Джозеф Луцци

Секрет Боттичелли. Загадка потерянных и обретенных шедевров

Моему сыну, Джеймсу Бейли Луцци

legato con amore in un volume

Какая тайна здесь читается?

Почитания или надежды? Но как велеть

Мертвым Веснам ответить?

Данте Габриэль Россетти,

«К «Весне» Сандро Боттичелли»

Joseph Luzzi

Botticelli’s Secret

The Lost Drawings and the Rediscovery of the Renaissance

© Joseph Luzzi, 2022

© Алиева М. А., перевод на русский язык, 2023

© ООО «Издательство «Эксмо», 2024

Пролог

Ренессанс (сущ. от фр. re – «назад, снова» + naissance – «рождение») – возникновение нового вида искусства и свободной игры воображения. Период, когда Сатана правил как безраздельный властелин мира. Расцвет глупости и лицемерия.

9 июня 1882 года высокий, модно одетый мужчина с аккуратными седыми усами вошел в букинистический магазин «Эллис и Уайт» на Нью-Бонд-стрит. Это была престижная улица Лондона, на которой были сосредоточены главные антикварные магазины и продавцы элитных произведений искусства. Почтенный посетитель пришел в лавку, чтобы посмотреть на произведение искусства, о котором шумела вся Европа[1]. Фридрих Липпманн был заведующим коллекцией гравюр в недавно созданном Королевском музее Берлина, а потому часто ездил в великолепные европейские столицы в поисках сокровищ. На этот раз его целью была особенная находка.

Липпманн, чей пражский акцент выдавал его австро-венгерское происхождение, уже был известен как один из лучших искусствоведов в Европе и один из самых прозорливых экспертов по определению эстетической ценности произведений искусства, как в художественном, так и в финансовом смысле[2]. Он был женат на англичанке и благодаря сочетанию пылкого обаяния и невероятной эрудиции завоевал множество поклонников в Лондоне. Хотя он находился в чужой стране, он чувствовал себя вполне как дома. За непринужденными и легкими манерами Липпмана скрывалась серьезная творческая натура, особенно когда он стоял перед гениальным произведением. Он принадлежал к новой породе художественных импресарио-знатоков – образованных и коммерчески подкованных людей, чьи энциклопедические знания об искусстве помогали богатым коллекционерам и амбициозным музеям создавать собственные коллекции. Некоторые из этих знатоков, как, например, некогда разорившийся литовский иммигрант Бернхард Вальвроженски, превратившийся впоследствии в знатного флорентийского иммигранта Бернарда Беренсона, становились столь же богатыми, как и нанимавшие их магнаты и олигархи.

Однако образованный и имевший активную гражданскую позицию Липпманн был больше заинтересован не в пополнении банковского счета, а в приумножении славы немецкой нации, ставшей единой совсем недавно, в 1871 году. Кроме того, будучи наследником богатого промышленника, он мог позволить себе работать не ради прибыли, а ради любви к делу. Вкусы Липпманна были весьма разнообразны: начиная с китайского фарфора и итальянских ксилографий и заканчивая голландскими офортами и фламандской масляной живописью. Он умел находить работы, способные пережить переменчивую моду и непостоянство общественного вкуса. Но даже такой проницательный человек, как он, не мог подготовиться к тому, что ему предстояло обнаружить в аукционном боксе с аскетичным названием «Рукопись (MS) Гамильтона 201». Хранящиеся в нем наброски станут определяющими во всеобщем понимании такого монументального термина, как «Ренессанс».

Слово «Ренессанс» уже настолько привычно в нашем языке, что его истинное значение может забываться. Оно может навевать мысли о странствующих бардах, поющих о придворной любви, и девах с остроносыми шляпами и распускающимися лентами. Или оно может вызывать сухую дискуссию между академиками, которым удобнее скрываться в устоявшихся истинах прошлого, чем сталкиваться с неопределенностями настоящего[3]. Что бы ни пробуждало это слово, оно, как правило, находится в том, что итальянцы называют passato remoto – буквально «далекое прошлое»: это нечто прошедшее и завершенное, вопрос истории и спора со временем, который был решен. С этой точки зрения Ренессанс становится лишь частью того, что один из самых ярых его ненавистников, великий критик Викторианской эпохи Джон Рёскин, использовал в качестве названия для своей автобиографии – Praeterita, что в переводе с латыни означает «прошедшее время».

Но думать о Ренессансе как о наследии какого-то утраченного царства, погребенного в недрах памяти, – ошибочно. Ведь на самом деле, только во времена Липпмана, то есть около ста пятидесяти лет назад, этот термин начал обретать хоть какой-то смысл. Крайне важно, что это слово не употреблялось в том месте и в то время, с которым оно стало связано: в Италии XIV–XVI веков в целом и во Флоренции в частности, в эпоху художественных гениев вроде Леонардо, когда были созданы такие новаторские произведения, как Санта-Мария-дель-Фьоре Брунеллески и «Давид» Микеланджело. В распоряжении этих творцов не было терминов для обозначения того тектонического сдвига, который они вершили в культуре. Термин «Ренессанс» в его современном понимании (эпоха изменившего мир итальянского искусства) впервые появился в печати только в 1855 году, когда французский историк Жюль Мишле написал: «Приятное слово «ренессанс» напоминает ценителям прекрасного о появлении нового искусства и свободной игре воображения. Для ученых это возобновление классических исследований, а для правоведов – рассвет, озаряющий хаос древних обычаев»[4]. Не все современники Мишле были так рады отходу от прошлых канонов. Один скептик утверждал, что Ренессанс ознаменовал возвращение Дьявола на землю, который вернулся, чтобы властвовать над человечеством. Другой утверждал, что приход светского Ренессанса ознаменовал собой исчезновение более духовного Средневековья и тем самым положил начало всевозможной лжи и глупости. Рёскин был самым суровым из всех: он считал, что Ренессанс в целом был «злым» временем[5].

Несмотря на различия во мнениях, ясно одно: представление о Возрождении как о наполненной светом интеллектуальной эпохе, ознаменовавшей полное избавление от того, что Эдвард Гиббон назвал «варварством и суевериями» Средневековья, – всего лишь миф. В этом соблазнительном утверждении есть доля правды, однако представление о Средних веках как о «темных», времени господства антирационализма и слепой фанатичности – в значительной степени вымысел Гиббона, который должен был провести четкую грань между религией и «возрождением» научного познания в эпоху Ренессанса. В действительности некоторые элементы, которые сегодня ассоциируются с Ренессансом, уже существовали в средневековый период. Многие из мыслителей Средневековья были преданными поклонниками древней греко-римской культуры и посвятили свою жизнь обучению в крупных интеллектуальных центрах, таких как недавно основанные университеты в Болонье, Кембридже, Гейдельберге, Оксфорде и Сорбонне[6]. Простого взгляда на хронологию исторических событий достаточно, чтобы понять, как глупо было бы рассматривать эти две эпохи в бинарных терминах: Данте, писатель, считающийся исключительно средневековым автором, умер в 1321 году, в то время как Петрарка, один из «основателей» Ренессанса, родился в 1304 году. Интерес христианской Европы к языческим авторам, например Вергилию, возник до эпохи Возрождения не только у Данте, но и у многих других средневековых ученых[7]. По словам самого Данте, художники и писатели Средневековья были так же заинтересованы в l’uso moderno, современном использовании их идей, как и передовые умы Возрождения, пришедшие им на смену[8].

Несмотря на уходящие в Средневековье корни, рождение Ренессанса, вероятно, положило начало новому взгляду на человеческую жизнь, который в беспрецедентной степени подчеркивал ценность Древнего мира и значение рационального поиска в искусстве и науке. В конце XIV – начале XV века Италия, в частности Флоренция, стала привлекать значительную часть художников и интеллектуалов, которые стали символами этой эпохи культурного возрождения, – этими знаниями мы во многом обязаны интереснейшим страницам «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» Джорджо Вазари. Широко известны те культурные изменения, которые вызвало новое брожение. Впрочем, многие критики считали, что у них была и темная сторона. Когда Рёскин назвал Ренессанс злом, он сокрушался о том, что гораздо позже писатель назовет «опустошением мира»[9]. С точки зрения готического мировоззрения Рёскина, мистицизм и религиозный пыл Средневековья создали более мощное и внушающее большее благоговение искусство, чем то, что последовало за этим периодом. На протяжении всей истории человечества, в том числе и в наше время, продолжают возникать новые варианты антирационалистических взглядов Рёскина, которые являются ответом на течения, опирающиеся на здравый смысл, такие как Ренессанс. Будь то нацистская партия Гитлера, отвергающая модернистское искусство во имя средневековых мифов, прославляющих «германский» дух, или современные ультраправые пропагандисты, выступающие за «традиционалистский» возврат к религиозным общинам, представители современных направлений винят Ренессанс в угасании веры в Бога, утрате наследуемых культурных ценностей и воцарении бездушной технократии, управляемой бюрократической элитой[10].

Несмотря на это столкновение взглядов, большинство историков во времена Липпманна считали, что Ренессанс в соответствии со своей этимологией, представляет собой возвращение к чему-то утраченному прежде всего к языческой культуре древности и празднованию земной жизни, которое было обусловлено чрезмерной религиозностью средневекового мира. Для того поколения ученых, знатоков и коллекционеров слово «Ренессанс» произошло от приставки «re-» (фр. «назад, снова»): это была эпоха возрождения, повторных открытий и переосмысления. Она породила много нового: оперу, телескоп, широкое применение одноточечной перспективы в живописи и многое другое. Но что не менее важно, она показала, как можно пересмотреть, воссоздать и повторно использовать преданные забвению идеи и практики прошлого. Никакое новое открытие не могло быть более грандиозным, чем то, которое должно было произойти перед взором Липпманна, смотрящего поверх очков в проволочной оправе.

Доктор Фридрих Липпманн был чем-то похож на Курца из романа Джозефа Конрада «Сердце тьмы»: вся Европа внесла свой вклад в его становление. Он родился в 1838 году в немецкоязычной Праге Франца Кафки и Габсбургской империи, в детстве часто ездил в Италию, провел часть золотой поры юности в Париже и Лондоне, учился в университете в Вене и окончательно обосновался в Берлине в конце тридцатых годов, когда стал директором Музея печати и рисунков, молодого музея, который он превратил в одно из лучших в мире собраний гравюр и рисунков[11]. С самого детства Липпманн был окружен роскошью. Отец регулярно возил семью в знаменитые европейские музеи и заботился о том, чтобы юный Фридрих получил всестороннее образование, в котором оставалось время на занятия музыкой и спортом. Будучи убежденным космополитом, владевшим несколькими европейскими языками, Липпманн помимо искусства изучал право, историю, политику и естественные науки. Обладая необычайной энергией и силой, он однажды собственноручно построил лодку и проплыл на ней от Праги до Дрездена – триста миль по реке Эльбе. Спортсмен, ученый и эрудит – Фридрих Липпманн был поистине человеком эпохи Возрождения.

Если к становлению Липпмана приложила руку вся Европа, то века кровосмешения и праздности породили человека, стоявшего между ним и заветными рисунками из MS Hamilton 201. Их владелец, Уильям Александр, 12-й герцог Гамильтон, был одним из тех людей, что могут быть порождены только привилегиями и высоким происхождением. Родившийся в старинной шотландской семье, в роду выдающихся коллекционеров, благодаря которым резиденция семьи, дворец Гамильтон, стала одной из лучших частных библиотек и художественных собраний Европы, юный Уильям Александр любил книги примерно в той же степени, в какой собака любит, когда ее бьют палкой. На его уме были лишь вист и виски, а не Тициан и Тернер. Он пил и боксировал в Оксфорде, охотился пять дней в неделю и успел так сильно задолжать в азартных играх (два миллиона фунтов стерлингов в переводе на сегодняшний курс), что был вынужден выставить на аукцион каталог потрясающих произведений искусства, кропотливо собираемых на протяжении веков, но которые вынуждены были быть проданными из-за неудачных партий за игровым столом.

Трудно представить, как древний шотландский дворянский род дошел до такого состояния. Всего несколькими поколениями ранее дед Уильяма Александр, 10-й герцог Гамильтон, собрал коллекцию произведений, некогда принадлежавших римским императорам, русским царям, различным папам и кардиналам, королеве Марии-Антуанетте и императору Наполеону. Александр был блестящим коллекционером, но он также был и ужасным транжирой, чьи амбициозные покупки почти полностью истощили капитал семейства[12]. Из-за его расточительного внука казна поместья Гамильтонов вот-вот должна была опустеть – это касалось не только наличных, но и бесценного собрания произведений искусства[13]. Судьба молодого герцога и всего его рода зависела от одного набора рисунков, которые необъяснимым образом на века канули в Лету. Липпманна из Берлина в Лондон привлекла простая строчка в каталоге, где числился MS Hamilton 201, частный печатный документ, который распространялся только в узком кругу потенциальных покупателей: «88 исключительно прекрасных набросков Сандро Боттичелли».

Впервые эта загадочная фраза (которая должна была включать слово «утерянные») появилась восемьюдесятью годами ранее, 27 апреля 1803 года – ее написал красивым наклонным почерком парижский книготорговец Джованни Клаудио Молини, продавший в том же году рисунки герцогу Гамильтону[14]. Как они попали в руки Молини, неизвестно. На обложке было написано, что рисунки выполнены «Ботирелли [sic]. или другим художником флорентийской школы». Молини поддержал эту неопределенность автора, написав, что рисунки «принадлежат руке либо Сандро Боттичелли, либо какого-то другого мастера того периода живописи»[15]. Грубое искажение имени художника в более раннем упоминании говорит о том, что некогда знаменитый Боттичелли оказался безвестен. Один из предшественников Липпманна, историк искусства Густав Фридрих Вааген, видел эти наброски во дворце Гамильтон примерно в 1850 году,[16]. и позже написал, что, возможно, они принадлежат кисти Боттичелли, но в конечном счете «видны разные почерки, разное художественное мастерство»[17]. Французский библиограф Поль Коломб де Батинес также восхищался рисунками несколько лет спустя, в 1856 году, и также не смог однозначно определить их авторство[18]. Именно благодаря таким неудачным попыткам определить личность автора, как у Ваагена и Батинеса, рисунки остались вне поля зрения многих скептически настроенных коллекционеров. Но только не Липпманна.

В официальной описи семейной коллекции Гамильтонов упоминалась «прекрасная рукопись» «Божественной комедии» Данте, «написанная около 1450 года [и]. украшенная восемьюдесятью восемью оригинальными рисунками, предположительно выполненными Сандро Боттичелли или другим выдающимся флорентийским художником»[19]. Проницательный Липпманн сразу же ухватился за неопределенное наречие и колеблющуюся связку «или». Он приехал в Лондон, чтобы раз и навсегда покончить со слухами, которые десятилетиями ходили об этом легендарном, загадочном и неоднозначном собрании. Либо это была одна из самых ценных и прекрасных книг, когда-либо созданных, возвышенное творение, вышедшее из-под искусной руки Боттичелли, либо это была смесь из работ разных художников, среди которых были и работы Боттичелли, и все они не могли тягаться с грандиозным гением Данте. Только Липпманн мог бы сказать это наверняка.

В 1510 году, когда Сандро Боттичелли умер, его имя уже давно стало символом великолепия художественного собрания флорентийской династии Медичи, которая прямо или косвенно принимала участие в создании таких шедевров, как «Весна» и «Рождение Венеры» – двух самых узнаваемых и любимых произведений искусства западного мира, хотя ученые и коллекционеры продолжают спорить об их значении и обстоятельствах создания. Один проект Боттичелли привлек гораздо меньше внимания, хотя по амбициям не уступал самым выдающимся произведениям мастера. Примерно с 1480 по 1495 год художник работал над заказом, который стал также своего рода личным дневником, чем-то сродни записным книжкам Леонардо и поэзии Микеланджело, это было зеркало его художественного замысла и творческого видения, отражавшее, возможно, даже его самые сокровенные мысли и сомнения. «Секретным проектом» Боттичелли в том смысле, что о нем почти не писали при жизни (мастер работал над ним урывками параллельно с созданием более знаменитых произведений), а затем и вовсе забыли на несколько веков, были иллюстрации к почти всем ста песням «Божественной комедии» Данте, эпической поэмы о состоянии души после смерти, которая была завершена примерно в 1321 году, в год смерти Данте. Каким-то образом этот грандиозный набор иллюстраций исчез после смерти самого Боттичелли – точно так же, как, что еще более удивительно, канула в Лету слава художника. Во многом за это был ответственен основатель современной истории искусства Джорджо Вазари. Его «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих», впервые опубликованные в 1550 году и выпущенные в расширенном виде в 1568 году, говорили о художниках как о творцах, обладающих особым талантом и сверхчеловеческим мастерством. Но в труде содержалась лишь сдержанная оценка Боттичелли и высмеивался его цикл «Данте»[20]. По мнению Вазари, Боттичелли взялся за эту грандиозную задачу из тщеславия и неуверенности в себе, потратив на нее свое время, «чтобы доказать, что он искушенный человек» («per essere persona sofistica»)[21]. Важно, что слово sofistica здесь отличается от нашего более позитивного понимания искушенности: ловкий словотворец Вазари ловко сыграл на древнегреческом корне этого термина – софистика – со всеми вытекающими отсюда последствиями обманчиво привлекательных форм. По мнению Вазари, желание Боттичелли проиллюстрировать Данте было своего рода притворством, призванным продемонстрировать интеллектуальную состоятельность якобы необразованного художника.

До Вазари неизвестный автор, известный как Анонимный Маглиабеччано, личность которого до сих пор остается предметом споров[22]., кратко и восторженно упоминал рисунки Боттичелли в своем собственном «Жизнеописании художников» 1540 года, собрании заметок для книги, которая так и не появилась: «Боттичелли нарисовал и проиллюстрировал Данте в овечьей шкуре для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, и это сочли чем-то изумительным»[23]. Слова Маглиабеччано имеют общий и безличный характер (он использует пассивный fu tenuta, «это сочли»), оставляя нас в недоумении, кто же восхваляет этот во многом недооцененный шедевр. Несмотря на свою скудость, это упоминание было чрезвычайно важным: оно остается единственным источником, позволяющим нам определить покровителя, заказавшего проект у Боттичелли. Между тем идея встречи двух таких ярких фигур, как Данте и Боттичелли, вызвала пристальное внимание ученых с момента первых упоминаний о ней в эпоху Возрождения. Но ее истинная природа остается загадкой. Мы не можем избежать искажений и даже откровенной лжи Вазари, который так и не увидел полный сборник иллюстраций, но с характерной для него смелостью утверждал, что они привели его в «бесконечное расстройство»[24].

О том, что Боттичелли полтора десятилетия занимался иллюстрированием Данте для своего покровителя Медичи, несомненно, было известно в его мастерской, поскольку помощники художника участвовали в предварительной работе над рисунками: они готовили бумагу, краски и пигменты, которые Боттичелли затем превращал в водоворот фигур загробного мира Данте. И вполне вероятно, что в тесном кругу художников, ремесленников и меценатов Флоренции новости и сплетни о проекте быстро распространялись. Современники свидетельствовали о «carattere allegro e burlone» Боттичелли, его беззаботном и плутоватом характере[25]. Эта открытость в сочетании с широким кругом друзей и деловых партнеров делала вероятным то, что этот очень общительный художник мог легко поделиться с окружающими новостью о своем новом проекте. И все же работа оставалась тайной Боттичелли в древнем значении корня этого слова – secretum: она была отделена от его повседневной жизни и публичных работ, возможно, это даже была его личная исповедь. Secretum Петрарки была книга, в которой он изложил свои религиозные сомнения в мучительной дискуссии с воображаемым святым Августином, шедевр, который он назвал «Моя тайна, или Книга бесед о презрении к миру», работа, где комплексный и продолжительный самоанализ достиг таких невротических высот, поразивших бы даже Фрейда. Секрет Боттичелли заключался в том, что в самый разгар своей карьеры, во время работы над более значимыми проектами он также трудился над амбициозным замыслом проиллюстрировать христианскую поэму, научная строгость которой бросала вызов его эстетическим, интеллектуальным и моральным силам.

Иллюстрирование Данте было не единственным секретом Боттичелли. Мы почти ничего не знаем о личной жизни художника. Он не оставил после себя никаких записей, даже завещания. После его хорошо задокументированной юности и первых десятилетий творческого успеха, которые мы можем собрать воедино благодаря записям о крупных заказах и многочисленным воспоминаниям очевидцев, последние годы его жизни покрыты мраком. Боттичелли, бывший некогда суперзвездой Флоренции, сошел с художественной сцены города и, казалось, в одно мгновение унес с собой в могилу всю свою славу. Будучи когда-то весьма обеспеченным, он умер без гроша в кармане. Он так и не женился, не имел детей и, вероятно, предпочитал холостяцкую жизнь женитьбе. Если Боттичелли действительно был геем, то он не оставил ничего, что так или иначе подтверждало бы его сексуальную ориентацию. К тому же в более поздний период жизни его некогда однозначно пылкие и нежные отношения с политическими титанами Флоренции, Медичи, осложнились как из-за внешнеполитического давления, так и из-за внутренних разногласий в семье – хотя, опять же, мы не можем точно сказать, как именно изменились его чувства к его самым крупным благодетелям. Точно так же мы не можем узнать его отношение к человеку, который, как никто другой, возвестил кровавый конец правления Медичи, принесшего Боттичелли славу и богатство: Джироламо Савонарола, так называемому Безумному монаху. Несмотря на свое кажущееся веселье и непринужденную манеру поведения, Боттичелли в конечном итоге был сложным человеком, состоящим из множества segreti.

Столько же тайн хранят и его иллюстрации «Божественной комедии». После язвительного отзыва Вазари они исчезли из письменных источников более чем на сто лет. Затем, когда шведская королева Кристина умерла в Риме в 1689 году и ее библиотека была куплена папой Александром VIII, ватиканский архивариус отметил, что в это драгоценное приобретение входили восемь рисунков, включая семь иллюстраций к песням и самую великолепную из всех иллюстраций Боттичелли к Данте, полноцветную «Карту Ада». Таким образом, почти полный набор иллюстраций – по одной на почти каждую из ста песен поэмы и «Карта Ада» – был разделен между разными владельцами и разошелся по разным коллекциям, хотя никто не знает, как и почему так вышло, и больше о рисунках не вспоминали. В следующий раз иллюстрации упоминули лишь в 1803 году, когда семья Гамильтон приобрела большую часть экскизов у Молини. Десять иллюстраций пропали без вести и остаются не найденными по сей день[26]. Учитывая, что дальнейшая судьба рисунков была сопряжена со многими опасностями, включавшими хранение в соляной шахте, контролируемой нацистами, и то, что они оказались разбросаны по Восточному и Западному Берлину в эпоху холодной войны, то, что так много из них сохранилось до наших дней, – настоящее чудо.

Пример Боттичелли и его утраченных рисунков показывает, насколько непостоянной и изменчивой может быть удача художника, даже если речь идет о тех, кто, как мы полагаем, всегда был на вершине славы. Работы художника стали настолько немодными, что уже в 1867 году прерафаэлитский поэт и художник Данте Габриэль Россетти смог приобрести бесценный «Портрет дамы, известной как Смеральда Брандини» Боттичелли за жалкие 20 фунтов стерлингов, или 3000 долларов в пересчете на сегодняшние деньги, это меньше, чем стоит недорогой Rolex. Однако ко времени визита Липпманна в магазин «Эллис и Уайт» в 1882 году, всего через пятнадцать лет после покупки Россетти, неоднозначный вопрос об авторстве Боттичелли неожиданно приобрел значение, во многом благодаря блестящему эссе, написанному в 1870 году безвестным оксфордским ученым, страдающим фут-фетишем[27]. Уолтер Патер помог возродить интерес к Боттичелли, размышляя о том, что он называл «средним миром» художника, его даре соединять божественное и мирское в одном гармоничном художественном видении[28]. Другой столь же одаренный (и столь же эксцентричный) оксфордский профессор, Джон Рёскин, также внес свой вклад в растущий в Великобритании культ Боттичелли своей серией лекций 1870-х годов, в которых восхвалялась революционность стиля художника[29].

К возрождению Боттичелли, а вместе с тем и его иллюстраций к Данте после столетий забвения приложили руку Патер, Рёскин и Братство прерафаэлитов Россетти. По сути они продолжили процесс переосмысления итальянского искусства XV века, который начался во время дебатов о термине Ренессанс. Эти дебаты начались в 1850-х годах и достигли кульминации в эпохальной книге швейцарского историка Якоба Буркхардта «Культура Италии в эпоху Возрождения», вышедшей в 1860 году. Перерывистая судьба Боттичелли и его иллюстраций к «Божественной комедии» показывают, что никогда не существовало единого монолитного Ренессанса, скорее это был ряд мини-ренессансов. Взятые вместе, они рассказывают о том, почему этот период был столь важен для последующих культур. Приравнивание Ренессанса к «современности» стало для мыслителей и художников способом заявить: «Здесь начинается наша история как культуры, верящей в науку и разум и восхваляющей красоту как самоцель».

Впрочем, несмотря на второе открытие Боттичелли в XIX веке и неугасающий к нему интерес и в наше время, его творчество все еще вызывает сомнения. Хотя Рёскин сделал многое для укрепления репутации Боттичелли, он также считал, что его искусство свидетельствует о духовном упадке и чрезмерной рациональности Ренессанса. Главный защитник Боттичелли, Патер, сравнивая творчество художника с Микеланджело и Леонардо, пришел к выводу, что Боттичелли в конечном счете «вторичен»[30]. Точно так же самый последовательный сторонник Боттичелли из всех, Липпманн, однажды напишет, что художник «не ослепляет и не поражает силой и великолепием своего гения, силой и величием своих концепций, как Леонардо, Микеланджело и Рафаэль. Его очарование заключается скорее в сладкой и тонкой игре фантазии, глубине причудливых эмоций, которые составляют его художественную индивидуальность»[31]. Даже самые преданные поклонники Боттичелли считали (и считают) его слишком «красивым» художником, чтобы его воспринимали всерьез.

Тем не менее искушенный ценитель Липпманн чувствовал, что звезда Боттичелли будет светить ярко, даже если она никогда не поднимется до тех высот, которые занимает «большая тройка» – Леонардо, Микеланджело и Рафаэль, единственные художники эпохи Возрождения, работы которых осмеливались коллекционировать музеи того времени.

Искусство Ренессанса было все еще весьма малопривлекательно в 1903 году, когда влиятельный критик и художник Роджер Фрай сетовал, что в нью-йоркском музее Метрополитен не хватает работ Боттичелли, Леонардо и Микеланджело, не говоря уже о десятках других художников эпохи Возрождения, от Пьеро делла Франческа и Андреа дель Сарто до Тициана и Бронзино, работы которых сегодня являются одними из главных украшений частных и государственных коллекций по всему миру[32]. Именно Липпманн помог превратить это забвение в восхищение.

Немецкому искусствоведу, ожидавшему появление MS Hamilton 201 в лавке «Эллис и Уайт», показалось, что прошла целая вечность, прежде чем он смог увидеть работы. Первым, на что обратил внимание Липпманн, были внушительные размеры рисунков: каждый лист из овечьей кожи был размером восемнадцать с половиной дюймов на двенадцать с половиной дюймов, примерно как традиционный портрет или натюрморт. С одной стороны, каждая страница была заполнена песнями «Божественной комедии» Данте, изящно записанными рукой тосканского писца Никколо Мангоны, чей почерк покорил не только влиятельные и богатые семейства эпохи Возрождения вроде Медичи и их соперников Пацци, но также и короля Португалии[33]. На оборотной стороне листов были рисунки Боттичелли: тонкие и плавные линии разных цветов изящно иллюстрировали поэму Данте о путешествии через христианский загробный мир – от глубин Ада через горы Чистилища к звездам Небес. Липпманну хватило одного взгляда, чтобы понять, что именно он держал в своих руках. Не было сомнений, каждая строчка, каждая страница иллюстрации была неразрывно связана со следующей, единый авторский стиль читался во всем – от мельчайших деталей в изображении страдающих грешников, поливаемых огненными дождями, погрязших в собственной грязи, пожираемых Сатаной-каннибалом, до сонма ангелов, греющихся в божественной любви.

Вааген, Кларк и Молини глубоко ошибались: это не были «разные почерки, разное художественное мастерство…». Напротив, иллюстрации сплелись в одно грандиозно исполненное видение, не менее проникновенное, чем вдохновившая его поэма. В этом и заключался истинный секрет Боттичелли: аскетичное христианское мировоззрение Данте каким-то образом воплотилось в новом мирском свете, в творении, которое праздновало земную жизнь, а не смотрело сквозь нее. Танец ангелов мог принять человеческую форму, а духовные красоты Данте – смертную, чувственную оболочку[34]. Если когда-либо и существовало наглядное изображение перехода человеческого духа из Средневековья в эпоху Возрождения, то это было именно оно. Вероятно, когда Липпманн разглядывал иллюстрации, о которых грезил месяцами, его сердце бешено стучало в груди. Только позже, в спокойной обстановке, вспоминая о произошедшем, он, возможно, наконец-то позволил своему ликованию вырваться наружу. Оно заметно в строчках, которые он написал в письме своему работодателю в Берлин, в словах, которые дошли до нового немецкого императора, кайзера Вильгельма I: «Представьте себе пергаментную рукопись размером с большой фолиант, в каждом фолианте на одной странице текст, а другая страница целиком покрыта рисунками Боттичелли, выполненными пером и серебряной ручкой»[35]. С трепетом подчеркиваемые Фридрихом Липпманном слова «целиком» и «покрыта» – по-немецки «ganze Seite bedeckend» – подтвердили, что все сомнения относительно одной из величайших загадок в истории искусства, беспокоившей лучшие умы на протяжении четырехсот лет, были исчерпаны.

* * *

Ежегодно около четырех миллионов посетителей заполняют коридоры флорентийской галереи Уффици, величайшего архитектурного произведения Вазари, дома главной коллекции искусства эпохи Возрождения. Для некоторых встреча с возвышенной живописью Джотто, Микеланджело и Леонардо становится настолько ошеломляющей, что вызывает учащенное сердцебиение, головокружение и даже обморок, – они испытывают синдром Стендаля, переизбыток чувств от невероятной красоты. Это состояние было впервые описано великим французским романистом во время его путешествия по Флоренции и названо в его честь[36]. Возможно, нигде концентрация эстетически прекрасного не дезориентирует так сильно, как в залах Боттичелли. Затворы фотоаппаратов щелкают без передышки, когда посетители видят «Весну» и «Рождение Венеры», огромные полотна, резвящиеся боги и богини с которых теперь красуются буквально на всем – от бесценных ювелирных изделий до дешевых брелоков и постеров. Они успели побывать даже на грудной клетке Леди Гаги. Поп-икона надела платье Dolce & Gabbana, украшенное «Рождением Венеры», в 2013 году для рекламы своего сингла «Venus». Благодаря этому она стала одной из «боттичеллиевских» женщин, наравне с Одеттой из романа Пруста «В поисках утраченного времени». Другие переосмысления были менее модными: в результате впечатляющего влияния Боттичелли на современное искусство в 1939 году Сальвадор Дали превратил свою Венеру в сюрреалистический ключ, заменив ее голову на голову рыбы[37].

Трудно поверить, что всего шесть лет спустя, в 1945 году, выдающийся историк искусства Эрнст Гомбрих заметил: «История славы Боттичелли еще не написана»[38]. Или в то, что вплоть до XIX века «Рождение Венеры» не выставляли на публике – первые триста лет своей жизни работа хранилась в роскошной вилле Медичи[39]. Некогда забытый, Боттичелли теперь стал всемирно известным. По словам его недавних хранителей, он является «одним из немногих художников, чьи работы мгновенно узнаются очень большим и постоянно растущим числом людей по всему миру»[40]. В толпе зрителей, окружающих «Весну» и «Рождение Венеры» в Уффици, легко упустить из виду находящееся неподалеку «Благовещение Честелло» (рис. 1), которое Боттичелли написал в 1489 году для флорентийского монастыря. Тема Благовещения – одна из самых сакральных в эпоху Возрождения. Она вдохновила Леонардо, Рафаэля, Фра Анджелико и многих других, увековечивших тот непередаваемый момент, когда архангел Гавриил возвестил Деве Марии благую весть о том, что она родит Иисуса (отсюда и термин «благовещение»). Какими бы чудесными ни были эти картины, ни одна из них не обладает той особой тайной Девы Марии Боттичелли, которая, кажется, танцует или, по меньшей мере, слегка покачивается, ее энергия сосредоточена внутри, ее тело находится в плену божественного послания, которое только что было передано ей самим Гавриилом. Если бы ее навечно не приковала бы кисть Боттичелли, Мадонна, кажется, выпорхнула бы из рамы. В грациозности Марии мало духовного. Она земная и приземленная, гул наслаждения мы ощущаем во плоти, а не постигаем умом. Ангел пришел возвестить о пришествии Бога. Боттичелли пришел, чтобы возвестить о другом пришествии. Если когда-либо целая историческая эпоха могла быть передана одним простым жестом, то это произошло: Боттичелли провозгласил Ренессанс.

Написав «Благовещение Честелло» в столь чувственном ключе, Боттичелли изобразил, как боги пришли на землю, и смело (даже еретически) предположил, что светская жизнь – это нечто конечное, а не просто подготовка к христианской вечности. Если кто и понимал это, так это Липпманн. Взглянув на иллюстрации Данте, он, вероятно, понял, что в рисунках Боттичелли мало «средневекового», хотя они и посвящены самой влиятельной в мире поэме Средневековья. Как и «Благовещение Честелло», они излучают мирскую радость, изображая сюжеты христианской поэмы, в которой поднимаются первостепенные вопросы Рая и Ада, искупления греха. В руках Боттичелли муза Данте Беатриче совсем не похожа на доктринальную святую, какой ее выставляет «Божественная комедия». Она скорее подобна языческим богиням «Весны» и «Рождения Венеры» или танцующей Мадонне в «Благовещении Честелло». Беатриче Данте пришла, чтобы спасти душу, Беатриче Боттичелли пришла, чтобы дарить блаженство. Созерцать эти рисунки означало наблюдать за переходом к новой исторической эпохе.

Липпманн был одним из первых, кто понял, насколько тесно связаны эти иллюстрации к Данте с художественным видением Боттичелли. Вскоре после своего визита в «Эллис и Уайт» он написал: «Тщательное изучение их деталей убеждает в том, что они полностью выполнены [Боттичелли]. Мы узнаем во всем специфический характер его искусства… особое чувство движения, тип головы, несколько меланхоличное выражение черт лица, полные губы, легкий изгиб носа внутрь и пышные складки ниспадающих драпировок»[41]. Как если бы этого внутреннего доказательства было недостаточно, Липпманн заметил еще одно на иллюстрации Боттичелли к XXVIII песне Рая: на крошечной табличке, которую держит один из группы ангелов, «мелким, но прекрасно читаемым шрифтом начертано: Сандро ди Мариано»[42]. Впервые Боттичелли, урожденный Сандро ди Мариано, подписал работу своим именем.

Часть 1

Бесконечный беспорядок

Глава первая

Поп-звезда

Даже погонщики ослов распевали сонеты Данте.

Якоб Буркхард

Предположительно 1 мая 1274 года на собрании ведущих семей Флоренции юноша с темными вьющимися волосами и большими выразительными глазами присоединился к своим товарищам, чтобы отпраздновать primavera, приход весны[43]. Это был один из многих праздников, подтверждавших все возраставшую воинственность и гражданскую гордость города. Флоренция, бывшая когда-то отдаленным военным лагерем, основанным Юлием Цезарем, теперь превратилась в Firenze, «распускающийся цветок» – название как нельзя лучше подходило одному из крупнейших городов Европы с населением около ста тысяч человек, избравшим своим символом лилию с тремя лепестками[44]. Флоренция также была одним из самых богатых мировых городских центров, о чем свидетельствует величественная обстановка, в которой собрались мальчик и его сотрапезники. Дом Фолько Портинари стоял в самом сердце древнеримского города, недалеко от собора Санта-Репарата на сакральной оси Флоренции, освященного участка христианского богослужения, где однажды возвысится его величественный собор Санта-Мария-дель-Фьоре. Дом был куплен за счет доходов Портинари от банковской деятельности – зарождающейся отрасли, которая, наряду с торговлей шерстью и шелком, превратит Флоренцию в мощный экономический центр[45].

Узкие мощеные улочки, примыкавшие к поместью Портинари, в этот день были необычайно тихими. Обычно они гудели от шума ткацких станков, где создавались роскошные одежды из шерсти и шелка, от грохота тележек торговцев, развозивших товары на городские ярмарки под открытым небом, звенели отголосками песен слуг и домохозяек, стиравших белье на берегу реки Арно. Но в этом социально расслоенном городе праздники означали отдых для всех, независимо от того, посчастливилось ли им получить приглашение на пир Портинари или нет. Аристократки, приглашенные на такие престижные мероприятия, высоко зачесывали волосы и выходили из дворов своих фамильных дворцов со вздернутыми носами, не обращая ни на кого внимания. Их сопровождали свиты телохранителей, защищавшие их от брызг повозок и алчущих денег нищих. Жилища аристократов казались такими же неприступными и внушительными, как и сами женщины: это были палаццо из песчаника с массивными воротами и огромными деревянными дверями, словно излучающими напряжение – между открытостью и закрытостью, космополитизмом и замкнутостью, – характерным для всего города[46]. Вскоре писатели и ремесленники Флоренции прославятся на всю Европу, но их коллективный взгляд всегда был обращен вовнутрь, особенно когда дело касалось соперничества между ведущими семьями, такими как Портинари. Разногласия и споры могли быстро перерасти в кровавые схватки на улицах. Самые видные кланы превратили свои дома в крепости, укомплектованные армией и боеприпасами, придав тем самым городу вид миниатюрного Манхэттена, поскольку его укрепленные башни возвышались на горизонте Тосканы словно средневековые небоскребы.

Семья мечтательного мальчика жила неподалеку от Портинари в гораздо более скромном месте. Его предки, maggiori, происходили из древнеримского рода и были воинами Первого крестового похода. Но если Фолько Портинари был выдающимся banchiere, банкиром, то отец мальчика, Алигьеро ди Беллинчионе, занимался куда менее возвышенным, даже презренным ремеслом – ростовщичеством. Даже во Флоренции, этом меркантильном городе, помешанном на деньгах, одалживание денег под проценты было вне закона. Дальновидные банкиры, такие как Портинари, а потом и Медичи, находили способы обойти usaria, христианские запреты ростовщичества, прикрывая свои услуги различными финансовыми махинациями. Прежде всего, банкиры старались обезопасить себя с помощью щедрых пожертвований на нужды общественности: например, больницу Санта-Мария Нуова, которую Фолько Портинари подарил городу и которая до сих пор остается его самым важным медицинским центром. У мелких ростовщиков вроде Алигьеро ди Беллинчионе не было таких возможностей для поддержания связей с обществом. После смерти его, вероятно, похоронили «tra le fosse», в братской могиле на неосвященной земле, отведенной для еретиков, ростовщиков и тех, кто был слишком беден, чтобы позволить себе индивидуальную могилу[47]. Однако во время празднования Calendimaggio, Майского праздника, древнее происхождение и политическая принадлежность (они с Портинари были членами одной правящей партии) гарантировали Алигьери и его сыну приглашение в круг избранных.

Мальчик встретился взглядом с прекрасной девочкой. В то время для детей такого возраста (им обоим было около девяти лет) было не редкостью влюбиться и создать пару на всю жизнь из-за, казалось бы, невинного раннего увлечения[48]. В имени девочки звучало заклинание: «та, кто благословляет». Она была одета в малиновое платье, и, как и у других благовоспитанных девушек на приеме, ее манеры были сдержанными и достойными. Когда-нибудь и она будет ходить по городу, словно женская крепость, родовитая и неприступная. Если девушка и испытывала что-то к юноше, она не показала своих чувств. Мальчик не обладал подобным хладнокровием. Увиденное пробудило что-то внутри него, и это чувство быстро переросло из неопределенного в непреодолимое. Его сердце неистово затрепетало, и он услышал внутренний голос, который на латыни из школьных занятий объявил: «Вот бог, который сильнее меня, он пришел, чтобы господствовать надо мной»[49]. Обстановка пира, пения и танцев, должно быть, отступила на второй план. Кульминацией внутренней драмы мальчика стала зловещая фраза, которая словно была начертана на его сердце, опять же на латыни: «О несчастный я, какие бесконечные невзгоды ждут меня!»[50].

В течение многих лет после того торжества юноша носил в душе образ незнакомки, пока однажды, ровно через девять лет после праздника у Портинари, благословенная девушка вновь не появилась в его жизни. Он заметил ее, когда она шла по улицам Флоренции в сопровождении двух других знатных дам; она расцвела, превратившись в прекрасную юную девушку, и была одета в белое платье. С грацией и тактом, подобающим ее социальному статусу, она повернулась к своему почитателю и проговорила «здравствуйте» и «всего хорошего» которые в итальянском звучат как одно слово saluto. Юноша убежал домой, закрылся в своей комнате и разрыдался[51]. Позже той ночью она явилась к нему во сне. Она была нагой, завернутой лишь в легкую пурпурную ткань, ее несла на руках грозная фигура, нечто среднее между божеством и монстром, назвавшимся зловещим именем Любовь. Это божество сжимало в руке нечто пылающее – сердце юноши. Чудовище-бог взял пылающий орган и скормил его хромой, истощенной женщине. Она медленно съела его. Так Данте Алигьери, сын ростовщика Алигьеро ди Беллинчионе, влюбился в «трижды благословенную» Беатриче Портинари, младшую дочь банкира Фолько Портинари.

* * *

История зарождения этой любви, о которой повествуется выше, в основном исходит от самого Данте, и, как и большая часть истории его отношений с Беатриче, она представляет собой смесь фактов и вымысла, приправленную мифотворчеством и агиографией, то есть изложением жития святого. Да, Данте и Беатриче принадлежали к высшему обществу Флоренции и вполне могли встретиться на приеме, подобном тому роковому Майскому празднику. Да, классовые различия в таком богатом городе, как средневековая Флоренция, были ярко выражены, а город был скорее похож на сеть возвышающихся военных крепостей, выстроившихся друг за другом, словно громадные костяшки домино, чем на те просторные залитые солнцем площади, украшенные произведениями искусства, которые мы знаем сегодня. Но этот майский пир был выдумкой Джованни Боккаччо, который в своем порывистом «Малом трактате в похвалу Данте» изобразил эффектную встречу двух молодых влюбленных на празднике, который на самом деле впервые состоялся лишь шестнадцать лет спустя, в 1290 году[52]. Данте сам составил тот неправдоподобно точный график встреч со своей возлюбленной Беатриче: их пути пересекались, как часы, каждые девять лет, согласно захватывающему сюжету «Vita Nuova», или «Новой жизни», мемуаров Данте о его юношеской любви к этой аристократической деве. В целом повествование Данте о Беатриче представляет собой такое сплетение легенд и реальности, что ему позавидовал бы сам Вазари.

Но вольности и даже искажения Данте и Боккаччо не отменяют того, что в действительности произошло между этими двумя молодыми флорентийцами: Данте действительно встретил свою будущую музу, когда они были еще детьми, он находился под ее чарами в течение всей своей карьеры, и их встречи действительно послужили источником вдохновения и легли в основу важнейшего поэтического произведения в истории Италии.

Мнимую встречу в Майский день следует воспринимать в соответствии со словами Аристотеля: как утверждает он в своей «Поэтике», история говорит нам о том, что произошло, дает нам определенное и условное. Поэзия же говорит нам о том, что могло или должно было произойти, через воображаемые универсалии, которые раскрывают более общую «истину», чем простой доклад о событиях[53]. Некоторые фрагменты первой встречи Данте с Беатриче и момента зарождения их любви, возможно, «выдуманы», но тем не менее они наполнены подлинными чувствами и переживаниями. По словам самого Данте, эта сцена является примером non falso errore – ошибки, которая была выдумана, но не является ложной. В сущности, это свидетельство способности литературного воображения выходить за рамки рационального познания и открывать скрытые истины[54].

Любовь между Данте и Беатриче, реальная или воображаемая, была безответной в нашем современном понимании этого слова. В Средние века признаком истинной любви считалось отсутствие полового или физического контакта с объектом своей привязанности. В любимой книге Данте и его окружения, «Искусстве изысканной любви» Андреаса Капеллануса, написанной около 1190 года, брак описывается как строгое договорное соглашение между мужем и женой, перед которым стоят практические задачи: производство наследников, получение приданого, повышение социального статуса. Любовь к недостижимой женщине учила добродетели и возвышала душу. Превратить любовь в секс было равносильно тому, чтобы низвести самое возвышенное чувство до тирании тела и его неукротимых желаний. Лучше любить и никогда не прикасаться, чем получить физическое удовлетворение. Мощеные аллеи средневековой Европы не знали стыдливо возвращавшихся домой после ночных свиданий юношей и девушек. Даже самым чувственным супругам того времени было трудно предаваться романтическим мыслям, когда в свадебных контрактах перечислялись такие разрушающие страсть мелочи, как носки и пуговицы[55].

В соответствии со своим высоким положением Беатриче вышла замуж за банкира Симоне Барди в 1287 году, принеся мужу солидное приданое. В том же году жена Данте, Джемма, с которой он был помолвлен с двенадцати лет, вероятно, родила их первого ребенка, сына Джованни, личность которого остается загадкой[56]. Джемма родит Данте еще троих детей и будет преданно поддерживать его в течение двадцати лет изгнания, однако упоминания о ней так и не появится ни в одной строчке его произведений. Тем временем Беатриче, или Биче, как она была известна, трагически погибла в 1290 году в возрасте двадцати четырех лет. Хотя они с Данте никогда не касались друг друга и виделись всего несколько раз, она вдохновила его на создание 14 233 строк, которые многие считают величайшим литературным произведением, когда-либо написанным, – «Божественной комедии».

* * *

Буквально за несколько лет до своей смерти, в возрасте пятидесяти шести лет в 1321 году, тот самый юноша с темными кудрями и большими задумчивыми глазами написал эти слова:

Коль в некий день поэмою священной,

Отмеченной и небом и землей,

Так что я долго чах, в трудах согбенный,

Смирится гнев, пресекший доступ мой

К родной овчарне, где я спал ягненком,

Немил волкам, смутившим в ней покой, —

В ином руне, в ином величьи звонком

Вернусь, поэт, и осенюсь венцом

Там, где крещенье принимал ребенком[57].

(Пер. М. Лозинского)

Приведенный отрывок из XXV песни «Рая» нужно не столько читать, сколько слушать. Услышать эти слова на языке Тосканы – значит воспринять голос Данте в его самой интимной и откровенной форме. Он называет город, где он встретил Беатриче, Флоренцию, bello ovile, «прекрасной овчарней», где он спал как ягненок, с мягкими звуками l и v. Эти звуки передают нежность его чувств и уязвимость человека, который никогда не вернется в место, полюбившееся ему больше всего на свете. Он пишет о том, что труд написания поэмы стоил ему здоровья, каждое слово знаменует мучительное расставание с родиной, которое не может преодолеть даже его вера. Данте написал этот отрывок, томясь в политической ссылке в Равенне, в сотне миль от Флоренции. В XXV песне Рая обычно сдержанный и суровый поэт ослабил свою защиту и приподнял завесу своего сердца, чтобы описать раны, нанесенные ему изгнанием, и в тяжелом вздохе выпустить на волю сдерживаемую в груди ностальгию по Флоренции, которую он испытывал, несмотря на то что провел большую часть своей жизни, осуждая развращенность и социальную несправедливость родного города.

Эти слова – краткая история того, что произошло между легендарной встречей Данте с Беатриче в 1274 году и написанием вдохновленного ею шедевра. Божественная комедия начинается со спасения Данте из selva oscura, «темного леса» земного греха, призраком Беатриче, которая в союзе с не кем иным, как с самой Девой Марией, вступается за него. Беатриче может быть духовным ориентиром Данте, но самая чувственная связь поэта – это связь с утраченным городом. К моменту написания «Рая» Данте знал, что достиг чего-то необыкновенного. Это понимали и другие. Части «Божественной комедии» начали распространяться в виде рукописей еще при жизни Данте. В 1319 году ученый Джованни дель Вирджилио пригласил Данте приехать в качестве почетного поэта в Болонью, где в 1088 году был основан первый в Европе университет, являвшийся крупнейшим центром интеллектуальной жизни. Это была большая честь для стареющего автора, переживающего позор изгнания. Однако Данте вежливо отказался: как гласит XXV песнь «Рая», только во Флоренции, в тени баптистерия, где он был крещен в 1266 году, Данте согласился бы prende il cappello, принять лавровый венец поэта[58]. Назвав свое произведение «poema sacro», священной поэмой, Данте предвидел грядущую славу. Он не ошибся: через несколько веков после того, как он закончил произведение, которое назвал просто «Комедия», один венецианский издатель настоял на том, чтобы добавить на титульный лист слово «Божественная»[59].

Приставка прижилась, но божественность досталась с большим трудом. Как и его отец и отец Беатриче, Данте был гвельфом, представителем одной из двух ведущих партий во Флоренции. После того как их смертельные враги гибеллины почти уничтожили гвельфов при Монтаперти в 1260 году, гвельфы объединились и разгромили гибеллинов в 1289 году при Кампальдино – в решающей битве, в которой двадцатичетырехлетний Данте участвовал в качестве кавалериста, испытал ужас рукопашного боя и, возможно, даже убил врага, – что позволило им взять под контроль управление городом[60]. После этого Данте поднялся в рядах гвельфов, став в 1300 году одним из шести приоров города, что являлось высшей выборной должностью в республиканской Флоренции. В 1295 году он опубликовал «Vita Nuova» и посвятил эту работу своему наставнику Гвидо Кавальканти, блестящему, удалому аристократу, которого Данте называл своим primo amico, лучшим другом. Но время пребывания Данте на литературной и политической вершине города будет недолгим, и позже он заявит, что его восхождение на должность приора стало началом его личных бедствий[61].

Во время пребывания Данте на посту приора гвельфы раскололись на соперничающие группировки. Несмотря на то что партия традиционно поддерживала папу, «белые» гвельфы из партии Данте выступали против папского влияния на итальянские дела. Тем временем «черные» гвельфы продолжали поддерживать папство, занимая при этом более агрессивную и враждебную позицию по отношению к своим общим противникам гибеллинам. Из-за противостояния Данте папству он нажил себе худшего из возможных врагов – могущественного папу Бонифация VIII. Пока Данте находился с дипломатической миссией в Ватикане в 1301 году, «черные» гвельфы одержали верх над белыми и захватили власть. Воспользовавшись открывшейся возможностью, безжалостный Бонифаций заключил Данте под стражу в Риме, пока его противники во Флоренции разрабатывали план мести. Эдикт, который навсегда изменил жизнь Данте и ход истории литературы, был издан 10 марта 1302 года: «Алигьери Данте осужден за публичную коррупцию, мошенничество, лживость, злоумышленность, бесчестные вымогательства, незаконные доходы, гомосексуальные связи и приговаривается к штрафу в 5000 флоринов, вечному лишению права занимать государственные должности, постоянной ссылке (in absentia), а в случае задержания [во Флоренции]. приговаривается к смерти на костре»[62].

Эти преувеличенные и сфабрикованные обвинения свидетельствуют о кровавом характере политики того времени: у гордого, вспыльчивого Данте были свои недостатки, но он также был известен своей честностью и порядочностью, и, конечно, нет никаких сведений о том, что он когда-либо был гомосексуалом. Изгнание сделало его, по его собственному выражению, macro, тощим от голода и нужды, когда он метался по всему итальянскому полуострову в поисках дома и способа заработать на хлеб – в прямом и переносном смысле[63]. Первые годы изгнания Данте провел недалеко от Флоренции в надежде, что сможет вернуться в свой любимый город. Данте встречался с бывшими врагами и строил планы, как вернуть свой высокий политический статус и восстановить доброе имя. Этот период, примерно с 1302 по 1305 год, был самым тяжелым в его жизни. Его идеалы были подорваны, его энергия истощалась окружающим хаосом, он был не в состоянии писать достойные стихи. Возможно, он даже подумывал о самоубийстве, хотя в этот мрачный период ему каким-то образом удалось создать крупные философские и научные труды[64].

В первые годы своего изгнания Данте не представлял себе жизни вне Флоренции. Город был не просто его домом, он определял его сущность. Только когда он навсегда мысленно расстался со своей прекрасной овчарней, признав, что его изгнание окончательно, он смог начать писать свой magnum opus, лучший труд. Начиная с 1305 года Данте все больше скитался: Пратовеккьо Стиа, Форли, Верона и Равенна – вот лишь некоторые из многочисленных остановок за полтора десятилетия и сотни миль скитаний, потребовавшихся ему для завершения «Комедии», которую он, вероятно, начал писать около 1306 года.

Отголоски тягот изгнания пронизывают поэму. В X песне «Ада» Данте встречает флорентийских патрициев, которые горят в адском пламени из-за их еретической эпикурейской веры в то, что l’anima col corpo morta fanno, то есть душа умирает вместе с телом[65]. Среди грешников отец его primo amico, Гвидо Кавальканти, который холодно спрашивает: «Mio figlio ov’е? (Где мой сын?)»[66]. Еще в 1300 году «белый» гвельф Данте подписал указ, изгоняющий «черного» гвельфа Гвидо из Флоренции за его радикальные политические взгляды. Во время изгнания Гвидо заболел малярией и вскоре умер. Когда Данте использует глагол прошедшего времени для описания Гвидо, убитый горем отец предполагает самое худшее и думает, что его сын умер. После того как Данте не решается убедить его в обратном, отец Гвидо возвращается в свою пылающую могилу, «не показывая больше своего лица»[67]. Позже, в XVII песне «Рая», Данте встретит своего предка Каччагвиду, средневекового флорентийца древнеримского происхождения, который предскажет Данте изгнание, говоря, что тот узнает, «как солен вкус чужого хлеба» – пророчество похоже на блестящую метафору, но на самом деле является простой констатацией факта: Данте и его собратья-флорентийцы привыкли к несоленому хлебу, вероятно, потому, что их вечные соперники, пизанцы, долгое время взимали с них непомерную пошлину за соль[68]. Для этого заблудшего сына Флоренции пища изгнания действительно будет горькой.

Прежде чем Данте встречает призрак отца своего лучшего друга Гвидо в аду, он встречает другого флорентийского лидера, грозного Фаринату, орденоносного генерала, который стоит так гордо, что «казалось, презирает весь Ад»[69]. Будучи гибеллином, Фарината с усмешкой говорит Данте: «[Гвельфы]. были яростными врагами / моих родителей и моей партии, / так что мне пришлось разбить их дважды».[70]. Данте не упускает возможности ответить выпадом на оскорбление: «Если род мой был изгнан… / он все равно возвращался, оба раза, со всех сторон; / но твой народ так и не смог освоить это искусство»[71]. В этом зловещем разговоре проявляется черта, хорошо известная каждому, кто провел время среди флорентийцев, – их мастерство словесной перепалки, которое проявляется особенно ярко, когда речь идет о соперничестве или длящейся веками борьбе за территорию и особенно об их самом знаменитом сыне, Данте. В 2008 году Флоренция наконец отменила запрет, изгнавший Данте, проголосовав в городском совете 19 голосами за и 5 против[72]. Даже в этом акте запоздалого искупления и помилования мнения голосовавших разделились. Неудивительно, что флорентийцев, известных своей склонностью к polemici, полемике, считают людьми, не умеющими прощать. В итоге Флоренции потребовалось 706 лет, чтобы принять Данте обратно домой. Но на самом деле он никогда и не уезжал.

* * *

«Божественная комедия» стала одним из важнейших произведений культуры уже после смерти Данте в 1321 году в Равенне, где и по сей день, к большому сожалению Флоренции, покоится его труп[73]. Изучение «Комедии» началось в характерной для Италии кумовской манере: сын Данте Якопо взялся за «семейный бизнес», подготовив комментарий к «Аду», который до сих пор остается «золотой жилой» для исследователей[74]. Вскоре труды Данте стали частью школьной программы во Флоренции, а спрос на рукописи «Комедии» был настолько велик, что их начали изготавливать в огромных количествах[75]. Один особенно усердный переписчик, Франческо ди сер Нардо да Барберино, по слухам (как мы теперь знаем, ложным[76].), добавил в приданое своих дочерей не менее ста рукописей «Комедии», переписанных собственной рукой[77]. О Данте говорили столько же, сколько и читали, его поэма была настолько популярна, что перестала даже носить свое первоначальное название. Большинство флорентийцев стали называть ее просто «Данте».

Большинство первых читателей поэмы принадлежали к профессиональному классу: это были юристы, банкиры, купцы, писцы и другие библиофилы, у которых хватало средств и образования, чтобы собирать рукописи и заучивать строки из произведения Данте. Другой важной группой ранних читателей были нотариусы, которые часто отрывались от своих служебных обязанностей, чтобы снабдить свои документы маргинальными комментариями к «Божественной комедии»[78]. Рост популярности Данте совпал с бурным ростом научной деятельности во Флоренции, когда город стал центром европейского гуманизма – культурного движения, отошедшего от средневековой религиозной мысли и превозносившего ранее порицаемые языческие культуры Древней Греции и Рима[79]. Город стал, по словам Якоба Буркхардта, «переполнен гуманистами». Тогда, как нам говорят, во Флоренции не было никого, кто не умел бы читать, «даже погонщики ослов пели сонеты Данте»[80]. Швейцарский ученый несколько приукрашивал: даже в процветающей и культурной Firenze не все могли позволить себе такую роскошь, как книги и образование[81]. Но Данте стал иконой: его знали как в низших слоях общества, так и в высших, на улицах и в библиотеках, как погонщики ослов, так и аристократы. И не только во Флоренции. До появления первого печатного издания «Комедии» в конце XV века по всей Италии распространялось около восьмисот рукописей[82].

Пик этой Дантемании пришелся на лето 1373 года, когда группа флорентийских граждан составила петицию, призывающую создать серии лекций, которые ознакомили бы слушателей с миром и творчеством их Sommo Poeta, Верховного поэта[83]. Инициатива была поддержана почти единогласно – исключение составили самопровозглашенные враги поэзии и, что вполне понятно, те, чьи семьи Данте в своей поэме отправил в ад. Формулировка поручения говорит о масштабах влияния авторитета Данте: «От имени нескольких граждан Флоренции, которые желают, как для себя, так и для других стремящихся к добродетели флорентийцев, а также их детей и потомков, получить знания о книге Данте (из которой даже неуч может получить наставления об избежании пороков и приобретении добродетелей), вам, достопочтенные Приоры Гильдии и Гонфалоньеры Правосудия народа и коммуны Флоренции… предоставить и… организовать достойного и ученого человека… для чтения лекций… по книге, которую называют «Данте» [Комедия].… всем, кто пожелает их послушать»[84].

Человек, выбранный для чтения вступительных лекций, был почти так же знаменит, как и предмет его занятий, – Джованни Боккаччо, автор «Декамерона», написанного в 1353 году, сборника из ста рассказов, повествующих о событиях времен Черной Смерти, эпидемии чумы 1346–1353 годов, и часто описываемых как «Человеческая комедия», светское дополнение к божественному эпосу Данте. Этот цикл публичных лекций стал первым случаем, когда кому-то заплатили за возможность говорить о Данте – и заплатили весомую сумму в размере 100 золотых флоринов, которая могла бы покрыть расходы буржуазного дома в течение целого года[85].

Но у Боккаччо были поводы для сомнений. Не все в его ученом и зачастую скептическом кругу были в восторге от мысли, что он будет говорить о таком тонком предмете, как эпическая поэзия, с теми, кого некоторые пренебрежительно называли «сбродом». Были и более набожные читатели, не соглашавшиеся с несколько еретическими религиозными идеями «Божественной комедии», имевшей наглость поместить обычного флорентийского гражданина (самого Данте) на вершины христианского рая. Боккаччо, который стал известен как скандальный автор и весельчак,[86]. к моменту создания цикла лекций на самом деле был выдающимся ученым и глубоко верующим человеком. Он сожалел о чувственной природе его непристойного «Декамерона», произведения, наполненного развратными монахинями и священниками и безостановочным блудом: например, в одном рассказе монах склонял благочестивую красавицу к сексу, говоря ей, что он лишь пытается «вернуть дьявола в ад» каждый раз, когда входит в нее[87]. К 1373 году Боккаччо пришел к убеждению, что поэзия – это «стабильная и неподвижная наука, основанная и закрепленная на вечных принципах», а не то, что следует разделять, как зловеще предупреждал его самый уважаемый наставник в письме, «inter ydiotas in tabernis et in foro», с идиотами в таверне и на рыночной площади[88]. Однако пожилой ученый, страдавший от патологического ожирения и множества других недугов, нуждался в деньгах. Поэтому он с неохотой принял приглашение.

Несмотря на опасения Боккаччо, трудно представить кого-либо более подходящего для этой задачи. Тосканец, родившийся в 1313 году, всего за десять лет до смерти Данте, Боккаччо был родственником музы Данте Беатриче Портинари через вторую жену своего отца, а его образование и путешествия обеспечили ему постоянный контакт с людьми, знавшими Данте при жизни[89]. В своем «Малом трактате в похвалу Данте», написанном в 1351–1355 годах, он превратил элементы жизни поэта в легенду и предположил, что его поэтическое дарование было предначертано Богом. Боккаччо писал, что, когда мать Данте была беременна им, ей приснилось, что она находится под «возвышенным лавровым деревом» (символ поэзии), где она родила сына, «который за короткое время, питаясь только ягодами, упавшими с лаврового дерева», превратился в пастуха, а затем в павлина[90]. По словам Боккаччо, сам Бог даровал флорентийцам такого человека, как Данте, «первым открывшего путь возвращения Муз, изгнанных из Италии»[91].

И вот 23 октября 1373 года, спустя всего полвека после смерти Данте, грузный Боккаччо вышел на трибуну, чтобы прочитать первую из серии лекций по «Божественной комедии». Местом действия была часовня Санто-Стефано, расположенная по соседству с аббатством, где Данте вырос, слушая григорианское пение монахов. Среди слушателей были купцы, торговцы, художники и ремесленники, а также ученые, писатели и поэты. Все они собрались, чтобы услышать, как Боккаччо, по его собственным словам, «читает текст творца и излагает возвышенные смыслы, скрытые под поэтической завесой «Комедии» Данте… [для]. людей с тонким восприятием и восхитительной проницательностью ума»[92]. Расписание было тяжелым, особенно для человека в состоянии Боккаччо. Он должен был выступать почти ежедневно и за несколько коротких месяцев прочесть все сто песен Данте.

Но после того, как Боккаччо прочитал шестьдесят лекций, дойдя лишь до XVII песни Ада, он заболел. В январе 1374 года, всего через несколько месяцев после начала цикла, занятия были прерваны[93]. К весне того года Флоренцию охватила очередная волна Черной смерти, которая унесла тысячи жизней и свела на нет любую возможность возобновления лекций после выздоровления Боккаччо[94]. Этого так и не случилось. В 1375 году Боккаччо умер, своей внезапной кончиной положив конец самой многообещающей первой главе флорентийской загробной жизни Данте.

Конец этой первой живой презентации произведений Данте был обусловлен не только невезением и плохим здоровьем. Несмотря на то что он принял предложение, опасения Боккаччо не рассеялись. Он становился все более восприимчивым к критике со стороны своих коллег-гуманистов, не одобрявших якобы вульгарную идею публичного мероприятия, осмелившегося преподать возвышенность стихов Данте непосвященным и, в глазах многих литературных львов Флоренции, людям низменным. На Данте также нападали богословы, например Гвидо Вернани, называвший Данте посланником дьявола. Критика Данте была настолько яростной, что Боккаччо почувствовал облегчение, когда серия лекций была приостановлена. Он воспринял свою болезнь как божественное наказание за то, что вообще взялся за эти лекции[95].

Прерванная серия стала поворотным пунктом в репутации Данте. Он продолжал оставаться знаменитостью, особенно во Флоренции, а беседы Боккаччо привели к шквалу подобных инициатив по всей Италии. В период с 1375 по 1400 год публичные чтения «Божественной комедии» были организованы в Болонье, Ферраре, Венеции, Пизе, Сиене и других городах[96]. В 1391 году программа была даже возобновлена во Флоренции, а честь ее проведения была предоставлена ученому Филиппо Виллани, сыну самого известного раннего историка Флоренции Джованни Виллани. Но многие, особенно в ученых кругах, оставались не слишком радушными к призраку Данте. По иронии судьбы, наибольший вызов популярности и престижу Данте (редкое сочетание в высокодуховном мире флорентийской культуры) бросил один из ближайших друзей Боккаччо – гуманист, который, образно говоря, витал над лекциями Боккаччо в Санто-Стефано, как бранный дух. В то время самым знаменитым писателем в Италии, да и во всей Европе, был Франческо Петрарка. Петрарка родился в тосканской семье, которая, как и семья Данте, была вынуждена отправиться в политическое изгнание. Данте был дружен с отцом Петрарки и, вероятно, встречался с юным Франческо, когда тот был еще мальчишкой. Многие ученые представляли себе, как престарелый Данте усаживает юного Франческо, своего литературного наследника, на колени. Как и Данте, Петрарка провел большую часть своей сознательной жизни в изгнании. Но на этом их взаимосвязь явно исчерпывается, в основном из-за желания Петрарки разорвать любые узы, которые могли бы связать его с человеком, чей огромный кенотаф на площади Санта-Кроче во Флоренции гласит, наверняка к посмертному неудовольствию Петрарки, oratissimo poeta, «самый почитаемый поэт». Если изгнание Данте было горькой и тревожной историей постоянной борьбы, изгнание Петрарки было безбедным. Он жил во французской провансальской деревне Воклюз, живописном месте, покрытом коврами лаванды, и много путешествовал как в свое удовольствие, так и по заманчивым предложениям по работе. Его профессиональные навыки дипломата, придворного и ученого были востребованы самыми влиятельными покровителями и политиками Европы. Его жизнь была похожа на жизнь выдающегося (и имеющего постоянный доход) профессора гуманитарных наук, которого часто приглашают на престижные международные должности, а не на удел Данте, политического изгнанника, борющегося за свою жизнь и средства к существованию и обреченного на соленый хлеб вдали от Флоренции. Если Петрарка был обласкан вниманием и купался в почестях, Данте был отверженным всем миром скитальцем.

В начале своей карьеры Петрарка принял религиозный сан и, будучи прелатом, имел стабильный доход, а также достаточно времени для занятий литературой. Как и Данте, он писал на тосканском наречии, даже живя во Франции. Впрочем, их поэзия отличалась столь же сильно, как и их личности. Эмоциональный язык Данте отражал остроту его религиозных и моральных воззрений, а также чувства человека, потерявшего все. Утонченные, элегантные стихи Петрарки подтверждали его научную отрешенность от мирских дел и были похожи на ровный мелодичный звон наслаждения с легким оттенком душевной меланхолии, жизни, посвященной уединению и учебе. Когда Данте умер в 1321 году, Петрарка был еще подростком и не достиг литературных высот, поэтому Данте так и не написал ни слова о человеке, который стал его посмертным соперником. Сравнение этих двоих стало литературным ритуалом для более поздних писателей, таких как итальянский поэт-патриот Уго Фосколо, который видел в них конкурирующие модели человеческой природы: духовные стремления оторванного от современности Данте против житейских сложностей слишком современного Петрарки[97].

Когда Петрарке было сорок шесть и он уже стал знаменитостью, среди писем от поклонников он получил послание на латыни, написанное в стихотворном стиле и изобилующее похвалами от начинающего писателя, который был всего на девять лет младше его, по имени… Боккаччо. Петрарка, всегда восприимчивый к лести и знающий толк в искусном изъяснении на латыни, ответил добром на добро: той осенью 1350 года Петрарка направлялся на юбилей в Рим, и они договорились встретиться. Боккаччо предвкушал встречу, затаив дыхание: он поклонялся Петрарке издалека в течение пятнадцати лет, описывая его как «vir illustris», выдающегося человека, в своей хвалебной латинской биографии «De vita et moribus domini Francisci Petracchi de Florentia» («О жизни и нравах флорентийского мастера Франческо Петрарки», 1341–1342)[98]. Они сразу же поладили. Петрарка оставался во Флоренции в качестве гостя Боккаччо в течение нескольких дней – этого времени было достаточно, чтобы познакомиться с другими флорентийскими поклонниками. Перед отъездом Боккаччо преподнес ему прощальный подарок: кольцо.

Оно символизировало их отношения, длившиеся десятилетия: Боккаччо был придворным, а Петрарка – царственной особой. Их дружба отличалась искренней привязанностью и взаимными теплыми чувствами, но не обходилась и без ссор, особенно когда речь заходила о Данте. Каким бы знаменитым ни стал Боккаччо после той первой встречи в 1350 году (его «Декамерон» был опубликован всего несколько лет спустя), он всегда будет играть роль второго плана по отношению к Петрарке, который принял его в первый литературный триумвират Италии, но отвел ему лишь незначительное третье место после Данте и, конечно, самого Петрарки[99].

В 1359 году, за четырнадцать лет до лекций о Данте, Боккаччо послал Петрарке издание «Комедии», которое переписал от руки. Эта великолепная рукопись была одной из трех, которые Боккаччо создал за свою жизнь; он также проиллюстрировал издание «Божественной комедии». В рукописный том Боккаччо также включил сборник из пятнадцати сонетов Данте, первое издание своего «Малого трактата в похвалу Данте» и латинскую поэму, восхваляющую Петрарку как спасителя «нашей Италии». Когда дело касалось подарков, Петрарка предпочел бы, чтобы Боккаччо ограничился кольцами. «Если бы мои многочисленные заботы не были столь неотложными, – язвительно писал он в ответном письме, – я мог бы даже попытаться в меру своих сил спасти [Данте]»[100]. Как и обычно, его намерением было показать, что Данте уже не имел значения. Он отнес его к категории просто «диалектных» поэтов, пишущих о любви, поставив его в один ряд с такими несущественными фигурами, как ныне забытый Гиттоне д’Ареццо. В его словах кроется глубокая ирония. Петрарка пытался позиционировать себя как великого итальянского эпического поэта, автора длинной латинской поэмы «Африка», посвященной Второй Пунической войне и римскому полководцу Сципиону Африканскому, произведения, которое должно было сделать его наследником Вергилия[101]. Но эта многословная эпопея оказалась неудачной, а текст, который сделал Петрарку знаменитым, его сонеты к Лауре, были именно той любовной поэзией на тосканском диалекте, которую он высмеивал в Данте.

Беспрестанное очернение Данте Петраркой стало приносить свои плоды. Во втором издании «Малого трактата в похвалу Данте» 1360-х годов Боккаччо был гораздо менее восторженным, чем в первой версии, вышедшей десятилетием ранее. Он опустил свое утверждение о том, что Данте вернул муз в Италию, и убрал его сравнение с флорентийским Гомером и Вергилием. Вместо этого, следуя примеру Петрарки, Боккаччо понизил его до статуса народного поэта, писавшего на непритязательном диалекте, того, кто, по сути, создавал тексты для скромных читателей, которых Петрарка презрительно называл «шерстяниками и трактирщиками»[102]. Многие флорентийцы из низших слоев знали стихи «Божественной комедии» так же, как сегодня подростки знают тексты поп-песен. Но для Петрарки культовый статус Данте был признаком его литературной безродности: Петрарка действительно был тем «уважаемым наставником», который спросил Боккаччо, как «идиоты в таверне» могут оценить поэзию, что было неявным оскорблением популярных писателей вроде Данте. Петрарка считал, что литературный язык должен быть предназначен для образованных людей, а не для массового потребления. Он был не одинок в этом мнении. Один из приверженцев его культа латинской древности, гуманист Никколо Никколи, презрительно заметил, что Данте был поэтом для «сапожников и пекарей», а его работы лучше всего подходят для «бакалейщиков, чтобы заворачивать [в них]. соленую рыбу»[103].

Данте считал иначе: одним из главных тезисов его прорывного исследования романских языков «О народном красноречии» было утверждение, что поэты, пишущие на «прославленном просторечии», тем самым сохраняют то, что прочно вошло в повседневную речь[104]. В титанической борьбе между эго Петрарки и наследием Данте Боккаччо оказался где-то посередине. Он понимал, что новая итальянская литературная традиция должна быть такой же сильной, энергичной и экспериментальной, как у Данте, но при этом такой же утонченной, музыкальной и эрудированной, как у Петрарки. Однако хрупкое эго Боккаччо и его юношеская преданность Данте не могли противостоять человеку, которого он боготворил, называя его на латыни dominus Franciscus Petraccus, мастер Франческо Петрарка.

