ДОЖДЬ: РАССКАЗЫ КИТАЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 20 — 30-Х ГОДОВ

Мао Дунь

ВЕСЕННИЕ ШЕЛКОПРЯДЫ

1

Старый Тун-бао с длинной курительной трубкой за поясом сидел на камне у обочины дороги, проходившей вдоль плотины. После праздника цинмин[1] сразу стало жарко, и солнце так жгло спину, будто на ней стоял раскаленный глиняный таз. По дороге волокли лодки шао-синцы[2] в легких нараспашку куртках из дешевой синей ткани. Шли они горбясь, напрягши мускулы, со лба катились крупные, точно соевые бобы, капли пота. Глядя на этих изнуренных тяжелым трудом и жарой людей, Тун-бао еще острее ощутил жару, по всему телу пошел зуд. Старик до сих пор не сменил поношенный зимний халат на куртку — она все еще лежала в закладной лавке: Тун-бао и представить себе не мог, что сразу после цинмина начнется жара. «Спокон веку такого не было», — подумал Тун-бао и сплюнул.

Изредка по каналу проплывали лодки, поднимая на зеленой, гладкой, как зеркало, воде, легкую зыбь. Тогда отражавшиеся в воде глинистые берега и шелковичные деревья приобретали расплывчатые очертания и какое-то время покачивались, словно хмельные, но вскоре вода успокаивалась и изображения вновь становились отчетливыми. На тутовых сучьях, похожих на кулачки, уже появились маленькие, с мизинец, ростки с нежными зелеными листками. Тутовые деревья, росшие вдоль канала, бесконечными рядами уходили вдаль. Поля еще не были возделаны, сухая земля растрескалась, а здесь уже цвела шелковица. Позади Тун-бао тоже тянулся целый лес низкорослых, словно застывших в раздумье тутовых деревьев. Пригретые солнцем, светло-зеленые листки появлялись буквально на глазах.

У дороги, неподалеку от того места, где расположился Тун-бао, стояло светло-серое двухэтажное здание — фабричная кокономотальня. Вокруг самой фабрики были вырыты окопы — десять дней назад там находилась воинская часть. Опасаясь прихода японцев, богачи из соседнего городка бежали. Хотя солдаты ушли, ворота кокономотальни были на запоре — на фабрике, видимо, ждали, когда крестьяне понесут на рынок коконы и начнется оживленная торговля. Живший в соседнем городке сын молодого господина Чэня рассказывал Тун-бао, что в Шанхае бездействуют все шелкомотальни, в городе неспокойно. Здешние кокономотальни, считал он, тоже вряд ли отопрут ворота. Однако Тун-бао этому не верил. Шестьдесят лет прожил он на свете, пережил не одну смуту, но чтобы нежно-зеленые листочки шелковицы увяли и засохли или чтобы ими овец кормили, такого он не видел. Бывало, правда, что шелкопряды не вылуплялись из грены, но тут уж ничего не сделаешь — на то воля Владыки неба!

«Только цинмин, а такая теплынь», — думал Тун-бао, с умилением глядя на курчавившиеся нежно-зелеными листочками молодые побеги, пробивающиеся из кулачков сучьев. Любуясь ими и все еще не веря в такое чудо, Тун-бао вспомнил себя молодым, двадцатилетним, и повеселел. Тогда, как и нынче, сразу после праздника весны пришлось надеть легкую куртку, раньше, чем обычно, стали оживать личинки шелкопряда. В том году Тун-бао женился. Семья его не знала нужды; у отца, умудренного, точно старый бык, жизненным опытом, были золотые руки, а дед, обеспечивший семье благополучие, до самой старости оставался выносливым и крепким, хотя в молодости хлебнул немало горя в плену у «длинноволосых».[3] В то время только что отошел в мир иной старый господин Чэнь, сын его еще не приохотился к опиуму, и семья Чэней жила богаче, нежели сейчас. Старик твердо верил, что судьба крепко связала обе семьи одной нитью, хотя Чэни были знатными господами, а Тун-бао и все его предки — простыми крестьянами. Люди до сих пор помнят, что дед Тун-бао и старый Чэнь сумели бежать из логова «длинноволосых», где целых семь лет мыкали горе, да еще прихватили с собой золото.

Господин Чэнь вскоре разбогател на торговле шелком, а семья Тун-бао занялась разведением шелкопрядов и тоже год от года жила все лучше. Через десять лет у Тун-бао уже было собственное рисовое поле в двадцать му,[4] более десяти му тутовника и домик из трех комнат с двумя входами. Семья Тун-бао жила в то время в деревне Дунцуньчжуан и вызывала зависть не меньшую, чем семья господина Чэня, прослывшего чуть ли не первым богачом в соседнем городе.

Но с годами обе семьи пришли в упадок. Вместо земли, которую Тун-бао потерял, у него появился долг в триста с лишним юаней. Чэнь разорился, еще раньше. Тун-бао слышал, будто души ограбленных «длинноволосых» в преисподней пожаловались своему владыке Яньло вану[5] и владыка заставил господина Чэня отдать «длинноволосым» золотые слитки. Поэтому господин Чэнь и разорился так быстро. Люди зря говорить не станут. Отчего вдруг такой хороший человек, как господин Чэнь, стал бы курить опиум? Нет, без потусторонних сил тут не обошлось! Одного только старик, хоть убей, не разумел: почему вслед за семьей господина Чэня разорилась и его семья? Ведь его дед не грабил «длинноволосых» — это Тун-бао знал точно. Правда, односельчане, которых теперь уже не было в живых, рассказывали Тун-бао, что дед его, когда бежал от «длинноволосых», наткнулся на молодого парня, патрулировавшего дорогу, и пришлось его пристукнуть. Может, из-за этого все их беды? Но ведь с самого детства Тун-бао помнит, как старалась его семья ублажить душу «длинноволосого». Сколько было отбито поклонов, сожжено бумажных «серебряных слитков»,[6] прочитано молитв! Говоря по совести, душа невинно загубленного патрульного уже давно должна была переселиться в какого-нибудь человека.[7]

Тун-бао смутно помнил деда, зато собственными глазами видел, каким трудолюбивым и честным был отец. Да и сам Тун-бао человек порядочный, и старший его сын и сноха Сы данян[8] достойные люди. В работе усердные, семейное добро зря не переводят. Даже младший А-до, хоть пока еще молокосос и горя не знал, но, по всему видать, добро беречь будет.

Тун-бао поднял темное, морщинистое лицо и с тоской обвел взглядом канал, плывущие по нему лодки, тутовые насаждения на берегах. Все как будто осталось по-прежнему, а жизнь изменилась. Теперь сноха все чаще варит тыкву, и у семьи долг в триста юаней.

Издалека, где канал сворачивал в сторону, донесся гудок. На том берегу тоже стояла кокономотальня, и если приглядеться, видно было, что пристань выложена камнем. Из-за поворота, как раз там, где находилась кокономотальная фабрика, показался небольшой пароход, ведя за собой три баржи, и важно поплыл в ту сторону, где сидел Тун-бао. К берегам покатились волны. Посреди реки стояла утлая лодчонка. Человек стал быстро грести к берегу и ухватился за камыш, но лодка еще долго покачивалась на волнах, будто на качелях. Пароход нарушил тишину над тихой зеленой равниной и распространил вокруг неприятный запах нефти. Тун-бао с ненавистью смотрел вслед пароходу, пока он, прогудев, не исчез за следующим поворотом.

Тун-бао издавна питал ненависть к пароходам, этому «порождению» заморских дьяволов.[9] С самими дьяволами Тун-бао, правда, не приходилось встречаться, но отец рассказывал, что старый господин Чэнь видел их не раз — брови у пих рыжие, глаза зеленые, а ходят они, не сгибая коленей.[10] Господин Чэнь тоже презирал заморских дьяволов, говорил, что они «хитростью выманивали бронзовые и золотые украшения». Тун-бао знал о господине Чэне со слов других, ему и десяти лет не было, когда Чэнь умер. Он ясно представлял себе, как Чэнь, ругая заморских дьяволов, теребил бороду и сокрушенно качал головой. Каким образом заморские дьяволы умудрялись выманивать чужие украшения, этого Тун-бао до сих пор не понимал, но не мог же господин говорить неправду?! Да старик и сам видит, что делается: с каждым днем дешевеет все, что выращивает он и его семья, зато городские товары дорожают и дорожают. И началось это с той самой поры, как на канале появились заморские пароходы и в деревню стали завозить заморские товары — шелк, ткани, керосин. Отцовское наследство тает буквально на глазах, скоро от него ничего не останется.

Тун-бао не зря ненавидел заморских дьяволов и не скрывал этого. Лет пять назад кто-то ему сказал: «Опять у нас новая власть. Говорят, теперь выгонят заморских дьяволов». Но старого Тун-бао не так-то легко было провести. В городе он вдоволь насмотрелся на парней, которые во все горло кричали: «Долой заморских дьяволов», а сами щеголяли в заграничных костюмах. Наверняка были связаны с заморскими дьяволами — только людей морочили. Потом, правда, они перестали кричать, но городские товары день ото дня дорожали, а налоги и поборы росли. И тут уж, конечно, не обошлось без заморских дьяволов!

А в прошлом году Тун-бао чуть не заболел от огорчения, когда услыхал, что появились заморские коконы и дань[11] стоит дороже китайских на десять юаней. Из-за этих коконов он едва не поссорился со снохой, с которой до сих пор они жили в мире. Сноха захотела разводить шелковичных червей из иностранной грены и нашла поддержку у младшего сына. Старший промолчал, но было ясно, что и он не возражает. Пришлось Тун-бао смириться — одному с тремя не справиться! К двум листам грены местного шелкопряда в доме прибавился лист иностранного. «И вправду, все переменилось», — сокрушался Тун-бао. Посматривая на тутовые деревья, он мрачно думал: «Через год, другой, глядишь, и тутовые листья будут заморскими! Ну и жизнь!..»

Старик вытащил из-за пояса трубку и в сердцах стукнул ею о сухую землю, выбивая пепел. Солнце стояло в зените, и тень Тун-бао стала короткой, как обгоревший пень. В зимнем халате было нестерпимо жарко. Тун-бао расстегнул несколько пуговиц и начал обмахиваться полой, затем поднялся и пошел к дому. Рисовые поля позади тутовника кое-где были вспаханы и равномерно покрыты кусочками глинистой земли. На овощах уже появились цветы, и воздух был напоен пряным ароматом. Вдали виднелась деревушка, в ней жило уже третье поколение семьи Тун-бао. Над крышами вился белый дымок.

Старик вышел из тутовой рощи, дошел до тропы на меже и оглянулся. Он никак не мог налюбоваться шелковистыми зелеными листочками. Вдруг на другом конце поля появился мальчик лет двенадцати.

— Дедушка! — крикнул он. — Иди обедать! Мама ждет!

Это был Сяо-бао, внук старика.

Тун-бао откликнулся, но не пошел, а продолжал стоять на месте, не в силах оторвать глаз от тутовых деревьев. Подумать только, едва прошел праздник весны, а листочки уже величиной с мизинец. Такое Тун-бао за всю жизнь видел всего дважды. Должно быть, нынче шелкопряды на славу уродятся. Сколько же коконов выйдет из трех листов грены? Только бы не случилось, как в прошлом году, беды. Тогда они смогут отдать хоть часть долга.

К Тун-бао подбежал внук. Задрав голову, он тоже посмотрел на покрытые шелковистыми листьями тутовые сучья, потом запрыгал, захлопал в ладоши и запел:

Если туты к празднику цинмин

в лиственный оденутся наряд,

Значит, уродится в этот год

по весне на славу шелкопряд.

Много-много коконов дадут

шелкопряды — урожай хороший!

Женщины заранее поют,

хлопают от радости в ладоши.[12]

Морщинистое лицо Тун-бао озарилось улыбкой. Он подумал, что это добрая примета, погладил мальчика по гладкой, как у буддийского монаха, голове,[13] и в его старом, исстрадавшемся от вечной нужды сердце затеплилась надежда.

2

Наступили жаркие дни. Пригретые щедрым солнцем, быстро распустились на тутах курчавые листочки, теперь они уже были величиной с детскую ладошку. Раскинувшиеся вокруг деревни тутовые рощи буйно разрослись, и издали казалось, будто на невысокой светло-серой изгороди развесили зеленое парчовое покрывало. Не только у Тун-бао, у всех односельчан появилась надежда. Люди начали готовиться к разведению шелкопрядов: вытаскивали из сараев все, что год пролежало без дела, а теперь было необходимо, чистили, мыли, чинили. К маленькой речушке, пересекавшей деревню, со всех сторон спешили женщины и дети, шутили, смеялись.

С весны они недоедали, одеты были в тряпье, жили как нищие, но не унывали. У них хватит терпения, только бы надежды сбылись. Ничего, что долги растут с каждым днем, главное, чтобы шелкопряды уродились здоровые, крепкие. Через месяц, мечтали они, зеленые шелковистые листочки превратятся в белые, как снег, коконы и принесут им звенящие серебряные монеты. У всех животы подвело от голода, но шутки и смех не умолкали.

Сноха Тун-бао с сыном тоже пришли к речке, хорошенько вымыли решета и корзинки[14] и присели на камень, вытирая пот с лица полой куртки.

С противоположного берега, где толпились женщины, донесся голос Лю-бао:

— Сестрица Сы! Вы и нынче будете шелкопрядов из иностранной грены разводить?

Двадцатилетняя Лю-бао жила со своим старшим братом Лу Фу-цином недалеко от Сы данян, на другом берегу речушки.

— Как бы не так! — нахмурившись, сердито ответила Сы. — У нас дед Сяо-бао всем заправляет! Хоть ты его убей, больше чем на один лист иностранной грены не соглашается. Как услышит слово «иностранный», так кипятиться начинает, старая бестолочь, словно увидел смертного врага, который его предков до седьмого колена обидел. Доллары-то он у нас любит, даром что слово это тоже иностранное.

На другом берегу расхохотались. С той стороны, где был рисовый ток Лу Фу-цина, показался крепкий паренек. Он подошел к речушке и перешел через четыре бревна, служившие мостиком. Только сейчас Сы его заметила.

— Братец А-до! — крикнула она, сразу забыв про «иностранную» грену. — Понеси-ка эти решета. А то они намокли и тяжелые, как дохлые собаки!

А-до ничего не ответил, надел на голову одно за другим шесть решет, даже не встряхнув их, и, размахивая руками, словно лодочник веслами, направился к дому. Когда А-до бывал в духе, он охотно всем помогал: мог донести тяжелую вещь, достать оброненный в реку предмет. Но сегодня у парня настроение было скверное, и он взялся нести решета потому лишь, что его попросила об этом золовка. Со своим странным сооружением на голове, очень похожим на большую соломенную шляпу, А-до шел, усиленно покачивая бедрами на манер городских девушек, и сельчанки, наблюдая за ним, так и покатывались со смеху.

— Погоди, А-до! Подсоби и мне! — задыхаясь от смеха, крикнула Хэ-хуа, жена Ли Гэнь-шэна.

— Скажи ласковое слово, тогда подсоблю, — засмеялся парень. Он мигом добежал до дома и поставил решета под навес.

— Хочешь, сделаю тебя приемным сыном? — хохотала Хэ-хуа.

На ее светлом, совершенно плоском лице выделялись непомерно большой рот и крошечные глаза-щелочки. До замужества она была служанкой в одной городской семье, муж ее, мрачный, молчаливый Ли Гэнь-шэн, годился ей чуть ли не в отцы. Хэ-хуа была замужем всего полгода, но все в деревне знали, что она никогда не упускала случая пококетничать с мужчинами.

— Хоть постыдилась бы! — раздался женский голос с другого берега.

Узкие свиные глазки Хэ-хуа стали шире, и она злобно закричала:

— Ну-ка, кого ругаешь? Скажи! Нечего в кусты прятаться!

— Еще указывать мне будешь? — немедленно откликнулись с противоположного берега. — Вот уже верно говорят: «Толкнешь гроб — покойник чует». Шлюху одну бессовестную ругаю!

Оказывается, это кричала Лю-бао, хорошо известная своим запальчивым нравом.

Хэ-хуа плеснула на обидчицу водой. Та в долгу не осталась. Как всегда, нашлись подстрекатели. Детишки подняли визг. Сы не хотела встревать в перепалку, быстро собрала корзинки, кликнула сына и вместе с ним пошла домой. А-до все еще стоял под навесом и ухмылялся, глядя на женщин. Он знал, чего не поделили Лю-бао с Хэ-хуа, и теперь радовался, что этой «колючке» Лю-бао попало.

Из дома вышел старый Тун-бао с коконником[15] на плече, изъеденным белыми муравьями и потерявшим прочность: надо было его укрепить, починить. Заметив, куда смотрит А-до, Тун-бао расвирепел. Ну и непутевый у него сын! Зачем только он путается с Хэ-хуа? «Свяжешься с этой сукой, Звездой Белого Тигра[16] — загубишь семью», — не раз остерегал он сына.

— Старший брат трудится, рисовую солому в пучки вяжет,[17] а ты бездельничаешь, — в бешенстве накинулся он на А-до. — Ну-ка живо иди, подсоби!

Глаза старика налились кровью, лицо побагровело, он проводил сына, ушедшего в дом, злым взглядом, тщательно осмотрел коконник и не спеша принялся за работу. В молодости Тун-бао часто столярил, но сейчас пальцы утратили гибкость, и он быстро устал. Разогнув спину, Тун-бао невольно глянул в комнату, где на стене, на бамбуковых дощечках висели три листа бумаги, усеянные личинками шелкопряда. Сноха, стоя под навесом, оклеивала бумагой бамбуковые корзинки.

В прошлом году они купили для оклейки старые газеты, чтобы сэкономить хоть немного денег, и Тун-бао был уверен, что шелковичные черви вылупились хилыми именно поэтому — нельзя непочтительно относиться к письменам.[18] Нынче же вся семья недоедала, чтобы купить специальную бумагу, желтую и плотную. Тщательно оклеив корзины, Сы приладила еще сверху три картинки, купленные вместе с бумагой. На одной был нарисован таз изобилия, на двух других — всадник со знаменем в руке. Говорили, что это дух шелкопрядов.

Старый Тун-бао тяжело вздохнул и обратился к снохе:

— Сы данян! Спасибо твоему отцу, что помог нам занять тридцать юаней, мы хоть двадцать даней листьев купили. Но рис у нас на исходе. Что делать?

Деньги были даны под двадцать пять процентов месячных, раздобыть их удалось действительно благодаря отцу снохи, Чжан Цай-фа, который поручился за Тун-бао перед своим хозяином. Двадцать пять процентов месячных — это было еще по-божески. Но долг и проценты следовало вернуть сразу, как только шелкопряды совьют коконы.

— Все деньги на листья ухлопали. А листья останутся, как и в прошлом году, — недовольно бросила сноха, поставив корзинки сушиться на солнце.

— Да что ты мелешь! По-твоему, каждый год, что ли, будет таким, как прошлый? Хочешь листья продать? Да у нас их наберется едва с десяток даней. Разве всех шелкопрядов накормишь?

— Ну, ты же всегда прав! — съязвила сноха. — А я одно знаю: есть рис — ты сыт, нет рису — голодный сидишь.

Как только речь заходила об иностранной грене, у снохи со свекром начинался спор. Однако на этот раз Тун-бао почему-то промолчал, лишь покраснел от злости.

Между тем грена скоро должна была оживиться. Вся деревушка — тридцать дворов — лихорадочно готовилась к этой поре, напрягала все силы. Исполненные надежд, люди забыли даже о голоде. Семья Тун-бао не вылезала из долгов, ела изо дня в день тыкву да батат. Мало у кого оставался рис, да и то не более трех доу.[19]

В прошлом году, правда, собрали хороший урожай хлебов, но когда расплатились с помещиками и ростовщиками, внесли налоги и всякие дополнительные обложения, урожая будто и не видели. Теперь только и было надежды что на шелкопрядов. Соберут коконы — расплатятся с долгами. И крестьяне со смешанным чувством страха и надежды усиленно готовились к этой важной в их жизни поре.

До праздника гуюй[20] оставались считанные дни. Грены уже начали зеленеть, и женщины, встречаясь на рисовом току, с волнением и радостью сообщали друг другу:

— Лу Фу-цин с Лю-бао скоро «прижимать»[21] начнут!

— А вот Хэ-хуа с мужем уже завтра начинают. Быстро как!

— В нынешнем году тутовые листья поднимутся до четырех юаней. Хуан Даос[22] нагадал.

Сы напряженно всматривалась в свои листы, по которым была рассыпана грена. Точки на личинках, похожие на кунжутные семена, все еще оставались черными. А-сы поднес листы к свету, но, как ни разглядывал, зелени не увидел. Сы не на шутку встревожилась.

— Ведь у нас грена юйханская,[23] — заметил А-сы и, чтобы хоть как-то успокоить жену, предложил: — Может, начнем согревать?

Жена ничего не ответила.

Лицо Тун-бао выражало глубокую печаль, но своих опасений он никому не высказывал.

На другой день Сы опять стала рассматривать листы с личинками и, к счастью, увидела наконец ярко-зеленые пятнышки. Женщина поспешила поделиться своей радостью с мужем, свекром, с А-до и даже с Сяо-бао. Затем положила все три листа себе на грудь и, бережно, словно ребенка, обхватив их руками, осторожно села, боясь шевельнуться. Вечером она велела мужу лечь с братом, а сама легла отдельно и, прижимая к себе листы, плотно укрылась одеялом. Личинки, густо усеявшие листы, вызывали зуд во всем теле, но женщине это было приятно и в то же время немного тревожно — точно такое же ощущение она испытала во время беременности, когда зашевелился ребенок.

Вся семья с волнением ждала появления шелкопрядов, лишь А-до оставался безучастным.

— Шелкопряды, — говорил он, — нынче, видать, уродятся. А все равно не судьба нам разбогатеть!

Тун-бао ругал сына, обзывал пустомелей, но тот стоял на своем.

Червоводня была заранее приготовлена, и на другой день после согревания личинок Тун-бао обмазал глиной головку чеснока и положил у стены червоводни. Он делал это каждый год, но сейчас руки у него дрожали от волнения. В прошлом году гаданье[24] сбылось, но что было потом, об этом Тун-бао и вспоминать не хотелось.

Вся деревня теперь была занята согреванием личинок, и женщин на рисовом току и на берегу речки заметно поубавилось. Деревня, казалось, была на осадном положении; даже друзья не навещали друг друга. Шутка ли! Ведь гости могли растревожить богиню шелководства! Случайно встретившись на току, люди шепотом перебрасывались несколькими фразами и тут же расходились. Это были поистине «священные» дни.

У старого Тун-бао на всех трех листах уже копошились «новорожденные». Все сразу забеспокоились: червячки стали появляться перед самым праздником гуюй, а в первый день праздника шелкопрядов собирать не полагалось. Пришлось отложить на день-два. Сы данян бережно взяла листы и отнесла их в червоводню. Тун-бао украдкой глянул на чеснок, лежавший в червоводне, и обмер: из головки выглядывало всего два ростка; взглянуть второй раз Тун-бао не решался и лишь про себя молился, чтобы через день к полудню чеснок дал побольше ростков.

Настал долгожданный день. Сы заволновалась и, перемывая до обеда рис, нетерпеливо поглядывала, закипела ли в котелке вода. Тун-бао взял припасенные ради этого случая ароматические свечи и благоговейно поставил их перед изображением бога домашнего очага.[25] А-сы с братом принесли с поля цветы, и Сяо-бао вместе со взрослыми крошил и растирал их, резал фитиль-траву.[26] Время уже подошло к полудню, когда все было готово и вода в котле закипела. Сы воткнула в волосы «шелкопряда»[27] и два гусиных пера и пошла в червоводню. За нею шествовал Тун-бао с весами и А-сы с растертыми полевыми цветами и мелко нарезанными стеблями фитиль-травы. Сы развернула лист, муж подал ей крошево из цветов и стеблей, и она стала равномерно рассыпать его по листу. Потом взяла у свекра весы, положила на них лист, вытащила из волос гусиное перо, осторожно сгребла червячков вместе с крошевом в корзинку и принялась за другой лист. «Новорожденных», выведенных из иностранной грены, Сы смела в отдельную корзинку. Завершая обряд, женщина вытащила из волос «шелкопряда» и вместе с гусиным пером приладила к ручке корзинки.

Этот священный обряд никогда не нарушался и переходил из поколения в поколение. С ним могла поспорить разве что церемония воинской присяги. Теперь целый месяц людям предстояло дни и ночи вести упорную борьбу с непогодой, злосчастной судьбою и еще невесть с чем.

«Крошки» Тун-бао уже ползали в своих корзинках; они были черными, как и полагалось, и выглядели совершенно здоровыми. У Тун-бао и всей его семьи отлегло от сердца. Однако, поглядев на «всеведущий» чеснок, старик побледнел — на нем появилось всего несколько новых ростков. О Небо! Неужто все будет так, как и в прошлом году?

3

На этот раз, однако, чеснок «ошибся». Шелкопряды уродились на славу. Правда, во время их второй «спячки» погода испортилась — стало холодно и дождливо, но «драгоценные червячки» от этого нисколько не пострадали. Не у одного Тун-бао, у остальных шелкопряды тоже оказались крепкими. Деревня наполнилась радостным смехом, даже речушка, казалось, не журчала, а смеялась.

Только Хэ-хуа не разделяла общей радости. Они с мужем разводили шелкопрядов на одном листе, но после «выхода из огня»[28] ее червячки весили всего двадцать цзиней.[29] Когда же окончилась последняя «долгая спячка», сельчане видели, как мрачный, угрюмый Ли Гэнь-шэн выбросил в речку три корзинки с червяками. С той поры женщины стали сторониться Хэ-хуа. Дом ее обходили, а завидев издали ее саму или ее молчаливого мужа, убегали. Не только словом с ней обмолвиться боялись, даже взглянуть не смели, опасаясь как бы ее несчастья не «пристали» к ним.

Тун-бао строго-настрого приказал младшему сыну не знаться с Хэ-хуа.

— Коли увижу тебя с этой сукой, всем расскажу, что идешь отцу наперекор, — кричал он, стоя под навесом у своего дома, нарочно громко, чтобы слышали Хэ-хуа и ее муж. Сяо-бао запретили даже близко подходить к их жилищу, не то что разговаривать.

Однако А-до будто оглох и в ответ на все угрозы отца лишь тихонько посмеивался, — можно ли было верить во всю эту чепуху? С Хэ-хуа, правда, он больше не виделся: просто было недосуг.

Во время «долгой спячки» «драгоценные сокровища» слопали триста цзиней шелковичных листьев, и вся семья Тун-бао, даже Сяо-бао, двое суток не ложилась спать. Зато гусеницы вышли замечательные. Дважды за всю свою жизнь видел Тун-бао такое чудо: когда женился и когда родился у него А-сы. Сразу же после «долгой спячки» «сокровища» сожрали семь даней тутовых листьев; с каждым днем они круглели и крепли, а семья Тун-бао худела и тощала, глаза вспухли и покраснели от бессонных ночей.

Каждый шелковод обычно подсчитывает заранее, сколько тутовых листьев сожрут червячки до того, как у них начнется «подъем» и они станут завивать коконы. И старый Тун-бао решил посоветоваться со старшим сыном, где раздобыть денег.

— На господина Чэпя надежды мало. Придется, видно, снова кланяться хозяину твоего тестя, — сказал он.

— На день листьев хватит, даней десять еще есть, — равнодушно отозвался А-сы. Он еле держался на ногах от усталости. Веки отяжелели, будто весили несколько сот цзиней, об одном он мечтал — хоть немного соснуть.

— Что ты бормочешь? Спишь, что ли? — разозлился Тун-бао. — Я так думаю: уже два дня шелкопряды едят, еще три дня, не считая завтрашнего, их надо кормить. Выходит, понадобится еще тридцать даней листьев! Тридцать даней!

На току послышались голоса. Пришел А-до и притащил даней пять тутовых листьев. Тун-бао с А-сы тотчас прекратили разговор и тоже отправились за листьями. Из червоводни вышла Сы и последовала за мужем и свекром. Прибежала Лю-бао — они с братом разводили не так уж много шелкопрядов, и в свободное время девушка приходила помочь. Ночь выдалась звездная, дул легкий ветерок. Вдруг среди шуток и смеха послышался чей-то глухой голос:

— А тутовые листья вздорожали, нынче после полудня, говорят, их продавали в городе по четыре юаня за дань.

Как нарочно, слова эти услышал Тун-бао и сильно разволновался. По четыре юаня за дань! Выходит, тридцать даней будут стоить сто двадцать! А где их взять? Но старик тут же стал себя утешать: он наверняка соберет свыше пятисот цзиней коконов. Пусть за сотню он возьмет по пятидесяти юаней, и то выручит двести пятьдесят юаней. Тун-бао облегченно вздохнул.

А тут еще кто-то тихонько сказал:

— Не может быть, чтобы листья так подорожали. В соседних деревнях, слыхать, червячки не очень уродились.

Старик узнал голос Лю-бао и совсем успокоился.

Лю-бао и А-до стояли рядом, у одной корзины, так близко, что казалось, они касаются друг друга. Неожиданно рука, скрытая под веткой,[30] ущипнула Лю-бао за бедро. Девушка знала, чья это рука, — но ни слова не сказала, даже не улыбнулась. Но когда ей погладили грудь, она вскрикнула и невольно отпрянула.

— Что случилось? — спросила Сы данян.

Кровь бросилась в лицо Лю-бао. Она украдкой взглянула на А-до, опустила голову и снова принялась за работу, сказав:

— Да ничего. Наверно, волосатая гусеница укусила. А-до закусил губу и усмехнулся. Уже полмесяца он голодал, недосыпал, стал совсем тощим, но духом не падал. Он вообще никогда не унывал, чего нельзя было сказать об его отце. Он был уверен, что даже самый обильный урожай коконов или риса не избавит семью от долгов, не поможет ей вернуть землю, а усердием и бережливостью жизнь не улучшишь, только горб наживешь. И все же трудился А-до с охотой, это было ему, пожалуй, так же приятно, как заигрывать с Лю-бао.

Утром старик отправился в город раздобыть денег на тутовые листья. Перед отъездом он долго говорил со снохой и решил заложить часть земли, обсаженной тутовником, которая давала пятнадцать даней листьев; это было последним достоянием семьи.

Пока первые десять даней из привезенных стариком тридцати принесли в червоводню, разжиревшие шелкопряды целых полчаса голодали. Сы не могла без жалости смотреть, как, высунув свои маленькие хоботки, они двигали головками в поисках корма. Шелкопряды накинулись на листья и так зашуршали челюстями, что люди едва различали собственные голоса. Решета быстро пустели, и на них каждый раз настилали новый толстый слой листьев. Еще два дня каторжного труда, а там начнется «подъем» гусениц. И крестьяне, напрягая последние силы, самозабвенно работали.

Уже трое суток А-до не смыкал глаз, но усталости не чувствовал. До рассвета он караулил шелкопрядов, чтобы отец и золовка хоть немного поспали. Высоко в небе стояла полная луна, было свежо, и червоводня обогревалась маленькой жаровней. Ко второй страже[31] А-до дважды настелил червячкам листьев и теперь, сидя на корточках возле жаровни, слушал, как они шуршат челюстями. Так, сидя, и задремал. Вдруг ему показалось, что скрипнула калитка. Он открыл глаза, но они тут же закрылись. «Ca… ca… са…» — шуршали шелкопряды, но к этому звуку примешивался и другой. Парень качнулся, стукнулся головой о колено, окончательно проснулся и тут явственно услышал, как зашелестела тростниковая циновка над входом в червоводню. Мелькнула чья-то тень. А-до вскочил на ноги и выбежал во двор. В ярком свете луны видно было, как кто-то мчится со всех ног через рисовое поле к речушке. А-до бросился следом, догнал и повалил беглеца и, убежденный, что поймал воришку, даже не стал его разглядывать.

— Убей меня, А-до! Я в обиде не буду, только никому ничего не говори!

У парня волосы встали дыбом. Он узнал голос и в лунном свете разглядел совершенно плоское, бледное лицо Хэ-хуа. Крошечные свиные глазки, не мигая, бесстрашно смотрели на него.

— Что ты стащила? — спросил А-до, переведя дух.

— Ваши «сокровища».

— Где они?

— Выбросила в речку!

А-до побледнел. Теперь он понял, что эта женщина против них замыслила зло — хотела сгубить их «бесценных червячков».

— Да ты и вправду змея! Разве мы с твоей семьей враждуем?

— А то нет? Враги вы нам, враги! Вам повезло, а нам нет — черви вылупились слабые. Но зла-то мы никому не сделали. Зачем же вы меня Звездой Белого Тигра обзываете? А как завидите — рожу воротите. Презираете!

Женщина поднялась. А-до в упор взглянул на ее искаженное злобой лицо и сказал:

— Ладно, иди! Нечего мне с тобой связываться!

Не оглядываясь, А-до побежал к дому и кинулся в червоводню. «Сокровища» были целы и невредимы. А-до совсем расхотелось спать. Он не питал к Хэ-хуа ни ненависти, ни жалости. Но слова женщины заставили его призадуматься. Не так люди друг к другу относятся, как надо, а отчего — этого он не мог понять. Но через минуту А-до уже обо всем забыл и не мог наглядеться на «бесценных шелкопрядов». Здоровые и крепкие, они без устали, словно завороженные, поглощали свои листья.

Остаток ночи прошел спокойно. Едва рассвело, в червоводню пришли отец с золовкой. Они вытащили несколько гусениц, которые уже стали меньше и прозрачнее, и принялись разглядывать их на свет, пытаясь определить, скоро ли те начнут ползти вверх. При одной мысли об этом сердце у них начинало прыгать от радости. Только выглянуло из-за гор солнце, Сы пошла к речке набрать воды и тут встретила взволнованную Лю-бао, которая ей сказала:

— Нынче ночью, между второй и третьей стражей, я собственными глазами видела, как эта потаскуха выбежала из вашего дома, а за нею — А-до. Как раз вот тут они стояли и долго-долго шептались. Как только вы это терпите, тетушка Сы?

Сы переменилась в лице, молча взяла свои ведра и пошла к дому. Первым делом она рассказала обо всем мужу, а затем и свекру. Выходит, эта тварь по ночам тайком шляется по чужим червоводням? Как можно такое терпеть! Тун-бао рассвирепел, позвал А-до и потребовал объяснений. Однако парень уверял, что никакой Хэ-хуа не видел, не иначе как Лю-бао бесы приснились. Тогда Тун-бао сам пошел к девушке, и она рассказала ему все, что видела. Не зная, кому верить, старик бросился в червоводню и стал пристально разглядывать свои «сокровища». Они были по-прежнему крепкими и здоровыми. Значит, их не сглазили.

И все же радость была омрачена. Никто в доме Тун-бао и мысли не допускал, что девушка говорит неправду. Они лишь старались утешить себя тем, что эта бесстыжая Хэ-хуа просто хотела полюбезничать с А-до. Вдруг Тун-бао вспомнил, что на головке чеснока появилось всего несколько росточков. Да, неизвестно, что сулит будущее. Пока все идет благополучно. Вон сколько листьев сгрызли «сокровища»! Правда, слабые червячки иногда засыхают… Но об этом лучше не думать, а то и впрямь беду навлечешь.

У «сокровищ» начался «подъем», и семья Тун-бао окончательно потеряла покой. Ни денег, ни сил больше не было, а окупится ли это все, кто знает? И все же они продолжали усердно трудиться, не теряя надежды. Вокруг коконника из камышовых циновок соорудили шалаш, под него поставили жаровню. А-сы и все остальные места себе не находили от волнения: то с одной стороны подойдут к шалашу, то с другой сядут, приложат уши к циновкам и с трепетом слушают, стараясь уловить знакомый звук «сесо… сесо…»,[32] услышат и засмеются от счастья. Но только все стихает, одолевает тревога. Заглянуть внутрь никто не осмеливался. Вдруг на поднятые вверх лица упала капля,[33] другая, третья… Вот радость-то! Ощущение малоприятное, но пусть капает, они потерпят! А-до не раз тайком отгибал край циновки и заглядывал внутрь, Сяо-бао это заметил, дернул его за одежду и спросил, появились ли уже коконы. Вместо ответа А-до показал ему язык и подмигнул.

Через три дня после «подъема» погасили огонь. Теперь и Сы данян не удержалась, тихонько отвернув циновку, заглянула в шалаш. Сердце ее гулко застучало. Все было бело, словно снегом покрыто, даже рисовой соломы не видать. Впервые в жизни Сы видела такие чудесные коконы! Все так и сияли от счастья. Теперь можно было не тревожиться. Есть все же совесть у «сокровищ», не зря сожрали они столько тутовых листьев, которые по четыре юаня дань стоят. Не напрасно вся семья целый месяц недоедала и недосыпала. Поистине, на все воля Владыки неба.

Счастливым смехом наполнились дома крестьян, не одному Тун-бао повезло. Наверняка их деревушку нынче приняла в опеку сама Покровительница шелководства.[34] Почти все тридцать семей собрали коконов на семьдесят — восемьдесят процентов. Однако Тун-бао их превзошел — его семья собрала процентов на сто двадцать — сто тридцать.

У речки и на рисовом току снова стало людно. За последний месяц крестьяне сильно отощали, говорили сипло, мешки под глазами увеличились, зато бодрости было хоть отбавляй. Перебирая в памяти все, что пришлось пережить за этот месяц самоотверженной борьбы, женщины в мечтах уже видели груды белых, как снег, серебряных монет. Первым делом они выкупят из закладной лавки весеннюю и летнюю одежду, а в праздник дуаньян[35] можно будет полакомиться окунем. Прохаживались насчет А-до и Хэ-хуа. Лю-бао каждому твердила: «Совсем стыд потеряла, прямо домой является!» Мужчины отвечали на ее слова грубым смехом, женщины шептали молитвы и тихонько ругались. Семье Тун-бао завидовали, ее удачу объясняли покровительством Бодисатвы[36] и чудодейственной силой предков.

Наступили «лан шаньтоу» и «ван шаньтоу».[37] В эти дни полагается навещать родных и друзей. По этому случаю приехал в гости со своим сынишкой А-цзю сват Тун-бао, Чжан Цай-фа. Каких только подарков они не навезли: и мягкого печенья, и тонкой лапши, и слив, и японской мушмулы, и соленой рыбы. Сяо-бао был вне себя от радости, как собачонка при виде снега.

Тун-бао повел свата к реке, и там они уселись под ивой.

— Ты коконы продашь? Или сами будете разматывать? — поинтересовался сват.

Чжан Цай-фа был мастером рассказывать всякие занятные истории. Он частенько ходил к храму бога-хранителя города, где на площади выступали сказители; от них старик и наслушался этих историй и знал чуть ли не наизусть эпизоды из романа времен Суйской[38] и Таиской[39] династий, в особенности о «мятежах восемнадцати князей и семидесяти двух повстанцах»,[40] а также о Чэн Яо-цзине,[41] который продавал дрова и спекулировал контрабандной солью, а позднее выступил с мятежниками из крепости Ваган.

Но ничего дельного от Чжан Цай-фа никогда не услышишь, поэтому Тун-бао не стал распространяться насчет коконов, лишь ответил:

— Конечно, продам.

Хлопнув себя по коленке, старый Чжан печально вздохнул, поднялся и показал рукой на кирпичную стену шелкомотальни, видневшейся сквозь поредевшую тутовую рощу вдали за деревней.

— Гляди, Тун-бао, ворота шелкомотальни на запоре! Что проку от твоих коконов? Никто их нынче не купит. Восемнадцать мятежных князей давно спустились на землю, а Ли Ши-минь[42] так до сих пор и не появился, и нет на земле покоя! Да, кокономотальни нынче ворот не отопрут и коконов покупать не будут.

Тун-бао усмехнулся — он не поверил свату. Да и кто этому поверит? Здесь чуть не на каждом шагу кокономотальня. Да фабрик, пожалуй, больше, чем выгребных ям. Неужто все они так и будут простаивать? К тому же пронесся слух, будто с японцами договорились и войны, стало быть, не ожидается — не зря солдаты давно ушли из шелкомотальни.

Чжан Цайфа заговорил о другом, стал сбивчиво передавать городские новости, а потом перешел к историям о Чэн Яо-цзине и Цинь Шубао.[43] После этого он попросил свата побыстрее вернуть его хозяину долг в тридцать юаней — ведь он поручился за Тун-бао.

После ухода гостя Тун-бао отправился поглядеть на две шелкомотальни, за деревней, возле плотины, — слова свата как-никак его встревожили. Ворота и вправду оказались на запоре, и людей не видать. То ли было в прежние годы! В эту пору на фабричном дворе уже стояли в ряд стойки, над ними висели большие черные весы.

Старик разволновался, но дома, поглядев на плотные, белые, блестящие коконы, засмеялся счастливой улыбкой. Превосходные коконы! Тун-бао никак не мог поверить, что на них не найдется покупателя. Последующие дни он был занят сбором коконов, затем «благодарением божества»[44] и совсем забыл о шелкомотальных фабриках. Однако сельчан все чаще охватывало уныние. Куда девались веселье и смех! Люди ходили мрачнее тучи. Из соседнего городка, с дороги, тянувшейся вдоль плотины, — отовсюду ползли слухи о том, что шелкомотальни будут по-прежнему закрыты. В прежние годы скупщики коконов уже сновали в это время по деревням, мелькая, словно лошади, изображенные на фонарях, вращающихся во время представления. А сейчас хоть бы один скупщик появился! Зато заимодавцы и сборщики налогов заполнили всю деревню! Крестьяне хотели отдать им в счет долга коконы, но те и слушать не стали.

Везде слышались ругань, проклятья, вздохи. Что же это творится? Коконы уродились на славу, а жить невмоготу, еще хуже, чем в прошлые годы, — такое людям и во сне не снилось, это было как гром среди ясного неба — странно и непонятно! Урожай обильный, а забот полон рот! Вот уж правда, не возьмешь в толк, что происходит в мире!

Тун-бао был в отчаянии. Коконы долго лежать не могут, если в ближайшие дни сбыть не удастся, придется самим разматывать. Кое-кто из сельчан вытащил мотальные станки, много лет простоявшие без дела. Надо их починить и размотать коконы, а там видно будет! Так собирались поступить и Лю-бао с братом. Тогда Тун-бао заявил сыновьям и снохе:

— Сбыть коконы не удается, значит, размотаем сами! Все равно их не продать. Во всем заморские дьяволы виноваты!

— У нас ведь коконов больше пятисот цзиней, — возразила сноха. — Сколько же надо станков, ты посчитал?

Сноха права. Столько коконов самим не размотать, а попросить кого-нибудь помочь, за то платить надо! А-сы тоже считал, что им одним не управиться.

А-до вдруг вспомнил, что отец как-то не послушался его совета, и сердито буркнул:

— Говорил я, что надо выкормить один лист иностранной грены, и дело с концом! На это хватило бы пятнадцати даней тутовых листьев, которые у нас были! Так нет, меня и слушать не стали!

От возмущения Тун-бао даже не нашелся, что ответить.

Но вот люди снова воспрянули духом. Хуан Даос от кого-то узнал, что шелкомотальные фабрики в Уси[45] покупают коконы. Хуан, хоть и прозывался Даосом, был, как и Тун-бао, простым крестьянином; старики частенько беседовали и всегда находили общий язык. Поэтому Тун-бао тотчас побежал к Хуану, обо всем у него разузнал, а вернувшись домой, позвал А-сы, чтобы вместе решить, как доставить коконы в Уси.

— Коли по реке добираться, до города свыше тридцати девяток[46] будет, — проворчал Тун-бао, словно с кем-то спорил. — Туда и обратно — целых шесть дней! Будь оно все проклято! Не жизнь, а каторга! Но другого выхода нет! Из коконов похлебки не сваришь! Да еще долг надо отдать, срок подошел!

А-сы согласился с отцом. Они купили несколько циновок, наняли лодку и, пользуясь погожими днями, отправились в путь. Поехал с ними и А-до. На шестой день вернулись домой и привезли обратно целую корзину непроданных коконов. Свыше тридцати девяток водой проделали старый Тун-бао и его сыновья, пока добрались до Уси, однако на шелкомотальной фабрике до этого никому не было дела: за дань коконов из иностранной грены им дали всего по тридцать пять юаней, а из китайской — по двадцать. На коконы чуть похуже и смотреть не желали, их набралась целая корзина, хотя коконы у Тун-бао были первосортные. Из вырученных ста одиннадцати юаней десять ушло на дорогу, а оставшихся ста не хватило даже на уплату долга, в который Тун-бао залез, чтобы купить шелковичных листьев. От огорчения Тун-бао по дороге заболел, и сыновья чуть ли не на руках притащили его домой.

Девяносто цзиней коконов, не принятых фабрикой, пришлось размотать. Сы попросила у Лю-бао станок и целых шесть дней трудилась. Тут в доме кончился рис, и А-сы поехал в город продавать пряжу. Но и на нее спроса не было. В закладных лавках пряжу тоже не брали. Лишь в лавке, где перед праздником цинмин А-сы заложил дань риса, ему повезло: удалось упросить хозяина отдать ему рис за пряжу.

Ничего, кроме долгов, не принесли Тун-бао и его землякам весенние шелкопряды! А сколько было надежд! Особенно не повезло семье Tyн-бao: они собрали коконов больше всех в деревне и все же потеряли землю, дававшую свыше пятнадцати даней тутовых листьев, зря истратили тридцать юаней, взятых взаймы, да еще целый месяц недосыпали и голодали.

1932

ОСЕННИЙ УРОЖАЙ

1

Тун-бао стал поправляться лишь к концу пятого месяца по лунному календарю. Лекарств он не признавал, если не считать «чудодейственные» пилюли, которые его сноха Сы данян дважды испрашивала в храме у Бодисатвы.[47] Старик был убежден, что нужда делает человека выносливым, крепким, и он без всяких лекарств изгонит вселившегося в него злого духа. Но только он встал с постели, как почувствовал нечто странное: ноги казались ватными, не слушались, спина не разгибалась. «Долежался, аж кости заржавели», — с досадой думал Тун-бао, бодрясь и уверяя себя, что он еще мужчина хоть куда. Когда же он стал умываться над тазом и увидел в воде свое отражение, то невольно вздохнул. Неужели это лицо, заросшее желто-серой бородой, его лицо? А эти резко обозначившиеся скулы, заостренный нос, ввалившиеся глаза, взъерошенные волосы, этот кадык, чуть не с кулак величиной? Не человек, а привидение! Долго вглядывался Тун-бао в свое отражение, и из глаз его полились слезы. Впервые в жизни этот своенравный старик заплакал.

Едва не полвека Тун-бао тяжело трудился, пока нажил свое скудное состояние. Здоровье и Бодисатва — вот что считал он главным в жизни. Без заступничества Бодисатвы, как ни хитри, как ни изворачивайся, ни деньги, ни богатство не пойдут па пользу. Но если здоровье никудышное и нет сил работать, даже Бодисатва не поможет. Олицетворением Бодисатвы был для Тун-бао бог богатства. Вот почему уже сорок с лишним лет каждое новолуние и полнолуние Тун-бао шел к невзрачному храму бога богатства[48] на краю деревни, около мостика, и клал поклоны.

Нынешней весной Тун-бао и так не повезло — он очень невыгодно продал шелковичные коконы. А тут еще эта болезнь. Ведь он до того исхудал, что сделался на себя непохожим. Нет, не увидят больше он и его семья ни одного светлого дня, пропадут!

Глядя на сноху, которая, сидя на корточках перед глиняным очагом, пыталась разжечь огонь, Тун-бао сказал слабым голосом:

— Какой-то месяц пролежал, а поглядишь — кожа да кости остались.

Продолжая дуть изо всех сил, сноха ничего не ответила, ее растрепанные волосы едва не касались топки. Молодой тростник никак не хотел загораться. Комната наполнилась едким дымом, который стал постепенно выходить наружу. Прибежал с рисового тока двенадцатилетний Сяо-бао, внук старика, и, кашляя от дыма, попросил есть. Тун-бао тоже задыхался от кашля. С трудом поднявшись и едва передвигая трясущиеся ноги, он заковылял к очагу, чтобы помочь снохе раздуть огонь, но в эту минуту тростник наконец загорелся. Сноха подбросила в огонь тутовых веток и только тогда подняла лицо. Оно было мокро от слез. Отчего она плакала, эта работящая, несловоохотливая женщина? Едкий дым был причиной или что-то другое? Старик поглядел на сноху, сноха — на него. В отсветах огня лицо женщины уже не казалось таким бледным, хотя было по-прежнему болезненно-изможденным. Льнувший к матери Сяо-бао походил на маленькую обезьянку; страшно худой, он был плохо развит для своих лет. И это с особой ясностью бросилось сейчас в глаза старику. Когда, больной, он лежал в темном углу, держа в руках худенькую руку Сяо-бао, он просто представить себе не мог, до чего отощал ребенок. И сердце старика сжалось от боли.

— Что с тобой, Сяо-бао, внучек? — спросил старик, едва сдерживая слезы. — Уж не чахотка ли?

С трудом выговорив эти страшные слова, старик пытливо посмотрел на сноху. Но та по-прежнему молчала, утирая слезы полой старого ситцевого халата.

Сяо-бао подбежал к котелку, из которого шел пар, потянул носом, но тут же недовольно надул губы:

— Опять тыква, мама? Почему ты всегда варишь тыкву? Я рисовой каши хочу.

Не сказав ни слова, даже не повернув головы, Сы в сердцах схватила тутовую ветку, словно собиралась наказать не в меру разговорившегося сына, но ограничилась тем, что переломила ее надвое, стукнув об пол, и кинула в топку.

Поглаживая внука по обритой головке своей иссохшей дрожащей рукой, старик ласково сказал:

— Не надо капризничать, Сяо-бао. Вернется отец, будет у тебя рисовая каша. Он поехал просить дедушку раздобыть для него денег. Раздобудет — купит рису, мать тебе кашу сварит.

Старик говорил правду. В тот день с утра А-сы уехал в соседний городок к своему тестю, Чжан Цай-фа, надеясь с его помощью достать немного денег. Он должен во что бы то ни стало уговорить тестя занять для него пять — десять юаней у господина У, обычно ссужавшего крестьян деньгами. Однако Сяо-бао не поверил. Он думал, что взрослые его просто утешают. Целых полтора месяца отец и мать изо дня в день говорят: надо подзанять денег и купить рису. И изо дня в день едят тыкву да батат. Против клубней батата Сяо-бао ничего не имеет — если их посолить, поджарить, а потом тушить, это даже вкусно. Но все время есть тыквенную похлебку просто невозможно. А они едят ее уже две недели кряду, по два раза в день, да еще без соли.[49] Сяо-бао вспомнить о ней не может без тошноты. В животе у мальчика урчало от голода, и он смотрел на деда полными слез глазами. И дед, и отец, и мать — все они злые, плохие. Вот вернется дядя А-до, который бегает быстро, как лошадь, он наверняка принесет ему, как и в прошлый раз, жареных блинов. Тогда Сяо-бао полакомится вволю! Но уже три дня и две ночи дяди А-до нет — Сяо-бао хорошо помнит, когда он ушел.

В котелке забулькало — значит, тыква готова. Тун-бао поднял крышку: вода почти вся выкипела, и каша пристала к стенкам котелка. Тун-бао нахмурился — эта сноха только добро переводит. Весной, в пору выкармливания шелкопряда, когда рис в доме кончился, тоже довольствовались тыквой. По две тыквы клали на целый котел воды, чтобы каждому досталось по несколько чашек похлебки, и все — от мала до велика — были сыты, а ведь в семье пять человек. Но стоило Тун-бао месяц пролежать в постели, как молодые стали зря добро расходовать. От гнева землистое лицо старика побагровело. С трудом дотащившись до чана, он хотел зачерпнуть воды и долить котелок, но сноха опередила его и стала быстро накладывать кашу в чашки.

— Не доливай, — сказала она глухо. — Всем хватит — нас ведь только трое. А к вечеру отец Сяо-бао[50] наверняка принесет несколько шэнов[51] риса… Гляди, Сяо-бао, какая нынче каша! Густая! Вкусная! Ешь, сколько влезет!..

И сноха принялась соскребать кашу со стенок котелка. Старик онемел от злости. Он наложил себе каши, дотащился до двери, сел на пороге под навесом и стал есть не спеша, чувствуя во всем теле ужасную слабость.

Солнце, залившее лучами весь ток, слепило глаза. Вдоль поля серебристой лентой вилась речка, сейчас сильно обмелевшая, прибрежные плакучие ивы пожухли. На берегу пустынно: не только людей, даже собак и кур не видно. В полдень сюда обычно приходили женщины и дети — стирали белье, мыли посуду. Мужчины, усевшись под деревьями, курили после обеда свои трубки. Почти у каждого дома сидели на пороге люди: ели, пили, переговаривались между собой. Но сейчас у пригретой солнцем речушки царило безмолвие, нарушаемое лишь тихим журчанием воды, и деревня казалась вымершей, словно гора без растительности. Чуть больше месяца болел Тун-бао, а все вокруг изменилось, даже внука не узнать.

Чашка у старика давно опустела, а он продолжал рассеянно водить по ней палочками, глядя на речку, на крытые камышом тихие хижины на берегу. Почему не видно сельчан, над этим старик не задумывался, он только смутно чувствовал, что за время его болезни все изменилось: и сам он, и сноха его, и внук, и родная деревня. Так стало старику горько, что даже грудь заболела. Он поставил чашку, подпер голову руками и весь отдался поглотившим его беспорядочным мыслям.

Дед Тун-бао, бежавший из лагеря «длинноволосых», рассказывал отцу, что «длинноволосые» шныряли по домам и грабили крестьян, поэтому стоило им появиться в деревне, как все прятались, даже куры и собаки.

Недаром, когда в нынешний новый год японские дьяволы захватили Шанхай, сельчане говорили: «Опять „длинноволосые“ пришли!» С японцами вроде бы помирились, а чтобы «длинноволосые» появились, этого Тун-бао не слыхал, по крайней мере во время своей болезни. И все же деревня словно вымерла. Еще дед рассказывал, что «длинноволосые» часто уводили крестьян, если те соглашались, и тогда деревни пустели. Может, и сейчас их увели «длинноволосые»?! Тун-бао как-то слышал, что в некоторых местах «длинноволосые» так и остались жить. Но его земляки на них не похожи, все они люди степенные, уважаемые. Неужто эти бандиты побывали здесь, когда ему было совсем худо и он плохо соображал? Нет, что-то не верится.

Вдруг послышались чьи-то шаги. Старик поднял голову и увидел широкое, словно сплющенное, лицо и глядевшие на него в упор глазки-щелочки. Это пришла соседка, жена Гэнь-шэна, славившаяся своим распутством. Хэ-хуа тоже сильно похудела, но это ей шло, даже глазки-щелочки не казались такими отвратительными. В них старик прочел удивление, смешанное с жалостью. Он тут же вспомнил, как весной, когда крестьяне выкармливали шелкопрядов, Хэ-хуа пыталась сглазить его «драгоценные сокровища». И надо же было, чтобы ее, эту Звезду Белого Тигра, старик первую увидел после болезни. Не дурной ли это знак? Тун-бао презрительно плюнул и отвернулся: глаза бы его не глядели на эту тварь! Но когда через несколько мгновений он повернул голову, женщины уже не было. По ногам скользнул луч солнца, и Тун-бао вспомнил о старшем сыне: А-сы, должно быть, уже в пути и наверняка привезет рису — старик верил, что сыну удалось занять денег. Тун-бао даже чмокнул от удовольствия. По правде говоря, тыквенная каша, которой семья пробавлялась изо дня в день, ему порядком надоела. При одном воспоминании о рисе он глотнул слюну и подумал о внуке, таком исхудавшем и жалком.

— Сяо-бао! Сяо-бао! — позвал он. — Иди к дедушке!

Впервые после болезни старик заговорил громким голосом. Никто не откликнулся. Тун-бао огляделся, напряг силы и еще раз крикнул. Вдруг, к удивлению своему, он увидел, что Сяо-бао выбежал из дома Хэ-хуа, держа в руке что-то плоское и круглое. Он подбежал к деду, эта маленькая обезьянка, поднес к самому его носу блин и закричал:

— Гляди, дедушка! Блин! — и тут же сунул его в рот.

Старый Тун-бао снова глотнул слюну, улыбнулся, почувствовав легкую зависть, но тут же, приняв строгий вид, спросил:

— Ты где взял блин?

— Хэ… Хэ… — набив полный рот, только и мог выговорить мальчик.

Лицо старика исказилось от злости: мальчишка принял угощение из рук его заклятого врага. Совсем стыд потерял! Значит, в доме Хэ-хуа пекут блины. Куда только смотрит Владыка неба? Тун-бао заскрежетал зубами, но ударить внука не решился. Мальчик между тем съел блин и очень довольный заговорил:

— Это Хэ-хуа дала мне блин, дедушка. Она хорошая.

— Молчи! — крикнул старик, замахнувшись на мальчика.

Но тот не унимался:

— Знаешь, сколько у нее блинов! Она их в городе купила. А завтра поедет за рисом. За самым лучшим, отборным рисом.

Тун-бао вскочил, дрожа всем телом. Стоило ему услышать, что у кого-нибудь есть рис, как он приходил в неистовство, потому что у них в доме вот уже полтора месяца не было ни зернышка. Тем более не мог он простить этого Хэ-хуа, к которой всегда относился с пренебрежением. Он побагровел и крикнул:

— Чего ж тут удивляться! — но, поглядев на внука, уже тише сказал: — Бандиты они! Не иначе как ограбили кого-нибудь! Поймают — голову оторвут. Вот и получат по заслугам! — Тун-бао хорошо понимал, что ни с того, ни с сего оскорбил людей, обозвав их бандитами, и это, возможно, так ему не пройдет — вдруг Хэ-хуа выбежит и крик подымет!

Однако Хэ-хуа почему-то не появлялась.

Сяо-бао, который никак не мог в толк взять, что рассердило деда, закричал:

— Нет, дедушка! Хэ-хуа хорошая, добрая, всегда угощает блинами!

Тут уж Тун-бао не стерпел. Пошарив вокруг глазами, он заметил около старой, лежавшей под навесом водочерпалки, бамбуковую палку и схватил ее. Видя, что ему сейчас попадет, Сяо-бао пустился наутек и как назло юркнул в дом Хэ-хуа. Тун-бао бросился следом, но тут все поплыло у него перед глазами, ноги отказались ему повиноваться, и он медленно опустился на землю, выронив из рук палку.

В это время на току за рекой появился человек. Он миновал мостик, сложенный из четырех бревен, и закричал:

— А, Тун-бао, поздравляю! Рад за тебя. Подышать вышел?

Старик не видел, кто это, потому что перед глазами у него все еще плыли круги, но по голосу сразу признал односельчанина Хуана, прозванного Даосом, доброго своего приятеля, и очень обрадовался встрече. Когда Тун-бао болел, Хуан частенько к нему наведывался. В деревне старики прослыли чудаками. Тун-бао, например, ненавидел все заморское; иностранное клеймо приводило его в ярость, словно смертельный враг семи поколений его предков. Хуан любил щегольнуть непонятными мудреными словами, которых наслышался в городе, — медные деньги он называл не иначе как «монетами с квадратным отверстием»,[52] а в разговоре с кем-нибудь из сельчан величал его семью «драгоценнейшей», «высокоуважаемой». Эти мудреные слова сельчане принимали за даосские молитвы и потому прозвали Хуана Даосом. Зато Тун-бао с должным почтением относился к «учености» приятеля и не раз говорил своему сыну А-сы, что, ковыряясь в земле, Даос губит свой талант…

Тун-бао решил поделиться с приятелем своими душевными переживаниями:

— Скажу тебе честно, Хуан, злость меня душит, хоть лопни! Всего месяц провалялся, а перестал понимать, что делается вокруг! Сам посуди: деревня опустела, словно «длинноволосые» здесь побывали. Эта сука Хэ-хуа таскает откуда-то блины, угощает моего Сяо-бао, а он берет! Потерял всякий стыд. И гордость. Надо его проучить. Как ты думаешь?

Тун-бао в сердцах хватил палкой о землю.

Хуан слушал его с видом заправского гадателя из храма бога-хранителя города, то пожимая плечами, то покачивая головой, то вздыхая. Наконец он изрек тихим голосом:

— Повсюду царствует хаос! Я полагаю, брату Тун-бао не ведомо, куда удалились все люди. Изымать у богачей рис, грабить рисовые лавки, как это сделали крестьяне из Байцибана. Ушел с ними и высокодостойный сын твой А-до. Высокочтимый брат едва оправился от болезни, и волнение может повредить его здоровью. Пусть лучше брат притворится, будто ведать не ведает о проделках уважаемого сына своего. Ха-ха-ха! Я, кажется, разгласил тайну!

Тунчбао во все глаза смотрел на Хуана. Старику показалось, будто его чем-то тяжелым стукнули по голове. Он весь обмяк и снова опустился на землю. Губы дрожали. «Изымать у богачей рис, грабить рисовые лавки». Сердце Тун-бао гулко забилось. Он был рад, что подозрения его насчет Хэ-хуа подтвердились — блины у нее, конечно, ворованные. Но ведь А-до замешан в таком же опасном деле. Как бы не пришлось отвечать за сына. Тогда и он «получит по заслугам».

Заметив, как напуган Тун-бао, Хуан спохватился и стал его успокаивать:

— Самое драгоценное — это здоровье. Его надо беречь. Да, беречь! Извини, что наговорил лишнего. Не изволь беспокоиться! Власти, я слыхал, за такие дела не карают строго, смотрят сквозь пальцы. Главное, остереги уважаемого сына своего на будущее. И все обойдется!

— Ох, Даос! — с гневом сказал Тун-бао. — Скажу тебе честно: не человек мой А-до, скотина, я давно это примечаю. В него наверняка вселилась неприкаянная душа убитого моим дедом стражника «длинноволосых» — хочет семье моей отомстить. Вот как проросло злое семя! Пусть только вернется этот негодяй А-до, живьем в землю закопаю! Спасибо, Хуан, что открыл мне правду, а то я словно сплю в барабане.[53]

Старик закрыл глаза и, будто живого, увидел перед собой невинно загубленного совсем молодого «длинноволосого».

Хуан никак не ожидал, что приятель воспримет все так серьезно, и уже жалел, что проболтался. А тут еще Тун-бао стал его всячески благодарить.

— Что за благодарность! — забормотал Даос. — О чем тут говорить? Ну, я пошел — некогда мне! До свидания! Еще увидимся! Не болей! Береги здоровье!

И он поспешил улизнуть, словно спасаясь от преследования. Тун-бао продолжал сидеть на земле, поглощенный невеселыми думами. Нещадно пекло солнце, но старик был ко всему безучастен. На память приходили истории о «длинноволосых», рассказанные отцу дедом. Вспомнился крестьянский мятеж в начале годов «Гуансюй»,[54] когда Тун-бао собственными глазами видел залитые кровью головы смутьянов. Старик был убежден: если бы смутами можно было чего-то добиться, «длинноволосые» наверняка давно хозяйничали бы в Поднебесной. И все же он чувствовал, что за время его болезни произошли какие-то перемены. Старика это пугало. Собственник по своей природе, он никак не мог расстаться с мечтой разбогатеть, хотя хозяйство его пришло в упадок.

2

Солнце уже село за горы, когда А-сы возвратился домой. Денег он не раздобыл, зато привез три доу риса.

— Господин У сказал, что денег у него нет, — мрачно сообщил А-сы. — Ну и злой же он был! Потом раздобрился и дал три доу риса. Лавка у него от риса ломится — там наверняка сто даней с лишком. Не мудрено, что крестьяне с голода пухнут. За эти три доу мы через полгода после весеннего урожая должны будем вернуть пять. Это еще ничего. А то ведь знаешь, какие богачи жадные!

Пересыпав рис в две глиняные кринки, А-сы пошел к полуразвалившемуся свинарнику за домом и стал тихо разговаривать с женой. О чем опи там шепчутся? Тун-бао покосился на сына, потом на бутыли, полные риса. Как-то странно А-сы себя ведет. Как ни ломал старик голову, стараясь догадаться, где сын все-таки добыл рис, а спросить не решился; и так сноха недавно обругала его «старым тупицей», когда он назвал А-до непутевым, да еще съязвила: «Что ж ты не жалуешься властям на сына, который отцу родному наперекор идет? Ты же грозился живьем его закопать. Как же, господа тебе за это золотой слиток дадут».

Тун-бао строго следовал завету предков: «У каждого должно быть чувство долга, даже у бедняка». Однако нынче это мудрое наставление, пожалуй, ни к чему. Долг — не еда, даже не тыква, им не насытишься. Разговор со снохой заставил Тун-бао задуматься о семейных делах. Взять хоть его сына А-сы — и честный, и искренний, только ума своего не имеет, во всем жену слушает. Вот и сейчас она его на что-то наущает. Однако старику ничего не оставалось, как скрежетать зубами от злости.

Тут мысли его перешли на свинарник. Лет шесть тому назад старик сам его соорудил. Одних досок ушло на десять юаней, и свинарник получился добротный. Но весь прошлый год он пустовал — не удалось скопить денег на поросенка. Да и в нынешнем году вряд ли удастся. Задумав строить свинарник, Тун-бао сразу же позвал геоманта;[55] кто мог подумать, что все окончится так неудачно?!

Всю свою досаду Тун-бао решил выместить на свинарнике. Трясясь от злости, он направился к сыну и еще издали закричал:

— Слушай, А-сы! Говорят, господину Чэню старые доски нужны. Завтра же сломаем свинарник, все равно не на что купить поросенка, чего ж ему без пользы стоять?

Услышав голос старика, сын и сноха перестали шептаться. Сноха была чем-то взволнована, и лицо ее порозовело.

— Много ли стоит твой свинарник? — сказала она. — Да и зачем господину Чэню эти грязные доски?

— Он их возьмет, — крикнул Тун-бао вызывающе. — Не может не взять, из уважения ко мне. Наши семьи дружны вот уже три поколения.

Тун-бао снова вспомнились рассказы о славном прошлом семьи: его дед и дед господина Чэня оказались в лагере «длинноволосых», горе их сблизило, и они вместе бежали. Деда Тун-бао в семье Чэней уважали, да и самого Тун-бао тоже. Случалось даже, что молодой господин называл его «старшим братом». И Тун-бао, исполненный благодарности, почитал не только Чэней, но и остальных богачей.

Сноха не произнесла больше ни слова и ушла в дом. Тут старик в упор посмотрел на сына и грозно спросил:

— Что вытворяет твой братец? Все скрываете? Потерпите маленько, вот не станет меня, будете делать, что захотите.

В это время на крыше закаркала ворона. А-сы запустил в нее осколком черепицы. Он ничего не ответил отцу, лишь пожал плечами и плюнул. Да и что отвечать? Отец говорит одно, жена — другое, брат — третье. А кому верить? Каждый из них вроде бы прав.

— Дождется — оторвут ему башку. И семья ни за что пострадает, — продолжал отец. — Уж поверь мне — я много повидал на своем веку.

— Неужто всем так и снимут головы? — с сомнением произнес А-сы, но тут заметил, как вздулись на лбу у отца жилы, и под его пристальным взглядом очень серьезно ответил:

— Ничего плохого А-до не делает. Все пошли — ну и он тоже. Любопытно ведь! Только в город они нынче не поехали.

— Хватит врать! Даос мне все рассказал. Он зря болтать не станет, — высокомерно произнес старик. Теперь ему было ясно, что и А-сы, и А-до, и сноха — все заодно.

— Да нет. А-до и вправду ничего плохого не делает. Твой Хуан, видать, тыкву с бобами перепутал.[56] Нынче люди подались в деревню Янцзяцяо, ту, что к востоку от нас. Заправляют всем бабы, мужики подсобляют, на веслах сидят. А-до тоже подсобляет. Верно тебе говорю.

Прижатый отцом к стенке, А-сы забыл про наказ жены и рассказал все, как есть. Только две вещи утаил: что А-до не помощник, а голова крестьянам и что сам он завтра тоже присоединился бы к сельчанам, если бы нынче не привез рису. Старик ничего не сказал, лишь недоверчиво покосился на сына.

Сгущались сумерки. Над домом вился беловатый дымок. В передней комнате Сяо-бао мурлыкал песенку.

— Отец Сяо-бао! — крикнула Сы данян.

А-сы откликнулся и поспешил к дому. Но, сделав несколько шагов, остановился и со вздохом сказал отцу:

— Три доу риса у нас есть, дней на восемь — десять хватит. А воротится вечером А-до, уговорим его, чтоб больше не ходил.

— Свинарник все одно ломать придется. Ведь отсыреет и развалится, как пойдут дожди. А так хоть какая-то прибыль будет.

Тун-бао не зря снова заговорил о свинарнике — пусть А-сы не думает, что дела у них так уж плохи. Нечего идти против закона, преступление совершать. Старик постучал по стенке свинарника с видом заправского плотника, — годится, мол, или не годится дерево, — и тоже поплелся к дому.

В это время со стороны рисового поля послышались голоса. Это возвращались из Янцзяцяо люди. Сао-бао, словно мышонок, выскочил из дому и побежал на ток искать своего дядю А-до. Сы, подбросив в очаг тутовых веток, тоже поспешила туда разузнать новости. Из котелка повалил пар, аппетитно запахло рисом. Тун-бао принюхался, и у него потекли слюнки. Живот подвело от голода, но он думал лишь об одном: как бы наставить на ум этого А-до, который вечно где-то носится, словно дикая лошадь. Да и полевые работы на носу. Тун-бао, пожалуй, единственный в деревне начинал беспокоиться еще за месяц до начала полевых работ.

Ни А-до, ни Лу Фу-цин, живший по другую сторону речки, в этот вечер домой не вернулись. Оба они, по свидетельству сельчан, остались ночевать в Янцзяцяо у какого-то крестьянина. Утром им предстояло плыть в Яцзуйтань на встречу с крестьянами трех деревень и уже оттуда всем вместе двинуться к городу. Об этом Сы узнала от Лю-бао — сестры Лу Фу-цина. Новость быстро распространилась по деревне, и все с жаром ее обсуждали. Одному Тун-бао из-за его строптивости ничего не сказали.

Но старик, видимо, смекнул, в чем дело, и за ужином, покосившись на А-сы, пробурчал:

— Не вернулся! Ну и черт с ним! Подлец! Негодяй! Да я такого сына знать не хочу!

А-сы только губами чмокнул, а сноха презрительно глянула на старика и усмехнулась.

Старик провел тревожную ночь. Он то и дело просыпался, словно от неожиданного удара. Утомленный за День, он с трудом пересиливал сон, стараясь разомкнуть отяжелевшие, словно свинцовые, веки. Сквозь дрему ему послышался тихий разговор — это Асы о чем-то шептался с женой. Вдруг старик от неожиданности подскочил. Он услыхал громкий голос А-сы:

— А-до! Отец грозится закопать тебя живьем в землю! Серчает, а не видит, что творится вокруг. Один ты, что ли, во всем виноват?

Что это он? Во сне разговаривает? Но ведь Тун-бао отчетливо слышал каждое слово. Старик смотрел прямо перед собой широко открытыми глазами, и ему казалось, что волосы у пего встали дыбом.

Он сел на постели и позвал:

— А-сы!

Никто не откликнулся. Лишь засмеялся во сне Сяо-бао да что-то буркнула сердито сноха. Потом заскрипела кровать и раздался храп. Тун-бао совсем расхотелось спать. Он лежал, обуреваемый беспокойными мыслями. Лет тридцать назад — вот было золотое времечко! Счастье так и шло в руки. День ото дня жили все лучше и лучше. А нынче все ушло. Осталась только старая счетная книга. Сколько было нынешний год шелкопрядов! А его семья потеряла часть земли, обсаженной тутами. И дед его, и отец, и сам он всегда были честными и правдивыми, и за это старый господин Чэнь частенько их хвалил. Еще смолоду, только двадцать годов ему сравнялось, Тун-бао из кожи вон лез, во всем подражая городским господам. Пусть он копался в земле, а долг ставил превыше всего. Но Владыка неба этого не узрел, да еще наградил его таким непутевым сыном. Почему же такая несправедливость? Неужто душа того «длинноволосого» еще не успокоилась? Ведь с той поры, почитай, шестьдесят лет минуло. Тут старику пришла в голову мысль, от которой его в дрожь бросило и холодный пот прошиб: «О Небо! Ведь А-до ничем не отличается от „длинноволосых“!» Еще лет пять назад, когда все орали «долой тухао и лешэнь»,[57] А-до разыскал спрятанную в доме саблю и стал ею играть. Этой саблей дед и убил «длинноволосого», а когда бежал из их лагеря, захватил ее с собой и домой привез. Сама судьба связала А-до с этой саблей.

Тун-бао думал, думал, пытаясь разобраться в собственных мыслях, и страх обуял его. Ему и в голову не приходило, что, пока он здесь неистовствовал, всячески понося младшего сына, из Янцзяцяо к ним в деревню идут в предутреннем тумане тридцать крестьянских семей, и ведут их А-до с Лу Фу-цином. Не знал старик и о том, что гостей с нетерпением ждут сельчане. Всю ночь они видели тревожные сны и сейчас, едва занялась заря, уже собирались встать, чтобы встретить крестьян.

Сквозь щели в глиняной стене в комнату проникал рассвет. На рисовом поле чирикали воробьи. Прокричал любимец Хуана — единственный в деревне петух. Откуда-то донесся надрывный плач женщины.

Тун-бао задремал и вдруг увидел, как сверкнула перед ним та самая сабля. Ее держала чья-то рука. Тун-бао ясно видел крепкое плечо и лицо. Густые брови, круглые глаза, точь-в-точь, как у А-до! Старик вскрикнул — не то со злости, не то с перепугу, — подскочил на кровати и открыл глаза. В комнате уже было совсем светло, сноха хлопотала у очага, в котором весело плясало пламя. Окончательно проснувшись, старик слез с кровати. Вдруг он услышал шум голосов, словно принесенных ветром с рисового тока. Забили в гонг.

— Где пожар? — закричал старик, выбежав из дому. На рисовом поле он увидел картину, обычную для крестьянского мятежа начала годов «Гуансюй». Ток был запружен мужчинами, женщинами, стариками, детьми.

— Выходите все! Пойдем вместе! — кричали они.

А-до тоже был здесь. Он бил в гонг. Заметив отца, он бросился к нему, по лицо старика исказила злоба, глаза загорелись недобрым огнем:

— Скотина! Оторвут тебе голову!

— Ну и пусть! Вез головы не проживешь, но без риса — тоже, — засмеялся А-до. — Пойдем с нами, отец! Где А-сы, где золовка? Все пойдем!

Тун-бао замахнулся на сына, но его схватил за руку подскочивший А-сы.

— Послушай меня, А-до, братец! — торопливо заговорил он. — Не ходи с ними! Я вчера раздобыл три доу риса. Не пропадем с голоду!

А-до изменился в лице, нахмурил густые брови и хотел возразить, но к нему подбежал Лу Фу-цин, оттолкнул А-сы и захохотал.

— Значит, у вас рис есть? Вот здорово! Наши гости сегодня еще не ели. Эй! — крикнул он крестьянам из Янцзяцяо. — Пошли завтракать! У них рис есть!

Что? Эти люди пойдут есть его, А-сы, рис? Уж не ослышался ли он? Но крестьян не нужно было приглашать дважды — они уже устремились к дому А-сы. Режущая боль пронзила старика. Он закричал и, обессиленный, опустился на землю.

А-сы пришел в бешенство. Он бросился на Лу Фу-ци-на, обхватил его за шею, стал кусать. Он плакал, ругался, что-то кричал.

— С ума ты спятил! — отбивался от него Лу Фу-цин. — Что с тобой, А-сы? Да я тебе все объясню! Ай! Погляди, что он делает, А-до!

При имени брата А-сы выпустил соседа и с кулаками ринулся на А-до.

— Даже змея не жрет травы около своей норы. А ты привел людей в свой дом рис жрать! Ведь все сожрут, горсточки не оставят!

А-сы так стиснул голову брата, что тот слова не мог вымолвить в свое оправдание. Тун-бао сидел на земле и ругался. Лу Фу-цин пытался утихомирить братьев, но где там! К счастью, подоспела Лю-бао, сестра Лу Фу-ци-на, и они оттащили А-сы.

— Хорошо, ты занял рису, — тяжело дыша, говорил А-до. — Но подумай о других! Надо всем идти в город, иначе толку не будет. А как тебя заставишь? Только и остается съесть твой рис, тогда ты пойдешь с нами. И получишь свою долю.

А-сы сел на землю и тупо уставился на брата. Лу Фу-цин похлопал А-сы по плечу и, прижав пальцем ранку от укуса на шее, стал ему втолковывать:

— Пойми ты, мы так решили. У кого рис есть — остальных накормит. А потом вместе в город двинемся! Не ругай меня, брат А-сы. Такой уж уговор был.

— Никакого уважения к людям! Даже «длинноволосые» так не бесчинствовали, — сказал Тун-бао, ни к кому не обращаясь, уразумев наконец, что происходит. «Ладно, ладно! Идите в город! — думал он. — Хлебнете там горя! Получите по заслугам! Владыка неба, он все видит. Вспомните тогда старого Тун-бао, который многое повидал на своем веку — не как собака жизнь прожил».

В это время из дома Тун-бао вышли крестьяне, неся две кринки с рисом. Сы, заплаканная, с растрепанными волосами, выскочила за ними.

— Это же для всей нашей семьи! — со слезами причитала она. — Разбойники! Бандиты! Зачем грабите?

Но люди будто не слышали ее причитаний. Они поставили кринки посреди поля и стали бить в гонг.

Лю-бао потащила Сы за собой.

— Да пойми же ты! — сердито говорила она. — Не у тебя одной, у всех возьмем, что у кого есть. Нечего унижаться перед богачами, клянчить у них рис в долг! Вам хоть было у кого клянчить. А другим что делать? Вы будете обжираться, а люди — с голоду подыхать? Что ревешь, будто свекра хоронишь! Ну, съедят нынче твое. Так ведь все обратно вернут. Чего ж убиваться!

А-сы продолжал сидеть на земле — неподвижно, тупо глядя перед собой. Наконец он поднялся и вздохнул. Затем подошел к жене и, не то сердясь, не то утешая ее, проворчал:

— Из-за тебя все! Вот и остались ни с чем! А теперь что? Теперь один выход — с ними идти! Обрушится небо — всех придавит!

На рисовое поле притащили два больших котла. Крестьяне быстро перемыли рис и принялись варить похлебку. Солнце разогнало утренний туман, осветило поле и бледные, изможденные лица. С восточной стороны деревни, оттуда, где река была поглубже, доносилась веселая песня — это в лодках пели крестьяне, которые должны были плыть в город. Сидя на корточках, Тун-бао с ненавистью смотрел, как крестьяне поедали рисовую похлебку, а потом с шумом и гамом сели в шесть лодок и отчалили. Старик смотрел на лодки, на А-до, усиленно работавшего веслами, на опечаленные лица А-сы и снохи, которая взволнованно говорила что-то Лю-бао, на внука, стоявшего рядом с А-до, старательно размахивавшего руками, будто тоже гребет, — и ему казалось, что он видит все это во сне.

Вдруг Тун-бао словно очнулся, поднялся на ноги и побежал вдоль берега. Он не знал, куда бежит, просто ему хотелось с кем-нибудь поделиться, облегчить душу. Но вокруг никого не было, даже детишки куда-то попрятались. Тун-бао уже хотел повернуть назад, но на противоположном берегу вдруг увидел человека с белой повязкой на голове, который бежал к нему, словно безумный. Поначалу старик не признал его, но, когда человек приблизился к мостику, Тун-бао с облегчением вздохнул — это был Даос.

— Даже «длинноволосые» такого себе не позволяли, — еще издали закричал Тун-бао. — В город, видите ли, захотелось. Им там покажут! Старый Тун-бао знает, что говорит, — не как собака прожил жизнь. Бандиты! Грабители!

Даос остановился перед стариком, пристально на него поглядел, словно видел впервые, потом принялся, чуть не плача, изливать свою обиду:

— Кто дал им право? Кто дал право? Ты только послушай! Они съели моего старого петуха. Кто дал им такое право?

— Грабители! Будь они прокляты! Что о петухе убиваться, когда людям от них скоро житья не станет! Убивайте! Режьте! Бандиты! Негодяи!

Накричавшись, Тун-бао пошел домой.

В тот вечер все благополучно возвратились из города и привезли каждый по пять шэнов риса. Тун-бао только диву дался. Городские господа нынче, видать, не те, что прежде. Заявились к ним крестьяне из трех деревень, чуть больше сотни, а они до того перепугались, что дали каждому по пять шэнов риса. Разве поступают так настоящие господа? Выходит, Тун-бао как собака жизнь прожил? Ну и время! Все теперь по-другому, сколько ни ломай голову, ничего не поймешь! А крестьяне, в том числе и его А-до, попросту хвастуны!

3

«Рисовые» бунты вспыхивали повсеместно. Восстали голодающие крестьяне более чем в десяти деревнях и городах на двести ли окрест. Увидев, что крестьянские волнения приняли угрожающий характер, шэньши[58] перестали прикидываться благодетелями и принялись наводить порядок. Уездные и районные власти совместно с городскими торговыми палатами опубликовали объявления, написанные высоким стилем. Крестьянам воспрещалось изымать у богачей рис; все спорные вопросы должны были решаться миром. Какой-то «сердобольный» шэньши призвал хозяев закладных и рисовых лавок в это трудное время выделить для голодающих часть своего «кровного» капитала и открыть «врата милосердия». Однако крестьяне, у которых животы подвело от голода, не стали дожидаться, пока шэньши и торговцы соблаговолят раскрыть эти самые «врата милосердия». Не возымели действия и объявления, написапные высоким стилем, не помогли старосты, главпые заправилы на деревне. «Движение за изъятие риса» ширилось с каждым днем. Теперь оно охватывало уже не сто, как это было вначале, а пятьсот, шестьсот, тысячу человек, и не только из ближних деревень.

В одном городе, отстоящем на шестьдесят ли от родной деревни Тун-бао, произошла стычка крестьян с войсками и полицией. Полицейские, правда, стреляли в воздух, но арестовали и отправили в тюрьму несколько десятков крестьян. На следующий день возмущенные крестьяне осадили город, отрезав его от других близлежащих городов. Властям ничего не оставалось, как открыть «врата милосердия», точнее, уступить требованиям крестьян. Если теперь крестьянин брал в лавке дань риса в долг, осенью он возвращал столько же, хозяева закладных лавок тоже не требовали больше процентов; городская торговая палата передала в распоряжение старост сто пятьдесят даней риса для голодающих крестьян. Шэньши и торговцы хорошо понимали, что время смутное и лучше всего пойти на попятный, а сто пятьдесят даней риса, выделенных для крестьян, можно возместить за счет жителей города. Между тем в город вошел провинциальный отряд охраны спокойствия для предотвращения возможных беспорядков, заняв важнейшие опорные пункты города и соседних деревень. «Врата милосердия», «милостиво» открытые шэньши и торговцами, а потом и этот отряд мало-помалу успокоили крестьян, и они перестали изымать у богачей рис. А тут еще подошел к концу шестой месяц, полевые работы были, как говорится, на носу.

Лишь благодаря смутам семья Тун-бао вот уже который день ела в обед рисовую кашу, а утром и вечером — похлебку из риса. Долгов не было, если не считать трех злосчастных доу риса, которые А-сы взял еще до начала крестьянских волнений. А-сы с женой знали, что во время полевых работ им все равно придется залезть в долги, и потому трудились без должного рвения, вызывая недовольство старого Тун-бао. За последний месяц он потерял былую власть в семье, но начались полевые работы, и, словно преданный сановник, который печется о восстановлении трона после смуты, Тун-бао старался навести порядок в семье — он ведь был умудрен житейским опытом, как старый конь, который хорошо знает дорогу домой. Старик подолгу рассказывал сыну и снохе, как работали в его время, о своем трудолюбии в пору молодости, приводил пример своего отца, который весь век трудился не покладая рук, никогда не падал духом, не унывал и нажил богатство.

Едва вернувшись с тока, Тун-бао начинал кричать:

— Ты что, рехнулся, А-сы? Забыл, что через день-другой пора рис высаживать? Удобрения надо бы!

Как-то раз А-сы безразлично ответил:

— Еще с прошлого года лежит пакет.

— Тот самый порошок? — Тун-бао подскочил и зло уставился на сына. — Да ведь это же яд! Его нарочно заморские дьяволы придумали, чтобы навредить людям. Деды и отцы наши бобовым жмыхом удобряли. Он земле крепость дает, а этот порошок ее отнимает. На кой нам это нужно? Что ни говори, лучше жмыха ничего не сыщешь.

— А деньги на жмых где взять? Немного свежего порошку, и то не на что купить. А его бы надо к старому прибавить, для крепости.

— Ну что ты мелешь! Тебя послушать, так и рис сажать не надо. А жрать что будем? Жить на что? С долгами расплачиваться? — орал Тун-бао, тыча пальцем сыну в лицо.

А-сы понимал, что в словах отца есть доля истины, и потому молчал, печально вздыхая. Оно, конечно, — только земля может кормить их целых полгода и помочь из долгов выпутаться. Знал А-сы и другое, что взять деньги в рост во время полевых работ — значит попасть в кабалу. А какой от этого прок? Сам, может, и был бы сыт. А семья? «На таких условиях и сажать не стоит. Только зря спину гнуть!» — частенько говорила жена. Правду сказал А-до: «Долги для крестьянина — смерть». Но только земля и может прокормить! И все же А-сы с женой порешили денег на землю не занимать, обойтись тем, что есть…

Раздраженный упорным молчанием сына, старик подумал: «Больше не буду встревать в их дела!» После полудня он поехал в город, навестил своего свата — Чжан Цай-фа и молодого господина Чэня, пожаловался на сыновей, но оба уговаривали его быть снисходительным, — «у детей своя жизнь, свое счастье». Тун-бао заночевал в городке и с самого утра отправился к господину Чэню просить взаймы на жмых, всего на один кусок. Чэнь как раз накурился опиума, и его клонило ко сну. Чтобы отвязаться от старика, он обещал попросить торговца удобрениями дать жмых в кредит.

Весь обратный путь Тун-бао довольно посмеивался и что-то бормотал. В дом он вошел с нарочито безразличным видом, оставив жмых под навесом.

— Вот помру, — сказал старик сыну и снохе, — не будет тогда над вами моего глаза. А пока делайте, как велю. Что да где раздобыл — не ваша это забота.

У старика снова появились надежды, как и весной, когда разводили шелкопрядов. И эти надежды росли в его упрямой голове так же бурно, как саженцы риса на полях. От живительного солнечного тепла и легкого ветерка саженцы быстро поднимались, словно их тащила из земли чья-то рука. Но вода в реке постепенно убывала. А-сы, работавший на водочерпалке, которая стояла на меже, быстро устал, и Тун-бао поспешил ему на помощь, но, едва сделав десять оборотов, стал задыхаться и ощутил боль в пояснице и ногах. Его заменила сноха.

Рис нуждался во влаге, а солнце, точно огненный дракон, поглощало ее капля за каплей. Крестьяне зачастую не управлялись на водочерпалках и обращались за помощью к соседям. В нынешнем году семья Хэ-хуа посадила только овощи, и у нее с мужем, человеком угрюмым и молчаливым, было много свободного времени. Поэтому никто теперь не обзывал Хэ-хуа обидным прозвищем и то и дело обращались к ней и к мужу за помощью. Лу Фу-цину в этом году не удалось арендовать участок земли, и, не занятый в поле, он вместе с сестрой часто помогал семье Тун-бао работать на черпалках. Тун-бао по-прежнему гневался на младшего сына и всех уверял, что знать его не желает. Поэтому парень редко появлялся в деревне, и то домой не шел, а помогал кому-нибудь из сельчан.

Каждое утро, едва проснувшись, люди с надеждой вглядывались в небо, однако надежду тут же сменяла печаль — небо было светло-синее, как лазуревый камень. Изредка, в час заката, по нему плыли легкие, белые облачка, и сердца крестьян трепетали от радости. Старушки напряженно всматривались в небо подслеповатыми глазами и горячо молились. Но не суждено было сбыться надеждам крестьян — за целый месяц с неба не упало и капли. Особенно тяжко приходилось семье Тун-бао — их земля лежала на относительно высоком месте, мутная вода из пересохшей реки не успевала по канаве доходить до поля и почти вся впитывалась в потрескавшуюся от жары глинистую землю. Крепкие, упругие ростки риса стали чахнуть, словно пораженные малокровием. Сердце Тун-бао разрывалось на части, но что он мог сделать?! А-сы уныло молчал, зато сноха нет-нет да и высказывала свое недовольство, говорила, что надежды на урожай нет, что все их усилия зря пропали, только новый долг повис на шее из-за проклятого жмыха.

Чувствуя себя виноватым, Тун-бао, как мог, утешал сноху:

— Нам бы только воду, а урожай не подведет!

— Воду! Воду! Не вода это, кровь наша! — вышла из себя сноха. — А много ли этой крови у меня, у А-сы, да еще у Лю-бао с братом, которые подсобить нам приходят? Месяц с лишком из нас ее выжимают! Скоро капли не останется. Вот у А-до силы хоть отбавляй, так ты его на порог не пускаешь!

— А в самом деле, давайте позовем А-до! Он быка скрутить может, — заметил А-сы, подмигнув жене.

Тун-бао плюнул в сердцах и ничего не сказал. На другой день А-до, очень довольный, явился домой. Но сейчас он уже ничем не мог помочь. Речушка почти вся обмелела — только на середине еще оставалась вода. А-сы и А-до трижды подкапывали землю, пока дотянулись до живительной влаги, однако поднять воду черпалкой было невозможно, даже у А-до не хватило сил. Тогда он пошел по речке чжанов пять на запад, там было глубже, по пояс. Но поставить черпалку было негде — ни одной отмели. Единственная надежда сейчас на Владыку неба — если он ночью не пошлет дождь, рис у Тун-бао погибнет. А через несколько дней и у остальных крестьян земля высохнет и станет твердой, как панцирь черепахи. Люди залезали на самые высокие деревья и напряженно всматривались в небо. Увы, оно по-прежнему было как лазурный камень, без единого облачка.

Можно было прибегнуть к последнему средству: съездить в город и взять напрокат иностранный насос. Но само упоминание об «иностранном» приводило Тун-бао в ярость. Да и кто знает, будет ли прок от этой заморской штуки! В прошлом году, когда в соседней деревушке случилось наводнение, крестьяне пользовались таким насосом. Сам Тун-бао не видел, как он работает, однако знавший все на свете Даос уверял, что хорошо. Но сможет ли он подавать воду так далеко? Ведь расстояние не малое!

Не успел старый Тун-бао поделиться с домашними своими сомнениями, как сноха сердито закричала:

— Насос — это хорошо. Но на какие шиши его взять? Если залить даже маленький участок поля, это нам обойдется в юань с лишним.

«Что стоит Владыке неба сотворить чудо и послать дождь?» — думал Тун-бао, спеша к храму. Он поклонился богу богатства бессчетное число раз и дал великий обет. Вода в речушке высохла, черпать было нечего, и вся семья Тун-бао в ту ночь хорошенько выспалась. Только старику было не до сна. Что это за шорох во дворе? Неужто дождь? Тун-бао вскочил, подбежал к навесу и выглянул во двор. Дождя не было, но небо заволокли тучи, скрывшие звезды. У старика, убитого горем, затеплилась надежда. Он опустился на колени и стал горячо молиться. На рассвете Тун-бао снова вышел во двор и поспешил в поле поглядеть на рис — драгоценное свое сокровище. Мокрый от ночной росы, рис выглядел не таким жалким, как днем, под палящим солнцем. Но что толку? Земля засохла так, что ее пальцем не продавишь. Плохо дело, встревожился Тун-бао, — едва взойдет солнце, рис окончательно погибнет.

Когда старик пришел на свое поле, на востоке всплыл алый, как кровь, солнечный шар. У речушки, пересохшей и сплошь заросшей бурьяном, росла кукуруза в рост человека. На краю кукурузного поля шестеро сельчан что-то живо обсуждали. Тун-бао тихонько подошел и прислушался. Говорили о насосе.

— Коли брать, так побыстрее надо! — сказал Ли, прозванный Тигром. — Этот насос без дела не лежит, на него всегда охотники найдутся. Но нынче, слыхать, заказов пока не было. Пошли? Прозеваем — все пропало! Тун-бао, ты с нами?

Старик молчал. Он не верил в чудодейственную силу заморского насоса, да и платить за него нечем. Пусть сперва насос поработает у других. А потом уже Тун-бао его возьмет. Расплатиться, па худой конец, можно и через песколько дней. С утра до самого полудня Тун-бао и его семья ходили по межам и дорожкам, с беспокойством глядя на рис, точно перед ними был обреченный на смерть тяжелобольной. Рис доживал последние минуты: поникли головки, безжизненно повисли стебельки. Сухая глинистая земля потрескивала, словно вздыхала. Воду черпать было неоткуда, дел поубавилось, и кое-кто не стерпел и побежал на край деревни, к мостику, чтобы первым увидеть лодку с «заморским» насосом, способным «вылечить» рис.

Но лодка появилась лишь в полдень, когда солнце, казалось, сейчас сожжет все вокруг.

— Везут! — закричали люди на мосту.

В лодке лежала какая-то машина — это и был насос. С виду ничего особенного, но знатоки уверяли, будто воду он качает так, что восемь дюжих парней позавидуют. Все прибежали поглядеть на диковину. Пришли и Тун-бао с сыном. С лодки на берег перебросили блестящую эластичную трубу в несколько чжанов длиной, толщиной с руку и поставили на краю поля.

— Сейчас из этой трубы польется вода и оросит вашу землю, — с чувством собственного превосходства заявил человек, тот самый, что привез насос из города.

Вдруг машина в лодке часто задышала, загудела, и вода из трубы полилась сплошным потоком. Как, оказывается, все легко и просто! Сельчане одобрительно зашумели, засмеялись, забыв на какой-то миг, что это «чудо» дорого стоит. Тун-бао стоял неподалеку, внимательно всматривался в насос. Не иначе как в этой пыхтящей штуке спрятался оборотень и выплескивает воду. Может, это оборотень гольца, который живет в пруду перед храмом бога-хранителя города? Что, если ночью он заберет свою воду и удерет? А человек из города снова придет и потребует денег? И все же Тун-бао решился — вода, равномерно заполнявшая ток, внушала доверие. Только он непременно придет ночью с мотыгой сторожить ток, чтобы оборотень не унес воду.

Даже не посоветовавшись со снохой и с сыном, Тун-бао попросил Хуана Даоса и Ли Тигра поручиться за него перед хозяином насоса, — причитающиеся восемь юаней с процентами из расчета двадцать процентов в месяц он уплатит немного погодя. Труба тотчас же была доставлена на поле Тун-бао. Когда зашло солнце, рисовое поле Тун-бао было сплошь залито водой. Порой налетал слабый ветерок, и на воде появлялась рябь, похожая на старческие морщины. Радость Тун-бао не могла омрачить даже сноха, ворчавшая из-за нового долга. Спору нет, восемь юаней — деньги большие, но, если рис уродится, разве не смогут они сбыть его по десяти юаней за дань — ведь брали же они в прошлом году даже за неочищенный рис по одиннадцати с половиной юаней. Надежда вновь согрела душу Тун-бао. Однако А-сы почему-то молчал, с тоскою глядя на поле. Почему рис не ожил, а по-прежнему вялый, поникший? Видать, опоздала вода. Жестокое солнце отняло жизнь у нежных хрупких ростков.

— Вечером подсыплем удобрений, глядишь, через день-другой рис оправится, — шепнул А-до па ухо брату.

А-сы приободрился. А ведь правда, как это он запамятовал? С прошлого года целый пакет порошка лежит. Нынче для него самое время. Отец говорит, что химические удобрения отнимают у земли крепость. Ну и пусть говорит!

Как нарочно, старик это услыхал и давай ругать сыновей:

— Ядом хотите сгубить рис! Этот порошок от неприкаянной души «длинноволосого»!

Старика никак нельзя было успокоить, так он распалился. Об удобрении никто больше не вспоминал.

— К утру рис зазеленеет, если вы порошком его не попортите, — не унимался Тун-бао.

К старому беспокойству прибавилось новое. Опасность теперь таилась не только в гольце, который мог ночью удрать со своей водой, но и в сыновьях, в их проклятом порошке. Нет, Тун-бао непременно будет ночевать на току. Про гольца старик никому не сказал ни слова, объяснил лишь, что сыновья могут натворить всяких дел, так что лучше он покараулит поле. В деревне никто не удивился — старик давно слыл чудаком. Однако ночь прошла спокойно. Голец не унес воду, сыновья не подсыпали порошок. Но к утру рис не оправился, а кое-где выглядел еще более вялым, чем накануне. Тун-бао охватил страх: может, в воде этой нет силы? Она ведь от оборотня. Но почему у других рис позеленел? Прибежала сноха, начала ругать свекра: из-за этого старого осла, мол, вся семья погибнет. Тун-бао от злости стал красным, как свиная печенка. К ним подошел Лу Фу-цин, который как раз в это время появился на поле, и принялся уговаривать Тун-бао: «Кто знает, вдруг порошок поможет?» Тун-бао молчал. Тогда А-до и А-сы вскрыли пакет, который на всякий случай прихватили с собой, и начали посыпать землю порошком. Чтобы не видеть этого, Тун-бао отвернулся.

К счастью, два следующих дня солнце не обжигало до волдырей, а лишь слегка пригревало. На поле Тун-бао все еще оставался слой воды в половину цуня. Наконец рис снова зазеленел. И хотя Тун-бао по-прежнему не верил в пользу удобрений, утверждать, что это «яд», больше не решался. Вдруг набежали тучи, пошел дождь, потом выглянуло солнышко, и рис стал быстро расти. У людей отлегло от сердца: судьба снова им улыбалась. Поистине Владыка неба всемогущ! Близилась осень, все чаще дул прохладный ветер; сорок с лишним дней нестерпимой жары и засухи вспоминались теперь, как тяжелый сон. Урожай обещал быть обильным, и люди радовались. Тун-бао, постоянно твердивший, что прожил жизнь не как собака, уверял: нынче он снимет не меньше четырех даней риса с одного му. А может, и пять даней, мечтал он, бережно приподнимая упругие, налитые, склонившиеся от тяжести колоски. Пусть даже по четыре с половиной даня, всего получится добрых сорок даней. Шесть даней четыре доу уйдет в счет аренды, а свыше тридцати даней останется. Если продать по десяти юаней за дань, и то прибыли будет не меньше трехсот юаней. Тогда, по крайней мере, половину долгов они смогут выплатить. А может, удастся выручить еще больше?

Оно и правда, что один урожайный год может принести крестьянам счастье — Владыка неба все видит! Но городские торговцы тоже не слепые, они хорошо видят, что сулит им доход. Крестьяне еще не собрали рис, а цены на него уже снизились. Когда же было убрано все до последнего зернышка, дань риса стоил на городском рынке всего шесть юаней. Пока крестьяне, не жалея глаз, очищали рис, неочищенный рис упал в цене до четырех юаней. А вскоре и очищенный перестали покупать даже по три юаня. Несколько месяцев каторжного труда пропали даром.

Хозяева лавок с безразличными лицами встречали убитых горем крестьян:

— Отдавайте по три! А то завтра и этого не получите! В деревне то и дело появлялись заимодавцы, спорили, ругались. С утра до вечера слышались стоны и брань. Пришлось крестьянам в счет долга отдавать рис: неочищенный засчитывался по два юаня, девять цзяо[59] за дань, очищенный — по три юаня шесть цзяо.

Снова надежды Тун-бао лопнули, как мыльный пузырь.

— И зачем только мы рис сажали? Зря спину гнули, да еще долгов наделали, — твердила Сы данян каждому встречному, словно умом тронулась.

Неудача с продажей коконов весной подорвала здоровье старика, и нового удара он не вынес: ведь осенний урожай был полит его потом и кровью. Он тяжело дышал, язык уже не повиновался ему, но устремленные на А-до глаза, казалось, говорили: «Кто мог подумать, что твоя будет правда?!»

1933

СУРОВАЯ ЗИМА

1

Северо-западный ветер дул не переставая. Деревья стояли голые. Золотисто-желтая трава на берегу речки засохла и побурела. Мальчишки-озорники выжигали ее, и везде под ногами чернели огромные пятна. В погожий день на току еще можно было увидеть тощую собачонку да двух-трех крестьян в рваной зимней одежонке, которые сидели на корточках, греясь в лучах солнца, и ловили на себе насекомых. Но в ненастье, когда деревья стонали от ветра, а тучи, словно быстрые кони, неслись по небу, на току не было ни души. Деревня словно вымерла. Куда ни кинь взгляд — голая, бурая земля. Зато родовое кладбище богача Чжана к северу от селения утопало в зелени. Огромные сосны[60] вокруг кладбища были для сельчан истинным бедствием: по требованию Чжана, жившего неподалеку в городке, они платили за каждое дерево, срубленное крестьянами из соседних деревень.

В тот день солнце скупо светило, завывал ветер, однако на току было людно. Хэ-хуа, носившая обидное прозвище Звезда Белого Тигра, усиленно жестикулируя, кричала:

— Я только что оттуда! Сама видела! Щепки совсем еще свежие. Наверняка воры нынче утром срубили. Вон какое огромное!

Она показала, каким большим было дерево, потом почесала нос.

Люди вздыхали и хмурились.

— Надо сообщить хозяину Чжану! — тихо заметил кто-то, но в ответ раздались возмущенные голоса:

— Думаешь, этот старый живодер нас пожалеет? Как бы не так!

— Нечего торопиться, пусть сам узнает, а там поглядим, что будет, — после некоторого молчания проговорил Ли Гэнь-шэн, муж Хэ-хуа.

— Чего глядеть-то? — возразила Хэ-хуа. — Деньги у нас не заведутся, чтобы возместить убыток! А и завелись бы, все одно мы платить не обязаны. Кормит нас, что ли, этот кровопийца! Или мы у него взаймы взяли? Нет нам дела до его сосен!

— Станет Чжан разбираться, кто прав, кто виноват! — вмешался в разговор А-сы. — Помните, в прошлом году Ли Тигр с ним поругался? Так Чжан сразу в полицию кинулся, хотел Ли в тюрьму упрятать.

— Паршивец! — чуть не плача, крикнула Сы данян, разделявшая опасения мужа.

