Пороги

Художник Макс Олин

© Косенков А.Ф., 2023

© ООО «Издательство «Вече», 2023

Часть первая

Хлеб 1946 года

Приговор

У коновязи, во дворе здания райсуда тесно стояли лошади. Шел четвертый час пополудни, было жарко, над крупами вздрагивающих лошадей густо гудели мухи. Лошади часто взмахивали хвостами и косились на мужиков, которые, пристроившись на старой перевернутой водопойной колоде и откупорив по случаю пребывания в райцентре поллитровку, только что мелкими глотками выпили теплую водку и теперь закусывали круто посыпанной солью отварной картошкой. Чуть в стороне кружком стояли и негромко переговаривались бабы, то и дело с любопытством взглядывая на грязные окна, за которыми уже второй час шло заседание суда.

Но вот заскрипела входная дверь, и на высокое крыльцо повалил из помещения потный раскрасневшийся народ. Мужики на ходу закуривали, бабы, которых было не в пример больше, шумно обсуждали случившееся.

— Федор-то, хоть бы словечко в конце сказал, — перекрыл всех высокий, словно плачущий, старушечий голос.

— Отговорился старый хрыч. Малец с за него, хламона лысого, биографию на оставшуюся жизнь покалечил.

— Степка тоже малохольный. Нет сказать — мое дело сторона, в подчинении находился, да и все тут, — туда же: — «Недоглядели». Получай теперь недогляд.

— Надежда плакать уже не могёт, изубивалась вся.

— Тебе бы так — не изубивалась? Степка сроду безобидный, толку, что с зарод вымахал. Пропадет теперя в лагерях.

Председатель колхоза «Светлый путь» Николай Перфильев боком протиснулся сквозь толпу, прихрамывая, подошел к коновязи, отвязал лошадь, неловко забрался в двуколку. Поднявшись с колоды, к нему шагнул конюх.

— Слышь, Иннокентич… — Он шумно выдохнул и, отводя глаза от председателя, замолчал.

— Ну? — Лицо Перфильева перекосила болезненная гримаса. — Начал — рожай. Чего, как девка на гулянке, морду воротишь? Отметили уже такое событие, не дождались.

— Это самое… — Конюх тяжело переступил с ноги на ногу и, словно за подмогой, повернулся к бабам. — Кто ж знал, что так-то обернется? Не дело это… Не по справедливости.

— Что «не дело»? Что «не по справедливости»? Советский суд не по справедливости? Думай, что говоришь, думай!

Перфильев зло натянул вожжи, лошадь попятилась. Но конюх взял лошадь за узду, остановил. Двуколку окружили бабы. Все смотрели на председателя. Тот с нарастающим раздражением от собственного бессилия и мучительной головной боли, не проходившей с утра, оглядывал лица односельчан, ждал, когда еще кто-нибудь заговорит, задаст вопрос. Но все молчали. За чьей-то спиной всхлипнула старушка. Не выдержав молчания, Перфильев резко, так, что звякнули ярко начищенные медали на вылинявшей гимнастерке, спрыгнул на землю и шагнул к бабам. Те попятились.

— В деревне-то остался кто? Все собралися, представление им тут устроили. На покос никто не удосужился, забыли по поводу такого случая…

Дарья Московских, до слез жалея председателя, лицо которого пошло красными пятнами, а лоб заблестел от предобморочного пота, все же не выдержала несправедливости и веско, как всегда, отрезала: — Трава не просохла еще. Сам знаш — неделю дожжь шел.

— Людей зазря гонять… — пользуясь тем, что от Перфильева его заслонил широкий зад Дарьи, пробасил от колоды собутыльник конюха.

— Так собираться, готовиться… Что вы тут — поможете? Любопытство одно…

Голос Перфильева сорвался. Он знал, что несправедлив, знал, что собравшиеся понимают это, понимают даже то, что он знает, что несправедлив. Но сказать ему сейчас было нечего, и сознание собственного бессилия и несправедливости было для него мучительнее самой ожесточенной ругани.

— Может, бумагу какую от колхоза? — спросил конюх и, снова шумно вздохнув, оглянулся на баб.

— Как дети малые! Ну, первый раз на свет родились, — тихо сказал Перфильев, вытирая покалеченной ладонью пот со лба.

— Неужто и председателю силы нет никакой? — прохрипел с соседней телеги незнакомый безногий мужик.

Лицо председателя снова перекосила болезненная гримаса.

— При чем здесь председатель?! — закричал он. — Вы поперед всего об законе соображение имейте, а не об председателе. Сахар потопили? Потопили! Отвечать должны? Должны! При чем тут председатель?!

— Так потопили, а не пропили, как там записали! — тоже закричала Дарья, повернувшись к окнам суда и явно надеясь, что кто-нибудь из записавших такое расслышит ее сильный уверенный голос. — Недогляд у мужиков вышел, что теперь, жизни им за это калечить?

Державшаяся до того в стороне у крыльца мать только что осужденного Степана не выдержала, растолкав баб, рванулась к председателю, ухватила за руку, словно боялась, что он не станет слушать.

— Карбас-то почто дырявый дали? Не знали, что продукты везть? Колхоз такой карбас дал, колхоз пусть отвечает.

От того, что говорила она явно не свои, а чужие слова, голос ее был неуверенным и тихим, срывающимся от сдерживаемых слез. Ничего более мучительного для Перфильева не могло сейчас случиться, чем слышать этот срывающийся голос. И уже почти не владея собой, он тоже закричал не свои, чужие, недавно услышанные слова:

— Ну да! Колхоз водку пил, колхоз незнамо где без памяти два дня валандался!.. Кончай, Надежда, это дело! Люди поумнее нас разбирались. — Но как только выкричались чужие слова, он тихо и виновато, обращаясь к конюху, лишь бы не смотреть в выцветшие от слез глаза Надежды Малыгиной, пробормотал: — К кому только не колотился… Раз так вышло, отвечать тоже надо. И это… На покос… Погода вон какая. С утра чтобы все, как один…

Дважды сорвавшись ногой со ступицы, он забрался в двуколку, хлестнул лошадь и выехал за ворота.

Бабы молча смотрели на Надежду, у которой без всхлипа потекли по щекам тихие слезы, но в это время на крыльцо в сопровождении начальника милиции и мальчишки милиционера вышли осужденные.

Федор Анисимович Щапов — невысокий лысоватый старик, с виду довольно еще крепкий, заросший жесткой седовато-рыжей щетиной, подслеповато щурясь, вглядывался в лица подступивших односельчан. Невнятная виноватая улыбка кривила его пересохшие губы. Степан, долговязый нескладный парень шестнадцати с небольшим лишком лет, тоже конфузливо улыбался и не сводил глаз с болезненно-тучного начальника милиции, который, выйдя на крыльцо, сразу же натянул по самые глаза новенькую форменную фуражку и строго оглядел двор, толпу, понурых лошадей, настежь распахнутые ворота, за которыми грязная мимоходная улочка круто сворачивала к реке. Из-за реки, всем южным краем неба наползали густые облака, обещая к вечеру, если не потянет из-за сопок прохладный свежак, духоту и полуобморочную предгрозовую недвижность окрестных пространств.

«К ночи, глядишь, саму ее сволоту натянет, — подумал главный милиционер района с непонятным самому себе безразличием. — Позавчера гроза, поза-позавчера. Ежели и эта наползет, до покосов незнамо сколько тогда не добраться, не начать. Травы перестоят… Да черт с ними с травами! Сводку вот-вот в область отсылать о скошенных гектарах, а посылать даже для отмазки нечего — никто и браться не думал из-за таких вредительских погод, наползающих не то от далекого Байкала, не то от еще более далеких, прокаленных июльским солнцем забайкальских степей».

— На кого ж ты, ирод недотепанный, оставляешь-то нас? Куда я теперь с девками, много наработаю? — Надежда протолкнулась к Степану и тянула его куда-то за собой. Ее обычно негромкий голос в наступившей внезапно тишине был слышен не только во всем немалом казенном дворе, но даже с улицы заглянули да так и остались в воротах две какие-то никому не знакомые бабы и белобрысый пацан лет семи-восьми. Надежда спохватилась, стала совать в руки сыну узелок с харчами и чистой старой рубахой, которую выстирала и прихватила, сама не зная на кой ляд.

— Держи… Молока маленько, картохи… Да держи ты… Проститься дадут или как? — оставив Степана, поворотилась она к начальнику милиции.

— Напрощаетесь еще, — очнувшись от невеселых размышлений, буркнул тот. Потом, подчеркивая важность изрекаемого, нахмурился и, тыча толстым пальцем в плечо старику Щапову, стал давать последние наставления: — По возрасту, по совокупности содеянного, а также согласно определенного судом сроку, будешь за старшого. И смотри у меня! Исчезнете где или притаитесь — все одно отыщем. Да еще по стольку добавят. Так что лучше наперед соображение имейте, гуси-лебеди. Сопроводиловку, смотри, не потеряй. Спрашивать станут, что и по какому случаю — показывай. Обязаны будут оказывать содействие. А пакет на месте отдашь. Поняли, гуси-лебеди?

Еще раз строго оглядев вытянувшихся в струнку Федора Анисимовича и Степана, двор и всех собравшихся, начальник милиции и милиционер зачем-то вернулись в помещение.

Односельчане плотно обступили Степана и старика Щапова.

— Понял или нет чего? — толкнула конюха локтем Дарья. Не дождавшись ответа, подступила к Щапову. — Это за какие такие заслуги, Федор Анисимович, в командиры тебя определили? — с притворной ласковостью в голосе поинтересовалась она. Ее высокая грудь уперлась старику чуть ли не в самое лицо, заставив того попятиться к шаткой балясине крыльца.

Сделав вид, что задумался над ответом, Федор Анисимович высказался не сразу. Дождавшись, пока все обратили на них внимание, громко объявил:

— Ты, Дарья, со своим евстеством так и не обучилась, как тому следует обращаться. Вопросы задаешь с подковыркой, а титьку в нос суешь, как дитю малому. — Он ловко поднырнул под упертую в бок Дарьину руку и, оказавшись перед мужиками, кивнул на Дарью. — Ни фиговинки они, бабы, не понимают в военной субординации.

— Ты, дядя Федя, толком объясняй, не чеши языком, — угрюмо сказал конюх. — И так дела, как сажа бела, а ты зубы скалишь. Без кузни деревню оставляете в самое, можно сказать, необходимое время.

— А я что, не объясняю, жизнь наша переменная? Дед был казак, отец — сын казачий, а я — хвост собачий. Дашка сроду чинов не различала. Нашла командира. Вот она — вся наша команда: я первый, да Степка второй. Правду мамка-покойница говорила: «Лучше хлеб с водою, чем пирог с бедою». Нету, объявляют, для вас сопровождающих. Дуйте, сказывают, своим ходом до Тулуна, до пересыльной, значит, тюрьмы. А там вас добрые люди куда следует наладят.

— Это ж сколь идти? — изумился конюх не столько решению милицейского начальства, сколько неимоверной, по его разумению, сложности поставленной перед осужденными задачи. Не дождавшись ответа, убежденно сказал: — С голодухи подохнете!

— А сопроводиловка на что? — не согласился старик. — Во… читай… Положено ночлегом и едой какой ни на есть обеспечивать.

— Нету тут про еду, — растерянно сказал конюх, прочитав короткую бумагу, заверенную смазанной лиловой печатью и витиеватой подписью.

— Имеется в виду, — не согласился Федор Анисимович, забирая бумагу. — Мы теперь люди казенные, об нас мир заботиться должон. Не чеши, Степка, за ушами, проживем, жизнь наша переменная.

— Ты мне Степку не тронь, прокут старый! — не выдержав, закричала Надежда. — Чего с парнем-то исделал? Из-за тебя все, анкоголик недотепанный! Совесть-то у тебя есть? Не пущу с тобой! Что хотите со мной делайте, не пущу! Он его вовсе до конца доведет, вовсе тогда возврата не жди.

Федору Анисимовичу, хоть и чесался язык, подобающего ответа на ум так и не пришло. Слава богу, мужик, все еще сидевший на колоде, достал из-за голенища сапога еще одну бутылку и окликнул его:

— Дядя Федор, давай, что ль, со сроком. Много припаяли?

Федор Анисимович отозвался не сразу, повременил, словно был выбор, подошел, не торопясь взял протянутый стакан.

— Уважили старость да службу непорочную, — громко объявил он, поворотясь к односельчанам. — Уполовинили срок. Только и дали, что пять годков. Степке по малости лет да по глупости маленько помене…

— Ежели по глупости помене давать, тебя и вовсе без последствиев отпустить надо было, — не выдержала Дарья и, отобрав у разливальщика стакан, одним глотком осушила его.

Анисимович дождался, когда она сунула в рот картофелину, и снова оборотился к односельчанам:

— На всех инстанциях подробно объяснял: не троньте Степку, мой недогляд. Куда там. Не пожелали принять во внимание.

Он выпил водку и тяжело вздохнул. Мужик, у которого Дарья реквизировала приготовленную для употребления порцию, перед тем как хлебнуть прямо из бутылки, заинтересованно спросил:

— Так и подадитесь до казенной квартиры? В срок-то хоть зачтут?

— Чего ж не зачтут, — охотно отозвался старик. — Только особо нет смыслов тянуть. По всем расчетам за месяц с привеском должны объявиться на конечном пункте.

— Путь не малый, что и говорить, — посочувствовал кто-то из толпы.

— Теперь-то куда? — все еще не мог осмыслить случившееся охмелевший после второго стакана конюх.

— А до дому, — весело объяснил окончательно пришедший в себя Федор Анисимович. — В баньке отмокнем ото всех грехов, да и ходу. Слыхали, что начальник толковал? Заеду, говорит, узнаю, когда ушли. Колька-то Перфильев куда подался?

— В райком поехал за вас дуроломов просить, — уверенно заявила Дарья, стараясь, чтобы ее услышали сидевшие в стороне Надежда и Степан. — В первый раз его сегодня со всеми орденами разглядели. Точно в райком, больше вроде некуда.

Степан пил молоко и внимательно прислушивался к разговору. Надежда глядела на него и утирала концом платка слезы.

— Пустое дело, — махнул рукой Федор Анисимович. — Судья что говорит? Ладно бы пьяные не были. А раз пьяные, то могли, конечное дело, сахар замочить, а могли и пропить. Где, мол, деньги на водку брали? Докажи, что за пазухой вез, жизнь наша переменная. Как докажешь?

«Смешная история»

А приключилась вся эта дурацкая история, за которую теперь мужикам пришлось держать суровый ответ, в точности так, как не раз и не два рассказывал Федор Анисимович и председателю, и молоденькому следователю из соседнего района (своим до сих пор так и не обзавелись), и всем знакомым и незнакомым, кто интересовался, за какие такие грехи и растраты старика и, можно считать, еще совсем мальчишку поместили вдруг под такой серьезный надзор в крохотную милицейскую каталажку, неудачно пристроенную к райкомовской конюшне.

Лето 1946 года еще только начинало отсчитывать тогда свои первые, не сказать, что ненастные, но и не так чтобы изобильные солнечным теплом деньки, когда из района дали знать, что если срочно не получить со склада райпотребкооперации отпущенный под осенний заезд охотников в тайгу кое-какой провиант, в числе коего значились и те самые горемычные полтора мешка сахару — богатство почти бесценное по нищему послевоенному времени, — то через день-два можно будет и не беспокоиться насчет полноценного обретения отписанного. Дыр и прорех в обессиленном недавней войной районном хозяйстве было, как говорится, куда ни ткни, а потому полки и закрома склада опустошались с почти молниеносной быстротой по заказам, требованиям и просьбам одна неотложнее другой. А в «Светлом пути», как на грех, ни лошадей, ни кладовщика, которого всегда в таких случаях отправляли за получением. Лошадей, измотанных до костей только что закончившимся севом, отогнали на дальние выпаса в заречную тайгу. Колхозную полуторку еще неделю назад отправили на ремонт в МТС. Кладовщик же, решив воспользоваться предстоявшей в хозяйственных делах передышкой, отпросился в областной центр к дочери, от которой недавно пришла телеграмма о случившемся днями прибавлении семейства и о желании видеть новоявленного деда на гулянке по поводу возвращения из роддома. Тут и оказия подоспела в виде полудохлого тракторишки до дальнего леспромхоза, откуда баржой можно было сплавиться до Ангары. А там уж как повезет — пароходом или другой какой попутной холерой. В общем — ни кладовщика, ни лошадей. А подаваться следовало незамедлительно. Председатель за голову схватился — хоть пешком отправляйся. Так ведь восемнадцать километров не ближний свет. Да и не на горбу же переть мешки и ящики.

Федор Анисимович, позванный из кузни в правление в числе прочих помороковать над свалившейся на голову загвоздкой, чуть ли не с ходу предложил мигом принятый всеми выход — спустить на воду предназначенный для перевозки с островов накошенного сена карбас, спуститься на нем налегке до райцентра, загрузиться всем, чем положено, а обратно, не спеша, как и раньше велось, бечевой дотащить до деревни, где и передать доставленный товар под председательскую, до возвращения кладовщика, сохранность. А поскольку в кузне, по причине только что закончившегося сева и полного выполнения и перевыполнения поставленных на повестку дня задач, тоже обозначилась временная трудовая передышка, предложил Федор Анисимович в руководители карбаса себя, а в качестве тягловой и развлекающей дорожную скуку силы посоветовал — не без сомнений, впрочем, — своего помощника по кузне Степана. На том и порешили, радуясь удачному выходу из, казалось бы, безнадежного положения. Знать бы тогда, чем вся эта затея закончится…

Федор Анисимович вины с себя не снимал и никакими ссылками на случайности, рассохшийся от старости карбас и некстати разгулявшуюся дождливую непогодь не отговаривался, хотя и случайности, и все остальное вышеперечисленное было в полном наличии и сыграло, в конечном счете, свою решающую, можно даже сказать, роковую роль.

А началось все, если на первый взгляд рассуждать, с чистой случайности. Впрочем, Анисимович случайностью это признавать не желал. Более того, когда много позже старик вздумал всерьез поразмышлять над случившимся, то не иначе как заранее продуманным и вроде бы даже почему-то необходимым и неизбежным изворотом своей ранее незамысловатой судьбы не называл эту негаданную встречу.

Заглянули они со Степаном, можно сказать, совсем не по делу в сторожку при складе. И неожиданно в сидевшей на лавке у самого входа тамошней сторожихе Анисимович, не сразу, правда, признал еще перед прежней войной подавшуюся из деревни вместе со всем семейством деваху. То ли по нужде, то ли с надеждой на бог весть какую более складную и удачливую жизнь Мирошниковы снялись с насиженного места, и с тех пор не было от них ни слуху ни духу, пока кто-то, незадолго уже до следующей войны, не притартал[1] из райцентра весть, что вроде узнали Григория, старшего сына из мирошниковского семейства, в тихом, старавшемся казаться неузнанном мужике, ожидавшем по большой воде у старенького дебаркадера оказии «в любую», как он с трудом выдавил из себя, «сторону, лишь бы подальше от этого сучьего, паскудами и придурками испоганенного места». Притартавшему эту весть не все поверили, а потом в начавшемся вскоре всенародном бедствии и вовсе не до судьбы бывших односельчан оказалось. У каждого свою долю понесло по кочкам, и неизвестно было, где и когда окончится этот страшный бег, да и окончится он когда-нибудь…

Когда-то горластая, развеселая, крепкая телом, но неподатливая на скорую любовь деваха, превратилась в толстую, болезненно неуклюжую бабу, испуганно взглядывавшую на засуетившегося Федора Анисимовича. Да и он ее, по правде, вряд ли признал, если бы не прежние ярко-синие, ничуть не выцветшие глаза, россыпь веснушек на щеках и шее, да взгляд исподлобья, прежде зазывно-веселый, насмешливый, а сейчас испуганно ускользающий, ни на чем и ни на ком долгое время не задерживающийся.

— Эхма! Марья Семеновна, жизнь наша переменная. Знал бы наперед, раскрыл бы рот. Были слухи, что вы где-то поблизости обитаетесь, а все руки-ноги не доходили конкретно поинтересоваться. По причине застарелого вдовства могли бы возникнуть серьезные намерения…

Он запутался не столько в словах, сколько в своих по подобному неожиданному поводу заторопившихся мыслях и, поворотясь к сгорбившемуся в низких дверях Степану, искренне подивился на то, что делает с людьми нелегкое и, несмотря на эту нелегкость, стремительно уносящееся в небытие время.

— Не образумлюсь никак с таких неожиданностей, Степан Ильич. Така девка была. Запоет — на том берегу пальники с веток валились от изумления. Я с-за нее чуть жизнь свою не покончил с огорчения по причине суки-разлуки, а теперь вот гляди… И сам с усам, и они без особого барыша, если по первому взгляду посудить. Вдовствуете, Марья Семеновна, или как?

— Всяко разно, — хрипло и не сразу отозвалась та и тяжело ворохнулась на грязной скамье. — А вас каким ветром?.. — Она хотела было назвать имя своего бывшего неудачливого ухажера, но оно напрочь вылетело из ее беднеющей памяти. Помолчав, старуха безнадежно махнула рукой: — Чего теперя говорить. Отпелась, откуковалась Мария Семеновна. И хуже могло быть, да некуда. Не та беда, что во двор зашла, а та, что со двора не идет.

— Наше дело: что же делать, ваше дело: как же быть, — не согласился невесть почему чуть ли не до нервного расстройства взбудораженный встречей Федор Анисимович. — Степка, дуй в магазин. Сообрази «сучок» и пряников с полкила. Держи вот… — он протянул Степану смятые тридцатирублевки.

Пока Степан по причине деревенской стеснительности убоявшийся поинтересоваться у немалой очереди, ожидавшей у магазина возможного подвоза хлебушка, не отоваривают ли водкой и пряниками безо всякого ожидания, проторчал перед раскрытыми настежь дверьми торговой точки не менее получаса, Федор Анисимович слово за слово выпытывал у неразговорчивой, то и дело оглядывавшейся на дверь сторожихи, незамысловатую историю год за годом опустошаемой жизни, в которой несчастья и потери с лихвой перевешивали горстку если и не счастливых, то хотя бы временно спокойных, не обремененных безнадегой и болями дней.

Родители Марьи сгинули в одночасье. Из ее односложных ответов Федор Анисимович так и не добился понятия, что за беда — болезнь или иное какое привычное для тех лет событие обрушилось на некогда крепкое трудолюбием, жизненной силой и неизбывным весельем семейство. Братья тоже попропали кто куда — ни весточек, ни следов не обозначилось и до сих пор. Подозревала Марья, что война ни одного из них не пощадила, если только гораздо раньше не снесли под корень их по-деревенски нерасторопные и глупые молодые жизни обстоятельства ничуть не менее страшные и безжалостные, чем захлебнувшаяся в крови безнадежная атака или методичная бомбежка неумело залегшей вдоль дороги колонны необстрелянного сибирского пополнения. О себе Марья поначалу и вовсе говорить не желала, отделываясь односложными «да не» или «ну», из которых неотвязный расспрашиватель так толком и не разобрал, когда и при каких обстоятельствах и в каких примерно направлениях затерялся на веки вечные ее первый, законным образом оформленный в мужья, расторопный, говорливый и работящий парень, фартовый охотник, один из первых в этих местах заводила не то соревнования по сверхплановой добыче «мягкого золота», не то движения в защиту «катастрофически редеющего пушного поголовья». О притулившемся к ней ненадолго перед самой войной сожителе Марья и вовсе слова не сказала, махнула только бессильно рукой — чего, мол, говорить о том, о чем и вспоминать никакой охоты не было. В последнее время она уже почти и не вспоминала болезненным чадом накатывающее пьяное неразборчивое бормотание, перемежаемое истеричными пьяными криками, боль от непонятно за что перепадающих побоев, похмельные слезы и животный страх перед неизбежным возвращением туда, откуда его невесть по какой счастливой случайности или ошибке вышвырнули, с правом проживать как можно дальше от тех мест, которые и во сне, и в пьяном бреду мерещились ему постоянно.

Беременела она несколько раз, но дети не держались, умирали в первые же месяцы, а то и дни своей еле теплившейся жизни. И до сих пор ей было невдомек — ее ли или иная какая вина обрывала чистое детское дыхание каждый раз прямо у нее на руках, из которых она подолгу потом не хотела выпускать остывающее, невыносимо хрупкое и почти невесомое детское тельце.

— В другом разе в голову придет: может, и слава богу, что так-то все с имя?

— Это вы об чем, насчет бога, Марья Семеновна? — не понял старик и снова попытался заглянуть в глаза упорно смотревшей в сторону собеседницы. Поскольку та молчала, решил осторожно изложить только что пришедшее в голову рассуждение: — Лично у меня такое соображение, что этот самый бог или что там еще, ежели имеется, длительное время в полной растерянности и даже недоумении находится. По причине всего на свете происходящего. А потому отношения к этой нашей переменной во всех направлениях жизни не имеет. Или не желает иметь, как я понимаю, что более соответствует.

— Слава богу… — словно не слыша его, продолжала женщина, и в ее хриплом голосе явно обозначились не то слезы, не то сорвавшееся от волнения дыхание. — …Что померли мои детки, слава богу, говорю. Зачем им это? Разве выдержишь? Мужику каленому не выдержать, в головешку свернется. А детки светлые, легонькие… Волосики, как пушок. Дыхнешь — они шевелятся, шевелятся…

Федор Анисимович от этих ее слов не то чтобы растерялся или не понял чего, а просто с мгновенной, самого его испугавшей прозорливостью, вдруг не то нутром, не то тем, что раньше называли душой, догадался, что еще и году, пожалуй, не минет, как сойдет на нет эта, давно потерявшая опору и не имеющая возможности хоть за что-то зацепиться в своем медленном скольжении к небытию, жизнь. И ему вдруг неизвестно отчего показалось, что именно у него, тоже одинокого, безо всякой семейной опоры прозябающего на этом свете некорыстного и незлого человека, может отыскаться невеликое, но вполне достаточное для недолгого сугреву количество тепла и заботы, которое могло бы помочь этой почти умершей женщине удержаться в окончательном отречении от того страшного мира, в котором она, как ни старалась, но так и не смогла отыскать ни участия, ни счастья.

— Значит так, товарищ Мария, бывшая гражданка Мирошникова… Извиняйте, не знаю вашей на настоящий текущий момент фамилии. Постановление общего собрания будет такое… Прошу занести в протокол и не забывать из виду. Эх, знал бы наперед, раскрыл бы рот. А поскольку жизнь наша полностью переменная, то из беды не за бедой бежать, а маленько отдышаться требуется и в себя по возможности сил прийти. Я что в настоящий момент на полном серьезе излагаю и прошу такое же полное, по возможности, внимание проявить. Дом-пятистенка, если еще помните по бывшему соседству, в полной сохранности. Картошка и всякая там чепухня по нонешней погоде дуром прет. Корову или телку, если приложить соответствующее усердие и объединить возможные сбережения, тоже, это самое… Вполне даже вероятно… По нонешнему времени можно не помереть, а очень даже наплевать на всякие там… Мало ли чего у кого сейчас в жизни. Горе подсчитывать — вовсе от него не отцепишься. А если насчет переезду какие трудности или сомнения, это дело полностью несущественно.

Мария на всю эту сбивчивую и торопливую словесную трескотню поначалу ровным счетом никак не реагировала. То есть абсолютно. Сидела, безучастно глядя себе под ноги, и только опухшие ее руки с какой-то излишней тщательностью разглаживали на коленях выцветший ситец старой, чуть ли не до пят юбки, которую даже в настоящее бестоварное время не каждая бы старуха на себя надела. Федор Анисимович даже засомневался — слышала ли она вообще его запутанное и неожиданное предложение. И потому, помолчав немного, снова сунулся с уговорами.

— Ежели сумнения насчет характеру и всего остального, чтобы, значит, насчет семейного спокойствия и безопасности — понятное дело, обжегшись, на сырую воду дуют, — то в деревне вам, Марья Семеновна, каждый подтверждение выдаст, что дядя Федор Щапов, хотя отчасти жизнью переменной покалеченный и здоровья, можно сказать, половинного, по причине чего был отстранен от воинской повинности на отечественных фронтах, пальцем в своей жизни никого не трогал и трогать не собирается. Выпить, конечно, могу, но исключительно в подходящей компании и исключительно по уважительной народом причине. Ну а детки, поскольку речь была… У меня, положим, их тоже не осуществилось. И ничего тут уже не поделаешь. Не та беда, что во ржи лебеда, а то беды, что ни ржи, ни лебеды. В настоящий момент в голову приходит, как бы все могло ловко сложиться, если бы тогда еще спохватиться. До вашего непонятного отъезду. — Он помолчал немного, затем осторожно поинтересовался: — Какое вы насчет этого всего соображение имеете, Марья Семеновна?

Та наконец словно очнулась от сумеречного беспамятства, удивленно глянула на беспокойно ерзавшего Федора Анисимовича, нахмурилась, с усилием восстанавливая в памяти смысл только что услышанных слов. Видимо, суть их так и не сложилась для нее в то очень понятное и простое предложение, которое, по своему обычаю, старик запутал ненужными торопливыми словами, и она неожиданно поняла их, как ехидную похвальбу счастливо сложившейся жизнью перед ее совершенно не сложившейся и теперь уже неисправимо заканчивающейся. Ну а последний намек на то, что все могло сложиться иначе, будь она в то дальнее-дальнее время посговорчивее и подальновиднее, резанул ее по сердцу той вроде бы правдой, которая на самом деле правдой быть не могла, потому что не случилась и потому что, как это ни странно, но ни разу, сколь немилостива ни была к ней судьба, ни разу в жизни не пожалела она о том, что когда-то насмешливо отклонила несмелое предложение рыжего нескладного парня поехать с ним с ночевой на ближнюю заимку. Да что там — ни разу она не вспоминала ни о нем, ни о его предложении.

А тут еще, споткнувшись о высокий порог, ввалился Степка и, ни слова не говоря, брякнул на шаткий стол бутылку и рассыпавшиеся из ветхого газетного кулька закаменевшие мятные пряники.

— Чего бог не нашлет, того и человек не понесет, — сказала она неожиданно сильным молодым голосом.

После долгого молчания, во время которого никто даже не шевельнулся, Федор Анисимович осторожно спросил:

— Возражениев, конечно, не имеется, все так и получается. Желательно только… Как бы это… В голову чего только не придет, когда понятия ясного не имеется. Я, Степан Ильич, — поворотился он за поддержкой к Степке, — в настоящий момент, может быть, всю свою дальнейшую жизнь решаю. Поскольку Марья Семеновна бесповоротно должна объявить… Решайте, Марья Семеновна, чтобы окончательно. Поскольку так проживать, как вы в настоящий момент, не имеет никакого, можно сказать, политического и прочего смысла.

Степка, приоткрыв рот, медленно опустился на лавку и, ничего не понимая, переводил взгляд с дяди Федора на грязную, как ему сразу показалось, неуклюжую и явно больную, не в себе, старуху, которая вдруг потянулась за стоявшей в углу за дверью винтовкой, неумело, по-бабьи перехватила ее поперек и полукругом повела стволом, обозначая путь к незакрытой двери.

— Не положено! — громко и сердито сказала она.

Поскольку ни старик, ни Степан не тронулись с места, а только недоуменно переглянулись, она, подождав, снова сильным и чистым голосом объявила:

— Посторонним не положено. По инструкции, которую товарищ Ушивый подписал. Значит, уходите от греха. Склад здеся, и нечего тут.

— Мы что ль посторонние, жизнь переменная? — ворохнулся было, так и не поняв, что произошло, Федор Анисимович и дернул за полу вскочившего Степана. — Сиди, Степка, взаимное непонимание чистой воды. Я соображаю, Марья Семеновна, вы по причине глубокой задумчивости от прошлых переживаний не вполне осознали, что я имел в виду…

— Мне что за дело, что ты имел! — с раздражением и даже злобой в голосе сказала сторожиха. — Имел и владей, а до других не касайся. У тебя своя жизнь, у меня своя. И нечего похваляться. Хорошо живешь, вот и иди дале. Не ровен час, заразу каку с непутевой стороны подхватишь. Горе не хуже холеры какой, уцепится за подол, до самой смерти держать будет. И тех, кто поблизости, тоже не помилует. Так что исчезайте, люди добрые, подобру-поздорову, пока я на помощь кого посурьезнее не кликнула. По инструкции стрельнуть могу. За неподчинение.

— С простоты своей люди и пропадают, — невесть что имея в виду, пробормотал старик и поднялся.

Поднялся и Степан, испуганно поглядывая на чуть ли не в живот ему уткнувшийся ствол старенькой ржавой трехлинейки.

— Война-то вроде закончилася, Марья Семеновна. Чего ж теперь людей стрельбой пугать, когда они с добром…

— И добра мне вашего ни даром, ни за спасибо не требуется. Забирайте свои прилады, чтобы духу в сей момент не было.

Вид у закаменевшей лицом старухи был так суров и непреклонен, что Федор Анисимович смекнул наконец, что дальнейшее продолжение уговоров и объяснений, как об стенку горох. Не поняла и не приняла его торопливых и щедрых до глупости посулов смирившаяся с безжалостностью своей судьбы женщина. Да и то сказать, мог ли он в своей внезапной для самого себя решимости устроить ей избавление от непосильных утрат, которых даже тихая и безобидная от посторонних жизнь, безоглядно им обещанная, нипочем не изгладит, а, скорее, сделает еще горше и непереносимее. И еще показалось Федору Анисимовичу в этот неприятный для него и Степки момент безоговорочного отказа от сгоряча предложенных даров, что стоящая перед ним женщина не только не повреждена умом, а перед скорым своим навсегдашним прощанием с той малой толикой солнечного света, что косым лучом падал на грязный заплеванный пол сторожки, куда телесно сильнее, а горьким жизненным опытом душевно мудрее его самого — глупого суетливого старика, пытающегося шутками, прибаутками и показной для посторонних неунывностью скрыть свое глубочайшее одиночество и полное непонимание запутанно и грозно суетящейся вокруг жизни.

С машинальной деревенской бережливостью не забыв прихватить поллитровку и сунуть в карман половину рассыпавшихся по столу пряников, Федор Анисимович, не говоря больше ни слова, подался вслед за Степаном к двери, но на пороге все же задержался и оглянулся. Опять кольнула где-то около сердца память по-молодому синих, не замутившихся смертной тоской глаз. Он низко, в пояс поклонился неподвижно стоявшей и смотревшей поверх его головы женщине.

Остаток дня пролетел как в тумане, напоминая дурной похмельный сон, в котором даже четкая определенность и последовательность событий кажется невнятной и бестолковой, когда начинаешь вспоминать на свежую голову. Происходило так, по мнению Федора Анисимовича, вовсе не от того, что, выйдя из сторожки и пытаясь заглушить неведомое ему ранее душевное расстройство, приговорил прямо из горлышка чуть ли не половину трепыхавшегося в бутылке зелья, а потому, что с этой минуты и до момента полного почти через сутки осознания происшедшего все, что он делал, говорил, думал, казалось ему после случившегося в сторожке таким мелким, бессмысленным и никому не нужным, что заботиться о благополучном окончании порученного ему дела он и думать позабыл.

— На час ума не станет, навек дураком прослывешь, — не раз говорил он потом на расспросы и ругань. Вот только не объяснял, почему этого ума у него вдруг не достало.

И то сказать — в другой раз на год, а то и на два для воспоминаний были бы для него беготня в райкомхоз за какими-то печатями и подписями, уговоры кладовщика, получение на складе продуктов и дроби (задним числом он не раз крестился, что порох посулили отпустить другим разом, а то бы наверняка «злонамеренное вредительство» припаяли). Раздобыли даже лошадь с телегой для подвозки на берег к карбасу отпущенного товара. А попробуй, раздобудь ее в сонном, словно вымершем в преддверии заходившей с гнилого угла грозы, поселке. Кто их тут знал? Кто бы согласился на привычные ему балагурные уговоры? А ведь раздобыли, и перевезли, и погрузили, причем не особо накладно для собственного небогатого кармана, так как толику казенных средств, отпущенных именно для этой надобности, старик тронуть так и не решился. Все ладилось, все получалось без особых задержек и сбоев, и Федор Анисимович даже не удивлялся этому невиданному в подобных случаях обстоятельству. И лишь потом-потом ненароком запала ему в голову непростая догадка, что происходило все это не в силу какого-то особого в тот день везения, а оттого, что, оглушенный случившимся в сторожке, он был на редкость неразговорчив, собран и даже как-то начальнически деловит. Возможно, именно это, незнакомое ему прежде состояние духа и вполне разумное поведение, внушало всем, кто имел с ним в этот день дело, уважение и доверие. А уж Степка, тот и вовсе ни на шаг от него не отходил, чуть ли не в рот заглядывал. Авторитет дяди Федора, у которого, если не брать в расчет полоумной старухи, все получалось и ладилось, в эти часы возрос для него неимоверно, и он готов был сломя голову нестись и незамедлительно выполнять любое его пожелание.

Прихватив в магазине для последующего в деревне разговору с мужиками еще одну бутылку, Федор Анисимович забрался в карбас и, взяв в руки длинное весло, велел Степану, ввиду вплотную подступавшего дождя, впрягаться в бечеву и поторопиться с болотистого, открытого всем ветрам поселкового берега, где ни укрыться, ни приткнуться, добраться хотя бы до желтевшей вдали косы, за которой река сворачивала к северу, берег ерошился крутыми песчаными обрывами, к самому краю которых сбегало с пологих сопок предтаежное мелколесье, которое и налетавший хлесткими порывами ветер утишит, и наскоро сварганенным шалашиком от дождя укроет, если небесные хляби разверзнутся не на шутку.

Под проливным дождем миновали они Сенькину косу и, промокшие до костей, решили присоседиться к старенькой, полувытащенной на берег, полузатопленной в реке баржонке, брошенной здесь догнивать еще в самом начале войны, по причине того, что плотников, способных продлить ее полезную людям жизнь, ввиду всеобщей мобилизации поблизости не оказалось.

Еще в райцентре, прикрыв от начинающегося дождя ящики и мешки с сахаром куском брезента и валявшимися на берегу огрызками досок, Федор Анисимович особо за их сохранность не беспокоился, тем более что дождь вроде поменел[2]. А вот ветер, переменившись, стал холоднее и тянул по речной долине с ровной, постепенно нарастающей силой. Деться от него было некуда, костра в такую мокреть не развести.

Быстро темнело. Пришлось устраиваться на ящиках под все тем же невеликим куском брезента и, лязгая зубами от холода, решать, как урвать у короткой летней ночи час-другой сна, без которого, ввиду нешуточной усталости (поднялись-то еще до рассвета) тронуться завтра в дальнейший путь будет затруднительно, а то и вовсе невозможно, так как сотрясающий каждого из них озноб грозил к рассветному времени обернуться полной нетрудоспособностью.

— Выход у нас, Степка, единственный. Либо зазнобиться до полного карачуна, либо народную смекалку без промедления применяем. На людях как велят, а здеся — как получится. Как спокон веков ведется, то и нас не минует. Понял?

Степка, с утра не жравший, еле наскреб сил покачать головой.

— Ну и дурак, — лязгая неплохо сохранившимися зубами, прохрипел Федор Анисимович и, достав неведомо откуда початую бутылку, сунул ее Степану.

— Пей сколько сможешь, а не сможешь, еще столько выхлебай.

Степан, лишь однажды в жизни попробовавший на поминках у Тельминовых оставшийся в стакане глоток самогона и сохранивший отчетливое воспоминание перехваченного дыхания и задушливого кашля, хотел было отказаться, но непререкаемый весь сегодняшний день авторитет дяди Феди и его серьезный приказной тон без особого труда справились с его вялым сопротивлением. С неожиданной для самого себя легкостью он сделал несколько торопливых глотков. Водка обожгла голодный желудок и согревающим теплом разлилась по всему телу. Стало легко и весело. Рядом, не торопясь, хотя и содрогаясь всем телом, допивал оставшееся дядя Федор, к которому Степан чувствовал сейчас еще большее уважение и доверие. Ни с одним человеком на свете не было бы ему сейчас так хорошо, никто бы не отыскал такой простой выход из того безвыходного, как ему недавно казалось, положения. Другой бы сам все выпил, а дядя Федор — ему первому…

— Умный человек, Степка, от дождя и под бороной ухоронится. Ты ушами не тряси, мало будет, еще добудем. Я как наперед глядел — работа у нас ответственная, пропадать права не имеем, жизнь наша переменная.

— Ты, дядя Федор, хороший, — заплетающимся языком сказал Степан и, спасаясь от потянувшего сбоку холода, придвинулся к старику вплотную. Тот растроганно шмыгнул носом, погладил Степана по мокрым волосам и задрожавшим от неожиданных слез голосом тихо сказал:

— Эх, Степан Ильич, душа твоя сиротная. Много ты в жизни хорошего-то видел? Был бы я хорош, разве она так со мной разговор вела? То-то и оно. Всем чертям по лаптям, а мне и онучки не досталось.

— Дура она! — убежденно заявил Степан.

— Это ты дурак, Степан Михалычч. И я вслед за тобой. Она, с одной стороны, конечно, несчастная. А с другой, может быть, даже святая.

— Как это? — не понял Степан.

— Вот так. Держалась кобыла за оглобли, да упала. Понял?

— Не.

— Согрелся?

— Маленько.

— Ну, и я еще не до конца. Правильное она мне вразумление сделала. Не лезь с жалостью туда, где горе и беда. Помочь не поможешь, а душу разбередишь. Никогда, Степан Михалыч, не считай, что ты умнее и лучше. Сразу в последних дураках окажешься. Понял?

— Не знаю.

— Тогда давай еще маленько согреемся.

По брезенту снова хлестко забарабанил дождь. Ветер старательно ерошил темную реку. Она хлюпала и плескалась о борта карбаса, ворочалась, натужно всхлипывала у невидимого берега и тяжело катилась в наползающую ночь, придавленная низким мокрым небом. Шелестело, словно задыхаясь, недалекое прибрежное мелколесье, тяжело бултыхалась черная вода внутри баржи. Не то жалостный крик какой-то ночной птицы, не то скрип упавшего от старости и непогоды дерева на том берегу спугнул на мгновение однообразие сырых окрестных звуков. Но ни Степан, ни Федор Анисимович ничего не слышали. Согретые обманным водочным теплом, они заснули мертвым усталым сном, не спохватились, не почуяли, что старый рассохшийся карбас ударяло ветром о борт догнивающей баржи, терло волнами о каменистый неровный берег, заливало непрекращающимся дождем. Уже давно хлюпала на дне холодная вода, которая все прибывала и прибывала. К утру корма полузатопленного карбаса тяжело осела на дно, вода залила два мешка с сахаром и еще какую-то малозначащую дребедень, лежавшую тут же. А старик и мальчишка крепко спали на ящиках, укрытые брезентом, и не чуяли, не ведали, какая беда уже стряслась над их непутевыми головушками.

Сон победителя

Спроси кто Перфильева, когда, болезненно сморщившись от не проходящей головной боли и острого недовольства собой, он выезжал со двора райсуда, — верит ли, что явится хоть какой-то прок от той встречи, которую твердо наметил себе, выслушивая обвинительный приговор, шепелявой скороговоркой зачитанный низеньким, лысым, удивительно похожим на старую остриженную овцу судьей, он вряд ли ответил что-либо вразумительное. Еще раз хлестнув двинувшуюся было ленивым шагом лошадь, он снова и снова пытался выстроить с помощью осторожной последовательности слов свои беспорядочные мысли о несоразмерности не только для провинившихся, но и для всех них последствий приговора с ценой загубленного по глупости провианта. Потерю, не так чтобы запросто, но и без особого материального надрыва для колхоза, можно было бы до начала охотничьего сезона как-то возместить. А от того, что уже случилось, теряли все, кого ни возьми — колхоз, государство, потерпевшие. И что хуже некуда — Надежда со своими девчонками мал мала меньше. У неё только и надежи было на Степана, своих сил и здоровья за войну поменело вчетверо. Да что там говорить! — не простил бы себе Перфильев, не решись на то, что наметил, хотя и предчувствовал полную безнадегу своей затеи.

Остановив лошадь у высокого, давным-давно крашенного веселой зеленой краской забора, он долго сидел, не решаясь ни повернуть обратно, ни спрыгнуть на жесткую пыльную траву и, прихрамывая, двинуться к полуоткрытой калитке.

Первый секретарь райкома Виссарион Григорьевич Перетолчин, у дома которого остановился Перфильев, сидел за столом, из-за которого не так давно разошлись гости. Он нехотя прихлебывал остывший чай и исподлобья следил за женой, которая убирала посуду. Та старалась не поднимать головы и не смотреть на мужа, но он все-таки разглядел на ее глазах слезы.

— Интересное дело, — с притворным раздражением прохрипел он сорванным на одном из районных совещаний голосом. — Распустила нюни… Сейчас-то чего реветь?

— Худой-то какой — кожа да кости, — уже не таясь, всхлипнула жена и, оставив посуду, осторожно опустилась на стул рядом с мужем.

— Не с гулянки, с войны мужик… Радуйся, что кожа да кости целы, остальное дело наживное, выправится. Откормим на мирных хлебах.

— Какие тут у нас хлеба? — тихо, чуть не шепотом, не согласилась она.

— Какие б ни были, откормим.

— Он тебе ничего не говорил? — спросила жена и оглянулась на дверь в соседнюю комнату.

— Нет, а что? — насторожился Виссарион Григорьевич.

— Надолго он, нет?

— Что значит «надолго»? Навсегда. Раз демобилизовали, значит все. На мирные рельсы и бесповоротно.

— Да я не об том, — махнула она рукой и снова обеспокоенно оглянулась на дверь. — Смотрит на все, словно не узнает. Как в первый раз видит. Белье развешиваю, он подходит. Губы дрожат. «Ты чего?» — спрашиваю. «Никак, говорит, привыкнуть не могу». У меня прям сердце упало. «К чему, — спрашиваю, — не можешь?»

— Ну? — поторопил замолчавшую жену Виссарион Григорьевич.

— «К тишине, говорит, не могу. Мороз по коже, какая у вас тут тишина». — «Где же, — спрашиваю, — тишина? Петухи орут, собаки… Телок вон за огородом чей-то надрывается. Птицы, ветер, двери скрипят…» — «Это, говорит, так, это не существенно». Так и сказал «не существенно». — «На передовой тишина — страшное дело. Как тишина, значит, вот-вот…» А что «вот-вот», так и не сказал.

— Чего говорить, и так ясно. Долго ему еще будет казаться…

— Не останется он. Уедет.

— Не ерунди. Куда ехать? Сейчас таких-то, знаешь, сколько повозвернулось…

Но жена чувствовала, что он убеждает не столько ее, сколько самого себя. Да и то посудить, где у них в районе подыскать сейчас подходящее место молодому офицеру с кучей боевых орденов и боязнью местной, на сотни верст окрест таежной тишины? Место бы, конечно, нашлось, да вот устроит ли оно его, придется ли по плечу, по нутру, соразмерно ли будет науке командовать, стрелять, привыкать к смерти и крови? А что он еще может? На фронт отправили сразу после десятого класса. Какая-то нескольких месяцев лейтенантская школа и — в самое пекло.

Часто, особенно поначалу, обрывалось во сне сердце Виссариона Григорьевича. Просыпался чуть ли не в твердой уверенности, что вот в это самое мгновение убили или ранили тяжело, иначе не было бы этой через тысячи верст болью бьющей прямо в сердце догадки. Рядом неподвижно, не дыша, лежала жена, и он знал, что она тоже проснулась и лежит, парализованная ужасом разбудившего и ее предчувствия. И не заговорить, не пошевелиться, не пожаловаться на ноющую боль под сердцем, потому что и он, и она знали — любое слово обернется слезами, другими долгими, не облегчающими словами. И не будет тогда конца мертвой морозной ночи, из темной бескрайности которой к утру почтовой полуторкой объявятся в районе новые похоронки, заголосят, а то и замертво, без крика, упадут там, где стояли, новые вдовы и обеспамятевшие от горя матери, заплачут осиротевшие, часто без полного понимания случившегося, дети… Днем закручивала вереница дел, нужных и не нужных поездок, встреч с людьми, разговоров, ругани, отчетов. Порой, после особо ответственных звонков из области, а то и телеграмм, с суровой лаконичностью требующих невозможного от их почти никудышного по возможностям и людским ресурсам района, он с непонятным самому себе облегчением думал, что на этот раз не отвертеться, свергнут наконец-то с его слабеющих плеч непосильную ношу — требовать, наказывать, выбивать и изображать неколебимую уверенность в героическом преодолении всех и всяческих препятствий на пути к неизбежной победе. И каждый раз, подъезжая к дому или хватая после оглушающего своей продолжительностью звонка тяжелую эбонитовую трубку, он до смертной жути боялся услыхать страшную, ничем уже не поправимую новость. Сын был один, единственный, а дней в этой проклятой, никак не кончавшейся войне набралось тысячи. И чуть ли не каждый из них не единожды останавливал полуобморочным ожиданием и без того не так чтобы крепкое сердце. Сколько раз, никогда и никому не признаваясь, клял он свое малодушное согласие на руководство только что организованным в самом дальнем краю области районишкой. Можно, можно было отказаться, сославшись на пошатнувшееся в бесчисленных хозяйственных передрягах последних предвоенных лет здоровье. Но он был почти уверен, что там, где на нем остановили выбор, прекрасно знали и о его здоровье, и даже о соблазнительном желании отказаться от малоподъемного и мало кому посильного груза, не сулившего, даже в случае благополучной доставки и сохранности, ни славы, ни мало-мальски ощутимой заметности в общем огромнейшем деле обороны и спасения первой в мире страны социализма. Пришлось впрягаться в недоделанную, на скорую руку сварганенную телегу и, надрываясь, тянуть по здешнему таежному бездорожью для невесть какой и неизвестно кому необходимой пользы.

Услыхав осторожный стук в дверь, Перетолчин посмотрел на торопливо вытирающую слезы жену, тяжело поднялся. Подумалось, что телеграмма из области. А, скорее всего, леспромхозовцы паникуют. Из-за частых дождей вода из верховий дуром прет, вот-вот нижние склады затопит. Только кто бы знал, как не хотелось ему сейчас включаться в нуднейшую канитель показного негодования, беспокойства, разносов, никому не нужных советов. Поэтому, когда в ответ на приглашение войти, в комнату неловко протиснулся Перфильев, Виссарион Григорьевич глубоко с облегчением вздохнул и снова опустился на стул.

— Здравствуйте… — от неловкости громко поздоровался Перфильев, застыв на пороге. — Виссарион Григорьевич, там сказали, вы дома… Извиняйте, что не вовремя и без спросу, но больше, кроме вас, теперь и не знаю куда.

— Тш-ш-ш…. — Перетолчин приложил к губам палец. — Давай сюда. Давай, давай… Садись. Аня, налей гостю… Спрос ему понадобился. Плохо, что поздно пришел. Давай вот… Выпей за нашу с Анной Филипповной радость — сын вернулся.

— Рад за вас, прямо не знаю как… — Перфильев дрожащей рукой принял стакан и держал у груди, не решаясь выпить. — У нас тоже так-то — ежели кто вернется, на всей деревне праздник. Только немного, товарищ первый секретарь, то есть Виссарион Григорьевич, немного их получается. Я имею в виду насчет полноценного и полного возвращения. Поменело мужиков, можно сказать, до невозможного для нормальной жизнедеятельности колхоза предела. По какому поводу и нахожусь здесь сейчас в неудобное для вас, конечно, время.

Он замолчал, испугавшись собственного, как ему показалось, неуместного в данном случае многословия, поднес было стакан ко рту, но посмотрев на неподвижных, глядящих друг на друга хозяев, вернул стакан в прежнее положение.

— Одному вроде как несподручно… Да и питок с меня после ранения никакой. От одного понюха в глазах круги и в голове беспокойство. Врачи советовали десять раз оглянуться, прежде чем за стаканом тянуться…

Перфильев уже наладился вернуть стакан на стол, когда очнувшийся от нахлынувшей задумчивости Перетолчин остановил его руку, поднялся и, полуобняв за костлявые плечи, тихо просипел: — Ты меня извини… Не могу поддержать, перебрал норму на радостях. Мотор-то уже ни к чертям за эти годы, врачи не хуже чем тебе грозятся. Так что давай, давай… Со ста граммов и кошка не захмелеет. Садись… И закуси обязательно, чтобы кругов не было. А после доложишь, что там у тебя.

Он подождал, пока председатель выпил водку, дожевал первый кусок и, не справившись с нетерпением, сказал:

— Идем, похвалюсь. Мужика своего покажу…

На цыпочках подошел к двери в соседнюю комнату, заглянул, поманил пальцем Перфильева. Тот, стараясь не стучать тяжелыми сапогами, подошел, заглянул через плечо хозяина. На неразобранной высокой кровати спал сын Перетолчина — молодой светловолосый офицер. Сил у него хватило лишь на то, чтобы снять гимнастерку, сапоги уже потом сняла мать. Он обхватил руками большую подушку и, уткнувшись в нее лицом, тихо похрапывал.

— Устал, — еле слышно шепнул Перетолчин, не отводя от сына повлажневших глаз. — Шутка, столько отмахать. И все в крови, каждый день через смерть.

Он тихо прикрыл дверь, и они вернулись к столу.

— Честно признаться, не знаю, как и о чем говорить с ним, — вдруг неожиданно для себя признался хозяин и, глянув через плечо на встрепенувшуюся жену, продолжал, не дав ей встрять в свое, сейчас только ему принадлежавшее внезапное откровение. — Вдуматься хорошенько, повидал и пережил, хоть и мальчишка по годам, поболе нашего. Тебя не имею в виду, ты там тоже нахлебался до отрыжки. А в него-то как все это поместилось? А? Как ему теперь от этой, можно сказать, непосильной нагрузки избавиться? Он, понимаешь, все больше молчит. Смотрит мимо куда-то и молчит.

Жена, не удержавшись, всхлипнула и тут же испуганно замахала рукой — не обращайте, мол, внимания, сорвалось. А Николаю вдруг как-то сразу полегчало в его неуютной скованности, словно не в гостях у самого что ни на есть большого руководителя в районе, а у кого-то у своих, деревенских, с которыми и говорить и молчать привычно, и для подорванной на фронте психики необременительно.

— Устал, — уверенно сказал он, проглотив наконец застрявший было в горле кусок. — Я, как вернулся, тоже первым делом все больше спал. Бабы расспрашивают, а я ровно позабыл обо всем. Не могу говорить, хоть что со мной делай.

Немудреное признание председателя легло на душу хозяевам и, кажется, успокоило их. Анна Филипповна поднялась и, собрав грязную посуду, ушла на кухню.

— Дала она всем прикурить война эта, — с прежней откровенной доверительностью прохрипел Перетолчин, проводив взглядом жену. — Думаешь, я не устал? Другой раз кажется — лег бы, руки в стороны, год бы не поднимался. Как у нашей почтовой полуторки — все на соплях. Того и гляди — в кювет. А держишься. Тут только дай себе волю, никакой капитальный не поможет. Давай-ка лучше еще по сто и на боковую. Сегодня больше никуда. Могу за пять лет выходной себе устроить? — Перфильев после этих его слов испугался, что задуманного разговора не получится, стал было подниматься, но хозяин удержал: — Ты говори, говори, с чем пришел. Я ведь это так… Не обращай внимания. Своим никому не скажешь, жалеть начнут. А ты свой брат, тоже какое ни на есть начальство, поймешь… Нам помимо своего все остальное еще тащить надо. Хотя бы до завтрашнего дня, а там — как сложится…

Перфильев и вовсе растерялся от этой почти родственной и, по словам многих, совершенно не свойственной первому доверительности. «Видать, правда, перебрал чуток на радостях. А в таких случаях одни песни горланят, другим душу приоткрыть желательно, чтобы накопившиеся там за долгую молчанку переживания не давили бессловесной маетой и непониманием от тех, кто по соседству оказался». И тут же еще мелькнуло: «Может, все-таки посодействует под добрую руку?» А вот с чего начать, в голову никак не приходило.

— Ну, говори, говори, — подбодрил неуверенно поглядывавшего на него председателя Перетолчин.

— Дело такое… А с покоса когда теперь выберешься… — мялся Николай. И вдруг, как в воду кинулся: — Мужиков моих сегодня осудили.

— Это что сахар для потребиловки пропили? У меня, между прочим, серьезный разговор на эту тему с тобой намечен.

— Не пропили они, Виссарион Григорьевич, — встрепенулся и окреп голосом Перфильев. — Дожжь был, лодка дырявая, а они заснули по пьяному делу. Замочили они этот сахар, растворился… Не думал я, что так обернется.

— По-твоему выходит — не виноваты?

— Кто ж говорит… Виноватые, сукины сыны! Вот и надо было — пускай за убытки уплотят.

Хотел было добавить, что колхоз этому делу по возможности вспомоществование окажет, но вовремя спохватился — не получилось бы хуже. С трудом выдавил из себя совсем другое:

— Мы бы им на колхозном собрании по первое число начислили, мало не покажется. А так-то — кому польза? Может на кассацию? Поддержать?

— Сколько дали?

— Старику пять, Степке — парнишке еще — три.

Перетолчин поморщился и, как всегда, когда чувствовал свое бессилие и необходимость произносить не свои, а кем-то другим придуманные и якобы нужные для дела слова, незаметно для себя повысил голос:

— А ты чего хотел? Страна каждую копейку считает. Восстанавливаться надо, строиться… Голода еще хлебнем. А ты что думал? И голод будет. Слыхал, передают — засуха. Каждый грамм хлеба у нас с тобой нынче учтут. А они два мешка сахара чертям собачьим под хвост.

— Полтора.

— Полтора, какая разница. Чем охотников снабжать будешь? Больше ведь не выделят. Нету.

— Ну, посадят их, — не сдавался Перфильев, — польза кому? Кто в колхозе работать будет?

— Получается, что хочешь делай — пей, гуляй, преступления совершай, потом отмоешься или дядя добрый, вроде меня, поможет. Легко жить хочешь.

Голову Перфильева снова обручем сдавила отпустившая было привычная боль, и он, громко скрипнув стулом, откинулся назад, словно обрывая установившиеся согласие и понимание.

— Легкой жизнью корить у нас сейчас некого. А колхоз двоих добрых работников лишился. Без Федора в кузне я как без рук.

Он хотел еще добавить про Надежду и ее белоголовых девчонок, но, глянув на отвернувшегося в сторону и сгорбившегося секретаря, понял, что разговор можно считать законченным. Что бы он ни говорил теперь, всё по какому-то непонятному закону обернется против его задумки поискать подмогу у начальства, не хуже него связанного по рукам и ногам обязательствами поступать не так, как было бы проще и нужнее, а так, как кем-то решено и установлено для какой-то общей якобы пользы, от которой отдельному человеку — тому же Степке или его прозрачным от худобы сестренкам — никогда не отломится ни мало-мальски пригодного к употреблению приварка, ни даже осторожного сочувствия. Все эти мигом мелькнувшие и им самим толком не понятые и недодуманные до конца мысли оборвал хриплый усталый голос хозяина:

— Плохо ты их к дисциплине приучал. Мы еще с военного положения до конца не снятые, чтобы добренькими ко всем становиться. Захочешь — не дадут.

Ему явно не хотелось продолжать этот неприятный разговор, и своими последними словами он словно предложил Перфильеву перемирие, откровенно намекнув на то, что и от него, первого человека в районе, теперь уже ничего не зависит, так что не стоит впустую ни ворошить, ни просить. Но председателю, который хотя и понял результат, все еще хотелось докопаться теперь уже не до своего конкретного, а до общего для всех них смысла. Он сделал вид, что не заметил протянутой руки, и, уставясь в пол, сказал:

— Моего учения, Виссарион Григорьевич, еще и года нету. Я ведь об чем? Легко мы к людям относимся, не пробросаться бы. Кого у нас в деревеньках наших пооставалось? Мужиков днем с огнем искать. Бабы до смертушки полной повымотались. Мы вот все — война, война… А здесь чего — не война? С кем я нынче хлеб убирать буду? Мужики, кто целый возвращается, подальше от такой жизни податься торопятся. А мы последних под корень. Кому польза-то? Кому, а?

Голос его постепенно набирал и набирал силу, и последний вопрос он почти выкрикнул, задохнувшись от перехватившего горло волнения. Секретарь поднялся и тяжело навис над тоже дернувшимся подняться Перфильевым.

— Вон в какой узелок ты все завязал, председатель. Соломку подстилаешь. А я-то думал, ты и вправду мужиков пожалел. Сиди, сиди, понял я тебя, все понял. Только сразу учти, разговор у нас с тобой по поводу уборочной короткий будет. Не уберешь… все до зернышка не уберешь — билет на стол и под суд. Мы с тобой коммунисты — и нас с тобой еще никто не демобилизовал. Понял? И эти твои демобилизационные настроения буду считать как панику на передовой. А то, что фронтовик, герой — так с тебя и спрос вдвойне. Ясно разъяснил?

Перфильев наконец поднялся, распрямился и, не отводя глаз под тяжелым взглядом первого секретаря, тихо сказал:

— Ясней некуда.

В это время в дверях соседней комнаты показался взъерошенный со сна младший Перетолчин.

— Что за шум, а драки нету? Слышу сквозь сон — команду подают: не то стрелять, не то в атаку подниматься. Соскочил — понять ничего не могу…

Закаменевшее лицо Виссариона Григорьевича разом обмякло. Он опустил руку на плечо стоявшего к нему вплотную Перфильева. Глаза его сощурились, подобрели, губы задрожали от болезненной полуулыбки.

— У нас тут команды мирные — поди туда, сделай то. Вот когда не сделаешь, тогда война начинается. Но до этого не допустим, верно, председатель?

— Досыта навоевались, — поддержал хозяина Перфильев. — Вы уж извиняйте за беспокойство.

— На каком фронте? — кивнул молодой Перетолчин на ордена и медали гостя.

— Первый Белорусский. Пойду я…

— Давай, — с явным облегчением согласился хозяин и, провожая гостя к дверям, спросил: — Днями где будешь?

— Так на покосе. На Торее.

— Может заверну. Махнем вот с ним на рыбалку. Заодно и в делах твоих разберемся, если не возражаешь. Договорились?

Перфильев молча кивнул головой и вышел. Перетолчин повернулся к сыну. Тот сел за стол, вылил в стакан оставшуюся водку, посмотрел на отца, чокнулся с его пустым стаканом, запрокинув голову, выпил водку и, не закусывая, помотал, словно окончательно просыпаясь, головой.

В некотором царстве…

Ранним утром четвертого после приговора дня Федор Анисимович и Степан двинулись в путь к далекой Тулунской пересылке, где их должны были определить на более основательный подневольный постой в местах уже вовсе им неведомых. Мужики, кто понаслышке, а кто наугад перебрали с десяток-другой известных сибирских пристанищ для провинившегося по подобным или близким статьям народа, но, запутавшись в предположениях и незнакомой географии, махнули рукой, успокаивая осужденных тем, что хрен редьки не слаще, и коли уж выпала такая напасть, то и за морем горох не под печку сеют, а двоим идти — не одному: и дорожка вместе, и табачок пополам. Впрочем, успокаивал самого себя и остальных все больше Федор Анисимович, большинство же сочувствующих, как мужского, так и женского полу, угрюмо отмалчивались и отводили глаза от не всегда впопад балагурящего старика.

Проводин особенных устраивать не стали, тянулись по одному, по двое, кто к Надежде, кто к избе живущего на отшибе Анисимовича. Бабы сварганили на часть неблизкого пути какой могли провиант, мужики сбросились для Анисимовича махрой, конюх притартал как раз по ноге Степки легкие, почти не ношеные ичиги, а председатель велел своему Саньке подбросить бедолаг на эмтэсовской полуторке аж до Сотниковского волока, за которым дорога упиралась в старую гать, на которую не то что машину или трактор, лошадь десять раз подумавши загонишь, но по которой намного короче до Старой Романовки, а оттуда бережком да бережком до следующего колхоза, который уже и вовсе на самой окраине района. А дальше? Дальше уже самим морокавать, как и куда продвигаться с оглядкой на всяческие могущие возникнуть непредвиденности.

Степан, на людях крепившийся и лишь кусавший губы при плаче и упреках матери, в кузове дернувшейся полуторки, услыхав прощальный ее не то крик, не то плач, заносимый клубами черной пыли, в голос заревел, уткнувшись лицом в тяжелый сидор. И поскольку рядом никого не было — Анисимович, якобы по старости, а больше из форса перед немногими провожающими, забрался в кабину — проревел почти всю дорогу, пугаясь неведомых ему раньше тоски и страха перед будущей жизнью. Он догадывался, что не достанется теперь ему ни поблажки, ни ласкового слова, ни сладкого куска, ни жалости, если случится какая неудоба или больно и несправедливо хлестнет очередная людская несправедливость.

Дорога поначалу тянулась берегом Илима, успокаивая привычным видом далеко и удобно для глаза распахнутой речной долины с мягкой свежей зеленью островов, буйной порослью прибрежного разнотравья, густо сдобренного желтизной и синью рванувшихся в рост летних цветов. А уж клинья, квадраты, узкие полосы, реже — широкие, в размах разбеги полей, врезающихся до подножия, а то и по пояс сопок, и вовсе слепили ярчайшей зеленью дружных всходов, слегка оглаживаемых теплым солнечным ветерком и вздрагивающих, разом подающихся по движению этого ласкового поглаживания. Это дружное шевеление чуть заметно меняло цвет зелени, и в голове от подобной почти невидимой перемены зарождалось желание смотреть и смотреть, не отрываясь, окрест. И еще, пьянея от простора и движения, хотелось не то запеть, не то просто закричать нечто радостное и самому себе непонятное. Но Степка опухшими от слез глазами почти ничего не видел, а Анисимович, как только скрылись избы деревни, разом сникший и ссутулившийся, глядел лишь на пыльный капот и ветровое в трещинах стекло. И лишь Санька, все еще не привыкший к своей полной власти над взвывающей и стучавшей всеми своими изношенными до нельзя суставами машиной, готов был и петь, и кричать, и гнать без остановки хоть на край света по разбитой, в колдобинах и непросохших лужах дороге. И только искреннее сочувствие к незавидной участи своих пассажиров удерживало его от беспричинной радостной улыбки и вертевшихся на языке вопросов.

Потом дорога отвернула от реки и круто всползла на невысокий приступок перевальной гривки, за которой пьяно завихляла по болотистой долине неширокой прозрачной Коченги, в дальних верховьях которой веером разбегались лучшие ухожья охотников с их деревни. Машина почти задохнулась на этом достаточно серьезном для нее препятствии, и если бы Санька хоть на секунду промедлил с переключением скорости, непременно покатилась бы назад, и один леший знает, как скоро удалось бы ее оживить для последующего продвижения.

До гати с грехом пополам добрались лишь к третьему часу пополудни. Санька лихо тормознул впритык к огромной луже, подождал неспешной высадки своих пассажиров и, стараясь не глядеть в опухшее от слез лицо Степана, пожелал уходящим всяких благ и легкой дороги. Но тут же, сообразив, что своим пожеланием удружил бедолагам крупной сольцой на покарябанное до крови место, покраснел и, засуетясь глазами по верхушкам окрестных елок, вдруг рывком обнял Степку и, хлопнув его несколько раз ладонью по спине, так, что пыль от старенькой телогрейки серым дымком окутала ладонь, тихо сказал:

— Ты это… Я тете Надежде и дров помогу, и другое что… Не сомневайся даже. — И громче, чтобы слышал Анисимович, добавил, на свой лад переиначив недавно услышанные от отца слова: — Говорят, там за ударный труд срок вдвое идет. Так что не задерживайтесь. И так колхозные кадры, как на погарье пеньки, а без мужиков, как бы нас вовсе не прикрыли за ненадобностью. Так что ожидать будем, как вьюрки лета. Здесь и встречу, если знать заранее дадите.

Он долго крутил заводную ручку машины, с трудом, чуть не застряв на болотистой обочине, развернулся и, наконец, уехал, помахав от поворота рукой, а Степан с Федором Анисимовичем все еще стояли перед лужей, обманывая самих себя ожиданием окончательного исчезновения из виду последней ниточки, связывающей их с домом.

— Была привычка, а теперь водичка, — по обыкновению вроде бы ни к селу, ни к городу, — сказал старик и добавил: — Купили дуду на свою беду, теперя назад не повернешь. Пошкандыбаем, Степушка, пешком да тишком. Нам бы затемно до Старой Романовки поспеть, все не на голой земле кочуриться. Она хоть и летняя, а мокрая еще опосля дожжей. Ноги вязнут…

И неторопливо побрел по обочине, обходя лужу.

На прогнившей гати, несмотря на солнечный день, было сумрачно, тихо и душно. Надсадно гнусили комары и мошка, ноги то и дело соскальзывали с мокрых бревен, и скоро Степану стало казаться, что вся их дальнейшая дорога такой и будет — трудной, долгой и страшной. И куда она в конце концов приведет, не хотелось думать, как не хотят люди думать о смерти. Знаешь, что никуда от нее не денешься, а думать не хочется, вдруг обойдется.

До Романовки добрались почти затемно. По заросшей травой улице Анисимович уверенно направился к одной из самых больших изб, слепо таращившейся на дотлевающий закат темными провалами окон. От ворот остались лишь полуторасаженные, огромной толщины и, видимо, немыслимой тяжести листвяные вереи, перед которыми Степка даже застрял ненадолго в недоумении, каким это образом в стародавние, по его разумению, времена, безо всяких там машин и тракторов, сумели неведомые хозяева этого подворья срубить, вытесать, доставить и установить до сих покоящиеся ровнехонько эдакие махины? А затем и следующая мыслишка объявилась — какая надобность была пластаться вусмерть для такого не позарез необходимого дела, как невероятной тяжести ворота в дальней таежной деревеньке, в местах, где до сих пор и двери-то не запирали толком, разве только при многодневном отсутствии по какой-нибудь неотложной надобности?

Федор Анисимович, с трудом пробираясь через заросли репейника, крапивы и полыни, наглухо заполонивших пространство обширного двора вплоть до высокого с резными балясинами крыльца, что-то негромко бормотал себе под нос, раздвигая, подминая и утаптывая вредную траву. Добравшись до крыльца, он, к изумлению Степана, низко поклонился приоткрытой в темноту сеней двери и лишь потом осторожно, боком протиснулся внутрь. Там его долго не было слышно, и Степан, неожиданно чего-то испугавшись, хотел уже было его окликнуть, но тот вдруг сам высунулся в боковое окно.

— Хозяин согласный на ночь нам ночлег предоставить. Плата невеликая: набирай дровишек, какие, пока еще видать, отыщешь, да заходь аккуратно. Это дома как хочу, а в людях — как велят.

Когда Степан с большой охапкой сухих дров, которые раздобыл под навесом полуразвалившейся стайки, неловко, на ощупь миновал темные, резко пахнувшие пылью, мышами и еще чем-то неприятно подгнившим сени и, потянув на себя тяжко скрипнувшую тяжелую дверь, вошел в избу, Федор Анисимович уже неизвестно как и из чего сообразил в большой, чуть ли не в треть прихожей, печке веселый, торопливый огонек и, присев перед ним на корточки, завороженно смотрел на трепетавшее в черном зеве пламя.

— Оно, конечно, топи не топи, а с огоньком весельше, — пробормотал он, не поворачиваясь к Степану. — Потом на печь заберемся. Опять же, хоть и скрозняк наскрозь, зато крыша над головой. Под ноги, под ноги гляди! — вдруг спохватился он на движение Степана.

Окрик прозвучал вовремя. Половина плах пола была повыврочена и, видать, давно уже приспособлена к делу неведомыми разорителями. Рамы из окон тоже были повыдраны. На первый, еще не привыкший к нежилой полутьме взгляд, только и оставались нетронутыми в покалеченной избе печь, да намертво, приступком вмазанная в нее широкая скамья. С трудом добравшись до старика, Степан скинул дрова и устало опустился на скамью. В скособоченном четырехугольнике ближнего окна медленно погасала северная сторона неба. Неподалеку чернела еще одна мертвая изба. За ней едва угадывался разросшийся березняк, дальше — провал реки. Такой пустотой, тишиной и заброшенностью повеяло на него от этих едва различимых окрестностей, что он невольно поежился и торопливо перевел взгляд на огонь, который уже вовсю теребил подброшенные Федором Анисимовичем березовые поленья.

— Главное дело — не дымит, — окрепшим голосом отозвался старик на загудевшее в печи пламя. — Сколь годков без присмотра, а не дымит. Ладное сооружение… Думаешь, чего я в эту избу наладился на ночевку?

— Поглянулась, наверное, — нехотя буркнул Степан.

— Поглянулась… — передразнил его старик. — А с каких таких делов поглянулась? Не у каждого жена Марья, а кому бог даст. Понял?

— Не.

— Где тебе малохольному. А ну как дожжь пойдет?

— Не пойдет.

— Глянь, какие уголья на закате. Как есть наладится. Вот и захрундучишь после первой ночевки. А тут — живи не хочу. Ты, Михалыч, вот что… Кончай «хозяину» свою печаль выказывать, а то осерчает, сна не даст.

— Какому «хозяину»? — непонятливо глянул Степан.

— Такому… — с явной неохотой отозвался Федор Анисимович, оглянувшись на темный угол запечья. — Не бывает, чтобы совсем без «хозяина». Хотя бы и по нонешним временам. Бери давай котелушку мою, да за водой сгоношись. Сразу не спохватились сообразить, теперь стараться надо. Чайку с шипишником похлебаем, все весельше и брюху теплее.

Степан отвязал от котомки котелок и в нерешительности замер, оглянувшись на вовсе замутившееся темнотой пространство в провале окна.

— Ты чего?

— Может, так… без чаю?

— Эх, жизнь переменная! Тебе чего, ног жалко?

— Боязно, — не сразу признался Степан.

— Вона, дитя малое. Кого бояться-то? Ладно бы тайга была, так еще бы оглянулся. А тута чего тебе? Дуй давай, дуй. Не того еще наглядимся, чтобы пустого места бояться. Через огороды напрямки рукой подать.

После бесцветного и тоскливого запаха заброшенной избы, в которой, несмотря на вовсю полыхавший в печи огонь, еще не очнулся жилой дух тепла и человеческого присутствия, во дворе Степана шибануло пряным запахом вечерних трав и влажной свежестью недалекой реки. С трудом продравшись сквозь буйную траву бывшего огорода, он перемахнул через полусгнившее прясло и почти тут же сорвался и заскользил под крутой откос заросшей промоины. Пересохший весенний ручей, обогнув супротивный огородам березняк, в этом месте напрямую прорывался к реке, и будь дело светлым днем или в ранее знакомом Степану месте, ничего не стоило бы напрямки, по уже засыревшим зарослям ежевики и крапивы, через десяток-другой шагов добраться до реки. Но испуганный неожиданным падением и непроглядностью обступившей его сырой неподвижной темени, Степан стал остервенело вскарабкиваться по противоположному от места его падения глинистому откосу. Обжигая крапивой руки и едва не потеряв в темноте котелок, он выбрался на какой-то небольшой бугор и, с трудом переведя дух, огляделся. Еще не погасшие в темноте стволы берез, постепенно пропадавшие в отдаленном мраке, обозначили показавшееся ему безопасным пространство. Испуганный крик и торопливый плеск крыльев какой-то птицы, сорвавшейся с ближних кустов, неожиданно успокоил Степана, и он, уже не торопясь, сторожко вглядываясь под ноги, пошел в сторону реки. И когда та засветилась впереди зеленовато-серой полосой отраженного неба, кто-то негромко и явственно, до отчетливого придыха на конце слов, позвал его:

— Степан, а Степан… Идти-то еще далеко-о-о…

Не понял Степан — мужской ли, женский был голос. Такое бывает во сне или когда поблазится: вроде слышишь, даже повторить готов слово в слово, а что, как, с чего бы это? — спохватившись, не образумишься, не разберешь толком. Степану сначала показалось, что голос вроде материн — та точь в точь также тянула: «Дале-еко-о-о…» Но поняв, что матери взяться неоткуда, и не сообразив, что чудной зов мог ему показаться, он, похолодев спиной и затылком, попятился было на разом ослабевших ногах в сторону белеющих стволов. Но именно среди них краем глаза уловил шевеление чего-то призрачно-белесого, соразмерного не очень высокому человеческому росту. И тогда, не пытаясь ни вглядываться, ни разбираться, ни даже головы повернуть, опрометью кинулся к спасительному просвету реки, чуть не кубарем скатился с подмытого половодьем берега. Загремела под сапогами прибрежная галька… Заскочив чуть ли не по пояс в воду, что было сил заорал, срывая от натуги голос:

— Дя-я-дя-я-я Фёо-одор! Фёо-о-одор Анисымыч! А-а-а-а!

Эхо протяжно и далеко покатилось по реке, по неразличимому заречному не то ернику, не то полужью, вызвало ответные тревожные всплески где-то на самом стрежне, шорохи и невнятное шевеление в темноте тутошнего, с каждой секундой все более таинственного и страшного берега.

