в Бурсе, Диярбакыре, Бейруте, Стамбуле и Алеппо количество ткацких станков сокращалось, подобно шагреневой коже. Производимая в Анкаре мохеровая шерсть поступала на анатолийские рынки; в 1800 году в Анкаре было от 500 до 600 ткацких станков, столетие спустя их осталось всего два или три.

Иностранных инвесторов все больше интересовали три османских продукта, на которые приходилась половина стоимости экспорта из портов Смирны, Аданы, Самсуна и Трабзона.

1. Шелк: в 1847–1868 годах в Бурсе была открыта 21 прядильная фабрика. На Черном море, в Алеппо и Диярбакыре производство шелка сильно выросло после 1870-х годов. Однако при слишком слабой государственной поддержке сектор вкладывал недостаточно средств для увеличения продаж за границу.

2. Хлопок выращивался в Египте, в районе Смирны и на равнине Адана, где велись мелиоративные работы. Гражданская война в Америке (1861–1865) истощила рынок и благоприятно сказалась на экспорте Османской империи. После окончания войны цена на хлопок упала, и производство замерло везде, кроме Египта, где кризис был быстро преодолен. Исключением стала равнина Адана, где в период с 1897 по 1913 год производство увеличилось в четыре раза благодаря приходу в 1904 году немецких инвесторов, отвечавших за расширение железнодорожных линий.

3. В производстве табака не было конкуренции, похожей на американскую, его сорта ценились как профессионалами, так и потребителями. В период с 1897 по 1913 год производство утроилось; в 1914 году табак стал ведущим продуктом экспорта Анатолии[345].

В стране было все необходимое, чтобы продолжить индустриализацию: запасы полезных ископаемых (уголь, железо, медь, свинец); большое количество разнообразного сырья (хлопок, шелк, шерсть, кожа, масличные культуры, табак, фрукты); городские центры, расположенные на побережье; ценные умения, особенно в сельской ковровой промышленности, и некоторые высококачественные текстильные производства (в частности, в Алеппо); растущий спрос на промышленные товары; низкая заработная плата и низкие производственные затраты. Но зарождающийся промышленный сектор страдал от множества препятствий: отсутствие кредитов, вес корпораций, незаинтересованность бюрократической элиты в предпринимательской деятельности, недостатки в образовательной и профессиональной подготовке и недостаточный уровень грамотности – таковы причины, которые рассматриваются в историографии на протяжении почти столетия. Государство располагало ограниченными финансовыми ресурсами и не разработало никакого плана индустриализации, однако в 1870-х годах снизило экспортные налоги.

Тем не менее промышленные центры развивались. В 1880-х и 1890-х годах в Салониках появились новые предприятия (производство мыла, винокурни, производство глиняной посуды и кирпича, гвоздей, сигарет); хлопчатобумажные фабрики поставляли пряжу и текстиль на Балканы и в Анатолию. К 1914 году все производство военной формы было полностью османским. Все еще слабый в середине XIX века, горнодобывающий сектор пострадал от потери своих балканских месторождений. Однако он стал более индустриальным, и его производительность возросла. Страна стала крупным производителем хрома, борацита, меди и угля. На шахтах было занято от 25 000 до 30 000 человек, еще 30 000 – в карьерах и соляных шахтах. Тем не менее для торгового баланса в промышленном и горнодобывающем секторах характерен дефицит[346]. Крупных компаний все еще было очень мало. Заработная плата и квалификация оставались в целом очень низкими; занятость – в значительной степени феминизирована; в 1911 году минимальный возраст для работы на шахтах был повышен с 13 до 16 лет, однако условия труда оставались особенно тяжелыми[347].

Империализм и развитие

После Конвенции Балта Лимани, подписанной в 1838 году с Великобританией, османское пространство стало частью «свободного торгового империализма» (Дж. Галлахер, Р. Робинсон)[348]. Государственные монополии упразднены. Внутренние таможенные барьеры – отменены в 1874 году (на суше) и в 1909 году (на море). В XIX веке, отмеченном развитием коммерческого сельского хозяйства, Османская империя, подобно Египту и Аргентине, рассматривалась как страна будущего. В начале ХХ века фондовые биржи Лондона, Парижа и Берлина положительно оценивали инвестиционные возможности Ближнего Востока. В период с 1840 по 1914 год экспорт вырос в девять раз, а импорт – в десять. Великобритания являлась главным бенефициаром, к середине века только на нее приходилось 40 % международной торговли; с 1838 по 1854 год экспорт в Великобританию рос на 6,8 % в год, а импорт – на 3,4 %.

Торговый баланс Османской империи оставался дефицитным на протяжении всего периода. Накануне Первой мировой войны сырье (шерсть, табак, хлопок) и агропродовольственные товары (зерно, рис, кофе) составляли 90 % экспорта Османской империи, а промышленные товары – две трети импорта; 90 % европейских инвестиций направлено на поставки сырья и продажу промышленных товаров и станков[349]. Торговый дефицит компенсировался постоянным притоком иностранного капитала, будь то немецкий, британский или французский; инвестиции были выгодными, а экспорт сырья использовался для финансирования приоритетной инфраструктуры и зарождавшейся промышленности. Если Османская Турция и выделялась в этом отношении, то только благодаря относительной географической рассредоточенности иностранных интересов, в то время как в Латинской Америке основная часть торговли и финансов сосредотачивалась в столицах – Буэнос-Айресе, Монтевидео, Рио и Мехико. Стремительное развитие Салоник, Смирны, Бейрута, Алеппо, Александрии и других населенных пунктов свидетельствовало о росте региональной экономики, для которой эти города являлись одновременно и точкой входа, и точкой выхода. Хотя историки давно изучают внешние экономические связи Османской империи, все еще пытаются определить развитие внутреннего рынка, они скорее строят предположения, чем с уверенностью утверждают.

Британские инвесторы преследовали две цели: найти новые рынки сбыта для своих промышленных товаров; обеспечить поставки сырья и назначить за него хорошие цены. В 1880-х годах Британия сосредоточилась на Египте и Ост-Индском маршруте, одновременно усиливая свое присутствие в Америке. Ее прямые инвестиции в Османскую империю сократились (с 56 % вложенного европейского капитала в 1888 году до 15 % в 1914 году). Франция была менее представлена во внешней торговле, но воспользовалась британским отступлением, чтобы стать ведущим инвестором в стране (на нее пришлась половина инвестиций и половина долгового финансирования в 1914 году). Она имела ряд значительных рычагов влияния: Société des Quais de Smyrne (Доковая компания в Смирне), Compagnie des Eaux de Constantinople (Водная Константинопольская компания). В результате дипломатического сближения, инициированного Вильгельмом II, Германия приобрела новые акции (4,3 % экспорта в 1890–1892 годах и уже 11,4 % в 1909–1911 годах), а Deutsche Bank взял на себя растущую долю государственных долговых бумаг. Однако, в отличие от Франции, которая придерживалась стратегии поиска ренты с заинтересованными в диверсификации ценных бумаг кредиторами, инвестиции Германии представляли собой часть стратегии промышленного развития и геополитического утверждения в направлении Персидского залива. Что касается Австро-Венгрии и России, они пострадали от обретения независимости балканскими странами: составляя 45 % международной торговли до середины века, они опустились до 15 % накануне Первой мировой войны.

Быть османом

Категории принадлежности

Унаследованное от предыдущей эпохи налоговое и юридическое различие между райя и аскери исчезло из законодательства в пользу социально-политического разделения между государственными служащими и гражданами – последняя категория, в частности, включала купцов, фермеров и кочевников. С немусульманами османское общество поступало иначе. До этого времени выделялись две категории: зимми, люди, исповедующие авраамические религии, «иноверцы под защитой султана», и мустамины (müstamin), иностранцы-неосманы, которым было разрешено временно находиться в стране по милости императора. Согласно Закону об османском гражданстве 1869 года, первые стали подданными султана наравне с мусульманами империи. Что касается последних, то в течение нескольких десятилетий их, независимо от вероисповедания, называли экнеби (ecnebi, иностранцы), противопоставляя статусу османов, который распространялся на всех подданных султана.

С одной стороны, закон 1869 года завершил ряд мер и изменений, которые уменьшили религиозные различия: повсеместное распространение ношения фески не только государственными служащими, стандартизация одежды (темные брюки и сюртук) в конце правления Махмуда II, растущая интеграция немусульман в гражданскую бюрократию, секуляризация учреждений, введение в действие уголовного и земельного кодексов 1858 года, вдохновленных французским законодательством, отмена джизьи в 1856 году и т. д. С другой стороны, старые разделения были сохранены и даже усилены. Так, гражданские суды (mahakim-i nizamiye), созданные во второй половине XIX века после обнародования Маджаллы (первого в истории Османской империи сборника норм ханафитского фикха, ставшего эталоном для нескольких государств-преемников империи[350]), не заменили собой исламские суды, которые сохранялись до конца империи; мусульманские ремесленники отказались от своих отличительных знаков; улемы и ветераны Крымской войны решительно выступили против принципа равенства подданных. После 1864 года для немусульман были выделены места в административных советах провинций, однако распределение редко соответствовало их демографическому весу; они допускались на военные руководящие должности, особенно в области логистики и медицины, но оставались исключенными из призыва до начала XX века.

Немусульмане совсем не соотносили себя с единым гражданским сообществом. Напротив, в первой половине 1860-х годов их общины официально признавались миллетами; институты функционировали по-разному – в частности, светские лица занимали там разные места, – и в последующие десятилетия эти особенности стали еще более выраженными.

1. Опираясь на мощное экономическое и культурное возрождение, армяне-католики и армяне, обращенные в протестантизм британскими и американскими миссионерами (около 15 000 человек), признаны Портой как отдельные общины в 1831 и 1850 годах соответственно. Со своей стороны, армяне-григорианцы возродили свои институты, открыв школы и больницы и развивая динамичную прессу. В 1863 году было принято постановление о создании собрания из 140 членов (большинство – светские лица) и об избрании этим собранием двух советов – религиозного и гражданского (ответственного за экономические вопросы и образование). В последующие десятилетия новый орган приобрел большую политическую роль и стал поддерживать требования о национальной эмансипации на российских и османских территориях, населенных армянами.

2. Евреи: постановление, обнародованное в 1865 году, предоставило светским лицам право голоса в финансовом и административном управлении общинными учреждениями (школами, больницами, филантропическими ассоциациями).

3. Греки: Вселенский патриарх не одобрил эдикт 1856 года, который ставил его церковь на один уровень с евреями и армянами, хотя Османское государство гарантировало ей сохранение некоторых привилегий и пользование земельными владениями после завоевания Константинополя. Он не хотел, чтобы светские лица вмешивались в управление имуществом духовенства. Постановления 1860 и 1862 годов предусматривали существование собрания, но основная власть принадлежала синоду епископов. Православной церкви пришлось бороться с ростом сепаратистских устремлений среди болгарского и румынского духовенства, стремившегося создать автокефальные церкви. Широкая румынизация духовенства привела к образованию в 1885 году автокефальной церкви в Румынии. В 1870 году османское правительство согласилось на создание независимого болгарского экзархата.

4. Христиане на Востоке: усиление вмешательства великих держав и роль миссионеров в реструктуризации общин привели скорее к фрагментации церквей, чем к их единству. Различия между конфессиональной и этнической принадлежностью стали размытыми: у мелькитов развилось арабское сознание, греческие православные говорили о себе как о потомках гассанидов, а марониты придумали предков-крестоносцев.

Многие языки стали ассоциироваться со стремлением к национальной эмансипации: греческий, румынский, болгарский и албанский последовательно становились официальными языками. При этом на них продолжали говорить за пределами границ новых государств, иногда в подавляющем большинстве, в империи носителей греческого было больше, чем в самом королевстве Греция. Другие росли вместе с притоком мигрантов, после 1831 года в Стамбуле говорили на польском языке, а после 1917 года в городе все чаще звучал русский. Как и в других странах мира, присутствие европейских языков росло. Французский стал языком бюрократической и военной элиты, дипломатии, финансов и торговли, искусства и литературы, а также растущего числа газет и ассоциаций. Этот язык можно было услышать повсюду в крупных городах Средиземноморья: на рынках Смирны, в представительствах Альянс Франсэз в Салониках и в клубах Александрии. Английский язык использовался мало, в основном учащимися миссионерских школ в Стамбуле, Восточной Анатолии, Сирии и Египте. Начиная с 1880-х годов все чаще использовался немецкий. Благодаря прогерманской политике хамидовского режима, а затем режима партии «Единения и прогресса» на нем говорило все большее число военных офицеров. С прибытием ашкеназских иммигрантов во время первой алии («восхождения», иммиграции на Землю Израиля) немецкий язык зазвучал в деревнях Палестины и на улицах Стамбула.

Занятия и профессии

В сельской местности мужчины, женщины и дети использовали любую возможность для работы, в основном на небольших участках земли или на пастбищах. Некоторые сельские жители по-прежнему перемещались в зависимости от времени года. Фронты оседлости продвигались на Балканах и в Анатолии, в то время как Плодородный полумесяц был отмечен новыми формами «бедуинизации». Не занятые в сельском хозяйстве подданные султана были поденщиками, работниками транспорта и горнодобывающей промышленности, лавочниками и ремесленниками (в 1910 году в Анатолии все еще насчитывалось 60 000 ткачей). В городах рабочая сфера отличалась большим разнообразием. На окраинных плодородных равнинах и в рыночных садах работало некоторое количество фермеров, но также росло число рабочих, занятых на механизированных заводах и прядильных фабриках. В центре существовало множество мелких профессий, которыми занимались люди, родившиеся в городе, или сельскохозяйственные рабочие, недавно переквалифицировавшиеся в транспортных рабочих, плотников, каменщиков или землекопов. Мигранты становились пекарями, рыбаками или трактирщиками.

Все большее число османов вовлекалось в торговлю. Среди них были и мусульмане. Их значение часто упускалось из виду, заслоненное ролью, отведенной крупным купцам (tüccar) и немусульманам. Они могли быть менее заметны в крупных городах, но доминировали на большинстве внутренних рынков Анатолии, Ближнего Востока и Магриба; являлись важными посредниками в торговле между городскими центрами, портами и внутренними районами. В таких городах, как Дамаск и Алеппо (где число еврейских купцов сократилось в конце XIX века), на их долю приходилось более половины всей торговли. В Анатолии они выиграли от начатой в 1908 году национальной экономической политики. Другие конфессии также укрепили свои позиции. Греки, армяне и в меньшей степени евреи выступали в качестве посредников в европейской торговле благодаря иностранной защите, обретенной с помощью сертификатов – бератов (berat). Они совершенствовали знание иностранных языков, получали привилегированный доступ к крупным торговым компаниям и играли все большую роль в промышленности, ремеслах и торговле: армянские предприниматели развивали шелковые фабрики в Бурсе; в Стамбуле еврейские купцы использовали преимущества, гарантированные государственными инвестициями.

Возьмем, к примеру, семью Дадиан, на протяжении трех поколений и при трех султанах они способствовали процессу индустриализации, начатому в столице и ее регионе. Хаджи Аракел Дадиан, поднявшийся с низов гений механизации, в 1790-х годах модернизировал пороховые мельницы в Бакыркёе; в 1820-х годах его сын Оханнес взял на себя управление бумажной фабрикой в Бейкозе; в 1840-х годах он руководил установкой новых прядильных фабрик, выбирал сырье для использования и ездил в Европу для изучения новых производственных процессов; его племянник Богос присоединился к нему в составлении заказанной Портой промышленной программы; ему помогали несколько доверенных лиц, отвечавших за управление новыми предприятиями в Измите и подбор инженеров для багдадских фабрик[351].

На протяжении всего XIX века эти новые лица заменяли европейских купцов, торговые дома которых исчезали один за другим: в 1911 году только 3 % из 1000 купцов, зарегистрированных в Стамбуле, носили явно французские, немецкие или британские имена, большинство были купцами-немусульманами; из 284 промышленных компаний с пятью и более работниками 50 % принадлежали грекам, 20 % – армянам, 15 % – мусульманам, 5 % – евреям и 10 % – иностранцам. Армяне, а также евреи и греки находились среди галатских банкиров, финансировавшх плавающий долг государства до середины XIX века. Они имели ценные связи в кругах высокопоставленных лиц, левантийских предпринимателей, представителей торговых домов, новых банков (Банк Египта в Александрии открылся в 1855 году, Англо-египетский банк Александрии – в 1864 году) и филиалов европейских банков (Barclays, Crédit Lyonnais, Comptoir d’Escompte, Deutsche Bank, Banco di Roma), от которых получали необходимый для покрытия выданных кредитов капитал. Они сами открывали филиалы за рубежом, в 1860-х годах в Манчестере было зарегистрировано около тридцати армян. После геноцида 1915 года доля греков увеличилась: в 1919 году 73 % стамбульских фабрик принадлежали грекам, а 85 % их работников были немусульманами[352].

Вершину социальной иерархии занимали придворные и богатейшие семьи. Появились новые профессии: юристы, журналисты, банкиры, инженеры, техники и преподаватели университетов. Они образовали отдельные категории (в соответствующих областях деятельности), однако оставались связанными с прежними профессиями посредством браков или благодаря вмешательству государственного сектора во все виды деятельности. Был поднят вопрос, следует ли характеризовать эти группы как буржуазию, и если да – в соответствии с какими критериями. Как и в других обществах XIX века, в Японии, Англии, а также в России и Франции они опирались на сохранившиеся формы старого режима и культивировали свое отличие от низших классов через потребление и стремление к социальному признанию. Армия, бюрократия и в меньшей степени духовенство увеличивали потребность в людских ресурсах и поддерживали свой престиж. Социальная и профессиональная мобильность придавала динамику городским обществам, из поколения в поколение все члены семьи занимались одним делом: торговлей или бизнесом, искусством или литературой. Элита отличалась политической активностью, государственный служащий мог быть также писателем, владеть акциями в каком-то бизнесе, развивать ферму или инвестировать в благотворительную организацию.

Семьи: реалии и модели

Размер домохозяйств варьировался по всей империи: от больших (около 7,5 человека в Алеппо, 6–7 в понтийских регионах, 5–6 в сельской Анатолии) до маленьких (4,5 на берегах Дуная, 3,6 в Стамбуле). Семейная ячейка (то есть люди, разделяющие общее пространство, в частности кухню) и жилище (дом, здание и т. д.) представляли собой два несовпадающих понятия, часто несколько семей жили под одной крышей или в одном здании, так обстояло дело в Стамбуле, Бейруте или Каире. На Балканах, как и на Ближнем Востоке нуклеарные семьи были многочисленны; в сельской Анатолии они составляли 50–60 % всех семей. В Стамбуле господствовала нуклеарная семья, а самые богатые семьи имели большое количество детей[353]. В Алеппо и Дамаске некоторые семьи собирали вокруг себя родственников и соседей, образуя «квазисемьи» (К. Майер-Джауэн)[354]. В Яффо и Хайфе семьи, не имевшие родственных связей, жили под одной крышей или на одной улочке: положительный эффект масштаба в управлении ресурсами способствовал укреплению соседской солидарности в случае притока новоприбывших, потрясений городского роста и межобщинных конфликтов[355].

Конфессиональная принадлежность не создавала фундаментальной разницы в вопросах супружества: в Алеппо евреи, христиане и мусульмане жили в похожих по устройству семьях. Исключение составляли полигамия (запрещенная в первых двух случаях) и наложничество (принятое только в исламе и только с женщинами-рабынями и встречавшееся во многих конфессиях, например у евреев и коптов). Полигамия была менее распространена, чем предполагает ориенталистский топос, в том числе и в арабских частях империи, она была вторична в Наблусе (16 %), не превышала 10 % в египетской дельте и 2 % в Стамбуле. Для многоженства был необходим достаточный доход. Его практиковали только крупные землевладельцы и семьи улемов или бюрократической элиты. Практика брака была обусловлена демографией империи. Смертность была высокой, количество разводов – незначительным, возраст вступления в брак – более или менее поздним: от 14 до 18 лет для женщин, около 20 лет для мужчин; в некоторых городах он превышал 20 лет для женщин и приближался к 30 годам для мужчин, выступая в качестве регулятора рождаемости. Ранние браки сократились повсеместно, особенно на городских окраинах. В Стамбуле они встречались редко.

Тема отношений в паре стала повторяющейся в театре и литературе – начиная с первой пьесы, вдохновленной Западом (Şair evlenmesi, «Женитьба поэта», 1860), в которой Ибрагим Шинаси (ум. 1871) дискредитирует практику браков по расчету, до произведений интеллектуалов арабского культурного ренессанса (Нахда) и молодых турецких эссеистов, решительно осуждающих многоженство, как и практику отречения, а также романов хамидийского периода, высмеивавших непостоянных щеголей alafranca[356]. Между традицией и современностью отсутствовало противопоставление: защита детородной функции брака, пропаганда супружеского целомудрия и сохранение чести семьи любой ценой выдвигались писателями адаба и идеологами национального единства. Обуржуазивание квартирной жизни, общение в салонах, участие семей в воспитании детей, распространение ценностей любви в конгрегационных школах и внутри семей – все это усиливало связь между осуждением деспотизма и критикой патриархального порядка. Действительно, этим концепциям семейной и общественной жизни отдавалось предпочтение в городских кругах и среди определенной части элиты, их также развивали новые области культурного выражения.

