Константин Мстиславович Гурьев

Тайна тибетских свитков

1. Питер. 1 января

Корсаков сидел, уставившись в окно, плотно занавешенное снегопадом, и сам себя убеждал, что по нынешним временам поездка в Питер на несколько дней — отличная замена всяким там Куршевелям.

Последние метры пути поезд преодолевал неспешно, почти вкрадчиво, но ощущалась в этом непоколебимая уверенность, что все произойдет именно так, как задумано, и состав замрет возле перрона в тот самый момент, когда на табло возникнут цифры 07:55, и на мгновение воцарится величественная пауза.

Все-таки «Красная стрела», она и есть «Красная стрела». Это вам не «Сапсан», поездка на котором напоминала Корсакову секс во время обеденного перерыва: вроде все правильно, а настоящего удовольствия нет, потому что быстро и суетно, и это потом никуда не денешь. Хотя, конечно, за ваши деньги — все, что угодно!

Корсаков не торопясь шел к зданию вокзала, когда ему в спину уткнулось что-то твердое и прозвучало хриплое:

— Руки вверх и без глупостей!

— Шутник, блин, — отказался от игры Корсаков.

— А что, прикольно, — улыбнулся, протягивая руку, Глеб Маслов. — Здорово, Корсаков!

— Здорово, Маслов, — ответил Корсаков, пожимая руку в ответ. — Ну, какие планы?

— Планы у нас громадные! Но сначала, раз уж тебе работа важнее всего, встречаемся с Лесей!

— С какой Лесей?

— Здрасте, — остановился Маслов. — А кто мне звонил, просил?

— Ах, вот ты о чем, — понял Корсаков. — Так ты уже нашел?

— Абжаишь, нашальника, — сокрушенно покачал головой Маслов. — Конечно, нашел.

— Ну, молодец, — похвалил Корсаков и сразу же поправился: — Ну, я, конечно, не только для этого приехал, но ты молодец!

Дело, из-за которого он побеспокоил Маслова, в самом деле было пустячным.

О своем намерении провести зимние каникулы в Питере Корсаков говорил давно и не удивился, когда в последние дни декабря к нему обратился Леша Горошников, который совсем недавно стал работать в редакции и занимался неизвестно чем. Леша остановился в коридоре шагах в трех-четырех от Корсакова, перегородил ему дорогу и молчал.

— Тебе чего? — помог Корсаков.

— Тут вот какое дело… — смущенно начал Леша. — Вы же в Питер собрались?

— Точно.

— Можно к вам с просьбой обратиться? Вы не очень заняты будете?

— Леша, я туда еду в новогодние каникулы, еду погулять, поглазеть, чем же я буду занят? Что тебе привезти?

Горошников протянул Корсакову пластиковую папочку:

— Да ничего не надо, мне бы… вы бы только справочку навели, а?

— Какую еще справочку? — насторожился Корсаков.

— А, вот, — с облегчением затараторил Горошников. — У меня уже был готов план очень интересной статьи, но на прошлой неделе в Питере в какой-то интернет-газетке появился материал, в котором затронуто многое из того, что я исследовал, но там взгляд совсем с другой стороны, понимаете?..

— И ты хочешь, чтобы я вместо отдыха мотался по редакциям, разыскивая материалы для тебя? — Корсаков от неожиданности даже не разозлился, а просто недоумевал.

— Ну что вы! Я дурак, что ли? — так же недоуменно уставился на него Горошников и снова ткнул пальцем в папку, которую протягивал Корсакову. — Тут все написано, все мои вопросы, все, что мне нужно! А вас я просто просил… ну… вы же человек известный, вам никто не откажет, если вы просто спросите, что это за газетка, кто автор, а?

Корсаков продолжал молчать, и Леша Горошников решил, что ему разрешено продолжать. И продолжил:

— В этой статье упоминается профессор Росохватский, который занимался вопросами психологической войны, а я о нем не знаю ничего, кроме фамилии, и нигде ничего не могу найти. Прямо фантом какой-то… — Горошников вздохнул, собираясь с духом, и выпалил: — Так вы могли бы поинтересоваться этой газеткой и попросить у них материалы по Росохватскому, а?

Это «а» прозвучало так по-детски, что Корсаков улыбнулся и, не выдержав, кивнул и пообещал:

— А еще я тебе конфету привезу. Вкусную.

— Нет, серьезно, — Леша стал напирать более решительно, — Игорь Викторович, у меня информации много, а хребта нет. По всему получается, что таким хребтом был этот самый Росохватский, значит, и восстанавливать все надо только вокруг него, правильно?

— Правильно, — согласился мэтр Игорь. — Только ты учти, я совершенно не в теме, так что пользы от меня будет мало…

Корсаков об этом разговоре почти сразу же забыл и вспомнил совершенно случайно, когда разговаривал с Глебом Масловым, которого попросил «встретить и устроить». Именно тогда из глубин подсознания Корсакова всплыла просьба Горошникова, которую он тотчас озвучил, уверенный в том, что Маслов воспримет эту просьбу без энтузиазма, и был удивлен, когда тот, едва выслушав, пообещал «поузнавать», обрадовавшись скорой встрече, и сейчас, когда они выходили на площадь Восстания, скороговоркой отчитывался:

— Паренек твой прав: газета какая-то мутная, пишут о всякой галиматье типа Дракулы или инопланетян, но все это связывают, конечно, с КГБ, ЦРУ и секретными лабораториями, — без энтузиазма проговорил Маслов. — Впрочем, я сделал все, о чем ты просил, а уж остальное делай сам.

— Конечно, — согласился Корсаков и уточнил: — А вообще что о газете известно?

— Да, газета какая-то, как бы сказать, невнятная, — ответил Маслов, — а вот об авторе я кое-что узнал. Автор публикации — Леся Нымме, украинка, вышла замуж за эстонца, работала в Таллине, потом приехала в Питер. Темой мистики и всем, что с ней связано, владеет хорошо, умело выстраивает свои статьи, понимая, что читателям не требуются ни доказательства, ни логика, а нужны им все новые и новые загадки, которые странным образом преобразуют вопросы в ответы, а хаос в знания.

Маслов усмехнулся:

— В общем, я вас сведу, а ты уж сам разбирайся!

Леся Нымме оказалась девицей высокой, стройной, симпатичной и выглядела самоуверенной, но, стоило Корсакову задать вопрос о той самой публикации, она заметно напряглась и обратилась к Маслову:

— Вы ни о чем таком не говорили!

— Мы ведь договаривались о встрече и только, — возразил Маслов.

Леся перевела взгляд на Корсакова:

— Конечно, я вас видела и по телику, и на фото на разных сайтах, но… Вы какой-то начальник?

— С чего вы взяли? — удивился Корсаков.

— Ну а почему я вам должна отвечать? — ответила вопросом на вопрос Леся.

Корсаков старался сохранять спокойствие:

— Да я же просто прошу поделиться информацией о материале, который вы сами написали и разместили. Или тут какие-то особые обстоятельства?

— Какие еще особые обстоятельства? — Леся помолчала, потом сказала: — Спрашивайте, чего уж… — Она отхлебнула кофе и сказала раздраженно: — Ну вот, остыл, пока вы тут…

Корсаков принес новую чашку с горячим кофе.

— Дело-то простое, — продолжил он. — Что вас пугает?

Леся демонстративно наслаждалась кофе и молчала.

Маслову это, кажется, надоело.

— Ну, давай так: ты продолжаешь пить кофе и безмолвствовать, а мы с Игорем Викторовичем уходим, а? Но учти, если я так легко нашел тебя, значит, у меня есть кое-какие возможности. А ты меня выставила дураком.

— Никем я вас не выставляла, — скороговоркой парировала Леся. — С чего вы взяли?

— Ну, как же! Сама посуди, — степенно начал рассуждать Маслов, — ты согласилась на эту встречу, я Игоря Викторовича вытащил из Москвы! Он приехал сюда, бросив все дела, и что? Сидим тут и слушаем твое молчание?

Пауза, повисшая после этой вспышки, видимо, напугала Лесю Нымме сильнее, чем все слова, произнесенные ранее. Она опустошила чашку и сказала:

— Спрашивайте!

— Да вопрос-то у меня один, — сказал Корсаков. — Мой коллега заинтересовался вашей публикацией, потому что занят той же самой темой…

— И что ему нужно? — перебила Леся.

— В идеале он предлагает сотрудничество, — сказал Корсаков. — Все-таки у нас в Москве возможностей побольше…

— Да с чего бы это? — снова перебила Леся. — Вам сейчас никуда ни вылететь, ни поехать, а я вот Рождество провела в Бремене, а через неделю поеду в Испанию, а вы?

— При чем тут Бремен и Испания? — удивился Маслов. — Тебе там деньги платят, что ли? — Он демонстративно осмотрел ее и сказал: — Ну, так-то ты дама приятная, конечно…

— Дурак, — улыбнулась Леся и повернулась к Корсакову: — И этот ваш коллега гарантирует, что у вас меня будут печатать?

— Зависит от ваших ответов, — ответил Корсаков.

Леся огляделась вокруг:

— Здесь, наверное, не курят?

— Ты не увиливай, — попросил Маслов.

Она снова помолчала и сказала огорченно:

— Дело все в том, что никаких материалов у меня нет…

— Как это «нет материалов»? — искренне удивился Корсаков. — Вашу статью я читал, и читал, честно сказать, с удовольствием. Язык у вас хороший, излагаете хорошо, интригуете читателя, да и примеры у вас все такие… жизненные, я бы сказал, завлекающие, а вы…

Леся перебила с досадой:

— В общем, слушайте… Я, когда вышла замуж, приехала в Таллин к мужу и стала работать в газете. Так получилось, что место нашлось только в одной русскоязычной газете, и писать для них надо было на темы всякой эзотерики, астрологии, ну и тому подобное. А я этим давно интересовалась и многое знала. В общем, мои статьи стали печатать довольно часто, и тут как раз устраивают в Таллине какое-то сборище всех подобных специалистов, и меня, естественно, редактор туда отправляет.

И я, конечно, хочу набрать материалов как можно больше, чтобы на них потом долго и с толком сидеть, пришла пораньше, чтобы осмотреться, хожу там, знакомлюсь, беру интервью… Вдруг меня вежливо приглашают к организатору всей этой бодяги, которого я знать не знаю. Подхожу. Он так любезно со мной здоровается и знакомит с каким-то старичком лет шестидесяти. Ну, я возражать не стала, хотя не понимала, на кой он мне сдался. Но если самый главный эстонский спец его так ценит, значит, и мне что-нибудь перепадет. Ну а когда все началось, у меня буквально глаза на лоб: этот старичок там вроде самого главного авторитета оказался. Все его слушают, спрашивают, хотят поговорить, в общем, он в центре внимания. После банкета поехали к нему в гостиницу.

Леся ухмыльнулась:

— Ну а мне жалко, что ли? Пощекотались немного, а потом он, как все вы, мужики, стал рассказывать, какая у него жизнь трудная была, как его не признавали, ну, все как всегда. В общем, я решила, что больше с ним ни-ни. Но через пару недель он звонит, хотя я ему номер телефона не давала. Я, мол, в Таллине, давай пообедаем. После обеда снова к нему… Потом он и говорит: хочу дать тебе материал для публикации, а то ты вроде как выдыхаешься. А я, честно говоря, уже еле-еле темы находила и, конечно, согласилась и уже сама стала к нему ездить за информацией. Верите — нет, но библиотека у него оказалась офигенная, это уж точно. Я у него иногда на ночь оставалась только для того, чтобы почитать, не смейтесь! Ну а потом он предложил работать с этой газеткой и денег дал, и инфой продолжал снабжать… А потом он умер, и почти все закончилось. Вот так.

— Почему после его смерти все разом рухнуло? — спросил Корсаков.

Леся снова помолчала и заговорила уже как-то по-другому, осторожно:

— В общем, мне после его смерти досталась его квартира. Он женат не был, детей нет, так что все оформил на меня и говорил, что главное тут не квадратные метры в центре Питера, а его библиотека, а особенно старинные рукописи. Все время, что мы были знакомы, он сам ими занимался, меня не подпускал, но в последние два-три месяца стал мне кое-что рассказывать, говорил, что это рукописи из Тибета. Однажды он заявил, что на «тибетской теме» я смогу жить припеваючи лет десять, не меньше, а если буду умело использовать разработки и заготовки, которые он мне отдаст, то и в научное сообщество смогу войти, как его наследница.

Леся вздохнула:

— Честно говоря, я над его словами только смеялась, а оно вон как получилось. Мне вдруг звонят в Таллин, говорят, что он в больнице, доставлен в тяжелом состоянии и все время меня зовет! Я сразу в Питер, бегу в больницу, а он уже… все… И мне передают все бумаги, которые он там у них оставил. Поехала к нему в квартиру, там все закрыто, опечатано, я — в полицию, а там говорят, мол, наследники уже в квартире побывали, все осмотрели и протокол подписали…

— Какие наследники? — вмешался Маслов. — Или ты выдумала?

— Ничего я не выдумала, — сердито ответила Леся. — Все бумаги были у его адвоката, я ему позвонила, он приехал в полицию, все им показал, все доказал, они согласились, но, говорят, те, кто называл себя наследниками, тоже какие-то бумаги показывали, так что…

— И дальше что? — спросил Корсаков.

— А дальше что… Пришли мы в квартиру с адвокатом и полицейским, а по квартире ветер гуляет и книги многие пропали, а тех самых рукописей вовсе нет…

— Как это нет? — сердито спросил Маслов.

— Да никак, — устало ответила Леся.

— Ты хотя бы заявление написала?

— Адвокат написал, а толку-то? Как я их могла описать, если видела несколько раз и то издалека…

— И все закончилось? — спросил Корсаков.

— Ну, раз все пропало, газета тоже зависла, — кивнула Леся. — Пришлось собирать, как говорится, с миру по нитке.

— Так, ну а та статья, из-за которой я вас искать стал? С той-то статьей что? — спросил Корсаков.

Леся снова помолчала, потом легко отмахнулась:

— Ну, можно сказать, тот материал заказной.

— Как понимать? — удивился Корсаков.

— Так и понимать, что статья эта от немца какого-то.

— Что значит «какого-то»? Вы его не знаете?

— Нет.

— А где же текст взяли?

— Друг дал.

— Друг твой?

— Ну да. Друг в смысле… — замялась Леся.

— Понятно, понятно, — поторопил ее Маслов, — а он кто, твой друг?

— Аспирант.

— Ну а конкретно — чем занимается?

— Астрофизик… кажется.

— Как с ним повидаться?

— Он сейчас в экспедиции.

— Где?

Леся задумалась.

— Не знаю. Сказал: приеду — позвоню.

— А что за экспедиция?

— Что-то связанное с Белым морем, — наморщила лоб Леся.

— Изучают северное сияние? — саркастически предположил Маслов.

— Может.

Корсаков кивнул и продолжил:

— Так. Ну, значит, статью написал ваш друг?

— Нет, — возразила Леся. — Статью написал его друг, а Саша — мой друг — перед отъездом сказал, что статью друга, которую он пришлет, надо опубликовать. Сказал еще, что мне это будет не трудно, а тому приятно будет.

— А как платил за редактирование?

— О деньгах речи не было. Саша сказал, что тот друг пригласит его потом на стажировку в свой институт, вроде как на полный пансион.

— Прислал статью и все? — не отступал Корсаков. Что-то в этой истории ему не нравилось, что-то было не так. Понять бы еще — что?

— А чего хотели-то от публикации? — выпытывал он.

— Ну, мол, если будут отклики, то просил ему отправлять, — с готовностью отвечала Леся.

— Куда?

— Так на его же мыло.

— И что, были отклики?

— Было немного, но какая-то фигня неинтересная.

— Ты ему отправила?

— Просто переадресовывала, — ответила Леся и спохватилась: — Да, вот какое-то письмо еще пришло пару дней назад, не успела пока отправить.

— Ну а черновики, материалы, в общем, все, что немец присылал, у вас сохранились? — поинтересовался Корсаков.

— Нет. Он сразу предупредил, что это только для меня. Чтобы я прочитала и уничтожила.

— И вы уничтожили?

Леся снова замялась:

— Ерунда какая-то с ними приключилась. Я их не могу найти.

— Это как?

— Ну, вот так: не могу и все. Вроде их никогда и не было.

— Они у тебя на компе были? — вмешался Маслов и после кивка Леси уточнил: — А какие-нибудь чудачества у твоего компьютера появились с той поры?

— Нет. Хотя в нашей локальной сети какой-то вирус нашли. Потом долго все восстанавливали и перенастраивали.

— Давно?

— Неделю назад.

Маслов хотел еще о чем-то спросить, но Корсаков видел, что толку от Леси больше не будет. Оставалось узнать последнее.

— Насколько я помню, в статье упоминается некто Росохватский и его исследования, связанные с восточными свитками, не так ли?

— Ну да, но это уж мое творчество, — сказала Леся. — В том варианте, который прислали, было всего несколько общих фраз, остальное я уж сама добавила…

— То есть этот немец о Росохватском ничего не писал?

— Ни слова, — согласилась Леся.

— Где брала материалы? — спросил Маслов.

Леся посмотрела с удивлением:

— Я же говорила, что мы с моим старичком все это разбирали, изучали. Я многое помню.

— Кстати, — вдруг сообразил Корсаков, — ты ведь так и не назвала имени своего старичка.

— Правда? — удивилась Леся. — Звали его Зацепин. Зацепин Савва Никифорович.

2. Питер. 1 января

Встреча с Лесей Нымме, конечно, не имела для Корсакова никакого значения, но все эти увиливания, ее нежелание ответить на самые простые вопросы произвели на него неприятное впечатление, а вот Маслов был откровенно недоволен, и впечатления своего не скрывал.

— Вот стерва тупая! — вынес он свое суждение и продолжил его обосновывать: — Я ведь ее не миллионами на встречу-то звал, а просто спросил, может ли что-то рассказать, а она…

— Да ладно тебе нервничать, — усмехнулся Корсаков, для которого в данный момент гораздо важнее была проблема питания в ее самом простом виде. — Где тут можно хорошо… — Он посмотрел на часы, решая, подходит ли слово «пообедать», но Маслов сформулировал проще:

— Похавать! — И улыбнулся широко, гостеприимно: — В нынешнем Питере акт приема пищи уже не требует изысканных точных формулировок!

По мере того как на смену раздражению приходило чувство сытости, Маслов успокоился и, казалось, вовсе забыл о недавней встрече. Выходя из кафе, он предложил:

— Ты ведь говорил, что приехал по Питеру погулять, так давай погуляем.

Корсаков, честно говоря, знал Питер поверхностно, поэтому слушал Маслова и водил головой, рассматривая места, о которых шла речь.

Они уже почти миновали проспект, который оба, не сговариваясь, называли Кировским, когда Маслов остановился и указал на балкон:

— Тебе-то не надо рассказывать, что с этого балкона Ленин выступал?

Корсаков посмотрел на балкон, потом — на Маслова и согласился:

— Не надо.

— И ты знаешь, конечно, что особняк этот был построен именно для Кшесинской и вокруг него носились самые разные слухи? — продолжил Маслов.

— Ну, что-то слышал, — подтвердил Корсаков.

— А ты знаешь, что в особняке этом весной семнадцатого разместились сперва просто солдаты, а потом и вовсе революционеры, включая Ленина?

Корсаков не успел ответить, а Маслов продолжал все ожесточеннее:

— А ты знаешь, что эта сука, которая Николая еще цесаревичем развлекала в постели, стала бегать по кабинетам тех, кто был у власти, и требовать, чтобы всех из ее особняка выгнали. И бегала к тем, кто знал ее как Николашкину утеху, хотя делала она это уже после того, как Николашка написал заявление по собственному! А они все равно старались ей угодить, а?

— Глеб, ты вообще о чем? — перебил Корсаков.

Маслов закурил, сделал несколько шагов молча, потом уже спокойным тоном продолжил:

— Вообще я о том, что в России власть и человека связывают странные отношения. Вроде мы эту власть сами создаем и должны бы укреплять ее мощь, ожидая от нее защиты, но мы сами все время ею же и недовольны. А она, эта власть, будто бы нами избранная и нам служащая, делает все, чтобы нас же и ослабить. Для чего? Чтобы мы молчали? Чтобы проще было управлять? Чтобы мы не трепыхались и не мешали ей жить по своим законам?

— Ты чего разошелся? Власть, как и любимая женщина, иногда вызывает раздражение, — улыбнулся Корсаков. — Это неизбежно. А управлять «всем вместе» — это бред. Как, к слову, ты можешь себе представить коллективное управление, например, рейсовым автобусом?

Маслов ответил с деланой улыбкой:

— У рейсового автобуса есть маршрут, по которому водитель обязан следовать. А мы часто и не знаем, чего ждать от власти!

Сделав еще несколько шагов, Глеб повернулся к Игорю и улыбнулся, кажется, без сарказма:

— Моя страна все-таки!

Они уже шли по мосту, когда Маслов проговорил, глядя на реку:

— Между прочим, я знал этого Зацепина.

— А что же молчал? — замер Корсаков.

Маслов пожал плечами:

— Не хотел при этой девице говорить. Мало ли что!

— Ну, правильно, — согласился Корсаков. — Знание лишним не бывает.

Маслов будто и не услышал этого, продолжил:

— И вообще, судя по всему, она мало знала о его работе…

— Почему ты так думаешь? — спросил Корсаков.

— Да тут и думать нечего, — поморщился Маслов. — По ее словам, Зацепин только и знал, что по бабам шастать, а он, между прочим, в своей сфере был авторитетом мирового уровня, его всюду приглашали! У него год был расписан по неделям, если не по дням…

— Но она ведь сама сказала, что он с ней стал делиться только в последнее время, — попытался защитить Лесю Корсаков.

— Ну, сказала, — согласился Маслов, — но она же видела, что он постоянно куда-то уезжает, не бывает дома.

— Так мы ее и не опрашивали на предмет сексуальной верности, — усмехнулся Корсаков. — Молодая баба не хотела заморачиваться на пожилого благодетеля и не обращала внимания на его отлучки…

— А возможно, и сама мало времени проводила вблизи любимого, — усмехнулся в ответ Маслов. — Ну, скорее, ты прав, а точнее, я куда-то не в ту сторону веду. Кстати, насчет того, куда веду, вот тут хорошо готовят, так что нам пора поесть!

Однако обстановка, в которой они расположились, — уютная, доброжелательная — не помешала Маслову, и он продолжил:

— Зацепин, видимо, занимался самыми разными делами, но я сталкивался с ним, с его мнениями только в одной сфере: он являлся крупнейшим специалистом в области прикладной психологии.

— Ну, и что это значит? — поинтересовался Корсаков.

Маслов пожал плечами:

— Могу сказать только о том, что знаю точно: его считали весьма результативным разработчиком методик самых разных и, я бы сказал, необычных…

— Например? — заинтересовался Корсаков.

— Например, методики переговоров с террористами… Там ведь иногда складываются самые разные ситуации. Ты слышал про «стокгольмский синдром»?

— Ну, вроде…

— Напомню в общих чертах: летом 1973 года в Стокгольме преступник захватил банк, взял в заложники его сотрудников, угрожал им смертью. Но полиции удалось банк захватить и всех спасти! Ну, вроде ясно, кто по какую сторону баррикад оказался? Ан нет! После того как заложников освободили, они стали говорить, будто, оказавшись в этой ситуации, они больше опасались полиции, чем того, кто их захватил, понимаешь?

— Не совсем, — признался Корсаков. — Проблема-то в чем?

— Проблема в том, что в середине семидесятых о том, что говорят недавние заложники, простой читатель мог бы узнать только из полицейского отчета, а в наши дни твои коллеги-журналисты, а то и обыкновенные прохожие, зафиксируют такие вот высказывания своими гаджетами и тотчас выложат их на всеобщее обозрение. А наши простые граждане, увидев такие картинки, вполне могут согласиться с такими высказываниями…

— Ну и что? — перебил Корсаков.

— А ты вспомни, как до сих пор вспоминают, например, о Дубровке, когда были захвачены сотни человек! Террористы к этому серьезно и долго готовились, и без жертв такое прекратить невозможно, и это очевидно, а у нас до сих пор чуть что — упрек властям! — Маслов помолчал, потом продолжил уже голосом спокойным: — Это ведь я просто привел один из примеров того, чем занимался Зацепин…

— И ты уверен, что это до сих пор осталось бы актуальным?

Маслов посмотрел удивленно:

— А сам ты этого не видишь? Сегодня каждое событие, даже самое пустяковое, может стать поводом для атаки…

— Атаки? На кого?

— Да хоть на кого, Игорь! Неужели ты сам не помнишь, какая шумиха поднялась после твоего расследования о тех самых таинственных бумажках, которые остались от заговора Ягоды? В твоих публикациях названы только самые заметные имена, а в соцсетевых трактовках — десятки, сотни имен и ни одного доказательства, и шум долго продолжался и при каждом удобном случае возобновится! Так что… — Маслов махнул рукой и продолжил: — Ну, в принципе, это ответ на твой вопрос о занятиях Зацепина, но повторюсь, что сейчас уже невозможно установить подробности.

— Почему?

— Во-первых, потому, что он умер, во-вторых, потому, что это — тайна за семью печатями. Ну, а в-третьих, потому, что легенд о подобном примерно столько же, сколько и правды, и разобраться что где — невозможно.

— Ну, вот ты, как выясняется, знал…

— Нет, Игорь, — возразил Маслов. — Я обо всем узнал только после его смерти, а контактировал я с ним по поводу парапсихологических штучек, которыми тогда интересовался. Познакомил нас кто-то из моих университетских однокашников. Какое-никакое занятие, о котором все могли бы узнать, для видимости у Зацепина должно же было быть, вот он и увлекся парапсихологией. А этой ерундой во времена социализма занимались не только «там», но и у нас. В общем, непростой человек был Савва Никифорович Зацепин, это даже по биографии его ясно…

— А что с биографией? — насторожился Корсаков.

Маслов с готовностью продолжил:

— Говорили, будто отец его из дворян, из России он уехал с родителями еще до Первой мировой в Европу, учился там, получил блестящее образование, а в начале двадцатых вернулся в Советскую Россию. Стал преподавать в университете. Принес, так сказать, на алтарь советской науки свои знания и знакомства. Подробностей не знает никто, но, видимо, власть оказалась им довольна. Вернули ему их квартиру из девяти комнат на Большой Морской. А родовой дворец где-то в районе Гатчины отдали как бы под лабораторию, хотя на самом-то деле лабораторию разместили в одной половине здания, а во второй жила семья из трех человек. Кстати, и с Росохватским, о котором ты говорил, отец Зацепина, видимо, тоже был знаком на ниве, так сказать, науки. Ну и Савва пошел по стопам отца. Его в конце тридцатых отправили в Европу учиться, но, сам понимаешь, времена для обучения наступили не лучшие. Тем не менее, тот успел знакомствами обзавестись и в науке слегка проявиться. Отец его, между прочим, погиб в годы войны тут, в Ленинграде. Обстоятельства смерти какие-то загадочные, хотя, повторюсь, время само по себе было непростое. В общем, в шестидесятых пришло-таки его, Зацепина, время. — Маслов помолчал, продолжил: — Ты ведь слышал о майских событиях шестьдесят восьмого в Париже?

— Это ты про студенческие бунты?

— Ну, это мягко сказано. Между прочим, этим студентам удалось отправить в отставку не абы кого, а самого де Голля, освободителя Парижа от нацистов и создателя Пятой республики! Это тебе не фунт изюма.

— А Зацепин тут с какого боку?

Маслов пожал плечами:

— Тут уж придется верить мне на слово, но я сам слышал от него рассказы, что он все, происходившее там, видел собственными глазами, сам во всем этом участвовал, и участвовал ежедневно, ни на миг не отвлекаясь! — Маслов снова пожал плечами. — Может, он там был в это время, может, позднее узнал подробности — не знаю. Но стал он изучать с того времени восточную философию и всякие… фокусы.

— Какие?

— Вот этого я и не знаю. Говорю же, засекреченный был мужик. Но одно я тебе могу сказать точно: насчет свитков и старинных рукописей эта Леся что-то выдумывает.

— Почему ты так решил?

— Я у него был в гостях несколько раз и никаких свитков не видел. Книг — море, а рукописей — нет. — Маслов помолчал, потом спросил: — А тебе-то зачем все это нужно?

Корсаков смущенно пожал плечами:

— Да, в общем-то, конечно, фигня… Так, коллега попросил…

Маслов помолчал, потом поднялся:

— Извини, я сейчас вернусь.

Вернувшись, сел, активно занялся обедом и уже его завершал, когда зазвенел его мобильный. Маслов, глянув на экран, ответил, выслушал собеседника, улыбнулся и радостно сообщил:

— Нас готовы принять!

— Кто готов?

— Человек, к которому много лет обращался с вопросами Зацепин, человек, который нас просветит насчет этих самых «тибетских свитков» и всего, что может к ним относиться, и тогда станет ясно, врала эта Нымме или не врала. Вообще-то человек этот всю свою жизнь был библиографом в Салтыковке…

— Салтыковка? Это что? — перебил Корсаков.

— Салтыковка — это библиотека имени Салтыкова-Щедрина…

— Это та, которая возле Катькиного садика?

— Именно! Ну, это не важно, важен этот человек. Всю свою жизнь он работал в этой Салтыковке, составлял каталоги, заполнял карточки и тому подобное. Но это — внешнее. Как говорится, не место красит человека, а человек — место. По сути же, человек этот — гений систематизации. Много рассказывать о нем не буду, сам увидишь. Но один штрих тебе многое скажет, поможет оценить его вес в обществе. Дело в том, что курит этот библиограф «Беломор» фабрики Урицкого. Курит всю жизнь, с пятнадцати лет. Когда все в стране уже захирело и распродавалось направо и налево, пропал и его любимый «Беломор», конечно. Тогда этот человек выглянул на несколько минут из скорлупки, в которой живет всю жизнь, сообщил о своей беде, и разные люди привезли ему четыре ящика этих самых папирос. Откопали на каких-то сверхсекретных складах и привезли, спросили, достаточно ли. Он помолчал пару минут, считая, и ответил, что этого ему хватит лет на двадцать, а проживет он меньше. Значит, больше беспокоиться не о чем. — Маслов улыбнулся и продолжил: — К нему обращаются самые разные организации и частные лица, уголовники, олигархи, чиновники из аппарата губернаторов и Администрации Президента. Утверждают, будто все они договорились и гарантируют ему полную неприкосновенность. Авторитет непререкаемый! Ты у него поинтересуйся «тибетскими рукописями» Зацепина, как договорились. Просто задай вопрос и потом сиди молча. Он сам все расскажет. Все, что сочтет нужным. Вопросы задавай любые, но лучше, если повторять не станешь. Не дави на него, он легко может рассердиться. Если не захочет отвечать — не ответит, а то и пожалуется кому-нибудь, а мне потом с ним еще работать и работать.

3. Питер. 1 января

Хозяин квартиры, Леонид Иович Ветров, выглядел скромно: клетчатая рубашка, знавшая лучшие времена, жилет, подбитый кроликом. Скромной была и квартира, состоявшая, казалось, из одних книжных шкафов и стеллажей. Встретив гостей в прихожей, хозяин сразу же пригласил их в кабинет и попросил Юленьку, милую девушку, сразу же поспешившую на его зов, приготовить кофе, предложил гостям курить и сам тотчас перекусил «беломорину», глубоко и с видимым удовольствием затянувшись едким дымом, после чего попросил Корсакова раскрыть причины его интереса.

— Интерес простой, можно сказать, случайный, но вызывает все больший интерес, — ответил Корсаков. — Мой молодой коллега заинтересовался публикацией, которая появилась в питерской газете, выйти на контакт с которой из Москвы он не смог. Узнал, что еду в Питер, попросил помочь. Глеб нашел автора статьи, но она от ответов уворачивалась и вообще ничего конкретного не сказала, но назвала одно имя, которое вам известно…

— Вы про Зацепина говорите? — перебил Ветров, посмотрев, для убедительности, на Маслова.

Потом он положил папиросу в пепельницу и сказал:

— Савва Никифорович — фигура интересная. Можно сказать — заметная, а можно сказать — лезущая в глаза, постоянно демонстрирующая свою значимость.

— Простите? — перебил Корсаков.

На лице Маслова, который совсем недавно предупредил, что перебивать Ветрова нельзя, застыл ужас, но тот ответил вполне спокойно:

— Как вам сказать… Вы пришли, чтобы поговорить с человеком, который, по вашей информации, хорошо знал Савву, потому я и хочу сразу, как говорится, расставить акценты, потому и уточняю. Интересы у него были самые разносторонние, и он многих мог удивить своими знаниями, но люди, компетентные в какой-то определенной сфере и беседовавшие с ним именно об этом, чаще говорили о его верхоглядстве, чем о знании предмета, о котором он высказывался…

— Но я слышал, что он был весьма популярен не только у нас в стране… — снова перебил Корсаков.

— Так ведь людей, готовых верить первому встречному, много не только у нас, — усмехнулся Ветров. — Впрочем, спорить о Зацепине с человеком, который его никогда не видел, я не стану, давайте лучше о чем-то конкретном. Что, связанное с Зацепиным, вас интересует в первую очередь? — Он неспешно оглядел обоих гостей, потом, не скрывая усмешки, спросил: — Вы тоже историей спецслужб занялись, что ли?

— Почему вы так решили? — удивился Маслов.

А Корсаков подумал, что Ветров, видимо, успел навести о нем хоть какие-то справки и знал о его предыдущих поисках.

— Не решил, а предположил, — снял его подозрения хозяин квартиры, — потому что чаще всего эти самые тибетские свитки мелькают во всех этих историях о кровожадных революционерах, которые вели «беспощадную борьбу».

— Честно говоря, — сказал Корсаков, — про эти свитки я впервые услышал пару часов назад, так что концепцию поиска еще не выстроил, а к вам и обратился за консультацией.

— Ну и правильно, — согласился Ветров. — Свитки — тема вкусная, можно даже сказать, сочная, но до нее всерьез никто еще не смог дотянуться, поэтому и я могу только высказать версию, не более, — и неожиданно попросил: — Вы могли бы показать мне статейку, с которой все началось?

Корсаков достал из кармана куртки и протянул Ветрову ту самую статью.

Он развернул листки, пронесся по ним взглядом, посмотрел на собеседников и громко попросил:

— Юленька, милая, приготовь гостям к кофе еще и по паре бутербродов! — и пояснил: — Мне подумать надо, а вы перекусите тем временем.

Минут пятнадцать он читал, перекладывал листки, несколько раз подходил к стеллажам, что-то оттуда брал и возвращал обратно, потом сказал:

— Поскольку вы одновременно вели речь и о свитках, и о Зацепине, то и ответ мой будет таким, чтобы увязывать эти два обстоятельства. Это — первое. Второе. Чтобы ответ мой был более-менее полным, так сказать, подталкивающим к продолжению, включу в него и факты, и слухи, которыми полон Питер, а уж как этим пользоваться — сами решайте.

Закурив, продолжил:

— Савва в первый раз обратился ко мне с вопросами о тибетских свитках еще в девяностые, правда, поначалу он о них заговорил вроде бы просто так, мимоходом, но интерес был очевиден. Да и я, честно сказать, тоже хотел извлечь пользу из нашего общения, потому что такие свитки в некоторых библиотеках хранились еще с девятнадцатого века, особенно в библиотеках частных, и мне часто приходилось по их поводу давать советы, консультировать. Стал я Зацепину об этом рассказывать, а он сразу перебивает и обозначает свой интерес уже веком двадцатым. Правда, на мой вопрос о причинах такого интереса поначалу отвечать не хотел. Ну и я не стал усердствовать, сказал, что с темой сталкивался редко, поэтому надо покопаться в литературе. Он согласился, а через несколько дней снова приходит и уже спрашивает, как понять, настоящая это рукопись или подделка?

Ветров улыбнулся:

— В общем, признался наш Савва, что какой-то знакомый рассказал ему, будто советская власть собрала в азиатских странах огромное количество рукописей, возраст которых измеряется веками, а то и тысячелетиями, и изложены в этих рукописях все тайны мира, включая и тайны власти, тайны управления. И свитков таких якобы — тысячи, но среди них очень много копий, а то и вовсе подделок, которые изготавливали для продажи мошенники. Вот, мол, и надо провести экспертизу этих рукописей. Спрашиваю Савву: ты меня приглашаешь экспертизу провести? Он аж побледнел, залепетал, мол, ты же сам сказал, что в этом не разбираешься, как же я тебя рекомендовать могу? Ну в тот раз мы, таким образом, обсуждение темы и завершили.

— А возобновили вскоре? — сразу же спросил Маслов.

Ветров снова улыбнулся:

— Не так чтобы вскоре, но до нашей с ним новой встречи я заинтересовался этими самыми свитками всерьез, хотя поначалу и хотел только так, что называется, просмотреть по диагонали. Начал и втянулся…

— Так интересно? — спросил Корсаков.

— Скорее дело в том, что эти свитки — совершенно особая тема, в которой переплетаются известные факты и недоказуемые дополнения, порождающие совершенно неожиданные трактовки. Об этом можно говорить бесконечно долго, но я ограничусь тем, что считаю самым важным.

Он взял крохотную паузу и продолжил:

— Да и потом… Двадцатые — тридцатые годы… время совершенно необычное, и сравнения его с бурей или штормом вполне уместны! Все менялось молниеносно, но в то же время не отменяло того, что формировалось веками. Ни революция, ни Гражданская война не отменили, да и не могли отменить давнюю борьбу по поводу территорий Центральной Азии, которую вели между собой Россия и Англия. И хоть новые власти России говорили о равенстве, братстве и миролюбии, но позволять Англии хозяйничать на своих границах не намеревались. Ведь если вспомнить историю, то в первую очередь нормальные отношения с соседними странами были установлены как раз в Азии.

Ветров повертелся на стуле, устраиваясь удобнее.

— Разного рода легенд, слухов и выдумок на эти темы — океаны! Многие вы наверняка слышали, правда, в последние лет тридцать их число стало сокращаться…

— Сокращаться? — вмешался Маслов.

— Да, да, сокращаться, — кивнул Ветров. — Вот, например, совершенно спокойно говорили о том, что семья Рерихов оказалась в Индии, выполняя прямое поручение товарища Сталина! В советское время это было поводом для гордости, а в постсоветское? Понимаете, да? Так вот, мне больше довелось услышать разного рода версий из сферы разведки и секретной дипломатической деятельности. Правда, есть еще одна сфера, но о ней — позже. Итак, с двадцатых годов то, что мы сейчас называем тибетскими рукописями, поступали в Советскую Россию по каналам НКВД, но каналы эти были разными. Принято считать, что каналы эти курировали, сражаясь друг с другом, Яков Блюмкин и Глеб Бокий…

— Глеб? Бокий — Глеб? — перебил Глеб Маслов.

Ветров посмотрел на него, видимо, не сразу поняв суть вопроса, потом улыбнулся и пожал плечами:

— Ну вот, такое популярное имя — Глеб. В семнадцатом году сразу Бокий выбрал ленинское крыло в дни революции и довольно быстро в нем выделился своим поведением и заслужил доверие Ленина. Ну а Блюмкин, как вы знаете, выступал против линии большевиков и даже участвовал в левоэсеровском мятеже шестого июля восемнадцатого года. И не просто участвовал, а своей рукой убил германского посла Мирбаха, чуть не возобновив германское наступление! Ну и кому будет больше доверия?

— Хорошо, — согласился Маслов, — с Лениным, с большевиками, с доверием все ясно, но откуда у Бокия, как вы говорите, такое превосходство в Азии-то? Там ведь навытяжку перед Лениным, перед большевиками не тянулись! А Бокий, если верить пересказам, всех опережает.

— Хороший вопрос, — согласился Ветров. — Но ответ на него у меня есть. Может быть, вас он не вполне устроит, но ответ есть. Дело в том, что уже в конце девятнадцатого века и в начале двадцатого, когда до революции еще было далеко, в России, особенно в Петербурге, становилась модной всякая мистика, включая то, что связано с Востоком вообще и с Тибетом в частности. Сюда буквально валом валили всякие «целители», «шаманы», «монахи» и «странники». Они наводнили Россию, предлагая разные снадобья, амулеты, заклинания и все такое, что приносит деньги и уважение. Постепенно эти люди стали приобретать некоторое влияние, которое не всегда было публичным. А у Бокия был старший брат Бокий Борис Иванович, профессор Горного института. Он был связан с социал-демократами, но не так открыто и прочно, как его младший брат, зато в ученых кругах имел большое число знакомых и приятелей. Среди его знакомцев числился известнейший по всему дореволюционному Петербургу Тумэн Цыбикжапов — «целитель» и соперник знаменитому в ту пору на весь Питер и всю, пожалуй, Россию Петру Бадмаеву. На самом-то деле имя у Бадмаева было бурятское — Жамсаран, но отчего-то он всюду представлялся Петром Александровичем. Бадмаев, доложу я вам, человек самого туманного значения. Многое, что о нем рассказывали в те времена, истине не соответствовало. До сих пор так и не понятно, как он сумел добиться такого положения в столице Российской империи. До революции к Бадмаеву на прием рвались все, а попадали немногие: только по рекомендации, платя большие деньги. Зато уж и помощь от него получали такую, что нигде больше не сыскать. Сам Бадмаев никакой рекламы себе не делал, зато пациенты разносили славу о нем повсюду! И опять-таки никакой таинственностью он сам себя вроде и не окружал. Напротив, всегда и всюду открыто заявлял, что использует методы лечения и рецепты, которые будто бы в Тибете понемногу знает всякий. Его же, Бадмаева, дескать, заслуга в том только, что он это все собрал, систематизировал и обратил на пользу людям. Ну и себе, конечно. Был он вхож в высшие сферы, даже родственники императора у него то ли лечились, то ли… что другое.

— Что «другое»? — насторожился Корсаков.

— Да разное говорили. Например, что «доктор» Бадмаев, диплома которого никто не видывал, среди разных трав и настоев держит и такие, которые вводят человека в некое состояние чудесной душевной легкости. Соблазнительно, конечно, считать, что это были какие-то наркотические вещества, но доказательств нет, а впечатления людей… Сами понимаете. Впрочем, я отвлекся. Так вот Бадмаев свои приемы и рецепты держал в секрете и всякой конкуренции боялся пуще огня! И, узнав о появлении в столице Российской империи своего земляка, этого самого Цыбикжапова, испугался. В чем там было дело — неизвестно, но только обратился Бадмаев прямо к министру внутренних дел. А министр в ту пору как раз очень нуждался в дружбе Бадмаева. Дело в том, что среди пациентов «доктора» был и «старец» Григорий Распутин. А министр, как верный слуга престола, прилагал все силы, чтобы Гришку из столицы убрать, потому как «истинно русские» считали: он царскую семью компрометирует. Ну и, кажется, министр с Бадмаевым договорились: министр «убирает» из Питера Цыбикжапова, а Бадмаев что-то такое делает с Распутиным, от чего тот становится не опасен, понимаете? Ну, между собой они-то договорились, а дело все равно не вышло: не смогли этого самого Цыбикжапова найти и выслать. Сказывали, будто помогали ему многие люди, но пуще других большевики. Уж непонятно почему. И оказался, дескать, этот самый Цыбикжапов с тех пор крепко связан с красными. Так что, возможно, это знакомство сыграло свою роль в том, как успешно работал Бокий в Азии. Но и карьера Бокия в России тоже, возможно, была связана с Цыбикжаповым, потому что его имя упоминали в свое время, говоря о том, что февральские события семнадцатого года проходили и под воздействием каких-то таинственных ритуалов, заклинаний и всего такого…

— Бокий в партии большевиков играл какую-то особую роль? — спросил Корсаков.