— Чего гомишь, как кобелина дуроковатый? — вроде бы совсем неподалеку отозвался встревоженный голос старика. — Тебе чего в голову-то попало? Ты игде, чудо стоеросовое?

Голос старика приближался, и скорый треск кустов ежевичника, шорох шагов подсказал Степану, что до избы отсюда едва ли сотню метров насчитаешь, ежели по прямой мерить. Это от темноты и неизвестности места показались они ему хрен знает за какую несусветную отдаленность от топившейся печки.

Сутуловатая фигура Федора Анисимовича обозначилась впритык к самой кромке ласково всплеснувшей воды. Степан молча побрел навстречу, отчаянно стыдясь своего испуга, мокрых штанов и понапрасну поднятой тревоги.

— Щучину что ль заловил? Али таймешка? Тебя чего в воду-то понесло? У берега зачерпнуть не мог? Ну? Чего было-то? Чего горло драл, племенничек? «Дядя Федор, дядя Федор». Я седьмой десяток Федор, а в тюрьму с таким охламоном в первый раз подаюсь. Тебе чего поблазилось?

— Позвал кто-то… — через силу признался Степан.

— Эва, позвал… С этого что ль в воду сигать? А как бы в ямину угадал? Нас с тобой еще столь разов звать будут, считать устанешь. Кто позвал-то?

— А я знаю.

— Голос чей был?

— Не разобрать. Ясно так… Рядом… вон там…

— Об чем звал?

— Не об чем… Просто так. Идти, говорит, далеко…

— Ясное дело, не близко. А еще чего?

— Ничего.

— Хозяин это, — поразмышляв немного, решил старик. — Пожалел тебя немудрящего.

— Какой хозяин? Тут же нет никого.

— Кому нету, а кому отыщется. Я тебе еще не такую штуку расскажу про эти дела. Очень даже запросто. Помнишь Кашкариху? Ну, бабушка в Еловке жила, у нас тоже всех лечила, кто соглашался. Петьку Кошкарева знаешь? Петра Егорыча? Так она его мать, Шурка. Кошкариха. Она со мной одного году, только как-то уж постарела здорово. Все ее «бабушка» да «бабушка»…

Федор Анисимович забрал у Степана котелок и быстро, словно не в темень, а при свете дня направился к избе, в окне которой Степан вдруг отчетливо разглядел красноватые отблески огня топившейся печи и подивился, почему не разглядел их раньше. Теперь, когда не стоило пугаться и оглядываться, все вокруг стало различимо и вполне обыденно. А небо, как-то разом очистившееся от вечерней хмари и сползшей куда-то закатной облачности, просветлело и засветило первыми низкими и яркими звездами.

Мигом добрались до избы, придвинули к огню котелок, устроились поудобнее на скамье, и старик продолжил свой рассказ.

— Зубы там, спину, разную бабью холеру хорошо лечила. Кошкариха-то. То ли заговаривала, то ли траву пить какую давала — сам не видал, не скажу. Но хорошо лечила. До войны еще это было. Яшка Шурмин покойный — под Москвой его танком, сказывают, убило… Так вот, заболел он и заболел, разогнуться не может. Еле приполз ко мне, просит: «Сгоняй до Кошкарихи, может, вылечит». Мне чего — я тогда еще шустрый был — прихожу к ей, а она говорит: «Не, не пойду». — «Да ты чего, Александра Андриановна? Ты чего? Мужик в узел завязался, ходить не может». — «Не пойду, боюся». Тут уж девки ейные уговаривать стали: «Да ты чего? Это ж Федор! Его что ль боишься?» Не сразу, правда, но сговорили, отправилися. Так она мне потом и рассказала, какой случай с ней приключился. Приходит к ней днями Николай Прокудин и зовет: «Пойдем, у меня старуха заболела». Как ни смотри — Николай и Николай, ни малейшего даже сомнения. Иду, сказывает, с ним, разговариваю. А дело тоже опосля заката получилось. Вот идем, говорит, и идем, идем и идем. Да долго так идем. А Прокудин и жил-то всего ничего от ей. В Чупровской избе жил — да ты знаешь — где сейчас Душечкин живет, тут он и жил. Так вот, говорит, идем и идем. «Господи, — это она говорит, Кошкариха, — это сколько ж идти еще!» Только сказала — не стало никого. Я, говорит, смотрю, оказалося в воде стою. Он ее на Косой брод увел.

— Прокудин?

— Сам ты… В воду, значит, завел её до пояса и скрылся.

— Кто завел-то?

— Кто, кто? — дед Никто. Я чего имею в виду? Всякая небылица когда-нибудь пригодится. Закипает никак?

Попили чаю, подбросили в печь оставшиеся дрова.

— Пуста изба, да печь тепла. Будем, паря, на ночевку устраиваться. Ты здеся, на ленивке, в аккурат тебе по росту. А я на лежанку подамся. Жар костей не ломит. Может, больше и не придется так-то с удобством располагаться. Знал бы хозяин, для каких надобностей его рукоделие потребуется, чем дело кончится, мильон бы разов подумал, под какой князек дом городить.

— Сам говорил, они все наперед знают, — удивился заклевавший было носом Степан.

— Кто? — не понял старик.

— Ну, этот… «хозяин».

Пока пили чай, Федор Анисимович чуть ли не десяток быличек нарассказывал про проделки здешних домовых и леших, называя и тех и других то «хозяином», то «суседкой». Степан, еще не отошедший от недавних переживаний во время своего хождения по воду, слушал с интересом, не забывая, впрочем, недоверчиво хмыкать и конфузливо улыбаться невероятным и загадочным происшествиям, случавшимся с родными и близкими знакомыми рассказчика. Кое-кого из пострадавших от нечистой силы он знал, но до сих пор даже не подозревал об этой неведомой ему стороне их жизни. Мать ни о чем подобном сроду не рассказывала, видать, не хотела пугать девчонок, со сверстниками разговоры велись все больше про войну, про работу да про жратву. А те немногие сказки, которые он прочитал или слышал в школе, были так не похожи на рассказы Федора Анисимовича, переполненные знакомыми именами и местами, что Степан поневоле пребывал в полной растерянности, веря и не веря рассказанному.

— Так то «хозяин». А здесь про другого разговор. Который вот в энтом самом месте, в котором мы с тобой находимся, можно сказать, существовал со всем своим бывшим семейством.

— Как это? — не понял Степан.

— Каков строитель, такова и обитель. Это хоть тебе понятно, горе луковое? И носом не швыркай, обижаться будешь, когда все позабудешь. А когда на пустом месте начинать, лучше в охотку все запоминать. Понял, нет? Лучше найдешь — забудешь, хуже отыщешь — вспомянешь.

Стараясь не оступиться в темноте бывшей кути, Федор Анисимович осторожно забрался на начавшую согреваться лежанку и, пристроив под голову охапку еще при свете сорванной травы, с облегчением вытянулся, расслабляя изрядно подуставшие за день ноги. Степан, не отрываясь взглядом от тлеющих в загнетке углей, сгорбившись сидел на лавке и нехотя вслушивался в неторопливый рассказ старика.

— Раньше присказка была — паши не лениво, проживешь счастливо. Только, видать, в одно время одни прикидки, а в другое — сплошные убытки. Уж на что Лександр жиловатый был, а и его не хватило на такую жизнь переменную. Можно считать, омманула она его полностью и бесповоротно.

— Какой Лександр?

— Рогов Лександр. Изба-то эта роговская. И еще ихних роговских пять домов здесь находилось. Старика самого там, где мангазина стояла. Брательник его, Евдоким Егорыч — тоже не простого заводу мужчина, — можно считать, по соседству построился. Сыны, когда поотделилися, понятное дело, поблизости. Сам-то Лександр поначалу со стариком проживал, пока его на войну не мобилизовали. На ту ещё войну, с германцем.

— С фрицами?

— С германцем. А там он первым делом вскорости в плен попал. Парень был боевой, драться до ужасти любил. На любой вечерке всегда драку открывал. Вот и подвалило ему. В самую, как он рассказывал, в Австрию замантулился.

— Какой боевой, если в плен?

— А в плен боевые и попадают. Потому как поперед заводилы в самую гущину лезут. Этот тоже такой-то, всю жизнь ему не сиделось. Там его и приложило. Не то бомбой какой, не то с пулемету.

— Ранило?

— Приложило. Он когда вернулся, все на леву ногу припадал. Это потом уж проходить стало… Не знаю, чего он там в плену нагляделся, только, видать, не совсем по-нашенски там жизнь поставлена. Первым делом, как только до дому добрался, старику своему говорит: «Давай, тятя, десятилинейную лампу купим». — «Что за лампа такая?» А на то время в деревне и стекла-то по-хорошему не знали. У кого в окне бычий пузырь, кто посправнее — слюда. Светили все лучиной больше. Старик — отец Лександра, в тот год как раз оклемался маленько, справился с беднотой своею. Они с Евдокимом и сыном его взяли на пять лет в аренду невод. Веришь-нет — по триста ушатов за одну тонь добывали. Рыба, понятное дело всякая, но больше сорога шла.

— Ушат — это сколько?

— Да ведра четыре, не совру, наберется. По пять копеек пуд продавали. На третий год полностью на ноги поднялись. А тут и Лександр объявляется. Тоже вроде при деньгах. Ну, уговорил, купили лампу. Как зажгли ее — вся деревня сбежалась. Понятное дело — слепой курице все пшеница. А Лександр дальше наставляет: «Давай, тятя, выпишем сеялку семирядную». Тот уперся — ни в какую. Ладно, разделили, значит, деньги, Лександр сеялку покупает. Когда посевная пошла, старик заявляется смотреть. Смотрит на это дело и ругается почем свет стоит: «Ты кого получишь? Ты семян-то меньше меня посеял…» Он-то вручную сеял. А как взошло, бегит к нему: «Давай жить вместе. У тебя посевы куда лучше». Так и пошло. Лександр говорит: «Давай веялку купим?» Выписали веялку. Старик прям влюбился в нее, давай сам крутить. Пять мешков другим, а один себе, за работу — он же ее крутит рукой, не мотором. Хошь вей, хошь не вей… Потом Лександр на сходке говорит: «Давайте, мужики, сепаратор приобретать. В ём сметана отдельно, молоко в другую сторону». Его на смех, а старик снова от него отделился. А когда тот по новой свое доказал, кричит: «Половину плачу, сам кручу…» Хоромину вот энту за одну осень, считай, поставили. Чего не поставить? Их, Роговых, на этом краю сколь уже проживало. Колхоз не колхоз, а сила не маломощная, поскольку родственная. Не чужое — свое.

Федор Анисимович неожиданно замолчал и долго не продолжал рассказа. Завозился в темноте, закряхтел болезненно, с нарочитой протяжностью зевнул.

— Их на войне поубивало, да? — осторожно, словно опасаясь согласного ответа, спросил Степан.

— Кого? — притворился старик.

— Ну, их… Роговых этих. Раз никого не осталось.

— Насчет всех говорить не буду, подробностев в наличии не имеется. Кого и на войне, поскольку у большинства, если не считать стариков, баб и детишков, возраст вполне подходящий получался. А ежели об Лександре продолжение делать, то ему и войны никакой не потребовалось.

— Чего тогда?

— Чего, чего… — голос рассказчика явственно посуровел. — Чего бог не нашлет, того и человек не понесет. Шел бы и дале, кабы дали.

— Кто? — не понял Степан.

— Кто «кто»?

— Кто не дал-то?

— Кто не дал, тот и взял, — невразумительно пробормотал старик и, прислушавшись к тревожному шевелению приблудного полночного ветерка в заросшем палисаде, решил, что парню теперь так и так придется постигать, что было, что есть и что будет. А лучшего примеру, чем чужие несчастья и нескладности жизни, особенно, если случились они вокруг да около, и придумывать не надо. «Сообразит, что к чему — умнее будет, а не ляжет сразу на душу, может, потом когда вспомянет, когда срок придет». Какой такой срок, старик не додумал.

— Раскулачили их, как время подошло…

Не справившись с волнением, Федор Анисимович приподнялся, потом и вовсе сел, обхватив колени руками, отчего голос его стал каким-то сдавленным, не похожим на его обычный торопливый тенорок.

— Отправили зимой на Боярскую, на хребет. А чтобы не разбежались, милиция охраняла. Мерзли они там, как мухи, — много зимой разработаешь? Кто в землянке, кто в балагане спасались. Так разве от нашего морозу в них упасешься? Ночь-другую пересидишь, а тут всю зиму полностью. Да еще с детишками… У Ваньки Евдокимовского с двенадцати человечков семеро разом померли.

— Зачем? — еле слышно спросил Степан.

То ли от загулявших по избе сквозняков, то ли от представившейся картины: в рядок — мал мала меньше — лежат на снегу мертвые ребятишки, ему вдруг стало холодно и неуютно, хоть лезь к старику на печь спасаться от заколотившего озноба.

— Чего «зачем»? — не сразу отозвался тот, и Степан догадался, что старик пожалел о заведенном разговоре и теперь рад бы перевести на другое. Только он ему не позволит отвернуть, пусть сказывает все в точности, как было.

— Зачем их так?

— А я знаю? — вдруг почти закричал тот и, не переводя духу, заговорил быстро и отчетливо, не путая и не подбирая слов, словно не раз и не два рассказывал об этом кому-то. Но Степан снова чутьем угадал, что говорил о таком Федор Анисимович вслух впервые в жизни и никогда никому больше не расскажет. И ему бы не рассказал, если бы не выкорчевали их обоих из привычной жизни и не зашвырнули бы в эту мертвую деревню, да еще в эту самую избу, из которой так страшно и неожиданно вырвали с корнями ее хозяев.

— Лександр-то свою Катерину с Санькой и Веркой в нашу деревню к ее родне заране отвез, вроде как отказался. Она-то вовсе с голытьбы была. Предчувствовал значит. Тем и спас. А сам, как начали там, на Боярской, гибнуть вповалку, в бега подался. Ему у Сухой засаду устроили, знали уже, что кроме как сюда — некуда. У него, по слухам, 500 рублей золотом здесь закопано было. Ну и понужнули, как с тайги вышел.

— Убили?

— Ушел. Все, что надо было, ночью исделал и ушел.

— Куда?

— Так кто ж его знает? Сгинул. Как и не было мужика. Таких мужиков сейчас поискать. Последних, кто оставался, на войне извели. Чего теперь говорить. Не всяк прут по закону гнут. Катерина с детенками тоже бы сгинула — куда ей деваться, — хорошо, Николай спас.

— Какой Николай?

— Так наш, Перфильев. Председатель нынешний. С курсов каких-то возвернулся и взял за себя безо всякого там. Разговоров, конечное дело, кумушкам нашим — воз с приладой, да только в такое время много брехать — себе в убыток. А ежели поглубжей копнуть, так у Катерины с Николаем еще до того вроде сговору было. За Сашку Рогова пошла по родительскому наказу. Кто их там сейчас разберет. Лександр тоже не шилом делатый. За задни ноги лошадь держал. Тут с ним никто тягаться не брался. Тоже в председатели выйти мог. А то и выше бери.

— Так Санька его что ль?

— Чей еще… Верка ихняя — да ты знаешь — в сорок первом померла, застудилась. А Санька в отца вымахал. Ты да он у нас под самую стреху темечком достают. Ты-то в деда своего, а он в отца. Хотя Николай ему тоже не хужей родного. Может, в чем и лучше. Мужик он, будем говорить, справедливый, да только нынче не на всяку указявку угодишь. Кому ничего, а ему больше того. Так что не сплошь справедливый, а когда удается.

— А остальные? Которые здесь жили…

— Остальные-то… Сам видишь. Жили да сплыли. Анна Рудых да Шуровы последние держались. Анна померла, Шуровы в район подались. Какая здесь корысть? Не хуже, чем на погосте — тишина да кости. Был бог, да и тот не помог. Лучше я тебе, Ильич, на добрый засып другу байку расскажу. Это дело еще до революции случилось. В некотором царстве, неком государстве… Сказ будет, как здешние романята разбогатеть решили, золотишко добывать подались.

Старик, видать, спохватился и теперь решил заговорить зубы первой пришедшей на ум байкой «про каку-то прошлую несусветь». Но забота его была не столько о Степке, которого по его разумению вряд ли могла зацепить за живое оборвавшаяся невесть где жизнь неведомого ему Александра Рогова, сколько о самом себе, поскольку от нахлынувших воспоминаний где-то под самым сердцем потянуло острым холодком проклюнувшейся боли, а голову, особо если прикрыть глаза, вело томительным медленным кружением, от которого все начинало проваливаться в бездонную пустоту, терять очертания и смысл. И хотя он снова улегся и заговорил своей привычной бодрой скороговоркой, иногда даже прихихикивал, и байка была занятная, даже смешная, но словно был выдернут какой-то опорный стерженек — слова рассыпались и не складывались в нужный для постороннего вразумительный смысл. Словно в похмельном сне бил и бил он молотом по раскаленному куску железа, а тот все никак не формировался хоть во что-нибудь пригодное по хозяйству, так и оставался глупым куском железа, из которого могло получиться что угодно, но так ничего и не получилось, кроме рассыпающихся во все стороны искр и глухих надсадных ударов, от которых закладывало уши.

— Про Романовских раньше слава шла — прокуты известные. До самого Илимска их опасались. Как где чего приключится закомуристое, первым делом на них — романовские, и никто другой. А тут один… Тоже романовский… Вот забыл, и все, из которых — на Бодайбинских приисках побывал. Поглядел там, что и как, выучился, видать, маленько, а когда возвернулся — куда там, все на свете знат, только подавай. Ну и отыскал вроде здесь породу, на Турышке в верхах… Вспомнил — Ефрем Худых! Точно! Увидал породу, покопался маленько для показу, сообщает мужикам: «Золото близко!» Пошли к Абрашке. Тут у них Абрашка Гаускин поселился напротив, еврей. Его так и звали «Абрашка-жид». У знаменитого купца Чернова приказчиком был. Мужики, значит, к нему — капитал-то начальный на то, на другое требуется. Он им: «Платить не буду. Найдете золото — оплачу!» Ладно. Собралось мужиков десять вместе с лошадьми. Избу на Турышке срубили — она там до сих пор. Кирки, тачки лежат, погнило все. Под Ковригой — сопочка там такая — шурф пробили. Так его Турышка разом затопила. До сих пор в этом шурфе вода крутится. А золота в тех местах сроду не было. Чего делать? Решили мужики охотиться. Ухожье обозначили. Только белки в тот год не уродилось. По 10–15 убили — ребятишек только смешить. А пить-то, воротясь, надо? С приисков же пришли. Лежат, значит, в той избе, рассуждают: «Чего бабам принесем?» Ефрем — он же вроде как виноватый — объявляет: «У меня на заимке черный кот имеется. Стрелим его, ссадим и сдадим Гаускину». Договорились. Убили кота, ссадили на правилке, все честь по чести.

— А зачем? — заинтересовался Степан.

— Ты слушай. Главное, славу принести, что соболя добыли. Тимофей Степанович лучший охотник, кому как не ему добыть. Слава — это главное. Гаускин-то все равно интересоваться будет, что и как. Стали мужики белку сдавать и хвалят Тимофея Степановича… Ладно. Приходит с тайги Тимофей Степанович, ложится на топчан, а Гаускин уже бежит, чтобы другой купец не перехватил. «Чего добыл?» — «Бог дал, соболишку добыл». — «Соболишку?!» А Гаускин-то соболя видал? В то время соболей под корень повывели. Потому и цена им была соответственная. «Ведро вина поставишь — сдам». Гаускин и вино поставил, и кота за милую душу принял. Мужики одно ведро выпили, другое. Потом воздрались и проговорились, что из-за кота пьют. Гаускин снова бегом к Тимофею Степановичу: «Кот?» — «Кот». — «Ставь еще ведро, а то Чернову скажу, что котов принимаешь заместо соболя». Тому чего делать — поставил ведро…

Не переводя дыхания, Федор Анисимович стал рассказывать о чем-то другом, поминая какие-то неизвестные Степану имена и фамилии. Но суть рассказа уже начисто ускальзывала из сознания засыпающего парня. Незаметно для себя он лег на лавку, пристроив под голову угол стариковской котомки, уютно пахнувшей дымком и махрой, подогнул к животу ноги, прикрыл глаза и чуть ли не сразу увидал стайку знакомых деревенских ребятишек, с веселым криком бежавших по деревенской улице. Вокруг было солнечно, зелено, радостно, и мать, выйдя за ворота, весело щурилась и звала вернуться в дом, где его ждал незнакомый высокий старик в распахнутом, в прорехах и клочьях шерсти полушубке. Старик цепко ухватил его за плечо и вывел в темные сени. Пронзительно заскрипела дверь — и прямо посеред двора на нетронутом снегу обожгли глаз темные фигурки со сложенными на груди руками. Лежали они в ряд, по росту — мал мала меньше. Степан рванулся убежать, чтобы ничего больше не видеть и не слышать, но старик загородил дорогу в избу, смотрел суровыми пронзительными глазами — вылитый Николай Чудотворец с бережно хранимой матерью иконки. Висела она за пологом в изголовье ее кровати, и Степан слышал порой не всегда разборчивые слова страстной молитвы, в которой мать призывала Чудотворца спасти и сохранить отца, сестренок, его — Степана. И никогда не слышал, чтобы она просила за себя… Отца старик так и не уберег. И хотя у Степана и без того особого доверия к возможной его помощи не было, но после похоронки и мать вроде перестала молиться по ночам, а он и вовсе прекратил думать о неведомом заступничестве, потому что если бы оно было, не было бы ни войны, ни похоронок, ни смертной усталости матери после надрывной работы, ни долгих голодных зимних дней и ночей, которые в его короткой памяти сливались в единое холодное и неуютное пространство первых месяцев войны. Потом, правда, стало привычнее и полегче, а сам он уже твердо знал, что в жизни самая надежная опора лишь на самого себя да на тех людей, которые жили рядом и так же упрямо, а порой и через силу тянули лямку нелегкого совместного существования…

Степан отвернулся от старика и снова, преодолевая ужас, посмотрел во двор. Теперь он ясно разглядел, что это его сестренки лежат на снегу и смотрят в далекое холодное небо прозрачными синими глазами. Он стал проваливаться куда-то, теряя сознание, и проснулся. В непроглядной темени избы не то чтобы расслышал, сколько ощутил какое-то шевеление, шорохи, всхлипывание. Все еще не избавившись от обморочной оторопи страшного, непонятного сна, он приподнялся, напряженно вглядываясь и вслушиваясь в темноту перед собой. И вдруг отчетливо разобрал доносившиеся сверху слова: «Помоги мне грешному и виноватому перед всеми в предстоящем житии. Умоли Господа даровать мне оставление грехов, которые сотворил словом и делом. Умоли Господа избавить меня и раба божьего Степана, вовсе безгрешного, от мытарств и напрасных мучений…»

Степан не сразу понял, что это на печи, над его головой, молится Федор Анисимович. Он еще долго вслушивался в слова молитвы, которые становились все более неразборчивыми и непонятными и, наконец, заснул крепким, без сновидений сном.

Чужой

Этой же ночью… Хотя нет, получается, что несколькими сутками позже того, как Степан с Федором Анисимовичем отбыли в Старой Романовке первую свою ночевку, к их родной деревне по проселку от райцентра неторопливо шел человек. Ночь от полнолуния и чистого звездного неба была тиха и светла. Светла дорога, светлы овсы на узкой придорожной кулиге; серебрилась от полной луны река, светлый туман висел над заречными лугами. Еще не остывшая от дневного жара земля даже сквозь подошвы запыленных хромовых сапог доставала уютным теплом, а волны по дневному сухих окрестных запахов накатывались на путника то от темного ельника чуть в стороне от дороги, то от засеянного пшеницей взлобья, бывшего когда-то выпасом, то от сбившегося у воды невеликого табунка коней, то от изб показавшейся наконец деревни, убористо и не по-нонешнему удобно расположившейся на крутом берегу.

Разглядев впереди деревню, человек, как ни странно, шаги не ускорил. Напротив, двинулся дальше медленно, даже осторожно. А у никудышного от старости мостка через спокон веков безымянный ручей, за которым на взгорке хорошо виделось прясло конного двора, и вовсе остановился. Поставил на траву небольшой фанерный чемодан, скинул с плеча и опустил рядом тяжелый футляр с трофейным аккордеоном и замер, прислонясь к покосившемуся столбу, поставленному некогда для упора перекрывавшего мосток поперечного бревна. И стоял он так довольно долго — не то в нелегком раздумье о чем-то, не то в тоскливой нерешительности. А может, хотел собраться силами перед каким-то важным для него шагом. Впрочем, о чем раздумывал тогда этот человек, никто и никогда теперь не узнает. А вот то, что он не сразу вошел в деревню, разглядел в эту светлую ночь старик-сторож, сгорбленной тенью вынырнувший из-под мостка, куда незадолго до того спустился по нужде от конного двора. Сняв с плеча старенькую «ижевку», он осторожно подошел к незнакомому человеку. Разглядев на вылинявшей гимнастерке нашивки за ранения и одинокий орден Красной Звезды, он успокоился и вместо приветствия спросил:

— Никак с фронту?

— С него, — не сразу отозвался незнакомец хриплым сорвавшимся голосом. Видать, в горле пересохло от долгого молчания. Хотя и от волнения такое случается — не сразу выговоришь самое простое объяснение. Но поскольку внешне никакого волнения в человеке не выказывалось, наоборот — был малоподвижен и не рвался разговор продолжить, сторож, любопытство которого подстегнула едва уловимая знакомость облика неподвижно стоявшего напротив человека, решился на дальнейшие расспросы.

— Интересуюсь тогда, куда направление держать собираешься? Поблизости, на ночь глядя, одно только и будет, что вот это поселение. То есть деревня. По старости лет нахожусь добровольно в сторожах. А ты вроде не с наших мест? Или как?

— Не с ваших…

— Я и гляжу. Вроде с наших, а с другой стороны — не с наших.

— Перфильева… Николая… избу не укажешь?

— Председателя, значит, требуется? И казать нечего — вон она, с самого краю находится. Никак, воевали вместях?

Человек, наклонившийся было за чемоданом, замер.

— Было дело… Воевали. — Выпрямился, вскинул на плечо футляр с аккордеоном. — Говоришь, крайняя?

— Крайняя, крайняя, не сомневайся даже. Только в настоящий момент его в наличии не имеется. Третий день как на покосе.

— А дома… Есть кто?

Снова у него сорвался голос. Тогда он сделал вид, что действительно горло пересохло. Откашлялся, сплюнул, свободной рукой застегнул пуговицу на воротнике. Сторож внимательно следил за каждым его движением, и цепкая память бывшего не из последних охотника, уже почти без сомнений подсказывала ему, что этого человека он когда-то видел и знал, но где, когда и в каком качестве, никак не вспоминалось, не отыскивалось в непосильном уже ворохе прожитого.

— Надо думать, парень его должон быть в наличии. Машину до самого темна налаживал. Значит, в наличии.

— Больше никого?

— А кого больше? Катерина, как полагается, с Николаем подалась. Я почто в сторожах-то нынче? По причине, что подчистую все на покосе.

— Парня как зовут?

— А Санькой и зовут… По такому делу, может, закурить чего отыщется, солдатик? Ночь такая — все наскрозь видать. Без курева мысли разные одолевают. Как, скажем, жизнь наша складывается, и все такое. Взять хотя бы тебя…

— Не курю, отец.

— Сказывали — на войне все курят. Ты громче имя стучи. Дело молодое, спят, поди, без задних ног.

Человек, было, остановился, услышав про множественное число спящих, но потом, решив, что по причине более чем преклонного возраста сторож-доброволец оговорился, уверенно направился к стоявшей чуть на отшибе избе председателя. По походке, по решительному широкому шагу, по чуть заметной хромоте старик наконец узнал ночного гостя. Хотел было податься следом, сам не зная зачем, но, опомнившись, перекрестился и медленно двинулся к конному двору, на котором в эту пору не осталось ни одного коня, но зато на топчане в конюховой можно было, не в пример опостылевшей избе с кислым застоявшимся запахом неухоженного жилья и тяжелым дыханием больной старухи, без беспокойств продремать или просидеть до утра, размышляя над темными несообразностями нахлынувших воспоминаний…

Не доходя до избы, человек остановился у потемневших от времени лиственничных бревен, сваленных у заплота. Судя по всему, заготовили их давным-давно для починки подгнившего оклада, но с тех пор так и лежали они нетронутые, закаменевшие от жары и морозов, дочиста изгнавших из них последние капли влаги и смолистых запахов. Неказистая была изба, не председательская…

В год «Великого перелома»

В свое время досталась она Николаю Перфильеву, как единственному оставшемуся в живых наследнику. Изба, молодая кобылка Чалка да четыре десятины заброшенной земли на дальней кулиге — вот и все, чем стал владеть вернувшийся из армии за два года до сплошной коллективизации Николай. Служил он тогда в охранных частях в далеком и мало кому здесь ведомом городе Новосибирске и рассчитывал остаться служить дальше, поскольку, как успешно овладевший грамотой и неплохо подкованный политическим самообразованием, получил направление в командирскую школу. В это время и подоспело письмо от сердобольного соседа Ильи Малыгина, в котором тот, безо всяких там предисловий и отступлений, сообщил, что отец его вместе с малолетней сестренкой Дашкой по неосторожности до смерти угорели в дождливый осенний день на дедовской заимке, куда Иннокентий отправился, чтобы перевезть стожок прошлогоднего еще сена. Мать, и без того хворая многолетней, так никем и не распознанной постоянной нутряной болью, увидав черные распухшие лица покойных, слабо вскрикнув, повалилась без памяти посеред двора на покрытую первым нестойким снегом землю и, не приходя в сознание, отошла на следующую ночь, не разбудив тихой своей кончиной оставшуюся для пригляда за ней соседку. Так и похоронили всех разом под скорбное молчание односельчан, уже отвыкших от такого количества в одночасье случившихся смертей. На небогатых и непривычно трезвых поминках решено было отписать о случившемся Николаю и просить стоящее над ним воинское начальство отпустить того если не насовсем, то хотя бы на приличествующую случаю побывку, чтобы распорядился невеликим хозяйством и удостоверился на свежей могилке в своем окончательном сиротстве. Помнится, кто-то из стариков высказал несогласие с таким решением, заявив, что если уж нападает подобный мор на одно семейство, то не иначе как Господня, а то, не дай бог, другая какая кара, и лучше бы поберечься от нее последышу вдалеке, пока непонятная беда не растрясется без применения во времени и несчетных километрах. Но бабы, все как одна, воспротивились такому совету, загомонив, что не узнать о горе последней родной душе и не по-людски, и не по-божески. У появившегося через две недели Николая еще оставался выбор — то ли, распродав и раздав нехитрое имущество, вернуться в далекий город и продолжать овладевать военными и политическими знаниями для скорой и необходимой стране командирской карьеры, то ли впрягаться в лямку чуть живого хозяйства и тянуть его неведомо куда. Уже неплохо разбиравшийся в основах тогдашней политграмоты красноармеец Николай Перфильев догадывался, что нынешняя, не в ногу с торопившейся в будущее страной, деревенская жизнь в скором времени неизбежно подвергнется непростому переделу. Но как и в каком направлении это будет происходить, вычитать и разузнать еще было негде. Поэтому после недолгих раздумий решил Николай окончательно распроститься с родными местами, показавшимися ему после шумной и торопливой городской жизни застывшими в сонном предзимнем оцепенении. Но недаром говорится, сколь за судьбой не гонись, все равно получится, как бог велит, а не как тебе в башку стукнуло. Собрался Николай перед отъездом на недельку-другую на ближнюю зимовьюшку побелковать маленько. Да еще рассчитывал по первотропу зайчишку стрелить. Во-первых, заказ из городу был на ладную длинноухую ушанку. А зайчатина на харч в дальнюю дорогу сгодится. Разворошил отцовские охотничьи припасы (покойник особо охотой не увлекался), глядь — дроби кот наплакал. В лавку на самый на охотничий сезон нечего было и соваться. Пришлось подаваться на поклон к тем, кто замешкался откочевать в отведенные ухожья. Таких к тому времени в деревне всего не то два, не то три человека оставалось, в том числе и Катин отец Матвей Боковиков, к которому Николай наладился после того, как без толку погостевал у остальных замешкавшихся. Подошел он к боковиковскому двору и только в дверь собрался стукануть, как та нараспашку, и Екатерина в одной вылинявшей ситцевой кофтенке — словно не тянул с утра северный обжигающий низовик — опрометью вылетает. Чуть с крыльца не сбила отшатнувшегося Николая. Глаза не то сердитые, не то разобиженные на что-то, вот-вот слезами брызнут. Всего-то секунду-другую, опешив от неожиданного препятствия в новенькой красноармейской форме, смотрела она на Николая, затем с такой же злой стремительностью кинулась в стайку и чуть погодя с грохотом что-то там обрушила, от чего в ошалелом кудахтаньи зашлись куры, а разбуженный древний пес Лапчик, так и не показавшись из-под коробчатых саней, редко и хрипло закашлял и забухал, видимо, считая эти жалкие потуги на лай хозяйским беспокойством по поводу непонятного шума в стайке и присутствия на крыльце незнакомого человека. Вот в эти-то короткие секунды, как потом всю жизнь считал Николай, окончательно и навсегда определилась его семейная, да и вся остальная судьба. Оно конечно, до настоящей определенности оставались еще нелегкие и даже страшные по своим последствиям для всех для них годы. Но та первая их встреча оказалась памятной до мелочей обоим. Екатерине тоже запомнился растерянно-восхищенный взгляд Николая, про которого подружки на посиделках столько всего уже наговорили и навыдумали, что поневоле в ушах застряло и даже интерес обозначился. Браво тогда еще выглядел Николай — подтянутый, строгий, неразговорчивый по пустякам, стойко, без пьяной расслабленности и жалоб переносящий навалившееся горе.

Пока в горнице гость с отцом вели неспешный разговор о нынешней крестьянской жизни и о том, что в городе эту жизнь толком не понимают да и понимать не могут, Екатерина бочком прошмыгнула в задоски и оттуда сквозь незаметную щель осторожно разглядывала невнимательно поддакивающего хозяину Николая. Вдруг, словно почувствовав ее взгляд, тот внимательно посмотрел в сторону ярко расписанных прохожим умельцем задосок. Свет от близкого окна осветил его серые хмурые глаза и светлые, непривычно, не по-деревенски подстриженные волосы. Екатерине показалось, что он разглядел и щель, и ее любопытный глаз. Залившись краской стыда, она резко отшатнулась и неосторожным движением уронила прислоненное к стене коромысло. Коромысло, как полагается, что-то задело, что-то упало, разбилось. Екатерина ни жива ни мертва опустилась на лавку и услышала сердитый голос отца:

— Совсем сдурела девка. Что ни скажи, все не по ей. Баба моя еще третьего дня в Романовку к родне подалась. Те знать дали, что Сашка Рогов — слыхал, поди, о нем? — Катьку сговаривать собирается. Ну, она вроде как разузнать, по второму разу уже туда. Пошло дело на лад, так сам тому не рад. Эта как услыхала, словно сатана какой в её поселился. Того дуреха не понимает, как веревочка ни вейся, кончик ей все равно бывает.

— Не будет, — отчетливо высказалась из-за задосок Екатерина.

— Чего не будет-то, чего не будет? — продолжая начатый еще до прихода гостя спор, закричал отец. — Больно разговорная ты у нас стала!

— Какая была, такая и стала. Не старое время силком заставлять. Сам говорил — все Роговы кулак на кулаке. А у этого и без меня невест полон двор отыщется. До стольки лет холостой был, а сейчас чего-то удумал. Сказала, не пойду — и все! А будете заставлять, в райком пожалюсь.

— Нет, ты слыхал? Слыхал? — от неожиданных слов дочери у хозяина даже голос сорвался, вместо солидного мужского баса какой-то чуть ли не бабий взвизг получился. Очевидно, чтобы самого себя привесть в чувство, он от души шарахнул по столу крепким корявым кулачищем. — Дожили, что ножки съежили! На родных родителей заявлению писать собирается! Чтобы их, значит, ликвидировать, а она тогда, что хочу, то и ворочу.

— Никто вас ликвидировать не собирается. Нет сейчас такого закона, чтобы без любви и без согласия.

— Понял, Николай Иннокентьевич, кого мы на свою погибель возрастили? Любовь ей подавай! Мы что ль тебе её отыскивать будем? Ништо, сейчас спесива, потом скажешь спасибо. Вот ты, Колька, человек грамотный и при военной форме, можно считать, как будущий командир. Скажи, имеет она право так с родителями обращаться?

Николай не отводил взгляда от задосок, за которыми ему отчетливо виделась Екатерина такой, с какой столкнулся с ней в дверях — распаленная, стремительная, с обжигающим взглядом серо-зеленых глаз. Почувствовав, что молчание затянулось, а Матвей Боковиков с удивлением уставился на него, он тихо сказал:

— Дочка ваша о сегодняшней жизни правильное представление имеет. Без любви и без взаимной договоренности противоречит нормам советской семьи и брака.

— Чему? Каким таким нормам?

Николай, как это с ним случалось в те минуты, когда должно было произойти что-то важное, весь подобрался, облизнул пересохшие губы и, сообразив, что если еще хоть немного промедлит, ничего не получится, кроме взаимного непонимания и его собственного, на всю оставшуюся жизнь, недовольства собственной нерешительностью, стал лихорадочно подыскивать необходимые слова. Понадеявшись, как на спасение, на едва промелькнувшую искорку интереса в недавнем встречном взгляде Екатерины — была не была! — спросил:

— Поближе что ль никого не сыскалось? Такая красавица, а вы ее силком?..

От неожиданного поворота разговора Матвей Боковиков на некоторое время онемел и почему-то оглянулся на дверь. Екатерина затаила дыхание, боясь пошевелиться.

— Надо бы и ее спросить, может, ей здесь другой кто глянулся?

— Чего ее спрашивать? Сама бы сказала, язык имеется. И даже длинный чересчур, — повернулся он к задоскам. — Не знаю, какая она там раскрасавица, только нос и от своих, и от чужих воротит. Тут какое дело? За худого взамуж не хочется, а добрые не на елках растут, сразу не сыщешь. Сашка Рогов, конечно, мужик шебутной, только если он глаз на нее положил, тут с ним тягаться некому.

— А может, кто и сыщется?

Екатеринин родитель начал что-то соображать. С интересом посмотрел на Николая, потом на задоски, хмыкнул и повеселевшим голосом сказал:

— Запрягали мы, паря, с тобой прямо, да поехали больно криво. Никак что-то сообразить не догадаюсь, куда ты воротишь? За дробью зашел или Катька поглянулась? Так ты ее и не видал поди толком. Катька, давай сюда!

— Зачем? — каким-то не своим голосом отозвалась Екатерина, чувствуя, как горит лицо от прихлынувшей крови, а глаза повлажнели от неожиданных слез.

— Еще один жених для тебя сыскался. Сулится Сашке Рогову дорогу перегородить.

— Перегораживать нечего.

— С твоей стороны может и нечего, а с его вот-вот сваты прикатят.

— Как прикатят, так и укатят.

— Да ты иди сюды-то. Прилипла, что ль, там? Когда не надо, смелая, а где надо, не отыщешь.

Екатерина выступила из-за задосок и, не глядя на Николая, прислонилась спиной к теплому боку печки. Она еще толком не понимала, что сейчас может произойти, как повернется этот неожиданный разговор, от которого у нее почему-то незнакомо заныло сердце, а в глазах все подернулось каким-то влажным туманом — не разглядеть толком ни поднявшегося из-за стола Николая, ни насмешливо поглядывающего то на него, то на неё отца. Но каким-то дальним, глубинным чутьем догадалась, что от того, что скажет сейчас их гость, сложится или так и не сложится вся её дальнейшая жизнь. В голове мелькнуло: «Позовет — пойду!» Но тут же урезонила себя: «Не бывает так-то, чтобы сразу. Даже слова не сказавши, даже толком не разглядев друг друга…» И только потом услыхала хриплый от волнения голос Николая:

— Понятное дело, все будет, как она сама пожелает, никаких даже вариантов, чтобы без её согласия… Только подождать маленько требуется, чтобы оформить. Имеется в виду рапорт и все, что по случаю увольнения в запас положено. А на другой поворот, можно в город, со мной… Если тоже согласие будет…

— Стой, стой, стой! — вмешался наконец несколько подрастерявшийся родитель. — Что-то ты тороплив больно, не разувшись париться наладился. Вы с ней и слова еще не сказали, а ты уже в город приспосабливаешься. Вроде не жена еще. Она ведь девка, как ты уже понять должон, норовистая: ты ей в лес, а она белье на реку полоскать. Ты не мне, ты ей говори, если, конечное дело, есть что сказывать.

— Екатерина Матвеевна, — неожиданно громко начал Николай, поворотясь к девушке. Увидел, как она вздрогнула и удивленно, как ему показалось, посмотрела на него. От этого взгляда он смешался, позабыл все заготовленные слова и тихо сказал: — Екатерина Матвеевна… Как вы решите, так и будет. Только до сих пор со мной ни разу не было, чтобы с первого взгляду окончательно и бесповоротно. Может быть, у вас сомнения какие-нибудь имеются и все такое, но лично я, если решение принял, буду дожидаться взаимного ответу. Сколько надо, столько и буду дожидаться. Понимаю, вам сразу высказать ничего невозможно, потому что с моей стороны полная неожиданность. А с другой стороны, я теперь только вас буду иметь в виду на всю остальную жизнь. Такая вот диалектика настоящего момента.

— Во как! — подвел итог не очень вразумительной речи озадаченный Матвей. — Попал я с вами, как черт в рукомойник. Ты-то, дочка, чего скажешь? На такие заявления бесповоротный ответ требуется, чтобы товарищ командир попусту сапоги об наш порог не стаптывал. Даешь ему надежду какую или снова нос воротить будешь?

Екатерину словно что толкнуло. Она смело посмотрела на Николая и с затаенной радостью, от чего в голосе чуть заметно обозначилась улыбка, сказала:

— А мы с ним сегодня на посиделках этот вопрос полностью обговорим. Без свидетелев.

— Ты это… того… Не зарывайся, — посуровел родитель. — А то он неизвестно чего подумает.

— Подумает, значит, и говорить не об чем, — с вызовом посмотрела на Николая Екатерина.

— Не подумаю. И полностью согласен, чтобы обговорить. И чтобы вдвоем…

— Можно не на посиделках, — совсем разошлась Екатерина. — Пускай приходит, как стемнеет, на мостки. Там и поговорим, как и что. Только сразу объявляю — если у тебя изба так и останется по банному крыта, хозяйкой в ее не пойду.

— Чего я тебе говорил? — Глаза у Матвея смеялись, но голосу он постарался придать нарочитую суровость. — Не девка, а заноза на одном месте. В кого така уродилась, сами в голову не возьмем. Значит так — сговоритесь, так сговоритесь, перечить шибко не собираюсь. А не выйдет ладу, не обессудь, командир, сам напросился.

Тут следует, пожалуй, сразу пояснить про две для постороннего человека закавыки, обозначившиеся в этом первом для действующих лиц разговоре — про «мостки» и про «избу». На мосту через безымянный ручей при въезде в деревню местная женихавшаяся молодежь по издавна заведенному обычаю подводила итог своим отношениям перед тем, как засылать сватов или давать согласие на подобную засылку. И если на деревне узнавали, что та или иная пара провела на мостках, можно считать на виду у всех, время от вечерней зорьки до первых петухов, считалось, что назад повороту быть не должно и дело теперь за окончательным сговором и скорой свадебкой. Поэтому приглашение Николая «на мостки» означало со стороны Екатерины согласие считаться его официальной зазнобой и дожидаться положенного в таких случаях окончательного оформления продемонстрированных перед всеми отношений. А еще хотелось Екатерине испытать скоропалительную ослепленность Николая. Ни сама припомнить не могла, ни в быличках старших, ни в пересудах подруг не встречалось примеров про такое с первого взгляда взаимное желание податься навстречу друг к другу, про такое безоговорочное доверие к почти незнакомому человеку с внимательным, восхищенно ласковым взглядом. «Решится, сама не одумаюсь — значит, тому и быть», — подвела она итог своим заметавшимся чувствам и, откачнувшись от печки, изо всех сил стараясь не оглянуться, вышла из избы, сама не зная, куда и зачем.

Ну, а насчет избы она объявила так, для шутки. Тут расклад получался такой. Больше занимавшийся извозом, чем землей и хозяйством, покойный родитель Николая считался мужиком не то чтобы ленивым, скорее, нерадивым к окончательному, раз и навсегда обустройству жизни. Про таких говорят: «За что ни возьмется, ни в чем конца не сыщет». То подававшийся на прииски, то увязавшийся за дальним обозом на Амур, то устроившийся было плотником рубить с пришлой артелью мост, вдруг кому-то понадобившийся на глухой таежной реке, а в последнее время всерьез занявшийся зимним извозом и чуть ли не месяцами пропадавший в дальних поездках к Иркутску и Бохану, Иннокентий Перфильев так и не собрался ни обустроить разваливавшуюся дедовскую заимку, ни перекрыть крытую корьем избу, ни огородить и привести в порядок обширный двор на самой окраине деревни. Благо, чужие сюда забредали редко, а у своих не принято было попрекать и лишний раз осуждать человека с устойчивой репутацией непутевого. Не потому ли, что у самих чуть ли не в каждой родове можно было сыскать такого же, если не еще более непутевого и непоседливого, из тех, кто надеется сыскать свое счастье путем постоянного поиска все новых и новых возможностей к получению всего сразу и вдруг. Таким, как правило, не сидится на месте, и до самой старческой немочи или внезапной кончины от надсады или другой какой беспутной хворобы, они уверены, что им просто не повезло, что злая судьбина уводила прямо из-под рук уже вот-вот обозначившуюся было долю, и те, кто были похитрее и поизворотливее, урывали у них из-под носа долгожданное счастье. Только что это было за счастье, никто из них никогда бы не ответил. И потому, что не знал, и потому, что в глубине души боялся его едва ли не больше привычных тягот и несчастий.

Николай перед самой армией принялся было наводить порядок — огородил двор, завез лес на новую стайку взамен почти развалившейся старой. Договорился было о покупке теса на крышу, но, так и не успев ничего толком, отправился служить под причитания матери, словно догадавшейся о том, что не суждено ей больше будет повидать своего неразговорчивого заботливого первенца. У отца руки до крыши так и не дошли, хотя по первости он горячо поддержал отпрыска в предстоящем переустройстве. Так и остался еще на годы большой неуютный дом, резко отличающийся от прочих просевшей, темной, на две стороны «по банному» крытой крышей, каких давно уже ни у кого поблизости не оставалось.

Крышу Николай до отъезда в Новосибирск перекрыл, с Екатериной обо всем сговорился, даже на охоту на недельку смотался в ближнее бесхозное ухожье, после чего отбыл за разрешением на окончательное возвращение у командования своей командирской школы. Но скорого возвращения, не по его, понятное дело, вине не получилось.

Чего только не говорили в деревне по этому поводу, чего только не нагородили, не напридумывали, обвиняя то Николая, то непутевые, далекие от их жительства власти. Порой грешили и на Екатерину, которая якобы сообразила наконец, что за могучими спинами роговской родовы жизнь ее наверняка сложится и посытнее и покрасивше, чем с сиротой из непутевой семейки, посулившего ради своей неожиданной любви отказаться от намеченного вскоре командирского звания и от вполне реальной возможности перебраться на жительство в большой город, чему на первых парах горько позавидовали как незамужние пока Екатеринины подруги, так и обремененные торопливо народившимся потомством от «нерадивых и бестолковых», как честили своих неповоротливых в житейских делах мужей, молодые бабенки из своей и даже окрестных деревенек. Слухи об обещанной ей свадьбе щедро расплескались по окрестностям, слишком уж заметными были, как сама Екатерина, так и получивший отставку Сашка Рогов, славившийся окрест и своей силой, статью, и удачей почти в любом деле, за которое брался. Сохнувших по нему девок вокруг пруд пруди, а потому неожиданный Екатеринин отказ, полученный уже после того, как её мать обо всем до мелочей с ним сговорилась, вызвал такие бурные пересуды, каких в здешних местах даже старики не припомнили. А тут еще и названый жених исчез — ни слуху, ни духу, ни весточки, ни письмеца, думай, что пожелается. Вот и Екатерине чего только не думалось, вплоть до самого что ни на есть горького и обидного. Одного только в голову не могло прийти из-за полного незнания того, что случилось с Николаем в Новосибирске осенью 1929 года.

Несмотря на поданный рапорт об отставке по семейным обстоятельствам, его вместе с курсантами командирской школы, ввиду чрезвычайных событий на недалеком Алтае, придали в помощь частям ОГПУ и, не дав толком собраться и оповеститься, отправили эшелоном до Барнаула, а дальше, кого на конях, а кого и своим ходом, перебросили в отдаленный район, заполыхавший в «год великого перелома» огнем очередного крестьянского восстания. Немало их тогда тлело и занималось по Сибири. Начавшееся активное раскулачивание сибирских крестьян, едва передохнувших и вставших на ноги после многолетнего гражданского разора, большинство из них сочли, по тогдашним понятиям, вопиющей «классовой» несправедливостью. Повсеместная по стране ставка на «беднейшее крестьянство», призванное бороться с «кулачьем», в Сибири почти не срабатывала. В «бедняках» здесь вполне справедливо числились те, кто не умел и не хотел работать, пьяницы, горлопаны, искатели фарта и легкой жизни, которых было далеко не большинство в сибирских деревнях. Получившие разрешенную властью возможность «прижать к ногтю», грабить и обездоливать тех, кто не в пример им вкалывал до седьмого пота и более-менее успешно устраивал свою нелегкую жизнь, они под эгидой «классового энтузиазма», прикрывавшего их грабительско-разбойничью суть, в своем подавляющем большинстве с полной безоглядностью на последствия, сочли этот грабеж священной «социалистической справедливостью» и приступили к нему без оглядки на нарушенные судьбы, обездоленных детей, разоренные и исчезающие в небытии хозяйства. А нараставшую день ото дня ненависть со стороны тех, кто не желал с этой несправедливостью мириться, приписывали к неизбежным последствиям все той же «классовой борьбы», призывавшей не проявлять мягкотелость во имя неизбежного счастливого будущего. Среди недовольных таким разворотом политики советской власти нередко оказывались даже прежние ярые ее сторонники и защитники — красные партизаны, демобилизованные красноармейцы, коммунисты и не очень соображавшие, в чем дело, комсомольцы. Вот и Добытинское восстание, подавлять которое прибыли огэпэушники и будущие красные командиры из Новосибирска, возглавил местный уполномоченный ОГПУ Добытин. Он освободил и вооружил арестованных «кулаков». К ним примкнуло немалое число обиженных староверов и ойротов. Они разгромили в районе советские учреждения и отделения милиции, в нескольких селах арестовали, а кое-где и ликвидировали не в меру усердных, а потому особо ненавистных соцработников. К восставшим присоединились участники разгромленных в соседнем районе таких же отрядов ойрота Тужелая. Несмотря на умелое и отчаянное сопротивление, в ходе спецоперации ОГПУ восстание через месяц было подавлено. Половина его участников была схвачена или уничтожена, а оставшиеся в живых подались через границу в Китай. Раненого и попавшего в плен к староверам Николая Перфильева они прихватили было с собой для обмена на своих, попавших в плен, но резонно посчитав, что он вряд ли выдержит трудности нелегкого пути через почти непроходимый хребет и наступившую суровую зиму, оставили его под пригляд в тайном скиту, в надежде, когда оклемается, на доставку в их новое заграничное поселение, из которого они намеревались снова двинуться на бой «за божескую справедливость» и спасение «неправедно плененных».

О том, как оклемавшийся в скиту Николай решился на почти безнадежный побег, рассказ особый. Не любил он об этом вспоминать, и кроме своего непосредственного на то время начальства и соответствующих органов, больше никому так и не рассказывал. Те же, видя его предельную изможденность и несомненную правдивость в каждом слове, махнули на него рукой и отпустили восвояси в родные приилимские места для восстановления порушенного здоровья и отыскания нового места приложения оставшихся сил на благо построения победоносного социализма. Так что до родного места жительства Николай добрался лишь поздней весной, в аккурат к уже неделю гудевшей там гулянке по поводу случившейся наконец-то свадьбы Екатерины и Александра Рогова. О ней Перфильев прослышал еще в райцентре, куда первым делом явился отметиться и поинтересоваться, не найдется ли подходящей работы бывшему красноармейцу, получившему ранение при подавлении кулацкого мятежа. Районное руководство явно обрадовалось его появлению, оказавшемуся весьма кстати в связи с намечавшимся и в их родном приилимье масштабном раскулачивании, и с места в карьер назначило уполномоченным по предстоявшему вскоре выявлению и разоблачению «врагов социалистических преобразований в деревне». Отпросился лишь на несколько дней побывать в родном доме и навести хоть какой-то порядок в сумбуре нахлынувших переживаний и непреходящей сердечной боли при известии о недождавшейся его Екатерине. Об этом ему подробно поведал случившийся в райкоме с какой-то неотложной ябедой на тогдашнего председателя Ефим Трынков, одним из первых записавшийся в колхозники по причине полного разора из-за нерадивости собственного хозяйства.

— А мы там на тебя, Николай, уже рукой махнули. Сгинул и сгинул — ни весточки, ни слушка какого. Бабы наши базарить стали, что тебя в Москву, в руководство назначили за особые, значит, заслуги перед нашей родной советской властью, и теперь тебе про наше место жительства даже слыхать нежелательно. Екатерина, как прослышала про такие дела, поначалу в тайгу подалась в зимовьюшку — отсидеться от таких новостей. Потом заявляется и прямо к Сашке — «засылай сватов, согласная». Ну, а Роговым только повод дай свою силу и богатство обозначить. Пятый день деревня пьяным-пьяна. Еле сбежал здеся доложить, как кулачье и их прихвостни своею властью похваляются.

— Какие они кулачье? — через силу выдавил из себя Перфильев. — Батраков не держат, все своим горбом и руками.

— Не скажи! — чуть ли не взвизгнул от накопившейся внутренней ненависти Ефим. — Я своим горбом без малейшего передыху кажилюсь. А какие такие доходы поимел? А Сашка, глянешь еще, какую домину себе отгрохал. Твое жилище, ежели с ним соотнесть, для стайки на их дворе не сгодится.

— А ты, значит, об их гулянке сюда доложить явился? — морщась, словно от очередной порции боли до сих пор не заживших ранений, хмуро спросил Николай, прекрасно осведомленный еще в свои позапрошлые здесь годы о бесхозяйственности и лени Ефима, изнывавшего от зависти к тем, кто не в пример ему даже в эти нелегкие времена довольно крепко утвердился на ногах и пытался стоять как можно крепче, чуя нутром очередное накатывающее неблагополучие всеобщей жизни.

— Кому гулянка, а кому подлянка. Мозги у простого населения по этому самому случаю на раскорячку. То ли за советскую власть держаться, то ли за Роговыми невесть куда подаваться. У нас уже двое из колхоза заявление выходить накарякали. На вольные хлеба подаваться решили. А нет того соображения — где воля, там и недоля. Кому слава, а кому потрава. А на потраве окромя дурнотравья ничего не соберешь. Ты вот тоже таку девку упустил, можно сказать, по этой самой причине. Вот и получается сплошное вражеское смущение против нынешней государственной политики на сплошную коллективизацию. Мириться с этим не собираюсь, для того сюда и прибыл. Сейчас не понужнем, потом поздно будет.

Николай снова поморщился, на сей раз от действительно накатившей боли.

— Как изба моя там — целая еще? — нехотя поинтересовался он после затянувшегося молчания.

— Так это… — снова оживился Ефим. — Нонешний председатель — да ты его должен знать, Петька Зотов — глаз на нее было положил. Клуб какой-то в ей собрался открыть, поскольку на отшибе. Ты-то крышу успел перекрыть, видать, в расчете на Катьку. Так она не дала ему даже близко подойти. Какое у тебя, говорит, право чужим добром распоряжаться? — Понужнула только так, даже за ружьишко схватилась. Не в курсе еще была, что тебя на повышение определили.

— Какое повышение?

— Так я и говорю — слух прошел. Дурные вести не лежат на месте. Ну, она и подалась за лучшей долей. Баба, она и есть баба. А председатель наш нонешний, который Зотов, полностью дурак получается. Тут борьба, понимаешь, не на жизнь, а на смерть, а он клуб какой-то. Сам толком объяснить не может, для чего он нужон. А жилье твое в неприкосновенности, как и было.

— Ты на чем сюда добирался? — перебил его Николай.

— Так это… Коня он мне выделил сообщить о происходящих событиях.

— Зотов?

— Ну.

— А говоришь — дурак. Когда назад?

— Так хоть сейчас. Все в полных подробностях сообщил. Посулили содействие и благодарность за пролетарскую бдительность.

— Ты что ль пролетарий?

— Не скажи. В газетах пишут — за ними всеобщее будущее. Без будущего мне никуда. Хозяйство мое в настоящий момент — тараканы с голоду подыхают. На будущее только и надежа. Глядишь, из него и нам чего перепадет. Как считаешь?

Николай промолчал и, прихрамывая, пошел к выходу.

Ближе к вечеру добрались до деревни. Николай соскочил с телеги загодя, решив выйти к дому околицей, никого по пути не встретив. За дорогу Ефим заговорил его до отрыжки, снабжая деревенскими новостями, случившимися за почти годовое его отсутствие. Но не получая в ответ ни неизбежных в таких случаях вопросов, ни ожидаемой реакции даже на самые, по его мнению, злободневные события, уже на подъезде к деревне наглухо заткнулся, явно обиженный демонстративным молчанием Николая. И только когда тот соскочил с телеги, не выдержал:

— Докладать о твоем приезде местному населению или как?

— Сам доложу, когда понадобится, — ответил тот и неторопко пошел обочиной не к деревне, а к запрятанному в березняке на взгорье погосту, ощутив неожиданную потребность сообщить о своем окончательном приезде покойным родителям и безвинно сгинувшей сестренке.

Над могилой родных высилась единственная среди крестов потемневшая пирамидка со звездой, которую он успел поставить еще до отъезда, предварительно оттащив к кладбищенской ограде неказистый, наскоро сколоченный крест, который кто-то установил, видимо, не надеясь на его приезд. Постояв с опущенной головой у осевшего холмика, никаких слов для разговора с родителями так и не отыскал. Как-то не складывалось во что-нибудь вразумительное все, что произошло с ним за прошедшее после разлуки с домом время. Пробормотал только едва слышное «простите», после чего круто повернулся и быстрыми шагами заспешил спуститься с кладбищенского пригорка по направлению к хорошо видной отсюда крыше родительского дома, которому теперь предстояло перейти в его единоличное распоряжение.

Сбил с дверной скобы неизвестно кем подвешенный большой замок, потянул на себя жалобно заскрипевшую дверь, миновал заваленные наколотыми кем-то дровами сени, вошел в горницу. Разглядев в погасающем сумраке керосиновую лампу на подпечье, взболтнул — керосину оказалось достаточно, подкрутил фитиль, зажег, протер пыльное стекло колбы, поставил лампу на стол и сел напротив, опустив на вытянутые бессильно руки голову. И то ли задремал, то ли ненадолго потерял сознание от боли и усталости, которые не отпускали его ни на минуту с тех пор, как он окончательно решил во что бы то ни стало вернуться. Надеялся до последнего. Не судьба, значит.

Очнулся, когда за окнами совсем стемнело. Зябко поежился. Несмотря на застенную летнюю теплынь, в доме прочно поселилась застоявшаяся пыльная нежилая прохлада, в которой и дышалось с трудом, и шевелиться не хотелось. Преодолев сонное оцепенение, все-таки поднялся, вышел в сени, набрал охапку невесть кем нарубленных дров, скинул у печки и, присев на корточки, стал разжигать огонь. Огонь разгорелся неожиданно быстро и весело, потянуло теплом. Вспомнив, что пора делать перевязку все никак толком не заживающей раны на ноге, достал из сброшенного у порога сидора бинт, пожертвованный на дорогу лечащим врачом из Новосибирска, пузырек с йодом, приспустил штаны и стал осторожно разматывать с бедра пропитанный кровью бинт — сказалась тряская дорога в неудобной телеге…

Стук и скрип тележных колес, смех, пьяные голоса, шаги, направлявшиеся к дому, застали его врасплох. Потянулся было загасить лампу, но помешали окровавленные бинты в руках и острая боль в никак не заживающей ране. Догадался, что Ефим уже доложил, где мог и успел, о его прибытии, и теперь незваные и явно пьяные гости прибыли удостовериться, насколько реально его неожиданное появление. Приподнялся было подтянуть полуспущенные штаны и кальсоны. Не успел. Скрипнув зубами от боли и злости, плюхнулся на лавку, едва успев прикрыть срам скомканными окровавленными бинтами. Распахнулась входная дверь, но вместо ожидаемых пьяных физиономий он увидел застывшую в дверях празднично разодетую Екатерину. Разглядев его и почти сразу по-бабьи обо всем догадавшись, она обернулась и, задыхаясь, закричала в темноту сеней и преддворья:

— Если хоть кто следом сюда войдет, за себя не ручаюсь. Понужну только так — до дому на карачках поползет. Близко даже не подходите! Я вас сюда сговорила, мне самой и решать, что и как.

— Не по делу, Катька, несешь. Это ты допрежь сама решала, — раздался со двора пронзительно веселый бабий голос. — А теперь ты на полную собственность и ответственность советской властью зарегистрированная. Ежели что не так — ответ держать будешь. Правильно говорю, мужики?

Пьяные мужские и женские голоса с хохотом и вразнобой поддержали резонершу.

— Тихо! — перекрыв хохот, загремел голос Рогова. — Ежели кому непонятно, что Екатерина Матвеевна сказала, могу на свой лад повторить. Только потом на себя пеняйте, коли что не так образуется.

Голоса и смех разом смолкли.

Екатерина закрыла за собой дверь и замерла на пороге. Прижав ко рту ладонь, чтобы не закричать от разом накативших раскаяния и сердечной боли, она неотрывно смотрела на Николая и на его окровавленные бинты.

— Поэтому что ль? — тихо, наконец, спросила она.

— Думай, как хочешь, — низко опустив голову, еле выдавил из себя Николай.

— Теперь думай не думай, назад не повернешь. Хоть то хорошо, что думать теперь о тебе по-другому буду.

— Как? — поднял голову Николай.

— Не так, как ты обо мне…

Всхлипнув, она распахнула дверь и выбежала наружу. Притихшая было и начавшая трезветь толпа, осторожно придвинувшаяся было к дверям, расступилась. Екатерина подбежала к стоявшей в стороне у прясла двуколке, заскочила в нее, схватила вожжи, выпрямилась во весь рост и что было сил хлестнула вожжами по крупу лошади. Та рванулась, Екатерина упала на сиденье, и двуколка почти сразу растворилась в темноте быстро наступившей безлунной летней ночи.

Толпа загомонила не то насмешливо, не то осуждающе, но почти сразу стихла. Рогов прислушался к удалявшемуся стуку колес увозившей Екатерину двуколки, отстранил стоявших на дороге и вошел в дом.

Поднявшийся было после ухода Екатерины Перфильев сделал несколько шагов к двери, чтобы закрыть ее на запор, но, потеряв сознание, упал плашмя на пол. Сказались и боль от раны, и многодневные недосыпания, и голодный паек, на котором поневоле пришлось перебиваться все последние дни. Рогов, разглядев лежавшего на полу Николая и кучу окровавленных бинтов в его руке, сначала хотел сразу уйти, но внезапное соображение — не пришьют ли в случае чего беспамятство или, не дай бог, чего хужей, их бестолковому пьяному визиту, спровоцированному сообщением Ефима Трынкова и сразу же последовавшим за этим неожиданным требованием Екатерины немедленно появиться в доме бывшего жениха. Все поняли: хочет себя — разудалую, красивую и веселую — выставить напоказ теперь уже навсегда потерявшему ее Николаю. Рогову эта затея сразу не показалась, но перечить не стал — подурит, мол, по первости, потом шелковой будет. Но объяснять все это кому-то постороннему не было ни малейшей охоты. Он склонился над лежавшим Николаем, тронул за плечо. Тот застонал. Облегченно вздохнувший Рогов — живой! — легко поднял исхудавшее тело и перенес на покрытую половиками кровать. Разглядев на столе непочатый бинт и пузырек с йодом, сгреб их, присел рядом на кровать, смочил часть развернутого бинта йодом и стал умело перевязывать все еще кровоточащую рану. Открывшему, наконец, глаза Николаю он спокойно объяснил:

— Не боись. У меня еще с первой войны опыт. По тому же месту, что и тебя угораздило. Так что навык имеется. До сих пор хромаю маленько. А так все зер гут. Перемаешься и бегом еще побежишь. Если такое желание появится…

Встречи

Стук в окно отбросил Саньку от прильнувшей к нему Надежды. Растерянно и слегка испуганно уставился на окно. Девушка схватила платье и отбежала в задоски. Санька посмотрел ей вслед, хотел что-то сказать, но промолчал — ждал повторного стука. В окно снова постучали.

— Чего сидишь-то? — не выдержала Надежда. — Глянь кто. Только в избу не запускай. Мало ли…

— Вроде никого не должно…

— Чего делать-то?

— А я знаю? Сиди там, примолкни.

После очередного стука встал и подошел к окну. Громко поинтересовался:

— Чего надо?

— Открой, Санек…

— Кому открывать-то? Говори, чего надо.

— Сейчас и узнаешь… Открывай. Боишься что ль чего?

— Не открывай! — испуганно прошипела в задосках Надежда. — Чужой кто-то… Не открывай!

— Сейчас, испугался… Дядя Петя, что ль? Случилось чего?

Попытался разглядеть сквозь окно говорившего, не разглядел, пошел открывать дверь. В сенях зажег спичку, отбросил щеколду, едва успел разглядеть освещенное гаснущим пламенем взволнованное лицо Рогова. Остался стоять в дверях, не давая тому войти.

— Если к отцу, то его нет. На покос уехал.

— К тебе я, Санек.

— Чего ко мне-то? Незнакомые вроде…

— А ты в избу только знакомых пускаешь?

— Чего знакомых? Заходите…

Вошли в избу. Рогов оставил у порога чемодан, скинул с плеча аккордеон, протянул Саньке.

— Подарок тебе вот привез. Играешь?

— Не надо мне… — отстранился от подарка Санька.

Рогов сунул аккордеон ему в руки.

— Бери! Не понравится, кому другому отдашь.

Санька невольно взял аккордеон, подержал в вытянутых руках, поставил на стол. Завозился, зажигая лампу. Свет осветил лица. Пристально посмотрели друг на друга.

— Говорили, в деда, а ты весь в мать. Глаза Катеринины… Рот её. А вот волос наш — Роговский, черный. Да и ростом, пожалуй, в меня пошел, а, Санька? Николай-то помене будет. Так что здравствуй, Александр Александрович.

Санька оглянулся было на задоски, опустил голову, тихо сказал:

— Здравствуйте…

— Выходит, ничего объяснять не надо?

— Не надо.

— Ну и хорошо, раз так. А я думал, может, и не знаешь ничего. Верка-то где?

— Верка? А… Померла она.

— Как так?

— Давно уже. Мамка говорит — застудилась.

— Мне-то что писали? Взял Николай Перфильев Екатерину с детьми, значит. И все. А еще, что отец… дед твой помер. И все.

— Что теперь-то?

— Ты о чем?

— Сюда… Совсем?

— Да нет… Нет. Поглядеть захотел, не прячась, что здесь и как. Завоевал это право, как видишь. Да вас с Верой хотел забрать.

— Куда забрать?

— К себе. Понятное дело, если захочешь.

— Что я, маленький, что ли?

— Так я и говорю, захочешь если.

— Нет.

— Ну, нет, так нет. Подумай еще.

— Чего думать-то?

— Всю жизнь здесь собираешься сидеть?

— Зачем? В армию осенью пойду.

— Вот и поглядел бы на белый свет.

— Чего его глядеть. Нагляжусь еще.

— Я у тебя переночую? Идти-то мне некуда больше.

— Ночуйте.

— Ну, а по такому случаю — за встречу полагается.

Достал из чемодана бутылку водки, хлеб, консервы.

— От самой Польши вез. Думал, выпьем с Николаем. Ладно, выпьем еще. Потом.

— Я утром на покос еду. Можно вместе.

— А что… На какой покос-то?

— На Торинский.

Рогов стал открывать консервы.

— Кружки там или стаканы — имеются?

Санька прошел в задоски, поглядел недовольно на забившуюся в угол Надежду, взял из шкафчика стаканы.

Рогов продолжал расспрашивать:

— На Торее, не упомню, чьи покосы были? Ну да, Кузовлевых. Цел из них кто?

— Никита вернулся, да тут же в город с бабой подался.

— Не богатая, видать, у вас тут житуха?

— Как у всех.

Рогов разлил водку по стаканам.

— Давай, сын, деда помянем. Могучий мужик был, куда нам. Все своими руками. С пустого места начинал.

Запрокинув голову, он залпом выпил содержимое стакана. Санька посмотрел на него, оглянулся на задоски и неумело попытался выпить водку. Не допил, задохнулся, отставил стакан.

Скрывая грусть и растерянность, Рогов, улыбаясь, смотрел на сына…

Косарей на луговине было немного. На дальнем от тайги конце, где трава помягче, кучкой заходили бабы. Председатель шел серединой луга, оставив слева от себя широкий выкос, сделанный за утро. Мальчишки и старухи сгребали подсохшую траву.

Балаган сварганили у самой дороги, больше похожей на тропу. Тут и остановилась старенькая Санькина полуторка.

Спрыгнувший на землю Рогов внимательно огляделся.

Николай услышал машину, остановился, махнул приветственно рукой, достал брусок, застучал по лезвию.

Рогов сразу узнал его. Потрепал по заросшему загривку подбежавшего мальчишку, оглянулся на Саньку, возившегося в кузове с каким-то грузом, бросил на сиденье фуражку, расстегнул и отправил туда же ремень, расстегнул гимнастерку, взял одну из стоявших у балагана литовок, постучал по лезвию ногтем и стал в ряд за все еще точившим косу Перфильевым. Широко размахнулся. Трава послушно легла под ноги. И пошел, пошел…

Николай кончил точить косу, спрятал брусок, но все еще стоял, глядя на приближавшегося незнакомого человека. И чем ближе тот подходил, тем внимательней он вглядывался. Что-то знакомое узнавалось в повадке, в высокой широкоплечей фигуре человека. Невольно оглянулся на далекий еще конец прокоса, где ворошила траву Екатерина.

Рогов выпрямился, остановился, стер с лица пот, улыбнулся неподвижно стоявшему Николаю. Тот узнал наконец. Посмотрел на возившегося у машины Саньку. Нахмурился. Хотел было шагнуть навстречу, но потом резко отвернулся, взмахнул косой.

Рогов покачал головой — так значит! — и двинулся следом.

Лицо косившего Николая побледнело. Рогов, шедший следом, еще улыбался, но узнав в двинувшейся навстречу женской фигуре Екатерину, согнал улыбку. Взмахи его стали торопливыми и нервными. Нагонял Николая. Ближе, ближе. Уже совсем близко видна его пропотевшая солдатская гимнастерка. Николай, почувствовав его приближение, ускорил шаги.

Екатерина остановилась, глядя на приближавшихся мужиков, и вдруг все поняла, узнала. Николай был уже совсем рядом. Зло глянул на нее. Тогда она пошла рядом. На Александра даже не смотрела. От машины к ним бежал Санька…

Наконец прокос закончился. Тяжело дыша, Николай остановился. Екатерина остановилась рядом. Николай с пристальной задумчивостью посмотрел на нее и только потом повернулся к подходившему Рогову. Подбежал и Санька. Рогов тоже закончил прокос, откинул сапогом валок скошенной травы и оперся на косу.

— Отвык за войну. Пять лет, считай, в руки не брал. Да и осколочки мешают. Осталось их во мне, как дроби в пальнике. — Внимательно оглядел Екатерину, Николая, Саньку. Грустно улыбнулся. — Как вы… Все вместе. Здорово, что ль…

— Здравствуй, Рогов, — не сразу ответил Николай.

Екатерина промолчала.

— Наш ротный, чуть что, — не вижу энтузиазма! — кричит. У вас энтузиазм, гляжу, тоже отсутствует. А я вроде при всех орденах. Специально гимнастерку не скинул.

— Давай прямо — зачем сюда?

— Давай прямо, Николай. Ты всегда прямой мужик был. Куда еще прямее… Если все на свои места ставить, то положение такое… Возвращаюсь в свой новый дом, в Якутск. Там у меня жена… Хорошая жена. Об этом разговора не будет. Двое пацанов. Сюда заехал вот… с Санькой повидаться, отцу могилку наладить, если она имеется. А потом… Самому все это испытать надо, тогда поймете. С косой вот прошелся, как десяток годов сбросил. Осколочки только мешают, а то бы обошел тебя…

— На каком фронте был?

— Фронта-то? Обсчитал я их все, поди. На 2‑м Белорусском закончил. Сам-то давно вернулся?

— Год скоро.

— Повезло, значит… Трудодни за работу начислишь? Показывай, где косить? А то за тобой не угонишься.

И Рогов снова улыбнулся. Примирительно и чуть насмешливо.

Воробьиная ночь

У балагана горели два костра. Один ярко и сухо — тем, кто не спит, — посидеть, поговорить. Другой, почти без пламени, густо дымит, отгоняя мошку. А, впрочем, какая мошка, когда вокруг шелестит, шепчет, скрипит, посвистывает, сгоняя в тайгу комаров и надоедливую мошкару, ветер. Сухой ветер воробьиной ночи. Вокруг густая шелестящая темнота. Но небо то и дело вспыхивает яркими сухими сполохами, и тогда, в застывшие мгновения, видны вокруг стога, кипящие березы у дороги, темная стена тайги вдали, бабы и мальчишки, спящие в балагане и около балагана на куче травы.

Екатерина с горбатым конюхом сидели у яркого костра.

— Лошади б у меня не сдурели, — проворчал конюх. — Ишь полощет…

— Дождем вроде пахнет, — отозвалась Екатерина после очередного сполоха.

— Река… — возразил конюх. — Дожжа теперь не жди. Гляди, как небо заходится. Животина в такую ночь очень даже беспокоится. Не понимает, что к чему. Воробьиная, говорят, ночь такая.

— Сердце дрожит, — согласилась Екатерина.

— Вот и я про то говорю. Муторная ночь.

Из темноты вышел Санька. Сел рядом с матерью, молча глядя на огонь.

— Ты чего девку с пути сбиваешь? — не выдержала Екатерина. — Времени вам другого нет?

— Кто ее сбивает? — буркнул Санька.

— Дело их сейчас такое, ночи не хватает, — вмешался конюх. — Вот и торопятся.

Сухо и беззвучно заполыхало небо.

— Полыхнуло так-то, гляжу — чуть на змею не наступил, — сменил тему разговора Санька.

— А ты иди еще погуляй, — не сдержалась Екатерина. — Еще не на то наступишь.

— Отец-то где? — после долгого молчания спросил Санька.

Екатерина вопросительно посмотрела на него, словно пыталась понять, о ком он спрашивает. Потом тихо объяснила:

— Рыбачить сплавом поехали.

— Какая в таку ночь рыбалка? — не сдержался конюх. — Рыба без памяти стоит, сеть видать.

Снова заполыхало небо. Осветило лица Николая и Александра. И сразу в темноту провалились река, лодка, в которой они плыли, ближний берег. Медленно вместе с течением они сплавлялись серединой реки. Николай сидел на веслах, Рогов ближе к корме, намотав на руку бечевку, к которой была привязана сплавная сеть с гагарой. Чуть всплескивала почти неразличимая река. Казалось, что темнота медленно плывет мимо застывших в лодке людей. Но вот снова вспыхнуло небо — и снова стала видна лодка посередине реки, две фигуры в лодке, крутые таежные берега, горбатые сопки…

— Бьет кто-то… Может, тайменя загребем, — ощутив подергивание сети, негромко пробормотал Рогов.

— Рыбы сейчас много… — согласился Николай.

— Проверим?

— Дойдем до шиверы, там все равно выбирать.

Рогов неожиданно засмеялся.

— Ты чего?

— Вроде не сговаривались, а опять, как в жизни выходит. Ты гребешь, руководишь, по течению держишь… А я рыбу

загребаю.

— Кому загребаешь?

— В корень смотришь. Твоя правда, не себе. Только другой раз и для себя оставлю рыбки, Коля. Не побрезгую. Раз трудился, значит, возьму. Или не положено?

— Что положено, что не положено, ты, пожалуй, лучше меня знаешь.

— Знать — одно… Я так считаю — в жизни надо опираться на что-то свое, собственное. Тогда сделаешь и другим и себе больше.

— Какое свое? Другому лишь бы пожрать побольше смочь.