Обучение, чтение и письмо

Стремясь к формированию общей османской идентичности, государство приступило к созданию единой и интегрированной системы государственных школ. В соответствии с «Положением о государственном образовании» от 1869 года были созданы начальная, средняя и высшая ступени образования. Однако значительная часть учащихся продолжала получать начальное образование в районных школах (mekteb-i-sybyan), не готовивших к новым предметам, изучаемым на более высоких уровнях (в частности, арифметике, геометрии, грамматике, географии и истории), их учителя были немногочисленны и плохо подготовлены. В хамидийский период развивалась средняя школа (idadi), были созданы педагогические колледжи и специализированные школы (Юридическая школа в 1880 году, сельскохозяйственные и промышленные школы, Стамбульский университет в 1900 году), в нескольких провинциях возникли военные, средние и высшие учебные заведения, открыты школы для девочек.

В греческих школах введенные светскими лицами нерелигиозные предметы (древняя история, география, философия эпохи Просвещения) нашли поддержку у национальной интеллигенции, которая в Болгарии и Албании рассматривала их как способ освободиться от контроля Фанарского патриархата. У евреев отсутствовала столь развитая система образования, они обращались к школам Всеобщего Израильского альянса или сионистским школам в Палестине. На востоке армяне поступали в американские школы, управляемые ABCFM (Американским советом уполномоченных по иностранным миссиям), в которых дух евангелизации сочетался с критическим мышлением. В Плодородном полумесяце и немусульманские, и мусульманские подданные отдавали своих детей в школы, созданные протестантскими миссиями. Везде методы преподавания были одинаковыми: учитель, напротив него ученики; обучение, основанное на заучивании и использовании указки и включавшее преподавание моральных норм.

Грамотность оставалась низкой (не более 1 % населения в 1800 году, от 5 до 10 % в 1900 году, согласно оценкам, не имеющим надежной статистической основы). В тюркоязычных провинциях знание арабского и персидского языков продолжало снижаться. В других местах местные языки не имели конкурентов. Только высшие социальные слои владели книгами. Число библиотек росло. Они часто находились в ведении благотворительных фондов, где хранились рукописи, некоторые из них были драгоценными, но печатных изданий там было мало. Многие интеллектуалы и публицисты выступали за упрощение турецкого языка в научных и литературных обществах. В читальнях (kıraathane) и кафе общественное мнение формировалось за чтением новых изданий. В 1867 году появилась первая иллюстрированная турецкая газета. Под строгим контролем государственной цензуры формировалась пресса мнений. Газеты выходили в Стамбуле на многих языках, включая турецкий, французский, арабский, греческий, армянский, сефардский и персидский. Многие из 37 газет, издававшихся в провинциях в период с 1860 по 1908 год, печатались на двух языках. В крупных городах была создана гильдия книготорговцев. После Младотурецкой революции в прессе произошел взрыв: количество периодических изданий выросло со 120 до 730 по всей империи. Появилась женская пресса, не ограниченная освещением традиционно связанной с женщинами деятельности и защитой национализма. Она затрагивала такие фундаментальные вопросы, как участие в избирательном праве и дискриминация (в частности, обсуждавшиеся в Обществе защиты прав в 1913 году женщин, набравшем членов из очень небольших слоев общества).

Появились новые литературные жанры. Театр и литература получили толчок к развитию благодаря переводам западных произведений, начатых в 1860-х и 1870-х годах[357]. На них сильно повлияли языковые и культурные обмены между этноконфессиональными сообществами, они основывались на общем использовании французского языка среди элиты и поддержке османских концепций гражданского и культурного единства. Первые романы были опубликованы в 1851 году (один на турецком языке с армянским шрифтом, другой на западно-армянском), в 1861 году – на болгарском, а в 1872 году – на караманлийском. Первый роман, написанный на турецком языке (Taaşşuk-ı Talat ve Fitnat, роман о Талаате и Фитнат) в 1875 году мусульманским автором Сами беем Фрашери (ум. 1904) из семьи мелкой албаноязычной знати, предложил критический подход к гендерным вопросам. За ним последовала «новая литература», пропитанная символизмом, и множество сентиментальных романов. В 1839 году в Стамбуле четыре театра ставили иностранные пьесы. Интерес к европейской музыке рос, Леопольд фон Мейер и Ференц Лист пользовались большим успехом на сольных концертах в Стамбуле, Салониках и Бейруте. Все более явным становится интерес султана Абдул-Хамида II к классической музыке и театру (Сара Бернар выступала во дворце Йылдыз).

Рождение интеллигенции

Помимо старых форм сопротивления власти, частых восстаний и низложений Нового времени, несогласие проявлялось на уровне идей и подрывало основы политической власти. Его возглавила первая в истории Османской империи группа интеллектуалов – Новые османы. Такие журналисты и писатели, как Зия (ум. 1880), Намык Кемаль (ум. 1888), Али Суави (ум. 1878), а также некоторые другие возглавили движение литературного возрождения 1860-х годов. Желая охватить широкую аудиторию, они излагали свои взгляды в газетах, издававшихся сначала в Стамбуле, а затем в западных столицах, где они искали поддержки. Поскольку большинство из них прошли обучение, чтобы стать государственными чиновниками, и были выходцами из высших слоев общества, их отличал живой интерес к европейской литературе и французским идеям. Они представляли себя защитниками мусульман в целом, но не ставили перед собой цель создать народное движение. В своих статьях они обвиняли лидеров Танзимата в ухудшении экономического положения страны, неспособности защитить империю от западного господства и пренебрежении исламом как моральным ориентиром и источником права. Их можно назвать либеральными интеллектуалами, поскольку они выступали против авторитарного осуществления власти и призывали к участию подданных султана в политической жизни страны.

Размышления Новых османов строились вокруг трех понятий.

1. Свобода (hürriyet). Каждый человек обладает естественными правами, которые должны быть защищены конституцией. Однако сторонников Танзимата обвиняли в слишком сильном сближении с западной культурой. Необходимо было вернуться к исламской легитимации и возродить принцип консультаций (usul-ı meşveret), согласно которому суверен может принимать справедливые решения в случае опоры на авторитетные мнения. Эти консультации должны рассматриваться в конституционных рамках.

2. Прогресс (terakki). Новые османы взяли за отправную точку наблюдение, сделанное в годы их пребывания в изгнании: материальное неравенство между Европой и империей росло. Зия писал: «Я пересек землю неверных и увидел города и дворцы. Я проехал по землям империи и увидел только руины». Как можно объяснить это несоответствие? Намык Кемаль опубликовал хорошо аргументированное, позитивистское опровержение обвинительной речи Ренана об обязанностях ислама[358]. Причины лежали в другом: отсутствие свободы, отсталость османской экономической политики, Танзимат, который стал предметом критики, претендующей на научность. Что же можно было сделать? Заимствовать у Запада выборочно, уделяя внимание в первую очередь научным и промышленным нововведениям и ориентируясь на области технического образования. Прежде всего важно было сохранить свою идентичность.

3. Родина (vatan). Новые османы видели ее в романтическом свете и отождествляли со священной землей. Намык Кемаль смешивал детские воспоминания, поклонение предкам и ностальгию по утраченным провинциям. В публикациях, появившихся после возвращения из ссылки нескольких Новых османов в 1870-х годах, европейское влияние прослеживалось очень четко. Однако эти люди были сторонниками защитного патриотизма и не могли быть приравнены ни к итальянским националистическим интеллектуалам, ни к русским анархистам, ни к повстанческим движениям под влиянием организованных действий в стиле карбонариев, они исключали любую революционную деятельность – в этом их отличие от младотурок.

Карта 8. Новая Турция в 1923 году

Время национализма

Турецкий национализм появился позже большинства аналогичных европейских течений. Он современен арабскому, албанскому и курдскому национализму или немного отстает от них. Национализм имел общие черты с несколькими политическими движениями, в зависимости от того, насколько радикально или амбивалентно они относились к будущему своей принадлежности к Османской империи: Призренская лига, действовавшая в Албании в 1878–1881 годах, основывалась на принципе, что суверенитет Османской империи продлится недолго и что албанцы должны взять свою судьбу в собственные руки; двуязычная газета Kur-distan, изданная в Каире курдскими эмигрантами в 1898 году, напротив, заявила о своей принадлежности к «вечному Османскому государству» перед лицом угроз со стороны России и Ирана[359]. Арабские протонационалистические движения колебались между защитой превосходства арабской культуры и поддержкой османского правления, а также между отвержением европейского империализма и принятием вестернизации. Другие возникшие в последующие десятилетия движения либо поддерживали их, либо противостояли им: развившийся вокруг Мухаммеда Абдуха (ум. 1905) мусульманский реформизм стремился примирить ислам и современность. Согласно идеям Абдуха и его последователей, ислам должен двигаться в сторону конституционализма, отвергая национализм. Такие идеологи, как Зия Гёкалп (ум. 1924), пытались примирить турецкость, ислам и светскость. В реальности, однако, они склонялись к национализму, который ставил защиту турецкой расы в центр своего мышления и порывал с османской моделью интеграции.

Организованное в пронумерованные ячейки по образцу итальянских тайных обществ, движение младотурок находилось под влиянием французского и немецкого радикального национализма и было частью революционных движений на Кавказе и Ближнем Востоке. Ахмед Рыза (ум. 1930) периодически возглавлял движение с 1895 по 1908 год, дав ему название «Единение и прогресс» (ittihat ve terakki). Проникнутая позитивистской философией и питаемая «вульгарным материализмом», партия занимала почти все пространство прогрессивных идеологий, в то время как Османская социалистическая партия (1910) и Социалистическая партия рабочих и фермеров (1919) обращались к ограниченной аудитории, оторванной от реалий страны. Более влиятельными были армянская партия «Гнчак» («Колокол»), основанная в 1887 году, и Социалистическая рабочая федерация, объединившая македонские группировки в Салониках в 1909 году.

Юнионистский национализм оформился как разделенная, территориально разветвленная и сильно военизированная политическая партия. Ее интеллектуальные основы были ограничены. Социальная программа имела консервативный характер и противостояла широкому народному представительству. Идеология сосредотачивалась на сохранении империи и воспроизводила османизм при Абдул-Хамиде II, который объединял все этнические, религиозные и национальные компоненты. При этом она весьма осторожно подвергала цензуре прессу, ценный инструмент пропаганды. Во времена конституционной монархии турецкий национализм был отмечен радикализацией политических разногласий. Партия «Единение и прогресс» организовывала военные операции под руководством ополченцев. Прославление «нации в оружии» подпитывало насилие в отношении гражданского населения во время Первой мировой войны и вдохновляло его на мобилизацию борцов за независимость против иностранной оккупации в 1919–1922 годах. Оно же заложило идеологическую основу для установленного в 1923 году кемалистского режима.

Эпилог. После османов

Конец Османской империи

Эта империя исчезла всего столетие назад. Зачастую представляется, что ее конец наступил в ходе последовательных попыток решить «восточный вопрос». Так это объясняли историки XX века, желая осветить возникновение Турецкой Республики, пока не стали рассматривать ее как место столкновения империй в контексте Первой мировой войны. Долгое время в дискуссиях противостояли друг другу те, кто считал, что султанат пал под тяжестью системных проблем; те, кто был уверен, что он не выстоял в непрерывных военных поражениях, и те, кто напоминал об опасностях телеологического подхода. Не будем усложнять: подобно тому, как Сократа убили не только Афины, но и яд болиголова, над Османской империей взяли верх не только западные державы, традиция или ислам. Империя погибла не из-за политического провала, неосуществимой реформы или незаконченной модернизации – она пала 1 ноября 1922 года, когда Великое национальное собрание Турции провозгласило конец султаната.

Тем не менее консенсус был достигнут: имперское политическое общество не нашло бы средств решить возрастающие противоречия, особенно заметные при отправлении правосудия или функционирования полиции [1]. Один историк предложил следующую трактовку: «Идеал общей османской идентичности вступил в конфликт с нарастающей автономией религиозных общин внутри империи и бюрократической централизацией с политической раздробленностью. Идеал соучастия противоречил принципу реформ сверху; дух консерватизма, который добился обнародования Маджаллы, противоречил прогрессивной тенденции на подражание французскому уголовному законодательству. Новые гражданские суды едва ли сосуществовали с традиционными исламскими судами – точно так же, как современные университеты – со старыми медресе или академии наук – с прошлыми собраниями улемов» [2]. Эти противоречия можно перечислять сколь угодно долго: господство централизованной бюрократии против работы в рамках провинций и конституционализма; якобинский национализм против панисламистской политики; фискальное налогообложение против свободы торговли и т. д. Эти многочисленные противоречащие друг другу силы привели к поляризации общества, которая частично нивелировалась во время Войны за независимость (1919–1922) и после создания республики.

Будучи преемником империи, кемалистское государство противостояло ей. Вместо монархии была основана республика, учреждено гражданское законодательство вместо шариата, провозглашен принцип национализма вместо османизма, вместо османского подданного появился турецкий гражданин, и введена должность президента – вместо фигуры султана. Республика заменила арабскую вязь латиницей. Она же приняла принцип секуляризма не столько для того, чтобы соответствовать идеям, которые извлекла из Французской революции, сколько ради господства турок над греками, евреями, армянами, бывшими «защищенными неверующими», которые стали гражданами «второго сорта», а также над курдами и алевитами. С этого времени последние под эгидой обеспечения безопасности подвергались регулярному политическому насилию со стороны Анкары. Официальное закрепление секуляризма не столько завершило процесс разделения государства и духовенства, сколько взяло религиозные институты под государственный контроль. Кемалистский опыт задал путь развития, который формально отличался от прошлого опыта империи, но по сути наследовал практику ее государственных реформ. Например, эта модель интегрировала сыновей пашей в структуру управления и дипломатию, другим представителям элиты предлагала разные программы переподготовки в сфере науки и искусства.

Забытая империя

Государства на Балканах и Ближнем Востоке даже больше, чем Турецкая Республика, порвали с имперским прошлым, которое было низведено до мрачной эпохи «османского ига». Переданная в народных рассказах и школьных учебниках, эта темная легенда приравняла Новое время к длительному периоду упадка. Согласно ей, турецкое господство привело к всеобщему культурному отставанию и изоляции Балкан от прогрессивного христианского Запада в периоды Возрождения и Просвещения. По одной точке зрения, у которой до сих пор есть приверженцы, в период от возникновения средневекового государства вплоть до получения независимости в 1908 году Болгария пережила всего лишь несколько десятилетий национального возрождения – во второй половине XIX века. Осматривая сегодня дома середины XVIII – середины XIX века в историческом центре Пловдива, мы не находим практически никаких данных о социально-экономическом контексте их строительства.

Риторика великих мусульманских реформ Нахда в арабском мире возложила на «турецкий режим» ответственность за то, что духовные и научные источники классического ислама, которые оказалось сложно сохранить после окончания золотого века в XII–XIII, иссякли. Национальная историография все еще это выделяет: бывшие османские провинции вышли из-под прямого подчинения империи в колониальную эпоху, получив мандат (Палестина, Сирия, Ливан, Трансиордания, Ирак). К югу от Плодородного полумесяца, на территории, превосходящей по размеру ту, что была прежде занята османами, Саудовская Аравия получила автономию в 1918 году и независимость – в 1932-м. После 14 лет британской оккупации и восстаний, затем определивших политическое развитие государства, мандатный Ирак стал независимым королевством в 1932 году. В 1943 году Франция потеряла фактическую власть над Ливаном, в 1946-м – над Сирией. В этом же году независимость обрела Трансиордания. В 1947-м Великобритания передала ООН свой мандат над Палестиной. Эти государства сохранили экономические и культурные связи с Турецкой Республикой в той или иной степени, но не более того. Египет очень рано отверг светскую модель, которая была создана в ходе реформ Ататюрка. На Ближнем Востоке лишь Иран при власти Реза-шаха считал возможным слияние секуляризации и модернизации.

Турция пошла своим путем. С одной стороны, она опиралась на демократический и авторитарный опыт Европы в ходе укрепления собственного политического сознания. Турция недолго вдохновлялась моделью советской коллективизации, вступила в НАТО в 1952 году, воевала в Корее, а затем, вскоре после Римского договора 1957 года, избрала европейский образец развития. С другой стороны, Ближний Восток восстановил влияние на территории вокруг Плодородного полумесяца, использовал свои ресурсы и создал формы политического единства: национализм, отчасти связанный с арабизмом, затем разъединенный на блоки холодной войной. Те союзы, что образовались на окраинах Европы, уже не имели ничего общего с Османской империей, отделенные от нее историческим и геополитическим барьером Первой мировой войны, связанной с окончанием века «империи, существовавшей дольше всего» (И. Ортайлы) и – еще дальше, к воспоминанию о деспотизме иных времен [4].

Неоосманская Турция

Когда я в начале 1990-х годов стал интересоваться Османской империей, о ней мало что можно было найти на полках университетских библиотек и почти ничего не говорили в программах по истории. Внимание СМИ привлекали война в Ираке, израильско-палестинский конфликт, будущее Балкан. Мы были свидетелями создания новых государств в Центральной Азии и трагических событий на территории бывшей Югославии. На самом деле речь шла только о двух «империях»: о распадающемся Советском Союзе и Соединенных Штатах, оказавшихся победителями в конце истории. В Турции доживал свои дни кемализм, который был подорван несколькими государственными переворотами, концом холодной войны и войной в Курдистане после мятежа РПК (Рабочей партии Курдистана) в 1984 году. Историю Османской империи рассматривали с точки зрения становления современной Турции, успешно основанной вследствие Войны за независимость на руинах пришедшей в упадок империи.

С того момента Турция вновь отчасти стала османской из-за геополитических событий в Европе, на Ближнем Востоке, в Восточном Средиземноморье, на Кавказе, влияющих друг на друга. В следующие годы после победы на парламентских выборах 2002 года исламистской партии (Партия справедливости и развития) большая часть политического класса отказалась от кемалистского наследия и стала побуждать турецкое общество снова обратиться к историческому прошлому. Благочестивые фонды вдохнули новую жизнь в мечети и караван-сараи. Рассуждения историков XX века о конце империи заинтересовали и вопросом ее происхождения. Последовательное изучение эпох длительного господства Османской империи между этими двумя событиями постепенно вышло за те хронологические рамки, которые навязала официальная турецкая историография, а также затронуло территории, которые империи не принадлежали. Сегодня, принимая во внимание актуальные исследования, историки могут рассматривать новые перспективы и устанавливать взаимосвязь с неоосманской действительностью.

На протяжении практически 20 лет Турция организовывала программы сотрудничества с бывшими территориями Османской империи, опираясь на ценности, которые представляла как исламские: мир, процветание, обмен знаниями. Опираясь на инвестиционные планы и практику создания турецких школ за рубежом, эта деятельная политика мягкой силы (soft power) столкнулась со множеством препятствий в государствах – преемниках Османской империи, в особенности на Ближнем Востоке из-за революций 2011 года. Однако режим Анкары сумел привлечь внимание партнеров к ценности общего для мусульман в широком смысле архитектурного достояния. Большая часть османских зданий, безусловно, исчезла (более 95 % из 20 000 зданий, обнаруженных исследователями на Балканах). Большинство же из них оказались разграблены и изменили свое предназначение после ухода османов. Другие – уничтожены националистскими вооруженными отрядами (Босния и Герцеговина в 1992–1995 годах, Косово в 1999–2000-м). Некоторые со временем пришли в упадок, особенно те, что были частью вакфа, они не признавались новыми государствами. Если какие-то постройки и сохранились, это произошло благодаря тому, что они по-прежнему использовались населением (мосты в Боснии, дома в Пловдиве) или представляли особый стратегический интерес (крепость в Белграде). На Ближнем Востоке (Дамаск, Иерусалим) и в Магрибе (Алжир, Тунис) по-прежнему использовались торговые строения, культурные здания, дворцы чиновников. Остальные же были разрушены ради новых строительных проектов или в ходе войн – например, в 2012 году пострадала большая часть рынка Алеппо.

Во второй половине XIX века многочисленное мусульманское население, которое было изгнано с прежних территорий, осело в Анатолии. На протяжении следующего столетия эти заново созданные общины оставались неразрывно связанными со школами и мечетями, которые их принимали.

Здания, оставшиеся от убитых или изгнанных христиан (греческие или армянские церкви), обветшали, но не исчезли совсем. Приведем в качестве примера церковь Святого Киракоса в Диярбакыре, она была отреставрирована и вновь открыта для службы в 2011 году. В продолжение политики национализации наследия вакфов, которая ускорилась к последним годам империи, администрация республики взяла под свой контроль управление опустевшими зданиями и, в частности, имуществом, конфискованным после упразднения братств ордена в 1925 году. В последующие десятилетия восстановлена была только часть построек.

Благодаря исламской ориентации Партии справедливости и развития сегодня колоссальное наследие Османской империи становится предметом возрастающего интереса – вместе с переоткрытием османской династии и ее потомков, которым предлагают выступить в СМИ или обнародовать подробности своей генеалогии. Часть доходов от туризма идет на восстановление крупных мечетей, создание инфраструктуры, рассчитанной на большое количество посетителей из стран Ближнего Востока. Турецкие агентства по сотрудничеству принимают множество предложений о восстановлении османских построек (медресе и мосты в Боснии, мечети в Алжире). Македонские или албанские предприниматели из быстро развивающихся анатолийских городов (в частности, из Бурсы) привлекают большое количество партнеров для реставрации старых кварталов и субсидирования выставок. Эта деятельность по сохранению наследия отчасти совпадает с основными направлениями внешней политики Анкары в соседних государствах.

