Новая жизнь 8

Глава 1

— Меня больше интересует вопрос — как ты столько людей убил и почему думаешь, что это тебе с рук сойдет? — спрашивает меня следователь Макото и перекладывает ногу на ногу. Отпивает из бумажного стаканчика со изображением зеленого осьминога в моряцкой шапочке (Сейтеки — портовый город!) и наслаждается зрелищем моей слегка обалдевшей физиономии. Нет, я все делаю правильно, обалдеешь тут, так и должен себя обычный школьник себя вести — обалдеть от таких вот заявлений. Вот я и обалдеваю. Соответствую, так сказать, своему имиджу в глазах широкой общественности.

— Эээ⁈ — говорю я для того, чтобы что-то сказать и вижу, как уголок рта у следователя Макото — слегка изгибается вверх и в глазах что-то блеснуло. Ясно все с госпожой следователем Макото-сан, она из тех, кто обожает свою работу и свою должность и то, что люди перед ней скисают и на задние лапки становятся. Это же так круто — любого можешь слегка тыркнуть, мол, куда труп дел — и любоваться на бегающие глазки и вспотевшие ладошки… и ну а что такого — проверяла теорию, проводила следственные действия. Если бы серьезно считала что я — убийца, да еще не просто убийца, а прямо-таки в промышленных масштабах, то я бы так просто на кровати не лежал, у меня руки были бы пристегнуты и охрана внутри палаты а не снаружи… так что госпожа следователь меня троллит. Нравится ей немного издеваться над людьми, и власть свою показала и заставила от страха в штаны наложить, а такой вот клиент — со штанами мокрыми — завсегда лучше чем неподготовленный. Он уже… мяконький, бери голыми руками, да ешь.

— Давай, выкладывай — продолжает троллинг следователь Макото: — сколько и когда. Рассказывай кого и где. И как.

— Ну… хорошо — принимаю вызов я. Бывал я в таких ситуациях и даже не раз. И вел себя примерно одинаково везде… что же, пришло время снять печать с своего внутреннего тролля. И конечно же — бравого солдата Швейка.

— Сперва я убил двадцать пять монахинь, целый автобус — говорю я: — убил и сжег. Потом — детский садик вместе с воспитательницами, их я съел. Всех. Нет ничего лучше, чем пожарить почки молоденьких девушек с педагогическим образованием и лицензией на работу с детьми младшего возраста в оливковом масле и подать к столу с бобами, конечно же запивая превосходным кьянти. К сожалению, мне нельзя алкоголь, я все еще несовершеннолетний, а есть почки педагогических работников под продукцию «Колы Джап» все-таки немного не то. Особенно это их зеленое безумие «Кактусовый Пейотль», у меня есть знакомая, она его обожает. И у нее неизлечимая болезнь, я вот думаю, может это как-то связано? Если ты все время пьешь вот эту зеленую муть с кучей глюкозы, да еще и газированную — это уже может считаться заболеванием, нет? Хм… если подумать, то я давно хотел убить президента Японии, убить и съесть его ногу, с сычуаньским соусом, знаете, знаменитый сычуаньский соус, который был впервые выпущен «Макдональдсом» в девяносто восьмом, как рекламная акция к мультфильму «Мулан».

— В Японии нет президента — машинально замечает следователь Макото, моргая немного чаще, чем обычно: — у нас парламентская конституционная монархия. Есть император и премьер-министр.

— Тогда ногу премьер-министра — соглашаюсь с ней я: — потому что никакому японцу в голову не придет есть ногу императора. Это кощунство и святотатство. Есть Императора — как можно? Моветон. Но если бы вам пришло все-таки такое в голову — с каким соусом вы бы съели ногу императора?

— А? — входит в легкий ступор госпожа следователь, которая привыкла к тому, что вопросы здесь задает она… где бы ни было это «здесь».

— Было бы неуважением к монарху есть его ногу в сычуаньском соусе, непатриотично — поясняю я: — и пусть сам по себе он не китайский, а создан международной корпорацией, но название и мотив создания соуса — явно китайский. Да и сам мультфильм «Мулан» — про китайскую сильную и независимую девушку. Так что никакого сычуаньского соуса, хотя сам мультфильм мне понравился. У меня есть парочка знакомых девушек, пусть и японки, но Мулан сто очков вперед дадут. Феминизм захватывает планету, что поделать. В соседнем доме живет одна парочка, так у них все наоборот — муж сидит дома, а жена работает в какой-то компании по продаже акций железнодорожных компаний… а потом выяснилось, что он пока ее дома не было — приводил туда девушек и даже снимал все это на камеру, а потом продавал в ближайшем магазинчике как домашнее порно. Ну она ему голову проломила чем-то тяжелым, в полиции сказали, что «тупым тяжелым предметом», а соседи между собой решили, что это здоровенным пластиковым дилдо, что у них на туалетном столике у кровати стоял, как раз и тупой, и тяжелый…

— Стой! Погоди! — поднимает руку следователь Макото и я послушно замолкаю: — ты чего тут несешь⁈ Какой еще соус⁈ Какие соседи⁈

— Очень хорошие люди — тут же продолжаю я: — она акции продавала, а он дома сидел. Я бы познакомил вас, но он после того случая переехал куда-то, а ее на пять лет посадили, так что…

— Я тебя спрашивала про убийства в ту ночь — что ты об этом знаешь — говорит Макото и наклоняется вперед: — тебя так сильно по голове ударили?

— В ту ночь? В какую? Очень много ночей, когда кто-то кого-то убивает — соглашаюсь я со следователем: — людей порой хлебом не корми, а дай кого-нибудь убить! И главное говоришь ему — не убивай пожалуйста, а он — пойдет и все равно кого-нибудь да прикончит. У нас в стране оружие все это запрещено, так люди кухонными ножами, ножницами, а то и огнетушителями, а это все от того, что огнетушители в нашей стране не запрещены. В Киото жил один продавец кальмаров по имени Шо, задиристый такой малый и выпить не дурак, так он таким вот огнетушителем свою жену и трех ее любовников до смерти забил, когда из поездки вернулся на два дня раньше и застал всех четверых за игрой в «кальмара». Ну, понятное дело, повесили его. А он не раскаивался до последнего и даже в зале суда кричал что жена его — шлюха и поделом ей и что надо было ее одну забить огнетушителем, а мужики с рыбного рынка вроде как и не при чем. Книгу про него написала одна экзальтированная журналистка и назвала «Огнетушитель не сумевший погасит страсть!», понятное дело, девка молодая, да не вышло у нее ничего с ним, потому как его повесили, а она открыла что она — бисексуальна и замутила с одной хулиганкой из босодзоку, да как-то летом ехали они по трассе да впечатались в грузовик на встречной, их потом различить не могли — где тут журналистка, а где хулиганка, понять было решительно невозможно… это все от огнетушителей и отсутствие законодательного запрета… я бы запретил и ножницы и огнетушители, от них вред один, да людей убивают. А еще можно человека бутылкой с водой…

— Тихо! — рычит следователь Макото и хлопает ладонью по столику с лекарствами. Дверь в палату приоткрывается и туда заглядывает обеспокоенная физиономия полицейского, который стоит в коридоре. Он находит глазами меня, следователя, кивает, успокаивается и притворяет за собой дверь.

— Я здесь задаю вопросы! — повышает голос она: — ты что себе позволяешь⁈ Молчать! Когда ты вместе со своей подружкой приехал на заброшенную рыбную фабрику — что ты увидел? А? Чего молчишь⁈

— Осмелюсь доложить — не без удовольствия использую эту бессмертную формулу: — но госпожа следователь сама сказала мне чтобы я молчал. Ежели вы хотите, чтобы я молчал — так я буду молчать, пусть даже черти меня пытать стали бы. Но если вы хотите, чтобы я говорил — так я вам скажу. Потому что я не такой человек, чтобы госпоже следователю неприятности доставлять, упаси бог. Мое дело маленькое, я что видел — то и расскажу, от начала и до конца, но разу вы мне сказали молчать — так я буду молчать. Мне что, больше всех надо? Нет, я законопослушный гражданин, пусть даже у меня в школе одни «удовлетворительно», но я стараюсь. Потому что долг каждого гражданина перед Императором и страной Ямато — быть законопослушным и следовать указаниям представителей власти. Вот, например, вы, госпожа следователь — вы же представитель власти, и я вас слушаюсь. Сказали — молчи, Кента-кун, так я и молчу. Я ж не революционер какой, смуту поднимать или там конституционную монархию свергать, я за Императора и отечество, за родную Фудзияму и цветущую сакуру… потому как нет страны где человеку лучше живется и все эти континентальные агрессоры и…

— Заткнись! Заткнись! Заткнись! — багровеет госпожа следователь и глазами судорожно ищет, чем бы меня приложить покрепче. Все-таки какая радость быть несовершеннолетним… а еще тут у правоохранительных органов пыток не практикуют… по крайней мере об этом неизвестно. Да, тюрьмы тут не сахар, но на этапе следствия за «выбиванием» показаний японские следственные органы пока широкой общественностью не замечены. И хотя я бы все равно вел себя так же и в другой стране… но отсутствие «слоника» или там «телефонной книги» радует.

— Конечно — я послушно замолкаю и начинаю «есть» следователя глазами. Она вздыхает и потирает лоб. Отпивает из забытого было бумажного стаканчика с осьминогом. Еще раз вздыхает. С явным усилием — берет себя в руки.

— Такахаси-кун — говорит она ровным голосом. Слишком ровным, как по мне. Все-таки скилл владения собой в любых ситуациях у госпожи следователя прокачан, а ну как иначе. Столичная штучка, к нам в провинцию отправлена, понять можно. Повеселились мы ночью в городе, и мы с девчонками (Бьянка со своим пулеметом, Сора-тян со своим «Мурамасой», все промелькнули перед нами, все побывали тут), тут и ребятки Кумы, которые что-то между собой очень сильно не поделили, и конечно же гости вечера, зилоты Истины, куда без них. Хорошо встретили столичных гостей, от души повеселились… кстати, один из этих сволочей мне ноготь на пальце вырвал, скотина такая… хорошо, что мертвый уже. Вот повезло ему, что я Темного уже выпускал и он изволил притомится… тоже скотина добрая. Прямо вот сейчас у меня палец забинтован и чешется там невыносимо, новый ноготь вырастает, но все равно досадно. Не потерял бы я сознание, фиг бы они меня в такое положение поставили, чтобы ногти выдирать. Я бы им сам… повыдирал.

— Да, Макото-сан? — отзываюсь на свое имя я. Невежливо промолчать, когда тебя целый столичный следователь по особо важным дела (я умею бейджики читать!) Макото Сираи из Главного Полицейского Управления Токио спрашивает.

— Такахаси-кун, ты возможно не понимаешь всей тяжести и серьезности ситуации — говорит госпожа следователь: — да, ты всего лишь свидетель, но отказ от дачи показаний или препятствование деятельности следственных органов могут повлечь серьезные последствия для твоей учебы, грядущей карьеры и кредитной истории. Мы не можем привлечь тебя к уголовной ответственности за это, но в состоянии оформить административный привод и обязать к беседам с психологом полицейского управления. А это, в свою очередь вызовет вопросы у твоих преподавателей… где ты там сейчас учишься? Акуадемия Белого Феникса, довольно престижное заведение… тебя могут и выставить за дверь. Ты этого добиваешься?

— Ээ… нет. Конечно нет! — отвечаю я, ликуя в душе. Что это значит? А это значит довольно многое… например то, что я не нахожусь в статусе подозреваемого и госпожа следователь просто меня поддела, забавляясь. Это в свою очередь означает что скорее всего я в таком статусе и останусь, если ошибок не буду совершать… потому что я тут уже вторые сутки, а за такое время все доказательства что на месте были — гильзы, оружие, трупы и прочее — уже было собрано и классифицировано по категориям… и еще это значит что у следствия уже есть рабочая версия того, что случилось и в этой версии нет места фантазиям вроде «школьника-убийцы». И слава богу. С другой стороны, мне бы сказали — я бы не поверил сам. Чудес в жизни не бывает и даже если школьник у вас случился очень кровожадным… он может быть маньяком, слов нет, но он не может быть профессионалом. Хладнокровным. Спокойным. Потому что все, что отличает салагу от ветерана — это опыт. Которого у школьника нет по умолчанию. А маньяков найти — дело недолгое, меня вот одни нестабильные личности окружают… дай им волю…

— Ну вот и хорошо — говорит Макото-сан и открывает свою папочку: — давай с начала… что ты увидел, когда вместе со своей подружкой прибыл на заброшенную фабрику?

— Я… не все помню — признаюсь я: — но когда я открыл глаза — у меня уже выдирали ноготь. Было очень больно и страшно! Я до сих пор иногда просыпаюсь и кричу… думаю, что я все там же… и лампы светят прямо в глаза… и вопросы. От него дурно пахло, а он кричал прямо мне в лицо и…

— Ну-ну. — говорит Макото и ее голос заметно смягчается: — все уже позади. Я попрошу психолога поработать с твоей травмой… что было дальше?

— Дальше… — я продолжаю говорить. Если вы хотите кого-то обмануть, то нельзя врать все от начала и до конца. Старайтесь говорить правду — везде, где можно и соврите только в одном месте. Тогда, если вас будут проверять — скорей всего вы выдержите проверку. Потому я выкладываю множество подробностей про то, что было в Логове, про боль, про страх, про то, что мультитул у моего палача был хороший и что мне бы такой и что я не знал где Бьянка и все ли с ней хорошо, а мне никто не говорит что с ней и это так тяжело, я должен знать что с ней и… говорите все с ней хорошо? Она тоже свидетель? Слава богу, что все хорошо, спасибо госпожа следователь… а то я бы тут места себе не нашел. А что было дальше…

Я говорил и говорил, с мельчайшими деталями, обходя то, каким образом были убиты фанатики-сектанты внутри Логова — «потерял сознание, все потемнело в глазах, когда открыл — кругом тела… мы решили бежать оттуда…». А дальше — одна только правда, и про то, как мы с Натсуми ковыляли по парковке и как приехала патрульная машина с Оей и Морико, как в нас начали стрелять и как мы укрылись за бетонными блоками, и что прибыл Широ-сан и начал стрелять в ответ и что оказывается Оя-сан — дочка господина Хираи, что довольно неловко, потому что мы с Оей-сан… вроде как друзья. Тут я постарался покраснеть, но не уверен что получилось. Я продолжил — и про таинственный пулемет, который начал стрелять по фанатикам и про то, что они сами потом уехали, приехала кавалерия и никогда в жизни я не был так рад полицейским сиренам… вот никогда в жизни, честно… да. Они перевязали Ою-сан, оказали помощь Натсуми и даже меня накрыли этим вот одеялом из фольги, где одна сторона золотистая а другая серебряная, даже напиток горячий предлагали…

— А потом я вырубился — честно говорю я, ощущая свое пересохшее горло: — можно мне попить?

— Конечно. — госпожа следователь наливает в прозрачный пластиковый стаканчик воды из бутылки на столике с лекарствами: — вот.

Я пью большими глотками, смакуя воду словно странник в пустыне. Госпожа следователь ждет. Переворачивает ко мне свою папку и просит подписать показания. Встает.

— Такахаси-кун — говорит она: — я понимаю, что ты натерпелся, вот у тебя и шок. Стресс. Излишняя болтливость и развязность. Пожалуйста впредь держи себя в руках. — я обещаю и она — кивнув на прощанье — выходит. Дверь закрывается, и я вздыхаю с облегчением. Все-таки нелегко мне все это далось, до сих пор усталость свинцом отдается в руках и ногах, хочется спать. Потому я принимаю стратегическое решение не сопротивляться этому позыву, а закрыть глаза и отдохнуть. При выздоровлении, если хочется спать — обязательно спите.

Глава 2

Снилась мне Светлая Богиня Аматэрасу, которая увещевала меня бросить гиблое дело по воспитанию нации, сдаться и уехать в тихий домик у озера, обещала бессмертие, несгибаемое мужское здоровье и восемнадцать танцовщиц. Я ломался, применял переговорные тактики, говорил что не сильно-то мне все это нужно, что у меня миссия по перевоспитанию самого себя и дочерей Ямато в духе Виктора Франкла и категорического императива Канта, а там уж дочери Ямато возьмутся за сыновей Ямато и настанет всем счастье и мир на планете, а кто с нами не согласится жить в мире да радости — того раздавят железные сапоги моих легионов Смерти. Это же так по-человечески — во имя мира создать войсковые подразделения и сеять смерть. Мы, люди — противоречивые ублюдки. Богиня кивала, соглашалась, повышала ставки, обещала мне больше дом, больше озеро, больше танцовщиц и Дар Любви, грозила что это последнее предложение и надо подписывать. Я обещал проконсультироваться со своими юристами и дать знать, но тут вбежали танцовщицы и…

Проснулся я от того, что почувствовал легкий укол боли в руке. Медсестра меняла мне капельницу и застенчиво улыбнулась, регулируя скорость подачи жидкости. Все-таки какие тут профессионалы работают, подумал я, улыбнувшись ей спросонья — я бы даже и не почувствовал ничего, так, едва-едва… словно комар укусил.

— Вам нужен крепкий сон, Такахаси-кун — сказала мне медсестра: — все будет хорошо, не переживайте. Закрывайте глаза и спите.

— Вы уверены? — беззастенчиво зевнул я прямо ей в лицо. Тут это невежливо, но рука, чтобы закрыть рот — не поднялась.

— Я — уверена. — твердо отвечает мне медсестра. Вот у кого нет сомнений насчет «прекрасного далека», она и сама родом оттуда, из светлого будущего, потому «все будет хорошо, вы главное спите побольше и выздоравливайте». Задумчиво окидываю ее взглядом и констатирую факт, что я действительно еще не выздоровел и мой организм реагирует на наличие рядом симпатичной медсестры с апатией. Не реагирует то есть.

— Все, спать — говорит медсестра и мягко касается моего лба, укладывая голову обратно на подушку: — Нэннэко сяссяримасэ…

— Да не хочу я… — закрываю глаза и думаю о том, что медсестра только на первый взгляд милая, а на самом деле — тиран и самодур, людей спать укладывает. Может не хочу я спать. Открываю глаза, чтобы сказать ей об этом, но ее рядом уже нет, в палате царит полутьма, горит дежурный ночник и светодиоды на приборах. Уже вечер? Или даже ночь?

— Ты проснулся — говорит мама и прикладывает ладонь к моему лбу: — а меня сперва к тебе не пускали. Пришлось разговаривать с начальством. Никто не может мне запрещать увидеть моего сына.

— Сочувствую начальству — бормочу я: — добрый вечер ма. Сейчас же вечер?

— Я переживала — говорит она и я вижу ее силуэт в полутьме, не вижу, но чувствую, что она — мягко улыбается: — хорошо, что у тебя все в порядке. Ты обязательно поправишься, так врачи говорят.

— Мне тоже так сказали — отвечаю я: — что ничего серьезного.

— Вот именно. Так что ни о чем не думай, поправляйся. Здесь очень хорошая больница, и врачи большие специалисты, к Футабе-сенсею аж из Токио приезжают на диагностику, так что ты в надежных руках. Не беспокойся ни о чем, поправляйся.

— Да я и не беспокоюсь… а как там дела у Хинаты? И папы?

— Мы же на курорте было с этой подружкой Бьянки, нам такой номер хороший дали, гостиница с тремя бассейнами и искусственным водопадом, экскурсии на завод по производству вин… а Хината там с какими-то девочками подружилась. Они целыми днями у бассейна носились… папа загорел. У него кожа лохмотьями отходит, я его кремом каждый вечер мажу, а он ворчит. Отличный курорт, теплая морская вода, очень приветливый персонал… эта Бьянка очень богатая девочка, раз может себе позволить на такой курорт нас отправить, чтобы ты один остался… а я-то дурочка подумала, что могу тебя на нее оставить, и что она с тобой сделала?

— Ну мама… — говорю я универсальную фразу всех подростков. Несмотря на ситуацию это как будто возвращает нас обратно, домой, туда, где жизнь была проста и понятна.

— Чтобы она не делала, но это приводит к тому, что мой сын оказывается на больничной койке — заканчивает мама: — мне это не нравится. Ладно бы обычные молодежные шалости с гонками по ночному городу, драками, выпивкой и марихуаной. Это я еще могу понять, сама такая была. Но перестрелки! На нее культ какой-то охотится, а пока ты рядом, сына — ты тоже мишень. Может, ну ее, а? У нас Сора-тян есть, она в гости приходила, прощения просила, что не уберегла тебя… а я ее простила. И в семью приняла. В личном общении она еще лучше, чем по телевизору показывают, милая, непосредственная и очень культурная девочка. И чай делать умеет и поклонится с вежеством и уважением и папе она понравилась. Не то, что некоторые…

— Ну мама… — закатываю я глаза: — это же моя личная жизнь!

— Не мамкай мне тут! — заводится мама и включает свет. Я морщусь, а она раскладывает лекарства на столике: — вот тут. Сацуки-тян принесла лекарства, вот эти вот попьешь сразу, а эти — вместе с едой, как ужин принесут. Я ее уверила что ты все выпьешь. На. Пей.

— Ага. Хорошо. — послушно открываю рот и мне кладут туда таблетку и протягивают стакан с водой. Выпиваю, проглатываю, прислушиваюсь к своему организму. Никакого выброса маны или там трансформации Киноварной Пилюли Бессмертия в организме не наблюдаю. Что же, снова не повезло.

— Личная жизнь у него — ворчит мама, наводя порядок на столике для лекарств, убирая пустые упаковки и смятые салфетки: — личная жизнь у тебя будет когда ты станешь взрослым, а пока у тебя не личная жизнь, а моя головная боль. Вот кто бы мне лет пять назад сказал, что у меня голова от твоих невест болеть будет — я бы не поверила! Рос таким милым мальчиком, нелюдим был, водился со своими приятелями из кружка манги, да журналы с монашками и медсестрами под матрас прятал…

— Мама!

— А я и не видела ничего. Совсем ничего не видела. Но, по-моему, этот номер «Распутных монашек» за январь — уже перегиб. Сына, живые девушки так не гнутся, это все фантазии. Честно говоря, я думала, что придется после института тебе девушек самой подбирать, на свидания водить за ручку, но оно вон как вышло. — мама качает головой: — быстро ты вырос. С другой стороны, твой отец никогда не был робким в отношениях с девушками, а ты весь в него. Такой же… лезешь не знаю броду с открытой нараспашку душой. Сына, если будешь так делать, тебе сделают больно. Ты у меня доверчивый и добрый, а мир… мир он всякий может быть. Я же вижу, я же знаю. Нельзя так, ты себе всю душу изранишь.

— Ну мама…

— Материнское сердце все чует — поднимает палец мама: — никто тебя так любить не будет как Сора-тян. Конечно, Бьянка эта — она и умная, и богатая, и знаменитость, но она больше о себе думает, да воздушные замки в небе рисует, не жена она по складу характера. Такая всю жизнь будет по миру носится и тебя за собой таскать, чтобы ты за ней бардак ее подчищал, да ее саму от себя самой защищал… нашла она в тебе того, кто ее не боится и Авгиевы конюшни в состоянии вычистить. А вот Сора-тян — она будет за твоим плечом стоять и в трудную минуту всегда поддержит. Что бы то ни было. Вот кто у нас твоя Ямато Надешико… таким бы женщинам памятники ставить. С ней за плечом ты многого добьешься, в люди выйдешь… а с этой непутевой Бьянкой — только за легкими удовольствиями прогоняешься всю свою жизнь. Очень важно какая женщина у мужчины, только женщина может и силу дать и лишить всех сил… вот скажем — я. У твоего отца родители в таком районе живут… ты же был у дедушки, нэ?

— Был — киваю я. Действительно, родом папа из рыбацкой деревушки, где одни старики и остались. У них там до сих пор ни отопления, ни канализации, ужас. Зато детские воспоминания о море и летних каникулах — лучшие воспоминания Кенты. Соленый воздух, теплая вода, морские звезды и ракушки, темные ночи, когда рассказывал Хинате страшные истории под одеялом с фонариком, горький зеленый чай по утрам и два вареных яйца всмятку «чтобы крепким вырос!» от бабушки. Прохладный морской бриз, корабли на горизонте, белые облака и белая же полоска от загара от купальника на плечах у соседской девчонки, с которой так и не решился заговорить, только смотрел как она смеется и болтает ногами в воде, сидя на деревянных мостках для купания. Тяжелое ведро с рыбой, по дороге обязательно выдаешь дань рыбой соседскому же коту. Свой кот рыбу не берет, у него есть аккуратная мисочка с нарезанным мясным паштетом, его бабушка холит и балует, у него не шерсть, а мех, искрящийся на солнце, богатый как никто в этой деревне. Летние каникулы в деревне — лучшие детские воспоминания.

— Его брат до сих пор ничего не добился, денег у родителей клянчит и живет у родни, случайными заработками перебивается, а все, потому что жена у него была непутевая. Бросила она его и за молодым убежала, да только счастья это ей не добавило. Если человек непутевый, то и ему горе и окружающим. — говорит мама и я понимаю, что сейчас у нас не просто общение «мать пришла в больницу навестить сына», но серьезный разговор. Нет, даже не так. Программная перепрошивка подсознания, наставление на путь истинный и последняя попытка коррекции моей, стремительно катящейся под откос, жизни. Постой паровоз, не стучите колеса, кондуктор нажми на тормоза… меня засосала опасная трясина и жизнь моя вечная игра…

— Да и отец твой… всегда был непутевым. Если бы не я… — мама качает головой: — так что слушай меня, сына. Бьянка твоя до добра не доведет. Слишком уж она по грани любит ходить, проверять свои пределы и границы… такой человек не для спокойной жизни. Такой человек не только себя, но и всех окружающих проверять будет, всегда будет меняться и завтра уже будет не такой, как сегодня. Ты проснешься, а рядом совсем другой человек. И я не настаиваю на кандидатуре Соры-тян, не нравится Сора-тян — ради бога. Есть Натсуми, есть эта твоя Томоко, есть та девочка, что стеснялась чаю попить с нами… как ее? Шизука? И староста у вас хорошая… а у Натсуми есть подружка Марика… полно вокруг девочек, сына. Что ты вцепился в эту Бьянку, как будто там тебе медом намазано?

— Мама… — пытаюсь вставить слово я, но она поднимает руку.

— Помолчи — говорит она: — тебе вредно напрягаться. И говорить тоже вредно. Маму послушай. Мама тебе плохого не пожелает. Мама ночью не спала, думала, что ты тут помираешь. Знаешь какого это — когда тебе звонят и говорят, что твой сын в больнице из-за перестрелки⁈ Не знаешь, вот и молчи! У меня есть право тебя ругать! Я тебя родила! А ты вон, вырос и в перестрелки! Нашел куда! Я тебя для этого рожала⁈ Чтобы тебя какой-нибудь тупой гангстер подстрелил? И все эта Бьянка! Не знаю, но чувствую, что все дело в ней! Я в холле вторые сутки сижу, переживаю, а он тут про Бьянку свою переживает! О маме нужно переживать! Сестренка твоя вон, тоже осунулась аж, лицо темное стало. Места себе не находит. Папу с работы уволили… а ты туда же — в перестрелку! У нас и так времена не самые лучшие, вот куда ты лезешь? Видишь, что перестрелка — обойди! Не суйся!

— Я же не специально! — не выдерживаю я: — будто это я вышел из дома и…

— А ты дома сиди! — выдает мне мама: — куда ты это пошел? Дома хорошо, у нас дома никаких перестрелок нет! Сиди дома и маме помогай! Конечно, шляешься где попало со своей этой… — она аж задыхается от возмущения, и я наконец — понимаю. Какой я все-таки дуболом. Я молча беру мамину руку в свою и накрываю ее ладонью. Мама замолкает на полуслове.

— Извини, мам — говорю я, чувствуя, как комок подкатывает к горлу. Она просто сердится. Она очень беспокоилась, очень переживала и сейчас, увидев, что со мной все в порядке — ее прорвало.

— Извини что так вышло. Обещаю, что больше такого не повторится… — говорю я как можно более искренне: — это… дурацкое стечение обстоятельств.

— Еще бы! — фыркает мама, но руку не убирает: — еще бы это повторилось! Я тебе такого не прощу!

— Все будет хорошо — повторяю я тезис своей медсестры: — мне врачи сказали.

— Смотри у меня — говорит мама и наклоняется ко мне. Мягко высвобождает руку и обнимает, прижимаясь ко мне всем телом: — береги себя сыночек, пожалуйста…

Я обнимаю ее в ответ и чувствую, как легкая судорога пробегает по маминому телу. Она всхлипывает? Когда она отстраняется назад — ее глаза предательски блестят, но выражение лица… с таким выражением в покер играть. Спокойная, как всегда. Повезло папе… или нет?

— Вы вынуждены были приехать с курорта из-за этого? — спрашиваю я, стараясь увести тему разговора в сторону: — вот же…

— И не говори… — мама на секунду отворачивается, а когда она снова поворачивает ко мне лицо — ее глаза уже сухи: — а у нас была путевка на пятнадцать дней! В «Тропическом Раю». Между прочим, один из лучших отелей Окинавы! И сертификат на обучение серфингу для твоего отца. Экскурсии на винодельню и в музей — для меня. Ты знал, что там хабусю делают, так называемое Окинавское змеиное вино? Это когда в авамори, местном вине — змею топят. Ужас. От яда это змеи можно парализованным на всю жизнь остаться… но в алкоголе он расщепляется и придает… эээ… в общем интересный напиток. И у меня на следующий день были уроки танцев с таким мускулистым мулатом из Аргентины, там даже платья напрокат дают, знаешь с таким вот вырезом… а ты тут в перестрелку попал! Я думала, что на тебе места живого нет! Мы первым же рейсом вылетели!

— Ээ…

— Не экай мне тут! Еще раз такое и… я не знаю, что с тобой сделаю! А твоей Бьянке так и передай, что мама ею недовольна! Еще раз и я лишу вас всех постельных привилегий! Не делай такие глаза, будто я не знаю, чем вы там занимаетесь! Мама этим занималась еще когда тебя и в проекте не было! — продолжает бушевать ма.

— Да все, все. Не будет такого больше — успокаиваю я ее: — а путевку можно продлить? Я спрошу…

— Вот уж не надо. Мне от твоей… непутевой теперь ничего не надо.

— Ээ… а если не от нее? Давайте все вместе на курорт слетаем. У меня деньги есть — говорю я, вспоминая Косум и ее нейтральную позицию. Если Кумы нет, то и доли его нет… а уж с новым боссом семьи как-нибудь договоримся. Позволить себе каждый раз вот так менять местных оябунов я не могу, но… есть у меня надежда что новый босс не начнет с того, что попытается «Общагу» под себя подмять. Если судить по кадровым потерям, то его ближайшая цель будет восстановить былую силу и мощь, рекрутировать новых бойцов и заручится поддержкой всюду, где возможно. Если говорить по-простому — не до нас ему будет. А там независимость «Общаги» и ее комендантши — станет традицией. Обычаем. Ничто в Японии не может быть так незыблемо как традиции. Раз так уж заведено, то так уж и продолжится. И никто спрашивать не будет — а почему так. Заведено тут так и все. Вода мокрая, солнце светит, а Косум-сан никому дань не платит. Испокон веков.

— Ты сперва выздоровей, а потом уже планы строй — резонно отвечает мне мама: — кстати, я тут узнавала… твое лечение полностью оплачивает муниципалитет. Почему — не знаю. Их начальник службы безопасности так распорядился. Так что ты выписываться не торопись, сразу всю диагностику пройди. Может у тебя что еще болит.

— Мама!

— Что мама? У нас папа без работы, а деньги на деревьях не растут! Знаешь сколько один день в такой больнице стоит⁈ Ты заодно и зуб свой выбитый вставь, раз уж муниципалитет заплатит. Скажи врачу, мол во время перестрелки выбили — пусть вставляют. Самый хороший пусть вставят, сейчас импланты дорогие.

Глава 3

— Нет — мягко, но решительно говорит Широ-сан и с тоской смотрит на мою маму: — нет, уважаемая Саяка-сан, стоимость стоматологических услуг не оплачивается муниципалитетом.

— Я чего-то не понимаю, Широ-сан — говорит моя мама и трясет своей гривой черных волос: — вот вы взрослый и несомненно уважаемый человек. Шеф службы безопасности нашего мэра. Помолчи сына! — а это она мне, я только рот собирался открыть, чтобы очередное «ну мама!» выдать. Пришлось рот захлопнуть и сделать вид, приличествующий, то есть «школьник при разговоре старших». Напрягаюсь, стараясь себе придать «вид лихой и придурковатый, дабы разумением своим старших не смутить». Раз мама сказала — помолчи, я лучше помолчу, пусть Широ-сан отдувается, он взрослый, он на войне был, ему не впервой в лицо смерти глядеть.

— Вы сказали, что мой сын в момент перестрелки фактически являлся работником вашей службы на аутсорсинге, так? То есть и ранен он был в момент исполнения служебных обязанностей, а значит это ваша прямая обязанность — вылечить его и привести в порядок. Таким, каким он и был!

— У него уже не было этого зуба до начала перестрелки — вздыхает Широ-сан: — все что он получил — это содранный ноготь и пару синяков да царапин, плюс явное переутомление.

— Откуда вы это знаете? — прищуривается мама: — из дому я его отпускала со всеми зубами!

— Мама!

— Помолчи! Сейчас мама договорится, и эти кровопийцы тебе сделают новые зубы! Ты у нас еще и несовершеннолетний!

— Ладно — поднимает руки Широ-сан: — хорошо. Вы убедили меня, Саяка-сан, вашему сыну вставят зуб за счет муниципалитета.

— Зубы. — уточняет мама.

— Зубы — кивает Широ: — у него, что — два зуба выбиты? С его характером — неудивительно…

— У меня один зуб выбит — не выдерживаю я: — мама, ну в самом деле…

— Кто тебя знает — говорит мама: — пусть останется про запас… долго ли ты со всеми зубами проходишь. А тут раз — и бесплатно заменят. Бонус. И что по премии?

— Премии? — хмурится Широ-сан. Он не понимает.

— Премии и заработной плате. Мой сын работал на вас… и еще продолжает работать, я уведомления о прекращении контракта что-то не видела… суточные, плюс премиальные…

— Да за что ему премиальные⁈ — возмущается Широ: — он же за блоком прятался все это время!

— У меня ногтя не было — замечаю я: — и потом вы что, ожидали что я вас спасать буду? Это вы у нас шеф службы безопасности, а я — обычный школьник.

Широ-сан бросает на меня взгляд, который явно говорит «знаю я какой ты обычный школьник», но вслух издает только протяжный звук. Как там «этот стон у них песней зовется». Ему явно охота остаться со мной наедине и «перетереть» пару вопросов, но, к своему несчастью, он пришел в то время, когда мама еще была в моей палате и был тут же зажат в угол и допрошен с пристрастием. Никогда бы не подумал что увижу Широ-сана оправдывающимся, все-таки есть у мамы некая магия в рукаве, вот треснет мир напополам, вылезет из огненного разлома сам Сатана, возопиет он гласом смрадным и… мама его полотенцем прогонит, куда по помытому⁈

Так что в мамину магию слова и дела я верую, как всякий, кто хоть раз видел эту магию в деле… а потому не без удовольствия смотрю как Широ-сан начинает потеть. Сочувствую ему, конечно, но все равно — какая радость. Широ-сан, шеф службы безопасности, жесткий как колючая проволока, ветеран двух войн на Континенте, бывший офицер спецподразделения «Морские Львы», две нашивки за ранения, личное кладбище с футбольное поле и… потеет перед моей мамой.

— Хорошо! — наконец сдается он: — Саяка-сан! Будет ему и премия, и заработная плата, паршивцу эдакому! Все ему будет! Пожалуйста! Мне надо с ним наедине поговорить, это важно. Секретная информация.

— Какие еще секреты от мамы могут быть — ворчит мама, но уже по инерции, без прежнего задора. Она уже выиграла и сейчас она дает противнику сохранить лицо, не надо додавливать беднягу Широ, пусть живет.

— Ладно — говорит она: — и в самом деле, дома наверное бардак и поесть нечего, Хината поди сожгла там все. Да и папа… пора мне. Приятно познакомиться, Широ-сан, вы такой мужественный… до свидания, сына. До свидания, Широ-сан.

— Мгм… — кивает Широ, понимая, что им только что пол вытерли. Как настоящий мужчина он старается не обращать на это внимания. Дверь за мамой закрывается, и он еще некоторое время смотрит на нее, будто ожидает что она откроется, и мама вернется. Вздыхает. Садится на стул рядом с моей кроватью.

— Имей в виду, больничный счет и твои премии — за твой счет — коротко бросает он: — у тебя деньги есть, я знаю. Никакой муниципалитет ничего тут не платит, это мои личные деньги. Так что я тебе счет выкачу, будешь знать.

— Ай-яй-яй, Широ-сан, как нехорошо маму мою обманывать… — говорю я и осекаюсь, увидев его глаза. А глаза у Широ-сана прямо сейчас очень серьезные и злые. Прямо в душу смотрят. Такие глаза у Широ-сана, что вот я прямо лишним словом подавился. Потому что лишнее слово тут может привести к тому, что Широ-сан мне в глотку вцепится, а я еще слабый, а он злой как тысяча чертей. Задушит меня шеф службы безопасности прямо в больничной койке, да еще и попрыгает на бездыханном теле…

— Вот ты лучше молчи, Кента-кун — говорит он и закрывает глаза. Делает глубокий вдох и задерживает дыхание. Выдох. Собирает ладони внизу, словно Будда Авалокитешвара и снова делает вдох и выдох. Открывает глаза.

— Тебе просто повезло — говорит он: — я тебя и всех твоих прикрыл. Знать я не знаю и знать не хочу, откуда у твоей подружки пулемет взялся и какого черта эти придурки у нее на заводе зарин искали, но… ты лучше промолчи. Я тебе и так такую услугу сделал, что ты мне по гроб жизни обязан, а ты шуточки тут шутить будешь? Столичные следователи по накатанному пути пошли, чертовы фанатики все мертвые, а кто не мертвый — тот язык себе откусил, натурально, как шиноби из фильмов… так что все на них свалили… и смену власти у семьи… ах, да… — он вздыхает и вытаскивает из кармана пачку сигарет. Задумчиво смотрит на знак «не курить» и прячет сигареты обратно в карман. Качает головой.

— Неважно — говорит он: — только вот как ты выйдешь, знай, что покровителя твоего нету уже. Склеил ласты Кума-сан, и я свою шляпу съем, если это не внутренние разборки, но никто в это лезть не хочет. Зачем? Есть плохие парни, они все и сделали. Так, что если будешь новую крышу искать для своей «Общаги» — обращайся. Мы сейчас все это на легальные рельсы вытащим, вырвем у якудзы как можно больше из пасти, пока они ослабли. И… — он наклоняется вперед и его глаза оказываются совсем рядом.

— Я видел Сору-тян тем вечером. — говорит он и пристально смотрит на меня: — видел. И тебя — тоже. Вы причастны к смене власти в семье. Думаю, это ты и убил Куму. И Хиро. И эмиссаров с Континента. Другие могут не верить, но я… я однажды видел в твоих глазах что ты не будешь колебаться. Характер у тебя есть… а оружие тебе твоя психопатка достала. Уж если пулемет смогла откуда-то достать, то что ей пистолет с глушителем…

— Вот как… — говорю я, чувствуя необыкновенную ясность в голове. Широ-сан — это серьезная угроза, он даже пострашнее Кумы будет. Широ-сан так легко себя шлепнуть не даст.

— И что вы собираетесь делать с… этой информацией? — спрашиваю я его. Широ ухмыляется. Откидывается на спинку стула и качает головой.

— С какой информацией? — удивляется он: — я и не знаю ничего. Есть только старый параноик Хираи… и с ним ты уж будь добр, сам поговори… хотя думаю после того, что ты сделал с его дочерью — у тебя не будет проблем. Просто пообещай ему что не будешь больше валять в лав-отелях одну конкретную сотрудницу полицейского департамента… и дело в шляпе.

— Вот так просто? — не верю ему я.

— Вот так просто — кивает он: — да расслабься ты, Кента. Это я знаю на что ты способен, в деле тебя видел. Никто мне не поверит. И дело не в отпечатках пальцев и ДНК следах… хотя я уверен, что на гильзах их нет. Дело в том, что это звучит невероятно, понимаешь? Школьник поубивал почти всех членов семьи якудзы. Просто так. Кстати, хотел тебя спросить — а чем тебе Кума-то насолил? Любимую учительницу обидел? Не давал к экзаменам готовится? В бенто плюнул? Что с ним не так было?

— Среди бумаг ничего не нашли? — спрашиваю я: — не знаете, Широ-сан?

— Кого там. Все сгорело. Сейф у Кумы под полом был, второй, замаскированный. От температуры все бумаги что в нем — в пепел превратились. Не сгорели, кислорода там не было… но в пепел… наверное можно было бы что-то разобрать, если аккуратно, но пока его вскрывали — все перемешали… так что не осталось ничего. Хм. Долг значит. И что, Кума-сан тебя на счетчик поставил? Да уж, даже обезьяны падают с деревьев. — говорит Широ, ловит мой взгляд и поясняет: — не думаю, что он прямо денег хотел. Ему хотелось тебя к себе в команду получить, а как это сделать иначе — не придумал.

— Мог бы прямо сказать — ворчу я.

— Мог бы. Да только ты бы его послал. Вы, молодые — ни черта в жизни не понимаете, дерзкие и резкие, вам жизнь одним днем кажется — говорит Широ: — жаль Куму-сана… у нас с ним бизнес-связи были.

— Ну уж извините. — пожимаю я плечами: — как получилось.

— Да ладно. Сгорел дом да и хер с ним — машет рукой Широ: — наоборот, открылись новые возможности. Ты случайно не знаешь кто там на очереди оябуном стать? Нет?

— Откуда мне знать? — удивляюсь я.

— А ты перед тем как глотки резать — в следующий раз башкой думай. Кого надо резать, а кого оставить. Ты ж всю верхушку вырезал. Вот станет оябуном какой-нибудь отморозок — я тебя обратно пошлю, переделывать все. — прищуривается Широ.

— Ничего не знаю — говорю я: — нигде не был, ни в чем не участвовал. Вообще пострадал морально, меня пытали. Вот, ногтя нет. — я демонстрирую перебинтованный палец. Палец средний, потому выглядит так, будто я Широ-сана в далекое путешествие отправляю, по известному адресу.

— Угу. Конечно — кивает Широ: — и что случилось с этим нехорошим парнем? Не его ли мы его нашли в вашей берлоге без половины лица? Он, кстати, еще дышал.

— Не, это другой — говорю я: — того ножом убили. Кто — не знаю. Был без сознания. Появился ниндзя и…

— Кстати о ниндзя. Шиноби. Или — куноичи? — наклоняет голову Широ: — удар в шею сзади, но немного под углом, ударивший был явно ниже ростом… хороший удар, кстати, пробиты сразу обе яремные вены и сонные артерии, перебита трахея. По сути человек захлебнулся своей кровью… интересно что у тела также была перерезано приводящее сухожилие на предплечье правой руки… наверное, чтобы он не сумел что-то сделать. Например — нажать на курок.

След на полу от небольшой ножки… скорей всего женской или детской. Девичьей скорей всего. Удивительно, но среди сектантов никого с такой вот ножкой — не было. Хм… да и в семье якудза, которых следователи подозревают в бойне… — тоже таких нет. У кого бы в этом городе может быть своя девушка-девочка-куноичи? Может быть у того, у кого уже есть своя девушка-девочка-самурай? Онна-бугэйся, как таких называли в славные времена… и у кого бы в этом городе есть такие вот кадры, а?

— Извините, Широ-сан — говорю я: — но вы же сами сказали, что никакой информации у вас нет — говорю я, глядя прямо в глаза шефу безопасности: — ведь как говорил Экклезиаст — многия знания — многия печали и кто умножает познания свои, тот умножает скорбь.

— Хм. А ты у нас богослов. — отвечает мне Широ и некоторое время смотрит мне прямо в глаза. Некоторое время мы меряемся взглядами, потом он вздыхает и закрывает глаза.

— Ладно — говорит он: — я не буду возвращаться к этой теме, Кента-кун. Просто… знай, что я знаю и этого будет достаточно. Я не собираюсь тебя шантажировать или выпрашивать у тебя услугу на будущее, но… просто знай. Хорошо? Ну вот и ладно. — он встает и наклоняет шею в сторону, разминая ее.

— Выздоравливай скорее, Кента-кун. — ухмыляется он, хлопая по карманам: — и вот тебе… — он находит что-то в кармане и протягивает мне. Черная плоская коробочка.

— Это тебе от Марики-тян — говорит он: — имеешь ты какое-то черное влияние на молоденьких девушек, уж я ей говорил чтобы от тебя подальше держалась…

— У нас с ней ничего не было — тут же отрицаю все я.

— Ну да, конечно — хмыкает он: — у тебя бы да с ней и не было… это как оставить кота сушенного тунца сторожить. Или… лисице рис с фасолью сторожить. Эээ… вору ключ доверить, золотой рыбке за личинками комара приглядывать…

— Я понял, Широ-сан. Вы мне не верите. — делаю я грустную физиономию и принимаю черную коробочку, она неожиданно тяжелая.

— Если бы речь шла о деньгах или о поединке — верил бы — пожимает плечами Широ: — но в отношении девушек тебе верить — себя не уважать Я вот иногда думаю, может у тебя и правда Дар Любви есть, как в интернете пишут?

— Проверим? — я сажусь в кровати и формирую печать Теневых Клонов.

— Спасибо, не надо — отклоняет мое предложение Широ-сан: — выздоравливай, маньяк малолетний. Единственная у меня просьба — держи свой питомник юных людоедов в узде. В моем городе мне фабрики монстров не надо. И… это вот тебе с рук сошло в первый раз и в последний. Я — не твой сообщник и за тобой буду смотреть теперь очень внимательно. Начнут в городе люди пропадать или там якудза вымрут совсем… я сперва на тебя подумаю. Потому — прижми хвост, Кента-кун, прижми хвост и своих придержи. Никакой пулеметной стрельбы в городе, никакого нервнопаралитического газа, никаких «тихих устранений». Я знаю, как это бывает и уж отличить случайность от «несчастного случая» как-нибудь сумею. Ты у нас кто? Студент? Школьник? Вот и учись, в школу ходи, в кружок какой запишись, вязать там научись, говорят от нервов здорово помогает.

— Вот как — я понимаю, что наконец Широ-сан подошел к сути, к тому, что он и хотел сказать мне с самого начала. Вот он, ультиматум. Я знаю кто ты такой, Кента-кун и если ты хочешь чтобы я хранил эту тайну — ты будешь соблюдать условия сделки. В конце концов Широ-сан — шеф службы безопасности мэра нашего города, а никакому мэру не с руки, когда у него в городе боевые столкновения происходят. Потому Широ-сан ко мне и пришел. Дело идет по накатанным рельсам, «Общество Высшей Истины» сейчас выхватит по полной внимания СМИ, полиции и широкой общественности. Семья якудза сейчас на матрасы заляжет, у них потери, да и облавы начнутся по городу, к бабке не ходи. Все у Широ-сана и папы Марики хорошо будет, только я тут из общей картины выбиваюсь, потому что непредсказуем. Вот и пришел Широ о здоровье моем справится, да за жизнь поговорить.

— Именно так — твердо говорит Широ: — прижми хвост. Чтобы только школа и дом. И с девчонками своими только сексом занимайся, никаких захватов мира или создания термоядерной бомбы. Только секс и учеба. Я вас, молодежь не понимаю, у вас столько соблазнов вокруг, травку покурите, напейтесь как следует, поперетрахайтесь, какого черта вас убивать тянет?

— Это клевета — защищаюсь я. Видимо не слишком убедительно, потому что Широ прищуривает глаз и головой качает недоверчиво так.