— Не мешает и пожрать. Особо, когда жрать нечего.

— Понятно.

— Да ты погоди, погоди… Я не про то, чтобы себе все тащить. А чтобы и себе и другим хватало. С умом. Я как жизнь понимаю? Не может человек себе пользу дать, то и другим не сможет. Колотится о жизнь без толку, мешает больше, чем пользы. А то еще хуже — жить так, как он со всех требует. У меня, мол, ничего, и вам — вот…

— Поворачиваешь ты больно хитро. Об чем разговор-то?

— Тебе, дураку, добра хочу.

— Даже так? С чего это ты вдруг раздобрился?

— А я не жадный, Николай. Если по правде считать, получится, что не меньше твоего добра людям сделал. Только посчитать никто пока не прихитрился.

— Давай посчитаем.

— Посчитай. Может, тогда поймешь чего. Я ведь об чем начал? Взвалил ты этот колхозишко на себя. Наверняка не отказывался, за честь еще посчитал. Хотя знал, что берешь, что это за колхоз. Бабы, мужики калеченые, ребятишек горсть, хозяйство, как у бобыля-пьяницы. Взял все это и молчишь. Сам косишь, сам пашешь. Не отдохнул вот, за рыбкой поехал — табор свой накормить… В голову-то тебе не придет — кому польза от этого? Ты загребай, загребай…

— Ты про какую пользу?

— Какую пользу? Ну, людям получше чтобы жить. Польза? Польза. Сам-то ты как думаешь — будут они у тебя лучше жить?

— Будут.

— Да когда будут-то? Ты Дарье или Никитишне вон скажи — будешь, мол, Никитишна, лучше жить. Куда она тебя пошлет? Ей и жить-то осталось, да еще девчонок поднять надо. Какая ей лучшая жизнь останется? А тебе? Повесили на тебя горе чужое и беды… А тебе и самому куда как не сладко. Бабы жалеют, говорят, больной ты весь. А лучшую жизнь, выходит, все-таки видишь?

— Выходит, вижу.

— До тебя, слыхал, двух председателей посадили. Один вроде картошку заморозил, другой хлеб из-под снега разрешил колхозникам взять для себя, чтобы не гнил. Так, что ли?

— Ты к чему это завел все?

— А если бы не заставляли тебя делать одно, другое, что бы сам решил?

— Это как это?

— Да так. Вот тебе, Николай Перфильев, люди, вот тебе власть. Сделай, чтобы им лучше жилось. Что делать будешь?

— Мы, выходит, не об этом думаем? Я от других отделяться не буду. Как все, так и я.

— Сам, сам что сделал бы?

— Не одна наша деревня на свете. Будет каждый только себе жизнь устраивать, что тогда сложится? Хутора, берлоги, заимки. Нет, я со всеми. Как вся страна.

— Можно подумать, убудет стране, если ты сам думать начнешь. Сказал бы где надо — зачем столько сеять, если убирать не с кем? Опять под снег уйдет.

— Говорил.

— Говорил, а сделал. Кому хуже было бы, если бы отказался от председательства? Израненный, войну прошел. Мог и в городе устроиться. Или бы в лесопункт пошел на какую-нибудь должностишку. Екатерине бы полегче, сколько ей маяться-то? Глядишь, тогда и колхозишко бы ваш по слабосильности и отсутствию кадров прикрыли. Людям не колотиться попусту — определились бы.

— Ты об одном забыл. Когда меня в партию принимали?

— Забудешь, как же. Только что сам под конвоем и не отвез меня в город тогда. Пришлось бы тебе за беглеца отвечать. Зря, выходит, Николай, хотели меня тогда укатать. Я и города строил, и на заводе работал, и немца бил… Сынов еще двоих выращу. Вот оно как получается.

— Не скажи. Не турнули бы вас тогда, сидел бы ты царьком здесь. И городов бы не строил.

— Облагодетельствовали, выходит… Ты чего?

— На шиверу выходим. Выбирай сеть!

— Не поспеть…

— Выбирай! Выгребу…

— Сеть запутали.

— Выбирай как есть…

Сполохи сухого неба выхватывали из темноты яростно гребущего Николая, Рогова, судорожно выбирающего сеть с рыбой. Но уже грозно шумела шивера, и лодку стремительно понесло вниз по течению. Николай перестал грести. Рогов торопливо выбирал в лодку последние метры сети, бросил на сеть гагару. Сел, задыхаясь.

За шиверой река стихла, снова чуть всплескивала у бортов. Николай взялся за весла.

— Заговорились, — проворчал Рогов. — Это сколько ж теперь назад грести?

— Доберемся.

— Дай-ка я на весла сяду. Отдохни.

Рогов поднялся и, качнув лодку, перебрался на место Николая.

Утром

Уже совсем рассвело, когда, пристав к берегу, они стали разбирать сеть, выбирая и выбрасывая на жухлую траву рыбу. Неслышно подошла Екатерина. Некоторое время молча глядела, потом громко сказала:

— Улов не больно богатый.

— Сеть запутали, — недовольно сказал Перфильев.

— Не сработались мы с председателем, — добавил Рогов. — Он в лес, я по дрова…

Екатерина помолчала, потом, как в воду бросилась. Дрогнувшим голосом объявила:

— Александр, мне бы с тобой поговорить. Николай тут один разберется.

Встретила удивленные взгляды мужиков, но глаз не отвела.

— Какие сейчас разговоры? — попытался отказаться Рогов. — Засну еще на ходу.

Екатерина, не ответив, повернулась и пошла по берегу. Рогов оглянулся на Николая, встретился с ним взглядом, пожал плечами. Николай наклонился к сети, и тогда Рогов быстро пошел за Екатериной. Некоторое время они молча шли рядом. Наконец Екатерина спросила:

— Когда уезжать думаешь?

— Уеду… — неопределенно и нехотя ответил Рогов.

— Уезжай. Завтра уезжай. Санька молоко повезет в район, подбросит.

— Зачем так-то? Я ведь вроде не мешаю.

— Не мешаешь, мешаешь… Об чем ты? Душу ты нам изводишь каждому. Ну что тебе здесь? Ведь ушел же. Навсегда ушел. Покуражиться хочешь — вот, мол, я?

— Вон как ты все понимаешь… У вас, значит, душа есть. А у меня?

— Ты один сейчас?

— Один, Катя, один. С тех пор как пробрался вас повидать, а меня понужнули, как зверя какого, все один. Ты вот покрепче кого искала, опереться хотела. А я — послабее. Пусть, думаю, помогу еще кому ни на есть. У меня силы хватит.

— Это Николай-то покрепче?

— Скажешь, нет? Мужик он твердый.

— Блажной он, не видишь, что ли? Последнюю рубаху отдаст, если попросит кто. За нас, можно сказать, чуть ли не на смерть стал. Тем и Саньку спасла. Он к нему знаешь как?.. Чего теперь перебирать? Ты одно, мы другое. Не мешай нам.

— Сына-то я должен знать?

— И Саньку не сманывай. Он говорил мне… Куда он от матери сейчас?

— Не век ему с тобой сидеть. Все одно уйдет.

— Там видно будет. Приму… А ты уезжай. Не мути.

— Уеду, не боись… Понятное дело, не думал, что все просто будет. Заранее себя уговаривал. Думал, полегчает здесь, на родных местах после крови такой, что была. Думал, угляжу, как дальше в жизни пробиваться. Страшно там было, Катя. А тут и вправду полегчало. Вот от чего, казалось бы? А на душе проще, спокойней стало.

— И ладно. Хорошо, что договорились.

— Так и не выпили мы с Николаем. А хотел. Разговор даже прикидывал.

— Ну, выпили бы, и что?

— Да так. Может, поняли бы друг друга. Между нами… Если бы не он тогда, вряд ли мы вообще свиделись. Ладно. Договорились обо всем, запомнили. Что я еще хотел тебе сказать…

— Ну?

— Подаваться вам надо отсюда. Не вытянуть ему сейчас совхоз. Зря он согласие дал. Беде б не быть.

— Какая беда? С чего? Кабы он не делал ничего или пил…

— Знаешь, как на войне? Там не спрашивают — хотел, не хотел. Спрашивают — сделал или нет? Пусть на болезнь сошлется. К слову попало — сильно его?

— Два месяца без памяти лежал. Да и сейчас…

— Видишь — есть чем отговориться. Подавайтесь отсюда куда ни на есть. К людям поближе. Люди, Катя, разные бывают. Сполна нагляделся…

— Сам говоришь, как на войне… Не побежит он.

— Не побежит… Хотя иногда и сбежать не грех. Толку больше.

Пригодились

Взбудоражено и тревожно гудело пламя горна. Федор Анисимович не отводил взгляда от раскаленной заготовки. Лоб его покрывали крупные капли пота. Степан с молотом ждал у наковальни. А поодаль, у верстака и в распахнутых дверях кузни молчаливой толпой стояли люди…

Наконец дядя Федор кивнул Степке. Тот убрал молот с наковальни, поднял к плечу, а тот сунулся клещами к белой от жара болванке, уверенно и крепко обхватил ее, одним движением перекинул на наковальню. Показал молотком, куда бить, и Степка с силой опустил молот. Пространство полутемной кузницы прочертили искры.

Работали они сосредоточенно, уверенно и молчаливо. И также молчаливо стояли люди, наблюдавшие за их работой. В основном — женщины. С какими-то одинаковыми в полутьме скорбно усталыми лицами. Пожилые, молодые, старухи…

Наконец Федор Анисимович взглядом остановил Степку и, зажав клещами раскаленную деталь, опустил ее в бочку с водой.

Подошла одна из женщин, стала рядом. Подошел старик. Дядя Федя посмотрел на них, достал и положил на наковальню сработанную деталь.

Одна из стоявших в дверях женщин выдохнула:

— Наш Флор, кажись, не хуже кузнец был…

— Замерить бы надо… — предложил Федор Анисимович.

— А на што? — не согласился председатель. — Что я, кузнеца не вижу? И так видать — в самый раз будет. Можешь, Петровна, пускать свою механизацию.

Женщина, стоявшая у наковальни, улыбнулась и протянула руку дяде Феде. Тот вытер свою о штаны, неловко пожал.

Бабы в кузнице загудели:

— Ведь и делов-то знающему человеку…

— Деревня-то без кузнеца — ништо…

— А я глядю — дым в кузне. Никак, наладился кто, думаю? Не ребятня ли балует? Бегом сюда…

— Это кто же такие будут?

К Федору Анисимовичу и Степану подошел председатель.

— Вы хоть понимаете, мужики, что вы сделали? Вы мне колхоз спасаете. У меня ж вся уборочная техника стоит. Второй год без кузнеца. Бабы мне уже что толкуют: «Ты у нас единственный целый мужик в деревне, бери кузню на себя». А я не знаю, с какой стороны к ней и подступиться. Дом поставить, по дереву что — за милую душу. А то кузня… Так что помогайте нам, всем миром просить будем. Не то разор нам, не убраться…

Дядя Федя растерянно оглядел сгрудившихся вокруг людей. Разглядел маленькую белоголовую девчонку, прижавшуюся к матери. Она смотрела на него серьезными спрашивающими глазенками.

— Вот она жизнь наша переменная, Степка… — с непривычной для себя неуверенностью пробормотал он. — Что делать-то будем?

— Может, пособим? — предложил Степан.

— Пособим… Надоть, понятное дело. Так потом-то што? За задержку и торнуть могут, мало не покажется.

— Ежели, мужики, только об этом забота, то я вам такую петицию напишу, что на орден только. И наш коммунист вот, партизан старый подпишет. Подпишешь, Михеич?

— Я-то? Я им все подпишу. Я бы того умника, что их погнал, голым задом на муравейник. Думай, дурья башка, что делаешь! Я им все напишу.

В это время Степка уже в который раз встретился глазами с неотрывно глядящей на него девушкой, притулившейся к притолоке входной двери.

По первости переночевать устроились на сеновале. Дядя Федя почти сразу заснул, укрывшись с головой старенькой стежонкой. Переждав, Степка осторожно спустился на землю и огляделся. В полутьме так и не погасшей ночи, в легком тумане, разлитом вокруг, лежал перед ним большой пустынный, заросший травой двор. Ближе к избе были свалены кучей дрова, а больше во дворе ничего не было. Отступив в глухую тень приоткрытых ворот сарая, Степка чего-то ждал, напряженно вглядываясь в размытые туманом очертания забора и покосившейся калитки. Честно говоря, он и сам толком не знал, чего дожидается и на что надеется. Впервые за все последнее нелегкое время они с Федором Анисимовичем почувствовали себя кому-то нужными и даже способными крепко помочь. Никто их не попрекал, не указывал, что и как надо делать, не клял, как это тоже случалось, ругательными словами. Интерес, сочувствие, благодарность, которые они в полной мере почувствовали после сегодняшней работы в кузне, довели Федора Анисимовича до слез, которые он неумело попытался скрыть и которые, кажется, вызвали у окружающих еще большее к ним сочувствие. И особенно бабы жалели его, Степку, — чего только не наговорили, каких только советов не понадовали. Еды натащили кто сколько мог — они даже и половины не осилили за весь сегодняшний вечер. А та, которая у притолоки стояла, правда, так и не подошла, но пялилась, не отрываясь. Потом даже улыбаться стала. Ему улыбаться, это даже он понял, хотя сам улыбнуться в ответ так и не посмел. А потом как-то так получилось, что ночевку им устроили на сеновале рядом с ее избой, и она притащила подостлать какие-то старые тулупы и даже две подушки. Скинув их на траву перед дядей Федей, засмеялась чему-то и убежала в избу.

— Хошь верь, хошь не верь, Степан Батькович, но девка на тебя очень даже глаз положила. Сходных мужиков мы с тобой за весь день в окрестностях не видали, окромя разве председателя, поэтому мотай на ус и делай соответствующие выводы. Дело твое, конечно, телячье, но уважение проявить следует, чтобы вслед хотя бы рукой кто помахал. Наперед загадывать — занятие по большей части пустое и глупое, но после твоего срока очень даже можно еще раз сюда наведаться. Кто ж его знает, жить-то всем хочется…

Степкин рот от воспоминаний поневоле растянуло смущенной улыбкой, но как раз в это время скрипнула калитка. Улыбки как не бывало. Даже озноб какой-то мурашками пробежал по спине и шее. Осторожно ступая по траве босыми ногами, девушка в светлом коротком платье шла наискось через двор к избе. Ночной туман размывал очертания ее фигуры и движений, и Степке на какие-то мгновения показалось, что она идет через двор совсем голая, и только тёмная дуга коромысла тяжело лежит на ее круглом плече, и слегка покачиваются полные серебряной речной воды ведра. Поднялась на высокое крыльцо, присела, составляя с коромысла ведра. Ведра глуховато стукнули о доски, плеснула вода. Затем скрипнула дверь, и девушка занесла ведра в избу.

Степка, неожиданно для самого себя, направился было к калитке, вернулся, перепрыгнул через низенький огородный заплот, путаясь ногами в картофельной ботве, подбежал к слабо светившемуся заднему окну избы, осторожно заглянул. На пустом деревянном столе горела керосиновая лампа, и девушка, вступив в пятно света, за которым все было темно и смутно, заговорила с кем-то невидимым Степке. Улыбнулась чему-то, потом нахмурилась, недовольно взмахнула рукой, потом той же рукой тронула волосы, и они рассыпались по ее плечам. После чего наклонилась к лампе и погасила ее.

Степка отпрянул от окна. Потом снова побежал через огород, перепрыгнул через заплот и остановился посередине двора, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам. Потом решительно подошел к куче дров, рывком выдернул из колоды заржавленный колун, поставил на колоду чурбак покрупнее и с силой ударил по нему…

Груда расколотых дров росла. Степка наклонился за очередным чурбаком и вдруг оцепенел от тихого девичьего смеха за спиной. Выпрямился, оглянулся. Она подошла к нему, отобрала колун, бросила на траву и пошла к калитке. У калитки оглянулась, остановилась, поджидая, и Степка, наконец, направился к ней, потом пошел следом…

Они медленно шли по траве поскотины, которая полого спускалась к дрожащей серебряной реке. У реки горел костер и паслись кони. Степка все еще шел позади девушки, хотя совсем близко. Она наконец обернулась.

— Это мой костер…

— Твой?

— Я при конях… Смотрю за ними.

— Почему ты?

— Кто будет-то? Меня они любят… Слушают. Смотри… — Она призывно свистнула два раза. Кони насторожились, подняли головы, начали сбиваться в кучу. — Сейчас по берегу легко пасти. Деревня вот она… А как в Хребтовое определят, к полям ближе, тогда боязно одной. Всю ночь от костра не отойти…

Они подошли к костру и, не решаясь на следующий шаг, стали смотреть на пламя. Сзади подошла лошадь и прикоснулась мягкими губами к плечу девушки. Та засмеялась, отступила на шаг, прижалась к ее шее. Степка тоже протянул руку погладить. Потрепал гриву, коснулся руки девушки. Она спрашивающе посмотрела на него. Степка, наконец, решился, неловко потянулся поцеловать. Она так и приникла к нему.

— А я даже не знаю, как тебя зовут, — с трудом переводя дыхание, спросил Степка.

— Вера.

— Я почему-то так и думал, что Вера.

— Услышал где-нибудь.

— Догадался.

— А тебя тоже кони любят. Гнедой вот подошел. Он к чужим никогда не подходит. Ты когда вернешься?

— Не знаю. Вернусь.

— Если хочешь, буду ждать.

— Хочу…

Она снова прильнула к нему.

На повестке дня

В конце августа председателей собрали в райкоме. Собирали к десяти, но собрались все не раньше половины двенадцатого — дел невпроворот: уборка на носу, дороги после недавних проливных дождей развезло, добирались кто как мог. Приехавшие пораньше курили в коридоре, то и дело поглядывая в окно — как бы снова не заморосячило.

— Враг бы побрал эту погодку в самое неурочное время! — недовольно проворчал кто-то.

Наконец всех позвали в кабинет. Когда расселись, Перетолчин тяжело поднялся, упираясь в стол кулаками. Помолчал, оглядывая собравшихся, пережидая легкий тревожный шепоток и поскрипывание старых стульев. Начал тихо, доверительно.

— Бюро сегодня, товарищи, только по одному вопросу. И поскольку мы вас всех на него собрали, думаю, что специфика данного вопроса для вас не секрет. Успокаивать не буду — вопрос не легкий. Но вопрос в масштабе всей нашей страны. Не понимать этого предложено считать преступлением! План ваш по хлебосдаче намечен твердо. По тому, кто сколько посеял. Что говорить — трудный план. Но речь сейчас, товарищи председатели, о другом… О другом, товарищи, речь. Будем сдавать хлеб сверх плана. — Пережидая напряженную тишину, он стоял, по-прежнему упираясь кулаками в стол, исподлобья глядя на собравшихся. Было хорошо видно, что ему нелегко все это говорить. — Все понимаю, все знаю. И самим ничего не остается, и сверхсилы это для многих. А надо! И не то даже, что надо… Каждый килограмм хлеба — это удар по засухе… по развалинам, в которых пока еще чуть ли не полстраны лежит. Это рука будущему нашему, которую мы протягиваем ему из своего нелегкого, но героического времени, товарищи. А когда нас учили отступать или трудностей бояться? Партия нас этому не учила! И товарищ Сталин нас этому не учил! Мы привыкли говорить — надо? — сделаем! И я думаю, что эти слова, товарищи, мы и положим в основу решения нашего сегодняшнего бюро. Кто «за» — прошу поднять руки.

Председатели медленно, один за другим поднимали руки. Большинство старались не глядеть на соседей. Лица у всех были хмурыми. Помедлив, внимательно посмотрев на Перетолчина, поднял руку и Николай Перфильев.

После бюро потянулись скопом в районную чайную, благо идти всего через дорогу…

Когда все расселись за двумя составленными столами, Рубанов, оглядывая всех хитровато прищуренными глазами, с наигранной живостью стал рассказывать:

— Что-то Тюркин сегодня расщедрился невпролаз… Который месяц гвозди прошу, как об стенку. А сегодня сам подходит — выписывай, мол. Я смотрю, раз такое дело, так скоб у него еще взял полсотни, пока образумится…

Подошедшая официантка стала составлять на стол тарелки.

— Тебе на что скобы-то? — нехотя поинтересовался Большешапов. — Строить, что ль, что задумал по нонешним временам?

— Ты мне, милая, подушечек еще с полкило прикинь, — попросил официантку Рубанов. — Розовые такие, у вас там видал. Ребятишкам обещал… — И только после этого повернулся к Большешапову. — Барженка у меня старая имеется, Иннокентий Иванович. У своза с прошлогодней весны еще мокнет. Так, я думаю, перевоз к Еловой в лесопункт, значит, наладить. Паром такой сообразить.

Большешапов аккуратно разливал по стаканам водку.

— Хозяйственный ты мужик, Рубанов, — не то одобрительно, не то осуждающе хмыкнул он. — Поглядишь на твои заботы, горько не станет.

— Тюркин, я слыхал, коровенку завел, — предложил свою версию неслыханной щедрости кладовщика Постнов. — Видать, под твое сенцо подсыпается. Твой-то колхозишко поближе. А то, глядишь, и нам бы чего отвалил.

— Мне-то без ума. Стожка что ль жалко? — потянулся за стаканом Рубанов. — Сена-то мы нынче ладно навалили. Пусть пользуется.

— Вы теперь так друг друга и будете пользовать, — проворчал Большешапов. — Поехали, председатели…

Поднял свой стакан. Выпили.

Сидело их сейчас за столом районной чайной четверо. Четверо председателей — почти все в районе. Ни веселья у них, ни обычного шумного разговора на этот раз как-то не получалось.

— У нас в деревне, — неожиданно подал голос упорно молчавший до того Перфильев, — охотники белок, что похужей, не вышли еще, «горявками» зовут. Корысти с них никакой. Не разглядит кто, да и загубит зверюшку…

— Ты это об чем, Николай? — удивился Постнов.

— Это он по первости своей председательской нашу жизнь на себя примеряет, — догадливо пояснил Большешапов.

— Да и пить, Николай Иннокентьевич, ты как следует еще не научился, — засмеялся Рубанов. — Как выпьем, так ты все о делах.

— Сам-то сейчас об чем говорил? — огрызнулся Перфильев.

— Так у меня дела все больше веселые. Там я обману кого, там меня, значит, нагреют. А начнешь рассказывать — вроде все по уму. Движется потихоньку.

— К тебе сам не заезжал еще? — поинтересовался у Перфильева Большешапов.

— Грозился.

— Ты ему шибко не докладай, что к чему. Пустое дело. Он тоже человек подневольный. Потом вместе погорюете, когда окончательно обозначится.

— Ты об чем?

— Так кто ж его знает…

— Супруга моя, Аграфена Петровна, просила меня ребятишкам ботиночки какие ни на есть к школе добыть. Так я уж тут к кому только не совался — нипочем не отоваривают. Расстройства теперь будет… — решил заодно пожалиться на жизнь и Постнов. И тут же развернулся к Рубанову: — У тебя с займом как прошло?

— Обошлось. Половину на колхоз записали.

— Без наличности, значит?

— Я что тебе, рожу ее?

В чайную вошли двое. Высокий худой старик, державший на плече сверкающий перламутром трофейный аккордеон, сразу прошел к буфетной стойке. Инвалид, тяжело опираясь на костыли, стоял в дверях, пьяно оглядывая закуренный гудящий зал. Разглядел за столиком в углу председателей и, неловко владея костылями, направился к ним, то и дело задевая сидящих. Еще не доходя до них, громко, на весь зал заговорил:

— Глядю, вроде свои, илирские… Здорово, Иннокентий Иванович. Не угостишь по случаю своего приезда в район инвалида Великой Отечественной? А я вам песню спою. Ты, помнится, Иванович, любил, как я пою. Так я могу…

Инвалид придвинул костылем табуретку и сел рядом с председателями. Большешапов молча налил ему водки. Инвалид посмотрел ему в глаза, вызывающе спросил:

— Не жалко?

— Я, Минь, жалеть не умею, не приучен. Пользы еще с жалости никогда и никому не было…

— Ну, раз не жалко, значит, и врезать можно. За товарищей вот ваших, что хмурые сидят…

— Хмурость наша, Миня, еще до тебя была, еще когда ты на двух ногах немца бил… Давай вместе выпьем…

— Раз так, уважаю. Уважаю… И выпью тогда.

Они выпили.

— Только все одно хмурых не люблю.

За его спиной появился старик с аккордеоном. Одной рукой он держал бутылку вина и стаканы.

— Вы на него без обиды, граждане. Это он все поминки по своей судьбе справляет, уязвить ее хочет. Здравствуй, Иннокентий Иванович.

— Здравствуй, Михалыч. Садись с нами.

Старик пристроился на краю стола, сразу стал разливать вино по стаканам.

— Хожу вот с ним, оберегаю, кабы что. Тяжелый он у меня с фронту вернулся. Поддерживаю сколько сил хватает.

— Ты мне-то не рассказывай. Как устроились?

— Давай, мужики, песни петь, — опорожнив налитый стакан, предложил инвалид.

— Видал — песни ему петь. На вот свой кардеон, да посиди спокойно. Устроились мы, Иннокентий Иванович, грех бога гневить… Сторожу вот, да дровишки подрядился заготовлять, когда кто попросит. Не обижаюсь на жизнь, чего зря говорить.

— А мы без тебя, Михалыч, в конюховой оскудели. Не наладимся никак.

— Ты на меня, Кеша, без обиды…

Инвалид в это время, выпростав аккордеон, уверенно пробежался пальцами по клавишам. Почти все в чайной оглянулись на звуки музыки.

Бьется в тесной печурке огонь,

На поленьях смола, как слеза…

Пел он громко, по-пьяному сломанным, но все-таки красивым голосом. Народ в чайной притих, все смотрели на инвалида. И только Перфильев смотрел в окно. Над крыльцом хорошо видного отсюда райкома служащие неумело прибивали лозунг — «Уберем урожай без потерь!»

Очередной призыв

Голые, худые, низкорослые парни один за другим проходили перед комиссией. Поворачивались, приседали, расставляли руки.

Главный врач наклонился к майору:

— Первый послевоенный призыв. Разве сравнишь? Каких богатырей в сорок первом отправляли…

Майор недовольно поморщился, тихо ответил:

— Они, между прочим, тоже свою войну отшагали. И голод, и работу не по себе… Ростом, говоришь, не вышли? А я бы с такими на любом фронте спокойным был.

— Вы меня не так поняли, товарищ майор, — поспешил оправдаться врач. — Я чисто в статистическом смысле… Кстати, вот вам и исключение…

Перед ними стоял высокий и сильный Санька Рогов.

— Перфильев? — заглянул в список майор. — Не забыл наш разговор?

— Об училище? — спросил Санька.

— Об училище. В лучшее, как и договаривались.

— Товарищ майор… — замялся, было, Санька. — В училище, я слыхал, пораньше подаваться надо?

— Так а в чем дело? Собраться что ль долго?

— Да нет… Не получается пораньше. Хлеб убирать надо. Без меня не справиться будет. Мужиков у нас нынче никого.

— Хлеб, говоришь? — нахмурился майор. — Ладно, иди. Иди, иди. Обдумаем этот вопрос. Ступай..

Майор посмотрел на главного врача. Тот, склонив голову, что-то писал на лежавшем перед ним листе бумаги.

Медсестра объявила следующую фамилию:

— Ступин! Валерий Ступин!

Из-за спин выдвинулся и подошел к столу парнишка. Почти подросток по росту и худобе. Тяжелые, темные, разбитые работой кисти рук резко выделялись на белом теле. Парень неуверенно спросил, обращаясь к майору:

— Тут про училище говорили… Я согласен. В училище…

— Ступин… Ступин… — стал сверяться по списку майор. — Ты из какой семьи? Сколько человек?

— Мамка, братишка, две бабушки… Дед еще…

— Имеешь право на льготу.

Парнишка с надеждой смотрел на майора. Хотел что-то сказать, сглотнул комок в горле, но промолчал.

Майор болезненно поморщился, махнул рукой:

— Иди, Ступин. До следующего года иди. Там видно будет.

Обещание

Старый амбар на краю поля накрыло стремительным солнечным ливнем. Неподалеку стояли оседланные, лоснящиеся от воды кони.

Перфильев с Перетолчиным стояли под прогнившим, протекающим навесом, смотрели на поле, на дождь, на быстро уносящиеся на юг тучки. Охотничьи ружья поставили к стене, подальше от вездесущих капель. Перфильев явно маялся вынужденным бездельем и затянувшимся молчанием, но разговора не начинал, выжидал, пока не заговорит секретарь. Тот наконец ворохнулся, словно стряхнул с себя оцепенение, накатившее от гипнотизирующего шелеста дождя, и пробормотал, словно самому себе:

— Не люблю дожди.

— Ни к чему они сейчас, — согласился Перфильев.

— Чувствуешь, понимаешь, какое-то бессилие. Стихия не стихия… Как тоска навалится, засосет — и ничего невозможно поделать. Одно спасение — мобилизоваться и ждать. Рано или поздно все равно наша возьмет. Согласен?

— Лишь бы не поздно, — не то согласился, не то возразил Перфильев.

— По радио на днях правильно подсказали: «Оптимизм наша надежда и опора». Закуришь?

— Бросил.

Перетолчин закурил, то и дело поглядывая на хмурого председателя.

— Сомлел ты что-то, Николай, — решил он наконец приступить к основному разговору. — Я-то хорошо помню, каким ты перед войной был. Герой! Ну, чего киснешь? Смотри, какая пшеница поднялась. Я на твоих полях душой отошел.

— Пшеница неплохая, — согласился Перфильев.

— Не прибедняйся — «неплохая». Хорошая пшеница. По шестнадцать центнеров запросто возьмешь. Не зря, получается, я тебе названивал: глубже паши, быстрее паши, больше паши…

— Людей у нас с сева и половины не осталось…

— Знаю.

— Не убрать будет, я уж сразу скажу. Если которые остались мужики, так в тайгу подадутся. Тогда и половины не убрать.

— Пушнина тоже большое дело. Указ имеется — не препятствовать. Им тоже план спущен.

— Вот оно и получается — план на план. Не о десяти же мы головах. Насчет леса — колхоз, насчет пушнины — колхоз, куда ни кинь — опять колхоз. Хлеб! Да мы бы его втрое дали, кабы по-умному все шло… Может МТС о комбайне попросить, Виссарион Григорьевич? Откликнутся на такое предложение?

— С комбайном ничего не выйдет, не надейся даже. И масштабы твои не те, и по клочкам твоим не наездишься. С ними все твердо решено — «Рассвету» и «Красному пути» направляют. И не обижайся. У них тоже не сахар, а земли больше.

— Мне бы дня на два. Дальнее только убрать.

— А перегон не считаешь? Клади два-три дня. А тут еще дожди… От комбайнов этих одно название осталось. Случись что — по полной отвечать придется. Да еще с привеском. Так что, дорогой товарищ председатель, вдвое, а то и втрое придется работать.

— Это уж так, насколько сил хватит. От работы мы еще не бегали…

Перфильев помолчал, поморщился на зависшую над полем приблудную тучку и, наконец, решился.

— Тут к нам днями житель с нашей деревни с фронта заехал. Прежний житель. Мужик умный, хозяин хороший был… Так он прямо говорит — не может ваш колхоз существовать. Не имеет права. По всей науке соответствующей не может. Базы под ним не имеется. Экономической. Людей всего ничего. Держитесь еще, как насквозь раненный, а как вдохнете поглубже, так на тот свет…

Перетолчин не спешил с ответом. Долго молчал. Наконец отбросил докуренную до мундштука папиросу и повернулся к Перфильеву.

— Хозяин, говоришь, хороший? Ну, а ты что ему?

— Что я… Как положено — выдержим, говорю. И строиться начнем, и барахлишком обзаведемся…

— А в душе, небось, кошки скребут? Эх, Перфильев, Перфильев! Тебе ли не знать, сколько раз нас хоронили. Сам видишь — живем еще. Лучшей пропаганды не придумаешь.

Заблудившуюся тучку наконец снесло ветром. Проглянуло скатывающееся к закату солнце.

— Кончается водичка небесная, — явно обрадовался Перетолчин. — Пойдем, что ли?

Они вышли из-под навеса, сели на коней, поехали вдоль поля к реке.

— Будут тебе люди! — неожиданно даже для себя самого пообещал Перетолчин.

Перфильев даже коня придержал.

— Что?

— Дам, говорю, людей на уборку. На много не рассчитывай, но человек восемь — десять пришлем. Наскребу по сусекам. Запишем, как смычку города с деревней. Вроде необходимого почина.

— Поедут ли?

— А это уже наша забота. Твое дело хлеб до колоска убрать. Об этом болей. Тут с тебя с одного спрос. Старица твоя далеко?

— Считайте, приехали…

Направили коней к мокрым кустам прибрежного черемушника. Оставили их у межевого столба и стали пробираться к заводи.

Вдоль заполыхавшего после ненастья заката летела стая уток. Свист их крыльев надвое разрезал тишину наступившего вечера. Выстрел Перетолчина разбил их полет. Стая метнулась в сторону, и только два бесформенных комочка безжизненно упали на землю.

Перфильев тоже выстрелил. Утка упала в воду у самого берега. Прихрамывая, Перфильев вошел в воду, чтобы достать ее. Но серый комок шевельнулся. Судорожно дергаясь, утка поплыла вдоль берега к спасительным нависшим над водой кустам. Следом вдоль берега шел по воде Перфильев. Остановился, опустил ружье. Утка снова безжизненно распласталась на воде. За кустами снова раздались выстрелы, а над самой водой, свистя крыльями, потянула новая стайка. Перфильев достал утку и вышел на берег. Охотиться ему больше не хотелось.

Пожить охота…

После слов секретаря о возможной подмоге на уборке на душе вроде полегчало, но ненадолго. Ночью опять не спалось. Лежал, глядя на засветлевшие рассветом окна, не мигая, не шевелясь. Рядом тихо посапывала уткнувшаяся в плечо Екатерина.

Закричали петухи. Осторожно, стараясь не разбудить жену, встал и, не одеваясь, пошел через избу к двери.

Екатерина, приоткрыв глаза, смотрела вслед. Скрипнула входная дверь. Екатерина села на постели и в нерешительности замерла, не зная, на что решиться…

Деревня, накрытая серым сумраком начинающегося рассвета, была тиха, словно вымерла. Замолчали петухи, и сонная тишина накрыла окрестности. Без дымка, без движения поодаль темнели избы. Пустынная улица уходила в туман околицы. Смотрел на свою притихшую деревню Николай с высокого крыльца избы, зябко поеживался от холодного воздуха уходящей ночи. Позади скрипнула дверь, и на крыльцо вышла Екатерина.

— Сон видела… До сих пор не отойду. Проснулась — тебя нет…

— Приду сейчас…

Помолчали. Екатерина не отводила глаз от сутулой спины мужа.

— Легче одному-то?

— Ты об чем?

— Ладно бы не знала тебя. Раньше, так всю ночь, бывало, говоришь, все обскажешь — и что надумал, и что сделать надо, как лучше быть. А теперь ровно чужие… Молчишь?

— Что говорить-то?

— Ну, коли нечего…

— Санька опять не пришел?

— Завязался он с Надехой. Ей, сироте, подсказать некому. Кабы свадьбу играть не пришлось.

— Можно и свадьбу.

— Александр, что ль, тебя с ума сбил? Нашел чем печалиться. У него своя жизнь, у нас своя…

— Не плети. Только об нем у меня и заботы. Мне бы об себе все обдумать.

— Стал бы ты над собой ночи не спать…

— Тут теперь не понять — где я, где все остальные. Все в узелок завязалось. Не дают нам комбайн на уборку.

— Когда нам его давали?

— Без него не убраться. А за хлеб теперь — сама знаешь…

— Да ты-то что сделать можешь?

— Вот и думаю, что могу.

— Александр говорил — подаваться нам надо. От беды, говорит…

— Это по его — подаваться. Не верю ему. Он, может, и не со зла, а в душе точно мыслишка есть: на вот вам, что получилось. Сдох колхозишко ваш. Советует подаваться, чтобы совсем правым быть.

— Сам ты такое придумал. Себя проверяешь. А о самом главном позабыть хочешь…

— О каком таком главном?

— Что по ночам криком от боли кричишь. Что весь в узлах от ранений своих. Я другой раз обнять тебя боюсь. Слез ты моих не видишь… А кто другой знает, кроме меня? Тебя же врачи с госпиталю не пускали. Пустили — думали, приедешь домой, отлежишься, молоко попьешь, отдохнешь. А ты сразу воз на себя. Отдохнешь, как же. На том свете отдохнешь.

— Погодишь, может, хоронить?

— Да я сама к врачам пойду. Ждать, думаешь, буду, пока мужика вконец умают?

— Ну, меня умаять, еще две войны надо.

— Куда там… — Она села рядом с мужем, обхватила его. — Может, правда куда поедем, Коля? Живут же люди спокойно, тихо. Я ведь тоже как намучилась за эти годы, тоже пожить охота…

Перфильев в глубокой задумчивости смотрел перед собой.

Уже давно слышался глухой звук ботала. Он все приближался и приближался. Пустой деревенской улицей, неловко вскидывая спутанными передними ногами, продвигался куда-то стреноженный конь.

Прощание

Торопливо, то и дело срываясь на бег, оставляя темный след на росистой отаве, Вера подбежала к реке, зайдя в воду, оттолкнула от берега длинную узкую лодку, запрыгнула в нее, качнулась, чуть не упав, прошла к корме, взяла короткое весло, сильными короткими гребками погнала лодку по стремительному течению.

Мимо проносился уже желтеющий от первых осенних холодов таежный берег, кипела шивера, плыли по прозрачной холодной воде первые умершие листья.

Но вот она опустила весло, и лодка поплыла вровень с утихомирившимся течением протоки.

Старая разбитая дорога тянулась вдоль берега. По ней медленно ехала телега, на которой Вера отчетливо разглядела троих: мальчишку, подергивающего вожжи, дядю Федю и Степана, который уже разглядел лодку и теперь неотрывно смотрел на реку. Девушка еще несколько раз взмахнула веслом, и лодка поплыла вровень с телегой, тащившейся по дороге и то и дело пропадавшей то за высоким запушившимся кипреем, то за кустами тальника.

Степан смотрел на лодку и не слышал ни слова из того, что говорил, не переставая, подвыпивший дядя Федя.

— Я что печалился? Озлишься, думаю себе, на белый свет: без корысти, мол, безо всякой своей да в такое горе попал. Пошто Верку твою принял без возражениев, что полюбила тебя лядящего. Гляди, как прихитрилась — едет да едет. Плачет, понятное дело. Бабы, как плачут, так, значит, нас спасают. Это хорошо, парень, что плачет по тебе кто. По этой дорожке из слез тебе назад идти…

Телегу нещадно трясло на разбитом ухабами и дождями проселке. Но Степан не замечал ни толчков, ни пронизанного солнечным светом окрестного пейзажа, ни дороги, начавшей постепенно сворачивать от реки на взгорье, густо поросшее низкорослым сосняком. Он плыл сейчас в лодке, рядом с ней. И слезы ее были рядом, и лицо…

Прощание с матерью и сестренками две недели назад по его как бы вине и ошеломившее его явной несправедливостью и обидой неизвестно на кого, до сих пор саднило непреходящей болью и частенько подкатывающими от беспомощности слезами. Сейчас же он впервые в жизни почувствовал желание сделать что-то самому, принять самостоятельное решение, независимое от того, что ему обязательно предстояло исполнить, дабы избежать каких-то новых, еще неведомых ему наказаний. Хотя хуже того наказания, которое уже случилось и происходило сейчас, быть уже не могло. Во всяком случае, именно так он и думал, с трудом удерживаясь от желания соскочить с телеги, с разбегу броситься в реку, доплыть до лодки, уцепиться за борт… И — будь что будет. Но в глубине души знал, что не решится на это. И не потому, что боялся и догадывался о бесполезности и глупости подобного поступка. Просто вдруг понял, что после такого никогда не сможет больше сюда вернуться, что его просто-напросто уведут или увезут под конвоем, навсегда лишив возможности делать то, что ему сейчас больше всего хотелось сделать…

— Такие вот дела, Степан Егорович, — бормотал Федор Анисимович, вытирая то и дело слезившиеся глаза. — Совсем стал слаб на слезу в последнее время…

Я-то свой срок, насколько здоровья хватит, дотяну, а ты должон ни днем раньше, ни часом позже, тюля в тюлю, самостоятельную жизнь начинать с полной ответственностью. Значит, беречься и соображать требуется, что к чему и как. Как раньше умные люди говорили — «Богом даденная». Про жизнь нашу такое вот понятие у них было. Второй раз ее не будет, эту бы в порядок привесть…

Степка сейчас впервые чувствовал себя взрослым. Пересилив разрывающую сердце боль и желание разреветься, он сидел с закаменевшим лицом, покачивался от толчков телеги и не отводил глаз от плывущей вдоль берега лодки.

Лодка скользила сквозь желтые, насквозь прохваченные солнцем ветви, мимо нагромождения камней, за стволами вековых сосен, вдоль светлых всплесков таежных полян, скользила по отражению облачного бездонного неба…

Степану же почему-то слышалось, как брякали совсем рядом глуховатыми боталами пасущиеся на берегу невидимые кони.

Комиссия

Перфильев, прикрыв один глаз ладонью, смотрел на далекую, освещенную тусклым желтым светом таблицу с расплывчатыми значками букв. Буквы вздрагивали и расплывались. Рядом с таблицей стояла с указкой сестра. Она шепотом говорила неразборчивые слова, и он повторял их, то угадывая, то ошибаясь: одиннадцать… восемь… два… тридцать четыре…

Потом врач выслушивал его покрытую розоватыми рубцами грудь. Поднял голову, строго посмотрел в глаза и вдруг ободряюще улыбнулся и стал что-то объяснять…

Засветился экран рентгеновской установки. За решеткой ребер испуганно вздрагивало сердце Николая Перфильева…

Закрыв дверь рентгеновского кабинета, он в растерянности остановился, сжимая в руках бумажный прямоугольник справки.

Небольшой кабинет районной больницы был забит до отказа. Отодвинув его, в кабинет вошел мужчина, неся, как куклу, запакованную в гипс руку. В очереди ожидающих, не переставая, плакал, прижимаясь к матери, ребенок. Подошла Екатерина. Поглядев в растерянные глаза мужа, тихо спросила:

— Что?

— Пошли…

— Говорят-то что?

Оглянувшись на плачущего ребенка, нехотя пробормотал:

— Сказали, путевку дадут в санаторий. Лечиться. А с работы сказали уходить… С этой.

— Слава богу, — обрадовалась Екатерина. — Есть правда-то. А то гляжу — вышел, как пришибленный. Что я тебе говорила? Не заставь тебя, так бы все и осталось…

— Пошли…

— Идем, идем… идем. Дальше-то как будем?

— Что дальше?

— Лечиться-то как? Когда?

Перфильев промолчал. Смотрел на проталкивающегося сквозь толпу инвалида на костылях, которого он видел в чайной. Проходя мимо него, инвалид посмотрел ему в глаза, словно хотел что-то сказать, но, опустив голову, стал проталкиваться дальше.

— Чего ты молчишь? — не выдержала Екатерина.

Перфильев скомкал справку в кулаке и, стараясь не хромать, пошел к выходу. Екатерина растерянно оглянулась и заспешила следом.

У коновязи Перфильев отвязал коня, перекинул вожжи, забрался на телегу. Рядом села Екатерина. Телега неторопливо застучала по рытвинам дороги.

— В райком заезжать будешь? — поинтересовалась Екатерина.

— Нет.

— Куда ж сейчас?

— Домой.

Скрипела и стучала телега. Но, заглушая ее стук, чем ближе к дому, тем ровнее и спокойнее билось за клеткой ребер человеческое сердце.

— Дышите… — попросил невидимый в темноте врач. — Глубже… Еще глубже… Вас оперировали?

— Да.

— Сказали, что осколок остался?

— Да.

— Он будет напоминать о себе. Иногда неприятно.

— Да…

— У вас, кажется, еще ранение в голову?

— Первое.

— Что первое?

— Первое ранение. Старое.

— Головные боли бывают?

— Да.

— Сильные?

— Терпеть можно.

— Я смотрю, вам слишком многое приходится терпеть.

Врач закурил. Дрожащий огонек спички осветил его усталое лицо. Потом он выключил аппарат, и все погрузилось во тьму…

Екатерина подхватила выпавшие из рук Николая вожжи и, едва удерживая слезы, взмахнула кнутом.

Уговоры… Разговоры…

Перфильев открыл входную дверь большой избы, зашел в сени, постоял в нерешительности перед следующей дверью и, не постучав, открыл ее.

На первый взгляд в избе никого не было. Но оглядевшись, Перфильев увидел на кровати за полузадернутым пологом спящего Григория Шишканова. Приоткрыв дверь, он с силой закрыл ее. Григорий проснулся. Сел, опустив босые ноги на пол.

— Председатель… А я думал, Нюрка пришла. Садись, Николай Иннокентьевич, в ногах правды нет. По делу?

Перфильев, не торопясь, прошел за стоявшей у печки табуреткой, поставил ее почти посередине избы напротив Григория, сел.

— Может, того? — окончательно очухался от неуместного дневного сна Шишканов. — Мы к гостям всегда с уважением… — Колька! — позвал он на помощь отсутствующего сына. Не получив ответа, махнул рукой и, встав на ноги, направился было к задоскам. — Опять собак гоняет, сукин сын. Разбаловались пацаны за войну, управы нет. Так как?

— Выпить мы с тобой, Григорий, всегда успеем, не уйдет… Ты мне лучше что скажи — когда в тайгу подаваться собираешься?

— В тайгу-то? — замер на полушаге Шишканов. — Так собираюсь уже. А что?

— Не рано засобирался?

— Так я, Николай Иннокентьевич, подрядился в промхозе на старом ухожье зимовье новое срубить. Время-то надо? Пока то, другое… Ты говори, давай, чего пришел-то. Зря не придешь.

— Говорю. Может, погодишь с зимовьем?

— Это что ж так?

— Хлеб убрать надо. Нельзя такой хлеб на корню оставлять.

— Без Шишканова, получается, все дело станет?

— Объяснять тебе, что каждый человек на счету?

— Понятное дело… А как, Николай Иннокентьевич, платить будешь на уборке? За зимовье мне две с половиной дадут… тысячи, само собой. Орехов до снегу еще набью. Худо-бедно, еще тысячу клади. Семью-то кормить надо. Нюрка у меня с привесом нынче. А сколько, председатель, ты мне на трудодни отвалишь? На заработанные, на будущие? Может, если подумать, так зря я с этим делом связался, с зимовьем? Хлеб-то нынче важный… Без хлеба нам тоже нельзя.

— Больше, чем в прошлом году, на трудодень не выйдет, сам знаешь.

— Это почему ж так-то? Хлеб-то важный, говорят…

— Ты дурковатого из себя не строй. Ты у Кольки своего спроси, как страна живет, какие раны лечить приходится. Глухой ты, слепой? В тайгу убежать от трудности общей желаешь?

— А я, Николай Иннокентьевич, между прочим, не на гулянку собираюсь. В газетах-то что пишут? «Пушнина — мягкое золото», «Добудем стране как можно больше пушнины». Кто ее добывать будет? А как ее добывать, Николай Иннокентьевич, не позабыли еще? Так чем же ты коришь-то меня?

— Совестью корю. Ты же колхозник. А для колхозника хлеб — первое дело.

— Так ведь он хлеб, когда его ешь. А когда его нетути — один только разговор получается. И тот не соседский. Может, посидим, как люди, поговорим? Ты, я слышал, уезжать собираешься?

Перфильев поднялся.

— Ладно, поговорили. Спи дальше.

— Пошли бы в ухожье на пару. И мне легче, и ты бы отдышался. Участок добычливый, старый. Как?

Перфильев, не отвечая, вышел из избы. Григорий пошел было к окну, запнулся о табуретку, на которой только что сидел Перфильев, в сердцах отшвырнул ее ногой. В окно было видно, что Николай шел к следующей избе.

В избе у Надежды обедали. Двое бледных светловолосых девочек восьми и четырнадцати лет чистили сваренную в мундирах картошку, ели, запивая ее разведенным молоком. Надежда не ела. Сидела, словно позабыв про еду, и не отводила взгляда от дочек.

Перфильев сел у двери на лавку. Поглядев на скудно накрытый стол, негромко пообещал:

— Тем, кто на уборке будет, завтра муку выдадим.

Надежда отвела взгляд от дочерей, повернулась к председателю.

— Нинка у меня приболела. Не ест вон ничего… Хлебушко-то куда как в пору…

— Со старшей пойдешь — выдам на двоих, полностью. Возьму на себя такую ответственность.

— А за Степку аль не положено? За весну еще… Сколь малый в урочище ломался…

— С ним я полный расчет провел. По совести…

— Он мне все, что выдали, до копейки оставил. Плакал все — как, мама, жить-то будете? А я ему — раньше, ирод, думал бы, когда водку жрал.

— Просил я за них…

— Куда ставить-то меня хочешь? Спина-то не гнется. Какой из меня работник? А на нее глянь, на Верку… Поднимет она сноп?

Старшая приподнялась из-за стола:

— Я пойду, дядя Коля. Куда надо пойду…

— Молчи уж, лядящая! Куда надо она пойдет… — с трудом, словно стряхивая с себя обессиливающий груз тяжелых раздумий, поднялась Надежда. — Когда муку-то давать будешь?

Перфильев молча смотрел на худенькую белоголовую Нинку, которая, глядя куда-то в сторону, грела о теплую картошку прозрачные ладошки, и не слышал, что говорила Надежда. Перевел взгляд на карточку широкоплечего чернобородого мужика в простенке — Степан был не похож, но в то же время очень похож на него. В Красном углу висела икона Николая Чудотворца. Он тоже смотрел на белоголовую Нинку и хмурился. Потом снова услышал голос Надежды:

— …нам по нашему горю зиму бы перебиться. Больше мне не протянуть. Мой который уже раз во сне приходит. Так-то ласково манит, что и узнать его не могу. Он у меня крутой был, помнишь поди. Пойдем, говорит, Надя, на реку. Это ж зачем, говорю. Меня дочки в доме ждут. Подождут, говорит. Им не грудь сосать, большие уже. И снова манит — пойдем да пойдем… Так-то и томлюсь ночь всю. Поплакать — так слез нет. И откуда знат-то, что дочки выросли? Подроща моя — глянь на них…

— Завтра в обед к правлению подходите, — вроде как не впопад пробормотал Перфильев.

Ответа он не расслышал. Чуть погодя, очнувшись от внезапно накатившего забытья, он увидел, что Надежда стоит напротив него, показывая рукой в сторону сидящих за столом девочек. Он тоже стал смотреть туда и встретился взглядом с задумчиво глядящей на него Ниночкой. Тоненькие, туго заплетенные косички, обветренное, вроде бы не очень красивое личико… И лишь огромные отрешенно глядящие на него глаза вдруг перехватили горло тяжелым горьким комком. С трудом

С трудом раздвинув сухие губы, попытался ободряюще ей улыбнуться. Кажется, не получилось. Она по-прежнему строго, без улыбки смотрела на него и все пыталась согреть прозрачные ладошки о чуть теплую неочищенную картофелину.

— … А Нинку тогда в городе в детдом отдадите, пока Степка не вернется, — услышал он наконец Надежду. — Он, как вернется, так доглядит. Он у меня ласковый…

Перекати поле

Задыхаясь старым мотором, оставляя над рекой шлейф дыма, а на воде след лениво разбегающихся серых волн, старая тяжелая лодка, битком набитая людьми, медленно ползла по течению. Дремали на мешках бабы, курили, негромко переговариваясь, мужики, отвернувшись от мужиков, кормила грудью ребенка молодка, а двое мальчишек не отрываясь смотрели на развернувших узелок с едой Степана и дядю Федю. Рядом с ними, отворачиваясь от холодного ветра, пристроился худой горбоносый старик в стареньком клетчатом пальтишке. Прислонившись к его плечу, спала девочка лет пятнадцати…

Федор Анисимович, поймав взгляд старика, придвинул к нему узелок с нехитрой едой:

— Извиняюсь, конечно, может, за компанию с нами? Мы на сей раз со Степушкой прибогатели с едой-то. До города как есть хватит, не сомневайтесь. Внучка-то, смотрю, с зари самой ничего не ела. Приморилась, видать? Все спит да спит, жизнь наша переменная…

Степан нарезал хлеб. У старика дрогнул кадык, он растерянно оглянулся, тихо ответил:

— Вы кушайте, кушайте. Спасибо. Мы потом.

— Когда потом-то? — не согласился Федор Анисимович. — Потом — потом и будет. Сам не хочешь, так она вот пускай поест. Держи-ка вот, красавица…

Он протянул открывшей глаза девочке горбушку хлеба и яйцо. Девочка вопросительно посмотрела на старика. Тот ласково коснулся ее головы ладонью:

— Поешь, Любушка.

Девочка взяла хлеб и, разломив пополам, протянула старику. Тот грустно улыбнулся, взял хлеб, но есть не начинал, смотрел на девочку.

— Сами, видать, не здешние?

— Нет, знаете ли, Любушка у меня здешняя. Это я перекати-поле, старый куст без корней… — грустно улыбнулся старик. — Знаете ли, как случается в жизни: живешь, суетишься, спешишь, а потом смотришь — нет никого вокруг. Было, правда, место на земле, куда я надеялся вернуться перед концом… Стану, думаю, на колени, голову склоню, скажу: «Больше мне идти некуда. Прости, Маша, пришел помирать к тебе…» Совсем уже было собрался, да предупредили вовремя: все немцы порушили в тех местах. Старый дом сгорел, людей никого не осталось. Одна земля пораненная железом стонет…

— И жена, значит, там… Марья-то?

— Жена? Нет, знаете ли, жены у меня никогда не было. Так, воспоминание юных лет… последняя надежда…

Федор Анисимович сочувственно покивал, вытер заслезившиеся от холодного ветра глаза.

— Вы того, ешьте, жизнь наша переменная. Еще берите… У каждого свое горе, как поглядишь. Куда ни кинь. — Помолчав немного, полюбопытствовал: — Я извиняюсь, конечно, только сомневаюсь все про себя — кто ж вы будете? Проживаете чем? Должность у вас какая, чтобы прокормиться? По нонешнему времени об этом тоже думать надо. Ее вот кормить. Я, к примеру взять, кузнец буду. Пахать там, косить тоже могу. С лошадьми при конном находился, жизнь наша переменная…

— Понимаю ваш вопрос, товарищ, хорошо понимаю, — суетливо заерзал старик. — Сейчас все сомневаются… Такое время… Я понимаю…

Он вернул хлеб Федору Анисимовичу и стал торопливо открывать старый потертый саквояж. Девочка перестала жевать, уставилась на дядю Федю. Мальчишки, переглянувшись, придвинулись ближе.

Дядя Федя так растерялся, что стал оглядываться вокруг, словно искал свидетелей, что его совсем не так поняли.

— Да ты что, товарищ дорогой, — забормотал он, оправдываясь. — Я только узнать хотел, может, помочь чем… У нас вот еще молоко есть, — потянулся он за бутылкой.

— Нет, я все понимаю. Меня часто спрашивают… Вот, например, глядите… — Он осторожно развернул большую, сильно потрепанную временем афишу. На ней можно было разглядеть портрет старика, каким он был лет двадцать назад. Еще можно было разглядеть слово «АРТИСТ», а ниже все неразборчиво от потрепанности афиши, от ее дрожи под ветром… — Документы тоже имеются, — суетился старик. — Я сейчас… сейчас покажу документы.

— Да на кой мне? — совсем растерялся дядя Федя. — Что мы?.. Нам самим впору за каждым кустом документы казать. Я же без зла какого, по любопытству своему глупому. Что ж теперь так-то?

— Я понимаю, что любопытство… Такое время. Все должны знать друг друга. Так легче верить…

Степан тем временем бережно рассматривал афишу, сравнивал ее со стариком.

— Вы в кино снимались? — неожиданно для самого себя спросил он.

Старик грустно улыбнулся:

— Приходилось когда-то и в кино. Есть там такая необходимая должность — статист. Но я, знаете ли, не выдержал… Хотел быть на первом плане. Глупость, конечно…

— Ничего не глупость! — неожиданно возразила девочка и, засмущавшись, низко опустила голову.

— Девочка сродни что ль будет? — спросила сидевшая неподалеку женщина.

— Любушка? — снова грустно улыбнулся старик. — Что ж, можно сказать, что мы теперь с ней родные, поскольку одни на свете. К тому же близкие и понятные друг другу люди. Так что можете даже не сомневаться. Очень даже родные.

— За ней, что ль, в наши края подались? — продолжала расспрашивать женщина.

Все, кто располагались поближе, внимательно прислушивались к завязавшемуся разговору.

— Как сказать… — не сразу ответил старик. — Если, знаете ли, по-старомодному… поверить в существование судьбы, в надежду, то, может быть, именно за этим и занесло меня в эти далекие края. Представьте, читаю Пушкина в каком-то стареньком клубе, а она сидит и плачет. Оказывается, нет отца, а совсем недавно умерла мать. Вот и поманил ее за собой. Поближе к движению, к городам… У меня, знаете ли, есть старый друг в Москве, народный артист. А Любушка так прекрасно читает стихи и понимает их…

Степан тем временем разглядел и, не удержавшись, погладил пальцем серебристый раструб торчавшей из стариковского саквояжа трубы. Старик заметил.

— Представьте себе, молодой человек, я ко всему прочему и на трубе играю. Словом, что-то вроде ходячего скомороха. Иногда по требованию публики играю. Впрочем, требуют редко, а я, знаете ли, не настаиваю. Показывать фокусы легче.

— Сыграйте, — стесняясь, попросил Степан.

— Сыграй, артист, — попросил с интересом прислушивавшийся к разговору сидевший у мотора мужик. — Здесь такое эхо от скал, километров на двадцать слыхать будет. То-то изюбрь переполошится.

Старик выпростал из саквояжа трубу и вопросительно посмотрел на девочку. Та поощрительно чуть заметно кивнула и улыбнулась.

— А знаете — сыграю. Почему не сыграть? Нас согласились подвезти, с нами поделились едой, нам сочувствуют. Я люблю, когда вокруг у всех добрые глаза. Только боюсь, что стал слаб. Хорошая игра требует сил. Но я сыграю…

И он заиграл. Усиленная ответным эхом незнакомая, но в чем-то и узнаваемая мелодия, как-то очень органично вплелась в окружающее пространство, сдавленное по правобережью темными первобытными скалами и окаймленное слева солнечным прибрежным мелколесьем, окрасившим почти половину реки таким же солнечным отражением. Лица людей в лодке, плывущей серединой, то погасали в густой тени, то освещались предвечерним ласковым солнцем.

Когда старик перестал играть, люди как по команде зашевелились, а сидевший на моторе мужик привстал и, вглядываясь в какие-то одному ему известные приметы, объявил:

— Второе отделение концерта уже маленько слыхать. Ангара на горизонте. Так что, граждане пассажиры, прошу готовиться к высадке. Падун обойдете по оподолью пешедралом, а за порогом вас Веденей Верхозин дожидается. Потрафите ему, чем можете, к вечеру, глядишь, до Братска доберетесь. Он музыку тоже уважает.

— Поднимайся, Степан Батькович, — засобирался дядя Федя. — В чужом месте, что в лесу. За знающими людьми держаться следует. А то забредем не в ту степь заместо казенного пристанища. До него теперь, ежели я правильно все понял, рукой подать.

Лодка спустя некоторое время приткнулась к узкой прибрежной тропе. По ней все потянулись по направлению к грозно шумевшему впереди Падунскому порогу. Позади всех брели Федор Анисимович, старик, девочка и прихвативший для подмоги нелегкий саквояж старика Степан.

Поневоле

Марья Егоровна Трынкова, чуть боле полугода назад получившая извещение о героической гибели мужа на неведомом ей Сахалине, крест-накрест заколачивала дверь покидаемой избы. На крыльце лежал узел, рядом с которым сидели мальчишка лет шести и собака. Мальчишка хлюпал носом и тужился в голос зареветь.

— Мамка, Лапчик с голоду помрет, — в который уже раз на одной и той же ноте нудил он.

— Это мы с тобой помрем, коли на каждого кобеля оглядываться будем. Не гунди, проклятый! Всю душу ты мне извел…

— Я ему кормежку буду добывать…

— А то как же… добытчик. Не гунди, говорю! — теряя терпение, закричала Марья и, отбросив в сторону молоток, пинком спихнула с крыльца собаку. — Пошел, дармоед! Извертелся тут. То днями не видать, а тут гляньте… Ох, не мило мне ничего…

Проезжавший мимо на телеге Перфильев остановил коня.

— Что, Марья Егоровна, согласилась все-таки?

— А что мне еще делать-то? Ты, Иннокентич, мое положение знаешь.

— Знаю… — Перфильев соскочил с телеги. — Садись… Садись, говорю, подвезу до развилки. Дальше не могу, на собрание опаздываю. Садись, садись…

Он подошел к крыльцу, забрал узел, кинул на телегу. Подождал, пока усядутся Марья с сыном, и, пристроившись рядом, взялся за вожжи.

За деревней поехали по узкому проселку среди густой пшеницы. Следом, не обгоняя, бежал Лапчик. Марья задумчиво, словно убеждая сама себя, негромко рассказывала…

— Он мне что обещал-то… Сначала на сучки станешь, а к зиме на кухню при котлопункте определю. При кухне мы как-никак проживем… — Она погладила по голове и крепко прижала к себе сына. — Горюшко мое сиротское… Из-за него только и подаюсь на чужую жизнь. Ты не думай, Иннокентич, ни в жизнь бы, ежели что другое, не ушла. Легко ли родное бросать. Две ночи ревом ревела, пока избу заколачивать принялась. Стала в дверях, а рука не поднимается. А вдруг Иван живой, да вернется?

Она заплакала.

На развилке Перфильев остановил коня, сошел и протянул Марье узел. Она посмотрела на него долгим виноватым взглядом, опустила голову, взяла за руку сына и медленно пошла по дороге. Лапчик побежал следом.

Собрание

Почти все оставшееся население колхоза «Светлый путь» просторно разместилось в большой комнате правления: бабы, девчонки, двое стариков, конюх, Григорий Шишканов с сыном и Санька. Все молча сидели по лавкам вдоль стены. На председательском месте за столом сидел уполномоченный из района. Припоздавший Перфильев прошел и сел рядом.

— Почему так плохо собираетесь? — недовольно проворчал уполномоченный. — Мне сегодня еще к вашим соседям надо успеть.

Перфильев, словно подсчитывая, оглядел собравшихся, нахмурился и негромко подвел итог:

— Все уже собрались.

— Как все? — удивился уполномоченный. — Это все, что ли?

— Все. Кроме доярок все, кто на уборке будет.

Уполномоченный долго молчал, перебирая бумаги и сверяя какие-то списки, потом словно нехотя поднялся.

— Товарищи колхозники, наступила самая ответственная для нас пора — уборка. Святое, можно сказать, время. Сельское хозяйство всей нашей страны, и нашей области в частности, держит сейчас ответственнейший экзамен перед народом. Выдержим его — будем с хлебом. А хлеб сейчас нужен, как никогда. Запасов в стране, сами понимаете, какие после такой войны запасы… Кое-кто на Западе там думает сейчас — вот, мол, попался Советский Союз, на поклон пойдет. Планы разные строят. Только они забыли, товарищи, что наша страна огромная. И если, скажем, в одном конце ее засуха, то в другом все в порядке, дела идут. И еще они забыли о том, товарищи, как мы умеем работать.

Урожай вы вырастили, прямо скажем, замечательный, по всему району слава идет. И наш районный комитет партии надеется, что вы уберете его без потерь и в срок. Миллионы колхозников вышли и выходят сейчас на поля. Вы тоже, пусть небольшой, но отряд, которому поручено ответственнейшее, прямо скажем, дело. И надо с ним с честью справиться.

Уполномоченный поднял голову от своих привычно зачитанных и одобренных в райкоме тезисов и недоуменно посмотрел на угрюмо молчавших колхозников. Никто даже не пошевелился, не то чтобы высказать какое-нибудь одобрение или хотя бы кивнуть в знак согласия. Повернулся было к Перфильеву, чтобы хоть тот как-то поддержал, — «сделаем, мол, все, что в наших силах, все понимаем и одобряем…»

— Не убрать нам хлеб, товарищ, — неожиданно пробасил, не поднимая головы, конюх. — Что там ни говори, а реальность такая получается. Ране, против нынешнего, нас вчетверо было, и все мужики. Так и то, глядишь, какие десятины к снегу на поклон ложились. А нынче вовсе немыслимое дело.

Словно в полном согласии с прозвучавшими словами, собравшиеся как-то разом зашевелились, подняли головы, с интересом уставились на склонившегося к Перфильеву уполномоченного.

— Настроеньица у тебя, я посмотрю, — пробурчал он негромко. — С такими настроениями начинать — преждевременная капитуляция и даже хуже… Коммунисты кроме тебя имеются?

— Нету коммунистов. Только они…

— Что они?

— Так… к слову…

Уполномоченный выпрямился, недовольно и очень внимательно оглядел собравшихся.

— Я отвечу товарищу. Товарищ, видимо, еще не полностью уяснил обстановку. Говорите, раньше вчетверо людей было. Верно. Значит, сейчас нам надо вчетверо, а то и больше работать. Больше! Как в войну работали! Справлялись? Вы же и работали.

— Работали… — проворчал конюх.

— Никто не говорит, что легко. Но надо, необходимо! Не-об-хо-димо!

— Работой нас стращать нечего. Работаем. Сколько сил хватает, работаем… — Конюх наконец тяжело поднялся и повернулся к сидящим за его спиной женщинам. — Только кому работать? — Он показал рукой сначала на Никитишну, на старуху Щукину, сидевшую рядом, потом на кучку подростков, пристроившихся в углу у входа. — Много она наработает? А она? Еле же ноги таскает. Или ребятня вон та? Гляньте на всех на них хорошенько…

Уполномоченный растерянно повернулся к Перфильеву.

Тот наконец разогнулся, встал, поморщившись от накатившей боли.

— Помолчи, Петр, — махнул он рукой в сторону конюха, — садись, мол. — Уберем мы хлеб. Не может быть, чтобы не убрали. Погода не подкосит, уберем. А погода, вон дед Ефим говорит, будет. Так что уберем. Будем день и ночь работать. Как надо. Уберем.

Екатерина не выдержала.

— Да тебе-то куда работать? Руки поднять не можешь. Во сне криком кричит. Товарищ, скажите хоть вы — нельзя ему… Врач говорит — нельзя работать, пораненный он весь. Лечиться надо, уезжать. Справку дал…

Все замерли, уставившись как один на Перфильева.

Тот через силу улыбнулся.

— Не шуми, Екатерина Матвеевна, не паникуй перед народом. Уберем хлеб, тогда и лечиться подумаем. Болеть мне сейчас нельзя.

— Да как же нельзя? Врач сам сказал — обязательно даже, — неожиданно для себя самой почему-то растерялась Екатерина.

— Нельзя! И что я еще хотел вам сказать… Первый секретарь райкома, товарищ Перетолчин Виссарион Григорьевич, сам лично обещал нам помощь. На уборку к нам приедут из города…

Пробежал и стих легкий оживленный говорок.

Уполномоченный сразу обрел прежнюю свою уверенность и значительность.

— Вот видите. Я, правда, об этом решении, прямо скажем, не информирован. Но если товарищ Перетолчин сказал, значит помогут. Я что еще хотел добавить… — Он заглянул в свой блокнот. — У нас на фронте как было? Если идешь в атаку без уверенности в победе, не дойдешь, захлебнется атака. Уверенность нам нужна, товарищи. Уверенность и еще раз уверенность. И не с такими трудностями справлялись.

Перфильев неожиданно для всех вдруг медленно и неуверенно направился к двери, даже не прихрамывая, а как-то беспомощно приволакивая раненую ногу. Екатерина кинулась следом, подставила для опоры плечо. Пронзительно заскрипела, закрываясь за ними, дверь. Удивленно посмотрел им вслед, но продолжал, не останавливаясь говорить, уполномоченный.

— Я твердо обещаю вам, товарищи, преодолеем все это. Разруху преодолеем, время трудное переживем. Переживем и преодолеем. Сами потом свою жизнь не узнаете. Вспомните, как перед самой войной жили? Так еще лучше будет, намного лучше.

— А с мужиками как будет? — выкрикнула сидевшая у окна Дарья.

— Не пойму вопроса? — растерялся уполномоченный.

Дарья поднялась и, выпрямившись во всю свою могутную стать, уверенно стала объяснять:

— Так перед войной, товарищ дорогой, у нас мужики были. Интересуемся, как дальше-то будет? А то сами оставайтесь, мужчина вы видный…

Бабы засмеялись. Старик сторож крикнул с места:

— Она у нас, товарищ уполномоченный, по мужикам тройную норму сполнит…

Перфильев придержался за косяк входной двери, прислушался, встретился глазами с Екатериной, попытался улыбнуться, услышав смех из-за двери, и медленно опустился в беспамятстве боли на доски крыльца.

Повестка

Тихо в деревне. Только у избы Перфильевых сидит на лавке мальчишка и на трофейном аккордеоне Рогова подбирает мелодию «Сулико». Тоскливо, спотыкаясь, постанывает неуверенная песня. Проходивший мимо Санька потрепал музыканта по взъерошенному затылку и вошел в дом.

Перфильев лежал в постели. Санька нерешительно замер у входа — будить? Не будить? Не открывая глаз, Перфильев спросил:

— Жатки проверил?

Санька, настроенный на совсем другой разговор, перевел дыхание, ответил не сразу:

— На Хромцовской ножи заедает, если быстро пускать.

— Зажим отпусти немного, — по-прежнему не открывая глаз, посоветовал Перфильев.

— Отпустил, — согласился Санька.

— А твоя как?

— Ладная.

— Черт, надоел со своей музыкой… — открыл наконец глаза Николай. — Скажи Петру — коней пусть на ближнем выпасе держат, там отава добрая.

Санька согласно кивнул и, собравшись с силами, выдал наконец:

— В военкомат мне завтра… Наготове. Ехать уже. Просил подождать, пока уберемся, говорят, «не положено». Разнарядка какая-то…

Перфильев сел на кровати, спустил ноги на пол.

— Повестка при тебе?

— Нет.

— Чего раньше не сказал? Проводить же надо собраться.

— Ни к чему… Подождать просил… Ни в какую.

— Подождать… Ты, Санек, считай, уже под ружьем. В армии не ждут… В армии приказ — святое дело, попятных быть не должно.

— Кто на жатке-то теперь будет? — не утерпел поинтересоваться Санька.

— Это, солдат, не твоя забота. Ты вот что, ты за Надехой сходи, так? Да Петра с бабой Галей зови. Остальные узнают, сами придут.

— Да зачем?..

В дом торопливо вошла Екатерина.

— Ты чегой-то поднялся? Стоит за порог, так опять неладно. Ложися давай. Баба Галя мне настой из маральего корня дала. Говорит, себе храню, так еле уломала.

— Погоди, мать, — остановил ее Николай. — Кончай ты со всем этим делом. Прошло все. Честное пионерское прошло. Александра сейчас провожать надо. Повестка у него…

Екатерина растерянно застыла посередине избы, переводя взгляд то на сына, то на мужа.

Кажется, вся деревня собралась в доме Перфильевых. И еще входили. Ставили на стол, что могли из своих припасов, садились рядом с теми, кто пришел раньше. Негромко переговаривались.

Из-за стола со стаканом в руках поднялся Перфильев. Стало совсем тихо.

— Вот и радость вроде, а сердце болит… — Заговорил в раздумье, словно самого себя убеждал в чем-то. — Можно сказать, последнего мужика из деревни провожаем. Колхозника…

Кто-то из баб заплакал.

— Да нет, бабоньки, вы не плачьте, вы подумайте, — голос Перфильева окреп, словно он окончательно понял, что именно надо сейчас сказать. Показал рукой на открытое окно, потом обвел взглядом собравшихся. — Вот оно место наше родное, деревня наша старая Макарово. Незаметная точка в масштабе, если на карту посмотреть. Только давайте теперь посчитаем, сколь за одну всего жизнь человеческую деревушка наша в общий котел положила? Вместе давайте посчитаем.

Первым делом надо мужиков счесть, что в партизаны подались в Гражданскую. В коммуну и в колхозы — тоже на жизни счет шел. В город кадры давали, на стройки разные, на лес… С войны вовсе обезлюдели, не мне говорить вам. А и сейчас из нашего Макарово окрест и лес валят, и города строят, и зверя бьют, и дороги ведут. И в армию вот сыновей даем. Стоит, значит, наше место на земле что-нибудь? Стоит! Стоит, земляки, стоит, мои родные. Не мало стоит…

Я не за Саньку пью — у него жизнь сейчас вроде вперед пошла. Я за вас выпить хочу, вам спасибо. Спасибо за то, что так мы умеем с вами на этой земле стоять, жить так…

Все разом заговорили, полезли к Саньке и председателю чокаться. Бабы затянули песню.

Никитишна сделала несколько глотков, откусила чуть хлеба, а оставшийся кусок придвинула Верке, погладила ее по голове:

— Ты ешь, ешь, не думай. А то разве сноп подымишь?..

Хорошо пели бабы, душевно.

Надя боком, вдоль стены, стараясь казаться незаметной, выскользнула из избы.

Все быстрее и быстрее бежала по пустой улице деревни.

Взбежала на крыльцо своей избы, распахнула незапертую дверь.

Остановилась посреди избы, почти в беспамятстве обводя глазами ее пустоту и сумрак. Увидала на стене фотографию покойных отца с матерью, тихо простонала:

— Мамочка моя… — и, упав на пол, зашлась в плаче.

По этапу

Серая толпа арестантов в сопровождении конвойных шла по крутой улице старого Братска к пристани. Обычная улица старого сибирского городка: полуторка у чайной, очередь у хлебного магазина, домишки с чахлыми палисадниками, редкие прохожие. Мелкий нудный дождь вполне вписывался в эту нерадостную картину.

В колонне с краю шли дядя Федя и Степан.

— Никак и у наших дождь? — поглядев на низкое серое небо, проворчал дядя Федя. Не дождавшись ответа, добавил: — Вот горе-то, Степ. Положит хлеб, жизнь наша переменная.

— Что теперь-то, — нехотя отозвался поникший, словно какой-то совсем другой, повзрослевший и неузнаваемый Степан. — Не нам убирать…

Дядя Федя жалостливо посмотрел на Степку, тихо сказал:

— Зря ты так-то, Степушка. Свое все же…

Прошли мимо старой острожной башни, по одному обходя огромную лужу, пошли по деревянному тротуару и стали спускаться к пристани.

В густой толпе пассажиров, толпившихся у сходней на берегу в ожидании парохода, Степан увидел старика-артиста с девочкой. Старик сидел, опустив голову. Девочка же узнала своих попутчиков по лодке, дернула старика за рукав, стала что-то торопливо объяснять. Но колонна зэков уже прошла мимо, в самый конец пристани, где приткнулась к берегу старая, приготовленная к отправке товарная баржа. Там по команде все сели на сваленный горкой на берегу щебень.

Старик наконец понял, в чем дело, грустно улыбнулся и по-отцовски привычно погладил девочку по голове.

— Глупенькая ты еще. Не надо бояться чужой беды, какой бы она ни была. Послушай меня, старого нелепого человека. Я давно заметил, что именно в горе, в беде, в страданиях чище и лучше становятся люди. Горе смывает с них ржавчину жизни. Не сразу, конечно, но чаще все-таки смывает. И тогда становится виден настоящий металл человеческого закала. Когда мне пришлось держать ответ перед новой жизнью, я сказал себе — в конце концов, все дело в самом человеке… В его, если вспомнить, как говорили раньше, — в его душе…

В это время от моста через протоку к пристани стал подходить старенький пароход. Собравшиеся у сходней пассажиры засуетились. Подтягивались ожидавшие в сторонке, подбегали спрятавшиеся от дождя под навесом. Крики, разговоры, гудки приближавшегося парохода, звон сигнального колокола, плач детей, неразборчивая скороговорка о чем-то вещающего дежурного по пристани, суета, дым с подошедшего парохода, дождь…

Только арестанты сидели неподвижно. И лишь Степан неожиданно поднялся и стал пристально вглядываться в суетившуюся у сходней толпу. Он услышал знакомую мелодию, серебряно приподнятую трубой над окружающей суетой и предпосадочным беспорядком. Степану она была слышна плохо, но все-таки слышна, узнаваема…

Вокруг старика стояли люди и смотрели, как он играл. Закрыв глаза, не вытирая с морщинистых щек не то слезы, не то капли дождя. Рядом стояла тоненькая красивая девочка и смотрела на людей широко раскрытыми глазами, словно спрашивала их о чем-то.