Для Боккаччо, как и для многих других, выбор между Петраркой и Данте был связан не только с книгами. Это была борьба за душу. Для Данте поэзия была тесно связана с теологией и божественным откровением. По его мнению, Беатриче была действительно тем, что предполагало ее имя: дарительницей благословений. У Петрарки все было иначе. Муза любовной поэзии, принесшей ему славу, Лаура, хотя и была реальным человеком, была больше искусством, поэтическим кодом, который можно было собирать, разбирать и вновь собирать по мере необходимости. В одном стихотворении ее имя принимает головокружительный спектр значений, от «хвалебного» и «царственного» до «славы» и «благоговения», причем все эти итальянские корни можно вывести из слова Лаура[105]. Для Данте Бог был Верховным поэтом: «Божественная комедия» заканчивается видением вселенной как «un volume legato con amore», книги, скрепленной любовью[106]. С точки зрения Петрарки, поэты могут быть богоподобными в своих творческих способностях, но в конечном итоге они люди со всеми вытекающими из этого недостатками и ограничениями. Что касается веры, Петрарка называл себя благочестивым христианином и посвятил свои сонеты о Лауре Деве Марии. Но, помимо этих формальных заявлений, он также был человеком, постоянно мучимым духовными сомнениями. Они были центральной темой «Моей тайны, или Книги бесед о презрении к миру», этого невероятного сочетания эгоцентричного невроза и потрясающей эмоциональной глубины.

К 1374 году, когда умер Петрарка, в год последней лекции Боккаччо о Данте, общественное мнение стало склоняться не в пользу Данте. Широкая литературная общественность по-прежнему обожала его, но многие образованные люди стремились к литературному изяществу и устойчивому возрождению древнеримской и греческой культуры в исполнении Петрарки[107]. Сам Боккаччо неуклонно и неумолимо отходил от энергичного тосканского диалекта своего «Декамерона», произведения, на которое оказал глубокое влияние Данте, и стал заниматься исключительно латинскими произведениями.

В 1436 году протеже Петрарки, флорентийский гуманист Леонардо Бруни, написал «Жизнь Данте», в которой отверг дантовское мифотворчество первого издания «Малого трактата в похвалу Данте» Боккаччо. В ответ на «любовь, вздохи и жгучие слезы» в биографии Боккаччо Бруни подчеркивал ученость, гражданскую позицию и общественную жизнь Данте. В заключение сравнил Данте с его наследником Петраркой, которого назвал главным писателем Италии: «Петрарка был мудрее и благоразумнее [чем Данте]., выбрав спокойную и неторопливую жизнь, а не труд в республике, разрываемой разногласиями гражданских фракций. Ибо подобные решения часто приводят к тому, что человек изгоняется из-за злобы людей и неблагодарности народа, как это и случилось с Данте»[108]. Биографии Данте продолжали множиться, но вердикт был вынесен. Более редкие стихи Петрарки стали золотым стандартом литературы, и родился термин «петраркизм». Данте, конечно, сохранял высокое положение, особенно во Флоренции. Но перевес был в пользу Петрарки и продолжал оставаться на его стороне на протяжении всего Ренессанса.

В соперничестве между Данте и Петраркой, а точнее, в продолжающейся борьбе Петрарки с призраком Данте на карту было поставлено гораздо больше, чем культурное признание. В основе этого стремления к литературному превосходству лежала связь между художественным творчеством и религиозной верой. Для Данте с того момента, как он увидел Беатриче в 1274 году, и до самой смерти в 1321 году два эти понятия, искусство и религия, были неразделимы: стихосложение и любовь к Богу были взаимно дополняющими занятиями. Для Петрарки литература была убежищем, спасением в мире мирской и духовной неопределенности. К моменту расцвета Петрарки принцип поэзии Данте, его вера в мир как поэму Бога были поставлены под сомнение[109]. Благодаря Петрарке родилась современная идея искусства, в то время как более старая версия Бога, а вместе с ней и наследие Данте начали сдавать свои позиции[110].

* * *

Несмотря на то что творческий дух Данте стремился найти дом среди ученых и интеллектуалов Италии, поэты и художники продолжали встречать его с распростертыми объятиями. В одном из рассказов флорентийского автора Франко Саккетти Il trecentonovelle, сборнике «трехсот рассказов», вышедшем в 1399 году, вскоре после лекций Боккаччо, Данте пробирается по улицам Флоренции, собираясь заняться судебным делом, и натыкается на кузнеца, который «поет стихи Данте, словно песню, и так путает строки, выкидывая их то здесь, то там, так что Данте кажется, что он чем-то сильно его обидел»[111]. Образ ничтожного простолюдина, по памяти распевающего эпическую поэму Данте на улицах, подтвердил пророчество Петрарки: Данте действительно стал культурной опорой для трактирного пьяницы и его социальных эквивалентов. Тем временем литературная личность самого Данте полностью сформировалась и приобрела черты, которые мы узнаем и по сей день. В рассказе Саккетти Данте слыл холодным, резким человеком, поэтому он ничего не сказал кузнецу. Напротив, он спокойно подошел к его кузнице, взял инструменты и бросил молот на улицу. Кузнец в недоумении спросил: «Какого дьявола ты делаешь? Ты с ума сошел?» Данте ответил: «Если не хочешь, чтобы я портил твои вещи, не порти мои»[112].

Эта история передает свирепое ingegno, остроту ума, ассоциирующуюся с Данте, и показывает, какое распространение получила его поэма во флорентийском обществе. Саккетти рассказывает похожую историю: в ней Данте снова идет по Флоренции и сталкивается с погонщиком ослов, по сути, мусорщиком, собирающим отходы. Погонщик «пел из книги Данте», и «когда он пропел кусок, то ударил свое животное и крикнул: "Арри!"»[113]. Данте был не слишком доволен, когда услышал, как мусорщик сказал «Арри!» так, будто этот скрипучий звук был частью «Божественной комедии», поэтому он подошел и резко ударил его, сказав: «Я не включал это "Арри!" в свою книгу»[114]. Пастух не узнал Данте и пошел дальше, затем повернулся и насмешливо высунул язык, сказав Данте: «Получи!» Данте не остался в долгу и быстро сообразил ответ на оскорбление. Он с усмешкой сказал: «Я не отдал бы ни одного своего стиха за сотню твоих»[115].

Самая показательная история Саккетти связана с поэтом маэстро Антонио да Ферраро. Игрок и грешник, он воплощал в себе итальянскую черту furbizia, то есть хитрость или смекалку. После дня, проведенного в азартных играх, Антонио оказался в церкви в Равенне и заметил, что в нескольких шагах от гробницы Данте перед распятием горит несколько свечей. То ли из благоговения, то ли из озорства, а скорее всего, из сочетания того и другого Антонио совершил нечто еретическое – перенес все свечи с распятия на гробницу Данте. Когда жители Равенны призвали его к ответу за этот грех, он объяснил свой, казалось бы, нечестивый поступок следующим образом: «Посмотрите на писания одного [Библии]. и другого [Данте]. Вы придете к выводу, что сочинения Данте – это чудо природы и человеческого разума, а Евангелия, напротив, глупы. И действительно, если эти Евангелия содержат что-то высокое и прекрасное, это не удивительно, поскольку Тот, Кто все видит и все имеет [Бог]., должен выражать Себя таким образом. Но еще более удивительно то, что Данте простой человек… тем не менее все видел и все написал, так что отныне я собираюсь посвятить себя ему [вместо Бога].»[116].

В этих словах может звучать нота насмешки, но чувства, которые выражает Антонио, реальны: для него и многих других итальянцев, от низкородных и необразованных до знатных и ученых, Данте стал восприниматься как «чудо природы и человеческого интеллекта», а его «Божественная комедия» – как предпочитаемая альтернатива слову Божьему. Будучи «простым человеком», Данте каким-то образом «все видел и все написал». Для Антонио и погонщиков ослов из Флоренции размышлять над «Божественной комедией» значило размышлять о самом сакральном[117].

Глава вторая

От мастерской к бренду

Il suo famigliarissimo Dante…

Данте, которого он знал особенно близко…

Вазари о любимом авторе Микеланджело

Примерно в то же время, когда легендарный Данте из рассказов Франко Саккетти боролся с кузнецом и погонщиком, ведущие художники и архитекторы Флоренции готовились к борьбе за то, что станет величайшим призом целого поколения. Задолго до того, как на линии флорентийского горизонта вздыбился величественный Санта-Мария-дель-Фьоре, духовным сердцем города был Баптистерий. Посвященный святому покровителю Флоренции Иоанну Крестителю, он был местом, где все флорентийцы, включая Данте, принимали таинство крещения. В 1401 году влиятельная гильдия торговцев тканями, Арте ди Калимала, объявила конкурс на украшение барельефами двух оставшихся дверей Баптистерия, первая из которых была ранее спроектирована известным архитектором Андреа Пизано. Массивные двери должны были быть изготовлены из бронзы и стать первым выдающимся произведением во Флоренции, отлитым из этого дорогого сплава. Значимость самого здания, бездонные карманы Калимала и великолепие уже существующего убранства Баптистерия сделали этот заказ главным объектом вожделения всех флорентийских художников[118].

Члены гильдии Калимала объявили, что конкурс открыт для «искусных мастеров со всех земель Италии». В конце концов выбор сузился до трех финалистов, которым было предложено представить модели, изображающие библейскую сцену жертвоприношения Авраамом своего сына Исаака – ими были Филиппо Брунеллески, его друг Донателло и малоизвестный молодой ювелир из крошечного тосканского городка Пелаго Лоренцо Гиберти[119]. Затем, согласно Вазари, Брунеллески и Донателло во имя общего блага самоотверженно «решили, что только [модель]. Лоренцо удовлетворительна, и согласились, что он более квалифицирован для работы, чем они, поэтому обратились к [судьям]. и убедили их в том, что заказ должен получить Лоренцо»[120]. Однако сам Гиберти вряд ли бы согласился с тем, как Вазари описывает этот поступок: «Пальму первенства мне уступили все судьи и соперники. Эта честь была отдана мне всеми без исключения. Всем казалось, что в то время я превзошел всех без исключения, что было признано общим советом судей и образованных людей»[121].

Биограф Брунеллески Антонио Манетти предложил совершенно иной взгляд на произошедшее. В своем труде Манетти обвиняет Гиберти в сговоре с судьями во время подготовки модели и пишет, что судейская коллегия не достигла единогласного решения и не смогла сделать выбор между Гиберти и Брунеллески, поэтому им было предложено работать над проектом вместе. Однако своевольный Брунеллески был совершенно не согласен с подобным решением: «Когда Филиппо и Лоренцо пригласили заслушать решение, Лоренцо молчал, а Филиппо не желал соглашаться, если только ему не поручат весь проект целиком. Он был непреклонен. Представители гильдии приняли свое решение, думая, что в конце концов они, конечно, согласятся. Филиппо, как человек, будто уверенный в том, что ему Богом предназначена некая великая задача, отказался уступать»[122]. Созданный Манетти образ грандиозного и непомерно самоуверенного Брунеллески показывает, что Вазари был не единственным историком Возрождения, склонным к мифотворчеству. Как бы там ни было на самом деле, заказ действительно достался одному Гиберти, а Брунеллески покинул Флоренцию и провел следующие пятнадцать лет в Риме со своим приятелем Донателло, изучая античные формы и тая обиду, как истинный вспыльчивый сын Флоренции.

Так что же произошло на самом деле? В каждом из трех рассказов есть толика правды. Как писали Вазари и Манетти, голоса судей, скорее всего, разделились в равной степени между великолепными панно, представленными Гиберти и Брунеллески, и вполне можно допустить, что такой важный проект разделили между двумя молодыми и неопытными декораторами (Брунеллески было двадцать четыре года, Гиберти – двадцать три)[123]. При этом трудно спорить с хвастливыми заявлениями Гиберти о качестве его прототипа и о том эффекте, который он произвел на судей, поскольку в итоге он создал произведение такой поразительной красоты, что Микеланджело назовет его «Вратами рая». Однако в каждом из трех рассказов есть искажения, а порой и откровенная ложь: соперники вряд ли были столь добродетельны, как их выставляет Вазари, Гиберти, вероятно, не был тем единогласно избранным победителем, каковым он сам себя объявляет, а пышные оды Манетти благородству Брунеллески звучат слишком льстиво. В общем и целом, исходя из этих противоречивых рассказов, ясно одно: художественная жизнь во Флоренции строилась на тесных общественных связях и взаимодействии ее участников. Каким бы напряженным ни был конкурс за право спроектировать двери Баптистерия, в нем отразилось художественное брожение, происходившее тогда в городе, который стал домом для поразительного количества блестящих мастеров и творцов, стремящихся заработать себе имя и состояние, выполняя все более амбициозные заказы и берясь за проекты, определяющие облик такого величественного и осознающего это города, как Флоренция.

В 1418 году за борьбой за двери Баптистерия последовало еще более эмоционально напряженное состязание за больший приз: заказ на проектирование Дуомо, или купола, главного собора Флоренции, который должен был увенчать собор Санта-Мария-дель-Фьоре, построенный на священной оси города. Ни один памятник не мог бы лучше символизировать тот коктейль из гражданской гордости и самолюбования Флоренции, чем Дуомо, который должен был стать самым большим в мире самонесущим куполом. И снова в конкурсе участвовали Брунеллески и Гиберти, уже зрелые мастера в самом расцвете сил. По словам Вазари, скрытный и подозрительный Брунеллески хотел получить заказ столь же отчаянно, как и не хотел раскрывать секреты своего проекта, опасаясь, что их украдет конкурент. Поэтому, когда комитет потребовал от него объяснить свое предложение по возведению гигантского купола, подобного которому не было со времен римского Пантеона, построенного тысячелетие назад, Брунеллески ответил, что тот, кто сможет уравновесить яйцо на столе, сможет создать и выигрышную форму. Как утверждается, он разбил один из концов яйца и поставил скорлупу на стол в идеально вертикальном положении. Члены комитета были настолько впечатлены остроумием и изобретательностью художника, писал Вазари, что «решили поручить выполнение работы Филиппо Брунеллески»[124].

По правде говоря, далеко не ловко разбитое яйцо решило судьбу самого значимого архитектурного конкурса эпохи Ренессанса. Состязание тянулось годами, и Брунеллески получил полный контроль над проектом только после очередной ожесточенной схватки со своим заклятым врагом Гиберти[125]. Но легенда о разбитом яйце еще раз показывает глубоко социальную, взаимозависимую природу творческого класса Флоренции, а также еще одно качество, давно ассоциирующееся с флорентийцами, людей, известных как spiritosi, вспыльчивых до колючести, любящих словесные перепалки и умеющих соображать на ходу. Своей историей о разбитом яйце Вазари хотел продемонстрировать ingenium, или чистый гений, Брунеллески. Точно так же, писал Вазари, когда покровитель попросил Джотто доказать свой талант, тот ответил, нарисовав идеальный круг во всей его свободной и ничем не украшенной простоте[126].

То, что многие из этих великих людей знали друг друга, соперничали и рассказывали истории друг о друге, удивляет нас и сейчас. Но их тесные связи не были случайностью или совпадением. Десятилетиями их творческие таланты взращивались в городских botteghe, или мастерских. Хотя другие итальянские города, в особенности Венеция, также развивали собственную систему ремесленного обучения и ученичества, именно Флоренция имела наиболее продуманную модель для определения курса обучения, а также реалистичные ожидания от начинающих ремесленников.

К концу XV века во Флоренции было больше резчиков по дереву, чем мясников, что свидетельствует о том, что создание произведений искусства считалось столь же необходимым, как и разделка мяса. В городе было более пятидесяти мастерских по обработке мрамора и камня, сорок с лишним золотых и серебряных дел мастеров и около тридцати мастеров живописи (к ним относился и Боттичелли)[127]. Какими бы знаменитыми ни были некоторые из этих мастеров, они не считали себя художниками в современном смысле этого слова – то есть высокообразованными, теоретически мыслящими творцами, обладающими особыми способностями. Только после Вазари и его «Жизнеописаний» о художниках стали думать как о людях, наделенных выдающимся, часто боговдохновенным творческим гением. Вазари превратил скромных ремесленников и мастеров в существ возвышенных и одухотворенных[128].

Такие люди, как Брунеллески, постигали науку устройства зданий и организации художественных элементов не из книг, а в процессе обучения на рабочем месте. Они либо работали подмастерьями в цеху мастера, либо, как Брунеллески и Донателло во время их пребывания в Риме, выходили в «поле» и из первых рук узнавали, как задумывались и создавались те или иные произведения искусства[129]. Местом, где эти ремесленники претворяли свои открытия в жизнь, была bottega, мастерская, бывшая одновременно и университетом, и вторым домом, а иногда заменявшая и первый. В дружеской атмосфере боттеги мастера не только работали бок о бок, но и пили вместе, подшучивали друг над другом и спали с женщинами (и мужчинами) друг друга с той же страстью и изобретательностью, с какой они выполняли свою работу. Корни таких мастерских уходят глубоко в прошлое Флоренции. Живописец Ченнино Ченнини в своей книге «Справочник ремесленника» 1390 года описал свою долгую двенадцатилетнюю стажировку, период принудительного труда, более близкий к каторге, чем к художественному обучению.

По мере развития Ренессанса временные рамки становились все более размытыми, но сфера деятельности боттеги только расширялась. Типичный благородный дом, такой как флорентийский Палаццо Даванцати – четырехэтажный особняк богатой семьи торговцев шерстью в историческом центре города, который сейчас превращен в музей, – был наполнен ослепительной коллекцией изделий из боттег Флоренции и соседних селений. В противоположность устрашающим башням, которые господствовали над флорентийским городским пейзажем в эпоху Данте, к тому времени, когда Даванцати украшали свой дом, акцент делался не на военной защите, а на сочетании функциональности и художественного стиля. Солидность и красота обстановки отражали высокое положение семьи и ее социальное влияние. Среди главных поставщиков предметов интерьера той эпохи были тосканские города Монтелупо и Дерута, центры производства высококачественной керамики с ручной росписью, изделий, которые считались artigianali, ремесленными, что отражало их практическое использование на кухне или в столовой. Мастерские-боттеги изготовляли и другие декоративные предметы для дома богатого флорентийца: начиная от красочных, покрытых оловом терракотовых статуэток семьи делла Роббиа и заканчивая бесчисленными картинами на религиозную тематику, созданными под руководством величайших мастеров от Андреа дель Верроккьо (учителя Леонардо) до Доменико Гирландайо (учителя Микеланджело). Граница между «ремеслом» и «изобразительным искусством» была размыта. Например, такие искуснейшие ремесленники, как золотых дел мастера, orefice, в ответ на запросы покупателей создавали свои изделия с большой изощренностью[130]. Благодаря своему подчеркнутому стремлению к универсальности мастерская эпохи Возрождения изменила ход истории искусства. Сегодня мы считаем Леонардо прежде всего живописцем, однако благодаря обучению у скульптора Верроккьо он научился работать с объемными формами и создавать трехмерные полотна. Кроме того, хотя Микеланджело считал себя прежде всего скульптором, он учился у художника Гирландайо, который показал ему, как наделять мрамор эмоциями и придавать ему психологическую сложность. Это умение оказалось незаменимым при создании фресок Сикстинской капеллы[131].

Нигде этот дух сотрудничества с акцентом на практическом обучении не проявился так ярко, как в картине, которую иногда называют «Сикстинской капеллой Раннего Возрождения». В капелле Бранкаччи флорентийского собора Санта-Мария-дель-Кармине находится цикл фресок, посвященных жизни святого Петра, начатый в 1420-х годах художниками Мазолино и Мазаччо. Вскоре после того, как проект был заказан, Мазолино оставил его, чтобы вернуться к своим обязанностям придворного художника венгерского короля. Львиную долю фресок завершил молодой Мазаччо, который умрет в трагическом, нежном возрасте двадцати семи лет. Его работы стали настолько популярными, что Вазари назвал их своего рода флорентийской художественной школой, из которой вышли Боттичелли, Гирландайо, Леонардо, Микеланджело, Перуджино, Рафаэль и другие. «В общем, – писал Вазари, – все, кто хотел учиться живописи, шли в эту капеллу и погружались в те заповеди и правила, которые Мазаччо установил для пропорций человеческой фигуры»[132]. Через полвека после смерти Мазаччо последние штрихи цикла нанес удивительно талантливый Филиппино Липпи. Отец Филиппино, Фра Филиппо Липпи, стоял на подмостках вместе с Мазаччо во время его работы, изучая технику, которую позже передаст своему ученику, Сандро Боттичелли, художнику, который, в свою очередь, обучит сына Липпи – Филиппино[133]. В капелле Бранкаччи – произведении искусства, которое создавалось на протяжении почти столетия тремя крупнейшими художниками того времени, – дух сотрудничества эпохи Возрождения достиг своего апогея (рис. 2).

Боттега занималась не только техническим обучением ремесленников. Она также была школой для многих художников, которые практически не имели формального образования. Подчеркивая талант Брунеллески, Вазари писал: «Non aveva lettere», он был безграмотен, то есть не знал латыни. Владение этим древним языком было академическим дипломом той эпохи, эквивалентом высшего образования. Знание Цицерона и Цезаря было самым верным способом прослыть istruito, образованным. Несмотря на его недостаток в этом отношении, продолжал Вазари, Брунеллески умел «так искусно рассуждать на основе практического опыта», что мог с легкостью переспорить в теоретических вопросах даже ученых[134]. Практическое обучение позволило Брунеллески создать выдающиеся адаптации сложных сцен из Библии в его модели дверей Баптистерия и в целом сделать важные открытия в законах перспективы и принципах инженерного дела.

Вазари добавил, что Брунеллески «посвятил много энергии… работе Данте, которая была ему очень понятна… и часто он вставлял комментарии Данте в свои измерения и планы»[135]. Брунеллески был лишь одним из многих художников, очарованных личностью и поэзией Данте, что побудило Вазари подчеркнуть влияние поэта на творческий класс Флоренции. Аналогично, один из ранних комментаторов Данте писал о том, как однажды, когда Данте смотрел, как рисует его друг Джотто, и спросил художника, почему фигуры, создаваемые его кистью, так красивы, а его дети так уродливы[136]. Джотто ответил, что рисует свои полотна днем, а детей делает ночью, в темноте, когда ничего не видит. Эта история не более чем вымысел, но она передает характерное для художника приземленное остроумие и ловкость в жонглировании словами – черты, типичные для шумных боттег[137]. Петрарка предупреждал, что поэзии не место в tabernis, в тавернах, но именно там многие флорентийские художники проводили все свободное время, часто за обсуждением Данте и чтением его стихов a memoria, по памяти. Такие художники, как Брунеллески и Джотто, были далеки от высокопарной гуманитарной культуры, пропагандируемой книжным классом Флоренции, и отдавали предпочтение Данте с его проникновенными, эмоциональными стихами. В самой ранней биографии Леонардо, написанной в 1540 году Анонимом Маглиабечано, тем же неизвестным автором, который впервые упомянул проект Боттичелли по иллюстрированию «Божественной комедии», описывается то, что он назвал «соревнованием по Данте» между Леонардо и Микеланджело – оно заключалось в том, кто из двоих сможет лучше объяснить ключевые отрывки из «Комедии»[138]. Этот анекдот, не подтвержденный и не опровергнутый по сей день, свидетельствует о вездесущности Данте в мире флорентийского искусства: его эпос стал предметом ежедневных разговоров[139]. Как сказал Микеланджело, пожалуй, самый дантовский художник из всех, на протяжении всей своей жизни одержимый «Комедией», «на свете не было более великого человека [чем Данте].»[140].

Флорентийские живописцы восхищались тем, как, несмотря на изгнание и многочисленные испытания, гений Данте вознес его в творческий пантеон города. Он достиг того, к чему стремились самые амбициозные из них, – обрел бессмертие через искусство. Он был не просто местным мальчишкой, добившимся успеха, он стал великим, легендой. Что еще важнее, он добился славы, сочиняя не на академической латыни, на которой не умело читать большинство этих «неграмотных» ремесленников и мастеров, а на тосканском диалекте, их родном языке. Как и они, Данте был не чужд вульгарности, например вставляя в свою глубоко возвышенную «Божественную комедию» шутки про пуканье (один грешник в «Аду» делает «из своего зада трубу») и другие сальные выражения[141]. В большинстве своем необразованные, мастера радовались тому, что имели доступ к произведению, которое в буквальном смысле, было написано на языке, который они могли понять. Микеланджело, происходивший из знатного рода и создавший сборник проникновенных стихов Петрарки, был исключением. Подавляющее большинство неотесанного мира боттеги гораздо лучше воспринимало грубоватые ритмы Данте, чем утонченные напевы Петрарки.

Брунеллески и многие его сверстники также тяготели к Данте из-за их общей любви к повествованию. В отличие от Петрарки и других лирических поэтов, Данте наделил «Божественную комедию» сюжетом – это история с началом, серединой и концом, в центре которой повествование о том, как одинокий паломник Данте пробирается сквозь чащу темного леса, проходит через ад и чистилище и попадает на небеса. В 1400 году было не так много романов, и хотя жанр короткого рассказа процветал у таких писателей, как Боккаччо и Саккетти, самым известным сюжетом эпохи была, безусловно, «Божественная комедия».

Художники любили утилитарные проекты, которые могли быть столь же изощренными, как и творческие работы. Биограф Брунеллески Антонио Манетти передал его сложные взгляды на перспективу через очаровательную и занимательную басню, которая напоминает то, что Данте называл «la dottrina che s’asconde / sotto ‘l velame de li versi strani» («истина, которая скрыта / под завесой моих странных стихов»)[142]. В «Сказке о толстом столяре» Манетти, написанной в 1480-х годах, честолюбивому и талантливому ремесленнику Манетто (тот самый толстый столяр из названия) завидуют многие, а его товарищи по боттеге, которые состоят в мастерской самого Брунеллески, обманывают его, заставляя поверить, что на самом деле он другой человек, некий Маттео Маннини, ленивый бездельник, который живет дома с родителями, что делает его ренессансной версией современного итальянского mammone, маменькиного сынка. Члены мастерской подговаривают горожан подыграть им, и их розыгрыш оказывается настолько действенным, что незадачливый ремесленник начинает сомневаться в собственной личности. К концу сказки Манетто вынужден бежать из Флоренции в Венгрию, где он в конце концов наживает себе состояние, как это сделал первый художник капеллы Бранкаччи, Мазолино.

Эта история – свидетельство силы восприятия: Манетто с трудом приходит к внутреннему ощущению самоидентичности и начинает видеть себя через призму других (верит в то, что он выдуманный Маттео Маннини). Этот процесс самонаблюдения похож на выведенное Брунеллески понятие одноточечной перспективы: глаз смотрит из фиксированной точки, чтобы определить местоположение объекта во времени и пространстве. В эпоху Возрождения это открытие произвело революцию в живописи и архитектуре. Как и Боттичелли в «Карте ада», автор сказки Манетти также создал серию карт с указанием местоположения, формы и размеров ада из «Божественной комедии» Данте. Рисунки Манетти, перекликаясь с его рассказом о толстом столяре, использовали несколько различных точек зрения на физическую вселенную Данте, включая панорамный обзор Ада и более детальные крупные планы, такие как Логово Гериона и Гробница Люцифера.

Многие художники 1400-х годов могли бы вписаться в вымышленные миры Саккетти и Манетти. Их озорные характеры и их одержимость Данте мгновенно выдавали флорентийскую боттегу с ее необычным сочетанием строгого профессионализма, развратного поведения и страстной самоотверженности. «В возрасте шестидесяти пяти лет я оказался не в состоянии зарабатывать на своем ремесле», – писал кожевник Мариано Филипепи в своей catasto 1458 года, налоговой декларации, обязательной для всех флорентийских семей[143]. В отличие от привилегированных районов, расположенных на священной оси города, в которых жили Данте и Фолько Портинари, район Огниссанти на северном берегу Арно, где жил Мариано, был населен рабочими, ткачами и другими ремесленниками и находился далеко от просторных дворов и похожих на крепости домов напудренных аристократок города. И все же Мариано не был в таком тяжелом положении, как могли бы подумать чиновники, прочитав его castato, – финансово подкованные флорентийские семьи обычно преуменьшали свои доходы, чтобы облегчить налоговое бремя. К 1464 году он был достаточно состоятелен, чтобы купить дом на Виа Нуова, в районе Огниссанти, называемом «Единорог», который стал центром жизни и карьеры для его большой семьи[144]. Он также владел и сдавал в аренду жилые помещения и кожевенные мастерские. Сам Мариано был арендатором у влиятельных Ручеллаи, знатной семьи, которая и по сей день сохраняет обширные владения в районе, где сейчас расположена огромная площадь Пьяцца Република, которая до прошлого века представляла собой множество скромных домов, нагроможденных друг на друга. Несмотря на богатство Мариано, доход от работы был нерегулярным, а арендаторы не всегда платили свои взносы. Поэтому деньги были его постоянной заботой, особенно учитывая, что ему нужно было кормить столько ртов. Многочисленное семейство включало жену Смеральду, дочерей Лизу и Беатриче, сыновей Джованни, Антонио и Симоне. Наконец, был самый младший, мечтательный, эксцентричный мальчик, который родился у Мариано в преклонном возрасте пятидесяти двух лет:

sandro mjo figlolo detto dannj 13 sta allegare ede malsano[145].

Мой сын Сандро, 13 лет, постоянно читает и слаб здоровьем.

Для таких семейств из рабочего класса, как Филипепи, книжный червь был достаточно тяжелым бременем, а в случае Сандро к этому добавлялось также дополнительное беспокойство о неважном здоровье мальчика. Мариано чувствовал, что не сможет должным образом заботиться о своем младшем сыне. Вероятно, поэтому он отправил Сандро жить к своему старшему сыну Джованни, которого прозвали Боттичелло из-за его приземистого, «бочкообразного» телосложения[146]. Отправление младшего ребенка жить к старшему было обычным делом в то время, и, по всей вероятности, это событие не напугало и не травмировало маленького переселенца. Джованни был известен своей allegria, дружелюбным веселым характером, который, надо полагать, помог его вдумчивому от природы младшему брату выйти из своей скорлупы уединенной ученической кельи. Со временем Сандро стал так же ярко блистать на пирах и свадьбах (никогда не своих собственных), как и его крепкий брат. Переезд также приблизил мальчика к миру декоративно-прикладного искусства, которое он любил даже больше, чем книги. Мариано отправил Сандро в ученики к ювелиру, как раз когда он вступил в подростковый возраст, поэтому имя Боттичелли, «из клана маленькой бочки», прилипло и к младшему брату[147].

Начинающий художник не мог и мечтать о лучшей подготовке. Золотых дел мастера тесно сотрудничали с художниками, некоторые из предыдущих поколений их учеников, например Донателло, Брунеллески и Гиберти, стали легендами. Благодаря уникальным свойствам золота оно стало идеальным материалом для начинающих художников[148]. Помимо того что золото было драгоценным металлом, что обеспечивало его востребованность среди богатых флорентийцев, которые покупали и продавали большую часть произведений искусства города, этот металл быстро плавился, поэтому ему можно было легко придавать новые формы. Из одной унции золота можно было выбить тонкий лист площадью триста квадратных футов[149]. Многие из лучших чертежников эпохи, включая Альбрехта Дюрера из Германии, начинали свою карьеру в качестве ювелиров, поскольку материал требовал внимания к деталям, изящества линий и эстетического склада ума – всеми этими навыками сразу же овладел молодой Боттичелли[150]. Его поздние полотна будут сиять желтым и золотым, придавая его работам характерное свечение, – особенно в его карте ада Данте[151].

Возможно, Мариано и был непутевым отцом, но он мудро выбрал путь для своего талантливого сына. После нескольких лет работы ювелиром Боттичелли понял, что живопись – его жизненное призвание, и отец отдал его в ученики человеку, который прославился не только своими похотливыми желаниями, но и художественным мастерством[152]. Фра Филиппо Липпи, названный так потому, что тетя отправила его в монастырь, чтобы он стал frate, монахом, имел на редкость слабую склонность к духовной деятельности. Его сверхчеловеческий талант шел рука об руку с ненасытным сексуальным аппетитом. По словам Вазари, «он отдал бы все, чтобы насладиться желанной женщиной. Его похоть была настолько сильной, что, когда она овладевала им, он не мог сосредоточиться на работе»[153]. Его покровитель Козимо Медичи якобы дошел до того, что запер Липпи в его комнате, чтобы он не мог гоняться за женщинами, но безрезультатно. По описанию Вазари, сообразительный Липпи раздобыл ножницы, сделал веревку из своих простыней и сбежал через окно, «чтобы предаваться плотским утехам дни напролет»[154]. Козимо, вероятно, никогда больше не пытался прибегнуть к этому методу.

Липпи обожал своего мечтательного ученика, и одна из его самых известных работ показывает, как многому подмастерье научился у своего заботливого мастера. Картина Липпи «Поклонение в лесу» 1459 года, созданная в то время, когда подросток Боттичелли поступил в его мастерскую, представляет собой весьма необычную трактовку темы Рождества[155]. На полотне отсутствуют многие традиционные элементы жанра: Иосиф, животные в хлеву и скромная домашняя утварь. Вместо этого Мария стоит на коленях в буйном, наполненном цветами лесу – удивительно приземленная и весенняя обстановка для такой духовной зимней темы. Религиозные фигуры, которые появляются на картине, в том числе Бог-Отец и Святой Дух, кажутся неуместными, как будто их внезапно поместили в эти лесные декорации, а младенец Иисус больше похож на херувима с фресок аристократической флорентийской семьи, чем на Спасителя человечества. Грациозная и идеализированная фигура Мадонны излучает земную, а не духовную красоту. Липпи взял за основу популярную христианскую тему и придал ей языческой чувственности и любви к жизни – впоследствии это станет фирменным приемом Боттичелли. Великолепие природы в этом произведении проявляется в полной мере, как и в «Весне» Боттичелли, другой работе с изображением густого, пышного леса, в котором, по данным последних исследований, изображено более двухсот видов цветов[156]. Как напишет Рёскин, «никто не рисует такие лилии и такие маргаритки, как Липпи», и это умение передастся от мастера к ученику[157].

Боттичелли покинул мастерскую Липпи около 1465 года, когда ему было двадцать лет, и открыл свою собственную боттегу на улице Виа Нуова, где он вырос. Это была единственная мастерская, которой он когда-либо владел. Она располагалась на первом этаже дома его семьи, рядом с дворцом его могущественных покровителей Веспуччи[158]. Две самые известные мастерские во Флоренции того времени принадлежали Верроккьо и Антонио дель Поллайуоло, еще одному мастеру, у которого Боттичелли многому научился, в частности искусству создания величественных портретов. Между тем влияние его учителя Липпи, умершего в 1469 году, ощущалось во всем, что он делал. Как и мастерская Липпи, мастерская Боттичелли специализировалась на создании картин, посвященных Деве Марии. Искусство для Боттичелли было в значительной степени семейным делом: одним из его первых учеников стал сын Липпи Филиппино, художник, который завершит работу Мазаччо над капеллой Бранкаччи[159]. Как и у Брунеллески, Гиберти и других творцов, гонявшихся за заказами и участвовавших в конкурсах, главной целью Боттичелли было заработать деньги в своей боттеге, реализовав при этом свое художественное видение. Две эти цели шли рука об руку в его творчестве. Ключевой задачей для него было создание собственного стиля высочайшего уровня, который был бы мгновенно узнаваем и в то же время удовлетворял вкусы самой широкой публики – другими словами, создание собственного художественного «бренда»[160].

Боттичелли быстро научился создавать работы, которые были одновременно красивыми и востребованными. В его личности навыки бизнесмена сочетались с талантом живописца. С самого начала карьеры работы его боттеги попадали в знатные дома и городские здания Флоренции – лучшие рекламные площадки на рынке искусства, зависящем от рекомендаций влиятельных покровителей[161]. Идея создавать произведения искусства, которые будут отрешены от реального мира и предназначаются только для витрины музея или теоретических изысканий историков искусства, показалась бы Боттичелли смехотворной. Мастерская Ренессанса соединяла теорию и практику: это было место, где можно было экспериментировать с идеями и концепциями. Что еще более важно, это было место, где любая идея должна была соответствовать жестким критериям заказчика. Если художник был достаточно талантлив и смекалист, чтобы оправдать эти ожидания, его труды могли обеспечить безбедное существование. В противном случае его ждали нищета и безвестность. Даже успешный художник не мог себе позволить почивать на лаврах. Нужно было постоянно гоняться за заказами и заключать сделки.

Спрос на хорошее искусство во Флоренции времен Боттичелли стремительно рос. Благодаря процветанию банковского дела и текстильной промышленности город становился все более богатым и стремился отразить свое финансовое могущество в произведениях искусства, подтверждающих его богатство и славу. Боттичелли, начавший свою карьеру в ювелирном деле, а затем прошедший престижную стажировку у Фра Филиппо Липпи, имел все возможности для того, чтобы использовать свое умение владеть кистью для заработка флоринов. Однако конкуренция была столь же жестокой, сколь великим был спрос.

4 июня 1469 года, как раз когда боттега Боттичелли набирала обороты в мире флорентийского искусства, город приступил к празднованию свадьбы века. Лоренцо иль Магнифико, новый правитель Флоренции, должен был сочетаться браком с Клариче Орсини. Празднество длилось четыре невероятно пышных дня. На самом деле, как это часто бывало с Медичи, свадьба была символической, поскольку Лоренцо и Клариче уже поженились по доверенности шестью месяцами ранее. Страстные и патриотичные флорентийцы не сразу приняли уединенную, религиозную Клариче: она была чужеземкой из соперничающего Рима, с подозрением относившейся к любви Флоренции к мирским удовольствиям и чествованию талантов в искусстве. Особенно недовольна была мать Лоренцо, грозная Лукреция Торнабуони. Клариче имела безупречное дворянское происхождение, что укрепило бы социальное положение Медичи в Италии, к тому же она привезла с собой необходимое большое приданое – около 6 000 золотых флоринов. Однако в городе, в котором все сверкало, эта скромная девушка излучала лишь слабый свет. «Она красива, – писала Лукреция своему мужу, – но не сравнится с нашими флорентийскими девушками ни по внешности, ни по манерам»[162]. Впрочем, как добавляла Лукреция, «она очень скромна и скоро изучит наши обычаи»[163]. Далее она упоминала об «узких бедрах» Клариче, но этот недостаток, предположительно, компенсировался тем, что она называла «многообещающими грудями»[164].

* * *

Недостатки иноземной невесты компенсировала пышность свадебного пира. Клариче потратила месяцы на разучивание танцев, которые ей предстояло исполнять, что было своего рода аллегорией ее будущей роли первой леди Флоренции, которую она будет играть неохотно, но преданно в последние годы своей жизни (она умрет от туберкулеза в 1488 году в возрасте тридцати пяти лет, родив Лоренцо десять детей). За свадебным торжеством в семейной церкви Сан-Лоренцо, построенной по проекту Брунеллески, последовали три дня банкета. Было выпито около 300 бочек вина и съедено 5000 фунтов сладостей[165].

Среди танцев и пиров дворца Медичи легко было бы не заметить молчаливого свидетеля этих празднеств. По словам Вазари, десятилетиями ранее дед Лоренцо Козимо де Медичи заказал Донателло великолепную бронзовую статую Давида, чтобы она стояла на видном месте во внутреннем дворе внушительного семейного имения. Хотя у ученых до сих пор нет единого мнения ни о том, кто был первоначальным заказчиком, ни о месте нахождения статуи в палаццо,[166]. рассказ очевидца подтвердил присутствие скульптуры Донателло на свадьбе Лоренцо и Клариче[167]. Таким образом можно сказать, что «Давид» был первым, кто приветствовал входящих в святилище Медичи.

Донателло умер в 1466 году, за три года до свадебной церемонии. Его карьера закончилась как раз тогда, когда началась карьера Боттичелли. Его «Давид» стоял в потаенном внутреннем царстве самой влиятельной семьи Флоренции, в то время как более знаменитая работа Брунеллески, купол Дуомо, украшала горизонт города и была доступна для всеобщего обозрения. Донателло всегда жил в тени своего вспыльчивого друга. Хотя оба бывших ювелира достигли вершины флорентийского искусства, Брунеллески всегда привлекал к себе внимание, как своими победами (Дуомо), так и поражениями (двери Баптистерия). Горячий, как Брунеллески, Донателло имел и более мягкую сторону: Вазари описывал его как «человека великой щедрости, милости и учтивости, более внимательного к своим друзьям, чем к самому себе»[168]. Хотя Донателло, казалось, довольствовался тем, что играл вторую скрипку после поглощенного собой Брунеллески, он тоже успел создать ошеломляющее количество работ. Он получал важные заказы, например скульптуру святого Марка для самого коммерческого из святых мест, Орсанмикеле – бывшего рынка зерна, превращенного в церковь для могущественных ремесленных и торговых гильдий Флоренции. А его загадочная скульптура пророка Аввакума под названием Zuccone, что переводится с итальянского как «лысый» или «тыквоголовый», на протяжении веков будет приводить зрителей в замешательство своей неправильной формой, хрупкой красотой и неотразимой приземленностью[169]. Однако ни одна его работа не поражает воображение так, как «Давид» (рис. 3).

Дворец Медичи был огромной крепостью, похожей на резиденцию, преувеличенную в своей силе и мощи, один ученый вполне уместно назвал его замком эпохи Возрождения[170]. Его массивный экстерьер создавал впечатление неприступности банковского хранилища и военного бункера, что делало присутствие «Давида» Донателло еще более неожиданным. Скульптура Донателло, отличающаяся деликатностью и обезоруживающей утонченностью, была полной противоположностью более поздней и известной версии Микеланджело, изображающей идеально сложенного молодого атлета, достигшего своего физического расцвета. В творении Донателло также нет той жилистой, грубой жесткости, которая присуща произведению, вдохновленному ею, «Давиду» Верроккьо. Трудно представить себе, что благоухающий, чувственный Давид Донателло победит в поединке с кем бы то ни было, не говоря уже о сражении с великаном Голиафом.

Многие считают, что статуя имеет эротические черты с гомосексуальным подтекстом, что является отражением слухов о том, что ее создатель, Донателло, был геем[171]. Если это правда, то жизнь Донателло была опасной. Пресловутые флорентийские Ufficiali della Notte, офицеры ночи, арестовывали виновных в «содомии», мужских гомосексуальных половых актах. «Ад» Данте затрагивает проблему гомосексуальности в такой глубоко христианской флорентийской культуре: на седьмом круге Данте наказывает содомитов, в том числе своего любимого учителя Брунетто Латини, пожизненным бегом нагишом под огненным дождем, называя его «sbando dell’umanità», «насильниками над естеством». Как это часто бывало в утонченной Флоренции, внешние факты раскрывали лишь часть правды. Несмотря на офицеров ночи, когда дело касалось гомоэротических желаний, Флоренция была самым открытым городом Италии, а возможно, и всей Европы. Геи со всех уголков Италии стекались туда ради той небольшой сексуальной свободы, которая там существовала, что привело к появлению термина il vizio fiorentino, «флорентийский порок», для описания гомосексуальности. Немцы даже использовали глагол florenzen (буквально «отправлять во Флоренцию») для обозначения акта мужской любви.

Утверждения о предполагаемой гомосексуальности холостого Донателло были в основном результатом некоторых анонимных, шутливых текстов, написанных о семье Медичи и опубликованных в 1548 году, и этот вопрос никогда не был разрешен однозначно[172]. Да это и не имеет значения. Что очевидно и важно, так это то, что второй «Давид» работы Донателло совершенно отличается в художественном отношении от его первоначального варианта. За десятилетия до своего бронзового прорыва Донателло создал более традиционного мифологического и воинственного Давида, произведение настолько же сдержанное и статичное, насколько его преемник поразительно подвижный и динамичный (рис. 4).

То, что Медичи выбрали вторую, более чувственную и волнительную версию Давида в качестве экспоната для своей фамильной резиденции, говорит о проницательности и глубине понимания искусства. Они были жестокими, расчетливыми и в целом безжалостными людьми, чьи амбиции и жадность заставляли их сокрушать соперников и разжигать бесконечные раздоры в городе, в котором они господствовали на протяжении веков. Но без их преданности искусству и художникам, которые его создавали, карьера таких людей, как Донателло и Боттичелли, была бы просто немыслима. Возможно, Донателло уже не было в живых в 1469 году, когда свадьба Лоренцо и Клариче праздновалась с таким размахом, но он был метафизическим почетным гостем на обряде, омытом лучами его художественного светила.

Конечно, жизнь Медичи была связана не только с искусством. Чтобы попасть в город, флорентийский горожанин времен Боттичелли проходил через ворота, расположенные за первым рядом стен. Из-за кирпичной наружной отделки этих ворот район получил свое название: Porta Rossa, или Красные ворота. Именно здесь семья Медичи установила свои покрытые зеленым войлоком banchi, столы, где они ежедневно устанавливали обменный курс и записывали финансовые операции. Это был хлеб банковского дела, столь же жизненно необходимый, сколь и скрытый от чужих глаз.

Процесс установления цен и ставок доходности для их процветающего бизнеса вряд ли был простым. Как и Фолько Портинари до них, банкиры Медичи столкнулись с проблемой, от которой у современного финансиста с Уолл-стрит отвисла бы челюсть: давать деньги в долг под проценты считалось грехом, за который можно было попасть в ад. У Данте, как и у всех христиан, было название для этой ставшей общепринятой практики предоставления денег в долг под высокие проценты – ростовщичество. В XV песне «Ада» Данте подвергает ростовщиков наказанию тем же огненным дождем, который испепеляет обнаженные тела содомитов. Как и содомиты, рассуждал Данте, ростовщики совершают преступление contro natura, против природы, получая что-то от ничегонеделания. Для Данте гомосексуализм и ростовщичество под непомерно высокий процент были единым греховным целым. Источником его идеи о якобы противоестественном качестве ссуд, приносящих проценты, был почтенный нехристианский деятель Аристотель[173].

Итак, с религиозной и философской точек зрения, денежное кредитование во Флоренции Боттичелли было vietato, запрещено. Но этот божественный запрет не остановил Медичи, которые были столь же гениальны и изобретательны в поиске способов преумножения своих богатств, как и художники, которых они поддерживали[174]. Они умудрялись давать деньги в долг с целью получения прибыли, никогда не называя их так, прибегая, по словам одного историка финансов, «ко всевозможным уловкам, чтобы скрыть процентные платежи»[175]. Они называли платежи по процентам добровольным «даром», принимали не поддающиеся проверке тайные вклады и манипулировали валютными курсами[176]. Их махинации радовали городских адвокатов и нотариусов: документы намеренно составлялись на неясном и двусмысленном языке, что создавало благоприятные условия для дорогостоящих судебных разбирательств[177]. Финансовые махинации и инструменты Медичи были более изощренными и секретными, чем у поколения отца Беатриче Фолько Портинари, а их прибыли выросли до масштабов, о которых банкиры времен Данте не могли даже и мечтать.

Один из тех, кто был не так уж незаметен за кулисами и следил за тем, чтобы финансовая машина Медичи исправно работала, был Томмазо Содерини. Отпрыск флорентийской политической династии, Содерини стал третьим по могуществу человеком во Флоренции, уступая лишь своему племяннику Лоренцо иль Магнифико и брату Джулиано[178]. Но это было лишь незначительное третье место. Придворные, подобные Содерини, которого позже назвали «боссом», похожим на мафиози, понимали, что их задача состояла в том, чтобы позволить Лоренцо получить всю политическую славу, а самим пользоваться благами, которые давало покровительство Медичи[179]. В мире, где банковское дело и красота, искусство и коммерция были неразрывно связаны, одно слово такого человека, как Содерини, могло вознести карьеру художника до невиданных высот или низвергнуть в пропасть.

Пока Медичи превращали Флоренцию в главный экономический центр Европы, мастерская Боттичелли набирала обороты. В комплексе Филипепи на Виа Нуова проживало до двадцати bocche, ртов (термин, используемый в налоговых документах), среди которых были члены многочисленной семьи, в том числе братья и сестры с супругами и детьми. Боттичелли окружала большая орава шумных помощников и мальчиков на побегушках, которые, как и он сам, больше всего на свете любили хорошие шутки. Все помощники Боттичелли жили в студии, и по контракту он был обязан обеспечивать их питанием и содержанием[180]. Он снабжал своих работников эскизами, которые они превращали в деревянные инкрустации, знамена, гобелены, вышивки и другие декоративные предметы, продажа которых приносила постоянный доход и обеспечивала поток более амбициозных в художественном отношении проектов Боттичелли. В начале карьеры он позволял своим по-разному одаренным помощникам заниматься только наименее важными аспектами заказов, но, к сожалению, впоследствии он отказался от такой щепетильности[181].

Как и его отец, Боттичелли преуменьшал свой коммерческий успех в попытке избежать высоких налогов: в период расцвета своей карьеры он заявлял, что работает «quando e’ vole», когда ему нравится, то есть неполный рабочий день, чтобы облагаться меньшим налогом[182]. Как и его буйный старший брат Джованни, некогда строптивый Сандро теперь был веселым проказником, известным своими шалостями. Но не все шалости в его боттеге были безобидными, и многие соперники завидовали его восходящей звезде. Некоторые считали его шутки пошлостью, и художник не избежал скандалов. Анонимные доносчики дважды обвиняли Боттичелли в содомии, оставляя записки для офицеров ночи в их приемном покое в Санта-Мария-дель-Фьоре[183]. До сих пор эти обвинения не доказаны и не опровергнуты. Но, учитывая многолетнее отвращение Боттичелли к браку, одно лишь упоминание о котором могло повергнуть его в приступ отчаяния, и абсолютное отсутствие какой-либо информации о его связях с женщинами.

Ранний успех Боттичелли привлек к нему внимание Медичи и их окружения, особенно их консильери[184], Содерини. В 1469 году Mercanzia, орган, контролирующий все гильдии Флоренции, поручила ведущему художнику Пьеро дель Поллайуоло (брату влиятельного мастера Антонио дель Поллайуоло) завершить серию из семи картин «добродетели», аллегорий главных качеств успешного торговца[185]. Поллайуоло медлил с выполнением заказа, и в 1470 году Содерини активно выступил за то, чтобы работа над одной из оставшихся картин досталась Боттичелли. Когда говорил Содерини, особенно когда его слова подкреплялись силой Медичи, Флоренция преданно им внимала[186].

Работы, появившиеся в результате первого крупного заказа Боттичелли, ясно дали понять: наступила новая эра живописи. Элегантная стилизация Поллайуоло аллегорической фигуры «Милосердия», выполненная мастерски, но статично, со всем ее формальным благочестием в конечном итоге является довольно скованной работой, лишенной пафоса и изящества (рис. 5). В фигуре «Стойкости» Боттичелли чувствуется человеческое начало: конечности изящно ниспадают в драпировку, фигура излучает спокойную, уравновешенную энергию, которая заставляет ее казаться очень живой. Боттичелли взял уплощенную, инертную живописную вселенную Поллайуоло и придал ей плоть и кровь. Дворец Мерканциа стоял на Пьяцца делла Синьория, легендарной центральной площади Флоренции, и примыкал к Палаццо Веккьо, массивной ратуше города. «Стойкость» (рис. 6) была вывешена на первом этаже Мерканции, общественного зала, посвященного флорентийской торговле, места, которое часто посещали богатые купцы, желающие приобрести произведения искусства для своих особняков и палаццо. Теперь, когда его работы были выставлены на самом видном месте города, все население Флоренции, от бедных до богатых узнало об имени и способностях Боттичелли[187]. «Стойкость» стала ассоциироваться с Флоренцией и ее торговым процветанием, тем самым подпитывая спрос на работы Боттичелли[188]. Осведомленные зрители также замечали в картине следы другой страсти Медичи, помимо финансов: для «Стойкости» позировала любовница Лоренцо, красивая дворянка Лукреция Донати.

Размещение «Стойкости» стало лишь началом появления Боттичелли в общественных залах Флоренции. В 1472 году в Палаццо Веккьо был создан величайший в городе зал для приемов, Sala dei Gigli, или Зал лилий, цветов, которые были символом Флоренции. Чиновники сразу же начали украшать его соответствующими пышными декорациями, а на огромных дверях, ведущих в зал, решили поместить портреты двух авторов, олицетворяющих литературное превосходство Флоренции, Данте и Петрарки. Написание портрета Данте поручили Боттичелли[189].

Глава третья

Светотень

Quant’e bella giovinezza che si fugge tuttavia.

Как прекрасна молодость, что вечно быстротечна.

Лоренцо иль Магнифико

Благодаря аллегории «Стойкости» Боттичелли попал в поле зрения Медичи. К тому времени, когда два года спустя, в 1472 году, он проектировал дверь с портретом Данте в Палаццо Веккьо, он уже входил в ближайшее окружение семьи и успел узнать, что, несмотря на свой утонченный вкус, Медичи не раздавали свое золотое имя даром. Как и все правители, рано или поздно они требовали одолжений.

29 января 1475 года обычная суета на флорентийской Пьяцца Санта-Кроче замерла. Даже самые прилежные ремесленники и хлопотливые домохозяйки наверняка прекратили бы свою деятельность, когда поползли слухи о необычном зрелище. Неофициальный принц города, Лоренцо иль Магнифико, организовал масштабное празднование в честь мирного соглашения 1474 года между Медичи и другими ведущими семьями города, в том числе их злейшими соперниками Пацци. После смерти деда Лоренцо, Козимо, противники Медичи заключили договор, чтобы положить конец контролю семьи над флорентийской политикой. Благодаря искусной дипломатической работе с ключевыми союзниками, особенно с герцогом Милана и королем Неаполя, Лоренцо удалось сорвать этот план и сохранить мир[190]. Победа требовала пышного празднования, так любимого флорентийцами и подобающего имени Медичи. Событие действительно должно было быть настолько грандиозным, что недавняя роскошная свадьба Лоренцо показалась бы обычным семейным обедом.

Толпы людей начали собираться на площади Санта-Кроче, где жили многие городские мастера по производству шерсти. Этот район, расположенный к югу от площади Дуомо на северном берегу Арно, был одним из наименее блестящих и наиболее грязных в городе, в его воздухе витали пары и запахи кожевенных заводов и мастерских. Крепкие рабочие, покрытые ядовитыми химикатами, со множеством пятен на теле от красок и кислот, с которыми они работали, были рады перерыву в их рутине. Однако наверняка многие из собравшихся осознавали всю ироничность происходящего. Их город, хранивший республиканские традиции и яростно гордившийся своей народной волей, теперь с восторгом праздновал фактическую диктатуру Медичи, их соратников и плутократов.

Так уж повелось во Флоренции. К огорчению недоброжелателей Медичи (а до них – к ужасу Данте), Флоренция всегда была городом торговли, и ни один человек или семья не имели большего финансового веса, чем Медичи и их вездесущие banchi, покрытые зеленым войлоком столы, где они обменивали флорины. Лоренцо оплачивал праздник из своих личных средств. Флорентийцы, все больше подчинявшиеся его тяге к дорогостоящим зрелищам и страсти к искусству, а не к коммерции, будут платить за это иначе.

Эстетика и политика сплелись для Лоренцо вместе, превратившись в единую категорию власти. Во всех точках этого треугольника красота имела первостепенное значение, как это ни парадоксально для того, кто сам был необычайно уродлив. По словам одного из его современников, природа, возможно, с материнской заботой наделила его сильнейшим интеллектом. Но что касается внешности, она была скорее matrigna, злой мачехой. Лоренцо родился в 1449 году, всего через четыре года после Боттичелли, и был любимым внуком самого выдающегося из всех финансистов Медичи, Козимо де Медичи, человека, которого флорентийцы с любовью называли Pater Patriae, Отец страны. Еще когда Лоренцо был ребенком, стало ясно, что одаренный мальчик однажды станет преемником Козимо и возглавит семью и город. Козимо посылал подростка Лоренцо на важные дипломатические миссии, поручая ему налаживать политические отношения с папой и религиозными деятелями Рима, чьи банковские счета были финансовым фундаментом империи Медичи. Но когда в 1469 году в возрасте двадцати лет Лоренцо стал правителем Флоренции, в отличие от скупого деда он уже был склонен тратить гораздо больше, чем зарабатывал. В описи, составленной в начале 1470-х годов, Лоренцо подсчитал, что за предыдущие четыре десятилетия Медичи потратили около 700 000 золотых флоринов[191]. Лоренцо счел эту цифру ошеломляющей, но все же считал, что эти расходы «бросают яркий свет на наше поместье» и что «деньги были хорошо потрачены»[192]. В тот момент, когда Лоренцо вступил в пору своего расцвета, немногие могли предположить, что он представлял собой одновременно и вершину могущества Медичи, и начало их стремительного упадка. За шесть лет до этого, в 1469 году, Лоренцо вымостил Пьяцца Санта-Кроче песком и обнес ее трибунами, чтобы восхищенная флорентийская публика могла наблюдать за его шествием вместе с семнадцатью рыцарями, облаченными в пышные одеяния. Конечно же, Лоренцо взял первый приз в том первом Giostra, поединке, псевдосоревновании, которое праздновало его приход к власти после смерти его больного отца, Пьеро Гути[193]. Каким бы великолепным ни было это событие, оно меркло по сравнению с тем, что происходило утром 29 января 1475 года, как фактически, так и аллегорически. Именно в тот день искусство и политика, творческий гений и пропаганда объединились для создания того, что в конечном итоге станет лишь пустяком, маскирующимся под величественный монумент[194].

В тот январский день десятки солдат маршировали в полном облачении по площади Санта-Кроче для поединка с братом Лоренцо, красивым донжуаном Джулиано. Джулиано был младше Лоренцо на четыре года и с раннего возраста был приучен наслаждаться блаженной негой и мирскими удовольствиями, в отличие от обремененного политическими обязанностями Лоренцо (впрочем, известный повеса Лоренцо все же находил время на то, чтобы спать с многочисленными женщинами, стимулировавшими его гиперактивное либидо)[195]. Братья обучались у основателя неоплатонической академии во Флоренции, философа Марсилио Фичино, мыслителя, который объединил мысли Платона с христианской доктриной. Всю свою жизнь Лоренцо и Джулиано были окружены блестящими мыслителями и художниками, например Боттичелли и Микеланджело, бывшими ценными членами двора Медичи: Боттичелли была предоставлена студия во дворце Медичи, а молодого Микеланджело даже пригласили там жить.

Джулиано чествовали в Санта-Кроче не за его политические способности или военную доблесть, о чем имеются лишь незначительные свидетельства, а скорее за якобы «платоническую» любовь, которую он питал к другой знатной особе, пылкой Симонетте Веспуччи, дочери соседей и покровителей Боттичелли, богатых Веспуччи. Симонетта была верховной музой Боттичелли, моделью для многих из его самых известных картин и женщиной, считавшейся самой красивой во всей Флоренции. Утверждения Джулиано о том, что он пылает к ней возвышенными чувствами и любит ее издалека, отражали благородство, должное для его социальномго положения. Он и Симонетта были живыми божествами флорентийского народа. То, что они публично воплощали бесполую, духовную любовь – оба были либо помолвлены, либо женаты на ком-то другом, – лишь подтверждало возвышенный статус их чувств.

Однако среди флорентийцев роились сомнения относительно их реальных отношений, а по улицам города ходили слухи о том, что Симонетта была любовницей разгульного Джулиано. Скандальные слухи были позже подогреты картиной Боттичелли «Венера и Марс» 1485 года, где эти двое изображены как разнеженные, знойные любовники, лежащие в состоянии, похожем на посткоитальное блаженство. Недавно обнаруженное письмо наводит на мысль, что муж Симонетты, возможно, даже «одолжил» ее Джулиано для удовлетворения его плотских желаний в необычной форме оплаты за огромные долги, которые семья Веспуччи должна была выплатить Медичи[196]. Какой бы ни была их связь, в Санта-Кроче Джулиано и Симонетта демонстрировали «платоническую любовь», которая не могла не воскресить в памяти те безупречно чистые чувства, которые связывали самую знаменитую пару в истории Флоренции, Данте и Беатриче.

Чтобы наполнить поединок музыкой поэзии и метафизикой неоплатонической мысли, Лоренцо и Джулиано наняли Анжело Полициано, профессора Флорентийского университета и приближенного Медичи. Его «Стихи к поединку Джулиано Медичи», ставшие литературной классикой и наполненные пышными описаниями Симонетты, в конечном итоге сформировали образы «Рождения Венеры» Боттичелли: «Вы назовете пену и море [окружающие Симонетту / Венуса]. настоящими, и раковину тоже настоящей, и дуновение ветра настоящим. Вы можете увидеть богиню с сияющими глазами, а небо и стихии смеются над ней: [Грации]. ступают по песку в белых одеждах, ветерок завивает их распущенные и струящиеся волосы – их лица не одинаковы, не различны, как и подобает сестрам»[197].

Как бы они ни относились к этой смеси учености и лести, мало кто из огромного собрания в Санта-Кроче мог усомниться в выборе любовного интереса Джулиано. Симонетта была музой, которой могли бы гордиться Беатриче Данте и Лаура Петрарки. Преданная жена, славившаяся своей добродетелью, она была настолько привлекательной, что вдохновляла на постоянные художественные излияния и других творцов, помимо Боттичелли. Il volto del Rinascimento italiano, «лицо итальянского Возрождения» – так однажды назовут Симонетту[198]. Лоренцо иль Магнифико даже напишет о ней стихи в Dolce Stil Novo, «сладком новом стиле», созданном Данте и его собратьями-поэтами, воспевавшими его любовь к Беатриче. Однако в тот день в Санта-Кроче Лоренцо писал «стихи» иного рода: вместо пера и чернил он использовал солдат и штандарты, публичную поэзию, столь же выразительную, как и любая его лирика.

В кульминационный момент поединка Джулиано выехал на площадь на сером коне, облаченном в доспехи, на попоне из пурпурного бархата с вышитой оливковой ветвью, неся в руках штандарт Медичи[199]. Штандарт, роскошное полотнище, закрепленное на древке, возвышался на пятнадцать футов в высоту и семь футов в ширину и изображал суровую фигуру богини-воительницы Афины с копьем в руках, символ мудрости и воинской доблести. «Senza pari» – гласил штандарт, «Нет равных». Сам Джулиано тоже был в полном вооружении, с прикрепленным к груди щитом, на поверхности которого была изображена грозная голова Медузы горгоны. Он играл роль свирепого воина, не будучи им на самом деле. Его лошадь была позаимствована у герцога Урбино, настоящего доблестного воина. Поединок, в котором обычно участвовали искусные всадники и фехтовальщики, мог быть опасным и даже смертельным. Это был профессиональный рестлинг эпохи Возрождения: заранее спланированный, полный театральности и фальши. Еще до начала так называемого состязания было понятно, что Джулиано одержит победу.

Однако это представление было гораздо бо́льшим, чем просто хлеб и зрелища, циничное развлечение масс, устраиваемое режимом в попытке обольстить народ для сохранения собственной власти. Лоренцо искренне верил в силу искусства, был умелым поэтом, а также блестящим теоретиком, способным выдержать дискуссию об античной литературе с многоуважаемым Полициано. Сцена, которую он организовал в Санта-Кроче, была столь же интересна для истории, как и для собравшихся в тот день зрителей. Поединок Джулиано стал главой в летописи власти Медичи и флорентийской культуры, ярким примером «ренессансного мышления», где красота была одновременно и самоцелью, и средством достижения цели. Доказать людям, что Джулиано и Симонетта – живые боги, значило утвердить представление о Флоренции как о самом прекрасном городе на земле, а о семействе Медичи как о единственной семье в мире, способной построить политическую династию на плечах художников.

Для создания такой одновременно обманчивой и великолепной, тщеславной и в то же время пронизанной гражданским духом сцены требовалась работа незаурядных мастеров. Полициано обессмертил это событие своей великолепной поэзией. То же самое совершил творец, который написал штандарт Джулиано и наблюдал за тем, как его друг поднимается на сцену и преподносит это вместе со своей нерушимой любовью Симонетте Медичи. Этот творец всем известен как Боттичелли, или Маленький Бочонок[200].

* * *

В том же 1475 году благодаря поддержке правой руки Медичи Томмазо Содерини тридцатилетний Боттичелли был провозглашен мастером живописи, что было одним из самых высоких художественных званий Флоренции[201]. Теперь он был неофициальным семейным художником Медичи, их постоянным спутником на пирах и церемониях, а также полноправным членом их свиты. Содерини даже попытался его женить, но потерпел поражение. Когда однажды он объявил Боттичелли, что ему пора подумать о том, чтобы остепениться, этот отеческий совет так расстроил художника, что он провел целую ночь, в отчаянии бродя по улицам Флоренции[202]. В соответствии со значением корня итальянского слова «холостяк» (scapolo) и подобно упрямому животному, отказывающемуся выполнять приказы хозяина, Боттичелли никогда не согласится на то, что он считал брачным ярмом (capulus). Содерини был вынужден признать, что художник не был «плодородной почвой» для брака[203].

Тем временем боттега Боттичелли процветала. Самые богатые семьи Флоренции охотились за его работами, и заказы продолжали литься непрерывным потоком. Однако ничто не могло сравниться с тем выгодным предложением, которое поступило вскоре после «Поединка Джулиано». В 1475 году «Сандро поручили написать небольшое панно с фигурами длиной в полтора фута, которое будет помещено в Санта-Мария Новелла… Тема – Поклонение волхвов»[204]. В этих бесстрастных словах Вазари поведал о событии, которое изменит жизнь Боттичелли: о его картине «Поклонение волхвов». Существуют и более известные его работы, и более прекрасные, но ни одна из них не указывает так ясно на связь денег, власти и влияния, которую семья Медичи стала оказывать на флорентийское искусство и на развивающуюся карьеру Боттичелли.

На самом деле картину заказали не Медичи, а их коллега-банкир Гаспаре ди Дзаноби дель Лама. Сын цирюльника, чье имя означало «лезвие» или «бритва», Лама происходил из скромной семьи и выбрал своей профессией опасное занятие в духе неудачливого отца Данте – ростовщичество. Его успех был бы невозможен без покровительства Медичи, которые контролировали денежные потоки во Флоренции[205]. Лама отплатил Медичи библейским способом: он заказал картину, которая изобразила их волхвами.

Для банкиров было типично «оплачивать заранее» свое духовное спасение, жертвуя часть доходов на благоустройство церквей Флоренции, особенно частных часовен, где их семьи молились по воскресеньям о прощении грехов, в то же время демонстрируя свое богатство флорентийцам[206]. В дополнение к украшению часовни традиционной иконографией, меценат часто включал в работы изображения себя и своих приближенных. Картина Боттичелли «Поклонение волхвов» (рис. 7) выводит эту явно капиталистическую форму поиска духовного спасения на новый уровень.

Для неискушенного глаза картина кажется эдакой типично боттичеллиевской работой с его красотой, изяществом и чистотой линий на одну из самых распространенных тем эпохи Возрождения, адаптацию библейского отрывка о рождении Христа: «[Волхвы]. вошли в дом и увидели Младенца с Марией, Его матерью, пали ниц и поклонились Ему. Открыв свои сокровища, они принесли Ему дары: золото, ладан и мирру»[207]. Однако Боттичелли отходит от религиозной традиции. Взгляд зрителя обращен на оживленную толпу людей в нижней половине полотна. Фактические объекты поклонения и потенциальный тематический центр картины, Мадонна и новорожденный младенец Иисус, незаметно отодвинуты на задний план. Внимание зрителя приковано именно к преклоняющимся волхвам, а не к Сыну Божьему. Энергия картины, смысл ее существования, носит скорее социальный, чем духовный характер.

Картина изображает сильных мира сего, помешанных на деньгах Флоренции. Заказавший картину меценат, Лама, изображен на самом видном месте, слева от Девы Марии, он одет в голубое, а его глаза обращены к зрителю. В самом центре картины Козимо де Медичи, выступающий в роли Pater Patriae, Отца Отечества, торжественно преклоняет колени у ног Марии. Пьеро и Джованни Медичи, соратники Козимо, также представлены на картине в главных ролях – это волхвы в середине холста, чуть ниже Козимо[208]. Картина является данью уважения славе Медичи, а также воспеванием их будущего. В левой нижней части полотна расположились идеализированные портреты молодых, гордых и притягательно выглядящих братьев Джулиано и Лоренцо (в случае Лоренцо внешность была чистой выдумкой художника), пары, которая предположительно продолжит дело волхвов-Медичи и принесет богатство и великолепие своему городу. Картина укрепляет миф, который впервые увидел свет на фреске Беноццо Гоццоли «Путешествие волхвов», написанной ранее в частной капелле семьи: она изображает роскошную процессию с фигурами Медичи, которая и по сей день очаровывает посетителей особняка на Виа Кавур[209]. Посыл был ясен – Медичи были волхвами эпохи Возрождения, дарителями даров, покровителями, которые могли вымостить улицы золотом.

Боттичелли не был ни Микеланджело, сочинявшим в свободное время душераздирающие сонеты на заказ, ни Леонардо, заполнявшим тетрадь за тетрадью своими блестящими и порой причудливыми наблюдениями. Будучи человеком немногословным, Боттичелли нашел другие способы подписывать свои полотна. В, пожалуй, самом лучшем уголке своего холста, внизу справа, прямо напротив зрителя на уровне глаз, он поместил автопортрет в желтоватом плаще, тем самым напоминая о своем ученичестве ювелирному ремеслу и одновременно устанавливая контакт со зрителем.

Таким образом ухоженный и хорошо одетый молодой художник, намеревавшийся построить великую карьеру и прославить свое творчество на всю Флоренцию, вписал свой автопортрет в библейскую сцену, наполненную общественными идеями торгового города, чьи средства и покровители поддерживали его творчество. На картине он изображен буквально плечом к плечу с великими мира сего, то есть с Медичи, которые витают вокруг него, как ангелы-хранители. Таковыми они и будут являться для него на протяжении всей карьеры. Было бы трудно найти более яркий пример того, что один ученый назвал «самоформированием эпохи Возрождения», старательным созданием личности, в которой присутствуют все те качества, что должны ассоциироваться со словом «человек»[210].

Картина висела у входа в самую важную доминиканскую церковь города, Санта-Мария Новелла, с ее знаменитым многоцветным фасадом работы Леона Баттиста Альберти. Она возвестила как о восхождении Боттичелли, так и о силе богатства Медичи, будто бы должной являть себя целую вечность (хотя это была очередная выдумка семейства: их банк просуществовал менее века, с 1397 по 1494 год)[211]. «Поклонением волхвов» Боттичелли заявил Флоренции, что он любимый живописец ее самой могущественной семьи. Он блестяще исполнял эту роль в течение следующих семнадцати лет, вплоть до смерти Лоренцо иль Магнифико в 1492 году. К тому времени имя Боттичелли официально стало брендом.

«Новая жизнь» Данте, краткая автобиографическая смесь прозы и поэзии, которую он сочинил приблизительно в тридцать лет – в том возрасте, когда Боттичелли написал «Поклонение волхвов», – возвестила о рождении его поэтического дара и его любви к Беатриче, причем оба этих события произошли в высших эшелонах флорентийского общества. Боттичелли подобным образом провозгласил собственное творческое пришествие. Заявленная тема картины – любовь, которую Христос был способен внушить людям, едва знавшим его, поскольку его Рождество заставляет волхвов принести ему в дар «свои сокровища [и]. дары: золото, ладан и мирру» (Евангелие от Матфея 2: 11). Однако, используя этот библейский сюжет, изображающий восхищение волхвов при виде Спасителя, Боттичелли сумел изобразить и другое принесение даров – щедрое рассыпание золота из кошельков Медичи в свой адрес. Даже скептически настроенный Вазари был вынужден признать, что картина была революционной: «Красота людей, которые Сандро изобразил на этой картине, не поддается описанию: они изображены в различных позах, некоторые анфас, некоторые в профиль, некоторые в три четверти, некоторые смотрящими вниз, с большим разнообразием выражений лиц и поз в фигурах молодых и старых героев и с мельчайшими деталями, которые демонстрируют, как свободно владеет художник своим ремеслом. Боттичелли четко выделил свиты каждого из трех королей, создав в произведении чудесную картину, которая и сегодня поражает любого художника своими красками, замыслом и композицией»[212].

В 1470-х годах главной заботой Боттичелли было создание прекрасных картин за большие деньги. Никто не оплачивал труд флорентийского художника так хорошо, как семья, которую, по поручению Ламы, Боттичелли превратил в современных волхвов. 1470-е стали первыми золотыми годами художника: он смог заработать много денег благодаря тому, что был надежным, трудолюбивым мастером боттеги, а кроме того, хороший доход он получил посредством некоторых самых известных работ. Однако успех принес ему не только радость. Пока его судьба тесно переплеталась с судьбой самой важной семьи в итальянском искусстве, пути их стремительно проходили между возвышенной красотой и жестокостью – chiaroscuro, светлое и темное, что определило и историю Флоренции эпохи Возрождения, и карьеру Боттичелли[213].

* * *

Поддержка Медичи не только придала работам Боттичелли блеска и гламура, но и способствовала росту стоимости будущих заказов, что предоставило ему свободу реализовывать свое художественное видение так, как это было немыслимо для большинства его современников. Тонкая грань между творческой свободой и требованиями заказчика, уже размытая в «Поклонении волхвов», для Боттичелли вскоре будет окончательно стерта.

Стать primus inter pares, первым среди равных во Флоренции, как это сделали Медичи, было невозможно, не нажив врагов, особенно в такой печально известной конкурентной среде, как у флорентийцев. К моменту создания «Поединка» Джулиано и «Поклонения волхвов» Боттичелли в 1475 году Флоренция была республикой только на словах. На самом деле это было королевство Медичи. Сам Макиавелли отмечал, как трудно было изображать обратное: «Пока семье Медичи противостояли равные им по силе и власти семейства, граждане, завидовавшие их славе и богатству, могли открыто выступать против и не имели причин бояться их… но теперь все стало иначе… после [1476 года]. эта семья [Медичи]. приобрела такую власть, что недовольные должны были либо терпеливо смириться с их правлением, либо прибегнуть к тайному заговору, чтобы изменить ситуацию»[214].