— Если вам травки надо — звони, я тебе адресок скину — говорит он: — займитесь наконец тем, чем все подростки занимаются. Прекратите мне повышать статистику насильственных смертей! Полиция вас, конечно, не найдет. Но я… я за тобой слежу, Кента-кун. — он поднимает бровь и коротко кланяется, давая понять, что встреча подошла к концу.

— Всего доброго, Кента-кун — говорит он: — и передавай привет Соре-тян. И что она в тебе нашла… — он исчезает за дверью, а я раскрываю черную коробочку от Марики. На колени мне падает смартфон.

Глава 4

— Ой, а кто это у нас тут заблудился? Девчонки, поглядите! — в грудь мне убирается конец бейсбольной биты. На другом конце биты — девушка, как будто из восьмидесятых, типичная сукебан — длинная, плиссированная юбка, короткая матроска, открывающая гладкую кожу подтянутого живота, завитые блондинистые волосы и куча браслетиков на запястье. Конечно же красные носки и ботинки на высокой платформе. Такие вот девчонки в свое время навели шороху по всей Японии, говорят, что девчоночьи банды были более жестокие чем якудза, да и было их очень много, один союз Канто насчитывал двадцать тысяч девчонок! Для сравнения во всей якудзе в то время было не больше ста тысяч членов. Только вот давно уже нет никаких сукебан, пропали с улиц дерзкие девчонки с бейсбольными битами и бритвами за отворотом блузок, растворились среди босодзоку и домохозяек… интересно, а моя мама тоже была с этими отмороженными девицами? Наверняка. Иначе откуда у нее такая хватка…

— Слышь, мальчик, ступай отсюда… — обращается ко мне другая девушка в такой же примерно форме одежды что и первая, но с рыжими волосами. На руках у нее — кожаные перчатки с обрезанными пальцами, она складывает руки на груди и смотрит на меня свысока… и это при том, что я ее выше. Особое искусство Императрицы Боа Хэнкок — смотреть свысока на всех, даже на тех, кто выше тебя ростом. Уметь надо.

— Неожиданно — говорю я. В самом деле, встретить в городе ходячую труппу косплееров под сукебан восьмидесятых — это неожиданно. С другой стороны, а черта ли они делают в портовой зоне, а тем более — здесь? И что творится в городе?

— Михо! Ичика! — шипит на них третья девица, которая подскочила только что, в отличие от своих товарок на ней нет ни длинной плиссированной юбки, ни короткой матроски и вообще, она не выглядит как живой образ «девушки-бандитки» из восьмидесятых, она одета просто и незамысловато — в какую-то розовую спортивку. С двумя полосками на штанах и курточке. Единственно, что роднит ее с остальными подружками — складная дубинка полицейского типа в руке. Увидев мой взгляд, брошенный на дубинку — она тут же спрятала ее за спину и слегка покраснела.

— Вы что⁈ — обрушивается она на своих подружек девушка в розовом спортивном костюме: — не видите, что это сам Кента-сама⁈ С дуба рухнули — его останавливать⁈ Кента-сама, проходите! Извините этих дурех, они новенькие и не знают вас… хотя должны были бы! — она метает грозный взгляд на двух «сукебан» и те — смущаются. Отводят взгляды в сторону и вниз. Бейсбольная бита тут же убирается за спину, и грозные «девушки-бандитки» тут же превращаются в милых и совсем не страшных. Вернее — пытаются превратится… что у них не очень-то и получается.

— Спасибо… эээ… — я заминаюсь, не зная, как обращаться к девушке в розовом. Та замечает мою заминку и тут же кланяется.

— Я — Киоко! Вы меня не помните? Ну… вы еще обещали со мной на свидание сходить, а Косум-сан меня потом за ухо! Больно было!

— А… та самая Киоко… — вспоминаю я. Да, не узнал я ее… что неудивительно, учитывая что в прошлый раз эта Киоко была совсем-совсем голая, а давайте начистоту, какой мужчина при внезапной встрече с привлекательной молодой и совсем-совсем голой девушкой — тщательно ей в лицо смотрит и запоминает? Вот и у меня в голове кроме ее задорно подрагивающих в такт ее подпрыгиваний (энергичная девушка, да) полушарий — в голове ничего не осталось. Пару раз мне Кимико про нее писала, дескать энергичная девушка, парня у кого-то там увела… вот и вся информация. И да, действительно, обещал я ей что-то, но вот что именно?

— Что значит «та самая Киоко»? — тут же обижается девушка в розовой спортивке: — неужели так плохо с моей репутацией?

— Не трещи, Киоко — отодвигает ее в сторону девушка с бейсбольной битой: — меня зовут Михо. Извините, что не узнали вас сразу, Кента-сама, но кто ж мог подумать, что вы вот так… просто придете. У нас тут недельку назад какие-то придурки решили «а давай зайдем в Женскую Общагу, погудим», перепутали нас с Веселым Квартальчиком. Косум-сан им выписала билет в больничку с переломами, ну и решила патрулирование и охрану собственными силами организовать… ну вот мы и дежурим иногда.

— Похвальная инициатива — киваю я: — а одежда в стиле «сукебан» — это тоже Косум затея?

— Ээ… — Михо чешет затылок, становясь похожей на непутевого персонажа аниме, которого только что поймали на чем-то донельзя неловком: — это уж мы сами… ну раз все равно ходить и охранять район, так что же бывшую славу «сукебан» не возродить?

— Меня зовут Ичика! — кланяется третья девушка, та, что с рыжими волосами: — для меня честь познакомится с вами, Кента-сама!

— Это взаимно.

— Ии… не слушайте Михо! Она просто фанатеет от фильмов вроде «Кланы Токио» или там «Сукеран», вот и одевается так! Даже меня заставила! — выпаливает рыжая и зажмуривается: — она такая!

— Да мне «кланы Токио» даже не нравятся! Там правда есть один красавчик… ради него и смотрела!

— А ну-ка заткнулись, курицы! — на втором этаже здания открывается окно и оттуда высовывается Косум: — чего разорались⁈ — ее взгляд находит меня и она хмыкает: — явился значит… ну заходи.

— Было очень приятно познакомиться! — вслед мне журчит девичий голосок: — раз уж вы свидание Киоко-тян должны, может все вместе сходим? Ой! Ты чего дерешься⁈

Я захожу внутрь и поднимаюсь по лестнице. Поворот, еще… а вот и дверь в офис настоящей девушки-бандитки, Косум-чан.

— Заходи, заходи… — говорит она и машет мне рукой: — сейчас, я закончу… да, все хорошо. Да, я за ним присматриваю. Мало ли что ты по телевизору видела. Ну все, пока. — она кладет трубку и поворачивается ко мне. Окидывает меня оценивающим взглядом.

— Ты что — с ума сошел так по городу шастать? — спрашивает она меня: — совсем охренел? Тебя вся семья ищет, под каждый камень заглядывают, вот даже я и то знаю, что ты еще в больнице должен лежать, под охраной полиции.

— Да какая там охрана… — машу рукой я: — в окно вылез и все. Скучно мне там лежать, вот думал побродить немного… у меня и не болит ничего.

— Ну ладно. — Косум делает шаг ко мне и зажимает мою голову у себя под мышкой: — рада видеть, что ты еще живой, засранец малолетний!

— Пусти, дышать нечем! — говорю я. Нет, быть вот так вот зажатым Косум — даже приятно и носом в ее грудь утыкаешься… но вот дышать решительно невозможно. Быть задушенным прелестями Косум — ироничная смерть.

— Знаешь, а ведь я здорово так пересмотрела свои взгляды на тебя — говорит она, отступая на шаг: — с тобой все в порядке?

— Да не то чтобы — пожимаю я плечами. Честно говоря, мне немного тоскливо. Знаю я, что надо делать и как именно и оттого-то мне и тоскливо. Думал я к Нобу-сенпаю зайти, он как никто умеет грусть-тоску мужской компанией прогнать… но «Школа Бокса» была закрыта, вот я и шатаюсь по округе… пришел к Косум.

— Ооо… — тянет она, глядя мне в глаза: — так плохо, да? А ну-ка, иди сюда… — она хлопает по креслу, усаживает меня и открывает шкафчик. Достает оттуда квадратную бутылку с черной этикеткой.

— Когда у меня такие глаза то мне помогает только мой старый друг Джек. — говорит она и ставит передо мной стакан, наполняет его наполовину.

— Льда нет, уж не взыщи — пожимает плечами Косум и поднимает бутылку вверх: — равно как и второго стакана. Не с кем мне тут пить. Я как старый алкоголик — надираюсь в одиночку. Ну, давай, выпьем за твое чудесное возвращение из мертвых.

— Из мертвых?

— Да я с тобой сразу попрощалась — поясняет она: — вот как ты забычил на Куму, так и попрощалась. Давай, выпьем уже, у меня в глотке пересохло…

— Давай — соглашаюсь я и отпиваю глоток из стакана. Рот обжигает огненный напиток, прокладывает путь в желудок и я морщусь, дышу глубже.

— Киоко! — орет Косум, во всю глотку, я едва не глохну от неожиданного крика. Дверь тут же распахивается и на пороге вырастает та самая девица в розовой спортивке.

— Все равно подслушиваешь — говорит Косум: — на кухню сгоняй, организуй нам льда ведерко и лимонов. И пожрать чего-нибудь принеси. С мясом.

— Я в патруле сегодня — возражает Киоко: — а на ужин сегодня паста. С морепродуктами.

— Скажешь Михо, что я тебя с патруля сняла, пусть вдвоем пока… — распоряжается Косум: — пасту в жопу, пусть приготовят мясо. Гуляш там или стейк. Мы с Кентой пьянствовать будем.

— Хорошо! Я мигом! — Киоко исчезает, только пятки мелькнули в дверном проеме.

— И стаканы принеси! — кричит ей вслед Косум: — стаканы не забудь! — прислушивается к отдаляющимся шагам, снова отпивает из бутылки, словно заправский пират. В море, в море за тунцом, капитан наш молодцом…

— Значит так — говорит она и упирает в меня свой палец: — я первая, кто распечатал твою розовую девственность…

— Не надо — говорю я: — у нас с тобой и не было ничего. Надеюсь — пока.

— Твоя дурная привычка, Кента — перебивать — морщится она: — ты как та птичка на заборе, что кричит громче всех, пока ее кот не съел. Вот если бы ты молчал, то… ну наверное жизнь у тебя лучше была бы. Девок поменьше было бы, зачем тебе столько девок? О! А насчет девственности — я имела в виду алкогольную. Ты же в тот раз, в баре со мной — в первый раз выпил?

— Ээ… честно говоря до этого разок вина попробовал… после мамы осталось — признаюсь я: — но, чтобы прямо вот так — в баре и с дракой потом, да. С тобой — в первый раз. Хороший у тебя удар локтем в голову, прямо загляденье.

— Вооот. А пока эта несносная Киоко трясет свои телеса до кухни и обратно — давай выпьем за то, что ты все еще жив, а кое-кто — все еще мертв. — поднимает бутылку она: — правда тебя теперь вся якудза восточного побережья ищет… ну да разберешься. Ты им на глаза недельки две не показывайся… им надо нового босса избрать. А уж с ним договоришься. Договоришься, я в тебя верю. Давай, за твое здоровье, за то, что ты у нас оказывается ого… хладнокровная скотина. Ну… наверное мне тут даже страшно должно быть. Эффект Зловещей Долины называется. Это когда не ожидаешь от человека такого, а оно вон как… пей, давай!

— Ну… за тебя. — поднимаю я стакан и жидкий огонь снова обжигает мне пищевод. Мне становится жарко и как-то… спокойно. В самом деле и чего я себя накручиваю… вот сейчас спрошу у Косум совета, она старше меня, она умная, у нее титьки есть, и она лоу-кик так умеет в бедро вкрутить, что потом неделю хромать будешь… чем не пророк?

— Ну так что там с тобой? — спрашивает она, опуская бутылку и садясь на стол, нисколько не стесняясь того факта, что ее юбка и без того миниатюрная — задирается окончательно и я вижу все. Например, что Косум сегодня предпочла черное и минималистическое. А еще ноги у нее мускулистые, да. Так и тянет потрогать. Однако в свете того обстоятельства что она может лоу-кик в бедро так ввинтить, что неделю буду потом хромать — я предусмотрительно держу свои лапы при себе. Пока.

— Со мной все в порядке — отвечаю я: — так зашел. Проведать.

— Ой не ври мне. — прищуривается Косум: — но не хочешь говорить — и не надо. У меня своих проблем хватает. Вот Киоко например…

— Да? — в кабинет вваливается Киоко с подносом: — звали?

— Вспомнишь о дьяволе — он и появится — ворчит Косум: — лед взяла? А стаканы? Это что за… на хрена нам хрусталь?

— Других не было! А из стаканов моветон виски хлебать — говорит Киоко: — а насчет мяса Тома-сан сказала, что сейчас вам пожарит. Лед… вот лед. И лимон порезали, с солью.

— Ну хорошо. Ступай. И нечего под дверью подслушивать. — отсылает девушку Косум и смотрит как за ней закрывается дверь.

— Хорошая девушка, но как чума. Нет, как холера. Как семь казней египетских. Чума, война, глад и мор в одном флаконе. И главное — ну не скажешь по ней, невинная овечка. — говорит Косум: — уж я и беседы с ней проводила и что только не пробовала. Мистика какая-то.

— А что с ней не так? — спрашиваю я, оборачиваясь на закрытую дверь: — вроде нормальная девчонка…

— Что с ней не так? — вздыхает Косум: — да все. Ты пойми, Кента-кун, мы тут все — единый женский коллектив и у нас тут законы есть. Свои, женские. Какой самый первый женский закон, знаешь?

— Эээ… никогда не давать на первом свидании?

— Первый закон женского коллектива — не уводить парней у других! Что мое — то мое — поясняет она: — чтобы не было такого, что внутри мы все поцапались из-за ревности. А на первом свидании — дают. Это просто ты такой страшный, так что тебе — не дают, пока ты девушку не заболтаешь до потери сознания…

— Всегда подозревал заговор. — вздыхаю я и снова отпиваю из стакана. Протягиваю руку и заедаю жидкий огонь ломтиком лимона с солью. Жизнь начинает казаться намного легче и интересней. А что? Вот стану алкоголиком, проживу жизнь в состоянии опьянения и умру от цирроза печени в сорок, тоже вариант. А то тут нелегкие моральные выборы, последствия, взаимоотношения и прочее… а я взял и тяпнул виски, вот наш ответ суровой реальности — алкоголизм! Хм, вот я и покатился по той самой наклонной плоскости, о которой меня мама предупреждала — девушки, алкоголь и рок-н-ролл… осталось купить микроавтобус «Фольксваген» и на Вудсток отправится…

— А эта Киоко… вроде и усилий не прикладывает, а как кто из парней наших девчонок ее увидит — так все. Ее скоро тут убьют нахрен. — говорит Косум: — вот я и стараюсь ее поближе держать. О! А забери-ка ты ее с собой, дружище Кента, бизнес открой. Котокафе свое — и туда ее поставь. Только от меня подальше.

— Не, не, не, ты с больной головы на здоровую не перекладывай. Сдалась мне твоя Киоко, у меня и так с ними проблемы…

— Какие у тебя с ними проблемы еще? Одна у тебя — богатая, хоть и двинутая. Другая — умная, хоть и… двинутая. Третья — мечом вон как машет… хоть и двинутая, опять-таки… хм. Тенденция? Вокруг тебя одни ненормальные…

— Нормальных людей не существует — отвечаю я: — все с каким-нибудь прибабахом.

— Не скажи. — возражает мне Косум: — вот только представь себе, где-нибудь в сраной Небраске живет какой-нибудь Джон Ли, абсолютно нормальный человек. Правда скучный как история Японии для младших классов, но нормальный. Наверное, ему грустно. И скучно. Ему бы выпить.

— Ну, за Джона Ли и его скучную жизнь — поднимаю я стакан: — будем!

— Что за тост такой — «будем»? — ворчит Косум, но отпивает из бутылки: — дурацкий тост. Я тебе что хотела сказать… с Сомчаем что теперь будет? Помоги ему по старой дружбе, а? Уверена, ты с новым оябуном договоришься, про тебя даже слухи ходят…

— Какие еще слухи?

— Ну… всякие — отводит глаза в сторону Косум: — я глупости всякие лучше пересказывать не буду. Засмеешь еще.

— Не. Чего-то сегодня совсем неохота смеяться — отвечаю я: — у меня моральная дилемма, вот.

— Давай ее сюда. — предлагает Косум: — я в морали специалист. Так могу дать коленкой в пах, что мораль сразу подскочит!

— Вот смотри — говорю я: — скажем есть у тебя близкий человек. Друг. И… вот накосячил он очень сильно. Да еще и умышленно… наверное. С одной стороны — друг, а с другой — ну саботажник как есть. На войне таких вообще расстреливают.

— Ну так ты ж не на войне — отвечает мне Косум: — чего ты растопырился? Тебе что важней — чувство попранной справедливости или друг? С другой стороны, если он тебя предал, то разговор короткий. За борт его и все дела. В смысле — не общайся ты с таким человеком больше. Ты со мной общайся. У меня знаешь какие трусики сегодня…

— Знаю. Видел — киваю я: — черные.

— Смотри какой бесстыжий, девушкам под юбки заглядывает. — прищуривается она: — а еще с моральными дилеммами пришёл…

— Так это у тебя не юбка а пояс какой-то. И вообще… не о твоих трусиках речь.

— Ого! Что такого случилось? Небо на землю упадет, снег летом пойдет? Ужас… Великий Трусосниматель Кента не интересуется моими трусами. Что произошло? Ну… если не считать что ты прямым текстом мне сказал что «пойдешь проблему улаживать с Кумой», а потом Кума кончился как-то внезапно. И не он один.

— Совпадение — отвечаю я: — там вообще много чего случилось. Но самое главное, это то, что кто-то информацию налево сливал. И… ну вот, с одной стороны, я знаю как у вас в таких случаях делают…

— Воу-воу, не надо скорых выводов! У кого это — у нас? Я не якудза ни разу… а на моей родине особых обычаев для таких вот случаев не предусмотрено…

— Да… понимаешь, тут же все просто. Если тебя играли в темную — значит ты всего лишь кукла… с одной стороны.

— Тут есть и другая сторона?

— Есть. — киваю я: — я тоже… играл в темную. Не открывал все карты. Как я могу просить о доверии, если сам не доверяю?

— А… ну теперь все понятно. Вот она твоя моральная дилемма. — кивает Косум и достает из вазочки ломтик лимона с солью: — тоже мне проблема. Выеденного яйца не стоит. Тут же как — ставишь перед собой человека и смотришь на него. Долго так. — она пережевывает лимон и морщится, облизывает пальцы и делает из них «экран кинотеатра», ловит меня между указательными и большими пальцами, словно выставляет горизонт при съемке: — вот смотришь и вспоминаешь… что ты к человеку чувствуешь. А потом — принимаешь решение, хочешь ли ты, чтобы этот человек в твоей жизни был или нет. Вот и все. Логика и рациональное мышление тут не работают… тут только так. По зову сердца. Вот был у меня Ваю-кун, и был он такой красавчик, такой лапочка, я ему все-все прощала… а потом насрал он мне в мои лучшие сапоги, да так, что никакая химчистка не отчистила! Так что я на него взглянула так… и подумала, а нахрен он мне такой нужен?

— Насрал тебе в сапоги⁈ Как⁈

— Так. Взял и нагадил. Я его потом обратно хозяйке отдала, она с Гавайев приехала, вот пусть своего сволочного кота забирает. И счет выставила… правда ни черта мне не заплатили, но мораль здесь есть. — она задумывается и отпивает из бутылки, игнорируя бокалы начисто.

— А мораль тут такая — нечего брать животных на передержку, если у тебя обувь дорогая. — заканчивает мысль она.

— Косум-сан! — в дверь вваливается Киоко, у нее круглые глаза: — там! Эти пришли! Которые из семьи! С оружием! Требуют, чтобы Кенту-сама им выдали!

— Ну, вот, сука, и посидели… — рывком подбирает под себя ноги Косум: — говорила тебе, не шляйся по городу! У меня огнестрела нет… биту дать?

Глава 5

Мы снова сидим у Косум в кабинете, но на этот раз не одни. С нами сидят парни из семьи, три штуки ровно. Видимо для ровного счета «мальчик-девочка» — с нами еще Киоко, которая нервно тискает свою складную дубинку полицейского типа и Михо из уличного патруля вместе с Ичикой. После того, как прибывшие уверили нас в том, что беспределить не будут и драку начинать не собираются, а пришли «поговорить» — мы переместили переговоры в кабинет.

Старший троицы крепких парней из семьи — худощавый японец небольшого роста, с лицом, будто вырезанным из мореного дерева — темная кожа, резкие черты. Линия рта, будто бритвой проведенная, почти нет губ, просто разрез. Черные глаза, смотрят прямо в душу. Неприятное такое лицо, такого вечером в баре встретишь, ночью снится будет. Он без оружия, по крайней мере не вижу у него ничего ни в руках, ни за поясом, пиджак не топорщится в тех местах, куда обычно пистолет засовывают… даже с оперативной кобурой видно было бы, уж больно костюм у него тесноват. Двое других — ребята покрупнее, налитые силой и мышцами, у них есть что-то за поясом, то ли пистолеты, то ли складные дубинки или ножи… на такой дистанции разницы особо нет, в ближнем бою нож даже лучше, чем пистолет — при условии, что ты умеешь им пользоваться. Я — умею. Потому меня занимают мысли «куда потом трупы девать» и «зачем Косум столько свидетелей привела».

— Я… кхм. — откашливается худощавый японец с резкой линией рта: — меня зовут Иссэй. Ичинока Иссэй. Я — вакагасира семьи Кума. У меня просьба, Косум-сан. Нам надо поговорить с… ним наедине.

— Ну вот еще — складывает руки на груди Косум: — чтобы на моей территории хрень всякая произошла?

— Косум-сан — вздыхает японец: — поверьте…

— Отошли девочек отсюда. — прерываю его я: — а сама можешь остаться. От тебя у меня секретов нет.

— Думаешь? — она смотрит на меня и кивает: — не нравится мне это но… ох… девчонки, ступайте выход сторожить. И… кто не на дежурстве — всех поднимите.

— Хай, Косум-сан! — хор голосов и топот легких ножек. Дверь закрывается. Теперь мы с Косум и трое этих. Если вдруг беседа пойдет не туда и не так — что же… меньше свидетелей, а помочь они мне все равно не помогут. Косум со мной вместе уже дралась, она умеет подстраиваться под мои действия и вообще вечеринки не испортит. Главный вопрос — куда потом трупы девать и если вдруг Широ-сан узнает — как ему объяснять что самооборона? Хотя, как говаривала Скарлет О’Хара — подумаю об этом потом. Сейчас сперва надо обеспечить эти трупы.

Трупы пока и не подумывали обеспечиваться. Сидели в креслах и смотрели на нас. Жили. Внутри начал поднимать голову Темный, обозначая дальнейшие действия. Нож. Нож у меня есть, Косум выдала, он в рукаве. Схватить ближайшего за руку, чуть подтянуть к себе… естественный ответ на это — он потянет свою руку к телу, сопротивляясь… отпустить руку и одновременно нанести удар ножом, так, чтобы идущая к телу его рука прикрыла нож… потом запустить бутылкой «Джека Дениелса», потом…

— Я хотел поговорить наедине, ну да ладно — говорит худощавый: — Кента-сама. С прискорбием вынужден сообщить, что мы не уберегли Куму-сама. Я… я знаю, кем он для вас был и нам нет прощения. Но его враги все еще могут оставаться в живых, порча глубоко проникла в ряды семьи. Потому прошу вас согласится на круглосуточную охрану и сопровождение.

— Ээ… что?

— Вы важны для нас, как символ нерушимости семьи. Если уж мы не смогли уберечь Куму-сама, убережем вас! — поднимает голову худощавый и его глаза горят огнем: — понимаю, что это неудобно, но потерпите… хотя бы годик.

— Вот еще — фыркает Косум: — зачем ему охрана? И вы… какого вам от него надо?

— Вот поэтому я и хотел поговорить наедине — вздыхает худощавый и трет виски пальцами: — но спектакль то разыгрывать зачем? Мы все знаем.

— И… что конкретно вы знаете? — осторожно задаю вопрос я. Из-за этого бардака во внутреннем дворе поместья Кумы, во время веселья Темного попутчика — некоторое время было видно мое лицо. То ли сорвали с меня маску, то ли сам я ее в сторону откинул… не знаю. Но инкогнито мое теперь под вопросом и уж больно много людей «знают». За сутки уже вторая претензия «мы знаем все». Что вы знаете?

— Кента-сама, я понимаю, что вам сейчас больно — говорит худощавый, ерзая в кресле: — понимаю, что как уважительный и порядочный сын вы и мысли не допускали. Да и ваша уважаемая матушка… и не менее уважаемый отец. У меня и в мыслях нет желания бросить тень на вашу семью или на вас лично. А вашу матушку мы все уважаем.

Наступает неловкая тишина, в течении которой я пребываю в легком недоумении. Матушку-то мою зачем приплетать? Вряд ли моя мама в свое время клан якудза возглавляла… нету у нее татуировок, по крайней мере… почти на всем теле. Скрытая угроза «мы знаем где ты живешь и сейчас захватим твою семью в заложники»? Нет, непохоже. Ему неловко о чем-то говорить, вот он и отводит глаза в сторону. Японцы такие деликатные, что порой тошно становится. Вместо того, чтобы прямо сказать — будут мне турусы на колесах разводить, а ты сам должен догадаться. Потому как говорить о некоторых вещах моветон, а ты себе голову должен сломать. И ты, и тот кто тебе это говорит… ведь решительно непонятно, вот ты говоришь намеками, а с той стороны тебя понимают или вы как два умалишенных — каждый о своем говорите. Как там — «я ему палец, а он мне два, я ему три, а он мне — кулак»… есть такая ирландская сказка про теологическую дискуссию, где обе стороны ни черта не понимали что другая говорит, и это не помешало одной стороне выиграть, а другой — проиграть. Вот я себя сейчас как тот ирландский теолог чувствую… мне палец, а я в ответ — два.

— Долг сына — уважать своих родителей, а родитель не тот, кто жизнь дал, а тот, кто вырастил, воспитал и заботился. — худощавый наконец взял себя в руки и продолжил свою речь: — у меня у самого есть приемная дочь. И хотя ее родители гайдзины, для меня она как родная. И я для нее — самый настоящий отец. Главное, где твое сердце. Хотя и кровь — не водица. Яблоко от яблони недалеко падает, Кента-сама…

— Ну… да… — киваю я. Сложно спорить с аксиомами, «вода мокрая, а солнце светит». Меня больше волнует, что ко мне «Кента-сама» обращаются, как-то неправильно это. С какого это перепуга якудза вдруг ко мне и с вежливостью, да едва ли не с почитанием? «Кента-сама» — это серьезно. Мысль о том, что они меня опознали да испугались потом — отбрасываю. Вот что-что, а эти ребята не трусы. Могут быть полными засранцами, но не трусы и никогда ими не были. Видел я как они друг друга рубили во внутреннем дворе, половина тут глазом не моргнет, предпочтет смерть позору. Да они скорее себе животы вскрыли бы. В нашем случае — набросились бы на меня и Косум, и шансы у них есть. В ближнем бою все может решить случайность… а их трое. Что же такого тут происходит, что якудза угрожать не торопится, а только глазками по сторонам и про семейные ценности рассказывает?

— И хотя для меня моя дочь — как родная — пододвигается чуть поближе худощавый лидер: — я всегда помню что у нее есть настоящие родители. И… никогда бы не препятствовал их встрече. Все равно, кровь есть кровь.

— Кхм! — громко кашляет Косум, будто подавилась чем. Я оборачиваюсь к ней. Она машет руками, мол внимания не обращай, но видно, что улыбку подавить пытается. Весело ей. Она все понимает… понимает, что тут происходит и ей весело. Пнуть бы ее под столом, но она предусмотрительно ноги оттуда убрала. Уселась в кресле, ноги под себя поджала и теперь сияет оттуда самодовольством как кошка, что сметаны объелась.

— Это… правильно — говорю я, заметив, что все остальные — смотрят на меня, будто ожидая чего-то: — кровь есть кровь. Генетическое… эээ… родство все равно наружу вылезет. Вы все очень правильно делаете, Иссэй-сан.

— Я очень рад — сияет неожиданной улыбкой худощавый и внезапно глубоко кланяется: — спасибо вам за понимание, Кента-сама! — вслед за ним и двое его товарищей — тоже склоняются в поклоне.

— Да пожалуйста — снова взгляд в сторону Косум, та едва-едва удерживает рвущийся наружу смех. Ну, она гайдзинка, с ней все ясно, не может понять высокий слог намеков и туманностей вокруг основной темы, но я-то тут местный и все равно ничего не понимаю.

— Ну, раз мы все решили — говорит худощавый: — мы, пожалуй, пойдем. Вот… — он кладет на стол белый прямоугольник картона: — моя визитная карточка. Вы можете звонить в любое время. А мы вас заранее известим, когда придет время.

— Какое время… — пытаюсь спросить я, но Косум перебивает меня и делает страшные глаза «заткнись!». Я затыкаюсь и слушаю, как она уговаривает «дорогих гостей» остаться на чашку виски, да и мясо на кухне вот-вот готово будет. Худощавый отнекивается, у него дела, у него семья, он бы с удовольствием, для него честь и все такое. И вообще, как поместье в порядок приведут, так там чаю и попьем, все вместе, впереди много событий, а Кента-сама устал и ему охрана нужна… Косум в ответ мотала головой, уверяла что приставит ко мне своих лучших сукебан и что сейчас ситуация деликатная и политическая, что наличие вооруженных телохранителей семьи рядом со мной — может баланс сил сместить. Худощавый соглашался, но настаивал, дескать как так, непорядок, коронация только через две недели, а сейчас как? Из уважения к оябуну Куме, который жизнь за нас всех отдал, кем мы будем, если Кенту-сама не убережем?

— Михо! — в ответ кричит Косум и дверь распахивается, за ней стоит моя сегодняшняя сукебан в своей плиссированной юбке и с бейсбольной битой в руке.

— Михо — говорит Косум и достает откуда-то колоду карт. Извлекает пикового туза и показывает его девушке. Михо — прищуривает глаза и отставляет свою биту в сторону. Заводит руки за голову, к своей высокой прическе и остается так, словно статуэтка, замершая на кофейном столике. Эдакая скульптурная композиция «Девушка-сукебан поправляет прическу». Косум двумя пальцами подбрасывает карту в воздух и… Михо резко выпрямляет свою руку, что-то свистит в воздухе, и карта исчезает. Я ищу ее глазами… вот она где. На стене. Пробита прямо сквозь изображение пик в центре, пришпилена длинной и острой заколкой… или скорее — метательным снарядом? Прическа у Михо остается высокой, не разметалась по плечам, а значит в ней еще есть заколки — такие же длинные и смертоносные. Михо — улыбается. Едва-едва, краем, уголочком рта, но достаточно, чтобы мы все тут — прониклись.

— Если рядом с Кентой начнут твои дуболомы ходить, то это вопросы может вызвать. А вы сейчас и так по тонкому льду ходите. Следователи в городе столичные, не местные. Вызовет вопросы — начнут его дергать — говорит Косум: — а появление рядом с ним еще одной девушки никого не удивит. Кента и новые девчонки рядом — когда это было сенсацией? Никто и не заметит.

— У нас тоже есть девушки. Бао-тян, например — возражает худощавый, но по нему видно, что он сражен демонстрацией Михо и возражает только для проформы.

— Ай, видела я Бао-тян. — машет рукой Косум: — кто поверит, что Кента на нее запал? Она ж как мужик, даром что в юбке. А девчонки из «Медвежьего Круга» слишком известны. Дай угадаю, ты о близняшках подумал? Не вариант.

— Ну хорошо — вздыхает худощавый: — действительно, не время сейчас семье светиться. Но если вдруг понадобиться помощь…

— Обязательно обращусь — врет прямо в глаза Косум. Я ее знаю давно, когда она врет, она как будто внезапно очень честной и убедительной становится, даже глаза прозрачнее и спина выпрямляется. Нет, я вам не вру — словно говорит вся ее поза.

— Ну… — худощавый еще раз осматривает Косум с ног до головы. Видно, что он ей не сильно-то верит, но выхода у него нет. Тут как будто у нас два пласта общения сразу происходит. На поверхностном уровне Косум его уверяет что сразу с ним свяжется, буде неприятности какие, а он ей в ответ — верит. На глубинном она ему как будто говорит «сама справлюсь, а вы все равно с этим ничего сейчас сделать не можете», а он — руками в стороны разводит и такой «тут ты права, но мне это не нравится». Может тут еще есть какие пласты, ниже, глубже, но я не такой уж хороший японец, чтобы их все заметить. Практика нужна… и учитель хороший, а Косум сама немного бульдозер, у нее есть одно направление — вперед.

— Хорошо — вздыхает худощавый: — пусть так. За сохранность жизни и здоровья Кенты-сама, отвечать будешь перед семьей. Своей головой. — на этот раз даже японоведом не надо быть, чтобы понять — вот тут явная угроза. Не справишься — головы на плечах не сносить. Совсем как в сказках.

— Я прекрасно понимаю уровень ответственности — неожиданно серьезно и по делу говорит Косум. Не врет, не лукавит, глаза в глаза с Иссэем этим… что имеет в виду, то и говорит. Эх, приятно с ней общаться, она во все эти ваши дипломатические маневры не умеет, не любит и предпочитает в глаза высказать… за что и ценю.

— Тогда — я рассчитываю на вас, Косум-сан — кланяется худощавый и встает: — ваше сотрудничество не будет забыто. Семья… умеет быть благодарной.

— Да уж — ворчит в ответ Косум: — я помню. Что, и чаю не попьете?

— Некогда нам. Дел полно — отзывается худощавый: — но спасибо за гостеприимство. Очень приятно познакомиться наконец лично, Кента-сама. Для меня — честь. Вы были просто великолепны в тот день. Жаль, что не удалось спасти Куму-сама, но вы с лихвой отомстили предателям. Позвольте сказать, что мы все будем голосовать за вашу кандидатуру. А… пока вы будете входить в курсе дела — я могу помочь вам во всех ваших начинаниях… — он еще раз глубоко кланяется и уходит.

— Ээ… взаимно — говорю я вслед.

— Михо! Проводи гостей! — бросает Косум и улыбающаяся краем рта Михо — отправляется вслед за троицей. Я потираю лицо ладонью и пока еще не понимаю. Этот вот тип, который худощавый, получается он видел меня в тот день. Видел и не таит зла, одобряет даже. Это что же, я тогда Темного выпустил, а он подрал сторонников мятежа? Тех, кто против Кумы поднялся? Случайность, но как мне повезло. Не жить бы мне в этом городе, накосячил я с Темным, наворотил дел, но Бог любит пехоту и на тебе — получается я уже не убийца со стороны, а сторонник Кумы, который помогал мятеж подавить. Вроде как мы с ними на одной стороне… это здорово, это хорошо. Плохо, что все-таки опознали меня… а сплетни в этой среде разносятся как вирус гриппа, так что к этому моменту всякая собака в Сейтеки уже знает, что некто Кента лоялистам Кумы помог. Но и ладно. Сплетни к делу не пришьешь, единственно надо бы с старым пнем Хираи поговорить, а то с неправильной ноги мы с детективом начали, а у него дочка хорошая. Э… правильная такая.

— Ну, что. Выпьем еще разок? — поднимает бутылку Косум: — наследничек ты наш.

— Так. Это что за инсинуации?

— Никаких инсинуаций. Ты не в курсе, но сплетня про то, что ты — внебрачный сын Кумы давно по городу ходит — улыбается Косум, улыбается так, словно ей рот до ушей разрезали, а потом прищепками к ушам прикрепили: — смотри, все сходится. У старого медведя своих детей и не было никогда, поговаривали о бесплодии… всякое говорили. А тут он вдруг с тобой нянькаться решил… помнишь?

— Так это ему забавным показалось, вот и дал добро на бой в «Медвежьем Кругу». Это же ничего такого…

— Тебе так кажется. — хмыкает Косум и отпивает из бутылки: — а разрешение открыть «Общагу» на его территории?

— Так у него пятьдесят процентов было! С твоими вместе это практически его заведение!

— А об этом никто и не знает. Со стороны как выглядит — грозный старый Кума вдруг проникся сентиментальными чувствами к молоденькому пацану. И так как раньше он не давал повода заподозрить себя в симпатиях к молоденьким мальчикам, то и интерес у него не сексуальный. А какой? Ну, вот, начала ходить сплетня что ты — его сыночка, только внебрачный… — Косум улыбается. Косум едва не хохочет, ей весело. Мы ей сегодня вместе с якудзой удовольствие доставили, угу.

— Но ты-то!

— А я-то знаю, как все было на самом деле. — она довольно потягивается и берет себе еще ломтик лимона: — как все замечательно складывается! Как станешь оябуном — так сразу Сомчая отпусти, ладно? Ему учиться надо, а он на ринге себе голову встряхивает, еще два годика и вообще соображать перестанет. И вообще, весь этот «Медвежий Угол» — распусти. Пусть на таких же началах как мои девчонки — кто хочет, тот остается. А то с этими кабальными договорами…

— Как станешь оябуном? А такое вообще возможно? — задаюсь вопросом я: — я же ни в организации, ни в кадровой политике не бум-бум.

— Какой ты все-таки младенец, Кента-кун — довольно улыбается Косум: — ты именно такой и нужен. Иссэй этот… он же хочет тебя продвинуть на волне любви и желания отомстить за Куму, дескать наследник же. А сам — регентом при тебе быть, официально — второй после бога, а на самом деле — фактически самому управлять всем. И чем дольше ты взрослеешь и чем дальше ты от дел — тем ему лучше. Ты же фронтмен будешь. Знамя. Жупел. Символ. Так что за тебя, наследничек. Потому как этот Иссэй — он пальцем в небо по самый локоть попал… тебя в темную играть не получится. Кстати, как будущий оябун семьи — ты же помнишь, что Косум тебя любила, еще тогда, когда ты прыщавым школьником был?

— Не было у меня прыщей. А школьник я по сию пору. Я вот собираюсь запомнить, что ты мне в баре пива зажала и поколотила потом. — говорю я: — а мы, оябуны — народ злопамятный. Придется тебе отрабатывать… я подумываю о сексуальном рабстве. Буду как Джаба Хатт сидеть, жирный и маслом смазанный, а ты у ног в купальнике и цепях… хотя купальник по мне — лишняя деталь интерьера.

— Ах ты скотина! — Косум кидает в меня подушкой от подлокотника кресла, я убираю голову: — да я тебя сейчас девчонкам на поругание отдам!

— Это должно было звучать как угроза? — поднимаю я бровь. Настроение у меня наконец повышается. То ли виски подействовало, то ли непринужденная беседа с Косум… то ли все вместе.

— Вот! — в дверь вваливается Киоко, снова с подносом в руках: — мяса нажарили на кухне! Тома-сан говорит, что с розмарином и прованскими травами! Как в Европе!

— Мясо — это хорошо — говорит Косум: — а траву нам не надо. Киоко!

— Да?

— А садись с нами. Кента-кун хочет тебя к себе забрать…

— Косум!

— А что Косум? Убьют ее тут, я же говорю.

Глава 6

— В море, в море за тунцом… — бормочу я, открывая глаза. Въедливая и привязчивая мелодия морской песенки крутится у меня в голове как заевшая пластинка, я еще застал граммофоны и этот известный дефект, когда иголка соскальзывает на прежнюю дорожку и повторяет один и тот же обрывок мелодии раз за разом, раз за разом… в море, в море за тунцом, капитан наш молодцом…

Вчера мы с Косум выпили, это я помню. Горланили песни и ели мясо, танцевали на столе… или это она танцевала? Помню, что она рассказывала историю из своего детства про маленького брошенного котенка и плакала мне в плечо. Потом мы с ней подрались… в шутку, но Косум же как ее брат, Дробитель Черепов Сомчай — не умеет удары сдерживать. Потом она мне Киоко эту пыталась присуропить, дескать смотри какая, будет вместе с Михо за тобой ходить, а ты потом ее пристроишь куда-нибудь. Куда? А ей почем знать, вот ты у нас про профсоюз заикался? Заикался. А что по факту? По факту скинул на бедную, несчастную и совсем-совсем девушку тяжелый труд. Да, завести в городе убежище для беглянок и беглецов — это круто конечно, они по крайней мере в лапы подпольным студиям или там китайским торговцам живым товаром не попадут, но некоторым людям даже в таком убежище смерть грозит. Вот, Киоко, например. Что в ней такого — непонятно. Девка как девка. У троих наших уже парней увела и ладно бы сама пользовалась… вот чего ты зенки пялишь, а? Увела? Увела. Что значит — не хотела? Хотела — не хотела, а вышло так. Ты же не в детском саду, должна понимать. Забери ее с собой, в твоем серпентарии по крайней мере ревности я не заметила, а значит она там целее будет. Как кстати у тебя так получается, что они тебя не ревнуют? И кого ты там хотел убить из своих? Ах, не убить, а провести «педагогическую работу»… а это сильно от «убить» отличается? Или это скорее «наказать»? Приводи своих сюда, у нас Красная Комната есть, и привязать можно и подвесить и кнуты с плетками всякие… есть любительницы. Что? Нет, не Михо, не бойся.

В ответ я вяло отбрыкивался от чести получить вместо одной телохранительницы двух сразу, говорил, что у меня и так вокруг девушек, которые умеют ближнему боль причинить более чем достаточно, правда половина из них — только психологическую, но так, что впору потом идти и вешаться. Как там «ваша собака кусается? Нет, она причиняет боль иначе — и собака такая — ты толстый, никому не нужный и до сих пор живешь с мамой».

Это то, что я помню со вчерашнего вечера. И это ни черта не объясняет окружающую ситуацию. Потому что я лежу в «Логове Злодейки», а на сгибе моей руки лежит голова Бьянки. Нет, я ничего не имею ни против голой Бьянки, ни против того факта, что к моей спине тоже кто-то прижимается, вызывая приступ клаустрофобии. Поворачиваю голову — так и есть, Шизука-тян. Все-таки подростковая у нее фигура, когда сзади прижимается — так и не поймешь… кто именно. Груди как таковой и нету. Вот если Бьянка сзади прижмется, то сперва мягкие объемные подушки грудей чувствуются, а уже потом — вся Бьянка… трудно ей всем телом прижаться.

Как я оказался в «Логове Злодейки» после вчерашнего? Я осторожно вытаскиваю свою руку из-под головы Бьянки, чувствуя себя сапером на минном поле. Она что-то бормочет и снова засыпает. Так же осторожно — подтягиваю к себе ноги и сажусь на край кровати в ногах. Одеяло сползает со спины Бьянки, демонстрируя кровоподтеки и шрамы на ее спине. Однако. Досталось ей во время штурма… такое ощущение что ее спиной по камням волочили или кнутом били и… погоди-ка… рубцы и кровоподтеки свежие… о, черт. Да что тут ночью происходило?

— Мне нужен трон! — кричу я, размахивая бутылкой: — Косум! Назначаю тебя своим визирем! Ээ… помощником. Советником. Любовницей с широкими полномочиями!

— О! Господин назначил меня любимой женой! — кричит в ответ Косум и размахивает своей бутылкой: — Киоко! Михо! Присматривайте тут… мы с Кентой в город! Трон искать!

Я мотаю головой и тут же хватаюсь за нее. Запомните, если у вас похмелье — не мотайте вы головой из стороны в сторону! Но вспышка воспоминания как мы с Косум рванули в город ничего не объясняет. То есть объясняет почему я не проснулся в кабинете Косум или там в комнатке Киоко… но не все это вот. Обвожу окружающее взглядом. Да, на спине у Бьянки будто черти ночью танцевали, рубцы и кровоподтеки, потому то и спит она на животе. Осторожно стягиваю одеяло с Шизуки. Ничего такого. Обычная голая девушка школьного возраста. Соски торчат в разные стороны как орудия из орудийных портов «Золотой Лани», а в остальном… тренированное тело, явно выраженные сухожилия и мышцы на плечах и бедрах, небольшие, но тугие и крепкие. Такая же крепкая попка… вот попка немного красная и… я прикладываю ладонь к этим красным пятнам на упругой попке Шизуки. Так и есть, красные пятна точь-в-точь по размеру моей ладони.

— Ты не должна этому радоваться! Ик! — поучает Косум Шизуку: — ты должна кричать — Нет, не надо! Только не туда! Отпустите! Пожалуйста, господин, прекратите меня трахать! Да! Еще!

— Это же нелогично — моргает Шизука: — ты противоречишь сама себе.

— А тут не надо логики. Это — страсть! Какая логика может быть в «Повести о Великолепном Гэндзи»⁈ Конечно, ему было проще бросить госпожу Мурасаки и не испытывать по отношению к ней высоких чувств, просто использовать ее, ведь госпожа Мурасаки полностью зависела от него, будучи девочкой! Я вот не японка и то это знаю. Нету логики в страсти!

— Но… сперва я кричу «нет», а потом я кричу «да» и «еще»… почему?

— Да потому что сперва ты — невинный цветок, который насильно соблазняют, но потом твое тело познает запретный плод и раскрывается навстречу соблазну. Желает быть оскверненным и поруганным этим ненасытным зверем! Потому что ты сама в ужасе от своих тайных и темных желаний, быть втоптанной в грязь и изнасилованной, дрожать от удовольствия, будучи униженной и брошенной…

— Мне нравится когда меня Бьянка-сама… тренирует — кивает Шизука: — но я так не кричу.

— А это важный аспект — поднимает палец Косум: — Ик! Японские мужики не умеют иначе. Им надо чтобы ты была невинный цветочек в начале и смущалась, а потом — во вкус входила. Они все насильники по натуре. Ну… которые не мазохисты. А многие и насильники и мазохисты. Это у них от неуверенности в себе.

— Но как мне узнать, когда кричать «Нет, не надо!», а когда «Да, еще!»? — спрашивает Шизука: — и почему Кента — в себе не уверен?

— Он-то? — Косум бросает на меня быстрый взгляд: — с ним другая история. Он слишком самоуверен. Но ему тоже понравится. У него психика гибкая, он подстроится… так, а ну, давай, пробуем, давай…

— Нет, только не туда, сенпай. Не надо пожалуйста. Я не хочу, чтобы меня насиловали. — монотонно говорит Шизука: — пожалуйста. У меня дети, жена и ипотека, пожалуйста не надо…

— Стоп! — хватается за голову Косум: — мне надо выпить…

Воспоминания, всплывающие в голове отнюдь не улучшают моего состояния. Я осторожно сползаю вниз, к основанию кровати и встаю. Голова кружится. Под кроватью, на коврике — обнаруживается Киоко, слава богу одетая и без синяков на видимых участках тела. Тоже загадка — как это Киоко ночью одетой осталась? Повсюду разбросана одежда, бюстгальтеры, юбки и трусики, какие-то разноцветные парики — синие, зеленые и оранжевые.

— А я могу раздеться! — говорит Киоко: — Кента-сама все равно меня видел уже!

— Тпру! Тормози лошадей, девчонка. Ты должна работать на более тонком уровне — говорит ей Косум и хватает ее за ухо: — характером! Уровнем осознанности! Духовностью! Что за манера везде свои сиськи светить⁈

— Ай! Больно! Отпустите, Косум-сама! Больно же!

— Кругом одни шлюхи — жалуется Косум: — Кента! Ты собрал всех гулящих девчонок города в одном месте. На вас всех теперь только бомбу осталось бросить! В одном месте собрать и сбросить. Ик! Чтобы ликвидировать Содом и Гоморру в начальной стадии развития! Ик!

— В море, в море за тунцом — напеваю я в ответ: — все равно мне что ты там про нас думаешь. Ик! Ты — пуританка и лицемерка, а у нас всеобщая любовь. Мы, мать его — хиппи. Дети Любви. Ик!