Письмо

Клочки, клочки, клочки полей тянутся вдоль реки, вдоль ручьев, врезаются в тайгу по склонам сопок. Безмолвны эти вызревшие желтые поля, неподвижны в жарком мареве полуденного осеннего солнца. И только на взлобье одной из сопок, мысом врезавшейся в речную долину, поле властно завладело окрестным пространством, протянулось почти до горизонта. Треть этого поля уже оголена работой.

Бабы кучкой двинулись к ближайшей тени полдничать, и только Екатерина, прихватив узелок с едой, пошла к другому краю поля, где у островка рдяного боярышника остановились кони с жаткой. Подошла и увидела, что Николай спит. Заснул, даже не добравшись до тени кустов, присел, видимо, отдохнуть и заснул.

Екатерина присела рядом, отогнала паутов[3] и мошку, и замерла, глядя на исхудавшее, заросшее многодневной щетиной, черное от непосильной работы лицо мужа. Потом расстелила платок, нарезала черный крошащийся хлеб, раскрыла миску с картошкой, развязала соль, положила рядом огурцы. Потом тихо тронула за руку Николая. Тот застонал во сне, но не проснулся. Тогда она смочила платок водой и провела им по его мокрому лбу, смывая пыль и пот.

Николай проснулся, сел, ошалело со сна провел ладонью по лицу, посмотрел на Екатерину, на еду, молча потянулся за бутылкой с водой, стал пить. Спросил:

— Давно заснул?

— Всего ничего… Мы с бабами смотрим — кони стали. Думали — либо сломался, либо полдничать знак даешь. Они за еду, а я к тебе. Будить поначалу не схотела, а куда денешься? Вскинешься сам со сна, я же виноватая буду, что не разбудила.

— Чего не ешь?

— А сейчас… Притомилась с жары чегой-то… Господи, пожалел бы ты хоть чуток себя. Которые сутки с поля не уходишь. Погляди, на кого похож стал. Краше в гроб кладут…

Николай молча, не поднимая головы, нехотя ел.

Екатерина решилась.

— Все равно скажу… Нет у людей никакой надежды, что все сладится. От темна до темна ломаем, а сделанное видать? Как подумаешь, сколь еще не начато, руки опускаются. Молчишь? А ответчиком тебе быть. Помрешь здесь — спасибо не скажут. А чуть что не так — кого позовут? Николай Перфильев, ступайте на расправу. Держи ответ, председатель, что ночей не спал, работал за троих здоровых мужиков разом, себя не жалел…

— Не надоело одно и то же пилить?

Екатерина всхлипнула. Начала было есть, но не выдержала. Достала в несколько раз сложенный клочок бумаги. Стала медленно разворачивать.

— Что за бумага? — спросил Николай.

— Письмо… от Рогова третьего дня пришло.

— Тебе, что ль?

— Тебе тоже… нам.

— А молчала чего?

— А когда я тебя видала? Все при людях… домой не идешь… Прочитать, что ль?

— Воля твоя. Как хочешь.

— К себе зовет.

— Тебя, что ль?

— Чего заладил? Нас зовет. Пишет, место тебе хорошее приглядел. Вот… «Николаю скажи, чтобы не гробил тебя и себя, от души советую. Уехал бы — глядишь, и распустят ваш колхозишко по малосильности. Люди к месту прибьются, сыты хотя будут…» Да погоди ты… Вот…

Николай стал медленно, с трудом подниматься.

Екатерина торопливо читала дальше: «Николаю я место подыскал. Тут в затоне такой мужик очень даже нужен: чтобы партийный и за других умел отвечать. Квартиру из двух комнат дают тут же. Ты тоже без работы не будешь. А климат здешний, так еще поискать такой надо, здоровый и аккуратный…»

Николай молча пошел к коням. Екатерина опустила письмо, прикусив, чтобы не расплакаться, губу, тоже молча смотрела ему вслед.

Страда, страда…

Вечером все по тому же скошенному полю верхом на коне ехал мальчишка. Следом на поводу шли двое коней. Со встречной телеги кто-то из уезжавших домой баб крикнул ему:

— Езжай на тот конец. Он только заход начал.

Медленно ехала по пыльному проселку телега с молчаливыми уставшими женщинами. Вера калачиком свернулась на соломе, положила голову на колени Никитишне, смотрела в закатное небо. На пригорке темными силуэтами на погасающем закате замерли мальчишка и кони — ждали, когда подъедет председатель. Стрекот жатки замер, когда Перфильев подъехал к ним почти вплотную. Мальчишка соскочил с коня и молча стал выпрягать уставших лошадей. Николай сел рядом на землю, да так и сидел, опустив голову, пока мальчишка не запряг приведенных коней. Перфильев, по-прежнему молча, с трудом поднялся, взобрался на сиденье, натянул вожжи. Жатка застрекотала и стала удаляться. Мальчишка взобрался на усталого коня и медленно поехал в другую сторону.

И снова — то ли завтрашний, то ли послезавтрашний, жаркий осенний день. Дрожит от налетевшего ветерка яркий осинник, щедро теряя высохшие листья. Перфильев, сняв с жатки ножи, отбросил в сторону разводной ключ и зло закричал:

— Леха! Беги сюда! Быстрее давай! — Подбежал все тот же мальчишка. — Бери коня и в момент за храмцовской жаткой, что у конного на задах. В два счета чтобы здесь был.

— Не наладили? — совсем по-взрослому спросил мальчишка.

— Наладишь тут. Всю технику без кузнеца загробим. Надо механика из МТС вызывать. Давай быстрее, дело стоит!

Мальчишка убежал. Перфильев с натугой поднял снятые ножи, понес к осиннику. Аккуратно поставил у кустов.

Течет под ножи тусклое золото пшеничных стеблей. Раскачиваются перед глазами мокрые крупы коней, струится марево воздуха, поднимается и опадает на пригорках горизонт.

Серая рубашка Перфильева мокра от пота. Лицо в грязи и поту. Глаза невольно закрываются от усталости и равномерного движения. Спохватывается, поднимает голову, поддергивает вожжи…

Постепенно сон все-таки пересиливает. Смолкает тяжелое дыхание, стрекот жатки, усталая поступь коней… В наступившей тишине неожиданно рождается далекая грустная песня. Он узнает ее. В детстве, когда он тяжело заболел, ее пела ему мать. Во сне как-то сразу все вспомнилось.

Гаснул и все никак не мог потухнуть огонек каганца, рассыпался колючими лучами. Болели глаза и кружилась голова. Он плакал, чуть слышно канюча:

— Мамка, выгони его… Мамка! Выгони… Выгони… — Но мать, не слыша, пела свою тоскливую усыпляющую песню…

Не понял и не запомнил, как очутился дома. Как доехал, умывался, что-то ел, свалился спать на чистую постель….

Стараясь не шуметь, Екатерина осторожно завесила светлеющие рассветом окна и тихо вышла из избы.

В туманном рассвете наперегонки горланили петухи. Тяжелая и холодная осенняя роса изморосью покрывала пожухлую траву. Мимо избы гнали захудалое стадо колхозных коров. Коровы недовольно мычали, и Екатерина невольно оглянулась на окна — не разбудили бы. Потом стала развешивать выстиранное за ночь белье.

К забору подошла соседка.

— Никак, приехал? Вспомнил, что дом есть?

— Вспомнит он… — хмыкнула Екатерина. — Жатка вчера по росе не пошла. Силком я его увела. Отоспись, говорю, идол, а то какой из тебя на другие дни работник будет… А он уже и на ногах не стоит.

— Безжалостный он к себе, председатель наш. Ровно за троих живет. Эдак разве его надолго хватит? Ты бы ему, Катька, объявила: пять лет вдовой прожила, дальше, что ль, так-то терпеть?

— А то не говорила…

— Он-то чего?

— Так, а что он скажет? Молчит.

Обе разом повернулись к концу улицы, услышав машину.

Старенькая, забрызганная грязью «эмка» остановилась у ворот двора Перфильевых. Перетолчин распахнул дверку.

— Здравствуй, хозяйка. Николай дома?

— Спит…

— Как это спит? Не по-крестьянски, не по-крестьянски. Добрый крестьянин давно уже в поле должен находиться. — Перетолчин вылез из машины, подошел к калитке. — Ну да хорошо, что дома застал. А то до ваших полей мне на этом драндулете, пожалуй, и не добраться. — Он открыл калитку и направился было к крыльцу, но Екатерина стала у него на пути, загородила дорогу. Перетолчин остановился в недоумении. Пожал плечами, спросил: — Что, в избе, что ль, не прибрано? Иди тогда сама буди…

К заплоту Перфильевых одна за другой стали подтягиваться бабы.

Неожиданно для самой себя Екатерина подняла низко опущенную голову и громко спросила стоявшего перед ней в нерешительности Перетолчина:

— Вы, товарищ первый секретарь, обещали, что из городу к нам люди прибудут на уборку. Так народ наш все интересуется — когда ж они к нам прибудут? Бабы вот наши спрашивают, — показала она на прислушивающихся женщин, — когда баньки стопить? Будут мужики аль нет?

Перетолчин оглянулся на подошедших и подходивших женщин и громко, словно на собрании, сказал:

— Обещал. Было такое намерение. Об этом, между прочим, и хотел с вашим председателем говорить.

— А вы не между прочим, вы с нами поговорите. Мы ведь тоже колхозники. Очень даже заинтересованные во всем.

— Председатель, поди, без памяти лежит от такой работы, — подала голос стоявшая поближе остальных Дарья. — Один Кежемское урочище убрал. Это когда ж было так? Пускай и городские спинку разомнут. Мы очень даже такой ваш правильный почин поддерживаем.

А Екатерину уже, как говорится, понесло по кочкам.

— Слышите, товарищ секретарь, что бабы говорят? Без памяти Николай. Вторую неделю с поля не уходил. А вы его раны, поди, знаете… Будить я его не дам, пока жатку не наладят. Не дам. Если он сляжет, нам и вовсе тогда… Разве только городские помогут?

— Помощи не будет, — через силу выдавил Перетолчин. — Всех, кого могли, в лес отправили. Такое распоряжение из обкома партии пришло. Колхозу «Рассвет», правда, немного людей выделили. Дали! Так у них поля в два раза больше ваших…

— Погробим, значит, хлебушко! Зачем сеять-то было? — всхлипнула одна из баб.

Во дворе Перфильевых собрались уже почти все колхозники.

— Не должны погробить! — возвысил голос Перетолчин, поворотившись к собравшимся. — Надеюсь, вы все прекрасно понимаете, что каждым своим гектаром вы людей от голода спасаете. Детей спасаете, стариков…

Голос у Перетолчина тоже сорвался. Поднеся ко рту кулак, он тяжело закашлялся.

— Так почто делается так все? Мы что здесь, особые какие живем? Больше всех можем? — в голос не то закричала, не то заголосила в толпе какая-то старуха.

— А я что еще хотела узнать, товарищ Перетолчин, — не унималась Екатерина. — Вот не уберем мы все, не справимся, сил таких нет у нас. Значит, тогда Николаю за всю его работу, за то, что не спит по неделе, что искалечил себя всего, тоже куда собираться, как Анисимову? Или как?

— Людей у нас судят за то, что они делают, а не за то, что сделать невозможно. Это во-первых. Во-вторых… Перфильев коммунист. А с нас спрос особый. В-третьих — можно уже сейчас начать работу в поле? Кто скажет?

Сказал только что подошедший конюх.

— Жатки перебирают… Отладить надо. С МТС механик приехал…

Перетолчин, не совладав, сорвался на крик.

— А руками можно?! Серпом, косой можно? А сделанное перевезти и собрать можно? А мы здесь, понимаете, дискуссии разводим, председателя разбудить боимся! Ладно, пусть спит. Проснется, скажешь — Перетолчин приезжал и на днях опять буду. Так и скажи — буду.

Перетолчин прошел сквозь толпу, сел в машину, с силой захлопнул дверку. Машина взревела, разворачиваясь, исчезла за поворотом улицы.

Разбуженный машиной, на крыльцо вышел Перфильев. Недоуменно оглядел собравшихся.

— Что тут у вас?

— Секретарь с райкому приезжал, — объяснила первой подошедшая к пряслу соседка. — Интересовался, как дела идут. Помощи, говорит, вам никакой не будет, крутитесь сами, как можете.

— Чего не разбудила? — спросил Перфильев Екатерину.

— А он сам не схотел, — продолжала объяснять соседка. — Пусть, говорит, спит пока, в другой раз приеду.

— Что жатки? — повернулся Перфильев к конюху.

— Кончает.

— Веди коней… — Сел на крыльцо, с трудом одел стоявшие тут же сапоги, стянул с перил крыльца сохнувшую гимнастерку и медленно пошел со двора. Проходя мимо баб, тихо сказал: — Чтобы в поле все сейчас же. Пока доберетесь, роса уйдет.

Конюх пошел следом.

Бабы разом загомонили:

— Как напасть какая. Позапрошлую осень так через день дожжи. Хоть с силами соберешься…

— Исказнит он себя вконец…

— Пошли, бабы, пошли…

— Дальнее нипочем не убрать. Без него еще как ни шло, а с ним — нипочем!

— По снегу убирать будем. Как в сорок втором…

— Сушь-то, бабоньки, какая навалилась. За рекой, сказывают, пожары сплошняком идут.

— Чего сказывать, глазом видать…

— Мало нам горя!

Постепенно все разошлись. Екатерина осталась одна посреди двора. Соседка окликнула с улицы:

— Идем что ль, Катя?..

— Соберусь только. Ты иди, иди…

А сама стояла неподвижно. Смотрела вдаль, за реку, где до того безоблачное небо уже начинало затягивать дымом далекого таежного пожара.

Горела тайга. Огонь наступал по сушняку, по клочковатому мху, рассыпал искры горевших деревьев, подкрадывался к смолистым лиственницам, осторожно взбегал вверх по горячему стволу, и дерево вдруг вспыхивало от вершины до пят. Все вокруг гудело, трещало, стонало. Падали охваченные пламенем деревья. Густой дым закрывал низкое больное солнце.

Решение

Наконец Екатерина решилась. Чуть не бегом заторопилась к конюховой. Успела.

Конюх подвел коня к телеге, резким движением надел хомут, сказал в сердцах:

— Прорва какая-то, а не погода! Все ухожья на том берегу повыгорят…

— Я такой осени и не помню, — еле выговорила задохнувшаяся от бега Екатерина.

— Так и вспоминать нечего, не нашенская погода, — поддержал неприятный разговор конюх. — За деревней бы приглядеть. Не ровен час нанесет. По миру тогда идти.

— Была нужда об чем жалеть, — махнула рукой Екатерина. — Одни избы пустые…

— А без них и приклониться некуда.

— Как, по-твоему, без Дальнего поля уберемся? — задала неожиданный вопрос Екатерина.

— Если прямиком смотреть, то и без Дальнего не убраться. Разве что погода застоится? — Да стой ты, черт Рыжий! — заорал он на дернувшегося было коня. — На Дальнем половина гектаров наших. Хоть так, хоть эдак, а куда без них? В счет поставят. Поехали что ль?

Екатерина забралась на телегу. Поехали…

Вера без сил лежала у стожка из снопов, тяжело дышала.

— Кликни Надежду, — попросила одна из женщин крутившегося неподалеку семилетнего мальчишку, подкладывая ей под голову стеганку.

— Не надо, тетя Аня… Не зовите маму. Я сейчас… Полегчает только…

— Лежи уж! Глаза закрой.

Подбежала соскочившая с телеги Екатерина. Опустилась перед Верой на колени, вылила на платок воду из кувшина, отжала, положила девчушке на лоб. Махнула рукой подошедшим бабам:

— Идите, идите… Пускай отлежится в тенечке. Марья, твое что ль молоко? Плесни маленько, совсем сомлела девка. Никитишну не беспокойте, она сама незнамо как жива. Ничего, Верунь, ничего. Попей вот. Попей, попей…

Вера слабо улыбнулась:

— Вы со мной, как с больной, тетя Катя. Я сейчас, голова только пройдет. Закружилась от жары…

Скрывая навернувшиеся на глаза слезы, Екатерина отвернулась, медленно поднялась с колен. Долго смотрела на затянутую дымом сторону неба. В дыму устало и медленно погасало покрасневшее утреннее солнце.

То, на что она решилась наконец, уже не ужасало и не пугало, а казалось единственным спасительным выходом не только для теряющего последние силы мужа, но и для всех остальных, буквально для каждого, кого она знала окрест. Просто была уверена, что вся их дальнейшая жизнь, да и не только дальнейшая — нынешняя — подошла к тому пределу, за которым не только не виделось ничего лучшего и надежного, а отчетливо проглядывалось безнадежное и болезненное почти небытие, поскольку опоры для чего-то справедливого и понятного она за все эти последние дни, как не пыталась, так и не могла отыскать.

Все чаще и чаще стала она сейчас вспоминать о боге, о котором раньше почти не думалось в том предельном напряжении сил и переживаний, на которые обрекла её, да и всех остальных, свалившаяся на страну чуть ли не с начала века всеобщая жизнь со всеми её невзгодами, непонятностями, враждой, передрягами, войнами наконец, бесчисленными потерями, ошибками, попытками их исправить. В эту же общую жизнь затесалась и её тяжелая, казалось бы, наконец сбывшаяся любовь, которая, судя по всему, теперь стремительно скатывалась к неизбежному концу. До бога ли тут было? Что могло от него зависеть в этой беспорядочной схватке порой совершенно чуждых и непонятных ей интересов, исправить которые, повлиять на которые ей было совершенно не по силам? Скорее всего, думалось ей, и бог давно уже махнул рукой на земную и, тем более, окрестную неразбериху, в которой многие про него стали начисто забывать. А вот ей почему-то сейчас вспомнилось. Вспомнилось, как о последней попытке хоть перед кем-то оправдаться за то, что она собиралась сделать. Сделать сейчас, немедленно, когда и подходящий случай подвернулся. Она уже была почти уверена, что и бог, да и все остальные, все, кто сейчас на уборке, не осудили бы ее. Промолчали бы.

В это время мимо нее все тот же мальчишка вел коней с выпаса, где они отстаивались от непрерывной работы, которую задали им люди.

— Возьми Карька и езжай за водой, — окликнула его Екатерина. — Этих я сама отведу.

Мальчишка молча отдал повод и пошел в дальний конец поля.

Запрокинув голову, Николай пил воду. Екатерина перезапрягала коней. Услышав сдавленный звук рыдания, Николай оглянулся. Спина Екатерины вздрагивала. Николай замер в растерянности, потом подошел к жене, ласково обнял за плечи, погладил по голове. Екатерина подняла залитое слезами лицо, посмотрела на мужа.

— Извелась ты совсем… — пробормотал Николай. — Ну, чего? Обойдется все, не впервой… Не так еще было. Ну?

— Ты на себя посмотри… — всхлипнула Екатерина.

— Говорила, любого меня любить будешь. Люби, Катя… Как я тебя, люби. — Провел ладонью по грязному лицу. — А это что… Это пройдет все….

Екатерина уткнулась ему в грудь, навзрыд заплакала.

— Ну, что ты, что ты? — совсем было растерялся Николай. Обняв, чуть ли не силой усадил на скошенный валок, сел рядом. — Хочешь, расскажу, почему мы во второй раз с тобою сошлись? Окончательно. Хочешь?

Катерина молча кивнула и стала вытирать слезы.

— Когда в плен по ранению попал, утартали меня в дальний-предальний скит староверский. Велели строго оберегать не то для будущего обмена на кого-то из своих, не то для других каких-то целей мне неведомых. Оберегать, лечить и стеречь взялся старец один. Никодимом звали. Насчет стеречь труд невеликий, я ползимы, считай, с лежанки не поднимался. Лечил корешками какими-то. Неплохо, я тебе скажу, получалось, получшей, чем сейчас. Кормил тоже, я тебе скажу, недурственно. Постепенно оклемываться стал. Он, уходя, стал уже дверь на запор закрывать, разглядел, что я вставать приладился. Все бы ничего, только он меня еще увещевать принялся. В веру свою обернуть надеялся. Да только не в коня корм. Разногласия сплошные начались.

— А какое у вас главное разногласие было? — спросила Екатерина.

— Они там свои души спасали. Горстку. А у нас за все человечество душа болеть должна. Так он мне возражает: «За всех людей бог болеет. Ты хотя бы тех, кто рядом, спаси».

— А ты?

— Что я? Я ему о коммунизме, а он мне о боге. Полное несовпадение. — Николай ласково приподнял опущенную было голову жены, посмотрел в глаза — готовился к следующему нелегкому признанию. Заговорил с трудом, словно через силу. — А сейчас вот все чаще в голову западает — что, если не я правый, а старик этот? Да и Сашка Рогов не на пустом месте свои выводы делает. Вон как его жизнь наша обкрутила. Он ведь не за себя воевать пошел. За всех нас. Получается, что не зря я ему тогда побег устроил. Дал я ему такую возможность.

— Ты, что ль?

— Самогон у меня еще с отцовского времени в погребе прокисал. Так я его конвойным отдал — «для сугреву». Получается, для хорошего дела пригодился. Вспомнил, как он мне ногу бинтовал, когда я без памяти лежал. Старика старовера вспомнил. Тебя…

— Меня-то с чего?

— Так ты уже на сносях была.

— Пожалел?

— Сердце зашлось, как представил, что твой Сашка сиротой расти будет. Нагляделся я на таких сироток. И окрест, да и везде, где побывать пришлось. Да и любовь к тебе вытравить так и не смог. В скиту том только о тебе и думал.

— Я думала, из жалости взял.

— Так из жалости тоже. Я так думаю, что без жалости и любви не бывает. Ты вот жалеешь меня?

— Как первый раз увидала, с тех пор…

И снова удалялась, уплывала от нее вдоль стены неподвижной пшеницы чуть сгорбленная спина мужа, устало сидевшего на сиденье жатки. Ровно, привычно шли кони. Все дальше, дальше. Прокатилось по их спинам дымное солнце, потом на взгорье запуталось в ногах, потом скрылось за крупами… Исчезли за пригорком…

Екатерина решилась. Перекинула повод, села верхом на одного из коней.

Поехала по тропе почти незнакомой лощиной, чтобы никому на глаза не попадаться. Перед подъемом остановила коня и неожиданно для самой себя перекрестилась.

Со взгорья раскрылось до горизонта Дальнее поле. Конь медленно шел по тропе, отделявшей поле от стены тайги. С одной стороны тайга, с другой — золотое поле пшеницы, которому, казалось, не будет конца. Размахнулись весной по полной, хотя и тогда уже кое-кто ворчал, что с их убывающими силенками такую громадину нипочем не осилить. Как в воду глядели. Хотя в глубине души и они еще надеялись на неведомую помощь не то от властей, не от всеобщей солидарности, с которой никто из них до сих пор еще не сталкивался. Помощи для этой солидарности до сих пор только от них требовали, ссылаясь на неизбежное счастливое будущее.

У огромной лиственницы Екатерина остановила коня, соскочила, огляделась. Тихо. Какая-то предгрозовая тишина, хотя на небе ни облачка. Екатерина направилась вглубь тайги. Ветви сосен и лиственниц крышей сомкнулись над ней. Показалось, что солнечный день сразу сгас до вечерних сумерек. Жаркая духота перехватывала дыхание. Екатерина стала торопливо собирать сушняк, вырывала мох, длинным небольшим валом укладывала между деревьями вдоль поля. Обессиленная, вся в поту остановилась наконец. Посмотрела на поле, видное за деревьями. Нанесенный из-за реки дым притушил, почти погасил солнце. Поле без солнца стало оживать. Легкий ветерок шевельнул колосья, закружил в воздухе березовые листья. Дрогнули ветви, тревожно засвистела стайка пролетающих птиц, протяжно заскрипела старая пересохшая сосна. А закрывшей глаза Екатерине снова почудилась негромкая, тоскливая, хорошо знакомая ей песня, которую она пела когда-то, убаюкивая больного сына…

Очнулась. Спохватившись, стала торопливо чиркать спичкой о коробок. И почти сразу в мелодию песни вплелось сухое потрескивание занимавшегося огня…

Длинным валом пополз пока еще осторожный огонь под пологом насторожившихся, неподвижных сосен…

Екатерина вышла из тайги, отвязала коня и неторопливо пошла с ним через обреченное поле, наискось пересекая его ровное пространство. А позади уже дымилась клочковатым дымом темная стена тайги. Песня еще звучала, но её уже почти заглушил треск загорающихся деревьев.

Пожар

В деревне за последние годы от набата почти отвыкли. Видимо, далекая война оберегала — осторожничали ее немногие жители, не дай бог еще и такая напасть.

Остервенело бил обрезком железной трубы по подвешенному у кузни рельсу конюх. Всполошились все от мала до велика. С ведрами, с лопатами, топорами сбегались к конному люди. Забирались на коней, запрягали их в телеги, мечутся, кричат…

Еще не погас закат, но в стороне противоположной ему сполохами пожара засветилось темное до того небо.

— Дальнее горит! — закричал кто-то.

Одна за другой телеги с людьми выезжали с конного. Обгоняя всех, помчался верхом старый конюх…

Николай стоял в одиночестве на краю поля перед стеной огня. Огонь пока уходил вглубь тайги, но чуть тронь его ветер, займется стоящее вплотную к тайге поле. В считаные минуты сгинет тогда самое большое поле колхоза.

К ногам Николая упала горящая ветка. Он отступил на шаг, в каком-то оцепенении уставившись на извивающийся у ног огонь, потом стал яростно затаптывать его. Отбежал в сторону, с трудом вырвал с корнем небольшую сосну и пошел на огонь, который сбоку стал наползать на хлеб. Хлестал приближавшиеся к полю языки пламени, охапками, с корнями вырывал слишком близкую к огню пшеницу, сбивал с лиственниц полоски всползающего вверх пламени. Но огонь по-прежнему стеной стоял перед глазами.

Шатаясь, задыхаясь от горячего воздуха, в прожженной разорванной одежде, уже почти без сил, Николай остановился на мгновение, чтобы оглядеться, и отступил в отчаянье. Торжествующее по краям поля пламя готово было вот-вот прорваться в сухое пространство созревшего поля. Охваченная пламенем сосна рухнула, едва его не задев, подпалила вершиной разом вспыхнувшие стебли. Он кинулся к ним, вырывал, гасил, затаптывал. Огонь полукругом стал обходить его. Николай кинулся туда, споткнулся, упал на горячую землю, попытался встать и — увидел бегущих к нему людей. Так и остался сидеть на земле, не в силах даже подняться.

Люди без всякой команды стали растягиваться по краю поля и с лопатами, топорами, ветками медленно пошли в наступление на огонь. Вырывали и окапывали пшеницу, засыпали сухой тлеющий мох, рубили сухостой, сбивали пламя. Огонь медленно отступал.

Николай все-таки поднялся. По черному обожженному лицу его текли слезы.

— Кругом заходите, кругом! До ручья надо дойти! — кричал он сорвавшимся голосом.

Пошел по тропе вдоль поля к другому его краю. Разглядел среди других Екатерину. Пучком тяжелых сосновых ветвей она била задыхающееся пламя. Отобрав у кого-то лопату, он кинулся к ней на помощь. Под корень срубил горящие березки. Екатерина оглянулась, приостановилась на мгновение, хотела улыбнуться, не смогла, снова пошла на огонь.

Огонь потушили. Правда, он тлел еще в корнях и земле, а обугленная площадь придорожной тайги исходила едким дымом. Собирались и расходились без разговоров. Скрипели отъезжающие телеги, заржал конь, кто-то тяжело с надрывом кашлял…

Екатерина перевязывала мужу обожженную руку. Молчала. Николай окликнул проходивших мимо подростков.

— Ребята… Галя… Надо остаться, покараулить. Что, если ветер? Снова начинать?

Тонкие невысокие фигурки остановились и повернули обратно.

— Я тоже останусь, дядя Коля, — прозвучал чей-то тонкий детский голосок.

Николай вгляделся, не узнал, прохрипел:

— Оставайся.

Подошел конюх.

— Надо бы обкосить поле рядов на шесть. Надежнее будет.

— Послал за жаткой. Обкошу.

— Шел бы ты до избы, Николай. Отдохни. Сами обкосим.

— Кто сами? Ты вот что, Петр, ты своими делами занимайся. Чтобы у меня еще об них голова не болела. Наотдыхаемся еще, какие наши годы…

Попытался улыбнуться спекшимися потрескавшимися губами. Не получилось. Екатерина отвернулась и быстро пошла прочь. Николай долго смотрел ей вслед, потом повернулся на звук подъезжающей жатки, пошел навстречу.

Вера спрыгнула с сиденья, протянула вожжи подошедшему председателю. Николай положил руку ей на голову, тихо сказал:

— Спасибо, Верунь… Беги, с Петром уедешь…

Екатерина, отступив с дороги, замерла в темноте, напряженно прислушивалась к каждому звуку. Услышала, наконец, как приближаются тяжелые шаги коней, поскрипывают колеса жатки.

Николай проехал рядом, даже не заметив ее.

С тихим шорохом ложилась под ножом почти невидная в темноте пшеница. Николай напряженно смотрел только вперед, перед собой, стараясь угадать и разглядеть в густых сумерках наступающей ночи каждый бугорок, выемку, перепад. Иногда от предельной усыпляющей усталости встряхивал головой, оглядывался, пытаясь оценить сделанное, но почти ничего уже не было видно, и ему начинало казаться, что огромному, пропадающему в темноте полю никогда не будет конца.

Неожиданно, сильно натянув поводья, он остановил коней.

Серебряные трубы прощального лебединого крика звучали над головой. Звучали над притихшей осенней землей, над тайгой, над дымами отступившего, но все еще не погасшего пожара, над полями, над рекой…

Николай поднял голову к небу, снял старенькую кепку, вытер ею горящее от ожогов и пота лицо, замер, прислушиваясь. Крик лебедей удалялся, стих…

Тогда он осторожно поддернул вожжи, и кони медленно двинулись дальше в непроглядный сумрак ночи.

Эпилог

Зимой колхоз все-таки ликвидировали. Приписали бригадой к соседнему «Прогрессу». Николая Перфильева увезли в Иркутск, в областную клинику, в районе выходить его не брались. Екатерина подалась следом. Перед отъездом она, наконец, дождалась письма от сына, в котором тот отписал, что их отправляют служить в Германию. Передавал всем приветы и просил писать почаще о том, что у них и как, потому что очень скучает по своим родным местам и просторам. Так и написал — «просторам». Видать, действительно очень скучал. Обещал после службы обязательно вернуться. Но так и не вернулся. Не вернулись и Николай с Екатериной. Пытались в деревне разузнать, где они и что с ними, но толком так ничего и не разузнали. Родни ни у него, ни у нее не осталось, а от неродственных неофициальных расспросов, да еще в областном центре, что от козла молока. Единственное, что удалось — уехали куда-то. А куда — неведомо. А уже под самый 1947‑й год пришло письмо от дяди Феди на адрес Надежды Никитишны, которая к тому времени уже едва поднималась, чтобы хоть что-то сделать по дому. Полноценной хозяйкой в избе осталась четырнадцатилетняя Вера, которая буквально из сил выбивалась, обихаживая мать и постоянно хворавшую младшую сестренку. Одна надежда оставалась на возвращение Степана. Ждали от него хоть какой-то весточки, а пришло послание от дяди Федора. Писал, конечное дело, не он сам — кто-то сердобольный поспособствовал. Низкий ему поклон. И Никитишна и Вера буквально ожили. Никитишна, пересказывая соседкам содержание письма, даже улыбнулась раз-другой и робко прибавляла в конце: «может, дождуся еще…»

«Пишет вам по просьбе и поручению Федора Анисимовича Щапова вольноотпущенный по причине нездоровья и мавловиноватости Григорий Фрыгин. В настоящее время нахожусь помощником санитара при здешнем временном лазарете. Федор Анисимович по старости лет и преклонному нездоровью находится со мной поблизости, то есть рядом. Разыскав в моей и его судьбе много общего, ведем на эту тему многочисленные разговоры и взаимные сочувствия. По этой самой причине Федор Анисимович обратился ко мне с убедительной просьбой отписать вам о том, где и в каком положении находится в настоящее время ваш сын Степан Михайлович Малыгин.

Сразу по их прибытии на положенное место местное руководство высказало крайнее недовольство как возрастом обоих, так и незначительностью ими содеянного. Не буду дословно пересказывать их выражения в адрес вашего местного судопроизводства по причине их нецензурности. Было, например, такое высказывание, что «у них погоны от дурной головы защита». Потому что и тому, и другому, судя по полной их безобидности, в здешнем серьезном контингенте находиться очень даже опасно из-за полного взаимного несовпадения. По первости так и получилось. Федор Анисимович сразу помирать собрался, а Степа бежать намылился. Без понятия о полной безнадеге такого решения в здешних климатических условиях. Спасло их только то, что наш майор — пострадавший от ранений фронтовик и окружающую обстановку очень даже правильно оценивает. Федора Анисимовича приказал до полного выздоровления в лазарете содержать, а Степана в нашу кочегарку определил с правом отдельного при ней проживания. А своему вышестоящему руководству, по словам тех, кто в курсе, ругательную докладную отправил. Так прямо и написал: «Дуракам не коммунизм надо строить, а от собственной глупости спасаться». Очень даже правильное соображение. Так что имеется теперь надежда на пересмотрение в скором времени обстоятельств пребывания того и другого в здешнем неблагоприятном климате.

При первой возможности письмо передам в ближайшее почтовое отделение.

Все перечисленные приветы и пожелания от Федора Анисимовича писать не буду — бумаги не хватит. Передавайте сами, кому пожелается.

Лично от меня всего наилучшего. Григорий Борисович Фригин».

«Скорое время» длилось почти год. А вот майора из начальников поперли. Не понравились вышестоящему руководству его категорические высказывания насчет дураков и коммунизма.

Часть вторая

Зона затопления. 1977 год

Возвращение

Мотор отказал посередине реки, и Анисимов почти сразу испуганно разглядел, как беспомощно одинока и мала его лодка на взъерошенной холодным северным ветром реке. Он торопливо попытался завести мотор, оттолкнул ногой мешающее ружье, скинул старенький тулуп. Мотор так и не отозвался на резкие рывки шнура. Тогда Анисимов стал торопливо прилаживать лежащие на дне неловкие алюминиевые весла. Впереди был уже слышен порог, и течение, спотыкаясь на воронках, стало еще стремительнее. Он греб изо всех сил торопливыми, но не сильными гребками. Серые скалы берега были, казалось, совсем рядом, но река уже взгорбилась крутыми буграми волн, замелькали мокрые камни. Лодку с силой ударило об один из них, развернуло, закрутило. Анисимов все еще пытался грести. Река, зажатая на километры вперед скалами, грозно ревела…

Лодку перевернуло совсем неподалеку от берега. И не понять было — то ли Анисимов сам доплыл, то ли вынесло его крутящейся беспорядочно водой на берег. Цепляясь за камни, он пополз прочь от реки, с трудом поднялся на ноги.

Ветер беззвучно рвал желтые листья тальника, приютившегося в расщелинах скал, ерошил сухую траву. Спотыкаясь, не справляясь с сотрясающей тело дрожью, Анисимов побрел по берегу. Попытался бежать, задохнулся, снова пошел по узкой кромке берега под скалами. С одной стороны — упирающиеся в низкое небо скалы, с другой — ревущие пороги. Анисимов снова попытался бежать…

«Сельский час»

В сельхозредакции местной студии телевидения готовились к выходу в эфир. Помреж с телеоператором, просматривая, раскладывали фотографии. Сбоку у стены чинно сидели две знатные доярки. За отдельным столом режиссер рассеянно слушал зачитывающего по бумажке свое предстоящее выступление механизатора. Ведущий будущую передачу редактор вносил в текст торопливые поправки и перечитывал их про себя, то и дело поглядывая на часы.

— Сколько раз говорил, чтобы не подсовывали глянцованные фотографии! — неожиданно взорвался телеоператор. — Буду выбрасывать.

— Нештатный автор, Игорь, что с него возьмешь, — лениво объяснил режиссер. — Хорошо еще разобрать что-то можно.

— Греть нас будут, а не вас, — не унимался телеоператор.

Зачитывающий текст механизатор, чтобы было слышнее, невольно повысил голос:

— Несмотря на трудные погодные условия нынешней осени, наше механизированное звено значительно перевыполнило план вспашки зяби. И если бы не вынужденные простои из-за несвоевременной мётки соломы, мы могли бы полностью завершить вспашку зяби к началу октября.

— Говорите… Степан Иванович, просто, — перебил его режиссер. — Была, мол, плохая погода, дожди, товарищи, нас иногда подводили. А мы, несмотря ни на что, работали. Без бумажки попробуйте.

— А как позабуду все? — вытер со лба пот будущий выступающий.

— Забудете, как работали, Степан Иванович? Быть этого не может. А текстик я у вас ликвидирую…

Режиссер попытался забрать текст у механизатора, который явно не хотел его отдавать.

— Доэкспериментируешься, — подал реплику из своего угла редактор. — Раскадровка накроется.

— А ты не спи, — хмыкнул тот. — Взялся вести, держи ушки на макушке. Вопросы задавай, улыбайся поощрительно, поддакивай.

— Не было этой фотографии на тракте! — снова взорвался нервный телеоператор.

— Была, — перевернув фотографию, возразил помреж. — Вот номер…

— Значит, камеры перепутали, — не сдавался телеоператор. — У меня не было.

В редакцию заглянул ассистент режиссера:

— Все в студию!

Теперь уже занервничал и невозмутимый прежде режиссер:

— Где Смолин? Что за отношение!

— Едет уже, что ты волнуешься. Я только что звонил — едет, — успокоил его редактор.

— Следующий раз я умываю руки. Да еще без репетиции. Пойдешь сам к главному.

— Пойду, пойду… Слушай, я тут выброшу кусочек — вот и вот… Остальное за кадром, на пленочке.

— У меня же вся раскадровка полетит, — продолжал возмущаться режиссер.

— В студию, в студию! — распахнул двери помреж.

— А Павел Егорович как же? — демонстративно не поднимаясь, спросила одна из доярок.

— Без него не пойдем, — заявила вторая.

— Мы его прямо в студию приведем, — успокоил их редактор. — Да вот он, легок на помине.

В редакцию вошел Смолин.

— Не опоздал? — спросил он редактора.

— Почти… — демонстративно посмотрев на часы, буркнул режиссер и крикнул вслед уходящему помрежу: — Проследи, чтобы снова прежнюю ставку не поставили.

— Далась вам эта ставка, — отреагировал телеоператор. — Я ее контровым отобью…

— Что порешили, Павел Егорович? — спросил у Смолина механизатор.

Доярки подались вперед, прислушиваясь.

— Решили, — нехотя отреагировал Смолин и повернулся к редактору: — Не знаю, как и быть теперь, Всеволод Ильич. Вроде не вправе я теперь в своем прежнем качестве выступать.

— Утвердили? — догадался редактор.

— Утвердить еще не утвердили, область будет утверждать. Пока только рекомендовали. Но весьма настоятельно. Я, правда, не очень отбрехивался, но просил подумать, пока заместителя отыщут.

— Ну что ж, поздравляю.

— Совсем что ль от нас, Павел Егорович? — испуганно поинтересовалась одна из доярок.

— А взамен кого? — подхватила вторая. — Наплачемся мы теперь. Новый воз да еще не на ту колею свернет…

— Выходит, бумажками теперь командовать будете, Павел Егорович? — не утерпел и механизатор.

— Бумажки они, Степа, смирные. С ножом к горлу да с матюками запчастей требовать не будут, — приобняв механизатора, засмеялся Смолин.

— Я для себя, что ли… — засмущался тот.

— Товарищи, все в студию! — скомандовал появившийся помреж. — Через семь минут в эфир.

Редакция опустела. Смолин и редактор, поотстав от всех, шли по коридору.

— Тогда я коротенечко обозначу это дело в самом начале? — спросил у Смолина редактор. — Мол, нынешний директор совхоза Павел Егорович Смолин сегодня рекомендован райкомом и райисполкомом на должность заместителя начальника производственного объединения совхозов…

— Подожди, — не согласился Смолин. — Тут смотри, что получается: в совхозе все вверх ногами — строительство, переселение, то, другое, третье, а директор пятки смазывает. Как-то не очень получается. Давай пока замнем это дело. И согласия я еще не дал…

В аппаратной светились экраны телевизоров. Ассистент за пультом командовал по связи телеоператорам:

— Ведущего правее… Ещё, ещё…

Режиссер сел рядом:

— Сколько осталось?

— Выходим! — скомандовал ассистент. — Внимание, в студии тишина! Приготовились…

— Титр на пленку накладывай, — напомнил режиссер.

Зазвучала дежурная музыка очередной сельскохозяйственной передачи. На экранах телевизоров панорамой с тайги открылась улица строящегося совхоза. Оператор с дотошной и неразборчивой обстоятельностью показывал строительство новых домов и мастерских, копку траншей и работу отделочников в котельной, ремонт техники и работу доярок на новой ферме, квартиры новоселов, освоение земли из-под тайги…

В студии участники передачи с интересом смотрели на контрольный экран. Диктор бесстрастно начитывал текст:

— Минул уже третий год, как в тайгу, на берег будущего рукотворного моря пришли строители. Загудели пилы, застучали топоры, протянулись вдоль склонов сопок новые дороги. А вскоре обозначилась, задымила трубами первых домов первая улица совхозного поселка. Строители спешили. И хотя трудно им было начинать это нелегкое строительство буквально на пустом месте, вдалеке от дорог и баз, но поселок рос на глазах. Время торопило. Скоро новоселы из старых деревень, попадающих в зону затопления, должны переселиться в новые благоустроенные дома, прийти работать на новые высокомеханизированные фермы, вывести трактора на новые поля, отвоеванные у тайги.

И вот мы на первом новоселье. До начала заполнения водохранилища остается чуть меньше года. Поэтому первые новоселы торопливо осваивают гараж и котельную. Предпоследний урожай с затопляемых земель ссыпан в новые овощехранилища, на новую ферму переведена племенная часть колхозного стада…

Смолин поморщился как от боли, оглядел собравшихся и снова уставился на экран.

Диктор шпарил без остановки:

— Осваивается и непривычная обстановка прекрасных крупнопанельных домов. На смену старым, почерневшим от времени избам приходит сверкающий белизной кафель кухни, горячая вода ванны, широкие светлые окна просторных комнат. При каждом доме запланированы хозяйственные постройки, погреб, приусадебные участки. И уже совсем недалек тот день, когда за огородами новоселов заплещут волны нового моря…

— Уводи музычку, — скомандовал ассистент звукорежиссеру.

— Бери сразу двоих, — буркнул режиссер в микрофон. — Что он морщится все? Отъедь немного…

— Даю… — согласился ассистент.

На экране мониторов появились Смолин и редактор.

Редактор сначала отложил было текст, повернулся к Смолину и начал вроде бы своими словами, чем вызвал очередную недовольную гримасу у режиссера:

— Как видите, Павел Егорович, то, о чем мы с вами еще совсем недавно говорили как о будущем, стало явью. Совхоз Илимский празднует в эти дни новоселья, справляет первые переселения. Можно с уверенностью сказать, что они открывают этим новую страницу жизни тружеников сёл Приилимья, которую уже перевернуло наше стремительное время. — Но очень скоро взял текст и свернул на привычную колею: — До пуска первых агрегатов ГЭС остались считанные дни. Но эти же дни остались до того момента, когда последний селянин покинет привычную землю, привычную избу, оставит в прошлом прежний быт, прежние навыки хозяйствования и вступит в новое. Это будет, можно сказать, качественный скачок в будущее. И эта встреча с будущим несет радость, новые надежды, новые планы. Но в то же время это и новые проблемы, трудности и огромная работа, которая уже начата и которую предстоит продолжать.

Мы пригласили сегодня в студию директора Илимского совхоза товарища Павла Егоровича Смолина, знатных доярок совхоза Екатерину Иннокентьевну Пушмину и Галину Петровну Беломестных и кавалера ордена Трудового Красного знамени механизатора Степана Ивановича Погодаева. Вот у них мы и узнаем сейчас, как идут дела в совхозе, как проходят новоселья, что волнует сейчас тружеников совхоза. Павел Егорович, пожалуйста, вам слово…

Смолин помолчал, посмотрел в отпечатанный текст, переглянулся с Погадаевым, кашлянул, прочищая горло, и словно нехотя заговорил:

— Начну с того, что новоселье — это, действительно, непросто всё и всё нелегко. А наше новоселье особенно. Правильно вы сказали, что новоселье это праздник. Но когда это праздник? Когда крыша над домом есть, когда вещи на местах стоят, когда хозяйка печь затопила, наготовила всего, гости пришли. Вот тогда это праздник. А на наш праздник я бы ещё не рискнул никого приглашать, а то оконфузиться недолго…

— Что-то его не по тексту понесло, — сказал ассистент, заглядывая в текст.

— Мечта Всеволода — непринужденная беседа. Пускай сам расхлебывает, — мрачно констатировал режиссер.

— Вот вы подсчитали, — продолжал Смолин, — до пуска первых агрегатов осталось столько-то. Правильно, и нам столько-то осталось. Но мы уже живем и работаем на новом месте. На недостроенном месте. И на старом еще живем. Как говорится, на чемоданах сидим, переезда ждем. Дело для наших жителей необычное, можно сказать, первое и единственное в жизни. И старое, обжитое жалко покидать — и новое манит. Мне как-то на днях один наш старожил, пенсионер уже, говорит: «старое к душе приросло, так ведь и к новому уже прикипели. Назад не повернуть». Хорошо сказано, верно. Мы уже вросли в новое, в то, что сейчас показывали, в то, что строится и делается вокруг. Не мыслим себя без него. Одного только хотелось бы пожелать — стройте скорее и лучше. Скорее бы дома достраивали, мастерские сдавали — нам же технику на ремонт ставить некуда. Котельную ждем — люди в новых домах без горячей воды сидят. Как и в любом большом деле, проблем у нас много всяких набирается. А некоторые из них, я бы сказал, серьезно мешают нашей работе.

Редактор, не выдержав, решил вмешаться, чтобы направить разговор в нужном, заранее сконструированном направлении.

— Павел Егорович, я понимаю, как вас заботят все эти недостатки. Знаю, что их гораздо больше, чем вы перечислили. Но ведь сделано много и хорошего. Очень много. Я думаю, об этом тоже надо сказать.

Смолин слегка растерялся и посмотрел на сидящего рядом Степана Ивановича.

— Земли еще хорошо, если половину освоили… — сказал тот.

— Да, и земля вот еще… — подхватил Смолин. — Куда мы без земли? Отстает наше ПМК от плана, серьезно отстает. А сделано действительно много. Вы, товарищи телезрители, сами видели, сколько сделано, какая работа в нашей тайге идет… Это старое ухожье охотничье было, где сейчас поселок наш новый. Теперь нам жить там, хлеб выращивать. На пустом месте строили. Я там с первого колышка все видел, знаю, как трудно, как непросто было все это начинать и строить. Но ведь сделали. А сейчас дело вроде к концу идет, наладилось. Поднажать только осталось, чтобы вовремя и полностью мы на новом месте работать начали. Вот тогда, пользуясь случаем, всех вас на новоселье приглашаем. А кто захочет, может и поселиться в наших краях. Нам люди нужны…

Режиссер, посмотрев в текст, проворчал:

— Вернулись наконец на круги своя…

Редактор снова попытался перехватить инициативу.

— Павел Егорович, я думаю, на новом месте и проблемы у вас новые хозяйственные возникают? Расскажите, пожалуйста, как конкретно отразились на вашем хозяйстве все происшедшие и еще предстоящие перемены? Трудно, очевидно, будет в первое время?

— Трудно! — согласился Смолин. — Мы знали, что трудно будет. Но это бы еще ничего, справимся. Люди у нас работать умеют. Да и как без трудностей в большом деле? А вот когда бестолковщина начинается, тогда плохо. Линию нам в этом году отказались начинать. Линию электропередачи. А у нас всего два дизеля в гараже новом стоят. Вот и получается, что электричества строителям едва хватает.

Ферму вы нашу показали новую. А сколько мы с ней намучались? Настилы по проекту сделали, а наши коровы видали какие? Двадцать лет породу выводили.

Одна из доярок не выдержала:

— Ей этот настил на половину только.

— Ни лечь, ни встать, ни скотнику проехать, — подхватил Смолин. — Нет, доказывают, по проекту так. Ладно, настилы мы сами переделали. Другая проблема — транспортеры, автоматическое навозоудаление. Казалось — живи и радуйся. Мы и радуемся. До морозов. Выходы у транспортера на улицу. Чуть мороз, и готово — бери лопату в руки. А наши морозы — сами знаете. Опять проектная неувязка.

Вторая доярка тоже не выдержала:

— Павел Егорович, вы про кормоцех…

— А что про него говорить? Нет кормоцеха. Ферма есть, а на кормоцех еще проект утверждают.

— Как же вы принимали ферму? Акт подписывали… — вмешался редактор.

— Стадо-то нам надо определить куда-то на зиму? Доярки переехали, корма на новую ферму завезли. Старую мы который год не ремонтируем. Рассчитали, что по плану все пойдет, а теперь нет там возможности коров держать. Вот и подписал. На ферме еще сварщики работают, а мы уже коров загоняем. Нужда заставит…

— Екатерина Иннокентьевна, — повернулся редактор к доярке, — поскольку зашла речь о ферме, может, вы что добавите? Как вы освоились в новом помещении?

— Конечно, ферма — со старой не сравнить. Тепло, светло, механизация. Только коровы у меня все пугаются. Даже надои упали.

— Никак привыкнуть не могут? — улыбнулся редактор.

— Так и я к этим поилкам не привыкну никак, — вмешалась вторая доярка. — Как она нажмет на это… в поилке, соседки ее в стороны шарахаются. Всех водой обдаст. И корм все время сырой.

— Давление воды никак не отрегулируют, — объяснил Смолин. — Это мелочи, наладится. Вы нас правильно поймите. Мы не жалуемся. Мы работаем. Нелегко работаем, продукцию нашу сельскохозяйственную выдаем. А значит, требуем, просто обязаны требовать возможности работать хорошо. Так что разговор этот у нас деловой, нужный, хорошо, что многие нас сейчас слышат. А о том, как мы поработали в уборочную, вот они расскажут…

— У механизированного звена Степана Ивановича Погодаева самые высокие в районе показатели по вспашке зяби, — подхватил редактор. — Мы попросили его рассказать о своей работе, о работе своих товарищей.

Степан подтянул к себе отложенный было текст и, не отрываясь от бумажки, монотонно забубнил:

— Несмотря на трудные погодные условия нынешней осени, наше механизированное звено значительно перевыполнило план вспашки зяби…

Многочисленные экраны мониторов в аппаратной крупным планом показывали его напряженное, искаженное сильным боковым светом лицо. Мало он был похож сейчас на обычно спокойного, усмешливого Степана Ивановича, каким хорошо знали его односельчане.

У сына

Дверь квартиры была полуоткрыта на лестничную площадку, в квартире гремела музыка, а на ступеньках лестницы сидела и плакала девушка.

Устало поднимавшийся по лестнице Смолин остановился рядом в растерянности — не то спросить, не то сказать что-нибудь в утешение.

Девушка подняла голову:

— Чего стали? Дайте платок. — Смолин дал ей платок. Девушка вытерла глаза и поднялась. — Устала я от всего от этого, — сказала она и отдала платок Смолину. — Надо уходить, правда?

— Краску размазала, — сказал Павел Егорович и вытер ей щеку платком.

— Спасибо, — буркнула девушка.

Смолин подошел к полуоткрытой двери.

— Вы сюда? — удивилась девушка и тоже подошла к двери.

— Опоздал? — спросил Смолин.

— Я не знаю. Они там каждый по себе. Одинокие люди. Вечер одиноких людей. Грустно?

— Если одиноких, то грустно.

— Вы заходите. Я только пальто заберу.

— Подожди, — придержал ее за руку Смолин и нажал кнопку звонка. Звонок был почти не слышен за грохотом музыки, но сын все-таки появился на пороге.

— Ты? — сказал он. — Проходи…

— Ты потерял гостя? — спросил Смолин.

— Вечные фокусы, — раздраженно бросил сын. — Требуется постоянное внимание. Если ты ее выслушаешь, она успокоится.

— У тебя поесть что-нибудь найдется? — спросил Смолин. — Пообедать не успел…

— Посмотри на кухне, — сказал сын. — Я сейчас.

— Хотите есть? — повернулся Смолин к девушке.

— Хочу… — неожиданно согласилась она.

На кухне было темно, и Смолин зажег свет. У окна стояла парочка.

— Не теряете времени. Амуры под Шнитке. Ужас как оригинально, — сказала девушка и спросила у Смолина: — Чай подогреть?

— Валяйте, — усмехнулся тот.

Парочка ретировалась в полутемный коридор, девушка с грохотом поставила на конфорку чайник.

— Курите, курите, — разрешила она разминавшему сигарету Смолину. Тот наконец сел и внимательно оглядел собеседницу. Она хотела что-то сказать, но на кухне появился сын.

— Поедешь? — спросил он у отца.

— Переночую… У тебя…

— Ночуй, — согласился тот.

— Не смотрел? — поинтересовался Смолин.

— С ними посмотришь. Совсем из головы вон. Ну и как?

— Надо бы хуже, да некуда. Сам не помню, что наговорил.

— Отец, — объяснил сын девушке. — Передача про него по телеку была…

— А вы совсем не похожи, — решила девушка, внимательно оглядев того и другого. — Глаза разные…

— Ты уходить собралась, — сказал сын. — Не задерживаем.

— Задерживаем, — не пустил девушку Павел Егорович. — Мы с ней чай будем пить.

Сын сел рядом, тихо спросил:

— У Нины не был?

— Собирался.

— Если пойдешь, я тебе передам кое-что. Отпускные сегодня получил…

— Давай, давай, давай. Я там тоже кое-что привез, в машине оставил. А ты пока гостей разгоняй. Чаю попью, схожу, да спать. Устал, укатали сивку…

Девушка налила ему чай в большую кружку.

У внучки

Снова Смолин с большой сумкой в руках стоял на лестничной площадке. Тихо постучал. Дверь открыла молодая женщина — бывшая жена сына.

— Проходите, — тихо сказала она Смолину.

— Ты извини, Нина, что поздно. Днем совещание, вечером передача, а завтра чуть свет…

— Я смотрела, — сказала Нина, зябко кутаясь в кофту. — Хорошо вы выступали.

— Это тебе… Вернее — Оленьке. Как она?

— Спит. Переболела недавно. Сейчас ничего.

— Ты хоть одним глазком покажи. Соскучился я без вас. Одна внучка и ту два раза в год вижу.

Нина замялась, поставила сумку, сказала:

— Только тихо. А то проснется, раскапризничается…

Она отворила дверь в комнату, чуть освещенную ночником. Еще не заходя туда, Смолин разглядел в приоткрытую дверь второй комнаты сидящего за столом мужчину. Он встретился мгновенным взглядом со Смолиным и отвернулся к мерцающему экрану телевизора. Смолин прошел за Ниной в комнату, остановился у кровати спящей внучки.

— Значит, получается, что все, — тихо сказал он. — Не склеишь…

Нина смотрела в окно.

— А если и клеить нечего, — прошептала она наконец. — Так все…

— Думаешь, ему легко?

— Не знаю. Нет, наверное…

— Оленьку он любит.

— Я же вижу… — Нина беззвучно заплакала.

— Не хочу, чтобы ты стала мне чужим человеком. Не получится… Она вот теперь болеть будет, как… заноза в сердце. До самой смерти. Смотри… улыбается. Сон, наверное, хороший снится. Не знает еще, что ее на всю жизнь обокрали, когда она еще ничего и понять-то не могла. Вот что у нас с тобой получается. — Павел Егорович подошел к Нине, увидел её залитое слезами лицо. — Может еще образуется всё? — прошептал он. — Чего не бывает. Всё-то вы спешите. Не спеши… Я теперь почаще бывать буду, в город перебираюсь. Предложили…

— Приходите… Оленька вас любит…

Сердце…

В комнате сына царил нежилой беспорядок. Словно хозяин только что уехал или собирался уезжать.

Павлу Егоровичу было постлано на диванчике. Он не спал, курил. Курил и лежавший напротив сын.

— Что с отпуском надумал? — спросил наконец Павел Егорович.

— Не знаю… Обещали путевку.

— Поехали со мной. Поможешь упаковаться. А то минуты нет свободной. Со старухой нашей решим, что делать.

— С кем?

— С избой, говорю, решать надо. То ли раскатать, то ли продать, то ли на новое место переносить…

— Жалко старушку.

— Жалко… Отец бы не дал. Уважал свой труд. Поедешь?

— Ты спать хотел. Спи…

— Да я не вмешиваюсь. Сам думай…

Выехать решили пораньше. По дороге Смолин завернул на базу и принес со склада два густо покрытых смазкой коленвала. Засунул их в багажник и довольно стал объяснять сидящему на переднем сиденье сыну:

— Выбил-таки. Сказал, с живого не слезу, если не дашь. Понял, что не слезу. Он мужик понятливый, дурака в нашу «Сельхозтехнику» не сунут…

— Опять все сам. Устаревший, между прочим, метод руководства.

— Достань-ка масло. А не сам, будешь с усам. Инженер мой все лето к нему ездил…

Сын пошарил за сиденьем, протянул ему бачок с маслом.

— Подмажу — и поехали. И так припозднились.

Смолин открыл капот и начал заливать масло. К нему подошел незнакомый, слегка помятый не то жизнью, не то недавними обстоятельствами человек примерно лет тридцати.

— Слушай, друг, далеко наладился?

— В Илимский. А что?

— Так это самое… совсем по пути. Выручай.

Он помог Павлу Егоровичу завернуть пробку, что-то поправил в моторе.

— Шофер? — спросил Смолин.

— Было.

— Почему было?

— Бывает, что залетают. Вот и было.

— Права что ль отобрали?

— Права при себе. Только последнее место работы это самое… Родная трудовая. Не везде доверяют.

— Понятно.

— Подкинешь? С меня пузырь.

— Садись.

— А твой как? Возражать не будет?

— В машине кто хозяин? Кто за рулем. «Пузырь» при себе?

— Запасся.

— Давай.

— Это самое… Может, потом? Осторожненько. Не зажму, не боись.

— Давай, давай. Из-за чего сел?

— Вот из-за нее из-за самой, — сказал будущий попутчик, стараясь как можно незаметнее достать из небольшого видавшего виды чемоданчика бутылку. Незаметно для посторонних сунул её Смолину.

— Знаешь, как бывает — наших бьют! Ну и наломал дров.

— Ясненько, — сказал Смолин и закрыл капот. — Тебя как, если по имени-отчеству?

— Василий. Можно проще — Вася.

— Устраивайся, Вася, — открыл дверку Смолин.

Василий вежливо поздоровался и устроился на заднем сиденье.

— Попутчиком будет, — объяснил Смолин сыну. — Парень щедрый. Видал?

Он продемонстрировал бутылку водки и сел за руль. Машина запетляла по заставленному техникой двору, выехала на улицу.

— И куда же ты спешишь, если не секрет? — спросил Смолин насторожившегося было Василия.

— В химлесхоз.

— Чем же вызвано это мудрое решение? Путь не близкий.

— Дальше будешь — ближе приедешь.

— Тоже мудро. Ты мудрый человек, Василий. Семейный?

— Сирота.

— В полном смысле?

— В самом полном.

— И кем думаешь пристроиться?

— Кем возьмут. Соображаю на подсочку.

— А как же наша профессия? Шоферская?

— Это самое… Все тебе вынь да положь. Перебьюсь пока.

— А я бы тебя шофером взял. И квартиру дадим… Не сразу, конечно, но перспектива вполне реальная. Сирот не обижаем.

— Ты это самое… кончишь трепаться, свисни.

— Невежливый, — сказал Смолин сыну. — Как, начальник, поможем товарищу?

— Товарищ самостоятельный, сам разберется, — улыбнулся сын.

— С трактором справишься? — спросил Смолин.

— Приходилось.

— Все может, — умилился Смолин. — Не человек — золото! Только вот с этим… — Он двумя пальцами поднял конфискованную у Василия бутылку, — придется так…

Приоткрыл дверку машины и выбросил бутылку на дорогу. Василий невольно оглянулся.

— Это самое… Богадельня у тебя? Или алкашей лечишь?

— Впустую не работаем. Мы в основном землицу пашем. Совхоз у нас.

— А-а-а… Не пьет, говоришь, никто в совхозе? И квартиры на курьих ножках имеются?

— Зачем на курьих? Паровое отопление, ванна, горячая вода… Будет. Веранда с видом на тайгу…

— Светлое будущее. Только на него, дядя, пахать надо. Без особой материальной заинтересованности.

— Отсталый ты человек, Василий. Думаешь, на подсочке больше загребешь? Там ведь сезон. А у меня механизаторы не меньше получают. Смотри, сам еще проситься будешь.

— Вопросик можно?

— Валяй.

— Ты вот все — «у меня, у меня». Интересно, кем же ты будешь в своем совхозе?

— Директор.

— Понятно. А я на этот пузырь, между прочим, вкалывал. Думал, вдвоем раздавим, не зажмет.

— Не страдай. Пойдешь в совхоз — возмещу.

Смолин с улыбкой повернулся к Василию, но вдруг лицо его дрогнуло, закаменело. Стараясь не шевелиться, он осторожно затормозил машину, склонился к рулю.

— Сердце? — встревоженно спросил сын.

— Прихватило. Достань… в левом кармане…

Сын неловко полез ему в карман, достал валидол.

Машина стояла у обочины петляющей по тайге дороги. Смолин сидел на сухой траве у кювета, сын и Василий курили в сторонке.

— Часто он это самое… так? — тихо спросил Василий. — На вид не скажешь. Тянет работу?

— Тянет.

— Он что, взаправду директор?

— Пока директор.

— Это верно, все мы пока… Может, посоветуете — стоит к нему?

— Попутчик! — позвал Смолин. — Мы с тобой не познакомились еще как следует. Я буду Павел Егорович, это — Виктор Павлович…

— Василий Никишин. Отчество неизвестно чье.

— Ехать надо, товарищ Никишин. Теперь, хочешь не хочешь, придется тебе в совхоз заворачивать. Садись за руль.

Он тяжело поднялся, пошел к машине. Василий помялся в нерешительности, потом все-таки сел за руль.

По живому…

По пустой, словно вымершей улице старой деревни побежали люди. И снова стало тихо и пусто.

Над ближними к реке избами густо и тяжело поползли клубы дыма. И разом по деревне завыли, завизжали, залаяли собаки.

Неподвижно стояла плотная толпа людей. Бабы плакали, мужики хмурились, сурово смотрели на огонь. А он уже вовсю полыхал над старыми, обреченными сожжению избами. Вырывался из окон, лизал крыши. Между горящими избами еще мелькали темные фигуры занятых пожогом рабочих. Один из них плеснул соляркой на старые резные ворота, другой поджигал стоявшую на задах баньку, третий отскочил от загудевшего в надворных постройках огня, что-то весело крикнул.

— По живому, по живому жгут, бабы! Печаль-то какая… Лучше б совсем не видать, — заголосила было какая-то женщина, но тут же смолкла, уткнувшись в плечо соседке.

— Спешат, ровно гонит кто. Долго ли сжечь? Подождали бы, пока убрались, да разом… — ворчал старик Кузьменков.

— У них, у прокутов, тоже план, — отозвались из толпы. — Вынь да положь…

У толпы затормозила машина Смолина. Вышел, шагнул к огню, долго смотрел, играя желваками скул. Потом резко повернулся к толпе.

— Где бригадир?

Из толпы вышел Иван Шувалов.

— Мы что с тобой планировали? — стараясь перекричать гул огня, спросил Смолин.

— У них договор, Павел Егорович. Производитель работ приехал, говорит — жгём и все.

— А ты что?

— Что я? Объясняю, что полевой стан осенью будет, людям жить, после уборки сожжете… Что, они меня слушать будут? У них договор.

— Позвонить не мог?

— Звонил… — Шувалов безнадежно махнул рукой

Смолин опустил голову. Огонь бушевал сплошной стеной. Рушились крыши, горели ворота, вспыхнул тонкий тополек у калитки. Люди отступили от жара. Отступил и Смолин. Снял шапку…

Дождалась

Отблески огня тревожно метались по чисто выбеленным стенам избы. В сгущающемся сумраке вечера в избе все вздрагивало и качалось от багрового неспокойного света. А может, ему казалось все это? Неожиданно послышался долгий истошный женский крик…

Анисимов сорвал мокрое полотенце со лба, приподнялся на кровати.

Мария Федоровна сидела рядом на табурете. Тихо успокаивающе сказала:

— Это я печь затопила…

И правда, в избе топилась печь. Анисимов непонимающе стал вглядываться в её старое морщинистое лицо, не узнал, без сил упал на подушки.

— Печь затопила… — снова услышал он её молодой, срывающийся от сдерживаемых слез голос. — Печь затопила… Шанег испеку на дорогу.

Наконец он узнал ее лицо. Таким, каким оно было в тридцать лет.

— И в баньке пускай попарится, когда еще приведется…

Милиционер отступил и сел у двери на лавку. За окном оглушительно низвергалась на землю весна. Кружил солнечный ветер, свистели птицы. Волосы Марии сверкали от солнца…

— Дождусь тебя, — сказала она. Голос обернулся криком: — Дождусь!

Анисимов открыл глаза. Мария Федоровна сидела на прежнем месте.

— Скоро врач будет, — тихо сказала она. — Когда еще вызвали. Ты вот травы давай попей, — протянула она кружку. — Грудь-то ослобонит. А то стонешь все…

— Никак, горит что? — спросил он, снова приподнимаясь и глядя в окно.

— Деревню нашу жгут. С нижней улицы начали…

С новорожденным!

У Мизановых гулянка. За столом тесно разместились гости. Пели. В соседней комнате молодая хозяйка кормила грудью первенца, чье появление в доме собрались отпраздновать родные и соседи. В комнату осторожно заглянул, а потом и вошел хозяин. Подошел к жене, неуверенно позвал:

— Может, пойдем, покажись? Посидишь немного и уйдешь…

Хлопотавшая тут же теща не замедлила вмешаться:

— Что ж она, с голой грудью пойдет? Наглядятся еще. Корми, корми…

Вера застенчиво улыбнулась мужу:

— Сейчас… Ты иди…

Скоро смолкла песня, которую пели гости, и она появилась в дверях с сыном на руках. Смолин поднялся ей навстречу.

— Давай-ка сюда крестника. Давай, давай, не бойся. Мы с ним речь сейчас скажем.

Вера отдала туго спеленатого сына, и он громко заплакал на руках у Смолина, бережно принявшего непривычную ношу.

— Слышите? — обратился он к притихшим гостям. — Сказано, речь будет. Вот она. Внимайте новому гражданину! Лучше вас петь будет. Держи, мать… — Он отдал младенца Вере и поднял свой стакан. — Сами знаете, питок из меня никакой, но сейчас не могу не выпить с вами. Подумать — вроде бы простое событие. Родился новый человек. Кричит вот, понимаете… Слышите, как кричит? Последний новорожденный в нашей старой деревне. Вроде бы ни у кого больше не запланировано? А еще он является и первым новорожденным нашего нового поселка, где дирекция совхоза и профсоюзный комитет выделяют молодой семье, нашему молодому специалисту квартиру…

Гости за столом радостно загудели.

— Так что скоро ещё один праздник у вас. И я предлагаю выпить сейчас за то, чтобы годика эдак через три-четыре в нашем новом детском саду играли бы вот эти Пети, Маши, Кати. Чтобы было их много, товарищи! Много!

Выпили. И за столом снова — кто пел, кто затевал разговор, кто собирался плясать, раздвигая стулья. Молодой хозяин что-то оживленно рассказывал младшему Смолину, Вера показывала сына подругам, а Павел Егорович, оказавшийся в кругу стариков, вынужден был объяснять:

— Жалко землю, кто говорит, что не жалко. Только не прибудет от этой жалости никому. Работать нам надо, старики, работать.

— Много ты на ней наработаешь, Егорыч, — встрял старик Кузменков. — Я давеча не поленился, сходил, глянул целину твою. Душа заболела. На палец землицы нет, глина…

— Справимся и с землей. Я вот который год за соседями в Братском районе наблюдаю. Их когда затопляло, они землю не лучше получили. Честно говорю — не лучше А сейчас гребут с нее — дай нам так-то. Машины, удобрения, руки приложим — сделаем землю. Меня другое заботит — людей своих сберечь охота. Помните, как у них? Деревнями уезжали. Кто в город, кто куда. Голова закружилась от перемен…

— Наши не поедут, Павел Егорович, — вмешался Степан Погадаев. — От добра добра, что ль, искать?

— А то не едут, — влез наконец в разговор Лыткин, специально подобравшийся поближе к Смолину.

— Кто едет-то? — свысока посмотрел на него Погодаев. — Элемент всякий там, пришей-пристебай… Без них только воздух чище будет. Верно говорю, Павел Егорович?

— Не скажи, — совсем уже вылез вперед Лыткин. — Пушмины вот грузятся.

— Как грузятся? — даже привстал явно ошарашенный неожиданным сообщением Смолин.

— Племянничек с городу объявился, — задребезжал Лыткин. — Давайте, говорит, дорогие тетя и дядя, успокою вашу заслуженную старость. Домишко ваш перевезу в цельности и сохранности, а сено, к примеру, продадим, поскольку в городе сено не требуется. Моя уже побежала торговаться…

Не дослушав, Смолин стал пробираться к выходу. Степан Погодаев подался за ним.

Художественная самодеятельность, или Театр двух актеров

Что-то необычное и обманчивое было в этом заявленном переезде. Вроде бы все шло как надо. Ворота распахнуты, машина во дворе, племянник с шофером устраивали в кузове выносимый из избы немудрящий скарб. Изба уже почти опустела, и только великое множество цветов — в банках, горшках, кадочках — толпилось на полу горницы. А хозяин с хозяйкой, казалось, и отношения не имели ко всей суете, творящейся вокруг. Они сидели на деревянном диванчике у печки, маленькие, уютные, и играли свою любимую песню — он на мандолине, она подыгрывала на гитаре. Выходило слаженно и тоже очень уютно.

Грохоча сапогами, в избу вошел племянник и, не обращая внимания на музыку, спросил:

— Кадочку с грибами никак не найду. Что в стайке стояла.

— Я её Анке наладила. У ней сколь ртов… Обдумала — не выдержит твой балкончик, — сказала, не переставая играть, хозяйка.

Племянник постоял, раздумывая, потом спросил:

— А доха где?

— В стайке, — безразлично сказал хозяин.

— Я смотрел. Нету…

— Тогда в баньке.

Племянник вышел, а хозяйка подтолкнула мужа в бок грифом гитары и указала на окно. В раскрытые ворота вошел Смолин.

— Я уж думал, не придет, — сказал Пушмин и перестал играть. Таясь, они стали смотреть в окно.

Смолин посмотрел на машину, на племянника, тащившего тяжелую доху, на окна избы и приказал возившемуся в кузове шоферу:

— Выгружай!

— Тебе чего? — Смолин сдернул из кузова кучу ярких домотканых половиков, уронил загремевшие кастрюли. Рявкнул: — Выгружай!

— Ты што разоряешься? — закричал, наступая на него, подбежавший племянник. — Тут што, твое все? Моду взяли — командует каждый, кому не лень. Начальство… Видали мы таких начальников! Ты ветерану войны условия сделал?

— Дошку на базар потащишь? — спросил, закипая, Смолин.

— Тебе, может, до пенсии помочь добраться? Прямым ходом могу.

Отодвинув Смолина, племянник забросил доху в кузов. Смолин развернул его к себе, и племянник полетел на поленницу, сбитый ударом тяжелого кулака.

— Так его… — удовлетворенно сказал Пушмин и ударил кулаком по подоконнику.

— Не вышло бы чего, — сказала жена.

— Пошли, пора, — заспешил Пушмин.

— Помочь? — спросил Смолин шофера.

— Мне что — здесь разгружать, там разгружать…

— Давай, Степан, — сказал Смолин подоспевшему Погодаеву.

Сняв тяжелый сундук, они понесли его к крыльцу. А на крыльце уже стояли рядышком хозяева.

— Опять без нашего согласия решаешь, Павел Егорович? — с деланой суровостью сказал Пушмин.

— С вами не соскучишься, — сел на сундук Смолин.

— Ты мне на суде ответишь! — крикнул племянник, залезая в кабину. — Я отсюда в суд поеду. Самоуправство, телесные повреждения — статью найдем…

Степан повернулся, и племянник немедленно захлопнул дверку.

— Ты вот даже поинтересоваться не пришел. А ведь с птичником твоим мы решили, — сказал Смолин. — Такой бой выдержал, пока доказал, что нечем нам свиней кормить. Лет пять еще нечем будет.

— Что ж они там, совсем без голов? — спросил Пушмин.

— С головами, как видишь, разрешили. Переселяем ваш птичий двор в новый свинарник.

— И для дела польза, — веско заявил Пушмин.

— А с домом как же? — вмешалась хозяйка. — Как хочешь, Павел Егорович, на квартиру мы не поедем. Будь она хоть золотая…

— Интересное дело, а кто сейчас в город собрался?

— Так то в город… — смутился Пушмин.

— Квартиры-то там похужей… Ты мне вот что скажи, Иннокентьевич. Только по-честному. Поехал бы? К этому…

— Что ж мы, Павел Егорович, дурные совсем, — заулыбался Пушмин. — Думали, еще полчаса ждем, а потом с сердцем будет плохо у нее. Отложим, значит…

— Рассчитали, выходит?

— Он-то всё в окошко глядит, всё в окошко — идет аль нет.

— Ну, хитрый ты, Иннокентич, — дошло до Степана.

— Разведчик как-никак бывший, — похвалился Пушмин. — Так как, Павел Егорович, с домом будем?

— Я к вам с уважением хотел, лучшую квартиру выделил в поощрение… Ладно, перевезем вашу развалюху.

— И чтобы на самом бережку, Павел Егорович.

— На бережку так на бережку…

Племянник, осмелев, снова высунулся из кабины:

— Дядя Петя, ты жалобу, жалобу напиши. Я с нею к прокурору сразу.

— Напишу, — сказал Пушмин. — Ты мне за кабанчика ещё и копейки не отдал. Картошки половину перевез…

Племянник торопливо захлопнул дверку.

— Ну что? — поднялся Смолин. — Заселяемся?

Они со Степаном занесли в избу сундук. Пушмины бросились забирать сгружаемые с машины вещи.

— Доха-то… — давилась от смеха хозяйка. — На ней Буран всю зиму спал. Блох-то в ней…

— Оставь, пусть увозит, — сказал Пушмин. — И это все пусть увозит. Новую мы с тобой, мать, мебель купим. Модную.

— Я половики только соберу…

— Езжай! — махнул Пушмин шоферу. — Езжай, езжай…

— Решили, выходит, со свинарником? — спросил Степан Смолина.

— На себя беру, — сказал тот. — Сколько можно хреновину пороть? Ты молчи пока. Поставим перед фактом. Что мне — лучший птичник в районе по ветру пустить?

Следы прошлые…

— Больше ты к своему председателю не пойдешь! — заявил пьяненький Филимон и, поставив у двери ружье, сел рядом на порог, скрестив на груди руки. Мария Федоровна вышла из другой комнаты и, спокойно повязывая платок, смотрела на мужа. Тот заерзал в смущении, взял ружье, положил на колени. Подобие улыбки проскользнуло по суровому лицу Марьи Федоровны. Она подошла к Филимону, забрала у него ружье.

— Грех смотреть на тебя, Филимон, — сказала она, вешая ружье на стенку у входа. — Как наберешься — дурак дураком.

— Дурак, да? Дурак… А мужика своего срамить на всю деревню? Я, может, с того и пью. Организм свой успокаиваю.

Филимон неожиданно всхлипнул и отвернулся.

— Ты его всю жизнь, считай, успокаиваешь. Другой бы какой уже спокойный был…

— Я, Марья, не в укор тебе. Я понимаю… Люди говорят…

— А пусть говорят. Человек при смерти лежит. Он мне все-таки муж.

— Муж?! — взвился и даже взвизгнул Филимон. — Чего ж он мужем не был, когда столь лет носа не казал? Ни тебе, ни дочери ни строчки не отписал. Я к Наташке, как к родной. Она меня отцом называет… Заявился — спросил у кого, где дочка, как вы жили? Слово тебе сказал? Не было тебя для него, не было… — Он снова схватил ружье и побежал к двери: — Не пойдешь, сказал!

— У тебя водки не осталось? — отвернулась и подошла заглянуть в буфет Марья Федоровна.

— Это ещё зачем? — безмерно удивился Филимон и даже ружье опустил.

— Растирать его надо. Доктор велел…

— Марья! Не доводи! — закричал Филимон и, решившись, выстрелил в потолок.

Марья Федоровна спокойно посмотрела на испуганного Филимона, и почти сразу же приоткрылась дверь и в избу осторожно заглянул Лыткин.

— Не помешаю? — спросил он.