Упоминание о «тайном заговоре» сразу же заставляет вспомнить Пацци, одну из самых древних семей Флоренции, родословная которой способна утереть нос выскочкам Медичи. Основатель семейства Паццо де Пацци, переводится буквально как Безумный из Безумцев, сражался, как и предок Данте Каччагуида, в Первом крестовом походе и вернулся во Флоренцию с камнем от Гроба Господня в Иерусалиме. Пацци походили на те крепкие, высокодуховные, аристократические семейства, которые вместе со старой Флоренцией прославляет Данте в «Рае»: он описывает горожан настолько презирающими внешность, что они носят шкуры животных[215]. До 1342 года Пацци презирали любую коммерцию. Только впоследствии они занялись банковским делом и объявили себя popolani, то есть близкими к народу, чтобы иметь возможность занимать государственные должности. В конце коцнов Пацци стали столь же искусны в совмещении искусства и денег, корысти и красоты, как и Медичи. Они щедро тратили деньги на укрепление своей репутации, заказав Филиппо Брунеллески строительство семейной часовни в Санта-Кроче, маленькой жемчужины архитектуры эпохи Возрождения, которая была богата собственным мини-Дуомо и кремово-белой и небесно-голубой керамикой Луки делла Роббиа.

После того как в 1477 году Лоренцо иль Магнифико помешал выгодному браку Пацци, семейство объявило им войну. Инициатором этого плана выступил ведущий представитель римской ветви, Франческо де Пацци. К заговору присоединились два племянника папы Сикста IV: Джироламо Риарио, властитель города Имолы, и молодой кардинал Раффаэле Риарио. К сотрудничеству также привлекли Франческо Сальватти, архиепископа Пизы и грозного соперника Флоренции. Пацци решили, что настало время вылить их гнев и обиду на Медичи в открытое противостояние. Они обратились за помощью к очень влиятельному другу, которому тоже надоели Медичи, – папе Сиксту IV. Он ненавидел Лоренцо Медичи за то, что тот поддерживал военачальника Никколо Вителли и других независимых вельмож, чьи владения жаждал заполучить Сикст[216]. Когда Пацци обратились к папе со своим планом, он дал им, как всегда, мудрый, продуманный ответ. Он сказал, что как святой человек никоим образом не может санкционировать убийство, однако он также ответил: «Я повторяю вам… что очень хочу этой перемены [правления во Флоренции]. и что Лоренцо [Медичи «Великолепный»]., который является злодеем и farfante [презренным негодяем]., не уважает нас»[217]. Заговорщики решили: чтобы свергнуть династию Медичи, им придется отрубить ей голову. Лоренцо Великолепный и его брат Джулиано должны быть устранены. Сикст, рассуждали заговорщики, будет настолько доволен результатом, что закроет глаза на грех смертоубийства.

Тем временем финансовая империя Медичи, тщательно выстроенная Козимо, терпела убытки. В 1469–1480 годах Медичи были вынуждены закрыть отделения своего банка в Венеции, Милане, Авиньоне, Брюгге и Лондоне. Слухи распространялись: Лоренцо больше интересовали искусство и женщины и, конечно, власть, чем банковское дело[218]. Макиавелли винил в упадке семейного бизнеса отсутствие деловой хватки у Лоренцо и экстравагантные привычки управляющих филиалами Медичи, которые жили скорее как лорды, чем как экономные бизнесмены по образцу Козимо. Это мнение, поддержал впоследствии и отец капитализма Адам Смит[219]. Козимо вкладывал прибыль от банковских операций в новые инвестиции – его потомки тратили прибыль на поддержание своего роскошного образа жизни[220]. Один из членов семьи Пацци даже отказался участвовать в заговоре, потому что считал его ненужным. Он рассудил, что Медичи скоро и так потеряют власть, учитывая их плохо составленные бухгалтерские отчеты и рассеянное, неустойчивое правление[221]. Однако другие члены семейства Пацци были менее терпеливы. Заговорщики решили, что убийство Лоренцо и Джулиано должно произойти в Дуомо Брунеллески, символе Флоренции, во время ритуала евхаристии, символизирующего искупление грехов человечества кровью Христа. По мнению Пацци, кровь Медичи должна была искупить грехи Флоренции. В момент литургии, когда кардинал Раффаэле Риарио поднимет Святые Дары, начнется резня.

Дата запланированного убийства, 26 апреля 1478 года, пришлась на самое обычное воскресенье. Молодой кардинал Риарио, главный заговорщик, явился во дворец Медичи под предлогом осмотра коллекции древнеримских монет. Затем еще один из Пацци, Франческо, также появился у дверей Медичи – но подозрительно рано. Было принято решение, что он и другие члены флорентийского высшего общества прибудут на банкет позже в тот же день. По слухам, Франческо обнял Джулиано Медичи во дворе особняка-крепости Виа Ларга, предположительно чтобы поздравить его с тем, что он располнел во время восстановления после травмы ноги. Более вероятно, что Франческо осматривал Джулиано, чтобы проверить, не вооружен ли он. Как заметил друг Макиавелли Филиппо Казавекки: «Между кем была большая близость и дружба, чем… между Джулиано [Медичи]. и Франческо де Пацци? Вы видите, какой дурной исход их ожидал»[222].

В Дуомо план Пацци провалился. Джулиано не было в церкви. Франческо де Пацци и его товарищу по заговору Бернардо Бандини Барончелли пришлось бежать за ним, и, как писал Макиавелли, «Франческо и Бернардо были движимы такой ненавистью и жаждой убийства… что когда вели Джулиано в церковь… развлекали его веселыми забавными историями»[223]. Конечно, Медичи знали, что у них есть враги, но они даже не подозревали, что их соперники и деловые партнеры Пацци, которые были связаны с ними через жену Лоренцо, Клариче, желали им смерти. Будучи частными лицами, Медичи не имели официальных титулов, и поэтому у них не было свиты солдат для защиты. Несмотря на то что семейство часто нанимало телохранителей, они не сопровождали их в церковь. Если бы вооруженные воины зашли в храм, это бы явно продемонстрировало то, на что Медичи предпочитали только намекать: они были правителями города де-факто по народному согласию, а не де-юре по юридической санкции. Поэтому ничего не подозревающие Лоренцо и члены его семьи свободно разгуливали по Санта-Мария-дель-Фьоре. Началась служба. Джулиано Медичи наконец прибыл в церковь, где тысячи флорентийцев собрались на пасхальную мессу.

Когда был дан знак к святому причастию, Барончелли набросился на Джулиано, как разъяренный зверь. «Умри, предатель!» – крикнул он, вонзая свой клинок в грудь Джулиано[224]. Джулиано упал на землю. Столь же озверевший Франческо де Пацци нанес своему некогда закадычному другу Джулиано девятнадцать ударов ножом. Атлетически сложенный привлекательный брат Медичи, который всего три года назад вышел на площадь Санта-Кроче в сверкающих доспехах, был убит в считаные секунды. Нападавшие на Лоренцо действовали не столь агрессивно и зверско. Для убийства были наняты два недовольных Медичи священника – интересно, о чем думали Пацци, поручая столь важное задание неопытным и неподготовленным убийцам. Один из нанятых священников был настолько неопытен, что схватился за плечо Лоренцо, прежде чем напасть на него, как бы для того, чтобы подготовиться к удару. Когда Лоренцо повернулся лицом к нападавшим, удар пришелся в его плечо. Будучи искусным фехтовальщиком, он обнажил клинок и защищался им, отступая к главному алтарю, окруженному его сторонниками, а оттуда сумел вбежать в северную ризницу Дуомо и надежно запереться внутри. Тем временем труп Джулиано лежал в луже крови, затоптанный ногами, а вопящая, охваченная ужасом толпа бежала к выходу из собора.

Весть о кровавой расправе разнеслась по всему городу. Люди инстинктивно встали на сторону спасшегося Лоренцо и замученного Джулиано, двух братьев, украсивших Флоренцию столь прекрасным искусством. Они были братьями Кеннеди Италии эпохи Возрождения, наделенными неземным обаянием, но обреченными на трагическую недолгую жизнь, которая почти полностью прошла на глазах у восхищенной публики. Убийство Джулиано пробудило в людях зверскую жажду мести. Обнаженного и израненного Франческо де Пацци вытащили из постели и вместе с архиепископом Сальвиати повесили в Палаццо делла Синьория, ратуше Флоренции. На их шеи были накинуты петли, после чего их вытолкнули из высоких окон, а их трупы остались висеть над землей[225]. Подобный конец постиг еще десятки людей – Медичи и их союзники превратили центр города в виселицу. Посыл был ясен: если попытаетесь убить Медичи и не преуспеете, навлечете на себя библейское возмездие. В конце концов все взрослые мужчины Пацци были или убиты, или заключены в тюрьму, а женщинам Пацци было запрещено выходить замуж. Имущество семьи было конфисковано, а детям приказали сменить имя[226].

В Древнем Риме это называлось damnatio memoriae, «проклятие памяти», и значило расправиться с врагом так тщательно, чтобы вычеркнуть его из памяти людей. Вскоре имя Пацци будет редко звучать на знаменитом придыхательном тосканском наречии, разве что в качестве предостережения тем, кто вздумает бросить вызов Медичи. По словам летописца Луки Ландуччи, Флоренция была «охвачена ужасом» возмездия, последовавшего за убийством Джулиано[227]. Великий историк эпохи Возрождения Франческо Гвиччардини подсчитал, что было убито до пятидесяти человек, многие из которых повешены тем же жестоким образом, каким казнены Франческо де’ Пацци и архиепископ Сальвиати. «Я не верю, – писал Гвиччардини, – что Флоренция когда-либо видела столь мучительный день»[228]. Два священника, пытавшиеся убить Лоренцо, были повешены и кастрированы. Кровь, которая должна была пролиться только в Дуомо, теперь лилась по улицам Флоренции.

Мщение Медичи семейству Пацци и их сообщникам не ограничивалось причинением увечий. В конце концов, Медичи были мастерами брендинга, блестящими пропагандистами и авторами ярких публичных выступлений. Они хотели не только стереть имя Пацци, но и распространить идею поражения Пацци и победы Медичи. Во-первых, они уничтожали все, что было связано с семейством: имена Пацци и их герб было приказано искоренить навечно, их имущество было конфисковано, их дворец переименован, а их любимый символ «дельфин» исчез с глаз[229]. Затем Медичи выставили на всеобщее обозрение произведения искусства, служившие их интересам. По всему городу были расставлены модели Лоренцо. Искусный мастер, получивший рекомендации от учителя Леонардо да Винчи, Верроккьо, создал три восковые фигуры в натуральную величину в религиозных позах. Их намеренно поместили в главных соборах: «Статуя [была]. одета точно так же, как Лоренцо, когда он, перевязанный с ранением в горло [после нападения Пацци]., стоял у окон своего дома и являлся народу», – писал Вазари[230]. Никаких моделей мученика Джулиано, похоже, не появилось: умея тонко управлять общественным мнением, Медичи предпочли сосредоточиться на неожиданной победе Лоренцо, а не на жестоком поражении его младшего брата.

Изображения Пацци и его сообщников постигла куда более горькая участь. Медичи поручили Боттичелли нарисовать заговорщиков с петлями на шее на зловещих стенах Барджелло, внушительной флорентийской тюрьмы-крепости. Под каждой фигурой была начертана, как нечестивая надпись, стихотворная эпитафия, сочиненная Лоренцо. Боттичелли расписал фасад знаменитой темницы Флоренции растерзанными телами тех, кто зарезал Джулиано в Санта-Мария-дель-Фьоре, священном сердце города. Год спустя, в 1479 году, когда единственный выживший заговорщик Барончелли был схвачен и повешен, безвестный молодой художник Леонардо да Винчи, ставший одним из главных соперников Боттичелли, с документальной точностью зарисовал эту ужасную сцену[231]. Сцена смерти руки Боттичелли оставалась на стене Барджелло в течение семнадцати лет, пока политический климат не изменился и она в свою очередь, не была стерта, как имена Пацци поколением ранее. Весь город Флоренция превратился в палимпсест[232], переписываемый и перерисовываемый победителями из сменявших друг друга политических поколений.

Изобразив повешенных заговорщиков, Боттичелли не только продал свои услуги богатым и мстительным покровителям Медичи за солидный гонорар в сорок флоринов. Он также сделал свою кисть соучастницей их ножей и петлей. Такая безудержная пристрастность была опасна при любых обстоятельствах, а особенно в таком разобщенном городе, как Флоренция XV века. Его портрет убитого Пацци нажил ему столько же врагов, сколько и друзей. Как и в случае с Данте, гражданские распри Флоренции перевернут карьеру Боттичелли и приведут к тому, что он впервые обратится к «Божественной комедии».

Глава четвертая

Заказ

Nel mezzo del cammin di nostra vita

mi ritrovai per una selva oscura.

Земную жизнь пройдя до половины,

Я очутился в сумрачном лесу.

Открывающие строки «Ада» Данте

В 1480 году, через два года после заговора Пацци, Боттичелли исполнилось тридцать пять лет. Казалось, что это подходящее время для перемен. Тридцать пять лет – это возраст, обозначенный и в Библии, и в «Божественной комедии» как середина жизни. В книге пророка Исайи праведный царь Езекия говорит: «В середине дней моих я сойду в ад», а в Псалмах говорится: «Продолжительность жизни нашей – семьдесят лет»[233]. Столетия спустя Данте повторил эти слова в начале «Ада» двумя строками, которые изменят историю литературы: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу». Израильский царь Езекия, флорентиец Данте, а теперь и флорентиец Боттичелли – все они отправились в ад и вернулись обратно примерно в то время, когда им исполнилось тридцать пять лет.

Именно в то время зрелый художник приступил к совершению ритуала[234]. В его шумной боттеге на Виа Нуова на большом столе или станке помощник раскладывал пергамент, специально подготовленный из недубленой овечьей шкуры. Гладкая сторона, изготовленная из мясистых внутренностей животного, лежала лицевой стороной вверх, а грубая оборотная сторона из овечьей шкуры прилегала к деревянной поверхности. Размер пергамента составлял двенадцать с половиной дюймов в высоту и восемнадцать с половиной дюймов в ширину. Как только помощник заканчивал подготовку поверхности, Боттичелли брал металлический стилус и твердым серебряным наконечником вычерчивал основные элементы своего рисунка, процарапывая гладкую волокнистую поверхность пергамента и оставляя шероховатую сторону для переписчика Никколо Мангоны, который позже заполнил ее строками «Божественной комедии» Данте своим идеальным почерком[235]. Затем текст и изображение каждой песни переплетались на противоположных страницах, чтобы произвести самое прекрасное впечатление от чтения и просмотра.

Боттичелли выполнял каждую иллюстрацию собственноручно, без помощи своих учеников, и незавершенность работ проливает свет на то, как они создавались[236]. Художник начинал с едва заметного, почти полупрозрачного предварительного наброска, вдохновленными Данте линиями, полными скрытой силы[237]. Затем более мягким стилусом, покрытым сплавом свинца и олова, он очерчивал более четкие линии. После того как два стилуса наметили контур, он чередовал перья и тростник, чтобы придать рисунку осязаемую форму желтыми, коричневыми и черными чернилами[238].

Этот первый этап нанесения рисунка должен был стать лишь началом работы Боттичелли над словами Данте. Его первоначальный план состоял в том, чтобы покрыть наброски краской и создать полноцветное изображение каждой песни в традициях рукописей «Комедии», долгое время циркулировавших в Италии[239]. Но в итоге он добавил пигмент только в четыре из ста иллюстраций к песням, при этом три из них имеют лишь незначительное количество цветов. Единственной иллюстрацией, прошедшей полный художественный цикл от эскиза к рисунку до картины, была «Карта Ада».

Если бы Боттичелли иллюстрировал «Ад», то изображения были бы многолюдными, насыщенными, передающими драматизм и эмоции первой работы[240]. Важно отметить, что иллюстрации «Ада» почти лишены персонажей и личностей, которые вдохновили множество работ после Боттичелли, от невесомых духовных акварелей Уильяма Блейка до точно переданной готической графики Гюстава Доре. Боттичелли пошел другим путем. Похотливые Паоло и Франческо, не слишком разборчивый Улисс и каннибал Уголино уходят на его иллюстрациях на второй план, поглощенные окружающими географическими и сюжетными проблемами. Дело не в том, что мы не «видим» этих злополучных звезд воображения Данте, таких как душераздирающий самоубийца Пьер делле Винье из XIII песни «Ада» или любимый наставник Данте Брунетто Латини двумя песнями позже из «круга содомитов». Эти персонажи появляются, но они незначительны и композиционно рассредоточены: профиль Пьера незаметно спрятан за деревом, а Брунетто, чье маленькое лицо искажено болью, почти незаметно дергает за подол плаща Данте[241]. Единственный «портрет», который предлагает «Ад» Боттичелли, – это подробное и масштабное изображение Сатаны, что кажется странным выбором, учитывая, что Данте намеренно описывает этого персонажа в обезличенных, машиноподобных терминах. Как будто Боттичелли предвосхитил идею Мильтона о том, что дьявол – фигура, достойная крупного плана.

Чем ближе Данте к спасению, тем отчетливее проявляется человеческая фигура у Боттичелли. С первой до последней строки его иллюстраций к «Раю», исключая почти все остальное, стилус Боттичелли прослеживает в первую очередь драму отношений Данте и Беатриче. Эти двое почти всегда изображены внутри круга, идеально очерченного циркулем, например, когда они появляются вместе в IX песне «Рая», где обитают души, сильнее всего наделенные знаком любви. Позже, в XVII песне «Рая», Данте слышит от благословенного предка пророчество о собственном изгнании из Флоренции, которое заставит его скитаться по всему Итальянскому полуострову в течение последних двадцати лет своей жизни, бродягой, вечно страдающим от потери своей bello ovile, прекрасной овчарни Флоренции: «Ты оставишь позади все, что любишь больше всего на свете, и это та стрела, которую первым делом пускает лук изгнания»[242].

Драматизм в этой сцене строится на внутренних переживаниях: читателю, как и герою Данте, остается лишь гадать об ужасных последствиях предстоящего изгнания. Боттичелли изобразил эту песнь в сдержанном ключе, показав только фигуры Данте и его музы Беатриче в небесном танце, призванном смягчить даже душевную боль изгнания. «Рай» Данте – это произведение о множестве людей; работа Боттичелли – это, по сути, поэма о двоих[243]. Уникальное видение Боттичелли эпоса Данте и начатый им ритуал перехода к новому периоду жизни долго не давали ему покоя.

* * *

После смерти Данте в 1321 году «Божественная комедия» стала популярной не только во Флоренции, но и во всей Италии благодаря удивительному сочетанию низкородных и высокородных читателей, от кузнеца Саккетти и погонщика ослов до таких гуманистов, как Боккаччо, и сыновей самого Данте – Пьетро и Якопо Алигьери. Распространение поэмы Данте по всему полуострову было вполне логичным наследием, ведь Данте призывал своих соотечественников-итальянцев найти общий язык и обрести политическое единство. Кроме того, влияние поэта распространялось далеко за пределы Италии: его первыми популяризаторами были Джеффри Чосер в Англии, множество ученых светил в средневековой Германии, Кристина Пизанская во Франции и многие другие известнейшие писатели[244].

Однако именно во Флоренции звезда Данте сияла ярче всего. В традициях чисто итальянского тропа, poeta vate или поэта-пророка, к которому принадлежал и заклятый враг Данте – Петрарка, он стал культурным покровителем родного города. «С таким же успехом можно сказать: "Флоренция Данте" как и "Данте Флоренции"», – заметил философ резиденции Медичи Марсилио Фичино[245]. В 1476 году Лоренцо иль Магнифико попытался вернуть останки Данте в город из Равенны, где поэт провел последние годы своего изгнания, но безуспешно. Война за то, что Лоренцо назвал «достойнейшими останками» Данте, будет продолжаться несколько веков[246].

Если флорентийцы не могли получить останки Данте, то они должны были обрести хотя бы его изображение. В 1465 году Лоренцо и местные власти заказали Доменико ди Микелино картину «Божественная комедия, освещающая Флоренцию», на которой Данте изображен стоящим перед тремя царствами загробного мира с эпической поэмой в руках, а слева от него на полотне изображена Флоренция. Посыл был ясен: поэт символически вернулся в город, изгнавший его, и это возвращение одобрено самим Богом (рис. 8)[247]. И все же Флоренция Боттичелли отставала от остальной Италии в одном досадном аспекте, касающемся их потерянного родного сына. Первое печатное издание «Комедии» появилось в 1472 году, как ни странно, не во Флоренции, а в небольшом умбрийском городе Фолиньо. Публикация Данте за пределами Тосканы свидетельствовала о его широкой «итальянской» популярности: хотя в то время не существовало итальянского государства, интеллектуальная элита от Ломбардии до Сицилии во многом благодаря наследию Данте и его призывам к единству ощущала принадлежность к «итальянской культуре». Отсутствие собственного издания тревожило слишком уж склонную к конкуренции Флоренцию. Даже такие соперники, как Милан и Венеция, после изобретения Гутенбергом печатного станка в 1439 году смогли выпустить собственные роскошные тома «Божественной комедии». Это создало новые рынки для книг известных авторов вроде Данте, которого можно считать «современным классиком» той эпохи[248].

Все указывало на то, что пришло время создать флорентийское печатное издание Данте, и в 1481 году власти города предприняли решительные действия. Для подготовки роскошного тома «Божественной комедии» был выбран Кристофоро Ландино, один из прославленных наставников Лоренцо Великолепного. Профессор риторики и поэзии Флорентийского университета, Ландино был идеальным проводником по сложной поэме Данте для грамотного, образованного среднего класса Флоренции. Хотя он был опытным латинистом и гуманистом в традициях Петрарки и Боккаччо, его решение взяться за защиту «простонародного» Данте показывает, насколько популярен был поэт во Флоренции и насколько флорентийцы хотели продвигать свой родной язык на всем полуострове[249].

В своем введении Ландино отметил факт тяжелого изгнания Данте и указал на ошибки в тех ранних «иностранных» изданий «Комедии», которые появились в 1470-х годах. Ландино также включил в издание биографию Данте и подробные карты ада, снабженные точными измерениями Антонио Манетти, биографа Брунеллески и автора остроумной истории о толстом дровосеке, запутавшемся в себе[250]. На титульном листе издания Ландино было написано: «Комментарий Кристофоро Ландино Флорентийца к Комедии Данте Алигьери, флорентийского поэта»[251]. Каждый элемент этого нового тома Данте излучал гражданскую гордость, даже шрифт. Элегантный и четкий гуманистический шрифт отличался от более декоративного готического шрифта, который использовался для религиозных текстов и купеческих счетов[252]. Шрифт был назван «романским», чтобы подчеркнуть его визуальную связь с великими латинскими произведениями прошлого (эта связь взволновала бы склонного к имперским идеям Данте).

Правящий совет Флоренции искал идеального художника для иллюстрирования этого сборника, который и по сей день остается настоящим шедевром. Выбор Боттичелли никого не удивил. Городской совет Флоренции поручил ему создать серию рисунков, что, должно быть, показалось необразованному художнику из квартала «синих воротничков» главным заказом и честью всей его жизни. Это поручение положило начало его погружению в Данте. По всей вероятности, он начал готовить иллюстрации к флорентийской версии «Божественной комедии» около 1480 года, как раз в тот момент, когда он вступил в дантовскую середину своего жизненного пути[253]. Работа Боттичелли над этим официальным флорентийским изданием хорошо задокументирована. Однако «другой» его проект того же времени, посвященный Данте, который представляет собой его самый значительный вклад в наше понимание «Божественной комедии», окутан тайной и окружен веками догадок и недоразумений. Примерно в то время, когда Боттичелли начал вносить рисунки в том Ландино, он также получил частный заказ на создание полного набора из ста иллюстраций для роскошного издания поэмы Данте от человека, который впоследствии стал его самым влиятельным покровителем. Флорентийский том под редакцией Ландино предназначался для массового производства и общественного распространения; другой том должен был стать единственным манускриптом, написанным от руки, исключительно для частного пользования. Именно этот второй том, выполненный по частному заказу, должен был содержать почти полный набор иллюстраций к Данте работы Боттичелли, которые исчезли на несколько столетий и были в конечном итоге обнаружены Фридрихом Липпманом в 1882 году. Таким образом, единственный проект Боттичелли по Данте на самом деле был двуглавым чудовищем: одна часть предназначалась для флорентийского народа, а другая – для флорентийского плутократа, что вполне уместно в городе, известном в равной степени своей гражданской борьбой и коммерческим господством[254].

Этот роскошный частный том был первым в истории изданием, иллюстрации к которому планировались с самого начала[255]. Человек, заказавший его, Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, был первым кузеном Лоренцо иль Магнифико (Великолепного), выходцем из менее влиятельной ветви семьи. Вместе со своим братом Джованни, Лоренцо ди Пьерфранческо воспитывался под опекой грозного покровителя Козимо Медичи, общего деда кузенов. Когда отец Лоренцо ди Пьерфранческо умер, Козимо оставил его и Джованни под опекой Лоренцо Медичи (что было сомнительным решением). В 1478 году, во время неудавшегося переворота Пацци, испытывающий нехватку денег Лоренцо присвоил 50 000 флоринов своих кузенов, чтобы не дать папе Сиксту IV и его союзникам разорить банк Медичи[256]. Когда Лоренцо ди Пьерфранческо и Джованни достигли совершеннолетия, они потребовали возврата этой суммы, обратившись в суд к своему влиятельному кузену. Судья поддержал их требование: в результате редкого юридического поражения Лоренцо Медичи был вынужден в качестве компенсации передать братьям семейную виллу в Кафаджоло и другие владения в Муджелло.

Тем не менее каким-то образом Лоренцо иль Магнифико и Лоренцо ди Пьерфранческо умудрялись наслаждаться гармоничными, хотя и соперническими отношениями[257]. По словам близкого соратника обоих, гуманиста Никколо Валори, Лоренцо Великолепный «заботился о [Лоренцо ди Пьерфранческо] как о своем сыне, опекая и направляя его, окружая его людьми высокообразованными и знающими обычаи»[258]. Лоренцо иль Магнифико предоставил своему кузену таких блестящих наставников, как Америго Веспуччи, исследователя и первооткрывателя Нового Света, Америки, которая носит его имя, и Фичино, который игриво называл Лоренцо ди Пьерфранческо Магнифико младший[259]. Как и великий иль Магнифико, ученый Лоренцо ди Пьерфранческо писал стихи на тосканском диалекте (хотя и менее искусно, чем его кузен) и использовал свое богатство, чтобы собрать одну из самых впечатляющих библиотек Флоренции[260]. Для него и его собратьев-библиофилов издание «Божественной комедии» в 1481 году стало литературным событием всей жизни. Дополнив этот официальный том своим частным заказом на создание собственного, еще более грандиозного издания поэмы Данте, Лоренцо ди Пьерфранческо, возможно, незаметно разрабатывал план, чтобы в один прекрасный день претендовать на культурный авторитет и связанную с ним политическую власть своего прославленного кузена.

В это время Боттичелли достиг пика своей карьеры, как в художественном, так и в коммерческом плане[261]. Однако эта же популярность заставит его прервать работу над Данте. Вскоре после начала иллюстрирования «Комедии» в 1481 году он был выбран Лоренцо иль Магнифико для росписи Сикстинской капеллы в составе избранной группы художников, в которую входили его соперники Перуджино и Гирландайо. Он прекрасно выполнил эту работу для Сикста IV в Риме в 1481–1482 годах, завершив три фрески («Суд над Моисеем», «Искушение Христа» и «Наказание сыновей Кораха») всего за одиннадцать месяцев. Он был пунктуален и щепетилен в выполнении своих заказов, но иллюстрации к Данте стали исключением из правила. Как ни странно, римские работы были единственными фресками, которые он написал за всю свою долгую и плодотворную карьеру, хотя они продемонстрировали его мастерское владение этой техникой росписи по сырой штукатурке[262]. Однако, какую бы славу ни принесли Боттичелли росписи Сикстинской капеллы, их навсегда затмили более поздние фрески Микеланджело. Даже осведомленные любители искусства не знают о существовании «Боттичеллиевской» Сикстинской капеллы наряду с Сикстинской капеллой Микеланджело, и у фресок Боттичелли были свои хулители: Генрих Фюзели, выдающийся швейцарский художник XVIII века и иллюстратор Данте, высмеивал их «пуританское хвастовство»[263].

Вазари ошибочно полагал, что успех «Поклонения волхвов» Боттичелли, этого превосходного произведения визуальной пропаганды Медичи, принес ему заказ на Сикстинскую капеллу. Хотя эта картина 1475 года действительно закрепила репутацию Боттичелли как одного из ведущих художников Флоренции и фаворита Медичи, к 1481 году в быстро меняющемся, сложном мире флорентийского искусства и политики она была уже далеким воспоминанием. На самом деле Лоренцо Медичи отправил Боттичелли в Рим в качестве жеста доброй воли в адрес понтифика после заговора Пацци. Один из повешенных заговорщиков, архиепископ Сальвиати, был близким союзником папы Сикста IV. Другому заговорщику, племяннику папы Джироламо Риарио, удалось на некоторое время избежать смерти после провала заговора. Он был убит десять лет спустя из-за финансового спора в Форли – тогда банда головорезов ворвалась в паллаццо и зарезала его, после чего бросила тело на площади. Риарио был последним выжившим участником неудавшегося государственного переворота Пацци. Многие считали, что за убийством Риарио стоял Лоренцо иль Магнифико, который, безусловно, был очень рад этому убийству, хотя и отрицал свою причастность. Его позиция после неудавшегося переворота с практической точки зрения, была направлена на то, чтобы умиротворить и примирить папу. Римская курия была самым важным и самым богатым клиентом банка Медичи. Отправляя в Рим художника, который изобразил на стене Барджелло убитых заговорщиков Пацци, Лоренцо стремился залечить недавние раны и защитить семейную казну. Плавные линии Боттичелли должны были стать политическим лекарством[264].

Когда Боттичелли приехал в Рим в 1481 году, этот город был настоящим захолустьем по сравнению с великолепной Флоренцией. По обширным пустырям бродили нищие и бандиты. Флоренция же, напротив, была густо усеяна богатыми и тщательно охраняемыми палаццо. Рим, должно быть, казался флорентийскому художнику ужасной глушью. Можно представить себе, как он методично трудится над фресками для папы, стремясь поскорее закончить работу и вернуться к своей большой дружной семье, веселой (и прибыльной) боттеге и работе над иллюстрациями Данте. Римские картины предназначались для высокообразованных прелатов и богатых меценатов, входивших в состав папского двора, и практически не были связаны с флорентийскими семьями и купцами, с которыми Боттичелли привык иметь дело. Оторванный от своих соседей по району и влиятельных связей, в Риме Боттичелли, скорее всего, чувствовал себя потерянным. После своего путешествия в Рим он больше никогда не покидал Флоренцию и ее окрестности. Он не был Брунеллески, который на полтора десятилетия задержался в Вечном городе вместе с Донателло, изучая древние памятники и формы, вдохновившие его на создание Дуомо. В конце концов, Боттичелли был, как говорится, fiorentino doc: флорентийцем до мозга костей.

В 1482 году Боттичелли вернулся во Флоренцию и возобновил работу над иллюстрациями «Божественной комедии». Это было долгожданное возвращение домой. Данте был любимым автором флорентийских ремесленников и художников, человеком, чьи стихи могли распевать даже погонщики ослов. Со своей грубой и доступной диалектной поэзией Данте был, по словам Рёскина, «доступен всем», и Боттичелли, как и многие его современники, явно чувствовал непреодолимую тягу к его поэзии[265]. Вернувшись в свою мастерскую, Боттичелли энергично принялся за проект и завершил серию рисунков, легших в основу гравюр флорентийского издания «Божественной комедии» под редакцией Ландино[266]. Вероятно, читатели впервые ожидали увидеть вершину совместной работы соотечественников: стихи Данте, положенные на изображения Боттичелли. Но все оказалось не совсем так.

Долгожданная «Флорентийская комедия» имела мгновенный успех: в 1481 году первым тиражом было продано 1200 экземпляров – огромное количество по меркам того времени[267]. Данте стал бестселлером эпохи Возрождения. Спрос был настолько велик, что издание несколько раз переиздавалось. Гравюры по эскизам Боттичелли не появились в первом тираже 1481 года. Вместо этого они появились в изданиях тома Ландино, которые были опубликованы между 1482 и 1487 годами. Скорее всего, они были выполнены посредственным подмастерьем Бачио Бальдини и только для I–XIX песен «Ада». К сожалению, гравюры были плохими и, конечно, не соответствовали стандартам Боттичелли (один из последующих комментаторов назвал их «презренными»)[268]. Затем по неизвестным причинам участие Боттичелли в работе над флорентийским изданием «Комедии» прекратилось. Этот внезапный конец напоминал то, как в 1374 году прервались лекции Боккаччо о Данте. Боттичелли стал еще одним ведущим творческим деятелем, чей публичный проект о Данте бесславно завершился. Как бы ни была популярна флорентийская версия «Божественной комедии», ее неорганизованное и непостоянное производство, о чем свидетельствуют не слишком удачные гравюры, вероятно, заставило художника отказаться от участия в ней. Одним из факторов, вероятно, был также его отъезд в Рим, поскольку он прервал начальный импульс его работы над изданием Ландино, перенаправив всю энергию на другие сложные проекты[269].

Одна из не слишком лестных историй Вазари о Боттичелли рассказывает о том, как художник разыграл своего друга, обличив его якобы в еретичестве перед местным священником. Вазари написал, что Боттичелли «утверждал, что [его друг]. верил вместе с эпикурейцами в то, что душа умирает вместе с телом», что является отсылкой к X песне «Ада», где Данте наказывает еретиков за тот же грех неверия в бессмертие души[270]. Когда обвиняемый друг появился в суде, он предпринял контратаку, воскликнув: «Разве он [Боттичелли]. не еретик, поскольку, хотя он едва умеет читать и писать, он [иллюстрировал]. Данте и всуе упоминал его имя?»[271]. Подстрекательские выкрики Вазари задели нечто важное: как и Брунеллески, Боттичелли non aveva lettere, был неграмотен и не знал основных академических дисциплин, например латынь. Но был ли он действительно неучем?

На этот вопрос легко ответить. Боттичелли не писал интеллектуальных трудов, что делает его непохожим на таких увлеченных авторов и любителей пространных комментариев, как Гиберти, Челлини, Леонардо, Микеланджело и Рафаэль[272]. Но слова других людей и горы свидетельств об интеллектуальной жизни художника говорят о многом из того, что не рассказывает сам Боттичелли. Он сотрудничал со многими ведущими умами Флоренции, особенно с Полициано, поэтом-философом, который консультировал его при написании грандиозных мифологических картин, таких как «Весна» и «Рождение Венеры»[273]. Боттичелли не был простым «учеником» этого блестящего наставника, поскольку его образы повлияли на то, как Полициано писал о Симонетте Веспуччи, музе, прославленной в «Поединке» Джулиано Медичи[274]. Вновь открывший Боттичелли в XIX веке Фридрих Липпманн подтвердил высокий интеллект художника: «Либо рассказ Вазари о его юношеском безделье был лживым, либо Боттичелли должен был старательно искупать недостатки своей юности, поскольку мы знаем, что он был глубоко сведущ в классической литературе и изучал Данте»[275]. Мнение Липпманна о Боттичелли сегодня широко распространено: консенсус состоит в том, что он был впечатляюще образованным художником, чья самоотверженность позволила ему взяться за такого концептуально сложного поэта, как Данте[276]. Влиятельный ранний исследователь творчества Боттичелли, Эдгар Винд, прекрасно выразился, описав, как «Весна» Боттичелли использует сложные неоплатонические темы с обезоруживающей sprezzatura, изящной небрежностью, заменяя «философский педантизм» «лирическим чувством»[277]. Нельзя стать близким членом внутреннего круга Медичи и активным участником их гуманистических проектов, не обладая необходимыми знаниями. Боттичелли обладал ими в избытке.

Самым убедительным доказательством интеллектуальных способностей Боттичелли служат сами иллюстрации к Данте, особенно самая знаменитая и самая красивая из девяноста двух сохранившихся до наших дней, «Карта Ада», выполненная в многоцветной гамме, окрашенная в сияющий желтый цвет, который так любил этот бывший ученик ювелира (рис. 9)[278]. Гуманистические круги Флоренции страдали манией реконструировать высоко систематизированный мир «Комедии», и никто не добился в этом отношении большего, чем Боттичелли. Реализм и замысловатость его карты превосходят все предыдущие и последующие изображения, включая увлекательные математические модели ада Данте, созданные биографом Брунеллески Манетти. Изображение Боттичелли передает географию ада от преддверия чистилища и проводит по кругам наказаний вплоть до пасти Люцифера[279]. Самое впечатляющее, что в нем содержатся сложные «инструкции» для читателя, а в одном изображении представлен весь маршрут ада. Скрупулезно изображая Инферно на каждом из его этапов, Боттичелли представил как опыт Данте-паломника, совершающего путешествие, так и видение Данте-поэта, изобразившего его[280].

Иллюстрации Боттичелли 1480-х годов тесно связаны с другими его работами, в том числе самыми выдающимися картинами. Даже беглого взгляда достаточно для того, чтобы обнаружить сходство между его Беатриче и богинями из «Весны» и «Рождения Венеры»[281]. Радость, которой Боттичелли наделил свои рисунки «Рая», пронизывает и атмосферу этих двух пылких картин, поскольку и они, и цикл иллюстраций к Данте кружат голову зрителя своим легким весельем и счастьем. Невозможно сказать, какая из работ влияет на другую. Скорее всего, поскольку обе картины и рисунки Данте были созданы примерно в один и тот же период, единое видение Боттичелли пронизывало все три произведения.

Как и в иллюстрациях «Божественной комедии», в двух картинах Боттичелли прямо или косвенно участвовал Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи. Недавно обнаруженная опись имущества Лоренцо ди Пьерфранческо показывает, что «Весна» (рис. 10) первоначально висела над lettuccio, большой супружеской кроватью, в его флорентийском городском доме[282]. Хотя заказ картины остается загадкой, многие связывают ее с женитьбой Лоренцо ди Пьерфранческо в 1482 году на Семираде Аппиано, женщине, которая была помолвлена с Джулиано Медичи, пока он не был убит Пацци в самом расцвете сил[283]. Возможно, «Весна» была свадебным подарком от его кузена иль Магнифико, а может, Лоренцо ди Пьерфранческо сам заказал ее для своей жены. Как бы то ни было, трудно представить себе более прекрасное изображение, которое могло бы висеть над ложем новобрачных.

История заказа «Рождения Венеры» (рис. 11) еще более запутана и снова возвращает нас к Лоренцо ди Пьерфранческо. Великий биограф Боттичелли Герберт Хорн утверждал, что картина была заказана Лоренцо ди Пьерфранческо около 1478 года для нового загородного дома[284]. Но более поздние исследования, основанные на анализе стиля Боттичелли, относят композицию картины к более позднему времени, к середине 1480-х годов[285]. Ни одна из точек зрения не подтвердилась. Несмотря на неопределенность, окружающую две самые известные работы Боттичелли, обе появились на свет примерно в то время, когда он был погружен в изучение Данте. Учитывая это, неудивительно, что Беатриче Боттичелли часто принимает форму языческой красавицы, которая напоминает нам скорее мифическую Венеру, чем христианскую Мадонну[286].

Эта связь между картинами Боттичелли и его иллюстрациями к Данте достигла драматического пика в 1483 году, когда он получил новый заказ от известной семьи Пуччи. Его попросили написать spalliera, серию картин на деревянных панелях, для старого семейного дворца в честь свадьбы. Заказ поступил Боттичелли на пике популярности, когда он был настолько завален работой, что ему приходилось нанимать художников за пределами своей боттеги, чтобы удовлетворить спрос. В данном случае он прибегнул к помощи художника из мастерской своего конкурента Гирландайо, Бартоломео ди Джованни. Заказ требовал написать картину по мотивам одной из новелл из «Декамерона» Джованни Боккаччо – историю Настаджо дельи Онести, одно из самых необычных и тревожных предупреждений для будущих невест из когда-либо написанных.

Обращение к этому уважаемому автору было вполне естественным. Следуя веяниям издания тома Данте 1481 года под редакцией Ландино, флорентийцы все больше гордились своей знаменитой литературной традицией. Боккаччо считался «современным» автором: он умер всего за столетие до этого и (по крайней мере в своем написанном в юности «Декамероне») был выразителем земного, чувственного мировоззрения, которое лелеяли многие флорентийские гуманисты и которое так часто изображал на своих полотнах Боттичелли. Сто отдельных историй «Декамерона» предлагали читателям множество решений проблем повседневной жизни, благодаря чему мы можем считать его литературным справочником той эпохи, содержание которого читатели воспринимали как житейскую мудрость. Закономерно, что Боттичелли, погруженный в иллюстрации «Божественной комедии», в начале 1480-х годов приложил кисть и к произведению самого значимого поклонника Данте.

Читателей эпохи Возрождения история Настаджо привлекла из-за ее брачной тематики. В рассказе Боккаччо Настаджо, после того как его возлюбленная отвергла его предложение, отправляется в почти дантовский темный лес,[287]. где видит удивительное зрелище: темный рыцарь на коне преследует обнаженную женщину и убивает ее, оставляя собак раздирать ее труп. Призрачная сцена повторяется каждую пятницу, и Настаджо узнает, что женщина отвергла предложение рыцаря выйти замуж и в результате страдает от вечной жестокой мести.

Будучи достаточно сообразительным, чтобы понять ужас этого видения, хитроумный Настаджо решает устроить банкет на том самом месте, где каждую неделю происходит резня, пригласив на него свою семью и семейство отвергнувшей его женщины. Во время пира все собравшиеся наблюдают за тем, как темный рыцарь выслеживает и убивает беззащитную женщину. Удивительно, но это чудовищное событие становится предостережением для женщин, осмелившихся отказаться от подходящего предложения руки и сердца: «Зная, что никто, кроме нее самой, не виноват в том, что она еще не стала женой Настаджо, девушка [возлюбленная Настаджо]. ответила ему, что согласна [на его предложение о браке]. И тогда она сказала отцу и матери, что с радостью станет невестой Настаджо, что обрадовало их обоих. В следующее воскресенье Настаджо женился на ней, и после празднования их бракосочетания он счастливо жил с ней очень долгое время. Это было не единственное благо, принесенное этим страшным зрелищем, ибо все женщины Равенны были так напуганы им, что с тех пор стали гораздо охотнее ублажать мужчин, чем когда-либо прежде»[288].

К иронии Боккаччо следует относиться с осторожностью. На первый взгляд этот отрывок обладает откровенно женоненавистнической моралью, пропагандирующей насилие над женщинами ради того, чтобы держать их в узде. В «Декамероне» есть и другие примеры жесткого патриархата, но они вряд ли расскажут всю историю отношения Боккаччо к взаимоотношениям полов. На протяжении всего «Декамерона» он прославляет женскую свободу, сексуальную и не только, а его трогательное вступление посвящает книгу читательницам, у которых мало что есть в жизни, кроме литературы. Не исключено, что он выразил свое неприятное одобрение действиям Настаджо иронией. Как бы то ни было, читательницы во Флоренции были гораздо менее либерально настроены (и больше тяготели к литературе). Они, скорее всего, воспринимали наставления Боккаччо женщинам Равенны как предостережение будущим невестам от того, чтобы играть в недотрогу. Выбрав историю Настаджо дельи Онести, Пуччи, по сути, поручили Боттичелли нарисовать историю о молодой женщине, наказанной за отказ выйти замуж за мужчину, который ее возжелал[289]. Предупреждение было ясным: повинуйся мужу и принеси в брак то, что флорентийское общество ожидает от жены. А иначе женщине придется столкнуться с последствиями.

Удивительно, но во Флоренции времен Боттичелли история Настаджо часто воспроизводилась на свадебных подарках в качестве леденящего душу напоминания женщинам о необходимости соблюдать священный обет супружества[290]. Чтобы утвердить власть патриархата, на cassoni, свадебных сундуках, изображались и многие другие истории о насилии над женщинами: история об изнасиловании сабинянок в Древнем Риме, о библейской Сусанне, за которой подглядывали во время купания старцы, а затем ложно обвинили в прелюбодеянии за отказ разделить ложе, и о до конца верной Гризельде Боккаччо, с которой жестоко обращался муж[291]. История Настаджо также напоминает о принципах ада Данте и его жестоких судах, что, возможно, повлияло на изображение Боттичелли. В «Аду» все подчиняются правилу contrapasso, ответной кары, согласно которому грешники несут вечные наказания, обусловленные их земными проступками: похотливых обуревают дикие ветры, подобные необузданному желанию, сеятели раздора несут свои головы отдельно от тел и так далее[292].

На первый взгляд, история Боккаччо представляет нам извращенный и ужасающий пример contrapasso, когда мстительный рыцарь бесконечно наказывает отвергнувшую его женщину за ее предполагаемый «грех». Но гораздо более явно, чем Боккаччо, Боттичелли, кажется, презирает это благопристойное представление о своенравной девице, которую пронзает смертоносное копье рыцаря. Он подчеркивает жестокость судьбы невинной женщины, сталкивающейся с вооруженным мужчиной-супругом и его свирепыми животными, изображая бессердечных гостей, набивающих до отвала животы в то время, когда у них на глазах убивают беззащитную девушку (рис. 12).

На четвертом и последнем панно Боттичелли (рис. 13) общественный порядок восстановлен и все могут свободно наслаждаться пиром, празднуя бракосочетание Настаджо и его избранницы. Монументальная, помпезная структура и симметрия сцены – линии вздымающихся арок имеют абсурдно фаллическую форму – демонстрируют самодовольную жестокость культуры, в которой доминируют мужчины. Изображение Боттичелли страданий невинной женщины, изображенной уязвимо обнаженной, вполне может свидетельствовать о его беспокойстве по поводу суровых представлений Данте о справедливом наказании и согласия с ними пирующей флорентийской патриархии. В конце концов, Вальтер Патер заметил бы, что Боттичелли был «исключительно сострадателен» и не принимал крайних позиций Данте в отношении греха и наказания за него[293]. Очевидное неприятие категоричных суждений Данте, возможно, заставило Боттичелли опустить те ужасные подробности вечных страданий, на которых другие иллюстраторы были склонны делать чрезмерный акцент. Как бы то ни было, неизгладимое впечатление, производимое циклом иллюстраций Боттичелли, гораздо больше соответствует миру и блаженству рая Данте, чем ожесточенным сценам назидания в его аду.

Христианская уверенность Данте в существовании жизни после смерти нашла широкий отклик у его средневековых современников. Все более светский флорентийский мир Боттичелли и его коллег-гуманистов был гораздо менее очарован обещаниями загробной жизни. Когда художник работал над сотней песен Данте, можно только гадать, в какой степени его тяготил вопрос о бренности человеческой души, ведь он не оставил никаких записей или других свидетельств о своей вере. Все, что у нас есть, – его образы. В его иллюстрациях к Данте прослеживается путь от пейзажа местности «Ада» к танцу Данте и Беатриче в «Чистилище» и «Рае». Создается впечатление, что Боттичелли перешел от попыток реалистично задокументировать буквально все происходящее в аду к исследованию более личных и эмоциональных переживаний в двух последних кантиках.

Не случайно единственным рисунком в его жизни, который Боттичелли решил подписать, была иллюстрация к XXVIII песне «Рая». К тому времени, спустя годы после создания панно «Настаджо» и в преддверии завершения цикла «Данте», Боттичелли уже мог претендовать на право быть автором собственной изобразительной «эпопеи» и, возможно, испытывал желание закрепить за ней свое имя.

Глава пятая

Поздний стиль

Мы предполагаем, что здоровье человеческой жизни в значительной степени связано с ее соответствием биологическому времени и соответствием этих двух факторов. Но что, если художественное опоздание – не гармония и разрешенность, а непримиримость, трудность и противоречие? Что, если возраст и нездоровье вовсе не порождают спокойствия?

Эдвард Саид

Завершение работы над иллюстрациями к Данте пришлось на середину золотого века Медичи и их банка. Боттичелли начал работать над ними в середине жизненного пути, время завершения иллюстраций стало поворотным как для него самого, так и для первой семьи Флоренции.

В 1492 году величайшие таланты Флоренции собрались на вилле Медичи в Кареджи у постели Лоренцо иль Магнифико, страдавшего от смертельной болезни. На протяжении нескольких последних лет его мучили головные боли, зуд кожи и боль в суставах, настолько сильная, что он не мог держать в руках свое любимое перо[294]. Все предполагали, что причиной была подагра, та же болезнь, что свалила его отца Пьеро, хотя недавнее исследование утверждает, что это могло быть редкое гормональное расстройство, о чем свидетельствовали ненормально большие нос и челюсть Лоренцо[295]. Как бы то ни было, Лоренцо, как и многие Медичи, был обречен на раннюю кончину.

У его постели находился Пико делла Мирандола, молодой ученый, настолько одаренный, что написал свой величайший шедевр, названный «Речью о достоинстве человека», в возрасте двадцати трех лет. Рядом с Пико стоял человек, который, по слухам, был его любовником, философ, поэт и давний сторонник Медичи Анджело Полициано, автор хроники «Поединка Джулиано» и советник Боттичелли. Спустя два года и рослый Пико, и Полициано, бывший на голову ниже своего красивого друга и обладавший столь выразительным носом, что он прославлял его даже в стихах на латыни[296], будут мертвы. Вероятнее всего, их отравили в самом расцвете сил (Пико было двадцать пять лет, а Полициано сорок)[297]. Насильственная смерть стала для флорентийцев столь же обычным явлением, как и завораживающее искусство.

В тот день в комнате находился и гораздо менее ожидаемый человек, разительно отличавшийся от изящного Пико и харизматичного Полициано[298]. У этого мрачного человека были узкие глаза, длинные клювовидные ноздри, по сравнению с которыми мерк даже орлиный нос Данте, и темная кожа, в тон его черному плащу: его звали Джироламо Савонарола, и он был членом религиозного братства доминиканской церкви, которому долгое время покровительствовали и оказывали финансовую поддержку Медичи. Безумный монах из Феррары, как его стали называть, вскоре выступит с проповедями, которые поставят Флоренцию на грань гражданской войны. Однако тогда он выступал в роли доверенного члена ближайшего окружения Медичи, той самой семьи, которую он будет призывать флорентийцев свергнуть.

Хотя он и пережил заговор Пацци, последнее десятилетие жизни Лоренцо было трудным не только из-за его физических недугов. Его нездоровье усугублялось стрессом, связанным с управлением все более разлаженным городом и нестабильным банком Медичи. Из-за постоянных забот его прежние беспечные дни, когда он обсуждал философию с Полициано и искусство с Боттичелли за кубком вина и посылал любовную лирику своей музе Лукреции Донати, казались лишь далеким воспоминанием. Лоренцо с присущим ему фатализмом понимал, что его некогда блистательной жизни не суждено продлиться долго. Он избрал своим символом трагикомическую маску, улыбающееся лицо с его задумчивой и мрачной противоположностью. Он научился подражать меланхолической маске у своего учителя Фичино, который считал, что жизнь – это неуправляемый баланс хорошего и плохого, радости и боли, роста и упадка. Трое мужчин, собравшихся у постели иль Магнифико, представляли каждый свой аспект его многогранной жизни: Пико, ученый-гуманист, питал его неутомимое интеллектуальное любопытство; Полициано, семейный философ, поощрял его бурные творческие и литературные страсти; Савонарола, фанатик, взращивал в нем менее известную и вечно беспокойную духовную сторону. Савонарола попросил умирающего Лоренцо оставаться твердым в своей католической вере и, если поправится, посвятить себя праведной жизни. Затем он посоветовал Лоренцо стойко встретить скорую кончину. Лоренцо, никогда не уступавший, даже на пороге смерти ответил, что примет свою смертность «с радостью, если такова будет воля Божья»[299]. Вскоре после этого, 8 апреля 1492 года, Лоренцо провел день, слушая Евангелие, а затем лег в постель. Незадолго до полуночи этот крайне несовершенный, но в высшей степени талантливый принц Флоренции испустил свой последний вздох.

Последствия смерти иль Магнифико были особенно ощутимы в мире искусства. Флорентийские художники и скульпторы потеряли своего великого покровителя и благодетеля, а вместе с ним и заказы, которые могли бы от него поступить. С самого начала своей карьеры Боттичелли входил в ближайший круг Лоренцо[300]. Действительно, по преувеличенным словам Вазари, если бы не иль Магнифико и «другие достойные люди», стареющий Боттичелли мог бы умереть от голода[301]. Но к концу 1480-х годов отношения между иль Магнифико и его кузеном, главным покровителем Боттичелли, Лоренцо ди Пьерфранческо, ухудшились. Несовершеннолетний Медичи больше не мог скрывать свою неприязнь к более влиятельному и богатому кузену. В смерти иль Магнифико Лоренцо ди Пьерфранческо увидел свой шанс стать первым человеком во Флоренции. Он не знал, что вскоре столкнется с огромным сопротивлением со стороны одного из тех, кто стоял у смертного одра его кузена.

Этот период потрясений во флорентийской политике был также переходным этапом для Боттичелли. До 1490 года он использовал свою мастерскую согласно традициям, выполняя важнейшие части важных заказов, особенно большие полотна, которые принесли ему славу, в то время как его подмастерья выполняли более простые задачи по подготовке материалов, созданию эскизов и оформлению работ[302]. Но к концу века Боттичелли, похоже, потерял интерес к контролю качества, предоставив своим недостаточно искусным помощникам важнейшие обязанности[303]. Работы, вышедшие из боттеги Боттичелли в эти поздние годы, являются ярким свидетельством того, как совместный труд художника эпохи Возрождения и его цеха может смешать наши современные представления о таких понятиях, как авторство. Часто бывает трудно отделить работу мастера от рук его учеников и подмастерьев[304]. Как отметил Беренсон, даже известные мастера «позволяли ставить свои имена на произведениях, к которым не прикасались вообще или прикасались лишь слегка»[305].

«Святая Троица» Боттичелли (1491–1493) доказывает точку зрения Беренсона (рис. 14). На картине присутствует резкий контраст различных стилей и художественного уровня. Окружающие Троицу putti, младенцы-ангелы, нарисованы схематично, что придает центральной части работы плоский незаконченный вид, который дополняется похожей на пугало фигуры слева[306]. Эти небрежные штрихи, выполненные помощниками Боттичелли, выглядят совершенно иначе, чем утонченные, прекрасные, но непропорционально маленькие фигуры Товии и архангела Рафаэля в левой нижней части картины, скорее всего, кисти самого Боттичелли. Картина была заказана и куплена могущественным герцогом Милана. Невооруженным глазом видно, что Боттичелли подсунул ничего не подозревающему герцогу пастиш, выполненный в основном руками своих подчиненных.

Но меценаты эпохи Возрождения восприняли бы это иначе. К 1490-м годам Боттичелли был звездой итальянского мира искусства. Посланец миланского герцога в своем письме назвал его лучшим художником эпохи, «самым превосходным живописцем на полотнах и на стенах». «Его работы выполнены в лучшей манере и обладают мужественностью и идеальными пропорциями», – писал он[307]. Следующим на очереди, писал посланец, был бывший ученик Боттичелли Филиппино Липпи, чьи «работы обладают более сладостной атмосферой, но не думаю, что в них столько же мастерства». Затем шел Перуджино: «Его работы имеют ангельский и очень сладкий характер», за ним следовал учитель Микеланджело, Гирландайо: «хороший мастер по панно и еще больше по стенам. У его работ приятный характер, и он расторопный человек, выполняющий много заказов». Для ценителей вкуса эпохи «aria virile», «мужественный воздух» Боттичелли был гораздо предпочтительнее «dolcezza», «сладости» его современников.

Для герцога миланского и его приближенных наличие нескольких рук, а также визуальная подпись Боттичелли в виде его миниатюрных святых Тобиаса и Рафаэля свидетельствовали о выдающемся положении художника и его боттеги. Мастерская Боттичелли входила в ту избранную группу, которая сумела достичь массового художественного производства раннего модерна, в то время как очень востребованный художник изо всех сил старался удовлетворить спрос на свои работы. Его имя оставалось мощным брендом. Но неровное исполнение «Святой Троицы» также свидетельствовало о том, что художник уже не был таким скрупулезным и целеустремленным, каким был, когда ворвался в ближний круг Медичи со своим редким сочетанием природного мастерства, деловой хватки и трудолюбия. К 1490-м годам молодой художник, который так быстро и решительно воспользовался поддержкой Томмазо Содерини в 1470 году для заказа «Стойкости», своей первой крупной работы, сильно сдал.

Однако вопреки утверждениям Вазари о том, что у него заканчивались деньги, к моменту смерти иль Магнифико Боттичелли находился в хорошей финансовой форме. Два полных десятилетия щедрых и стабильных заказов были необычайно долгим периодом творческой удачи в те нестабильные времена, а Боттичелли, похоже, всегда был осторожен в переговорах о гонорарах. В 1492–1493 годах ему удалось скопить 153 флорина, что примерно соответствует годовому доходу государственного чиновника или квалифицированного рабочего, по тем временам это была огромная сумма денег для человека без иждивенцев[308]. Что особенно важно, отчет показывает, что Боттичелли зарабатывал деньги на живописи, так что он определенно не был проигнорирован или маргинализирован в мире искусства, как предполагал Вазари. Он систематически откладывал деньги и тщательно инвестировал в недвижимость, хотя Вазари ошибочно изобразил его щедрым и расточительным транжирой[309]. Он не был богат, но не был и беден. Другие художники, особенно Микеланджело и Леонардо, получали более высокое вознаграждение,[310]. но поскольку на 70 флоринов в год можно было неплохо прожить с женой и тремя детьми, бездетный холостяк Боттичелли мог более чем комфортно существовать на свои доходы, которые были примерно вдвое больше[311].

Превосходство художника пошло на убыль после смерти Лоренцо иль Магнифико в 1492 году. Папа Иннокентий VIII также умер в том году, создав вакуум власти во всей Италии и особенно во Флоренции. Лоренцо и Иннокентий были близкими союзниками: в 1487 году старший сын Иннокентия, беспутный Франческетто, женился на дочери Лоренцо, Маддалене, в ответ сын Лоренцо, Джованни, был назначен кардиналом в беспрецедентном (и абсурдном) возрасте тринадцати лет. С преемником Иннокентия, папой Борджиа Александром VI, у Медичи не будет таких теплых отношений.

Тем временем по другую сторону границы назревала политическая буря. Французский король Карл VIII решил, что настало время воспользоваться хаосом на итальянском полуострове и заявить свои права на Неаполитанское королевство. В сентябре 1494 года он вторгся в Италию с 25-тысячным войском. Он встретил незначительное сопротивление, что свидетельствует о разладе между итальянскими городами-государствами, чья близорукая независимость сделала их неспособными объединиться против общего иностранного врага. На пути к Неаполю Карл вторгся во Флоренцию, нарушив исторический союз, который иль Магнифико тщательно укреплял. Кампания французского монарха предоставила Лоренцо ди Пьерфранческо и его брату Джованни возможность захватить власть, чем они сразу же и воспользовались, присоединившись к антимедичистской «народной» партии. К этому времени Савонарола также отрекся от своей затянувшейся связи с семьей Медичи и открыто проповедовал против них и их греховной политики, хотя и отказался присоединиться к какой-либо политической партии. Монах приветствовал вторжение, полагая, что так Бог наказывает флорентийцев за их многочисленные смертные грехи. Тем временем Лоренцо ди Пьерфранческо и Джованни, очевидно, решили, что союз с Францией и содействие французскому вторжению – это шанс удовлетворить собственные амбиции, что было актом государственной измены.

Карл вошел во Флоренцию 8 ноября 1494 года, день, который разделит жизнь Боттичелли и судьбу его дантовского цикла на «до» и «после». Незадачливый Пьеро Медичи, начисто лишенный обаяния и таланта своего отца иль Магнифико, которого современник назвал «cattivo di tutti e vizi», виновным во всех пороках[312]., покинул город на следующий день, 9 ноября, возможно, после того как приказал убить блестящего молодого ученого, стоявшего у постели умирающего отца, Пико делла Мирандолу, за поддержку Савонаролы.[313]. Четыре дня спустя Лоренцо ди Пьерфранческо и Джованни, а также другие враги Пьеро, включая внезапно реабилитированных соратников Пацци, вернулись во Флоренцию по всеобщей амнистии. Стены Барджелло были очищены от картин Боттичелли с изображением повешенных заговорщиков, служивших жутким напоминанием о флорентийской гражданской войне и жестокой, категоричной стремительности мести Медичи.

Лоренцо ди Пьерфранческо и его сообщники, подобно иль Магнифико, стремились стать лидерами, претендуя на то, чтобы представлять волю народа. Однако в отличие от него они отвергали, по крайней мере внешне, любую видимую демонстрацию власти. Они сняли со своих домов palle Медичи – шесть шаров на семейном гербе – и заменили их народным символом – простым красным крестом на белом фоне. Они даже отказались от фамилии Медичи. Отныне Лоренцо ди Пьерфранческо должен был называться il Popolano, «из народа». Он позиционировал себя как абсолютный анти-Магнифико, если не по духу, то хотя бы по имени. Карл VIII быстро оцепил Флоренцию своими войсками, введя в городе военное положение. Медичи были изгнаны, и теперь во главе города стояли приближенные и союзники Карла, включая Лоренцо ди Пьерфранческо. Но затем Карл довольно наивно и опрометчиво уехал, чтобы продолжить свой путь на юг, где в 1495 году он был коронован королем Неаполя. Вернувшись в разделенную Флоренцию, Лоренцо ди Пьерфранческо возглавил новый городской совет, который предоставил ему исключительную власть. Таким образом, один правитель Медичи сменил другого в политическом раунде беготни вокруг стульев под музыку[314], которая напоминает печально известную мысль Джузеппе Томази ди Лампедуза в романе «Леопард»: «Если мы хотим, чтобы все осталось как есть» (то есть чтобы благородное сословие сохранило свою власть), то сначала и «лишь поверхностно все должно измениться»[315].

Новый политический режим, установленный Карлом и возглавляемый покровителем Боттичелли Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, был чрезвычайно хрупким, особенно без войск французского короля для поддержания порядка. Флоренция снова погрузилась в хаос и ожесточенное соперничество между партиями, что, как ни странно, было наглядно продемонстрировано скандалом с предполагаемым подлогом в начале карьеры Микеланджело. Согласно Вазари, молодой Микеланджело создал маленького спящего Купидона, который так впечатлил Лоренцо ди Пьерфранческо, что тот предложил Микеланджело продать его как дорогую антикварную вещь – бесстыдный поступок, который выставляет в нелестном свете характер самого главного покровителя Боттичелли[316]. По мнению Вазари, Микеланджело последовал совету. Племянник папы Сикста IV, кардинал Раффаэле Риарио, купил «древнюю» работу, но быстро обнаружил, что это подделка, и пришел в ярость. Однако, как ни странно, он был настолько впечатлен ее художественным качеством, что пригласил Микеланджело в Рим, и этот визит оказался судьбоносным, поскольку именно в Риме Микеланджело впоследствии поселится и выполнит самые выдающиеся заказы в своей карьере. В правдивости рассказа Вазари принято сомневаться, но в то время у меценатов было модно дарить недавние работы или даже заказывать новые, чтобы потом выдавать их за антиквариат.

По прибытии в Рим Микеланджело написал подробное письмо Лоренцо ди Пьерфранческо с описанием своей встречи с кардиналом Риарио, который станет одним из покровителей художника. Микеланджело подписал обратную сторону письма с указанием «Sandro di bottjcello in Firenze», другими словами, по прибытии во Флоренцию письмо должно было быть передано его другом Боттичелли непосредственно их общему покровителю. В это время, когда в стране царила междоусобица, любое письмо, отправленное из Рима Лоренцо ди Пьерфранческо, могло быть перехвачено его врагами. По мнению Микеланджело, самым надежным посредником был Боттичелли[317].

Вполне возможно, именно Боттичелли сыграл роль в укреплении союза между возрождающимся Лоренцо ди Пьерфранческо и французским королем, который вторгся во Флоренцию и покорил некогда могущественных Медичи. Есть основания полагать, что в качестве жеста доброй воли, призванного расположить к себе французского монарха, Лоренцо ди Пьерфранческо мог попросить, возможно, даже приказать Боттичелли завершить свои иллюстрации Данте, чтобы он мог подарить их в виде роскошного тома Карлу VIII во время его вторжения во Флоренцию в 1494 году. Точное время, когда был сделан этот восхитительный подарок, остается предметом догадок, но, скорее всего, это произошло либо во время физического пребывания Карла во Флоренции в конце 1494 года, либо вскоре после того, как в 1495 году он был коронован королем Неаполя. Эта книга могла стать высокой формой поздравления[318]. Мотивация для такого дара была сильной: Лоренцо ди Пьерфранческо уже имел тесные связи с Францией, служа французским послом Флоренции до вторжения, и его власть во Флоренции полностью зависела от поддержки французского короля. Связь между этими двумя людьми существовала давно: когда Карл VIII вступил на престол в 1483 году в возрасте тринадцати лет, Флоренция послала Лоренцо ди Пьерфранческо утешить юного монарха в связи со смертью отца и отпраздновать его восшествие на престол[319]. Этот подарок, великолепное произведение искусства двух самых знаменитых творцов города, Боттичелли и Данте, был бы идеальным способом для Лоренцо ди Пьерфранческо почтить своего венценосного покровителя во время самого значительного в его жизни захвата власти. К тому же этот жест полностью соответствовал бы практике Медичи использовать искусство, особенно творчество Боттичелли, в политических целях.

Если рисунки действительно были переданы французскому королевскому двору, то это объясняет их относительно незавершенный и даже поспешный характер, особенно тех, что иллюстрируют последнюю часть «Божественной комедии», «Рай». Боттичелли, очевидно, не смог осуществить свой первоначальный план по созданию полностью цветных иллюстраций ко всей «Комедии»; полноцветная «Карта Ада», вероятно, была выполнена в самом конце проекта, чтобы дать наглядный ключ к самой известной картине Данте[320]. Недостающий последний рисунок, пустой лист, который должен был содержать заключительную песнь поэмы, XXXIII песнь «Рая», позволяет предположить, что Боттичелли действительно был вынужден закончить работу над заказом из-за внезапно наступивших непредвиденных обстоятельств (не каждый день Франция вторгается в твой город, даже во времена чрезвычайно воинственной Флоренции эпохи Медичи). Предписание его покровителя полностью передать иллюстрации заставило Боттичелли раз и навсегда прекратить работу над заказом, который он постоянно откладывал из-за других многочисленных и сложных творческих обязательств. Приказ прекратить работу мог бы даже вызвать у него вздох облегчения: пятнадцать лет – долгий срок для чего угодно, особенно для проекта, завершению которого постоянно препятствовали.

Соответственно, два последних рисунка в цикле Боттичелли, которые, вероятно, были созданы примерно во время вторжения Карла, были выполнены с помощью стирания. В XXXII песне «Рая» художник удалил все следы своего первоначального наброска небесной архитектуры и кольца ангелов, оставив только три маленькие фигурки в верхней части пергамента: Данте, Беатриче и их проводника, таинственного святого Бернарда Клервосского. Этот оставшийся свободный рисунок призван побудить зрителя к созерцанию, одновременно подчеркивая исключительную сложность передачи на бумаге невыразимой вершины небес. Сам Данте так сформулировал задачу отображения конечного этапа своего путешествия, которое завершается одним из самых драматичных и неповторимо радостных финалов в истории литературы: паломник встречается лицом к лицу с Богом и получает возможность заглянуть в тайну творения: «Никакие мои старания здесь не могут сравниться с высочайшим видением»[321]. Поэма заканчивается тем, что читатель представляет себе сцену молчаливого, потрясенного созерцания Данте, поглощенного «любовью, что движет солнце и светила»[322].

Место, предназначенное для иллюстрации Боттичелли к XXXIII песне «Рая», было оставлено художником пустым – и это все, что мы знаем, потому что, к сожалению, страница с этим отсутствующим изображением была утеряна[323]. Некоторые задаются вопросом, не следовал ли Боттичелли, в своего рода протомодернистском, авангардном жесте, дословному исполнению Данте и не оставил ли он намеренно этот последний лист XXXIII песне «Рая» пустым, чтобы обозначить непревзойденное величие заключительного образа поэмы и невозможность любой попытки передать этот образ. Сомнительно, что скромный и всегда практичный Боттичелли, не склонный к теоретическим изысканиям в отрыве от практического применения, решился бы на такой экстравагантный жест. Скорее всего, у него просто не хватило времени, когда Лоренцо ди Пьерфранческо вызвал его для работы, и он решил передать свой грандиозный проект с отсутствующей последней песнью. Наверняка он в какой-то степени понимал, насколько уместным было это вынужденное упущение. В целом постепенное движение иллюстраций «Рая» происходит в сторону минимализма и, как мы видим в XXXII песне «Рая», стиранию предыдущего. По мере приближения к завершению своего проекта Боттичелли научился сообщать о Данте больше, рисуя меньше. Как и многое в жизни и творчестве художника, мы никогда не узнаем мотивов, по которым он оставил последний лист пустым. Теперь это еще одна из тайн Боттичелли, скрытая в сознании, которое к концу работы над дантовским циклом стало, по выражению самого автора «Божественной комедии», imparadisato, подобным раю[324].

* * *

За несколько лет до своей смерти уже немощный иль Магнифико написал оду юности и чувственным удовольствиям: «Как прекрасна юность, / Которая вечно мимолетна, / Давайте наслаждаться моментом, / Ибо завтрашний день неясен». Этот период безудержной радости, должно быть, казался преждевременно состарившемуся и близкому к могиле Лоренцо чрезвычайно далеким. Языческие удовольствия, которые воспевал Лоренцо, могли показаться далекими и Флоренции, погрузившейся в гражданскую войну после смерти своего любимого принца. В 1496 году, через год после ухода французских войск, накал страстей принял совсем иной оборот, чем тот, что изобразил в своих стихах Лоренцо. Городские юноши и девушки, одетые в ангельски белые платья, стояли во главе толпы людей, несущих, по словам одного из очевидцев, «удивительное множество постыдных статуй и картин», а также «игральные карты и кости, арфы, лютни, цистры и подобные музыкальные инструменты, произведения Боккаччо»[325]. Толпу возглавлял сутулый монах, закутанный в объемный черный плащ. Этого человека с необычайно крупными чертами лица и глазами, уставшими от недосыпа и долгого чтения, никак нельзя было назвать красивым. Но если он говорил, мало кто мог устоять перед его словами.

Савонарола, безумный монах, возглавил грандиозный костер тщеславия – ритуал, во время которого он и его последователи бросали в очистительное пламя якобы безнравственные произведения искусства, книги, драгоценности и украшения, многие из которых были созданы в знаменитых городских боттегах. Когда-то Савонарола был доверенным лицом иль Магнифико, но потом стал презирать Медичи и особенно Лоренцо ди Пьерфранческо. «Я хочу показать вам [флорентийцам]., что ваше прошлое правительство [Медичи]. было чудовищным: у него голова льва, а спина и все остальные части – собаки. Голова льва, потому что лев хочет быть первым», – кричал он в одной из своих prediche, проповедей, обращенных к тысячам верующих, собравшихся в Санта-Мария-дель-Фьоре[326]. Теперь у Флоренции была духовная рок-звезда, вооруженная Библией и готовая к войне: культурной, политической и религиозной.

Напуганный популярностью Савонаролы среди народа и фанатизмом его последователей, папа Александр VI в начале 1495 года издал указ, запрещающий Савонароле проповедовать под страхом отлучения от Церкви. Но по настоятельной просьбе правящего совета Флоренции, Синьории, который был напуган гражданскими беспорядками, которые могли бы последовать за принудительным молчанием столь любимого Савонаролы, запрет был временно снят. К февралю 1495 года Савонарола вернулся на кафедру в Дуомо, а через год костры стали обычным явлением в городе.

Только одну книгу Савонарола не хотел сжигать. В своих речах он раз за разом ссылался на автора, который, как и он сам, осуждал флорентийцев за их скупость, коррупцию и мирскую жизнь: Данте Алигьери. Будучи доминиканцем, Савонарола принадлежал к ордену, прославленному Данте в «Раю» за его интеллектуальную строгость и боевое мастерство в защите христианской доктрины. Данте настолько уважал его, что назвал основателя ордена, святого Доминика, «святым атлетом» («santo atleta»), в своей оде доминиканским интеллектуальным достижениям, которые он противопоставил более эмоциональной вере, воплощенной «бедным маленьким человеком» («poverello») святым Франциском и его францисканцами[327].