Пока вопрос вступления в Европейский союз потерял свою актуальность, Турция тесно сотрудничает с республиками Центральной Азии и расширяет партнерство с Китаем. Она оказывала безусловную поддержку Азербайджану в войне в Нагорном Карабахе в 2020 году. В ходе прямого вмешательства в события Сирии и Ливии она расширила присутствие в Восточном Средиземноморье. Турция упростила условия получения виз в Африке и Азии, а в аэропортах, где совершают рейсы Turkish Airlines, показывала рекламные ролики, предназначенные для того, чтобы отвлечь внимание от арестов интеллектуалов, чисток среди государственных служащих и уничтожения курдов в Турции. Развитая туристическая инфраструктура в Стамбуле и на побережье привлекает в том числе посетителей из государств Персидского залива, Ирана и России – это страны, которые, следует подчеркнуть, прежде были политическими соперниками султаната. На прежних османских территориях Турция популяризирует символы, указывающие на включение султаната одновременно в мир ислама и мир глобализации. Наконец, в Турции обращение к османскому прошлому, выборочное и мифологизированное, исключительно турецкое и мусульманское, служит политической карьере президента Р. Т. Эрдогана. Он намерен победить на президентских выборах 2023 года и тогда совместить свою победу с памятными датами столетия республики. Однако он прежде всего моделирует исламо-националистический проект, рассчитанный на долгосрочную перспективу, и формирует образ, который надеется оставить в истории: преобразование наследия Ататюрка и восстановление Турции как великой мусульманской державы.

Список османских правителей

Осман I (? – ок. 1324)

Орхан (ок. 1324–1362)

Мурад I (1362–1389)

Баязид I (1389–1402)

Мехмед I (1413–1421)

Мурад II (1421–1444; 1446–1451)

Мехмед II (Фатих, 1444–1446; 1451–1481)

Баязид II (1481–1512)

Селим I (1512–1520)

Сулейман I (Сулейман Великолепный, 1520–1566)

Селим II (1566–1574)

Мурад III (1574–1595)

Мехмед III (1595–1603)

Ахмед I (1603–1617)

Мустафа I (1617–1618; 1622–1623)

Осман II (1618–1622)

Мурад IV (1623–1640)

Ибрагим I (1640–1648)

Мехмед IV (1648–1687)

Сулейман II (1687–1691)

Ахмед II (1691–1695)

Мустафа II (1695–1703)

Ахмед III (1703–1730)

Махмуд I (1730–1754)

Осман III (1754–1757)

Мустафа III (1757–1774)

Абдул-Хамид I (1774–1789)

Селим III (1789–1807)

Мустафа IV (1807–1808)

Махмуд II (1808–1839)

Абдул-Меджид I (1839–1861)

Абдул-Азиз I (1861–1876)

Мурад V (1876)

Абдул-Хамид II (1876–1909)

Мехмед V (1909–1918)

Мехмед VI (1918–1922)

Абдул-Меджид II (только халиф, 1922–1924)

Глоссарий

Amil: крестьянин-налогоплательщик.

Avarız-ı divaniye: исключительный налоговый сбор, взимавшийся, в частности, во время войны.

Ayin: ритуальная церемония мевлеви.

Bilâd al-ʿAjam (ар.): страна персов.

Bilâd al-Rûm (ар.; тур.: Bilad-ı Rum): Малая Азия.

Bilâd al-Shâm (ар.; тур.: Bilad-ı Şam): западная часть Плодородного полумесяца, охватывающая современные Сирию, Ливан, Израиль и Иорданию.

Bilâd al-Takrûr (ар.): часть региона Сахель к югу от Сахары, к западу от современного Судана.

Birun-ı hümayun: внешние службы Императорского дворца.

Cami: мечеть с минаретом, предназначенная для проведения совместных пятничных молитв.

Celvetis: последователи османского братства, основанного в конце XVI в. Азизом Махмудом Худайи.

Damad: зять.

Dawlat al-Atrâk: название «режима тюрков» в странах Плодородного полумесяца.

Düstur: свод законов.

Enderun-ı hümayun: внутренние службы Императорского дворца.

İkinci Meşrûtiyyet Devri: эпоха второй Конституции; название политического режима, установленного в 1908 г.

Irad-ı cedid: специальная казна, учрежденная в начале правления Селима III.

Ispence: личный налог, взимавшийся с крестьян-немусульман в Румелии.

Kul: раб, в частности раб Порты (капы-кулу; kapı kulu).

Maktu: твердо установленная сумма налога.

Memalik-i mahruse: «владения под защитой», т. е. Османская им- перия.

Menakibname: агиографический рассказ, жизнеописание святого.

Muaccele: первоначальная сумма, выплачиваемая наличными после совершения сделки.

Mukataat hazinesi: «земельная казна», орган по сбору налогов во времена правления Махмуда II.

Müeccele: выплата в установленные сроки.

Mülkiye: гражданская администрация в XIX и XX вв.

Mütesellim: представитель губернатора.

Örf: обычай.

Örf-i sultani: правовая инициатива султана, в соответствии с которой он издает светские законы (канун).

Pencyek: квинта, пятая часть добычи, предназначавшаяся султану.

Rüsum-ı örfiye: свод постановлений обычного права.

Saliyaneli: автономная провинция, освобожденная от налогообложения, выплачивающая ежегодную дань.

Sarraf: меняла, банкир.

Seyfiye: «люди меча», военные офицеры.

Sublime Porte (bab-ı ali; Блистательная Порта, Высокая Порта, от лат. sublimis – высокий, возвышенный): официальная резиденция великого визиря; центральные административные службы.

Tâ͗ifa (ар.): группа, корпус.

Tahrir: перепись; tahrir defterleri: перепись населения.

Tapu senedi: право собственности на землю.

Tüccar: купец.

Türkçe: турецкий язык.

Аббасиды: вторая династия халифата, официально правившая с 749 по 1258 г., после чего «приняла покровительство» мамлюков в Каире.

Адаб (adab): литературный жанр, хорошее воспитание, нравственность.

Аджеми-оглан (acemi oğlan): «иностранный юноша», претендент, завершающий обучение на янычара и выполняющий тяжелые работы в составе специального отряда.

Ага (ağa): «начальник, господин»; титул янычар, комендантов различных войск, дворцовых евнухов.

Азап (azab): дословно «холостяк»; принудительно рекрутированный пехотинец.

Айдыниды: туркменская династия, правившая одноименным эмиратом в 1308–1425 гг.

Айюбиды: династия, происходившая от Салах ад-Дина; после его смерти в 1193 г. дала начало династии египетских султанов.

Акче (akçe; аспер): османская серебряная монета.

Акынджи (akıncı): «налетчик»; служил в легкой кавалерии, базировавшейся на европейских границах империи, где возглавлял рейды за границы османской территории.

Ак-Коюнлу (Akkoyunlu): букв. «белая овца»; туркоманская конфедерация, правившая Восточной Анатолией, Месопотамией и Ираном в период с XIV по начало XVI в.

Алевиты: последователи Али (зятя пророка Мухаммеда и четвертого халифа); с конца XIX в. так называли племена кызылбаши.

Алп (alp): военный герой.

Арпалык (arpalık): пенсия, назначавшаяся высокопоставленным лицам без обязательства службы.

Архонт: знатный человек в византийские времена.

Артукиды: династия, правившая в верхних долинах Тигра и Евфрата в период с конца XI до начала XV в.

Асабийя (ар.: asabiyya): семейный или племенной «дух родства»; «групповая солидарность» в политической доктрине Ибн Хальдуна.

Аскер (asker): армия; военный.

Аскери (askeri): дословно «из военного сословия»; освобожденный от налогов государственный служащий.

Афшариды: иранская династия, основанная Надир-шахом (1736–1747) и упраздненная с приходом к власти Каджаров в 1796 г.

Ахднаме (ahdname): договоры, хартии и капитуляции, заключенные султаном.

Аян (ayan): знатный человек.

Баб-ус-сааде (Bab üs-saade): «Врата блаженства»; третьи ворота дворца Топкапы, обозначающие вход в частные покои.

Бахриты: первая династия египетских султанов подневольного происхождения (1250–1382).

Башдефтердар (başdefterdar): главный казначей.

Бедестен (bedesten): крытый рынок, предназначенный для торговли драгоценными товарами и предметами роскоши.

Бей (bey или beğ): «господин», «повелитель»; титул первых османских государей, присваивался высшим чиновникам, впоследствии обычно использовался в значении «господин».

Бейлик (beylik): эмират, княжество.

Бекташи: суфийский орден, основанный Хаджи Бекташем.

Берат (berat): патент или сертификат, выданный султаном.

Бейлербей (beylerbeyi): генерал-губернатор провинции.

Бейлербейлик (beylerbeylik): крупное административное образование.

Бисмиллях (Bismillah): «Во имя Аллаха».

Боза (boza): густой питательный напиток из перебродившего проса.

Вакф (vakf): благочестивое дело; благотворительный фонд, управляемый в соответствии с правилами, установленными основателем.

Вали (vali): см. бейлербей.

Валиде-султан (valide sultan): мать-султанша нынешнего султана.

Вилайет (vilayet): провинция под управлением вали.

Великий визирь (садразам (sadrazam) или везир-и азам (vezir-i azam)) – глава Блистательной Порты, второе по значимости лицо в Османском государстве после самого султана.

Воевода: букв. «военачальник»; титул, применявшийся к сборщикам налогов с хассов; военачальник, подчинявшийся санджак-бею; титул, дававшийся правящим князьям Молдавии и Валахии.

Войнук (voynuk): мелкие сеньоры на Балканах в доосманский период; вспомогательный корпус, занимавшийся в основном уходом за лошадьми.

Ваххабиты: последователи политико-религиозного движения, основанного в центральной части Аравийского полуострова Ибн ʿАбд аль-Ваххабом в XVIII в.

Газават (gaza): военный поход против неверных.

Гази (gazi; ар.: ghâzi): воин, участвующий в войне против неверных.

Гермиян (Гермияниды): турецкий эмират, образовавшийся вокруг Кютахьи в конце XIII в. и вошедший в состав Османского государства в 1428 г.

Господарь (hospodar): титул князей-губернаторов, назначенных султаном для управления провинциями Валахия и Молдавия.

Данишмендиды: тюркская династия, основанная на центральном Анатолийском плато в период с последней четверти XI века и 1178 г.

Дар аль-харб (ар.: dar al-harb): «территория войны», группа стран за пределами дар аль-ислама, против которых война легитимна.

Дар аль-ислам (ар.: dar al-islam): «территория ислама», т. е. община верующих, в отличие от дар аль-харба.

Двунадесятники (или имамиты): ветвь шиизма, которая признает своими духовными учителями только двенадцать имамов из рода Али ибн Абу Талиба, двоюродного брата Мухаммеда.

Девширме (devşirme): «набор»; система периодического набора молодых людей, обычно родом с Балкан, предназначенных для службы в армии или дворцово-административных ведомствах.

Дей (dey): букв. «дядя по материнской линии»; титул, присваиваемый правителям алжирского, тунисского оджаков и оджака Триполи.

Дербенджи (derbendci): вспомогательный корпус, отвечавший за охрану горных ущелий и пропускных пунктов.

Дервиш (derviche): дословно «бедняк», «нищий»; член суфийского братства.

Дефтердар (defterdar): казначей.

Джизья (cizye; ар.: ǧizya): подушная подать, взимаемая с немусульман для защиты султана.

Джихад (Djihad): «военные действия», предпринимаемые против неверных с целью распространить ислам.

Диван: совет при государе, великом визире, губернаторе или военачальнике.

Друзы: последователи шиитской доктрины, появившейся в начале XI в. на юге Сирии.

Зенды: династия, правившая в Ширазе, а затем в остальной части Ирана (за исключением Хорасана) в 1751–1794 гг.

Завия (zaviye; ар.: zâwiya): келья, суфийская обитель.

Зейдиты: последователи шиитского течения, возникшего в IX в., стоявшие у истоков династий имамов.

Зеамет (zeamet): тимар, принадлежащий высшим должностным лицам (заиму или субаши), приносящий доход от 20 000 до 100 000 асперов.

Зикр (zikr): букв. «упоминание»; наиболее распространенная форма суфийской молитвы, заключающаяся в устном упоминании Бога.

Зимми (zimmi): немусульманские подданные султана, «люди Писания», т. е. христиане или иудеи, подчиняющиеся мусульманскому правителю, которому они выплачивали подушную подать (джизья).

Зиярат (ziyaret): паломничество к святым местам, например к могиле святого.

Зулькадар: название бейлика и туркоманской династии, правившей в 1337–1522 гг. в регионах Эльбистана и Малатьи под мамлюкским, а затем османским сюзеренитетом.

Ильханиды: монгольская династия, правившая Ираном, Ираком и Восточной Анатолией в период с последних десятилетий XIII до середины XIV в.

Ильмийе (ilmiye): институция в Османской империи, объединяющая ученых и практиков в области религиозных и исламских наук.

Ильтизам (iltizam): «обязательство»; откупная система взимания налога.

Имам: «наставник»; руководитель коллективной молитвы в мечети; единственный законный правитель в шиитском исламе.

Имарет (imaret): столовая для бедных при мечети.

Икта (ар.: iqtâ͗): переуступка правительством налоговых поступлений округа или поместья.

Исфендияриды (Джандариды; Çandar): тюркская династия, правившая в Кастамону и Синопе в период с конца XIII в. до 1461 г.

Кааба (kaaba): центральный элемент святилища в Мекке, к которому обращаются все мусульмане для совершения ритуальной молитвы.

Кади (cadi): улем, назначенный центральными властями глава местного суда, занимавшийся делопроизводством, а также выполнявший функции судьи и нотариуса.

Кадириты: последователь суфийского ордена, связанного с фигурой Абд аль-Кадира Гилани (ум. 1166).

Каза (kaza): правовой район «кади»; в XIX и XX вв. подокруг санджака.

Казаскер (kazasker): «войсковой судья»; их было двое (казаскер Румелии и следующий по рангу – из Анатолии), они заседали в государственном диване, где рассматривали юридические и судебные вопросы.

Каид (caïd): видный деятель в странах Магриба, выполнявший административные, судебные и финансовые функции.

Каймакам (kaymakam): заместитель великого визиря; глава округа.

Калемие (kalemiye): бюрократический аппарат, служба писарей.

Канун (kanun): светское законодательство, созданное султаном.

Канун-наме (kanunname): свод законов.

Капи куллари (kapı kulları): «рабы Порты», другими словами, султана (см. также kul).

Караван-сарай (caravansérail), или хан (han): здание для размещения купцов и путешественников, а также хранения товаров.

Кара-Коюнлу: букв. «черная овца»; конфедерация туркоманских племен из Восточной Анатолии, Азербайджана и Верхней Месопотамии между 1380 и 1469 гг.

Караман: эмират в Юго-Восточной Анатолии со столицей в городе Конья, получивший свое название от династии Караманидов, правивших там с середины XIII до конца XV в.

Караманлийский язык: турецкий язык с греческим алфавитом, на котором говорили караманлиды, турецкоязычное православно-христианское население, проживающее в основном в Каппадокии.

Караманли: династия, правившая в Триполитании в период с 1711 по 1835 г.

Кнез (knez): князь у балканских славян; термин использовался по отношению к членам правящих домов, государственным служащим всех видов и местным чиновникам. Османы возлагали на кнеза полицейские функции и сбор налогов.

Коджабаш (kocabaşı): начальник, управляющий, знатный христианин.

Контадо (ит.: contado): сельская территория, подконтрольная городу.

Кулугли (kuloğlu): потомки янычар, обосновавшихся в Магрибе.

Курайшит: потомок племени Пророка.

Кызылбаши (kızılbaş): неортодоксальные туркоманы Анатолии, связанные с одной из ветвей шиитов-двунадесятников, подданные династии Сефевидов.

Мавлид (Mevlud, ар. мн.: mawâlid): день рождения Пророка; праздник, приуроченный ко дню рождения Пророка.

Маджалла (Mecelle): ханафитский фикх (1868–1876).

Мазхаб (ар.: madhhab): правовая школа; суннизм признает четыре из них: ханафиты, маликиты, шафииты, ханбалиты.

Маликизм: правовая школа, основанная Маликом ибн Анасом (ум. 796), распространенная в основном в магрибских районах Османской империи.

Маликане (malikane): пожизненное владение, передаваемое наследникам.

Мамлюк: раб, а также военное сословие в Египте; также относится к династии султанов подневольного происхождения, правившей в Каире (1250–1517).

Мантык (mantık): «логика», исламская дисциплина.

Марониты: последователи Восточной церкви, объединенной с Римом, но сохранившей свой язык, обряды и каноническое право.

Мартолосы (martolos): вспомогательные войска, состоящие из христиан и мусульман.

Мевлеви: последователи мистического ордена, связанного с фигурой Джалаладдина Руми (ум. 1273).

Медресе (medrese): букв. «место, где говорят, где учат»; высшее учебное заведение, где готовят улемов.

Мектеб (mekteb): школа; mekteb-i sıbyan: начальная школа.

Мелькиты: христиане Ближнего Востока, исповедующие христологию Халкидонского собора.

Ментеше: турецкий эмират, созданный в Юго-Западной Анатолии в период с конца XIII в. по 1424 г.

Мангуджакиды: династия, правившая в районах Эрзинджана, Дивриги и Кемаха в период с 1118 по 1252 г.

Мариниды: берберская династия, основанная в Марокко и части Магриба (1248–1472).

Миллет (millet): этноконфессиональная община; нация.

Мири (miri): общественный доход или доход государства.

Михраб (mihrab): ниша в стене киблы, т. е. направления на Мекку, в сторону которой должен повернуться мусульманин во время ритуальной молитвы.

Мукатаа (Mukataa): налоговые поступления от земельной аренды.

Мулла (molla): титул, который носят высокопоставленные улемы.

Мутевелли (mütevelli): управляющий благотворительным фондом.

Муфтий: юрист, выносящий авторитетное заключение (фетва).

Мухассиль (muhassıl): сборщик налогов.

Мухтасиб (muhtesib): инспектор, отвечающий за порядок и охрану порядка на рынках.

Мударрис (müderris): преподаватель в медресе.

Мульк (Mülk): собственность.

Мюлтезим (mültezim): крестьянин-налогоплательщик.

Мюселлем (müsellem): освобождение от налогов в обмен на службу, как правило военную.

Наиб (naib): помощник судьи, заменяющий кади.

Накиб аль-ашраф (nakib ül-eşraf): управляющий делами потомков Пророка.

Накшбанди: последователь суфийского ордена, возникшего в Бухаре в XIV в., ставшего популярным в Индии и Османской империи в XVI в., а затем в остальном мусульманском мире.

Нахда (Nahda): арабский культурный, религиозный и языковой «ренессанс» (2-я половина XIX – начало XX в.).

Низам-и джедид (Nizam-ı cedid): дословно «новый порядок»; реформы, инициированные в правление Селима III.

Нишанджи (nişancı): хранитель печатей; глава императорской канцелярии.

Нукер (nöker): соратник, связанный с османским беем.

Оджак (ocak): полк; военный корпус янычар.

Огузы (oghouz; oğuz): совокупность тюркских народов; термин также используется для обозначения нескольких тюркских языков Центральной Азии и Юго-Восточной Европы, включая османский турецкий.

Омейяды: династия халифов, правивших в Дамаске с 661 по 750 г.; династия независимых эмиров, а затем халифов, правившая в Кордове с 756 по 1031 г.

Османлы (Osmanlı): «происходящий от Османа»; «связанный с Османом»; османский.

Паша: титул законного наследника первых османских правителей; в последующие века этот титул носили только сановники, занимавшие высшие ступени гражданской и военной иерархии.

Райя (reaya): подданные-налогоплательщики, в отличие от аскери.

Регентства: генерал-губернаторства в Магрибе с высокой степенью автономии от Порты.

Реис (reis): командир; капитан корсаров.

Реис уль-куттаб (reis ül-küttab): глава секретарей дивана; в XVIII в. отвечал также за дипломатические дела.

Ресм-и чифт (чифт-ресми; resm-i çift): налог на пахоту.

Ресм-и тапу (тапу-ресми; resm-i tapu): переход права собственности на сельскохозяйственные угодья.

Румелия: османские провинции на Балканах.

Рум (Rum): арабское название Рима, использовавшееся для обозначения византийцев, наследников Римской империи, в противоположность франкам, западным христианам. Османы называли так Центральную Анатолию (Токат, Амасью, Сивас), всю Анатолию или часть балканских провинций, входивших в состав римско-византийских территорий. Для других мусульманских государств османский султан является «султаном Рума».

Румский султан (sultan al-Rûm): «султан византийских земель».

Санджак (sancak): военный и административный округ; субгубернаторство (подокруг бейлербейлика); округ (после реформы вилайетов).

Санджак-бей (sancakbeyi): правитель санджака, вице-губернатор провинции.

Светлейшая (Sérénissime; от лат. serenus – ясный, светлый): название Венецианской республики.

Сеид (seyyid, мн.: sedat): см. шериф.

Сельджукиды (Великие): султаны империи (1038–1194), простиравшейся от степей Центральной Азии до Средиземноморья.

Сельджукиды Рума: младшая ветвь Великих Сельджукидов, правившая в 1077–1307 гг. на территориях, завоеванных войсками султана Алп-Арслана.

Сераскир (serasker): военный министр с 1826 г.

Сефевиды: иранская правящая династия (1501–1732), основана Исмаилом I.

Сипахи (sipahi): всадник; воин провинциальной конницы; воин одного из шести кавалерийских корпусов Порты.

Суфий: член мистического мусульманского братства.

Сура: глава Корана.

Субаши (subaşı): воин-тимариот, имеющий звание в иррегулярной армии, помощник санджак-бея.

Сунниты: последователи сунны и общинного союза; большинство в мусульманском мире, сунниты противопоставляют себя шиитам.

Танзимат (ар.: Tanzimat): букв. «реорганизация»; выражение, используемое для обозначения реформ 1839–1876/8.

Тарикат (tarikat): суфийский орден, братство.

Текке (tekke): монастырь дервишей.

Тафсир (tefsir): толкование Корана.

Тешкилят-и Махсуса (teşkilat-ı mahsusa): тайная «специальная организация», созданная членами партии «Единство и прогресс» в 1914 г.