— Помешаешь! — взвизгнул Филимон, но сразу же спохватился: — Ты, Лыткин? Заходи…

— С ружьем-то осторожно надо, Филимон Иванович. Оно, говорят, само иногда стреляет. Глянь-ка, как потолок изукрасил.

— Свой, — храбрился Филимон. — Хочу — стреляю, хочу — сажей мажу, хочу — побелю, — и тут же торопливо зашептал: — Не дали вчера авансу. Завтра занесу…

— А я, Филимон Иванович, не к тебе, — громко и степенно заговорил Лыткин. — Я к хозяйке твоей.

Марья Федоровна, переливавшая в пузырек оставшуюся водку, вопросительно посмотрела на него.

— Интересуюсь, как Петр Емельянович? — объяснил Лыткин.

— Чего сам к нему не зайдешь?

— Дело хотя и давнее, но говорить он со мной по своей слабости не стал. Или не схотел.

— Есть знать, почему не схотел.

— Есть. Не говорю, что нету — есть. Говорят, доктор приезжал?

— Приезжал. Вовремя, говорит, прихватили. Теперь отлежаться надо.

— Я так понимаю — с того свету ты его вытащила, Мария Федоровна. Молиться он на тебя должен.

— Он помолится, он помолится, — засуетился Филимон. — Вот он ей спасибо скажет! — показал кукиш. — Он как появился, слова ей не сказал. А она туда, а она сюда…

— Замолчишь ты, горе луковое? — повысила голос Марья Федоровна, и Филимон тихо уселся на стул.

— Уезжать ему надо отсюда, — неожиданно сказала она.

— Это как же? — явно заинтересовался Лыткин.

Филимон, наклонившись вперед, замер.

— Грудь у него теперь слабая. На юг надо, отогреваться. Месяцев на шесть. Чтобы зиму здешнюю и в глаза не видал.

— Правильно, значит, бабы сказывали… — пробормотал самому себе Лыткин. И тут же заговорил в полный голос: — Я ведь что к тебе-то шел, Мария Федоровна? Давай, значит, обсудим. Достатку у нашего председателя бывшего, сама знаешь, никакого. А на юг денежки требуются. И немалые. Дорога, питание соответственное, то, другое. Так?

— Говоришь-то так. Гнешь куда?

— А вот и слушай. Поскольку Петр Емельянович за всех в свое время… пострадал, зря, как выяснилось, пострадал, то должно ему общество помочь, как ты рассуждаешь?

— А что? — встрепенулся Филимон. — Надо этот вопрос на собрание поставить.

— Почешется твое собрание. Его пока соберут, мы на том свете окажемся. Я вот, Мария Федоровна, из своих… что мог… — Он полез в карман и выложил на стол довольно увесистую пачку денег. — Пусть зла не помнит, возьмет. А то и не говори… от кого…

— Подлость свою замазать хочешь? — выдавила наконец из себя Марья Федоровна. — От тебя ничего не возьму! — И вышла, хлопнув дверью.

Некоторое время Филимон и Лыткин сидели молча. Потом Лыткин поднялся и сгреб деньги.

— Раз так — сам пойду, — решил он.

— Так давай я отнесу, раз тебе всё равно, — сунулся было Филимон.

— Нет. Нам с ним еще поговорить надо, — задумчиво сказал Лыткин. — У меня об этом деле своя задумка…

Анисимов, придерживаясь от слабости о подоконник, в накинутом на исподнюю рубаху полушубке стоял у окна. В окно было видно, как плотники разбирали соседнюю избу. Черные доски крыши были уже сброшены на землю, обнажив скелет пыльных стропил, среди которых, размечая их, осторожно ходили двое. Третий снимал ставни, и пустая насквозь бывшая изба послевоенного председателя Николая Перфильева отзывалась пронзительным скрипом проржавевших петель. Но вот Анисимов разглядел торопливо идущую по улице Марию Федоровну и, задыхаясь от каждого движения, лег в постель и закрыл глаза, будто спал. Он услышал, как скрипнула дверь, и снова стало тихо — ни шагов, ни голоса, ни движения. Не выдержал, открыл глаза и увидел залитое слезами лицо Марии Федоровны, которая стояла в дверях, смотрела на него и беззвучно плакала надо всем, что случилось в их жизни.

День рождения

Василий, временно квартирующий в просторном пустом доме Смолина, сидел за столом и чинил старые ходики, когда в сенях послышался смех, голоса и в комнату заглянул Виктор.

— Кропишь? — сказал он. — Они, по-моему, еще с войны стоят. Мухи засидели… Проходите, девушки, — распахнув дверь, пригласил он. — У нас здесь только одинокий квартирант Вася и полные тишина и запустение. Проявляйте нежное женское участие.

Две девушки, смущаясь, прошли в комнату и сели на большой диван. Виктор выставил на стол вино, вытащил из карманов конфеты.

— Убирай свою технику, — сказал он Васе, — и давай соображать что-нибудь пожевать. Будем праздновать мой день рождения.

— Серьезно, что ли? — тихо спросил Василий. — Предупредить надо было.

— Забыл. Забыл про свой день рождения, можешь себе представить. А тут зашел на почту, смотрю, скучают две симпатичных девушки, пришлось вспомнить. Все-таки повод для приятного вечера. Он у нас будет приятным, правда, девушки?

— Если бы вы придумали другой повод, он был бы еще приятнее, — сказала одна.

— Хорошо, еще подарок не пришлось покупать.

— Девушки, самый лучший подарок — ваше присутствие. Знакомься, Василий: это Галя, а это… Евгения.

— Наоборот, — засмеялись девушки.

— Понял, Вася, наоборот. Ты запоминай. Они мне в темноте представлялись… А это — Вася.

Вася ушел на кухню, а Виктор включил проигрыватель и стал рыться в пластинках.

— Сейчас я вам, Галя и Женя, музыку организую, а потом все остальное. Настоящие залежи… Детство… Ладно… поставим вот это…

Зазвучала мелодия старой песни, и Виктор тоже ушел на кухню.

— Жень, а Павел Егорович не придет? — шепнула Галя.

— Мы же не к нему. Я слышала, он в город поехал.

— А он симпатичный… Правда, что с женой разошелся?

— Говорят.

— Ой, Жень, я пить не буду…

— Не пей…

С тарелками в руках вошел Вася.

— Вам помочь? — спросила Женя.

— Да все уже… Сейчас хлеб нарежем только…

— Пойду резать хлеб, — сказала Женя.

— Потанцуем? — подошла к Василию Галя.

— Сейчас, что ли? — растерялся Василий.

— Ну да…

Галя положила ему руку на плечо, и Василий, осторожно касаясь ее талии, затоптался около стола.

— Вы тоже инженер? — спросила Галя.

— Шофер…

— Да? Не сказала бы…

В просторных полупустых комнатах дома, словно отыскивая выход, бродила старая полузабытая песня.

И часа два спустя снова звучала она же, только гораздо тише. За пустым столом, уставленным тарелками и пустыми бутылками, сидел Виктор. Чинил ходики. Закрутил последнюю гайку, забрался на стул и стал прилаживать их на старое место на стене. Подтолкнул маятник — ходики пошли. Кончилась пластинка, и в тишине стал отчетливо слышен их размеренный стук. Виктор посмотрел на свои часы и поставил ходики на половину первого.

В дверях остановился неслышно вошедший Смолин.

— По какому поводу пировали?

— Я думал, хоть ты вспомнишь, — не оборачиваясь, сказал сын. — Мать мне всегда говорила в этот день: «Витя, ты стал уже совсем взрослым». Даже тогда, когда мне было всего пять лет.

Смолин подошел к сыну:

— Прости… Замотался.

— Я понимаю… Слышишь? Стучат наши старые ходики. Время летит на всех парусах…

— А Василий где?

— Пошел провожать гостей.

— Осталось что-нибудь? — подошел Смолин к столу.

Налил в стаканы вино.

— За твой день… За мать…

Производственное совещание

Утром Смолин шел пешком по раскисшей от осенней грязи дороге нового поселка мимо буксующих тяжелых машин со стройматериалами, мимо расчищающих площадки бульдозеров, мимо ворочающихся в траншеях экскаваторов, мимо недостроенных домов. Здоровался со встречными, отвечал на вопросы, сам что-то спрашивал на ходу. Задержался у машины, доверху груженной картофелем, подписал справку, приостановился, глядя на работу изолировщиков в траншее, пошел дальше.

Во временном кабинете начальника ПМК, строящей совхоз, его уже ждали. Собрались мастера, бригадиры, кое-кто из рабочих. Начальник ПМК что-то писал, то и дело сверяя бумаги. Рядом с ним сидел представитель заказчика, нервничая, барабанил пальцами по папке. Когда вошел Смолин, он подтолкнул начальника ПМК и кивком указал на Смолина.

— Извиняюсь, задержался, — сказал Смолин. — На самом повороте машина завязла. — Оглядел собравшихся, попытался улыбнуться: — Сколько вас собралось на мою голову… Здравствуй, Александр Николаевич, давно тебя не было видно…

Сел у стола и стал рыться в карманах, доставая какие-то справки, ручку, протер и надел очки. Разговоры стихли. Все глядели на него и на начальника ПМК, который все еще продолжал писать. Наконец отложил ручку, взял в руки лист, на котором производил подсчеты.

— Я тут, товарищ Смолин, подсчитал, что мы тебе сдали за последние два квартала… Гараж на двадцать пять автомобилей, ферма на двести голов, овощехранилище на три тысячи тонн… водонапорную башню, котельную, магазин, баню, детский сад-ясли, девять жилых крупнопанельных домов, общежитие на шестьдесят мест, двенадцать двухквартирных брусовых домов, одиннадцать километров дорог, восемь километров коммуникаций. Итого — на сумму четыре миллиона восемьсот тысяч рублей. Сто двенадцать процентов намеченного плана. Согласен?

— Я, Александр Николаевич, тоже подсчитал… — Смолин взял в руки свои бумаги. — Только не то, что вы мне сдали, а то, что должны были сдать. И планом ты мне не козыряй, вы его только за эти два квартала подтянули. А два года как вы сидели — забыл? Вот оттуда и набралось. И на сегодняшний день должно быть сдано еще: ремонтные мастерские — раз, домов крупнопанельных не девять, а шестнадцать; школа к началу учебного года — три, баня мне не нужна, свои имеются, мог бы и не спешить, а вот с узлом связи плохи дела… Совсем никаких дел. В общежитии твои рабочие живут, мне от него ни жарко, ни холодно пока… Вода горячая еще десятого сентября должна быть, а у тебя еще трубы мажут. Могу еще…

Представитель заказчика занервничал:

— Что ты предлагаешь, Павел Егорович?

— Что я могу предложить? Могу предложить только одно: учитывая предельно сжатые сроки, предельно форсировать строительство оставшихся объектов. То есть — выполнить план. Не двух кварталов, а всех трех лет. Для этого — увеличить количество рабочих на участке…

Начальник ПМК с ухмылкой оглядел своих представителей, пожал плечами и только после этого повернулся к Смолину.

— Это же не серьезный разговор, Павел Егорович. Ты прекрасно знаешь, что людей я дать не могу. Больше того — половину снимаю с твоего участка.

— Ты это серьезно? — после продолжительной паузы спросил Смолин.

— Серьезней некуда.

— Только и свету в окошке, что ваш совхоз, — раздраженно вмешался в разговор главный технолог.

— И не прибедняйся, Смолин, не прибедняйся, — примирительно сказал начальник ПМК. — Дела у тебя получше, чем у других. Участку за строительство вашего совхоза переходящее знамя вручили. А у меня еще совхоз Дальний в плане.

— Не поинтересовались, кому этот совхоз вообще нужен?

— Мне план нужен, план. С меня его никто не снимет.

— Выходит, мы теперь вне плана получаемся?

— И вы в плане. А план большой.

— Вы меня как мачеха падчерицу взамуж выдаете: вот тебе кофта, а юбки нет.

— Да построим мы все, товарищ директор, что вы так переживаете. Время еще есть, построим потихоньку. Две лучшие бригады остаются, — примирительно сказал один из бригадиров.

— Потихоньку значит… — поднялся Смолин. — Вот что… Ни одного акта о приемке я подписывать не буду. Пока не сдадите все полностью.

Поднялся и начальник ПМК.

— Задержите выплату премий по участку, и только.

— Да нет, не только. Я думаю, вопрос будет стоять шире.

— Я не понимаю, — поднялся один из рабочих. — Мы что — работали плохо? Я неделями семьи не вижу…

— Вы же знаете объективные причины отставания строительства, — стал доказывать сидевший напротив Смолина прораб, с которым у того за годы работы сложились почти дружеские отношения. — Это же эксперимент… Тем более, в таких экстремальных условиях.

— Сейчас… Сейчас-то вы можете строить? Стройте. Дороги есть, база есть, — не сдавался Смолин.

— Надо по-другому как-то решать этот вопрос, Павел Егорович… — снова вмешался представитель заказчика.

— Да мужики, как узнают — все отсюда снимутся… — не унимался все тот же рабочий.

— Не шуми за всех! — одернул его другой рабочий. — Он тоже не чужое требует. За ним тоже люди.

— И совершенно нечего волноваться. Дома мы через месяц заканчиваем, — пообещал прораб.

— Откровенно говоря, меня этот вопрос не очень волнует, — оборвал завязавшийся спор начальник ПМК. — Я ведь понимаю, почему ты такой храбрый, Павел Егорович, слухом земля полнится. Договоримся с новым директором. А обстановку я доложу на ближайшем бюро райкома.

Смолин собрал свои выложенные было на стол бумаги и пошел к выходу. В дверях остановился.

— Пока директор здесь я. И все дальнейшие вопросы будете решать со мной. Это — раз. Вопрос о работе вашего ПМК, вопрос о дальнейшем планировании я тоже буду вынужден просить поставить на обсуждение бюро райкома. Вернее — я уже просил это сделать… И предупреждаю, что не отступлю, пока… пока вопрос не будет решен положительно для дела. Для всех нас…

Еще одно «производственное совещание»

Машина до сих пор не подошла, видимо, крепенько завязла на подъеме. Обходя лужи, Смолин направился пешком по той же дороге.

— Павел Егорович! — громко позвала его с балкона нового панельного дома какая-то женщина. — Загляньте к нам!

Издалека он не разглядел и не узнал ее, но послушно свернул к дому.

Пока он раздевался в просторной прихожей, еще носящей следы беспорядка недавнего переселения, женщина, которую он наконец разглядел и узнал, говорила не переставая:

— Просторно у нас нынче, Павел Егорович. С нашей избенки только на комнату и хватило вещичек. А нового чего прикупить не прихитримся никак. Я-то с фермы на ферму, а мой, как уйдет с утра, так не дозовешься… Вы уж за порядок не обижайтесь, обживемся еще…

— Обживешься, Иннокентьевна, обживешься. Куда проходить? Выкладывай, что там у тебя, а то у меня еще дел — конь не валялся.

— Я и говорю — не застанешь вас никак. Бабы ходют, ходют… А на кухоньку сюда, Павел Егорович…

Приоткрыв дверь на кухню, Смолин в растерянности остановился.

— Заманили все-таки… — укоризненно посмотрел он на хозяйку.

Кухня была полна женщин. Хозяйка прошмыгнула и спряталась за их спинами. Смолин тяжело вздохнул:

— Куда садиться прикажете? Разговор, смотрю, у вас долгий…

— Надолго не задержим, Павел Егорович, — поднялась со своего места одна из женщин. — Ты человек занятой… У нас тоже семеро по лавкам, да и на дойку скоро бежать. Ты вот на мое место садись… Садись, не стесняйся, не укусим. А я… — она подошла к новенькой электроплите, защелкала, включая, всеми ручками… — я на этой новой печке посижу. Пока стерплю — говорить будем. Правильно, бабы?

Бабы дружно прыснули. Женщина спокойно села на конфорки печи, но Смолин садиться не стал, так и остался у двери.

— Эдак вы меня, бабоньки, до ночи продержите, — улыбнулся он, пытаясь обратить разговор в шутку. — А я еще не завтракал сегодня…

— Потерпишь, товарищ директор, наши мужики так-то обеда ждут…

Бабы загомонили.

— Не знаешь, когда управляться. Воду по дням ждем…

— Понаделали крантиков, как в бане, для смеху только…

— А у меня свекровка на них корыто вешает — гвоздь-то в эту стену не вобьешь никак.

— Во двор-то куда бежать? Мужику хорошо — за угол вышел…

— Тихо, бабы! — перекрыл всех голос сидящей на плите женщины. — Вот что хорошо, Павел Егорович, в этой квартирке, так это лестница на второй этаж. Мой давеча приходит под этим делом — не совру, все как есть ступеньки задним мостом пересчитал. С поворотом, как запланировано, значит. Всё, говорит, завяжу теперь, а то без войны в инвалиды попадешь.

Бабы снова засмеялись, зашумели.

— Знала б — ни в жизнь с места не снялась…

— Думаешь, чего Пушмины комедь устроили? Она побывала, все обсмотрела…

— Да ты садись, Павел Егорович, садись, — командовала сидящая на плите. Смолин все-таки сел. — Ты нам, как директор, вот что скажи. Перевез ты нас, доверие оказал. Ладно, пока тепло было — туда-сюда. На двор до тайги добежать можно. Печурки, кто похитрей, на улице приспособили. А сейчас как же? Со дня на день снег. Что ж нам — обратно сниматься? В квартиранты в старую деревню проситься? Или, может, заявления тебе несть? Прошу, значит, по собственному желанию…

Бабы замерли.

— Значит, нехорошо вам всё? — спросил Смолин, не поднимая головы.

— Зачем всё-то… — подала голос какая-то женщина. — У меня сестра с городу приезжала, наахаться устала на квартиру. А я молчу за ней, как дура.

— Хорошо. Если вы считаете, что не знаю я ничего, не прошу, не требую — значит, не достоин я вашего доверия, плохой я директор…

— Мы разве о вас, Павел Егорович… — не выдержала хозяйка.

— Ну не стыдно вам, бабоньки? У вас на глазах люди работают, видите всё… Вода на этой неделе будет, я только что от строителей. Будет и тепло, и вода горячая.

— Ручаешься, Павел Егорович?

— Ну, какие шутки в моем положении. А вот с электричеством плохо — будем только по вечерам включать. Днем строители на этих дизелях работают. Так что, Зоя, можешь спокойно сидеть.

— Я и говорю — садись на весь день. Мужик с работы придет, как раз чего-нибудь подогреешь…

Бабы взорвались хохотом. Засмеялся и Смолин.

— Серьезно, бабоньки, — сказа он. — Вы подумайте, жил кто-то из вас так когда? Ведь все вам… И еще лучше будет. Сами же все знаете. Потому и смеётесь, хотя и сердиться есть за что. Есть, не говорю, что нету.

— Разговор идет — уедете вы от нас, Павел Егорович?

— Если честно — не решил я ещё. Дел много. А на другого вешать вроде и нечестно. А?

— Так ведь сколько работали, надо бы и до хорошей жизни вместе.

— Ой! — сорвалась с плиты Зоя. — Припекло!

— Строители на обед пошли. Разбежались, бабы, может, поспеем…

Бабы, оживленно переговариваясь, быстро исчезли. На кухне остались только Смолин и хозяйка.

— Ты извини меня, Павел Егорович, общество упросило. Дом-то наш у дороги…

— Эх, бабы, бабы… Цены вы себе не знаете…

Дела семейные

Дверь в избу Анисимова резко распахнулась, и на крыльце возник пьяный Филимон. Анисимов, читавший книгу, отложил ее в сторону.

— За бабой за своей я к тебе, председатель. Домой ей пора… Марья!

Анисимов смотрел на Филимона и молчал.

— Дом запустила… Все здесь, выхаживает тебя. Я говорю — вот ты ему нужна, а она опять сюда.

Филимон поискал глазами, куда сесть — единственный стул стоял у кровати Анисимова, — сел на порог у двери.

— Бедно живешь, Петр Емельянович. Не нажил ничего или бережешь?

Анисимов молчал.

— Значит, не нажил… А мы с Марьей прошлый год шифанер купили. Полированный… С зеркалом. Наташке холодильник подарили на свадьбу. Спасибо, говорит, папа…

В лице Анисимова наконец что-то дрогнуло. Но он опять промолчал.

— Прости ты меня, Петр Емельянович. Пьяный я… Сам не знаю, что нему…

Некоторое время в избе было совсем тихо.

— Мне-то что обидно… Сколь она тебя ждала. Ко мне, думаешь, чего притулилась? От обиды от бабьей, да пожалела маленько. Так и жили потихоньку. Я Наташку-то любил… слова никогда не сказал. Загулял вот теперь… Жизнь так-то пошла. Ты не серчай…

Филимон пригорюнился.

А по улице в это время бежала Наташа. Рывком распахнула дверь в избу Анисимова, увидела сидящего на пороге Филимона, лежащего отца…

— Наташка… — сказал Филимон. — Хорошую мы тебе дочь вырастили, председатель?

— Иди домой, — сказала Наташа. — Мать обыскалась…

Филимон тяжело поднялся:

— Врешь ты, Наташка. Добрая… — сказал он Анисимову. — Пошел, пошел…

Он вышел. Наташа закрыла за ним дверь и повернулась к отцу. У того поползла по одеялу и упала на пол книга. Наташа подошла, подобрала, заботливо подоткнула одеяло, решилась — села в ногах.

— Я тебя и разглядеть-то еще не могла, как приехал. Все тайком, издали…

— Красивая ты стала… — хрипло сказал Анисимов. — Думал — какая ты стала? Мать такой была…

— Все равно не прощу тебе. Никогда не прощу… Мама говорит — ты лучше всех, честнее всех, умный, добрый… А я не верю. Так она любила тебя… А ты? Как она еще могла говорить о тебе, прийти сюда?

Анисимов дотронулся до руки дочери.

— Взрослая ты уже… Женщина… Ты поймешь. Я тебе все скажу. Матери не сказал, тебе скажу. Тебе надо. Не поехал я к вам, когда меня выпустили. Не мог поехать. Жить с матерью не мог…

— Как… не мог?

— Рана там открылась старая. Лечения не было. Так все… Потому что мать любил, не мог сюда. Приехал — думал, посмотрю только… А уехать теперь не могу. И сказать ничего не могу. Так все… Мертвый я уже. Давно мертвый. Так всё получилось…

Наташа обхватила руками сухонькое тело отца, замерла, боясь даже дышать.

Живая история

В избе у Марьи Федоровны чинно сидели самые старые жители деревни. Последней пришла старуха Мизанова, потихоньку примостилась на лавку у самой двери.

Марья Федоровна поднялась из-за стола:

— Вот как нас тут… Целое собрание собралось. Кого я прийти-то просила, поняли?

— Всю ветошку соскребла по деревне.

— А деда Матвея пошто нет? Самый старый наш.

— Клуб что ль какой, Федоровна, сорганизовать собралась? Навроде ветеранов каких…

— Историю вам, старики, рассказать одну хочу. А сюда тех позвала, кто во время войны и после войны от голоду здесь пух, кто здесь тогда землю пахал, детей ростил… Каждый к этой истории слово свое может добавить.

— Что и говорить — поднатужились мы тогда, до сих пор спины не разогнуть.

— Я как на нынешних посмотрю — Господи! И чего только нет у них. Так-то подумаешь, а ведь через нас все…

— Рассказывай, Марья, рассказывай…

— Напомнить я вам, старики, хочу, за што за Анисимовым моим в сорок девятом пришли. В аккурат по весне по самой. Весна-то была какая, помните?

— Чего и говорить. Председатель был, сейчас поискать таких-то…

— И на ордена не глянули, на боевые заслуги…

— Все на себя взял. Всё как есть…

— Это ж Лытка тогда на него петицию написал. Он, ирод…

— Не сказывал, Марья, чего не вернулся после амнистии? Неужели столь лет обиду держал на нас?

— Не об этом говорите вы всё. Вон Мизанова на свою родненькую не наглядится сейчас, не надышится. Внукам радуется. А помнишь, Дашка, какой заморыш она у тебя была? Не чаяла, небось? Не разреши тогда Анисимов хлеб из-под снега собрать, отходила бы ты её? Нет, ты скажи, отходила бы?

Старуха Мизанова заплакала.

— Ты, Николай Петрович, первый колоски собирал, до разрешения председателева. Не возьми он тогда все на себя, куда бы ты загулял? Не спрашивал себя?

— Не говори, Фёдоровна, загулял бы, как есть загулял бы. А что ты делать будешь? Трудодня и до зимы не хватило…

— Промолчали тогда, знали — одному ответ.

— Ты, Марья, говори, чего затеяла? Не тяни душу.

— Верно, Марья, чего вспоминать теперь. Не вернешь ничего…

— Врач сказал, если он на зиму тут-то останется — не жилец больше. Надо ему от нас надолго податься. Мне вот Лытка деньги принес… Пускай, говорит, едет и лечится.

— Неужто правда?

— Не взяла я. А душу он мне вывернул. Неужели, думаю, кто знает его, не помогут? Кто всё знает… У него-то у самого — как ушел, так и пришел ни с чем. Только и есть, что ордена старые. Сберегла я их. И молчит все…

— По скольку ж собирать-то?

— Так побольше надо. Чтобы действительно помощь была, а не подачка какая. Чтобы от души еще было, — сказал старик Кузьменков.

— Тебе что ль несть, Марья? Аль к нему прямь?

— Не удумай — к нему. Он и знать-то ничего не должен.

— Я-то свою пенсию невестке сдала. Не знаю теперь прямо…

— Одолжи у кого. Или невестке скажи.

— Ей скажешь…

— Павлу Егоровичу обсказать все надо. А то неладно выйдет.

— Сама скажу.

Сомневаемся…

Переполненный зал старенького деревенского клуба гудел от голосов и выкриков. На сцену поднялся и встал перед столом президиума Степан Погодаев. Он выждал, когда шум немного притихнет, и сказал:

— Считаю, нам сразу надо делать скидку на плохой результат. Не собрать нам по семнадцать центнеров на круг. Да и с кормами, судя по всему, закукарекаем.

— Ты, Степа, как Господь Бог, всё наперед знаешь, — выкрикнул кто-то из зала.

— Верно он говорит, не потянем нынче!

— Это что за обязательства будут — меньше, чем за прошлый год. Куры засмеют…

Председательствующий главный инженер постучал по столу:

— Обосновывай свой пессимизм, Степан. Слушаем…

— Не пессимизм это. Реальный, как говорят, учет обстоятельств. Трезвый. Без ремонтных остались до весны, а то и до лета? Остались. Думали, к зиме переселимся все — выходит, опять весной или летом. Самая работа, а тут у кого о чем голова болеть будет. Это, как некоторые тут говорят, субъективные всё причины. А главное — на новых землях сеять будем. Что мы с них получим — знаете? На круг со всем, что есть, хорошо, если по пятнадцать дадим. А то и того меньше.

Перфильев спрыгнул со сцены и вернулся на свое место. Многие спешили тоже высказаться.

— Зачем на новых-то сеять? Пускай под паром лежат.

— Старые пустоши распахивать надо!

— С кем ты их распахивать будешь? Люди где?

— Павел Егорович, — поднялась одна из доярок. — Интересуемся, куда скот с новой фермы пастись погоним с весны? Выпаса от ней все дальние. Если на каждую дойку ездить, ноги протянешь.

— И трехразовая дойка полетит, — поддержала ее соседка.

— Поселим вас с коровами, бабоньки…

Зал бушевал. Смолин внимательно прислушивался к выкрикам и делал торопливые пометки в блокноте.

Поднялся бригадир кормозаготовительного звена:

— Прошу записать о пресса́х. Пресса́ вот как нужны будут. В сентябре затоплять начнет, корма бегом вывозить надо. Если не запрессуем — половину растеряем.

— Возить-то на чем собираешься?

— Шефов просить…

— Даст тебе «Сельхозтехника», разевай рот…

— О парниках чего никто не говорит — будут-нет?

Председательствующий встал, постучал пробкой по графину. Шум стал стихать.

К слову пришлось

В доме Смолина были сдвинуты с привычных мест вещи, на столе свалены стопки книг, которые Виктор просматривал, складывая в большой ящик. В дверь постучали.

— Не заперто! — крикнул Виктор.

В комнате осторожно возник Лыткин.

— Сам дома? — спросил он.

— Ещё нет. Он обычно поздно приходит.

— Дел-то, дел у него. Мне бы так на всю жизнь хватило, и ещё останется. Нет, не смог бы, нутра не хватит. Я чего пришел-то? Охотой он интересовался — когда, спрашивал, к зимовьюшке сходим? Патронов еще просил достать. Так я принес. Вот здесь положу, на виду…

— Я скажу.

— А на охоту — как сможет. Я всегда готов, как солдат. Хе-хе… Смеюсь, конечно, какой из меня солдат… Собираетесь, значит?

— Собираемся помаленьку…

— Это Павел Егорович правильно решил. Тут как по новому-то начнется — головы не сносить. И то плохо, и этого нет, и за это в ответе. Суета одна. Тут и Павел Егорович не везде дойдет, даром, что вон какой.

— Он не сам уходит… Ему предложили другую работу. Да и сердце дает знать…

— Это правильно, про работу мы знаем. А что сердце — это плохо. Это хуже некуда. Губят себя люди так-то, а спасибо никто не скажет. Ещё шпыняют — не так все, не так… Нет благодарности в людях. И понимания нет. Я жизнь прожил, хорошо знаю это все…

— Трудная, значит, жизнь была?

— А то нет… Закономерность такая есть, я много думал об этом: чем больше об людях бьешься, тем больше с тебя спрос. Я, к примеру, лесник, живу тихо, для себя — с меня и не спрашивает никто. Я для всех начальников хорош. А возьми Анисимова, председателя нашего бывшего… Жизнь свою сгубил тогда из-за нас. Счас помирает — спохватился кто? Приехал когда — пошушукались, и ладно, живи как хочешь. Я давно себе понял: с людьми живи, а для людей — ни Господи Боже мой.

— Староватенькая философия. Впрочем, в чем-то я с вами согласен. А что это вы решили со мной пооткровенничать?

— К слову пришлось. Да… Так-то. Я ведь к нему сейчас, к Анисимову хотел еще зайти. Проведать, что и как…

— Вот видите. А говорите — забыли его все…

Лыткин двинулся было к выходу, но в дверях остановился.

— Может, не пожалеете времени старика со мной проведать?

— Какого старика?

— Так Анисимова…

— Да я-то тут при чем? Я его не знаю совсем, он — меня.

— Оно бы и к лучшему. Вот, мол, даже чужой человек пришел. Полежи-ка так целый день одному…

— Неожиданное предложение. Даже, извините, нелепое какое-то. Вдруг я прихожу. Человек чёрт-те что подумает.

— И то верно, — подумав, согласился Лыткин. — Пошел я тогда. До свидания…

Сватовство

Василий чинно сидел за столом рядом с Галей и делал вид, что внимательно рассматривает старые фотографии, которые одну за другой подкладывала ему Галя. Двое её младших братишек сидели напротив и неотрывно следили за гостем и сестрой и иногда многозначительно переглядывались. Галя изредка с опаской поглядывала на них.

— Это в восьмом классе. Смешная, правда? С косичками… Это тетя Аня… Это — вот герой. Такой ревун был… Дедушку нашего хоронят…

— Покажи, — потребовал один из братишек.

— Сиди! Покажи ему. А то не видел…

— А это Сашка! — выхватил карточку солдата из пачки отложенных сестрой в сторону фотографий второй братишка и сунул Василию. Галя вырвала карточку и потянулась стукнуть братишку по затылку. Тот отскочил, подзатыльник достался другому, и несправедливо обиженный завопил:

— Чего ты? Она с ним целовалась…

— Письма ему пишет. Дорогой Саша, жду тебя не дождусь, целую, твоя Галя…

У Гали слезы закипели на глазах, вскочила, примериваясь, в какую сторону кинуться за предателями.

— Продаете, значит, сеструху, — спокойно сказал Василий. — А еще мужики называется…

Братья оторопели.

— А чего она… — буркнул младший.

— Ах вы гаденыши! — кинулась за ними Галя. — Они и Сашку так-то изводили. Всю жизнь от них покоя нет. Кто ни придет — и они тут. Уйду — насидитесь, клещи. Мать с вами возиться не будет, как я…

Братья, увертываясь, бегали вокруг стола, прячась за стулья и Василия.

— Опять война? — спросила вошедшая в дом мать. — А ну к печке! — прикрикнула она на сыновей.

— Хоть из дому беги, — плачущим голосом сказала Галя.

— Здравствуйте, — сказала мать Василию. — Вы что ль на машине? Смотрю, у избы стоит — так я сюда…

— Галька за него замуж выходит, — сообщил старший, на всякий случай отступив подальше.

— Свататься пришел, — добавил второй, мужественно не трогаясь с места.

— Правда что ль? — так и села у стола мать.

Василий встал. Галя стала с ним рядом и, не поднимая глаз, сообщила:

— Мы уже заявление подали…

— Я и не знаю его, не наш… А Саша как же?

— Саша… Что вы его все в женихи записываете? Я с ним и ходила-то без году неделя. Жених… Ему еще два года служить. Да он и сам пишет — не знаю, буду возвращаться или нет.

— А его-то, этого как зовут? — спросила мать.

— Вася, — сказала Галя.

— Василий, — поправил Василий.

— Приехал что ль откуда?

— Приехал…

— Быстрые вы нынче, — вздохнула мать. — Только приехал — и уже жену ему подавай. Смотри, Галина Степановна, останешься, как я, с полной избой.

— Не останусь, — уверенно заявила дочь.

— Не понравится ему здесь, к примеру. Человек неизвестный… Шофер, говоришь?

— Шофер…

— Видишь… Народ они ненадежный, сегодня здесь, завтра загудел. Мне вот их поднимать, да еще с твоими потом возись.

— Ну, мама…

— Мы с ней как решили, — вмешался Василий. — Сначала устроиться, чтобы все, как у людей, обзавестись, а потом это самое… дети.

— Ну, раз решили… Только я что тебе, Галка, скажу — без детей не семья. Сразу не обзаведешься, потом накаешься. Да и он лыжи навострит.

— А то батя на нас оглядывался, когда уезжал, — не выдержала Галя.

— Не оглядывался, верно… — вздохнула мать и спросила у Василия: — Так твоя, говоришь, машина?

— Моя.

— Я чего домой-то прилетела? Народ поднимать надо. Агронома искать, Павла Егоровича. Зерно семенное горит. Стали пробы брать, а оно уже черное по низу. Склад-то наш старый чуть живой…

— Так на собрании все, — сказала Галя.

— Была, нет никого. А зерно перевозить надо, а то без семян останемся.

— Да тебе-то что? Новое купят. Только людей ночью будоражить.

— Ты что такая-то? У меня сердце прям оборвалось, как увидала. Вот что, жених, помогай. Сейчас баб моих соберем, а потом за директором слетаешь. Пусть распоряжение дает, куда семена девать.

Она поднялась, сняла с вешалки куртку Василия, сунула ему в руки.

Спасти и сохранить

Старый зерновой двор был освещен стареньким прожектором и раскачивающимся светом фар. На машинах, на транспортерах, под навесом работали люди. Влажное преющее зерно дымилось. Люди работали сосредоточенно, без смеха и шуток.

— Куда везем? — спросили с прицепной тележки, полной зерна.

— Давай ко мне! — махнул рукой Смолин. — Подъезжай с огорода и через окно… Голову тебе снять за это! — зло сказал он подошедшему агроному.

— Я же вам говорил, Павел Егорович, — навес ненадежный, зальет. Ремонтировать не стали…

— Говорил… Да ты ни днем ни ночью покоя мне не должен был давать.

— Рассчитали — перевезем по морозцу… Мы его перекидали на раз. А тут дожди…

— На два надо было! На три! Что за беспомощность! Неужели я всё за вас решать должен?

— Вы же сами сказали — перезимуют семена.

— Я сказал… А ты агроном! Плевать тебе надо было на то, что я сказал!

— У вас плюнешь…

— Проследишь за каждым килограммом.

Агроном отошел. Перед Смолиным возникла запыхавшаяся мать Галины.

— Машин пять осталось, Павел Егорович. Может, в овощехранилище?

— Нельзя сырое туда. Сушить надо.

— Куда везти, Павел Егорович? — подошел Василий.

— Вези к Шуваловым.

— Они две машины взяли, — возразила мать Галины. — Может, к Пушминым?

— На чемоданах они сидят в баньке. Раскатали им избу сегодня.

— К Марье Федоровне?

— Взяли они.

— К Анисимову?

— Больного человека беспокоить…

— Изба пустая. Да он только рад будет…

— Поехали, — сказал Смолин Василию.

Зерно ссыпали через окно на пол избы Анисимова. Куча зерна быстро росла. Анисимов в накинутом на плечи полушубке сидел на кровати. Нагнулся, взял горсть упавших к его ногам семян, прижал к щеке:

— Теплое…

Смолин сидел рядом, курил.

— Хорошо, что спохватились. Еще день-два — и быть нам без семян.

— Вот это зерно! — пересыпал Анисимов семена из руки в руку. — Какой сорт? Скала?

— Скала…

— Нам бы такое после войны, побыстрее бы на ноги встали.

— А мы менять его надумали. Не отвечает условиям, капризничает.

— Да вы еще везите, — сказал Анисимов, увидев, что зерно кончается.

— Не стесним?

— У меня здесь хоть волков паси — пусто всё. Везите, везите. Меня один дух его на ноги поставит. Чувствуешь, как полем пахнет? Везите…

— Тут, Емельяныч, такое ещё дело… — помолчав, сказал Смолин. — Поскольку ты болел и на собрании сегодняшнем не был, я тебя проинформировать должен…

Он замолчал. Анисимов высыпал зерно на пол, ждал.

— Информируй…

— Туго мне сейчас, — признался Смолин. — Днями на бюро выходим, а у меня, как назло, вся уверенность исчезает. Что ж мы одни со своими проблемами и бедами? Вокруг такое творится…

— Старая это песня, товарищ директор совхоза. Я в свое время тоже под нее подстраивался — мол, не одни мы, до нас ли? Даже пословицу приспособили на этот случай…

— Это какую же? — заинтересовался Смолин.

— Все ту же. Слыхал, наверное? Лес рубят…

— Ясно.

— Вот-вот. А я так соображаю под конец своей жизни — без щепок надо работать.

— Хорошо бы.

— Веришь, что так и надо?

— Верю. Только ведь это со своей колокольни получается…

— Какая она твоя? Наша!

Помолчали.

— Тут из-за тебя наши старики целую кампанию затеяли. Ну и мы на собрании помороковали сегодня — неудобно вроде в стороне оставаться. Выделили тебе путевку. Нас с этим делом сейчас не обижают, работай только.

— Какой с меня работник теперь…

— Не скажи. Мы с тобой, да такие, как мы, ещё немало наработаем. А пока поезжай, долечись… Это хорошо, что шум пошел из-за тебя.

По стенам и потолку поползли отблески фар, за стеной избы надрывно взревела, разворачиваясь, машина. Смолин поднялся, распахнул окно.

— Сюда что ль, Павел Егорович? — сунулся кто-то из темноты.

— Сюда, сюда. Да побыстрее, а то всю избу застудите…

В комнату хлынуло зерно. Оно тяжело ложилось к ногам Анисимова. Он сидел неподвижно, словно вросший в это зерно, смотрел, как оно падает и растекается вокруг.

Осенняя ночь хлестала холодным ветром. Смолины торопливо шли по темной улице заснувшей деревни.

— Прежде всего, давай все поставим на свои места, — возбужденный завязавшимся спором, громко говорил младший. — Хорошо, пусть все это — усилия, нервы, раздражение, несчитанная и немереная работа — вкладываются, как ты настаиваешь, на созидание. На созидание нового, как ты продолжаешь настаивать. Якобы его неизбежная составная часть. Ты не спишь вторую ночь, ешь на ходу черт знает что, ты злишься, споришь, доказываешь, но зато, мол, на наших глазах вырастают дома, колосится хлеб, дымит завод… ну, что там ещё… В общем — растет, строится. Затраты твоей жизни окупаются напрямую. Понимаешь? Тогда мне понятны все твои усилия.

— Подожди, закурю, — сказал, останавливаясь и отворачиваясь от ветра, Павел Егорович. Закурил. По тяжелому дыханию и знакомо закаменевшему лицу было видно, что он не выдержал быстрой ходьбы и усталости. — Что-то я не пойму, — сказал он наконец. — Выходит, не согласен ты меня в созидатели зачислить?

— Согласен, — сорвался с места сын. — Но ведь если приглядеться, то большая часть твоих усилий уходит не на то, чтобы созидать, а на ругань, что не завезли трубы, на беспокойство, что не дали машин, на нервотрепку с проектом, на недоразумения с оплатой труда и так далее, и так далее. Или вот ещё… Мишка или Генка сбросил сверху носилки и разбил кафель. А кто-то спер реле…

— С организацией у нас действительно…

— Сейчас вот семена, вчера дизеля, завтра трубы прорвет, потому что спешили — вот твоя работа. Сутолока мелочей, неразберихи, ошибок, разгильдяйства. Да, да, не обижайся, и разгильдяйства. Давай называть вещи своими именами.

— Интересно, а к какому тогда активу сделанное плюсовать? Как, по-твоему? Все множество сделанного! К неразберихе?

— Не обобщай.

— Это ты обобщаешь.

— Я обобщаю конкретику, то, что вижу вокруг.

— Я тоже. Да, вокруг нашего дома строительные леса, грязь, мусор. Бывает, и носилки падают…

— А я за то, чтобы ничего не падало.

— Представь себе — я тоже за это. Но если что-то упало, то надо чинить.

— Обратно пропорциональная зависимость. Чем больше чинишь, тем меньше делаешь.

— А если наоборот — чем больше делаешь, тем больше чинишь. Чем больше починишь, тем больше сохранишь.

— Это зависит от точки зрения. Здоровье, между прочим, уходит на ошибки, а не на достижения.

Они спорили уже на крыльце своего дома. Смолин толкнул дверь — она не поддавалась.

— Зерном засыпали, — сказал сын. — Пошли через огород.

Пошли через огород.

— Хорошо, если твой максимализм идет от желания делать всё как можно лучше, — сказал, пробираясь в темноте, Смолин. — А если это никому не нужное желание и склонность подсчитывать недостатки? Подсчитывать, подмечать, поскуливать и ничего не исправлять.

— Разберись тут попробуй… — проворчал Виктор, возясь с задней дверью.

Дверь заскрипела, Виктор исчез в темноте, зажег свет.

— Не знаешь, квартирант наш заявился? Дверь запирать? — спросил Павел Егорович.

— Сейчас поглядим, — отозвался сын из глубины дома.

Смолин приоткрыл дверь комнаты, разглядел встающего с постели Василия и отвернувшуюся к стене Галину.

— Спите, спите, — поспешно сказал Смолин. — Я только насчет двери…

— Павел Егорович, — крикнула из-за закрытой торопливо двери Галина. — Я вам ужин на плите оставила. Наверное, теплый ещё.

Смолин сделал многозначительное лицо и прошел на кухню. Сын, стоя у плиты, что-то ел.

— Хозяйкой обзавелись напоследок, — сказал Смолин. — Быстро это они…

— С квартирой бы помог. Первые молодожены. Событие!

Смолин снял со сковородки крышку:

— Ты смотри, правда, теплое… Помочь, говоришь? Мелочи, суета, трата времени. А как должно быть? Приехал новый специалист, женился — а квартира уже наготове. Получай ключ, вселяйся. А у нас… у нас неразбериха. Без которой мы с тобой остались бы, между прочим, без ужина…

Поручение

Утром по дороге в аэропорт газик Смолина попал в пробку «Мазов» на эстакаде плотины. Черт знает, что творилось вокруг. Проползали мимо огромные рычащие машины, выли сирены двухконсольных кранов, спускались и возносились многотонные бадьи с бетоном. Рушилась опалубка с блоков, шипели компрессоры, вспыхивали десятки слепящих огоньков сварки. Внизу монтировались улитки водоводов, устанавливали на фундамент рабочее колесо. А ещё ниже — ревела стиснутая бетонными боками река. Могучий ее бег, многократно усиленный, срывался кипящей струей в пространство, занавесив ближние скалы, тайгу, воду реки холодным маревом брызг…

— Вот и попробуй тут соответствуй, — проворчал Смолин, то и дело поглядывая на часы.

— О чем вы, Павел Егорович? — спросил сидящий за рулем Василий.

— О темпах строительства. У них и у нас. Отстаем… Со страшной силой отстаем.

— А я бы не стал сравнивать, — неожиданно ответил Василий. — У них своя задача, у нас своя. Еще неизвестно, где тяжельше.

— Тяжельше, говоришь? А что? Новая жизнь с бухты-барахты не сложится. Попыхтеть еще придется — мало не покажется. Как соображаешь? Сделаем?

— А куда денешься? Знать бы еще, какая она, эта новая жизнь будет. Теща говорит — сами затеяли, сами и расхлебывайте. Главное, чтобы все по уму было.

— О чем это она? — заинтересовался Смолин.

— О нас с Галкой. Насчет свадьбы будущей.

— Поехали, поехали, — спохватился Смолин. — Просвет вроде обозначился. Как бы не опоздать…

На посадку заходил самолет, заглушив все звуки в зале небольшого аэропорта. На скамье у окна, выходящего на летное поле, сидели Анисимов, Мария Федоровна и Смолин. Переждав утихающий рев, Смолин сказал:

— А не будет времени, напиши вот этот адрес… — он передал Анисимову, который держал в руках незапечатанный толстый пакет, вырванную из блокнота страницу, — и прямо в аэропорту опусти в почтовый ящик. Тоже быстро дойдет. Но если все-таки доберешься до приемной, то лучше.

— Ты мне разъясни толком, Павел Егорович, — попросил Анисимов. — Вдруг спросит кто, что и как, а я и двух слов не скажу.

— Пока летишь, можешь прочитать, там все написано.

— Он же еле ходит, Павел Егорович, куда ему идти-то? Ему бы до места добраться только, и то хорошо…

— Дело недолгое, Маша, — успокоил Марию Федоровну Анисимов. — А тут-то они чего, не поняли что ль?

— Почему не поняли? Поняли, всё прекрасно поняли. Тут дело сложнее. Смету они по нашим совхозам перерасходовали. Да и как не перерасходуешь: условия не сахар, техника горит, людей не хватает, дороги золотые. А строить надо — продолжать, доделывать, дополнительные ассигнования просить — целая история. Разбирательства, выговоры, шум, гам… А новый совхоз снимает сразу целый ряд проблем. Подготовят задел, получат деньги, а потом снова к нам — доделывать.

— Хитро.

— Да нет, хитрого ничего нет. Только если в корень смотреть, то бесхозяйственно.

— И райком, выходит, их сторону держит?

— Райкому новый совхоз нужен.

— Да кому он нужен? Ни людей еще, ни земли, у черта на куличках — и нужен? Ты как хочешь, Павел Егорович, я не понимаю.

— Комбинат там будут строить. Лет через пять понадобится и это хозяйство. Я им говорю — лет через пять, если у нас все будет, мы вас своей продукцией завалим.

— А они?

— Неперспективно, говорят, мыслишь, товарищ Смолин. А поскольку ты уже вроде и не директор, в новой должности тебе лишний совхоз не помешает…

— Утвердили?

— Утвердили.

— Ну и как же теперь?

— Мне этой политикой совхоз из нормальной колеи на несколько лет выбьют. Будет опять планово-убыточным, опять по миру идти. А новый совхоз когда на ноги станет? Лет через десять, не меньше.

— Уяснил. Теперь уяснил.

— Вот и объясняю здесь, — Смолин ткнул пальцем в пакет…

Рев еще одного прилетевшего самолета снова заглушил все звуки. Склоняясь к Анисимову, Смолин что-то пытался объяснить, но скоро понял, что тот его почти не слышит. По радио объявили о посадке. Они поднялись все втроем. Смолин взял чемоданчик Анисимова, Анисимов спрятал конверт, посмотрел на Марию Федоровну. Она поправила ему воротник, шарф, всхлипнула. Анисимов неловко вытер ей слезы, заглянул в глаза, сказал что-то неслышное за окружающим шумом и пошел вслед за двинувшимся к выходу Смолиным. На ходу оглянулся. Мария Федоровна незаметно для остальных перекрестила его и потом долго-долго смотрела на летное поле сквозь запотевшее окно.

На пределе

В помещении нового гаража, где за перегородкой временно разместили два старых дизеля, около одного из них, в очередной раз вышедшего из строя, собрались механик, электрики, слесарь, несколько рабочих. Младший Смолин в старом замасленном комбинезоне устало выпрямился.

— Давай попробуем… — предложил он.

Попытались запустить двигатель — не удалось. Виктор снова склонился над мотором.

Через гараж быстрым шагом прошел Павел Егорович, подошел к дизелям.

— Маетесь? — спросил он механика.

— Кончаем, Павел Егорович. Если бы не он, — кивнул он на выглянувшего из-за кожуха Виктора, — еще бы два дня кантовались. Старье, что с них взять…

— Вот и не берите! — раздраженно бросил Смолин. — Все это мертвому примочки. Строители на них сидят, пускай и чинят.

— Насколько я понимаю, — не отрываясь от работы, сказал Виктор, — сидят они на них… для совхоза. Потом — действительно старье. Сразу и не докопаешься. Пробуем… — махнул он дизелисту.

Дизель заработал.

— Мне их четыре таких нужно, тогда жалкий минимум. Видеть их не могу…

Через гараж чуть ли не бегом торопилась заведующая фермой.

— Павел Егорович! — закричала она, стараясь перекричать шум заработавшего дизеля. — Опять транспортеры встали. Прямо не знаем…

— А я тут при чем? Почему ко мне со всеми вопросами? Есть у вас механик, вот и давайте к нему…

Механик посмотрел на Смолина и, зло кинув на пол разводной ключ, пошел к выходу. Заведующая фермой, недоуменно оглянувшись на Смолина, поспешила следом.

— Да выключи ты его! — крикнул Смолин дизелисту.

В наступившей тишине стали отчетливо слышны удары молотка — перемазанный шофер у входа в гараж продолжал возиться у своей разбитой машины.

— Пойдем, будем собираться, — сказал Смолин сыну. — А то я отсюда до морковкиного заговенья не выберусь.

— А кто же на ваше место, Павел Егорович? — спросил один из рабочих.

— Пока инженер, — ответил Смолин и раздраженно добавил: — Найдут кого-нибудь, не беспокойтесь. Свято место пусто не бывает. Пускай тоже лбом поколотится…

Виктор, снимая комбинезон, обеспокоенно смотрел на отца.

Выстрел

Подвыпивший Лыткин ломился в дверь своего дома. Сначала бил двумя кулаками, потом стал бить каблуком. Изба гулко отзывалась на удары.

— Постучи, постучи, — сказали ему из-за двери. — Я еще милицию вызову.

— Есть такой закон, чтобы хозяина в дом не пускать? — крикнул обозленный Лыткин. — Я тебе ещё устрою лёгкую жизнь! Узнают они, как ты кремплин этот налево спустила.

— Не налево, Лыткин, не налево. Это я её просил доярок оделить. В качестве поощрения, — сказал подошедший Смолин. — За что тебе такое недоверие?

Лыткин в растерянности замер. Дверь избы распахнулась, и на крыльце образовалась дородная жена Лыткина.

— Все я на других горевала, Павел Егорович, на пьянчужек на проклятых. Теперь свой с ума сошел, который уже день не просыхает. А что я сделаю, когда магазин на дому. Когда ж переезжать-то, Павел Егорович? Ни днем, ни ночью от них покоя, не напьются никак. Глаза бы не глядели. Теперь этому шлея под хвост попала. Пришлось прибегнуть. Кабы пил ещё, как все люди, а то одно неудовольствие на весь белый свет.

— А ведь я к тебе, Надежда, тоже за этим делом. Переезд мой отмечать будем.

— В дом зови! — приказал Лыткин.

Хозяйка бросила на него недобрый взгляд, но послушалась.

— А правда… вы заходите, Павел Егорович.

— Да нет, я уж на общих основаниях. Некогда, — он протянул Надежде деньги. Та исчезла за дверью.

— Обманули вы меня, товарищ Смолин, — мрачно заявил Лыткин.

— Это насчет чего?

— Так все вас ждал. Как сказали — в тайгу вместе, Лыткин, подадимся, охотиться будем — все жду. Патроны закупил, сготовился, поджидаю. А то когда бы ещё подался. Впервой первотроп пропускаю.

— Дела, Лыткин. Ты извини, если из-за меня.

— Да чего дела-то… Какие у вас теперь дела…

— А то как у тебя, — сказала появившаяся на пороге с бутылками и сдачей в руках Надежда. — Не слушайте вы его, Павел Егорович. Я уж бога молю, когда он в эту свою тайгу подастся. Все запустил. Точно говорю, как с ума сошел.

— Денька на два-три я, пожалуй бы, и сходил, — задумался Смолин. — Что, если послезавтра, а?

— Так хоть сейчас, — оживился Лыткин и, отстранив жену, шагнул через порог. — Обсудить надо… Заходите, товарищ директор, не смотрите вы на неё.

— Сейчас не могу, — отказался Смолин. — А ты зайди погодя. Очнись немного и заходи. Обсудим это дело.

Собаки покрутились по запутанному следу и, взлаивая, помчались сквозь чащу молодого кедрача. Всё дальше и дальше удалялся их лай. Смолин спешил следом. Он даже побежал было, но почти сразу перешел на быстрый шаг. Лай стих, и Смолин остановился.

Шел снег, и с крутого склона сопки, где он сейчас находился, было далеко видно неровное море неоглядной тайги, припорошенной первыми снегами наступающей зимы. Смолин сел на сваленную временем сушину. Вытер шапкой мокрое лицо, прислонил ружье к стволу вековой лиственницы. Где-то далеко раздался выстрел. Потом ещё один. Смолин сорвал горсть краснеющей под снегом брусники, медленно поднялся, пошел по следу к зимовью.

— Не понял я тебя, — сказал в темноте Смолин. — То ты людей ругаешь, то себя.

— Погоди, Павел Егорович, объясню тебе сейчас, как сам понимаю, — сказал Лыткин и чиркнул спичкой. Качающийся огонек чуть осветил тесную внутренность зимовья. С треском загорелась береста, занялись в каменке дрова. Лыткин зажег старый огарок свечи, оплывший в консервной банке, и, поставив этот светильник на нары, с трудом приподнял одну из тяжелых плах пола. Пошарил рукой и достал из тайника какой-то завернутый в старую промасленную тряпку предмет. Отдал его Смолину и сел напротив на нары. Смолин развернул. В руках блеснул сталью хорошо вычищенного ствола обрез. Смолин в недоумении посмотрел на Лыткина.

— Здесь и нашел, — сказал тот. — Хотел как-то соболишек до весны припрятать, гляжу — он. Лет десять как нашел, берегу с тех пор.

— Зачем? — спросил Смолин.

— Зачем? А не знаю зачем. Разное казалось. Лежишь тут-то один да думаешь всё. Думаешь, думаешь… Обо всем передумаешь, Павел Егорович. Вот, думаешь, этим, — он кивнул на обрез, — люди правду свою доказывали. Будто есть она…

— Зимовье чьё, разузнал?

— Зимовьюшка? Зимовьюшка Погадаевская. Деда Степанова. А Степан в передовиках ходит, орден имеет.

— Заслужил.

— Да я не об этом. Я говорю — какая она с виду, правда эта? Вчера одно шумим, сегодня другое, завтра ещё что-нибудь укажут.

— Ты что ж, думал жизнь по одной разнарядке построить? Вот, мол, тебе черное, это вот белое и — шагай напрямки с закрытыми глазами. Так?

— Да так оно бы и лучше… Я, когда об Анисимове писал, думал, правду указываю. Не скрывал. Всем в глаза смотрел. Думал, раз не по злобе, раз не для себя, значит, правый. — Он помолчал. Потом резко, как ударил, заявил: — Не люблю людей! Чем больше думаю, тем больше не люблю.

— За что же нам немилость такая? Ты спотыкаешься, ты в жизни опереться ни на что не можешь, а люди виноватые?

— Я могу. Я-то могу. Смеюсь вот, к примеру, над всеми над вами.

— Ну и смейся себе, — сказал Смолин и отдал обрез Лыткину. Тот наставил обрез на себя, подышал осторожно в черную дырочку дула, тихо сказал: — Глядит. Как живой… Из него одна правда глядит, из другого какого — другая. Скажи мне, товарищ Смолин, зачем вот ты, к примеру, живешь? Суетишься, ругаешься, людей будоражишь, судишь, мечешься, себя гробишь, поскольку себя ты не жалеешь, это правда. Можешь ты сказать, что за польза с твоей жизни была?

— А ты как думаешь? — спросил, помолчав, Смолин.

— Думаю, и без тебя так-то всё было бы. Ни к чему всё это…

— Это ты о себе думаешь.

— О себе тоже, — грустно сказал Лыткин.

— Давай лучше чай пить, — сказал Смолин. — Чайник у тебя имеется?

— В паняге.

Смолин вышел за дверь. Подскочили и заюлили вокруг, повизгивая, собаки. За черными соснами висела большая луна. Смолин глубоко вздохнул и стал отвязывать от паняги Лыткина прокопченный побитый чайник. В зимовье раздался выстрел. Смолин рванул дверь. Лыткин растерянно посмотрел на него, осторожно положил обрез на нары.

— Заряженный… Из головы вышло…

И Лыткин вдруг рассмеялся нервным задыхающимся смехом.

Второе прощание

На краю старого густо заросшего березами деревенского кладбища чернела на снегу куча разрытой земли. Рядом стояли люди.

Из ямы старой могилы осторожно подняли на веревках почерневший от времени и земли гроб. Бережно опустили на снег. Все столпились вокруг. Мужчины были без шапок, женщины тихо всхлипывали.

— Ждала ты, мама, что и после смерти тебе покоя не будет? — запричитала одна из женщин.

— Не причитай, Клавдия, — сказал муж. — Дело такое…

Когда все расступились, за их спинами стал виден новый большой гроб. Крышку его прислонили к старому покосившемуся обелиску. Старый гроб подняли и поставили в новый. Накрыли крышкой. Торопливо застучали молотки.

Трактор остановился рядом с машиной, стоявшей за оградой кладбища. Смолин с вещевым мешком и ружьем в руках тяжело выпрыгнул из кабины и махнул рукой трактористу:

— Поезжай! — Трактор двинулся дальше, и Смолин подошел к машине. — Кто там? — спросил он шофера. — Вроде Шуваловы?

— Они. Мать сегодня перевозят.

— Все собрались?

— Все. Серега с Клавкой из города приехали. Дед и тот притащился…

Смолин через пролом в ограде пошел напрямик к собравшимся. На табуретках, покрытых полотенцами, стояли стаканы. Одна из женщин разливала водку. Подошедшему Смолину молча протянула стакан. Смолин снял шапку.

— Вот значит… — сказал ему Иван Шувалов. — Мать теперь с нами там будет. Значит, та земля теперь нам тоже родной будет. И пускай ей покойно там будет. Как здесь было.

Выпили. Мужики направились перетаскивать гроб к машине, но Иван Шувалов придержал их:

— Тут один человек очень попросил меня последнее слово матушке от себя лично сказать. Он её хорошо знал, учился у нее… Пускай скажет. Говорит, из редакции какой-то.

— Пущай говорит, — крикнул кто-то.

— Говори, Георгий Иннокентьевич, — сказала давняя подруга покойной, старая учительница местной школы, уступив место у гроба невысокому худенькому человеку в зябком осеннем пальтишке. Он снял шапку, неловко поклонился домовине и собравшимся, снял и протер очки, снова надел их и негромко сказал:

— Не мог не приехать, когда узнал о сегодняшнем вашем событии. Полина Витальевна мне как родная была. Стихи писать она меня научила. С тех пор и пишу. Я всегда читал ей свои стихи. Она говорила: «Пиши не только о том, что глазами видишь, а о том, что сердце задело». Очень задело, не могло не задеть. Если вы не против, я прочитаю ей свои самые последние стихи… Она поймет, почему… Если вы не против…

— Читай, — разрешил Иван.

Поэт закрыл глаза и неожиданно громко, голосом совершенно непохожим на тот, которым он только что говорил, стал читать:

Глаза закрою — вижу родину,

Которая на дне морском,

И за деревнею поскотину,

И отмель с розовым песком.

Глаза закрою — избы вижу я

На берегу реки моей,

Амбары вижу, стену рыжую

С инициалами парней,

Которые ушли с фашистами

В лихое время воевать.

Пусть эти стены стали мшистыми,

Но буквы все-таки видать.

Глаза закрою — вижу сосны я

В моем таком родном бору,

И на лугах отавы росные,

И я росинки в горсть беру.

Глаза закрою — вижу поле я:

Вот здесь пшеница, там — ячмень…

Как хорошо в полях, тем более —

В погожий августовский день.

…Глаза открою — вижу «море» я

И по нему — «девятый вал»:

А Родина — уже история…

Зачем глаза я открывал?

Заплакали сразу несколько женщин. Мужики промолчали, молча окружили гроб, подняли и понесли к машине. Смолин отдал почти не тронутый стакан и, не двигаясь с места, долго смотрел им вслед.

Гроб поставили в кузов на пихтовые лапы, закрыли борт. Поэта и Клавдию усадили в кабину, остальные полезли в кузов. Иван оглянулся на оставшегося на кладбище Смолина, постучал по крыше кабины. Машина стронулась с места.

Свадьба

Смолин все с тем же рюкзаком и ружьем за плечами вошел в свой дом и остановился в недоумении. Собранные и упакованные к перевозке вещи, до того в беспорядке сваленные где попало, сейчас были аккуратно сдвинуты к стене и покрыты половиками. А посредине большой опустевшей комнаты стоял большой богато уставленный бутылками и закусками стол. Стулья чинно стояли вокруг стола. А в доме не было ни души. Смолин заглянул в соседнюю комнату, обошел стол, ковырнул вилкой аккуратно уложенную в блюдо селедку, съел кусок. Снял куртку и сел в ожидании во главе стола. Он уже все понял. И действительно, скоро загудели под окнами машины, послышались голоса, смех, зачастила, задыхаясь в не очень умелых руках, гармошка. В дом входила свадьба. Первыми вошли жених с невестой и остановились, в смущении глядя на сидящего за столом Смолина. Следом вваливались гости и тоже смолкали. Наконец стало совсем тихо.

— Интересное дело, — сказал Смолин. — А мне что делать прикажете? Как я себя в этой ситуации вести должен?

— Молодых поздравить, Павел Егорович. Это прежде всего по обычаю. — Из-за спин гостей появился Илья Жернаков, парторг совхоза.

— Илья! — поднялся навстречу Смолин. — Не догулял, примчался…

— Догуляешь тут. Как отписали мне про ваши перемены, ну, думаю, какой там к чертям полосатым отдых. Ноги в руки и до дому. Представил себя на твоем месте, веришь — спать перестал. А ты, я смотрю, и поохотиться успеваешь, и молодых привечаешь. Узнаю Смолина…

— Н-да… — замялся Смолин. — Поспеешь тут… Видал красавцев? — Кивнул он на молодоженов. — Не успел хозяин за порог, они за пироги да за свадебку. Выживают, понимаешь. На все четыре стороны.

— Не греши, Павел Егорович, — выступила вперед Галина мать, теперь уже законная теща Василия. — Мы по твоему слову все рассчитали. Сказал — третьего дня вернешься, так и собрались. Все знают, раз сказал, значит будешь. А что здесь расположились, так это мы свадьбу только. У тебя сейчас просторно, будет где поплясать да песни поорать. А потом и до дому подадимся.

— Честное слово, Павел Егорович, без вас бы не начали, — встряла Галя. — Мы вас еще с сельсовета увидали.

— А ты, жених, что молчишь? — спросил Смолин.

— Так я, это самое… Вы мне теперь как отец. Даже и не думал, что без вас.

— Видал сыночка… — сказал Смолин Илье, но все заметили, что он растроган. — Ну, а отсюда вас кто гонит? Места мало?

— Так это самое… Вы же вроде уезжать собрались.

— Уезжать… Что, я избу за собой потащу?

— Не потащите.

— Хотя, честно говоря, жалко. Смотри, какие хоромы. Не жалел батя труда своего.

— Да мы её в два счета… — пообещал Василий. — На бережку поставим. Ребята помогут… обещали.

— Раз обещали, тогда действительно можно и в два счета. И я чем могу, пособлю.

— Да вы не беспокойтесь, — снова вмешалась Галя. — Мы сами…

— Да нет, я побеспокоюсь, милая невестушка. Мне ведь тоже где-то жить надо. Дом-то наш новый я пока строителям передал. Так что пока вместе будем. Глядишь, и мне веселее будет.

Гости загудели, зашушукались.

— Раздумал? — прямо спросил Илья Смолина.

— Раздумал, — твердо сказал Смолин. — Нельзя столько недоделанных дел бросать. Не могу.

Гости радостно загомонили.

— Вот теперь и свадьба в самый раз! — крикнула Галина мать. — На душе легче… Да чего ж стоим-то? Давайте за стол, за стол… Павел Егорович, ты рядышком с молодыми садись…

Гости шумно стали рассаживаться за столом.

Свадьба гремела песнями, переплясом, положенными по такому случаю тостами и выкриками. Смолин и Илья Жернаков вышли на крыльцо, закурили.

— Знаешь, кого я в обкоме встретил? — спросил Илья.

— Анисимова?

— Его.

— Постой, а ты по каким надобностям туда подался, — заинтересовался Смолин. — Отпуска недогулял, домой не заехал — и сразу по начальству. Не зря твоя Ирина, выходит, беспокоилась.

— С Ириной-то мы договоримся…

— Рассказывай, не томи!

— Сколько вот я тебя, Павел Егорович, дипломатии учу, а все без толку. Прешь напрямки.

— Какая к черту дипломатия в делах?

— Резко ты, понимаешь, изложил всё. Прямо одни враги вокруг.

— Не преувеличивай, я ведь только по делу.

— Просвиров при всех так и отрезал — Смолин ваш думает, что у него одного голова на плечах.

— Обсуждали, выходит?

— Обсуждали. А Анисимов наш молодец, толковый мужик. Проглядел я его за всей этой суетой. Думал, озлоблен, молчит все. А он там так начал излагать… Мне даже добавить нечего было.

— Что решили?

— Так уж и решили сразу. Разбираться будут.

— Скоро сказка сказывается…

— Не скажи, дело срочное. На заметке.

Из дома с шумом и песнями выплеснулись во двор гости.

— Павел Егорович, миленький, — подскочила Галя, — вы же замерзли совсем… — Она накинула на плечи Смолина полушубок.

— Виктор давно уехал? — спросил Смолин у Василия.

— Сразу за вами. Позвонил куда-то, потом приходит, говорит — ехать надо. Я ему — совесть-то имей, свадьба послезавтра.

— А он?

— У меня, говорит, тоже дела семейные. Извинился, правда…

— Мне ничего не передавал?

— Ничего. Всё равно, говорит, это самое… Не поедет он никуда. Ты, говорит, ему помоги, если что…

В заснеженном прямоугольнике двора плясала и пела свадьба.

Недопетая песня

Дом Смолина ставили на холме, у дороги, на краю поселка. Уже сложили темные от времени бревенчатые стены, над которыми взметнулись новые смолистые стропила. Внутри был настлан новый, усыпанный стружкой пол. Да ещё оклад белел свежесрубленными плахами. У стен дома стояли рамы окон, рядом — деревянное кружево старых наличников. А ещё на вкопанные новые вереи навесили старые ворота, но забора вокруг еще не было…

В доме работало несколько человек. Смолин с Василием работали наверху, готовили обрешетку будущей крыши. Сверху хорошо был виден почти весь новый поселок, заснеженные поля за ним, неподалеку вырубка, дальше дно будущего моря, а ещё дальше, окрест — сплошным кольцом тайга. Смолин топором ловко вгонял гвозди, Василий делал запилы на стропилах, потом быстро вырубал топором паз…

— Павел Егорович! — крикнули снизу.

Смолин глубоко вогнал топор в бревно, посмотрел вниз. Внизу стояла секретарша с папкой.

— Наряды подписать, — крикнула она.

Смолин спустился в дом, смахнул стружки с самодельного из широкой доски верстака и, пристроившись на нем, стал неторопливо просматривать и подписывать наряды. В доме гулко стучали топоры, звенела пила. Смолин поднял голову, посмотрел на Василия, который вдруг громко и не очень музыкально запел какую-то песню.

— Всё, что ли? — спросил Смолин, отдавая наряды. Секретарша протянула ещё какую-то бумажку. Смолин подписал. Спросил: — С управления звонили?

— Звонили. Сводку просили.

Секретарша ушла. Смолин шагнул было к лестнице, ведущей на крышу, поставил ногу на перекладину, посмотрел наверх, на поющего Василия, хотел что-то сказать и — замер. С трудом поднял руку, чтобы расстегнуть ворот, не дотянулся. Прислонясь спиной к бревнам стены, медленно сполз на пол. Из последних сил поднял голову, посмотрел вверх. Над головой, запутавшись в смолистой сетке стропил, слепило глаза солнце. Но Смолин его уже не видел. Сердце, уколов острой последней болью, сгорело.

А Василий все пел и пел свою песню. Внизу проезжали машины, неподалеку бульдозер расчищал от притаежного мелколесья очередную строительную площадку, у школы разгружали новенькие парты, поднялся с земли и ровно встал в пробуренную яму очередной столб электропередачи, малыш играл у дома, складывая в кучку розоватую лиственничную стружку, пробегавшая мимо с почтовой сумкой Галя остановилась и помахала Василию рукой…

Эпилог

На будущем кладбище совхоза Илимский могила Смолина стала второй. Первой была перенесенная со старого кладбища могилка Полины Витальевны Шуваловой — заслуженной учительницы, сорок четыре года проработавшей в сельской школе старой деревни, будущим летом сожженной дотла, дабы освободить место начинающемуся наполняться Илимскому водохранилищу. Зимой на могилу Смолина цветов было не раздобыть, сплели венки из еловых лап. На месте будущего постамента пока стояла жестяная пирамидка со скромной надписью, старательно выполненной местным самодеятельным художником: «Директор совхоза «Илимский» СМОЛИН П. Е. 1931–1977 гг. А под пирамидкой сиротливо сидела большеглазая кукла, которую принесла на похороны деда внучка Оленька Смолина.

Часть третья

Юбилей. 1988 год

Стемнело рано. Машина, миновав плотину и дамбу, мчалась по опустевшей дороге. Лишь изредка проносились не притормаживающие встречные, а обогнать до самого города так никого и не пришлось.

— Помнишь, что творилось на этой дороге раньше? Колонна за колонной, иглы не просунуть, — не выдержав долгого молчания, сказал сидевший за рулем Кураев. — А сейчас тишь да гладь, да божья благодать. Особенно для тех, кому работа не в радость, а поперек горла.

— Так ведь выходной на носу, Анатолий Николаевич, — возразил задремавший было на заднем сиденье Иван Сутырин. — Кто на дачу, кто на рыбалку, кто, как мы с вами, на охоту. И чего вам приспичило возвращаться? Отоспались бы на базе или в нашей деревушке — куда как с добром. А возвращаться, как говорится, поперек годится.

— Я же тебе объяснил — из обкома позвонили. Заместитель министра к нам намылился. То ли летит, то ли прилетел, то ли еще раздумывает. Уточним, что и как, и махнем в твою деревушку.

— Или мы махнем, или нас махнут. Министр он и в Африке министр.

— А мы его с собой прихватим, — улыбнулся Кураев. — Ему не привыкать, из наших, бывших.

— Саторин, что ли?

— Он самый. Вечный зам. Зам у Деда, зам у министра. Но с большими надеждами.

— Какими?

— На безошибочные руководящие указания.

— Ваши?

— Если бы. На свои собственные.

— А сюда тогда зачем? Позвонил бы и все дела.

— Чтобы слышнее было. Ты не переживай. Уточним, переночуем — и чуть свет по ветерку да по первому снежку. Слыхал прогноз? Уверенно снежок обещали.

— Положил я на эти прогнозы. А вот что спину тянет, это вполне даже. Барахлит погодка. Припозднилась. Говорят, сейчас вообще климат меняется. То ли везде, то ли только у нас, в Сибири. Конкретно — в нашем направлении.

— Хорошо бы.

— Что хорошо?

— Чтобы хоть что-то поменялось…

Машина затормозила у огромного здания знаменитого строительного управления. Вышли.

— Как хочешь, Анатолий Николаевич, а я свое ружьишко даже в твоей машине не оставлю. Оно мне два раза жизнь спасало.

— Реликвии надо беречь. Уступаю диван в своем кабинете. Ложись и спи с ним в обнимку.

Вахтер дернулся было, поскольку вошедшие были одеты для предстоящей охоты — в сапогах, куртках из шинельного сукна, с рюкзаками, да ещё и с ружьем. Но узнав Кураева, вытянулся в струнку и многозначительно показал пальцем наверх.

— Чего это он? — заинтересовался Иван, поднимаясь вслед за Кураевым по широкой полутемной лестнице.

— Кто-то или что-то. Сейчас разберемся.

Дверь в ярко освещенную приемную была полуоткрыта. В неё, как и положено, выходили двери из двух кабинетов — Кураева и его заместителя Рохлина. Из-за неплотно прикрытой двери заместителя доносилось негромкое пение, а сама приемная была буквально завалена букетами цветов, в большинстве своем из-за несезонья весьма дорогих.

— Хоронят, что ль, кого? — шепотом спросил Иван.

Возившийся с ключами от своего кабинета Кураев наконец открыл дверь и позвал прислушивающегося к пению спутника:

— Проходи.

— Нет, правда. И поют как на похоронах, тихонько. Свет потушили. Венков, правда, не видать.

— Не валяй дурака. Все ты прекрасно знаешь.

— Ей-богу, не в курсе.

— Газеты читать надо. Юбилей.

— Чей?

— Эпохи.

— Не слыхал.

— Тридцать лет нашему Управлению стукнуло. Слышишь, о чем они там поют?

— Вроде о Братске.

— Значит, о себе любимых. О своих прошлых заслугах.

— Понятно, — хмыкнул Иван, понюхав один из букетов. — О чем ещё сегодня петь. Цветов-то понатащили. Если наши места в соображение взять, да то, что снег на носу, — каждый букет сотен на пять, не меньше. Мне за него месяц пластаться.

— По-твоему, не заслужили?

Кураев зажег в кабинете свет и сразу же направился к телефонам. Пытался куда-то дозвониться.

— Я про то, что деньги зря переводите.

— Цветы украшают жизнь.

— Чего её украшать? С одного боку украсишь, с другого голяком останешься. А в среднем — ни то ни сё. Вас-то чего не пригласили?

— Куда?

— Песни петь.

— Голос у меня не тот.

Кураев, наконец, оставил телефон в покое, прошел в комнату за кабинетом, зажег там свет, стал набирать воду в чайник.

— Чай будешь?

— Я больше насчет поспать. Вставать чуть свет, а я со вчерашнего дня глазами моргаю. Баба с ножом к горлу — раз, говорит, на охоту намылился, и меня обиходь, и дрова чтобы на всю неделю… Из чего угодно выгоду сообразит.

— Ты ложись, ложись. Диван в полном твоем распоряжении. А я чайку… — Включил чайник. — Там, Ваня, элита. Те, кто с первого колышка. — Явно нервничая, снова подошел к телефону и стал набирать какой-то номер. И снова безответно. — Телефон отключила.

— Нервная она у вас баба. Женщина то есть.

Иван разулся, пристроил на диване рюкзак под голову, придвинул стул, повесил на его спинку ружье, лег. Кураев в своем закабинетном логове тоже прилег на диван.

— Будешь нервной, — отреагировал он на замечание Ивана. — Общаемся только по телефону, и то не всегда. Пока вскипит, полежу немного. А ты спи, спи. Проспим — опозоримся.

— Вы ещё насчет министра поинтересоваться прикидывали.

— Судя по лирическому настроению в соседнем кабинете, он ещё парит в облаках. Или раздумал прилетать.

— Хорошо бы, — проворчал Иван и закрыл глаза.

В полутемном кабинете Рохлина, освещаемом лишь фонарем «Летучая мышь», демонстративно водруженном посередине стола, собравшиеся допели последние строчки и некоторое время сидели молча. Наконец кто-то встал и зажег свет.

Любому вошедшему в кабинет прежде всего бросался в глаза огромный портрет «Деда» — первого знаменитого на весь мир начальника строительства. Зачем-то оглянувшись на него, бессменный секретарь всех бывших начальников управления Тамара Леонидовна вытерла слёзы. Да и ещё кое у кого глаза были на мокром месте.

Первым поднялся из-за стола бывший знаменитый бригадир, Герой Социалистического Труда, а сейчас начальник отстающего СМУ Степан Иннокентьевич Петраков. Некоторое время молчал, низко опустив голову, потом тихо сказал:

— Бывают минуты, которые не забываешь всю жизнь…

— Звёздные, — уточнила Тамара Леонидовна.