— Пфф! Среди этих твоих всех одна я тебе не дала, потому у меня медаль должна быть. За сохранение… хм.

— За оборону половой неприкосновенности? — предлагаю я: — и саму медальку в форме гениталий. Женских.

— Вы просто завидуете — говорит Косум: — у меня, зато теперь безупречная репутация. Кента меня запомнит, как ту, которая ему не дала.

— А поехали в «Логово»! — предлагаю я: — там и спросим. Жалеют ли люди и вообще. О морали поговорим. Тем более что… Ик!.. есть у меня разговор…

— А поехали!

— Вам нельзя за руль в таком состоянии, Косум-сан!

— И… вот и пригодилась! Я же тебе говорил — пригодится — обращается ко мне Косум и бросает в Киоко связку ключей: — вези нас, падшая девушка!

— Косум-сан!

Так, теперь по крайней мере становится ясно, что тут делает Киоко и как я вообще сюда попал. Что я тут делал? Судя по красным отпечаткам от ладоней на Шизукиной попе — вряд ли только стихи декламировал. Я вздыхаю и нахожу свою одежду. На удивление, она не разбросана повсюду, как все остальное, а сложена аккуратной стопочкой — вот прямо с париком каре синего цвета. Неужели во мне после отключения сознания просыпается Аккуратный Японский Школьник, который начинает брюки по стрелочке складывать?

Я встаю и выхожу из Жилой Зоны… в цех. Туда, где стоит иссеченное картечью и пулями оборудование Бьянки (разбомбили мне все нахрен!) и где пахнет свежезаваренным кофе. На кухне, что островком выделяется среди всего прочего технологического бардака — сидит Натсуми вместе с Косум и вполголоса что-то обсуждают.

— О! — раздается голос откуда-то сзади, и я оборачиваюсь. Юрико. В домашнем халатике и с чашкой кофе в руке: — смотрите, проснулся, герой-любовник!

— Доброе утро — говорю я: — как у вас всех дела?

— Доброе утро, Кента-кун — поворачивает голову ко мне Натсуми: — я только что пришла и перевариваю услышанное. Честно говоря, мне нужно время чтобы все это переварить. Бьянка-сан — источник всех неприятностей? Никогда бы не подумала. Я вот на Юрико грешила, уж извини, меня, Ю-тян.

— Да, пустое — машет рукой Юрико: — на меня всегда так думают. Мол яблоко от яблони недалеко падает… — в ее голосе звучит явная обида.

— Это моя вина — настаивает Натсуми и ставит чашку с кофе на стол, встает, отряхивает юбку и склоняется в глубоком поклоне: — пожалуйста прими мои глубочайшие извинения за то, что на тебя подумала. Понимаю, что простыми извинениями этого не искупить, но у меня нет денег, а моим телом распоряжается Кента-кун… но могу походатайствовать за тебя перед Небесным Императором, когда умру. А это случится уже скоро.

— Я на твои трюки «умирающей девочки» не куплюсь — отвечает Юрико: — с тебя поход в ресторан. И караоке на всю компанию. Вечер с тебя, короче. В самом дорогом ресторане. И… не знаю… у нас очередность есть? Место в очереди, вот.

— Знаешь, а мне вот интересно — говорит Косум, откидываясь на спинку кресла: — как вы дальше жить будете? Нет, я ничего против Бьянки не имею, лично. Но… она опасная как бочка с порохом, на которой ты покурить решил — рано или поздно рванет.

— А… откуда у вас такие сведения, будто Бьянка во всем виновата? — осторожно спрашиваю я. Косум моргает, потом улыбается. Потом начинает хохотать, взявшись за живот и натурально чуть ли не по полу катаясь, она ржет как лошадь, и я смотрю на нее с легкой укоризной. У нас, в Японии — так не принято. Нельзя воспитанной девушке вот так ржать. Хихикать — да, и то ротик ладошкой прикрыть, а она…

— Ты вчера сам и сказал — говорит Юрико: — примчался сюда вместе с… ней вон. — она кивает на Косум: — скрутили бедняжку и давай пытать…

— Что⁈

— А что? Так и было, связали и… а она сперва такая «Нет! Это не я!», а потом «Да! Еще!». — Юрико отхлебывает кофе из чашки и испытующе смотрит на меня. Ага, это мы уже проходили. Знаем мы Юрико, ей сейчас верить — себя не уважать.

— Ой, не могу — утирает слезы из глаз Косум, прекращая смеяться: — ты же вчера мне целую лекцию прочитал, почему крот это Бьянка и как ты это выяснил. Не помнишь? Пить меньше надо… ты же сразу и решил, что будешь судить ее Верховным Судом Кенты. А? Не помнишь?

— А… так вот откуда тут парики… — говорю я: — а почему — разноцветные?

— У Киоко только такие есть — она ж косплеер. На вебкамеру работает в образе магической девочки из аниме. — пожимает плечами Косум: — мужики такие извращенцы.

— В общем сперва ты хотел сам все сделать, но я тебе напомнила, что ты у нас не один и что действия твоей подружки на всех нас сказаться могли… еще как могли. Вот если бы твой поход против Кумы провалился, да тебя бы поймали — знаешь в каком я положении бы оказалась? — говорит Косум: — в сложном положении. Мой долг перед Кумой вырос бы сразу раз в десять и долю мою в «Общаге» отобрали бы. А девочек снова заставили бы за гроши работать и в долги загнали… да на сходках семьи всех обслуживать… так что дело-то серьезное. Ладно ты о себе не думаешь, ты молодой и дурак, а остальные как? Сказать, что с Киоко стало бы? Или вон, с Юрико, она уже обозначилась что на твоей стороне. А Сора-тян? В общем, вчера я тебе условие выкатила — чтобы все вместе. А то выдумал — Верховный Суд Кенты. В слове «команда» нет «я», есть только «мы».

— Так что мы все сделали как полагается. Обвинитель, защитник, слово подсудимой и наконец — приговор. — зевает Косум: — не сказать что меня результат удовлетворил, но по крайней мере она казалась достаточно искренней. А ты, раз уж взял на себя такие обязательства — будь добр их соблюдать.

— Какие обязательства?

— О! Типичный мужчина — хмыкает Косум: — с утра все что ночью обещал — забыл. У меня запись есть. Ээ… протокол. Куноити твоя вела.

— Ты взял на себя обязательство, что берешь Бьянку на поруки и гарантируешь что она впредь такие номера откалывать не будет — поясняет Юрико: — не помнишь? Эк тебя вчера приложило крепко, зря ты ему локтем в голову…

— Тсс! Ты чего⁈ Он же не помнит! Ю-тян! — шипит на нее Косум: — не помнит и хорошо!

— Так — говорю я: — ты меня вчера еще и била?

— Ну… ты лапы ко мне свои тянул, изнасиловать пытался — с места в карьер начинает придумывать Косум: — а я такая беспомощная и…

— Нажрались вы как кабаны — говорит Юрико: — после суда и приговора — нажрались с Бьянкой вместе. Обнимались и песни про тунца горланили.

— Это я помню — киваю я. В море в море за тунцом…

— А потом подрались. Хорошо так подрались. Вон… ты голову-то поверни к нам… — Юрико поднимает бровь и смотрит на Косум. Косум вздыхает и поворачивает голову ко мне анфас. Половина лица ее представляет собой один большой синяк.

— Это я сделал⁈

— А кто же еще? — ворчит Косум: — нечестный трюк. Кто тебя вообще драться учил? Зато я тебе с локтя…

— Погоди-ка… — я сжимаю голову: — постой…

— … откуда Дети Истины знали, что у тебя тут зарин есть? Наши не все знали, только я и Рыжик. Но самое главное — что зарина в цистерне не оказалось… — говорю я, глядя на Бьянку. Она отводит глаза.

— Откуда ты знаешь, что зарина там не оказалось? — спрашивает меня Юрико, она сегодня у нас адвокат дьявола, самая подходящая для нее роль.

— Элементарно, Ватсон. Если бы он там оказался, то сейчас мы бы в подвале у секретной службы сидели всей толпой и с нами специалисты по допросам работали. Вдумчиво так. Потому что оружие массового поражения в цистерне посреди города — это угроза национальной безопасности. Так что ничего не нашли у нас в «Логове»… но вот Дети Истины были уверены что зарин у нас есть. Откуда? Просто так они бы не поверили и нипочем бы сюда штурмовые группы не направили, значит у них образец был. А кто может отправить им образец настоящего зарина… при условии, что нет его у нас? Только тот, кто может синтезировать небольшое количество… достаточное для образца. — парирую я.

— Да. Да! — говорит Бьянка: — это сделала я! Но только потому, что так было быстрей! И лучше! Одним камнем всех зайцев — и Куму убрали и тебя вместо него поставим и «Общество Высшей Истины» с доски снимем! Они все равно разрабатывали зарин, я только подтолкнула их в эту сторону, они теперь под прицелом Национальной Безопасности и полиции, им теперь не вздохнуть, а раз так — то выплывут все их делишки, год-два и не станет «Общества», а на его последователей охоту объявят. Разве ты не этого хотел? И потом — профсоюз… без помощи якудза у тебя никакого профсоюза не получилось бы, съел бы тебя Кума, а ты его в жизнь не убрал бы самостоятельно, потому что привязан ты к нему, а он — скотина. Вот как только мои люди к нему с этой распиской подошли — так он и поплыл! Сразу захотел тебя в долговое рабство забрать! Я тебе глаза открыла! Ты бы с ним дружил до конца дней и никогда бы против не пошел! — она переводит дыхание и мотает головой: — ты не понимаешь! Сколько я тебе говорила — давай его убьем, он же тебя подавляет! Кума — то, Кума — се, у Кумы связи, Кума мне разрешил «Общагу» открыть… да эта «Общага» на него и работает, он в любой момент мог Косум твою снять и выбросить! И она у него в долгах и Сомчай!

— Погоди-ка… так этот трюк с распиской — тоже твоих рук дело?

— Я бы не подписывала всякие глупости! — фыркает Бьянка: — финансовая грамотность! Как я бы стала миллионером? Просто сиськи показывая? Сколько в мире сисек голых и сколько из их обладательниц становятся богатыми? Единицы. Не в сиськах дело. Головой думать надо. Мне и деньги то нужны только для того, чтобы ресурсы имелись. Чтобы у тебя все в порядке было.

— Как-то вот твои усилия мне кажутся… неконструктивными. Если ты правда хочешь мне и всем присутствующим добра — говорю я: — ты еще и расписку подделала. А я за тебя беспокоился. Мы тут все встали чтобы тебя от долгового рабства у Кумы спасти, а ты нас обманула.

— Обманула? Да, но во благо! Какой результат? Все живы-здоровы…

— Кхм! — громко кашляет Косум и Бьянка на секунду сбивается, смотрит на нее, потом морщится.

— Из значимых для нас людей — все живы и здоровы — поправляется она: — ты — бессмертен и с тобой ничего и не могло случится.

— Меня беспокоит как в ней уживается с одной стороны невероятный ум, граничащий с гениальностью и с другой — вера в то, что ты бессмертен — серьезно говорит Юрико: — вот, видите — моя подзащитная сумасшедшая. Значит не отдавала отчета своим действиям, значит и судить ее нельзя. Понять и простить. И привязать к батарее на всю оставшуюся жизнь. А еду на вилах подавать и мыть из шланга, чтобы не приближаться.

— Да вы не понимаете! — закатывает глаза Бьянка: — а сколько денег и средств я израсходовала чтобы сплетню пустить что Кента — внебрачный ребенок Кумы! Они даже не похожи внешне! А теперь у нас есть человек внутри семьи, этот, вакагасира который. Он и выведет Кенту на трон, думая, что делает это во имя своих интересов. У меня даже если ДНК-тест, подтверждающий родство… и генетический материал на всякий случай. Как только выборы состоятся — ты сможешь реализовать свои амбиции! А там — другие регионы! И все очень просто — так же организовываем бойню, а еще лучше — собираем другие семьи якудза в одном месте и травим всех зарином! Все подумают на «Общество Высшей Истины», теперь любое происшествие с зарином на них спишут, начнут с еще больше силой давить и расследовать… а мы захватим Киото, Осаку, Нагато, Кагосиму! Все будет твоим! С одной стороны — профсоюзы… с другой — якудза! Сам ты сейчас в Академии учишься, сможешь подчинить своему влиянию всех деток богатых и влиятельных! Десять лет, нет, даже пять — и вся Япония будет у твоих ног! Ты же можешь! Я видела какой ты безжалостный и жестокий, ты мойpuddin'! — у Бьянки горят глаза и на щеках пылает румянец — неровными пятнами.

— Это… подтверждает мою позицию — говорит Юрико: — она — долбанутая. А значит — неподсудна.

— Но, но, но — встревает Косум: — ума чтобы синтезировать зарин и сходить в туалет самостоятельно у нее достаточно, организовать сплетню про родство Кумы и Кента — тоже хватает, значит, а как отвечать за свои поступки — так сразу тупенькая? Не пойдет.

— Хм. — Юрико наклоняет голову и прищуривается: — тогда как насчет того, что она — не предавала ни нас, ни Кенту. Да, лукавила, но не предавала. Все что она делала — она делала во благо… как она считала. И, кстати, вы не можете спорить с тем, что результаты оказались вполне положительными. Да, был тут бардак и стресс, но в конечном итоге…

— А если бы постреляли вас всех тут? — ворчит Косум: — или поймали?

— Но не постреляли и не поймали — парирует Юрико: — мы же не будем человека осуждать за то, чего не случилось? Максимум тут — неосторожность.

— Все что я делала — я делала во благо моегоpuddin' — твердо заявляет Бьянка.

— Мне кажется что тебе нужно очень хорошо разъяснить своей подружке что такое «благо» — замечает Косум: — потому что это только сейчас все прокатило… а ну как в следующий раз она бомбу ядерную сделает и взорвет ее посреди Токио, потому что «во благо пуддинга», мы потом кулинарные экстремисты будем.

— Значит так — поднимаю руку я и все замолкают: — я все понял. Мое решение….

— И что я решил? — слабым голосом спрашиваю я. Косум присвистывает.

— Видать и правда крепко я тебя приложила — говорит она: — ты решил что несмотря на все ее тараканы и мегаломанию ты ее все же любишь и хочешь чтобы она была рядом. Но берешь ее на поруки, чтобы она впредь таких номеров не откалывала и направляешь ее энергию в мирное русло. Ах, да… ну и наказываешь ее соответственно. Чтобы неповадно было.

— Наказываю?

— Ага. Чем вы всю ночь там занимались? Наказанием, конечно. Хотя судя по звукам… ты бы поосторожнее с таким был. А то не дай бог примет как поощрение. — хмыкает Косум: — или это и есть твое «направлю энергию Бьянки в мирное русло»? Очень энергично.

— Пойду-ка я прилягу — говорю я: — у меня что-то голова закружилась…

Глава 7

Где-то на свете есть люди, которые наверняка хотели бы просыпаться в окружении обнаженных девушек, и я не жалуюсь, чувство действительно приятное, однако последствия такого вот времяпровождения неминуемо начинают давить на плечи тяжким грузом ответственности. Как говаривала Царевна Лебедь — ведь жена не рукавичка, с белой ручки не стряхнешь, да за пояс не заткнешь. Вот просыпаешься ты такой в окружении прелестных нимф и наяд, а каждая из этих нимф и наяд — личность. Индивид, так сказать. И по случайному стечению обстоятельств как правило индивид с покалеченной психикой. Тут вообще таких много, а ко мне в принципе только такие и тянутся. Вот взять, например Мидори-сан, нашу школьную медсестру, женщину среднего возраста, таких называют милфами, все у нее на месте и это я не только про формы, выкипающие из белого халатика, но и в голове у нее все сложено и устойчиво. Нету кризисов, комплексов и заморочек с осознанием мира и своего места в нем. Женщина на своем месте. Все-то у нее по полочкам, все как надо. Результат — ноль заинтересованности во мне. Смеется, пальцем тыкает, дразнит, но дальше — ни-ни. Потому как необходимости нет.

— У меня другая теория — говорит Натсуми: — вот, смотри, персонажи женского пола наиболее привлекательны в юном возрасте, старшеклассницы и студентки первых курсов находятся на пике своей женской привлекательности. В то же время мужчины наиболее привлекают женщин не столько внешне, сколько своим статусом, уверенностью в себе, успешностью и спокойствием. А эти качества у них появляются годам к сорока… может к тридцати. Даже деньги не владеют такой притягательностью, хотя обычно все думают, что именно деньги делают мужчину успешным у девушек.

— Деньги это хорошо — возражает Юрико: — вон у Бьянки бывший парень — миллиардер. И чего? Ни у кого другого даже шансов с ней не было… если не считать Кенту. Ну… Кента исключение…

— Нету тут никакого исключения, Ю-тян — отвечает Натсуми, закидывая ногу за ногу и поднимая чашку с кофе, в этом движении есть что-то невероятно притягательное и эстетическое, так и охота записать его на телефон и потом наслаждаться этими плавными движениями Совершенного Хищника. Природа — лучший скульптор. Натсуми отпивает из чашки и ставит ее на стол, поправляет прическу и вздыхает.

— Ты сама подумай, Ю-тян, вот кто для тебя будет притягательней как партнер — юный мажор, неврастеник и истерик, малолетний эгоист у которого богатый папочка умер и оставил ему много миллиардов, или человек, в котором ты можешь быть уверена, спокойный, знающий тебя и себя, человек, который уверен в себе и который не обидит тебя почем зря. Который в то же время не станет терпеть от тебя всякие глупости.

— Конечно богатенький наследник! — выкрикивает Юрико, подняв руку: — Денежки, денежки, денежки мои! Когда я стану богатой, все сразу языки в жопы позасовывают!

— Ну да — хмыкает Косум: — ты просто оберешь его до нитки, а потом к Кенте вернешься. Я тебя, шаболду, сразу раскусила.

— Косум-сан права — кивает Натсуми: — деньги важны для тебя, это так. Но если выбирать на всю жизнь, именно партнера — кого ты выберешь? Конечно же второго.

— Ну… на всю жизнь это неинтересно — машет рукой Юрико: — может я раньше помру чем ты. У меня характер не сахар, знаешь ли.

— В любом случае возникает некий парадокс — говорит Натсуми: — девушкам нравятся именно такие мужчины, а их в юном возрасте как правило и не бывает вовсе. С другой стороны ничто человеческое нам не чуждо и охота молодого и привлекательного тоже… и тут на арену выходишь ты, Кента-кун, Любовный Зверь! Вот если бы вместо молодого парня, старшеклассника на сцене в «Кола Джап» стоял бы обрюзгший сорокапятилетний мужик, никто бы там себе даже верхнюю пуговичку на блузке не расстегнул. Так что ты у нас культурный феномен, Кента-кун, с одной стороны — молод и привлекателен, а с другой — надежен, спокоен, знаешь как устроены девушки и не злоупотребляешь этим, а помогаешь. Словом, мечта всех девушек с разбитым сердцем и самооценкой, а также с тараканами в голове. Что окружающие тебя только подтверждают.

— Не уверен, что это так, но приятно слышать такие комплименты в свой адрес — говорю я, наливая сливки в утренний кофе. С каких пор я пью кофе со сливками? Мой отец всегда пил черный, сваренный в серебряной турке на огне, невероятно горький и очень ароматный. Когда его спрашивали бариста — какой кофе подать, он всегда отвечал — черный, как моя душа, горький как моя жизнь. А я слабак — мало того, что со сливками, так и с сахаром. Позор на мою голову.

— Никаких комплиментов я тебе не делаю — возражает Натсуми: — я просто выдвигаю теорию. Уверена, что Бьянка-сама могла бы выдвинуть научную теорию получше на этот счет, но она лежит в твоей кровати с кровоподтеками на заднице и спине в обнимку с Шизукой. Никогда бы не подумала, что увижу свою тихую одноклассницу в одной постели с селебрити. Жизнь интересная штука.

— Я могу сделать тебе комплимент — вызывает Юрико: — ты самый занудный и несносный человек на свете. И бабник еще. Я вот хотела ночью к тебе пробраться, а там лечь некуда. С одного боку одна, с другого — другая… вам надо кровать побольше купить. Между прочим, не забывай, кто была у тебя первой! Я сорвала вишенку и…

— Ой, да мы все помним что это была Мико Танн, телевизор все смотрят — хмыкает Косум: — но попытку засчитываем.

— Вот ты где!! — раздается голос от двери. Ах, да, двери… после вторжения армии сектантов у нас не работают электрические замки — ни на центральных воротах, ни на дверях в цех. И сигнализация сломана. И собачек нет, заходи, бери что хочешь… если мимо Шизуки пройдешь. И Юрико. И Бьянки, которая свой пулемет куда-то заныкала, но он у нее все равно есть. Мы мирные люди, но наш бронепоезд…

— Ты почему с больницы сбежал⁈ — вопрошает Сора, упирая руки в бока: — тебя там ищут! Ты вообще должен в кроватке лежать и поправляться!

— Доброе утро, Сора-тян — говорю я: — как я рад видеть тебя живой, здоровой и невредимой.

— А он в кроватке большей частью и валялся. — отвечает Соре Юрико, ухмыляясь своей ехидной ухмылочкой: — или скорей — Бьянку валял… но интенсивно так. Думала сперва даже музыку погромче сделать… или присоединится.

— Не дело из больницы бегать — рассудительно заявляет Сора: — у тебя могут быть неприятности. И потом, полицейского жалко, который у дверей твоей палаты стоял. У него-то точно неприятности будут.

— Сейчас я вернусь — отвечаю я, встаю и подхожу к Соре, она смотрит на меня серьезным взглядом, не отводя глаз. Я обнимаю ее, и она сперва немного вздрагивает от неожиданности, а потом — замирает в моих объятиях.

— Сора-тян у нас цундере — поясняет окружающим Юрико: — она только снаружи такая твердая и негостеприимная. А внутри у нее…

— Сейчас получишь… — говорит Сора в мое плечо: — по голове.

— И… ничего я не знаю, что у Соры внутри. Откуда мне знать? — пожимает плечами Юрико: — кто я такая? Сора — она загадочная как Северный Океан, холодная и неприступная и по ней айсберги плавают.

— Отпусти — отстраняется от меня Сора и снова смотрит своими серьезными глазами в упор: — если ты думаешь, что подкупил меня — то ошибаешься. Возвращайся в больницу. У тебя могут быть повреждения внутренних органов.

— У него в голове повреждения. Остальное все в порядке, но голову ему уже не вылечишь — ворчит Косум: — а ты чего с чемоданом, Сора-тян?

— Я… из дома ушла. — говорит Сора: — после… ну после всего. Я зашла Кенту проведать, а сейчас поеду в гостиницу какую-нибудь. У меня деньги есть, после шоу остались. И…

— О. А чего в гостиницу? — моргает Косум: — у меня ж Общага есть как раз для беглянок. Оставайся приютим. И заставлять показывать сиськи на камеру не будем. Держись вне Красной Зоны и под камеры не попадай и все. Как раз комната Киоко освобождается…

— Но, но, но… — говорю я: — с Киоко вопрос не решенный еще. Зачем она мне тут нужна? Нет, девушка она симпатичная и… как это принято говорить — раскрепощенная, но куда мне ее пристроить⁈ Я как раз наоборот, для того все и затеял, чтобы было куда приткнуть беглянок. А ты, Сора-тян — можешь в «Логове» жить, если хочешь. Места тут у нас валом, комнату тебе обустроим. Конечно, в Общаге у Косум быт лучше устроен, но тут зато все под рукой. И тренироваться можно.

— Спасибо за предложение — кланяется Сора: — вынуждена отказаться…

— Ой, да хватит, а? Ты же сама тут жить хочешь! — откликается с места Юрико: — просто скажи «да». Не заставляй себя упрашивать!

— Я и не заставляю. Я просто не хочу причинять проблемы Бьянке-сан и…

— Она не хочет проблемы доставлять… а ты у нее самой спроси! Бьянка-сама! — поворачивает голову Юрико, вслед за ней я и имею удовольствие созерцать совершенно обнаженную Бьянку, которая умилительно трет свои глаза.

— Доброе утро — говорит она и зевает, делает шаг к кофейному столику, прихрамывая. Останавливается возле меня и целует меня в щеку, так, словно голубь клюнул.

— Доброе… — отзываюсь я, пока остальные хранят потрясенное молчание: — а чего это ты голая?

— Ты же сам сказал — удивляется Бьянка: — пока не заслужу доверие и прощение — буду голой ходить. В знак раскаяния и осознания того, что сделала неправильно. Вот я и хожу. Мой господин. — она хромает к столику и запускает кофе-машину. Садится в кресло рядом и сдержанно шипит от боли.

— Сильно болит? — сочувственно спрашивает Юрико и Бьянка мотает головой, мол нет. Закидывает одну голую ногу на другую и смотрит на Сору-тян.

— Что там у меня спросить хотели? — спрашивает она: — я с утра открыта к… всякому. После вчерашнего. Но, ты уж извини меня, puddin' такие вот ночки я могу только раз в месяц… максимум два раза. Сегодня я буду весь день в кровати лежать.

— Не будешь косячить — не будет наказания — отвечаю я на автомате. Бьянка поднимает голову вверх и беззвучно шевелит губами, что-то вычисляя.

— Ой, что я говорю-то — тут же хватаюсь за голову я: — но если будешь вести себя хорошо — то накажу как следует.

— Как бы я себя не вела — все равно меня накажут — делает вывод Бьянка: — поняла.

— Не шути так, у меня сердце слабое — предупреждаю ее я. Она улыбается и берет свою чашку с кофе. Сегодня впервые я вижу Бьянку такой — умиротворенной какой-то, что ли. Она наконец — спокойна. Даже движения у нее немного другими стали — более плавными, наполненными, уверенными. Удивительно, как некоторым людям немного для счастья надо — чтобы их кто-то всю ночь наказывал. С чувством так. Мы с Шизукой под утро из сил выбились, да.

— Сора-тян — говорит Бьянка: — как бы ни казалось со стороны, но я тут не принимаю решения. Решения принимает мой puddin'. А я — всего лишь инструмент в его руке. Любимый, чаще всего сжимаемый в этой руке… но всего лишь инструмент… — по губам скользит улыбка, дыхание становится прерывистым: — лишь бездушное орудие, которое он может употреблять так, как ему заблагорассудится… Ох! О чем это я? Ах, да… но если бы у меня было мое собственное мнение, то я с удовольствием бы пригласила Сору-тян жить в «Логове Злодейки», потому что ты мне нравишься.

— Как сложно и заморочено — качает головой Юрико: — а от того, что ты теперь его инструмент, наши с тобой договоренности по деньгам в силе останутся, или мне теперь с Кентой договариваться?

— Даже не надейся, Пигги-чан — тут же срезает ее Бьянка: — все останется как прежде. Думаешь сможешь Кенте подлизать и проценты повысить? Даже не надейся.

— Черт — грустит Юрико: — а жаль. А то пробралась бы в спальню и стала богатой девочкой.

— Ты и так богатая — фыркает Бьянка: — наши акции растут, ситуация на рынке развернулась, иск о банкротстве отозвали, так что ты богатая. Не ной мне тут. Ты мой финансовый советник, мне нытики не нужны.

— Ну… в самом деле грех жаловаться — признается Юрико: — Сора-тян, если все еще хочешь в гостиницу, я могу оплатить. Вот прямо на год. В «Хилтоне».

— Никак не могу свои глаза от твоих титек оторвать — жалуется Косум: — у тебя там магия какая-то, что ли? Я вроде по парням… никакой бисексуальности… я проверяла.

— Магия? — Бьянка опускает взгляд и одной рукой проверяет свою грудь, сжимая и разжимая ее, в этот самый момент у окружающих и должны фонтаны крови из носа хлынуть, но мы сдерживаемся. Чудом.

— Нет никакой магии… — отвечает она, тщательно проверив правую грудь на наличие мистической тайной силы: — антинаучны такие вот заявления. Грудь как грудь. Хочешь потрогать?

— Я… пожалуй воздержусь… — гнусавит, запрокинув голову назад и придерживая нос салфеткой, Косум: — а то еще открою в себе наклонности… а у меня моральные принципы.

— А я бы потрогала! У меня принципов нет — говорит Юрико: — можно? Правда?

— Да пожалуйста… — пожимает плечами Бьянка, от чего предметы дискуссии — плавно качнулись из стороны в сторону, завораживая своим движением: — трогай. Мне не жалко. Мой puddin' вчера меня так мял, так мял… я думала выемки тут останутся. Или синяки.

— Как можно! — вскакивает с места Юрико: — на таком совершенстве синяки ставить! Это же национальное достояние, а он туда своими лапами! — она тянется к Бьянке и тут опять хлопает входная дверь.

— Вот ты где! — произносит голос и я морщусь. Все-таки надо снова сигналку проводить, замки ставить и собачек заводить. Собак, жалко. А голос, я кстати — не узнаю. Поворачиваюсь и вижу крепкого мужчину скорее средних лет, чем пожилого возраста. Седина тронула его виски, линия челюсти четко выделена, сама челюсть волевая, такое скорее ожидаешь у какого-нибудь Супермена встретить, чем на японце средних лет. Дорогой серый костюм, галстук, золотые часы на запястье, но не это привлекло мое внимание. Мое внимание привлекло то, что пиджак у незнакомца топорщился под левой рукой, в подмышке. Именно там, где люди, насмотревшиеся фильмов восьмидесятых, таскают пистолет в оперативной кобуре. Неудобно же. Есть поясные кобуры скрытого ношения… прогресс шагнул вперед с восьмидесятых, кто-то должен ему об этом сказать.

Я только открываю рот, чтобы вежливо спросить, какого черта ему тут надо и где у Бьянки пулемет, и что так пистолеты носить неудобно, как с места вскакивает Натсуми.

— Ну, папа! — говорит она и мы все замираем. Папа⁈ Это меняет дело… надо бы не только замки поменять и сигналку наладить, надо ров вокруг выкопать и крокодилов туда запустить.

— Немедленно домой! — провозглашает японец и обводит нас взглядом: — это что еще… — он наконец натыкается взглядом на совершенно голую Бьянку в кресле и лапающую ее Юрико, багровеет, демонстративно отворачивается в сторону: — домой! Ты же ранена!

— Да там же царапина! Я больше напугалась… — отвечает Натсуми: — и вообще врачи сказали что ничего опасного… меня кошка страшнее царапала! Можно я еще посижу?

— Вот ты где! — снова раздается незнакомый голос и рядом с отцом Натсуми появляется седой мужчина, будто отлитый из стали. Вот, отлили и в традиционное кимоно облачили. Твердый взгляд, уверенные движения и… руки. Перевитые канатами мышц и сухожилий, ни капельки жира. Мужчина в кимоно складывает руки на груди, становясь похожим на гранитный памятник.

— Ну папа! — говорит Сора-тян. Мужчина в кимоно натыкается взглядом на скульптурную группу «Обнаженная Бьянка дает лапать себя за грудь» и поспешно отворачивается в сторону.

— Приехали — спокойно замечает Юрико, продолжая массировать правую грудь Бьянки: — это еще хорошо что моего папашу из тюрьмы не скоро выпустят…

Глава 8

— И все. — говорю я, глядя честными глазами на следователя по особо важным делам Макото Сираи-сан. Она кивает и заканчивает писать. Ставит галочку на протоколе и протягивает мне на подпись. Я не испытываю иллюзий, через эту процедуру мне предстоит пройти еще раза два не меньше, потому что следствие само по себе дело не скорое, это только в кино пришедший на место происшествия детектив после краткого осмотра окурка сигареты выпрямляется и тычет пальцем «убийца дворецкий»!

В жизни же только для соблюдения процедур по оформлению протоколов осмотра места происшествия больше времени уходит. И не сказать, что все это — тупая бюрократия и глупость, эти правила придуманы для того, чтобы не совершить нелепых ошибок, не пропустить очевидных улик и чтобы на суде это все не было оспорено другой стороной. Нужная процедура в общем-то. Судя по тому, что я читал про японскую Фемиду в деле той же Невады-тан, она не очень-то и быстрая. Скорее даже медленная. И если в деле по «резне в Сейтеки» пройдет два года прежде, чем дело до суда доберется — я скорее удивлюсь почему так быстро.

— Еще один момент — говорит Макото-сан и достает из своего чемоданчика несколько стеклянных колб. Открывает пробку и достает палочку с ватным шариком на конце, такими тут уши чистят.

— Необходимо взять образец твоей ДНК — говорит она: — ты, конечно, можешь отказаться, но тогда…

— Конечно — отвечаю я: — а как…

— Открой рот… ага, вот так. — она быстро провела палочкой с ватным шариком внутри моего рта и закупорила палочку в колбе: — спасибо.

— Теперь… я выключаю запись — следователь нажимает на какую-то кнопку в своем диктофоне: — и позволь мне сказать пару слов без протокола.

— Э… конечно.

— Такахаси-кун, ты знаешь о том, что ты — приемный сын? — складывает руки на столе Макото-сан и строго глядит на меня. Новость слегка выбивает меня из колеи. Нет, все понятно, я вообще в это теле чужой, прибыл из другой вселенной, слегка отличающейся от моей… сама по себе теория о наличии параллельных миров, возможности перерождения, о том, что любая смерть не окончательна — уже должна мозг взрывать, но за это время я как-то привык к этому. Чудо стало обыденным. Ну, переродился и переродился. Здорово, надо бы пожрать чего-нибудь.

А вот то, что я — приемный… Хината же про это говорила, но я думал, что шутит. Или не шутит? А она-то откуда знает, я сам не знаю, а она… или нашла в спальне у родителей документы? Почему я — приемный? Вообще-то на отца я не похож (разве что такой же бабник — как мама говорит), и на маму тоже. Мама — красивая. Характер… а что характер. Прежний Кента вовсе был хикки и нерд, старался не отсвечивать и всего боялся. Социально неловкий был, скажем так. Но это все опыт, и я в свое время был таким же, так что «бытие формирует сознание» как говаривал дедушка Ренин.

Я задумываюсь. Нет никаких признаков того, что я — приемный сын в этой семье. Никаких. Возможно, генетический тест, но никаких иных признаков. Семья как семья. Даже больше скажу — хорошая семья, всякое бывает, но в этой семье они все друг друга любят и принимают, папа как и положено отцу — сильный, крепкий, уверенный в себе и финансово тащит на себе весь этот цыганский табор. Мама — социальный клей, основание, фундамент и капитан всего корабля, пусть порой и папа на капитанском мостике появляется, но он скорей адмирал на флагмане — так, посмотреть, что и как и с умным видом в бинокль попялиться. А мама отвечает за все остальное. И за чистоту в доме и за морально-психологическое состояние всех членов команды и за обеспечение белками, жирами, углеводами и необходимыми витаминами, а также за то, чтобы «без шапки не ходили, простудитесь!». И если что-то случается — то именно мама первая в линии Омега — последней линии обороны нашей семьи. Женская мудрость и твердая рука, вот так.

Что до Хинаты, то мелкая приставала могла бы быть и поделикатней, но у нее возраст такой, а при наличии такой мамы она подсознательно подтягивает себя уровнем выше. И вообще, многие хотели бы такую младшую сестренку у себя в семье… в общем я не жалуюсь. С ней можно сладить, она чувствует, когда дело серьезное и надо хвост прижать. Но обычно размахивает им налево и направо, Сила Юности, что тут поделаешь…

Я наконец замечаю, что молчание в комнате затягивается, а следователь Макото — просто сидит и смотрит на меня. Откашливаюсь и мотаю головой.

— Нет — говорю я: — я ничего об этом не знаю и, честно говоря, не верю в такое…

— Понятно — кивает она: — тогда предлагаю забыть об этом разговоре. До свидания, Такахаси-кун.

— … — смотрю на нее. Издевается надо мной следователь по особо важным делам. Сама такая только что «а ты у нас оказывается приемный, Тахакаси-кун!» и тут же в кусты, мол не знаешь? Ах, не знаешь, ну и ладно, не знай себе дальше. Как так? Нельзя такую вот бомбу на человека обрушить, а потом «до свидания, Такахаси-кун». Я может теперь и не Такахаси вовсе, а какой-нибудь Судзуки. Или там, родной брат Натсуми… а что, я такое в индийском кино видел. Слава богу, что у меня с ней дальше лицезрения друг друга голышом ничего не было… и не только из-за возможного инцеста, а из-за ее папы, который шутить не любит. И сейчас снаружи меня ждет. Может меня все-таки в тюрьму посадят, а?

— Макото-сан — говорю я, проявляя упрямство и не вставая с места: — а у вас откуда такие сведения? И… если я приемный, то кто же тогда мои биологические родители.

— Знаешь, а ты интересный тип, Такахаси-кун — прищуривает глаз следователь: — и я не говорю о твоей популярности в сети или медиа. Видела я таких вот… звездочек. Все как один пустышки. Как только попадают в переделку — так истерика и начинается. Но ты… ты другой, Такахаси-кун. На твоих глазах умирали люди, совсем недалеко от тебя. В тебя и твою подругу стреляли. Настоящими пулями. Чуть левее, чуть правее — и ты бы не сидел тут со мной. Многих такое осознание приводит в ступор. Посттравматический синдром, близость смерти, понимание того, что жизнь — конечна. Но с твоей психикой все в порядке, ты адекватен, владеешь собой, откалываешь свои практические шуточки… и если раньше я бы сказала, что ты слишком зрелый для своего возраста, то теперь я скажу, что ты вообще не укладываешься в рамки психологического профиля подростка школьного возраста. Ты зрел не по годам, это да, но таких много. Ты циничен, но быть циником у подростков модно. Ты уверен в себе… и это не самоуверенность на пустом месте, вот что интересно. Что, если я спрошу у тебя, Такахаси-кун — кто ты такой на самом деле? — Макото-сан складывает свои руки перед собой, сплетая их пальцами и глядит на меня поверх, словно персонаж из аниме. Недооценивать следователя по особо важным делам из самого Токио — дурацкая затея. Она пусть и молодая, но с блестящим образованием и с кучей расследованных дел за плечами. И чему этих ребят и девчат учат с самого начала — это мотивации преступников. Психологическим профилям. Умению определить человека с первого взгляда… да, не у всех получается, но лучшие — делают карьеру… становятся старшими следователями по особо важным делам. Одно это должно было остановить меня от желания потроллить ее в первую встречу, но нет, не удержался. Все-таки повлияла на меня эта перестрелка и буйство Темного, легкая эйфория была от того, что в живых остался. Вот и показал себя не с той стороны, думал, что не заметит Макото-сан, ан нет.

— Я — Такахаси Кента. Студент Академии Белого Феникса. Сын своих родителей. — отвечаю я: — насколько мне известно. Это вы говорите о том, что я — приемный. Может… потрудитесь объяснить, почему вы так считаете?

— А если я этого не сделаю? — поднимает бровь следователь и я вижу, как у нее поднимается уголок рта в легкой усмешке: — что ты сделаешь?

— Ничего — признаюсь я. В самом деле, что я могу сделать госпоже старшему следователю? В теории — многое, я много чего умею и могу сделать так, чтобы она из этого кабинета не вышла, например. Или там отследить ее до гостиничного номера… или… но зачем? Я вполне могу жить и без всех этих ответов на многочисленные вопросы. Жизнь сама по себе полна вопросами, на которые мы можем не получить ответов никогда. Как говаривал Ходжа Насреддин — один дурак может задать тысячу вопросов, на которые и сто мудрецов не ответят. Жить в том числе означает принять неизведанное. Приемный я сын или нет — не имеет значения. Эти люди вырастили меня, воспитали, обеспечивали, любили и продолжают любить и это имеет значение. Они и есть моя семья, мой веселый и непосредственный отец, моя заботливая и любящая мать и моя непоседа сестренка. А со своими тайнами Мадридского двора — идите в жопу. Я знаю, кто я такой.

— Вот — говорит Макото-сан, внимательно следя за моей реакцией: — видишь? Это тоже нетипичная реакция, Такахаси-кун. Я могу называть тебя по имени? Хорошо. Так вот, Кента-кун, нас, следователей учат разным приемам и способам ведения допроса. Как подстроится под человека, дать ему возможность высказаться, или наоборот — войти в конфронтацию, начать спорить и тогда, желая доказать свою правоту — он начнет выдавать себя. Хороший полицейский, плохой полицейский… эти клише не на пустом месте появились. Ты можешь даже знать о них, но они все равно действуют. Это как голод — ты знаешь, от чего он у тебя, но ты ничего не можешь с ним поделать, все равно хочется есть. Так и с общением… все люди разные и в то же время все они — одинаковые, не так ли, Кента-кун?

— Откуда мне знать, Макото-сан — пожимаю плечами я: — если вы не собираетесь сказать мне ничего нового про мое происхождение… пожалуй я пойду.

— Конечно — кивает она: — конечно. Ты можешь идти. Я закончила протокол, выключила запись, взяла у тебя пробу ДНК… все что происходит сейчас — происходит не под запись. В любой момент ты можешь встать и пойти домой… вернее в больницу. Формальности — тебя сегодня выпишут. Так что ты свободен… разве что…

— Разве что? — клюю на расставленную следователем Макото ловушку. Слишком очевидная, чтобы быть ловушкой на самом деле.

— Разве что тебе будет интересно, почему я рассказываю тебе о приемах следователей во время допроса. Я не должна этого делать — она откидывается на спинку стула и барабанит пальцами по столу: — я не должна рассказывать о себе, например. Или… сведения о том, что ты — приемный, я тоже не должна была это разглашать. Если ты расскажешь об этом кому-нибудь — меня могут ждать неприятности.

— Вот как? — смотрю на слегка приподнятые уголки губ следователя Макото. Да она наслаждается этим, черт побери. Чем именно? Тем, что дразнит меня? Пытается вывести из равновесия? Старый трюк «я знаю все, просто играю с тобой, ну же, признайся, покажи себя, не заставляй меня взяться за тебя всерьез». Знаю, плавали.

— И что же именно заставило вас, госпожа следователь, нарушить инструкции? — спрашиваю я, знаю, что этот вопрос — должен был прозвучать. Подыграем госпоже следователю, раз уж ей так охота в Шерлока Холмса и его незадачливого партнера сыграть. Ожидаю реплику, начинающуюся со слов «элементарно, Ватсон».

— То, что эти инструкции для тупых — отвечает она: — для девяноста процентов населения они работают и этого достаточно. Для абсолютного большинства случаев они работают как надо. В первую встречу я оцениваю человека, какой он, какой у него психотип, насколько он контролирует себя, каковы его пределы и что именно для него неприемлемо. Затем я вырабатываю стратегию — как вести себя с ним. Что говорить. Как сидеть. Как влиять на него. Ты, наверное, удивишься, Кента-кун, но в этих самых девяноста процентов случаев — все происходит очень быстро. Люди на самом деле не умеют хранить тайны, людям нужно общение… с тем, кто их понимает. А никто не понимает преступников так, как… другой преступник… — легкая улыбка скользит по ее губам: — не так ли?

Я смотрю на нее и понимаю, что следователь Макото — хороша в своем деле. Нет, правда, вот только начали разговор и она уже у меня в где-то внутри сидит. Вызывает доверие и желание наклонится к ней и поведать на ухо… что-нибудь. Ну вы же понимаете — и взгляд такой… да понимаем, да все правильно, да ты молодец. Что-то общее между нами происходит прямо сейчас.

— И я не могла бы понимать других, если бы сама не нарушала правила… и не преступала закон. Это в полиции сидят дуболомы, которые всегда поступают по инструкции. Но я рассказала тебе об этом не потому, что просто хотела нарушить свои должностные обязанности. А потому, что все эти инструкции — не сработают, если речь пойдет о тебе, Кента-кун. Ты — не такой как все, к тебе нужен особый подход. Ты умный и хладнокровный, ты умеешь просчитывать людей, ты наслаждаешься чувством своего превосходства… но в то же время ты не высокомерен и умеешь видеть в людях потенциал. Ты никогда не недооцениваешь своего оппонента… бывают у тебя минуты слабости, но в целом… в целом ты умеешь держать себя в руках. Меня удивляет не твой ум, молодые люди бывают невероятно талантливы. Меня удивляет именно эта способность держать себя в руках. Владеть собой. Мне пришлось потратить немало времени, чтобы научится такому… и мне немного завидно, когда я вижу школьника с таким уровнем самоконтроля — говорит следователь Макото.

Хороша. Ой, хороша. Умная, это точно. И с опытом. В коротком разговоре сделать так, чтобы у человека сложилось впечатление, что ты только о нем и говоришь, что он — исключительный и что она — понимает тебя. Хороша. Просто эмпатическая машина для раскалывания правонарушителей, уверен, что в разговоре с ней через некоторое время обычный менеджер уже сопли по щекам размазывает, потому что его — понимают! А уж если запереть человека в камеру и давать общаться только с ней… тут никто не продержится долго. Тут надо другие методы применять. Она могла бы быть психологом или контрразведчиком… но следователь по особо важным делам — место как раз для нее.

— Ты мне интересен, Кента-кун — продолжает следователь Макото: — и не только своей наготой и способностью бросить вызов устоям общества. Да, я посмотрела тот самый диск с твоим перфомансом на «Кола Джап». И знаешь, что я увидела? Большинство увидели просто клубничку. Голого молоденького парня и кучу голых же женщин… замечательно зрелище. Но я увидела там твое бесстрашие. В свое время я служила с парнями, которые прошли горячие точки, ветеранами… но не один из них не решился бы так сделать. Хладнокровие — у тебя не дрожали руки, ты не потел, ты улыбался. А ведь толпа — это страшно. Быть раздетым перед толпой — в разы страшнее. Ты — бесстрашен и хладнокровен, Кента-кун. А теперь… теперь зададимся вопросом — кто мог бы устроить такую резню в городе? Да, я понимаю, что это вопрос немного в сторону, но все же? Вот, посмотри… — она выкладывает на стол фотографии: — видишь? Следы. Да, они могут подойти кому угодно, людей с таким размером ноги миллионы. Но не это важно, Кента-кун. Важно то, что… вот, посмотри — шаг, рядом — стрелянная гильза, еще шаг и еще гильза. Убийца шел как на прогулке, не останавливался, не нервничал. Не переступал с ноги на ногу, не суетился, не прыгал, даже не дрожал. След четкий и уверенный. Он просто шел и делал свое дело. Знаешь какой вывод делаю отсюда лично я? Убийца — был хладнокровен и бесстрашен. Кого же мне это напоминает? — следователь Макото поднимает глаза к потолку, делая вид, что задумалась, а у меня внутри что-то обрывается. Все-таки не уследил. Что я там оставил такого, что привело ее прямо ко мне? Чертовы сектанты, если бы не они, никто бы на меня не подумал, Бьянка тут перемудрила со своим схематозом.

— Умный, хладнокровный, бесстрашный… да еще и наследник… — говорит Макото-сан: — даже мотив есть. Удивительно, как порой положительные черты оказываются чем-то отрицательным, правда, Кента-кун? Не знаешь, о чем я? Ну, не оскорбляй мой интеллект, в семье Кумы только про это и говорят. Тест ДНК у меня в портфеле, буквально несколько часов и мы узнаем, правда ли это. Тебе нет нужды скрывать свой уровень, поговори со мной… расскажи почему ты вдруг решил, что Кума-сан — мешает тебя жить? И почему не поговорил с ним, он же вроде неплохо к тебе относился, да, конфликт поколений, это я понимаю. Но убивать сразу зачем? Ты умеешь собой владеть, ты умен и никогда бы не решился на такой поступок просто так, из пустой обиды. Мне нужен мотив, Кента-кун. Дай мне мотив. Не скупись.

— Не понимаю, о чем вы, Макото-сан — отвечаю я. Я спокоен. Еще раз — знаем, плавали. Везде плавали, Макото-сан и если вы думаете, что сможете меня тут заставить признаться — то вам надо подумать еще раз.