Тимар (timar): уступка, сделанная от султана частному лицу, налоговых поступлений с определенной части территории в обмен на различные услуги, обычно военные.

Тимуриды: династия в Персии и Средней Азии (1370–1507), основанная завоевателем Тамерланом.

Тугра (tuğra): персональный знак (каллиграфическая эмблема) султана, включающий его имя и имя его отца.

Туркоманы (туркмены): кочевые тюркские племена из Центральной Азии, поселившиеся в Малой Азии в конце Средневековья.

Улемы: члены ильмийе.

Улу Джами (ulu cami): Большая мечеть (Бурса).

Умма (ар.: Umma): община «верующих», созданная в Медине вокруг Мухаммеда.

Удж-бей (uc beyi): «бей границ», «предводитель похода».

Фема: военный округ Византийской империи, подчинявшийся военному губернатору, которому, как правило, ассистировал гражданский судья.

Фетва (fatwa): юридическое заключение, выносимое муфтием.

Фикх (fikh): «знание мусульманских законов»; мусульманское право.

Фирман (firman): указ правителя.

Хадис (hadith): достоверный рассказ, приписывающий какое-либо действие или высказывание пророку Мухаммеду.

Халиф (calife): «преемник», «лейтенант»; глава мусульманской общины.

Халвати: суфийское братство, основанное Омером эль-Хальвети, члены которого практиковавали уединение в келье.

Ханбалиты: последователи правовой школы, основанной в аббасидском Ираке в IX в.

Ханафиты: последователи правовой школы, основанной в VIII в. Абу Ханифой, правоведом и богословом, умершим в Багдаде в 767 г.; официальная правовая школа Османской империи.

Хасс (hass): владения султана; тимар с доходом более 100 000 асперов, выделяемый высшим должностным лицам.

Хаджи (hacı): наименование, присваиваемое мусульманину, совершившему паломничество в Мекку (хадж; hac).

Хатт-и хумаюн (Hatt-ı hümayun): «августейший документ», написанный рукой султана.

Хафсиды: династия, правившая в восточном Магрибе в период с 982 по 1574 г.

Хедив: «повелитель»; титул, используемый генерал-губернатором Египта и официально признанный Портой в 1866 г.

Хиджра (hégire): переселение пророка Мухаммеда и его общины из Мекки в Ясриб (Медину).

Хусейниды: династия беев, правивших Тунисом в период с 1705 по 1881 г.

Хутба (hutba): ритуальная проповедь, произносимая по пятницам в мечети; содержит формулу прославления царствующего государя.

Хюдавендигар (hüdavendigâr): букв. «набожный человек»; «государь»; царский титул, который носил Мурад I и иногда его преемники; также название одного из вилайетов и эялетов.

Чифт (çift): букв. «пара»; упряжь; надел земли, который можно обрабатывать парой волов. Nim çift: пол-упряжи, полнадела.

Чифтчи (çiftçi): владелец чифта, глава хозяйства.

Чифтлик (çiftlik): система земельных владений.

Шафиизм (Chaféisme): правовая школа, возникшая в IX в. на арабском Ближнем Востоке и в Иране.

Шейх (cheikh, şeyh): глава братства, племени или деревни.

Шейх-уль-ислам (şeyh ül-islam): главный муфтий империи; глава улемов начиная с XVI в.

Шериф (chérif, şerif, мн.: eşraf): потомок пророка Мухаммеда.

Шиизм: политико-религиозное движение, сформировавшееся вокруг «последователей Али», четвертого халифа Пророка и его потомков. Оно включает несколько ветвей, например: шииты-двунадесятники, исмаилиты, зейдизм и анатолийские группы кызылбаши.

Эмин (emin): управляющий, официальный представитель.

Эмир (amîr, ар.): военачальник, губернатор.

Эялет (eyalet): крупная провинция.

Юрюк (yürük): букв. «тот, кто ходит»; группы кочевников-скотоводов; вспомогательный корпус в османской армии.

Янычары: элитный пехотный корпус и личная охрана султана во время военных действий.

Яса (yasa; törü): высший закон в средневековых тюркских политических формированиях.

Яя (yaya): букв. «тот, кто идет пешком»; пехота.

Библиография

Abdullah T. A. J. Merchants, Mamluks, and Murder: The Political Economy of Trade in Eighteenth-Century Basra. Albany: SUNY, 2001.

Abou-El-Haj R. A. The Formal Closure of the Ottoman Frontier in Europe: 1699–1703 // Journal of the American Oriental Society. 1969. 89/3. P. 467–475.

Abou-El-Haj R. A. The Ottoman Vezir and Paşa Households, 1683–1703; a Preliminary Report // Journal of the American Oriental Society. 1974. 94/4. P. 438–447.

Abu-Manneh B. The Ḥusaynīs. The Rise of a Notable Family in Eighteenth-Century Palestine // Kushner D. (dir.). Palestine in the Late Ottoman Period. Political Social and Economic Transformation / Jérusalem; Leyde; Yad Izhak ben-Zvi: Brill, 1986. P. 93–108.

Adab and Modernity. A «Civilising Process»? (Sixteenth-Twenty-First Century) / dir. C. Mayeur-Jaouen. Leyde: Brill, 2019.

Afyoncu E. Tanzimat Öncesi Osmanlı İmparatorluğunda Bürokrasi // Turkiye Gunluğu. 1999. 58. P. 182–190.

Agmon I. Family and Court. Legal Culture and Modernity in Late Ottoman Palestine. New York: Syracuse UP, 2006.

Ágoston G. Guns for the Sultan. Military Power and the Weapons Industry in the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge UP, 2005.

Akarlı E. D. Economic Policy and Budgets in Ottoman Turkey, 1876–1909 // Middle Eastern Studies. 1992. 28. P. 443–476.

Akarlı E. D. The Long Peace: Ottoman Lebanon, 1861–1920. Berkeley: University of California Press, 1993.

Akçam T. The Young Turks’ Crime against Humanity: The Armenian Genocide and Ethnic Cleansing in the Ottoman Empire. Princeton: Princeton UP, 2012.

Akçam T. Ordres de tuer. Les telegrammes de Talaat Pacha et le genocide des Armeniens / trad. de l’anglais. Paris: CNRS, 2020.

Akdağ M. Turkiye’nin İktisadi ve İctimai Tarihi. Istanbul: Yapı Kredi Yayınları, 2018 (rééd.).

Akdemir M. Sadık. XVIII. Yuzyılın İlk Yarısında Isparta: Sosyo-Ekonomik ve Kulturel Hayat. Isparta: Isparta Valiliği İl Kültür ve Turizm Müdürlüğü, 2008.

Aksakal M. The Ottoman Road to War in 1914: The Ottoman Empire and the First World War. Cambridge: Cambridge UP, 2008.

Aksan V. An Ottoman Statesman in War and Peace: Ahmed Resmi Efendi, 1700–1783. Leyde: Brill, 1995.

Aksan V. The Ottoman Wars 1700–1870: An Empire Besieged. Harlow: Pearson; Longman, 2007.

Aksan V. The Ottoman Military and State Transformation in a Globalizing World // Comparative Studies of South Asia, Africa and the Middle East. 2007. 27/2. P. 259–272.

Aksay M. Hicaz Demiryolu Fotoğraf Albumu. Istanbul: Al Baraka Türk Yay, 1999.

Aktepe M. Münir. Patrona İsyanı (1730). Istanbul: İstanbul Üniversitesi Edebiyat Fakültesi, 1958.

Akyıldız A. Tanzimat Donemi Osmanlı Merkez Teşkilatında Reform. Istanbul: Eren, 1993.

Alderson A. The Structure of the Ottoman Dynasty. Westport: Greenwood, 1982.

Alexandrescu-Dersca M. M. La campagne de Timur en Anatolie (1402). Londres: VR, 1977.

Algar H. Jāmī and the Ottomans // d’Hubert T., Papas A. (dir.). Jāmī in Regional Contexts. The Reception of ʿAbd al-Rahmān Jāmī’s Works in the Islamicate World, ca. 9th / 15th-14th / 20th Century. Leyde: Brill, 2018. P. 63–135.

Allouche A. The Origins and Development of the Ottoman-Safavid Conflict, 906–962/1500–1555. Berlin: Klaus Schwarz, 1983.

Ambraseys N., Finkel C. The Seismicity of Turkey and Adjacent Areas: A Historical Review, 1500–1800. Istanbul: Eren, 1995.

Andrews W. G., Kalpaklı M. The Age of Beloveds: Love and the Beloved in Early-Modern Ottoman and European Culture and Society. Durham: Duke UP, 2005.

Asčerić-Todd I. Dervishes and Islam in Bosnia: Sufi Dimensions to the Formation of Bosnian Muslim Society. Leyde: Brill, 2015. P. 34–35, 83–92.

Aslanian S. From the Indian Ocean to the Mediterranean: The Global Trade Networks of Armenian Merchants from New Julfa. Berkeley: University of California Press, 2011.

Atçıl A. Mobility of Scholars and Formation of a Self-Sustaining Scholarly System in the Lands of Rūm during the Fifteenth Century // Peacock A. C. S., Nur Yıldız S. (dir.). Islamic Literature and Intellectual Life in Fourteenth- and Fifteenth-Century Anatolia. Würzburg: Ergon, 2016. P. 315–332.

Ayalon Y. Natural Disasters in the Ottoman Empire. Plague, Famine, and Other Misfortunes. Cambridge: Cambridge UP, 2014.

Aykan Y. Rendre la justice a Amid. Procedures, acteurs et doctrines dans le contexte ottoman du xviiie siecle. Leyde: Brill, 2016.

Aymes M. Chypre // Dictionnaire de l’Empire ottoman. Paris: Fayard, 2015. P. 263–266.

Balivet M. Romanie byzantine et pays de Rum turc. Histoire d’un espace d’imbrication greco-turque. Istanbul: Isis, 1994.

Balivet M. Islam mystique et revolution armee dans les Balkans ottomans. Vie du Cheikh Bedreddin le «Hallaj des Turcs» (1358/59–1416). Istanbul: Isis, 1995.

Balivet M. Lessan Pezechki, Homa et Mounier, René, Les Turcs seldjoukides d’Anatolie xie-xive siecle. Une anthologie des sources premieres. Vol. 1. Les sources persanes, Ibn Bibi. Aix-en-Provence: Presses universitaires de Provence, 2017.

Barbir K. Ottoman Rule in Damascus 1708–1758. Princeton: Princeton UP, 1980.

Barbir K. One Marker of Ottomanism: Confiscation of Ottoman Official Estates // International Journal of Turkish Studies. 2007. 13/1–2. P. 135–145.

Barkan Ö. L. Osmanlı İmparatorluğunda bir İskân ve Kolonizasyon Metodu Olarak Vakıflar ve Temlikler // Vakıflar Dergisi. 1942. 2. P. 279–386.

Barkan Ö. L. XV ve XVIıncı Asırlarda Osmanlı İmparatorluğu’nda Zirai Ekonominin Hukuki ve Mali Esasları. Istanbul: İstanbul Üniversitesi Edebiyat Fakültesi, 1943.

Barkan Ö. L. H. 933–934 (M. 1527–1528) Mali Yılına Ait Bütçe Örneği // İstanbul Universitesi İktisat Fakultesi Mecmuası. 1953–1954. XV. P. 251–329.

Barkey K. Empire of Difference: The Ottomans in Comparative Perspective. Cambridge: Cambridge UP, 2008.

Behar C., Duben A. Istanbul Households, Marriage, Family and Fertility. 1880–1940. Cambridge: Cambridge UP, 1991.

Behar C. Bir Mahallenin Doğumu ve Olumu (1494–2008). Istanbul: YKY, 2014.

Beldiceanu N. Le Monde ottoman des Balkans (1402–1566). Institutions, societe, economie. Aldershot; Ashgate: VR, 1976.

Beldiceanu N. Le Timar dans l’Etat ottoman (debut xive-debut xvie siecle). Wiesbaden: Harrassowitz, 1980.

Beldiceanu N. L’organisation de l’Empire ottoman (xive-xve siecles) // Mantran R. (dir.). Histoire de l’Empire ottoman. Paris: Fayard, 1989. P. 115–138.

Beldiceanu N., Beldiceanu-Steinherr I. Riziculture dans l’Empire ottoman (xive-xve siecles) // Turcica. 1978. 9/2–10. P. 9–28.

Beldiceanu-Steinherr I. La conquete d’Andrinople par les Turcs: la pénétration turque en Thrace et la valeur des chroniques ottomanes // Travaux et memoires. I. Centre de recherche d’histoire et civilisation byzantines. Paris: De Boccard, 1965. P. 439–461.

Beldiceanu-Steinherr I. Le regne de Selīm Ier: tournant dans la vie politique et religieuse de l’Empire ottoman // Turcica. 1975. 6. P. 34–48.

Beldiceanu-Steinherr I. La population non musulmane de Bithynie (derniere moitié du xive-premiere moitié du xve siecle) // Zachariadou E. (dir.). The Ottoman Emirate (1300–1389). Rethymnon: Crete UP, 1993. P. 7–19.

Beldiceanu-Steinherr I. L’installation des Ottomans // Geyer B., Lefort J. (dir.). La Bithynie au Moyen Age. Paris: Lethielleux, 2003. P. 351–374.

Benaboud M. Authority and Power in the Ottoman State in the Eighteenth Century // Farah C. E. (dir.). Decision Making and Change in the Ottoman Empire. Kirksville: The Thomas Jefferson UP, 1993. P. 67–79.

Bennet J. et al. A Historical and Economic Geography of Ottoman Greece: The Southwestern Morea in the Eighteenth Century. Princeton: The American School of Classical Studies at Athens, 2005.

Bennigsen A. et al. Le Khanat de Crimee dans les Archives du Musee du Palais de Topkapı. Paris: La Haye; Mouton; EHESS, 1978.

Bennigsen A., Lemercier-Quelquejay Ch. La poussée vers les mers chaudes et la barriere du Caucase. La rivalité ottomano-moscovite dans la seconde moitié du xvie siecle // Journal of Turkish Studies. 1986. 10. P. 15–46.

Berindei M., Veinstein G. L’Empire ottoman et les Pays roumains, 1544–1545. Paris; Cambridge: École des Hautes Études en Sciences Sociales; Harvard Ukrainian Research Institute, 1987.

Beydilli K. Turk Bilim ve Matbaacılık Tarihinde Muhendishane, Muhendishane Matbaası ve Kutuphanesi (1776–1826). Istanbul: Eren, 1995.

Birdal M. The Political Economy of Ottoman Public Debt: Insolvency and European Financial Control in the Late Nineteenth Century. Londres: Tauris, 2010.

Bölükbaşı Ö. F. Darphane-i Amire 18. Yuzyılın İkinci Yarısında Darbhane-i Amire. Istanbul: Bilgi Üniversitesi, 2013.

Bombaci A. Histoire de la litterature turque / trad. de l’italien. Paris: C. Klincksieck, 1968.

Borsook E. The Travels of Bernardo Michelozzi and Bonsignore Bonsignori in the Levant (1497–98) // Journal of the Warburg and Courtauld Institutes. 1973. 36. P. 145–197.

Bostan İ. Osmanlı Bahriye Teşkilatı: XVII. Yuzyılda Tersane-i Amire. Ankara: TTK, 1992.

Bostan İ. Kurekli ve Yelkenli Osmanlı Gemileri. Istanbul: Bilge, 2005.

Bostan İ. Osmanlıların Denizlere Açılma Sürecinde Gelibolu // Osmanlı Akdenizi. Istanbul: Küre, 2017. P. 53–72.

Boubaker S. La regence de Tunis au xviie siecle. Ses relations commerciales avec les ports de l’Europe mediterraneenne, Marseille et Livourne. Zaghouan: CEROMA, 1987.

Boubaker S. Négoce et enrichissement individual a Tunis du xviie siecle au début du xixe siecle // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2003. 50/4. P. 29–62.

Boucheron P. Les Boucles du monde // Boucheron P. (dir.). Histoire du monde au xve siecle. Paris: Fayard, 2009. P. 9–30.

Bouquet O. Les pachas du sultan. Essai sur les agents superieurs de l’Etat ottoman (1839–1909). Louvain: Peeters, 2007.

Bouquet O. Les noblesses du nom. Essai d’anthroponymie ottoman. Turnhout: Brepols, 2013.

Bouquet O. Old Elites in a New Republic: The Reconversion of Ottoman Bureaucratic Families in Turkey (1909–1939) // Comparative Studies in South Asia, Africa and the Middle East. 2011. 31/3. P. 588–600.

Bouquet O. Du déclin a la transformation. Réflexions sur un nouveau paradigme en histoire ottomane // Revue d’histoire du xixe siecle. 2016. 53/2. P. 117–136.

Braudel F. La Mediterranee et le monde mediterraneen a l’epoque de Philippe II. Vol. 1. Paris: Armand Colin, 1990 (rééd.).

Breebaart D. A. The Fütüvvet-nāme-i kebīr. A Manual on Turkish Guilds // JESHO. 1972. 15/1–2. P. 203–215.

Burbank J., Cooper F. Empires in World History. Power and the Politics of Difference. Princeton: Princeton UP, 2010.

Büssow J. Hamidian Palestine. Politics and Society in the District of Jerusalem, 1872–1908. Leyde: Brill, 2011.

Cabantous A., Buti G. De Charybde en Scylla. Risques, perils et fortunes de mer du xvie siecle a nos jours. Paris: Belin, 2018.

Cahen C. La Turquie pre-ottomane. Istanbul: Divit, 1988.

Canbakal H. Society and Politics in an Ottoman Town. Ayntab in the Seventeenth Century. Leyde: Brill, 2007.

Canbakal H. Reflections on the Distribution of Wealth in Ottoman Ayntab // Oriens. 2009. 37. P. 237–252.

Cezar Y. Osmanlı Maliyesinde Bunalım ve Değişim Donemi (XVIII. yy’dan Tanzimat’a Mali Tarih). Ankara: Alan, 1986.

Chambers R. L. Ahmed Cevdet Paşa: The Formative Years of an Ottoman Transitional. Unpublished Ph. D. Diss. Princeton University, 1968.

Chasing the Ottoman Early Modern // Aksan V. et al. (dir.). Numéro spécial du Journal of the Ottoman and Turkish Studies Association. 2020. 7/1.

Christians and Jews in the Ottoman Empire / Braude B., Lewis B. (dir.). Londres: Holmes & Meier, 1982.

Clark E. The Ottoman Industrial Revolution // IJMES. 1974. 5. P. 65–76.

Clayer N. Mystiques, Etat et societe. Les Halvetis dans l’aire balkanique de la fin du xve siecle a nos jours. Leyde: Brill, 1994.

Cohen A. Patterns of Government and Administration. Jérusalem: Magnes Press; Hebrew Univ., 1973.

Cohen A. The Guilds of Ottoman Jerusalem. Leyde: Brill, 2001.

Cohen A., Lewis B. Population and Revenue in the Towns of Palestine in the Sixteenth Century. Princeton: Princeton UP, 1978.

Conquete ottomane de l’Egypte (1517). Arriere-plan, impact, echos / dir. B. Lellouch, N. Michel. Leyde: Brill, 2013.

Cook M. Population Pressure in Rural Anatolia, 1450–1600. Londres: Oxford UP, 1972.

Cooper F. Colonialism in Question: Theory, Knowledge, History. Berkeley: University of California Press, 2005.

Crane H. Art and Architecture, 1300–1453 // The Cambridge History of Turkey. Vol. 1. Byzantium to Turkey (1071–1453) / dir. K. Fleet. Cambridge: Cambridge UP, 2009. P. 266–352.

Cries and Whispers in Karamanlidika Books // Proceedings of the First International Conference on Karamanlidika Studies, Nicosia, 11th-13th September 2008 / dir. E. Balta, M. Kappler. Wiesbaden: Harrassowitz, 2010.

Cuno K. M. The Pasha’s Peasants: Land, Society, and Economy in Lower Egypt, 1740–1858. Cambridge: Cambridge UP, 1992.

Curry J. The Transformation of Muslim Mystical Thought in the Ottoman Empire: The Rise of the Halveti Order, 1350–1650. Édimbourg: Edinburgh UP, 2010.

Çelik Z. The Remaking of Istanbul. Portrait of an Ottoman City in the Nineteenth Century. Berkeley: University of California Press, 1993.

Çıpa E. H. The Making of Selim: Succession, Legitimacy, and Memory in the Early Modern Ottoman World. Bloomington: Indiana UP, 2017.

Dankoff R. The Intimate Life of an Ottoman Statesman, Melek Ahmed Pasha (1588–1662) as Portrayed in Evliya Celebi’s Book of Travels. Albany: SUNY, 1991.

Dankoff R. An Ottoman Mentality. The World of Evliya Celebi. Leyde: Brill, 2006 (2e éd.).

Dankoff R., Sooyong. An Ottoman Traveller: Selections from The Book of Travels of Evliya Celebi. Londres: Eland, 2011.

Darling L. Revenue-Raising & Legitimacy. Tax Collection & Finance Administration in the Ottoman Empire 1560–1660. Leyde: Brill, 1996.

Darling L. Reformulating the Gazi Narrative: When Was the Ottoman State a Gazi State? // Turcica. 2011. 43. P. 13–53.

Darling L. A History of Social Justice and Political Power in the Middle East: The Circle of Justice from Mesopotamia to Globalization. Londres: Routledge, 2013.

Darling L. Crime among the Janissaries in the Ottoman Golden Age // Castiglione F. et al. (dir.). Ottoman War and Peace: Studies in Honor of Virginia H. Aksan. Leyde: Brill, 2020. P. 13–34.