— Формально — нет, но Бокий был руководителем совершенно особого отдела ВЧК, который подчинялся непосредственно Ленину, — ответил Ветров, — и сотрудничество с «тибетцами», возможно, велось для того, чтобы успешнее развивалась мировая революция. И уже после этого в силу своих полномочий Бокий получил возможность беспрепятственного доступа ко всем местам, где могло бы быть обнаружено хоть что-то, имеющее отношение к тайнам Тибета. Видимо, Бокий, собрав всех, кто хоть что-то в этом понимал, проворно составил такой план, который сделал его незаменимой фигурой! Фигурой, которую нельзя исключить ни при каких условиях, понимаете? Собственно, так и получилось. Его убрали только в тридцать седьмом, но — сразу!

Ветров снова закурил, помолчал, размышляя о чем-то. А может, и не размышлял, а просто молчал.

— Во всяком случае, насколько известно мне, вопрос о «тибетцах» и экспедициях во время допросов ему ни разу не задали. Да его, собственно, и не допрашивали. Глеба очень боялись. Наверное, арестованного Бокия боялись даже больше, чем Бокия на свободе и во главе НКВД.

— Почему? — удивился Корсаков.

— Потому что всех пугала его «Черная книга», о которой уже тогда ходили легенды!

— Что это за «Черная книга»?

— Повторяю, была она чем-то вроде легенды, хотя… Составлял ее будто бы товарищ Бокий по указанию лично товарища Ленина. Глеб Иванович фиксировал собственноручно там все, что могло бы пригодиться в борьбе за власть. Слова, фразы, оценки, неосторожно оброненные не в том месте, не в том окружении. Ведь иная фраза, вовремя переданная, страшнее тюрьмы или лагеря. И будто бы Глеб собрал такие досье, что всякого мог от политической жизни отставить. Говорили даже, кое-кого ему и удалось отстранить. Так что Бокия стали побаиваться, раз он самому Ленину докладывает о разных «нарушениях». Ну а Бокий сумел выстроить такую систему сдержек и противовесов, что тронуть его казалось немыслимым. Каждый старался его поддерживать, чтобы эта книга была только у Бокия и никому другому достаться не могла. А с другой стороны, ясно: любой хотел бы эту книгу заполучить в полное свое распоряжение и с ее помощью взять в руки всю полноту власти. Ленин, как известно, вскоре после Гражданской войны заболел и от всех дел отошел, а Глеб Иванович остался и работу эту продолжал. О том, какие сведения содержатся в книге, никто толком не знал. Все боялись, что эта книга появится на свет божий. Тут ведь главным было то, кто и как ее прочитает. Вспомните скандалы эпохи перестройки, когда обнародование каких-нибудь документов тридцатых годов откликалось грандиозными последствиями! Так это — спустя десятилетия! А если бы тогда, в конце тридцатых, началась новая война всех против всех? Никто бы и не поручился, что все эти НКВД или Рабоче-крестьянская Красная армия останутся едины и поддержат Сталина. Короче говоря, «Черной книги» боялись все, поэтому, видимо, и скорейший расстрел Бокия всех устраивал, ну а тибетские его дела были совершенно неактуальны. Вот так!

Ветров не спеша вытащил новую папиросу, размял ее, закурил.

— Вот и получалось, что, с одной стороны, тибетские рукописи собирал Бокий — враг народа, с другой — Блюмкин, троцкист, значит, тоже враг народа. Но, когда с ними обоими вопрос был решен, выяснилось, что этих самых свитков и след пропал.

— И найти их было невозможно? — спросил Корсаков.

— Перед тем как искать, надо бы точно знать, а были ли они хоть когда-нибудь собраны все вместе, — заметил Ветров.

— Вы о чем?

— У Бокия и Блюмкина подходы в отыскании рукописей резко различались. Люди Бокия отыскивали и отбирали те из них, на которые их, так сказать, ориентировали. Не забывайте о Цыбикжапове! Людям Бокия называли возможное местонахождение, описывали примерный внешний вид, ну и иную, так сказать, атрибутику. Чтобы человек мог, найдя свиток, точно знать, тот это или не тот. Забирать или не надо. А люди Блюмкина собирали все подряд, без разбору.

— И что?

— Рукопись рукописи рознь. И свои секреты монахи держали в тайне даже от собратьев низшего уровня, не говоря уже о чужестранцах вроде тех, кого туда посылали чекисты. Значит, не все бумаги могли содержать важную информацию, понимаете? Кроме того, нет никакой уверенности, что в самом учении, изложенном в этих манускриптах, не было противоречий. И наконец, рукописи надо было прочесть, то есть расшифровать, перевести с тибетского на русский, и понять специфические термины и понятия. Значит, скорее всего, и рукописи, и, что важнее, переводы вообще могли находиться у самых разных людей.

— Их приходилось разыскивать как бы заново?

— Пришлось бы. Именно в сослагательном наклонении. Во всяком случае, достоверной информации о том, что такие поиски велись, у меня нет.

— Ну а тому, кто захотел бы этим заняться сегодня, что бы вы посоветовали? — подал голос и Маслов, молчавший до того.

— Посоветовал поискать бы, как говорится, «широкой сетью», но в первую очередь в Ярославле.

— Почему именно там? — спросил Корсаков, сделав все, чтобы не проявилось охватившее его волнение. Уж он-то прекрасно помнил, какие тайны можно открыть в Ярославле и сколько жизней может быть потеряно за время поисков[1].

— В Ярославле исчезли следы того самого Цыбикжапова, о котором я рассказывал. Исчезли как-то странно. Говорили, будто и его, и его «тибетцев» ликвидировали по заданию Бокия, но за это я уже поручиться никак не могу. Между прочим — если уж мы все о слухах да о сплетнях, — то ли Цыбикжапов, то ли «тибетцы» каким-то образом были связаны с убийством Кирова.

— Кирова?

— Да-да, именно. Да вы и сами слышали, как там много непонятного и необъяснимого.

Корсаков не знал, что и сказать, а тут еще влез Маслов:

— Вы сказали, Леонид Иович, что пациенты Бадмаева употребляли наркотики…

— Нет, — перебил Ветров. — Такого я не говорил. Я повторял слухи. А утверждать на самом деле — увольте. Меня потом его потомки и последователи по судам затаскают.

— Хорошо, принимаем уточнение. Так вот, скажите, а не могло ли это быть какое-то воздействие иного типа?

— Это еще какого? — удивился Ветров.

— Что-то вроде гипноза, например.

— Хм… Ну, исключать, наверное, нельзя. Может, и такое он практиковал. Это ведь все тогда модно было.

— И последнее, — пообещал Корсаков. — Вы сказали, что документы могут оказаться у самых разных людей. А какая-нибудь связующая нить есть? Как бы можно их объединить?

— Объединяющая идея? Вряд ли, вряд ли…

Ветров потянулся к папиросе и недовольно заворчал:

— Вечно она не следит. Глеб, голубчик, позовите-ка эту бандитку.

Маслов поднялся, пересек комнату и выглянул за дверь.

За эти секунды Ветров успел произнести фамилию и номер телефона.

Вернувшийся Маслов внимательно посмотрел на обоих, но не сказал ни слова, а Ветров запричитал:

— Ну, задержал я вас, молодые люди! Вы уж меня, старика, извините. Нечасто интересные собеседники-то встречаются.

В прихожей, прощаясь, он задержал руку Корсакова, посмотрел на Маслова:

— Вы-то меня и так найдете, а для вас — вот.

И он протянул Корсакову небольшой кусочек плотной бумаги, который при наличии фантазии можно было бы называть визитной карточкой.

На том и расстались.

4. Питер. 1 января

Телефон зазвонил в кабинете в половине шестого вечера.

Весь вид кабинета показывал и заверял, что бывать тут могут только очень серьезные люди. И хотя порой движимые карьерой некоторые из них тут не задерживаются надолго, серьезности кабинета это не нарушает.

Прозвучали три телефонных звонка, прежде чем нынешний хозяин кабинета поднял трубку, сказал «Алло» и услышал в ответ:

— Алло, это я.

Хозяин кабинета выдержал небольшую паузу и сказал:

— Да, я понял, кто это. Что случилось?

Ответ звучал немного встревоженно:

— Помните, я называл Ветрова?

— Этого «неприкасаемого»? — ответил хозяин кабинета. — Помню, и что?

Собеседник помолчал, видимо еще раз оценивая то, что намерен сказать, но все-таки сказал:

— Надо его потрошить всерьез. Он темнит.

Хозяин кабинета, выслушав, помолчал, потом напомнил:

— Вы же сами говорили, что…

Звонящий ответил с досадой:

— Говорил, говорил, что теперь поминать? Все мы много чего говорили, а практика эти слова отменяла. В общем, чем скорее, тем лучше.

Хозяин кабинета не возражал, скорее, просил уточнить:

— Думаете, заговорит?

Собеседник ответил после небольшой паузы:

— Не уверен.

— Тогда какой смысл? — настаивал хозяин кабинета.

Но собеседник не склонен был менять свою позицию:

— Зачем мне вас пугать? У него сегодня был этот… Помните, летом влез по следам «заговора Ягоды»? Тот, который Решетникову морду набил… — Он невольно всхохотнул.

Голос хозяина кабинета после паузы звучал тревожно:

— Корсаков?!

— Да! Корсаков!

— Ему-то там чего надо? — недоумевал хозяин кабинета.

— Сами не догадываетесь?

— Нашел источник?

— Еще какой! Такое впечатление, что он даже адреса и пароли знает…

И все-таки в голосе хозяина кабинета сохранялось сомнение.

— Достоверная информация?

— У меня там свой человек есть. — Собеседник отвечал тоном, в котором не звучало и нотки сомнения. — Информация точная и в проверке не нуждается.

— Ну, и вы уверены, что надо… решать? — уточнил хозяин кабинета. — А если…

— А если не с нами, то ни с кем.

— Так серьезно?

— Не то слово, поверьте! Если они от него узнают что-либо, то мы их уже никак не опередим.

— Ну, это мы еще посмотрим, — ответил хозяин кабинета, но вся бодрость его выражалась только в интонациях.

Собеседник молчал несколько секунд, потом сказал голосом ровным, уверенным, в чем-то даже обреченным:

— Если они успеют раньше, то у нас будет так много свободного времени, что мы с ума сойдем. Правда, в это время делать мы все будем только с разрешения конвоя. И это в лучшем случае! Вы меня поняли?

— А вы меня не пугайте, — пытался сохранять лицо хозяин кабинета.

— Не говорите глупостей… Я слишком умен, чтобы пугать… Вы меня поняли. Действуйте!

5. Питер. 2 января

Проснулся Корсаков будто от толчка и быстро сел на кровати. Не сразу понял, где находится, осмотрелся. В темноте все было неразличимо и зыбко, но, ощутив под рукой упругий женский зад, он вспомнил, что рядом спит та самая Марина, с которой его вчера познакомил Маслов. Вспомнил, как вчера они «зажигали», но, не ощутив никаких признаков бодуна, успокоился. В конце концов, смена занятий — тоже отдых.

Потянувшись, подумал, что, конечно, пора вставать, и сразу же полезли неприятные мысли типа, чем заниматься весь день, да и вообще… Корсаков не любил ночевать в чужих постелях и редко делал исключения, а в Питере получилось именно так.

«Ладно, уймись», — посоветовал он самому себе и, натянув джинсы и рубашку, отправился на кухню курить. Не успел он сделать пару затяжек, как зазвонил мобильный, на дисплее высветилось «Маслов».

— Привет, — поздоровался Корсаков.

— Привет, ты как? — спросил Маслов каким-то напряженным голосом.

— Вроде живой, — попытался пошутить Корсаков и сам себе поставил двойку.

— Собирайся, я минут через двадцать буду возле дома, но во двор заезжать не стану, перезвоню — выйдешь прямо на улицу, — распорядился Маслов.

— Так сурово?

— Давай-давай, — окончательно аргументировал Маслов, и в трубке зазвучали короткие гудки.

В машине он молчал, сосредоточенно глядя на дорогу. Проехав несколько кварталов, припарковался, повернулся к Корсакову:

— У тебя все нормально?

— В каком смысле?

— Ну, вообще…

И тон, и вид Маслова, а особенно его поведение были настораживающими, и Корсаков не стал затягивать:

— Глеб, не тяни. Что случилось?

Видимо, Маслов только и ждал какого-то толчка, без которого и слова сказать не мог. А сейчас смог:

— Сегодня ночью убит Ветров.

— Что?! — не поверил своим ушам Корсаков.

— Говорят, просто истерзан, будто его пытали. — Голос у Маслова был все такой же тихий, даже боязливый. — Под вечер ему кто-то позвонил. Юля считает, знакомый.

— Какой знакомый, какая Юля?

Маслов удивленно посмотрел на него, потом сильно растер лицо ладонями, помолчал, закурил и пояснил:

— Утром мне позвонил мой старый товарищ, следователь городской прокуратуры. Его подняли еще раньше, почти ночью. Районка выехала на убийство, и ему руководство велело прибыть туда. Ну а там… Я уже там побывал. В квартиру, конечно, не пустили, но поговорить удалось.

— Почему он тебе-то позвонил? — не понимал Корсаков.

Маслов посмотрел на него все такими же невидящими глазами, помолчал, соображая. Потом продолжил:

— Ты спросил, кто такая Юля? Юля — это девушка, которую мы вчера у Ветрова видели, помнишь? Она у него вроде помощницы по хозяйству и по всем делам тоже. Так вот, она рассказала следователю, что перед самым ее уходом раздался звонок, и Ветров сам взял трубку, потому что Юля уже стояла в дверях. Кто звонил и о чем они говорили, она не знает: Ветров ее проводил и дверь за ней закрыл, но вроде речь шла о встрече, и встрече немедленной, понимаешь? Кто этот «знакомый», который позвонил Ветрову вечером, — неизвестно. Как его разыскать? Стали изучать на телефоне Ветрова все входящие и исходящие. Ну, этот товарищ, увидев мой номер, решил позвонить, так что после обеда ждет меня в прокуратуре.

Маслов передавал этот рассказ, а глаза его все время изучающе скользили по лицу Корсакова, будто Маслов обыскивал его, стараясь уловить реакции.

— Хочешь поехать со мной?

Корсаков подумал, что хорошего во всем этом мало.

Если Ветров был под такой опекой, как говорил Маслов, то все его «опекуны» будут контролировать расследование, а значит, расследование будет очень и очень тщательное, все, кто будет к нему привлечен, будут чрезвычайно внимательными, сосредоточиваясь на всяких там мелочах. Конечно, они навещали Ветрова вдвоем, конечно, Юля видела, как они уходили, и их показания следствие может счесть важными, подлежащими тщательному изучению, но тогда он, москвич Корсаков, вполне мог попасть под подписку о невыезде, а это ему никак не улыбалось. Значит, надо как-то аккуратно выпутываться из этой непонятной ситуации, и он, помолчав, заявил:

— Жаль, конечно. Хороший дед, знающий. Но тут уж ничего не поделать. Может быть, и надо встретиться с этим твоим товарищем из прокуратуры, дать показания. В конце концов, мы ведь были в числе последних, кто видел Ветрова…

Маслов перебил нарочито лениво:

— Да я уже все ему рассказал: и что были вдвоем, и что ушли вместе, и что Юля там оставалась, и что с девицами вечер провели в таких местах, где видео работает, а еще я ему обещал после обеда заехать, подписать протокол. — И так же лениво повернулся, посмотрел на Корсакова и повторил: — Значит, поедем вместе?

Корсаков снова задумался. Сейчас в нем проснулось то, что казалось давно и прочно забытым, придавленным толщей лет. Все происходящее он воспринимал не умом, а интуитивно. Когда-то его интуиции завидовали многие. В те времена он ее искренне благодарил: если бы не она, благоверная, кто знает, был бы он сейчас жив! А в данный момент интуиция нашептывала ему, что надо как можно быстрее отдаляться от всего происходящего, потому что все это переполнено беспокойством, неопределенностью. Ведь если все сложить вместе, то получается, что пустячная просьба найти автора статейки в какой-то газетенке получила серьезное продолжение. Подсознание и само еще не разобралось, что происходит — дурное или хорошее, — но сидеть и ждать сейчас становилось опасным.

И Корсаков решился, сказав задумчиво:

— Ты говоришь, что все ему рассказал, а он что?

Маслов пожал плечами:

— Да сказал, что все надо на бумагу с моей подписью…

— Ты ему сказал, что мы там были вдвоем, а он что?

— В каком смысле?

— Ну, он расспрашивал обо мне, требовал, чтобы я тоже явился?

Маслов помолчал, будто воспроизводя весь разговор мысленно, потом сказал:

— Вроде не требовал.

Корсаков пожал плечами, демонстрируя полное непонимание, и спросил:

— А что мне тут делать, собственно говоря?

Маслов вздохнул, пытаясь изобразить сомнение, но это ему плохо удавалось.

— Ну, если что, тебя могут и в Москве вызвать на допрос, верно?

— Конечно, — подтвердил Корсаков. — И потом, я же не обязан перед тобой отчитываться, где я ночую, верно?

Маслов несколько секунд смотрел в окно, потом спросил:

— Так что, на вокзал?

Им повезло: поезд отправлялся через полтора часа. Взяв билет, они пошли перекусить и вернулись за несколько минут до отправления.

Корсаков, отдав билет проводнице, протянул руку Маслову, и тот, подойдя вплотную, негромко проговорил:

— Помнишь, я говорил, что Ветрову как человеку, знания которого нужны всем, безопасность гарантировали на самом высоком уровне?

— Помню. Я и сам голову ломаю, кто же мог такие гарантии нарушить? Его ведь сейчас точно так же, все вместе, и искать будут? — сказал Корсаков.

— «Его»? Или «их»? — Маслов явно нервничал. — Видимо, от Ветрова хотели получить ответы на такие вопросы, которые сделали бы тех, кто их задавал, неуязвимыми! И кому теперь придет в голову с этими людьми связываться? Я таких не знаю и тебе советую подумать.

Он помолчал немного и, когда проводница слегка подтолкнула Корсакова — входите, уже вот-вот отправление, — спросил:

— Игорь, он не сообщил тебе чего-либо особенного?

— Что «особенного»? — ответил Корсаков. — Мы же вместе были!

— Ну, мало ли что. — Маслов слегка смутился, а тут и проводница грозно встала в дверях вагона.

— С начальством спорить опасно, — усмехнулся Корсаков, помахал рукой и, не отрывая глаз от лица товарища, шагнул в тамбур.

Теперь он быстро шел по вагону, думая только об одном: успеть!

Вытащил из бокового кармана сумки давно приготовленный универсальный ключ, каким пользуются проводники, пробежал в тамбур следующего вагона и открыл дверь, выходящую на другую сторону поезда.

Ему повезло: на соседнем пути стояла электричка, и он успел проскользнуть в нее до того, как поезд отошел, открывая обзор. Теперь Маслов его не увидит (конечно, если он остался наблюдать).

Вскочив в электричку, Корсаков, стараясь не прижиматься к стеклу, осмотрел перрон, с которого только что вошел в вагон. Маслов по-прежнему стоял на месте и глядел вслед ушедшему составу. Потом зашагал в направлении здания вокзала, вытащил из кармана телефон и заговорил резко, помогая себе взмахами руки.

Двигаясь по перрону, Глеб оказался около крепкого парня лет двадцати пяти, наголо бритого, но сохранившего усы и бородку. Маслов, продолжая разговор, остановился. Было ясно, что парень ждет его.

«Отсюда, с расстояния, разговор не услышать», — безнадежно констатировал Корсаков и уже хотел было отойти от окна, когда увидел, как к этой паре подошла… Юля! Та самая милая девушка Юля, которая вчера помогала в квартире Ветрова и от которой полиция и прокуратура получили информацию обо всем, что предшествовало убийству. Вот те раз!

Дождавшись, пока все трое уйдут, Корсаков выскочил из электрички. Посидев возле здания вокзала полчаса, он двинулся на привокзальную площадь. Дойдя до ближайшего таксофона, набрал номер, который получил от Ветрова, и тотчас был приглашен на встречу с подробными инструкциями о том, где и как все произойдет.

Встретились они возле Финляндского вокзала, где Корсакову пришлось несколько минут простоять в неизбежной толкотне, пока не зазвонил его мобильник и не прозвучал вопрос:

— Вы не меня ждете, молодой человек?

Новый знакомый, пожалуй, ровесник Ветрова, представился:

— Владимир Евгеньевич Льгов.

Пожимая руку, внимательно посмотрел на Корсакова и спросил:

— Вы и есть тот московский журналист, охотник за сенсациями, о котором говорил Леня?

Льгов постоял неподвижно еще несколько секунд, а потом, демонстративно вскинув голову, посмотрел на небо и сказал:

— Когда вы позвонили, я решил, что нашу беседу следует начать с прогулки! Больно уж день хороший, а? Самое время прогуляться!

Они шли в сторону от оживленного проспекта и молчали, пока рев машин заглушал все звуки, потом Льгов сказал:

— Леня сказал, что вас интересуют тибетские свитки, это так?

Корсаков предпочел пересказать то, о чем говорили вчера, и Льгов слушал, не перебивая, потом сказал:

— Вся эта возня с Тибетом, чакрами и тому подобной ерундой вносит такую сумятицу в мозги, что страшно становится. Поэтому помогу, чем смогу. Вас я выслушал, пафос понял… — сам себя оборвал: — А как у нас со временем?

— Время есть, — успокоил его Корсаков.

— Так вот, — удовлетворенно кивнул Льгов, — о рукописях, свитках и тому подобном. Начну с того, что точного учета подобных вещей у нас нет. Даже если вам предъявят какую-нибудь картотеку — она ничего не значит! Это относится и к вопросу о тибетских манускриптах в официальных хранилищах. Теперь — о частных. Начну издалека, раз есть время. Рукописи, свитки, копии и все прочее, что может вас вдохновить, стали поступать в Россию давно, хотя в большинстве случаев были, скорее, такими же атрибутами, как магниты для холодильников, которые сегодня привозят все туристы.

— Меня интересуют не свитки вообще, а… — вмешался Корсаков и был остановлен одним только жестом.

— Ваш интерес я уловил уже по рассказу о событиях семнадцатого года, поэтому не бойтесь отклонений. Скорее всего, как вы и сказали, Бокий заинтересовался Востоком с подачи «тибетцев». Сам я с ним знаком не был, но рассказы людей, которые с ним работали, помогают создать довольно целостный портрет. Он был человеком своеобразным, жадным в жизни, в чувствах, в ощущениях, в знаниях, во всем. Самой сильной его страстью была все-таки власть. Но власть не та, которая всем видна, власть простая, открытая, а власть особая, тайная, управляющая той, которая видна всем, понимаете?

— И для достижения ее Бокию требовались сокровенные знания, заключенные в тибетских рукописях?

Льгов помолчал, взвешивая что-то, потом, тщательно подбирая слова, ответил:

— Если бы такая власть открывалась всем, кто умеет читать, то мир давно рухнул бы от избытка властителей. То, что изложено в рукописи, пусть даже самой древней, самой редкой, уже известно людям. Не одному человеку, а многим. Известно и перестает быть сокровенным знанием, превращаясь в знание обыденное.

— Погодите, Владимир Евгеньевич, погодите. Мы говорили о тибетских свитках, — напомнил Корсаков, — за них боролись, не выбирая средств в этой борьбе, чекисты! Чекисты, а не школьники или студенты! А вы мне сейчас хотите сказать, что все, имевшие отношение к свиткам, получили знания, позволяющие управлять людьми? Да ведь это просто смешно! Если бы хоть кто-то смог получить эти знания, то их давно бы уже применили.

— А вы невнимательны и торопливы, Игорь: получив достаточно информации, спешите сделать вывод, основанный только на поверхностных, самых заметных фактах, не стараясь заглянуть внутрь!

— И что бы я увидел там, внутри?

— Так вот, говорили, будто Бокий в конце двадцатых серьезно поругался со своим учителем и наставником — Цыбикжаповым. Что-то между ними произошло такое, что позднее они друг друга возненавидели. Цыбикжапов якобы скрывался, опасаясь мести Бокия, но в то же время часто появлялся в обществе с рассказами о Тибете и его медицине, то есть жил нормальной жизнью. А потом спустя несколько лет исчез. И теперь уже на самом деле внезапно и навсегда.

— Извините, откуда у вас эта информация? — перебил Корсаков. — Не то что я вам не доверяю, но эти вещи явно не публиковались в газете «Ленинградская правда».

— Странно, — ответил Льгов. — Мне показалось, вы умеете слушать.

— Еще раз прошу простить, но и меня поймите.

— Да понимаю я, понимаю, — с досадой проговорил Льгов. — Если вы ждете, что я выложу сейчас заверенные у нотариуса записи моих бесед или что-то в этом роде, то вы ошибаетесь. Нет их у меня. Я готов рассказывать, а уж искать подтверждения — ваша забота. Договорились?

— Хорошо, — согласился Корсаков, понимая, что другого выхода у него сейчас нет.

— А информацией я располагаю по одной простой причине: много лет назад ко мне обращались почти с такими же вопросами, и я провел свое небольшое расследование. Тогда еще были живы многие, кто знал об этом не понаслышке. И «Ленинградскую правду», как вы пошутили, мне читать не надо было.

— Вы встречались с теми, кто в двадцатые годы имел отношение ко всей этой истории?

— Не только в двадцатые. И в тридцатые, и особенно в пятидесятые.

— А в пятидесятые-то чего? Ни Бокия, ни Блюмкина уже не было, документы — неизвестно где. Кто и за что мог бороться?

— Конечно, главных участников уже не было в живых. Но работали-то они не в пустоте, рядом с ними всегда были люди, которые видели, помнили, понимали. Кое-кого из них расстреляли вместе с Блюмкиным и Бокием. А кое-кто угодил в лагеря. Вот они, выйдя на свободу, и могли заняться поисками.

Именно в тот момент Игорю вдруг пришло в голову, что Льгов по возрасту вполне мог бы оказаться одним из коллег Зиновия Абрамовича Зеленина, с которым судьба его столкнула в деле о «внуке последнего российского императора». Впрочем, Льгов мог быть близок Зеленину не только по возрасту, но и по роду занятий. Игорь хотел спросить об этом, но не решился: обидится еще и замолчит.

А Льгов продолжал:

— Впрочем, эти люди и их поиски для вас, видимо, важны только одним. Все, что найдено Бокием и Блюмкиным, и все, что обрабатывали в лабораториях, — все распалось не менее чем на четыре части. Даже много лет спустя участники тех событий, не ведая подробностей, знали, что всегда кто-нибудь успевал изъять и перепрятать документы, пока их руководителя не успели выпотрошить.

— И не искали?

— Искали, ищут и будут искать, — сказал Льгов. — Я это знаю потому, что моя первая жена — внучка профессора Росохватского.

— Росохватского? — невольно переспросил Корсаков, услышав фамилию, о которой недавно шла речь.

— Гордей Андреянович Росохватский возглавил все исследования после ареста Варченко!

Уточнить, кто такой Варченко, Корсаков не решился, а Льгов продолжал:

— Профессор был еще жив, когда мы с его внучкой начали встречаться. По субботам на ужин в их хлебосольной семье собирались дружные компании, а по воскресеньям на обед — только свои. Вот и меня стали приглашать. Росохватскому, видимо, было со мной интересно, потому что часто к себе в кабинет приглашал и угощал кофе с ликером, ну и, конечно, нескончаемыми разговорами. Так мы с ним и вышли на мою уже тогда любимую тему об аномальных явлениях, и он открылся мне во всей красе. То есть это я тогда так думал, что он мне весь раскрылся. Потом-то понял, что, по существу, я ничего от него и не узнал. Но общее направление, имена, представление о важнейших событиях получил. Архива, как такового, у Росохватского не имелось. Это я знаю точно. Все бумаги у него изымали много раз и по линии Академии наук, и по линии спецпроектов КГБ, и просто так. Придут серьезные дядьки, поговорят с ним и уносят документы — боялись, что сболтнет лишнее, видимо. Да он и сам мне признавался, что иногда опасается что-нибудь ляпнуть. Такие вот дела.

— Так, значит, не все закончилось в тридцатые? — спросил Корсаков.

Льгов помолчал, потом ответил:

— Думаю, такие дела никогда не заканчиваются, потому что у них нет окончания, как у жизни. Уходят одни, приходят другие, и все продолжается.

Они стояли возле арки, указав рукой в которую, Льгов сказал:

— Приглашаю на чашку кофе, молодой человек!

6. Питер. 2 января

Войдя в квартиру, Льгов сказал:

— Кофе я, конечно, вас угощу, но в гости вас позвал не за тем. Судя по тому, как вы реагировали на мои слова, сами-то вы еще так и не ознакомились с темой, следовательно, не сможете наметить проблемы, а тем более пути их решения. Поэтому…

Последние слова он произносил, уходя в комнату, а вернувшись, протянул Корсакову обычный почтовый конверт и предложил:

— Вот, почитайте, пока я кофе приготовлю да пару сэндвичей. Это письмо в каком-то смысле музейный экспонат, как-никак — автограф самого профессора Росохватского. Это его письмо мне. Он уже был в больнице, знал, что умирает, а от нас скрывал. Как-то мы с женой пришли, я хотел его поддержать, взбодрить и для этого буквально засыпал вопросами, а он уже говорил с трудом, вот и написал для меня «отчет всей своей жизни».

На пожелтевшей от времени плотной «настоящей» бумаге убористым, четким почерком было написано нечто невероятное:

«К работам профессора Варченко я был привлечен в начале двадцатых годов, но поначалу не представлял всего размаха и глубины исследований. В ту пору я был студентом филологического факультета и увлекался историей Древнего Востока.

Мои способности, очевидно, выделили меня из общей массы студентов. И мой педагог, доцент Рубинин Моисей Авенирович, однажды попросил меня помочь ему в составлении комментариев к переводу тибетских текстов и, видимо, остался доволен результатами. Аналогичные поручения он стал давать мне довольно часто, намекая время от времени, что эта работа открывает мне двери в высшее преподавательское сообщество. Впрочем, в конце концов именно так и случилось.

Однажды, кажется в 1925 году, Рубинин пригласил меня на симпозиум. Уверен, вы помните: слово это в переводе с древнегреческого означает «совместное винопитие». В традициях лаборатории Варченко это было именно „винопитие“, а не пьянка, ибо пили весьма воздержанно и только изысканные вина.

Начинался же симпозиум с докладов, которые потом мы и обсуждали.

Вот на самом первом симпозиуме, который мне довелось посетить, все и началось. Докладывали комментарии к тибетским текстам, подобные тем, которые составлял и я. Поначалу я слушал с трепетом, но вскоре заметил несколько досадных неточностей. Делать замечания в первый же раз я опасался и промолчал. Молчание мое, однако, вскоре прервалось. Вы догадываетесь, что стало причиной тому?

Да, выпив стакан настоящего грузинского вина, я слегка захмелел и, оказавшись рядом с ученым, делавшим тот злополучный доклад, не сдержался. Мой сосед, значительно старше меня и уважаемый в научных кругах, вспылил, назвал меня „невеждой“.

Я уже готов был извиниться или вообще бежать куда глаза глядят, если бы другой сосед, сидевший напротив нас, не заинтересовался: что я конкретно имею в виду? Мой ответ затянулся минут на двадцать, и почти сразу же я оказался в центре внимания. Потом я узнал, что аргументы, приведенные мной, для многих стали подлинным открытием и, пожалуй, даже шоком, учитывая мой юный возраст.

Спустя три дня Рубинин сообщил, что сам профессор Варченко приглашает нас с ним для беседы. Именно с того времени я стал фактически сотрудником „лаборатории Варченко“. Пишу именно так, чтобы вы поняли: никакого формального присовокупления моего к научной группе не состоялось.

Формально „группы Варченко“ и не существовало. Не было никаких списков, кабинетов с табличками, как не было и ведомостей по выдаче нам денежных средств.

Сам Варченко располагался и проводил опыты в помещениях, находившихся в глубине дворов на Рождественской улице, что отходят от Суворовского проспекта в Ленинграде. Там мы собирались время от времени именно на наши симпозиумы.

В остальном же, а это была львиная доля всего времени, мы работали у себя дома, навещая друг друга и обсуждая наши работы, если была нужда. К тому же я в скором времени стал преподавателем одного из институтов.

Надо сказать, что обстановка в „группе“ была довольно напряженной, но открылось мне это не сразу. Лишь спустя два года я начал разбираться в тех хитросплетениях, которые уже существовали и без знания которых выжить там не представлялось возможным.

Дело в том, что научные проблемы были не главными во всей системе отношений. Оплата труда каждого члена коллектива являлась делом его отношений с Варченко. Только он определял, сколько стоит каждый сотрудник и как необходимо вознаградить его труд. Естественно, насколько высоко оплачивался труд самого профессора, никто не знал.

Судя по тому, как росла моя „премия“, выдаваемая ежемесячно, равно как и оплата труда еще двух моих ровесников, я догадывался, что Варченко намеревается существенно изменить состав группы, избавляясь от некоторых работников, которые уже ничего не могли дать.

Вскоре состоялась встреча, которая оказала важное воздействие на всю мою последующую жизнь. Надо сказать, что иногда в беседах с единственным человеком, который всегда оставался рядом с Варченко, профессором Кёнигом, проскальзывали слова „наш армянин“ или „Геворк“. Кто такой этот „армянин Геворк“, я не знал, а спрашивать у других опасался. Как оказалось впоследствии, не зря!

Летом 1928 года я готовился к свадьбе, был переполнен любовью, когда мне позвонил человек, представившийся Владимировым, и предложил встретиться. Я увидел перед собой довольно высокого человека, лицо которого показалось мне знакомым, однако вспомнить, где мы прежде виделись, я не смог.

Он вежливо поздоровался, предложил прогуляться и начал расспрашивать о моих преподавательских делах, интересуясь время от времени то одним, то другим студентом. Мне расспросы эти показались неуместными и назойливыми, о чем я не преминул сообщить собеседнику.

В ответ он рассмеялся, дружески похлопал меня по плечу и порадовался моей скрытности. Потом извинился, что и сам скрытен, и представился еще раз, признавшись, что он и есть тот самый „армянин Геворк“, о котором я, наверное, наслышан. Видимо, моя реакция, а вернее, ее отсутствие его не удивили, и он пообещал, что в ближайшее время мое „материальное вознаграждение“ возрастет, подчеркнув, что отныне я буду получать „не меньше“.

Как же я удивился, когда утром следующего дня мне позвонил Варченко, предложивший „заглянуть“ к нему. Там он, радостно улыбаясь, сообщил, что о моих способностях сообщил „наверх“ и получил разрешение увеличить мое вознаграждение ровно в два раза. Он особо подчеркнул свою роль в этом и заявил о высокой оценке товарища Геворка.

Вечером того же дня вновь раздался звонок „Геворка“, и тот со смехом предложил отметить в мужской компании два радостных события: повышение жалованья и мою женитьбу. Во время этой второй встречи он снова больше говорил сам, но уже иначе, как со своим другом.

На прощание он предложил мне „дополнительную работу“: просто перевести еще один свиток с тибетским текстом. Я согласился, конечно, поскольку это было напрямую связано с моими научными интересами.

За переводом „Геворк“ пришел через два-три месяца ко мне домой, и я, отдавая и свиток, и перевод, отметил, что, на мой взгляд, свиток этот является подделкой. Гость заинтересовался причинами такой оценки, и неожиданно завязался разговор о самих принципах подхода к текстам.

Именно „Геворк“ тогда посоветовал мне пристальнее всмотреться в психологический пласт текстов, извлекая из них, как он выразился, «практические соображения». Напомню, по образованию я все-таки филолог, поэтому психологический аспект мне был малоинтересен. И тем не менее благодаря подсказке „Геворка“ я занялся именно этим, в чем неожиданно и преуспел.

Могу признать сейчас, что многие его идеи я потом реализовал, придав им, конечно, научный характер. Хотя практическая сметка этого человека меня поразила.

Потом „Геворк“ достал бутылку коньяка из „старорежимных запасов“ и предложил отметить успешное окончание моей работы над текстом и начало „длительного и плодотворного сотрудничества“.

После этого он рассчитался со мной за выполненную работу, вручив неожиданно большую сумму денег, и попросил сообщать ему о тех конфликтах, которые происходят в нашей группе. Он и сам был хорошо осведомлен о сложной обстановке в группе, рассказал об отношениях и соперничестве, которые мне, конечно, не были известны. Говорил о том, что эти „акадэмические битвы“ мешают делу, тормозя получение результата.

Потом, взяв с меня слово, что все останется между нами, сообщил: мой возраст предполагает наличие огромных ресурсов и сил для работы, а потому в скором времени решится вопрос о разделении группы. Видимо, „акадэмики“ как балласт будут оставлены в подчинении Варченко, а „перспективную молодежь“ объединят в другой коллектив — скорее всего с официальным статусом государственного научного учреждения.

После этого „Геворк“ наполнил рюмки, предложил выпить за мою победу в этом соревновании и намекнул, что пока еще не решен вопрос о том, кто возглавит это новое учреждение. На прощание он посоветовал вести некоторые записи обо всем происходящем в нашей группе, чтобы он смог, когда понадобится, ссылаясь на них, представить меня как наилучшего кандидата в руководители!

Значительно позднее я осознал, что его просьба, если называть вещи своими именами, являлась, по существу, предложением заняться доносительством. Однако в тот момент я искренне согласился с „Геворком“: распри мешают нормальной работе и, следовательно, должны быть прекращены.

Кроме того, я полагал, что от меня он хочет получить подтверждение уже рассказанного моими коллегами. И наконец, я был уверен, что, пристальнее вглядываясь в наши распри, я буду способен лучше организовать работу, когда окажусь во главе обещанного „Геворком“ исследовательского коллектива. Заблуждение мое долгое время оставалось самым искренним.

Вновь „Геворк“ появился примерно через полгода, пригласил меня, как и в прошлый раз, на ужин и попросил взять сделанные мной записи. Изучив их внимательно, стал расспрашивать. Больше всего вопросов поступало о том, как формулирует задания профессор Варченко и от кого, по моему мнению, он их получает. Тогда же мне было рекомендовано войти в ближайшее окружение Варченко. Однако больше с „Геворком“ я не встречался и долгое время был в неведении относительно его судьбы.

Работы наши продолжались, и, погрузившись в сферу психологических тонкостей, содержащихся в тибетских текстах, я невольно стал интересоваться и тем, что вообще происходит в этой области.

В ту пору велось еще несколько исследований в том же направлении, однако они основывались на иных принципах и предполагали использование мощных аппаратов, способных концентрировать некие физические волны, воздействующие на человека.

Я же выдвинул концепцию по психологическому воздействию путем применения звуков, рассчитанных на определенный эффект. Поскольку моя методика не предусматривала какого-либо оборудования, она была названа в числе приоритетных. Однако в связи с тем, что всей информацией о нашей работе располагал профессор Варченко, он организовал дальнейшие исследования по своему усмотрению, являвшемуся уже устаревшим. Тем не менее мне удавалось все-таки получать хорошие результаты.

В начале 1934 года меня пригласил Варченко, который уже доверял мне весьма важные дела. Тогда я еще не сомневался, что он опять выполняет указание „Геворка“, как и в случае с оплатой, и готовит меня к самостоятельной руководящей работе. Варченко поручил мне в кратчайшие сроки подготовить программу работы с человеком, которому необходимо было внедрить модель управляемого на расстоянии поведения.

Такие опыты в лабораторных условиях мы уже проводили на базе колонии для малолетних преступников, вселяя в их подсознание необходимость ударного труда и сознательного отношения к социалистическому строительству. Однако взрослых людей с устоявшейся системой жизненных ценностей мне моделировать еще не приходилось, тем более в условиях свободы их передвижений. Поставленная задача состояла в следующем: требовалось произвести такую обработку подсознания человека, чтобы он автоматически выполнял потом некую совокупность действий. Проблема заключалась в том, что человек этот не находился постоянно под контролем нашего сотрудника. Более того, возможно, на него могло оказываться какое-либо иное давление или даже противодействие. Иначе говоря, я должен был подготовить человека в качестве того, кого сейчас называют „зомби“.

По документам, отправляемым руководству, такая проблема еще находилась в стадии теоретической разработки, но Варченко знал мои уже практические результаты. Он пообещал, что в случае успеха меня ждет поощрение не только материальное, но и в карьерном отношении. Предложенную мной программу профессор Варченко одобрил, и для моей работы выделили на Охте домик, стоящий на отшибе. На следующий день привезли человека, с которым я должен начать работу. К моему удивлению, в программу были внесены без согласования со мной неожиданные изменения, а через неделю мне объявили, что я могу отправляться домой, откуда меня вызовут в течение недели. Варченко, к которому я обратился, никаких внятных разъяснений не дал. Правда, учитывая его возраст, от него мало чего можно уже было ожидать, кроме нелепых руководящих указаний. Все, что я услышал, так это совет готовиться к продолжению работы по новым методикам.

Следующий вызов в тот же домик на Охте произошел через десять дней. Правда, на сей раз я должен был провести проверку внушаемости и отзывчивости у нескольких человек, включая и того, с кем я уже поработал. После этого мне объявили, что опыты прекращены, поскольку необходимо создать новое теоретическое обоснование взамен прежнего, не подтвержденного практикой. На мой вопрос, когда следует приступать к этому этапу, мне посоветовали хорошо отдохнуть.

В конце августа, сразу же по возвращении с семьей из Ялты, где мы проводили отпуск, я был приглашен к Варченко. Это был теперь человек, внезапно ослабевший и в физическом, и в интеллектуальном отношении, о чем, впрочем, он и сам мне сказал в самом начале беседы. Ссылаясь на свое нездоровье, он попросил забрать к себе архив лаборатории, пояснив, что самостоятельно составил конспекты всех наших лабораторных тетрадей, в которых фиксировались опыты. И на этот раз я все еще верил, что речь идет просто о передаче мне функций руководства всеми исследованиями, поэтому взял записи, заполнявшие большой чемодан, который Варченко рекомендовал „временно“ убрать подальше. Именно тогда я впервые услышал фамилию Бокия, о котором прежде знал как об одном из героев Октябрьского восстания в Петрограде и основателе ВЧК. Теперь же я узнал и о его научных интересах, однако более подробно об этом рассказать не смогу.

Дома, не спеша, я просмотрел все принесенные материалы и был поражен тому, как нерационально использовались богатейшие результаты наших исследований. Оказалось, мои коллеги достигли серьезных результатов, которые существенно помогли бы и мне. Мои же открытия пригодились бы им и, безусловно, укрепили бы общие достижения. Впрочем, это стало слишком поздним открытием.

Многое прояснилось в первые же часы после убийства в декабре 1934 года Сергея Кирова. Я был арестован и сразу же подвергнут допросу. Сначала от меня требовали признаться в знакомстве с Николаевым, который убил Кирова. Поскольку я категорически заявлял, что никогда не видел Николаева, мне была предъявлена фотография. С удивлением я узнал на ней человека, с которым работал в домике на Охте. Этот факт я признал как имевший место в действительности, а также добавил, при каких обстоятельствах видел Николаева и что там происходило. Спустя несколько недель меня вызвали на допрос поздно вечером, можно сказать, ночью. Кроме следователя, который допрашивал меня и прежде, в кабинете находился еще один человек. Он сидел в темном углу кабинета, за столом, на котором стопками лежали дела, таким образом, я его плохо видел.