— Как говорят классики — спокойствие — мыльныйпузырь, но деланное спокойствие этоcorpus delicti. — усмехается она: — да, мы с тобой читаем одни и те же книги.

— Как приятно — наклоняю голову в ответ. Следователь Макото — просто невероятно хороша. По моему первому опросу она сразу же сложила два и два, даже книгу нашла… не удивлюсь ни тому, что она прочитала ее за ночь, ни тому, что она всегда ее наизусть знала. Черт, возьми, невероятный уровень, неудивительно, что она на своем месте. Японцы вообще люди методичные, требовательные, и чтобы у них тут на таких должностях идиоты сидели…

— Мне кажется я в вас только что влюбился, Макото-сан — говорю я: — вы невероятны.

— Спасибо. Мне говорили об этом — наклоняет голову она: — но ты и сам невероятен. Приятно поговорить с умным человеком. У меня нет прямых доказательств, но ты не сможешь удержаться в своем амплуа «обычного школьника, живущего обычной жизнью»… потому что тебе маловат этот костюмчик.

— Вы напрямую говорите мне что прямых доказательств у вас нет. Необычно.

— А чего скрывать? — пожимает она плечами: — ты же умный. Сопоставить факты нетрудно. Были бы у меня прямые доказательства, ты бы уже на тюремной койке валялся. Но я умею ждать, Кента-кун. И я тоже умная. Давай подождем. А пока… я пойду и сделаю ДНК тест. И как только я его сделаю — у меня будет мотив.

— Приятно было пообщаться с вами, Макото-сан — встаю я со стула: — спасибо, что уделили мне свое время.

— Всегда пожалуйста, Кента-кун. Звони мне в любое время. Я буду ждать твоего звонка — она кладет на стол визитную карточку с номером телефона: — вдруг да тебе захочется поговорить по душам. Мне и правда было очень приятно.

— До свидания. — я кланяюсь и выхожу в дверь, думая о том, что сейчас у меня будет встреча с отцом Натсуми и может быть надо было остаться в комнате и настоять, чтобы меня в тюрьму увезли?

Глава 9

Вот и закончились спокойные деньки обычного школьника, вот куда я лез, спрашивается? Сидел бы на попе ровно, тоже мне Джугэ Лян, Спящий Дракон Кунмин в стране слепых выискался. Расслабился, уверился в своем интеллектуальном превосходстве, решил, что бога за бороду поймал, да вот только уровень у меня установлен по среднему окружению… а окружение у меня — подростки со своими драмами, немудрено тут начать думать о себе всякую чушь. Нос задирать и считать, что самый умный и больше всех надо. Вот накроет меня эта госпожа следователь из Токио с поличным, и все, пиши пропали мои дни Лета Юности в университете, веселые пьянки с девчонками на горячих источниках, пляжные эпизоды с разбиванием охлажденных арбузов на песке, караоке посиделки с клубом Экзорцизма… даже простые утренние радости вроде семейного завтрака с мамой и Хинатой.

Да, тут если резонансное преступление совершил, то Фемида может к тебе довольно-таки неприятной частью тела повернуться и даже повязку с глаз снять… присмотреться, так сказать. Тут у нас vox pópuli vox Déi, японская Фемида к общественному мнению чрезвычайно чутка, тут такого нет, что народ линчевать хочет и у дверей суда с факелами и вилами стоит, а судья за взяточку или по большому блату — плюет в лицо общественному мнению и выпускает преступника. Нет, тут все по-другому устроено и даже если повяжут меня и в тюрьму посадят, это все еще не смертный приговор (хотя и такой тут есть, я узнавал). Затянуть дело, прямо вот лет на десять — вполне реально, а за это время накал страстей спадет, о Резне в Сейтеки забудут… кто-то другой кому-нибудь особо красиво кишки выпустит, а про меня забудут. А там, глядишь, книжку напишу, в камере сидючи… хотя тюрьмы тут не сахар. Вот совсем не сахар. И у тюремщиков много возможностей сделать жизнь заключенного еще хуже.

Вот только попал сюда, и уже проблемы, думаю я, выходя из кабинета госпожи следователя. Ладно, черт с ним с этим насильником сестры Мико Танн, вроде чисто все сделал, плюс педагогическая часть в духе «смотри как надо, Шизука-тян», но куда я к Куме полез? С первого взгляда идея была хорошая, вошел и вышел, несколько выстрелов из пистолета, тут же исчез, растворился в тумане, и не было тут никого, ага. Но… интуиция же! Просто вот кричала на ухо — не ходи! Обожди! Как всегда — не послушался интуиции, доверился голосу рацио и логики, плюс немного паники — сейчас прямо надо, никто не ждет, самый подходящий момент… и, еще конечно, Темный, которому жрать хотелось.

Нет, кабы не резня во внутреннем дворике, не их распри между группировками внутри семьи — так все бы тихо и прошло. Несколько трупов… а то может и повезло бы мне только Кумой и его замом отделаться… пока Сора там спектакль у ворот разыгрывала. Но, конечно, сработал закон Мерфи и все пошло наперекосяк. Как всегда, мать его. А потом — пришла беда, отворяй ворота, Бьянка с ее схематозами, удавить бы ее, да рука не поднимается… вот был бы мужик на ее месте — точно удавил бы. И в залив с бетонными башмаками, тем более от Логова там недалеко… эх…

Неприятное сосущее чувство в груди. Вроде бы давно я свои страхи проработал, но… каждый раз все приходится делать заново. Как говорил мой тренер — герой от труса отличается не отсутствием страха, а тем, как он с ним справляется. И герой и трус — каждый испытывается страх. Просто один — умеет преодолеть его. А второй — нет. Потому я закрываю глаза и выдыхаю воздух полностью, сжимая диафрагму. Прикусываю кончик языка и давлю остатки воздуха из легких. Физиологическое упражнение, помогает убрать симптомы страха. А теперь — успокоится. Завтра — нет. Есть только здесь и сейчас. Интересно то, что смерти во время боя я не боюсь… но вот перспектива попасться и сесть в тюрьму меня пугает. Почему? Да, конечно, лучше ужасный конец, чем ужас без конца, это ясно. Но не в этом дело. Вернее — не только в этом. Меня почему-то пугает то, что я на самом деле — идиот. Что меня можно вот так легко расколоть, провести, надуть, раскрыть… что я вот тут пыжился, пыжился, построения свои мысленные как карточные домики выстраивал… а что толку? Достаточно появился просто умному человеку, и он… как там Страшный Ужасный Волк в сказке про Трех Поросят Прорабов — просто подул и все мои карты в стороны разлетелись. Потому что я привык идентифицировать себя как спокойного, повидавшего виды и мудрого человека. А по факту — мелкий хулиган. И это стыдно.

Так, успокоиться. Никого еще не поймали, а внутренний мандраж ничего не изменит. Поймают — так поймают, посадят — так посадят, в тюрьме тоже люди сидят, вон, якузда пять лет «командировки» в места не столь отдалённые за здрасьте сидят и ничего. Даже если поймают — в суде поборемся, затянем, обжалуем, интерпретируем… а вот паника никогда ни к чему хорошему не приводила. Будем тонуть в установленном порядке, согласно процедуре, царапаясь за каждый дюйм. Тем более, что пока госпожа следователь меня «на понт» брала, нету у нее ничего. Тест ДНК не покажет ничего, ну не может же Кума быть моим биологическим отцом⁈ Я свою маму знаю, она на Куму и в юности бы не посмотрела, а уж тем более потом… хотя вроде бурная у нее юность была, но она ж меня в браке зачала, замужем за отцом, все чики-пики. Единственно… надо бы спросить у Бьянки, что именно она имела в виду, когда говорила что «у меня и тест ДНК есть»… в смысле — у нее образец ДНК Кумы есть? Или?

— … не слышишь? — раздается голос и я наконец вижу спрашивающего меня человека в костюме. Да, тут мундиров не носят, людей не пугают, но от этого не лучше. Отнюдь. Главное Полицейское Управление тут — что-то вроде ФБР в США или там Следственного Комитета в России — надведомственный монстр с большими полномочиями, выходящими за границы префектур и муниципалитетов. И форму в ГПУ не носят, все тут в костюмах, как госпожа следователь, простые офисные костюмы… разве что у некоторых кобура под ним топорщится.

— Извините — говорю я: — прослушал. Что…

— Я говорю Тамаки-сенсей сказал, чтобы ты к нему зашел сразу как только выйдешь — терпеливо повторяет молодой человек в белой рубашке и черных брюках, на шее у него — синяя такая полоска с бейджиком, болтающимся на уровне груди. На бейджике — его фото, фамилия, имя, что-то еще.

— Конечно — послушно киваю я. Как будто у меня есть выбор, ага, «Зайди к Тамаки-сенсею». Мы находимся в центральном департаменте полиции города, в его закрытой части, начиная от третьего этажа, чтобы просто находится здесь — надо личность установить, да два поста охраны с металлодетекторами пройти. В обратную сторону — такая же ерунда. И передвигаться по коридорам здесь я могу только с сопровождающим… во избежание травм на производстве, надо полагать. Сюда меня доставили под охраной и только этот факт помешал отцу Соры-тян вдумчиво поговорить со мной насчет его дочери. Думаю, если бы не это, то на выходе из кабинета я бы увидел его, терпеливо ждущего меня на стульчике в коридоре. А вот отцу Натсуми не надо прикладывать таких усилий — он просто ждет меня у себя в кабинете, и тот факт, что кабинет этот находится в закрытой части департамента, а также то, что мой сопровождающий называет его Тамаки-сенпай — о многом говорит. Например, о том, что шансов избежать этой встречи у меня нет. Так что я вздыхаю и иду вслед за моим сопровождающим, который ведет меня к лифту, мы ждем, пока двери откроются, входим внутрь и он нажимает на кнопку. Кабина лифта трогается вверх. Чем выше офис или кабинет — тем выше и социальный статус, тут так все устроено. А мой сопровождающий нажал на самый верхний…

Вот, кстати и разгадка того, откуда у нас Натсуми-тян такая информированная. Держу пари у нее домашний компьютер в спальне у отца наверняка тоже доступ ко всем базам данных в стране имеет… и даже наверное запрос оттуда послать можно, минуя официальные инстанции. По идее — должна быть бумага с печатями и почтовая либо курьерская доставка, но ведь я знаю как все происходит на самом деле… сперва обычное сообщение через электронную почту, без протокола. А уже если сведения подтверждаются — можно и официальный запрос направить. Кабинка лифта вздрагивает и останавливается. Динь-дон — звучит колокольчик оповещения о прибытии на нужный этаж. Открываются двери.

— Прошу — говорит мой сопровождающий и делает жест рукой — мол, проходи уже. Я выхожу. Он — за мной. Странно, обычно он впереди держался, чтобы показывать путь, а тут…

— Сюда, пожалуйста. — снова показывает рукой он. Здесь в длинном коридоре — всего три двери. Мне указано на правую. Я прохожу к ней. На двери табличка с надписью «ПРИЕМНАЯ», чуть ниже, иероглифы поменьше извещают о том, что это приемная Тамаки Горо, руководителя отдела по связям с общественностью филиала главного полицейского управления в Сейтеки. Проникаюсь важностью момента… впрочем вру. К этому моменту я уже слишком устал от общения с госпожой следователем и утренними событиями, чтобы проникаться. Просто толкаю дверь и вхожу. Большой и светлый кабинет… нет именно приемная, тут стоят несколько кресел для ожидания, большой стол, уставленный растениями в горшках с широкими зелеными листьями. За листьями — виднеется девушка в белой блузке, которая яростно набирает что-то на клавиатуре. Она мельком оглядывает меня и отрывается от своего занятия. Отодвигается от стола (кресло на колесиках, с высокой спинкой, кожаное, дорогое) и встает. Кланяется. С ее шеи свисает вниз бейджик с фамилией, фотографией и должностью.

— Тамаки-сенсей ждет вас — говорит она: — проходите, пожалуйста, Такахаси-кун.

— Спасибо — отвечаю я, она тем временем — делает два быстрых, легких шага и открывает дверь передо мной. Вздыхаю. Аве Цезарь, идущие на смерть приветствуют тебя. Сейчас у меня будет нелегкий разговор с отцом моей одноклассницы, которую я голой видел. Конечно, никакого разврата с Натсуми-тян у меня не было, но не сказать, что благодаря моим усилиям по сохранению ее девственности. Я бы как раз наоборот — приложил усилия в обратном направлении, хорошо, что Натсуми у нас такая высокоморальная… то есть плохо, конечно, но в данном конкретном случае — хорошо. С другой стороны ее отец ни черта мне не поверит, особенно если учесть, что в момент его прибытия у нас в цеху на кресле голая Бьянка сидела, а этой неуемной Юрико именно в этот момент вздумалось «потрогать» ее за грудь. С другой стороны, хорошо, что ночью ее папа не ворвался, в момент «наказания» Бьянки… там и Шизука участие принимала и даже Киоко… правда на правах «стой тут и ничего не трогай», но все же… надо все-таки ворота починить и ров вокруг вырыть и крокодилов пустить. А что? Вот в тот раз покупала же себе Бьянка крокодила, слышал я такое.

Я вхожу в кабинет. Кабинет огромный, окна во всю стену, но не это притягивает мой взгляд, не большие панорамные окна или какая-то картина на стене, не шкафы, набитые книгами, не большой глобус на столе. Нет. Мой взгляд притягивает к себе сидящий за этим столом мужчина. Горо Тамаки. Человек, которому Натсуми-тян сказала «ну, папа!» с четко улавливаемой интонацией избалованной дочурки.

Человек, который — большая шишка в ГПУ, у которого достаточно полномочий даже в Токио — сама следователь из столицы назвала его «сенпай». Но в первую очередь этот человек — отец своей дочери… его умирающей дочурки. А кто я такой? Если на его взгляд я тот, кто отравляет последние годы жизни его дочери… то все может кончится весьма печально. Интересно, он меня прямо тут грохнет или в лес вывезет? Нет, что за чушь в голове лезет, если бы я был на его месте — что бы я сделал? Я бы подождал. Сегодня — поговорил бы, прощупал почву… и подождал. А потом несчастный случай… вот шел человек по улице, никого не трогал, а вдруг решил ножичек из кармана вынуть, лезвие проверить. И упал. Поскользнулся наверное… да так неловко, что прямо на ножичек… и откачать то некому. И главное — раз десять подряд, живого места на себе не оставил, какое жестокое самоубийство… так что все хорошо. Никто не собирается тебя тут убивать… пока. Может быть потом, но пока — просто поговорим. Хотя… наверное это страшнее.

— Здравствуйте, Тамаки-сан. — говорю я, кланяясь: — вы просили зайти к вам.

— … проходи… — говорит мужчина за столом, не поднимая на меня глаз. Я прохожу. Дверь за мной закрывается, и я слышу сухой, металлический щелчок замка. Все. Теперь мы наедине. Поневоле сглатываю слюну. Стою прямо, как школьник на линейке. Мужчина играет желваками на скулах и откидывается в кресле. Смотрит на меня. Наступает такая тишина, что кажется — урони сейчас на пол канцелярскую скрепку и будет слышно. Тик-так. Тик-так. Я слышу, как работают часы на стене. Мне неудобно, хотя ничего плохого я не сделал. Натсуми — самодостаточная и яркая, в состоянии постоять за себя и на все имеет свое мнение. Так что ни о каком «плохом влиянии» на нее и речи не идет, она сама на кого хочешь повлияет. Тем не менее давление «яки», желания убивать, на квадратный метр площади в этом конкретном помещении сейчас выше, чем во всем здании… а может городе. Или стране. Желание убивать молокососов, которые не знают своего места и смеют лапать его дочь — можно нарезать кубиками и паковать в картонные коробки, чтобы поставлять в войска специального назначения… что они там на завтрак едят, пусть принимают с утра и на ночь. Будут самые безжалостные сукины дети на свете, да.

— Я хочу чтобы ты понял меня правильно, Такахаси-кун… — наконец прерывает молчание Тамаки Горо-сан и его слова тяжелыми глыбами прижимают меня к полу: — у меня есть причины заботится о здоровье и благополучии Натсуми. Она всегда была достаточно безрассудна… и я порой потакал этому. Я слишком избаловал ее. И это достаточно эгоистично. — он встает из-за своего стола, и я снова вижу, что отец Натсуми — высокий, очень высокий для японца. Но это общее впечатление скрадывается, потому что он не только высокий, он — здоровенный. Замечали наверное, что если человек худой и высохший, то он кажется выше? Вот тут обратный эффект, издалека он выглядит не таким большим, но вот вблизи… я гадаю, кто бы вышел победителем из рукопашной схватки двух титанов — Кумы и отца Натсуми. Жаль, теперь это больше теоретический вопрос… и о чем я только думаю прямо сейчас…

— Моя дочь… — говорит он, словно ворочая каменные жернова, растирая в муку свою «яки»: — она может быть… всякой. Я не прошу тебя, Такахаси-кун понимать, что с ней. Я просто хочу, чтобы ты знал — если ты когда-нибудь сделаешь ей больно. Если хоть один волосок упадет с ее головы… еще раз… я лично вырву у тебя ноги и затолкаю их тебе в задницу. Ты меня понял? — слова Тамаки-сана бьют в голову, словно удары молота по наковальне. Понял ли я? Да я так понял, что как говаривал Гекельберри Финн — «я бы ее услышал, даже если бы он шептала про себя, а не кричала так, и встал бы, и послушался, даже если бы лежал мертвый.»

— Я понял вас, Тамаки-сан — отвечаю я, чувствуя, как пересохшая глотка слипается при каждом слове: — я вас понял.

— … хорошо. — роняет он наконец, продолжая сверлить меня взглядом: — это хорошо.

— У меня не было намерения причинить вред вашей дочери, Тамаки-сан — говорю я, пытаясь выправить разговор: — и я понимаю всю тяжесть ответственности…

— С этим у вас беда — Тамаки-сан берет себя в руки и делает шаг назад. Уверен, что ему очень хотелось сейчас взять меня за грудки и потрясти как следует.

— Ваши намерения никого не интересуют — продолжает он, садясь в кресло: — хотите вы хорошего, а вот выходит хреново. Двузначное число трупов в моем городе. Как еще не трехзначное. Ты понимаешь, что ваша игра в мстителей вышла из-под контроля?

— Прошу прощения? — моргаю я.

— Мои старшие дети не живут со мной вот уже пять лет. Мама у Натсуми умерла. Мы с дочерью живем вместе… она единственный человек в моем доме. Как ты думаешь, я мог не заметить, чем именно она занимается? — отвечает он и морщится. Потирает виски указательным пальцем: — поначалу я закрывал на это глаза. Нет, если бы она… если бы… — он замолкает. Я понимаю, о чем он хочет сказать. Натсуми больна. Смертельно больна. И то, за что обычная девочка выхватила бы ремня у строгого отца, то, за что она была бы наказана — ей сходит с рук. Просто потому, что это поддерживает в ней интерес к жизни и этого для Тамаки-сана было достаточно. Ну пользуется дочка его персональным компьютером и национальной базой данных… ну и пес с ним. Главное, что она — улыбается. Что у нее появляется цель в жизни. Все остальное неважно… ей не так много осталось, чтобы… чтобы боятся любых последствий.

— Сперва я думал, что это не выйдет за рамки обычных увлечений. Ну… Клуб Детективов в школе, например. Или игра в Нэнси Дрю. — говорит Тамаки-сан: — я здорово недооценил вас. Ее. Тебя. Всю вашу компанию. Я… рад, что у моей дочери есть друзья, пусть даже такие. Ей нужны друзья. Ей… — он стискивает зубы и отводит глаза. Молчит.

Я молчу в ответ. Что тут скажешь. Нам всем чертовски будет не хватать ее. Если бы можно было что-то сделать… Бьянка обещала, что постарается, но обещать ничего не может. Это же не зарин синтезировать на коленке, это смертельное заболевание, над этим все человечество бьется, и не такие гении пытаются эту стенку проломить. А она у нас еще и своими схемами по превращению моей жизни в дешевый комикс про суперзлодеев занята половину времени, когда не спит и ерундой не мается.

— И ты ей нужен — наконец говорит он: — ты мне не нравишься, Такахаси Кента-кун. Ты слишком много о себе возомнил, такие как ты быстро и высоко взлетают и так же быстро — падают и очень больно разбиваются о реальность. А мне бы не хотелось, чтобы моя дочка это видела… Ты — выскочка и дешевка. И если бы у нее было время… я бы выкинул тебя из ее жизни быстрей, чем ты произнес бы «мамочка». Но… у нее нет этого времени. Так что у тебя не так много опций, Такахаси-кун. Ты будешь делать так, чтобы моя дочка была счастливой, даже если тебе придется для этого стоять на одной руке, жонглируя зажжёнными факелами. И не дай бог тебе ее обидеть. По-настоящему. Я приложу все свои усилия и задействую все свои связи… но прежде всего я вырву тебе кадык и затолкаю тебе же в пасть, чтобы ты поперхнулся своим лживым языком манипулятора… ты еще следишь за моей мыслью, Такахаси-кун?

— Да, Тамаки-сан.

— Это хорошо. Мне плевать что вы там делаете, до тех пор, пока она возвращается домой счастливая — делайте что хотите. Но не смей разбивать ей сердце! У тебя достаточно… объектов для симпатии вокруг. Не смей думать, что моя дочь — одна из них. Даже в мыслях такого не допускай. Ясно?

— Да. Тамаки-сан.

— Хорошо. Твоя чертова задача — прожить несколько лет обычной школьной жизнью. Со всеми этими вашими фестивалями… поездками на пляж, свиданиями под луной и прочим. Оставить ей воспоминания не о том, как грязна и отвратительна бывает жизнь. Я… я прошу тебя, Такахаси-кун. Она и так… — он замолкает и стискивает зубы. Отворачивается.

— Да. Тамаки-сан. — повторяю я. Я не боюсь Тамаки-сана. Я боюсь стать сволочью. Забыть о том, что вокруг меня — тоже люди. О том, что за всей это внешней бравадой «умирающей девочки» находится настоящая Натсуми, которой очень страшно умирать. И при мысли что каждый рассвет и закат — может быть для нее последним, что она никогда не будет нянчить своих детей, что никогда не будет стоять на свадьбе своего сына, что не будет собираться на десятилетие выпуска из школы, что никогда… что много, очень много «никогда» — у нее рвется сердце. Но она каждый раз преодолевает себя, не позволяя нам жалеть ее. Не давая этому давить на нас.

Что там гнев Тамаки-сана. Как говорил Макферсон — в полях войны, среди мечей — видал я смерть не раз, но не дрожал я перед ней, не дрогну и сейчас… меня гораздо больше пугают слезы Натсуми-тян, мужественной девочки, которая так хочет жить.

— Да, Тамаки-сан — повторяю я. Я не знаю других слов. Я не знаю, как сказать то, что я чувствую. Что я беру на себя эту ответственность и я не знаю как у меня получится сделать остаток жизни Натсуми-тян лучше и счастливей, но я буду стараться. И… у меня еще много ответственности, очень много. Перед другими людьми, перед семьей, перед друзьями, перед Бьянкой, Косум, Юрико, Сорой… но ведь никто и не обещал, что будет легко, да? Я стискиваю зубы и кланяюсь. Глубоко кланяюсь, так, чтобы не дать понять большому начальнику, грозному боссу Главного Полицейского Управления в городе Сейтеки — что я вижу как покраснели и увлажнились его глаза, когда он говорил о своей дочери. У каждого из нас есть слабость… но такие слабости и делают нас сильными.

— Я найду тебя. Надо будет — из-под земли выкопаю. — говорит Тамаки Горо-сан: — помни об этом.

— Да, Тамаки-сан — отвечаю я. Я понимаю, что ему этот разговор был важней чем мне. И когда он поднимает свои покрасневшие глаза — я не отвожу взгляд, встречаю его со всей твердостью, какая у меня еще осталась. Мы смотрим друг другу в глаза, и я вижу, как что-то меняется в нем.

— Хорошо — наконец говорит он: — Макото-тян… она была моей кохай в Токио. Будь с ней осторожен. Ты мне не нравишься, но На-тян будет расстроена, если тебя вздернут. Все. Ступай.

— Да, Тамаки-сан. — я кланяюсь и выхожу из кабинета. Ловлю на себе сочувствующий взгляд от секретарши. Неужели я так плохо выгляжу? И… ждет ли меня папа Соры-тян внизу, на выходе из здания?

Глава 10

Что делает подросток, которому сказали «ни в коем случае не…» и далее по списку — не кури, не пей, не целуйся взасос с девушкой из соседнего подъезда, не прогуливай уроки и вынь руки из карманов? Конечно же сразу делает все наоборот. Из чувства противоречия, вот. Сам с усами и все такое.

Потому прямо сейчас я стою, сложив руки на груди и созерцаю обнаженную Натсуми, которая лежит на столе передо мной.

— У тебя хорошая фигура — говорю я: — просто великолепно.

— Это пока — отвечает она: — заболевание прогрессирует. Я, может потому и хочу вот тут голая лежать, что пока еще привлекательна. Ой! Щекотно!

— Лежи смирно — хлопает ее по животу Бьянка, и продолжает осматривать кожу на ее ногах: — я не настаивала, чтобы ты все с себя сняла. Мне достаточно открытых участков тела, но раз уж разделась, дай я тебя осмотрю как следует.

— И… хорошо. Просто мне доставляет удовольствие дразнить Кенту… хотя надо сказать, что ты здорово мешаешь мне это делать, Бьянка-сан. Потому что две голых девушки — это перебор. А у тебя халата нет? Был же тут где-то…

— Халат у меня есть, но одеваться мне запрещено. — отвечает Бьянка: — пока не осознаю. То есть во внешний мир я могу одеться, а в «Логове» я хожу так. Потому что мой puddin' таким образом напоминает мне о моей вине, а также чуть-чуть унижает меня по сравнению с другими, демонстрируя мой пониженный социальный статус. Прикладная психология так сказать. Мне нравится. Обожаю чувствовать себя немного… под давлением.

— Это нечестно — грустит Натсуми: — в кои-то веки лежишь перед парнем голой, а тут такая конкуренция. У тебя слишком красивая и большая грудь, Бьянка-сан. Дашь потрогать?

— Конечно. Как только все закончу. Ноги раздвинь.

— А… это обязательно? — Натсуми легко поднимает ноги в коленях и раздвигает их в стороны. Довольно непристойная позиция, я согласен.

— Ты сама сказала, что не имеешь ничего против осмотра и присутствия Кенты — указывает Бьянка: — стесняешься?

— Я могу выйти — говорю я: — если мешаю. Пойду… почитаю чего-нибудь там.

— Нет, нет, оставайся. Я действительно не имею ничего против. Даже как-то… волнительно. Времени стесняться у меня нет, есть время получить все необходимые острые ощущения, пока мое тело вызывает желание, а не жалость. Так что смотри внимательно, Кента-кун, смотри и запоминай. — говорит Натсуми и ее щеки слегка розовеют, а дыхание учащается.

— Если ты настаиваешь, то я обязательно запомню каждый изгиб твоего тела — отвечаю я, наблюдая как Бьянка наклоняется между раздвинутых ног Натсуми. Две обнаженные девушки, одна из них между ног у другой… именно так и проводится медицинский осмотр, верно?

— Хм. — говорит Кексик и задумчиво опирает свой подбородок на ладонь, глядя на открывающуюся перед ней картину: — патологий нет. Кожа чистая, гладкая. Слизистые тоже без изменений. Только вот… как ты себя чувствуешь?

— Н-нормально — отвечает Натсуми и прикусывает губу: — нормально… да.

— Вот как. — задумывается Кексик, оставаясь все в той же позиции офисного клерка, который выпал из реальности за своим столом. Если бы она была одета в одежду офисной леди, с этими юбками-карандашами, черными туфлями на низком каблуке и белой блузке с бейджиком… или хотя бы просто — одета… то эта позиция не вызывала бы вопросов. Но прямо сейчас это выглядело несколько странно.

— У меня что-то не так между ног? — спрашивает Натсуми поднимая голову: — проблемы с моей писей?

— Это называется вагина и проблем с ней нет. По крайней мере с первого взгляда. Но кое-что все же вызывает вопросы — кивает мой Кексик: — определенно. Дорогой, можешь подойти ко мне?

— Если На-тян не возражает, то подойду. — отвечаю я. Все-таки одно дело — стоять неподалеку с голой девушкой и совершенно другое — пялится на нее с такого близкого расстояния, да еще и находясь между ее раздвинутых ножек. Тут нужно уточнять уровень доступа.

— На-тян не возражает — отмахивается рукой Кексик: — иди как сюда.

— … — молчит Натсуми. Ее щеки окончательно розовеют, она закрывает глаза и прикусывает нижнюю губу своими белоснежными зубами. И почему в такой момент я замечаю ее зубы? Подсознательное? Что — укусит?

— Ох… — говорю я: — ну… ладно. Если так надо. — я встаю рядом с Бьянкой. Прямо сейчас мы с ней находимся между ног у APEX PREDATOR… совершенного социального хищника моей бывшей школы… и на ней нет ни нитки одежды. Ее ноги согнуты, колени подняты, разведены в стороны, так лежат на гинекологическом кресле… чувствую себя немного неловко. Да, я много раз бывал у девушек между ног, но чтобы вот так… как-то по-медицински… такого не было.

— Смотри — Бьянка, которая прямо сейчас ни черта не Кексик а вовсе даже доктор Квинзель, только голая и без очков на переносице — указывает мне куда смотреть. Я смотрю.

— Как тебе? — спрашивает она и кладет два пальца на внутреннюю поверхность бедра Натсуми. Раздается странный звук. Как будто кто-то надавил на футбольный мяч с пробитым ниппелем и тот не то пискнул, не то взвизгнул… или словно маленькая зверушка голос подала. Неужели Натсуми умеет издавать такие звуки? Впрочем, не об этом сейчас думать надо. Доктор Фрэнсис Квинзель смотрит на меня строгим взглядом, и я опускаю свой взгляд на предмет дискуссии. Предмет дискуссии вполне себе. То есть я решительно не понимаю людей, которым нравиться вся это эротика крупным планом, прямо вот с мощным зумом на гениталии, нет у меня такого фетиша, но в целом вид очень даже приличный. Или скорее неприличный, но притягивающий. Можно посмотреть, да. Возможно не следует приглашать своих родителей на такие экскурсии в выходные, но самому полюбоваться такими видами — очень даже познавательно. Чувствую, как что-то внутри начинает просыпаться, требуя отодвинуть Бьянку в сторону и изучить предмет дискуссии более вдумчиво. С полным погружением, так сказать. Беру себя в руки и… надо же экспертное мнение выдать, вот.

— Очень даже хорошо. Отлично то есть. Просто прекрасно. У тебя замечательная… все там замечательно, На-тян. — говорю я. Бьянка хмыкает. Качает головой, так, как она обычно качает, если хочет сказать «я окружена идиотами».

— Ши-тян! — повышает голос она: — подойди-ка сюда!

— Сейчас! — раздается голос Шизуки: — я вазу на место поставлю! — раздаются легки шаги, открывается дверь и она появляется в комнате для осмотра: — Ой! Я… мне потом зайти?

— Иди сюда — манит ее Бьянка: — чего в дверях встала?

— У вам там моя одноклассница лежит. — отвечает Шизука: — совсем голая.

— В этом и смысл. Иди сюда, посмотри. Вот сюда иди.

— А… ну хорошо. — Шизука подходит к нам и между ног у Натсуми становится тесновато.

— Смотри. Смотри внимательно. Что ты видишь? — спрашивает у нее Бьянка, опираясь на поднятое бедро Натсуми и положив руку ей на низ живота.

— Вижу Натсуми-сан. Большие половые губы Натсуми-сан… вот эта складочка. А еще ноги. — моргает Шизука: — а мы сейчас Натсуми-сан наказывать будем, да? За то, что она над Кентой в школе издевалась? Мне сходить переодеться? У меня новые зажимы для сосков появились… Наоми нравятся.

— Вот! — поднимает палец вверх Бьянка: — есть человек, который прямо говорит что видит. Шизука, не отвлекайся! А… теперь что видишь?

— Ээ… малые половые губы? Когда вы так раздвигаете и… аааа! Вижу. Я поняла… — кивает Шизука. Натсуми снова издает тот самый звук, не то писк, не то, что еще. Она раскраснелась, у нее учащенное дыхание, волосы разметались по столу.

— Что ты поняла? — спрашивает Бьянка: — ну-ка говори.

— Не могу. — качает головой Шизука: — если сама На-тян не скажет.

— Молодец — хлопает ее по плечу Бьянка: — растешь над собой. Уже межличностные аспекты социального взаимодействия так легко разрешаешь.

— А то. Я много книг по приемлемому поведению в обществе прочитала — кивает Шизука: — все равно не понимаю больше половины, но мне кажется, что такие вот сведения — это как раз называется тайна частной жизни. Вообще половое поведение у приматов табуировано — так Мастер Кента говорит, когда зажимы мне на грудь вешает…

— Видимо я тут один, кто не понимает, о чем речь — говорю я: — что тут не так?

— Вот. — Бьянка протягивает мне мощную лупу: — тебе нужно взглянуть внимательнее? На-тян, Кента сейчас внутрь тебя с увеличительным стеклом будет смотреть!

— …. ииить! — снова высокий звук, который Натсуми-тян не должна издавать. Не в этой вселенной. Она стесняется? Нет же, сама разделась, сама легла, сама ноги раздвинула, попросила меня не уходить… она же не привязана к столу в конце концов. В любой момент может встать, прикрыться, полотенце вон накинуть, нас всех извращенцами обозвать, мол под предлогом медицинского осмотра раздели и пялятся все втроем. Но нет, она лежит смирно, только покраснела вот и звуки какие-то издает.

— Так и не понял… смотри. — Бьянка прикасается к Натсуми и… вводит два пальца внутрь, неглубоко, буквально на два сантиметра.

— Это обязательно⁈ — вырывается у меня, но Натсуми — молчит, прикусывает губу и молчит. Дышит. Ее грудь вздымается вверх, словно у рыбы, выброшенной на берег. Хм… а как ведут себя на суше киты-убийцы?

Бьянка же извлекает свои пальцы из нее, смотрит на меня, тремя пальцами руки делает жест, словно итальянский шеф-повар, когда говорит о своей любимой пасте — «Белиссимо»! Проще говоря — складывает пальцы в щепоть а потом — медленно разводит в стороны. Между указательным и большим пальцами в воздухе повисает прозрачная нить. Я — молчу. До меня доходит. Правда каким образом это связано с лечением…

— На-тян, ты — эксгибиционистка. — заключает Бьянка, растягивая прозрачную нить, снова смыкая пальцы и снова разводя их в стороны.

— Вот и нет! — открывает глаза Натсуми, ан ее щеках цветут алые пятна и она тяжело дышит.

— Вот и да. — парирует Бьянка: — ей просто нравится когда на нее смотрят. Это ее заводит. Поэтому она так легко раздевается. Это ей в кайф… но она же приличная девочка и ей нужен предлог. Я не случайно вот сюда вас двоих загнала и даже увеличительное стекло тебе предложила. Ты просто подумай, На-тян, прямо сейчас у тебя между ног — три человека, а ты лежишь перед ними, совершенно голая, беспомощная… их похотливые взгляды скользят по твоим самым сокровенным местам… что бы подумали твои одноклассники, если бы они увидели тебя такую? Что бы подумали твои родители? Все вокруг? Тебе хочется, чтобы они все увидели тебя такой, какая ты есть? Такой, в непристойной позе, с разведенными в стороны ногами, с людьми, которые вплотную рассматривают твое тело, так, словно ты — просто дешевая игрушка на витрине магазина, которую каждый может купить и разглядывать и…

— Ооох! Н-не надо больше! — вдруг вскрикивает Натсуми и ее тело схватывает судорога, она выгибается дугой и будь я электрик и не знай ничего про внешнее проявление этого явления — я бы поискал на ней провод под напряжением, чтобы отбросить в сторону. Но я не электрик и я понимаю что сейчас происходит.

— Ногу держи! — командует Бьянка: — она сейчас ударится! Или со стола упадет! — я хватаю ногу Натсуми, Бьянка наваливается на вторую и мы не даем девушке повредить себе или упасть вниз, пока она бьется в судорогах.

— Боже! Аматэрасу! — стискивает зубы Натсуми: — Мать! Ааа…. — она наконец затихает и расслабляется. Наступает неловкая тишина. Я осторожно отпускаю ногу Натсуми-тян, отмечая что на ней остались отпечатки от моих рук, выгибало ее неслабо так.

— Повезло некоторым. — замечает Бьянка, делая шаг назад и смотря на вздымающуюся грудь Натсуми: — просто от слов. От каких-то своих фантазий. Вот она — сила воображения.

— Натсуми-сан всегда такая была. Что придумает — то и сбудется — замечает Шизука: — мне ей руки отпускать?

— Отпускай — командует Бьянка: — все равно она уже… лежит тут под нашими похотливыми взглядами, открывая сокровенную тайну… она же только что кончила прямо у нас на глазах и… навались!

— Ооо! Нет! Аматэрасу! — Натсуми снова стягивает пароксизм страсти и она бьется, словно рыба на песке, открывает рот и выдавливает из себя какие-то ругательства, мы придерживаем ее, Бьянка шипит что надо было бы ее связать, что она так себе затылок сейчас разобьет и что «подложи ей там что-нибудь»! Я держу Натсуми, но в ней прямо сейчас — сила былинных богатырей, она рвется и выгибается, ее мышцы и сухожилия режут мои ладони, словно стальные тросы. Наконец она затихает.

— Ого — позволяю себе отступить в сторону, придерживая ногу: — я такое только в фильмах видел. Не думал, что такое вообще возможно.

— Есть многое на свете, друг Горацио — отвечает мне Бьянка, утирая пот со лба: — что и не снилось нашим мудрецам, например — множественный оргазм… о… третья волна на подходе! Держитесь!

— Полундра! — кричу я в ответ хватая ногу Натсуми, упираясь в пол и чувствуя себя моряком на утлом суденышке в яростный шторм: — все по местам!

— Ай-ай, капитан! — отзывается Шизука и мы снова выдерживаем напор стихии… вот и соленые брызги в лицо… точно девятый вал с картин Айвазовского!

— Держитесь! — кричит Бьянка, отворачивая лицо от брызг: — не отпускайте ее!

— Дерьмо! Аматэрасу! Оооо!

Мы с Бьянкой сидим на полу, опираясь спиной на основание стола. Мне чертовски хочется закурить. Словно читая мои мысли рядом со мной садится Шизука и протягивает мне пачку сигарет и зажигалку. В ответ на мой молчаливый вопрос — она просто пожимает плечами. Да, уж, права Бьянка, растет Шизука, она вообще неглупая девочка всегда была, только тараканы ее сдерживали в развитии, а сейчас у нее нет всей этой внутренней борьбы, растет над собой. Я беру сигарету из пачки «Лаки Страйк» и проворачиваю колесико дешевой пластиковой зажигалки. Выпускаю дым вверх. Шизука протягивает пачку Бьянке и та мотает головой. Шизука снова опускается на пол рядом со мной.

— Как она там? — спрашиваю я Шизуку. Та пожимает плечами.

— Спит. — говорит она: — как убитая.

Мы молчим. Я смотрю вверх, в потолок. Интересно, а можно получить постравматический синдром от оргазма? И как это лечится? Конечно, теперь-то понятно, почему Натсуми так легко с себя все сбросила в тот раз в классе. И почему так раздосадована была появлением Мидори-сан. И вообще многое с ней понятно. Эта болезненная страсть всегда быть на виду, всегда быть лучше всех… и ее отношение к собственной смерти… кстати! Хорошо, конечно, что мы помогли Натсуми-тян так замечательно кончить… много раз. Но…

— Хотела бы я так кончать — говорит Бьянка, глядя вверх: — она же просто невероятна. Интересно бы ей в этот момент МРТ сделать. В следующий раз так и сделаем! Это же прорыв в науке получится, сразу энцефалограмму снимем и анализ крови на гормоны… сможем лечить людей с фригидностью. Знаешь сколько женщин страдают от невозможности испытать оргазм?

— Бьянка-сама у нас Робин Гуд — кивает Шизука: — отбирает оргазмы у тех, у кого они множественные и раздает тем, у кого нет.

— Натсуми-тян конечно поражает — говорю я: — но что ты скажешь о ее болезни.

— Нейрогенеративное аутоиммунное заболевание центральной нервной системы — отвечает Бьянка: — лечению не подлежит.

— Совсем? — спрашиваю я, чувствуя, как что-то обрывается в груди. Глупо, конечно, надеяться, что одна девушка, пусть и гениальная, пусть и невероятно умная — сможет сделать что-то там, где бьются лучшие умы человечества. Но надежда на Бьянку была последним рубежом, а человеку необходима надежда.

— Совсем — кивает Бьянка: — такое не вылечить. Никто не знает почему свои собственные клетки начинают воспринимать миелиновую оболочку нервов как вторжение, но раз уж это началось… рано или поздно все закончится смертью. Клетки атакуют оболочку, на нервных магистралях появляются рубцы… центральная нервная система человека — сложная и самонастраивающаяся структура, многое дублируется, что-то можно перенаправить… так что какое-то время это даже незаметно. Но потом… потом наступает критический, кумулятивный эффект. Накапливающиеся повреждения нервной системы начинают влиять на организм. Нарушаются функции. Сперва — движение. Потом — слепота. Снижение памяти, когнитивных функций. Здесь трудно прогнозировать, у каждого все происходит по своему… у кого-то отказывает тело, но он в состоянии мыслить. А у кого-то наоборот. Просто представь себе объем функций, которые исполняет центральная нервная система. А потом — в случайном порядке зачеркивай. Тут весь букет — от нарушения восприятия до разрушения личности.

— Твою же… — пораженно шепчу я.

— Да. Натсуми — умрет. Это неизбежно. — говорит Бьянка: — все что я могу сделать…

— Что?

— Я могу только облегчить этот процесс. Знаешь, мне отказали в регистрации препарата для паллиативной терапии раковых больных. Там слишком длительный процесс испытаний лекарства, а у меня денег тогда не было. — говорит Бьянка: — но я могу поднять свои старые записи и синтезировать некоторое количество. Это не вылечит ее, но поможет ей пройти этот путь без боли и улучшить качество жизни. Ах, да… еще не даст болезни развиваться некоторое время. Но в конце концов…

— Да, я знаю, она умрет.

— Да. К сожалению. Она интересная и… будет жаль. Но я ничего не могу с этим поделать. Даже с моим экспериментальным препаратом она не сможет протянуть больше семи…

— Месяцев?

— Семидесяти лет.

Глава 11

Наконец-то за все это время мне хорошо. Спокойно. Роберт Браунинг и институт НЕРВ правы в том, что God’s in his Heaven… all’s right with the world. Бог на небесах, все в порядке на земле. Чему быть, того не миновать и в бесконечной мудрости своей Он ведет нас всех по пути познания вселенной и самих себя. Если вы верите в Бога, например. Даже если не верите — есть случайности, которые выстраиваются словно жемчужины в ожерелье — слишком уж правильно и логично для того, чтобы быть просто случайностями. Как говорил старина Фрейд своей дочери про сон с бананом — понимаешь, доча, бывают и просто сны.

Вот мне например, опять какая-то чушь снилась, но как обычно — едва голову от подушки поднял, так и забыл. Пока я моргаю глазами — в голову загружается реальность. Кажется, что все, что произошло — не со мной. Как будто откроешь глаза и не было ничего — ни телевизионного шоу, ни Бьянки, ни Кумы и его Медвежьего Круга. Не было сектантов и якудза, не дымился раскаленным стволом пулемет в руках у Кексика, не стояла Сора-тян с окровавленным клинком, не было этого привычного спокойствия, отрешенности от своих чувств, когда каждое движение, каждый вздох — выверен и точен, когда все вокруг словно немного замедляется… не было лежащего на полу Кумы с растекающейся кровью и разбросанными деликатесами вокруг. Не было кабинета следователя по особо важным делам, не было ничего.

И поддаться этому чувству очень легко… потому что я сейчас сижу за своей партой в своей старой школе и передо мной на парту приземляется записка, на которой каллиграфическим почерком Наоми-тян выведено мое имя. Впереди, на втором ряду, у стенки — я вижу напряженную спину Томоко-чан, которая старается уловить каждое слово учителя. Урок уже заканчивается и скоро Наоми-тян вскочит на ноги и произнесет свое «Класс! Встать! Поклон!», учитель соберет свои вещи и поклонившись в ответ — выйдет. А ко мне обязательно подскочит Хироши, вот к бабке не ходи, начнет свои безумные проекты по захвату вселенной без привлечения внимания санитаров мне рекламировать. Да, конечно, приключение на пятнадцать минут, знаю, плавали.

Вздыхаю и ищу глазами Шизуку. Как обычно — не нахожу ее. Ходит ли она в школу? Наверняка ходит. И как она умудряется быть такой незаметной? Во времена Сэнгоку, времена воюющих провинций, за такую куноичи сам Ода Нобунага левую руку отдал бы. Может и в самом деле ее предки из Ига были?

— Класс! Встать! Поклон! — вскакивает на ноги Наоми-тян: — спасибо, что позаботились о нас, Фудзивара-сенсей!

— Мммгм — выдает Фудзивара-сенсей и сгребает журналы в кучу, запихивает их под мышку и обозначает наклон головы. Выходит в дверь, не встречаясь взглядом ни с кем из класса и все наконец начинают говорить разом, поднимается привычный гвалт. Кто-то обсуждает то, что «A-girls» снова стадион в Токио собрали и скоро в мировое турне отправятся, кто-то — что Томоя-чан из параллельного такую скандальную юбку носит и вообще говорят что с какими-то босодзоку встречается, ее на мотоцикле какой-то лысый тип подвозил. Кто-то сокрушается что следующим уроком будет математика, у кого-то брат перевелся в другую школу…

Обычная школьная трепотня. Все как всегда. Даже такой… информационный вакуум вокруг меня присутствует, совсем как в старые добрые времена. Вот только сейчас мои одноклассники скорее делают вид, что меня не замечают, а раньше — на самом деле не замечали. И…

— И что? Так и не откроешь? — присаживается на парту рядом Хироши и улыбается своей вечной улыбкой Ичимару Гина — от уха до уха, но зубов не видно. Аж глаза прищуриваются. Он кивает на записку у меня в руке.

— Обязательно открою. Задумался я что-то… — отвечаю я, убирая записку в карман. Глаз у Хироши — как у орла, увидеть, что написано он и с другого конца класса может, а у меня с Наоми секретная переписка, мне только господина Хироши там не хватало. Потом прочту.

— Низведу гордых и возведу смиренных — докладывает мне Хироши: — хотя я понимаю. Трудно устоять перед соблазнами и не задрать голову, когда так фартит. Раньше я бы сказал — где Наоми-тян и где Кента… а теперь как бы не наоборот. Сколько у тебя всего девушек? Сотня? Ходит тут по городу одна сплетня…

— Интересно — говорю я: — вот в классе почти никто со мной не общается, и только ты, Хироши… что с тобой не так?

— Да я всегда такой был — улыбается он: — всегда видел, что ты — необычен. Так и подумал, что вырастешь и потом меня с собой возьмешь к сияющим вершинам власти и больших денег. Ко всем этим твоим яхтам, полуголым моделям и кокаину.

— Ну конечно… — качаю я головой. Хироши врет. Не было в Кенте ничего особенного. Да и во мне нет. И что же подталкивало его общаться с одним из низшего сословья социального бульона нашего класса? Просто жалость? Только вот он в этом никогда не признается.

— Ты просто мягкий внутри — вздыхаю я: — корчишь из себя хладнокровного интригана и манипулятора, а сам добрый и мягонький как сливочное масло под солнышком.

— Однажды… — прищуривает глаза Хироши: — однажды я втерусь тебе в доверие и злоупотреблю им. И буду злобно хохотать.