Das osmanische Europa. Methoden und Perspektiven der Fruhneuzeitforschung zu Sudosteuropa / dir. A. Helmedach et al. Leipzig: Eudora, 2014.

Davison R. H. Nineteenth-Century Ottoman Diplomacy and Reforms. Istanbul: Isis, 1999.

Demirci S. The Functioning of Ottoman Avariz Taxation: an Aspect of the Relationship between Centre and Periphery. A Case Study of the Province of Karaman, 1621–1700. Istanbul: Isis, 2009.

Deng G. The Premodern Chinese Economy: Structural Equilibrium and Capitalist Stagnation. Londres: Routledge, 2009.

Deringil S. The Well-Protected Domains. Ideology and the Legitimation of Power in the Ottoman Empire. 1876–1909. Londres: Tauris, 1998.

Deringil S. “They Live in a State of Nomadism and Savagery”: The Late Ottoman Empire and Post-Colonial Debate // Comparative Studies in Society and History. 2003. 45/2. P. 311–342.

Déroche V., Vatin N. Constantinople 1453. Des Byzantins aux Ottomans. Toulouse: Anarchasis, 2012.

Dikici E. The Making of Ottoman Court Eunuchs: Origins, Recruitment Paths, Family Ties, and “Domestic Production” // Archivum Ottomanicum. 2013. 30. P. 105–136.

Doukas, Magoulias H. J. Decline and Fall of Byzantium to the Ottoman Turks. Detroit; Wayne State UP, 1975.

Doumani B. Rediscovering Palestine: Merchants and Peasants in Jabal Nablus, 1700–1900. Berkeley: University of California Press, 1995.

Duben A. Turkish Families and Households in Historical Perspective // Journal of Family History. 1985. 10. P. 75–97.

Dündar F. İttihat ve Terakki’nin Muslumanları İskan Politikası (1913–1918). Istanbul: İletişim, 2001.

Eldem E. French Trade and Commercial Policy in the Levant in the Eighteenth Century // Oriente Moderno. 1999a. 18/79. P. 27–47.

Eldem E. French Trade in Istanbul in the Eighteenth Century. Leyde: Brill, 1999b.

Eldem E., Vatin N. L’epitaphe ottoman musulmane, xvie-xxe siecles. Contribution a une histoire de la culture ottomane. Paris: Peeters, 2007.

Eldem V. Osmanlı İmparatorluğunun İktisadi Şartları Hakkında Bir Tetkik. Istanbul: İş Bankası Kültür Yayınları, 1970.

El-Rouayheb K. Islamic Intellectual History in the Seventeenth Century: Scholarly Currents in the Ottoman Empire and the Maghreb. Cambridge: Cambridge UP, 2015.

Emecen F. Unutulmuş Bir Cemaat: Manisa Yahudileri. Istanbul: Eren, 1997.

Encyclopedia of the Ottoman Empire / dir. G. Ágoston, B. Masters. New York: Facts on file, 2009.

Erdem Y. H. Slavery in the Ottoman Empire and Its Demise, 1800–1909. New York: St. Martin’s Press, 1996.

Erdoğan İşkorkutan S. The 1720 Imperial Circumcision Celebrations in Istanbul: Festivity and Representation in the Early Eighteenth Century. Leyde: Brill, 2020.

Ergene B. A. Local Court, Provincial Society and Justice in the Ottoman Empire. Legal Practice and Dispute Resolution in Cankırı and Kastamonu (1652–1744). Leyde: Brill, 2003.

Ergene B. A., Berker A. Wealth and Inequality in Eighteenth-Century Kastamonu: Estimations for the Muslim Majority // IJMES. 2008. 40. P. 23–46.

Ergene B. A., Kaygun A. Loglinear Analysis of Intergenerational Mobility in Eighteenth-Century Ottoman Anatolia // JESHO. 2014. 57. P. 669–702.

Erünsal İ. E. Osmanlı Vakıf Kutuphaneleri: Tarihi Gelişimi ve Organizasyonu. Ankara: TTK, 2008.

Establet C., Pascual, J.-P. Familles et fortunes a Damas. 450 foyers damascains en 1700. Damas: Institut français de Damas, 1994.

Establet C., Pascual J.-P. Women in Damascene Families around 1700 // JESHO. 2002. 45/3. P. 301–319.

Establet C., Pascual J.-P., Raymond A. La mesure de l’inégalité dans la société ottomane: utilization de l’indice de Gini pour Le Caire et Damas vers 1700 // JESHO. 1994. 37/2. P. 171–182.

Fahmy K. All the Pasha’s Men: Mehmed Ali, His Army and the Making of Modern Egypt. Cambridge: Cambridge UP, 1997.

Failler A. Les émirs turcs a la conquete de l’Anatolie au début du 14e siecle // Revue des etudes byzantines. 1994. 52. P. 69–112.

Failler A. Les origines de l’Empire ottoman et la bataille de Bapheus (1302) // Revue des etudes byzantines. 2019. 77. P. 175–202.

Fargues P. Generations arabes. L’alchimie du nombre. Paris: Fayard, 2000.

Faroqhi S. Camels, Wagons, and the Ottoman State in the Sixteenth and Seventeenth Centuries // IJMES. 1982. 14/4. P. 523–539.

Faroqhi S. The Peasants of Saideli in the Later Sixteenth Century // Archivum Ottomanicum. 1983. 8. P. 216–250.

Faroqhi S. Subjects of the Sultan. Culture and Daily Life in the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge UP, 1994.

Faroqhi S. Crisis and Change, 1590–1699 // İnalcık H., Quataert D. (dir.). An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Vol. 2. 1600–1914. Cambridge: Cambridge UP, 1997. P. 411–636.

Faroqhi S. From the Slave Market to Arafat: Biographies of Bursa Women in the Late Fifteenth Century // Turkish Studies Association Bulletin. 2000. 24/1. P. 3–20.

Faroqhi S. Pilgrims and Sultans: The Hajj under the Ottomans, 1517–1683. Londres: Tauris, 1994.

Faroqhi S. Artisans of Empire: Crafts and Craftspeople under the Ottomans. Londres: Tauris, 2012.

Faroqhi S. Should It be Olives or Butter? Consuming Fatty Titbits in the Early Modern Ottoman Empire // Jianu A., Barbu V. (dir.). Earthly Delights. Economies and Cultures of Food in Ottoman and Danubian Europe, c. 1500–1900. Leyde: Brill, 2018. P. 33–49.

Fawaz L. Merchants and Migrants in Nineteenth-Century Beirut. Cambridge: Harvard UP, 1983.

Feeding People, Feeding Power. Imarets in the Ottoman Empire / dir. Ergin N. et al. Istanbul: Eren, 2007.

Ferguson N. Empire. How Britain Made the Modern World. Londres: Penguin Books, 2004.

Fernández-Morera D. The Myth of the Andalusian Paradise: Muslims, Christians, and Jews under Islamic Rule in Medieval Spain. Wilmington: Intercollegiate Studies Institute, 2016.

Fetvaci E. Picturing History at the Ottoman Court. Bloomington: Indiana UP, 2013.

Findley C. V. Bureaucratic Reform in the Ottoman Empire: The Sublime Porte, 1789–1922. Princeton: Princeton UP, 1980.

Findley C. V. Enlightening Europe on Islam and the Ottomans. Mouradgea d’Ohsson and His Masterpiece. Leyde: Brill, 2019.

Finkel C. Osman’s Dream. The Story of the Ottoman Empire 1300–1923. Londres: John Murray, 2005.

Firges P. French Revolutionaries in the Ottoman Empire. Diplomacy, Political Culture, and the Limiting of Universal Revolution, 1792–1798. Oxford: Oxford UP, 2017.

Fisher A. The Russian Annexation of the Crimea, 1772–1783. Cambridge: Cambridge UP, 2008 (rééd.).

Fleet K. The Turkish Economy, 1071–1453 // The Cambridge History of Turkey. Vol. 1. Byzantium to Turkey (1071–1453) / dir. K. Fleet. Cambridge: Cambridge UP, 2009. P. 227–265.

Fleischer C. Bureaucrat and Intellectual in the Ottoman Empire. The Historian Mustafa Ali (1541–1600). Princeton: Princeton UP, 1986.

Fletcher J. The Mongols: Ecological and Social Perspectives // Harvard Journal of Asiatic Studies. 1986. 46/1. P. 11–50.

Fodor P. An Anti-semite Grand Vizier? The Crisis in Ottoman-Jewish Relations in 1589–1591 and Its Consequences // Fodor P. In Quest of the Golden Apple. Istanbul: Isis, 2000. P. 191–206.

Fortna B. Imperial Classroom. Islam, the State, and Education in the Late Ottoman Empire. Oxford: Oxford UP, 2002.

Gallagher J., Robinson R. The Imperialism of Free Trade // The Economic History Review. 1953. 6/1. P. 1–15.

Garcin J.-C. Note sur la population du Caire en 1517 // Garcin J.-C. (dir.). Grandes villes mediterraneennes du monde musulman medieval. Rome: École française de Rome, 2000. P. 205–213.

Genç M. L’économie ottomane et la guerre au xviiie siecle // Turcica. 1995. 27. P. 177–196.

Genç M. State and the Economy in the Age of Reforms: Continuity and Change // Karpat K. (dir.). Ottoman Past and Today’s Turkey. Leyde: Brill, 2000a. P. 180–187.

Genç M. Osmanlı İmparatorluğunda Devlet ve Ekonomi. Istanbul: Ötüken, 2000b.

Georgeon F. Abdulhamid II. Le sultan calife. Paris: Fayard, 2003.

Gerber H. State and Society in the Ottoman Empire. Farnham: Ashgate; VR, 2010.

Geyikdağı N. Foreign investment in the Ottoman Empire: International Trade and Relations, 1854–1914. Londres: Tauris, 2011.

Gezá D., Fodor P. Ottomans, Hungarians, and Habsburgs in Central Europe. The Military Confines in the Era of Ottoman Conquest. Leyde: Brill, 2000.

Gezá D., Fodor P. Ransom Slavery along the Ottoman Borders (Early Fifteenth-Early Eighteenth Centuries). Leyde: Brill, 2007.

Ghazaleh P. Fortunes urbaines et strategies sociales. Genealogies patrimoniales au Caire, 1780–1830. Le Caire: IFAO, 2010.

Gibb Sir H. A. R., Bowen H. Islamic Society and the West. A Study of the Impact of Western Civilization on Moslem Culture in the Near East. Vol. I. Part. 2. Islamic Society in the Eighteenth Century. Londres: Oxford UP, 1957.

Girard A. La construction de l’identité confessionnelle maronite a l’époque ottomane (xviexviiie siecle) // Heyberger B. (dir.). Les chretiens de tradition syriaque a l’epoque ottomane. Paris: Geuthner, 2020. P. 153–200.

Göçek F. M. Ottoman Provincial Transformation in the Distribution of Power: The Tribulations of the Governor of Sivas in 1804 (A. H. 1219) // 9th Symposium of the Comite International d’Etudes Pre-Ottomanes et Ottomanes: Jerusalem, 23–26 VII / dir. A. Cohen, A. Singer. Jérusalem, 1994. P. 31–41.

Göçek F. M. et al. A Question of Genocide: Armenians and Turks at the End of the Ottoman Empire. Oxford: Oxford UP, 2011.

Gökbilgin M. T. XV–XVI Asırlarda Edirne ve Paşa Livası: Vakıflar – Mukataalar. Istanbul: İstanbul Üniversitesi Edebiyat Fakültesi, 1952.

Gökbilgin M. T. Rumeli’de Yurukler, Tatarlar ve Evlad-ı Fatihan. Istanbul: Osman Yalçın, 1957.

Goodwin, Godfrey. A History of Ottoman Architecture. Londres: Thames and Hudson, 2003.

Gradeva R. Towards a Portrait of “the Rich” in Ottoman Provincial Society: Sofia in the 1670s // Provincial Elites in the Ottoman Empire: Halcyon Days in Crete VIII // A Symposium Held in Rethymnon, 10–12 January 2003 / dir. A. Anastasopoulos. Rethymno: Crete UP, 2005. P. 149–199.

Grévin B. Le parchemin des cieux. Essai sur le Moyen Age du langage. Paris: Seuil, 2012.

Grivaud G. Conversion a l’islam // DEO. 2015. P. 293–296.

Güran T. 19. Yuzyıl Osmanlı Tarımı. Istanbul: Eren, 1998.

Hadjikyriacou A. Society and Economy on an Ottoman Island: Cyprus in the Eighteenth Century. Ph. D. Thesis. Londres: School of Oriental and African Studies, 2011.

Hadjikyriacou A. Envisioning Insularity in the Ottoman World // Islands of the Ottoman Empire. Interdisciplinary Journal of Middle Eastern Studies / dir. A. Hadjikyriacou. 2018. 18. P. VII–XIX.

Hagen G. Ein osmanischer Geograph bei der Arbeit: Entstehung und Gedankenwelt von Kātib Čelebis Ğihānnumā. Berlin: Klaus Schwarz, 2003.

Hagen G., Dankoff R. An Ottoman Cosmography. Translation of Cihānumā. Leyde: Brill, 2021.

Halaçoğlu Y. XVIII. Yuzyılda Osmanlı İmparatorluğunun İskan ve Siyaseti Aşiretlerin Yerleştirilmesi. Ankara: TTK, 1991.

Hamadeh Sh. The City’s Pleasures. Istanbul in the Eighteenth Century. Seattle: University of Washington Press, 2007.

Hanioğlu M. S. The Young Turks in Opposition. Oxford: Oxford UP, 1995.

Hanioğlu M. S. A Brief History of the Late Ottoman Empire. Princeton: Princeton UP, 2008.

Hanna N. In Praise of Books. A Cultural History of Cairo’s Middle Class. Sixteenth to Eighteenth Century. Syracuse: Syracuse UP, 2003.

Hanssen J. Fin de siecle Beirut. The Making of an Ottoman Capital. Oxford: Oxford UP, 2005.

Hathaway J. Beshir Agha. Chief Eunuch of the Ottoman Imperial Harem. Oxford: Oneworld, 2005.

Heyberger B. Les chretiens du Proche-Orient au temps de la Reforme catholique: Syrie, Liban, Palestine, xviie-xviiie siecles. Rome: École française de Rome, 1994.

Heyd U. Studies in Old Ottoman Criminal Law. Oxford: Clarendon, 1973.

Heyd U. The Ottoman ‘Ulemā and Westernization in the Time of Selim III and Maḥmud II // Hourani A. et al. (dir.). The Modern Middle East: A Reader. Londres: Tauris, 1993. P. 29–59.

Heywood C. The Frontier in Ottoman History: Old Ideas and New Myths // Power D., Standen N. (dir.). Frontiers in question: Eurasians Borderlands, 700–1700. New York: Palgrave Macmillan; St. Martin’s Press, 1999. P. 228–250.

Heywood C. Writing Ottoman History: Documents and Interpretations. Aldershot: Ashgate; VR, 2002.

Heywood C. Fernand Braudel and the Ottomans: The Emergence of an Involvement (1928–1950) // Mediterranean Historical Review. 2008. 23/2. P. 165–184.

Hoexter M. Endowment, Rulers and Community: Waqf al-Haramayn in Ottoman Algiers. Leyde: Brill, 1998.

Howard D. The Ottoman Timar System and Its Transformation, 1563–1656. Unpub. Ph. D. Diss. Indiana Univ., 1987.

Howard D. A History of the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge UP, 2017.

Husain F. H. Rivers of the Sultan. The Tigris and Euphrates in the Ottoman Empire. New York: Oxford UP, 2021.

Hütteroth W. D. Ecology of the Ottoman Lands // The Cambridge History of Turkey. Vol. 3. The Later Ottoman Empire (1603–1839) / dir. S. N. Faroqhi. Cambridge: Cambridge UP, 2008. P. 18–43.

Ibn Battuta. Voyages II / trad. de l’arabe de C. Defremery et B. R. Sanguinetti. Vol. 2. Paris: La Découverte, 1997.

Imber C. The Persecution of the Ottoman Shi‘ites according to the Mühimme Defterleri, 1565–1585 // Der Islam. 1979. 56/2. P. 245–273.

Imber C. The Ottoman Dynastic Myth // Turcica. 1987. 19. P. 7–27.

Imber C. The Legend of Osman Gazi // Zachariadou E. (dir.). The Ottoman Emirate, 1300–1380. Rethymnon: Crete UP, 1993. P. 67–75.

Imber C. The Ottoman Empire, 1300–1650. The Structure of Power. New York: Palgrave Macmillan, 2002.

Imber C. The Transfer of Military Technology and Tactics between Western Europe and the Ottoman Empire, c. 1400–c. 1600 // Turcica. 2020. 51. P. 9–36.

İnalcık H. Hicri 835 Tahrili Suret-i Defter-i Sancak-i Arvanid. Ankara: TTK, 1954a.

İnalcık H. Ottoman Methods of Conquest // Studia Islamica. 1954b. 2. P. 103–129.

İnalcık H. The Ottoman Empire. The Classical Age, 1300–1600. New York: Praeger, 1973.

İnalcık H. Military and Fiscal Transformation in the Ottoman Empire // Archivum Ottomanicum. 1980. 6. P. 283–337.

İnalcık H. “Arab” Camel Drivers in Western Anatolia in the Fifteenth Century // Revue d’histoire maghrebine. 1983. 10/31–32. P. 256–270.

İnalcık H. Studies in Ottoman Social and Economic History. Londres: VR, 1985.

İnalcık H. The Status of the Greek Orthodox Patriarch under the Ottomans // Turcica. 1991. 21–23. P. 407–436.

İnalcık H. An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Vol. 1. 1300–1600. Cambridge: Cambridge UP, 1997.

Insularites ottomanes, Paris, Istanbul, Maisonneuve et Larose / dir. N. Vatin, G. Veinstein. Institut français d’études anatoliennes, 2004..

İrepoğlu G. Levni. Painting, Poetry, Colour. Ankara: Kültür Bakanlığı, 1999.

Issawi Ch. The Economic History of Turkey, 1800–1914. Chicago: University of Chicago Press, 1980.

Issawi Ch. An Economic History of the Middle East and North Africa. New York: Columbia UP, 1982.

Işıksel G. La diplomatie ottomane sous le regne de Selim II. Parametres et perimetres de l’Empire ottoman dans le troisieme quart du xvie siecle. Louvain: Peeters, 2016.

Işıksel G. Les capitulations ottomano-françaises de 1569. Un essai de contextualisation et l’édition critique // Turcica. 2022. 53. P. 135–171.

Itzkowitz N. Eighteenth-Century Ottoman Realities // Studia Islamica. 1962. 16. P. 73–94.

Ivanyi K. A. Virtue, Piety and the Law. A Study of Birgivī Meḥmed Efendī’s al-Ṭarīqa al-muḥammadiyya. Leyde: Brill, 2020.

Jefferson J. The Holy Wars of King Wladislas and Sultan Murad: The Ottoman-Christian Conflict from 1438–1444. Leyde: Brill, 2012.

Jennings R. C. Christians and Muslims in Ottoman Cyprus and the Mediterranean World, 1571–1640. New York: New York UP, 1993.

Kafadar C. Osmān Beg and His Uncle: Murder in the Family? // Heywood C., Imber C. (dir.). Studies in Ottoman History in Honour of Professor V. L. Menage. Istanbul: Isis, 1994. P. 155–163.

Kafadar C. Between Two Worlds: The Construction of the Ottoman State. Berkeley: University of California Press, 1995.

Kafadar C. Janissaries and Other Riffraff of Ottoman Istanbul: Rebels without a Cause? // International Journal of Turkish Studies. 2007. 13. P. 113–134.

Káldy-Nagy G. The First Centuries of the Ottoman Military Organization // Acta Orientalia Academiae Scientiarum Hungaricae. 1997. 31/2. P. 147–183.

Kaplan M. Pourquoi Byzance? Un empire de onze siecles. Paris: Gallimard, 2016.

Karahasanoğlu S. A Tulip Age Legend: Consumer Behavior and Material Culture in the Ottoman Empire. Unpub. Ph. D. Diss. Binghamton University, 2009.

Karakaya-Stump A. The Kizilbash-Alevis in Ottoman Anatolia. Sufism, Politics and Community. Édimbourg: Edinburgh UP, 2021.

Karamustafa A. T. God’s Unruly Friends: Dervish Groups in the Islamic Later Middle Period, 1200–1550. Oxford: Oneworld, 2006.

Karateke H. Padişahım Cok Yaşa: Osmanlı Devleti’nin Son Yuz Yılında Merasimler. Istanbul: Kitap, 2004.

Karpat K. Ottoman Population (1830–1914). Demographic and Social Characteristics. Madison: The University of Wisconsin Press, 1985.

Kasaba R. Moveable Empire: Ottoman Nomads, Migrants, and Refugees. Seattle: University of Washington Press, 2010.

Kastritsis D. The Sons of Bayezid. Empire Building and Representation in the Ottoman Civil War of 1402–13. Leyde: Brill, 2007.

Katgı İ. Maktul Şeyhulislamlar. Istanbul: İz, 2013.

Kavas A. Büyük Sahra’da Gat Kazasının Kurulması ve Osmanlı-Tevarık Münasebetleri // İslam Araştırmaları Dergisi. 1999. 3. P. 171–195.

Kévorkian R. Le genocide des Armeniens. Paris: Odile Jacob, 2006.

Khoury P. S. Urban Notables and Arab Nationalism: The Politics of Damascus, 1860–1920. Cambridge: Cambridge UP, 1983.

Kılınçoğlu D. T. Economics and Capitalism in the Ottoman Empire, Londres, Routledge, 2015.

Kiel M. Yenice-i Vardar (Vardar Yenicesi – Giannitsa): A Forgotten Turkish Cultural Centre in Macedonia of the 15th and 16th Century // Studia Byzantina et Neohellenica Neerlandica. 1971. 3. P. 300–355.