Едва я вошел и сел, следователь начал задавать мне один и тот же вопрос: при каких обстоятельствах я был завербован врагом народа Яковом Блюмкиным и какие задания я от него получал? Мои ответы о том, что Блюмкина я не знал, вызывали у следователя какое-то искреннее озлобление, будто я нагло лгу ему в глаза. Он именно так и сказал мне, стоя прямо передо мной. Зная от других, что арестованных на допросах часто бьют, я испугался, потому что боюсь физической боли. И невольно поднял руки, стараясь прикрыться от удара. Вдруг из угла раздался негромкий голос:

— Вас, Росохватский, что, били следователи?

Я молчал и не двигался, опасаясь, что следователь как раз в этот миг и ударит.

Голос из угла зазвучал обозленно:

— Сядьте вы, сядьте. Видите, человек испугался.

Следователь отошел к столу, а человек, сидевший в углу, спросил:

— Почему вы отрицаете факт знакомства с Блюмкиным? Вашего участия в заговоре с целью убийства товарища Кирова более чем достаточно для расстрела. А знакомство с Блюмкиным — не преступление. Преступлением может считаться только осознанное и активное противодействие советской власти выявлять и наказывать врагов народа. Вы понимаете меня?

Я кивнул, хотя и не понимал, что кроется за словами, произнесенными таким мирным, почти приятным тоном.

— Если вы не были пособником Блюмкина, то нечего бояться и лучше просто признать факт знакомства. Но, поскольку вы так упорно скрываете этот факт, у нас невольно возникают подозрения и сомнения в вашей искренности.

— Но поверьте, я в самом деле не знаком с Блюмкиным.

Человек в углу вздохнул. Наверное, это было каким-то сигналом, потому что следователь внезапно подскочил ко мне и ударил в лицо, а потом и по телу, стараясь попасть по болевым точкам. После третьего или четвертого удара я упал со стула на пол, и он несколько раз ударил меня ногами.

Потом все прекратилось, и следователь снова отошел к столу. Я лежал неподвижно, будто надеясь, что они забудут обо мне, хотя прекрасно понимал: этого не произойдет.

Наконец голос из угла сказал:

— Дайте ему фото.

Следователь подошел ко мне, взял меня за руку, потянул вверх:

— Вставайте, вставайте. Ничего страшного с вами не случилось. Смотрите сюда.

И тут я увидел на фотографиях того самого „Геворка“, который так помог мне в свое время, и я почти закричал:

— Да! Этого человека я знаю, но я знаю его под именем „Геворк“!

— Геворк? — спросил голос из угла. — Ну хорошо, пусть Геворк. Когда и как вы с ним познакомились?

И я начал рассказывать всю историю нашего знакомства. Когда я вспомнил слова Геворка, то есть Блюмкина, о том, что особое внимание надо обратить на роль Бокия, следователь смешался, а из угла, как мне показалось, послышался смешок. Даже не смешок, а хихиканье. О Блюмкине и встречах с ним я рассказывал долго. Уже наступило утро, когда следователь спросил, потягиваясь:

— Что вы еще можете показать по вопросу о знакомстве и сотрудничестве с врагом народа Блюмкиным?

Но я уже ничего не мог вспомнить, о чем и сообщил.

Со временем у меня стало складываться мнение, что тем „человеком из угла“ и был тот самый Бокий, хотя тогда это были только предположения. Вскоре меня осудили на пять лет за соучастие в заговоре, имевшем целью убийство Кирова. Поверьте, что эта история не закончилась и, видимо, никогда не закончится.

Искренне ваш, Росохватский».

7. Питер. 2 января

Серьезный человек никому ничего не доказывает: основательность его проявляется сама по себе, просто и естественно, и оттого — красиво.

Вот и Тимур Нурисламович Азизов вроде никак не демонстрировал свою важность, но она сквозила и ощущалась в каждом его слове и жесте.

— Вы согласны, Игорь? — спросил Азизов, едва приподняв бровь, и стало ясно: ответ он ожидает положительный, потому что ради отрицательного ответа вообще бы ни слова не произнес — не такой человек.

Еще недавно, в начале обеда, Азизов называл Корсакова Игорем Викторовичем, но потом, по ходу беседы, «Викторович» куда-то подевался, но грубости не прибавилось, скорее, появилась некая условность нашего времени, и Корсаков предпочел не обращать на нее внимания. Он ждал, когда будет сказано то, ради чего все начиналось. Они были знакомы чуть более двух часов, а этого мало, чтобы делать серьезные выводы.

Имя Тимура Азизова часто встречалось в СМИ, и настоящий профессионал, каким был Корсаков, знал о нем достаточно много, но знать «в принципе», слегка отстраненно — это одно, а вот так беседовать за одним столом в ресторане, неспешно и с наслаждением, согласитесь, — другое. Тем более что была эта встреча совершенно неожиданна.

Попрощавшись со Льговым, Корсаков шел к станции метро, когда мобила заверещала и заговорила голосом Леши Горошникова:

— Игорь Викторович, я неожиданно оказался в Питере, вот и звоню. Хочу снять с вас, как говорится, чужую ношу.

— Тебя-то что сюда принесло? — Корсаков старался держать интонацию покровительственную, но теплую.

— Давайте не по телефону, — предложил Горошников. — У вас сейчас много дел? Просто есть новая информация, — и, не дожидаясь ответа, добавил: — Я тут не один, и это перспективно.

Человека, который вместе с Горошниковым ждал его в ресторане неподалеку от Гостиного Двора, Корсаков узнал сразу: Тимур Азизов, создатель и единовластный хозяин концерна «Евразийские проекты».

Азизов вошел в бизнес-элиту без стрельбы и фанфар. Барабанным боем ему стали сухие строчки в колонках деловых новостей, где все чаще звучала фамилия Тимура. Он не любил авансцену и чаще находился в закулисье. От его имени порой выступали красивые и умные женщины, обозначенные как «аналитики», но было ясно, что они всего-навсего облекают в удобную форму мысли самого бизнесмена, и только его. Мысли сегодняшние, поверхностные. Мысли завтрашнего дня он не открывал, видимо, никому.

Тем не менее концерн его рос, и влияние Азизова вместе с ним тоже. Говорили, что он редко бывает в высоких кабинетах, предпочитая общение неформальное, и что чаще власть имущие приезжали к нему «в гости», где и достигались некие соглашения.

Горошникова Азизов отправил прочь сразу же, едва тот представил их друг другу. Обедали вдвоем.

Поначалу Тимура интересовали те самые дела, которые и сделали Корсакова известным. Беседа шла легко. Азизов умел задавать вопросы, выслушивать ответы и понимать суть. Игорю всегда нравились такие собеседники.

Переход к настоящему разговору начался, когда подали десерт. Откинувшись на спинку стула, Азизов сменил тему:

— Скажите, Игорь Викторович, вы смогли бы в себе самом отделить исследователя от писателя, творца?

— Писатель — это и есть творец, извините мою нескромность, — ухмыльнулся Корсаков. — Сам выбирает тему, сам расставляет акценты, сам называет героев, сам описывает. Все сам.

— Я неточно выразил мысль, — признался Азизов и сложил руки одна на другую, как учат в первом классе. — Когда мне нужно решить задачу, выходящую за пределы моего знания и опыта, я предпочитаю обращаться к профессионалам. Им я называю условия задачи и выслушиваю пути решения. Нужны деньги или иная помощь — пожалуйста! Только назовите! Но!

Азизов немного приподнял ладонь над столом.

— Но, приняв условия профессионала, я получаю безусловное право на получение того, что мне нужно. Мы все обговариваем на берегу, и профессионал вправе сказать «да» или «нет». Это — его право. Если «нет» — вежливо прощаемся без обид и претензий. Если «да» — возникают взаимные обязательства.

Азизов мягко положил ладонь на стол, но Корсакову это напомнило удар судейского молотка после вынесения приговора.

— Так вот, — продолжил собеседник. — У меня возникла проблема, и я попросил своих сотрудников поискать варианты решений. Ваша фамилия оказалась в списке среди других, но получилось так, что с вами я беседую в первую очередь. Не стану лукавить, у меня не было предпочтений до нашей встречи, но сейчас вижу: вы мне подходите. Чтобы было проще принять решение, я повторю, почему обращаюсь именно к профессионалу. Во-первых, потому, что он — знаток. Во-вторых, ему будет проще войти в профессиональное сообщество в любой точке Земли, а корпоративная среда оказывает содействие и помощь неформально и реально. В-третьих, я обращаюсь к профессионалу именно потому, что эта работа — его естественное состояние, и никто не будет удивлен.

— То есть?

— Ну, представьте, я бы обратился к какому-нибудь следователю на пенсии, например. Люди сразу же подумают, что речь идет о некоем преступлении, начнутся ненужные разговоры, мешающие делу, понимаете?

Именно в этот момент он изогнул бровь и задал тот самый вопрос:

— Вы согласны, Игорь?

Корсаков молча кивнул.

— Хорошо. Я, изволите ли видеть, азиат. И по воспитанию, и по мироощущению. Советская власть сделала для нас много хорошего, но и плохого немало, надо признать. Хотя ничего нового большевики не придумали. Они, по существу, продолжили еще начатое при Романовых, то есть подтягивание азиатов к Европе. Вам известно, например, что уже после революции все, позднее названное Казахстаном и республиками Средней Азии, поначалу составляло единую Туркменскую республику? И основное внимание там уделялось, естественно, «туркменскому пролетариату». Ошибка в том, что азиатов, конечно, можно воспринимать единой массой, но это такая же глупость, как считать единородцами, например, украинца и голландца. А что? И те и другие — европейцы, не так ли? Но от такого «единения» все в Европе пришли бы в ужас. А нас, азиатов, можно объединить в кучу, которую проще воспринимать в форме отклонения с непонятными признаками от нормы! Проще, конечно, называть нас всех, например, «узкоглазыми», но любой вьетнамец или китаец в сравнении со славянином после обильного возлияния выглядит как «человек с широко распахнутыми глазами», — улыбнулся Азизов.

Он помолчал несколько секунд, будто еще раз обдумывая то, что хочет сказать, потом продолжил:

— У нас, в отличие от европейцев, история меньше основывается на документах. В этом смысле мы, конечно, другие. Где кочевникам хранить свои архивы? В монастырях? А как тогда их защищать? Постоянно таскать с собой? — Он снова усмехнулся. — В общем, для нас, азиатов, более важна история семьи, чем история государства. Особенно когда речь идет о государстве, которое еще не сформировалось, в котором даже система власти не осмыслена, и потому не может быть выстроена. Ну, не буду загружать теориями, перехожу к практике. Так уж получилось, что в моей семье соединились два разных народа. Я — узбек, жена — бурятка. С одной стороны, оба — азиаты, с другой стороны — многое в наших родах различается. Сейчас обстоятельства сложились так, что нам, я имею в виду и родителей, и других родственников, включая тех, кто давно умер, хотелось бы создать некую историю наших семей в качестве основы истории наших народов. Кое-что уже есть, в обеих семьях уже занимались этим и раньше, но сейчас нужно все свести воедино. И мы выбрали человека, который способен сделать то, о чем я сказал.

Азизов замолчал, раскуривая сигару, и Корсаков вклинился в монолог:

— Если есть такой человек, зачем вам я?

— Я не случайно спрашивал, можете ли вы отделить в себе исследователя от автора? У нас имеются некоторые документы, так сказать, стартовый капитал, и нужно провести исследование. Однако результаты вы сможете опубликовать только частями и только с моего разрешения. Все остальное войдет в диссертационную работу моей жены.

Азизов глубоко затянулся сигарой, потом надолго задержал дым во рту, прикрыв глаза, будто выпадая из беседы. Заговорил снова он все так же легко, без нажима:

— Перед тем как сформулировать свое предложение, я хочу понять, до какой степени мы можем стать единомышленниками?

После этого добавил:

— Конечно, ваши изыскания наделали много шума, принесли известность, но честно признайтесь: насколько лучше стала ваша жизнь? Ваша обыденная личная жизнь стала приятнее, удобнее, легче? Думаю, нет, — ответил Азизов сам себе и тут же энергично кивнул головой. — Это я не вопрос задаю, а скорее излагаю то, что нас должно объединить.

Он отхлебнул кофе:

— Собственно, и публикация, которую разыскал Леша, и его интерес к Росохватскому связан с моими интересами. Многое, что может пролить свет на историю наших — моего и жены — родов, возможно, находится в архивах Росохватского, точнее, его наследников или последователей. И еще одно: коли вы соглашаетесь, то всяческую помощь, содействие и, не дай бог, конечно, защиту я гарантирую.

«Вообще, такая сделка сама по себе не пахнет ничем дурным, — подумал Корсаков, — это ведь не заказуха, когда журналист, получив материалы, пишет, опираясь только на них, не задумываясь об истине и справедливости. И, в конце концов, если он, Корсаков, вернет материалы, не использовав, то о его роли в истории будет почти неизвестно. Мало ли…»

— Совсем забыл, — перебил течение его мыслей Тимур, — публикации наши будут организованы так, будто вы берете интервью у исследователя, занятого проблемами нашего региона, — у автора будущей диссертации. Такой вот своего рода промоушен, а оплата — «все включено», понимаете?

«Ну, до кучи», — подумал Корсаков, продолжая молчать.

— Игорь, — продолжил Азизов, — вы должны знать, что мои помощники нашли несколько кандидатур для этой работы, но я выбрал вас. Вы — мой «номер первый»! Я уже сформулировал материальные условия, которые хочу предложить, но если попросите больше — заплачу!

Азизов хотел добавить еще что-то, но заверещал его мобильник.

— Да… Да, дорогая… Не очень. Я как раз занят твоим делом. Да. Мы? — Тут он посмотрел на Корсакова. — Скорее договорились.

Взяв салфетку, он написал несколько цифр и показал их Корсакову. Увидев такое, возражать стало и сложно, и глупо. Игорь кивнул.

— Да, милая, мы договорились… Ах так… Вот за это я тебя и люблю, — улыбнулся он, поднимая взгляд куда-то над левым плечом Корсакова.

Тимур выключил телефон, выражение его лица стало меняться, губы расплылись в улыбке, и глаза засияли. Он поднялся, оправляя пиджак:

— Игорь Викторович, позвольте познакомить вас с моей супругой.

Корсаков разворачивался, поднимаясь, и едва не столкнулся лицом к лицу с женщиной, подошедшей к столу.

Неловкость положения позволила ему скрыть свое удивление: перед ним стояла Ойлун Гомбоева, повзрослевшая лет на пятнадцать. Вот уж воистину неисповедимы пути Господни…

8. Питер. 4 января

Появление Ойлун и ее знакомство с Корсаковым были дополнены появлением на столе шампанского, фруктов и восхитительного букета цветов, которые Азизов искренне, без рисовки, преподнес жене.

Пока все трое не спеша опустошали по первому бокалу — «за знакомство», — Азизов пересказал супруге недавно состоявшийся разговор, апеллируя то к Игорю, то к Ойлун, и вскоре беседа стала общей и довольно оживленной.

Минут через десять Азизов неожиданно предложил:

— Игорь, мы с женой рады тому, что так быстро нашли общий язык, но сейчас скованы временем. Дело в том, что мы собрались дня на два-три вырваться на Алтай. Природа там восхитительная, нетронутая, места дикие, непорочные! Нам там очень нравится. Тем более мой деловой партнер пригласил, можно сказать, на новоселье: он там себе домик построил, вот я и подумал: а что, если вы сейчас полетите с нами?

И, протянув бокал с шампанским, легко притронулся к бокалу Корсакова:

— Ну, едем? — А перед тем как сделать глоток, продолжил: — По пути Ойлун расскажет нам много интересного, поверьте.

Выходя из-за стола, дружески потрепал Корсакова по плечу:

— Люблю людей, которые не теряют времени.

Самолетик, оказавшийся внутри уменьшенной копией султанского дворца, быстро разбежался и моментально поднялся на нужную высоту.

Азизов, зажав нос, продул уши, отчего из глаз у него выступили слезы.

— Видите, на какие жертвы приходится идти ради дела, — ухмыльнулся он и сказал жене: — Милая, аудитория в твоем распоряжении, тем более что Игорю надо получить от тебя максимально полную информацию.

Ойлун по-деловому, без жеманства, села напротив Корсакова рядом с мужем, открыла портфель, но все его содержимое выкладывать на столик не стала, ограничиваясь отдельными листами.

— Начну с того, что мы, в самом деле, очень хотим заложить основу, которая в будущем станет фундаментом новой концепции для сплочения России. Говоря «Россия», Игорь Викторович, я имею в виду скорее ее понимание столетней давности, то есть начала двадцатого века.

Корсаков открыл было рот для вопроса, но Ойлун отрицательно помотала головой, будто предупреждая: ни слова! И сама пояснила:

— Можно сказать, я веду речь о Российской империи Романовых, но прошу меня не перебивать.

Корсаков кивнул, молча и согласно, заметив, с каким удовольствием дрогнули губы Азизова.

— Так вот, — продолжила Ойлун. — Многие проблемы, которые тревожат нас сегодня и, возможно, станут угрозой завтра, имеют свое происхождение в прошлом, которое уже можно называть далеким, в том прошлом, когда соотношение сил и идей было иным. Россия русичей и немцев завоевывала новые земли в Азии и была убеждена, что несет туда прогресс. Не стану сейчас спорить, хотя тезис противоречив по сути своей.

Корсаков снова обозначил беспокойство, шевельнув пальцами рук, лежавших на столе, но теперь Ойлун уже просто не обратила на это никакого внимания.

— Споры, хотим мы или нет, отнимают время и силы, ибо имеют свойство уводить в сторону, расширяться и втягивать все новых и новых людей, отвлекая их от насущных дел. К тому же сегодня уже невозможно вернуться «назад», чтобы «исправить» ошибки столетней давности. Гораздо выгоднее разработать систему мер, которые позволят нам предотвратить повторение неверных шагов и избежать их последствий.

Перед этим Ойлун сделала какой-то знак, и на столе появились пластиковые бутылки с минералкой.

Выпив воды, она продолжила:

— Все вопросы методики я готова обсудить, но сейчас хотела бы точнее изложить суть проблемы. Тимур уже сказал, что мы хотим проследить процесс возникновения и развития семейных идеологий наших родов, понимаете?

— Не совсем, — признался Корсаков.

— Ага, — кивнула Ойлун, будто предвидела непонимание. — Каждая семья, хотим мы или нет, живет в соответствии со своей идеологией, ну, или, если хотите, семейной философией. Это и вопросы приоритетов, и отношение мужа и жены к детям. Это, в конце концов, вопросы структуры семьи. Кто является истинным главой: муж или жена? Сколько мы ни говорили бы о национальных обычаях, в каждом роду происходит по-разному их воплощение, согласитесь. Так вот, наши семьи в итоге многовекового развития создали нас: меня и Тимура, как бы высокопарно это ни звучало!

Голос Ойлун сделался гуще, ниже, выразительнее.

— Мы хотим проследить, как именно проходили в наших семьях все те процессы, о которых я сказала. Когда мне пришло в голову заняться этими изысканиями, выяснилось, что в каждой семье есть огромное количество не только легенд, передаваемых изустно, но и разного рода документов, которые хранят уникальные подробности. Я много лет потратила на то, чтобы их собрать и хотя бы просто прочитать. Поверьте, это — огромный объем, а собрано еще отнюдь не все, что можно бы найти.

Корсаков уже в середине фразы приподнял ладонь, призывая к паузе, и все-таки вклинился, едва она началась:

— Ойлун, я слабо представляю свою роль в сборе или изучении тех документов, о которых идет речь. Во-первых, я не знаю многого, что следует знать и об истории ваших семей, и об истории регионов их проживания…

При этих словах Ойлун и Азизов, сидевшие рядом, переглянулись.

— …во-вторых, есть этические нормы, и я рискую их нарушить самим фактом причастности.

Внезапно Азизов засмеялся радостно и заразительно, а Ойлун ухмыльнулась и досадливо мотнула головой.

— Я тебя предупреждал, — отсмеявшись, заявил жене Азизов, — принципы первичны и всегда повелевают. — Он повернулся к Корсакову: — Я-то знал, что вы не возьметесь за переработку. Как там у классика? «Поэзия — та же добыча радия… Изводишь единого слова ради тысячи тонн словесной руды!»[2]. Вы не хотите заниматься текучкой, и это правильно. — Он повернулся к жене с назиданием: — Там, где достаточно счетовода, не нужен опытный финансист, дорогая! Я поддерживаю Игоря. — Азизов отхлебнул воды и предложил жене: — Продолжай.

Та достала из портфеля пластиковую папочку, положила себе на колени.

— Собственно, я и не возражала тебе, если ты помнишь, — заметила она мужу. — Просто, когда впервые обсуждаешь с человеком важное дело, надо показать ему все варианты, не так ли?

На этих словах она повернулась к Корсакову и продолжила:

— Вы правы: изучать все, что касается истории наших семей, вам не нужно. В конце концов, там есть такое, чему не следует выходить за пределы узкого круга посвященных. Есть и многое, что вам неизвестно, но очень важно, и пустоты будут заметны. Супруг рассказал вам о том, как мы хотели бы разделить задачи? Вы, используя свои знания и умения, будете продвигаться в направлении, определенном нами. Цель тоже будем указывать мы, поскольку она вытекает из общего замысла. — Она замолчала, будто обдумывая будущую речь, потом продолжила: — Начну с того, что мне известно давно и прочно. Основатели рода Гомбоевых вышли из Тибета или Гималаев. Точный ответ теряется в толще веков. В местах, считающихся родовыми, Гомбоевы поселились не позднее середины семнадцатого века и с тех пор в основном проживают именно там. Документально известно, что в начале девятнадцатого века Гомбоевы уже были родом шаманов, — Ойлун улыбнулась, — я имею в виду письменные свидетельства, но не официальные справки.

Улыбка у нее была все такой же, как и прежде, всесильной и поглощающей.

— Известно также, что у Гомбоевых имелись, выражаясь современным языком, конкуренты, настойчиво пытавшиеся отнять у них должность шамана, но им не хватало связей и поддержки других семей, что было у нас.

Ойлун не скрывала гордости.

— Постепенно авторитет Гомбоевых только усиливался, ибо мы сумели убедить соседей в необходимости делиться с нами своими знаниями. Мы стали брать, как сказали бы сейчас, «для прохождения практики» детей из других семей. Нам стали отдавать старинные свитки, которые до этого никто не смог ни прочесть, ни тем более понять. Все шло хорошо до того времени, пока в середине тридцатых не началась борьба с «мракобесием». Подробности до сих пор неизвестны, хотя я знаю точно, что в расправах принимали участие не только чекисты, но и представители других семей — такие же тибетцы.

Неожиданно Ойлун достала сигарету и закурила. По лицу Азизова пробежала тревога, но он промолчал. Только положил руку на ладонь жене.

Сделав несколько затяжек, Ойлун затушила сигарету и продолжила:

— Убитых не вернуть, и мной руководит не месть. Во время этих расправ были изъяты древние рукописи, повторюсь, частью — наши, гомбоевские, частью — отданные нам другими семьями.

Ойлун снова наклонилась к портфелю и положила перед Корсаковым небольшую полоску темно-желтой, местами потрескавшейся, тонко выделанной кожи.

— Вот, видите… это все, что осталось у нас. Это…

Женщина вдруг резко встала и вышла из салона.

Нависшую паузу прервал Тимур:

— С этим кусочком старинного манускрипта Ойлун выросла. Он был ее самой любимой игрушкой, с которой она засыпала и просыпалась, делилась тревогами и мечтами, и он до сих пор всегда при ней неотлучно.

«Что-то раньше я этого не заметил», — хотел возразить Корсаков, но сам себя оборвал: мужьям точно не все надо знать!

— Что касается Ойлун, — продолжил Азизов. — Я не случайно ухватился за этого самого Росохватского. Дело в том, что, насколько нам известно, все документы, собранные в ту пору, в том числе и те, которые были отняты у Гомбоевых, передали именно профессору Росохватскому, который проводил какие-то исследования. Исследования эти до сих пор под грифом и не подлежат разглашению, или как там у них принято говорить. Поверьте, я предлагал достойные деньги серьезным людям — ни один не смог ничего сделать. Вот такие дела.

— Не совсем понимаю, в чем же тогда мое преимущество, если многие, как вы выразились, серьезные люди уже оказались бессильны.

Тимур расслабленно раскинулся в кресле.

— Рано или поздно вы бы об этом спросили, — признал он. — Ваш вопрос закономерен, но опасения необоснованны, поверьте. Я откровенно, отчасти цинично изложил причины, по которым обратился к вам, и вынужден повторить: ваша сила — в профессиональных навыках!

Азизов хотел добавить еще что-то, но вернулась Ойлун, и он спросил:

— Как ты?

Женщина мягко качнула головой — все в порядке — и подсела к столу.

— Простите, но для меня все это очень важно, и я не могу сдержаться. В конце концов, тут присутствует журналист, но, надеюсь, не папарацци, — улыбнулась она, снова и снова возвращая Корсакова в далекое прошлое. — О чем вы тут без меня болтали?

— Я уточнил задание, которое мы намерены поручить Игорю Викторовичу, — четко ответил Азизов, а Корсаков кивнул, соглашаясь.

— Ну, значит, остались сугубо технические вопросы, — констатировала Ойлун, и Игорю показалось, что ей сразу стало легче.

Между тем она снова поднялась и вышла из салона.

— Игорь, давайте перейдем к текучке, — подобрался в кресле Азизов. — Начнем вот с чего: мы не хотим с самого начала «замыливать» ваш взгляд своими измышлениями. Первая задача, решение которой я намерен на вас возложить, состоит в следующем. Нам удалось найти в Казани человека, который занимается всевозможными древностями и предложил нам кое-какие материалы. Мы за ними туда отправили человека надежного, и, если бы вы смогли ему помочь… — Азизов вопросительно смотрел на Корсакова, и, не дождавшись ответа, продолжил: — Через час мы могли бы приземлиться в Казани. Вас встретят и разместят так, чтобы вы могли заниматься только тем, чем сочтете нужным. Я не тороплю, у вас на размышления есть… — Азизов посмотрел на часы, — минут двадцать. Кстати, чтобы мысль работала продуктивно, вот…

Он повернул к Корсакову дисплей своего телефона, на котором светилась сумма в несколько раз большая, чем гонорары за обе книги, сделавшие Корсакова знаменитым.

— Повторяю, — Азизов скинул число, — я всего-навсего честно оплачиваю труд, рассчитывая на такое же отношение с вашей стороны.

Увидев, что Корсаков что-то хочет произнести, Тимур попросил:

— Не надо ничего объяснять. Мы с вами мыслим схожими категориями.

…В Казани, едва открылась дверь самолета, в салон, внося морозный воздух, вошел мужчина лет сорока, чуть выше среднего роста, плотный, собранный.

Вошел и вытянулся метрах в трех от Тимура.

— Знакомьтесь, Игорь, это — Борис Ганихин, начальник моей службы безопасности. Вас я ему не представляю: он готовил все материалы по вам.

Корсаков и Ганихин пожали друг другу руки, и Азизов заключил:

— В общем, Игорь, вы знаете, что и как нужно делать, а Борис знает, как вам помогать и содействовать.

Он поочередно пожал руки обоим:

— Жду вестей. Удачи!

9. Питер. 2 января

РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ,

состоявшихся сего года между абонентом «Юля» и двумя временно не установленными абонентами

21:34–21:39

Юля: Алло!

Неустановленный абонент (НА-1): Алло.

Ю.: Это Юля.

НА-1: Не узнал, богатой будешь.

Ю.: Ты меньше ржи! Корсаков в городе!

НА-1: Что ты говоришь?!

Ю.: Что слышал.

НА-1: Как в городе? Какой Корсаков?

Ю.: Возьми себя в руки! Не сходи с ума.

НА-1: Маслов же говорил, что посадил его в поезд и дождался отправления.

Ю.: С Масловым потом разбираться будем. Мне он уже у Ветрова не понравился…

НА-1 (перебивая): Ты не могла ошибиться?

Ю (раздраженно): Не могла. Погоди, я сейчас тебе скину фото. (После паузы.) Получил?

НА-1: Я же его в лицо не знаю, это вы с ним разобраться не можете!

Ю.: Уймись и передай фото другим. Они сейчас в кабаке, но уже готовятся уходить. Видимо, на машине. Я постараюсь за ними присмотреть. Мы сейчас в районе Апраксина двора. Срочно выясни, кто есть из ребят на авто в направлениях возможного следования, ясно?

НА-1: Ну а откуда я знаю, куда вы поедете?

Ю.: Куда поеду я, ты знаешь!

НА-1: Откуда я знаю?

Ю.: Я поеду за ними, придурок! Понял?

НА-1: Если ты будешь меня оскорблять, я вынужден буду…

Ю.: Да пошел ты! Делай, что сказано! Как узнаешь, кто есть поблизости…

НА-1: Повторяю, я вынужден буду…

Ю.: Нет, блин! Это я доложу! Наш разговор я зафиксировала, и руководство спросит у тебя, какого черта ты спорил, вместо того чтобы делать!

НА-1 (после паузы): Я свяжусь с вами, как только появится такая…

Ю.: Работай, негр, работай, солнце еще высоко!

22:23–22:25

НА-1: Это я, у меня экстренное сообщение!

НА-2: Я слушаю.

НА-1: Оказывается, Корсаков в городе. (Пауза.) Сейчас мы его контролируем. Алло… Вы меня слышите?

НА-2: Слышу, слышу. Только что-то долго ты готовился доложить.

НА-1: Мы выясняли и анализировали ситуацию…

НА-2: Ну, и что выяснили?

НА-1: Они заехали на территорию аэропорта.

У них какой-то пропуск.

НА-2: К какому рейсу?

НА-1 (после паузы): Мы же не можем туда проехать.

НА-2 (после паузы): А узнать, какие рейсы готовятся к вылету, вы можете?

НА-1: Хорошо, сейчас съездим в справочное.

НА-2: Не надо. Возвращайтесь. Все равно от вас толку…

22:27–22:31

НА-2: Юля, тебе придется смотаться в Пулково и выяснить, что там делает Корсаков.

Ю.: Он не один там «делает».

НА-2: Не понял.

Ю.: Он там был с Азизовым.

НА-2: Ты уверена?

Ю.: Я в Пулково и видела запись в журнале.

НА-2: Не фальшивка?

Ю.: Кого им обманывать? Меня? Смазливую сучку? Много чести.

НА-2: И куда они летят?

Ю.: Пытаюсь выяснить, но у них свой собственный борт. Могут изменить планы в любой момент. (После паузы.) Сейчас записано, будто в Мурманск.

НА-2: Ладно, приезжай, будем думать.

10. Казань. 3 января

Ганихин молчал, пока Корсаков прощался с Азизовым. Так же молча подойдя к ожидавшей их машине, указал Корсакову на место рядом с водителем, а сам устроился на заднем сиденье. Молчал, пока не показались вдали городские здания. И только тогда Ганихин пошлепал Корсакова по плечу пластиковой папкой и сказал небрежно-указующе:

— Выбирай, с кого начнешь, но все надо сделать сегодня…

Тон и манера разговора Корсакову не понравились, и он не стал спешить с ответом, сделав вид, что углубился в изучение бумаг.

— Ты меня понял? — продолжил Ганихин.

— Как сделаю, так и закончу, — почти пробормотал он, все так же уткнувшись в бумаги.

— Ты сделаешь, как я сказал! — не спорил, а повелевал Ганихин.

Ситуация складывалась неприятная, но Корсаков быстро нашелся и, будто ничего не услышал, скомандовал:

— Расскажи-ка мне о них.

Ганихин отреагировал неожиданно спокойно:

— Сутормин предложил нам эти бумаги, а Афонин проводил экспертизу. — Но завершил снова командным тоном: — С Суторминым договорились на одиннадцать.

Корсаков посмотрел на часы и сказал:

— Давай-ка где-нибудь позавтракаем, а потом меня туда отвезешь…

Ганихин велел водителю:

— Высади его, где вчера обедали, — и добавил для Корсакова: — Оттуда недалеко, сам дойдешь… Встречаемся там же в шестнадцать часов!

И всем видом дал понять, что речь свою закончил.

Антиквар Георгий Тарасович Сутормин сразу же предложил пройти к нему в кабинет, усадил гостя, сам сел напротив и сказал:

— Вас, как я понял, интересует подлинность предложенных бумаг?

— Подлинность, конечно, но в первую очередь — их происхождение, — ответил Корсаков, — откуда они у вас появились?

— Ну да, ну да, тут… — закивал Сутормин, — вы эти бумаги хорошо просмотрели?

— Нет, — признался Корсаков, — собственно, я и приехал для того, чтобы хоть что-то о них узнать…

— Типа контролера, — уточнил Сутормин, который явно чувствовал себя неуютно.

— Изучать бумаги надо только тогда, когда знаешь о них хоть что-то, согласитесь, — ответил Корсаков.

— Например?

— Ну, например, как они к вам попали?

— Ага, — кивнул Сутормин, — ну, значит, так… Бумаги эти ко мне попали от приятеля, и попали почти случайно, когда его сосед по даче рассказал, что приходится тратить время, распродавая чье-то наследство. Мой приятель, зная о том, чем я на хлеб зарабатываю, нам и помог встретиться. Поначалу я к этому отнесся несерьезно, а вот когда увидел два свитка явно тибетского происхождения, был ошарашен. Ну, спросил я о цене, немного поторговался, чуть-чуть цену сбил, а уж когда пришел с этими бумагами домой, закрылся вот тут, — он рукой обвел пространство кабинета, — и стал их изучать уже всерьез, вскоре понял, что это — часть архива какой-то экспедиции.

— Почему вы так подумали?

— Да сейчас и сами увидите. — Сутормин взял со стола простую картонную папку, раскрыл ее. — Вот, например, эти два листка. Тут часть отчета одного из участников этой экспедиции. Первой страницы нет, поэтому имя того, кому отчет адресован, мне установить не удалось. Вот еще два листка с точно теми же характеристиками: масса интересных подробностей, но опять неизвестен адресат. Подпись в обоих случаях одна и та же, но кто этот человек — непонятно. Ну, думаю, моих знаний тут маловато, показал бумаги тем, кого сам считал экспертами: людям, никак друг с другом не связанным, и мне, конечно, стало приятно, когда их мнение во многом совпало с моим.

— И каково, так сказать, экспертное мнение?

— Не «так сказать», а самое настоящее экспертное заключение, — поправил Сутормин. — И оно таково: перед вами документы, которые были вывезены одной из экспедиций, организованных в двадцатые — тридцатые годы. Тогда ведь советская власть усиленно двигалась на Восток, в Азию. Туда отправлялись и по воле ЧК и ее наследниц, и по зову пламенного революционного сердца, так сказать.

— А смысл? — поинтересовался Корсаков.

— Смыслов много. Во-первых, в отличие от Востока, Запад, то есть Европа, свои двери держали крепко запертыми. Во-вторых, я думаю, что большевики, подобно Наполеону, намеревались подорвать мощь Британской империи, лишив ее азиатских владений. Индии, например. Вот и ехали на Восток коммунистические миссионеры.

— Неужели так серьезно? — усмехнулся Корсаков.

— А вы не смейтесь. Это сегодня все стало таким смешным. А каково было большевикам не видеть своих товарищей по борьбе с мировым империализмом? В первые годы после революции большевики были светочем для всех, кто стремился к свободе, к преобразованиям. И встречали большевиков как вождей и пророков, в крайнем случае как избавителей. И старались им помогать, чем только можно.

— В том числе и рукописями?

— Вот вы все шутите, — не сдержался Сутормин, — а многие мои коллеги считают, что подобные рукописи обладали невероятной ценностью. Вы что-нибудь слышали об организации под названием «Единое трудовое братство»?

Корсаков ответил уклончиво (не мог же он рассказывать о папках, виденных им совсем недавно, летом, когда так трудно пришлось распутывать дело о «заговоре Ягоды»)[3]:

— Приходилось.

— Вот как? — удивился Сутормин. — Между прочим, вы первый, от кого я слышу такой ответ. Насколько подробно осведомлены?

— Честно говоря, скорее просто слегка коснулся этой темы, когда занимался другой.

Сутормин кивнул, и в движении его ощущалось превосходство, продолжил:

— Организацию создали в Питере в середине двадцатых годов, и поначалу она была просто сообществом ученых, верящих в то, что есть некие неведомые силы, требующие изучения ради того, чтобы поставить на службу человеку, стремящемуся в светлое будущее. Одним из направлений, в которые двинулась научная мысль, был Памир. — Сутормин усмехнулся. — Та часть интеллигенции, что в те времена намеревалась возглавить движение к прогрессу, выбрала новое географическое направление, доказывая всем и каждому, будто именно там хранится вся мудрость веков, которая теперь, после победы большевиков, воистину может служить благу человечества! Через некоторое время идеи эти заинтересовали и ЧК, которая старалась держать под контролем любые проблески интеллекта. Создателя «Братства», профессора Варченко, пригласили в Москву, на Лубянку, где он обо всем и рассказал. И сразу же его идеями увлекся, так сказать, в практической плоскости Глеб Бокий…

— И чем же его увлекли эти идеи? — поинтересовался Корсаков.

— Единого и точного ответа на этот вопрос все еще нет, и вряд ли он появится, — ответил Сутормин и пояснил: — Не забывайте, что ВЧК, так или иначе, — спецслужба, то есть структура закрытая! Официальная версия заключается в том, что Бокий был гениальным шифровальщиком, если можно так выразиться. И задача перед ним ставилась простая: знать все о замыслах врагов советской власти и препятствовать тому, кто хотел раскрыть все тайны самой этой власти.

— И что же заинтересовало Бокия в этом «Братстве»?

— Как чекиста его могли заинтересовать новые пути борьбы за власть над людьми, а как человека… — Сутормин задумался, — понимаете, Бокий занимался исследованиями в разных сферах. Он, например, расшифровывал информацию, содержащуюся, как он утверждал, в картинах Малевича или Сомова, представляете?

— И расшифровал?

— Так ведь что значит «расшифровать»? Это значит точно раскрыть то, что хотели засекретить. А что там хотел скрыть Малевич? Неизвестно, да и Малевич ничего подобного не говорил, — усмехнулся Сутормин. — Впрочем, об этом можно долго говорить, но у вас-то интерес вполне конкретный.

Он взял со стола те самые листы бумаги, протянул их Корсакову:

— Свитки я вам не предъявлю, потому что вы в них ничего не поймете, а вот бумаги смотрите, изучайте, готовьте, так сказать, решение.

Корсаков начал просто перебирать разрозненные листки, пробегая по ним взглядом по диагонали, пока не наткнулся на строку «Теперь о том, что просил товарищ Зенин»…

Таких совпадений не бывает, и «Зенин», конечно, тот самый Зеленин, который помогал ему в деле о «внуке Николая Романова»! Зенин, как сам он рассказывал, был арестован в конце тридцать седьмого, а значит, никаких указаний уже давать не мог, а Зелениным он стал уже в пятидесятые годы, после того как отсидел срок в лагерях. И если на листке бумаги упомянута его настоящая фамилия, это означает, что отчету этому много-много лет.

Тогда все сходится, подтверждая подлинность бумаг, но запутывается, вовлекая в круговерть событий все новых людей и новые пласты времени, размышлял Корсаков, когда Сутормин после недолгого раздумья спросил:

— Вы слышали о журнале «Штерн»?

— Конечно, — ответил Корсаков.

— А приходилось слышать, как он моментально потерял репутацию на долгие годы?

— Что-то слышал, но…

Сутормин махнул рукой и оживленно продолжил:

— Весной восемьдесят третьего года «Штерн» всех ошарашил сенсацией: начинаем публиковать дневники Гитлера. Представляете? Почти сорок лет, как Гитлера нет, а дневники его, дескать, только сейчас найдены! Принес их некий Конрад Куяу, который рассказал, будто дневники эти тайком переправил аж из ГДР… — Сутормин глянул на Корсакова, и была в его взгляде какая-то смущенность. Была она и в голосе, когда он сказал: — Вам-то не надо рассказывать, что после войны долгое время было две Германии?

Корсаков улыбнулся:

— Одна так и называлась, как сейчас, — ФРГ, а другую называли Германской Демократической Республикой, то есть ГДР, которую вы только что упомянули.

Сутормин смущенно пожал плечами, будто извиняясь, и продолжил:

— Так вот, брат этого Куяу будто бы и вывез эти дневники тайком, и, дескать, виднейшими экспертами подтверждена подлинность авторства и материалов…

— И что? — решил проявить интерес Корсаков. — Напечатали?

— Начали! — воскликнул Сутормин. — За дневники эти, между прочим, «Штерн» уплатил девять миллионов западногерманских марок — огромные деньги по тем временам, однако Куяу вскоре добровольно явился в полицию и поведал, что все эти дневники — фикция, которую не распознали эксперты! Бумага, на которой «дневники Гитлера» написаны, состарена самым простым образом, а сведения, якобы почти конфиденциальные, взяты из обычных книг и статей по истории нацизма, ну и так далее.

— И зачем вы это рассказываете? — спросил Корсаков.

— Затем, чтобы вы понимали, что подделка — дело выгодное, значит, распространенное. Ведь Куяу подделал материалы о событиях, очевидцами которых тогда, в начале восьмидесятых, было еще много миллионов человек в разных странах. А мы с вами сейчас говорим о рукописях, которым сотни лет! Сотни лет! Кто будет устанавливать подлинность?!

Голос Сутормина выдавал его озабоченность и взволнованность, и Корсаков невольно подсказал:

— Ну как кто? Есть же эксперты.

— Эксперты, эксперты, — повторил Сутормин. — Ну, естественно, эксперты. — Он помолчал, будто решая какую-то задачку, потом предложил: — Вот, представьте себе, что бегун пришел к финишу первым, а ему говорят: победу мы отдаем не тебе, а тому, кто пришел третьим, потому что его бег эксперты оценили как самый красивый и гармоничный? Может такое быть? Правильно, не может! Ни один судья в здравом рассудке на такое не отважится: не из-за высоких нравственных принципов, а потому, что никакие нормы относительно красоты или правильности бега в определении победителя не учитываются. Их просто нет! А теперь вспомните, как много скандалов в соревнованиях, например, по фигурному катанию. А почему это возможно?

Сутормин выдержал паузу, и Корсаков ответил:

— Неопределенность критериев?

— Именно! — воскликнул антиквар довольно и с воодушевлением. — «Крошка-сын к отцу пришел, и спросила кроха: — Что такое хорошо и что такое плохо?» Помните, как окольно папаша отвечает? Это вам не УК — от трех до семи — тут точности нет.

— То есть… вы не можете гарантировать подлинность бумаг?

Сутормин вздохнул обреченно:

— Никто не может гарантировать! Никто, кроме человека, лично присутствовавшего сотни лет назад при создании данного свитка, при условии, что человек дожил до наших дней, стоит перед вами, и вы ему стопроцентно доверяете…

Пока Корсаков одевался в прихожей, Сутормин с кем-то быстро поговорил по телефону и тоже потянулся за пальто.

На молчаливый вопрос Корсакова он ответил:

— Ваш коллега просил меня организовать встречу с одним из тех людей, которые проводили экспертизу этих бумаг, и я думаю, что вам лучше всего все объяснит Николай Сергеевич Афонин. Именно он при проведении экспертизы высказывал много замечаний, даже сомневался в подлинности артефактов. Мы с ним договаривались на встречу в час дня, и он скоро приедет, а я провожу вас и представлю. Вы ведь в Казани человек новый, — улыбнулся Сутормин.

— Вы меня извините, но мне надо и к новой встрече подготовиться, и обдумать все, что от вас услышал, — отказался Корсаков.