Тут все стали проклинать воров, давая выход накопившемуся гневу. И думать нечего — это крестьяне из соседних деревень срубили, они тут неподалеку пустоши обрабатывают. Только «чужаки» и могли такое сделать. Натерпелись от Чжана и решили отомстить. А расплачиваться другие должны.

Кто-то предложил обыскать крытые камышом лачуги «чужаков». Но тут возмутился А-до, за все время не проронивший ни слова:

— Этого еще не хватало! Ты что, сын этому кровопийце или внук? Чего ради перед ним выслуживаться?

— Не суй нос не в свое дело! Ишь расшумелся! Не ты срубил сосну, так и помалкивай! — вмешался Чжао А-да, — он тоже считал, что надо обыскать лачуги.

Ли Гэнь-шэн дернул А-до за рукав.

— Отвели душу — и ладно, — примирительно сказал он. — Зря спорите! Кто пойдет шарить по лачугам?

— Не про то речь. Ну, срубили сосну, но ведь не для того, чтобы навредить нам. Так что незачем пятки лизать этому живодеру, искать виновных! Да будь он проклят! Эти люди мне не родня, а все же… — сказал А-до, послушавшись наконец брата и направляясь домой.

— Будь проклят кровопийца Чжан! — с ненавистью твердили крестьяне.

Все разошлись, и на току остались только Хэ-хуа и Сы, молча глядевшие на зеленеющее кладбище. Вдруг стало светлее, будто кто-то приподнял полог, скрывавший небо; выглянуло солнце, ветер стих. Женщины облегченно вздохнули и, словно сговорившись, сели на землю, наслаждаясь теплыми, ласковыми лучами.

Одно время Хэ-хуа жила в городе, в служанках, и вдоволь наслышалась о Чжане.

— Он сам вор, этот кровопийца, и знается с ворами, награбленное с ними делит, — вполголоса сообщила она Сы данян.

— Неужто?

— Правду тебе говорю. С контрабандистами дело имеет. Теми, что солью да опиумом торгуют. Помнишь, в прошлом году объявилась у нас шайка? Воры уводили коров у переселенцев и в город угоняли, на мельницу. Так это Чжан их и покрывал.

— И власти ничего не знают?

— Кто? Начальник полиции? Да он тоже заодно с грабителями. — Хэ-хуа прищурилась и презрительно хмыкнула.

За последнее время она так отощала, что на бледном лице проступила синева.

Сы покачала головой, вздохнула и, резко поднявшись с земли, сказала в сердцах:

— Верно говорит А-до: честному человеку нет житья на земле!

— Да, скоро, видать, конец света наступит!

— Дед моего Сяо-бао все твердил, что «длинноволосые» придут! Среди них будто и женщины есть. Знаешь, у нас дома хранится сабля «длинноволосого»… А вот мой отец считает, что настоящий император еще не родился.

— Выдумал тоже! Откуда ему знать, родился или не родился? Может, Юйхуан дади[61] ему сообщил? В том месяце на западном краю неба появилась яркая восьмиконечная звезда. Большая, как пиала для вина. Это — звезда настоящего императора. Потому она и восьмиугольная, что вот уже восемь лет, как император спустился на землю. А ты говоришь, не родился.

— Отец сказал, что это не император, а бунтарь и что он против императора! Да что ты смыслишь в этом, Звезда Белого Тигра?!

Хэ-хуа вскочила.

— Ну ты, полегче! — Сощурившись, она злобно уставилась на обидчицу.

Женщины с ненавистью смотрели друг на друга. Вспыхнула давняя вражда. Сы данян всегда относилась к Хэ-хуа с презрением. Как только она ее не обзывала! И паршивой служанкой, и потаскухой, и гнилым товаром. Хэ-хуа в долгу не оставалась, а нынешней весной даже хотела «сглазить» шелкопрядов семьи Тун-бао. С тех пор женщины не здоровались, хотя жили рядом. Смерть старого Тун-бао, свекра Сы, примирила их, они стали жить как добрые соседи. И вдруг сейчас, из-за какого-то пустяка, опять поссорились!

Сы данян решила, что толковать больше не о чем, сплюнула и пошла прочь. Но не такой была Хэ-хуа, чтобы стерпеть это «вежливое» оскорбление. Она кинулась к Сы и, загородив ей дорогу, взвизгнула:

— Обругала — и в кусты? Стерва!

— Сама стерва! Звезда Белого Тигра! — отпарировала Сы и направилась к речушке.

Вот досада! Хэ-хуа не могла успокоиться. Сы даже из себя не вышла! Ссориться чуть не до драки было для Хэ-хуа самым большим удовольствием. Поколотят — ну и пусть! Зато все на тебя смотрят, ты в центре внимания! Если Хэ-хуа не считали «человеком», она приходила в ярость. Хозяин в бытность ее служанкой смотрел на нее как на вещь, с собакой и то лучше обращался, а Хэ-хуа хорошо знала, что душа у нее ничуть не хуже, чем у хозяина. Глубокая обида на пего переросла в ненависть. Замужество Хэ-хуа считала избавлением — в деревне, думала она, к ней будут относиться уважительно. Но через две недели после женитьбы Гэнь-шэн тяжело заболел. А потом начался падеж баранов и кур. Тогда-то Хэ-хуа и наградили обидным прозвищем Звезда Белого Тигра. Но в деревне не так уж трудно постоять за себя, и Хэ-хуа никогда не упускала случая затеять ссору с соседками, полюбезничать с неженатым мужчиной, защищая таким образом свое человеческое достоинство. Весной, когда крестьян постигла неудача с шелкопрядами и, чтобы не умереть с голода, они были вынуждены отбирать рис у богачей и хозяев рисовых лавок, отношение к Хэ-хуа изменилось. Давно уже никто не обзывал ее ненавистным прозвищем. Хэ-хуа притихла. И вдруг сегодня Сы разбередила старую рану, да еще не пожелала с ней разговаривать.

Глядя вслед Сы, Хэ-хуа скрежетала зубами от злости — уж лучше бы ее побили! Даже в завывании ветра, который стал крепчать, ей чудилось: «Ху-у-у».[62] Вдруг Сы остановилась, поглядела на Хэ-хуа и снова плюнула. Это подлило масла в огонь. Хэ-хуа с бранью кинулась догонять Сы, но споткнулась и упала. В глазах у нее потемнело, она лишь слышала, как Сы хохочет и кричит:

— Звезда Белого Тигра!

Как назло, в это самое время на том берегу появилась женщина; она бежала к воде, хлопая в ладоши и покатываясь со смеху. Это была Лю-бао.

— Эй-эй! Испугалась? Удираешь? — нарочно кричала Хэ-хуа вслед Сы.

Она села и, неистово бранясь, перевела дух. От ушиба поясницу жгло, как огнем, но Хэ-хуа ничего не чувствовала, она думала лишь о том, как бы сцепиться с женщинами и отвести душу. Обе они — ее враги. Поругаться бы с ними хорошенько! Но на язык Лю-бао лучше не попадаться. Это все знают. Может, подраться? Однако их двое…

Хэ-хуа стала нерешительно подниматься на ноги. Вдруг вдали показался человек. Хэ-хуа узнала его и сразу отказалась от своей затеи.

2

Это был Хуан по прозвищу Даос. После смерти Тун-бао ему не с кем было поговорить по душам. Молодые относились к нему пренебрежительно, считали чудаком. В год «Цзяцзы»,[63] когда на полях только высаживали рис, его забрали в армию и заставили таскать снаряды. А отпустили к концу года. Он надеялся поспеть домой к празднику, вкусно поесть. Но за это время жена его умерла. С тех пор он жил один. Не задумываясь, продал свои два му земли, оставив лишь небольшой клочок, на котором выращивал овощи для продажи. Шли годы. Случалось, что Даос по несколько дней пропадал. Возвращаясь из города, сельчане рассказывали, что видели старика пьяным. Днем он сидел возле храма Вэнь-чана[64] вместе со сказителями, слушал «новости» почтенного Цзяна, а на ночь устраивался под жертвенным столом в храме Духа восточной вершины.[65] Так и прослыл чудаком.

Иногда вдруг он начинал бормотать что-то непонятное — не то читал сутры,[66] не то еще что-то. Только никто не хотел его слушать. В последнее время денег, вырученных от продажи овощей, не хватало даже на еду, не то что на вино. И Хуан оставался теперь в городке только до полудня. Возвратившись в деревню, он шел к речке и, опустившись на корточки под деревом, устремлял взгляд куда-то вдаль. Заметив сельчанина, буквально впивался в него глазами, вскакивал и хватал за полу одежды.

— Грядут великие перемены! — кричал старик. — На северо-востоке… на северо-востоке появился истинный император.

Тут он начинал сыпать такими мудреными словами, что крестьянин, с досады плюнув, уходил прочь. Но как только задул северо-западный ветер, старик не появлялся больше на берегу, укрывшись в своей лачуге. Что он там делал целыми днями — никто не знал, лишь из-за двери доносилось его бормотанье. Сквозь дверную щель видно было, как старик отбивает поклоны перед тремя соломенными фигурками. Молодые в один голос уверяли, что Хуан поклоняется злым духам. Людей разбирало любопытство. Старухи, ребятишки, молодые женщины — все пробовали выпытать у Даоса, что это за фигурки, но он уклонялся от ответа, а щель в дверях заклеил бумагой. Вообще же старик был словоохотлив. Это от него услыхала Хэ-хуа о красной восьмиконечной звезде…

Вот кто поможет ей расправиться с ее врагами, подумала Хэ-хуа и поднялась ему навстречу.

— Эй, Даос, послушай! Сы говорит, что красная звезда — вовсе не звезда истинного императора. Совсем рехнулась! — Она окинула женщин победоносным взглядом и как безумная захохотала, но тут же обеими руками схватилась за поясницу, поморщившись от боли.

Широко раскрытыми глазами Хуан поглядел на женщин, потом на Хэ-хуа, покачал головой и произнес словно заклинание:

— О, Небесный владыка Ли, держащий пагоду, о, третий принц Ночжа, о, святой Эрлан,[67] внук Юй Хуана дади!.. Истинный император пришел в мир! Ou высоко в небе, совсем близко, рядом! О! Возле Нанкина есть гора, у подножья живет старец, продавец соевого сыра. Каждое утро в пятую стражу он мелет бобы. И каждое утро в его лавку кто-то стучится и спрашивает: «Уже рассвело?» Ха-ха-ха! А ведь еще совсем темно. И старик отвечает: «Нет, не рассвело!» Ему и в голову не приходит, что это истинный император…

— А если бы ответил: «Рассвело», — что тогда? — перебила Хуана подошедшая Лю-бао.

— Если бы ответил: «Рассвело»? Тогда… — Брови Хуана сошлись на переносице. Прищурившись, он поглядел на небо и, бормоча «тогда, тогда», многозначительно покачал головой.

— Тогда для всех бедняков настала бы новая жизнь, — нетерпеливо бросила Хэ-хуа прямо в лицо Лю-бао, забыв о боли в пояснице.

— Верно! Стало бы легче! Может, целых три года с нас не брали бы за аренду, — вздохнул Хуан, исполненный благодарности к Хэ-хуа за ее поддержку.

Однако Лю-бао не удовлетворил такой ответ; ей непременно надо было знать, что произошло бы, если бы старик ответил: «Рассвело», — и, пропустив мимо ушей слова Хэ-хуа, она не унималась, приставая к старику с расспросами.

Сы, стоявшая неподалеку, задумчиво произнесла:

— Хоть бы скорее тот старик ответил: «Рассвело». Вот было бы здорово!

— Что ты! Разве можно?! Не волен он против силы небесной идти, тайны неба разглашать!.. Так вот знай, Лю-бао. Если б он ответил: «Рассвело», — все небесное воинство спустилось бы на землю и помогло истинному императору навести порядок в Поднебесной.

Лю-бао не очень-то верила старику, но спрашивать больше не стала, надув лишь губы, с сомнением покачала головой.

Глядя на девушку, Хэ-хуа расхохоталась. И решила придумать для нее какое-нибудь прозвище посмешнее. Но тут она услыхала тихий голос Сы данян:

— А старик из лавки — тоже дух звезды, спустившейся на землю? Эх! Даос, да почем ты знаешь, что это настоящий император стучится в лавку? Ты что, его видел?

Хуан, казалось, потерял терпение.

— Почем знаю? — усмехнулся он. — Раз говорю — значит знаю! А лавочник — тоже человек необыкновенный! Ведь стучатся в его лавку, а не в другую! Понимаешь? И каждый раз об одном и том же спрашивают: «Уже рассвело?» Кто спрашивает — лица не видно. Да он бы и не осмелился взглянуть! Нарушишь волю Неба — гром поразит! А стучится истинный император. Это уж точно.

При этих словах лицо у Хуана стало деревянным, глаза закатились — страшно было смотреть. Почудилось женщинам «тук-тук-тук» — и от страха волосы у них зашевелились. Все четверо стояли на ветру, дрожа от холода.

— А твои соломенные человечки? Они кто такие? — вдруг вспомнила Лю-бао.

— Великий смысл заключен в них, да, великий смысл, — вновь закатив глаза, гордо ответил Хуан и, подняв руку, несколько раз указал пальцем на север.

Женщины невольно посмотрели в ту сторону, куда указывал старик. Сы показалось, будто темным костлявым пальцем Хуан кого-то пронзил, даже сердце у нее запрыгало от страха.

— Оттуда грядет истинный император, — грозно изрек Хуан, в упор глядя на женщин. — И вспыхнет багряный свет! Поняли? Багряный свет!

Он так страшно завращал белками, что женщины не на шутку перепугались. Они не знали, что такое «багряный свет», но суровый тон Хуана заставил их трепетать. «Погибло много людей и еще много погибнет, — вдруг осенило Сы. — Рождение истинного императора не может обойтись без крови». Хуан снова поднял руку и трижды указал на север, и каждый раз сердце Сы сжималось. Неожиданно старик ткнул пальцем в собственный нос и уныло сказал:

— Здесь, здесь тоже багряный свет! Через полгода-год все погибнете от меча, и великое пламя сожжет деревню.

Он опустил голову, губы его шевелились: не то дрожали, не то шептали молитву. Женщины вздохнули, Хэ-хуа покосилась на Лю-бао: «Интересно, кто раньше умрет — ты или я?» Но Лю-бао не заметила ее взгляда. Она все еще с сомнением смотрела на Хуана.

— Как же так? Неужели нет спасенья? — с отчаянием в голосе едва слышно спросила Сы.

— Кто говорит, что нет, — рассердился Хуан. — Мои божества могут предотвратить все несчастья. Семь недель — сорок девять дней! Еще есть несколько дней в запасе. Напиши на бумаге, в каком году, месяце, в какой день и час ты родилась, да приложи пятьсот монет, и мои божества возьмут на себя все твои беды. Ясно? Еще есть несколько дней.

Превозмогая боль в пояснице, Хэ-хуа спросила:

— Когда же он придет, истинный император?

Хуан молчал, глядя перед собой немигающим взглядом, словно не слышал вопроса. Шумели сосны на кладбище. От резкого ветра слезились глаза.

Хуан смахнул слезинку, и лицо его снова стало непроницаемым.

— Когда придет? Когда исчезнут все сосны с кладбища Чжана.

— Все сосны! — в один голос воскликнули женщины.

Страх на их лицах сменился надеждой. Они хорошо знали, что за каждое срубленное дерево приходится держать ответ перед кровопийцей Чжаном, и все же готовы были поверить бредням Хуана.

3

В последнее время перед Сы встал вопрос, который она никак не могла решить. Отец звал ее в город. Устроишься, говорил, служанкой, и ртом в семье станет меньше, и деньги прибавятся. Отец прав. Но как быть с мужем, который и слышать не хочет о городе? Оно и понятно, мужчине найти в городе работу труднее, чем женщине. Если же он останется в деревне, ему не обойтись в хозяйстве без женских рук.

У А-до было на этот счет свое мнение.

— Опять арендовать землю? — зло говорил он. — Все равно семью не прокормишь, как ни гни спину. В самый урожайный год больше трех даней риса с участка в один му не соберешь, с пяти му — пятнадцать даней! Шесть даней пять доу отдашь арендатору, глядишь — самому ничего не останется. А проценты за долги! А расходы на удобрение? Из кожи вон лезешь, и даже на похлебку не хватает.

А-сы угрюмо молчал. Он и сам понимал, что в аренде — проку мало. Пусть лучше жена пойдет в служанки: хоть немного заработает, а сам он наймется на сезонную работу — как-нибудь прокормится! И все же на душе у него было неспокойно: не дело это — так поступать. А-сы выжидающе смотрел на жену.

— Нечего раздумывать, — уговаривал А-до. — Ведь землю всю до последнего вершка продали, а все равно в долгах. Развалюха, в которой живем, и то не наша. Ничто нас здесь не держит. Идите оба в город, найметесь на работу, а об отцовских долгах нечего думать. Ну их…

— А как же Сяо-бао? Придется ему жить у деда… — растерянно произнесла Сы. «Семьи у отца нет, — думала она, — живет у чужих людей. И так хозяин сыном его попрекает. А если он еще внука приведет, наверняка выгонит. В городе не хотят брать с детьми. Да, работать на чужих не так-то легко!»

— У меня это тоже из головы нейдет, — чуть не плача, сказал муж. — Выходит, мальчонке деваться некуда?

— Ай-ай-ай! Ну что вы за люди! Всего боитесь! — потеряв терпение, произнес А-до. — Да я за Сяо-бао буду присматривать. Кормить его, одевать. Мальчишке двенадцать лет. Не грудной ребенок. — А-до готов был поссориться с братом, но тот лишь печально качал головой.

Сы данян тоже воспротивилась:

— Нет, нет! Нельзя! Я тогда покоя себе не найду, коли мы разбредемся, кто куда. Так и семья развалится! Не допущу!

— Нашли о чем думать: «Семья развалится!» Это сейчас, когда тысячи людей мрут с голода?! — в сердцах произнес А-до. — «Семья развалится!» Тут люди мрут, как мухи, а вы — «семья»…

А-до, кажется, съел бы этих трусливых людей, так был на них зол. Суровый его тон и справедливые слова возымели действие. А-сы и его жена виновато молчали. Не хотелось А-сы расставаться с деревней, но не батрачить же всю жизнь на чужом поле! А в городе что его ждет? А-сы не знал, на что решиться. Хорошо, думал он, что его брат наконец понял, почему они не хотят идти в город па заработки, — боятся семью разрушить. У них всегда была земля, которую они обрабатывали, и семья. Семья — это главное, так считали А-сы и его жена. Если семья распадется, ни предки, ни сын их, Сяо-бао, никогда им этого не простят. Семья — святыня; пусть они лишились земли, пусть потеряли имущество, почитать святыню они никогда не перестанут. Слова А-до, словно острый нож, вонзились им в сердце, задели самое сокровенное. «Нашли о чем думать: „Семья развалится!“ Тут люди мрут, как мухи, а вы „семья“». Думы, одна другой печальней, тяжестью легли женщине па душу. Она не выдержала и заплакала. «Когда же, наконец, придет истинный император? Ждать ли спасения от соломенных божков Даоса?» Сы казалось, будто сквозь слезы она уже видит багряный свет.

4

С каждым днем холодало, выпал снег. Многие овощи вымерзли, и крестьянам снова нечего было менять на рис. Торговля с городом надолго прекратилась. Наступил голод. Кто-то случайно обнаружил, что корни тутового дерева по вкусу напоминают батат, и все принялись откапывать тутовник. Сы ненавидела тутовые деревья, они были ее врагами — из-за них семья разорилась, когда выкармливала шелкопрядов, а земля, на которой эти деревья росли, попала в лапы кредиторов. Но когда-то Сы верила, что шелкопряды принесут им счастье. Друг за Другом уходили в город девушки и парни: А-до, Лу Фу-цин, Ли Тигр, схватившийся в прошлом году с живодером Чжаном, — ушли неожиданно, неизвестно куда. Но их судьба односельчан не тревожила. Одна была у всех печаль — все чаще исчезали кладбищенские сосны богача Чжана. Даже снег не остановил любопытных, они хотели посмотреть, сколько деревьев еще осталось. «Пророчества» Хуана облетели всю деревню, и многие им верили. Соломенные божки были буквально увешаны бумажными полосками с указанием года и дня рождения. Значился тут и Сяо-бао, Сы из кожи вон лезла, чтобы скопить еще пятьсот монет — ведь надо было спасать и мужа. Среди женщин одна Лю-бао не очень-то верила болтовне Хуана и не украсила божков Даоса заветной бумажкой. Кстати, в деревне ее не было. Одни говорили, будто она уехала в Шанхай и там устроилась на завод, другие уверяли, что она в соседнем городке.

Приближался дунчжи,[68] когда по деревне поползли слухи, будто истинный император уже появился в местечке Цицзябан, совсем рядом. Чжао А-да на рисовом току рассказывал, что видел императора собственными глазами.

— Годков ему от силы одиннадцать — двенадцать. Ростом с нашего Сяо-бао, ну, может, чуть повыше. Сопли тоже за версту видно.

Кто-то громко засмеялся. Чжао А-да побагровел.

— Не веришь? Сам пойди погляди! Думаешь, не появился? Нет, появился! Погоди-ка, дай вспомню, как это было. Так вот, нынешним летом мальчик, истинный император то есть, тяжело заболел; три дня и три ночи без памяти был. А как очнулся, оказалось — он волшебное слово знает. Толком ничего не известно. Говорят, в середине восьмого месяца пошел он с людьми батат выкапывать. Лежит поперек борозды камень. Здоровенный такой! А мальчик возьми да и скажи камню: «Откатись!» Камень и вправду откатился. Вот, значит, какое оно было, «волшебное слово»!

Односельчане во все глаза глядели на Чжао А-да, потом невольно перевели взгляд на худенького Сяо-бао, прятавшегося за материнскую спину.

— Вообще-то давно ему пора явиться, истинному императору, — сказал кто-то тихо, будто выдохнул.

— А еще что-нибудь говорил мальчик «золотые уста»? — допытывался А-сы.

Чжао А-да выпучил глаза, открыл было рот, но не прибавил ни слова — лгать он не умел.

— В каждой деревне толкуют, будто это у них появился император, — взволнованно сообщил он. — Годов ему одиннадцать — двенадцать, а сопли точь-в-точь, как у Сяо-бао.

— Ай! Всего двенадцать? — воскликнула Сы данян. — Да пока он сядет на трон, мои кости давно в земле сгниют. — Сы зябко поежилась.

Хэ-хуа, конечно, не упустила случая с ней сцепиться.

— Вот еще! Это только кажется, что долго. А время быстро бежит! Помогут ему духи звезд,[69] которые военным да гражданским чинам покровительствуют, так он и в двенадцать лет императором станет. А покуда твои кости в земле сгниют, до тех пор никого в живых не останется.

— Может, и ты волшебное слово знаешь, бесстыжая! — огрызнулась Сы, хотя слова Хэ-хуа пришлись ей по душе; уж очень ей хотелось, чтобы император поскорее появился. Но уступать этой твари, да еще при народе!

Ссора, казалось, была неминуема, но тут вмешался в разговор все время молчавший Хуан.

— Не надо ругаться, мы все здесь свои, — стал успокаивать он женщин и обратился к А-да: — Цицзябан ведь недалеко отсюда? Не дальше одной девятки? Значит, и наша деревня попала в полосу «багряного света». Несколько дней назад в храме, у моста, Бодисатва лил слезы, и вода в реке покраснела. Да! Уже скоро! Через полгода-год! Запомните это хорошенько!

Последние слова старика прозвучали пророчески, будто совиный крик. Людей пробрала дрожь. Надежду сменил страх. Все невольно подумали о трех соломенных божках, увешанных бумажными полосками. И те, кто уже выложил пятьсот монет, почтительно взглянули на Хуана.

— Недавно еще три сосны срубили, — пробормотала Хэ-хуа, оглянувшись на кладбище.

Люди понимающе закивали. Кто-то с облегчением вздохнул.

Чжао А-да не ожидал, что его новость будет воспринята так серьезно, и не на шутку встревожился. Он еще не повесил на соломенных божков бумажку и даже с женой из-за этого поссорился, но сейчас был не прочь раскошелиться. Пятьсот монет сумма, конечно, не малая, но Чжао А-да нашел выход. Вот уже месяц, как он не платил налог на содержание «отряда самообороны»[70] (ему полагалось платить один цзяо). Может, еще месяц удастся не платить.

Так делали многие, чтобы сэкономить на покупку жертвенной бумаги для божков Даоса. На отряды каждый месяц платить один, а то и два цзяо, — рассуждали они, а тут отдашь пятьсот монет, и все. К тому же никто не верил в могущество трех винтовок, которыми располагал так называемый объединенный отряд, квартировавший в храме Бога земли, в трех ли от деревни. На весь отряд — три винтовки! Ясное дело, божества Хуана куда надежнее — вот уж кто убережет крестьян от всяких бед. Вообще неизвестно, кому нужны эти отряды. Ведь винтовки получены были в июле, когда из-за голода вспыхивали рисовые бунты. А какие ценности у голодных крестьян, чтобы их охранять?! Но у этого отряда было немало «дел», и три человека, из которых он состоял: командир, офицер и солдат, всегда находили себе работу. Из-за холода трое вояк целые дни сидели в храме, и вдруг они услыхали, что в Цицзябане появился «истинный император», что в хижине Хуана спрятаны какие-то соломенные человечки и что Чжан А-да рассказывал сельчанам, будто собственными глазами видел «истинного императора». Им было также известно, что крестьяне перестали платить налог на содержание отряда, а вместо этого ублажают соломенных божков Даоса.

И вот, спустя несколько дней, вояки из «объединенного отряда» схватили в Цицзябане мальчишку с соплями под носом и приволокли его в храм. Это было после полудня; небо почернело, моросил дождь, временами переходящий в мокрый снег. В храме стало темно. Вояки изрядно устали от трудов праведных. Командир велел привязать пленника к ноге глиняного божка, стоявшего на алтаре. Офицера назначил дежурным, а солдата поставил у дверей — в карауле. Завтра они обо всем доложат в штаб и получат дальнейшие указания. «Истинный император», сидя у ног божка, тихо всхлипывал, шмыгая носом.

Командир вытащил из кармана помятую сигарету, осторожно расправил ее, закурил и обратился к офицеру.

— Как по-твоему, сколько мы получим, если раскроем это дело?

— Говорят, еще нет указа о зимнем обмундировании, где уж: тут о награде мечтать… — уныло ответил офицер.

Командир нахмурил брови и с жадностью затянулся. Совсем стемнело. Офицер зажег керосиновую лампу и пошел сменить караульного, чтобы тот мог приготовить ужин. Вдруг командир резко поднялся. Осветив лицо «истинного императора», он несколько секунд сосредоточенно его разглядывал, потом крикнул зычным голосом:

— В императоры захотел? Да за такое дело тебе голову отрубят. Голову! Понял?

Мальчик молчал. От страха он даже перестал плакать.

— Кто был с тобой? Признавайся. Ну! — прикрикнул стоявший рядом офицер.

Мальчик покачал головой. Тут командир рассвирепел. Он поставил лампу, схватил пленника за волосы и, грозно глядя на поднятое кверху худенькое грязное личико, гаркнул:

— Ты что, оглох? Кто сообщник? Отвечай, не то прибью!

— Дяденька, я ничего не знаю! — пролепетал мальчуган. — Я хворост собирал. Люди про меня говорят, а что — я знать не знаю.

— Прибью тебя, паршивца! — еще громче заорал командир. И несколько раз стукнул мальчика головой о глиняного божка. «Истинный император» заревел, как поросенок, которого режут. На голову ему посыпалась глина. Офицер, заложив руки за спину и склонив голову набок, тупо глядел на полусгнившую белую бороду божества. Он догадывался о намерениях командира, далеко не бескорыстных, но чего добьешься от глупого мальчишки?! Когда командир успокоился, офицер тронул его за рукав и что-то зашептал на ухо. Они отошли в сторону и стали тихо совещаться.

На голове у «императора» вскочила здоровенная шишка. Он больше не плакал и сидел молча, словно окаменел.

— Завтра же возьмем Даоса, и делу конец, — сказал офицер.

Командир кивнул и ухмыльнулся, затем подошел к мальчугану и теперь уже ласково проговорил:

— Зря тебя обидели, малыш! Завтра пойдешь домой! Только скажи, у кого в вашей деревне денег много? Не скажешь — опять буду бить!

И командир изо всех сил пнул ребенка. Мальчик задрожал, но снова покачал головой и заплакал.

Топнув ногой, командир заорал:

— Ты у меня заговоришь, сукин сын!

Офицер уже держал наготове палку и только ждал приказа. Вдруг за воротами раздался истошный крик. Командир и офицер быстро обернулись. Схватившись руками за голову, к ним бежал караульный, а за спиной у него мелькали какие-то таинственные тени. Офицер бросил палку и выбежал в маленькую дверь возле алтаря. Командир, храбрясь, что-то крикнул и ринулся вперед. Но едва он схватил висевшую на глиняном божестве винтовку, как почувствовал сильный удар по голове и, даже не вскрикнув, испустил дух.

Лу Фу-цин бросился к караульному и снял с него патронташ.

— Один сбежал, — крикнул А-до, вытирая щеку. Когда он стукнул командира мотыгой по голове, кровь забрызгала ему лицо и одежду.

— Винтовки все здесь. И патроны целы! — сказал Ли Тигр. — Один, правда, успел сбежать. Простим его, а?

Все рассмеялись.

А-до отвязал «истинного императора» от ноги божества и осветил лампой его лицо. Мальчуган от страха совсем обезумел, он смотрел на А-до широко раскрытыми, испуганными глазами, зубы у него стучали. Лу Фу-цин с Ли подняли его, похлопали по плечу, ласково погладили по голове. Наконец мальчик пришел в себя и заплакал навзрыд.

А-до опустил лампу и рассмеялся:

— Вот так император! Ну-ка марш домой!

Порыв ветра принес с улицы кружившиеся снежинки.

1933

КОМЕДИЯ

1

— Один, два, три, четыре… Один, два, три, четыре… — уже в который раз пересчитывал содержимое своего кармана молодой человек по имени Хуа. — Четыре… всего четыре медяка!

Хотя он был истощен от голода и в пустом желудке урчало, Хуа достаточно хорошо соображал, чтобы не сбиться со счета.

— Один, два, три, четыре… Все!.. Только четыре медяка…

Он подошел к торговцу жареными лепешками, здоровому верзиле, родом, должно быть, из провинции Шань-дун, разжал сухую коричневую ладонь и, торжественно предъявив свои четыре медяка, схватил пару лепешек.

— Э… так не пойдет! — закричал тот и, вытирая грязную руку о штаны, сердито уставился на него. — Пара лепешек стоит восемь медяков. Гони еще четыре.

Услышав шаньдунский акцент и взглянув на страшную рожу с налитыми кровью глазами, Хуа сразу притих. Продавец этот живо напомнил ему свирепого солдафона, который пять лет тому назад задержал его на проспекте и жестоко отдубасил прикладом. За эти пять лет, проведенные в тюрьме, из памяти Хуа исчезли лица многих близких друзей, но облик звероподобного солдата из частей армии маршала Сунь Чуань-фана, крепко вбитый в сознание ударами приклада, остался неизгладимым.

И надо же было так случиться, чтобы именно сегодня, когда молодой человек вышел из заточения и встретился наконец с людьми, в этот первый день свободы подобная же образина со свирепым взглядом и шаньдунским акцентом вновь предстала перед ним! «Неужели за пять лет ничего не изменилось?» — подумал Хуа, и на какое-то мгновение ему показалось, что его арестовали только вчера.

Протянутая рука его дрогнула. Взглянув на горячие лепешки в другой руке, Хуа спросил запинаясь:

— Как… это… восемь медяков?… Будет тебе людей дурачить!.. В первый раз, что ли, я покупаю лепешки? Еще вчера платил по два медяка за штуку…

— Иди ты… знаешь куда! — разозлился продавец. — Два медяка за одну лепешку! Вчера покупал? Во сне тебе приснилось! В наше-то время по два медяка за лепешку? Не видишь ты разве белое солнце на синем небе?[71] Потому все и вздорожало. Это при твоей бабушке лепешки по два медяка продавались.

Толкавшиеся около лотка рабочие расхохотались и с любопытством стали разглядывать молодого человека. Хуа поднял на них глаза. Те же изношенные до дыр куртки из синего холста, те же измученные желтые лица, что и пять лет назад. Какая знакомая, какая привычная картина!..

Заметив растерянность парня, верзила шаньдунец сгреб четыре медяка, отнял одну лепешку и, отвернувшись, начал зазывать покупателей…

Хуа по привычке присел на корточки и отправил лепешку в рот.

— Революция, революция, а еда и одежда с каждым днем все дороже!.. К черту такую революцию!..

Молодой человек вскинул голову. Говорил какой-то рабочий в короткой синей куртке, торопливо отсчитывая продавцу деньги за лепешку и глотая слюну.

«Революция?… Неужели в самом деле произошла революция?…» — размышлял Хуа, с удивлением оглядываясь по сторонам, словно ища подтверждения своим мыслям. На углу ближайшей улицы под косыми лучами солнца развевался порядком уже потрепанный и выцветший гоминьдановский флаг. На красном полотнище в синем четырехугольнике четко выделялось изображение белого солнца. Чудеса! Ведь пять лет назад только за хранение такого флага люди рисковали головой.

Очнувшись словно от забытья, Хуа торопливо прожевал остаток лепешки и спросил:

— Революция?… Когда же это?

Продавец и рабочие в недоумении повернулись к нему, презрительно усмехаясь. Хуа сообразил, что должен объяснить свое невежество.

— Видите ли… в чем дело… Меня только что выпустили из тюрьмы. Я, понимаете, отсидел за решеткой целых пять лет и не знаю, что случилось за это время на воле…

— Ты, верно, коммунист? — тихо спросил один из рабочих и, жуя лепешку, одобрительно подмигнул товарищам.

— Что вы? Нет, нет! Я член гоминьдана, — ответил Хуа.

Он решительно поднялся, чтобы рассказать этим людям о всех своих злоключениях, рассчитывая на их сочувствие. Но верзила шаньдунец скорчил злую рожу и, сплюнув, принялся поджаривать свои лепешки, а рабочие в коротких куртках из синего холста, окинув Хуа подозрительным взглядом, поспешили разойтись.

Побродив бесцельно по улицам, Хуа очутился на мосту, за которым возвышалось большое здание Главной торговой палаты. Над ней с флагштока уныло свешивался тот же флаг с белым солнцем на синем небе.

Хуа остановился в раздумье, не зная, куда податься, и вдруг вспомнил, что раньше неподалеку отсюда помещался клуб землячества, а там у него был знакомый, Чжао. С пустыми руками все равно никуда не сунешься, так почему бы не навестить знакомого?

Швейцар, физиономию которого нельзя было назвать располагающей, долго разглядывал Хуа и наконец с полнейшим равнодушием объявил:

— Господин Чжао здесь уже не работает.

— Тогда можно вызвать кого-нибудь другого из служащих. Мне необходимо переговорить по важному делу.

Лицо швейцара стало еще отвратительнее. Он смерил посетителя враждебным взглядом и, словно делая ему большое одолжение, кивнул на круглые стенные часы:

— Ты погляди лучше, который час. Работа кончается в три, и члены постоянного комитета уже разошлись.

«Как?… Члены постоянного комитета?… — мелькнула в голове Хуа радостная мысль. — Значит, и в землячествах установилась система комитетов?…»

Он понял, что мир переменился за эти годы.

— Хорошо! — энергично заявил Хуа. — В таком случае я подожду здесь. Торопиться некуда: все равно мне негде переночевать. Буду ждать хоть до завтра!

— Ну уж дудки. Нет таких правил!

— А меня это не касается. Надо же найти где-то пристанище.

Швейцар усмехнулся, но тотчас спрятал улыбку и заорал:

— А ну, проваливай живей! Не уйдешь, полицейского кликну!

Молодой человек, не говоря ни слова, удобно расположился в кресле. Швейцар с бранью кинулся на улицу.

«Должно быть, и впрямь побежал за полицейским, — решил Хуа. — Ну и ладно! Зато дадут ночлег».

И он совсем успокоился. Однако швейцар вернулся не с полицейским. За ним следовал тощий господин лет сорока, одетый в китель суньятсеновского покроя.[72]

Неизвестно, что, собственно, внушило этому человеку уважение к Хуа, но он оказался чрезвычайно учтивым.

— Почтенный брат пожаловал к господину Чжао Сюю? — спросил тощий господин. — Могу ли осведомиться, что привело вас к нему?

— Э… э… Так… Есть одно дельце.

— Почтенный брат впервые в Шанхае?

— Да нет, не впервые, но… Меня только что выпустили из Западной тюрьмы…

— Откуда?

— Из Западной тюрьмы. Пять лет назад я участвовал в революции и распространял на проспекте листовки. Меня арестовали и вот только сегодня освободили.

— Пять лет назад?

— Ну да, пять лет. В то время Шанхай находился под властью маршала Сунь Чуань-фана. Тогда… — Молодой человек горделиво расправил плечи, голос его приобрел ясность и звучность: — …национально-революционная армия как раз собиралась выступить в поход на север…[73]

Сообщая об этом, Хуа был уверен, что его революционные заслуги — достаточное основание для того, чтобы получить еду и ночлег. Но тощий господин не удостоил их вниманием. Он презрительно хмыкнул и набросился на швейцара:

— Ты стал совсем несносным! Не разобравшись, что и кто, лезешь докладывать!.. — Он повернулся к выходу.

— Постойте! — схватил его за руку Хуа. — А где же мне ночевать?

Тощий окаменел, потеряв дар речи, крошечные глазки его трусливо забегали.

Вытирая вспотевший лоб, швейцар и подошедший на помощь лакей стали надвигаться на Хуа, но тощий знаками остановил их, со страхом уставившись на правую руку Хуа, засунутую в карман.

Взгляды бывают порой выразительнее слов. Молодой человек тотчас сообразил, что повергло тощего в такой трепет, и громко расхохотался.

Костлявая рука тощего господина, словно змея, выскользнула из его руки, а в следующий момент Хуа грубо схватили сзади и отшвырнули в сторону.

— Обыскать! — истошно завопил господин.

Хуа мигом обыскали, но ничего не нашли. Это смутило тощего. Он вынул из кармана сигарету, закурил и, пустив дым колечками, с решительным видом распорядился:

— Отправить в полицейский участок. Это — беглый коммунист!

— Хорошо, в участок так в участок, но почему же — коммунист? — насмешливо спросил Хуа.

Ему никто не ответил. Молодой человек повернулся к тощему, но тот уже исчез.

Какой-то коротышка-толстяк с лиловым носом пьяницы, смахивающий на шпика, подошел к Хуа и хлопнул его по плечу:

— Ну, парень, пошли! Если у тебя есть что сообщить, скажешь в участке, но от тюрьмы тебе все равно не отвертеться. При маршале Сунь Чуань-фане распространял, говоришь, листовки?… Так ты же самый настоящий коммунист. Нынешние высокопоставленные лица, принимавшие участие в революции, при режиме Сунь Чуань-фана вели себя смирно и беспорядков не устраивали. Это, брат, я своими глазами видел!

2

Через двадцать четыре часа молодого человека выпустили. Старший полицейский изругал его последними словами, но под замок не упрятал. Таким образом, самый насущный для Хуа вопрос о пропитании и ночлеге остался нерешенным. И молодой человек снова был вынужден бесцельно слоняться по шумным проспектам Шанхая. Однако сегодня Хуа был уже не тот, что вчера. В кармане у него по-прежнему было пусто, зато в голове роились сомнения. Перед затуманенным от голода взором беспрерывной вереницей проносились вопросительные знаки, похожие на завитки ушных раковин, а он все брел и брел вперед, не различая дороги.

Да, мир действительно переменился! Женщины остригли волосы, стали красить губы, румянить лицо, разгуливать с обнаженными плечами, выпятив бюст и виляя бедрами. Появилось много кинотеатров, всюду сверкают рекламы, наперебой расхваливающие «новый фильм о чудесном рыцаре». Что скрывалось за всем этим, Хуа еще плохо понимал. Несомненным для него было одно: революция совершилась, но смысл ее выходил за рамки постижимого.

Совершенно отупев от размышлений, Хуа задержался на перекрестке улиц, возле остановки трамвая. Шум автомобилей и людской гомон оглушали его, слепили разноцветные огни реклам. В глазах рябило от мелькания надушенных и разрумяненных женщин с оголенными руками и ногами. При виде всего этого в душе молодого человека нарастало непонятное отвращение.

Вдруг над самым его ухом раздались резкие выкрики:

— Читайте политические новости!

— Свежие новости!

— Войска Кантонского правительства повели наступление на провинцию Хунань!

— Ван Цзин-вэй вступил в сговор с Фэн Юй-сяном и Янь Си-шанем!

— Внимание! Войска коммунистов атакуют провинцию Фуцзянь!

Хуа скользнул взглядом по странице какой-то газеты (ему показалось, что это была «Миныпэн жибао») и успел прочесть набранный крупными иероглифами заголовок: «Главнокомандующий вчера вернулся в Нанкин».

Перед мысленным взором Хуа возникла политическая карта — старая карта, какой она была пять лет тому назад, когда армия Северного похода заняла Ухань, а в Нанкине сидел маршал Сунь Чуань-фан. Впечатления последних двух дней перемешались с переживаниями минувших пяти лет и были столь мучительны, что у Хуа голова шла кругом. Но в животе урчало, и голод давал сти, молодой человек опять нырнул в людской поток, думая только о том, как бы поесть и найти пристанище. Он вспомнил заветы покойного Сунь Ят-сена, разрешавшие все вопросы одежды, пищи и жилья. Но сейчас, чувствуя себя бездомной собакой, он, при всей преданности этим заветам, не мог сдержать негодования. Оно как будто приглушило муки голода, хотя в глазах по-прежнему двоилось, люди и предметы кружились перед Хуа, словно крылья ветряной мельницы, и приобретали причудливые, расплывчатые очертания.

У перекрестка Хуа налетел на какого-то прохожего, и оба растянулись на тротуаре. Пострадавший вскочил первым, пнул лежавшего Хуа и разразился бранью:

— Сукин сын! Ослеп, что ли?…

Молодой человек был так слаб, что в первый момент даже не шевельнулся. Но, вскинув глаза, вдруг крикнул:

— Это ты, Цзинь? Ведь это я, Хуа!..

Он поспешил встать, забыв и о голоде, и о своем негодовании.

3

После плотного обеда Хуа, уютно устроившись в гостиной Цзиня, с удовольствием затянулся сигарой и, обращаясь к хозяину, проговорил:

— Никогда бы не подумал, что за пять лет произойдет столько перемен. Теперь я все понял. Помню, когда мы учились, ты всегда был очень серьезным, продумывал каждый свой шаг. И теперь я глубоко оценил твои возвышенные взгляды и широчайший кругозор.

— О… в те годы… — задумчиво протянул Цзинь, окутываясь сигарным дымом, — в те годы… я следовал древнему принципу «терпи унижение, но бремя свое неси» и предпочитал терпеть от вас подозрения даже в «контрреволюции», однако не изменил своему принципу. Сейчас ты сам видишь, что я наичестнейший и наипреданнейший революционер.

Электрический свет падал прямо на его круглое разжиревшее лицо, и оно сверкало, точно маленькое солнце.

Хуа кивал головой, чуть заметно усмехался и, с ожесточением посасывая сигару, рассматривал висевший на стене портрет Сунь Ятсена. «Твое наследие, великий вождь, — думал он, — оказывается, такой вексель, который тоже можно разменять на деньги. Приверженцы твоего учения превосходно решают для себя допросы одежды, пищи и жилья. Разве Цзинь не замечательный тому пример?…»

Цзинь поднял руку и, очертив в воздухе круг, с достоинством обернулся к своему гостю:

— К сожалению, среди нас много еще негодяев, которые на все лады твердят, что при нынешних высоких налогах жить будто бы совершенно невозможно. Скоты! Они даже не представляют себе, что революция требует жертв! Эти отсталые люди, не способные даже на малейшие жертвы, недостойны своего революционного правительства.

Хуа отчетливо вспомнил лозунги, бывшие в ходу пять лет тому назад, а также разговоры, услышанные недавно у лотка торговца жареными лепешками.

— Но налоги ведь и в самом деле обременительны?… — невольно вырвалось у него.

Хозяин, к счастью, не усмотрел в этом замечании ничего предосудительного и, криво улыбнувшись, ответил:

— Да, налоги, можно сказать, нелегкие. Однако, уважаемый Хуа, коммерсанты охотно платят их, сознавая, что их долг — поддерживать революционное правительство. Только несознательные крестьяне и рабочие жалуются на трудности. Ты знаешь, дорогой мой, на какую сумму наше революционное правительство выпустило займов? На девятьсот миллионов за какие-нибудь четыре года! Это, заметь, во много раз больше, чем северные милитаристы выпустили за пятнадцать лет. И разве успешное размещение займов не свидетельствует о том, что деловые круги поддерживают правительство? — Он глубоко затянулся сигарой и, понизив голос, добавил: — Но дело в том, что коммерсанты любят прибыль, и рыночная стоимость облигаций уже на пять процентов ниже номинальной.

Затем разговор перешел на женщин, дансинги, знаменитых кинозвезд, соревнования красавиц по плаванию. Это было для Хуа так ново и удивительно!

«Да, — подумал он, — многие люди переменились и приспособились к новому режиму. Они пользуются радостями жизни и предаются наслаждениям». Но тут получилось словно в сказке из «Тысячи и одной ночи». Наслушавшись рассказов о светских удовольствиях, Хуа вдруг вспомнил, что у него нет ни гроша за душой, ни пристанища. Он помрачнел и начал сбивчиво повествовать о своих горестях. Он уже готов был попросить у гостеприимного хозяина десяток юаней взаймы, но не решился и сказал лишь, что мечтает найти какую-нибудь работу, дабы отдать все свои силы служению революции.

Цзинь нахмурился, взял новую сигару и, нервно затянувшись, принялся разглядывать развешанные на стене картины с изображением голых женщин.

— Я знаю, конечно, что это нелегко, — продолжал гость, так и не дождавшись ответа, и в душе его вновь поднялось недовольство Сунь Ятсеном. — К тому же я только что вышел из «тех мест» и не слишком осведомлен о положении в партии…

— Вот что!.. — неожиданно прервал Цзинь монолог приятеля. — Ты говоришь, вчера тебя приняли за коммуниста?

— Да…

Цзинь вскочил, поднял большой палец и с необычайной торжественностью объявил:

— Ну так вот. Допусти, что ты действительно коммунист, и отправляйся с повинной. Заяви, что раскаиваешься, и вопрос о работе сразу будет решен.

— Но ведь я же не коммунист!..

— Ну и что? — расхохотался Цзинь. — Какое это имеет значение?… Да ты и в самом деле смахиваешь на коммуниста.

Молодой человек даже рот раскрыл от изумления.

— Ну, не робей! Иди и действуй! Мы, твои старые друзья, в обиду тебя не дадим! А сейчас пошли в дансинг — время уже позднее.

Цзинь бросил в пепельницу недокуренную сигару и стал вполголоса напевать «Рио-Риту».

Очутившись снова на улице, Хуа был уже не тот, что несколько часов назад. Хотя в кармане у него все еще было пусто, зато голова освободилась от сомнений. Теперь ее переполняли мечты о богатстве и красивых женщинах.

1931

Лао Шэ

БЛАГОДЕТЕЛЬНИЦА

Госпожа Ван терпеть не может, когда ее величают госпожой Ван; она себя называет девичьей фамилией, My, и хочет, чтобы и другие звали ее так. Ее муж очень богат, и она тратит деньги без счета: деньги уплывают, ее называют миссис My, и она чувствует себя независимой самостоятельной женщиной, хотя ест мужнин рис.

Весь день миссис My страшно занята — просто некогда дух перевести. Не будем касаться всего остального, достаточно вспомнить, сколько раз миссис My садится в машину. Ни одно собрание или благотворительное мероприятие не обходится без нее. От усталости у нее ноги подкашиваются. Но миссис My не ропщет: ведь она принесла свою жизнь в жертву обществу; жаль только, располнела, тяжеловата стала, трудно влезать в машину. Миссис My очень жалеет себя, но сострадательна и к другим, ее долг — спасти мир.

Миссис My еще лежала в постели, когда вошла служанка, прозванная ею Цзы-ю.[74] Хозяйке казалось, что служанка уже несколько раз пыталась ее беспокоить, но она не поднималась — ее нельзя тревожить. Где служанке это понять, хоть и зовут ее Цзы-ю?! Миссис My уже намеревалась швырнуть в служанку ночник, стоявший на столике возле кровати, но потом подумала, что это ниже ее достоинства.

— Цзы-ю, ты, кажется, входила несколько раз. — Миссис My смотрит на часы — скоро девять. Раздражение исчезает от радости, что она может спать до девяти, что у нее холеное тело; она должна щадить себя ради общества — ей необходимо много отдыхать.

— Нет, госпожа, то есть миссис, не входила!

— Говори, что за дела! Да побыстрее!

Цзы-ю и самой хочется рассказать все сразу.

— Господин Фан желает видеть миссис.

— Какой господин Фан? Людей, носящих фамилию Фан, много. Ты больше ничего не можешь добавить?

— Я говорю о господине учителе.

— Ну и что?

— Жена у него померла! — Цзы-ю огорчена, словно это у нее кто-то умер.

— Конечно, хочет денег! — Миссис My достает из-под подушки маленький бумажник. — Отдай ему двадцать долларов и пусть уходит. Объясни, что до завтрака я не принимаю.

Цзы-ю берет деньги и хочет идти, но хозяйка ее окликает:

— Скажи, чтобы Бо-ай приготовила bath, а когда вернешься, откроешь здесь окна. Обо всем я должна напоминать. До чего надоело! Где мой сын?

— В школе, миссис.

— Ушел, и хоть бы один kiss, нечего сказать, хорош. — Миссис My покачивает головой, трясутся заплывшие жиром щеки.

— Он сказал, когда придет обедать, тогда и будет kiss. — Цзы-ю понимает слова kiss, pie, bath.[75]

— Иди, иди, нечего болтать. Надоело!

Цзы-ю поспешно выходит. Миссис My вспоминает: в семье господина Фана траур, а как же ее второй сын? Из-за какой-то глупой смерти в его семье мальчик должен терять несколько дней учебы! Миссис My придает огромное значение образованию.

Бо-ай стучит в дверь:

— Bath готова, миссис.

В ночной рубашке миссис My направляется в ванную комнату.

Белоснежная ванна больше чем наполовину наполнена теплой, прозрачной водой. Стекла с рельефными узорами, стены выложены белыми кафельными плитами; тепло, пахнет одеколоном. Большое зеркало, мыльница, флаконы с притираниями — все начищено до блеска, возле зеркала висит несколько махровых полотенец. Миссис My чувствует легкую радость. Опустив белые полные ноги в воду, она замирает: вода слегка щекочет кожу, это приятно. Что-то непонятное происходит с миссис My: она вспоминает далекое прошлое. Рассматривает свои белые ноги; в воде они кажутся еще толще, и на душе у нее становится как-то скверно. Она моется и вспоминает свою юность: двадцать лет назад ее тело было таким нежным, таким красивым! Она просто не узнает себя. Муж, дети — все это словно в тумане. Она плещет на себя водой и так сильно трет тело, что кожа розовеет. Она не только жена, мать своих детей, она мать многим, наставница всех своих сестер. Она училась за границей, знает, что в мире не все благополучно, ее священная обязанность спасти мир.

Но спасти мир нелегко. Два года назад она восхваляла купание и повсюду провозглашала: «Без ванны нет семьи!» И какой результат? Люди глупы, можно втолковывать им прописные истины сколько угодно, они все равно не поймут! Поглаживая ноги, она думает: махнуть на все рукой — пусть мир превратится в хлев без ванны, без гигиены. Но она не может этого сделать: ведь она принесла себя в жертву обществу.

Она кричит служанке:

— Открой хоть на пять минут окна.

— Я уже проветрила, миссис.

Миссис My возвращается в спальню. Комната проветрена, воздух свежий. По утрам миссис My должна глубоко дышать. На улице прохладно, и окна, открытые на пять минут, дают ей возможность вдыхать чистый воздух. Она силится коснуться руками пальцев ног, и наконец это ей удается, правда, при согнутых коленях. Трижды проделав упражнение, миссис My выпрямляется и делает несколько вдохов, после чего чувствует, что проголодалась.

— Цзы-ю, завтракать!

Миссис My не терпит людей, которые слишком много едят, поэтому ее завтрак очень скромен: хлеб, два куска ветчины с яичницей, сливочное масло, кофе с молоком, фрукты. Она прославляет воздержанность в пище: зачем съедать пять-шесть хлебцев из кукурузной муки или четыре больших чашки темной лапши, лучше побольше молока и сливочного масла. Многие не согласны с ней — увы, дельные советы не всегда находят отклик. Остается заботиться о собственном питании и держать повара, знающего европейскую кухню.

За яичницей с ветчиной миссис My вспоминает о господине Фане. Господин Фан обучает ее второго сына и берет целых двадцать долларов в месяц. Ее всегда страшит, когда нуждающимся людям выпадает случай заработать. В ее руках деньги надежны, для бедняка же они — сплошное несчастье. Нельзя сказать, что она не в состоянии платить господину Фану несколько лишних долларов, нет, просто она не желает прослыть несправедливой, да и боится накликать на господина Фана несчастье. Так и случилось: всего несколько месяцев дает он уроки ее сыну — и вот умерла жена. Господина Фана надо пожалеть. Миссис My должна придумать, как его утешить.

— Цзы-ю, скажи повару, чтобы послал господину Фану десяток яиц!

Миссис My предается приятным мечтам: она представляет себе, как господин Фан, съев эти яйца, непременно окрепнет настолько, что перенесет тяжелую утрату. Господин Фан лишился жены, и некому готовить для него; но миссис My так отзывчива к чужому горю! А что, если она будет кормить учителя два раза в день? Тогда она сможет меньше платить за уроки. Заработок учителя уменьшится, зато он будет обеспечен питанием. Господин Фан должен быть благодарен ей за внимание и любовь. Она-то всегда внимательна к людям, полна любви к ним, а кто внимателен к ней, кто ее любит? Жизнь пуста, никто не может ее полюбить, не может вернуть ей молодость; она самоотверженно служит другим, но кто ей за это признателен?!

Лучше не думать, не то можно сойти с ума. Она направляется в кабинет узнать, какая работа ей предстоит сегодня: труд, только труд поддерживает ее, благодаря труду она крепко спит, ощущает радость и знает себе цену.

Ее секретарь, мисс Фэн, ждет уже более часа. Мисс Фэн двадцать три года, она высока, но не до безобразия. Получает двенадцать долларов в месяц, хотя, по мнению миссис My, в должности секретаря можно работать и без вознаграждения. У миссис My обширные знакомства, и ее секретарь, естественно, может общаться с людьми богатыми, а выйти замуж за богача и обеспечить себя на всю жизнь разве не выгоднее, чем заработать даже шестьдесят долларов в месяц?! Миссис My всегда дальновидна и мудра, когда дело касается других.

Увидев мисс Фэн, миссис My вздыхает и опускается в кресло.

— Что у нас сегодня?

Мисс Фэн с записной книжкой в руках давно уже готова к ответу:

— Сегодня утром, миссис My, в десять часов двадцать минут в школе для слепых открытие выставки; в одиннадцать десять — заседание женского союза, вы председатель; в двенадцать — свадьба у господина Чжана; затем…

— Подождите, — миссис My снова вздыхает, — а свадебные подарки посланы?

— Посланы две корзины цветов. Очень красивые. Двадцать восемь долларов.

— Гм… подарок в двадцать восемь долларов — не дурно!

— В прошлом году, в день рождения господина Вана, от семьи Чжан прислали платок с поздравительной надписью и вовсе…

— Это дело другое, господин Чжан получил повышение. Ладно, об этом еще поговорим. На вторую половину дня много дел?

— Пять заседаний!

— Не перечисляйте их, все равно не запомню. Когда вернусь от господина Чжана, тогда скажете. — Миссис My зажигает сигарету, курит и все еще думает о том, что свадебный подарок господину Чжану несколько дороговат. — Мисс Фэн, запишите: пригласить новобрачных на будущей неделе — в пятницу или в субботу, а в среду напомните мне.

Мисс Фэн быстро записывает.

— Не забудьте спросить меня, какое вино было у господина Чжана. Не забудете?

— Нет, миссис My.

У миссис My нет охоты ехать в школу для слепых. Но разве обойдутся без нее, когда захотят запечатлеть на фотографии открытие выставки?! Надо немного опоздать, явиться к самому фотографированию. А пока можно поболтать с мисс Фэн — не потому, что ее секретарь — интересная собеседница, просто миссис My ощущает пустоту и ей хочется немного развлечься. Она вспоминает о господине Фане:

— У господина Фана умерла жена, я послала ему двадцать долларов и десяток яиц. Так жаль его!

Мисс Фэн уже знает, что учитель приходил, но госпожа его не приняла, а велела послать двадцать долларов. Она хорошо изучила свою хозяйку и знает, когда ей польстить.

— Правда, очень жаль господина Фана! Но миссис так добра, что сразу послала ему денег!

На лице миссис My появляется улыбка.

— Я всегда сочувствую людям, а они даже спасибо не скажут. Неблагодарные!

— Всем известны доброта и благие дела миссис!

— Ах, ну что вы! — во весь рот улыбается миссис My.

— Вашему сыну придется потерять несколько дней… — сочувственно вздыхает мисс Фэн.

— В самом деле. Это меня немного беспокоит!

— А не могла бы я позаниматься с ним? Я, правда, не очень опытна!

— О, вы достаточно опытны! А мне и в голову не приходила такая мысль. Конечно, позанимайтесь! Я вас отблагодарю.

— Ну что вы, ведь это всего несколько дней, пока господин Фан закончит свои дела.

— Фэн, а вы не согласитесь учить сына за двадцать пять долларов в месяц? — помолчав, спрашивает миссис My.

— Как-то неловко перед господином Фаном!

— Ничего, ведь после смерти жены у него в семье стало одним ртом меньше. Да и при первой же необходимости я пошлю ему денег… Ну, мне пора идти! Вот так изо дня в день. Страшно устаю!

1935

Е Шэн-Тао

ГОРЬКИЙ РИС

— Пора начинать занятия. Где же ваш учитель?…

Школьное помещение из двух комнат покосилось от времени и чем-то напоминало горбуна. У входа — размытая дождем дорога, ведущая на деревенский базар и к заливным полям у реки. Середина осени. В мутном синеватом небе проплывают облака, похожие на рыбью чешую. Лучи утреннего солнца легли на листья ивы, и от этого они кажутся нежно-зелеными, как весной. Легкие колоски риса колышутся на ветру, по рисовым полям пробегают волны. А там, еще дальше, широким Кольцом деревню опоясывает роща, живописная и тихая. Откуда-то издалека доносится лай собак. Вот уж поистине поэтическая пора и поэтический уголок!

Но, к сожалению, люди, живущие здесь, отнюдь не поэты. Страх, невообразимый страх сковал сердца семерых ребятишек, сидящих в классе: с наступлением осени вода в реке поднялась так высоко, что стояла вровень с полями. Рисовые колоски едва выглядывали из воды. Матери и отцы ходили печальные, то и дело тяжело вздыхая: «Голодная смерть пришла к нам!»

Несмышленые детишки говорили:

— У нас рис растет, зачем же умирать?

— Разве вы не видите, — отвечали им родители, — рис затопило, и ни одно зерно не созреет.

— Не надо было в прошлом году продавать так много зерна, теперь пригодилось бы, — говорили дети.

— Кто же хотел продавать! Да что вы понимаете!

— Мы не пойдем в школу. Целыми днями будем крутить водяное колесо и откачаем воду, — обещали ребята.

— Куда же ее откачивать? Ведь она вровень с полями! — объясняли родители.

И дети начинали понимать, что знаний у них меньше, чем у родителей. Голодная смерть становилась реальностью. «Смерть — ото, наверное, то же, что сон, — думали они, — сплошная темнота. Если она накроет тебя, ты не сможешь ни есть, ни играть, ни двигаться, словно тебя связали по рукам и ногам, а когда развяжут — неизвестно». Такие мысли повергали их в ужас, так как никто из них не мог постичь, что же представляет собой эта таинственная смерть и почему она непременно должна прийти. И дети утратили свою обычную живость: им уже неинтересно было бегать взапуски, в их криках не слышалось обычного веселья. Смирно сидели они в классе и вполголоса боязливо рассказывали друг другу о том, как ловили сверчков.

В комнате слева стояла кровать, у изголовья — непокрытый стол. В углу у очага громоздились дрова, котлы, кувшины и другая хозяйственная утварь. Все это тонуло во мраке, и очертания предметов были едва различимы. Только из небольшого отверстия в стене в комнату врывался сноп солнечного света, освещая неровный глиняный пол. Тонкая дощатая перегородка делила комнату на две половины, в каждой было распахнуто окно, но правая казалась более светлой. На деревянной перегородке висела покосившаяся черная доска. В комнате кое-как были расставлены дюжина ученических парт со скамьями и большой прямоугольный стол.

Дети сидели на скамьях и, прислонившись друг к дружке, делились впечатлениями о том, как ловили сверчков. Сначала они говорили шепотом, но потом, забыв про все на свете, заговорили громче, а один мальчуган хлопнул по столу и закричал:

— А какой сверчок мне попался у маисового стебля! Я живо его поймал… Он победил троих противников и… [76]

В это мгновение в дверях около доски показался человек. Дети, все как один, уставились на него, а мальчик — тот, что рассказывал о сверчках, — сразу замолчал. Дети уже кое-что знали об этом человеке, хотя и очень мало.

«Это очень почтенный господин, — говорили их родители, — он ходит в ямэнь [77] и часто беседует с уездными чиновниками. Ваш учитель у него в подчинении и даже побаивается его». Вот то немногое, что было известно ученикам. Но они не испугались господина, несмотря на его внушительный вид.

Господин же, войдя в класс, вдруг нахмурил брови и стал внимательно осматриваться; вид у него был негодующий. Он презрительно фыркнул и обратился к ученикам с вопросом. С этого и начинается рассказ.

Учитель нес в одной руке корзинку из бамбуковой лучины, наполненную редькой, бобовым сыром, бутылками с маслом и другими продуктами, в другой — соленую рыбину, длиной около семи цуней [78]. Учитель быстро шел мимо прибрежных полей, затопленных водой. Его изможденное лицо покраснело до самой шеи, блуждающий взгляд был устремлен на дорогу; дышал он тяжело и прерывисто. Он уже слышал новость. Какая-то женщина, встретив его по пути, сказала: «Приехал ваш начальник, я только что видела, как он прошел в школу. Его лодка стоит за восточной изгородью». Весть о приезде начальника настолько встревожила учителя, что он почувствовал, будто тело его свело судорогой, а из головы все вылетело. Учитель почти бежал со своей ношей. Глаза его были устремлены вперед, чуть не выскакивая из орбит, словно не желая повиноваться своему хозяину.

Нелегко было добиться места в школе. Лишь после убедительной рекомендации знакомого шэньши удалось записаться на прием к члену комитета по просвещению. У, так звали учителя, надеялся получить новую должность и с нетерпением ждал приятной вести. До этого он держал в деревне харчевню, и доход его за сезон составлял около пяти тысяч цяней [79]. Но торговые расчеты оказались ему не по плечу, и У чувствовал, что должен пойти по иному пути. Не удивительно поэтому, что, когда этот путь перед ним открылся, он стал с нетерпением ждать вестей! Ждал целый год, даже во сне не переставал мечтать о новой должности. Наконец он получил письмо от члена комитета по просвещению. Тот приглашал его домой для личной беседы — видно, рекомендация возымела действие. У несколько раз перечитывал письмо; дело, казалось, шло на лад, и все же на душе у него было тревожно. Дважды встреча с членом комитета не состоялась. Лишь на третий раз он добился наконец аудиенции. Будущий учитель робко сидел в гостиной на самом краешке стула, наклонившись вперед и стараясь сохранить равновесие. В глазах у него было темно, он смотрел в пол и, казалось, не видел ни гостиной, ни хозяина, беседующего с ним. Член комитета по просвещению в одной рубашке полулежал в плетеном кресле и, облокотившись рукой на подушку, искоса поглядывал на просителя. Внезапно член комитета почувствовал пренебрежение к господину У, неизвестно почему тот вызвал у него антипатию. С равнодушным видом член комитета процедил сквозь зубы:

— Учить детей дело нелегкое.

Капли пота выступили на лбу у посетителя, ему стало не по себе. Он подумал, что преподавание и впрямь дело нелегкое, и с дрожью в голосе ответил:

— Так точно…

— Во второй сельской школе нет учителя. Возьму вас, пожалуй. Но вы, кажется, не кончали педагогического училища?

— Н-н-ет. — Господин У сразу же раскаялся в своем признании, но вопрос был поставлен прямо, и ответить иначе было просто невозможно.

— Это осложняет дело! Там учатся дети крестьян, и учитель, не знающий методики преподавания, не сможет добиться хороших результатов.

В комнате воцарилась такая тишина, что господину У казалось, будто он слышит биение собственного сердца. С трудом переводя дыхание, он проговорил:

— Есть много книг по методике. Я куплю и прочитаю. Кроме того, надеюсь на ваши ценные указания.

— Ладно, в другой раз поговорим. — На этом член комитета закончил разговор.

Господин У вышел на улицу. Надежды его увяли, словно цветы, не успевшие распуститься, а отчаяние вновь увлекало на неясную и мрачную дорогу. Беспредельная тревога охватила У. Оставалось лишь вторично обратиться к знакомому шэньши. Его очередное письмо снова привело У в гостиную члена комитета по просвещению.

— Я было уже решил принять другого, окончившего педагогическое училище, — со строгим видом проговорил член комитета, — но благодаря вот этому рекомендательному письму назначаю на эту должность вас.

«Нет, нет, это не ошибка. Я ясно слышал, как он дал свое согласие», — подумал господин У. От волнения он даже не нашелся что ответить. Но его голова как-то сама собой низко склонилась.

— Порядок в нашем деле таков: не имеющие педагогического образования получают шесть юаней в месяц. Послезавтра можете приступить к работе.

Повторив несколько раз «слушаюсь», господин У удалился.

С этого момента началась его новая жизнь. Месяц спустя с учителем произошел курьезный случай. Он обратился к члену комитета с просьбой выдать жалованье, но тот вручил ему лишь три юаня, а оставшиеся три обещал отдать через десять дней. При этом член комитета заставил его расписаться в получении десяти юаней. «Может быть, господин начальник указал не ту цифру», — подумал учитель, но сознание собственного ничтожества и то обстоятельство, что жалованье было все-таки приличным, удержали его от вопроса. «У меня нет педагогического образования. А сколько людей с дипломами ходят без работы! Шесть юаней все же больше, чем я получал от харчевни». И, похоронив в глубине души свои сомнения, учитель вернулся домой с тремя юанями…

На вопрос члена комитета дети отвечали разноголосым хором:

— Учитель пошел на базар за соевым творогом и за луком. — Некоторые из них захихикали.

— Еще не вернулся? Это непорядок, — пробормотал про себя член комитета. Немного помедлив, он снова опросил: — И так каждый день?

— Да, каждый день так. Ему нужно есть, — ответил мальчуган с длинной косой.

— Иногда для него что-нибудь покупает моя мама, — добавил другой.

— Не верьте им, он только…

Бойкий мальчуган с серебряными колечками в ушах не успел договорить — в комнату влетел учитель. При виде члена комитета, стоявшего с гневным видом у доски, учитель опешил. Руки его были пусты: покупки он оставил, вероятно, за дверью. Качнувшись всем телом, учитель сложил руки и поздоровался с начальником, отвесив при этом низкий поклон.

Член комитета едва ответил на приветствие кивком головы и холодно заметил:

— Время занятий давно настало, а вас нет на место.

Учителю очень хотелось найти какой-нибудь вразумительный ответ, но где уж тут было придумывать? Заметив его робость, дети опять захихикали. Утаивать что-либо было бесполезно, и учитель сбивчиво рассказал правду:

— Я пошел на базар купить кое-что на обед и не заметил, что опаздываю.

— Купить на обед! — громко повторил член комитета. — Пора урок начинать, ученики ждут, а вы на базаре!

— Я больше не буду! — невольно вырвалось у учителя.

Снова раздался смех. Указывая пальцем на учителя, ребятишки шептали друг другу:

— Учитель больше не будет есть! Учитель не будет есть!

Член комитета был убежден, что господин У — плохой педагог. Чем больше он к нему присматривался, тем меньше он ему нравился. А все потому, что учитель не любит свою службу и не имеет должного рвения. Член комитета чуть не вспылил, но, вспомнив о цели своего визита, сдержался. Видимо, ему надоело стоять, он несколько раз дунул на стул, смахнул пыль, затем с достоинством поднял полу халата, чтобы не измять его, и степенно сел. Потом заговорил, слегка нахмурив брови:

— У вас в классе нет порядка, учеников и с десяток не наберется! Скоро сюда прибудет школьный инспектор из провинции. Если учеников не прибавится, он сделает вывод, что школа себя не оправдывает. Для поднятия престижа вам следует где-либо раздобыть учеников. Можно привести любых ребятишек, пусть только смирно сидят на уроке. Впрочем, это касается не меня, а вас, поэтому позаботьтесь.

Член комитета погладил верхнюю губу, как это обычно делают усатые старики, и устремил пристальный взгляд на учителя. Невидимые путы, связывавшие учителя, почти исчезли. Освободившись от страха, он вдруг ощутил глубокую признательность начальнику, и им овладела неудержимая радость. Он не знал, как «раздобыть учеников», но спросить не решался, а только прижимал руку к груди и бормотал:

— Спасибо за совет, господин начальник, спасибо за совет!

И вдруг учителя осенило: «Вот удобный случай попросить остаток жалованья. Дважды я ходил к господину и ничего не добился, а теперь вот он сам пожаловал».

— За прошлый месяц… — начал было учитель, но оробел.

— Что? — громко спросил член комитета.

— За прошлый месяц…

Учитель окончательно растерялся. Он даже не решался посмотреть в глаза члену комитета и умолк.

— Ну, что там у вас? Выкладывайте!

Пришлось сказать:

— Выдайте мне, пожалуйста, оставшуюся половину жалованья за прошлый месяц.

— Зачем вам понадобилось?

— На пропитание.

— Вы ведь купили себе на обед? Зачем вам еще?

— Семья. Три рта. Разве я о себе забочусь? Они ждут.

Слово «пропитание» донеслось до слуха детей. Вначале, увидев, что учитель и гость заняты разговором, ученики забыли обо всем. Но сейчас они словно очнулись. Мальчик с косой потянул за одежду ученика, сидевшего впереди, и оказал:

— Слышал? Дома у учителя ждут, когда господин даст им поесть, а то они помрут с голоду.

Мальчуган с серебряными колечками отверг такое предположение:

— Учитель богаче нас. Это у нас сгниют кости, а у него только живот вырастет. Скажешь тоже!

— Неужели мы помрем, а кости наши сгниют? — испуганно спросил какой-то малыш.

— Вот ты сегодня не поешь и завтра умрешь. А послезавтра твои кости сгниют и превратятся в труху, — уверенно ответил мальчуган с колечками.

Малыш ни о чем больше не спрашивал, погрузившись в таинственные и страшные думы.

Учителю стало не по себе: он надеялся, что дети будут сидеть не шелохнувшись, а они не только вертелись на своих местах, но даже болтали. Он бросил на них строгий взгляд. Но где было детишкам понять, чего хочет от них учитель. Это было невыносимо!

Пришлось резко взмахнуть рукой и сердито крикнуть:

— Тише!

Дети тут же перестали шептаться, словно их окатили холодной водой, поглядели на учителя и выпрямились. Заскрипели стулья.

Член комитета нахмурил брови, приосанился и ответил с напускной строгостью:

— Если учитель не выполняет своего долга, то, по положению, на него следует наложить взыскание. Сегодня я штрафую вас на одну треть жалованья.

С этими словами член комитета вытащил из кармана монету и бросил ее на стол:

— Вот все, что вам полагается. Возьмите!

Детишки, привлеченные звоном брошенной монеты, с удивлением наблюдали за происходящим.

Мог ли учитель подумать, что дело обернется таким образом?! Надо было поспорить, но он не в силах был произнести ни слова, даже в мыслях у него такого не было.

На столе блестел серебряный юань. Учитель схватил монету и ощутил на ладони ее твердость и приятную прохладу.

1921

А-ФЭН

Тетушка Ян, соседская служанка, по поручению хозяев отправлялась в город отвезти подарки и должна была вернуться только через два дня. Моя прислуга с завистью говорила: «Ну и повезло ей! Сколько интересного увидит в городе!» Услыхав это, я подумал: «Повезло не тетушке Ян, а скорее А-фэн, ее будущей невестке».

Короткую и ничем не примечательную историю двенадцатилетней А-фэн я узнал от самой тетушки Ян. Родилась А-фэн в семье рыбака. И с первых же дней появления на свет спала в лодке, где хранился дневной улов рыбы. Вскоре отец ее умер, и лодку пришлось обменять на гроб. Мать вышла замуж вторично. Отчим служил грузчиком на железной дороге. Возить с собой с места на место ребенка было трудно. Да и где взять средства на воспитание? И шестилетнюю А-фэн по совету односельчан отдали тетушке. Тетушка сразу смекнула, что рано или поздно все равно придется женить сына (сейчас ему уже исполнилось двадцать четыре года, вот и будет готовая невеста. Разве не выгодно? Так у А-фэн появилась новая мать.

Вместе с девочкой тетушка Ян нанялась к моим соседям. Она заставляла А-фэн таскать воду, бегать за покупками, нянчить пятилетнюю дочку хозяев. На здоровом, румяном личике А-фэн всегда играла веселая улыбка. Но стоило появиться тетушке, как улыбка тотчас исчезала. Зачем рисковать, если в любой момент тяжелая тетушкина рука может опуститься на голову А-фэн? Это девочка хорошо знала.

Тетушка постоянно ворчала и бранилась. Ну и доставалось же от нее А-фэн! Ест А-фэн медленно — тетушка ее попрекает: «Неживая ты, что ли? Или жевать разучилась? Ну-ка, пошевеливайся!» Побежит куда-нибудь девочка второпях, тетушка не преминет сказать: «Никак, за смертью гонишься!» Только ругалась тетушка не со зла, потому что всегда была мирно настроена. Поговорит и опять примется за работу, составляет счета, развлекая хозяина грубыми шутками, и по привычке бранится. Тетушка часто била А-фэн по голове своей тяжелой рукой. Била просто так, не сердясь.

Заплачет ли хозяйский ребенок, прольет ли А-фэн воду, возвращаясь от колодца с полным ведром — за все девочка получала шлепки. А уж когда тетушка причесывала А-фэн, орудуя в ее спутанных волосах деревянным гребнем, словно граблями, девочка едва сдерживала слезы. Зато стоило тетушке отвернуться, как румяное личико А-фэн озаряла улыбка. Брань и побои стали для А-фэн такими же привычными, как сон и еда. Один случай, правда, я до сих пор не могу забыть. Как-то после обеда тетушка чистила эмалированную кастрюлю. Вдруг кастрюля выскользнула у нее из рук. Тетушка подняла ее и, трепеща от страха, тщательно осмотрела со всех сторон, приговаривая для собственного успокоения: «Ничего ей не сделалось!»

А-фэн в это время стирала. И вот она, не привыкшая размышлять, подумала о справедливости. Не прерывая работы, она тихо сказала:

— Если бы я уронила, вы побили бы меня.

Даже шепота было достаточно, чтобы привести в движение руку тетушки.

— Вот тебе! Вот тебе!

А-фэн изо всех сил стиснула зубы, зажмурилась, из глаз хлынули слезы. Она мужественно и стойко снесла побои. Мокрой рукой гладила там, где было больно, с волос на лицо стекали капли воды, смешиваясь со слезами, но в голос плакать она не омела. Я в это время сидел на стуле, возле меня стоял мой трехлетний сынишка, глядя своими широко раскрытыми живыми глазенками, как тетушка колотит А-фэн. Его личико выражало испуг, напряжение, желание бежать прочь. Он отвернулся, положил ручонки мне на колени, обиженно выпятил губку.

— Вот тебе!.. Вот тебе!..

Сынишка болезненно реагировал на каждый удар и в конце концов расплакался, уткнувшись мне в колени. «Вот как сочувствуют друг другу люди», — подумал я. Немного погодя А-фэн отправилась сушить белье, а тетушка Ян, смеясь, сказала:

— Стоит ли из-за этого плакать, сынок?

Вернувшись, А-фэн занялась хозяйской девочкой и, заметив, что тетушки Ян поблизости нет, весело запела песенку про зеленую лягушку-квакушку, любимую песенку школьников.

На первый взгляд тетушка Ян могла показаться странной. Отчего же она стала такой? Кое-что я знал из ее же рассказов.

Сын ее, будущий муж А-фэн, обучился плотничьему ремеслу, но рубанку и топору предпочел игру в кости и вино. Однажды он проигрался, но платить было нечем. Затеял драку и попал в полицию. Откупиться он, разумеется, не мог, его избили. Как тетушка Ян ни сердилась, как ни тревожилась, — сделать ничего не могла. Пришлось выручать сына. И она отнесла в полицию с таким трудом накопленные скудные сбережения. Сын долго не мог оправиться, хворал, мать выходила его. К ее просьбам не играть больше и усердно трудиться сын оставался глух. Не прошло и трех дней, как ей сообщили, что он в игорном доме. Мать побежала за ним, привела домой, стала рыдать… Такие случаи без конца повторялись. Но злость тетушки Ян тотчас проходила, стоило ей увидеть сына, и вместо того, чтобы его бранить, она частенько давала ему денег. Быть может, горе и сделало тетушку несколько странной. Кто знает?

Два дня, пока тетушка ездила в город, ее работу выполняла А-фэн. Работа у девочки спорилась, не то что при будущей свекрови, когда все валилось из рук. А-фэн работала с радостью, труд приносил ей истинное наслаждение. В первый день девочка уже к трем часам выполнила всю работу, осталось только приготовить ужин. Она взяла на руки хозяйскую дочку и стала напевать колыбельную песню. Путала слова, мелодию, но нежный голосок, то замиравший, то снова набиравший силу, придавал пению своеобразную прелесть. Малышка тихонько смеялась и просила А-фэн петь еще и еще. А-фэн по-матерински легонько шлепнула ее и запела еще громче, как расшалившаяся школьница.

Никогда еще не пела А-фэн с таким упоением. Она всегда пела тихонько, если даже тетушка Ян была далеко, боялась, что та услышит ее и побьет. Но сегодня А-фэн испытывала какую-то особую радость, почти восторг. Она пела и смеялась, и этот смех, безудержный, искренний, в конце концов восторжествовал над мелодией. Брань, побои, тяжелая работа, тетушка Ян — все ушло сейчас куда-то далеко-далеко. А-фэн лишь ощущала радость жизни, вечной и свободной. Она смеялась, смеялась от души, отогнав прочь заботы, и смех ее был лучше всякой песни.

У ног А-фэн примостился белый котенок. Он то и дело норовил схватить своими коготками край ее передника, но А-фэн поднимала его все выше и выше. Котенок встал на задние лапки, свалился, снова подпрыгнул. Он был таким забавным и на редкость хорошеньким. Белый, пушистый! Котенок ласково щурился, словно просил А-фэн его полюбить. Кто прежде нуждался в ее любви? Кого она любила? И сейчас А-фэн готова была отдать этому ласкавшемуся к ней существу всю свою нежность. Котенок и раньше попадался ей под ноги, но она его словно не замечала. Зато сегодня он стал ее настоящим другом. А-фэн оставила малышку, велев ей не отходить от стула, развязала передник, сняла шнурок и потащила его по полу, маня за собой котенка. Тот весь напрягся, притаился на миг и бросился вперед. А-фэн кружила по комнате все быстрее, быстрее, котенок за ней, но как он ни прыгал, как ни старался схватить шнурок, ему не удавалось. Резвый и грациозный, он, казалось, кружился в танце. Радость А-фэн все росла, а вместе с ней и желание дразнить котенка. Девочка уже не кружила, а, казалось, летала по комнате и, заливаясь смехом, повторяла:

— За мной! За мной!

Лицо А-фэн покрылось капельками пота, словно слезами, которых ей немало пришлось пролить. А-фэн задыхалась, будто только что притащила воду из колодца, но не было силы, способной ее остановить. Она все забыла — невзгоды, обиды, даже самое себя. И если бы мир был соткан из любви, стремления к жизни и радости, он сосредоточился бы сейчас в одной А-фэн.

1921

В ГОРОДЕ

Поезд замедлял ход, собираясь сделать остановку. Кое-кто из пассажиров вставал, снимал с верхних полок чемоданы, увязывал узлы или облачался в халат и куртку из темной ткани. Женщины раскрывали сумочки, с которыми никогда не расстаются и, поглядевшись в зеркальце, доставали пудру в бумажных обертках. Попудрив нос, критически себя разглядывали.

Пассажиры смотрели в окна. С левой стороны по ходу поезда, над густой порослью леса, вырисовывалась городская стена, за ней высилась пагода с едва заметными издалека ажурными переплетами. Вряд ли пассажиры видели ее впервые, но для одних башня была вехой, означающей конец путешествия, для других — мерилом их пути, наконец, у третьих она возбуждала, как в детстве, любопытство, и они, показывая пальцем, восклицали:

— Пагода! Пагода!..

За окнами проплыла зеленеющая роща, где звонко пели цикады. Поезд пошел еще тише и через мгновение резко затормозил у платформы.

Из вагона вышел высокий человек лет тридцати с гордой осанкой. Из-под полей соломенной шляпы светились глаза, живые и проницательные. Вещей у него не было — только портфель, зажатый под мышкой, — и в помощи носильщика он не нуждался. Молодой человек не суетился, как другие пассажиры. На перроне, где сразу же после прихода поезда поднялась обычная вокзальная сутолока, он напоминал одинокого журавля среди мелких щебечущих пташек. Он вышел с вокзала, протиснулся сквозь толпу рикш, зазывавших седоков, и зашагал по песчаной дороге вдоль реки.

На противоположном берегу высилась городская стена. Древняя кирпичная кладка почти сплошь покрылась мхом, и сейчас, в лучах заходящего солнца, казалась темно-зеленой, словно чайные листья. Уходившая ввысь пагода гордо возвышалась на фоне синего неба, нарушая картину унылого однообразия.

Рева была довольно широкой, но совершенно спокойной. В ней, словно в зеркале, отражались небо и городская стена, казавшаяся гораздо красивее, чем в действительности.

По мере того как мужчина удалялся, вокзальный шум постепенно затихал, пока наконец не исчез. У молодого человека возникло какое-то необычное ощущение, уши давила непривычная тишина, словно окружающий воздух был сильно разрежен. На стенах пагоды, на реке — на всем лежала печать седой старины. Но в этой старине было немало привлекательного, и суетные мирские дела, казалось, уплывали куда-то в туманную даль, словно легкие облачка на край неба. Человек остановился, приподнял шляпу, внимательно осмотрелся и подумал: «Как мне дороги эти старинные стены и рвы! Рвы подобны артериям старика, по которым течет старая кровь. Но я волью в них свежую кровь и верну моему городу цветущую молодость. И когда в жилах его не останется ни капли старческой крови, а взору откроется прекрасный облик седой старины, ничто в мире не сможет сравниться по красоте с моим городом!»

Мысли о будущем укрепляли его решимость и отвагу. Он вытер платком выступивший на лице пот и снова зашагал. Миновав мост, вошел в городские ворота. Улица была очень узкой, солнце сюда почти не проникало. Если по улице навстречу друг другу проезжали рикши, то пешеходам приходилось вплотную прижиматься к лавкам и домам, чтобы не оказаться раздавленными, и все же они постоянно подвергались опасности. Приказчики с засученными рукавами сидели за прилавками и от безделья лениво обмахивались пальмовыми веерами. У пешеходов тоже, казалось, не было дел, и они беззаботно прогуливались по улицам. Иногда откуда-то вдруг появлялись голые ребятишки и с пронзительным визгом стремглав неслись друг за другом. Только это и нарушало атмосферу покоя, да еще стремительный бег рикш с непрерывно звенящими колокольчиками, так не гармонирующий с царившим здесь покоем и торжественностью. «Сколько лет не был я здесь, а ничего не изменилось. Только рикш с тележками, сверкающими черным лаком, стало больше. Прохожие все так же медлительны, — раздраженно думал молодой человек. — Медлительность передается из поколения в поколение, — пешеходы, как и прежде, движутся неторопливо, преграждая друг другу путь на узеньких улочках». Чуть ускорив шаги, мужчина то и дело отходил в сторону, чтобы избежать столкновения с пешеходами или экипажами. Его рубашка давно взмокла от пота, но лишь заметив, что одного за другим обгоняет прохожих, он почувствовал, как быстро идет.

Вдруг мужчина остановился, снял шляпу и почтительно окликнул прохожего:

— Господин Гао!

Это был человек лет пятидесяти, высокий и очень худой, с лицом землистого цвета и глубокими морщинами на лбу. На нем была рубаха из легкого полотна и темная куртка с изображением дракона. Сквозь большие круглые очки виднелись близорукие глаза. Над верхней губой торчали густые черные усы. Хотя господин Гао Цзюй и был близорук, он еще издали разглядел Дин Юй-шэна и подумал: «Вернулся! Говорили, будто он собирается школу открыть. Значит, это не слухи. Но лучше с ним не встречаться. Пожалуй забыл уже, как ходил ко мне на уроки. Л может быть, как и прежде, поносит нас, стариков. Что у нас с ним может быть общего?» — Так думал учитель, шагая по обочине улицы навстречу крестьянину с коромыслом, нагруженным кореньями лотоса. Гао Цзюй смотрел прямо перед собой; сейчас он поравняется со своим учеником и пройдет мимо.

Однако бывший ученик заметил господина Гао, остановился и учтиво окликнул его. Тому оставалось только изобразить удивление и радостно воскликнуть:

— А, Юй-шэн, давненько не виделись. Вы что же это, на лето приехали, а потом до свидания, так что ли?

— Нет, я не собираюсь больше уезжать. Решил со своими друзьями открыть здесь среднюю школу.

— Что ж! Дело хорошее! Помню, у нас и раньше об этом поговаривали.

Гао Цзюй хотел откланяться и уйти, но Юй-шэн продолжал разговор:

— Мы решили осуществить наш план в соответствии с нашими идеалами. Конечно, у нас будут трудности. Ну что ж, придется почаще обращаться за советом к вам, господин Гао, — у вас ведь богатый опыт.

Гао Цзюй улыбнулся не то скромно, не то пренебрежительно и ответил:

— Э, не те теперь времена. Наш опыт, как вышедшее из моды платье, которое бросили на самое дно старого сундука. Какая польза от нашего опыта вашей новой школе! — И, немного помолчав, добавил: — Но школа — дело нелегкое: с каждым днем все больше проблем. Раньше, когда вы учились, все было как-то прочно. Теперь все изменилось. Иногда просто не знаешь, как поступить, а посоветоваться не с кем!

— Вы, господин Гао, скромничаете. У вас самого большой опыт, а опыт остается опытом во все времена.

Юй-шэна слегка раздражали пессимистические нотки в голосе учителя.

Господин Гао Цзюй между тем пытался побольше выведать у Юй-шэна:

— Ну, а как у вас с финансами, все уже небось урегулировано? Иногда самые благие намерения после столкновения с финансовой проблемой рассеиваются, словно дым.

— Мы уже составили смету. Повседневные расходы будут покрываться за счет учеников. А на первоначальные затраты пойдут пожертвования — они уже собраны.

— А смогут ли ваши доходы покрыть расходы?

— Меня с моими друзьями объединяют общие интересы — это главное. А жалованье большое нам не нужно — мы ведь не обременены семьями. Некоторые из нас вообще не нуждаются в деньгах…

— Не нуждаются в деньгах?

Гао Цзюй ушам своим не верил. Помедлив, он заметил с улыбкой:

— По всему видно, что вы горите желанием просвещать народ. Похвально, похвально! Ну что ж, до свидания!

С этими словами он поклонился и, слегка покачиваясь, пошел дальше.

— До свидания, господин Гао!

Учитель Гао вошел в чайную. Большинство мест было занято. Любители чая в час, когда на землю ложились тени и солнце клонилось к западу, после плотного домашнего обеда, выкурив кальян, полакомившись арбузом и кореньями лотоса, направлялись в чайную, шли степенно, медленно, не ощущая жары, без единой капельки пота на лицах.

Среди посетителей оказался уездный инспектор школ Лу Чжун-фан. Он уже выкурил кальян и собрался уходить, когда увидел Гао Цзюя:

— А, старина Цзюй! Что-то ты запаздываешь! Садись, здесь свободно. — И движением головы инспектор указал на место рядом с собой.

— Как хорошо, господин Лу. А я вот по пути замешкался и опоздал немного.

Учитель разделся, повесил куртку и халат на вешалку, потом снял и положил на спинку плетеного стула рубаху, обнажив смуглую худую спину; два провала за ключицами и ребра на груди выделялись довольно отчетливо. Рядом с белым, упитанным Лу Чжун-фаном господин Гао казался особенно худым и жалким.

— Как вы думаете, кого я только что встретил? Этого… Дин Юй-шэна! Приехал, — проговорил учитель, усаживаясь.

Официант принес полотенце, смоченное в горячей воде. Гао Цзюй трижды обтер им спину и грудь, затем, приглаживая усики, продолжал:

— Говорит, что вместе с друзьями намерен открыть здесь школу.

Чжун-фан раздул огонек, ожидая, когда разгорится кальян, и ответил:

— Слыхал, слыхал. Они, кажется, уже арендовали помещение в Синьцзяхуне.

Он затянулся — кальян булькнул, — и из ноздрей поползли сизые струйки дыма.

— Наша школа не может даже выплатить жалованье учителям. А они собираются учредить новую. Дин Юй-шэн сказал, что пожертвования уже собраны. Вот так дела! А ведь совсем недавно был еще ребенком.

— Ха-ха, ребенком! — Чжун-фан ехидно засмеялся.

— Одно непонятно: Дин Юй-шэн сказал, что текущие расходы они будут покрывать за счет платы за обучение. Жалованье будто бы им нужно небольшое, а некоторые и вовсе от него отказываются. Ради чего же они взялись за это дело?

— Ха-ха, старина Цзюй, до чего же ты наивен! Станут они бесплатно учить чужих детей, как же! Да где это видано в наше время! Ясно, что-то здесь не то.

Высказавшись, Чжун-фан с самодовольным видом снова затянулся. Гао Цзюю стало неловко, он взял стакан, отхлебнул чаю, как бы оправдываясь, проговорил:

— Да, я понимаю, видимо, здесь что-то кроется, но что именно?

— А не то ли, что… — начал Чжун-фан и, перегнувшись через стол, зашептал Гао Цзюю на ухо. Затем уселся на свое место и продолжал уже вслух: — Наверняка кто-то снабжает их деньгами. А что им жалованье не нужно — это лишь громкие слова! Надеются рвением и любовью к образованию завербовать побольше сторонников. Иначе разве не сказал бы тебе Юй-шэн, где они собрали пожертвования для школы?

Гао Цзюй выслушал с каким-то непонятным страхом и, часто моргая глазами, промямлил:

— Да, да. По всей вероятности, так и есть.

— Не по всей вероятности, а точно.

— О чем это вы спорите? — спросил заведующий отделом просвещения Ван Сюань-бо, который поначалу занял было место в стороне, у окна, но, заинтересовавшись разговором Гао и Лу, взял свободный стул и подсел к приятелям.

Те сообщили, о чем шла речь, и заведующий отделом, кивая головой, заметил:

— Старина Чжун прав. Такие люди только и норовят посеять смуту и, если затеют что-нибудь, ни перед чем не остановятся. В любую лазейку пролезут. Средняя школа «Хунъи» и есть та основа, на которой они хотят укрепиться.

— Они действуют как воры. Но мы их схватим, пусть только сунутся.

Сказав это, Гао Цзюй рассмеялся, обнажив желтые зубы. Однако Сюань-бо серьезно продолжал:

— Мы вовсе не хотим возводить на людей напраслину. Но они собираются вводить всякие новшества, а это влечет за собой смуту. Сам я никогда не был близок с такими людьми, но у моего младшего сына есть товарищи вроде этих. На днях они рассказали ему о школе, которую хочет открыть Дин Юй-шэн. Первая нелепость, которую он собирается ввести, — это совместное обучение мальчиков и девочек. Подумать только! Средняя школа, а девочки и мальчики вместе! Вторая нелепость…

— Свободная любовь, не так ли? — не без любопытства выпалил Чжун-фан, расплывшись в улыбке.

— Нет, другое. Они утверждают, что учителя и ученики должны вместе активно участвовать в общественной жизни, интересоваться всем, что происходит за стенами школы. Уму непостижимо! Дело учителя — обучать учеников, а дело учеников — учиться. При чем здесь общество, общественная деятельность, да еще активная? Ведь это же самая настоящая смута, нарушение существующего порядка!

Кипя возмущением, Сюань-бо даже расстегнул жилетку из тонкой шелковой материи, обнажив грудь.

Гао Цзюй в смятении с грустью произнес:

— И когда только вое успокоится в этом мире и люди угомонятся! Взять хоть этого Юй-шэна: когда-то был у меня примерным учеником. Кто бы подумал, что через десять лет станет воду мутить!

— Не надо расстраиваться! — сказал Сюань-бо, которого раздражал унылый голос Цзюя. — Не так-то легко придется этим молокососам. Пусть только попробуют нарушить порядок! Мы окажемся недостойными наших предков, наших древних мудрецов, нашей родной земли, если не станем бороться и позволим детям посещать их школу. На нас лежит огромная ответственность. Ты, старина Чжун, у нас уездный инспектор, тебе подчиняются учебные заведения. Найди какую-нибудь зацепку, придерись к чему-нибудь, и мы без всяких церемоний закроем их школу.

Чжун-фан положил кальян на стол, отпил из стакана немного чаю и ответил:

— Это конечно. Только куда более радикальное средство — «выгрести из-под котла угли, пока еще он не нагрелся».

И Чжун-фан сделал руками жест, словно выгребал угли.

— Как это понять?

— Очень просто. Не дадим им возможности набрать учеников — и все. На днях я слышал от учителей начальной школы, что ученики обращаются к ним за советом, куда дальше идти учиться. Учителя рекомендуют им казенную школу или педагогическое училище, как наиболее подходящее, а школу «Хунъи», открывающуюся в этом семестре, характеризуют как не очень солидное учебное заведение с приезжими преподавателями, молодыми и, пожалуй, не очень надежными. Я, кстати, высказал предположение, что эти молодые люди, видимо, преследуют какие-то корыстные цели. Таким образом, никто не станет им доверять, и к моменту открытия многие парты в новой школе будут пустовать — тем дело и кончится.

Сюань-бо выслушал Чжун-фана и почувствовал некоторое облегчение, у Гао Цзюя тоже отлегло от сердца.

— Если все пойдет так, как ты говоришь, то это просто будет божественной помощью предков, счастьем, ниспосланным Небом. Но, чтобы не вызвать подозрений, следует рассказывать также и о достоинствах новой школы, — добавил Сюань-бо, все еще ощущая в душе беспокойство.

— Ну, разумеется, — закивали головой тощий Гао Цзюй и толстяк Чжун-фан.

Объявления о приеме в школу «Хунъи» были расклеены на всех перекрестках, помещены в нескольких местных газетах и даже напечатаны на одной из полос какой-то видной шанхайской газеты. Однако никто не задерживал внимания на мелких иероглифах; люди отскакивали от объявлений, словно новая школа была проклята дьяволом. Со всех сторон слышалось:

— Ах, эта школа «Хунъи»! У ее руководителей левые замашки. Лучше не иметь с ними дела, держаться подальше!

Люди пограмотнее, разбирающиеся в законах, говорили так:

— Пусть закроются школы хоть во всей Поднебесной, пусть наши дети не знают ни единого иероглифа, все равно мы не рискнем отдать их в эту школу. Какие родители захотят, чтобы их дети стали преступниками?!

Открытие школы само по себе не такое уж важное событие, но на сей раз оно взволновало всех горожан, особенно после того, как Дин Юй-шэн выступил в «Товариществе молодежи». Его речь вызвала сильное беспокойство среди слушателей. Присутствовали на собрании, конечно, только члены «Товарищества». Педагоги старшего поколения находили мало удовольствия в скучных речах. И все же, не в силах отделаться от беспокойства, они жаждали узнать, о чем говорилось на собрании, и иослали туда сына Ван Сюань-бо. Потом отец подробно расспросил его обо всем и передал услышанное коллегам, начав примерно так:

— Знаете ли вы, о чем говорил этот Дин Юй-шэн? Несколько человек сразу же откликнулись:

— О свободной любви? Или свержении капитализма? Скорее всего, делился своим опытом смутьяна.

— Нет. Темой его выступления было «преобразование общества» — обычные слова, которыми щеголяют все: и лекторы, и газетные писаки. Но за словами этими кроется нечто очень опасное. Вспомните хотя бы пример из далекого прошлого, как Сян Чжуан, исполняя танец с мечом, намеревался убить Пэй Гуна.[80] Вот что проповедовал Дин Юй-шэн: «В любом организме имеются элементы старого, от которых следует его очистить. Если в кровеносных сосудах много дурной крови, от нее нужно избавиться. Нынешнее общество похоже на старый организм, поэтому мы должны его обновить. Пусть по артериям общества течет свежая кровь».

Все, словно по команде, вздрогнули. Разве не содержится в рассуждениях о «старом» прямой намек на них, учителей старшего поколения?! Как он смеет во всеуслышание их поносить!

— И еще он сказал, — взволнованным голосом продолжал Сюань-бо, будто подхлестываемый слушателями, — «разглагольствовать о преобразовании общества — все равно что, лежа в постели, мечтать о поимке тигра. Истинное преобразование общества следует начать с мелочей и осуществлять его постепенно, шаг за шагом. Короче говоря, работу следует начать с городских стен и рвов!»

Слышали? Мы-то и есть старье, и это старье, то есть нас, они собираются выбросить! Нельзя допустить, чтобы они открыли школу, иначе они упрочат свое положение и при первом же удобном случае избавятся от нас.

«Все ясно, он наш заклятый враг!» Эта мысль глубоко запала в сердце каждого. Пошли нескончаемые пересуды, и «Товариществу» сильно досталось за то, что оно так опрометчиво пригласило этого субъекта на собрание.

Иные высказывали свои домыслы в такой форме:

— Вы только подумайте, как называется эта организация: «Товарищество молодежи»! Члены ее, безусловно, преследуют какие-то свои цели.

Учительская братия была вне себя от возмущения, беспокойство все росло, тучи сгущались, словно на грозовом небе. За два дня до митинга, организованного в поддержку кампании за просвещение народа, Ван Сюань-бо дал нахлобучку секретарю отдела просвещения:

— Как ты допустил, чтобы Дин Юй-шэн подписался под воззванием? Теперь он требует слова! Это невероятно!

— Да ведь вы сами говорили, что каждый может поставить свою подпись, а потом выступить. Дин Юй-шэн выразил желание сказать несколько слов. Как я мог ему отказать? — оправдывался секретарь.

— Неужели ничего нельзя было придумать? Да знаешь ли ты, кто он? Представляешь, что такое стадион? Сколько там завтра соберется народу? Митинг в поддержку народного просвещения превратится в трибуну для пропаганды сумасбродных идей этого Дип Юй-шэна!

Секретарь покраснел от стыда.

— Делай, что хочешь, но он не должен выступать!

Такое задание поставило секретаря в тупик. Что он теперь скажет Дин Юй-шэну? И потом, он просто не рискнет пойти к нему.

— Ну хорошо, соедини меня по телефону с Фан Чжи-лао, я потолкую с ним.

Сюань-бо и сам понимал, что Дин Юй-шэну не запретишь выступать, и потому отдал секретарю другое распоряжение. У секретаря словно гора с плеч свалилась, и он быстро направился к телефону. В результате переговоров Фан Чжи-лао согласился обратиться к начальнику полицейского управления с просьбой выслать на стадион усиленный наряд полиции для охраны порядка и того, кто вздумает смущать народ, арестовать по первому же знаку заведующего отделом просвещения.

В день открытия митинга стояла пасмурная погода, дул ветер — чувствовалось приближение осени. На ивах У ворот стадиона почти не осталось зеленых листьев, и Деревья печально шумели на ветру, наводя уныние. Народу собралось немало — отдел просвещения заблаговременно развесил огромные афиши, да и в местной газете было помещено соответствующее объявление. Впечатляющее зрелище являли собой ученики начальной школы, которые колоннами шли по улице с исписанными иероглифами бумажными флажками. Они вошли на стадион, и вслед за ними повалил народ. Но еще большее впечатление, чем ученики, производил сам стадион. Все радовались возможности полазить по турникам, походить по бумам, покачаться на качелях, хлопали в ладоши, шутили, смеялись.

Но вот появились вооруженные полицейские, человек семьдесят. Сообщая им приказ начальства, старший полицейский наставлял: «Будьте начеку. Вас послал сам господин Фан, член провинциального правительства». Блюстители порядка разделились на две группы: одни заняли посты на вахте, другие прохаживались взад и вперед.

Народ все прибывал. Над стадионом стоял сплошной гул голосов. Но вот на помост взошел член комитета и жестом руки возвестил о начале митинга. Под ивами собрались приверженцы Сюань-бо и Чжун-фана; заложив руки за спину, они приподнимались на цыпочки, чтобы лучше видеть трибуну.

— Господа, вы уже здесь?

Появление высокого мужчины в белой одежде привело Сюань-бо и его друзей в замешательство. Но в следующее мгновение Сюань-бо с улыбкой заговорил:

— А, учитель Юй-шэн? Сегодня мы удостоимся чести услышать ваше выступление.

— Я долго жил вдали от родных мест, и мне редко удавалось беседовать с земляками. Сегодня наконец представился случай сказать им несколько слов.

Юй-шэн полез в карман за носовым платком, чтобы пригладить им растрепанные ветром волосы. Однако Чжун-фан, проследив за движением его руки, с опаской отшатнулся.

Сюань-бо же приличия ради сказал:

— Да, сегодня весьма удобный случай.

Стоявшие поодаль не могли слышать Юй-шэна, они лишь следили за его жестикуляцией. Сюань-бо с компанией слушали внимательно, но подойти к помосту не решались.