Kiel M. Two Little Known Monuments of Early and Classical Ottoman Architecture in Greek Thrace: Historical and Art-historical Notes on the Ḥamāms of Timurtaş Pāşazade Oruç Pasha (1398) and Feridun Ahmed Beg (1571) in Didymoteichon // Balkan Studies. 1981. 22. P. 127–147.

Kiel M. Studies on the Ottoman Architecture of the Balkans. Aldershot: Ashgate; VR, 1990.

Kiel M. The Incorporation of the Balkans into the Ottoman Empire, 1353–1453 // The Cambridge History of Turkey. Vol. 1. Byzantium to Turkey (1071–1453) / dir. K. Fleet. Cambridge: Cambridge UP, 2009. P. 138–191.

Kieser H.-L. Der verpasste Friede: Mission, Ethnie und Staat in den Ostprovinzen der Turkei, 1839–1938. Zurich: Chronos, 2000.

Kılıç R. Osmanlıda Seyyidler ve Şerifler. Istanbul: Kitap, 2005.

Klapisch-Zuber Ch., Marin B., Veysset N. Le catasto florentin de 1427–1430: presentation générale de l’enquete et du code // L’Atelier du Centre de recherches historiques, 2016. Disponible sur http://journals. openedition. org/acrh/7458 (consulté le 11/04/2022).

Koller M. Eine Gesellschaft im Wandel. Die osmanische Herrschaft in Ungarn im 17. Jahrhundert (1606–1683). Stuttgart: Franz Steiner, 2010.

Koller M., Ramović A. Die Integration eines ägyptischen Händlers in Sarajevo in der zweiten Hälfte des 18. Jahrhunderts // Jahrbucher fur Geschichte und Kultur Sudosteuropas. 2001. 3. P. 149–157.

Koller M. Bosnien an der Schwelle zur Neuzeit. Eine Kulturgeschichte der Gewalt (1747–1798). Munich: R. Oldenbourg, 2004.

Kołodziejczyk D. Ottoman-Polish Diplomatic Relations (15th-18th Century): An Annotated Edition of ‘Ahdnames and Other Documents. Leyde: Brill, 2000.

Kołodziejczyk D. The Crimean Khanate and Poland-Lithuania: International Diplomacy on the European Periphery. Leyde: Brill, 2011.

Konrad F. Der Hof der Khediven von Agypten. Herrscherhaushalt, Hofgesellschaft und Hofhaltung 1840–1880. Würzburg: Ergon, 2008.

Köprülü M. F. Les origines de l’Empire ottoman. Paris: E. de Boccard, 1935.

Korobeinikov D. Byzantium and the Turks in the Thirteenth Century. Oxford: Oxford UP, 2014.

Kreiser K. Der osmanische Staat 1300–1922. Munich: R. Oldenbourg, 2001.

Krstić T. Contested Conversions to Islam: Narratives of Religious Change in the Early Modern Ottoman Empire. Stanford: Stanford UP, 2011.

Krstić T. State and Religion, “Sunnitization” and “Confessionalism” in Süleyman’s Time // Fodor P. (dir.). The Battle for Central Europe: The Siege of Szigetvar and the Death of Suleyman the Magnificent and Nicholas Zrinyi (1566). Leyde: Brill, 2019. P. 65–91.

Küçük H. Science without Leisure. Practical Naturalism in Istanbul, 1660–1732. Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2019.

Kühn T. Colonialisme // DEO, 2015. P. 273–275.

Kunt M. Kulların Kulları // Boğazici Universitesi Dergisi Humaniter Bilimler. 1975. 3. P. 27–42.

Kunt M. Bir Osmanlı Valisinin Yıllık Gelir-Gideri Diyarbekir, 1670–1671. Istanbul: Boğaziçi Üniversitesi, 1981.

Kunt M. The Sultan’s Servants. The Transformation of Ottoman Provincial Government, 1550–1650. New York: Columbia UP, 1983.

Kurt Ü. The Armenians of Aintab. The Economics of Genocide in an Ottoman Province. Cambridge: Harvard UP, 2021.

Kütükoğlu B. Vekayi’nuvis: Makaleler. Istanbul: İstanbul Fetih Cemiyeti, 1994.

La Broquiere B. de. Le voyage d’outremer de Bertrandon de La Broquiere, premier ecuyer tranchant et conseiller de Philippe le Bon, duc de Bourgogne. Paris: E. Leroux, 1892.

La vie economique dans les provinces arabes a l’epoque ottomane / dir. A. Temimi. Zaghouan: CERPAO, 1988.

Le commerce du cafe avant l’ere des plantations coloniales: espaces, reseaux, societes (xvexixe siecle) / dir. M. Tuchscherer. Le Caire: IFAO, 2001.

Legitimizing the Order. The Ottoman Rhetoric of State Power / dir. H. Karateke, M. Reinkowski. Leyde: Brill, 2005.

Lefort J. Tableau de la Bithynie // Zachariadou E. (dir.). The Ottoman Emirate, 1300–1380. Rethymnon: Crete UP, 1993. P. 101–117.

Leiser G. The Madrasa and the Islamization of Anatolia before the Ottomans // Law and Education in Medieval Islam. Studies in Memory of Professor George Makdisi. Cambridge: E. J. W. Gibb Memorial Trust, 2004. P. 174–191.

Lellouch B. Les juifs dans l’Empire ottoman du xve au milieu du xxe siecle // Germa A., Lellouch B., Patlagean É. (dir.). Les juifs dans l’histoire. Paris: Champ Vallon, 2011. P. 261–290.

Lellouch B., Georgeon F. Turc // DEO, 2015. P. 1174–1176.

Les conversions a l’islam en Asie Mineure et dans les Balkans aux epoques seldjoukide et ottomane: bibliographie raisonnee (1800–2000) / dir. G. Grivaud, A. Popovic. Athenes: École française d’Athenes, 2011.

Les Ottomans et le temps / dir. F. Georgeon, F. Hitzel. Leyde: Brill, 2012.

Les voies d’Allah. Les ordres mystiques dans le monde musulman des origines a aujourd’hui / dir. A. Popovic, G. Veinstein. Paris: Fayard, 1996.

Levend A. S. Turk Edebiyatı Tarihi. 1 Cilt. Ankara: TTK, 2008 (rééd.).

Levy A. The Sephardim in the Ottoman Empire. Princeton: Darwin, 1992.

Lieven D. Empire. The Russian Empire and Its Rivals from the Sixteenth Century to the Present. Londres: Pimlico, 2003.

Lieven D. The Elites // The Cambridge History of Russia. Vol. 2. Imperial Russia (1689–1917) / dir. D. Lieven. Cambridge: Cambridge UP, 2006. P. 227–244.

Lindner P. R. Nomads and Ottomans in Medieval Anatolia. Bloomington: Research Institute for Inner Asian Studies, 1983.

Lindner P. R. Explorations in Ottoman Prehistory. Ann Arbor: The University of Michigan Press, 2007.

«L’ivresse de la liberte». La revolution de 1908 dans l’Empire ottoman / dir. F. Georgeon. Louvain: Peeters, 2012.

Lowry H. W. The Nature of the Early Ottoman State. Albany: SUNY, 2003.

McCarthy J. Muslims and Minorities. The Population of Anatolia and the End of the Empire. New York: New York UP, 1983.

McGowan B. Economic Life in Ottoman Europe: Taxation, Trade and the Struggle for Land, 1600–1800. Cambridge: Paris, Cambridge UP; MSH, 1981.

McGowan B. The Age of the Ayans, 1699–1812 // An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Vol. 2. 1600–1914 / dir. H. İnalcık, D. Quataert. Cambridge: Cambridge UP, 1997. P. 637–758.

Makdisi U. The Culture of Sectarianism: Community, History and Violence in Nineteenth-Century Ottoman Lebanon. Berkeley: University of California Press, 2000.

Maksudyan N. Orphans and Destitute Children in the Late Ottoman Empire. Syracuse: Syracuse UP, 2014.

Mantran R. Istanbul dans la seconde moitie du xviie siecle. Essai d’histoire institutionnelle, economique et sociale. Paris: A. Maisonneuve, 1962.

Mantran R. L’évolution des relations entre la Tunisie et l’Empire ottoman du xvie au xixe siecle // Cahiers de Tunisie. 1959. 26–27. P. 319–333.

Mantran R. Le statut de l’Algérie, de la Tunisie et de la Tripolitaine dans l’Empire ottoman // Mantran R. (dir.). L’Empire ottoman du xvie au xviiie siecle. Art. XV. Londres: VR, 1984. P. 3–14.

Many Ways of Speaking About the Self. Middle Eastern Ego-Documents in Arabic, Persian, and Turkish (14th-20th Century) / R. Elger, Y. Köse. Wiesbaden: Harrassowitz, 2010.

Mardin Ş. Center-Periphery Relations: A Key to Turkish Politics? // Daedalus. 1973. 102/1. P. 169–190.

Masters B. The Origins of Western Economic Dominance in the Middle East. Mercantilism and the Islamic Economy in Aleppo, 1600–1750. New York: New York UP, 1988.

Matuz J. Das Kanzleiwesen Sultan Suleymans des Prachtigen. Wiesbaden: F. Steiner, 1974.

Mayeur-Jaouen C. Les familles au Moyen-Orient moderne et contemporain (xviie-xxie siecle) // Benkheira M. H. et al. (dir.). La famille en islam d’apres les sources arabes. Paris: Les Indes savantes, 2013a. P. 391–489.

Mayeur-Jaouen C. Deux livres pionniers sur les ego-documents dans les littératures du Moyen-Orient a l’époque moderne et contemporaine // Arabica. 2013b. 60. P. 385–400.

Mayeur-Jaouen C. Pelerinages // DEO, 2015. P. 937–940.

Mayeur-Jaouen C. “A la poursuite de la réforme”. Renouveaux et débats historiographiques de l’histoire religieuse et intellectuelle de l’islam, xve-xxie siecle // Annales HSS. 2018. 73/2. P. 317–358.

Mayeur-Jaouen C., Michel N. Cheikhs, zawiya-s et confréries du Delta central: un paysage religieux autour du xvie siecle // Afifi M. et al. (dir.). Societes rurales ottomanes. Le Caire: IFAO, 2005. P. 139–162.

Mélikoff-Sayar I. Le destān d’Umūr Pacha. Dustūrnāme-i Enverī. Paris: PUF, 1954.

Ménage V. L. Sidelights on the Devshirme from İdrîs and Sad’uddîn // Bulletin of the School of Oriental and African Studies. 1956. 18/1. P. 181–183.

Ménage V. L. Neshrī’s History of the Ottoman, the Sources and Development of the Text. Londres: Oxford UP, 1964.

Menchinger E. L. The First of the Modern Ottomans: The Intellectual History of Ahmed Vasıf. Cambridge: Cambridge UP, 2017.

Meriwether M. The Kin Who Count: Family and Society in Ottoman Aleppo 1770–1840. Austin: University of Texas Press, 1999.

Mert Ö. XVIII. ve XIX. Yuzyıllarda Capanoğulları. Ankara: Kültür Bakanlığı, 1980.

Michałowicz K. Memoirs of a Janissary, Svat Soucek / éd. A. Arbor. University of Michigan, 1975.

Michel N. Introduction: ottomanisme et ruralisme // Afifi M. et al. (dir.). Societes rurales ottomanes. Le Caire: IFAO, 2005. P. 1–16.

Michel N. Investissements des ʿaskar dans les campagnes égyptiennes, v. 1580-v. 1630 // Ottoman Rural Societies and Economies. Halcyon Days in Crete VIII: A Symposium Held in Rethymno 13–15 January 2012 / dir. E. Kolovos. Rethymno: Crete UP, 2015. P. 211–260.

Michel N. L’Egypte des villages autour du seizieme siecle. Louvain: Peeters, 2018.

Mikhail A. Nature and Empire in Ottoman Egypt: An Environmental History. Cambridge: Cambridge UP, 2011.

Minkov A. Conversion to Islam in the Balkans: Kisve Bahası Petitions and Ottoman Social Life, 1670–1730. Leyde: Brill, 2004.

Miquel A. La geographie humaine du monde musulman jusqu’au milieu du xie siecle. Paris-La Haye: Mouton, 1967.

Miquel A. L’empire arabo-musulman (viiexiiie siecle) // Duverger M. (dir.). Le concept d’Empire. Paris: PUF, 1980. P. 203–229.

Miquel A. L’Islam et sa civilisation. Paris: Armand Colin, 1990.

Montlahuc P. L’empereur romain est aussi un citoyen // L’Histoire. 2017. 435. P. 72–77.

Mundy M., Saumarez Smith R. Governing Property, Making the Modern State. Law, Administration and Production in Ottoman Syria. Londres: Tauris, 2007.

Murphey R. Provisioning Istanbul: The State and Subsistence in the Early Modern Middle East // Food and Foodways. 1988. 2. P. 217–263.

Murphey R. Ottoman Warfare: 1500–1700. Londres: UCL Press, 1999.

Murphey R. Studies on Ottoman Society and Culture, 16th-18th Centuries. Aldershot: Ashgate; VR, 2007.

Muslu C. Y. The Ottomans and the Mamluks: Imperial Diplomacy and Warfare in the Islamic World. Londres: Tauris, 2014.

Nagata Y. Tarihte Ayanlar: Karaosmanoğulları Uzerinde Bir İnceleme. Ankara: TTK, 1997.

Necipoğlu G. Architecture, Ceremonial, and Power: The Topkapi Palace in the Fifteenth and Sixteenth Centuries. Cambridge; New York: The MIT Press; The Architectural History Foundation, 1992.

Necipoğlu G. The Age of Sinan. Architectural Culture in the Ottoman Empire. Londres: Reaktion Books, 2005.

Negotiating Co-Existence: Communities, Cultures and Convivencia in Byzantine Society / éd. B. Crostini, S. La Porta. Trier: Wissenschaftlicher Verlag Trier, 2013..

Niyazioğlu A. Dreams and Lives in Ottoman Istanbul: A Seventeenth-Century Biographer’s Perspective. New York: Routledge, 2016.

Nizri M. Ottoman High Politics and the Ulema Household. New York: Palgrave Macmillan, 2014.

Ocak A. Y. Zındıklar ve Mulhidler (15–17. Yuzyıllar). Istanbul: Türkiye Ekonomik ve Toplumsal Tarih Vakfı, 1998.

Ochsenwald W. Religion, Society and the State in Arabia: The Hijaz under Ottoman Control, 1840–1908. Columbus: Ohio State University, 1984.

Olivier G.-A. Voyage dans l’Empire Othoman, l’Egypte et la Perse. Paris: Agasse. An IX. 1800.

Onaran B. Detroner le sultan. Deux conjurations a l’epoque des reformes ottomanes: Kuleli (1859) et Meslek (1867). Louvain: Peeters, 2013.

Orgun Z. Osmanlı Sarayında Yemek Âdâbı // Turk Mutfağı Sempozyumu Bildirileri 31 Ekim-1 Kasım 1981. Ankara: Kültür ve Turizm Bakanlığı, 1982. P. 139–151.

Orhonlu C. Osmanlı İmparatorluğu’nun Guney Siyaseti: Habeş Eyaleti. Ankara: TTK, 1996 (rééd.).

Ortaylı İ. İmparatorluğun En Uzun Yuzyılı. Ankara: Hil, 1983.

Osmanlı Kanunnameleri ve Hukuki Tahlilleri / éd. A. Akgündüz. Istanbul: Fey Vakfı, 1990–1996.

Ostapchuk V. The Human Landscape of the Ottoman Black Sea in the face of the Cossack Naval Raids // The Ottoman and the Sea. Oriente Moderno. 2001. LXXXI. P. 23–95.

Ostapchuk V. The Zaporozhian Cossacks and the Dnipro River Refugium // Koller M. et al. (dir.). Mediterranean Rivers in Global Perspective. Paderborn: Schöningh, 2019. P. 273–302.

Ostapchuk V. The Trouble with Timars: An Excursion into a Seventeenth-Century Documentary Landscape // Castiglione F. et al. (dir.). Ottoman War and Peace: Studies in Honor of Virginia H. Aksan. Leyde: Brill, 2020. P. 35–62.

Ostapchuk V., Bilyayeva S. The Ottoman Northern Black Sea Frontier at Akkerman Fortress: The View from a Historical and Archaeological Project // Peacock A. (dir.). The Frontiers of the Ottoman World. Oxford: Oxford UP, 2009. P. 137–170.

Ottoman Rule and the Balkans, 1760–1850: Conflict, Transformation, Adaptation / dir. A. Anastasopoulos, E. Kolovos. Rethymnon: Crete UP, 2007.

Oualdi M. Esclaves et maitres. Les mamelouks des beys de Tunis du xviie siecle aux annees 1880. Paris: Publications de la Sorbonne, 2011.

Özel O. Population Changes in Ottoman Anatolia during the 16th and 17th Centuries: The “Demographic Crisis” Reconsidered // IJMES. 2004. 36/2. P. 183–205.

Özel O. The Question of Abandoned Villages in Ottoman Anatolia (Seventeenth to Nineteenth Centuries) // Kolovos E. (dir.). Ottoman Rural Societies and Economies, Halcyon Days in Crete VIII. Rethymno: Crete UP, 2015. P. 95–130.

Pamuk Ş. The Ottoman Empire and the European Capitalism, 1820–1913. Cambridge: Cambridge UP, 1987.

Pamuk Ş. A Monetary History of the Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge UP, 2000.

Panzac D. Affréteurs ottomans et capitaines français a Alexandrie: la caravane maritime en Méditerranée // Revue de l’Occident musulman et de la Mediterranee. 1982. 34/2. P. 23–38.

Panzac D. La peste dans l’Empire ottoman. Louvain: Peeters, 1985.

Panzac D. La caravane maritime. Marins europeens et marchands ottomans en Mediterranee (1680–1830). Paris: CNRS, 2004.

Panzac D. La marine ottomane. De l’apogee a la chute de l’Empire (1572–1923). Paris: CNRS, 2009.

Panzac D. Démographie // DEO, 2015. P. 335–340.

Papakonstantinou K. The Pondikas Merchant Family from Thessaloniki, ca. 1750–1800 // Faroqhi S., Veinstein G. (dir.). Merchants in the Ottoman Empire. Louvain: Peeters, 2008. P. 133–149.

Parvev I. The War of 1683–1699 and the Beginning of the Eastern Question // Heywood C., Parvev I. (dir.). The Treaties of Carlowitz (1699): Antecedents, Course and Consequences. Leyde: Brill, 2020. P. 73–87.

Patlagean É. Un Moyen Age grec. Byzance ixe-xve siecle. Paris: Albin Michel, 2007.

Pauvrete et richesse dans le monde musulman mediterraneen / dir. J.-P. Pascual. Paris: Maisonneuve et Larose, 2003.

Peacock A. C. S., Nur Yıldız S. Introduction // Peacock A. C. S., Nur Yıldız S. (dir.). The Seljuks of Anatolia: Court and Society in the Medieval Middle East. Londres: Tauris, 2013. P. 1–22.

Peacock A. C. S., de Nicola B., Nur Yıldız S. Introduction // Peacock A. C. S., de Nicola B., Nur Yıldız S. (dir.). Islam and Christianity in Medieval Anatolia. Londres: Routledge, 2016. P. 1–20.

Pedani Fabris M. P. Dalla Frontiera al confine. Venise: Universita Ca’ Foscari, 2002.

Peirce L. The Imperial Harem: Women and Sovereignty in the Ottoman Empire. New York: Oxford UP, 1993.

Penser, agir et vivre dans l’Empire ottoman et en Turquie. Etudes reunites pour Francois Georgeon / dir. N. Clayer, E. Kaynar. Louvain: Peeters, 2012.

Pinson M. Demographic Warfare: An Aspect of Ottoman and Russian Policy, 1854–1866. Unpub. Ph. D. Diss. Harvard University, 1970.

Pippidi A. Hommes et idees du Sud-Est europeen a l’aube de l’age moderne. Bucarest; Paris: Editura Academiei; CNRS, 1980.

Pitcher D. E. An Historical Geography of the Ottoman Empire, from Earliest Times to the End of the Sixteenth Century. Leyde; Brill, 1972.

Planhol X. de. Les nations du Prophete. Manuel geographique de politique musulmane. Paris: Fayard, 1993.

Porter Sir J. Observations sur la religion, les loix, le gouvernement et les moeurs des Turcs. Vol. 2. Paris: Merlin, 1769.

Postel G. De la Republique des Turcs. Poitiers: Chez E. de Marnef, 1560.

Provincial Elites in the Ottoman Empire: Halcyon Days in Crete V // A Symposium Held in Rethymnon, 10–12 January 2003 / dir. A. Anastasopoulos. Rethymnon: Crete UP, 2005.

Quataert D. Ottoman Reform and Agriculture in Anatolia, 1876–1908. Unpub. Ph. D. Diss. UCLA, 1973.

Quataert D. Social Disintegration and Popular Resistance in the Ottoman Empire, 1881–1908. New York: New York UP, 1983.

Quataert D. The Age of Reforms, 1812–1914 // An Economic and Social History of the Ottoman Empire. Vol. 2. 1600–1914 / H. İnalcık, D. Quataert. Cambridge: Cambridge UP, 1997. P. 759–943.

Quataert D. The Ottoman Empire 1700–1922. Cambridge: Cambridge UP, 2005.

Quataert D. Miners and the State in the Ottoman Empire. The Zonguldak Coaldfield, 1822–1920. New York: Berghahn, 2006.

Rafeq A.-K. The Province of Damascus 1723–1783. Beyrouth: Khayats, 1966.