— Ну да, верно, — сразу же согласился Сутормин и вернул пальто на вешалку. — Вы сейчас, когда выйдете из дома, ступайте направо, перейдите дорогу, а там есть кафе, посидите немного, а я ему, если позволите, ваш номер назову, хорошо? Вы с ним все и обсудите. Если что — звоните!

Найдя кафе, о котором говорил Сутормин, Корсаков взял кофе и устроился за столиком, ожидая звонка.

Заведение, видимо, было популярно у молодежи: то и дело входили и выходили небольшие компании, здоровались, перетекали друг в друга, обсуждали что-то интересное всем.

Неожиданно Корсакову показалось, что в углу он заметил Марину Айрапетян. Девушка проходила практику в газете «Бытовой анализ», где работал и Корсаков, и перед самым Новым годом устроила пирушку по поводу ее окончания. Папа Марины слыл человеком богатым, увлечение дочери журналистикой не поощрял, но, будучи любящим отцом, чадо баловал, как только мог. На вечеринке, выпив лишнего, Марина осмелела и призналась Корсакову, что уже давно мечтает о нем как о «своем мужчине». Зная устаревшие, но суровые нравы армянских отцов, Игорь обращался с Мариной как с капризной девочкой, стараясь, не дай бог, не оказаться с ней наедине. В какой-то момент ему повезло — и он смог позорно, но незаметно улизнуть, сохранив статус-кво в отношениях с Мариной.

И вот сейчас ему показалось, что он видит ее в том самом черном мужском пуховике, который носила Марина, считая, видимо, что этот контраст будет только подчеркивать ее изящность. Правда, сидела она спиной к Корсакову, и он прикидывал, как сделать так, чтобы незаметно уйти отсюда, пока не выяснилось, что так настороживший его мужской пуховик принадлежит тому, кому, по идее, и должен принадлежать: парню с длинными волосами. Такими же, как у Марины.

Парень отправился к бару, и Корсаков сразу успокоился и даже посмеялся над собой. И почти сразу же зазвонил телефон: Афонин подъехал и ждет у входа в кафе.

11. Казань. 3 января

Николай Сергеевич Афонин позвонил, попросил не спешить, подождал, пока Корсаков рассчитается в кафе, пока выйдет, пока найдет его «мазду», пока удобно усядется рядом с ним. И только потом протянул руку для приветствия, представился, и всю беседу вел исключительно на «вы», что никак не мешало ему выражать свое личное отношение к любому вопросу, и, внимательно выслушав Корсакова, он спросил с улыбкой:

— Значит, вы из самой столицы к нам пожаловали за этим сомнительным открытием?

— Почему «сомнительным»? Сутормин ничего такого не говорил, — встревожился Корсаков.

— Ну, во-первых, он бы и не сказал. Его-то дело — продавать, и продавать с выгодой, — улыбаясь, пояснил Афонин. — Однако документ, происхождение которого сомнительно, — это ведь не только заведомый обман. Это и обман невольный, так сказать, искренний. Ну а у Жоржа Сутормина этот обман еще и от… неполного знания, от неуверенности. В общем, назовите как угодно, сути это не изменит.

— Сутормин, рассказывая о ценности предлагаемых документов, ссылался на экспертизу, в которой участвовали и вы, — сказал Корсаков. — Но мне показалось, что он не обо всем говорил, а утаивать что-то об экспертизе ему нет смысла…

Афонин с готовностью кивнул:

— Дело в том, что смотрели все эти бумаги три человека. Двое — специалисты по культуре Востока, точнее, по Тибету, насколько это возможно. Они давали заключение раньше меня. Что касается рукописей, то я с ними спорить не могу. Не моя, так сказать, стихия. А вот по бумагам, которые прилагались к свиткам, они тоже дали заключение, но заключение поверхностное.

— Вы в этом уверены? — ухватился Корсаков.

— Видите ли, есть в данных «бумагах НКВД» неточности, вызывающие серьезные сомнения. Я об этом сразу заявил, но все вместе они меня переспорили. Вернее, я и не стал возражать. В конце концов, там ведь — комплекс довольно разнородных материалов, а я не специалист по тем, которые составляли, так сказать, сердцевину. К тому же меня всего-навсего попросили высказать мнение, выслушали его, оплатили услугу. Ну а то, что с моим суждением не согласились, ну что же, вольному воля. Правильно?

— Но вы уверены, что все оценили правильно?

— Там и оценивать-то, по существу, было нечего. Ну, разрозненные листки. Такое впечатление, что кто-то брал, например, доклад или отчет и удалял один-два листка — первый или последний. Или — оба. Первый — чтобы не было видно, кому написано, последний — чтобы не видно было, кто и когда писал. Все, что в середине, может относиться к чему угодно. Понимаете?

— Нет, — решительно и напористо признался Корсаков.

— Ага, — смущенно крякнул профессор. — Ну, представьте себе, что вы пишете письмо, в котором, среди прочего, рассказываете о просмотренном кинофильме. Вы пересказываете сюжет, даете свои оценки игре актеров и так далее, понимаете?

— Да, — кивнул Корсаков.

— Вы пересказываете, не создавая ничего. В этом суть! И если теперь убрать строки о том, что это ваш пересказ, то посторонний читатель может решить, будто все, что он прочел, — ваш собственный рассказ. Теперь понятно?

— Вы думаете, бумаги и есть такой же «пересказ»?

— Неверная формулировка. Я не уверен, что они не являются пересказом. Понимаете различие? Ведь документы эти, если действительно настоящие, относятся к деятельности чекистов. То есть по своему жанру являются, скорее всего, донесениями, рапортами и отчетами, понимаете?

Корсаков согласно кивнул.

Афонин тем временем продолжил:

— И тогда вполне естественно найти в них именно пересказы, основанные на фактах и мнениях, полученных от других людей. У меня нет оснований полагать, что на этих листках зафиксированы знания того времени, к которому их относят, а не более поздние известия.

— Ну а если более поздние? Что это меняет?

— Голубчик, да вы что! Это меняет все! Представьте, что вы находите в Интернете письмо, в котором кто-то называет, например, победителя в финальном матче чемпионата мира по футболу. И автор этой публикации — какой-нибудь спортивный журналист, который подробно описывает, кто, когда и как будет забивать голы в матче, который состоится через несколько дней или часов, представляете?! Сейчас-то результат известен всем, но на письме стоит дата — за несколько дней до финала. Как вы оцените такое «предсказание»? — Афонин торжествующе уставился на Корсакова. — Вы представляете, какую схему я сейчас описал? Некий факт описан так, будто ему только предстоит свершиться. И тогда из документа видно, что описан не свершившийся факт, а пророчество!

— И вы думаете, что эти документы…

Афонин промолчал, и Корсаков подумал, что, наверное, в тот раз оппоненты серьезно на него давили, чтобы заставить его придержать свои возражения.

Афонин будто прочитал его мысли и сказал:

— Во-первых, если вы видели заключение, то там я специально написал, что представленные документы «позволяют» предполагать. «Позволяют», понимаете? Во-вторых, я уже сказал: мне платят — я делаю свою работу. Ну и потом, вы ведь сейчас узнали об этом от меня, не прибегая к особым методам допроса, верно? Если покупатель относится к подобным вещам серьезно, то он узнает все. Ну а если раритет ему нужен только для того, чтобы повесить на стенке, извините, в сортире, то какая мне разница? Согласны?

Пожалуй, разубедить Афонина не удалось бы никому, и Корсаков кивнул, но полюбопытствовал:

— А что кроется за вашим «повесить в сортире»?

— Мода, знаете ли, пошла у нас в России на такие вещи, чтобы всюду развешивать что-то «историческое» и выдавать себя за знатока…

— Да, кстати. — Корсаков снова сел поудобнее. — А что за организация, следы которой вы увидели в этих бумагах?

— Организация? Да довольно серьезная. Вы когда-нибудь слышали о «Едином трудовом братстве»?

— Да, приходилось.

— От Сутормина? Ну, ему-то я поведал.

Корсаков хотел было признаться, но вместо этого задал вопрос:

— А «Братство»-то тут с какой стороны?

— «Братство», пожалуй, занималось этим активнее других. Возможности его были неограниченными. Создателем «Братства» считают Глеба Бокия — фигуру интереснейшую. Потом, когда «наверху» мог оставаться только один человек — великий товарищ Сталин, — Глеба стали забывать и вымарывать. Тогда убирали ненужных людей отовсюду. Чтобы не мешали, не пятнали, так сказать, светлый образ. А Глеб Бокий был как раз романтик революции, творец всемирного счастья. Помните, у Горького: «„Что сделаю я для людей?“ — сильнее грома крикнул Данко»? А потом разорвал себе грудь и сердцем осветил путь к счастью! Вот и Бокий таков. Уж не знаю, почему, а только отошел он от того пути, которым пошли большевики. Может быть, останься жив Ленин, этого и не случилось бы, но… в общем, Бокий отыскал единомышленников в самых разных кругах, благо положение этому способствовало. Глеб Бокий стоял во главе Специального отдела ВЧК — ОГПУ. Чем конкретно занимался отдел, так и не удалось выяснить, но, видимо, полномочия у Глеба были чрезвычайные! Много лет спустя, когда Сталин направил в НКВД Ежова с приказом «навести там порядок», тот хотел уволить своего заместителя Бокия. Бокий сопротивлялся. Ежов побежал к Сталину: «Прошу оказать помощь!» Товарищ Сталин в гневе напомнил, что Бокий — всего-навсего заместитель наркома, и никто более. Прибегает Ежов к Бокию и радостно кричит: «У меня приказ товарища Сталина!» На что Бокий ему спокойно заявляет: «А меня на это место направил сам товарищ Ленин. Лично. Вот пусть он и отзывает». Представляете, какая самоуверенность? Можно, конечно, говорить о психической ненормальности, но ведь почти двадцать лет Бокий выполнял какое-то задание, которое он считал особо важным!

— Задание Ленина? — уточнил Корсаков.

— Этого никто не знает. Ленину, между прочим, тоже жилось нелегко: его обвиняли во многих грехах. И справедливо, и неправедно. Работая всегда на виду, под контролем, он, видимо, многое вынужден был делать негласно, через доверенных людей. Возможно, и Глеб Бокий удостоился такого особого доверия.

— Ну а при чем тут «Братство»? — Корсакову становилось все интереснее.

— «Братство»? — удивленно переспросил Афонин. — Так ведь «Братство» создавалось для поиска новых путей к счастью. Время такое было — пора обновления. Не только коммунистического. Весь мир менялся. Слишком много нового, другие мерки самой жизни и смерти, другие ценности появлялись! Большевизм ведь вообще-то всего-навсего — частный случай проявления изменений в мире с конца девятнадцатого века, понимаете? Люди, делая все новые открытия, наивно полагают, что они полностью управляют природой. Полностью! Есть такой исторический факт: отец братьев Райт, тех самых, которые совершили первый в мире авиационный полет, был священнослужителем, и незадолго до полета он в своей проповеди заявил, что желание оторваться от земли и уподобиться Богу греховно и будет наказано. А его сыновья бац — и оторвались! Вы подумайте, какое столкновение идей, какая трагедия духа только в одной семье! И ведь это — у простых людей, можно сказать, обывателей! А тут — революционеры, которые долгие годы к подвигу готовились. Конечно же, им хотелось всех сразу сделать счастливыми.

— Значит, «Братство» стало чем-то вроде новой партии большевиков? — уточнил Корсаков.

— Ну что вы! Никто не собирался отдавать власть. Все попытки хоть как-то оспорить власть партии коммунистов автоматически делали врагами тех, кто эти попытки предпринимал. Как сказал великий пролетарский писатель: «Если враг не сдается, его уничтожают». А вот искать новые пути, которые пока не противоречат ленинской доктрине, это пожалуйста! И искали, и создавали, и придумывали все новое и новое. «Единое трудовое братство» было своеобразным клубом, где все равны. У «Братства» имелся даже свой символ — красная роза с лепестком белой лилии и крестом, — означавший полную гармонию. Глава его, Бокий, каким-то образом познакомился с интересным, своеобразным человеком по фамилии Варченко, убежденным, что в районе соединения Афганистана, Китая и Индии когда-то теплился очаг древнейшей цивилизации, так называемая Шамбала. Он считал, что жители ее обладали необычайными знаниями, принимавшимися непосредственно из космоса, и сам, например, занимался передачей мыслей на расстоянии, представляете?

— Что-то вроде Вольфа Мессинга?

Афонин не сдержался, поморщился.

— Ну, если нет иных сравнений, то и это подойдет. Варченко был убежден, что существуют методики такой передачи, которые будут адекватно восприниматься. В Петрограде у него имелась лаборатория, где его опыты проводились довольно успешно. Однако Варченко утверждал, а Бокий верил, что в Шамбале хранятся знания, позволяющие подобное поставить, грубо говоря, на поток. Идея нашла горячих сторонников! Представьте себе: приезжают в некую страну несколько человек, владеющих таким знанием, и, воздействуя на население, устраивают там революцию. Настоящую, о которой весь мир, как уверены большевики, только и мечтает! Конечно, под такую идею давали и деньги, и людей, и полномочия.

— Неужели было так много идеалистов? Это среди большевиков-то? — прервал Корсаков профессорский монолог.

— Так ведь большевизм для многих в значительной мере являлся именно верой! А любая вера предполагает доминирование идеализма. Это — первое. А второе, повторю, все и так верили в неизбежность скорой мировой революции.

— И в Азию двинулись экспедиции?

— Именно. Правда, того результата, на который рассчитывали, они не добились… Вообще сейчас невозможно найти единственно правильные ответы на большинство вопросов. Ну, например, с Варченко тесно был связан Рерих…

— Тот самый?

— Да, тот самый. Художник и философ. Кто сейчас точно ответит: был ли Рерих связан с ЧК или нет? Давал ли он чекистам информацию и прикрытие или нет? А ведь Рерих оставил глубокий след в истории и культуре Индии. И таких примеров много!

— Значит, Шамбала оказалась в сфере интересов «Братства»?

— Можно сказать, Шамбала и являлась сутью их интересов. Помимо всего прочего, важно было устроить таким образом, чтобы ее сокровенное знание изначально выражало коммунистические идеалы. Понимаете суть?

— Не очень, — признался Корсаков.

— Хм… Как бы объяснить попроще? Это ведь для людей нашего поколения «учение Маркса — научное и единственно правильное». А для любого человека, живущего в нормальном обществе, выбор идеологии — выражение его личной воли и независимости. Однако исторически складывается так, что люди обращаются в основном к одним и тем же учениям: выбор, в общем-то, невелик. И между идеологиями идет борьба, непримиримая и безжалостная. Как, по-вашему, почему Гитлер выводил своего сверхчеловека из арийцев? Почему ему понадобился тот, кто не вырос вместе с Европой, а пришел туда позднее, когда началась новая эпоха?

— Не задумывался, — признался Корсаков.

— Гитлер понимал, что обыкновенный дикий тевтонец, предок немца, никогда не сможет победить в исторической, основанной на древности культуры, схватке с культурами, сложившимися раньше него! Куда ему тягаться, например, с Римом Цезарей или Грецией Гомера! Значит, надо найти истоки арийца-нациста в какой-то иной культуре, более высокой! Откуда ее взять в Европе, где все друг друга знают на протяжении веков? Вывод? Заявить, что корни германского сверхчеловека находятся очень далеко. В такой дали, которую никак не достанешь, не проанализируешь! Вот вам и решение проблемы! Нацисты ведь интересовались и Тибетом, и Египтом.

— Египет-то тут при чем?

— Египет? Ну, я думаю, Гитлеру очень нравилось, что евреи были в долгом египетском рабстве. И, кроме того, конечно, владеть признаками принадлежности к древнейшей культуре — это уже притязания самого высокого уровня!

— И большевики притязали?

— А как же! Им ведь было необходимо постоянно подтверждать логику Маркса и Ленина, которые доказали, что коммунизм — высшая стадия развития человеческого общества. Если есть серьезные аргументы, ты — победитель в любом споре, и люди пойдут за тобой! Ну а в случае с Шамбалой имелся и еще один резон: необычность учения, которое расширяет пределы человеческих возможностей. Если бы удалось сделать то, о чем пророчествовал Варченко, значит, мировая революция — вопрос сугубо технический.

— Постойте, — перебил Корсаков. — А если эти знания попали бы к противникам мировой революции?

— Хм. Странно. Вы неожиданно подошли к другой стороне этой медали.

Афонин сел за стол, выложил на него трубку и стал неспешно набивать ее табаком, предложив курить и Корсакову. После паузы продолжил:

— Вам приходилось слышать имя Унгерн?

— Барон?

— Ну, значит, приходилось, — улыбнулся Афонин. — Унгерн, между прочим, потомок тех рыцарей, которые осели на берегах Остзейского края, то есть Балтийского моря, после распада Тевтонского ордена. И вдруг в пору распада державы Унгерн заявляет, что Российская империя будет спасена Азией!

— Но Унгерн, насколько мне помнится, бандитствовал недолго, — возразил Корсаков.

— Недолго, — признал Афонин. — Но ходили слухи, будто возле Унгерна крутилась еще одна сомнительная личность той эпохи, генерал Бермонт-Авалов.

— Кто?

— Вот и я про то же, — усмехнулся Афонин. Попыхал трубкой, раскуривая ее, продолжил: — Авантюрист, каких в пору Гражданской были легионы. Сам себе присваивал звания: уехал в Германию корнетом, возвратившись, кричал на каждом углу, что он — полковник. Потом Авалов участвовал в походе Юденича на Питер, стал одним из виновников его полного провала и — исчез. Говорят, будто спер при этом большие деньги.

— Это, наверное, тоже не было редкостью?

— Дело, конечно, не в деньгах. Утверждают, будто видели его в окружении Унгерна, которого он якобы склонял к походу… Куда бы вы думали?

Корсаков посмотрел на Афонина и предположил:

— Куда-нибудь «туда»?

— Именно. Но имелись разговоры, а точнее, письма о том, будто Унгерн Авалову дал-таки людей, несмотря на то что и сам в них нуждался!

— Это кто-то может подтвердить? — спросил Корсаков.

— Вряд ли, — отрезал Афонин. — Такие вещи в советские времена не поощрялись, а нынешние «открытия», как правило, делаются на слухах и сказках.

— Зачем же вы мне это рассказали?

— Затем, что вы, как мне показалось, ведете настоящий поиск, а не кропаете диссертацию.

— А если кропаю?

— А если кропаете, то от меня вы получили шиш с маслом!

И Афонин улыбнулся широко, гостеприимно, от души, на что и Корсаков ответил такой же улыбкой.

— Значит, не только чекисты занимались Шамбалой?

— Нет, конечно! Шамбала интересовала и англичан, и немцев, и французов, и, естественно, американцев, которых жадность не доведет до добра.

— То есть тибетское направление, можно сказать, исследовалось со всех сторон.

— Да. Только ведь никто толком-то не может показать и доказать, где находится эта самая Шамбала. Одни говорят, в Тибете, другие — в Гималаях, а кто-то даже числит ее на Памире. Между прочим, у нее ведь есть и еще одно название. Иногда ее называют Беловодьем.

Что-то щелкнуло в голове Корсакова, переключилось и завертелось возле крохотной несуществующей оси. Вертелось долго, пока он не понял, в чем дело. Игорь вспомнил Питер, разговор с Лесей, с которого, собственно, и начался весь этот бег. Друг Леси, тот самый, который подставил ей таинственного «немца», уехал «куда-то на Беломорье», сказала она. А нет никакого Беломорья. Уехал он искать Беловодье. А если Беловодье, то и вся история с публикацией «немца» — выдумка! Вот только на что эта выдумка нацелена?

— Игорь, с вами все в порядке? — забеспокоился Афонин.

— Да-да, просто задумался, — успокоил его Корсаков. — Просто немного устал, да и вас, видимо, уже утомил. У меня, собственно, последний вопрос: как все эти материалы, о которых мы говорили, попали сюда, в Казань?

Афонин пожал плечами:

— Честно говоря, не знаю. Возможно, были привезены сюда, а возможно, и перемещены позднее. Во-первых, в силу своего географического положения, Казань — неизбежный пункт на пути из Шамбалы в Москву. Не забывайте, что из тех краев в столицу два популярных маршрута — через Казань и через Ярославль. Во-вторых, я думаю, тут, подальше от начальства и любопытных глаз, вполне могла существовать какая-нибудь специальная база НКВД, занимавшаяся и самим изучением Шамбалы, и координацией этого изучения. В-третьих, и это тоже очень важно, наверху все еще шла война группировок, что перетекало в работу спецслужб.

Будто молния пронзила Корсакова, и он едва сдержал себя, сумев спросить спокойным тоном:

— То есть, возможно, кто-то тут или, например, в Ярославле прятал часть результатов?

— Конечно, — кивнул Афонин. — Ведь все экспедиции Бокия наверняка работали по своему плану, и уследить за ними на всем протяжении плана было невозможно. Возвращались тогда, когда выполняли задание. Значит, вероятны какие-то «провалы во времени». А спрятать или передать документы кому-либо легко в течение нескольких минут.

Выйдя из машины Афонина, Корсаков глянул на часы — половина четвертого — и почувствовал голод. Двинулся вперед в поисках какого-нибудь общепита и почти сразу увидел на другой стороне улицы вывеску ресторана. Чертыхнулся — надо возвращаться к перекрестку, — повернулся, и первое, что бросилось в глаза, — тот же самый пуховик «как у Марины Айрапетян» и тот же самый парень в той же компании, что и в кафе. Парень явно испугался и хотел спрятаться, но — некуда!

Ни его появление, ни тем более поведение Корсакову не понравились, потому что очень напоминали слежку, и слежку демонстративную. Впрочем, подумал он, если бы это была «демонстрация», парень не испугался бы, а наоборот, выражал бы деловитую уверенность. Он же тем не менее явно испугался, а почему?

И вообще, что это за фокусы? Что происходит и где Ганихин, отвечающий за безопасность?

Когда Корсаков пришел в кафе, до их встречи оставалось больше часа, потому и обедал он не спеша, и был удивлен, когда в зал вошел Ганихин в сопровождении двух парней, которых ни на аэродроме, ни позднее с ним не было. Парни остановились шагах в пяти-шести от стола, за которым сидел Корсаков, а Ганихин, сбросив им свою куртку, сел за стол и предложил:

— Ну, докладывай, чем занимался, что сделал!

— А ты чего тут командуешь? Я на тебя не работаю, — нарочито громко произнес Корсаков, чтобы и те двое, и мало ли кто еще, отчетливо услышали его слова. — Ты вообще почему исчез? Между прочим, ты должен…

Ганихин резко подался вперед и сказал:

— Ты целку не корчи из себя, не надо. Тебе босс ведь сказал, что это я твое досье собирал, значит, я про тебя все знаю.

— У тебя, дорогой, с головой все в порядке? — грубо спросил Корсаков.

Тот помолчал, взял себя в руки, спросил:

— Думаешь, долго ты будешь живым ходить, если босс узнает, как ты его жену трахал? — снова помолчал, но теперь уже, очевидно, для того, чтобы Корсаков мог понять услышанное, а потом обыденным тоном обрисовал ситуацию: — Обо всем будешь докладывать мне, понял? А уж я буду решать, чем можно волновать босса, а чем нельзя. Понял? — помолчал, похлопал Корсакова по руке. — Не спеши с ответом, Игорек.

12. Москва. 3 января

Конечно, самолетик, на котором они возвращались из Казани в Москву, был не чета азизовскому, но в том ли суть? Ведь сели они в него без толчеи и всяких там проверок, без ожиданий, без ругани в проходах и расположились так, что можно было спокойно развалиться и дремать, не думая ни о чем. Во всяком случае, Корсаков так и сделал.

Видимо, успокоившийся Ганихин вспомнил, что Корсаков работает не на него, а на его босса, а может, есть и в нем, Ганихине, что-то человеческое, но он сам предложил Корсакову подбросить домой.

Правда, «домой» не получилось: по дороге Корсаков вспомнил, что никаких запасов он дома не оставлял, значит, надо или бежать с утра, или сейчас зайти в ближайший магазин.

Нагруженный пакетами, он поднимался по лестнице, когда услышал, как открывается дверь на верхнем этаже и заскулила крохотная собачка — любимица хозяйки квартиры. Корсаков ускорил шаг, не имея никакого желания столкнуться с этой зловредной старухой, быстро открыл дверь, сделал шаг в квартиру, краешком глаза увидел кого-то, идущего по лестнице, и был очень удивлен, услышав сзади:

— Добрый вечер, мой дорогой Игорь!

Корсаков невольно развернулся, стремительно соображая, надо ли бросить пакеты, чтобы принять боевую стойку, но в этот момент человек, подошедший к нему, попросил:

— Ну, так-то уж не надо.

Корсаков удивился, узнав стоящего перед ним Владимира Евгеньевича Льгова, а тот, не сказав ни слова, слегка подтолкнул Корсакова и произнес почти беззвучно:

— Вы проходите скорее, проходите.

Закрыв дверь, Льгов посоветовал:

— А теперь все делайте так, как делали бы, если бы вернулись один, будто меня тут и нет.

— Что случилось? — не понимал Корсаков.

— Сейчас все объясню, — пообещал Льгов. — Вы только окна занавесьте, не зажигая в комнате свет.

— Да что случилось-то? — снова спросил Корсаков, занавешивая окна.

— Пока не знаю, — ответил Льгов, — просто за вами следят, а я не хочу, чтобы меня тут увидели.

— Кто следит? — удивился Корсаков.

— Откуда же я могу знать? — удивился и Льгов. — Знаю только, что минут за десять до вашего возвращения во дворе появились две машины. Выбрали удобные места, потом одна уехала.

Корсаков устало сел за стол и спросил:

— Кофе хотите?

— Кофе на ночь вреден, — вежливо отказался Льгов и присел к столу. — Я, собственно, вот почему приехал, дорогой Игорь Викторович: почему вы при нашей первой встрече не сказали о том, что Ветров убит? Вы думаете, мне постоянно обо всем докладывают из полиции?

Корсаков смотрел на него с удивлением, а Льгов продолжил:

— Ну да ладно. Просто после вашего визита я обнаружил повышенный интерес к моей личности.

— В каком смысле?

— Вопрос о смысле — философский, требующий долгих дискуссий и дающий весьма отвлеченный, неконкретный ответ, — усмехнулся Льгов, — а я просто заметил, что за мной следят, стали слушать мой телефон… — Льгов помолчал, потом продолжил как-то осторожно: — Отправляясь к вам, я не предполагал, что за вами тоже следят, хотел предостеречь на будущее, а тут такие дела…

— Вы думаете, это связано с убийством Леонида Иовича? — спросил Корсаков, не скрывая обеспокоенности.

— Вы ведь письмо Росохватского внимательно прочитали и основные его положения помните?

— Конечно! — подтвердил Корсаков. — Но, честно говоря, не могу поверить, что события тех времен могли бы…

— Игорь Викторович, в моем возрасте скоропалительные поездки в Москву не могут считаться естественным событием, и я проделал этот путь, опасаясь за вас, приехал для того, чтобы изложить вам устно некое собрание тех рассказов Росохватского, о которых я вам уже говорил, понимаете?

Корсаков кивнул, и Льгов продолжил:

— Вы уже поняли, Гордей догадывался, что ему во время следствия довелось познакомиться с Глебом Бокием, но в своих рассказах он его имени избегал, уж не знаю почему. После убийства Кирова Росохватский оказался в лагере, хотя всегда уверял, что никакого отношения к этому убийству не имеет. К пребыванию в лагере он — интеллигент — был совершенно неприспособлен, было ему невероятно трудно, и вот как-то его срочно вызывают к начальнику лагеря. Прибегает наш герой туда, а там по всему видно, что приехало какое-то большое начальство, потому что все вокруг юлой вертелись. Это самое начальство усадило Росохватского за стол и стало с ним беседовать. Услышав голос этого большого начальства, Гордей едва в обморок не грохнулся: это был тот самый «голос из угла»! Но ничего, сдержался, и беседа пошла бойко. Особенно нравилось Росохватскому, что Бокий вопросы задает грамотно и без плебейского хамства. Все это заняло не менее часа, после чего Бокий потребовал организовать обед, причем сказав «нам», то есть Бокию и Росохватскому. Лагерное начальство жалось тут же, по очереди выбегая покурить, боясь уйти надолго, и Росохватский боялся, что после отъезда Бокия ему не миновать наказания. Ушел Бокий точно так же, как и появился, неожиданно. Просто поднялся, попрощался и вышел. На следующий день он снова появился, но уже без лагерного начальства, в сопровождении незнакомца в штатском. Тот взял табурет и уселся у двери, а Бокий отвел Гордея в самый дальний угол.

«Вот что, профессор, — начал он, пугая Росохватского таким обращением, — я не всесилен и отменить приговор суда не могу. Зато могу доверить вам ответственную работу, которая на первых порах сможет существенно изменить условия вашей жизни тут, а при достижении успехов можно будет поставить вопрос о вашем возвращении в Ленинград, скажем, на условиях работы под контролем, понимаете?» Гордей судорожно кивнул. «Вы ведь сейчас работаете по моделированию поведения некоторых заключенных?» — «Да, но это поручение начальства», — торопливо оправдываясь, ответил Росохватский. «Успокойтесь, успокойтесь, профессор, я ни в чем не обвиняю. Просто я думаю, что вы сейчас лишь повторяете те же опыты, которые проводили год назад, верно? Да не стесняйтесь. Вчера вы высказывали очень перспективные идеи. Они все основаны на расшифровке тибетских манускриптов?» — «Да. Вообще было бы интересно заняться сравнительным анализом аналогичных взглядов в восточных учениях в целом. Наверняка там масса совершенно неожиданных подходов». — «Профессор, — мягко перебил Бокий, — я искренне уважаю ваш энтузиазм, но вынужден возвратить вас на грешную землю. Слишком много сейчас проблем, требующих неотложного решения, и тратить силы на сбор новых материалов мы не можем. Если дела пойдут так, как я предполагаю, то у вас появятся сотрудники, ученики, может быть, научная школа. Тогда ставьте любые условия, а сейчас, уж извините, задания давать буду я».

Бокий говорил тихо, ровным тоном, но от последних слов по спине Росохватского побежали мурашки. «Первое задание: подготовьте план работ по внедрению ваших моделей психологического давления в полевых условиях. То есть мне нужно увидеть, как в обыкновенной жизни будут работать эти модели. Сколько времени было затрачено на работу с Николаевым?» — «С Николаевым?» — «С тем, кто стрелял в товарища Кирова», — мягким голосом пояснил Бокий. «Ах… Ну да, конечно… Хотя, собственно, я с ним не работал. У меня был свой участок и свой, так сказать, подопечный». — «Свой? Кто конкретно?» — «Фамилии я не знаю». — «Это естественно, — согласился Бокий и вынул из кармана пачку фотографий. — С кем работали?» — «Вот. — Росохватский ткнул пальцем в одну из фотографий. — Очень примитивная психика и невероятные амбиции, а такое сочетание порождает полную непредсказуемость». — «Да? — удивленно спросил Бокий. — Ну, значит, и хорошо, что мы его потеряли из виду».

Зачем было отбывающему наказание ученому знать, что его «подопечного» просто-напросто пристрелили, когда тот начал всем подряд болтать о секретном задании?

«Так, значит, завтра вы мне утром отдаете план мероприятий. Календарный, с указанием сроков. Весь план должен быть рассчитан на восемь месяцев, не больше. Особым пунктом укажите требования, по каким следует отбирать участников опытов. Вам понятно? Ну, тогда идемте ужинать».

Ели в отдельной столовой. Начальница ее любезно указала Росохватскому: «Ваше место вот за тем столом, номер третий». У выхода из столовой Бокий на немой вопрос профессора, усмехнувшись, ответил: «Сами дойдете, без конвоя».

А после ужина Росохватский застал в лабораторном корпусе миловидную женщину, которая обустраивала одну из комнат, превращая ее в жилую. Там и сама осталась на ночь.

Утром Бокий явился рано, был энергичен, рассиживаться не стал. Взял план, подготовленный Росохватским, пробежал его взглядом, протянул тому же сопровождающему, который был и вчера. Объявил: «Наш молодой товарищ будет с вами работать. Он останется, и вы все ему поясните. Ваша первая и главная задача: подготовить полевое испытание. Вторая, тоже важная: наметить пути отыскания всех материалов, которые могли бы куда-то затеряться во время движения экспедиций уже по территории нашей страны, понимаете меня?»

Росохватский сразу же вспомнил о бумагах, переданных ему Варченко, и едва не проговорился об этом, но вовремя решил, что скажет потом. Тогда, когда замаячит возможность вырваться из лагерного ужаса.

Поэтому сейчас он только кивнул, подтверждая: да, понял, товарищ Бокий. Тот на согласный кивок заключил: «Все будете передавать через товарища Маслова. Он остается с вами». И ушел.

Молодой сотрудник, Андрей Маслов, оказался человеком вдумчивым, спокойным и очень организованным. Выслушал Росохватского молча и, подумав, сказал: «Вы мне отмечайте на календарном плане основные потребности, хорошо? Вот, например, у вас тут намечен отбор участников и указаны требования. К какому времени отобрать этих людей?»

Так и пошло. Работалось споро, и Гордей чувствовал себя все лучше и лучше. Вообще-то все, что затевалось, уже давно было им продумано и ждало только практического воплощения.

Бокий появился неожиданно в начале декабря. Войдя, потребовал чаю и сразу же — к Росохватскому: «Сколько времени понадобится для подготовки доклада о состоянии дел?»

Профессор только этого и ждал. Аккуратно погладив бородку, он осведомился, не помешает ли доклад чаепитию уважаемого Глеба Ивановича, отчего тот слегка оторопел, но быстро пришел в себя: «Значит, вы уже готовы?» — «Да вот судите сами. Опыт наш может быть поставлен в любой форме, но начать хотелось бы с мягкой, не очень конфликтной. Группа пригодна любая, лишь бы только в нее можно было бы внедрить несколько человек. Для чистоты эксперимента задание дайте лично вы, а мы его адаптируем к условиям». — «И что вы можете, например?» — «Боюсь обнадеживать, но мы можем очень многое». — «Ну а если я, например, предложу вам организовать уголовников на работу?» — усмехнулся Бокий. «За какой срок?» — «Что значит „за какой срок“?» — «Сколько времени могут провести в их среде наши подопытные, чтобы добиться результата?»

Бокий не шевельнулся, чтобы не выдать, как он весь внутренне подтянулся, сжался. Лицо его немного напряглось, и голос осип: «Профессор, вы не заболели? Вы отдаете себе отчет в том, как придется расплатиться за неудачу?» — «Безусловно. Но, уверяю вас, риска тут нет».

Испытание проводили в архангельских лагерях, куда Росохватский приехал в сопровождении Андрея Маслова.

Отобрали девять человек, с которыми Гордей работал по двенадцать часов в сутки, вытребовав для них невиданную привилегию — спать после обеда. Уложив всех в постели, он распевал какую-то заунывную мелодию со словами на незнакомом языке и все время что-то бубнил.

Через два месяца профессор попросил Маслова пригласить Бокия.

Всех девятерых, будто бы прибывших в новой партии, поместили в барак к уголовникам. Целый вечер «новички» разговаривали то с одним из них, то с другим.

После отбоя им решили устроить то, что называется «пропиской», то есть поставить под контроль путем физического воздействия. Но девять человек встали плотной группой плечом к плечу. Стояли стеной и продолжали разговаривать. Так прошло три часа. Наконец «авторитету» Маркелу, который свой первый срок получил еще в девятнадцатом веке, все это надоело, и он скомандовал: «Обновить».

Один из новичков вскинул вверх левую руку. Потом медленно опустил ее на уровень глаз, поймав взгляд Маркела. Несколько секунд они смотрели в глаза друг другу. Лицо уголовника смягчилось, глаза подобрели, губы перестали сжиматься — казалось, сейчас он улыбнется. Но вместо этого он вдруг застонал, схватился за грудь и рухнул на пол.

Сквозь испуганную толпу протиснулся тот новенький, который играл в «гляделки» с Маркелом, присел рядом с вором, попросил освободить пространство — дышать человеку нечем — и склонился над лежащим, глядя в упор на его лицо.

Когда через несколько минут «авторитет» открыл глаза, новенький, наклонившись к его уху, что-то шепнул. Ошеломленный Маркел еле встал на ноги, дошаркал до кровати, сел и произнес: «Спать пора. Люди с дороги».

Следующий день начался с того, что вновь прибывшие, как и положено, отправились на работу. Никто из уголовников, конечно, не знал, что новичков увели таежной тропой в отдельно стоящий домик, где с ними продолжал работать Росохватский.

Вечером же они, как и накануне, снова стали переходить от человека к человеку, обмениваясь какими-то непонятными фразами.

Так прошло несколько дней, а потом случилось невероятное: уголовники вышли на работы!

Посмотреть на этакое чудо повалило начальство из других лагерей, из Москвы, но всем объясняли, что работающие зэки — это последствия правильно проводимой работы по перевоспитанию социально отсталого уголовного элемента, и ничего более.

Бокий Росохватского при всех хвалил. Потом, когда они остались одни, спросил, будто шутя, понизив голос: «Ну а если предположить, что человек с такими же знаниями, как вы, профессор, уж не обижайтесь, задумает устроить бунт заключенных, у него это получится?» Росохватский ответил: «Конечно, можно. Какая разница? Процессы-то в подсознании происходят те же самые», а Бокий сказал, что, ни на миг не предполагая, будто профессору в голову могла бы прийти мысль о бунте, в интересах дела хорошо прикинуть план работы по «имитации восстания». На вопрос Гордея о сроках подготовки такого плана ответил: «Вы просто думайте, а я пока подумаю насчет того, чтобы перевести вас в Ленинград, поближе к семье».

Восстание заключенных организовали в Забайкалье. Там лагеря изобиловали «местным материалом» — бывшими колчаковцами и белогвардейцами. Хотя какие уж там колчаковцы! Крестьяне, взявшие в руки оружие, чтобы защитить свой дом, семью, хозяйство. Но, если таким образом рассуждать, виноватых вообще не найти…

Главная же цель «опыта», как потом стал считать Росохватский, заключалась в том, чтобы сменить лагерное начальство: очень уж укрепился товарищ Ягода в последнее время — баланс нарушается.

Известие о восстании каким-то образом все-таки связали с необычным поведением уголовников из «эксперимента» Росохватского. Профессора поместили в карцер, допрашивали, но он занял круговую оборону, повторяя то, что «пело» и само лагерное руководство месяц назад: «Поведение уголовников, вставших на путь перевоспитания, основано на правильной методике работы с ними». Так что предъявить что-то конкретное ему так и не смогли, из карцера выпустили, отправили на работу.

Еще дней через десять появился Маслов, молча снял Гордея с обычной работы заключенных, вернул в лабораторный корпус. Ночь Росохватский провел с той же симпатичной женщиной из обслуги, а утром Маслов приказал собрать все материалы исследований, переодеться в гражданское платье и увез его в Ленинград.

Там профессора уже ждала любимая жена и не менее любимая работа. Не институт, конечно, но большая лаборатория, подчинявшаяся лично товарищу Бокию Глебу Ивановичу. И отказа ни в чем Росохватский не знал.

А Бокию надо было спешить. Нехорошо все-таки получилось с Тумэном Цыбикжаповым, но тот сам виноват. Ведь просили ж по-человечески: отдай ты эту старинную вещицу, тебе она все равно не понадобится! Отдал бы — жил до сих пор. А так что? Ни себе, ни людям.

Ну ничего, если у Росохватского все пойдет так же, как прежде, может, и сотворит профессор что-нибудь совершенно новое взамен утраченного…

Корсаков все это время слушал неотрывно, не сказав ни слова.

— Вот такая история, друг мой Игорь. Все остальное обдумывайте сами, — закончил рассказ Льгов, посмотрел на часы и сказал как-то смущенно: — Могу я у вас до утра остаться?

— Куда же вы среди ночи пойдете? — удивился Корсаков.

Льгов облегченно кивнул и, поднимаясь со стула, сказал:

— Спасибо, Игорь Викторович, за ваше любезное предложение!

И уже в дверях остановился и сказал:

— Я ведь совсем забыл, что обещал вспомнить имя того паренька-азиата, который интересовался и свитками, и работами Росохватского, помните?

— Конечно.

— Так вот, зовут его Баир Гомбоев.

13. Москва. 4 января

Проснулся Корсаков только к полудню, выспавшимся, как младенец, и сперва никак не мог понять причин тому. Потом вспомнил, как среди ночи в кромешной темноте его разбудил Льгов, присевший на корточки рядом с кроватью.

— Мне пора, — сказал он негромко, — а вы можете спать сколько угодно. А вот когда проснетесь…

И последовали рекомендации, которые напомнили Корсакову о годах армейской службы, где инструктажи бывали порой похожи на нудный пересказ приключенческого фильма. Понятно, что фильм-то хороший, динамичный, а вот описание его в дрему клонит! Но позднее им, салажатам, стало ясно, что точное соблюдение этих инструкций и есть главная гарантия безопасности — гарантия жизни!

На прощание Льгов положил на столик симку и сказал:

— У вас есть второй телефонный аппарат? Вот на него и поставьте. В ближайшее время нам не нужно, чтобы нас слушали. Мой номер на ней уже забит, так что звоните, не стесняйтесь. — Льгов посмотрел на часы и сказал: — Ох, уже без пяти пять! Так я и опоздать могу!

— Вы же говорили, что во дворе кто-то сидит и караулит, — спохватился Корсаков.

— Замечательно, что вы даже ночью об этом помните! Вот и будьте осторожны во всем, а я, как только получу результат, напомню о себе, но, скорее всего, не сегодня, — ответил Льгов. — И если мой телефон будет отключен, не впадайте в панику!

…Немного еще повалявшись в постели, Корсаков удивился, насколько точно сегодня настроены его мысли. Это было тем более удивительно, что сосредоточены эти мысли были на трех направлениях, но все они исходили от одного персонажа, от Баира Гомбоева, о котором вспомнил Льгов. Буряты — это не русские. У них однофамильцы — непременно родственники, может, и дальние, но — родственники. Тогда получается, что родственник Ойлун уже давно искал те же самые родовые бумаги, а Игорю об этом ничего не сказали. Почему? Ведь можно было бы объединить усилия, во всяком случае, сотрудничество дало бы больше, чем имелось сейчас.

Вариантов ответа он насчитал несколько, и все — с интересными продолжениями.

Во-первых, этот Баир мог вести поиски совершенно самостоятельно, и если об этом не знает Ойлун, то, конечно, не знает и Азизов.

Во-вторых, и это ответвление от первого варианта, Баир Гомбоев обратился к мужу своей родственницы, не сказав ни слова ей. И тогда то, что Ганихин, которому Азизов так доверяет, не сообщил боссу некоторые детали прошлого Ойлун, становится подробностью очень важной. Получается, что начальник службы безопасности играет с женой босса в одной команде против самого босса? Не исключено.

В-третьих, наоборот, Баир действует сообща с родственницей, вслепую используя Азизова, а может быть, и Ганихина. Корсаков вспомнил, как он и сам потерял голову из-за того, что вытворяла в постели Ойлун, и подумал, что Ганихин, кроме того, что «безопасник», еще и мужик, и сексуальным иммунитетом, скорее всего, не обладает.

Отдав много времени обдумыванию второго варианта, Корсаков вознамерился эту тему до поры закрыть. Все варианты сейчас просчитать просто невозможно, а следовательно, и пути развития событий тоже, но решение пришло неожиданно и было выражено простым вопросом: а почему не посоветоваться с Валерой Небольсиным, с которым их познакомили те же самые дела — дело «внука Николая Романова» и дело о «заговоре Ягоды».