Савонаролу и Данте объединяло не только доминиканство. Оба ненавидели материализм и любовь к деньгам, которые захватили город. Данте мечтал о Флоренции, свободной от господства могущественного флорина, и его эпическая поэма изобилует обвинениями сограждан в склонности к роскоши и потребительству, отнюдь не свойственным аскетичным флорентийцам, которые в былые времена якобы одевались в звериные шкуры и пояса из кости. Хотя Флоренция во времена Савонаролы была намного богаче и в целом имела более высокий уровень жизни, чем во времена Данте, монах не мог сказать ничего хорошего о своих современниках. Он осуждал торговлю по моральным и политическим соображениям, хотя некоторые из его предшественников-доминиканцев превозносили флорентийский талант к промышленности и банковскому делу, что вполне понятно, ведь это богатство служило основой для процветания городского ордена доминиканцев[328].

Савонарола и Данте обладали одним важным умением: они оба были мыслителями, умевшими блестяще разъяснять сложные вопросы широкой публике. Савонарола был одаренным оратором, излагавшим Священное Писание с таким пылом, что его глаза часто наполнялись слезами, когда он говорил. Как заявил один наблюдатель, Савонарола переносил своих слушателей в новый мир, в котором непонятные религиозные формулировки, погрязшие в педантичной риторике, обретали ослепительные жизненные краски.[329]. Между Данте и Савонаролой существовала еще одна связь, гарантировавшая, что «Божественная комедия» никогда не попадет на костер, – оба они питали слабость к апокалипсическим размышлениям. Они были поклонниками Иоахима Флорского, средневекового францисканца из Калабрии, который пророчил рождение новой, духовно чистой эпохи, которая восстанет из пепла разрушенного, развращенного мира. Данте отвел Иоахиму возвышенное духовное место в XXII песне «Рая», песне, в которой руководители орденов францисканцев и доминиканцев приходят, чтобы воспеть хвалу своим основателям. Данте удостоил Иоахима титула profeta, пророка, и это восхищение повторил Боккаччо в своем трактате «О знаменитых женщинах». Савонарола пошел еще дальше и на основе трудов Иоахима[330]. предсказал конец светского мира, особенно флорентийского с его чувственными произведениями искусства, и последующее духовное обновление.

Флорентийцам, ставшим свидетелями похода Карла VIII на город со швейцарскими наемниками, предсказание Савонаролы о том, что Флоренцию постигнет кара за ее грехи, должно быть, показалось пророческим. Примечательно, что именно Савонарола встретился с французским королем и его армией в 1494 году, выступая в качестве представителя Флоренции и убеждая Карла пощадить город. Это обращение наглядно продемонстрировало всем политическую смекалку Савонаролы и помогло заручиться поддержкой его антихудожественного призыва. Для наставника иль Магнифико Фичино и его коллег-неоплатоников красота была доказательством лучших качеств человека и отражала его стремление найти божественное в земном. Согласно этой точке зрения, красота была доказательством любви человека к Богу. Для Савонаролы красота, напротив, была идолопоклоннической ошибкой: она приковывала грешников к плоти и мешала их душам аскетически возноситься к небесам. Поэтому Боттичелли, художник, который, возможно, более других изображал неоплатоническую идею la bellezza, прекрасного, как знак любви небес, внезапно оказался зажатым между двумя враждующими лагерями, и это новое противоречие изменило его живопись.

В те жестокие годы, когда Савонарола был на пике популярности, Лоренцо ди Пьерфранческо и его брат Джованни пытались создать новую политическую партию, которая могла бы сдержать сопротивление последователей Савонаролы и не допустить возвращения сына иль Магнифико Пьеро из изгнания. Савонарола быстро перешел в контратаку. Он произнес речь, в которой обвинил Лоренцо ди Пьерфранческо в желании стать тираном, опираясь на помощь могущественного герцога Милана Людовико Сфорца. Савонарола так настроил народ против Лоренцо ди Пьерфранческо, что в 1496 году тот был вынужден бежать во Фландрию в поисках безопасности. В конце концов он замкнулся в себе, фактически пребывая под самоназначенным и комфортабельным домашним арестом в своем загородном поместье в Муджелло. На протяжении семи лет, вплоть до своей смерти в 1503 году, он уже никогда больше не играл важной роли во флорентийской политике. Он также больше никогда не заказывал новых работ у Боттичелли. Тот факт, что Лоренцо практически исчез из жизни Боттичелли после неудавшегося переворота, придает дополнительный вес тезису о том, что он, скорее всего, преподнес том иллюстраций к Данте Боттичелли Карлу VIII около 1494 года, так как в последующие годы, когда он стал терять политическую значимость, у него не было бы особых причин делать такой исключительный подарок.

Во время изгнания Лоренцо ди Пьерфранческо Джованни Медичи возглавил Compagnacci («Невежливые, грубые или уродливые компаньоны»), группу свободомыслящих вольнодумцев, посвятивших себя сопротивлению и свержению Савонаролы, который был окончательно и официально отлучен от Церкви папой Александром VI в 1497 году. В Вербное воскресенье 1498 года флорентийские власти арестовали Безумного монаха на площади Сан-Марко по «настоянию Джованни». На самом деле путь к аресту Савонаролы был столь же запутанным и извилистым, как и сама жизнь Савонаролы.

Пока во Флоренции бушевали споры между противниками и сторонниками Савонаролы, один францисканский монах решил закрыть этот вопрос раз и навсегда, обратившись непосредственно к Богу. Он и один из последователей Савонаролы планировали пройти вместе через огонь: если один из них выживет, рассуждали они, то Божье одобрение или осуждение Безумного монаха и его пророчеств станет очевидным. В день испытания огнем, первого во Флоренции за последние четыреста лет, толпы людей во главе с Савонаролой и его ревностными последователями собрались на древней площади Синьории. Однако вмешалась природа: начался град, молнии и проливной дождь. Сторонники Савонаролы утверждали, что это чудо, доказательство благословенности их лидера. Его противники утверждали, что это темная магия, знак того, что Савонарола принадлежит к сторонникам дьявола. Толпа последовала за Савонаролой и его доминиканцами обратно в Сан-Марко и убила одного из его самых преданных последователей, Франческо Валори[331]. Поставленное в тупик, разделенное правительство Флоренции не видело другого выхода: Савонарола был арестован в надежде утихомирить бесконечный конфликт, который он привел в движение, как некогда недосягаемая луна бушующие приливы.

Шесть недель спустя, после тюремного заключения и пыток, во время которых он признался в том, что является falso profeta, лжепророком, Савонаролу вывели на площадь Синьории и повесили. Тысячи флорентийцев, многие из которых за несколько месяцев до этого, словно в бреду, слушали его слова и сжигали книги по его приказу, ликовали, когда труп бывшего лидера полыхал на огромном костре.

Полтора года спустя, 2 ноября 1499 года, брат Боттичелли, Симоне, записал разговор с художником: «Алессандро ди Мариано Филипепи [Сандро Боттичелли]., мой брат, один из тех хороших художников, которые жили до сих пор в нашем городе, дома у костра рассказал мне, около третьего часа ночи, как однажды в своей мастерской он обсуждал с Доффо Спини дело Джироламо [Савонаролы]. На самом деле Сандро просил его поведать чистую правду, потому что знал, что упомянутый Доффо был одним из дознавателей в этом деле, всегда присутствующих при допросе Савонаролы. Поэтому [Сандро]. хотел, чтобы [Доффо]. рассказал, какие грехи они нашли в Джироламо, за которые он заслужил столь бесславную смерть. И вот, в свою очередь, Доффо ответил: "Сандро, должен ли я сказать тебе правду? Мы не нашли в нем никаких грехов, ни смертных, ни даже обыденных". Сандро спросил: "Почему вы предали его столь бесславной смерти?" [Доффо]. ответил: "Это был не я, а Беноццо Федериги. И если бы этот пророк [Савонарола]. и его спутники не были преданы смерти, а были бы отправлены обратно в Сан-Марко, народ уничтожил бы нас и изрубил на куски. Дело зашло так далеко, что мы решили, что если мы хотим спастись, то они должны умереть". И затем между ними произошел обмен другими словами, которые нет необходимости записывать».

Автор этих слов, брат Сандро, Симоне, был страстным почитателем Савонаролы. Успешный бизнесмен,[332]. Симоне регулярно посещал религиозные обряды, проводимые Савонаролой, и, похоже, присутствовал во время драматических событий, связанных с его арестом и казнью[333]. Помимо того что он был чрезвычайно набожен, он был суеверен: Антонио Манетти, картограф «Ада» Данте и автор новеллы о толстом дровосеке, цитировал письмо, в котором Симоне вызывал лесных духов и других призраков в человеческом обличье[334]. Эти же легковерие и наивность, очевидно, определили его отношение к Савонароле. Известно, что Симоне не преминул заметить, что все, кто сопротивлялся монаху, в конце концов жестоко погибали, но при этом он как-то упустил из виду очевидное противоречие, связанное с ужасной смертью самого Савонаролы[335].

Несмотря на суеверную натуру, Симоне также был образованным человеком и книголюбом, ценившим Данте. В его библиотеке хранилась рукопись канцоны Данте «Tre donne intorno al cor mi son venute» («Три близкие моему сердцу женщины пришли ко мне») с именем Симоне, датой 1495 года и строкой «dio bono fine faccj dj Luj» («пусть Бог приведет его к хорошему концу»)[336]. Братья жили недалеко друг от друга в районе Единорога, где они родились и выросли, и постоянно общались. Боттичелли, вероятно, пользовался обширной библиотекой Симоне – в каталоге рукопись Данте значилась под номером 31, что говорит о гораздо более обширной коллекции. Учитывая их совместное изучение Данте, вполне вероятно, что они вместе обсуждали его труды, а также Савонаролу, поскольку Симоне был увлечен хроникой его взлета и падения и защищал его деяния.

Хотя Симоне был приверженцем Савонаролы, его дневник, похоже, нацелен на ясность и объективность. Он точно записывает встречу со своим знаменитым братом («третий час ночи» был между 8 и 9 часами вечера) и не делает никаких утверждений о его мыслях или мнениях. Он просто передает нам его слова. Человек, с которым говорил Боттичелли, Доффо Спини, был лидером партии Компаньяччи Джованни Медичи и одним из дознавателей на суде и пытках Савонаролы. Таким образом, Боттичелли был в хороших отношениях по крайней мере с одним из смертельных врагов Савонаролы. То, что Спини признал внутреннюю невиновность Савонаролы («Мы не нашли в нем никаких грехов, ни смертных, ни даже обыденных»), поражает не меньше, чем хладнокровная расчетливость, с которой он объясняет решение сжечь монаха на костре («если бы этот пророк и его спутники не были преданы смерти… народ уничтожил бы нас и разрубил на куски»). В изложении Доффо, переданном Симоне, именно политическая целесообразность, не более и не менее, привела Савонаролу, по словам самого Боттичелли, «к столь бесславной смерти».

С типичной напористостью распространяя слухи, Вазари позже заявил, что «Боттичелли был последователем Савонаролы и именно поэтому он бросил живопись, а затем оказался в тяжелом положении, поскольку у него не было другого источника дохода»[337]. Более поздние исследователи поверили Вазари на слово, не принимая во внимание тот факт, что ярые промедичистские взгляды Вазари, вероятно, послужили причиной его гневного обличения предполагаемой верности Боттичелли этому врагу Медичи. В действительности связь Боттичелли с Савонаролой, если она вообще существовала, была гораздо сложнее, чем об этом сообщает Вазари.

Нет никаких записей или убедительных доказательств того, что Боттичелли стал Piagnone, или плакальщиком, как стали называть аскетичных последователей Савонаролы. Однако беглый взгляд на «Мистическое Рождество» (рис. 15) Боттичелли, написанное в 1500–1501 годах, показывает, что в атмосфере сильной духовности Флоренции времен Савонаролы что-то изменилось в художнике под влиянием безумного монаха[338]. Примечательно, что греческая надпись на вершине картины посвящена «бедам Италии», что является отсылкой к напряженной гражданской борьбе, начавшейся после французского вторжения во Флоренцию в 1494 году и закончившейся восхождением Карла VIII на трон Неаполя в следующем году[339]. Все более духовный Боттичелли связал эту политическую трагедию с Книгой Откровения и ее рассказом о Втором пришествии Христа, во время которого дьявол будет побежден и погребен, как мы видим на картине. В «Мистическом Рождестве» отсутствует радостная иконография таких более ранних работ, как «Рождение Венеры» и «Весна»[340]. Исчез и торжественный дух рисунков Боттичелли, изображающих танцующих Данте и Беатриче на вершинах небес. Вместо этого мы видим явно более христианское, потустороннее видение, предполагающее духовный апокалипсис и загробную жизнь души: картина помещает нас в то пространство «конца времен», о котором говорится в проповедях Савонаролы[341]. Согласно учению Савонаролы, небесное царство художника стало гораздо более строгим, угрожающим, нежели на рисунках Данте. Множество ангелов и святых заменили прежние языческие божества Боттичелли, и нигде на полотне не встречается нарисованная фигура влиятельного покровителя, друга юности или музы. Красота по-прежнему присутствует, но она приглушена, почти отстранена, а плавное изящество линий Боттичелли перешло в более жесткое, строгое, архитектурное видение, более близкое по духу и замыслу к средневековой однозначности Данте и его незыблемым устоям. Как заметил один из комментаторов, в позднем Боттичелли «триумф пуританизма завершен»[342].

Сдержанная эстетика «Мистического Рождества» усиливает правдоподобность теории о том, что Лоренцо ди Пьерфранческо подарил том Боттичелли французскому королю Карлу VIII примерно во время его вторжения во Флоренцию в 1494 году. Апокалиптические идеи и антисекуляризм Савонаролы не встречаются в дантовском цикле Боттичелли, который явно принадлежит к более раннему художественному периоду, 1480-м годам, с их парадом картин, прославляющих языческие темы и чувства. Действительно, определяющим качеством «Рая» Боттичелли является отсутствие сурового духовного настроения, которым пропитаны полотна, написанные им во Флоренции, наводненной воспоминаниями о бушующих кострах Савонаролы. Напротив, иллюстрации Данте провозглашают ту светскую радость, которую Саванорола стремился буквально испепелить.

Идеи, проповедуемые Савонаролой, и его нападки на художественное тщеславие не только повлияли на поздний стиль живописи Боттичелли, но и изменили восприятие его работ другими людьми[343]. К моменту возвышения Савонаролы Боттичелли уже двадцать пять лет был одним из самых успешных художников Флоренции. Однако времена и вкусы менялись[344]. Он всегда был в первую очередь «домашним» художником, так как создавал свои работы для частных домов богатых клиентов, а не для церквей и других мест поклонения, которые были хлебом для конкурирующих боттег. Во Флоренции Савонаролы было меньше спроса на языческие, мифологические произведения, которые принесли Боттичелли признание. Во времена «Костров тщеславия» желание обладать таким предметом искусства считалось смертным грехом. Даже после смерти Савонаролы художник так и не смог вернуть себе былую славу. Определенное представление об изящной, светской красоте, являвшееся торговой маркой Боттичелли, сгорело вместе с произведениями искусства и книгами, сожженными по приказу Савонаролы.

К 1500 году многих из ближайшего окружения Боттичелли и многих важнейших людей в его жизни либо уже не было в живых (Лоренцо и Джулиано Медичи, Савонаролы, Полициано, Симонетты Веспуччи), либо они уже не были у власти (Лоренцо ди Пьерфранческо). Художник все чаще страдал от проблем со здоровьем, а заказы поступали все реже. В письме от 1502 года своей любовнице Изабелле д’Эсте дворянин Франческо Малатеста писал: «Другой [художник]., Александро Ботечиэлла, был очень восхваляем мною и как превосходный живописец, и как человек, который работает охотно и без помех, как вышеупомянутые [Перуджино и Филиппино Липпи].»[345]. Некогда знаменитый художник погрузился в такую безвестность, что его имя стали писать неправильно, а бывшие соперники, когда-то стоявшие ниже его, теперь его опережали. Хотя в предыдущие десятилетия он трудился на славу, около 1500 года его финансовое положение резко ухудшилось, и он умер в нищете, что удивительно, учитывая то состояние, что он накопил в предыдущие годы, и отсутствие иждивенцев[346].

Последние годы жизни художника – история неуклонного упадка. Под не всегда бдительным оком Боттичелли его мастерская производила время от времени посредственные изделия. Художник же, по словам одного исследователя, в последние десятилетия своей жизни «проводил в управлении по крайней мере столько же времени, сколько в живописи»[347]. Он постоянно влезал в долги, до такой степени, что его брат Симоне и племянник Бенинкаса ди Джованни были вынуждены отказаться от его наследства, потому что оно было «ужасно обременительным»[348]. Нельзя сказать, что Боттичелли перестал работать. В 1505 году он вел переговоры с религиозным орденом в Монтелупо, небольшом городке под Флоренцией, известном своей керамикой, о создании одного из самых больших панно в истории флорентийских художников. Но плата была всего 70 золотых флоринов, что составляло лишь малую часть того, что Боттичелли мог бы получить в период своего расцвета, и теперь он работал не на богатые семьи Флоренции, а на провинциальную организацию[349].

Интуиция Мариано Филипепи относительно его физически ослабленного сына оказалась пророческой. По мере старения Боттичелли все чаще страдал от слабого здоровья. Возможно, столкнувшись с сокращением заказов и потерей постоянных покровителей, он понял, как и его коллега-творец Бетховен много веков спустя, что «синтез невозможен». Гармония, обещанная в его ранних работах, теперь была лишь несбыточной мечтой молодого человека[350]. В этот последний период, в 1495 году, в разгар бурных лет правления Савонаролы, Боттичелли предположительно написал портрет Данте (рис. 16), едва изученную работу, которая стала одним из самых узнаваемых в мире изображений поэта, хотя мы почти ничего не знаем о ее происхождении и обстоятельствах, связанных с ее созданием[351]. Орлиный нос, поджатые губы, выдающийся подбородок – все это говорит о том, что Боттичелли, если он действительно написал этот портрет, был знаком с портретами Данте его предшественников, в том числе Андреа дель Кастаньо и Доменико ди Микелино[352]. Однако ни один из этих художников не пытался создать что-либо хоть отдаленно сравнимое по амбициям и масштабу с циклом «Божественной комедии» Боттичелли. Отдельные иллюстрации содержат множество мини-портретов Данте, некоторые из которых совершенно не похожи друг на друга[353]. По всей вероятности, этот портрет, который, возможно, был сделан для украшения библиотеки ученого, ознаменовал конец непосредственного творческого взаимодействия Боттичелли с Данте как личностью и поэтом, пятнадцатилетний период, который по интенсивности и продолжительности не уступал другим отношениям в жизни Боттичелли, особенно с семейством Медичи[354]. При всех их различиях в социальном классе и формальном образовании Боттичелли и Данте в конечном итоге были родственными душами. Каждый из них потратил почти два десятилетия на один творческий проект, который поглотил большую часть его зрелой творческой жизни: для Данте это его «Божественная комедия», для Боттичелли – его иллюстрации к той же поэме. Их объединял общий диалект, взаимная любовь к родному городу и слишком глубокое восприятие уязвимости прекрасных произведений, которые они создавали во времена необычайных потрясений и жестокости. Боттичелли, возможно, начал работу над иллюстрациями к Данте как pittore senza lettere, неграмотный художник, но к концу он стал полноправным dantista, знатоком Данте.

Согласно Вазари, жизнь после Данте была немилосердна к Боттичелли: «Старый и немощный, он передвигался на костылях… затем, не в силах больше работать, ослабевший и одряхлевший, доведенный до самого плачевного состояния, он ушел из этой жизни»[355]. В 1510 году, в возрасте шестидесяти пяти лет, Боттичелли был похоронен в церкви Огниссанти, в том же районе и в конце той же улицы, где он работал всю свою жизнь, за исключением одного короткого года в Риме. Его могила отмечена простым круглым надгробием с надписью:

Mariani Filipepi filiorum sepulcrum.

Гробница детей Мариано Филипепи.

Как и в иллюстрации к XXVIII песне «Рая» Данте, художник был обозначен не как отдельная личность, а как член семьи Филипепи и сын Мариано. До самого конца самодовольный мастер, известный как Маленький Бочонок, держался в тени, где он и останется на века[356].

Часть вторая

Возрождения и ренессансы

Глава шестая

Утраченное и найденное в истории

История – единственная область знаний, в которой никогда нельзя начинать с самого начала.

Якоб Буркхардт

Джорджо Вазари был противоположностью Боттичелли: посредственный художник, Вазари гораздо лучше владел пером, чем кистью[357]., Боттичелли, напротив, был более талантливым художником, но избегал печатного слова, предоставляя говорить своим картинам. Написанные через четыре десятилетия после смерти Боттичелли скудные записи Вазари о художнике изображают его жизнь как историю падения: сначала неразумное обращение к Данте, затем финансовые проблемы его мастерской, наконец, подчинение духовным безумствам Савонаролы и аскетичный отказ от живописи. История чиста в своих причинно-следственных связях, но Вазари никогда не занимался фактами. Он до конца оставался успешным импресарио и выполнял заказы, способствовал основанию первой в Италии художественной школы, флорентийской Академии искусств в 1563 году, и был любимым художником Медичи после их возвращения к власти. «Жизнеописания наиболее знаменитых живописцев, ваятелей и зодчих» были призваны продвинуть его карьеру и одновременно рассказать увлекательную и блестяще изложенную историю о становлении итальянского искусства. Возможно, Вазари изобрел storia dell’arte, историю искусства. В переводе с итальянского «storia» означает «история» и «рассказ». Ослепительная смесь художественного анализа, слухов и злостных вымыслов, биография Вазари стала некрологом Боттичелли.

По иронии судьбы, иллюстрации Боттичелли к Данте, особенно к «Аду» с его «Картой Ада» были воплощением жанра, который Вазари ценил превыше всего: disegno, рисунок, он называл отцом искусства[358]. Мастерство флорентийских живописцев в disegno возвышало их над другими итальянскими художниками, утверждал Вазари, особенно над венецианцами, более ориентированными на цвет, чье внимание к пигменту и оттенку отвлекало их от линейной точности, характерной для тосканского искусства. Это утверждение оспаривают современные ученые[359]. Вазари считал, что овладение disegno не только создает блестящих художников, но и позволяет им постичь «движущий принцип всех творческих процессов»[360]. Неудивительно, что спустя годы после того, как Вазари высоко оценил disegno, художник Федерико Цуккари, известный иллюстратор Данте, ловко переделал этот термин в анаграмму segno di Dio (знак Бога)[361].

Мы можем считать, что творчество Боттичелли принадлежит ко второй фазе в эволюционной модели итальянского искусства Вазари: он был частью переходной группы художников, которых Вазари считал лучше средневековых предшественников и которые создавали работы «хорошо продуманные и свободные от ошибок»[362]. Однако, по мнению Вазари, работам Боттичелли и его современников все еще не хватало «живости» и «гармоничного сочетания цветов»[363]. В подлинном рывке в новую эпоху, писал Вазари, такой бог искусства, как Микеланджело, «одержал победу… над самой природой», соединив реализм, спонтанность и энергию, отсутствующие у предыдущих поколений, с «непринужденной силой его изящного стиля, которая не поддается сравнению»[364].

Отношения Боттичелли с Микеланджело напоминают отношения Данте с Петраркой. Хотя оба художника родились с разницей в несколько десятилетий, Микеланджело в 1475 году, а Боттичелли в 1445 году, они, похоже, были хорошими друзьями или, по крайней мере, близкими знакомыми, учитывая, что Микеланджело попросил Боттичелли передать важное письмо Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи во время скандала с подделкой в 1496 году. Но, как считал Вазари, их искусство принадлежало совершенно разным эпохам.

Хотя оба были мастерами disegno, фигуры Боттичелли по сравнению с крепкими, мускулистыми, плавными фигурами Микеланджело кажутся скромными и неподвижными. Если Дева Мария у Боттичелли выглядит так, будто вот-вот грациозно сойдет с холста в «Благовещении» Честелло, то Адам и Ева у Микеланджело готовы выскочить из Эдемского сада, как бегуны, прокладывающие себе дорогу на потолке Сикстинской капеллы. Боттичелли и Микеланджело действительно разделяли страсть к тому, что Вазари, говоря о Микеланджело, назвал il suo famigliarissimo Dante, «Данте, которого он знал наиболее близко». Но они по-разному относились к «Божественной комедии». Иллюстрации к Данте кисти Боттичелли, особенно для «Чистилища» и «Рая», лаконичны и изысканны. В отличие от них, формы Микеланджело, вдохновленные Данте, наполнены энергией. Его «Страшный суд» (рис. 17), как и «Карта Ада» Боттичелли, представляет собой огромную духовную схему, наполненную дантовскими координатами.

В нижней правой части этого апокалиптического произведения, где Иисус принимает решение о месте каждой души в загробном мире, мускулистый лодочник Харон избивает трусящих грешников на реке Стикс в соответствии с III песней «Ада» Данте: «Демон Харон, с глазами как угли, / подавая им сигналы, завладел всеми; / его весло ударяет каждого, кто протягивает руку»[365]. Но самый дантовский момент происходит чуть ниже левой ноги Христа, где святой Варфоломей показывает истлевшую кожу Микеланджело, висящую как неношеный плащ и навевающую воспоминания о мрачных строках Данте из Леса самоубийц в XIII песне «Ада»:

«Подобно другим душам, мы [самоубийцы]. ищем плоть.

но никто из нас не будет иметь ее;

не подобает человеку иметь то, что он сам отбросил»[366].

Микеланджело сделал нечто такое, на что более сдержанный Боттичелли никогда бы не осмелился: он сделал себя действующим лицом картины. В начале своей карьеры Боттичелли незаметно спрятал автопортрет в углу «Поклонения волхвов», выполненного по заказу Медичи, однако Микеланджело выходит далеко за рамки такой визуальной подписи и выносит собственный посмертный приговор. Он был искусным писателем и создал великолепное собрание проникновенных стихов[367]. Его литературная меланхолия нашла свой визуальный аналог в его автопортрете в виде истлевшего художника, призванного к ответу за то, что он считал грехом всей своей жизни, возможно, связанным с чувством вины за свою гомосексуальность[368]. Таким образом, стихи Данте стали своеобразной стенограммой душевных метаний Микеланджело.

Совершенно точно можно сказать, что Микеланджело никогда не видел иллюстраций к Данте, выполненных Боттичелли. К концу 1490-х годов он переехал в Рим, и нет никаких сведений о том, что до смерти Микеланджело заказанный Лоренцо ди Пьерфранческо роскошный том находился в обращении. Только в 1668 году королева Кристина привезла в Рим свои восемь рисунков. Более того, мало кто из почитателей Боттичелли имел возможность увидеть его иллюстрации «Божественной комедии» на протяжении нескольких веков после смерти художника. Некоторые утверждают, что визуальные отголоски работ Боттичелли появляются в иллюстрациях к Данте Яна ван дер Страта, фламандского художника XVI века при дворе Медичи, также известного под итальянским псевдонимом Джованни делла Страда. Также утверждалось, что иллюстрации Боттичелли повлияли на работу Дзуккари, странствующего придворного художника, который в 1607 году написал похожую на Вазари (хотя и гораздо менее популярную) «Идею живописи, скульптуры и архитектуры». Однако эти утверждения остаются гипотетическими[369].

Микеланджело однажды сказал своему другу (и почитателю) Вазари: «Ты человек, который возвращает мертвых к жизни» и может «продлить жизнь живых» или сделать так, чтобы живые казались мертвыми, а мертвые стали забытыми[370]. В первые два столетия после смерти Боттичелли, во многом благодаря Вазари, и репутация художника, и его иллюстрации к «Божественной комедии» Данте канули в Лету.

Впрочем, по крайней мере рисунки все еще существовали. Фридрих Липпманн, немецкий ценитель, заново открывший Боттичелли в XIX веке, утверждал, что Микеланджело был также «известен тем, что проиллюстрировал всю поэму [Данте]. рисунками, сделанными пером на широких полях печатного издания»[371]. Этот неизвестный том, добавлял Липпманн, в конце концов попал в руки флорентийского скульптора Антонио Монтаути, умершего в 1740 году, и был утерян в море вместе с другими вещами художника. «Более счастливая судьба хранила работы Боттичелли», – заключил немецкий историк искусства[372]. Но она оказалась не такой уж сладкой.

Во-первых, необъяснимым образом изначально единый комплект иллюстраций распался на две меньшие части. В какой-то момент меньшая часть этих рисунков стала собственностью Поля Петау, французского коллекционера, тесно связанного с королевским двором, который на протяжении нескольких десятилетий вплоть до своей смерти в 1614 году был членом Парижского парламента. Петау передал иллюстрации своему сыну Александру, а тот в 1632 году продал их вместе с титульным листом своего отца королеве Кристине, эксцентричной и свободомыслящей женщине, которая была одним из самых важных коллекционеров искусства своего времени[373]. После отречения от престола в 1668 году Кристина переехала в Рим, захватив свою часть иллюстраций Боттичелли, включавшую «Карту Ада» и рисунки из ранних глав «Ада». Таким образом, «Божественная комедия» Боттичелли находилась в частном владении влиятельных покровителей искусства и не распространялась для публики. Как и многие другие произведения художника, некогда выставлявшихся в лучших общественных залах, иллюстрации постепенно исчезали из поля зрения обычных зрителей.

* * *

После того как они окончательно исчезли из вида где-то в 1500-х и 1600-х годах, значительная часть рисунков Боттичелли с куражащимися фигурами Данте и Беатриче, должно быть, томилась на какой-нибудь неприметной полке в парижском книжном магазине Джованни Клаудио Молини. Молини родился во Флоренции в 1724 году, в конце правления семьи Медичи, и был потомком древнего рода книготорговцев. Через два года после смерти Боттичелли в 1510 году Медичи вернулись к власти, но это были уже не те Медичи, что прежде: они были гораздо больше заинтересованы в накоплении титулов и богатства для себя, чем в поддержке общедоступного искусства. К тому времени, когда семейный род прервался и город перешел в руки австрийцев в 1742 году, имя Медичи стало синонимом не яркого многогранного таланта принцев-поэтов, таких как Лоренцо иль Магнифико, а скорее коррупции и застоя, свойственных угасающей политической династии, опиравшейся на последние из сохранившихся позолоченных опор.

Неудивительно, что Молини не увидел коммерческих возможностей в провинциальной Флоренции и решил покинуть ее ради жемчужины Европы, Парижа, где в 1765 году начал работать в качестве imprimeur-libraire, то есть печатника и книготорговца[374]. Он преуспел, став официальным поставщиком книг Людовика XVI. Тесные коммерческие связи Молини с французским двором в сочетании с его тосканским происхождением могли послужить для него сильным стимулом приобрести иллюстрации Боттичелли у французского короля или у того, кто владел рисунками в то время, и добавить их к своей и без того впечатляющей коллекции редких изданий. Независимо от того, как иллюстрации к «Божественной комедии» Данте попали в руки Молини, мы можем сказать определенно, что они находились во французском «изгнании» на протяжении XVII–XVIII веков.

В семье Молини прекрасно сочетались академические способности и предпринимательская энергия: брат Джованни Пьетро, живший в Лондоне, по приказу Георга II был назначен иностранным книготорговцем Британской королевской академии[375]. Магазин Джованни располагался в парижском районе Одеон, неподалеку от Латинского квартала, интеллектуального центра города. Он специализировался на шедеврах итальянской литературы, от ставших классикой произведений эпохи Возрождения авторства Петрарки и Боккаччо до недавних бестселлеров, таких как «О преступлениях и наказаниях» Чезаре Беккариа, одной из первых книг, в которой приводились аргументы против смертной казни[376]. Молини также владел ценным ранним изданием философского трактата Данте «Пир» 1490 года,[377]. столь ценившимся состоятельными коллекционерами[378]. Однако в скудных записях о коллекции Молини даже не упоминается о дантовском цикле Боттичелли. Немногие в эпоху Молини в начале XVIII века чувствовали себя обязанными изучать наследие Боттичелли, а осуждение иллюстраций Боттичелли, высказанное Вазари, к тому времени стало считаться нормой. Подобно тому как королева Кристина, а затем и Ватикан в конце 1600-х годов держали свои восемь иллюстраций в секрете, Молини, очевидно, также тщательно оберегал свой тайник с рисунками, поскольку не сохранилось никаких следов официальной переписи или другой описи, связанной с этой коллекцией, до того как они были проданы 10-му герцогу Гамильтону в 1803 году. Знал он об этом или нет, но молчание Молини способствовало не только сохранению тайны рисунков, но и повышению их ценности.

Боттичелли был не единственным флорентийцем, чье наследие страдало в Париже времен Молини. Дух скептического, рационального познания той эпохи не терпел гиперхристианскую «Божественную комедию» Данте. Для многих мыслителей эпохи Разума век Веры Данте был подобен опасному наркотику, который нужно было держать подальше от масс. Многие мыслители, от Иммануила Канта и Дэвида Юма до Томаса Джефферсона и Дени Дидро, открыто критиковали средневековый характер, который Эдвард Гиббон назвал «мусором»[379]. Как заметил один критик, «иллюстрациями Боттичелли к Данте никто не будет восхищаться, пока не будут вновь восхищаться самим Данте»[380].

Один мыслитель, в частности, испытывал неприязнь и к Данте, и к его Средневековью. Франсуа-Мари Аруэ, также известного как Вольтер, можно считать отцом современных интеллектуалов. Эксперты, раздувающие очередной скандал на страницах The New York Times, анализирующие текущий кризис на CNN и ежедневно изрекающие свои истины в Twitter, в долгу перед этим философом и литератором, родившимся в, казалось бы, далеком 1694 году, но наделенным талантом всегда казаться современным и актуальным. Все в нем говорило о его вольнодумстве, от запоминающихся изречений до экстравагантных привычек и скандального образа жизни: вероятно, он был зависим от кофеина, поглощая кофе с утра до вечера[381]., и никогда не был женат, проведя почти два десятилетия в страстном романе с замужней женщиной-ученым. И лишь немногие писатели в истории обладали его талантом создавать «вирусные» цитаты. Si Dieu n’existait pas, il faudrait l’inventer: Если бы Бога не существовало, его нужно было бы придумать[382]. Écrasez l’infâme: Раздавите гадину (Римско-католическую церковь)[383]. Фразы, подобные этим, стали настолько известны, что превратились в крылатые выражения и лозунги, служащие боеприпасами в культурных войнах, которые с удовольствием бы вел Вольтер. Вольтер был настолько широко известен, что в его честь целая эпоха была названа вольтеровской, l’époque de Voltaire.

В своем популярном «Философском словаре» Вольтер высмеивал весьма эксцентричный стиль Данте за несоблюдение классических литературных канонов и называл его salmigondis, сборной солянкой[384]. А в броском письме к яростному обличителю Данте в Италии, иезуиту Саверио Беттинелли, Вольтер и вовсе назвал Данте fou, сумасшедшим, а его произведения – monstre, чудовищем[385]. Как будто этих подстрекательских замечаний было недостаточно, Вольтер нанес решающий удар: «Никто больше не читает Данте», – торжествующе заметил он в своих «Философских письмах» 1756 года[386]. Как Боттичелли нашел могущественного врага в лице Вазари, так и Данте встретил своего заклятого врага в лице главного представителя Просвещения. Друзья Вольтера по философскому цеху были еще более жестоки: они не нападали на «Божественную комедию» Данте, это якобы безумное литературное чудовище, они просто ее игнорировали[387].

* * *

Несколько десятилетий спустя, когда эпоха Просвещения отступила и в противовес ей возникли такие движимые эмоциями течения, как культ сентиментализма в Великобритании и «Буря и натиск» в Германии, поэзия Данте стала встречать менее враждебных читателей, а полотна Боттичелли – менее холодные взгляды. Данте, в частности, пережил удивительное возрождение. Он стал центром внимания предромантических авторов, в частности итальянского поэта-патриота Витторио Альфьери, который в поэме 1783 года назвал Данте grande padre, великим отцом, что было характерно для нового поколения итальянских и европейских писателей, стремившихся использовать энергию иконоборческого видения Данте в своих произведениях[388]. Братья Август Вильгельм и Фридрих Шлегели из Германии в 1790-х годах создали серию эссе, в которых подчеркивали символическую силу «Божественной комедии» Данте и утверждали ее статус «романтического» произведения – Фридрих Шлегель даже назвал Данте «святым отцом и основателем современной поэзии»[389]. Имя Данте становилось условным обозначением чистого воображения и героической решимости, и писатели стали прославлять «Комедию» за те же качества, за которые Вольтер и его сторонники прежде ее осуждали[390].

Главной причиной этого возрождения интереса к Данте стало внезапное появление его шедевра на других языках, помимо итальянского. Первый французский перевод «Ада», выполненный Антуаном де Риваролем, увидел свет в 1783 году; два десятилетия спустя за ним последовали немецкие переводы всей «Божественной комедии», выполненные К. Л. Каннегиссером и А. Ф. К. Штрекфусом. Первый английский перевод всей «Комедии» был выполнен в 1802 году Генри Бойдом. Он стал предвестником произведения, окончательно воскресившего популярность Данте в Великобритании, – «Откровения» Генри Фрэнсиса Кэри 1814 года. Эта книга – блестящее стихотворное переложение «Божественной комедии» в чистом мильтоновском духе. Она вызвала восторженные похвалы Самуэля Тейлора Кольриджа и была прочитана Уго Фосколо, Джоном Китсом, Джоном Рёскином и многими другими литераторами[391]. По словам одного исследователя, версия Данте Кэри, красивое издание со знаковыми иллюстрациями Гюстава Доре, должна была «украсить столы многих викторианских салонов»[392].

Даже те, кто недолюбливал Данте, не могли не высказаться о некогда почитаемом поэте. Уильям Вордсворт, известный своим редким инакомыслием, назвал поэзию Данте «утомительной» и отверг ее как «немецкое» метафизическое увлечение, что стало для английского поэта окончательным унижением. Однако враждебное мнение Вордсворта на самом деле больше говорит[393]. о его отношении к внезапной популярности Данте, чем о его видении «Божественной комедии», произведения, в котором сугубо личная направленность, поиски духовной опоры и процесс стихотворчества имели много общего с автобиографическим шедевром Вордсворта «Прелюдия» о росте поэтического сознания. Будучи политически консервативным и раздражительным, Вордсворт обрушился не на творчество Данте как таковое, а на новую группу начинающих радикальных левых поэтов – так называемое второе поколение британских романтиков во главе с Шелли, Байроном и Китсом, – которые взяли Данте за образец и часто критиковали Вордсворта. Слово «Данте» стало в романтической Англии синонимом политически прогрессивной, социально разрушительной идеологии, которую презирал традиционалист Вордсворт.

Не только те, кто находился на литературной вершине, были поглощены Данте. Зять Вордсворта Эдвард Квиллинан был прежде всего торговцем и весьма незначительным автором, но даже он держал томик Данте близко к сердцу, входя в свой личный «темный лес». В день смерти своей жены он написал: «Моя возлюбленная Дора [дочь Вордсворта]. испустила последний вздох в час ночи – без пяти минут по лестничным часам на Райдал-Маунт. Io dico che l’anima sua nobi[l].issima si partì nella prima ora del nono giorno del mese ["Я говорю, что ее благороднейшая душа отлетела в первый час девятого дня месяца".] Данте. Новая жизнь. Беатриче»[394]. Менее чем через сто лет после того, как Вольтер провозгласил литературную кончину Данте, его произведения стали достаточно популярными на английском языке, чтобы формулировать мысли скорбящего мужа в интимные и глубоко личные минуты его жизни[395].

У состоятельных европейцев, изучавших итальянский язык в целом и Данте в частности, стали модными длительные поездки в Италию[396]. Для аристократических британских мальчиков, обучавшихся латыни, итальянский язык был сексуальным, «современным» предметом, желанным противоядием от сухих грамматических упражнений, которые ассоциировались у них с мертвыми языками древности. Даже Вордсворт, будучи студентом Кембриджа, обратился к Данте и итальянской литературе, разжигая свое начинающее поэтическое воображение этой все более соблазнительной формой академического бунтарства. От гостиных Лондона до кафедр Оксфорда и Кембриджа, темный лес Данте стал местом, где можно было блеснуть своими богемными взглядами. В романе Томаса Лава Пикока «Аббатство Кошмаров», написанном в 1818 году, есть прекрасная сатира на всеобщую одержимость идеями Данте: «Не знаю, как так получилось, но до последнего времени Данте никогда не попадался мне на глаза. Его никогда не было в моей коллекции, а если бы и был, я бы не стал его читать. Но я обнаружил, что он становится все более модным, и боюсь, что каким-нибудь промозглым утром я все же должен буду его прочитать»[397].

Вторя Пикоку, Стендаль в 1823 году подвел итог европейской дантемании: «Данте по преимуществу поэт-романтик»[398]. Подобно метким высказываниям Вольтера, эти цитируемые литературные строки были эквивалентами твитов от знаменитостей, сигнализирующих миру о том, что чтение Данте теперь было в порядке вещей.

Картины Боттичелли, впрочем, не вызывали такого ажиотажа. Тем не менее примерно в то же время, когда произошло возрождение Данте, его работами также начали интересоваться. В течение столетий его «Весна» и «Рождение Венеры» были заточены во дворцах семейства Медичи, и их видели лишь несколько сотен человек. После того как богатые европейские туристы хлынули во Флоренцию, вливая деньги в музеи и местную экономику, правительство приняло меры и конфисковало эти две работы Боттичелли, повесив их в 1815 году в галерее Уффици. В музее они обратили на себя внимание многочисленных британских туристов, приезжавших в Италию, что постепенно способствовало укреплению наследия художника. Хотя сейчас мир славит эти две картины за их изображение женской красоты, критики XIX века все еще обвиняли Боттичелли в том, что он пишет «уродливых женщин» и «печальных» или «тоскливых» мадонн[399].

* * *

Рожденный в Базеле в 1818 году, на пике европейской дантемании, Якоб Буркхардт был сыном протестантского священника и даже подумывал пойти по стопам отца. Но именно в итальянском искусстве, а не восхвалении Бога одаренный подросток нашел свое призвание. Буркхардты были одним из ведущих родов города и привили Якобу чувство благородства, которое стало его отличительной чертой. Молодой Буркхардт был похож на молодого Фридриха Липпманна: он был не только сыном богатства и привилегий, но и сыном типично европейского представления о высокой культуре и ценности традиций. Как и Липпманн, Буркхардт посвятил свою карьеру распространению этого культурного наследия и раскрытию секретов страны, которую он любил больше других.

В возрасте тридцати пяти лет, на середине жизненного пути, установленного Данте, Буркхардт провел два года, собирая материалы для книги «Цицерон: Путеводитель по живописи Италии для путешественников и студентов», ставшей одной из самых влиятельных книг о путешествиях XIX века. Он был настолько увлечен своей духовной родиной, что, будучи подростком, стал называть себя шутливым итальянским псевдонимом Джакомо Буркардо[400]. Книга «Путеводитель» сделала Буркхардта одним из ведущих европейских исследователей итальянской культуры. Она также изменила его понимание своего ремесла.

Историк по образованию и профессии, Буркхардт все больше разочаровывался в концепции «великого марша» истории, сформулированной Гегелем: согласно ей, история представляет собой эстафету, в которой каждое последующее общество улучшает или отвергает достижения предыдущего. Поскольку в центре внимания Гегеля были масштабные социальные и культурные тенденции, его широкий взгляд, естественно, выделял в первую очередь крупные политические и социальные силы, которые творят историю. Культурное паломничество Буркхардта в Италию во время работы над «Путеводителем» склонило его к иной позиции. Неважно, всматривался ли он в готические витражи великого миланского собора (практика, которая, предостерегал Буркхардт, может повредить глаза) или восхищался «Тайной вечерей» Джотто («одним из самых чистых и мощных произведений XIV века»), он пришел к выводу, что великое искусство, так же как и великие люди и социальные силы, может творить историю[401].

Буркхардт также считал, что историю следует преподавать не через абстрактные идеи и заумные трактаты, а через личное наблюдение и изучение ее удивительных творений, только так можно ощутить на себе их подлинную силу. В этом смысле он был во многом близок к позднему Вазари: он писал о том, что действительно видел, а в некоторых случаях трогал и чувствовал. Но в отличие от Вазари, который не стеснялся высказывать свое мнение о произведениях, которых он не видел, например об иллюстрациях Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, сдержанный Буркхардт никогда не высказывал личных суждений без должной научной строгости.

«Путеводитель» вышел в 1855 году, в том же году, когда французский историк Жюль Мишле впервые использовал термин «Ренессанс» в качестве обширного исторического периода. Хотя Мишле был либералом, более прогрессивным, чем придерживавшийся традиций Буркхардт, они в основном соглашались в том, что понятие Ренессанса обозначает время беспрецедентного культурного возрождения. Однако Буркхардт пошел дальше, чем Мишле. Он рассматривал Ренессанс как начало нового этапа в истории человечества: «В начале XV века в живопись Запада ворвался новый дух. Хотя она по-прежнему служила церкви, ее принципы в дальнейшем развивались без учета сугубо церковных целей. Произведение искусства теперь дает больше, чем требует Церковь; помимо религиозных ассоциаций, оно представляет собой копию реального мира; художник поглощен исследованием и изображением внешнего облика вещей и постепенно учится выражать все различные проявления человеческой формы, а также ее окружения (достигая реализма). Вместо общих типажей мы имеем лица с индивидуальными чертами»[402]. В этом отрывке из «Путеводителя» сформулированы принципы, которые стали определять наше понимание Ренессанса: духовный взгляд на мир, уступающий место светскому, акцент на индивидуальности и преданность научному и реалистическому исследованию мира. Пребывание Буркхардта в Италии и изучение ее искусства дали ему материал, который он впоследствии развил в полноценную теорию Ренессанса.

В понимании этого нового термина «Ренессанс» и у Мишле, и у Буркхардта важную роль играли политические факторы. Для Мишле Ренессанс Италии был фактически кодом для культурного возрождения его собственной нации – многие не понимают, что это слово появилось не в исследовании Италии как таковой, а в его монументальной «Истории Франции». Когда французский король Карл VIII привел своих солдат во Флоренцию в 1494 году, рассуждает Мишле, они не могли не вдохнуть этот удивительный воздух города, живущего искусством, и не проникнуться его революционными идеями, которые затем привезли обратно во Францию. Хотя Мишле не упоминает об этом, королевский посланник из Флоренции вполне мог привезти не только идеи: вероятно, среди трофеев Карла VIII после возвращения в Париж с итальянского фронта были и иллюстрации к Данте кисти Боттичелли. Либеральный, но умеренный Буркхардт был глубоко разочарован неудавшимися европейскими революциями 1848 года и их чрезмерно левыми, по его мнению, позициями. Эти политические настроения, возможно, вдохновили его на утверждение, что рождение Ренессанса отчасти было подогрето итальянской моделью «государства как произведения искусства», основанной на буржуазных ценностях и ориентированной на возвышение личности[403].

«Путеводитель» Буркхардта пронизывает влияние Вазари. Скудные страницы книги посвящены Боттичелли – в год ее публикации, в 1855 году, некогда прославленный художник все еще не был известен среди образованной элиты Европы. По словам Буркхардта, Боттичелли «никогда не добивался того, что задумал», что повторяло мнение Вазари о нем как о художнике, который впустую растратил свой талант и жил в «бесконечном хаосе»[404]. Пренебрежение Буркхардта к Боттичелли даже более резко и основательно, чем у Вазари: по мнению Буркхардта, Боттичелли «работал в спешке», в результате чего его произведения были «грубыми и безжизненными» и отличались «странным манерным реализмом»[405]. В книге, наполненной восторженными рассуждениями о многих коллегах Боттичелли по цеху, бросается в глаза эта презрительная критика живописца.

Примерно во время выхода «Путеводителя» Буркхардта один из ведущих историков искусства, Густав Фридрих Вааген, рассматривал иллюстрации Боттичелли к Данте в шотландском дворце Гамильтон и в 1854 году ошибочно определил их как работы «разных художников». Скорее всего, он поторопился, поскольку коллекция герцога Гамильтона была лишь одной из многих остановок в длительном турне, которое привело к публикации его влиятельной (хотя и несовершенной) книги «Сокровища искусства в Великобритании: Отчет о главных коллекциях картин, рисунков, скульптур, иллюстрированных рукописей и т. д. и т. п.». Уже само название показывает, как много пришлось охватить автору и как трудно ему было посвятить сложному циклу по Данте больше, чем просто поверхностное упоминание. Подобно «Путеводителю» Буркхардта, эта невероятно амбициозная и одновременно дилетантская работа Ваагена была наполнена сочетанием острой проницательности и грубых ошибок.

После «Путеводителя» Буркхардт начал свою самую значительную работу – книгу, которая, как никакая другая, помогает нам понять Флоренцию Боттичелли, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии». Опубликованная в 1860 году книга затрагивала слишком обширную тему, чтобы ее можно было рассматривать систематически. Но Буркхардт стремился донести до читателей не столько факты и цифры, сколько суть эпохи, и сама книга была наполнена ее sapore, колоритом. В духе Данте, который писал не на мертвом научном языке латыни, а на живом диалекте тосканского языка, Буркхардт создал доступную историю, рассчитанную на широкую публику[406]. «Я сделал все возможное, чтобы привести [моих студентов]. к обладанию прошлым в любой форме, – писал он. – Я никогда не мечтал о подготовке ученых и учеников в узком смысле этого слова… Я прекрасно понимаю, что такая цель может быть подвергнута критике как поощряющая любительский подход, но это меня не слишком беспокоит»[407]. Тот же дух любительства, который вдохновил Буркхардта на написание «Путеводителя», будет вдохновлять его на изучение Ренессанса[408]. Неудивительно, что в начале своей карьеры он заметил: «История для меня всегда по большей части поэзия».[409]. По мнению некоторых, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии» сегодня важна даже больше, чем тогда, когда она увидела свет сто шестьдесят лет назад, – в особенности из-за ее идеи о том, что человеческая свобода находит высшее выражение в искусстве, а не в политике[410].

Другие авторы также определяли Ренессанс эпохальными изменениями, такими как возвышение личности и возрождение интереса к греко-римской культуре, но никому до Буркхардта не удавалось сплести эти трансформации в единое повествование, которое читается так же легко, как роман Диккенса или Бальзака. Личности творцов в «Цивилизации Возрождения в Италии» излучают столько же энергии и силы, сколько и их произведения. И ни одна фигура не прорисована более ярко и не наделена большей значимостью, чем та, которая в глазах Буркхардта собственноручно привела скованную религиозным ярмом Средневековья Италию в эпоху Возрождения: «[Данте]. был и остался человеком, который впервые выдвинул Античность на передний план национальной культуры… Христианская история и легенды были знакомы, в то время как античный мир был относительно неизвестен, полон перспектив и вызывал интерес, а потому должен был обязательно одержать верх в борьбе за симпатии публики, когда больше не было Данте, чтобы удерживать баланс между ними»[411]. Широко распространенное романтическое представление о Данте как о «герое» явно повлияло на Буркхардта: он прославлял Данте как бесстрашного человека, который преодолел изгнание и все его трудности, чтобы написать великую поэму и отправиться навстречу христианскому Богу, который стал ключевой фигурой в культурном rinascita, возрождении Италии: «…во всем духовном и физическом мире едва ли найдется какая-нибудь важная тема, которую поэт [Данте]. не постиг и относительно которой его высказывания – часто всего несколько слов – не были бы самыми весомыми для своего времени. Для изобразительного искусства он имеет первостепенное значение, и это объясняется не только несколькими ссылками на современников – вскоре он сам стал источником вдохновения»[412].

Данте был представителем того, кого мы сейчас называем, с легкой руки Буркхардта, человеком эпохи Возрождения: он был первым в длинном ряду эрудитов, среди которых были Анжело Полициано, придворный Медичи, советник Боттичелли и ученый-классик, который мог читать Аристотеля и одновременно рисовать Мадонн; Лоренцо иль Магнифико, принц Медичи, который мог управлять государством и одновременно писать изысканные любовные стихи; Леон Баттиста Альберти, дальновидный архитектор, который мог согнуть монету голой рукой и перепрыгнуть через стоящего человека. Все эти преемники были в долгу перед первым «всесторонним» и uomo universale, универсальным человеком, Данте[413]. Будучи искусным поэтом, музыкантом и художником до того, как он решил стать историком, Буркхардт на личном опыте знал, что такое быть человеком эпохи Возрождения.

Во времена Буркхардта другие ведущие историки эпохи стремились отделить Данте, прогрессивного поэта, от якобы отсталого Средневековья. Мишле называл Средневековье «причудливым и чудовищным»[414]. Его близкий соратник, Эдгар Квине, писал, что Данте «вырвался из могилы Средневековья»[415]. Буркхардт был гораздо более сдержан: «Для нас Средние века безгранично величественны благодаря предчувствию грядущего, благодаря их обещанию будущего»[416]. Но для других, как, например, для епископа Неверского, Ренессанс был временем Сатаны. Столь моралистский взгляд можно ожидать от церковного деятеля. Но даже многие представители литературы и искусства XIX века выражали тревогу по поводу «потери религиозного пыла», сопровождавшей достижения Данте. Виктор Гюго, возмущенный возобновившейся модой на греко-римскую архитектуру во Франции, заметил: «Это упадок, который мы называем Возрождением. Это заходящее солнце, которое мы принимаем за рассвет»[417]. Чарльз Диккенс презирал Сикстинскую капеллу Микеланджело, задаваясь вопросом, как кто-то, обладающий хоть каплей эстетического суждения, может найти в ней «хоть одну общую идею или одну всепроникающую мысль, гармонирующую с этим грандиозным предметом»[418].

Для некоторых ценности Средневековья и Ренессанса стали кодом для определения того, верит ли человек в жизнь или смерть Бога, – особенно для самого влиятельного противника Ренессанса, Джона Рёскина. Воспитанный в лондонском доме, где страсть к романтической поэзии сочеталась с глубокой набожностью, он проникся глубоким чувством природы как загадочного творения Бога. С ранних лет он стремился рисовать природу такой, какая она есть, лишенной исторических моделей и наполненной тем, что он называл божественной гармонией. Он пришел к убеждению, что Ренессанс принес безбожное, меркантильное отношение к ней, которое отрицало духовность его любимого средневекового периода[419]. Оно спустилось, как чума («от морозов Ренессанса вся [красота]. погибла»)[420], и представляло собой «поток глупости и лицемерия»[421]. С пылом, который один исследователь назвал «современным Савонаролой»,[422]. он осуждал любого художника, который предпочел классицизм и формализм эпохи Возрождения более духовной и романтической атмосфере средневекового искусства[423]. И еще более сурово он осуждал тех, кто в своих работах, подобно Боттичелли, основывался на подражании великим образцам, а не на собственных инстинктах и интуиции[424]. Тем не менее Рёскин сыграет важную роль в реабилитации имени Боттичелли, подтверждая мнение Буркхардта о том, что история – это действительно область, в которой редко стоит начинать с самого начала.

Глава седьмая

Боттичелли в Британии

Если Боттичелли обесценится, я с удовольствием его куплю.

Данте Габриэль Россетти

Распространенное в викторианской Англии выражение о Ренессансе было как будто специально придумано для художника-поэта Данте Габриэля Россетти: Inglese italianato è un diavolo incarnato, что переводится как «англичанин итальянского происхождения – это воплощенный дьявол»[425]. Россетти родился в 1818 году, в один год с Якобом Буркхардтом, когда популярность Данте была на подъеме, и был сыном эмигрировавшего итальянского ученого и патриота Габриэле Россетти, выдающегося профессора итальянского языка в Королевском колледже Лондона[426]. С раннего возраста он разделял любовь отца к мистическому миру Данте. Хотя его первое имя на самом деле было Габриэль, в печати он ставил свое второе имя первым в честь Sommo Poeta, Величайшего поэта, который представлял собой вершину художественного творчества как для отца, так и для сына[427]. Как писал его брат Уильям Майкл, Россетти не просто «читал» Данте. Он жил им[428].

Хорошо образованные и энергичные молодые художники итальянского происхождения были большой редкостью в викторианской Англии, поэтому Россетти сразу же выделился в творческих кругах, особенно благодаря своему интересу к оккультизму. Физически красивый, с длинными волосами и мрачной, байронической внешностью, он изучал живопись и поэзию, оставаясь при этом очарованным Данте. В начале своей карьеры Россетти начал сотрудничать с группой художников, которые разделяли его любовь к итальянскому искусству эпохи Возрождения. Наряду с такими художниками, как Уильям Холман Хант, Джон Эрнест Милле и Уильям Майкл Милле (брат Джона Эрнеста), Россетти стремился к художественному изобилию, насыщенным чистым цветам и тонкому мастерству итальянского искусства 1400-х годов. В 1848 году они создали общество, которое назвали «Братством прерафаэлитов», – объединение считало, что к 1500-м годам, то есть веку Рафаэля, Микеланджело и Леонардо, который для Вазари был апогеем итальянского искусства, живопись стала механизированной и манерной, в ней отсутствовали живость и дух предыдущего века. В элегантности Рафаэля они видели развращающую модель академического стиля. А в Боттичелли, давно презираемом и забытом, они нашли своего художественного спасителя.

Для прерафаэлитов XIX века изящные и в то же время загадочные формы Боттичелли стали воплощением того периода, который они ценили превыше всего, – итальянского искусства XV века, или Quattrocento, Кватроченто. Появление международного железнодорожного сообщения в Европе позволило многим прерафаэлитам совершать регулярные паломничества во Флоренцию, где они могли лично увидеть вывешенную в Уффици «Весну» Боттичелли. Большой тур по окончании получения образования, непомерно дорогой ритуал, доступный только аристократии, был прообразом современного туризма. До этого времени единственным художником, который основывал свои работы непосредственно на рисунках Данте, выполненных Боттичелли, был один из прерафаэлитов, Уильям Дайс, шотландский художник и член-основатель Братства. В 1840-х годах он посетил дворец Гамильтон и создал одно из своих полотен, вдохновившись музой Данте Беатриче в исполнении Боттичелли[429]. Однако из-за скромной карьеры (и столь же скромного таланта) Дайса его работы не имели такого влияния, как картины более выдающихся коллег вроде Россетти, который своим творчеством превратил имя Боттичелли в синонимом вневременной женской красоты[430].

Россетти и прерафаэлиты свели свои коллективные убеждения к набору принципов, которые брат Россетти Уильям Майкл определил следующим образом: «1) иметь подлинные идеи для выражения; 2) внимательно изучать природу, чтобы знать, как их выразить; 3) поддерживать то, что является прямым, серьезным и сердечным в предшествующем искусстве, исключать то, что является условным, самохвальным и заученным; 4) наиболее важное из всего, создавать хорошие картины и скульптуры»[431]. Сочетание идеализма и прагматизма в манифесте, полном призывов создавать жизнеспособное искусство, отражало удивительную способность самого Россетти жить самым раскрепощенным образом и при этом создавать огромное количество потрясающих работ кистью и пером.

В конце 1840-х годов в читальном зале Британского музея, в том же величественном месте, где писали Карл Маркс, Вирджиния Вульф и Махатма Ганди, Россетти начал переводить «Новую жизнь» Данте, юношеские воспоминания поэта о его любви к Беатриче и обучении «сладостному новому стилю». Для Россетти эта книга была не просто прекрасной поэзией: это было руководство по самосовершенствованию, которое научило его усмирять свою страсть к девственной Элизабет Сиддал, натурщице, которая со временем стала женой художника[432]. Перевод «Новой жизни», выполненный Россетти, даже в наше время остается потрясающе свежим, несмотря на его цветистые обороты и устаревшие выражения. Многие до сих пор считают его лучшей английской версией текста Данте, поскольку он воссоздает то, что не удавалось ни одному другому переводчику: сырые, тревожные, даже галлюцинаторные особенности произведения, в котором сочетаются такие разнородные элементы, как земная любовь, ослепляющая печаль и предчувствие вечной благодати. Тем временем слава прерафаэлитов продолжала распространяться. Помимо того что они были талантливыми художниками, они были виртуозными мастерами саморекламы. Они понимали, что значит перо критика, одно доброе слово которого может сделать их достойными уважения в затхлом мире викторианского искусства.

«Многогранный» Джон Рёскин, бывший, подобно Вазари, не только искусным художником, но и блестящим писателем и мыслителем, вспоминал, что с поры юношеских набросков он больше никогда никому не подражал, поскольку вступил «на путь изучения, позволивший впоследствии понять прерафаэлитизм»[433]. Его трактат «Современные художники» увидел свет в 1843 году, за пять лет до манифеста прерафаэлитов Уильяма Майкла Россетти. Тогда Рёскину было всего около двадцати лет. В последующие десятилетия он часто переиздавался. Рёскин занял революционную позицию, утверждая, что пейзажи современных художников, таких как Дж. М. У. Тёрнер, превосходят работы старых мастеров. Его иконоборчество понравилось прерафаэлитам, которые наслаждались оригинальностью и мистицизмом языка Рёскина, разделяя его готовность отвергнуть священный канон истории искусства.

* * *

Несмотря на широко известные опасения Рёскина по поводу Ренессанса, прерафаэлиты делали все возможное, чтобы расположить его к себе, понимая, как заметил один ученый, что его поддержка была эквивалентом «чистого билета для художника»[434]. Россетти начал обхаживать Рёскина с такой страстью, с какой обычно ухаживал за постоянно сменяющимися женщинами в своей жизни. Когда он узнал, что молодой критик желает с ним встретиться, он написал, задыхаясь: «Маккракен [покровитель Россетти]., конечно, послал мой рисунок Рёскину, который на днях написал мне невероятное письмо о своем желании увидеться и о том, что рисунок остается моим с почтением (!!!)»[435]. Три восклицательных знака, пробивающие слова, словно победные взмахи кулаков, говорят обо всем.

В 1851 году Рёскин и Россетти встретились за обедом в большом семейном доме Рёскина в Денмарк Хилл, зеленом пригороде Лондона. Хотя они были примерно одного возраста, на тот момент обоим было около тридцати, контраст между ними не мог быть более разительным. Чопорный Рёскин с его изысканными манерами и ухоженной бородой выглядел намного старше своего гостя, оживленного необузданного ребенка. Сипловатый голос Рёскина и его заикание говорили о том, что он больше любит красивые слова и картины, чем общество своих сверстников среди мужчин и женщин. Обладая комбинацией гениальности и самодовольства, он мог рассуждать о чем угодно – от естественной истории, ботаники и геологии до мифологии, социальных вопросов и, конечно же, искусства[436]. В свою очередь, Россетти был столь же многословен, как и его собеседник, так что, должно быть, обоим было трудно вставить хоть слово. Что неудивительно, обед оказался провальным, и все возможные дискуссии между ними были прерваны печальным известием о скоропостижной смерти отца Россетти.

Тем не менее в будущем Рёскин стал святым покровителем прерафаэлитов, его труды послужили теоретической основой большей части их деятельности[437]. Вскоре после злополучного тет-а-тет с Россетти он написал письмо в лондонскую газету Times, в котором открыто защищал прерафаэлитов. Кроме того, он потратил целое состояние на приобретение работ членов этой организации, в том числе кисти Милле и талантливой художницы Элизабет Сиддал, которая была женой Россетти[438]. Сам Россетти в начале 1850-х годов служил в качестве помощника Рёскина на курсах рисования для фабричных рабочих, что стало результатом их общего стремления принести искусство в народ. Судьбы Рёскина и прерафаэлитов были настолько переплетены, что Милле женился на жене Рёскина, Эффи, после того как она ушла от того. Рёскин, похоже, относился к своей прекрасной невесте как к одному из ценных артефактов: вещь, которой можно абстрактно восхищаться, но никогда не прикасаться (его якобы отталкивал вид ее лобковых волос)[439]. Брак был аннулирован по причине неконсумации[440]. Рёскин оставался холостяком до конца своей жизни.

В 1853 году, вскоре после перевода «Новой жизни» и встречи с Рёскином, Россетти изобразил «Первую годовщину смерти Беатриче», послужившую основой для одноименной картины (рис. 18). Романтическая атмосфера работы, в которой сделан акцент на фигуру страдающего и скорбящего Данте, компенсируется исторической точностью и детализацией, отражающей воспеваемый Россетти культ средневекового мира, воссозданного здесь в сочных ярких красках[441]. Выбор места действия показателен. Эпизод в «Новой жизни», в котором Данте рисует ангела, – свидетельство потенциального мастерства Данте как художника[442]., – разворачивается на фоне его глубокой скорби по Беатриче. До смерти она была довольно обычной музой в манере «сладостного нового стиля», прекрасной и очаровательной, но в конечном итоге банальной и забытой. Однако внезапная смерть реальной Беатриче Портинари в возрасте двадцати четырех лет от туберкулеза нарушила этот аккуратный художественный план. Данте, человек и поэт, искренне скорбел. Он не мог выбросить из головы смерть своей возлюбленной. Его открытая скорбь, должно быть, задела его коллег-поэтов. В самом деле, среди прежде закадычных друзей, воспевавших любовь и создавших новую литературную школу, назревал раскол. Лучший друг Данте и тот, кому была посвящена «Новая жизнь», Гвидо Кавальканти, фактически отчитал Данте в сонете, переведенном Россетти:

Я прихожу к тебе днем постоянно,

Но в мыслях твоих слишком много низменного нахожу:

Сильно скорблю я о твоем светлом уме

И о том, что многие добродетели от тебя ушли[443].

До сих пор мы не можем точно сказать, почему Кавальканти питал такое отвращение к якобы «ничтожной жизни» и «обесчещенной душе» Данте, но суть ясна: новообретенному культу Беатриче не было места в системе принципов «сладостного нового стиля»[444].

Картина показывает, что Россетти не согласен с Кавальканти. Фигура Данте вызывает сочувствие и обладает огромной внутренней силой. В ней никак не прослеживается жалкий страдалец. Для идеалиста Россетти затаенная, мистическая скорбь Данте о потерянной любви была чистой поэзией, воплощением тех прямых, серьезных и искренних качеств искусства, которые прерафаэлиты провозгласили в своем манифесте. Воссоздать Данте, рисующего ангела, означало полностью погрузиться в тайну «Новой жизни».

К 1860-м годам тяжелая жизнь Россетти начала сказываться на его здоровье: он был склонен к болезням, ужасающим перепадам настроения и зависимости от наркотиков. Накопившиеся недуги и разрушительные привычки состарили его почти до неузнаваемости. Юношеская красота сменилась одутловатым телом, длинные волосы были острижены или вовсе выпали, а погрубевшие черты лица покрыла темная борода. Хуже всего то, что в 1862 году он потерял Сиддал, свою Беатриче, из-за передозировки наркотиков, что, возможно, было самоубийством. Это событие настолько опустошило Россетти, что он похоронил рукопись неопубликованных стихотворений рядом с телом жены. К тому времени большая часть ранних обещаний, связанных с выдающимися талантами Россетти, сошла на нет, что напоминало слова Беатриче, сказанные Данте в «Чистилище», о том, что на богатой почве вырастут только сорняки, если ее «плохо засеять»[445]. Несмотря на шаткое финансовое положение, Россетти хотел собрать коллекцию произведений искусства, которая могла бы соперничать с коллекциями его более высокородных и обеспеченных покровителей, в особенности Рёскина. Однако его мечты о высоком не укладывались в скромный бюджет, и он скопил лишь десятки разочарованных кредиторов, которых можно было сравнить только с длинным списком отвергнутых им любовниц.

Впрочем, Россетти всегда находил способ получить желаемое, и сейчас ему нужен был Боттичелли, работами которого он восхищался (и мечтал собрать) еще с 1849 года, с тех пор, когда вышел его перевод «Новой жизни». В 1867 году этот момент наконец настал. Один из ранних портретов работы Боттичелли, портрет флорентийской аристократки Смеральды Бандинелли (также упоминаемой под ее супружеской фамилией Брандини), должен был быть выставлен на аукцион Christie’s. Аукционы итальянского искусства были весьма популярны в викторианском Лондоне, поскольку все больше и больше ценителей, многие из которых путешествовали по Италии, стремились собрать в личной коллекции культурные сокровища страны. Для этого не нужно было обладать большими кошельками – выгодные сделки можно было заключить и без путешествия на Апеннинский полуостров, поскольку в Англию из Италии поступало огромное количество произведений, а кроме того, происхождение большинства из них часто оставалось неясным. Сомнения в авторстве отражались на цене, что снижало стоимость картин, а покупатели понимали, что идут на большой риск.

Накануне продажи Россетти с тревогой пишет письмо своему агенту: «Мой дорогой Хауэлл, я бы хотел, чтобы Вы, если завтра придете на аукцион, сразу же сообщили мне о результатах, по почте или по приезде. Если Боттичелли будет стоить дешево, я, конечно, хотел бы купить [картину]., если это возможно, но, может быть, мне лучше отказаться от этой идеи. Если очень дешево, я бы попросил Вас достать ее, и [я]. заплачу Вам через день или два»[446]. Должно быть, на следующий день Россетти был шокирован низкой ценой, назначенной за картину, которую приобрел его агент Хауэлл. За жалкие 20 фунтов стерлингов, что соответствует нескольким тысячам долларов в пересчете по сегодняшнему курсу, Россетти смог приобрести работу, которая теперь висит в лондонском Музее Виктории и Альберта.

Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли, датируется 1475 годом. Примерно в то же время Боттичелли написал «Поклонение волхвов». Суровая красота портрета не может не напоминать о таинственных музах прерафаэлитов, особенно о покойной жене Россетти, Сиддал. Больше, чем красоту, картина излучает женскую силу, и ее притяжение носит скорее духовный, чем сексуальный характер (рис. 19). Портрет Смеральды Бандинелли стал источником вдохновения для Россетти: он воспроизводил длинные тонкие руки, прозрачное платье и прямой взгляд девушки в последовавших работах[447]. Одержимость этой картиной даже подтолкнула его к совершению чего-то кощунственного и незаконного. «Мой дорогой Хауэлл, – писал он своему секретарю, – я забыл попросить [твою жену]. Кейт передать тебе, чтобы ты не кричал, когда увидишь Боттичелли, если рядом будут другие люди. Я отреставрировал головной убор, но не хочу рассказывать об этом»[448].

Реставрация была типично россеттовским эвфемизмом. По словам его брата Уильяма Майкла, Россетти «подкрасил голову и разумно улучшил картину – предыдущее состояние этой части картины было явно неверным и, как я понимаю, пострадало от предыдущей чистки»[449]. Современная инфракрасная съемка показывает, что единственным участком, который Россетти действительно перекрасил, был сильно поврежденный белый чепец Смеральды[450]. В любом случае, Россетти не имел формального образования в области художественной реставрации и, конечно, не имел права браться за подлинник Боттичелли. Но он пытался проникнуть «внутрь» картины, узнать, как работал Боттичелли, и при необходимости внести коррективы, которые, по его мнению, исправили недостатки, вызванные предыдущими реставраторами. Впервые после смерти художника в 1510 году кто-то был настолько поглощен видением Боттичелли, что готов был вмешаться в его работу и рисковать арестом в надежде раскрыть его тайны. Любовь к портрету кисти Боттичелли не помешала Россетти использовать его в корыстных целях: в 1880 году он продал картину за 315 фунтов стерлингов, что составило почти 1500 процентов от ее первоначальной стоимости. Россетти не удержался от комментария: «Я стал дилером! […]. Идея продавать картины, которые не нужно писать, безусловно, очень привлекательная»[451].

Работа Боттичелли была не единственным «воскрешением» Россетти в это время. В 1868 году, через год после покупки портрета, он подал прошение о вскрытии могилы Сиддал, чтобы он мог достать книгу стихов, которую похоронил вместе с ней в приступе горя. Это было вполне в духе Россетти: дикий акт необузданной страсти, за которым последовал сомнительный маневр расчетливого тщеславия. Стихи в итоге были опубликованы в 1882 году в издательстве «Эллис и Уайт», том самом, где хранились потерянные рисунки Боттичелли, и в том же году, когда их обнаружил Липпманн. Тем временем, в 1868 году, когда Россетти совершил набег на могилу Сиддал, появилась работа Алджернона Чарльза Суинберна «Заметки о рисунках старых мастеров во Флоренции». В эссе описывалось «слабое и почти болезненное изящество, которое придает особую ценность и любопытное очарование всем работам Боттичелли»[452]. Боттичелли постепенно входил в моду, и, по словам Уильяма Майкла Россетти, именно Россетти был главной причиной этой популярности: «Если [мой брат Данте Габриэль]. не имел отношения к той моде [на Боттичелли]., которая вскоре после этого стала распространяться на этого очаровательного мастера, то я глубоко заблуждаюсь»[453].

* * *

Расположенный в небольшом городе в шестидесяти милях от Лондона, где жил Россетти, Оксфордский университет в Викторианскую эпоху был в некотором роде небольшим современным эквивалентом Флоренции эпохи Возрождения. Его необычайное влияние не соответствовало его небольшим размерам: примерно половина из первых двадцати восьми премьер-министров Великобритании – в том числе человек, который не предпринял решительных действий в период приобретения Липпманом картины Боттичелли, Уильям Гладстон, – имели дипломы Оксфорда, а среди его выпускников были Джон Локк, Томас Гоббс, Перси Биши Шелли и множество других выдающихся деятелей науки и искусства. Как и Флоренция эпохи Возрождения, викторианский Оксфорд представлял собой странную смесь широкого мировоззрения и эгоцентризма. Конечно, с одной стороны, невозможно было представить культурную жизнь Англии, если не всего мира, без вклада его выпускников. И все же, как и в строго регулируемом мире флорентийских боттег, в закрытых жилых колледжах Оксфорда продолжал царить дух соперничества и самые земные чувства (наряду с самыми изощренными шалостями).