— Конечно. Постараюсь не забыть. Чего тебе нужно было? — спрашиваю я у него. Перемена не вечная, а у меня в кармане записка от Натсуми, а мне еще надо будет до аппарата с газировкой сходить и…

— Вот. — он ставит на стол банку с газированным напитком. На банке нарисован персик и логотип «Колы Джап».

— Знаю, ты к ним не равнодушен — прищуривается он: — и я тебя понимаю. Тебе все парни в школе завидуют, столько голых девушек в одном месте собрать. И раздеть. То есть сперва собрать, а потом раздеть. Кстати, ты в курсе, что твои фанатские клубы — самораспустились?

— Sic transit gloria mundi… — пожимаю я плечами: — и так проходит слава земная. Изекиль, глава четырнадцать, стих пять.

— Не говорил такого Изекиль… — морщится Хироши: — если уж латынь собрался цитировать, хоть сперва поинтересуйся откуда цитата… это ж Фома Кемпийский.

— Ого. Не знал. Думал, что так Цезарь говорил — удивляюсь я. Хироши разводит руками в стороны.

— Если речь идет о теологии, то тут тебе со мной не тягаться. Это тебе не девушек раздевать и непотребные вещи творить.

— А с чего ты это мне напиток решил принести? Отравлено? — я беру банку и принюхиваюсь: — как отравил? Шприц и тонкая игла? — внимательно рассматриваю банку в поисках следа от укола, заделанного… например жевательной резинкой. Ничего нет.

— Обижаешь. Я же все время о тебе заботился — говорит Хироши: — слушай, тут дело есть… Томоя-чан из паралелли…

— Нет. — отвечаю я и отодвигаю банку с напитком: — нет.

— Да ты выслушай сперва!

— Что бы там ни было — нет. Ты меня, Хироши, еще с шоу прокатил как на велосипеде.

— Слушай, ну тут уж ты сам виноват, никто тебя не просил таланты свои показывать на всю страну — отвечает Хироши: — все, что тебе надо было сделать — вылететь при первом голосовании и все. Но нет, ты начал курсы по личностному росту через сексуальное домогательство вести. Это ты мне должен… ты условия не соблюдал, а туда же, Хироши виноват.

— Виноват — киваю я: — я в деталях не разбираюсь. Ложечки у меня нашлись, а осадочек остался. Невезучий ты Хироши-кун, вот как с тобой свяжешься, так потом то Сомчай поколотит, то вообще из пулемета обстреляют.

— А как это? — задается вопросом Хироши: — ну, когда из пулемета по тебе? Не то, чтобы прямо интересно было, но никто же у тебя не спрашивает, они тебя боятся.

— Как? Ну… неприятно. Вообще не люблю, когда в меня стреляют — сознаюсь я: — а чего это они меня боятся?

— Ну как… ты же воплощение неудачи. Взлета и падения. Сам подумай — всего пару месяцев назад ты сидел за этой самой партой и ничего особенного из себя не представлял. Потом вдруг раз — и за Томоко постоял и с Дзинтой подрался. Сама Натсуми-сан тобой заинтересовалась. Потом — на ТВ попал! И показал себя там неплохо. Потом вообще — с самой Бьянкой встречался! В Академию Белого Феникса перевелся! Выше только звезды! И… — он обозначает ладонью движение вниз, словно бы планируя.

— И? — переспрашиваю я.

— И все. Из Академии выперли. Бьянка улетела в Токио и везде пишут, что она к тебе охладела. Что она какую-то фармацевтическую компанию покупает и не до тебя ей. По телевизору тебя не показывают, судебная тяжба какая-то пошла между владельцами «Токийского Айдола». Натсуми-тян под домашним арестом, говорят из-за тебя. Понимаешь? Кто высоко взлетает — тот больно падает — Хироши продолжает улыбаться, качая головой и становясь похожей на фигурку нэцкэ, такие эвенки из моржовых бивней вырезают — такие же тонкие улыбки и узкие щелочки глаз.

— Ну… — говорю я: — таки и что? Бывает в жизни всякое.

— Э, нет. Простаки обыватели думают, что неудача штука заразная — улыбается Хироши: — вот чихнешь ты и бациллы неудачи перенесутся к ним. А у них не такая уж и крутая жизнь, им такой размер неудачи выхватить — так это сразу под автобус попасть. Не, они от тебя подальше будут держаться.

— А ты чего — не боишься? — спрашиваю я у Хироши. Умный он, жуть порой берет. Но сам же своим советам не следует ни черта. Еще один…

— А я знаю — пожимает он плечами: — я знаю, что тебе в департаменте сказали тише воды и ниже травы быть, пока «Резню в Сейтеки» расследуют. Все знают, просто они выводы неверные делают. Они думают, что это конец, а я думаю, что это только начало. И я не слепой и не глухой. Что Академия от тебя отказалась, это да. А вот остальное… часть твоего плана по «сижу тихо, никого не трогаю». Думаю, ты месяца на два действительно тихо сидеть будешь… школа, дом, клуб. Все как у нормальных людей.

— Вот и хорошо, что ты понимаешь — говорю я: — какая тогда Томоя-чан?

— Ээ… не скажи. Я в рамках деятельности «Клуба Экзорцистов», демона изгонять — улыбается Хироши: — и не говори мне, что это Наоми-сан решает. Кто у нас тут главный экзорцист? Мы же с тобой два сапога пара — не понятые другими и гонимые обществом…

— Ничего не обещаю — отвечаю я: — хорошо, взгляну, но ничего не обещаю.

— Вот и замечательно! — кивает Хироши и его улыбка начинает меня раздражать. Самую чуточку.

— Тогда на выходных с ней в кафе встретитесь и поговорите — заканчивает он фразу: — я ей телефончик твой дал. Все, побежал! — он спешно ретируется, а я встаю из-за парты и намереваюсь дойти до автомата с газировкой. Пить то, что принес Хироши… ну уж нет. В классе уже почти никого нет, все убежали на перемену, большая перемена, кто-то уже в столовой. Я выхожу в коридор, обмениваюсь кивками головы с какими-то девушками, они убегают и из-за спины раздается смех и взволнованные голоса. Спускаюсь по лестнице и выхожу во двор. Сегодня в городе зарядил дождь и я забираю из своего шкафчика зонтик. Раскрываю его и смело шагаю под струи. Заворачиваю за школу. Обычное место для тусовки тех, кто предпочитает бенто, принесенное из дома — пусто. Скамейки и трибуны стадиона — пусты. В ясные дни там сидят кучками девчонки и кормят друг друга своими бенто, так принято — удивлять друг дружку изысками домашней кухни. Говорят даже, что была одна из королев школы, которая заказывала бенто в дорогом ресторане, а потом — просто перекладывала в свою коробочку. Ну или там ценник убирала. И выдавала за свою стряпню, дабы свой социальный рейтинг в глазах одноклассников поднять. Вот интересно, Натсуми так делала? Весточек от нее с тех самых пор нету, после памятной Ночи Бесконечных Оргазмов — она куда-то потерялась. Я сам не пишу, чтобы не навязываться, раз не пишет, значит не хочет. Бьянка рванула в Токио, ей новая лаборатория нужна, прежнюю сектанты разгромили нахрен, да так удачно, что оборудование теперь только на слом, удивительно, но вот как раз всякие колбы-реторты уцелели, а сложное оборудование… все покалечено, начиная с центрифуги. Юрико с ней поехала, говорит нашла призвание и человека еще более долбанутого чем я и она сама вместе взятые. Она теперь за Бьянкой хвостиком ходит, прямо в глазах восхищение читается. Ролевая модель для нее — девушка, которая тоже должна была быть изгоем в глазах окружающих — сделала себя сама. С учетом все еще ведущегося следствия, а также неожиданно пристального внимания к моей персоне со стороны старого детектива (оказывается, Оя-сан — его дочка, с ума сойти. Мир тесен…) — я решил и вправду на дно залечь. А то тут ко мне с одной стороны бывший вакагасира Кумы подкатывал — мол давай встретимся, есть предложение, с другой — Косум со своими терками… пришлось всем внятно сказать, что я пока хвост прижму. Буду тихо сидеть. Наслаждаться силой и красотой своей Юности. Проживать, так сказать, жизнь обычного японского школьника, а не это ваше все с взрывами, пожарами, перестрелками и прочими прелестями боевиков категории «Б».

Так что вот уже почти неделю как я живу дома, чему очень рад. В «Логове» Бьянка затеяла ремонт и сейчас я стараюсь держаться и от «Логова» и от «Общаги» подальше… неожиданно, но мне понравилось. Видимо уж слишком насыщенными предыдущие дни были. Так, неожиданно, стараниями одного детектива и одной следователя по особо важным делам — у меня вроде как отпуск образовался. Эх…

Я заворачиваю за угол и вхожу в здание старого корпуса. Перемена большая, времени еще много, но и медлить нельзя. Опоздавшему — кости, как говорят римляне. Э… Tarde venientibus ossa? Или все-таки — venitalus? Не помню. Поднимаюсь на второй этаж и любуюсь на красивую такую табличку с надписью «Клуб Экзорцизма». Наоми постаралась. Стучусь, потому как бывали уже прецеденты, что переодевались люди… неудобно. Хотя видел вроде все уже, ан нет. Разные ситуации…

— Входи! — дверь распахивается и предо мной предстает Томоко, она хватает меня за руку и втягивает внутрь: — ты чего стучишься? Это же наш клуб!

— Вдруг вы опять переодеваетесь? — отвечаю я: — Привет, Наоми! А где Ши-тян?

— Ой, ну переодевались бы и что? — машет рукой Томоко: — можно подумать ты тут чего-то не видел! — тем не менее она слегка краснеет. Староста давится чаем и кашляет.

— Ты против? — поворачивается к ней Томоко: — стесняешься?

— Ээ… нет — мотает головой Наоми, в свою очередь начиная краснеть: — просто неожиданно. Дайте мне приготовиться сперва… а то сразу.

— Курицы вы все тут — говорит Шизука, которая оказывается — сидит тут же, в кресле за столом и тоже чашку с чаем на место ставит: — вы бы знали, что он со мной…

— И… как я рад тебя видеть, Ши-тян! — делаю я страшные глаза и Шизука прикусывает губу, замолкая. Понимаю, что уж кто-кто, а Шизука много чего может рассказать… но зачем мне прямо сейчас две школьницы с ПТСР на руках? Меньше знаешь — крепче спишь, а уж если учитывать, на каком основании нам с Бьянкой пришлось Шизуку воспитывать… сразу спина начинает чесаться.

— А… мне вот очень интересно, почему ты с ней… что-то там. А с нами нет. — выдает Томоко: — мы же все тут друзья!

— Точно-точно! — подхватывает слегка покрасневшая Наоми: — друзья так не делают!

— Хм. Определенно мне стоит пересмотреть свои понятия о дружбе в старшей школе — замечаю я, вспоминая что именно мы с Бьянкой творили с Шизукой. Клин, так сказать, клином выбивали. Нет, так определенно не дружат. Тут вполне состоявшиеся отношения контроля и доминации.

— Ты и так нас бросил и убежал в Академию! — говорит Томоко: — и на шоу свое! Нет, уж так не пойдет! Давай, показывай, что вы там вытворяли!

— Дайте покушать! Перемена так скоро кончится — закатываю я глаза: — кроме того, это все личное и жутко непристойное. Очень. Вот прямо совсем… — тут я надеюсь что любопытство Томоко и Наоми споткнется о общепринятые рамки морали и откатится назад.

— Ух ты! Непристойности! — ерзает на месте Томоко: — интересно как! Ши-тян, а тебе было приятно?

— Конечно — пожимает плечами Шизука: — особенно когда Бьянка-сама и Мастер…

— Кьяяя!!!

Глава 12

— Прямо-таки ничего не болит? — спрашивает меня наша школьная медсестра и прикладывает к спине холодный диск стетоскопа: — скажи — Ааааа…

— Ааа… — послушно говорю я: — ничего не болит, Мидори-сан.

— Шрам у тебя новый. На спине. Недавно зажил. Это тебя так ножом?

— Упал на спину. А там бутылка разбитая была — вру я прямо в лицо нашей школьной представительнице последователей Гиппократа и Асклепия. Как там — правду говорить легко и приятно… так вот говорить неправду, если все понимают, что ты говоришь неправду и притворяются что тебе верят — тоже легко и приятно. Такая вот легкая форма игры Натсуми-тян — «ты знаешь, что я знаю» и так далее. За окном моросит дождь, тучи затянули небо и в кабинеты медсестры уже включен свет — видимо, чтобы во всех подробностях разглядывать тела подростков, пришедших на медицинский осмотр. Таковы правила. Что именно выкрутили директору школы и в каком порядке я не знаю, но то, что выкручивал ему кто-то весьма влиятельный — это однозначно. Потому что совсем недавно тут с утра у ворот физрук дежурил, меня внутрь не пускал, а вот сейчас, когда я еще более скандальной фигурой стал — меня приняли обратно в мою же школу не пикнув. Однако при переводе медицинский осмотр является обязательной процедурой, а Мидори-сан у нас не такой человек, чтобы обязанностями манкировать и ерундой страдать на работе. Так что осмотр у меня самый настоящий, а никакой не формальный. Меня тут едва ли не под микроскопом осматривают. Есть подозрение что самой Мидори этот процесс нравится. И не потому, что ей на меня в одних трусах попялиться охота, я прекрасно понимаю пределы своих возможностей к очарованию. Нет, ей доставляет удовольствие меня дразнить. Шалунья Мидори-сан, что сказать. Ее легкое, ироничное отношение к жизни — часть ее обаяния.

— Упал на спину, угу. А потом на тебя сверху Бьянка свалилась — кивает головой Мидори и убирает стетоскоп: — и все такое. Перестрелки, сектанты, оргии в бассейне. Вынуждена предупредить тебя, Кента-кун, в твоем возрасте злоупотребление перестрелками, сектантами и оргиями в бассейне может привести к неблагоприятным последствиям. Привыкнешь.

— А я больше ни ногой — обещаю я: — мне даже не понравилось. Особенно оргии. Ничего интересного, сплошные непристойности, а я в них ничего не понимаю. Вот если бы кто старший показал бы мне чего именно мне надо опасаться…

— Я рада, что у тебя ничего не изменилось — Мидори кладет стетоскоп на стол и кивает головой: — можешь одеваться. Понимаю, что тебе охота побольше свои телом похвастаться перед уже потерявшей свежесть юности медицинской сестрой… но все же. Одевайся.

— Что вы говорите. Вы свежи и юны как никогда, Мидори-сан — отвечаю я, начиная натягивать брюки. Вы замечали, что самый унизительный момент в жизни мужчины — это как раз брюки натягивать? Сгибаешься в три погибели и пытаешься ногой в штанину попасть. Произносить пафосные речи и делать дамам комплименты в такой вот позе крайне неудобно. Вот рубашку застегивать — это да, особенно если у вас с мускулами на руках и груди все в порядке и живот не выпячивает. Медленно застегивать пуговицы и говорить о величии рода человеческого, бренности всего сущего и желании утащить даму в ближайшие кустики.

Тем не менее я натягиваю брюки и продолжаю говорить с Мидори-сан. Потому что Мидори-сан все равно во мне мужчину не видит. И ладно. Не все коту масленица.

— Вы сегодня из-за меня задержались. Прошу прощения — говорю я. В самом деле, днем она была занята своими делами, кто-то из парней упал во время игры в баскетбол и поранил коленку, вывернул лодыжку, девочка одна в обморок упала, непонятно от чего, то ли перенервничала, то ли по женской части… в общем своих дел у нее хватало. А тут еще и я со своим медосмотром… так что за окном было уже темно. Японский школьники вообще в школе большую часть своего времени проводят, а сегодня пасмурно, идет дождь… рано стемнело.

— Ничего страшного — машет она рукой: — одевайся, проводишь меня до дому. Такой галантный кавалер не отпустит даму одну по ночному городу, так ведь?

— Конечно нет. — автоматически произношу я, а мозг тут же начинает просчитывать варианты. Что происходит? Мидори-сан вдруг воспылала ко мне страстью и сейчас после короткой прогулке под дождем мы будем стоять у дверей ее квартиры и целоваться взасос, а потом она решительно толкнет дверь, приглашая меня войти и овладеть этим роскошным телом? Ну… вряд ли. При всей привлекательности этой мысленной картины. Конечно, в голове тут же возникает видеофайл, в котором наша Мидори-сан подается мне навстречу своей объемной и упругой грудью в белом халате с бейджиком… и облизывает губы ярко-красным языком. И говорит — «ты можешь делать со мной все, что захочешь, Кента-кун… возьми меня, обладай мной, делай что хочешь с этим зрелым телом, используй его!».

— Кхм! — прочищаю горло я, избавляясь от комка, подкатившего к глотке тут же, как только эта картинка всплыла у меня в голове: — конечно, Мидори-сан! Как я могу отпустить столь привлекательную женщину одну? Я провожу вас.

— Вот и отлично. У тебя есть зонтик? А то у меня два… — Мидори следит за тем, как я застегиваю пуговицы и ее глаза смеются. И ведь не пойми чего это она, почему у нее так насмешлив взгляд. То ли это «какой прелестный мальчик… так приятно его дразнить. Подразню его пожалуй еще… и дам от ворот поворот. Это так забавно». Или же это «такой прелестный мальчик… интересно какое у него будет лицо, когда я оседлаю его словно гидроскутер и поддам скорости… на какой скорости он сломается?». От нее можно ожидать чего угодно. Надежды юношей питают, вот и будем испытывать надежду. В конце концов, Мидори-сан — это моя первая большая мечта в этом мире. Вот как только сюда прибыл и на первом осмотре побывал — так и хотел ее. И даже ей об этом неоднократно говорил. Толку правда чуть, но это же женщины. Никогда не знаешь что именно послужит причиной возлюбить тебя или наоборот возненавидеть. Что же до доступа к телу… тут еще сложнее. Тут и чувства и потребности и социальные барьеры и детские травмы… так что джентльмену, идущему по пути Любви остается только ничего не испортить и испытывать надежду. В деле соблазнения я не питаю иллюзий, никогда и никто не соблазняет девушек и женщин. Это они дают добро. Открывают врата своих крепостей. Так что решение о том — переспать со мной или нет, Мидори-сан давно уже приняла… и моя задача — не испортить ничего своим идиотским поведением. А вот какое именно она приняла решение… я узнаю в последний момент. Эх.

— Я живу не так уж далеко, но пройтись придется — предупреждает меня она, снимая с себя свой белый халат. Под халатом у нее белая блузка и юбка-карандаш, обычная офисная форма одежды номер два. Она протягивает мне один зонтик, и я его беру. У меня есть зонтик внизу, в шкафчике для обуви, но если девушка предлагает — возьми. Ей будет приятно.

Мы спускаемся вниз. Коридоры школы пусты, уже погашены две трети лампочек, скоро погасят и их, останется только дежурное освещение для эвакуации, все эти зеленые таблички у выходов с пиктограммой бегущего человечка. Она вдруг берет меня под руку, жестом девушки, которая идет рядом с парнем, доверяя ему — куда именно и зачем. Я чувствую, как у меня выпрямляется спина и расправляется грудь. Чертовы обезьяньи инстинкты. Голову дам на отсечение, что Мидори сейчас улыбается.

— Смотри-ка. А дождь кончился — говорит она, едва мы открываем дверь наружу. Действительно, дождя больше нет, остался только запах свежести и озона.

— Ну и ладно — говорит Мидори-сан: — так даже лучше. Сможем идти вот так, под ручку. Словно мы с тобой парочка, да, Кента-кун?

— Снова вы надо мной смеетесь, Мидори-сан — ворчу я и она смеется заливистым смехом. Утирает выступившие слезы.

Мы идем по улице, она держит меня под руку и как будто что-то неуловимо менятся между нами. Словно выйдя за ворота школы мы перестали быть учеником и школьной медсестрой, а просто… просто люди. Я мужчина, а она — женщина. Ее теплые пальчики у меня на сгибе локтя… и я только сейчас замечаю, что Мидори-сан — в общем невысокая. Она же мне по плечо. Просто она всегда так держит себя. Всегда кажется, что она — выше.

Сейчас же рядом со мной идет просто женщина. Девушка. Без своего белого халата. Без этой дистанции «ученик-ШКРАБ», как у Макаренко в его «Педагогической поэме». Мы — равны. Я помогаю ей перешагивать лужи, у нее довольно высокие каблуки и ей неудобно. Интересно, какого она роста на самом деле, без каблуков? Еще ниже. Она совсем маленькая. И беззащитная. Это я в этом городе могу быть хищником, без дураков. И кто бы сейчас не вышел из-за угла… допустим вот эти три подозрительных типа… я прищурил глаза, сосредоточившись на троице. Явно немного пьяные, явно агрессивные, подбадривающие друг друга… такие могут быть опасны. Тем более, что внешность бандитская такая, кожаные куртки и даже отсюда ясно, что такие ребята всегда таскают с собой ножи. Вечное клише — как только ты собрался проводить девушку домой — на дороге обязательно встанут такие вот… утырки. Вздыхаю. Драться не охота. С другой стороны — если ребята выпросят, чего бы и нет. С третьей — вот все мне говорят, прижим уже хвост, Кента, хватит к себе внимание привлекать. Но что я сделаю, если троица преграждает нам путь? Вон и руки в карманах, тискают рукоятки ножей наверное… пальчики Мидори вцепляются мне в сгиб локтя, придется снять ее руку со своей, мне нужна свобода действий и маневра. Вот сейчас этот гад сделает шаг вперед и…

— Добрый вечер! — кланяется первый утырок с бандитской мордой лица: — как у вас дела?

— … добрый вечер… — откликаюсь я. А что? Вежливо здороваются — я вежливо отвечаю. Сразу в морду — это как-то слишком. Дам людям шанс.

— Меня зовут Аримура. Это — Бирд, а этот с кривой рожей — Самуэль. Идиотское имя — морщится говорящий: — прошу вас позаботиться о нас, Такахаси-сама!

— Очень приятно…Такахаси Кента — опять правила вежливости автоматически отправляют ответ в эфир, прежде чем я успеваю сам среагировать на изменение ситуации. По уму сейчас мне следует представить Мидори-сан, потому что невежливо, потому что они представились первыми, а японец всегда вежлив, даже в подворотне…

— Так. — беру я себя в руки, отбрасывая ненужные политесы. Какие к черту правила вежливости, если нас с Мидори бандитские рожи на улице остановили, не успели мы от школы отойти⁈

— Вы кто такие и чего вам нужно? — требую я объяснений в довольно резкой форме. Невежливо да. Но у японцев вообще две модели поведения есть — вежливая официальная и срыв. То есть, когда кричат «Ярэ!!!» и клинком вокруг машут. Серединки нету, прокричался, кишки всем выпустил — и снова формально, мол извините, погорячился.

Старший в этой троице тут же склоняет голову в поклоне и двое из ларца — вслед за ним. Вот такие вот болванчики — на них кричишь, а они в поклон. Интересно, это уловка такая, чтобы с низкого старта мне в голову калган пробить?

— Извините нашу самонадеянность и дерзость, Такахаси-сама — говорит лидер, не поднимая голову: — но нам показалось что на улице уже стемнело и стало небезопасно. В такой ситуации у нас нет выбора, кроме как сопроводить вас… куда бы вы не шли. Обеспечить вашу безопасность.

— Что? — еще раз осматриваю троицу. Да, так и есть одежда с длинными рукавами скрывает татуировки, набитые костяшки пальцев, кожаные куртки эти…

— Вы — семья Кумы-сана? — спрашиваю я и лидер — кивает. Выпрямляется и встречается со мной взглядом.

— Еще раз прошу простить нашу дерзость. Мы не должны были показываться вам на глаза, но сейчас темно и мы боялись, что не сможем обеспечить безопасность оставаясь вне поля вашего зрения.

— Это кто, Кента-кун? — спрашивает меня Мидори и ее пальчики впиваются мне в руку. Я морщусь. На самом деле мне приятно, но уж показать это я никак не могу.

— Это знакомые — вздыхаю я: — а кто вас послал?

— Карп. Вакагасира. — коротко отвечает мне лидер троицы с бандитскими рожами. Все ясно. Это остаточные явления от интриги Бьянки, якудза с какого-то перепугу продолжают считать меня наследником Кумы и хотя статус оябуна по наследству в это среде не передается… но что-то такое там происходит. Что именно? Вакагасира по кличке Карп собирается все же протолкнуть меня на это место, пользуясь возникшим вакуумом на высоких должностях. Протолкнуть, а самому — в регентах. Или просто меня на своей стороне иметь в день голосования — все равно хлеб. Так что сейчас я и есть наследие Кумы. Иронично, учитывая обстоятельства. Жизнь любит иронию и обожает мгновенную карму. Вот собирался я держаться от этих ребят подальше, а все не получается, манит грязь свинью, куда деваться.

— Может вы домой пойдете, а? — спрашиваю я, понимая, что не получится. Безнадежно. У них приказ и они его выполняют. В этой стране обожают фанатично исполнять приказы — даже там, где без этого вполне можно обойтись. Какой-нибудь магазинчик по продаже мороженного, но нет, там никто легко к своему долгу не относится и будет на посту стоять даже если его крокодилы будут жрать. Приказ есть приказ. А уж в якудза…

— Не можем мы — подтверждает Аримура: — если мы вас упустим, а за это время с вами что произойдет… и кстати, не мы одни за вами следим.

— Ты про девушку в тени? Это моя одноклассница… — вздыхаю я.

— Я про фургон с затонированным окнами. — отвечает мне Аримура: — если мы не будем за вами идти… мало ли что у них на уме.

— Это ж полиция — отвечаю я, делая вид что все знаю и все видел. Фургон? Серьезно за меня взялись, нельзя мне палиться: — внешнее наблюдение.

— Тем более за вами глаз да глаз нужен — настаивает на своем Аримура: — а сколько коррумпированных копов есть? Или подставить они вас захотят, а у нас тут — сразу три свидетеля. Или понятых.

— Аники, никто не говорил, что свидетелем надо будет быть — подает голос тот, что со шрамом через все лицо: — это плохо кончается.

— Заткнись. Это для босса — отвечает лидер: — если его подставить хотят. Ну… наркоту там подбросить. Или чтобы телка заяву накатала что изнасиловали…

— Все равно свидетелем неправильно быть. Парни не поймут. — качает головой бандитская рожа со шрамом: — вон Пай-кун был свидетелем и что?

— Он же на спину упал — встревает третий, у которого такое не японское имя, зато у него оказывается просто замечательный бас: — просто упал и все.

— Ну да, конечно — поворачивается к нему второй: — а сперва забрался на тридцатый этаж и сам себе глаз выдавил. Конечно. И собака у него сама бензином облилась и подожглась. Вместе с домом.

— Страшное самоубийство — гудит третий басом: — не умножай сущностей, Птица.

— Заткнулись, оба. — шипит на них лидер: — надо будет свидетелями пойти — пойдете! Это для босса.

— Может мы все-таки пойдем — спрашивает меня Мидори-сан: — а то у меня ноги замерзли.

— Точно. Мы пойдем, а вы… раз уж иного выхода нет — идите позади. Метрах в двадцати.

— В десяти. — уточняет лидер: — и у нас плед есть, если девушка замерзла.

— Меня зовут Мидори. Я школьная медсестра. — представляется Мидори-сан и мечет в меня гневный взгляд, как же забыл свои обязанности и не представил ее как полагается.

— Приятно познакомится! — склоняется троица. Выпрямившись, лидер сверкает улыбкой и показывает мне большой палец, мол выбор одобряю, классная телочка! Я только глаза закатываю.

— А мне в школе всегда хотелось с учительницей музыки переспать — невпопад замечает тот что со шрамом: — у нее такие ножки были и… Эй!

— Будешь ересь нести — еще получишь — предупреждает его лидер: — не обращайте внимания, Птиц у нас слегка сдвинутый.

— Будто у тебя такого не было… — ворчит тот, что со шрамом, потирая затылок: — сам же рассказывал…

— Мне нравилась физичка. Это другое.

— А мне медсестра нравилась. Совсем как вам, босс — кивает тот, что со странным именем: — у нас есть что-то общее.

— Плед возьмете? Он теплый…

Глава 13

Шагать по улицам ночного города в то время, пока за вами на небольшом отдалении пыхтят трое бравых молодчиков — то еще удовольствие. Вроде бы и не вторгаются парни в наше личное пространство, соблюдают дистанцию, не гогочут над тупыми шуточками и не отпускают замечаний в духе «вот это задница!». Стараются вести себя прилично. Но все равно романтики ночной прогулки по городу с симпатичной девушкой нет. Все равно не удается сделать вид что мы тут одни, все же слышно. И как периодически заходится в чахоточном кашле курильщика Птиц и как ворчит на него лидер троицы, давая заслуженный подзатыльник. Как шаркает подошвами Самуэль, самый большой из них, ему сложно двигаться бесшумно, он неуклюж и обязательно то столб плечом заденет, то споткнется на ровном месте и тут же проворчит что-то про себя. Как сам Аримура вполголоса отчитывает своих товарищей за то, что шумят и настроение сбивают, мол, видите — повезло пацану, а вы тут со своими комментариями… а едва я обернусь — тотчас подмигивает мне и большой палец показывает — дескать горжусь! Школьная медсестра, чувак!

Мидори-сан, крепко вцепившаяся мне в сгиб локтя на такое только глаза закатывает. Видно, что вот очень охота ей этих вот «помощничков» линейкой по задницам отходить, но все же взрослые люди, а она — так еще и приличный взрослый человек, ей пример надо людям показывать…

Так что до дома Мидори-сан мы шли под эскортом ночных воителей города и в неловком молчании. Где-то рядом сейчас передвигается в тенях Шизука, ей все равно вечером делать нечего, вот и вышла на охоту. Думая о ней — я невольно сдерживаю улыбку, потому что на ум напрашивается только фраза из старого комедийного боевика, когда нехорошему боссу крутят руки за спиной, а он кричит — «Вы думаете это я чудовище? Вы еще адвокатов моих не видели!». Ну так вот, если тут и нужно от кого-то спасать этот погрязший в грехе город, так это от нее. С ее способностью быть неприметной и «где-то тут» — она может такого тут напалма выжечь, что волосы дыбом. А вот я молодец — взял и приспособил «энергию атома в мирных целях». Правда оружейный плутоний Шизука все равно продолжает вырабатывать и с каждым разом становится все опытней, а значит — опасней. Ну и ладно. Это не просто дьявол, прячущийся в тенях… это — мой дьявол. А иметь своего дьявола на всякий случай — всегда полезно. Мало ли когда тебе понадобится геноцид учинить… а у тебя раз и все уже готово.

— Чего это ты улыбаешься? — подозрительно хмурится Мидори-сан: — у меня с лицом что-то?

— Нет, что вы. Это я задумался. — отвечаю я: — прекрасный вечер, я наконец-то получил возможность пройтись вместе с вами. Трое наших телохранителей позади. Романтика.

— Очень романтично — сарказма в голосе Мидори-сан хватит на небольшой город: — особенно этот твой знакомый, который перхает все время.

— Хрипунец. Утренний кашель курильщика. — пожимаю я плечами: — сколько я ему говорит, береги себя, Птиц, ты же физик-ядерщик, у тебя же Нобелевская премия в кармане, а он все курит и курит. Вот сразу после того случая в семьдесят пятом, когда Птиц детей из горящего самолета на лету спасал… откуда и прозвище…

— … трепло ты Кента-кун — прищуривается Мидори. Ее не проведешь на мякине, она точно знает, что я ей сейчас горбатого леплю. Баки забиваю. Вру то есть. Этих вот ребят я сегодня в первый раз вижу…

— Так все. Стоп! — вдруг решительно говорит Мидори и отпускает мою руку. Разворачивается к сопровождающим нас громилам и окидывает их взглядом.

— Идите-ка сюда. Все трое! Так, хорошо. Сюда, поближе… — она затаскивает ошалелого Птица под фонарь и задирает ему футболку.

— Что вы себе… Аники, меня насилуют! — выдавливает из себя Птиц, пытаясь прикрыться руками.

— Убери руки! — бьет его по руками школьная медсестра: — я врач, а ты хулиган из подворотни!

— Это не дает вам права его насиловать! — тут же вступается за коллегу Аримура: — социальный статус не повод ущемлять…

— Да убери ты руки! — Мидори прикладывается ухом к груди Птица и командует: — дыши! Глубже! Еще глубже!

— Я не могу глубже! — отзывается Птиц: — у меня в груди болит…

— У тебя бронхиальная астма а ты куришь! Вот потому и кашляешь! — выговаривает ему Мидори: — что со спиной?

— Со спиной?

— Болит спина?

— Болит! Но я на обезболивающих и…

— Почки ты застудил, идиот! Вот… — Милори надавливает куда-то большим пальцем и Птиц тут же начинает корчится как червяк на крючке.

— Так вы его не насилуете… — разочаровано произносит Аримару: — а то я… сильно бы вам не мешал. Даже за руки его придержал бы, если бы этот дурак сопротивляться вздумал.

— Нельзя так аники — гудит басом здоровяк Самуэль: — отсутствие командной работы. Вот если бы меня насиловали — ты что мимо прошел бы?

— Как есть прошел — кивает головой Аримару: — особенно если бы такая красотка насиловала. Вы уж извините, Мидори-сан, но, если вы кого хотите тут изнасиловать — так всегда пожалуйста. Знаю я, что у женщин среднего возраста странные фетиши бывают…

— Сам ты среднего возраста! — возмущается Мидори, отпуская Птица на волю, тот сразу же заправляет футболку в штаны: — мне еще и тридцати нет! А ну-ка иди сюда! Ты чего ногу подволакиваешь?

— Старая травма — признается Аримару: — я ж в футбол играл. Лодыжка сломана.

— Показывай — складывает руки на груди Мидори: — и почему на сопровождение Кенты-куна трех калек отправили?

— Не могу показать — разводит руками Аримару: — и почему трех калек? Вон, у Самуэля не болит ничего.

— Это только пока я его не обследовала — выдает Мидори: — показывай ногу! Долго я ждать еще буду?

— Не могу я! У меня штанины узкие! — отвечает Аримару: — а спускать штаны посреди улицы — меня ж в оскорблении действием обвинят. И в хулиганстве. Обнажение в публичном месте. Потом тут несовершеннолетний!

— Не то, чтобы я прямо так мечтал Аримару без штанов увидеть — замечаю я: — но все же… что это такое тут происходит?

— Меня как врача просто коробит его перханье! У него же астма! А он курит! — тычет пальцем Мидори-сан. Пальчик ее упирается прямо в грудь Птицу и тот отводит взгляд в сторону, ну не дать не взять — нашкодивший мальчик из старшей группы детского садика.

— Не так уж много он и курит — возражает Аримару, вступаясь за подчиненного: — только когда выпьет хорошо.

— Он еще и пьет! — всплескивает руками Мидори: — вот от чего у него печень увеличена!

— Ээ… да. Пьет — признается Аримару и оглядывается на загрустившего Птица: — но только когда…

— В карты проиграет? — подсказываю я. Лидер троицы бросает на меня недовольный взгляд. Неужто угадал? Птиц в свою очередь — стоит и изнывает от излишнего внимания к его скромной персоне.

— Только от расстройства — заканчивает фразу Аримару: — у него характер такой. Он у нас цундере. Все внутри переживает. В тот раз котенка спас, прямо под грузовик бросился… едва себе иссекай не устроил. Хороший парень.

— Неправда — тут же отвечает Птиц: — я жесткий. И дерзкий. Меня вообще среди своих Орлом кличут… потому что я такой. Жесткий.

— Ты — Птиц. — хмыкает Аримару: — хватит крыльями махать, док говорит чтобы ты курить бросал, вот и бросай.

— Ему к врачу надо — говорит Мидори: — у него же астма!

— Да знаю я что астма у меня — опускает голову Птиц: — у меня и ингалятор есть… дома.

— Ингалятор с собой надо носить! А вдруг приступ! Кроме того, у тебя все симптомы Базедовой болезни. Вот, наклони голову набок — трудно моргать?

— Т-трудно — говорит Птиц и моргает. Еще раз.

— Базедова болезнь. Астма. Пляска Святого Витта, Альцгеймер… и это я только по поверхности прошлась. — задумчиво говорит Мидори-сан: — возможно по тебе можно будет выпустить учебник.

— Учебник⁈

— Учебное пособие — кивает Мидори: — как у одного человека может быть столько болезней. Даже интересно от чего именно в таком случае человек умрет… от рака или от туберкулеза…

— У него еще и туберкулез⁈ — поднимает брови Аримару и делает шаг назад.

— Не совсем уверена — моргает Мидори: — туберкулез — да. Но еще свиной грипп… или это все-таки лихорадка Эбола? Наклони голову набок. Сглотни слюну, вот так… трудно глотается?

— Ага…

— Надо бы тебя обследовать. Столько новых открытий. Возможно, я даже премию получу. Медицинскую. Мне давно пора по карьерной лестнице… сколько уже можно в школьных медсестрах, а тут случай такой — десятки болезней в одном человеке и как он жив-то еще? Парадокс. Наверное, одна болезнь другую купирует, такой тонкий баланс между жизнь и смертью… интересно, импотенция уже наступила?

— Что⁈

— Ой, извините. — мило краснеет Мидори-сан: — чего я все о себе, да о себе. Как вы себя чувствуете? Пальцы на ногах не холодеют? Первые симптомы приближающейся мучительной смерти…

— Что же мне делать то⁈

— Ближайшая больница вон там… если они, конечно, помогут… вы там скажите, что уникальный случай и… — Мидори не успевает договорить, как бедолага Птиц стартует в указанном направлении сверкая пятками.

— Это… ну вам же тут недалеко, верно? — спрашивает у нас Аримару и пятится назад.

— Совсем рядом — кивает Мидори: — вы можете сопроводить своего товарища в больницу… если успеете. Он совсем не заразный… например Альцгеймер или Базедова болезнь не передаются. А вот туберкулез или лихорадка Эбола… кстати, существует так же и импотенция Квирке, передается воздушно-капельным путем, очень редкое заболевание…

— Будем считать, что мы вас сопроводили — говорит Аримару: — в самом деле что с вами случится, тут же тихий район. До свидания! — и он, схватив Самуэля за рукав — поспешно удаляется совершенно в другом направлении.

— Больница в той стороне — замечаю я вслед, но эти двое делают вид что не слышат меня. Звуки шагов затихают вдали, и я поворачиваюсь к Мидори-сан. Она стоит, сложив руки на груди и едва улыбаясь кончиками губ. Про таких вот девушек моя бабушка говорила — Ой, лисааа….

— Я и не подозревал о таких талантах. О ваших талантах, Мидори-сан — говорю я: — впечатляюще.

— О чем ты, Кента-кун? Разве это не мой долг как медика — оказать помощь страждущим и болезным? — поднимает она одну бровь: — как я бы спала сегодня ночью, зная, что прошла мимо больных, нуждающихся в исцелении?

— Да. Точно. Базедова болезнь. Альцгеймер. Рак. Туберкулез. Лихорадка Эбола. Эк его угораздило то…

— Возможно у него и нет части этих болезней. Но всегда лучше перебдить и вовремя поставить диагноз, верно? — прищуривается Мидори: — кроме того, медицинский осмотр еще никому не навредил. Пока. Глядишь и выявят у них какие-нибудь настоящие болячки, вот астма у него точно есть. Полежит в стационаре, подумает…

— А вы змея, Мидори-сан — замечаю я: — вы опасный человек.

— Прекрати, Кента-кун, ты меня смущаешь. — она бьет меня кулаком по плечу: — зато сейчас у нас вокруг романтика. Мы с тобой совсем одни в этом переулке… если не считать… — она поворачивает голову куда-то вбок и повышает голос: — Ши-тян! Ты так простудишься! Ступай домой! Ничего интересного тут нет!

— Вы всегда так говорите — откликается тень из кроны раскидистого дерева неподалеку: — я шапку надела. И носки теплые.

— Вот так — пожимает плечами Мидори: — никто не слушает врачей. А потом начинаются сопли, слезы и все эти «не хочу умирать, я же так молод!».

— Не хочу умирать — киваю я головой: — я так молод, а вы, Мидори-сан так прекрасны. Вы ведь наверняка не бросите нуждающегося в помощи пациента, верно? Я вот — очень нуждаюсь в помощи.

— Что-то мне не нравится твой тон, Кента-кун… — Мидори снова берет меня под ручку и мы продолжаем свой путь.

— Ну как же — клятва Гиппократа и все такое. Нельзя бросить человека, который мучается от боли — развиваю я свою мысль: — вы не такой человек, Мидори-сан. Даже для откровенных бандитов и отморозков вы нашли слова утешения и поставили диагноз, направив на путь истинный. А я, кстати, слышал, что добрые дела — они вознаграждаются. Карма и все такое. Возможно — даже в будущей жизни.

— Мне продолжает не нравится твой тон…

— И только бескорыстное служение своему долгу и другим людям может вывести человека из этой карусели добра и зла. Вы как никто можете понять меня и помочь.

— Так… продолжай. Что у тебя болит?

— У меня болит сердце, Мидори-сан. От неразделенной любви… и желания необузданного секса между обычным школьником и очаровательной, но способной на подвиг медсестрой! Да, с первого взгляда это кажется аморальным, но что может быть более возвышенным чем облегчение страданий ближнему? Пусть общество осудит нас, Мидори-сан, но ваше золотое сердце не позволит вам разбить мне сердце и оставить одного на этой темной улице… и вам даже не надо ничего делать, я сам все сделаю… вам достаточно просто сказать — да.

— Все-таки ты вырос таким сердцеедом, Кента-кун, что аж страшно. — усмехается Мидори-сан: — но мне приятно, что такая старая женщина как я все еще в состоянии вызывать такие чувства у молодых людей. Ты правда так хочешь меня, а, Кента-кун? Имей в виду, что мы, старые женщины — очень требовательны… а у меня особые запросы. Сейчас придем ко мне домой, и я покажу тебе свою коллекцию кнутов и кожаных костюмов…

— Мне очень страшно, но мужчина должен преодолеть свой страх. В конце концов, чего стоит эта жизнь, если отказать себе в праве стать ближе к такой женщине как вы? — вздыхаю я: — обещаю, что не напишу на вас в полицию!

— Ты все только обещаешь, Кента-кун — смеется Мидори: — а впрочем… вот мы и пришли.

— Уже? Как быстро.

— А я говорила, что живу очень близко от школы. — отвечает Мидори, отпуская мою руку и открывая сумочку. Она достает оттуда ключ с забавным брелоком в виде маленькой баночки «Колы Джап» с кактусовым вкусом и задумывается на секунду.

— Именно здесь обычно и происходит первый поцелуй в дорамах — подсказываю я: — если речь об этом.

— Хороший ты парень, Кента-кун — вздыхает Мидори-сан: — и я даже думаю, что будь я твоей ровесницей… или если подождать пять лет, как мы и договаривались.

— Пять лет это долго — возражаю я: — давайте лучше представим что вы — моя ровесница. Возраст — это только цифры в голове.

— А ты не сдаешься, а? — улыбается она, но улыбка почему-то выходит печальной.

— Ну… попытаться то стоит.

— Тогда… — она вручает ключ мне и толкает меня в спину: — ступай. Тебя ждут. И имей в виду, что я сегодня буду ночевать в гостинице, а я терпеть не могу ночевать в гостинице. Так что будешь мне должен, Кента-кун, будущий оябун Восточного Побережья…

— Что это значит? — я смотрю на ключ у себя в ладони, на брелок в виде банки от напитка «Кола Джап» и начинаю понимать. Конечно. С какого перепугу Мидори-сан со мной решила ночью прогуляться? Как не воспринимала меня как мужчину, так и не будет… лет пять еще. Но вот по просьбе…

— Ты знаешь, что это значит — вздыхает она и поправляет прическу: — учти, я была против. Мне и сейчас кажется, что это не самая лучшая идея. Но… — она снова вздыхает: — но в конце концов какая разница? Ты вроде бы не самый худший вариант… хоть и бабник. С другой стороны, то, что ты бабник и дамский угодник — говорит о том, что ты умеешь обращаться с девушками. Разбитых сердец за тобой я пока не замечала… так что не вздумай усугубить! Смотри у меня! — грозит мне пальцем школьная медсестра Мидори-сан: — я шутить не буду!

— Конечно, Мидори-сан — киваю я.

— Ну вот. А я пошла. Развлекайтесь, молодежь… — Мидори поворачивается ко мне спиной и закидывает сумочку на плечо: — доброй вам ночи. А спать вы все равно не будете.

Глава 14

Поворот ключа в замке. Раз, другой. Щелчок открывающейся двери. Внутри — темно. Я захожу и прикрываю дверь за собой. Становится совсем темно, и я закрываю глаза, привыкая к темноте. Конечно, я могу достать из кармана телефон и подсветить им, но… если это то, о чем я думаю, то Натсуми будет недовольна. Она хотела сделать сюрприз — она его сделала. Я ни о чем не подозревал, пока не увидел брелок в виде баночки с кактусовым «Пейотлем». И как такое пить вообще можно? На моей памяти Натсуми вообще единственный человек, который этот «Пейотль» от Колы Джап пьет.

Открываю глаза. Начинаю что-то видеть. Свет снаружи, уличное освещение — пробивается сюда. Я вижу окно, через которое падает свет и вижу стол. Вернее — журнальный столик. Где-то там в темноте — должен стоять диван, как и всегда на первом этаже в гостиной, но я его не вижу. Темно. Я снимаю туфли (невежливо проходить дальше обутым), нащупываю ступеньку, отделяющую прихожую от гостиной. Делаю шаг.

— Интересный факт — раздается откуда-то тихий голос Натсуми: — если человек лишается одного из своих чувств — у него невероятно обостряются все другие. Например — если лишить человека зрения, то у него обострится слух. Чувство расположения своего тела в пространстве. Рецепторы вестибулярного аппарата. А еще — осязание…

— Действительно интересный факт — признаюсь я: — добрый вечер Натсуми. Как у тебя дела? Ты поправилась?

— Я и не болела — шелестит голос где-то совсем рядом: — Со мной все в порядке… ну насколько это вообще можно назвать «порядком». Ты хочешь об этом поговорить? О старой доброй Натсуми, которая твоя одноклассница и к которой ты пришел ночью… чтобы что? Передать домашнее задание?

— Нет — признаюсь я: — я вообще нахожусь в смятении и непонимании. Что я тут делаю?

— Врешь, Кента-кун. — с наслаждением произносит темнота голосом моей одноклассницы: — врешь ведь? Ну хорошо… я облегчу для тебя этот путь, мой рыцарь в белых доспехах… стой там где ты стоишь и не двигайся, ладно? — где-то раздаются легкие шаги, что-то падает. Натсуми — чертыхается. Я стою на месте, как и приказано.

— Постарайся не отводить взгляд — говорит она и я поворачиваю голову. В ту же секунду вспыхивает свет — видимо от фонарика, который она держит в руке. Фонарик наведен на Натсуми, вернее — на ее тело. На сетчатке моего глаза прямо выжигается изображение обнаженной Натсуми, все изгибы ее тела, ее грудь, черный треугольник волос внизу, бедра, колени… фонарь гаснет. Изображение — остается.

— Ну как, есть мысли? — спрашивает Натсуми из темноты: — ситуация начинает осложняться, нэ? Ты пришел к однокласснице, а она — голая. Ты точно хочешь рассказать мне о домашнем задании?

— Честно говоря я сам не знаю, что именно задали — отвечаю я: — а тело у тебя очень… красивое.

— Ты хотел сказать другое слово — тут же откликается Натсуми из темноты.

— Я хотел сказать — желанное — поправляюсь я. Натсуми у нас эмпатична, прекрасно понимает, чего люди вокруг хотят. Просто обычно ей на это плевать. Обычно она умирает и у нее нет времени на эти ваши сопли. Ее чувства важнее.

— Говори, что думаешь, Кента-кун, в конце концов я уже ничего от тебя не скрываю — отзывается темнота. У меня в глазах до сих пор стоит изображение тела Натсуми, ее бедра, ее аккуратные небольшие сосочки, ее грудь…

— Ну да. — хмыкаю я: — о том, кто твой папа и почему ты так хорошо информирована я узнал только постфактум.