Он набрал телефон Небольсина, но, услышав голос, явно принадлежавший человеку, находящемуся «при исполнении», вдруг вспомнил, что, если Льгов прав и за ним следят, то и телефон, конечно, прослушивают. Поэтому, вежливо выслушав ответ: «Валерий Гаврилович сейчас не в офисе», Корсаков неуверенно всхохотнул и сказал что-то вроде «Совсем забыл, что каникулы, извините за беспокойство». После этого воспользовался симкой, которую оставил Льгов, и позвонил уже по личному номеру Небольсина.

Тот обрадовался, спросил, «где находишься», и, услышав ответ, стал отчаянно ругать Корсакова и вызывать его «на природу». Корсаков спорить не стал, вину свою признал и дал слово исправиться в ближайшее время. На вопрос Небольсина, «куда прислать машину», ответил, что сейчас не сможет, а вот ближе к вечеру будет готов. Небольсин поругался еще для порядка, но в принципе вариант одобрил.

Готовясь к выходу, Корсаков долго размышлял, как же Льгов смог проскользнуть мимо «наблюдателей», все еще торчащих во дворе, но понял это, только выходя из квартиры. Он закрывал дверь, когда старуха с верхнего этажа, перегнувшись через перила, попросила:

— Игорек, передай своему дяде, что я всегда буду рада его видеть! И моя Стрелка — тоже!

«Игорек» само по себе уже отдавало патологией. «Стрелка» — злющая беспородная сучка, очередная «любовь» старухи — считала необходимым часть того, что каждая приличная собака предает земле, оставлять в подъезде. Поэтому все тихо ненавидели животное, а заодно и ее хозяйку, которая тоже, кажется, предпочитала не говорить, а лаяться.

А тут — надо же! «Игорек»! Ну Льгов, ну гулеван старый, восхитился Корсаков и от неожиданности применил слово, которое он относил к лексикону аристократии:

— Всенепременнейше!

Старуха расцвела!

Вот и славно!

Теперь оставалось только помотаться по Москве, создавая впечатление активной деятельности, а потом и вовсе оторваться, чтобы отправиться к Небольсину.

Беспорядочные перемещения, кстати говоря, совершенно не мешали думать, и Корсаков перешел к другой проблеме, которая его занимала сейчас, — к «лагерному эксперименту» Росохватского, а точнее, к фамилии того, кто, по рассказу Льгова, помогал в той работе. Фамилия Маслов создавала проблемы. Конечно, эта фамилия не относится к числу редких, и Глеб Маслов вполне мог оказаться просто-напросто однофамильцем, но совпадения настораживали: якобы несведущий Глеб быстро отыскал ту, которую Леша Горошников искал долго и безрезультатно. Глеб привел Корсакова на встречу с Ветровым, но встреча эта привела к последствиям трагичным и запутанным. Корсаков раз за разом перебирал все, что произошло тогда в городе на Неве, пытаясь отыскать хоть какие-то намеки на ответ, но ничего, кроме встречи на питерском вокзале, на ум не приходило. Конечно, речь шла о той встрече, которая произошла после того, как Корсаков «уехал». Маслов и Юля, работавшая у Ветрова, да еще какой-то парень…

Бред какой-то…

Корсаков посмотрел на часы. Пора!

И, совершенно спокойно повертев головой по сторонам, он будто спонтанно вошел в торговый центр, уже наполняющийся людьми. Помотавшись по разным отделам, то перебирая галстуки, то обсуждая с местной девицей ткань, из которой сшиты брюки, а по пути «куда-то» он исчез. Ему было совершенно не важно, от кого он ушел, важен был результат, а желаемый результат был достигнут.

До КПП загородного коттеджного поселка Игорь добирался на автобусе, а в будке, едва он вошел и назвал фамилию, его уже ждал, видимо, помощник Небольсина, который по дороге к коттеджу Небольсина произнес почти «в воздух»:

— Врач требовал в эти дни не беспокоить шефа. Валерий Гаврилович после болезни.

Корсаков хотел спросить, что за болезнь, но не решился: несолидно как-то, будто баба о болячках. Захочет — сам скажет.

Небольсин выглядел бодрым, хотя и немного уставшим. Обнимая гостя, поинтересовался:

— Как дела, чародей пера?

Корсаков, вешая куртку, ответил:

— Как говорится, перо до больницы доведет.

Небольсин, кивнув помощнику, видимо, в сторону кухни, уточнил:

— Ты в каком смысле «перо» упоминаешь?

Оба — выкормыши улиц — знали, что шпана и блатные называют «пером» холодное оружие.

— Да вроде вляпался я, — признался Корсаков.

Кивнув, хозяин уточнил:

— Ты голоден? — А потом изложил программу вечера: — Сейчас в баньку, пока стол готовят, а потом и к разговору приступим.

Правда, сам Небольсин в баньку вошел ненадолго, больше сидел в предбаннике со стаканом чая. На вопрос Корсакова ответил коротко, с недовольством:

— Да приболел я тут, так сейчас все оберегают.

На что вышедший вместе с Корсаковым банщик невозмутимо заметил:

— Зря ты так, Гаврилыч, потому что оттуда, — он повел бровями кверху, — дороги нет.

Разговор начали только в кабинете Небольсина. Слушал он внимательно, ничего не записывая, но, как потом стало ясно, запоминал все до мелочей. Выслушав, констатировал:

— Насчет диссертации — это блесна, и ты ее заглотил.

— Думаешь, блесна? — огорчился Корсаков.

— Боюсь, что до настоящего времени ты еще не понял сути! — сказал Небольсин.

— Можешь без загадок? — слегка обозлился Корсаков.

— Пока не могу, — с сожалением пожал плечами Небольсин. — Пока и сам не все понимаю, потому и предостерегаю…

— Предостерегаешь?

Небольсин усмехнулся:

— Азизов такой же Азизов, как я — Джигарханян. Правда только то, что он — Тимур. Это — от рождения. Тимур Борисович Макаров. Отец у него русский, мать — на четверть узбечка, и — все! Никакой Евразии. Сменил отчество и фамилию в начале века, когда начал расти. Причины и основания этого процесса — смутные, говорят, активно стал работать с этническими группировками… — Небольсин помолчал и пояснил: — Пойми, Азизов не тот человек, которым можно интересоваться…

Он развел руками, но в его последних словах и интонациях переплелись и злость, и какая-то опаска.

— Сильно заматерел? — поинтересовался Корсаков, потому что ему такое положение нравилось все меньше и меньше.

— Это как смотреть, — ушел от ответа Небольсин. — Стал он, сменив отчество и фамилию, «евразийцем».

— Слушай, Валера, а кто это такие, если всерьез, без дураков?

— Без дураков у нас теперь даже рыбу не ловят, — хохотнул Небольсин. — Если серьезно, они и сами толком не могут договориться между собой, что такое «евразийство». Я тоже пробовал понять, но… — Небольсин повертел рукой в воздухе. — Этакое интеллектуальное движение из Евразии в Азиопу, — пошутил он.

— Что-то вроде одной из постсоциалистических теорий взбесившихся доцентов? — повторил Корсаков где-то услышанную фразу.

— Ну почему «постсоциалистических»? Это более давнее.

— С присоединения Средней Азии? — высказал версию Корсаков.

— Ну, как тебе сказать? — задумался Небольсин. — Ты слышал такую фамилию — Платов?

По какой-то странной прихоти Игорь вспомнил, как много лет назад смотрел еще на кассете для видика запись спектакля «Левша» в знаменитом в свое время театре Ленсовета. По ходу действия надо было Левшу, подковавшего блоху, сопровождать в Англию. Тогда и появлялся малоизвестный тогда Петренко — Платов, который бодро отчеканил деталь биографии: «Из простой крестьянской семьи». На что царь ему отвечал: «Потому и не поедешь, что из простой крестьянской!»

Именно эту фразу о «семье» Корсаков и воспроизвел, отвечая на вопрос Небольсина, но тот шутку не принял:

— Он не из крестьянской семьи, а из казачьей семьи. В те времена сын генерала тоже не мог стать маршалом. Ну да не в том суть. Платов нам с тобой интересен тем, что был назначен императором Павлом ответственным за совместный с французами поход в Индию.

— Чего? — невольно удивился Корсаков.

— Того, — улыбнулся Небольсин. — Наполеон, на которого вся монархическая Европа зубы точила, ухитрился договориться с Павлом о походе в Индию. У Наполеона-то идея фикс была — поставить Британию на колени, и завоевание Индии он считал лучшим средством для этого.

— Не слышал, — признался Корсаков.

— Не страшно, — утешил Небольсин. — Тем более что поход так и не состоялся: Павла шлепнули свои же дворяне, так сказать, соль земли Русской. Ухайдакали царя-батюшку прямо в его же покоях, а сынок евонный, Сашенька, сразу же от страха и объявил: при мне все будет как при бабушке. А что при бабушке, при Екатерине-то Второй, было? Золотой век дворянства.

Небольсин замолчал и сидел хмуро. Видимо, не только безвременная кончина императора Павла печалила Валерия Гавриловича.

Он поднялся, достал из шкафа бутылку коньяка, плитку шоколада.

— Давай выпьем по чуть-чуть да пойдем прогуляемся.

Вечер уже вступил в свои права, но прекрасно смонтированное освещение делало снежную равнину почти солнечной. Снег поскрипывал под ногами, воздух вторгался в легкие, казалось, без малейшего усилия с их стороны, и вообще все окружающее радовало просто так, без всякого повода. Едва они вышли за пределы поселка, Корсаков хотел что-то сказать, но Небольсин его опередил:

— Интересную мне историю на днях рассказали. У приятеля моего еще по прежней работе двоюродная тетка есть, добрейшей души человек. Да, так вот, тетка эта от рождения глухонемая, но не совсем, а частично. То есть она немного слышит и немного говорит. Понять трудно, конечно, хотя, с другой стороны, у них ведь там свой контингент, и он не молотит, как Дмитрий Губерниев. В общем, она считалась почти слышащей и говорящей, и прямо из школы ее направили куда-то учиться на сурдопереводчика, чтобы своим глухонемым помощь оказывать. И научилась она, между прочим, читать по губам. Исключительно трудное дело, доложу тебе, но и пользы от него — море!

Небольсин широко повел руками в обе стороны, показывая, сколько пользы от этого знания.

— Ну вот, — продолжил он. — Потом, когда все стало разваливаться, все это дело почти бросили вовсе, и тетя Зина, эта самая, у себя в городке чуть не от голода помирала, ну а мой приятель поддерживал ее. Как-то раз прибегает ко мне белый как полотно: пропала тетка. Соседи говорят, приезжал какой-то мужик, увез. Ну, я его успокаиваю, мол, не обижайся, но насиловать ее вряд ли будут, возраст не тот. Убивать тоже никому нет резона. Сели, прикинули, ни с какого бока серьезной опасности быть не может. Ну, успокоился он, а через неделю звонит: приезжай ко мне немедленно. Приезжаю, а там эта самая тетка Зинаида. Оказывается, взял ее на работу какой-то крупный человек и платит ей большие деньги. А знаешь, за что?

— За что? — автоматически спросил Корсаков.

— Она на переговорах сидит перед мониторами и по губам читает все, что между собой говорят те, кто сидит по другую сторону стола.

«Это что же, — хотел спросить Корсаков, — у вас тут повсюду прослушивают да просматривают?» Но промолчал. Не дурак, в конце концов.

— Одна только у нее нестыковка с хозяином происходила.

— Какая?

— Не хочет тетка Зинаида гардероб свой менять, — заразительно захохотал Небольсин.

Они прошли еще метров триста, когда у Корсакова зазвонил сотовый.

— Игорь, здравствуйте, это Азизов. Вы куда пропали?

Корсаков не любил отчитываться, да они с Азизовым так и не договаривались, но настроение было хорошее, неконфликтное.

— Да вот новогодние каникулы догуливаю, — усмехнулся он.

— Отдых — это, конечно, хорошо, — согласился его собеседник. — Но я его вам испорчу. Дело в том, что через пару часов я буду в Москве, в своем офисе, куда и вас приглашаю. Знаете, где это? Ну и прекрасно, до встречи.

Небольсин прогулку свернул, потащил обратно в коттедж, а там — в кабинет.

— Вот что, Игорь, — начал он, едва закрыв дверь. — Помочь тебе сейчас я не смогу, возможности мои ограничены… различными обстоятельствами. Да и силы на другой стороне несопоставимо велики. У него связи на самом верху такие, что меня сразу повяжут и пикнуть не дадут. Это я тебе откровенно, чтобы не считал, что увильнуть хотел.

— Ну, а мне-то что делать? — спросил Корсаков, подавленный таким признанием.

— Пока вижу только один выход — лавировать. Насколько я понял, твой Азизов ни разу этого Ганихина, своего начальника службы безопасности, не упомянул в разговоре с тобой?

— Ни разу, — согласился Корсаков.

— А почему? Он ведь на него возложил обязанность не помогать тебе, а конвоировать тебя, согласен?

— Согласен.

— Тогда почему он не у него спрашивает ответ, а у тебя?

— Сверяет ответы.

— У меня такого впечатления не создалось. И потом, мудрец ты мой, если начальник СБ проверял тебя по заданию своего хозяина, то сценарий был бы тоньше. На такой уровень, как у Азизова, просто так не забираются.

Проводил Корсакова до машины, пожимая руку, попросил:

— Ты там не хулигань только.

14. Москва. 4 января

Громада здания, в котором располагался концерн Тимура Азизова, была едва различима в темноте, и Корсаков с сомнением нажал кнопку на входной раме тяжелых кованых ворот, опасаясь, что его звонка никто не услышит, и ошибся: ответили так быстро, будто ждали его.

Впрочем, кажется, в самом деле ждали. Едва он назвал фамилию, что-то чуть слышно зашелестело, и калитка стала открываться. Только теперь Игорь увидел телекамеру, вмонтированную в стойку.

Едва он вошел в холл, из-за стойки к нему устремился человек, на отвороте пиджака которого висел бейдж «Безопасность». Правда, одет этот человек был со вкусом и тщательностью топ-менеджера, и общался он без лишних слов.

— Нам сюда, Игорь Викторович, — проговорил он таким голосом, каким стоматолог просит открыть рот.

Выходя из лифта, едва повернул голову в сторону Корсакова и точно таким же тоном предложил:

— Прошу за мной.

Лишь сделав несколько шагов, осмотревшись, Корсаков понял, что громадное пространство — не меньше чем девять на девять — приемная. Сбоку — стойка, как и внизу, но явно дороже той раз в пять. Метрах в трех от стойки стол из настоящего дерева, массива, а не ДСП, обклеенного шпоном. На невысоком столике, стоящем сбоку, телефоны. Кстати, было их там всего-навсего три, а не десяток, как у некоторых пижонов, вроде главного редактора газеты «Бытовой анализ».

Больше ничего рассмотреть Игорь не успел, потому что распахнулась дверь кабинета, до которой было еще метра три с половиной, и Тимур Азизов — здешний бог и царь — вышел им навстречу, протягивая руку Корсакову.

Сопровождавшему добру молодцу сказал «Спасибо, Николай, вы свободны», и все. Будто нет его.

— Круто у вас, — откровенно признал Корсаков.

— Видите ли, Игорь, — Азизов повернулся и рукой показал направление движения, в кабинет, — вы и сами понимаете, что любой бизнес исключает всякие дружеские отношения в их обычном восприятии. Человек, который будет исходить из неподвижности понятий «дружба» или «партнерство», неизбежно проиграет, и не один, а вместе со всей своей командой. Я вам мог бы рассказать случай, когда некая уборщица из такой вот разоренной фирмы была принята на работу в другую фирму, конкурирующую. А потом оказалось, что это была сложнейшая операция внедрения для уничтожения конкурента.

Они миновали кабинет, вошли, видимо, в зону отдыха.

— Так вот, все, что вы видели у нас, начиная от кованой ограды со стилизованной калиткой, служит одной цели — показать нашу силу, если хотите, мощь и стремление двигаться только вперед! Отсюда и весь антураж. О! Вы еще моих девочек не видели! Это настоящие красавицы! Не какие-нибудь селедки, уже не способные рожать из-за скукоженного таза, в котором не смогут вынашивать ребенка, нет! Моих девочек я по достижении ими возраста двадцать девять лет отправляю рожать. — Понял двусмысленность фразы, ухмыльнулся: — Ну, я-то только обеспечиваю им эту возможность экономически, так сказать, а партнеров для этого они сами выбирают. Кстати, у нас на работе с этим ни-ни. Так сказать, облико морале.

Азизов улыбался, а Корсаков ощутил, как вспотели лопатки. Нарочно он, что ли?

— Кофе? — спросил Азизов.

— Сперва по сути, — предложил Корсаков.

Азизов нисколько не смутился, кивнул:

— Лучший вариант! Так что у нас сделано?

И вообще, сделано ли хоть что-нибудь? Слушаю вас, Игорь.

— Тогда задайте вопрос более целенаправленно, — попросил Корсаков. — Насколько я помню наш разговор в Питере, речь шла о диссертации вашей супруги, не так ли?

Он замолчал, и Азизов понял, что надо ответить.

— Именно так.

— Потом выяснилось, что надо бы еще параллельно, подчеркиваю, параллельно, поискать следы каких-то древностей, которые она в глаза не видела, так?

— Да, — снова кивнул Азизов.

— Ну, а мне тогда о чем говорить? На какой вопрос отвечать? На главный или на один из второстепенных, которых будет еще множество?

— А что, мне нравится, как ты выкрутился, — улыбнулся Азизов.

— А мне не нравится играть в прятки с завязанными глазами, — не принял почти дружеского тона Корсаков и поставил точки над «ё». — Если ты хочешь, чтобы я на тебя работал, то четко объясни, что изменились и цель, и условия.

Азизов поджался, и глаза его сузились.

— И я прошу тебя, Тимур, не играй в старика Мюллера из «Семнадцати мгновений», — сказал Корсаков, и Азизов неожиданно расхохотался, смеялся долго, потом сказал:

— Хорошо, что ты не в бизнесе, Игорь. Больших высот достиг бы, забрался бы на самый верх, а тут и так тесно. Ну ладно. Давай всерьез. Ты, конечно, понимаешь, что просто за твои литературные таланты я бы такие деньги не предложил. Я ведь долго и серьезно изучал те два дела. Не надо пояснять — какие?

— Я тебе и сам поясню: дело о якобы «внуке Николая Романова» и дело о «заговоре Ягоды», — перебил Корсаков, чтобы не отдать всю инициативу собеседнику. — Меня эти два дела, честно говоря, уже достали. Все о них говорят, будто я в жизни ничего больше не сделал.

— Понимаю, только не ожидай, что я буду тебя утешать, — серьезно проговорил Азизов. — Хочешь спокойствия — иди в какую-нибудь районную газетенку и пиши о талантах местного начальства. Мы с тобой сами выбрали свои пути, значит, сами перед собой и отвечаем. Но не это главное. Об этих двух делах, Игорь, я узнал все, что возможно, и из разных источников. Так сказать, просмотрел тебя максимально подробно.

— Даже так?

— А как же? Большими деньгами оплачивают только большие заботы. Короче, мне нужны твои связи с чекистами, Игорь, но без всяких там «покровительств» и «экономических безопасностей», понимаешь? Мне от твоих знакомств с ними нужно одно! — Он замолчал, пристально глядя на Корсакова. Потом спросил: — Догадываешься, что именно?

Корсаков молчал, и Азизов продолжил:

— Ойлун ведь сказала, что в тридцатые, а может, и раньше, у них отняли родовые записи, свитки, в которых было зафиксировано многое об истории их рода!

Корсаков достал сигарету, закурил. Пожалуй, все сложилось так, что можно было последовать совету Валеры Небольсина и лавировать.

— Это хорошо, что ты так четко формулируешь, — признался Корсаков. — Мне проще ответить. Никаких моих связей с чекистами не существует.

Он увидел протест на лице Азизова и попросил:

— Погоди. Дело в том, что эти связи были не моей инициативой, понимаешь?

— Поясни, — потребовал Азизов.

— Поясняю, — согласился Корсаков. — На темы, которые тебя заинтересовали, я выходил сам, без каких-либо заказов или подсказок. Хочешь — верь, хочешь — не верь. Задача возникала как будто сама по себе. Ну, в самом деле мне просто было интересно, и я шел по следу, иногда даже вслепую, тыкаясь в разные стороны. Впрочем, это все лирика. Важно, что эти люди подходили ко мне на каком-то этапе. Сейчас-то я думаю, это были как раз те моменты, когда я, с их точки зрения, готовился пойти не тем путем, который им нужен, или вообще собирался отступить.

— И они тебя подталкивали в нужном направлении?

— И подталкивали, и поддерживали, чем могли.

— Чем, например?

— Иногда просто подсказками. Например, на человека, который мне здорово подсобил в деле «императорского внука», мне помогло выйти якобы случайно забытое письмо, представляешь?

Азизов молчал, внимательно глядя в глаза Корсакову.

— То есть ты хочешь сказать, что сам ты на них не выходил?

— Я не «хочу сказать», а уже сказал, если ты услышал.

— Ну да, ну да, — закивал Азизов, — и у вас не было никаких каналов связи?

— Ты не хочешь меня понять, Тимур, — повторил Корсаков. — Это не я их использовал, а они меня. Следовательно, им и не нужно было, чтобы я мог их найти по собственному желанию.

— И ни у кого из них ты дома не бывал?

Вопрос, конечно, неприятный, подумал Корсаков. Если Ганихин в самом деле так усердно собирал сведения, то мог узнать о том, что Корсаков несколько раз бывал у Александра Сергеевича Зеленина, старого чекиста. Правда, Зеленин умер и данный факт можно использовать, но что-то мерзкое присутствовало в этом, заключил Корсаков, и решил напасть:

— А ты часто бываешь дома у чекистов, с которыми есть общие дела?

— Ну, пожалуй, ты снова прав.

Время собирать камни, решил Корсаков. Не сидеть же все время, опасаясь Ганихина.

— И вот что еще, Тимур, если ты во мне сомневаешься, то задай вопрос в лоб, а не поручай все эти игры Ганихину. Все-таки мы — взрослые люди.

Азизов насторожился:

— Ты о чем? Какие «игры Ганихина»?

Ага, схватил! Теперь не спешить, пусть поведется всерьез.

Корсаков закурил, сделал несколько затяжек.

— Не знаю, как начать.

— Не мальчик, думай.

— Такие вещи неприятно говорить, но еще неприятнее — слышать.

Корсаков еще раз глубоко затянулся, Азизов рукой разогнал табачный дым.

— Тимур, ты давно знаком со своей Ойлун?

Лицо Азизова резко заострилось, глаза превратились в крохотные щелочки. «Убьет ведь, блин», — промелькнуло в голове у Корсакова, но отступать уже было некуда, и он начал первый:

— А мы с ней учились на одном факультете…

— И?! — звенел голос Азизова.

— Ну что «и»? Студенты… красивая девчонка… неглупый парень…

— И?!

— Ну что ты «икаешь»? Чего ты не понимаешь? Мы были… ну… партнерами… — выдавил наконец Корсаков.

— Когда? — свистел голос Азизова.

— Ну… тогда… лет пятнадцать назад…

— А сейчас? — Голос стал еще выше, почти фальцет.

— Что «сейчас», Тимур? Ты хоть слушал меня?

Азизов замолчал, откинулся на спинку стула, закрыл глаза. Наступила долгая пауза, и Корсаков не мог ее нарушить.

Наконец Азизов сел прямо. Лицо его снова было совершенно спокойным.

— То есть ты сообщаешь мне, что пятнадцать лет назад спал с Ойлун?

— Да.

— То есть, по-твоему, она должна была с детства сидеть в темной комнате и ждать, пока небо приведет меня к ее дверям? — В голосе Азизова начал звучать смех. — Игорь, да ты с ума сошел! Я и сейчас не всегда знаю, кто ее очередной любовник.

Азизов улыбался.

— Пойми, Игорь, я занят сутками, а она — молодая и очень сексуальная женщина, поверь мне!

Потом Азизов засмеялся искренне и свободно:

— Господи, кому я говорю о ее сексуальности!

Внезапно он прервал смех:

— А почему это ты вдруг увязал свои шашни с Ойлун и Ганихина?

Рассказ Корсакова он выслушал молча, с неподвижным лицом.

— Вряд ли ты выдумал, — будто размышляя, проговорил он, когда Игорь замолчал. — Значит, он хочет получать всю информацию?

— Именно.

— Ну и что ты ему рассказал?

— Видишь ли, Тимур, Ганихин НЕ МОЙ заказчик!

— Не кричи, не кричи, слышу я тебя, — попросил Азизов, скорчив жалобное лицо. — И ты говоришь, тебе он сам сообщил, что не все рассказал мне?

— Ну а ты знал хотя бы о том, что мы учились в одно время и на одном факультете с Ойлун? Вижу, не знал. Ну, и насчет… романа, кажется, тоже. Вот и прикидывай.

— Ну да, ну да, — закивал Азизов.

Видимо, у него была такая привычка реагировать в состоянии глубокой задумчивости.

— Хорошо, — хлопнул он в ладоши, будто пробуждаясь. — Давай сделаем так: ты сейчас в позитиве расскажешь мне все, что сделал за это время: от того момента, как я тебя в Казани передал Ганихину, до того момента, как он тебя начал шантажировать.

Слушал Азизов, ни разу не перебив и не делая никаких записей, но можно было понять, что слушает он чрезвычайно внимательно и сосредоточенно. Едва Корсаков замолчал, он уточнил:

— Все?

— Да.

— Тогда у меня есть вопросы, если позволишь.

И конечно, не дожидаясь «позволения», спросил:

— Вот скажи мне, что же такого он узнал, что сразу так обострил ситуацию?

— Не понял, — искренне признался Корсаков.

— Ну, что тут непонятного? Я тебя ему вручил, дал четкую инструкцию: помогать и контролировать в смысле обеспечения твоей безопасности. Ты занят делом, он выполняет мои инструкции и вдруг ни с того ни с сего требует ему отдать что-то такое, о чем ты, по твоим же словам, не имеешь понятия. Я ничего не переврал?

— Нет, — подтвердил Корсаков и задумался.

В самом деле, ему и в голову не пришло, что могло обеспокоить Ганихина до такой степени, что он начал шантажировать так откровенно.

— Второе, — продолжил Азизов. — Ганихин не дурак, он дальновиден, это я знаю точно. Сомневаюсь, чтобы он не смог предусмотреть такой вариант, когда ты рассказываешь все мне. И он прекрасно понимает, чем рискует, если я все узнаю. Поправь, если видишь ошибки в рассуждениях.

— Не вижу, — ответил Корсаков. — Но то, что было, — было.

— Да понимаю я, — досадливо поморщился Азизов. — Понимаю, но от этого не проще.

Корсаков тоже разумел, что сомнения Азизова обоснованны и подрывают его, Корсакова, позицию в этой истории. Что-то неясное в ней могло оказаться признаком серьезной опасности. Игорь снова и снова шаг за шагом повторял все, что было в Казани. Дорога из аэропорта — завтрак — встреча с Суторминым — прогулка по городу — встреча с Афониным — ужин — встреча с Ганихиным — ВСЁ!

Что-то промелькнуло в подсознании, какая-то нелепица, глупость, мелочь! Что-то было крохотное, но заметное, выделяющееся из общего ряда событий.

— Пуховик! — шлепнув ладонью о столешницу, воскликнул вдруг Корсаков.

— Сдурел, что ли? — вздрогнул Азизов. — Бредишь?

— Нет, Тимур, не бред это, хотя и близко к нему, — усмехнулся Игорь. — Понимаешь, за мной там следили.

— Кто?

— Откуда я знаю? Это надо у Ганихина спросить, он ведь должен был за мной присматривать. Он же там не один был?

— Не один, конечно. Ты можешь толком отвечать?

— Во-первых, я тебе ведь рассказывал о результатах, но не рассказывал, что в Казани Сутормин, который продал рукописи, посоветовал мне повидаться еще с одним человеком. Вот, ожидая этого человека в кафе, я и увидел этот пуховик.

Дальнейший рассказ не успокоил Азизова, а, казалось, еще больше встревожил.

— И Ганихин решил, что этот «пуховик» был твоим контактом?

— Во всяком случае, больше не было ничего такого, что могло бы его насторожить, — ответил Корсаков.

Азизов помолчал, потом поднялся, сделал несколько шагов, повернулся к Корсакову:

— Вот что, Игорь, о нашем разговоре Ганихину ни слова. Вообще, веди себя так, будто ничего не произошло со времени вашей беседы. Сейчас тебя отвезут домой, никуда сегодня не ходи, а утром я тебе позвоню. Это для твоей же безопасности. Сейчас я предупрежу ребят.

Вернувшись, он спросил:

— Ну, так что? Если нет результата в Казани, значит, снова в Питер?

— Зачем? — удивился Корсаков. — Если бы я знал, где искать, а так…

— Ну, и что делать? Где искать эти свитки?

— Вот я и хочу это понять. Ты не забывай, что главная моя задача — диссертация Ойлун, — улыбнулся Корсаков, поднимаясь.

Он ехал домой в солидном мерсе, раскинувшись на заднем сиденье, и просидел так до самого своего подъезда, и не знал, что Азизов вызвал своего личного специалиста по безопасности и приказал взять Корсакова под круглосуточный контроль.

Ну и, конечно, Корсаков не мог предполагать, что те, кого много раньше видел во дворе Льгов, были направлены не Азизовым.

15. Москва. 4 января

Не мог он знать и того, что в то же самое время в кабинете небольшого особнячка неподалеку от Садового кольца точно так же пили кофе и мило беседовали Небольсин и еще одна участница той неудавшейся аферы с «наследником Романовых» — Таня Серова.

Небольсин ощущал беспокойство и во время визита Корсакова, а проводив его на встречу с Азизовым, и вовсе не находил себе места. Ситуация осложнялась еще и тем, что, прекрасно понимая, кто мог бы ему помочь, рядом с кем нараставшая тревога стала бы превращаться в череду вариантов, а потом и вовсе вылилась бы в программу действий, но сам себе боялся в этом признаться. Разве допустимо в его-то возрасте вдруг начать открыто ухаживать за женщиной?

Небольсин долго перебирал все аргументы, легко доказывая, что так делать нельзя, а потом принял простое решение, набрал номер Серовой и искренне обрадовался, когда по ее голосу стало ясно, что и она рада его слышать. И ко гда Небольсин, оставаясь человеком серьезным, сослался на необходимость встречи «по делам», Серова ответила, что находится в офисе, и если он не против, то вполне может к ней приехать. Небольсин, конечно, и слова не сказал о своей болезни и о том, что на дорогу уйдет больше часа, потому что радость от такого приглашения перевешивала все неприятности, которые были возможны!

Однако по дороге он снова себя ругал и принял решение встречу провести в обстановке конструктивной и деловой, поэтому, войдя в кабинет Серовой, поздоровался и стал подробно пересказывать все, что ему недавно рассказал Корсаков, дополняя своими соображениями. Он стоял у приоткрытого окна, курил — ему единственному позволено было курить в этом кабинете — и любовался женщиной, сидящей за столом. В конце концов, мог же он себе позволить просто любоваться, а Серова чувствовала этот взгляд и молчала. Впрочем, молчала она не только поэтому.

— Валера, скажи откровенно, — попросила она, когда Небольсин замолчал, выговорившись, — в чем тут твой интерес?

Небольсину ответить на этот простой вопрос оказалось сложно. Он молчал, и Серова не прерывала паузу.

— Понимаешь, — усмехнулся Небольсин. — Мне Корсаков напоминает Макса.

Макса Кузнецова они оба знали, кажется, всю жизнь. Именно Макс, вернее сказать, память о нем крепко связала их прошлым летом, когда развернулась борьба вокруг «внука императора» Петра Лопухина.

— Мне Корсаков тоже напоминает Макса, — призналась Серова. — Но именно это и мешает нам с тобой объединиться. Для тебя, Валера, Макс — это друг детства, это — память обо всем милом и добром, что тогда было, и это вас связывает до сих пор, хотя Макс уже давно ушел от нас. И Корсакова ты готов защищать потому, что тебе кажется, что много лет назад ты не защитил Макса, хотя мог бы это сделать.

Серова сняла очки, потерла переносицу, подбирая слова. Было видно, что ей трудно говорить. Она вздохнула, надела очки и сказала:

— Я боюсь, Валера, что Макс всегда будет твоей душевной тяготой… И мне Корсаков тоже напоминает Макса, но они оба — незавершенные. Что Макс, что Игорь. Как дети, не хотят видеть того, что им неприятно. Идут напролом только потому, что боятся обвинений в трусости. Не могут отойти в сторону, чтобы потом их не упрекнули в безответственности. Они думают, что лучше отдать что-то дорогое, чем отвечать потом за это дорогое. Корсаков ведь никак не был мотивирован в том случае с Лопухиным. Ну, кто ему Лопухин? Друг, сват, брат? Зачем он рисковал жизнью из-за чужого человека? Кто руководит его поступками, чего ждать от него? Как можно на него надеяться?

Небольсин слушал молча. Он понимал, что Таня права, но знал, что это не изменит его намерения. Понимала это и Серова. Она снова сняла очки, повертела в руках и бросила на стол, но не рассчитала, и очки, скользнув по поверхности стола, упали на стул, а потом на пол как раз к ногам Небольсина.

Он подошел, поднял очки, повертел их в руках, стоя перед Серовой. Он молчал, и она спросила:

— Что ты на меня так уставился?

— Слушаю умную женщину, — ответил Небольсин и улыбнулся, — и любуюсь.

— Отдай очки, — потребовала Серова, поднимаясь со стула. — Ты на машине?

— Ну конечно, — растерянно ответил Небольсин, — не на велосипеде же.

Серова нажала кнопку телефона:

— Наташа, скажите Сереже, что он свободен на сегодня. Я поеду с Валерием Гавриловичем.

Вернулась, села за стол, успев загримировать лицо сплошной официальностью:

— Кто угрожает Корсакову, если всерьез разбираться? Сам Азизов?

— Хм… — задумался Небольсин. — Этого я не говорил, и Корсаков — тоже. Хотя, как ты понимаешь, сейчас трудно разобраться в том, какая схема там работает. Может быть, Игоря просто «грузят», чтобы он меньше сопротивлялся и больше делал.

— Ты говоришь, ему обещали «большие деньги». Их уже отдали? Начали рассчитываться?

— Не знаю.

— Это важно.

— Понимаю.

— Не все понимаешь.

Теперь Серова уже полностью вернулась в состояние деловой женщины.

— Сказать о том, что в России ситуация непростая, можно в любой момент нашей жизни, но нас-то интересует сегодняшний день. — Тать яна говорила так, будто выступала на каком-то форуме с участием правительства. Как ми нимум. — У Азизова обширные связи на всех уровнях, и его считают надежным партнером. Мало кто так удачно сочетает свои интересы с интересами и России, и наших бывших азиатских республик, а это сейчас важно. Так что, сам понимаешь, давить на Азизова никто не станет.

Серова сделала небольшую паузу, и Небольсин подумал, что она, скорее всего, взвешивает, можно ли сказать то, что хочется.

Все-таки решилась:

— Сегодня, Валера, только своеобразный «синдикат» смог бы взять на себя такую роль, понимаешь?

— Нет, — признался Небольсин. — При чем тут синдикат?

— Синдикат, как ты помнишь, это объединение самостоятельных субъектов.

— Это я помню, но к нашей теме пришить не могу.

— Ключевое слово тут — «объединение».

— Ты хочешь сказать, что за Азизовым много кто стоит?

— Сегодня за каждым заметным человеком кто-нибудь стоит, — усмехнулась Серова. — О нем же лучше сказать, что он сейчас — своеобразный наконечник копья. Именно сейчас, в настоящий момент. Так вот, насколько мне известно, Азизов активно участвует в наркотрафике, а это, как ты понимаешь, пирог очень многослойный. Тимура не дадут всерьез трогать хотя бы потому, что из этого корыта хлебают и правые, и виноватые. Схема-то проста, как пареная репа: наркотики — доставка — распространение — наличка. А уж наличку можно тратить как угодно. И учти, если наличку вкладывают в реальное дело, то рискуют быть вычисленными, методики-то уже отработаны даже у нас. Значит, надо быть очень осторожным, а лучше вовсе отказаться. А вот если эти же наличные вложить, например, в организацию «протестов»…

Серова замолчала, и видно было, что пауза эта ей нужна для перехода к какой-то другой теме, и надолго она не затянулась.

— Ты не хочешь об этом поговорить с нашим пожилым другом?

— Ты о Дружникове? — уточнил Небольсин.

Феликс Александрович Дружников тоже был в числе тех людей, которых объединил и переплел Игорь Корсаков своими расследованиями.

— Дружников — ветеран, — объяснил Небольсин. — Пусть и чекист, но — ветеран, то есть никаких знакомств в сегодняшней власти не имеет.

Он посмотрел на Серову, продолжавшую молчать, и сказал как-то виновато:

— Ну, позвоню на всякий случай.

То ли потому, что уступил, то ли потому, что все это время выбирал между «да» и «нет», он сказал:

— А ты не хотела бы поехать за город?

Серова удивленно уставилась на него, и Небольсин затараторил:

— Ну просто прогуляться по роще… Если есть желание, и в лес можем зайти… У нас там всего полно!

Серова перебила:

— А ничего, что я сегодня даже не обедала?

Небольсин возмущенно фыркнул и сказал в телефон:

— Павлик, ужин на двоих!

Посмотрел на Серову и сказал:

— И букет цветов! Лучших!

Закончив разговор, он с облегчением сказал:

— И домой доставим с комфортом!

Серова смотрела на него, потом взгляд отвела и сказала:

— Если уж гулять за городом, то лучше сразу после завтрака…

16. Москва. 5 января

ПРОСЛУШКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

«Очкарь»: Это я.

Ганихин: Да, слушаю, что у вас?

О.: Все в порядке.

Г.: Чем он занят?

О.: Не знаю, еще не выходил.

Г.: Не выходил в двенадцать часов дня?

О.: Да ты не волнуйся, мы проверяли.

Г.: Как проверяли?

О.: Боря, ты не выспался, что ли? Нормально проверяли, позвонили по телефону. Один раз попросили Ларису, второй раз требовали бухгалтерию.

Г.: Ладно, я понял. Что-нибудь необычное есть?

О.: Вроде нет. Но я чего звоню — ты контролируешь его телефоны? Кто, кроме нас, звонил?

Г. (со смехом): Еще какие-то дебилы ошибались номером. (Серьезно.) Никто не звонил. Мобильник у него отключен. Я сейчас буду по городскому его проверять.

О.: Зачем? Вспугнешь!

Г.: Не сходи с ума! Я ему каждый день по несколько раз звоню. Все, отбой.

17. Москва. 7 января

И снова Корсаков проснулся поздно, но только потому, что так велел Льгов. Честно говоря, Игорь и сам себе не смог бы толком объяснить, почему он так внимателен ко всем советам и замечаниям питерского гостя, но никаких душевных протестов он в себе не ощущал, а раз так, значит, все правильно!

И хотя его несколько раз будили случайными звонками, спал всласть, неоправданно безмятежно, как младенец. Встал он бодрым, плотно позавтракал. И поскольку выходить надо было не раньше полудня, включил ТВ, взял какую-то книгу, но сосредоточиться ни на чем не мог. Мысль сразу же соскальзывала на предстоящие дела, поэтому в разрешенное время буквально выскочил из дома! Но шел неспешно, время от времени посматривая на себя со стороны, чтобы не переигрывать. А еще Льгов категорически требовал не оглядываться, не смотреть в витрины и вообще не играть в Штирлица!

Гулял часа полтора, пару раз заходил в кафе, но подолгу не рассиживался. Подойдя к месту, которое выбрал Льгов, глянул на часы, улыбнулся и чертыхнулся: вот старик, все рассчитал так, будто бегал тут с рулеткой и секундомером! Теперь Корсаков не скрываясь — уже можно — посмотрел по сторонам и увидел зеленый «фольксваген», притормозивший сразу за поворотом.

Ну, зачали — почали, поповы дочери! В первую очередь включил телефон. Свой! Который почти сутки был выключен. Позвонил в редакцию: Льгов сказал, что не важно, куда будет звонок, важно, чтобы зафиксировали и проверили! Теперь движение на местности: зашагал, уходя влево от площади (тут движение одностороннее, надо пройти шагов тридцать). Прошел метров двести и засек «фольксваген», который ехал метрах в семи-восьми сзади. Корсаков подождал, когда от светофора хлынет поток машин, шлепнул себя по голове, всем лицом изобразил досаду, резко повернулся и быстрым шагом направился обратно, к площади. Фолькс вынужден был резко перестраиваться, несмотря на возмущение водителей, и терял время. Из машины выскочил парень в адидасовской куртке. Он отставал от Корсакова метров на двадцать и шагал вальяжно — видимо, согласно команде «не выделяться», а машина двинулась дальше в полном соответствии с предсказаниями Льгова, чтобы развернуться и снова оказаться тут.

Ну, смотрите, ребята! Теперь — новый финт: Корсаков поежился, демонстративно поднял воротник куртки, а потом так же демонстративно вытащил капюшон и натянул его поверх кепки. Сделав несколько шагов, всем своим видом показал, что сделанного мало, и замотал горло шарфом, который прежде просто свисал на грудь. Потом резко изменил направление движения и нырнул в подземный переход, а там — повороты и ответвления. Попробуй найти, если отстаешь, как тот парень в «адидасе».

И — бегом! Корсаков выскочил на противоположную сторону и увидел, что «адидас» стоит у входа все на той же стороне. Ну, стой, стой, голубок.

Корсаков дождался, пока тот увидит его и кинется под землю, и рванулся к другому туннелю. Вбежав туда, осмотрелся, увидел нужный киоск, подбежал к нему, наклонился к киоскерше:

— Тут такое дело: дядя оставил у меня свой телефон. Он живет тут неподалеку и сейчас подойдет. А я и сам тороплюсь. Можно доверить это вам, а он минут через пять подойдет, хорошо?

Женщина, не мигая, глядела на него, и Корсаков испугался, что перепутал киоски. Однако, наконец, она протянула руку, взяла мобилу, но это оказалось еще не все. Второй рукой киоскерша протянула другой аппарат:

— Пользуйтесь пока.

Игорь двинулся дальше в полном соответствии с указаниями Льгова, поднялся наверх там, где следовало, и увидел на противоположной стороне все того же «адидаса» и фолькс.

Парень, видимо, отчитывался: он наклонился к машине и что-то говорил, непрерывно шаря взглядом вокруг. Увидел Корсакова, выпрямился и после крохотной паузы, видимо получив приказ, снова нырнул в переход.

Зазвонил сотовый.

— Игорь, это Льгов. Все в порядке?

— Да, хотя я ничего не понимаю, — признался Корсаков.

— Ну, это не страшно.

Видимо, Льгов улыбнулся. После паузы сказал требовательно:

— Бегом в переход, где получил этот телефон. К тому же киоску.

Лавируя между людьми, разбрызгивая грязную жижу, Корсаков ринулся к переходу, успев увидеть, что из фолькса выскакивают еще двое. Он почти добежал до киоска, оставалось метров семь, когда дверца его отворилась, и оттуда вышел паренек, скомандовавший:

— Заходи!

Стоя в углу киоска, через его щели Игорь наблюдал, как ребята из «фольксвагена» прочесывают переход, лихорадочно оглядываясь по сторонам.