— О чем он толкует? — спросил Чжун-фан у одного из коллег.

— Может быть, пора обратиться к полиции? — сказал член отдела просвещения, вопросительно взглянув на Сюань-бо.

Тот помедлил, пытаясь разобраться в словах Юй-шэ-на, затем, покачав головой, возразил:

— Не стоит, не стоит. Он говорит что-то о любви к родине.

— Ах, о любви к родине! — Чжун-фан погладил рукой живот, видимо, выражая этим свое удовлетворение.

Снова наступила жара. Во дворе на ясене, словно соревнуясь между собой, стрекотали цикады. Юй-шэн машинально листал страницы регистрационного журнала, где по-прежнему было записано всего восемь имен.

Но он не отчаивался: «Это не поражение. Можно еще многое сделать! Пусть пока восемь. Будем их как следует учить! Вот если ничему не научим, тогда можно будет признать поражение».

В это время школьный служитель пропустил в дверь господина Гао Цзюя.

— Проходил мимо и вот решил заглянуть. Помещение у вас довольно приличное, за сколько, интересно, его арендуете? — На лбу у Гао Цзюя выступили капельки пота.

Юй-шэн помог старику раздеться, усадил его и весело ответил:

— Помещение хорошее. За домом большой сад, где можно устроить спортивную площадку. А плата за аренду всего двадцать юаней.

Гао Цзюй с равнодушным видом произнес несколько ничего не значащих фраз и переменил тему разговора:

— Я пришел кое-что сказать вам, Юй-шэн. Вы, конечно, видели на стадионе полицейских?

— Видел.

— Как вы думаете, для чего их прислали?

— Думаю, для поддержания порядка.

— Не совсем так, не совсем так, — улыбаясь, покачал головой Гао Цзюй и после небольшой паузы добавил: — Эта идея полностью принадлежит военному губернатору. Полицию выслал он. Ему стало известно, что у нас действуют экстремисты, бунтовщики.

— Бунтовщики-экстремисты? — Юй-шэн невольно улыбнулся. — А разве есть здесь такие?

Гао Цзюй было растерялся, но, тотчас же оправившись, ответил:

— Есть или нет, нам неизвестно. Но он сказал — есть, и этого вполне достаточно. Однако дело не в губернаторе. Я бы вам советовал на время уехать отсюда.

— Позвольте, почему? — спросил Юй-шэн, полагая, что неправильно понял Гао Цзюя, и пристально на него посмотрел.

— Потому что, по некоторым сведениям, в кармане у военного губернатора лежит список бунтовщиков, и среди них значитесь вы.

Гао Цзюй близоруко прищурился и стал внимательно следить за учителем.

Юй-шэн расхохотался:

— Я значусь среди экстремистов? Да я даже не знаю, кто они такие! Как же это могло случиться?

— Вы легкомысленны, — возразил Гао Цзюй. — Знаете вы или не знаете, но имя ваше он записал. Вам известно, что за его спиной стоят милитаристы? В наше время милитарист — сила. А больше всего они ненавидят бунтовщиков. Уезжайте, не то хлебнете горя. Мы с вами давние друзья — ведь вы мой ученик. Я счел своим долгом предупредить вас.

Словно огромная тяжесть свалилась с плеч Гао Цзюя; слова, тщательно подобранные его друзьями, были выучены наизусть.

— Я безгранично тронут вашими добрыми намерениями, господин Гао, — проговорил после некоторого раздумья Юй-шэн.

Гао Цзюй не утруждал более хозяина: оделся и ушел.

Проводив гостя, Юй-шэн вернулся в комнату, посмотрел на растущий во дворе ясень, светло-зеленый, в ярких лучах солнца, и, с юношеским задором покачав головой, улыбнулся. Потом прикусил губу и подумал: «Как нелепо было бы послушаться его совета!»

1925

НОЧЬ

Комнату одноэтажного домика, расположенного в узком грязном квартале, тускло освещала стоявшая на столе керосиновая лампа. В желтоватом свете ее смутно вырисовывались темные очертания окружающих предметов.

У стола сидела пожилая женщина с двухлетним ребенком на руках. Хотя она была еще не очень стара, лоб ее прорезали многочисленные морщины. Взгляд у нее был какой-то странный, лихорадочный. Ввалившиеся, покрасневшие глаза с расширенными зрачками печально и растерянно смотрели на ребенка. Тот шевельнулся, и женщина увидела, что личико, прежде влажное и красное, побледнело, словно ребенок вдруг сразу ослаб.

Он плакал так же, как полгода тому назад, когда его отняли от груди. Он кричал непрерывно, надрываясь, словно его били. Угомонить его было невозможно, как цикаду в жаркий летний день. Женщина пыталась его успокоить, твердя те же ласковые слова, которыми утешала свою девочку, когда та была маленькой. Но ничто не действовало, будто ребенку не нравились эти избитые, немудреные слова. И только выбившись из сил, он притих, но все еще всхлипывал, то засыпая, то снова приоткрывая глазки.

Женщина несколько успокоилась. Она надеялась, что малыш больше не будет плакать и, утомленный, заснет. Наконец-то она сможет отдохнуть после стольких бессонных ночей! Но на душе у нее было тревожно — она не знала, что расскажет ей брат, когда вернется; она уже потеряла счет дням, во сне и наяву думая лишь об одном: где теперь ее горячо любимая дочь?

Особенно тяжело ей бывало по ночам. Крик ребенка непрерывно звенел в ушах; при слабом свете лампы перед ней неожиданно возникали неясные образы, иногда перед глазами мелькали багровые пятна. Что это? Кровь? Громыхая, по улице проносились грузовики, и женщине вспомнилась машина, в которой увезли тех двоих; они были закованы в кандалы, звеневшие при каждом движении. Временами у дверей слышалось шарканье ног, и ее невольно охватывал страх: ей казалось, что пришли за ней и внуком. Иногда у соседей скрипела дверь, и сердце ее гулко билось. Старики и так спят мало, но последнее время по ночам, когда все было погружено в глубокий сон, она то и дело вздрагивала от смертельного страха и долго не могла забыться. Она даже не зажигала лампу, боясь привлечь внимание и накликать новую беду. Ее измучили мелькавшие перед глазами пятна, багровые, словно заходящее солнце, и, пытаясь избавиться от этого назойливого видения, она судорожно обнимала всхлипывавшего во сне ребенка…

Она смотрела на малыша и думала о будущем. Что оно сулит им? Какие еще трудности и перипетии уготовила судьба? Женщина уже заранее смирилась с ними.

На ее тяжелом жизненном пути ей будет сопутствовать лишь этот ребенок, едва начавший говорить. Как она одинока! Женщина была не в силах больше думать и печальным голосом обратилась к внучонку:

— Да-нань, дитя мое, как твоя фамилия?

— Чжан, — не задумываясь, ответил малыш. Когда ребенок еще не понимает значения слов, частое повторение одного и того же слова становится для него таким же привычным, как «мама» и «папа».

— Нет! Нет! — ласково возразила старая женщина. Ребенок еще не привык к новой фамилии, которую она ему придумала, видно, придется его поправлять — рисковать нельзя. — Ну почему твоя фамилия Чжан? Ведь я учу тебя — Сунь. Запомни, Сунь, Сунь.

Да-нань не стал упрямиться; подняв личико, он заглянул бабушке в лицо и повторил вслед за нею:

— Су-у-нь.

Глаза женщины устало закрылись, но лицо по-прежнему выражало боль. Казалось, она беззвучно рыдала.

— Верно, твоя фамилия Сунь. И если кто-нибудь тебя спросит, как твоя фамилия, что ты скажешь?

— Сунь, — шаловливо передразнил ребенок и потянулся к зеленой малахитовой шпильке, торчавшей у бабушки в волосах.

— Дитя, милый мой Да-нань. — Она еще крепче прижала к себе ребенка. — Кто бы ни спросил тебя, говори, что твоя фамилия Сунь. Говори: моя фамилия Сунь… — Она скорбно всхлипнула.

Да-нань никак не мог дотянуться до шпильки и снова заплакал, судорожно вздрагивая и заливаясь слезами. Так повторялось каждый вечер, и женщина уже привыкла к этому. Она давно забыла, что такое покой.

— Да-нань, маленький… — ласково успокаивала она малыша. — Не надо плакать… хорошенький мой, милый мальчик… Да-нань поедет в красном красивом паланкине или в экипаже…

Мальчик не слушал ее и капризничал:

— Мама-а-а, ма…

От этого женщине было и горько и странно. Каждый звук иглой ранил сердце. Она боялась, как бы соседние заподозрили неладное.

— Не плачь, мама сейчас придет, — твердила она, но уговоры не помогали. Да-нань плакал все громче. Его полные слез глаза были устремлены на дверь — он так хотел увидеть свою маму. Женщина принялась ходить с ребенком по комнате, повторяя знакомые ласковые немудреные слова, которыми обычно утешают детей. Походка ее стала тяжелой, движения — усталыми, за последние дни она постарела.

Ребенок все плакал, и ей казалось, что вещи в комнате дрожат и слегка колышутся, а пламя лампы все увеличивается. О, ужас! Снова пятна крови! Женщина смежила усталые, измученные глаза и долго стояла так, боясь открыть их. От плача ребенка, терзавшего ее слух, кровь стыла в жилах, словно от гулкого крика в ущелье.

Внезапно раздался стук в дверь. Громко залаяла лежавшая у порога рыжая собака. Женщина вздрогнула, до нее донесся родной голос: вернулся брат, — и она торопливо пошла открывать. С улицы вошел человек. Он сразу же затворил дверь, будто остерегаясь, что кто-нибудь может войти вслед за ним.

— Ну как? — тихо и взволнованно спросила женщина. Ей не терпелось услышать все, что он узнал, она готова была проникнуть ему в самую душу.

Э вошел в комнату, огляделся, тяжело сел и перевел дух. Это был человек лет сорока, судя по одежде — торговец. У него были узкие глаза и небольшой нос; морщины, мелкой сеткой окружавшие глаза, придавали лицу смеющееся выражение. На лбу у него выступил холодный пот. Э взглянул на всхлипывающего ребенка и вспомнил про сладкие корешки. Пошарив в кармане, он вытащил их и протянул мальчику:

— На, покушай сладенького!

Да-нань ослаб и устал, однако лакомство соблазнило его, и он потянулся ручонками к корешкам, продолжая тихонько плакать. Женщина снова села к столу.

— Я видел их. — Э машинально погладил виски и как-то сразу обмяк, будто силы внезапно покинули его.

— Видел? — Женщина широко раскрыла глаза, сердце переполнилось жгучим страданием. Нет, это было больше, чем страдание!

— Да! Только что!

Женщина чуть не оттолкнула брата, чтобы побежать и увидеть все собственными глазами, но страх ее остановил, только тяжелый вздох вырвался из ее груди.

— Сестра, ты говорила, в мире нет сердобольных людей. А я как раз сегодня встретил такого. — Он многозначительно поднял большой палец.

— Это тот, которого ты искал?

— Да. И нашел его в одной харчевне. Поговорил с ним по душам, рассказал все о них обоих. «Они свое получили, — сказал я. — Боюсь, их уже и в живых нет». Я умолял его только об одной милости: показать мне, где они лежат.

Э нахмурил брови, отчего резче обозначились морщины. Он почесал затылок: говорить ему было нелегко, однако, подумав, он продолжал:

— Он выслушал меня, но велел ему не досаждать. Нынче, мол, со многими покончили; и с мужчинами, и с женщинами, и с теми, кто в длинных халатах ходит и кто в коротких куртках. Мыслимо ли всех упомнить?! Да и не разрешается опознавать покойников. Но не мог же я уйти ни с чем, раз уж нашел его! Я снова стал просить: говорил, что супруги достойны сочувствия, что дома осталась бабушка с маленьким ребенком. Целыми днями он плачет у нее на руках и зовет маму… Я просил пожалеть старуху и дитя… Разумеется, я сказал все, что мог, осталось только поклониться ему в ноги.

Женщина слушала, печально глядя на ребенка, лежавшего у нее на коленях. Ребенок почти засыпал. Корешки лежали у нее на рукаве.

— Мои слова тронули его душу. Нужно уметь поговорить с человеком, и своего добьешься, — хвастливо продолжал Э, и его морщинистое лицо на мгновение расплылось в улыбке, но он тут же прогнал ее. — Он заговорил со мной совсем по-другому, не как чиновник. Даже вздохнул. «Такое горе с детьми! У кого не дрогнет родительское сердце?! Ты меня разжалобил. Ладпо, покажу тебе, где их гробы. Только почему такие хорошие люди не могли жить спокойно? Зачем им было ввязываться в опасное дело?» Я сказал ему, что и мне это не совсем понятно; мы, торговцы, не понимаем ученых людей. Возможно…

Старая женщина тяжело вздохнула, сердце ее сжалось. Она, как и брат, не понимала дочери и зятя, но знала наверняка: у них нет ничего общего с каторжниками, у которых лица убийц и черная душа. Нет, ее дети не такие. Но почему с ними расправились как с преступниками? Вот уже сколько дней этот вопрос не давал ей покоя, и нет человека, который бы ответил на него.

— Он велел мне ждать его в шесть часов вечера, за поворотом дороги. Я без конца благодарил его — тут уж не приходится лениться. Я пришел туда пораньше и стал ждать. Ровно в шесть он явился в обычном платье. Он повел меня к пустырю. По дороге мы снова говорили.

Э умолк. Он не хотел рассказывать сестре всей правды, — это могло убить ее. Но в памяти проплывали картины одна страшнее другой. Вот они вдвоем идут к пустырю. Вокруг кромешная тьма. Ни единого фонаря, ни звезд, ни лупы. Темные силуэты деревьев и строений, то неподвижные, то словно колеблющиеся, чернеют вдалеке, словно чудовища. Иногда в воздухе мелькали светлячки, ему мерещилось, что это зрачки танцующих чертей, и в глазах рябило; лишь издалека, будто с самого края света доносились лай собак и гудки машин. Но и здесь была своя жизнь, в воздухе витали какие-то таинственные звуки, шорохи. Утром прошел дождь; идти по сырой земле было трудно, вокруг ни зги — того и гляди, споткнешься и упадешь. Спутник Э закурил сигарету и, затянувшись, глухо сказал: «Лица их пылали гневом, но сколько в нпх было благородства, душевной доброты. Они взглянули друг на друга, словно хотели что-то сказать, но не произнесли ни слова — лишь опустили голову. В таких страшно стрелять, даже нам, людям привычным к винтовкам и пулеметам. Рука не поднимается! Когда стреляешь на войне — враг далеко, и неизвестно, попадешь в пего или не попадешь. Даже не видишь — в кого целишься. Но когда перед тобой связанный человек и ты отчетливо видишь его брови, каждый волосок у него на голове, страшно спустить курок. А те двое были такие добрые и очень уж худые, изможденные: казалось, дунь — и они упадут. Один из наших долго не мог выполнить приказа, потом паконец спустил курок. Но промахнулся в лишь ранил мужчину в руку. Тот вздрогнул от боли. Женщина закричала как безумная. Говоря по правде, на сердце у меня было тяжело, я не мог смотреть и отвернулся. Грянули еще три выстрела. Все было кончено. Они лежали в крови».

Ноги не повиновались Э, но нужно было идти, и он неотступно следовал за своим спутником, почти касаясь грудью его спины.

Э задумался, уставившись в одну точку. Женщина знала, что брат чего-то не договаривает, и взволнованно спросила:

— А что он еще говорил? Видел он, как их убивали?

От бесконечных дум она вконец измучилась. Винтовки… Блестящие черные трубки. Солдаты и полицейские носят их за плечами… Неужели с помощью этих трубок навсегда покончили с дочерью и зятем?… Она не верила, не могла себе этого представить. Перед пей вставали образы любимых детей. Куда их ранило? Кровь… Неужели ее больше нет в их телах? Неужели остановилось дыхание? Все это было туманно, как сон. Временами ей казалось, будто дочь и зять живы. Наступит день, когда у порога прозвучат их голоса, такие особенные, не похожие ни на чьи другие; откроется дверь, и рука об руку войдут два самых дорогих для нее существа. Но и эти ощущения были неясными, призрачными.

— Нет, этого он не видел, — торопливо проговорил брат. — Он только сказал, что перед расстрелом мужчина был взволнован, но держался с достоинством. Одежду свою он раздал; лично ему достались заграничные брюки, я видел их на нем.

— Светло-серые? Их сшили в августе прошлого года, — сказала женщина, шурясь на лампу.

— Я не разглядел, в поле фонарей нет. Там сыро, грязно, я шел с трудом и боялся оступиться. К счастью, на мне были кожаные ботинки, иначе промочил бы ноги. Наконец он сказал, что мы пришли. Перед нами темнело несколько деревьев, под деревьями я заметил что-то мертвенно белое — это оказались гробы.

Э опустил голову, его низкий лоб поблескивал в лучах лампы. Он не смел и не мог говорить о том чувстве, которое овладело им, когда спутник кивнул ему на гробы и сказал: «Номер семнадцать и восемнадцать. Опознавай!» Тела уже стали разлагаться; они были страшно изуродованы: грудь разорвана, ноги перебиты, брови сведены, зубы оскалены. Тот человек закрыл гробы, но Э казалось, что мертвецы сейчас встанут и бросятся на него.

От страха Э не мог двинуться с места. Сопровождавший его человек зажег одну за другой несколько спичек и вернул Э к действительности: «Видишь номера семнадцать и восемнадцать?» Э машинально глядел на гробы. В слабом пламени спички они, казалось, извиваются, как змеи. Тушью арабскими цифрами на одном гробу было написано «семнадцать», на другом — «восемнадцать». «Я пришел проститься с тобой, племянница». Он помолился про себя, взглянул на покойную, но не осмелился подойти и бросился бежать. «Этого я сестре не скажу», — решил он и продолжал:

— Он сказал, что на каждом гробу написан номер. И номера их гробов — семнадцать и восемнадцать — он хорошо помнит. Мы подошли ближе, и я увидел кое-как намалеванные цифры.

— Семнадцать и восемнадцать! — вне себя закричала старая женщина, на лице ее было безутешное горе, глаза затуманены слезами. Она как бы снова пережила тот ужасный вечер, когда ей сообщили страшную весть. Ошеломленная, убитая горем, едва не теряя сознание, она ощутила в сердце какую-то странную пустоту, и тело ее словно поплыло, потеряв точку опоры. Теперь она поняла, что уже не услышит, как они открывают дверь, не увидит, как войдут оба, живые, горячо любимые. Этого не будет никогда. Их больше нет. Остались только номера семнадцать и восемнадцать — сухие цифры, неумолимое свидетельство их гибели. Пламя гнева бушевало в ее сердце; сквозь пелену слез в глазах сверкала ненависть: «Будьте прокляты, убийцы!»

Э сокрушенно покачал головой и, стараясь придать голосу бодрость, сказал:

— Гробы у них добротные, доски крепкие.

Но это было слабым утешением. Вдруг у него возникло сомнение: не перепутал ли тот человек номера. Маловероятно, и все же сомнение, словно змея, жалило сердце.

— Теперь мне ничего не надо, — стиснув зубы, проговорила женщина, застыв от горя. Спавший на руках ребенок зашевелился, но не проснулся, лишь повернулся на другой бок. Женщина поправила на нем рубашонку и продолжала: — О, если бы я могла умереть! Сейчас, сию же минуту! Так же как они! Такие молодые, и такая у них судьба!.. — И продолжала скорбно и тихо: — Ты ведь помнишь, в тот год, когда умер мой муж, твоей племяннице было всего пять лет. Нелегко мне было одной ее вырастить и поставить на ноги… Потом она вышла замуж. Зять, честный и энергичный, нравился мне. У них родился сын: живой, умненький мальчик. — Женщина бессознательно погладила головку ребенка. — Они оба стали учителями, жили в согласии и дружбе. И я не переставала радоваться. Все у них было как у добрых людей. А теперь вот остались только номера. Лучше бы уж рухнули своды небесные и раздавили меня! Зачем они занимались недозволенным делом? Мне все-таки следовало бы это знать. Но дочь и зять говорили, что об этом не нужно спрашивать. Да и ты говорил, что спрашивать не стоит, бесполезно, мол. Но теперь мне не страшно. Чего мне бояться! Я теща Чжана и мать Ин-чуань! Вот выйду на улицу и стану кричать об этом. Что мне сделают?

Огонь ненависти сжигал ее, она говорила громко, совершенно не беспокоясь о том, что ее могут услышать. Затем похлопала ребенка по спинке.

— Ну нет! Зачем навязывать мальчику фамилию Сунь? Да-нань — Чжан, и только Чжан! Как жаль, что я не могу отомстить этим извергам!

Растерянный, объятый ужасом, Э смотрел на сестру. Он насторожился: не слышно ли шума на улице, и сказал:

— К чему это, пусть он будет Сунь. Разве так уж важно сохранить его прежнюю фамилию? Да, совсем запамятовал…

Он опустил руку в карман, вспомнив, что тот человек передал ему скомканный листок бумаги и сказал, что он от казненного. Чжан просил передать записку родным, а тот человек в первый момент забыл, и листок остался в брюках. Э с опаской взял листок, словно прикоснулся к мертвецу, зажал его в кулак и украдкой спрятал подальше в карман. Измученному всем виденным, ему было страшно.

— Они оставили записку, — сказал он.

— Записку!

Женщина вздрогнула, каждый нерв ее напрягся, как струна. Надежда, та надежда, которую лелеют, когда выбегают к воротам навстречу долгожданному гостю, залила ее горячей волной. Ей почудился смех дочери и зятя; и хотя с того времени, как она в последний раз слыхала их голоса, не прошло еще и десяти дней, ей казалось, что она не видела их целую вечность. Сейчас записка расскажет о них все, ответит на мучивший ее вопрос, протянет ниточку от ее сердца к их сердцам. Это было так важно!

Э вытащил записку. Она была написана на клочке пачки сигарет «Ляньчжун». На ней еще виднелись следы пальцев, в одном месте она была прожжена. На обратной стороне карандашом было наспех написано несколько слов. Э придвинул лампу и, сощурившись, принялся читать: «Нас ожидает смерть, но мы ни в чем не раскаиваемся. Пожалуйста, не горюйте о нас».

— Уму непостижимо! Их ждет смерть, а они ни в чем не раскаиваются!

«Умоляем заботиться о Да-нане, пусть он вам заменит нас». Так вот они, их мысли! Они не хотят ничего, только просят вырастить сына. Мечтают, чтобы он их заменил. Если Да-нань вырастет настоящим человеком, их жизнь продолжится в нем? Но в чем они не раскаиваются, матери было по-прежнему непонятно.

— Дай-ка я посмотрю.

Женщина схватила записку. Она так пристально, с таким вниманием вглядывалась в нее, словно завзятый книголюб — в какую-нибудь очень редкую книгу. Но читать она не умела.

В комнате стало совсем тихо. Ребенок чуть слышно посапывал. И хотя мать не могла прочитать записку, она поняла ее сердцем, и не только поняла, но глубоко проникла в ее смысл, и перед нею вдруг раскрылись сокровенные мысли дочери и зятя. И будто новые жизненные силы влились в ее существо. Теплое чувство переполнило сердце. Она огляделась: знакомые до мелочей предметы при свете лампы выглядели как обычно. Она прислушалась, но за стеной было тихо, лишь с улицы доносилось пение, сопровождаемое звуками хуциня.[81]

— Да-нань, сердце мое, пойдем спать.

Она встала, поцеловала мальчика в головку и положила записку в карман его рубашки, потом пошла к лестнице. Печальные глаза ее светились материнской лаской; шаги стали легче, увереннее. Она была полна решимости взять на себя заботы о ребенке и заменить ему мать.

— А-а… — Ребенок насупился и, не открывая глаз, нежно, протяжно позвал: — Ма-ма!..

1927

Ба Цзинь

СЕРДЦЕ РАБА

— Мои предки были рабами! — с гордостью сказал мне однажды Пэн.

У меня много друзей, и все они, рассказывая о своих предках, самодовольно заявляют: «Мои предки имели рабов!» Многие из друзей и поныне владеют рабами, у некоторых, правда, рабов совсем мало, а то и вообще нет; поэтому в разговорах друзья нет-нет да и вспомнят с горечью былые деньки.

А я сам? Как подсказывает мне память, у моего прадеда было четыре раба, у деда — восемь, у отца — шестнадцать. Эти шестнадцать рабов принадлежали мне. Самодовольство распирало меня: я рабовладелец. Но мало того, я намерен был вдвое увеличить количество рабов.

И вот в моей жизни появился Пэн: он спокойно, без тени стыда, даже с гордостью заявил, что его предки были рабами. Мне казалось: он сошел с ума.

Я не знал его прошлого, но он был моим приятелем. Я познакомился с ним так же, как с остальными друзьями, совершенно случайно. Он случайно вторгся в мою жизнь.

Вот как было дело: однажды после полудня я возвращался из университета. Я брел по мостовой, погруженный в свои мысли. Сзади меня нагоняла машина, шофер непрерывно сигналил, но я не слышал. Еще момент, и все было бы кончено, но внезапно чья-то железная рука схватила меня и отбросила в сторону. Придя в себя, я оглянулся и увидел худощавого юношу с совершенно бесстрастным лицом. Я сердечно поблагодарил его. Не отвечая, даже не улыбнувшись, он только раз-другой смерил меня холодным взглядом. Но что это был за взгляд! Затем словно про себя сказал:

— В следующий раз будьте повнимательнее, — и ушел с высоко поднятой головой.

Так состоялось наше знакомство.

Мы учились в университете на разных факультетах: я изучал литературу, он — общественные науки. Мы слушали лекции в разных аудиториях, но виделись часто и каждый раз при встрече перебрасывались двумя-тремя фразами или проходили мимо, обменявшись равнодушными взглядами. Но в конце концов мы стали приятелями. Наши разговоры всегда были лаконичны, но мы никогда не говорили друг другу банальностей, вроде: «Какая хорошая погода». Слова, которыми мы обменивались, были отточены, как бритва.

Нас как будто связывала крепкая дружба, но я недолюбливал Пэна. Я подружился с ним, движимый чувством признательности и любопытства. Возможно, я уважал его, но питал к нему глубокую антипатию. В выражении его лица, в его речи, в манере держаться не хватало теплоты. Где бы он ни был, он всегда казался холодным и бесчувственным. Мне ничего не было о нем известно: он никогда не рассказывал о себе. Впрочем, судя по его жизни в университете, можно было заключить, что он из небогатой семьи. Не в пример многим студентам, он отличался бережливостью, не носил европейского костюма, не ходил в кино и на танцы. В свободное от лекций время либо читал, либо в одиночестве прогуливался по площадке или около университета. Он никогда не улыбался и постоянно пребывал в глубокой задумчивости.

Да, он постоянно о чем-то думал. За три года, что мы проучились вместе, я убедился в этом.

Однажды я не удержался и спросил:

— О чем ты думаешь целыми днями, Пэн?

— Ты не поймешь, — бесстрастно и холодно ответил он и, повернувшись, ушел.

Он был прав: я действительно не понимал, почему человек в его возрасте должен быть таким мрачным, непохожим на других; почему должен отказываться от всех удовольствий и замыкаться в себе, — этого я не мог постичь. И именно потому, что это казалось мне странным, я еще больше стремился разобраться во всем. Теперь я стал внимательнее следить за поведением Пэна, интересоваться книгами, которые он читал, присматриваться к людям, с которыми он встречался.

Друзей у него, кроме меня, почти не было. Разумеется, он был знаком кое с кем, но никогда ни с кем не сближался и не заводил друзей. Разговаривая, не менял выражения лица. И хотя мы с ним были давно знакомы, относился ко мне холодно. Видимо, из-за этого он и не нравился мне.

Ознакомившись с книгами, которые он читал, я понял, что читает он совершенно бессистемно, авторов многих книг я вообще не знал. Этих книг никто не спрашивал, они годами лежали на полках библиотеки. Пэн глотал все подряд: сегодня — романы, завтра — философские трактаты, потом переходил к истории. Откровенно говоря, понять его, судя по той литературе, которую он читал, было тоже нелегко: я не мог знать содержания книг, не прочитав их от корки до корки.

Однажды вечером Пэн неожиданно зашел ко мне. Мы не виделись более двух недель. В том семестре я жил вне университета, снимал поблизости удобную комнату; она находилась в верхнем этаже, и из окна ее открывался вид на университет, расположенную перед ним улицу и недавно сооруженную площадку для гольфа.

Войдя в комнату, Пэн бесцеремонно опустился на белоснежное покрывало софы и стряхнул пыль со своего старого поношенного халата. Некоторое время он молчал. Я сидел за столом и читал. Поднял голову, взглянул на него и опять уткнулся в книгу. И все же меня не покидала мысль, что на моей чистой софе сидит Пэн в старом халате.

— Ты не знаешь, Чжэн, сколько сейчас в Китае рабов? — спросил он вдруг своим обычным глухим голосом.

— Несколько миллионов, — ляпнул я, не задумываясь. Я не знал, верна ли эта цифра, но на днях слышал ее от одного приятеля. Меня этот вопрос никогда не интересовал.

— Несколько миллионов? Нет, десятки миллионов! — В его голосе зазвучала горечь. — Если понимать слово «рабство» шире, то, пожалуй, больше половины китайского народа — рабы.

«Как бы то ни было, сам я не раб, — подумал я с удовлетворением и взглянул на Пэна. — Почему он такой грустный?»

— А у тебя есть рабы? — спросил он вдруг без обиняков.

Я подумал: «Если он презирает меня за то, что у меня нет рабов, он ошибается — ведь у меня их шестнадцать». На губах моих заиграла самодовольная улыбка, и я гордо ответил:

— Разумеется, есть. Целых шестнадцать!

Он холодно усмехнулся. Брошенный на меня взгляд не выражал ни уважения, ни восхищения, одно лишь презрение. Он выказал пренебрежение к человеку, владеющему шестнадцатью рабами. Мыслимо ли это? Я глазам своим не верил, не понимал — почему? Я стал над этим размышлять. Внезапно меня осенило: возможно, он ведет себя так странно из зависти, ибо, судя по его достаткам, у него, конечно, нет рабов. И тогда я спросил его с участием:

— У вас в семье, наверное, не было рабов?

Он снова посмотрел на меня. На этот раз его взгляд был преисполнен гордости.

— Мои предки сами были рабами! — сказал он с достоинством. Он произнес это без малейшего стыда, словно говорил о своих заслугах.

Я пришел в еще большее изумление:

— Не может быть! Зачем ты скромничаешь? Ведь мы с тобой друзья.

— К чему мне скромничать, — удивился он, будто я произнес что-то необычное.

— Но ведь ты ясно сказал, что твои предки были рабами, — пояснил я.

— Мои предки в самом деле были рабами.

— Однако ты учишься в университете… — Я все еще отказывался верить его словам.

— Ты хочешь сказать, что потомки рабов не должны учиться в университете? — спросил он вызывающе. — Так ведь и твои предки вряд ли были свободными.

Я подскочил, схватившись руками за голову, словно меня ударили плетью. Мне было нанесено смертельное оскорбление. Я подошел к Пэну и бросил на него гневный взгляд:

— Ты думаешь, у меня предки такие же, как у тебя? Нет. Тысячу раз нет! Говорю тебе: у моего отца шестнадцать рабов, у деда было восемь, у прадеда — четыре. У моих древних предков тоже были рабы.

Откровенно говоря, я точно ничего не знал. Возможно, прадед мой был мелким торговцем и не имел рабов; может быть, сам он был дальним потомком раба. Но в мечтах своих я постоянно видел его сановником, владеющим прекрасным дворцом, наложницами и сотнями рабов.

Иногда я говорил:

— Мой прапрадед был сановником!

И вдруг Пэн осмелился так оскорбить меня, заявить, будто я — потомок раба. Ни разу в жизни я не терпел подобной обиды. И не потерплю! Я отомщу! Я бросил на Пэна взор, полный негодования. Наши взгляды скрестились, и вдруг, к удивлению своему, я почувствовал, как под его холодным ненавидящим взглядом постепенно улетучилось мое возбуждение. Ко мне вернулось спокойствие. Я подумал, что нужно быть с ним повежливее: ведь он спас меня. И я вернулся на свое место.

— Да, я верю тебе, — голос его был тверд. — такие, как ты, безусловно являются выходцами из рабовладельческой семьи, а такие, как я, — нет. Именно поэтому я горжусь собой. — В его словах звучала явная насмешка.

Я был уверен, что он ослеплен завистью, и рассмеялся. На его лице появилось выражение гнева. Он взмахнул рукой так, словно хотел, чтобы я исчез с его глаз.

— Ты смеешься? Да, я горжусь своим происхождением, чувства рабов близки мне… Но тебе не понять этого. Что можешь знать ты, предающийся сладостным снам под теплым одеялом в роскошном доме?… Как страстно желал бы я, чтобы раскрылись глаза у таких людей, как ты… Да, я потомок рабов! И не собираюсь скрывать этого. Могу во всеуслышание заявить, что я потомок рабов. Мои родители были рабами, мой дед был рабом, и мой прадед был рабом. Вряд ли в роду у нас найдется человек, который не был бы рабом.

Я подумал: он явно не в себе, и лучше всего под каким-нибудь предлогом выпроводить его, чтобы не натворил беды. Но тут он снова заговорил:

— Да, у тебя шестнадцать рабов. Ты доволен, весел, горд. Но известно ли тебе, как живут твои рабы? Знаешь ли ты вообще историю жизни хоть одного, да, хотя бы одного раба?… Нет, ты не можешь знать! Ладно, я расскажу тебе…

Мой дед был очень преданным рабом. Я не встречал людей более преданных, чем он. Чуть не полвека, не покладая рук, трудился он на своего господина. Сын раба, он с самого детства был рабом. Я помню его только седым. Тогда мы жили в лачуге около господского дома — отец, мать, дед и я. Однако мать редко спала в нашей каморке: она должна была прислуживать наверху госпоже и ее дочери. Я часто слышал, как господин и его сын ругали моего деда, а он, красный, с опущенной головой, непрерывно повторял: «Да, слушаюсь…» — и работал еще усерднее. Зимой, когда ветер сотрясал крышу нашей жалкой лачуги и холод проникал во все щели — я, отец и дед от холода не могли заснуть под ветхим одеялом на жесткой кровати. Мы собирали сучья, листья и сухую траву, разжигали на земляном полу костер и грелись, усевшись на корточки. Тогда дед садился на своего конька и во всех подробностях рассказывал случаи из своей жизни, а затем начинались его поучения о том, что я должен стать настоящим, честным человеком и так же преданно, как он, служить господину, ибо добро всегда будет вознаграждено. Отец разговорчивостью не отличался. Когда заканчивались поучения деда, костер уже угасал, да и время было позднее. Мы ложились втроем на одну кровать и, обняв друг друга, мерзли всю ночь. Наконец пришло «вознаграждение», о котором говорил дед. Однажды ранним утром он исчез. Его нашли повесившимся на суку ясеня в господском саду. Я не видел его лица после смерти: мать не разрешила мне взглянуть, деда поспешно готовили к погребению. Он лежал на топчане, верхняя часть тела была прикрыта рогожей, и я увидел большие грязные ноги. С тех пор дед исчез из моей жизни. Никогда больше я его не видел. Почему он повесился? Говорили, причина очень проста. За день до его смерти господин обнаружил, что у него пропала ценная вещь, и сказал, что наверняка ее стащил дед и продал. Дед оправдывался, уверяя, что всегда был очень предан господину и не посмел бы украсть. В ответ господин надавал деду пощечин, обругал и потребовал, чтобы он возместил пропажу. Деду было очень стыдно: он чувствовал, что господин не простит его, что он не вернет доверия господина и никогда не сможет отблагодарить его за доброту. Горе его было беспредельно. Вдобавок ко всему, будучи рабом, он не имел никаких сбережений и не мог выплатить требуемую сумму. И вот после пятидесяти лет верной службы он удавился на ремне, перекинув его через сук ясеня. Таково было «вознаграждение», в которое верил дед. Дворня жалела его, но все считали деда повинным в краже. Я оказался не только потомком рабов, но и внуком вора. Но я не верил, что дедушка вор. Я знал: он не мог этого сделать, он был честным. Как всегда по вечерам, отец обнимал меня и тут же засыпал, измученный за день работой. Тогда я вспоминал своего милого дедушку. Я не мог заснуть. Мысленно я видел его доброе лицо. Слезы застилали мне глаза. Однажды мне показалось, что я лежу в объятиях деда. Крепко обняв его, я взволнованно сказал: «Дедушка, я знаю, ты не мог украсть. Я в этом уверен!» «Ню-эр, что ты говоришь?» — раздался голос отца. (Я родился под знаком быка, поэтому в детском возрасте меня называли Ню-эр.) Я протер глаза. Образ деда исчез, рядом со мной лежал отец. Я громко заплакал. Теперь и отец не мог заснуть. Он понял мое горе и тоже всплакнул. «Ню-эр, ты прав, — утешал он меня, — наш дед не обокрал господина. Я знаю, кто стащил ту вещь». Я начал тормошить отца, взволнованно упрашивать: «Скажи кто. Скажи! Ты знаешь. Ты должен сказать мне». Отец, по-видимому, был в затруднении. Он помедлил, сквозь слезы поглядел на меня и, вздохнув, горько произнес: «Поклянись, что никому не расскажешь». Я поклялся. И хотя клятва ребенка ненадежна, он поверил мне. «Вещь украл сын нашего господина, — печальным голосом произнес отец. — Дед тоже об этом знал. Только сказать не смел. И решил расстаться с жизнью. Теперь деда нет и рассказывать правду бесполезно: кто поверит?…»

Лицо Пэна выражало страдание. Помолчав, он горько усмехнулся и добавил:

— Может, отец говорил другими словами, но смысл их я хорошо запомнил. Поверь, я не придумываю.

Я молча кивнул головой. Он продолжал:

— Хотя мне были непонятны доводы отца, но я поверил ему и больше не расспрашивал. Я только вспоминал своего деда и оплакивал его. Но были живы отец и мать. Я любил их, они любили меня. После смерти деда лицо отца всегда было печальным, я редко видел его улыбающимся. Однажды вечером — это было зимой — мы с отцом грелись дома у огня. Вдруг на улице раздался шум: кто-то громко взывал о помощи и стонал. Я испугался, торопливо укрылся в объятиях отца, крепко обхватив его за шею. Отец ласково шептал мне на ухо: «Ничего не бойся! С тобой папа». Потом на улице все смолкло. Вскоре кто-то кликнул отца и сказал, что его требует господин. Отец ушел и долго не возвращался. Я сидел дома один и сильно трусил. Наконец отец вернулся вместе с матерью. У обоих были заплаканные лица. Обняв меня, отец долго плакал, и мне пришлось несколько раз окликнуть его. Он заговорил с матерью о чем-то печальном. Я уже не помню, о чем шел разговор, — смысл некоторых слов я тогда еще не понимал. В памяти остались лишь фразы: «Мне лучше умереть. Какая польза от моей жизни? Мы рабы нашего господина. Мы должны ему повиноваться… У нас могут родиться еще дети, у детей появятся внуки, но все они будут рабами, и ни один не избежит рабской доли. Стоит ли жить для того, чтобы сын стал рабом, чтобы продолжался рабский род? Нет, лучше я продам свою жизнь господину. Тогда Ню-эр сможет учиться и стать человеком…»

Глаза Пэна покраснели. Помолчав, он снова продолжал: — Голос отца до сих пор отчетливо звучит в моих ушах, я буду помнить его всю жизнь. Я невольно приукрасил его слова, специально для тебя, но если бы даже я не сделал этого, ты мог бы почувствовать горячее сердце моего отца… Мать не ответила. Обняв отца, она горько плакала и причитала: «Зачем ты покидаешь меня?» Я не понимал, почему родители так убиваются, но тоже плакал. На следующее утро, когда мы еще спали, за отцом пришли. Мать, уцепившись за его рукава, плакала. Глядя на мать, я тоже плакал и хватался за отца. Нам сказали, что отец прошлой ночью убил человека. Я не поверил: ведь прошлой ночью он вместе со мной грелся у огня. Когда на улице поднялся шум, я сидел у отца на коленях, он был со мной и потому не мог убить на улице человека. Теперь мать казалась безучастной ко всему. Уронив голову, она молчала, позволив увести отца. Я был очень возбужден. Схватив отца за рукав, я хотел спросить его обо всем, но не успел произнести и слова, как меня отшвырнули, а отца увели. С тех пор из моей жизни исчез и отец. Я уже никогда его не увижу. Говорили, что через несколько месяцев он умер в тюрьме. Мать больше не работала в господском доме. Мы переехали в лучшее помещение, а я получил возможность учиться. Конечно, наши расходы оплачивались господином. Он купил жизнь моего отца: отец умер вместо его сына (впоследствии я узнал, что убийство совершил сын господина). Господин не нарушил обещания… Но ты думаешь, я признателен ему? Нет, я его ненавижу, ненавижу его сына. Они мои враги. Они погубили моего деда и отца. И все же я должен пользоваться их деньгами: за них заплатил жизнью отец. Он пожертвовал своей жизнью, чтобы я мог учиться в университете. Отец достиг своей цели. Как бы то ни было, на мне должен прекратиться род рабов.

Пэн замолчал. Искаженное гримасой лицо его выражало гнев и в то же время покорность. Он до крови закусил губу, желая, видимо, совладать с собой. Мне казалось, что он что-то скрывает. Его рассказ несколько тронул меня, но я не выдержал и окинул его острым, испытующим взглядом, словно спрашивая: «Какую же тайну ты скрываешь?»

Пэн, видимо, понял мою мысль и вдруг побагровел то ли от стыда, то ли от гнева. Он поднялся, прошелся по комнате и снова сел.

— Да, я не все рассказал, — продолжал он. — Но сейчас доскажу. Однажды, вернувшись из школы раньше обычного, я увидел, что мать с каким-то мужчиной сидят на кровати. Они не заметили меня. Спрятавшись за дверью, я принялся за ними наблюдать. Стыд и гнев распирали мне грудь. «Я учусь в школе, стараюсь добросовестно заниматься, а мать забавляется дома с мужчиной!» — эта мысль больно ранила мне сердце. Но я любил мать и не хотел оскорблять ее при чужом человеке. К тому же я его узнал: это был сын нашего господина. Именно он! Это он погубил моего дедушку, моего отца, а сейчас пришел погубить мою мать. В глазах у меня потемнело от гнева. Я, кажется, успел услышать, как мать шепнула ему: «Уходите скорей, а то вернется Ню-эр». Сын господина что-то ответил, и мать продолжала: «Прошу вас, не приходите часто, а то столкнетесь с ним. Пожалейте меня!» Когда я очнулся, в комнате осталась одна мать. Она задумчиво сидела с поникшей головой на краю кровати. Вбежав в комнату, я бросился к матери и уткнулся ей в колени. Она вздрогнула, лицо ее залилось краской. Она испуганно спросила: «Это ты?» Я крепко обнял ее и стал укорять: «Мама, как тебе не стыдно! Не прошло и года после смерти отца, а ты проводишь время с другим!» Она молчала, но я чувствовал, как задрожала ее рука, лежавшая на моей голове. «Я учусь, а ты чем занимаешься?! И не стыдно тебе, мама!» — «Ню-эр!» — воскликнула мать и, упав на кровать, забилась в рыданиях. Слезы матери смягчили меня. Я вспомнил, как она меня любит, как жалеет, как каждый вечер вместе со мной повторяет уроки, как подбадривает меня. И я виновато сказал ей: «Мама, я не прав. Я не должен был причинять тебе боль. Прости меня». Она не двигалась. Только через несколько мгновений подняла голову и, обняв меня, печально промолвила: «Нет, ты прав, Ню-эр. Это я должна просить у тебя прощения. После смерти отца в моем сердце остался только ты, и живу я только ради тебя. Если бы не было тебя, я предпочла бы умереть вместе с твоим отцом. Разве ты не помнишь, что говорил отец перед смертью? Он сказал, что ты не должен быть рабом, что ты должен учиться и стать человеком. Он пожертвовал своей жизнью, а разве я не могу пожертвовать своим телом? Не знаю, то ли желая оскорбить отца, то ли по какой-нибудь другой причине сын господина вечно приставал ко мне. Говоря по совести, когда я работала в господском доме, я все время старалась избегать его и осталась чиста душой и телом. Но теперь, после того как твой отец умер и мы переехали сюда, он стал приходить ко мне. Конечно, я понимаю, что для него я только забава. Но что поделаешь — я хороша собой. Теперь мы не работаем на них, но живем на их деньги. Ты должен учиться, и тебе тоже нужны их деньги. Я вынуждена уступать ему. Он приходил сюда уже много раз… Сынок, прости меня! Для того, чтобы ты учился, чтобы не был больше рабом, твоя мать не пожалела себя». Конечно, и мать тогда говорила не так, и мои слова были иными. Я помню только смысл нашего разговора. Я крепко обнял ее; я почувствовал, что люблю ее, люблю еще сильнее, чем прежде. Охваченный чувством жалости, я умолял ее: «Мама, ты так мучаешься. Я брошу учебу. Не хочу, чтобы ты страдала. Лучше я останусь рабом». Она поспешно прикрыла мне рот рукой: «Не болтай глупостей! Ты должен учиться, должен стать человеком. Тело твоей матери уже осквернено. Чтобы ты учился, твоя мать согласна страдать всю жизнь». Плача, она весь вечер уговаривала меня, и в конце концов я внял ее мольбам. На следующее утро я, как обычно, пошел в школу и больше не заводил таких разговоров. Я был прилежным и жадно впитывал в себя знания. Я верил, что они откроют мне путь в землю обетованную. Я решил во что бы то ни стало выполнить волю отца, желавшего, чтобы в нашем роду не было больше рабов. Но горькая действительность давила тяжелым бременем, а призрак прошлого когтями впивался в сердце. Жизнь мучительна, в особенности для человека, который напрягает все силы, чтобы выкарабкаться из рабского положения. И все же в моем сердце жила надежда, я любил мать и помнил ее желание. Это побуждало меня терпеть все. Сын господина приходил часто, даже при мне. Мать его принимала. Я смертельно его ненавидел, но ничем не выказывал своей ненависти. После его ухода мать становилась другой. Не переставала плакать, и стоило немалых усилий ее успокоить. Мать не выдержала бы долго такой жизни. Но, к счастью, через четыре-пять месяцев сын господина взял себе молодую наложницу и перестал к нам ходить. Несколько лет, до самого моего отъезда, мы жили спокойно. Перед смертью мать очень страдала. Ее, видимо, мучила мысль, что она не доживет до моего окончания университета, и еще воспоминания о принесенной ею жертве. Чем я мог ее утешить? Я только рыдал у нее на груди. Прошло три года, как умерла мать. Я постоянно вспоминаю о ней, все время вижу перед собой деда и отца. Часто думаю об их жалком существовании и горжусь ими. Мой дед был рабом, и я горжусь этим, мне ни капли не стыдно! И хотя дед повесился, ложно обвиненный в краже, а отец, вместо преступника пошел в тюрьму и там умер, мать была опозорена, — никто не может обвинить их в непорядочности. Разве загубили они кого-нибудь?… — Пэн едва не кричал: — Да, ты можешь смеяться над ними, можешь их презирать. Если бы ты знал их сердца! Их золотые сердца, которые не найти у людей, подобных вам! Часто до глубокой ночи я не могу сомкнуть глаз. Я думаю о них. Одна мысль гложет меня. Я нежусь в постели, а где-то еще миллионы рабов оплакивают свою несчастную долю; они живут такой же жизнью, как жил мой дед, так же сильно страдают. Сейчас, когда господа находятся в объятиях сна, одни рабы, ложно обвиненные в краже, ждут утра, чтобы повеситься; других принудили понести наказание за господ, и они ждут, когда их поведут в тюрьму; их дочери спят в объятиях господ; дети горько плачут, в последний раз обнимая отцов. В такие минуты сердце мое наполняется беспредельной ненавистью. Я проклинаю вас, проклинаю людей, подобных тебе! Я готов истребить вас всех до единого! Вы загубили моего деда, купили жизнь моего отца, надругались над моей матерью. Они давно мертвы, а вы все еще живете. Я должен отомстить вам…

Вид его был ужасен. Он встал, подошел ко мне. В страхе я готов был кричать и приготовился защищаться. Но он прошел к окну и стал смотреть на улицу. Внезапно, указывая на что-то пальцем, он гневно сказал:

— Смотри!

Взглянув в указанном направлении, я увидел площадку для гольфа, залитую электрическим светом; несколько служителей прохаживались у входа, а полуобнаженная девушка-иностранка продавала билеты. Разодетые молодые люди и девушки с праздным видом направлялись ко входу.

— Мы трудимся в поте лица. Вешаемся, умираем в тюрьмах, наши женщины терпят надругательства, наши дети горько плачут. А эти? Ни у одного из них нет совести!

Слушая его гневный голос, я вдруг прозрел. Воображение нарисовало мне множество трагических картин. А я еще хотел удвоить количество своих рабов. «Шестнадцать и тридцать два» — эти две цифры неотступно стояли перед моими глазами. Мне вдруг показалось, будто это я — сын господина, будто это я ложно обвинил чужого деда, загубил чужого отца, надругался над чужой матерью. Ужас охватил меня. Мне показалось, будто пришел час возмездия, и я закричал в страхе.

— Что с тобой, Чжэн? Почему ты кричишь? — спросил Пэн мягко.

Я долго не мог произнести ни слова, только протирал глаза.

— Ты меня боишься? Но ты ведь знаешь, что я не могу причинить тебе вреда, — сказал он, усмехнувшись.

Я успокоился и пристально поглядел ему в лицо: в нем не было злобы.

— Пэн, — спросил я с удивлением. — Зачем ты спас мне тогда жизнь? Я ведь тоже рабовладелец и, стало быть, твой враг. Что же ты не дал машине задавить меня?

Он долго молчал. Затем улыбнулся и с горечью произнес:

— Возможно, во мне все еще бьется сердце раба.

Я был тронут и молча смотрел на него, еле сдерживая слезы.

Решив, что я его не понял, он пояснил:

— Навсегда отказаться от собственного счастья и строить счастье для других, добровольно, без малейшего сожаления жертвовать ради других собственной жизнью — вот как поступает человек с сердцем раба. Это сердце прадед мой передал моему деду, дед — отцу, отец — мне.

Он показал рукой на грудь. Я взглянул, и мне показалось, будто я вижу большое алое сердце. Я опустил голову и взглянул на собственную грудь под красивой фланелевой пижамой.

— Это сердце раба… Когда только я избавлюсь от рабской психологии? — В словах его слышалось отчаяние.

Я зажал уши. Пожалуй, у меня вообще не было сердца, даже сердца раба! Стыд, страх, печаль, смятение охватили меня.

Я даже не заметил, когда ушел Пэн.

Потом я редко его видел. Он стал вести себя довольно странно: почти не показывался на площадке, не гулял около университета, редко бывал дома. Мы стали чужими. Вскоре я забыл о нем. У меня были свои друзья, свои развлечения. Я ходил в кино, посещал танцы, играл с девушками в гольф. А когда разговор заходил о рабах, я гордо заявлял:

— У нас в семье их шестнадцать, но у меня непременно будет тридцать два!

Не прошло и нескольких лет после окончания университета, как желание мое осуществилось: у меня стало тридцать два раба. Они верно служили мне и моим домочадцам. Я рад, я доволен, я горд! И начисто забыл историю раба, которую мне рассказал Пэн.

Однажды я вместе с женой дышал свежим воздухом в саду, а пятеро рабов, стоя на почтительном расстоянии, ожидали моих распоряжений. Я просматривал свежую газету и в отделе городской хроники случайно натолкнулся на заметку о расстреле революционера по фамилии Пэн, имя тоже совпадало. Я понял, что это мой благодетель, которого я давно забыл. Его рассказ вновь всплыл в моей памяти, и я подумал, что теперь он навсегда избавился от своего рабского сердца, и в их роду больше не будет рабов. Возможно, это было счастье для Пэна. Но я вспомнил, как он спас мне жизнь, и почувствовал невольную грусть. Рассеянно глядя в газету, я некоторое время пребывал в раздумье. Потом обронил тяжелый вздох.

— Милый, о чем ты вздыхаешь?

Жена бросила на меня тревожный взгляд и ласково погладила мою руку.

— Так, ни о чем. Умер один мой бывший однокашник. Бедняга! — ответил я рассеянно и, взглянув в красивое лицо жены, исполненное заботы, в ее большие ясные глаза, сразу обо всем забыл.

1931

ДОЖДЬ

1

Несколько дней подряд льет дождь; небо сплошь затянуто тучами.

С утра до позднего вечера я сижу за письменным столом. Стол стоит у окна, и, поднимая голову, я вижу, как дождевые ручейки струятся по стеклам. Взгляд мой уходит дальше, за окно, где виднеется лишь мутная пелена дождя; его капли с монотонным шорохом падают на каменные плиты двора.

Вначале этот шорох доходил лишь до моего слуха, затем постепенно проник в самую душу, лег камнем на сердце, мешал сосредоточиться. К вечеру текст стал расплываться перед глазами, я захлопнул книгу, встал, прошелся по комнате и закурил.

После двух-трех глубоких затяжек в глазах потемнело, но я по-прежнему отчетливо слышал звук собственных шагов.

Чудовищная мысль пришла мне в голову: может быть, я один во всем мире? Эта мысль гнала меня из дома. Не медля больше, я бросил сигарету, надел пальто, шляпу и, поспешно спустившись по лестнице, через черный ход вышел на улицу.

В узком переулке было тихо. Ноги скользили по мокрым плитам тротуара, капли дождя били в лицо, заливали стекла очков. Но я не обращал внимания — внутри у меня пылал огонь. Я радовался дождю, который мог его загасить. Из переулка я вышел на довольно широкую улицу — передо мной расстилалась холодная пустота: тусклый свет фонарей дрожал над дверьми лавок, беззвучно катились коляски рикш. Мимо мелькали какие-то бесплотные тени. Все было мертво. Только дождь шумел настойчиво, неумолчно, ударяя каплями о безжизненную землю.

Я шел быстро, не замедляя шагов. С полей шляпы струилась вода, оседая брызгами на стеклах очков, но я не пытался их смахивать, даже не вынул рук из карманов пальто. Я ничего не видел впереди, и не старался увидеть. Что-то неведомое давило на меня своей тяжестью, и сопротивление было бесполезно. Единственное, что мне оставалось, — это идти и идти.

Но куда идти — я не знал, да и не хотел знать. Я шел по лужам, промочил ботинки, носки. Но лишь одна мысль владела мною — идти вперед, ни на секунду не останавливаясь, не то, казалось мне, меня схватят чьи-то цепкие руки.

Я миновал одну улицу… затем другую… передо мной по-прежнему лежала холодная пустота. Не знаю, как долго я шел, не замечая ни холода, пи усталости, но меня сжигал все тот же огонь, и холодные капли, пробравшись под одежду, не принесли ни малейшего облегчения.

У какого-то переулка я вдруг остановился и, даже не успев подумать, зачем я это делаю, свернул в него.

В переулке тоже было тихо. В редких окнах еще горел свет, но из них не доносилось ни шуток, ни смеха. У черного хода дома номер три я остановился, и лишь когда собрался постучать в дверь, со смешанным чувством изумления и испуга осознал, что здесь живет Юй.

За те четыре-пять дней, что мы не виделись, его и без того бледное лицо стало пепельно-серым. Увидев меня, он растерялся и молча провел вверх по лестнице в свою комнату.

— Зачем ты здесь? Я же не велел тебе приходить, — с укором произнес Юй, но тут же крепко, по-дружески пожал мне руку.

Я взглянул на него с признательностью, легонько высвободил руку и шепотом спросил:

— Ничего нового?

В глазах Юя появилось страдание; он кивнул было, но тут же с убитым видом покачал головой.

— Неужели пет никакой надежды? — спросил я и сам испугался своего вопроса.

Он тронул меня за плечо:

— Не так громко. — И помолчав, добавил: — Где она, мы не узнали, но говорят, условия в тюрьме сносные.

— А это точно?

— Кто знает! Во всяком случае, нам известно только это. Мы многим поручали разузнать о ней, но пока безуспешно. Боюсь, нам не удастся с ней увидеться.

Юй старался держаться спокойно. Несколько дней назад он говорил то же самое — очевидно, за это время не узнал ничего нового.

— Стой! Да ты весь мокрый, — воскликнул он вдруг. — Тебе не следовало приходить сюда. Надо быть осторожным.

С грустной улыбкой я снял пальто и намокшую шляпу, положил их на табурет и присел к письменному столу.

— Не могу я больше так жить, — вырвалось у меня. — Задыхаюсь один в своей комнате. Ты не знаешь, как это страшно — страшнее, чем в тюрьме.

— Больше выдержки! И старайся не думать о своих страданиях! — Он тоже сел, участливо поглядел на меня и стал уговаривать прерывающимся голосом: — Надо быть терпеливым. Разве я лучше живу? — Он замолчал и стал ерошить рукой волосы, что-то, видимо, его мучило, может быть, какие-нибудь горестные воспоминания? Я знал, что он думает о ней.

— Приехала ее мать… — Он опустил руки, с силой прижав их к столу. Затем, пересилив себя, тихо продолжал: — Она живет здесь. У меня не хватает духа сказать, что случилось с ее дочерью, да и скрывать нелегко. Ведь она тетка мне, я вырос у нее на глазах. Она договорилась с Хуа, что приедет сюда. Хуа сказала мне об этом. Тогда мы не думали, что такое случится. Сам посуди, как я могу сказать ей правду — ведь она уже немолода, скоро пятьдесят…

Голос его дрожал, и он умолк, чтобы не разрыдаться передо мной.

Хуа не раз говорила, что очень любит свою мать; часто рассказывала нам о том, какая она хорошая: оставшись вдовой, она не вышла вторично замуж, чтобы дать Хуа образование, вырастить ее. Ей так хотелось, этой умной, добросердечной женщине, чтобы Хуа нашла себе хорошего мужа и была счастлива. Она не всегда понимала дочь, но любила ее всей душой. А теперь… Я вспомнил, что говорила мне Хуа, и с трудом подавил боль в сердце.

— Надо во что бы то ни стало придумать, как спасти ее, — сказал я тихо, словно обращаясь к самому себе. Я мучительно думал над тем, как помочь девушке, но голова моя вдруг отяжелела, а мысли будто застыли.

— Что придумаешь, если никто не знает, куда ее увезли, — с горечью произнес Юй.

Я знал, что это не пустые слова, Юй делал все возможное, чтобы выяснить, где Хуа.

«Может быть, она уже покинула этот мир», — неожиданно пришло мне в голову; я пытался отогнать эту мысль, но она не уходила, и я невольно высказал ее вслух.

— Нет, нет, не может быть! — с жаром возразил Юй, будто от участи Хуа зависела и его жизнь; голос его понемногу окреп. Казалось, он был полон решимости вырвать Хуа из рук врагов. — Она же не совершила ничего противозаконного.

— А разве для них это имеет значение? — Я стремительно поднялся, опершись руками о стол, и стал опровергать его доводы: — Она не хотела влачить жалкое существование, как другие, говорила то, что думала, делала то, что считала нужным — разве этого для них не достаточно?

Юй молча, растерянно смотрел на меня. Я успокоился и снова сел. Перед моим взором возник холщовый мешок лека… Вот меток падает в воду. В мешке мертвое тело. Я крепко зажмурился, так что глазам стало больно, сжал легко руками.

— Не может быть! Она живя — Решительный тон Юя заставил меня раскрыть глаза Но уверенность его вдруг погасла, и он с сомнением произнес — Впрочем, все случилось так неожиданно. В наше время ни за что нельзя ручаться.

Сверху послышался кашель, но вскоре затих. Юй что произнес больше ни слова. Комната погрузилась в тишину, но мне казалось, что я все еще слышу кашель женщины. Это была мать Хуа, и я невольно вспомнил о дочери. Боль и гнев снова овладели мною.

— Она еще не спит, засыпает только глубокой ночью. — Лицо Юя вновь помрачнело, и, глядя на меня, он с грустью проговорил: — Все думает о дочери. Боюсь, она уже кое о чем догадалась. Я не умею лгать и мог легко себя выдать. Недаром она часто смотрит на меня так печально, с немым укором.

— Она не догадывается, — неопределенно произнес я.

Я не собирался его успокаивать — просто нужно было хоть что-то сказать, и мне самому стало легче.

— Придет день, и я все ей скажу; не могу больше лгать, — произнес Юй тихим голосом, исполненным покорности и отчаяния; мне казалось, что он ждет от меня какого-то ответа, но я промолчал. Испуганно взглянув на меня, он неожиданно воскликнул;

— Кровь. Кровь. У тебя на лице…

Поднеся руку к лицу, я провел до щеке — на ладони были следы крови.

— Подумаешь, кровь! Всего лишь капля, — равнодушно ответил я.

Юй молчал; лицо его выражало не то удивление, не то испуг.

Я боялся услышать его голос, боялся встретиться с ним взглядом, боялся этой гнетущей тишины. Я встал, надел пальто, шляпу и, не произнеся ни слова, направился вниз. Мои шаги, по-видимому, обеспокоили мать Ауа: она снова закашлялась. Звуки кашля гнали меня, как удары бича. Я стремительно сбежал с лестницы.

Юй поспешно спустился вслед за мной; тихо, но очень настойчиво он уговаривал меня быть осторожнее. Это я слышал уже не в первый раз. Буркнув что-то в ответ, я вышел на улицу.

Невидимый огонь по-прежнему жег меня. Все так же лил дождь, Я шлепал по лужам, разбрызгивая во все стороны воду. В разгоряченное лицо бил ледяной дождь, вокруг была кромешная тьма. Я вздохнул, поднял воротник и зашагал дальше.

Казалось, впереди все окутано туманом. Я весь вымок до нитки, от воды шляпа стала тяжелой, на брюки налипла жидкая грязь. Но я все шел и шел, только бы не возвращаться в холодную, пустую комнату, где я так измучился.

Я потерял счет улицам, но которым прошел, потом свернул в переулок, остановился у дверей какого-то дома и поднял голову: белый лист бумаги с черной цифрой 10 на выкрашенной оранжевой краской двери.

Мысли неожиданно прояснились. Я не стал стучаться, а отступил на два шага и впился взглядом в неосвещенное окно наверху, черное и безжизненное. Совсем недавно стоило мне позвать: «Хуа», — как тотчас в окне доказывалась девушка, махала мне рукой, затем спускалась вниз и открывала дверь, Зa круглым столиком мы пили чаи, обсуждая самые различные вопросы. Я рассказывал о том, что сделал за день-два, пока мы не виделись, а она с жаром говорила о своей работе; иногда задавала вопросы до прочитанным книгам, нежно глядя на меня своими большими угольно-черными глазами, она Изливала все, что было у нее на душе, я же в свою очередь открывал ей свои самые сокровенные мысли. Такие встречи происходили у нас часто, иногда приходил и Юй. Еще дней десять назад я и Юй навестили ее и просидели в этой комнатке несколько часов. Но теперь все изменилось, и так неожиданно.

Друзья не раз меня предупреждали, чтобы я не приходил сюда, но ноги сами несли меня к этому дому, хотя я знал, что уже не найду здесь Хуа.

Не было сил уйти, и я, не отрываясь, смотрю на плотно закрытое темное окно — новые жильцы, по-видимому, еще не въехали. Вдруг я подумал, что Ауа дома и просто уснула, но тут же горько усмехнулся. Неожиданно передо мной мелькнули угольно-черные глаза, и казалось, только дождевые капли на очках мешают мне как следует их разглядеть. Так, под проливным дождем, я стоял до тех пор, пока в одном из соседних домов с шумом не распахнулась дверь; тут я подумал, что пора уходить — ведь меня могли увидеть.

Безжизненно-тусклые фонари едва освещали улицы; приказчик в папиросной лавке закрывал ставни; навстречу мне попалось двое-трое прохожих с зонтиками. Но все это словно меня не касалось. Л вдруг ощутил себя совершенно чужим в этом большом городе, и мне стало еще тяжелее, а огонь в душе жег все сильнее и сильнее. Я даже не ощущал дождя, который не ослабевал. Я шел по краю мостовой, едва волоча отяжелевшие, в облепленных грязью ботинках ноги, как вдруг услышал резкий сигнал несшегося на большой скорости автомобиля и отскочил в сторону. Меня обдало грязью, и вслед за тем я услышал звонкий смех.

«Насколько люди безразличны друг к другу!» — усмехнулся я с грустью, В то время как мысли, одна страшней другой, терзают мне мозг, другие весело смелются. Никому нет дела до моих страданий. Одиночество угнетало меня, вселяло в сердце невыразимую тоску. Пальцы рук, засунутых в карманы пальто, с хрустом сжались в кулаки. Пусть дождь льет сильнее и сильнее, пока потоп не поглотит меня и все окружающее!

Но дождь стал затихать. Стиснув зубы, охваченный отчаянием, я шел вперед. Я больше не видел холодных улиц, мне было все равно, куда идти. Вот еще переулок. Свернул в него и очутился у дома номер три. Я стоял у ворот со смешанным чувством страха и нерешительности: войти или не войти.

Я не хотел приходить сюда, боясь увидеть печальное лицо друга, услышать кашель несчастной женщины; я не смел протянуть руку и постучать, но ноги, как нарочно, снова привели меня сюда.

Я взглянул наверх: окно не светилось и было плотно закрыто, как и то, другое, которое я только что видел. Очевидно, женщина спит! Я многое бы дал, чтобы знать, что ей снится. Несомненно, веселая, жизнерадостная Хуа. Мысли мои обратились к матери Хуа. У нее было доброе лицо. Хуа показывала мне ее фотокарточку. Глазами и линией рта Хуа напоминала мать. Мной вдруг овладело желание увидеть мать Хуа, настолько сильное, что я не мог его преодолеть. Но ее сухой кашель терзал мне сердце, и я понял, что не смогу войти. Вздохнул и пошел дальше.

Домой я возвращался быстро, словно за мной гнались. Ни разу не остановился, не оглянулся и пришел, шатаясь от усталости.

2

На улице пасмурно и холодно. Хмурое небо лишает последней надежды. Я не нахожу себе места, не могу ни лежать, ни сидеть, хожу по комнате и курю сигарету за сигаретой, пока не закружится голова.

Вчера никто ко мне не приходил, и я ничего не знаю. Мучаюсь мыслями о Хуа. Ждал, что друзья хоть что-нибудь сообщат, но никто так и не постучал в мою дверь. Я вышел, побродил немного у дома Хуа и уныло поплелся домой. Всю ночь мне снилась Хуа, ее лицо, тоненькая фигурка.

Но, проснувшись, я уже не мог увидеть ее так же отчетливо.

Я снова стал шагать по комнате, но вскоре устал и сед к столу. Полистал какую-то книгу, прочел вслух несколько фраз, не вникая в смысл прочитанного.

Тихонько скрипнула дверь. Я поднял голову. Хуа тенью скользнула в комнату и, как обычно, слегка улыбнулась.

— Хуа! — крикнул я с радостным испугом, вскочив с места.

Но дверь была по-прежнему заперта. Нет, Хуа не придет!

Я порылся в ящиках стола, в книжном шкафу, надеясь найти хоть что-нибудь, напоминающее о девушке. Перерыл все, но так ничего ж не нашел. Ни бумаг, ни писем. Правда, в моем дневнике было немало записей о Хуа, и, листая его, я словно видел перед собой девушку; часто говорил ей, смеясь, что она живет в моем дневнике. Но теперь и дневник был уничтожен. Как же восстановить в памяти ее облик?

В одной из старых книг я совершенно неожиданно обнаружил поблекшую от времени фотографию. На ней были Хуа, я и еще двое товарищей. Обычно такой группой мы не фотографировались, но в тот раз — не знаю почему — снялись в парке. Это было два года назад, когда Хуа еще носила косички.

Я долго смотрел на фотографию, пытаясь вспомнить то счастливое время, но на выцветшей фотографии Хуа трудно было узнать. Я с грустью держал в руках эту единственную фотографию, зная, что и ее придется уничтожить.

С трудом дождался я вечера, когда пришел Юй. За те два дня, что мы не видались, у него прибавилась прядь седых волос.

— Какие новости? — спросил я, замирая от страха.

— Боюсь, что все кончено, — с болью в голосе ответил он и устало прилег на кровать.

Я ждал такого ответа и не стал больше спрашивать, лишь ходил по комнате и курил.

— Хуан! — позвал меня Юй, поднявшись с кровати. — Надежды, видимо, нет, — сказал он. — Они отрицают, что Хуа была у них; говорят, будто о такой не слыхали. Значит, ее нет в живых. Ты был прав.

Полные отчаяния, воспаленные глаза друга были устремлены на меня. Казалось, он сейчас разрыдается. Но он сдержал слезы, только лицо его исказилось от боли.

Юй подтвердил предположение, высказанное мной в тот вечер, но сейчас мне стало страшно.

— А что будет с матерью Хуа? — спросил я.

— Вернется домой, — ответил Юй упавшим голосом.

— Домой? Не дождавшись дочери?

— Как раз об этом я и хотел с тобой поговорить. — Он подошел к столу и сел. — Я обо всем ей рассказал, не мог больше выдержать. Вчера вечером вернулся поздно, в ее комнате было темно, и я подумал, что она спит. Но не успел войти к себе, как она окликнула меня и робко вошла. Волосы ее были растрепаны, она едва держалась на ногах от усталости. Сказала, что вот уж несколько ночей не спит, чувствует, что с дочерью случилась беда. Умоляла сказать правду. О многом она сама догадалась. Я пытался скрыть от нее правду, тогда она заплакала. Ты же знаешь, Хуан, я вырос у нее на руках, она вынянчила меня.

Она терзалась и умоляла лишь об одном — сказать ей все, как есть. Мог ли я не внять ее мольбам? Помню, Хуа приехала поступать в институт, и тетя наказала мне хорошенько заботиться о дочери, не давать ер в обиду и всегда горячо меня благодарила, когда я приезжал домой. А теперь… Подумай, Хуан, мог ли я спокойно лгать ей? Я забыл, что мои слова могут ее убить. И рассказал всю правду…

Юй был убит горем и совершенно но владел собой.

Я глубоко ему сочувствовал и, чувствуя, как снова начинает жечь в груди, взглядом спросил: «Ну, а потом?»

— Она не сделала ничего безрассудного, — продолжал Юй после некоторого молчания, — даже не закричала; лишь дрожала всем телом, и казалось, сейчас упадет. Ее глаза, полные слез, смотрели на меня с укором и сожалением; она сказала: «Я давно этого ждала, давно… хотя все двадцать лет надеялась, что этого не случится. Кто знал, что все кончится так же, как тогда!» Она опустилась на стул, стоявший в углу, и застонала. В ее стоне мне почудились и смех и рыдания… «Уж не помутился ли у пее рассудок», — подумал я, не зная, что предпринять. Я подошел к ней, но лицо ее выражало лишь страдание, на нем не было и следов помешательства, по щекам текли слезы. Не успел я и слова вымолвить, как она с горечью сказала: «Не надо меня утешать. Я все понимаю и давно готова к этому. Характером Хуа очень похожа на своего отца, и я все время опасалась, что ее ожидает га же участь. Я назвала ее Жо-хуа,[82] не читала ей книг, хотела учить ее лишь вышиванию и мечтала, что она вырастет, найдет себе мужа и мирно и счастливо проживет жизнь. Тогда не пропало бы зря ее воспитание, которое так тяжело мне далось. Но я слишком сильно любила ее — ее нельзя было не любить. Она так просила отпустить ее учиться, что отказать я не могла. Я разрешала ей все, чего бы она ни захотела. Это не удивительно — я слишком слабовольна. Не отпусти я ее учиться, возможно, этого бы не случилось. Ты не знаешь, что было с твоим дядей, ее отцом… Я скрывала это даже от Жо-хуа. Мой муж умер в тюрьме, не пробыв там и двух месяцев — не выдержал истязаний. Это было в последнем году правления „Сюаньтун“;[83] я как раз готовилась стать матерью. На свиданиях в тюрьме он рассказал мне, ради чего пошел на это. За себя он не боялся, лишь за меня и за будущего ребенка. Он верил, что родится мальчик, и хотел, чтобы я воспитала его продолжателем дела отца. Я спросила: „А если родится девочка?“ Он ответил разочарованно: „Тогда выдай ее по своему усмотрению замуж“.

Через два месяца после его гибели на свет появилась Жо-хуа. Я была счастлива, что родилась девочка, и думала, что, по крайней мере, смогу уберечь ее… Кто мог предполагать, что и дочь пойдет по стопам отца!»

Она замолчала; глаза ее смежились, голова, откинутая на спинку стула, слегка покачивалась. Только теперь мне стало ясно, что она разбирается во всем лучше меня. Ее рассказ меня взволновал, но вместе с тем отнял у меня последнюю крупицу надежды. Я неожиданно осознал: то, что случилось с Хуа, вполне закономерно, этого нельзя было избежать. Подобный вывод прозвучал словно смертный приговор мне самому.

Вдруг тетя поднялась. Ласково глядя на меня, она вздохнула: «Я тебя не виню, ни в чем не виню». Нетвердой походкой она вышла из комнаты. В эту ночь она, по-видимому, не сомкнула глаз и все время кашляла. Ее кашель напомнил мне о тяжелой жизни этой женщины. Помимо собственных страданий, я как бы переживал теперь и ее страдания. Мне тоже не спалось. Утром я собрался выйти из дому. В комнате у тети было тихо, и я подумал, что она спит. Но когда я проходил мимо, дверь открылась, и она позвала меня. Лицо ее было мертвенно-бледным. «Подожду еще день, — произнесла она слабым голосом, — и завтра после обеда вернусь домой». Ничего не добавив и не дожидаясь моего ответа, она прикрыла дверь. Я стоял на лестнице, размышлял, стоит ли войти и поговорить с ней. Тут я услышал тихий плач. Мне стало не по себе. Я не стал беспокоить ее и быстро ушел. После службы зашел кое-куда, а потом — к тебе. Все говорят, что я болен. Мог ли я за эти дни не заболеть?! В таком состоянии я долго не продержусь!

Юй встал, подошел к кровати и тут же свалился как подкошенный. Пока он говорил, я не видел его лица, и он не мог видеть моего. Комната давно погрузилась в темноту, а я не зажигал света.

Я сел за стол, туда, где только что сидел Юй. Он молча лежал на кровати.

Так, в темноте, мы провели довольно много времени. Он тяжело дышал. Мало-помалу я потерял способность думать и чувствовать; на душе у меня была пустота — казалось, я мертв.

Наконец Юй встал, включил свет и сказал:

— Я пойду. Если что-нибудь узнаю, сообщу. Будь осторожен и без надобности никуда не выходи!

Он тихо ушел. Я остался один.

Я хорошо слышал, что он сказал, и собирался последовать его совету, но не прошло и часа, как я снова оказался на улице. Ноги не давали покоя — они несли меня к тому месту, которое пыталось забыть мое сердце.

3

Проснулся я поздно: солнце уже заглядывало в окно. Накануне весь вечер бродил по улицам. Не помню, когда вернулся домой, когда уснул.

Выходя из того переулка, я увидел впереди себя девушку, фигурой очень походившую на Хуа. Я долго шел за ней по пятам, все время порываясь позвать ее но голос не повиновался мне — я отчетливо понимал, что это не может быть Хуа. Я вспомнил слова Юя: «Боюсь что все кончено». Но даже встреча с незнакомой женщиной, напоминавшей Хуа, принесла некоторое утешение. Я потерял ее из виду лишь на одном из перекрестков, где путь мне преградили машины. Женщина исчезла так же бесследно, как и Хуа.

Постепенно воспоминания мои стали более отчетливыми. Я раскрыл окно, подставил голову ласковым лучам солнца и снова попытался восстановить в памяти события прошлого вечера. Может быть, та женщина была действительно Хуа? Но ото уже не могло меня успокоить: в душе моей бушевали горечь и гнев. Совет Юя быть осторожным, всплывший почему-то в памяти, причинил еще большие мучения: я не могу жить, скрываясь ото всех, не могу прятаться и бездействовать, не могу позволить себе терзаться переживаниями.

Я не переставая курил, но это не помогало, меня одолели воспоминания. Сквозь сизые облачка дыма перед взором моим по-прежнему стояли угольно-черные глаза, в ушах звучал кашель. Я понимал, что эти мучения никогда не кончатся. Надо что-то делать, чтобы не сойти с ума.

Около двух часов дня пришел Юй, мрачный, с покрасневшими и вспухшими глазами — было ясно, что он плакал. Я ждал его прихода и даже догадывался, что он скажет.

Мы обменялись тревожными взглядами. Он заговорил первый:

— Только что проводил тетю. Когда поезд отходил, она не плакала, плакал я. Она окончательно рассталась с дочерью; еще раз поручила мне узнать о ней и сказала, что стойко перенесет любой удар, как бы тяжел он ни был. Но я не верил в это, я видел, что, пробыв здесь всего несколько дней, она так подалась, словно перенесла тяжелую болезнь. Сильно кашляла и похудела до неузнаваемости. Я чувствовал себя преступником. Поэтому и плакал…

Голос его задрожал. Не в силах продолжать, он снова зарыдал.

Мне было очень тяжело: к пережитым страданиям прибавились еще страдания Юя. Мир велик, но Юй, видимо, решил сосредоточить все страдания в одной-единственной комнате. Я так ждал его прихода, а он лишь плакал передо мной, усугубив мое отчаяние, увеличив тяжесть на сердце.

— Зачем ты плачешь, Юй? Даже мать Хуа не плакала. Сколько слез пролито! Целое море! А пользы никакой! Возьми себя в руки и успокойся!

Я не собирался упрекать Юя, просто хотел преодолеть обрушившееся на нас горе. Я столько вытерпел! Но теперь пришла пора сбросить бремя страданий.

Юй испуганно глядел на меня, видимо, не понимая, что со мной происходит. Однако всхлипывать он перестал и сказал, утирая слезы:

— Я не плачу… не плачу… только Хуа уже нет.

Он вытащил из-за пазухи смятый листок бумаги и протянул мне.

Дрожащей рукой я вырвал у него записку. Глаза мои впились в обтрепанный листок, на котором карандашом было написано:

«Мое положение безнадежно; конечно, возможен любой исход, но я думаю, что конец наступит очень скоро, и удивляться не следует. Я часто вспоминаю прошлое. Однако не раскаиваюсь, даже рада, и никогда не забуду вас. Хорошенько смотрите за моей матерью! Она слишком любит меня и может не перенести удара. Самое лучшее, чтобы она не узнала всего сразу. Подготовьте ее к этому. Не забывайте меня, будьте осторожны…

Хуа».

Я прочел записку раз, другой, пока каждое слово, каждая фраза не откликнулась эхом в моей душе. Я ощутил какое-то успокоение, будто Хуа была рядом и разговаривала со мной.

— Человек, доставивший это письмо, сказал, что ее уже нет в живых. — Голос Юя похоронным звоном отдавался у меня в ушах. — Я скрыл это от тети, не мог поступить вопреки воле Хуа. Но я солгал в последний раз.

Юй тихо плакал, и сердце мое, минуту назад ощутившее успокоение, вновь тревожно забилось. В нем звучал голос Хуа: «Я часто вспоминаю прошлое!» Этот голос я слышал в последний раз. Но разве я мог вернуть Хуа, сказать ей, что я тоже вспоминаю прошлое?! Теперь было уже поздно! Между мной и ею лежал целый мир. Мною снова овладело отчаяние. Даже солнце потускнело, вновь собирался дождь. Все вокруг было серым, тоскливым, грустным, безнадежным.

Я не мог слышать, как плачет Юй. Пусть он и другие предупреждают меня, пусть даже меня постигнет участь Хуа, — я не стану больше прятаться. Я должен выйти из дому, что-то сделать! Медлить нельзя — потом будет слишком поздно!

— Юй! Пошли к Чэну!

— Но ведь начался дождь, — в раздумье тихо проговорил Юй и смахнул слезы.

Я взглянул за окно: первые капли дождя, падая на оконное стекло, бессильно повисали на нем. Было тихо. Горькая усмешка тронула мои губы. Я решительно выпрямился. Что для нас дождь? Пойдем!

1936

Дин Лин

МЭН-КЭ

1

В один из сентябрьских дней несколько девушек-студенток играли на кортах в теннис.

— Смотри-ка, Нос! — неожиданно воскликнула одна из них, обращаясь к подруге.

Не понимая, в чем дело, та отскочила в сторону, вытащила из сумочки носовой платок и стала с силой тереть нос.

Мяч, пущенный из-за сетки, больно ударил кричавшую по ноге. Она только охнула и обеими руками схватилась за ушибленное место. Все заулыбались.

— Что смешного? Вон, видите? Красноносый идет! По террасе шел низенький толстый преподаватель.

Студентки, поступившие в училище совсем недавно, еще не успели хорошо познакомиться с преподавателями. Однако нос этого толстяка, красный, как спелая вишня, невольно привлекал внимание, и за него учителя прозвали Красноносым.

У него были и другие отличительные черты: раскосые глаза под слегка припухшими веками; привычка теребить во время ходьбы редкие рыжие волоски, торчавшие на макушке. Или этот бесконечный кашель. Мокрота клокотала у него в горле, перекатываясь вверх и вниз, но никто не видел, чтобы он хоть раз сплюнул.

И вот сейчас этот преподаватель выходил из восьмой аудитории. На багровом лице в глубоких морщинах блестели жемчужины пота, он ожесточенно тер рукой лысину. Кожаные подошвы громко шаркали по каменным плитам, будто предупреждая владельца и в то же время сетуя на собственную судьбу: «Ах! Ну хоть немного потише! Не то сапожник А-эр снова будет проклинать нас!»

Учитель, видимо, был чем-то рассержен и, широко шагая, направлялся в преподавательскую.

Все, кто находился на спортивной площадке, засуетились и поспешили в восьмую аудиторию, включая и девушек, которые тотчас же прекратили игру. Им не терпелось узнать, что случилось.

— В чем дело? — одна из студенток протиснулась вперед и широко распахнула дверь, в которую с шумом ввалилась толпа.

В аудитории несколько студентов о чем-то тихо переговаривались, возмущались и кого-то ругали. У занавеса на низенькой кушетке, обитой темно-красным плюшем, сидела девушка-натурщица и молча утирала слезы. Увидев ворвавшихся в аудиторию студентов, она упала на кушетку; плечи ее судорожно вздрагивали под платьем, прозрачным, как крылышки цикады.

— Эй, что здесь случилось? — спросила студентка, открывшая дверь.

Никто не ответил. Все стояли молча, с подавленным видом.

У стены, возле третьего мольберта, неподвижно, как изваяние, стояла другая девушка в длинном черном платье и безучастно глядела на собравшихся большими глазами. Наконец она медленно опустила густые ресницы, приблизилась к натурщице и, обхватив ее обеими руками за голову, заглянула в лицо. Та еще сильнее заплакала.

— Не надо так убиваться! Вытри слезы!

Она старательно поправила на девушке платье и протянула руку, чтобы помочь ей встать. Но та порывисто бросилась ей на грудь и снова судорожно зарыдала.

Немного успокоившись, она медленно подняла растрепанную голову и, продолжая всхлипывать, воскликнула:

— Все из-за меня!.. Ты… Как мне тяжело…

— Ах! Стоит ли об этом говорить! Я ничего не принимаю близко к сердцу! Утри же слезы, я провожу тебя.

Но в это время к ним подошел длинноволосый юноша и попросил ненадолго задержаться — он очень сожалеет, что произошла неприятность, и ему хотелось бы выяснить подробности, поэтому он намерен созвать собрание.

Тут заговорили все вместе. Каждый старался высказать свое мнение; шум голосов напоминал треск гороха, лопающегося на раскаленной сковородке. Никто не слушал друг друга.

— Хватит вам! — раздался громкий голос девушки в черном платье. — К чему устраивать собранно? Мы в нем не нуждаемся.

Держа под руку плачущую натурщицу, она выбралась из толпы и торопливо направилась к двери.

В аудитории поднялась еще большая суматоха.

— Кто это?

— Мэн-кэ, с третьего курса, — прокричал один из студентов на ухо своему товарищу среди невообразимого шума голосов.

Потом все успокоилось и пошло своим чередом. Только Мэн-кэ больше не появлялась в училище. Как обычно, краснел нос Красноносого, когда он шествовал по террасе в класс или ооратно. Прошло два месяца, пока удалось подыскать другую девушку, которая за двадцать юаней в месяц согласилась дважды в неделю выполнять обязанности натурщицы.

Мэн-кэ была дочерью отставного тайшоу. В молодости отец ее жил на широкую ногу; он был остроумным собеседником, умел пить вино и тратить деньги, с утра до поздней ночи он развлекался и веселился с гостями. Любители вина и поэзии, скупщики антикварных вещей, произведений каллиграфии и живописи увивались вокруг него, стараясь ублажить. Случалось, он но целым дням пропадал на скачках и петушиных боях. В конце концов он промотал оставленные ему в наследство триста му земли, и ему не осталось ничего иного, как поступить на службу.

Он сдал экзамен на цзюйжэня, и, благодаря ходатайству двух родственников отца, в столице ему без малейшего труда удалось получить должность тайшоу. Все думали, что года через два-три он вернется к прежнему образу жизни, но неожиданно в нем произошла удивительная перемена; причиной послужил случай с другом, который бессовестно его обманул. Вначале он негодовал, потом смирился, стал на удивление бережлив и вел добропорядочную жизнь. Но беда не приходит одна — на него обрушился еще один удар судьбы: во время родов умерла жена, оставив девочку.

Жена его была дочерью академика. Отец Мэн-кэ женился на ней в возрасте восемнадцати лет, хотя по старому китайскому обычаю их помолвили еще в детстве. Жена унаследовала от матери целомудрие, рассудительность и чувство собственного достоинства. Из-за распутной жизни и мотовства мужа она стала нервной, вспыльчивой, и между супругами часто возникали ссоры.

Кончина жены, разумеется, вызвала у него немало вздохов и слез. От горя и тоски он поседел. Теперь он больше не покидал своего дома и все заботы сосредоточил на единственной дочери.

Девочка выросла высокой, как стебель орхидеи, худенькой, трепетной и на редкость белолицей. Первое, чему она научилась, — это хмурить тоненькие брови, опускать густые ресницы и сокрушенно вздыхать. Может быть потому, что в жилах ее текла кровь гуляки-отца, она умела беззаботно смеяться и стрелять своими прелестными глазками. Но увы, удовольствий, которые достались на долю отца, ей не пришлось испытать.

Несколько лет она училась дома, в Юяне, потом посещала среднюю школу, а два года назад приехала в Шанхай, чтобы получить образование и поправить пошатнувшуюся репутацию семьи. С трудом уговорила отца отпустить ее. Скрепя сердце он согласился, поручив ее попечению жившей в Шанхае тетки.

Уведя из училища девушку-натурщицу, Мэн-кэ наняла рикшу.

Сделав около десятка поворотов, коляска остановилась у ворот каменного особняка в переулке Миньхоули, находившемся в конце улицы Фусюйлу.

Ворота открыла женщина лет тридцати. При виде Мэн-кэ лицо ее озарилось улыбкой.

— Сестренка, сестренка, к нам гостья приехала! — вскричала она, повернувшись к окну.

В окне показалась женская головка:

— Кто там, Мэн-кэ? Входи же скорее!

Это была Юнь-чжэнь, близкая подруга Мэн-кэ. Они вместе учились в начальной, потом в средней школе, вместе играли. Вскоре после приезда Мэн-кэ в Шанхай отец Юнь-чжэнь тоже переехал туда с семьей — он получил в Шанхае новую должность и значительную прибавку к жалованью. С этих пор Мэн-кэ каждую субботу ездила к Юнь-чжэнь и лишь в воскресенье после полудня возвращалась к себе в училище. Что же касается тетки, то к ней достаточно было зайти раз в три-четыре месяца. Поэтому за два года жизни в Шанхае Мэн-кэ не успела еще познакомиться со своими двоюродными сестрами. Зато к Юнь-чжэнь она приходила как домой.

Когда приехала Мэн-кэ, Юнь-чжэнь по просьбе отца писала письмо его другу. Она удивилась: откуда у Мэн-кэ свободное время? Неужели у них в школе сейчас каникулы?

Юнь-чжэнь попросила подругу сесть и сказала:

— Подожди. Мне осталось дописать несколько слов. — Не услышав ответа, она отложила кисточку. — Пожалуй, я брошу. Тебе… нездоровится?

Мэн-кэ молчала.

— Опять с кем-нибудь повздорила?

Юнь-чжэнь была опытнее Мэн-кэ и догадалась, в чем дело. Но она не хотела первой заводить разговор и потому произнесла несколько ничего не значащих фраз.

Мэн-кэ положила руки на спинку стула и опустила на них голову, давая тем самым понять, что говорить ей не хочется.

Подруга поняла намек и умолкла.

Пришла мать Юнь-чжэнь и стала расспрашивать Мэн-кэ о ее делах. Она была к Мэн-кэ так внимательна, что та устыдилась своего угрюмого вида и улыбнулась.

За ужином ели лапшу со шпинатом. Свежий зеленый шпинат вызвал у старой женщины воспоминания о родных местах. Да, Шанхай не идет ни в какое сравнение с Юяном! В Юяне горы так высоки, что на них не взобраться, облака клубятся на их склонах, а с вершин стекает множество чистых, прозрачных потоков. Они низвергаются со склона высотою в несколько десятков чжа-нов, образуя водопады, пена которых взлетает кверху на десять — двадцать чи, шум воды разносится далеко по окрестным горам. А вековые деревья толщиною в двадцать — тридцать обхватов и даже шире встречаются на каждом шагу, в их стволе можно было бы уместить целый одноэтажный дом.

Старуха болтала без умолку; отец Юнь-чжэнь только посмеивался и поглаживал бородку.

Мао-цзы, младший брат Юнь-чжэнь, не вытерпел:

— Мама, но разве есть в Юяне столько школ? Да еще таких хороших…

Однако на сей счет старая женщина придерживалась собственных взглядов. Она считала, что в Юяне много школ ни к чему. Зато храм Конфуция, где помещалась средняя школа, представлял собой величественное сооружение: в главном зале Одни поперечные балки были толщиной в три чи, а колонны — толщиной со стол.

Лестница, ведущая к храму, насчитывала с полсотни Ступеней. Вспотеешь, пока взберешься наверх.

— Вот у вас в школе качели, — промолвила старуха. — Как они неуклюжи! И стоят-то они одни-одинехоньки в углу спортивной площадки! Куда им до качелей в нашем храме! Вы, наверно, их не помните? Высоченные! До сука тунгового дерева, к которому они были привязаны, ей-ей, чжанов пять-шесть будет. А какие листья на дереве. Крупные, словно веер, и густые, солнечных лучей не пропускают. Когда дети там играли, глядеть было любо! Твой покойный старший брат, Юнь-чжэнь, частенько забирался на дерево и срывал цветы коричного дерева, росшего рядом. Бывало, нарвет целую охапку, а те, кто стоял внизу, подхватывали ветки и любовались лепестками цветов. Может, ты помнишь?

Юнь-чжэнь что-то невнятно пробормотала в ответ.

Эти рассказы вызвали у Мэн-кэ воспоминания о прошлом. Ей представилось, как она, в коротеньком серебристо-сером платье, прячется в каменной пещере и, пока мальчишки с девчонками ловят раков у берега горной речушки, зачитывается «Западным флигелем».[84] A под вечер, когда дети с грязными ногами пробегают мимо пещеры, Мэн-кэ выходит и возвращается домой. Служанка — няня Яо, как называли ее дети, обычно сидит у ворот на каменных ступенях и поджидает ее. Эта служанка живет в их доме уже около сорока лет. «Иди скорее, отец заждался!» — кричит няня, завидев ее. Мэн-кэ украдкой передает няне книгу, опасаясь, как бы отец не заметил и не стал браниться. А отец, услышав скрип ворот, кричит из флигеля: «Мэн-кэ! Ты что это, только сейчас вернулась?» Няня начинает хлопотать по хозяйству, зовет внучку Сань-эр, чтобы та подала барышне воды умыться, велит Сы-эру поторопить Тянь Да с ужином, а сама принимается греть вино. Переливая вино из кувшина в чайник, она, бывало, впопыхах прольет все мимо, зальет пол и, лишь когда подходит время пить вино, хватится, что чайник пуст. Отец и Мэн-кэ громко смеются, Сань-эр и Сы-эр, глядя на бабушку, тоже весело улыбаются. Старушка сердится, что-то бормочет и уходит во двор кормить кур. Тогда Сань-эр снова наливает в чайник вино и ставит его подогревать. За вином отец и дочь ведут разговоры о разных пустяках. Отец мечтает, чтобы наступили такие дни, как прежде, когда все друзья снова будут льстить ему, а он пристыдит и обругает их, излив всю горечь, накопившуюся в душе за долгие годы… Мэн-кэ думает, как бы украсить могилу матери так, как это она видела в одной книге: по обеим сторонам дороги, ведущей к могиле, расставить парами друг против друга каменные статуи людей, коней…

Неожиданно отец раздражается, начинает искать недостатки и пороки в людях, ругает их. Изредка его одолевают приступы сентиментальности, он кладет руку на головку дочери и, поглаживая ее черную, как смоль, косу, вздыхает: «Мэн-кэ, ты все больше становишься похожей на мать. Что-то ты похудела». Мэн-кэ закрывает руками глаза и сидит неподвижно, прижавшись к отцовскому колену. С наступлением ненастных дней Мэн-кэ часто остается дома, не ходит в школу. Отец тогда радуется, как ребенок. Вместе с дочерью он бежит в гостиную послушать шум дождя; один он туда обычно не ходит. Иногда отец просит Мэн-кэ сыграть с ним в шахматы. Они борются за каждую фигуру, спорят до тех пор, пока оба не раскраснеются; в конце концов отец проигрывает.

Вспомнив раскрасневшееся лицо отца, растерянный взгляд в тот момент, когда однажды она готовилась взять его фигуру, Мэн-кэ невольно улыбнулась. Юнь-чжэнь легонько подтолкнула ее:

— Ты чего?

Мэн-кэ еще сильнее захотелось смеяться: перед глазами встала прежняя Юнь-чжэнь — волосы у нее торчат двумя рожками в стороны. Потом всплыли образы Ван Сань, Юань Да и двух братьев Эра и Да из семьи второго дяди. Они любили все вместе бегать в бамбуковую рощу у дальней горы за молодыми побегами бамбука. Мэн-кэ по дороге отставала, взбиралась на персиковое дерево и, набрав персиков покрупнее, бросала их в рогатую прическу Юнь-чжэнь. Но особенно нравилось ей потешаться над трусишкой, как она в шутку прозвала Юань Да. Тем не менее Юань Да была к ней очень привязана, может быть, потому, что Мэн-кэ всегда ее защищала. Интереснее всего было стащить у няни Яо корзину батата. Тогда они убегали в горное ущелье, и под высокой сосной пекли батат на углях. Поев, собирали каштаны, грибы…

И потом еще этот рябой господин Чжоу. Он так интересно умел рассказывать всевозможные истории, потряхивая длинной бородой. Сейчас все это казалось далеким, как сон.

Чем дольше думала Мэн-кз о своем детстве, тем сильнее охватывало ее какое-то непонятное ощущение; все события прошлого ясно вставали перед глазами; она вдруг ощутила горячую симпатию даже к монаху Ай-ю, присматривавшему за быками, к повару Тянь Да, к наемным работникам отца.

Но больше всего ей запомнились няня Яо, Сань-эр и Сы-эр, черный атласный халат отца, ее собственная коса, коротенькое серебристо-серое платье из грубой ткани.

Оставшись наедине с Юнь-чжэнь, Мэн-кэ положила ноги на подлокотник кресла, где сидела подруга, и тихонько ее окликнула:

— Сестрица!

— Ты о чем вспоминала, Мэн-кэ? — Юнь-чжэнь сжала руку подруги.

— Ах, милая Юнь-чжэнь! — Юнь-чжэнь еще сильнее сжала ее руку. — Мне опротивело училище.

«Наверняка с кем-то поссорилась!» — подумала Юнь-чжэнь.

— Хочу домой. Отец там один. Ему, наверное, очень тоскливо… Да и Юань Да и все остальные скучают по мне…

«Она ведь совсем забыла отпа! — мелькнуло в голове Юнь-чжэнь. — Да и Юань Да скоро станет матерью. Кто же теперь будет играть с Мэн-кэ?…»

И она принялась убеждать подругу остаться в Шанхае.

Мэн-кэ заколебалась. В самом деле, если даже она и вернется, ей все равно не с кем будет бегать по холмам и дамбам, ловить рыбу, никто не пойдет с ней в горы за рододендронами. Что же касается отца, то ему, пожалуй, не так уже скучно, ведь совсем недавно в Юян уехали учиться два младших брата из семьи пятого дяди. Да и женские руки в доме есть — няня Яо, вероятно, еще здорова и хлопочет по хозяйству. Сань-эр и Сы-эр выросли. Но как быть с училищем?

При мысли об училище девушка опять вспыхнула:

— Юнь-чжэнь, сестрица! Что бы там ни было, а в училище я не вернусь!

И она рассказала подруге, как Красноносый, улучив момент, когда в классе никого не было, пытался обесчестить девушку-натурщицу, как та закричала и она, Мэн-кэ, прибежав на крик, набросилась на Красноносого с бранью, как он обозлился и при всех стал осыпать ее оскорблениями. Но больше всего ее возмутило равнодушие, с каким ее соученики наблюдали за всем происходящим. Лишь после того, как все было кончено, они расхрабрились. Право, она ни за что больше не останется там. Надо перейти в другое училище!

Проговорив всю ночь напролет, подруги наконец решили написать обо всем тетке Мэн-кэ. Тетка давно жила в Шанхае и кое-что знала о достоинствах и недостатках местных школ. Кроме того. Мэн-кэ поступила в это училище по ее настоянию.

2

На следующий день после полудня из переулка донесся звон колокольчиков: это тетка прислала за Мэн-кэ коляску. В коляске сидел Сяо-сун, второй двоюродный брат Мэн-кэ, молодой человек лет двадцати пяти, одетый в серый суконный халат. Всего полгода назад он возвратился из Франции; но еще задолго до этого имя его часто встречалось в журналах в числе переводчиков иностранных романов.

Он вежливо поблагодарил Юнь-чжэнь за теплый прием, оказанный Мэн-кэ, и помог сестре сесть в коляску. Кучер в ливрее натянул вожжи, лошадь затрусила рысцой, зазвенели колокольчики. Из дверей домов по обеим сторонам переулка высовывались женщины, с любопытством разглядывая коляску.

Как только коляска выехала из переулка, Сяо-сун принялся успокаивать девушку: ее письмо тетка прочла всем, все понимают Мэн-кэ, сочувствуют ей и одобряют ее решение покинуть училище.

— Знаешь, у нас в доме живут четверо интересных друзей, — сообщил он. Затем выразил восхищение ее письмом, написанным, по его мнению, великолепно, с тонким литературным вкусом. Он уверял, что, читая письмо, хочется дочесть его до конца, не отрываясь, а когда оно прочитано, охватывает чувство сожаления, что оно такое короткое.

Мэн-кэ впервые слышала столь изящную похвалу, и ей сразу вспомнилось время, проведенное в средней школе в Юяне, витиеватая речь учителей, напоминавшая «плывущие в небе облака и журчащие ручьи», выкрики первых учеников, рассчитанные на то, чтобы произвести впечатление. Девушка изумленно смотрела на двоюродного брата, часто моргая своими большими глазами. Глядя на ее густые ресницы, Сяо-сун восхищался:

— Какие у тебя прекрасные глаза!

Коляска въехала в ворота и, медленно обогнув зеленый газон, остановилась у ступеней крыльца. В мезонине появилась маленькая головка и послышался возглас:

— Дядя!

Когда Мэн-кэ и Сяо-сун поднялись на террасу, навстречу им вышла двоюродная сестра:

— Я так и знала, что это вы!

Мэн-кэ охватило легкое беспокойство, когда на нее густой волной хлынул тонкий аромат духов и пудры, и ее рука дрогнула в холеной, изящной ручке сестры.

На кушетке, в углу гостиной, лежал молодой человек с растрепанными волосами, в шерстяной пижаме.

Мэн-кэ узнала его. Они вместе учились — з начальной школе, и он был классом старше ее. 1\акой же это был озорник! Учитель часто оставлял его в школе после занятий и отпускал домой только к ужину.

Мэн-кэ наклонила голову, стараясь внимательно разглядеть его лицо, прежде всегда чумазое, а сейчас чисто вымытое.

— А-а… это… — запинаясь, воскликнул он, сразу узнав Мэн-кэ, и, приподнявшись на кушетке, несколько раз встряхнул своими взъерошенными, коротко подстриженными волосами.

Но двоюродная сестра уже увела Мэн-кэ из гостиной. Тогда Сяо-сун подошел к другу и хлопнул его по плечу:

— Ну, как, получше тебе?

На террасе за домом Мэн-кэ увидела тетку, женщину лет сорока, уже начинавшую полнеть, но еще моложавую, в элегантном костюме. Напомаженные волосы ее с пробором посередине, ниспадая на обе стороны, закрывали небольшую плешь и уши. Чересчур длинная узкая юбка шуршала при каждом движении. Тетка только что вернулась из кухни, где давала указания повару, как готовить утку под вином, и сейчас, немного усталая, с полузакрытыми глазами, сидела в кресле-качалке, медленно покачивавшемся под тяжестью ее тела. На другом конце террасы за маленьким круглым столиком четверо племянников играли в покер.

Увидев тетку, Мэн-кэ сразу притворилась веселой, вспомнив наказ отца: во всем следовать советам тетки, хотя единственной ее мечтой в настоящий момент было на время остаться в доме Юнь-чжэнь.

Тетка старалась ее утешить, просила не волноваться и подождать до будущего года, когда можно будет сдать экзамен и поступить в другую школу. Она уверяла, что Мэн-кэ не будет скучно в ее доме — здесь для нее найдется достаточно друзей; если она захочет заниматься живописью, можно будет подыскать ей подходящего преподавателя.

К ним подошли племянники, оставив игру в покер. Жена самого старшего из них, женщина необычайно живая, сказала:

— Теперь в доме прибавится шума. — Она повернула голову к мисс Ян. — Я не удивлюсь, если ты от нас сбежишь.

Она засмеялась. Юноша в желтом шелковом костюме иностранного покроя отошел от столика и присоединился к беседующим.