— О. Так ты жалуешься? Тебе не нравится ситуация? Мы с тобой совсем рядом… вот. — ее рука касается моей и тянет куда-то в сторону. Я послушно иду за ней, она тянет меня вниз, я опускаюсь и нашариваю рукой мягкую поверхность. Диван. Сажусь. Поверхность качается — рядом садится Натсуми. Моя рука случайно касается ее бедра. Да, так и есть, я касаюсь ее кожи. Гладкая… сглатываю слюну и слегка откашливаюсь, чтобы она не заметила.

— У тебя… кожа очень приятная на ощупь — сообщаю ей я и тут же думаю, что я — дурак. Кто так комплименты говорит? Это все, потому что центральный процессор в голове уже давно переключился на режим «ты чего стоишь, хватай ее и в койку!», а все сторонние процессы заняты обсчитыванием и генерацией картинок и видео нашего с ней безудержного секса, в записи всплывает Натсуми, которая бьется в наших руках, которую сводит судорогой, ее рот искажен придушенным криком страсти и как Бьянка наваливается своей грудью ей на ногу, придерживая ее… до сих пор не верится что это — было. Что такое возможно.

— Думаю нам с тобой следует заняться сексом — говорит Натсуми: — ты уже видел меня… всю. Что думаешь? Ты согласен? Я знаю, что обычно парни от такого не отказываются, но на всякий случай сразу уточню, что если ты откажешься, то я буду очень недовольна. И даже обижусь. Но чтобы подсластить пилюлю скажу, что я бывшая гимнастка и все еще могу изгибаться в твоих руках куда сильней чем любая из твоих девушек. Ах, да, а еще я просмотрела весь курс «Оральные ласки для чайников» и тренировала свою попу.

— Тренировала попу⁈ — ошалевший от обилия информации мозг ухватился за последнюю фразу.

— Да. Во мне прямо сейчас находится пробка номер пять. С сапфировым сердечком. Жалко, что в прошлый раз ее во мне не было — грустит Натсуми: — но тогда я вообще на медицинский осмотр пришла! Бьянка — умная и стервозная, специально все так сделала. Но сегодня — я готова.

— И я тоже. Никогда не был так готов. То есть у меня нет никаких возражений и более того — я только за! — выпаливаю я и опускаю свою ладонь на ее бедро.

— И с моей стороны ты не дождешься возражений, Кента-кун. Возьми меня и сделай со мной все, что ты только хочешь. Ты давно хотел сделать это со мной, нэ? Признайся…

— … да. Я хотел сделать это с тобой чертовски давно… — говорю я и моя рука скользит по бедру вверх, еще выше, туда, где влажно и мягко… я чувствую как легкие пальчики расстегивают на мне пуговицы и как стягивают вниз брюки…

Я лежу на спине и гляжу в потолок. Нет, мне все понравилось, тело у Натсуми что надо и все такое… но… Знаете, вот бывает такое легкое разочарование, когда вот ты достиг вершины, и сел на ней, положил рядом ледоруб и глядишь вниз, в долину, испытывая кризис экзистенциальности. Вот живешь ты и зачем? Вот покорил, добрался, вот лежит рядом голая девушка, которая дала тебе все, что могла, а смысл?

И еще одна мысль, которая сейчас меня мучает — а ведь ей не так чтобы понравилось. Я сделал все что мог и немного больше, я старался, но… наверное мы слишком спешили?

— Странно — говорит Натсуми, которая лежит рядом: — я думала это будет по-другому…

— Да? А как ты думала это будет? — спрашиваю я у нее, чувствуя что только что разочаровал девушку. И ведь правда, в тот раз ей хватило только нескольких хлестких фраз Бьянки и нашего присутствия, чтобы она кончила как сумасшедшая, а сейчас… ну, да, она простонала пару раз и то, я думаю потому, что ей больно было. Мда. Погоди-ка, думаю я, в тот раз Бьянка сказала, что Натсуми — эксгибиционистка. И нас с Шизукой специально ей между ног загнала и слова использовала… уничижительные.

— Не знаю — признается Натсуми: — но… все как-то обыденно, что ли… вот ты, а вот я. Мы с тобой без одежды занимаемся сексом. Как-то все… просто. И про это столько написано? Книги, фильмы, поэмы… а на самом деле просто что-то в тебя засунули и все. На мой взгляд весь этот секс переоценен.

— Не скажи. — приподнимаюсь на локте я: — признаю, что первый раз у нас без бабочек в животе прошел, но человек на то и человек, чтобы учиться. Что за упаднические настроения? Если бы твой оргазм был невозможен… то еще можно грустить. А он вероятен и возможен, сам видел. Значит, надо только найти способ… проанализировать. Вот тебе нравится, когда на тебя смотрят…

— Неправда!

— А мы с тобой в темноте. Конечно, так вроде уютней и безопасней, но тебя это не заводит. И еще… слова которые Бьянка использовала — это же о стыде, верно? Осуждение и неприемлемое поведение… надо только проверить что именно. Хм. Включи-ка свет.

— Что? Ну… ладно. — она встает и идет к выключателю, в темноте я вижу лишь отблеск ее спины, на которую лег свет из окна. Щелчок выключателя и комнату заливает свет, я щурюсь. Нахожу взглядом Натсуми. Она стоит у выключателя и с вызовом смотрит на меня.

— Ну? — говорит она, скрещивая руки на груди.

— Это я у тебя спрашивать должен — хмыкаю я: — как ты себя чувствуешь? При мысли, что твой одноклассник смотрит сейчас на тебя, совершенно голую? Что я могу видеть тебя всю, от пяток до макушки? Тебя это возбуждает?

— Н-нет. — Натсуми вдруг краснеет и у нее учащается дыхание.

— Совсем-совсем не возбуждает? И тебе совсем не стыдно?

— Н-нет. — мотает головой Натсуми.

— Значит, ты не откажешь мне в простой просьбе. Садись на стол — я хлопаю ладонью по журнальному столику: — отсюда мне лучше будет видно.

— Что? Зачем?

— Как зачем? Мы сейчас как рыцари Круглого Стола в поисках Святого Оргазма! Садись и не прикрывайся руками! Погоди-ка. — я встаю и иду к ней, она инстинктивно прикрывается руками делает шаг назад, будто боясь, что я ее сейчас схвачу, но я только улыбаюсь и прохожу мимо нее.

Спускаюсь со ступеньки и натягиваю туфли. Странновато, конечно, выгляжу, школьник в туфлях и голый… ну, если что Мидори-сан сама виновата, за свою репутацию пусть сама несет ответственность. Пусть сама с соседями объясняется почему у нее голые парни из дома по ночам выходят. Открываю дверь и выхожу на крыльцо.

— Ши-тян! — повышаю голос я и крона дерева поблизости шуршит иначе, чем от ветра. Или от птицы.

— Ши-тян ты мне нужна. Хорошо, что ты домой не ушла. Иди сюда, у меня для тебя работа есть. — говорю я в смутную темную тень лиственной кроны.

— Как работа, так я нужна сразу. — Шизука оказывается рядом со мной, она действительно в теплой шапке, тонкой вязанной а-ля коммандос, в бесформенной темной спортивке и мягких темных кроссовках.

— Все, заходи в дом, нечего тут отсвечивать — я приглашаю ее внутрь и закрываю за ней дверь.

— Ты голый — сообщает мне Шизука: — вы с Натсуми сексом занимаетесь? Я вам в этом качестве нужна? У меня с собой почти нет ничего, только зажимы на соски и вибратор.

— А ты… на редкость запаслива — хмыкаю я: — носить с собой такое на всякий случай…

— Я не ношу с собой. Я ношу в себе. — поправляет меня Шизука: — и на себе.

— Ааа… и ладно. — сдаюсь я под давлением объективной реальности. Я извращенец и меня окружают такие же. Кто-то — даже покруче. Шизука например. В себе вибратор таскать⁈

— Кстати. Вот. — Шизука дает мне в руки небольшое розовое сердечко. На сердечке — какие-то кнопки. Плюс, минус, режим… интересно, раньше она мне сердечки не дарила. Это намек? Нажимаю на кнопку с надписью «плюс» и… Шизука складывается пополам, где-то раздается вибрация… Ах ты ж господи! Поспешно нажимаю на кнопку «выкл» и гляжу, как Шизука выпрямляется, все еще держа руки в низу живота.

— Слишком сильно — говорит она: — но ничего. Научишься.

— Это пульт от… — я ищу слова и не нахожу их: — от тебя⁈

— Оргазмотрон 3000. До пяти тысяч вибраций в минуту. Волновые колебания и стимуляция клитора одновременно. Специальные присоски помогают усилить ощущения. Постоянным клиентам скидка до тридцати процентов, плюс запасные батарейки. — поясняет мне Шизука: — пульт не потеряй. Он действует через блютус, но можно настроить и через телефон… тогда будет доставать, где бы я ни была.

— Ого. — я смотрю на розовое пластиковое сердечко у себя в руке и понимаю, что карманов-то у меня сейчас нет. Ладно, в руке пока подержу.

— Проходи в гостиную. — говорю я Шизуке, ища взглядом куда бы пульт положить… в карман брюк? Но брюки в гостиной.

— Кента-кун. У меня в гостиной Шизука. — раздается голос Натсуми: — я на столе сижу голая, а она на меня пялится. Так и должно быть?

— Ну вообще да. — спешу я на голос: — в прошлый раз получилось. Я уверен…

— Натсуми голая. — сообщает мне Шизука: — ты ее только что?

— Да, Натсуми голая и да, только что. Но у нас не получается. Ну… то есть не так хорошо получается. Вот у меня есть варианты. Например, что ей нравятся, когда на нее смотрят.

— Я — смотрю — отвечает Шизука.

— Хм. Как ты себя чувствуешь? — спрашиваю я у Натсуми, которая устроилась на столе, закинув ногу на ногу и меня где-то совсем глубоко свербит мысль — а что будет, если она встанет? Останутся ли следы на лакированной поверхности?

— Странно — отвечает та: — я уже как-то привыкла к мысли, что умираю. Ну то есть я продолжаю умирать, но могу прожить намного дольше чем рассчитывала. Мне придется строить планы, думать о том, куда мне поступать и кем работать. Возможно, я даже заведу семью. Все это очень странно.

— Нет, я про текущий момент. С нами вот Шизука, это же необычно. Парочки занимаются любовью вдвоем… ну как правило. А тут Шизука, твоя одноклассница, да еще и одетая, а ты — голая.

— А… ты к тому возбуждает ли это меня? — догадывается Натсуми и качает головой: — не возбуждает. Ни капельки. Извини, Шизука-тян, но ты не сексуальна.

— О, она еще как сексуальна — отвечаю я: — это просто в глаза не бросается.

— Ты грязная и похотливая шлюха — монотонно говорит Шизука: — как тебе не стыдно? Сидишь тут с раздвинутыми ногами. Ты же хочешь, чтобы тебя трахали как дешевку, пятеро грязных мужиков с волосатыми руками, чтобы осквернили тебя у всех на глазах, а тварь?

— Что⁈ Ты что говоришь… — поворачиваюсь я к Шизуке: — прекрати так…

— Мне Бьянка-сама сказала — поднимает палец Шизука и кивает на Натсуми: — что ей нравится так.

— Н-ничего мне не нравится. Я вам не мазохистка какая… — слабым голосом отвечает Натсуми: — вы неправильно… я не такая…

— Ты просто шлюха. Шалава. Нимфоманка, которая готова отдаться первому встречному. Дрянь. Подстилка. — продолжает монотонно говорить Шизука и Натсуми стискивает зубы и закрывает глаза, отчаянно мотая головой.

— Нет! — кричит она: — я не такая! Я…

— Представляешь, если бы тебя сейчас увидели твои родители — подхватываю я: — ты лежишь, раздвинув ноги на потеху своим одноклассникам, которые сейчас запишут видео и наснимают фоточек и завтра их увидит вся страна, нет, весь мир! Все увидят какая ты на самом деле, отличница и примерная дочь известного и уважаемого человека! Все поймут, что ты на самом деле дешевая шлюха, которая…

— Нет! — вырывается из Натсуми и она откидывается назад, стянутая судорогой, я тут же подхватываю ее на руки, она вырывается из рук, но я держу крепко, следя чтобы не ударилась головой. Она бьется и вырывается, соленые брызги заливают лицо Шизуки, которая держит ее ноги, у меня происходит просто дьявольский стояк от самой ситуации, но сейчас не время, сейчас надо Натсуми спасать от последствий ее же оргазма.

Наконец она затихает. Встает и что-то ворчит про себя Шизука, отряхиваясь и вытирая лицо ладонью.

— Что? — не слышу я.

— Второй раз уже — говорит Шизука: — она мне… на лицо. Дождется, я ей на лицо тоже кончу.

— Кхм. — не знаю, что и сказать? Кончи, Шизука? Или там — а давай сперва у Натсуми спросим, как она к этой идее относится? С другой стороны, у Шизуки не спрашивали ничего, кончили на лицо и все тут. Дискриминация. Непорядок.

— Спасибо — говорит Натсуми, все еще тяжело дыша: — да, я чертова эксгибиционистка. Оказывается меня такое вставляет. Мне страшно.

— От чего страшно то?

— От того, что меня такое заводит. Что дальше? Буду ходить по вечерам голой, в длинном пальто в парке и распахивать его перед незнакомыми школьниками? На самом деле найду пятерых волосатых мужиков? И правда стану легкодоступной подстилкой? — Натсуми закрывает глаза: — мне страшно. Куда моя жизнь катится…

— Интересный факт — говорю я: — пока На-тян считала, что умирает, все было в порядке. А как только поняла, что не умирает — так начались угрызения совести.

— Тебе легко говорить, ты — бесстыжий и ты парень. Я — девушка. Вот твои родители что скажут, если… вернее вот что сказали на твою выходку в «Кола Джап»? Наверное, твой папа еще сказал, что «молодец сынок!», да?

— Было такое — чешу я в затылке, отпуская на свободу ее грудь, которую я сжимал на всякий случай.

— А вот если бы твоя младшая сестренка такой номер выкинула бы — ей бы влетело. Мальчикам можно, девочкам нельзя. — говорит Натсуми: — вот такое противоречие.

— Дискриминация по гендеру, угу — киваю я: — но ты не переживай. Во-первых, зная твои фетиши мы поможем тебе с ними справится без ущерба твоей репутации. У нас же клуб экзорцистов… верно? Мы все с прибабахом, и все друг друга поддерживаем, какими бы странными не были наши предпочтения. Вот ты же Наоми-тян не осуждаешь? Даже помогаешь ей… и мы все к тебе так же относимся. Ты главное не бойся, расскажи нам все, что тебя заводит и мы постараемся осуществить все что возможно. И конечно же это все — останется между нами. Что происходит в Клубе Экзорцистов — остается в Клубе Экзорцистов.

— Мне надо переодеться — подает голос Шизука: — я вся мокрая.

— В ванной есть запасная пижама — говорит Натсуми: — и полотенца. Я давно у Мидори дома свою запасную одежду держу.

— Угу. — Шизука начинает вставать с дивана, но Натсуми оказывается быстрее. Она поднимает руку вверх и в ее ладони я узнаю пластиковый пульт в форме сердечка. У Шизуки расширяются зрачки и она пятится назад, но Натсуми уже нажимает кнопку!

— Ааа…ууу…. Н-не надо! П-п-п-пожалуйста! — Шизука складывается пополам и падает обратно на диван. Натсуми поворачивает голову ко мне.

— Она все равно уже мокрая — пожимает она плечами: — ты говорил что она прячет свою сексуальность… дашь мне проверить? Раз уж все что происходит в Клубе — остается в Клубе?

— Я-я-я-я тебя убьюююююю! — угрожает Шизука с дивана: — т-т-ты!

— Да, я. Знай свое место, девочка… — Натсуми выпрямляется и откидывает гриву черных волос назад: — я только что кончила тебе в лицо и намерена это продолжить…

— Какие вы все многогранные — говорю я: — пульт отдай, она помрет сейчас…

— Не помрет — отмахивается Натсуми: — она крепкая… а у нас еще ночь впереди.

Глава 15

— Жаль. — говорит Натсуми и кладет свою ногу на стол. Нога у нее красивая, ухоженные ноготочки на пальчиках, гладкая кожа… край шелкового халата сползает с коленки и падает вниз тяжелой волной желто-красных цветов.

— Но, наверное, это было неизбежно. Люди не всегда подходят друг другу. Вот и мы с тобой — не подходим. — пожимает она плечами и подносит ко рту чашечку кофе. За окном уже светает, а мы с ней так и не легли спать. Как и каждый раз, когда пропускаешь ночной сон, утренний свет кажется чем-то нереальным, словно ты все-таки уснул и сейчас видишь какой-то странный сон. Словно бы мы с Натсуми сидим на кухне в домике Мидори-сан и пьем кофе. А на диване, укутавшись в теплый шотландский плед с красно-черными линиями — спит Шизука, открыв рот и похрапывая во сне. Милота.

— Да с чего ты взяла что мы друг другу не подходим? — спрашиваю я: — у нас все прекрасно получается!

— Конечно. Чтобы сблизится нам надо присутствие как минимум еще одного человека. И вообще это все извращение. — отвечает Натсуми: — не собираюсь всем этим больше заниматься. У меня руки устали. И спина. У меня так мышцы сто лет не болели.

— Все можно преодолеть — было бы желание — отвечаю я, закидывая руки за голову: — но заставлять тебя не буду.

— Вот и отлично. Предлагаю забыть все произошедшее как дурной сон и снова вернуться туда, где мы с тобой просто друзья — кивает Натсуми: — раз уж по-другому у нас не очень получается.

— Я конечно был бы против, но раз ты считаешь что так будет лучше…

— Так будет лучше — уверяет меня APEX PREDATOR: — поверь мне. Кроме того, ты все еще не выполнил мою просьбу… я понимаю, что здорово упала в цене после вчерашнего дня, но все же… ты дал слово.

— Ээ… о чем это ты?

— Общество Высшей Истины — отвечает мне Натсуми: — Зрячий жив, здоров и вполне неплохо себя чувствует. Разве так должны чувствовать себя те, чьи имена начертал в своей скрижали сам Кента? Ведь нет. Они должны чувствовать холодное дыхание смерти у себя за плечом… вот как я. Я — чувствую.

— Прекрати так думать. Бьянка уже в Токио вылетела, новую лабораторию собирает… она что-нибудь придумает, мы же тебе говорили…

— Нуу… а может у нее не получится. Или ее автомобиль собьет и она все забудет? Станет обычной девушкой с улицы, которая слово «моногидрат» произнести не может? Или она решит тебя ревновать после сегодняшней ночи и даст мне цианистый калий? Не, пока я не прожила до семидесяти лет, я по-прежнему буду считать, что умираю. Как там — если каждый день просыпаться с мыслью, что сегодня твой последний день, то однажды вы окажетесь правы.

— Вот бы побывать у тебя в голове… ужасное должно быть место — говорю я, глядя в серьезные глаза Натсуми: — ты себе такое придумываешь, что даже я удивляюсь. А уж меня удивить тараканами в голове трудно.

— … вообще-то прошлой ночью ты где только у меня не был — уголки ее рта поднимаются в улыбке: — и это ненормально! Тебе мало было меня изнасиловать, ты еще притащил подружку и изнасиловал меня ею!

— Вот тут у нас воспоминания о прошлой ночи не сходятся. Сейчас подниму Ши-тян и спрошу у нее, кто кого насиловал и сколько раз… она девушка дотошная, у нее все записано… — угрожаю я. Поднимать Шизуку никто не собирается, это у нас легкая пикировка с утра идет. Правда с моей стороны неуклюжая, потому что спать хочу. Домашние оргии без предварительных тренировок — тяжелый и утомительный труд, господа. То есть, конечно же я не отказываюсь участвовать в этих языческих мистериях, но тяжело, да. Надо работать над выносливостью и силой, схожу к Нобу-сенпаю в зал, спрошу совета. И вообще в зал надо регулярно ходить, а у меня семь пятниц на неделе…

— В любом случае, о чем ты говоришь, женщина? Общество Высшей Истины во всех газетах и телепередачах! Вскрылись факты давления и вымогательства имущества, а также сексуального рабства внутри секты, я уж про «резню в Сейтеки» не говорю! Неет, эти ребята вычеркнуты из жизни общества. Прикроют их вот-вот. Так что я свою часть выполнил. А у тебя то «сможешь делать со мной что хочешь до конца жизни», а то «давай останемся друзьями». Мне вот твое обнаженное тело пригодилось бы. Я бы тебя на стенку повесил и любовался. Ах, да, еще иногда подходил бы и пользовался… вместе с друзьями и подружками…

— Т-ты! — возмущается Натсуми и слегка краснеет: — прекрати такое говорить! А то я опять заведусь… придется Шизуку будить… а ей выспаться надо.

— И когда моя скромная одноклассница стала обязательным атрибутом любой оргии? — задумываюсь я: — как кто собрался Содом и Гоморру устраивать, так надо Шизуку будить. Это у нас вроде — release the Kraken! Или там — unleash the Dogs of War!

— Красная нить моих рассуждений тут проходит там, где я тебе говорю, что свои обязательства исполнил и даже если ты так не считаешь, то что-то сделать в ближайшее время я не смогу. Потому что за мной не только полиция приглядывает, но и толпа дилетантов с велосипедными цепями в карманах. Мне сейчас тише воды и ниже травы надо быть. Обычная школьная жизнь, скучная до ломоты в зубах. Учеба, дом, клубная деятельность, где мы склеиваем картонные модельки и рисуем плакаты для фестиваля, поездки всем классом на море или куда там наша классная руководительница вместе с Наоми решат. Ах, да, еще прогулки до торгового центра чтобы продуктов купить. Моя жизнь из себя должна представлять самую что ни на есть скучное и неприглядное существование — чтобы даже желания на нее второй раз глянуть не возникало. — я беру чашку с остывшим кофе и вздыхаю.

Мысль о том, что ближайший год мне придется вести обычную жизнь — она мне нравится. Правда же? Не об этом ли я и мечтал все время, как там у Булгакова — «он не заслужил свет, он заслужил Покой». И моя Маргарита придет ко мне, чтобы помочь коротать долгие и спокойные вечера, когда я сижу в кресле-качалке у камина, а собака лежит у ног и смотрит в огонь своими умными и усталыми глазами, когда вечером расходятся по домам мои друзья и гаснут свечи и мудрый кот придавливает своей тяжестью ноги и начинает мурчать, напоминая, что все пройдет. Долгие прогулки берегом моря, неспешные беседы о смысле жизни, любви и дружбе, огромная луна над головами и пляжный песок под босыми ногами…

Разве не этого я хотел? Покоя… Но что-то внутри меня противится этому. Что-то внутри меня бунтует и указывает на то, что и покоя я еще не заслужил. Все ли я сделал, все ли силы приложил, реализовал ли свой потенциал? Нас бросала молодость в сабельный поход, нас кидала молодость на Кронштадтский лед… пепел Кааса бьется мне в грудь, времени нету чтоб отдохнуть! Кто мне эти люди, пострадавшие от рук Зрячего? Почему я так хочу нести справедливость своими руками, не доверяя это государству?

Я оглядываюсь на диван, где посапывает искалеченная душой девушка с геномом «скрытых в тени». Сейчас она не похожа на безжалостную убийцу. Или вообще на убийцу, если на то пошло. Сейчас она похожа на школьницу, причем даже не из старшей, а из средней школы, которая пришла к своей подружке-однокласснице на пижамную вечеринку, утомилась и заснула. Правда пижамы на ней нет. Только шотландский плед, который она свернула каким-то невероятным образом, да еще и ногу поверх закинула. Детские травмы есть у всех у нас и суть становление взрослым в том, чтобы преодолеть их… и месть в качестве стимула — это хреновое основание для того, чтобы кого-то там убивать. Она — преодолела свои темные инстинкты, раскрылась миру и нам, смогла перевести, сублимировать темные желания в… другие темные желания, пусть и неприличные, но по крайней мере не преследуемые по уголовному кодексу. Зачем уничтожать Общество Высшей Истины? Не ради Шизуки, с ней уже все в порядке. Но ради того, чтобы такого не повторялось… и возможно — самозащиты. Потому что Общество тоже сейчас на дно залегло, пока шумиха… но такие люди ничего не забывают и если есть возможность поквитаться — поквитаются. Так что… как ни крути, но однажды с остатками Общества придется разобраться до конца. Но сейчас не время…

— Я все устроила — говорит Натсуми и сладко так тянется, аж пальчики на ногах растопыриваются во все стороны, тянется и зевает. Зеваю в ответ, не в силах удержаться, до чего же заразительно она это делает.

— Что ты устроила? — спрашиваю я, отзевавшись и прикрыв рот ладонью.

— Все. Из-за скандала и всей этой кампании в прессе глава Общества, сам мистер Зрячий — переехал из своего имения в Токио. Переехал в провинцию, ближе к морю. На частный курорт, который принадлежит кому-то из сочувствующих Высшей Истине. Интересный факт заключается в том, что этот курорт — не закрылся для посещения. Да, Зрячий и его свита занимает пять лучших гостевых домиков, однако мне удалось зарезервировать один из стандартных домиков для посещения Клубом Экзорцизма… школьная экскурсия, так сказать. — говорит Натсуми и убирает свои ноги со стола, садится как положено, чуть ли не руки на коленки кладет. Наклоняется вперед и смотрит на меня серьезными глазами.

— Школьная экскурсия. Домик на курорте с девочками. Каникулы. Очень скучная вещь для наблюдателей — говорит она, глядя мне прямо в глаза: — все под наблюдением взрослых преподавателей, как и положено. Правда… никого из учителей не удалось привлечь, они все так заняты на каникулах… но вот школьная медсестра вызвалась помочь в этом вопросе. И да… никаких оргий, Кента-кун, мальчики отдельно, девочки отдельно. Это обычная школьная экскурсия. Я узнавала, все остальные домики уже заняты, забронированы до конца лета, так что твои… наблюдатели смогут только смотреть из-за забора… ну или квадрокоптер запускать.

— Ты забронировала домик? А меня спросить?

— Так я вот и спрашиваю. — пожимает плечами Натсуми: — у нас есть шанс. А потом ты сможешь использовать меня и Шизуку в качестве своих рабынь…

— Как я захочу, да. Я уже слышал эти сказки. С какого перепугу ты Шизукой распоряжаешься, и… с чего ты взяла что я захочу…

— Потому что и тебе и ей это нужно. Как долго ты продержишься вот так? — задает вопрос Натсуми: — я может не самая умная или проницательная девушка на свете, но что ты на месте не усидишь и вляпаешься — это невооруженным взглядом видно. Лучше уж так… подконтрольно. Место отличное, посторонним входа нет, ни полиции, ни якудзы не будет, а если помрет Зрячий на курорте, то туда ему и дорога… если все сделать аккуратно и не оставлять после себя горы трупов как в прошлый раз…

— Ты же понимаешь, что если я попадусь, то это поставит крест и на жизни всех девочек из клуба. И вообще всех, кто близко был. Клеймо на всю жизнь. Соратники и соратницы Мясника из Сейтеки.

— О, так ты читал, какое имя тебе дали в прессе? Мясник из Сейтеки. Любовный Зверь. Какие… сильные прозвища. Любая девушка должна вздрогнуть от этих имен и может даже слегка намокнуть… любая, но не я. Я-то знаю, что эти прозвища не отражают твою суть. И… твоя подружка тоже про это знает, puddin'.

— К черту твои экивоки, Натсуми. У меня нет желания играть во все эти «я знаю, что ты знаешь». Это слишком рискованно. Даже если у меня получится, то что из этого выйдет? Предположим, что вот я вошел и вышел, никаких следов не оставил и мы все довольные и счастливые уехали домой. А на курорте в домике класса люкс находят Зрячего с мозгами наружу… и что, это никак не свяжут с Резней в Сейтеки? Еще как свяжут. И вот тут сразу возникнет вопросик из разряда логики для младшеклассников и дебилов — что общего между этими двумя ситуациями? Между Резней в Сейтеки и смертью Зрячего на курорте? А общего там — мы. Мы были и там, и тут. И я говорю не только про себя! Ты тоже была и там, и тут. Да, я буду все отрицать, даже если мне срок дадут, но ты! У тебя только жизнь началась, а ты на нары торопишься! И ради чего? Зрячий все равно умрет, рано или поздно, у него уже жизнь не сахар, может и удастся полиции на него какое-нибудь преступление повесить, на худой конец уклонение от налогов, как на Карлеоне… — перевожу дыхание я. Вижу, что Натсуми открывает рот и поднимаю руку, не давая ей сказать.

— Знаешь кто такая Макото Сираи? Нет? Она, кстати — кохай твоего папы. Очень умная и очень целеустремленная женщина. Она одна целого дивизиона сыщиков стоит, и я сейчас у нее под прицелом. Уж она-то все воедино свяжет, особенно сейчас, когда за мной наблюдение установлено. Устранить Зрячего сейчас, когда и она и старый придурок Таро за моим плечом стоят — это… это безумие.

— Или высший пилотаж? — поднимает бровь Натсуми: — как раз сейчас они все ждут от тебя что ты на дно ляжешь и хвост прижмешь… как раз сейчас от тебя никто ничего не ожидает. Даже внешка у тебя ленивая, ты ее видишь, я ее вижу. Внешка такого рода — она не для того, чтобы всерьез поймать тебя на чем-то, она скорее из разряда психологического давления, дескать мы тебя видим. Любой нормальный человек на твоем месте начинает нервничать, суетиться и вести себя предельно осторожно… и все ожидают от тебя именно такого.

— Я вижу твои трюки насквозь — отвечаю я: — ты пытаешься сыграть на моем самолюбии и желании принять вызов. Пытаешься поднять ставки и втащить меня в адреналиновую гонку со смертью.

— Конечно ты видишь мои трюки насквозь — пожимает плечами Натсуми: — но от этого они не перестают быть действенными, нэ? Тебе все равно скучновато… а тут такое поле для веселья. Ну давай, давай мы просто подумаем… пусть это будет теоретические измышления, пусть это будет планирование… не обязательно воплощать план в жизнь, просто подумаем. Развлечёмся…

— Это так не работает — ворчу я: — чтобы просто подумать на эту тему мне нужен план этого курорта с чертежами всех домиков, карта крупного масштаба, спутниковые снимки местности, нужно знать где именно остановился Зрячий, сколько с ним людей, есть ли у них оружие… вернее — какое у них с собой оружие, список персонала курорта, график работы и…

— И… — Натсуми встает с кресла, открывает какой-то чемодан и извлекает оттуда бумаги: — вот схема на местности, тут чертежи строений и список персонала. Вот тут файлы по сопровождающим лицам из Высшей Истины… здесь комплекс из пяти домиков, в центральном и остановился сам Зрячий, он практически не выходит оттуда.

— Ну ты даешь… — говорю я, озирая кучу бумаг и фотографий: — ты и правда сделала всю домашку, а?

— Недаром я отличница. Давай подумаем, а? — умоляюще складывает руки перед собой Натсуми: — просто подумаем, что тут может быть худого?

— Скажи, чего ты к этому Зрячему прицепилась? — спрашиваю я: — Шизука… ты же видишь, что с ней все в порядке. Да, это дело твоего отца, из-за которого его карьера была сломана, но все изменилось. Департамент в Токио воспринял все серьезно и вполне вероятно, что твоего отца восстановят. Жить прошлым, действовать из мести… не лучше ли махнуть рукой и подождать пока река не пронесет мимо труп твоего врага? Время работает на тебя, На-чан.

— Я согласна с твоей аргументацией, Кента-кун — говорит Натсуми и качает головой: — вот только всей информации у тебя нет. На этом курорте пять домиков заняты Зрячим и его охраной. Но есть и стандартные домики, вроде того, что мне удалось зарезервировать. И в стандартных домиках расположился коллектив детского ансамбля песни и танцев «Дети Истины», состоящий из детей новых членов Общества. И я не ханжа и могу принять даже факт сексуального растления детей… в конце концов в некоторых странах девочек выдают замуж в восемь лет… не это страшно. Страшно то, что как сейчас выяснилось — многие девочки из этого коллектива пропадают без вести. И в последнее время это происходит все чаще.

— Ты хочешь сказать…

— Если бы этот ансамбль «Детей Истины» был бы просто гаремом малолетних девочек, которых за собой таскает Зрячий — я бы ничего и не сказала. Вон, Ши-тян у нас оправилась и… живет. Правда мозг ты ей знатно вывернул, в нимфоманку превратил, но живет и счастлива. Я не такая, чтобы осуждать извращенцев… у меня своих тараканов хватает. И возраст согласия у нас с тринадцати лет… пусть в ансамбле и помладше есть девочки. Нет, не в этом дело.

— У тебя есть доказательства?

— Доказательств нет. Биг дэйта. Но я совершенно уверена в том, что с того момента как Шизука вырвалась из лап Общества, сексуальные практики Зрячего стали намного жестче. И имеют тенденцию заканчиваться смертью девочек из ансамбля. Ты знаешь, как он называл нашу Ши-тян?

— Как? — спрашиваю я, чувствуя, что неумолимый рок стискивает меня в своих пальцах. Вот сейчас Натсуми произнесет слово и пути назад не будет.

— Жюстина — звучит имя и наступает тишина. Жюстина? О нет, это не просто имя… далеко не просто. Жюстина — это жертва, это постепенная и неумолимая градация от обычной похоти до удовлетворения своих животных инстинктов худшими способами и методами. Жюстина — это и «деревянный мул» и «пирамида Каина», это и раскаленные металлические щипцы и иглы под ногти, это «железная дева» и в конце концов — мучительная агония, которой наслаждаются просто потому что могут. И если Зрячий называл Шизуку — Жюстиной и уже тогда наслаждался ее болью… это значит только одно — что с тех пор его желания только увеличивались в размерах. Какова конечная цель маркиза де Сада, которую он желал достичь в своем путешествии вниз по морали? Конечно — власть над жизнью и смертью своих партнеров.

— Дай-ка мне эту карту — говорю я, придвигая к себе бумаги: — и кофе еще завари. Думать будем.

Глава 16

Конечно же нет. Никакой речи о «а давайте укокошим еще и главу секты, приблизительное количество членов которой стремится к миллиону» и быть не может. Причин более чем достаточно, во-первых, я не уверен, что такой вот финт ушами исполним в принципе. Ладно это к нам в город они приехали и вляпались ногами в жир сразу же, попав в сектор обстрела Кексика, которая как выяснилось — обожает все большое и огнестрельное. А тут — глава секты, уж его-то охраняют как положено, жемчужина глаза и сердца. И охраняют не абы кто, уж из сотен тысяч своих последователей нетрудно подобрать хороших специалистов по безопасности… тем более что сам Зрячий — слеп как крот, ему нет необходимости свет включать… и даже из помещения выходить. В таких вот случаях самым надежным способом является либо инфильтрация внутрь с последующим очень и очень тяжелым выходом… а иногда и без него. То есть исполнитель получается одноразовый, как, например со взрывчаткой в кроссовках — бум и ни цели ни исполнителя. На такое я пойти не могу, потому как исполнитель мне дорог по сентиментальным соображениям, у меня нет толпы одноразовых фанатиков-исполнителей готовых пожертвовать собой, у меня есть только я и… ну и Шизука, наверное. Шизуку я люблю, а себя и подавно и жертвовать никем не собираюсь. Так что, раскинув мозгами над картой, схемами и прочими документами — я вежливо отказался следовать по пути, столь заботливо прочерченному Натсуми-тян. А то я так скоро ее персональным ассасином стану, вот не понравится ей кто и… «Кента, пожалуйста, убей-ка его и всю его семью, а я тебе за это… ну что-нибудь придумаем…». Вот уж не подозревал в ней столь зрелую манипуляторшу… хотя кого я обманываю. Как говаривал Станислав Ежи Лец — некрасиво подозревать, когда вполне уверен. Вот и тут — всегда я знал что Натсуми у нас манипулятор, которая интересы окружающих не в грош не ставит. И если раньше ей это с рук сходило, потому что «девочка же умирает», то сейчас… все мы умрем…

— И долго еще? — поворачивается ко мне Томоко. На шее у нее висит бинокль (зачем?) на голове — соломенная шляпка, которую она категорически отказывается снимать, потому что «мы едем в Летнюю Поездку! Это же Эпизод На Пляже!» а на спокойное замечание Мидори что никакого пляжа там нет — энтузиазма не убавила ни на капельку. Зато, сказала Томоко, есть лес или горячие источники и все это как раз и есть необходимые составляющие Летней Поездки! Сила Юности! Выездные заседания Клуба Экзорцистов! А на этом курорте есть привидения?

— Понятия не имею — отвечаю ей я: — я на этом курорте ни разу не был. Это у нас Натсуми пробила билетики, к ней и вопросы.

— Жаль, что На-тян сама не смогла поехать — грустит Томоко: — ее родители не пустили, да? Она не заболела?

— Думаю, что ей предстоит долгий путь… прежде чем она станет безопасной для окружающих — я поднимаю свой телефон и открываю вкладку «сообщения». Ага, парочка сообщений от мамы, несколько от Хинаты, голосовые от Натсуми, которая все никак не может избавиться от стремления контролировать все окружающее.

— Шизука-тян грустная сегодня — сообщает мне Томоко, оглядевшись по сторонам: — хотя она всегда не сильно приветливая… хорошо что Мико с нами поехала, хотя она временный челн клуба. И Хироши тоже.

— Уж без Хироши я бы обошелся — ворчу я: — больно надо…

— Ой, не жмурься, все знают, что вы с ним лучшие друзья — говорит Томоко и качает свой соломенной шляпкой: — вы просто не подаете виду. У вас с ним настоящая мужская дружба!

— Ну да. — хмыкаю я: — я б ему по его хитрой роже…

— Правда странновато что мы поехали вместе с другими клубами… например Клубом Кройки и Шитья из пятнадцатой школы в пригороде… и они какие-то… странные. — шепотом говорит мне она: — я не хочу никого обижать, но…

— Странные? — я не оглядываюсь. Мне не надо оглядываться. Мой затылок буравят взглядом «школьники из пятнадцатой муниципальной».

— Ну… слишком уж они какие-то… потасканные. Будто не школьники а хикканы какие-то — ставит точку в описании Томоко и еще раз оглядывается: — и на меня все время смотрят! Мне страшновато даже немного.

— Хм? Да не обращай внимания, просто ребят жизнь потрепала — говорю я и оборачиваюсь. Делаю страшные глаза и наклоняю голову, сидящие сзади тотчас отводят взгляды и делают вид что их жутко занимает вид из окна автобуса. Автобус тем временем проходит еще один поворот горного серпантина и Томоко наваливается на меня всем телом, как бы случайно… но я определенно чувствую упругие выпуклости под футболкой. Чертовка не носит бюстгальтер?

Автобус наконец останавливается и в проход между креслами встает Мидори-сан, на ней нет привычного белого халатика, сегодня она «по гражданке» — одета в белую блузку и красную юбку, достаточно короткую, чтобы я увидел ее бедра, едва ли не до самого-самого…

— Так! — говорит Мидори, упирая руки в бока: — два домика у источника! Мальчики — налево, девочки — направо! Представители других школ — имейте в виду, что я являюсь ответственной за поездку и все вопросы следует согласовывать со мной!

— Да без балды, босс — раздается прокуренный мужской голос сзади.

— Все пучком, малышка… — разбитной женский. И жвачка лопается.

— … — вздыхает и качает головой Мидори. Дверь автобуса открывается и она поворачивается и выходит. Я жду, пока Томоко вскочит с места, дотянется до своего рюкзачка наверху и потянется к выходу. Жду, пока мимо пройдет Наоми, которая улыбнется мне усталой улыбкой (почти шесть часов езды!), пока не протанцует Мико, которая подмигнет мне заговорщицки и протащит за собой чемоданчик… пока не пройдут все наши, даже чертов Хироши со своей хитрой ухмылочкой…

Но вот наконец мимо проходит представитель «пятнадцатой муниципальной школы» из Клуба Кройки и Шитья и я хватаю его за татуированную руку.

— Вы чего удумали, дятлы⁈ — шиплю я на него: — это что за номер такой⁈

— Пусти! Ты чего, Такахаси-кун⁈ — пытается отстранится Аримура: — мы же с тобой не знакомы!

— Ну да. Ну да, а вы на себя в зеркало смотрели⁈ Какой там Клуб Кройки и Шитья, с вашими рожами бандитскими! И Мидори вас знает!

— Ну… так тем легче — пожимает плечами тот: — значит вопросов дурацких не будет. Зачем нам вопросы? Я в курсе что она твоя телка, босс, не переживай, никто из парней на нее зла не держит, мы хоть медосмотр прошли, а у Птица глистов вывели.

— Да я не об этом… — закатываю глаза я: — вы ж в татуировках с ног до головы, какие из них школьники, а из тебя преподаватель⁈ Особенно кройки и шитья⁈

— Обижаете босс — гудит сзади Сэмюэль: — Птиц знаете какой жилет мне сшил. Ну то есть не мне а Уинстону Черчиллю.

— Черчиллю? Сэру Уинстону? Он же умер? — на секунду озадачиваюсь я, представляя как Птиц прокрадывается в фамильную гробницу в Англии и снимает мерки с мертвого тела.

— Почему умер? — обижается Сэм: — я его только от чумки прививал. Живой он, жрет по ведру в день, что с ним станется.

— Это у него бультерьер такой — поясняет Аримару: — Черчиллем назвал. А Птиц жилетку для него сшил из кожзаменителя, с эмблемой мотоклуба босодзоку на спине. Очень атмосферно. Пустите, босс, а то там сейчас все места хорошие займут, а то говорят, что тут горячие источники с совместными купальнями есть!

— Да и черт с вами — отпускаю я его руку: — но уж вы ведите себя…

— Да мы то тихими будем… вы бы это своей Охотнице сказали — косится назад Аримару: — какая из нее представительница женской школы номер семь? И Клуба Кладоискателей?

— Не, там в иероглифах ошибка — говорю я: — клуб не Кладоискателей, а Клуб Искателей Драгоценностей… фамильных видимо.

— Ух… — поежился Аримару: — ну… мы пойдем, босс… — и он тянется к выходу из автобуса. Вслед за ним проходит Сэм, он улыбается извиняющейся улыбкой и качает головой, мол я тут не при чем, это все начальники решили, а я человек маленький, сказали в школьника играть — играю. За ним тянется Птиц, тот вовсе предпочитает не встречаться со мной взглядом, а прошмыгнуть тихой сапой. Проходят девочки из «Клуба Кладоискателей», я жду пока они выйдут и поднимаюсь с кресла. Поворачиваю в конец салона. Там, прямо посредине самого заднего сиденья — сидит так называемый «взрослый представитель Клуба из отдельной женской школы номер семь». Сидит, раскинув ноги и лопая большой розовый пузырь жвачки.

— А ты куда? — спрашиваю я ее: — вот из тебя какая преподавательница? Ты то себя в зеркало видела?

— Пф! — машет рукой она: — отказываться от халявных билетов на горячие источники я не собираюсь, тем более мне тут сказали, что тебе может помощь понадобиться… хотя бы этих идиотов занять, пока ты… не знаю, чем ты тут заниматься собрался… оргиями? Или захватом мира? Обычно все начинают с Польши, имей в виду.

— Я запомню. Но… могла бы и мне сказать.

— Честно? Сама не знала. Вроде бы пришли мне от анонимного доброжелателя билеты на такой классный курорт, а все что надо было сделать — прикинуться «школьным клубом». Думаю у меня все же есть некая авантюрная жилка в крови… — задумчиво произносит Косум: — это наверняка твоя Бьянка придумала, а?

— Если бы. Есть тут еще одна… которая считает себя самой умной — пожимаю я плечами: — видимо придется по возвращению урок преподать.

— О. Ну… хозяин — барин. Чему и как ты свой гарем учить будешь — это мне можешь даже не рассказывать. Кстати! Я же с собой Киоко взяла, заценишь ее в обстановке горячих источников… она тебе понравится…

— Опять ты со своей Киоко. Ладно. Пошли уже… «представитель женской школы номер семь».

— Эй! Я глава Клуба Охотниц за Фамильными Драгоценностями!

— А… так вот какое у вас полное название… довольно похабное, не думаешь?

— Пфф… нормальное название. — и мы выходим из автобуса наружу.

— Нет, я понимаю, что мальчики и девочки отдельно, да у меня и мыслей никаких не было. Они же школьницы! — горячо оправдывается Птиц, у которого Аримару только что изъял бинокль: — зачем мне за ними подглядывать? У меня… задание есть, вот.

— Что за шум, а драки нет? — спрашиваю я, входя в комнату и оглядывая наше скромное обиталище. Да, здесь определенно не люкс, это даже не «стандарт», а скорее «эконом» — просто большая комната, на полу которой предполагается расстилать футоны. С другой стороны, для школьной экскурсии — самое то, забронировать «люкс» было бы подозрительно… да и забронировано тут уже все.

— Интересное дело — говорит Хироши, отлепляясь от стенки: — а ты всех тут уже знаешь, Кента-кун… и откуда у тебя такой интерес к Клубу Кройки и Шитья?

— Эй, ботан, ты думай, что базаришь — тут же встревает Птиц: — Кройка и Шитье — норм хобби для правильного пацана. Ты что-то против Кройки и Шитья имеешь?

— И вправду, Хироши-кун, ты бы поостерегся портных обижать, а то проснешься завтра, а у тебя что-нибудь к чему-нибудь пришито… или отрезано. — замечаю я, проходя в комнату и поставив свой чемодан в шкаф, который скрыт в стене: — не слышал сказку о Храбром Портняжке?

— Замолкаю. Ничего не имею против Кройки и Шитья — тут же склоняется в поклоне гибкий позвоночник Хироши: — я и сам люблю что-нибудь выкроить и пошить. Просто я удивлен что Кента-кун… тоже портной.

— Босс у нас шьет что надо… ай! — Птиц получает подзатыльник от Аримару и тут же поправляется: — в смысле, он так шьет, что…

— Такахаси-кун поражает наш Клуб своими талантами — поясняет Аримару: — вы уж простите… моего кохая. Шьет и кроит он хорошо, а вот со словами у него беда.

— Ага. — замечает Хироши: — и… татуировки у него от того, что часто иглами колется когда шьет?

— Какие татуировки? Это у него переводные картинки — не моргнув глазом отвечает Аримару: — они вздумали в якудзу играть вот и наделали себе… у нас фестиваль был, маскарад и карнавал. Кто-то пиратами был, а наш класс — вот якудза. Очень страшно. Даже я себе сделал — он закатывает рукав и показывает карпов кои на предплечье, плывущих по синим волнам: — правда как настоящая?

— Вас с такими художествами в общую купальню не пустят — вздыхаю я: — пока не сойдут…

— Как не пустят! Аники ты же обещал! — поворачивается Птиц к Аримару и тот морщится.

— Все, заткнулись — говорит он: — а ну-ка пошли отсюда, я вам объясню, как себя вести надо! — и он вытаскивает из комнаты Птица и Сэмюэля. Мы с Хироши остаемся одни и он хмыкает, сложив руки на груди.

— И с какого перепугу ты у нас стал членом Клуба Экзорцизма? — спрашиваю я у него, раскатывая свой футон.

— С самого начала. Я самый верный и постоянный член Клуба — не моргнув глазом заявляет он: — у меня и членский билет есть. И взносы я плачу… кстати, я нигде не вижу твою Натсуми, а что-то мне подсказывает, что вся эта суета без нее не обошлась.

— Еще один проницательный — хмыкаю я: — и откуда на мою голову вы все свалились…

— Кента! Хироши! — в дверь стучат и тут же открывают, за дверью — Наоми, которая закрывает глаза ладонью: — вы тут одетые?

— Что случилось, Наоми-тян — спрашиваю я: — уже на ужин пора? Тут же «все включено»?