Через пару минут, посоветовавшись по телефону, они убежали наверх…

…а в привокзальном буфете царил аромат стряпни! Да и ассортимент был соответствующий: пирожки, ватрушки, расстегаи и тому подобное. Корсаков поглощал уже третий пирожок с печенью, запивая сладким чаем, и ощущал, как наслаждение примитивно проникает в душу через пищевод и желудок. Ах, блаженство! Казалось, осуществляется вековая мечта занятого человека, скованного какой-никакой, а дисциплиной: поглощать вкусную пищу без меры не «просто так», а именно «на ночь глядя»!!!

Как все было бы великолепно, если бы за этим же столиком не стоял рядом с Корсаковым Льгов.

— Показывая, как вы едите, Игорь, можно деньги заколачивать, — улыбнулся он.

— Вы — плагиатор, — прочавкал Корсаков в ответ. — Вы украли идею у Жюля Верна. Один из его персонажей именно об этом говорит другому.

И, чтобы завершить дискуссию, сразу же отправил в рот остатки пирожка.

— Ну хорошо, ешьте без зрителей, — сдался Льгов.

Корсаков наконец вытер салфеткой губы.

— Один такой зритель, как вы, способен полностью отбить аппетит, — отомстил он, покидая буфет.

В зале ожидания они присели, и только теперь Льгов начал расспрашивать Корсакова о том, что произошло за последние часы. На вопрос Игоря «зачем такие сложности» ответил туманно:

— Есть резоны. Теперь вот что. Скажите, вам известен человек по фамилии Маслов?

— Глеб?

— Значит, знаком. Давно?

— Примерно полгода, а что?

— Пока — ничего, надо проверить, — все так же темнил Льгов. — Вы сейчас отправитесь вот сюда, — продолжил он, протягивая Корсакову билет на электричку. — Слушайте меня внимательно. Станция, куда вы едете, очень удобна для нашего дела…

— Для какого дела? — не выдержал Игорь. — Не пора ли мне хоть что-то узнать?

— Не пора, — успокоил Льгов. — Точнее говоря, тут и тайн-то никаких нет. Вы едете на встречу с человеком, который расскажет много больше, чем я. Мне был известен Росохватский, так сказать, в его обыденном виде, а ваш предстоящий знакомый занимался его делами научными, прикладными. Понимаете разницу?

Разницу Корсаков понимал.

— Что теперь? — спросил он.

— Итак, по порядку, — предложил Льгов. — Станция расположена далековато от самого поселка, а автобусы подходят ровно к прибытию электричек и уходят сразу же, как только пассажиры усядутся в автобусы.

— А мне-то что?

— Устали, Игорь? — пристыдил Льгов и продолжил: — Наш резон в том, что, если кто-то и следит за вами, он вынужден будет проявиться.

— Как?

— Потерпите — объясняю. Чтобы успеть к автобусам с вашей электрички, в полночь, люди стараются выходить из средних вагонов. Так ближе к автобусам, — пояснял Льгов.

— Ну, а мне что от этого?

— Вы сядете в пятый или шестой вагон. После Яхромы и Дмитрова в вагонах останется мало народу. Последний перегон перед вашей станцией длится семь минут, запомните. Поэтому, как только электричка тронется, смотрите на часы. Через четыре с половиной минуты вы встаете и начинаете переходить во второй вагон.

— Зачем?

— Затем, — терпеливо продолжал Льгов, — что нормальные пассажиры, как я только что объяснил, будут сосредотачиваться в средних вагонах. И человека, который, подобно вам, будет переходить из середины в начало состава, вы легко увидите, понятно?

Корсаков кивнул. Ему нравилось, что из внешне несвязных советов Льгова буквально на глазах возникает стройная и целесообразная конструкция.

— Как только электричка остановится, вы должны быть у самой головы состава и перебежать пути, как говорится, перед близко идущим поездом. Как только окажетесь по другую сторону электрички, бегом к строениям — просто встаньте за ними. Померзнете там минут десять, чтобы никого из нормальных людей уже не осталось.

— А ненормальные?

— А ненормальный и есть тот, кто за вами следит, — ответил Льгов и развел руками. — А легкой жизни я вам не обещал. Далее. После выжидания снова пересекаете пути и идете по дороге, вдаль от остановки автобусов. Там будет развилка, повернете направо, ну а потом уже шагайте не сворачивая. Идти минут сорок по свежему лесному воздуху. Когда войдете в поселок…

Далее последовал подробный рассказ, как найти того, кто нужен.

— Зовут его Иван Богданович, а фамилия — Щербань.

— «Западенник»?

— Он родился и вырос в Сибири, — уточнил Льгов и протянул Корсакову карманные часы: — Если будет сомневаться — отдадите вот это. Он поймет, расскажет все, что знает.

— А вы?

— Что?

— Вы сами расскажете то, что знаете?

— О чем?

— О ком. О Баире Гомбоеве.

Вместо ответа Льгов поднялся, потянул за рукав Корсакова. Когда вышли на перрон, заговорил:

— Видимо, придется. Хотя я и сам часто сомневаюсь, сон это или реальность. Лет десять назад…

…Льгов не был дома почти двое суток и очень хотел спать. Наскоро умывшись, он вышел в комнату и подошел к окну, чтобы хоть на минуту ритуально полюбоваться панорамой ночного Питера. Но насладиться созерцанием и размышлениями не успел.

Сзади щелкнул выключатель, и загорелась лампочка, висевшая под самым потолком. Льгов обернулся и увидел невысокого, сухощавого человека — скорее молодого, хотя лицо его было плохо различимо из-под длинного козырька кепки и шарфа, закрывающего пол-лица.

— Здравствуйте, уважаемый Владимир Евгеньевич.

Голос у незваного гостя был спокойный, вежливый.

— Кто вы такой и как сюда попали? — спросил Льгов, не успевший испугаться.

Собственно, а чего ему бояться? Воровать у него нечего. Свою последнюю истинную ценность — энциклопедию Брокгауза и Ефрона дореволюционного издания — он продал две недели назад какому-то «новому русскому», который обустраивал свой кабинет в квартире на Васильевском, разыскивая «книги типа как старинные, понял».

— Мое имя — Баир Гомбоев, — все так же вежливо представился гость. — Скорее всего, оно вам ничего не скажет.

Гость ошибался, имя сказало. Когда-то давно Льгов взял себе в «негры» начинающего журналиста Алешу Кириллова. Парень вернулся из армии и решил стать будущей звездой криминальной журналистики. В газетах, куда он приносил свои материалы, к нему быстро привыкли и стали разбегаться кто куда, услышав о его приближении. Статьи Кириллова отличались скукой и переполнены были «правильными» выводами и поучениями. Трудно сказать, почему, но Льгов стал ему помогать, и Алеша, пусть медленно, пошел вверх.

А потом Кириллову повезло: кто-то из начинающих «умных» бандитов понял, что общественное мнение точно так же, как все ценные вещи, можно воровать. Правда, там воровство называется и совершается иначе, но сути это не меняло. И Алешу общими стараниями, независимо друг от друга, стали делать главным поставщиком информации о бандитском Петербурге. Тех, кто пытался конкурировать с ним и оперировать своими версиями, быстро «переориентировали» в иную сферу. Несговорчивых — отправляли в мир иной.

Алеша быстро поднимался, обрастал связями и роскошью, купил домик в Комарове, вошел в высокие кабинеты власти, но, как ни удивительно, Льгова не забывал. Два-три раза в неделю он «вызывал» наставника «на консультации». Проходили они на Васильевском, в ресторане «Шалман», где Кириллов числился одним из самых уважаемых гостей. Как правило, Алеша на протяжении всего обеда рассказывал о новостях новой криминальной столицы России, а Льгов, в завершение всего, лакируя обед кофе и десертом, высказывал свое мнение. Кириллов благодарил. На том и расставались.

Вот на одном таком обеде Льгов и услышал новое имя — Баир Гомбоев.

— Это что-то невероятное, Владимир Евгеньевич, поверьте. Приехал в Питер два месяца назад, и уже в таком авторитете! Самое интересное, что он ни с кем не связан, никто не видел его больше чем с тремя «бойцами»! Да они у него вообще вместо мебели, поверьте. — Алешин голос дрожал от восхищения. — Позавчера мне удалось договориться с одной командой. Поехали на стрелку. Приезжаем на пяти БМВ, двадцать человек, пораньше, чтобы поляну просечь. Еще две машины подкатывают с другой стороны, там два снайпера на крайний случай. Ровно в назначенное время, минута в минуту, появляется «копейка», из которой выходят три человека. Четвертый — за рулем. Все трое — азиаты, щуплые, соплей можно перешибить. Двое стоят, третий вышел на середину пространства, которое между двумя «договаривающимися сторонами» образовалось. Его сразу окружают братки. Идут открыто, нагло, уверенно, а ему — хоть бы хны. Потом он вдруг и говорит: «С кем будет разговор?» Браткам по фигу, прут, окружают. Он еще раз спрашивает: «Кто будет говорить?» Опять тишина и движение. Тогда он поднимает руку, прикладывает ее к бровям так, будто от солнца прикрывается. И братки просто останавливаются как вкопанные. Лица застывшие, глаза бессознательные, пустые. Тут он подходит к одному из них и начинает называть места, где отныне будут собирать деньги они, азиаты. Это что-то потрясающее! Я братков видел не в первый раз, им человека убить — все равно что высморкаться. А их старший меньше трех стволов никогда с собой не носит, потому что стрелять любит без перерывов, но тут стоял и слушал, как отнимают его точки. Слушал и кивал. Ну ладно, закончилось все, сели эти трое в машину, уехали. Братки постояли все так же еще минут пять. Потом стали рассаживаться по машинам, молча. Спрашиваю «бригадира»: и что будешь делать? А ничего, отвечает, ты же слышал, как он сказал, что теперь это его точки. Спрашиваю: а ты просто так и отдашь? Так, говорит, он же сказал. А раз сказал, значит, так и будет. Вот что удивительно и непостижимо, Владимир Евгеньевич. Кто бы мне такое рассказал, я бы на смех поднял. А тут — сам видел. И как вы такое объясните?

Объяснений у Льгова не нашлось. Впрочем, Кириллов, как всегда, ответа и не ждал. Зачем? Он и так звезда! Кто может его превзойти?

Ну а Льгов сейчас эту историю вспомнил и нежданному гостю поведал. Тот не удивился, посмотрел на Льгова открыто и спокойно:

— У меня, уважаемый Владимир Евгеньевич, к вам просьба. Необычная, но законная и в рамках ваших привычных интересов. Вы ведь изучаете все необычное, нетрадиционное, значит, может быть, и о моих делах что-нибудь знаете.

— В чем же просьба состоит?

— Хочу, чтобы вы занялись розыском материалов о петербургском этапе жизни моего далекого предка, тоже бурята. Имя его — Тумэн Цыбикжапов. Слышали о таком?

— Нет, — признался Льгов. — Не приходилось. Чем он занимался?

— Он занимался восточной медициной, ее народным, так сказать, направлением. Приехал сюда задолго до революции, исчез уже в тридцатые годы.

— Исчез?

— Именно. Исчез неожиданно и непостижимо, так, что даже его самые близкие друзья ничего не знают.

— Но я ведь не милиционер, — попытался возразить Льгов.

— А нам милиционер и не нужен. К вам я обратился потому, что слышал о вашем давнем интересе к разным ненормальным явлениям.

— Ненормальным? — удивился Льгов, хотя, строго говоря, именно такова и была суть его увлечений.

— Да, случаям неординарным, мистическим, можно даже сказать, — уточнил Гомбоев. — Вы так или иначе по роду своей деятельности встречаетесь с людьми, которые занимаются чем-то схожим, не так ли? И я просто прошу, если подвернется удобный случай, поинтересоваться у коллег о человеке по имени Тумэн Цыбикжапов, хорошо? Я готов платить за любую информацию о нем.

Так Льгов впервые услышал о Цыбикжапове. Потом узнавал все больше и больше, не переставая удивляться обстоятельствам жизни этого человека.

Когда Гомбоев появился через две недели, Льгову уже было что сказать.

Расположились в комнате: гость — в единственном кресле, а писатель — за своим столом с аккуратно разложенными листками. Время от времени Льгов брал в руку то один лист, то другой, сопровождая ими свой рассказ. Перипетии пребывания Цыбикжапова в Санкт-Петербурге в первые годы Гомбоев попросил пропустить, пояснив, что все это есть в письмах, переполняющих семейный архив. Льгов хотел было поинтересоваться, почему письма Цыбикжапова оказались в архиве Гомбоева, но потом вспомнил поговорку «не буди лихо, пока оно тихо» и от намерения своего отказался — перешел к послереволюционным годам.

Тут-то Гомбоев и начал проявлять активность.

— Давайте-ка ближе к маю двадцать первого года, — попросил он. — Что у вас отмечено?

— У меня? — Льгов стал перебирать листки. — У меня, между прочим, немного. Вот, есть упоминание о некоем докторе, который лечил Цыбикжапова в ноябре двадцать первого года. Так, а до этого? А до этого, до этого, — бормотал Льгов, просматривая записи из папки «1921», — а до этого только упоминание о некоем спиритическом сеансе. Между прочим, странный какой-то сеанс был.

— Почему странный? — насторожился Гомбоев.

— Да, во-первых, Цыбикжапов до этого времени много лет спиритизмом не баловался. Во-вторых, состав участников был в основном, знаете ли, из «бывших». Причем из дворянских кругов, из сановных. В-третьих, автор воспоминаний несколько раз указывает на присутствие неких «серьезных» людей. Почему-то он их связывает с ЧК.

— Почему?

— Вот об этом — ни слова. Видимо, что-то было. А почему вас интересует именно этот период, лето двадцать первого?

— Люди из ЧК, — задумчиво повторил Гомбоев. — Вот что, Владимир Евгеньевич, постарайтесь как можно больше узнать именно о том периоде.

Льгов постарался и выяснил-таки, что в конце мая двадцать второго года Цыбикжапов отправился во главе экспедиции в Тибет.

Узнав об этом, Гомбоев обрадовался, стал расспрашивать подробнее и остался доволен. Уходя, назвал новую дату, вокруг которой следовало «копать».

Спустя три месяца Льгов доложил: все, больше ничего узнать не удалось. Гомбоев долго и дотошно выведывал, но потом даже обрадовался:

— Значит, с этого момента и будем искать.

— Искать? — удивился Льгов. — Но я ведь только что сказал, что больше ничего не нашел. Что же тут искать?

— Когда все скрыто мглой, искать легче, — по-восточному цветисто ответил Гомбоев. — Теперь я могу рассказать больше, потому что вы — человек искренний и заслужили мое доверие. Цыбикжапов — мой прадед. Последнее письмо от него, последнюю весточку принес неизвестный человек, монах, шедший в Тибет. Откуда он шел, как давно видел прадеда, никто не знает. Он ничего не говорил, да его никто и не расспрашивал. Письмо было коротким, видимо, прадед писал его второпях своему сыну, моему деду. О том, что часы его земного пути сочтены и уйдет он из жизни путем Воина, в бою. Писал, что имена тех, кто придет убить его, неизвестны, но он называет имя главного врага, человека, который обманул и прадеда, и его товарищей. Прадед с товарищами, чтобы вы знали, в самом деле прибыл в Питер из Тибета, проведя какое-то время в Монголии и Бурятии. Тут, в Питере, он стал заниматься врачеванием, разного рода предсказаниями — всем тем, что было тогда модно и связано с вековой мудростью Тибета. Он даже стал конкурентом известного врача Бадмаева, но никто не знал, что прадед и его товарищи — это люди, пришедшие в город со священной целью. Они должны были найти святыню Тибета — чёрлёнг.

Скептичный Льгов вжался локтями в стол, поглощенный рассказом Гомбоева. Он жадно впитывал каждое слово, веря и сомневаясь, ловя и сразу же стараясь найти в нем какое-то противоречие.

— «Чёрлёнг» в переводе с одного из диалектов Тибета означает «откровение бога». Это небольшой свиток, который легко спрятать даже под одеянием монаха. Когда-то первые мудрецы, одаренные мудростью Высшего, получили чёрлёнг. Говорят, что мудрость и знание приходят к человеку через свет, струящийся от Высшего. Можно познать всю мудрость, занесенную в книги, но она даст мало пользы. Надо, чтобы обладатель знания был освещен светом Высшего. Увидеть же этот свет может только тот, кому позволено прикоснуться к чёрлёнгу. Долгие века чёрлёнг хранился то в одном, то в другом храме, тщательно охраняемый от монахов, не владеющих знанием. Но однажды один из них ослушался и прикоснулся к чёрлёнгу! Яркий свет пронизал его. Он увидел давно забытые картины своего детства, прошедшего в селении возле вершины высокой горы, свою мать, братьев и сестер: у него на глазах они проделали весь путь с той минуты, как он ушел из дома, до того мига, как он прикоснулся к чёрлёнгу! Они стояли, окружая его, уже взрослыми людьми. Монах увидел города и страны, будто пролетая над ними на облаке. Он смотрел на людей и угадывал их мысли. Яркий свет и внутренняя дрожь мешали ему жить. Тот, кто ослушался запрета, вернул чёрлёнг на место и ушел в город. Там он подслушал мысли и чаяния людей и смог приказывать им все, что угодно. Ощутив себя всемогущим, он преступил божественные запреты, выпив вина и убив приветившую его продажную девицу. Он не захотел возвращаться в монастырь, познав, насколько легче и беззаботнее живут люди вне монастырских стен. От него-то потом и узнали о чёрлёнге те, кто знать этого не должен был. Они сумели похитить святыню, и, казалось, та навсегда утеряна для нашего народа. Но спустя много лет несколько древних родов, идущих от Тех, Кто Сошел С Небес, решили отправить своих сыновей на поиски чёрлёнга, без которого Знание слабеет с каждым днем. Мой прадед — Тумэн Цыбикжапов — встал во главе тех, кто отправился искать чёрлёнг, но найти его так и не смог. Его найду я, — завершил свой рассказ Баир Гомбоев.

— А если его уже не существует? — спросил Льгов.

Гомбоев прикрыл глаза, посидел так, обдумывая ответ.

— Он существует, — выговорил гость наконец. — Дело в том, Владимир Евгеньевич, что меня к этому готовили. С рождения, когда я еще был беспомощным младенцем, мой отец и его братья читали мне старинные книги, которые они и сами не всегда понимали. В том знании и умениях, которыми я обладаю, моей заслуги немного. Просто впитанные в младенчестве, они сами, я думаю, нашли место в моей душе и научили ее действовать.

Гомбоев поднялся, встал перед Льговым, закрыл глаза, несколько раз глубоко вдохнул, медленно и шумно выдыхая. Потом поднес ладонь к бровям… И Льгову показалось, что песчинка ударила вдруг прямо в зрачок.

Слабая мгновенная боль превратилась в мягкое, почти нежное оцепенение, которое стало ослабевать. Кости и мышцы обрели мягкость и гибкость хорошо тренированного тела. Льгов почувствовал себя способным, как в юности, исполнить несколько акробатических прыжков, но понял, что двигаться не может. Точнее говоря, он сделает любое движение, если его мозг получит команду. От кого — Льгов не знал, но ощущал силу того, кто вправе им повелевать.

Потом он заметил, что где-то в самом дальнем уголке мозга бегут, сменяя друг друга, какие-то картинки, и, сконцентрировавшись, Льгов увидел себя, свою жену, потом внезапно женщину, лицо которой давно уже выскользнуло из памяти. А сейчас была видна каждая клеточка ее тела, когда-то так восхищавшего мужчин. Сияние становилось все сильнее, тело — мощнее, а картинки мчались все быстрее.

Вдруг сияние погасло и мир исчез. Некоторое время Льгов сидел неподвижно, не испытывая ничего. Первое, что он увидел, были часы. Миновало меньше минуты…

— Это невероятно, — прошептал Льгов. — Это просто невероятно! Как вы это делаете?

— Сейчас я мог бы рассказать почти всю историю вашей жизни, Владимир Евгеньевич, но не стану этого делать. Думаю, вы мне и так поверите.

Учитывая влияние, которое Гомбоев к тому времени уже приобрел в Санкт-Петербурге, в его обещание найти следы прадеда и чёрлёнга стоило поверить. Однако, как и у всякого человека, поднимающегося над обыденностью, у Баира имелись не только друзья, но и враги. Спустя некоторое время возле одного из питерских мостов нашли его сотовый телефон и часы. Все обшарили, но трупа не обнаружили. Его разыскали только через два года, опознали по зубам. Видимо, убивали медленно, стараясь что-то выведать. Впрочем, может быть, просто хотели узнать номера банковских счетов. Времена-то какие!.. Весь бизнес Гомбоева перешел к его недавним врагам, а сопровождающие всюду парни тоже исчезли…

Льгов закончил свой рассказ как раз к тому моменту, когда электричка уже готовилась к отправлению, и на табло светилось «время отправления 23:59».

Корсаков, уже поставив ногу на подножку электрички, спросил:

— Кто вы?

Льгов пожал плечами.

— Старик.

18. Москва. 5 января

РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА,

состоявшегося 5 января сего года между фигурантом «Очкарь» и Ганихиным

«Очкарь»: Але, это я. Тут такое дело… Пропал, ищем…

Ганихин: Как «пропал»? Вас там сколько человек? Сколько машин?

О.: Не ори! Я все понимаю.

Г.: Мне по барабану твое понимание, понял? Ты — мой заместитель, а тебе простое дело нельзя поручить! Ты…

О.: Не ты меня назначал, не тебе решать, имей в виду.

Г. (после паузы): Ладно, давай успокоимся. Я понимаю, вы делаете все возможное.

О.: Ладно… Что дальше?

Г.: Поддерживайте связь, мы проверяем его по симке.

О.: Так, стоп! Видим его! Он появился. Разговаривает по сотовому.

Г.: Как разговаривает? (Пауза.) Вы уверены?

О. (недовольным тоном): Конечно, уверен! Он стоит, приложив сотовый к уху. Как это еще трактовать?!

Г.: Ничего не понимаю, у нас он пассивен, но быстро перемещается по Новослободской в сторону Бутырки.

О.: Типун тебе на язык!

Г.: Вы предполагаемый объект видите?

О.: Да, конечно, видим. Жди! Он начинает движение. Ребята идут за ним. Олежка блокирует его на той стороне.

Г.: Будьте внимательны. Мне все это не нравится. По нашим данным, он на Новослободской, повторяю. (Пауза.) Предупреди ребят, чтобы были осторожны. Пусть просто проверят, не прессуя, понял? Мне не нравится все.

О.: Ты уже говорил это.

Г.: Боюсь, нас «разводят».

О.: Не сходи с ума. Кто «разводит»?

Г.: Будь на связи. Я — на линии, контролируем мобилу Корсакова. Что там у вас?

О.: Сейчас узнаю. (После паузы.) Ничего не понимаю. Он снова исчез. Ребята прочесали тот переход, Корсакова нигде нет.

Г.: Ты уверен, что по телефону разговаривал Корсаков? Что молчишь?

О.: Ну не знаю уже… Тут темно, а он в шапочке и шарфом лицо замотал… Ну а кто еще-то?!

Г.: Идиоты, он уже повернул на Лесную и телефон активизирован, он разговаривает с кем-то. Я поднимаю людей, и вы — мигом туда!!!

19. Подмосковье. 6 января

Дорога Корсакову нравилась. Широкая, просторная, она шла через лес и меняла свое направление деликатно, будто вежливо огибая неудобные места и помехи.

Поначалу, простояв минут десять на станции, он замерз и разозлился: играю тут в шпиона, зад отмораживаю! Потом, разогревшись от ходьбы, успокоился, тем более что рассказ Льгова убеждал больше других известий и свидетельств. Что-то во всем этом было, надо лишь понять — что!

Нужный ему дом Корсаков нашел сразу: описание и инструкции Льгова были очень точны. Он постучал в ближний ставень, уверенный, что ждать придется долго, но почти сразу же в сенях что-то скрипнуло, потом широко распахнулась дверь и старческий голос спросил:

— Кто?

— Щербань тут живет?

— Я — Щербань, а ты кто?

— Привез вам привет, — не стал затягивать Корсаков и был зван в дом.

Там при свете рассмотрели друг друга. Перед Корсаковым стоял старик лет восьмидесяти, сморщенный, но с глазами молодыми, пытливыми.

— Вот вам. — Игорь протянул хозяину дома часы.

— От Володи, стало быть, — сразу признал хозяин и протянул руку: — Ну а я и есть Иван Богданович Щербань. А тебя как звать-величать?

Имя Корсакова он произносил без мягкого знака на конце, «г» — с придыханием, и имя «Игорь» в конечном счете переплавилось у него в «Игора».

— Чаю хочешь, Игор? С травами. Или с дороги?.. — Он стукнул пальцем по шее.

— Это — нет, — повторил Корсаков жест Щербаня. — А чаю с удовольствием. Мята есть?

— Ишь ты! — восхитился Щербань. — Разбираешься.

И начал шаманить возле плиты.

— Нам с тобой спешить некуда. Что-то я машины не слышал. Ты на велосипеде, что ли? — вроде как пошутил Щербань.

— Я? Я на электричке, — удивился Корсаков.

— Ну, а новая электричка только утром будет, не раньше. Так что времени у нас много. Пока я чай готовлю, введи в курс дел, расскажи, зачем пожаловал.

Корсаков еще только готовил первую фразу, когда Щербань снова заговорил:

— У тебя с Володей-то какие дела?

«Ну, так проще будет», — подумал Игорь и начал свой рассказ с самого приезда в Питер.

— …Вот так и получилось, что у нас с вашим товарищем общие дела появились.

К этому времени они уже успели выпить по стакану ароматного чая с сушками и медом.

— Интересно, — заключил Щербань. — Я-то сам об этих бумагах узнал и часть их увидел своими глазами только в конце шестидесятых. Меня, видишь ли, часто считали украинцем из западных областей. Гуцульщина-то все-таки там и находится. Слышал такую песню «Гуцулка Ксеня, я тебе на трембите лишь одной в целом свете расскажу про любовь»? Хорошая песня, красивая. Так вот, меня как западного украинца долгое время к серьезным делам на работе не подпускали, хотя знали, что родился я под Омском, а в Сибирь переехали еще мои деды, которые с той поры в украинских краях и не бывали. Ну, в общем, так вот было, ага. А потом в органах началось обновление и стали собирать верных людей, уже без этих… этнических запретов. До той поры я и не предполагал, что дела двадцатилетней давности могут оказаться такими важными и опасными.

Щербань снова занялся чаем. Кружась возле плиты, спросил через плечо:

— Ты давно этим-то занимаешься?

Молчание Корсакова он понял по-своему, сел к столу:

— Ты, Игор, пойми, если ты от Володи Льгова, да еще и часы показал, значит, проверять тебя я не стану. А вопрос я задал для того, чтобы определить, сколько ты уже знаешь, чтобы не повторяться. Хоть времени у нас с тобой много, а терять его все равно негоже.

«Резонно», — отметил Корсаков про себя, а вслух попросил:

— Лучше я буду вопросы задавать, а уж вы сами смотрите, о чем говорить, добро?

— Ну, давай, — согласился Щербань. — Только чаю налью.

— Мне удалось узнать, что в двадцатые годы продолжались работы по изучению каких-то таинственных методов воздействия на человеческий мозг. — Корсаков пожал плечами, будто желая сказать «сам-то я не верю в такую чепуху, но ведь говорят». — Работы эти были начаты давно, еще до революции, но велись, можно сказать, кустарно. Знаю также, что в основе их лежали методики тибетских монахов. Считалось, монахи обладают неким сокровенным знанием, которое передано им прямо из космоса…

Щербань улыбнулся и закивал:

— Я тоже поначалу ничего не понимал и сам над собой посмеивался, — он отхлебнул чаю, — но, между прочим, посмеивался только на людях, а в глубине души кипела у меня очень напряженная борьба. Бабки-то у меня верующие были и, конечно, воспитывали мальца по-своему… Это я для ясности тебе сказал.

— Так вы работали с «этими»?

— Работал. В конце шестидесятых Брежнев выдавил из КГБ Семичастного, который вместе с Шелепиным сыграл важную роль в свержении Хрущева, и аппарат, конечно, следовало тоже подчистить. Вот я туда и попал. Но как человека нового меня сперва посадили на дело бумажное — вроде как пустое. Начали работать с архивами. Не знаю, правда ли, но ходили слухи, будто Хрущев в свое время архивы здорово прочесал, чтобы не осталось и следа, что он в репрессиях замешан. Дескать, увозили документы мешками, а привозили обратно тощими портфельчиками, да еще частью новыми. Правда, меня к таким архивам не подпускали, потому как, повторяю, проверяли тогда. Ну а те бумаги, они вроде как совсем уж старые, и все решения по ним приняты. Касались они простенькой такой организации «Единое трудовое братство», слышал?

— Слышал, — признался Корсаков. — Об этом деле мне рассказывал Зенин.

Щербань удивленно глянул на Корсакова.

— Не верите? — усмехнулся Игорь. — Понимаю, но с Зиновием Зениным, точнее, с Александром Сергеевичем Зелениным я был лично знаком, и…

— А я все голову ломаю, где я тебя видел? — выдохнул Щербань. — Ты же на похоронах Зямы командовал.

— Вы там тоже были?

— Ну а как же?! — вздохнул Щербань. — Хотя познакомили нас не сразу. Он и после лагеря жил с чувством вины, причем профессиональной, чекистской.

— Да, я знаю, он мне рассказывал.

— Значит, это мы пока пропустим, перейдем к другому, — согласился Щербань. — Между прочим, после разговоров с Зениным я стал на это дело смотреть иначе. Как бы сказать — через человека. Зяма ведь очень страдал даже через много лет, так ему тогда досталось, и досталось, считай, ни за что! В общем, взялся я за это всерьез, тем более что после проверки стали меня продвигать, и возможностей появилось уже больше. Вот ты ведь тоже считаешь, что занимались этим Блюмкин и Бокий?

— Ну да. Как руководители — эти двое. Потом, после расстрела Блюмкина, Бокий, — четко доложил Корсаков. — Так?

— Так, да не так, — поправил Щербань. — Они, ты прав, были наверху. Что касается практической деятельности, так сказать, реальности, то там — совсем по-другому.

— Это как?

— А вот как. Каждый из этих двоих свою работу не афишировал и старался свои контакты не демонстрировать. Встречался только с небольшим числом работников, так сказать, с руководством научной группы.

— Да, я знаю о Росохватском, например.

— Вот, через него-то мы с Володей и познакомились. Но Росохватский был не один, как ты понимаешь. Изучая все хитросплетения, понял я важную специфику научного исследования. Сейчас расскажу. — Щербань разлил чай по стаканам. — У нас, у обычных людей, представления о научной работе какие?

— Какие? — повторил Игорь.

— Ну, там, институт, лаборатория, чистота, ученые в халатах, лаборантки длинноногие и все такое прочее, так?

— Ну, в принципе… — согласился Корсаков, не понимая, куда клонит собеседник.

— Вот-вот, и я так же думал поначалу. А когда стал с людьми встречаться, нарисовалась совсем другая картина. Стал я задавать окольные вопросы, и выяснилось, что какую-то часть работы делали люди совсем неизвестные. То есть руководитель формулирует проблему, дробит ее на части и задания по всем этим частям отдает сотрудникам. Например, директор какого-то института работает над некоей проблемой. Директор — он же научный лидер, авторитет. Стало быть, весь институт решает проблему так, как этот самый «гений» ее понимает, ясно?

— Ясно.

— И результаты передают ему же.

— Ну, там же бывают разные… семинары, конференции, симпозиумы!

— Умница, — похвалил Щербань. — Это ты мыслишь точно так же, как я поначалу. А там — специфика. Во-первых, у этих самых, назовем их лидерами, имелись друзья-приятели, которые с советской властью не в ладах. То ли они ее не любили, то ли она их — не важно. Важно, что им надо было помогать, и наши ученые это делали. Кто и по каким причинам — это потом. Сейчас важно понять вот что: когда все вертелось в работе, многие документы, в том числе и эти тибетские, оседали часто «на руках». А руки эти могли листать их не только в официальной лаборатории.

— И потом кто-то начал их собирать! — приподнялся Корсаков.

— Ну, ты смотри, не улети, — улыбнулся Щербань. — Но мысль правильная.

— То есть, — не обращая внимания на иронию, продолжил Игорь, — когда, например, Бокий изымал документы после расстрела Блюмкина, он нашел не всё…

— А он и не знал, что такое «всё», — уточнил Щербань. — Часть, и, видимо, значительная, просто не регистрировалась, но и из занесенного в разные журналы учета нашли тоже далеко не все.

— Кстати, специалисты мне подсказали, что, возможно, какая-то часть «тибетских» документов могла быть простой фальшивкой, — вспомнил Корсаков.

— Так и было, мы это потом выяснили, — кивнул Щербань. — Правда, проверять не стали: факт установлен, а копать дальше смысла не имелось.

Он поднялся и двинулся к двери:

— Ты посиди, а я до ветру схожу. Пора, как говорится.

— Да и во мне чаю полно, — признался Корсаков. — Схожу и я за компанию.

Когда Корсаков вернулся, Щербань уже растапливал печь, а чайник, накрытый полотенцем, настаивался до нужной крепости, и по кухне витал чудесный аромат.

— Значит, дело вы и закрыли? — напомнил Корсаков.

— Закрыли? Это ты с чего взял?

— Вы же сказали, что копать дальше не было смысла.

— Ах, ты об этом. Не было смысла выяснять, какие документы являлись фальшивками, и только. Остальное, если бы и хотели, не закрыли бы.

— Что так?

— Кто-то стал искать эти документы, так сказать, с другой стороны. Ты слышал о «лагерном эксперименте»?

— Льгов рассказывал.

— В этом эксперименте с Росохватским работал молодой, но очень перспективный помощник по фамилии Маслов. — Щербань поднялся из-за стола, подошел к печи. — Греется. Нет тепла лучше, чем от печи, поверь, Игор. Старикам от нее самое важное тепло идет.

Щербань прижался к печи спиной и продолжил:

— Так вот, доверял Бокий этому Маслову очень многое, и тот, судя по всему, начальника своего не подводил. А когда того арестовывали, Маслов совершенно случайно оказался в отпуске. Его, конечно, тоже искали, но не нашли и поиски свернули.

— Почему?

— Любил он, видишь ли, сплавляться по горным рекам на байдарках. А дело это опасное. Сейчас-то они все в касках да в спасательных жилетах, а тогда ведь все было, так сказать, в натуральном виде. Знали, что Маслов обожает, как сказали бы сейчас, экстрим и часто отправляется в такие путешествия один, ну и решили, что он где-то погиб во время такого сплава. Тем более никто точно не знал, куда он уехал в тот раз.

— Так он потом объявился?

— Да как тебе сказать? — Щербань помолчал. — Сам он, конечно, не появлялся, но ты учти, что пропал-то он в конце тридцатых, а я делом этим всерьез занялся в семидесятые. Это же через сорок лет, считай.

— Тогда почему решили, что он не погиб?

— Не «решил», а предполагаю, — уточнил Щербань. — И предполагаю потому, что в конце сороковых стали исчезать те, кто был связан с этим самым «лагерным экспериментом»: бывшие зэки, охранники, ушедшие в отставку, гражданский персонал — но те именно, кто к этому времени уехал от лагеря далеко. Мы только в начале восьмидесятых сообразили, что все эти исчезновения могут быть связаны.

— Исчезали только люди?

— Да. Видимо, поиски шли по разным направлениям. Те, кто тогда находился в лагере, могли сообщить очень многое. Причем информацию очень точную, например, кто-то случайно кого-то встретил несколько лет назад и записал адрес на всякий случай. Ну, что вы, не понимаете? — воскликнул Щербань, удивляясь несообразительности Корсакова.

— Значит, искали и документы, и людей? — не обратил на это внимания Игорь.

— А «нашли» только людей, — упрямо повторил Щербань.

— Ну, а если кто-то нашел документы, которые искали вы?

Щербань снова подошел к печи, прислонился к ней и замер, улыбнувшись:

— Руки у них коротки.

— Ну, а все-таки?

— Я бы непременно знал, — убежденно сказал хозяин дома.

Корсакову показалось, что в сенях кто-то ходит.

— Вы двери-то закрыли?

— Закрыл, закрыл, — успокоил Щербань. — Это у меня привычка.

Со стороны сеней донесся шум, и в комнату вошел Глеб Маслов:

— Стареешь ты, Щербань, и дуреешь. Да ты не огорчайся по этому поводу. Жить тебе осталось недолго.

20. Москва. 6 января

Очкарь подошел к скамейке, возле которой топтались двое его парней. На скамейке лежал мобильник, из которого доносился голос.

— Вроде про нас что-то базарят, — доложил тот, который прислушивался, наклонившись.

— Не трогал? — поинтересовался на всякий случай Очкарь.

— Да я что? — искренне обиделся парень.

— Ну, я просто спросил. Мало ли что. Замотались все, — почти ласково объяснил Очкарь.

Он вообще не любил кричать на тех, кто был ниже его по своему положению. Зачем? Они и так халдеи, их дело — служить таким, как он, Тимофей Зубов. Таким, кто силой своего характера смог выбраться наверх, чтобы вести за собой разную шантрапу, рожденную, чтобы подчиняться и служить сильным!

Даже кличку свою он полюбил со временем и разрешал всем, даже самым молодым подчиненным, которые в службе безопасности-то работали без году неделя, звать его Очкарем. Ему от этого никакого ущерба не было, зачем обижаться на очевидное: толстенные стекла очков делали его глаза крохотными, что никак уже не скроешь. Не можешь противостоять — иди навстречу! Это Тима Зубов понял давно.

Разрешал и называть себя на «ты». Тоже — радость для ущербных. Зато уж, если он кому-нибудь из них говорил «вы», у бойцов ноги подкашивались.

Ну, в общем, Очкарь был хорошим командиром и людей своих в обиду не давал.

Увидев телефон, он все понял: «трубу» обработали какие-то умельцы, и она просто ретранслировала то, что произносили где-то в другом месте. Может, вообще на другом конце Москвы. И лежала трубка тут с тех пор, когда они еще только ехали сюда.

Очкарь надел перчатку, взял телефон со скамейки, положил в карман. Путь поколдуют свои специалисты.

Едва успели рассесться по машинам, как запульсировала квакушка и из-за угла вывернул полицейский микроавтобус. Спустя несколько секунд с другой стороны квартала появился второй. Они заблокировали дорогу, из них высыпали парни в камуфляже с масками на лицах и окружили обе машины.

Потом появился капитан в расстегнутом бушлате, громко крикнул:

— Всем выйти из машин, руки на капот, выполнять!

«Непуганые какие-то ребята», — подумал Очкарь и проговорил негромко, но властно:

— Всем сидеть, я сам поговорю.

Он вышел из машины, не обращая внимания ни на кого из окружавших, сделал два шага в сторону капитана, скомандовал ему:

— Капитан, ко мне!

«Таких сразу не учить, потом горя хватишь», — помнил Очкарь, но сейчас получил сильный безжалостный удар локтем по зубам.

Он упал на спину и от неожиданности, и оттого, что удар был настоящий. Хотел подняться, но его сразу перевернули на живот, руки задрали вверх так резко, что Очкарю пришлось лицом уткнуться в тротуар. Он не сдался, повернул голову и просипел:

— Капитан, подойди.

Понял, что никто не подойдет, пояснил:

— За беспредел ответишь по полной, придурок, — и сразу же получил носком тяжелого ботинка в печень.

Капитан все же наклонился:

— Если твои бандиты сейчас не выйдут, я их покрошу. И тебя вместе с ними. Командуй.

Было в голосе говорящего что-то такое, что Очкарь поверил: правду говорит, и лучше сейчас не рисковать, а рассмотреть этого дурачка в лицо.

Поднимался Очкарь медленно, пробовал смотреть по сторонам, но кто-то сзади взял его за шею, и капитан произнес:

— Быстро командуй, и снова — в снег.

— Я — заместитель начальника охраны концерна Азизова, — проговорил Очкарь, хотя и чувствовал, что это не поможет.

Прежде всегда помогало: все вытягивались в струнку, лица их серели, и губы обещали вечную дружбу, лишь бы Азизов не жаловался их начальству.

— Мне фиолетово, кто ты, — пнул коленом под зад кто-то — то ли капитан, то ли тот, второй, в маске. — Быстро лопочи!

Ребят, вышедших из машины, раскорячили и заставили так стоять не меньше часа. Попытку протестовать подавляли молниеносно.

Ганихин начал беспокоиться, когда в течение пятнадцати минут никто из команды Очкаря не ответил.

Срочно высланный разведчик перезвонил: парней повязали, и жестоко. Вернувшись, рассказал, что «у Очкаря вся морда красно-синяя, сплошной фингал», да и другие не лучше.

Мешкать было опасно, и Ганихин позвонил Азизову. Тот долго молчал, потом задал несколько вопросов, спросил, что сделано. Ганихин перечислил.

Выслушав, Азизов сказал:

— В семь утра в приемной ты и этот, который туда ездил. А сейчас по всем отделениям и службам ищи людей, которые дадут информацию: что случилось с нашими и почему? Они Корсакова вели?

— Корсакова.

— Что-то тут не так, — после долгой паузы решил Азизов. И повторил: — Что-то не так. Это все неспроста. Собирай информацию.

В семь Ганихин с бойцом явились в приемную и сразу были званы в кабинет. Сначала рассказывали о том, как «парней повязали». Рассказывали долго и подробно, особенно боец, который пытался изобразить увиденное «в лицах».

Потом Азизов спросил Ганихина:

— Еще какая-то информация у молодого человека есть?

Получив отрицательный ответ, он попросил Ганихина:

— Сходи-ка отправь его в санчасть на недельку.

Лицо у бойца при этом просветлело: он знал, что «санчасть» находится за городом, в лесу, и жизнь там почти райская.

Азизов подошел к парню, пожал ему руку:

— Молодец, хвалю! Лечись хорошенько.

В спину Ганихину попросил:

— Боря, проследи, а в полдевятого будь у меня.

В полдевятого Азизов при нем позвонил в ГУВД, включил громкую связь, начал строго:

— Что за фокусы? Вы кому провокации устраиваете?!

Бушевал больше минуты, подавляя любое сопротивление милицейского генерала на том конце провода. Потом спросил небрежным тоном:

— Ну, что делать будешь?

Генерал ответил не сразу. Поначалу показалось, что от испуга и не знает, что сказать, но едва начал говорить, стало ясно — не испугался.

— Ты, Тимур, громкоговоритель свой выключи и, как все нормальные люди, возьми трубку в руки.

Азизов удивился, но трубку взял. После чего молчал почти ту же самую минуту. Потом спросил:

— Это точно?

После ответа:

— А кто?.. И что?

Потом положил трубку. Будто не было Ганихина в кабинете, сходил в апартаменты, покурил.

Вернувшись, сел напротив него:

— Чем они занимались непосредственно перед прибытием полиции?

— Точно я ответить не могу, потому что они перемещались по району в поисках Корсакова.

И Ганихин начал подробно излагать все, что было вчера.

— И ты решил, что Корсаков прячется в одном из подъездов.

— Да. Других вариантов не было.

— Полицию вызвали жильцы дома, обеспокоенные тем, что вооруженные люди, приехавшие на нескольких автомобилях, врываются в подъезды и пугают граждан, — скучным голосом сообщил Азизов.

— Это ты… оттуда? — высказал предположение Ганихин.

— Оттуда, оттуда, — подтвердил Азизов. — Ты мне скажи, зачем было туда такую ораву со стволами гнать?

— Да не было там стволов!

— Боря, там на восемь человек — пятнадцать стволов. Генералы — люди жадные, но не дураки. Они понимают, что такое не отмазать.