— Правильно, они, — согласился Петраков. — Слабоват языком молоть. Поэтому и начальник из меня дерьмовый.

— По-твоему, начальники только языком? — не удержался Рохлин.

Заслуженный строитель Сергей Сергеевич Седов тоже не удержался.

— Посчитай, сколько нас осталось… Всего ничего. Почти все здесь находятся.

— Лучшие уходят первыми, — снова вмешалась Тамара Леонидовна. — Нет, вы тоже все прекрасные, золотые, но лучшие уходят первыми. Это закон.

— Я чего хотел… — решил все-таки продолжить Петраков. — Вспомнилось, когда пели… Мороз — сорок восемь. Туман — фары не пробивают. Дед подходит — шуба нараспашку, глаза… как у волка. «Что, так твою, скисли? Мороза испугались? Это еще не мороз, морозец». — «Не видно ничего, — говорим, — Иван Иванович, стекла заносит». — «А вы с открытой кабиной, — говорит. — Я на ряжи стану, на краю. Меня издалека видать. В случае чего голос подам». Голосина у него был, сами знаете. Так и простоял всю ночь. Над бездной. И у нас — ни один! Две смены подряд. Под утро пятьдесят четыре, а он стоит. «Куда, сукин сын?! Правее бери!»

Седов круто развернулся к портрету, так что звякнули ордена и медали у него на груди.

— На фронте это называлось — «Вызываю огонь на себя!»

— А этот… — Тамара Леонидовна оглянулась на дверь. — А этот… на нас вызывает.

— Да пошел он… — взорвался Петраков. — Я говорю, бывают минуты… Предлагаю поднять, чтобы помнить их навсегда.

Со своего кресла во главе стола поднялся Рохлин.

— Насчет поднять, Степа, только чисто символически. Не хватало ещё, чтобы нам приписали коллективную пьянку. При нынешнем положении дел мы должны быть чисты, как младенцы.

— Староваты мы для младенцев, Боря… — пошутила секретарь постройкома управления неунывающая Галина Ивановна Мороз и сама же рассмеялась своей шутке.

— Они будут с минуты на минуту, — напомнил Рохлин.

— За Деда никаких символов, — не согласился Петраков. — Он их тоже не признавал. — Достал из кармана фляжку с коньяком. — Личная заначка. Кто со мной за Деда, могу поделиться.

Налил себе полстакана и замер в ожидании. Первым придвинул свой стакан Седов.

— Мне врачи категорический запрет наложили. А за Ивана нарушу. Скажу — за Ивана! Мы с ним… А-а… Наливай.

— Всё, что ли? — возмутился Петраков.

— Все прекрасно знают, что я не употребляю, — поднялась и протянула свой фужер Тамара Леонидовна. — Но в данном конкретном случае имею полное право как-то выразить… Представляете, он, — показала на дверь, напротив которой находился кабинет Кураева, — он мне говорит: «Вы все потакали пагубной привычке Ивана Ивановича». Это я-то… Как только увижу бутылку в кабинете, сразу прятала. Тогда он приносил сразу три. Назло. Говорил — голова чище становится. И никто ничегошеньки не замечал. Всегда великолепно держался.

— И всегда находил самые блистательные решения, — поддержал Рохлин. — Не потому, конечно, что позволял. Скорее — вопреки. Откуда что бралось… До сих пор не понимаю.

Не обижайся, Степан, но больше к тебе никто не присоединится. Не имеем права. Мысленно мы с вами. Но только мысленно. Слишком серьезно то, что нам предстоит.

— Да не придут они уже, — махнул рукой Седов.

— Исключено, — уверенно заявил Рохлин.

— Час ночи, все давным-давно спят, — засмеялась Мороз. — И Кураев спит. И Саторин, если прилетит, поедет баиньки. За Деда! — подняла она свой фужер. — Помните, Фидель Кастро приезжал? Как сейчас вижу… Идут с Дедом по плотине… Веселые, смеются…

— За Деда! — выкрикнул Петраков.

— За звездные минуты! — поддержала Тамара Леонидовна.

Выпили. Мороз дотянулась до лежавшей на столе гитары, заиграла всё ту же песню:

— До сих пор я тебя, мой палаточный Братск, самой первой любовью люблю…

Все тихо стали подпевать. И в это время раздался телефонный звонок. Рохлин торопливо поднял трубку:

— Рохлин… Хорошо… Ждем. — Положил трубку: — Прилетели. Едут сюда.

В огромном здании Управления торопливые шаги Валентины, взбегающей по лестнице, были слышны, казалось, во всех его уголках. Выскочивший из своей будки и теперь растерянно смотревший ей вслед вахтер покрутил пальцем у виска и направился к телефону докладывать. Валентину он не узнал — слишком редко она появлялась в Управлении.

В приемной Валентина «затормозила» — огляделась, прислушалась к негромко звучавшей песне, потом рванула дверь в кабинет мужа, зажгла свет.

Иван испуганно приподнял голову.

— Где он? — спросила Валентина. — Там? Понятно…. Вы спите, спите…

Она потушила свет, прошла в комнату, где на диване задремал Кураев, села рядом.

— Выключи чайник, — попросил Кураев, не открывая глаз.

— Пусть кипит.

— Не заводись. Я после торжественного на ТЭЦ. До одиннадцати мозги вправлял. А ты телефон отключила.

— Мне надоело общаться с тобой по телефону.

Кураев наконец открыл глаза.

— Если бы я заехал домой, то всё…

— Что — «всё»?

Валентина еле сдерживалась, чтобы не повысить голос.

— Не заводись… — Кураев попытался обнять Валентину, но она оттолкнула его руку.

— «Всё» — не уехал бы. А завтра начало охоты. Весь год мечтал — по первому снежку… С Иваном… Река шуршит. В тайге тишина. Знаешь, какая сейчас в тайге тишина?

— У меня в доме тишина. День и ночь. Катька взяла за моду являться в двенадцать. Слова ей не скажи — взрослая.

— Я вот её ремнем…

— Не смеши. Ты, по-моему, боишься её больше, чем свою легендарную Тамару Леонидовну. Говоришь с ней, будто в чем-то виноват.

— Конечно виноват… Мало уделяю внимания.

— Со мной ты так не разговариваешь.

— Ты же все понимаешь. А она ещё не доросла.

Он снова попытался обнять жену, привлечь к себе.

— Пусти… — не выдержав, повысила голос Валентина. — Мне надоело все понимать. Я уже старая, некрасивая. Жизнь кончается.

— Это ты старая? Ты некрасивая? — засмеялся Кураев. — Да тебе ученики ещё записочки пишут. Думаешь, не знаю? И мужики вслед оборачиваются.

— Из любопытства. Вот, мол, какая у нашего шефа старуха… Пусти… Пусти, говорю… Чайник выключу…

Она поднялась, прошла и выключила чайник, закрыла на ключ дверь в кабинет, потушила свет и снова подошла к дивану, на котором лежал муж. Примостилась рядом, прошептала: — Я так боялась, что ты у неё…

В приемную вошли Саторин и недавно назначенный секретарь обкома Сергей Федорович Хлебников.

— Пусто, — оглядевшись, констатировал Саторин.

— Надеюсь, это не в связи с нашим приездом? — спросил Хлебников, взяв один из лежавших на столе секретаря букетов и протянув его Саторину. — От лица местной партийной организации, как говорится — с приездом. Только надо было сразу в гостиницу. Мы опоздали на пять с половиной часов. Неужели вы думаете, нас будет кто-то ждать? — Посмотрел на часы: — Половина второго…

— Нас ждут, Сергей Федорович, — уверенно сказал Саторин.

— Кто? Где?

— История. В лице её полномочных представителей.

— Я бы на их месте спал бы без задних ног. Тем более, что в историю, по вашим словам, они уже попали. Извиняюсь, звучит несколько двусмысленно.

Саторин осторожно вернул букет на место и показал на портрет Деда, который несколько меньших размеров, чем в кабинете Рохлина, висел в приемной.

— Не смейтесь… Это не просто Управление. Это — ЭПОХА. Как Гражданская, Великая Отечественная, Целина. Навечно в Анналах. Лично я горжусь, что причастен. Мой бывший кабинет, — он показал на кабинет Рохлина.

— Николай Александрович, — сменил тон Хлебников. — Давайте на берегу… Зачем я вам понадобился? Это ваши дела, чисто министерские. Нас Кураев вполне устраивает. Сколько можно затыкать дыры? У нас в области и без того все трещит.

— У вас трещит, а у соседей разваливается.

— Вот и пускай выкручиваются. Я — за Кураева. И сейчас предпочитаю хорошенько выспаться, а не ввязываться в ваши передряги.

— Наши передряги, — уверенно заявил Саторин.

— В ваши, в ваши.

— Инициатива трудового десанта на контроле ЦК.

— Ваша инициатива.

— С вас тоже спросят, — с явной угрозой в голосе предсказал Саторин.

— Кураев здесь хозяин, ему виднее, — продолжал не соглашаться Хлебников. — Нас сейчас нацеливают на хозяйственную самостоятельность. Партия нацеливает. Поехали в гостиницу. Честное слово, глаза слипаются.

Саторин наконец решился на последний довод.

— Он предлагает ликвидировать Управление.

— Как ликвидировать? Он что, с ума сошел?

— Хозяйственная инициатива.

Благодушное настроение с Хлебникова как рукой сняло.

— Постараемся убедить.

— Не убедите. Расчеты уже в Совмине. А насчет всего остального сейчас получите более подробную информацию.

— А не переоценивают ли ситуацию эти ваши исторические представители?

— Скорее недооценивают. Идем?

— Подожди, — придержал его Хлебников. — Хотите его убрать?

— Как получится. А как получится, это мы должны выяснить в наикратчайшее время.

— Сюда? — Хлебников направился к кабинету Кураева.

— Нет, нет… Сюда…

Саторин уверенно открыл дверь кабинета Рохлина.

Заметив вошедших, все поднялись из-за стола, за которым сидели. Песня оборвалась на полуслове.

— Приношу глубочайшие извинения, — полусерьезно, полушутливо поклонился Саторин. — Вынуждены были маяться в Иркутском аэропорту. Метеоусловия, черт бы их побрал. Сергея Федоровича не представляю — на виду и на слуху постоянно. Едва успел к нашему рейсу, мы с ним даже переговорить не успели… Не ждали уже наверное, а?

— Только что вспоминали, — сказал Рохлин.

— Плохо или хорошо? — поинтересовался Саторин.

— Коленька… И тебе не стыдно, — уронив стул, Тамара Леонидовна подбежала к Саторину. — Разве можно о тебе плохо?

Она обняла и поцеловала Саторина. Тот нагнулся, чтобы поцеловать её, невольно обнаружив тщательно зачесанную лысину.

— Лысина… — не удержавшись, всхлипнула она. — Ребята, у Саторина лысина. Такая шевелюра была. Думали, без износу.

К Саторину подошел Петраков:

— Здорово, Николай. Как тебе в министрах?

— Если думаешь, легче, чем здесь, ошибаешься, — пожал протянутую руку Саторин.

— Стихи по-прежнему пишешь или завязал? — подошла и Мороз. — Дай я тебя тоже поцелую. Ни разу не целовала министра.

— Ты всегда, Галочка, преувеличивала мои возможности, — засмеялся Саторин. — Пока только заместитель.

— На «пока» согласны, — подошел и Рохлин.

— Так как все-таки поминали? — снова поинтересовался Саторин. — По батюшке или по матушке?

— По матушке мы здесь больше свое непосредственное начальство поминаем, — смеялась неунывающая Мороз.

— Имеются причины? — спросил Хлебников.

— В наше время если не пнешь своего начальника, то и разговора не получится, — пошутил Саторин. — Что, не так разве?

— Раньше подобное отношение исключалось, — проворчал подошедший Седов.

— Быть такого не может, — делано удивился Хлебников. — Неужели было когда-то такое?

— На Деда у нас самый последний бич готов был молиться, — не унимался Седов.

— Знаменитый Седов. Сергей Сергеевич, — представил его Хлебникову Саторин. — Как всегда в первых рядах.

— Куда нам теперь в первые… Подыхать пора, — протягивая Хлебникову руку, сказал Седов. — Надеемся теперь только на ваше безошибочное руководство.

— Вот это правильно, — поддержал его Саторин. — Мы ещё повоюем. Знаменитый Петраков, — представил он Петракова. — Герой Социалистического Труда.

— Я смотрю, тут у вас знаменитых вообще не водится, — пошутил Хлебников.

— Так оно и есть, — поддержал Саторин. — О каждом очерки, книги, фильмы. Даже песни.

— Всегда завидовал вашему времени, — признался Хлебников.

— Все было понятно, — снова выступил вперед Седов. — Цель впереди, и мы — пошли. К коммунизму так к коммунизму. А сейчас… — безнадежно махнул рукой.

Саторин всё ещё продолжал держать руку на плече Петракова:

— Первый десант, перекрытие, плотина. Первая бригада комтруда. Авторитет высочайший.

— Был, — проворчал Петраков. — Каждый день поливают как не знаю кого.

— Ещё разобраться надо, кто в положении с твоим СМУ виноват, — согнав с лица привычную улыбку, вмешалась Мороз.

— Я, кто ещё, — рубил правду-матку подвыпивший Петраков. — Ребята чертежи притащат, а я сижу, как сыч, глазами хлопаю. Делайте, говорю, как лучше. А как лучше — хрен его знает. Думал — вытяну. А оно все хуже и хуже. На пенсию, говорят, пора.

— Ты это кончай! — встряхнул его Саторин. — Если мы свой золотой фонд разбазаривать начнем, никакой перестройки у нас не получится.

— Ты Кураеву об этом скажи, — посоветовала Тамара Леонидовна.

— Скажем, обязательно скажем, — пообещал Саторин. — Для этого и приехали. Это — всеми нами любимая Томочка… — Подвел её за руку к Хлебникову. — Прошу прощения — Тамара Леонидовна. Бессменный секретарь Управления. Тысячи приказов — и каких! — исторических! А каких гостей она тут принимала — ого-го! А память, память какая! Каждого по имени, фамилии, отчеству. Число, день, месяц, год… В каком году меня перевели начальником строительства «Алюминиевого»?

— Шестнадцатого февраля тысяча девятьсот шестьдесят первого года.

— А сюда, в этот кабинет?

— В шестьдесят девятом. В октябре. Если бы ты не уехал, Коля, всё было бы по-другому. Всё. Я абсолютно в этом уверена.

— Галочка, — продолжал представлять Саторин собравшихся в кабинете. — Галина Ивановна Мороз. Где и кем она только не перебывала у нас! Была такая вот девчушка с косичками. Энергии…

— Ты меня как старую полковую лошадь, — снова засмеялась Мороз. — Брала призы, рвалась в бой, ходила в атаки. Какие наездники на ней гарцевали. Не забывайте подсыпать овса, спишем на утруску.

— Сейчас, кажется, профсоюзничает, — погрозил ей пальцем Саторин. — Или ошибаюсь?

— Не ошибаешься, — согласилась Мороз. — Где-то, что-то, зачем-то, для чего-то. А вашего любимого Кураева ненавижу. Ненавижу и всё. Такие вот дела.

— Да, кадры у вас действительно… — неопределенно пробормотал Хлебников.

— Кадры у Деда всегда были по высшему… высочайшему разряду, — убежденно сформулировал Саторин. — Потом мы сами стали кузницей кадров. И каких! Томочка, сколько из нашего Управления вышло министров?

— С вами — девять.

— Школа министров. Звучит? — Повернулся к Хлебникову: — Бери, дарю. Можешь ввернуть в каком-нибудь докладе.

— На плаву сейчас из девяти только два. Да и то… — негромко прокомментировал Рохлин.

— Важен принцип, Борис Львович, — подошел к нему Саторин. — О нем могу сказать, что дважды ему предлагали перейти в кабинет напротив. И дважды он отказался.

— Скромность? Или смелости не хватило? — заинтересовался Хлебников.

— Борис Львович не дурак, — решил объяснить Петраков, которого постепенно стало развозить.

— Как прикажете понимать? — спросил у него Хлебников.

— А чего тут понимать? Не дурак, и всё. Я — дурак, а он умный.

— Где бригады? — спросил у Рохлина Саторин.

— Сидят наготове. Моё мнение — пусть летят. Будем иметь в наличии невыполнение приказа.

Саторин отвел его в сторону, заговорил чуть ли не шепотом, чтобы не услышали остальные.

— Ты безнадежно отстал в этой глуши. Сейчас играют куда хитрее. За невыполнение приказа снимут не его, а меня. За что его снимать? Он прав. У Степко горит годовая программа, город может без тепла остаться. Если он поднимет шум, его дружно поддержат. А мне сформулируют срыв правительственного задания или вроде того. За то, что не сумел предотвратить и обеспечить.

— Он не подчинится.

— Где Стукалов? — раздраженно спросил Саторин.

— Поехал вас встречать.

— Письмо у него?

— У него.

— Сколько подписало?

— Сто сорок три.

— Больше половины, — удовлетворенно констатировал Саторин. — Серьезно поработали. Здорово он вас запугал. Теперь главное… Ребят из бригады надо отпустить по домам, нечего им погоду караулить. Пусть отдыхают. Передай мое распоряжение — вылет отменяется.

— Бесполезно, — сморщился как от боли Рохлин.

— Что бесполезно?

Подошла прислушивающаяся к их разговору Тамара Леонидовна:

— Бесполезно. Кураев им всё рассказал. Объяснил обстановку. Он им вообще все рассказывает. У них так принято ещё с Заполярья.

— Ну, мало ли что у них принято.

— Они выполняют только его распоряжения. Личные, — объяснил Рохлин.

— Он в эту бригаду элиту собрал, — объяснила Тамара Леонидовна. — Каждый сам себе министр. Кураев у них вроде Господа Бога.

— Порядочки тут у вас… — недовольно проворчал Саторин и добавил: — завелись.

— Это, дорогой Николай Александрович, ещё не самое страшное, — продолжала свои обличения Тамара Леонидовна.

— Вызывай его сюда! — взорвался Саторин. — Кураева! Ку-ра-ева!

Рохлин оглянулся на Хлебникова:

— А он поддержит?

— Ещё тормозить придется. Я ему только половину информации выдал, а он уже с лица спал. Вызывай, вызывай! А то, не дай бог, погоду дадут.

В это время по лестнице Управления торопливо поднимались начальник бюро технической информации Николай Николаевич Стукалов и начальник одного из строительных участков молодой инженер Михаил Жданов. В коридоре, не доходя до приемной, Михаил остановился.

— Может, всё-таки без меня?

— От тебя ничего лишнего не потребуется, — в который уже раз стал объяснять Стукалов. — Спросят, кто приказал взорвать, скажешь — Кураев. И всё.

— Он не приказывал, сказал — на мое усмотрение. Взрывать предложил я.

— Между предложением и исполнением находится санкция на исполнение, — раздраженно стал объяснять Стукалов. — И отвечать должен тот, кто дал эту санкцию. Или собираешься сам отвечать?

— Если виноват, отвечу.

— Если там был человек, минимум пять лет.

— Да не было там никакого человека! Не должно быть…

— Распоряжение было устное?

— Я же говорил — по телефону.

— Значит, никаких свидетелей.

— Кураев не такой.

— Ну, милый мой… Когда дело доходит до суда, все становятся «такими». Тем более, взрывать предложил ты. Я что, заставляю тебя говорить неправду?

— Нет, но…

Они вошли в приемную.

— А раз нет, сиди здесь и жди. Тебе, дураку, помочь хочу. Сиди!

Стукалов вошел в кабинет Рохлина, а Жданов устало опустился на стул и тупо уставился на цветы.

— Николай Николаевич Стукалов, — представил Хлебникову вошедшего Саторин. — Сколько его помню, всегда с кем-нибудь воюет. В свое время он даже на Деда что-то там написал. Тот сначала разъярился, потом удивился, подумал и сказал:

— Пусть живет. — И товарищ Стукалов окончательно уверовал в свое предназначение. — Ты где пропадаешь? Я, грешным делом, думал: напугался наш борец за справедливость.

— Мне бояться уже нечего, — заявил явно польщенный званием «борца» Стукалов.

— Помирать собрался? — насмешливо спросил Саторин.

— Повременю. — Достал из папки письмо. — В партгосконтроль. Сто сорок три подписи только по Управлению. — Передал письмо Хлебникову. — Есть ещё кое-что. Самое свеженькое.

— Выкладывай, чего уж там, — разрешил Саторин.

— На Вихоревке после взрыва затопило котлован. В котловане бытовки. В одной из них, кажется, спал человек. Распоряжение о взрыве было от Кураева.

— Кажется или спал? — направляясь к телефону, спросил Рохлин.

— Выясняют. Свидетель в приемной. Позвать?

Рохлин отложил захлебывающуюся безнадежными гудками трубку:

— Не отвечают.

— Распоряжение было устное или письменное? — спросил Саторин.

— По телефону. Звать?

Как раз в это время в приемной приоткрылась дверь кабинета Кураева и оттуда в одних носках вышел Иван Сутырин. Жданов с удивлением уставился на него.

— Слушай, мужик… Где тут туалет? — спросил Иван.

— Чего? — ещё больше удивился Жданов.

— Ну, это… Гальюн… Уборная.

— По коридору направо, — растерянно объяснил Жданов.

Иван так в носках и отправился на поиски. Жданов выглянул в коридор, посмотрел ему вслед, вернулся, осторожно заглянул в кабинет Кураева. Убедившись, что там никого, зашел, включил свет, разглядел рюкзаки, куртки, ружье на спинке стула, подошел к двери в комнату за кабинетом, попытался осторожно открыть её. Дверь не поддавалась. Подумав, решился и постучал. Услышал сонный голос Кураева:

— Кто?

— Анатолий Николаевич, Жданов. Котлован затопило после взрыва.

— Естественно, — отозвался Кураев. — Ты что, ожидал чего-то другого? Откачивай и приступай к отсыпке.

— Там алкаш в вагончике спал.

Дверь отворилась, вышел полураздетый Кураев, тщательно закрыл за собой дверь.

— Когда затопило?

— Часа три.

— А с этим что? В вагончике. Спал который.

— Ещё непонятно, может, и не спал. Мужики говорят — может, спал, может, не спал. Если поддаст, в общагу идти неохота, остается… Теперь ждем, когда откачают.

— Понятно. А ты почему здесь?

— Стукалов притащил. Говорит, Саторину расскажешь.

— Не прилетел Саторин.

— Прилетел. И этот, из обкома с ним, Хлебников кажется. Стукалов говорит, снимать вас будут.

— Даже так? — хмыкнул Кураев. — А ты тут при чем?

— Говорит — снять все равно вас снимут, а за взрыв ничего не будет. А меня под суд.

— Понятно.

Кураев подошел к телефонам, но все ещё не решил — звонить или нет.

— Стукалов по Управлению подписи собирает, — продолжал Жданов, решив выложить всю известную ему информацию до конца. — Я не подписал. И все наши тоже за вас.

— Где Иван? — спросил Кураев, отходя от телефонов.

— Кто?

— Спал здесь… Охотник. Иван. Вот здесь спал.

— В туалет пошел. В носках. А я к вам.

— Что от меня требуется?

— Они меня сейчас вызовут… Спросят: было распоряжение или нет? Вы сказали, на мое усмотрение… По телефону.

— Ясно. На тот случай, если он там, в вагончике.

— Мы же не виноваты, что он там оказался.

— Мы… Понятно. Пить покойничку надо было меньше.

— Может, ещё и не покойник… Стукалов всем врет, что вы хотите ликвидировать Управление. Поэтому все подписывают.

— Все?

— Говорит — большинство. Ещё про моральный облик… Что жена от вас уходит. Не пользуетесь поддержкой в коллективе.

— Вполне вероятно, — неожиданно засмеялся Кураев. — Когда коллектив предпочитает хорошо жить, а не хорошо работать, на его поддержку трудно рассчитывать. Всё, иди. Мне выспаться надо.

Выпроводив Жданова из кабинета в приемную, он закрыл за ним дверь.

В кабинете Рохлина все замерли в ожидании дальнейших и вроде бы уже неизбежных событий. Хлебников, только что прочитавший письмо в партгосконтроль, переданное ему Стукаловым, отозвал его в сторону и вернул письмо.

— Слишком много общих слов, Николай Николаевич. В наше время предпочтительнее конкретные факты. Что? Когда? Где? Если обращаться в наши контрольные органы только с этим — слабовато.

— По-моему, все очень конкретно, — не согласился Стукалов.

— Хорошо. Попробую доказать. Перечислите все, что здесь написано, своими словами. По пунктам. Ну, давайте.

— Прямо по пунктам?

— Можете загибать пальцы. Начинайте.

— Авантюризм.

— Инициатива, предприимчивость, неординарные решения. Дальше.

— Нежелание считаться с реальностью.

— Совсем слабо. Отрицание негативной реальности. Предвиденье, смелость, забота о будущем. Борьба с прошлыми недостатками. Мечта…

— Противопоставил себя коллективу! — заводился Стукалов. — Забыл традиции. Не желает считаться с заслугами тех, кто действительно заслужил.

Хлебников ненадолго задумался, затем уверенно стал излагать возможные доводы Кураева:

— Коллектив постарел, успокоился на достигнутом, не видит перспектив, принимает в штыки все новое. Традиции хороши, когда помогают идти вперед, а не тянут назад. Спекулировать заслугами безнравственно. Никакие заслуги не дают сейчас индульгенцию на безделье, беспомощность творческой мысли, чванство и неумение идти в ногу с сегодняшним днем.

Все в кабинете внимательно прислушивались к их разговору. Воцарилась тяжелая гнетущая тишина.

— Тогда так, — не сдавался побледневший Стукалов. — Сознательно не желает подчиняться партийной дисциплине. От него неоднократно слышали в адрес даже очень крупных партийных руководителей… Не говорят уже о наших. «Не мешайте работать!» Ему, видите ли, партия мешает работать!

— Это уже серьезнее, — нахмурился Хлебников. — Но надо доказать… Ваше письмо может вполне пригодиться для создания шумового фона. А к Кураеву надо идти с конкретными фактами. Которые он не сможет отрицать. Взрыв — это факт. С этим можно идти. Зовите своего свидетеля.

Стукалов послушно направился к двери, выглянул в коридор — никого. Кинулся к двери в коридор и столкнулся с возвращавшимся из туалета Иваном. Ничуть не удивившись, что вместо Жданова в приемной оказался совсем другой человек, Иван как ни в чём не бывало поинтересовался:

— Слушай, где тут у вас ещё прикорнуть можно?

— В смысле? — обалдело спросил Стукалов.

— А то неудобно — баба к нему пришла.

— К кому? — все ещё не врубался Стукалов.

— К нему, к кому ещё, — показал на табличку кабинета Кураева. — Сначала вроде бочку покатила, а потом ничего, поладили. Так что соседствовать теперь ни к чему — и мне беспокойство, и они на полную катушку остерегаться будут. Я бы хоть где. Не высплюсь — какая тогда охота? Ты-то сам не балуешься?

— С кем?

— С ружьишком.

— Предпочитаю рыбалку, — стал наконец разбираться, в чем дело, Стукалов.

— Наохотимся мы с ним завтра, — продолжал объяснять Иван. — Я, считай, вчера на месяц дров наколол, и он теперь о каждый пенек запинаться будет. Хотя мужик крепкий, ничего не скажу. Зря вы его петь не позвали. Голос у него бравый. И петь любит.

— Жди здесь, — приказал Стукалов. — Никуда не уходи.

Буквально влетел в кабинет Рохлина.

— Кураев у себя в кабинете. Не один. С женщиной.

— С какой женщиной? — заинтересовался Петраков.

— С женой в кабинетах не запираются, — радостно объяснил Стукалов. — Через три часа уезжает на охоту. Значит, дня два-три его не будет.

— Исключается, — решительно заявил Саторин. — Завтра я должен доложить о результатах. Или — или.

— Что будем делать? — потирая руки, спросил Седов.

— Грех не использовать такую возможность, — не то пошутил, не то всерьез посоветовал Хлебников.

— Неудобно как-то, — не очень искренне засомневался Рохлин.

— Это ему пусть будет неудобно, — решительно заявила Мороз. — И ей.

— Нет, ну каков, — возмутилась Тамара Леонидовна. — На Валентину каждый второй мужик оглядывается, а он здесь…

— Сигналы давно были, — продолжал докладывать Стукалов. — Не знали только с кем.

— А вот сейчас и увидим, — пообещала Мороз.

— Теперь мы его дожмем, — продолжал потирать руки Седов.

— Как узнал? — спросил Саторин у Стукалова.

— Минуточку… — Стукалов выглянул из кабинета. — Товарищ… Можно вас?

— Меня, что ли? — удивился Иван.

— Разобраться надо кое в чем… С вашей помощью.

— Какая с меня сейчас помощь? — засомневался Иван. — Спать хочу, как из ружья.

— Мы вас сейчас где-нибудь пристроим. Выспитесь, отдохнете… — пообещал Стукалов. — Заходите, заходите…

Подумав, Иван нерешительно зашел.

— Вы мне сказали, что Кураев не один, — приступил к допросу Стукалов. — Просветите, с кем?

— Так я же говорил — с бабой.

— Все ясно, — сказал Саторин. — Вы, товарищ, можете отдохнуть в любом из соседних кабинетов. Вам откроют. А то оставайтесь прямо здесь. В качестве свидетеля. Для полной убедительности происходящего.

— Чего свидетеля? — растерялся Иван. — Мне бы вздремнуть где маленько. Свидетелей у вас вон сколько. А что случилось-то?

В это время в кабинет Рохлина осторожно заглянул Жданов.

— А вот ещё один свидетель, — увидев его, обрадовался Стукалов. — Проходи, проходи…

— Он действительно приказал взрывать? — подошел к Жданову Саторин.

— Дал согласие. По телефону.

— Может отказаться, — засомневался Хлебников.

— Это я могу отказаться, — неожиданно разозлился Жданов, разворачиваясь к двери с явным намерением уйти.

Стукалов преградил ему путь.

— Кураеву ты уже ничем не поможешь. А у тебя еще есть шанс.

— Пошли? — не то предложил, не то спросил у Хлебникова Саторин.

Хлебников, Саторин и Стукалов вышли в приемную и, помедлив, подошли к двери кураевского кабинета. Следом похромал Седов.

Оставшиеся в кабинете многозначительно переглянулись и замерли в тревожном ожидании. Только подвыпившему Петракову было, казалось, на всё наплевать. Он подошел к Ивану Сутырину и протянул руку, словно собирался познакомиться. После затянувшейся паузы спросил:

— Не узнаешь?

Иван демонстративно оглядел Петракова с ног до головы и проворчал:

— Тебя да не узнать? Я дядьке Кондрату обещал, как встречу, чайник тебе начистить. Не посмотрю на твою звездочку, приложу.

— Ну-ну-ну… — отступил на шаг Петраков. — Приложит он. Это еще кто кому приложит. Родственник называется. Я к нему со всей душой… Не по-нашенски так-то…

— А отца не приехать похоронить — это по-каковски? Сволочь ты…

Иван обратился за сочувствием к собравшимся:

— Всегда такой был. Чего захочет, прет, как танк.

— Нинку до сих пор простить не можешь? — хихикнул Петраков. И тоже обратился к собравшимся за сочувствием: — Нинка у нас такая была…

Иван сгреб Петракова за галстук, рывком притянул к себе:

— Сказал же, приложу…

— Мужики, вы что, с ума сошли? — повысил было голос Рохлин и попытался оттянуть Ивана от Петракова. Иван осторожно отодвинул Рохлина и ударил Петракова. Тот отлетел к стене, а потом бросился на Ивана. Сшибая стулья, они покатились по полу.

Затормозившие у закрытой двери кабинета Кураева решали, что делать дальше.

— Я ему насчет наших ветеранов хочу высказать, — сказал Седов и стукнул кулаком по закрытой двери.

— Хорошо, начнем с ветеранов, — согласился Саторин. — И вот ещё что… Прошу быть предельно корректными. Он должен почувствовать нашу уверенность, а не раздражение.

— А я считаю, его надо сразу поставить на место, — продолжал гнуть свою линию Стукалов. — Чтобы хорошенько уяснил, что его ожидает. С такими, как он, надо разговаривать только с позиции силы.

— Да не пошлет он бригады, — попытался убедить Саторина Хлебников. — Не самоубийца же он.

В это время Кураев наконец-то дозвонился.

— Виктор Васильевич… Кураев говорит. Извини, что разбудил — вопрос нашего взаимного существования. Даже больше того. Ты как со своими авиаторами живешь? Нормально? Отлично? Это отлично, что отлично! Второй вопрос: погода летная? Снег? У нас тоже. Не смертельно. Значит, так… Я посылаю тебе две бригады… Подожди, благодарить потом будешь. С одним условием: утром они должны быть на пути в Якутск. Как хочешь… Через три часа они будут в аэропорту. Твое дело их вывезти. Заказывай спецрейс… Если утром они не улетят, они вообще не улетят. Или улетят совсем в другую сторону. Я не пугаю. К сожалению, дела обстоят именно так. Они будут ждать за грузовым складом. Подробности при встрече, пока все. Сам полетишь? Давай. Давай, говорю!

Набрал другой номер.

— Наташа? Кураев… Поднимай ребят… Всех. Через час подойдет автобус.

В дверь сильно постучали. Кураев лихорадочно стал набирать следующий номер.

— А если он не откроет? — спросил Хлебников у Саторина.

Саторин ещё раз сильно постучал.

В это время в приемную стали подтягиваться остальные. Тамара Леонидовна сразу же подошла к своему секретарскому столу и проверила связь.

— Связь переключил на себя, — сообщила она.

— Анатолий Николаевич, — закричал Саторин. — Это Саторин с тобой говорит. Надеюсь, ты понимаешь, что я прилетел не для того, чтобы торчать у тебя под дверью?

— Мы все равно знаем, что вы не один, — также громко проинформировал Кураева Стукалов.

— В окружении ты, господин Кураев, — прохрипел Седов. — Превосходящими силами.

— Мы можем отвернуться, — ехидно добавила Тамара Леонидовна. — Пусть спокойно уходит.

Прикрыв ладонью трубку, Кураев повернулся к выглянувшей из закабинетной комнаты отдыха жене:

— Слышишь? Они отвернутся.

— Что случилось? — спросила Валентина.

— Они приняли тебя за другую.

— Это я поняла. Она хотя бы красивая?

— Кто?

— Та. Другая.

— Не валяй дурака.

— Почему же… Если они так дружно все поверили…

— Мне надо продержаться до утра. Пока не улетят бригады. Очень кстати, что они принимают тебя за другую.

— Почему?

— Будут давить с уверенностью, что мне некуда деться. Сиди там тихо, не дыши. Другой нет. Утрутся, когда разберутся.

В приемную из своего кабинета вышел Рохлин.

— У нас там драка. Еле разняли.

— Кого с кем? — устало поинтересовался Саторин.

— Петраков с этим… С охотником. Они, оказывается, из одной деревни. Если бы не Мороз, пришлось бы милицию вызывать. Она в этого охотника мертвой хваткой… Спасла, можно сказать.

В кабинете Рохлина Мороз все ещё крепко удерживала Ивана.

— Знаешь, где я тогда был? Знаешь? — всё ещё петушился Петраков. — Так что варежку не разевай.

— Да хоть где! — не унимался Иван. — Дядька Кондрат тебе три телеграммы отбил.

— У него могли быть обстоятельства. Тогда сплошные мероприятия намечались. Одно за другим.

— Какие такие обстоятельства, чтобы отца родного не проводить?

— Я, может, в Эфиопии тогда был, — подумав, заявил Петраков.

— В Эфиопии он был, — подтвердила Мороз.

— А там что, не люди? Не отпустили бы по такому поводу?

— Подожди… — по-прежнему придерживала его Мороз. — Когда это было?

— В сентябре, — нехотя пояснил Иван.

— В прошлом году, — добавил Петраков.

— В Японии он был, — уверенно заявила Мороз.

— Опыт передавал, — насмешливо хмыкнул наблюдавший за происходящим Жданов.

— Опыт передавал, — подтвердила Мороз.

Иван неожиданно успокоился.

— Я ему могилку рядом с теткой Дарьей пристроил. Хотя, если подумать, на другое какое место надо было. Говорят, эти места тоже топить будут.

— Ещё не скоро, — уверенно заявил Петраков.

— Видать, пока все не затопят, не успокоятся, — проворчал Иван.

— Вот что, братья славяне. Предлагаю вам мировую. У тебя коньяк ещё остался?

— Есть маленько, — оживился Петраков.

— Наливай…

Петраков направился к столу и разлил коньяк по трем фужерам.

— Может быть, все-таки расскажешь, что случилось? — приведя себя в порядок, вышла из комнаты отдыха Валентина. Подкрасилась, причесалась. Кураев отложил трубку телефона и невольно залюбовался ею.

— Долго рассказывать, — нехотя пробормотал он.

— Расскажи быстро.

— Я вызвал огонь на себя.

— Зачем?

Валентина села в его руководящее кресло, а он так и остался стоять перед ней в позе провинившегося школьника.

— Как тебе всё это объяснить? Я попроще, чтобы ты поняла главное… Мне надоело смотреть, как они растаскивают Управление. Затыкают дыры на своих развалюхах лучшими нашими кадрами. Связали по рукам и ногам. Не могу выгнать откровенных бездельников. Не могу принять людей, которые мне позарез нужны. Не могу строить то, что надо строить, а строю то, что никому не нужно. Получается, что я ничего не могу. Как только я начинаю исправлять положение, меня бьют по голове и кричат:

— Авантюризм! Самодурство! Преступление!

— Что ты сделал? — поторопила его Валентина. — Говори скорее, пока они не сломали дверь.

— Я написал в Совмин. Предлагаю ликвидировать Управление.

— Ты сошел с ума!

— Предложил создать объединение и назначить меня его руководителем.

— Толя! — буквально задохнулась Валентина.

— Я предложил в пять раз сократить штат будущего объединения по сравнению с Управлением и вдвое увеличить план.

— Что ты ещё сделал?

— Не выполнил приказ министра. Не послал лучшие бригады туда, куда надо было им, а пошлю их туда, где они действительно нужны. Мне надо продержаться до утра. Утром бригады улетят. И тогда поднимется шум. Поднимется такой шум, что сразу станет ясно, кто прав и кто нет. Больше всего в министерстве боятся этого шума. Поэтому сейчас они постараются либо уговорить меня, либо убрать. Организовали тутошних недовольных, обком задействовали. Быстро это они… Даже Хлебников прилетел. Думал, дня три-четыре у меня ещё есть. Но я им не дамся, поняла? И ты должна мне помочь.

В приемной столпились так и не достучавшиеся до Кураева юбиляры и гости.

— Тамара Леонидовна… Как, по-вашему, поступил бы в этом случае Дед? — спросил Саторин.

— В каком? Тогда? Или сейчас? — заинтересовалась усевшаяся на свое привычное секретарское место Тамара Леонидовна. — Ну, «тогда» — я не очень уверена. Не было подобных прецедентов… Хотя был однажды подобный случай. Приезжали, грозили вплоть до…

— Ну, а он? — поторопил её Саторин.

— Сделал вид, что согласен, покаялся, пообещал принять меры, а самого наиответственнейшего — фамилию называть не буду — пригласил на рыбалку.

— Не усматриваю аналогий, — вмешался Хлебников.

— Я слышал об этой истории, — тихо сказал Рохлин.

— Иван был, Иван, — согласился Седов.

— Продолжайте, Тамара Леонидовна, — попросил Саторин.

— Поехали на катере на остров, разожгли костер… Ну и все, что в таких случаях полагается. А потом катер ушел.

— Как ушел? — удивился Хлебников.

— Вместе с Иваном, — захихикал Седов. — А этот остался один. У костра.

— Мошка, — продолжала Тамара Леонидовна. — Ночью минус один. Остров посередине Ангары. Вода ледяная. Сняли его только через сутки. На него было страшно смотреть.

— А Дед? — не удержался от дальнейших расспросов Хлебников. — Как он выкрутился?

— А он не выкручивался, — объяснила Тамара Леонидовна. — Позвонил «самому». Рассказал все как есть. Получил распоряжение: «Пусть посидит до утра, ознакомится с условиями, в которых приходится работать». Пришлось выполнять.

— Ну, а в этом случае? В нашем? — спросил Саторин.

— Вышиб бы дверь, — уверенно заявил Седов.

— То есть?

— А вот так, — решил продемонстрировать Седов. — Подошел бы и — ногой…

Удара у него не получилось, и Седов отошел от двери.

— А что, это идея, — согласился Саторин. — Иногда не грех вспомнить старые методы.

Он подошел к двери и с силой ударил по ней ногой. Дверь не поддалась, и Саторин, прихрамывая и морщась от боли, отошел в сторону.

— Может, отложим до понедельника? — неуверенно предложил Рохлин.

— Я предупреждал, его голыми руками не возьмешь, — вмешался Стукалов. — Он до понедельника каждую щелку заткнет. Наверняка сейчас уже звонит куда надо.

— А куда надо? — спросил Хлебников.

— Да нечего ему затыкать, — уверенно заявил Седов. — Мы тут шум подняли, а он с бабой. Вот и закрылся. Врасплох надо было брать, врасплох. Тогда и результаты были бы. Эх, был бы я помоложе…

— Почему вы так уверены, что он откажется посылать бригады? — спросил Хлебников у Саторина.

— По приказу министра они уже четыре дня должны работать там. А они до сих пор здесь.

— Сукин сын! — неожиданно заорал Седов, надеясь, что Кураев услышит его даже за закрытой дверью. — Ликвидировать Управление! Это всё равно, что Целину ликвидировать! Магнитку! Братскую ГЭС! Нас всех ликвидировать! Он подумал, на что замахивается?

На его срывающийся крик из кабинета Рохлина вышла Мороз.

— О чем совещание, если не секрет?

— Кураев закрылся и не открывает, — стала объяснять Тамара Леонидовна. — Мы в идиотском положении. Возник вопрос, как бы Иван Иванович поступил в этом случае.

— Понятно, не продолжай. Мужик нонче, Томочка, пошел… После сорока сплошные воспоминания о нереализованных возможностях. То ли дело мы. Недаром поется: «Сорок пять, сорок пять, баба ягодка опять…»

Мороз разбежалась и выбила дверь в кабинет Кураева. Следом за ней в кабинет вошли все остальные. Кураев как ни в чём не бывало сидел за своим столом и насмешливо смотрел на входящих.

— Галина Ивановна, я вам серьезно предлагаю: переходите ко мне заместителем, — предложил он Мороз. — Мы с вами сработаемся, честное слово. Я не собираюсь уничтожать Управление, как вы почему-то решили. Я только хочу сделать его лучше.

— Ружьишко для этой цели приготовили? — ткнула Мороз пальцем на висевшее на стуле около дивана ружье Ивана. — Для улучшения породы? Что там — дробь, картечь? Влет будете бить или как?

— В медведей и женщин не стреляю, — засмеялся Кураев. — Боюсь промахнуться.

— Много слышал о вас самого фантастического. Вижу, что слухи не лишены оснований.

Хлебников подошел к Кураеву и протянул руку.

— Хлебников.

— Предлагаю, чтобы последующий разговор состоялся у нас без посторонних, — заявил Стукалов. — Надеюсь, со мной все согласны?

— А кто тут посторонние? — всё так же насмешливо поинтересовался Кураев. — По-моему, здесь сейчас все, кому и положено.

— За исключением мадам, которая сейчас находится за той дверью, — ликовал Стукалов.

— Ах, это… — хмыкнул Кураев. — Ну, вообще-то это мое личное дело. Но если вам так хочется… Валентина… Выйди, пожалуйста. Товарищи очень интересуются нашим с тобой моральным обликом. Почему мы, мол, здесь, а не дома?

Дверь распахнулась и вышла Валентина. Ни на кого не глядя, она прошла через кабинет и вышла в приемную. Но уходить не стала. Подошла к окну и стала смотреть на сонные огни улицы, внимательно прислушиваясь к тому, о чем стали говорить в кабинете мужа.

В это самое время в кабинете Рохлина Петраков выудил откуда-то бутылку коньяка и стал разливать ее по двум фужерам — себе и Ивану Сутырину.

— Вообще-то на охоте не пью. Перед охотой тоже не полагается, — отказался Иван, накрыв свой фужер ладонью.

— Будешь? — предложил Петраков мающемуся в ожидании Жданову.

— Давай, — неожиданно для самого себя согласился тот.

— Информирую тебя, Ваня, по-родственному, — принялся объяснять уже и без того хорошо поддавший Петраков. — Не будет у вас охоты. Накрылась. Отохотились вы с товарищем Кураевым. Убирают его. Понял?

— Куда?

Петраков, не ответив, опустошил свой фужер. За ним торопливо выпил Жданов. Некоторое время они молчали, переваривая выпитое и услышанное. Неожиданно Петраков запел:

Сине море без прилива

Моряк плавал по волнам,

Моряк плавал по волнам…

— Наша песня, сибирская, — объяснил он Жданову.

Моряку ветер попутный.

Моряк парус поднимал,

Моряк парус поднимал…

— Это не сибирская песня, — уверенно заявил Жданов.

— Дурак! Дед мой пел. И его дед пел, — ткнул пальцем в Ивана. — А они здесь родились, здесь и прикорнули на веки вечные. Дедуленьки наши… — Передразнил: «Не сибирская…» Много ты понимаешь. Скажи ему, Ваня.

— Я в том смысле, что про море, про моряка.

— А Байкал?! — закричал Петраков. — Скажешь, не море? «Без прилива». Скажи ему, Ваня. — Снова запел:

Сине море без прилива…

— Рано запел, — оборвал его Сутырин. — Его без верхонок не ухватишь. Ещё сами умоетесь.

— Против наших ему не потянуть, — уверенно заявил Петраков. — Ты про них слыхал только, а я — наизусть. Они ему сейчас свисток в одно место вставят — на том берегу слыхать будет. Ты, Ваня, Деда не знал. Дед таких одним пальцем по стенке. Чтобы знали, кто есть кто.

— Знал я Деда, — тихо сказал Иван.

— Кто его не знал, — продолжал греметь Петраков. — Я про то, чтобы рядом. Вплотную. Как мы. Соратниками.

— Вплотную и было. На своем горбу тащил.

— Как это на горбу, — удивился Жданов.

— Что ты его слушаешь? — замахал руками Петраков. — Он и Дед… Ха-ха-ха… Разные координаты, которые никогда не пересекались.

— Пересеклись. Поэтому и не молюсь на него, как ты. А жалеть — жалею.

— Деда жалеешь?! Ты! Деда?! Смотри, Иван, снова подеремся.

— Он на своем «газоне» всё больше сам за рулем… — начал было рассказывать Сутырин.

— Ты мне не рассказывай… Он ко мне в бригаду не сосчитать сколько раз приезжал. Потому что мы всегда на переднем крае… Выйдет, посмотрит всё, потом ко мне: «Высказывай, что требуется, пока я добрый».

— Он тогда, видать, к вышкарям поехал, — решил все-таки продолжить Иван.

— К кому? — не понял Жданов.

— К лэповцам, — снисходительно объяснил Петраков.

— Они от нас недалеко стояли. А я там лес клал. Гляжу, по просеке «газон» вихляет. Ладно. А он стал, и никто не выходит. Ну, думаю, мало ли что. А он все стоит. Темнеть уже стало, дождина наладился. Дай, думаю, гляну, Подхожу осторожненько — вдруг какой шоферюга с бабой пригрелся. Ещё схлопочешь. А он лежит вот так-то на руле и не шевелится. Только слезы текут.

— Врешь! — не поверил Петраков. — Другой это кто был. Чтобы Дед плакал…

— Я его по первости не признал. Вижу только — худо мужику. Вроде как перебрал сверх ворота.

— Чтобы Дед перебрал — исключается, — продолжал не верить Петраков.

— Увидал меня, спрашивает: «Далеко до дороги? — Не близко, говорю, а чего? — Машина, говорит, сдохла. — Чего тогда сидишь? Пошли до дороги доведу, может, сголосуешь кого. — Пошел бы, говорит, да подняться не могу. — Перебрал, что ль?» — спрашиваю. А сам приглядываюсь, узнавать вроде начинаю. Только сомневаюсь ещё. «Ладно. Ты, говорит, кому другому не скажи, что я перебрал, схлопочешь». Ну, думаю, — он. А сам вид делаю, что понятия не имею. «Чего, говорю, нюни распустил? Вон лоб какой, а сидишь с мокрыми штанами. Пошли, некогда мне с тобой валандаться, стемнеет скоро». Смотрю, скулы ходуном заходили. Ну, думаю, врежет сейчас. «Ладно, говорю, тогда я пошел». Повернулся, будто уходить собираюсь. А он просит: «Ружье достань с багажника». Зачем, думаю, ему ружье? Тут зверя за месяц не скараулишь. Тупой был, как валенок.

— А то сейчас поумнел, — проворчал Петраков.

— Сейчас бы понял что к чему. «Зачем, спрашиваю, тебе ружье?» Не говорит, только смотрит. Ну, тут я уже допер, что к чему. Вытащил его как — помню, на горбушку взвалили — помню, а вот как до «Урала» дотащил — как отрезало. Огромный мужик был.

— Подогнал бы «Урал», и все дела, — посоветовал, кажется уже поверивший в рассказ односельчанина, Петраков.

— Побоялся одного оставлять. Вдруг, думаю, дотянется. Считай, на карачках мы с ним до деревни доползли. Дождина… Дороги не видать… Потом в баньку, крапивным веничком, чаю со зверобоем. Отошел.

— Не уверен, что это Дед был, — все еще сомневался Петраков. — Не уверен.

— Не верь. Я его безо всяких там спросил: «Застрелиться хотел?» И он мне безо всяких: «Хотел. Больше всего на свете не люблю собственное бессилие».

— Он! — согласился Петраков.

— А что он ещё говорил? — спросил Жданов.

— Много чего. Много. Всю ночь мы с ним тогда говорили. Намолчался, видать.

— Запомнилось что-нибудь? — не отставал Жданов. — Из разговора запомнилось что-нибудь?

— Все запомнилось. Не любил он свое дело.

— Чего-о-о? — снова заорал успокоившийся было Петраков.

— Лучше б я, говорит, Ваня, землю пахал или пошел по ней странником — смотреть и удивляться.

— Так и сказал: «Смотреть и удивляться?» — переспросил Жданов.

— Не он это был. Спутал ты чего-то, — не сдавался Петраков.

— А я, говорит, курочу её родную. Бетоном заливаю. Реки останавливаю, тайгу на дым и на картон перевожу. И надежды, что нужно это людям, у меня шибко мало.

— Не он, тебе говорю! — стукнул кулаком по столу Петраков.

— Я ему по глупости советовать стал: раз душа не лежит, уходи. А то выгоришь изнутри, как листвяк после пожара. Со стороны ежели — стоит. А внутри — чернота. До первого ветровала.

— А он? — не унимался Жданов.

— Я, говорит, ещё постою. Меня корни удержат. У меня корни имеются. И ещё сказал… Хорошо помню… «Ушел бы… Только подумаю, чего они тут натворят…»

— За Деда! — снова заорал Петраков, заглотив остатки коньяка. — Как в воду глядел! А ты его ещё защищаешь.

— Сам защитится. А ежели что, то и я подмогну.

В кабинете Кураева, где сейчас собрались почти все праздновавшие недавно юбилей, продолжался разговор, больше напоминавший банальный обмен взаимными обвинениями.

— Вы все время тычете мне в нос безответственное отношение к кадрам, — защищался Кураев. — Примеры? Хоть один конкретный пример?

— Не ко всем кадрам, — на ходу поправился Стукалов, взявший на себя роль основного обвинителя. — К старым заслуженным кадрам. К Березюку, например.

— Кто это? — заинтересовался Хлебников.

— Двадцать пять лет в Управлении, — с готовностью стал объяснять Стукалов. — Неоднократно возглавлял самые различные участки. В личном деле одни благодарности. Имеются награды.

— Не знал энерговооруженности своего участка, — возразил Кураев, — защищал абсолютно нерентабельную структуру подразделения. Три года подряд не справлялся с планами.

— Были объективные причины, — не сдавался Стукалов, обращаясь к Хлебникову. — Иначе бы обком не взял его под защиту. Знаете, что ответил товарищ Кураев, когда ему позвонили из нашего обкома по поводу Березюка? Он сказал, что если в обкоме лучше него разбираются в компетенции главных инженеров, то… (зачитывает запись в своем блокноте) «пусть возьмут на себя полную ответственность за тот бардак, который царит на большинстве строительных площадок области».

— Вы что же, считаете, что в вашем бардаке виноват обком? — делано удивился Хлебников.

— Конечно, — поспешил ответить за Кураева Стукалов. — То есть он так и считает.

— Пусть он повторит то, что он сказал о наших профсоюзах, — вмешалась в разговор Мороз.

— Не помню. Честное слово, не помню, — ухмыльнулся Кураев.

— Не надо… Не надо, — погрозила пальцем Мороз. — О вашей памяти ходят легенды. Он помнит каждый кубометр бетона, когда это ему требуется. А как дошло до профсоюзов — сразу склероз.

— Может, потому и склероз, что вспоминать нечего? — снова ухмыльнулся Кураев.

Стукалов тут же зачитал из своего блокнота:

— «Что-то, где-то, кому-то, для чего-то».

— Что «кому-то»? — не понял Хлебников.

— Это он о профсоюзах, — объяснил Стукалов.

— Вас послушать, вы один только и работаете, — сказал Кураеву Хлебников.

— Я работаю не один… Поймите, не обо мне вам надо сейчас говорить. А о тех, кто не рискует, не думает, не ищет, не борется, не прокладывает новые пути. О них надо сейчас кричать в полный голос.

— Надеетесь проложить новый путь? — спросил Хлебников.

— Если вы не будете мне мешать, — отрезал Кураев.

— Убедились? — торжествующе закричал Стукалов.

— Считаете, что мы мешаем? Чему?

— Если я начну перечислять, мы не закончим до утра.

— Мальчишка! — не выдержав, захрипел Седов. — Мы тут города построили! Плотины! Заводы… Дороги… Тут ничего не было! А теперь мешаем тебе?! Почему сейчас у молодежи такое неуважение? Потому, что такие, как ты! Я к тебе сколько ходил насчет музея? Чтобы ветераны там работу вели с молодым поколением. Чтобы посвящение в строители происходило. Чтобы все наглядно могли видеть наш путь от первых палаток до сегодняшних голубых городов. А ты что решил? Отдал помещение шпане. Под какие-то там интересы. Если такие, как по телевизору, я бы их каленым железом…

Кураев ответил ему с неожиданной усталостью и почти безразличием, как о чем-то не раз говоренном.

— Опыт, конечно, передавать надо. Может быть, и в музеях — не знаю. По-моему, лучше на стройплощадках, в школах, в мастерских. А ещё лучше — просто своим родным детям, внукам. И совсем не надо для этого превращаться в экспонат.

— Мне кажется, в данном вопросе вы глубоко ошибаетесь, товарищ Кураев, — возразил Хлебников.

— Это не ошибка, а вполне сознательная позиция, — подхватил Стукалов. — И мне кажется, стоит разобраться, почему товарищ Кураев с таким неуважением относится к нашему славному прошлому.

Неожиданно со своего места поднялся Рохлин и, провожаемый недоуменными взглядами, вышел из кабинета. Миновал приемную, где у окна по-прежнему стояла Валентина, вошел в свой кабинет и плотно притворил за собой дверь. Петраков, Жданов и Сутырин вопросительно уставились на него. Рохлин сел в свое привычное кресло, выдвинул ящик, достал сигареты и закурил.

— Ждете результатов? — спросил он своих непривычных посетителей. — Пока ноль-ноль. Пока. Думали, с любовницей прижмем, а там Валентина оказалась. Стукалова чуть инфаркт не хватил. — Нервно рассмеялся. — Все равно он проиграет. Это так же очевидно, что коньяк вы допили, что уже четвертый час ночи, что я зверски хочу спать. Че-ерт… Голова раскалывается.

— Переживаете, — констатировал Петраков. — Все-таки друзьями были.

— Кто друзьями? — удивился Жданов.

— Насчет друзей, Степан Иннокентьевич, не совсем точно. Вот вы тоже кажется родственники, — кивнул он на Ивана, — а что в результате? Набили друг другу морду. Так оно и должно было быть.

— Почему? — спросил Иван.

— Диалектика. Все течет, все изменяется.

— Вы его всегда поддерживали, — попытался объяснить слегка протрезвевший Петраков. — Говорили, вытянет, порядок наведет.

— Вытянет, а не сломает, — отрезал Рохлин.

— Почему обязательно сломает? — спросил Жданов.

— Потому.

— Почему все-таки? — не отставал Жданов.

— Потому что в подавляющем большинстве все не такие, как он, а такие, как мы. Это ещё в лучшем случае.

— А что мы? Что?! — закричал Петраков.

— Мы? Мы — ничего. Кстати, молодой человек, — обратился Рохлин к Жданову. — Можете топать домой и спать спокойно. Он взял вашу вину на себя. А это уже в нашу пользу. Только что позвонили — кажется, он все-таки там был. В вагончике…

— Кто?

— Заснувший от трудов праведных и излишних возлияний пока еще неизвестный работяга. Утром обещали перезвонить, уточнить подробности.

— И все вернется на круги своя, — задумчиво пробормотал Жданов. — А вы тоже будете спать спокойно? — неожиданно спросил он у Рохлина.

— Почему нет? Если не забыли, именно я возражал против вашего взрыва.

— Вы возражали, он не возражал… Красивенько получается. Как и требовалось доказать, — неожиданно стал заводиться Петраков. — Мы с Ваней сейчас Деда вспоминали… Вспоминали? — спросил он Ивана.

— Было дело, — подтвердил тот.

— Он был за Кураева. Без вариантов. Поддерживаешь, Иван?

— Двумя руками. И он, и я.

— Не уверен, — поморщился Рохлин.

— В чем не уверен? — спросил Петраков.

— Что Дед его стал бы сейчас поддерживать.

— Это почему?

— Объяснить?

— Просветите дураков.

— Потому что никогда не сможем то, что он сейчас предлагает. В настоящий момент. Сейчас! Мы не сможем. Управление не сможет. Министерство не сможет. Страна не сможет! Наша с вами идиотская, нелепая, запутанная, выдуманная кем-то страна. Уже сейчас всё начинает трещать. Он же сам не понимает, что затеял. Сейчас полетит он один. А можем полететь все вместе. Кувырком. Потому что никогда не сможем то, что он предлагает. Не смо-жем! И все, кто поумнее, давно уже это поняли. Че-ерт… Голова болит… А для меня наше Управление — это всё! Смысл прожитой жизни! И я не хочу, чтобы от нас остались одни обломки. Не хочу!

В это время распахнулась дверь кабинета и в него один за другим стали входить все, кто до этого находились в кабинете Кураева. Все, кроме Саторина. Дождавшись, когда Кураев останется в кабинете один, он выглянул в приемную и увидел стоящую у окна Валентину. Хотел было закрыть дверь в кабинет, но раздумал, подошел к Валентине.

— Не расстраивайся. Все будет хорошо. Будем надеяться на его благоразумие.

— А я не хочу, чтобы все было хорошо. Хочу, чтобы ваша взяла. Чтобы его сняли, понизили, освободили.

— Думаю, до этого не дойдет.

— Он устал, неужели вы не видите? Не спит по ночам. Глаза отводит. Не верит уже, что справится.

— Знаешь… Именно это меня больше всего обнадеживает. Иди домой, не жди.

— Мы бы с ним уехали куда-нибудь…

— Ты, я смотрю, тоже устала.

— Смертельно.

— Я тебе обещаю, всё будет хорошо.

Валентина попыталась улыбнуться — не получилось.

— Всё никогда не бывает хорошо. Скажи ему, что я его жду.

Саторин вошел в кабинет Кураева и сел напротив. Некоторое время они молчали, настороженно глядя друг на друга.

— Знаешь, в чем твоя ошибка? — приступил Саторин к главному и, как он считал, решающему разговору. — Ты поверил, что что-то изменилось. На первых парах я сам было поверил — чем, думаю, черт не шутит — дошло, поняли, зашевелились. Стронулись с места, теперь пойдет. Пойдет?

— Стронулось, значит пойдет, — осторожно сказал Кураев.

Саторин показал ему кукиш:

— Вот! Я думал, ты умный мужик. Анализировать умеешь, мыслить, ходы просчитываешь. А ты всего-навсего энтузиаст. Романтик. Работать двадцать четыре часа в сутки, почины выдвигать, гореть, дымить, искры во все стороны… Это, дорогой ты мой, тридцать лет назад ещё кое-какие плоды приносило. Последние. Знаешь, почему Дед пил? У него, кроме гениальных мозгов, интуиция была не менее гениальная. Он уже тогда понял — в тупик бежим. Ты его докладную в Совмин читал? А я читал. Если бы его тогда услышали, может быть, ещё… Может быть… Хотя нет, уже и тогда поздно было. Поздно. Знаешь, какая резолюция поперек стояла? А он после этого ещё десять лет горы ворочал. Только глаза всё чаще закрывал. Так с закрытыми глазами и врезался со всего размаху. Думаешь, несчастный случай? С такими, как он, несчастных случаев не бывает. Он уже тогда не верил…

Думаешь, я так просто от надежды отказался? Землю носом рыл, ночами сидел, каждую нашу стройплощадку перетряхнул, каждый рубль пересчитал. Знаешь, что я понял?

— Догадываюсь

— Есть основные законы экономики, — почти шепотом заговорил Саторин. — Мы их нарушили ещё тогда… И теперь хлебаем то, что посеяли. (В полный голос.) Если ты сделал ошибку в расчетах… Скажем, вместо минуса плюс поставил, некоторое время ещё можно продолжать: икс, игрек, снова икс. Только результат будет, сам понимаешь. И никуда нам теперь от этого результата не деться. Это раньше можно было глаза закрывать — резервы были, энтузиазм. А теперь и резервы тю-тю, и энтузиазм, мягко говоря, поиссяк. Теперь все больше о принципе материальной заинтересованности. Только заинтересовывать нечем. За дисциплину ухватились, как утопающий за соломинку. Ну подтянулись с перепугу на полтора процента, огляделись… Видят, всё, как и раньше, — те же лица, та же неразбериха, то же планирование с потолка. Вздохнули с облегчением и — за старое. Дисциплина начинается, когда люди видят, что всё по уму. Тогда каждый сам себе милиционер. А если даже каждый второй милиционером станет, всё равно порядка не будет. Потому что милиционер тоже хорошо жить хочет. Согласен?

— Согласен, — согласился Кураев.

— Слава богу. Вот ты говоришь — «по-новому». Пожалуйста, кто против? Я тоже на каждом углу кричу: «по-новому», «перестроимся», «революция»! Но ведь я же экономист, кое-что понимаю. Любая перестройка требует колоссальных капиталовложений. Такие денежки нужны — ой-ё-ёй! У тебя они есть? У меня тоже нет. На какие шиши ты собираешься все перестраивать? «Революция»? — согласен. Давай! Надеюсь, ты ещё помнишь, хотя бы из школьного учебника, что такое революция? Когда старое, отжившее ломается, заменяется, уничтожается. (Снова шепотом.) Что мы сломали? Что заменили? Что уничтожили? Двух-трех, кто совсем уже зарвался, всякое представление о реальности потерял. А остальные как сидели, так и сидят. Они даже словарный запас особенно не меняли. Так, легкая косметика. Вместо достижений о недостатках. С обещаниями осторожней стали. Раньше обещали и не выполняли, сейчас и не обещают и не выполняют. «Новые методы управления»? Какие они? Ты знаешь? Я — не знаю. Подозреваю, никто не знает. То, о чем сейчас шумят, это не методы. Это либо когда-то сознательно забытое старое, либо жалкий, осторожненький и неуклюжий плагиат. Полумеры. А полумеры — не метод. Полумеры — это попытка хоть сколько-нибудь ещё продержаться.

«Работать по-новому»? Кроме того, что это надо уметь — а мы не умеем, — надо ещё хотеть. Многие хотят? Ты сам только что говорил — не хотят. Вон какую телегу на тебя накатали. А ведь ты только заикнулся. Не хо-тят! По очень простой и понятной причине. Их всю жизнь учили так, а теперь хотят, чтобы иначе. К тому же никто не верит, что «иначе» что-то получится. До сих пор не получалось. А мозги? Знаешь, какие мозги нужны, чтобы перестроить все это? И сколько их надо? Кураевых у нас по пальцам пересчитать. А нужно в тысячу раз больше. Где их взять? Мы же таких, как ты, семьдесят лет самым старательным образом вычеркивали. Только зашевелятся, только голову поднимут, только — даже не заговорят, рот разинут, подумают только, а мы их — раз! и по стенке. Чтобы не возникали. Чтобы в общей струе. А если случались такие, как Дед, с которыми справиться трудновато, спокойненько выжидали. Знали, сами поймут свою бесперспективность. Думаешь, что Горбачев пока держится — закономерность? Милый мой, временная аномалия. Я на пленуме не столько слушал, сколько по сторонам глядел. И понял — аномалия. Рано ещё! Не готовы! В глазах тоска, растерянность, испуг, раздражение. Мало у кого они, как твои, светятся. Молчишь? Правильно, молчи. Молчи и делай то, что тебе говорят. Гони свой железобетон через всю страну. Дорого? Да тебе-то какое дело? Зато мы с атомной в план войдем. Просят химики поселок на Правом, а не на Левом? Строй! Плохо на Правом? Зато дешево. Снова ты в победителях. А бригады все-таки пошли куда тебе приказал министр, а не туда, куда тебе вздумалось. Сегодня же пошли. Только так ты выживешь, понял? (Снова шепотом.) Не надо раскачивать то, что уже худо-бедно функционирует. Иначе из одного бардака получится другой. И кто его знает, каким он будет.

— Впечатляющая программа, — пробормотал Кураев.

— Зато реальная. Именно по этой программе, а не по твоей, заметь, живут сейчас все. Почти все. Кричат одно, а делают другое. Делают, как раньше, как привыкли, как могут. Именно это является сегодняшней реальностью. Хочешь выскочить из нее? Что ж, давай. Но обратно мы тебя уже не примем. Разве если голову пеплом посыплешь и на коленках приползешь.

— Знаешь, в чем ты ошибся? — поднялся Кураев. — Ты везде поставил знак минус. Таких уравнений в жизни просто не существует.

— Мне сейчас не до шуток. — Голос Саторина с поучительно-дружеского сменился на начальственно-приказной: — Да и тебе, я думаю, тоже. Давай конкретно. Немедленно отправляй бригады согласно приказу министра.

— Нет, — глядя в глаза Саторину, решительно заявил Кураев. — Пусть это будет первый плюс в твое отрицательное уравнение. Второй плюс — сорок миллионов прибыли, с которыми мы заканчиваем год. Из хронически убыточного Управление всего за два года стало на ноги. Значит, можно?

— Тогда почему ты собираешься его ликвидировать?

— Потому что можно еще лучше. В несколько раз.

— Хочешь из-под нас вырваться?

— Хочу.

— Ты хоть понимаешь, что одним только слухом об этом ты уже подписал себе приговор?

— А может быть, наоборот? Наконец-то обратят внимание.

— Хочешь поднять шум?

— Если рядом с вами, в тех же условиях, с меньшим количеством людей я буду работать в несколько раз лучше, вам ничего не останется, как тоже начать работать лучше.

— Ты это серьезно? Считаешь, тебе дадут работать так, как ты хочешь? Погоди, погоди… Значит, твой отказ посылать бригады — стратегический маневр? Собираешься их послать туда, куда нужно именно тебе, для достижения своих наполеоновских целей? А я-то думал…

Кураев не дал ему закончить мысль:

— А насчет того, что энтузиазм поиссяк, что работать не умеем — зря. Это мы хитрим. Свое неумение организовать, руководить, предвидеть, считать сваливаем на чье-то неумение работать. На разлагающие принципы материальной заинтересованности. У меня в Заполярье мужики сутками со стройплощадки не уходили. А зарабатывали намного меньше, чем любой официант, таксист или проститутка из «Интуриста».

— Что же в этом хорошего? — поморщился Саторин.

— Разве я говорю, что это хорошо? Безобразие. И они знают, что безобразие. Но — работают! А ты говоришь, таких не осталось.

— Я с тобой откровенно…

— Я тоже.

— Ты опасней, чем я думал. Держишь нос по ветру. Так сегодня ветер оттуда, а завтра ещё неизвестно. Знаешь, что мне ваш новый… Хлебников, полчаса назад шепнул: «Не наш человек». Это он про тебя. Раскусил. Они «не своих» за версту чуют. А кто для них «свои» — знаешь? Я тоже не «свой». Уговаривать тебя остался, вместо того, чтобы черту подвести. Сто сорок три подписи только по Управлению… Он бы не остался. Все-таки мы с тобой из другой обоймы… Послевоенное детство, стройки, романтика, песни у костра… Что-то из этого остается на всю жизнь… Они другие. (Шепотом.) Знаешь, я их боюсь. Серьезно. Мы все-таки верили во что-то.

— Мне не нравится, что ты употребил прошедшее время.

— Они сильнее нас. Иногда они мне кажутся роботами. Сегодня одно, завтра — другое, с тем же равнодушным исполнительским энтузиазмом. Их мозги всегда сориентированы на последнюю директиву. Поэтому они так боятся прошлого. И будущего тоже. Потому что не знают, усидят ли они завтра на своем руководящем месте. Единственное, что они умеют делать, это руководить. То есть — не умеют. Но считают, что умеют. В конце концов они нас сожрут. Меня — за то, что я не тороплюсь расставаться с прошлым. Тебя — за то, что ты слишком торопишься в будущее. Они сожрут и перестройку, и ускорение, и гласность. Изжуют, изотрут, исслюнявят в своих докладах-доносах и выплюнут в самом непотребном виде…

В это время в кабинете Рохлина настойчиво заверещал телефон. Он поспешно схватил трубку:

— Рохлин слушает…

Все в кабинете расслышали только торопливую и тревожную интонацию о чем-то сообщавшего человека. То, о чем он говорил, слышал только Рохлин.

— Спасибо, что сообщили, — наконец сказал он. — Я уверен, что мы всё совместно сейчас решим. Решим, говорю. Если что-то изменится, немедленно перезвоните. — Бросил трубку, оглядел собравшихся. — Поступила информация… Надеюсь, вы поняли. Считаю, что мы все должны сейчас пойти туда, к ним. Для принятия совместного неотложного решения. Речь о жизни и смерти Управления.

Он торопливо, не оглядываясь, прошел через кабинет, торопливо миновал приемную и вошел в кабинет Кураева. Все остальные дружно двинулись за ним. Ни в кабинете Рохлина, ни в приемной не осталось ни одного человека.

Дождавшись, когда все войдут, Рохлин, обращаясь к Саторину, доложил:

— Только что позвонили. Бригады уже в аэропорту. Через час самолет вылетает в Якутск. Личное распоряжение Кураева. Что будем делать?

Саторин, уронив стул, резко поднялся и, глядя в упор на Кураева, заявил:

— В силу данных мне полномочий, отстраняю Анатолия Николаевича Кураева от руководства Управлением и беру его на себя. Товарищ Стукалов, немедленно выезжайте в аэропорт и передайте диспетчеру мое распоряжение — рейс отменяется! Борис Львович, — повернулся он к Рохлину, — свяжитесь с начальником аэропорта, где бы он ни находился, разъясните коротко ситуацию и объясните, что в случае невыполнения он будет отстранен от работы. Пока временно, а дальше по обстоятельствам.

В это время и Кураев, не говоря ни слова, поднялся со своего места и, провожаемый недоуменными взглядами, быстро прошел через кабинет, вышел в приемную, подошел к столу секретаря, отключил пульт связи, вернулся в кабинет, остановился в дверях, притормозил рванувшегося было к выходу Стукалова и совершенно спокойно объявил:

— Пока бригады не вылетят в Якутск, ни один человек из этого кабинета не выйдет. Долго ждать не придется — вылет через полчаса. Потом можете быть свободны. Пока приказ о моем отстранении не подписан и не утвержден в Совмине, я остаюсь начальником Управления, и за нарушение моего приказа будут приняты самые строгие меры.

— Будете силу применять? — спросила, подходя к нему, Мороз.

— Я, кажется, уже обозначал свою позицию — с женщинами не воюю. Можете идти. Что бы вы там им не наговорили, ваши распоряжения они выполнять не будут. Да и времени уже всего ничего.

Обойдя его, Мороз торопливо вышла из кабинета. За ней дернулся было и Стукалов, но Кураев с силой придержал его.

— А вот кому бы я с удовольствием сейчас врезал, — весело объявил Кураев, — так вот этому «борцу за справедливость». Если подсчитать, сколько от его доносов и кляуз пострадало хороших и принципиальных людей, список вполне потянет на сковородку с кипящим маслом в аду. Я же могу подписать только распоряжение о немедленном увольнении.

— Руки коротки, — смело заявил Стукалов. — Не успеете.

— Не коротки, а пачкать неохота. А вот так будет в самый раз… — Он развернул Стукалова и пнул его коленом в зад. От пинка тот отлетел в сторону и едва удержался на ногах.

— Не сходи с ума, Анатолий Николаевич! — закричал Рохлин. — Это же подсудное дело. Мы все свидетели.

— Нас вон сколько, а вы один, — поддержал его Петраков. — Не удержите. Выйдем только так, если захотим.

Добравшийся наконец до своего ружья на стуле, Иван Сутырин прихватил его и, обойдя стороной собравшихся, остановился рядом с Кураевым. Неожиданно к ним присоединился и встал плечом к плечу к Ивану и Жданов.

— Ты-то куда? — плачущим голосом завопил Стукалов. — Думаешь, что если он на себя твою вину взял, отвертишься? Заторчишь как миленький. Лет на пять.

— Если бы вы в свое время не тяп-ляп, лишь бы отрапортовать, всё было бы нормально, — заявил Жданов, адресуясь к стоящему неподвижно Саторину. — Я докажу. Можно было взрывать! Можно! — Повернулся к Кураеву: — Они же вас ненавидят. Нет, они вас боятся. Знаете почему?

— Не выступай, — попытался остановить его Петраков. — Чего теперь ушами трясешь? Он же из-за тебя вляпался. Все равно отвечать придется что ему, что тебе.

— Они боятся, что если вы останетесь, все поймут, что они уже никому не нужны, — не унимался Жданов.

— Истерика, — устало констатировал Рохлин.

— И все, что они сделали, тоже никому!

— Думайте, что говорите, — попытался остановить его Хлебников.

— Земли затопили, тайгу извели, реки загадили, превратили в сточные канавы… В прокисшие отравленные лужи, которые вы гордо называете морями.

— Если ты думаешь, что его возьмет, глубоко ошибаешься, — вмешался наконец и Саторин.

— Ваша возьмет, не сомневаюсь даже. Потому что вам отступать некуда. Насмерть стоять будете. Иначе всем скоро станет ясно, что понастроили вы не флагманы и маяки, а заводишки, которые устарели ещё до своего появления на свет. Комбинаты, которые ещё ни разу не выполнили план, комплексы, которые отравили всё вокруг…

— Замолчи! — тоже в истерике закричала Тамара Леонидовна. — Пусть он замолчит, а то я не знаю, что сделаю!

— Разбитые дороги, — не унимался Жданов. — Серые одинаковые города. А в них спивающиеся от бессилия, тоски и неверия люди. Тоже — ваше. Не видите? Не хотите видеть! Слезы умиления мешают. Именно за это наше прекрасное настоящее вы получили свои ордена и медали. Поэтому и не хотите признавать.

— Заткнись! — неожиданно прикрикнул на него Кураев.

— Кто? Я? — удивился Жданов.

— Ты. Мало мы на своем веку от своих отцов и от самих себя отрекались. Нет уж, пока мы нашу вину и нашу славу на себя не примем, ничего у нас не получится.

— Не нашу — их вину! — не согласился Жданов.

— Нашу, Миша, нашу. Наша общая это беда. Не их, не твоя, не моя — НАША. Не надо делить. Надо исправлять, работать.

— А я не хочу с ними работать! Я им не верю.

Седов неожиданно направился к Жданову, подошел вплотную, замахнулся, чтобы ударить, но не ударил. Лицо его задрожало, задергалось, он всхлипнул и, уткнувшись в плечо подоспевшей Тамары Леонидовны, тяжело по стариковски разрыдался. Тамара Леонидовна увела его в угол, усадила, налила воды, стала успокаивать как ребенка, поглаживая по спине и по голове. Все молчали, словно прислушивались к чему-то.

— Включи связь, Иван, — неожиданно сказал Кураев. — Они должны уже улететь.

— Подержи, — передал Иван ружье Жданову и вышел в приемную. Немного погодя раздалось сразу несколько звонков. Трубку со стола Кураева взял Саторин. Долго слушал, потом осторожно положил трубку на место. С минуту молчал, раздумывая над чем-то.

— Они не улетели, — сказал он наконец. — Валентина приехала в аэропорт и сказала, что ты отменяешь приказ. Дозвониться сюда они не смогли. Бригады увезли в общежитие. Степко, Мороз и Валентина едут сюда.