— Ужин подождет! Горячие источники же! Сразу говорю, что купальня общая, чтобы все в полотенцах были и без подглядывания! Сперва девочки! Вы — подождете!

— У нас купальня общая с несколькими домиками — замечает Хироши: — вы им-то сказали, что сперва девочки?

— Помолчи! Главное, чтобы вы знали! Все! Сперва девочки! — дверь закрывается, слышны легкие шаги, которые удаляются по коридору…

— Никогда бы не подумал, что я поеду в летнюю поездку с клубом — говорит Хироши: — ты дурно на меня влияешь, Кента-кун.

— Это мой талант. Дурно влиять. — соглашаюсь я: — так что держись от меня подальше, а то всякое возможно…

— А ты знаешь, что из четырех девчонок из Клуба Кладоискателей — двое по тебе сохнут? — невпопад замечает Хироши: — у меня взгляд наметанный… и где ты с ними мог пересечься?

— Кто знает — пожимаю я плечами: — может перепутали с кем-то…

— А еще рядом с нами в домике — семейная пара с дочерью… и дочь так на тебя посмотрела… где бы я ее видел? — Хироши поднимает взгляд и делает вид, что думает: — как звали ту мечницу, что ты в первый день на шоу придушил? Сора?

— Ты ходишь по очень тонкому льду, Хироши — предупреждаю его я.

— Я могу ничего не замечать и ни о чем не догадываться — отвечает он, на мгновение становясь серьезным: — но совпадением это не назовешь.

— Есть многое на свете, друг Горацио — вздыхаю я. В любом случае я тут не для того, чтобы Зрячего в апартаментах люкс, в ста пятидесяти метрах к востоку устранять. Я тут — чтобы отдохнуть и может быть дополнительные сведения собрать… я даже ничего с собой не взял, на случай, если Натсуми все же решила меня подставить и сейчас полиция ворвется и скрутит мне руки за спиной. Что? Это в сказках все добрые и пушистые, а Натсуми уже показала себя как очень информированная и категорически безжалостная особа. Да и мотивы у нее… те цели, что она заявляла в начале — подставить «Общество Высшей Истины» и очистить имя ее отца — эти цели практически достигнуты, но ей все мало. Вывод — она скрывает свои истинные мотивы и… на самом деле самый опасный человек рядом со мной, человек который слишком много обо мне знает и при этом скрывает свои истинные мотивы — это она. Второй такой же опасный человек — это Бьянка. Они обе действуют исходя из своих интересов, совершенно не считаясь с моим мнением и не включая меня в механизмы принятия решений. И это должно прекратиться. Переговоры… я уже разговаривал и с той и с другой. Бьянка пока согласилась на все и поджала хвост… но я сильно сомневаюсь, что она приняла правила игры. Впрочем — поживем, увидим. У нее есть один страйк. Если она удержится в рамках… то у нее есть шанс. Натсуми же… тут пора принимать меры, потому что она слишком самоуверенная и слишком торопит события.

— И в Боге полагают упование свое, что бы ни предприняли, ибо человек предполагает, а Бог располагает, и не в человеке путь его… — цитирует Хироши: — ты строишь слишком много планов, Кента-кун и это меня пугает. Я могу чем-нибудь тебе помочь? Не бесплатно, само собой разумеется…

— А знаешь… пожалуй можешь — окидываю я его взглядом: — помощь мне сейчас не помешает.

— Ого. Я наконец стану посвящен в тайные тайны самого Великого Кенты — улыбается Хироши и потирает ладони: — что надо сделать? Подсыпать порошок в чай? Найти материалы для шантажа?

— Не все так просто, дружище Хироши — я беру в руки старый бинокль, который оставил ушедший Птиц: — мы идем подглядывать!

Глава 17

Рекогносцировка — вот правильное слово. Подглядывать за купальней, которую временно оккупировали девчонки вместе с Мидори-сан и Косум — это для всяких там извращенцев. А мы с Хироши — не извращенцы. У нас важная задача. То есть, Хироши не знает что у нас важная задача, может догадывается что я на крышу полез не только для того чтобы в бинокль особо важные места Мидори-сан увидеть… хотя и это тоже. Вот кого-кого, а Мидори-сан я так без одежды и не увидел. Вдруг у нее там все по-другому?

Хотя… насколько это можно видеть из-за легкого пара, поднимающегося над купальней — все у Мидори-сан на месте…

— Дай бинокль, изверг… — копошится рядом Хироши: — не то, чтобы мне так уж хотелось глянуть…

— Тебе-то зачем? — спрашиваю я, переведя бинокль на высокий забор, отделяющий зону «стандарт» и «эконом» от всего этого лакшери. Там где лакшери — там и приватность. Но камер нет, потому что курорт, горячие источники и камеры тут были бы явным нарушением этой самой приватности. Что очень радует. Терпеть не могу все эти камеры и дотошность японцев в деле обеспечения тайны частной жизни реализуется здесь по полной. Это частная территория, да, половина горы вместе с лесным массивом и горячими источниками — принадлежит какой-то семье. Глава семьи умер… заболел. К моменту его смерти наследник и единственный сын Есиока — давно и прочно являлся одним из ведущих членов «Общества Высшей Истины» и даже проповедовал пастве, наравне с епископами и кардиналами. Вот так эта сказочная недвижимость и попала в руки сектантам — на бумаге все еще принадлежит наследнику, а фактически доходы от эксплуатации имеет Зрячий и его последователи. Удобное местечко… есть отдельная, огороженная зона «для своих» и общий курорт… свободных мест нет, все расписано и забронировано на полгода вперед.

— Из чистого любопытства — поясняет Хироши: — мне это не так интересно, как тебе, но свет истины…

— Там все равно ничего не видно — говорю я, изучая здание за забором. На схеме обозначено как «Цитадель Зрячего». Большое здание, не то что наши маленькие домики. Снаружи охраны не видно. Оно и понятно, сам курорт стоит на отшибе, сюда дорога — горный серпантин, кто едет — издалека видно. На самом курорте — все свои… и немного школьников. Группу захвата не спрячешь. На дороге стоит шлагбаум и сонный охранник с бейджиком, никакого оружия.

В то же время уверен, что внутри домика люкс, «Цитадели Зрячего» — наверняка есть охрана посерьезней. С оружием. Еще раз кидаю взгляд на здание. Здание необычно, оно из кирпича, остальные строения, как и положено на курорте — типичные летние японские домики, деревянные каркасы, едва ли не рисовая бумага перегородок… если волк наберет воздуха в грудь, то сдует их всех к черту. И только предусмотрительный и осторожный Наф-Наф сидит в крепости из настоящего кирпича и наверняка поет «мне не страшен серый волк, страшный волк…». Что же… спи спокойно, Зрячий, in the jungle, the mighty jungle — the lion sleeps tonight… львы спят сегодня. Могу ли я переодеться в темную свободную одежду и перемахнуть через забор — невидимой тенью, скрадывая свои движения? Конечно. Зная план помещения и где именно находится Зрячий — могу ли я придушить его подушкой во сне… сонная асфиксия, переволновался… с кем не бывает. А вот чего я не могу — так это избежать подозрений. Потому что за каждым моим движением следит Главное Управление Полиции в лице самого талантливого ее следователя. И уж она не упустит ничего… в голове сразу возникает «гениальная идея» — а давай и ее убьем, советует Темный, а что? Мешает — мешает. Раз и не мешает. Если все хорошо продумать…

Ну нет, думаю я, вот так черту и переходят, сперва тех, кто реально «bad guys», потом тех, кто мешает разобраться с этими самыми «badguys», а потом вообще всех, кто не по нраву. Не, следователь по особо важным делам, Макото Сираи виновата только в том, что слишком умная и не более.

— Отдай бинокль! Все равно не смотришь! — пыхтит Хироши, отнимая у меня бинокль: — подвинься, ну!

— Для человека, воспитанного в религиозной семье, ты весьма нетерпелив — отвечаю я, складывая руки перед собой. Теплый вечер, лесной массив вокруг, горячие источники… доносящийся издалека звонкий девичий смех, черепичная крыша, нагретая солнцем за день, товарищ по подглядыванию за голыми девчатами сопит рядом, что-то высматривая в бинокль. Ну разве я не обычный школьник во время поездки за город? Вот так и буду продолжать… у меня еще полгода есть как минимум. А еще мне теперь надо к экзаменам готовится, а то в институт не примут… все-таки карьера в якудза это не то, чего мама бы хотела… а маму расстраивать себе дороже.

— Ксо… — тянет Хироши, прижимая бинокль к лицу: — пар мешает. И… сидят они в воде глубоко, ничего не видно.

— Удивлен что тебя вообще девушки интересуют — говорю я, ложась на спину и закладывая руки за голову: — ты же у нас больше по интригам и тайнам Вселенной.

— Homo sum et nihil humani a me alienum puto. Человек аз есть и ничто человеческое мне не чуждо — откликается Хироши: — а у Мидори ничего так формы, а? Ну для милфы, разумеется. И эта, которая из женской школы номер семь… она же не японка? Малазия? Сиам?

— Поражаюсь твоей способности на латыни говорить. И кто сейчас Тайланд — Сиамом называет? От Сиама только кошки и близнецы остались. — замечаю я: — устарели твои понятия и твой язык, Хироши-кун. Уж не старец ли ты в теле отрока юного, а?

— Кто бы говорил — фыркает Хироши, опуская бинокль и прищуриваясь вдаль: — ты то у нас вылитый Заратустра, который в долину спустился, чтобы огонь своего учения о всеобщей похоти распространить… как там — и обратился к народу Заратустра с такими словами — я учу вас о человеке похотливом, что сделали вы, чтобы стать такими людьми? И всеобщий свальный грех на площади устроил…

— Не читал бы я Ницше, так, пожалуй, поверил бы тебе. У тебя талант цитаты перевирать. Библию ты тоже так… вольно трактуешь?

— А то. Но я-то не более чем ученик у Великого Кенты. Это ты цитату из Священного Писания «возлюби ближнего своего» — буквально понимаешь. Специально для Такахаси Кенты сегодня будет консультация от специалиста по теологии — слово «возлюбить» не является синонимом слову «переспать», «трахнуть», «соблазнить» или что ты там с девушками делаешь… — Хироши снова поднимает бинокль к лицу, погружаясь в изучение изгибов, долин и впадин.

— Странно слышать это от человека, который подглядывает в бинокль за голыми одноклассницами. Ты у нас фарисей.

— Слаб человек плотью своей. Вот скажи, Кента-кун, как это у тебя получается? Что в тебе такого есть? — Хироши опускает бинокль и поворачивается ко мне: — вот ничего не вижу. Да, ты стал уверенней в себе, самодовольная такая сволочь. Самоуверенный, самодовольный, наглый и эгоистичный. И почему это все девушкам нравится?

— Это врожденная харизма — объясняю я и Хироши мотает головой.

— Никакая это не харизма. Это сочетание наглости и уверенности… возможно еще какого-то качества, которых я, увы — лишен. — говорит он и подпирает себе подбородок ладонью: — и разве я многого прошу? Мне нужна всего лишь одна девушка, а у тебя их сотни.

— Не преувеличивай.

— Хорошо, десятки. — вздыхает Хироши: — я хотел с тобой начистоту поговорить, Кента-кун.

— Валяй — соглашаюсь я и забираю у него бинокль: — выкладывай, что там у тебя на душе. Вергилия хочешь сыграть? Земную жизнь пройдя до половины…

— Данте — пошляк — морщится Хироши: — и я… на самом деле терпеть не могу всю эту латынь и теологию. Семья у меня такая.

— Детские травмы? Старшая двоюродная сестра насиловала тебя в детстве и теперь ты не можешь повернуться к девушкам спиной?

— Да ну тебя с твоими приколами — обижается Хироши: — я серьезно.

— Ладно, извини. Слушаю. — поворачиваю голову к нему. Он покусывает губы, видимо решаясь на что-то.

— Понимаешь… вот черт. Как трудно-то — он запускает руку себе в волосы и яростно чешет затылок: — как же это сказать… в общем… я не слепой. И вижу, что между тобой и Натсуми что-то есть. Она стала к тебе совсем иначе относиться. Садится за твою парту… разговаривает. Я не верю школьным сплетням, но говорят, что вы уже видели друг друга без одежды…

— Это все сплетни — машу рукой я: — уж ты то должен понимать.

— Ну… да. Но все же — что у тебя с ней? Вы… Ты ее любишь?

— Хм. — я смотрю в обеспокоенное лицо Хироши и задумчиво чешу подбородок. Здесь у меня должна быть щетина, но пока не выросла, потому удовлетворения от «шкряб-шкряб» никакого. Отращу себе щетину. Что же до вопроса… а и правда, что у меня с Натсуми? Да черт его разберет. Раньше она казалась недоступной льдиной Совершенного Социального Хищника, человеком-загадкой. Девушкой с огромными тараканами, формой и размерами, напоминающими Чужих — с их блестящими, лоснящимися от слизи, гладкими головами и кислотной слюной. Девушкой, которая могла спокойно снять с себя одежду в классе. Умирающей девушкой. И… что же изменилось? Она осталась умирающей девушкой — потому что паллиативная терапия от Бьянки это далеко не панацея и сама Бьянка тоже с тараканами в голове. У нее появилась надежда, да, но умирать она не перестала. Что дальше? Она по-прежнему девушка-загадка, а предполагаемые размеры ее тараканов выросли на порядок. Умная? Порой даже слишком. По-прежнему отстраненная в общении… даже если ты находишься у нее между ног — она все равно где-то далеко от тебя. Даже если ты видел, как она кричит, заходясь в оргазме — ты все равно не понял ее до конца… и даже не поцарапал поверхность. Натсуми словно в вакууме — она не пускает никого близко. Боится? Получается, что Натсуми-тян у нас контрол фрик, ей важно чтобы все было под ее прямым контролем, она не может доверится — ни человеку, ни обстоятельствам, ни судьбе. Потому она и кончает не от физической стимуляции, а от ситуации, где все неподконтрольно… где она — беспомощна и осуждаема, бесправна и не имеет возможности повлиять… эх как все сложно.

— Я? Сложный вопрос — наконец отвечаю я терпеливо ждущему ответа Хироши: — раньше я сказал бы что люблю. Я вообще любвеобильный, люблю людей… как правило. Но с На-тян все сложно. Ее трудновато любить, если ты понимаешь, о чем я…

— Понимаю — коротко кивает Хироши: — и еще я понимаю, что наши с тобой договоренности не влияют… ни на что. И все-таки… все-таки я хотел тебя попросить.

— О чем? Фоточки голой Натсуми скинуть? У меня нет. — признаюсь я. Никогда не понимал этой мании все фотографировать. Надо наслаждаться моментом, а не глядеть на него через объектив камеры смартфона.

— Твоей помощи… или хотя бы невмешательства — серьезно говорит Хироши: — пожалуйста.

— Помощи в чем? — уточняю я и он морщится.

— Ты знаешь в чем. Не заставляй меня произносить это вслух.

— Не, не, не. Это важно. Мысли читать я не умею. Так что если у тебя есть просьба о содействии или невмешательстве — скажи в чем именно. А то потом начнется — мы же договаривались… я бы еще и письменный договор составил, да бумаги нет.

— Зануда ты Такахаси Кента. — вздыхает рядом Хироши и ерзает на месте: — ну хорошо. Будь, по-твоему. Я… скажем так… заинтересован в Натсуми. Нравится она мне.

— Никогда бы не подумал. Ты в классе с ней… не то чтобы дружен, а?

— Ой, да заткнись! Мне вообще нелегко такое дается! Это у тебя все просто — подошел к девушке и сразу такой — ты мне нравишься, давай переспим!

— Не надо утрировать. Хотя… — я задумываюсь: — где-то ты прав. Всегда надо давать понять девушке что ты хочешь, а то вдруг подумает, что ты и вправду домашку решил списать. Не, если у тебя далекие планы по завоеванию руки, сердца и прочих частей тела — обязательно скажи об этом. — я бросаю взгляд на него и вижу, как Хироши снова заползает в свою раковину: — ну извини что перебил. Тебе нравится Натсуми и…

— … ну да. Мне она нравится. — помолчав, выдает он: — и я не знаю, как лучше ей об этом сказать. То есть… вот даже ты считаешь, что я… и все так считают. А я хотел бы чтобы она — знала.

— А чего тут сложного — подошел и сказал. Ты у нас обычно скромностью не отличаешься. Вечно стебешь кого-нибудь, издеваешься и поднимаешь на смех.

— В этом то и дело — вздыхает он: — она подумает, что это шутка. И… среагирует соответственно.

— Шутка ложь, да в ней намек. Не мне тебя учить, Хироши. И вообще, уж от тебя такого не ожидал. Возьми себя в руки и скажи ей… кстати, думаю очень вовремя будет. — я думаю о том, что Натсуми сейчас у нас как раз открыта для экспериментов, а еще нуждается в союзниках. Хироши тут — самое то. Возможно, персональная неприязнь, но тут уж ничего не поделаешь, пусть признается, авось и выгорит у него. Хотя если Хироши станет союзником Натсуми… уж не наплачусь ли я от этих двоих? А… потом об этом подумаю, как Скарлет О’Хара, сейчас у меня голова болит.

— То есть ты мешать мне не будешь? — испытующе смотрит на меня он.

— Кто, я⁈ Ни в коем случае. Благословляю тебя дерзнуть… но учти, это как с Жароптицевым пером — много, много непокою принесет она с собою.

— Ничего. — наконец улыбается Хироши: — я потерплю.

— Ну и дурак. Впрочем, дело твое. Любить Натсуми… есть и более гуманные способы покончить с собой. Например, в промышленную мясорубку прыгнуть. Или там на кол сесть. Дать себя тигру сожрать… много гуманных способов. — хмыкаю я: — но ты же легких путей не ищешь, а, Хироши?

— Кто бы говорил… — огрызается Хироши и снова подносит к глазам бинокль: — жаль что Натсуми не поехала… и куда эта, которая загорелая подевалась?

— Эй, извращенцы! — кричит кто-то снизу и я вытягиваю шею, чтобы увидеть на дорожке, ведущей к нашему домику — Косум, которая машет мне рукой: — слезайте! Хватит подглядывать! Ваша очередь! Меня Мидори прислала сказать. Кстати, Кента-кун — сиськи у нее что надо, не даром ты на нее слюни пускаешь!

— Мы ж с тобой вроде как незнакомы — отвечаю я и она беззаботно машет рукой.

— Познакомились уже — отвечает она: — помойтесь, потом ужин. И нас ребята из коттеджей «люкс» пригласили к себе завтра! Представляешь! У них там какой-то фестиваль правды будет, танцы, песни и праздничный обед с деликатесами. Знаешь сколько филе тунца тут стоит⁈

— Пригласили?

— Угу. Сегодня выспимся… а завтра к ним на встречу. Всех пригласили в курортном городе — и семейные парочки и школьные экскурсии вроде нас. Спускайтесь уже, у меня шея болит, голову задирать.

— Фестиваль Правды? Может Ритуал Высшей Истины?

— Томато, томейто… какая нахрен разница? — задается вопросом Косум, упирая руки в бедра: — спускайся, поговорить надо. Я тут кое-кого заметила… тебе интересно будет.

— Да я уже понял, что отдохнуть не получится — вздыхаю я, встаю и делаю шаг вперед. Высоко, почти три метра, но внизу мягкая трава, я умею правильно падать и у меня непреодолимая жажда похвастать своим умением перед Косум… которая все же девушка. И я легко спрыгиваю вниз, расслабляя ноги так, чтобы спружинить и поглотить энергию падения. Оп! И я уже стою рядом с ней.

— Ого! — она отступает в сторону и смотрит на меня: — классно. Я так не умею. Ничего себе не отбил?

— Все в порядке. Так кого ты там встретила?

— Мечницу твою с ее родителями. По крайней мере с папочкой. Тоже отдыхают. Мордочка у нее недовольная, видимо надрали ей задницу за ваши приключения… но она воон в том домике. Я бы на твоем месте маску надела… а то папочка уж больно злым выглядит. — говорит Косум.

— Сора-тян. Как… я определенно недооценивал масштабы полета мысли одной особы. А я-то думал что в моем окружении только Бьянка на такое способна…

— Я на многое способна! — гордо выпячивает грудь Косум: — ты меня со счетов не сбрасывай! Я сейчас в купальне четыре бутылки пива выпила за раз!

Глава 18

— Я вот чего не понимаю… — говорит Птиц и перекладывает белое полотенце, сложенное и намоченное холодной водичкой со своего лба на край купальни: — и какие они — общие? Когда только мы тут?

— Радуйся что тебя впустили вообще… «школьничек»… — ворчит Аримару, подтаскивая к себе плавающий в горячей воде поднос со стопочкой сакэ: — ты ж весь разрисованный как стенка рядом с полицейским участком.

— А я чего… — пожимает плечами Птиц: — я ничего. Как все хотел быть…

— Все драконов на всю спину не колют, пока пять лет в семье не пробудут, а ты тут без году неделя а туда же… — беззлобно ворчит Аримару: — тоже мне уличный боец… вот босс у нас настоящий стрит файтер, видел его бои по телику?

— Босс, а как у вас так получается? Кунг-фу? Каратэ? Секретные техники монахов Шаолиня? А нас научите? Пожалуйста… — говорит Птиц и моргает своими темными глазами. Когда он так голову набок поворачивает и моргает — он действительно на птицу похож. Хотя, как говорит Аримару, кличка у него, потому что он по дурости решил сам себе «погоняло» придумать. Вот, дескать, среди братвы всякие клички дают, а он сам себя назвал. Орлом. Вот и стал — Птиц. Не знает он меры в стремлениях своих, вот и драконы на всю спину.

— Научить? Да я сам ничего толком не знаю — откликаюсь я. Сидеть в горячей воде — то еще удовольствие. Через некоторое время кожа как будто немеет, и ты как будто получаешь тепло прямо из воды, становишься красный как рак — встанешь и видишь на теле четкую черту между той частью, которая была в воде и той, что не была, как будто половинку тебя просто покрасили в цвета пожарного стенда. Осталось только конусы и лопаты с ломами повесить, да ящик с песком рядом поставить.

— Он у нас скромный — встревает Хироши, который и не краснеет вовсе, хотя в горячей воде наравне со всеми сидит. Инопланетянин он все-таки, хотя ничто человеческое ему не чуждо.

— Но самое интересное, что он тайно тренировался у себя дома в течении десяти лет и не показывал это снаружи — продолжает Хироши, привлекая внимание членов «Клуба Кройки и Шитья»: — десять лет тайных знаний и упорных тренировок! Невидимые удары! Удары Отсроченной Смерти! И наконец вершина мастерства — Удар, Снимающий с Девушек Трусики!

— Ого! — тут же проникается Птиц: — и такие удары есть⁈ А ты почем знаешь?

— Как это — почем знаю? Я же самый близкий друг и соратник вашего босса. Его заместитель — беззастенчиво продолжает гнать Хироши, ни капли не смущаясь моим присутствием: — его альтер эго. Все что говорю я — это как будто он говорит.

— Да ну… — сомневается Птиц и я тут же накидываю парочку очков в его пользу. Все-таки, несмотря на свой простоватый вид, он — якудза, вырос на улицах, он не станет доверять словам, он умен какой-то особенной, уличной мудростью, его не проведешь на мякине и…

— Ну да. Вот смотри, кого еще из своего класса из всей школы, из всего города он взял с собой в эту поездку? Только свой гарем и меня, его верного генерала — говорит Хироши и глаза у Птица округляются.

— А ведь точно… — бормочет он: — что же… продолжайте, помощник босса.

— … — вздыхаю я, мысленно отнимая очки уважения к уличной мудрости Птица как жесткого, недоверчивого, тертого калача и стрелянного воробья, Сына Улиц и якудза месяца. И прибавляя очки манипулятору из любви к искусству, моему однокласснику Хироши. Умеет же…

— Так эти девушки — гарем Босса? — вдруг спохватывается Птиц: — Ого! Босс… вы просто невероятны! Ну… то есть я видел, что вы со школьной медсестрой, но и женскую отдельную школу номер семь… ого как Дар Любви действует! Научите? Пожалуйста! У меня девушки нет до сих пор!

— Чушь это все. — отвечаю я: — нету никакого Дара Любви. И с женской школой номер семь у меня ничего не было. И с коллективом «Дженерал Джапан Моторс» в Сейтеки — тоже ничего не было. Как можно в такое верить вообще…

— Конечно — подмигивает Хироши: — ничего не было. «Джи Джапан Моторс» — это же наполовину американская компания, а босс у нас — патриот. Он и так и сказал — пока не поставите красное восходящее солнышко на все детальки — ничего, между нами, не будет. А вот «Кола Джап»…

— О! А у меня диск есть! Без цензуры! — тут же находится Птиц и Аримару только глаза закатывает. Испытываю крайний соблазн закатить глаза вслед за ним. Чертова запись на чертовом шоу… и конечно у Птица есть диск. Без цензуры. Официально тут все размытыми пикселями закрывают, но на самом деле — в любом магазинчике продадут версию без пикселей и какой-либо цензуры. Потому что деньги, вот.

— Но это ерунда — вещает Хироши: — сейчас за боссом решила приударить вся женская часть коллектива «Митсубиши»… но он еще думает, идти с ними на свидание или нет. Их всего-то тысяч пять, маловато конечно для одной горячей ночи…

— Что правда⁈ Пять тысяч за ночь… — глаза Птица округляются снова, делая его похожим уже на филина, а я — не в силах сдерживать себя больше — закатываю глаза. Да пожалей ты уже человека, хочется мне сказать, прекрати над ним издеваться, видишь же что Птиц всему чему угодно поверит, если это с серьезной тяпкой произнести. И как он в якудзу вообще попал… наверное дерется хорошо.

— Ты дурак? — осаждает его Аримару: — ты кого слушаешь? Чтобы босс за ночь и пять тысяч… ты что, диск свой невнимательно смотрел?

— … — удовлетворенно молчу я. Вот Аримару — это лидер так лидер. Чем лидер отличается от подчиненных? Он трезво смотрит на жизнь. Его не обмануть дешевыми стразами, не всучить подделки, он то ложь и браваду Хироши насквозь видит…

— Пять тысяч… простая математика гласит что никакой человек этого не вынесет! Считать умеешь? Если предположить, что на удовлетворение одной девушки боссу нужно… скажем десять минут, то… в сутках двадцать четыре часа, в часе — шестьдесят минут… итого… скажем… эээ… тысяча четыреста минут в сутках. Разделить на десять — и это без учета перерывов на еду, питье и туалет — сто сорок девушек максимум. — подводит итог Аримару: — а чтобы пять тысяч оттрахать — ему понадобится тридцать пять дней. То есть месяц. Месяц!

— Месяц? — Птиц задумчиво скребет подбородок: — ты это о чем?

— Я о том, что у босса длительные отношения! Если он будет спать с «Митсубиши Моторс», то это не свидание на день! Это — отношения! Может они даже поженятся… — заканчивает Аримару: — а что? Босс и женский коллектив Митсубиши Моторс в белой фате… не, это же традиционная свадьба будет… в кимоно! Столько цветков в одном месте!

— Какой-то ты неожиданный вывод сделал, Аримару-аники — говорю я, почесывая затылок: — рановато мне для свадьбы… и сто сорок девушек за сутки…

— С другой стороны — говорит Аримару: — если босс одновременно сможет двух девушек удовлетворять… то цифры меняются. Двести восемьдесят девушек за сутки!

— Ты забываешь о Даре Любви — напоминает ему Птиц: — это же…

— Ах, да. Дар Любви. Тысяча девушек в сутки и это максимум! — качает головой Аримару: — даже с Даром Любви!

— Не надо недооценивать Дар Любви! — гудит Самюэль: — его потенциал…

— Что вы понимаете в Даре Любви! — перебивает его Аримару: — идиоты! Это не чудо, это — духовная практика тибетских монахов! Вы слишком много манги читаете и в чудеса верите. Не бывает таких чудес. Дар Любви — это психоэмоциональная техника, сочетающая гипноз, положение тела в пространстве, микродвижения мимики и энергетический обмен с Вселенной… а этому нужно тренироваться! Хироши этот — врет! А вы его слушаете. Никаких не десять лет, а всю свою жизнь… предыдущую жизнь — наш босс был тибетским монахом и провел сто четырнадцать лет в медитации, гармонизируя свои чакры в унисон со струнами Вселенной! Переродившись школьником он несет свет учения в массы, бестолковые вы идиоты!

— Э? — выдает Хироши и я искренне наслаждаюсь его лицом. Вот так бывает, жизнь преподносит сюрпризы, Аримару у нас умеет троллить не хуже Хироши… или, погодите — он серьезен? Или все-таки издевается над Хироши?

— Вселенная данная нам в ощущение — тем временем поднимает палец Аримару: — это по сути своей вибрация струн… теорию струн знаете? Нет? Тебе, Птиц в школу на самом деле надо, вот вернемся и я тебя за книги посажу. За книги, а не за мангу твою с сиськами!

— Да ладно, я понял — разводит руками Птиц: — не научит нас босс Дару Любви. Долго это. А… невидимый удар покажете?

— Нету никакого невидимого удара! — парирует Аримару, вздыхая.

— Вот как раз Дара Любви нет, а невидимый удар есть — отвечаю я: — показать?

— О! Покажите босс! — загорается энтузиазмом Птиц.

— Ну ладно, покажу… потом. — у меня уже горит все тело от горячей воды, самое время вылезать и обливаться холодной водичкой, я словно в бане побывал, посидел в парилке, только вот тело горит, а голова — ясная. Из парилки обычно совсем дурной выходишь, горячий воздух поверху, а тут — положил полотенчико влажное на лоб и сиди.

— Когда покажете, босс? — летит в спину от Птица.

— Выйдем из купальни и покажу — обещаю я, включая душ с холодной водой: — скользко тут. И пар… плохо видно.

— А. Ну так я закончил… — торопится Птиц, за ним тянутся все остальные.

Через какое-то время мы стоим во дворе перед нашим домиком, все одетые в одинаковые, сине-белые хлопчатобумажные кимоно. Я хожу взад-вперед перед ними, словно политрук перед строем бойцов.

— Вообще-то существуют как минимум две техники невидимого удара. Первый принадлежит советской школе бокса и называется именно так — «невидимый удар». Вторая техника была изобретена основателем школы Опережающего Кулака или Джит Кун До, малоизвестному популизатору боевых искусств, некоему Брюсу Ли. И очень известному актеру. — говорю я: — Птиц, выйди сюда, ага. Теперь смотри, я буду наносить удар вот сюда… — я вытягиваю руку и мой сжатый кулак останавливается в сантиметре от его подбородка.

— Хай, сенсей! — выпаливает Птиц, уставившись на меня стеклянными глазами.

— Твоя задача… подними руки в защиту, вот так. И как только я нанесу удар — сбей его вниз. Или в сторону. Отведи руку… ага вот так. — видимо якудза имеет опыт каратэ — он блокирует руку, отводя ее ладонью. Годзю-рю.

— Все правильно — киваю я: — теперь я сделаю то же самое, но быстрее. Твоя задача — сбить руку. Среагировать на удар. Понятно?

— Чего уж непонятного. Бейте, сенсей… — Птиц встает в стойку и поднимает руки, преображаясь. Пожалуй, я недооценил его, пусть он бывает слегка наивен, но когда он поднимает руки и встает в стойку — он преображается. Вот сейчас я вижу перед собой не школьника и не наивного уличного простачка, сейчас передо мной опытный боец якудзы, готовый к любому повороту событий. Я выбрасываю руку вперед. Удар! Птиц — резким движением блокирует удар.

— Вот — поворачиваюсь я к зрителям: — видите? Даже если бить быстро, если он знает как и куда я буду бить — он среагирует. У него есть преимущество — знание куда именно придется удар и какой он будет. Короткое движение блока у лица — оно короче и быстрее моего удара… хотя я бил на половинной скорости. А сейчас — я ударю туда же, с такой же скоростью, тем же ударом, но он пропустит этот удар. Потому что это и есть тот самый невидимый удар советской школы бокса, который в свое время практиковал Попенченко Валерий Владимирович. Готов?

— Хай, сенсей! — Птиц группируется, и я поднимаю руку. Удар!

— Как так? — он смотрит на мой кулак у его лица: — это… как⁈

— Обратите внимание — этот удар не быстрее предыдущего. Даже пожалуй медленнее. — говорю я, убирая руку: — но наш Птиц все равно не смог его отразить.

— Сенсей! — поднимает руку Аримару: — а можно мне показать?

— Можно — соглашаюсь я: — иди сюда. Становись в стойку… ага. Вот так. Готов?

— Готов, сенсей! — Аримару встает в стойку. В отличие от Птица он — расслаблен, его глаза внимательно следят за мной. Пожалуй он побыстрее Птица будет — не тратит время на напряжение, показатель мастерства.

— Хорошо. Я бью. Вот!

— … и точно. — моргает Аримару, глядя на мой кулак: — но… это же финт!

— Нет. Никакого финта тут нет. Используется физиологическая особенность зрения и формирования образа угрозы в мозгу человека. Вот смотрите, этим же пользуются бывалые ножевики — скорость движения объекта считывается мозгом и чем выше скорость — тем выше приоритет угрозы. Сперва я наношу удар с обычной скоростью, но потом — скорость падает едва ли не до нуля… и твой мозг перестает воспринимать этот удар как угрозу. Переключается на другие объекты, присвоив этой руке статус «не опасно». И вот тут — я снова разгоняю кулак! Заново пересмотреть приоритеты и переклеить ярлык на «очень опасно» — твой мозг попросту не успевает, на это надо больше времени, чем на оценку опасности с нуля. Вот скажем — лежит в углу темного помещения змея и сперва ты пугаешься, а потом видишь, что это просто тряпочка и мозг успокаивается, ты подходишь ближе и вдруг оказывается что это все-таки змея… и мозг впадает в ступор, переклеить ярлычки сложней чем присвоить степень опасности в первый раз. Переоценка занимает время.

— Но… это похоже на финт…

— Это не финт. Это выработанное умение одним ударом — приостановить, сделать паузу в долю секунду и продолжить с этого же места. О, научиться этому удару нелегко, а уж выполнить его так, чтобы он был и сильным, и быстрым — так и вовсе. Умение сделать паузу, причем не так — бью, пауза, потом удар — а слитно, одним движением… давай повторим? Поднимай руки… да, вот так. И… удар!

— Мистика какая-то — говорит Аримару: — я же знаю, куда вы будете бить, сенсей, а все равно пропускаю…

— Мы не можем ничего поделать со своими рефлексами. С встроенными механизмами выживания в голове. К сожалению, наш мозг имеет ограниченные ресурсы, а просчитывать положение тела в пространстве, скорость и силу удара, степень угрозы — это невероятно затратные вычисления. Вот почему у бойцов так устает нервная система, даже если они просто «танцуют» на ринге. Невидимый удар действует, даже если ты про него знаешь.

— Но… от этого нет защиты?

— Защита есть от всего. Но про защиту потом. Необходимое условие для осваивания невидимого удара — предварительно научится выполнять «удар в один дюйм» от того же самого Брюса Ли. Конечно, сама техника такого удара известна задолго до Брюса, но назвали его так, потому что он был первый, кто открыл такой удар для широкой публики. Знаете же его?

— Да — кивает головой Аримару и выставив перед собой руку — тут же коротким движением бедра и плечей — посылает ее вперед, одновременно сжимая в кулак: — дюймовый удар.

— Вот. Значит вы знаете что для того, чтобы нанести сильный удар не нужен замах, не нужна дистанция. И на самом деле не нужен даже этот дюйм. Можно нанести удар вплотную. А значит — даже если твоя рука рядом с оппонентом, совсем рядом — удар возможен. И невидимый удар — когда вы научитесь его выполнять — не будет состоять из трех фаз — удар-пауза-удар — это будет один удар, но с «провалом» скорости посредине траектории. Сложный удар.

— А… есть проще?

— Есть. Вторая техника из Джет Кун До — «не телеграфический удар».

— Что⁈

— Э… когда Брюс Ли разрабатывал свое искусство боя — он уже был в Америке и название… скорее так «удар, который не телеграфирует противнику что ты его наносишь». То есть удар без предварительных движений. Это кажется странным, но каждый из нас привыкает двигаться своим особым способом и умение наносить удары — у каждого свое, индивидуальное. И каждый из нас неосознанно — готовится к нанесению удара. У кого-то — расширяются зрачки, изменяется контур глаз — они щурятся или наоборот — распахиваются, стопа становится удобнее, немного разворачивается, чтобы помочь в разгоне бедра, поворачиваются плечи… много движений, которые предшествуют удару и могут предупредить противника «сейчас я нанесу удар!». Аримару — подними руку ладошкой ко мне, словно лапу боксерскую держишь, ага, вот так. Твоя задача — убрать руку до того, как я нанесу удар, договорились? Ага. Ну вот… — я обозначаю удар и Аримару — убирает руку.

— Легко? Легко. Почему? Да потому что я всем телом показываю — я сейчас ударю, убирай руку. Ага, снова держи ее. Теперь… готов? Хорошо… — я формирую импульс и выстреливаю рукой в едином движении! Тунц!

— Тссс… — шипит Аримару, тряся пострадавшей рукой: — вы слишком быстрый, босс, эээ, то есть сенсей…

— И это тоже… но если бы до того, как нанести самый быстрый удар я бы показал свои намерения телом — ты бы успел убрать руку. — поясняю я: — тут попроще чем «невидимый удар» Попенченко, но… это надо отрабатывать в паре, убирая все признаки подготовки удара, следя за своим лицом, за мимикой, за движениями всего тела, не просто за движениями, а за микродвижениями… удивительно, насколько мы можем быть внимательны по отношению к другому человеку, видеть и читать его намерения.

— Целых два типа невидимого удара — чешет затылок Птиц: — и… не то, чтобы я жаловался, вы действительно показали все, что и обещали. Но… это ж сколько времени уйдет на то, чтобы обучиться такому? Я вон даже дюймовый удар не умею пока делать, а это только подготовка к невидимому удару…

— А я тебе что говорил? — замахивается на него Аримару: — нет никаких чудес! Есть только тренировка и самосовершенствование! Это просто невидимые удары и то надо лет десять их осваивать! А ты на Дар Любви замахнулся! Это же сотни лет культивации!

— Нет никакого Дара Любви — закатываю я глаза. Чертовка Юрико, отольются тебе мои слезки… придумала схему привлечения внимания к бренду…

— Это сенсей говорит чтобы такие как ты в депрессию не впали — поясняет Аримару своему подчиненному: — сотни лет культивации — для таких как ты считай и нет. Невозможно.

— Невидимый удар существует — терпеливо объясняю я: — а вот Дар Любви — это придумка одной не в меру изобретательной особы. Универсального способа понравится и уж тем более соблазнить девушку нету. Все люди разные и чтобы прямо с первого взгляда тебе на шею вешались…

— Ой! Кента-кун! — и у меня на шее уже висит Киоко, которая сегодня, для разнообразия — не голая. Одета в такое же кимоно, как и у нас, только женское и бело-розового цвета: — как я рада вас видеть! А вы уже в купальне были? А пошли туда вместе! Я вам такое покажу!

— Ага, нет никакого Дара Любви… — ворчит себе под нос Птиц, отворачиваясь: — конечно… сто лет культивации…

Глава 19

— А потом Косум-сама каак даст ему! Прямо между ног! Он и скуксился, упал и жалобно так заскулил, а Косум-сама ему и говорит — будешь знать как девчонок моих обижать! Даже Нана выскочила, посмотреть, что происходит, показалось ей что щенок потерялся… — тараторит Киоко, прижимаясь к моей руке и захватив ее в плен двумя своими. Мы идем в павильон, где накрыт ужин для нашего кластера — пять отдельных домиков с купальней и своим садом, с беседкой и павильончиком. Конечно, у господ в люксовых гостевых домиках есть своя кухня с официантами и поварами, им еду приносят, а нам надо топать к павильончику. Но жаловаться не на что, наоборот, после горячей ванны о-фуро прогуляться по воздуху теплым летним вечером — самое то. Слева не унимается трещотка Киоко, которая прижимается к моей руке всеми своими выпуклостями, тепло ее тело ощущается даже сквозь хлопчатобумажное кимоно, справа от меня бредет задумчивый Хироши, где-то позади топают «школьнички» Аримару.

Дорожка выложена крупными камнями, по обе стороны — зеленая трава, какие-то камни причудливой формы, установленные как статуи — вертикально. Периодически включаются разбрызгиватели и над лужайками встают блестящие параболы из капелек воды, сверкающие радугой в свете фонарей.

— Мы можем после ужина сходить — продолжает тараторить Киоко: — тут же купальни общие, а вы все равно все у меня уже видели! Да я и не стесняюсь, потому что вы же говорили, что красота должна принадлежать народу, так Ренин-дзидзи говорил. Что с глазом? А это на меня Айка-тян с кулаками, мол я у нее Рена увела, да сдался мне ее Рен! Он же конопатый и у него щербинка в зубах, вот тут! И… писюн у него маленький! Сама Айка и говорила, вы не подумайте, я его писюн в глаза не видела… как будто у него там глаза есть… наверное страшно было бы. Писюн с глазами… это же мутация получается! И все равно — даже если ее ненаглядный Рен мутантом был — не нужен он мне вовсе! Цветы дарить начал, глупости по телефону писать, даже фотку прислал… нету там у него глаз. А я Айку люблю! А она меня кулаком! У меня синяк же мог выскочить! А я работаю, у меня сто пятьдесят тысяч платных подписчиков! Я синяк замазала, а Гуро-сан и Меланья-сан мне в чате и пишут, что с синяком даже лучше! У них пунктик на семейное насилие, оказывается! А я что… смыла косметику и Айку позвала, а та и рада — давай меня за волосы тягать в прямом эфире и шалавой называть… больно конечно, но подписчиков в два раза больше за вечер стало. А с Реном Айка рассталась, не нужен он ей больше, дурак такой. Вот откуда синяк. Мне Косум-сама говорит — научись мол сдачи давать и прекрати парней у девушек отбивать! А я и не отбивала! У меня намерения нет! Я вообще асексуальна, вот, не получаю удовольствия, мне общение необходимо, социальная депривация у меня, вот! А я видела, как вы парней учили, может меня научите? Я вот так — кия! — она машет ногой перед собой: — умею уже! Научите же?

— Конечно — киваю я. Мозг уже давно перестал следить за извилистым повествованием Киоко и отключился полностью, оставив функцию «автопилот», «отслеживать спинным мозгом мягкую упругость в правом боку, которой Киоко в меня упирается», а еще «улыбаемся и машем». Так у меня в семье обычно диалоги мамы и папы происходят — мама говорит, а папа кивает и соглашается. Да, дорогая. Конечно дорогая. Да, мы пригласим их в эту пятницу и давай покрасим гостиную в этот цвет… что⁈

— Так что мы теперь с Айкой работаем вместе! Она правда мне сказала, чтобы я к ней лапы не тянула, а я не лесбиянка! Мне просто любопытно! Ну… было пару раз с девочками, но это же Айка! Она в школьном ансамбле играла на бас-гитаре! Представляете? На бас-гитаре! Ну, то есть, ладно на барабанах там или на синтезаторе как Мэдисон, но она на басах! Как будто хэви металл, в кожаной куртке с шипами на плечах и в колготках черных, сеточкой. У нее еще черные трусики со стразами есть, для выступлений, я у нее просто спросила — а тебе попу не режут, не давят, а она опять меня подушкой! По голове! Косум-сама говорит, чтобы меня перестали по голове бить, она говорит, что у меня и так в голове тараканов не хватает, а меня туда подушкой! Интересно, а как это — не хватает тараканов? — задается вопросом Киоко: — то есть мало? У меня — много!

— Долго еще идти? — задает вопрос измученный Хироши: — я от голода сейчас помру… а еще и тебя слушать.

— Нет. Недолго. Мы уже пришли. Я просто по круговой дороге пошла, чтобы поговорить… а павильон — он вон там — указывает рукой Киоко.

— Что же ты сразу… — Хироши отодвигает Киоко в сторону и направляется прямо к павильону, ломится через лужайку, что нетипично для японцев. Включившаяся система полива окатывает его с ног до головы и он вполголоса матерится.

— Он всегда такой? — спрашивает меня Киоко, глядя вслед мокрому Хироши.

— Да, дорогая — машинально отвечаю я и тут же спохватываюсь: — то есть нет. Он… ты его просто довела до ручки. Я его таким никогда не видел.

— И чем это я его довела? — задается вопросом Киоко, прикладывая палец к подбородку. Как говорил Жванецкий, женщины бывают двух типов — ужас какие дуры и прелесть какие глупенькие. Вот Киоко у нас явно ко второй категории относится… что видимо к ней всех мужиков и притягивает, недаром за моей спиной ревниво сопит Птиц…

— Я же даже мой любимый анекдот про одноглазую девушку не рассказала… — говорит она: — обычно на меня после этого начинают ругаться.

— Если ты знаешь что на тебя будут ругаться после анекдота — зачем ты его рассказываешь? — спрашиваю я.

— Он такой забавный! — отвечает мне Киоко и я вздыхаю. Делаю пометку — не спрашивать у нее про этот анекдот. У меня психика хрупкая. Я в состоянии вытерпеть приступ любопытства… мне посттравматического синдрома не надо, а Киоко, судя по всему — может такой синдром обеспечить одним своим присутствием. Потому я молчу и иду вперед, старательно игнорируя информацию о том, что в Общаге новые диваны поставили, такого оранжевого цвета и что она туда уже сок апельсиновый пролила случайно и никто ничего не заметил, оранжевое на оранжевом же! Правда потом все равно Косум ей подзатыльник прописала, потому что она сама показала, как классно, что пятна не видно! А у Айки — новый парень, но Айка его от нее прячет и даже имени не говорит, а ей любопытно! Но Айка сказала, что «волосенки повыдергивает» и дружить перестанет… и все равно не говорит кто такой! А еще две новенькие девчонки пришли, все в синяках, у них отчим — скотина такая. Сестренки, да, школьницы еще. Косум-сама их в Убежище определила, деньги платит за уборку помещений, а отчим потом с какими-то братками приходил, а Косум вышла и сказала чтобы убирались, а они как сестричку Косум увидели, так и побледнели… как давай шептаться — Охотница за Фамильными Драгоценностями, даже сжались как-то, скукожились и за дверь. А еще говорят что у сестрички теперь покровитель высокий, сам наследник всей-всей мафии Восточного побережья, такой молодой, но жуткий, говорят у него гарем есть! И сестричка Косум туда входит! Она спрашивала, но сестричка ей не отвечает, а только подзатыльники дает, а у нее и так голова болит! И синяк под глазом!

— Наконец! — не могу сдержать я возгласа облегчения, когда перешагиваю порог павильона и вижу накрытый стол и сидящих за ним людей. Здесь Томоко, Наоми, Мико… во главе стола сидит Мидори, рядом с ней — Косум, дальше — двое незнакомых девушек «школьниц» из Убежища. Надо только сесть от этой неугомонной Киоко подальше, а то мозг у меня расплавится…

— О, вот и «мальчики» — говорит Мидори: — проходите. Хироши успел раньше вас, только вот он умудрился где-то намочить свою одежду. Он пошел переодеваться.

— Садитесь давайте — добавляет Косум: — кто у вас взрослый? Аримару! К нам иди, у нас сакэ есть, а детям нельзя. Сакэ, кстати неплохой… пиво холодное, сакэ теплое, все как у людей.

— Правда⁈ — Аримару бросает торжествующий взгляд на двух своих подчиненных и расправляет плечи: — ну, я пошел. А вы — сока попейте там… чаю опять же…

— Аники предатель… — шипит ему след Птиц: — предатель!

— Ничего, попей зеленого чаю, для нервов полезно — подмигивает ему Аримару и идет во главу стола к «взрослым».

— А мы здесь сядем… — Киоко пристраивается рядом со мной, все еще не отпуская мою руку.