А мисс Ян в это время горячо пожимала руку Мэн-кэ и, обнимая ее за плечи, говорила:

— Ах, милая, дорогая Мэн-кэ, как давно мы с тобой не виделись…

Такое бурное проявление чувств немного испугало Мэн-кэ, но она призвала на помощь всю свою выдержку.

— Да, да, очень давно.

Широко раскрытыми глазами она недоверчиво смотрела на мисс Ян.

Двоюродная сестра познакомила Мэн-кэ со студентом в больших очках, одетым в желтый полосатый костюм иностранного покроя. Студент занимался изучением экономики. Юноша вытянулся перед Мэн-кэ во весь рост, и на его порозовевшем лице заиграла едва заметная улыбка. Даже не слыша его выговора, уже по одному виду и стройной осанке можно было заключить, что он уроженец севера.

Вскоре из училища были привезены вещи Мэн-кэ, и она осталась жить у тетки. Взволнованная, стояла она у окна в отведенной ей комнате, смутно припоминая все, что произошло с ней за последнее время. Гостиная с ковром на полу, Двоюродные братья в иностранных Костюмах, женщины с пунцовыми губами — все это плясало у нее перед глазами.

Желая избавиться от этих воспоминаний, она облокотилась о подоконник и, высунувшись наружу, стала смотреть на лужайку перед окном: солнечные лучи, проникшие в самый дальний угол сада, отражались в стеклах окон соседнего дома и слепили глаза. Вдалеке слышались автомобильные гудки. Обернувшись, она увидела свои жалкие чемоданы, лежавшие на скамье и, казалось, тупо глядевшие на нее своими раскрытыми пастями. Мэн-кэ бессильно опустилась на стул и, закрыв лицо руками, стала с замиранием сердца думать о своем будущем.

Она ворочалась с боку на бок на мягкой душистой постели. Стоило ей коснуться набитой лебяжьим пухом подушки, как в душе возникали сладостные воспоминания об изящных украшениях, прекрасном лице, веселой улыбке…

Все это как будто должно было изгладить из памяти случай в училище и ее возмущение, опьянить ее, вызвать желание наслаждаться добрым отношением новых друзей и всеми благами, которые прежде ей и не снились.

В действительности же все обстояло иначе: непривычная обстановка лишь смущала, сковывала ее, а когда она вспоминала, как вынуждена была притворяться и непринужденно смеяться и шутить в обществе всех этих мужчин и женщин, на глазах у нее выступали слезы стыда. Но она тут же подумала, что часто приходится поступать против воли и простила себе эту фальшь, продолжая в то же время терзаться угрызениями совести.

До полуночи Мэн-кэ не могла уснуть. Вспоминала свою прежде свободную, чистую, без всякой мишуры жизнь, и ей хотелось вернуть счастливое безмятежное детство. «Неужели эти люди не искренни в своих чувствах, не чисты в стремлениях?…»

Впрочем, ей оставалось лишь роптать на самое себя. Почему она не может с ними сблизиться? Ведь они добры к ней…

Постепенно Мэн-кэ успокоилась и заснула.

Действительно, в семье тетки все радовались ее приезду. На следующее же утро двоюродная сестра прислала ей свое новое платье кофейного цвета из нью-йоркского шелка, взамен черного шерстяного платья Мэн-кэ, показавшегося ей слишком коротким, грубым и старомодным.

Мэн-кэ, боясь обидеть сестру, приняла подарок, но, как только надела платье, почувствовала, что оно узко, полы путаются в ногах и стесняют каждое движение. Она стыдилась сделать лишний шаг. Особенно неловко чувствовала она себя при резких движениях, ибо наталкивалась то на край стола, то на дверной косяк, и ей приходилось менять походку. В конце концов она разбила несколько бусинок, которыми было отделано платье.

Тань Мин, преподаватель рисования в специальной школе, в первый же вечер после приезда Мэн-кэ узнал, что она занималась живописью. Умные, проницательные глаза девушки произвели на него сильное впечатление. Он отобрал несколько лучших, привезенных из Франции пейзажей и рисунков и подарил Мэн-кэ.

Девушка бережно приняла подарок и положила его на письменный стол, чтобы в часы досуга еще и еще раз пересмотреть рисунки.

Днем, когда двоюродные сестры уходили в школу, Мэн-кэ подолгу беседовала с теткой или с женой старшего двоюродного брата. Они учили ее играть в покер. Когда ей становилось скучно, забавлялась с Ли-ли, трехлетней дочуркой старшего двоюродного брата. А по вечерам, лежа в постели, зачитывалась французскими романами, взятыми у Сяо-суна. Сяо-сун купил ей небольшую настольную лампу с оранжевым абажуром, которую она поставила на стол у изголовья.

Время летело как стрела, унесло тревогу, поначалу охватившую Мэн-кэ. Мало-помалу она успокоилась и привыкла к новому образу жизни.

После ужина наступали самые веселые часы: все собирались в гостиной; уроженец севера, изучавший экономику, обычно во весь голос распевал арии, подражая пекинским оперным певцам. Двоюродная сестра Мэн-кэ и мисс Ян с увлечением подпевали ему тоненькими голосами.

Сяо-сун и Тань Мин увлеченно рассказывали о парижских музеях, парках, театрах, ресторанах… Мэн-кэ слушала их с нескрываемым удовольствием, иногда задавала вопросы. Ей неизменно хотелось сесть поближе к другу своего детства, ибо теперь, когда рядом не было Юнь-чжэнь, он казался единственным, с кем можно было поделиться мыслями о прошлом.

И на четвертый вечер ее пребывания в доме тетки такой разговор состоялся.

— Ты, наверное, уже не помнишь, что я учился с кузиной твоей Мэн-жу в юянской уездной школе старшей ступени?

— Как же не помнить, Бин-бин!

— Меня уже давно не зовут этим именем. Еще в средней школе меня стали звать Я-нань. — Он едва заметно улыбнулся.

— В позапрошлом году кузина вышла замуж и уехала в Сю-шань. Жена старшего дяди всякий раз плачет, как только вспомнит о ней. А ты когда приехал?

— В прошлом месяце. Из Нанкина. Я заболел и не мог продолжать учебу в школе. Знай я, что ты в Шанхае и приходишься им родственницей, я давно побывал бы у тебя. Мэн-кэ, я не был бы здесь, если бы не мое, правда ничтожное, как кунжутное семечко, родство с твоей теткой, и нам никогда не пришлось бы увидеться с тобой…

После этого разговора они стали встречаться по вечерам и, усевшись друг против друга в кресла с высокими спинками, вспоминали истории пяти-шестилетней давности. Однако стоило Я-наню отпустить остроту по адресу кого-нибудь из членов семьи ее тетки, как Мэн-кэ хмурила брови:

— Ой! Уже половина десятого! Пойду к себе.

Или же спрашивала:

— А где сестра? — и, поспешно поднявшись с кресла, покидала гостиную.

Я-нань в таких случаях чувствовал себя потерпевшим поражение, втягивал голову в плечи, горбился и молча слушал, как остальные вели разговор о танцах, театре, кино… Когда же все расходились, он уныло плелся в свою комнату.

Младшая двоюродная сестра Мэн-кэ вполне открыто выражала свою неприязнь к Я-наню. Однажды, когда Мэн-кэ встала, собираясь покинуть гостиную, она вышла следом за ней. Рука об руку они поднимались по лестнице.

— Сестрица Мэн-кэ, о чем это ты с ним часами секретничаешь?

В голосе сестры звучала насмешка.

— Когда-то он был нашим соседом, жил напротив, мы вместе учились.

— Неужели так интересно все время вспоминать прошлое? Поговорила бы лучше с Тань Мином, он, право, занятный.

— Я и с ним часто беседую.

Сестра проводила Мэн-кэ до дверей ее комнаты и весело сказала:

— Спокойной ночи! До завтра!

Через несколько дней после разговора с сестрой Мэн-кэ попросила у Тань Мина краски, холст и начала учиться писать маслом. Целые дни она просиживала у себя в комнате, то старательно копируя свои излюбленные рисунки, то пытаясь нарисовать темно-голубое небо, видневшееся из окна, бамбуковую ограду напротив дверей, дерево за углом дома…

Наконец однажды, потратив несколько часов, она нарисовала уголок сада, беседку, правда, перенесенную ближе к дому, гвоздичные деревья и Ли-ли, играющую на зеленой лужайке в мяч, и, ощутив глубокое удовлетворение, поспешила к кузине, чтобы показать ей свое произведение. Мисс Ян выхватила у нее картину и побежала хвастать перед всеми домашними. Тань Мин первым дал свой отзыв:

— Прекрасно!

Сяо-сун тоже наговорил ей кучу комплиментов.

Поощренная этими похвалами, Мэн-кэ уверовала в свои способности и с еще большим рвением стала заниматься живописью. Теперь она писала не только пейзажи, открывавшиеся из окна, но пыталась также рисовать людей.

Сяо-сун прислал ей целый набор красок и других принадлежностей для рисования, а также небольшой складной стульчик вместе с изящным мольбертом. Это, естественно, усилило ее желание чаще выходить из дому и рисовать с натуры. В такие часы ее любил сопровождать Сяо-сун, а иногда и Тань Мин, которому ради этого приходилось отпрашиваться с работы.

Втроем они отправлялись за город. Иногда Мэн-кэ удавалось нарисовать один-два этюда, а иной раз за оживленной беседой молодые люди забывали о живописи и, съев привезенные с собой консервы, фрукты, булочки, выпив вино, возвращались домой. Эти небольшие экскурсии увлекали Мэн-кэ. Тань Мин обладал природным юмором и живостью, двоюродный брат был всегда ласков, изыскан, заботлив, как нежно любящая мать. В их обществе Мэн-кэ чувствовала себя такой непосредственной и юной, словно была их маленькой сестренкой.

Однажды в комнате Сяо-суна девушка помогала старшему брату менять воду в аквариуме для золотых рыбок, как вдруг в соседней комнате послышались крики. Она бросилась на шум и увидела Чжу Чэна, студента, изучавшего экономику, который играл в шахматы с Тань Мином. Чжу Чэн, весь красный от гнева, требовал, чтобы ему вернули фигуру. Тань Мин стоял тут же и, крепко сжимая в руке ладью, ни за что не желал уступить.

Наконец он внял уговорам Мэн-кэ и согласился вернуть фигуру Чжу Чэну, но при условии, что тот больше не будет брать ходы обратно.

Мэн-кэ подсела к ним. Игра продолжалась. Сначала все шло тихо и мирно, но потом Тань Мин, собираясь объявить противнику мат, сделал неосторожный ход и, сам того не замечая, поставил своего коня под удар коня Чжу Чэна. Тот ничего не заметил. Он долго размышлял, как устранить опасность, и, тяжело вздохнув, передвинул своего короля на соседнюю клетку.

Тань Мин хотел сделать следующий ход, но Мэн-кэ неожиданно одной рукой удержала его, а другой сняла коня Чжу Чэна.

— Король, король! — воскликнула она. — Постой, Тань Мин, я сделаю ход за тебя!

Чжу Чэн только теперь спохватился, что упустил возможность взять коня противника да еще дал ему съесть своего собственного коня, в то время как стоило ему сделать ход ладьей, и партию можно было считать законченной. Он снова поднял шум, требуя, чтобы ему возвратили ход.

Мэн-кэ громко рассмеялась и смешала фигуры. Тань Мин, улыбаясь, дерзко смотрел на нее. Он даже осмелился отпустить несколько неприличных острот, на которые не решился бы в обычное время.

Мэн-кэ после этого несколько дней избегала с ним встреч. Однако вскоре отношения между ними понемногу наладились, ибо Мэн-кэ по-прежнему хотелось чувствовать себя беззаботным ребенком, а ему — изображать себя человеком искренним и во всем сведущим.

Однажды вечером они снова играли в шахматы. Мэн-кэ сидела напротив Тань Мина, и Сяо-сун немного позади, наискосок от нее, опираясь на спинку ее стула. Он то и дело давал ей советы и, протягивая руку из-за ее спины, хватался за фигуры. Всякий раз, когда он наклонялся, горячее дыхание щекотало ей шею, и она невольно отстранилась. Сяо-сун видел тень ее длинных ресниц и старался заглянуть в глубину ее глаз. Он даже пододвинул свой стул поближе.

Мэн-кэ, поглощенная игрой, не замечала, что пара глаз напротив пристально следит за каждым движением ее тонких изящных пальцев с ровно и аккуратно подстриженными бледно-розовыми ногтями, красиво оттеняющими белоснежную руку. Кожа на руке казалась прозрачной, как кристалл, под ней едва виднелись тоненькие, как шелковинки, синие прожилки.

Тань Мин, по-видимому, думал о чем-то постороннем, поэтому приходилось все время напоминать ему, что теперь его ход. Он делал вид, что играет внимательно, но в результате проиграл партию. Мэн-кэ тряхнула головой и радостно воскликнула:

— Я же говорила, что мне не нужны помощники! Разве я не делаю успехов? Погляди, Сяо-сун, он все время проигрывает!

Двоюродный брат улыбнулся. Проигравший тоже был доволен и на все лады расхваливал Мэн-кэ.

Еще не окончилась игра, как в гостиную, держась за руки, вошли мисс Ян и двоюродная сестра.

— Посмотри на меня, милая Мэн-кэ! — воскликнула мисс Ян, едва переступив порог.

— Ах, как прелестно! — Тань Мин тотчас же сорвался с места и бросился ей навстречу, протягивая руку… Он несколько раз понюхал пучок страусовых перьев, свисавших со шляпки золотистого цвета, и принялся громко хвалить аромат духов.

Мэн-кэ не понравился чересчур шикарный наряд мисс Ян и особенно красная безрукавка, такая яркая, что глазам становилось больно. Да и платье казалось слишком пестрым по сравнению с черным атласным платьем двоюродной сестры, на котором единственной отделкой была золотая оборочка.

И все же надо было восхищаться, чтобы польстить самолюбию мисс Ян. Мэн-кэ не знала, как это сделать, но в конце концов после небольшой заминки последовала примеру других.

— Ах, как прелестно! Как очаровательно! — воскликнула она, еще раз бросив взгляд на напудренное и нарумяненное до неестественности лицо подруги.

— Дорогая Мэн-кэ, это платье — подарок старшего брата. Как выразился один из его сослуживцев по бирже, оно наряднее, чем у самой госпожи Хэй, примадонны из «Нового мира». Переодевайся скорее, поедем туда — брат сегодня придет пораньше!

— Я не поеду, — не задумываясь, ответила Мэн-кэ.

Одно упоминание о «Новом мире» вызывало у нее неприятное воспоминание: как-то вскоре после приезда в Шанхай она с подругами по училищу отправилась в «Новый мир» погулять, и там над ними насмехались какие-то распутники.

Смекнув, в чем дело, Сяо-сун едва заметно улыбнулся, сел в кресло и стал листать книгу, всем своим видом показывая, что тоже не собирается идти. Сестра снова хотела позвать Мэн-кэ, но мисс Ян уже направилась к двери, увлекая за собой упирающегося Тань Мина.

— Ладно, пошли! Их все равно не вытащишь! Позовем этого «соню», Чжу Чэна.

За Мэн-кэ пришел старший двоюродный брат, но она уже поднялась к себе.

Внизу резко засигналил автомобиль, возвещая, что все уехали.

Тоска охватила Мэн-кэ. Она сбросила халат и вышла на террасу подышать воздухом. Время было раннее, луна еще не взошла, прямо над головой мерцала холодным светом Ткачиха. Млечный Путь смутно белел на фоне темного неба.

Легкий ветерок трепал волосы Мэн-кэ. Глубокая ночная тишина усилила ее грусть. Она понурила голову и прислонилась к каменным перилам.

Неслышными шагами к Мэн-кэ подошел Сяо-сун.

— Простудишься, сестрица! — Он легонько коснулся ее плеча.

При слабом свете звезд брат заметил, как в ее черных глазах сверкнули блестящие, чистые, как кристалл, слезы.

Девушка обернулась, лицо ее озарилось улыбкой.

Рука об руку они вошли в дом.

Сидя на низенькой скамеечке, Сяо-сун наблюдал, как Мэн-кэ надевает халат. Из-под короткой нижней юбки из черного шелка виднелись стройные ноги, сквозь тонкие шелковые чулки просвечивало нежное белое тело. Взгляд Сяо-суна был прикован к ее ногам.

Сяо-сун пожалел, что предложил ей теплее одеться — широкий халат совершенно скрыл изгиб девичьей талии. Сяо-сун решительно не одобрял нынешнюю женскую моду: халаты должны облегать фигуру.

— Ты как-то странно на меня смотришь! — заметила Мэн-кэ.

— Может, сходим в кино, сестрица? В «Гарделе» сегодня идет «Дама с камелиями»…

Три гола назад Мэн-кэ читала перевод этого произведения и, как ей теперь казалось, по глупости проливала слезы. Ей захотелось посмотреть этот фильм. Она обрадовалась и заторопила Сяо-суна.

На лестнице Мэн-кэ вдруг услышала плач Ли-ли. Она побежала к ней и увидела там жену двоюродного брата с покрасневшими глазами. Та по-видимому плакала, а Ли-ли лежала на кровати и кричала, дрыгая ручками и ножками.

При виде Мэн-кэ жена брата обняла ребенка и сказала, что у Ли-ли болит живот. Ли-ли притихла было на руках у матери, но затем снова раскапризничалась и принялась колотить ее в грудь кулачками.

Мэн-кэ предложила жене двоюродного брата пойти в кино, но та отказалась под предлогом, что нянька ушла и не на кого оставить ребенка.

Мэн-кэ пошла разыскивать Я-наня, но слуга сказал, что он ушел сразу после ужина.

Пришлось идти в кино вдвоем с Сяо-суном. Они отправились в гараж «Летающий Феникс» и взяли машину.

Они немного опоздали, сеанс уже начался. Сяо-сун достал карманный электрический фонарик, и при его свете они пробрались в боковую ложу, с самого края.

Усадив Мэн-кэ. Сяо-сун придвинул вплотную к ней мягкий стул и сел. В этот момент на экране появился какой-то толстяк в халате. Он летел в самолете; сначала внизу промелькнуло море, потом проплыли горы, и, наконец, самолет стал кружиться над городом.

Мэн-кэ недоумевала: что это такое?

Сяо-сун наклонился к ней и шепнул на ухо:

— Фильм еще не начался.

Мэн-кэ вовсе не хотелось смотреть на толстяка. Она стала оглядываться в поисках чего-нибудь интересного. Сквозь голубой тюлевый занавес на возвышении, где расположился оркестр, струился мягкий электрический свет. На балконе и в партере смутно виднелись плотные ряды годов. Из соседней ложи доносился густой аромат духов. Сидевший сзади мужчина сопел и притопывал ногой в такт оркестру.

Когда же наконец на экране появилась каменная лестница и на ней — женщина в длинной черной юбке, Мэн-кэ больше не отрывала глаз от экрана: она вспоминала прочитанную книгу, забыв, что перед ней артистка, и вместе с ней переживала ее горе, будто собственное.

Временами, чувствуя на себе пристальный взгляд брата, она шептала:

— Как трогательно! Ты только посмотри!

— Да, и в самом деле трогательно! — отвечал он.

Мэн-кэ и в голову не приходило, какой смысл вкладывал он в эти слова.

Вдруг в самый, как ей казалось, интересный момент оркестр умолк, и в зале стало ослепительно светло. Начался антракт.

Сяо-сун опросил, не желает ли она выпить кофе. Она покачала головой. В ее воображении мелькали тонкие брови, большие глаза, стройная талия, горькая усмешка…

Протиснувшись сквозь толпу в фойе, Сяо-сун вышел наружу проветриться — духота в зале его утомила. К его возбуждению прибавилась тревога: он понимал, что развязностью можно испортить все дело, тем более если девушке не свойственно кокетство.

В буфете толпилось множество людей, особенно там, где продавались засахаренные фрукты и сигареты.

Некоторые мужчины вскакивали из-за столиков, делая вид, будто ищут друзей. На самом же деле они просто старались разглядеть стройную женскую фигурку.

Пожилые дамы, придвинувшись друг к другу, шепотом высказывали критические замечания о туалетах сидящих поблизости женщин и исподлобья поглядывали на интересных мужчин. Некоторые женщины пудрились, глядя в зеркальце, или поправляли волосы, коротко подстриженные на висках.

В ложе, по соседству с Мэн-кэ, какая-то итальянка оживленно беседовала с усатыми мужчинами, и ее громкий смех привлекал внимание окружающих. Большая рука с зажатой между пальцами сигаретой легла на перегородку ложи, в которой сидела Мэн-кэ; сверкнуло драгоценное кольцо с бриллиантом.

Когда вернулся Сяо-сун, было слышно, как за перегородкой кто-то прощается.

Сеанс продолжался. В наиболее трагических местах Мэн-кэ не могла сдержать слезы. Не дождавшись конца фильма, она встала и направилась к выходу. Сяо-сун последовал за ней.

Когда они сели в автомобиль, Мэн-кэ молча оперлась на руку брата, и он осторожно обнял девушку. Оба молчали: каждый думал о своем. Едва машина остановилась, как Мэн-кэ выскочила и убежала к себе.

В это же время на асфальтовой мостовой у подъезда остановилась небольшая коляска: это тетка вернулась с банкета, устроенного по случаю дня рождения в семье Ли. Потом в доме наступила тишина. В «Новом мире» веселье, по-видимому, было в самом разгаре, но для Мэн-кэ оно не представляло никакого интереса.

Сяо-сун посидел немного с матерью. Разговор шел о гостях на дне рождения, о чрезмерной роскоши, с какой было устроено пиршество, о вине, которое там подавали, о развлечениях… о сегодняшнем фильме. Как только Сяо-сун заметил, что мать устало опустила веки, он поспешил проститься. Рассудок его в это время был уже совершенно трезв: он вспомнил наивность Мэн-кэ и про себя усмехнулся — до чего же он был глуп! Но Мэн-кэ, право, недурна! Он не переставал мысленно ею восхищаться.

«Если захочу, своего добьюсь!» — решил он, и на лице его появилась самодовольная улыбка. Он залез под мягкое одеяло и заснул безмятежным сном.

А Мэн-кэ в это время думала о судьбе дамы с камелиями. Она была просто влюблена в актрису. Все второстепенные детали исчезли из ее памяти: остались только выразительные движения бровей и чувство глубокой скорби, горького сожаления о разбитой жизни. Именно такой она представляла себе жизнь самой актрисы, исполнявшей эту роль.

Она тщетно пыталась вспомнить ее имя. Ей хотелось спуститься вниз и спросить Сяо-суна, но, видимо, все уже спали. Придется ждать до утра. Надо будет непременно посмотреть еще какой-нибудь фильм с участием этой актрисы.

Мэн-кэ никак не могла уснуть. Наконец она встала, набросила халат и вытащила игральные кости. Но не успела разложить их по порядку, как вдруг рассердилась и отшвырнула прочь. Кости покатились по полу.

На глаза Мэн-кэ попалась ваза с яблоками, стоявшая на круглом столике. Она поставила ее перед собой и принялась есть яблоки, задумчиво глядя на абажур. Съев несколько штук, вытащила из ящика красную записную книжку с золотой каемкой и, открыв чистую страницу, старательно вывела мелким почерком:

«Мне безразличны знаки восхищенья, Но в ночь глубокую я не могу заснуть. Печальная судьба меня тревожит…»

Она остановилась, придумывая, что писать дальше, как вдруг услышала на лестнице голос мисс Ян:

— Сестрица!

Девушка торопливо погасила лампу, нырнула под одеяло и притворилась спящей.

— Мэн-кэ, ты уже спишь?

Мисс Ян и двоюродная сестра стояли у дверей, в свете фонаря, падавшего с террасы, и Мэн-кэ их ясно видела.

Но она не откликнулась, тогда женщины притворили дверь и ушли. Мэн-кэ про себя засмеялась и подумала, как хорошо, что она прикинулась спящей, иначе ее не оставили бы в покое.

За стеной слышались голоса. Сестре и мисс Ян не спалось, они обсуждали госпожу Хэй, ее голос, куплеты комика из какой-то пьесы, пересыпая речь английскими словами. Потом мисс Ян запела, подражая голосу госпожи Хэй:

— …Я страдаю…

Двоюродная сестра подхватила:

— Мисс не желает…

Затем последовала другая «дахуагу».[85]

— Ах, дорогая! Послушай, что ты поешь! Какой стыд!

— Я ведь только подражаю.

— Таких песенок много, и во всех ругают женщин. А этот комик, право, надоел!

Они еще долго шушукались, но Мэн-кэ уже крепко спала.

С каждым днем становилось все холоднее. Ходить в старом халате было уже невозможно, и Мэн-кэ решила обзавестись новым. Правда, у нее был еще один, синий халат из заграничного шелкового полотна, но она стыдилась в нем показаться двоюродным сестрам, которые носили плащи.

Мэн-кэ мечтала о халате на меху за пятьдесят — шестьдесят юаней. Тут отец как раз прислал ей триста юаней. Он узнал, что дочь живет у тетки, и, опасаясь, как бы она не терпела в чем-нибудь нужды, продал большую часть запасов зерна, чтобы собрать денег. Отец сообщал, что в следующий раз пришлет деньги не раньше будущего года, когда продаст сурепное масло, и предупреждал, чтобы на значительную сумму дочь не рассчитывала…

Мэн-кэ попросила двоюродную сестру пойти вместе с нею за покупками. Но сестра по собственному вкусу купила для нее шубу на собольем меху, материю на два платья, несколько шляпок, туфли, шелковые чулки и еще какую-то мелочь, всего на двести сорок пять юаней. Но и этого ей казалось мало. Желая отблагодарить сестру за хлопоты, Мэн-кэ подарила ^ей свои великолепные перчатки и духи… При мысли об отце у Мэн-кэ становилось тяжело на душе. Денег оставалось совсем мало, но она все же угостила тетку и ее домочадцев обедом.

Проводя день за днем в развлечениях, Мэн-кэ совершенно забыла о Юнь-чжэнь и, когда Я-нань спросил ее о подруге, спохватилась, что уже почти пять недель ее не видела. Она хотела сейчас же ехать к ней, но было неудобно, так как на следующий день уезжал Я-нань. И этот вечер, проведенный с другом, оставил неизгладимый след в неискушенном девичьем сердце Мэн-кэ.

Когда они вышли из парка Баньсунъюань, уже смеркалось.

— Хочешь, я познакомлю тебя с двумя интересными девушками? — предложил Я-нань. — Они из партии анархистов.

Мэн-кэ не знала, кто такие анархисты, но согласилась.

— Очень талантливые люди. Если ты сблизишься с ними, они расскажут тебе о многом, чего ты прежде не знала, и ты поймешь, какому делу должна себя посвятить.

— Правда? Тогда идем!

Они свернули в темный переулок и вошли в серые от грязи ворота; из дома чуть слышно доносилось пение, на кухне за столиком сидел поваренок лет шестнадцати и что-то ел. Я-нань вошел в гостиную, а Мэн-кэ осталась под окном и заглянула: там были двое мужчин и две девушки. Мужчина с раскосыми глазами, развалившись в кресле, пел; па его плечо облокотилась девушка в коротких штанах. И петь мужчине было трудно, это чувствовалось по голосу. У письменного стола, обнявшись, сидела другая пара, оба курили.

Мэн-кэ раздумывала, входить ей или нет, когда за ней пришел Я-нань и громко окликнул кого-то с европейским именем.

В гостиной зажгли лампу; в дверях появились уже виденные Мэн-кэ мужчины и девушки. Та, что была в коротких штанах, схватила Я-наня за руки и изо всех сил стала трясти, то и дело восклицая:

— Товарищ! Товарищ!

Я-нань тоже энергично приветствовал ее, и, так как ему не удавалось освободить руки, чтобы поздороваться с другой девушкой, у которой было рябоватое лицо, пришлось наклонить голову и подставить ей щеку для поцелуя.

Я-нань собрался представить Мэн-кэ, но она была совершенно перепугана этим горячим и бурным выражением чувств, граничащим с развязностью. Однако машинально пожала протянутые ей руки. Увидев перед собой большую лапу с черными волосами, она невольно подняла глаза. Перед ней был тот самый мужчина, который пел. Я-нань приветствовал его с большим уважением.

Стол был завален кипами листовок и газет. Мэн-кэ подошла поближе и сделала вид, что рассматривает их. Вдруг она услышала, как косоглазый сказал:

— …На первом же собрании и примем. А участвовала она в каком-нибудь движении?

— Да. В ученическом, когда еще жила в Юяне.

Мэн-кэ удивленно взглянула на Я-наня, словно хотела спросить: «Уж не обо мне ли речь? Ну и дела!»

В ответ Я-нань скорчил гримасу. Косоглазый обратился к Мэн-кэ:

— Ты недавно в Шанхае? — И, не дожидаясь ответа, продолжал: — Заходи как-нибудь, побеседуем. А это — наша «китайская Софья». Право, она стоит того, чтобы еще разок пожать ей руку!

Он искоса взглянул на девушку в коротких штанах. Та как раз приставала к Я-наню с просьбой набросать для нее черновик выступления на городском собрании, которое должно было состояться на будущей неделе. При имени «Софья» она повернулась к Мэн-кэ и вмешалась в разговор:

— На следующей неделе непременно выкрою время, чтобы с тобой поговорить. Видишь, как много у меня работы? Одних листовок сколько! Но это лишь десятая часть!

Мэн-кэ не понимала, почему Я-нань солгал, когда представлял ее, не знала, какого рода «работой» занимаются эти люди, и, когда они стали выстругивать древко для флага, она украдкой выскользнула из дома и быстро пошла прочь, не оглядываясь, боясь, как бы Я-нань ее не догнал.

На следующее утро, чтобы избежать встречи с Я-нанем, Мэн-кэ отправилась к Юнь-чжэнь. Но едва отворила дверь, как на нее обрушился град упреков. Оправдания не помогли, Юнь-чжэнь уже не могла относиться к ней, как прежде, и даже отпустила несколько язвительных замечаний насчет ее пальто, но, как ни странно, Мэн-кэ теперь не презирала хорошую одежду и украшения, хотя еще не привыкла к ним. Выглядеть красивой, по ее мнению, было не так уж плохо. Разве несправедливо пользоваться благами, которые дает красота? Неужели, чтобы показать свое нравственное превосходство над сверстницами, нужно оставаться растрепой и неряхой?…

Мэн-кэ обиделась на подругу, бросила ей в ответ несколько резких фраз и ушла.

Потом Юнь-чжэнь жалела об этом, старалась загладить свою вину, но прежнего доверия ей так и не удалось вернуть.

Зима пролетела незаметно. Мэн-кэ часто бывала в театрах, в кино, пила вино в компании молодых людей, играла в шахматы, читала романы.

Нельзя, правда, сказать, что в обществе сестер ей бывало очень уж весело. Они целыми днями злословили, насмехались над самыми близкими людьми, настойчиво учили Мэн-кэ житейским премудростям и кокетству.

Они радовались, когда им случалось кого-нибудь одурачить, а чаще всего проповедовали свою особую жизненную философию. Бывало, что Мэн-кэ от души смеялась над их проделками, по когда замечала, что за невинным озорством кроются злоба и коварство, едва сдерживалась, чтобы не закричать от ужаса, и украдкой сжимала кулаки.

Тань Мин в последнее время явно осмелел и часто говорил при пей непристойности. Она не умела хитрить, как двоюродные сестры, и тут же уходила, чтобы не слушать.

С Чжу Чэном она почти не разговаривала, даже в тех случаях, когда они играли в карты. Не в пример сестрам, она не нуждалась в партнере, который бы ей угождал.

Что касается Сяо-суна, то его Мэн-кэ буквально обожала, как в свое время Юнь-чжэнь. Как чудесно он говорит! Заметив однажды Мэн-кэ, сидящую у камина в глубоком раздумье, он взял книгу и, встав у нее за спиной, легонько похлопал девушку по плечу.

— Позволь, я прочту тебе стихи. — Голос его звучал ласково и нежно.

Он открыл книгу и на сто тридцать шестой странице прочел:

При вспышках пламени, горящего в камине,

Она прекрасна, как вечерняя заря.

Ах, кто ей передаст, моей богине,

Весь трепет сердца моего?!

Сердце Мэн-кэ дрогнуло: этот вкрадчивый голос и растрогал ее и испугал. Она прикрыла глаза руками. Сяо-сун опустился рядом с ней на скамеечку и отнял ее руки от лица.

— Сестрица! — Он уже давно перестал называть ее «сестра Мэн-кэ» и в последнее время чаще всего звал просто «сестрица».

Голос Сяо-суна дрожал от волнения, он впился взглядом в девушку и молчал. Она не смела поднять голову. Это молчание действовало сильнее всяких слов. Наконец Мэн-кэ поднялась и упорхнула, словно ласточка.

Сяо-сун сел на ее место и не без удовольствия подумал о том, что знает толк в женской красоте; его забавляло волнение Мэн-кэ, и он был наверху блаженства.

Мэн-кэ после этого долго не появлялась, опасаясь выдать свое смущение. Она пошла искать Ли-ли, намереваясь поиграть с ней. Но девочка сразу что-то учуяла и, обняв Мэн-кэ за шею, спросила, о чем она думает.

Жена старшего двоюродного брата была очень добра к Мэн-кэ и часто, когда мужа не бывало дома, проводила с нею вечера.

Уроженка западной Сычуани, жена брата долго жила па юге. Она часто рассказывала о красоте озера Сиху, на берегу которого стоял их дом, вспоминала о своей восьмидесятилетней бабушке, о том, как в шестилетнем возрасте почти одновременно лишилась отца и матери, призналась, что только ради бабушки терпит унижения от грубого и беспутного мужа.

— Неужели он тебя не любит? — спросила Мэн-кэ.

— А ты не знала? — усмехнулась молодая женщина. — Разве ты не замечаешь, что его почти не бывает дома? Он старается причинить мне боль, потому что знает, что у меня есть сердце. Но он даже не представляет, как оно терпеливо и спокойно! Ах, милая Мэн-кэ, ты не знаешь моего горя! Когда он подходит ко мне и дышит винным перегаром, мне хочется его ударить!

— И ты могла бы это сделать? — спросила Мэн-кэ.

Женщина усмехнулась. Потом рассказала, сколько страхов и тревог пришлось ей пережить, когда семнадцати лет она стала невестой, а потом, после свадьбы, три месяца украдкой лила слезы, опасаясь, как бы бабушка ни о чем не узнала…

Жена старшего брата умела писать стихи. Из нескольких старых черновых набросков Мэн-кэ поняла, какой у нее тонкий, мягкий характер, как она талантлива, узнала с ее надеждах и разочарованиях.

«Если бы она вышла замуж за Сяо-суна, ей не пришлось бы сетовать на судьбу!» — подумала Мэн-кэ испросила:

— А какого ты мнения о Сяо-суне?

Не догадываясь об истинном смысле вопроса, жена брата принялась подробно рассказывать, до чего Сяо-сун внимателен к женщинам, до чего обходителен с ними.

Мэн-кэ вздохнула: ей было очень жаль жену брата. Но та истолковала ее вздох по-своему и принялась утешать, решив, что девушка вспомнила о каком-нибудь своем горе.

С наступлением весны в доме стало немного тише. Двоюродная сестра и мисс Ян с нотными тетрадями под мышкой каждое утро уходили в школу; Тань Мин и Чжоу Чэн тоже посещали занятия; Сяо-сун дважды в неделю давал уроки в каком-то институте. Тетка разъезжала по гостям. Жена старшего двоюродного брата возилась с дочуркой. Одна только Мэн-кэ оставалась без дела.

Она целыми днями валялась в постели, вспоминала прочитанные романы и мечтала о будущем; в конце концов она пришла к выводу, что эгоистка и думает только о себе. «Свободно носиться по волнам — вот жизнь, которая мне нужна», — признавалась она самой себе.

Иногда Мэн-кэ завидовала девушкам из парижских кафе, а иной раз воображала себя великой героиней, революционеркой. Но тут ее грезы мгновенно улетучивались, потому что одно это слово, ассоциируясь с «китайской Софьей», леденило душу.

Тань Мин пытался вновь возбудить у нее интерес к живописи, уговаривал рисовать. Однако Мэн-кэ в большинстве случаев отказывалась. Сяо-сун же давно перестал упоминать о живописи.

Мечтая о Париже, Мэн-кэ стала учиться у двоюродного брата французскому языку.

Вскоре отец снова прислал ей деньги и письмо:

«Дочь моя Мэн-кэ!

Получил твое письмо, из которого узнал, что ты крайне нуждаешься в деньгах. Поэтому собрал двести юаней и посылаю тебе. Сумма, правда, небольшая, но ее хватило бы на повседневные расходы для целой семьи в течение полугода.

Старайся быть экономней — твой никчемный отец состарился, и доходы его в последнее время сильно упали. Говорю об этом только потому, что тебе, наверное, тяжело жить на чужбине. Но ты не расстраивайся, я всегда найду способ помочь тебе и не допущу, чтобы ты испытывала недостаток в деньгах. Да, во всем виноват я один… Но что теперь об этом говорить!

Старый вол, которого ты так любила, в феврале околел. Зато у нас прибавилось несколько барашков. Самый маленький из них — белый, как снег, с розовенькой мордочкой; он никого не боится. С утра до вечера только и слышишь его тоненькое „ме-е-е“. Сань-эр очень его любит, уверяет, что он похож на тебя, и даже зовет его: „Барышня, барышня“. При слове „барышня“ все вспоминают о тебе…»

Мэн-кэ задумалась, вспомнив о нежности отца, об озорстве Сань-эр… Представила себе старого вола и молодых барашков, резвящихся на лужайке… белых мотыльков… Давно минувшие дни! Какими они были счастливыми!

«Если тебе неудобно жить у тети, возвращайся домой, а эти двести юаней истрать на дорогу. Ведь я уже два с половиной года не видел тебя. Не понравится тебе дома, опять уедешь, я сам тебя провожу.

Помни, Мэн-кэ, что твой отец уже не молод! Спеши же навестить его, пока не поздно.

У нас здесь произошел еще один забавный случай. Позавчера явилась твоя тетка и потребовала, чтобы я выдал тебя замуж. Я, конечно, ответил, что не могу этого решить, ибо все зависит от тебя. Но на мой взгляд ее Цзу-у, с которым вы так дружили в детстве, довольно смышленый парень. Решай сама, я не буду настаивать, ибо для меня главное — чтобы тебе было хорошо. Ты ведь уже взрослая, Мэн-кэ!»

Листочки письма один за другим выскользнули из пальцев. При мысли о неуклюжем Цзу-у Мэн-кэ охватила тревога — а что, если ее, согласно обычаю, заставят выйти замуж за родственника? Девушка твердо решила не возвращаться домой во избежание ссор с отцом. Сообщила ему лишь, что учится, а об остальном и словом не обмолвилась.

Написав ответ, она немного успокоилась, а через несколько дней начисто забыла и об отце и о Цзу-у. Но потом вдруг заскучала. Ей захотелось повидать Сяо-суна, но того уже целых три дня не было дома.

Мэн-кэ ощущала одиночество и какую-то смутную тревогу. Неужели двоюродный брат занял все ее мысли?

Вечером совершенно неожиданно от него пришло письмо — оказывается, он улаживал какое-то срочное дело для одного из своих друзей. Он скучал о Мэн-кэ и спрашивал, как она провела эти дни… Много раз девушка перечитывала письмо и полночи не могла уснуть.

В последнее время Тань Мин особенно старался услужить ей, и это доставляло Мэн-кэ беспокойство.

Прошло пять дней, а Сяо-сун все не возвращался. Вечером Мэн-кэ забавлялась с Ли-ли и вырезала ей из бумаги игрушки. Жена старшего двоюродного брата сидела рядом и делала маникюр. Неожиданно она тихо спросила:

— Дорогая Мэн-кэ, это правда?

— Что?

— То, что написано о проблеме женщин в старом журнале, который я случайно вчера нашла? Мне кажется, это особенно справедливо по отношению к женщинам, которые вышли замуж по старому обычаю. По-моему, в таких случаях замужество равносильно разврату, и не только потому, что женщину дешево ценят.

— Ну, это не совсем так. Я думаю, самое важное, чтобы супруги были довольны друг другом. А разве браки ради денег — не разврат? Ведь продать себя куда хуже, чем пойти наперекор родителям.

— Ай, тетя Мэн-кэ! — закапризничала Ли-ли и толкнула Мэн-кэ в бок. — Смотри, ты отрезала человечку руку! Мама, подожди, не мешай тете!

— Ладно, больше не будем, — пообещала Мэн-кэ. — Вырезать тебе девочку с зонтиком или с сумкой?

Мэн-кэ снова взялась за ножницы, продолжая разговор:

— Милая! У тебя, наверное, нервы не в порядке, вот ты и расстраиваешься по пустякам…

— Ах, не говори о нервах, ведь мне всего двадцать лет, у меня есть Ли-ли, казалось бы, я должна быть довольна и терпелива. Я готова была бы переносить любые тяготы и горести. Но меня променяли на какую-то проститутку, и мне остается только завидовать ей!..

Никогда еще Мэн-кэ не слышала от нее ничего подобного. Такое смелое, открытое признание, сорвавшееся с уст (всегда скромной, застенчивой жены старшего двоюродного брата, не на шутку перепугало ее. Она выронила ножницы и схватила женщину за руку:

— Это правда? Ты уверена? Нет, ты бредишь! Увидев, как растерялась Мэн-кэ, та засмеялась и похлопала ее по плечу:

— Нет, это не бред. Возможно, со временем и ты все узнаешь…

B это время в комнату стремительно влетела мисс Ян, схватила Мэн-кэ за руку и, несмотря на ее протесты, потащила за собой.

У крыльца стояла машина. В ней сидели Тань Мин, двоюродная сестра и Чжу Чэн и о чем-то спорили… Тань Мин открыл дверцу машины, и мисс Ян толкнула Мэн-кэ прямо к нему на колени. Затем села сама, и машина тронулась.

Мэн-кэ очутилась между мисс Ян и Тань Мином. Она была недовольна, но, видя, что сидящие впереди Чжу Чэн и двоюродная сестра оглядываются на нее и смеются, улыбнулась:

— Куда вы меня везете?

— Сейчас все расскажу. Как только я узнала, что брата Сяо-суна пятый день нет дома, я заволновалась и стала расспрашивать Чжу Чэна и Тань Мина — ведь брат и Тань Мин дышат, как говорится, одним носом, и потому Тань Мин должен был знать, где находится Сяо-сун. Но если они оба решили нас обмануть, он ни за что не скажет! И Тань Мин действительно уверял, что не знает, где Сяо-хун. Тогда я подослала к нему старшую сестру, и он выложил все начистоту, признался, что Сяо-сун в Аньлэгуне. Вот мы и решили поехать за ним. Ты бы, разумеется, не поехала, если бы мы не утащили тебя силой. Одно упоминание об Аньлэгуне испортило бы тебе настроение.

— С чего это вдруг ему захотелось жить в Аньлэгуне? Что он там делает?

— Ха-ха, да разве там живут? Просто вечером он собирается кое с кем танцевать. А живут они в гостинице Дадун.

Все расхохотались.

Когда проезжали мимо гостиницы Дадун, мисс Ян велела остановить машину. Тань Мин запротестовал было: нельзя врываться к людям столь бесцеремонным образом, но, зная, что мисс Ян может вспылить, сдался и назвал номер.

Все вышли из машины, только Тань Мин не пожелал идти наверх. У дверей номера сто сорок три мисс Ян остановилась и заглянула внутрь через замочную скважину, потом выпрямилась и, сдерживая улыбку, постучалась.

— Войдите! — отчетливо послышался голос Сяо-суна.

Мэн-кэ была поражена.

Дверь отворилась. Сяо-сун, согнувшись над стулом, чистил ботинки; за туалетным столиком сидела обворожительная женщина в широком розовом халате и старательно подводила брови.

— Ты здесь, брат… здравствуй! Ты нас не представишь? Эта дама… — Чжу Чэн и мисс Ян явно испытывали удовольствие.

Сяо-сун смутился, покраснел до ушей и так растерялся, что даже не сообразил снять ногу со стула. Он не знал, что сказать. Зато женщина, прижимая руки к груди, непрерывно повторяла:

— Садитесь, пожалуйста! Садитесь, пожалуйста!

Мисс Ян и остальные самодовольно посмеивались, расхаживая по комнате и разглядывая обстановку.

— Если угодно, — произнес наконец Сяо-сун, — могу представить: это супруга Чжан Цзы-у. Цзы-у в письме просил меня проводить жену в Ханчжоу… А это моя младшая сестра, — продолжал он, обращаясь к женщине, — а это… Они любят поребячиться и ворвались сюда без приглашения. Не удивляйтесь, пожалуйста, госпожа Чжан.

Такое лицемерное объяснение, естественно, не возымело никакого действия, лишь дало повод для множества новых насмешек и тонких намеков.

Мило улыбаясь минуту назад, госпожа Чжан умолкла, подавленная происшедшим. Как это ужасно — принимать друзей своего любовника в туфлях на босу ногу.

Тань Мин, оставшийся в машине, с беспокойством думал о своей вине перед Сяо-суном. Как ему теперь встречаться с другом? Ведь Сяо-сун так полагался на него! Но тут же в голове его промелькнула мысль, что он может извлечь выгоду из создавшегося положения. И все же он колебался, не зная, как поступить…

В этот момент он увидел Мэн-кэ. Она выходила из подъезда гостиницы. Тань Мин выскочил из машины и бросился навстречу.

Мэн-кэ молча села в автомобиль. Тань Мин спросил, куда ее везти. Она попросила ехать к дому, и машина тронулась.

Тань Мин крепко сжимал обе руки Мэн-кэ, девушка не сопротивлялась. Потом он принялся рассказывать ей о неблаговидных делах той женщины.

Мэн-кэ заплакала. Сяо-сун причинил ей боль. Ее двоюродный брат, которого она так любила и уважала, снизошел до женщины, ничем не отличавшейся от обыкновенной проститутки! При этой мысли девушке показалось, что она сама опозорена.

Тань Мин, напротив, был очень весел и под руку проводил ее до самых дверей. Она не разрешила ему войти в комнату. Поднявшись к себе, заперлась и, бросившись ничком на кровать, зарыдала, как ребенок. Она вспоминала внимание Сяо-суна, его предупредительность, волнующие душу взгляды, его голос… Какой же он лицемер!

Мэн-кэ вытащила из-под подушки полученное от него вчера письмо, полное нежных чувств, и изорвала его, рассыпав клочки по постели. Затем пришла в еще большее негодование и стала в ярости швырять обрывки бумаги на пол. Она удивлялась: как можно быть такой наивной! Теперь приходится расплачиваться за доверчивость, что же, поделом ей! Она злилась на себя, злилась на всех людей, плакала, успокаивалась, снова плакала… Неизвестно, сколько прошло времени, но она вдруг почувствовала усталость и головную боль. Мэн-кэ в изнеможении опустилась на подушку, и из глаз ее ручьями побежали слезы.

В это мгновение раздался осторожный стук в дверь.

Мэн-кэ вскочила и изо всех сил налегла на дверь.

— Мэн-кэ! Один раз, последний раз, разреши, Мэн-кэ, я хочу… войти!

Этот нежный, умоляющий, взволнованный голос обезоружил ее. Сердце учащенно забилось, она всем телом приникла к двери и с затаенным дыханием ловила каждое слово.

— Мэн-кэ, моя Мэн-кэ… ты… я хочу тебе все объяснить!

Рука ее уже поднялась, чтобы откинуть крючок, но тут она потеряла сознание.

Сяо-сун решил, что девушка рассердилась и потому молчит. Усмехаясь и в то же время утешая себя, он спустился вниз.

Когда Мэн-кэ очнулась, за дверьми никого не было, на веранде горела лампочка, освещая пепельно-белую стену.

Мэн-кэ вернулась в комнату, взяла носовой платок и снова вышла.

Она брела, сама но зная куда, и очнулась лишь у садовой беседки. Здесь она присела, но свет фонаря, висевшего в беседке, больно бил в покрасневшие от слез глаза. Она встала и пошла за беседку. Там, в тени деревьев, стояла скамейка, на которой они как-то сидели с Сяо-суном. Мэн-кэ легла на скамейку и стала смотреть вверх. Сквозь листья виднелись мерцающие звезды; из чащи деревьев струился густой аромат, напоенный росой цветов — красных роз, маков…

Мэн-кэ озябла; скамейка была влажной от росы. Девушке захотелось встать и уйти, но в это время она услышала шаги — кто-то направлялся к беседке. Мэн-кэ приподняла голову и посмотрела в щель между брусьями в спинке скамейки. О Небо! Сяо-сун! Следом за ним в пространстве, освещенном фонарем, появилась фигура Тань Мина. Мэн-кэ лежала, затаив дыхание, и наблюдала за ними.

Лицо Сяо-суна было серьезным. Он поднялся в беседку и погасил фонарь.

— Что ты хотел сказать? — глухо произнес он.

— Мне показалось, что ты рассердился на меня.

— За что?

— За Мэн-кэ.

— Ты полагаешь, у тебя есть шансы? — последовал холодный смешок.

— Утверждать не осмеливаюсь…

— Ха-ха…

— Сяо-сун! Я тебя прошу, не расстраивай меня! Мы с тобой дружим почти восемь лет, так неужели нам пристало ссориться из-за какой-то девчонки! Скажу откровенно: если ты не любишь Мэн-кэ, я, разумеется, буду действовать. И если Мэн-кэ мне уступит, не сердись! Что ты на это скажешь?

— Ты считаешь, что для тебя наступил благоприятный момент? Ошибаешься! То, что она видела меня и Чжан, не имеет ни малейшего значения. Я уверен, что сумею рассеять ее подозрения.

— Если она тебе поверит, это будет для нее несчастьем.

— Я умею притворяться! Всеми своими успехами я обязан только этому умению… Но если ты принял решение, действуй! Добьешься своего — завидовать не стану! Только учти — приревнует тебя твоя маленькая Ян, я здесь ни при чем. Она не так наивна.

Мэн-кэ хотелось выбежать из своего укрытия и избить обоих, но, зажав рот рукой, чтобы не крикнуть, она дождалась, пока они покинули сад.

Мэн-кэ вернулась в дом, когда все уже спали. На столе лежало письмо от Тань Мина. Она прочла его и дрожащими пальцами разорвала в клочки. Уже неделю она жила в предчувствии чего-то непоправимого. Всякий раз, когда ей приходилось оставаться наедине с Тань Мином, она поспешно убегала, ибо его неестественно пылкое отношение к ней и двусмысленные намеки внушали ей ужас. Но особенно страшным казался его наглый, похотливый взгляд, который преследовал Мэн-кэ.

Но самым неожиданным было бестактное письмо, которое можно было написать только любовнице.

Мэн-кэ сочла его оскорблением, как и полагалось порядочной женщине, которую не оценили по достоинству, Ведь это сильнее всего ранит женское сердце!

На следующий день за обедом все пришли в замешательство. Хозяйка прочла письмо племянницы. Мягко и сдержанно Мэн-кэ благодарила тетку за доброе к ней отношение, но жаловалась на свой строптивый характер, из-за которого ей постоянно приходилось страдать. Праздная жизнь, писала она, непременно вызвала бы у нее дурные наклонности, поэтому она уходит. Родные сокрушенно вздыхали.

Сяо-сун и Тань Мин на первых порах почувствовали разочарование, но вскоре оно прошло — у Тань Мина была мисс Ян, за которой он волочился, а у Сяо-суна, кроме госпожи Чжан, — еще две подруги, весьма многообещающие. Поэтому с уходом Мэн-кэ они не так уже много потеряли.

3

Мэн-кэ покинула дом, в котором жила, потому что ей опротивело царившее там лицемерие, причинившее ей столько страданий. Но вместо светлой дороги она попала в глубокий омут.

Никогда не задумываясь над своим будущим, она совершила в жизни немало опрометчивых поступков, которые принесли ей несчастья. Но можно ли ее винить в этом? Ей следовало бы служить народу, пойти работать в школу, на фабрику, но на это у нее не хватило ни сил, ни способностей. Учиться? Нет, она смертельно устала от бесконечной смены преподавателей и студентов. Ей следовало бы пожертвовать собой, устроиться сиделкой в больницу и целыми днями утешать больных. Но для этого у нее не было ни мужества, ни терпения! Может быть, пойти в няньки? Ведь она любит детей. Но разве решилась бы она жить вместе с людьми низших классов: с поварами, лица которых лоснятся от жира, с хитро улыбающимися слугами, с вороватыми служанками?! Можно, конечно, вернуться к тетке. Она тупо глядела на оставшиеся несколько десятков юаней и с негодованием думала: «Зачем мне возвращаться? Я не вынесу жизни в их доме!»

Наконец Мэн-кэ решилась осуществить свою давнишнюю мечту — она и не представляла себе, что бросается в омут.

Несколько дней подряд ее можно было встретить на многолюдных шанхайских проспектах среди мужчин в остроносых ботинках и шелковых кашне и женщин в широких брюках. Наконец она очутилась на какой-то сравнительно тихой улице и остановилась у ворот дома, окруженного черной бамбуковой оградой. На ограде с трудом можно было различить несколько поблекших от времени иероглифов: «Театральное общество „Луна“».

За воротами никого не было, и Мэн-кэ осмелилась войти во двор. При ее появлении в прихожей дома из-за конторки, огороженной медной сеткой, показалось плоское лицо:

— Эй, ты по какому делу?

Вслед за плоским лицом высунулась голова парня — судя по внешнему виду, слуги или шофера. Несколько мгновений он бессмысленно смотрел на посетительницу, затем хлопнул плосколицего по плечу.

Мэн-кз подошла к доске, висевшей па медной сетке, где был указан порядок получения жалованья актерами.

— Моя фамилия Линь. — Она опустила руку в карман. — К сожалению, забыла визитную карточку…

— Кого тебе надо?

— Господина Чжана? Или, может быть, господина Гуна? — вмешался парень, желая ей помочь.

— Мне бы хотелось повидаться с вашим директором…

— Ха! С директором? По утрам его не бывает.

— А… когда можно…

— Ты с ним знакома?

— Нет!

— Ха-ха… — Парень снова осклабился. — Приходи завтра.

— В первой половине дня?…

— Один бог знает, будет ли в это время директор.

— Кто еще у вас тут главный? Я хотела бы поговорить…

— А ты по какому делу?

— Извините, моя фамилия Линь.

— Ха-ха, — теперь плосколицый расплылся в улыбке, от глаз его остались только узенькие щелки. — А-бао, доложи господину Чжану, с ним желает повидаться барышня Линь.

На последних словах он сделал ударение, сверкнув при этом желтоватыми белками прищуренных глаз и смерил Мэн-кэ циничным взглядом.

Через минуту парень вбежал в прихожую:

— Пожалуйста, барышня!

Улыбаясь во весь рот, он повел девушку в дом.

В приемной на тахте, покрытой парчой, полулежал молодой человек в темно-зеленом шерстяном костюме иностранного покроя и лениво разглядывал стоявшие на подоконнике цветы. Услышав скрип двери, он встал, сохранив непринужденную позу, стряхнул в пепельницу пепел от сигареты и шагнул навстречу посетительнице. Слегка согнувшись и наклонив голову, вкрадчивым голосом произнес:

— А-а, барышня Линь, садитесь, пожалуйста!

— Право, я так бесцеремонна, но у меня…

— Пустяки! Правда, директора нет, но если у вас важное дело, можем поговорить.

С этими словами он протянул Мэн-кэ визитную карточку, на которой значилось: «Чжан Шоу-чэнь, уроженец провинции Цзянсу, режиссер театра и кино, специалист по американской драматургии».

Мэн-кэ кивнула головой.

— Простите, я забыла свою визитную карточку. Меня зовут Линь Лан.

— О, это не имеет значения! Пожалуйста, садитесь! Я полагаю, вы пришли по делу, барышня Линь? Может быть, у вас есть замечания по недавно поставленной нами пьесе «Веер молодой госпожи»? Или вы нашли неудачные места в фильме «Праздничная ночь в Шанхае»? Прошу, говорите, не стесняйтесь! Если вы посоветуете что-нибудь ценное для нашей фирмы или для меня лично, мы с удовольствием примем ваше предложение.

Мэн-кэ широко раскрытыми глазами смотрела на этого человека, на его гладко выбритое лицо, чувственные ноздри, пунцовые губы, за которыми сверкали два ряда ровных, белоснежных зубов. Молодой человек играл цепочкой от часов, висевшей на груди. С каким вкусом у него был подобран галстук!

Мэн-кэ не могла оторвать глаз от своего собеседника, словно чего-то ожидая от него. Он сказал ей несколько комплиментов, но она ничего не слышала, лишь видела устремленный на нее взгляд и чувствовала, что он ждет, когда она заговорит. Тогда она поведала ему о надеждах, с которыми шла сюда. Рассказ свой она повела издалека, но потом, набравшись смелости, произнесла:

— Сейчас я, конечно, не сумею объяснить вам всего… Но впоследствии вы поймете мои побуждения. Я уверена, вы не разочаруетесь во мне…

Молодой режиссер был изумлен. Разумеется, он мог обещать все, что угодно, девушке, которая так страстно желает стать актрисой, однако задал ей множество вопросов. Он расспрашивал о ее семье, о материальном положении… и в конце концов попросил ее исполнить просьбу не из приятных; откинуть со лба волосы, чтобы виден был ее высокий лоб и крохотные мочки ушей. Она все исполнила, но расстроилась.

И все же режиссер оказал ей теплый прием. Он восхищался ею, хвалил за смелость и настойчивость, ободрял, давая понять, что может сделать ее кинозвездой Шанхая. Пусть она непременно зайдет завтра: он познакомит ее с директором — господином Ши Санем.

На прощание Чжан Шоу-чэнь протянул ей холеную руку и с улыбкой проводил до гостиной.

Плосколицый, тоже улыбаясь, отворил перед нею стеклянную дверь:

— Проходите, пожалуйста, барышня Линь!

Мэн-кэ вышла и торопливо зашагала прочь, не смея оглянуться на черную бамбуковую ограду. В душе ее все перепуталось, она была обижена, напугана, подавлена всем только что пережитым. Ее охватила слабость. На улице было пустынно, ни людей, ни автомобилей, лишь мимо прошли несколько рабочих с бамбуковыми корзинками. Выбиваясь из сил, Мэн-кэ брела, словно пьяная, стараясь держаться в тени деревьев. В конце улицы ей удалось нанять рикшу. Сидя в коляске, она вдруг подумала: «А почему бы мне не занять денег у тетки?» Но самолюбие и гордость тотчас заставили ее отогнать эту мысль. Коляска свернула в узкий переулок, где жила Мэн-кэ.

Ночью Мэн-кэ не спалось. Девушка приподнялась на деревянной кровати и быстрым движением соскочила на пол. Она подошла к туалетному столику и принялась осторожно расчесывать волосы. Увидев в зеркале свои тонкие нежные руки, погладила себя по груди. В этот момент ею владела лишь одна мечта, и она позабыла обо всех неприятностях, которые ей пришлось пережить днем. Бросив кокетливый взгляд в зеркало, она улыбнулась ослепительной улыбкой и стала принимать различные позы. Это была игра без сюжета и декораций. Мэн-кэ старалась выразить различные переживания, изображала то певицу, то танцовщицу, двигала бровями, закатывала глаза; неожиданно лицо ее принимало серьезное выражение — ей казалось, что она знатная дама… Но и певица и дама в ее представлении были очень несчастны, и в ее глазах, пристально вглядывавшихся в собственное отражение в зеркале, блеснули слезы. Она заплакала, но тут же, довольная собой, улыбнулась и вытерла слезы носовым платочком. «Любопытно, — подумала она. — Я и не подозревала, что смогу заплакать».

На другой день после полудня она в приподнятом настроении отправилась в театральное общество «Луна», заранее обдумав, как вести себя с директором, с режиссером, с актерами.

Но едва она миновала ворота, как увидела плосколицего. Его насмешливая улыбка задела Мэн-кэ:

— А-а, опять ты! Господин Чжан наверху! Пройди в эту дверь, а на лестнице тебя встретит А-эр и проводит…

Мэн-кэ пошла в указанном направлении, стараясь забыть обидную усмешку.

Входя в кабинет, она, вопреки ожиданиям, чувствовала себя совершенно спокойной. Гордой походкой приблизившись к молодому режиссеру, пожала ему руку и смелым взором окинула всех присутствующих. К ней подошел какой-то худощавый человек и принялся внимательно смотреть на нее через стекла больших очков. Потом он обратился к Чжан Шоу-чэню и спросил, не та ли это девушка, о которой он говорил вчера.

Чжан Шоу-чэнь представил Мэн-кэ. Худощавый тоже оказался режиссером, да еще известным в Шанхае писателем. К сожалению, она не расслышала его имени: не то Чэн, не то Чжэнь. Ей не очень понравился его взгляд, брошенный из-под очков, но выбора не было: приходилось терпеть — только бы приняли.

И тут, совершенно неожиданно для себя, она ясно услышала, как Чжан Шоу-чэнь на шанхайском диалекте сказал худощавому:

— Ну, что? Молода, недурна собой. Как думаешь, подойдет?

Худощавый еще раз взглянул на Мэн-кэ и торопливо закивал головой.

— Очень хорошо, очень хорошо…

Эти слова ошеломили ее. Как смеют они говорить так, будто совершают торговую сделку! Но она промолчала, не возмутилась, стараясь подавить кипевшее в груди негодование. Она оставалась совершенно спокойной, даже не шелохнулась.

К ней подошли красивые женщины, курившие сигареты, и попытались завязать разговор, но, желая избавиться от их общества, Мэн-кэ улизнула на террасу.

Чжан Шоу-чэнь принес контракт и попросил, чтобы она подписала. Не вникая в смысл написанного, она машинально вывела свое имя. Затем некий господин Чжу, одетый в короткую рубашку, дал ей для ознакомления восемь-девять номеров журнала «Ежемесячного обозрения театрального общества „Луна“», издателем которого он был, и свою визитную карточку. Мэн-кэ сразу почувствовала облегчение и, пробормотав слова благодарности, взяла журналы и отошла в сторонку, притворившись, будто читает.

Вскоре появился еще один молодой человек; несмотря на костюм иностранного покроя, выглядел он неряшливо. Остановившись возле кушетки, он стал бесцеремонно разглядывать девушку.

Мэн-кэ была в смятении, смутно чувствовала, что для этих людей она только вещь, ей было стыдно. И, не смея поднять глаз, она подумала: «Сейчас уйду отсюда!»

Но она осталась.

Потом опять явился Чжан Шоу-чэнь и увел ее в соседнюю комнату, где вручил четыре ассигнации по десять юаней. Она ответила, что в деньгах не нуждается; но это было жалованье, и если б она не взяла его сейчас, пришлось бы ждать до пятнадцатого числа и получить деньги по ведомости за конторкой у плосколицего. Она поблагодарила и, приняв деньги, спросила режиссера, можно ли ей уйти — отныне она не вольна была распоряжаться собой.

Чжан Шоу-чэнь попросил ее прийти на вечернюю съемку и предупредил, что, возможно, господин Чжэнь тут же предложит ей какую-нибудь небольшую роль. Кроме того, режиссер обещал подобрать для нее репертуар — она стройна, изящна, у нее красивые брови, вероятно, она станет главной исполнительницей трагических ролей: все детали он уже продумал. Но ей не следует отказываться от предложения господина Чжэня — хоть одну эпизодическую роль придется сыграть.

В этот день в приемной, в кабинете, в буфете, на съемочных площадках, в артистической уборной — всюду Мэн-кэ слышала грубые остроты режиссеров, актеров, актрис, пронзительные выкрики, точно кто-то вывихнул себе ногу, веселый непринужденный смех, шутки. Но Мэн-кэ было не до шуток; ей казалось, что все считают ее недостойной женщиной.

Всеми силами она старалась подбодрить себя, думать о чем-нибудь постороннем. Потом вспомнила, что вечером предстоит съемка, и захотела узнать, в каком эпизоде она будет сниматься, кто ее партнер, где будет производиться съемка.

Она решилась спросить об этом у Чжан Шоу-чэня. Подумав немного, тот наклонился над столом и, вытащив из кипы сваленных газет номер «Шэньбао», протянул ей. В газете излагался краткий сюжет фильма «Подлинные и мнимые друзья». Мэн-кэ прочла и как будто бы кое-что поняла.

После обеда Чжан Шоу-чан пригласил ее в уборную. Там перед зеркалом уже гримировались актеры.

Мэн-кэ села на третий стул. Какой-то молодой человек, выслушав указания режиссера, подошел к ней и попросил умыться. Потом покрыл ей лицо розовым гримом и густо напудрил. Мэн-кэ оглянулась на других: у всех были ярко-красные губы, черные ресницы. Она поглядела на себя в зеркало — типичная проститутка с проспекта Сымалу. Почему она повинуется указаниям господина Чжэня и позволяет гримировать себя?

Вскоре ее повели на съемочную площадку. Там уже горели ртутные лампы и были расставлены декорации, изображающие сад, залитый ярким лунным светом. Мэн-кэ вместе с другой актрисой должна была выбежать из темноты на освещенное место, сесть на скамейку и, подталкивая подружку в бок, рассказать ей забавную историю, а затем, когда появится актер, с равнодушным видом незаметно скрыться. Вот и все.

Чжэнь дал актрисам последние наставления, еще раз показал, что должна делать каждая, и обратился к Мэн-кэ:

— Главное, не робей! Ну, попробуем!

Мэн-кэ вместе со своей напарницей встала в затемненном месте и приготовилась. Господин Чжэнь уселся в плетеное кресло и громко крикнул:

— Бегите!

В этот момент неожиданно произошло замешательство: новоиспеченная актриса от испуга упала в обморок.

Придя в себя, девушка очень огорчилась. Она попыталась овладеть собой, но не выдержала, и из глаз ее полились слезы. Чжан Шоу-чэнь подошел к ней и тихо спросил:

— Испугались?

— Пустяки, — ответила она. — Со мной иногда случаются обмороки.

Господин Чжэнь попросил ее повторить роль.

Мэн-кэ была сильно расстроена и могла отказаться. Но она не отказалась и злилась на себя за это. Теперь ею владело сознание, что она продала не только тело, но и душу.

Господин Чжэнь снова закричал: «Бегите», и киносъемочные аппараты пришли в движение.

Мэн-кэ с трудом дождалась момента, когда могла наконец уйти. Даже в машине она не посмела дать волю чувствам, боясь, как бы люди не услышали ее рыданий.

Она снова и снова приходила в общество «Луна», доставившее ей столько огорчений, и мало-помалу свыклась с новой, необычной для нее обстановкой.

Она больше не смущалась и ничего не стыдилась, теперь она чувствовала себя свободно и непринужденно. В ней появилась какая-то сила, помотавшая ей терпеть, выработалась привычка равнодушно относиться ко всему, даже к позору.

Вероятно, еще до сих пор шанхайские газеты и журналы помещают статьи разных претендентов на звание корифеев литературы, драматургов, режиссеров и критиков, написанные в высокопарных выражениях, которые восхваляют «необычайную женственность и божественную красоту», «стыдливый цветок, прячущийся даже от лунного света», «непревзойденную кинозвезду» Линь Лан. Всеми этими людьми движет лишь желание насладиться ее телом.

1927

Чжан Тянь-и

НЕНАВИСТЬ

По желтой земле движется толпа людей, одетых в лохмотья. Мужчины — впереди, за ними — женщины и дети.

Люди смотрят вперед на дорогу — длинную, бескрайнюю.

Они идут по ней уже три дня и две ночи. Лишь по солнцу они узнают, что не сбились с пути. А дороге не видно конца. Иногда кажется, что конец там, за поворотом. Но нет, словно кто-то нарочно вытянул дорогу еще дальше.

— Когда же наконец Люцзятунь?

— Завтра.

По обе стороны дороги, волнами, то поднимаясь, то опускаясь, тянутся лессовые поля. Солнечные лучи впиваются в землю, окрашивая ее в цвет сырого мяса. Солнце старается вовсю. Оно так выжгло лица людей, что они стали бурого цвета. Ощущение такое, будто в воздухе запах жареного.

— А в Люцзятуне будет для нас еда?

У кого не дрогнет сердце! Люди голодают. Уходя, они смогли взять с собой лишь немного воды. В родной деревне ничего не осталось: дома превращены в пепел. Многих крестьян забрали носильщиками в «Объединенную армию по ликвидации бандитизма». Люди собственными глазами видели, как безжалостно вытаптывали войска этой армии их посевы.

— Что мы будем делать в Люцзятуне?

— Накормят ли там?

— Раньше подохнем… За что такие муки? — раздается сиплый плачущий голос.

В задних рядах кто-то тихо вздыхает:

— Опять старый Хай плачет…

— Будь прокляты их предки! — Старый Хай размазывает по лицу слезы. — Один я теперь остался на этом свете… один… — С тех пор как погибла его старшая дочь, старик ни с кем не разговаривает и без конца бранится: — О, если бы попался мне этот ублюдок… Будь проклят весь их род! Сволочи! Попадись мне этот солдат… Да-ню, доченька моя… Сволочи… Они… Они…

Обезумевший старик мечется, но даже дети не смеются над ним. Взрослые молчат… Они принесли в тот день Да-ню на руках. Да-ню была раздета, лицо ее позеленело, бедра и живот были в крови. Ее не успели донести до родительского дома живой: предсмертные конвульсии начались в пути… Мужчины задумываются, мрачнеют: где сейчас их жены…

Возможно, жара действует изнуряюще; сердца путников стучат неестественно часто, в ногах чувствуется слабость. Люди бредут, стиснув зубы.

Над землей стоит странный неприятный запах: не то пороховой гари, не то разлагающихся трупов. Но вокруг ничего не видно. Горизонт плавится на солнце. Кажется, что край неба медленно приподнимается, как блин на раскаленной сковородке.

Тихо. Слышен лишь шорох шагов… Идти по песку — все равно что по заболоченному берегу: ступишь — нога глубоко проваливается; иного усилий нужно, чтобы вытащить ее обратно.

— Там кто-то плачет, — неопределенно указывает рукой мальчишка.

— Не болтай ерунды! — набрасывается на него мать.

Женщины боятся встретиться с оборотнем. В этом мире только они, горстка людей, только сплошной песок да солнце цвета сырого мяса. Рядом нет ни одного живого существа. Кто же еще может плакать здесь, кроме оборотня…

Но мальчик не унимается. На минуту он закрывает рот и снова тихо говорит:

— Правда, правда, мама!

Кто-то действительно стонет.

Неужели оборотень? Женщины вздрагивают.

— Земляки… зем… пожалуйста… я… мне…

Кто там?

Мужчины бросаются на стон.

— Здесь!

Они взбегают на холм. Под деревцем лежит мужчина: штаны на нем искромсаны, верхняя половина тела совершенно черная.

— Прикончите меня… сил моих нет…

— Ты что, сдурел! Убивать человека!

— Прикончите меня… сделайте доброе дело…

Только теперь люди понимают, почему тело мужчины черное — и все внутри у них содрогается. На спине и груди человека зияют ножевые раны, в них копошится тьма муравьев. Их так много, что невозможно определить, глубоки ли раны. Тысячи муравьев ползают по телу, словно куда-то спешат, сталкиваются усиками, будто торопясь поведать друг другу какую-то новость. Непрерывным потоком муравьи выползают из маленького муравейника возле дерева и движутся к ранам, пытаясь найти для себя свободное место. Однако это нелегко: все тело раненого уже облеплено. Лапки и усики муравьев, побывавших в ранах, испачканы кровью… Так вот почему тело этого человека черно!

Но он еще жив.

— Сделайте доброе дело… Мне… я… — он уже в агонии, дыхание совсем ослабло.

Людей бьет мелкая дрожь, словно полчища муравьев ползают у них в мозгу и в сердце.

— Ты кто? — раздается чей-то прерывающийся голос. Но тот, кто задал вопрос, чувствует, насколько он неуместен.

— Носильщик… они схватили… — Голос у раненого тихий, как комариный писк.

Рослый парень наклоняется и изо всех сил дует на раны. Все бросаются ему помогать. Муравьи разлетаются; они перекатываются на груди и спине носильщика черными волнами, будто в чистую воду налили чернила. Од-пи застряли глубоко в ранах, другие прилипли лапками к застывшей крови.

Стоны раненого становятся все слабее. В полузабытьи он рассказывает, как его схватили и заставили стать носильщиком, как он устал, не в силах был идти дальше, и его отхлестали за это плеткой, как он что-то сказал, и ему нанесли восемь ножевых ран. Он лежит здесь уже, наверно, несколько дней. Счет времени он давно потерял… Раненый снова просит людей прикончить его, избавить от страданий.

— Сделайте доброе дело… я… я…

Он хочет взглянуть на них, но не в силах поднять веки.

Дети взбираются на холм и давят ногами снующих по земле муравьев. Подходят и женщины. При виде раненого они в ужасе вскрикивают, закрывают рукой глаза и оттаскивают детей.

Кто-то из мужчин предлагает промыть раны водой. Вода и кровь, смешавшись, текут бледно-розовыми струйками на землю.

— Поднимем eго!

Только это они и могут сделать. Но как его нести? Люди оглядываются вокруг: та же бесконечная дорога, желтое небо, желтая земля и солнце цвета сырого мяса. Горизонт дымится. Они — единственные живые существа в этом мире. Куда ни кинь взгляд — ни человека, ни собаки, ни курицы. Как же идти с этой ношей по бесконечной, бескрайней дороге?

Носильщик по-прежнему просит убить его:

— Сделайте доброе дело… земляки… вы меня… Но они поднимают его и спускаются с холма.

— Будь прокляты их предки! Этот парень попал в ту же беду, что и мы… О, будь они прокляты, предки этих собачьих выродков!.. Люди, мы жили вместе и помирать будем вместе…

Кто-то сбрасывает с себя куртку и прикрывает ею носильщика… Пропитанная потом одежда только усиливает боль.

— Не надо…

Женщины вспоминают мужей, тоже носильщиков: куда их погнали? И плачут громко, навзрыд. У мужчин судорожно сжимаются кулаки; даже пальцы белеют. Пусть только появится отряд с саблями или ружьями и преградит им дорогу! Пусть солдаты станут стрелять по ним из пушек — все равно! Они должны прорваться, должны! Пальцами вцепятся они в горло солдат, зубами будут раздирать их на части.

Солнце склоняется к западу. Люди останавливаются на перекрестке трех дорог. Здесь стоит разрушенный, без крыши, храм. У входа в него люди присаживаются отдохнуть. Носильщик, по-видимому, умирает. Дыхания почти не чувствуется, только в сердце еще теплится жизнь.

Тишина. Даже стонов не слышно. Мужчины суровы. Они кольцом окружили носильщика и не спускают с него глаз. Женщины сдерживают дыхание, стараясь не шуметь. Дети, сгорая от любопытства, поднимаются на цыпочки, но умирающий заслонен от них взрослыми, и дети ничего не могут разглядеть.

Губы у носильщика пепельные.

— Видите? Видите! Будь прокляты их предки! — вдруг заголосил хриплым голосом старик Хай. — У-у, попадись нам хоть один солдат!.. Да-ню! Моя Да-ню…

Никто не отзывается на причитания, но все знают, что старик прав: в этом крике отчаяния слышится не только судьба носильщика и дочери старого Хая — в нем трагедия всех дочерей и сыновей, жен этих людей, у которых разрушили жилища, отобрали рис… Воем грозит судьба Да-ню, судьба носильщика. Что станет с ними, если они столкнутся с солдатами?…

В воздухе носятся тучи пыли, и люди не замечают в отдалении три черные фигуры, движущиеся в их сторону. Перекресток дороги находится на гребне невысокой возвышенности, и три черные фигуры добираются к нему с трудом. Узнать в них солдат можно только по военной форме, изорванной до последней степени. Песок налетает на них со всех сторон, как смерч. Они то исчезают в этом песчаном буране, то снова появляются.

Шедший посредине, кажется, ранен в ногу. С одной стороны его поддерживает тощий, худой солдат, с другой — солдат с опухшим, одутловатым лицом.

Опухший первым замечает людей на перекрестке.

— Крестьяне, — шепчет он, глядя остановившимся взглядом на толпу.

Двое в страхе замирают:

— Убьют!

Они уверены, что крестьяне при встрече с ними не станут церемониться. Но где укрыться? Вернуться назад? Вот уже вторые сутки тащатся они по этой дороге. Они не съели за это время ни крупинки риса, не выпили и капли воды, — лишь соленый пот слизывали с губ…

— Эх, черт возьми! Будь с нами пулемет, мы бы… Да, пулемета с ними нет, они бросили свой новенький ручной пулемет, когда их отряд потерпел поражение и был рассеян.

— Плохи дела! — Голос тощего дрожит. — И противника бойся, и от крестьян беги!

Но вот в толпе замечают оборванцев:

— Солдаты! Вот они!

Люди останавливаются, как по команде, точно они услышали предупреждающий окрик: «Обрыв!»

Еще мгновение, и мужчины, как сумасшедшие, кидаются на солдат. Парень, бегущий впереди, поскальзывается и кубарем катится вниз. Не медля ни секунды, он хватает тощего за ногу, тот падает. Парень придавливает его обеими руками к земле и, не помня себя, впивается ему в плечо. Зубы погружаются все глубже и глубже. Тощий пытается сопротивляться, но руки и ноги его крепко прижаты, он даже не может повернуть голову, чтобы укусить парня. На солдата с опухшим лицом и раненого, сбитых с ног, градом сыплются удары кулаков.

— Шкуру с них долой!

— Бей до смерти!

— Бей, черт возьми!

Кто-то останавливается с поднятым кулаком:

— Нет, бить не станем! Живьем закопаем!

Все смотрят на говорящего, и, хотя кулаки машинально опускаются на солдат, удары становятся слабее.

— Заколоть их! Проклятье предкам этих собачьих выродков! Зарезать… сварить… съесть… Заколоть сволочей!

Предложение старого Хая подливает масла в огонь.

— Черт возьми, еда будет!

— Мясо!

— Мясо…

Но радости в восклицании людей нет, в них слышится только ненависть.

Раненный в ногу прижимается щекой к земле. Подбородок его дрожит, желтые зубы оскалены. Песок набился ему в рот и обжигает, словно только что поджаренные бобы.

— Меня первым зарежьте, земляки, — слабым голосом стонет он.

— Почему тебя первым? — приближается к нему искаженное злобой лицо.

Мускулы на лице раненого дрогнули:

— Пусть уж скорее смерть…

— Назло не заколем, сначала помучиться заставим!

— Все будете мучиться! Все! Проклятые… давно ли вы…

— У них, наверно, припрятано награбленное серебро.

— Обыскать!

Однако у пленников ничего нет; только в кармане опухшего солдата две кости.

— В чулках ищите! В чулках!

Люди знают, что при отступлении эти негодяи прячут награбленные ассигнации в чулки.

У пленников чулки точно присохли к ногам: приходится сдирать их вместе с кожей.

— Ну что, нашли? — сквозь зубы спрашивает опухший.

Дети швыряют в солдат комьями земли.

— Провалиться вам, сопляки!

Глядя, как солдаты пытаются увернуться от ударов, дети смеются. Но смех у них совсем не детский; они с таким ожесточением швыряют в солдат землей, что очень скоро она забивает пленникам уши, нос, рот…

— Раньше, гады, грозными были! Теперь…

— Глядите, как бы не сбежали!

— Не сбегут!

— Будьте прокляты! Нагулялись, хватит!

— Пусть и бабы потерзают это чертово отродье!

— Верно! Тащите их, пусть бабы тоже отведут душу!

— Тащите!

— Пошли, ребята!

Солдат подхватывают как придется и тащат к перекрестку. Волочащаяся по песку нога раненого оставляет за собой глубокую борозду, как соха.

Раненый почти без чувств; рот и глаза его полузакрыты, он даже не упирается. У другого солдата па опухшем лице страдальческое выражение. Кто станет радоваться, отправляясь на смерть!

Как же так? Даже глотка воды эти солдаты во рту не имели, корочки не пробовали — и умереть? Немало горя хлебнули они за эти дни! Из-под вражеского огня бежали, шли по бесконечной дороге голодными, страдая от жажды, под палящим солнцем, — и все это для того, чтобы остаться в живых. А теперь?

Конец!

Они и раньше знали, что крестьяне ненавидят их и при случае сумеют рассчитаться. Но тут они растерялись, — они даже не представляли, что так велика эта ненависть; они забыли, сколько горя принесли людям своим приходом. Однако и они хлебнули горя. Они часто голодали, месяцами не видели жен. Торчали на передовой, шли в атаку, рисковали быть убитыми, лезли на штыки. А тех, кто не мог вынести мучений и пытался увильнуть, хватали, и стреляли в них, словно в мишень. Ведь и у них, солдат, есть матери, отцы, жены, дети. Почему же крестьяне ненавидят их?

Солдат с опухшим лицом смотрит на раненого товарища, потом переводит взгляд на тощего. Избитое лицо тощего в подтеках фиолетово-синего цвета. Кровь со скул стекает по подбородку. Глаза в ужасе расширены. Что с ним? Даже на линии огня он никогда не испытывал страха. Но ведь там, на передовой, у них было оружие.

— Эх! Жалко, нет пулемета!

Была бы эта игрушка, крестьяне и шевельнуться бы не осмелились! Головы, черти, опустили бы, все поднесли бы солдатам: еду, питье, женщин… Будь они прокляты!

Теперь конец! Попались!

Над землей стелется дым. Солдат волочат по земле. С их тел содрана кожа. Кровь просачивается сквозь серые форменные брюки.

— Живьем закопать! — взвизгивает какая-то старуха сквозь слезы.

— Сколько бед натворили! — вторит другая женщина. — Сколько зла, сколько зла!..

Женщины вспоминают своих мужей, детей. Они готовы вцепиться в горло этим мерзавцам, искусать их, обглодать кости! Но — странное дело! — как только мужчины бросают солдат к ногам женщин, те даже не поворачиваются к ним, а лишь плачут еще сильней.

— Закопать живьем!

Три пленника глядят па опаленную землю. Сейчас их зароют в ней, иссохшей, обжигающей, отправят к предкам, не дав и глотка воды.

— Воды, — молит тощий, облизывая потные, горько-соленые губы, — глоток воды… Потом убивайте…

— Воды? — какой-то старик даже подскочил от бешенства. — Воды, сволочь? Ишь чего захотел! Воды!

— Кости тебе переломать, а не воды! Заколоть тебя!

— Проклятье твоим предкам!.. Доченька моя Да-ню… Она…

Старый Хай вплотную подбегает к солдатам, подняв сжатые, высохшие, как тростник, кулаки. Щеки опухшего становятся совсем синими, по лицу тощего земляным червем сползает струйка тягучей слюны.

Пленники пытаются сопротивляться, но их крепко держат.

— Нет среди солдат хороших людей! Кому-кому, а нам, женщинам, это хорошо известно! Солдатня! Все они…

Тощий пробует повернуться, чтобы взглянуть на говорящую, но голова не повинуется ему.

— Скорей прикончите меня, — молит раненый дрожащим голосом. — Земляки… земляки…

Но люди как будто не слышат его.

— Земляки… земляки… не тяните… скорей же…

— Видал, как заговорил! — брызжет слюной Хай.

Раненый с огромными усилиями приподнимает веки.

Кто произнес эти слова? Но все лица странно сливаются перед его глазами. Он молчит в нерешительности, снова приоткрывает глаза и, собрав последние силы, спрашивает:

— Какое сегодня число, земляки?… Скоро год… Передайте же моей матери, пусть не плачет… Не знает она сейчас… Пусть не беспокоится обо мне…

Его черные руки, вцепившись в землю, дрожат.

Эти сволочи тоже имеют матерей? Тоже мучений боятся?

— Скорее… скорее же… земляки. Всю жизнь я…

Еще один плевок попадает на его лицо.

— Всю жизнь? Ты только и знал, что воевал, убийца!.. Предков твоих проклинаю, гад! Нажиться хотел, вот зачем воевал!

Тощему наконец удается повернуть голову и увидеть старого Хая. Скулы у старика выпирают, как горб у верблюда. Под глазами темные круги. Лицо, изъеденное песком, кажется рябым. Песок везде — в ноздрях, в морщинах, в помутневших глазах — огонь. Дай ему волю, он проглотит всех троих. С чего он такой? С чего? Солдаты, что ли, нажились на нем?… Они тоже страдали, тоже терпели муки, тоже бродили в поисках еды и питья. Почему же эти люди хотят выместить на них свою злобу?

— Это мы-то хотели воевать, черт вас возьми! — Тощий не выдерживает и кричит осипшим голосом. — Много ли счастья мы нашли?

— Ха! Видал, какой порядочный выискался!

— Начальство велело: «Бей!» — мы и били. А что мы… что?

— Не верьте ему! — кричат женщины. — Сколько людей они поубивали! Солдатня! Нет среди них…

— Что мы понимали! Начальство требовало: «Убивай!» Мы… мы…

— Не верьте!

— Мы… мы…

Когда-то пленники тоже были простыми крестьянами и ненавидели солдатчину. Они тоже были людьми и так же бежали, не вытерпев голода. Может быть, сейчас их отцы и матери, утомленные, бредут, как и эта оборванная толпа, по такой же желтой земле и так же ненавидят их, солдат. И если встретят солдат на своем пути, так же, как и эти люди, схватят их, чтобы закопать живьем, заколоть, искромсать на куски, сварить. Они сами изгнали себя из своего мира, их отцы и матери не признают в них своих детей. Сестры, братья, жены — все отвернутся! Отряд их разбит и рассеян. Они втроем — одиноки в этом испепеляющем аду.

— Мы… мы… — Тощий вдруг начинает всхлипывать, как ребенок.

— Плачет! — Дети испуганно шарахаются в стороны. Как? Эти убийцы и грабители еще плачут!

Рослый рябоватый мужчина, уставившись на тощего, медленно разжимает руки. Пот с его лица каплями стекает на тело тощего.

Жаркий воздух сгущается и уплотняется. Солнце из красного становится коричневым. Горячий ветер носит и крутит песок. Трудно дышать.

— Разве кто с охотой идет воевать? — бормочет опухший. — Солдата тоже мать вскормила… Дома…

— Ты откуда?

— Из Лаоэрцзи.

— А ты?

— Из Чжоуцзядяня оба, — отвечает за них солдат с опухшим лицом.

— А раньше чем занимался?

— Землю пахал, — глухо говорит солдат, — всей семьей…

Молчание.

— Землю пахал, сукин сын! Зачем же занялся не своим делом? Кто велел тебе пойти в солдаты?

Солдат с опухшим лицом смотрит в глаза спрашивающему и осторожно вздыхает:

— С охотой никто не идет! Но разве откажешься, если жрать нечего!

Все молчат. Стоит такая тишина, что слышен шелест песка, срезаемого ветром. Горизонт мутнеет. Уже нельзя разобрать, где земля, где небо: все сожжено солнцем.

Женщины, мужчины, дети с изумлением смотрят на трех пленников. Они всегда думали, что эти солдатские выкормыши — существа из другого мира. Оказывается, и солдаты пахали землю…

«Землю пахали! — Эта мысль захватывает всех. — Как могут солдаты быть такими же людьми, как они?»

— Жрать нечего, так надо грабить и жечь? — раздаются голоса женщин.

— Кто знает, сколько зла на совести каждого из вас!

— Но они пахали землю, они были как мы…

Тишина. Солдат продолжает говорить.

Он рассказывает, как голодали они в эти дни и уже не думали, что выживут… Где ее взять, еду? В мире много зерна, да разве найдешь, чтоб без хозяина… Так, ни за что ни про что они должны были умереть с голоду. Оставалось одно! И в позапрошлом году они завербовались в солдаты. Они надеялись получить на войне повышение и когда-нибудь есть досыта. Начальство приказало им рубить врагов, но они не знали ни имени этих врагов, ни их фамилий. Их врагами были люди, которые ничем не отличались от них самих. Они не знали, зачем нужно идти на линию огня. Может быть, их начальники повздорили с другими большими начальниками? Простой народ ненавидел солдат, но солдаты могли жить с народом без злобы и вражды… В последнем бою их отряд потерпел поражение, и они втроем убежали. Они хотели жить! Но…

— Теперь все кончено… Закапывайте живьем, режьте, все равно!..

Солдат замолкает, рот его остается открытым. Изо рта торчат желтые зубы. Кажется, солдат дремлет.

Все смотрят на солдат не отрываясь. Жизнь этих пленников в их руках! Они могут выместить на солдатах свою злобу. Но эти трое пахали землю, у них тоже есть отцы и матери, когда-то эти солдаты были такими же, как и они!

Никто не может что-либо придумать. Прежнего воодушевления уже не видно на желтых лицах людей. Его сменили колебания и сомнения. На ком они собираются выместить злобу? Эти трое сами голодают, сами томятся от жажды и тоже хотят жить. Им мстить?

Что же с ними делать, с этими тремя?

— Я проклинаю ваших предков! Проклинаю! — Из глаз старого Хая текут слезы. Вначале он думал отомстить солдатам за свое горе. Но теперь он растерян. Он не знает, на ком выместить злобу. На них?…

Раненый стонет, подбородок его трясется сильнее.

— Что с тобой, У Да-лан?[86] — шепчет солдат с опухшим лицом.

Мужчины чуть не рассмеялись, какое странное имя — У Да-лан.

— Больно! — шепчет У Да-лан, боясь, как бы его не услышали. Боль в ноге мучительно отдается во всей левой половине тела. У него такое ощущение, словно в ране что-то копошится.

— Ох, болит, черт возьми! Что там?

Несколько десятков глаз впиваются в ногу У Да-лана. Солдат закатывает штанину. Рана перевязана грязной тряпкой, насквозь пропитавшейся кровью. Красный цвет смешался с желтым.

— Там, наверно, что-то есть…

Дрожащими пальцами У Да-лан разматывает тряпку, но не в состоянии снять ее: она присохла к ране.

— Ой, не могу!

Опухший обводит всех взглядом: он хочет попросить немного воды, но не осмеливается.

— Не трогай, не надо… — шепчет он.

— Ой! — Губы раненого дрожат.

— Хотя бы каплю, одну каплю… — Опухший так и не решается выговорить слово «вода».

У Да-лан плюет на присохшую к ране тряпку. Слюна желто-грязного цвета.

— М-м! Сволочь!

Со злобой он отдирает тряпку, вырывая вместе с ней лоскут кожи с мясом. Течет кровь, и на землю сыплются какие-то черные шарики.

— А-а!.. Черви!..

Люди крепко стискивают зубы. У них нет желания помочь солдату, но они понимают, что это нехорошо.

У Дан-лан до боли прикусывает нижнюю губу, его пальцы судорожно скрючиваются в щепоть. Проходит немного времени; наконец он решается и, затаив дыхание, влезает пальцами в рану.

— М-м! — Он снова прикусывает губу. Голос звучит глухо, как из-под одеяла. Захватив щепотью червей, он с отвращением швыряет их на землю. Прикосновение к ране, к гниющему мясу вызывает страшную боль, пронизывающую до костей.

— Еще есть!

Солдат с опухшим лицом думает: может, все-таки попросить воды? Но эти люди ненавидят их, хотят заставить их помучиться живыми. Он поднимает глаза и глядит на У Да-лана. Подбородок У Да-лана дрожит, трясущиеся пальцы извлекают из раны все новых и новых червей и вместе с гноем и кровью швыряют их на землю. Солдата с опухшим лицом бросает в озноб. Эх, был бы в руках пулемет, отправил бы он друга к предкам… и конец всем мукам…

Наконец червей в ране осталось немного. Тощий помогает раненому извлекать их и слабым голосом спрашивает:

— Больно?

Люди в полной растерянности. Они вспоминают муравьев в ранах носильщика. Носильщик, наверно, умирает. Пусть уж поскорее: зачем мучиться!.. А с этим что делать?

— К чему все это? Зачем такие страдания?

Тощий продолжает с осторожностью выбирать из раны червей.

— Все!

Гной и кровь беспрерывно текут из раны. У Да-лан плюет на рану и снова перевязывает ее грязной тряпкой.

— Воды бы надо… — говорит рослый парень.

Воды? Солдаты испуганно глядят на парня. Где найдешь воду? Они шли по этой выжженной земле двое суток, и солнце иссушило их тела. Даже попить нечего, где же взять воду, чтобы обмыть рану? Им кажется, что они уже десятки лет не видели воды, зато хорошо узнали вкус горького пота. Желтое пебо, желтая земля, багровое солнце, бушующий ветер! Где найдешь в этом мире воду!

Солдаты облизывают соленые губы.

Хай тяжело вздыхает:

— Будь проклято ваше племя!.. Зачем вы мучаетесь?…

— Много горя… — Глаза тощего смотрят в землю.

— Они такие же… такие же…

И те и другие — из одного мира. И те и другие одинаково страдают. Но они стали врагами друг другу. Почему? Сейчас они столкнулись вместе, они снова в одном мире: в том мире, где желтое небо, желтая земля, багровое солнце и ни крошки еды. А солдаты вдобавок еще…

— Сколько дней вы не пили воду? — спрашивает рослый парень.

Три пары глаз безжизненно смотрят на него. Три рта не произносят ни звука: голоса пропали, будто языки прилипли к гортани, тела солдат скрючило — не то от голода, не то от боли в животе.

Парень решительно отходит в сторону. Все молча следят за ним, уступая дорогу.

Глубокая тишина. Люди слышат страшный пугающий треск: это, наверно, лопается выжженная солнцем земля.

Проходит немного времени. Появляется рослый, Все снова уступают ему дорогу. В руках у него глиняный кувшин.

— Пейте, чтоб вас!..

— Что? Это…

Солдаты непонимающе смотрят и вдруг в едином порыве крепко обнимают парня. Слезы брызжут из их воспаленных глаз. Они хватают кувшин и пьют, пьют, пьют… У Да-лан оставляет немного воды, чтобы промыть рану. Где они? Куда они попали?

Люди облегченно вздыхают. Они сознают, что было бы хорошо помочь этим трем, но никто ничего не сделал. Они понимают, что солдаты стали им близкими и относиться к ним тоже нужно как к близким. Люди не думают больше вымещать на них свою злобу: разве пленники мало страдали? И все же они ничего не сделали, чтобы облегчить муки несчастных.

Чувство ненависти, овладевшее ими вначале, превратилось в сострадание. Разве можно безучастно смотреть, как эти трое страдают от жажды, мучаются от боли? Взоры всех обращаются к рослому парню. Это он первый пришел на помощь солдатам, он пробил брешь. Он снял с их сердец огромную тяжесть. Теперь все стали думать, что можно было бы сделать для пленников.

— Спасибо, — солдат с опухшим лицом переводит дыхание, — я не забуду тебя, земляк… Напился… Ну, что ж… закапывайте, режьте меня… ни на кого не буду в обиде… Я вас и на том свете никогда не забуду…

Рослый отворачивается и вглядывается в горизонт.

— Молчи уж! — Он словно боится, что другим станет стыдно от слов солдата. — Все равно! — Пленникам кажется, будто все это происходит во сне. — Мы с вами одинаково страдаем. Мы такие же, как вы… Мы с вами…

Парень говорит: «Мы с вами». Впервые в разговоре произнесены слова: «Мы с вами».

У Дан-лан вдруг падает навзничь и роняет голову на руки мальчика лет пятнадцати. Тот растерянно держит голову обеими руками и так глядит на людей, будто в руках у него ценная хрупкая вещь и он боится разбить ее.

Солдат с опухшим лицом и тощий минуту смотрят в лицо раненого, понимая, что приближается что-то неотвратимое. Потом оба поднимают головы к небу.

— Что он говорит?

— У Да-лан! — тормошит раненого солдат.

— У Да-лан! У Дан-лан!

Голова раненого выскальзывает из рук мальчика и скатывается на землю.

— Ой! — Мальчик в испуге вскакивает на ноги, точно он повинен в том, что не удержал голову. Он обводит взглядом толпу, как бы прося прощения.

Худые, высохшие руки прикасаются ко лбу раненого.

— Горит!

— А-а! А-а!.. — У Да-лан прижимается к земле, словно не хочет вставать. Его руки роют песок, вонзаются в землю все глубже и глубже, точно он собирается посадить дерево и готовит для него яму. Рот его раскрыт, желтые зубы грызут землю. Глаза полузакрыты: видны налитые кровью белки и черные зрачки. У Да-лану мерещится множество цветов, узоров: разноцветные, они кружатся в вихре перед глазами. Он видит свою родную деревню, голодную плачущую мать…

— А-а!.. — В рот набивается земля.

— На, У Да-лан, попей!

Ветер вздымает песок, и он, как смерч, вырывается из-под ног. Ветер точно вскипятили в котле, он ошпаривает, обжигает лица и спины: люди чувствуют на своих телах запах паленого.

Горячий воздух кажется осязаемым: как дождь, он падает на землю, с земли поднимается вверх и мчится вдаль.

Багровое солнце почти село, краешек его задернут желто-черной завесой.

Дети смотрят на носильщика.

— Он… смотрите! Он…

Носильщик перестал дышать.

— Он рано ушел на небо… Намучился, бедняга… — Женщины молятся, из глаз их текут слезы.

Кажется, весь мир рыдает.

Мужчины безмолвно отходят к краю дороги рыть могилу. Они молчат, как бы боясь разбудить мертвого. Вдруг из груди носильщика снова вырывается стон. Все тело его сводит судорога, на лбу выступает холодный пот, морщины на лице становятся еще глубже. С расширенными от ужаса глазами он мечется по земле. Роющие яму поворачивают голову. Солдат с опухшим лицом и тощий снова вспоминают свой пулемет. Они чувствуют, как их сердца что-то сжимает и кровь останавливается в жилах.

— Рано отправился…

Носильщик успокаивается: грудь его несколько раз поднимается и опускается. Больше он не движется. Лицо заострилось. Глаза полузакрыты. Края губ опустились. Руки и ноги свело. Мужчины осторожно поднимают тело, опускают в яму и слегка засыпают землей.

— Рано отправился на небо… Лам запомнится сегодняшний день… В будущем году… — В будущем году? Где сами они будут в будущем году? Они живы и, несмотря ни на что, будут продолжать искать пищу и воду. Отчаянно бороться за жизнь.

Наломав ветвей с дерева, мужчины делают из них могильный знак.

— Куда вы теперь? — спрашивают тощий и его товарищ.

— Кто знает!.. Только бы отойти подальше от фронта… да поесть найти…

— Пойдемте вместе, а доберемся до Люцзятуня, решим, как быть дальше.

Толпа оборванных женщин, мужчин, детей и трое солдат снова идут но бесконечной дороге. У Да-лана поддерживают двое: рябоватый человек и рослый. Люди ступают по раскаленному песку, с трудом передвигая ногами, и так движутся шаг за шагом, шаг за шагом… Женщины и дети выбились из сил, а песок все сыплется и сыплется из-под ног.

Лицо У Да-лана серо, колени подгибаются. Соскользнув с рук поддерживающих его людей, он падает на землю лицом вниз. Он хрипит, и от его ноздрей в стороны разлетаются песчинки.

— Что с тобой?

— Кончайте. — У Да-лан разжимает запекшиеся губы, на которых выступила пена. — Я не могу: земляки, прикончите меня. Земляки… земляки… земляки…

Люди останавливаются.

— Земляки, — с укором повет У Да-лан, — братья… вы… я больше не могу… братья… братья…

Солнце ушло на запад. Никто не знает, сколько прошло времени. Люди снова роют у края дороги яму и осторожно кладут в нее тело У Да-лана. Солдат с опухшим лицом вынимает из кармана две игральные кости и кладет их рядом с телом друга. Склонившись над мертвым, он плачет.

— Ты когда-то просил их у меня, но я не дал. Возьми сейчас… Твоя старая мать… я скажу ей, непременно скажу…

Он смотрит на игральные кости. Что с ними делать? Наконец осторожно кладет их в карман У Да-лана.

Рослый парень и рябоватый чувствуют, что они чего-то лишились. В носу у рослого щекочет. Он морщится; оба поднимают голову к небу. Слезы текут сами собой.

— Проклятье их предкам! За что только мы с вами страдаем? — причитает старый Хай. — Сколько еще терпеть… Да-ню моя…

— Какие мы дураки! — бормочет тощий.

Люди не отвечают, но каждый понимает смысл этих слов.

— Кто знает, сколько еще горя встретится на нашем пути!

— Надо же было бросить пулемет, черт возьми! Будь бы у нас эта игрушка, никакая беда не страшила бы.

…Желтое небо, желтая земля, багровое солнце. Люди идут вперед по раскаленному песку, их ноги в волдырях. Они уже не думают о том, найдут ли в Люцзятуне еду. Они идут. И только хрипло звучит фраза:

— Черт возьми! Где бы достать пулеметы?…

1932

ДОРОГА

— Ни с места! Только попробуйте двинуться! Будем стрелять!

Девять человек направили на нас ручные пулеметы.

Что случилось, черт возьми?

Ощеренные дула пулеметов готовы были выплюнуть огонь. Они чернели, как бездонная яма, эти круглые дульные отверстия. Вот гады!

Мы стояли лицом к лицу; мы и девять взбесившихся мерзавцев. Они замерли с пулеметами наизготовку. Их лица позеленели.

Но что случилось? Что?

Не были разве нашими боевыми товарищами эти девять негодяев? Вон тот, Гань, командир первого отряда. Рядом с ним — Ту Эр-е. Лю Тай-бао, командир седьмого отряда… Разве они не соратники нашего командующего?

— Не шевелись! — заорал Гань. — Разговор есть.

Разговор? Чего же тянуть?

Маленький Сань дернул меня за рукав.

— Что стряслось?

— Не знаю.

Впереди меня стоял Те Ню — Железный Бык. Он тоже негодовал.

— Чего они там крутят, черт бы их побрал!

…Окрик Ганя застал Юя, командира нашего отряда, в ту минуту, когда он вместе с командирами третьего и четвертого отрядов прогуливал своих коней. Командиры спешились. Но что они могли сделать? Кусая губы, они следили за каждым движением Ганя и его людей. Наш Юй, по-видимому, тоже не знал, что стряслось.

Все стояли молча, не двигаясь. Наши винтовки, составленные в козлы, находились позади Ганя и его шайки. Бежать до минометов и пушек еще дальше. Попробуй сунуться к своему оружию! Пулеметы Ганя не станут церемониться.

— Слушайте! — рявкнул Гань. — Будет говорить командующий.

Распахнулась дверь, и Чан Да-е предстал перед нами. Он мелковат ростом, зато вынослив — ого-го! Вот он какой, наш командующий! Он водил нас взрывать железнодорожное полотно. С ним захватили мы японский бронепоезд… Кто не знает, как эти черти боятся его! Еще бы, Чан Да-е они предпочитали бы видеть мертвым.