В эпоху Россетти раскол Оксфорда олицетворяли два критика, состоявшие в противоположных лагерях: Джон Рёскин и Уолтер Патер. В 1869 году, всего через два года после того, как Россетти совершил переворот, купив «Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли» Боттичелли за сущие копейки, Рёскин стал профессором кафедры изящных искусств Слейда в Оксфорде, одной из самых престижных кафедр университета. Профессорство Слейда предлагалось только в Оксфорде, Кембридже и Лондонском университетском колледже. В 1871 году Рёскин также основал в Оксфорде художественную Школу рисунка Рёскина. Как и Вазари, он был одновременно художником и историком искусства, который жаждал, чтобы ценители искусства изучали не только теорию, но и реальный процесс создания произведений. Его репутация в Оксфорде была столь высока, что его высказывания об искусстве наделяли прорицательным характером.

Патер не пользовался таким авторитетом. Родившийся в 1839 году в скромной английской семье среднего класса, он начал преподавать в Оксфорде примерно в то же время, что и Рёскин, но в качестве лектора, а не профессора кафедры, к тому же преподавал он менее популярный и востребованный предмет – немецкую философию. Будучи скрытым геем, жившим со своими сестрами, Патер будет тщетно стремиться к званию профессора Слейда после того, как Рёскин покинет эту должность. Как и Рёскин, Патер был убежденным эстетом, восхвалявшим взаимопроникновение искусства и жизни. Оба были ярыми защитниками прерафаэлитов. Патер не уступал Рёскину в интеллектуальных способностях, но не обладал его замечательной способностью к систематическому мышлению. Впрочем, этот недостаток он с лихвой восполнил за счет нового, революционного подхода к тому, как мы смотрим на искусство.

Несмотря на личные и профессиональные различия между этими двумя людьми, каждый из них сделал для наследия Боттичелли и его проекта иллюстраций к «Божественной комедии» Данте больше, чем кто-либо другой в Британии, включая самого Россетти. В конце своей карьеры и вскоре после начала профессорской деятельности в Оксфорде Рёскин начал менять свое отношение к Боттичелли, скорее всего, под влиянием прерафаэлитов. В «Ариадне Флорентийской», исследовании гравюр эпохи Возрождения 1873 года, основанном на серии лекций, Рёскин выступил против Вазари, обвинив его в том, что он не смог разобраться в финансовом положении Боттичелли и в подробностях жизни художника в старости. Он был особенно резок в критике заблуждения Вазари относительно иллюстраций Боттичелли к Данте, назвав его позицию «пренебрежительным отзывом очень глупого человека о совершенно непонятной для него вещи»[454]. По мнению Рёскина, цикл иллюстраций представлял собой «самую важную [работу]. в истории религиозного искусства Италии»[455].

Каким бы значительным ни был вклад Рёскина в увеличение популярности Боттичелли, он в значительной степени был связан с работами Патера. 19 сентября 1872 года Рёскин написал секретарю: «Не могли бы вы быстро разузнать что-нибудь о последних днях Сандро Боттичелли, Вазари говорит, что он дряхл и беден. Я хочу знать, какие еще есть свидетельства, не позднее следующего четверга [когда Рёскин должен был читать лекцию о Боттичелли]. Также не могли бы вы найти или одолжить мне ту статью о Сандро, которая мне так понравилась, опубликованную в каком-то журнале в прошлом году неким оксфордцем [Патером], вы сказали мне кем, поэтому должны знать»[456]. Рёскин имел в виду серию статей, написанных Патером о Боттичелли и Ренессансе, которые впоследствии были объединены в книгу, значение которой затмит даже «Современных художников» Рёскина и посоперничает с «Жизнеописаниями художников» Вазари.

За безобидным названием опубликованных в 1873 году «Исследований по истории Возрождения» Патера скрывается революционное содержание. С первых же страниц Патер делает критика мерилом всего художественного замысла, разрабатывая при этом новый способ мышления под названием «эстетическая критика»: «Объекты, с которыми имеет дело эстетическая критика, музыка, поэзия, художественные и совершенные формы человеческой жизни, действительно являются вместилищами стольких сил и способностей: они обладают, подобно плодам природы, столькими достоинствами и качествами. Что такое для меня эта песня или картина, эта увлекательная личность, представленная в жизни или в книге? Какой эффект она производит на меня? Приносит ли она мне удовольствие? И если да, то какого рода или степени? Как я меняюсь от ее присутствия и под ее влиянием?»[457].

Глубоко субъективное понимание искусства и акцент на удовольствии от приобщения к зрительной красоте, предложенные Патером, сформировали подход таких крупных фигур художественного мира, как Бернард Беренсон: он часами смотрел на картину, чтобы составить мысленный каталог, который можно было использовать для установления подлинности и оценки искусства для богатых коллекционеров. Желая расширить понятие Ренессанса и вывести его за пределы простого возрождения интереса к классической древности, Патер говорил об эпохе как о «всеобщем оживлении и просветлении человеческого разума». Он сосредоточился на Италии XV века, в которой жил Боттичелли, потому что ее населяли «особенные, выдающиеся личности с глубоким эстетическим очарованием»[458]. Поставив Боттичелли в один ряд с такими титанами, как Микеланджело и Леонардо да Винчи, Патер наделил давно забытого художника новым культурным значением.

По мнению Патера, Боттичелли был «прежде всего поэтическим художником», способным «сочетать очарование сюжета и чувств, характерное для поэтического искусства, с очарованием линии и цвета, характерным для абстрактной живописи»[459]. Все эти навыки, по мнению Патера, привели к единому всеобъемлющему проекту: «Так [Боттичелли]. становится иллюстратором Данте»[460]. Патер утверждал, что эти иллюстрации посрамили средневековых предшественников. «Со своей почти детской религиозной целью они [Джотто и его последователи]. не научились вкладывать тот смысл во внешние проявления, свет, цвет, повседневные жесты, который подразумевает поэзия "Божественной комедии"», – писал он, добавляя, что «до XV века Данте вряд ли смог бы найти достойного иллюстратора»[461].

Слова Патера представляют собой первое в истории последовательное рассмотрение иллюстраций Боттичелли к «Божественной комедии» Данте. Кроме Вазари и анонимного сочинителя Маглиабечано, который впервые упомянул о дантовском проекте Боттичелли в 1540 году, за три столетия, прошедшие с момента создания иллюстраций, никто даже мимоходом не прокомментировал рисунки, за исключением разве что Густава Фридриха Ваагена, который в 1854 году ошибочно назвал их выполненными «разными художниками». Патер размышлял над иллюстрациями Боттичелли со всей своей критической серьезностью: «Они переполнены происшествиями, в них смешаны, с наивной небрежностью к живописным приличиям, три фазы одной сцены на одном изображении»[462]. В некоторых аспектах, как утверждал Патер, Боттичелли даже превзошел Данте. Человек сложной веры, который, как и Якоб Буркхардт, подумывал стать священником, Патер отвергал духовную определенность средневекового видения Данте и его непоколебимые, непрощающие суждения. Он считал Боттичелли более гуманным и великодушным, чем поэт, которого тот иллюстрировал: «То, что Данте презирает как недостойное ни рая, ни ада, Боттичелли принимает, – тот средний мир, в котором люди не занимают ничью сторону в великих конфликтах… Мораль [Боттичелли]. – это сочувствие; и именно это сочувствие привносит в его работы нечто большее от истинного облика человечества, делает его, мечтателя, таким непреклонным реалистом»[463]. Приняв этот «средний мир», расположившийся между раем и адом, и отказавшись судить грешников, которых Данте вечно порицает, Боттичелли Патера отшатнулся от строгих законов возмездия, управляющих вселенной Данте. Более того, для Патера Боттичелли олицетворял «неопределенное и неуверенное обещание, присущее самому раннему Ренессансу»[464].

* * *

Десятилетие спустя, в 1882 году, на пике викторианского культа Боттичелли, созданного Рёскином и Патером, Фридрих Липпманн пристально вглядывался в большой пергамент из овечьей кожи в букинистическом магазине «Эллис и Уайт» и обнаружил, что он полностью покрыт плавными линиями Сандро Боттичелли. Благодаря этому открытию, промелькнувшему в зорких глазах Липпманна, возрождение Боттичелли вступило в свою самую драматическую (и дорогостоящую) фазу. Дантовский цикл Боттичелли вот-вот должен был стать причиной политического и финансового соперничества двух самых могущественных европейских государств.

Одной из задач Липпманна было убедиться в том, что перед ним настоящий Боттичелли. Другая задача – обеспечить сохранность рисунков и инициировать их перемещение с британской земли на немецкую. Аукционный зал был непредсказуемым, изменчивым пространством. Любой коллекционер с большим кошельком мог ворваться сюда и за соответствующую цену заполучить свой трофей. Поэтому Липпманн решил, что попытается купить всю коллекцию рукописей Гамильтона, включая дантовский цикл Боттичелли, – эта фирменная тактика уже срабатывала раньше[465]. Этот упреждающий маневр, по его мнению, позволил бы ему приобрести рисунки до того, как они попадут на аукцион, а кроме того, обеспечил бы его правом на коллекционирование произведений искусства до самой смерти. Однако этот вариант обошелся бы примерно в 80 тысяч фунтов стерлингов, или 7 миллионов долларов по сегодняшнему курсу, что было огромной суммой денег для тех времен, когда даже богатые коллекционеры не стремились предлагать баснословные суммы за произведение искусства, а особенно за те, что имели сомнительное происхождение. Рёскин, видевший иллюстрации Боттичелли к «Божественной комедии» во время посещения дворца Гамильтон в 1853 году, прекрасно понимал, что рисунки достанутся тому, кто больше заплатит, а потому начал кампанию по сбору средств, необходимых для сохранения работы в Англии[466]. Однако эту битву за искусство он проиграл.

Деньги были не единственной проблемой, фигурировавшей в переговорах: здесь был замешан также вопрос патриотизма и уязвленной национальной гордости. «Это необыкновенное сокровище [рисунки Боттичелли к Данте]. не должно покидать Англию… Если наши великие английские семьи вынуждены продавать свои уникальные коллекции… нация должна их сохранить»[467]., – негодовала британская принцесса Виктория в письме к своей матери, королеве Виктории, когда узнала о возможной продаже рисунков в Германию. Виктория ставила любовь к родине выше любви к мужу: она была замужем за наследным принцем Германии Фридрихом. Ее опасения были переданы премьер-министру Уильяму Гладстону, выдающемуся литературоведу, который прекрасно писал о Данте и других итальянских гениях, включая Джакомо Леопарди[468]. Гладстон неожиданно вздрогнул: «Данте, я полагаю, стоит много тысяч фунтов. Но его ценность, как мне видится, почти полностью обусловлена тем, что он представляет собой коллекцию [рисунков]. Боттичелли, без сомнения, великого художника, однако я могу задаться вопросом, является ли с этой точки зрения он вообще подходящей покупкой для Национальной библиотеки». Запутанный синтаксис этого элегантного мыслителя говорит о том, что в этом деле ему не хватает ясности.

К счастью для кайзера и его нового государства, мысли Липпмана были гораздо менее запутанными. Он был хитрым переговорщиком, на стороне которого к тому же стояла политика: после создания Германской империи в 1871 году Берлин стал столицей и должен был представлять ее новую политическую силу. Благодаря общему экономическому подъему, последовавшему за поражением Пруссии от Франции в войне 1870 года, у государства имелись средства[469]. Поддавшись убеждениям Липпмана, немецкое правительство согласилось выделить деньги на покупку. К осени 1882 года, всего через несколько месяцев после того, как Липпманн впервые увидел рисунки, он официально закрыл сделку по продаже. Рисунки Боттичелли были упакованы и отправлены на пароходе в Берлин. Пройдет более века, прежде чем они вновь окажутся на британской земле после целого ряда печальных событий.

* * *

Через год после выгодной сделки Липпманна Рёскин в издании «Современных художников» 1883 года приписал себе заслугу возрождения Боттичелли в Англии: «Но я говорю с гордостью и считаю своим долгом открыто заявить о том, что мне, и только мне, было дано первым распознать, а затем объяснить, насколько вообще в наш торопливый век можно что-то объяснить, совершенство и превосходство пяти великих художников, которых презирали до тех пор, пока я о них не заговорил: Тёрнера, Тинторетто, Луини, Боттичелли и Карпаччо. Презирали, да и едва по-настоящему, в истинном смысле этого слова, знали. Я думаю, что до 1874 [ошибка – 1872]. года, в котором я начал работу над фресками Боттичелли и Перуджино в Сикстинской капелле, в дневнике какого-либо путешественника едва ли можно было найти хоть какое-то упоминание об их существовании, как не было ни малейшего представления об их существовании в сознании всего современного Рима»[470].

Рёскину, наверное, было не слишком радостно от того, что он заново открыл Боттичелли, ведь иллюстрации к Данте находились уже не на британской земле, а в ужасающей Германской империи. Однако, даже потерпев поражение, Рёскин хотел оставить за собой последнее слово. Когда Патер, обычно немногословный и мягкий, узнал о самонадеянных притязаниях выдающегося искусствоведа, то быстро возразил на них, написав: «Большая часть моих исследований Ренессанса ранее появлялась в рецензиях и журналах, в том числе статья о Боттичелли, которую я считаю первым английским упоминанием об этом художнике. Она предшествовала лекциям мистера Рёскина по тому же предмету два года спустя»[471].

Возможно, Рёскин не был причиной боттичеллиевской «моды» (если воспользоваться термином Уильяма Майкла Россетти), хотя его известность, безусловно, способствовала ее росту. Тем не менее даже у самых ярых поклонников Боттичелли оставались сомнения на его счет. Даже Патер задавался вопросом: «Является ли такой художник, как Боттичелли, второстепенный художник, подходящим предметом для повсеместной художественной критики?»[472]. По его мнению, он был «в конечном счете, не Микеланджело и не Леонардо, чьи работы стали частью современной культуры и поглотили более мелких мастеров вроде Сандро Боттичелли»[473]. Рёскин использовал столь же снисходительный тон, характеризуя Боттичелли как «величайшего флорентийского рабочего», причем последнее слово указывает на скромные корни Боттичелли и его отдаленность от таких более глубоко мыслящих гениев, как Леонардо да Винчи. Примерно в то же время, когда Рёскин хвалил работы Боттичелли, он написал влиятельному гарвардскому искусствоведу и исследователю Данте Чарльзу Элиоту Нортону, что находит картины Боттичелли «странно жесткими и мрачными»[474]. В конечном итоге Рёскин так и не смог полностью принять ни художника, ни его эпоху, написав в 1875 году: «Боттичелли подвержен влиянию, как и все люди того века»[475].

Осенью 1881 года появилось стихотворение Данте Габриэля Россетти «На «Весну» Сандро Боттичелли», заканчивающееся такими словами: «Что за тайна здесь читается / О почтении или о надежде? Но как велеть / Мертвым веснам ответить?». Все больше и больше людей задавались именно этим вопросом.

Глава восьмая

Глаза Флоренции

Я наслаждался Данте Боттичелли в этом экстазе.

Бернард Беренсон

Еще во время учебы в университете Фридрих Липпманн мечтал о создании коллекций произведений искусства, которые будут доступны не только избранным, но и широкой публике. Желание демократизировать искусство заставило его выторговать рисунки сначала у богатого, но упадочного шотландского клана Гамильтонов, а затем и у самой Британской империи. Вскоре после прибытия в порт Берлина 1 ноября 1882 года иллюстрации Боттичелли к «Божественной комедии» были разложены на столах в Купферстихкабинете (Музее гравюр и рисунков), где на них набросились группы специалистов, впервые в истории удостоив их научным вниманием. Особенности дантовских линий Боттичелли теперь можно было изучать, каталогизировать и распространять.

Чтобы привлечь максимальное внимание к иллюстрациям, Липпманн вынул отдельные рисунки из переплета оригинального тома Боттичелли и выставил их в виде отдельной серии в Купферстихкабинете, которую можно было увидеть в музее с декабря 1882-го по май 1883 года[476]. Возможно, именно в это время музей потерял два листа бесценной рукописи, содержащей текст XXXII и XXXIII песен «Рая». В то время напечатанные канты, стоящие перед каждой иллюстрацией Боттичелли, не привлекали внимания, а поскольку на этих листах не было изображений, их, вероятно, сочли не имеющими ценности[477]. Между тем впервые в истории великолепную интерпретацию «Божественной комедии» Боттичелли смогли увидеть люди, не принадлежащие к королевской семье или элите. «Шедевры, отобранные из коллекции, сопровождались соответствующим пояснительным текстом и хранились либо в герметичных плоских стеклянных коробах, либо в массивных застекленных рамах», – писал о выставке Берлинский архив почты и телеграфии[478]. Липпманну удалось вызволить произведение из его привилегированного тайника и сделать его частью живой общественной культуры.

В последующие годы немецкие газеты и культурные учреждения продолжали популяризировать иллюстрации Боттичелли[479]. В немецком языке это произведение стали ласково называть der Dante, тот самый Данте, и, что вполне уместно, сам Липпманн предпринял дополнительные меры по его защите. В ежегоднике Купферштихкабинета за 1883 год он опубликовал первую обширную оценку рисунков, сопроводив ее коллотипными репродукциями отдельных иллюстраций. Четыре года спустя, в 1887 году, Липпманн дополнил свой ежегодник научным трудом: роскошным факсимиле всего цикла иллюстраций Купферштихкабинета в натуральную величину. Менее чем через десять лет это колоссальное издание, которое один из комментаторов назвал «не столько «настольной», сколько бильярдностольной книгой»[480]., было переведено на английский язык, который становился лингва франка международных знатоков искусства.

Хотя дорогостоящий каталог репродукций Липпмана не был особо распространен среди широкой публики, его смогли приобрести научные сообщества и коллекционеры со всего мира. Больше не нужно было ехать в Рим, Берлин или куда-либо еще, где физически хранились рисунки, чтобы увидеть их. Не нужно было также добиваться разрешения или приглашения от их богатых и влиятельных владельцев на то, чтобы увидеть работы. Юношеская мечта Липпманна стала реальностью. В то же время благодаря деловой хватке небольшой группы искусствоведов в родном городе Боттичелли изучение творчества художника вот-вот должно было превратиться в целую профессиональную отрасль.

* * *

В 1884 году, когда Липпманн представлял цикл «Данте» Боттичелли новым зрителям со всего мира, по Гарвардской площади прошел прекрасный молодой человек. Его большие глаза, тонкие черты лица и длинные изящные пальцы составляли резкий визуальный контраст со стоящей неподалеку статуей крепкого Джона Гарварда, который сидел в задумчивости на Старом Дворе, осматривая площадь с властным видом университетского лорда[481]. От дома семьи молодого человека, расположившегося по адресу Нашуа, 32, в районе рабочего класса Норт-Стейшн, где проживали в основном еврейские иммигрантские семьи, до Старого Двора было всего пять миль – короткая поездка на карете. Но для этого только что поступившего в университет студента, идущего по лужайке, окаймленной кирпичными стенами, увитыми плющом, и наполненной хорошо одетыми молодыми людьми с книгами и спортивным снаряжением, путешествие, должно быть, казалось настоящей экспедицией. Ведь оно началось не в особняках Бикон Хилл и не в закрытых школах-интернатах, знакомых большинству его сокурсников, а на изрезанных улицах Бутримониса, в Литве.

Этот студент родился девятнадцатью годами ранее, в 1865 году, под именем Бернхард Вальвродженски. Его отец, Альберт, отличавшийся любовью к книгам, планировал стать раввином, но после эмиграции с семьей из Литвы в Бостон в 1875 году этнически звучащая фамилия Вальвродженски была англизирована в Беренсон, а реалии иммигрантской жизни заставили его заняться коммерцией, подобно многим представителям небольшой пятитысячной еврейской общины города. Мечтатель, не склонный к деловой суете, Альберт Беренсон не смог обеспечить семью материальным достатком в Новом Свете, вынудив своего юного сына Бернхарда, который со временем отбросил из имени этнически звучащее «х», ходить зимой без куртки и учиться в неотапливаемой комнате. Однако юноша был настолько погружен в свои книги и полон решимости покинуть район Норт-Стейшн, что, как напишет его жена Мэри, «он почти не замечал дискомфорта и лишений, которым подвергался»[482]. Уже в детстве высокий интеллект Бернарда сопровождался столь же сильным упорством и сосредоточенностью.

Существовало лишь одно место, как в физическом, так и в символическом смысле, к которому одаренный студент стремился больше всего на свете, закрытое сообщество, которое было практически недоступно для всех, кроме самых выдающихся представителей его еврейского мира, – Гарвард. Поступление в Гарвард стало для Беренсона навязчивой идеей, побудившей его заняться чтением книг, больше подходящих для профессора, чем для подростка. К пятнадцати годам он прочел Гёте, Мильтона, Данте, Гейне и персидских поэтов, а также труды таких современных критиков, как Рёскин и Мэтью Арнольд. В жизни Бернхарда Вальвродженски, еврейского иммигранта из Литвы, переход от Бернхарда Вальвродженски к Бернарду Беренсону, выпускнику Гарвардского колледжа 1887 года, был чрезвычайно резким.

Беренсон с головой окунулся в интеллектуальную жизнь колледжа: стал публиковаться в «Гарвардском ежемесячнике», создал литературный клуб вместе с сокурсником и будущим философом Джорджем Сантаяной и начал, как он считал, карьеру писателя. Его интерес к Данте оставался неизменным. «Люди в определенный период подобны струнам инструмента, – писал он в дневнике, будучи подростком, – и всякий раз, когда они вибрируют в унисон с достаточной интенсивностью, они издают звук, который есть или Гомер, или Данте, или Шекспир»[483]. «Божественная комедия» была священной книгой для Беренсона, предметом ежедневного интеллектуального поклонения: «У меня мало времени для чтения, и это время я использую на то, что читаю каждый день: песни Данте, ежедневные молитвы, пару страниц Цезаря и несколько сотен строк Мильтона»[484].

Увлечение Беренсона Данте было естественным. Бостон становился ведущим американским, если не международным, центром изучения Данте. Монументальный перевод «Божественной комедии» Генри Уодсворта Лонгфелло, считающийся лучшим на английском языке (как и «Новая жизнь» Россетти), был опубликован в 1865 году к шестисотой годовщине со дня рождения поэта. А в 1881 году Лонгфелло, Нортон и поэт Джеймс Рассел Лоуэлл основали Американское общество Данте, одну из первых в стране научных ассоциаций. Среди первых членов общества были такие выдающиеся личности, как Оливер Уэнделл Холмс, Генри Дэвид Торо и Ральф Уолдо Эмерсон, который перевел «Новую жизнь» в 1843 году. Подобно тому как творчество Данте покорило романтическую Европу поколением раньше, теперь оно проникало в ведущий культурный центр Америки.

В Гарварде Беренсон зарылся в страницы викторианского спасителя Боттичелли, Уолтера Патера, чьи «Исследования по истории Возрождения» он выучил «почти наизусть». «Много раз в полночь я приходил домой и брал книгу в руки, – писал он, – намереваясь лишь мельком взглянуть на тот или иной отрывок, а в итоге прочитывал ее от корки до корки»[485]. Патер научил Беренсона безоговорочно верить в свое личное отношение к произведению искусства. Для начинающего эстета одно его созерцание становилось священным ритуалом: «Мы должны смотреть, смотреть и смотреть, пока не проживем картину и на мимолетный миг не отождествимся с ней»[486]. Эта задача могла занимать его часами. В процессе созерцания он терял представление об окружающем мире, «дрожал от нервного истощения» и даже забывал поесть, отмечала позже Мэри Беренсон[487].

Но Беренсону было нужно нечто большее, чем просто культурное признание. Он хотел сочетать престиж с мировым успехом, быть светским человеком и гламурной знаменитостью, быть «зеркалом моды», как говорил его любимый Шекспир[488]. Один преподаватель воплощал идеал Беренсона: это был Чарльз Элиот Нортон, которого многие считали самым образованным человеком в США[489]. Потомок бостонских браминов, двоюродный брат президента Гарварда и близкий друг Рёскина, он и викторианский эстет однажды совершили паломничество к сиенскому фонтану, из которого, по преданию, пил сам Данте[490]. Нортон был профессором истории искусств в Гарварде и выдающимся переводчиком Данте. Он был настолько ярым пропагандистом средневековья Рёскина, что студенты Гарварда любили шутить, что, когда Нортон умрет и попадет на небеса, он отпрянет от золотых райских врат, воскликнув: «О! О! О! Как все перегружено! Как все аляповато! Какой Ренессанс!»[491].

Беренсон боготворил Нортона и восхищенно написал: «[Ни один человек]. никогда не заставлял меня чувствовать себя таким трусом, таким смиренным, таким невежественным, таким тупым, как профессор Нортон одним своим присутствием. Он безупречный джентльмен. Он во всем безукоризнен»[492]. Страсть Нортона к Данте вдохновила Беренсона написать, что как критик Нортон «превосходит любого человека, которого я знаю. Как это замечательно, [когда Нортон сказал].: "У нас сейчас нет человека, которого можно было бы сравнить с Данте"»[493]. В выпускном классе Беренсон наконец набрался смелости и написал Нортону напрямую: «Чувства, которые я испытал, слушая вашу речь, похожи на те, что возникают, когда дорогой друг говорит о вещах, которые близки и дороги им обоим»[494]. Неуклюжий синтаксис и бурные эмоции вылились в то, что Беренсон признался Нортону: «Насколько большой частью моего сознания вы стали». Нет сведений о том, ответил ли ему на это что-то сноб и убежденный противник иммигрантов Нортон. Однако его уничтожающее мнение дошло до Беренсона через третьих лиц. «Я никогда не забуду, – напишет Беренсон шестьдесят лет спустя, – что, когда я еще учился в Гарварде, Чарльз Элиот Нортон сказал [моему профессору]. Баррету Уэнделлу: "У Беренсона больше амбиций, чем способностей"». Нортон так и не изменил своего мнения[495].

Жгучая боль от этих слов и ледяной ужас от того, что они могут оказаться правдой, никогда не утихали. Они стали мрачным источником вдохновения для Беренсона, подталкивавшим молодого эстета к стремлению оспорить своего более высокородного профессора, до мозга костей преданного истеблишменту. В период обучения в Гарварде у Беренсона сложилось впечатление, что благодаря своему таланту он стал принадлежать миру денег и успеха. Однако оно также напомнило ему, что из-за своего странного имени, иммигрантских корней и другой религии он никогда не будет чувствовать себя среди элиты так же уверенно и уютно, как статуя Джона Гарварда во дворе университета или как тот самый хищник с тройным именем, Чарльз Элиот Нортон.

Когда Беренсон учился в Гарварде, во главе культурных воротил города стояла жена богатого промышленника Изабелла Стюарт Гарднер. Ее салоны, часто сопровождаемые музыкой Бостонской симфонии, были самыми желанными приемами в городе. Изящное очарование, художественный вкус и социальное положение Гарднер быстро привлекли к ней внимание Беренсона. Познакомившись с ней на одной из лекций Нортона, Беренсон сумел втереться в доверие к наследнице, вероятно, поразив ее своим живым умом и внушительными познаниями в искусстве и литературе. Она стала приглашать его в свои салоны, а на одной из ранних встреч они посетили публичную лекцию британского писателя Эдмунда Госсе, который, как писала Мэри Беренсон, «упомянул священное слово "Боттичелли"»[496].

Благодаря влиянию прерафаэлитов и особенно Рёскина и Патера, популярность Боттичелли в США и особенно в отличавшемся любовью к Англии и Италии Бостоне стремительно росла[497]. Этому оживлению способствовала публикация книги Липпманна о рисунках Боттичелли к Данте на немецком языке в 1887 году, особенно в среде бостонских исследователей Данте, некоторые из которых могли читать на языке оригинала. Но не все дантеманы города остались под впечатлением[498]. Когда Нортон узнал, что Беренсон был очарован эссе Патера о Боттичелли, он отреагировал так, будто студент пронес порнографию в свою комнату в общежитии. Как писал Нортон, Беренсон не должен попадать под влияние языческой Венеры Боттичелли и ее эротической энергии, а должен вместо этого стремиться быть целомудренным «счастливым пилигримом», преданным христианскому пути[499]. Пуританское сопротивление Нортона слабо могло повлиять на новую страсть к Боттичелли, который неожиданно заинтересовал самых влиятельных коллекционеров Америки, включая Меллонов, Морганов и, что самое важное, Гарднеров.

Дружба Беренсона с Изабеллой Стюарт Гарднер была основана на любви к Италии. Не ограничиваясь любовью к итальянскому искусству в целом и к Боттичелли в частности, Гарднер также живо интересовалась Данте. После консультации с Нортоном в 1886 году она приобрела ценное издание «Божественной комедии», которое когда-то принадлежало Рёскину: знаменитый флорентийский том, отредактированный Ландино в 1481 году и содержащий гравюры по эскизам Боттичелли[500]. Приближаясь к выпуску из университета, Беренсон продолжал мечтать о литературной карьере, и 30 марта 1887 года он подал заявление на получение стипендии, которая позволила бы ему продолжить свое образование в Европе. «Я желаю, – писал он, – посвятить себя изучению belles lettres, к которым я уже много лет испытываю сильную тягу… Я хочу подготовиться к должности критика или историка литературы»[501]. Гарднер финансировала поездку Беренсона в Европу. Однако их дружба никогда не была легкой. Беренсон всю жизнь был склонен отдалять от себя близких ему людей, а Гарднер могла быть переменчивой и ранимой. Спустя несколько лет после того, как Беренсон уехал за границу, они редко разговаривали и переписывались. Беренсон, очевидно, чем-то обидел Гарднер, хотя мы и не знаем чем. Возможно, молчание было обусловлено противоречием, возникшим между этими выдающимися людьми. Казалось, ни один салон не был достаточно большим, чтобы вместить их обоих.

В любом случае чары, наложенные в Гарварде италофилами Нортоном и Гарднер, вдохновили Беренсона на необычное для человека с его шатким экономическим положением решение: поскитавшись некоторое время по Европе в поисках литературной славы и предприняв неудачную попытку учиться у Патера в Оксфорде, он решил переехать в Италию и жить во Флоренции. В отличие от многих более состоятельных соотечественников-эмигрантов, которые также поселились на тосканских холмах, у Беренсона не было средств для комфортной жизни за границей. Но то, чего ему не хватало в плане ресурсов, он с лихвой восполнил в других областях.

Флоренция была Диким Западом мира искусства. Несмотря на бесчисленные художественные сокровища, накопленные веками, здесь не было законов о вывозе произведений искусства, что предоставляло широкие возможности для коррумпированного коллекционирования. Город настолько расточительно относился к шедеврам и так небрежно их регистрировал, что Тициана нашли в куче гниющего белья, Микеланджело томился у торговца хламом, а Леонардо да Винчи был брошен на блошином рынке[502]. Один коллекционер назвал рынок искусства Флоренции таким же неисчерпаемым, как угольные шахты Британской империи[503]. Бесценные предметы старины, от этрусских ваз и греко-римской мебели до керамики эпохи Возрождения, можно было купить за пару долларов[504]. Проблема, с которой сталкивались все коллекционеры, честные или нечестные, – вопрос происхождения и авторства. В эпоху до изобретения инфракрасных лучей было трудно установить, принадлежит ли работа руке самого мастера или его ученика, или же это просто копия или подделка. Многочисленны истории о том, как коллекционеры платили огромные суммы за предполагаемого Леонардо или Микеланджело, а потом обнаруживали, что работа была фальшивкой и их вложения были потрачены на пустышку. Когда итальянское правительство приняло закон об ограничении экспорта произведений искусства и антиквариата, группа флорентийских дилеров подписалась под письмом протеста с удивительным утверждением, что этот закон остановит работу тех якобы «настоящих художников» из глубин дилерских комнат, которые тайно производили подделки, являющиеся «источником прибыли для всего города»[505]. Как правило, флорентийцы желали получить свою долю от этого художественного изобилия, подлинного или поддельного.

Восстановить порядок на этом хаотичном рынке помогло научное искусствоведение – процесс, при котором произведения искусства проходят проверку на подлинность и атрибуцию. У искусствоведения долгая и сложная история. Попытки каталогизировать огромные художественные сокровища Италии предпринимались, в частности, в «Цицероне» Якоба Буркхардта за полвека до итальянского путешествия Беренсона, но этот путеводитель, по собственному признанию его автора, был сугубо личным и любительским, в прямом смысле «продиктованным любовью», и не претендовал на объективный авторитетный взгляд. В нем содержится множество ошибок в атрибуции. Аналогичным образом объемные «Сокровища искусства Великобритании» Густава Фридриха Ваагена, в которых иллюстрации Боттичелли к Данте были ошибочно определены как выполненные «разными художниками», представляли собой разросшийся многотомный труд одного человека, пытавшегося составить каталог искусства целой страны, руководствуясь лишь собственными впечатлениями и памятью. Несмотря на технические ошибки и неверные идентификации, Буркхардт и Вааген оказали неоценимую услугу, составив карту огромных художественных пространств и, в случае Буркхардта, аннотировав ее искусной историей культуры[506]. Опираясь на эти ранние попытки атрибуции, новое поколение ученых придало большую строгость процессу установления подлинности произведений искусства, исправляя технические ошибки и корректируя неверные идентификации.

Одним из первых искусствоведов был Джованни Морелли, итальянский историк искусства, который разработал «мореллианскую» технику определения технических качеств и характеристик художников путем систематического изучения мелких деталей. Его труд «Работы итальянских художников» 1880 года стал библией для Беренсона, который назвал Морелли «изобретателем» искусствоведения как науки[507]. Сам Беренсон первым объединил методологическую точность Морелли с интуитивным эстетическим чувством Патера[508]. Он также признавал себя обязанным увлеченному энтузиазму Буркхардта, отмечая, что, когда он был молодым человеком, путешествующим по Италии, «Цицерон» швейцарского историка «всегда был неподалеку»[509].

Нельзя было найти более благоприятных условий для того, чтобы такой человек, как Беренсон, вышел за пределы оценки искусства по Буркхардту и использовал свои навыки для получения прибыли. Одна из его поклонниц, а у этого маленького, харизматичного человека за всю его жизнь их было немало, заметила, что он «кажется, знает все о каждой картине, которая когда-либо была написана»[510]. Для зоркого глаза Беренсона ни одна деталь не была слишком мелкой. Даже что-то, казалось бы, банальное (например, Беренсон однажды игриво спросил: «Какой поэт эпохи Возрождения читал сонет на ухо своей любовнице?») могло привести его к захватывающему дух перечислению: «В большинстве случаев характерной является только часть уха. У Боттичелли, например, это верхний изгиб в форме луковицы; у Перуджино – костяная мочка; у Беллини – впадина; у Лотто – отчетливая посадка уха у щеки; у Морони – светотень»[511]. Его тонкие наблюдения выходили за пределы возможностей человека. «Поскольку животных редко держали в качестве питомцев и, следовательно, редко наблюдали за ними в эпоху Возрождения, – утверждал он, – большинство художников стремились изображать их в общих неопределенных формах»[512].

Центральное место в работе Беренсона занимал Боттичелли. Уже в 1892 году, в свой первый год в Италии, Беренсон восторженно писал своей жене о том, как смотрел на «Рождение Венеры» в Уффици, на ту самую работу, что презирал Нортон: «Я смотрел на «Венеру» Боттичелли, и никогда прежде она не доставляла мне такого удовольствия… Приблизить нас к жизни – вот в той или иной форме дело искусства, и Боттичелли в «Венере» действительно приближает нас к жизни… Она читается в движении драпировки, в изгибе цветка, в колебании линии»[513]. Радость, которую он испытал при виде картины, напомнила ему о том, «как я мечтал о ней в Бостоне, читая описание Патера»[514]. Патер, добавил Беренсон, научил его «любить» Боттичелли за десятилетия до того, как он его «понял»[515]. Ни Патер, ни Рёскин, ни прерафаэлиты не были традиционными «исследователями» Боттичелли: они реагировали на него и его проект Данте чувственно и эмоционально, с глубоко личными взглядами, которые не могли быть объективно изложены или аргументированы[516]. Как заметил один ученый, Беренсону и его поколению предстояло взять на себя задачу «преобразовать это мнение в знание»[517].

Подобное произошло и с Данте. В основе романтического переосмысления поэта лежало сомнительное мнение о том, что Данте был «героической» личностью. На самом деле в большей части «Божественной комедии» Данте пытается преодолеть или преуменьшить свои индивидуальные черты. Однако именно бурлящее чувство собственного достоинства пленило романтических читателей Данте[518]. Как это часто бывает в истории литературы, побеждает не «правильная» интерпретация, а более убедительная. Точно так же Беренсон и его коллеги-знатоки открывали в работах Боттичелли качества, отвечающие потребностям надвигающегося двадцатого века: например, способность флорентийского художника передать ощутимую любовь к земной жизни в своей трактовке средневекового видения Данте. Подобно Патеру и Рёскину, Беренсон относился к художнику неоднозначно, даже когда выступал в его защиту. «Он никогда не был красив, почти никогда не был очарователен или хотя бы привлекателен; он редко был правилен в рисунке и редко был удовлетворителен в цвете; его типажи были неудачными; его чувства были обострены и даже тоскливы, так что же делает Сандро Боттичелли настолько неотразимым, что в наши дни у нас нет иного выбора, кроме как поклоняться ему или отвергать его?» – спрашивал Беренсон о новом культе Боттичелли[519]. Как и Патер, Беренсон интересовался тем, какое воздействие работы Боттичелли оказывают на зрителя, поэтому он был готов закрывать глаза на предполагаемые технические недостатки художника. Как писал Беренсон, «если мы обладаем способностью воображать прикосновения и движения, то мы получим от работ Боттичелли удовольствие, которое мало кто, если вообще кто-либо еще из других художников, способен доставить»[520].

Разгадка странного гения флорентийского художника, заключал Беренсон, кроется в его иллюстрациях к Данте, которые Беренсон увидел в немецком томе репродукций Липпмана в 1887 году. Позже Беренсон описывал их как «симфонию, подчиняющую цвет линейной схеме», работу «величайшего художника линейного рисунка, которого когда-либо имела Европа»[521]. Он говорил о волшебной «линии Боттичелли, которая обволакивает, моделирует и создает с такой живостью и быстротой», добавляя: «Вы быстро обнаруживаете, что не смотрите на форму, а ласкаете ее глазами, не созерцаете, а живете действием»[522]. Беренсон был не единственным из своих домочадцев, кто зрительно ласкал работы Боттичелли. Его жена, Мэри Костеллоу Беренсон, была опытным ученым и ценителем. Она переехала в Италию вместе с Беренсоном после развода с первым мужем, что было в то время необычным и даже скандальным решением, и провела следующие несколько десятилетий, погрузившись в изучение эпохи Возрождения так же глубоко, как и сам Беренсон. Их семейную жизнь поддерживало взаимное увлечение Боттичелли и Данте. «Довольно дождливые дни чтения и письма, – написала Мэри в дневнике в начале их совместного пребывания во Флоренции[523]. – Ходили в Уффици. Читаю Данте, "Через Чинквеченто" Графа и Рёскина. Бернхард читает Данте и Вазари»[524]. В недавно обнаруженном неопубликованном эссе 1894 года она писала об «огромной популярности среди культурных англосаксов художника XV века Сандро Боттичелли»[525]. Мэри утверждала, что это увлечение уходило корнями в идеи прерафаэлитов, а затем Рёскина и Патера и что все они увлеклись итальянским художником XV века из-за «неудовлетворенности настоящим, которая [заставила]. их укрыться в мечтах о других веках»[526]. Работы Боттичелли стали чрезвычайно популярными, утверждала она, потому что они выражали «недоумение в душах [людей].»[527].

В 1894 году, в год, когда Мэри Беренсон опубликовала эссе, Беренсон выпустил книгу «Венецианские художники эпохи Возрождения», которая имела мгновенный успех. Беренсон собирался присоединиться к числу ведущих представителей международного художественного сообщества. Возможно, этот вновь обретенный престиж вдохновил его на то, чтобы связаться с Изабеллой Стюарт Гарднер и возобновить их давно угасшую дружбу, тем самым показав ей, что он добился успеха. Более вероятно, что вечно склонный к авантюрам Беренсон знал, что его богатая и высокопоставленная бывшая подруга сможет продвинуть его карьеру. Его финансовое положение было неустойчивым: он зависел от своего непостоянного дохода писателя, и им с Мэри нужно было найти более надежные средства к существованию, чтобы остаться в Италии и продолжать изучать искусство. Гарднер теперь всерьез коллекционировала итальянское искусство, и Беренсон напомнил о себе как нельзя кстати, чтобы проконсультировать ее в этом увлечении. Он послал своей бывшей наставнице примирительную записку, изобилующую лестью: «Ваша доброта ко мне в критический момент – то, чего я никогда не забуду, и если я пять лет не писал Вам, то только потому, что мне нечего было предложить, что могло бы изменить Ваше мнение обо мне, которое, должно быть, сложилось у Вас, когда Вы прекратили нашу переписку. Я посылаю сейчас скромное сочинение [ «Венецианские художники эпохи Возрождения»], – это книга, в отношении которой я могу рассчитывать на большее доверие с Вашей стороны, чем со стороны большинства людей»[528].

С этого момента они начали активно сотрудничать. В том же году Гарднер приобрела «Смерть Лукреции» Боттичелли – Беренсон проверил ее происхождение и выступил посредником при продаже. То, что Гарднер сосредоточилась на коллекционировании Боттичелли, было необычным увлечением для того времени. Всего за два года до этого, в 1892 году, великолепное панно Боттичелли с изображением Настаджио из «Декамерона» Боккаччо было отвергнуто Лионским музеем, а мадридский Прадо принял его только после того, как работу включили в состав более крупного пожертвования. Гарднер, несмотря на свою прозорливость и умение предвидеть будущую ценность работ Боттичелли, не отличалась деловой хваткой, чем и воспользовался Беренсон. Он не всегда предоставлял ей полную информацию, особенно когда речь шла о цене работы, которую он иногда искусно завышал, чтобы обеспечить себе более высокие комиссионные[529].

Тем временем в 1896 году, спустя девять лет после выхода немецкого сборника Липпманна рисунков Боттичелли к «Божественной комедии», который смогли прочитать лишь немногие полиглоты англоязычного мира, был опубликован английский перевод этой книги. Впервые в истории англоязычные читатели получили доступ к репродукциям цикла иллюстраций Боттичелли. Хотя книга была роскошным изданием, которое распространялось в основном среди элиты, это было первое издание дантовского цикла, достигшее большого количества любителей искусства. Беренсон написал на него рецензию для The Nation и сказал о нем на удивление мало хорошего. Он критиковал рисунки, считая их «совсем не дантовскими», и даже сатирически отозвался о них, заметив, что попытка Боттичелли изобразить объемное видение Данте с помощью одних только линий была «все равно что исполнение 9-й симфонии Бетховена на валторне»[530]. Но в конечном итоге Беренсон оправдал неудачи Боттичелли, признав, что «Данте не поддается иллюстрации». Однако, даже если бы он поддавался, добавил Беренсон, Боттичелли был бы последним человеком для этой работы.

Проблема, если читать между строк, сводилась к тому, что Беренсон считал художественное видение этих двух великих флорентийцев несовместимым. Для Беренсона Данте был необузданной силой и энергией. Сладость, изящество и поверхностная красота Боттичелли не имели места в свирепой доктринальной вселенной его средневекового предшественника. Несмотря на свои замечания, если не сказать враждебность, Беренсон все же нашел определенную ценность в иллюстрациях, чьи «чистые рапсодии линий» свидетельствовали о художественном превосходстве Боттичелли и делали их достойными повторного критического взгляда[531].

Комиссионные от торговли картинами Боттичелли и других художников эпохи Возрождения обогатили Беренсона, и его возможности продолжали расти[532]. В 1898 году Гарднер построила учреждение, чье представление об ушедшей красоте продолжает привлекать посетителей и по сей день: Музей Изабеллы Стюарт Гарднер в Бостоне разместился в величественном здании, стилизованном под венецианский дворец Барбаро XV века. Это была первая американская галерея, посвященная исключительно искусству итальянского Возрождения. Гарднер была особенно заинтересована в том, чтобы собрать больше работ Боттичелли, и Беренсон стал очевидным посредником в этом деле. Неустанно подстрекаемая Беренсоном, в 1899 году в ходе торгов Гарднер заплатила кругленькую сумму за так называемую «Мадонну Чиги». «В течение многих лет я был единственным критиком, утверждавшим, что «Чиги» Боттичелли – подлинное произведение искусства. Я повторял и повторял это», – писал он ей[533]. Он также описал эту работу как «последнюю общепризнанную картину Боттичелли на рынке среди его мадонн [и]. одну из самых благородных и величественных»[534]. Римский принц Чиги впервые предложил картину Гарднер в 1899 году за 30 000 долларов, что сегодня составляет более миллиона долларов. Она отказалась, но со временем изменила свое мнение. К тому времени цена выросла более чем в два раза. Продажа вызвала споры в Италии, где многие утверждали, что она была незаконной, а принц Чиги был даже оштрафован. Но в конце концов картина была передана в Музей Гарднер, где она и висит по сей день.

Беренсон был лишь наиболее известным и противоречивым дилером из небольшой группы зарубежных ученых-дилеров, живших и работавших во Флоренции. Все они были сосредоточены на восстановлении сокровищ Италии эпохи Возрождения, и всех их привлекал Боттичелли. Один из этих ценителей, Герберт Хорн, родился за год до Беренсона в 1864 году. Он был одаренным художником и разрабатывал новаторские техники для переплета и печати. Будучи приверженцем строгого исторического подхода и не приемля никакого другого подхода, который ставил бы во главу угла личность, а не реальный художественный процесс (что делало его противоположностью Беренсона), Хорн собрал личную коллекцию, которая впоследствии стала прекрасным музеем Хорна на улице Бенчи во Флоренции. В качестве подработки он незаметно предлагал свои услуги богатым коллекционерам, которые все больше и больше интересовались искусством Возрождения во Флоренции. В отличие от более алчного Беренсона, Хорн заключал сделки с гордо поднятой головой, стараясь держаться от того, что тогда называлось «торговлей картинами», на почтительном расстоянии.

Словно в наказание за все деньги, которые он зарабатывал как агент по продаже картин, Хорн решил жить в неотапливаемом чердаке будущего музея Хорна, отдав все остальные комнаты под свою растущую коллекцию. В центре кропотливых исследований Хорна был Боттичелли. Когда англичане согласились передать иллюстрации к «Божественной комедии» в Германию, Хорн оплакивал продажу, написав: «Непревзойденному памятнику итальянского искусства было позволено покинуть эту страну [Англию]., прежде чем были предприняты какие-либо усилия, чтобы приобрести его для нации, и, более того, прежде чем директора наших музеев осознали его важность»[535]. И все же он признал (только когда цикл уехал из Англии в Германию), что «рисунки стали широко известны и Боттичелли был признан их единственным автором»[536]. Как и Липпманн, Хорн хотел, чтобы ценное искусство выставлялось и обсуждалось, а не копилось в частных коллекциях и обменивалось среди закрытого общества избранных.

Другим зарубежным популяризатором Боттичелли был загадочный Аби Варбург, чье влияние на историю искусства превзойдет влияние Хорна и даже Беренсона. Сын богатого гамбургского купца, Варбург переехал во Флоренцию примерно в то же время, что и Беренсон, и произвел революцию в изучении Боттичелли благодаря новому подходу, который динамично исследовал произведение искусства в момент его создания. Он показал, как художественная форма отражает образ мыслей и чувств данного периода, его «менталитет». Как Варбург выразился в своем знаменитом девизе, «Бог обитает в деталях»[537]. В своей ослепительной интерпретации «Весны» Боттичелли, которая началась как докторская диссертация, Варбург подчеркнул роль литературных источников и показал, как на художника повлияло сотрудничество с поэтом-философом Медичи Анджело Полициано. Варбург показал, что Боттичелли и Полициано использовали классические модели из латинского и греческого языков, как тексты, так и изображения, чтобы выразить ранее скрытые человеческие эмоции[538]. Струящиеся волосы и драпировки богинь Боттичелли, по мнению Варбурга, были не просто декоративными эффектами; это были смысловые коды, которые использовали древние формы для выражения радикально нового возрожденного языческого чувства, ставшего отличительной чертой мировоззрения Ренессанса[539].

Варбург был одним из первых, кто открыл смыслы, скрытые под поверхностными красотами Боттичелли, и показал, что Боттичелли был не просто «безграмотным» художником, как его называл Вазари, а скорее утонченным умом, способным воспринять флорентийское переоткрытие Античности и интеллектуальную энергию гуманизма. Свидетельством новаторства Варбурга стало основание в 1913 году в Гамбурге Института Варбурга, ведущего центра по изучению взаимодействия между изображением, культурой и обществом. В годы нацистских репрессий 1930-х годов Институт переехал в Лондон, где и остается по сей день.

Из всех этих первых исследователей Боттичелли именно Хорн посвятил больше сил исследованию дантовского цикла Боттичелли[540]. В своей знаменитой монографии «Алессандро Филипепи, которого все называли Сандро Боттичелли, художник Флоренции», по мнению многих, до сих пор являющейся лучшим исследованием жизни и карьеры Боттичелли, Хорн подробно проанализировал 92 сохранившихся рисунка. В целом раздел, посвященный иллюстрациям Данте, занимает примерно одну пятую часть монументального труда, на написание которого ушли десятилетия. Как и Беренсон, Хорн просматривал иллюстрации в английском переводе книги Липпманна 1896 года. «Если мы подойдем к эскизам Боттичелли, рассчитывая найти иллюстрации в нашем современном понимании этого термина, – писал он, – нам придется признать вместе с современным критиком, что "как иллюстрации эти рисунки для большинства людей окажутся разочаровывающими"»[541]. Этим «современным критиком» был Беренсон. Но Хорн в конечном итоге не согласился с ним, возразив, что Боттичелли не был заинтересован в том, чтобы просто «иллюстрировать» песни Данте; он пытался передать их суть. «Эти иллюстрации, – писал он, – были задуманы как живописный комментарий ко всему действию "Божественной комедии", и, рассматриваемые как таковые, они должны показаться каждому изучающему Данте намного превосходящими все попытки подобного рода, будь то произведение искусства или живописная интерпретация поэмы»[542]. Подчеркивая самостоятельное великолепие рисунков, Хорн пошел дальше, чем даже Липпманн или Патер. Он провозгласил их гениальность.

Хорн особенно восторженно отозвался об иллюстрациях к «Чистилищу» Боттичелли, написав, что они выделяются «среди остальных его рисунков благодаря великолепной красоте их оформления»[543]. Он блестяще подметил, что священный праздник в честь Беатриче, должно быть, напомнил Боттичелли о великих общественных процессиях его эпохи, которые часто изображались на cassoni или свадебных сундуках, как и тревожные панно Боттичелли на тему новеллы Боккаччо о Настаджо[544]. Следуя подсказке Хорна, можно задаться вопросом, не повлияла ли на изображение Беатриче и ее небесного парада самая эффектная публичная сцена в жизни Боттичелли, поединок Джулиано Медичи 1475 года за любовь «несравненной» Симонетты Веспуччи. Как бы то ни было, вердикт Хорна полностью узаконил дантовский цикл Боттичелли в глазах международного художественного сообщества.

Книга Хорна «Алессандро Филипепи, которого обычно называют Сандро Боттичелли, художник Флоренции» была опубликована в 1908 году небольшим тиражом в 240 экземпляров по непомерно высокой цене в 10 гиней, или 1200 долларов США в переводе на сегодняшний курс. Сложная для понимания, напечатанная синими чернилами на специальной бумаге, она была, безусловно, редким изданием в домашних библиотеках. Тем не менее, по словам историка искусства Джона Поупа Хеннесси, она остается «колодцем, из которого черпаются все последующие книги о Боттичелли»[545]. Когда в 1916 году Хорн заболел, менее чем через десять лет после публикации его книги, его давний друг и коллега по «воскрешению» Боттичелли Аби Варбург поспешил навестить его во Флоренции, хотя Варбург жил в Германии, являвшейся противником Италии в Первой мировой войне. Хорн умер в том же году в возрасте пятидесяти двух лет, и убитый горем Беренсон вспоминал о нем как о «живой весне» – primavera[546].

Глава девятая

В Берлине и за его пределами

Я открыл верх [спасенного ящика]. и извлек иллюстрацию…

Полковник Мейсон Хэммонд, «человек-памятник» времен Второй мировой войны

В романе «Комната с видом», опубликованном в 1909 году, всего за несколько лет до смерти Герберта Хорна, Э. М. Форстер высмеивает святотатственные художественные пристрастия преподобного Катберта Игера, сноба-эстета по образу и подобию своего сокурсника по Оксфорду Джона Рёскина. В начале романа прекрасная английская девушка Люси Ханичерч отправляется во флорентийскую базилику Санта-Кроче, последнее пристанище великих художников и мыслителей страны, от Микеланджело и Макиавелли до Галилея и Россини. Как и многие английские туристы, она приехала, чтобы открыть для себя эпоху Возрождения, но потеряла свой путеводитель, столь привычный для представителей среднего класса. Оставшись без своего «Бедекера», основного туристического справочника ее эпохи, вытеснившего «Цицерона» Буркхардта, Люси натыкается на экскурсию, которую ведет преподобный Игер, выступающий с речью перед толпой туристов: «Запомните… факты об этой церкви Санта-Кроче; как она была построена благодаря вере в пылу Средневековья, до того как появилось хоть какое-то подобие Ренессанса.

Посмотрите, какой Джотто в этих фресках, теперь, к несчастью, испорченных реставрацией, его не тревожат уловки анатомии и перспективы»[547].

Словно в ответ Буркхардту, Мишле и множеству историков, превозносивших Ренессанс, в пещере Санта-Кроче раздается крик несогласия:

– Нет, – воскликнул мистер Эмерсон слишком громким для церкви голосом, – не запоминайте ничего подобного! Действительно, построено верой! Это просто означает, что рабочим не заплатили должным образом. А что касается фресок, то я не вижу в них никакой правды. Посмотрите на этого толстяка в синем! Он, наверное, весит столько же, сколько я, а взмывает в небо, как воздушный шар[548].

Мирской, чувственный мистер Эмерсон не выдерживает аскетического созерцания Игера. Он передает своему сыну, задумчивому Джорджу, ту же страсть к земным удовольствиям и человеческим эмоциям, которая побудила его отвергнуть рассуждения Эйджера, отрицающие жизнь. В продолжающейся борьбе между секуляристами эпохи Возрождения и защитниками средневековой веры вердикт Форстера оказывается на стороне Эмерсонов и их языческих представлений. Фраза «комната с видом» стала означать, что Флоренция олицетворяет собой место, где можно заново открыть силу искусства и, в случае Люси Ханичерч, пробудить душу. В более широком смысле роман Форстера представляет собой вымышленный комментарий к историческому изложению эпохи Возрождения в XIX веке.

Любовь Люси и Джорджа разгорается после краткого поцелуя в тосканской сельской местности под Флоренцией, неподалеку от виллы Беренсона И Татти, которая вскоре станет главным местом в мире для изучения итальянского Возрождения. Британский аристократ по имени Кеннет Кларк был там частым гостем, а в 1926 году он путешествовал с Беренсоном, чтобы помочь ему в работе над новым изданием «Рисунков флорентийских художников». В дальнейшем Кларк стал ведущим публичным интеллектуалом благодаря таким бестселлерам, как «Обнаженная» (1956), и телевизионной программе «Цивилизация» в 1960-х и 1970-х годах. Вполне уместно, что он занял кресло Рёскина в качестве профессора истории искусств Слейда в Оксфорде.

Кларк возглавлял целую армию критиков и ученых, продвигавших Боттичелли и его дантовский проект в широкие массы. И все же, как проницательно заметил один критик, в конечном итоге «профессора не имели почти никакого отношения к возрождению Боттичелли»[549]. Типичный академик не «воскрешал» Боттичелли и его иллюстрации к Данте, а скорее укреплял уже существующий фундамент, который был создан Липпманном, Беренсоном и Хорном, а до них Рёскином, Патером и прерафаэлитами. К тому времени, когда Кларк работал с Беренсоном, была создана цепь преемственности, группы учеников и последователей продолжали новаторскую работу этих первых поколений ценителей, авторов и художников[550].

Тем временем само слово «Ренессанс» стало появляться в самых неожиданных местах. В 1929 году чернокожий философ Ален Локк написал эссе «Наш маленький Ренессанс», в котором призвал Америку возродить культурные традиции чернокожих, подобно тому как итальянский Ренессанс возродил классические греческие и римские формы[551]. Ссылаясь на автора, который помог Боттичелли вернуться на карту мира, Локк писал: «Интересно, что сказал бы мистер Патер», – развивая свою мысль о том, что «негритянский Ренессанс должен стать неотъемлемой частью современного американского искусства и литературы»[552]. В расистской атмосфере 1920-х годов у взглядов Локка были свои критики: некоторые обвиняли его Черный Ренессанс в «подражательности» – то же самое возражение часто выдвигалось против Боттичелли и его собратьев по искусству, любящих Античность[553]. Другие ставили под сомнение связь черных американцев с Африкой, подобно тому как ранее скептики удивленно изгибали брови по поводу предполагаемой связи между Флоренцией XV века и хронологически далеким греко-римским миром[554]. Художники сами задавались этим вопросом в таких стихотворениях, как «Наследие» Каунти Каллена с его начальной строкой «Что для меня Африка?» и «Крестная мать» Лэнгстона Хьюза с его пронзительным восклицанием «Так долго, / Так далеко / Африка»[555]. Своим стихотворением Хьюз ответил на брошенный ему вызов вспомнить Африку, которую он никогда не знал, и этот ответ нашел бы отклик в мастерских Флоренции:

Даже воспоминания не живы,

Сохраните тех, кого создают книги по истории,

Спасите тех, кого песни

Отбивают обратно в кровь[556].

Термин «Гарлемский ренессанс» появился лишь в 1940 году, когда Хьюз написал о том, что нью-йоркское черное культурное «возрождение» 1920-х годов уже подходит к концу: «Та весна для меня (и, думаю, для всех нас) стала концом Гарлемского ренессанса. Мы больше не принадлежали к моде, во всяком случае мы, негры. Изысканные нью-йоркцы обратились к Ноэлю Кауарду. Цветные актеры стали голодать, издатели вежливо отказывались от новых рукописей, а меценаты нашли другое применение своим деньгам… Щедрые 1920-е годы закончились. И мои двадцатые почти закончились»[557].

С этого момента сочетание «Гарлемский ренессанс» стало синонимом таких легенд искусства, как Дюк Эллингтон, Луи Армстронг, Зора Нил Херстон и Жозефина Бейкер[558]. Культурное возрождение Гарлема разделяет с Флоренцией Боттичелли определяющий элемент всех ренессансов: веру в то, что великое искусство может создать культурное единство, даже придать ему идентичность. Во времена Боттичелли итальянский полуостров представлял собой кучку разрозненных и враждующих между собой городов-государств и регионов, но появление удивительных произведений искусства, особенно во Флоренции, позволяет нам говорить о коллективном «итальянском» народном культурном духе, который существовал даже тогда, когда у него не было политического аналога.

Черные американцы в Гарлеме 1920-х годов, большинство из которых были потомками рабов, преодолевали еще бо́льшие препятствия. Музыканты, писатели и артисты сумели сформировать чувство культурной идентичности в стране, которая неизменно обращалась с ними жестоко и несправедливо. Однако в обоих случаях творцы своих ренессансов не знали о ярлыке, который впоследствии навесят на их жизнь и творчество историки и критики, у которых будет время и возможность проанализировать достижения более раннего периода.

* * *

Сочетание национализма и искусствоведения, лежащее в основе покупки Липпманном цикла иллюстраций Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, продолжало определять культурную политику Германии в десятилетия, предшествовавшие двум мировым войнам. В то время как большинство немецких художественных учреждений стремились приобретать произведения на национальную тематику, другие музеи, подобно Немецкой национальной галерее, выражали более либеральные, космополитические взгляды, образцом которых был Липпманн, и стремились приобретать лучшие произведения независимо от их связи с родиной[559]. Все изменилось с приходом Гитлера.

В 1933 году Гитлер был назначен канцлером, а его нацистская партия установила в стране тоталитарный режим. Диктатор ненавидел космополитический Берлин за его эклектизм и либеральный дух, воплощенный в художественных сокровищах, которые привозили в город со всего мира. Нацистская политика культурной изоляции и протекционизма была противоположна идеалам таких «людей Возрождения», как Липпманн, который хотел сделать искусство доступным для всех, независимо от нации или классовой принадлежности. Нацисты назначили сторонников партии на высокие посты и уволили многих сотрудников музеев, особенно если они были еврейского происхождения, а также убрали из экспозиций работы, относящиеся к тому, что они считали декадентским авангардизмом (Гитлер называл это «дегенеративным искусством»)[560]. Нацистская партия уничтожила (или тайно поместила в свои личные коллекции) десятки произведений современного искусства из Купферштихкабинета Липпманна, особенно гравюры и рисунки немецких экспрессионистов[561]. Всего режим изъял из немецких собраний около 16 000 произведений искусства, в том числе 64 картины, 26 скульптур и 326 рисунков из берлинской Национальной галереи[562].

Несмотря на трудности, с которыми столкнулся Купферстихкабинет, рисунки Боттичелли были слишком престижными и слишком соответствовали вкусам Гитлера, чтобы пострадать напрямую. В молодости, будучи художником, Гитлер создал сотни жутких работ, наполненных огромными зданиями, возвышающимися над крошечными фигурками. В первые годы жизни в родной Австрии он даже зарабатывал на жизнь продажей картин и открыток. Его интересы тяготели к Классике с большой буквы и педантизму, он предпочитал академические произведения греко-римского мира и итальянского Возрождения. К тому же он питал слабость к Флоренции. Позже, когда после разрыва союза Германии с Муссолини нацистская авиация бомбила итальянский полуостров, Гитлер пощадил основные здания и художественные достопримечательности города[563].

На пике своего могущества в 1938 году, во время триумфального путешествия в Италию для встречи с Муссолини и укрепления их Стального пакта, немецкий диктатор и его окружение отправились во Флоренцию. Они прибыли в город 9 мая[564]. Вдоль трассы были установлены громкоговорители, усиливавшие радостные возгласы толпы, приветствовавшей поезд Гитлера, прибывший в 14: 00 на вокзал Санта-Мария-Новелла, где его ждал Муссолини. Два диктатора осмотрели исторические достопримечательности города, несколько часов провели в галерее Уффици и совершили прогулку по тайному коридору Вазари над мостом Понте-Веккьо. Тогда как Муссолини был до крайности утомлен осмотром достопримечательностей («Чтобы пройти через все это искусство, понадобится неделя», – бормотал он себе под нос), Гитлер был захвачен такими шедеврами, как «Мадонна Дони» Микеланджело[565]. Этот визит стал осуществлением мечты фюрера. Беренсон объявил этот день «il giorno della vergogna», днем позора[566].

Учитывая укоренившуюся страсть Гитлера к итальянскому искусству эпохи Возрождения, не было никакой опасности, что он назовет творчество Боттичелли или его проект иллюстраций к Данте «дегенеративными». Однако в конце концов надвигающееся разрушение Европы поставило под угрозу рисунки Боттичелли. Когда 1 сентября 1939 года разразилась Вторая мировая война, опасность уничтожения художественного наследия Европы была просто неизмеримой. Вопрос что делать с таким количеством бесценного искусства, занимал умы лидеров армии союзников. План американского правительства привел к созданию эффектной группы под названием «люди-памятники», которые непосредственно отвечали за защиту культурных сокровищ Европы, – это была первая инициатива такого рода в военной истории. Результаты были впечатляющими: после высадки в Нормандии в 1944 году они посещали до 60 городов и 125 объектов в месяц, восстанавливая бесчисленные произведения искусства[567]. В Италии среди «людей-памятников» работали такие люди, как Дин Келлер, художник и профессор Йельского университета, который в сорокалетнем возрасте оставил свою престижную должность ради службы в армии[568]. Как и многие другие «люди-памятники», он сражался вместе с солдатами вдвое моложе себя. Его самый смелый подвиг был совершен на средневековом кладбище Кампо-Санто в Пизе, расположенном неподалеку от знаменитой Пизанской башни. Когда в результате обстрела были сильно повреждены фрески эпохи Возрождения, Келлер немедленно принял меры по их спасению, приведя на место спасательную команду из солдат и экспертов в области искусства. В числе фресок были изображения из «Божественной комедии» Данте, в том числе и то, что поразило в свое время воображение Боттичелли, – трехликий Сатана[569].

Между тем ущерб, нанесенный художественному наследию Германии, был ужасающим. Самым уязвимым местом была столица нацистов – Берлин. По мере того как война все больше оборачивалась против немцев, иллюстрации Боттичелли, наряду с другими бесценными произведениями из Музея кайзера Фридриха и Национальной галереи, изымались из Музея гравюр и рисунков и помещались в одну из двух городских Flaktürme, зенитных башен, массивных хранилищ с бетонными стенами толщиной в шесть футов и тяжелыми стальными дверями над всеми проемами. Во время бомбардировок они служили бункерами для гражданских лиц, военного персонала и городской коллекции искусства. Более зловещим было то, что они также служили платформами для зенитных ракет. Когда союзные войска приблизились к Берлину, Гитлер приказал отправить поезд с произведениями искусства из зенитных башен в соляную шахту в глубине немецкой сельской местности Тюрингии – ныне печально известное место, где большое количество нацистского золота и украденных произведений искусства было позже обнаружено армией США[570]. В этот поезд были погружены и иллюстрации к Данте кисти Боттичелли.

Вскоре после сдачи Берлина Советской Армии в мае 1945 года в одной из зенитных башен вспыхнул пожар. Его удалось потушить, но через несколько дней вспыхнул второй, еще более разрушительный. Пострадали три этажа башни, а их содержимое было уничтожено. Начальник советской пожарной охраны Андрей Белокопытов посетил это место сразу после того, как второй пожар был потушен. Открыв тяжелую металлическую дверь, он наблюдал, как бесценные древние статуи распадались прямо на глазах, а мрамор испарялся под воздействием кислорода и сильного жара[571]. По словам одного из специалистов по охране памятников, полковника Мейсона Хэммонда, «от картин, гобеленов, фарфора и скульптур не осталось ничего, кроме глубокого слоя пепла, в котором можно было найти кусочки фарфора и скульптуры… Эта потеря превосходит по величине даже потери таких городов, как Мюнхен, Варшава или Ленинград, как наиболее серьезная единичная культурная потеря войны».[572]. В огне погибло более четырехсот картин и трехсот скульптур, которые были одними из самых дорогих произведений европейского искусства. В их числе были «Мадонна с младенцем и ангелами, несущими подсвечники» Боттичелли и «Мадонна с младенцем и святым Иоанном Крестителем».

После поражения Германии дантовские рисунки Боттичелли были перенесены из соляной шахты в Тюрингии в берлинское хранилище, где до недавнего времени размещался гитлеровский Рейхсбанк. Каталогизация хаотично разбросанных произведений искусства в бывшем Рейхсбанке была сродни сложным военным маневрам. Один из «людей-памятников» описывал, как он бродил мимо «примерно четырехсот картин, выстроенных у стены в ряд», а также «ящиков в кожаных переплетах, содержащих подешевевшие офорты, гравюры и ксилографии из Берлинской типографии», Купферштихкабинета, который в мирное время был домом для иллюстраций Данте[573]. Мейсон Хаммонд также описал свое прибытие в хранилище Рейхсбанка, где обнаружил разбросанные ящики с сокровищами, помеченные «Рембрандт» и «Рубенс» и наполненные другими шедеврами, среди которых был знаменитый бюст Нефертити. Он осмотрел художественный хаос, а затем наугад подошел к одному из ящиков. «Я открыл верх [спасенного ящика]., – писал он, – и извлек иллюстрацию…»

Это была иллюстрация из цикла «Божественной комедии» Боттичелли. Рисунки сохранились. За сотни лет своего существования они преодолели сотни километров, и на карте их перемещений можно было найти как вероятные (Флоренция, Рим), так и маловероятные точки (Париж, Шотландия, Берлин). Однако ни одна поездка в истории иллюстраций не была столь рискованной, как эти два коротких путешествия на поезде: сначала от зенитной башни Гитлера до соляной шахты в Тюрингии, а затем от соляной шахты обратно в Берлин и Рейхсбанк. Рисунки были хрупкими, они были выполнены на старинном пергаменте из овечьей кожи тонким серебряным карандашом, чувствительным к свету. Несмотря на свое хрупкое состояние, они пережили Гитлера.

* * *

Уроженец Бостона, получивший образование в Гарварде и Оксфорде, где он был стипендиатом Родса, Мейсон Хаммонд стал профессором латыни в Гарварде, где и провел всю свою академическую карьеру с 1928 по 1973 год. Он также был директором двух самых престижных культурных учреждений Италии: Американской академии в Риме и виллы Беренсона И Татти во Флоренции, которую знаток оставил Гарварду в завещании в 1959 году. Плодотворный исследователь римской политики, Хаммонд был любим в кампусе, а после выхода на пенсию посвятил себя истории Гарварда, каталогизируя и переводя все латинские и греческие надписи на его зданиях, воротах и мемориальных досках. «Глаза Флоренции», профессиональный класс знатоков во главе с такими учеными-агентами, как Беренсон и Хорн, не могли бы найти более подходящего спасителя для дантовского цикла Боттичелли.

Однако холодная война оказалась для иллюстраций Данте Боттичелли не менее опасной, чем Вторая мировая. В 1949 году с разделением Германии на два отдельных государства, Восточную и Западную, была разделена и коллекция Купферштихкабинета. После возведения Берлинской стены в 1961 году пятьдесят семь иллюстраций Боттичелли перешли в собственность Восточной Германии, в Купферштихкабинет Государственного музея Берлина. Остальные двадцать семь стали собственностью Западной Германии, Купферштихкабинета Государственного музея культуры в Западном Берлине[574]. Восточный Берлин сохранил львиную долю рисунков, поскольку на его стороне оказалось удачное географическое положение: первоначальное место расположения Купферштихкабинета было на восточной стороне стены.

Теперь расколотая группа работ Боттичелли обитала в двух разных мирах и мировоззрениях. Рисунки в Восточном Берлине должны были символизировать силу и престиж вневременного искусства в революционном обществе, которое, по крайней мере в теории, провозгласило себя свободным от экономического разделения и потребительской культуры своих капиталистических врагов. В духе Липпманна восточногерманские политики и их советские покровители утверждали, что шедевры Боттичелли и других всемирно известных художников принадлежат народу: рабочим, обществу в целом, а не только обеспеченным классам, которые посещают музеи и покупают произведения искусства на Западе. В действительности, мало у кого из восточногерманских рабочих, которые в большинстве своем были озабочены экономическим и политическим выживанием в условиях дефицита и массовой слежки, было время или желание размышлять о Ренессансе Боттичелли. А по другую сторону стены, в Западном Берлине, рисунки томились, оставаясь крайне редко посещаемыми из-за идеологической войны[575]. Акцент Западного Берлина на перспективном и модернистском искусстве привел к тому, что иллюстрации к Данте Боттичелли не представляли особого интереса в этом сильно политизированном городе. Кеннет Кларк так подытожил тяжелую ситуацию: в Берлине времен холодной войны, разделенном на Восточный и Западный, иллюстрации Боттичелли «обычно не выставлялись»[576].

Международный доступ к иллюстрациям был ограничен по обе стороны стены. Западных посетителей не принимали в Восточном Берлине, а граждане Восточного блока были сильно ограничены в возможности путешествовать в Западный Берлин и другие страны. Из-за напряженных дипломатических отношений и отсутствия культурного обмена между Востоком и Западом о международных выставках, где были бы представлены рисунки, не могло быть и речи. Для большинства любителей искусства дантовский проект Боттичелли медленно уходил в небытие за железным занавесом.

Тем временем в британских и американских университетских городках и среди знатоков искусства во всем мире иллюстрации переживали научный расцвет. Повсеместно выпускались эссе и статьи, монографии и анализы творчества Боттичелли, художник стал признанным академическим объектом, а его имя – едва ли не синонимом самого Ренессанса. В 1976 году протеже Беренсона Кеннет Кларк опубликовал «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте» в издательстве «Харпер и Роу», представив том искусным (хотя и не всегда точным[577].) рассмотрением великолепных репродукций иллюстраций, полученных из трех музеев, в которых они хранились (в Риме, Восточном и Западном Берлине[578].), и их сложной истории. Его эссе стало самым глубоким исследованием рисунков, появившимся со времен издания Хорна в 1908 году, а до этого роскошного факсимиле Липпманна в 1887 году. В то время как его предшественники Хорн и Липпманн выпускали дорогие коллекционные издания иллюстраций, Кларк создал первую в мире настольную версию.