— У них же есть разрешение, — попробовал сопротивляться Ганихин.

— Разрешение шастать по подъездам с обнаженными стволами? — почти равнодушно спросил Азизов. — Не смеши меня.

— Да ничего там такого и не было, — начал Ганихин, но Азизов перебил его:

— Боря, я тебе за что деньги плачу? — сухим голосом поинтересовался он. — Ладно, это потом. Что собрал еще об этом случае?

— Мы работаем, но сам понимаешь…

— Понимаю, Боря, понимаю. Я всегда стараюсь понимать людей, но иногда сам себя спрашиваю: а надо ли? Ладно, иди и собирай дальше. Я тебя жду, — он посмотрел на часы, — в двенадцать.

Когда Ганихин пришел в двенадцать, серьезных новостей у него не имелось. Начал говорить всякую ерунду и был перебит:

— Боря, когда и что я тебе сделал плохого?

В этот момент из помещений отдыха Азизова вышли двое незнакомых мужичков, подошли к Ганихину, отняли оружие, остались стоять по бокам.

— Тимур, ты что?

— Ты не ответил, — напомнил Азизов.

— Тимур, да ты что? — повторил Ганихин.

— Это я «что»?! — взорвался Азизов. — Я «что»? А Корсаков тоже врет? Почему я от него узнаю об Ойлун?!

— Я все объясню, — вскочил Ганихин, но Азизов перебил:

— Боря, я вытащил тебя из грязи.

— Тимур, все не так, как…

Азизов ударил его под ложечку и замер рядом. Ганихин, согнувшись в три погибели, рухнул в кресло.

— Тимур, не делай этого…

Азизов сел напротив него:

— Боря, Корсаков оказался умнее, чем ты думал, и не таким трусом, как тебе хотелось бы.

Ганихин побледнел.

— Зачем тебе было нужно знать, что он делает для меня?

— Тимур, я не делал ничего тебе во вред, — выдавил из себя Ганихин. — Мне плохо, пусть придет врач.

— Сейчас тобой займется врач, но сперва ответь: кому ты продался?

— Повторяю, я не делал ничего во вред тебе. Позови врача.

Азизов подошел к своему рабочему столу, сел в кресло, вытащил из ящика стола папку с бумагами.

— Ты вчера днем много звонил, Боря. Кому? Не хочешь рассказать?

— Я ничего не делал во вред тебе, Тимур, — повторил Ганихин.

— Признаюсь, я тебя недооценил. Тебе мешал Очкарь, и ты остроумно решил эту проблему, молодец! — В голосе Азизова слышна была похвала. — Правда, ты знал, что Очкарь нужен мне, и поэтому убрал его. И этого я тебе не прощу.

— Тимур, что ты говоришь, — застонал Ганихин. — Меня кто-то подставил.

— Ты совсем заврался, Боря, — поднялся из кресла Азизов.

Ганихин тоже хотел встать, но почувствовал какой-то укол сзади и развалился в кресле.

— Я хочу знать все, — обратился Азизов к тому, кто сделал укол.

— Конечно. Когда приедете?

— Зачем? Сделаете записи, я потом посмотрю.

— А его?

— Ну а с ним попрощаетесь и без меня, — закрыл вопрос Азизов.

21. Подмосковье. 6 января

В руках у Глеба Маслова был пистолет, которым тот пользовался как указкой.

— Сядь! — скомандовал он Щербаню.

Видя, что тот не спешит выполнять распоряжение, гость шагнул вперед и ударил старика левой рукой. Правая со стволом была направлена в сторону Корсакова.

С оружием Глеб управлялся профессионально, и это не радовало. Одолеть вооруженного человека легко только в бесконечных телесериалах, но не в реальной жизни. Как говорится, навыки не пропьешь, тем более что Маслов, судя по всему, держит себя в форме.

Глеб еще раз ударил Щербаня перед тем, как тот опустился на табурет.

— Я же тебя по-людски просил — отдай бумаги деда, а ты кобенился, — ровным тоном пояснил он и снова ударил — теперь ладонью по лицу, все так же держа Корсакова под прицелом.

Щербань сидел смирно, не поднимая рук, но в голосе его не замечалось никакого смирения, когда он ответил:

— На кой они тебе? Ты ведь даже не знаешь, что с ними делать.

Маслов возразил все так же ровно:

— Не твое дело, — и добавил: — Ты бумаги отдавай, иначе никто из вас до утра не доживет.

Щербань вскинул брови вверх:

— Парнишка-то тут при чем? Мы только познакомились, он заплутал, попросился до утра посидеть, до первой электрички.

У Маслова глаза сузились, весь он напрягся:

— Я, между прочим, в дом вошел, пока вы, заговорщики, ссать ходили, и ваш разговор слышал.

— Да какой разговор? — Щербань старался говорить беззаботно. — Это я просто истории из жизни вспоминал, чтобы не уснуть.

Маслов медленно разворачивался всем телом, готовя удар, но Щербань сидел, как сидел.

— Это ты кому другому мозги парь, хрен старый, а Корсакова я давно знаю, — сказал Маслов.

— Корсаков? Впервые слышу, — улыбнулся Щербань.

Пружина, закрученная Масловым, распрямилась, удар пришелся точно в челюсть снизу и несколько сбоку. Щербань ударился головой о стену и рухнул на пол.

— Вот, довел, дурак старый! Все они, коммунисты, думать не хотят. Консервативное мировосприятие.

Маслов повернулся к Корсакову. Теперь на Игоря смотрели и глаза Глеба, и дуло его пистолета.

— Ну, что делать будем, старый друг? — спросил Маслов.

— Ну, что делать будем, старый друг? — повторил Корсаков.

— Насмотрелся и ерничаешь? — расшифровал его ответ Маслов. — Напрасно. С ним-то все ясно: он мне больше в самом деле не нужен. Я ведь к нему людей присылал, сам у него несколько раз бывал, все объяснил.

— Что объяснил?

Корсаков понимал, что преимущество на стороне Маслова. Ему было интересно понять, как же складывался и затягивался сложный узел, в который сейчас почти основной нитью вплетена и его, Игоря Корсакова, жизнь.

Маслов смерил Корсакова взглядом.

— Ты, мой старый друг, чуешь, во что ввязался?

— Начинаю, — признался Игорь.

— Вот что мне в тебе нравится — ты не любишь пыжиться. Не строишь из себя этакого сверхинтеллектуала на зависть другим, — улыбнулся Глеб.

Улыбка, однако, Корсакова не обманывала: Маслов был на грани истерики. Время от времени он смотрел на лежащего Щербаня с сожалением, и сожаление это касалось не бедственного положения пожилого человека, а скорее его неуступчивости, по мнению нападавшего — бессмысленной!

Маслов повернулся к Корсакову, пристукнул пистолетом по столу:

— Ну что, Игорек, делать будем?

«Так, — понял тот. — Началось. Нервы сдают, что очень опасно».

— Глеб, с тобой все в порядке? — попробовал он удержать ситуацию под контролем, осознавая, впрочем, всю бессмысленность попытки. Ну хоть чуть-чуть…

Маслов тоже все понимал и игру не принял:

— Игорь, не гони дуру. Что ты как маленький? Сейчас вот с хрычом этим разберусь, и поговорим.

— Ты можешь объяснить, что тебе надо? — продолжал тянуть время Корсаков.

Лицо Глеба напряглось, он снова ударил по столу и выговорил уже откровенно зло:

— Игорь, не зли меня, иначе выстрелю в живот. Смерть долгая, мучения невыносимые, ты мне тогда все расскажешь, но тебе это уже не поможет.

Он все так же держал Корсакова на расстоянии, исключающем атаку.

— Школа у тебя хорошая, — расслабленно заметил Корсаков.

Как ни странно, это сработало.

— Со мной дед занимался каждый день по три-четыре часа.

— Дед — это Маслов? Андрей?

— Ну а кто еще? Вот ты представь. — Глеб взял в свободную руку табурет и отошел метра на три дальше, оказавшись в углу кухни. — Вот ты представь человека, который двадцать девять лет верой и правдой служил государству! Не человеку, не ведомству, а — Государству, в котором родился и жил. Он, этот человек, готов был заниматься чем угодно по заданию этой машины, понимаешь? Чем угодно! Сказали бы ему — стань врачом, стал бы! Полярником — с удовольствием! Дед мне всегда говорил, что мечтал быть учителем в сельской школе, а его направили в НКВД. И он сразу, безоговорочно принял это поручение государства, своей Родины!

Маслов пытливо вглядывался в лицо Корсакова.

— Ты меня глазами-то не сверли, — попросил Игорь. — Над твоими словами о государстве и Родине я смеяться не буду. И не потому, что тебя боюсь, а потому, что думаю точно так же. Но учти, что ты и твой дед говорили о разных вещах…

— Да откуда тебе знать? — стремительно подался вперед Маслов. — За такую верную службу его наградили расстрелом, и только чудо деда спасло. Он всю оставшуюся жизнь провел в глухой деревне. Прикинулся заплутавшим охотником, устроился кое-как, потом документы выправил, законные, настоящие. Только фамилию пришлось сменить. Ну, что молчишь?

— А что я скажу? Ты же все равно любишь своего деда.

— При чем тут любовь? Дед был умнейшим человеком, которому к тому же в жизни очень повезло. Он сам говорил, что ему повезло прикоснуться к великому делу, и мне завещал это дело продолжать, сколько смогу. Ослабну сам — должен приготовить продолжателя! И так — до конца, до победы!

Голос Маслова дрожал, глаза сверкали! «Надо задержать этот психоз», — подумал Корсаков.

— Глеб, ты только верил? Чем же это отличается от религии?

— Дурачок ты, Игорь. Ну при чем тут религия? Религия и вера — разные вещи. Мой дед, его единомышленники, я — мы все верим в то, что делаем.

— Ну а что ты делаешь-то? Можешь хотя бы сейчас мне рассказать? Интересно все-таки, что ты такого нашел в планах Бокия или кого там еще?

Странно, но Глеб снова успокоился. Хотя бы внешне.

— Бокий сам по себе был просто умным человеком, который смог увидеть перспективу, организовать движение к точной цели и не мешать тем, кто умел идти к ней!

— Целью ты называешь эти древности?

— Древности — чепуха, ты прав. Главное в другом.

— В чем?

— В чем? — рассудительно повторил Маслов. — Ну вот, смотри. Ты помнишь, как много-много лет назад в центре Москвы показывали на большом экране футбольный матч?

— Ты о погромах после того, как наши проиграли японцам?

— Именно! Умница! Значит, несложно будет вспомнить, что происходило на том месте, и понять, что этой толпой управляли люди! А ведь это был футбол, понимаешь, футбол! То есть ерунда какая-то! А сколько по этому поводу наворочали!

— Отделяешь, так сказать, козлищ от человека?

— Ага, отделяю, потому что каждому своя жизнь дана, и ее не изменить.

— Но ведь ты-то как раз и хочешь изменить! — завелся на спор всерьез Корсаков.

— Неточно формулируешь, — возразил Маслов. — Речь идет о другом. Россия задыхается от тех, кто приезжает к нам и оседает тут. Они приносят свои обычаи, привычки, отношения! И стараются воздействовать, меняя суть нашу, понимаешь?!

— Ну а ты будешь воздействовать на них? — не скрыл издевки Корсаков.

Сейчас он хотел только одного: Маслов должен захотеть ударить его! Тогда ему придется подойти ближе, и уж тут-то он окажется в руках у Корсакова. Но Глеб продолжал сидеть: то ли увлекала дискуссия, то ли догадывался о намерениях Игоря.

— Понимаешь, друг, Бокий вообще был умнее, чем принято считать. Он создавал новую модель, в которой сотрудничали бы и интеллектуалы, и практики.

— Ты о чем?

— В работе над «тибетской загадкой» он, по-моему, стремился, чтобы интеллектуальные идеи воплощались в жизнь практиками, а не кабинетными сидельцами. Согласись, ученые, которые всю жизнь проводят в кабинетах, и во всем остальном живут замкнутыми понятиями. На большее у них не хватает пороха. Что касается практиков, то у них всегда слишком близко оказывается не камень, а стена преткновения. И без подробной инструкции им эту стену не преодолеть. Вот Бокий и искал систему взаимодействия тех и других. И признай, система начинала работать, ее результаты можно проверять!

— На людях? На живых людях? — не выдержал Корсаков.

— Ну не на крысах же, — спокойно ответил Маслов. — На ком, в конце концов, проверяют лекарства? Что ты вообще знаешь об этом Знании? Оно подскажет людям верный путь! Посмотри, что происходит вокруг! Мы уничтожаем сами себя, самозабвенно радуясь этому. От могучей страны ничего не осталось, кроме иллюзии былого величия.

Теперь Глеб говорил мирно, голос его тек ровно, модулируя там, где нужно. «Он и в самом деле успокоился, — подумал Корсаков. — Но нельзя его оставлять в покое. Нужно сменить направление и узнать что-нибудь новое».

— Когда ты включился в дело? — спросил Игорь.

Маслов одобрительно кивнул:

— Ну, что же, ты имеешь право знать… Это не я включился, а ты. Честно говоря, я очень удивился, когда ты позвонил насчет той статьи и газеты.

— Почему?

— Потому что они являлись наживкой. Не для тебя лично, а вообще…

— Как это «вообще»?

— Мне не важно было, кто клюнет.

— Тебе? — спросил Корсаков.

Ему вдруг захотелось узнать, кто же стоит за Масловым? Ведь не мог он в одиночку все это делать!

— Когда мы общались в Питере, а это ведь было совсем недавно, ты мне не показался человеком глубоко верующим, а сейчас… Для кого ты разыскиваешь эти затертые временем бумажки с давно одряхлевшими словами?

Маслов посмотрел на него усталым взглядом и пожал плечами:

— Зачем тебе это знать? Мне требовалось любое знание о документах, исчезнувших после ареста Бокия. Нужны были различные следы, намеки, чтобы только напасть на след!

— И — напал?

— Как видишь, — усмехнулся Маслов.

Корсаков уголком глаза уловил движение: Щербань направил в сторону Маслова оружие, и Глеб не остался безучастным: моментально развернувшись, он всадил в старика три пули.

Потом повернулся к Корсакову:

— Скучный ты человек, оказывается, Игорь.

— Ну, ты тоже не идеал, — признался Корсаков.

Маслов все еще держал ствол направленным на Щербаня, и в этом был последний шанс Игоря. Он согнул ногу, чтобы сильнее оттолкнуться. Во всяком случае, попасть в передвигающуюся цель труднее…

Но в это время с грохотом разлетелось окно, и осколки полетели в сторону Маслова. Потом распахнулась дверь, Глеб обернулся…

А Корсаков ощутил сильный удар ниже плеча… и ничего не успел подумать. Последнее, что он помнил, — лицо Щербаня с еще открытыми глазами…

22. Подмосковье. 6 января

В машину, стоящую метрах в ста от дома Щербаня, сел, шумно дыша, мужчина в годах, но подвижный и тренированный. Он сразу же повернулся к заднему сиденью:

— Ситуация там обостряется, Маслов, судя по всему, на пределе. И голос, и речь, и реакции — все свидетельствует, что он теряет контроль.

— Вы обозреваете пространство?

— Ограниченно.

— Что со входом?

— Разблокируем в течение тридцати секунд.

Мужчина на заднем сиденье вздохнул:

— В мои годы спать надо по ночам, а я тут с вами…

Сидящий впереди тоже вздохнул в знак понимания и сочувствия, но тот, что был сзади, повысил голос:

— Ты чего там вздыхаешь? Сожалеешь, что ли? Потерпи до похорон.

— Типун вам на язык.

— Ладно, давайте готовиться к разблокировке. Они на кухне?

— Да.

— Кухонное окно выходит во двор?

— Да.

— Одного человека поставь к окну, чтобы отвлек. Пусть имитирует попытку проникновения через окно…

— Вы не беспокойтесь, все будет нормально.

— Нормально, Саша, это когда люди спокойно спят в своих кроватях. — Пожилой мужчина не мог скрыть раздражения, а может быть, волнения. — Особое внимание — дверям. Если увидят малейшую опасность открытия огня, пусть стреляют.

— Есть, — ответил тот, что помоложе, и, прерывая разговор, вышел из машины.

Пожилой вздохнул.

23. Подмосковье. 6 января

Он видел только потолок. Потолок был какой-то странный, но Корсаков точно знал, что когда-то он жил под таким потолком. Правда, давным-давно, но это было, он точно помнил. Вот вспомнить бы еще только — где?

Странный потолок. Напоминает крашеную фанеру или плиту ДВП. Точно такая же была в доме бабушки, в деревне. Да, да, он еще долгое время называл такой потолок «деревенским». Где же он такое видел совсем недавно?

Корсаков мучительно старался вспомнить, и вспомнил бы, если бы рядом кто-то не бубнил разными голосами. Шутники, блин!

«Надо бы оглядеться», — подсказал себе Корсаков и хотел опереться на предплечье, но тут его пронизала резкая боль, заставившая остаться неподвижным.

— Ну, как вы, Игорь? — спросил кто-то очень знакомым голосом, который будто пробивался через ватный шарик, вложенный в ухо, и опознать говорящего представлялось очень сложным.

«Сложно, но возможно, — решил Корсаков. — Вообще-то, пожалуй, просто необходимо!» Он открыл глаза и увидел знакомое лицо и признался:

— Ваше приближение я чувствовал задницей.

— Игорь Викторович, меня ваша задница совершенно не интересует. Хотя, между нами говоря, она когда-нибудь нарвется на большие неприятности.

— То есть сейчас у меня неприятности маленькие? — уточнил Корсаков.

— Наш врач уверен, что вы вообще везунчик, и я с ним соглашаюсь, — заявил человек, сидящий рядом с Корсаковым — Феликс Александрович Дружников.

С ним Корсаков тоже познакомился в своих расследованиях, ставших широко известными. Дружников нравился ему своей невозмутимостью и компетентностью в истинном смысле этого слова: если он чего-то не знал, то точно знал, где это надо искать и кто в этом поможет.

— Вам-то на кой вся эта «космическая энергия»? — с иронией поинтересовался Корсаков.

— Неужели вы все еще верите в эту белиберду? — спросил Дружников и тут же высказал сомнение: — Врач говорит, что голова у вас не задета, а вы, извините, ахинею несете.

— Вы давно тут?

— Хотите узнать, что я слышал и что я знаю?

— Ну да.

— Ох, как творческого человека привлекает всякая галиматья! Поразительно! Неужели вы в нее верите? Ну при чем тут космос?

— А «фокусы» тибетцев?

— Вот именно — «фокусы».

— Но экспедиции?! — не сдавался Корсаков, предчувствующий что-то новое и необычное.

— Доктор, что с ним? — обратился Дружников куда-то в сторону.

Подошел крепкий мужичок, посмотрел на Корсакова, оттянул ему веко, достал стетоскоп:

— Как дела, боец?

— Нормально, док, — автоматически отчитался Корсаков.

— Ну, я ему уже ничем не помогу, — констатировал врач, если это на самом деле был он. — Коньячку бы ему да поспать до отвала, вот и все.

Дружников довольно ухмыльнулся:

— Вы, доктор, ему на несколько дней женщин запретите, а то рана откроется.

— Рана у него сквозная и нормальной, полноценной жизни не помешает, — не пошел на поводу медик. — Я его буду смотреть потом?

— Да.

— Ну, вечером сегодня сделаем перевязку. Машину за мной пришлете часов в восемь-девять. Я ему сделаю укол, чтобы спал спокойно.

— Насчет обстоятельств мы договоримся позднее.

— А-а, — понимающе протянул врач. — Все в игры играете, ну-ну.

— Он сейчас нормально перенесет дорогу? — поинтересовался Дружников.

— А ничего, что я тут же лежу и лучше себя знаю? — попытался заговорить Корсаков.

— Лежите, лежите, вы нам не мешаете, — успокоил Дружников, все так же вопросительно глядя на врача.

— Через полчаса я сделаю еще один укол, но лучше бы его транспортировать в лежачем положении.

— Ага, понял, — сообщил Дружников. — Вы пока можете подремать, доктор. Пришлите мне полковника.

Врача сменил новый персонаж.

— Что там, Никита?

— Все в порядке, сейчас уже заканчиваем бумажную канитель.

— Соседи как?

— Соседей пригласили, да тут уже весь поселок собрался. Не каждый ведь день такие развлечения!

— Я не о том. Что соседи слышали, что говорят?

— Полная тишина, Феликс Александрович.

— Это хорошо. И вообще…

— Мы об этом уже говорили, — с достоинством поставил Дружникова на место полковник Никита.

Дружников не обиделся, признал:

— Извини, устал.

— Вам бы поспать, — посетовал Никита, но Дружников попросил:

— Не дразни, а? Ладно, иди, но через полчаса мне нужен будет реанимобиль. Сможешь?

— Обижаете. — И полковник вышел из комнаты.

— Это меня в реанимобиле повезут? — поинтересовался Корсаков.

— Заслужили, голубчик, заслужили, — пошлепал его по руке Дружников. — Вот не знаю только, куда везти: домой или в психиатрию. — И рассмеялся.

— Ну, вам, чекистам, не привыкать, — обиделся Корсаков.

— Не обижайтесь, Игорь, не обижайтесь. Просто ваша вера в чудеса заслуживает особого внимания.

— Ну, а вы-то что думаете по этому поводу? — продолжал злиться Корсаков.

Ему очень не нравилось лежать в присутствии этого человека.

— Ах да, — спохватился Дружников. — Ну, давайте с самого начала. Что вы вообще знаете об Азии?

— В каком смысле? — опешил Корсаков.

— Риторическим вопросом, молодой человек, называют такой вопрос, на который не требуется отвечать, — усмехнулся Дружников. — Понимаете, Игорь, ни одна держава, претендующая на статус великой, не спрашивает на это разрешения. Никогда и ни у кого! Иначе какая же она «великая»? В Европу, как вы знаете, Россию не пустили даже после натиска Петра Великого, а уж он-то старался вовсю. Его потомки какое-то время еще пытались ерепениться, но потом признали, что Европе лучше оставаться мечтой, и двинули в Азию. А в Азии в это время уже захватывают земли Англия, Франция, Голландия и все кому не лень. Ну а когда много конфликтов, сами понимаете, проще простого прийти и сесть «жандармом».

— Это вы о России?

— Ну да. Собственно, у России и выхода-то не было: англичане на то, что мы до сих пор именуем Средней Азией, положили глаз и рвались туда со страшной силой.

— Да слышал я и про Платова, и про Бичурина.

— Пржевальский-то, между прочим, тоже принимал участие в захватах.

— Знаю, знаю. Ну и что? При чем тут они? Ну, искали новые пути, открывали новые земли и лошадей.

— Не ёрничайте, Игорь, не надо, — попросил Дружников. — Тут не до шуток.

В соседней комнате усилился шум, будто стали поднимать чемоданы, готовясь к отъезду.

Вошел Никита:

— Все готово.

— Так ты мне скажи, как там участковый?

— Адекватен. Версию немотивированного нападения поддержал, благо преступник мертв и возражать не станет.

— Это хорошо, — похвалил то ли Никиту, то ли участкового Дружников. — На всякий случай опечатай тут все и намекни, что приедут саперы, но не сегодня. Мол, опасность взрыва велика, потому что дом может быть заминирован. Проще говоря…

— Чтобы не лезли, — перебил полковник, интонацией давая понять, что он и так все понимает, — понял, разрешите выполнять?

— Распустился ты, полковник, — надулся Дружников.

— Учителя хорошие были, — парировал Никита.

— Ладно, давайте переносите этого пострадавшего.

— Да я сам…

— Еще чего, — авторитетно возразил Никита. — Ты представь, как увидят они тебя, лежащего, окровавленного, — так сюда год не подойдут.

— Мудро, — похвалил Дружников.

В реанимобиле Корсаков утроился так удобно, что Дружников пошутил:

— Так и мне захочется прокатиться на самом главном месте, — и уселся рядом.

Корсаков дождался, пока машина тронется, потянул Дружникова за рукав:

— Феликс Александрович, вы-то как здесь оказались?

Дружников не стал увиливать:

— Мне вчера с большим опозданием стало известно, что в Москве появился Льгов, но я еще больше удивился, когда узнал, что с ним — вы!

— А что, Льгов — «темная сторона»?

— Он из другой команды, Игорь. Тут не «стороны», не игры, пора бы понять.

— Мне он показался приличным человеком, — произнес Корсаков с некоторым вызовом.

— Знаю, — согласился Дружников. — Но я ведь ответил на ваш вопрос.

— Ну, в принципе, — признал Корсаков.

Он хотел еще о многом расспросить, но Дружников его опередил:

— Ну а коли так, ваша очередь отвечать: как вы-то оказались втянуты во все это?

Корсакову пришлось рассказать всю историю с самого начала. Делать это было легко, потому что Дружников то и дело перебивал его «да я знаю», «это можете пропустить» и иными подобными фразами.

Когда Корсаков закончил, Дружников предложил:

— Отдохните, Игорь. Вы все-таки ранены.

— Спасибо, я хорошо себя чувствую, да и едем мы очень медленно.

— Да, врач посоветовал не трясти вас, — пояснил Дружников. — Ну, если вы в порядке, давайте продолжать. Есть неясные места.

— Например?

— Например, вы говорите, что вас втянул Маслов, так?

— Он сам об этом сказал мне в недавнем разговоре.

— Но ведь вы-то сами на публикацию не обратили внимания, так?

Корсаков согласился.

— Значит, втянул Горошников? Но он-то и вовсе мелкая сошка, ему такие игры не по зубам. Он вас попросил, вы позвонили Маслову, тот привел к журналистке, а потом к Ветрову, так?

— Да, так.

— Все равно не понимаю. Как вы сумели так быстро оказаться в Казани?

— Я не рассказал об Азизове.

Дружников повернулся к Корсакову, и сделал он это так осторожно и целенаправленно, что тому стало ясно: уж лучше бы потеря сознания.

— Об Азизове подробнее! — потребовал Дружников.

И сразу же вытащил из кармана телефон, потребовал остановить реанимобиль и вышел, набирая номер, но вернулся уже совершенно спокойным, вместе с врачом, который сделал Корсакову еще один укол.

Когда машина тронулась, Дружников сказал:

— Все в порядке, не волнуйтесь, Игорь.

— Да я и не волновался, — возразил тот.

— Ну и славно. А теперь поспите, да и я вздремну, — подвел черту Дружников.

24. Москва. 6 января

Второй раз за эти сутки Корсаков просыпался в новом месте. Правда, на этот раз потолок отвечал требованиям евроремонта и никаких воспоминаний не вызывал. Белый, гладкий — и только. Короче — современная палата.

«Ну ладно, что об этом думать, смотреть надо», — решил Корсаков и попытался встать. И сразу же что-то запищало — резко, неритмично и некрасиво. Тотчас за дверью раздались торопливые шаги. В палату вбежала девица будто с обложки глянцевого журнала: и лицо, и грудь, и все остальное вызывали желание жить полной и регулярной жизнью.

— Игорь Викторович, вам нельзя подниматься, — зашелестел грудной голос. — У вас же капельница!

В голосе доминировала искренняя забота и простая человеческая симпатия. Девица подошла ближе и наклонилась, пристально оглядывая его лицо и шею.

— Вам нельзя волноваться, — продолжила она.

Корсаков хотел возразить, но решил, что спешить не надо.

— Как ваше имя? — смирил он себя.

— Екатерина.

— И только?

— Что «только»?

— А отчество?

— Меня еще рано по отчеству… — смутилась барышня.

— А меня уже нужно, потому что я уже старик? — почти обиделся Корсаков.

— Ой, ну что вы! — возразила Екатерина. — Просто от нас требуют только так обращаться к больным.

— Даже к симпатичным? — упорствовал Корсаков.

Екатерина сконфузилась и придумывала ответ, когда сзади раздался голос Дружникова:

— Много воли ему не давай, Катюша! Этот больной до смерти опасен для женщин. — Он подошел ближе и нанес окончательный удар: — Хоть и старый уже, конечно.

— Ну, вы сказали! — констатировала девушка.

«Впрочем, имя Катя ей тоже идет», — подумал Корсаков.

— Если что — зовите, — отправилась было к двери она, но повернулась и скомандовала уже совсем по-взрослому: — И больше, пожалуйста, не старайтесь подняться, пока доктор не разрешит. А то мне попадет.

— Ну что, роковой мужчина, — усмехнулся Дружников, — выспался?

— Вроде да. Где я?

— В больнице, где еще тебе быть после ранения? Ты тут на особом счету. Заметил, какие внучки за тобой следят?

Это Корсаков заметил, но обнаружил и другое: Дружников обращается к нему на «ты», и это удивило. Знак отличия или признак опасности, которая нависает над обоими?

Феликс сел рядом с кроватью так, чтобы оба могли видеть друг друга.

— Извини, не даю отдохнуть. Но ситуация не та, чтобы терять время.

— Я понимаю. — Корсаков хотел кивнуть, но голова сразу закружилась.

— Ты лежи смирно и не волнуйся, а то меня выгонят, — шутливо нахмурил брови Дружников. — Давай-ка сначала я поговорю.

— О чем?

— Скажи мне, что ты знаешь о «зеленой дуге»?

Долго вспоминать Корсакову не пришлось. Он даже подумал, что Дружников каким-то образом ознакомился с его учетным делом.

— Говоря просто, «зеленая дуга» — это замысел штатников! Основа идеи — активизировать исламские режимы на наших южных границах, оказать давление на мусульман бывших азиатских союзных республик, — отчеканил Корсаков. — Основные проявления — исламская революция в Иране тысяча девятьсот семьдесят девятого года и исламизация Афганистана в тот же период. Ну а «зеленая» — потому как считается, это цвет «знамени пророка».

Во всяком случае, так им говорил лет двадцать назад начальник политотдела майор Гвоздарев.

— Толково излагаешь, — поощрил Дружников. — Теперь молчи. То, что ты изрек, — официальная версия, до сих пор никем не пересматриваемая.

— А что там пересматривать?

— А то, что времена изменились и многое изменили, — сказал Дружников. — То, что давным-давно было союзными республиками, теперь — самостоятельные государства не только со своей системой власти, но и со своими особенностями формирования этой самой системы…

— И как я с этим связан? — усмехнулся Корсаков.

— Ты лежи и молчи, — повысил голос Дружников. — Попросили ведь! — Помолчав, сказал: — С уничтожением Маслова опасности меньше не стало, и мы даже не знаем, кого он представлял и чего хотел. И вообще, уж поверь, пока многое не ясно, потому, собственно…

Дружников замолчал, но Корсаков тотчас подсказал:

— Потому вы и оказались там, где оказались.

И сразу сменил тему:

— Вот вы сказали, что Льгов — из другой команды, а что это за «другая команда»?

Дружников напрягся:

— Ну, как бы тебе объяснить… Когда я сказал о «другой команде», я не имел в виду что-то вроде футбольного матча, когда команды борются друг с другом. Поле, на котором мы с тобой сейчас находимся, если уж продолжать сравнение, это поле футбольное, но команд на нем много, а ворота одни! И, чтобы понятнее было, не всегда ясно, что в такой игре важнее: забить гол противнику или не пропустить самому.

Дружников посмотрел на Корсакова, убедился, что тот почему-то не хочет задавать вопросы, и продолжил:

— Управление страной состоит из многих элементов, и никто не в состоянии точно расставить приоритеты. — Он усмехнулся. — Ты-то помнишь такое имя — де Голль?

— Генерал?

— Да! — подтвердил Дружников. — Он ведь в сорок четвертом году первым вошел в освобожденный Париж, а перед этим несколько лет возглавлял борьбу против гитлеровцев. Казалось, нет и не может быть у Франции иного лидера! А он через два года ушел из политики, потому что не мог переносить постоянные скандалы, которые закатывали друг другу партии и движения, желавшие делать Францию сильной! Де Голль не мог себе представить, что такие скандалисты могут сделать страну сильной! И тот, кто вел Францию к победе, вынужден был оставить ее, оставить на двенадцать лет, представляешь?

— С трудом, если честно, — признался Корсаков.

— А без него эти болтуны ничего не могли сделать, но и признаться в этом не могли! Не могли, пока Франция не оказалась на грани катастрофы из-за того, что никак не могли решить вопрос с Алжиром…

— С Алжиром? — переспросил Корсаков.

— Да, с Алжиром, Алжир-то давно считался территорией Франции. — Дружников усмехнулся. — Вот ответь на простой вопрос: кого в африканской стране называют «черноногими»?

Корсаков посмотрел удивленно и слегка смущенно:

— Ну… как кого? Понятно, кого…

Дружников рассмеялся:

— Это ты через наши, российские, традиции ищешь решение, а в Алжире все иначе, и «черноногими» называли не французы африканцев из-за цвета кожи, а африканцы французов…

Корсаков даже привстал:

— Почему?

Пискнул прибор, и Дружников рявкнул, поворачиваясь к двери:

— Тебе что было сказано?! — А вбежавшей Кате, вскинув ладони, сказал: — Прости, Катюша, не углядел! Не углядел! Но он ведь в порядке? Сама посмотри!

Катя поглядела, как смогла строго, на обоих и вышла.

— Ну, так вот, — продолжил Дружников, — африканцы ходили босиком и поэтому называли европейцев, которые носили обувь, в основном из черной кожи, «черноногими».

— Ну, блин, и логика, — признал Корсаков.

— Но Францию и де Голля я вспомнил потому, что, как я уже сказал, там разгорелся крупный конфликт. Дело в том, что в годы войны на севере Африки велись боевые действия между вермахтом и войсками союзников, и понятно, что Гитлеру было проще привлекать на свою сторону местные народы, обещая им освобождение от колонизаторов типа французов, например. Ну, а французам, чтобы тех же людей привлечь на свою сторону, надо было им пообещать что-то такое же важное. А что?..

— А ту же свободу от колонизаторов, — подсказал Корсаков, но в этот раз уже никакими движениями слова свои не сопровождая.

— Умница! — похвалил Дружников. — И вот война закончилась, годы идут, а колонизаторы никуда не уходят. И тогда местные начинают возражать, но уже не просто возражать, а по принципу «сами обещали». А те самые партии, которые де Голля вынудили уйти в отставку, между собой грызутся, а ничего выгрызть не могут. И пришлось им де Голлю кланяться, дескать, господин генерал, возвращайтесь и освобождайте Францию заново. Де Голль вернулся, а алжирцев-то это не радует, потому что им уже много кто обещал. В Алжире протесты, причем протестуют и алжирцы, требуя, чтобы французы убирались, но протестуют и французы, дескать, наши предки тут родились, и никуда мы отсюда не уедем! А что делать? Де Голль едет в Алжир, чтобы всех примирить. Приезжает, а тамошним наплевать, что генерал приехал, им решение проблемы нужно! Решает генерал всех собрать и все выяснить! Собирается народ со всего Алжира, площадь забита так, что шевельнуться невозможно, все галдят, ругаются! Выходит де Голль и произносит одно предложение! Говорит: «Я вас понял!» И все стали восторженно кричать! И никаких столкновений не было!..

— Так, погодите… — недоуменно сказал Корсаков, — он кому из них сказал?

— Вот! — почти воскликнул Дружников. — Вот таким фокусам и хотят научиться Льгов и все, кто с ним.

— И что, вы — против?

— Нам, честно говоря, без разницы, главное, чтобы не лезли не в свое дело, — признался Дружников.

— А ваше дело — «зеленая дуга»? — спросил Корсаков.

— «Зеленая дуга» — это сегодня такой гибрид, что одному его никак не понять, не то что побороть, — ответил Дружников.

— То есть вы заняты какой-то частью этой самой «зеленой дуги»? — не отставал Корсаков.

Дружников ответил с досадой:

— Ведь сказал уже: в этой самой «дуге» все так переплетено, что чем-то одним могут заниматься только умники вроде Льгова! Нам же надо постоянно держать все под максимальным контролем и принимать все меры для того, чтобы обеспечить спокойствие — хотя бы просто спокойствие! — России!

Корсаков молчал, и Дружников, переставив стул, сел рядом с его кроватью.

— Пойми, Игорь, сегодня возможности внедрения и расширения исламской волны существуют не только в азиатских республиках, но и в России. Это у нас только в конституции сказано, что Россия — светское государство, а в реальности? А в реальности религия уже давно притязает на свое место в политической жизни, сам знаешь. А это уже серьезно, согласен? — спросил Дружников и снова предупредил: — Ты только головой резких движений не делай!

— Ну а связь-то какая со всем остальным? — спросил Корсаков.

— Когда формально еще и думать нельзя было о развале Союза, в начале восьмидесятых на Кавказе, в Азии были проведены многие отставки именно в связи с необходимостью противостоять этой самой «зеленой дуге», которая уже стала реальностью. Время-то шло, республики развивались, и у некоторых стало складываться впечатление, что без Союза им будет лучше. Тем более им со всех сторон обещали молочные реки в кисельных берегах, лишь бы от России оторвать. И в республиках Средней Азии клановость никто не отменял, да и не смог бы никогда. И влияние какой-нибудь бабушки на внука, партийного руководителя, являлось почти решающим. Другое дело, что поначалу, после революции, и бабушки были передовые. Меняются времена, меняются и бабушки, — улыбнулся Дружников.

— И бабушки стремились свергнуть социализм?

— Там, в Азии, борьба не утихала никогда, ни до революции, ни после, ни в наши дни, — сказал Дружников устало. — Между кланами постоянно идет битва за влияние, и в этой битве всякая мелочь может стать решающей.

— Да тибетские рукописи-то тут при чем? — не унимался Корсаков.

— В Азии традиции, истории семей, родов более важны, чем у нас в России и вообще у славян. Предполагается, что некоторые факты, обстоятельства могут существенно повлиять на отношения между кланами, а значит, и на всю стратегическую расстановку сил. И ты в этой ситуации должен бы быть солиднее, степеннее.

— Это почему?

— Почему, почему… Тебе известна фамилия Грушинский?

— Грушинский? Штатник, профессор и все такое?

— Именно. А еще он советник многих американских президентов и бизнесменов по вопросам внешней политики, основатель десятков разных международных фондов поддержки.

— Поддержки чего?

— Хоть чего! Людей, изучающих африканские языки, сторонников права человека на однополую любовь, клубов любителей вальса или ламбады, какая разница! Главное, чтобы заявить: я хочу поддерживать вот то-то и тех-то в такой-то стране. И попробуйте мне помешать, такой скандал закачу — сами прибежите мириться.

— Ну, убедили, — слабо махнул рукой Корсаков. — Я-то тут при чем?

Дружников внимательно посмотрел на него, и смотрел так долго, что Игорю стало неуютно.

— Чего вы?

— А ты не знал, что уже два раза перебежал дорогу уважаемому профессору Грушинскому?

— Я? Это как?

Дружников улыбался, довольный тем, какой эффект произвели его слова.

— А так, что именно Грушинский через свои фонды готовил провокацию с «внуком императора». Вас — тебя и Лопухина — должны были ликвидировать после того, как ты рассказал бы о существовании этого самого «внука»! Люди Грушинского в разных странах раздували бы эту историю и требовали, чтобы им явили «внука».

— И меня, — напомнил Корсаков.

— Вот, скромности в тебе мало, — цыкнул языком Дружников. — Ты им был нужен как человек, отыскавший «внука», и на том твоя миссия обрывалась. Ну, в общем, к моменту завершения всей этой хитроумной задумки не было бы уже ни тебя, ни «наследника», и скандал разгорелся бы по полной…

Дружников подошел к столику, наполнил водой стакан и снова повернулся к Корсакову:

— Кстати, дело о «заговоре Ягоды» тоже без него не обошлось.

— Ну а зачем вы мне это говорите?

— Затем и говорю, Игорь, что тибетские рукописи тут совершенно ни при чем! — доходчиво объяснял Дружников. — Эта возня должна была замаскировать новый этап Большой Игры.

— А это что еще за чудо?

— Большая Игра идет давно. Сначала играли Россия и Англия, потом Россия и Штаты, сейчас Россия и много кто еще. И ставка в этой Игре не просто велика — она огромна. Борьба идет за влияние на такой территории, с помощью которой можно менять все и в Азии, и в мире, все!

— Ну а точнее?

— Точнее? Ну, например, ты ведь знаешь о событиях в Киргизии?

— Знаю.

— Причина проста: узбеки недовольны своим положением в Киргизии, считают себя обойденными во всех важных вопросах. Решений, в принципе, два. Первое: отдать узбекской общине часть власти. Но это значит отнять власть у киргизов. А они с этим согласятся? Второй вариант: пересмотреть границы, чтобы узбеки жили в Узбекистане. И снова спрашиваю: Киргизия отдаст свои земли? Вот и выходит, что конфликт может возобновиться в любой момент.

Дружников отхлебнул воды. Видно было, что чувствует он себя неважно. «Ночь не спал, волнений было много», — понял Корсаков, но Дружников и не думал прекращать разговор.

— Зайдем с другой стороны, — предложил он. — Помнишь, Китай сотрясали волнения в Кашгаре?

— Это там, где живут уйгуры?

— Умница, — восхитился Дружников. — Это Синьцзян-Уйгурский автономный район Китая. А знаешь, как его еще называют?

Корсаков промолчал.

— Уйгуристан, — не стал тянуть Дружников. — А еще? — И сам же себе ответил: — А еще Восточный Туркестан, и живут там, в китайской провинции, мусульмане.

— Да рукописи-то тут при чем?

— Ты помнишь, с чего началось сотрудничество с Азизовым?

— Мы говорили о диссертации его жены.

— Точно, а тема?

Корсаков отвернулся к окну.

— Неинтересно с вами — сами все знаете, — посетовал он.

— Кстати, о том, что я все знаю… — произнес Дружников. — Без обид, подумай и ответь: бумаги, которые ты летом нашел в Ярославле, точно сгорели?

Корсаков еле сдержался, чтобы не вскочить на кровати!

Бумаги, о которых спрашивал Дружников, лежали в сарае в доме Саши Андронова, но никакого стратегического умысла в том, что их там оставили, не было! Просто не хотел Корсаков рисковать, боялся, что на «другой стороне» люди безголовые и могут за эти самые бумаги шлепнуть, не задумываясь. Шлепнуть могли в любой ситуации, понимал Корсаков, а вот отдавать бумаги, из-за которых убили его друзей, тем, кто их и убил, он не хотел! Просто не хотел и всё! Потому что это им, убийцам, была как бы награда…

Ну а после того, как фокус, придуманный Андроновым, удался, после того, как бумаги сгорели прямо в кейсе, в котором Корсаков их принес, сгорели на глазах у людей весьма важных, признаваться в том, что все они стали жертвой розыгрыша, было как-то неудобно, что ли…

И сейчас объяснять все это Корсаков не хотел, понимая, что подставил бы Саню Андронова.

Дружников будто прочитал его мысли:

— Понимаешь, Игорь Викторович…

И это «Викторович» отозвалось в Корсакове еще большей тревогой.

— …если кто-то не поверил тебе, то бумаги эти продолжают искать, и за это время твой маршрут проследили уже сотню раз и выяснили все подробности, включая те, о которых ты и не знаешь. А выяснив, непременно отыщут место, куда ты все мог положить. Я подчеркиваю слово «мог», потому что я сам тебе верю на слово.

Но что-то мешало Корсакову верить словам старшего товарища…

А тот продолжал как ни в чем не бывало:

— Что касается дела, в которое ты меня снова втянул, то, должен признаться, что знаю я, между прочим, в сравнении с тобой в этом самом деле мало. Общие закономерности — да! Конкретику — нет! Пока нет. Со временем нагоню, но время поджимает. Понимаешь?

— Нет. Все еще не понимаю, зачем все гоняются за этими следами «внеземного знания».