— Тьфу, дьявол! Так это Чан Да-е будет говорить?

Чан Да-е бросил быстрый взгляд на наших командиров и начал:

— Ребята!

— Чего это он, а? — не расслышал кто-то из наших.

— За кого нас принимает? Пулеметы зачем?

— Хватит горланить!

— Да слушайте же! Может, и вправду стряслось что.

— Спокойно, друзья! Давайте послушаем!

— Ребята!.. — То ли от холода, то ли по другой причине, но голос Чан Да-е заметно дрожал. — Мы оказались с вами на дороге смерти. Со всех сторон нас окружают отряды противника. Ребята! Вместе со мной вы…

Порыв ветра унес конец фразы.

— А кто потащил нас на эту дорогу? — Те Ню со злостью сплюнул.

— Надо поскорее наладить связь с нашими в Цзигуаньси!

Эти слова принадлежали студенту… Кого только не было в нашем отряде! Чан Да-е привел пятьсот миньтуаней,[87] затем пришли студенты, крестьяне, солдаты.

— Разве с самого начала не было известно, что здесь кругом японцы? Дался нам этот железнодорожный узел! — злобно процедил кто-то из студентов.

— Видать, Чан Да-е задумал что-то хитрое, — покосился на студента старина Сань. — У него свой план…

— Хитрое? Это верно! Не иначе, завтра налетим на…

— Не разговаривать! — в третий раз рявкнул Гань.

Но его не слушали.

— Старина Гань! Ты что это надумал со своими?

— Случись что, с тобой первым рассчитаемся…

— Братцы, мы… — Чан Да-е не спускал глаз с командира нашего отряда Юя, голос у него все еще дрожал. — Мы отрезаны от своих… Кругом отряды противника. Ребята! Сами скажите: умереть мы хотим или жить?

— Если все равно помирать, так незачем пробиваться!

— Хотим жить!

— Жить!

Многоголосое эхо тысячу раз повторило далеко в сопках: «Жить! Жи-ить!..»

— Верно! — взмахнул Чан Да-е рукой, призывая к молчанию. — И именно для того, чтобы жить, мы с вами…

Большие, навыкате, глаза Чан Да-е, казалось, вот-вот вылезут из орбит.

— Пойдем до конца! — радостно поддержал кто-то из третьего отряда.

— Верно! Чего там тянуть? Драться так драться! Для того у нас разве пулеметы, чтоб своих же давить?

— Или за дураков нас считаешь?

— Кончай горланить! — Чан Да-е рассвирепел. Краска разлилась по его щекам.

Негодующие выкрики постепенно замерли, как дождь на исходе. Чан Да-е метнул в нас взгляд и быстро заговорил:

— Да! Мы все хотим жить. Но мы пришли на дорогу смерти. Противник превосходит нас силами в три-четыре раза. И пушек у него и орудий — всего хватает… Нам надо найти выход. Если хотим жить, у нас одна дорога…

— Биться до конца!

— Молчать! Стрелять буду! — заорал Чан Да-е не своим голосом.

Все закрыли рты. Только гудели, качаясь, сосны; казалось, снова пошел дождь.

— Ладно, не будем шуметь. Пусть Чан Да-е один говорит.

— Друзья! Вы со мной шли несколько месяцев. Мы как родные братья: встретим горе — пополам, встретим счастье — пополам!.. Горя за это время мы хлебнули немало, счастья пока не видели. Но я не успокоюсь и дам вам хоть крупицу счастья. Вот мое слово!

Счастье! О чем это он? Решается вопрос жизни и смерти. О каком счастье может идти речь?

Я переглянулся с товарищами.

— Братцы, у нас сейчас одна дорога. Не пойдем по ней — погибнем. Пойдем — каждого ждет счастье и благоденствие…

Все замерло. Не слышно было даже дыхания бойцов. Замолчали сосны. Люди, лошади, винтовки, орудия, минометы — все затихло. Все ждали, какую дорогу укажет Чан Да-е.

Глаза командующего скользили по рядам, лицо побледнело. Он широко открыл рот, но не издал ни звука.

Разве так трудно сказать?

Гань и Лю Тай-бао обменялись взглядами с Чан Да-е.

Казалось, вся вселенная замерла.

Но вот Чан Да-е снова раскрыл рот, хотя это стоило ему больших усилий. Говорил он вполголоса, однако слова его, точно гром, потрясли притихших людей.

— Выход только один! Мы должны покориться!

Все в ужасе вздрогнули:

— Как?! Покориться?!

И хлынуло лавиной:

— Кому покориться?

— Проклятье! Он рехнулся!

Сотни человеческих голов пришли в движение, словно колосья пшеницы при дуновении ветра.

— Сдаться японцам?

Как мог предложить такое Чан Да-е?

И все-таки это сказал он, командующий. Разве перед нашими глазами мечется не его фигурка? Или мы ослепли? Неужели это он водил нас взрывать мосты, железные дороги, бить японских захватчиков?

— Мы раздавим каждого, кто осмелится призывать нас капитулировать перед японцами!

Словно нечистая сила вселилась в командующего. Его всего скрючило, налитые кровью глаза вонзились в нас, руки сжались в кулаки: вот-вот набросится и сожрет. Лицо его стало ржаво-зеленым, колени затряслись.

— Внимание! — неистово закричал он тем девяти, с пулеметами — Не видите? Они зашевелились!

— Как он мог, подлец! Как он мог!..

Меня всего трясло, точно в лихорадке. Руки стали липкими от пота. Я поглядел на товарищей: губы их побелели, зубы были стиснуты.

Командир Юй, словно прикованный, впился остановившимся взглядом в Чан Да-е.

А тот визжал, утратив всякий человеческий облик:

— Братцы! Не думайте, что мне, вашему Да-е, наплевать на ваше доброе имя!.. Но сейчас у нас один разговор. Подчиняетесь вы или нет? Кто подчинится — того буду считать верным братом, с ним — счастье пополам. Кто не выполнит приказ — тот предатель. С ним разговор короткий: в расход!.. Приготовиться! Кто сдвинется с места — стреляю!

Девятка Ганя с ручными пулеметами оцепила нас. Дула все время были в движении. Ту Эр-е стал против командира Юя. Мы не шевелились.

Чан Да-е надрывался:

— Мы… мы… сможем ли мы пробиться? Кругом в горах противник. Сколько еще продержимся? А покоримся — наступят хорошие дни. Мы… покоримся — получим двести тысяч вознаграждения. Двести тысяч обещали, подумайте! Каждый будет иметь положение и сможет неплохо прожить до конца своих дней. Я, как видите, не очень-то церемонюсь сейчас с вами, но у меня. Юань Чан-жуна, доброе сердце, я не желаю вреда своим братьям. Встретим счастье — пополам…

Бешеные глаза Чан Да-е шныряли по толпе, будто черные дула пулеметов.

— Все поняли, о чем речь? — скрипел он зубами. — Только об одном: подчиняетесь или нет?

Где уж тут не понять! Все было ясно. Ларчик просто открывался. Сейчас все поняли: ловушку, вот что подстроил нам Чан Да-е. Его предательских рук это дело! Почему он отверг совет командира Лю и повел нас в этот мешок? Почему не захотел связаться с нашими в Цзи-гуаньси? Почему направил на нас пулеметы? Ловушка это, самая настоящая ловушка! Как он, Чан Да-е, посмел продать нас япопцам? Разве не его деревня была разрушена врагом?! Разве не он повел нас драться с захватчиками?! О, подлое отродье!

Никто не проронил ни звука. Каждый думал: что же делать?

Долго стояла тишина.

Вдруг люди зашумели:

— Встретим счастье — пополам…

— Двести тысяч награды…

— Двести тысяч захотелось! У, гад!

— Каждый будет иметь положение…

— Какое положение? В холуи записаться?

В холуи! Любопытно поглядеть, как Те Ню станет холуем! И старина Сань! И я! Все мы окажемся холуями?

— А как обещали тебе японцы? Серебром платить будут? — Голос маленького Саня был едва слышен.

— Сдается, Чан Да-е уже нашел свое холуйское счастье. А нам что остается?

— Все равно нам не жить…

— Видели, куда он гнет, сволочь! Хочет уговорить нас капитулировать, пойти бить своих же братьев.

— Равняется на императришку!..

Чан Да-е равняется на императришку с его шайкой: те нашли свое счастье, лакействуя перед японцами.[88]

А что с нашими братьями стало? Сколько их обезглавлено руками японцев?

Чан Да-е все наседал:

— Подчиняетесь или нет?

— Двести тысяч…

Это верно, двести тысяч.

— И положение…

Да, и положение.

Стать наемными солдатами японцев? Как войска изменника Си Ця.[89] Повернуть оружие против своих товарищей в Цзигуаньси? Чтобы те сдались, не причинив, как и мы, никакого вреда японцам… А ведь там наши отцы-братья…

Черт возьми! Все это не укладывалось в сознаньи! Я задыхался. Мне казалось, что мой нос и рот чем-то заткнули.

— Приготовиться!

Все оцепенели.

— Подчиняетесь или нет? Неподчинение буду рассматривать как неповиновение приказу… Готовы? Кто но глупости вздумает шевельнуться — стреляю! Отвечайте: да или нет?

— Своих бить…

— Подлая тварь! Рассчитаться с ним, с предателем!

Командир пятого отряда Лю схватился рукой за деревянную кобуру маузера и замахал нам:

— Ребята! Мы хотим жить! Будем бороться до конца! А того, кто попробует заставить нас капитулировать перед японцами, мы… — Он вырвал маузер из кобуры.

«Та-та-та…» — опередил его пулемет Ту Эр-е. Командир Лю упал на землю.

— Гады, своих же бить!

— К оружию!

— Все равно пропадать!

— Вперед! К винтовкам!

Несколько человек, стоявших впереди, бросились на пулеметы. «Та-та-та…» Нападающие упали, и среди них Те Ню… Те Ню! Те Ню!..

Мы не могли шелохнуться. Как же проучить их, если нельзя и шагу ступить!

— Смотрите у меня! Шевельнетесь — с вами будет то же самое! — выкрикнул Лю Тай-бао.

Вдруг командир Юй сделал два шага вперед. Дульное отверстие последовало за ним, в точности повторив его движения. Юй высоко поднял руки и бросил Ту Эр-е:

— Можете взять оружие у командиров. Я сдаю пистолет и первый подчиняюсь приказу…

Ту Эр-е навел пулемет на командиров, и Лю Тай-бао разоружил их.

Мои ноги точно в прорубь провалились.

Лица бойцов посерели. Мы стояли стиснув зубы, не в силах оторвать взгляд от пистолетов, которые отобрали у командиров эти мерзавцы.

— Я должен что-то сказать командующему по секрету! — крикнул Юй.

— Оружие сдал? — покосился па пего Чан Да-е.

— Сдал.

— Проходи!

Глаза всех устремились на Юя. Пока он шел, дуло пулемета неотступно следовал: за ним.

Он остановился.

И вдруг бешеным рынком поднял Чан Да-е, бросил его на землю и коленями придавил тело предателя. В следующее мгновение он зажал одной рукой руки Чан Да-е, другой — вцепился ему в горло.

Пулеметы уставились на командира Юя. Но никто не решался открыть огонь.

— Стреляйте же! — крикнул Юй. — Убейте вместе со мной Юань Чан-жуна! Но предупреждаю: прежде чем вы броситесь па меня, я задушу это собачье отродье!

Мы ожили.

— Души его, старина Юй!

— Души!

— Прикончи эту вонючую собаку!

— Гадина, он продал нас японцам!

— В атаку, ребята!

— Рассчитаемся с этой паршивой черепахой! Мы хотим жить!

— В атаку!

Мы бросились на предателей и отвели дула пулеметов.

Девять ублюдков остолбенели.

Вот они пришли в себя.

«Та-та-та-та…» — затрещали пулеметы. Поздно спохватились, гады! Дульные отверстия глядели в небо, огонь уже не поражал людей.

Теперь к винтовкам! Там наша позиция, наши винтовки. Вот они снова в наших руках!

Мы били негодяев прикладами, кололи штыками. Гань и его люди ползали в пыли, отчаянно борясь за жизнь. Слышались выстрелы. Кричали люди. Ржали кони.

— Рассчитаться с Чан Да-е!

— Шкуру с него!

— Стоите, стойте! — закричал командир Юй и разжал пальцы на горле Чан Да-е. — Ну, Юань Чан-жун, что теперь скажешь? Говори!

— Я… подчиняюсь… тебе… — Голос у Чан Да-е был сиплый, прерывистый.

— Очень нужно, чтобы ты подчинялся мне! Лучше скажи, как ты завел нас в ловушку? Отвечай!

— Так было согласовано…

— С кем? С неприятелем?

— Да. Двадцать тысяч они уже прислали…

— Серебром?

— Серебром… В горах засада. Они ждут…

— Все?

— Все…

Командир Юй обвел нас взглядом.

— Ребята, что с ним делать?

— Прикончить!

— Пусть отведает пулю!

— Пощадите… пощадите… — завопил Чан Да-е. — Я же с вами…

Выстрел. Пуля пробила ему череп.

Командир Юй выбежал вперед.

— Ребята! Жить мы хотим или умереть?

— Жить!

— Жить!

— Будем пробиваться! Юань Чан-жуна мы убили, потому что хотим жить!

— Жить!

— Пойдем до конца! Хотим жить!

И снова эхом прокатилось из конца в конец: «Жить! Жи-ить!»

— Товарищи! — Командир четвертого отряда встал рядом с Юем. — Мы обмануты и находимся в окружении… Надо скорее прорываться!

Мы подняли высоко вверх наше оружие.

— Прорвемся!

— Никакой черт нам не страшен!

— Вперед, к нашим братьям!

— Вперед!

— Дайте мне сказать, — махнул рукой Юй. — Мы вошли в это ущелье с востока. На Цзигуаньси можно пробиться только этим же путем.

Все выпрямились в едином порыве.

— Пробьемся! У нас одна дорога!

Юй подбежал к коню, ухватился левой рукой за гриву и вскочил в седло.

— Приготовить гранаты!

Мгновенно все было приведено в боевую готовность. Ох, как бились наши сердца! Каждый из нас находился в радостном возбуждении. Мы хотели жить: у нас была только одна дорога. Вперед, в атаку, сколько бы японцев там ни было…

Извиваясь, словно змейка, отряд за отрядом выскальзывал из ущелья.

— Японцы!

— В атаку!

— Бей!

Полетели гранаты. Винтовки, пулеметы, штыки — все было пущено в ход. «Та-та-та-та! Ба-бах! Ба-бах!»

Половина наших полегла, и все же мы вырвались из ущелья. Отход прикрывали ручные пулеметы.

Но что это? Командир Юй упал с коня.

— Идите… идите, товарищи… бросьте меня…

Не стало старины Юя!

Какая странная штука — эти слезы: текут, и ничем их не остановишь.

Нет больше с нами старины Юя. Спи спокойно… Мы… Мы пришли в Цзигуаньси.

— Брат! Брат!.. Будь они прокляты!

1933

МОГУЩЕСТВО БОДИСАТВЫ

Солнце садилось, окрашивая разорванные облака в розовый цвет. В комнате сгущались сумерки.

Праведник Ши взглянул на золотые часы, которые вынул из кармана, и монотонным голосом, словно читал молитву, произнес:

— Шесть…

Покосившись в сторону Дяо Цзы-дуна, он снова перевел взгляд на часы и стал медленно шевелить губами, отсчитывая, сколько минут показывает минутная стрелка.

— Ого! Уже шесть сорок пять. Мне пора.

С треском захлопнув крышку часов, он снова отправил их в карман.

Дяо Цзы-дун вздохнул и робко заметил:

— Поужинали бы? Сегодня как раз курицу зарезали.

— Что ж! — Праведник как-то уныло поглядел на Дяо Цзы-дуна, подперев большим пальцем резко выступающую скулу, а остальными пальцами перебирая бороду. — Можно и поесть. Ты кормишь вкуснее, чем даже моя Чжан Лю.

Дяо Цзы-дун успокоился и, обхватив руками колени, заискивающе улыбаясь, поглядел на праведника. Не он ли настоял на том, чтобы ужин приготовили пораньше? Почтенный праведник поужинает и отправится к этой женщине. Нет, Дяо Цзы-дун не задержит праведника. Дяо Цзы-дун заглянул в строгое лицо гостя и вдруг, сорвавшись с места, кинулся к двери:

— Старина Лю! Старина Лю! Давай скорее курицу и вино подогрей!

— Сам знаю, — глухо отозвался из кухни Лю.

Дяо Цзы-дун чувствовал себя умиротворенным, как человек, напившийся в знойный день холодной ключевой воды. Обычно на его приказы слуга Лю не обращал внимания. Но сегодня проявил несвойственное ему усердие, и Дяо Цзы-дун не мог не отметить этого про себя.

Во время обеда он был убежден, что с этим паршивцем Пи-эром и его компанией ему никогда не справиться. Однако с приходом праведника Ши они сразу преобразились. Как-никак Ши был настоятелем Эрланшаня.

Очень довольный, словно он совершил важное дело, гость вернулся к тростниковому стулу, с которого было встал, сложил на животе руки и стал шевелить пальцами. Дяо Цзы-дун украдкой следил за ним и наконец решил воспользоваться благоприятным моментом, чтобы вызвать благосклонность настоятеля. Сердце его трепетало.

— Не желает ли учитель еще чаю?

Его руки, гладившие чашку, стоявшую перед гостем, готовы были тотчас же угодливо схватить коробок со спичками, зажечь одну и поднести к сигарете, торчавшей изо рта праведника.

С улицы доносилось карканье ворон. Они словно жаловались друг другу на свою судьбу: стоило закаркать одной, как ее крик подхватывали другие, и тогда казалось, будто что-то сыплется на черепичную крышу. Дяо Цзы-дун бросал тревожно-вопросительные взгляды на потолок, потом на учителя: не находит ли он в этом карканье что-либо предосудительное?

Но праведник Ши был поглощен курением: то и дело ярко вспыхивал огонек сигареты, которую раскуривал праведник, и бороду его окутывал голубой дымок.

Убедившись, что Ши очень торопится к тетушке Лю и хочет скорее поесть, Дяо Цзы-дун снова вздохнул: праведник Ши доверяет одному Ли И-цину. И не удивительно, что этот пройдоха назначен главным распорядителем храма. Со временем его сделают управляющим, а Дяо Цзы-дун так и останется ни с чем.

Он вытащил спичку, зажег керосиновую лампу и в нетерпении крикнул:

— Как дела, старина Лю, курица уже готова? Тогда грей вино и подавай на стол.

На этот раз ответа не последовало. Бормоча ругательства, Дяо Цзы-дун обиженно покосился в сторону учителя и подумал: «Вот добьюсь своего — тогда рассчитаюсь с этим Лю!»

Дяо Цзы-дун ведал нехитрым имуществом храма Ба-гуатянь. В доме у него только и было что две винтовки, да и то у одной ствол заржавел. Верных помощников Дяо Цзы-дун не имел. Случись что, взбунтуются…

И он подумал с горечью: «Деревенские сейчас не те, что в прошлые годы!»

Праведник Ши торопливо выпустил струю дыма:

— Чего бояться этих мерзавцев! Они не посмеют нам навредить.

Дяо Цзы-дун в волнении глотнул слюну и посмотрел на учителя.

Никому нет дела до Дяо Цзы-дуна. А ведь здесь положение куда хуже, чем на заливных землях. Одних винтовок у них больше ста. А доходы какие! Там он за эти три года наверняка ссыпал бы в свои закрома не меньше пятисот даней зерна. Так надо же было, чтобы учитель отправил его в этот злосчастный Багуатянь.

В это время громко каркнула ворона, и Дяо Цзы-дун вздрогнул.

Когда наконец вино и еда были поданы, Дяо робко обратился к праведнику, озабоченно глядя на него: он беспокоится о судьбе праведника, как почтительный сын печется о матери.

— Ах! — вздохнул Дяо, покачав головой. — Больше всего я боюсь, как бы Сюй Хун-фа и негодник Пи-эр с его компанией не подняли смуту…

Праведник, который обсасывал в это время намокшие в супе усы, спокойно посмотрел на Дяо Цзы-дуна:

— Трусишь?

— Я не за себя боюсь. — Щеки Дяо Цзы-дуна нервно задергались, и было непонятно, улыбается он или хмурится. — За вас, учитель… Сейчас ведь не то, что раньше. Учитель должен быть осторожнее!

Рюмка с полпути вернулась на стол. Ноздри праведника затрепетали от смеха, на скулах забегали желваки.

— За меня боишься? Ха-ха-ха! Скорее земля и небо поменяются местами, чем я испугаюсь их.

Праведник отставил рюмку и пошарил у пояса: ни днем, ни ночью не расставался он с браунингом, хотя эта игрушка, по правде говоря, была ему ни к чему: прихожане знали настоятеля храма Эрланшань, и даже самый дурной человек не решился бы его тронуть.

— Но нынче засуха, — понизив голос, сказал Дяо Цзы-дун. — Так что лучше не расторгать договора с этим паршивцем Пи-эром и ого бандой. Если мы прижмем их, чего доброго…

Праведник Ши как раз и пожаловал в Багуатянь, чтобы навести порядок. Но дело, оказывается, принимало серьезный оборот. Сюй Хун-фа, Пи-эр и другие арендаторы требовали расторжения договора и возвращения залоговых денег.[90] И праведник как ни храбрился, а не на шутку струхнул.

— Сволочи! Они хотят получить обратно залог! Но раскошеливаться не так уж приятно, если учесть, что все залоговые деньги отданы в долг под проценты. А расторгнем договор, кто согласится сейчас обрабатывать землю?

И праведник тотчас отправился в Багуатянь, чтобы наставить на путь истинный паршивца Пи-эра и всех его подпевал.

Когда крестьяне пришли к праведнику, он сидел, развалившись в глубоком кресле, закинув нога на ногу, поглаживая бороду.

Крестьяне были раздражены, но все же поклонились праведнику.

— Вы собираетесь расторгнуть договор? — спросил праведник Ши и, изобразив благородный гнев, заявил, что каждому надлежит разуметь закон. — Вы что, порядка не знаете? Так помните: только хозяин имеет право расторгнуть арендный договор. У арендатора этого права нет. Так повелось испокон веков.

Крестьяне переглянулись, переминаясь с ноги на ногу, точно в мороз, кто-то пробормотал:

— Как же нам быть? Не уродила нынешний год земля… Опять…

— Яви милость, отец наш, яви милость! Мы с голоду мрем, долги замучили. Верни нам наши деньги!

— Не выйдет! Я не намерен возвращать вам деньги. — Нижняя челюсть праведника ходуном заходила, точно у него заныли сразу все зубы. — Со мной разговор короткий: хотите — работайте, не желаете — катитесь на все четыре стороны! Но в будущем году я с вас должок взыщу.

Крестьяне в упор смотрели на него запавшими глазами, словно выжидали момента, чтобы броситься, — так кошка высматривает мышь. Праведник нащупал в кармане браунинг…

Так закончилась его первая беседа с Пи-эром и Сюй Хун-фа.

Вспоминая о ней, Дяо Цзы-дун отхлебнул вина и провел рукой по глазам. Сквозь огромную тень учителя на стене ему померещились ненавистные лица, сморщенные, как южный финик; лицо Сюй Хун-фа, рядом физиономия паршивца Пи-эра, фиолетово-красная, а на макушке распухшие шрамы, цветом похожие на хурму.

«Да, эти наделают дел…»

Кто-то катил по ухабистой дороге ручные тележки, они скрипели, и казалось, что это плачет душа умершего.

Праведник Ши поглядел в глаза Дяо Цзы-дуну, потом перевел взгляд на его левую руку, которая благоговейно протягивала ему куриную грудку.

— А ты и вправду трусоват!

«Деревенские нынче не такие смирные, как раньше», — хотел возразить Дяо, но побоялся вызвать неудовольствие учителя. Для храбрости он одним духом осушил рюмку и протянул чайничек с вином праведнику.

Издалека донесся неясный гул. Прислушавшись, можно было различить топот множества ног, шум голосов. Слышались удары гонга.

— Слышите?

Дяо Цзы-дун от страха сгорбился. Праведник насторожился, на минуту перестал жевать, но тут же снова принялся за трапезу, и его покрытые щетиной щеки затряслись.

— Верь в провидение!

Дяо Цзы-дун ловко выудил палочками кусочек солонины из чашки и, немного успокоившись, подумал: «Наверно, ветер».

Может быть, это листья шелестят на деревьях, а в поле, шурша, носится по ветру солома. В прошлый раз, когда встречали бога дождя Лун-вана, то и дело слышались взрывы хлопушек и тоже торжественно били в гонг.

Скулы праведника слегка покраснели: возбуждение его росло. Он закурил и, видимо, готовясь к долгой беседе, заерзал в кресле, устраиваясь поудобнее, и наконец уселся, закинув ногу на ногу.

— Боишься, что они заставят нас пойти на это… Ошибаешься.

Дяо Цзы-дун, притворившись, будто с нетерпением ждет, когда учитель продолжит свою речь, склонив голову, краем уха прислушивался к доносящемуся издалека шуму, который напоминал клокотание кипящей воды, и мучился недобрым предчувствием. Но тут на кухне что-то бросили в котел, раздалось громкое шипение, и этот звук заглушил все остальные.

Учитель выпускал струи голубого дыма.

— Время трудное, что и говорить! — сказал он, остановив отсутствующий взгляд на Дяо Цзы-дуне. — Но мы не должны давать им послабления. Я не страшусь, о нет! Эти негодяи… Я вижу их насквозь и, не хвалясь, скажу: я знаю, что делать…

Он уронил сигарету, она покатилась по столу, попала в пролитый суп и погасла.

— Спичку!.. Все они безмозглые олухи! — Праведник взял сигарету, потянулся было к Дяо Цзы-дуну прикурить, но вдруг что-то вспомнил. — Они не посмеют бунтовать!

Догорев, спичка обожгла Дяо Цзы-дуну пальцы, он бросил ее и зажег другую.

— Мне-то что! Я за учителя боюсь…

— За меня? Хе-хе-хе! — рассмеялся дробным смехом праведник, не вынимая изо рта сигареты. Он был совершенно спокоен: эти негодяи почтительно кланялись, проходя мимо ворот храма, а настоятелю оказывали положенные почести — они трепетали перед Бодисатвой.

Дяо Цзы-дун отхлебнул вина и поддакнул:

— Угу!

Крестьяне прекрасно понимают, что судьба каждого предначертана свыше, так что бояться их нечего.

В феврале и марте посевы риса погибли от засухи, и крестьяне рассчитывали получить зерно из житниц храма Пун Юэ. Пользуясь моментом, праведник Ши и Ли И-пин составили бумагу и на другой день принялись ее повсюду распространять. Тот, кто умел писать, переписывал бумагу и передавал другому, кто не умел — рассказывал, о чем в пей говорилось. Так стало всем известно, что святой Дун Юз прислал указ, в котором говорилось следующее: людские сердца зачерствели, и Небо ниспошлет на поля засуху. Только смиренные избегнут горькой участи. А кто не вынесет тяжких мук и вздумает бунтовать, немедленно погибнет…

— Все справедливо… — говорили сельчане. — Слишком злы сердца у людей.

— Надобно возжечь перед святым Дун Юз курительные свечи.

Свечей в храме было такое великое множество, что аромат благовоний стоял до самого дня рождения святого Дун Юз. И если раньте ругательства у людей не сходили с языка, то теперь они все сносили молча, без единого бранного слова. Ведь предки могли разгневаться: «Опять бунтуете! Святой Дун Юз прислал указ: быть засухе. Во время цзинчжэ[91] прогремит гром, от большого зала храма Дун Юз отколется каменная плита, и в ней вы увидите небесную книгу с этим указом. Трепещите!»

Нa, праведник Ши знал свое дело!

Всячески ублажая учителя, Дяо Цзы-дун положил в чашку праведника куриный пупок и, как бы извиняясь за свою трусость, прошептал:

— Одного только я страшусь, как бы они… Впрочем, яти негодяи Пи-эр и Стой Хун-фа боятся Бодисатвы, еще как боятся!

Праведник снова вытащил часы, взглянул на них и, не слушая Дяо, сделал несколько затяжек. Потом он заявил Дяо Цзы-дуну, что все крестьяне — бродяги и копошатся в грязи, как свиньи. Язык ему не повиновался, он молол всякий вздор. На усах застыли капельки жира, и он то и дело брызгал слюной в чашку.

Дяо Цзы-дун понимал, что у учителя на уме. Но, уверенный в своих силах, считал, что и сам мог бы справиться с любым делом. Односельчане еще назовут его мудрецом! Они живут в нужде и недолюбливают его, но не могут же они винить его во всех своих несчастьях.

— Сам подумай… — сказал праведник. — Взять хотя бы господина Янь Ба… так он и откроет свои амбары… да он им… Мы поступим иначе. В нынешнем году все высохло… Лун Ван согласился послать на землю дождь, но Верховный владыка Юй Хуан не захотел…

Праведник расхохотался, обнажив коричневые, как кофейные зерна, зубы.

Дяо Цзы-дун тоже рассмеялся.

— Эти негодяи еще будут благодарить учителя, — угодливо заметил он. — Кто молился святому Дун Юэ о ниспослании дождя? Праведник Ши, владыка алтаря. Кто совершил обряд гадания, когда взывали к милости Лун вана? Опять же праведник Ши.

…Трижды совершали обряд. Все преклоняли колени. Старухи плакали.

«Благо! Благо! Бодисатва наконец сжалится над нами!»

«Разве я не говорил, что Небо не встанет человеку поперек пути?»

«Не надобно только зло чинить Небу, и Бодисатва всегда защитит и поможет. Три раза гадали, амитаба[92]…Сердца станут мягче, Небо смилуется, и дива в том нет, что святой Дун Юэ указ прислал! Пожалел он нас».

Люди ждали дождя. Каждое утро, на рассвете, они устремляли свой взор к небу. Но там не видно было ни облачка; оранжевое, как яичный желток, солнце всплывало над восточным краем равнины.

Прошло три дня, четыре, пять, семь, полмесяца.

Все терпеливо ждали, но…

— Где же дождь? Неужели молитвы не услышаны?

Целых двадцать пять дней ждали, а солнце все так же нещадно палило. Листья на деревьях пожухли. Поля горели. Сердца людей сжимались от боли.

Среди крестьян началось брожение. Тогда праведник Ши снова призвал всех в храм вознести молитву Юй Хуану о ниспослании дождя. А несколько дней назад пустил новый слух: будто во сне к нему явился святой Дэн Тянь и рассказал, что Лун Ван предстал перед небесным престолом с просьбой ниспослать дождь, но Юй Хуан не внял его просьбе: слишком злы сердца людей, может быть, со временем подобреют. А пока каждый должен покорно переносить свою участь, иначе его гром поразит.

— Опять в храме будут молиться о дожде, — говорили в народе, — ведь праведнику Ши во сне явился святой Дэн Тянь.

Так и заставляли людей жить в страхе, мучиться сознанием несуществующей вины, угождать Бодисатве и праведнику Ши, чтобы очистить свою совесть и вздохнуть спокойно.

Постепенно все затихло…

— И вот опять… — возмущается праведник. — Расторгнуть договор! Я им покажу… Думают заставить нас открыть амбары, поди как просто! Я себе не враг! Отдать мои земли? Да я им…

Дяо Цзы-дун хмыкнул, ощутив некоторую неловкость: храмовые земли учитель называл своими.

Лицо у учителя стало красным, как свежая говядина. Он вливал в себя рюмку за рюмкой и, хотя язык его заплетался, распалялся все сильнее: такое возбуждение обычно переходило в ярость.

— Я хозяин своему зерну! Захочу — отправлю его в Дахэба! Как пожелаю! А ты очумел, что ли? Боишься, они тронут меня? Ты хоть и трус, но я послал тебя в Ба-гуатянь, потому что доверяю тебе… ты — свой человек, свой…

«Свой человек» тоже покраснел, сердце его полыхало жаром, но он овладел собой и глянул на гостя. Глаза у него были мутные, в красных жилках, как после бессонной ночи. Дяо Цзы-дуну вдруг показалось, что праведник одержим дурной страстью, с такой нежностью смотрел он на своего подопечного.

Дяо Цзы-дун больше не слышал шума, доносившегося снаружи: в его ушах звучали лишь слова учителя, который продолжал бубнить, как заведенный: то обвинял ученика в трусости, то успокаивал его, то, заикаясь, требовал к себе внимания и при этом поминутно отрыгивал.

— Со мной… со мной… Ого! Я знаю, что делать… — Кулак с грохотом опустился на стол. Все, что стояло там: рюмки, чашки, — все запрыгало. — Я… мы… мы… Ай-а! Ты все еще боишься?

По лицу Дяо Цзы-дуна разлилась медовая улыбка. Он закивал головой:

— Видно, лишку хватил, вот и боюсь.

— Ладно, ха-ха-ха!

Теперь душа гостя пребывала в полном покое. Он разжал кулак и вытащил из кармана свои золотые часы. Но тут знаки на циферблате будто ожили и пустились в пляс, образовав сплошной черный круг. Ши поднес часы к глазам, но ничего не увидел. Стрелки прыгали, и ему показалось, что их семь или восемь.

В наступившей тишине слух Дяо Цзы-дуна снова уловил нарастающий гул.

— Ну что ж, поужинали и ладно! — Праведник Ши обсосал усы и причмокнул. — Мне пора к Чжан Лю. Хе-хе-хе, баба, что надо!.. В Дахэба продадим зерно. Все в порядке… Куплю ей набор колец. Нет, хватит и одного… Ли И-цин говорит, что у тебя тоже…

Он громко захохотал, и его вырвало прямо на стол.

Хозяин и гость будто сквозь сон слышали шум и грохот, окружавшие их со всех сторон; казалось, дом погрузился в котел с кипящей водой.

А праведник, покачиваясь, продолжал болтать. Он и сам не понимал, что говорит, да и Дяо Цзы-дун не пытался его понять. Оба пили без передышки, ставя рюмки куда попало, стол был весь залит вином.

— Я! Я знаю, что делать… Это… это… Ты… Ли… Ты и Ли…

Вдруг дом задрожал, и в распахнувшуюся дверь толпой ворвались люди. Это они, негодяи Пи-эр и Сюй Хун-фа!

— Что? Как они посмели?…

Служители Будды, красные, как маринованные крабы, не могли взять в толк, что надо здесь этим людям. Может быть, они громко стучали и Лю, ворча, впустил их в передний двор? Значит, Лю спелся с ними, раз согласился впустить. Но стука не было слышно. Выходит, они перелезли через стену.

Лампа бросала апельсиновые блики на темно-коричневые лица крестьян. Зрачки их глаз, глубоко запрятанные, походили на дула винтовок.

Дяо Цзы-дун съежился в комок. В голове молнией сверкнула мысль: «Попались! Теперь они нас угробят! Похоронят меня за счет храма, закопают у Семи сосен и поставят надгробие с высеченными на нем узорчатыми иероглифами, как на фонариках: „Здесь покоится благочестивый Дяо Цзы-дун“».

Хмель как рукой сняло, но людей Дяо Цзы-дун все же различал с трудом. Ему померещилось, что Пи-эр не то о пяти, не то о шести головах, а у Сюй Хун-фа он насчитал восемь подбородков. Все качалось у него перед глазами, как в лодке.

Праведник Ши огромным усилием сдерживал подступавшую икоту. На усах так и застыли капли жира, которые он не успел стереть. Лицо распухло. Его била дрожь, сердце бешено колотилось. Учитель и ученик не помнили, о чем только что вели разговор. В желудке они ощущали непомерную тяжесть. Мысли путались, голова разламывалась на части.

Праведник имел власть над людьми, но тем не менее нащупал браунинг: что-то недоброе появилось в лицах крестьян.

Один из крестьян заговорил, как обычно, робко, только в голосе его звучали какие-то новью нотки:

— Мы… мы… Праведный Ши, открой амбары на дамбе… мы…

Даже не разобрав как следует слов, праведник тотчас же уловил их смысл. Рука его крепче сжала браунинг, на щеке заходили желваки:

— Открыть амбары?

Пи-эр кивнул, и на макушке его стали видны фиолетовые шрамы.

— Праведный Ши, мы истинную правду говорим… нынче год… очень уж тяжел. Не хочешь вернуть залоговые деньги — открой амбары. Есть нечего… одеться не во что… Только и остается, что помереть, если ты…

Вены праведника, казалось, вот-вот лопнут:

— Бунтовать?!

Бац! Кулак с грохотом опустился на стол, в лампе запрыгал фитиль. Опрокинулась чашка, и по столу разлился жирный суп. Зазвенели рюмки. Палочки для еды полетели на пол.

Праведник Ши оттолкнул стул, точно расчищая место для поединка. Дяо Цзы-дун поглядывал то на дверь, то под стол. Бежать никуда! Ио он сразу сообразил, как действовать: ведь у него есть винтовка. Правда, она заперта в чулане. И старина Лю куда-то запропал. Надо позвать его — пусть принесет винтовку! Нет, не выйдет. Попробуй он раскрыть рот — этот негодник Пи-эр живо заткнет его здоровенным кулаком.

Между тем Пи-эр выжидательно смотрел на праведника.

— Зачем злобствуешь? — раздался чей-то грубоватый голос. — Ведь мы с миром пришли, л ты зло затаил.

— Вот-вот! Мы только просим открыть амбары. Откроешь — ладно, а не откроешь…

— Как жить дальше? Коли не откроешь…

— Не хочешь, так верни залоговые деньги!

— Просим тебя, праведный Ши, напиши записку, мы отнесем ее к дамбе, и твои люди откроют амбары.

Настоятель заскрежетал зубами:

— Амбары мои! Мои! Эй, вы! Вы!

Резче обозначились па лицах морщины; налились кровью глаза: того и гляди, крестьяне оросятся па праведника и разорвут его на части.

Не смея глядеть людям в глаза, Дяо Цзы-дун зашептал трясущимися губами:

— Учитель, учитель, позвольте им… разрешите…

— Свинья! — Праведник в бешенстве залепил ему оплеуху.

Глаза его едва не вылезли из орбит. Послушаться Дяо Цзы-дуна? Ни за что! Кто станет ему после этого повиноваться? Он и не подозревал, что эти негодяи так смелы.

Как переменился мир! Раньше хоть Бодисатвы боялись, а сейчас и Бодисатву ни во что не ставят, и он, праведник, со своим браунингом для них ничто.

— Просим тебя, напиши, пусть откроют амбары!

От оплеухи Дяо Цзы-дун отлетел к стене, ударился затылком и, хлопая глазами, смотрел на праведника. Левая щека его стала лиловой. В ушах стоял ужасный шум, в глазах рябило от множества жестикулирующих рук. Перед ним поплыло пепельно-серое лицо учителя, его рог, как во время конвульсий, то открывался, то закрывался, и непонятно было: говорит учитель или только шевелит губами.

Неожиданно он повернулся к Дяо Цзы-дуну:

— Неси кисть и тушь!

— Что?! — Дяо Цзы-дун вздрогнул и снова ударился затылком о стену. Однако тотчас же бросился выполнять приказание, а в голове неотступно вертелось: «Только бы их отсюда спровадить, только бы спровадить…»

Сразу наступила тишина. На улице залаяли собаки — одна, другая, третья, — будто в деревне появился чужак.

Несколько десятков пар глаз впились в руку праведника, который, закусив губу, кистью выводил иероглифы… Пусть отправляются с этим листком на заливные поля и требуют у охраны[93] открыть амбары… Писал праведник одно, а на уме у него было совсем другое. Теперь он знал, как справиться с этими негодяями. Безмозглые боровы!

«Есть два способа утихомирить народ, — часто поучал он своих учеников. — Первый — это одурачить его, как одурачивают разбушевавшихся свиней; стоит позвать их: „дю-дю-дю“, — как они сразу угомонятся, совсем не обязательно кормить их рисом. А не удалось одурачить, тогда надо прибегнуть к оружию — это способ более жестокий. Словом, поцеремониться немного, а потом пусть испытают на своей шкуре закон сторожевых постов».

Чтобы спровадить людей, Ши пошел на уступки, а вдогонку им пошлет стражу для расправы. Завтра нескольких арестуют, и силы крестьян будут подорваны.

Рука праведника дрожала, пока он писал, и он едва не выронил кисть.

Крестьяне, однако, и не думали расходиться.

— Возьми, брат Гао-сань, записку и беги на дамбу. Как уладится все, дай знать, мы здесь подождем.

Тот, кого назвали Гао-санем, схватил записку.

— Ждите от меня вестей. Если до рассвета не дождетесь, знайте…

Тело праведника обмякло, перестало ему подчиняться. Зубы стучали. Вдруг он выхватил браунинг и с такой силой нажал на спусковой крючок, что заныл палец.

Раздался выстрел.

Кто-то пронзительно вскрикнул. Толпа разом подалась назад.

— Монах Ши, ты стрелял?

Его назвали «монах Ши» и к имени не добавили почтительное «праведный».

Это вывело из оцепенения Сюй Хун-фа, Пи-эра и всех остальных: праведный Ши — всего-навсего монах, самый обыкновенный человек! Все пережитое разом нахлынуло на людей. Чаша терпения переполнилась…

— Эй, Ши! Так вот ты, оказывается, какой!.. Ты… ты!

— Он и сегодня думал одурачить нас, он хотел…

— Держите его!

Кто-то вырвался из толпы и с яростью вцепился в праведника.

«Стрелять», — мелькнуло в его голове, но было поздно.

— Смотрите, как бы не сбежал монах Дяо!

— Убить эту сволочь! Это ты звал Бодисатву, ты, поганое отродье! Ты! Ты! Ты!

Вырваться монахи не могли: их крепко держали за руки и за ноги, осыпая ударами, разбивая в кровь лица.

Кто бы мог поверить, что крестьяне с таким остервенением бьют монахов, да еще приговаривают:

— Не жить вам, до смерти забьем!

У дверей двое поддерживали раненого. Пуля попала ему в грудь. Кровь из раны капля за каплей медленно стекала на пол. Несчастный корчился в судорогах, лицо его покрылось мертвенной бледностью.

— Надо вынести его на воздух!

— Воды! Скорей воды!

Праведник и его ученик никак не могли вырваться, несмотря на отчаянные попытки.

— Хватит! Довольно! А-а!! — беснуясь, кричали они.

— Бодисатва, ай-а! Разгневали Бодисатву! Бодисатва поразит вас громом! Мы сейчас же… мы…

— Теперь нам все едино, все едино!

— Монах поганый! Паршивец!

— А ну, смелей! Убьем их и двинемся к дамбе, чтобы открыть амбары!

В доме все было опрокинуто вверх дном, пол дрожал от топота ног.

— Бей!

— Отомстим за Гао-саня! Отомстим!

Стол с треском разлетелся на куски. На пол попадали чашки и рюмки.

В доме стало темно.

Дяо Цзы-дун стонал, но его никто не слышал. Праведник бился в судорогах.

— Ну, кончать надо! Хватит с ними возиться!

— К дамбе! К дамбе!

Спустя несколько минут по деревне разнеслись частые удары гонга: дон-дон-дон-дон…

Эти звуки разорвали черную ночь и заставили содрогнуться землю.

1935

УСАТЫЙ БЭЙ

Когда в гостинице при землячестве снова появилась молодая женщина, которую называли учительницей Цзун, кто-то пустил слух, будто она принесла с собой книгу для записи пожертвований и будет собирать деньги.

Старик Чжун Ци, который чувствовал себя здесь хозяином, потому что четверть века прослужил управляющим гостиницы, стоял у своей комнаты и внимательно следил за учительницей. Обойдя несколько комнат, женщина обратилась к нему. Он церемонно поклонился:

— В школу торопитесь? Зашли бы на рюмочку… Живший по соседству с управляющим Усатый Бэй поспешно запер дверь и столь же поспешно опустил занавеску на окне, затянутом пергаментной бумагой.[94] Выбрав из связки нужный ключ, он подошел к сундуку, намереваясь его открыть, но вдруг что-то вспомнил, и рука с ключом застыла на полпути.

— Почтенный Чжун, а почтенный Чжун! — Он постучал ключом в оклеенную обоями дощатую перегородку и почти шепотом спросил: — Она все еще у Чэн Ши-лю, эта барышня?

Слышно было, как Чжун Ци поставил рюмку — он, видимо, опять пил — и, грузно шлепая, подошел к стене.

— Ушла уже… Но лучше подождите. А то как бы не вернулась…

На какую-то минуту Усатый Бэй задумался, потом выпятил подбородок, отчего на лице обозначились морщины, и, покручивая кончики усов, проворчал:

— Паршивый привратник! Дело яйца выеденного не стоит… Нашел кого впустить: у-чи-тель-ни-цу Цзун!

Он слышал, как управляющий, громко икая и едва волоча ноги, зашаркал по комнате.

Крадучись, Усатый Бэй подошел к окну и, подняв занавеску, выглянул во двор. Там было пусто, освещенный солнцем булыжник слепил глаза, по двору с кудахтаньем расхаживала курица, но вот и она исчезла за воротами.

— Какая мерзость! — Усатый Бэй, расстроенный, закурил трубку и сплюнул. В душе шевельнулось недоброе предчувствие.

Пролетел, гудя, самолет, и в комнате все задрожало. Топот ног на улице, крики — все потонуло в реве мотора. Можно было лишь догадаться, что люди сейчас кричат от страха и негодования.

Во двор выбежал сынишка привратника и во все горло заорал:

— Бей! Бей! Так их! Налетай!..

Усатый Бэй вытащил из сундука приходо-расходную книгу, но прежде, чем ее раскрыть, положил трубку на стол и стряхнул пыль с одежды. Записи были в идеальном порядке.

Дрожащими губами старый Бэй неслышно произносил цифры. Так, так… Если до праздника лета ничего не стрясется, основной капитал сохранится в целости, да еще можно будет заработать юаней тридцать барыша… Но тут вдруг цифры качнулись и поплыли у него перед глазами, словно норовя выпрыгнуть из книги.

Тьфу, дьявольщина! Бэй взял со стола трубку и в сердцах плюнул.

С какой стати он должен давать в долг этим типам! Подумаешь, из одного землячества! Ну, пусть даже под проценты! Какие-то студентишки вроде этой учительницы Цзун! Пустые, никчемные людишки, которым «до неба не достать, землей не управлять», вот они кто, по его мнению.

Вообще-то к молодому поколению старик относился снисходительно.

Усядется, бывало, поудобней в кресло, закинет правую ногу на левую, носком вверх, и начнет: «Вот вы молодежь. У каждого есть мать и отец… Здоровьем бог не обидел… Родители о вас пекутся… Зачем же шум поднимать? Какая в том польза? Читали бы лучше „Сяоцзин“,[95] тогда, может, задумались бы над моими словами».

Глядя на приунывшие лица молодых людей, он вздыхал, брал трубку, многозначительно оттопыривая безымянный палец и мизинец, и, затянувшись, продолжал:

— Главное — прилежно учиться, а остальное вас не касается! Придет время, станете чиновниками, пойдете в канцелярии, в департаменты! Глядишь, все дела государства лягут на ваши плечи… Зачем же кричать и шум зря поднимать? «Бедствие! Бедствие!» Чего только я не насмотрелся за два десятка лет жизни в Бэйпине![96] Ох, чего только не насмотрелся…

Директорам учебных заведений, в которых учились его земляки, он отправлял письма с подробным изложением своей точки зрения. Тщательно, слово в слово, переписывал по несколько экземпляров, наклеивал марки, но подписи не ставил. И когда прочитал однажды в газете короткое сообщение о разрабатываемых администрацией мерах по прекращению студенческих забастовок, стал выговаривать соседу Чэн Ши-лю:

— Гляди вот! Хотел бы я знать, что ты теперь скажешь? Страстный любитель газет! Не тем занимаешься, чем надо! А известно тебе, кто так обстоятельно написал им обо всем этом?!

Без конца твердя самому себе, что среди директоров учебных заведений изредка все же попадаются разумные люди, которые и вняли его советам, Бэй сохранил этот замусоленный номер газеты и показывал его каждому, кто приходил в землячество.

И вот снова какие-то беспорядки. Что за пожертвования собирает учительница Цзун?

От этих мыслей Бэя даже передернуло, и он в сердцах выколотил трубку о кирпичный пол. Воображение рисовало ему студентов-мальчишек, которые с криками бегут прямо на солдат, сжимающих винтовки. В руках у студентов белые траурные флажки, как будто они только и ждут собственных похорон.

Усатый Бэй захлопнул свою приходо-расходную книгу и с силой прижал ее ладонями. Ну, конечно, его надули! С этими земляками всегда так. Заманили его, Бэя, в ловушку, заняли у него денег, а сами помчались вдогонку за собственной смертью…

— Мошенники! — Он в гневе замахал руками. — Скоро праздник,[97] вот они и спешат убежать от долгов в преисподнюю, к самому Янь Вану.

Ловя ртом воздух, он уставился на изогнутые ножки чайного столика.

В гостинице было тихо. Лишь за стенкой похрапывал старик управляющий. А на улице крики людей слились в один сплошной гул. Весь мир, казалось, бурлил, словно вода в котле. Вот что-то зашумело вдалеке. Неужели опять самолет! Бэй напряг слух, но вместо жужжания отчетливо услышал скрип ботинок Чэн Ши-лю. Поспешно сунув приходо-расходную книгу в сундук, Бэй выжидательно посмотрел на дверь.

— Дядюшка Бэй! Хорошие новости! — донесся из комнаты управляющего голос Чэн Ши-лю.

Это повторялось каждый день, в один и тот же час. Выспавшись, Чэн Ши-лю сообщал жителям гостиницы новости, которые в газетах не публиковались, иногда до нелепости неправдоподобные. Рассказывая, он ухмылялся, почесывал родимое пятно на подбородке, и трудно было понять, шутит он или говорит серьезно.

В таких случаях Усатый Бэй обычно качал головой и, как ребенка, отчитывал юношу:

— Смотри-ка, яйцо курицу учит!

Но сегодня Усатый Бэй вошел к Чжун Ци с безучастным видом. И вдруг почувствовал, как кожу на лице стянуло, будто ее смазали клеем, — это Чэн Ши-лю сообщил, что учительница Цзун просит всех членов землячества пожертвовать немного денег.

— А на что, собственно? — Усатый Бэй притворился, будто впервые об этом слышит.

Управляющий перевел вопросительный взгляд с Бэя на Чэн Ши-лю: пусть первыми выскажутся.

Заядлый любитель газет, Чэн Ши-лю застегнул рукава рубашки и, слегка понизив голос, сказал своим обычным шутливым тоном:

— Деньги нужны в любом деле. Кое-кто раскошелился на сотни, даже на тысячи. И надо заметить, весьма почтенные чиновники. Но, увы! Об этом никто не знает — в газетах нет сообщений. — Помолчав, он добавил: — Вы, почтеннейший, конечно, пожертвуете немного? Ведь вы издавна отличались щедростью.

Бэй, к которому вежливо обратился юноша, выпятил губу и бросил на управляющего выразительный взгляд, словно советуясь с ним.

Во всех делах Бэй и Чжун Ци, долгие годы живущие по соседству, действовали согласованно, тем самым как бы противопоставляя себя молодежи. Даже хозяйство вели общее: по очереди закупали продукты и готовили еду — и удобно и выгодно. Экономия на чаевых привратнику давала им одну-две связки чохов; жили они душа в душу. А когда надо было принять гостей, изредка навещавших землячество, тоже раскладывали расходы пополам — все же не так обременительно.

— Уж не собирается ли этот молодчик разорить нас? — Усатый Бэй с нетерпением ждал, что скажет компаньон, ибо сам он, говоря по правде, не решался положить конец этой игре в прятки.

Однако управляющий не раскрывал рта, как человек, который никак не может оправиться от удара, и счел за лучшее махнуть на все рукой. Поморщившись, он отхлебнул прямо из бутылки.

«Ничтожество!» — выругался про себя Бэй.

— Э-э… — Он обернулся к юноше: — Сколько же надо пожертвовать?

— На ваше усмотрение. Можно один-два мао.

— Один-два мао? — изумился Бэй.

Чэн Ши-лю пожал плечами и засмеялся:

— Корзина по зернышку наполняется. Но если вы, почтеннейший, хотите внести больше — вносите, не стесняйтесь! Доброе дело не бывает в убыток. Если вам угодно, можете пожертвовать и два юаня…

Старый Бэй покосился на юношу и даже не удостоил его ответом, давая тем самым понять, что так шутить — это уж слишком!

Чжун Ци обдал Бэя запахом винного перегара и плюнул.

— Старый дурак! Сам напросился!.. — С трудом ворочая языком, он стал распространяться насчет того, что собственными глазами видел, как солдаты волокли по земле окровавленного юношу, били, а тот кричал осипшим голосом. Тут управляющий вдруг преобразился и завопил: — Хватайте мечи! Рубите чертовых солдат! Рубите!

Чэн Ши-лю сел у окна, расстегнул рукава рубашки и стал их закатывать. Улыбка исчезла с его лица, и он пристально смотрел на одутловатое лицо Чжун Ци.

А тот все что-то бормотал, и глаза его растерянно бегали.

— Как же так? Они ведь тоже из плоти и крови. И их тоже девять месяцев вынашивали в чреве…

Эти слова напомнили 4jh Ши-лю о цели его прихода:

— Скоро придет учительница Цзун с книгой для пожертвований, будем записывать желающих.

Старик управляющий сокрушенно вздохнул. Эх! Сам напросился! Пожертвовать разве авансом на загробную жизнь? Он крякнул, отпил еще вина, пошелушил пальцами ядрышко земляного ореха и, отправив его в рот, стал старательно разжевывать.

Усатый Бэй так и сверлил его взглядом: «Ничтожество!»

Желая напомнить о своем присутствии, он несколько раз с шумом затянулся. Он был возмущен и рассержен.

— Черт знает что выдумали, пакостники! Мерзость какая-то! Жертвовать деньги! Ведь опять на забастовки да на петиции! Сами себе могилу роют… Так и вправду беды не миновать!

Чжун Ци опешил: верно, верно, как это он сразу не сообразил? Глаза его стали мутными, нос распух.

Гнев медленно разливался краской по лицу Чэн Ши-лю. Он исподлобья смотрел на Бэя. Старики впервые видели юношу таким серьезным.

Орех замер во рту у Чжу Ци, рюмка застыла в руке. В душе старика шевельнулось недоброе предчувствие…

Этот всегда смеющийся, иронически настроенный юнец умел втянуть их в спор, когда сообщал о новостях. Особенно он загорался, когда спорщиков было несколько.

— Слышали? Абиссиния будет воевать с Италией! — И он тут же начинал рассказывать, сколько абиссинцев уничтожено самолетами.

Глаза управляющего становились круглыми от испуга, он облизывал кончиком языка верхнюю губу, словно за какие-нибудь пять минут услышал сразу несколько страшных историй из «Сиюцзи».[98]

— Это правда? — чуть слышно спрашивал он.

— Подумаешь! Э-э… Мы с тобой и не такое видывали… — возмущался Усатый Бэй. — Скажите пожалуйста, абиссинский император! Такого четвертовать надо! Воевать захотелось! Драться! Людей посылать на верную гибель! А подумал он о том, выиграет ли войну? Будто кроме войны у людей нет дела…

Стоило Бэю разойтись, как Чэн Ши-лю поддевал его колкой репликой. Тогда Бэй вытаскивал на свет божий прописные истины предков и начинал учить этого молокососа уму-разуму.

— Побольше думай о своем моральном долге, а то, смотри, допрыгаешься! Все вы одинаковы! Дальше газет ничего не видите! — При этом старик никогда не забывал упомянуть расстрелянных несколько лет назад Шао Пяо-пина и Линь Бо-шуя. — Э, да что говорить! Линь Бо-шуй сам своей смерти искал… Был виноват сам — кто заставлял его ругать Чжан Цзун-чана?[99] Ругал, а тот взял да и расстрелял его. А как же…

На лице Чэн Ши-лю появилась насмешливая улыбка, глаза сузились. Такого злого лица старики никогда еще у него не видели.

— На свою беду! На свою беду! — словно в беспамятстве бормотал Чжун Ци.

В комнате на мгновение воцарилась тишина. Но тут Чэн Ши-лю бросил Усатому Бэю:

— Отчего же на беду?

— А очень просто. — Бэй вскинул голову. — Подстрекаете студентишек к беспорядкам?

Чэн Ши-лю не успел и рта раскрыть.

— Да-да, подстрекаете! А желторотые птенцы обречены, дело ясное! Не видишь разве? У солдат сабли, винтовки, они до зубов вооружены, а ты прешь на них, как слепой!

Чэн Ши-лю презрительно хмыкнул, постучал пальцем по столу и, едва сдерживая себя, напомнил Бэю, что в сборе пожертвований участвуют не только студенты — чиновники, рабочий люд, приказчики…

— Господа приказчики? А что от них проку? — буркнул старик и отвернулся.

Сквозь бумагу в окне пробился луч солнца, озарив лицо Чэн Ши-лю. Юноша вздохнул и с жалостью посмотрел на Бэя. Ему было досадно, что он затеял с ним спор, и он перевел взгляд на управляющего, как бы говоря: «Сколько ни старайся, а такого ничем не прошибешь!»

Но Чжун Ци отвел глаза и принялся сосредоточенно растирать ореховую скорлупу.

Разговор угас. Слышно было, как во дворе жужжит пчела, она металась во все стороны, словно скрываясь от преследования. Сквозь оконные щели в комнату ворвался ветер, песок застучал по пергаментной бумаге.

Вдруг Усатый Бэй выпрямился — стул под ним затрещал, — взглянул свысока на Чэн Ши-лю и откашлялся, прочищая горло. После чего начались утомительно-нудные наставления.

Говорил старик примирительным тоном, как бы желая подчеркнуть, что победитель должен быть снисходительным:

— Ну, зачем вы все это затеяли? Кричите, из себя выходите, уверяете, будто страна может утратить независимость… Думаете, заморские дьяволы не знают всего этого? Понятно, что они бьют вас! Образумить хотят, вот что!.. Я многое видел, братец Ши-лю, многое! Все шумят: «Долой! Ура!» Э-э… Я спрашиваю: приятно тебе будет, если на тебя кричать станут? Чего ж удивляться, что японцы выставили против вас войска?

— Сегодня, — все так же сдержанно ответил Чэн Шилю, — они убивали, хотя никто на них не кричал. Как в таких случаях прикажете поступать?

— Где ты об этом слышал? Чепуха!

— Чем кипятиться, почитали бы внимательно газету, почтенный! Они ворвались в наш дом с оружием в руках ради наживы! Им на все наплевать! Они жгут и убивают! Можем мы оставаться равнодушными?

— Смешно! Не лезьте на рожон, и никто вас не тронет.

Бэй снова отвернулся, уверенный в том, что дал исчерпывающий ответ. Бросив на Чжун Ци выразительный взгляд, он дернул щекой и несколько раз с жадностью затянулся.

Впрочем, чувствовал он себя прескверно: что-то очень важное он должен был сделать, а что именно — Бэй позабыл. Он выругался про себя, но так и не мог взять в толк, кто же, собственно, был его противником.

— Черт проклятый! Пристал, будто я взял у него взаймы еще в прошлой жизни, — разозлился Бэй и в упор посмотрел на юношу: — Не в свое дело лезешь, братец Ши-лю. Чего ради мы должны собирать для них деньги?… Они… э-э… Все это только слова, что Китай может потерять независимость. Они нарочно вопят о бедствиях, хотят натравить на нас заморских солдат. Вот как я это понимаю… — Он остановился и энергично закончил: — Это… это предательство!

Затем взглянул на компаньона, как бы ожидая его поддержки.

Чжун Ци, весь в красных пятнах, сидел, откинувшись на спинку стула, и сопел, часто моргая глазами. К происходящему он относился совершенно безучастно. Одно только, казалось, могло его заинтересовать: приглашение пропустить еще рюмочку.

Тут Чэн Ши-лю тряхнул его за плечи — он вздрогнул и пришел в себя:

— А? Что?

— Но вы, я полагаю, сможете пожертвовать некоторую сумму, почтенный?

— Э? — Управляющему почудилось, будто его приподняли. В глазах зарябило. — М-гм… э… э…

Уходя, Чэн Ши-лю столкнулся у дверей с Бэем, пожал плечами и непринужденно рассмеялся.

Оставшиеся долго с недоумением разглядывали друг друга и не знали, о чем говорить, словно впервые встретились.

Усатый Бэй покачал головой и холодно усмехнулся: «Дерьмо». Потом, выколотив трубку об пол, забормотал:

— Когда солдаты восьми держав вошли в столицу,[100] они до основания разрушили город! А почему? Мы сами беду накликали!

Управляющий поднялся, ощутив потребность пройтись, однако ступал неуверенно, держась обеими руками за край стола. По правде говоря, слова Чэн Ши-лю на него подействовали. Пожалуй, лучше всего сказать все откровенно и попробовать договориться с Бэем! Поколебавшись с минуту, он тихо спросил:

— Может, пожертвуем что-нибудь? А?

Бэй вытаращил глаза:

— Что?

— Нет… нет… — Чжун Ци напрасно старался подавить икоту. — Чэн Ши-лю! Ай! Чэн Ши-лю, э-э… все же он славный малый…

Вдруг Чжун Ци показалось, что в комнате так темно, будто небо заволокло тучами. Руки, которыми он упирался в край стола, ослабли, но он собрал все свои силы и медленно сел, стараясь не потерять равновесия.

Лицо компаньона исказила злоба. Он плюнул прямо на стенку и заорал:

— Хочешь жертвовать — жертвуй! Меня это пе касается!

Он даже подскочил от негодования, схватил трубку, замахнулся, словно хотел ударить своего приятеля, и, с силой хлопнув дверью, выбежал из комнаты.

— Ничтожество! — скрежетал зубами Бэй. — На пять юаней в месяц, которые присылает ему зять, он еще собирается пагоду строить! Благочестивец какой выискался!.. Хорош бы он был без помощи зятя!..

У дверей своей комнаты старик овладел собой и осторожно, чтобы не сломался замок, повернул ключ.

Ровно в пять снова явилась учительница Цзун. «Баба не баба, мужик не мужик», — подумал Усатый Бэй, подсматривая за нею из окна. Когда она вошла в комнату управляющего, Бэй приник ухом к стене и стал слушать. Чутье подсказало ему, что его друг уже расписался в книге пожертвований.

Строит из себя добряка, дерьмо этакое! Теперь слывет в землячестве порядочным человеком и даже привратник будет относиться к нему с уважением.

«Пожертвовал все же, а! Пожертвовал!» — шептал Бэй, медленно распрямляясь. Его обманули! Обошли! Теперь все станут тыкать в пего пальцами, осуждать — мол, во всем землячестве у него одного мелкая душонка! Он до боли сжал губы, потом хрипло выругался.

Если уж он допустил, чтобы Чжун Ци купил себе доброе имя, то почему бы и ему не последовать примеру друга?

Бэй запер дверь и отправился на поиски Чэн Ши-лю.

— Э… этот… Э-э… Сколько записал за собой господин управляющий?

Когда была названа сумма, Бэй умиленно заулыбался и, прищурившись, покосился на женщину с коротко подстриженными волосами:

— Это правда? Можно и один мао?

Учительница, недовольная тем, что помешали ее беседе с Чэн Ши-лю, нахмурилась, но все же хотела ответить, однако, взглянув на Чэн Ши-лю, улыбнулась: гоноша сидел, развалясь в кресле, и смотрел на Усатого Бэя с полным безразличием.

Это озадачило старика. Он стал кланяться, не переставая приговаривать:

— Я вот тоже пришел… Принес мао… Нет, нет, погодите записывать. Сейчас схожу к себе и принесу шесть мао…

Он засеменил было к выходу, но в дверях обернулся:

— Э-э… А правда, что крупные чиновники тоже подписались? И-и… и в газетах напечатают благодарность?

— Никакой благодарности не напечатают, господин Бэй!

— То есть как это не напечатают?! Люди сделали доброе дело…

Женщина усмехнулась, а за нее ответил Чэн Ши-лю, пожав плечами и явно насмехаясь над Бэем:

— Ведь дело это незаконное! Кто станет о нем сообщать в газетах?

— Незаконное?

Усатый Бэй остолбенел. Но тут его осенило — спасен!.. И началось:

— Ну нет, тогда я не согласен! Пойти на преступление? Против закона? Не могу я, уважаемые. Ни за что не решусь! Шестьдесят лет я прожил честно, а теперь меня толкают на преступление? Я, брат Ши-лю, ты знаешь, всегда принимаю близко к сердцу дела других. Если что нужно — пожалуйста… Но на преступление не пойду. Ни за что!

У Бэя задрожали колени, и, бормоча ругательства, он скрылся в своей комнате.

Ван Тун-Чжао

СТРЕЛОЧНИК

На маленькой железнодорожной станции царила суета. Люди толпились всюду: на цементированной площадке перед перроном; в заплеванных, залитых водой углах вокзала, заваленного арбузными корками и всяким мусором; возле билетных касс с окошечками, напоминавшими птичьи клетки; в тени акаций, на каменной лестнице, ведущей в здание вокзала. В большинстве своем это были растерянные, испуганные крестьяне, женщины в простых, грубых накидках, старомодных бамбуковых шляпах, белых кофтах и белых штанах, с красными лентами в волосах и зелеными поясами; от них пахло потом и скверной дешевой пудрой. Из далеких и ближних деревень сюда непрерывно стекались люди — станция считалась единственным убежищем: все поселки, расположенные вблизи от станции, попали в полосу артиллерийского огня. Беженцы уже несколько суток находились в пути, невыносимо страдали от голода и жажды, многие из них совсем пали духом. Под угрозой смерти люди утратили все — чувство собственного достоинства, самолюбие. Неожиданно встретившись здесь, они прониклись взаимным сочувствием, понимали друг друга с полуслова. У всех была одна надежда на скорейшее появление поезда — этого громадного чудовища, которое отвезет их подальше от гиблых мест.

— И чего суетятся! Слышал, что сказали начальнику по телефону с соседней станции? Раньше пяти часов поезда не будет. А вообще никто толком ничего не знает. Может, им придется торчать здесь до вечера…

— И то утешение! А сколько еще должно пройти воинских эшелонов?

— Немало! С подкреплением, с ранеными, с боеприпасами… Правда, следующий везет пять тысяч арбузов на фронт к реке Ц.

— О, арбузы — дело выгодное. Особенно в такое время! Догадайся я об этом раньше, арендовал бы землю, развел бахчи и имел бы верных пятьдесят процентов прибыли.

Первый собеседник усмехнулся. То был рослый мужчина лет тридцати с лишним, одетый в железнодорожный темно-синий китель с медными пуговицами и не гармонирующие с железнодорожной формой широкие белые брюки из тонкой ткани; ноги его были обуты в матерчатые туфли. Он стоял на мокром цементе, прислонившись к грубо сколоченной деревянной ограде; под мышкой у него торчали небрежно свернутые красные и зеленые флажки. Второму собеседнику — бригадиру станционных рабочих, судя по виду, тоже шел четвертый десяток. Прокопченное лицо, корявые, сильные пальцы, обнаженные руки, белая форменная куртка с черными иероглифами, красная фуражка, короткие штаны из дешевой желтой материи, из-под которых выглядывали волосатые ноги. Зажав двумя пальцами сигарету, он стоял в тени дерева за станцией. Жаркие лучи июльского солнца пронизывали красную черепицу и железные навесы, ярким светом заливали бесконечные поля маслянисто-зеленого гаоляна и поросшие сорняками пустыри. По платформе прохаживались патрули с разнокалиберными винтовками на плечах и сдвинутыми набок фуражками; солдаты были одеты в серую форму и плетеные из травы сандалии.

Японские часы в кабинете начальника станции гулко пробили три. Из здания вокзала доносился ропот толпы.

— Сяо-пи… Ты говоришь, на арбузах можно получить пятьдесят процентов прибыли? Глупый! Если бы земля приносила доход, я сам согласился бы на тридцать. А так, кому охота спину гнуть!.. Арбузов уродилось много, но знаешь ли ты государственную цену? — Тут стрелочник Юй снова усмехнулся и замолчал; он хотел узнать, имеет ли Сяо-пи представление о цене на арбузы.

— Какая же? — спросил тот.

— Какую назовут, за ту и продашь! Прикинь-ка сам: в городе Т. за десяток арбузов выручишь самое большое семь цзяо; значит, в деревне они стоят вдвое дешевле, то есть три с половиной цзяо, так ведь? А нынче давали и вовсе один. Такое уж время года!.. Да еще торопят: дело, мол, казенное; за два дня в вагоны погрузили арбузы с обоих берегов реки Ухэ.

Сяо-пи оглянулся на солдат в серой форме, раскрыл было рот, чтобы ответить, но так ничего и не сказал.

— Что говорить — за арбузы много не выручишь! — Тут стрелочник ткул пальцем в подошедшего к двери солдата — желтого, худого юношу лет двадцати. Солдат, по-видимому, изнывал от безделья и, опустив голову, что-то насвистывал. Вдруг он поднял глаза и рассеянно поглядел на стрелочника. Стрелочник в свою очередь посмотрел на солдата и продолжал: — Разводить арбузы еще куда ни шло! Хуже, когда пригородных крестьян заставляют за одни сутки вырубить сто двадцать му гаолянового поля для аэродрома! К счастью, у нас не так уж много бахчей и мы не арендуем землю у помещиков под гаолян. — Разговор, казалось, затронул его больное место. — А вообще стоит ли сажать арбузы, сеять гаолян? Глупое занятие. Только горб наживешь, а воспользуются твоим трудом другие.

Сяо-пи швырнул окурок на сверкающие рельсы.

— Глупое занятие, говоришь? А бросать насиженные места, спасаться бегством не глупость? То ли дело мы: получили жалованье и живем себе целый месяц припеваючи — ни жен, ни детей, пусть хоть земля перевернется…

— Ну нет, беженцы не глупы. Они жить хотят, потому и покидают свои дома. А ты не думай, что у нас все будет вечно идти как по маслу! Вот залетит снаряд, разрушит станцию, исковеркает рельсы, что тогда делать будем? Опять же, не появись здесь беженцы, как бы ты заработал свои чаевые?

Сяо-пи заморгал ресницами, пытаясь понять эту мудрую истину.

— Выходит, пусть каждый год затевают войны, пусть эти глупцы спасаются бегством, только бы нашу станцию не разрушили, рельсы не повредили! Вот было бы выгодно! Так, что ли, старина Юй? — Сяо-пи решил, что заткнул за пояс этого умника, Юя.

— Ну, нет! Мне кажется, чем сильнее стремишься к выгоде, тем крупнее будет убыток. Посуди сам: что у этих господ в сером, что у беженцев — одна судьба… Всех ждет разорение, всех…

Юй говорил медленно, серьезно.

Сяо-пи от напряжения вспотел — он никак не мог уловить смысл слов стрелочника.

«Цзи-и-инь… цзи-и-инь…» — завел свою песню телефон в кабинете начальника станции. Проталкиваясь сквозь толпу, стрелочник устремился к вокзалу. Сяо-пи равнодушно закурил новую сигарету и, склонив голову набок, стал глазеть на солдат, проходивших вдоль платформы. Услышав телефонный звонок, они остановились и сняли с плеч винтовки.

Недавно дорога между Ц. и Т. была перерезана, и через станцию стало проходить меньше товарных поездов.

Казалось бы, у служебного персонала работы теперь поубавится. Но не тут-то было. Все, начиная от начальника станции до телеграфиста и стрелочника, сбились с ног; то и дело приходили воинские эшелоны; соседние станции беспрестанно обменивались телеграммами и телефонограммами, сообщая о новых, идущих вне графика, поездах. Иногда провода обрывались, что вызывало особенный переполох среди станционных служащих и командования гарнизона. Больше всего их беспокоило появление мобильных отрядов противника[101] и налеты местных туфэев.[102] Станция находилась па границе двух уездов, и, хотя ее охранял целый эшелон — примерно батальон солдат, разместившихся у леса, страх никому не давал покоя.

Два дня тому назад отряд противника захватил уездный город, заняв несколько крупных сел, и беженцы из этих мест стремились укрыться в городе Т. Однако пассажирский поезд, на который все так рассчитывали, не оправдал надежды — судя по всему, его можно было дожидаться целый день.

Сяо-пи видел, как братия в серой форме все прибывала на перрон. Поскольку ему делать было нечего, он побрел на вокзал. Среди ожидающих почти не было видно служащих в форменной одежде, не попадались и нищие; было много женщин, одетых скромно, но аккуратно. Срели «глупцов», по мнению Сяо-пи, встречались люди вполне приличные. Вот неподалеку сидит человек средних лет, в круглых черепаховых очках. Заметив Сяо-пи, он поспешно спросил:

— Поезд скоро прибудет? Кажется, только что звонил телефон?

По нетерпеливому выражению лица и самоуверенности, по стремлению сохранить хоть какое-то самообладание среди всеобщей суматохи, по белой двубортной безрукавке из тонкой материи с эмалированными пуговицами и диагоналевым брюкам европейского покроя Сяо-пи признал в нем человека из «верхов».

— А вы откуда изволите быть? Тоже… спасаетесь? — Сяо-пи не торопился ответить на вопрос.

— Я… Я один из партийных[103] руководителей в Энском городке. Сейчас везу бумаги в Т. Понятно? — Человек говорил уверенно, но просто, без напускной важности — казалось, он симпатизирует железнодорожнику.

— Но Энск вчера захватил отряд Хромого Ли? Значит, вы бежали… — Сяо-пи старался как можно яснее выразить свою мысль.

— В общем, да. За ночь прошел шестьдесят ли, хорошо, что военной подготовкой занимался.

О поезде пассажир больше не спрашивал, видимо, догадавшись, что железнодорожник в красной фуражке осведомлен не лучше, чем он сам.

— Говорят, что в партийных комитетах все изучают военное дело. Это правда?

«Партийный руководитель», облаченный в белые брюки, рассмеялся.

Однако Сяо-пи, утратив чувство меры, продолжал досаждать ему вопросами, точно любопытный школьпик.

— Ведь вы из партийного руководства. А наступающая армия, говорят, тоже стоит за Три народных принципа! Зачем же вам уезжать?

«Партийный руководитель» нахмурился и холодно ответил:

— Я же говорил, у меня дела в Т. Ясно?

Он дал понять, что дальнейшие расспросы ему неприятны. Только теперь Сяо-пи догадался, что проявил бестактность и тем вызвал неудовольствие собеседника. Пока они разговаривали, все, кто стоял, сидел и толкался в помещении вокзала, с любопытством смотрели в их сторону.

— Конечно… Вам, господин, следует остерегаться! Говорят, вчера на соседней станции Ван Верзила со своими туфэями обманом захватил начальника уезда Усянь и нескольких членов комитета. Теперь следов не найдешь. Да, время опасное!

Он произнес эту тираду, желая по доброте сердечной предостеречь «партийного руководителя», но тот еще больше нахмурился, неопределенно хмыкнул и направился к кабинету начальника станции. Весь в поту, Сяо-пи устремился за ним и с трудом протиснулся к кабинету. Заглянув в дверь, он увидел, как «партийный руководитель», стоя у выходящего на перрон окна, торопливо стаскивает с себя брюки европейского покроя. Мгновение — и он остался в коротких белых штанах, едва доходивших ему до колен.

Расталкивая толпившихся перед дверью людей и по-прежнему держа под мышкой флажки, стрелочник весь в поту пробился наконец в зал вслед за дежурным, чей нос был увенчан очками в золотой оправе. Тот приклеил к доске объявлений исписанный тушью листок бумаги.

Заметив Сяо-пи, стрелочник стал пробираться к нему.

Все, кто хоть сколько-нибудь знал грамоту, устремились к доске объявлений; какой-то старик по складам читал:

— «Настоящим извещается, что в четыре часа прибудет специальный поезд, в котором следуют иностранные резиденты. Стоянка три минуты. Китайским гражданам посадка на поезд запрещается, продажа билетов начнется лишь по прибытии следующего пассажирского поезда».

Дочитав объявление, старик опустил голову и вздохнул, а молодые люди, с виду не то сельские школьники, не то приказчики, что-то недовольно бормотали. Объявление привлекло всеобщее внимание. Люди разочарованно вздыхали, некоторые пришли в отчаяние. Беженцы завидовали иностранцам. Но им оставалось лишь смириться с судьбой и ждать следующего поезда. В них, побежденных усталостью, еще не родилась здоровая сила сплочения, они еще не понимали, что такое единство. С мольбой простирали они руки к очередному поезду и снова ждали, ждали…

Было около четырех часов пополудни, солнце жгло немилосердно, трещали цикады в ветвях акаций за станцией. Черные, словно обугленные, лежали на земле тени деревьев. А на перроне, точно раскаленные добела, сверкали острия штыков, соперничая в блеске с каплями пота, стекавшими из-под серых солдатских фуражек.

Стрелочник с Сяо-пи вышли из здания вокзала. Усевшись в тени на траве и обмахиваясь соломенными шляпами, они принялись беседовать.

— Никакой надежды на заработок! — начал Сяо-пи. — Ведь этих мужиков не пустят и на следующий поезд. И опять я ничего не получу. Вот невезение! За весь день и пяти цзяо не заработал! Если провоюют еще дней десять, среди туфэев наверняка объявится парень по имени Сяо-пи.

— С ума сошел! Какой из тебя туфэй, дружище?… Да ты только на то и годен, что вещи таскать! Плечи у тебя здоровенные, правда, руки неуклюжие… — На красном лице стрелочника появилась презрительная мина. Густые брови, приподнятые уголки рта, прямой нос, морщинки под глазами, появлявшиеся у него во время разговора, — весь его облик говорил о том, что это человек твердого характера и недюжинного ума.

— Зачем насмехаешься, ты ведь знаешь — мне ничего не стоит поднять одной рукой корзину в сто цзиней или двух пятилетних ребят. Как-то Чэн Жуй, интендант одной из армий Большого Чжана,[104] вывозил отсюда снаряжение. Так ты представь: левой рукой я тащил пушку, а правой — три мешка с мукой… В общем, без малого цзиней тысячу за собой волок! Ты этого не видел, в школе сидел, на уроках. Помню, все ребята мною восхищались.

Воспоминания нахлынули на Сяо-пи. Теперь все было так же, как тогда, три года назад, — беженцы, брошенные поля, прерванная связь. Он чувствовал себя героем, на мгновение ему стало радостно, как ребенку, которому рассказали веселую сказку. Почему же через каких-то три года все снова повторяется? Этого он не мог понять. Царившая вокруг суматоха раздражала его.

«Как плохие фокусники, у которых все номера старые!» — подумал он.

Стрелочник все еще обмахивался соломенной шляпой, напряженно всматриваясь вдаль, куда уходило железнодорожное полотно, и молчал, погруженный в раздумье, словно не слышал Сяо-пи. А тот продолжал:

— Выходит, эти руки ни на что другое не годны, только таскать чужой багаж?…

— Ладно, ладно, пригодятся твои руки — солдатские мешки таскать, выволакивать повозки с орудиями, водку в себя вливать да баб щупать. Каждому свое, — холодно произнес стрелочник.

— Что?… Да ты какой-то тронутый — то и дело из себя выходпшь! Сам не знаешь, чего хочешь, мечешься, как поезд без графика. Если деньгу не зарабатывать, на что тогда руки нужны? Насчет водки ты прав — это со мной иногда случается, но бабы… Не буду врать, сегодня впервой себе позволил: пощупал бабу, и то не как следует. Не возводи напраслину, я же самый смирный человек на свете… — От волнения Сяо-пи говорил сбивчиво.

— Значит, все в порядке: водки не пьешь, с женщинами не путаешься, прямая тебе дорога в буддийские монахи… Только знаешь: некоторые и пальцем не пошевелят, а у них и вино, и женщины, и автомобили, и деньги! А тебе нужны руки, чтобы пушки таскать! — Юй говорил, будто учитель на уроке, не волнуясь и не торопясь, а когда кончил, с иронией взглянул в глуповатое лицо собеседника.

Сяо-пи вместо ответа промычал что-то неопределенное. Потом стал сгибать и разгибать, похожие на барабанные палочки пальцы, сдвинул брови и твердо сказал:

— Значит, руки все же пригодятся?

Издалека донесся стук колес, над рощей показался белый дымок. Махнув рукой Сяо-пи, стрелочник помчался по путям и замер у стрелки, подняв красный флажок.

Весь поезд был набит иностранцами — семьями мелких торговцев, детьми служащих, бородатыми стариками в темных чесучовых костюмах и девушками в цветных платьях, тщательно причесанными и напомаженными. Их было человек сто, но когда поезд остановился, никто не услышал характерного постукивания гэта;[105] по раскаленному известняку проскрипели лишь мужские кожаные ботинки. Большинство пассажиров третьего класса выглядывало из окон, не рискуя выйти из вагона.

Притихшие беженцы с горящими от зависти глазами украдкой поглядывали на поезд. По перрону прошел легкий шум: солдаты взяли на плечо винтовки, мокрые от масла и пота, и замерли по стойке «смирно». Голые ноги в плетеных из травы сандалиях были покрыты волдырями.

Жезл передали машинисту, начальник станции в красной фуражке подошел к вагону с охраной и что-то тихо сказал начальнику поезда. Паровоз пронзительно засвистел, стрелочник взмахнул флажком, и поезд, дрогнув, двинулся на восток.

На станции вновь наступила тишина. Был пятый час, короткая стрелка стенных часов в кабинете начальника прошла еще половину расстояния до следующей цифры. Патруль давно сменился. Воспользовавшись свободной минутой, станционные служащие, развалясь на плетеных стульях, потягивали дешевое пиво, сгоняя усталость последних дней и ночей. Беженцы, покорившись судьбе, вповалку опали прямо на полу. Кто-то громко храпел. У стены на руках матери плакал ребенок. Мухи бились о теплое оконное стекло. Где-то тихо стрекотали цикады. Было невыносимо жарко и душно. В небе клубились зловещие тучи, предвещая грозовую ночь.

Неподалеку от дороги в красном кирпичном домике Сяо-пи и его товарищи уплетали оладьи из сладкого картофеля и пили гаоляновую водку, купленную два дня назад. После еды Сяо-пи прополоскал рот и хотел было потянуться, но стукнулся о притолоку, до того низким был домик. Вытирая рот пожелтевшим полотенцем, Сяо-пи первым выскочил наружу, окинул взглядом западный край неба, безмолвную рощу, черные фигуры солдат со штыками, блестящие нити рельсов и зашагал вдоль путей к общежитию станционных служащих. Общежитие — несколько выстроившихся в ряд домиков — лежало в полусотне шагов от станции среди ив и кустарника. Окна были затянуты проволочными сетками. Весело насвистывая, Сяо-пи подошел к ветвистой плакучей иве, растущей перед входом в дом.

Стрелочник Юй, сняв форменную одежду и оставшись в майке, сидел на корточках под деревом и полоскал рот. «Вот и подзаправился, аппетит у меня отменный, — подумал Сяо-пи. — И водка хороша, наверно, выдержанная. Выпьешь глоток — по всему телу тепло разливается». Очень довольный, он уселся на каменную скамейку под ивой, скрестив ноги.

— А бы что ели? — спросил он. — Нынче ведь даже овощей не достанешь!

— Овощей?… Мы ели сазана из Хуайхэ, вчера на базаре купили. Хозяин торопился и отдал чуть не задаром — один цзяо два фэня за цзинь! — небрежно сказал стрелочник и бросил под дерево жестяную кружку. Достав из кармана пачку «Хадэмэнь», он вынул две сигареты, одну передал Сяо-пи, другую закурил сам.

— Молодцы! В такое время достать сазана! Но говорят, в Хуайхэ загубили немало народа. — Сяо-пи держал сигарету между пальцев, не торопясь закуривать.

— Уж очень ты привередлив! Тебе не по вкусу то, что запачкано кровью. А еще был ополченцем, из ружья стрелял. По-твоему, лучше падать в обморок при виде человеческой крови и голодать? — Юй говорил спокойно, со своим обычным сосредоточенным выражением лица.

Сяо-пи слушал молча.

— А я не желаю голодать, да и рыба на мои собственные деньги куплена! Хочу жить в свое удовольствие, только не так, как некоторые барышни или члены разных модных комитетов, которые только и знают, что… Не надо, конечно, обжираться, как скотина!

Сяо-пи внимательно разглядывал узкую золотую полоску меж туч в западной части неба.

— И давно ты записался в ораторы? — опросил он. — Здорово заливаешь! Эти речи я слышал от тебя и раньше, но никак не мог взять их в толк. Ты, как Хуан Тянь-ба или Черный Вихрь,[106] вечно вступаешься за обиженных, только мечей или топора тебе не хватает…

— Что? — Стрелочник подбоченился. — Этого добра везде полно, главное, чтобы поездом руки не отдавило. — Не успел он закончить, как со станции прибежал рабочий и замахал стрелочнику рукой.

— Что там еще?

— Опять звонили по телефону. Перед пассажирским, в пять сорок, с востока пройдет воинский эшелон вагонов на семь-восемь. Начальник велел торопиться. Иди быстрее, уже половина шестого. Плохие вести, говорят, мост через С. разрушен… Идем скорей! — И рабочий убежал, не дожидаясь ответа.

Стрелочник улыбнулся, будто знал обо всем заранее. Он вынес из дома форменный китель и завел большие карманные часы со стальным корпусом.

— Слышал? Ну, пока! — В этих словах, произнесенных спокойным голосом, Сяо-пи вдруг уловил какой-то скрытый смысл.

Юй, не оглянувшись, медленно зашагал прочь. А тучи все сгущались, исчезли последние лучи солнца.

Пять сорок, пять сорок пять — время летело со скоростью самолета. Стоял еще август, смеркалось поздно, но в тот день черные тучи заволокли небо, и, казалось, сразу наступила ночь. Теперь все боялись ее черного покрывала — бескрайнее, мягкое, оно окутывало все: пули, снаряды, сабли, окровавленные трупы.

К западу от станции, возле маленького пятиметрового моста стоял стрелочник, этот странный, непонятный Юй, а Сяо-пи наблюдал за рабочими. Обнаженные по пояс, они носили и складывали возле рельсов мешки с зерном, озимую пшеницу, собранную, точнее, выколоченную интендантством с четырех волостей. Двуколки, многие из которых шли без отдыха двое суток, свезли ее к станции.

На станции все было, как прежде. То и дело слышались приглушенные голоса, полные жалобы, а иногда затаенного гнева. Их обрывали окрики солдат, уставших, как загнанные лошади. На полу вповалку лежали женщины и дети. Не думая уже о поезде, они старались устроиться поудобнее — отвоевав кусочек цемента, цеплялись за него, словно за убежище во время грозы.

Сяо-пи, безмятежно покуривая сигарету, охранял трофейные мешки возле путей к востоку от станции. Он стоял шагах в десяти от стрелочника и тихо с ним переговаривался.

— После этого эшелона пройдет еще пассажирский, тогда и отдохнем маленько. Сходим на речку, искупаемся в свое удовольствие, вернемся — чайку попьем. Нынче я только и болтаю о еде и питье. Но если не жрать и не пить, на том свете не о чем будет вспомнить!

Юй не отвечал.

— А эшелон у нас остановится? Кажется, мост на следующей станции, в двадцати ли отсюда, разрушен. Наверное, начальник и вызывал тебя, чтобы сообщить об этом. В такое время эшелон не остановится без причины. Помнишь, вчера проходил один поезд? Быстрее экспресса промчался. Вот и хорошо, пусть торопятся — у нас будет больше свободного времени…

Юй взглянул на речку, стремительно несущую свои воды. Она разбухла от горных потоков, напоенных обильными летними дождями, глубина ее превышала шесть метров. Стиснутая берегами, река бурлила, вздымая желтые, мутные волны. Взглянув на кипящий поток, Юй проговорил:

— Вот поглядишь, как я выкупаюсь здесь, под мостом! На Сяхэ не пойду — там воды по пояс, одним детишкам впору!..

— Ну и любишь же ты хвастать! Плаваешь, как топор. Только тебе такие штуки и выкидывать. Ведь это верная смерть! — Сяо-пи сунул окурок в трещину между камнями.

— А почему бы не рискпуть? Я не пью, за бабами не волочусь — хоть помру весело!

— Может, скажешь, бабы у тебя дет? — прыснул со смеху Сяо-пи.

— Верно, была; всего два раза виделись. Вот уже три года, как она работает на прядильной фабрике в H., a там своих парией хватает. Кто подвернется, тот и завладеет ею; может, я, а может — ты… Будь у меня своя фабрика, сколько захотел бы, столько… — Он говорил сурово, но давно тлевшая в сердце любовь вдруг загорелась во взгляде. Однако оп прикусил губу, и легкая печаль умчалась вдаль, к стальным полосам рельсов и стремительному потоку. — Ничего, ничего, все ждет как надо. Я говорил тебе, у меня есть старший брат, на студента смахивает. Работает он младшим счетоводом в управлении Лунхайской железной дороги. Есть еще сестра… в Гиринском притоне — ее украли, когда ей шел шестой год. Зачем мне ехать за ней, выкупать ее?! Воротится — опять чьей-нибудь рабой станет. Пусть уж лучше сама ищет выход… Чего же мне бояться! Я целый год плавать учился…

— Что это ты разболтался? Решил оставить завещание, как солдат перед боем? — Сяо-пи расхохотался, а тем временем возле него вырос еще ряд мешков. Сяо-пи, как будто только этого и ждал, вскочил на них и спокойно уселся, вытянув ноги.

— На фронте убивают, — сказал стрелочник, — и поделом тем, кто воюет ради чужих интересов. Мне таких не жалко. Кругом народ стонет, а они и слушать не хотят. Бить их надо, рубить, расстреливать…

— Здорово! «С берега смотрел он, как река вздымалась». У тебя, прямо как в драме, «душа взволновалась». — Сяо-пи напевал арию из пихуанской музыкальной драмы. — Тра-та-та… бьет барабан…

Тут из рощи послышался голос:

— Неплохо у тебя получается!

Сяо-пи и стрелочник обернулись: к ним спешил юноша в белых полотняных штанах до колен, внезапно вынырнувший из-за деревьев.

— Эшелон не пойдет на запад. Здесь будете останавливать?

Вопрос был обращен к стрелочнику. Юй мотнул головой, и нельзя было понять, хочет он сказать «да» или «нет».

Юноша поглядел на объемистые мешки, лежавшие на земле, и, подумав немного, пошел по тропинке, ведущей через рощу на станцию. В этот момент вдали у дверей станции показались четыре солдата. Пронзительно прозвучал свисток — к станции на всех парах несся воинский эшелон, не похоже было, что он остановится.

Сам не зная почему, Сяо-пи вскочил на ноги. В вечерней дымке, окутавшей перрон, смутно вырисовывались солдатские головы. Поезд уже подходил к стрелкам у моста, когда Юй высоко взметнул флажок. В сумеречном воздухе мелькнул зеленый цвет; красный флажок, который предупреждал об опасности, остался у стрелочника под мышкой. Паровоз в мгновение ока пронес весь состав мимо зеленого флажка. На высовывавшихся из окон штыках и отполированных колесами рельсах играли отблески света. Поезд прошел вдоль перрона, не снижая скорости. В это время к последнему вагону устремилась красная фуражка начальника станции, послышался вопль: «Стойте! Стойте!»

Военные обычно не терпят, когда их задерживают железнодорожники, к тому же их подгонял экстренный приказ о ночной атаке и провожал зеленый флажок. Не прошло и минуты, как длинная черная тень скользила уже по дальним полям.

Сяо-пи стоял, разинув рот, не в силах произнести ни слова: он смотрел, как колыхался зеленый флажок, а вдали растворялся синий дымок паровоза.

К стрелочнику уже бежали солдаты. Сяо-пи успел увидеть, как Юй швырнул зеленый флажок на рельсы, выпрямился и прыгнул прямо под мост. Так он и искупался. В тот же миг прогремел залп. Сяо-пи рухнул на мешки с мукой.

Сюй Ди-Шань

ПАУК

Сам я — цепкий паук,

А судьба у меня — паутина,

Долго вил я ее,

В центре хрупких волокон таясь.

Но внезапное горе

Обрушилось, словно лавина,

И моя паутина,

Паутина моя порвалась…

— Как мне жить? — вопрошаю.

Повелитель Цзюй-лин мне ответил:

— Вновь плети свои сети

И не жди от природы услуг,

Ибо вечного нет,

Может все оборваться на свете,

А таких паутин, чтоб не рвались,

Не сделать, паук!

— Но скажи, где найти мне

Местечко, чтоб вновь затаиться?

Над широким колодцем

Иль в старых стропилах дворца?

Может, в зарослях мне

Или в травах дремучих укрыться,

Чтоб не выпало вновь паутине

Худого конца?

К небу руки взметнулись

Повелителя моря Цзюй-лина.

Он сказал: — Место жизни

По сердцу себе выбирай,

Чтоб ничто не довлело

Над судьбою твоей паутинной, —

Лишь тогда обретешь ты

Земное блаженство и рай!

— Но не будет ли вновь

Паутина разорвана вскоре?

Дам ли новую форму

Волоскам многочисленных строп? —

И тотчас же в ответ

Повелитель могучего моря

Мне учтиво вручил

Чудодейственный калейдоскоп…

— Здесь и форм, и расцветок,

И узоров найдешь ты немало!

— Повелитель! — сказал я, —

Увы, различает мой взор

В этом калейдоскопе

Десять лишь разноцветных кристаллов,

Разве можно из них

Свить невиданный прежде узор?

— Ты ничтожен, паук!

Со времен мирового потопа

Находили в нем люди

Все, что нужно судьбе,

Из десятка кристаллов

Чудесного калейдоскопа

Свито множество жизней —

Другого не нужно тебе![107]

В тот вечер луна была удивительно яркой. Ее свет скользил по листьям кокосовой пальмы, ложился бликами подле Шан-цзе и ее гостьи — госпожи Ши. Лица женщин смутно белели в полумраке, голоса звучали гулко, словно эхо в горном ущелье.

Вокруг было тихо, лишь изредка налетал легкий ветерок, шевеля тени цветов. Ничто не нарушало задушевной беседы двух женщин, птицы на ветвях спрятали клювы в перья; притихли в траве насекомые; даже белый котенок, примостившись возле Шан-цзе, тихо дремал, убаюкиваемый голосом хозяйки. Шан-цзе гладила его маленькой хрупкой рукой.

— Дорогая, пусть говорят обо мне что угодно, я не боюсь. В судьбу я не верю, но безропотно приму все, что бы она мне ни уготовила. Загадывать бесполезно.

От этих слов госпоже Ши стало не по себе, и она сказала:

— Вы слишком безразличны к своему будущему. А кто живет сегодняшним днем, не избегнет несчастья. Сплетни, разумеется, незачем слушать, но будьте пооткровенней с людьми, и вы рассеете всякие подозрения.

Шан-цзе взяла котенка на руки и, лаская его, усмехнулась:

— Милая моя! Вы заблуждаетесь. Загадывай не загадывай, а от несчастья никуда не скроешься. Мы не знаем, что будет с нами через час, а через три-четыре месяца или, скажем, два-три года и подавно. Беду, которая случится со мной через секунду, и то нельзя предотвратить. Кто может поручиться, что я просплю спокойно нынешнюю ночь! Знай я, что произойдет несчастье, я все равно оказалась бы перед ним бессильной. Будущее всегда туманно, мы живем в неведении. Вы, вероятно, забыли древнее изречение: «Не загадывай о завтрашнем дне, ибо не ведаешь, что будет с тобою нынче». Мы пришли из неизвестности, живем в неизвестности и уйдем в неизвестность… Наш путь окутан тучами, скрыт туманом, кому страшно, пусть стоит на месте. Но кто рискнул отправиться в долгое путешествие, должен преодолеть невзгоды и отчаяние и смело идти вперед. Идти, не думая о будущем!

Вы ничего не знаете о нашей жизни. Ни вы, ни кто другой из нынешних соседей. И мне не хотелось бы ни себя, ни его позорить. Вы ждете от меня откровенности? Извольте. Только прошу вас, пусть это останется между нами. Так вот слушайте, мы с ним не…

Не дав Шан-цзе договорить, госпожа Ши поднялась и поспешила выразить свое изумление:

— Да что вы говорите! Просто удивительно!

— Ничего удивительного, сейчас все поймете. Совсем маленькой девочкой меня отдали в семью будущего мужа. В таких случаях обходятся без свадебного обряда. И наш брак я не считала законным. Кэ-вана я тоже не любила, но в благодарность за то, что он помог мне вырваться из этой деспотичной семьи, стала его женой.

— Так вот оно что! Значит, у вас с Кэ-ваном сложились несколько странные отношения, потому что не было родства душ?

— Вы хотели сказать, не было любви? — очень серьезно ответила Шан-цзе. — Честно говоря, я никогда не могла отличить настоящую любовь от ненастоящей, потому что сама ни разу не любила. Брак вещь пустая и с любовью не имеет ничего общего. Любовь находится в сфере духовной. Все видели, как он меня обхаживал, но я оставалась равнодушной. Ведь он человек легкомысленный, слабовольный, да еще со скверным характером. Все знают, что я жена Кэ-вана. Я часто слышу об этом в храме, когда прихожу молиться, и всякий раз мне бывает стыдно, ужасно стыдно. Ведь бесчестно принимать любовь, если сама не любишь. Да, я никогда его не любила. Но безропотно выполняла свой долг, потому что семья — основа общества, а любовь — чувство личное. Вот как складывалась наша жизнь. Я знаю, злые языки болтают про меня и господина Таня, но все это сплетни. Я ни за что бы не разрушила семьи.

— Да… — только и могла сказать госпожа Ши. — Теперь я все понимаю. Сегодня же скажу мужу, пусть не верит слухам. Вы добрая чистая женщина, да сохранит вас Небо! — гостья ласково погладила Шан-цзе по плечу и стала прощаться.

Шан-цзе пошла ее проводить. В саду, по обеим сторонам аллеи пышно разрослись цветы.

— Только, пожалуйста, никому ничего не рассказывайте, кроме господина Ши, — попросила Шан-цзе. — Сама я не придаю никакого значения всем этим грязным сплетням, а вот муж, должно быть, рассердился, уже несколько дней не живет дома. Я не стану перед ним оправдываться. Да и никто не стал бы на моем месте. Зачем? Ведь все равно не поймут. Отказаться от предубеждения — трудно, это вполне естественно. Каждый судит по-своему. Но мне безразличны его подозрения. Главное — быть чистой и безгрешной перед Небом. Вы не беспокойтесь — что бы со мной ни случилось, я не склоню головы, не поддамся отчаянию. Если выберете время еще разок навестить меня, мы продолжим этот разговор.

Проводив гостью до ворот, Шан-цзе возвратилась в дом.

Час был поздний. Серебряный свет луны залил всю комнату: стол, стулья, постель. Шан-цзе нажала кнопку звонка и прилегла. В тот же миг в дверях появилась служанка.

— Барышня спит? — спросила Шан-цзе.

— Давно уснули. Прикажете подавать ужин?

Служанка зажгла свет и увидела, что хозяйка полулежит на кровати.

Шан-цзе была очень хороша собой: живые глаза, нежная шея, тонкий, будто выточенный из нефрита нос, брови, словно ивовые листочки, губы, как две половинки персика, слегка растрепанные волосы… Фигура так же хороша, как и лицо. Красивый мелодичный голос вызывал невольный трепет.

— Погаси свет, глазам больно. Есть мне не хочется, а госпожу Ши я не догадалась пригласить к ужину, так что можешь отдыхать, только сначала прибери немного и приготовь свечу.

Служанка погасила свет.

— Господин нынче, пожалуй, не придет, можно закрывать входную дверь? — спросила она.

— По-моему, он никогда больше не придет… Поешь, закрой дверь и ложись спать, поздно уже.

Служанка ушла, и Шан-цзе осталась одна в залитой ярким лунным светом комнате. Свеча догорала: казалось, она выплачет сейчас до конца все свои слезы. Крохотный язычок пламени колебался от легкого ветра. Шан-цзе взяла свечу и перенесла ее на столик в углу у окна, где лежало несколько книг и молитвенник. Каждый раз перед сном Шан-цзе становилась на колени и читала наизусть какое-нибудь изречение из канонов либо несколько фраз из молитвы. Она могла забыть о чем угодно, только не об этом своем священном долге. Вот и нынешней ночью Шан-цзе, как обычно, долго стояла на коленях, погруженная в глубокое раздумье; потом вдруг очнулась и взглянула на свечу, которая, видимо, давно уже погасла.

Женщина постелила и легла. Луна скрылась. Но сон не шел к Шан-цзе, она смотрела на далекое небо, словно собиралась открыть ему свое сердце. Шан-цзе долго ворочалась с боку на бок, как вдруг услыхала какой-то шум в саду. Выглянула из окна, но там в густом ночном тумане лишь смутно виднелись деревья. Шан-цзе неслышно спустилась вниз, разбудила служанку и приказала ей узнать, что случилось. Служанка боялась одна идти в сад и стала тормошить слугу Туаня, спавшего в передней.

Вскоре служанка возвратилась.

— Угадайте, кого мы там нашли? — сквозь смех проговорила она. — Вора! Он свалился с садовой ограды: ноги перебиты, голова проломлена, лежит в луже крови, не шелохнется. Туань терновником приводит его в чувство…

После этих слов страх в душе Шан-цзе сменился состраданием, и она бросилась в сад.

— Чтоб ты сдох, скотина… выродок проклятый!..

Слуга хлестал несчастного с каким-то особым наслаждением, сопровождая побои бранью. Шан-цзе велела ему тотчас перестать, вместе со служанкой перенести раненого в дом и положить на хозяйскую тахту. Слуги были очень недовольны таким оборотом дела, полагая, что вор просто не заслуживает подобного обхождения.

Шан-цзе сразу это поняла по выражению их лиц и сказала:

— Вор скорее, нежели кто-либо другой, достоин жалости. Кто знает, может быть, и вы… — Это было уже чересчур, и Шан-цзе решила загладить неловкость. — Войдите в его положение. Разве можно не помочь раненому? Недаром говорят: «Спаси бедствующего, помоги страждущему». Эти слова мы вспоминаем в самые трудные минуты жизни. Может, этот человек как раз и есть бедствующий и страждущий? Как же его не пожалеть! Кладите же беднягу на тахту! Не бойтесь запачкать ее кровью! Там сверху лежит тюфяк.

— Может, еще и доктора позвать?