Окончание холодной войны позволило впервые в сложной и долгой истории дантовского проекта Боттичелли собрать вместе и выставить в одном месте все девяносто две сохранившиеся иллюстрации к «Божественной комедии». Символичное событие произошло в 2000 году под совместным кураторством немецкого Купферштихкабинета, итальянской библиотеки Ватикана и британской Королевской академии художеств. «Судьба дантовского цикла Боттичелли заключает в себе как историю европейского коллекционирования, так и новейшую историю Германии», – написал Филипп Кинг, президент Королевской академии художеств[579]. Три страны, которые сыграли наиболее заметные роли в посмертной жизни иллюстраций, объединились для организации передвижной выставки, прошедшую через Берлин, Рим и Лондон, бывшие места разъединения и разделения, которые теперь праздновали долгожданное воссоединение работ Боттичелли. Серия выставок привлекла внимание ведущих мировых исследователей к творчеству Боттичелли и привела к появлению многочисленных публикаций. Это событие напоминало более ранний «ренессанс» рисунков, наступивший после того. как Липпманн разложил их на столах в Купферштихкабинете в 1882 году. Сто лет спустя рисунки вновь предстали перед глазами публики – на этот раз в мировом масштабе, который даже убежденный космополит Липпманн не мог себе представить.

* * *

Несмотря на нашу отдаленность от Липпмана и его первоначального открытия, наш текущий разговор о Ренессансе обязан ему и его коллегам-искусствоведам, воскресившим Боттичелли и его дантовский цикл. Рёскин, Патер, прерафаэлиты, Беренсон, Хорн и Варбург – всех этих ярких и независимых мыслителей объединяло желание понять, как и почему, казалось бы, далекое искусство Италии XV века может иметь значение для современности. По мнению скептиков, эти древние итальянские художественные практики вдруг «приобрели значение», потому что они служили практическим и часто эгоистическим целям. Например, некоторые считают, что миф об «индивидуалистическом» Ренессансе помог убежденному буржуа Буркхардту развенчать коммунистическую мечту европейских революций 1848 года, так же как возрожденное представление о ценности, культурной и финансовой, искусства Ренессанса помогло Беренсону разбогатеть, а Липпманну – придать блеск новообразованному немецкому государству. В таких утверждениях есть доля правды, и, как правило, эго и амбиции вдохновляют тех, кто творит историю. Но Ренессанс значил и продолжает значить больше для многих людей во всем мире, очарованных его искусством и историей. Несомненно, росту этого значения способствовало и повторное открытие иллюстраций Боттичелли к «Божественной комедии» Данте.

Исторически сложилось так, что термин «Ренессанс» употребляется всякий раз, когда собирается некая критическая масса новаторских умов, чтобы переосмыслить традиции и затем, в результате интенсивного сотрудничества, создать оригинальные произведения, которые преобразят существующий порядок. Только в США это слово применялось к таким разнородным явлениям, как монументальная архитектура Вашингтона, технологические прорывы Кремниевой долины и культурный переворот в Гарлеме 1920-х годов (и это лишь некоторые из примеров)[580]. В случае с дантовским циклом Боттичелли мыслители XIX и XX веков, спасшие его от забвения, навлеченного Вазари, считали, что рисунки олицетворяют три ключевых качества, которые были важны для их представления о Ренессансе в целом.

Во-первых, иллюстрации воплощают то, что Буркхардт назвал «многогранностью» Ренессанса. Взявшись за поэму Данте, Боттичелли показал, что он был не только выдающимся художником, но и блестящим читателем литературных текстов. Его способность плавно переходить от одного художественного средства к другому была квинтэссенцией Ренессанса, и благодаря Буркхардту мы теперь видим в нем движущую силу возрождения итальянского искусства после Средневековья. Хотя мало кто, и даже сам Вазари, сомневался в мастерстве Боттичелли в работе с кистью, именно его талант к литературной интерпретации позволил ему создать произведение, наполненное глубоким пониманием поэмы Данте.

Во-вторых, дантовский цикл Боттичелли предложил своим последующим интерпретаторам наглядное доказательство того, как эпоха Возрождения порвала с духовными доктринами своего средневекового прошлого и двинулась в более рациональном, основанном на науке направлении – это был «ранний модерн» флорентийских гуманистов. Особенно в прочтении Патера, иллюстрации Боттичелли переводят или «переносят» видение Данте в ключе Ренессанса, тем самым возвещая о наступлении новой исторической эпохи.

В-третьих, современные почитатели Боттичелли увидели в рисунках изменивший мир «флорентийский дух». Имена Данте и Боттичелли были неразрывно связаны, как и имена многих знаменитых творцов Возрождения, со Флоренцией. И через эту связь цикл Боттичелли был также связан с выдающейся флорентийской семьей Медичи. Покровительство этого банковского клана искусству раскрыло определяющее качество Ренессанса для многих историков XIX века, включая самого влиятельного из них, Якоба Буркхардта: способность искусства формировать историю. Заказ иллюстраций к Данте одним из членов семьи Медичи стал высшим воплощением флорентийского союза искусства и политики и сопутствующей ему веры в то, что красота может изменить мир. Все открыватели дантовского цикла Боттичелли были так или иначе очарованы мировоззрением Флоренции эпохи Возрождения. Липпманн, Патер и Рёскин одержимо изучали это время и писали о флорентийском искусстве в своих многочисленных работах. Беренсон, Хорн и Варбург жили в этом городе, чтобы иметь возможность познакомиться с его искусством из первых рук. Каждый из них искал в истории искусства свою версию той самой «комнаты с видом» Форстера.

Есть и еще одна причина, почему рисунки оказались столь влиятельными. Это своего рода следствие флорентийской этики, которое имеет отношение не столько к расширению понятия Ренессанса, сколько к росту его популярности. После долгого периода забвения Боттичелли стал соперничать с Данте в узнаваемости имен. Ценность его иллюстраций к «Божественной комедии» возрастала одновременно с ростом славы самого художника, которую подпитывали как признание критиков, так и популярность. Тот же Боттичелли, которого всего за столетие до этого обвиняли в том, что он рисует «уродливых женщин» и мадонн с «тоскливым взглядом», стал брендом, изображения которого могли даже вызвать обморок у паломников в Уффици. Флорентийский психиатр Грациелла Магерини, лечившая более сотни случаев синдрома Стендаля с 1988 по 1998 год, заметила, что эту эстетическую перегрузку могут вызвать малейшие детали: «Замечали ли вы ветер, движение моря [в картине Боттичелли "Рождение Венеры"].? Эти детали позволяют понять, сколько тревожных элементов лежит в основе этой прекрасной формы»[581]. Еще задолго до этого Беренсон лучше всего выразил это, когда, скептически относясь к циклу Данте, он ответил на риторический вопрос, формировавшийся в умах многих: «В чем же тогда ценность иллюстраций [Боттичелли]. [к Данте].? Ответ достаточно прост. Их ценность заключается в том, что они являются рисунками Боттичелли, а вовсе не в том, что они являются иллюстрациями Данте».

За десятилетия, прошедшие с момента грандиозной передвижной выставки 2000 года, объединившей некогда разрозненные рисунки Боттичелли, появилось множество других выставок и несколько более доступных изданий иллюстраций Данте, которые часто сопровождались новейшими открытиями значений и тайн того, что все еще можно назвать «секретом Боттичелли».

Эпилог

Летом 2017 года я приехал во Флоренцию, чтобы начать полугодовую стажировку на Вилле И Татти, в Гарвардском центре изучения итальянского Возрождения. «Татти», как мы все ее называли, старательно выговаривая итальянское двойное «т», возвышается на холме на окраине Флоренции. Ее ухоженные сады, великолепная библиотека эпохи Возрождения и архитектурное великолепие – все это было оплачено на средства Бернарда Беренсона. До своего визита я никогда не слышал о нем, но теперь его стиль и его щедрость перенесли нас с женой и тремя маленькими детьми из северной части Нью-Йорка на тосканские холмы. Прогуливаясь в безоблачные дни по этим зеленым холмам, залитым золотыми лучами, легко было представить себе форстеровских Люси Ханичерч и Джорджа Эмерсона, украдкой целующихся в окрестностях, которые, казалось, сошли с полотен эпохи Возрождения.

Мы нашли квартиру рядом с зелеными платанами и широким открытым пространством Пьяцца д’Азельо, величественной площади XIX века. За углом находилась более уединенная и хаотичная площадь Сант-Амброджо, на которой в течение многих веков располагался большой рынок под открытым небом. В квартале к югу от площади Сант-Амброджо находилась еще более древняя площадь Пьяцца деи Чомпи, названная так из-за деревянных башмаков (ciompi), которые носили ремесленники, поднявшие знаменитое восстание в 1378 году. Прогулка от Пьяцца д’Азельо до Пьяцца деи Чомпи занимала не более нескольких минут. Но по пути нам повсюду встречались призраки.

На площади Пьяцца деи Чомпи стояло грубое жилое здание со скромной табличкой «Di Lorenzo Ghiberti delle Porte questa fu casa». «Это был дом Лоренцо Гиберти, автора Врат [в рай].», дом скульптора, великого соперника Брунеллески, который создал ветхозаветные сцены в сусальном золоте, украшающие массивные двери баптистерия Джотто. В нескольких сотнях метров от него, в базилике Санта-Кроче, витал самый возвышенный дух из всех: статуя Данте высотой девятнадцать футов, созданная в честь того, что Флоренция стала столицей Италии в 1865 году, в шестисотую годовщину со дня рождения поэта.

Сам того не планируя, после приземления в Италии я сел на информационную диету. В первые дни у нас дома не было интернета, и на протяжении всего нашего пребывания связь была ненадежной и прерывистой. Но во многом причина этого «детокса» крылась в самой Флоренции: прошлое на ее улицах и площадях казалось таким живым. Я чувствовал, что здесь распространяются «новости» другого рода, которые зависят не от текущих событий, а от гораздо более глубоких культурных течений, пронизывающих архитектуру зданий, искусство музеев, внешний облик города.

С того момента, как я прошел через строго охраняемые ворота Виллы И Татти, тишина, похожая на церковную, в сочетании с многоярусными полками книг и великолепными источниками для научных трудов, вызвала у меня желание зарыться в старинные тома ее библиотеки.

Обеды состояли из трех изумительных блюд, которые подавались официантами, одетыми в форму; утренний кофе-брейк включал в себя кусок свежеиспеченной schiacciata, соленой фокаччи; а послеобеденный чай сопровождался множеством печений biscotti, которыми можно было насладиться либо на террасе с видом на Флоренцию, либо в роскошной библиотеке Беренсона. На территории Виллы И Татти производилось собственное вино и оливковое масло. Мне казалось, я умер и попал в рай для ученых.

Знаковый портрет Беренсона, запечатленного в своем великолепном двубортном костюме и гордо стоящего в роскошной библиотеке, где мы часто обедали, стал преследовать меня. Я чувствовал, что за модной одеждой и патрицианской обстановкой скрывается неприкаянный литовский иммигрант Бернгард Вальвроженски, жаждущий уважения, добиться которого он так и не смог, несмотря на свои выдающиеся таланты. Его беспокойный дух все еще страдает от слов его авторитетного наставника, брамина Чарльза Элиота Нортона («У Беренсона больше амбиций, чем способностей»). Действительно ли он был объективным ученым, продолжали задаваться вопросом искусствоведы (в том числе и некоторые из моих коллег), если его суждения были обусловлены финансовой выгодой? И наоборот: был ли он действительно богат, задавались вопросом представители обеспеченных классов, если он всегда был на подхвате у могущественных магнатов, чьи ресурсы превосходили его собственные?

Через месяц моего пребывания здесь я наткнулся на набор иллюстраций: дорогостоящую факсимильную репродукцию издания Фридриха Липпманна 1896 года с рисунками Боттичелли к поэме Данте. Это был английский перевод книги, в которой Липпманн вскоре после приобретения рисунков в лондонском магазине «Эллис и Уайт» в 1882 году окончательно доказал, что они принадлежат Боттичелли и только Боттичелли. Я принялся за чтение этого объемного тома. По мере того как я исследовал страницы, с моих глаз спадала пелена. Я уже видел репродукции рисунков, и они оставили меня равнодушным. Они казались достаточно красивыми в той фирменной изящной боттичеллиевской манере. Но, как и многие, в том числе и Беренсон, я не сразу понял, что рисунки передают дух и энергию «Божественной комедии», я думал, что они «совсем не дантовские». Казалось, в них было что-то декоративное и «гуманистическое», то есть светское и языческое, что не отражало суть видения Данте (позже я узнаю, что суть заключалась именно в этом мирском элементе). Я отметил их красоту, но не смог найти в них ту тягучую тоску Данте по Богу. Шутка Беренсона как нельзя лучше выразила мою первоначальную реакцию: попытка Боттичелли изобразить видение Данте была «все равно что [попыткой]. играть 9-ю симфонию Бетховена на валторне».

Как же я ошибался. Я не видел раньше и начал понимать лишь в тот день на Вилле И Татти, что рисунки были «поэмой» сами по себе и вместе они представляли собой одну из самых последовательных и убедительных интерпретаций, лучше сказать видений, произведения Данте из когда-либо созданных. Но полное понимание этого пришло ко мне только позже. Гораздо позже.

Изучив роскошный том Липпманна, ранним субботним утром я отправился в Уффици, стремясь насладиться искусством и одновременно пытаясь удержать своего буйного трехлетнего сына от того, чтобы он не порвал одно из бесценных полотен или не отломал руку древней статуе. Оставив буйного ребенка (к счастью, приехали родственники), я обрел минутку спокойствия в зале Боттичелли и задержался перед «Благовещением Честелло». И почувствовал движение танцующей Мадонны, мирскую радость, исходящую от ее изящной фигуры. Тогда я впервые почувствовал эпоху Возрождения.

Рисунки Боттичелли к Данте были для меня загадкой. Глядя на них на Вилле И Татти день за днем, я вспомнил, что Хемингуэй написал о Фрэнсисе Скотте Фицджеральде в книге «Праздник, который всегда с тобой»: «Его талант был так же естественен, как узор, созданный пыльцой на крыльях бабочки»[582]. В линиях Боттичелли была эта leggiadria, формально «легкость», но более широко «качество невыразимой, парящей радости», по словам Итало Кальвино, та легкость, которая летит, как птица, а не падает, как перо. Когда я не находился на Вилле И Татти, занимаясь моим дипломным проектом, исследованием восприятия «Божественной комедии» на протяжении веков, я гулял по городу, чтобы воочию увидеть картины Боттичелли. То же самое мне нужно было сделать и для его дантовского цикла.

К счастью, доступ к «Божественной комедии» Боттичелли был всего в нескольких минутах езды на поезде. Однажды утром в декабре, ближе к концу моего пребывания во Флоренции, я сел на поезд до Рима. Я планировал посетить Ватиканскую библиотеку и увидеть оригинальный набор рисунков, когда-то хранившихся у королевы Кристины Шведской, особенно самую изысканную из всех жемчужин: полностью раскрашенную «Карту Ада», единственную законченную работу в этом цикле. К сожалению, мой план оказался несбыточной мечтой. У меня не было необходимых знакомств и разрешений, чтобы получить доступ к, как я вскоре обнаружил, закрытой части коллекции Ватиканской библиотеки. Один недоумевающий сотрудник Ватикана отправлял меня к другому, вежливо, но решительно отказывая мне в моей просьбе. Когда вежливые отказы стали перерастать в раздраженные «нет», я почувствовал, что мои и без того ничтожные шансы уменьшаются. Я решился на крайний вариант: попросил встречи с директором. Доступ к Боттичелли, если он вообще был возможен, можно было получить, только если за тебя замолвит слово кто-то «сверху».

К моему удивлению, директор пришел. Но его приветливая улыбка омрачилась непонимающим взглядом.

– Вы просите показать вам один из наших самых ценных фондов, – сказал он мне, по-прежнему улыбаясь, но выражаясь твердо. – Боюсь, что это невозможно.

Я использовал самый формальный итальянский язык, на который только был способен, но было видно, что он уже принял решение. Когда меня уже собирались торжественно выпроводить, я в последний раз взмолился.

– Solo quindici minuti («Только пятнадцать минут»), – умолял я.

– Va bene, – сказал он, поразив меня переменой своего мнения. – Хорошо. Пятнадцать минут, только вы и я, без карандаша, без бумаги, без фотографий.

Через несколько минут меня провели в одну из приватных комнат Ватикана. И там была она: «Карта Ада» Боттичелли, а также небольшая подборка других, более тонко прорисованных иллюстраций из ранних песен поэмы. Мы с директором стояли перед ними в тишине, наши взгляды были полностью поглощены этим единственным полноцветным изображением «Ада». Первое, что меня поразило, это то, насколько невероятно оно отличалось от многочисленных репродукций, которые я видел. То, чего им не удалось передать, была рука Боттичелли. На оригинальной «Карте Ада» я увидел удивительно точные, тщательно проработанные детали, которые не видны в репродукциях. Шероховатость пергамента, мельчайшие черты и жесты грешников, различные оттенки и переливы отдельных цветов – все это предстало передо мной в той точности, которую никогда не сможет передать ни одна репродукция. То, что я тогда впервые увидел, было видением Боттичелли ада Данте: каким-то образом все умопомрачительные хитросплетения и текстуры слились в единое целое.

Мы с директором продолжали молча созерцать. Он тоже, человек, который проводил свои дни среди драгоценных предметов и произведений искусства, был потрясен. Через некоторое время он одарил меня взглядом понимания, и мы пробормотали ненужное «incredibile, davvero…», прежде чем вернуться к рисунку. Возможно, он предоставил мне доступ, потому что сам хотел посмотреть на иллюстрации. Какова бы ни была причина, это произведение теперь захватило нас обоих. Немецкий философ Вальтер Беньямин описывал «ауру» искусства как необъяснимую энергию, которая исходит от оригинала, чувство настолько осязаемое, что оно может сравниться с религиозным обрядом. Это слово происходит от латинского «aurum», означающего золото, и подразумевает энергию или сияние, которое излучает произведение искусства, напоминая нам, почему Петрарка выбрал имя Лаура для своего источника поэтического вдохновения. По словам Беньямина, чтобы постичь истинную ауру произведения искусства, необходимо увидеть оригинал, вернуться к моменту и времени его создания живой человеческой рукой. Этот поиск оригиналов заставил Якоба Буркхардта прочесать итальянский полуостров в поисках следов произведений, которые послужили бы основой для его теории Ренессанса. Эврика всей жизни Фридриха Липпманна, уверенность в том, что все иллюстрации в дантовском цикле принадлежат только кисти Боттичелли, могла произойти лишь тогда, когда он созерцал изображения художника в их оригинальном пергаментном томе.

За шесть веков до Беньямина Данте писал, что искусство в его лучшем проявлении – это visibile parlare, «видимая речь», которая ощущается как родной язык небес. Никакие слова лучше не передают тот эффект от созерцания иллюстраций Боттичелли. Мои пятнадцать минут с «Картой Ада» истекли. Я поблагодарил директора и попрощался. В тот день Боттичелли поделился со мной своим секретом.

Благодарности

В предисловии к своим великолепным «Итальянским народным сказкам» Итало Кальвино написал, что эта книга заставила его почувствовать себя так, словно он много лет прожил «в лесах и заколдованных замках», заставив его задуматься, сможет ли он когда-нибудь снова вернуться на землю. Я могу понять это чувство. Ни одна из моих книг не задумывалась в более зачарованном пространстве, чем эта. После десятилетий изучения Италии, особенно Данте и его культуры, я почувствовал удивительную тягу к искусству эпохи Возрождения. Отчасти причина была в атмосфере: я проводил отпуск во Флоренции с семьей, и зрительное великолепие Ренессанса, казалось, виднелось за каждым углом и под каждым портиком. Давно знакомый мне город внезапно приобрел новую форму. «Посмотри внимательно, – говорил мне разум. – Здесь есть многое, чего ты еще не видел…»

Особенно Боттичелли. «Секрет», о котором повествует эта книга, как мог бы написать сам Данте, существует на разных уровнях: от буквального, потерянных иллюстраций Боттичелли к «Божественной комедии», до более глубоких размышлений о значении искусства, его способности раскрывать нашу личность и общественной, даже политической роли, которую оно может играть. Оглядываясь назад, можно сказать, что самым прекрасным в этой тайне было то, что она оставалась для меня загадкой, пока я писал, и постоянно приводила к новым открытиям не только об эпохе Возрождения, но и о том, как искусство многовековой давности может формировать сегодняшние культурные дискуссии.

Я бы никогда не смог совершить это захватывающее путешествие в эпоху Возрождения, в прямом и переносном смысле, без помощи множества людей. Моя первая и самая большая благодарность моему агенту Джой Харрис и редактору этой книги Алейн Мейсон. Я благодарю Джой за ее постоянную веру в мою работу и необыкновенную мудрость, которая вела меня на каждом этапе моей писательской карьеры. И я благодарю Алейн за ее удивительную способность понять эту книгу, кажется, лучше меня, человека, написавшего ее. Я сделал все возможное, чтобы соответствовать невероятно высоким интеллектуальным и литературным стандартам ее редактуры, и я глубоко благодарен за привилегию работать с человеком, обладающим такими знаниями и проницательностью. Я благодарю весь коллектив издательства W. W. Norton, с которым было приятно работать: Мо Крист, Ингсу Лю, Ребекку Манро, Элизабет Райли, Еву Санусси, Сару Туборг и Мишель Уотерс. Я также в долгу перед Аллегрой Хьюстон за ее превосходный редакторский труд, который во многом улучшил рукопись.

Мои знания об эпохе Возрождения значительно расширились благодаря тому, что в 2017 году я стал стипендиатом Уоллеса в Центре изучения итальянского Возрождения Гарвардского университета. Я выражаю самую искреннюю благодарность директору Алине Пейн и замечательным сотрудникам, которые помогли сделать мое пребывание там таким плодотворным и приятным: Сьюзан Бейтс, Иларию Делла Монику, Анджелу Дрессен, Ингрид Гринфилд, Томаса Грубера, Джослин Карлан, Анджелу Лис, Майкла Рокка и Аманду Смит. Дружба и общение со стипендиатами и посетителями колледжа, особенно с Брэдом Були, Николой Кортрайт и Хосе Марией Перес Фернандесом, украсили эту удивительную программу. Мое обучение во Флоренции было бы невозможно без помощи Сьюзен Элвин Купер, сотрудника по грантам факультета Бард-колледжа. Я благодарю ее за острый взгляд и замечательную проницательность, которые помогли мне не только разработать и сформулировать исследовательские положения, но и направить меня к более глубокому пониманию принципов и идей, которые воплотили их в жизнь. Щедрая поддержка моей книге была оказана исследовательским фондом Барда. Я благодарю своих коллег из Отдела языков и литературы, а также администрацию колледжа за их неизменную веру в мою работу.

В решающий момент я обратился к кругу близких друзей и доверенных читателей, которые блестяще и великодушно откликнулись на мою просьбу прочитать всю мою рукопись и высказать свои соображения: спасибо Кристиану Дюпону, Джеффри Харфэму, Скотту Макгиллу и Кристин Филлипс-Курт. Другие друзья и коллеги любезно откликнулись на просьбы, с которыми я обращался во время работы, в том числе Рикардо Гальяно Корт, Никола Джентили и Джейсон Хьюстон. Карл Фугесло с поразительным профессионализмом и точностью обеспечил экспертную корректуру рукописи. Всем мое искреннее спасибо за ваше время и опыт.

Меня пригласили выступить с докладами об исследованиях, связанных с «Секретом Боттичелли», в нескольких учебных заведениях, и мне очень приятно выразить благодарность всем коллегам, которые меня принимали, в том числе Маттиа Ачетозо из Бостонского колледжа, Энрико Чезаретти из Университета Виргинии, Франческо Чиабаттони из Джорджтаунского университета, Элисон Корниш из Нью-Йоркского университета, Томасу Пфау из Университета Дьюка, Пенни Маркус и Джузеппе Маццотта из Йельского университета. Джузеппе, в частности, я обязан значительной частью того, что знаю о Ренессансе, еще со времен моего обучения у него в аспирантуре. Какое счастье было в 2019 году вновь встретиться с ним и услышать, как он рассказывает подробности истории Возрождения Флоренции, когда мы прогуливались по центру города.

У меня осталось еще две благодарности. Студенты моего курса LIT 241 по Ренессансу в Бард-колледже, которых слишком много, чтобы перечислять их по именам, сделали преподавание тем, связанных с этой книгой, постоянным источником удовольствия и интеллектуального роста. Я благодарю их за все те способы, которыми они заставляют меня оттачивать свое мышление и находить новые ответы на вопросы, которые Ренессанс ставит перед каждым поколением. И прежде всего я должен выразить глубочайшую признательность моей жене, Хелене Бейли, и нашим детям, Изабель, Джеймсу, Аннабель и Софии. Сколько раз я ни бывал во Флоренции, я никогда прежде не возил сына в коляске мимо дворца Медичи на улице Кавур, не водил дочь на карусель на площади Республики, не сбегал с работы, чтобы провести полдня в Барджелло вместе с женой после трапезы в старинной траттории Sostanza, расположенной на той улице, где когда-то жил и работал Боттичелли. Я смотрел новыми глазами не только на искусство города, но и на саму Италию, оживленную смехом и возгласами моих детей, выпрашивающих джелато.

Хронология

1265 – Рождение Данте Алигьери

1274 – Данте встречает Беатриче

1290 – Смерть Беатриче в возрасте 24 лет

(ок.) 1295 – Данте завершает «Новую жизнь»

1302 – Данте изгнан за предполагаемое взяточничество

1304 – Рождение Петрарки

(ок.) 1306 – Данте начинает «Божественную комедию»

1321 – Завершение «Божественной комедии», смерть Данте Алигьери в Равенне

1373 – Джованни Боккаччо читает лекции о Данте

1397 – Открывается банк Медичи

1400 – Более 800 рукописных изданий «Божественной комедии» в обращении

1401 – Конкурс на двери Баптистерия (побеждает Гиберти, Брунеллески второй)

1408–1409 – Донателло создает мраморного Давида

1422 – Капелла Бранкаччи сдана в эксплуатацию

1436 – Завершение флорентийского Дуомо (победил Брунеллески, второй Гиберти)

(ок.) 1440 – Донателло создает своего бронзового Давида

(ок.) 1445 – Рождение Алессандро ди Мариано Филипепи, псевдоним Сандро Боттичелли («Маленький бочонок»)

1449 – Рождение Лоренцо Медичи, известного под прозвищем иль Магнифико (Великолепный)

(ок.) 1461 – Боттичелли поступает в мастерскую скандального Фра Липпо Липпи

1464 – Смерть Козимо Медичи, известного как Pater Patriae (Отец Отечества)

(ок.) 1465 – Боттичелли открывает свою мастерскую на Виа Нуова

1470 – Боттичелли получает заказ на «Стойкость» по просьбе Томмазо Содерини

1472 – Первое печатное издание «Божественной комедии» в Фолиньо

1475 – «Поединок» в честь любви Джулиано Медичи к Симонетте Веспуччи

(ок.) 1475–1476 – Боттичелли пишет картину «Поклонение волхвов»

1476 – Смерть Симонетты Веспуччи в возрасте 22 лет

1478 – Заговор Пацци

Убийство Джулиано Медичи в возрасте 25 лет

Боттичелли пишет изображения повешенных заговорщиков на стене Барджелло

(ок.) 1480 – Боттичелли пишет картину «Весна»

1481 – Выходит в свет знаковое флорентийское издание «Божественной комедии» Ландино

Боттичелли в Риме для росписи Сикстинской капеллы

Боттичелли начинает иллюстрировать «Божественную комедию» Данте для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи

1482 – Боттичелли возвращается во Флоренцию из Рима

1482–1489 – Гравюры I–XIX песен «Ада» на основе рисунков Боттичелли появляются в томе «Комедии» Ландино

(ок.) 1485 – Боттичелли пишет картину «Рождение Венеры»

1490 – Боттичелли впервые обвиняется в содомии офицерами ночи во Флоренции

1492 – Смерть Лоренцо иль Магнифико

1494 – Французский король Карл VIII вторгается во Флоренцию

Изгнание сына Лоренцо Медичи Пьеро ди Лоренцо де Медичи по прозвищу Несчастный

Убийство Анджело Полициано и Пико делла Мирандола

Банк Медичи прекращает свою деятельность

Возвышение Джироламо Савонаролы

Боттичелли завершает работу над иллюстрациями к Данте для Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи

1496–1497 – Савонарола руководит «кострами тщеславия», публичным сожжением произведений искусства во Флоренции

1497 – Савонарола отлучен от Церкви папой Александром VI

1498 – Савонарола повешен, а его труп сожжен

1500–1501 – Боттичелли пишет картину «Мистическое Рождество»

1502 – Боттичелли во второй раз обвиняется в содомии флорентийскими офицерами ночи

1503 – Смерть Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи

Леонардо да Винчи пишет «Мону Лизу»

1504 – Микеланджело завершает работу над Давидом

1510 – Смерть Боттичелли

1512 – Микеланджело завершает роспись потолка Сикстинской капеллы

1550 – Первое издание «Жизнеописаний художников» Джорджо Вазари

1564 – Смерть Микеланджело

1568 – Второе издание «Жизнеописаний художников» Джорджо Вазари

1689 – Восемь иллюстраций Боттичелли к «Божественной комедии» обнаружены в коллекции шведской королевы Кристины в Риме

1756 – Вольтер провозглашает: «Никто больше не читает Данте»

1803 – 10-й герцог Гамильтон приобретает большую часть иллюстраций Боттичелли к Данте

1814 – Появляется «Откровение» Генри Френсиса Кэри, английский перевод «Божественной комедии» Данте

1815 – «Весна» и «Рождение Венеры» Боттичелли выставлены в галерее Уффици

1849 – Данте Габриэль Россетти переводит «Новую жизнь» Данте

1855 – Французский историк Жюль Мишле вводит термин Ренессанс

Якоб Буркхардт публикует «Художественный путеводитель по живописи в Италии»

1860 – Якоб Буркхардт публикует книгу «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии»

1861 – Объединение Италии

1865 – Флоренция названа столицей Италии

Памятник Данте воздвигнут в базилике Санта-Кроче

Бернард Беренсон родился под именем Бернард Вальвроженский в Литве

1869 – Эдгар Квине «изобретает» идею загадочной улыбки Моны Лизы

Данте Габриэль Россетти покупает «Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли» Боттичелли за 20 фунтов стерлингов

1871 – Объединение Германии

1872 – Джон Рёскин читает лекцию о Боттичелли в Оксфордском университете

1873 – Уолтер Патер публикует «Исследования по истории Возрождения»

1882 – Фридрих Липпманн ведет переговоры о покупке иллюстраций Боттичелли к Данте для вновь образованной Германии

1882–1883 – Липпманн впервые выставляет рисунки Боттичелли к Данте на всеобщее обозрение в Купферштихкабинете («Музее гравюр и чертежей»)

1887 – Липпманн публикует на немецком языке первую книгу об иллюстрациях Боттичелли к Данте

1896 – Появляется английский перевод книги Липпманна о Боттичелли

Бернард Беренсон рецензирует книгу Липпманна о Боттичелли для газеты Nation

1899 – Изабелла Стюарт Гарднер при содействии Бернарда Беренсона покупает «Мадонну Чиги» Боттичелли

1908 – Опубликована книга Герберта Хорна «Алессандро Филипепи, которого обычно называют Сандро Боттичелли, художник Флоренции»

1945 – Люди из отдела охраны памятников, «Монументалисты», обнаруживают рисунки Данте, сделанные Боттичелли, после того, как их вынесли из башни-хранилища Гитлера

1948 – Рисунки Данте временно переданы в Национальную галерею в Вашингтоне, округ Колумбия, до их репатриации в Германию

1961 – Строительство Берлинской стены

Разделение иллюстраций Данте Боттичелли между Восточным и Западным Берлином

1976 – Опубликован «настольный» выпуск иллюстраций Боттичелли к Данте, подготовленный Кеннетом Кларком

1989 – Падение Берлинской стены

Иллюстрации Данте Боттичелли возвращены в Берлинский Купферштихкабинет («Музей гравюр и чертежей»)

2000 – Все 92 сохранившиеся иллюстрации Боттичелли к Данте впервые представлены вместе на выставках в Риме, Берлине и Лондоне

2008 – Городской совет Флоренции официально отменяет изгнание Данте, проголосовав 19 голосами «за» при 5 «против» – 706 лет спустя после изгнания

Ключевые термины

accidia, сущ. (от лат. acedia, «духовная небрежность»)

Термин Петрарки для обозначения его духовной «медлительности», в отличие от чувственного принятия христианской веры Данте. В более широком смысле религиозная непримиримость Петрарки может рассматриваться как своего рода предвестник современных чувств меланхолии и даже экзистенциального кризиса.

Lippiaria virile, сущ./прил. (ит. «мужественный воздух»)

Качество живописи Боттичелли, по мнению современного комментатора, которое делало его работы самыми желанными среди всех итальянских художников, особенно в сравнении с такими «сладостными» художниками, как его бывший ученик Филиппино.

avere lettere, гл./сущ. (ит. «знать латынь», букв. «быть грамотным»)

Термин, использованный Вазари для описания художников с низким уровнем формального образования («non aveva lettere»), таких как Брунеллески и Боттичелли, чье происхождение из рабочего класса и отсутствие образования, по мнению Вазари, лишали его возможности интерпретировать Данте.

aura, сущ. (от лат. aurum, «золото»)

На это понятие ссылался Вальтер Беньямин в 1935 году для описания тайны и энергии, исходящей от оригинальных произведений искусства.

bello ovile, прил./сущ (ит. «прекрасная овчарня»)

Термин Данте для обозначения Флоренции в XXV песне «Рая».

bottega, сущ. (ит. «мастерская художника, мастерская», от лат. apotheca «склад»)

Часто, как в случае с Боттичелли, примыкает к дому художника, что отражено во фразе из Средневековья «uscio e bottega» (букв. «дверь и мастерская»), то есть возможность работать там, где живешь.

chiaroscuro, прил. (ит. «свет и тьма»)

Ассоциируется с драматически освещенными полотнами Караваджо, а более метафорично – со способностью Боттичелли сочетать в одном мазке кисти надежду и отчаяние, красоту и упадок, а также, соответственно, головокружительную смесь великолепия и ужаса, правды и обмана в истории Флоренции эпохи Возрождения.

cicerone, сущ. (ит. «гид», «Цицерон»)

Итальянский термин XVIII века, шутливо ссылающийся на красноречие и образованность великого «гида» латинской культуры Цицерона (что придало итальянскому слову шутливое значение «большой Цицерон»). Это слово является ключевым термином в книге Якоба Буркхардта «Цицерон: художественный путеводитель по живописи в Италии для путешественников и студентов», влиятельном путеводителе по художественному и культурному наследию Италии, опубликованном в 1855 году.

сommedia, сущ. (ит. «комедия», «предназначенная для смеха»)

Первоначально термин, определенный Аристотелем в его «Поэтике» как литературный жанр, посвященный человеческой слабости и глупости, написанный в низком стиле и имеющий счастливую концовку (в отличие от высокого стиля и мрачных сюжетных линий трагедии); от древнегреческого komos – любопытное зрелище, в котором веселящиеся мужчины танцевали вокруг изображения большого фаллоса. Первоначальное название эпической поэмы Данте было «Комедия», «Божественная» было добавлено к нему спустя столетия.

connoisseur, сущ. (фр. «эксперт»)

Исторически – группа эстетов в XIX и XX веках, которые могли проверить подлинность произведения искусства и заработать на этом (например, Бернард Вальвроженски, он же Бернард Беренсон, один из самых могущественных экспертов, продвигавших Боттичелли).

contrapasso, сущ. (ит. «встречное наказание»)

Система связи греха и наказания в «Аду» Данте, в соответствии с библейской традицией «око за око, зуб за зуб».

damnatio memoriae, сущ. (лат. «осуждение памяти»)

Древнеримская практика уничтожения не только памяти о ком-либо, но и всего, что с ним связано: выживших членов семьи, общественных почестей, статуй и т. д. Например, действия Медичи по отношению к Пацци после неудавшегося заговора 1478 года.

disegno, сущ. (ит. «дизайн», «мастерство», в более широком смысле «рисунок»)

Термин, использованный новаторским историком искусства и недоброжелателем Боттичелли Джорджо Вазари для обозначения высшего таланта и принципа флорентийского искусства эпохи Возрождения. По словам самого Вазари: «Disegno – отец трех наших искусств, архитектуры, скульптуры и живописи, – исходит из интеллекта и извлекает из случайных элементов их универсальный принцип как чистую форму или идею всех проявлений природы».

farfante, сущ. (ит. «презренный негодяй, злодей»)

Слова папы Сикста IV в адрес Лоренцо иль Магнифико накануне заговора Пацци 1478 года, который пользовался папской поддержкой.

fiorentino doc, сущ. (ит. «флорентиец, рожденный и воспитанный»)

Обозначение denominazione di origine controllata, или DOC, используется правительством Италии для гарантии качества и подлинности вин и продуктов питания. Более метафорично fiorentino doc описывает человека, имеющего давнюю и глубокую связь с Флоренцией, например Сандро Боттичелли.

Flaktürme, сущ. (нем. «зенитные башни»)

Два массивных хранилища, возведенные Гитлером в Берлине в конце Второй мировой войны и служившие бункерами для гражданских лиц, военнослужащих и городского искусства во время бомбардировок. Одна из башен была разрушена пожаром, а в другой хранились рисунки Данте Боттичелли, которые перед падением Берлина в мае 1945 года были перевезены в соляную шахту в Тюрингии.

Inglese italianato è un diavolo incarnato, устойчивое выражение (ит. «итальянский англичанин – воплощенный дьявол»)

Придуманная в XVI веке Роджером Ашамом фраза стала кратким обозначением «правильного» англичанина, который отправляется в Италию в рамках Большого путешествия по окончании обучения и возвращается на родину, вооруженный якобы «итальянскими» навыками плутовского обаяния, хитрости и художественного чутья. Вымышленный Сесил Вайс в романе Э. М. Форстера «Комната с видом» стремится к этому ярлыку, но является слишком чопорным и эгоистичным, чтобы воплотить его в жизнь, реальный Данте Габриэль Россетти был его живым воплощением.

infinito disordine, прил./сущ. (ит. «бесконечный беспорядок»)

Термин Вазари для обозначения эффекта, вызванного решением Боттичелли проиллюстрировать все сто песней «Божественной комедии» Данте.

ingegno, сущ. (ит. «врожденный или природный блеск», от лат. in + genium, «иметь гений внутри»)

Вазари предпочитал называть врожденным гением необразованных художников, которые обладали живым умом и могли быстро придумывать остроумные ответы (например, Вазари изобразил, как Джотто рисует «ноль», чтобы доказать свое умение рисовать, фра Липпо Липпи вылезает из окна, чтобы выпустить свою похоть, а Брунеллески разбивает яйцо, чтобы смоделировать свой Дуомо). Вазари не приводит примера ingegno Боттичелли.

Laurentius minor, сущ./прил. (лат. «Лоренцо мелкий»)

Термин, использованный философом Марсилио Фичино для описания Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, подчеркивающий как его тесную связь с его более могущественным кузеном Лоренцо иль Магнифико, так и его более низкий («незначительный») статус по сравнению с ним.

leggiadria, сущ. (ит. «легкость»)

Качество невыразимой, танцующей радости, которую излучают картины Боттичелли.

malsano, прил. (ит. «нездоровый»)

Термин, использованный Мариано Филипепи для описания его младшего сына, Сандро Боттичелли.

Pre-Raphaelite, сущ./прил. (англ. «до Рафаэля»)

Викторианское художественное «братство», в которое входил переводчик Данте и популяризатор Боттичелли Данте Габриэль Россетти. Участники были критиками манерного формализма Рафаэля и других художников Высокого Возрождения, которых они в негативном ключе сравнивали с женственными красавицами и языческими формами Боттичелли.

secretum, сущ. (лат. «секрет»)

Нечто «скрытое, не предназначенное для того, чтобы быть известным»; от слова «отделять, выделять», как в «Secretum» Петрарки 1347–1353 годов, личной исповеди о его духовном кризисе.

Sacro Poema, прил./сущ. (ит. «священная поэма»)

Термин Данте для обозначения его «Комедии», используемый в XXV песне «Рая».

Senza Pari, прил. (ит. «Несравненный»)

Термин Джулиано Медичи для обозначения своей музы, Симонетты Веспуччи, а также слово, украшающее штандарт Боттичелли для Джулиано и Симонетты в поединке 1475 года.

sprezzatura, сущ. (ит. «изученная беззаботность»)

Термин придуман Бальдессаре Кастильоне в 1528 году для описания идеального придворного эпохи Возрождения и его способности создавать кажущееся непринужденным совершенство. Этот термин указывает на то, как легкое прикосновение кисти Боттичелли могло скрыть философские сложности, которыми наполнены такие аллегорические произведения, как «Весна» и «Рождение Венеры».

volgare, сущ. (ит. «простонародный»; от лат. vulgus, «общий» или «народный»)

Термин Данте для обозначения тосканского диалекта, на котором он писал свою «Комедию», что представляло собой отход от традиционных классических языков эпической поэзии, особенно от латыни его проводника Вергилия.

ydiotae in tabernis, крылатое выражение (лат. «идиоты в таверне»)

Так Петрарка обозначил неучей, невосприимчивых к тому, что его протеже Боккаччо назвал «стабильными» и «вечными» принципами поэзии, хотя многие из этих «пьяниц», которых клеймил Петрарка, наслаждались диалектной поэзией Данте и знали ее наизусть.

Избранная библиография

А

Айзексон, Уолтер. Леонардо да Винчи. Нью-Йорк: Simon and Schuster, 2017. Janson, H. W. The Sculpture of Donatello. Принстон: Принстонский университет

Алигьери, Данте. La Commedia secondo l’antica vulgata. Ed. Giorgio Petrocchi. Edizione Nazionale della Societa Dantesca Italiana. 4 vols. Milan: Mondadori, 1966–1967. Английский перевод: Данте, «Божественная комедия», перевод Аллен Мандельбаум. Нью-Йорк: Everyman’s Library, 1995.

– De vulgari eloquentia. Ed. and trans. Стивен Боттерилл. Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 1996.

– Rime. Ed. Джанфранко Контини. Турин: Einaudi, 1995.

– Vita nuova. Милан: Garzanti, 1993. Английский перевод, Vita Nuova Перевод. Данте Габриэль Россетти. Лондон: Ellis and Elvey, 1899.

Аристотель. Поэтика. Перевод. Stephen Halliwell. Loeb Classical Library. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1995.

– The Politics of Aristotle. Перевод Бенджамин Джоуэтт. Оксфорд: Clarendon Press, 1885.

Армстронг, Гида. «Boccaccio and Dante.» In The Cambridge Companion to Boccaccio. Прим. ред. Guyda Armstrong, Rhiannon Daniels, and Stephen J. Milner. Кембридж: Cambridge University Press, 2015. 121–138.

Армор, Питер. A ciascun artista l’ultimo suo: Dante and Michelangelo. Lectura Dantis. Special issue: Visibile Parlare: Dante and the Art of the Italian Renaissance. 22/23 (весна и осень 1998): 141–180.

Б

Баролини, Теодолинда. Небожественная комедия: Детеологизация Данте. Принстон: Princeton University Press, 1993.

– Only Historicize’: History, Material Culture (Food, Clothes, Books), and the Future of Dante Studies,» Dante Studies 127 (2009): 37–54, esp. 46.

Баролински, Пол. Botticelli’s Primavera and the Tradition of Dante. Konsthistorisk tidskrift 52, no. 1 (1989): 1–6

– Данте и современный культ художника. Arion: A Journal of Humanities and the Classics 12, no. 2 (Fall 2004): 1–15.

– Botticelli’s Primavera as an Allegory of Its Own Creation. Заметки по истории искусства 13, no. 3 (Spring 1994): 14–19.

– The Ethereal Voluptas of Botticelli. Konsthistorisk tidskrift 64, no.2 (1995): 65–70.

Барричелли, Жан-Пьер. «Данте в искусстве: Обзор». Dante Studies 114 (1996): 79–93.

Барринджер, Тим. Читая прерафаэлитов. Нью-Хейвен: Yale University Press, 1998.

Батин, Поль Коломб де. Bibliografia dantesca; ossia, Catalogo delle edizioni, traduzioni, codici manoscritti e comentidella Divina commedia e delle opere minori di Dante. 3 vols. Prato: Aldina, 1845–1846.

Бауэр, Линда. From Bottega to Studio. Renaissance Studies 22, no. 5 (November 2008): 642–649.

Баксдалл, Майкл. Painting and Experience in Fifteenth-Century Italy: A Primer in the Social History of Pictorial Style. Оксфорд: Oxford University Press, 1988.

Битти, Х. М. «Столетие Данте Кэри». Исследования: Irish Quarterly Review 3, № 9 (март 1914): 567–82.

Беренсон, Бернард. The Drawings of the Florentine Painters. Chicago: University of Chicago Press, 1970.

– Флорентийские художники эпохи Возрождения. 3rd ed. New York: G. P. Putnam and Sons, 1909.

– Иллюстрации Боттичелли к «Божественной комедии». Nation 63 (12 ноября 1896): 363–364.

– The Italian Painters of the Renaissance. London: Phaidon, 1952.

– Смотрим на картины с Бернардом Беренсоном. New York: Schocken, 1952

– Рудименты знаточества: Изучение и критика итальянского искусства. NewYork: Schocken, 1952.

– Избранные письма Бернарда Беренсона. Ed. A. K. McComb. Boston: Houghton Mifflin, 1964

– Изабелла Стюарт Гарднер. The Letters of Bernard Berenson and Isabella Stewart Gardner, 1887–1924: With Correspondence by Mary Berenson. Ed. Rollin Van N. Hadley. Бостон: Издательство Северо-Восточного университета, 1987.

Блэк, Джереми. The British and the Grand Tour. Лондон: Routledge, 2011.

Блюм, Эндрю К. «Семья и финансы Боттичелли в 1490-х годах: Санта-Мария-Нуова и алтарный образ Сан-Марко». Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 38.1 (1994): 154–164.

Боккаччо, Джованни. Декамерон. Ed. Витторе Бранка. Турин: Эйнауди, 1992. Английский перевод, Декамерон, перевод. Уэйн Ребхорн. Нью-Йорк: W. W. Norton, 2013.

– Esposizioni sopra la Comedia di Dante. Ed. Giorgio Padoan. In Tutte le opere di Giovanni Boccaccio, vol. 6. Milan: Mondadori, 1965.

– Генеалогия языческих богов. Ред. и перевод. Jon Solomon. 2 vols. Cambridge, MA: I Tatti Renaissance Library, 2017.

– Trattatatello in Laude di Dante. Ed. Pier Giorgio Ricci. In Tutte le opere di Giovanni Boccaccio, vol. 3. Milan: Mondadori, 1974. Английский перевод «Жизнь Данте». В James Robinson Smith, The Earliest Lives of Dante, trans. Philip Wicksteed. London: Alexander Moring, 1904. 1–111.

Бредекамп, Хорст. Сандро Боттичелли, «Примавера»: Florenz als Garten der Venus. Франкфурт-на-Майне:

Fischer Taschenbuch, 1988.

Брифель, Авива. Обманщики: Art Forgery and Identity in the Nineteenth Century. Итака, Нью-Йорк:

Издательство Корнельского университета, 2006.

Брукс, Ван Вик. The Dreams of Arcadia. New York: Даттон, 1958.

Буллен, Дж. Б. Миф о Возрождении в литературе девятнадцатого века. Оксфорд: Кларендон Пресс, 1994.

Буонасорси, Биаджо. Diario de’ successi piu importanti seguiti inItalia, & particolarmente in Fiorenza dall’anno 1498 in fino all’anno 1512. Con la vita del Magnifico Lorenzo de’ Medici il Vecchio scritta da Niccolo Valori. Florence: Giunti, 1568.

Буркхардт, Якоб. Цицерон: Путеводитель по живописи Италии для путешественников и студентов. Trans. A. H. Clough. London: T. Werner Laurie, 1879. Репринтное издание. New York: Garland, 1979.

– Цивилизация эпохи Возрождения в Италии. Trans. S. G. C. Middlemoore. London: Penguin, 1990.

– Письма Якоба Буркхардта. Ред. и перевод Alexander Dru. Лондон: Routledge and Kegan Paul, 1955.

Берроуз, Чарльз. «Алтарь и город: “Маньеризм„Боттичелли и реформа сакрального искусства». Artibus et Historiae 18, no. 36 (1997): 9–40.

В

Вааген, Фридрих. Сокровища искусства в Великобритании: Being an Account of the Chief Collections of Paintings, Drawings, Sculptures, Illuminated Mss., &c. &c. 3 vols. London: John Murray, 1854.

Вазари, Джорджо. Жизни художников: Том I. Перевод. George Bull. Лондон: Penguin, 1987.

– Vite dei piu eccellenti pittori, scultori e architettori: Nelle redazioni del 1550 e 1568. Ed. Rosanna Bettarini and Paolo Barocchi. 8 vols. Florence: Sansoni, 1966–1987.

Вайнштейн, Дональд. Савонарола: Взлет и падение пророка эпохи Возрождения. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2011.

Варбург, Эби. Боттичелли. Trans. Эмма Кантимори. Милан: Abscondita, 2003.

Ведепол, Клаудиа. Why Botticelli? Aby Warburg’s Search for a New Approach to Quattrocento Italian Art. In Botticelli

Past and Present. Ed. Ana Debenedetti and Caroline Elam. London: University College London Press, 2019. 183–202.

Вейнберг, Гайл С. Д. Д. Rossetti’s Ownership of Botticelli’s ‘Smeralda Brandini. The Burlington Magazine 146, № 1210 (январь 2004): 20–26.

Вейнтрауб, Карл Йоахим. Якоб Буркхардт: The Historian Among the Philologists. American Scholar 57, № 2 (весна 1988): 273–282.

Веллер, Питер. Переоценка в историографии и гендере: Бронзовый Давид Донателло в двадцать первом веке.

Artibus et Historiae 33, № 65 (2012): 43–77.

Вентури, Риккардо. Into the Abyss: On Salvador Dali’s Dream of Venus. In Botticelli Past and Present. Ed. Ana Debenedetti and Caroline Elam. Лондон: University College London Press, 2019. 266–289.

Винд, Эдгар. Языческие мистерии в эпоху Возрождения. New York: W. W. Norton, 1968.

Г

Гарин, Евгенио. Prosatori latini del Quattrocento. Милан и Неаполь: Riccardo Ricciardi, 1952.

Гарзелли, Аннароза… Le immagini, gli autori, i destinatari. Том 1 Miniatura fiorentina del Rinascimento, 1440–1525: Un primo censimento. Ed. Annarosa Garzelli. 2 vols. Florence: Giunta, 1985.

Гуди, Джек. Renaissances: The One of the Many. Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 2010.

Гвиччардини, Франческо. The History of Italy. Trans. Sidney Alexander, 1984. Принстон: Издательство Принстонского университета, 1984

Гиберти, Лоренцо. Commentarii. В документальной истории искусства, т. 1, Средние века и Возрождение. Ed. Elizabeth Gilmore Holt. 3 vols. New York: Doubleday, 1957. 151–167.

Гилберт, Феликс. Студенческие годы Якоба Буркхардта: The Road to Cultural History. Journal of the History of Ideas 47, № 2 (апрель-июнь 1986): 249–274.

Гилсон, Саймон. Данте и Флоренция эпохи Возрождения. Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 2009.

– La divinta di Dante: The Problematics of Dante’s Reception from the Fourteenth to Sixteenth Centuries.» Critica del testo 14, no. 1 (2011): 581–603.

Голдтуэйт, Ричард. The Economy of Renaissance Florence. Балтимор: Издательство университета Джонса Хопкинса, 2009.

– Богатство и спрос на искусство в Италии, 1300–1600 гг. Балтимор: Johns Hopkins University Press, 1993.

Гомбрих, Э. Х. «Мифологии Боттичелли: Исследование неоплатонического символизма его круга. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 8 (1945): 7–60.

Госсман, Лайонел. Базель в эпоху Буркхардта. Чикаго: Издательство Чикагского университета, 2007.

– Якоб Буркхардт как историк искусства. Oxford Art Journal 11, № 1 (1988): 25–32.

Гоше, Марсель. Разочарование мира: A Political History of Religion. Trans. Оскар Бердж. Принстон: Издательство Принстонского университета, 1997.

Греко, Луиджи. «Un libraire italien a Paris: Gian Claudio Molini, 1724–1816». Melanges de la bibliotheque de la Sorbonne 10 (1990): 103–121.

– Un libraire italien a Paris a la veille de la Revolution. Melanges de l’ecole francaise de Rome: Italie et Mediterranee 102, no. 2 (1990): 261–280.

Грендлер, Пол Ф. Школьное образование в Италии эпохи Возрождения: Literacy and Learning, 1300–1600. Балтимор: Издательство университета Джонса Хопкинса, 1991.

– Университеты итальянского Возрождения. Балтимор: Издательство университета Джонса Хопкинса, 2002.

Гринблатт, Стивен. Renaissance Self-Fashioning: From More to Shakespeare. Чикаго: Издательство Чикагского университета, 2005.

Гроссханс, Райнхальд. Берлинская гемельдегалерия. Мюнхен: Престель, 1998.

Д

Данлоп, Энн. El Vostro Poeta: The First Florentine Printing of Dante’s. Commedia. Canadian Art Review 20, nos. 1/2 (1993): 29–42.

Даулинг, Линда К. Чарльз Элиот Нортон: Искусство реформ в Америке девятнадцатого века. Дарем, штат Северная Каролина: Издательство университета Дьюка, 2007.

Де Рувер, Раймонд. The Rise and Decline of the Medici Bank, 1397–1494. Филадельфия: Beard Books, 1999.

Дешмукх, Марион. Восстановление культуры: Берлинская национальная галерея и американская оккупация, 1945–1949. Central European History 27, no. 4 (1994): 411–439.

Диккенс, Чарльз. Картинки из Италии и американские заметки для всеобщего распространения. Дж. Б. Липпинкотт, 1885.

Дрессен, Анджела. From Dante to Landino: Botticelli’s Calumny of Apelles and Its Sources. Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 59, no. 3 (2017): 324–339.

Дали, Гай. Pre-Raphaelites in Love. New York: Ticknor and Fields, 1989.

Дэвидсон, Роберт. Storia di Firenze. 8 vols. Florence: Sansoni, 1956–1968.

ДеВрис, Келли., Никколо Каппони. Campaldino 1289: The Battle That Made Dante. Oxford: Osprey, 2018.

Дьеффендорф, Барбара Б. Family Culture. Renaissance Quarterly 40 (1987): 661–681.

Доменичи, Лодовико. Facetie, motti e burle di diversi signori e persone private. Венеция: Андреа Мускио, 1571.

Дрейер, Питер. Dantes Divina Commedia mit den Illustrationen von Sandro Botticelli: Codex Reg. Lat. 1896, Codex Ham. 201 (Cim. 33). Цюрих: Belser, 1986.

– Серия гравюр Боттичелли 1481 года. Print Quarterly 2 (June 1984): 111–15.

– La storia del manoscritto. Trans. Marzia Beluffi. In Dante, La Divina Commedia: Illustrazioni Sandro Botticelli. Paris: Диана де Стеллерс, 1996. 27–40.

З

Замбрано, Патриция. «Мертвый Христос» в Шербуре: новая атрибуция молодого Филиппино Липпи». The Burlington Magazine 138, № 1118 (1996): 321–324.

Зирполо, Лилиан. «Примавера» Боттичелли: A Lesson for the Brid». Woman’s Art Journal 12, № 2 (осень 1991 – зима 1992): 24–28.

Золлнер, Франк. Frank. Botticelli. New York: Prestel, 2015.

К

Каллен, Каунти. My Soul’s High Song: The Collected Writings of Countee Cullen, Voice of the Harlem Renaissance. Ed. Gerald L. Early. New York: Doubleday, 1991.

D. C. The Late Dr. Lippmann. The Burlington Magazine for Connoisseurs 4, № 10 (January, 1904): 7–8.

Каферро, Уилльям., Филипп Жакс. The Spinelli of Florence: Fortunes of a Renaissance Merchant Family. College Park:

Pennsylvania State University Press, 2001.

Каррингтон, Фицрой. Флорентийские исследования: Иллюстрации к «Данте» Ландино, 1481 год. Art & Life 11, № 7 (январь, 1920): 372–377.

Квеннелл, Питер. Джон Рёскин: Портрет пророка. Лондон: Коллинз, 1949. Раффа, Гай. Кости Данте: A Poetic Afterlife. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020.

Келлер, Питер. Гравюры в издании «Божественной комедии 1481 года. In Sandro Botticelli: The Drawings for the

Divine Comedy. Ed. Hein-Th. Schulze Altcappenberg. Лондон: Королевская академия искусств, 2000. 326–333.

Келли, Джоан. Был ли у женщин Ренессанс? In Women, History, and Theory: The Essays of Joan Kelly. Chicago: University of Chicago Press, 1984. 19–50.

Кермод, Фрэнк. Формы внимания: Боттичелли и Гамлет. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

Кинг, Росс. Купол Брунеллески: How a Renaissance Genius Reinvented Architecture. New York: Bloomsbury, 2013.

Клапиш-Цубер, Кристиана. Женщина, семья и ритуал в Италии эпохи Возрождения. Trans. Lynne Cochrane. Chicago: University of Chicago Press, 1985.

Кларк, Кеннет. The Drawings by Sandro Botticelli for Dante’s «Divine Comedy». Нью-Йорк: Харпер-Коллинз, 1976.

– Флорентийская живопись: Пятнадцатый век. Лондон: Фабер и Фабер, 1945.

– Рёскин сегодня. Harmondsworth: Penguin, 1964.

Кларк, Пола К. Содерини и Медичи: власть и патронаж во Флоренции пятнадцатого века. Оксфорд: Кларендон Пресс, 1991.

Кларк, Уильям. Repertorium Bibliographicum; Or, Some Account of the Most Celebrated British Libraries. Лондон: Уильям Кларк, 1819.

Корбахер, Дагмар. Я очень, очень счастлива, что она у нас есть: «Данте» Боттичелли и коллекция Гамильтона в Купферштихкабинете. In Botticelli and Treasures from the Hamilton Collection. Ed. Dagmar Korbacher. London: Courtauld Gallery, 2016. 14–24.

Компаретти, Доменико. Вергилий в Средние века. Trans. E. F. M. Beinecke. Princeton: Princeton University Press, 1997

Корман, Салли. Danthe Alighieri Poeta Florentino’: Cultural Values in the 1481 Divine Comedy. In Reevaluating

Renaissance Art. Ed. Gabriele Neher and Rupert Shepherd. London: Ashgate, 2000. 57–69.

Костанца, Дениз. The Medici McMansion? In The Renaissance: Revised, Expanded, Unexpurgated. Ed. D. Medina Lasansky. Питтсбург: Periscope, 2014. 288–307.

Костарас, Никола и Клэр Ричардсон. Botticelli’s Portrait of a Lady Known as Smeralda Bandinelli: A Technical Study.

In Botticelli Past and Present. Ed. Ana Debenedetti and Caroline Elam. Лондон: University College London Press, 2019. 36–52.

Коэн, Рэйчел. Бернард Беренсон: A Life in the Picture Trade. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2013.

Краутхаймер, Ричард. Лоренцо Гиберти. Принстон: Издательство Принстонского университета, 1983.

Кунцельман, Диана. Сравнительные технические исследования картин Сандро Боттичелли. In Sandro Botticelli (1445–1510): Artist and Entrepreneurur in Renaissance Florence. Ed. Gert Jan van der Sman and Irene Mariani. Фло-ренция: Istituto Universitario Olandese di Storia dell’Arte, 2015. 27–46.

Кэмпбелл, Кэролайн. Botticelli and the Bottega. In Botticelli Reimagined Ed. Mark Evans and Stefan Wepplemann, with

Ana Debenedetti, Ruben Rebmann, Mary McMahon, Gabriel Montua. London: V & A Publishing, 2016. 24–29.

Л

Ла Ронсьер, Шарль де. Тосканские дворяне накануне Ренессанса. В Истории частной жизни, том 2, «Откровения средневекового мира». Ed. Georges Duby and Philippe Aries. Trans. Arthur Goldhammer. 5 vols. Cambridge, MA: Harvard University Press, 1992–98. 157–310.

Ладис, Эндрю. Легенда об остроумии Джотто и капелла Арена. Art Bulletin 68, no. 4 (December 1986): 581–596.

Лайтбаун, Рональд. Sandro Botticelli. 2 vols. Berkeley: University of California Press, 1978.

– Sandro Botticelli: Life and Work. New York: Abbeville, 1989.

Лансинг, Ричард, ред. The Dante Encyclopedia. Нью-Йорк: Гарланд, 2000.

Липпманн, Фридрих. Рисунки Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте. Уменьшенные факсимиле с оригиналов в Королевском музее Берлина и в Ватиканской библиотеке с введением и комментариями Ф. Липпманна. Лондон: Лоуренс и Буллен, 1896.

Линдсей, Иван. История награбленного и украденного искусства: От Античности до настоящего времени. Лондон: Unicorn Press, 2014.

Локк, Ален. The Critical Temper of Alain Locke. Ed. Джеффри Стюарт. New York: Гарленд, 1983.

Лоу, К. Дж. П. Церковь и политика в Италии эпохи Возрождения: Жизнь и карьера кардинала Франческо Содерини (1453–1524). Cambridge: Cambridge University Press, 1993.

Луцци, Джозеф. Из темного леса в сад: Исследования Данте в эпоху Вольтера. SVEC: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century (2002:6): 349–370.

– Romantic Europe and the Ghost of Italy. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2008.

Льюис, Р. У. Б. Город Флоренция: Исторические сведения и личные наблюдения. Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 1995

Лэтэм, Дэвид, ред. Призрачные тексты: Studies in Pre-Raphaelitism in Honour of William E. Fredeman. Торонто: Издательство университета Торонто, 2003.

Леви, Майкл. Боттичелли и Англия девятнадцатого века. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 23 (1960): 291–306.

М

Макиавелли, Никколо. Флорентийские истории. Перевод У. К. Марриотт. London: Dent, 1909.

– Макиавелли и его друзья: Их личная переписка. Редактура и перевод Джеймс Б. Аткинсон и Дэвид Сайсс, ДеКалб: Издательство Университета Северного Иллинойса, 1996.

Маклафлин, Мартин. Гуманизм и итальянская литература. В Кембриджском справочнике по гуманизму эпохи Возрождения. Ред. Jill Kraye. Cambridge: Cambridge University Press, 1996. 234–245.

Макмиллан, К. Б. Каталог писем Данте Габриэля Россетти. Докторская диссертация, Техасский университет в Остине, 1975.

Маландрин, Ванесса, Аданелла Росси, Леонид Дворцин и Франческа Галли. The Evolving Role of Bread in the Tuscan Gastronomic Culture. In Gastronomy and Culture. Под ред. Katalin Csoban and Habil Erika Konyves. Дебрецен, Венгрия: Дебреценский университет, 2015. 10–23.

Манетти, Антонио. Жизнь Брунеллески. Trans. Catherine Enggass. University Park: Университет штата Пенсильвания, 1970.

Маркс, Эдвард. Забытые песни джунглей: Primitivist Strategies of the Harlem Renaissance. Langston Hughes Review 14, nos. 1/2 (Spring/Fall 1996): 79–93.

Маццотта, Джузеппе. Видение Данте и круг знания. Принстон: Издательство Принстонского университета, 1993.

Медичи, Лукреция Торнабуони де. Священные повествования. Ed. and trans. Джейн Тайлус. Чикаго: Издательство Чикагского университета, 2001.

Мелиус, Джереми. «История искусства и изобретение Боттичелли». Докторская диссертация, Калифорнийский университет, Беркли, 2010.

Месниль, Жак. Боттичелли. Париж: Мишель Альбен, 1938.

Магерини, Грацелла. La sindrome di Stendhal. Florence: Ponte alle Grazie, 1995.

Майер, Ида. Ange Politien: La formation d’un poete humaniste, 1469–1480. Женева: Дроз, 1966.

Мазелани, Пьерджорджо, Елена Печчиони, Эмма Кантисани и Фабио Фратини. Геолитология и происхождение материалов исторических зданий Флоренции (Италия). Episodes 26, no. 3 (September 2003): 250–255.

Мармор, Макс С. From Purgatory to the Primavera, Some Observations on Botticelli and Dante. Artibus et Historiae 24, no. 48 (2003): 199–212.

Мартинес, Лауро. Апрельская кровь: Флоренция и заговор против Медичи. Оксфорд: Oxford University Press, 2003.

– L’education des peintres florentins au XVe siecle. Revue des idees 14 (15 сентября 1910): 195–206.

Мехус, Лоренцо. Historia litteraria florentina: Ab anno MCXCII usque ad annum MCDXXXIX. Мюнхен: Вильгельм Финк, 1968.

Миглиорини, Франческа. Иллюстрации Боттичелли к «Комедии Данте»: некоторые соображения о форме и функции. В работе Сандро Боттичелли (1445–1510): Художник и предприниматель во Флоренции эпохи Возрождения. Под ред. Герт Ян ван дер Сман и Ирене Мариани. Флоренция: Istituto Universitario Olandese di Storia dell’Arte, 2015. 157–166.

Миллер, Лилиан Р. Празднование Боттичелли: вкус к итальянскому ренессансу в Соединенных Штатах, 1870–1920. In The Italian Presence in American Art. Ed. Irma B. Jaffe. New York: Fordham University Press, 1989. 1–22.

Митчелл II, Эрнест Джулиус. «‘Black Renaissance’: A Brief History of the Concept». Amerikastudien/American Studies 55.4 (2010): 641–665.

Мишле, Жюль. Ренессанс и открытие мира и человека. In The Renaissance Debate. Ред. Denys Hay. New York: Holt, Rinehart and Winston, 1965. 22–28.

Н

Нарди, Якопо. Istorie della citta di Firenze [История города Флоренции]. В Избранных сочинениях Джироламо Савонаролы: Религия и политика, 1490–1498. Ed. Donald Beebe, Anne Borelli, and Maria Pastore Passaro. Нью-Хейвен:

Издательство Йельского университета, 2008. 253–255.

Нельсон, Джонатан К. «Вирильный воздух» Боттичелли: Reconsidering the Milan Memo of 1493». In Sandro Botticelli (1445–1510): Artist and Entrepreneur in Renaissance Florence. Ed. Gert Jan van der Sman and Irene Mariani. Флоренция: Istituto Universitario Olandese di Storia dell’Arte, 2015. 166–181.

Наджеми, Джон. A History of Florence: 1200–1575. Нью-Йорк: Wiley-Blackwell, 2006.

– Неопубликованный очерк Мэри Беренсон «Боттичелли и его критики» (1894–1895)». 19: Interdisciplinary Studies in the Long Nineteenth Century 28 (2019) https://doi.org/10.16995/ntn.837.

О

О’Мэлли, Мишель. Поиск славы: Painting and the Making of Careers in Renaissance Florence. Renaissance Studies 24, no. 1: специальный выпуск, Re-Thinking Renaissance Objects: Дизайн, функция и значение (февраль 2014): 11–17.

– Выбор качества в производстве искусства Ренессанса: Боттичелли и спрос. Renaissance Studies 28, no. 1 (февраль 2014): 4–32.

– Responding to Changing Taste and Demand: Botticelli after 1490. В работе Sandro Botticelli (1445–1510): Artist and Entrepreneurur in Renaissance Florence. Ed. Gert Jan van der Sman and Irene Mariani. Флоренция: Istituto Universitario

Olandese di Storia dell’Arte, 2015. 101–119.

Олтрогге, Дорис, Роберт Фукс и Оливер Ханн. «Finito и Non finito: Техники рисования и живописи в «Божественной комедии» Боттичелли. In Sandro Botticelli: The Drawings for the Divine Comedy. Ed. Hein-Th.

Schulze Altcappenberg. Лондон: Королевская академия искусств, 2000. 334–341.

Ольсен, Кристина. Gross Expenditure: Botticelli’s Nastagio Panels. Art History 15, no. 2 (June 1992): 146–170.

Остермарк-Йохансен, Л. Walter Pater and the Language of Sculpture. London: Ashgate, 2011.

П

Паолуччи, Антонио. Боттичелли и Медичи. В сборнике «Боттичелли: от Лоренцо Великолепного до Савонаролы». Ред. Алессандро Кьоетто. Турин: Скира, 2003.

Папио, Майкл. Высказывания Боккаччо о «Комедии» Данте. Торонто: Издательство Торонтского университета, 2009.

Паркер, Дебора. Освещение «Карты Ада» Боттичелли. MLN: Итальянский выпуск 128, № 1 (январь 2013): 84–102.

Патер, Уолтер. Dante Gabriel Rossetti. Appreciations: With an Essay on Style. London: Macmillan, 1895. 213–227.

– Studies in the History of the Renaissance. Оксфорд: Oxford University Press, 2010.

– Письма Уолтера Патера. Ред. Лоуренс Эванс. Оксфорд: Oxford University Press, 1970.

Паркс, Тим. Деньги Медичи: Искусство, банки и метафизика во Флоренции XV века. Нью-Йорк: Enterprise, 2005.

Пегоретти, Анна. Раннее восприятие до 1481 года. The Cambridge Companion to Dante’s «Commedia». ред. Zygmunt Baranski and Simon Gilson. Кэмбридж: Cambridge University Press, 2019. 245–258.

Перна, Чиро. La ‘Lectura Dantis’ come genere boccacciano. In Boccaccio editore e interprete di Dante: Atti del Convegno internazionale di Roma 28–30 ottobre 2013. Ed. Luca Azzetta and Andrea Mazzuchi. Rome: Salerno, 2014. 437–450.

Петрарка, Франческо. Familiarium rerum libri [Знакомые письма]. Ред. Энрико Бьянки. В прозе. Под ред. Дж. Мартеллоти с П. Г. Риччи, Э. Каррара и Э. Бьянки. Милан и Неаполь: Riccardo Ricciardi, 1955. 810–1025.

Падоан, Джорджо… «Boccaccio, Giovanni.» В Enciclopedia dantesca. ред. Umberto Bosco. 6 vols. Rome: Istituto dell’Enciclopedia Italiana, 1970–75. 1:645–650.

Паррончи, Алессандро. Botticelli fra Dante e Petrarca. Florence: Nardini, 1985.

Петроччи, Джорджо. La vita di Dante. 5-е изд. Bari: Laterza, 2008.

Полизиано, Агноло. Detti piacevoli. Ed. Tiziano Zanato. Rome: Istituto dell’Enciclopedia Italiana Treccani, 1983.

– Stanze cominciate per la giostra di Giuliano de’ Medici. Ed. Vincenzo Bona. Турин: Лёшер, 1954.

Пуле, Синтиа М. L’entree de Charles VIII dans Paris (1484) racontee par Baccio Ugolini a Lorenzo di Pierfrancesco de’ Medici. Bibliotheque d’Humanisme et Renaissance 53, no. 3 (1991): 727–734.

– Res seniles [Письма о старости], Libri V–VIII. Ed. Silvia Rizzo, with Monica Berte. Флоренция: Le Lettere, 2009.

Поуп-Хеннесси, Джон. Донателло: скульптор. Нью-Йорк: Abbeville Press, 1993.

– Бронзовый Давид Донателло. Scritti di storia dell’arte in onore di Federico Zeri. Milan: Electa, 1984. 122–127.

– Портрет в эпоху Возрождения. Принстон: Princeton University Press, 1963

– Сандро Боттичелли: Рождество Христово. London: Percy Lund Humphries, 1945

Пью, Эмили. Архитектура, политика и идентичность в разделенном Берлине. Питтсбург: University of Pittsburgh Press, 2014.

Р

Раналли, Омерита. ’Accessus ad auctorem’ e primo canto dell’Inferno nella lettura fiorentina di Giovanni Boccaccio.

In Scrittori in cattedra: La forma della «lezione» dalle origini al Novecento. Rome: Bulzoni, 2002. 9–20.

Роддвиг, Марселла. Dante Alighieri: Die: Gottliche Komodie Vergleichende Bestandsaufnahme der Commedia

Handischriften. Stuttgart: Anton Hiersemann, 1984.

Раффа, Гай. Кости Данте: A Poetic Afterlife. Cambridge, MA: Harvard University Press, 2020.

Райт, Элисон. The Pollaiuolo Brothers. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2005.

Рёскин, Джон. Ariadne Florentina: Six Lectures on Wood and Metal Engraving. Нью-Йорк: Чарльз Э. Меррилл, 1892.

– Современные художники [Том 1]. Том 4 из «Сочинений Джона Рёскина». Ed. E. T. Cook and Alexander Wedderburn. 39 vols. London: George Allen, 1903–1912.

– Камни Венеции. New York: Da Capo, 1960.

– Волтер Патер и Адриан Стоукс. Англия и ее эстеты: Биография и вкус. Комментарий Дэвида Кэрриера. Амстердам: G + B Arts International, 1997.

Роек, Бернард. Флоренция 1900 года: Поиски Аркадии. Перевод. Стюарт Спенсер. Нью-Хейвен. Издательство Йельского университета, 2009.

Роско, Уильям. Жизнь Лоренцо Медичи, прозванного Великолепным. 3rd ed. London: A. Strahan, 1797.