— Кента-кун! — повышает голос Мидори: — а чего это ты девочку рядом с собой посадил? Это же из женской школы, у них раздельное обучение, прекрати ей голову морочить сейчас же!

— Да уж, если бы… — закатываю я глаза и изображаю мученика со средневековой гравюры фламандского мастера: — если бы, Мидори-сан…

— Это я сама! — подает голос Киоко: — у нас с Такахаси-саном давняя история отношений! Он меня голой видел!

— Пхффх! — давится теплым сакэ Мидори, а Косум — тайком показывает Киоко кулак.

— Нашла чем гордится — фыркает Томоко. Наоми — кивает рядом с ней. Откуда-то появляется Шизука, которая закатывает глаза, в свою очередь подражая гравюре фламандского мастера.

— Кента! — встает из-за стола Мидори: — как ты мог! Мы только приехали! А родители девочки что скажут⁈ И…

— Ничего не скажут — отвечает Киоко: — они благословляют мой брак и дают согласие любому, кто заберет меня — так папа сказал.

— И я его понимаю — бормочу я вполголоса.

— Этот… нехороший мальчик заставлял тебя раздеться? — хмурит брови Мидори: — что-то сделал с тобой против твоей воли?

— Что? Да! — сияет Киоко: — он меня не слушает! Я ему говорю — можешь со мной в купальне, а он не слышит совсем!

— Это у него всегда так — мрачно кивает Томоко: — он половину вообще мимо ушей пропускает. О своем думает. Ты табличку ему напиши — «хочу тебя в купальне» и пройди мимо раз пять — может заметит.

— Не обращайте на нее внимания — пытается как-то смягчить обстановку Наоми: — это она не со зла… просто Кента-кун действительно ее намеки не понимает совсем и… Ай!

— Помолчи! — шипит покрасневшая Томоко, которая только что ущипнула старосту за бочок: — не позорь меня!

— Прекратить безобразие! — повышает голос Мидори: — если никто ничего не заставлял делать — садитесь! Ужин готов, а вы тут…

— Вы не переживайте, Мидори-сан, я… поговорю с ней — угрожающим тоном говорит Косум и метает в Киоко испепеляющий взгляд. Я только плечами пожимаю — а чего она хотела, взяв Киоко сюда? Нет, я понимаю, что она спит и видит, как Киоко ко мне пристроить и из Общаги выкинуть, так сказать с больной головы на здоровую, но она же ее знает! Ожидать от нее, что та сумеет конспиративную легенду поддерживать… такую как она надо дезинформацией пичкать и вражеским шпионам подкладывать с инструкцией «никому ничего не говори» и завтра деза в штабе у врага будет… да еще и с преувеличениями и отсебятиной.

— Дар Любви! — говорит Птиц: — у босса все схвачено! Что? Ты сам глянь, он в первый раз этих девчонок видит, а они ему на шею вешаются!

— А это разве не Охотница за Нефритовыми Колокольчиками? — гудит Самэль: — точно она. Смотри-ка, она не только портовый район держит, но и школьный клуб!

— А почему Косум-сама все так называют? — задается вопросом Киоко: — я у нее ни разу нефритовых колокольчиков не видела. И фамильных драгоценностей.

— Она… как бы по чужим колокольчикам специалистка — поясняю я, чувствуя себя старым-престарым извращенцем, который рассказывает молоденькой девушке про пестики и тычинки.

— А! Она приходит к людям в дом и оценивает их фамильные драгоценности и нефритовые колокольчики? — тут же светлеет лицом Киоко: — я поняла!

— Мда… прелесть какая глупенькая… — бормочу я себе под нос, но Киоко все слышит.

— Неправда! — говорит она: — я умная, только особенным умом, Косум-сама так всегда говорит.

— Кто же спорит — вздыхаю я, соглашаясь: — руку только отпусти. Я кушать хочу.

— Ой! — она и вправду отпускает руку. Томоко прожигает ее взглядом, Наоми неодобрительно щурится, Шизука задумчиво проверяет заточку ножа, который лежал на столе… Косум, исподтишка, еще раз показывает ей кулак. Вот талант у человека — она тут только пять минут, а уже все ее терпеть не могут и вот-вот темную устроят. Теперь понятно, почему Косум такого перспективного специалиста с тысячами подписчиков — мне желает перекинуть. Не, спасибо, у меня и так банка со скорпионами в личных взаимоотношениях, мне только вот такой бомбы… даже не с часовым механизмом, а просто банки с нитроглицерином не хватало. Рядом чихни и все на воздух! Убьет ее Бьянка. Или Шизука. Или Юрико. Или Сора. Натсуми — подставит и сделает так, что ее кто-то другой убьет. В любом случае, лучше от этой красавицы подальше держаться.

— Все так говорят — опускает голову она: — никто со мной дружить по-настоящему не хочет…

— … — вздыхаю я и гляжу на нее. Нет, думаю я, не мое это дело. Не понимает человек, поймет рано или поздно… ну или не поймет. Не буду лезть. У нее ужас чего в голове намешано, а я разбирайся? Мне еще с Натсуми надо бы выправить… в голове у нее. И со своей собственной тоже… кто сказал, что я в порядке? А срыв во время печально известной «Резни в Сейтеки»? Да, я стараюсь про это пока не думать, но и вечно под ковром держать не выйдет. Так что мне еще одно «жароптицево перо» совсем без надобности… разве что…

— Ты просто слишком усердствуешь — говорю я Киоко: — показать?

— Что показать? — удивляется она.

— Тебя. Ты же… вот так. Тебя слишком много… вот смотри… — я тут же хватаю ее за руку и повисаю на ней: — Киоко-тян, а у тебя такие красивые волосы, ты завивку делаешь? Не делаешь? А у меня сестра делает, иногда но делает! А пошли в купальню, я тебе такое покажу! У меня родинка на… там есть, в виде мистического субконтинента Индия, а там слоны водятся! У каждого хобот — во! Хочешь мармеладу? А сегодня нет! Говорят, что мармелад из желатина делают, а желатин из коров добывают, значит коровы — мармеладные? А какого размера у тебя грудь? Покажешь? Дашь потискать? Говорят, что если мастурбировать, то волосы на ладошках растут, вот ты только что на руки посмотрела, попалась! Давай я тебе буду помогать, человек человеку друг товарищ и волк — всегда должен помогать. Кстати, о волках — знаешь, что они самые моногамные животные? Вот как образовали пару… совсем как мы с тобой… куда же ты? Не уходи, наяда моих снов, давай сделаем с тобой зверя с двумя спинами! Дай облобызать твои перси!

— Ээ… — Киоко пытается отстранится от меня и выдергивает руку из моей: — эээ… а можно не надо? Пожалуйста…

— Вот. Так себя люди рядом с тобой чувствуют — киваю я: — тебя так много, что они думать не успевают. Это хорошо, что ты энергичная, но ты дай людям с мыслями собраться, а если прет из тебя энергия — ты сальто сделай, отожмись от пола, поприседай, что ли…

— Э… — Киоко настороженно косится на меня и отсаживается чуть в сторону: — а… вы точно не будете мне помогать? Мне… уже не надо…

— Вот сейчас ты ведешь себя правильно — хмыкаю я: — видишь, вот и Птиц сразу стал на тебя слюни пускать.

— Вовсе нет — отрицает все Птиц, проводя рукой по подбородку: — совсем нет. Я… просто тоже… помогать людям люблю, вот.

— Слюни подбери — советует ему Самюэль: — это же девушка босса.

— Да я что… я ничего. Извините, Киоко-тян. Босс…

— Никакой я вам не босс…

— Кампай! — раздается крик от «взрослого» конца стола и три фарфоровых плошки взмывают в воздух.

— Везет — вздыхает Птиц, глядя туда: — а мы трезвые как стеклышко.

— Когда это школьники на экскурсиях трезвые были — моргает Киоко и достает из-за пазухи плоскую металлическую фляжку: — я ж бывала на таких выездах за город… научилась.

— Вот теперь я тебя уважаю — кивает Птиц: — классная ты девчонка, хоть и из школы с раздельным обучением!

— Что это там у вас? — подозрительно прищуривается Наоми, которая сидит напротив: — во фляжке? Сакэ?

— Виски. Односолодовый. Шотландский. К тунцу и осьминогу так себе, но выбирать не приходится — отвечает ей Киоко: — мы же на школьной экскурсии.

— Пфф. — говорит Томоко и оттопыривает край кимоно, сперва я думаю, что она хочет нам грудь показать, но из-за отворота кимоно показывается керамическое горлышко белой фарфоровой бутылки: — есть у нас сакэ… под жареного осьминога и суши с тунцом.

— Вы… как вы можете! — восклицает староста: — такой алкоголь принести на школьную экскурсию!

— А что? — не понимает Киоко: — всегда приносили.

— Ты не понимаешь — говорю я: — Наоми у нас очень ревностно относиться к школьным правилам и вообще правильная девочка.

— Вот именно! — говорит Наоми: — правда мы сейчас не в школе… и я у отца коньяк увела… французский…

Глава 20

Школьная экскурсия и алкоголь, тайком пронесенный под одеждой… интересно, все школьники мира в этом одинаковы? Во всяком случае японские так почти не отличаются от наших… так же втихую разлили по чайным чашкам и сейчас делают вид что чай дуют. Томоко — раскраснелась и что-то втолковывает Птицу, края кимоно у нее на груди разошлись в стороны, бедный Птиц, помня, что все тут «девушки босса» — старается не смотреть туда и отводит глаза в сторону с вселенской тоской. Староста неожиданно нашла общий язык с Киоко, Самюэль ушел к себе в домик… Шизука куда-то исчезла. «Взрослые» в составе Мидори, Косум и Аримару — продолжали веселится, периодически восклицая «Кампай!» и поднимая плошки в воздух.

Я же пошел прогуляться… в туалет я пошел. Потому как павильончик на улице стоит и ближайший туалет — в нашем домике. Остро не хватало телефона в руке, в современном мире в туалет без телефона — значит быть обреченным читать надписи на освежителях воздуха и упаковках от туалетной бумаги… а тут у них правило, оказывается, цифровой детокс называется — служащие курорта вечером, перед купальней — собрали наши телефоны, уверили что они находятся в целости и сохранности и отдадут их нам только утром. Чтобы мы могли насладится вечером без погружения в сети интернета. Странное правило, как по мне, вечером уютнее со своим смартфоном… новости почитать, с родными списаться… с Бьянкой по видеосвязи поболтать. Опять-таки она фоточки мне присылает обычно в стиле «а вот я совсем-совсем голая на лабораторном оборудовании за четыре миллиона долларов»…

В туалете, что в нашем домике не оказалось даже баллончика освежителя воздуха, тут такая штуковина к стене прикреплена — сама по себе через равные промежутки времени воздух освежает. Так что я вынужденно изучал инструкцию по пользованию туалетом… а там было не так уж и много информации. Хотя довольно неплохие картинки. Или скорей пиктограммы. Судя по ним нельзя было смывать предметы женской гигиены, вставать на унитаз ногами и захватывать мир с помощью ершика. Хм.

Когда я шел обратно, к павильончику — я остановился на дорожке и подошел к скамейке неподалеку. Пирующие в павильончики были неожиданно тихими, видимо и на них повлияла магия ночи… наверное надоело орать «кампай!», утомились. Все-таки сперва горячие источники, помылись, распарили тело, потом — свежий воздух и хорошая еда с алкоголем… хотя от Косум я ожидал что та до утра будет в себя сакэ с пивом заливать, она может.

Что-то неуловимо изменилось в воздухе вокруг и я втянул его ноздрями… лавандовое мыло, запах чистого, выстиранного и ароматизированного постельного белья… или хлопчатобумажного кимоно? И… легкий хруст, шелест, которое издает это самое кимоно при движениях…

— Что не сидишь со всеми? — спрашиваю я, не поворачивая голову. Шизука — а это она уселась рядом со мной — пожимает плечами.

— Мне… не по себе… — признается она и кидает взгляд через забор в сторону кластера домиков «лакшери». Высокая стена отделяет нас, простых смертных из кластеров «эконом» и «стандарт» от райского баунти в стиле «лакшери». Там у них не просто гостевые домики, но настоящие особняки — из хорошего кирпича, несколько этажей, крыши, стилизованные под стиль Императорского дворца в Осаке, белые стены… словно замок сегуна Нобунаги, который готовится к осаде. Там у них — пруды по фен-шую, в которых плавают неизменные красно-золотые карпы кои, которые совсем не боятся человека и даются в руки… берега прудиков отделаны черным мрамором, а на дне выложена инкрустация… там своя кухня, звезды Мишлен и шеф-повар высшего класса… а еще там — вооруженная охрана и Зрячий из Общества Высшей Истины. Несмотря на это — я чувствую себя в безопасности. Мне невыгодно привлекать внимание полиции, а уж ему — тем более. Даже если он каким-то чудом знает кто я такой и что я тут делаю — он не будет ничего делать, потому что в его нынешнем положении обратить на себя еще одно расследование Главного Полицейского Управления — совершеннейшая глупость. Нет, я не ожидаю никакой атаки со стороны Зрячего сегодня, у нас что-то вроде Водяного Перемирия, описанного Киплингом, когда и тигр, и олень пьют рядышком, не пугаясь и не нападая друг на друга. Но на самом деле я думаю, что Зрячий вряд ли вообще знает мое имя. Возможно, знает о Бьянке… потому что она привлекала внимание Общества, молодец какая. Но и к ней он сейчас не притронется. Пыль должна улечься, люди должны забыть… и только потом они поднимут голову, уверенные в том, что месть должна быть холодной, а руки — развязанными для действий. Нет, для того, чтобы такую вот секту организовать вокруг себя — нельзя быть идиотом. Он — подождет. Пока все подозрения с его Общества Высшей Истины не снимутся… или забудутся.

— Божественной — поправляет меня Шизука: — не Высшей, а Божественной. Разные иероглифы.

— Да? — спрашиваю я и она кивает. Впрочем… какая разница. Мы здесь не для того, чтобы переодеваться в темные, немаркие и свободные одежды, вскрывать второе дно у чемодана и, прикрыв лица — переползать через стену. Потом — два охранника, один бродит по саду… тунц! тунц!.. еще один — внутри дома… вряд ли больше. И ему тоже — тунц! тунц! — Шизука умеет обращаться с оружием, сам учил. Стреляные гильзы летят в сторону, остро пахнет пороховым дымом, растекаются лужи крови под ногами и Шизука удовлетворенно улыбается под своей маской. Потому — коридор, коридор, влево, еще раз влево и вот она — спальня и кабинет Зрячего. Внутри помещения, в самом центре дома, отгороженное от внешнего мира второй стеной… ему же не нужны окна, не так ли? В знакомом помещении, в темноте — у слепого преимущество… эдакое «Молчание ягнят»… но мы — включаем фонари, прикрепленные к планке Пикатини снизу и это преимущество сразу рассеивается как дым… а вот и Зрячий, он стоит в иссиня-холодном свете тактических фонарей и не видит собственной смерти… тунц! Посреди его лба возникает аккуратная дырочка, а его затылок разносит в куски утяжеленной пулей из пистолета Шизуки. Она опускает пистолет и наконец улыбается светлой и свободной улыбкой победителя. Ну что, Кларисса, ягнята перестали кричать у тебя во сне? Теперь ты можешь спать спокойно? Я открываю глаза и картинка Зрячего с дыркой во лбу — рассеивается как дым. Мы все еще сидим на скамейке вместе и смотрим вниз, в долину и на нас накрахмаленные хлопчатобумажные кимоно, которые похрустывают при каждом движении. На мне — бело-синее, на Ши-тян — бело-розовое.

— Я… я не знаю — говорит Шизука: — наверное мне было бы лучше забыть все. Но… мне страшно. Это иррациональный страх, я понимаю… сейчас он ничего не сможет мне сделать. Но как только я вспоминаю Темную Комнату… и понимаю, что она совсем рядом… Он совсем рядом… — ее бьет крупная дрожь. Я поднимаю голову. Как назло, небо заволокло тучами и не видно ни звезд, ни луны. Но мы сидим на скамейке, кругом горят фонари…

— Он — там, а я — тут — говорю я: — и сделать что-то с тобой он может только через мой труп. А я очень не люблю умирать. И приложу все усилия, чтобы померли те, кто за тобой придет. Если придет. И вообще… ты пережила это. На самом деле не так уж и сложно надеть темное и немаркое и перебраться через эту стену… но сейчас не время и не место.

— Я знаю — шепчет Шизука и прижимается ко мне: — знаю. Умом я это понимаю… просто…

— Мы можем подождать — говорю я: — не торопится. Уехать отсюда завтра. Жить обычной жизнью. Ходить в школу, готовится к экзаменам, завалится в гости к Наоми как в прошлый раз… Мико вон в Клуб хочет, чтобы демонов из нее изгнали… клубная деятельность. У меня тренировки в Школе Бокса начнутся… тебе тоже неплохо бы куда-нибудь пойти. Обычная жизнь… просто однажды вечером я стукну к тебе в окошко… или ты в мое. Мы все-таки наденем темное и немаркое, закроем лица накрутим на стволы глушители… и появимся… где-нибудь в Темной Комнате, но с приборами ночного виденья и с патроном в патроннике. Вот тогда ты сможешь закрыть свой гештальт окончательно. А пока — пока тренируйся. Может быть однажды тебе станет настолько спокойно, что тебе это и не понадобится.

— Думаешь? — сонно бормочет Шизука и наваливается на меня.

— Тебе спать пора — говорю я: — с ног валишься уже… отнести тебя в домик?

— Не… я сама. — она встает и потягивается, зевает, мотает головой, прогоняя дремоту: — я дойду, не переживай. Тут рядом же… обещай, что постучишь в окошко… сенсей…

— Обещаю. Спокойной ночи…

— Ага. — она уходит, не исчезает в тени, не скрывается из поля зрения, а просто уходит. Даже энергичную Ши-тян укатали здешние горячие источники. Ну… хоть расслабится. Я откидываюсь на спинку скамейки и смотрю вверх. Никаких звезд, никакой луны на небе, совершенная темнота. Словно в мире есть только я, эта скамейка, несколько фонарей вокруг, город внизу в долине и эти трое, стоящие на дорожке… кто они?

Перевожу взгляд на вновь прибывших. Когда они успели подойти? Все-таки расслабился я тут с Ши-тян. Я встаю со скамейки и поправляю хлопчатобумажное кимоно бело-синего цвета.

— Добрый вечер! — кланяется девушка, она одета в шелковое кимоно темно-сиреневого цвета, крылья феникса охватывают ее плечи, нарисованные на тяжелой ткани… она выпрямляется и я вижу красивое лицо. Она напоминает мне лисичку с фарфоровой вазы, такие же легкие черты лица, так же застывшие в улыбке, те же приподнятые брови и наклон головы. Руки у Лисички сложены спереди в вежливом жесте. Но мой взгляд притягивает к себе не лицо Лисички, не ее руки, ни красивый рисунок на ее кимоно. Мой взгляд притягивают двое, которые стоят справа и слева от нее. Крепкие ребята, одеты в обычные брюки и белые рубашки. Мужчины среднего возраста, бычьи затылки, широкие плечи… секьюрити на курорте? Она что — рок-звезда? Не припомню такую… но я вообще за эстрадой не слежу.

— Добрый вечер и вам — кланяюсь в ответ я «неопределенным поклоном вежливости по отношению к человеку, в чьем социальном статусе я не уверен».

— Уважаемый Такахаси-сан, вы выиграли место на фестивале Истины… и приглашены на праздничный ужин! Прошу вас! — красавица-лисичка склоняется в поклоне снова и делает жест рукой, показывая дорогу.

— Праздничный ужин? Благодарю вас, я только что поел. Спасибо за приглашение… но я вынужден отказаться. — говорю я. Ситуация мне не нравится. Неужели Зрячий такой идиот, что решил разборками на своем же курорте заняться? Все-таки опять недооценил я степень человеческой глупости, нельзя полагаться на то, что люди кругом — не идиоты, они всегда найдут способ поразить вас своей непредсказуемой глупостью. Вот сейчас например — что это такое? Приглашать меня в свое логово и искренне надеяться, что я пойду с этими ребятами? Прямо тигру в пасть? Ну уж нет. Если моей встрече с ним и суждено состояться, то на моих условиях, а не тогда, когда у него все готово к демонстрации… чего бы то ни было. Или тем более — к моему захвату. С последующим шантажом Бьянки, например — сделай зарина цистерну, а то мы будем каждый день по пальцу посылать… а на двадцать первый день пальцы кончатся и… нет, спасибо, я уже поужинал.

— Вынуждена настаивать на своей просьбе — улыбается лисичка и один из крепких — делает шаг вперед, пытаясь схватить меня за руку. Он быстр, но я быстрее — вот как чувствовал подвох! Тут же отступаю назад, не давая ему осуществить захват. Да, я знаю все эти ваши коса-дори и кататэ-дори… и не имею никакого желания захват за предплечье от такого крепкого парня испытывать на шихо-нагэ, например. Сомневаюсь я что у меня получится, он руку сожмет и все…

— Вынужден настаивать на своем отказе! — говорю я, отпрыгивая подальше.

— Вы усложняете мне выполнение моей работы — сокрушается лисичка: — я гарантирую вашу сохранность и безопасность.

— Что-то мне с трудом верится… после такого энергичного приглашения… — я поднимаю руки и чуть приседаю в стойке. Тот, что пытался схватить меня за предплечье — оглядывается на лисичку. Лицо лисички остается таким же бесстрастным и спокойным, но она отрицательно качает головой и делает жест рукой вниз, словно придавливает поднявшееся тесто — ладошкой. Крепкий парень делаешь шаг назад, оставляя попытки схватить меня и силой притащить на праздник жизни… или что там у них за шабаш. Быстрый анализ — двое кажутся опасными, крепкие ребята, но почему-то угрозой веет именно от лисички, то, как она стоит, сложив руки спереди и наклонившись вперед, как улыбается застывшей улыбкой, как внимательно изучает меня своими темными глазами… она же совсем неподвижна! Не понимаете? Никакой человек не может быть неподвижен совершенно, люди все время двигаются, пальцы, веки, наклон головы, перенос веса на другую ногу… никто не может быть так неподвижен и это бросается в глаза сразу же.

Так неподвижен может быть только человек, который в совершенстве владеет своим телом и сконцентрирован на происходящем, готов мгновенно развернуться атакующей пружиной… и это заставляет меня переоценить степень опасности, присвоив лисичке высшую, а двум крепким парням в белых рубашках и темных брюках — степенью пониже. Сколько времени прошло с момента попадания в это тело, это время и этот мир? Я стал крепче, плечи расправились, связки укрепились постоянными тренировками… коленки перестали подламываться от выпадов. Пожалуй изменения прошли слишком быстро… но я не собираюсь жаловаться на эту мистику попадания. Здесь и сейчас я вполне уверен в том, что два «бычка» ничего со мной сделать не смогут… а перейдут черту — так и вовсе останутся тут. Лежать на дорожке, вымощенной гладкими камнями. Потому что в уличной схватке побеждает тот, кто готов зайти дальше. Я — готов пройти до самого конца. И теперь у меня есть сила и выносливость, чтобы сделать это. А еще — моя паранойя заставляет меня всюду таскать с собой небольшой складничок с удобной клипсой… даже если в хлопчатобумажном кимоно нет карманов. Есть такая римская поговорка, что раба от свободного гражданина отличает только наличие ножа на поясе… потому что раб оружие не имеет. Поздний принципат изменил это и Рим пал… может потому, что граждане отказались носить оружие и доверили это рабам? Черт, о какой чепухе я думаю сейчас⁈

Бросаю быстрый взгляд на троицу потенциальных противников. Они снова ведут себя прилично, бугаи убрались за спину лисички и даже сделали два шага назад, так что сейчас на дорожке стоим мы вдвоем — я и она. Она стоит неподвижно, я — тоже. Но вот она выдвигает ногу вперед, ее ножка описывает идеальный полукруг по гладким камням дорожки… в разрезе кимоно мелькает ослепительно белая плоть бедер. Движение — слитное, единое, естественное как падение капель дождя… легкая улыбка скользит по ее губам, наконец ее фарфоровая маска дала трещину и я вижу ее настоящую. Не просто равнодушный инструмент в руках Зрячего, не просто вежливую куклу с нарисованной вежливой улыбкой, нет. Это — другая улыбка. Улыбка предвкушения. Улыбка превосходства. Уверенности в себе. Нетерпения. Желания. Мой Темный тут же узнает своих и делает стойку, он-то знает что скрывается за такой улыбкой. За такими вот движениями… человек изначально не любит насилия. Мы не любим боль — не только когда причиняют ее нам… но и когда мы причиняем ее другим. Сопереживание встроено в нас, но есть те, кому это нравится. Для кого не существует барьеров в том, чтобы сделать больно. Те, кому это — нравится. И сейчас передо мной стоит красивая девушка с кукольным, фарфоровым личиком и единственное, что отличает ее от обычных девушек ее возраста — эта улыбка. И то, как ее ножка описала полукруг, то, как она слегка присела, перенося вес тела… то, как ее рука скользнула по волосам вверх и вернулась вниз с длинной иглой серебристой заколки, как разметались ее волосы черным водопадам падая вниз, более не сдерживаемые вверху…

Улыбка скользит и по моим губам тоже, я чувствую, как неведомая сила тянет уголки губ вверх, я — счастлив. Трудно представить, да? Ночь, двое на дорожке, у меня куча проблем в школе, семье и личной жизни, надо мной висит расследование, по моему следу идут, вцепившись в след двое умных и безжалостных ищеек, одна из которых — умна так, что жутко становится. У меня сумасшедшая подружка, которая живет в мире комиксов и искренне считает себя персонажем с красочных страниц, а еще у нее есть пулемет и оружие массового поражения в пробирке. У меня есть умирающая одноклассница, которая до такой степени заигралась в свои игры, что не моргнув глазом — подставляет и меня и моих близких… и она тоже близка мне! У меня — Косум, Общага, какой-то вакагасира, который хочет выдвинуть меня на оябуна и стать регентом, у меня есть семья и там тоже много чего не так, одна Хината чего стоит, вот кого перевоспитывать надо, а мама с папой, которые говорят, но не слышат друг друга… но прямо сейчас ничто из этого не имеет значения.

Вспоминаем Киплинга — о, Запад, есть Запад, Восток есть Восток, и вместе они не сойдут… пока не предстанет небо с землей на страшный Господень суд…

Улыбка на лице у лисички становится шире и она наклоняет голову, разминая шею, словно агент Смит… вы слышите меня, мистер Андерсон⁈ Мы с ней — понимаем друг друга без слов, застывшие во временной петле, мы стоим, впаянные в это мгновение, словно мухи в кусочек янтаря и мне это нравится. Воздух вокруг искрится от напряжения, вот ее ножка — скрадывает еще несколько сантиметров, между нами. Я двигаюсь навстречу. Серебряная игла заколки спрятана в ее второй руке, убрана от взгляда, но я знаю, что она там — прижата к предплечью обратным хватом…

— Но нет Востока… и Запада нет… — шепчу я, улыбаясь: — что племя, Родина, род… коль сильный с сильным у края земли, лицом к лицу встают…

— Вы делаете мою работу сложней — откликается лисичка и придвигается еще ближе: — но я не жалуюсь. Мне… так даже интересней. Вы уверены, что хотите появится на празднике со сломанной рукой? Или ногой?

Очарование момента проходит, как только она открывает рот. Черт. Ну кто мешал ей — продолжить цитату, сказать что-нибудь про Киплинга, в конце концов Миямото Мусаси вспомнить?

— Хорошо — говорю я, вздохнув и выпрямившись: — праздник? Обожаю праздники. Ведите меня красавица.

— О? — хлопает ресницами лисичка.

— Кстати… а вы знаете Киплинга? Или Миямото Мусаси? Какой у вас стиль? И… классная заколка…

Глава 21

— Я привела его, Мастер — говорит Лисичка и кланяется. Кланяется низко, выражая почтение. Отходит в сторону и указывает мне направление рукой — вперед. Мы стоим перед Зрячим, который на самом деле слеп. Зрячий улыбается. Приветливо машет рукой. Прямо перед ним огромный стол, который просто ломится от деликатесов и яств. Удивительно, что за столом всего два места.

— О, это же просто замечательно. Садись, садись, Такахаси-кун. У нас был праздничный ужин, но ты на него опоздал. Все же негоже встречать гостя с пустым столом, и я распорядился оставить для тебя немного, садись…

— Гостя? — я наклоняю голову в сторону Лисички, которая смиренно стоит сбоку и немного сзади: — как по мне, это было весьма настойчивое приглашение. Мне даже пообещали что-нибудь сломать…

— Что? Это недоразумение, Такахаси-кун… Сайка-тян, ты опять кому-то угрожала?

— Он отказывался идти! А это было ваше распоряжение и… — выкрикивает Лисичка, сжимая кулаки и едва не топая ногой.

— Сайка, Сайка… — качает головой Зрячий: — зачем ты так? Я же сказал — пригласить, а не привести. Такахаси-кун мог отказаться, никто не имеет права насильно затаскивать другого человека на ужин. У людей должна быть свобода выбора своей трапезы. Может ему завтраки больше нравятся…

— Извините, Мастер… — склоняет голову Лисичка-Сайка: — я неправильно вас поняла.

— Да я-то ладно — вздыхает Зрячий: — ты же не меня обидела. Ты обидела Такахаси-куна, вот перед ним и извиняйся.

Лисичка стоит, кусая губы и меняясь в лице, потом поворачивается ко мне и падает ниц в униженную позу смирения и покорности, на корточках, прижимаясь лбом к своим ладоням, в так называемом «земном поклоне», догедза.

— Прошу вас простить эту недостойную за самоуправство и грубость, Такахаси-сан! — выкрикивает она: — я искуплю свою вину!

— Все-то у тебя чересчур, Сайка-тян — качает головой Зрячий: — что скажешь, Такахаси-кун? Простим эту чересчур энергичную молодую особу, или…

— Ну… меня в большей степени интересует зачем я здесь — пожимаю я плечами. Меня этот маленький спектакль ни капельки не убеждает, я по-прежнему напряжен и готов к действиям. Знаю я эти трюки «слишком усердный исполнитель» и «хороший коп — плохой коп».

— Сайка, ты можешь идти — говорит Зрячий, поворачивая свое лицо к девушке. Она встает и нерешительно мнется на месте.

— Ну что такое, дорогая ты моя? — вздыхает он: — что такое?

— Мастер… вы остаетесь наедине с… ним! Это может быть опасно! — выпаливает она и Зрячий улыбается.

— О, поверь мне, я знаю, что Такахаси-кун — опасен. Очень опасен. Поэтому я и сердит на тебя — а что если бы он решил сопротивляться твоему приказу? Скорей всего ты бы не стояла сейчас тут. И все из-за простого каприза старого человека… тебе надо больше беречь свою жизнь, Сайка-тян, и меньше думать об этом старом и слепом человеке. Когда придет мой час — он придет в любом случае. И ни ты, ни я, ни этот… примечательный молодой человек не смогут ничего изменить. Судьба уже прописана, моя дорогая. Ступай. Я не боюсь смерти. И я не верю, что Такахаси-кун захочет навредить мне… а если захочет — значит такова судьба. Понимаешь? — снова улыбка. Лисичка мечет в мою сторону яростный взгляд, как будто хлыстом перетянула, кивает.

— Да, Мастер — говорит она и выходит. Дверь за ней закрывается.

— Я должен попросить за нее прощения — кряхтит Зрячий: — Сайка-тян — девушка прекрасной души, умная и энергичная… порой даже слишком. Но она слишком много времени уделяла совершенствованию своего тела, совсем забыв про душу. Молодые люди часто так поступают… не стесняйся, Такахаси-кун, наливай себе чаю… есть кофе, конечно же. Ты еще молод, алкоголь не предлагаю, хотя и его в достатке.

— Вы… позвали меня, чтобы поужинать вместе? — спрашиваю я у него и опускаю взгляд на стол. Боже, таких крупных креветок я в жизни не видел, с мое предплечье наверное… филе тунца, если бы на нем был ценник я бы сейчас подавился. Что же… налью себе чаю… раз уж Зрячий приглашает.

— Как-то неправильно мы с тобой начали — вздыхает он: — давай с начала. Меня зовут Тидзуо. А тебя — Кента, верно? Может будем без церемоний? Тидзуо и Кента, что скажешь?

— Мне без разницы — признаюсь я: — как вы меня называете, Тидзуо-сан.

— О и на «ты», по имени и без дурацких суффиксов. Как будто суффикс может изменить сущность человека — ворчит Зрячий: — словно от приставки «сама» у него мудрость отрастет вместе с бородой.

— Хорошо — пожимаю я плечами: — я могу и так. Что тебе от меня надо, Тидзуо?

— Прямолинеен, а? — улыбается Зрячий: — а и правильно, чего время терять. Что мне надо? Нет, Кента, вопрос стоит так — что нужно тебе? Именно тебе. Ни Натсуми-тян, ни Бьянке, ни Шизуке, ни твоим родителям, ни твоей сестренке или твоему другу Хироши. Что нужно именно тебе?

— Как… вы хорошо обо мне осведомлены… — стискиваю зубы я. Вот тут, на краю стола лежит столовый нож… да и у меня свой складник с собой… вскочить, перепрыгнуть стол и… а что толку? Не уйду потом, как пить дать не уйду… наверное и эта комната… где-то есть лючки под потолком, где сидит снайпер…

— Не беспокойся об этом — отвечает Зрячий и поворачивает лицо ко мне. Если бы он не был слеп, если бы щелочки его глаз не были совершенно сомкнуты — я бы решил, что он — изучает меня. Что он видит меня.

— Ты все-таки напряжен — вздыхает он: — давай мы с тобой сразу же решим все вопросы с доверием, хорошо? Я полагаю, что ты умеешь обращаться с… этим? — он извлекает откуда-то из-под стола коробку из красного дерева и протягивает ее мне. Поколебавшись — я беру коробку и открываю ее. Внутри, на выложенном бархатом ложе — блестит хромированной сталью револьвер. Под стволом — желтыми цилиндрами выложены шесть патронов, каждый в своем гнезде.

— Что это? — спрашиваю я.

— Я думал, что ты мне скажешь — внезапно развеселился Зрячий: — ты же умеешь стрелять… и довольно неплохо. Я знаю, что это — орудие убийства и не более. Я — слеп, как ты видишь и не могу прочитать название завода или мануфактуры на стволе оружия. Не могу прицелится. И когда люди называют меня Зрячим, они думают, что я вижу души людей, а не их плоть, одежду или орудие убийства. Знаешь что? Выбери любой патрон… любой из них. Выбрал?

— Да. — в моих пальцах зажат желтый цилиндрик с надписью на донышке «44. магнум».

— Заряди его. — предлагает мне Зрячий и я откидываю барабан револьвера и вкладываю патрон в камору. Защелкиваю обратно. Проворачиваю барабан так, чтобы следующим нажатием выстрелить.

— Заряжено — говорю я: — что ты хочешь этим сказать, Тидзуо?

— Выстрели — говорит он: — не стесняйся, жми на курок. Эта комната звукоизолирована. Стреляй куда хочешь.

— Точно? — я поднимаю револьвер и направляю его прямо в лоб Зрячему. Быть не может что в каморе — настоящий патрон. Муляж? Или его вскипятили? Просто вынули порох? Не знаю, но я никогда не дал бы в руки своему врагу заряженный пистолет.

— Точно — кивает тот: — стреляй, Кента. А потом мы…

— БАНГ! — в замкнутом помещении грохот выстрела бьет по ушам, оглушая и сотрясая… в стене позади Зрячего, чуть правее его головы — появляется дырка. Я ошеломленно смотрю на дырку в стене, понимая, что если бы я держал револьвер чуть крепче — сейчас эта дырка была бы в голове у Зрячего. Он идиот⁈

— Что⁈ — не понимаю я, видя, что он открывает рот. В ушах звенит.

— Я говорю, что теперь ты можешь зарядить все остальные патроны — говорит он и я слышу его словно через вату, набитую в уши: — ну же, не стесняйся.

— Хорошо — откидываю револьвер, вытряхиваю из барабана стрелянную гильзу, она остро пахнет порохом… набиваю каморы пятью патронами и движением кисти — вставляю барабан на место. У меня есть оружие. Да не просто оружие, а чертов револьвер сорок четвертого калибра Магнум. Эта штука пробьет сразу трех лидеров любого культа, будь они слепые или зрячие. Патрон на проверку выбирал я сам… так что…

— Ты можешь направить эту штуку на меня — говорит Зрячий: — и нажать на курок еще раз.

— Что?

— А можешь не нажимать. Теперь — ты можешь быть уверен в том, что это настоящий пистолет и что патроны в нем тоже настоящие. Даже если бы где-то были бы спрятаны снайперы — никто не успеет выстрелить в тебя раньше, чем ты убьешь меня. Моя жизнь — в твоих руках, Кента. Если ты и вправду так ненавидишь меня — стреляй. Но… я бы хотел для начала поговорить. Чтобы очистить наши разумы от вопросов.

— Что же — говорю я, направляя ствол револьвера в живот Зрячему: — давайте поговорим.

— Наконец-то! — хлопает он в ладоши: — откровенный разговор! Разговор по душам! Ты уже налил себе чаю? Наливай. И не стесняйся — спрашивай у меня все, что бы ты хотел знать.

— Я хочу знать про Шизуку. Про то, что у тебя тут девочек насилуют. Про детский ансамбль «Дети Истины», о котором говорят, что это твой гарем. — говорю я, чувствуя, как деревянная рукоять револьвера удобно лежит в руке.

— К сожалению это правда — вздыхает Зрячий: — и про Шизуку тоже.

— И ты еще называешь себя… — возмущаюсь я, но он поднимает руку.

— Погоди! Дай закончить — говорит он: — да, это было. Я — слепой и потому в каждой моей резиденции есть Темная Комната. Комната в которой нет света. Мне так удобно, мне свет не нужен и порой я стесняюсь своей беспомощности… и это привело… мне трудно об этом говорить. Мой… заместитель, человек, которому я доверял полностью — воспользовался Темной Комнатой для своих гнусных целей. Не раз и не два. От моего имени он вызывал девочек и мальчиков в Темную Комнату и от моего же имени использовал их, запугивая и принуждая терпеть! Признаюсь, что я чуть не приказал казнить его самостоятельно, отдать в руки жертвам, связать и запереть в Темной Комнате, предоставив им самим… но это не наш путь. Как бы ни было нам тяжело, мы не можем просто вымещать свою злость на людях. Пусть даже таких. Его выдали полиции и сейчас идет следствие. Он уже сидит в тюрьме, но, судя по всему, ему светит смертная казнь. — Зрячий тяжело вздыхает: — и это действительно моя вина. Я виноват в том, что эти девочки и мальчики были изнасилованы, искалечены морально и физически — в моем доме! Потому… если тебе нужен виновный в том, что Шизука-тян искалечена — то вот он я. Нажми на курок, если считаешь себя вправе вершить суд, Кента. Ты… решительный молодой человек, решительный и волевой, ты сможешь просить себя за это. А я себя никогда не прощу… я просто слепо верил ему. — он горько усмехается: — смешно, не правда ли? Меня называют Зрячим, потому что считают, что я вижу людей, вижу их души… но я не увидел гнили в своем ближайшем окружении… и я не могу выразить как мне жаль что с Шизукой такое случилось… хотя тогда ее звали иначе. Я бы хотел извиниться перед ней лично, если ты позволишь мне это.

— Хорошая отмазка. Какое замечательное оправдание — говорю я, стараясь, чтобы сарказм прямо-таки сочился из каждого слова: — а в тюрьме этот твой заместитель обязательно повеситься. Или вены вскроет.

— К сожалению у меня иного объяснения — отвечает Зрячий: — но если ты считаешь, что виноват я — стреляй. Я не знал об этом и у меня нет ни видеозаписей, ни фотографий, а сами жертвы не видели ничего — все происходило в Темной Комнате, помнишь? Мы уже и сами провели расследование и обнаружили мерзавца только по запаху. Да… особенный запах. Все жертвы указали на него. Впрочем, если я все равно тебя не убедил, что же… ты человек с револьвером, не так ли? Это ты принимаешь решения сегодня.

— Мне нужны все материалы расследования. И допуск к жертвам. — говорю я, удерживая револьвер направленным в живот Зрячего.

— Материалы — да. Допуск к жертвам — нет. Они и так настрадались. Я спрошу у них — если согласятся, то да. А если нет… это их воля. — пожимает плечами Зрячий, казалось совершенно не беспокоясь, что у меня в руках — заряженный револьвер. Сорок четвертый Магнум — серьезный калибр.

— Ну хорошо — говорю я: — допустим. Ладно. Но вооруженные люди, которые напали на Бьянку — разве это не твои люди⁈

— Конечно мои — кивает Зрячий: — еще как мои. Правда… они сами создали какое-то радикальное крыло и набрали оружия. Я… погоди, ты знаешь о чем я учу людей?

— О каком-то Апокалипсисе — отвечаю я: — что миру конец и прочая такая чушь…

— Да — не обижается на мои слова Зрячий: — верно. Вот скажи мне пожалуйста, Кента, если я верю, что миру скоро конец… а я в это верю — то зачем мне нужен нервнопаралитический газ или там ядерная бомба? Миру все равно конец, все мы умрем, какая разница? Зачем мне носить стаканами воду в море?

— Ээ… — действительно выглядит нелогично.

— Потому я и дал тебе в руки револьвер — не только для того, чтобы выстроить доверительную беседу — он подмигивает! То есть — дергает щекой, сморщивая одну щелочку слепого глаза! Ни дать, ни взять — веселый и добродушный дедушка!

— Но и потому, что я — по-настоящему верю в конец света. И мне не страшно, если ты сейчас нажмешь на курок и отправишь меня на перерождение… ведь смерти нет. И ты — это знаешь, не так ли?

— Что? Откуда ты…

— Но вопрос не во мне. Мне все равно, нажмешь ты на курок или нет. Тебе не все равно. Ты — тот, кто решает сейчас. Ты выстраиваешь свою жизнь, Кента. Кто ты такой?

— … — я молчу, решая не говорить ничего. Этот человек запутывает меня в паутине своих слов и мне очень хочется его пристрелить прямо сейчас!

— Такахаси Кента. Умен. Или по крайней мере считает себя умным — усмехается Зрячий: — но это общая ошибка. Я тоже так считал. Ты избранный, Такахаси, ты не знал об этом? Нет? Никто не говорил тебе такого? И дело не в том, что ты умен, хладнокровен, харизматичен, спокоен и знаешь очень многое из того, что не должен. Не в том, что будучи школьником ты влияешь на умы и сердца людей по всей стране. Дело в том, что ты знаешь истину… правда?

— О чем это ты? — спрашиваю я, поднимая револьвер: — истину.

— О… недаром мы зовемся «Общество Божественной Истины», Кента. — смеется Зрячий: — недаром. Но среди всех людей только ты и я знаем истину, не так ли? Вот мы сидим с тобой за одним столом и у тебя в руках моя смерть, вложенная в барабан, направленная мне в сердце… но мы разговариваем без страха. Если бы у меня в руках был такой же… ты бы не испугался, Кента, верно? Знаешь почему? Ты же знаешь, Кента, скажи это вслух… ну же?

— Потому что смерти нет — отвечаю я и чувствую, как у меня пересохло во рту. Кто этот человек? Откуда он столько про меня знает? Неужели…

— Да. И это тоже — кивает он: — и это тоже, Кента. Я понимаю, что ты все еще не доверяешь мне… хотя у тебя всегда есть возможность все же нажать на курок. О! Смотри… — он поднимает маленький колокольчик и звенит в него. Дверь позади нас распахивается и входит Лисичка-Сайка с еще одной девушкой. Глаза ее расширяются, когда она видит револьвер моей руке.

— Спокойно! — поднимает руку Зрячий: — спокойно. Все, что происходит тут — происходит по воле Божьей и моей. Такахаси Кента — не более чем инструмент Божьей воли. Ясно?

— Да, Мастер! — кланяются девушки. Очень синхронно.

— Я хочу сделать заявление — говорит Зрячий: — если Такахаси Кента в течение этого вечера убьет меня — то ему следует дать выйти за пределы комплекса. Не устраивать погони, не взыскивать мести. Если он сделает это — то моей волей он будет следующим главой нашей Семьи. Вам ясно⁈

— Но, Мастер! — с болью в голосе кричит Лисичка, вторая девушка утирает слезы: — не говорите так! Мастер!

— Всему на свете есть свое время — качает головой Зрячий: — сколько я учил вас быть готовыми к этому моменту. Все мы умрем, наш мир кончится и только Кента понимает меня по-настоящему. Он и есть мой наследник, мой духовный сын. И если он решит, что пришло мое время — так тому и быть. Тело мое не сакрализировать сверх меры, ничего сакрального в нем нет, это просто плоть. Скормите меня свиньям. И относитесь к его словам, как к моим, к его приказам, как к моим, ясно?

— Мастер!

— Ступай, Сайка и передай мои слова остальным — машет он рукой: — и закройте за собой двери… — всхлипывающие девушки удаляются, а я в некотором обалдении смотрю на Зрячего.

— Ну что — весело говорит он: — теперь это и твоя проблема, а?

— Вот уж нет — кладу я револьвер на стол: — я на такое не подписывался.

— Да ладно тебе. Соглашайся. Всего-то — нажать на курок, старого слепого старикана не станет… а ты сможешь раздевать Сайку как захочешь… нет? Вот то-то. У меня нет над ними власти, они все это придумали сами. Сами! Сами обоготворили меня, сами начали под моим именем творить черт знает что! — вспылил он и ударил рукой по столу. Зазвенела посуда…

— Уже поздно… — наконец сказал он, и я вдруг увидел, что он — устал. Очень устал.

— Нам с тобой еще предстоит разъяснить все между нами — говорит он, оседая в кресле, словно из него выпустили воздух: — а пока… пока я предлагаю тебе войти в Семью самому. Моим наследником.

Эпилог

Я сижу и смотрю вниз, в долину. Туда, где просыпается сонный город, где люди встают, варят себе кофе или ставят чайник на плиту, принимают душ, занимаются любовью и готовятся прожить еще один день.

Рядом со мной, на скамейке — сидит сонная Шизука и болтает ногами. На лице у нее играет улыбка.

— Тебе этого было достаточно? — спрашиваю я у нее и она, чуть подумав — кивает.

— Никогда бы не подумала, что увижу Зрячего в догэдза — говорит она: — раньше он таким не был. Всегда важный был… хотя я маленькая была. Может и не помню уже.

— Хорошо — говорю я. Меня Зрячий не убедил. Револьвер… наверняка какой-то фокус с патронами, господи сейчас такие вещи можно творить, такие трюки. Что если и не было никакой дырки в стене, а… ну проекция, голограмма? Надо было подойти и выковырять пулю ножом, тогда бы сомнений не было. Но как всегда — горазд задним умом, а сейчас толку нет проверять — уже стрельнули туда поди. Самой настоящей пулей.

И этот финт — оставайся мальчик с нами, будешь нашим королем. Это чертова бомбардировка любовью, так в секты и попадают — создают ощущение твоей важности, раздувают его и пожалуйста, ты у них с рук ешь. Нет. Хорошо, конечно, что Шизука свой гештальт закрыла, одной причиной для беспокойства меньше станет… не буду ей ничего говорить про свои подозрения. Хотя… есть один способ проверить — согласится на предложение Зрячего, войти в секту и уже изнутри — проверить все. Поймать их на блефе, на обмане… только так.

И все же… и все же… как там сказал Зрячий — смерти нет? Он-то откуда знает?

КОНЕЦ ВОСЬМОЙ КНИГИ

Спасибо, всем, кто был здесь все это путешествие, но любое путешествие рано или поздно заканчивается. Следующая книга про Кенту — будет финальной. Еще раз спасибо всем!

Content

Новая жизнь 8

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Эпилог