— Погоди, подвинь-ка ближе лампу. Я на него погляжу. Пожалуй, я сама окажу ему помощь. Дай аптечку, То-нян! А ты, — обернулась она к слуге, — принеси таз с водой.

Слуги ушли, и Шан-цзе осталась одна. Вор лежал с закрытыми глазами, словно в забытьи, но отчетливо слышал все, что говорила Шан-цзе. Тронутый ее заботой, несчастный вдруг забыл, что он преступник, и даже подумал, будто в этом мире он больше других достоин любви. Впервые в жизни его пожалели! Вор слабо застонал и еле слышно произнес:

— О милосердная госпожа, да поможет тебе Бодисатва!..

Шан-цзе промыла и перевязала раны. Ноги пострадали меньше, чем голова. Пока Шан-цзе хлопотала подле раненого, начало светать. Она собралась было подняться к себе и одеться, как вдруг услышала нетерпеливый стук в дверь.

— Кто там?

— Наверное, полиция, — высказала предположение служанка.

— Кто мог сообщить в полицию? — встревожилась Шан-цзе.

При слове «полиция» незнакомец готов был на коленях просить о защите, но не в силах был двинуться с места, лишь в усталых глазах его застыла мольба. Шан-цзе начала его успокаивать.

— Я не посылала за полицией…

Только она это сказала, как за дверью послышались шаги и кто-то вошел в дом.

Это оказался, к счастью, не полицейский, а глава семейства Кэ-ван. Увидев Шан-цзе в спальном халате возле какого-то мужчины, он в ярости закричал:

— Кто это?

Шан-цзе не знала, что ответить: имя пострадавшего ей было неизвестно, а сказать, что это вор, она просто не решилась.

— Он… он ранен…

— Мне давно известно, чем ты занимаешься. Я нарочно все эти дни не приходил, хотел застать тебя врасплох. Теперь я вижу, что подозрения мои не напрасны. Пойдем поговорим. — Кэ-ван бесцеремонно потащил Шан-цзе наверх.

— Он — вор! — крикнула служанка, чтобы выручить хозяйку.

— Да! Я — вор! Вор! — вслед за ней крикнул незнакомец.

Кэ-ван презрительно усмехнулся:

— Знаю, что вор! Можешь не называть себя.

Не успела Шан-цзе переступить порог спальни, как па нее градом посыпались упреки:

— Чего только я для тебя не делаю? — кричал муж. — Захотела учиться — определил в пансион. Пожелала идти в церковь — велел заложить экипаж. Но разве этому тебя учили в школе и церкви? Говори же!

Кэ-ван слышал, что Шан-цзе ненавидит его за грубость и необразованность и собирается уйти к какому-то Таню. И вот, явившись ночью домой, он не стал ни в чем разбираться и сразу решил, что застал жену с любовником. Но Шан-цзе никак не могла понять, отчего муж сердится, и терялась в догадках: «Видимо, недоволен, что я приютила вора». Однако быть милосердной Шан-цзе повелело само Небо, и, не чувствуя за собой никакой вины, она ответила:

— Да, именно так поступать меня учили и в школе, и в церкви, а ты смеешь…

— Ах, вот как! — в ярости крикнул Кэ-ван, выхватил нож из кармана и ударил жену.

Шан-цзе упала и покрылась мертвенной бледностью, но ни единого стона не вырвалось из ее груди, в лице не дрогнул ни единый мускул. Только она казалась до того беззащитной, что даже у Кэ-вана, бездушного и жестокого, дрогнуло сердце. Гнев его сменился страхом перед тем, что он натворил, и он смотрел на жену совершенно растерянный, не зная, что делать. Шан-цзе лежала неподвижно, и мужу показалось, будто она мертва. Внезапно, пораженный сознанием страшной вины, Кэ-ван бросился вон из комнаты.

Его заметила служанка. Она сразу смекнула, что не все ладно, и помчалась на второй этаж.

С криком: «О боже!..» — служанка поспешила на помощь госпоже. Шан-цзе приподняла отяжелевшие веки, хотела что-то сказать, но язык ей не повиновался, тогда она сделала знак глазами. Только сейчас служанка увидела торчавший из раны нож. Она задрожала, но не смогла поднять госпожу, такая ее схватила слабость. Она лишь проговорила сквозь слезы:

— Позвольте мне сходить за доктором.

— Ши!.. Ши!.. — чуть слышно промолвила Шан-цзе.

— Хорошо, я ее позову.

Наказав Туаню присматривать за домом, служанка наняла рикшу и поспешила за врачом и за госпожой Ши. Врач перенес Шан-цзе на кровать и зашил рану.

— Ничего опасного, — сказал он госпоже Ши. — Через неделю-другую заживет. Легкие, к счастью, не задеты.

Когда врач ушел, госпожа Ши села подле больной и стала ее успокаивать.

— Мне трудно говорить, — сказала наконец Шан-цзе. — Там, внизу, человек. Отправьте его в больницу. Я потом все объясню… О дорогая… не покидайте меня, поживите у нас несколько дней.

Войдя в дом, госпожа Ши изумилась, увидев на тахте какого-то мужчину. Служанка ничего не стала объяснять, а Шан-цзе была до того слаба, что расспрашивать ее госпожа Ши не решилась.

Но Шан-цзе поняла, в чем дело, и сказала:

— Пусть То-нян вам все объяснит, у меня просто нет сил. И прошу вас, поторопитесь. Если муж вернется, этому несчастному несдобровать.

Госпожа Ши выполнила просьбу Шан-цзе и больше не отходила от больной. Только четырехлетняя Пэй-хэ, не понимая, что случилось, оставалась беззаботной, как всегда, лепетала и весело смеялась.

Шло время. К концу второй недели Шан-цзе почувствовала себя лучше и попросила госпожу Ши пойти с ней в сад, где она так давно не была. Они прошли мимо ивы, у которой в тот памятный вечер вели задушевный разговор, и остановились у маленькой беседки, чтобы отдохнуть. Царившая здесь тишина и благоухание роз гнали прочь все беды и печали…

— Представьте, я даже забыла, что здесь растут такие прекрасные розы! Надо срезать несколько штук и отнести в комнату, — сказала Шан-цзе.

— Не утруждайте себя, я сама это сделаю. — И госпожа Ши стала срезать цветы.

Вдруг Шан-цзе заметила очень крупную розу. Госпожа Ши как раз стояла возле нее.

— Посмотрите, какая красивая! Почему вы ее оставили?

Госпожа Ши взяла розу в руки в вздохнула.

— Ведь правда красивая? — спросила Шан-цзе.

— Нет.

И в самом деле, с одной стороны роза оказалась изъеденной червями. Госпожа Ши хотела высказать пришедшую ей в голову мысль, но боялась разбередить душевную рану Шан-цзе, а та продолжала стоять на своем.

— Вам не нравится этот цветок, а мне он помог раскрыть одну истину! Пусть роза изъедена червями, зато как прекрасна! Так и человек, пока в нем теплится жизнь, старается найти в ней что-то прекрасное.

Госпожа Ши поняла, что Шан-цзе имеет в виду себя, и сказала:

— Вы совершенно правы, — как бы ни сложилась судьба, жизнь все равно прекрасна.

Их разговор прервал господин Ши, которого проводила в сад служанка. Он поздоровался с Шан-цзе и женой и сел напротив.

— Ну, что решили? — первой заговорила госпожа Ши.

— Как раз об этом я и пришел сообщить. Вчера в церкви долго и горячо спорили. Кое-кто считает, что в поступке Кэ-вана виновата жена и ее следует отлучить от церкви. Напрасно мы с пастором старались их разубедить. — Пристально глядя на Шан-цзе, господин Ши продолжал: — В конце концов не так уж важно посещать церковь, наша вера не придает большого значения обрядности. Главное — быть честным и непорочным.

— Значит, я должна понести наказание за то, что не выдала полиции этого несчастного?

— Нет, нет, — возразил господин Ши, — тот человек ни при чем. Третьего дня Кэ-ван прислал в церковь письмо, в котором обвинил вас в неблагодарности и вероломстве, поскольку, как он утверждает, вы решили бросить его и выйти замуж за другого. В письме даже указано имя этого человека, время и место ваших свиданий. Он заявил, что знать вас больше не желает, и, если даже вы откажете ему в разводе, он все равно покинет дом. У Кэ-вана нашлось много сочувствующих, вот почему все наши попытки доказать обратное не увенчались успехом. Мы, разумеется, не поверили Кэ-вану, но доказательств у нас нет. И все же я берусь помочь вам, если дело дойдет до суда. Ведь в этих краях женщина лишена права выступать в суде, не то что у нас на родине. Кстати, в торговое предприятие вашего мужа вложен ваш капитал и при разводе вам причитается по крайней мере половина всего имущества… С таким, как Кэ-ван, лучше всего разойтись.

— Имущество меня сейчас не интересует, — сказала Шап-цзе, — а госпоже Ши я давно все объяснила. Только оправдываться я не стану, — с обидой в голосе продолжала она, — раз им было достаточно письма, чтобы осудить меня и отлучить от церкви!

— А подумали вы о том, почему люди одной веры по-разному отнеслись к вам?

— Почему? — взволнованно произнесла Шан-цзе. — Есть мудрая пословица: «Напьется воды корова, вода молоком обернется, змея напьется — вода ядом станет»… Я всегда старалась делать людям добро, но заставить других делать добро — не могла. Незачем обращаться в суд за разводом. Ведь наш брак не был официально зарегистрирован. Я и так могу уйти, раз он не желает меня видеть. Имущество мне не нужно, без него легче жить. Так что делить нам нечего. В свое время он сделал мне много хорошего. Пусть все остается ему.

— Как же вы будете растить дочь, если лишитесь средств к существованию?

— У меня есть немного денег, — тихо ответила Шан-цзе, — их, разумеется, не хватит и на год, но я найду выход. А дочь… — Шан-цзе подумала и продолжала: — Пусть он поступит с ней, как сочтет нужным. Захочет у себя оставить, я уйду одна.

Супруги знали Шан-цзе: уж если она что-нибудь решила, советов слушать не станет. Превыше всего она ставила свои религиозные убеждения, держалась всегда спокойно, даже несколько строго и часто вызывала восхищение своими поступками.

Господин Ши был уверен, что Шан-цзе и одна сумеет прожить. Выслушав ее, он ничего не сказал, лишь нахмурился. Вот уже третью неделю жена его строила всевозможные планы, придумывая, как бы помочь Шан-цзе. У супругов была вилла на берегу моря, и сегодня наконец госпожа Ши решилась пригласить к ним Шан-цзе.

— Милая, почему бы вам не поехать к нам? Отдохнете несколько месяцев, а там видно будет. Это, разумеется, не самый лучший выход, но в нынешнем вашем состоянии вряд ли вы сможете приняться за какую-либо работу.

— Неплохо придумано, — заметил господин Ши, — только добираться долго, целых два дня плыть морем. Нам с тобой не привыкать, а Шан-цзе одну отпускать не стоит. Ты тоже поезжай, чтобы она не скучала в пути.

Шан-цзе с радостью приняла приглашение, только отговорила госпожу Ши ее сопровождать. Ей не хотелось никого беспокоить.

— У вас и так много дел, а я привыкла к одиночеству и доберусь одна. Спасибо за участие. Нет слов, чтобы выразить вам мою благодарность, хотя бы тысячную долю того, что я чувствую. Но придется мне потревожить вас еще одной просьбой, господин Ши. Узнайте, как он намерен поступить с дочерью; как только вопрос решится, я отправлюсь в путь.

Шан-цзе выбрала розу покрасивее и отдала ее господину Ши, который посидел еще немного и стал прощаться, чтобы не мешкая отправиться к Кэ-вану.

Вилла господина Ши была расположена в уединенном я очень красивом местечке на западном побережье Малайского полуострова, где жили в основном искатели жемчуга. Шан-цзе поселилась в домике на самом берегу, в пальмовой роще.

Из открытых дверей ей был виден позолоченный солнцем маяк, сверкающие серебром волны и на волнах лодки.

Наблюдая жизнь этих людей, Шан-цзе о многом размышляла. Человек как искатель жемчуга, он не знает, что его ждет. Ведь искатели тоже не знают, найдут ли они жемчуг, когда, рискуя изо дня в день жизнью, выходят в открытое море. Но Шан-цзе не пала духом, напротив. Она сама к чему-то стремилась, чего-то искала, не зная, что ждет ее в будущем. Муж разлучил ее с дочерью, и чтобы девочка не забыла ее, Шан-цзе каждый месяц тайком посылала Пэй-хэ подарок. Она поступила секретаршей в фирму, торгующую жемчугом, и теперь могла жить совершенно независимо.

Люди ее круга, жившие по соседству, относились к ней с презрением, как к брошенной жене, и Шан-цзе предпочла им общество искателей жемчуга. Случалось, что мужчины открывали ей свои чувства, но встречали такую строгость и сдержанность, что невольно прониклись к ней уважением, как к доброй советчице.

Уже три года жила Шан-цзе вдали от родных мест. В свободное время обучала своих новых друзей английскому языку, молитвам и многому другому.

Она была вполне довольна своей жизнью, даже считала себя счастливой, но чего-то ей все же недоставало: положения в обществе она не достигла, семейная жизнь тоже не удалась. И Шан-цзе порой становилось как-то не по себе. А приходившие регулярно письма госпожи Ши бередили душевные раны.

С мыслями о прошлом Шан-цзе отправлялась в рощу, где каждая букашка ее спрашивала: «Помнит ли мать свое дитя?» В каждом звуке Шан-цзе чудился голос дочери. Все, что она видела, все, что слышала, неизменно напоминало ей о доме.

Иногда Шан-цзе устраивалась под деревом и подолгу глядела на волны, которые медленно катились к берегу. Ей казалось, будто по волнам весело бежит Пэй-хэ…

Как-то раз Шан-нзе принесла с собой на берег фотографию дочери, которую прислала ей госпожа Ши. Шан-цзе так пристально всматривалась в дорогой образ, что глазам стало больно. Она подняла голову, и взору ее уже в который раз предстало видение: какой-то человек ведет к ней дочь, вот они прошли рощицу, приближаются к ней.

— Давно не виделись, госпожа Чжан, как ваше драгоценное здоровье? Привез вам дочь.

Широко открытыми глазами Шан-цзе смотрела на господина Ши, которого только сейчас узнала, и молча, судорожно прижимала к себе девочку. Наконец, не выдержав, она разрыдалась.

Пэй-хэ не узнала мать, испугалась и тоже заплакала. Отойдя в сторону, утирал непрошеные слезы и господин Ши.

Немного погодя Шан-цзе, все еще всхлипывая, сказала:

— Я так счастлива! Никак не ожидала, что вы приедете, да еще привезете с собой Пэй-хэ.

Шан-цзе до того растерялась, что не знала, с чего начать расспросы, лишь не спускала с гоподина Ши благодарного взгляда.

— Я привез вам хорошие вести.

— Хорошие вести?

— Сейчас все расскажу, только не волнуйтесь. Жена так обрадовалась, что сразу же отправила меня с Пэй-хэ к вам. История поистине удивительная! Несколько дней назад мне рассказал ее пастор. Известно ли вам, как он жил после того, как был лишен духовного сана?

— Да, известно. Днем портняжничал, а по вечерам работал пекарем. Но я верила, что бог ему поможет, ибо сказано: «Счастлив тот, кто страдает за справедливость». Все ли у него благополучно?

— Да, все в порядке. Теперь он и трудится, и читает проповеди. Благородство его оценили по достоинству и пожаловали ему прежний сан.

— Вот как! Слава тебе, господи, что он не долго страдал!

— Ведь это благодаря пастору я здесь. Не знаю, известно ли вам, что под его влиянием ваш муж стал совершенно другим человеком? Я, собственно, за тем и приехал, чтобы рассказать об этом. Ваш муж недавно навестил нас, и все мы очень удивились, поскольку в нашем доме он был редким гостем. Он расспросил о вас и покаялся в своем поступке, объяснил, что своим раскаянием обязан пастору. Но мне хочется передать вам слово в слово все, что он сказал: «Все три года пастор часто приходил со мной беседовать, иногда мы встречались в его булочной, куда он меня приглашал. Через некоторое время я понял, что он настоящий наставник, и нередко спрашивал у него совета. Мои подозрения относительно Шан-цзе не рассеялись и после разрыва с ней, однако я жалел о своем поступке, особенно когда слуги с любовью вспоминали о своей хозяйке. Но я сказал себе: слово мужчины — все равно что выпущенная полководцем стрела,[108] возврата к прошлому нет. И все же с каждым днем я сильнее и сильнее ощущал свою неправоту и решил наконец обратиться к пастору за советом. Когда после службы я во всем ему чистосердечно признался, он сказал, что я должен во что бы то ни стало вернуть Шан-цзе. Пастор прочел мне десятую главу Евангелия от Марка, и я почувствовал себя таким ничтожным: настоящим преступником, негодяем, ее недостойным. Прошу вас, отвезите к ней дочь. Пусть ради ребенка простит меня. А я приеду вслед за вами». Он долго говорил, всего и не перескажешь, он сам поговорит с вами, когда приедет. Да, приходится лишь удивляться. А пастор об этом ни словом не обмолвился, лишь перед отъездом как-то вскользь намекнул. Да, на все воля провидения.

Шан-цзе слушала равнодушно, без особой радости.

— Я никого не просила судить о моих поступках и не нуждаюсь ни в жалости, ни в восхищении. Мне безразлично, что обо мне думают, и доказывать свою правоту я не собираюсь. Я прощала людям зло, а ему и подавно прощу. Хорошо, что он раскаялся наконец в своей жестокости. А теперь хватит об этом. Хотите посмотреть, как я живу? Пойдемте!

По дороге к дому господин Ши осведомился, как идут у Шан-цзе дела. Она не стала посвящать его во все перипетии своей жизни, лишь сказала:

— Эти годы не прошли даром: мне удалось найти много жемчужин среди людей, а такие жемчужины еще труднее добыть, нежели те, что лежат на дне морском. Вот и все. Больше мне не о чем вам рассказать.

Кэ-ван все не приезжал, и Шан-цзе решила вернуться на родину с господином Ши. Но когда она пошла прощаться со своими друзьями — искателями жемчуга, ей по дороге вдруг встретился Кэ-ван в сопровождении одного из местных жителей.

— Рада тебя видеть, Кэ-ван! — Шан-цзе приветливо улыбнулась.

Кэ-ван склонился в почтительном поклоне.

— Я сам лишил себя покоя. Из-за меня мы оба мучаемся. Теперь я понял, как виноват перед тобой. Но я надеюсь, что ты простишь меня и не станешь таить обиды. Я приехал, чтобы сказать, как я раскаиваюсь, и просить тебя вернуться в мой дом хозяйкой. Поезжай с господином Ши, а вслед за вами и я отправлюсь.

Кэ-ван говорил так искренне, что Шан-цзе его не узнавала, перед ней стоял совсем другой человек. И она радовалась и благодарила своего бога за чудо.

— Не нужно вспоминать о прошлом. Пусть оно исчезнет, как дурной сон, рассеется, как дым. Я не таю обиды. Ведь с тех пор прошел не один год. Забудь обо всем и поезжай вместе со мной и господином Ши. Он сейчас на своей вилле, там, где я живу. Пойдем к нему, а проститься с друзьями я успею.

— Нет, нет, иди прощайся, я сам найду дорогу. Уехать с вами я не могу, есть у меня одно срочное дело, как-нибудь потом расскажу.

— Пусть тогда твой провожатый отведет тебя к господину Ши — здесь недалеко, а я схожу к друзьям. До скорой встречи!

Вернувшись на родину, Шан-цзе поселилась в доме господина Ши и ждала мужа, чтобы перебраться в свой дом. Но прошло много дней, а Кэ-ван почему-то не приехал. Вспоминая, что он сказал ей на прощанье, Шан-цзе стала кое о чем догадываться. Где он сейчас? Что у него за дело? Ее размышления прервал приход господина Ши, который принес письмо.

— Кэ-ван не приедет. Вот письмо от него. Он пишет, что любовь к вам толкнула его на недостойные поступки, и теперь он решил изгнать из сердца своего зло и ненависть. В наказание он собирается обречь себя на все то невзгоды, которые пришлось пережить вам. Сейчас он на острове Пенанг. И вынужден на время вас покинуть. Он прислал письмо не вам, а мне, не хотел причинять вам боль. Имущество он передает вам, и теперь вы полноправная хозяйка. Он надеется, что вы будете его ждать. А до его приезда вам лучше перебраться в свой дом. Немного погодя я пошлю за Кэ-ваном человека. По правде говоря, не думал, что он так искренне раскается.

Шан-цзе выслушала все это очень спокойно, лишь спросила:

— Любовь заставила его сейчас меня покинуть? Любовь? Впрочем, это вполне возможно. Любовь висит над человеком словно острый меч и не дает ему покоя. Но я не стану разыскивать Кэ-вана, раз он сам решился на разлуку. И не стану роптать на судьбу. Пусть все идет своим чередом.

В тот день, когда Шан-цзе перебралась в свой дом, прошел небольшой дождь. Казалось, само Небо решило порадовать хозяйку. От политых деревьев и цветов в саду так и веяло свежестью. Служанка как раз убирала в гостиной, когда вошла госпожа.

— Наконец-то! — воскликнула она, — мы так соскучились по вас! Погуляйте немного, пока я уберу в вашей комнате! Увидите, как выросли цветы и деревья, которые вы сами посадили, а дерево сакья в глубине сада разрослось вширь, словно зонт, и дало плоды. Там и госпожу Ши с барышней найдете.

Госпожа Ши сидела на той же самой скамейке, на которой несколько лет назад они беседовали с Шан-цзе, рядом примостилась Пэй-хэ. Госпожа Ши завела разговор о разных пустяках, видимо, чтобы успокоить Шан-цзе, потом стала ее уверять, что человек не волен распоряжаться своей судьбой. Шан-цзе была другого мнения, по промолчала. Она совсем не считала себя несчастной, и ей хотелось, чтобы госпожа Ши это поняла. Но тут вдруг она увидела, как Пэй-хэ веточкой разорвала паутину на розовом кусте, и задумчиво произнесла:

— Я, словно паук, который ткет свою судьбу-паутину. Паук заглатывает насекомых, ядовитых и безвредных. Но только совьет он нить, а ее унесет ветром неизвестно куда. Наконец ему удается к чему-нибудь прилепить свою паутину. Надолго ли — он не знает. Но однажды утром он видит, что паутина разорвана, — и паук прячется, а потом снова появляется и начинает латать паутину. Но даже порванная, паутина по-прежнему сверкает на солнце, а росинки-жемчужинки придают ей особую прелесть. Так и человек. Он старательно плетет свою судьбу-паутину, не зная, в какой момент она вдруг окажется порванной.

Госпожа Ши хотела что-то сказать, но в это время явилась служанка и доложила, что комната убрана. Женщины пошли к дому.

Сад опустел. Воцарилась тишина. Тогда из-под листа осторожно выполз паук и стал латать свою паутину. Все пауки латают свою паутину…

1922

ВОЗВРАЩЕНИЕ

Она сидела у посредницы по найму прислуги; глаза ее выражали безысходную тоску. Уже были принесены жертвы богу очага и все сезонные работницы вернулись домой. Только она все еще жила в бюро найма вот уже двадцать с лишним дней. Никто не желал ее нанимать. Она задолжала хозяйке, матушке Ван, более десяти цзяо, и, вернувшись, хозяйка застала ее в той же позе, в какой оставила, уходя из дому.

Матушка Ван вошла в зал, положила на стол новогодние покупки, сбросила шарф.

— Послушай, милая, послезавтра Новый год, каждый должен заботиться о себе сам, — передохнув немного, заговорила она. — Что ты думаешь делать? Иди-ка домой на Новый год, а потом вернешься.

Эти слова подействовали на женщину как ушат холодной воды. Она долго не могла произнести ни слова, наконец со слезами на глазах вымолвила:

— А как быть с долгом? У меня нет ни гроша! Иначе я не сидела бы здесь! Да и как без денег возвращаться! Я не была дома лет двенадцать. Когда уходила, дочке только пять минуло. Она даже не знает, что умер отец. Я так по ней скучаю! Но в таком положении…

Горькая обида сжала горло, и женщина замолчала, но хлынувшие потоком слезы были красноречивее любых слов.

Матушка Ван давно бы ее выгнала, только боялась, что она не вернет ей долг.

Женщина вышла в другую комнату, прилегла на холодную лежанку и залилась горькими слезами.

Но слезами горю не поможешь — нужно было найти выход. Она развязала небольшой мешок, лежавший на краю кана,[109] и стала перебирать старую одежду.

Несколько лет назад, когда ее муж служил в одном из гарнизонов провинции Хэнань, у нее еще было несколько шуб. Но потом пришел приказ о переформировании, и все офицеры лезли из кожи вон, чтобы выслужиться и не потерять места.

Ее муж сопровождал командующего и погиб вместе с ним в сражении под Чжэнчжоу.

Семьи военнослужащих отступавшей армии не смогли с собой много везти. С большим трудом ей удалось захватить кое-какие вещи. Она закладывала их и продавала. В конце концов у нее почти ничего не осталось, кроме револьвера с двумя патронами, принадлежавшего мужу. На него не так просто было найти покупателя. Еще была у нее шинель и старая ушанка. Шинель служила одеялом, и в холодные дни женщина с ней не расставалась.

Револьвер она никому не решалась показать и, вытащив, тотчас прятала в карман шинели. Лежавшие в мешке изношенные платья уже нельзя было продать.

Женщина вздохнула, сунула их обратно в мешок и задумалась.

Наступили сумерки, а она все еще сидела в холодной комнате.

Матушка Ван готовила в соседней комнате ужин, когда пришел какой-то мужчина. Судя по синему халату с красной окантовкой, это был слуга из соседней гостиницы.

— Сегодня вечером, часам к девяти, пришлите одну, — сказал он матушке Ван.

— А кто требует?

— Начальник отдела Чэнь.

— Тогда я пошлю Луань Си.

— Все равно, только без опозданий, — бросил слуга и ушел.

В душе женщины шевельнулась надежда: небо не позволит ей умереть в такой тяжкий момент, оно даст ей чашку риса.

— Пошлите меня, матушка Ван!

— Разве ты пойдешь?

— А что?

— Неужели ты не догадалась, что требуется «прислуга для кана»?

— Как это «для кана»?

— Вот бестолковая, ничего не понимает! — Матушка Ван с улыбкой шепнула ей что-то на ухо и добавила: — Ведь тебе даже одеться не во что. И возраст не тот.

Опечаленная женщина вернулась к себе, взяла зеркальце с отбитым углом, подошла к окну. Ну конечно, матушка Ван права. Виски седые, на лбу морщины, скулы торчат.

Ей скоро сорок три. Во время военных походов, когда она сопровождала мужа, ветер и мороз стерли с лица былую привлекательность. Волосы она давно остригла, и они лежали короткими, плохо расчесанными прядями.

В этой местности волосы подстригали только знатные барыни и барышни. Когда-то она сама была хозяйкой, имела слуг, но теперь такая прическа была совсем некстати; возможно, именно поэтому ей не удавалось найти работу.

Поужинав, матушка Ван ушла за Луань Си, а женщина взяла смерзшееся, твердое, как камень, полотенце и отдарила его в стоявшем на печи тазу: то, что сказала ей на ухо матушка Ван, натолкнуло ее на новую мысль. Она тщательно обтерлась горячим полотенцем, и лицо сразу стало чище, белее.

Из деревянной шкатулки, лежавшей на кане, она достала выщербленный гребень, расчесала волосы. Пудры не было, но в углах шкатулки белели ее остатки. Выложив все содержимое на кан, она шпилькой выковыряла остатки пудры и растерла ее по лицу.

Лицо сразу стало привлекательнее, и на душе женщины посветлело.

Она вышла на улицу, украдкой оторвала клочок красной бумаги от свеженаклеенной новогодней надписи. Потом вернулась домой и соскребла с лампы немного сажи.

Красную бумагу размочила и накрасила щеки и губы. Сажу смешала с маслом для волос и подчернила виски и брови.

После этого она больше не сомневалась, что сможет угодить начальнику Чэню.

Вернулась матушка Ван. Женщина поспешила ей навстречу и спросила, как она выглядит.

— Что тебе сказать? Старая ведьма, — рассмеялась матушка Ван.

— Разве я не хороша?

— Для шестидесятилетнего старца. А где его найти? Да и старики теперь хотят молодых. Выбрось это из головы, в самый плохой притон тебя не возьмут.

Женщина снова заплакала. Какой позор! Да еще в ее возрасте. Только голод может заставить пойти на такое.

Женщина завернулась в шинель, легла на лежанку. Мысли ее лихорадочно работали, но за долгую ночь она так ничего и не придумала, хоть и пролежала, не сомкнув глаз, до рассвета.

Утром, голодная, она надела шинель и рваную шапку мужа и в таком виде, похожая на мужчину, собралась выйти.

— Сегодня я непременно должна раздобыть немного денег и расплатиться с вами, — сказала она матушке Ван. — Попробую кое-что заложить… Скоро вернусь.

Старуха не стала ни о чем спрашивать, но решение ее одобрила.

Женщина зашла в первый попавшийся ломбард.

— Можно у вас заложить оружие? — обратилась она к приказчику.

— Какое?

— Револьвер последнего образца. — Она полезла в карман, но хозяин ломбарда с перепугу забрался под прилавок.

— Не бойтесь, револьвер достался мне от мужа. Завтра Новый год, а у меня ни гроша. Возьмите, пожалуйста!

Убедившись, что перед ними не грабитель, хозяин с приказчиком отошли за железную решетку, пошептались, после чего хозяин вернул револьвер и сказал:

— Ничем не могу помочь. Полиция рыщет по всему городу, везде обыски. Найдут оружие — несдобровать мне. Забирай-ка его и смотри будь осторожна.

Не помогли никакие мольбы, хорошо еще, что хозяин не вызвал полицию. В полном отчаянии женщина покинула ломбард. К счастью, поблизости не оказалось шпика, и никто не обратил на нее внимания.

Она обошла несколько улиц, заглянула в несколько ломбардов, но заложить револьвер так и не удалось.

Страх овладел ею: на какой риск она идет! Что, если об этом узнают? Как вернуться без денег к матушке Ван?

В конце концов она решила сходить сперва домой.

Ее родное село находилось в сорока ли от городских ворот Сичжэмэнь — за полдня можно дойти. У Сисыпай-лоу был еще один ломбард, но и там ее постигла неудача. Гонимая безысходной тоской, она не заметила, как очутилась за Сичжэмэнем.

На мосту Гаолянцяо женщина остановилась.

Известно, что в Пекине есть два моста, к которым направляются обездоленные: Тяньцяо, где находится тюрьма, и Гаолянцяо, где ютятся все отчаявшиеся.

Было за полдень. Небо хмурилось, в воздухе плясали снежинки. Под мостом река уже замерзла, но сквозь тонкий лед еще виднелась вода.

«Только не останавливаться, — думала она, — идти вперед, все время вперед».

У нее созрел план действий. Ее дочери пора было замуж; сейчас самое подходящее время подыскать жениха: и забот убавится, и кое-что ей перепадет.

С тех пор как ее мужа перевели в Чжэнчжоу, она не послала ни одного письма в деревню. Как-то там ее дочь? Мать ничего о ней не знала, но решение выдать ее замуж вселило надежду, которая и поддерживала ее на пути в родную деревню.

Снег пошел сильнее. Опустив голову, брела она по пустынной зимней дороге, думая о своем.

Навстречу ей попалась барышня; по-видимому, она спешила в город за новогодними покупками. На голове у нее была красивая голубая шапочка с павлиньим пером; теплый халат персикового цвета плотно облегал фигуру, на ногах красовались сшитые по последней моде алые туфли.

Когда барышня прошла мимо, женщина обернулась и посмотрела ей вслед. «Нарядно одета! Такую одежду моей Даню, сразу бы замуж вышла». Мать не спускала глаз с удаляющейся фигурки. Сейчас она спрячется за поворотом. «А что, если ограбить ее и сделать дочери подарок?» — мелькнула мысль.

Женщина сорвалась с места и грубым голосом закричала:

— Эй, красавица, стой! Одолжи-ка мне свою одежду!

Барышня обернулась и увидела направленное на нее дуло револьвера.

«Боже мой, солдат, — подумала она, немея от страха. — Бежать!» Но ноги не слушались.

— Что тебе?

— Снимай одежду, шапку, туфли… живо! Деньги, браслет, кольцо, серьги — все выкладывай. Пошевеливайся и не вздумай кричать, не то прикончу.

Видя, что поблизости никого нет и кричать бесполезно, барышня отдала все, что у нее было. А та, кого она приняла за бандита, быстро собрала ценности, одежду, увязала в узел и бросилась бежать.

Ограбленная осталась в одном белье и, дрожа от холода, села под деревом. Минут через двадцать на дороге показался парень верхом на осле — это был погонщик. Барышня стала звать па помощь.

Парень принялся ее утешать.

— Не бойся, я верну тебе твои вещи. — Он сбросил с себя старый тулуп. — Накинь пока, а я догоню бандита. Он не мог далеко уйти.

Парень подстегнул осла и помчался вперед.

В это время женщина миновала храм Дачжунсы и, задыхаясь, продолжала бежать, увязая в глубоком снегу. Вдруг она услышала, что за ней гонятся.

— Стой, стой! — раздался крик.

Она обернулась и поняла, что предстоит отчаянная схватка. Выхватив револьвер, направила его на преследователя и крикнула:

— Не подходи, застрелю!

На самом же деле она понятия не имела, как обращаться с оружием.

Парню едва минуло двадцать два года, и смелости у него было хоть отбавляй.

— Смотри-ка, — сказал он, — такого маленького револьвера я никогда не видал. Эту игрушку ты наверняка купил па рынке, чтобы пугать дураков. Но я не боюсь. А ну, отдавай, что украл, не то свяжу, сдам в полицию, и тебя расстреляют.

Женщина попятилась, но парень продолжал наседать. Она машинально спустила курок. Пуля попала в грудь, погонщик качнулся и рухнул на землю. Выстрел был тихим, как из пугача. Женщине не верилось, что преследователь мертв, и она ощупала его грудь, бросив револьвер на землю.

— Какое несчастье! — вскрикнула она, увидев кровь на своей руке, но тут же вытерла ее о край одежды погонщика, схватила узел, вскочила на осла и, стегнув его что было силы, помчалась вперед.

Прошло еще четверть часа.

Молодая женщина в тулупе сидела под деревом. На дороге показался парикмахер с коромыслом на плече — он шел в свою деревню встречать Новый год.

— Никак, невестка Лю, — воскликнул он удивленно. — Что это ты сидишь здесь в снегу?

Та рассказала, что с ней случилось, и описала внешность бандита.

Парикмахер знал, что у женщины нет родных и, пользуясь этим, свекровь над ней измывается. Лишь ради праздника она разрешила невестке нарядно одеться. А теперь деньги, которые свекровь дала на покупки, украли. Молодая женщина была в отчаянии.

Парикмахер, как и погонщик, решил во что бы то ни стало помочь бедняжке.

— Успокойся, — сказал он, — я постараюсь найти бандита.

Он оставил возле женщины свое коромысло с вещами и побежал что есть духу.

У дороги лежал человек. Парикмахер склонился над ним, стал трясти.

— Ой, убили! — в страхе закричал он и бросился наутек.

Обычно за городом полицейские появляются редко, но в тот день, как на грех, один из них, спускаясь с холма, увидел на земле труп и бегущего человека и решил, что это убийца.

— Стой! — завопил полицейский.

Услышав резкий окрик, парикмахер остановился.

— Убил человека и удираешь?

— Я не убивал, я догоняю бандита.

— Ты и есть бандит, кого же догонять? Пошли в участок, там разберемся.

— Меня там ждет женщина, ее ограбили. Я парикмахер, свои вещи оставил возле нее. Пойдемте со мной, посмотрите.

— Хватит врать, попался, так не виляй! — заорал полицейский. — Следуй за мной!

— Неужели голыми руками можно убить человека? Как представитель власти вы должны понять, что я не преступник. Ведь я его не грабил!

— Ишь как вывертывается! Будто нельзя забросить револьвер! Наверно, из мести убил. — Вдруг полицейский заметил валявшийся на земле револьвер. Он поднял его и обмотал полицейским шнуром. — Может, скажешь, что это не твой? Хватит болтать!

И он потащил парикмахера в полицию.

Тем временем настоящий убийца мчался верхом на осле. Вот уже Цинхуаюань остался позади. Опасаясь погони, женщина слезла с осла, изо всех сил стегнула его кнутом, затем схватила узел с вещами и поднялась на холм. Очутившись посреди кладбища, густо засаженного елью и сосной, она присела за могильным холмом, развернула персиковый халат, полюбовалась на голубую шапочку с павлиньим пером и представила, какой нарядной станет ее Да-ню в этой одежде. Потом взглянула на браслет и кольцо — они были серебряные, но отличались тонкой старинной чеканкой, не то что нынешние украшения. И вдруг ей показалось, что этот браслет она уже где-то видела.

Женщина повертела его в руках, и вскоре подозрение сменилось уверенностью: это же ее приданое, тот самый браслет, который был у нее двадцать лет назад! Она сделала на нем метку, когда выходила замуж.

Но как он попал к той барышне? Ведь он оставался дома.

Когда она с мужем уезжала из деревни, свекровь не отдала ей все вещи. Свекор, обожавший детей, не отпустил внучку, но вскоре старики умерли, и девочка лет шесть воспитывалась у тетки.

Эти мысли привели ее в сильное волнение. Неужели она ограбила собственную дочь? Как она принесет домой вещи, принадлежащие Да-ню? Конечно, она решилась на преступление только ради дочери, но от этого не легче.

После долгих раздумий женщина решила отнести вещи на то место, где она их отобрала. И она бросилась обратно. Вокруг не было ни души. Увидев труп погонщика, она чуть не умерла от страха.

Снег валил все сильнее и почти совсем засыпал убитого.

А что, если кто-нибудь увидит? Она готова была повернуть назад. В нерешительности постояла несколько минут, потом сбросила с себя шинель и шапку, чтобы не быть опознанной, и быстро зашагала дальше.

Женщина решила положить вещи под дерево, дождаться рассвета, а утром, когда барышня пойдет обратно, сказать, будто она их нашла.

Против ожидания ограбленная лежала у дерева; рядом с ней валялись тулуп и коромысло.

«Сейчас выясню, Да-ню ли это, — подумала женщина. Бросив вещи, она подошла к раздетой и потрясла ее за плечи, но та не шевелилась. — Может, замерзла? Надо прикрыть ее тулупом».

Спустились сумерки, но от снега было совсем светло.

Случайно рука ее коснулась шеи барышни; она была холодной. Рядом с девушкой валялась бритва.

«О ужас, она перерезала себе горло!»

Женщина преодолела страх, приподняла мертвую голову и стала пытливо всматриваться в красивое лицо.

Оно было незнакомым, но чем-то напоминало ее собственное, в ту пору, когда она выходила замуж.

Тут она вспомнила, что у Да-ню на левой ноге шесть пальцев, и сняла с мертвой носок. Так и есть!

Она разразилась рыданиями.

— Доченька моя, жизнь моя!

Но тут же подавила рыдания — ее могли услышать. Безмолвную трагедию новогодней ночи нарушали лишь взрывы хлопушек, доносившиеся из окрестных деревень. В воздухе тихо кружились серебристые снежинки…

На другой день к месту происшествия подошли полицейский и следователь. С ними был парикмахер.

Они осмотрели труп погонщика и направились к дереву. Под ним лежала женщина, держа в объятиях ту самую невестку Лю, которую, по словам парикмахера, обокрали.

Их почти совсем занесло. Когда полицейский разгреб снег, он увидел, что у обеих перерезано горло. Под снегом он обнаружил бритву и коромысло с вещами парикмахера.

Молодая женщина была одета в халат персикового цвета, на голове красовалась шапочка с павлиньим пером, на ногах — расшитые узорами красные туфли.

Недалеко от дерева в сугробе нашли рваную ушанку и потрепанную шинель.

В изумлении люди переглядывались и долго не могли произнести ни слова.

1931

ЧУНЬ-ТАО

Вечер выдался особенно жаркий. На улицах уже зажгли фонари, а старик У все еще продавал сливовый напиток. Скликая жаждущих, он бил в медную тарелку, словно девушка, исполняющая «хуагу». В переулке показалась молодая женщина в рваной соломенной шляпе. За спиной у нее висела большая корзина с бумагой. Сгибаясь под тяжелой ношей, женщина, точно верблюд, медленно плелась домой. Проходя мимо торговца, она перекинулась с ним несколькими словами и улыбнулась, обнажив белоснежные зубы.

Женщина жила в ветхом, покосившемся домике из двух комнат; под окнами белели туберозы. Внутренний дворик был завален битой черепицей. В огороде перед домиком росли огурцы и кукуруза. Возле навеса лежала старая подгнившая балка — излюбленное место отдыха для обитателей домика. Едва женщина приблизилась к двери, навстречу ей поспешно вышел мужчина и помог снять со спины корзину.

— Почему ты сегодня поздно, женушка? — спросил он.

Она поглядела на него удивленными глазами.

— Ты что, спятил? Не называй меня женой!

В доме женщина сняла шляпу и повесила ее на крючок. Бамбуковым черпачком зачерпнула воды из чана, жадно выпила. Потом, устало зевнув, вышла и села на балку.

Женщине и мужчине было примерно лет по тридцати, носили они одинаковую фамилию Лю, но, кроме Лю Сян-гао, никто не знал, что имя женщины Чунь-тао, — соседи называли ее просто мусорщицей, так как целыми днями она рылась в помойках. Часто по улицам разносился ее голос: «Меняю спички на бумагу!» Домой она возвращалась запыленная, грязная, особенно в жару или в ветреную погоду, тут же снимала и вытряхивала одежду и тщательно умывалась водой, принесенной Лю Сян-гао.

Сян-гао окончил сельскую школу. Четыре года тому назад вместе с родными бежал из деревни, спасаясь от бедствий войны, и по дороге встретился с Чунь-тао. Они прошли вместе несколько сот ли, но потом разлучились.

Чунь-тао попала в Пекин. Кто-то из сострадания помог ей устроиться няней к ребенку одной иностранки, которая жила в переулке Цзунбухутун, — она искала скромную деревенскую женщину. Чунь-тао была очень миловидна и приятна в обращении, и хозяйка полюбила ее. Хозяева ели говядину, на хлеб намазывали сливочное масло, а в чай добавляли молоко. В доме стоял какой-то противный кислый запах. Однажды хозяин позвал ее и велел повести ребенка в сад Саньбэйцзы; от него несло псиной. Не прошло и двух месяцев, как Чунь-тао попросила расчет, не в силах переносить этот запах. Деревенские женщины вообще не привыкли прислуживать, они не выносят никаких попреков и обычно долго в прислугах не удерживаются. Чунь-тао пришлось заниматься сбором старой бумаги, которую она выменивала на спички.

Расставшись с Чунь-тао, Сян-гао поехал в Чжочжоу, где жили его родные. Но родных он там не нашел. Правда, встретил несколько своих знакомых, но едва они услыхали, что за душой у него нет ни медяка, как сразу же отказались приютить у себя. Пришлось ехать в Пекин. Здесь его познакомили с продавцом сливового напитка. Старик пустил его в свой ветхий домишко, но предупредил, что, если кто-либо захочет снять его, Сян-гао придется искать себе другое место. Парню не удалось найти работу, и он помогал старику У продавать напиток и подсчитывать выручку. За это хозяин не брал с него плату за жилье и кормил два раза в день.

Вернемся теперь к Чунь-тао. Соседи не позволяли Чунь-тао загромождать двор макулатурой, и ей пришлось искать жилье на окраине, за городской стеной, в районе Дэшэнмэня. Здесь-то она и встретила Лю Сян-гао. Чунь-тао, не раздумывая, сняла у старика У домик и поселилась в нем вместе с Сян-гао. Вот уже три года, как он ей помогал. Сян-гао был грамотен и научил Чунь-тао выбирать в макулатуре все, что годилось для продажи: художественные открытки, письма, парные надписи, сделанные рукой какого-нибудь генерала или министра. Дело пошло на лад. Иногда Сян-гао пытался обучать Чунь-тао грамоте, но, увы, бесполезно, — слишком мало он знал и объяснять иероглифы ему было не под силу.

Сян-гао и Чунь-тао нельзя было назвать счастливыми — ведь они еле сводили концы с концами. Но жили они мирно и дружно, как воробьи в своем гнездышке…

Но продолжим наш рассказ. Едва Чунь-тао вошла в комнату, как Сян-гао тут же принес ей воду.

— Скорее мойся, женушка! — оживленно вскричал он. — Я проголодался. Сегодня у нас будет вкусный ужин. Скажи, чего ты хочешь? Может быть, лепешек с зеленым луком? Я схожу за луком и соей.

— Женушка, женушка! — передразнила его Чунь-тао. — Я ведь просила не вызывать меня так.

— А я хочу, чтобы ты стала моей женой! — настаивал Сян-гао. — Завтра схожу на Тяньцяо[110] и куплю тебе шляпу. Ты ведь говорила, что твою давно пора сменить!

— И слушать не хочу, — твердила свое Чунь-тао.

Видя, что она сердится, Сян-гао заговорил о другом:

— Так что мы будем есть?

— Что хочешь, то и приготовлю. Ну, иди!

Вскоре Сян-гао принес пучок луку и чашку соевого соуса и положил на столик в передней. К его возвращению Чунь-тао уже умылась и вышла к нему с красной бумагой в руках.

— Опять приглашение на свадьбу… Наверное, какой-нибудь важный господин женится, — проговорила она. — Не отдавай это приглашение старому Ли, как в прошлый раз. Лучше попроси кого-нибудь отнести в гостиницу «Пекин» — там больше дадут.

— Да это же приглашение на нашу свадьбу… Эх, два года обучаю тебя грамоте, а ты даже свою фамилию не можешь прочитать.

— Куда мне запомнить столько иероглифов!.. А ты опять заладил свое. Не хочу и слушать… Кто это написал?

— Я. Утром приходил полицейский, просматривал домовую книгу. Им, видишь ли, надо иметь точные сведения обо всех жильцах — сейчас строго следят за пропиской. Старый У советует нам пожениться — так будет спокойнее! Да и полицейский говорит: нехорошо нарушать закон. Вот я и заполнил бланк какого-то свадебного приглашения. Я написал, что мы поженились в год «Синь-вэй».[111]

— В год «Синьвэй»? Да я тебя тогда даже не знала! Вот еще что выдумал! Мы с тобой не совершали поклонов Небу и Земле, не пили вместе из свадебного кубка. Какие же мы супруги? — сказала Чунь-тао недовольно, хотя и миролюбиво.

Чунь-тао скинула грязную одежду и натянула штаны из синего холста и белую курточку. Даже без пудры она выглядела такой миловидной, что, захоти она выйти замуж, любая сваха могла бы выдать ее за вдову лет двадцати четырех и заработать на ней пару сотен юаней.

Окончив переодевание, она скомкала свадебное приглашение и сказала со смехом:

— Отстань ты со своей свадьбой! Давай лучше ужинать!

Чунь-тао сунула приглашение в огонь, подошла к столу и принялась замешивать тесто.

— Ладно, — сказал Сян-гао. — Полицейский уже записал нас как супругов — в случае чего я скажу, что свидетельство было утеряно, когда мы бежали из дому. Теперь я буду звать тебя женой. Полиция наш брак признала, старый У — тоже. Хочешь не хочешь — теперь ты моя жена. Женушка! Дорогая! Завтра я принесу тебе новую шляпу! Купил бы тебе колечко, да не по карману!

— Если ты еще раз назовешь меня женой, я впрямь рассержусь.

— Понятно. — Радость Сян-гао сразу померкла. — Все думаешь о нем. — Он произнес эти слова тихо, но Чунь-тао услышала.

— О ком? О Ли-мао? Да мы и вместе-то почти не были. Уже около пяти лет от пего и весточки нет. Какой толк о нем думать?!

Чунь-тао уже рассказывала Сян-гао, как она рассталась с мужем. Едва свадебный паланкин поднесли к воротам и гости стали садиться за стол, как прибежали двое сельчан. Оказалось, в соседнюю деревню ворвались солдаты и всех мужчин забирают рыть окопы. Гости в страхе разбежались. Захватив кое-какие пожитки, новобрачные вместе с толпой беженцев направились на запад. Они шли весь день и всю ночь. На другой день, к вечеру, раздались крики: «Бандиты! Спасайтесь!» В ту минуту каждый заботился лишь о себе. Утром недосчитались песколько десятков человек — муж Чунь-тао был в числе пропавших.

— Я думаю, он ушел с бандитами, — объяснила Чунь-тао. — А может, давно убит… Ладно! Не будем о нем вспоминать.

Она испекла лепешки, накрыла на стол. Сян-гао налил себе чашку супа с ломтиками огурцов, и оба они принялись за еду. После ужина, как обычно, сели под навесом поболтать. Сквозь огуречные листья пробивался слабый свет звезд. Прохладный ветерок гнал под навес светлячков; они мерцали, словно звездочки. Аромат туберозы заглушал все другие запахи.

— Как чудесно пахнет! — воскликнул Сян-гао и, сорвав гроздь цветов, воткнул ее в волосы молодой женщины.

— Зачем ты рвешь цветы? — проворчала Чунь-тао. — Только гулящие девки ходят с цветами в волосах. — Она вытащила цветы из волос, понюхала и положила на балку.

— Почему ты сегодня так поздно? — повторил свой вопрос Сян-гао.

— Сегодня мне повезло. Я уже собралась было домой, как вдруг вижу: у Хоумэня дворник катит тележку с бумагой. Оказалось, он взял эту бумагу у ворот Шэнь-у мэнь. Целый ворох желтой и красной бумаги! Я спросила, не уступит ли мне. Он говорит: «Могу и уступить». Видишь, — Чунь-тао кивнула на корзину с бумагой, стоявшую под окном. — Здесь на целый юань. Завтра посмотришь.

— Из дворца-то, бывает, выкидывают кое-что ценное, — заметил Сян-гао, — а вот из школ и контор иностранных фирм — одно рванье. Вывалят целую кучу, а можно ли что-нибудь сбыть — еще неизвестно.

— Теперь все пользуются для обертки иностранными газетами. И как это люди учатся читать по-иностранному? А газетная бумага — дрянная. За нее ничего не дают.

— Да, теперь все читают иностранные книги и газеты и все хотят устроиться на работу только к иностранцам.

— Ну и пусть они работают у иностранцев, а мы будем подбирать бумагу, — проговорила Чунь-тао.

— Но тогда у нас не останется ничего своего, — возразил Сян-гао. — Рикши начнут возить иностранные коляски, погонщикам придется погонять иностранных ослов. Чего доброго, к нам еще и верблюдов завезут иностранных.

Чунь-тао рассмеялась.

— Зачем говорить о других? Возьмем, к примеру, тебя. Заведись у тебя деньги, ты тоже захотел бы научиться читать по-иностранному да наверняка женился бы на иностранке.

— Эх, видит Владыка неба, никогда мне не разбогатеть. Да если б я и стал богатым, ни за что не женился бы на иностранке. Махнули бы мы с тобой в деревню, купили бы немного земли и стали бы ее обрабатывать.

После всего пережитого Чунь-тао и слышать не желала о деревне.

— Ты хочешь вернуться в деревню? — удивилась она. — Да не успеешь купить земли, как все деньги разлетятся… Нет, с голоду помру, а туда не поеду!

— Я бы хотел вернуться в свою родную деревню Цзиньсянь, — пытался переубедить ее Сян-гао.

— А па что мне твоя деревня? Нынче везде одинаково: не разорят солдаты — ограбят бандиты, не бандиты — так японцы. Лучше уж здесь бумагу собирать. Жаль только, некому нам подсобить. Разбирал бы кто-нибудь бумагу, ты бы мог сам торговать. Тогда обошлись бы без посредников и нам больше бы перепало.

— Иногда я прогадываю. Сам виноват. Мне еще учиться надо. Однако кое-что я все-таки узнал: могу отличить редкие почтовые марки от обычных, определить, какую ценность представляет письмо того или иного государственного деятеля. Несколько дней назад в кипе бумаг я нашел документ, написанный самим Кан Ю-вэем.[112] И сколько, по-твоему, я выручил? — Он с гордостью изобразил пальцами цифру восемь.

— Правда? Ну, если ты каждый день будешь вытаскивать из бумажного хлама по восемь мао, зачем нам ехать в деревню? Стоит ли самим лезть в петлю?! Погляди лучше, что я принесла. — Голос Чунь-тао зазвенел, как у иволги весной. — Ручаюсь, тут наверняка найдется кое-что ценное. Дворник велел завтра поутру прийти опять в Хоумэнь. Нынче из дворца отправляют какие-то вещи на юг: все упаковывают в ящики, и бумага со складов никому не нужна. За Дунхуамэнем тоже выбрасывают бумагу — целыми мешками. Завтра сходи туда — разузнай!

Пробили вторую стражу. Чунь-тао медленно поднялась, потянулась.

— Устала я. Пора отдыхать!

Она отправилась в комнату. Сян-гао последовал за ней.

При слабом свете коптилки на стене виднелись лубок «Восемь мудрецов играют в мацзян» и рекламный плакат табачной компании «Наша марка лучше», на котором красовалась девушка с сигаретой во рту.

Чунь-тао никогда не заказывала себе одежду в мастерской Жуйфусян или у других шанхайских портных. Но если бы она рассталась со своей старой соломенной шляпой, купила себе какой-нибудь халатик, пусть даже вышедший из моды, она была бы очень похожа на девушку с рекламы «Наша марка лучше». Недаром Сян-гао часто говорил ей, что это ее фотография.

Чунь-тао забралась на кан, такой широкий, что там свободно могли уместиться несколько человек, разделась и натянула на себя одеяло. Сян-гао, как обычно, растер ей спину и ноги. Чунь-тао сильно утомлялась за день, и это постепенно снимало усталость. Чунь-тао улыбнулась блаженной улыбкой и, засыпая, пробормотала:

— Ложись и ты, брат Сян! Ночью делами не занимаются! Завтра рано вставать!

Вскоре послышалось мерное посапывание, и Сян-гао погасил коптилку.

А утром, едва рассвело, оба они, словно птицы в поисках пищи, разлетелись в разные стороны, каждый по своим делам.

Когда раздался пушечный выстрел, возвещая полдень, и в храме Шичахай забили гонги, Чунь-тао с корзиной за спиной вышла из Хоумэня и направилась в Буяцяо. У перекрестка возле рынка ее неожиданно окликнули:

— Чунь-тао, Чунь-тао!

С тех пор как она уехала из родной деревни, вот уже несколько лет никто так к ней не обращался. Даже Сян-гао очень редко называл ее детским именем.

— Чунь-тао! Ты не узнаешь меня? — услышала она жалобный голос.

Обернувшись, Чунь-тао увидела безногого нищего. Он сидел у обочины дороги. Лицо его — давно небритое — заросло щетиной. Вылинявшая серая гимнастерка прохудилась в плечах, пуговицы заржавели. Голова была прикрыта рваной военной фуражкой, без эмблемы. Чунь-тао, оцепепев, глядела на него.

— Это же я, Ли-мао.

Женщина порывисто шагнула к нищему. По его грязному лицу покатились слезы. Сердце Чунь-тао учащенно забилось, она не в силах была вымолвить ни слова и, лишь немного придя в себя, спросила:

— Брат Ли, ты… ты просишь милостыню? Что случилось… с твоими ногами?

— Это длинная история. А ты давно здесь? Что продаешь?

— Ничего не продаю, собираю бумагу… Пойдем ко мне, поговорим!

Чунь-тао наняла рикшу, усадила Ли-мао в коляску и положила туда свою корзину. Сама она в коляску не села, а пошла сзади. В Дэшэнмэне Чунь-тао и рикша помогли Ли-мао сойти. В переулке старый У, как всегда, колотил в медную тарелку; увидев Чунь-тао, он спросил:

— Что так рано, дочка? Видно, хорошо поработала?

— Приехал мой земляк, — ответила она и пригласила Ли-мао войти во двор.

Ли-мао передвигался словно медвежонок, упираясь руками в землю и подтягивая тело. Чунь-тао вынула из кармана ключ, отперла дверь и помогла Ли-мао перебраться через порог. Потом предложила ему переодеться в одежду Сян-гао и направилась к колодцу. Набрав два ведра воды, она наполнила таз и подала гостю умыться. Когда он сполоснул лицо и руки, усадила его на кан, а сама пошла умываться в переднюю.

— У тебя очень чисто, — заметил Ли-мао. — Ты здесь одна?

— Нет, с помощником, — не раздумывая, ответила она.

— Ты что, занялась торговлей?

— Я же говорила, собираю старую бумагу.

— Бумагу? Много ли ее соберешь за день?

— Будет тебе задавать вопросы. Лучше расскажи, как ты все это время жил!

Она вылила воду из таза, причесалась и села напротив гостя, приготовившись слушать.

— Пережить мне пришлось много, но я постараюсь говорить покороче, — начал он. — С того самого вечера, как бандиты захватили меня, я ненавидел их лютой ненавистью — ведь они разлучили пас с тобой. Мне удалось отнять у одного ружье, я убил двоих бандитов и бежал в Шэньян.[113] Там в это время шел воинский набор, и я завербовался. Три года я пытался разузнать, что стало с родными. Говорят, деревня наша вся разрушена. Когда бежали, мы с тобой забыли взять купчую на землю. У кого она теперь — неизвестно. Вот я и решил, что не стоит возвращаться в деревню. В армии хоть кормят, не помрешь с голоду.

Я служил простым солдатом, даже не мечтал стать офицером. Какое там повышение! Только бы кормили — и на том спасибо. Но злая судьба продолжала преследовать меня. Однажды, в начале прошлого года, командир нашего полка отдал приказ увеличить вдвое жалованье и повысить в чине тех, кто сумеет девять раз подряд выстрелить по мишени из винтовки. Никто не мог попасть в мишень больше четырех раз, а в самый центр — и вовсе ни разу. Мне же удалось поразить цель девять раз подряд. Чтобы показать, как метко я стреляю, я повернулся спиной к мишени, нагнулся, пропустил винтовку между ног и снова угодил в самое яблочко. Я очень гордился собой и был уверен, что командир полка похвалит меня. Но этот негодяй вдруг заподозрил, что я бандит, — только бандиты, сказал он, так метко стреляют. Мне грозил расстрел. С большим трудом ротный и взводный уговорили его пощадить меня. Но оставить меня в полку он отказался. По его словам, среди солдат всегда есть недовольные, и ему вовсе не хочется получить пулю в спину. Конечно, на войне трудно уберечься от смерти, но кому охота пасть от руки собственного солдата?! Тут уж никто не посмел возразить, все стали уговаривать меня подыскать себе другое занятие. Вскоре японцы заняли Шэньян. Я узнал, что этот сукин сын, командир полка, заставил своих солдат сдаться в плен, и решил отыскать его, чтобы отомстить. Я вступил в добровольческую армию[114] и несколько месяцев сражался у Хайчэна.[115] Бои шли упорные — иногда приходилось отступать до самой границы. С месяц тому назад, северо-восточнее Пингу,[116] я стоял в дозоре. Неожиданно напали враги. Мне прострелили обе ноги. С величайшим трудом я добрался до большого камня и, спрятавшись за ним, убил несколько солдат. Но силы мои были на исходе. Я бросил винтовку и пополз по дорожке вдоль поля. Прошел день, другой. Никто не подбирал меня: ни санитары из Красного Креста, ни из Ваньцзыхоя.[117] Ноги сильно распухли. Я не мог двинуться, к тому же мучил голод и очень хотелось пить. Я лег и стал ждать смерти. На мое счастье, какой-то возница довез меня до военного лазарета. Там меня, не осматривая, погрузили в машину и отправили в тыловой госпиталь. С тех пор, как меня ранило, прошло три дня. Едва взглянув на мои ноги, врач сказал, что началась гангрена, необходима ампутация. После операции я пролежал около месяца. Что мне было делать? Здесь у меня ни родных, ни знакомых. Дома инвалидов в этих краях нет, а в деревне безногому не прожить! Просил я врача устроить меня на какую-нибудь легкую работу, но врач сказал, что госпиталь только лечит раненых, а не обеспечивает их работой. Дома инвалидов в тех местах тоже не было. Вот уже третий день я прошу милостыню. Если так будет и дальше, то и жить незачем…

С большим сочувствием выслушала Чунь-тао эту печальную историю, на глаза ее навернулись слезы.

Ли-мао вытер пот со лба и вздохнул.

— Ну, а ты как жила? Я смотрю, здесь не так просторно, как было у нас в деревне, но все же тебе как будто живется неплохо.

— Как тебе сказать. Всякое бывает. Не надо только падать духом, даже если суждено попасть к Яньло вану. Я собираю бумагу, вымениваю ее на спички. Работаю с напарником. Мы с ним очень дружны.

— Он тоже живет… в этой комнате?

— Да, и мы спим на этом кане, — ответила Чунь-тао твердым голосом, приняв, видимо, какое-то решение.

— Ты вышла за него замуж?

— Нет, просто мы живем в одной комнате.

— Тогда я могу все еще считать тебя своей женой?

— Нет. Я не жена ни ему, ни тебе.

Ли-мао понял, что утратил свои супружеские права. Он сидел молча, не осмеливаясь поднять глаз на Чунь-тао. Наконец проговорил:

— Осмеют меня, скажут, что ты мне изменила.

— Изменила? — Лицо Чунь-тао слегка дрогнуло, но она постаралась сдержать себя. — Только богачи боятся за свою репутацию. А тебе чего бояться? Кому до тебя дело? И при жизни тебя мало кто знал, а помрешь — и вовсе не вспомнят! Я теперь женщина свободная, что хочу, то и делаю. А ты тут ни при чем.

— Но все же мы — муж и жена. Недаром говорят: «Одну ночь провели вместе, а сто дней не забыть!»

— Не знаю, сто или не сто, — возразила Чунь-тао, а только прошло уже десять раз по сто. Мы ничего не слыхали друг о друге почти пять лет. Ты ведь и не надеялся меня встретить. Я очутилась здесь одна, мне нужна была помощь. Мы с ним вместе уже несколько лет, и я люблю его больше, чем тебя. Я привела тебя сюда потому, что помню о дружбе наших отцов. Да и, кроме того, мы земляки. Однако женой твоей я быть но намерена. Можешь хоть в суд подать — никто меня не заставит.

Ли-мао потянулся к поясу, словно хотел что-то вытащить, но, перехватив взгляд Чунь-тао, убрал руки.

Чунь-тао всплакнула. Долго сидели они молча, наконец Ли-мао снова заговорил:

— Ладно, Чунь-тао, решай сама. Если б даже ты согласилась жить со мной, я все равно не могу тебя прокормить. — Он, видимо, осознал всю беспочвенность своих притязаний.

— Я не могу выгнать тебя, но не хочу и его терять. Оставайся у нас, что уж там считаться, кто кого кормит, — предложила Чунь-тао. — Согласен? — Услышав, что у Ли-мао заурчало в животе, она встрепенулась. — Мы с тобой совсем заболтались. Ты ведь голоден, а я даже не спросила, что ты хочешь есть.

— Все равно. Все, что дашь. Со вчерашнего вечера у меня маковой росинки во рту не было.

— Подожди-ка, я сбегаю куплю чего-нибудь.

Она выскочила за двери и у навеса встретилась с Сян-гао; тот был в прекрасном расположении духа, весь сиял.

— Чему ты радуешься? — спросила Чунь-тао. — И отчего вернулся так рано?

— Сегодня у меня удачный день. Среди бумаг, которые ты принесла вчера, я откопал пачку донесений минскому[118] императору. Донесения написаны каким-то корейским князем. За каждое из них мы получим юаней по пятьдесят. Я уже оставил несколько штук у скупщиков. Посмотрим, сколько за них дадут, тогда продадим и остальные. Есть две бумаги из дворца Дуаньминдянь — с печатями императора. Знатоки говорят, что эти бумаги — времен Сунской[119] династии, и дают за каждую по шестьдесят юаней, по я боялся продешевить, хотел с тобой посоветоваться. — Сян-гао развернул синий лоскут и показал старинные документы. — Вот, посмотри!

Чунь-тао взглянула на бумагу.

— И что в ней ценного? Разве что печать. — сказала она разочарованно. — Бумага, на которой пишут иностранцы, и та светлее. Видать, господа во дворце разбираются в этом деле не лучше меня.

— И слава богу! Если б они хорошо разбирались, мы не могли бы зарабатывать. — Сян-гао завернул бумагу в лоскут. — Так-то вот, женушка…

Чунь-тао бросила па него недовольный взгляд.

— Сколько раз я тебя просила… — проворчала она.

Но он, словно ничего не слыша, продолжал:

— Ты тоже вернулась рано. Значит, и у тебя день удачный?

— Я купила корзину такой же бумаги, как вчера.

— Ты ведь говорила, что там ее целый воз.

— Говорила. Но сегодня всю бумагу отвезут на рынок в Сяоши. Там ее будут продавать на кульки для земляных орехов.

— Не огорчайся. Мы сегодня хорошо заработали. И домой вернулись рано. В честь этого можно вечерком, когда спадет жара, прогуляться по Шичахаю.

— Гулять мы сегодня не пойдем: у нас гость. — Чунь-тао откинула занавеску и кивнула Сян-гао: — Иди сюда.

Сян-гао вошел в комнату.

— Мой бывший муж… Мой напарник, — представила друг другу мужчин Чунь-тао…

Оба они сконфузились. Воцарилась тишина. Даже мухи на окне перестали жужжать.

— Как тебя зовут? — наконец спросил Сян-гао — только для того, чтобы что-нибудь сказать.

Ли-мао ответил. Завязался разговор.

— Ну, я пойду в лавку, — обратилась Чунь-тао к Сян-гао. — Ты ведь тоже проголодался. Хочешь лепешек?

— Не хочу. Оставайся, я сам схожу.

Но молодая женщина подвела его к капу и сказала с улыбкой:

— Нет, уж ты лучше займи гостя.

Мужчины остались одни. Если бы Чунь-тао не познакомила их, дело, чего доброго, могло кончиться кровопролитием; Ли-мао, хотя и калека, мог бы задушить Сян-гао, который был значительно слабее его физически. И уж во всяком случае, будь у него винтовка, он мог бы одним выстрелом прикончить соперника.

Ли-мао рассказал Сян-гао, что отец Чунь-тао считался в деревне человеком зажиточным, имел целый цин[120] земли. Отец Ли-мао работал у него. Ли-мао уже тогда был метким стрелком, и отец Чунь-тао, опасаясь, как бы он не ушел в армию, выдал за него дочь в надежде, что тот станет его верным телохранителем. Сян-гао слышал об этом впервые. Ли-мао сообщил ему также, о чем он разговаривал с Чунь-тао, и тут они подошли к вопросу, который волновал их обоих.

— Вы — законные супруги, а я должен уйти, — с болью в сердце произнес Сян-гао.

— Нет, мы с ней уже давно расстались, — возразил Ли-мао. — Да и куда я теперь гожусь? Прокормить ее не смогу! А вы все время вместе, зачем же вам расставаться? Лучше я пойду в дом инвалидов. Может, тут все же есть такие? По рекомендации туда можно легко попасть.

Сян-гао был глубоко поражен этими словами. «Надо же, — подумал он. — Солдаты обычно люди грубые, нахальные. А этот не такой».

В глубине души он, конечно, только и мечтал, чтобы Ли-мао ушел, но тем не менее принялся его отговаривать, пытаясь не обнаружить своего желания.

— Это несправедливо! — говорил Сян-гао. — Я не могу отобрать у тебя твою жену. Да и ты не согласишься ее уступить.

— Я дам ей развод или напишу купчую па твое имя, — ответил Ли-мао, силясь улыбнуться.

— Развод? Но ведь Чунь-тао ни в чем не провинилась — зачем же ее позорить? А с купчей тоже ничего не получится. Все, что здесь есть, — принадлежит ей, у меня денег нет.

— Не надо мне никаких денег.

— Чего же ты хочешь?

— Ничего.

— Тогда зачем купчая?

— А вдруг завтра кто-нибудь из нас раздумает. Нет, уж давай сделаем все, как положено. Порядок есть порядок.

Немного погодя возвратилась Чунь-тао с покупками. Увидев, что мужчины мирно беседуют, она обрадовалась.

— Нам нужен помощник, — сказала Чунь-тао. — Брат Ли не может ходить, пусть сидит дома и сортирует бумагу. Я буду, как и прежде, собирать ее, а Сян-гао — продавать. Организуем торговую компанию.

Ли-мао был голоден, как волк, и когда Чунь-тао подала лепешки, он тут же набросился на них, не дожидаясь, пока остальные усядутся.

— Торговую компанию? А капитал где взять? — спросил Сян-гао.

Чунь-тао удивилась:

— Так ты против?

— Нет, не против. — Сян-гао хотел что-то добавить, но промолчал.

— Я вам не компаньон, — уныло протянул Ли-мао, который догадался, что на уме у Сян-гао. — От меня никакой пользы не будет…

— Не беспокойся! Я уже все обдумала, — перебила его Чунь-тао.

Сян-гао, пораженный, молчал. Ли-мао выжидательно поглядывал на Чунь-тао, пока та излагала свой план.

Она считала, что собирать бумагу — дело чисто женское. Ли-мао будет выбирать из макулатуры старые марки и красивые коробки из-под сигарет — для этой работы требуются только руки. Если Ли-мао сможет собрать хотя бы по сотне таких коробок в день и но две-три ценные марки, он заработает себе на пропитание. В Пекине продается ежедневно около десяти тысяч коробок иностранных сигарет, и собрать какую-нибудь сотню пустых коробок не составляет труда. Сян-гао может отыскивать письма знаменитых людей или что-нибудь другое, выгодное для продажи; он человек опытный и не нуждается ни в чьей помощи. Сама Чунь-тао будет заниматься своей работой в любую погоду: и когда нещадно пали г солнце, и когда дует сильный ветер; собирать макулатуру в ненастные дни особенно хорошо — мало конкурентов, только в проливной дождь она может позволить себе отдохнуть.

Познакомив мужчин со своим планом, Чунь-тао выглянула в окошко — судя по высоко стоявшему солнцу, было около двух часов дня. Она вышла в переднюю, надела свою соломенную шляпу и, обернувшись к Сян-гао, сказала:

— Пойду разузнаю, может быть, из дворца опять вывозят бумагу. Ты посиди с ним, а вечером снова потолкуем.

Сян-гао пытался удержать ее, но безуспешно.

Прошло много дней. Разумеется, женщине и двоим мужчинам спать всем вместе на одном кане неприлично: особенно с точки зрения тех, кто воспитан в духе старой морали и имеет свое понятие о добродетели. Но о своей чести пекутся прежде всего люди богатые. Тем же, кто живет своим трудом, не до того. Взять хотя бы Чунь-тао. Она ведь не была женой важного чиновника или богатой барышней. Не приходилось ей и присутствовать на дипломатических приемах или на торжественных церемониях. Никто ее не осуждал, никто не спрашивал у нее отчета, а если бы и нашлись такие, она бы не испугалась. Проверять ее могла только полиция, но от полиции всегда можно как-нибудь отвязаться. Что же касается домочадцев, то Сян-гао был малограмотен, смутно разбирался в учениях мудрых философов и, хотя не был лишен чувства долга, почти ничем не отличался от Чунь-тао. К тому же слово Чунь-тао было для него законом; он беспрекословно слушался ее — знал, что она старается ради его же блага. Видя, что она стремится отучить его от ревности, и он стремился вырвать из своего сердца это чувство. Ну, а Ли-мао? Он был очень доволен, что ему разрешили жить в доме на правах родственника. Ведь для солдата потерять жену — дело обычное, его удел — стойко переносить невзгоды и лишения. Сян-гао не испытывал ревности к Ли-мао, хотя оба по-прежнему ощущали неловкость в присутствии друг друга.

Жара не спадала, однако Чунь-тао и Сян-гао не ездили прохлаждаться в Таншань или Бэйдайхэ,[121] а, как обычно, должны были в поте лица изыскивать средства к существованию. Ли-мао оказался смышленым, научился различать, какую макулатуру нужно отвозить в храм Ваньлютан или в Тяньпинсы, где из нее делали грубую низкосортную бумагу, какую — оставлять до прихода Сян-гао, чтобы он определил ее ценность.

Однажды Чунь-тао вернулась поздно вечером. По обыкновению, возле дома ее встретил Сян-гао. Войдя в комнату, она вдруг почувствовала запах дыма.

— Кто зажег огонь? — спросила она у Сян-гао, усевшегося под навесом. — Так можно и дом спалить.

Не успел Сян-гао ответить, как из комнаты послышался голос Ли-мао:

— Это я попросил старшего брата выкурить москитов. А сам я лягу спать в передней — троим в комнате душно.

Увидев на столе красную бумагу, Чунь-тао спросила Ли-мао:

— Это что?

— Мы окончательно договорились со старшим братом, — ответил тот. — Теперь ты его жена. Это — купчая.

— Вот как? И кто же это придумал: ты или он?

— Мы оба. А то и я мучаюсь, и он…

— Все равно меня не уговорите. Никому из вас я не жена — ни тебе, ни ему. Понятно? — Она разорвала бумагу на мелкие клочки. — За сколько же ты меня отдал?

— За несколько десятков юаней. Отдавать бесплатно не положено!

— А продавать положено?

Она вышла во двор и направилась к Сян-гао.

— Видно, много денег у тебя завелось — девать некуда, — в сердцах бросила она ему. — Жену купить собрался.

— Что ты! Что ты! — замахал руками Сян-гао. — Ты просто не понимаешь, Чунь-тао! Надо мной уже люди смеются…

— Это почему же?

— Потому что… — Сян-гао умолк.

Он никак не мог понять, откуда в этой женщине такая сила. Когда ее нет рядом, у него появляются свои собственные замыслы и планы, но стоит ей подойти и заговорить, как он ощущает такую робость, будто перед ним сама императрица Цы-си.

— Подумаешь, какой чувствительный. Насмешек испугался! — выговаривала ему Чунь-тао.

С древних времен владыки управляли народом с помощью плетей и окриков. Никто не внимал поучениям мудрецов. Чунь-тао всегда отвечала ударом на удар. Она никогда никого не бранила, но и себя в обиду не давала.

— Люди, говоришь, смеются? А ты им объясни, что к чему, — поучала она Сян-гао, — чего ты боишься? Какое им дело до нас? А вообще я не хочу больше об этом разговаривать. Будем по-прежнему жить втроем. Разве нам плохо?

Сян-гао не ответил.

После ужина все уселись, как обычно, под навесом, но говорили мало, все больше молчали. Потом Ли-мао позвал Чунь-тао в комнату и начал уговаривать стать женой Сян-гао. Дело в том, сказал он, что никто из них двоих не хочет, чтобы о нем говорили, будто он отбил чужую жену. Ли-мао решительно вытащил из-за пазухи красную засаленную бумагу и протянул ей со словами:

— Вот наше брачное свидетельство. В тот вечер, когда мы бежали, я взял это свидетельство из ниши, где стоял Будда… Считай, что мы больше не муж и жена.

Чунь-тао взяла бумагу и невидящим взглядом уставилась на кан, устланный старой циновкой, затем села рядом с калекой.

— Брат Мао, оставь эту бумагу у себя, — сказала она, — пусть я по-прежнему считаюсь твоей женой. Мы не успели пожить вместе, ну и что? Не могу же я тебя выгнать только потому, что ты стал инвалидом и не можешь работать. Как я буду смотреть людям в глаза после этого? — Она положила свидетельство на кан.

Ли-мао был тронут, но все же робко возразил:

— Ведь я вижу — ты любишь его, да и привыкла к нему. Вот накопим немного денег, я уеду в деревню или устроюсь в дом инвалидов.

— Не буду обманывать тебя, мы с ним жили эти годы дружно, душа в душу, — тихо промолвила Чунь-тао. — Мне трудно с ним расстаться. Давай позовем его и окончательно решим, как быть. — Она высунулась в окошко и позвала Сян-гао, но тот не откликнулся. Когда она вышла, Сян-гао во дворе не оказалось. Впервые он ушел из дому так поздно. Несколько мгновений Чунь-тао стояла неподвижно, затем обернулась и крикнула: — Его здесь нет! Пойду поищу!

Чунь-тао не верилось, что Сян-гао ушел навсегда. Старый У сказал ей, что видел Сян-гао совсем недавно. Она поспешила к тому месту, где он обычно продавал бумагу, но там его не было. Пропал! И неизвестно, где его искать в этом бескрайнем мире! Проискав Сян-гао до полуночи, Чунь-тао, расстроенная, возвратилась домой. В комнате было темно. Коптилка не горела.

— Ты уже спишь? Брат Сян не приходил? — спросила Чунь-тао. Не получив ответа, она зажгла коптилку, обвела взглядом комнату и увидела, что Ли-мао висит на собственном поясе.

Хотя и сильно напуганная, Чунь-тао вскочила на кан и быстро отвязала Ли-мао. Он был еще жив. Чунь-тао не стала никого звать на помощь и сама привела его в чувство.

Чтобы покончить с собой ради счастья другого человека, надо быть необычайно великодушным. Разумеется, если бы Ли-мао не стал калекой, он бы не решился на самоубийство. Но у него не осталось никакой надежды, и он не захотел быть обузой для жены. Тем более что она его не любит, а только жалеет. До самого утра утешала Чунь-тао своего бывшего мужа. Наконец он забылся тяжелым сном. Только тогда Чунь-тао села на кан и заметила на полу клочки обгорелой бумаги: это были остатки их брачного свидетельства.

Весь следующий день Чунь-тао не отходила от Ли-мао. Вечером, сидя с ним на кане, она вдруг увидела слезы в его глазах.

— Почему ты плачешь?

— Прости! Зачем только мы встретились!

— Никто не винит тебя!

— Вот Сян-гао ушел, а я безногий…

— Не надо так говорить. Он вернется!

— Как бы я хотел этого!

На третий день утром Чунь-тао встала, испекла большую лепешку и сорвала несколько огурцов. Затем вместе с Ли-мао она позавтракала, надела свою старую шляпу и, прихватив корзинку, вышла во двор.

— У тебя настроение плохое, сидела бы дома, — крикнул Ли-мао через окошко.

— Здесь тошно, — отрезала она и вышла за калитку. Трудолюбие всегда преобладало в ее характере, и даже сейчас глубина переживаний не помешала ей приняться за работу. Большинство китайских женщин проводят всю свою жизнь в тяжелом труде, их любовь — слабый росток, спрятанный глубоко в тайнике сердца. Нежиться за расшитым парчовым пологом или в тихом лесу читать стихи о любви может позволить себе лишь императрица или премьер-министр. Чунь-тао не принадлежала к числу женщин, избалованны* жизнью; она не смотрела на мир сквозь розовые очки, как некоторые легкомысленные студентки. На сердце у нее было очень неспокойно.

Глотая пыль, проходила она переулок за переулком, машинально выкрикивая: «Меняю спички на бумагу!.. Меняю спички на бумагу!..» Она даже не замечала старых газет, валявшихся под ногами, а иногда давала больше спичек, чем следовало. День промелькнул незаметно, и вечером Чунь-тао уныло поплелась домой — так воронье возвращается в свои гнезда после грызни на свалке из-за пищи.

Но что это? На калитке новая табличка, хозяин — Сян-гао, хозяйка — Лю. Едва изумленная Чунь-тао вошла во дворик, навстречу ей выбежал Сян-гао.

— Ты… вернулся… — с трудом вымолвила она.

Глаза ее увлажнились слезами.

— Ты мне дороже жизни. И ты нуждаешься в моей помощи, — сказал Сян-гао. — Я не мог тебя бросить.

Эти два дня Сян-гао проблуждал по улицам. Ему казалось, что на ногах у него тяжелые кандалы и он прикован к Чунь-тао. Повсюду его преследовала реклама табачной компании — он не мог ни на миг забыть о Чунь-тао. Сердце его изнывало от тоски.

— Все решено, — послышался голос Ли-мао. — Старший брат Сян-гао здесь хозяин, а я — жилец.

Сян-гао, как обычно, помог Чунь-тао снять со спины корзину и, вытирая катившиеся по ее лицу слезы, проговорил:

— А когда мы вернемся в деревню, Ли-мао будет хозяином, а я — жильцом.

Чунь-тао ушла в дом, умылась и переоделась. Затем уселась с Сян-гао под навесом. Оба они долго обсуждали свои дела, стноили планы, мечтали: если удастся продать бумагу, собранную возле дворца, можно будет открыть на рынке торговлю с лотка, а потом пайти себе дом получше.

На небе догорали звезды. Ли-мао давно спал. В комнату залетел мотылек и взмахами крыльев погасил крошечное пламя коптилки.

— Пойдем и мы спать, — промолвила Чунь-тао.

— Ты ложись, а я разотру тебе ноги.

— Не надо. Сегодня я почти не устала. Вот завтра дел много — мы ведь несколько дней не работали.

— Да… совсем забыл. Пока тебя тут не было, я сходил на Тяньцяо и купил тебе новую шляпу. Вот, погляди! — Сян-гао нащупал в темноте сверток и протянул ей.

— Ладно, сейчас ничего не видно. Утром надену, тогда и погляжу.

В окно вливался дурманящий аромат тубероз. Вскоре все погрузилось в тишину; лишь слышался прерывистый шепот: «Женушка». И в ответ: «Тише! Я тебе не жена».

1934

Юй Да-фу

ФАТАЛИСТ

Учитель начальной школы номер семнадцать города Н. господин Ли Дэ-цзюнь был не в духе. Уныло вышел он из дому и побрел в школу. За завтраком жена подала ему похлебку прямо с огня, такую горячую, что он до волдырей обжег себе язык. А ведь известно, «счастье не ходит вдвоем, беда не приходит одна». Ли Дэ-цзюнь уважительно относился к философии рока.

Когда он вышел из своего переулка и повернул к реке, на берегу с раскидистого дерева сорвалась ворона и зловеще закаркала. Это окончательно вывело его из равновесия. Он проводил ворону сердитым взглядом. А тут еще лучи солнца, выглянувшего из-за крыши дома, ударили ему прямо в лицо. В глазах господина. Ли завертелись радужные круги, шаги спутались, и он упал, зацепившись дырявым ботинком за камень, лежавший у обочины дороги.

— Тьфу, пропасть! Вот уж верно, что беда не приходит одна! — выплевывая набившуюся в рот землю, в сердцах воскликнул господин Ли.

Он хотел было повернуть домой и задать хорошую взбучку жене, бывшей школьной учительнице, которая, произведя на свет шестерых детей, выглядела в двадцать шесть лет шестидесятилетней старухой. Нет, надо спешить, в половине девятого начинается урок. «Цзинь-цзинь-цзинь» — весело и беззаботно прозвенел первый звонок, словно подтрунивая над незадачами господина Ли Дэ-цзюня.

Впопыхах он вбежал в учительскую, стянул с головы старую, заношенную шапку, и от обнажившейся лысины поднялся пар, как от горячих пампушек; еще рывок, два-три прыжка — и он уже в классе, а пар на гладкой поверхности лысины тем временем сгустился в капельки пота.

— Уважаемые ученики… э-хэ-хэ, уважаемые ученики… сегодня мы прочтем… рассказ о птице…

Едва он объявил тему урока, как со второй парты поднял руку один из его питомцев, отъявленный озорник:

— Господин Ли! Позвольте выйти!

Господин Ли возмущенно отбросил в сторону книгу и сделал большие глаза.

— Урок только начался, а ты уже просишься выйти, — повысил он голос.

Но мальчик упорно тянул:

— Господин учитель, мне надо выйти!

После некоторой паузы Ли Дэ-цзюнь скрепя сердце отпустил его.

В полдень, после трехчасовых занятий, когда у него язык отнялся от усталости, он с пухлой пачкой тетрадей в руках, понурившись, отправился домой обедать. А там в это самое время пятый его наследник оскандалился, испачкав штанишки, жена занялась им, и обед, разумеется, запаздывал.

Господин Ли нехотя принялся на пустой желудок просматривать ученические работы — одну, две, три… вот наконец и последняя. Он воодушевился, достал белый лист бумаги и предался вдохновению:

«Я — Ли Дэ-цзюнь, уроженец Лупси. Составил свое жизнеописание и рассказал о самом себе. В годы юности учился. Говорили, что по способностям не имел себе равных, а в старости унижен людьми. Почему удача изменила мне? Почему жалованья не хватает на пропитание жены и детей?… Хотя и говорят, что каждый сам кузнец своего счастья, разве наша судьба не зависит от воли Неба?! Взгляните! Легкомысленные и никчемные люди купаются в роскоши, живут трутнями, судьба вознесла их высоко, их имена ставятся в пример. Тебе же не остается ничего другого, как составлять свое жизнеописание. Кто ты? Безвестный учитель! У тебя в жизни малый успех сменяется горькой неудачей, векселя просрочены, на пустое брюхо ты служишь обществу, угрюмо коротаешь свой век. И если тебе задержат жалованье хоть на десять дней, то — о, горе! — твои останки придется искать в лавке, торгующей сушеной рыбой.[122] И во всем повинна судьба».

Закончив трактат фаталиста, господин Ли взялся перечитывать его, думая при этом о жалованье, которое ему задержали не на десять дней, а па два месяца, о квартирной плате в четыре с половиной юаня, которую он, хоть лопни, должен внести завтра. И тут ему сделалось совсем скверно, будто скрутили его веревками и душат. Он не стал больше править свое сочинение.

— Обедать, пора обедать! — закричал он. — Ах! Еще не готов?… Ты… ты как сонная муха, все у тебя из рук валится, утром за завтраком подала похлебку прямо с огня, теперь — обед никак не приготовишь!

Так бывало всегда: он готов был сгоряча ударить ее, но в глубине души сознавал, что она тоже несчастна, жена бедного учителя, который к тому же вдвое старше ее. А как ей тяжело живется! В доме восемь человек, но нищета не позволяет нанять прислугу. Что же, надо терпеть! Гнев его утих, и он с видом благородного негодования ушел из дому. Случались, правда, в семье и крупные ссоры, когда на каждое его слово жена отвечала двумя-тремя, так что господин Ли Дэ-цзюнь в конце концов умолкал и сдавался. Столь же незавидным было его положение в школе, где даже молодые коллеги и мелкие канцеляристы ни во что его не ставили. От их непочтительности в сердце господина Ли закипал гнев, как вода в чайнике. Но тут обычно у пего начинался приступ кашля, и гнев стихал.

Уже двадцать лет трудился он в начальной школе; на его глазах ловкие коллеги и ученики один за другим пролезали в свет, добивались богатства и почестей, а он еле-еле сводил концы с концами. К счастью, полученный лег двадцать назад, а то и больше диплом об окончании педагогических курсов выручал его каждый раз, когда в школу приходил новый директор, и за ним сохраняли место с жалованьем в тридцать восемь юаней шесть цзяо. В противном случае даже на горячую похлебку, которой он обжегся сегодня утром, ему пришлось бы просить милостыню.

Сердитый оттого, что обед еще не готов и он опять может опоздать на уроки, Ли задумался над тем, как, в сущности, мало веселого выпало на его долю. Шестнадцати лет он пошел учиться па курсы — вот первая радость в его жизни, десять с лишним лет тому назад была свадьба — еще одно радостное событие. Но потом, сколько господин Ли ни напрягал память, больше ничего отрадного он не мот припомнить. Теперь он состарился, па лице, лишенном растительности, пролегли морщины. Будто о ею жизни сказал Конфуций: «В сорок — пятьдесят лет не обрел имени». Он и раньше не мог похвастаться высоким ростом, осанкой, а в последнее время совсем сгорбился и похудел. Штатский френч из грубой материи, который он носил уже лет восемь, висел на нем, как парус на мачте в безветренный день. А поглядишь в зеркало, увидишь желтое, похожее на старушечье лицо. Зубы выпали, скулы торчат, вместо щек — темные впадины. Молодость если и оставила на его лице свои следы, то разве в красоте выразительных глаз, смотревших из-под густых бровей; впрочем, мало-помалу живость в них потухла и сменилась выражением страха, какое бывает у затравленного собаками зверя.

— Ну, что же? Готов наконец обед?

Он уже не впервые сегодня поддевал жену, но странное дело, в ответ она лишь беззлобно отшучивалась. Не выпуская из рук грудного ребенка, она с таинственной улыбкой на лице подала ему обед и чай. Он вытер лысину и принялся за еду, недоумевая, что могло привести жену в хорошее расположение духа. «Вероятно, ее мать приезжает из деревни», — решил было он, но тут же вспомнил, что теща обычно сваливается, как снег на голову, без всякого предупреждения. «А может быть, жена опять беременна?» Нет, только не это, это бы ее не обрадовало. В молчании он закончил обед, перебирая в уме все возможные ответы на загадку, но, почувствовав, что ни один не подходит, не выдержал.

— Послушай, чему ты там радуешься? — спросил он.

— Придешь после занятий, расскажу.

Господин Ли был совсем сбит с толку и послеобеденные уроки провел весьма рассеянно.

Но вот в три часа прозвенел звонок, и он, подхватив кипу ученических сочинений, направился домой, чему-то довольно ухмыляясь дорогой. На этот раз отгадывать пришлось его жене, но она живо сообразила, в чем дело:

— Тебе выдали жалованье за два месяца!

И пока он вынимал из кармана заношенного френча несколько истрепанных кредиток, жена раскрыла тайну, которую скрывала от него больше месяца. Оказалось, что, когда ее мать приезжала в последний раз в город за покупками, она подарила их младшему сынишке серебряный юань. Жена после долгих раздумий решила купить на эти деньги билет авиационной лотереи, разыгрывающейся как раз сегодня.

Господин Ли, который верил в судьбу, при этом сообщении совсем потерял голову: а вдруг перевернется вверх тормашками вся философия его жизни, превратившись в свою противоположность — «счастье не приходит одно». Ведь сегодня он и жалованье получил, и очень вероятно, что его лотерейный билет выиграет. Чрезвычайно возбужденный, он наспех поужинал и помчался в магазин, где продавали лотерейные билеты, не переставая на ходу твердить: «Сто сорок тысяч триста двадцать. Сто сорок тысяч триста двадцать!»

Перед ярко освещенной витриной он замялся и несколько раз прошел мимо красной вывески с золотыми иероглифами — ему еще ни разу не приходилось иметь дело с лотерейными билетами, и он трусил, опасаясь нарваться на неприятность. Наконец собравшись с духом, он откашлялся и робко обратился к человеку, стоявшему за прилавком:

— Есть ли у вас таблица сегодняшней лотереи?

Молодой приказчик уставился на господина Ли с таким видом, будто нашел в нем что-то необыкновенно комичное, и, прыснув от смеха, покачал головой. Ли Дэ-цзюню стало не по себе, и он не осмелился больше расспрашивать. Он вышел из магазина расстроенный и решил навести справки в другом месте.

Ни на кого не глядя, он свернул на оживленный центральный проспект и вдруг на левой столоне у одного из входов в большой магазин увидел на красной полосе бумаги написанные раствором извести арабские цифры — 140 320.

— Ах! — вырвалось у него. Он широко раскрыл глаза и, приблизившись, посмотрел еще раз при свете фонаря. Сомнений пет, это магазин лотерейных билетов, известка на вывеске еще не просохла, очевидно, этот номер недавно передали но телефону из Шанхая, где разыгрывалась лотерея. Сто сорок тысяч триста двадцать! Сто сорок тысяч триста двадцать, Нет, он не ошибался. Его охватила дрожь, лицо покрылось мертвенной бледностью. «Да ведь это пятьдесят тысяч юаней! Пятьдесят тысяч!» Он прирос к месту, и неизвестно, сколько бы так простоял, если бы из столбняка его не вывели голоса.

— Сто сорок тысяч триста двадцать, — сказал кто-то, — вот узнать бы, кому достался главный выигрыш.

Другой голос заметил:

— Интересно, а выпадали ли уже выигрыши поменьше?

Господина Ли, слышавшего этот разговор, стало так трясти, что он и шагу ступить не мог. Пришлось нанять до дому рикшу, такую роскошь он позволял себе не чаще одного раза в два-три года, но тут была не была, решил он, ведь сегодня его билет выиграл. Дорогой его била лихорадка, и он несколько раз чуть не вывалился из коляски. Придя постепенно в себя, он внезапно почувствовал, что его бросило в жар. Ему показалось, что огни по обеим сторонам улицы закружились, заплясали: прохожие пронзали его острыми, как шило, взглядами и на все лады повторяли: «Ли Дэ-цзюню достался главный выигрыш! Главный выигрыш».

Коляска подкатила к дому, он сошел с подножки и, едва передвигаясь на ослабевших, ватных ногах, двинулся к калитке.

— Эй! Выходи, скорей выходи! — прерывающимся голосом звал он жену, то и дело спотыкаясь и падая. Пока жена с ребенком на руках расплачивалась с рикшей, он, потеряв в темноте свою старую шапку, с трудом справившись с волнением, вошел в комнату.

— Выиграл! Выиграл! Номер — сто сорок тысяч триста двадцать…

Голос его срывался, и понадобилось немало времени, прежде чем он выговорил эти отрывочные фразы. Его нервное возбуждение тут же передалось жене, она выронила из рук ребенка. Раздался пронзительный визг. Молча глядя друг на друга, супруги замерли. Господин Ли заговорил первым:

— А где же билет? Дай проверю номер, действительно ли сто сорок тысяч триста двадцать?

Жена, стряхнув с себя оцепенение, подняла ребенка, а потом достала из-под подушки помятую пеструю бумажку. Выхватывая друг у друга билет, они поднесли его поближе к керосиновой лампе. Действительно, на билете стояли красные арабские цифры 140 320.

— Как нам повезло! Теперь ты сможешь сшить себе новый френч, о котором давно мечтал, — произнесла жена.

— Пятьдесят тысяч юаней, — подхватил господин Ли. — Да что там френч, теперь ты сможешь нанять прислугу, купить себе теплое пальто на меху!

— А ведь еще надо одеть детей?

— Хорошо бы открыть бесплатную начальную школу!

— Половину надо отдать матери.

— Ну, половину, — это много, что она будет делать с двадцатью пятью тысячами юаней?

— А разве ты забыл, что тот юань подарила нам мать?

— Но билет все-таки купила ты!

— А сколько у меня еще родных по отцовской линии. Если считать по тысяче на семью, то надо, по крайней мере, двадцать тысяч.

— Так что же у нас останется? Каких-нибудь пять тысяч!

— А разве пять тысяч мало?

— Эх-хе-хе, — закашлялся господин Ли. Это всегда означало, что он чем-то недоволен.

Они замолчали, настороженные, готовые снова заспорить. Наконец жена спросила:

— А где получают деньги?

— В Шанхае. Завтра отпрошусь с уроков и поеду за деньгами.

— Я тоже поеду.

— А тебе зачем?

— Ты едешь, а почему мне нельзя?

В лампе что-то треснуло, видимо, керосин уже выгорел. Язычок пламени становился все меньше, а потом и совсем погас. В комнате стало темно, только лунный свет пробивался в окна.

Через три дня, когда перед таблицей выигрышей у дверей шанхайского магазина собрались владельцы лотерейных билетов, выяснилось, что главный выигрыш выпал на номер 146 326, а не 140 320 (господин Ли ошибочно принял цифру 6 за нуль) и не достался никому, так как лотерейный билет с этим номером никем не был куплен.

У ворот начальной школы номер семнадцать в этот вечер бросился в речку человек небольшого роста. Случилось это вскоре после прибытия поезда из Шанхая.

Наутро сторож, подметая школьный сад, обнаружил на берегу труп мужчины с непокрытой головой, крепко зажавшего в кулаке лотерейный билет 140 320.

Потом рассказывали, будто по вечерам гуляющие по берегу реки встречают пожилого человека небольшого роста в стареньком френче, который, задыхаясь от кашля, предлагает всем купить у него лотерейный билет. Поздних прохожих в этих местах заметно поубавилось.

1935

Ван Лу-Янь

БОЛЕЗНЬ

Ты снова просишь рассказать тебе историю из моей жизни — эти истории тебе очень нравятся!

Но не будь таким доверчивым, знай, что многие из них просто придуманы. Они всего лишь развлечение после солидней выпивки и обильного угощения, и не следует их принимать всерьез. Кто-то сказал однажды, что жизнь человека похожа на театральное зрелище, так же забавна. Любой рассказ, пусть даже не придуманный, не больше чем веселый анекдот; что в нем можно найти интересного? Ты вот других отказываешься слушать, говоришь — им со мной не сравниться. Поверь, ты ошибаешься. Я не профессиональный рассказчик, не доктор разговорных наук, удостоенный этого звания где-нибудь в Америке или, скажем, в Англии, я даже не прошел специального курса ораторского искусства. Мои истории не построены по математической формуле, вроде: «х» плюс «у» или «х» минус «у» равняется «z»; женщина плюс мужчина — это любовь, а двое мужчин и женщина — треугольник. Это все не по мне. Я рассказываю то, что взбредет в голову, так что не уверяй, будто другим со мной не сравниться. Ты удивишься, если я скажу, что два года назад я щупал пульс и выписывал рецепты.

Так вот, сейчас ты узнаешь историю, которая случилась со мной в бытность мою врачом. В ней нет и доли вымысла, от начала до конца чистейшая правда.

Итак, два года назад я был врачом. Но я не следовал традициям, не преклонялся перед авторитетами. Диплом врача я купил — теперь об этом можно сказать открыто. Лечил я примерно так, как рассказываю истории — как бог на душу положит. Вздумай кто-нибудь проэкзаменовать меня, я наверняка получил бы самую низкую оценку. И все же не презирай меня, я был искуснейшим врачом! Не веришь? Спроси любого, кто меня знал! Практиковал я в городе Уличжэне. Там были еще врачи, но доверяли мне одному и обращались с любой болезнью. Богатые присылали за мной паланкин. Я всегда был рад помочь человеку, трудился не покладая рук, часто не успевал поесть, даже поспать. Сам не знаю, как это у меня все так удачно получалось.

Ты спросишь, почему я бросил практику, если дела шли хорошо? Признаться, на это есть причины… Я уже сказал, что не был специалистом, случись непредвиденное — все бы раскрылось… Но сейчас это уже не важно. Одним словом, я был знаменитым врачом, прилично зарабатывал, купил участок земли, построил дом… Да, денег я зарабатывал немало, но, говоря по совести, не так уж и много — грабители на мне не разжились бы.

Эх-хе-хе, лишнее болтаю, пора и к делу.

Ты не устал? Может, пет настроения слушать, ляжешь пораньше? Жизнь своего требует. Хочется спать — спи, здоровье превыше всего… Кто крепок телом, к тому болезнь не пристанет, и можно тогда многое сделать. Как врач, я лучше других это знаю. Может быть, и не следовало так говорить… Ну да ладно, если есть желание, слушай…

Только погоди немного, дай с мыслями собраться. Как бы это поинтересней рассказать! Нет, лучше опишу все, как было. Зачем выдумывать?

Итак, слушай внимательно!

Два года назад я практиковал в Уличжэне, считался первоклассным лекарем. Люди обращались ко мне за помощью, за лекарствами. Но об этом я уже говорил.

Однажды у хозяина гастрономической лавки слег отец в сильном жару. Никто не знал, что за болезнь. Хозяин лавки А-старший по прозвищу Обрубленный Язык среди ночи пришел за мной с паланкином. Все в округе знали, что он заика. Старшим его называли потому, что он был старшим братом в семье. Когда, заикаясь, он силился что-нибудь сказать, лицо его багровело, на тощей шее вздувались жилы. Понять его было нелегко, и все предпочитали догадываться по жестам о том, что он хотел сказать. Отец его серьезно заболел, и в сильном волнении сын сам пришел зa мной.

Близилась полночь. Дело было в декабре, на дворе стоял жестокий мороз. Я с головой залез под шелковое ватное одеяло, но никак не мог согреться. В ворота неистово забарабанили. Я в страхе проснулся. «На грабителей не похоже», — думал я, затаив дыхание, и вдруг услышал голос за воротами: «О-о-о-ткройте… д-д-д-доктор!..» Я тут же велел открыть ворота. А-старший ворвался в комнату, по лицу его катились капли пота. Как я уже сказал, дело было в декабре. И если среди ночи да еще в такой мороз приходят к доктору, значит, в доме тяжелобольной. К тому же А-старший обливался потом — видимо, очень спешил. Теперь я уже дрожал не только от холода, но и от страха, думая о том, что с моими скудными познаниями должен оказать помощь тяжелобольному.

— Какое-нибудь важное дело, хозяин? — спросил я, словно ни о чем не догадываясь. Как будто какое-то другое дело могло его привести среди ночи, в третью стражу. Но он не сказал, что отец болен, а мы, врачи, первыми обычно не заговариваем о болезнях. Врач заинтересован в больных: ведь чем их больше, тем выше его доход. Из всех времен года врачи предпочитают лето, раннюю весну и начало осени. Летом часто свирепствует холера, ранней весной одолевает простуда, в начале осени вспыхивает дизентерия. Эти болезни легко передаются, достаточно слечь одному, двоим, чтобы зараза распространилась. Мы кое-как считаем пульс, задаем несколько ничего не значащих вопросов, прописываем давно известное лекарство. Если больного удалось вылечить — все восхищаются твоим искусством; если он умер, то говорят: «Болезнь тяжелая, сейчас все болеют! Стихийное бедствие!»

Самое скверное для нас время — зима, — мало работы. Если кто и заболеет — недуг, как правило, трудноизлечимый. Но отказаться нельзя — даже в холод, в глухую ночь надо идти к больному. А все эти проклятые деньги! Из-за них и мучаешься.

Опять я отвлекся. На чем же я остановился? Ах да, я спросил: «Какое-нибудь важное дело?»

Он ответил, вернее, промычал что-то нечленораздельное. Он стоял посреди комнаты, как истукан, с побагровевшим лицом, скривив рот и шевеля губами, не в силах издать ни звука; так бывает в кошмарном сне, пытаешься бежать от опасности и звать на помощь, а ноги и голос не слушаются.

— Что случилось? — уже нетерпеливо спросил я, продолжая притворяться непонимающим, а про себя твердил: «Вот напасть, вот напасть».

— Э-э-э… — Он открыл рот, сдвинул брови, наклонил голову, напряг все силы, но ничего не мог сказать и жестами умолял меня идти за ним.

Это мне не улыбалось. Я уже сказал, что сразу сообразил, в чем дело, но прикидывался, будто ничего не понимаю.

— Говорите же! Что там случилось?

— Э-э-э. — Он покачал головой. Потом наконец выдавил из себя: — За-за-за… заболел!