Rafeq A.-K. The Syrian ʿulamā, Ottoman Law and Islamic Shariʿa // Turcica. 1994. 26. P. 9–32.

Raveux O. Entre réseau communautaire intercontinental et intégration locale: la colonie marseillaise des marchands arméniens de la Nouvelle-Djoulfa (Ispahan), 1669–1695 // Revue d’histoire moderne et contemporaine. 2012. 59/1. P. 83–102.

Raymond A. La population du Caire, de Maqrīzī a la “Description de l’Égypte” // Bulletin d’etudes orientales. 1975. 28. P. 201–215.

Raymond A. Les provinces arabes (xviexviiie siecle) // Mantran R. (dir.). Histoire de l’Empire ottoman. Paris: Fayard, 1989. P. 341–420.

Raymond A. Tunis sous les Mouradites. La ville et ses habitants au xviie siecle. Tunis: Céres, 2006.

Reichmuth S. The World of Murtada al-Zabidi (1732–1791). Life, Networks and Writings. Oxford: Gibb Memorial Trust, 2009.

Reindl H. Manner um Bāyezīd. Eine prosopographische Studie uber die Epoche Sultan Bāyezīds II (1481–1512). Berlin: Klaus Schwarz, 1983.

Renda G. Wall Paintings in Turkish Houses // Fifth International Congress of Turkish Art / dir. G. Fehér. Budapest: Akadémiai Kiadó, 1978. P. 711–735.

Repp R. C. The Mufti of Istanbul: A Study in the Development of the Ottoman Learned Hierarchy. Londres: Ithaca, 1986.

Reynolds M. Shattering Empires: The Clash and Collapse of the Ottoman and Russian Empires, 1908–1918. Cambridge: Cambridge UP, 2011.

Rogan E. L. Frontiers of the State in the Late Ottoman Empire, Transjordan, 1850–1921. Cambridge: Cambridge UP, 1999.

Römer C., Vatin N. Comment échapper au “ramassage”? Copie d’un ordre de Soliman le Magnifique (13 juillet 1563) // Borromeo E., Vatin N. (dir.). Les Ottomans par eux-memes. Paris: Les Belles Lettres, 2020. P. 177–182.

Rozen M. A History of the Jewish Community in Istanbul. The Formative Years, 1453–1566. Leyde: Brill, 2002.

Rubin A. Ottoman Nizamiye Courts: Law and Modernity. New York: Palgrave Macmillan, 2011.

Rüstem Ü. Ottoman Baroque: The Architectural Refashioning of Eighteenth-Century Istanbul. Princeton: Princeton UP, 2019.

Sabev O. Waiting for Muteferrika: Glimpses on Ottoman Print Culture. Brighton: Academic Studies Press, 2018.

Salzmann A. Measures of Empire: Tax Farmers and the Ottoman Ancien Regime, 1695–1807. Unpub. Ph. D. Diss. Columbia University, 1995.

Sarıcaoğlu F. Kendi Kaleminden Bir Padişahın Portresi, Sultan I. Abdulhamid (1774–1789). Istanbul, 2001.

Schmidt J. The Joys of Philology. Studies in Ottoman Literature, History and Orientalism (1500–1923). 2 Vol. Istanbul: Isis, 2002.

Schmitt O. J. Les Levantins. Cadres de vie et identities d’un groupe ethno-confessionnel de l’Empire ottoman au «long» 19e siecle / trad. de l’allemand. Istanbul: Isis, 2007.

Schull K. F. Prisons in the Late Ottoman Empire. Microcosms of Modernity. Édimbourg: Edinburgh UP, 2014.

Schwarz K., Römer C. Osmanische Sultansurkunden; Untersuchungen zur Einstellung und Besoldung Osmanischer Militars in der Zeit Murads III. Stuttgart: F. Steiner, 1997.

Seeds of Power: Explorations in Ottoman Environmental History / dir. O. İnal, Y. Köse. Winwick: The White Horse Press, 2019.

Setton K. The Papacy and the Levant (1204–1571). Vol. 2. The Fifteenth Century. Philadelphie: American Philosophical Society, 1978.

Shaw S. The Financial and Administrative Organization and Development of Ottoman Egypt. 1517–1798. Princeton: Princeton UP, 1962.

Shaw W. M. K. Possessors and Possessed: Museums, Archeology, and the Visualization of History in the Late Ottoman Empire. Berkeley: University of California Press, 2003.

Shinder J. Ottoman Bureaucracy in the Second Half of the Seventeenth Century: The Central and Naval Administrations. Unpub. Ph. D. Diss. Princeton University, 1971.

Shinder J. Career Line Formation in the Ottoman Bureaucracy, 1648–1750: A New Perspective // JESHO. 1973. 16. P. 217–237.

Shukurov R. Harem Christianity: The Byzantine Identity of Seljuk Princes // Peacock A. C. S., Nur Yıldız S. (dir.). The Seljuks of Anatolia: Court and Society in the Medieval Middle East. Londres: Tauris, 2013. P. 115–150.

Shuval T. La ville d’Alger vers la fin du xviiie siecle. Population et cadre urbain. Paris: CNRS, 1998.

Sievert H. Zwischen arabischer Provinz und Hoher Pforte: Beziehungen, Bildung und Politik des osmanischen Burokraten Rāġıb Meḥmed Paşa (st. 1763). Würzburg: Ergon, 2008.

Singer A. Palestinian Peasants and Ottoman Officials: Rural Administration around Sixteenth-Century Jerusalem. Cambridge: Cambridge UP, 1994.

Social and Economic History of Turkey, 1071–1920 / dir. H. İnalcık, O. Okyar. Ankara: Meteksan, 1980.

Sokoloff G. La puissance pauvre. Une histoire de la Russie de 1815 a nos jours. Paris: Fayard, 1993.

Soliman le Magnifique et son temps / dir. G. Veinstein. Paris: La Documentation française, 1992.

Soucek S. Piri Reis and Turkish Mapmaking after Columbus: The Khalili Portolan Atlas. Londres: Nour Foundation, 1996.

Stavrides T. The Sultan of Vezirs: The Life and Times of the Ottoman Grand Vezir Mahmud Pasha Angelović 1453–1474. Leyde: Brill, 2001.

Stoianovich T. Le mais dans les Balkans // Annales ESC. 1966. 21/5. P. 1026–1040.

Subrahmanyam S. Histoire globale de la premiere modernité // leçon inaugurale, College de France, 28 novembre 2013.

Tabakoğlu A. Gerileme Donemine Girerken Osmanlı Maliyesi. Istanbul: Dergah, 1985.

Taeschner F. Osmanlı Kaynaklarına Gore Anadolu Yol Ağı. 50 Tablo ve 2 Harita ile Birlikte. Istanbul: Bilge Kültür Sanat, 2010.

Terzioğlu D. How to Conceptualize Ottoman Sunnitization: A Historiographical Discussion // Turcica. 2012–2013. 44. P. 301–338.

Tezcan B. The Ottoman Mevali as “Lords of the law” // Journal of Islamic Studies. 2009. 20/3. P. 383–407.

Tezcan B. The Second Ottoman Empire: Political and Social Transformation in the Early Modern World. Cambridge: Cambridge UP, 2010.

The Crimean Khanate between East and West (15th-18th Century) / dir. D. Klein. Wiesbaden: Harrassowitz, 2012.

The Early Modern Ottomans. Remapping the Empire / dir. V. Aksan, D. Goffman. Cambridge: Cambridge UP, 2007.

The European Tributary States of the Ottoman Empire in the Sixteenth and Seventeenth Centuries / dir. G. Kármán, L. Kunčević. Leyde: Brill, 2013.

The Illuminated Table, the Prosperous House / dir. S. Faroqhi, Ch. Neumann. Würzburg: Ergon in Kommission, 2003.

The Ottoman World / dir. Ch. Woodhead. Londres: Routledge, 2011.

Thesaurus Linguae Graecae (http://stephanus. tlg. uci. edu/).

The Syrian Land in the 18th and the 19th Century. The Common and the Specific in the Historical Experience / dir. T. Philipp. Stuttgart: Franz Steiner, 1992.

The Treaties of Carlowitz (1699): Antecedents, Course and Consequences / dir. C. Heywood, I. Parvev. Leyde: Brill, 2020.

The Via Egnatia under Ottoman Rule (1380–1699). Halcyon Days in Crete II // A Symposium Held in Rethymnon, 9–11 January 1994 / dir. E. Zachariadou. Rethymnon: Crete UP, 1996.

Thobie J. Interets et imperialisme francais dans l’Empire ottoman, 1895–1914. Paris: Publications de la Sorbonne, 1977.

Thys-Şenocak L. Ottoman Women Builders. The Architectural Patronage of Hadice Turhan Sultan. Aldershot: Ashgate, 2006.

Todorov N. The Balkan City, 1400–1900. Seattle: University of Washington Press, 1983.

Todorova M. Was There a Demographic Crisis in the Ottoman Empire in the Seventeenth Century? // Etudes Balkaniques. 1988. 24/2. P. 55–63.

Topkapı Sarayı. Objets d’art / dir. J. M. Rogers. Paris: Éd. du Jaguar, 1987.

Tournefort J. P. de. Relation d’un voyage du Levant fait par ordre du Roy. Paris: Imprimerie royale, 1717.

Tributaries and Peripheries of the Ottoman Empire / dir. G. Kármán. Leyde: Brill, 2020.

Trietsch D. Levante-Handbuch. Berlin: Gea Verlag, 1910.

Tucker J. In the House of the Law, Gender and Islamic Law in Ottoman Syria and Palestine. Le Caire: American University of Cairo, 1999 (rééd.).

Turkkan C. Feeding Istanbul: The Political Economy of Urban Provisioning. Leyde: Brill, 2021.

Uzunçarşılı İ. H. Orhan Gazi’nin Vefat Eden Oğlu Süleyman Paşa İçin Tertip Ettirdiği Vakfiyenin Aslı // Belleten. 1963. 27/107. P. 437–443.

Uzunçarşılı İ. H. Osmanlı Devletinin İlmiye Teşkilatı. Ankara: TTK, 1988a (rééd.).

Uzunçarşılı İ. H. Osmanlı Devletinin Saray Teşkilatı. Ankara: TTK, 1988b (rééd.).

Van Bruinessen M. Agha, Shaykh and State: The Social and Political Structures of Kurdistan. Londres: Zed Books, 1992.

Varlık N. Plague and Empire in the Early Modern Mediterranean World: The Ottoman Experience, 1347–1600. New York: Cambridge UP, 2015.

Vatin N. L’ordre de Saint-Jean-de-Jerusalem, l’Empire ottoman et la Mediterranee orientale entre les deux sieges de Rhodes: 1480–1522. Louvain: Peeters, 1994.

Vatin N. Tolérance // DEO, 2015. P. 1151–1153.

Vatin N. D’ou sortent les Ottomans? // Borromeo E., Vatin N. (dir.). Les Ottomans par eux-memes. Paris: Les Belles Lettres, 2020. P. 43–50.

Vatin N., Veinstein G. Le serail ebranle. Essai sur les morts, depositions et avenements des sultans ottomans (xive-xixe siecle). Paris: Fayard, 2003.

Veinstein G. Asker et reaya: aperçu sur les orders dans la société ottomane // Cahiers de la Mediterranee. 1978. 3. P. 15–19.

Veinstein G. Le paradis des infideles. Relation de Yirmisekiz Celebi Mehmed efendi, ambassadeur ottoman en France sous la Regence. Paris: F. Maspero, 1981.

Veinstein G. Retour sur la question de la tolerance ottomane au xvie siecle // Chretiens et musulmans a la Renaissance. Actes du 37e colloque international du CESR, 1994 / dir. B. Bennassar, R. Sauzet. Paris: H. Champion, 1998. P. 415–426.

Veinstein G. Histoire turque et ottomane // Annuaire du College de France 1999–2000. Resume des cours et travaux. Paris: College de France, 2000.

Veinstein G. Les Ottomans: fonctionnarisation des clercs, cléricalisation de l’État? // Iogna-Prat D., Veinstein G. (dir.). Histoire des hommes de Dieu dans l’islam et le christianisme. Paris: Flammarion, 2003. P. 179–202.

Veinstein G. L’Europe et le Grand Turc // Laurens H., Tolan J. et Veinstein G. (dir.). L’Europe et l’Islam. Quinze siecles d’histoire. Paris: Odile Jacob, 2009. P. 117–270.

Veinstein G. Les esclaves du sultan chez les Ottomans. Des mamelouks aux janissaires, xive-xviie siecles / éd. Elisabetta Borromeo. Paris: Les Belles Lettres, 2020.

Watenpaugh H. Z. The Image of an Ottoman City. Imperial Architecture and Urban Experience in Aleppo in the 16th and 17th Centuries. Leyde: Brill, 2004.

White S. The Climate of Rebellion in the Early Modern Ottoman Empire. Cambridge: Cambridge UP, 2011.

Wilkins Ch. L. Forging Urban Solidarities: Ottoman Aleppo 1640–1700. Leide: Brill, 2010.

Winter S. The Shiites of Lebanon under Ottoman Rule, 1516–1788. Cambridge: Cambridge UP, 2010.

Witkam J. J. Ibn al-Akfānī (m. 749/1348) and His Bibliography of the Sciences // Manuscripts of the Middle East. 1987. 2. P. 37–41.

Wittek P. The Rise of the Ottoman Empire. Londres: The Royal Asiatic Society of Great Britain and Ireland, 1938.

Yediyıldız B. Institution du Vaqf au xviiie siècle en Turquie: etude socio-historique. Ankara: Ministere de la Culture, 1990.

Yerasimos S. Les Grecs d’Istanbul apres la conquete ottomane // Revue des mondes musulmans et de la Mediterranee. 2005. 107–110. P. 375–399.

Yılmaz F. Osmanlı İmparatorluğu’nda Tutun: Sosyal, Siyasi ve Ekonomik Tahlili (1600–1883). These de doctorat d’histoire. Istanbul. Université de Marmara, 2005.

Yi E. Guild Dynamics in Seventeenth-Century Istanbul: Fluidity and Leverage. Leyde: Brill, 2004.

Yürekli Z. Architecture and Hagiography in the Ottoman Empire: The Politics of Bektashi Shrines in the Classical Age. Farnham: Ashgate, 2012.

Zachariadou E. The Conquest of Adrianople by the Turks // Studi Veneziani. 1970. 12. P. 211–217.

Zachariadou E. Trade and Crusade: Venetian Crete and the Emirates of Menteshe and Aydin (1300–1415). Venise: Istituto ellenico di studi bizantini e postbizantini di Venezia, 1983.

Zachariadou E. Romania and the Turks (c. 1300–c. 1500). Aldershot: Ashgate; VR, 1985.

Zachariadou E. Lauro Quirini and the Turkish Sandjaks (ca. 1430) // Journal of Turkish Studies. 1987. 11. P. 239–247.

Zachariadou E. The Emirate of Karasi and that of the Ottomans: Two Rival States // Zachariadou E. (dir.). The Ottoman Emirate, 1300–1380. Rethymnon: Crete UP, 1993. P. 225–236.

Zachariadou E. L’Asie Mineure turque // Le monde byzantin. T. 3. Byzance et ses voisins, 1204–1453 / dir. A. Laiou et al. Paris: PUF, 2011. P. 369–399.

Zeevi D. Producing Desire: Changing Sexual Discourse in the Ottoman Middle East, 1500–1900. Berkeley: University of California Press, 2006.

Zilfi M. Elite Circulation in the Ottoman Empire: Great Mollas of the Eighteenth Century // JESHO. 1983. 26. P. 318–363.

Сноски

1

İnalcık, 1997. P. 55.

2

Panzac, 2015. P. 335.

3

Mansel Ph. Constantinople. La ville que désirait lemonde, 1453–1924 / trad. de l’anglais. Paris, Seuil, 1997.

4

Переход империи (лат.). – Здесь и далее, если не указано иное, прим. ред.

5

Miquel, 1980. P. 222.

6

Ibn Battûta, 1997. P. 180. Правовед и географ Ибн Баттута был родом из Магриба, в период с 1325 по 1353 г. путешествовал по исламским странам, затем составил описание своего паломничества.

7

Veinstein, 1998. P. 415–426; Vatin, 2015.

8

Ménage, 1956. P. 181–183. О неявном оправдании devşirme правом захватчика см. Römer, Vatin, 2020.

9

Veinstein, 2020. P. 382.

10

Veinstein, 2020. P. 373.

11

Ferguson, 2004. P. 1–52.

12

Ferguson, 2004. P. 12.

13

Deringil, 2003.

14

Уточнение данного аргумента у Kühn, 2015.

15

См. Théophane le Confesseur (Thesaurus Linguae Graecae. P. 320; http://stephanus. tlg. uci. edu/). Благодарю O. Delouis за ценные сведения.

16

Postel, 1560.

17

Lellouch, Georgeon, 2015.

18

İnalcik, 1973. P. 118.

19

Об адабе подробнее у Mayeur-Jaouen, 2019.

20

Об адабе подробнее у Mayeur-Jaouen, 2019. P. 171.

21

Fletcher, 1986. P. 25.

22

Рюриковичи – династия, правившая в Киевской Руси начиная с 862 года.

23

Vatin, Veinstein, 2003. P. 79.

24

Beldiceanu, 1989. P. 126.

25

Первый среди равных (лат.).

26

Montlahuc, 2017. P. 72–77.

27

Lieven, 2006. P. 227–230; Lieven, 2003. P. 243–244.

28

Michel, 2018. P. 87.

29

İnalcık, 1997. P. 149–150; Michel, 2018. P. 419–421.

30

Челеби Кятиб (ок. 1609–1657) – османский ученый, автор сочинений по географии, истории, политике, философии.

31

Hagen, Dankoff, 2021.

32

Michel, 2005. P. 14.

33

См., например İnal, Köse, 2019.

34

Braudel, 1990. P. 30.

35

Современная Феодосия. – Прим. пер.

36

Современный Азов. – Прим. пер.

37

Bennigsen, Lemercier-Quelquejay, 1986. P. 16.

38

Современный Белгород-Днестровский на территории Украины. – Прим. пер.

39

Ostapchuk, Bilyayeva, 2009. P. 141.

40

Современные Дарданеллы. – Прим. пер.

41

Cabantous, Buti, 2018.

42

Vatin, Veinstein, 2004; Hadjikyriacou, 2018.

43

Heywood, 2008. P. 176.

44

İnalcık, 1997. P. 19.

45

Cahen, 1988. P. 11.

46

Shukurov, 2013. P. 133.

47

Турецкое царство (лат.).

48

Peacock, Yıldız, 2013. P. 2. Оригинальный текст рассказа об экспедиции 1245 года, посланной папой римским к монголам (Historia Tartarorum), утерян. Частично восстановлен в «Зеркале истории» (Speculum Historiale) энциклопедиста Венсана де Бове.

49

Barkan, 1953–1954. P. 277.

50

Michel, 2018. P. 87.

51

Raymond, 2006 (глава 6).

52

Planhol, 1993. P. 58–59.

53

Mantran, 1959. P. 331.

54

Mantran, 1984.

55

İnalcık, 1983. P. 264–265.

56

Faroqhi, 1982. P. 526, 532.

57

Эгнатиева дорога (лат.).

58

Ostapchuk, 2019. P. 280–282.

59

Girard, 2020. P. 171, 191.

60

Eldem, Vatin, 2007. P. 21–22.

61

Algar, 2018. P. 65, 125.

62

Повторена классификация, предложенная Grévin, 2012.

63

Пример: в своем пересказе «Словаря Османской империи» Филипп Петриа отмечает, что термин «город» используется применительно к населенным пунктам Анатолии и Балкан, а введение «Стамбул» занимает 17 страниц, тогда как текст о Каире – лишь четыре (Turcica, 48, 2017. P. 502–503).

64

Bouquet, 2007. P. 381–384.

65

Taeschner, 2010. P. 147–148.

66

В турецком языке есть выражение «дойти до Феццана» (Fizan’a kadar gitmek).

67

Kavas, 1999. P. 174.

68

Географ аль-Истахри, упомянутый у Miquel, 1967. P. 529.

69

Османский мир (лат.).

70

Raymond, 1989. P. 366.

71

Raymond, 1989. P. 343.

72

Failler, 1994. P. 69.73

73

Первые известные исторические работы османских авторов отвечали насущным проблемам: объясняли неудачу государства в битве при Анкаре в 1402 году и обосновывали легитимность Османской империи в таких вопросах, как управление мусульманскими народами и право на наследие Римской империи после падения Константинополя в 1453 году.

74

Kastritsis, 2007.

75

Balivet, 1995.

76

Jefferson, 2012.

77

Упоминается у Burbank, Cooper, 2010. P. 107.

78

О развитии династического императива читать в прологе.

79

Kafadar, 1995. P. 16–17.

80

Zachariadou, 1987.

81

Beldiceanu, 1989. P. 122.

82

İnalcık, 1954b. P. 115.

83

Michałowicz, 1975. P. 177.

84

Veinstein, 2020. P. 123, 127, 131.

85

Déroche, Vatin, 2012. P. 1028 (по прочтению Oruç).

86

Следует отметить, что новые тактические приемы активной обороны с применением огнестрельного оружия малого и среднего калибра были опробованы в первые годы гуситских войн, разразившихся в Богемии в 1419–1421 гг.

87

Beldiceanu, 1980.

88

О «черных дырах» первых десятилетий османской власти см. Imber, 1987, 1993.

89

Braudel, 1990. P. 227.

90

В легендарном произведении «Сказание о Салтуке», написанном Эбу-ль-Хайрой Руми около 1480 года, красное яблоко – золотой шар на куполе церкви, которую Сари Салтук и его соратники обнаружили во время конного путешествия по Венгрии и германоязычным землям. Если мотив шара, нанизанного на пику, отсылает к тюркским традициям, красное яблоко является отголоском символики всеобщего господства в византийской апокалиптической литературе.