— Представляю, что здесь сейчас будет… — пробормотал Рохлин.

— Ничего не будет, — успокоил его Саторин. — Со Степко я сам разберусь. Ничего не будет! И ничего не было! Всё в порядке! Все можете быть свободны.

— Как это — ничего не было? — заволновался Стукалов.

— Так! — отрезал Саторин. — Бригады улетят туда, куда им положено по приказу. Значит, нечего поднимать шум, привлекать ненужное внимание. Поддерживаешь, Сергей Федорович?

— Нас всегда нацеливают — меньше шуметь, больше делать, — поддержал Хлебников.

— Делать тоже будем, — пообещал Саторин. Подошел к неподвижно стоящему в дверях Кураеву: — Твою докладную в Совмин затребуем для изучения и принятия мер. Кое-что, возможно, учтем… Со штатами ты прав, пора выдвигать молодых, думающих. По возможности поможем. Что ещё? Взрыв в котловане будем пока считать несчастным случаем. Всего не предусмотришь. Сергей Федорович, отдыхай. В гостинице предупреждены. Я через часик буду. До свиданья, товарищи. Представляю, как вы все устали.

Все нехотя стали расходиться. Но тут раздался ещё один телефонный звонок. Саторин поднял трубку.

— Саторин… Нет, все пока здесь… Тоже… Все всё знают. Лично я хочу тебя поблагодарить. Не просто спасибо, а огромное спасибо. Ты спасла не только его, ты все спасла. Если он этого не поймет, он дурак из дураков. Где ты? Зачем?.. Давай потом, Валюша? И поговорим, и поплачем. Мы все сейчас чертовски устали. Да нет, я все понимаю… Может, не надо все-таки? Ну хорошо, хорошо, я включу… — Повернулся к Кураеву: — Где тут у тебя селектор включается?

Кураев не двинулся с места. Тамара Леонидовна быстро прошла к его месту за столом и включила селектор. Стали слышны трески помех, какой-то гул, невнятный шум огромного ночного пространства. Саторин подошел к Кураеву, тихо сказал:

— Она в диспетчерской. Хочет тебе что-то сказать. И чтобы все слышали… По-моему, ты должен поехать к ней. Она плачет.

В это время по селекторной связи послышался искаженный расстоянием и помехами голос Валентины.

— Я знаю, ты меня сейчас ненавидишь. Хотя нет… Ты и не думаешь сейчас обо мне. Лихорадочно ищешь выход — сделать что-нибудь, исправить то, что натворила эта… Ну, в общем, я… Натворила! Я им только сказала, что ты просил их вернуться. Не приказал, а просил. Что у тебя сейчас безвыходное положение. Они поверили. Понимаешь? Все сразу поверили, что у тебя безвыходное положение. Ни один не сказал: «Быть не может!» Тебе это не кажется странным? Что именно сейчас так? Раньше, когда тоже всякое такое было, говорили: Кураев справится, сделает… А сейчас, когда всё вроде бы должно меняться к лучшему, никто не верит, что ты справишься, что всё «по уму будет». И я тоже не верю. Поэтому полетела сломя голову к ним. Спасать тебя.

Её голос неожиданно зазвучал очень отчетливо, медленно, грустно. Помехи вдруг исчезли.

— Ха-ха-ха… Вот и Николай Александрович говорит: «спасла». Благодарит. Остальные, конечно, благодарить не будут. Им твое спасение ни к чему.

Ты знаешь, я никогда не вмешивалась в твои дела. Ты меня приучил: это слишком сложно и трудно. Если не разбираешься, лучше не лезь. А я вот полезла и, кажется, сломала себе шею. Ты всегда берег меня, боялся, что не пойму то, что, оказывается, очень несложно понять. То, что ты никому сейчас не нужен, кроме меня и Катьки. Всем остальным ты только мешаешь. Всем.

Мне многие бабы завидовали — такой мужик!.. Видели бы они этого мужика, когда он приезжает ночью домой! Другие уже по третьему сну видят, а он приезжает… Или не приезжает совсем. Лицо мертвое, голос мертвый, руки холодные, ничего не ест. Пьет только кофе. А потом не спит до утра. Глаза закроет, а сам не спит. В шесть утра на ногах… Недавно Катька к нему подошла, спрашивает о чем-то, а он сморит на неё, словно понять не может — кто это? Я всю ночь проревела — никогда не видела тебя таким… Обреченным. Ну вот, нашла наконец слово… Я же специально придумала тебе бабу, к которой тебя ревновала. Валила на неё твою усталость, невнимательность. Что неделями ласкового слова не скажешь. Только вот сегодня… Как я была счастлива…

Не о том я все время, не о том… Я все продумала. Мы с Катькой пока к Солодовым переберемся. У них квартира пустая. Поживем там… Я все продумала. Ты меня сейчас ненавидишь. Думаешь, как все исправить. Думай, исправляй, если сможешь. А когда поймешь, что все бесполезно… Когда тебя накроет с головой, вспомни, что мы у тебя есть, мы тебя любим. Ну вот, кажется, все… Прощай.

Связь оборвалась. Некоторое время все сидели молча. Первым к выходу направился Хлебников. Задержался в дверях около неподвижного Кураева.

— Хорошо, если это все послужит вам серьезным уроком, Анатолий Николаевич, — назидательно сказал он. — В противном случае не обессудьте, не сработаемся.

Следом за ним к двери поплелся Седов.

— Понял теперь, почему они такие? — спросил он у Кураева и ткнул дрожащей рукой в Жданова. — Почему жены от вас уходят… Почему народ против… — Обойдя Жданова, прохрипел ему в спину: — Ещё посмотрим, что от тебя останется…

Дождавшись, когда Седов выйдет из приемной, к Кураеву подошел так ничего и не понявший Петраков.

— Анатолий Николаевич, сними ты меня с этого СМУ проклятого! Ну не могу! Возьму бригаду, всё по уму будет. Пацанам своим закажу, чтобы в большие начальники не лезли. Лады?

Не дождавшись ответа, он махнул рукой и ушел.

Тамара Леонидовна тоже решительно двинулась к выходу, в приемной что-то забрала из ящика своего рабочего стола, вернулась, остановилась за спиной Кураева.

— Я давно хотела вам сказать, Анатолий Николаевич… Подыщите себе новую секретаршу. Я… Я старая… Не соответствую вашим задачам. Я их… Я их не понимаю.

Всхлипнув, ушла.

— Можно, конечно, было предположить, что выиграешь ты, — остановился перед Кураевым Рохлин. — Процентов девяносто, что мы. Но что все проиграем… Это могло только у нас! — Вышел в приемную, направился было в свой кабинет, но передумал, вернулся. — Я действительно хотел тебя спасти, — заговорил он за спиной так и не повернувшегося к нему Кураева. — И себя, конечно, но и тебя тоже. К сожалению, ты не из тех, кто замечает протянутую руку. Такие, как ты, пытаются доплыть сами и — тонут. Рано или поздно, но обязательно тонут.

Повернулся и, не заходя в свой кабинет, ушел. Были долго слышны его шаги в коридоре, потом по лестнице.

— Интересное дело, — повернулся к Кураеву по-прежнему стоящий рядом с ним Жданов. — Выходит, все здесь присутствовавшие и присутствующие не душили вас, а спасали. Спасательная команда.

— До свиданья, — многозначительно заявил Жданову севший на место Кураева Саторин. — Мы вас, молодой человек, больше не задерживаем.

— Век бы их не видать больше — таких свиданий, а то ещё кого-нибудь спасем, — пробормотал Жданов и, не выпуская из рук ружье Ивана Сутырина, ушел.

Обувавшийся на диване, на котором не так давно неудачно прикорнул, Иван поднялся, завязал и вскинул на плечо свой охотничий рюкзак.

— Не получается у нас с тобой охота, Николаевич. Как ни соберемся, вечно что-нибудь неладно. Весной тоже начальство приезжало. Не сидится им никак.

— Охоту вашу никто не отменял, охотьтесь на здоровье, — разрешил Саторин, обращаясь к неподвижному Кураеву. — Охотьтесь, охотьтесь. А сейчас отыщи Валентину, отвези её домой, успокой и — ни пуха вам, как говорится, ни пера. Отдохнешь, тогда ещё раз потолкуем. Основательно. Насчет того, как дальше жить будем. Хочешь не хочешь, а жить надо.

— Вспомнила девка, где юбку позабыла, говорит — я её вовсе не надевала, — пробормотал Иван.

— Вы про что? — заинтересовался Саторин.

— Про жизнь… — оглядываясь в поисках исчезнувшего ружья, объяснил Иван.

— Иван… — неожиданно спросил его очнувшийся от каких-то своих раздумий Кураев. — Как бы поступил Дед на моем месте?

— А я знаю?

Окончательно убедившись, что в кабинете Жданов ружья не оставил, Иван сорвался с места, выскочил в приемную, зацепился за стол с наваленными кучей цветами, рассыпал их, ещё раз огляделся.

— У него свое место было, у тебя свое… — завершил он свой ответ Кураеву и, догадавшись, в чем дело, выбежал из приемной. В опустевшем Управлении были отчетливо слышны его торопливые шаги по коридору и на лестнице. Внезапно бег оборвался — где-то внизу раздался оглушительный выстрел.

Саторин склонился над столом, обхватив голову руками. По-своему оценив происходящее, Кураев направился было в приемную, но, услышав шаги возвращавшегося Ивана, остановился. Иван вошел в приемную с ружьем в руках. Посмотрел на вопросительно встревоженное лицо Кураева, рассмотрел за распахнутой дверью поднимающегося из-за стола Саторина и неожиданно рассмеялся.

— Дурак… — объяснил он происходящее и свой неожиданный смех. — В Доску показателей… Там его портрет висел… Вдребезги… Картечью…

Лицо Кураева дрогнуло, и он даже попытался улыбнуться.

— Привел приговор в исполнение, — продолжал смеяться Иван и, подойдя к Кураеву, хлопнул его по спине.

Кураев облегченно вздохнул и тоже засмеялся.

— Этот… Стукач… За милицией побежал.

Кураев захохотал. А Иван неожиданно перестал смеяться, обнял Кураева за плечи и громко запел:

Сине море без прилива.

Моряк плавал по волнам…

Кураев подхватил:

Моряк плавал по волнам…

Так и стояли в приемной и пели:

Моряку ветер попутный,

Моряк парус поднимал…

Эпилог

Попутного ветра не получилось. После увольнения и исключения из партии А.Н. Кураева очень скоро мощнейшая территориальная строительная организация в своем прежнем качестве перестала существовать.

«Укоренившаяся за последнее время порочная практика латания дыр обернулась ещё более порочной системой растаскивания коллектива и его мощной базы. Управление почти сразу стало хронически убыточной организацией. Требовательность и дисциплина среди руководителей снизились до минимума, материально-технические ресурсы разбазаривались. Наступил период мнимого благоденствия, успокоенности и затишья. Как оказалось — перед бурей. Последующие годы стали переломными в судьбе всей страны. Этот мощнейший «Титаник», давно покрытый трещинами негативных межнациональных, экономических и других отношений, затрещал по всем швам. Страна оказалась выжитой как лимон политикой КПСС и не могла существовать дальше просто физически. Ловко втянутая в мировую гонку вооружений, великая империя СССР, поздно осознавшая ложность своего пути, уничтожившая за 70 лет лучших сынов Отечества, так и не осознав предназначения православия и роли русских славян, трагически завершила свой крестный путь и удерживалась до поры до времени на плаву только за счет ещё тогда всесильной и единой КПСС. 27 сентября 1993 года CNN на весь мир транслировало очередную трагедию русского государства. Задача мирового правительства была выполнена. Очередная эпоха в истории нашего государства, её творцов, созидателей, её вольных и невольных внутренних врагов и разрушителей в очередной раз вплотную подошла к своему исчезновению».

Из статьи в областной газете «Восточно-Сибирская правда».

Часть четвертая

Предсказание. 2020 год

Не думал, не гадал, что судьба когда-нибудь снова занесет меня в Братск. Был уверен, что он уже навсегда остался в моем собственном невозвратном прошлом, о котором лишь иногда вспоминается с легкой, а то и щемящей грустью по навсегда канувшим событиям, людям и встречам, ставшими неотъемлемой и невозвратной частью судьбы, той далекой её поры, когда стремительность и безоглядность свершавшегося тогда воспринимаются лишь как торопливая преамбула к тому, что готово произойти в самом скором времени.

Наш главный, видимо наскоро пробежавший мою автобиографию в кадрах, начал издалека.

— Знаешь, когда материал вызывает у читателя доверие, интерес и даже сочувствие?

Вопрос меня насторожил и, хотя судя по всему, был чисто риторическим, я решил отмахнуться от него первым пришедшим в голову и вроде бы не должным вызвать возражений ответом:

— Когда он хорошо написан.

— А ещё?

— Достоверен.

— Само собой. А ещё?

— Насколько я понимаю, тест на профессионализм? Я, по-моему, давно миновал этот возрастной период.

— Не обижайся. Просто я хочу тебя заинтересовать. Как и твоего будущего читателя, если мы достигнем согласия.

— Его надо обязательно достигнуть?

— Желательно. Я бы даже сказал — всенепременно.

— Понятно, — тяжело вздохнул я. — Куда и когда?

— Вот это уже, как говорится, ближе к телу. В Братск.

— Ого! Чем же может быть интересен для массового читателя этот канувший в наше славное прошлое и ничем не интересный для настоящего город? Не вздумали ли продать китайцам знаменитую ГЭС? Или я что-нибудь не слышал и не знаю?

— Всё знать, как понимаешь, невозможно. Сам город нам действительно не интересен. А вот возможные в скором времени события могут оказаться в центре внимания.

— Уже интересно. Какие же события?

— Не всё сразу. У тебя остались какие-нибудь полезные дружеские, любовные или просто товарищеские связи из тех благословенных комсомольско-молодежных времен, когда ты покорял Ангару и воздвигал голубые города?

— Никого и ничего я не покорял, из комсомола меня выперли за излишнюю самостоятельность в понимании происходящего. Так что вряд ли. Из первопроходцев большинство поразбежались в первые же годы, а осевшие давно остепенились, обзавелись, постарели, а то и поумирали в суровом климате, который весьма осложнили выбросы лесопромышленных, алюминиевых и прочих гигантов местной индустрии. От первобытной, врачующей душу и здоровье тайги там теперь мало что осталось. А рукотворное море — оно на любителя. Кого врачует, а кого и утопить может при неосторожном обращении.

— Не жалуешь ты, как я посмотрю, город своей юности?

— Город юности по-прежнему обожаю и при случае поминаю добром, с умилением, а сегодняшний поостерегусь — слишком давно там не был. Выкладывай — что? Зачем? А лирические воспоминания отодвинем пока в сторону, вряд ли они пригодятся. Да и кому они сейчас интересны? А влиятельных друзей там у меня и тогда не было, сейчас же подавно. Так что не уверен, что естественно и безболезненно впишусь в тамошние условия и получу от кого-нибудь поддержку и доверительную информацию. Придется остаться один на один с предстоящим событием, если оно будет иметь место. Назови хотя бы основных его участников, чтобы я не выглядел там полным дураком.

— Боюсь, что придется тебе побывать и в этом качестве. Сам пока тоже толком не понимаю, что и зачем.

— Обнадеживающее начало. Назови хотя бы главных действующих лиц.

— Назову. Да ты присядь, присядь.

— Даже так?

— Называю, как ты говоришь, главных. Остальных пока не знаю. Информация, сам понимаешь, из каких кругов. Ещё не вполне определенная, но для будущей бомбочки весьма перспективная. Или бомбы, если сумеешь раскрутить на полную катушку. Не зря же я предлагаю отправиться туда одному из лучших наших аналитиков.

— Спасибо за комплимент. Называй первого.

— Ты только в обморок не падай. Как говорится — за что купил. В общем, как у нас их только не называют: отшельник, старец, аскет, затворник, провидец, даже святой. А на современный лад — экстрасенс, парапсихолог, гуру и черт его знает как ещё. По-моему, просто городской сумасшедший. Но это мое личное мнение. Сугубо личное — мало ли что… Ну, как?

— Если и следующий будет с таким набором определений, сто раз подумаю. Не люблю предсказателей. Развелось их сейчас как собак нерезаных. Не боишься ошибиться?

— Не боюсь. Сейчас все поймешь.

— Имеется в виду второе действующее лицо?

— Вот именно.

— Кто?

— Президент.

— Ого! Откуда? Кто?

— Наш.

— Ещё раз — ого! И ещё раз — не боишься?

— Волков бояться — сам понимаешь. Информация пока только у нас. У тебя вполне достаточно времени, чтобы на месте хорошенько во всем разобраться и подготовиться.

— И зачем его туда занесет? Вроде бы никаких экстраповодов. Или я чего-то не знаю?

— Тоже не ведаю. Пока. Полетит туда из Тулуна. Там сейчас, как знаешь, потоп и бардак. Когда разберется и всё немного устаканится, полетит в твой знаменитый Братск организовать строительное вспомоществование потопшим соседям. А заодно — внимание! — побывать в музее деревянного зодчества Приангарья.

— При чем тут музей?

— Пока толком никто не знает. Единственное, что смог разузнать, якобы этот провидец со стопроцентной точностью предсказал день и даже час наводнения в Тулуне. Ходят ещё слухи, что и прежние кое-какие неприятные события предсказывал безошибочно.

бочно. С этим тебе ещё придется разобраться. Других причин посещать задрипанный музей у него не имеется.

— Почему же? Наш президент человек весьма любознательный и разносторонний. Весь мир так считает. А музей Приангарья явление весьма и весьма. Я кое-что о нём слышал.

— При чем тут музей? Старец этот в нем поселился. В какой-то старой музейной церквушке. Их там несколько. Интересно, кто ему разрешил? Разберешься. Задание понял?

— Ты меня даже заинтриговал, если всё именно так. Хотел было отказаться, теперь в нетерпении. Пусть Галина срочно готовит аккредитацию. Сам понимаешь… К Президенту меня близко без неё не подпустят.

— Вот это уже вполне конкретный разговор, — обрадовался главный. — Держи! — Он протянул мне папку с документами. — Необходимая техника и предварительные материалы у тебя в кабинете, сам разберешься, что там к чему. Не забудь заглянуть в бухгалтерию за непредвиденными расходами. Что-то мне подсказывает, они тебе весьма и весьма пригодятся.

— Значит, «бомбочка»?

— Лучше все-таки бомба. Мощность рассчитаем исходя из качества информации. Главное — не переборщить и не пересолить. Кстати… — неожиданно спохватился он. — Поскольку ты утверждаешь свою полную независимость от прошлого, отсутствие бывших друзей, коллег и любовниц, полноценно ориентироваться в сегодняшнем тамошнем бытии тебе на первых парах будет трудновато. Поэтому предлагаю тебе в собеседники и напарники директора и идеолога тамошнего деревянного музея. Где-то у меня записан его телефон и прочие координаты. — Он порылся в бумагах на столе и протянул мне визитку: — Держи! Судя по отзывам, вполне адекватный абориген. Несмотря на преклонный возраст, пописывает стишки и даже сподобился на книгу воспоминаний. Общения с ним тебе, так или иначе, не миновать, поэтому советую с воспоминаниями предварительно ознакомиться и возможного дружества не избегать. Пригодится весьма и весьма. Впрочем, смотри и думай. Я пока только советую, а решения принимай сам.

Я посмотрел на визитку и уже раскрыл, было, рот, чтобы поделиться удивлением — мол, я же его знаю! Не поделился, тормознул в самый последний момент. Не захотелось продолжать уже почти законченный разговор. Тем более, делиться не очень простыми воспоминаниями.

Уже сидя в редакции на своем рабочем месте, я положил на стол перед собой эту визитку. На ней вычурной славянской вязью было обозначено: Чистяков Александр Сергеевич. Судя по улыбке главного, все-таки заметившего мою мгновенную растерянность, визитка была не случайностью, а хорошо продуманным доводом, должным посодействовать моему скорейшему отъезду. Значит, с моей биографией шеф знакомился основательно, и не только по анкете в кадрах. Видимо, всерьез надеялся на «бомбу» весьма солидной мощности.

С Александром Сергеевичем Чистяковым, где-то в самом конце шестидесятых, мы отправились на попутном катеришке вниз по тогда ещё совершенно неведомой нам Ангаре. Александр Сергеевич сотрудничал в то время в местной газете «Огни Ангары» и прихватил меня, совсем салажонка, с собой в качестве подающего надежды юного фотокорреспондента. Готовился очерк о прошлом и будущем Приангарья, и его предлагалось снабдить выразительными фотографиями грозных порогов, исчезающих деревень, окрестных таежных просторов и, как обязаловку, запечатлеть места створов будущих ГЭС, должных превратить дикие безлюдные места в мощный индустриально-промышленный узел для обеспечения бурно развивающейся страны миллиардами киловатт электроэнергии, тысячами тонн алюминия, железорудным сырьем, углем, продукцией лесопромышленных комплексов, да и всего остального, что отыскали изыскатели и геологи в необозримых окрестных пространствах. «На диких таежных берегах, где ещё не ступала нога человека, скоро поднимутся светлые и просторные современные города, протянутся автострады, задымят трубы огромных заводов». Я невольно поморщился, вспоминая эти пафосные строчки появившегося после нашей затянувшейся командировки очерка. Заглянуть бы тогда лет на пятьдесят вперед…

Неожиданно пришедшая в голову мысль прервала мои не очень веселые воспоминания. Торопливо включил компьютер. Главный, кажется, говорил о книге воспоминаний. Не фигурирует ли в ней наша давняя командировка по местам будущего счастливого будущего? В Интернете набрал фамилию Чистякова, перелистал множество однофамильцев и, как ни странно, отыскал искомое. Книга называлась «Воспоминания о возможном будущем».

Воспоминания о нашей командировке оказались почти в самом начале.

«27 июня 1967 года случилась наша затянувшаяся чуть ли не на месяц командировка, которая в корне перевернула все мои прежние представления о «неосвоенных, безлюдных, втуне пропадающих, труднодоступных, а потому бесполезных для страны и народа бескрайних просторах Приангарья, которые предстоит покорить, освоить, поставить на службу, преобразовать, вдохнуть новую бурную и счастливую жизнь».

Это неожиданное откровение чуть ли не дословно совпало с моими недавними размышлениями, так что после минутного удивления и даже растерянности я решил обязательно дочитать до конца если не все воспоминания, отложив их на последующие совместные разговоры и откровения, то уж рассказ о «затянувшейся командировке», которую я тоже помнил, как говорится, «от и до», решил проштудировать обязательно, хотя бы в качестве непременной преамбулы к будущей встрече с директором музея Приангарья Александром Сергеевичем Чистяковым.

«Отбыли чуть свет от причала Правого берега на основательно потрепанном, то ли порогами, то ли бесхозяйственностью, катеришке. Скорее всего, и тем, и другим. Пороги на Ангаре один серьезней другого, а экспедиция таксаторов, с которыми нам с трудом удалось договориться о совместном путешествии к створу будущей Богучанской ГЭС, вряд ли серьезно озабочивалась как внешним, так и техническим состоянием принадлежавшего им плавсредства, в чем нам вскоре пришлось убедиться на собственной шкуре.

«Нам» — это всего-навсего нам двоим: мне — добровольному корреспонденту Братской газетенки «Огни Ангары», и моему тезке, очень ещё молодому, но весьма талантливому самодеятельному фотографу. Недавняя выставка его фотографий в фойе местного ДК привлекла благожелательное внимание многочисленных посетителей киносеансов, а меня привела чуть ли не в восторг умением этого ещё почти мальчишки увидеть и запечатлеть то, что другие не замечают или не удосуживаются увидеть и восхититься. На его фотографиях это восхищение, видимо, совершенно бессознательно, приобретало какой-то философский, обобщающий смысл».

Дочитав до этих строчек, я недовольно поморщился — какую уж там философию отыскал Александр Сергеевич в этих моих ещё во многом беспомощных и во многом случайных фотографиях? Большей частью это были панорамы стройплощадок и таежных пейзажей, тогда ещё подступавших к стройкам вплотную. Пропустив то, что он там навспоминал обо мне, и то, с каким трудом ему удалось пробить эту командировку, стал читать дальше.

«Дубынинский порог мы миновали более-менее благополучно чуть ли не вплотную к береговым скалам. Дважды царапнули днищем камни, довольно серьезно приложились бортом к громадному валуну, но пока обошлось почти без последствий. Гораздо неудачней оказалось последующее плаванье. Отнюдь не из-за серьезных природных препятствий, а из-за банального, как теперь частенько говорят, «человеческого фактора». Только сейчас я догадался, почему команда и пассажиры-таксаторы так упорно сопротивлялись нашему с ними совместному путешествию. В их ближайших планах значилось не столько скорейшее продвижение к цели, сколько необходимая в их нелегкой работе «расслабуха». А если подробнее и точнее — элементарная пьянка. В собутыльники мы им явно не годились, а свидетелей, да ещё из печатных органов, иметь под боком нежелательно и даже опасно. Подействовал лишь звонок из редакции, после которого нас с явной неохотой разместили на корме, заранее предупредив, что катеришка старый, ненадежный, мало ли что. А если что, то, как говорится, не обессудьте. Я уже тогда подумал, что рано или поздно под каким-нибудь предлогом от нас постараются избавиться. Как в воду глядел. До порогов все было чинно и благополучно, а когда их миновали, часа через два первые признаки начавшейся «расслабухи» обозначились вполне отчетливо. Подошедший к нам не вполне твердой походкой моторист не очень связно попытался объяснить, как он выразился, «неприятную ситуэйшен». Мол, и «мотор чегой-то забарахлил, и течь от удара о валун, пока ещё не очень опасная, обозначилась». Капитан принял решение остановиться для ремонта собственными силами, где бог пошлет, а пассажиров, вас, то есть, высадить на берег у ближайшего поселения тут неподалеку, чтобы ни вам, ни нам не было особого беспокойства. А как только вас высадим, поплывем «чинно и благородно» ремонтироваться.

— А что за поселение? — поинтересовался я.

— Так это… На острове. Тут многие поселения на островах. Жили, не тужили. Жилье там вполне справное. Это уже потом, когда затоплять начнем, сжигать его будут.

— А сейчас там живет кто-нибудь? — резонно поинтересовался мой юный спутник.

— Вроде проживают. Дымок от печки проглядывается. Да вы не переживайте, дня за два управимся. А чтобы не скучно было, капитан вам вполне достаточный паек выделил, — и моторист поставил рядом со мной немаленькую сумку с продуктами. — Там хлеб, консервы, сальца маленько на закусь. Что закусывать — тоже имеется. Ночью на Ангаре без сугрева заскучаешь только так. Вода в ней байкальская, холоднющая. Погодя к острову пристанем, трап скинем, выбирайтесь и не сомневайтесь — через два дня будем как штык. Выходьте на то же самое место и поджидайте. А мы вам сигнал звуковой подадим для ориентировки.

Часа через два пристали к большому острову. Мы высадились, катер развернулся и пополз в обратном направлении вверх по реке искать подходящее место для пристанища, где можно было бы оттянуться уже в полную силу, ни на кого не оглядываясь».

Все так и было. До мельчайших подробностей. Я тоже надолго, если не навсегда, запомнил начало нашей затянувшейся командировки в прошлое.

Островов в этих краях на Ангаре предостаточно. И селились здесь люди в основном на плодородных прибрежных взгорьях, но чаще на таких вот островах. Ледоходы на Ангаре почти безопасные, берега и острова почти не затрагивают, и если уж оседать здесь основательно, то именно на островах. И безопасно, и удобно для окрестного передвижения. Климат здесь, как принято говорить, стабильный, рыбалка отличная, тайга со всяческим зверьем, ягодами, травами, грибами, кедрачом и сосняком вплотную. А малая заселенность, или, как стали вещать пришлые покорители природы, «неосвоенность», бережно оберегала окружающую природу и не дала бы умереть с голоду почти любому, имеющему руки и голову человеку.

Много лет спустя, выехав на съемки фильма об археологических раскопках в зоне затопления Богучанской ГЭС, которые тогда весьма масштабно проводил институт археологии Сибирского отделения Академии наук, я был поражен обилием поселений и стоянок с многотысячелетней историей, раскопанных археологами в прибрежной и островной зоне затопления. Найденные артефакты наглядно свидетельствовали о довольно плотной и активной заселенности этих мест. Даже какой-то неизвестный ранее народ отыскался как раз там, где, по словам газетных торопыг, «ещё нога человека не ступала». Оказывается, ступала, ещё как ступала. Да и в последние годы перед началом «стремительного преображения и покорения таежного Приангарья и Приилимья» жизнь здесь была вполне полноценна, устойчива, своеобразна, исторически обоснованна, на редкость трудолюбива и по-своему независима, хотя и достаточно уважительна в отношениях с окружающей природой и далекой городской властью. По-другому здесь просто и быть не могло. Во всяком случае, именно так мне думалось. И тогда, да и сейчас, пожалуй. Чем глубже я вникал в историю и своеобразие этих мест, тем более отчетливо и наглядно убеждался в этом.

Михаил Федорович Упоров встретил нас на полпути от берега к своему дому, стоявшему на отшибе от остальной деревни, отгороженной от реки густым березовым колком. Расслышав, видимо, наш приставший к острову катеришко, он, прихрамывая, вышел навстречу поинтересоваться, что за оказия. Разглядев нас с Чистяковым и не желая выставлять напоказ свое любопытство, остановился, поджидая, когда мы сами подойдем к нему и разъясним свое неожиданное появление. Когда мы всё объяснили и поинтересовались, где и у кого могли бы расположиться и переночевать денек-другой, хмыкнул и показал рукой в сторону деревни:

— Где поглянется, там и обосновывайтесь.

— Хозяева как, не против будут? — поинтересовался Чистяков, с интересом вглядываясь в добротные, ладно срубленные избы, хотя назвать их избами язык не поворачивался. Вполне надежное обустроенное жилье для самостоятельного проживания вдали от непосильного человеческого многолюдья, не столько помогающего в повседневном проживании, сколько обременяющего его массой не всегда нужных, а порой и непосильных забот и обязательств.

— А хозяева в настоящий момент полностью и навсегда отсутствовать здесь порешили. Кто в могилку подался, а кто попросту сбег, чтобы не видать, как их родное природное пристанище рушить и сжигать начнут. Не каждая человечья душа такое непотребство выдержать сможет, — витиевато объяснил нам Михаил Федорович, предварительно выспросив наши имена и должности, а со своей стороны представившись «последним огрызком некогда вполне достаточного поселения с колхозным прозвищем «Верный путь». — Так ведь и верному пути когда-то конец должен настать. Вот и дожидаюсь, когда полностью настанет.

— Один-одинешенек? — сочувственно поинтересовался Чистяков.

— Зачем один? Баба имеется. Это в настоящее время она к своим подалась на тот берег. Побрехать ей здесь не с кем стало. С собаками разве только. Со мной зубатиться, видать, надоело, никакого интересу. Так и собаки с ней подались. Как разглядели, что она лодку спускает, тоже с ней забрались и назад ни в какую. Здесь им сейчас со скуки помереть только и остается. Это зимой гуляй во все четыре стороны, А летом из конца в конец пометили наш островишко на десять рядов, и от безделья подвывать стали.

Он проводил нас до ближней и вполне добротной избы, раскрыл подпертую калитку в таком же добротном высоком заборе, пригласил:

— Заходьте, ладьтесь. Устраивайтесь то есть. Замков мы здесь спокон не держали, не по нашему они обустройству. Для вас, может, непривычно, а для нас обычно. Хоромина эта третий год пустая стоит, а в пустой хоромине либо сыть, либо сова, либо нечисть хрома. Здесь раньше наша колдовка жила, бабка покойная Немыкина. Так что заранее не пугайтесь, когда она каким-нибудь образом обозначиться вздумает. Добрая колдовка была, народ не жалился.

— Колдовка это как? — заинтересовался я.

— Колдовка да колдовка. Вроде как знахарка или ведунья. Мы ещё её Немыкой прозывали. Больше лечила, как могла, роды у баб принимала, а приколдовывать не всегда решалась.

— Колдунья, значит? — уточнил Чистяков. — Здо́рово!

— Кому здорово, кому как, — пожал плечами Михаил Федорович. — Так что проживайте, а мне ещё сетешку поставить надо. Рыб

Рыбки, если пожелаете, вечерком заходьте. Поделюсь, если пофартит.

Прихрамывая, он поплелся к своему месту проживания, а мы, миновав довольно обширный, крытый плахами двор, поднялись на скрипучее крыльцо и потянули на себя тяжелую дверь. В лицо ударил сухой застоявшийся, но довольно приятный запах повсюду развешенных пучками и разбросанных по полу в сенях и горнице трав. Судя по всему, лечебных и весьма давно собранных.

Скудная, но вполне добротная деревенская, большей частью самодельная мебель прошлого, а то и позапрошлого века, была аккуратно расставлена по своим местам. Даже полог на полатях да занавески на окнах нетронуто исполняли свое привычное предназначение.

— Вполне достойное место проживания, — констатировал Чистяков. — До слез жалко обрекать такое на уничтожение. Прошлое беречь надо, а не сжигать.

— Как его теперь сбережешь? — удивился я. — Сфотать разве?

— Сфотографировать — само собой. Хоть что-то. А как весь этот объем передать: цвет, запах, ощущение прошлой жизни? Никакая фотография не поможет. Живым всё это надо сохранять, со всеми оттенками.

— Зачем? — с апломбом всё ещё не канувшей молодой глупости возразил я. — Кому это теперь надо?

— Как ни странно — надо, — задумчиво пробормотал, словно самого себя убеждая, Чистяков. — Хотя бы нашему будущему. Чтобы опору под ногами ощущать, а не пепел и прах.

— Это что ль опора? — удивился я.

— И это тоже. Подумай, поразмышляй. Для понимания, зачем мы вообще живем, очень даже пригодится.

Устроились довольно удобно. Я на лежанке у окна, Чистяков на тяжелой деревянной кровати, заваленной какими-то шкурами и половиками. Травы мы осторожно перетащили в задоски, пол подмели. Печь разжигать пока не решились, хотя на полу перед ней лежала достаточная кучка дров. У Чистякова в термосе отыскался горячий чай, который он ухитрился заварить перед самой высадкой с катера. Наскоро перекусили и отправились знакомиться с местами своего невольного проживания.

Места оказались на редкость фотогеничными. От стоявшей на взгорье чуть в стороне от деревни часовенки без креста открылась потрясающая панорама с видом на Ангару — окрестные скалистые берега, далекие размытые расстоянием хребты и абсолютно безоблачное распахнутое во все концы небо. Чистейший воздух позволял разглядеть чуть ли не каждую травинку на ближнем берегу, хотя до него было наверняка не менее полукилометра. Часовенку без креста я по неопытности посчитал ненужной сараюшкой, устроенной для каких-то хозяйственных надобностей. Но когда неподалеку от неё мы разглядели сброшенный, заросший травой и почерневший от времени крест, а потом с трудом приоткрыли приваленную тяжелым валуном дверь, предназначение заброшенного строения обозначилось для нас с вполне убедительной ясностью. Сквозь два небольших застекленных оконца под самой крышей высвечивался удивительный и совершенно не тронутый временем иконостас, довольно плотно завешенный красочными иконами, которые меня удивили своей яркостью и сохранностью, а Чистякова привели чуть ли не в восторг, который он даже не пытался скрыть, громко комментируя, как он выразился, и их «неканоничность», и «гениальный примитивизм», и непогасшие за десятилетия краски. Почему-то особенно потрясла его икона Николая Чудотворца, которая была укреплена на опорном столбе прямо напротив входа. В отличие от суровых ликов остальных святых, глядевших на нас с иконостаса, Николай Чудотворец ласково и слегка насмешливо улыбался, подняв для благословления руку и слегка склонив, словно приветствуя нас, голову.

— Почти наверняка иконописец взял за основу кого-то из хорошо знакомых ему людей — не исключено, кого-то из здешних жителей. Иначе просто быть не могло, — уверенно заявил Чистяков.

— Почему? — не удержавшись, задал я свой очередной вопрос.

— А ты подумай. Хорошенько подумай, — назидательно и очень серьезно стал объяснять Чистяков, с ходу импровизируя доводы как для моего убеждения, так и для своего, наверняка, тоже.

— Иконописец, если его, конечно, можно назвать иконописцем из-за явного незнания и несоблюдения иконописных, да и церковных канонов, скорее всего, в здешних краях человек пришлый, обстоятельствами или какой-нибудь непредвиденной случайностью заброшенный в эти почти недоступные для праздно путешествующего места.

— Почему вы так считаете?

— Весьма сомнительно, чтобы в отдаленном таежном поселении, да ещё островном, отрезанном десятилетиями, а, может быть, даже веками от остального мира бездорожьем и почти непроходимыми порогами, самостоятельно сформировался живописец, осмелившийся физиономии своих родных и соседей преобразить в лики святых и праведников. Уж он-то наверняка досконально знал их со всех сторон, как говорится, «от и до», чтобы никогда не решиться на такое святотатство. Нет, нет, это был человек со стороны, совершенно посторонний, способный углядеть в местных жителях, далеких от всякой святости, те или иные, я бы сказал, главные её составляющие — участие, сочувствие, доброту. Не исключено, что они спасли его от чего-то, кормили, помогали, и он, обладая живописным талантом, попытался отплатить добром за добро. Посмотри повнимательней: лица у всех этих святых при всей их неканоничности как-то по-особому значительны, красивы, внимательны к каждому, кто на них смотрит. При явном портретном сходстве они несут на себе печать обобщения, что очень важно для любой иконы. Особенно этот, Николай Чудотворец. Не находишь, что он чем-то напоминает встретившего нас последнего жителя. А вот Богородица наверняка написана по памяти. Слишком красива. И по многим другим особенностям внешности явно не аборигенка этих мест. Я бы ещё осмелился добавить — явно не Дева Мария. Какая-то насмешливость и снисходительность проскальзывает. Скорее всего, такая же пришлая в этих местах, как и сам живописец. Не исключено, что они оказались здесь вместе в одно и то же время.

Тебя, кажется, удивляют мои рассуждения? Не удивляйся. Люблю пофантазировать на запутанные исторические темы. Загадок там край непочатый. И что интересно, иногда их удается разгадывать. Вот, например, — где он раздобыл в этих отдаленных, полудиких местах такие краски? Не тащил же он их с собой за тридевять земель? Через все эти пороги и перекаты. А зимой супротив ветров и нешуточных морозов. Загадка? Загадка. Не думаю, что мы с тобой её когда-нибудь разгадаем. Но то, что она существует, весьма и весьма интересно. Заставляет думать, предполагать, искать. И я, мой юный друг и помощник, был бы тебе чрезмерно благодарен, если бы ты исхитрился, несмотря на неважное освещение, запечатлеть хотя бы некоторые из этих ликов, явно обреченных на скорую погибель в затоплении или пожаре. Это же бесценный исторический, и, я бы даже сказал, музейный материал, отразивший скрытую и наверняка непростую суть здешнего не вполне стандартного, почти отшельнического жития.

Я хотел было сослаться на весьма ограниченное количество фотопленки и действительно неважное освещение, но разглядев на лице своего руководителя почти молящее выражение, согласно кивнул и, распахнув пошире дверь часовенки, принялся за работу, не очень, впрочем, надеясь на успех. Забегая вперед, скажу, что несколько фотографий оказались вполне приличного качества, за что Чистяков выразил мне потом свою почти восторженную благодарность и пообещал когда-нибудь разгадать их непростую загадку.

К месту своего временного убежища мы вернулись к закату. На крыльце стоял накрытый рогожкой тазик с двумя крупными выпотрошенными и очищенными хариусами и небольшой стерлядкой — щедрым подарком Михаила Федоровича, смекнувшего, что горячая уха нежданным пришельцам очень даже не помешает. Рядом стояло старенькое ведро с чистейшей ангарской водой, лишая нас необходимости в быстро сгущавшемся сумраке тащиться за водой к реке по ещё не вполне освоенной местности.

— Ничего не поделаешь, нельзя обижать дарителя. Придется нам с тобой растапливать печь и гоношить ушицу, которая будет очень и очень кстати. Лично я очень даже проголодался, а ты, по причине своего более молодого организма, наверняка и того более.

— В чем мы её варить будем? — не выразил я большого энтузиазма перед предстоящей не вполне знакомой мне работой.

— В избе, где жила одинокая женщина, да ещё, кажется, колдунья, должны присутствовать и горшки, и ковши, и кастрюли, и вся прочая полезная для приготовления пищи атрибутика. Ещё бы лампу керосиновую или свечку какую-нибудь раздобыть. А то мы с тобой основательно припозднились, запечатлевая здешние пейзажи. Пошарься в избе, пока ещё кое-что проглядывается. По-моему, там все до сих пор осталось нетронутым. Не то репутация бывшей хозяйки до сих пор оберегает, не то жалость.

— А жалость при чем? — не удержался я от очередного вопроса. За день я их задал своему руководителю не меньше сотни, получая почти на каждый из них обстоятельный, хотя и не всегда мне понятный ответ.

— Ты разве не пожалел, что все прекрасные пейзажи, которые ты с таким увлечением весь день фотографировал, скоро безвозвратно уйдут под воду?

— Не думал как-то об этом, — неуверенно пробормотал я.

— А я вот все время раздумывал. Должен ли человек устраивать себе удобную жизнь за счет окружающей природы, не сливаясь с ней, а калеча и, как сейчас любят выражаться, преобразовывая? Посмотри, как удобно и уютно жили здесь люди. Уверен, все они были очень неплохими людьми. Такими, как и окружающая их природа. Сам-то ты как думаешь?

— Не знаю. А вы почему так думаете?

— Если нас не заберут раньше обещанного срока, в чем я очень сомневаюсь, пройдемся завтра с тобой не по прибрежным зарослям и взгорьям, а по дворам и по избам, попробуем разобраться, как, почему и какие люди здесь проживали. На кладбище заглянем, надписи почитаем, если они конечно имеются. Мне почему-то кажется, имеются. Попробуем разобраться.

— В чём?

— В здешней истории.

— Зачем?

— Неужели не интересно?

— Не знаю.

— Потому и не интересно, что не знаешь. Узнаешь — наверняка призадумаешься. Иконы с плохих людей писать не будут. Иди, разжигай печку. Сможешь?

Не отвечая, я вошел в избу и замер у порога. За столом кто-то сидел. На фоне погасающего окна обрисовалась неподвижная темная сутуловатая фигура, совсем не похожая на встретившего нас Михаила Федоровича. И ещё меньше похожая на бывшую хозяйку дома, которая, по его словам, могла тут не то объявиться, не то обозначиться. Мне этот посул в связи с предстоящей ночевкой до сих пор не давал покоя. Не то чтобы я в него поверил, но вдруг? Во всяком случае, обозначится она явно не в обличье этой неподвижной фигуры, которая неожиданно простужено прохрипела:

— Чего встал, как мешком стукнутый? Спугался, что ль?

— Чего мне пугаться? — пожал я плечами. — У нас разрешение имеется.

— Понятное дело… — неопределенно хмыкнул незнакомец и, подумав, прохрипел следующий вопрос: — Спички у тебя, мужичок, имеются? Лампу я сыскал, а спички позабыл. Сижу как сыч. Ни покурить, ни тебя разглядеть. Жду вот, когда нежданные гости объявятся.

— С кем ты там беседуешь? — распахнул дверь Чистяков и тоже уставился на темную фигуру за столом.

— Вот… — неопределенно объяснил я. — Говорит, нас поджидает.

— По какой такой надобности? — поинтересовался Чистяков, подходя к столу, за которым почти неразличимый в темноте сидел незнакомец.

— Так ведь местность здешняя по причине безлюдности под охраной должна находиться. А тут, гляжу, шарашатся какие-то. Не то замеряют чего, не то вынюхивают, чем поживиться. По обязанности должен досконально разобраться.

— Интересно, что за обязанность такая при здешней, как вы сами сказали, безлюдности? — требовательно поинтересовался Чистяков.

— Охрана природного и народного достояния. Если спички имеются, предъявим взаимно документы. А то Федорыч несёт незнамо что — респонденты какие-то. А по какой надобности они здесь, тоже понятия не имеет.

— Ну что ж, давайте поглядим друг на друга, — согласился Чистяков. — Нам тоже интересно разглядеть охранника народного достояния.

Он зажег спичку и, углядев на столе приготовленную лампу, умело зажег её и посмотрел на незнакомца. На всякий случай я тоже подошел поближе.

— Тут ведь какое дело, — пригладив давно не стриженые волосы и склонив голову набок, чтобы получше нас разглядеть, все тем же простуженным голосом стал объяснять незнакомец. — Места наши, как вы должны понимать, из-за отдаленности особенные, а потому заносит сюда тех, кто здесь вообще не должен находиться. Особо тех, кто сбежал и здесь временно схорониться собирается, отсидеться, а потом дальше двинуть. Вот и скарауливают возможность для дальней дороги. Кто попроще — своровать чего для пропитания и давай бог ноги, а кто посурьезней, ружьишком обзавестись очень даже не прочь. А ружьишко без душегубства в здешних местах не раздобудешь. Можно считать — основа достаточного пропитания коренного здешнего населения. Вот и получается. Мужички здешние с давних ещё пор порешили, чтобы не на них охота велась, как поначалу получалось, а чтобы самим, как только след обнаружится — воровство или похужей чего, в обязательном порядке все до конца доводить.

— До какого конца? — не утерпел я.

— Справедливого, понятное дело. К охоте здесь каждый привычный, Даже бабы в случае чего спуску не дадут. Они в следах и приметах здешних, как в своей избе разбираются. Кого хочешь только так сыщут — хоть пищуху, хоть хорька, а о шатуне и говорить нечего. С бегунами этими ведь как? Ежели не ты, так он окончательное решение вынесет. За властью в таком случа́е бежать далеко, а бесплатный прокорм по доброте душевной обеспечивать накладно получается. Они на дармовщину пожрать ещё как здоровы. Вот и приходится самому соображать. Коли не шибко зловредный или напакостить ещё не поспел, на лесину привяжут, от берега оттолкнут — плыви, если повезет, до самого Енисея-батюшки. Не доплывешь, сам виноватый, что по правде жить не желаешь. Ну, а тот, кто тебе выбора не собирается оставить, его тоже не получал. Так что всё по справедливости. Здешние по первости и привычной к пришлому человеку доверчивости на погосте не раз преждевременно успокаивались. Но потом наладили это дело, можно сказать, без осечки. В войну мужиков, конечно, поменело, но и бабы спуску не давали, вполне полноценно порядок наводили. Слухи ходили, что районные власти даже благодарность им объявляли за содействие.

— В чем содействие? — снова не удержался я от вопроса.

— В уничтожении врагов нашего социалистического строя. А то они в войну больно осмелели. Думали, раз по деревушкам почти одни бабы пооставались, им теперь полная свобода на пропитание и передвижение. Только полностью в этой местности у них просчет получился. А после войны, когда мужики оставшиеся возвращаться стали, вовсе тутошние места стороной обходить стали. Пока Сталин не помер.

— А это как на их безопасность повлияло? — на сей раз не удержался от вопроса и Чистяков.

— Так на безвластии до поры до времени неразбериха началась. Бывшие сидельцы валом поперли. Бичи вот ещё объявились. Со всех сторон поперли. А когда станцию эту строить решили, вообще никакой прежней жизни не стало. Да и на кой она тут, ежели все эти места под полное и окончательное затопление запланировали. Да ещё совсем другую жизнь пообещали. Вроде как при полном коммунизме. Только народ тутошний не совсем дурак. Если все, что тут имеется, сожгут и затопят, то коммунизму на такой пустоши ещё тыщу лет не дождаться. Вот и стали разбегаться кто куда. Кто на берег повыше и покруче, чтобы ног не замочить, когда вода подыматься станет, а кто вообще с глаз долой, чтобы сердце не надрывать. А тетка моя, которая на этом самом месте, где мы в настоящий момент находимся, порядок в доме навела и в церквушку здешнюю самодельную подалась, хотя вроде неверующей была. Под образами легла. С места, говорит, не сойду, пока смерть свою в упор не разгляжу. Мол, в избу мою, прадедом поставленную, она ещё не скоро захотит наведаться. Прадед мой её на два века заговорил, да и я её по молодости и по глупости от разорения заговорила. Так что в ей мне конца долго еще дожидаться, сил не останется. А здесь покаюсь, да и отойду помаленьку, чтобы никому беспокойства какого не случилось. Позапрошлым годом и отошла. Могилку ей на правом берегу спроворили, чтобы под затоп не попала, да чтобы сюда без дела не наведывалась, неосторожное население не пугала. По первости, правда, не утерпела. Ефимовну чуть ли не до смерти напугала. Та притащилась сюда сдуру, видать, поживиться чем-то рассчитывала. Так она ей прямо так и заявила: «Ещё раз притащишься сюда не по нужде крайней, а по жадности да по дури своей, груздем соленым на поминках подавишься». На чьих поминках — не сказала. Так та с той поры на поминки ходить перестала, а грибы не то чтобы есть, смотреть на них с той поры не могла. Второй год пошел, как мается. Потому, чтобы с вами, дорогие товарищи респонденты, тоже такого конфуза не случилось, попрошу документики все ж таки предоставить. Для ознакомления и успокоения.

— Вашего успокоения или нашего? — улыбнулся Чистяков. — Если вашего, сейчас и пожалуйста… — Он достал из кармана красные корочки своего корреспондентского удостоверения, протянул их было через стол, но, словно раздумав, вернул обратно. — Только если по всем правилам, дорогой племянник бывшей хозяйки, то первым должен показать свои документы тот, кто спрашивает. Чтобы доказать свое право спрашивать.

— Так это… — тоже заулыбался незнакомец. — Мои документы всегда при мне.

Он, наконец, зашевелился, опустил руки и, сняв с колен лежавшее на них ружье, положил перед собой на стол.

— Шестнадцатый калибр, — прохрипел он и вдруг тяжело закашлялся, отвернувшись в сторону от нас. — Крепился, крепился, чтобы раньше времени не спугнуть, — проговорил он между приступами кашля, — а сейчас приперло невмоготу. Третьего дня лодку на шивере перевернуло, наглотался водички по самое не хочу. А она у нас холоднющая, аккуратности да опаске только так учит. До Ивана Купалы теперь хрипеть да плеваться. А в праздник, может, кто и водочки поднесет для излечения.

— Ну, для излечения и у нас кое-что отыщется. Вас как звать величать-то? На этом документе не написано, — Чистяков кивнул на ружье, лежащее на столе. — А для взаимного уважения надо бы друг друга по имени отчеству. Я, например, Александр Сергеевич. А моего молодого друга можно без отчества — Александр. А вашу тетку, как говорите, звали? Которая вот здесь обитала.

Явно озадаченный вопросом незнакомец даже кашлять перестал.

— Вам-то на что? — прохрипел он наконец.

— Сами же говорите — вдруг заявится поинтересоваться, кто в её доме хозяйничает. А для хорошего разговору по имени-отчеству полагается. Не буду же я её Немыкой величать. Обидится и нам чем-нибудь подавиться пообещает. А мы тут ушицу собрались затеять. Нагулялись — проголодались. Так как, говорите, её звать-величать?

— Так Немыкой и прозывают.

— А по имени-отчеству?

— Кто её знает. По отчеству её никто не величал. Немыка да Немыка.

— Нехорошо как-то. Тетка, а имени-отчества не помните.

Незнакомец молчал. Даже кашлять перестал.

— Тетку забыли, а свои инициалы какие-нибудь помните? Желательно достоверные. Чтобы тетка знала, к кому в гости наведаться.

— На кой она мне? Она меня в упор знать не желала. За полное ничего почитала. Сеструхе своей так и заявила: «На кой ты этого убогого приютила? Без жизненной основы на свете проживает и тебя туда же столкнет». Она что ль эту основу знала, раз колдовством промышляла? Безо всякого на то, заметьте, разрешения. Это хорошо ещё, что власти толком не знали, а то бы запросто это дело прикрыли.

— А мне почему-то кажется, дорогой товарищ инкогнито, что и у вас от власти разрешения на запрос документов не имеется. Несмотря на ваше весьма потрепанное жизнью ружьишко. Уверен, что оно и стрелять-то давным-давно разучилось.

— Хочешь, стрельну? Хочешь, стрельну? — после затянувшегося приступа кашля с неожиданной суровой спесью заявил пришелец, подтягивая к себе ружье.

— Тебе твоя не твоя тетка так стрельнет, побежишь на её могилку прощения просить. Если ты, конечно, в курсе, где эта могилка находится.

Я с нарастающим недоумением прислушивался к этому странному разговору, даже приблизительно не догадываясь, чем он может закончиться. Чистяков вдруг приоткрылся мне с совершенно неожиданной стороны. Из-за привычного мне, устоявшегося облика спокойного, рассудительного и очень доброго человека вдруг приоткрылся уверенный и даже жестокий, как мне сдуру показалось, человек, почему-то вдруг невзлюбивший не сделавшего нам пока ничего плохого незнакомца. Неожиданный разворот разговора, судя по всему, неприятно удивил и расстроил заявившегося на встречу с нами и снова тяжело закашлявшегося человека. Встретив мой недоуменный взгляд, Чистяков усмехнулся и подмигнул мне: сейчас, мол, всё прояснится и станет на свои места, — расшифровал я его подмигивание и неожиданно для себя заявил:

— Если вы утопили свои документы, напишите заявление и мы его в город отвезем, в отделение.

— В какое ещё отделение? — насторожился незваный гость.

— Так в милицию. Мы свидетелями будем, что у вас лодка перевернулась и документы пропали. Вам тогда новые выдадут.

Чистяков неожиданно громко рассмеялся:

— Не пугай его, Сашок, — похлопал он меня по плечу. — Судя по всему, милиции этот местный блюститель порядка опасается не меньше бывшей хозяйки этого дома. Они ведь тоже товарищей без жизненной основы не приветствуют.

— Я чего вам плохого-то сделал? — плачущим шепотом спросил как-то сразу полинявший и поникший человечек и стал неловко выбираться из-за стола. — Даже в вашу сумку заглядывать не стал, хотя жрать вот как хотелось. Думал, насчет кашля поможете чем. А вы сразу в милицию… — Он забрал со стола свое старенькое ружье и, приволакивая ногу, поплелся к выходу.

— Может, подождешь, пока уху сготовим? Поешь, посидим, за жизнь поговорим. Ты, судя по всему, неплохо в здешнем житии-бытии разбираешься.

— Чего в нем разбираться? Рано или поздно всем веселая житуха корячится. Либо коммунизм обустраивать, либо на нары забираться. Так что двигайте со своей ухой знаете куда? — тем же плачущим хриплым шепотом отказался от приглашения Чистякова уходящий защитник брошенного имущества. — Меня от здешней рыбы с души воротит. Кости в горле застревают. Чего и вам желаю за недоверие.

Он уже взялся было за ручку двери, но замер, остановленный приказным окликом Чистякова:

— Притормози! Недоверие недоверием, а от кашля тебе, дорогой лишенец, избавляться так и так надо. А то твоя знакомая и нас чем-нибудь накажет. Держи вот… — Он достал из оставленной на кровати сумки нетронутую бутылку «Столичной» и протянул её в очередной раз оторопевшему гостю. — А то, может, останешься? Ухи похлебаешь горячей. К утру как рукой снимет. Водочка, она хоть и пакость порядочная, но в случае простуды, говорят, иногда помогает.

Человечек судорожно прижал свободной рукой драгоценный подарок к груди, неожиданно поклонился Чистякову и прошептал чуть громче и уверенней, чем прежде:

— Хорошему человеку опасаться здесь очень даже нечего. А вот мне лучшей побыстрее и подальше, пока баба искать не наладилась. Она на той стороне в лодке кемарит, сигнал мой поджидает. Побегу. А насчет того, что водочка пакость, категорически возражаю. Ценнейший продукт. Восстанавливает к жизни.

Он задом открыл дверь, споткнулся об оставленный на пороге тазик, торопливо и гулко застучал сапогами по лиственничным плахам двора. Скрипнула калитка, а чуть погодя раздался выстрел. Судя по всему, сигнал о возвращении. Насчет ружья Чистяков все-таки ошибся. Оно было заряжено.

— Прошка это, — объяснил нам утром Михаил Федорович, подошедший разузнать, как мы переночевали. — Прошка Будин. Дурнотравье здешнее, ежели все по правде обозначать. Но так-то безобидный и поговорить не дурак. Всё, что угодно, тебе разъяснит и расскажет. Недаром говорят, что в пустой бочке звону много. Прижился тут у нас. Вдовуха престарелая пожалела. Сбежал откуда-то, а куда подаваться, понятия не имеет. А у той тоже сколь лет полная голь в дому, на потомство не сподобилась. Мужика на заимке беглые подстрелили, вот она и доживала, как могла. А с Прошкой вроде как оживела. Попивать, правда, стала, но не так чтобы, больше для общего настроения. Прошку-то, чтобы без дела не болтался, местные мужики на охрану сговорили. Чтобы за их бывшими хозяйствами приглядывал. Вдруг затопление не в ту сторону наладится. Тогда и возвернуться можно будет. Сколь лет наши дедки да бабки жизнь здесь обустраивали, а теперь получается, что зазря.

— Почему зазря? — не выдержал Чистяков. — Жили же. Судя по общему обустройству, неплохо жили.

— Неплохо, чего и говорить. Власть далеко, наведывалась редко — живи не хочу. А с местной властью, из своих, завсегда сговориться можно. Чего теперь вспоминать — наперекосяк все пошло.

— Во как! — озадачился Чистяков. — А я как раз насчет воспоминаний вас хотел потревожить.

— Как это? — насторожился Михаил Федорович.

— Очень уж нестандартно по нонешним временам ваше месторасположение и эта покинутая деревня, в которой ещё хоть сто лет живи. На редкость добротная и приспособленная к здешним непростым окрестностям. А особый мой интерес к вашей заброшенной часовне. Давно её посещать перестали?

— Так спокон и не посещали. У нас народ к религии не сказать, чтобы особо привычный. А как в колхоз записали, вовсе запрет наложили.

— Правда, что Немыка в ней помирать решила?

— Прошка, что ль, наговорил? Он вам ещё и не то доложит, если привечать будете. Он её пуще огня пугался. Стороной обходил, оглянуться боялся. Она Проху по первости из-за его убогости и что у Немыкиной сеструхи пригрелся, пожалела, видать. Свое умение передать посулилась. Так он давай отмахиваться и бегом убегать от такого подарка. Тогда и посулила, пока всё не обозначится, будет он тут вроде дворовой шавки проезжих да проходящих облаивать без всякого смыслу и интересу для себя.

— А что обозначится? — как всегда некстати встрял я со своим вопросом.

— Кто ж его знает? Немыка, может, и знала, а мы откуда? Когда обозначится, тогда и видать будет. А насчет церквушки нашей заколоченной тоже полная неудача получилась. Старушонки наши как-то заезжего попика освятить её сговорили. Так он, когда зашел в неё, огляделся, и не хужей Прошки руками замахал. Святости в ей, кричит, никакой не имеется, а соблазн великий. Немедленно крест скидайте, пока беда не нагрянула. Святость, мол, на землю через молитвы и этих… как их? Святотерпцев приходит, а через эти ваши картинки только соблазн и разорение. Как в воду глядел. Сами, небось, знаете, что началось.

— И какой же он там соблазн разглядел? — удивился Чистяков. — На мой взгляд, очень даже неплохой художник все там внутри оформил. Не по канону, правда, но вполне достойные портреты. Никаких соблазнов в вашем скромном храме мы не разглядели.

— Так ведь соблазн дело такое. Захочешь отыскать, на пустом месте отыщешь. Попу иконы наши не понравились, а председателю тогдашнему, Пометову Григорию, которого с городу прислали, крест поперек оказался. Самолично наверх полез скидывать. Тоже соблазн разглядел. Мол, старухи наши на крест, а не на портреты вождей крестятся. Так вместе с крестом сверзился по неумению.

— А поп?

— Что поп?

— Он-то чем был недоволен? Сформулировал как-нибудь? Насчет соблазна.

— Я-то сам не слыхал, мать пересказывала. Говорил, нельзя, чтобы между вами, грешниками, и великими праведниками сходство хоть какое-нибудь обозначилось. По первости даже порезать и пожечь грозился, да мужики, если по правде сказать, не дали. Не хочешь, говорят, святить — не святи, а отцов и дедов своих в обиду не дадим, пускай, такие как есть, нетронутыми остаются.

А подумать хорошенько, какая тут у нас святость? Из мужиков, считай, и одного не назовешь, чтобы за душой покойника, а то и двух не числилось. Особо в то время, когда иконы эти писались. Сплошняком тогда смута катилась. Одна война, потом другая, революции одна за одной. Белые, красные… А то и вовсе непонятно какие. Заявились как-то одни такие — по-русски ни бельмеса. Это счас боле-мене все успокоилось, да и то порой оглядываться приходится. У них ведь тоже, у этого пришлого народу, каждый второй душегуб. Кто по собственному почину, а кто по приказу. По приказу и вовсе на душу не оглядывались, за доброе дело почитали к стенке несогласных поставить. Вот и получалось — не ты, так тебя. А мужичкам нашим выживать надо было. Не до святости. Баб и детишек сохранить по мере возможности… Да что там говорить. Тут уже не попам разбираться — святой ты или грешный, а тому, кто наверху бардак весь этот затевал. А нам жить надо было. Деткам нашим. Сколько их за эти годы померло — считать устанешь. С них бы иконы писать, а не с нас.

— С вас тоже, — с неожиданной суровостью в голосе заявил Чистяков. — И беречь потом, как святыни. — Помолчав, заговорил совсем другим тоном, добрым и доверительным: — Возможно, ошибаюсь, но вот Николай Чудотворец при входе с кого-то из ваших родных написан. Я его как увидел, сразу вас вспомнил. Вы на бугре стояли и ждали, когда мы к вам подойдем.

— С деда моего писано. С Николая Михайловича. Кто помнит, сказывают, я на него очень даже смахиваю.

— Вот видите. Не зря, выходит, мне показалось. Может, слыхали, как это все с иконами получилось? С чего началось? Откуда у вас этот странный богомаз появился?

Михаил Федорович, словно вспоминая, надолго задумался. Переглянувшись, мы терпеливо ждали. Неожиданно он улыбнулся и покачал головой.

— Это бабу мою надо бы порасспрашивать. Она вам такого понагородит, слушать устанете. Коли не лень, задайте вопрос, когда возвернется. Её калачами не корми, только дай языком почесать. Что знает, все как есть выложит.

— А когда она вернуться обещалась? — спросил Чистяков и посмотрел почему-то на часы. — Время у нас не свое, казенное, от попутного транспорта зависимое. Ремонт они к завтрашнему дню обещались закончить, а по дороге и нас для дальнейшего путешествия прихватить.

— Должен вас, дорогие товарищи респонденты, огорчить по этому поводу. Затем и заявился. Попутчики ваши чуть свет дальше проскочили. Я как раз сетёшку ставил, а они тихим ходом мимо сплавлялись. Мотор не включали, видать, чтобы вас не будить. Я так понимаю, не ко двору вы им пришлись.

— Не пришлись, — снова посуровел Чистяков. — Не ошибся я, выходит. Было такое подозрение. Выходит, положение наше теперь полностью зависимое. Не подскажете, Михаил Федорович, как нам быть?

— Далече что ль подаваться или назад решите?

— Теперь — что подвернется. Можно и по течению, а не получится, назад подадимся. Доложим, что задание не выполнили в силу сложившихся обстоятельств. Так ведь и в ту, и в другую сторону без оказии не двинешься. Может, сплавимся с кем-нибудь? Хотя бы до следующего порога.

— С кем тут сейчас сплавишься? Время для передвижений самое что ни на есть бесполезное. С покосом управились, огород в полную силу ещё не подошел, в тайге, кроме как комарам и гнусу, себя на откорм подставлять тоже без интересу. Мужики, которые ещё остались, отлеживаются, к охоте готовятся или на новых местах устраиваются помаленьку. Один Прошка окрест шарашится, сторожа из себя изображает. А вот баба моя, ежели от него о вас услышит, мигом заявится. Не упустит такой случай. Всё, как есть, вам изложит — и былое, и нонешнее, и завтрашнее. Её по молодости да по глупости за такие таланты даже местным агитатором назначали за это самое будущее агитировать. Так что она полностью в курсе — кто, где и куда вам теперь деваться. — Он приложил согнутую ладонь к уху и повернулся в сторону реки, прислушиваясь. — Собаки загомили. Видать, Серафима Игнатьевна моя возвернулась. Легка на помине. Сейчас прибудет диспозицию выяснять. Прошка, видать, такого наговорил, что бегом подалась. Вон как торопится. Мне ультиматум до конца недели объявила, а сама двух дней не сдержалась.

Торопливо спешившая прямиком в нашем направлении высокая средних лет женщина остановилась у раскрытой во двор калитки, внимательно нас осмотрела и лишь потом повернулась к стоявшему чуть в стороне от нас мужу.

— Чего в дом-то не заходишь? Не пущают, что ль?

— Всегда вот так-то, — оборотился к нам Михаил Федорович. — Нет о добром о чем заговорить, обязательно что похужей сначала изложит. Всю жизнь так-то. Кого в доме-то делать, когда погода лучшей не придумаешь? Гости вот в церкву нашу наладились податься. Очень им тамошние иконы показались. Интересуются, почему крест сбросили, а поп эту самую… Как её? Анафему наложил.

— Сам-то не мог рассказать?

— Сам наворочу, что хочу, а людям как положено полагается. Об чем захотят.

— Про все, что ль, рассказывать? — не то удивилась, не то заинтересовалась Серафима Игнатьевна.

— Судя по всему, мы у вас тут надолго застряли, — объяснил Чистяков. — Поэтому желательно в полном объеме и с подробностями, какие посчитаете необходимыми.

— Мало ли что я посчитаю, — пожала плечами наша будущая экскурсоводша.

— Нас вполне устроит всё, что вы сочтете необходимым. Чем больше, тем лучше, — улыбнулся Чистяков. — По слухам, вы замечательная рассказчица.

— Мы с этим слухом дома ещё поговорим, — пообещала явно польщенная Серафима Игнатьевна. — То слова лишнего не даст сказать, а то вон какие авансы развешивает. А как не поглянется, что рассказывать буду? Мы ведь тут островные, а не городские, да ещё тайгой со всех сторон подпертые. В тайге родились, пням молились. Поп, может, потому и не схотел, чтобы мы на свою самостоятельность чересчур опирались. А сегодняшней власти той и вовсе слова поперек не скажи. Не сказывал им, как Гришка Шмырин крест сбивал? — обратилась она к мужу. — Крест до сих пор лежит, а Гришку через месяц так дуриком и похоронили.

— Почему «дуриком»? — заинтересовался Чистяков.

— Так башку зашиб, когда сверху свалился. Так до самой смерти и не сообразил, что с ним приключилось. Все врачей расспрашивал, откуда он у них взялся. Нет к Немыке сходить, она бы его мигом на ноги поставила. Так нет, раз председатель, надо в город везть. Так на тамошнем погосте и обосновался.

— Предвижу, что вы нам много интересного про здешнюю жизнь порасскажете. За что заранее весьма и весьма благодарны. Может, действительно, в дом войдем, с его бывших обитателей и начнем, если с дороги не устали?

В это время в раскрытую калитку мимо Серафимы Игнатьевны прошмыгнули две симпатичные лайки и с интересом стали разглядывать меня и Чистякова, то и дело оглядываясь на хозяев, словно спрашивая, как им вести себя по отношению к нам. Чистякова они как-то сразу приняли за своего, а вот я им явно пришелся не по вкусу, поскольку на шее у меня висели сразу два фотоаппарата, один из которых я по кивку Чистякова наводил на всё ещё стоявшую у раскрытой калитки Серафиму Игнатьевну и искал подходящий ракурс для будущего портрета. Предупредительное рычание остановило меня на полпути. Я оглянулся на Чистякова, но тот весело улыбался:

— Они просто ещё не в курсе, что ты Серафиму Игнатьевну хочешь увековечить. Как хозяйку этого интереснейшего острова. Каюсь, я до сих пор ещё не поинтересовался, каково его исконное название. Как его первые поселенцы обзывали? Надеюсь, не «Светлым путем»?

— Был светлым, стал незаметным. Куда подаваться и где лучшей оставаться, ни одна холера толком не скажет. Одни обещалки. Был «Светлый путь», станет ещё чем-нибудь. То ли осчастливят, то ли последнее отымут. Побывала я на их стройплощадках, насмотрелась. Все сплошь поперекопали и невесть что понаворотили. А дед Немыкин, когда ещё завещал — когда мой дом сгинет, тогда и Редуту нашему не устоять, смоет, как и не было никогда.

— Какому Редуту? — не удержавшись, спросил я почему-то у Чистякова.

— Так он так остров наш обозвал, когда из Парижу вернулся, — объяснила Серафима Игнатьевна. — Наполеона они как расколотили, по домам подались. Немыка сказывала, что он по французам из пушки палил, а за заслуги его пообещали на волю отпустить. Так он дожидаться обещанного не схотел, забрал бабу, сына с дочкой и сюда. Родину, сказывал, во всех её концах оберегать надо. Обоснуем здесь наш Редут и в случае чего защищать будем до последнего. Как они сюда добрались — особ статья. Мне Немыка во всех подробностях рассказывала. Будет время, может, и вспомню чего. А сейчас мне собак и вот его — кивнула на мужа — кормить пора. Он без меня эти дни на одной картохе да рыбе наверняка сидел. А я там поинтереснее чем раздобылась. Бабы как Прошку наслушались, что вы здесь объявились, чего только не понатащили. Езжай, говорят, пока они там с голодухи не позагибались. Отпишут потом, что проживать здесь никакой полноценной возможности не имеется. Так что прошу через часок-другой к нашему столу. Там и поговорим, что вам тут интересным покажется.

— Смею заверить, Серафима Игнатьевна, всё, что вы нам расскажете, будет для нас очень даже познавательно и интересно. С вашего разрешения я даже записывать кое-что буду. Всё это очень и очень сохранять надо. Цены когда-нибудь этим воспоминаниям не будет.

— Так ежели без цены, никто и не позарится, — сделал неожиданный вывод Михаил Федорович. — Кому сейчас наши медвежьи берлоги интересны.

— Не берлоги, а Редуты. На которых Россия держится, как совершенно правильно дед Немыкин считал, — возразил Чистяков.

— Да не слушайте вы его сиволапого! — возмутилась на реплику мужа Серафима Игнатьевна. — Он за свой «Светлый путь» до сих пор душой мается. Пока, говорит, меня с головой затапливать не начнет, никуда отсюда не стронусь. Он же в нем сколь лет председателем был, пока все эти передряги не начались. Первое место в районе по таежным доходам занимали. Пошли давай, печку затоплять пора.

Сейчас я совершенно уверен, что с этих встреч и разговоров и зародился будущей музей Приангарья, в который я сейчас направлялся. Прозвучало предупреждение, что самолет начинает снижаться, и я прильнул к иллюминатору. Подлетали мы ранним утром, солнце только что начало выползать из-за горизонта. Сопки ещё были скрыты клочковатым утренним туманом, а водохранилище — знаменитое «Братское море» — и вовсе было не разглядеть. Густые полосы дыма не то из труб Лесопромышленного комплекса, не то от окрестных таежных пожаров, о которых ещё в Москве телевидение все уши прожужжало, старательно отыскивая в них признаки кризиса нынешней власти, напрочь затянули его рыхлой непроглядной завесой.

Не я один уткнулся носом в иллюминатор. Ещё задолго до снижения пассажиров предупредили, что из-за непростых метеоусловий возможна посадка либо на запасном аэродроме, либо вовсе придется развернуться к Иркутску. Поэтому было вполне понятно волнение и нетерпение пассажиров, комментирующих увиденное в иллюминаторах. Женщина, сидящая за моей спиной, испуганно и довольно громко выговаривала сидящему рядом с ней мужчине, который, судя по её репликам, был главным виновником их возможного неприземления в намеченном пункте.

— Сколько я тебе долбила, уговаривала, просила — поедем по жд, поедем по жд, сейчас бы уже подъезжали. Без нервотрепки и переживаний. Нет, заладил — надо быстрее, надо быстрее. Вот тебе твое «быстрее». Хорошо, если в Иркутск полетим, оттуда хоть доехать можно. А на запасном можно и месяц просидеть. По всем каналам предупреждали — дым, огонь, вся Сибирь полыхает.

— Так уж и вся, — буркнул, судя по всему, её благоверный.

— А ты глаза разуй, погляди, что там внизу творится! Надо командира просить, чтобы в Иркутск летели. Нельзя людьми рисковать, когда здесь такое. Я думаю, и все остальные со мной согласятся.

— У всех одно, а у нас другое. Нас ждут. А поскольку ты у нас фанат статистики, могу сообщить, что за всю историю Братска в его аэропорту не разбился ещё ни один самолет.

— Будем первыми, — трагически всхлипнула женщина.

— Типун тебе на язык, — спокойно пообещал благоверный и, как ни в чем не бывало, закрыл глаза.

— Наш самолет приступил к снижению в аэропорту города Братска. Просьба застегнуть ремни и приготовиться к посадке, — объявили по громкой связи.

Насчет того, что в Братске ещё не разбивался ни один самолет, полная конечно туфта. Статистика вряд ли могла решиться на подобное сообщение. Скорее всего, это был чисто мужской успокаивающий обман.

Приземлились мы вполне благополучно. Солнце к этому времени тоже вполне благополучно выкарабкалось из-под серой хмари тумана и окрестных дымов, превратив ближайшие к аэропорту показательно нетронутые, а потому благополучно выжившие сосны в зеленые факелы типичной декорации преображенной и преображаемой Сибири.

Высокую сутуловатую фигуру Чистякова я заметил и узнал ещё через окна второго этажа аэровокзала. Он стоял у своей старенькой «Нивы», которую я помнил ещё по приезду многолетней давности, и внимательно рассматривал выходящих пассажиров. Увидев меня, он помахал мне рукой и пошел навстречу. Мы обнялись.

— Думал, не узнаешь. Поседел, похудел, прихрамывать стал. Когда узнал, что прилетаешь, все свои стариковские немощи в самый дальний угол задвинул. Завтракал?

— Как на убой. Испугались запасного, все свои припасы выложили. Мало ли что.

— Вот и хорошо. Обедом нас обещали попотчевать, а пока предлагаю экскурсию по знакомым тебе окрестностям. А то они обижаться стали — позабыл, мол, нас. Как давно ты нас не навещал?

— Лет пятнадцать.

— Непростительно. Как-никак Alma mater твоих первых шагов в творческую и прочую жизнь Она у тебя, по-моему, неплохо сложилась.

— Это с какой стороны посмотреть.

— А что, нескладушки имеются?

— И нескладушки, и развалюшки. По дороге расскажу.

— Ну, на разговоры у нас времени будет более чем. Дату приезда ещё не сообщили, так что мы с тобой пока птички вольные, независимые, самим себе полностью предоставленные. Куда едем?

— На кладбище, — обозначил я предварительно обдуманную начальную точку нашего маршрута.

— Другой бы удивился или принял за неуклюжую шутку, но я тебя и понимаю и одобряю. Даже очень. Ничто так не будоражит творческую, да и житейскую память, как кладбищенская тишина в соприкосновении с вечностью. Прости старческий пафос — не удержался. Вспомнил наше посещение старенького погоста на бывшем Редуте. Помнишь Серафиму Иннокентьевну? О каждом покойнике рассказывала как о живом и близком. А сейчас они все на дне моря. Косточки их. А души — в чем я совершенно уверен — на небесах.

— Почему? — задал я привычный с тех давних пор вопрос.

— Объясню. Но только не сейчас. На месте, которое, надеюсь, ты вспомнишь и узнаешь.

Когда мы подъехали к кладбищу и остановили у самых ворот машину, Чистяков повернулся ко мне и тихо сказал:

— Наглядный пример исторической символики. Когда-то небольшой и почти незаметный, запланированный на отшибе под погост клочок таежной земли за последние годы разросся неимоверно. Без провожатого ещё заплутаешь. А мне тут приходится бывать всё чаще и чаще. Кое-кто уже посмеивается — местечко себе присматриваешь? Так что предлагаю себя в добровольные проводники. Мешать не буду, но кто, где и почему, если потребуется, подскажу. Не против?

— Я и сам хотел вас об этом попросить, — согласился я.

Солнце, до того благосклонно и ярко освещавшее нашу с трудом, а то и вовсе неузнаваемую мною дорогу, неожиданно сгасло в натянувшей хмари. Сразу же сгинувшее утреннее разноцветье преобразилось в хмурое и безликое окрестное пространство. Оглушительно скрипнула проржавевшая от частых непогод кладбищенская калитка, и мы медленно пошли по выложенной плитами дороге, почти сразу вильнувшей в сторону по направлению к странному сооружению, явно показательно и вызывающе сооруженному на одном из самых видных мест большого и, в общем-то, вполне традиционного кладбища. Почти стометровая аллея, уставленная с двух сторон высокими бетонными плитами с именами и датами, заканчивалась у белоснежной часовни, увенчанной слегка покосившимся крестом.