— Кто заболел? Чем? Опасно? — допрашивал я, втайне надеясь, что, может быть, удастся отвертеться.

— Да… — Он жестами изобразил усы и бороду, давая понять, что заболел отец. — О-о… опасно!

— Чем заболел? Говорите же скорее!

— Не-не-не… — Он замотал головой и выпучил глаза в чрезвычайном волнении. — Ннннне знаю!

— Не знаете? Должны же быть какие-нибудь признаки! Озноб, головная боль, понос? Хотя бы это можно знать!

— Ж-жар!

— Поноса нет?

Он покачал головой.

— Живот не болит?

Он опять покачал головой.

— Ну, это не опасно! — заявил я. — Утром посмотрю. А сейчас ночь, да еще мороз.

Этот больной меня совсем не устраивал. Когда зимой у человека высокая температура, трудно поставить диагноз. А стариков лечить вообще трудно. Определишь болезнь, дашь лекарство, чтобы сбить температуру, а он начинает дрожать от холода. Дашь согревающее — опять не годится! Сердечное пламя сжигает больного, от него так и пышет жаром. Пропишешь потогонное, он слабеет — того и гляди, дух испустит. С такими больными одна морока. Лечишь-лечишь, а они и не думают поправляться. И во всем винят лекаря. Разве им понять, что такие больные легко могут отправиться на тот свет? Вот почему врачи боятся стариков — болезни у них, как правило, какие-то непонятные. Лучше лечить женщин и детей. Болезни женщин на девяносто девять процентов связаны с нерегулярными месячными. А у детей всегда полно глистов, ведь они тащат в рот что попало. Не глисты, так испуг!

Ох, опять заговорился!

Я, кажется, уже сказал, что ответил ему: мол, болезнь несерьезная, приду утром. И что ты думаешь? Обрубленный Язык так разволновался, что совсем потерял дар речи, только топал ногами, шевелил бровями и отчаянно жестикулировал. Мне стало его жаль: заике куда хуже, чем немому. Тот хоть умеет объясняться с помощью рук и живет в свое удовольствие, — никто не заставляет его говорить. Заике даже хуже, чем тяжелобольному.

У лавочника был такой скорбный вид, что сердце мое смягчилось.

— Где же найдешь паланкин в глухую полночь?

— Есть, есть, есть! — радостно выпалил он, указывая на улицу.

Теперь уже нельзя было не пойти. Я кое-как сполоснул лицо, выпил чашку вина, чтобы согреться, и закурил сигарету. Накинул меховой халат, куртку и шапку, сел в паланкин и, завернувшись в ковер из тигровой шкуры, плотно закрыл дверцу. И все же мороз пробирал до костей. Земля покрылась льдом, шаги гулко отдавались в морозном воздухе. А-старший, тяжело дыша и отдуваясь, шел за паланкином вместе с носильщиками. Мне снова стало жаль его — он, хозяин лавки, человек с положением, богатый, а ходит за моим паланкином как слуга. Всякая профессия имеет свои преимущества. Нуждаешься во мне, хочешь не хочешь — кланяйся. Если бы, оставшись без гроша, я среди ночи пришел к нему просить взаймы — не известно, как бы он со мной поступил. Да и я бы к нему не пошел, если бы он сам не явился, а просто прислал паланкин, даже самый роскошный.

Да, значит, несли меня в паланкине. Вскоре мы добрались до дома лавочника. Никто не спал, все с заплаканными, опухшими глазами суетились вокруг больного. Пичкали его то трепанговым супом, то ореховым отваром, то кашей из семян лотоса. Но старик ничего не принимал. Он весь горел. Пульс был неровным. Выяснилось, что уже четыре дня у него нет стула и моча красного цвета. Спрашиваю: не перегрелся ли, не продуло ли его, — отвечают, нет. Может быть, съел что-нибудь несвежее? Говорят: «В первый день, как заболел, дали ему немного жареного мяса». Не было ли кашля, мокроты? «Поначалу были. Что у него за болезнь, доктор?»

Что за болезнь? Одному Небу известно! Как я могу определить? Если не было ни охлаждения, ни перегрева, и больной не съел ничего несвежего, разве узнаешь, что у него за хворь! Помедлив, я снова пощупал пульс и погрузился в размышления. Потом произнес несколько заученных фраз:

«Левый пульс — темное начало, правый пульс — светлое начало. Темное начало в легких, светлое — в желудке; если темное и светлое начала не гармонируют — образуется огонь, а огонь порождает жар. Из пяти элементов — металла, дерева, воды, огня, земли — у больного не хватает огня и воды, потому что годами он стар и дух его слаб. Левый пульс особенно силен, жар из легких поднялся вверх, и недостаток воды мешает справиться с ним. В этом причина болезни. Надо избавиться от мокроты, очистить легкие. Тогда вода одолеет огонь, он отступит, жар спадет, и больной и без лекарств поправится».

И все же я прописал тринадцать лекарств, не забыв мандариновый черенок, женьшень, цветы белой хризантемы, тальк. Я уже говорил, что действовал наобум. У меня ведь не было настоящих знаний. Но мне верили, называли волшебным доктором.

— А болезнь не опасна? — приставали ко мне родные.

— Нет, не опасна!

Все врачи отвечают так, пусть даже больной находится при последнем издыхании. Люди понимают, что мы говорим это для их успокоения, и, если больной умирает, не удивляются. Когда же больной поправляется, мы самодовольно замечаем: «Я же говорил, что болезнь не опасна!» А они с величайшей признательностью отвечают: «Наше счастье, что встретился такой искусный доктор».

— Давно у пего жар? — продолжал я расспросы.

— Два дня.

Я тотчас же воспользовался этой лазейкой и раздраженно спросил:

— Почему меня сразу не пригласили?

Эти слова обеспечивали путь к отступлению. Если больной умер, мы обычно упрекаем родных за то, что нас вовремя не позвали. В этом случае ответственность падает на них, а мы умываем руки. Другое дело, если больной поправился. Ведь это доказывает, насколько глубоки познания врача! В таких случаях мы говорим: «Считайте, что вам повезло. Еще несколько часов — и ничего нельзя было бы сделать». Не обязательно упоминать о собственных заслугах, родственники все равно будут с благодарностью твердить: «Какое счастье, что доктор такой опытный!»

Итак, я сделал назначения и в том же паланкине поехал домой. Нечего и говорить, что уплатили мне вдвое больше обычного. А-старший вышел проводить меня и довольно долго плелся за паланкином, а потом, низко поклонившись, вернулся домой. Я сочувствовал этому человеку: редко встретишь таких добряков — ведь отец его в преклонном возрасте, от пего, право же, толку никакого. Я видел много больных стариков, но ни один из сыновей не волновался так, как А-старший. Некоторые даже тайком молились, чтобы отец поскорее умер! Какой сын может сравниться с А-старшим! Плохо только, что он заикается, особенно при сильном волнении. Н-н-не знаю, п-п-почему… Я, кажется, уже сам стал заикаться. Хотел сказать, что не знаю, почему хорошие люди, как правило, имеют физические недостатки или умирают преждевременно, а у дурных людей от рождения и язык бойкий, и здоровье отменное. Если сомневаешься, могу привести пример. Не беспокойся, я не слишком отвлекусь от рассказа. Хочу ввести в него еще одно действующее лицо. Тоже не выдуманное. Желаешь знать, что это за человек? Не торопись, дойду и до него. А пока слушай!

В ту же ночь отец А-старшего принял мое лекарство, но ему стало хуже. На следующий день за мной снова приходили в десять утра и в пять вечера.

«Проклятие, — думал я. — Разве есть на свете лекарства, которые сразу вылечивают!» Я уже говорил, что писал рецепты наобум, и вполне понятно, мне не хотелось снова идти к старику, но я не устоял перед бесконечными слезными просьбами А-старшего. Ох, и натерпелся же я страху! У ворот А-старшего стояли два паланкина. Один — больничный, обтянутый белой материей, с красным крестом.

Ну и дела! Значит, вызвали врача европейской медицины — мне уже не доверяют. Но это бы еще полбеды; гораздо хуже, если новый врач скажет, что у старика огонь в желудке, а не в легких, как считаю я, правда, легкие и желудок рядом. Еще хуже, если он признает огонь в кишках или почках.

Пока я размышлял, как поступить, носильщики опустили мой паланкин.

— Кажется, пригласили врача европейской медицины? Тогда мне здесь делать нечего, — обратился я к А-старшему, не желая выходить из паланкина.

Тут я почувствовал, что краснею, но сразу же взял себя в руки: ведь я немало повидал на своем веку, умею собой владеть.

— Н-н-н-не обращайте на него внимания, я не верю европейской медицине! Мерзавец! — Он побагровел и сердито топнул ногой.

Я хотел его еще кое о чем спросить, но он так заикался, что на ответ понадобился бы целый час. Из ворот то и дело выходили люди, и, чтобы не вызвать подозрений, я вынужден был поступиться самолюбием и войти в дом. В наше время нужно уметь поступаться самолюбием, иначе не проживешь! Уж поверь мне!

Ты спрашиваешь, что было дальше? Слушай. Скрепя сердце я вошел в комнату, где лежал больной. Врач в белом халате сидел на краю постели, держа в одной руке руку больного, в другой часы. Услышав мои шаги, он обернулся.

О Небо! Пути твои неисповедимы! Это был старина Чжан! Кто такой старина Чжан? Сейчас узнаешь.

Мы с ним земляки, он моложе меня на два года. В школе мы сидели на одной скамье, спали в одной комнате, на одной кровати, ели за одним столом. Он не любил корпеть над книгами, предпочитал игры да забавы. Учился плохо, никак не мог постичь латынь. Когда мы окончили среднюю школу, нам было за двадцать, мы были уже женаты, имели сыновей, и о дальнейшей учебе никто и не помышлял. Дома нас не обременяли делами, иногда мы помогали людям писать письма, выполняли частные поручения. Потом отцы наши умерли, мы обеднели, приходилось даже голодать. Тогда мы всполошились и стали подумывать о каком-нибудь серьезном занятии. Слишком поздно! Нам было уже около тридцати, ум отупел, чувства охладели. Какая уж тут учеба! Что делать? И вот мы надумали зарабатывать деньги обманом: я в качестве врача-специалиста по китайской медицине, он — по европейской. Мы раздобыли денег, раззвонили везде, что едем в столицу изучать медицину, и покинули родные места. В столице мы прожили год. Не буду рассказывать, какую жизнь мы там вели — только Владыкам неба и земли это ведомо. Через год вернулись домой; считалось, что мы кончили ученье.

Старина Чжан повесил вывеску, на которой красовались большие золотые иероглифы: «Профессор медицинских наук». У врача китайской медицины не могло быть такого высокого звания, и на моей вывеске значилось лишь: «Столичный доктор — целитель всех страждущих». Стены наших домов были увешаны благодарственными адресами, якобы преподнесенными людьми, которых мы вылечили. На самом же деле мы приобрели их за деньги. В адресах числились не только выдуманные, но и действительные имена. Однако люди, чьи подписи стояли под адресами, так ничего и не узнали о них до конца своей жизни. Провинциалы все принимают за чистую монету, молва о нас быстро распространилась — и дела пошли как нельзя лучше.

Года через четыре я по некоторым соображениям перебрался в другое место, а еще через два года обстоятельства заставили меня поселиться здесь, в Уличжэне. Мы с Чжаном были добрыми друзьями, почти братьями, но, занятые работой, потеряли друг друга из виду. Я не имел о нем известий с тех пор, как снова покинул родную деревню. К тому же мы оба писать не любили и, если выдавалась свободная минутка, предпочитали играть в мацзян. И вдруг старина Чжан в доме А-старшего! Просто невероятно. Я даже испугался, увидев его.

Но хватит об этом. Слушай, что было дальше.

Итак, я испугался. Старина Чжан тоже порядком струхнул; я заметил, как забегали его глаза. Он встал и вежливо поздоровался, будто с незнакомым человеком. У нас уговор был: если встретимся ненароком при таких вот обстоятельствах, делать вид, будто мы не знакомы и враждебно друг к другу настроены. Тогда одинаковый диагноз, который мы ставили, уже ни у кого не вызывал сомнений. Если же Чжан не успевал поставить диагноз, как было в тот раз, он высокомерно изрекал:

— Эту болезнь европейская медицина называет ластания каста, по латыни msdlaezyxgp. Позвольте узнать, каково ваше мнение? — Он спросил так, будто экзаменовал меня, голосом, полным презрения.

— Полагаю, что это огонь в легких, — ответил я.

— Так, так, неплохо. Ластания каста в переводе на язык европейской медицины значит воспаление легких. Воспаление — и есть огонь, а огонь то же, что воспаление. Чтобы излечить болезнь, надо водой отогнать жар.

— Соответствующие рецепты я прописал вчера ночью!

— В таком случае с вашего разрешения я применю наружные средства. Вы будете гасить внутренний огонь, я — унимать внешний жар.

На этом наша сделка завершилась.

— Прекрасно!.. В таком случае попросим врача европейской медицины сделать укол! — раздался вдруг чей-то голос, повергший меня в смятение.

Я быстро оглянулся и увидел молодого человека в европейском костюме. Ведь у дома, как я уже сказал, стояло два паланкина, но при виде старины Чжана я обо всем забыл. Молодой человек был горбат, худ и близорук. За толстыми стеклами очков глаз почти не было видно, словно они были закрыты.

«О Небо! — со вздохом подумал я. — Откуда взялось это жалкое подобие человека? Лучше умереть, чем быть таким уродом!»

Но не все рассуждают, как я. Подумай только, такой заморыш, а за модой следит, одет в новенький с иголочки европейский костюм, на шее — черный галстук бабочкой; волосы напомажены, благоухает духами. И, поди, считает, что за всем этим не видно его безобразия! Ха-ха, надень он короткую куртку и штаны, как нищий, — может быть, его уродство было бы не так заметно.

Оказалось, это А-второй, родной брат А-старшего. Что старший, что младший — оба богом обижены! А-старший вспылил, затопал ногами:

— Т-т-ты… ты мерзавец! Хо-хочешь погубить м-моего отца?

— Он и мой отец! Я тоже хочу его спасти! И нечего молоть чепуху!..

— О-о-он тяжело болен, а ты, мерзавец, предлагаешь делать укол!.. Хочешь в могилу его свести!..

— Укол — единственное спасение! Спроси у доктора! Никакое лекарство не действует так быстро, как укол! Через полчаса он уже окажет действие! Верно, доктор?

Старина Чжан кивнул.

— Н-н-не позволю! — крикнул А-старший, скрипнув зубами.

— Нет, укол необходим! Я хочу спасти отца! — А-второй гордо поднял голову и пошел на А-старгаего.

— Н-н-не позволю! Ты хочешь убить отца!

— Это ты хочешь его убить! Пригласил китайского врача и совершенно не считаешься с моим мнением. Ты вызвал меня телеграммой! Неужели на похороны?

— Не болтай! Н-не болтай! Ч-ч-что ты смыслишь в этом?!

— Во всяком случае, больше тебя! Деревенщина! Ты и в школе никогда не был. За околицу носа не высовывал! Что ты понимаешь! Сейчас признают только врачей европейской медицины, а китайских лекарств за границей давно уже никто не принимает.

— Т-т-ты подлец! Мы с отцом за-за-зарабатывали деньги, посылали тебе, чтобы ты мог учиться, а ты приехал надо мной издеваться! Наши предки пили только китайские лекарства! Иностранных в рот никто не брал! — А-старший так рассвирепел, что готов был ударить брата.

— О великий Будда! — со слезами па глазах взмолилась мать. — Ради вашего отца не шумите так! Дайте ему покой! Помрет он от ваших ссор! Одолела его болезнь, а вы про какие-то лекарства да уколы толкуете! Лучше позеолили бы мне сходить в храм богини Гуаиьинь за святой водой. Почему вы мне не верите? Безмерно милосердие богини, оно спасет вашего отца. Богиня услышит мою молитву; ведь ваш отец за всю жизнь ни разу не согрешил, вы — почтительные сыновья, а я всегда ем только постное и читаю священные книги. Никакая медицина не поможет, ни китайская, ни европейская. Только богиня Гуаньинь! Я верю ей одной! Послушайте меня! Не спорьте! Кто помешает мне пойти в храм, тот мне не сын!

Из глаз ее полились слезы. Будучи почтительными сыновьями, братья не посмели перечить матери и, взволнованные, лишь растерянно смотрели друг на друга.

Тут в разгогор вмешалась старшая дочь. Она, видимо, была умнее братьев и, не переча матери, стала ее уговаривать:

— Мама! До храма Гуаньинь пятнадцать ли, а на молитву в паланкине не ездят! Успеете ли вы со святой водой? Ведь в ваши годы до храма быстро не дойдешь. Лучше дадим отцу немного отвара из женьшеня!.. Скажите, господа врачи, права я?

— Что такое женьшень! — возразил А-второй. — Обыкновенный корень! Какая от него польза! Верно, доктор Чжан?

Мой коллега не издал ни звука, лишь тупо уставился на меня: вид у него был унылый. Меня же вопрос сразу отрезвил: ведь, в конце концов, я — врач! А я и забыл об этом. Как посторонний, я слушал их спор, думая: «Чем все это кончится, ведь каждый из них по-своему прав».

— Мне кажется, все правы, — ответил я. — Все хотят, чтобы больной поправился. Мы, врачи, хоть и не родня ему, а стараемся помочь. Но поскольку разгорелся спор, спросим лучше больного, чего он хочет!

Все сразу успокоились, словно признав меня своим судьей.

Больной, который лежал в забытьи, вдруг приподнял голову и шевельнул рукой, подзывая нас. Мы немедля исполнили его желание.

Старик заговорил хрипло, медленно, с большим трудом:

— Я все слышал. Не надо напрасно волноваться. Наша жизнь во власти Неба. Покоримся же судьбе.

Он устало закрыл глаза и умолк.

— Вечно покоряться судьбе! — в сердцах сказала мать, отходя от постели. — Нет, я сделаю по-своему. Решено!

Она поспешила в свою комнату, взяла курительную свечу и ушла. Никто не осмелился ее остановить.

Сестра А-старшего достала из шкафа корень женьшеня и пошла на кухню готовить отвар. Я решил уйти. «Смоюсь, пока не поздно. Старик наверняка умрет, а тащиться на похороны нет охоты». Но пе успел я дойти до дверей, как меня остановил А-старший. Сунув мне в руку пачку денег, он взмолился:

— На-напишите рецепт, доктор, спасите моего отца!

Мог ли я отказать ему? Он повел меня в соседнюю комнату, и я кое-как нацарапал рецепт. А-старший проводил меня до ворот и немного прошел за паланкином.

Теперь в комнате больного оставались только Чжан и А-второй. Ты спросишь что они там делали? А-второй заставил все же старину Чжана сделать больному два укола. Чжан потом по-дружески рассказал мне об этом.

Хочешь знать, что было дальше? На все воля Неба! Заболел старик, который давно уже смотрел в могилу. Как назло, попался ему такой лекарь, как я. Я и сам мог ускорить его смерть, так тут еще на его голову свалился Чжан, с позволения сказать, врач европейской медицины. Вдобавок подоспела святая вода богини Гуань-инь и отвар женьшеня! О Небо! Такой осады, такого нападения с фронта, с тыла, и с флангов не выдержал бы человек железного здоровья! Разумеется, старик скончался! К счастью, никто не винил нас со стариной Чжаном в его смерти. А-второй ругал А-старшего за то, что тот заставлял отца пить китайские лекарства. А-старший ругал А-второго за то, что тот велел делать уколы. Дочь упрекала мать, мать — дочь.

Старого лавочника сгубили его же близкие — таково было общее мнение. Говорили, что родные умершего окончательно перессорились между собой, скандал был страшный. К счастью, это не повредило ни мне, ни Чжану.

Не смейся и не думай, что его родственники глупы. По сути дела, все это прекраснейшие люди, порядочные и честные. Таких редко встретишь! Но я вовсе не советую следовать их примеру, не для того я все это тебе рассказывал. Хорошо, конечно, быть порядочным. Но, повторяю, не к тому я поведал тебе всю эту историю. Теперь ты знаешь, каким я был плохим врачом. Только не вздумай надо мной смеяться. Моя история, не в пример другим, похожим на нее, правдива.

Впрочем, это неважно. Главное, что это фарс, потому что с глубокой древности и до наших дней человеческая жизнь — сплошной фарс. Мой же рассказ — один из забавных эпизодов. Хочешь, верь, хочешь, не верь. Мне все равно. Я лишь рассказал тебе один из случаев моей жизни.

А теперь прощай!

Цзян Гуан-цы

НA РЕКЕ ЯЛУЦЗЯН

В тот год во втором семестре наше студенческое общежитие перевели в женский монастырь. В Москве очень много монастырей и церквей, говорят, больше тысячи; сам я, конечно, их не считал. До революции сии обители благости господней почитались неприкосновенными святынями, как и наши храмы до создания Китайской республики.[123] Но потом, когда к власти пришли атеисты, монастыри постепенно лишились своего величия. Прежде, бывало, нога иноверца не смела ступить под их своды, а сейчас наша безбожная компания расположилась на запретной территории и без всякого почтения отпускала шутки но адресу затворниц и изображений святых, что, наверное, было неприятно господу богу.

Наше новое жилище находилось недалеко от Тверской улицы: просторный двор, весь в зелени, будто сад, а вокруг — множество домов. Я имел обыкновение каждое утро, чуть выдавалась свободная минутка, прогуливаться по двору. Здесь жило свыше четырехсот монахинь. Худые, желтые, в черных одеяниях, повязанные черными платками, надвинутыми на самое лицо, они производили жалкое впечатление. Среди них оказалось несколько довольно молодых хорошеньких женщин, за которыми студенты были не прочь поухаживать. Как-то вечером, возвращаясь домой, я заметил во дворе нашего студента и монашку лет двадцати. Они стояли под деревом и смеялись, по, увидев меня, поспешили спрятаться. Мне стало неловко. «Впрочем, сами виноваты, — подумал я. — Нашли место…»

Однако на будущее я решил в таких случаях держаться тактичнее. Если не можешь быть полезен людям — так хоть не мешай им. Да и монахиням живется здесь так безрадостно, так тоскливо…

В тот же вечер повалил снег, ударил мороз. Мы жили в комнате вчетвером: кроме меня, еще один китаец, некто Ц., кореец и перс. Мы все делали сами: подметали пол, топили печку — словом, не были белоручками. Вот и сейчас мы быстро развели огонь, подбросили березовых поленьев и, рассевшись вокруг печки, завели беседу. Как и положено молодым людям, собравшись вместе, мы начали говорить о девушках.

— Слушай, как тебе нравится Анна?

— Ну и красотку я встретил на улице! Глазки блестят, как звездочки.

— Не посвататься ли?

— А я знаю, по ком ты вздыхаешь.

— С одной стороны, жениться вроде бы неплохо, зато с другой…

С чего бы ни начинался разговор, мы неизменно возвращались к этой теме. Тут перс обычно воспламенялся. Он начинал оживленно жестикулировать, ерзать на стуле, не оставаясь спокойным ни на минуту. А кореец отмалчивался. Я обратил внимание, что, как только речь заходила о любви, лицо его омрачалось, глаза становились печальными. Не раз я спрашивал его:

— Ты чего нос повесил?

Он натянуто улыбался или отделывался одной фразой:

— Да нет, ничего.

Ему явно не хотелось откровенничать; было ясно, что он пережил большое горе и его душевная рана не затянулась до сих пор.

Корейца звали Ли Мэнхан. Ему исполнилось двадцать два года. Он был красив, и в манерах его сквозило что-то нежное, женственное. Разговаривая, он часто краснел, и я в шутку называл его своей женушкой. В ответ на это обращение он всякий раз улыбался и заливался краской, однако не сердился и не бранился. Я относился к нему слегка покровительственно, но любил его и был с ним очень близок.

К тому же я уважал его за трудолюбие, за широту души, за сдержанность — качества, которых мне самому не хватало. Он никогда не утомлял меня. Что-то трогательное было в этом парне, что вызывало невольное чувство расположения, желание позаботиться о нем.

Итак, мы сидели вокруг печки и болтали. Перс Султан-задэ предложил: пусть каждый расскажет про свою любовь — но откровенно, без утайки. Нашего товарища Ц. не было с нами: он ушел в гости, и все потребовали, чтобы я начал первым. Я смущенно пробормотал, мол, любви у меня не было и, стало быть, рассказывать нечего. Но Султан-задэ возразил:

— Э, нет, Вэй-цзя, брось отпираться! Такой симпатяга — неужели в Китае девушки не любили тебя? И ты никого не любил? Ты же поэт, а для слабого пола поэт — первое дело. И поэты без любви жить не могут. Правда, Мэнхан?

Ли Мэнхан улыбнулся. Султан-задэ снова пристал ко мне:

— Давай выкладывай, нечего увиливать!

Что было делать? Они ведь не отстанут, пока не добьются своего. А чем я удовлетворю их любопытство, если за мной не числилось никаких похождений? Придется выкручиваться. Буду сочинять на ходу.

— Когда я был председателем студенческого союза, получал много записок от девушек — какой, мол, я способный и как здорово нишу заметки. И училась у нас одна студентка — красавица писаная, все домогалась моей любви. А я, чудак, не ответил на ее чувства. В другой раз встретил я на пароходе девушку, ну, прямо ангельской красоты. Я подъезжал к ней так и этак, пока наконец не познакомился. Разговорились. Она была очень образованной. Скоро вижу, интересуется мной.

Тут заинтригованный Султан-задэ рассмеялся и вставил:

— Эта девица втюрилась в тебя. Счастливчик ты, право. Ну, а потом?

— Потом? Потом… э… ну, в общем, ничего особенного.

— Как же так? — изумился перс. — Разве она в тебя не влюбилась?

— Нет, дело в том, что я — болван…

— Вэй-цзя! Я не верю своим ушам. Как это ты — болван?

— Дослушай до конца и тогда суди сам. Стоим мы у перил и беседуем о том о сем. Похоже, я ей нравлюсь.

А про меня и говорить нечего. Но едва причалили к берегу, появился ее брат и чуть не силком ее увел. Нужно же быть таким болваном — я забыл спросить ее адрес! Я едва не заболел от горя, но все было кончено.

— Вот досада! — Перс вздохнул, всем своим видом выражая мне глубокое сочувствие.

Ли Мэнхан не слушал нас. Он сидел молча, и мысли его в этот момент витали где-то далеко-далеко.

— Чего ты словно воды в рот набрал? О чем задумался? — спросил я. — Твоя очередь, я кончил. Я знаю, у тебя есть тайна, только ты скрываешь ее. Вот теперь мы выясним все. Ну же, Мэнхан, любовь моя! А то я на тебя обижусь!

Он посмотрел на меня, не разжимая губ.

— Слово за тобой. Ну же, женушка, ты слышишь меня?

— Да поделись с нами. Что с тобой стряслось?

Ли Мэнхан вздохнул, опустил голову и очень тихо и печально произнес:

— Ладно, если уж вы так хотите, я расскажу. Наверное, среди влюбленных я самый несчастный человек. В марте я узнал от одного эмигранта из Сеула, что моя подруга погибла в японской тюрьме. — Голос Ли Мэнхана дрогнул.

— Да что ты! — Султан-задэ был ошеломлен. Я не нашелся, что сказать.

— Но за какое преступление?

— Какое преступление! Как будто ты ничего не знаешь про Корею. Несчастья обрушились на нее с тех пор, как пришли японцы. Народ задыхается под чужеземным ярмом. Прав ли ты, виноват ли, а если не желаешь смириться, пойти на поклон — ты преступник и тебе уготована если не плаха, так тюрьма. Сегодня жизнь корейца выеденного яйца не стоит: захотят японцы убить — убьют, а за что — никто и не спросит. Так вот и мою любовь погубили в застенке. — Ли Мэнхан говорил, понурив голову.

Невыносимо гнетущее чувство овладело мной. Несколько минут стояла тишина, пока он не начал снова:

— Ребята! Мне пришлось бежать из своей родной страны. Я не могу вернуться домой: меня тут же арестуют. Пока Корея не станет свободной, пока не избавится от гнета японских империалистов, мне нечего надеяться на возвращение. А я так мечтаю побывать на родине, отыскать могильный холм, под которым похоронена моя любимая, и выплакать всю свою боль! И еще я хотел бы повидать своих обездоленных, измученных земляков, узнать, что стало с нашим домом. Но ведь я не могу, никак не могу… — По его щеке скатилась слеза.

Я молча глядел на Ли Мэнхана, охваченного горем, и думал о его соотечественниках, брошенных в тюрьмы. Даже суетливый перс сидел, не шелохнувшись; он был бледен и сосредоточен. Ли Мэнхан вытер глаза носовым платком.

— Ты угадал, Вэй-цзя! Ты все говорил, что у меня на сердце камень. Так оно и есть! Что может быть тяжелее, чем быть свидетелем позора родины, страдания народа и смерти любимой? Это самое страшное для человека. Если б я не питал надежды рано или поздно дождаться освобождения и увидеть, как растет трава на заветной могиле, — я, пожалуй, давно бы покончил с собой. Но во мне не гаснет вера. Да, я хожу с унылым видом, но живу страстной мечтой. Моя девушка умерла за Корею. Я посвящу свою жизнь освобождению родного народа, и это будет лучшей памятью о любимой и местью за нее. Ты согласен со мной, Вэй-цзя?

— Конечно! Я знаю, как важно не терять надежды. Только, мне кажется, не надо так убиваться. Ну, расскажи нам свою историю. Завтра с утра лекций не будет, профессор заболел. Мы можем лечь попозже. Как ты думаешь, Султан-задэ? Что ты затих?

— Задумался над его словами. Ладно, Мэнхан, слушаем тебя.

И Ли Мэнхан начал свое повествование.

— Ребята, поймите, трудно, больно мне говорить; боюсь, как бы не расплакаться. Наверное, во всем мире нет девушки прекраснее моей, такой отзывчивой, преданной, такой достойной. А если и есть, то для меня все равно существует только одна она. Вот вы без конца перебираете: эта смазливая, та недурна… А мне неинтересно слушать. Кроме той, никто не занимает моего воображения. Осталась трава, ковром устилающая надгробный холмик; одинокая кукушка, грустно кукующая в ветвях тополя над могилой; бронзовый амулет, посмертный дар, лежащий в могиле рядом с ней, — тлен не коснется его и через тысячу лет; осталась тающая дымка — за ее прозрачной кисеей мне чудится милый образ. Как могу я увлекаться женщинами, вновь отдаться сладким грезам любви?

Корею омывает море — вам, разумеется, это известно, вы учили географию. Мягок ее климат, чудесны ландшафты. Страна моя лежит в теплом поясе, море подходит к ней с трех сторон, потому у пас и не засушливо, и не холодно. Прелестны в своей свежести горы, и реки, и леса, овеваемые ласковым морским ветром. Обитающий среди щедрой природы, наш парод отличается мирным, покладистым нравом. Корейцы — культурная нация. Но после японской оккупации настали тяжелые времена. Теперь нам не до того, чтобы любоваться пейзажами, наслаждаться живительным морским воздухом. Японцы принесли в Корею скорбь, жестокость, мрак, пытки, слезы… Померкли солнце и луна, исчезла краса рек и гор. Сама природа нахмурилась в гневе, когда зло заполнило этот край. Ты, конечно, знаешь, Вэй-цзя, что река Ялуцзян служит естественной границей между Кореей и Китаем. В устье ее, там, где речная струя сливается с волнами моря, лежит живописный городок. Через него везут товары с реки Ялуцзян, и он процветает благодаря удобству путей сообщения. Великолепный вид открывается отсюда: река — с одной стороны, с другой — море, пышные леса одевают склоны холмов и гор. Подумать только, уже шесть лет, как я покинул эти сказочные места! Я люблю Корею и особенно свой город. Там моя родина, там мой дом и дом моей любимой. На той земле мы вместе росли. Друзья, как влекут меня места, где мы резвились в детстве! Боюсь, мне никогда уже их не увидеть! Неподалеку от города, примерно на расстоянии ли, находится лес, где растут ивы и сосны. Когда проезжаешь мимо на лодке, он открывается во всем своем великолепии, отражаясь в воде. Земля здесь ровная, только изредка попадаются огромные валуны. Не знаю, откуда они взялись. К зиме ивы теряют листву, но сосны по-прежнему зелены, и лес кажется таким же густым. Зато весной ивы вновь расцветают, птицы на все голоса распевают гимн жизни, неумолчно звенят цикады, свежий ветерок дует с моря, и сердца людей открываются ему навстречу. Восхитителен этот уголок природы!

Больше десяти лет прошло с тех пор, когда целые дни напролет — лишь бы не мешал дождь — играли в роще два малыша: девочка и мальчик. Обоим было лет по семь. Со стороны, вероятно, они казались двумя ангелочками, спустившимися с неба. Девочка напоминала небожительницу. На ее щеках словно цвели розы, губы рдели, как киноварь, глаза были серые, как осеннее море, руки нежные, словно молодые ростки бамбука, косы пышные, черные, как вороново крыло, и такие забавные ямочки на щеках! Просто ангел, сошедший на землю! Нет других слов, чтобы описать ее. Вы думаете, я преувеличиваю? Нет, мне едва ли удалось передать тысячную долю ее прелести. Я не мастер описывать, хотя мне не стоит никакого труда вызвать в памяти ее образ. Итак, малыши все дни проводили в лесу. Они бегали взапуски, строили из веток шалаши: два для себя, а третий — для мамы; набирали камешков и мчались к морю, чтобы забросить их как можно дальше; лежа на земле, смотрели, как плывут по небу белые облака; нарвав плодов, разводили костер и устраивали пир или забирались на валуны и, усевшись рядом, пересказывали друг другу домашние новости, разные истории и придумывали, во что играть завтра; а то, взявшись за руки, стояли на берегу и смотрели, как бушует море, подбрасывая на волнах легкие суденышки… Случалось, что дети ссорились, но очень редко и ненадолго, оба быстро забывали о размолвке. Они были неразлучными друзьями, их всегда видели вместе. Так росли они, не зная ни горя, ни забот, — одно счастье. Этими малышами были я и та девушка, о которой вы уже слышали. Но что прошло, того не вернешь. Как возвратить те давние безоблачные дни! Воспоминания служат мне отрадой — и они же причиняют боль. Мы носили знатные фамилии: я — Ли, она — Ким. Ты, Вэй-цзя, верно, знаешь, что это — старинные корейские фамилии. Когда пришли японцы, наши отцы подали в отставку и удалились на покой. Они были двоюродными братьями и давними друзьями. Дома обоих семейств стояли у самой рощи, в каком-нибудь десятке шагов друг от друга. Отцы наши тяжело переживали страдания своих соотечественников, но не видели выхода — с одним бревном не построишь дом, один в поле не воин — и предпочли уединенную жизнь на лоне природы. Они часто навещали друг друга, сидели у очага и пили подогретое вино; затем пускались в разговоры о тяжелых временах, пели грустные песни и плакали. Конечно, тогда я еще не мог догадаться, о чем они подолгу толкуют, но мою неокрепшую душу охватывало какое-то возбуждение. Позднее я стал кое-что понимать. Случалось, они на полуслове обрывали беседу и горько плакали, глядя на нас. Эти сцены никогда не изгладятся из моей памяти.

Но оставим пока наших отцов. Нас с девочкой с детства связала теснейшая дружба. Мы росли товарищами, ходили друг за другом словно тень и обычно обедали то у нее, то у меня за одним столом — порознь мы капризничали. Наши матери тоже крепко дружили. Каждая из них относилась к ребенку подруги как к своему собственному. Как счастливы мы были, окруженные семейным уютом! Мы начали учиться. Ее отец стал нашим преподавателем. Мы занимались по одинаковым книгам, учитель был равно терпелив с нами, но девочка оказалась способнее меня и много мне помогала. Мы занимались по три-четыре часа в день, а потом, взявшись за руки, отправлялись гулять в рощу или к морю. Неподалеку жил один наш родственник, мой двоюродный брат. Когда он женился, родители взяли нас с собой на свадьбу. На другой день мы в лесу устроили игру в обручение. Девочка изображала невесту, я — жениха. Был погожий весенний денек, какому радуются и люди, и цветы, и ветер, и зеленеющая трава. Игра шла скучновато, пока мы не вспомнили о свадебных нарядах. Я нарвал побольше цветов, вплел их в ее косы. Она опустила голову, как подобает невесте. Я взял ее за руку, и мы зашагали. Конечно, мы были слишком малы и глупы, чтобы понимать, что такое брак. Вдруг неподалеку показались двое взрослых. Наши отцы! Приблизившись, они остановились в недоумении:

— Что это вы так расфрантились?

Мы почувствовали себя пристыженными.

— Мы играем в жениха и невесту, — ответил я. — Она — невеста, я — жених.

Наши отцы расхохотались.

— Как тебе нравится эта молодая пара? — спросил мой отец своего спутника.

Тот потеребил рукой длинную редкую бородку, еще раз осмотрел нас. Видимо, ему в голову пришла какая-то мысль. Он с улыбкой кивнул головой:

— Занятно! Ишь пострелята, как здорово изображают! Что же, пожелаем им счастья!

В ту пору я не уразумел смысла его слов: он уже тогда прочил свою дочь мне в жены.

Время летит быстрее стрелы. Мы жили не торопясь и не заметили, как нам стало одиннадцать, потом двенадцать лет. Но наша привязанность не ослабела. Родители не мешали пашей дружбе. Мы по-прежнему вместе занимались, вместе играли в лесу. Отец моей подруги был на редкость добрым и никогда не преследовал нас ворчливыми наставлениями. Он обучал нас песням. Весной, когда лес оглашался щебетанием птиц, мы с подружкой, радостно возбужденные, принимались петь, и голоса наши перекликались с голосами птиц. Кстати о птицах. Как-то вечером к нам в гости пришел мой двоюродный брат и подарил мне зимородка в бамбуковой клетке. Я страшно обрадовался этой пестрой птичке; красный клюв, зеленые перышки, желтые коготки — просто загляденье! Не знаю, водится ли в ваших краях такая птица. Было поздно, девочка уже легла отдыхать, и я не решился позвать ее. Всю ночь я не мог сомкнуть глаз: то беспокоился, что клетка висит на карнизе — как бы туда не забралась кошка; то воображал, в какой восторг придет моя подруга, когда увидит птичку; то жалел, что брат принес мне всего одну птицу. Куда лучите, если бы их было две: вторую я бы непременно подарил своей подружке… Так я и не уснул. Наутро, едва рассвело, я соскочил с кровати. Мать спросила, куда я так рано собрался. Я пробормотал что-то в ответ и, даже не умывшись, со всех ног кинулся к девочке. Она еще сладко спала. Я принялся трясти ее:

— Вставай! Вставай! У меня есть зимородок. Какой красивый! Идем скорей смотреть…

Ничего не понимая спросонья, девочка протерла глаза, взглянула на меня, потом быстро накинула платье, спустила ноги на пол, и мы помчались к нам. Я снял клетку с карниза и поставил ее на низенькую скамеечку, чтобы моей подружке было удобно разглядеть птичку. Девочка пришла в восхищение.

— Мы будем ухаживать за птичкой, чтобы она не умерла, — воскликнула девочка, проводя рукой по клетке, и нечаянно приоткрыла дверцу. Проворная пичуга, пискнув, выпорхнула наружу и вмиг исчезла из виду. Мое сокровище пропало! Слезы брызнули у меня из глаз.

— Я разрешил тебе посмотреть птичку, а ты ее выпустила, — укорял я девочку. — Теперь вот давай мне за нее что-нибудь, а то не буду с тобой водиться… И маме твоей скажу…

У бедняжки лицо стало пунцовым, она разрыдалась: не нарочно же она выпустила птичку! Но я все больше растравлял себя слезами и не переставая твердил, что девчонка должна возместить мне ущерб. Так мы ревели оба, пока не прибежали перепуганные родители.

— Что за скандал в такую рань? Чего вы не поделили?

— Она выпустила зимородка. Пусть теперь отвечает!

— Нет, нет, я нечаянно! — повторила девочка. — Мэнхан хочет, чтоб я ему заплатила, а где я возьму деньги?

— Только-то и всего! Стоит шуметь из-за какой-то птички? Не тужи, милая, не надо ничего платить, иди домой.

Всхлипывая, девочка ушла, а мать погладила меня по голове и успокоила. В этот день я не пошел на уроки. Оставшись дома, я не мог отделаться от ощущения, будто мне чего-то не хватает. Настроение упало. Разумеется, зимородок здесь был ни при чем. Просто рядом со мной не было моей подруги. Впервые познал я горький вкус одиночества и раскаивался, что обидел девочку.

Надо же мне было так разозлиться! Подумаешь, зимородок! Да она вовсе не хотела выпустить его. Он ведь ей тоже понравился. Чего я пристал к ней? Придется просить прощения. А вдруг она откажется со мной водиться? Что же делать? Так ничего и не придумав, бесконечно расстроенный, я опять пустил слезу.

Да, прежде я и не подозревал, сколько огорчений таится в отношениях между людьми. Я охотно помирился бы со своей подругой, но боялся, что она рассердилась и не пожелает слушать мою покаянную речь.

После ужина старая служанка соседей подала мне конверт. По почерку я сразу понял, что письмо от моей подруги, и, робея, спросил старушку:

— Как она?…

— Весь день в слезах. Видать, из-за вашей ссоры. Лучше бы играли себе на здоровье, чем браниться, — ворчала старушка. — Вот письмо велела тебе передать.

Я не находил себе места, проклинал себя. Держал письмо в руках — и не смел его вскрыть. Что в нем: мир или разрыв? В полном смятении я надорвал конверт…

Султан-задэ не мог сдержать своего нетерпения:

— Что же было в письме, Мэнхан? Говори скорее, я так волнуюсь!

Кореец слабо улыбнулся, поворошил поленья в печи и продолжал:

— Девочка и не думала требовать извинений. Она писала: «Милый брат! Я была неправа. Из-за меня пропала твоя любимая птичка. Прошу, забудь мою оплошность. Обещай, что не будешь злиться. Мне без тебя так скучно! Пожалей меня, у меня уже глаза распухли от слез. Если тебе действительно меня жаль, то завтра утром жди, как обычно, у валунов, я приду просить у тебя извинения». Какое счастье я испытал, прочтя это письмо! И какой стыд! Это же я обидел ее, а не она меня.

На следующий день, едва взошло солнце, я отправился на берег моря, к валунам. Она была уже там и ждала, прислонясь к камню.

— Э-эй!

Она встрепенулась и прошептала мое имя. Мы смотрели друг на друга, не произнося ни слова. Наконец она спрятала свои покрасневшие глаза у меня на груди, и, обнявшись, мы дали волю слезам. Слезам счастья или страдания? Тогда я не задумывался над этим вопросом, да и сейчас не сумею дать ответ. На траве сверкала роса, в лесу щебетали птицы, с моря набегали голубые волны. Яркое веселое солнце медленно поднималось над горизонтом, озаряя своими лучами двух обнявшихся плачущих детей.

Ли Мэнхан замолчал. Улыбка сбежала с его лица, уступив место привычной печали. Он сложил руки на груди и уставился на пламя. Я — не психолог, но нетрудно было понять, какие струны звучат в душе моего друга. Наступила пауза, которую нарушил беспокойный Султан-задэ, не переносивший неопределенности.

— И что дальше? Чем все кончилось? До того было интересно слушать, и вдруг ты замолчал. Договаривай уж, Мэнхан, а то я сегодня не засну. Вэй-цзя все рассказал про себя! А спать ляжем попозже. Чего боишься? Ну, не тяни!

Я согласился с Султан-задэ: сегодня можно сделать исключение из обычного распорядка дня. Я не чувствовал ни малейшего утомления. Сонливость как рукой сняло. Но Ли Мэнхан молчал. Я разгорячился. Перс, притворившись рассерженным, схватил его за руку, требуя продолжения. Мэнхан кидал на нас умоляющие взгляды, будто взывая о пощаде, но наконец сдался.

— Неужели не достаточно? Зачем распространяться дальше? Мне так тяжело, да и вам неприятно слушать. Отпусти руку, Султан-задэ… Ладно, так и быть, доскажу. Вот привязались… У меня сил нет говорить. А вам бы лишь потешиться!..

После размолвки мы еще крепче полюбили друг друга. По мере того как мы росли (мы были одногодками, я старше всего на несколько месяцев), наше чувство менялось. Сначала оно было наивным, детским, бессознательным. Потом созрело. Мы поняли, что не можем жить друг без друга, что она моя, а я — ее, и мы никогда не должны разлучаться. Я не сумею толком описать это. Я не так уж хорошо владею русским, да и нет у меня таланта красиво говорить. Время летит быстро. И вот мы уже выросли. Нам по четырнадцать лет. Пожалуй, с этого времени и начались мои беды. Как говорит пословица: «Счастье переменчиво, как ветер». У Кореи нет больше счастья. Затаись дома, отрешись от всего мира — все равно не спасешься. Японские полицейские, эти ищейки империалистов, в любой момент могут арестовать корейца, объявить его предателем, отрубить голову или расстрелять. Вам даже трудно себе представить, как нагло ведут себя японские захватчики. Жестокость их не знает границ. Мой отец страстно желал вернуть отчизне независимость. В тот год какой-то корейский купец убил офицера японской полиции, и власти заподозрили отца в подстрекательстве. Так ли это на самом деле — мне не известно. В конце концов отца схватили и… расстреляли.

Перс так стремительно вскочил на ноги, что я невольно подался назад:

— Звери! Как они смеют бесчинствовать в вашей стране!

Рассказ поверг меня в смятение. По щеке Мэнхана скатилась слеза. Сдерживая подступающие к горлу рыдания, он, запинаясь, продолжал:

— После этого… моя мать… бросилась в море.

Впившись взглядом в рассказчика, Султан-задэ сидел в оцепенении. У меня щипало глаза. Наступило долгое молчание.

За окном бешено завывал ветер. Чудилось, то вихрем проносятся табуны коней, то гневно рокочут волны, то вырываются вопли из тысячи глоток, то содрогаются небо и земля… Может быть, ветер плачет по многострадальной Корее? Или оплакивает горе корейского юноши?

Ли Мэнхан вытер слезы и грустно продолжал:

— Если бы не моя подруга, я давно бы последовал за своими родителями. Вы ничего не знали бы обо мне, и вам не пришлось бы сейчас меня слушать. Это она спасла меня, она сохранила мне жизнь. Когда я остался сиротой, отец ее (его тоже едва не забрали в полицию, но многие подтвердили ого невинность) взял меня к себе. Он обращался со мной как с родным сыном. Но я горевал целые дни напролет. Только и думал, как бы покончить с собой; после смерти родителей жизнь мне опостылела. Моя любимая была ко мне на редкость внимательна и чутка. Я признался ей, что хочу расстаться с жизнью. Она расплакалась, но потом взяла себя в руки и стала успокаивать меня. Она была куда более начитанной и развитой, чем я, — недаром я всегда преклонялся перед ней. Она говорила, что я должен сохранить себя для будущего, что придет день мщения — зачем же бессмысленная жертва? Настоящий мужчина должен бороться за жизнь! А если я убью себя, она тоже умрет от горя, — решусь ли я на такой шаг? Я ощущал всю правоту ее доводов и перестал думать о самоубийстве. С тех пор никогда, даже в самые мрачные дни, в уголке моего мозга не угасал образ девушки, которой я вверил свою жизнь. Только благодаря ей я беседую сейчас с вами, друзья. С тех пор она заменила мне мать. Она опекала, берегла меня. Бывало, я сердился на нее — она терпеливо, безропотно сносила мои вспышки. Славная моя девушка! Неужели я навсегда лишился твоей нежности?

Минуло два года. С каждым днем моя подруга становилась милей и краше. Как прелестна она была! Не хватает слов, чтобы передать ее обаяние! Вы вечно надо мной подтруниваете: вот, мол, зубрила, не хочет поболтать с нами о прекрасном поле. Не знаете вы, что моя любовь — могильный склеп. Он занят, и никто уже не сможет поселиться в нем. Не то чтобы я дал обет безбрачия. Просто, мне кажется, в мире не сыскать больше девушки, равной моей. Мне выпало большое счастье, она любила меня, и я не хочу разменивать это счастье. Вы понимаете? Или я путано объясняю. Мне исполнилось шестнадцать лет. Видно, японцы не могли допустить, чтобы я спокойно жил. Мало им было убить отца, довести до самоубийства мать — им потребовалась и моя жизнь. Не знаю, чем мы хуже японцев, почему они так жаждут уничтожить корейский народ, истребить всех нас до единого… Чем взрослее я становился, тем пристальнее следила за мной полиция. Ходили упорные слухи, что меня хотят арестовать. Отец девушки опасался, что японцы задумали расправиться со мной и могут в любой момент меня забрать. Он жил в постоянном страхе, кусок не шел ему в горло, а я — я старался казаться беспечным. Однажды он позвал меня к себе и, убедившись, что нас никто не слышит, заговорил, превозмогая волнение:

— Мэнхан! С тех пор как погиб твой отец, ты стал для меня родным сыном. Ты чувствуешь это? Я хотел поставить тебя на ноги, чтобы выполнить свой долг перед усопшим другом, чтобы твои родители в ином мире обрели покой. И свою дочь я предназначал тебе. Но тебе нельзя больше оставаться в Корее. Кто знает, что против тебя замышляют! Если ты попадешь в беду, я буду чувствовать себя виноватым перед тобой и перед памятью твоих родителей. Сынок! Тебе следует поскорее скрыться. Я уже все приготовил. Сегодня вечером ты должен уехать… Когда-нибудь… когда-нибудь свидимся! — Голос моего заботливого покровителя дрогнул.

Эти слова прозвучали для меня как гром среди ясного неба. Я не нашелся, что ответить. Представьте себе, что я ощутил в тот миг: зеленому юнцу судьба послала такое испытание! Что было делать? Я ничего не сказал, только заплакал — и подчинился старшему…

Ну, а моя любимая? Как она отнеслась к тому, что предложил мне ее отец? Оказалось, она сама обдумала вместе с отцом план моего побега. Легко ли ей было расстаться со мной? Со спокойным ли сердцем отпускала она меня скитаться по чужим странам? Нет! Но ради моей безопасности, ради моего будущего она готова была на все.

Пока мы беседовали с ее отцом, она заливалась слезами в своей комнатке, и сердце ее разрывалось от горя. В тот же вечер в десять часов отец девушки пригнал баркас к укромному местечку на берегу Ялуцзяна и спрятал его в тростнике. Укрываясь в тени, стараясь шагать неслышно, двое людей осторожно подошли к баркасу. То были возлюбленные, которым предстояла долгая разлука. Никто не сумел бы передать, как тяжко им было. И когда они очутились на берегу, узлы выпали из их рук, они крепко обнялись и заплакали — тихонько, боясь, что их услышат.

— Брат мой! Когда ты уедешь, не забывай… я навеки твоя… если только на свете существует справедливость, мы… настанет день, когда мы снова будем вместе!..

— Родная! Мое сердце разрывается… Верь, я не забуду тебя… кроме тебя, у меня никого нет… ты — свет моей души…

Так сквозь слезы мы клялись друг другу. Отец девушки вылез из баркаса, разнял нас и сурово произнес:

— Не плачьте! Будьте тверды и верьте: придет день свободы, и тогда любящие встретятся вновь. Слезами горю не помочь. Иди домой, дочка. А то еще увидят!

Он усадил меня в лодку и взялся за весла. А девушка по-прежнему стояла у воды. Она провожала взглядом баркас, пока он не скрылся вдали.

Разве знали мы, прощаясь на реке Ялуцзян, что расстаемся навеки? Да, Корея будет свободной, но свою подругу я больше не увижу. Нам не суждено встретиться… Будет помнить о нашем последнем свидании только река Ялуцзян. Год за годом шумят ее воды, сокрушаясь о горькой доле корейцев, о трагической судьбе девушки, выросшей на берегу реки!.. В тот же день я перешел границу и два года жил в Китае, затем перебрался сюда, в свободную Россию, и два года служил в Красной Армии… Скоро уже семь лет, как я уехал из Кореи. Но все это время сердце мое принадлежало моей стране, моей девушке. Я не получил от нее ни единой весточки, да мы и не имели возможности переписываться. Но я не терял надежды дожить до счастливого дня встречи. И вот недавно я узнал, что в начале января она погибла от рук японцев! У каждой реки есть исток и конец, но нет конца реке моей ненависти!

— За что же ее убили? — спросил я.

Ли Мэнхан нахмурился. Голос его звучал глухо:

— Говорят, она была секретарем женского отдела социалистического совета молодежи Кореи. Как-то раз она пошла на собрание к рабочим, и тут ее схватили. Раскрылось, что она была одним из организаторов забастовки, и ее бросили в тюрьму, а затем казнили. На суде она обличала бесчинства японской военщины. Она сказала: «Народ Кореи не перебить, над нами еще взойдет заря свободы!» Это ли не героизм! Память о девушке, погибшей в застенке, для меня священна. И никто другой не заменит мне ее.

Тут внезапно вернулся Ц. Запорошенный снегом, похожий на белую цаплю, он отвлек наше внимание, и беседа прервалась.

Было уже за полночь. Мы загасили огонь и улеглись. Но я еще долго слышал, как Ли Мэнхан ворочался и вздыхал на свой койке.

1926

Жоу Ши

МАТЬ-РАБЫНЯ

Ее муж скупал у деревенских охотников шкуры и перепродавал их в городе. В сезон манчжун[124] он помогал сельчанам высаживать рис. Рассаду он умел высаживать так ровно, что крестьяне всегда просили его идти впереди, чтобы им было по кому равняться. Но он по-прежнему жил в бедности, и долги его росли с каждым годом. С отчаяния он пристрастился к табаку, вину, втянулся в азартные игры. Стал раздражительным и злым. А бедность все не оставляла его, и люди уже не решались дать ему взаймы даже ничтожную сумму денег.

От постоянного недоедания скупщик в конце концов заболел: он осунулся, щеки его стали медно-желтыми, даже белки глаз пожелтели. Сельчане были уверены, что у него желтуха, а дети прозвали его «желтым дяденькой».

Однажды он сказал жене:

— Нет больше моих сил! Скоро последний котелок продать придется. Хоть бы ты помогла. Какой толк всем голодать?

— Как же я… могу… помочь? — запинаясь, тихо опросила жена.

Она сидела у очага с мальчиком, ему было уже три года, но она все еще не отняла его от груди.

— А вот так… — проговорил муж слабым голосом. — Я… я отдал тебя под заклад.

— Под заклад?

Наступила тишина. Затем послышался вздох. То и дело останавливаясь, чтобы перевести дыхание, муж сказал:

— Три дня назад приходил Ван Лан. Он долго сидел здесь и все требовал, чтобы я отдал ему долг. Спровадив его, я тоже вышел из дому. Дойдя до пруда Цзю-мутань, я подумал: «Чего мне ждать от жизни?! Лучше утопиться!» Внезапно заухала сова, да так страшно, что у меня сердце захолонуло. Только повернул я назад, как увидел на дороге старую сваху Шэнь. Она спросила, что я там делаю в такой поздний час. Я рассказал ей все и попросил занять для меня у кого-нибудь денег. У нее много знакомых барышень, могла бы попросить одежду или украшения, чтобы я заложил их на время. Тогда бы Ван Лан перестал рыскать своими зелеными волчьими[125] глазами по нашей лачуге. Но старая сводня только рассмеялась: «А жена-то у тебя на что? Погляди на себя, желтый весь стал!» Стою я перед ней, опустив голову, а что сказать — не знаю. Тогда она говорит: «Расстаться с сынком тебе, конечно, трудно — один он у тебя. А вот о женой…» — «Неужто она предложит продать тебя?» — думаю я. «Другого выхода у тебя нет, — продолжала Шэнь. — Ты слишком беден, чтобы держать жену. Недалеко отсюда живет сюцай. Ему уже за пятьдесят, а детей все нет. Хотел было он завести наложницу, да жена воспротивилась: разрешила ему купить женщину только года на три, па пять. Она и поручила мне подыскать женщину лет тридцати, скромную, добросовестную, чтобы работящая была да слушалась ее во всем, а главное, чтобы могла иметь детей. Когда я была у них в последний раз, хозяйка сказала, что она готова заплатить юаней восемьдесят или даже сто. Я уже давно ищу, но пока ничего подходящего. Лучше твоей жены мне никого не найти». Я, честно сказать, даже всплакнул. Но ничего не поделаешь! Пришлось согласиться.

Он опустил голову. Жена молчала, точно пораженная столбняком. Помолчав немного, муж продолжал:

— Вчера сваха была у сюцая. Он и его жена очень довольны. Они дают за тебя сто юаней при одном условии: если в течение трех лет ты не родишь сына, придется пожить у них еще два года. Шэнь даже назначила день твоего отъезда — восемнадцатое число этого месяца, то есть через пять дней. Сегодня она пошла заключать договор.

Дрожа всем телом, жена спросила, запинаясь:

— Почему ты не сказал мне об этом раньше?

— Вчера я несколько раз подходил к тебе, но так и не решился. Однако сваха права: другого выхода нет.

— Ты окончательно решил?

— Жду только договора.

— Несчастная моя доля! Неужели и впрямь нет другого выхода, отец Чунь-бао?

Чунь-бао звали сына, которого она держала на руках.

— Да! Доля несчастная! Мы нищие, и помрем с голоду, если ты нас не спасешь. Боюсь, в этом году меня даже рис не возьмут высаживать.

— А ты подумал о Чунь-бао? Ему всего три года, каково ему остаться без матери?

— Я буду смотреть за мальчиком. Его ведь можно уже не кормить грудью.

Видимо рассерженный, муж вышел из комнаты. Мать Чунь-бао громко зарыдала.

В памяти у нее встало прошлое — она вспомнила, как год тому назад родила дочку. После родов она лежала неподвижно, будто мертвая. Но мертвый не чувствует ничего, а она испытывала адскую боль. Новорожденная лежала на соломе и, судорожно подергивая ручонками и ножонками, кричала: «У-а, у-а». Пуповина еще не была отделена от тела ребенка, тут же рядом валялась плацента. Напрягаясь из последних сил, мать хотела встать, чтобы омыть девочку, но не могла даже головы поднять. И тут появился ее муж, лицо у него было багровое. Он тащил ведро с кипятком. «Что ты собираешься делать?!» — в ужасе закричала она. Но муж ничего не ответил. С решительным видом мясника, собирающегося зарезать ягненка, схватил он своими грубыми руками девочку и бросил в кипяток. Послышался всплеск и бульканье. Мать тоща подумала удивленно: «Почему малютка больше не кричит? Разве справедливо, чтобы она умерла такой смертью?» Позже мать поняла, что все случилось оттого, что она в тот момент была почти без сознания, и у нее словно вырвали сердце.

Сейчас у нее уже и слезы иссякли.

— Ох, несчастная моя доля, — в который раз повторила она.

Чунь-бао оторвался от ее груди и позвал:

— Мама! Мама!

Вечером, накануне отъезда, мать уселась в темном углу. Она поставила перед очагом светильник, и в комнате замерцал тусклый свет. Молодая женщина машинально склонила голову к Чунь-бао, который лежал у нее на руках. Мысли ее витали далеко-далеко, она и сама не могла бы точно сказать где.

Вскоре ее мысли возвратились к реальной жизни, к ребенку.

— Чунь-бао, сокровище мое! — прошептала она.

— Мама, — отозвался ребенок, не выпуская груди.

— Твоя мама завтра уходит.

— У-у. — Мальчик не совсем понял смысл ее слов, но инстинктивно прижался к ней покрепче.

— Мама не вернется, три года не будет видеть своего сыночка. — Она утерла слезы.

Ребенок оторвался от груди:

— Куда ты? В храм?

— Нет, уезжаю к чужим людям.

— И я с тобой.

— Тебе туда нельзя.

— А я хочу, — заупрямился мальчик и снова прильнул к полупустой груди.

— Ты останешься дома с папой. Он будет заботиться о тебе, спать рядом с тобой, играть. Слушайся папу! А через три года…

— Папа будет бить меня, — всхлипнул ребенок.

— Папа больше не тронет тебя. — Она погладила шрам на лобике сына. Год назад муж утопил свою новорожденную дочь, а несколько дней спустя так сильно ударил сына рукояткой мотыги, что на лбу у него навсегда остался этот шрам.

Мать собиралась еще что-то добавить, но в этот миг вошел муж. Он приблизился к ней и вытащил из кармана пачку денег.

— Сюцай уже заплатил мне семьдесят юаней. Остальные деньги получу через десять дней. — Он помолчал. — Хозяева согласились прислать за тобой паланкин. — Снова молчание. — Обещали, что носильщики, придут утром, сразу же после завтрака. С этими словами он вышел из комнаты. В тот вечер они не ужинали.

На другой день с утра накрапывал мелкий весенний дождь. Мать Чунь-бао всю ночь не сомкнула глаз: чинила и штопала одежду сына. Она привела в порядок даже изодранную ватную курточку, которую мальчик носил зимой, хотя только приближалось лето. Всю эту одежду она хотела передать мужу, но тот уже спал. Ночь тянулась медленно, она собиралась поговорить с мужем, однако не решалась его разбудить. Наконец набралась храбрости и, нагнувшись к нему, что-то пробормотала, но он не проснулся. Тогда она тоже легла.

Задремала она только на рассвете. А тут проснулся Чунь-бао и сразу ее разбудил. Одевая малыша, мать наставляла его:

— Веди себя хорошо, родненький, не плачь, тогда папе не придется тебя наказывать. А мама будет присылать тебе сладости, чтобы ты не плакал.

Ребенок не понимал еще, что ему предстоит: он вдруг запел. Мать поцеловала его в губы.

— Молчи, а то папу разбудишь!

Паланкин прибыл рано утром. Носильщики сидели на скамейке у калитки и, покуривая трубки, болтали. Вскоре появилась и Шэнь. Ничто не совершалось без ведома этой старой свахи. Войдя во двор, она стряхнула дождевые капли с одежды и крикнула:

— Дождь, дождь идет! Добрая примета!

Шэнь деловито прошлась по комнате и стала шептаться с отцом Чунь-бао о вознаграждении; выгодные условия договора, разумеется, она считала своей заслугой.

— Между нами говоря, — заверила сваха, — если бы к семидесяти юаням сюцай прибавил еще пятьдесят, он мог бы купить наложницу.

Окончив разговор, она принялась торопить мать, которая сидела на стуле с ребенком на руках.

— Носильщики должны поспеть домой к обеду. Собирайся живее!

Молодая женщина взглянула на нее умоляющими глазами. «Я не хочу покидать свой дом. Лучше мне помереть с голоду здесь», — казалось, говорил ее взгляд.

Сваха угадала ее мысли, подошла к ней и с улыбкой начала уговаривать:

— Ты совсем как маленький ребенок. На что тебе сдался этот больной бедняк? Те люди зажиточные: у них больше двухсот му земли, свой дом, батрак, корова, словом, полный достаток. Хозяйка добрая, приветливая, гостеприимная. Сюцай не такой уж старый, он безусый, лицо у него белое. Правда, он слегка горбится, но это понятно — ведь почти весь свой век просидел над книгами. Вот уж поистине образованный человек! Да что это я так расхваливаю их! Сама увидишь! Я ведь не какая-нибудь обманщица.

Мать вытерла слезы и тихо проговорила:

— Чунь-бао… Как я могу его оставить!

— О Чунь-бао не беспокойся. — Старуха наклонилась к ней и положила руку на плечо. — Ему ведь, наверно, лет пять, а еще в древности говорили: «Ребенок трех-четырех лет и без матери проживет… Самое главное, сделай свое дело — роди детей!

Носильщики, стоя за дверьми, тоже торопили мать, приговаривая:

— Чего ревешь, не впервой замуж выходишь!

Наконец старуха выхватила Чунь-бао из рук матери и отошла в сторону, мальчик плакал и извивался в ее руках.

— Не выноси его на улицу, а то промокнет, — крикнула мать, садясь в паланкин.

Муж сидел неподвижно, подперев голову руками и не произнося ни слова.

Расстояние между двумя деревнями составило тридцать ли, однако носильщики за всю дорогу сделали только одну остановку. Просачиваясь сквозь полотняный навес паланкина, капли падали на одежду матери.

Паланкин встретила женщина лет пятидесяти четырех — пятидесяти пяти, с одутловатым лицом и хитрыми глазками. „Это, конечно, госпожа“, — подумала молодая женщина, но лишь робко взглянула на хозяйку и не решилась поздороваться. Та с дружелюбным видом взяла ее за руку и повела к крыльцу, из дому вышел немолодой высокий худощавый мужчина. Он внимательно оглядел приезжую и приветливо улыбнулся:

— Как рано ты приехала?… Да ты вся промокла!

Хозяйка спросила у молодой женщины:

— А какие-нибудь вещи у тебя есть?

— Нет, — ответила мать Чунь-бао.

Несколько соседок с любопытством глазели на молодую женщину, но хозяйка быстро увела ее в дом.

Тоска с новой силой пронзила сердце матери Чунь-бао. Встретили ее ласково. Сюцай — милый, сердечный человек, у него приятный негромкий голос, да и хозяйка как будто женщина неплохая — приветливая, словоохотливая. Госпожа рассказала молодой женщине, что она уже тридцать лет замужем. Шестнадцать лет тому назад она родила сына; мальчик был красивый и понятливый, но не дожил и до десяти месяцев: заболел оспой и умер. Больше детей у нее не было. Она советовала мужу взять наложницу, но то ли он сильно любил жену, то ли не нашел подходящей женщины, об этом хозяйка умалчивала, но он так до сих пор и не женился во второй раз. Этот рассказ глубоко тронул чувствительное сердце матери Чунь-бао. Слушая хозяйку, она то печалилась, то радовалась. Под конец старая госпожа поделилась с ней своими надеждами.

— Роди сюцаю сына. Тебе ведь не впервые — учить нечего, — сказала она.

Молодая женщина чуть покраснела.

Вечером сюцай тоже подробно рассказал молодой женщине о своей семье, — правда, желая завоевать ее симпатии, он сказал не всю правду. Мать Чунь-бао сидела возле красного лакированного шкафа, — таких она в жизни не видывала, — и с интересом разглядывала его сверкающую поверхность. Подсев поближе, сюцай спросил:

— Как тебя зовут?

Ничего не ответив, она с мрачным видом встала и направилась к кровати. Сюцай, улыбаясь, последовал за ней.

— Стесняешься? Думаешь о своем муже? Теперь я твой муж, — произнес он тихо и тронул ее за рукав. — Не огорчайся! Я знаю, что не можешь забыть о сыне, но…

Не договорив, он рассмеялся и стал снимать с себя одежду.

Из глубины дома донесся громкий голос старой госпожи. Она кого-то ругала, кажется, кухарку. Матери Чунь-бао казалось, будто бранят именно ее. Сюцай улегся в постель и позвал ее:

— Иди сюда! Не обращай внимания! Она любит поворчать. С тех пор как наш батрак стал любезничать с кухаркой Хуан-ма, жена постоянно к ней придирается.

Шло время. Молодая женщина все реже и реже вспоминала о доме. Лишь иногда ей казалось, будто она слышит плач своего малыша. Да несколько раз она видела его во сне. Однако сны становились все более смутными. Работать приходилось много. К тому же старая госпожа оказалась очень подозрительной. Она неусыпно следила за второй женой и своим мужем. Когда сюцай возвращался домой и заговаривал с новой женой, старой госпоже казалось, будто он оказывает молодой предпочтение, и, подозвав к себе мужа, она принималась его отчитывать:

— Эта лисица тебя, видно, зачаровала. Держишь себя без всякого достоинства.

Мать Чунь-бао не раз это слышала. С тех пор, увидев, что возвращается сюцай, молодая женщина поспешно удалялась. Если хозяйка была рядом, ей приходилось покидать комнату как можно естественнее и непринужденнее, так чтобы посторонние, упаси боже, не обратили внимания. Чуть что не так, хозяйка разражалась бранью и кричала, что новая жена хочет опорочить ее перед людьми. Постепенно старуха превратила молодую жену в служанку, переложив на нее всю тяжелую работу. Мать Чунь-бао слушалась ее безропотно, а бывало, и сама вызывалась ей помочь. Увидев, что хозяйка сбросила с себя грязную одежду, она тут же принималась за стирку.

— Ну что ты возишься с моей одеждой? Отдай ее Хуан-ма, да и свою тоже, — говорила старая госпожа и тотчас же добавляла: — Заглянула бы ты лучше в свинарник, сестрица! Свиньи хрюкают, есть, наверное, нечего; эта Хуан-ма вечно морит их голодом.

Через восемь месяцев, зимой, у молодой женщины неожиданно пропала охота к еде. Ей захотелось только лапши из муки нового урожая да батата. Вскоре и это ей надоело, и она стала лакомиться пельменями. Но стоило их поесть, как начиналась тошнота. Мать Чунь-бао мечтала о тыкве и сливах, но они бывают только в шестом месяце, где их взять зимой?

Сюцай догадывался, что происходит с молодой женой, и с лица его не сходила улыбка. Он исполнял все желания новой жены, сам покупал для нее мандарины и приказал достать апельсины.

Он очень заботился о ней и не позволял ей переутомляться. Заметив однажды, что молодая жена вместе с кухаркой Хуан-ма мелет муку для новогоднего пирога и у них еще не набралось и трех шэнов,[126] он стал ее уговаривать:

— Отдохни, пусть батрак потрудится — ведь пирог есть будут все.

Вечерами, когда домочадцы коротали время в разговорах, сюцай зажигал светильник и принимался читать „Шицзин“:[127]

Утки, я слышу, кричат на реке предо мной.

Селезень с уткой слетелись на остров речной…

Тихая, скромная, милая девушка ты,

Будешь супругу ты доброй, согласной женой.[128]

Как-то батрак спросил его:

— Хозяин, вы ведь не собираетесь сдавать экзамены на цзюйжэня, зачем же читаете такие книги?

Сюцай, поглаживая бритый подбородок, ответил:

— Сдавать экзамены я, конечно, не собираюсь. Но дело не в том. Ты знаешь, когда человек бывает счастлив? В первую брачную ночь и в день получения ученой степени. Но есть еще одно высшее счастье. Его-то я и хочу испытать.

Все рассмеялись, кроме обеих жен сюцая.

Сначала старая госпожа как будто радовалась, что молодая жена ожидает ребенка, но, видя, как сюцай угождает ей, стала злобствовать.

Однажды в третьем месяце мать почувствовала себя плохо, у нее сильно болела голова, и она пролежала три дня в постели. Сюцай очень о ней заботился, то и дело справлялся о ее желаниях, и это выводило из себя старуху: она кричала, что вторая жена много о себе воображает, любит прикидываться, будто у нее болит голова или поясница, и вообще корчит из себя избалованную наложницу. В прежней своей семье она вряд ли была такой неженкой — уличная собака, даже ощенившись, рыскает в поисках объедков; а сейчас этот старый хрыч — так разгневанная хозяйка называла своего мужа — лебезит перед своей молодой женой, вот она и задрала нос.

— Подумаешь, какая невидаль — рожать! Кто не может родить? — сказала как-то старуха кухарке Хуан-ма. — Я тоже ходила на последнем месяце и не жаловалась. Пока один лишь Яньлован знает, что у нее родится, может быть, лягушка. Вот если ребенок, тогда ее гордость можно и простить.

В тот вечер мать не ужинала. Лежа в постели, она слышала громкую брань хозяйки и только тихо всхлипывала.

Сюцай в расстегнутой одежде сидел на кровати. Он был глубоко возмущен. Порывался выйти, оттаскать старую жену за волосы, жестоко избить ее. Но его останавливало собственное бессилие.

— Я всегда относился к ней слишком хорошо, за тридцать лет супружеской жизни ни разу не побил, даже пальцем не тронул. Вот она и заважничала, — сказав он с тихим вздохом. Потом нагнулся к молодой женщине и прошептал ей на ухо: — Не плачь! Успокойся! Пусть себе ругается. Сама бесплодная — вот и завидует другим. Если ты родишь мне сына, я подарю тебе две драгоценности: одно кольцо из синей яшмы, другое из…

За дверью послышался злобный смех. Сюцай быстро сбросил с себя одежду, спрятал голову под одеяло и, прильнув к груди молодой женщины, тихо договорил:

— Из белой яшмы…

Время родов приближалось. Старая госпожа уже условилась обо всем с повитухой и принялась на глазах у всех шить приданое для новорожденного.

Миновал шестой месяц — самое жаркое время года. Потом подошла осень, подули холодные ветры. И вот наконец наступил долгожданный час. Сам не свой от волнения, сюцай расхаживал по внутреннему дворику с календарем[129] в руках и что-то беспрерывно повторял про себя, словно заучивал наизусть.

Время от времени он подходил к закрытому окну и с беспокойством прислушивался к стонам роженицы; смотрел в небо, затянутое тучами, и спрашивал Хуан-ма:

— Ну как?

Та кивала головой и со смехом отвечала:

— Уже скоро, скоро.

Сюцай прижимал к себе календарь и снова начинал шагать по двору. Так продолжалось до тех пор, пока по земле не расползлась сизая дымка. Словно полевые цветы весной, повсюду засверкали огоньки.

И вот тогда-то наконец родился ребенок. Это был мальчик. Он громко кричал. И сюцай чуть не плакал от радости.

В тот вечер никто не думал о праздничном ужине — стол был накрыт по-будничному.

— Чтобы нашего мальчика не сглазили, будем всем говорить, будто родилась девочка, — сказала хозяйка домочадцам.

Все улыбнулись и закивали в знак согласия.

Через месяц ребенка стали выносить на улицу; его нежное личико жмурилось в лучах осеннего солнца. Когда мать кормила его грудью, собирались соседки. Одни восхищались его носиком, других умиляли его губки, третьих — ушки, и все расхваливали мать — она так поправилась, похорошела, даже лицо посветлело.

Старая госпожа властно разгоняла соседок:

— Отойдите, а то малыш заплачет.

Сюцай никак не мог подобрать подходящее имя для сына. Его старая жена считала, что первый иероглиф для имени следует взять из слов „чанмин фугуй“ или „фулу шоуси“;[130] лучше всего, конечно, иероглиф „шоу“ или какой-нибудь другой, сходный по значению, например „ции“ или „пэнцзу“.[131] Но сюцай не соглашался, говоря, что такое имя слишком уж обычное и распространенное. Он без конца перелистывал „Ицзин“ и „Шуцзин“,[132] но за целый месяц так и не подобрал подходящего имени. Ему хотелось, чтобы в имени сына содержалось пожелание счастья и указание на то, что сын родился у отца на закате жизни. Само собой — такое имя нелегко было» сыскать.

Мальчику уже исполнилось три месяца. Однажды вечером сюцай сел на стул, взял сына на колени и, надев очки, стал просматривать книгу в надежде отыскать подходящее имя. Мать ребенка неподвижно сидела в углу, погруженная в свои мысли.

— А что, если назвать его Цю-бао? — проговорила она вдруг. Все взгляды обратились на нее. — Ведь он родился осенью! — продолжала она. — Вот и назовем его Цю-бао — Сокровище осени.

— Вот умница, — обрадованно подхватил сюцай, — а я-то роюсь в книгах — и все зря… Я прожил полвека, наступил мой закат, моя осень! И сын мой родился осенью. Это — время года, когда созревают все плоды. Цю-бао! Лучше не придумаешь. Недаром в «Шуцзине» сказано: «Все плодоносит в свое время!» Пришла и моя пора… Какая же ты умница! И ведь грамоте не училась, а вот поди же ты!

Смущенная его похвалами, молодая женщина опустила голову и горько усмехнулась. «Я просто вспомнила Чунь-бао»,[133] — думала она, едва сдерживая слезы.

Цю-бао подрастал и все сильнее привязывался к матери. Он удивленно таращил свои круглые глазенки на незнакомых людей, но мать узнавал еще издали. Ни на час не отпускал он ее от себя. А вот к отцу был равнодушен, хотя тот и любил его чуть ли не больше матери. Старая госпожа, видимо, любила ребенка, как родного сына, но Цю-бао глядел на нее с таким же удивлением, как на чужих людей. А время шло, и все ближе был тот день, когда мать покинет его навсегда…

Весна сменила зиму, за весной последовало лето. Все домочадцы думали о том, что скоро истечет три года с тех пор, как мать Цю-бао поселилась в доме сюцая. Сюцай души не чаял в своем маленьком сыне и хотел доплатить еще сто юаней, чтобы мать Цю-бао осталась у него в доме. Но старая жена резко возражала против этого.

— Пока я жива, этому не бывать.

От возмущения сюцай всякий раз сопел носом. Подолгу молчал, затем с принужденной улыбкой говорил:

— Но ведь ребенок останется без матери?

Старая госпожа надменно смеялась:

— Неужели я не могу ее заменить?

Чувства молодой матери раздваивались. Быть служанкой в доме сюцая не так уж тяжело. Но три года истекают. А ведь ей дороги оба сына. Она не в силах покинуть маленького Цю-бао и не может лишиться старшего сына. Самое разумное бы остаться в доме сюцая. Отец Чунь-бао скоро умрет, он уже не жилец на этом свете. Тогда она могла бы попросить сюцая, чтобы он разрешил ей взять Чунь-бао.

Иногда, утомясь, мать присаживалась на крылечко. Цю-бао спал у нее на коленях. Лучи летнего солнца усыпляли, и матери все время казалось, будто рядом с ней Чунь-бао. Она хотела сказать обоим сыновьям что-то ласковое, тянулась к Чунь-бао, но рука ее повисала в воздухе.

Возле ворот стояла старая госпожа и пристально смотрела на мать. Глаза у нее были злые и строгие. «Уехать бы отсюда, — на уме у старухи недоброе», — думала молодая женщина. Однако Цю-бао начинал плакать, и она тотчас забывала обо всем на свете.

Сюцай задумал было пригласить сваху Шэнь, чтобы та узнала у скупщика кож, не согласится ли он за тридцать юаней, в крайнем случае — за пятьдесят, продлить срок действия купчей еще на три года.

— После пяти лет мальчик сможет обходиться без матери, — сказал он своей первой жене.

— Амитофо, — ответила она, перебирая четки. — У нее дома остался еще один сын. Ты должен вернуть ее законному мужу! Амитофо!

Сюцай, опустив голову и задыхаясь от волнения, проговорил:

— Но ты подумай, в три годика остаться без матери…

Однако старуха, отложив четки, упрямо настаивала:

— Я его сама воспитаю. Или ты боишься, что я его погублю?

Услышав эти слова, сюцай бросился к двери.

— Цю-бао — мой сын! — кричала ему вслед старуха. — Я не смогла родить тебе наследника, но ведь я твоя жена. Ты, видно, совсем рехнулся. И жить-то тебе осталось несколько лет, а все думаешь, как бы не лишиться этой бабы. А я не желаю, чтобы мое имя было рядом с ее именем на таблице предков.[134]

Старуха бранилась еще долго-долго, но сюцай был уже далеко и ничего не слышал.

Как-то летом на головке ребенка вскочил чирей, слегка повысилась температура. Старая госпожа много раз бегала к Бодисатве за снадобьем. Но мать была уверена, что у ее сына ничего серьезного; когда ему давали лекарство, он только зря плакал и весь покрывался потом. Мать потихоньку вылила снадобье.

Узнав об этом, старуха, притворно вздыхая, пожаловалась мужу:

— Ребенок болен, а ей все равно. Послушать ее, так он и не похудел вовсе! Нет у нее никакой любви к сыну, одна только видимость.

Сюцай промолчал.

Когда Цю-бао исполнился год, были устроены пышные именины. Собралось много гостей. Подарки принесли самые разные: одежду, лапшу, серебряный медальон с Буддой, позолоченного старичка — символ долголетия, который пришивают к шапочке. Гости от души поздравляли виновника торжества и желали ему долгой жизни. Лицо престарелого отца сияло, словно в лучах солнца.

Когда наступили сумерки, гости уселись за стол. Внезапно из темноты вынырнул какой-то человек и направился ко внутреннему дворику. Гости внимательно его оглядели. Судя по одежде, это был крестьянин; он весь зарос, одежда у него была заплатана, под мышкой торчал бумажный сверток. Сюцай подошел к нему и нерешительно спросил, откуда он. Тот, заикаясь, ответил. Только тогда хозяин догадался, кто это.

— Зачем ты привез подарок? — тихо спросил он. — Мог бы и без него прийти.

Скупщик кож боязливо глянул на гостей и сказал:

— Желаю вашему сыну долгих лет жизни.

Дрожащими руками он развернул сверток, и все увидели четыре больших посеребренных иероглифа, означающих: «Желаю долгих лет жизни!»

Тут появилась первая жена сюцая. Она мрачно оглядела пришедшего, но ничего не сказала. Из вежливости хозяин пригласил скупщика к столу. Гости стали перешептываться между собой.

Обильная выпивка и еда развязали всем языки и привели гостей в веселое настроение: они увлеченно играли в цайцюань, держали пари, кто больше выпьет, и так шумели, что тряслись стены. Только скупщик сидел молча, хотя и он тоже выпил. Никто с ним не разговаривал. Поглотив всю снедь, гости попрощались и стали расходиться.

Скупщик продолжал пить и есть, пока слуги не начали убирать со столов. Тогда он встал и отошел и крыльцу, где его поджидала жена.

— Ты зачем сюда явился? — спросила она печальным голосом.

— Дело есть.

— Тогда почему так поздно?

— Трудно было достать деньги на подарок. Я полдня проискал деньги, а потом пришлось еще искать подарок. Как я ни спешил, все равно опоздал.

Мать спросила:

— А как Чунь-бао?

Муж тяжело вздохнул:

— Я приехал, чтобы поговорить о нем.

— О нем? — как эхо откликнулась мать.

— Еще летом мальчик был нездоров, а осенью совсем расхворался. У меня нет денег на врача и на лекарства. Чунь-бао стал совсем плох. Как бы не помер. — Муж говорил медленно-медленно. — Вот я и решил попросить у тебя денег…

На душе у матери было тяжело, но она сдерживала слезы — ведь только что разошлись гости, которые поздравляли ее сыночка с днем рождения.

— У меня самой денег нет, — сказала она. — Каждый месяц выдают на расходы по два цзяо.[135] Эту мелочь я трачу на Цю-бао… Что же делать? А на кого ты оставил сыночка?

— Попросил присмотреть соседку. Ночью должен быть дома. Мне уходить пора.

— Погоди минутку, я попрошу у него, — сказала мать Чунь-бао.

Через некоторое время она вернулась и протянула мужу пять юаней.

Вечером третьего дня сюцай неожиданно спросил молодую жену:

— Где кольцо из синей яшмы, которое я тебе подарил?

— Отдала мужу. Он отнес его в заклад.

— Но ведь ты же взяла у меня пять юаней? — рассерженно вскричал сюцай.

Опустив голову, его вторая жена ответила:

— Этого мало.

— Не ценишь ты моего хорошего отношения, — вздохнул старик, — муж и первый сын тебе дороже. Хотел я оставить тебя еще на два года, да, видно, ни к чему это. Весной можешь уходить!

Молодая женщина выслушала его с каменным лицом, даже не заплакала.

Несколько дней спустя сюцай сказал ей:

— Кольцо из синей яшмы стоит очень дорого. Я подарил его тебе в надежде, что ты прибережешь его для нашего сына. Вот уж не ожидал, что ты отдашь кольцо под заклад! Хорошо еще, что жена ничего не знает. Если проведает об этом, не миновать скандала.

С того дня молодая женщина совсем зачахла. Взгляд ее стал безразличным, в ушах появился звон: ей непрерывно слышалась брань хозяйки. Все ее мысли были о больном мальчике. Она расспрашивала, не приезжал ли кто-нибудь из их деревни, справлялась, не едут ли туда. Может быть, Чунь-бао уже лучше, он поправляется? Однако никаких вестей не было. Хорошо бы занять два юаня и купить конфет для сына, но переслать сладости все равно было не с кем. Часто вместе с маленьким Цю-бао она выходила на дорогу и внимательно всматривалась в проезжающих. Раздраженная этим, старая госпожа постоянно твердила сюцаю:

— Да ведь она здесь не останется. Только и думает, как бы удрать!

Однажды ночью, во сне, молодая женщина вскрикнула. Цю-бао проснулся и заплакал.

— Ты чего? Что с тобой? — испуганно спросил ее сюцай.

Но она только бормотала что-то невнятное и баюкала Цю-бао.

— Тебе приснилось, что твой сын умер? Поэтому ты и вскрикнула? — допытывался старик.

— Мне приснилась свежая могила, — ответила женщина.

Сюцай перестал расспрашивать, они снова уснули, и ей приснился еще более страшный сон: будто она ложится в эту могилу.

Зима кончилась. Под окном чирикали птички, словно напоминая молодой женщине, что пора собираться в обратный путь. Мальчика отняли у нее от груди и позвали монахов для совершения обряда отлучения. Теперь можно было разлучить сына и мать.

В тот день Хуан-ма с грустью спросила хозяйку:

— Она поедет в паланкине?

— За паланкин платить нужно. А где ей взять денег? Говорят, ее муженек даже на рис заработать не может. Пешком дойдет! — ответила жена сюцая, перебирая четки. — Да и дорога не дальняя, тридцать — сорок ли и я могу пройти. А у нее ноги куда крепче моих. За полдня и доберется до дому.

В день отъезда мать в последний раз одела Цю-бао. Из ее глаз лились ручьем слезы. Жена сюцая требовала, чтобы «мамой» он называл ее, а свою родную мать — «тетенькой», и мальчик не смел ее ослушаться.

«Прощай, любимый сыночек! Твоя новая мама будет хорошо обращаться с тобою, и, когда ты вырастешь большой, ты отплатишь ей добром. А меня… меня забудь!» — хотелось сказать ей, но, захлебываясь в слезах, она не могла произнести ни слова. Да и все равно полуторагодовалый ребенок не понял бы ее.

Сюцай тихонько подошел к матери Цю-бао и сунул ей десять двугривенных…

— Возьми! Здесь два юаня, — прошептал он.

Молодая женщина застегнула все пуговички на одежде Цю-бао и спрятала деньги за пазуху.

Тут же стояла и старуха.

— Я унесу Цю-бао, — сказала она. — А то он еще расплачется, когда ты будешь уходить.

Мать промолчала, но когда старая госпожа попыталась унести малыша, он стал отчаянно сопротивляться, изо всех сил колотил ее ручонками по лицу, и она вынуждена была отказаться от своего намерения.

— Ладно, пусть он еще побудет с тобой. Заберу его после завтрака.

Хуан-ма настойчиво уговаривала молодую женщину поесть:

— Ты уже две недели питаешься впроголодь. Выглядишь хуже, чем когда приехала сюда. Поглядела бы на себя в зеркало! Поешь хоть немного — идти ведь тридцать ли.

— Спасибо тебе на добром слове, — задумчиво проговорила мать Цю-бао.

День выдался чудесный. Солнце поднялось уже высоко над головой, а маленький Цю-бао все еще не хотел расстаться со своей мамой. Старая госпожа вырвала ребенка у нее из рук.

— Разрешите мне уйти после обеда, — взмолилась мать Цю-бао.

— Быстрей забирай свои вещи и убирайся! — злобно крикнула старуха. — Часом раньше или позже — все равно здесь не останешься!

Пока мать собирала свои вещи, Цю-бао громко плакал. Окончив сборы, мать взяла под мышку весь свой нехитрый скарб и двинулась в путь.

Выйдя за ворота, она снова услышала плач Цю-бао. Позади остались уже три ли, а в ушах ее продолжал раздаваться плач сына.

Дорога, озаренная лучами весеннего солнца, казалась бесконечной, как небо. На берегу реки мать присела. «Погрузиться бы навсегда в чистую, прозрачную воду», — подумала она. Но, отдохнув несколько минут, она встала и поплелась дальше. Солнце было в зените, когда она добралась до какой-то деревни. Ей встретился крестьянин, который сказал, что ей остается еще идти пятнадцать ли.

— Найди где-нибудь паланкин, дядюшка, — попросила она. — Я не могу дальше идти. — Она присела в беседке, у входа в деревню.

— Плохо себя чувствуешь?

— Да.

— Откуда ты идешь?

Молодая женщина ничего не ответила, только сказала:

— Я думала, сама дойду, а сил нет.

Крестьянин с сочувствием поглядел на нее и позвал двоих носильщиков с простым, грубо сделанным паланкином, без навеса.

Часа в три-четыре дня на узкой и грязной деревенской улочке появился паланкин. В нем лежала женщина с изможденным, сморщенным, как высохший лист, лицом. Глаза ее были полузакрыты, грудь почти не поднималась. Крестьяне провожали паланкин обеспокоенным взглядом. Ватага ребятишек, шумя и галдя, увязалась за носилками, точно в этом захолустье появилась бог весть какая диковина. Среди мальчишек был и Чунь-бао. Он тоже кричал, будто гнался за свиньей. Но, когда носильщики свернули в переулок, где жил Чунь-бао, он притих. У калитки его дома носильщики остановились. Чунь-бао протиснулся вперед, он не сводил глаз с женщины. Остальные ребята окружали паланкин плотным кольцом. Женщина спустилась на землю. Она и не догадывалась, что стоящий перед ней оборванный мальчуган с всклоченными волосами — ее сын.

И вдруг она громко зарыдала:

— Чунь-бао!

Испуганные мальчишки разбежались кто куда, а Чунь-бао горкнул в дом, к отцу.

Не говоря ни слова, женщина сидела в неосвещенной комнате. И муж молчал. Когда спустились сумерки, он тихо проронил:

— Сварила бы чего-нибудь!

Женщина подошла к бочонку, который стоял в углу.

— Нет риса, — послышался ее слабый голос.

Муж ухмыльнулся.

— Сразу видно, что ты жила в богатой семье. Весь наш рис уместится в коробе для сигарет.

Перед сном отец велел Чунь-бао лечь вместе с матерью.

Но мальчик стоял у очага и плакал. Мать подошла к нему и ласково сказала:

— Чунь-бао, сокровище мое!

Когда она попыталась погладить его, он уклонился.

— Не дичись, а то накажу, — пригрозил отец.

Мать долго лежала с открытыми глазами на грязных деревянных нарах; Чунь-бао спал рядом. Наконец задремала и мать. Во сне ей чудилось, будто возле нее дремлет Цю-бао. Она протянула руки, чтобы привлечь его к себе, и тут же проснулась. Чунь-бао спал. Мать крепко обняла его, а он, посапывая, уткнулся ей в грудь.

Ночь была безмолвная, холодная, как смерть, и казалось, не будет ей конца…

1930

Е Цзы

ОГОНЬ

1

Лицо у помещика Хэ пепельно-бледное, крутые брови нахмурены, губы плотпо сжаты.

Волоча по полу туфли, он ходит взад и вперед по комнате. Во рту у него кальян; вода в кальяне бурлит, синий дымок выходит из ноздрей и, клубясь, рассеивается в воздухе.

Приближается середина осени. Темнота за окном вселяет в душу страх; па небе ни единой звездочки. Комната освещена маленькой лампочкой, стоящей на кушетке; крохотное пламя то и дело вздрагивает. Все вокруг погружено в тишину, лишь изредка слышится собачий лай, который болью отдается в сердце — словно предвещая недоброе.

Помещик злобно топнул ногой и посмотрел на женщину, лежавшую на кушетке, жену слуги Гао, по имени Хуа, по прозвищу Тыква.

— Ну что, спать ляжете? — кокетливо спросила она. — Напрасно думаете о всяких пустяках! Все равно никому не удастся вас провести.

— Дура! Что понимают бабы?! — разозлился помещик и опять заходил по комнате. Наконец лег рядом с женщиной, отложил трубку в сторону и, уставившись в потолок, попытался сосредоточиться. Но в голове царил хаос, трудно было отделаться от навязчивых мыслей. Хуа взяла трубку и разожгла ее для господина.

— Вот вы никогда меня не слушаете! А я ручаюсь, что этим людям ничего не удастся сделать. Цин Мин-лу чепуху болтает. Ничего особенного не случилось, зря всполошились. К чему волноваться и на всю ночь лишать себя покоя? — Она подала ему трубку.

Помещик ничего не ответил. Протянул руку за трубкой и ущипнул женщину за ягодицу.

— Ай! Хозяин, озорник вы этакий! — Хуа вильнула бедрами.

Помещик сделал несколько глубоких затяжек. Трубка еще не была докурена, а им снова овладели мрачные мысли. Он заворочался, поднялся с кушетки и, охваченный беспокойством, нервно зашагал по комнате.

Ему казалось, что в деревне не все ладно. Пожалуй, последние события нарушат планы, которые он вынашивал вот уже два года. Эти негодяи просто бесчинствуют. В прошлом году они себе такого не позволяли… Надо насчет этого с кем-нибудь посоветоваться, что-то предпринять. И он велел Хуа позвать Ван Ди-синя.

— Он давно спит, — лениво ответила женщина.

— Ну и что! Разбуди!

— Ох и надоело! До чего же вы трусливы! Прямо как заяц. Всякая болтовня вас пугает. Правду говорят…

— Молчи, ведьма! — оборвал ее помещик.

Ван Ди-синь по голосу узнал Хуа, вскочил с постели и обнял ее.

— Вот не ожидал! Какая ты добрая!

— Отстань! Господин зовет, вставай скорее! Он ждет тебя в курительной комнате.

— Что за дела в полночь?

— Наверно, хочет поговорить о сборе аренды.

Ван Ди-синь вновь привлек к себе женщину.

— Да ну тебя!

К хозяину они вошли вместе. Ван Ди-синь пропустил Хуа вперед и трясущимися губами спросил:

— Что прикажете, господин?

— Подойди, Ди-синь. — Помещик нахмурился. — Сядь вот тут, есть одно дельце.

— Слушаю, господин. За вас я готов в огонь и в воду. Разве можно забыть своего благодетеля?

— Да, ты порядочный человек, именно поэтому я хочу с тобой посоветоваться. Именно поэтому… — Помещик многозначительно помолчал и продолжал: — Скоро праздник середины осени, а сборщика аренды, вопреки обычаю, пригласили лишь немногие; большинство арендаторов об этом и не заикаются. Вчера Мин-лу сказал, будто некоторые не думают платить аренду. Ты об этом что-нибудь слышал?

Ван Ди-синь неопределенно хмыкнул.

— Разумеется, слухи и до меня дошли, — ответил он. — Арендаторы и вправду что-то замышляют. Даже Линь Дао-сань, Гуй Шэн, Ван Лао-да с ними заодно. Собственно говоря, я не собирался сообщать вам, хотел раньше разузнать толком обо всем. Но раз вам стало известно, скажу: по-моему, нам нужно заранее подготовиться.

— Как именно? Что ты предлагаешь?

Качая головой так, будто у него созрел план действий, Ван Ди-синь приблизился к помещику и стал что-то шептать ему на ухо. Тот засмеялся.

— Значит, только эти?

— Есть еще, но главари — Лай Лао-да и Ли-цю, сын Цао Юнь-пу. Да вы не беспокойтесь. Сколько бы их ни было, им не провести нас.

— Вот и я то же самое говорю, а господин не слушает. Такой трусливый, боится этих скотов… — вмешалась в разговор Хуа, переводя взгляд с Ван Ди-синя на хозяина.

— Что понимают бабы! — буркнул помещик. Но теперь у него появилась некоторая уверенность, и он облегченно вздохнул. Помолчав немного, заметил: — Ладно, пусть будет так. Иди спать, Ди-синь. Скоро светать начнет. Утро вечера мудренее.

В дверях Ван Ди-синь обернулся, красноречиво взглянул на Хуа; та украдкой сделала ему знак рукой, затем подошла к двери и с шумом ее захлопнула.

2

Ночь выдалась прохладная. Сквозь тучи пробивалась луна, заливая все вокруг серебряным светом. Воды озера Волун были гладки, как зеркало, лишь изредка ветерок нагонял мелкую зыбь.

Издалека группами по два-три человека к озеру шли люди. Толпа на берегу, у клена, росла. На середине озера появились две лодки и тоже направились к клену; по воде побежали круги.

Лодки неслышно пристали к берегу; в них друг за дружкой стали прыгать люди.

— Отчаливай, Эр Ба-цзы!

— Больше никто не придет?

— Нет. С Цюэ-тоу что-то случилось.

Голоса звучали приглушенно. Кто-то тихо оттолкнулся шестом от берега. За мысом Шэтоуцзуй лодки повернули и причалили к острову Усун.

Люди бесшумно высадились на берег. Навстречу вышел Лай и помахал рукой:

— Сюда! Сюда!

Шли уже знакомым путем. Пробирались по узкой тропке среди зарослей камыша и через несколько поворотов очутились на открытом месте.

Вокруг стояла тишина. Настроение у всех было приподнятое: такие же собрания проводили крестьянские союзы в двадцать шестом — двадцать седьмом годах.

— Говорите не очень громко, — предупредил Лай. — Все собрались?

— Пожалуй, все, кроме Цюэ-тоу. Сейчас пересчитаем: один, два, три, четыре… Да, тридцать один человек!

Чтобы удобнее было разговаривать, Лай предложил сесть потеснее.

— Старший брат, начинай! — сказал Ли Хань-цзы. — А кто будет мешать, отведает моего кулака! — Его вспыльчивый нрав был всем известен.

— Согласны! Согласны! Пусть старший брат говорит первым! Не мешайте ему!

«Согласны!» — этот возглас, впервые прозвучавший в двадцать шестом — двадцать седьмом годах, вновь ожил на устах людей.

— Говори, брат! Согласны!

— Согласны! Согласны!

— Хорошо! — Лай быстро поднялся и, жестом успокоив людей, тихо заговорил: — Отцы и братья! Не будем терять время попусту! Мы собрались здесь не для того, чтобы выслушивать чьи-то указания и поучения, — пора потолковать начистоту. Кто прав — с тем согласимся; кто ошибается — того поправим. Вместе думать будем — я один всего знать не могу. А ты, брат Хань-цзы, не прав: драться не следует!

— Значит, нельзя? Ну, нельзя так нельзя! Просто я горячий. Это всем известно. А тебе, старший брат, я всегда верю. Если что не так сказал, побей, выругай меня, не обижусь. Едет?

Все засмеялись, а Хань-цзы, весь красный от смущения, опустил кулак. Однако Лай поспешил настроить всех на деловой лад:

— Хватит смеяться! Разговор предстоит серьезный!

— Замолчите!

— Почти каждому из вас ясно, зачем мы собрались здесь среди ночи. В этом году урожай лучше, чем в прошлые годы. Но он нелегко нам достался! Как же прокормить семьи? Пока зерно в наших руках, голод нам не угрожает. Так не допустим, чтобы у нас забрали зерно! Не отдадим последнее! Каждому охота жить! Уже полмесяца на рынке держится низкая цена на зерно: всего юань и два фэня за дань. Ручаюсь, что никому из нас не удастся полностью расплатиться с помещиком — для этого понадобилось бы отдать зерна раз в десять больше, чем у нас есть. Да еще надо рассчитаться за бобы, заплатить за аренду, внести десятки поборов и налогов, уплатить за содержание полицейских, выделить средства на дамбы… Кто может покрыть эти расходы? Если даже отдадим весь урожай, все равно не избежать тюрьмы. Случай с дядюшкой Юнь-пу лучшее тому доказательство: у него отобрали все сто пятьдесят шесть даней зерна, и еще не хватило трех даней и трех доу. Семья в шесть человек с голоду помирает. Я правду говорю. Ли-цю здесь, можете у него спросить. Давайте же решим, как сохранить свой хлеб, как дать отпор бандитам, которые хотят нас ограбить! Ведь мы хотим жить!

— Надо драться, черт подери!.. Хорошенько вздуть этих грабителей! — Ли Хань-цзы не сдержался, вскочил и, затопав ногами, разразился бранью.

— Хань-цзы! Опять ты за свое! — осадил его Лай. — Кого же ты сейчас собираешься бить? Сядь, еще успеешь подраться!

— Эх, брат! Твоя правда…

Общий хохот не дал ему договорить. Хань-цзы вновь покраснел.

— Прекратить смех! — крикнул Лай. — Пусть каждый выскажется: как лучше рассчитать свои силы и дать по рукам грабителям. Начнем слева: первый ты, Ли-цю!

Ли-цю спокойно встал:

— Мне не на кого жаловаться, сам попал впросак. Вовремя не сообразил, как помешать отцу. Он позвал сборщиков, и те отобрали у нас все зерно. Сейчас голодаем. Отец заболел, денег на лечение нет. Могу сказать одно: пусть никто не надеется, что можно хозяев не обидеть и для себя поблажки добиться. Возьмем к примеру моего отца. Сколько поклонов ни бил, сколько ни плакал, все равно не уступили ни полшэна. На проценты растут проценты. Все заберут, и то не расплатишься. И не надейтесь вымолить что-нибудь у этих псов! От них и во сне милости не увидишь!

— Все слышали! Ли-цю говорит: «Нет смысла плакаться перед хозяевами, все равно с каждым из нас обойдутся, как с дядюшкой Юнь-пу». Поэтому нечего церемониться с этими бандитами. А ты как думаешь, дядюшка Длинный Нос?

— В этом году собрали чуть больше девятнадцати даней, едва хватит нам со старухой. Да если они придут, я буду драться. Умру, а не отдам! Мне все равно уже недолго жить. Полжизни прожил!

По толпе прокатился одобрительный гул.

— И я скажу то же самое! — закричал Линь Дао-сань. — Вчера помещик велел этому негодяю Ван Ди-синю запугать меня: если, мол, не внесу аренды до праздника, меня посадят. А я ответил: «Для вас у меня нет зерна! Если хотите — силой забирайте!» Стал он меня добром просить. Моя старуха не стерпела — лопатой его до ворот проводила!

— Верно! Ай да умница твоя жена! Этих мерзавцев лучше всего угостить лопатой по заду!

Дошла очередь и до Хань-цзы.

— Брат, только не смейся! Если понадобятся кулаки, можете рассчитывать на меня. Этих трусов и за людей-то считать нельзя, а мне терять нечего!

— Наш Хань-цзы силен! — бросил кто-то из толпы.

Люди выступали один за другим. Единственная мысль владела всеми — отстоять хлеб. Глаза горели нетерпением. Жители Чжанцзяча, Чэньцзымина и Яньпинсы уже подготовились к борьбе и прислали делегатов узнать, поддержат ли их крестьяне Цаоцзялуна. Ночью предстояло выработать общий план действий и связаться с соседями, чтобы в нужный момент иметь союзников.