Россетти, Уильям Майкл, ред. Данте Габриэль Россетти: его семейные письма, с воспоминаниями. 2 тома. Лондон: Ellis and Elvey, 1895.

Роуш, Шерри. «Dante as Piagnone Prophet: Girolamo Benivieni’s ‘Cantico in laude di Dante’ (1506).» Renaissance Quarterly 55, № 1 (весна 2002): 49–80.

Роуленд, Ингрид Д. С небес в Аркадию: Священное и профанное в эпоху Ренессанса. New York: New York Review of Books, 2005

Рубинштейн, Никола. The Palazzo Vecchio, 1298–1532: Government, Architecture, and Imagery in the Civic Palace of the Florentine Republic. Оксфорд: Кларендон Пресс, 1995.

Рубин, Патрициа Ли. Images and Identity in Fifteenth-Century Florence. Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2007.

С

Саид, Эдвард. Thoughts on Late Style. London Review of Books 26, no. 15 (August 2004). https://www.lrb.co.uk/the-paper/v26/n15/edward-said/thoughts-on-late-style.

Саккетти, Франко. Сказки от Саккетти. Перевод. Мэри Г. Стигманн. Лондон: J. M. Dent, 1908.

Сантагата, Марко. Данте: история его жизни. Перевод. Ричард Э. Диксон. Cambridge, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2016.

Саслоу, Джеймс М. The Poetry of Michelangelo: An Annotated Translation. Нью-Хейвен: Yale University Press, 1991.

Сассетти, Паоло. Брак, приданое и повторный брак в семье Сассетти (1384–1397). Перевод Изабелла Шабо. В сборнике «Средневековая Италия»: Тексты в переводе. Под ред. Кэтрин Л. Янсен, Джоанна Дрелл и Фрэнсис Эндрюс. Филадельфия: Издательство Пенсильванского университета, 2009. 446–450.

Селенца, Кристофер С. The Intellectual World of the Italian Renaissance: Language, Philosophy, and the Search for Meaning. Cambridge: Cambridge University Press, 2018.

Симонетта, Марчелло. The Montefeltro Conspiracy: A Renaissance Mystery Decoded. New York: Doubleday, 2008.

Сман, Герт Ян ван дер. Жизнь и карьера Боттичелли в округе Единорога. В книге «Сандро Боттичелли (1445–1510): Художник и предприниматель во Флоренции эпохи Возрождения». Под ред. Герт Ян ван дер Сман и Ирене Мариани. Флоренция: Istituto Universitario Olandese diStoria dell’Arte, 2015. 183–201.

Смит, Вебстер. On the Original Location of the Primavera. Бюллетень искусства 57, № 1 (март 1975 года): 31–40.

Спайк, Джон Т., Алессандро Чекки, eds. Botticelli and the Search for the Divine: Florentine Painting Between the Medici and the Bonfires of the Vanities. Уильямсбург, VA: Колледж Уильяма и Марии, Музей искусств Мускарелль, 2017.

Стейнберг, Джастин. Учет Данте: городские читатели и писатели в позднесредневековой Италии. Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 2007.

Стенбок, Фрауке. «Коллекция Гамильтона». B Botticelli and Treasures from the Hamilton Collection. Под ред. Дагмар Корбахер. Лондон: Courtauld Gallery, 2016. 10–13.

Стендаль. Рим, Неаполь и Флоренция. Перевод. Ричард Н. Коу. Richmond, UK: John Calder, 1959, rept. 2010.

Стефенс, Ф. Д. Dante Gabriel Rossetti. Лондон: Seeley, 1905.

Стэплфорд, Ричард. «Vasari and Botticelli.», Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 39, nos. 2/3 (1995): 397–408.

Стюард, Сюзан Мошер. Gilding the Market: Luxury and Fashion in Fourteenth Century Italy. Филадельфия: University of Pennsylvania Press, 2006.

Суинберн, Алджернон Чарльз. «Notes on Designs of the Old Masters at Florence.» В Essays and Studies. Лондон: Chatto and Windus, 1875. 314–357.

Т

Тейлор, Карла. A Text and Its Afterlife: Dante and Chaucer. Сравнительная литература 35, № 1 (зима 1983 г.): 1–20.

Тейтлбаум, Ричард. John Ruskin and the Italian Renaissance. English Studies in Africa 19, no. 1 (1976): 1–17.

Тиффани, Кристофер. Загробная жизнь Данте в картинах Уильяма Дайса. Магистерская диссертация, Государственный университет Аризоны, 2013.

Торндайк, Линн. «Ренессанс или предренессанс?». Journal of the History of Ideas 4 (1943): 65–74.

Тостманн, Оливер. «Berenson: The American Discovery of Sandro Botticelli.» In Botticelli Reimagined. Ed. Mark Evans and Stefan Wepplemann, with Ana Debenedetti, Ruben Rebmann, Mary McMahon, Gabriel Montua. London: V & A Publishing, 2016. 106–109.

У

Уоттс, Барбара. «Рисунки Сандро Бот тичелли к “Инферно„Данте: Повествовательная структу ра, топография и дизайн рукописи». Artibus et Historiae 16, no. 32 (1995): 163–201.

Ф

Фаласки, Э. Джотто: литературная легенда. Italian Studies 27 (1972): 1–27.

Фасанелли, Джеймс А. Письмо из ранних лет Беренсона. The Burlington Magazine 108, № 755 (1966): 85.

Филлипс, Клод. Флорентийская живопись до 1500 года. Берлингтонский журнал для знатоков 34, № 195 (июнь 1919): 208–219.

Фичино, Марсилио. The Letters of Marsilio Ficino. Trans. Члены факультета иностранных языков Лондонской школы экономики. 2nd ed. Лондон: Shepheard-Walwyn, 1975.

Форстер, Э. М. Комната с видом. Лондон: Пингвин, 2000.

Фридерих, Вернер П. Зарубежная слава Данте, 1350–1850: The Influence of Dante Alighieri on the Poets and Scholars of Spain, France, England, Germany, Switzerland, and the United States. Рим: Edizioni di Storia e Letteratura, 1950.

Фосколо, Уго. Dei sepolcri. Том 1 из Opere. Ed. Franco Gavazzeni. 2 vols. Turin: Einaudi-Gallimard, 1994–95. 21–38.

– Параллель между Данте и Петраркой. Vol. 2 of Opere. Ed. Franco Gavazzeni. 2 vols. Turin: Einaudi-Gallimard, 1994–95. 633–660.

Х

Хавели, Ник. Британская публика Данте: Читатели и тексты, с четырнадцатого века до наших дней. Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 2014.

Хаммонд, Мейсон. Война и художественные сокровища в Германии. College Art Journal 5.3 (1946): 205–218.

– Память о вещах прошлого: Защита и сохранение памятников, произведений искусства, библиотек и архивов во

время и после Второй мировой войны. Proceedings of the Massachusetts Historical Society 92 (1980): 84–99.

Хэнкинс, Джеймс. «Гуманизм эпохи Возрождения и исто риография сегодня». В Palgrave Advances in Renaissance

Historiography. Ed. Jonathan Woolfson. London: Palgrave Macmillan, 2005. 73–96.

Хау, Томас Карр. Соляные шахты и замки: Обнаружение и реституция награбленного европейского искусства. Индианаполис: Боббс-Меррилл, 1946.

Хегарти, Мелинда. Лаврентийский патронаж в Палаццо Веккьо: Фрески из Сала деи Джильи. Бюллетень искусства 75, № 2 (1996): 264–285.

Хибберт, Кристофер. The Rise and Fall of the House of Medici. Лондон: Penguin, 1974

Холбрук, Ричард. Портреты Данте от Джотто до Раффаэля: A Critical Study, with a Concise Iconography. Бостон: Хоутон Миффлин, 1911.

Хохманн, Майкл. Jacques Mesnil’s Botticelli. In Botticelli Past and Present. Ed. Ana Debenedetti and Caroline Elam. London: University College London Press, 2019. 216–231.

Хорн, Герберт. Alessandro Filipepi, Commonly Called Sandro Botticelli, Painter of Florence. London: George Bell and Sons, 1908. Painter of Florense. Princeton: Princeton University Press, 1980.

– Quelques souvenirs de Sandro Botticelli. Revue archeologique 39 (1901): 12–20.

Хьюз, Лэнгстон. Большое море. Нью-Йорк: Knopf, 1940.

– Собрание стихотворений Лэнгстона Хьюза. Ed. Арнольд Рамперсад и Дэвид Рёссел. Нью-Йорк: Knopf, 1995

Хэтфилд, Рэб. Мистическое Рождество Боттичелли, Савонарола и тысячелетие. Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 58 (1995): 88–114.

– Введение. Сандро Боттичелли и Герберт Хорн: новые исследования. Ed. Rab Hatfield. Флоренция: Сиракузский университет во Флоренции, 2009. Xii-xiii

Ц

Цезарь, Майкл, ред. Данте: Критическое наследие, 1314(?)–1870. Лондон: Routledge, 1989.

Ч

Чейни, Лиана. Неоплатонизм Кватроченто и гуманизм Медичи в мифологических картинах Боттичелли. Лэнхем, MD: Университетская пресса Америки, 1985.

Чекки, Алессандро. Боттичелли. Милан: Федерико Мотта Эдиторе, 2005.

Челлини, Бенвенуто. The Treatises of Benvenuto Cellini on Goldsmithing and Sculpture. Trans. C. R. Ashbee. New York: Dover, 1967.

Чеччи, Алессандро. Боттичелли. Милан: Federico Motta Editore, 2005.

Ш

Шульце Альткаппенберг, Хайн-Т. ‘Per essere persona sofistica’: Botticelli’s Drawings for the Divine Comedy. In Sandro

Botticelli: The Drawings for the «Divine Comedy. Ed. Hein-Th. Schulze Altcappenberg. Лондон: Королевская акаде-

мия искусств, 2000. 13–35.

– Sandro Botticelli Pittore della «Divina Commedia». 2 vols. Rome: Scuderie Papali al Quirinale и Milan: Скира, 2000.

Шпенглер, Освальд. The Decline of the West. Перевод Чарльз Фрэнсис Аткинсон. 2 vols. London: George Allen, 1923.

Шемек, Дианна. Ladies Errant: Wayward Women and Social Order in Early Modern Italy. Durham, NC: Издательство Университета Дьюка, 1998.

Ширман, Джон. Коллекции младшей ветви Медичи. (Берлингтонский журнал 117, № 862 (январь 1975): 12–13)

Шнайдер, Лори. Бронзовый Давид Донателло. Бюллетень искусства 55, № 2 (1973):215–216.

Э

Эванс, Марк, Стефан Вепплманн, с Аной Дебенедетти, Рубеном Ребманном, Мэри МакМахон и Габриэлем Монтуа, ред. Botticelli Reimagined. London: V & A Publishing, 2016.

Эдсел, Роберт М. Спасение Италии: The Race to Rescue a Nation’s Treasures from the Nazis. New York: W. W. Norton, 2014.

Эттл, Росс Брук. The Venus Dilemma: Notes on Botticelli and Simonetta Cattaneo Vespucci. Notes in the History of Art 27, no. 4 (Summer 2008): 3–10.

Эттлингер, Хелен и Л. Д. Эттлингер. Боттичелли. Лондон: Thames and Hudson, 1976.

Иллюстрации

1. Боттичелли, Благовещение Честелло (1489), Эрих Лессинг/Арт Ресурс, Нью-Йорк

2. Сцены из жизни Святого Петра, капелла Бранкаччи (ок. 1425-27). Скала/Арт Ресурс, Нью-Йорк

3. Донателло, Давид (бронза; ок. 1440). Ниматулла/Арт Ресурс, Нью-Йорк

4. Донателло, Давид (мрамор; 1408-9). Архив Алинари/Арт Ресурс, Нью-Йорк

5. Поллайоло, Милосердие (1469). Министерство культуры Италии/Арт Ресурс, Нью-Йорк

6. Боттичелли, Сила (1470). Министерство культуры Италии/Арт Ресурс, Нью-Йорк

7. Боттичелли, Поклонение волхвов (ок. 1475-76). Министерство культуры Италии/Арт Ресурс, Нью-Йорк

8. Ди Микелино, Божественная комедия освящает Флоренцию (1465). Скала/Арт Ресурс, Нью-Йорк

9. Боттичелли, Карта Ада (ок. 1495) Арт Ресурс, Нью-Йорк

10. Боттичелли, Весна (ок. 1480). Скала/Арт Ресурс, Нью-Йорк

11. Боттичелли, Рождение Венеры (ок. 1485). Скала/Арт Ресурс, Нью-Йорк

12. Боттичелли, История Настаджо дельи Онести III (панель 3; 1483). Национальный музей Прадо/ Арт Ресурс, Нью-Йорк

13. Боттичелли, История Настаджо дельи Онести III (панель 4; 1483). Национальный музей Прадо/ Арт Ресурс, Нью-Йорк

14. Боттичелли, Святая Троица (1491–1493). Лондон (Сэмюэл Курто Траст) Галерея Курто Бриджменской библиотеки искусств

15. Боттичелли, Мистическое Рождество (1500–1501). Национальная галерея, Лондон/Арт Ресурс, Нью-Йорк

16. Боттичелли, Портрет Данте (ок. 1495). Викисклад

17. Микеланджело, Страшный суд (фрагмент; 1536-41; фото до реставрации 1980-94 г.). Скала/Арт Ресурс, Нью-Йорк

18. Россетти. Первая годовщина смерти Беатриче (1853). Арт Ресурс, Нью-Йорк

19. Боттичелли, «Портрет Смеральды Брандини» (1475). Музей Виктории и Альберта, Лондон/Арт Ресурс, Нью-Йорк

* * *

Примечания

1

Полные сведения приводятся при первом упоминании источника, а затем в сокращенном виде. Полные сведения о ключевых источниках можно найти в избранной библиографии. Если не указано иное, переводы являются авторскими.

Описание визита Липпманна к Эллису и Уайту см. Nick Havely, Dante’s British Public: Readers and Texts, from the Fourteenth Century to the Present (Oxford: Oxford University Press, 2014), 247–249. См. также Фрауке Стенбок, «Коллекция Гамильтона», «Боттичелли и сокровища из коллекции Гамильтон», под ред. Дагмар Корбахер (Лондон: Галерея Курто, 2016), 12–13; и Дагмар Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что она у нас есть: «Данте» Боттичелли и коллекция Гамильтона в Гравюрном кабинете», в «Боттичелли и сокровища из коллекции Гамильтона», под ред. Корбахер, 14–24.

2

Описание личности и художественных вкусов Липпманна см. в C. D., The Late Dr. Lippmann, The Burlington Magazine for Connoisseurs 4, № 10 (январь 1904): 7–8.

3

Как провозгласил один выдающийся историк, «Ренессанс – это первичная сцена европейской историографии, к которой мы, кажется, обязаны возвращаться из восхищения или отрицания», и академический ритуал, изобилующий «избиением Буркхардта» его «неблагодарными детьми», занимающими кафедры. См. Randolph Starn, Renaissance Redux, American Historical Review 103, no. 1 (февраль 1998): 122–123.

4

Жюль Мишле, The Renaissance and the Discovery of the World and Man в The Renaissance Debate, под ред. Denys Hay (Хантингтон, Нью-Йорк: Robert E. Krieger, 1976), 22.

5

Джон Рёскин, «Камни Венеции» (Нью-Йорк: Да Капо, 1960), 228.

6

Библиотека научных работ подчеркивает интеллектуальные взаимосвязи между Средневековьем и Ренессансом. Для общего рассмотрения этого вопроса и убедительной защиты связи между средневековой и ренессансной мыслью я выделю фундаментальную работу Линн Торндайк «Ренессанс или Проторенессанс?», Журнал истории идей № 4 (1943): 65–74; а о процветающей европейской интеллектуальной культуре, которая легла в основу такого главного литературного произведения Средневековья, как «Божественная комедия» Данте, см. Giuseppe Mazzotta, Dante’s Vision and the Circle of Knowledge (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1993).

7

Исследование присутствия Вергилия в Средневековье см. в классической работе Доменико Компаретти «Вергилий в Средние века», перевод. E. F. M. Beinecke (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1997).

8

См. Данте, Чистилище XXVI.113. Все ссылки на текст Данте относятся к La Commedia secondo l’antica vulgata, под ред. Giorgio Petrocchi, Edizione Nazionale della Società Dantesca Italiana (4 тома; Милан: Мондадори, 1966–1967). Я использую либо свой собственный английский перевод, либо, когда это указано, перевод Аллена Мандельбаума из Данте, «Божественная комедия» (Нью-Йорк: Everyman’s Library, 1995).

9

Представление о движении западного общества от религии оживляет спорная и провокационная книга Марселя Гоше «Разочарование мира: политическая история религии», перевод Оскар Бердж (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1997).

10

См., например, работу Освальда Шпенглера и его превознесение средневекового периода над Ренессансом и его якобы «современным», «декадентским» духом в книге «Упадок Запада», перевод Чарльз Фрэнсис Аткинсон, том 2: Перспективы мировой истории (2 тома; Лондон: Джордж Аллен, 1923), 891, 982. См. также Пол Ратнер, «Почему некоторые консервативные мыслители всерьез хотят возвращения Средневековья», Big Think, 5 марта 2017 года, https://bigthink.com/paul-ratner/time-to-get-medieval-why-some-conservative-thinkers-love-the-middle-ages. Для художественной критики рационализма эпохи Возрождения см. слова Лео Нафта в его ссоре с Людовиком Сеттембрини в романе Томаса Манна «Волшебная гора», перевод John E. Woods (Нью-Йорк: Vintage International, 1995), 512–513: «В [Средние века]. считалось позорным отдавать в школу любого отрока, который не хотел стать священнослужителем, и это презрение к литературному искусству, как со стороны аристократии, так и со стороны простолюдинов, оставалось отличительной чертой истинного дворянства; тогда как литератор, этот истинный сын гуманизма и буржуазии, умеющий читать и писать – что дворяне, воины и простолюдины умели делать плохо или не умели вовсе, – не умел ничего другого, совершенно ничего не понимал о мире и оставался латинским болваном, мастером слова, оставившим реальную жизнь честным людям…»

11

См. C. D., The Late Dr. Lippmann, 7–8. 12. Описание 12-го герцога Гамильтона и списка его пороков см. в Havely, Dante’s British Public, 247.

12

См. «Взлет и падение дворца Гамильтон», сайт Национальных музеев Шотландии, https://www.nms.ac.uk/explore-our-collections/stories/art-and-design/the-rise-and-fall-of-hamilton-palace/.

13

Менее чем через пятьдесят лет после визита Липпманна к Эллису и Уайту дворец семьи Гамильтон (когда-то описанной Даниэлем Дефо как «великие собственники») будет снесен с лица земли после продажи. Описание Большого тура 10-го герцога Гамильтона и его коллекционерских привычек см. Стенбок, «Коллекция Гамильтона», 11–12. Каталог его коллекции см. в Письме XXVIII, «Коллекция герцога Гамильтона», в Густав Фридрих Вааген, Treasures of Art in Great Britain: Being an Account of the Chief Collections of Paintings, Drawings, Sculptures, Illuminated Mss., &c. &c. (3 тома; Лондон: Джон Мюррей, 1854), 3:297–301.

14

Пометка Молини была впоследствии вклеена в том иллюстраций и, таким образом, кажется свидетельством о покупке; см. Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что она у нас есть», 16.

15

Оригинал на итальянском языке гласит: «o di mano di Sandro Botticelli, o di altro disegnatore di quell’ottimo tempo del disegno». См. Корбахер, «Я очень, очень рад, что она у нас есть», 17.

16

См. Боттичелли и сокровища из коллекции Гамильтона, ред. Корбахер, 38.

17

Вааген, Сокровища искусства в Великобритании, 3:307.

18

См. Поль Коломб де Батин, Bibliografia dantesca; ossia, Catalogo delle edizioni, traduzioni, codici manoscritti e comenti della Divina Commedia e delle opere minori di Dante (3 тома; Prato: Aldina, 1845–1846), 2:174 (№ 335); и Фридрих Липпманн, Рисунки Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте. Уменьшенные факсимиле с оригиналов в Королевском музее Берлина и в библиотеке Ватикана с введением и комментариями Ф. Липпманна (Лондон: Lawrence and Bullen, 1896), 17.

19

Уильям Кларк, Repertorium Bibliographicum: Or, Some Account of the Most Celebrated British Libraries (London: Уильям Кларк, 1819), 260.

20

Полный рассказ Вазари о Боттичелли см. в его «Жизнеописаниях художников», том I, перевод Джордж Булл (Лондон: Penguin, 1987), 224–231. Это издание основано на отрывках из второго издания «Жизнеописаний художников» Вазари, опубликованного в 1568 году. Оригинальный текст Вазари см. в Vite dei più eccellenti pittori, scultori e architettori: Nelle redazioni del 1550 e 1568, под ред. Розанна Беттарини и Паоло Барокки (8 томов; Флоренция: Сансони, 1966–1987).

21

Вазари, «Жизнеописания художников», 227. Я изменил неправильный перевод этого издания, в котором «per essere persona sofistica» переводится как «быть человеком пытливого ума», формулировка, которая не отражает язвительную иронию Вазари.

22

См. обсуждение и противоречивые интерпретации в Richard Stapleford, Vasari and Botticelli, Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 39, nos. 2/3 (1995): 397–408; и Бук Виерда, The True Identity of the Anonimo Magliabechiano, Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 53, № 1 (2009): 157–168

23

В оригинале на итальянском языке: [Botticelli]. dipinse e storiò un Dante in cartapecora a L[oren].zo di P[ie].ro Franc[es].co de’ Medici, il che fu cosa maravigliosa tenuto. См. дискуссию в Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica, 21–22. См. также Francesca Migliorini, Botticelli’s Illustrations for Dante’s Comedy: Some Considerations on Form and Function, in Sandro Botticelli (1445–1510): Artist and Entrepreneur in Renaissance Florence, под ред. Gert Jan van der Sman и Irene Mariani (Флоренция: Istituto Universitario Olandese di Storia dell’Arte, 2015), 157.

24

На самом деле Вазари знаком лишь с небольшой частью проекта Боттичелли по созданию Данте, и то косвенно, через знаменитый том «Ад» 1480-х годов: флорентийское издание под редакцией Кристофоро Ландино, содержащее 19 гравюр, основанных на прототипах Боттичелли (см. Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica, 21). Стэплфорд обсуждает, как личные интересы Вазари повлияли на его искажения основных фактов Анонимного Маглиабечано в «Вазари и Боттичелли», 397–408.

25

См. Alessandro Cecchi, Botticelli (Florence: Federico Motta, 2005), 62; и описания Полициано о пылких беседах и игривом остроумии Боттичелли в Detti piacevoli, под ред. Тициано Дзанати (Рим: Istituto dell’Enciclopedia Italiana, 1983), № 328 и 366.

26

Из оригинальных рисунков Боттичелли следующие считаются утраченными: «Ад» II–VII, XI и XIV. Еще два листа, содержащие текст «Рай» XXXII–XXXIII, но без рисунков, появились в Берлине в неизвестный период. Еще одна иллюстрация, «Рай» XXXI, так и не была выполнена, поскольку место в рукописи для нее осталось пустым. Обсуждение выживания и исчезновения рисунков см. в Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica, 19; и The Jewel of the Collection: Sandro Botticelli’s Drawings for Dante’s Divine Comedy, in Botticelli and Treasures from the Hamilton Collection, под ред. Корбахер, 73, 76 н4.

27

Об инциденте, связанном с Патером и «скользкими ногами», которыми он восхищался, см. Richard Ellmann, Oscar Wilde (Нью-Йорк: Vintage, 1984), 84.

28

Патер также был поклонником Россетти, сравнивая его с Данте из-за их общей способности сделать «чувственным» и «материальным» нечто столь бесплотное, как человеческая душа. См. его «Данте Габриэль Россетти» в Appreciations: With an Essay on Style (Лондон: Макмиллан, 1895), 221.

29

Основополагающую работу Рёскина о Боттичелли, основанную на серии лекций, прочитанных в Оксфорде в 1872 году, см. в его «Ариадне Флорентийской: шесть лекций о гравюре на дереве и металле» (Нью-Йорк: Чарльз Э. Меррилл, 1892), 90.

30

Уолтер Патер, Исследования по истории Возрождения (Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 2010), 35.

31

Липпманн, Рисунки Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, 1.

32

См. Rachel Cohen, Bernard Berenson: A Life in the Picture Trade (New Haven: Yale University Press, 2013), 156.

33

Обсуждение ошибок Мангоны в цитировании Данте на иллюстрациях Боттичелли и его неправильного расположения песней см. в Peter Dreyer, La storia del manoscritto перевод Maria Beluffi, в Данте. Божественная комедия: Иллюстрации Сандро Боттичелли (Париж: Диана де Стеллерс, 1996), 39–40.

34

Версию этого ощущения выразил историк искусства Кеннет Кларк, который говорил о способности Боттичелли сочетать «мечты Средневековья и проработанность схоластики» с «языческой чувственностью и твердостью очертаний» в своей книге «Флорентийская живопись: Пятнадцатый век» (Лондон: Faber and Faber: 1945), 28.

35

Перевод с немецкого Липпманна см. в Havely, Dante’s British Public, 247. 37. Слова Стендаля о его ошеломляющей встрече с итальянским искусством («У меня было учащенное сердцебиение… Жизнь словно покинула меня. Я шел, боясь упасть»), см. в книге Rome, Naples and Florence, перевод. Richard N. Coe (Ричмонд, Соединенное Королевство: John Calder, 1959, rept. 2010), 302. Научный взгляд на этот вопрос см. в Graziella Magherini, La sindrome di Stendhal (Florence: Ponte alle Grazie, 1995). Флорентийский психолог Магерини придумала термин «синдром Стендаля» и на протяжении десятилетий изучала дезориентирующее воздействие итальянского искусства на иностранных туристов. См. мое обсуждение ее работы в книге «Мои две Италии» (Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 2014), 183.

36

Обсуждение присутствия Боттичелли у Пруста см. в статье Paolo Marco Fabbri, Madame Swann e la Vergine del Magnificat, http://www.marcelproust.it/miscel/fabbri.htm. В более широком смысле см. Кэтрин Хьюз, Destination Venus: How Botticelli Became a Brand, Guardian, 5 марта 2016 года, https://www.theguardian.com/artanddesign/2016/mar/05/destination-venus-how-botticelli-became-a-brand.

37

См. Риккардо Вентури, Into the Abyss: On Salvador Dalì’s Dream of Venus в издании Botticelli Past and Present, под ред. Ana Debenedetti и Caroline Elam (Лондон: Издательство Университетского колледжа Лондона, 2019), 266–289.

38

Э. Х. Гомбрих, Botticelli’s Mythologies: A Study in the Neoplatonic Symbolism of His Circle, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 8 (1945): 7.

39

См. Lene Østermark-Johansen, Walter Pater and the Language of Sculpture (Лондон: Ashgate, 2011), 40.

40

Ана Дебенедетти, Марк Эванс, Рубен Ребманн и Стефан Веппельманн, введение к Botticelli Reimagined, ред. Mark Evans and Stefan Wepplemann et al. (Лондон: V & A Publishing, 2016), 10.

41

Липпманн, Рисунки Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, 16–17.

42

См. Герберт Хорн, Botticelli, Painter of Florence (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1980), 249: «На скрижали, которую держит четвертый ангел слева, Боттичелли начертал свое имя, «andro/dima/ rian/o», не в качестве подписи, как могло бы показаться, а в качестве выражения надежды на то, что его собственный дух в конечном итоге найдет спасение среди наименьших из ангелов». Глава 1. Поп-звезда

43

Физические характеристики Данте см. в Richard Holbrook, Portraits of Dante from Giotto to Raffael: A Critical Study, with a Concise Iconography (Бостон: Houghton Mifflin, 1911), 16.

44

Исследование об основании города, см. Colin Hardie, The Origin and Plan of Roman Florence, Journal of Roman Studies 55, nos. 1/2 (1965): 122–140, esp. 140.

45

Дом станет одним из самых роскошных палаццо во всей Флоренции, после того как его приобретет и расширит один из членов семьи Медичи. Якопо Сальвиати, зять Лоренцо иль Магнифико, купил палаццо в 1456 году, и оно оставалось в семье Сальвиати до 1768 года. В настоящее время здание отдано под аренду элитных апартаментов для отдыха.

46

О том, какие строительные материалы предпочитали состоятельные люди в средневековой Флоренции, см. в статье Piergiorgio Malesani, Elena Pecchioni, Emma Cantisani, and Fabio Fratini, Geolithology and Provenance of the Materials of the Historical Buildings of Florence (Italy), Episodes 26, no. 3 (September 2003): 250–255.

47

См. Marco Santagata, Dante: The Story of His Life, перевод Richard Dixon (Кембридж, MA: Belknap Press of Harvard University Press, 2016), 23. Как отмечает Сантагата, якобы неблагородное погребение отца Данте Алигьери – это выдумка Форезе Донати, друга детства, с которым Данте обменивался оскорблениями в литературной форме, называемой tenzone (дуэль). См. Данте, Rime, ред. Джанфранко Контини (Турин: Einaudi, 1995), сонет 88, № 2, строка 8 Forese a Dante. Хотя обвинение Форезе нельзя воспринимать как неопровержимый факт, статус Алигьеро как невыдающегося и среднего бизнесмена кажется вероятным.

48

Обсуждение флорентийских традиций обручения и брака см. в Santagata, Dante, 36–37. Для более широкого обсуждения средневековой семейной жизни см. Шарль де Ла Ронсьер, «Тосканские дворяне накануне Ренессанса», в книге «История частной жизни, том 2: Откровения средневекового мира», под ред. Жоржа Дюби и Филиппа Ариеса, перевод Arthur Goldhammer (5 томов; Кембридж, MA: Harvard University Press, 1992–98), 157–310; Barbara B. Dieffendorf, Family Culture, Renaissance Quarterly 40 (1987): 661–81; и Christiane Klapisch-Zuber, Woman, Family and Ritual in Renaissance Italy, перевод Lynne Cochrane (Чикаго: Chicago University Press, 1985).

49

Оригинал гласит: «Ecce deus fortior me, qui veniens dominabitur michi». Данте, «Новая жизнь» (Милан: Garzanti, 1993), 2.

50

«Heu miser, quia frequenter impeditus ero deinceps!» Данте, «Новая жизнь», 2.

51

Сантагата утверждает, что Данте здесь, скорее всего, приукрашивает, поскольку для семьи со скромным достатком, как у него, вряд ли было возможно позволить себе отдельную спальную комнату. Более вероятно, что Данте плакал по Беатриче, пока его окружали любопытные члены семьи (Данте, 8).

52

См. Роберт Дэвидсон, Storia di Firenze (8 томов; Флоренция: Sansoni, 1956–68), 8:560; и Джованни Боккаччо, Esposizioni sopra la «Comedia» di Dante, под ред. Джорджо Падоан, в Tutte le opere di Giovanni Boccaccio, том 6, под ред. Витторе Бранка (Милан: Mondadori, 1965), 30–34.

53

См. Аристотель, Поэтика, перевод Stephen Halliwell, Классическая библиотека Loeb (Кембридж, MA: Harvard University Press, 1995), 145ib4.

54

См. Данте, Чистилище XV.117.

55

См. Паоло Сассетти, Marriage, Dowry, and Remarriage in the Sassetti Household (1384–1397) перевод Изабелла Шабо, в книге Medieval Italy: Texts in Translation, под ред. Кэтрин Л. Янсен, Джоанны Дрелл и Фрэнсис Эндрюс (Филадельфия: Издательство Пенсильванского университета, 2009), 446–450.

56

Обсуждение «четвертого» ребенка Данте и сопутствующих противоречий см. в Santagata, Данте, 53.

57

Перевод из Мандельбаума. Оригинальный итальянский текст гласит: «Se mai continga che ‘l poema sacro al quale ha posto mano e cielo e terra, sì che m’ha fatto per molti anni macro, vinca la crudeltà che fuor mi serra del bello ovile ov’io dormì agnello, nimico ai lupi che li danno guerra; con altra voce omai, con altro vello ritornerò poeta, e in sul fonte del mio battesmo prenderò ‹l cappello».

58

В истории было много споров между учеными относительно потенциального значения слова cappello. См. резюме Николы Фоскари (2000–2013), Дартмутский проект Данте, https://dante.dartmouth.edu/search_view.php?doc=200353250070&cmd=gotoresult&arg1=2.

59

См. издание «Божественной комедии» 1555 года, отредактированное Лодовико Дольче и опубликованное венецианским печатником Габриэле Джолито де Феррари.

60

См. Kelly DeVries and Niccolò Capponi, Campaldino 1289: The Battle That Made Dante (Оксфорд: Osprey, 2018), 6.

61

См. Santagata, Dante, 109.

62

Il Libro del Chiodo, Archivio di Stato di Firenze, http://www.mondi.it.almanacco/voce/245019. Перевод (который я немного изменил) и обсуждение см. в статье Ruth Levash, The Rehabilitation of Dante Alighieri, Seven Centuries Later, Library of Congress website, https:// blogs.loc.gov/law/2016/04/the-rehabilitation-of-dante-alighieri-seven-centuries-later/.

63

См. Рай XXV.3.

64

По вопросу о потенциально суицидальных мыслях Данте см. Джузеппе Маццотта, «Жизнь Данте», в «Кембриджском справочнике Данте», ред. Rachel Jacoff и Jeffrey Schnapp (Кембридж: Cambridge University Press, 2007), 9. Помимо философского трактата Convivio («Пир», 1304–1307), в ранние годы изгнания Данте писал свой эпохальный трактат о языках De vulgari eloquentia («О красноречии в просторечии», 1302–1305).

65

См. Ад X.15.

66

Ад X.60.

67

Ад X.72.

68

См. Ванесса Маландрин, Аданелла Росси, Леонид Дворцин и Франческа Галли, «Эволюционирующая роль хлеба в гастрономической культуре Тосканы», в книге «Гастрономия и культура», под ред. Каталин Ксобан и Хабил Эрика Кёнивес (Дебрецен, Венгрия: Дебреценский университет, 2015), 12.

69

См. Ад X.48.

70

См. Ад X.48.

71

См. Ад X.49–51.

72

UPI, Florence Moves to Revoke Dante Exile, Июнь 17, 2008, https://www.upi.com/Odd_News/2008/06/17/Florence-moves-to-revoke.-Dante-exile/73391213746224/.

73

Увлекательную историю вожделенных останков Данте можно найти в книге «Кости Данте» (Guy Raffa. Dante’s Bones: A Poetic Afterlife. Кембридж, MA: Harvard University Press, 2020).

74

Ранние комментарии к «Божественной комедии» принадлежат Якопо делла Лана, ок. 1324–1328; Гвидо да Пиза, ок. 1327–28; L’Ottimo Commento, ок. 1333–1338; Пьетро Алигьери, ок. 1340–1364; и Джованни Боккаччо, 1373–1375.

75

См. Саймон Гилсон. Данте и Флоренция эпохи Возрождения (Кембридж: Cambridge University Press, 2009), 7.

76

На самом деле ученые доказали, что эта огромная группа рукописей Данте была создана несколькими писцами, работавшими в одном флорентийском скриптории, в который входил и, возможно, также работал Франческо ди сер Нардо. Ложная история о его выдающихся дантовских произведениях была разглашена Винченцо Боргини, выдающимся гуманистом XVI века, который тесно сотрудничал с Вазари в редактировании пересмотренной версии его «Жизнеописания художников» 1568 года. См. Sandro Bertelli, Dentro l’officina di Francesco di ser Nardo da Barberino, L’Alighieri: Rassegna dantesca 28, no. 47 (July-December 2006), 77–90; и на сайте «Итальянская палеография», описание рукописи Моргана MS M.289, https://italian-paleography.library.utoronto.ca/content/about_IP_302.

77

К середине 1300-х годов «Божественная комедия» была настолько широко распространена и обсуждалась по всей Италии, что уже «не было такого понятия, как прямой, неопосредованный доступ к Данте». См. Саймон Гилсон, ’La divinità di Dante’: The Problematics of Dante’s Reception from the Fourteenth to Sixteenth Centuries, Critica del testo 14, no. 1 (2011): 581–603, esp. 587.

78

См. Justin Steinberg, Accounting for Dante: Urban Readers and Writers in Late Medieval Italy (Notre Dame, IN: Notre Dame University Press, 2007).

79

О связи между Ренессансом и гуманизмом см. Джеймс Хэнкинс, «Ренессансный гуманизм и историография сегодня», в Palgrave Advances in Renaissance Historiography, под ред. Jonathan Woolfson (Лондон: Palgrave Macmillan, 2005), 73–96.

80

См. Якоб Буркхардт, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии», перевод S. G. C. Middlemoore (Лондон: Penguin, 1990), 136.

81

Фактический уровень грамотности в 1480 году был ближе к двум третям мужского населения – конечно, не такой высокий, как предполагал Буркхардт, но все же впечатляющий для того времени. См. классическое исследование Пола Грендлера Schooling in Renaissance Italy: Literacy and Learning, 1300–1600 (Балтимор: Johns Hopkins University Press, 1991), 78.

82

Марселла Роддевиг перечисляет 827 циркулирующих рукописей в книге Dante Alighieri: Die «Göttliche Komödie»: Vergleichende Bestandsaufnahme der «Commedia»-Handschriften. Stuttgart: Anton Hiersemann, 1984. Обсуждение текстуальной истории эпоса Данте см. в статье Gabriella Pomaro, Commedia: Editions, перевод Robin Treasure, in The Dante Encyclopedia, под ред. Richard Lansing (Нью-Йорк: Гарланд, 2000), 201–206. См. также Джон Ахерн, «Как выглядели первые экземпляры Комедии?» в Данте для нового тысячелетия, ред. Теодолинда Баролини и Х. Уэйн Стори (Нью-Йорк: Fordham University Press, 2003), 1–15.

83

Утверждается, что до публичных лекций Боккаччо и вскоре после смерти Данте в 1321 году францисканский монах Аккурсио Бонфантини был приглашен коммуной Флоренции для проведения регулярных воскресных лекций по «Божественной комедии» в Санта-Мария-дель-Фьоре. См. Lorenzo Mehus, Historia litteraria florentina: Ab anno MCXCII usque ad annum MCDXXXIX (Munich: Wilhelm Fink, 1968), clxxii. Но Мехус не приводит никаких источников или доказательств. См. обсуждение в Ciro Perna, La ‘Lectura Dantis’ come genere boccacciano, in Boccaccio editore e interprete di Dante: Atti del Convegno internazionale di Roma 28–30 ottobre 2013, ed. Luca Azzetta and Andrea Mazzuchi (Rome: Salerno, 2014), 437.

84

Петиция флорентийских граждан, Libro delle Provvisioni (1373), цитируется и переводится в Michael Papio, Boccaccio’s Expositions on Dante’s Comedy (Торонто: Toronto University Press, 2009), 7–8. Я немного изменил перевод.

85

Хотя Боккаччо принял приглашение выступить с докладом о Данте, он, как и Петрарка, в остальном «бежал от университетского преподавания, как от чумы» (Paul F. Grendler, The Universities of the Italian Renaissance [Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2004]., 207). См. также Papio, Boccaccio’s Expositions on Dante’s Comedy, 14ff. Сложный вопрос о том, как оценивать ренессансный флорин, см. в книге Ричарда Голдтуэйта «Экономика ренессансной Флоренции» (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 2009), 609–614. Я обязан Рикардо Гальяно Корту за помощь в определении покупательной способности гонорара Боккаччо.

86

Упоминание об устойчивом популярном образе Боккаччо как «рибальдиста-бонвивана» см. в Тобиасе Фостере Гиттесе, обзор «Генеалогия языческих богов Боккаччо: том 1, книги I–V», изд. и перевод Jon Solomon, Renaissance Quarterly 65, no. 4 (Winter 2012): 1167.

87

Историю о «возвращении дьявола в ад» см. в рассказе о Рустико и Алибече, день 3 и рассказ X «Декамерона» Боккаччо.

88

См. Джованни Боккаччо, Генеалогия языческих богов, изд. и перевод Jon Solomon (2 тома; Кембридж, MA: I Tatti Renaissance Library, 2017), 14.4.12; и Петрарка, Familiarium rerum libri, изд. Энрико Бьянки, в прозе, под ред. Дж. Мартеллоти с П. Г. Риччи, Э. Каррара и Э. Бьянки (Милан и Неаполь: Riccardo Ricciardi, 1955), 21.15, 1008. См. обсуждение в Papio, Boccaccio’s Expositions on Dante’s Comedy, 9.

89

См. Гвида Армстронг, «Боккаччо и Данте», в Кембриджском справочнике по Боккаччо, ред. Guyda Armstrong, Rhiannon Daniels, and Stephen J. Milner (Кембридж: Cambridge University Press, 2015), 122.

90

Джованни Боккаччо, «Жизнь Данте», в «Ранних жизнях Данте», перевод Philip Wicksteed (Нью-Йорк: Генри Холт, 1904), 10.

91

Боккаччо, «Жизнь Данте», 11.

92

См. Accessus Джованни Боккаччо или введение к его изложению «Комедии Данте» в Papio, Boccaccio’s Expositions on Dante’s Comedy, 39. См. также Massimiliano Corrado, La ‘Lectura Dantis’, in Dante: Fra il settecentocinquantenario della nascita e il settecentenario della morte (Рим: Salerno, 2015), 665.

93

Омерита Раналли отмечает, что лекции должны были проводиться «каждый день, кроме праздников» с 23 октября 1373 года по январь 1374 года. См. ее статью ’Accessus ad auctorem’ e primo canto dell’Inferno nella lettura fiorentina di Giovanni Boccaccio, in Scrittori in cattedra: La forma della «lezione» dalle origini al Novecento, ed. Флориана Калитти (Рим: Bulzoni, 2002), 9.

94

См. Samuel K. Cohn Jr., Epidemiology of the Black Death and Successive Waves of Plague, https://www.ncbi.nlm.nih.gov/pmc/articles/PMC2630035/.

95

См. Джорджио Падоан, «Боккаччо, Джованни» в Enciclopedia dantesca, ред. Умберто Боско (6 томов; Рим: Istituto dell’Enciclopedia Italiana, 1970–1975), 1:645–650. См. также Ranalli, Accessus ad auctorem’ e primo canto dell’Inferno nella lettura fiorentina di Giovanni Boccaccio, 9–10.

96

См. Corrado, La ‘Lectura Dantis’, 1370.

97

См. Ugo Foscolo, A Parallel between Dante and Petrarch, под ред. Джанфранка Лавецци, в т. 2 Opere, под ред. Франко Гавезцени (2 тома; Турин: Einaudi-Gallimard, 1994–95), 633–660.

98

Джованни Боккаччо, Минорные латинские оперы, изд. Aldo Francesco Massèra (Бари: Laterza, 1928), 238. См. также Джузеппе Велли, Il De vita et moribus domini Francisci Petracchi de Florentia del Boccaccio e la biografia del Petrarca, MLN: Italian Issue 102, no. 1 (January 1987): 32–38.

99

См. Франческо Петрарка, Res seniles [Письма о старости]., Libri V–VIII, ed. Silvia Rizzo with Monica Berté (Florence: Le Lettere, 2009), 5.2, 30–51; а также обсуждение в Christopher S. Celenza, The Intellectual World of the Italian Renaissance: Language, Philosophy, and the Search for Meaning (Кембридж: Издательство Кембриджского университета, 2018), 28.

100

Эпистолярный ответ Петрарки Боккаччо и сопровождающая его критика Данте находятся в его Familiarium rerum libri, 21.15, 1002–1014.

101

Для обсуждения того, как отказ Петрарки от своих тосканских стихов, он неоднократно утверждал, что они были nugae, пустяками, был перечеркнут его пожизненной работой над ними, см. Martin McLaughlin, Humanism and Italian Literature, in The Cambridge Companion to Renaissance Humanism, ред. Jill Kraye (Кембридж: Cambridge University Press, 1996), 226.

102

См. Маклафлин, «Гуманизм и итальянская литература», 228.

103

О мнении Никколи см. Леонардо Бруни, «Диалоги о Петруме Паулюме Гиструме» (1401), в Prosatori latini del Quattrocento, изд. Eugenio Garin (Милан и Неаполь: Riccardo Ricciardi, 1952), 70. См. также обсуждение в Patricia Lee Rubin, Images and Identity in Fifteenth-Century Florence (New Haven: Yale University Press, 2007), 137, и, в более широком смысле, ее анализ влияния Данте на флорентийское искусство эпохи Кватроченто, 137–146.

104

См., например, высказывания Данте о том, как каждый день прославленное наречие выкапывает «терновые кусты, растущие в итальянском лесу» и как всегда «лучший язык подходит для лучшего мышления» (De vulgari eloquentia, ed. and trans. Steven Botterill [Cambridge: Cambridge University Press, 1996]., 43, 49). См. также мое обсуждение в «Две мои Италии», 109.

105

См. стихотворение Петрарки Quand’io movo i sospiri a chiamar voi, «Когда я произношу вздохи, взывая к тебе», перевод А. С. Клайн, https://www.poetryintranslation.com/PITBR/Italian/PetrarchCanzoniere001–061.php#anchor_Toc9485190.

106

Данте, Рай, XXXIII.86.

107

См. Маклафлин, «Гуманизм и итальянская литература», 227–228.

108

См. Леонардо Бруни, «Сравнение Данте и Петрарки», в «Данте: Критическое наследие, 1314(?)–1870», ред. Майкл Цезарь (Лондон: Routledge, 1989), 210. Я немного изменил перевод Д. Томсона и А. Ф. Нагеля.

109

Боккаччо соглашался с Данте в том, что «теология есть не что иное, как поэма Бога». См. его Trattatello in Laude di Dante, изд. Pier Giorgio Ricci, в томе 3 Tutte le opere di Giovanni Boccaccio (Milan: Mondadori, 1974), 425.

110

О «культурной шизофрении» среди итальянских интеллектуалов, вызванной радикальным разделением Петраркой латинской и простонародной литературы, что было вызвано его борьбой с наследием Данте, см. Маклафлин, «Гуманизм и итальянская литература», 229.

111

См. Франко Саккетти, «Рассказы Саккетти», перевод Mary G. Steegmann (London: J. M. Dent, 1908), 84. Я изменил и модернизировал эти переводы (особенно 95).

112

Саккетти, «Рассказы Саккетти», 85.

113

Саккетти, «Рассказы Саккетти», 87.

114

Саккетти, «Рассказы Саккетти», 87.

115

Саккетти, «Рассказы Саккетти», 87.

116

Саккетти, «Рассказы Саккетти», 95.

117

Саккетти написал следующее стихотворение после цикла лекций Боккаччо: Come deggio sperar che surga Dante, Che già chi il sappia legger non si trova, E Giovanni, ch’è morto, ne fe’ scola? «Как смею я надеяться, что Данте возродится, поскольку нет никого, кто бы знал, как его читать, а Джованни, который умер, больше не преподает его?» См. Massimiliano Corrado, La ‘Lectura Dantis’ in Dante, 668; и Франко Саккетти, Il libro delle rime con le lettere. La battaglia delle belle donne, (Turin: UTET, 2007), 316–321 (CLXXX) и 320 (ll. 92–93).

118

О значении конкурса см. в статье Ричарда Краутхаймера, Lorenzo Ghiberti (Принстон: Princeton University Press, 1983), 34. А чтобы почувствовать международный авторитет текстильной промышленности Флоренции, посмотрите вымышленную похвалу, которую воздает ей священник, осматривающий библиотеку Дон Кихота: «Дай [эту книгу]. мне, друг, ибо для меня найти ее дороже, чем если бы мне подарили рясу из богатой флорентийской ткани» (Мигель де Сервантес, Дон Кихот, перевод Edith Grossman [New York: Ecco, 2003]., 51).

119

См. Краутхаймер, «Лоренцо Гиберти», 39.

120

Вазари, «Жизнеописания художников», 138.

121

Лоренцо Гиберти, Commentarii, in A Documentary History of Art, ред. Элизабет Гилмор Холт, том 1: Средние века и Возрождение (3 тома; Нью-Йорк: Doubleday, 1957–1966), 157. См. также введение Лоренцо Бартоли к книге Lorenzo Ghiberti, I commentarii, (Biblioteca Nazionale Centrale di Firenze, II, I, 333), ред. Лоренцо Бартоли (Флоренция: Giunti, 1998), 19–20.

122

Антонио ди Туччо Манетти, «Жизнь Брунеллески», перевод Кэтрин Энггасс (University Park: Pennsylvania State University Press, 1970), 50.

123

См. Ross King, Brunelleschi’s Dome: How a Renaissance Genius Reinvented Architecture (New York: Bloomsbury, 2013), 20.

124

Вазари, «Жизнеописания художников», 147.

125

Историю заказа купола Дуомо и борьбы Брунеллески за контроль над проектом см. в King, Brunelleschi’s Dome, особенно его обсуждение соперничества Брунеллески с Гиберти (43–48).

126

Ингрид Роуленд и Ной Чарни, The Collector of Lives: Giorgio Vasari and the Invention of Art (Нью-Йорк: W. W. Norton, 2017), 111.

127

См. Patrons and Artists in Late 15th-Century Florence, сайт Национальной галереи искусств, https://www.nga.gov/features/slideshows/patrons-and-artists-in-late-15th-century-florence.html.

128

Роуленд и Чарни, The Collector of Lives, 6.

129

См. Jacques Mesnil, L’éducation des peintres florentins au XVe siècle, Revue des idées (15 сентября 1910 года): 195–206.

130

См. Susan Mosher Stuard, Gilding the Market: Luxury and Fashion in Fourteenth-Century Italy (Филадельфия: University of Pennsylvania Press, 2006), 150.

131

Я в долгу перед Кристин Филлипс-Курт за эту информацию о многогранности творчества Леонардо и Микеланджело.

132

Вазари, «Жизнеописания художников», 131.

133

О связи между живописью Масаччо и ученичеством Боттичелли у Фра Липпо Липпи см. John T. Spike, Botticelli and the Search for the Divine, Botticelli and the Search for the Divine: Florentine Painting Between the Medici and the Bonfires of the Vanities, ред. John T. Spike and Alessandro Cecchi (Вильямсбург, VA: College of William and Mary, Muscarelle Museum of Art, 2017), 20.

134

Вазари, «Жизнеописания художников», 136.

135

О связях между Брунеллески и Данте см. Вазари, «Жизнеописания художников», 137.

136

Эта история принимает форму ловкого латинского каламбура в комментарии Бенвенуто да Имола к «Божественной комедии» от 1376 года, который сообщает об остроумном ответе Джотто Данте: Quia pingo de die, sed fingo de nocte («Днем я рисую, ночью размножаюсь»). Эта история полностью выдумана, она является частью цепочки соблазнительных легенд в духе Вазари: Бенвенуто позаимствовал ее у своего друга Петрарки, который, следуя автору V века Макробию, приписал ее древнему художнику Маллию. Историю ошибочной, но разоблачительной цитаты см. в Enid Falaschi, Giotto: The Literary Legend, Italian Studies 27 (1972): 1; и Andrew Ladis, The Legend of Giotto’s Wit and the Arena Chapel, Art Bulletin 68, no. 4 (декабрь 1986): 583 n13.

137

Боккаччо также включил историю, демонстрирующую быстрый, ловкий ум Джотто и его скромную внешность: см. День 6, история V, история, показывающая, как Джотто, когда его оскорбляли из-за его внешности, мог, переиначивая заключительные слова Боккаччо, «дать столько же, сколько получил» («Декамерон», 490).

138

Исследование обширных знаний Микеланджело о Данте (которого он, по слухам, «знал почти наизусть») см. в Peter Armour, A ciascun artista l’ultimo suo: Dante and Michelangelo Lectura Dantis, специальный выпуск: Visibile Parlare: Dante and the Art of the Italian Renaissance 22/23 (весна и осень 1998): 141–180, esp. 141.

139

См. Анна Пегоретти, Early Reception Until 1481, в The Cambridge Companion to Dante’s Commedia, под ред. Zygmunt Barański и Simon Gilson (Кембридж: Cambridge University Press, 2019), 245.

140

См. Павел Барольский, Dante and the Modern Cult of the Artist, Arion: A Journal of Humanities and the Classics 12, № 2 (осень 2004): 3.

141

См. Данте, Ад XXI.139.

142

См. Данте, Ад IX.62–63.

143

См. Герберт Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции» (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1980), 2.

144

Исследование связи Боттичелли с его родным районом см. в Gert Jan van der Sman, Botticelli’s Life and Career in the District of the Unicorn, in Sandro Botticelli (1445–1510), под ред. van der Sman and Mariani, 183–201.

145

См. Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 3.

146

См. Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 3.

147

Очень немногие придерживаются мнения о происхождении прозвища Боттичелли, согласно которому художник получил его благодаря своему пресловутому обжорству – черта, игриво сатирически высмеянная Лоренцо иль Магнифико в его Simposio, поэме, написанной около 1473–1474 годов на «alcuni che troppo dati a’ piaceri e troppo inordinatamente al bere s’erano profusi» («некоторые [флорентийцы]. слишком преданы удовольствиям и неумеренно любят выпить»): «Боттичелли, чья слава не секрет, / Боттичелли, говорю я. Боттичелли жадный, / который жаднее и наглее мухи» (см. Cecchi, Botticelli, 26).

148

Прекрасную поэтическую композицию о податливости золота, фактической и афористической, см. в стихотворении Джона Донна A Valediction: Forbidding Mourning, в «Собрании стихотворений», под ред. Рой Бут (Ware, UK: Wordsworth Editions, 1994), 34: Our two soules therefore, which are one, Though I must goe, endure not yet A breach, but an expansion, Like gold to a[i].ry thinnesse beate (21–24).

149

Подробное обсуждение ремесла ювелира и его технических элементов см. в книге Бенвенуто Челлини «Трактаты Бенвенуто Челлини о кузнечном золоте и скульптуре», перевод C. R. Ashbee (Нью-Йорк: Dover, 1967).

150

См. Aby Warburg, Botticelli, перевод Emma Cantimori (Milan: Abscondita, 2003), 93: «У Сандро Боттичелли для каждого неподвижного объекта, четко определенного, есть зоркий глаз флорентийского "художника-золотошвейки"; это можно увидеть в любовной точности, с которой он воспроизводит каждый отдельный объект». См. также Stuard, Gilding the Market, 149.

151

См. Liana Chaney, Quattrocento Neoplatonism and Medici Humanism in Botticelli’s Mythological Paintings (Lanham, MD: Lanham University Press of America, 1985), 185–186. По словам Рёскина, ювелирное дело помогло Боттичелли достичь «сияющей гармонии, которая никогда не достигалась с таким совершенством и редко пыталась достичь в более поздних школах» (Ariadne Florentina, 178–179).

152

См. Вазари об ученичестве Боттичелли у Фра Филиппо Липпи: «Боттичелли бросил все свои силы на работу, следуя и подражая своему мастеру так хорошо, что фра Филиппо очень полюбил его и учил его с таким успехом, что очень скоро его мастерство превзошло все ожидания» («Жизнеописания художников», 224).

153

Вазари, «Жизнеописания художников», 216.

154

Вазари, «Жизнеописания художников», 216.

155

См. Хорн, Quelques souvenirs de Sandro Botticelli, Revue archéologique, 39 (1901): 13.

156

Об изобилии цветочных образов и ссылок у Боттичелли см. Mirella Levi d’Ancona, Botticelli’s Primavera: A Botanical Interpretation Including Astrology, Alchemy and the Medici (Florence: Olschki, 1983).

157

См. Рёскин, «Ариадна Флорентийская», 114. В книге «Утро во Флоренции» (1875) Рёскин сделал столь же восторженный комментарий о протеже Липпи: «Ни один флорентийский художник, да и любой другой, никогда не рисовал листья так хорошо, как [листья братьев Мемми]., пока вы не дойдете до Сандро Боттичелли, который делал их гораздо лучше» (https://www.gutenberg.org/files/7227/7227-h/7227-h.htm).

158

О связи между «домом» художника эпохи Возрождения и его рабочим местом или «студией» см. Linda Bauer, From Bottega to Studio, Renaissance Studies 22, no. 5 (November 2008): 642–649.

159

См. Патриция Замбрано о сложных и богатых отношениях между этими двумя художниками: The ‘Dead Christ’ in Cherbourg: A New Attribution to the Young Filippino Lippi, журнал «Берлингтон», 138, № 1118 (1996): 321–324.

160

О появлении коммерческого имприматура Боттичелли см. в статье Кэролайн Кэмпбелл, Botticelli and the Bottega в Botticelli Reimagined, изд. Evans and Weppelmann et al., 24: «Визуальный бренд Боттичелли был намеренно убедительным и ясным».

161

Важное исследование рынка искусства эпохи Возрождения во всей его финансовой сложности см. в Richard Goldthwaite, Wealth and the Demand for Art in Italy, 1300–1600 (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1993).

162

См. Lucrezia Tornabuoni de’ Medici, Sacred Narratives, ред. и перевод Jane Tylus (Chicago: University of Chicago Press, 2001), 31.

163

См. Lucrezia Tornabuoni de’ Medici, Sacred Narratives, 31.

164

См. Lucrezia Tornabuoni de’ Medici, Sacred Narratives, 31.

165

Christopher Hibbert, The Rise and Fall of the House of Medici (London: Penguin, 1974), 118.

166

Время создания бронзового «Давида» Донателло остается предметом догадок. Убедительную датировку скульптуры началом 1440-х годов см. в John Pope-Hennessy, Donatello: Sculptor (New York: Abbeville Press, 1993), 155. Обзор противоречий, связанных с моментом создания статуи, см. в статье Peter Weller, A Reassessment in Historiography and Gender: Donatello’s Bronze David in the Twenty-First Century, Artibus et Historiae 33, № 65 (2012): 43–77.

167

См. Веллер, «Переоценка в историографии и гендер», 49.

168

Вазари, «Жизнеописания художников», 186.

169

Вдумчивую статью о скульптуре Донателло, которая, как считается, изображает ветхозаветного пророка Аввакума и первоначально была создана для колокольни Флорентийского собора, см. в статье Питера Шьельдаля «Очарованный Донателло», The New Yorker, 2 марта 2015 года.

170

Дениз А. Костанца, The Medici McMansion? в The Renaissance: Revised, Expanded, Unexpurgated, ред. D. Medina Lasansky (Pittsburgh: Periscope, 2014), 288–307.

171

Научные споры о том, содержит ли «Давид» Донателло «гомоэротические» образы, являются долгими и ожесточенными. Ученые, отстаивающие предположительно гомосексуальные элементы в фигуре, – это H. W. Janson, The Sculpture of Donatello (Princeton: Princeton University Press, 1979), 85; и Laurie Schneider, Donatello’s Bronze David, Art Bulletin 55, no. 2 (1973): 215–216. Тенденция более поздних критиков (которую я поддерживаю) состоит в том, чтобы опровергнуть представление о гомоэротическом Давиде как неубедительное и предположительное. В частности, см. Джон Поуп-Хеннесси, «Бронзовый Давид Донателло» в Scritti di storia dell’arte in onore di Federico Zeri (Milan: Electa, 1984), 122–127; и Роберт Уильямс, «О значении Давида Донателло», транскрипт (2007), 9, цитируется в Weller, A Reassessment in Historiography and Gender, 68.

172

См. Rocke, Forbidden Friendships, 3.

173

См. Facetie, motti e burle di diversi signori e persone private, обсуждается в Weller, A Reassessment in Historiography and Gender, 50.

174

См. Аристотель, «Политика Аристотеля», перевод Benjamin Jowett (Oxford: Clarendon Press, 1885), book 1, chapter 10, p. 19: «Самый ненавистный вид [зарабатывания денег]., и с наибольшим основанием, – это ростовщичество, которое приносит прибыль от самих денег, а не от их естественного использования. Ведь деньги предназначались для использования в обмене, а не для приумножения под проценты».

175

См. Тим Паркс, «Деньги Медичи: Искусство, банки и метафизика во Флоренции XV века» (Нью-Йорк: Enterprise, 2005), 40.

176

Раймонд де Рувер, «Возвышение и упадок банка Медичи, 1397–1494» (Филадельфия: Beard Books, 1999), R57.

177

Финансовые хитрости, которые практиковали Медичи и их собратья, флорентийские банкиры, является темой превосходной книги Тима Паркса «Деньги Медичи».

178

Раймонд де Рувер, «Возвышение и упадок банка Медичи», 57.

179

Об истории семьи Содерини в целом и Томмазо в частности см. в K. J. P. Lowe, Church and Politics in Renaissance Italy: The Life and Career of Cardinal Francesco Soderini (1453–1524) (Cambridge: Cambridge University Press, 1993), 9–12.

180

См. Роджер Дж. Крам, обзор книги The Soderini and the Medici: Power and Patronage in Fifteenth-Century Florence Паулы К. Кларк, Renaissance Studies 7, no. 1 (март 1993): 115–119. Исследование симбиотической связи между политикой Медичи и такими советниками, как Содерини, см. в Paula C. Clarke, The Soderini and the Medici: Power and Patronage in Fifteenth-Century Florence (Oxford: Clarendon Press, 1991).

181

Обсуждение боттеги Боттичелли см. в Cecchi, Botticelli, 59–93.

182

Алессандро Чекки отмечает, что по мере развития своей карьеры Боттичелли «все чаще делегировал свою работу ученикам и помощникам, в конце концов позволяя им взять ее на себя, что означало, что значительная часть художественной продукции его поздних лет была низкого качества» («Боттичелли и его время», Боттичелли и поиск божественного, ред. Спайк и Чекки, 42).

183

Декларация датируется 1480 годом. См. Cecchi, La bottega nella via Nuova Ognissanti: 'Sandro è dipintore, lavora in chasa quando e’ vole' (1470–1510), в Botticelli, 59–93.

184

Руководящая должность сицилийской мафии, советник дона, босса мафии. – Прим. ред.

185

Эти denunce anonime, анонимные обвинения, были переданы 14 октября 1490 года и 16 ноября 1502 года. См. Cecchi, Botticelli, 64, 66.

186

Описание связи между Содерини и Боттичелли см. в Michelle O’Malley, Finding Fame: Painting and the Making of Careers in Renaissance Florence, Renaissance Studies 24, № 1 специальный выпуск, Re-Thinking Renaissance Objects: Design, Function, and Meaning (февраль 2010): 11–17. О самом заказе см. Alison Wright, The Pollaiuolo Brothers (New Haven: Yale University Press, 2005), 231–249, 561–563.

187

О вероятном участии Содерини в работе комиссии см. в O’Malley, Finding Fame, 14.

188

О том, как картины Боттичелли часто вывешивались на видных общественных местах и как «видимость этих работ способствовала формированию образа флорентийцев о своем городе», см. Мишель О’Мэлли, введение к части I, «Боттичелли в его собственное время», в книге «Боттичелли в прошлом и настоящем», под ред. Дебенедетти и Элам, 7.

189

См. Мишель О’Мэлли, «В ответ на меняющийся вкус и спрос: Боттичелли после 1490 года», в «Сандро Боттичелли (1445–1510)», под ред. ван дер Смана и Мариани, 101–119.

190

Описание бурных событий и их успешного разрешения см. в William Roscoe, The Life of Lorenzo de’ Medici, Called the Magnificent (3-е изд.; London: A. Strahan, 1797), 78–85.

191

См. Lauro Martines, Power and Imagination: City-States in the Renaissance (Baltimore: Johns Hopkins University Press, 1988), 243. Мартинес замечает: «Искусство и власть в Италии эпохи Возрождения шли рука об руку» (241).

192

Martines, Power and Imagination, 243.

193

Поединок Лоренцо 1469 года был отмечен в стихотворении Луиджи Пульчи La giostra di Lorenzo de’ Medici.

194

Анализ размытых границ между «искусством» и «пропагандой», особенно в связи с религиозной тематикой большинства картин эпохи, см. в Martines, Power and Imagination, 241–244.

195

Упоминание о хищной сексуальности Лоренцо см. в Miles J. Unger, Magnifico: The Brilliant Life and Violent Times of Lorenzo de’ Medici (New York: Simon and Schuster, 2008), 68, 371. См. также его контраст между двумя «очень разными личностями», Лоренцо и его брата Джулиано (157–158).

196

См. Ross Brooke Ettle, The Venus Dilemma: Notes on Botticelli and Simonetta Cattaneo Vespucci, Notes in the History of Art 27, no. 4 (Summer 2008): 3–10.

197

Анжело Полициано, Stanze cominciate per la giostra di Giuliano de’ Medici, ed. Vincenzo Bona (Turin: Loescher, 1954), 1.99–101. Я немного изменил перевод в книге Рональда Лайтбауна «Сандро Боттичелли» (2 тома; Беркли: Издательство Калифорнийского университета, 1978), 1:159–60.

198

См. Barbara Renzi, ред., A Guide to Italian Language and Culture for English-Speaking Learners of Italian: La Dolce Italia (Cambridge: Cambridge Scholars, 2017), 319.

199

Рональд Лайтбаун, «Сандро Боттичелли: жизнь и творчество» (Нью-Йорк: Abbeville, 1989), 43.

200

Лоренцо иль Магнифико так описал штандарт в своей описи: «Ткань, закрепленная на доске, отделанной золотом, около 4 эрлов в высоту и 2 эрлов в ширину, с фигурой Палласа на ней и со щитом и копьем, нарисованными Сандро Боттичелли». Цитируется по Антонио Паолуччи, «Боттичелли и Медичи: привилегированные отношения», в книге «Боттичелли: от Лоренцо Великолепного до Савонаролы», ред. Алессандро Кьоетто (Турин: Скира, 2003), 73. Эрл был древней единицей измерения, равной типичной длине руки человека.

201

Франк Цолльнер, Боттичелли (Нью-Йорк: Prestel, 2015), 30.

202

Шутливый обмен мнениями между Боттичелли и Содерини см. в Poliziano, Detti piacevoli, № 200, цитируется в Horne, Botticelli, Painter of Florence 43–44, docs. 1–2; и Cecchi, Botticelli, 62–63. См. также Ida Maier, Ange Politien: La formation d’un poète humaniste, 1469–1480 (Geneva: Droz, 1966), 419–424.

203

Оригинальные слова Содерини: «non era terreno da porvi vigna».

204

Вазари, «Жизнеописания художников», 226.

205

О Ламе известно немного. См. Хорн: «О Джованни Лами [sic]. я ничего не могу найти, но предполагаю, что он был купцом, который сколотил свое состояние и хотел заискивать перед Медичи» (Botticelli, Painter of Florence, 40).

206

См. Месниль о попытке Лама «угодить Богу через дары церкви» в книге «Боттичелли» (Париж: Мишель Альбен, 1938), 47.

207

Матфея 2: 11, Библия, МИТ, http://www.mit.edu/activities/csa/bibles.html.

208

Анализ сочетания подходов к портрету, включая автопортрет Боттичелли, см. в John Pope-Hennessy, The Portrait in the Renaissance (Princeton: Princeton University Press, 1963), 30.

209

О связи между картинами Боттичелли и Гоццоли «Волхвы-Медичи» см. Paolucci, Botticelli and the Medici, 69.

210

См. Стивен Гринблатт, «Ренессансное самосоздание: От Мора до Шекспира» (Чикаго: University of Chicago Press, 2005), passim.

211

См. Спайк, «Боттичелли и поиски божественного», ред. Спайк и Чекки, 26.

212

Вазари, «Жизнеописания художников», 226–227.

213

См. Паолуччи, «Боттичелли и Медичи», 58 и далее. Нет убедительных доказательств того, что Лоренцо иль Магнифико был непосредственным покровителем Сандро Боттичелли, но его брат Джулиано заказал Боттичелли его портрет, который сейчас висит в Национальной галерее Лондона.

214

Франческо Гиччардини, «История Италии», пер. Сидни Александр (Принстон: Издательство Принстонского университета, 1984), 315.

215

Теодолинда Баролини назвала довольно примитивную эстетику Данте его склонностью к «шику пещерного человека». См. ее статью ’Only Historicize’: History, Material Culture (Food, Clothes, Books), and the Future of Dante Studies, Dante Studies 127 (2009): 37–54, esp. 46.

216

См. Roscoe, The Life of Lorenzo de’ Medici, 177.

217

См. Lauro Martines, April Blood: Florence and the Plot Against the Medici (Oxford: Oxford University Press, 2003), 158.

218

Джон Наджеми, «История Флоренции»: 1200–1575 (Нью-Йорк: WileyBlackwell, 2006), 354.

219

См. Макиавелли, «История Флоренции», изд. Plinio Carlo (2 тома; Флоренция: Place, 1927), 2:218. См. также обсуждение в De Roover, The Rise and Decline of the Medici Bank, 59.

220

См. Де Рувер, «Возвышение и упадок банка Медичи», 60.

221

Паркс, «Деньги Медичи», 213.

222

Никколо Маккиавелли, «Макиавелли и его друзья: Их личная корреспонденция», ред. и перевод James B. Atkinson and David Sices (DeKalb: Northern Illinois University Press, 1996), 158.

223

Никколо Маккиавелли, «Флорентийские истории», перевод W. K. Marriott (London: J. M. Dent, 1909), 321.

224

См. Martines, April Blood, 116.

225

См. Martines, April Blood, 125.

226

Паркс, «Деньги Медичи», 217.

227

Наджеми, «История Флоренции», 356.

228

Гиччардини, «История Италии», 357.

229

Хибберт, «Взлет и падение дома Медичи», 142.

230

Вазари, «Жизнеописания художников», 240.

231

См. Уолтер Айзексон, «Леонардо да Винчи» (Нью-Йорк: Саймон и Шустер, 2017), 89. Глава 4: Заказ

232

Рукопись на уже использованном пергаменте, в которой первоначальный текст стирался и заменялся другим. – Прим. ред.

233

См. соответственно Исаия 38: 10 и Псалмы 90: 10, Библия, http://www.mit.edu/activities/csa/bibles.html.

234

Точное время и продолжительность работы Боттичелли над проектом иллюстраций к Данте остаются предметом постоянных споров, и литература по этому вопросу обширна. Еще в 1975 году надежная дантовская энциклопедия отмечала, что «хронология рисунков [Боттичелли]. к «Комедии» остается неопределенной» («Боттичелли, Сандро», 1:689). Рисунки датируются по-разному – от 1480 до 1510 года, года смерти Боттичелли (мое собственное мнение, о котором речь пойдет ниже, – это датировка от 1480 до 1495 года). Подробное рассмотрение этого вопроса см. в статье Питера Дрейера Dantes Divina Commedia mit den Illustrationen von Sandro Botticelli: Codex Reg. Lat. 1896, Codex Ham. 201 (Cim. 33) (Цюрих: Belser, 1986). См. также Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica; и Lightbown, Sandro Botticelli 1978., 1:148 и 2:173.

235

Ученые обычно приписывают этот сценарий Никколо Мангона, чья работа датируется 1482–1503 годами См. Annarosa Garzelli, Le immagini, gli autori, i destinatari, vol. 1 of Miniatura fiorentina del Rinascimento, 1440–1525: Un primo censimento, ed. Annarosa Garzelli (2 vols.; Florence: Giunta Regionale Toscana and La Nuova Italia, 1985), 472, 518. См. также Dreyer, La storia del manoscritto, 37–40.

236

См. Дрейер, La storia del manoscritto, 35, о том, что детальные изображения Боттичелли отдельных песней были возможны только потому, что он внимательно читал «Божественную комедию». Но, добавляет Дрейер, Боттичелли не обязательно пользовался комментариями Ландино.

237

См. статью Барбары Уоттс о том, как сложный дизайн тома Данте предполагает новаторское структурирование иллюстраций Боттичелли и его проницательность как читателя («Рисунки Сандро Боттичелли к «Аду» Данте», 195, 197).

238

Дальнейший технический анализ техники рисования и живописи Боттичелли можно найти в книге Дианы Кунцельман «Сравнительные технические исследования картин Сандро Боттичелли», Сандро Боттичелли (1445–1510), под ред. ван дер Смана и Мариани, 27–44.

239

Обсуждение отношения Боттичелли к традиции иллюминированных рукописей см. в Julia Schewski, Illuminated Manuscripts of the Divine Comedy: Botticelli and Dante Illustrations in the 14th and 15th Centuries, in Sandro Botticelli, ed. Schulze Altcappenberg, 312–325.

240

О технике, которую Боттичелли использовал в своих иллюстрациях к Данте, см. Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica; и Doris Oltrogge, Robert Fuchs, and Oliver Hahn, «Finito and Non finito: Техники рисования и живописи в "Божественной комедии" Боттичелли», в Сандро Боттичелли, ред. Шульце Альткаппенберг, 334–335.

241

Как проницательно заметил один комментатор, «элемент движения в композиции [Боттичелли]. почти заслоняет повествование «Божественной комедии», а также ее персонажей». См. Сандро Боттичелли, изд. Schulze Altcappenberg, 68.

242

Оригинал на итальянском языке гласит: Tu lascerai ogne cosa diletta / più caramente; e questo è quello strale / che l’arco de lo essilio pria saetta (Paradiso 17.55–57).

243

Поуп-Хеннесси описывает гениальность портрета Боттичелли с точки зрения его способности запечатлеть «ядро личности… редко в XV веке поэтическая сущность человека была схвачена более безупречно» (The Portrait in the Renaissance, 30).