91

Kaplan, 2016. P. 335.

92

Упоминается у Veinstein, 2009. P. 177; см. также Setton, 1978. P. 212 и след.

93

Boucheron, 2009. P. 26.

94

Balivet и др., 2017.

95

Lefort, 1993. P. 104.

96

Peacock, Yıldız, 2013. P. 2.

97

О союзах, заключенных между христианами и тюрками против кочевников, см. Korobeinikov, 2014. P. 225 и след.

98

Köprülü, 1935; Wittek, 1938.

99

Darling, 2011.

100

Beldiceanu-Steinherr, 2003. P. 351–353.

101

Alexandrescu-Dersca, 1977. P. 97–98.

102

Kiel, 2009. P. 144.

103

Один из тезисов Патлажана, 2007.

104

Varlık, 2015. P. 108–109.

105

Zachariadou, 1993. P. 233–234.

106

Imber, 1993.

107

Finkel, 2005; Vatin, 2020.

108

Lindner, 2007. P. 35–56.

109

Failler (2019. P. 183–185) оспаривает тезис, согласно которому паводок на реке Сангарья якобы открыл османам земли, расположенные на левом берегу реки, что привело к их победе в Бафейской битве.

110

Failler, 1994.

111

По мнению Imber (1993. P. 71), этот герой вымышленный; см. также Kafadar, 1994.

112

Kafadar, 1995. P. 136–138.

113

О сложностях, связанных с определением даты взятия Эдирне, см. Zachariadou, 1970.

114

Beldiceanu-Steinherr, 1965. P. 449–451.

115

Bostan, 2005. P. 25, 2017. P. 54–55.

116

Kafadar, 1995. P. 139–140.

117

Mélikoff-Sayar, 1954.

118

Вечный пообещал вечное (лат.).

119

Uzunçarşılı, 1963. P. 437–439; Lowry, 2003. P. 82.

120

Varlık, 2015. P. 118–127.

121

Beldiceanu, 1989. P. 125.

122

Beldiceanu-Steinherr, 1993. P. 18.

123

Взято из труда венецианца Marino Sanudo Torsello Liber Secretorum Fidelium Crucis (Fleet, 2009. P. 233–234).

124

Монгольский мир (лат.). Применяется по аналогии с pax romana.

125

La Broquière, 1892. P. 132, 134.

126

Doukas, 1975. P. 224–225.

127

Zachariadou, 1983. P. 126–27.

128

Zachariadou, 2011. P. 373–374.

129

От лат. agnatus – родственник по отцу, т. е. происходящий по мужской линии. – Прим. пер.

130

Lowry, 2003. P. 143.

131

Gökbilgin, 1957. P. 68–71.

132

İnalcık, 1954b. P. 122–124.

133

Crane, 2009. P. 351.

134

Об одной из древнейших бань, построенной Оруч Пашой в Диметоке, см. Kiel, 1981.

135

Barkan, 1942. P. 279–386.

136

Kiel, 2009. P. 159.

137

Kiel, 1971.

138

Leiser, 2004.

139

Atçıl, 2016. P. 318.

140

Balivet, 1994.

141

Beldiceanu-Steinherr, 1993. P. 17–18.

142

İnalcık, 1954a. P. 43, 54.

143

Krstić, 2011. P. 95.

144

Mayeur-Jaouen, 2015. P. 939.

145

Fernández-Morera, 2016; Crostini, La Porta, 2013; Peacock, de Nicola, Yıldız, 2016. P. 13–16.

146

Krstić, 2011. P. 58, 64.

147

Grivaud, Popovic, 2011. P. 10–11; Krstić, 2011. P. 21; Minkov, 2004. P. 29–34.

148

Beldiceanu, 1989. P. 136.

149

Grivaud, 2015. P. 293–296.

150

Michel, 2018. P. 426.

151

По событиям в целом следует обращаться к книге Déroche, Vatin, 2012.

152

Приказ от ноября 1515 г., адресованный, в частности, санджак-бею из Кареси, цитируется по Káldy-Nagy, 1977. P. 160–161.

153

Çıpa, 2017 (глава 3).

154

В то время как пиратство является единодушно осуждаемой деятельностью, грабежом в открытом море и на побережье, корсарство разрешено международным правом: корсар нападает только на врагов той власти, которой он служит и от которой получил разрешение действовать.

155

Исследование архитектурного сходства между императорскими дворцами Эдирне и Топкапы и монастырем Бекташи Сейида Баттала Гази, завершенным в конце правления Баязида II, см. Yürekli, 2012. P. 143.

156

Полное описание устройства Императорского дворца можно найти в Necipoğlu, 1992.

157

Dikici, 2013.

158

Peirce, 1993.

159

Цитируется по Darling, 2013. P. 2–3.

160

Imber, 2002. P. 236–244.

161

İnalcık, 1997. P. 89–90.

162

Veinstein, 1978. P. 15–19.

163

Pamuk, 2000. P. 60–65.

164

Ágoston, 2005. P. 64–65.

165

«Devşirme Kanunnâmesi» // Akgündüz, 1990–1996. Vol. 2. P. 123.

166

См. недавний обзор d’Işıksel, 2022.

167

Varlık, 2015. P. 159–160, 183, 259.

168

Yerasimos, 2005.

169

Garcin, 2000. P. 208.

170

Raymond, 1975. P. 206–207.

171

Borsook, 1973. P. 158; Klapisch-Zuber, Marin et Veysset, 2016.

172

Panzac, 2015. P. 335.

173

Varlık, 2015. P. 276–281.

174

Lefort, 1993. P. 107.

175

Panzac, 2015. P. 335. По данным A. Minkov (2004. P. 38–42), мусульмане составляли в 1520 г. более одной пятой части населения европейских частей империи.

176

Aymes, 2015.

177

Michel, 2018. P. 338–339. P. 419.

178

Michel, 2018. P. 338–339. P. 342.

179

Faroqhi, 2018. P. 33–49.

180

İnalcık, 1997. P. 146.

181

Faroqhi, 1983.

182

Hütteroth, 2008. P. 38.

183

Beldiceanu, Beldiceanu-Steinherr, 1978. P. 12, 15.

184

Неизвестный автор «Янычарских правил», цитируется по Veinstein, 2020. P. 264.

185

Ostapchuk, 2001. P. 27–37.

186

Veinstein, 2000. P. 865.

187

Beldiceanu-Steinherr, 1975.

188

Terzioğlu, 2012–2013; Krstić, 2019.

189

Imber, 1979; Karakaya-Stump, 2021.

190

Breebaart, 1972. P. 207; Asčerić-Todd, 2015. P. 34–35, 83–92.

191

Faroqhi, 2000. P. 17.

192

Mayeur-Jaouen, Michel, 2005. P. 160.

193

Curry, 2010. P. 55–72.

194

İnalcık, 1991. P. 409.

195

Witkam, 1987, 1987. P. 40.

196

Necipoğlu, 2005.

197

Bouquet, 2016.

198

Burbank, Cooper, 2010. P. 39.

199

Watenpaugh, 2004. P. 124.

200

О купцах из Ирана, использующих эти маршруты, см. Aslanian, 2011.

201

Işıksel, 2016. P. 48, 211. См. также Pedani-Fabris, 2002.

202

Benningsen и др., 1978. P. 3; Kołodjiejcyzk, 2011. P. 298–300.

203

Чтобы правильно оценить, как именно изменились отношения султана с другими монархами, см. предыдущую главу.

204

Heywood, Parvev, 2020.

205

Abou El-Haj, 1969; Heywood, 1999. P. 232–233.

206

Vatin, Veinstein, 2003. P. 239.

207

Kafadar, 2007. P. 122–123.

208

См. главу 2.

209

Mardin, 1973. P. 173.

210

Işıksel, 2016. P. 211–212.

211

Kunt, 1983. P. 35, 45.

212

Abou El-Haj, 1974. P. 438–447.

213

Kunt, 1983. P. 70.

214

Kunt, 1981. P. 48.

215

Rafeq, 1994.

216

Tezcan, 2009. P. 389–393.

217

Katgı, 2013. P. 58.

218

Porter, 1769. Vol. 2. P. 54.

219

Bouquet, 2007. P. 205–208, 212–214.

220

Shinder, 1973. P. 228.

221

Kunt, 1975. P. 27–42; Abou-el-Haj, 1974.

222

Darling, 2020. P. 16–19.

223

Цитируется по Imber, 2002. P. 258.

224

Murphey, 1999. P. 16.

225

Imber, 2020. P. 31.

226

Veinstein, 2020. P. 107, 111; Imber, 2002. P. 284.

227

Pamuk, 2000. P. 138–142, 159–163, 170.

228

Свежие исчерпывающие разъяснения по сохранению тимара см. Ostqpchuk, 2020. P. 35–62.

229

Raymond, 1989. P. 344.

230

Raymond, 1989. P. 344.

231

Michel, 2015.

232

Shuval, 1998. P. 62–63.

233

Yi, 2004. P. 91–109.

234

Yi, 2004. P. 52–56.

235

Faroqhi, 1997. P. 452–459.

236

Murphey, 1988. P. 217–263; Turkkan, 2021 (глава II, «Голодная столица»).

237

Имеется в виду Средиземное море, османы его называли Белым.

238

Tournefort, 1717. P. 464.

239

Tuchscherer, 2001.

240

Yılmaz, 2005. P. IX, 41.

241

Raveaux, 2012. P. 83–102.

242

Свежая информация см. Tezcan, 2010. P. 230–232.

243

Watenpaugh, 2004. P. 197, 238.

244

El-Rouayheb, 2015. P. 290–294.

245

Свежая информация см. Mayeur-Jaouen, 2018.

246

Establet, Pascual, 2002. P. 303.

247

Boubaker, 2003. P. 56.

248

Faroqhi, 1997. P. 439, 442–447; Özel, 2004.

249

White, 2011. P. 123, 141–143 (политическая интерпретация экологических изменений); Hütteroth, 2008. P. 21–22 (дифференцированный подход к влиянию ледникового периода).

250

McGowan говорит даже о «демографической катастрофе» (1981. P. 85–86), масштабы которой оспаривает Todorova (1988. P. 61–62).

251

Özel, 2015. P. 127.

252

Gradeva, 2005. P. 177–178.

253

Lellouch, 2011.

254

Fodor, 2000. P. 198.

255

Трудно реконструировать общие тенденции для Балкан этого периода (Minkov, 2004. P. 52–56).

256

Ivanyi, 2020. P. 126, 128–129.

257

Faroqhi, 1994. P. 85.

258

Genç, 1995; Aksan, Goffman, 2007; Aksan и др., 2020.

259

О критическом подходе к тезису о «конфессионализации» суннизма см. Terzioğlu, 2012–2013.

260

Kasaba, 2010.

261

Mayeur-Jaouen, 2018. P. 357.

262

Mayeur-Jaouen, 2013b.

263

Barkey, 2008. P. 245–252.

264

McGowan, 1997. P. 637.

265

В 1776–1778 годах Англии принадлежало 24 %, а Нидерландам – 14 % (Eldem, 1999а. P. 27–28).

266

Eldem, 1999b. P. 15–16.

267

О новом подходе к «восточному вопросу», рассматриваемому как сопоставление территориальных потерь Османской империи и баланса сил в Европе с конца XVII века, см. Parvev, 2020. См. также главу 5 этой книги.

268

Genç, 1995. P. 181–182.

269

Göçek, 1994. P. 37.

270

Erdoğan İşkorkutan, 2020.

271

Raymond, 1989. P. 420.

272

Ferguson, 2004. P. XXVI.

273

Вопреки тезису, защищаемому ранее Б. Льюисом, см. исследование реакции еврейских общин Стамбула на французские революционные события, разработанное у Firges, 2017. P. 191–249.

274

Genç, 2000а. P. 184.

275

Behar, 2014. P. 104–108.

276

Bouquet, 2007. P. 205–208, 212–214.

277

Veinstein, 2003. P. 179–202. P. 196.

278

Porter, 1769. Vol. 2. P. 55.

279

Gibb, Bowen, 1957.

280

Zilfi, 1983. P. 326–327; Itzkowitz, 1962. P. 92; Nizri, 2014. P. 56–61, 92–93.

281

Heyd, 1993. P. 35.

282

Afyoncu, 1999. P. 185, 188; Findley, 1980. P. 94–95.

283

Olivier, 1800. P. 277.

284

Benaboud, 1993. P. 69–70.

285

Husain, 2021.

286

Abu-Manneh, 1986.

287

Pippidi, 1980. P. 342–350.

288

McGowan, 1997. P. 718.

289

Hanioğlu, 2008. P. 47.

290

Aksan, 2007. P. 266.

291

Yediyıldız, 1990. P. 122–123.

292

Genç, 1986. P. 92.

293

İnalcık, 1980. P. 315; McGowan, 1981. P. 108–122; Genç, 1995. P. 185.

294

Akdemir, 2008. P. 153–154.

295

Barbir, 2007. P. 144.

296

Между 1764 и 1789 годами Ж.-Б. Грибоваль реформирует французскую артиллерию, проектируя первую комплексную систему расчета, включающую вооружение (пушка, гаубица и миномет), а также вспомогательное оборудование (тележка, ящик для боеприпасов и т. д.). Он делит артиллерию на четыре отдельные службы: походная, осадная, крепостная и береговая.

297

Clark, 1974. P. 66.

298

Raymond, 1989. P. 368.

299

Йеменский город на побережье Красного моря.

300

Stoianovich, 1966.

301

Issawi, 1980. P. 3.

302

Koller, Ramović, 2001. P. 149–157.

303

Panzac, 1982. P. 25–26.

304

Deng, 2009. P. 80–84.

305

Panzac, 2004.

306

Papakonstantinou, 2008.

307

Quataert, 2005. P. 47.

308

Doumani, 1995. P. 31–36.

309

Orgun, 1982. P. 145.

310

Renda, 1978. P. 714; Rüstem, 2019. P. 99–100, 163.

311

См., например, Establet, Pascual, Raymond, 1994; Ergene, Berker, 2008. P. 23–46; Canbakal, 2009.

312

Ergene, Kaygun, 2014. P. 692.

313

Veinstein, 1981. P. 28.

314

Miquel, 1990. P. 211.

315

Akarlı, 1993. Горный Ливан расположен в центре современного Ливана. Само название относится к горному хребту, который граничит с Джабаль-Аккар на севере и Джабаль-Кесраван на юге. Он растянулся между узким средиземноморским побережьем на западе и равниной Бекаа на востоке.

316

Onaran, 2013. P. 197.

317

Georgeon, 2003. P. 270.

318

Натиск на восток (нем.).

319

Georgeon, 2012.

320

Hanioğlu, 2008. P. 181.

321

Этот документ, ставший доступным широкой общественности в 2005 году, включает в себя статистические таблицы, графики и карты, составленные сотрудниками Министерства внутренних дел по приказу Талаата на основе данных, собранных в провинциях, где были организованы депортации.

322

Kevorkian, 2006. P. 959.

323

Birdal, 2010. P. 28.

324

Akarlı, 1992. P. 443.

325

Pamuk, 1987. P. 59, 71.

326

Гарантия на прибыль железнодорожных компаний рассчитывалась в зависимости от построенного и эксплуатируемого расстояния. Была предусмотрена система компенсации: если прибыль меньше установленной гарантии (например, 16 500 франков/км), имперское государство обязывалось выплатить компании разницу.

327

Issawi, 1982. P. 94.

328

Sokoloff, 1993.

329

Karpat, 1985. P. 35.

330

Issawi, 1980. P. 11; Quataert, 1997. P. 777.

331

Trietsch, 1910.

332

Issawi, 1980. P. 34–35.

333

Thobie, 1977. P. 28–32.

334

Karpat, 1985. P. 35.

335

Pinson, 1970. P. 122; Dündar, 2001. P. 56; Karpat, 1985. P. 69, 75.

336

Quataert, 1997. P. 794.

337

McCarthy, 1983. P. 16–46.

338

Fargues, 2000. P. 37.

339

Aksay, 1999. P. 15.

340

Issawi, 1982. P. 48.

341

Eldem, 1970. P. 169.

342

Pamuk, 1987. P. 85.

343

Quataert, 1997. P. 215.

344

Issawi, 1980. P. 150–151, 168; Quataert, 1997. P. 37.

345

Eldem, 1970. P. 77; Quataert, 1997. P. 278–295.

346

Birdal, 2010. P. 95–96.

347

Quataert, 2006. P. 91, 213.

348

Gallagher, Robinson, 1953.

349

Pamuk, 1987. P. 26, 52; Geyikdağı, 2011. P. 75.

350

Составленный в 1868–1876 годах, «Мекель» служил гражданским кодексом Ирака до 1951 года и Иордании – до 1952 года; многие египетские и сирийские юристы следовали ему в первое время после окончания Второй мировой войны. Некоторые из его положений были приняты в Израиле, Афганистане и Малайзии.

351

Clark, 1974. P. 70–71.

352

Fawaz, 1983. P. 95; Issawi, 1980. P. 14–15.

353

Duben, 1985.

354

Mayeur-Jaouen, 2013a. P. 399–401.

355

Agmon, 2006. Ch. VII.

356

Behar, Duben, 1991. P. 93–100.

357

Среди первых переводов: «Телемак», Фенелон (1862); «Отверженные», В. Гюго (1862); «Робинзон Крузо», Д. Дефо (1864); «Микромегас», Вольтер (1871); «Атала», Р. де Шатобриан (1872); «Гулливер», Дж. Свифт (1872); «Поль и Виржини», Бернарден де Сен-Пьер (1873); «Тайны Парижа», Э. Сю (1875).

358

Namık Kemal, Renan müdafaanamesi. Istanbul: Mahmud Bey Matbaası, 1910.

359

Hanioğlu, 2008. P. 143.

Content

Оливье Буке
Османская империя. Шесть веков истории

Хронология событий

Пролог. Османское своеобразие

Почему именно Османская империя?

Империи

Тюрки и османы

Власть и закон

«Единственное солнце султаната», или Династический императив

Право собственности на землю, принадлежность к благородному сословию и налоги

Введение. Османские владения

Необъятный и многообразный: география османского мира

Два моря

Две суши

Азия и Африка

Значение географических условий: пространства, дороги и транспорт

Народы и религии

Языки

Центральные и арабские провинции

Управление и логистика

Богатые, но неполные источники

1. 1299–1453. Другое Средневековье

Завоеватели: история славных побед

Однажды в Вифинии…

Ключи к успеху

Сон Османа: легенда о происхождении

Бей, Хюдавендигар, «султан византийских земель»

Выжить при Тамерлане

Новый Румский султанат

Дом Османа

Территориальное управление

Войска завоевателей

Налоговые организации и благотворительность

Сельское хозяйство, ремесленное производство и подневольный труд

Преимущества большой торговли

Османский плавильный котел

Пограничные общества, османское общество

Миграции и перемещения

Вокруг минаретов: очертания городов

Тюрко-исламский синтез

Области соприкосновения

Переход в другую религию: вопросы и дебаты

2 1453–1574. Имперское господство

Империя в ее величии

1453: завершение translatio imperii

Мехмед II и Баязид II: продолжение территориальной экспансии

Селим I, Сулейман и Селим II: второе османское завоевание

Новый рубеж

Государство турок

Султан у себя во дворце

Канун и шариат

Земля, налоги и валюта

Имперское правительство

Провинциальная администрация

Против неверных: война

С неверными: дипломатия

Первая современность

Растущая демография

Исламизация и оседлость

Оседлые деревенские общества

Мир производства

Торговые пути

Правоверие и иноверие

Мозаика конфессий

Наука, литература и искусство

3. 1574–1699. Защита владений

Удержать империю

Последние расширения и первые отступления

Престол под угрозой: бунты и свержения

Тени величия: султан

Реконфигурации власти: Порта и императорский гарем

Социология имперской администрации

Противостояние: армия

Спасительные средства: девальвация и аффермаж

Провинции: необходимость адаптации

Мир производства

Рыночные институты

Мастерские империи

Старые и новые производства

Динамика торговли и кредитования

Расцвет искусства

Жить вместе?

Мужское доминирование

Брачные узы

Структуры повседневной жизни

Дисбаланс и стабильность

Быть иноверцем в Османской империи

Паломничества далекие и близкие

4. 1699–1839. Требования Нового времени

Османское содружество

Война и мир

В поисках хорошего союзника

Восточный вопрос

Империи нездоровится

Разнообразие региональных особенностей

Селим III, или «Новый порядок»

Махмуд II, или «Счастливое событие»

Политика прагматизма

В центре: Блистательная Порта

Знать в государстве

В провинциях: компромиссы власти

Признание престижа

Жесткая политическая идеология

Где взять деньги?

Воевать иначе

Демография и занятия

Производство

Горизонты века глобализации

Укоренение знати

Радости и рутина

Читать, писать и печатать

5. 1839–1922. Новая Турция

Человек, которого называют больным

Шагреневая кожа империи

Имперское правительство

Младотурецкая революция

Первая мировая война

Геноцид армян

Размах реформ

Для чего нужны были реформы?

Османская администрация

Собственность и налогообложение

Финансы: займы и долг

Богатство без власти

География и демография: восточная империя

Торговля и материальная цивилизация: западный мир

Неравномерная транспортная революция

Сельское хозяйство, ремесла и промышленность

Империализм и развитие

Быть османом

Категории принадлежности

Занятия и профессии

Семьи: реалии и модели

Обучение, чтение и письмо

Рождение интеллигенции

Время национализма

Эпилог. После османов

Конец Османской империи

Забытая империя

Неоосманская Турция

Список османских правителей

Глоссарий

Библиография

Сноски