Решение было единодушным: никто не должен вносить поборы и арендную плату. Пусть подыхает тот, кто пойдет против своих собратьев или по доброй воле станет прихвостнем богачей! Если помещики пришлют слуг за арендой — гнать их в шею. Не трусить перед полицией и не прятаться по домам. Лучше всем, от мала до велика, выйти на улицу, упасть на колени, а потом подползти к солдатам ближе и неожиданно напасть! Оружие отнять, а солдат всех до единого перебить! Люди убеждали друг друга разделить между собой обязанности и не терять времени зря. В первую очередь надо уговорить упрямцев стариков, связаться с жителями Чжан-цзяча, Яньпинсы и Чэньцзымина. Все бедняки — одна семья…

Луна клонилась к западу. Сердца крестьян переполняли гнев и радость. Лодки качнулись, едва слышно ударили весла по воде. Прощаясь у высокого клена, люди группами расходились.

3

Цао Юнь-пу с трудом поднялся с постели. Неверной походкой побрел к выходу, одной рукой опираясь о лавку, другой — держась за стенку. Старик едва держался на ногах. Двадцать с лишним лет болезнь его обходила, а нынче едва не отправила на тот свет. Весь мир, казалось, изменился, и сам он стал совсем другим.

— Эх! День ото дня все хуже, — пробормотал старик, — долго ли еще протяну?

Он тяжело вздохнул, сел на ступеньку и привалился к стене.

Потом привстал и осмотрелся вокруг. Безжизненный взор его остановился на пустом амбаре. Сердце пронзила острая боль: он вспомнил свое золотое зерно. Что поделаешь? Дядюшка Цао крепче стиснул зубы и отвернулся. «В этом же году даже небо недоброе», — думал он, глядя на хмурое небо. Потом перевел взгляд на любимое поле, но в глаза ему бросилась усадьба ненавистного помещика Хэ, и сердце защемило еще сильнее.

Старик едва не упал. Закрыть бы глаза, чтоб не видеть этого мира лжи и насилия! Но обида была слишком горькой, он не мог уйти с ней в могилу. Он должен протянуть еще несколько лет: будет же когда-нибудь конец этим бесчинствам!

Дядюшка Цао уже не сердился на старшего сына, он злился на самого себя: не послушал Ли-цю! Теперь амбар пуст, напрасно пропали труды, а ведь Ли-цю ему родной сын, добра хотел семье. Да и разве найдешь на свете такого дурня, который стал бы губить своих близких?! Ли-цю уже рассказал ему о том, как люди отказываются звать сборщиков налогов и вносить аренду.

«Я сам одурачил себя! Тысячу раз кланялся в ноги, а вот пришлось собственными руками открывать амбар и выгребать все до зернышка!» — упрекал себя старик.

Почти совсем стемнело, а сын все не приходил. Дядюшка Цао с трудом вошел в комнату и сел на постель. Шао-пу стал было накрывать на стол, но отец замахал на него рукой, давая этим понять, что хочет подождать сына и поужинать с ним вместе.

Теперь Ли-цю был самым активным в деревне. За несколько дней привлек на свою сторону немало сельчан. Ему даже некогда было поесть, домой возвращался ночью или на рассвете.

Но в этот день он вернулся раньше обычного. С ним пришло еще несколько человек.

— Как себя чувствуешь, дядюшка? Лучше тебе? — спросил Лай, всегда приветливый и веселый.

Старик кивнул ему и горько усмехнулся. Ему хотелось принять гостей по всем правилам, он попытался встать, но пошатнулся и едва не упал.

Эр Ба-цзы испуганно подбежал к нему и уложил в постель.

— Не беспокойся, старина, лежи спокойно, ведь ты едва держишься на ногах!

— Раньше хоть до дверей добирался, а нынче и встать не могу. Эх, старые кости!

— Ничего, скоро поправишься! Главное, не волнуйся!

— Спасибо, братец Лай! Как у вас дела?

— Пока хорошо!

— Аренду внесли? Что будете делать с этими разбойниками?

— Что будем делать? Если только они не перебьют нас, аренды им не получить. Погибнем, а от своего не отступим!

— Да, другого выхода нет. Я по своей глупости в дураках остался. Знать бы раньше, что эти негодяи… я бы… Эх! — Непрошеные слезы потекли по щекам старика.

— Что зря убиваться — ничего теперь не вернешь. Наперед надо умнее быть!

— Эх, брат, у нас в доме пусто. Что есть будем?

— Не тужи, старина! Поддержим друг друга.

— Дорогой брат! Мой сын во всем будет тебя слушаться!

Сознание вины тяготило старого Цао. Он любил всех этих парней, от прежней ненависти не осталось и следа. Они были такими энергичными, не то что он, ни на что не пригодный, больной старик.

За разговорами время бежало незаметно. Лай стал торопить Ли-цю. Медлить нельзя. Этим мерзавцам Ван Ди-синю и Ли Мао-шэну здорово досталось, и помещики с минуты на минуту могли вызвать солдат и отомстить арендаторам.

— Самое главное сейчас — это держать связь с деревней Чэньцзымин! — сурово говорил Лай. — Ты, Ли-цю, ночью сбегай туда, повидайся с Чэнь Пинь-санем, подробно разузнай, куда отступать, если туго придется.

— Ладно! — ответил Ли-цю. — А кого ты собираешься послать в Яньпинсы? Там сейчас тревожно! Вань-сянь сказал, что скоро придут солдаты — хотят принудить людей платить аренду! Если тамошние крестьяне подчинятся, нам тоже придется несладко. Надо непременно послать туда человека!

— Конечно! Но и в Чэньцзымин сходить нужно, иначе нам некуда будет отступать. В Чжанцзяча дела лучше, чем у нас. Говорят, будто негодяй Ли Да-цзе от страха не решается нос высунуть на улицу и об арендной плате даже не заикается!

— Ты прав, в Чэньцзымин сходить надо! Но стоило бы предупредить Гуй-шэна, чтобы ночью были настороже и не ложились спать. Осторожность не помешает! Ли Мао-шэн — хитрая бестия!

— Знаю! Ну, отправляйся, Ли-цю, времени в обрез! — торопил юношу Лай.

Дядюшка Цао взял сына за руку и дрожащим голосом сказал:

— Сынок, береги себя!

— Будь спокоен, отец.

Ночь выдалась светлая, на небе мерцали звезды. Стояла поздняя осень, холодный бодрящий ветерок дул в лицо.

Поля молчали, словно в ожидании чего-то значительного.

4

Помещик Хэ поднялся чуть свет и, едва сдерживая ярость, нетерпеливо расхаживал по комнате, поджидая Ли-саня. Ему и во сне не снилось, что в этом году будет так трудно собрать арендную плату.

Его слуги оказались ни на что не годными: болтали много, — как дошло до дела, скисли.

Вдруг из внутренних покоев выбежала разодетая Хуа и слегка задела его, пробегая мимо.

— Куда понеслась? — крикнул помещик. — Ишь вырядилась с утра!

— Что вы, хозяин! Госпожа сказала, в задней комнате Ван Ди-синь так кричит, что душа разрывается! Всю ночь стонал. Она и попросила меня посмотреть, не сломана ли у него рука.

— Черт с ним! Вели ему убираться отсюда, мерзавцу! Все мне испортил!

Женщина неслышно выскользнула из комнаты, а помещик снова погрузился в размышления.

Да, он неумело подобрал людей! Знать бы заранее, что этот негодяй Ван Ди-синь окажется таким тюфяком, ни за что бы ему не доверял. А теперь где выход? Дело зашло слишком далеко!

В дверях показался Ли-сань, и господин Хэ поспешил ему навстречу:

— Доброе утро!

Ли-сань силился улыбнуться, но брови его были нахмурены.

— Доброе, говорите? А сами небось давно меня поджидаете?

— Нет, нет! Только что встал! Проходите, пожалуйста, садитесь! Гао, вскипяти чай!

— Не беспокойтесь, господин Хэ! — смягчился Ли-сань. — Ну, как вы думаете уладить неприятности? Вы еще легко отделались! Мне и господину Цзин-саню досталось куда больше. Сборщики налогов избиты, на них живого места нет; принесли их, а они и шевельнуться не могут. Боюсь, как бы Мао-шэн не отправился на тот свет. Не пошли вы сегодня за мной, сам бы пришел за советом.

— Я думаю вызвать солдат, чтоб схватили главарей и расправились с бунтовщиками.

— Господин Цзин-сань тоже так думает. Но, по-моему, не стоит этого делать. Лян Мин-дэн, должно быть, обиделся на меня. Когда в прошлый раз он прислал солдат для сбора подати, мы отказались от его услуг, решили сами собрать положенную ему долю. Тогда его солдаты получили только с семьи Цао Юнь-пу. А теперь мы даже своей арендной платы взыскать не можем и просим его прислать солдат. Он будет вправе упрекнуть нас.

— Этого не случится, папаша Ли-сань! Да и какое значение имеют сейчас подобные мелочи? Если крестьяне откажутся сдать зерно, Ляну тоже плохо придется: его солдатам нечего будет есть! Как же он посмеет отказать нам? Неужто он так глуп, чтобы оставаться в стороне?! Ведь у нас с ним одна судьба. Без нас он и одного дня не продержался бы!

— Тоже верно! А сколько человек вы собираетесь просить? Я слышал, по другим деревням уже разосланы солдаты.

— Много просить — расходов не оберешься, мало — не справятся: надо попросить два взвода. Пусть прежде всего схватят зачинщиков. Затем расселить солдат в наших домах: по три — пять человек. Например, у вас, у господина Цзин-саня, у меня. А остальные вместе с нашими управляющими будут ходить по дворам и собирать аренду. Так, пожалуй, дня за четыре почти все свое вернем.

— Ладно, поезжайте в поселок, а мы с господином Цзин-санем подготовимся к встрече солдат. Черт возьми! Надо проучить этих голодранцев! Ну, до завтра!

— До завтра!

Когда помещик пришел к начальнику штаба Ляну, тот долго молчал, искоса поглядывая на посетителя. Наконец сказал:

— Как вы могли допустить беспорядки? Почему не пришли раньше? Мои солдаты уже разосланы, в этом году почти везде неспокойно. Я полагал, у вас все благополучно. Кто же знал…

— Так оно и было сначала! — пытался убедить его помещик. — Но потом появились эти активисты. Они подбивают арендаторов не сдавать зерно. Уважаемый начальник, если вы пошлете хотя бы взвод, ручаюсь, мы усмирим их. Только бы схватить главарей!

— При штабе всего восемь солдат. Кого же посылать? Придется просить помощи в уезде. А там, знаете, что скажут? Вот, мол, не могут справиться с несколькими деревнями, где уж тут надеяться покончить с коммунистами! Вы, господин Хэ, человек умный, ну скажите, неужели из-за вас я должен поступиться своим авторитетом?

— Конечно, нет! Но, господин Лян, сделайте для нас что-нибудь! Может быть, отзовете солдат из других деревень, например, из Шибача или Яньпинсы?

— Что вы! Вчера ночью в Яньпинсы вспыхнуло три пожара, а сегодня утром пришлось дополнительно посылать почти взвод солдат в Шибача. Взводный Ван доложил, что крестьяне собираются отобрать у солдат оружие!

— Неужели? — Хэ чуть не плакал с досады.

Начальник штаба машинально отпил глоток чая и, уставившись в потолок, погрузился в размышления. Наконец он хмуро поглядел на помещика и тихо сказал:

— Поступим так, я пошлю с вами четырех человек. Пусть возьмут главарей. Если дело примет серьезный оборот, немедленно вышлю подкрепление.

— Благодарю вас!

Помещик, расстроенный, уже в сумерках пустился в обратный путь в сопровождении четырех солдат весьма невзрачного вида.

Часа в два ночи Ли-цю, с трудом волоча ноги, вернулся домой. Не успел он переброситься с отцом несколькими словами, как вдруг раздался оглушительный грохот: кто-то колотил в ворота.

Старик еще не оправился после болезни, но, жалея сына, пошел открывать сам.

— Кто там?

— Я!

Не разобрав, чей это голос, дядюшка Цао открыл дверь и обмер: солдаты! Первым вбежал Гао, слуга помещика, вслед за ним четверо солдат с маузерами.

— В чем дело?

Не ответив старику, солдаты ворвались в дом.

— Вот он! Это Цао Ли-цю! — закричал Гао.

Солдаты кинулись на юношу и приставили к его груди маузеры.

— За что хватаете? Какое преступление я совершил?

— Не прикидывайся!

Солдат дал Ли-цю пощечину и надел на него наручники.

— Иди!

Старик наконец пришел в себя и бросился на Гао:

— Негодяй, это ты привел солдат! Отпусти его!

— Мерзавец! Сына схватил! — вторила ему мать, бросившись к Гао.

— Убери руки! Гаденыша вскормили!

Солдаты пинком отбросили старика в сторону и выбежали на улицу, таща за собой Ли-цю.

Дядюшка Цао и Шао-пу побежали за солдатами. Мать с малышом на руках следовала за ним, оплакивая свою судьбу. Наконец они достигли усадьбы помещика, но ворота были крепко заперты.

5

Кроваво-красное солнце висело высоко в небе.

Деревня Цаоцзялун была охвачена волнением. На пустоши толпился народ: мужчины и женщины, старики и дети шумели, волновались. Глаза их горели ненавистью.

— Все выходите! Смерть пришла! Никто не должен прятаться дома!

Казалось, море забурлило или началось извержение вулкана.

— Возьмем дом помещика! Освободим Ли-цю! Если погибать, так вместе!

— Верно! К дому помещика!

Толпа шумела, как морской прибой.

Впереди бежали родители Ли-цю. Потерять сына для них было все равно, что вырвать из груди собственное сердце. Теперь Цао окончательно понял: этим миром правят обманщики!

— Брат Лай! Ворота с утра заперты. Помоги открыть. Жизни не пожалею! Рассчитаюсь с мерзавцем помещиком!

— Прорвемся!

Шумною гурьбой люди окружили усадьбу. Трое солдат боязливо выглядывали из-за угла низкой стены. Люди напирали друг на друга и уже вплотную подступили к главным воротам. Но тут раздались выстрелы. Несколько человек, обливаясь кровью, со стоном упали на землю. Крестьяне еще больше ожесточились.

— Убийцы!

— Братец Шэ ранен! Ли Хань-цзы, возьми людей и штурмуй задние ворота!

Снова грянули выстрелы.

— Наддай! — кричали люди. Наконец ворота затрещали.

— Вперед!

Крестьяне потоком хлынули во двор.

Солдаты, стрелявшие из-за угла, обмерли от страха и побросали оружие.

— Бей их!

— Разорвать на куски!

— Сын мой! Где он? Где тот человек, которого вы вчера вечером забрали?! Говорите!

— Пощадите! Я не знаю!

— У-у, собаки!

Старый Цао подскочил к солдату и изо всех сил укусил его.

— Куда запрятали моего Ли-цю?!

— Пощадите! Скажу, дядюшка! Скажу!

— Куда?

— Утром отправили в поселок.

— Пропал сын! — Слезы ручьем хлынули из глаз старика.

— Пощадите… — вопили солдаты.

В это время через задние ворота во двор вломился Ли Хань-цзы. По-охотничьи зорко оглядевшись вокруг, он отыскал в толпе Лая и быстро спросил:

— Помещика нашли?

Нет еще!

— Негодяй! Наверно, удрал! Обыщем все хорошенько! Эр Ба-цзы, посторожи с улицы!

Толпа снова забурлила.

— Эй, гляньте-ка! Кто это?

Дядюшка Горбатый Нос одной рукой тащил мужчину, другой — женщину. Заливаясь смехом, он толкнул обоих к толпе.

— А-а! Оказывается, мерзавец Ван Ди-синь еще не подох?

Ли Дань-сань пнул его ногой.

— Ой! Смилуйтесь!..

— А-а! Это ты, ведьма! Убить ее! На, получай!

— Кому нужна эта грязная потаскуха!

Кто-то залепил Хуа крепкую оплеуху.

— Тащите их сюда! Свяжем вместе с солдатами!

Поиски возобновились. Неожиданно из дома выбежала госпожа с четками в руках.

— Господи помилуй! Господи помилуй! — бормотала она.

— Прикончить эту дохлятину!

Но никто не тронул старуху. Все искали помещика: не хотелось покидать усадьбу, не расправившись с ее хозяином.

— Погодите! Спрошу-ка у нее! — улыбаясь, проговорил Горбатый Нос — Говори, красавица, где твой хозяин?! Скажешь — отпустим!

— Папаша, я все скажу, только спаси меня и его! — Хуа показала рукой на Ван Ди-синя, распростертого на земле.

— Ну что ж! Отпустим вас, голубков нежных!

Все вокруг засмеялись. Женщине стало не по себе. Только было она собралась заговорить, как неожиданно подоспела госпожа и набросилась на служанку:

— Попробуй скажи! Тварь бесстыжая! Разрушила мою семью, спуталась с мужем, а теперь хочешь его загубить!

Помещица вцепилась в Хуа, в кровь исцарапала ей лицо; их с трудом растащили.

— Дядюшка Горбатый Нос, спаси меня!

— Сначала скажи!

— Он… они вместе с Гао… в шкафу!

— Добро!

Неистово крича, люди устремились к шкафу. Оттуда донесся испуганный шепот. Лай распахнул дверцы — помещик и Гао сидели на корточках, как две покрытые пылью статуэтки буддийских монахов, и дрожали от страха.

— А, вот вы, оказывается, где!

Ли Хань-цзы вытащил обоих и отвесил им пощечины. Глаза Цао метали молнии; словно голодный тигр, набросился он на Гао.

— Сукин ты сын! Погубил моего Ли-цю! Я убью тебя! — Из глаз крестьянина катились крупные слезы. Он ринулся на Гао и вцепился зубами ему в щеку.

Гао не проронил ни звука, зато помещик визжал, как боров под ножом.

Люди обрушились на него с руганью и побоями.

— Во время сева брал за зерно по одиннадцать юаней!

— А за бобы — шесть юаней и восемь фэней!

— Мою младшую сестру загубил!

— Моего Ли-цю!

Люди продолжали избивать помещика, но тут вмешался Лай.

— Эй, братья! Уже поздно! Вот-вот могут нагрянуть солдаты! А мы еще должны побывать у помещика Ли. Не стоит топтаться на одном месте!

— Ладно! Пойдем в Чжанцзяча!

— Ведите этих негодяев за село да кончайте с ними, пока не убежали!

— Тащи их!

Одного за другим вывели всех, кроме госпожи, в поле. Хуа причитала:

— Дядюшка Горбатый Нос! Ты же обещал спасти меня! Что же не заступишься? Спасите, спасите!..

С помещиком и его верными слугами быстро расправились. Затем нагрузили телеги хлебом, раненых и погибших положили на плетеные носилки.

— В Чжанцзяча! Рассчитаемся с мерзавцами-помещиками!

Мужчины, женщины, старики и дети толпой устремились в Чжанцзяча.

6

С наступлением ночи начальник штаба Лян, вытребовав из уезда батальон солдат, поспешил в Цаоцзялун. В деревне царила мертвая тишина.

Лазутчики донесли, что мятежники установили связь с крестьянами в горах Сюэфэнь. На сто с лишним ли вокруг, в деревнях Чэньцзымин, Чжанцзяча, Яньпинсы не осталось ни души — все ушли в горы.

Начальник штаба был вне себя от злости. Погибла сотня солдат, потеряно оружие, опустошена вся округа. Сам он наверняка лишился чашки риса. Лян гневно смотрел на эту мятежную долину, и в душе его поднималась ярость. Окинув взглядом своих солдат, он подумал: «Слишком поздно, оружие не поможет». И тогда, движимый чувством мести, отдал приказ:

— Разойдитесь! Сжечь все дома и постройки! Им некуда будет вернуться!

Вскоре красное зарево окрасило небо. Поселок Цаонцзялун, до этого безмолвный, стал оживать: потрескивая, огонь бушевал все сильнее.

1933

Оуян Шань

ЖИТЕЙСКАЯ СУЕТА

На Безмятежную улицу пришла суета. Отцы не успевали вырастить сыновей и отдать их учениками в лавки, как ими овладевала подозрительность, враждебность друг к другу, и многие приохочивались к опиумному дурману. Уж на что достойным человеком был сапожник Се Сюань, а и тот стал играть в «девятку», доигрался до убийства и скрылся в Макао. Изо дня в день, возвращаясь за полночь из захудалого кинотеатрика, где он работал, Чжу Лао-ба кулаками наставлял свою супружницу уму-разуму.

Наблюдая эту злосчастную жизнь, старая У Сы-тай бормотала: «Не понимаю, ничего не понимаю, да и кто тут что поймет?» Но дальше причитаний она не шла. Все свои прекрасные, но призрачные надежды У Сы-тай возлагала на шалопая-внука — веселого, еще холостого крепыша лет двадцати семи — двадцати восьми, работавшего в красильне у Малых Северных ворот. Бабка с внуком — это все, что осталось от семьи из восьми мужиков-работников да шести баб-дармоедок, лет тридцать назад перебравшихся в город из деревни Ореховый Пруд.

Жилось им все хуже и хуже. Человеческую выносливость вернее всего можно замерить страданиями, а их У Сы-тай было отпущено полной мерой, больше, чем любому герою, идущему сквозь муки. И все же, когда парень, толкнув источенную червями дверь, протягивал ей горсть медяков — свою получку — и убегал к собутыльникам, — она воображала себе его сильным, полным достоинства, красиво одетым…

Но действительность была другой: бедность, болезни, низкие, мерзкие людишки… Ее мир был тускл, мрачен. Солнечные лучи пробивались и на Безмятежную улицу, но от яркости высвеченных белых камней, в два ряда вымостивших улицу, у старухи кружилась голова, когда она сидела на бамбуковой скамеечке, прислонясь к дверям, сидела, пока на землю не спускалась ночь… Здешнее солнце несло не жизнь, не радость, а только тоску, подозрительность, раздражало слабые нервы, заставляло людей злиться и ссориться.

Как надоедливый шум воды, носились над улицей голоса торговок, слабея вдали, словно замирающий звук выключенного мотора. Непонятно почему, но Чжан Эр-гу, работница небольшого завода «Свет», выпускающего электрические фонари, терпеть не могла этих торговок. Гоняя их метлой, она ругалась.

— Чего орешь, дурья башка? Пошла отсюда! Кому тут что нужно, кому чего не хватает? — кричала она лотошницам, предлагавшим нитки да наперстки.

— Ну и беспамятливая! — сокрушалась У Сы-тай. — Сама-то небось все подряд у соседей тащишь, меня вот обчистила… Гадишь, что кошка на алтарь. Подсунула же мне судьба пакость этакую!

— Это я-то пакость?!

У Сы-тай приподнималась и, покачнувшись, шарила руками позади себя, цепляясь за дверь, чтобы не упасть, затем сердито склоняла голову — первое ответное движение, суровое, не скрывающее ее раздражения. Казалось, женщины вот-вот бросятся друг на друга.

«Ничего не поделаешь, — думала потом У Сы-тай. — И все потому, что каждый мнит о себе невесть что. Нет уж, дай другим решать, хорош ты или плох».

Особой известностью среди жильцов Безмятежной улицы пользовались Чжу Ба-сао, жена Чжу Лао-ба, и А Ли-цзе, сожительница сапожника Се Сюаня.

— Столько людей на свете помирает, а ты, как назло, все мозолишь глаза!

— А и умру, долг все одно не спишешь. Дрянь бесстыжая, ведь у нас есть посредница! У Сы-тай рассудит нас.

Когда полгода назад сапожник Се Сюань собрался бежать в Макао, А Ли-цзе заняла для него у Чжу Ба-сао один юань двадцать мао, упросив У Сы-тай поручиться за нее. Из-за этого долга и вспыхивали склоки. Начиналось с того, что женщины издали обстреливали друг друга словами, затем медленно сближались, и над Безмятежной улицей, не давая покоя жильцам, поднималась грызня. Чжу Ба-сао не отличалась крупной комплекцией, но голос имела зычный и в перебранках тряслась всем телом — словно изнемогая под тяжестью собственной правоты. Нескончаемыми потоками лилась ругань, от которой становилось тошно. А Ли-цзе, высокая и прыщавая, уверяла всех, что Чжу Ба-сао — ее закадычная подруга и препирается с ней только потому, что ее подбивает муж, Чжу Лао-ба. В начале очередной склоки А Ли-цзе обычно молчала, не глядя на свою противницу, но, улучив момент, наносила ответный удар. На Безмятежной улице всерьез считали, что без этих двух женщин прожить никак невозможно. Их непрестанные мелочные конфликты пробуждали в жильцах живейший интерес, и мерзостная брань звучала как прекрасная музыка. Когда, случалось, А Ли-цзе возвращала часть долга, Чжу Ба-сао веселела и они, словно две сестры, вместе шли на рынок, надували зеленщиков и рука об руку возвращались домой, — жильцам становилось невмоготу, будто эти женщины вдруг зазнались или даже предали их. Но так продолжалось недолго, п с очередной заварушкой все начиналось сначала…

— А-дин, — время от времени предлагала внуку У Сы-тай, — не уехать ли нам в какой городишко на Западной реке, будем рыбой промышлять, как-нибудь перебьемся. А то женишься да пустишь тут корни — потомки до седьмого колена станут маяться! Жить здесь, на этой улице, вечно со всеми переругиваться. Глаза бы мои не глядели! И что за напасть такая?!

— Напасть, говоришь? Да кого хочешь спроси — разве есть где-нибудь счастье? Разве есть на свете счастливые люди?… — А-дин подходил к бабушке вплотную и, приблизив к ней плоское лицо, пытался понять причины ее тревоги. — И потом, к чему тебе это чертово посредничество? Им потрошки, а тебе — запашки… Да беги ты от них подальше, пусть себе грызутся, пока не околеют. Ведь не запретишь же им бузить? У людей не отнимешь права орать друг на друга — панаша ругается с сыном, дочь с матерью…

Внук был прав, и хотя У Сы-тай и виду не показывала, что согласна с ним, думала она сама точно так же. Угомонившись, она облокачивалась на стол, обхватывала голову руками и, цокая языком, принималась размышлять о том, что и она не безгрешна. И после этого, в разгар очередной склоки, вдруг вступалась то за Чжу Ба-сао, то за А Ли-цзе. Но тут же одергивала себя, молча возжигала ароматные палочки Владыке неба, опускалась на колени и, отбивая земные поклоны, молила Владыку поддержать ее, не дать ей по неведению снова впасть во грех, запятнать чистую душу.

И тогда она говорила Чжан Эр-гу:

— Я обзывала тебя пакостью, но вот что хотела сказать. И ты, и я, все мы пакостные людишки, все мы смешны. Ни о ком не стоит думать, никого не стоит жалеть… Ну, посуди сама, у всех одна дорога: все помрем!

— Ах, как же ты разволновала меня, — отвечала Чжан Эр-гу. — Может, ты и в самом деле поняла, что я не такой уж плохой человек!

А днем, когда Чжан Эр-гу, бывало, клюет носом у двери, Чжу Ба-сао и А Ли-цзе стирают на улице, вновь вспыхивает перебранка. Чжу Ба-сао просит отдать долг, А Ли-цзе от этого приходит в ярость.

— Денек сегодня хорош, может, отдашь хоть пару мао?

— Нет у меня!

— Ишь ты, а говоришь так, будто упрашиваешь взять.

— Опять на рожон лезешь?

Чем дальше, тем резче.

— Да уж, конечно, долгов лучше не требовать. Но ведь все знают, сколько мой Лао-ба приносит в дом, — мне ли еще благодетельствовать?! За свою доброту я вижу одно зло, вот уж, действительно, добрыми дровами дрянную печь растапливаю… У Сы-тай, ты взгляни только на эту дрянь — я ведь всего-навсего попросила ее вернуть мои два мао!

— Ха-ха, выдала истину небесную! Долг брать — не жизнь отдавать! Нет у меня, и все тут. Да будь я хоть банкиром — что ты со мной сделаешь? Требуешь — ну и требуй себе на здоровье. А уж отдавать или не отдавать дело мое! Я тебе что, кучу денег задолжала, что ты все тявкаешь?…

Под шумок перебранки У Сы-тай засыпала, привалившись к двери. А вечером Чжу Лао-ба тузил свою старуху, точно бил в гулкий львиный барабан.[136] Из его сиплой глотки изрыгались проклятия: как она смеет разбазаривать деньги без его, мужа, позволения! А Ли-цзе, как воришка, таилась под дверью, подслушивая, и, выждав подходящий момент, ураганом влетала в комнату. Ее внушительный рост и свирепые глазищи обращали Чжу Лао-ба в бегство. Тяжело дыша, он скрывался в маленькой забегаловке «Возвращение к добродетели», где за стаканом вина пережидал, пока женщины угомонятся… А те препирались до поздней ночи. Когда все вокруг затихало, они, вконец обессиленные, разражались рыданиями — ливень после бури…

Слыша их всхлипывания, У Сы-тай зажигала светильник, брала осколок зеркала, смотрела на свое постаревшее, морщинистое лицо и, через силу улыбаясь, мягко и тихо говорила:

— Ну, что вы так злы? Помирились бы! Устали ведь…

1935

У Цзу-сян

ЖЕНЩИНЫ

Ей едва за двадцать; у нее большой рот и приплюснутый нос. Все в ней как-то грубо: неуклюжие руки, тяжелый взгляд, нескладная фигура. Она приоткрывает дверь, переваливается, входит в комнату и робко зовет:

— Госпожа, я хочу… мне надо…

Она не знает, куда деть свои большие, грубые руки: то крепко сцепит пальцы, то потрет ладони; уставившись в пол большими выпуклыми глазами, разглядывает свои босые ноги с нервно дергающимися пальцами.

Чувствуется, что эта робость и неловкость появились в ней с годами. Весь ее облик говорит о том, как трудно ей выразить свою мысль.

Хозяйка, которой почти столько же лет, сколько и ее служанке, выглядит намного моложе. Вот они стоят рядом:, являя пример любопытного контраста: одна — грубая, неповоротливая, туповатая, словно необработанный глиняный горшок, вылепленный две-три тысячи лет назад и только что вынутый из земли; другая — изящная, тонкая, нежная — будто расписная фарфоровая чашечка. Рядом с хозяйкой служанка выглядит деревянным манекеном, который еще не успели разукрасить и приодеть.

Хозяйка в плохом настроении: муж ушел в кино без нее. К тому же накануне вечером, дожидаясь его возвращения, она долго хлопотала над ужином, но муж вернулся только к восьми, уже где-то перекусив. «Ну вот, не мог заранее предупредить. А я-то старалась!» И она весь вечер дулась на мужа, Но он и не подумал извиниться: не погладил, как обычно, но плечу, не потрепал по щеке, не успокоил. Поэтому утром она совсем разошлась:

— Я знаю, ты никогда обо мне не думаешь! — Две слезинки капнули из ее глаз, и она зарылась лицом в подушку.

Муж рассеянно полистал книгу, надел шляпу и, не оглядываясь, вышел.

Отсыревшая от слез подушка неприятно холодила щеки, к тому же хозяйке надоело лежать одной в постели. Она встала и, выдвинув ящик комода, принялась приводить в порядок валявшиеся кучей разнообразные, всех цветов, шелковые чулки.

За этим занятием ее и застала служанка, неуклюже вошедшая в комнату, и остановилась перед ней.

При виде ее хозяйка с трудом подавила улыбку — такой нелепой выглядела женщина. (Неделю назад, когда ее прислали из бюро найма, она сказала мужу: «Чудная какая-то, но это — забавно», — и женщина осталась.) Хотя госпожа успела вытереть слезы, она все еще была не в духе, по, изнывая от одиночества и скуки, не прочь была поболтать с кем угодно, поэтому миролюбиво спросила:

— Чего тебе? Говори, не бойся.

— Хочу попросить вас прочитать мне письмо.

— Это можно, — великодушно, не без превосходства кивнула госпожа.

Отогнув борт куртки, женщина пошарила за пазухой, вытащила письмо — без конверта, смятое — и робко подала его хозяйке. В письме было следующее:

«Здравствуй, жена! Пишу тебе вот что: я скучаю. Уже два месяца прошло, как ты рассерчала и ушла из дому. А писем от тебя нет. Почему — не знаю. Я был в городе, но мне сказали, что ты уехала в Нанкин. Как передадут тебе это письмо, обязательно ответь. Забудь, что говорили отец и мать, — нынче они подобрели. Некому присматривать за хозяйством, некому кормить Тань-цзы! Приглядела бы за ним да денег для него прислала! На будущий год ворочайся. Бить и ругать больше не буду. Слово даю, а за то, что в сердцах тебе говорил, каюсь. Вот так. Желаю тебе здоровья.

Твой муж Ван Дэ-гуй.

Еще раз прошу: не обижайся. Коли надумаешь ответить, передай письмо в Хуншэнсянь. Жду с нетерпением».

Госпожа дважды внимательно прочла письмо и улыбнулась:

— От мужа.

Женщина хотела что-то сказать, подняла голову, но, видимо, раздумала и снова уставилась в пол, шевеля пальцами ног.

— Муж пишет, — продолжала госпожа, — что вы с ним поссорились, а теперь он раскаивается. Зовет тебя в будущем году обратно, присматривать за хозяйством. Обещает больше не ругать. Свекровь и свекр тоже больше ни бить, ни ругать не будут. Говорит, Тань-цзы некому кормить. Просит прислать денег.

Она несколько раз пересказала содержание письма, внимательно следя за выражением лица служанки. Та вся залилась краской — даже шея и мочки ушей запылали.

— Муж… — начала было она, но затем сквозь зубы с ненавистью выдавила: — Мерзавец!

На какое-то мгновение от прежней забитости не осталось и следа.

Госпожа улыбнулась.

— Так ты, значит, поссорилась с мужем и убежала? — спросила она с любопытством. — Смелая! Как же ты решилась? Где твоя семья? Расскажи о себе.

Женщина, вновь потупившись, терла руки.

— Из Хэйфэя я, из Хэйфэя, — невнятно начала она. — Дома рис сажала. Да вот старикам, видать, не угодила — каждый день только и знали ругать да бить. Случись наводнение — говорят: ты накликала; засуха — опять я виновата. Разве я могу беду накликать? Ежели я что и не так сделала — то не нарочно. А муженек, изверг, под их дудочку плясал, ругал меня почем зря. Я и рассаду выращивала, и сорняки полола, и все с Тань-цзы — вечно он у меня за спиной надрывается от плача. И шесть месяцев так, с ребенком за спиной. Целыми днями воду колесом на поле качала, а сын ревет. Кажется, не ребенок это, а камень… — все плечи оттянул. Куда его денешь? Потом он заболел. Так меня же и избили за это… черенком лопаты. Еле отлежалась. Так били, так били… — Женщина перевела дух и нервно сглотнула слюну.

Госпожа видела, что служанка еле сдерживает гнев: запинается, трясет головой и вся дрожит. Она подавила улыбку и сказала с притворным участием:

— Ай-ай! Били? Издевались? Да разве так можно? Ну, не волнуйся, говори медленнее.

— Муж! А много ли я от него добра видела? Только что с голоду не подохла. Думала я, думала, как дальше жить. И решила. Была у меня дорогая заколка, материн подарок. Продала ее одному бродячему торговцу, чтобы как-нибудь перебиться на вырученные деньги. Этот торговец старик уж был. Узнала, что он в Шанхай идет. Не хотел он меня с собой брать, но я подумала — лучше по дороге помереть, чем здесь оставаться, и пошла за ним. Шла, шла, добралась до Нанкина. Все деньги истратила… И попала в это бюро. Да тут много наших: Сань Дин-цзы, тетушка Синь, тетушка Эр, мамаша Фу-тоу. Все здесь. Ничего, устроились.

— Это что же, все из вашей деревни?

Женщина кивнула.

— Молодцы! — с оттенком зависти вздохнула госпожа.

— А этот старикашка, торговец-то, еще запугивал меня! Говорил, в Нанкине и Шанхае иностранцы людям глаза выкалывают. Да какие-то железные птицы летают и бомбы бросают, дескать, уйдешь из дому — нищей станешь. Только я ведь и мужа не испугалась. Меня на это не возьмешь. Думала, как-нибудь прокормлюсь. Да, я не из пугливых.

— А как же ребенка оставила?

Женщина помолчала, глядя в пол и шевеля пальцами ног. Потом сказала:

— Я хочу попросить у вас два юаня взаймы, госпожа. И письмо, может, вы мне напишете?

— Деньги, разумеется, дать можно. Но куда ты письмо пошлешь? Здесь написано: передать в Хуншэнсянь. Это что такое? На фамилию не похоже. Лавка, что ли? Где она?

Женщина устремила взгляд больших круглых глаз за окно.

— Видно, где-то здесь, в городе. Лавка это, трактир. А держит его какой-то Хун.

— Хун? С такой фамилией здесь у нас никого нет.

— Что же они попонятнее не написали?

— Это твоего мужа почерк?

— Где уж ему письма писать! Он в жизни кисточки в руки не брал. Ладно, пойду спрошу тетушку Эр.

Женщина, шлепая босыми ногами, вышла.

Госпожа вздохнула, посмотрела на подушку и, увидев мокрое пятно, почувствовала, как запылали щеки. Служанка ей уже больше не казалась чудной. Она уважала ее, завидовала ей. Но что предпринять, не знала и задумалась.

1934

Аи У

БЕЖЕНКА

Скоро полдень. Инь и Чжан Эр-нян собирают грибы на склоне горы. Босые ноги ступают по мокрой от недавнего дождя траве, на синие холщовые платки с деревьев падают капельки. Воздух чист, прозрачен, свеж. С восточного уклона горы дует слабый ветерок, принося с собой влажный соленый запах. В горной роще необычайно тихо, редко-редко вдалеке пропоет птица или тихо прострекочет кузнечик, на берегу моря, под кручей, слышится приглушенный шум прибоя. Еще недавно, когда женщины взбирались на склон, по лесу стлался туман. Сейчас он почти рассеялся в лучах яркого солнца, и все вокруг посветлело. Дождевые капельки на траве и на листьях деревьев заискрились хрустальным блеском. В густой траве и пушистом мху тут и там прячутся нежные свежие грибы: белые, душистые петушки, темно-желтые лебеди, зеленоватая фасоль, черные как уголь маслята и зонтики, похожие на настоящие зонты, — не зря их так назвали. Есть и маленькие как пуговки грибы — они укрыты листочками.

Инь подобрала несколько приглянувшихся ярко-красных грибов и весело крикнула:

— Матушка Чжан, поглядите, какие красивые! Не знаю только, вкусны ли они.

Склонившаяся под елью Чжан Эр-нян подняла голову и с испуганным видом замахала рукой:

— Да это же поганки. Их не едят, они ядовитые… Вы там у себя, на острове, и впрямь ничего не знаете!

Инь отшвырнула поганки, провела пальцами по мокрой траве и смущенно проговорила:

— Это верно, в грибах совсем не разбираюсь! Где им быть у нас, на острове?! Всю жизнь там видишь только рыбу да соль.

Чжан Эр-нян подошла к молодой женщине и взяла у нее корзинку:

— Дай погляжу, не может быть, чтобы ты набрала одних поганок… У, сколько у тебя грибов!.. От этих, правда, расстройство бывает — да ничего, не выбрасывай. Верно говорят: «Кому судьба грибы собирать, а кому и нет». Я смотрю, ты счастливей меня! Вон как мало я нашла!

Заглянув в корзинку Чжан Эр-нян, Инь убедилась, что у старушки действительно меньше грибов. Это ее несколько порадовало, но она тут же вздохнула:

— Что вы говорите, матушка Чжан? Какая у меня судьба? Если бы счастье на роду написано, был бы дом цел и все живы. Хорошо, что встретили вас, а то пришлось бы нам, сиротам, пойти с сумой по миру.

Чжан Эр-нян поглядела на нее и с укором произнесла:

— Опять ты за старое! Сколько раз тебе говорила — не пропал твой муж, да и дочь жива, еще свидитесь! Не веришь, смотри, как тебе повезло сегодня с грибами! А о том, что я тебе помогаю, — добавила она, — нечего говорить! Хозяев приюта надо благодарить. Не давали бы они вам каждый день по пять мао…

— Само собой, и им я благодарна! — сказала Инь. — Только если бы вы, матушка, не научили меня собирать хворост да косить траву и я не стала бы подрабатывать, разве нам, пятерым, хватало бы?! По ночам, когда не спится, я с благодарностью думаю о вас, и кажется мне, будто нам явилась сама богиня милосердия.

Чжан Эр-нян с досадой посмотрела на свою спутницу:

— Не смей так говорить! Как это ты равняешь меня с богиней? Понимать должна: нынче настали лихие времена, как же не открыть свою душу да не помочь ближнему? Она показала рукой в сторону запада. — Раньше сельчане ни за что не поделились бы своим добром, теперь не то… Я хоть и не богата и жертвовать деньги не могу, но всегда найду, чем помочь пострадавшим беженцам. Жаль только, тесновато у меня, а то взяла бы в дом еще одну семью.

Инь посмотрела в указанном Чжан Эр-нян направлении — там на склоне горы притаилась деревушка — и сказала с восхищением и признательностью:

— У вас здесь все на редкость хорошие люди!

Чжан Эр-нян снова принялась собирать грибы.

После дождя горные вершины на западе, покрытые густой зеленью, казались темными. Громоздясь под ясным небом, они, казалось, жадно поглощали радужно льющийся солнечный свет. Над домиками, затерявшимися в долине, вился дымок; в безмятежной полуденной тишине слышалось пение петуха; жизнь шла своим чередом. Инь обернулась, отвела рукой ветку и, поднявшись на цыпочки, взглянула на море — там должен быть ее островок, где она в мире и спокойствии прожила много лет. Последние дней десять солнце скрывали тучи и густой туман, а сегодня оно, как невеста, откинувшая фату, снова явило свой прекрасный лик. Вдали, где сливались море и небо, проходила по горизонту темная полоса. Хорошо знавшая море Инь сразу разглядела маленький островок, и глаза ее увлажнились. Она недавно покинула родной остров, где было ее гнездо, с таким трудом и старанием свитое вместе с мужем-рыбаком. Там взлелеяла она мечты о прекрасном будущем своих детей, но, увы, их развеяли в прах японские дьяволы, высадившиеся на остров с военного корабля. Они спалили все дома, сожгли несчетное количество вяленой рыбы. Да если бы только это! Японские дьяволы забрали ее мужа, с которым она прожила шестнадцать лет. Угнали четырнадцатилетнюю старшую дочь. А при обстреле, когда Инь спасалась от пуль, она упала и придавила насмерть любимого птенчика — так она звала грудного ребенка. Всякий раз, едва она вспоминала обо всем этом, на глаза ее навертывались слезы. Долго смотрела она на море, и на душе стало горько.

Она задумалась. В такую ясную погоду она обычно выходила с мужем в море на маленькой лодке ловить рыбу или, привязав птенчика за спину, сушила на берегу сети; иногда под сенью деревьев вместе со старшей дочерью чистила и солила рыбу. Она была уверена, что мужа убили враги, а дочь умерла (о том, что над дочерью надругались солдаты, она слышала от одного рыбака), и вое же тешила себя мыслью, что сейчас в море появится лодка, в ней она увидит дочь и сидящего за веслами мужа. А больше всего ей хотелось увидеть в объятиях дочери своего птенчика. Но ярко-голубая поверхность моря пустынна — ни одна джонка не нарушает ее безмятежного спокойствия. Только белые чайки, то стремительно пролетают над самой водой, то взмывают ввысь. Порой из-зa горизонта выплывают облака, они клубятся, и по воде скользит их отражение.

По лицу Инь безудержно текли слезы. Чжан Эр-нян оглянулась и между деревьями увидела море. Она сразу все поняла и с укоризной сказала:

— Ну что это ты!.. Собирай-ка грибы проворней, слезами горю не поможешь. Слушай, что я тебе скажу. В нашей семье никому еще не дул попутный ветер. Я тоже ревела, когда мой хозяин пропал. Все опостылело. Потом поняла — нельзя так. Надо сына растить. Добрый десяток лет промучилась, зато погляди теперь на моего А-шоу. На будущий год выйдет в мастера по столярному делу, и я вздохну свободнее. Подумай хорошенько над моими словами. Ты еще молода; чем тосковать да слезы лить, лучше для работы поберечь силы.

Инь не слушала старушку, она вздрогнула, отвела ветку в сторону и приложила ладонь козырьком ко лбу. Там, где лежала темно-зеленая полоса горизонта и едва заметно тянулся кверху черный дымок, вскоре показались трубы и силуэт корабля, идущего, видимо, к берегу, а за ним еще несколько военных кораблей. Они шли быстро, через некоторое время уже можно было различить флаги на мачтах и пушки на палубах.

Чжан Эр-нян тоже прикрыла глаза ладонью и, взглянув на море, испуганно спросила:

— Что это за корабли?

Инь, многие годы рыбачившая в море, видела различные суда.

— Разрази их Небо, это же корабли японских дьяволов! — с ужасом вскрикнула она.

Три корабля повернули на север, четвертый продолжал идти к берегу. Вскоре он остановился, на воду спустили шлюпки, в каждую набилось полным-полно вооруженных солдат. Шлюпки отвалили от борта и медленно поплыли. Они поворачивали то в одну сторону, то в другую, видимо, стараясь обойти подводные рифы. Здесь их было много, и в дождь и туман даже рыбачьи лодки с островов не осмеливались подходить к берегу.

Чжан Эр-нян пристально следила за шлюпками.

— Что они собираются делать? — со страхом спросила она.

Не успела Инь ответить, как неподалеку от устья реки, в десяти с лишним ли к северу, загремели пушки. Женщины невольно вздрогнули.

— Беда, матушка, опять японские дьяволы идут сюда… Бежим скорей! — Инь побледнела, голос ее дрожал. Она хорошо знала, что такое война. Инь была крепкой, здоровой женщиной, но за последнее время ослабела от недоедания и выпавших на ее долю несчастий; не сделав и шагу, она рухнула наземь.

Чжан Эр-нян оказалась смелей. Прижав руку к груди и поглядывая на север, она стала успокаивать молодую женщину:

— Да ты не бойся, устье охраняют войска, ведь не пробились же эти бандиты в прошлый раз!

Инь показала рукой в сторону моря:

— Они могут подняться здесь, если их там прогонят!

Чжан Эр-нян покачала головой:

— Как им взобраться наверх? Разве что крылья у них вырастут. Берег тут очень крутой. Наши старики уверяют, что еще ни один человек сюда не поднимался. Не бойся, там им не пробиться, а сюда не взобраться!

— Могут взобраться! — с тревогой оказала Инь. — Тут в скалах есть одно место…

— Чушь мелешь! — оборвала ее Чжан Эр-нян. — Откуда ты знаешь?

— Как же не знать, наши рыбаки здесь лес рубили.

У Чжан Эр-нян от страха округлились глаза:

— Так, значит, могут забраться? А где это место?… Эти дьяволы наверняка ищут его!

Она раздвинула ветки и выглянула.

— Не знаю точно, у какой это скалы, — тревожно сказала Инь. — Сын мой, А-ню, говорил, что отец приезжал сюда за дровами.

Чжан Эр-нян обернулась, протерла глаза и поманила к себе Инь:

— Встань, погляди — у меня уже глаза слезятся… Похоже, что они ищут это место.

Инь отдохнула, поднялась и вышла на прогалину.

Чжан Эр-нян обернулась, взглянула на прятавшиеся в горной долине деревушки, над крышами которых вились струйки дыма, и на лице ее отразилась тревога:

— Если они в самом деле поднимутся наверх — беда! Ведь в деревнях тысячи людей!

Инь теперь ясно разглядела низкорослых японских солдат, скрючившихся в шлюпках.

— Звери, пусть покарает вас Небо! Пусть поразит вас гром! — гневно воскликнула она.

Вдруг ее внимание приковала фигура невысокого человека в первой шлюпке; что-то круглое, зеленое на его голове ярко блестело на солнце. «Что бы это могло быть?» Через мгновение блеск исчез, и она поняла, что это бамбуковая шляпа с острой макушкой, оклеенная зеленой промасленной бумагой. Лица человека нельзя было разглядеть, но коричневый дождевик из клеенчатой ткани и эта зеленая шляпа навели Инь на страшную мысль: «О Небо, неужто он?» В ту ночь, когда он со старшей дочерью уходил в море ловить рыбу, сосед их, Ли Сы-цзы, еще пошутил над ним: «До чего ж ты хорош, старший брат Инь! Новая шляпа, новый дождевик — ну, чем не жених?» Из всех, кого в ту ночь схватили японцы, так был одет только он один. Она напрягла зрение. Сердце ее радостно забилось при мысли, что он еще жив, но тут же сжалось от боли. Зачем он машет рукой? Неужели ведет сюда эту банду? Так и есть: шлюпка, повинуясь его указанию, медленно развернулась к югу и скоро скрылась за выступами скал и деревьями.

Чжан Эр-нян дернула ее за рукав:

— Ну, разглядела? Нашли эти изверги то место?

— Нашли!.. У них есть проводник! — изменившись в лице, ответила Инь.

— Кто он? — изумленно спросила Чжап Эр-нян. — Наш, здешний? Или японец?

Инь в замешательстве не знала, что ответить, потом сказала:

— Э… наш, с острова.

— Ай-ай-ай, сущий дьявол! — возмутилась Чжан Эр-нян. — Пойти на такую подлость!.. Он тебе знаком?

Инь в ужасе вздрогнула:

— Н-нет, не знаком.

— Вот чудеса! Откуда же ты знаешь, что он с вашего острова? — глядя ей в глаза, спросила Чжан Эр-нян.

Инь совсем растерялась.

— Да он… Ну да, он одет, как рыбак…

Чжан Эр-нян торопливо потащила ее за собой, приговаривая:

— Быстрее иди, позовем ополченцев… Я вижу, ты обмерла со страху.

Ноги Инь обмякли, она не могла двинуться. Взволнованная, растерянная, она прижала руки к груди и взмолилась:

— Дайте мне отдышаться!

— Неужели ты не понимаешь, что всем нам грозит смерть, если в деревню ворвутся японские дьяволы? Да не останавливайся же на каждом шагу, ты меня замучаешь. Замешкаемся немного — потом поздно будет!

Старуха схватила ее корзину и побежала вперед. Инь бросилась за ней. Пробежав немного, старуха вдруг села, отерла рукой пот с лица и проговорила:

— А… дух зашелся.

Инь тоже села, прислонилась к дереву и, закрыв глаза, жадно глотала воздух. Ей захотелось лечь на землю и уснуть.

Передохнув, Чжан Эр-нян всполошилась:

— Почему вокруг ни души, куда девались подпаски? Нам не добежать! Надо, чтобы кто-нибудь предупредил ополченцев!

Инь подумала: «Если позвать ополченцев, они станут стрелять и, конечно, первым убьют мужа». Ее бросило в дрожь, и в то же мгновение само собой пришло решение: «Этого нельзя допустить. — Она открыла глаза и с тревогой взглянула на Чжан Эр-нян. — Если я не позову ополченцев, их приведет она! Что же делать?»

Чжан Эр-нян, запрокинув голову, простонала:

— Небо! Дай мне хоть немного сил! Не успеем — всем нам погибель!

Неимоверным усилием воли она поднялась с земли.

Слова Чжан Эр-нян яркой вспышкой осветили ту памятную ночь — пожар, стрельбу, панику, бегство. Инь охватил безумный страх.

Ветер донес с моря пушечную канонаду, нагонявшую ужас, казалось, выстрелы громыхают где-то совсем рядом. Женщины, словно сговорившись, оглянулись. Чжан Эр-нян молча, решительно направилась вперед, Инь поспешила за ней.

Пока Чжан Эр-нян спускалась по склону, колючки расцарапали ей ноги и разодрали одежду; половина грибов высыпалась из корзинки. Но женщина продолжала бежать. Выбившись из сил, она снова присела, сердито отшвырнула корзинку:

— Дура я, дура, чего ради тащу эту дрянь!

Инь тоже запыхалась, по лицу струился пот. Приставь, казалось, японские дьяволы штык к ее груди, она все равно не сможет подняться. Тут ее осенило: муж идет впереди, он увидит ее и защитит. Разве он не скажет заморским дьяволам: «Это моя жена, не смейте ее трогать?!» Он поступит именно так — ведь он всегда к ней хорошо относился, ни разу не поднял на нее руку. Чем больше она думала о нем, тем сильнее ей хотелось его увидеть, броситься в его объятия, выплакать все горести и обиды, скопившиеся за эти дни.

Еле отдышавшись, Чжан Эр-нян поднялась и увидела, что Инь лежит не шелохнувшись.

— Вставай скорей, пошли! — сердито крикнула она. — Нечего прохлаждаться!

Инь приоткрыла залитые слезами глаза и горестно покачала головой.

— Я не могу идти!

Чжан Эр-нян тут же смягчилась и огорченно произнесла:

— Что ж, неволить тебя не буду!.. Только лежать тебе здесь нельзя, надо в траве укрыться. Что, если эти изверги тебя увидят? Ты ведь еще так молода.

Чжан Эр-нян вытерла пот с лица и быстро пошла вперед. Инь машинально подняла голову, огляделась, нет ли где высокой травы. «Боязно как! — подумала она. — А вдруг впереди идет не муж, а японец? Японские варвары на все способны. Да и мужу, пожалуй, их не уговорить. А что, если этот человек не мой хозяин, а какой-нибудь подлец в его шляпе и дождевике?»

«Надо бежать во что бы то ни стало!» — подумала Инь и вскочила на ноги.

Она собралась уже идти, но тут увидела па земле корзины с грибами; бросать не хотелось, с трудом их подняла.

Чжан Эр-нян шла пошатываясь. Инь догнала ее. Обернувшись, Чжан Эр-нян поглядела на спутницу и, смахнув с лица капельки пота, обрадованно сказала:

— Вот и хорошо, что пошла, правильно сделала. Сама понимать должна, дети у тебя малые, кто станет о них заботиться? — Тут она увидела корзины и возмутилась: — Чего ты их тащишь? Давай я их брошу. — Она выбросила корзины и, подталкивая Инь, наказывала ей: — Ты молодая, ступай побыстрее! Увидишь кого, скажи: японские дьяволы лезут на гору, пусть сбегает в село, предупредит людей.

Инь шла и размышляла: «Да-да, непременно скажу». Но вслед за этой мыслью пришла другая: «А что, коли впереди в самом деле он? Ведь я тогда сгублю его?…» Конечно, это он. Кто же еще мог надеть его, шляпу и дождевик? Да и этот взмах руки, когда он что-то показывал японцам, был ей очень хорошо знаком — в море он часто делал такие движения рукой, крича рыбакам: «Дальше бросай сеть!»

Инь все больше и больше верила в то, что это ее муж. Она опять села отдохнуть. К ней подошла Чжан Эр-нян, но не успела старушка опуститься на землю, как тут же потеряла сознание.

— Ой, что с вами? — в страхе запричитала Инь и бросилась растирать старухе виски и ладони, впившись в ее лицо глазами. — Видно, какая-то зараза прицепилась!

Послюнявив пальцы, она несколько раз с силой ущипнула старуху за переносицу. Та простонала. Тогда Инь стала щипать ей горло. Чжан Эр-нян медленно открыла глаза и сердито упрекнула ее:

— Чего ты тут торчишь?

— Вам полегчало? — участливо спросила Инь.

Чжан Эр-нян отвернулась:

— Обо мне нечего беспокоиться. Скорее беги за ополченцами!

Инь взволнованно проговорила:

— Я должна спасти вас, матушка! Вам плохо, я не могу вас оставить.

— Дурья твоя башка, — выругалась Чжан Эр-нян. — Сейчас мне полегчает! Коли и вправду хочешь меня спасти, беги скорей за ополченцами!

Инь стояла словно окаменелая.

— Ну и бестолковая, — вспылила Чжан Эр-нян. — На вид вроде неглупая, а простых слов не понимаешь! Люди заботятся о тебе, кормят. А ты не хочешь их спасти. Могла бы я бежать, не просила б тебя!

Собрав последние силы, Чжан Эр-нян приподнялась, но тут же снова упала. Она тяжело дышала, ловя ртом воздух.

Инь стало не по себе.

— Разве можно так волноваться, матушка? — сказала она с притворным спокойствием. — Я иду, иду!

Инь пошла дальше. Вот и село, где ее с детьми приютили.

«О Небо! Как мне поступить? — рыдая, думала женщина. — Сказать — значит погубить его, погубить детей, погубить себя. Скрыть — значит предать матушку Чжан и всех этих добрых людей. Небо, скажи, как мне быть?!»

Она замедлила шаг. В селе ее ждут четверо детей. Хотя добрые люди и дают ей каждый день деньги на еду — всю жизнь так не проживешь. Без мужа она не сможет прокормить детей, они пойдут по миру.

Слезы потекли у нее по щекам. У околицы ей вдруг пришла мысль: «Разве в селе мало ополченцев? Небось сами увидят японцев, пусть с ними и дерутся! К чему мне встревать?… Обойдутся без меня, на все воля Неба!»

Приняв решение, она утерла слезы и вошла в село. В самом начале улицы встретила будущую невестку Чжан Эр-нян — девочка играла с детишками Инь. У каждого в руках было по пирожку. Увидев мать, дети пришли в восторг, самый маленький ухватился за ее подол и лепетал: «Мама, мама». Она опустилась на обочину дороги перевести дух.

— Откуда у вас пирожки? — лаская детей, с удивлением спросила Инь.

Протягивая ей деньги, воспитанница Чжан Эр-нян объяснила:

— К нам приходил добрый человек из деревни Дунцзяцунь! Всем детям беженцев дал по три пирожка да еще по два мао на каждого. Возьмите, вот ваши восемь мао.

От изумления Инь даже рот раскрыла.

— Какие же есть хорошие люди! — с благодарностью произнесла она.

Девочка с минуту помялась, затем удивленно спросила:

— А моя мама?… Где ваша корзинка? Вы ведь по грибы ходили?

— Она… сейчас придет! — в замешательстве ответила Инь. Сердце у нее дрогнуло, словно ее уличили в дурном поступке. Чувствуя себя виноватой перед девочкой, она всем своим видом старалась показать, как благодарна ей.

— Ты, наверно, притомилась, все время играешь с ними, гуляешь. — Она протянула девочке один мао. — Возьми, купи себе чего-нибудь сладкого!

— Сейчас ополченцы приходили, детишки попросились на улицу поглядеть — бедненькие, целыми днями сидят дома, вот я и взяла их погулять… Ой, а деньги зачем? У меня есть, да и мама не велит мне ни у кого брать! — стала отказываться девочка.

Уговаривая ее взять деньги, Инь с тревогой спросила:

— Куда же пошли ополченцы?

— Вы разве не знаете? — сказала девочка, беря мао. — Они пошли к устью. Японские дьяволы наступают.

— А в деревне кто-нибудь остался? — Инь отстранила прижавшихся к ней детей.

Гордясь своей осведомленностью, девочка сообщила:

— Нет, все до одного ушли! Сама видела!

— Что же это они! — хриплым голосом закричала Инь. — Никого не оставили! А если японские дьяволы сюда придут?

Ее услыхал хозяин соседней мелочной лавки.

— Ох, уж эти беженцы! — сказал он. — Со страху веревку за змею могут принять… Не знаешь разве, в устье стоят наши войска, и будь эти дьяволы о трех головах и шести руках, и то не пробьются.

— Э, уважаемый, кто знает, может, японцы здесь пройдут!

Инь показала рукой в сторону восточной горы.

Хозяин лавки и стоявший с ним рядом мастеровой рассмеялись.

— Да что ты болтаешь! Им здесь не подняться! Разве что на самолете!

— А, нечего ее слушать! Видать, спятила со страху, — съязвил кто-то.

Инь в сердцах крикнула:

— Это вы болтаете! Японские дьяволы давно взобрались на гору! Если бы я одна видела! Так ведь и матушка Чжан может подтвердить! — На самом деле японские солдаты еще не поднялись на гору, но ей хотелось, чтобы люди в это поверили. — Мы бегом бежали, чтобы предупредить всех. Даже корзинки с грибами побросали… Разрази меня гром, если я хоть слово соврала!

Инь увидела, как встревожились люди. Она обрадовалась, что ей поверили, на душе сразу стало легко. Повернувшись к воспитаннице Чжан Эр-нян, она сказала:

— Твоя мама лежит там, на дороге, побежим скорей, ей надо помочь!

Она вышла с детьми из села. Девочка побежала вперед. Скоро Инь увидела позади себя отряды вооруженных ополченцев. Она отошла в сторону, уступая им дорогу. Командиры с хмурыми лицами, проходя мимо нее, допытывались:

— А ты вправду их видела?

Она боязливо отвечала:

— Пусть Небо покарает меня — можно ли шутить с таким делом, господа начальники!

Командиры дружелюбно на нее глядели и, похвалив, шли дальше. Некоторые знали, что она беженка, потерявшая мужа, н старались приободрить:

— Молодец, что сказала. Просто молодей! Бот это беженка! Хоть сама и не убивала японских чертей, а за мужа, можно сказать, отомстила.

Инь будто пробудилась от кошмарного сна и сразу почувствовала обрушившуюся на нее тяжесть. Она молчала, понурив голову. Топот ног затих вдали, как отхлынувшая от берега волна. Женщина горестно взглянула на своих четверых детей и вздохнула:

— Все! Теперь нам конец!

Когда на горе загремели выстрелы, по ее щекам неудержимо потекли слезы. Наплакавшись вдоволь, она почувствовала некоторое облегчение. Затеплилась последняя искорка надежды: «Может оыть, это все-таки не он. О Небо! Как хорошо, если бы это был не он!» Подняв залитые слезами глаза, она шептала молитву.

Вскоре к ней подошла Чжан Эр-нян со своей будущей невесткой. Радостная и возбужденная, старушка громко сказала:

— Ты потрудилась на славу! Теперь все будут почитать тебя как богиню!

Инь склонила голову и тихо проговорила, стараясь скрыть свое горе:

— Не говорите так, матушка! Боюсь, счастье мне изменило!

Чжан Эр-нян принялась ее журить:

— Глупая, неужели не соображаешь? Сколько людей ты спасла сегодня, сколько домов уберегла… Кто же ты, как не живая богиня?

Браг в этот день был отбит и у восточной горы, и в устье реки. Вечером во всех окрестных селах и деревнях трещали хлопушки, все ликовали; одна Инь, забившись под одеяло, глотала слезы…

— Насилу нашла тебя! — с укором сказала Чжан Эр-нян, с шумом ворвавшись в комнату. — Э, да ты в постели валяешься… Живо вставай, сельский староста и командир ополченцев зовут нас к себе. Говорят, награду будут выдавать.

Вся в слезах, Инь продолжала лежать.

— Чудно! — удивилась Чжан Эр-нян. — И чего ты ревешь? Всюду только и разговоров что о тебе! Я говорю, счастье тебе выпало, а ты плачешь. Вставай скорей, сама увидишь, паши собрали тебе кучу подарков! Хоть целый год гни спину па рыбной ловле, столько не заработаешь!

Инь разрыдалась еще сильнее.

Сбитая с толку, Чжан Эр-нян начала сердиться.

— Ну чего ревешь? Говори же! Чистый как стеклышко дом поганишь слезами![137]

Глотая слезы, Инь поднялась с постели, схватила Чжан Эр-нян за руку и рухнула перед ней на колени.

— Матушка Чжан! Простите, будьте великодушны, у меня такое горе, совсем голову потеряла.

Чжан Эр-нян заставила ее подняться с пола:

— Просто ума не приложу: тебе бы радоваться, а ты голосишь!.. Живете вы в море, вот и одичали!

Инь продолжала всхлипывать:

— Матушка… вы ничего не знаете… Моего хозяина убили!

— Ты что, рехнулась? — вскричала Чжан Эр-нян. — Кто тебе сказал?

— Слышала… от ополченцев… только что рассказали, — стараясь сдержать слезы, ответила Инь.

Чжан Эр-нян недоверчиво покачала головой.

— Ерунда какая! Откуда им знать, ведь они на вашем острове не были и мужа твоего в глаза не видали!

Инь хотела возразить, но прикусила язык и потупилась.

— Ты мне голову не морочь! — вышла из себя Чжан Эр-нян. — Говори толком! Нечего темнить!

Инь подняла заплаканные глаза и с опаской огляделась:

— Только, пожалуйста, никому не говорите, матушка! Его сегодня убили, он поднимался на гору вместе с японскими дьяволами…

— Вот как! — изумилась Чжан Эр-нян. Потом покачала головой. — Что-то мне не верится. Как ты его узнала?

— Я еще с горы его увидела, только не знала точно, он ли это. Когда ополченцы рассказали, что убили кривого китайца, у меня разом пропали все сомнения. Сами посудите, одноглазый, в клеенчатом дождевике и бамбуковой шляпе. На острове одноглазых больше пет.

Инь опять зарыдала.

Чжан Эр-нян подошла к двери, плотно ее закрыла.

— Дурная голова, раз так вышло, чего же слезы лить! Тварь, а не человек был у тебя мужик! Дом сожгли, дочь опозорили, загубили, а он вместо того, чтобы мстить бандитам, стал им подсоблять. Разве ж это человек?! К такому подлецу ни у кого не должно быть жалости, даже у тебя. Он знал, что ты с детьми бежала сюда, так нет, не подумал о том, как уберечь вас, а взял да привел этих дьяволов! Не было у него ни капли совести! Поверь мне, счастье твое, что его убили.

Покорно выслушав Чжан Эр-нян, Инь с грустью сказала:

— Как же мне одной жить? Ведь детей целая куча!

— Не твоя это забота. Всем миром тебе поможем! Идем получать награду!

Чжан Эр-нян чуть ли не силой потащила за собой женщину.

На улицах трещали хлопушки. Дети Инь стояли возле дома и радостными, изумленными глазами следили за торжеством. Они даже не заметили, как в двух шагах прошла их мама.

1939

Ша Тин

УБИЙЦА

Тяньбин[138] с переломанной ногой, точно шелудивый пес, доживал в храме Ваньемяо свои последние дни.

Храм стоял на холмистом месте, где арык семьи Му соединялся с оросительным каналом. Маленький, величиной в две квадратных сажени, с белыми стенами, крытый черной черепицей, храм по виду напоминал дот.

Холм тянулся на пять-шесть ли. Когда-то здесь промывали золото и жизнь кипела ключом. В те времена и был построен храм. Теперь вокруг него не видно было конусообразных корзинок[139] и не слышно ударов врезающейся в землю кирки, похожей на журавлиный клюв. На земле виднелись лишь бесчисленные обвалившиеся выработки. Вокруг стояла мертвая тишина. Едва тяньбин вернулся с фронта, отец выгнал его из дому: он уже знал о гибели младшего сына.

Старик грубо ругался и сыпал проклятиями. Он не верил клятвам старшего сына и не хотел сжалиться над его увечьем, словно тот и впрямь был убийцей своего брата.

Только мать сочувствовала бедняге. Время от времени она украдкой приносила ему чего-нибудь поесть и терпеливо уговаривала своего «старого черта» смягчиться. Однако, навещая сына, старуха постоянно что-то бормотала и вздыхала, и от ее вздохов еще сильнее сжималось сердце тяньбина.

Как-то под вечер, глотая принесенную матерью еду, тяньбин прислонился спиной к стене и всхлипнул: «Вам нужно, чтобы я признал себя убийцей?» Потом он зарыдал и отказался от унизительных подачек. С тех пор и начал просить милостыню.

Сейчас родные совсем забыли тяньбина. Однако несколько лет назад он играл в жизни семьи значительную роль, хотя и не такую важную, как младший сын. Братишке было двадцать четыре года. Он проучился несколько лет в начальной школе и после женитьбы редко брался за мотыгу, тратя большую часть времени на то, чтобы выучиться у своего тестя медицине.

Отец возлагал очень большие надежды на будущего врача. Несколько неудач в торговых делах лишили старика веры в свои силы, да он и понимал, что из крестьянствования проку не будет. Ежедневно напиваясь, он проклиная свою судьбу. Этот торговец лесоматериалом имел еще двух сыновей, но они были очень малы. Поэтому работа в поле целиком легла на плечи старшего сына.

Он был трудолюбив; казалось, его интересовала только работа. А когда выдавалось свободное время, он тут же, в поле, засыпал или сидел безмолвно где-нибудь в сторонке. За его покладистый характер местные задиры прозвали его «дурнем». Однако мало кто называл его так в глаза: он был лишь немного простоват, да и только…

Это случилось весной тысяча девятьсот двадцать пятого года. Однажды ночью скончалась в трудных родах жена старшего сына. Это были первые роды после нескольких лет их совместной жизни. Старик словно взбесился; он кричал, что больше не может давать сыну денег, так как тот их зря транжирит.

Однако на следующий день все-таки наскреб денег и велел сыну заняться похоронами жены. Старик всегда сомневался в умственных способностях старшего сына, поэтому отправил с ним в город молодого врача. Братья быстро управились с основными делами. Они дали заказ на постройку часовенки и пригласили двух даосских монахов. Оставалось лишь закупить мелочи, вроде масла и вина. С этим мог справиться и старший сын.

И вот у дверей дома, где жили монахи, младший брат договорился со старшим о месте встречи и побежал в ямынь читать объявления.

Старший брат поправил на плечах куртку и отправился на многолюдный рынок. Однако на перекрестке, около башни, его окружило несколько человек, насильно вербующих в носильщики.

— Господин, у меня дома покойница! — вырываясь, запротестовал он.

— Не двигаться!

— Правда, покойница дома лежит! Пойдемте, сами увидите!

Но люди в серой одежде вовсе не стремились убедиться в его правдивости. Они схватили его, связали одной веревкой вместе с другими крестьянами и повели к храму с красными колоннами, где держали под стражей завербованных носильщиков. В главном зале уже сидело десятка два-три крестьян. Его младший брат тоже был там. Обхватив колени руками, он сидел, подняв голову, и лицо его выражало крайнее возмущение. Увидев молодого человека, старший брат невольно вздрогнул, так как сразу вспомнил о растраченных деньгах, умершей жене и сердитом отце.

Простояв несколько секунд в каком-то остолбенении, он проглотил слюну и спросил:

— И ты здесь?

Младший брат лишь бросил на него злобный взгляд и отвернулся.

Братья просидели под стражей два месяца, затем были отправлены вместе с гарнизонными частями. Они попали в распоряжение одного и того же ротного командира.

Работа им досталась очень легкая, так как на носилках, которые они несли, сидела худенькая молодая наложница командира роты. В пути братья очень заботливо относились друг к другу, забыв неприязнь, которую чувствовали, пока находились под стражей. Они думали только об одном: как бы вернуться домой. Но едва они прибыли к месту назначения, их снова взяли под стражу. Говорили, что за работу им заплатят. В истории сы-чуаньских носильщиков это было редкостью. Поэтому крестьяне удовлетворенно хмыкали и строили всевозможные догадки и предположения.

Однажды за ужином завербованные, держа перед Собой миски с едой, заговорили о возможном заработке. Они гадали, достоверно ли это известие и сколько денег они получат. Молодой врач, вначале не произносивший ни слова, вдруг громко стукнул палочками, которыми ел, и прервал говоривших:

— Деньги? — В голосе его звучало явное сомнение. — Я хочу только одного — чтобы меня поскорей отпустили.

Старший брат вздохнул.

— И я хочу, — с грустью сказал он. — Но боюсь, как бы нас в солдаты не забрали.

— Ты от кого это слышал? Чепуху порешь, — вдруг вспылил младший брат.

— Почему чепуху? Только что об этом сказал повар. Не успел он договорить, как младший брат резко отбросил палочки и вскочил:

— Тогда пусть меня лучше расстреляют!

Старший брат растерялся. С полуоткрытым ртом он уставился на юношу, словно только сейчас понял всю серьезность положения. Он ведь сказал об этом, сочувствуя брату.

Он дважды обращался к повару, пытаясь разузнать все подробнее, но определенного ответа не получил. Сейчас он боялся взглянуть в лицо брату и терпеливо переносил его гнев, мысленно успокаивая себя, что эта страшная весть окажется вымыслом. Но однажды после обеда носильщиков под охраной вооруженных солдат отправили на учебный плац.

Когда офицер зачитал приказ, младший брат заявил протест и немедленно был наказан. Он получил с десяток ударов коромыслом, которое заменяло палку, и вместе с другими завербованными был посажен на гауптвахту.

А старший брат с помертвевшим от страха лицом, весь дрожа, по порядку выполнил процедуры, необходимые для вступления в солдаты. Он поставил отпечаток пальца на свидетельство о добровольном вступлении в армию и дал клятву, что не совершит дезертирства. Затем ему поставили на руке синее клеймо, он получил обмундирование и стал солдатом.

С этого дня началась для него военная жизнь, и с этого же дня начались его страдания. При расчете он дважды не смог назвать своего номера, а в третий раз получил зуботычину. Его особым способом обучали строевому шагу: привязывали ремни к ногам, и шедший впереди бывалый солдат дергал поочередно за эти ремни.

В наказание его часто заставляли бегать, и он, никогда не знавший усталости, теперь, едва добравшись до постели, засыпал как убитый.

Младшего брата продержали под арестом два месяца. Его должны были выпустить в одно из воскресений, и каждый день старший брат по пальцам подсчитывал, сколько еще осталось до освобождения.

В тот день он пожертвовал причитавшимся ему увольнением из части и с самого утра нетерпеливо ждал встречи с братом.

Под вечер он увидел, как брат выходит из комнаты командира роты. Голова его была опущена, настроение, видно, подавленное. Под мышкой он нес солдатскую форму, на затылке торчала серая военная фуражка. Он отправился прямо в храм. Старший брат хотел было его окликнуть, но нерешительно почесал в затылке и, вздохнув, молча пошел вслед за ним.

Во дворе они вместе сели на ступеньки лестницы. Оттуда был виден крохотный палисадничек, заросший дикорастущими деревьями и густой травой. С маленького зеленого прудика то и дело доносилось кваканье лягушек.

Много времени протекло в молчании. Потом старший брат стал завязывать шнурки у своих соломенных сандалий и украдкой взглянул на брата.

— Тебя выпустили? — робко спросил он.

Молодой врач молчал, подперев голову руками. Старший брат, словно разговаривая сам с собой, вздохнул:

— Что поделаешь? Не повезло!

— Я убегу! — Юноша неожиданно резко вскинул голову.

— Даже не думай об этом! — Старший брат с опаской огляделся. — Убежишь? Легко сказать. Месяц назад из десяти бежавших спаслось только трое. Ты бы видел, как с ними расправились. Хуже, чем с ворами!

Он пододвинулся к брату вплотную:

— Забудь об этом! Лучше потерпеть!

— Потерпеть? Тебе можно! У тебя и детей нет, и жена померла… А мне?

— Не говори так! Разве я не тоскую по дому? Мне еще трудней, чем тебе. Если бы легко было бежать… Ты не знаешь, что мне пришлось здесь перенести. Правду говорят, что с солдата семь шкур сдирают!

— Значит, ты советуешь мне служить?!

— Я?… Я советую? Поступай как знаешь, не мое дело!

Врач ехидно улыбнулся.

— Сейчас, конечно, не твое дело! — с ненавистью произнес он.

— Чего ты от меня хочешь? — Сердце старшего брата сжалось до боли, у него перехватило дыхание. — Хорошо, я уйду вместе с тобой! — воскликнул он. — Согласен? Я знаю, ты считаешь, что попал сюда из-за меня.

Долгое время оба молчали. Наконец старший брат произнес сдавленным голосом:

— Ладно, убежим вместе.

Он опустил глаза, словно провинился в чем-то, и замолчал.

С этого дня он потерял покой. За последние две недели молодой врач дважды тайком советовался с ним, как совершить побег. Он просто не выдерживал взгляд брата, который требовал от него решимости, и когда тот к нему подходил, по всему его телу пробегала дрожь. Ему казалось, что начальство проникло в их тайну и все время следит за ними.

Однажды под вечер на плацу младший брат подошел к нему.

— Подожди меня в зале бога богатства… — бросил он.

— Ладно, — ответил старший брат.

— Иди мимо конюшни…

— На нас смотрит командир роты. — В глазах старшего брата отразился испуг.

Он долго колебался, прежде чем отправиться к месту встречи. Когда младший брат выкладывал ему свои соображения, он невольно прислушивался к биению собственного сердца и к звукам сумеречного вечера, так пугавшим его. Глаза его все время были опущены вниз, пальцы нервно теребили пуговицу, словно он стоял перед отчитывавшим его начальником. Он машинально поддакивал, пока брат не обнаружил его растерянности.

Молодой человек испытующе поглядел на него и спросил:

— Ты почему рта не открываешь? Боишься?

Старший брат опустил голову.

— Трусишь? Говори! Никто тебя не съест!

— Боюсь, — неожиданно признался он, и голос его задрожал. — Нас могут схватить. Лучше терпеть. Я знаю, во всем виноват я один…

Молодой врач затрясся от злости.

— Недаром все считают тебя ничтожеством.

Он бросил на брата злобный взгляд и выскочил из храма.

Старший брат остался один в темноте. Он стоял, тупо уставившись в пространство, потом вздохнул и закрыл лицо ладонями. Он горевал о своей участи и беспокоился за брата. Больше он не осмеливался думать о побеге и боялся подойти к брату. С этой ночи тот относился к нему очень холодно.

Старшему брату было стыдно. Сталкиваясь с юношей, он невольно опускал глаза, точно и вправду в чем-то провинился. Он совершенно потерял покой, так как хорошо знал настойчивость брата: что скажет, то и сделает.

Прошел месяц. Рота снова недосчиталась нескольких завербованных, однако молодой врач по-прежнему появлялся на плацу, на песчаной дамбе. Старший брат немного успокоился, и сейчас его угнетали лишь придирки и побои начальства.

Это произошло в субботу. В тот день солнце ярко светило. После завтрака солдаты отправились к реке стирать белье: хорошая погода здесь выпадала редко, да и офицеры орали, что солдатская одежда сильно пропахла потом.

Старший брат выстирал свое белье и разложил его на песке сушиться, придавив камнем, а сам, скрестив руки на груди, направился в близлежащую рощицу. Только он присел на камень, как к нему подошел обнаженный по пояс брат. Это было впервые за целый месяц. Молодой человек вздохнул и присел рядом. Братья долго молчали.

Наконец старший робко кашлянул и уставился на носки сандалий.

— Теперь ты смирился? — Он поднял голову и взглянул на юношу. — Я слышал, пойманных дезертиров будут расстреливать.

— Разве это хуже, чем быть солдатом? Лучше пулю слопать или с голоду сдохнуть!

Старший брат от изумления разинул рот. Юноша высыпал песок, который держал на ладони, и встал:

— Я твердо решил бежать.

— Что ты!

— А почему я должен мучиться? Сдохнешь, так и не помолятся!

Старший брат стоял на своем. Поднявшись, он с мольбой проговорил:

— Послушайся моего совета!

Неожиданно оба заметили офицера и замолчали.

Тревожно было на сердце у старшего брата. Он решил во что бы то ни стало отговорить брата от побега. Он остерегался, но всюду встречался с наблюдавшими за ним глазами и никак не мог выбрать случая поговорить с братом. Ночью он плохо спал: страх не давал покоя.

Он вспоминал родные места, отца, жену, вытянувшуюся на кровати, такую, какой он ее оставил, уходя в город. Ему мерещилось, что брат уже дезертировал и пойман, и он видел, как брата вешают на том самом месте, где обычно расправлялись с дезертирами, а офицеры держат в руках пылающие ярко-красным огнем факелы. Он видел мертвого брата, лежавшего на песке, а рядом с ним — тощего пса. «Это все я виноват», — подумал он и заплакал.

На утренней поверке, когда почти все солдаты уже были в строю, он сжался и робко, кося глазами и опасаясь побоев, крадучись, протиснулся в строй. Однако все было спокойно, он не услышал окрика. Он осмелел и взглянул вперед.

Офицеры тихо разговаривали между собой, их лица были суровы, и один из них, стоявший в середине, указал на него подбородком.

Командир роты вызвал его. Он сказал, что его брат дезертировал ночью вместе с двумя другими солдатами и что он должен знать, куда они ушли.

Сначала он перепугался так, что ни слова не мог вымолвить, и только потом, опустив голову, ответил:

— Я… я не знаю.

— Врешь, чертов обманщик! Говоришь, не знаешь? А вчера, когда белье стирали, я видел, как ты с ним в роще шушукался.

— Он ничего мне не говорил, я… я не знаю.

— А жрать ты знаешь?

Он получил несколько пинков, потом его увели на гауптвахту.

Там он просидел пять дней. Его выпустили только тогда, когда поймали двух дезертиров. И, едва он перешагнул порог темной маленькой каморки, как увидел около решетчатой двери брата; на затылке у юноши запеклась кровь, он прислонился спиной к двери, глаза его были опущены.

Некоторое время старший брат стоял, застыв от ужаса. Голова его была пуста, как резиновый мяч. Он растерянно погладил рукой горло. Лишь когда рослый конвоир закричал на него, он пришел в себя и, испуганный, поплелся в свой барак.

Товарищи, жившие с ним, уже пообедали и болтали между собой. Увидев, как он растерян, они замолчали и, уставившись на него, стали расспрашивать, видел ли он брата и что намерен делать.

Он не ответил, лишь присел на край койки и, закрыв лицо руками, разрыдался.

— Ты же не ребенок! Нужно что-нибудь придумать! — уговаривали его друзья. Но он с горечью пробормотал:

— Они его убьют…

— А ты ступай попроси их…

— Отец не пощадит меня!..

Солдаты покачивали головой и сочувственно вздыхали.

Вдруг он приподнялся и вытер слезы тыльной стороной руки.

— Пойду к командиру роты, — воскликнул он, рыдая, — пусть лучше меня расстреляют.

И он сорвался с койки. Не отдав даже рапорта, он решительно вошел в кабинет командира роты, где офицеры в этот момент обсуждали, как бы построже наказать дезертиров.

Увидев его, офицеры рассвирепели. А он, словно немой, стоял перед ними, весь дрожа и машинально проводя ладонью но брюкам.

Наконец дежурный офицер, перепоясанный красной повязкой, ударил по столу и заорал:

— Что тебе надо? Здесь не теплушка!

— Я… я умоляю вас сделать снисхождение…

— Иди ты к… матери с твоим снисхождением! Убирайся!..

Его выгнали. Однако в тот же день после обеда его снова вызвали и приказали собственноручно расстрелять брата. Сколько он перенес ругани и побоев, прежде чем подчинился приказу. Но когда он стал целиться, приклад соскользнул у него с плеча, и он громко зарыдал:

— Ведь это мой брат…

Трижды он принимался целиться. Наконец два офицера подбежали к нему и заставили спустить курок.

1935

Примечания

1

Праздник цинмин — пятый из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года в Китае, начинается 5–6 числа четвертого месяца по лунному календарю. (Здесь и далее примечания М. Шнейдера.)

2

Шаосинцы — жители города Шаосина (провинция Чжэ-цзян).

3

Имеются в виду участники великой крестьянской войны тайпинов 1850–1864 гг. Тайпины отращивали волосы, отвергая таким образом требование маньчжурских властей, согласно которому мужчинам надлежало обривать часть головы, а остальные волосы заплетать в косу.

4

Му — мера площади, равная 1/14 гектара.

5

Яньло ван (ван — князь) — владыка ада, образ которого заимствован китайской народной религией у буддистов.

6

Обряд жертвоприношения предусматривал сжигание изготовленных из фольги денег, имитирующих серебряные слитки или связки медных монет, поскольку считалось, что покойнику в загробном мире, как и в земной жизни, нужны деньги.

7

По буддийским верованиям, душа человека после его смерти, в зависимости от его поступков при жизни, может переселяться в другие существа, высшие и низшие. В данном случае душа невинно убитого, как верили, в качестве воздаяния за содеянное должна была вселиться в одного из потомков убийцы.

8

В старом Китае невесток называли по именам их мужей. Сы данян — Четвертая невестка, то есть жена сына Тун-бао, А-сы — А Четвертого.

9

Заморские дьяволы (янгуйцзы) — бранное, презрительное название иностранцев в старом Китае.

10

В старом Китае у народа существовало представление, будто иностранцы, в отличие от китайцев, холят на прямых ногах, не сгибая их в коленях.

11

Дань — мера веса, равная 59,6 килограмма.

12

Эта песенка, посвященная шелководству, популярна в тех местах, где жил Тун-бао. Смысл ее таков: «Если к празднику цинмин листья шелковицы распустились, значит, шелкопряды уродятся. От радости женщины-шелководы бьют в ладоши». (Прим. автора. Перевод стихотворения Г. Ярославцева.)

13

Буддийские монахи — мужчины и женщины — бреют голову наголо.

14

В краях, где жил Тун-бао, решетом называют большую круглую посудину, похожую на стол. (Прим. автора.)

15

Коконник — складная трехъярусная деревянная этажерка с 7–8 полками, на которые ставят по одному решету. (Прим. автора.)

16

Здесь, очевидно, намек на бесплодие Хэ-хуа.

17

В пучках рисовой соломы шелкопряды прядут коконы. (Прим. автора.)

18

В старом Китае все, на чем писались иероглифы, почиталось как святыня. Ненужную бумагу с письменами бережно собирали и подвергали сожжению, чтобы дух письмен улетал вместе с дымом на небо.

19

Доу — мера объема, равная 10,3 литра.

20

Гуюй — период «хлебных дождей», шестой из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года, продолжающийся с 20 числа четвертого месяца по 4 число пятого месяца по лунному календарю.

21

Согласно распространенному в краях Тун-бао обычаю, когда личинки шелкопряда начинают зеленеть, листы следует прижать к телу, чтобы согреть. Через три-четыре дня вылупляются червячки, которых можно уже собирать. Обычно это делают женщины. (Прим. автора.)

22

Даос — даосский монах. Здесь: прозвище.

23

Юйхан — уезд в провинции Чжэцзян, славившийся культурой разведения шелковичных червей.

24

По поверьям, существующим в краях, где жил Тун-бао, с помощью чеснока гадают, уродятся ли шелковичные черви. За два-три дня до сбора молодняка шелкопрядов в червоводне кладут головку чеснока, обмазанную глиной, и в день сбора смотрят, сколько ростков появилось на чесноке. Если мало, значит, урожай будет плохой. (Прим. автора.)

25

Бог домашнего очага — покровитель семьи. Обряд его проводов совершался в каждой китайской семье в ночь под Новый год. Предполагалось, что, задобренный жертвоприношениями и молитвами, бог очага в своем докладе Верховному владыке небес в наилучшем свете представит семью, проводившую его должным образом.

26

Фитиль-трава — растение (род камыша), из мягкой сердцевины которого делали фитили для светильников. Отсюда название травы.

27

Имеется в виду сделанное из бумаги изображение молодняка шелковичного червя, которое обычно покупается заблаговременно. Связанный с этим обряд в различных районах проводится по-разному. (Прим. автора.)

28

«Выход из огня» означает третью, очень короткую спячку червей. (Прим. автора.)

29

Цзинь — мера веса, около 600 граммов.

30

Обычно крестьяне при сборе тутовых листьев не срывают их с деревьев, а срубают вместе с ветками. (Прим. автора.)

31

В старом Китае существовало деление вечернего и ночного времени по смене страж (караулов) у городских ворот. Вторая стража — время с девяти до одиннадцати часов вечера.

32

Едва до гусениц в «шалаше» доходит тепло, они начинают ползти вверх по пучкам рисовой соломы, издавая звук «сесо». Это означает, что настал срок прясть коконы. Некоторые гусеницы — слабые, нездоровые — не могут ползти и, как правило, прясть коконы не способны. (Прим. автора.)

33

Говорят, что у гусениц, перед тем как они начинают вить коконы, выделяется желтая жидкость. (Прим. автора.)

34

Имеется в виду Лэй-цзу — супруга одного из первопредков китайцев, мифического Хуан-ди (Желтого императора), который, как утверждает историческая традиция, правил в XXVII–XXVI вв. до н. э. По преданию, Лэй-цзу первая в Китае занималась разведением шелкопрядов.

35

Дуаньян (дуаньцзе, дуаньуцзе) — праздник лета, который отмечался пятого числа пятого месяца по лунному календарю. Его называют также праздником дракона. В этот день в воду бросали сладкий рис или гаолян, обернутый в листья тростника или лотоса, чтобы задобрить царя-дракона, повелителя водной стихии, почитаемого в народной религии как подателя влаги на поля и защитника посевов от всякого рода стихийных бедствий.

36

Бодисатва (по-китайски: пуса) — по буддийским верованиям, обладал способностью в результате своих религиозных заслуг стать Буддой, то есть погрузиться в нирвану, но оставался в мире живых существ и помогал им.

37

«Лан шаньтоу» начинается через день после того, как тушат жаровни. Коконы к тому времени уже свиты, и шалаши из тростниковых циновок снимают. «Ван шаньтоу» значит: «нанести визит, чтобы справиться о здоровье, пожелать счастья». Во время «ван шаньтоу» преподносятся подарки. (Прим. автора.)

38

Династия Суй правила в Китае с 589 по 618 г.

39

Династия Тан правила с 618 по 907 г.

40

Имеется в виду роман Чу Жэнь-хо (XVII в.) «Суй-Тан яньи», написанный на основе исторических сочинений и танских и сунских повестей чуаньци. В романе, состоящем из ста глав, воссоздаются картины дворцовой жизни при суйском императоре Ян-ди (605–617) и танском императоре Сюань-цзу (712–756). В романе рассказывается также о последних годах правления династии Суй, о приведших к ее гибели мятежах военачальников против императора Ян-ди.

41

Чэн Яо-цзинь — один из мятежных военачальников, герой романа «Суй-Тан яньи».

42

Ли Ши-минь — впоследствии танский император Тай-цзун, правивший с 627 по 650 г., вместе со своим отцом Ли Юанем (первым танским императором Гао-цзу, который царствовал с 618 по 627 г.) свергли династию Суй и положили начало новой династии Тан, объединившей страну. В тексте рассказа «Весенние шелкопряды» — намек на непрекращающиеся междоусобицы китайских милитаристов, в которых, как верит Чжан Цай-фа, перевоплотились мятежные князья прошлого, а также сожаление о том, что еще не народился на свет человек, способный покончить со смутами и привести Китай к миру, как это сделал в свое время Ли Ши-минь.

43

Цинь-Шубао — один из мятежных военачальников, выступивших против суйского императора, тоже герой романа «Суй-Тан яньи».

44

По обычаю, односельчане Тун-бао возносят «благодарение богине шелководства» дважды: после долгой спячки шелковичных червей и после сбора коконов. Бедняки ограничиваются лишь обрядом «благодарения молодняка шелкопряда». (Прим. автора.)

45

Уси — город в провинции Цзянсу, центр текстильной промышленности.

46

В краях, где жил Тун-бао, расстояние обычно измеряется девятками. Одна девятка составляет десять ли, десять девяток — девяносто ли, и так далее. (Прим. автора.)

47

Изображение Бодисатвы находилось обычно в деревенских храмах; служившие при храмах монахи продавали различные снадобья.

48

Воплощением культа богатства, широко распространенного в Китае с глубокой древности, считалось божество богатства (тай-шэнь), которое одновременно являлось покровителем торговцев. В его честь в городах и деревнях возводились храмы.

49

Соль в старом Китае была недоступна беднякам из-за установленной на нее монополии и дороговизны.

50

Строго установленная в старом Китае форма упоминания о своем муже или обращения к нему не по его собственному имени, а по имени ребенка. Точно так же муж обращался к своей жене или упоминал о ней в разговоре.

51

Шэн — мера объема сыпучих тел, около 1,03 литра.

52

Китайские монеты имели посредине квадратное отверстие, и их нанизывали на веревочку.

53

«Спать в барабане» — выражение, означающее, «пребывать в неведении».

54

Вступая на престол, китайский император объявлял девиз своего правления, призванный выразить цели и характер царствования. Под девизом «Гуансюй» правил предпоследний маньчжурский император Дэ-цзун с 1875 по 1908 г.

55

Истоки китайской геомантии фэншуй (воды и ветры) уходят далеко в глубь веков. При определении места какого-либо строительства геомант «учитывал» соотношение небесных и мистических сил, принимал во внимание рельеф местности, ее очертания, характерное для нее направление ветров и вод. Только после всего этого он «определял», насколько подходит данная местность для поселения, строительства дома, деревни, города или закладки могильника.

56

Соответствует выражению «слышал звон, да не знает, где он».

57

Тухао и лешэнь — помещики.

58

Шэньши — привилегированная прослойка деревенских богатеев — обладателей ученых степеней.

59

Цзяо — денежная единица, равная 0,1 юаня.

60

Обычно китайцы сажали на кладбищах сосны, тополи или кипарисы.

61

Юйхуан дади, или Юйхуан шанди — Нефритовый император; его культ возник в эпоху Тан. Позже, в начале XI в., специальным императорским указом он был включен в состав государственного пантеона. Юйхуан дади, считалось, восседает на самом высоком небе во дворце из нефрита; он — верховный повелитель всех богов и духов, по положению своему равный императору на земле.

62

X у — по-китайски тигр.

63

В год «Цзяцзы» — то есть 1864 год. В старом Китае летосчисление велось не только по девизам правления императоров, но и при помощи циклических знаков.

64

Вэнь-чан — божество, покровитель всех образованных и чиновников. В честь Вэнь-чана и двух его помощников, Чжу И и Гуй Сина, призванных покровительствовать соискателям ученой степени, почти во всех городах Китая были сооружены храмы.

65

Имеется в виду восточная вершина Тайшани — одной из гор, почитавшихся в Китае священными

66

Сутра — буддийское религиозное сочинение.

67

Небесный владыка Ли (Ли тяньван) — божество китайской народной религии, первый министр небес даосского и буддийского пантеона. Обычно изображается с пагодой в руках, символизирующей его силу; третий принц Ночжа (Ночжа сань тайцзы) — сын Небесного владыки Ли, прославившийся героическими подвигами; святой Эрлан (Эрлан-шэнь) — по преданию, второй сын Ли Вина (Эрлан и означает «второй сын»), вместе с отцом боролся с наводнениями и заковал в цепи злого дракона.

68

Дунчжи (зимнее солнцестояние) — двадцать второй из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года; начинается с 11 числа одиннадцатого месяца по лунному календарю.

69

По верованиям древних китайцев, все небесные светила — солнце, луна, планеты и созвездия — заселены небесными духами.

70

Отряды, организованные в деревнях помещиками якобы для поддержания порядка.

71

Белое солнце на синем небе — флаг гоминьдановского Китая.

72

Полувоенная куртка, какую носил в свое время великий китайский революционер-демократ Сунь Ят-сен (1866–1925).

73

Китайская национально-революционная армия ставила целью разгром северных милитаристов и объединение Китая под властью в то время революционного Кантонского правительства.

74

Цзы-ю — по-китайски «свобода»; имя другой служанки Бо-ай — означает «братство». Здесь Лао Шэ высмеивает моду на звучные имена в старом, гоминьдановском Китае.

75

Kiss, pie, bath — поцелуй, мелкая монета, ванна (англ.).

76

Китайские дети любят играть в «бой сверчков». Двое играющих ставят по сверчку и, подталкивая их друг к другу, наблюдают, чей окажется победителем.

77

Ямэнь — правительственное учреждение в старом Китае.

78

Цунь — мера длины, равная 3,2 сантиметра.

79

Цянь — мелкая монета.

80

Пэй Гун, или Лю Бан — основатель династии Хань (206 г. до н. э. — 220 г. н. э.), известный в истории под именем Гао-цзу, данным ему после смерти. Здесь имеется в виду эпизод из длительной борьбы Пэй Гуна с Сян Юйем — полководцем княжества Чу. Соперники встретились в Хунмэне, где сторонники Сян Юйя сделали попытку убить Пэй Гуна. Сян Чжуан — один из приближенных Сян Юйя.

81

Xуцинь — китайская скрипка.

82

Подобная цветку.

83

То есть в 1911 г.

84

«Западный флигель» — известная драма Ван Ши-фу (XIII в.).

85

«Дахуагу» («хуагу») — фривольные песни, исполняемые под аккомпанемент барабана.

86

У Да-лан — персонаж из романа Ши Най-аня «Речные заводи», карлик. Имя это стало нарицательным.

87

Миньтуани — отряды помещичьей полиции в старом Китае.

88

В 1931 г. японские империалисты захватили северо-восточные провинции Китая (Маньчжурию) и, образовав на их территории марионеточное государство Маньчжоу-го, провозгласили императором Пу И — отпрыска свергнутой в 1911 г. династии Цин.

89

Си Ця — генерал, командовавший марионеточными войсками при захвате японцами Харбина в январе — феврале 1932 г.

90

Залоговые деньги арендатор вручал землевладельцу при заключении арендного договора. (Прим. автора.)

91

Цзинчжэ — один из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года, начинается 5–6 марта.

92

Амитаба (амитофо) — восклицание буддистов, соответствует русскому «слава богу», «о господи».

93

У каждой дамбы выставлялась вооруженная охрана. (Прим. автора.)

94

В китайских домах окна затягивают тонкой пергаментной бумагой.

95

«Сяоцзин» («Свод правил о сыновнем благочестии») — одна из тринадцати канонических книг, приписываемая Конфуцию Написана в форме бесед Конфуция с учениками и содержит правила поведения в семье и обществе.

96

Бэйпин — старое название Пекина.

97

По обычаю, к праздникам следовало возвращать долги.

98

«Сиюцзи» («Путешествие на запад») — роман У Чэн-эня (1500–1582) о необыкновенных приключениях тайского монаха Сюань Цзана и его спутников во время паломничества в Индию.

99

Чжан Цзун-чан — генерал, милитарист, принимавший участие в подавлении китайской революции 1925–1927 гг.

100

Имеется в виду подавление в 1901 г. восстания ихэтуаней («отрядов справедливости и мира») объединенными силами империалистов восьми держав.

101

Имеются в виду милитаристы.

102

Туфэи — бандитские шайки, состоявшие из разорившихся крестьян.

103

Имеется в виду партия гоминьдан.

104

Имеется в виду милитарист Чжан Цзо-линь

105

Гэта — японская деревянная обувь.

106

Хуан Тянь-ба и Черный Вихрь — популярные герои народных сказаний.

107

Перевод И. Голубева.

108

В древние времена выпущенная полководцем стрела являлась сигналом к бою.

109

Кан — низкая отапливаемая лежанка в Северном Китае

110

Тяньцяо (Небесный Мост) — один из старых районов Пекина.

111

То есть в 1931 г.

112

Кан Ю-вэй — известный китайский государственный деятель конца XIX в.

113

Шэньян (Мукден) — город в Северо-Восточном Китае.

114

Добровольческая армия была организована после вторжения японской военщины в Маньчжурию в 1931 г.

115

Хайчэн — город в провинции Ляодун.

116

Пингу — город в провинции Хэбэй.

117

Ваньцзыхой — благотворительная организация.

118

Династия Мин правила в Китае с 1368 по 1644 г.

119

Династия Сун правила с 960 по 1279 годы

120

Цин — мера площади в 0,144 гектара.

121

Таншань — живописная окрестность Пекина, Бэйдайхэ — курортное место неподалеку от Пекина.

122

Эта фраза, ставшая пословицей, взята из притчи древнего философа Чжуан-цзы.

123

Речь идет о Китайской республике, созданной в результате буржуазно-демократической революции 1911 г.

124

Манчжун (колошение хлебов) — один из двадцати четырех сезонов сельскохозяйственного года; начинается с 7–8 числа шестого месяца по лунному календарю.

125

Здесь игра слов: лан — по-китайски волк.

126

Шэн — мера объема, равная 1,03 литра.

127

«Шицзин» («Книга песен») — величайший памятник древней китайской поэзии, одна из канонических книг конфуцианского пятикнижия. Содержит песни, оды и гимны, относящиеся к периоду XI–VII вв. до н. э. Речь идет о первой песне из книги «Нравы царств», «Встреча невесты».

128

Перевод А. Штукина.

129

В старом Китае суеверные люди пользовались специальными календарями, в которых указывалось, какие дни и часы считаются счастливыми и благоприятными для ведения дел и даже для рождения детей.

130

«Чанмин фугуй», «фулу шоуси» — пожелания богатства, благополучия и счастья.

131

«Шоу», «ции», «пэнцзу» — долголетие.

132

«Ицзин» («Книга перемен») — древний натурфилософский трактат, использовавшийся для гаданий. «Шуцзин» («Книга преданий») — памятник древней китайской литературы, содержащий повествования о деяниях легендарных правителей. Оба произведения — книги конфуцианского канона.

133

Чунь-бао — Сокровище весны.

134

Таблица предков — дощечка с именами умерших родственников.

135

Цзяо — гривенник.

136

Буддийский барабан в форме льва — символа Будды.

137

В народе считалось дурным предзнаменованием, если в доме плакал чужой человек.

138

Тяньбинами назывались солдаты старой (видимо, милитаристской. — М. С.) армии, отбившиеся от части. (Прим. автора.)

139

Имеются в виду корзинки для переноски земли.

Content

ДОЖДЬ: РАССКАЗЫ КИТАЙСКИХ ПИСАТЕЛЕЙ 20 — 30-Х ГОДОВ

Мао Дунь

ВЕСЕННИЕ ШЕЛКОПРЯДЫ

1

2

3

ОСЕННИЙ УРОЖАЙ

1

2

3

СУРОВАЯ ЗИМА

1

2

3

4

КОМЕДИЯ

1

2

3

Лао Шэ

БЛАГОДЕТЕЛЬНИЦА

Е Шэн-Тао

ГОРЬКИЙ РИС

А-ФЭН

В ГОРОДЕ

НОЧЬ

Ба Цзинь

СЕРДЦЕ РАБА

ДОЖДЬ

1

2

3

Дин Лин

МЭН-КЭ

1

2

3

Чжан Тянь-и

НЕНАВИСТЬ

ДОРОГА

МОГУЩЕСТВО БОДИСАТВЫ

УСАТЫЙ БЭЙ

Ван Тун-Чжао

СТРЕЛОЧНИК

Сюй Ди-Шань

ПАУК

ВОЗВРАЩЕНИЕ

ЧУНЬ-ТАО

Юй Да-фу

ФАТАЛИСТ

Ван Лу-Янь

БОЛЕЗНЬ

Цзян Гуан-цы

НA РЕКЕ ЯЛУЦЗЯН

Жоу Ши

МАТЬ-РАБЫНЯ

Е Цзы

ОГОНЬ

1

2

3

4

5

6

Оуян Шань

ЖИТЕЙСКАЯ СУЕТА

У Цзу-сян

ЖЕНЩИНЫ

Аи У

БЕЖЕНКА

Ша Тин

УБИЙЦА

Примечания