244

См., соответственно, Карла Тейлор, A Text and Its Afterlife: Dante and Chaucer. Сравнительная литература 35, № 1 (зима 1983): 1–20; Эрнст Белер, «Данте в Германии», в Энциклопедии Данте, изд. Lansing, 262; и Werner P. Friederich, Dante’s Fame Abroad, 1350–1850: The Influence of Dante Alighieri on the Poets and Scholars of Spain, France, England, Germany, Switzerland, and the United States (Rome: Edizioni di Storia e Letteratura, 1950), 57.

245

См. Питер Келлер, «Гравюры в издании «Божественной комедии» 1481 года», в книге «Сандро Боттичелли», ред. Шульце Альткаппенберг, 326.

246

См. Гай П. Раффа, «О борьбе города Флоренции за возвращение тела Данте», Literary Hub, 18 мая 2020 г., https://lithub.com/on-the-city-of-florences-struggle-to-get-back-dantes-body/.

247

См. обсуждение в Pegoretti, Early Reception Until 1481, 257. По словам Дрейера, изображение Микелино горы Чистилища повлияло на версию Боттичелли (La storia del manoscritto, 32).

248

Список различных изданий «Божественной комедии», опубликованных в Италии после появления шрифта, см. в Batines, Bibliografia dantesca, passim.

249

См. Angela Dressen, From Dante to Landino: Botticelli’s Calumny of Appeles and Its Sources, Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 59, no. 3 (2017): 352.

250

Обсуждение издания Ландино как части того, как Флоренция вернула Данте статус «гражданского поэта» в 1480-х годах, см. в Sally Korman, «Danthe Alighieri Poeta Florentino: Культурные ценности в "Божественной комедии" 1481 года», в книге «Переоценка искусства эпохи Возрождения», под ред. Габриэле Нехер и Руперт Шепард (Лондон: Ashgate, 2000), 57–69.

251

Оригинал гласит: «Comento di Christophoro Landino Fiorentino sopra la Comedia di Danthe Alighieri Poeta Fiorentino».

252

См. Энн Данлоп, «El Vostro Poeta: Первое флорентийское издание "Комедии Данте"» Canadian Art Review 20, nos. 1/2 (1993): 29–42.

253

Мнения ученых разделились относительно того, когда Боттичелли начал работу над «Флорентийской комедией». Вазари отмечает, что после возвращения из Рима в 1482 году Боттичелли «иллюстрировал Ад» («Жизнеописания художников», 227), эту дату поддерживает Дрейер, который также предлагает 1482 год в качестве отправной точки (La storia del manoscritto, 30). Шульце Альткаппенберг дает ок. 1480 год, до поездки Боттичелли в Рим (Per essere persona sofistica, 23), что я поддерживаю по двум причинам: во-первых, гравюры, основанные на рисунках Боттичелли, были опубликованы уже в 1482 году, что позволяет предположить, что процесс адаптации работы Боттичелли, скорее всего, предшествовал возвращению из Рима; во-вторых, такой грандиозный по масштабу том, как «Флорентийская комедия», вероятно, должен был иметь огромное количество планов, что делает вероятным, что Боттичелли попросили внести свой вклад до его отъезда в Вечный город.

254

Связь между рисунками Боттичелли для «Флорентийской комедии» и его работой для роскошного тома Лоренцо ди Пьерфранческо долгое время вызывала разногласия среди ученых. Первые пионеры, такие как Фридрих Липпманн и Йозеф Стржиговски, считали (на мой взгляд, правильно), что существовал только один набор рисунков Боттичелли, использованных для обоих проектов. Другие не соглашались с этим, в том числе выдающиеся исследователи творчества Боттичелли Питер Дрейер и Кеннет Кларк, которые считали, что это были два отдельных проекта, причем рисунки для гравюр были сделаны в начале 1480-х годов, а иллюстрации для роскошного тома – в 1490-х (см., например, Kenneth Clark, The Drawings by Sandro Botticelli for Dante’s Divine Comedy [New York: HarperCollins, 1976]., 9). Преобладающее мнение ученых, которого я придерживаюсь, заключается в том, что родство между мотивами и формами гравюр и рисунков в полностью иллюстрированном кодексе слишком схоже, чтобы Боттичелли мог начать два отдельных проекта Данте. Сильным аргументом в пользу этого тезиса о едином проекте Данте является Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica, 23: «не может быть сомнений в том, что иллюстрации на пергаменте, заказанные Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи, и иллюстрации для печатного издания [Ландино]. были связаны между собой», потому что гравюры, появившиеся в роскошном томе и в издании Ландино, чрезвычайно похожи по своей природе, объему и стилю.

255

См. Dreyer, La storia del manoscritto, 30.

256

Lightbown, Sandro Botticelli 1989., 121.

257

См. де Рувер о том, как были возмещены средства, взятые Лоренцо иль Магнифико у Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи (The Rise and Decline of the Medici Bank, 114). О дружеских отношениях между двумя двоюродными братьями см. Джон Ширман, «Коллекции младшей ветви Медичи», The Burlington Magazine 117, № 862 (январь 197): 12–13.

258

См. его Vita Laurentis Mediciis: «qual cura n’ebbe come di figliuolo, preponendo alla cura e governo suo uomini e di costumi e per lettere eccellentissimi». Цитируется Николеттой Бальдини в книге «Сандро Боттичелли – питтор "Божественной комедии"», изд. Хайн-Т. Schulze Altcappenberg (2 vols.; Rome: Scuderie Papali al Quirinale, and Milan: Skira, 2000), 1:114.

259

Марсилио Фичино, Письма Марсилио Фичино, перевод Члены языкового отдела Лондонской школы экономики (2-е изд.; Лондон: Shepheard-Walwyn, 1975).

260

В фондах хранились рукописи Птолемея, эпиграммы гуманистического автора Микеле Марулло, портрет Лоренцо ди Пьерфранческо де Медичи работы Боттичелли 1496–1497 годов и мифологическая картина Боттичелли «Паллас и кентавр».

261

О том, как десятилетие между возвращением Боттичелли из Рима в 1482 году и смертью Лоренцо иль Магнифико в 1492 году ознаменовало укрепление славы Боттичелли и вершину его искусства, см. Cecchi, Botticelli, 48.

262

См. Клаудио Стринати, «Настоящий Боттичелли», в книге «Боттичелли», изд. Chioetto, 77.

263

См. Michael Levey, Botticelli and Nineteenth-Century England, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 23 (1960): 291–306, esp. 294.

264

Об интерпретации того, как фрески Боттичелли для папы Сикста IV включают визуальные темы и мотивы заговора Пацци и его нападения на Медичи, см. в Marcello Simonetta, The Montefeltro Conspiracy: A Renaissance Mystery Decoded (New York: Doubleday, 2008), 189–192.

265

См. Ruskin, Ariadne Florentina, 104: «[Боттичелли]. знает, что картины, которые он написал в Риме, не могут быть понятны народу; они предназначены исключительно для наиболее подготовленных ученых Церкви. Данте, с другой стороны, можно читать только в рукописи; но народ мог бы и хотел понять его уроки, если бы они были изображены в доступной и долговечной форме».

266

См. Вазари, «Жизнеописания художников», 227: «Когда [Боттичелли]. закончил и открыл заказанные ему фрески [Сикстинской капеллы]., он немедленно вернулся во Флоренцию, где [чтобы доказать, что он был софистически образованным человеком]. он закончил и [нарисовал]. часть Данте, иллюстрирующую Ад. Он потратил на это много времени, пренебрегая своей работой и основательно нарушив свою жизнь».

267

См. Шерри Роуш, Girolamo Benivieni’s ‘Cantico in laude di Dante’ (1506), Renaissance Quarterly 55, no. 1 (Spring 2002): 49–80.

268

По поводу «презрительного» комментария см. Fitzroy Carrington, «Florentine Studies: Иллюстрации к «Данте» Ландино, 1481», «Искусство и жизнь», 11, № 7 (январь 1920): 372–377. Как утверждает Питер Дрейер, «каллиграфия датируется 1490 годами, а стиль иллюстраций позволяет отнести их к периоду между 1485 и 1507 годами» (La storia del manoscritto, 28).

269

Обсуждение того, как «материальные трудности публикации» и пребывание в Риме прервали вклад Боттичелли в том Ландино 1481 года, см. в A. M. Hind, Early Italian Engraving: A Critical Catalogue with Reproduction of All the Prints Described (7 vols.; London: B. Quaritch, 1938–1948), 1:100; и Питер Дрейер, «Серия гравюр Боттичелли 1481 года», 111, 113.

270

См. Вазари, «Жизнеописания художников», 229.

271

См. Вазари, «Жизнеописания художников», 229.

272

Здесь я не согласен с уважаемым исследователем Леонардо Мартином Кемпом, который утверждает, что, учитывая скудость первичных свидетельств, «интеллектуальную позицию Боттичелли» очень трудно понять (The Taking and Use of Evidence: With a Botticellian Case Study, Art Journal 44, no. 3 (1984): 212. См. обсуждение в van der Sman and Mariani, introduction to Sandro Botticelli (1445–1510), ed. van der Sman and Mariani, 7.

273

См. Cecchi, Botticelli, 42.

274

См. Варбург, Боттичелли, 83. Другой важный ранний исследователь творчества Боттичелли, Жак Месниль, утверждал, что, хотя Боттичелли консультировался у Полициано, исполнение и стиль «Весны» принадлежат ему. См. Майкл Хочман, Jacques Mesnil’s Botticelli, in Botticelli Past and Present, ed. Дебенедетти и Элам, 19.

275

См. Липпманн, введение к «Рисункам Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», 3.

276

Об учености Боттичелли см. в статье Ingrid D. Rowland: «Боттичелли – один из самых интеллектуальных, действительно, академических живописцев. Именно поэтому, как и Пуссен, он всегда был непропорционально привлекателен для искусствоведов. Иногда кажется, что его ученость мешает его живописи: поскольку такие работы, как «Рождение Венеры» и «Весна», были призваны исключить таких профанов, как мы, из интимных тайн ближайшего окружения Медичи, они остаются намеренно, демонстративно непроницаемыми, и, возможно, его нельзя винить за то, что он сделал их такими» (From Heaven to Arcadia: The Sacred and the Profane in the Renaissance [New York: New York Review of Books, 2005]., 77).

277

Эдгар Винд, Языческие мистерии в эпоху Возрождения (Нью-Йорк: W. W. Norton, 1968), 126. См. также классическую работу Гомбриха «Мифология Боттичелли», W7–60.

278

Обсуждение того, как «Карта Ада» Боттичелли связана с опытом чтения поэмы Данте, см. в статье Деборы Паркер «Освещая "Карту Ада" Боттичелли», MLN: Italian Issue 128, no. 1 (январь 2013): 84–102. См. ее замечание о том, что карта Боттичелли демонстрирует «поразительную фамильярность с поэмой [Данте].» (90).

279

Желание эпохи создать карту Данте было вдохновлено более широкой тенденцией Ренессанса рационализировать живописное пространство и придать полотнам трехмерный вид. Этот процесс, ставший знаменитым благодаря эксперименту Брунеллески с одноточечной перспективой, был начат Леоном Баттистой Альберти в его новаторском трактате De pictura («О живописи», 1435).

280

Анализ «пространственного воплощения поэзии» в иллюстрациях Боттичелли см. в Parker, Illuminating Botticelli’s Chart of Hell, 95–96.

281

Один ученый, Алессандро Парронки, нашел визуальные отголоски «темного леса» Данте в пышном лесу «Весны», хотя я считаю это упрощением. См. также его описание возможного влияния стихотворения Петрарки A la dolce ombra de le belle frondi («В сладкой тени прекрасных листьев») на образы «Весны» (Parronchi, Botticelli fra Dante e Petrarca [Florence: Nardini, 1985]., 68–71).

282

Обсуждение вероятного местонахождения картины см. в Webster Smith, On the Original Location of the Primavera, Art Bulletin 57, no. 1 (March 1975): 31–40. См. также Shearman, The Collection of the Younger Branch of the Medici, 12–27; и Lightbown, Sandro Botticelli 1989., 143. Альтернативную датировку «Весны» серединой 1480-х годов, основанную на стилистическом анализе и учете пребывания Боттичелли в Риме в 1481–1482 годах, см. в Horst Bredekamp, Sandro Botticelli, La Primavera: Florenz als Garten der Venus (Frankfurt am Main: Fischer Taschenbuch, 1988), 20–24.

283

См. Лилиан Зирполо, Botticelli’s Primavera: The Lesson for the Bride.

284

Woman’s Art Journal 12, № 2 (осень 1991 – зима 1992): 24–28.

285

См. Хорн, Боттичелли, 50.

286

О трудностях датировки «Весны» и «Рождения Венеры» и о связанном с этим вопросе о том, была ли Симонетта Веспуччи моделью для Венеры, см. Ettle, The Venus Dilemma, 3–10.

287

О связях между двумя шедеврами Боттичелли, особенно «Весна», и его иллюстрациями к Данте см. Paul Barolsky, Botticelli’s Primavera and the Tradition of Dante, Konsthistorisk tidskrift 52, no. 1 (1983): 1–6; Пол Барольский, «Весна Боттичелли как аллегория его собственного творчества», «Заметки по истории искусства» 13.3 (весна 1994): 14–19; и Пол Барольский, The Ethereal Voluptas of Botticelli, Konsthistorisk tidskrift 64, no. 2 (1995): 65–70. См. также Макс К. Мармор, From Purgatory to the Primavera: Some Observations on Botticelli and Dante, Artibus et Historiae 24, no. 48 (2003): 199–212.

288

См. Lightbown, Sandro Botticelli 1989., 119.

289

Джованни Боккаччо, «Декамерон», перевод Wayne Rebhorn (New York: W. W. Norton, 2013), 450–451.

290

Прочтение этой истории с точки зрения расходов и бережливости см. в: Christina Olsen, Gross Expenditure: Botticelli’s Nastagio Panels, Art History 15, no. 2 (June 1992): 146–170. О визуальном сходстве, связывающем рисунки Боттичелли по Данте с его панелями Настаджо, см. 151–153.

291

См. Дианна Шемек, Ladies Errant: Wayward Women and Social Order in Early Modern Italy (Durham, NC: Duke University Press, 1998), 174.

292

См. Shemek, Ladies Errant, 174. Как отмечает Рубин, панели Боттичелли «обнажают голые истины, касающиеся любви и брака, долга и желания, и наглядно показывают, как возмутительные силы неизбежно должны подчиняться упорядоченному поведению» (Images and Identity in Fifteenth-Century Florence, 238).

293

Фактическое название термина contrapasso встречается в Ад 28, песне Бертрана де Борна, лжесоветника, который своими гнусными словами разлучил отца с сыном, и поэтому его туловище навечно отделено от тела. См. слова Бертрана: «Perch’io parti’ così giunte persone, partito porto il mio cerebro, lasso!… dal suo principio ch’è in questo troncone. Così s’osserva in me lo contrapasso». «Поскольку я разорвал те, что так соединились, я несу, увы, мой мозг, оторванный от своего тела. И таким образом, во мне можно увидеть закон встречного наказания» (Ад 28.139–143; перевод Мандельбаума). 62. Уолтер Патер, «Сандро Боттичелли», в «Исследованиях по истории Возрождения» (Оксфорд: Oxford University Press, 2010), 32. Глава 5. Поздний стиль

294

О различных болезнях Лоренцо см., в частности, Biagio Buonaccorsi, Diario de’ successi più importanti seguiti in Italia, & particolarmente in Fiorenza dall’anno 1498 in fino all’anno 1512. Con la vita del Magnifico Lorenzo de’ Medici il Vecchio scritta da Niccolò Valori (Florence: Giunti, 1568). Цитируется в Donatella Lippi, Philippe Charlier, and Paola Romagni, Acromegaly in Lorenzo the Magnificent, Father of the Renaissance, Lancet, May 27, 2017, https://doi.org/10.1016/S0140–6736(17)31339–9.

295

См. Липпи Charlier и Romagni Acromegaly in Lorenzo the Magnificent, Father of the Renaissance.

296

См. латинскую эпиграмму Полициано 50 в Prose volgari inedite e poesie latine Ne greche edite e inedite, ed. Isidoro Del Lungo (Florence: G. Barberà, 1867), 137: «Quod nasum mihi quod reflexa colla / demens objicis, esse utrumque nostrum / Assertor veniam vel ipse» («Ты насмехаешься над моим носом, над моей согнутой назад шеей? / Идиотская насмешка. Я первый, кто признает их статус»; перевод Натаниэль Хесс, «Нос Полициано», Topica: A Collaborative Blog by the Classicists of Cambridge University, https://classicstopica.wixsite.com/topica/post/poliziano-s-nose).

297

Тезис о том, что оба были отравлены, был поддержан современными научными исследованиями. Согласно анализу эксгумированного трупа Пико, проведенному в 2018 году, «в останках Мирандолы был обнаружен уровень мышьяка, почти в два раза превышающий количество, считающееся нормальным для населения эпохи Ренессанса, и совместимый с острой формой воздействия мышьяка». В костях Полициано «содержание мышьяка было высоким по сравнению со средним уровнем для человеческих костей». См. Raychelle Burke, Death of a Renaissance Man, https://www.chemistryworld.com/opinion/death-of-a-renaissance-man/3009052.article. Берк цитирует исследования Джанни Галлелло, Элизабетты Чилли, Фульвио Бартоли, Массимо Андретты, Лучио Кальканьиле, Агустина Пастора, Мигеля де ла Гуардиа, Патриции Сервенти, Альберто Марино, Стефано Бенацци и Джорджио Групиони, «Истории отравлений в эпоху итальянского Возрождения», The Case of Pico della Mirandola and Angelo Poliziano, Journal of Forensic and Legal Medicine 56 (May 2018): 83–89, doi:10.1016/j.jflm.2018.03.016.

298

См. Вальтер Патер о физическом очаровании Пико, «который даже во внешней форме и внешности кажется образом той внутренней гармонии и полноты, примером которой он так совершенен» (Pico della Mirandola, in Studies in the History of the Renaissance, 22).

299

См. Roscoe, The Life of Lorenzo de’ Medici, 238.

300

См. Michelle O’Malley, Quality Choices in the Production of Renaissance Art, Renaissance Studies 28, no. 1 (February, 2014): 8.

301

См. Вазари, «Жизнеописания художников», 227–228.

302

См. O’Malley, Responding to Changing Taste and Demand, 109.

303

См. O’Malley, Responding to Changing Taste and Demand, 109.

304

Как она замечает: «Есть ощущение, что, хотя Боттичелли провел много времени, совершенствуя дизайн этих алтарей, он был мало заинтересован в их росписи» (110). О’Мэлли также отмечает, что такое необычное разделение труда (когда помощники работали над крупными престижными заказами, а Боттичелли посвящал себя более мелким и детальным работам, таким как «Последнее причастие святого Иеронима» и «Мистическое Рождество») могло быть следствием «факторов, сложившихся в период проповеди Савонаролы и политических волнений, которые, вероятно, привели к стрессу в мастерской. К ним относятся относительно низкие цены, на которые соглашался Боттичелли в отношении произведений искусства, и растущий спрос на небольшие религиозные изображения для домашней сферы» (112). См. замечание в знаковом каталоге Лайтбауна, что боттеге Боттичелли было приписано больше работ, чем самому художнику: «это… наводит на мысль, что большую часть времени после 1490 года Боттичелли потратил на управление, по крайней мере в той же степени, что и на живопись, поскольку он контролировал производство и, предположительно, распределение этой работы» (Sandro Botticelli 1978., 2:117). См. также Жак Месниль о боттеге Боттичелли как месте, где «можно было найти не только картины мастера, но и реплики и копии по сниженным ценам, написанные учениками или квалифицированными мастерами, а также другие предметы, более или менее связанные с областью искусства живописи» (L’éducation des peintres florentins au XVe siècle, 96–100).

305

Например, панели Боттичелли «Настаджо» приписывались как Боттичелли, так и, в другое время, отвергались как просто «халтура» из его боттеги. См. Клод Филлипс, «Флорентийская живопись до 1500 года», журнал Burlington Magazine for Connoisseurs 34, № 195 (июнь 1919): 208–219, исп. 216.

306

Бернард Беренсон, «Рудименты знаточества: Изучение и критика итальянского искусства» (Нью-Йорк: Schocken, 1952), 115.

307

См. Кэролайн Кэмпбелл, «Боттичелли и боттега», 28.

308

Цитирование и перевод слов миланского агента о Боттичелли см. в Jonathan K. Nelson, Botticelli’s ‘Virile Air’: Reconsidering the Milan Memo of 1493, in Sandro Botticelli (1445–1510), ed. van der Sman and Mariani, 168.

309

См. Эндрю К. Блюм, «Семья и финансы Боттичелли в 1490-х годах: Санта-Мария Нуова и алтарный образ Сан-Марко», Mitteilungen des Kunsthistorischen Institutes in Florenz 38, no. 1 (1994): 154–165.

310

Налоговая декларация Боттичелли за 1498 год показывает, что он заплатил огромную сумму в 155 флоров за аренду фермы за пределами Флоренции. Эти расходы означали, что в дополнение к своему обычному жилью в семейном комплексе на Виа Нуова он имел доступ ко второму дому, а также к доходам от урожая на ферме. См. Блюм, «Семья и финансы Боттичелли в 1490-х годах», 154.

311

См. Блюм, «Семья и финансы Боттичелли в 1490-х годах», 157, о том, как Леонардо да Винчи положил 600 золотых флоринов в тот же банк, что и Боттичелли (Санта-Мария Нуова) в 1490 году после возвращения из Милана. Леонардо смог прожить на эту сумму до 1507 года. Между тем, на счету Микеланджело в том же Santa Maria Nuova в период с 1505 по 1515 год было 11 000 золотых флоринов. Его огромное богатство позволило ему приобрести значительное количество земли вокруг Флоренции.

312

См. Блюм, «Семья и финансы Боттичелли в 1490-х годах», 157.

313

См. Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 184.

314

Имеется в виду игра, в которой участникам необходимо сесть на стул, когда закончится музыка. Стульев при этом на один меньше, чем игроков, а после каждого раунда их количество уменьшают. Неуспевший выбывает, а игра продолжается до тех пор, пока победитель не займет единственный оставшийся стул. – Прим. ред.

315

Обсуждение утверждения о том, что мстительный Пьеро приказал убить Пико из-за его связи с Савонаролой, см. в статье Люка Слэттери «Загадка убийства в эпоху Ренессанса», The New Yorker, 22 января 2015, https://www.newyorker.com/culture/culture-desk/a-renaissance-murder-mystery.

316

Джузеппе Томази ди Лампедуза, «Леопард», Archibald Colquhoun (New York: Pantheon, 1991), 40.

317

Историю подделки «Спящего Амура» см. в Vasari, Lives of the Artists, 334.

318

Описание скандала с подделкой см. в книге Хорна «Боттичелли», 186–188.

319

Я согласен с Шульце Альткаппенбергом в том, что стилистические качества иллюстраций Боттичелли подтверждают теорию о том, что они были подарены Карлу VIII до начала 1500-х годов: более суровые, аскетичные работы Боттичелли начала XVI века, выполненные под влиянием Савонаролы, кажутся совершенно иными, чем языческая и радостная эстетика иллюстраций «Божественной комедии» (см. Dreyer, La storia del manoscritto, 39–40).

320

См. Cynthia M. Pyle, L’entrée de Charles VIII dans Paris (1484) racontée par Baccio Ugolini à Lorenzo di Pierfrancesco de’ Medici, Bibliothèque d’Humanisme et Renaissance 53.3 (1991): 727–734, esp. 727.

321

Датировка «Карты Ада» серединой 1490-х годов, после того как Боттичелли завершил свои иллюстрации к кантам Данте, см. Сандро Боттичелли, изд. Шульце Альткаппенберг, 38.

322

Рай XXXIV.142.

323

Рай XXXIV.145.

324

Обсуждение того, как «серия иллюстраций Данте» Боттичелли «завершается незаконченным рисунком к [Раю]. XXXII», см. в книге Липпманна «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», 16.

325

См. Рай III.3, где Данте описывает Беатриче как «quella che ‘mparadisa la mia mente», «она, которая обезображивает мой разум».

326

Якопо Нарди, «История города Фиренце», в «Избранных сочинениях Джироламо Савонаролы: Религия и политика, 1490–1498», ред. Donald Beebe, Anne Borelli, and Maria Pastore Passaro (New Haven: Yale UniversNity Press, 200R8), 254T.

327

См. Дональд Вайнштейн, Savonarola: The Rise and Fall of a Renaissance.

328

Prophet (New Haven: Yale University Press, 2011), 166.

329

См. Теодолинда Баролини об этом «хиазме» в книге The Undivine Comedy: Detheologizing Dante (Princeton: Princeton University Press, 1993), 216, 335–336 n11.

330

См. Вайнштейн, «Савонарола», 33.

331

См. Вайнштейн, «Савонарола», 33, 34.

332

См. Вайнштейн, «Савонарола», 38.

333

Описание ареста Савонаролы и чуда, которого не произошло, см. в Anthony Grafton, Trial by Fire, Lapham’s Quarterly, https://www.laphamsquarterly.org/politics/trial-fire.

334

О деловых связях Симоне Боттичелли с богатой семьей Спинелли см. в книге Уильяма Каферро и Филипа Джекса Спинелли во Флоренции: Fortunes of a Renaissance Merchant Family (College Park: Pennsylvania State University Press, 2001), 254–256.

335

См. Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 271.

336

См. Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 271.

337

Анализ политической наивности Симоне Боттичелли и ее связи с его пониманием Савонаролы см. в Horne, Botticelli, 271.

338

Ms. Biblioteca Nazionale, Florence, Classe VII, Codice 1152; цитируется в Horne, Botticelli, Painter of Florence, 271.

339

Вазари, «Жизнеописания художников», 227.

340

Обсуждение апокалиптической визуальной риторики и савонарольского уклона картины см. в Rab Hatfield, Botticelli’s Mystic Nativity, Savonarola and the Millennium, Journal of the Warburg and Courtauld Institutes 58 (1995): 88–114. Утверждение о том, что рождественская проповедь Савонаролы повлияла на «Мистическое Рождество», см. в John Pope-Hennessy, Sandro Botticelli: The Nativity (London: Percy Lund Humphries, 1945), 11.

341

Хорн переводит надпись следующим образом: «Эту картину, в конце 1500 года, в бедах Италии, я, Алессандро, написал в половине времени после времени, во время исполнения 11-й [главы]. Святого Иоанна, во второй войне Апокалипсиса, в поисках дьявола в течение трех с половиной лет: тогда он будет закован в цепи согласно двенадцатой [главе]., и мы увидим его поверженным, как на этой картине». Хорн описывает эпоху создания картины как период «духовного пыла и [экстатической]. силы воображения» Боттичелли. См. «Боттичелли, художник Флоренции», 295.

342

См. Беренсон о «Рождении Венеры» Боттичелли: «Вся картина представляет нам квинтэссенцию всего того, что доставляет удовольствие нашему воображению от прикосновения и движения. Как мы наслаждаемся силой и свежестью ветра, жизнью волны!» (Bernard Berenson, The Florentine Painters of the Renaissance [3rd ed.; New York: G. P. Putnam and Sons, 1909]., 71)

343

См. Хэтфилд о нетипичном восприятии Боттичелли апокалипсиса в этой картине («Мистическое Рождество Боттичелли, Савонарола и тысячелетие», 100), далеком от более раннего «среднего мира» Боттичелли в иллюстрациях Данте, как это отмечал Уолтер Патер. Прочтение «Мистического Рождества» как дантовской работы с камеей художника в манере Данте как поэта-протагониста «Комедии» см. в Strinati, The Real Botticelli, 84.

344

Кларк, «Флорентийская живопись», 18. Кларк считает (на мой взгляд, неверно), что Боттичелли стал «признанным последователем Савонаролы после его мученической смерти в 1498 году», добавляя, что «мы должны предположить, что многие из рисунков и профанных изображений [Боттичелли]. погибли во время сожжения, которое происходило в масленичный вторник в 1497 и 1498 годах» (18). Я согласен с утверждением Кларка, что «Мистическое Рождество» «иллюстрирует душевное состояние Боттичелли в его поздние годы» и что влияние Савонаролы на стиль Боттичелли было действительно глубоким (18).

345

О сходстве между версией рая Боттичелли и Данте см. Чарльз Барроуз, The Altar and the City: Botticelli’s ‘Mannerism’ and the Reform of Sacred Art, Artibus et Historiae 18, no. 36 (1997): 24.

346

Мишель О’Мэлли утверждает, что в 1490-х годах «карьера Боттичелли приняла новый оборот, а внешний вид его работ изменился, почти наверняка в ответ на религиозные и политические кризисы во Флоренции в последней декаде века» («Отвечая на меняющийся вкус и спрос», 101).

347

Цитируется и переводится Хорном, «Боттичелли, художник Флоренции», 304.

348

См. Чекки, «Боттичелли», Приложение V, 370.

349

О’Мэлли, «Отвечая на меняющийся вкус и спрос», 117.

350

См. Чекки, «Боттичелли», 53.

351

См. Раб Хэтфилд, введение к книге «Сандро Боттичелли и Герберт Хорн: новые исследования», изд. Rab Hatfield (Florence: Syracuse University in Florence, 2009), xii–xiii.

352

См. Эдвард Саид, «Мысли о позднем стиле», London Review of Books 26, no. 5 (2004).

353

Для такого всесторонне изученного художника, как Боттичелли, удивительно и даже шокирующе мало упоминаний об этом широко известном изображении Данте. Ни одно исследование не объясняет заказ портрета, его датировку или определяющие качества. Блестящий, исчерпывающий летописец жизни и творчества Боттичелли Герберт Хорн даже не упоминает этот портрет в своем монументальном труде «Боттичелли, художник Флоренции» – это упущение повторили и другие крупные комментаторы, включая Ричарда Тейера Холбрука, автора объемного исследования портретов Данте 1911 года (Holbrook, Portraits of Dante from Giotto to Raffael). Один авторитетный ученый датирует портрет Данте 1495 годом, что совпадает с окончанием работы Боттичелли над иллюстрациями к Данте (Jonathan K. Nelson, The World of Dante, http://www.worldofdante.org/gallery_botticelli.html). Портрет Данте сейчас находится в частной коллекции. Его двусмысленный статус – повсеместные репродукции, но неизвестные его основные качества и закрытый от посторонних глаз оригинал – указывает на еще одну затянувшуюся тайну в карьере Боттичелли.

354

См. Холбрук, «Портреты Данте от Джотто до Рафаэля», 189–190.

355

См. Холбрук, «Портреты Данте от Джотто до Рафаэля», 189.

356

Относительно представления о том, что портрет украшал библиотеку ученого, см. Nelson, The World of Dante. 63. Эта заметка взята из первого издания «Жизнеописания художников» Вазари (1550), она цитируется и переводится Хорном в книге «Боттичелли, художник Флоренции», 314. Я немного изменил перевод.

357

Дебора Соломон описала Вазари как «среднестатистического» художника в статье «Как Джорджо Вазари изобрел историю искусств, какой мы ее знаем», Нью-Йорк Таймс, 1 декабря 2017 года.

358

См. Вазари, Le vite de’ più eccellenti pittori, scultori e architettori (1568), глава 15: «Perché il disegno, padre delle tre arti nostre, architettura, scultura e pittura, procedendo dall’intelletto, cava di molte cose un giudizio universale, simile a una forma o vero idea di tutte le cose della natura». («Потому что disegno, отец наших трех искусств – архитектуры, скульптуры и живописи, – исходит из интеллекта и экстраполирует из многих вещей универсальное суждение, похожее на форму или идею всего в природе…», перевод мой). О связи между disegno и проектом Данте см. у Хорна: «Невозможно, пожалуй, понять сущность искусства Боттичелли, его красоты и идиосинкразии, его ограничения и недостатки, без исчерпывающего изучения этих иллюстраций к Данте; ибо, как и каждый великий флорентийский художник, Боттичелли был прежде всего озабочен дизайном; и в этих иллюстрациях показан весь диапазон его искусства как рисовальщика» (Botticelli, Painter of Florence, 252; мой вариант).

359

Приводя аргументы против позиции Вазари, Дэвид Розанд описывает, что для венецианских художников, таких как Тициан, рисунок был вторичным или вспомогательным по отношению к живописи, потому что они имели тенденцию строить картины из красок, непосредственно нанесенных на холст, без подготовительной карикатуры; см. его обсуждение спора disegno-colorito в «Живописи в Венеции Чинквеченто: Тициан, Веронезе, Тинторетто» (New Haven: Yale University Press, 1982), 15–26.

360

Вазари, «Жизнеописания художников», 25.

361

См. объявление о выставке Disegno: Drawing in Europe, 1520–1600 в Музее Дж. Пола Гетти, https://www.getty.edu/art/ exhibitions/disegno/.

362

Вазари, «Жизнеописания художников», 251.

363

Вазари, «Жизнеописания художников», 251.

364

Вазари, «Жизнеописания художников», 253–254.

365

Оригинал на итальянском языке гласит: «Caron dimonio, con occhi di bragia / loro accennando, tutte le raccoglie; / batte col remo qualunque s’adagia» (Inferno 3.109–11; перевод Мандельбаума).

366

См. Ад 13.103–105, перевод Мандельбаума: «Come l’altre verrem per nostre spoglie, / ma non però ch’alcuna sen rivesta, / ché non è giusto aver ciò ch’om si toglie». Микеланджело, вероятно, почерпнул свою доктрину о грешниках, разлученных со своими бренными телами в Судный день, из XIII песни «Ада» Данте, «Леса самоубийц», в котором фигурирует душераздирающий Пьер делле Винье, который "ingiusto fece me contra me giusto" («стал несправедливым против своего собственного праведного "я"», Ад XIII.72; перевод Мандельбаума).

367

См. James M. Saslow, The Poetry of Michelangelo: Аннотированный перевод (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 1991).

368

См. особенно поздний сонет Микеланджело Giunto è già ‘l corso della mia vita («Путешествие моей жизни наконец достигло»): «Путешествие моей жизни наконец-то достигло / Через бурное море в хрупкой лодке, / Общий порт, через который все должны пройти, / Чтобы дать отчет за каждый злой и благочестивый поступок» (1–4). Стихотворение содержит дантовскую образность: хрупкая лодка в строке 2 напоминает о navicella («маленькая лодка») Данте в Чистилище I.2. Микеланджело отправил окончательный вариант поэмы в письме Вазари в 1554 году. См. Saslow, The Poetry of Michelangelo, 476 (стихотворение 285).

369

Я разделяю скептицизм Лианы де Джиролами Чейни в книге Giorgio Vasari’s Teachers: Sacred and Profane Art (New York: Peter Lang, 2007), которая убедительно доказывает различия, а не сходства между иллюстрациями Данте, выполненными Боттичелли и его преемниками Страдано и Цуккари (37–38). Липпманн описывает влияние Боттичелли на «Цуккеро» [sic]. как «очевидное», но также отмечает, что этот более поздний художник «не справился с задачей» воспроизведения иллюстраций Данте с каким-либо гением Боттичелли (Рисунки Сандро Боттичелли к «Божественной комедии» Данте, 23–24).

370

Вазари, «Жизнеописания художников», 395.

371

Липпманн, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», с. 24.

372

Липпманн, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», 24.

373

См. Фрэнсис Хаскелл, «Кристина королева Швеции и некоторые связанные с ней документы», журнал «Берлингтон», 108, № 763 (октябрь 1966): 494–499. Дата продажи, скорее всего, 1650 год, и она включала другие ценные предметы, такие как рукопись XIII века «Метаморфозы» Овидия. См. Каталог иллюминированных рукописей, Британская библиотека, http://www.bl.uk/catalogues/illuminatedmanuscripts/record.asp?M SID=3891&CollID=8&NStart=2742. После смерти Кристины в 1689 году эти восемь рисунков (выполненные на семи листах пергамента, причем «Карта Ада» и рисунок «Ад I» были расположены на противоположных сторонах одного пергамента) перешли в руки ее наследника кардинала Децио Аццолини, который умер менее чем через два месяца после нее. Затем эти иллюстрации Боттичелли стали собственностью племянника Дечио Помпео Аццолини, который продал их кардиналу Оттобони, ставшему папой Александром VIII в октябре 1689 года и подарившему кодекс Ватиканской библиотеке. См. Жан Иригуан, обзор Les manuscrits de la Reine de Suède au Vatican, в Revue des études grecques (1965): 723–724. Только двести лет спустя, в 1887 году – через год после того, как Фридрих Липпманн опубликовал свое исследование, доказывающее, что все рисунки из MS Hamilton 201 были выполнены Боттичелли, – польско-австрийский искусствовед Йозеф Стшиговский смог установить, что рисунки королевы Кристины также входили в первоначальный набор Боттичелли. Убедительную хронологию этих иллюстраций и их путешествия из Парижа в Рим см. в Schulze Altcappenberg, Per essere persona sofistica, 21. Стжиговски в конце концов опубликовал факсимиле ватиканских рисунков в качестве дополнения к знаменательному изданию иллюстраций Липпманна: Die acht Handzeichnungen des Sandro Botticelli zu Dantes Göttlicher Komödie im Vatikan: Ein Supplement zu dem Codex im königlichen Kupferstichkabinett zu Berlin, bound as supplement to Friedrich Lippmann, ed., Zeichnungen von Sandro Botticelli zu Dante’s Göttlicher Komödie nach den Originalen im kgl Kupferstichkabinett zu Berlin (Berlin: Grote, 1887). См. обсуждение в Horne, Botticelli, Painter of Florence, 190.

374

См. Луиджи Греко, Un libraire italien à Paris: Gian Claudio Molini, 1724–1816, Mélanges de la blbliotheque de la Sorbonne 10 (1990): 103–21. См. также Luigi Greco, Un libraire italien à Paris à la veille de la Révolution, Mélanges de l’école française de Rome: Italie et Méditerranée 102, no. 2 (1990): 261–280.

375

Протоколы совета Королевской академии I, 9 марта 1769 года. Сайт Королевской академии, https://www.royalacademy.org.uk/art-artists/name/peter-molini.

376

См. Греко, «Итальянская библиотека в Париже», 106.

377

См. Греко, «Итальянская библиотека в Париже», 114.

378

См. Греко, «Итальянская библиотека в Париже», 107.

379

Эдвард Гиббон, «История заката и падения Римской империи», т. 6, гл. 37, п. 619, https://www.gutenberg.org/files/25717/25717-h/25717-h.htm.

380

Фрэнк Кермод, «Формы внимания: Боттичелли и Гамлет» (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1985), 3.

381

О легендарной одержимости Вольтера кофе см. в Parisian Medical Chit-Chat, перевод из Journal de médecine de Paris Т. К. М., The Cincinnati Lancet-Clinic 30 (January 7, 1893): 16; и Stephen G. Tallentyre, The Life of Voltaire (New York: G. P. Putnam’s Sons, 1903), 1:229.

382

См. Вольтер, «Эпитр к автору книги "Три самозванца"», в Oeuvres complètes de Voltaire, ed. Луи Моланда (52 тома; Париж: Garnier Frères, 1877–1885), 10:402.

383

Вольтер впервые использовал этот термин в письме к Жану ле Ронду д’Аламберу, редактору знаменитой «Энциклопедии», 23 июля 1760 года. См. обсуждение в «Биографическом словаре Общества распространения полезных знаний», том 1, часть 1 (2 тома; Лондон: Огман, Браун, Грин и Лонгманс, 1842), 812.

384

Вольтер, Oeuvres complètes, изд. Moland, 18:313.

385

Вольтер, «Переписка» (Женева: Институт и музей Вольтера, 1968–1977), D8663.

386

Для обсуждения этого замечания из Lettres philosophiques Вольтера («Философские письма»), см. в моей книге «Романтическая Европа и призрак Италии». (New Haven: Yale University Press, 200R8), 104T.

387

Для понимания того, почему «Божественная комедия» Данте была затмлена в эпоху Просвещения, см. мою статью From the Dark Wood to the Garden: Dante Studies in the Age of Voltaire SVEC: Studies on Voltaire and the Eighteenth Century 6 (2002): 349–370. См. также Данте, изд. Цезарь, 46–47.

388

См. Витторио Альфьери, сонет 53 из Rime, изд. Франческо Маджини (1954), в Opere (40 томов; Asti: Casa Alfieri, 1951–1989).

389

См. Daniel DiMassa, ’Wir Haben Keine Mythologie eine Mythologie’: Dante’s Commedia and the Poetics of Early German Romanticism, Ph.D. dissertation, University of Pennsylvania, 2014, 5.

390

См. Фабио Камиллетти, «Позднейшее восприятие с 1481 года до наших дней», в Кембриджском справочнике по «Божественной комедии» Данте, под ред. Зигмунта Бараньского и Саймона Гилсона, 137.

391

Уолтер Сэвидж Лэндор, влиятельный литератор и близкий друг Вордсворта и Кольриджа, подытожил чувства многих читателей XIX века в Англии: «Удивительно, как [Кэри]. мог превратить рифмы Данте в нерифмованный стих с каким-либо трудом: он сделал это». См. H. M. Beatty, A Century of Cary’s Dante, Studies: Irish Quarterly Review 3, № 9 (март 1914): 567–582, esp. 571.

392

См. Элисон Милбанк, обзор Edoardo Crisafulli, The Vision of Dante: Cary’s Translation of The Divine Comedy, в Modern Language Review 100, no. 3 (2005): 838.

393

См. мою статью Romantic Europe and the Ghost of Italy, 142.

394

Журнал, библиотека Вордсворта. Любезно предоставлен Dove Cottage, Wordsworth Trust.

395

Я подробно исследую дневниковую запись Квиллинана и ее последствия в статье Romantic Europe and the Ghost of Italy, 141.

396

См. Джереми Блэк, «Британцы и Гранд-тур» (Лондон: Routledge, 2011).

397

Томас Лав Пикок, «Кошмарное аббатство» (Лондон: Т. Хукхэм, 1818), 69.

398

Стендаль, «Расин и Шекспир», ред. Leon Delbos (Oxford: Clarendon Press, 1907), 25.

399

Кермод, «Формы внимания», 5.

400

См. Питер Берк, введение к книге Буркхардта «Цивилизация Возрождения в Италии», 2.

401

Описание работы Джотто, сделанное Буркхардтом, см. в «Цицерон: Путеводитель по живописи Италии для путешественников и студентов», перевод A. H. Clough (London: T. Werner Laurie, 1879; rept. New York: Garland, 1979), 26. О том, что Буркхардт всю жизнь увлекался искусством, включая любовь к рисованию, см. в статье Felix Gilbert, Jacob Burckhardt’s Student Years: The Road to Cultural History, Журнал истории идей 47, № 2 (апрель-июнь 1986): 259. См. также Лионель Госсман, «Якоб Буркхардт как историк искусства», Оксфордский художественный журнал 11, № 1 (1988): 25–32.

402

Буркхардт, «Цицерон», 57.

403

Этой мыслью я обязан Рикардо Гальяно Корту, Secular Squalor: The Strange History of the Willful Destruction of the Renaissance Heart of Florence and the Building of a Pseudo-Renaissance Monument, неопубликованная статья.

404

Буркхардт, «Цицерон», 63.

405

Буркхардт, «Цицерон», 63.

406

См. Лайонел Госсман, Basel in the Age of Burckhardt (Chicago: University of Chicago Press, 2007), 284.

407

Якоб Буркхардт Фридриху Ницше, февраль 1872 года, в Burckhardt, Letters of Jacob Burckhardt, ред. и перевод Alexander Dru (London: Routledge and Kegan Paul, 1955), 175.

408

Буркхардт предсказал, что эссе Ницше «О пользе и вреде истории для жизни», опубликованное в «Несвоевременных размышлениях», окажет огромное влияние, потому что раскрывает «трагическое противоречие прямо на наших глазах: антагонизм между историческим знанием и способностью делать или быть». Burckhardt, The Letters of Jacob Burckhardt, 176.

409

Буркхардт, письмо от 14 июня 1842 года, Письма Якоба Буркхардта, 75.

410

Это утверждение принадлежит историку Возрождения Дэвиду Норбруку, цитируется в Weintraub, Jacob Burckhardt, 279, и Gossman, Basel in the Age of Burckhardt, 283.

411

Буркхардт, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии», 137.

412

Буркхардт, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии», 101–102.

413

См. Буркхардт, «Цивилизация эпохи Возрождения в Италии», 101. Исследование емких интеллектуальных и творческих способностей Данте, охарактеризованных как «энциклопедические», см. также Mazzotta, Dante’s Vision and the Circle of Knowledge, passim.

414

См. Госсманн, «Буркхардт как историк искусства», 26.

415

См. J. B. Bullen, The Myth of the Renaissance in Nineteenth-Century Writing (Oxford: Clarendon Press, 1994), 168.

416

Из рукописи «Лекций по средневековой истории» Буркхардта, цитируется и переводится в Gilbert, Burckhardt’s Student Years, 271.

417

См. Bullen, The Myth of the Renaissance in Nineteenth-Century Writing, 74.

418

Чарльз Диккенс, «Картины Италии» и «Записки из Америки» (Philadelphia: J. B. Lippincott, 188T5), 14O4.

419

О «склонности Рёскина к ассимиляции эстетических и религиозных ценностей» см. Дэвид Карриер, введение к книге «Джон Рёскин, Уолтер Патер и Адриан Стоукс, Англия и ее эстеты: Биография и вкус, комментарий Дэвида Карриера» (Амстердам: G + B Arts International, 1997), 9.

420

См. обсуждение в Kenneth Daley, The Rescue of Romanticism: Walter Pater and John Ruskin (Athens, OH: Ohio University Press, 2001), 54, 56.

421

Баллен, «Миф о Возрождении в литературе XIX века», 146.

422

Ричард Тейтлебаум, «Джон Рёскин и итальянское Возрождение», «Английские исследования в Африке», 19, № 1 (1976): 1.

423

См. Питер Квеннелл, «Джон Рёскин: Портрет пророка» (Лондон: Коллинз, 1949), 255.

424

См. Деррик Леон, «Рёскин, великий викторианец» (Лондон: Routledge and Kegan Paul, 1949), 172. Глава 7. Ботичелли в Британии

425

Цитата «Inglese italianato…» взята из педагогического трактата Роджера Ашама «Школьный учитель» (1563); см. также Э. М. Форстер, «Комната с видом» (Лондон: Penguin, 2000), 91.

426

Описание отца Россетти см. в F. G. Stephens, Dante Gabriel Rossetti (London: Seeley, 1905), 6–7.

427

См. Гей Дейли, «Влюбленные прерафаэлиты» (Нью-Йорк: Ticknor and Fields, 1989), 36.

428

См. Дейли, «Влюбленные прерафаэлиты», 37.

429

См. Энн Исба, «Гладстон и Данте: Викторианский государственный деятель, средневековый поэт» (Лондон: Королевское историческое общество, 2006), 79.

430

В работе «Загробная жизнь Данте в картинах Уильяма Дайса» (магистерская диссертация, Университет штата Аризона, 2013) Кристофер Тиффани не упоминает рисунки Данте, выполненные Боттичелли, как оказавшие значительное влияние ни на общую эстетическую программу Дайса, ни на художественную культуру его времени.

431

Уильям Майкл Россетти, ред., «Данте Габриэль Россетти: его семейные письма, с воспоминаниями» (2 тома; Лондон: Ellis and Elvey, 1895), 1:135. См. обсуждение и критику определения Уильямом Майклом Россетти принципов прерафаэлитов в публикации Дэвида Лэтема Haunted Texts: Studies in Pre-Raphaelitism in Honour of William E. Fredeman, ed. David Latham (Toronto: University of Toronto Press, 2003), 12.

432

См. Дейли, «Влюбленные прерафаэлиты», 37.

433

Это замечание относится к 1884 году. См. Джон Рёскин, «Современные художники, том 2: О воображении и теоретических способностях» (4-е изд.; 6 томов; Лондон: Джордж Аллен, 1903), 248; и Тим Бэрринджер, «Читая прерафаэлитов» (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 1998), 56.

434

Дейли, «Влюбленные прерафаэлиты», 51.

435

Данте Габриэль Россетти Форду Мэдоксу Брауну, 14 апреля 1854 года; цитируется в Дейли, «Влюбленные прерафаэлиты», 52.

436

См. Кеннет Кларк, «Рёскин сегодня» (Хармондсворт, Великобритания: Пингвин 1964), xiii.

437

См. Бэрринджер, «Чтение прерафаэлитов», 55.

438

Страдая от плохого здоровья и мучимая приступами ревности из-за адюльтеров Россетти, Сиддал умерла от передозировки лауданума в 1861 году. Вопрос о том, было ли это самоубийством, остается открытым.

439

Сексуальность Рёскина была предметом множества спекуляций. См. письмо Эффи к родителям: «Он называл разные причины, ненависть к детям, религиозные мотивы, желание сохранить мою красоту, и наконец в прошлом году он сказал мне свою истинную причину… что он представлял себе женщин совсем не такими, как я, и что причина, по которой он не сделал меня своей женой, заключается в том, что в первый же вечер 10 апреля [1848 года]. ему стало противно от моего лица». Рёскин сказал об этом своему адвокату во время процедуры аннулирования брака: «Может показаться странным, что я мог воздерживаться от женщины, которая для большинства людей была такой привлекательной. Но, хотя ее лицо было красивым, она не была создана для того, чтобы возбуждать страсть. Напротив, в ее лице были некоторые обстоятельства, которые полностью препятствовали этому». Обзор сложных, горьких отношений между Рёскином и его женой, а также давней одержимости Рёскина своей сексуальностью см. в статье Карла Литценберга «Споры вокруг Рёскина: Обзорная статья», Journal of English and Germanic Philology 50, no. 4 (1951): 529–531.

440

См. обсуждение в Барринджер, «Чтение прерафаэлитов», 23.

441

Обсуждение того, как Данте мог быть достаточно искусен в рисовании, см. в Сантагата, «Данте», 77–79.

442

Все цитаты из поэзии Данте Габриэля Россетти взяты из форума Россетти на сайте http://www.rossettiarchive.org.

443

Обсуждение загадочного сонета Кавальканти и разноречивых научных мнений, которые он вызвал, см. в Сантагата, «Данте», 101.

444

Чистилище XXX.119.

445

Из коллекции Россетти в Техасском университете в Остине, Центр гуманитарных исследований Гарри Рэнсома; фотокопия письма в C. Б. Макмиллан, «Каталог писем Данте Габриэля Россетти» (докторская диссертация, Техасский университет в Остине, 1975), письмо 59, с. 25. См. обсуждение в Gail S. Weinberg, D. G. Rossetti’s Ownership of Botticelli’s ‘Smeralda Brandini’, The Burlington Magazine 146, no. 1210 (January 2004): 24.

446

См. «Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли», веб-сайт Музея Виктории и Альберта, https://www.vam.ac.uk/articles/portrait-of-a-lady-known-as-smeralda-bandinelli.

447

Из коллекции Россетти в Техасском университете в Остине, Центр гуманитарных исследований Гарри Рэнсома; фотокопия письма в McMillan, A Catalogue of the letters of Dante Gabriel Rossetti, письмо 59, с. 25. См. обсуждение в Weinberg, D. G. Rossetti’s Ownership of Botticelli’s ‘Smeralda Brandini’, 24.

448

Россетти, «Бумаги Россетти», 228.

449

Никола Костарас и Клэр Ричардсон, «Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли: техническое исследование», в книге «Боттичелли в прошлом и настоящем», изд. Debenedetti and Elam, 45.

450

«Портрет дамы, известной как Смеральда Бандинелли», сайт Музея Виктории и Альберта, https://www.vam.ac.uk/articles/portrait-of-a.-lady-known-as-smeralda-bandinelli.

451

Алджернон Чарльз Суинберн, «Заметки об эскизах старых мастеров во Флоренции», в книге «Эссе и исследования» (Лондон: Чатто и Виндус, 1875), 327. Для более широкого рассмотрения возрождения Боттичелли в это время см. Levey, Botticelli and Nineteenth-Century England, 291–306.

452

Уильям Майкл Россетти, «Данте Габриэль Россетти», 1:264.

453

Рёскин, «Ариадна Флорентина», 118.

454

Рёскин, «Ариадна Флорентина», 118.

455

Рукопись письма Рёскина находится в Библиотеке Пьерпонта Моргана, Нью-Йорк, MA 2274 (24), дар Декурси Фалес, 1963; цитируется в Гэйл С. Вайнберг, Ruskin, Pater, and the Rediscovery of Botticelli, The Burlington Magazine 129, № 1006 (январь 1987): 26.

456

Патер, предисловие к «Исследованиям по истории Возрождения», 3.

457

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 6.

458

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

459

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

460

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

461

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

462

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

463

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 30.

464

О том, как знание рынка и знакомства Липпманна с коллекционерами и дилерами позволяли ему приобретать важные коллекции оптом, см. C. D., The Late Dr. Lippmann, 7.

465

См. Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что он у нас есть», 19.

466

Цитируется в Havely, Dante’s British Public, 251.

467

См. Вильям Юэрт Гладстон, Works and Life of Leopardi, Quarterly Review 86 (1850): 295–336; и Исба, Gladstone and Dante, passim.

468

См. Райнхальд Гроссханс, Берлинская галерея (Мюнхен: Prestel, 1998), 7.

469

Джон Рёскин, Современные художники, в Сочинениях Джона Рёскина, под ред. Э. Т. Кук и Александра Веддерберна (39 томов; Лондон: Джордж Аллен, 1903–1912), 4:355–366. См. обсуждение в Jeremy Melius, Art History and the Invention of Botticelli, докторская диссертация, Калифорнийский университет, Беркли, 2010, 51.

470

Уолтер Патер, «Письма Уолтера Патера», изд. Лоренс Эванс (Оксфорд: Издательство Оксфордского университета, 1970), Письмо 66, 41.

471

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 35.

472

Патер, «Исследования по истории Возрождения», 35.

473

Джон Рёскин, «Письма Джона Рёскина, 1870–1889», том 37 «Сочинений Джона Рёскина», изд. Кук и Уэддерберн, 10–11.

474

Рёскин, «Третье утро: Перед Солдатом», «Утро во Флоренции».

475

Стихотворение появилось в сборнике Россетти «Баллады и сонеты» (2 тома; Лондон: Ellis and White, 1881). Глава 8. Глаза Флоренции Эпиграф из неопубликованного письма Бернарда Беренсона к его жене, Мэри Костелло Беренсон, от 4 января 1894 года, предоставлен Майклом М. Горманом, которого я благодарю за помощь с некоторыми архивными материалами, приведенными в этой главе. Ссылки на дневники Мэри Беренсон за 1891–1893 и 1899–1902 годы см. на сайте Гормана The Bernard and Mary Berenson Digital Archive, https://www.mmgorman.it/berenson/.

476

См. Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что она у нас есть», 21.

477

Иллюстрация к Раю XXXII появилась на странице, расположенной напротив страницы с текстом Рая XXXII, и Боттичелли не оставил рисунка к Раю XXXIII, который, если бы он был сделан, был бы выполнен на обратной стороне листа, содержащего Рай XXXII.

478

См. Archiv für Post und Telegraphie 15 (август 1884): 450; цитируется в Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что она у нас есть», 23.

479

См. Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что она у нас есть», 23.

480

Кларк, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», 7.

481

Описание внешности Беренсона см. в публикации Эрнеста Сэмюэлса, Bernard Berenson: The Making of a Connoisseur (Cambridge, MA: Harvard University Press, 1979), 6.

482

Из неопубликованной «Жизни Беренсона» Мэри Беренсон, цитируется в Cohen, Bernard Berenson, 26.

483

Бернард Беренсон, запись в записной книжке, 1887 год.

484

Бернард Беренсон Сенде Беренсон, 21 июня 1888 года.

485

Бернард Беренсон Изабелле Стюарт Гарднер, 4 июля 1888 года, в книге «Письма Бернарда Беренсона и Изабеллы Стюарт Гарднер, 1887–1924: With Correspondence by Mary Berenson», ред. Роллин Ван Н. Хэдли (Бостон: Издательство Северо-Восточного университета, 1987), 24.

486

Бернард Беренсон, предисловие к книге «Итальянские художники эпохи Возрождения». (Лондон: Phaidon, 1952), xiii.

487

Из неопубликованной «Жизни Беренсона» Мэри Беренсон, цитируется в Коэне, Bernard Berenson, 86.

488

См. использование этого термина Офелией в Шекспире, Гамлет, акт III, сцена 1, строка 167, The Folger Shakespeare, https://shakespeare.folger.edu/shakespeares-works/hamlet/act-3-scene-1/.

489

См. Линда К. Даулинг, «Чарльз Элиот Нортон: Искусство реформ в Америке девятнадцатого века» (Durham, NC: Duke University Press, 2007).

490

См. Джон Рёскин, Praeterita, 111 (параграф 86); цитируется в Clark, Ruskin Today, 81: «Фонте Бранда я видел в последний раз с Чарльзом Нортоном, под теми же арками, где его видел Данте. Мы вместе пили из него и вместе гуляли тем вечером по холмам, где светлячки среди душистых зарослей мерцали в еще не затемненном воздухе. Как они сияли!»

491

Мэри Беренсон, запись в дневнике, 26 ноября 1903 года; цитируется в Samuels, Bernard Berenson, 413.

492

Бернард Беренсон, запись в записной книжке, 1886 год.

493

Бернард Беренсон, запись в блокноте, 1886 год.

494

См. Коэн, Бернард Беренсон, 46.

495

Бернард Беренсон, «Набросок к автопортрету», 52; цитируется в Cohen, Bernard Berenson, 56.

496

См. Коэн, «Бернард Беренсон», 57.

497

См. Лилиан Р. Миллер, «Празднование Боттичелли: вкус к итальянскому Возрождению в Соединенных Штатах, 1870–1920», в книге «Итальянское присутствие в американском искусстве», под ред. Ирмы Б. Джаффе (Нью-Йорк: Издательство Фордхэмского университета, 1989), 2.

498

См. Миллер, «Празднование Боттичелли», 3.

499

Миллер, «Празднование Боттичелли», 50.

500

На форзаце была надпись «Дж. Рёскин. Расстался с ней из-за отсутствия места в Брантвуде 3 апреля 1880 года». См. веб-сайт Музея Изабеллы Стюарт Гарднер, https://www.gardnermuseum.org/experience/ collection/17672.

501

См. Ханна Киль, введение к книге Бернарда Беренсона «Смотрим на картины с Бернардом Беренсоном» (Нью-Йорк: Harry N. Abrams, 1974), 21.

502

См. Van Wyck Brooks, The Dreams of Arcadia (New York: Dutton, 1958), 80 n4; и Бернард Роек, Флоренция 1900: The Quest for Arcadia, trans. Стюарт Спенсер (Нью-Хейвен: Издательство Йельского университета, 2009), 152.

503

Роек, «Флоренция 1900», 151.

504

Роек, «Флоренция 1900», 151.

505

См. М. Х. Шпейгельман, «Художественные подделки и контрафакт», Журнал искусства (1903–1904): 80; цитируется в Aviva Briefel, The Deceivers: «Подделка произведений искусства и идентичность в девятнадцатом веке» (Итака, Нью-Йорк: Издательство Корнеллского университета, 2006), 8.

506

См. P. G. Konody, предисловие к Burckhardt, The Cicerone, vii–viii.

507

Беренсон, «Рудименты знаточества», vi.

508

См. Тостманн, «Беренсон», 106.

509

Беренсон, «Рудименты знаточества», vi. Этот дух дилетантизма раскрывается в предисловии Хорна к его магическому опусу о Боттичелли: «Эта книга была написана на досуге, в течение многих лет, и без всякой другой мысли, кроме как удовлетворить любопытство ее автора» (Botticelli, Painter of Florence, xxi).

510

Эта цитата принадлежит матери Мэри Беренсон, которая сказала о тогда еще молодом эстете: «Когда-нибудь вы обязательно о нем услышите»; см. Samuels, Bernard Berenson, 108.

511

Беренсон, «Рудименты знаточества», 130.

512

Беренсон, «Рудименты знаточества», 141.

513

Бернард Беренсон Мэри Костеллоу, январь 1892 года, в «Избранных письмах Бернарда Беренсона», под ред. A. K. McComb (Boston: Houghton Mifflin, 1964), 13.

514

Бернард Беренсон Мэри Костеллоу, январь 1892 года, Избранные письма Бернарда Беренсона, 12–13.

515

Бернард Беренсон, The Passionate Sightseer: From the Diaries, 1947–1956 (New York: Simon and Schuster, 1960), 15.

516

Слова Беренсона напоминают о том, что Фрэнк Кермоуд проницательно отметил как определяющую характеристику повторного открытия Боттичелли и вообще повторного открытия. Такие реабилитации обычно происходят не из-за новых фактов или знаний о художнике или поэте, а скорее из-за общего изменения вкуса в отношении этой фигуры, которое может быть вызвано неполным знанием, или даже ошибочной информацией, или, по крайней мере, большим количеством сильных мнений. См. Кермод, «Формы внимания», 30.

517

См. Кермод, «Формы внимания», 30.

518

См. Томас Карлайл, «О героях, поклонении героям и героическом в истории» (1841), https://www.gutenberg.org/files/1091/1091-h/1091-h.htm: «Должно быть, это было большим утешением для Данте, и, как мы видим, временами он гордился тем, что он здесь, в изгнании, может сделать эту работу, что никакая Флоренция, никакой человек или люди не могут помешать ему сделать это или даже сильно помочь ему в этом. Он знал также отчасти, что это великое дело, самое великое, что может сделать человек. Если ты следуешь за своей звездой, Se tu segui tua stella, – так и Герой, в своей оставленности, в своей крайней нужде, все еще мог сказать себе: "Следуй за своей звездой, ты не упустишь славного пристанища!"»

519

Бернард Беренсон, «Флорентийские художники эпохи Возрождения», 67.

520

Бернард Беренсон, «Флорентийские художники эпохи Возрождения», 67.

521

Бернард Беренсон, «Флорентийские художники эпохи Возрождения», 69.

522

Бернард Беренсон, «Рисунки флорентийских художников» (Чикаго: Издательство Чикагского университета, 1970), 93.

523

Бернард Беренсон, запись в дневнике, 17–18 ноября 1893 года.

524

Бернард Беренсон, запись в дневнике, 17–18 ноября 1893 года.

525

См. Джонатан К. Нельсон, An Unpublished Essay by Mary Berenson, ‘Botticelli and his Critics’ (1894–1895), 19: Interdisciplinary Studies in the Long Nineteenth Century 28 (2019), https://doi.org/10.16995/ntn.837. Более подробную информацию об обнаружении и расшифровке эссе см. в примечании 1 Нельсона.

526

Там же.

527

Там же.

528

Цитируется в Джеймс А. Фазанелли, A Letter from Berenson’s Early Years, The Burlington Magazine 108, № 755 (1966): 85.

529

См. Cohen, Bernard Berenson, 125.

530

Бернард Беренсон, «Иллюстрации Боттичелли к "Божественной комедии"», Nation 63 (12 ноября 1896 года): 363–364; перепечатано в One Hundred Years of the Nation: Столетняя антология, под ред. Генри М. Кристмана (Нью-Йорк: Макмиллан, 1965), 91–95.

531

Беренсон, «Иллюстрации Боттичелли к "Божественной комедии"».

532

См. слова Беренсона о его недавно обретенном богатстве в письме к сестре Сенде: «Не беспокойся о деньгах, ибо я буду рад помочь тебе. И в этой связи, полагаясь на твой здравый смысл и рассудительность, я хочу рассказать тебе о своих делах. За год, который только что закончился, я заработал не менее 10 000 долларов. У вас захватит дух, но это правда» (26 декабря 1896 года; цитируется по Samuels, Bernard Berenson, 275).

533

Бернард Беренсон Изабелле Стюарт Гарднер, 23 мая 1899 года, в «Письмах Бернарда Беренсона и Изабеллы Стюарт Гарднер», 174.

534

Бернард Беренсон Изабелле Стюарт Гарднер, 12 июня 1899 года, в «Письмах Бернарда Беренсона и Изабеллы Стюарт Гарднер», 180.

535

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 190.

536

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 190.

537

См. Кермод, «Формы внимания», 21.

538

См. Клаудия Ведепол, Why Botticelli? Aby Warburg’s Search for a New Approach to Quattrocento Italian Art, in Botticelli Past and Present, ред. Debenedetti and Elam, 184.

539

См. слова Кеннета Кларка о «гуманистическом» мировоззрении: «Что представлял собой гуманистический стиль? Можно сказать, соединение натурализма, перспективы и Античности, использованных не ради них самих, а как средство выражения нового чувства человеческих ценностей. Пятнадцатый век, как и поздние классицисты, относился к античному искусству не как к образцу совершенства, а как к каменоломне, где можно найти ритмы и формы, в которых можно изобразить конфликт человеческих эмоций» («Введение во флорентийскую живопись», 4).

540

Другим ключевым членом флорентийского «кружка Боттичелли» был замкнутый Жак Меснил, бельгийский журналист и активист, ставший историком искусства. Приверженец социальной справедливости, Меснил интересовался художником как «рабочим» и тем, как произведение искусства влияло на реальную жизнь тех, кто был связан с его созданием. Его исследования были посвящены тому, как Боттичелли управлял своей боттегой и заключал контракты, которые приводили к получению заказов. См. Мишель Хохманн, «Боттичелли Жака Месниля», в Debenedetti and Elam, Botticelli Past and Present, 225–226.

541

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 250.

542

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 250–251.

543

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 238.

544

Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», 238.

545

Джон Поуп-Хеннесси, введение к Хорну, «Боттичелли, художник Флоренции», ix.

546

См. Беренсон, «Письма», 80; и Иэн Флетчер, «Открывая заново Герберта Хорна: Поэт, архитектор, типограф и историк искусства» (Гринсборо: Факультет английского языка, Университет Северной Каролины ELT Press, 1990), 122.

547

Форстер, «Комната с видом», 22. О том, что вдохновило Катберта Игера на создание этого вида, см. статью Джона Рёскина о фресках Джотто в Санта-Кроче из книги «Первое утро: Санта-Кроче», «Утро во Флоренции»: «Здесь вы имеете развитую готику, с Джотто в его непревзойденной силе, и ничего не потеряно, в форме, от полного дизайна [При реставрации фресок]. невозможно сказать, как много вы потеряли».

548

Форстер, «Комната с видом», 22.

549

Кермод, «Формы внимания», 17.

550

О более ранней и трогательной передаче научной эстафеты среди первых первооткрывателей Боттичелли см. посвящение Хорном своей биографии Боттичелли «У. Х. П.» – Уолтеру Горацио Патеру, «которому, – писал Хорн, – я обязан своим посвящением в эти [ренессансные]. исследования» (Хорн, «Боттичелли, художник Флоренции», v).

551

Ален Локк, Критический темперамент Алена Локка, ред. Джеффри Стюарт (Нью-Йорк: Гарланд, 1983), 22. См. обсуждение в Ernest Julius Mitchell II, "’Black Renaissance’: A Brief History of the Concept," Amerikastudien/American Studies 55, no. 4 (2010): 641–65, esp. 644.

552

Локк, «Критический темперамент», 22.

553

См. слова Лотропа Стоддарда, евгениста, получившего образование в Гарварде, в зловеще озаглавленной книге "The Rising Tide of Color" (1920), цитируемой и обсуждаемой в работе Митчелла «Черный ренессанс», 643.

554

См. Митчелл, «Черный ренессанс», 646.

555

См. Каунти Каллен, My Soul’s High Song: The Collected Writings of Countee Cullen, Voice of the Harlem Renaissance, ed. Gerald L. Early (New York: Doubleday, 1991), 104; и Langston Hughes, The Collected Poems of Langston Hughes, ed. Арнольд Рамперсад и Дэвид Рёссель (Нью-Йорк: Кнопф, 1995), 129. См. также обсуждение в Edward Marx, "Forgotten Jungle Songs: Primitivist Strategies of the Harlem Renaissance", Langston Hughes Review 14, nos. 1/2 (Spring/Fall 1996): 79–93, esp. 88, 90.

556

Хьюз, Собрание стихотворений, 129.

557

Лэнгстон Хьюз, «Большое море» (Нью-Йорк: Knopf, 1940), 344. См. также Митчелл, «Черный ренессанс», 649.

558

Блестящую беллетристическую реконструкцию Гарлемского ренессанса см. в классической книге Ральфа Эллисона 1952 года «Человек-невидимка» (2-е изд.; Нью-Йорк: Винтаж, 1995).

559

Марион Дешмукх, «Восстановление культуры: Берлинская национальная галерея и американская оккупация, 1945–1949», Central European History 27, no. 4 (1994): 413.

560

Дешмукх, «Восстановление культуры», 414-R15.

561

Беллетризованный рассказ о систематическом разграблении нацистами еврейского домашнего имущества и связанных с этим практиках финансового вымогательства см. в W.

562

Г. Себальд, Аустерлиц, перевод Anthea Bell (New York: Modern Library, 2011), 180.

563

Дешмукх, «Восстановление культуры», 415.

564

Не вся Флоренция останется невредимой. См. Р. У. Б. Льюис описание того, как нацисты мстительно и, с военной точки зрения, без необходимости разрушили пять из шести мостов, перекинутых через Арно. Только самый знаменитый из них, Понте Веккьо, был пощажен. См. «Город Флоренция: Исторические сведения и личные наблюдения» (Нью-Йорк: Farrar, Straus and Giroux, 1995), 50–51.

565

См. Коэн, «Бернард Беренсон», 229.

566

Ranuccio Bianchi Bandinelli, Diario di un borghese e altri scritti (Milan: Mondadori, 1965), 125.

567

См. Коэн, «Бернард Беренсон», 227.

568

См. Craig Hugh Smyth, Repatriation of Art from the Collecting Point in Munich After World War II (Montclair, NJ: Abner Schram, 1988), 21.

569

Описание Келлера и других «людей-памятников» см. в книге "Robert M. Edsel, Saving Italy: The Race to Rescue a Nation’s Treasures from the Nazis" (New York: W. W. Norton, 2014), passim.

570

Келлер умер в 1992 году. В 2000 году урна с его прахом была захоронена в пизанском Кампо Санто. Биографический очерк о Келлере и его деятельности см. в Терезе Салливан Баргер, "In New Haven, an Exhibition on a Yale Professor Who Helped Rescue Art During World War II", New York Times, March 6, 2015.

571

См. Мейсон Хаммонд, «Память о вещах прошлого: Защита и сохранение памятников, произведений искусства, библиотек и архивов во время и после Второй мировой войны» в Proceedings of the Massachusetts Historical Society 92 (1980): 93.

572

Иван Линдсей, «История награбленного и украденного искусства: От древности до наших дней» (Лондон: Unicorn Press, 2014), 505.

573

Хаммонд, «Война и художественные сокровища в Германии», College Art Journal 5, no. 3 (1946): 213.

574

Томас Карр Хау, "Salt Mines and Castles: The Discovery and Restitution of Looted European Art" (Indianapolis: Bobbs-Merrill, 1946), 49–50.

575

См. Clark, "The Drawings by Sandro Botticelli for Dante’s ‘Divine Comedy’", 7.

576

См. Эмили Пью, «Архитектура, политика и идентичность в разделенном Берлине». (Pittsburgh: University of Pittsburgh Press, 2014), 86.

577

Кларк, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте».

578

Ситуация была не намного лучше в Ватиканской библиотеке в Риме, третьем месте, где хранились рисунки и где, как пишет Кларк, они «не были легко доступны» (7).

579

См. Кларк, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте». Это в остальном блестящее исследование содержит, как мне кажется, ошибки в датировке (например, он утверждает, что художник закончил рисунки почти перед самой смертью в 1510 году, а не в 1494–95 годах, как предлагаю я и другие; см. мое примечение выше, глава 4, 22).

580

Этими тремя учреждениями были Ватиканская библиотека в Риме, Государственный музей культуры Западной Европы, Купферштихкабинет в Западном Берлине, и Государственный музей Берлина, DDR, Купферштихкабинет и собрание рисунков, в Восточном Берлине. См. Кларк, «Рисунки Сандро Боттичелли к "Божественной комедии" Данте», 6.

581

Корбахер, «Я очень, очень счастлив, что он у нас есть», 22. Тем временем новое здание для Купферштихкабинета Липпманна было создано в берлинском Культурфоруме, комплексе элитных культурных учреждений страны и ее новом художественном символе, заменившем Музейный остров и его наследие раскола.

582

Эрнест Хемингуэй, «Праздник, который всегда с тобой» (Нью-Йорк: Simon and Schuster, 1996), 147.

Content

Джозеф Луцци
Секрет Боттичелли. Загадка потерянных и обретенных шедевров

Пролог

Часть 1 Бесконечный беспорядок

Глава первая Поп-звезда

Глава вторая От мастерской к бренду

Глава третья Светотень

Глава четвертая Заказ

Глава пятая Поздний стиль

Часть вторая Возрождения и ренессансы

Глава шестая Утраченное и найденное в истории

Глава седьмая Боттичелли в Британии

Глава восьмая Глаза Флоренции

Глава девятая В Берлине и за его пределами

Эпилог

Благодарности

Хронология

Ключевые термины

Избранная библиография

Иллюстрации

Примечания