— Впечатляет? — спросил Чистяков.

— Катастрофа какая-нибудь?

— Можно считать и катастрофой. Дойдем до часовни.

Часовня, издали казавшаяся легкой и белоснежной, вблизи как-то странно потускнела и удивила меня едва уловимой несообразностью, явно нарушавшей её светлые канонические пропорции. И лишь когда пройдя еще полсотни шагов, мы увидели её боковую стену, стала понятна почти незаметная с фасада нарушенность её классического облика, долженствующего напоминать об только что упомянутой Чистяковым вечности. Стену сверху донизу наискось пересекала отчетливо видимая, несмотря на неоднократные попытки реставрации, зигзагообразная трещина, наглядно указывающая не столько на ошибки строителей, вызванных торопливостью и небрежностью, сколько на несогласие той же самой вечности возглавить длинный ряд могильных плит на пути к всепрощению и покою.

— Каждый раз тянет перекреститься, но рука не поднимается, — тихо, словно боясь, что кто-то, кроме меня, услышит его, сказал Чистяков.

— Почему? — снова не удержался я.

— Узнаю отрока почемучку, — улыбнулся Чистяков. — Это хорошо. Сейчас чаще спрашивают «зачем?». Объяснять пока не буду. Скажу только, что вся эта аллея покойничков бывшие братки мощнейшей криминальной Братской группировки, сгинувшие за безраздельную власть над крупнейшим в стране алюминиевым комплексом. Думаю, что об этих разборках, ещё, кстати, не вполне закончившихся, ты наслышан. А вот это всё, — показал он на могильные плиты, — ещё одно из вполне символичных последствий нашего взбудораженного времени, в котором мы с тобой родились и сейчас, в силу наших знаний и возможностей, должны непредвзято и правдиво отразить увиденное и пережитое. Должны? Как считаешь?

— Считать-то считаю… — пробормотал я.

— А что?

— Хватит ли сил и ума. Преддверие время сложное, непредсказуемое и далеко не всем для осмысления посильное. Не ошибиться бы.

— Как ты сказал — «преддверие»? Пожалуй. Знать бы, что за ним последует. Не за этим ли президент решил к нам пожаловать. А Степан, как только услышал о возможном посещении, напрочь отказался с ним встречаться.

— Почему? — спросил я. И, помолчав, добавил: — Какой Степан?

— Познакомлю. Пошли дальше?

— К ребятам. Которые утонули.

— Обязательно. Пошли.

И в полете, и по дороге сюда я с болезненной настойчивостью то и дело вспоминал погибших товарищей по работе на местной студии телевидения, к смерти которых, как мне казалось, я был причастен, и чудом избежав её, до сих пор маялся чувством какой-то необъяснимой несправедливости того, что случилось тогда. Случилось много лет тому.

Запоздалая весна уже довольно уверенно вступала в свои права в наших, считавшихся северными широтах, когда в один из солнечных воскресных дней мы махнули на все ещё скованное льдом море на подледную рыбалку, рассчитывая и отдохнуть, и погреться на подобревшем солнышке. В те годы ещё не окончательно устоявшееся в своих берегах рукотворное море буквально кишело рыбой, остановленной огромной плотиной на пути своего привычного прежде маршрута сначала к Енисею-батюшке, а потом и «к морю-океану», осознаваемому нами тогда лишь по своему суровому названию — Ледовитый. На двух битком набитых служебных газиках мы пересекли широко раздавшееся русло Ангары и помчались по заслезившемуся льду к противоположному скалистому берегу. Перед тем как съехать на лед, остановились, поджидая поотставшую машину. В нашей же машине, воспользовавшись остановкой, все как по команде дружно закурили, коротая вынужденное ожидание. В то время ещё не куривший и совершенно не выносивший табачного дыма, я торопливо выпростался наружу, глубоко вдохнул свежий прохладный воздух и, не раздумывая, двинулся ко второй подъехавшей машине, пассажиры которой в силу более почтенного возраста дурных привычек старались по возможности избегать.

— Что, Санек, обкурили? — приоткрыв дверку, спросил пожилой звукорежиссер. — У тебя, я смотрю, даже из ушей дым идет. Давай к нам, потеснимся. С куревом у нас, кому невтерпеж, до первой рыбешки обещали погодить. Немного уже осталось. Забирайся, забирайся. Как некурящий я тебя прекрасно понимаю и поддерживаю. До первой рыбешки! — строго приказал он кому-то. И как только я с трудом втиснулся в машину, скомандовал: — Поехали!

До рыбешек в тот день дело так и не дошло. Уже у самого противоположного берега лед под колесами стал подозрительно потрескивать, машину несколько раз встряхнуло, словно ехали не по гладкому льду, а по ухабистой дороге. Шофер прибавил скорость. Мы все дружно заоглядывались, чтобы посмотреть на идущую следом машину. Увидели, что та пытается свернуть с проложенного нами и заполнявшегося водой следа — не удалось. Просев, она забуксовала на месте и как-то сразу исчезла под проломившимся льдом. Наш шофер круто свернул к самым скалам и резко затормозил. Мы выскочили из машины и побежали к образовавшейся полынье…

Никто не выбрался. Глубина в том месте, как мы потом узнали, была шесть метров.

Похоронили их всех, кроме телеоператора, которого родные увезли похоронить на родину, рядышком. Рядом стояли семь скромных звездчатых пирамидок с облупившейся кое-где краской и проступившими пятнами ржавчины. Знакомые имена, знакомая общая заключительная дата.

— Наверное, до сих пор коришь себя, что повезло? — прервал затянувшееся молчание Чистяков. — Напрасно. Не твоя вина. Судьба. Не исключено, что и Немыка ещё постаралась. Захотела ещё раз с тобой встретиться.

— На том свете разве, — пробормотал я.

— Насчет того света утверждать не буду, не уверен, а на этом, может, и получится.

— Интересно, каким это образом? — нехотя поинтересовался я.

— Ну, это если она захочет. Организует как-нибудь, — уверенно заявил Чистяков, и, тронув меня за плечо, спросил: — Куда ещё?

Поклонившись скромным могилкам, я посмотрел на Чистякова и пожал плечами.

— Тогда ещё в один уголок. На самом краю. Я частенько туда захожу. Думаю, и ты будешь не против. Петя Старков. Не забыл? Поэт от бога. Таких у нас теперь почти не осталось. Я, старый дурак, даже завидовал ему. Пока не полюбил всем сердцем.

Храню прощанье, как прощенье.

Конец один — сгорает время,

И прошлое недавней раной

Щемит у сердца болью странной —

Печальной болью одиночества,

Когда не спится, как неможется,

Когда неможется, как спится,

И прошлое подбитой птицей

Глядит тревожно и сердито,

Ныряя в серый сумрак сна… —

грустно процитировал Чистяков и долго потом шел молча, почти не глядя по сторонам.

— От чего он все-таки умер? — спросил я, когда мы подошли к могиле.

— Сердце, — тихо обозначил свой диагноз Чистяков. — Врачи могут нагородить всё, что угодно, а я уверен — сердце. Не каждое сердце выдержит. Как ты сказал? — Преддверие? Он это преддверие чувствовал ещё тогда.

А там последняя весна

Дымится в окнах паром синим,

Все существо её посильно

Слепому лепету ручья,

Все существо её сродни

Косноязычию воды,

Едва намеченной ручьями… —

процитировал я ещё несколько строчек из только что прозвучавшего стихотворения.

— Значит, помнишь, — грустно сказал Чистяков. — Тут, конечно, разные люди похоронены, — продолжил он свои размышления, когда мы пошли к выходу. — И хорошие, и не очень. Но то временное пространство, в котором они жили и умерли, в котором и мы с тобой оказались, теперь навсегда останется неизгладимыми страницами великих, порой нелепых и даже преступных перемен, после которых обязательно должна начаться какая-то другая жизнь. Иначе просто быть не может.

— Куда теперь? — спросил я, когда мы отъехали от кладбищенских ворот и выехали на дорогу, ведущую к городу.

— Передаю тебе нижайшую и убедительнейшую просьбу, к коей присоединяюсь. Нас с тобой очень ждут в нашем небольшом и очень неплохом театре. Когда как-то узнали, что ты прилетаешь, заявились ко мне чуть ли не в полном составе.

— Снова, наверное, Немыка постаралась, — съехидничал я, покосившись на Чистякова. — Сначала кладбище, потом театр. Интересный подтекст. Особенно учитывая сегодняшнее состояние российского театра. Я бы только местами поменял — сначала театр, а потом похороны. И зачем же я им понадобился? Все мои пьесы давно сняты с репертуаров.

— А вот они как раз сейчас начинают репетировать. «Главную роль», кажется.

— И кто же им это разрешил?

— Никто. Они сами. Ребята очень самостоятельные и талантливые.

— Считаете, что это сейчас достаточно для постановки?

— Ну, если учесть, что ты бывший братчанин, очень даже достаточно. Как, согласен на эту незапланированную встречу?

— Не хочется вас подводить… Только хотелось бы покороче. Попробую их переубедить.

— В чем?

— Чтобы не выпадали из общей обоймы сегодняшних театральных развлекаловок. Помноженных, порой к тому же, на безграмотный режиссерский диктат.

— Ты это серьезно?

— Более чем.

— Посмотрим, как это у тебя получится. Советов давать не буду ни им, ни тебе. Насколько я их знаю, вряд ли у тебя получится. Пьеса им очень понравилась. Звякну, что едем?

— Звякайте. А чтобы слишком не усердствовали, скажите, что я сутки на ногах, ночь не спал, советов не даю и на репетициях, как правило, не бываю. Если они что-то не поняли, я им ничем помочь не смогу.

Небольшой театральный зальчик на втором этаже огромного Дома культуры был заполнен больше чем наполовину. Меня даже удивило, что в небольшом, по словам Чистякова, районном театре работает столько народу. Думал, соберется от силы человек десять. Из любопытства, правда, могли подойти и посторонние.

Как только мы появились на сцене, все дружно поднялись и зааплодировали. Прерывая неуместное, на мой взгляд, приветствие, Чистяков поднял обе руки и жестом попросил садиться и успокоиться.

— Насколько я понимаю, аплодисменты наш уважаемый гость пока ещё не заслужил, а то, что вы здесь собрались, уже вполне свидетельствует о вашем уважении. Времени у нас, к сожалению, в обрез, поэтому очень прошу — вопросы только по существу, без дифирамбов и отступлений от темы. Тема — сугубо деловая встреча с автором понравившейся вам пьесы. А первый вопрос задам вам я — почему вы решили поставить именно эту пьесу? — После чего Чистяков спустился в зал и сел рядом со встретившим нас режиссером, а я остался стоять посреди пустой сцены, на которой стоял единственный стул. Если честно, то чувствовал я себя весьма неуютно. Ещё по дороге несколько раз пожалел, что согласился на эту встречу. Не хватало ещё начать объяснять, зачем я написал эту пьесу и почему её до сих пор не поставили ни в одном театре. Думал, что на вопрос Чистякова ответит встретивший нас режиссер, но в третьем ряду поднялась женщина.

— Мы в нашем театре, в силу его специфики и отдаленности от театральных столиц, с самого начала нашего существования считали своим долгом и обязанностью ставить на нашей небольшой, но очень уютной, как видите, сцене предпочтительно произведения только наших сибирских драматургов: Романа Солнцева, Степана Лобозерова, Александра Вампилова, Юрия Мирошниченко, Зота Тоболкина. Наверное, поэтому наш театр так любят наши сибирские зрители. И нам давно и не раз задавали вопрос — когда мы поставим какую-нибудь вашу пьесу. Вы тоже сибиряк, более того, бывший братчанин, ваши пьесы с успехом шли во многих театрах. А вот мы до сих пор не сподобились. Пока не прочитали вашу «Главную роль», которой все дружно заинтересовались, я бы даже сказала, увлеклись. Несмотря на её довольно-таки злободневную и острую политическую составляющую, неожиданную интригу и весьма неоднозначных героев, легко прочитывается ещё одна главная тема вашей замечательной пьесы. Думаю, не ошибусь, если обозначу её всего одним словом — ТЕАТР. Именно ему, как мы все тут решили, полностью соответствует название, которое вы дали вашей пьесе, — «Главная роль». Поэтому мы все дружно согласились поставить её на нашей сцене. Мы поняли, что вы, как и все мы, очень любите театр.

Выступавшая слегка поклонилась на прозвучавшие аплодисменты, но не села, осталась стоять, явно ожидая моего благодарного ответа на прозвучавшие в мой адрес дифирамбы и проявленную театральным коллективом инициативу поставить до сих пор ещё не задействованную ни на одной сцене пьесу.

Подыскивая подходящую фразу ответной благодарности за проявленную театром инициативу, я в раздумье подошел к самому краю сцены и неожиданно для самого себя сказал совсем не то, что от меня ожидали.

— Вы вот только что сказали, что я люблю театр. Рискну признаться — я его ненавижу.

Вместо ропота недоумения повисла растерянная тишина. Я молчал. Пауза затягивалась. Собравшиеся стали переглядываться. Кое-кто в недоумении пожимал плечами. Режиссер о чем-то спрашивал Чистякова.

— Я надеюсь, вы пошутили? — выдавила наконец из себя произносившая вступительное слово актриса и попыталась улыбнуться.

— Как можно ненавидеть театр?! — запальчиво выкрикнула какая-то молоденькая актриска, почти девчонка. — Всё равно, что ненавидеть жизнь. Весь мир ненавидеть. Театр — это мир!

— Это, наверное, потому, что ваши пьесы перестали ставить, — вполне отчетливо высказал свое предположение сидящий во втором ряду тоже очень молодой актер. — Я бы тоже рассердился.

— А при чем тут театр? — вполне резонно возразил ему кто-то из полутемного зала. — С больной головы на здоровую.

— Кажется, разговор у нас все-таки получится, — сказал я и, прихватив со сцены стул, спустился в зал и сел на него в проходе между рядами.

— Садитесь поближе, поговорим. Тема достаточно серьезная, чтобы не спускать её на тормозах. Хотелось бы, чтобы вы меня поняли. А со своей стороны постараюсь быть предельно откровенным. Для начала только скажу: драматургию, как жанр, а значит и театр, я, конечно, люблю. Но то, во что он сейчас превращается, а где-то уже и превратился, ненавижу. И вовсе не потому, как вы сказали, что меня перестали ставить. За это я, скорее, благодарен, чем обижен. Я такой, как есть, стал ему не нужен, а он, такой, каким он становится, не нужен мне. Разошлись в разные стороны — и все дела. Бывает. Случается. Любовь закончилась. Но вот когда всё, перед чем ты преклонялся, что любил как нечто великое, мудрое, вечное, если хотите, на твоих глазах превращается, как сейчас говорят, в сферу услуг, в дешевую, зачастую совершенно бессмысленную развлекаловку…

— Не Мельпомена, а Мельподмена, — выкрикнул кто-то из темноты последнего ряда.

— Согласен. Хотя сразу оговорюсь, что речь только о тех театрах, где забывают о великом предназначении своего искусства.

— Быть зеркалом, — раздался тот же насмешливый голос с заднего ряда.

— Только не тем зеркалом, которое безразлично и без разбора отражает происходящее вокруг, а тем, которое заставляет тебя вглядываться в самого себя, пытающегося понять, зачем ты и куда идешь, что вообще вокруг происходит — и с тобой, и со всеми нами. Только тогда возникнет тот самый катарсис, который делает человека человеком, а не посторонним зевакой, с любопытством пялящимся на происходящее. Те, кто превращает театр в сферу услуг, причем неважно какого качества и смысла, напрочь забывает о самом высочайшем смысле искусства — открывать, понимать и постигать, служить добру, а не бессмыслице и хаосу. Идешь на спектакль в таком вот театре, который приписал себя в сферу услуг, а не искусства, и не уверен ни в чем, какое бы великое имя и название не стояло на афише. Гамлет и Онегин могут там оказаться геями, сестры Прозоровы — лесбиянками, а принцесса Турандот…

— Любовницей собственного отца, — раздалось с того же самого места в конце зала.

— Согласен, — усмехнулся я. — Садитесь поближе, попробуем разобраться — вы за или против?

— Спасибо, мне и здесь неплохо. Всех видно, а меня нет. Удобная позиция. С вами я пока полностью согласен.

— Тогда ещё примеры. Летописец Пимен — зэк, сидящий в камере отнюдь не богоугодного заведения, Чичиков — выпускник гарвардской школы экономики, а царь Додон или Борис Годунов — президент России. Наглядные плоды, выросшие на загаженной почве сегодняшнего отечественного театра. И самое страшное, что многие, так или иначе причастные к изготовлению и выращиванию подобных плодов, зачастую совершенно уверены, что так и надо, что иначе быть не может, что чем большее количество людей, зрителей будет жрать эти плоды, тем большее их количество окажутся причастными к проповедуемым со сцены извращениям, разрушительным инстинктам, забвению прошлого, поруганию и отрицанию веры, внушению ненависти и презрения к ближним. Защитный прием подобных творцов — «художник на все имеет право». Прием в чистом виде от лукавого. Или — «в лаборатории можно все». Или — «потомки разберутся». Тоже оттуда. Потомки, может быть, действительно разберутся, но сколько посеянного зла, погубленных душ, смятения, неотличимости добра от зла — подсчитать даже навскидку невозможно. Добавлю только, что человечество уже не раз убеждалось, что когда добро и зло в головах меняются местами, то неотвратимость погибели, как в общем, так и в личном плане, увеличивается многократно.

— Хотелось бы примеров. Хотя бы парочку, — снова подключился мой невидимый собеседник.

— Ваш театр, насколько я о нем наслышан, не имеет к ним ни малейшего отношения. Во всяком случае, пока. Сознательно или инстинктивно вы выбрали самый верный и правильный путь — говорить и показывать правду. Правду здешнюю, нужную, родную, со всеми её перипетиями, ошибками, болью, состраданием. Говорю об этом, потому что хорошо знаю пьесы, которые вы называли, которые значились и значатся на вашей афише. Хорошо знаю их авторов. Почти все они мои знакомые и даже друзья.

— Вампилов тоже? — с придыханием поинтересовался кто-то.

— С Сашей мы много лет были неплохо знакомы. Об этом как-нибудь в другой раз. А если касаемо того, о чем я только что говорил, приведу только одну довольно часто повторяемую им фразу, имеющую прямое отношение к авторскому и режиссерскому, как он говорил, «выпендрежу»: «Хочешь быть оригинальным, говори правду. Правда всегда оригинальна и неповторима». Добавлю только — и вечна.

— Эти бы слова да богу в уши. Или на каждой афише напечатать, — добавил мой невидимый собеседник в последнем ряду, после чего поднялся и направился к выходу.

— Обязательно напечатаем, — крикнула ему вслед молоденькая актрисуля.

— И прятаться, как ты, не будем, — добавила произносившая вступительную речь прима.

— Неправда, что вы ненавидите театр! — выкрикнул кто-то из собравшихся. — Есть же великолепные примеры иного порядка.

— Есть. Ваш театр, например. И десятки других. В основном, как говорят в столицах, «провинциальных». И слава богу! А что касается столиц, приходится с прискорбием констатировать, что даже в Малом театре, во МХАТах, в Моссовете, в Пушкинском и других оплотах классики появились уже постановки, которые одновременно шокируют, разочаровывают, пугают, а у знатоков вызывают жгучее чувство стыда. В прошлом великолепные театры превращаются в пристанище пошлого искусства. Впрочем, слово «искусство» здесь просто уже неуместно. И в чем я ещё совершенно уверен, что именно такое «искусство» губит артистов. Приведу на память слова всем вам наверняка известного артиста Домогарова: «Дело уже не только в безграмотности и извращенных фантазиях режиссеров, дело уже и в труппах этих театров. Растренированные, занятые только своими личными амбициями, разобщенные и хотящие всего, хотя и не имеющие на это никакого права. Ни творчески, никак. В театрах сейчас рассорили и разобщили труппы. Примеров не счесть. Старики ушли, а нам ничего не остается, как сберечь самих себя».

Берегите себя! Вам пока это дано, и это у вас есть. Кстати, не дразните собак, откажитесь пока от постановки моей пьесы. Сегодня, к сожалению, пока нет ясной и приемлемой модели нашего всеобщего будущего и понятных слов для его возможного описания. Рост мировой турбулентности зашкаливает, расширяются зоны мирового хаоса. Поэтому не могу не напомнить вам слова незабвенного Николая Васильевича: «Россия сейчас зовет сынов своих ко спасению ещё крепче, нежели когда-либо прежде. Уже душа в ней болит, и раздается крик её душевной болезни. Услышите его!»

Наступившую после этих моих слов довольно долгую тишину неожиданно оборвал неуверенный голос все той же молоденькой артистки:

— Какой Николай Васильевич?

— Николай Васильевич Гоголь, — назидательно объяснил поднявшийся со своего места Чистяков.

А я не удержался ещё от одного назидания:

— И очень бы хотелось, чтобы вы накрепко запомнили многократно доказанную истину, что нарушение традиций неизбежно приведет к исчезновению театра.

Сопровождаемые неожиданными аплодисментами, мы с Чистяковым пошли к выходу.

В машине мы заговорили не сразу. Довольно долго ехали молча.

— Куда теперь? — наконец не выдержал я.

— Никак не выходит из головы твое обозначение нашего времени.

— Какое? — нахмурился я, вспоминая.

— «Преддверие».

— Не согласен?

— По-моему — в точку. Разобраться бы ещё — чего преддверие. Чего ожидать бедным христианам?

— Самому хотелось бы знать.

— Как считаешь, не задать ли этот вопрос президенту?

— Рискните. Если, конечно, он обозначится в здешних пространствах. Что-то я начинаю сомневаться. Погода, по-моему, явно нелетная.

— Это здесь, над городом. А в моей позапрошлых веков деревеньке наверняка тишь и благодать. И солнышко объявится, сам увидишь.

— Так мы туда сейчас?

— Всенепременно. И ждет нас там с тобой самый что ни на есть распрекрасный деревенский обед. Не забыл ещё вкус ангарской ушицы?

— Вряд ли кто сейчас такой обед как Серафима Игнатьевна сподобит.

— Помнишь?

— Такое не забывается.

— Помнишь, как она нас с отсутствующим населением знакомила? В моем музее ей бы цены не было. Я когда их место жительства сюда перевозил, она так и заявила: «Лучшей меня никто об здешней жизни не расскажет. Я с ними в родстве со всеми, а ты со стороны глядишь, по верхам. А в душу проникнуть — родство требуется».

— Как высказался недавно один из моих знакомых: «Не всегда родство спасение, порой вовсе наоборот».

— Наверное, родственнички квартиру у него оттяпали? Вот и побежал на телеканал содействия и сочувствия требовать.

— Недалеко от истины.

— Переживёт, не смертельно. А вот когда родная мать тебя зимой на помойку выкидывает, а ты ещё глазенки не научился открывать…

Чистяков неожиданно резко затормозил и некоторое время сидел неподвижно, пристально глядя перед собой.

— Сердце? — после минутного молчания осторожно поинтересовался я.

— Сердце, — тихо согласился он. — То самое, которое напрочь отсутствует у некоторых человеческих особей. Хотя назвать их человеками просто язык не поворачивается.

— Да уж, — согласился я.

— Ты меня извини, — сказал он, заводя машину и пытаясь улыбнуться. — Театр театром, обед обедом, но я, старый дурак, напрочь забыл ещё об одной своей обязанности. Требуется еще в одно место заехать. В обязательном порядке.

— Без проблем, — согласился я. — Если не секрет, куда?

— В больницу.

— Все-таки сердце?

— Молоко.

— Не понял.

— Мы в своем просветительском и отчасти богоугодном заведении для полноты антуража и приблизительного соответствия действительности нечто вроде небольшой фермы организовали. Лошадиное семейство, две коровы, куры. Коза ещё чья-то прибилась… Хоть какой-то запах деревенский. Посетители в основном оценивают положительно. Коровенки у нас, не поверишь, редутовские. Ухитрились их выходить при переезде. Руководители здешние культурные на первых парах хмыкали: «Ты же от них больше двух-трех литров не надаиваешь. Порода таежная, полностью нерентабельная». А как только молочко это таежное распробовали, по-другому запели: подорванное на руководящей работе здоровье очень даже здорово восстанавливает. Один от удивления даже пить любимый коньячок завязал. Вы меня, говорит, можно сказать, от смерти приближавшейся удержали. Повадился после этого каждую неделю приезжать. Пока с руководящей должности не поперли. Так он с горя снова запил. А мы новых потребителей отыскали.

— Тоже из руководителей?

— На данном этапе я бы их не руководителями, а новожителями нарек. Поскольку сегодняшнее житие только-только осваивать начинают. А для этого, сам понимаешь, какие силы нужны.

— Больные?

— В том числе. В основном весьма младенческого возраста. Которых родители ни лечить, ни кормить, ни признавать не пожелали. За все время, что они там оказались, ни одна родная сволочь на них даже поглядеть не удосужилась. Специально интересовался — ни одна! А за последнее время число этих брошенных крох всё увеличивается. Слава богу, пока они не понимают, что с ними произошло. Но когда начнут понимать, представляешь, какие им понадобятся силы, чтобы устоять на ногах? Просто устоять. О любви, о вере в лучшее я уже не говорю… А молочко наше очень даже поддержать способно.

В больницу мы вошли вместе. Отделение для брошенных детей располагалось на первом этаже справа от входа. Выглянувшая из приемной на стук двери не то врач, не то нянечка, испуганно покосившись на меня, настойчивым жестом попросила зайти Чистякова, протянувшего ей сумку с бутылками молока. Чистяков пожал плечами, посмотрел на часы, но отказаться не рискнул, зашел. Я же остался в одиночестве и, коротая ожидание, подошел к застекленной загородке, приоткрывавшей, судя по всему, одно из помещений временного жизненного пространства брошенных на произвол судьбы малышей. Судя по всему, оно было сделано в расчете на возможное посещение внезапно одумавшихся родителей, дабы пока хоть издали посмотрели на брошенное родное чадушко. Правда, по словам Чистякова, ничего подобного пока не случалось, обозначить себя публично последней сволочью никто пока не решался.

За занавешенным наполовину тяжелой шторой стеклом был хорошо виден небольшой без малейшей мебели зальчик, пол которого был накрыт большим ковром, на котором в полном одиночестве сидел годовалый малыш, который внимательно разглядывал лежавшую неподалеку от него куклу — не то собаку, не то медвежонка. Потянулся было к ней своей крохотной ручонкой, не дотянувшись, испуганно её отдернул. Снова стал разглядывать, снова потянулся… Громко хлопнула входная дверь, кто-то, не останавливаясь, прошел к лестнице на второй этаж. Малыш, вздрогнув, посмотрел на стеклянную перегородку, из-за которой на него смотрели я и неслышно подошедший Чистяков, и задохнулся отчаянным даже не плачем, а криком. Крик услышали и мы, и вбежавшая нянечка, которая подхватила малыша на руки и, подбежав к перегородке, задернула тяжелую штору.

— Новосел, — каким-то хриплым, не своим голосом объяснил Чистяков. — На автобусной остановке в коляске оставили, где никто почти никогда не останавливается. Сейчас оформляют. Не могу, пошли…

Всю остальную дорогу до самых музейных ворот мы ехали молча — отходили от накопившихся впечатлений. Искоса взглядывая на закаменевшее лицо Чистякова, на котором ближе к цели нашего путешествия действительно заскользили невесть откуда прорвавшиеся солнечные блики, я все больше и больше беспокоился о том, что в его, уже весьма почтенном возрасте избыток эмоций, которыми мы вдоволь нагрузились в последние часы, не может не сказаться н на здоровье, и на настроении, и на достатке сил, которые ещё ой как потребуются в свете предстоящих событий. Хотел было попросить заменить его за рулем, но машина уже притормозила на довольно обширной площадке перед большими резными деревянными воротами. В резьбе отчетливо угадывались как реальные, так и придуманные персонажи, якобы проживающие в безбрежных окрестных таежных пространствах. На вереях расположились медведь и лось, в ногах у них и частично на створках ухитрились разместиться прочие таежные жители, а сверху и на стыках притаилась окрестная нечисть — леший, Баба-яга, кикимора, вроде бы и ещё какая-то невнятная фигура, склонившаяся не то в поклоне, не то в готовности к прыжку. Нападением или побегом он должен был закончиться — я так и не понял.

— Хотел простые деревенские ворота, а водрузили якобы символ. Поощрили местного скульптора. Присоединились художник, писатель, даже композитор зачем-то. Я поартачился было, а потом подумал — пусть стоит. Детишкам нравится. Ну, а о прошлых жителях у нас свой символ. Сам потом все оглядишь. Так что приехали. Выбирайся, дальше пешком.

В это время перед ветровым стеклом неожиданно нарисовалась несуразная, не очень твердо держащаяся на ногах фигура.

— Опять? — строго спросил Чистяков, выбравшись из машины.

— Велено категорически отсутствовать на неопределенное время. Чтобы, значит, пейзаж не портить. По этому поводу позволил. Обидно стало. Кто за скотом приглядывать будет? Шамана они хрен отыщут, а Степан у себя находится, как ни в чем не бывало. Не чешется даже.

— Степана мы убережем, не переживай. А ты давай отсыпайся после ночного дежурства. Завтра чтобы в шесть ноль-ноль как стеклышко.

Фигура, приложив руку к несуществующему козырьку, пошатываясь, побрела к ближайшим кустам.

— Тяжелое наследие недавнего режима, — усмехнулся на мой вопросительный взгляд Чистяков. — Пригрелся при нашей ферме. И скотник, и пастух, и выпить не дурак. Но человек добрый и безобидный. Как-то даже от нечаянного пожара нас уберег. Степан однажды изрек, что без него наш музей не вполне полноценный получается. Двинули?

Вступив на территорию музея, мы медленно пошли серединой, казалось бы, обычной деревенской улицы. Простые деревенские избы, дворовые заплоты, амбары, загоны для скота, баньки… Какие-то подворья я даже узнавал — Редутовские. Как и тогда, на острове, вдруг показалось, что вот-вот распахнется дверь избы, выйдет хозяин или хозяйка. Или ребятишки мал мала меньше кучкой выпростаются за ворота и с любопытством уставятся на незнакомцев.

— Узнаешь? — оглянулся на меня Чистяков. — У меня тут пришлые интересуются иногда: «Какой смысл сохранять все это? Так давным-давно уже никто не живет и жить не будет. А вы такие деньги и труды на это представление затратили. Ну, было и было, пример, что ли, с них брать?»

— А вы им что на это?

— Все то же, что ты не раз от меня слышал, когда я только начинал задумываться над этим: каждый музей это печать бессмертия. И не только любопытства ради, но ради будущего спасения. Чтобы понять, наконец, для чего мы вообще существуем.

— Доходит?

— Кому как. А вот и наши хоромы. Узнаешь?

Мы стояли перед воротами в избу Немыки, в которой когда-то поневоле прижились почти на неделю, и это вроде бы нечаянное проживание круто изменило всю последующую жизнь как Чистякова, так отчасти и мою.

Я наклонил голову и перекрестился. Вспомнил оставленное когда-то как завещание-предупреждение Немыки: «Без поклона и креста в мою избу не входить». Узнали мы о нем, к сожалению, не сразу.

Чистяков последовал моему примеру.

Забор перед избой был по-прежнему глухой и высокий, правда, подлатанный кое-где явно недавними пиломатериалами. Открыв калитку, мы ступили на старые лиственничные плахи двора и направились к крыльцу. В это время за стеклом одного из окон довольно отчетливо обозначилось и тут же исчезло женское лицо. Я невольно вздрогнул и приостановился. Чистяков, словно угадав мою растерянность, оглянулся на меня и объяснил:

— Мой заместитель, секретарь, а в случае экстренной необходимости великолепный кулинар, знаток таежных блюд и разносолов Валентина Ивановна. Заждалась. Я обещал точно по расписанию, а получилось как получилось. Придется повиниться.

В знакомые апартаменты Немыки я входил с недоверием, ожидая неизбежных необходимых при переезде перемен. Но сени были по-прежнему завешены пучками сухих трав, а в самой избе почти ничего не изменилось. Разве вот только тяжелый рубленый стол был застлан праздничной расшитой скатертью и щедро накрыт к предстоящему застолью.

— Уважаемая Валентина Ивановна, приносим глубочайшие извинения за вынужденное опоздание. Впредь обещаем строго придерживаться.

Уважаемая Валентина, к моему удивлению, оказалась молодой и весьма симпатичной женщиной. Она укоризненно покачала головой, улыбнулась и приказала:

— Мыть руки и немедленно за стол. Опоздание прощаю. Когда встречаются старые друзья, задерживающие обстоятельства неизбежны. А гостю они особенно простительны. Как по-вашему, сильно изменился Братск с тех пор, как вы его покинули? — обратилась она ко мне.

Я пожал плечами:

— Изменился, конечно. Внешне не очень. Надо будет ещё приглядеться, пообщаться.

— А все-таки, в лучшую или в худшую сторону? Хотя бы на первый взгляд.

— Думаешь, легко ответить на твой вопрос? — вмешался Чистяков. — Как, по-твоему, в лучшую или в худшую сторону изменился мир за последние десятилетия?

— Я так далеко не заглядывала. Я только про Братск спросила. Личную точку зрения всего-навсего.

— Поделюсь: личная точка зрения нашего уважаемого гостя заключается в том, что все мы в настоящее время проживаем в «преддверии».

— В каком «преддверии»? — удивилась Валентина.

— В преддверии замечательного обеда, — увильнул от ответа Чистяков, показав рукой на накрытый стол. — Ко всем деловым качествам Валентины Ивановны, о которых я тебе сообщил, она, как видишь, очень красивая женщина и вдобавок кандидат исторических наук, и её будущая докторская скоро правдиво и доказательно расскажет всем интересующимся об истории нашего удивительного края. Прошу за стол.

Обед действительно был восхитительным, о чем мы с Александром Сергеевичем не раз сообщали смущающемуся кулинару. Предлагая мне попробовать какой-то необычный пирог не то с кедровыми орехами, не то из кедровых орехов, Валентина Ивановна задала мне очередной неожиданный вопрос:

— Недавно я случайно узнала, что вы выяснили наконец судьбу художника, расписавшего нашу удивительную часовню. И даже что-то написали про это.

— Ого! — развернулся ко мне Чистяков. — А я ни сном, ни духом. Ну-ка колись, рассказывай.

— Очень вас прошу, — умоляющим тоном продолжала упрашивать меня Валентина. — О часовне в моей кандидатской целая глава, а о художнике почти ничего. Только слухи.

Слегка охмелев от прекрасного обеда и сопутствующих напитков, я согласился.

— Не ведаю, откуда слухи, я пока ещё ничего не напечатал, только собираюсь, но сведениями поделиться готов. С одним условием. Перед предстоящей обязательно встречей с таинственным предсказателем Степаном хотел бы, хотя бы вкратце, разузнать — что, где, когда, почему и откуда. Диссертацию писать не собираюсь, но человек он, судя по всему, интересный, не исключено, что действительно необычный. Не зря же с ним хочет повидаться наш президент. Баш на баш, рассказывайте.

Чистяков ответил не сразу. С минуту молчал, почему-то пристально глядя на входную дверь, словно ожидал, что кто-то должен прийти.

— Рассказывать особенно нечего. Лучше было бы, чтобы он сам, если ты ему, как говорят редутовцы, «покажешься». Предупреждаю сразу — никакой мистики и предсказаний. Просто умный, много на своем веку повидавший и переживший мужик. Шофер, дальнобойщик, исколесивший всю Сибирь от и до. А дальнобойщик в Сибири — это каждый раз по краю. Со смертушкой не раз за руку «здоровкался», как он сам говорит. А скольких людей и в каких только обстоятельствах он перевидал за полвека, а то и куда больше лет? В тюрьме побывал совсем ещё мальчишкой. По вопиющей несправедливости, как потом сами же обвинители признали. Может, и об этом расскажет, если захочет. А чтобы у тебя с ним взаимопонимание получилось, поведай ему, о чем тебе Немыка вот в этой избе предсказала. Он ведь с ней тоже видался.

— А говорите, никакой мистики.

— Так она в то время ещё живая была. А его по какой-то надобности к ним занесло.

— А часовню нашу он во время затопления самолично переносить и устанавливать напросился. Да и не только её. У них тогда с Александром Сергеевичем не раз разногласия случались, — встряла Валентина. — Особенно об этой избе никак к согласию прийти не могли.

— Пришли все-таки, как видишь. Немыка вразумила. Он в то время о твоем «преддверии» все поминал. Апокалипсисом, правда, его величал. Потому на него как на блаженного многие тогда смотрели. Какой, мол, к чертям собачьим, Апокалипсис, когда все строится, цветет, развивается, и светлые дни впереди надолго партией обозначены. А он все как-то не о том талдычит: «Думаете, Апокалипсис — это мигом? Голос с небес, всадники на конях, смерть и разрушение повсеместные? Да нет. Апокалипсис — это когда человечество само себя уничтожает. Десятилетиями все будет длиться, столетиями даже». — А объяснял он это таким образом: «Если люди теряют смысл своей жизни, понимание её, они обречены». — Сейчас мы только в самом начале. В том самом преддверии, о котором говорит наш дорогой гость.

— Я имел в виду преддверие неизбежных перемен, а не Апокалипсис. Может быть, даже к чему-то лучшему перемен. Совсем не к погибели.

— Сам-то веришь, что к лучшему?

— Мучительно размышляю. Поэтому и хочу с вашим Степаном повидаться.

— Повидаемся. Обязательно даже повидаемся. А сейчас давай рассказывай, что ты там о нашем таинственном иконописце разузнал. Каковы его настоящие фамилия, имя и отчество, чтобы в анналы нашего музея занести. А то редутчане его в основном Сергеевичем прозывали, а имя так никто и не вспомнил.

— Леонид Сергеевич Панфилов. Учился в Академии художеств в Ленинграде, которую не закончил по причине ареста. Обвинение — согласился написать портрет врага народа небезызвестного Бухарина, который, по причине ареста портретируемого, он так и не закончил. Но на зону все-таки был отправлен. «Во избежание», как тогда говорили, «очередных возможных прецедентов и политическую близорукость». И вот тут начинается самое интересное. На зоне в нашего высокого, красивого и талантливого художника безумно влюбляется дочка начальника лагеря, приехавшая на каникулы повидаться с отцом. Как их в тамошней, весьма далекой от каких-либо лирических поползновений обстановке угораздило, но каким-то образом ухитрились. Причем взаимно. Портрет её в часовне мы видели. Предельно неканоническая икона. Просто-напросто прекрасный портрет любимого человека, который местные жители без колебаний стали почитать за Богоматерь. Выяснить подробности, как и что там у них на зоне происходило и произошло, мне так и не удалось из-за полного отсутствия выживших свидетелей. А вот кое-какие осколки последующих событий, правда, с большими пробелами, обозначить вроде бы удалось. Как она ему устроила побег и даже ухитрилась снабдить какими-то документами, теперь уже навсегда сокрыто мраком неизвестности. Но факт остается фактом — смогла. Наверняка рискуя как своей, так и его жизнью. Не исключено, что и жизнями тех, кто ей наверняка помогал. Возможно, даже и своего отца. Маловероятно, но не исключено. Добрые и думающие люди встречались иногда и в руководящем комсоставе.

Поскольку зону, в которой свела их судьба, организовали для строительства приграничной железной дороги, то находилась она, естественно, у самой границы с Китаем и со стороны Китая охранялась в то время весьма и весьма небрежно. Короче. Подробности, как говорится, «за кадром», но какое-то время спустя наш живописец, или иконописец в конкретном редутовском случае, оказывается в Китае. Конкретно, в русском в то время Харбине, где смог каким-то образом заполучить и помощь, и даже кров. Чудом попались мне на глаза воспоминания одного из тогдашних харбинцев, напечатанные в одном из региональных литературных журналов в самом начале 90‑х. Цитирую по памяти небольшой отрывок:

«Случаев удачного перехода советско-китайской границы со стороны Советов в то время было весьма и весьма немало. Но случались редкие случаи в обратном направлении. Вспоминаю появление в Харбине в апреле тридцать восьмого года художника Панфилова, который сбежал, по его словам, из строго охраняемой зоны строительства стратегической железной дороги. Поверили в его версию не сразу. Кто-то для проверки предложил ему принять участие в художественной выставке, организованной жившим тогда в Харбине известным художником Александром Степановым, на которой новоявленный харбинец занял одно из первых мест. Вручая победителю премию, Степанов поинтересовался его планами на ближайшее будущее, поскольку, мол, оставаться в городе с неопределенным прифронтовым и приграничным положением с таким талантом и особенностями биографии бесперспективно и даже опасно. На что тот, ничтоже сумняшеся, заявил, что самая большая его мечта в настоящий момент вернуться в Россию, где его ждет любимая женщина, без которой он не мыслит своего будущего, каким бы оно ни было. Встречу они наметили на конец этого года, и если она не состоится, никакого будущего ему не надо. Неожиданное признание многих весьма впечатлило. Художнику обещали содействие и даже необходимую материальную помощь, на что он ответил, что самое большое содействие, в том числе и материальное, ему уже оказано, за что он безмерно благодарен, и поднял над головой только что врученный ему Степановым в качестве награды за великолепный портрет леди Френсис Пирс большой ящик с красками. Зал зааплодировал. Во время банкета к художнику то и дело подходили известные и влиятельные в своих кругах харбинцы. Интересовались, как и где он намерен снова пересечь границу, давали советы, предлагали помощь. Но всех опередила богатая англичанка Френсис Пирс, одна из первых иностранных поселенцев русского Харбина, а по осторожным слухам чуть ли не резидент английской разведки. Она во всеуслышание заявила, что Леонид Сергеевич в настоящее время не нуждается ни в чьих советах и помощи, поскольку в благодарность за великолепный её портрет она берет на себя все расходы по осуществлению его «благородного подвига» и просит всех присутствующих пожелать ему успеха «в неимоверно трудном, опасном и благородном предприятии, ибо примеров подобной любви в наше трагическое и донельзя запутанное время очень и очень немного и их надо во что бы то ни стало оберегать и по мере сил помогать».

Как видите, я почти дословно запомнил этот небольшой отрывок из весьма обширных воспоминаний бывшего харбинца. К сожалению, этим отрывком пока все ограничилось, но я догадался, что, кажется, разыскал искомое. Запросил доступные и малодоступные материалы по Харбину тех лет и, кажется, отыскал ещё один намек на дальнейшую судьбу Леонида Сергеевича Панфилова, возможно, объясняющий его появление на Редуте. Правда, все это пока весьма расплывчато, неразборчиво и предположительно, но я почти уверен, что это была, пожалуй, единственная его возможность в то время оказаться на нашем таинственном острове за тысячи километров от Харбина. Я запросил в соответствующих архивах зафиксированные случаи пересечения границы в северо-восточном направлении в конце 1938 года. Таких оказалось всего три. Это были специально сформированные небольшие казачьи отряды, забрасываемые в СССР для внедрения на определенные территории в целях последующей диверсионной и прочей враждебной деятельности. К предстоящей войне в меру своих сил и особенностей готовились тогда очень и очень многие.

— Считаешь, что к какому-то из этих отрядов мог присоединиться и наш художник? — недоверчиво спросил Чистяков.

— Пока только предполагаю. В одиночку пересечь границу в то время было весьма затруднительно, а поскольку война со всех сторон и во всех направлениях погромыхивала там уже весьма и весьма серьезно, почти невозможно. Один из этих отрядов возглавлял полковник Почекунин, вторым руководил атаман Мельников, третий сформировали некие братья Гордеевы. Направление первых двух — Приморье, а вот братишки направлялись к Нерчинску. Откуда до Байкала, как понимаете, было уже рукой подать.

— А из Байкала на Ангару, — согласился Чистяков.

— Других вариантов оказаться на Ангаре у него просто-напросто не было. И ещё. Во время допроса, перечисляя своих немногих оставшихся в живых сослуживцев, один из братишек проговорился, что незадолго до последнего боестолкновения один из числившихся в списке бесследно и незаметно исчез. «Струсил! Потому как, не казак» — резюмировал допрашиваемый. И это «не казак» вселило в меня надежду.

— Я просто уверена, что это был он, — не удержалась от восторженной реплики Валентина Ивановна.

— О дальнейшей его дороге, вплоть до Редута, остается пока только предполагать. А поскольку на Редуте они появились уже вдвоем, «с неписаной красавицей», как выразилась о ней Серафима Игнатьевна, значит, где-то на одном из этапов его пути они встретились. И встретились, предполагаю, в Иркутске, поскольку «красавица» в то время была студенткой тамошнего университета. Узнать об этом помогла довольно-таки известная в то время фамилия её отца, впоследствии напрочь исчезнувшая или по какой-то причине старательно замалчиваемая. Причины, как понимаете, могли быть самые разные. Почему они пустились в опасный и нелегкий путь вниз по Ангаре, остается пока только догадываться, но прибыли они на остров, по словам всё той же Серафимы Игнатьевны, в весьма плачевном, болезненном и потрепанном состоянии. Об их проживании на Редуте вам более или менее известно. Красавицу Немыка спасла буквально от смерти, да и Сергеевича пришлось выхаживать довольно долго. А в благодарность за их тамошнее двухгодичное там пребывание и спасение мы имеем сегодня лики редутчан и легенду об удивительной часовне. Опять-таки по сообщению Серафимы: как только весть о начале войны дошла до острова и туда прибыла соответствующая комиссия по организации немедленной мобилизации, влюбленным на стареньком баркасе пришлось срочно отправляться в путь. Чем закончился их очередной побег, сокрыто, как это ни обидно, мраком полной неизвестности. Лично я предполагаю их весьма возможную гибель на этом пути. Не исключено, на одном из нижних смертельно опасных порогов. Шаманском, например. Там на скальном прижиме приютились два небольших креста без имен и дат. Местные аборигены, правда, утверждают, что кресты стоят там чуть ли не с дореволюционного времени, но кто знает, кто знает.

— Степан как-то сказал, что «любовь и надежда спасают, когда, казалось бы, спасение уже невозможно», — после долгого молчания неуверенно пробормотал Чистяков.

— Дай-то бог, — согласился я. — Даже то, что мы уже узнали о них, уже спасение. Или почти спасение. Спасение нашей памяти.

— Напишите об этом. Я уверена — обязательно кто-нибудь отзовется. Рано или поздно отзовется. Вы же все это с Александром Сергеевичем буквально из небытия извлекли.

В это время в дверь решительно и сильно постучали и, не дожидаясь ответа, распахнули. Вошли двое. Проходить не стали, остались стоять в дверях.

— Извините, Александр Сергеевич, вынуждены в очередной раз вас побеспокоить, — сказал один из них и успокаивающим жестом дал знать, чтобы мы не вставили.

— У нас к вам убедительнейшая просьба, — стал объяснять второй. — Шамана мы так и не разыскали. Судя по всему, далеко не дурак, понял, что лучше не светиться и на глаза не показываться. А вот другой…

— Степан Малыгин, — подсказал первый.

— Степан Малыгин, — согласился второй. — Вздумалось ему, видите ли, крыльцо перед вашей часовней в порядок приводить. Хотя крыльцо, смею уверить, в полном порядке. На вопросы не отвечает и уходить внутрь не желает.

— Информируем, — добавил первый. — Визит состоится. Сегодня. Ближе к вечеру. Хотелось бы, чтобы все оставались на своих местах. В том числе и этот… Малыгин. Время визита минимальное, хотелось бы, чтобы все соответствовало. В том числе и этот…

— Степан, — уточнил второй.

— Я с ним поговорю, — привстав, пообещала Валентина Ивановна. — У меня только вопрос — гостя угощать полагается. Местные деликатесы с устатку очень даже способствуют. И настроению, и здоровью.

Вошедшие покосились на стол, переглянулись, по очереди заявили:

— Видно будет. — Хотя вряд ли. — И времени в обрез.

— А со Степаном я поговорю, — сказал Чистяков. — Мы как раз к нему собирались.

— Вот и ладушки, — согласился первый. — А мы у себя в автобусе пока. Только этого Степана предупредите. Пусть на ноги что-нибудь натянет. Босиком неприлично. Президент все-таки.

— Ты что ль покойницу сфотать хотел? — спросил поднявшийся нам навстречу со ступеньки крыльца у знакомой часовни седой, высокий, худой, босоногий старик.

— Какую покойницу? — удивился я.

— Так Немыку. Забыл что ль? — обжег меня старик прищуренным пристальным взглядом.

— Уверяю, я Степану Михайловичу про тебя ни слова по этому поводу не говорил, — поспешил вмешаться Чистяков.

— Так она сама мне сказала, — усмехнулся Степан Михайлович. — Накануне ещё сказала. Придет, говорит, любопытный такой товарищ, который когда-то сфотать меня всю ночь караулил. А я тогда не схотела ему показываться. Спугается и незнамо что ещё нагородит. Отрок ещё был, малосмышленый. Вот когда в полный разум войдет, ты ему заместо меня обскажи, чтобы в нынешней жизни с должного пути не сбился.

— Вчера, говорите, сказала? — растерянно переспросил я.

— Может, вчера, может, сейчас только. Она мне часто нашептывает, когда я соображать о чем-то с силами собираюсь. — Спрашивай, чего хотел, — разрешил он, снова усаживаясь на ступеньку. — Найдешь нужным, перескажи президенту. А мне с ним и ему со мной особого интересу разговаривать не имеется, он и так, что ему положено, знает. Только одно дело знать, другое дело правильный вывод обозначить. Тут уже ни я, ни Немыка не сподабливаемся. Тут уже за пределы выходить надо.

— За какие пределы? — снова не удержался я.

— Вот и подумай хорошенько. Для примеру, деда Немыкина вспомни. Который поселение, ныне затопленное, обосновал, избу, которую спасли и сюда перенесли, построил. Знаешь, какое завещание он под дверным венцом раскаленным гвоздем выжег? В 1820 году выжег. На двести лет вперед рассчитал. Если, мол, за эти годы моя изба не сгинет: не сгорит, не потопнет, от старости в пыль не рассыплется, то и дело, и суть Российская здесь не сгинут, ещё столько-то простоят. Я Александру Сергеевичу потому и внушал — изо всех сил избу эту сохранять, до мелочей. Новоделок и преиначек беречься, чтобы полный смысл жизни не потерять. Толкую — не видишь, мол, что с Россией деется? Вижу, говорит. На том и порешили. А если снова потопнет или ещё что, тогда готовиться надо.

— К чему? — спросил Чистяков. — К чему готовиться?

Степан Михайлович тяжело поднялся, повернулся к часовне, низко поклонился и перекрестился, после чего снова повернулся к нам с Чистяковым.

— Не видишь, что ли, какие времена настают?

— Какие?

Возможный ответ Степана Михайловича на этот вопрос Чистякова предполагался только для меня, дабы не упустить дальнейшие возможные откровения старика, почитаемого окрест немногими посвященными причастником к силам явно потусторонним. Чистяков наверняка не считал его таковым, а чтил как человека умного, много повидавшего и потому вполне способного предвидеть то, о чем другие просто опасались думать и говорить. Разве только вот не раз озвученное стариком многолетнее общение с Немыкой не вполне вписывалось во вполне материалистический расклад чистяковских рассуждений. Но не раз убедившись если и не в наглядной реальности её загробного существования, внутренне ему приходилось соглашаться с тем, что нечто всё-таки имеет место быть. Объяснений неведомого разыскивать не стал, а просто примирился с непонятной реальностью происходящего. Тем более, что конкретных предсказаний с её стороны ещё ни разу не прозвучало, а те, кто якобы их слышал, могли это услышанное и сами придумать. Как и сам Степан Михайлович.

— Притворяешься? — укорил старик Чистякова. — Сам об этом, что ль, не размышляешь? Великое огнище к самому дому уже подходит. Ближе и ближе. А мы заместо того, чтобы защититься, самоистребляемся нерассудно. Предназначение нам такое обозначено.

— Кем? — не удержался я от вопроса. — Кем обозначено? За что?

— Сколь разов себе этот вопрос задавал. Криком иногда кричать хотелось. За что нам все это? С тех пор как в тюрьму по напраслине с дедом Федором целый месяц через тайгу добирался. И потом, считай, полсотни лет по Сибири нашей бескрайней шоферил и всех обиженных, которые навстречу попадались, расспрашивал — за что тебя так? Одни отвечают — судьба, мол, такая. Другие на бога ссылались. Третьи себя дураками почитали. А кому-то просто тяму[4] не хватало перед неправдой устоять. Многие в своей жизни момент называли, когда можно было все вовсе по-другому повернуть, за ум взяться, а не получалось никак. Никак уже не получалось. Значит, что?

— Что? — спросил я.

— Правильно жить не научились.

— А как правильно?

— Коли бы знать, соломки бы подстелить. Тебе Немыка не об этом поведала?

— Приснилось мне все это тогда. Караулил, караулил и заснул.

— Что приснилось-то?

— Если честно, не запомнил ничего. Глаза продрал, а в голове только одно: «Сберечь надо, сберечь надо…» А что сберечь — без понятия. Спустя только соображать понемногу стал. Думаю, жилище свое она в виду имела.

— Вот и мне так-то по первости было. Поначалу полная неразбериха в башке, а когда на сто разов все прокрутишь, в осадок что надо и выпадает.

«Кому надо-то?» — растерянно подумал я.

— Так тебе, — догадался о моей растерянности старик. — Осадок-то твой. А когда о себе правильно соображать начнешь, все остальное тоже правильно обозначится. Тебе вот обозначилось, ты сюда и поспешил. В избу в эту. Ко мне вот заявился. Спроста что ль? Чуешь же, что неспроста.

— Мелькала такая мыслишка. Осознать все-таки хочется, что беречь и куда следующий шаг сделать.

— Опасаешься, значит? За себя? Или посерьезнее что наметилось?

— За всё опасаюсь. Что было, что есть, что завтра обозначится. Вы вот на крест только что перекрестились. Значит, веруете. Столько повидали, претерпели, а веруете. А сколько верующих сейчас конечный смысл теряют, надежду на будущую свою вечность теряют. Не поэтому ли сейчас столько детей брошенных? Навсегда одиноких. Без отца и без матери прозябающих. Пропасть им, конечно, не дадут, но вера и любовь далеко не у всех у них в душах отыщется. Значит, и смысл жизни потеряется. А без смысла какая жизнь?

Мы долго молчали.

— Хочешь, расскажу, как во мне вера окончательно определилась? — раздумчиво, словно нехотя сказал старик и снова пронзительно из под густых седых бровей спрашивающе уставился на меня.

— Хочу, — согласился я.

— Тогда, если терпения хватит, слушай и на ус мотай. Я тогда только что из зоны вышел. Последний год маленько не досидел. Зима уже во всю куролесить начинала. А у меня ни одежки соответствующей, ни застежки, ни денежки. А в наше родненькое Приангарье и Приилимье и летом пешком добраться либо по неволе, либо сто раз подумать, прежде чем решиться. Мне бы в городе как-нибудь худо-бедно до тепла перезимовать, а я в путь отправился. Считай, на погибель. Дядя Федор незадолго до моего убытия помер. В несколько дней сгас. Так он мне перед смертью сколь раз наставлял — куда тебя несет? Сгинешь бесследно. Идти-то некуда. Мы с ним незадолго до того письмо получили от тетки Дарьи. Мать вместе с младшей сестренкой Ниночкой ещё весной померли, разом и вместе. Не то от болезни какой, не то с голоду. Веру, она постарше была, в детдом, в город определили. Дарья пишет: «Себя не вини. Что с тобой, что без тебя — не сберечь их уже было. Колхоз наш поразбежался кто куда, избы почти все пустые стоят. Одни собаки по ночам воют. Так что возвращаться ни тебе, ни Федору Анисимовичу сюда не стоит. Жизнь тутошная все равно не доживет. А добирайтесь вы лучше до Саньки Рогова в Якутск. Он как с армии вернулся, к отцу в Якутск подался. И по слухам, всё у них там ладно сложилось. Отписал, пусть Степка ко мне добирается, я его выучу и на машину устрою. И Федору Анисимовичу там место отыщется, на хороших кузнецов везде спрос». Адрес прислала, куда и как добираться. Но я уже твердо тогда порешил — родной дом сперва повидать, могилкам матери и сестренки поклониться, прощения у них попросить. А там как будет, так и будет.

Грешить не буду — народ на пути разный попадался. Какие пальцем у виска крутят, а какие по силам возможную помощь оказывают: кто подвезет, кто переночевать позволит, кто куском хлеба поделится. Я уже тогда соображать помаленьку стал — живем вроде поодиночке, а выживать и спасаться всем миром следует.

Худо-бедно добрался до Старого Падуна, за Братском который. Оттуда до нашего Илима вроде не так много осталось. А сил уже никаких, ветром в сугробы сдувает. Хорошо, старушка одна сжалилась, в избу свою зазвала отогреться. Расспросила, что со мной и как, посочувствовала, как могла, а потом полог в углу за кроватью отодвинула, а там лампадка перед иконкой Богородицы теплится. Я поначалу даже не разглядел, чья иконка, в глазах от слабости темно, а когда просветлело, разглядел, что это мать моя Надежда Никитишна, с сестренкой моей Ниночкой на руках. Голову так ко мне раз-другой наклоняет дважды, словно согласие дает — правильно, мол, решился, не сворачивай. Нам с тобой тоже повидаться очень даже желательно. А когда утром в себя пришел, гляжу, какой-то старик на скамье у входа сидит. «Я, — говорит, — в твое Приилимье собираюсь за хлебом, По слухам, большой урожай у них там находится. Зову тебя в напарники, чтобы не скучно было передвигаться. Лошадка на ходу, тулуп запасной выделим. За недельку худо-бедно доберемся. Деревенька-то твоя как прозывается?» А я со сна еле языком ворочаю, кое-как прохрипел про деревеньку. Старик обрадовался: «Рядышком совсем. Перекуси пока чем бог пошлет и баба Марья в своих задосках отыщет, а я тем временем лошадку подгоню…»

К чему я тебе все это? Можно на Богородицу сослаться, можно материны и Ниночкины слезы помянуть. Любовь и вера вполне на такие чудеса способны, не в первый раз убеждаюсь. Особо когда, казалось бы, и выхода уже никакого. Вот и я с той поры надежду на свое дальнейшее существование обозначил.

— До деревни-то добрались? — спросил я.

— И до деревни, и до Якутска, и Сибирь почти всю полсотни лет на колеса наматывал. Пока вот к этой самой часовенке не прибился и окончательное свое понимание жизни не осознал.

— Это какое же? — подначил его на дальнейшие откровения Чистяков.

— Почему раньше люди в Сибирь подавались? Такой путь преодолевали, сейчас даже представить непросто, — стал объяснять старик. — Можно сказать, в неведомые дали шли.

Я заметил, что Чистяков на мгновение прикрыл глаза и чуть наклонил голову, явно подавая мне сигнал внимательно слушать и не задавать глупых вопросов, к чему, по его прежнему мнению, я был весьма склонен. Я чуть заметно согласно кивнул, давая знать, что понял, и снова уставился на старика, ожидая дальнейших его разъяснений.

— Спасались, — не дождавшись от меня ответа, продолжил тот. — Выживали, волю и свободу свою сберегали. Или надеялись на неё свято. А сейчас от воли и собственного сбережения в города сбегают. Скопом потянулись. В общую кучу. К погибели всеобщей. — Оценив мой вопросительный взгляд, продолжил: — Побывал я в этих муравейниках. Поневоле приходилось. Соседа за стеной как зовут, не знают. Мать и отца от себя отселяют. Детей рады подальше спровадить. Слепые и глухие друг к другу. Что это как не погибель? Себя единственными правильными считают. С вопросом или упреком близко не подступись. А за бугром и того хужей. Какой-то новый «мировой порядок» замыслили. Чтобы все, как один, без отличий друг от друга. А без отличий тьма беспросветная надвинется. Только одно тогда и останется.

— Что? — каким-то не своим, жестким, суровым голосом неожиданно спросил Чистяков.

— Свое и себя со всех сил сберегать, — не сразу ответил старик. — И очень крепко подумать, какой следующий шаг делать. А главное, на посулы, как своих, так и дальних, не поддаваться. Посулить-то что угодно можно, да только без души, без труда, без веры все эти посулы окромя погибели ничем другим не одарят. В России и в Сибири нашей в самые страшные времена только этим и спасались. С верой и надеждой любой лютый порог преодолеешь. Взять хотя бы тутошний Дальний порог. Такой водоворотище между камнями — со стороны смотреть и то страшно. А первой его баба Дубыничиха из Новгорода сосланная преодолела. В лодке прошла. И два сына с нею, отроки, помощниками. Как думаешь, решилась бы она без веры сквозь него пройти? — Я отрицательно покачал головой. — Прадед Немыкин прошел со всей семьей своею. Потом Седых Михаил. Слыхал? Тут в часовенке икона его находится. Правильно сказать — образ. Михаилом Архистратигом островные его почитали. Защитником. Батюшка пришлый его категорически освещать отказался. Убийцей, говорит, был, категорически не полагается. А подумать хорошенько, кого он убил? Того, кто на его детей покусился, в него самого два раза стрелял. Потому и не выдержал, своими руками задушил. И каяться отказался. Я ему завсегда особый поклон кладу. Защитник и есть.

Время, когда наступит, выдь на берег, послушай. Тут когда слухом напряжешься, все как есть вокруг слыхать. И то, что сейчас, и то, что раньше было. С обеих берегов жизнь доносится. Даже Дальний распознаешь, хоть и затоплен давно. Нет-нет и заорет лихоматом. Услышишь, невмоготу станет. Не то воли просит, не то старые времена вспоминает. Я тебе это так обозначу. Ежели люди теряют смысл своей жизни свыше даденный, то они уже не люди, а покойники. Душу сейчас носить, понятное дело, ой как тяжело. Но без неё ты и шага верного не сделаешь.

И тут я, словно подтолкнул меня кто-то, задал ему неожиданный для самого себя вопрос:

— Со стариком, который вас до могилки матери и сестренки довез, встречались ещё когда-нибудь?

Степан Михайлович с интересом посмотрел на меня, и даже подобие улыбки скользнуло по его лицу.

— Хочешь, познакомлю? — спросил он.

Поднялся со ступеньки крыльца, на которой сидел, распрямил спину, повернулся к приоткрытой двери часовни, перекрестился и, трудно переставляя босые ноги, сделал несколько шагов, направляясь в часовню. Поманил меня за собой призывным жестом руки.

— Кому первый поклон у входа, не позабыл ещё? — спросил он.

— Николаю Чудотворцу, — уже догадываясь, в чем дело, ответил я и тоже перекрестился.

— Не забыл, значит, — улыбнулся старик и широко распахнул дверь часовни.

На столбе у самого входа была закреплена навсегда врезавшаяся мне в память большая, в рост человека икона улыбающегося и поднявшего не то для благословления, не то для приветствия руку Николая Чудотворца.

— Вот он и будет тот самый мужик, который своим тулупом со мной, замерзающим, поделился тогда. Один в один. Сколь раз до того приезжал в Падун, отыскивал его и бабусю, которая меня приютила. У местных — ни слуху ни духу. И ещё бы сколь знает отыскивал, пока не увидел его вот на этом самом месте. Сразу все как есть и осознал. Да и Немыка подсказала: «Дурью не майся, клади земной поклон и задумайся хорошенько, почему он тебя лядящего спас и зачем по свету до поры до времени передвигаться сподобил. Сюда вот путь указал…»

— Не сказала, зачем? — не удержался я.

— Чтобы целиком и полностью уяснил.

— Что?

— Ради сбережения.

— Какого сбережения?

— Всего самого-самого, что своими испытаниями и страданиями люди спокон веков сберегают. А чтобы сберечь, готовиться надо. Подумать хорошенько, какой следующий шаг делать.

После этого мы все трое долго молчали. Наконец старик поднял голову и, обращаясь ко мне, тихо сказал:

— Как погляжу, покой тебе сейчас требуется, глаза вон совсем запали. Да и мне за нашего президента помолиться не помешает. До нас он сегодня уже не доберется, так что не дожидайте.

— Точно, что ль? — растерянно переспросил Чистяков.

— Только что позвонили из Управления, Александр Сергеевич, — объяснила торопливо подходившая к нам Валентина Ивановна. — Они все после совещания сразу в аэропорт. На Север зачем-то вылетают. Извинились за беспокойство. Обещались когда-нибудь в следующий раз заглянуть. Все эти оберегатели и охранители уже разъезжаются в срочном порядке.

— Я почему обуваться-то не стал, — объяснил, выходя из часовни, Степан Михайлович. — Ноги-то уже никакие стали, в сапогах другой раз и шаг сделать силы не хватает. Надежда, правда, у меня была, что вы его в Немыкину избу чаю попить заведете. Если бы он в ней побывал, и вам, сберегателям, и нам, ожидателям, ещё надолго спокою хватило бы. А так, кто знает, как все повернется. Смутно сейчас как-то все стало. Не спится. И дышать трудно.

— Давайте тогда к нам на чаек, Степан Михайлович, — оживилась Валентина. — Перекусите, чем бог послал, отдышитесь. Гость наш, — кивнула она на меня, — такие интересные сведения о нашей часовеньке привез. Пойдемте потихоньку? Чай я на кипрее и богородской травке настояла.

— Благодарствую. И рад бы, да грехи не отпускают. Мне бы с крыльца спокойно спуститься, а до избы не дойду. Нутром чую, что не дойду. Да и Немыка который раз уже предупреждает: «Сиди здесь до последнего. Я тут померла, и ты, если нашу веру и надежду сберечь желаешь, до последнего держись».

— Я тогда вам чаю и поесть прямо сюда принесу. На крыльцо ваше.

— Спасибо, внучка. А крыльцо это и мое, и твое, и наше. Каждый, кто на него ступит, сподабливается…

Старик уже говорил с трудом. Придерживаясь за балясину, он сел на верхнюю ступеньку и низко опустил голову.

Чистяков жестом показал, что надо уходить. Мы с Валентиной переглянулись и медленно пошли следом за ним.

— А я, честно говоря, рада, — призналась Валентина, когда мы уже подходили к Немыкиной избе. — А то бы замучили нас дурацкими вопросами все эти смишники: что, как, почему? Сюда-то их не пропустили, а разузнать требуется. Такого теперь напридумывают, разгребать устанешь.

— А чего тут придумывать? Неотложные государственные дела. Хотел человек часок передохнуть, и то не дали, — усмехнувшись, обозначил Чистяков канву последующих ответов на дурацкие вопросы. — Куда мы теперь? В нашу гостиницу? В мой кабинет? Или сюда? — приоткрыл он калитку во двор Немыкинской избы. — Надо же несостоявшуюся трапезу как-то заканчивать.

— С удовольствием. Только мне передых сейчас требуется. Часика на полтора-два. Больше суток на ногах. Плюс явно неординарная духовная нагрузка от состоявшихся встреч и знакомств. Осмыслить бы не помешало. На бережку посидеть, на закат полюбоваться. Возраст вещь тяжеловатая, не все сразу доходит. Подумать, что для читателя на потребу, а что и для себя приберечь. Не возражаете, Александр Сергеевич, Валентина Ивановна?

— Честно говоря, сам тебе предложить собирался. Очень даже неплохо, что так все сложилось. Да и вам, Валентина Ивановна, передохнуть не мешает, с раннего утра на ногах.

— Тогда, с вашего разрешения, я домой, а то меня мои заждались. Я их строго-настрого предупредила: мне не звонить, на чужие звонки не отвечать. Представляете, что у них сейчас в головах творится? Можно воспользоваться вашей машиной, Александр Сергеевич? Утром чуть свет нарисуюсь. Успокою их и назад. Вы же все равно здесь до утра останетесь?

Чистяков молча протянул ей ключи от машины, а меня довел до тропинки вдоль заплота, ведущей прямо на берег знаменитого рукотворного моря.

— Если на самом берегу на бревнышке посидеть хочешь, с обрыва спустись. Не загреми только. Обрывы ещё толком не устоялись, подмывает то и дело. Провидец наш посидел как-то тут на бережку, посмотрел, как после дождика камушки зашевелились, говорит: «Я же этим тулунцам когда ещё объяснял: кто же дамбу на самом извороте течения ставит? В будущее половодье смоет все между вашими речушками только так. Одни крыши торчать будут. Хмыкают в ответ». А нынче так, как он предсказал, так и получилось. Выходит, к некоторым предсказаниям тоже не мешает прислушиваться.

По полузаросшей травой тропинке я вышел на берег и остановился на самом краю обрыва. К воде спускаться не захотел — обзор поменеет, а сверху пространство распахивалось на километры. Вспомнил совет Степана Михайловича — «напрячься слухом». Может, вправду расслышу недовольное ворчание сгинувших под толщей холодной воды порогов или хотя бы другое какое-нибудь стародавнее эхо затерявшейся в окружающих пространствах прежней жизни? Разгляжу, например, отблеск отражающихся в затопленной реке частых в этих местах таежных пожаров. Хотя нет, пожаров не надо. Их и в сегодняшние дни с избытком хватает. Обойдемся погасающим закатом.

Уразумев, что окончательно выбит из колеи нормальных и последовательных рассуждений о событиях угасающего дня, я сел на траву и закрыл глаза. Почему-то попытался представить, о чем мог бы задуматься так и не приехавший президент, окажись он на том самом месте, где находился сейчас я. Вряд ли бы стал старательно прислушиваться к тихим всхлипываниям трущейся о берег воды или к надоедливому поскрипыванию неплотно прикрытых ворот какой-то из музейных изб. Может быть, как и я, вздрогнул бы от неожиданного ржания, раздавшегося, судя по всему, с музейной фермы, о которой рассказывал Чистяков. Мало ли о чем ещё можно было задуматься, окажись он здесь после недолгой ознакомительной экскурсии по музею деревянного зодчества Приангарья. Я, например, неожиданно представил, как этот музейный островок с двумя десятками старых изб, старенькой несуразной часовней, с крестьянским обустройством дворов двухвековой давности вдруг окажется последним и единственным жилым местом в напрочь обезлюдевшем вдруг мире. Не исключено, в сожженном «великим огнищем», о котором с такой уверенностью оповестил местный прорицатель Степан Михайлович Малыгин. И тогда чудом сохранившейся здесь горстке людей придется как-то выживать, начинать все сначала, без всякой сторонней помощи, без каких-либо технологий и машинерии, спасаясь от гибели лишь тем, что сбереглось от оставшегося дедовского и прадедовского рукоделия и навыков. Догадываясь, как это будет невыносимо трудно, а с нашими нонешними, далеко не всегда и у всех умелыми руками просто беспомощно, я невольно поежился и мысленно перекрестился. Вспомнились недавние слова Чистякова, высказанные по такому же поводу и, возможно, после таких же раздумий: «Россия с избы начиналась, с самостоятельного и независимого обустройства в окружающем безграничном пространстве. Изба, семья, Родина. Не будет их, не будет и России. Растворится в мировом обезличенном многоэтажье, обреченном бесследно сгинуть вместе с Землей среди этих бесчисленных звезд», — указал он на Млечный Путь, отчетливо обозначившийся в ночном небе.

— Назад пути нет, — продолжил я его и свои мучительные раздумья. — Высшей формой жизни человека должны непременно стать пока ещё бессистемно и трудно формирующиеся культурно исторические типы, народы, каждый из которых должен быть самобытным, приспособленным к физико-географическим условиям территории их проживания, со своими, только им свойственными жизненными задачами и путями развития. А вот диктат единства, который сейчас так активно внедряется в мире, ведет к обезличиванию и неизбежной гибели. Обезличивание лишает человека души. А без души пропадает сама сущность человека, превращая разумного, чувственного творца и созидателя в убийцу, извращенца и насильника.

— Поневоле тогда к нам возвращаться придется, — услышал я женский голос. Вздрогнув, открыл глаза и оглянулся. Ни рядом, ни поодаль никого не было.

— К нам — это куда? — мысленно спросил я, не смея задать вопрос вслух.

— Так в часовенку нашу, — пояснил тихий ласковый голос. — Где простые люди святыми становятся. Тогда и остальная жизнь вокруг правду отыщет.

Обыденность медленно возвращалась в мое затуманенное раздумьями сознание. И на земле, и на небе было уже темно. Полноправные ночь и тишина завладели окружающим миром. И только в бездонной высоте над головой, освобождаясь от земной пелены откуда-то нанесенных дымов и уползающей облачной хмари, все отчетливее и ярче стали прорезаться бесчисленные звезды Млечного Пути, постепенно освобождая для взгляда мнимую бескрайность окружающего земного пространства.

— Не замерз? — окликнул меня подходивший по берегу Чистяков.

— Есть маленько, — согласился я, с трудом поднимаясь на ноги. — Давно такой тишины и покоя не ведал. Очень от всяческих противоречий и непоняток очищает.

— Вот и я о том же, — подхватил Чистяков. — Сколько бы ему от этого сил прибавилось.

— Кому? — по привычке задал я ненужный вопрос и невольно улыбнулся, поскольку прекрасно понял, на кого намекал Александр Сергеевич. — С Немыкой, может быть, как я, пообщался бы. Мы тут с ней о многом переговорили. О самом-самом.

— А я иду и думаю, чего это он там так засиделся. Поделись.

— Пойдем в её избу. За чаем все тебе расскажу.

Мы медленно пошли к знакомой избе, обсуждая по пути, задержаться ли мне здесь ещё на несколько дней или немедленно возвращаться ближайшим же рейсом.

— А вдруг на обратном пути завернут, как Валентине пообещали? — спросил я.

— Исключается, — не согласился Чистяков. — Сказать, почему? Я когда Степану Михайловичу поесть принес, он меня очередным пророчеством озадачил: «У него сейчас минуты свободной не обозначится. Надолго. Великая смута надвигается. Выживать надо».

Эпилог

Почти месяц спустя, уже в Москве, меня настиг совершенно неожиданный звонок из Новой Зеландии.

— Здравствуйте, Александр, — услышал я отчетливый, без малейшего акцента женский голос. — Прочитали в журнале вашу статью о моем деде Панфилове Леониде Сергеевиче. Потом я вам все подробно отпишу, а пока очень коротко. И он, и бабушка выжили. Добрались сначала до Енисея, а потом до Игарки. Там им очень помог, можно сказать, спас, один очень хороший человек. Вы о нем, кажется, тоже слегка упомянули. С началом войны его перебросили в Игарку начальником авиагидробазы, куда нередко залетали самолеты союзников. По воспоминаниям бабушки, он рассказал летчикам одного из таких экипажей, кто эти вынужденные не по своей воле скрываться люди, как они там оказались и какая страшная опасность им теперь угрожает. Летчики согласились помочь. Тайно загрузили в самолет и вывезли за границу. Там тоже пришлось немало скитаться и бедствовать, пока не удалось перебраться в Австралию, а потом и в Новую Зеландию. Там у них родились наша мама и наш дядя, а потом ещё и целая куча внуков и внучек, в том числе и я. Представляете, как все мы обрадовались, прочитав ваши воспоминания. Если сможете, приезжайте к нам. Не сможете, тогда к вам постарается приехать мой брат. О Родине мы никогда не забываем. Очень хотим побывать в часовне, которую расписал мой дедушка. Спасибо вам огромное. Память должна жить вечно. Ирина Панфилова.

Как же меня обрадовал и поддержал этот неожиданный добрый звонок!

А ещё через неделю внезапная, но вполне ожидаемая телеграмма от Чистякова: «Скончался Степан Малыгин. Жалел, что не сказал тебе свое последнее предчувствие: «Готовьтесь!» Думаю, хотел сказать, что Преддверие заканчивается».

Примечания

1

Притартать — притащить, добыть, принести.

2

Уменьшился.

3

Паут — овод.

4

Не хватило ума, смекалки.

Content

Пороги

Часть первая Хлеб 1946 года

Приговор

«Смешная история»

Сон победителя

В некотором царстве…

Чужой

В год «Великого перелома»

Встречи

Воробьиная ночь

Утром

Пригодились

На повестке дня

Очередной призыв

Обещание

Пожить охота…

Прощание

Комиссия

Уговоры… Разговоры…

Перекати поле

Поневоле

Собрание

Повестка

По этапу

Письмо

Страда, страда…

Решение

Пожар

Эпилог

Часть вторая Зона затопления. 1977 год

Возвращение

«Сельский час»

У сына

У внучки

Сердце…

По живому…

Дождалась

С новорожденным!

Художественная самодеятельность, или Театр двух актеров

Следы прошлые…

День рождения

Производственное совещание

Еще одно «производственное совещание»

Дела семейные

Живая история

Сомневаемся…

К слову пришлось

Сватовство

Спасти и сохранить

Поручение

На пределе

Выстрел

Второе прощание

Свадьба

Недопетая песня

Эпилог

Часть третья Юбилей. 1988 год

Эпилог

Часть четвертая Предсказание. 2020 год

Эпилог

Примечания