— Нет, Игорь, все ищут не какие-то отвлеченные следы.

— А что же, в конце концов?

— За долгие годы, за века в распоряжении русской, советской, российской разведки оказались уникальные документы, скрывающие самые большие тайны всех сколько-нибудь важных родов Азии.

— Азия — это, извините, где? — все еще с досадой спросил Корсаков.

— Азия, брат ты мой, — это громада, и границ у нее нет.

Загудел мобильник. Дружников ответил сразу, разговаривал коротко. Проинформировал:

— Сейчас к нам гость пожалует.

25. Москва. 6 января

Небольсин вошел в палату тихо, почти на цыпочках, хотя видел, что Корсаков не спит и вообще жив и здоров. Положил на стол апельсины, выбрал один, подошел к кровати, протянул апельсин Корсакову и спросил:

— Что еще принести?

— Валер, ты чего? — спросил Корсаков. — Со мной все в порядке.

— Ну и хорошо, что все в порядке, — не стал спорить Небольсин. — Тем более ешь фрукты.

Он пожал руку Дружникову и уселся по другую сторону стола.

— Сколько тебя тут держать будут? — начал он светскую беседу.

Корсаков демонстративно отвернулся.

— Что еще расскажете, Валерий Гаврилович? — поддержал беседу Дружников.

— Был я там. — Небольсин рукой указал куда-то повыше своего роста, но не самый верх.

— Понял, — кивнул Дружников.

Помолчали. Первым не выдержал Небольсин.

— Советуют быть осторожнее. — Он говорил безлично, отвлеченно. — Азизов влиятелен, у него обширные связи на всех уровнях. Конфликтовать с ним сейчас никто не станет.

— Особенно из-за какой-то ерунды, — вклинился Корсаков.

— Погоди, Игорь, погоди, — попросил Дружников. — Что еще?

Небольсин, ощутив слабое сочувствие, ободрился:

— Считают, правда, по косвенным, что он сыграл важную роль в недавнем свержении клана Ракиевых.

— Да, — подхватил Дружников, — Ракиевы представляли собой большую опасность и для своей страны, и для России, и для всего региона. Все ведь понимают, что любые зарубежные инвестиции есть прямое вторжение в политику государства, каким бы суверенным оно себя ни объявляло. А Марат почти напрямую просился в Штаты, обещал содействовать их капиталовложениям.

— Вполне мог, между прочим, в обмен на это получить содействие на вложение своих собственных капиталов в Штаты или в другом удобном месте.

Повисла пауза, и Корсаков понял, что его приглашают включиться в разговор.

— Мог бы, конечно, если бы сменил отца, — подхватил он.

— Ну, а переворот и отца отстранил, и тем более Марата, — ободрился Небольсин, — хотя, говорят, многие кланы уже были готовы Марата поддержать, особенно узбекские.

— Вот видишь, — повернулся Дружников к Корсакову. — Вот тебе и кланы, вот тебе и история семей.

— Так что сейчас Азизов считается одной из самых влиятельных персон в этом регионе, и, по слухам, влияние его ширится и все больше переходит в реальную плоскость.

— Это же наркотрафик, — подал голос Корсаков.

Небольсин пожал плечами:

— Святых там нет. Наркотики лучше, чем штатовские базы у нас под боком, согласись.

— А там? — Корсаков показал пальцем в потолок. — Там понимают, что Азизов просто прорабатывает свой собственный сценарий? Ракиевы Ракиевыми, но ведь так можно и…

Небольсин сокрушенно покачал головой, легко шлепнув себя по уху. То ли это означало «Лопух ты, Корсаков», то ли намекал, что их слушают. Впрочем, какая разница? Слово — не воробей.

Дружников же среагировал иначе:

— Теперь ты понимаешь, как важен для него архив. Мы пока не знаем, как он влиял на тех, кто его поддержал в вопросе с Ракиевыми, но можем представить, какую власть он обретет, если овладеет подобными тайнами. Это, брат Игорь, Восток.

— Восток — дело тонкое, — согласился Корсаков.

Небольсин хмыкнул:

— Свежая мысль!

— Вы представьте, что будет, если Азизов со своими возможностями влезет еще во все нефтегазовые дела! — вернулся к основной теме Дружников. — На чьей стороне он окажется? «Облнефти»? «Северного газа»?

— Так он может и свой собственный проект запустить, например, в Индию или в Китай, — подсказал Корсаков.

Дружников прищурился, уткнулся пальцем в Небольсина:

— Как сказал один умник, свежая мысль.

— Одни юмористы кругом, — вынес свое заключение Корсаков.

Дружников продолжил:

— Именно в этом направлении нам и надо думать.

— О чем? — поинтересовался Небольсин.

— Если гипотетически возможна идея самостоятельного проекта Азизова, значит, так же гипотетически, это кому-то может не нравиться.

— А что, — взбодрился Небольсин, — это в самом деле надо обсудить.

— Вот-вот, обсудите поскорее, — попросил Дружников. — Я тоже поговорю, где возможно. Но это — перспектива, а нам надо подумать о ближайших часах.

— Почему?

— Вы — мудрый человек, Валерий Гаврилович, но сейчас немного увлеклись. Время, в данном конкретном случае по имени Игорь, не на нашей стороне.

— То есть?

— Сегодня у нас какой день недели?

— Суббота.

— А каникулы когда заканчиваются?

— В понедельник.

— Значит — что? — спросил Дружников. Выждал паузу и сам себе ответил спокойным и поучающим тоном: — Значит, заинтересованные стороны, — он перевел взгляд на Корсакова, — постараются использовать в своих целях обстановку… ну, назовем это «временно разреженным пространством».

— В этих условиях проникнуть в любую точку относительно несложно, — дополнил Небольсин.

Корсаков не поддержал спокойного тона беседы и спросил:

— Вас так понимать, что мне конец?

— Тебя-то мы прикроем, — сказал Небольсин. — Людей я вызову прямо сейчас.

Он потянулся к своему телефону, когда распахнулась дверь и Катя официальным тоном предложила:

— Посетителей прошу на выход, — и отошла в сторону.

Ее место в проеме двери занял солидный пижон лет пятидесяти, приветственно кивнувший Дружникову.

— Это главврач, — негромко прокомментировал Дружников, поднимаясь.

А главврач обратился к кому-то, стоящему за дверью:

— Вот он, ваш пациент, — и отошел в сторону, освобождая путь.

26. Москва. 6 января

В первый момент Корсаков не поверил себе и попытался сесть, чтобы лучше видеть, потому что ему показалось, что в палату вошел Шукис, но, вглядевшись, он понял, что это в самом деле он. Острая боль заставила вспомнить о рекомендациях и прямых запретах, и в палату снова вбежала Катя, а он снова лег и злился, глядя, как Шукис ощупывает ее взглядом.

А еще Корсаков подумал, что происходит что-то странное, что-то такое, что происходить не должно, потому что он несколько минут назад думал о Сане Андронове, а сейчас видит Эмиля Шукиса, вместе с которыми он служил в армии.

Первый месяц, конечно, был отдан азам воинской службы, когда надо было просто вставать в строй и не забывать, кто стоит справа от тебя и кто — слева.

Настоящие занятия начались позднее, и первое время за ними просто наблюдали прапорщики, которые по каким-то признакам решали, кого в какую группу включить. Вот и их собирали не спеша. Поначалу рядовым Корсакову и Беккеру дали какое-то простое задание, которое они выполнили быстро и легко. Это было до обеда, а после обеда к ним в компанию был включен и Эмиль Шукис.

Корсаков так и не понял, что тогда произошло, но само происшествие мог хоть сейчас пересказать в ролях и мельчайших деталях. Единственное обстоятельство, которое было забыто всеми, — причина ожесточенного спора, во время которого Шукис, исчерпав аргументы, выкрикнул:

— Гитлер — капут!

На что Беккер, чистокровный немец, предки которого приехали в Россию еще во времена Елизаветы, голосом диктора Всесоюзного радио проинформировал:

— Мир клеймит позором сионистскую военщину!

Шукис покраснел и сказал совсем по-детски:

— Дурак!

Беккер помолчал несколько секунд, потом констатировал очевидное:

— Оба хороши.

После чего Эмик выскочил из учебного класса, пропал надолго и вернулся только после отбоя. Он растолкал уже засыпавшего Беккера и, не сказав ни слова, потащил его из казармы. За углом остановился, достал из кармана бутылку водки.

Позднее Беккер сказал, что не мог сопротивляться, потому что был потрясен: дисциплинированный и абсолютно непьющий еврей Шукис сгонял в самоволку и приволок алкоголь. Бутылку эту они выпили, по очереди отхлебывая из горлышка, занюхивая куском черного хлеба, и стало ясно, что союз этот нерушим и Корсакову этого союза никак не миновать.

На следующий день задание было уже более серьезным, таким, что втроем было не справиться, и к ним прибавились еще двое: Саша Андронов, которого все стали звать Дрын, и Анзор Поликаниди — Поля. Шукиса и Беккера стали звать просто по фамилии, а Корсакова сократили до Корсы.

Когда прошло полгода службы, с каждым из них побеседовал комбат майор Афонин, предложивший подписать контракт, уверяя, что после этого существенно улучшится и материальное положение, и перспективы гражданской жизни значительно расширятся. Так они и составили РДГ, или, говоря понятнее, разведывательно-диверсионную группу.

Начало двадцать первого века в смысле тишины на границах и даже в пределах России-матушки никак нельзя было назвать спокойным временем, поэтому группе пришлось помотаться по самым разным местам и поводам. Самолет уносил их на тысячи километров, и с того момента, как они вываливались в ночную тьму, всякая связь с частью прерывалась, и после выполнения задания они добирались «домой» самостоятельно, то есть старательно скрываясь, как любил говорить Шукис, «растворяясь на местности».

Однажды их выбросили где-то в Азии, где находился объект, который там создали еще в совсем советские времена, но уже лет пятнадцать после развала СССР так и не могли решить, кому он принадлежит и кому решать его судьбу. Поэтому, когда поступила информация, что «от объекта идет перспектива неприятностей», их туда и отправили. «Работать» пришлось в Киргизии, а возвращаться через Казахстан.

Камуфляж десантника со всеми его карманами и карманчиками сам по себе — почти вооружение, поэтому десантировались, конечно, по форме. Однако после выполнения задания решили, что лучше переодеться в гражданское и возвращаться налегке. Передвигались на отшибе от населенных пунктов, чтобы не привлекать внимания, понимая, что кое-кто из местных жителей с удовольствием посчитался бы с «русскими», но на третий день стало ясно, что без контактов не обойтись, и, увидев какой-то домишко, решили отправить туда Корсу, чтобы хоть хлеба раздобыть, и сами устроились ожидать его.

Игоря ждали минут десять и, когда он не появился, отправили на разведку Полю, и тот вернулся в сильном волнении: Корсу избивают менты, и их там — человек десять. Теперь уже рванули вперед все вместе, распределяя по дороге обязанности, но опоздали: милиционеры уже уселись в грузовик, и нападать в таких условиях было бы глупо. Пришлось бежать за ними, и бежать на большом отдалении от грузовика, чтобы никто не засек.

В небольшой городок, куда добиралась милиция, они прибыли уже затемно, пришлось потратить время на изучение местных условий, потом отступили в какие-то развалины, в которых можно было все осмыслить. Планировал, конечно, Дрын, делал он это молча, а потом всех расставил по местам, как в фильме «Чапаев», и городская милиция была захвачена под утро, когда, как известно, сильнее всего хочется спать, а местные милиционеры были самыми обычными людьми. Просыпались они уже под полным контролем неизвестных, настроенных очень решительно. Корсу, правда, освободить не удалось, потому что дежурный не знал, где ключи, а ломать двери не стали: людям тут потом службу нести. Между прочим, факт неповрежденных дверей стал аргументом в начавшейся дискуссии, а когда выяснилось, что половина из милиционеров тоже служила в ВДВ, то боевое братство одержало верх. После чего сели пить чай, не сразу вспомнив о Корсе. Если бы тот не заорал, устав ждать «освободителей», долго бы ему еще сидеть в кутузке.

История, в которую попал Корса, оказалась трагичной. Из колонии, что находилась неподалеку, километрах в сорока, сбежало пятеро рецидивистов. Убили они трех охранников, похитили их оружие и боеприпасы. По пути налетели на крохотный поселок, где ограбили продуктовую лавку, изнасиловали двух продавщиц и проломили голову старику-сторожу. Вот Корсу и приняли за одного из сбежавших, и решительно допрашивали, стараясь узнать, где остальные беглецы.

Едва допили чай в «ментовке», как прибежала школьная учительница: мальчик, которого отец привозил в школу с полевого стана, рассказал, что в развалинах старой крепости он видел чужаков. Когда милиционеры стали сокрушаться, что их мало, Корса, из-за синяков старавшийся сидеть позади всех, угрюмо заявил:

— Если я хотя бы одному из них глаз не натяну, не прощу, — помолчав, уточнил, не обращаясь ни к кому, — ни себе, ни вам.

Дрын, о способностях которого милиционеры и не догадывались, стал расспрашивать их об окрестностях. Выяснив, что в нескольких километрах от городка проходит железная дорога, которую РДГ так искала, сказал:

— Тут-то место людное — они не пойдут. Так что вы нас здесь поставьте, а потом поможете сесть на поезд.

И пояснил:

— Ну, как-то надо же компенсировать наши потери.

Он указал на Корсу, который аж побагровел.

Расположившись вдоль единственной дороги, шедшей от железнодорожного полотна, через пару часов РДГ заметила идущего широким спокойным шагом мужика. Несмотря на приличное расстояние, видна была вся его судьба на долгие годы вперед. Правда, тот своей судьбы даже на ближайшие часы не знал. Иначе рванул бы подальше со всех ног…

На свою беду, этот рецидивист заглянул в развалины, попавшиеся ему на пути. Там его и повязали. Одного из пятерых. Он, как потом выяснилось, главарь и инициатор побега, и отправился на поиски еды и на разведку.

На вопрос «Где остальные?» мужик ответил длинным плевком через нижнюю губу, еще более длинной тирадой изощренного мата и презрительной улыбкой. Малый не догадывался, кого злит.

На этот раз играл Шукис. Связанного бандита оставили в небольшой комнате, в окно которой как раз палило солнце, и тот просидел там, привязанный к какой-то ржавой железяке, крепко вделанной в стену, не меньше пары часов. Потом в комнату вошел Эмиль.

Между прочим, у него уже тогда было плохо со зрением, и он требовал, чтобы никто из нас не вздумал «заложить» его. Мама Шукиса прислала ему очки с небольшими круглыми стеклами в металлической оправе, и Элик всегда носил их в кожаном кошельке, специально для того купленном.

В общем, он зашел в комнату, надев очки, и начал «косить» под допрос. Бандит, конечно, знал, что в милиции работают не ангелы и что, не отвечая на вопросы, он всех злит, и к побоям был готов. Не готов он был к другому: минут через пять, как и велел Дрын, в комнате появился Анзор Поликаниди.

Прапорщик Иванов утверждал, что Поликаниди не следует выдавать зимой теплое белье, потому что он, как формулировал тот же прапорщик, греется шерстью, которую сам же и выращивает.

Папа Поликаниди был понтийским греком, мама — грузинкой. Они познакомились в поезде по пути из Москвы, где оба учились, в Тбилиси, откуда оба должны были поехать в свои поселки. Будущий папа Поли на протяжении всего пути пытался ухаживать за его будущей мамой, но безуспешно.

Рассказывая об этом сыну, папа говорил: «Она очень вредная была, твоя мама». На вопрос сына «А сейчас?», подумав, ответил: «Потом изменилась в лучшую сторону. Под моим влиянием».

Поля прожил семь лет в Грузии у дедушек и бабушек, которые никак не могли понять, зачем мальчику ехать в какую-то Москву, где не растут ни абрикосы, ни виноград, вообще, слушай, ничего, кроме картошки!

Родители, которые после учебы все-таки остались в Москве, конечно, и слышать ничего не хотели, и Поля приехал в столицу нашей Родины, где и прожил последующие годы, вплоть до призыва. Несмотря на то что числился он москвичом, акцент он не потерял, так что вполне был похож на самого настоящего «кавказца». Когда обнаженный до пояса мохнатый Поля вошел в комнату, он сразу же устремил свой взгляд на бандита и глядел неотрывно.

— А Дрын где? — в полном соответствии со сценарием спросил Шукис.

— Сейчас принесет камеру. Кино снимем. На память, — пояснил Поля.

Потом, будто только что сообразил, подошел в дверному проему и крикнул в пустоту:

— Нож еще захвати!

— Нож-то зачем? — будничным тоном поинтересовался Шукис.

— Ты думаэшь, он даст штаны снять? — с сомнением произнес Поля. — Рэзать придется. Сзади.

И показал — где.

Потом повернулся к зэку и пояснил почти с извинением:

— Дарагой, пять дней женщины не было, понимаешь!

Ну, в общем, бандит рассказал все: где, кто и как его ждет.

Конечно, «на дело» отправился Корса. Остальные страховали, но им делать почти ничего и не пришлось. Так, по мелочам.

Милиция после этого с почестями усадила их в купе международного поезда, но РДГ в том купе доехала только до ближайшей станции. Как и положено. Оттуда на перекладных добиралась до какого-то полустанка, чтобы забраться на проходящий товарняк.

Через полгода им, и не только им, вдруг велено было подать рапорты о расторжении контрактов, а спустя несколько месяцев после того, как Корсаков вернулся домой, к нему однажды подошел простого вида мужик и показал ему лист бумаги, на котором были перечислены четыре фамилии — Андронов, Беккер, Поликаниди, Шукис — и сказал:

— Мне поручено передать вам просьбу: сделайте все, чтобы ни с кем из этих людей не встречаться и на вопросы о каждом из них отвечать глубоким удивлением.

— А?.. — открыл было рот Корсаков.

— А их предупредят о том же самом другие.

Именно поэтому появление Шукиса в палате стало для Корсакова полной неожиданностью.

27. Москва. 6 января

Шукис между тем вел себя крайне нахально, беззастенчиво осматривая рану, тыкая пальцами вокруг нее, рассказывал главврачу о какой-то конференции в Австралии, куда он, собственно, и пробирается. Говорил он с легким акцентом, то и дело вставляя в свою речь английские слова.

— Я потому, собственно, и оказался у вас, — пояснил он, глядя Корсакову прямо в глаза, очень серьезно, как иногда в прежние времена.

Потом он снова повернулся к главврачу, повествуя о каком-то профессоре из Франции, который уже давно и скальпеля-то в руках не держал.

— Ну, — вмешался в монолог Эмика главврач, — его руки сейчас заняты совсем другим, если вы заметили.

И они оба кобелячески засмеялись, после чего Эмик решительно сменил тему, указав пальцем на Корсакова:

— Я бы…

— Да-да, — вскинул руки главврач. — Вы говорили, Эмиль Эммануилович, я помню. Подожду вас на посту.

— У меня просьба, — сказал Эмик. — Эта девочка там…

— Увы, — сразу же понял его главврач и закатил глаза к макушке. — Дочка!

Когда дверь за ним закрылась, Шукис проговорил:

— Вот, учись, студент, как я для тебя информацию получил, а? Совершенно спокойно и прозрачно! А девочка хорошая, ты с ней осторожнее: она еще всему верит, — назидательствовал Эмик и закончил упреком: — Ты бы, блин, хоть поздоровался, что ли…

— Ты откуда? — адекватно отреагировал Корсаков.

— Я все рассказал только что. А ты думал?

— Эмик, ты в самом деле такой крутой?

— Пока еще нет. Вот лет через пять дядя передаст мне все дела — стану крутым, — откровенно ответил Эмик.

— Ну а сюда-то ты как попал?

— Не поверишь, в самом деле почти случайно оказался в Москве, — признался Шукис и включил музыку.

Теперь он сидел совсем рядом, и Корсаков увидел в его шевелюре седой волос.

— Ты седеешь.

— Иди в задницу, не отнимай время, — негромко проговорил Эмик, почти прижавшись к уху Корсакова. — Все в панике, иначе, конечно, не собрались бы никогда.

— Тебя тоже вызывали, чтобы всех забыл? — спросил Корсаков.

— Вас всех вызывали, а ко мне приезжали, — похвастался Эмик. — Я ведь в Германии уже давно живу, работаю в клинике дяди. — Потом спохватился: — Ты меня не сбивай!

— Как ты тут-то оказался?

— Стреляли, — ответил цитатой из фильма Эмик. — Ты куда пропал?

— Ты-то откуда знаешь, что пропал?

— Тут такое дело, — заулыбался Эмик, — приехал я ненадолго, можно сказать, контрабандой.

— Это как?

— Мне надо в Австралию, и я взял билет специально через Москву. Знаю, что ты и Поля в столице должны быть, Дрын тоже недалеко, и «намекнул» Беккеру, чтобы тот на Новый год тоже тут случайно оказался.

Глаза Эмика утонули в морщинках улыбки.

— Приземлился, а следующий мой рейс только через семь часов. Другой бы скандалил, а я рад: Дрын с Полей в порту, а Беккера поехали встречать уже втроем.

— Да ты что! Встретили?

— А то! Конечно!

— Где они все?

Эмик, видимо, снова вспомнил о «задании»:

— Не отвлекай. Всему свое время. Стали звонить тебе — никто не отвечает. Ну, думаем, трахается Корса, — снова сбился с темы Эмик.

— Когда звонили?

— Вчера часов с девяти вечера. Ехали за Беккером и звонили тебе.

Корсаков вспомнил вчерашний вечер и открыл рот, чтобы все объяснить, но Эмик приказал:

— Молчи и слушай! Звоним — не отвечаешь, звоним — не отвечаешь! Тогда Дрын повез нас всех к какому-то своему приятелю. Поднимался он один, мы не светились, — предупредил возможные вопросы Эмик, — засек твою мобилу, а она все время в одном и том же месте, в твоем доме.

— Как — в моем доме?! — удивился Корсаков.

Он помнил, что свою мобилу оставил вчера в подземном переходе.

— Ну а в чьем доме ей быть? — удивился в ответ Эмик. — Поехали туда, думаем, сейчас наведем шороху. Пошел к тебе, конечно, Беккер. Моя морда часто в таблоидах появляется — баб люблю, — пояснил Эмик. — Анзору нельзя, потому что местный и внешность нетипичная, по нашим временам вызывает повышенный интерес. Дрын тоже недалеко живет, если искать начнут. А Беккер приезжий, незаметный, малоинформативный. Короче, зашел он в подъезд…

— Как — зашел? У нас там домофон с каким-то крутым замком установлен, — снова перебил Корсаков.

— Ой, не смеши ты меня, — вскинулся профессор Эмик, — и не перебивай! Зашел и сразу же вышел. С твоей мобилой.

— Где он ее взял?

— Нашел! — разозлился Шукис. — Он вошел в подъезд, набрал тебя, чтобы спросить номер квартиры, а мобила заверещала где-то рядом. Вовка огляделся, а она тут лежит: в твоем же почтовом ящике.

Корсаков все понял: кто-то взял мобилу из киоска, чтобы вернуть ее Корсакову. Вещь-то нужная. А взять ее должен был сам Корсаков, возвращаясь после трудов ратных. И взял бы, если бы не попал сюда. Но, если его вычислили «свои», то могли вычислить и «чужие»!

— Эмик, за ней же могли следить!

— Что значит «могли»? — напрягся Эмик. — За ней и так следили! Еще как!

— И как вы?..

— Корса, ты в порядке? Ты кем нас считаешь? Мы все сделали, как надо. Машину остановили в квартале от твоего дома. Рассредоточились. Контролировали весь процесс от начала до конца. Расслабься.

Эмик положил руку на плечо Корсакову и произнес серьезно:

— Все в порядке, Игорь, все в полном порядке. За Беккером, конечно, потянулся след, но Вовку-то учить не надо, да и мы его «пасли» все время.

— А меня-то как нашли?

— Ну… — Шукис замялся, — понимаешь… Если ты не отвечаешь и мобила твоя так просто лежит в почтовом ящике, то вариантов всего два: морг или больница, правильно?

Корсаков промолчал, и Эмик продолжил:

— Что касается моргов, мы, скажу честно, не совались туда. Ну а все, что касается медицины… — Он самодовольно улыбнулся. — Главврачу я сказал, что ты — мой сослуживец, склонный к депрессиям.

— На кой черт? — возмутился Корсаков.

Шукис хотел осадить его, но замер с поднятой рукой, а потом сказал, оправдываясь:

— Ну, я же не знал, что тут эта девочка работает, извини. Я ей все объясню, хорошо?

— Да при чем тут девочка? — удивился Корсаков.

— Да тише ты, не перебивай! — снова потребовал Шукис и поднялся: — У меня поясница затекла сидеть в три погибели, я похожу немного.

Корсаков откинулся на подушку. Как здорово, что есть эти парни!

Расхаживая по палате, Шукис чуть ли не напевал какие-то веселые побасенки, потом снова сел рядом:

— Теперь ты рассказывай.

И Корсаков поведал ему всю эту долгую историю, зная, что Шукис все передаст ребятам.

Эмик еще долго выспрашивал, замечая детали, на которые сам Корсаков не обратил внимания, потом поднялся:

— В общем, отдыхай, набирайся сил, побольше спи, но без снотворных, а мы покумекаем. Придем завтра.

«Мне бы до завтра дожить», — хотел сказать Корсаков.

Но Шукис повторил:

— Завтра мы все обсудим, завтра.

28. Москва. 6 января

РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

между фигурантом «Азизов» и неустановленным абонентом

Неустановленный абонент: Алло, это я.

Азизов: Да, слышу. Что у вас?

НА.: У него был Дружников, потом пришел Небольсин.

А.: Точно Небольсин?

НА.: Точно, точно. Я же Валеру лично знаю.

А.: Так, что дальше?

НА.: Дальше пришел какой-то профессор. Не можем пока идентифицировать, но пытаемся. Видимо, какой-то крутой, потому что главврач возле него волчком вертелся.

А.: О чем они говорили?

НА.: Не знаю. Пока не удалось установить прослушку. Вообще, надо ли устанавливать? Спрашиваю потому, что это волокитное дело: там все под наблюдением.

А.: У меня могут работать только профессионалы, чтобы ты знал.

НА.: Профессионалы — не волшебники. Другие профессионалы многое предвидят. Им за это тоже платят. Мы, конечно, сделаем все, что велите, но, предупреждаю, это может оказаться бесполезным.

А.: Хорошо, я подумаю. Теперь… Что по поводу… ну…

НА.: Повторяю: все, что угодно, за ваши деньги, но — не сегодня.

А.: Почему?

НА.: Нелепая случайность: там работает дочь Рукавишникова.

А.: Того?

НА.: Именно. Сами понимаете, что будет, если с ней что-то случится.

А.: Когда она сменится?

НА.: В девять утра, но, как говорят, на пересменку уходит до получаса.

А.: Понятно. Значит, до девяти тридцати пауза?

НА.: Если вы не против.

А.: Хорошо, оставьте там наблюдение и езжайте ко мне.

29. Москва. 7 января

Караван автомобилей на скорости преодолел поворот и устремился к воротам, за которыми высилось здание концерна Тимура Азизова, когда с другой стороны, перекрывая въезд, выехал микроавтобус, а следом за ним — «мерседес».

Из микроавтобуса вышел полковник и бодрой походкой направился к машине, в которой сидел Азизов. Стекла всех машин были тонированными, но полковник точно знал, куда идет. Наперерез ему выскочили несколько охранников, но полковник этого будто не заметил.

Перегородившему дорогу здоровяку, назвавшемуся «начальником службы безопасности концерна господина Азизова», военный предрек:

— В дворники хочешь, халдей?

«Халдей» не двигался, полковник — тоже.

Открылась дверца одной из машин, выскочил помощник Азизова:

— Что тебе, полковник?

— Твоего хозяина хотят видеть, — отчеканил полковник.

Теперь неподвижно стояли трое.

Азизов вышел, заговорил громко:

— Полковник, тебе погоны надоели?

Ответ насторожил своей простотой:

— Пройди в машину, с тобой будут говорить.

Так с Азизовым не разговаривали давно, и он где-то в глубине души слегка «просел». Еле нашел силы все так же напористо спросить:

— Кто?

На что получил ответ:

— Не уполномочен.

«Сказав „А“, следует сказать и „Б“», — решил Азизов, шагая прямо на полковника. Тот отступил в сторону в самый последний момент.

Азизов подходил к машине, когда дверца распахнулась. В машине его ждал Геннадий Мельников, человек, которого уважает и ценит президент. Это было неожиданно. Второй сюрприз за пару минут — это уже чересчур.

Чересчур, но наступает ясность. С Мельниковым проще, чем с неизвестным полковником.

Только теперь Азизов признался себе, что испугался. Полковник вполне мог быть частью покушения, это Тимур понял только сейчас, опускаясь на сиденье рядом с Мельниковым, но решил, что сейчас лучший способ ведения разговора — шутливый. Поэтому, поерзав, устраиваясь, с улыбкой спросил:

— У тебя есть выпить?

— Коньяк?

— Давай.

Сделав пару глотков, Тимур помолчал, потом повернулся к Мельникову.

Положение Мельникова «при дворе» было Азизову хорошо известно, но и Азизов тоже не мальчик, которого можно вот так гонять из машины в машину!

— Ну! Что надо?

Мельников спокойно помолчал, потом спросил:

— Ты, Тимур, что так разволновался?

— Я… — начал было Азизов, но собеседник перебил безапелляционно:

— Это не ты, а я! Мне нетрудно сейчас уехать, чтобы через полчаса у тебя тут все федеральные службы своей очереди ждали!

«Е2-Е4». Ход был сделан.

«Если прет буром, — подумал Азизов, — значит, что-то случилось. И ведь не позвонить сейчас никуда при нем. И выходить из машины, чтобы звонить, — глупо. Ладно, — решил он. — Надо отрабатывать».

— Из-за чего сыр-бор? — спросил он, имитируя улыбку.

Мельников улыбке подыгрывать не стал, но тон сразу же взял обычный, спокойный:

— Тимур, у меня есть просьба.

— Ну, так бы и сказал. Надо было для этого спектакль устраивать?

— Для этого и надо было, — уточнил Мельников.

— Что за просьба? — отступил Азизов.

— Мой товарищ обеспокоен. Все бы ничего, да я ему сильно обязан, сам понимаешь. А его преследуют, угрожают, даже стреляли.

— Ну, дела, — заулыбался Азизов. — Что за товарищ-то?

— Фамилия его Корсаков. Может, слышал?

Азизов помолчал.

— Может, у вашего товарища плохие знакомые?

Мельников развел руками, произнес с сожалением:

— Да я тоже об этом подумал. Некоторым его знакомым лучше бы оставить его в покое.

Азизов молчал долго. Потом спросил:

— Ну, и что я могу?

Мельников ответил, не повернув головы:

— Можешь воздержаться, — затем помолчал и добавил: — Лучше — забыть.

После паузы Азизов спросил:

— И надолго?

— Навсегда!

30. Москва. 7 января

Тимур Азизов был в бешенстве. Его унизили так, что виски сдавило и дышать стало трудно.

Вернувшись в свою машину после разговора с Мельниковым, он попросил всех выйти. Попросил вежливо: нельзя же открываться перед челядью.

Не доверяя тонированным стеклам, приложил к уху телефон и стал сам себе рассказывать стишки. Со стороны выглядело так, будто он с кем-то разговаривает, не давая собеседнику и слова вставить.

Нет, не успокоился, кровь бурлила по-прежнему, но мысль уже работала, подгоняя Тимура: «Ах, Корсаков, сукин сын! Позвал большого парня! Да ты еще больших парней не видел! Это тебе только предстоит! И то — для острастки. Ты мне пока еще нужен, Игорек, и в этом твое счастье. Недолгое».

Когда все, что следовало сделать, сложилось в единую картину, Азизов только и вспомнил о Мельникове, но лишь на миг. Сразу пролетела мысль: «Ничего не буду откладывать! Кто он такой, этот Мельников? Президентов меняем, а уж эту публику — и подавно!»

Караван из пяти машин подлетел к входу в больницу, тормознул так, что свист стоял на всю округу!

Впереди шествовали три охранника, раздвигая несуществующую толпу. Им эта игра всегда нравилась! Охрана больницы отчаянно попыталась преградить путь, но их смяли.

Азизов только успел предупредить:

— Нейтрализуйте, но — мягко, без серьезных травм. Смотрите, чтобы они «тревожную кнопку» не нажали.

Перед входом в лифт оставили двоих, лифтера тоже, на втором этаже уложили под присмотром еще двоих. На каждом этаже оставляли пару своих на всякий случай.

Когда вышли на этаж, где находилась палата Корсакова, уперлись в стойку дежурной. Девочка побледнела.

— Сиди тихо, и все будет в порядке, — пообещал Азизов и приказал: — Остаются двое. Смотрите, чтобы никаких телефонов. Двое — со мной.

Когда уже приблизились к дверям, снизу раздались звуки милицейской сирены. Кто успел? Ну, да ладно. Все равно — как мебель, решил Азизов, распахивая дверь.

В палате, кроме Корсакова, лежащего на кровати, находился еще какой-то лысый толстеющий хмырь в марлевой маске.

— Пшел вон! — ласково послал Азизов хмыря.

Хмырь попался дурной.

— Не могу, товарищ, — отказался он и пояснил: — Процедура.

— Ты меня не понял? — нахмурился Азизов.

— Я вас понял, но и вы меня поймите, — попросил хмырь.

— Ну и черт с тобой, — согласился Азизов, — сам напросился.

Он сразу же перешел к Корсакову:

— Ну что, Игорек, как дела?

— Да вот, подстрелила какая-то сволочь по приказу другой сволочи, — поискал сочувствия Корсаков.

Азизов шагнул вперед, навис над ним, взгляды их уперлись друг в друга, будто шпаги, а лучше сказать, штыки!

А хмырь тем временем не унимался:

— Товарищ, подождите, процедура еще не закончена. Вы пока разговаривайте без контактов, пожалуйста.

Азизов отошел, взял стул, грохнул им об пол, уселся.

— Ну, где документы?

— Какие документы?

«Вот мерзавец! Он еще тут веселится, — подумал Азизов. — Ну, ничего, посмотрим, кто будет веселиться последним». Корсакову же сказал по возможности спокойно:

— Игорь, я знаю, что ты их нашел.

И тут Корсаков задал встречный вопрос:

— От кого знаешь? — и сразу же попросил: — Только не ври.

Азизов на миг задумался. Вопрос-то законный, но не отыгрывать же назад.

— Какая разница?

— Громадная, — заявил Корсаков и пояснил: — Если тебя разводят, то можем пострадать оба, и не за дело.

Беседа сломалась. Надо было что-то менять. Нельзя терять инициативу.

— Ты почему от моих людей уходил?

И снова Корсаков не сдался:

— Когда?

— Позавчера вечером.

У Игоря брови поползли наверх.

— Так это были твои люди? А я знал, что они твои?

Азизов снова смешался и разозлился: что за пустая болтовня!

— Ты знал, Игорь, что я дал указание страховать тебя. Как видишь, я был прав.

— Ты был прав, — согласился Корсаков. — Но кто из твоих людей мне сказал об этом? Кто меня предупредил? В конце концов, ты мне позвонил, чтобы взять ситуацию под контроль?

Азизов не выдержал, вспылил:

— Я перед тобой отчитываться должен?

— Не нужны мне твои отчеты, — возразил Корсаков. — Но тогда и ты не требуй от меня невозможного. Я не волшебник.

«Ну, теперь его уже не заломить тут», — понял Азизов и поднялся, посмотрев на хмыря:

— Процедуры твои закончились?

— Да, — с готовностью ответил тот. — Я пойду, пожалуй.

— Идти надо было тогда, когда тебя гнали, сморчок, — гордо проговорил Азизов, — а теперь с нами поедешь.

Он кивнул одному из двоих охранников, столбами застывших у дверей:

— Сходи с ним, пусть возьмет все, что может понадобиться. Мы их с Корсаковым с собой заберем.

Хмырь стоял, сгорбившись, видимо напуганный невероятно, и, когда охранник схватил его за рукав, он спросил:

— Я-то вам зачем, ребята?

— Очень многое ты повидал, — пояснил Азизов.

— Что я видал, тебе, дурачок, за всю жизнь не увидать, — проговорил хмырь ленивым голосом Вовы Беккера.

— Не понял, — начал было Азизов, но застыл.

Тот охранник, который держал хмыря за рукав, стремительно повалился на пол, наверное, чтобы не мешать, а второй так и остался стоять столбом, пока не получил удар, увернуться от которого не смог, потому что быстрее Вовы Беккера при необходимости могла двигаться только пантера. Ну или, например, рысь. На несколько мгновений показалось, что охранника распяли на гладкой стенке, а потом он тоже улегся на пол.

Азизова Вова паковал всерьез.

— Ты, тля, если просто… подумаешь… еще хоть раз в сторону Игоря, один получишь больше, чем эти двое, вместе взятые.

Искусству держать паузу Вова мог бы научить любой академический театр. Он ее, эту паузу, не чувствовал, он ее просто сам создавал из всемирной тишины.

— Ты понял? — спросил он, когда Азизов только начинал осознавать, что, оказывается, произошло. — И, не дожидаясь ответа, продолжил: — Теперь вот что… — Беккер пошел к двери.

Азизов остановил его испуганным вскриком:

— Там мои люди.

— Ага, щщщяззззз! — возразил Беккер. — Какие это, на хрен, люди?

За «азизовских орлов», остававшихся в коридоре, отвечал Шукис. Он долго уговаривал «взять его в дело». Взяли лишь после того, как Эмик отдал свой израильский паспорт Игорю, оставив в кармане пиджака только российский, понимая, что этим он обезопасит РДГ от международного скандала.

Из коридора Беккер вернулся с ноутбуком, но уж тут-то он, простая душа, покрылся семью потами, прежде чем вспомнил, какие кнопки надо нажимать, чтобы запугать Азизова окончательно и навсегда.

— Сюда смотри, — предложил он Тимуру, — ты номера своих счетов-то помнишь?

Азизов побледнел, но, как ни странно, ему стало легче. Он решил, что это просто Мельников решил его поприжать через каких-то бандитов.

— Конечно, помню. С этого бы и начинали, — упрекнул он и ошибся.

Об ошибке Беккер сообщил ему молча, подзатыльником. Потом уточнил на словах:

— Много текста. Смотри.

Вовка снова вспотел, а Корсакову стало смешно — он едва сдерживался.

Но профессионализм и есть профессионализм, и Беккер за пять минут продемонстрировал, как уйдут деньги с любого счета товарища Азизова, если тот когда-нибудь по ошибке помянет Игоря Корсакова дурным словом.

Любимым литературным героем Беккера был старший лейтенант Таманцев из «Момента истины», поэтому, расставаясь с Азизовым, он его обнял и повторил почти слово в слово обещание Таманцева:

— Если обманешь, это будут последние минуты твоей жизни. — Потом не выдержал, добавил от себя: — За Гарьку я тебе горло сломаю, веришь?

Подведя Азизова к двери, распахнул ее и позвал:

— Этих двоих тут подобрать!

Беккер у дверей инструктировал Азизова:

— Там внизу милиция, так ты не глупи, хорошо? Надо ответить за тех, кого твои засранцы избили, понимаешь? Это справедливо.

Он развернул Азизова лицом к себе:

— Ну, ты понял, что нас тут не было?

Азизов кивнул, а Беккер предупредил:

— Если начнешь гадить, в камере до утра не доживешь.

Азизов автоматически спросил:

— Вы думаете, я в камере окажусь?

Брови Беккера ошеломленно взметнулись вверх.

— Какая разница, где тебя ломать?

Спустя три дня, встретившись с Мельниковым на совещании у президента, Азизов долго и пытливо вглядывался в него, надеясь уловить хоть какой-то намек. Намека не увидел и отнес это про себя, конечно, на счет истинно иезуитской выдержки Мельникова.

Но все же решил стать еще осторожнее.

31. Москва. 7 января

По залу аэропорта вальяжно и неторопливо шел джентльмен лет за сорок, судя по всему — иностранец. Несмотря на свой солидный вид, он приветливо отвечал толчками на толчки, тычками на тычки и матерками на матерки, которым так богата суета российских аэропортов.

Увидев буфет, он встал в очередь и набрал всего, что только возможно. Выложив все это на столик, он не спешил приступать к трапезе.

Через несколько минут к нему подошел и, не сказав ни слова, расположился за столом как дома, обыкновенный российский мужик, каких тут сотни, а то и тысячи. Иностранца это не покоробило. Скорее, напротив, он был рад: не скрываясь, вытащил из своего дорожного «коффера» бутылку водки и сообщил мужичку извиняющимся тоном:

— Нет уже нормальных пробок, только винтовые.

— Ты хоть бы спросил, какое горлышко, а то, знаешь, сейчас делают с какими-то пипетками, так водку едва дождешься, пока нальешь.

— Я просил нормальную.

— Да кто же сейчас знает, что такое «нормальная».

Открутив крышку, оба они радостно улыбнулись простому горлышку бутылки.

— Ну, Володя… Так, давай сначала за встречу, а потом…

— Да иди ты, Эмик, ты пей, и все.

Эмик уже было поднес бутылку ко рту, но резко остановился:

— Сперва — неотложное.

Он набрал телефонный номер:

— Скажи спасибо дяде, паренек. Номер ее запиши… — Он замолчал, и на лице его было искреннее огорчение. — Какая Ирина? А почему не познакомил? Ну, вообще-то ты прав… Что значит «всегда прав»? Да иди ты! Ты, как выпишут, забирай свою Ирину и приезжайте ко мне… Да пошел ты!

И он отключил телефон, расплывшись в улыбке!

Воодушевленно опять взявшись за бутылку, Эмик сделал пару глотков и был остановлен бдительным Беккером:

— Не части! Куда спешишь?

— Твой рейс когда? — уточнил Эмик.

— Посадку объявили. А твой?

— Сейчас начнется регистрация.

— Ну, вот видишь, времени — вагон. Пей не спеша. Когда еще увидимся…

Примечания

1

См. роман К. Гурьева «Тень императора».

2

В.В. Маяковский. «Разговор с фининспектором о поэзии» (1926 г.).

3

См. роман К. Гурьева «Без срока давности».

Content

Константин Мстиславович Гурьев
Тайна тибетских свитков

1. Питер. 1 января

2. Питер. 1 января

3. Питер. 1 января

4. Питер. 1 января

5. Питер. 2 января

6. Питер. 2 января

7. Питер. 2 января

8. Питер. 4 января

9. Питер. 2 января РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННЫХ РАЗГОВОРОВ, состоявшихся сего года между абонентом «Юля» и двумя временно не установленными абонентами

10. Казань. 3 января

11. Казань. 3 января

12. Москва. 3 января

13. Москва. 4 января

14. Москва. 4 января

15. Москва. 4 января

16. Москва. 5 января ПРОСЛУШКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА

17. Москва. 7 января

18. Москва. 5 января РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА, состоявшегося 5 января сего года между фигурантом «Очкарь» и Ганихиным

19. Подмосковье. 6 января

20. Москва. 6 января

21. Подмосковье. 6 января

22. Подмосковье. 6 января

23. Подмосковье. 6 января

24. Москва. 6 января

25. Москва. 6 января

26. Москва. 6 января

27. Москва. 6 января

28. Москва. 6 января РАСШИФРОВКА ТЕЛЕФОННОГО РАЗГОВОРА между фигурантом «Азизов» и неустановленным абонентом

29. Москва. 7 января

30. Москва. 7 января

31. Москва. 7 января

Примечания