Виталий Хонихоев

Тайра. Путешествие на Запад

Глава 1

Следы были совсем свежими, Тварь прошла тут недавно, это было видно по накапливающейся в отметинах следа влаге, по тому, как медленно распрямлялись волокнистые стебли густой травы. Но ее внимание привлекли не следы Твари, хотя такая крупная Тварь рядом с поселением всегда означала опасность. Ее внимание привлекло красное пятно рядом со следами. Тряпка. Обрывок ткани. Судя по виду — из одежды, никто не станет тратить такую хорошую ткань на мешок или что иное. Этот кусок из пояса или плаща… и если это пояс, то не плотный, обшитый кожаный ремень, а кушак, какой носят южане. Она подобрала обрывок и расправила его в руке, проведя пальцами по узору, вышитому на ткани. Ромбы и треугольники.

Она еще раз взглянула на следы и нахмурилась. Здесь прошел человек, вслед за ним — Тварь. Она вздохнула, подпрыгнула на месте, проверяя все ли закреплено на месте, не болтается ли сумка с кресалом и светлячками, не натирают ли мягкие полоски кожи на ногах, верно ли распределен груз в рюкзаке на спине. Предстояла погоня. Она терпеть не могла догонять Тварей, просто потому что намного проще было устроить засаду, мозги у Тварей простые, они всегда движутся по одним и тем же маршрутам, совершают предсказуемые лежки на пути и всегда одинаково реагируют на человека.

Но сейчас у нее не было времени. В ее лесу прошел человек, а по его следам прошла Тварь. И хотя она не узнала кусок ткани, в поселении никто не стал бы носить ни такого плаща, ни такого кушака — закон Леса гласил, что в Лесу все люди друг другу братья. И если можешь помочь брату человеку — обязательно помоги.

Она срывается с места, ее ноги легко перепрыгивают по кочкам болотины, она ускоряется и прыгает вверх, вскарабкиваясь на небольшой склон и уже оттуда — бежит во всю силу. Мимо проносятся деревья, свистит в ушах воздух, мерно колотится сердце и не хватает воздуха в легких. На коротких дистанциях человек не может догнать Тварь, а вот Тварь человека — легко. Вот только Тварям нужно время, чтобы отдохнуть, они не могут бежать всю ночь напролет, а она — может. Потому она была уверена, что догонит Тварь, весь вопрос был только — до того, как Тварь разорвет человека с красным плащом или после?

Впереди возникает черный провал оврага, уродливым шрамом пересекающий склон холма, и она поддает скорости, отталкивается ногой и перелетает через овраг, падая и перекатываясь на той стороне. Следы? Где следы?

Она крутит головой и находит их. Тварь совсем рядом. Совсем-совсем. Любой другой охотник из поселения сейчас бы остановился и приготовил оружие. Осторожно двинулся бы вперед, проверяя каждый шаг — бывали случаи, когда рядом с большой Тварью находились ее дети или мелкие паразиты, которые или нападали на людей или выдавали их местонахождение пронзительным визгом. Так сделал бы даже старый Гром, даже убийца пауков Арин и может быть дева Секиры Глэйдис. Но она — не стала замедлять ход. Каким-то внутренним чутьем она знала, что Тварь — одна и над ней не парят, треща блестящими крыльями, паразиты с ядовитыми жалами. Что рядом нет ее детенышей, мелких Тварей, которые затаиваются в высокой траве и ждут своего часа. И что клыки у Твари уже протухли, Тварь очень старая, даже древняя. Позови на такую подмогу и тебя потом засмеют. Прямо вот выйдут на Круг и будут пальцем тыкать.

Она вылетает на поляну и резко останавливается. В центре поляны возвышается каменный столб, на вершине столб изгибается, как и все подобные столбы. Торнвальд зовет эти столбы «каменной травой» и очень серьезно уверяет всех, что такая вот трава и росла в Стародавние Времена, а иначе чего их так много везде проросло? Тайра в такую чушь не верила, потому что трава растет пучками, а эти вот столбы скорее деревья, если в те времена что-то и росло, то это — деревья. Или скорее даже черенки для деревьев, к каким привязывают слабые ростки, чтобы не упали. Вот ростки погибли, а черенки остались.

Под каменным столбом топталась Тварь, переминаясь с ноги на ногу. Эта Тварь была похожа на здоровенного паука, такие водятся в светящихся пещерах. Только Тварь была раз в десять больше самого большого паука. Ее серо-зеленная чешуя была блеклой и потускневшей, местами облупившейся и грязной. На одной ноге у Твари не хватало пары сегментов и обрубок впустую дергался в воздухе, когда она кружила вокруг столба.

На столбе, обхватив его руками и ногами, выше, у самого загнутого верха — сидел человек. Красного плаща на нем не было. И кушака, какой носят южане — тоже.

Тайра расслабилась. Трагедии не произошло. И если ее не произошло раньше, то сейчас, когда она тут — не произойдет и подавно. Если бы у Твари были жгуты щупалец или свежие клыки — то она давным-давно разорвала бы бедолагу на части. И втоптала в грунт, как они всегда делают, проворачиваясь лапами на каждом отдельном куске. Почему Твари так ненавидят людей — она не знала. И никто не знал. Причина была не нужна. Твари — ненавидят людей и как только увидят — так нападают. Это аксиома. Это даже дети знают.

Она еще раз присмотрелась к Твари. Интуиция интуицией, а проверять надо всегда. Тварь была старая, древняя-предревняя, об этом говорили и отставшие от тела чешуйки брони, обнажающие серую плоть, и судорожные вдохи-выдохи при каждом движении, и частые передышки, которые позволяла себе Тварь перед каждым следующим кругом. Сероватые мандибулы тщетно скрежетали о камень, заставляя человека на столбе вздрагивать и сжиматься каждый раз, как Тварь пробовала штурмовать столб.

— Ириииит! — издала высокий, скрежещущий звук Тварь и человек на столбе снова вздрогнул. Тайра вздохнула и поискала взглядом вокруг. Нашла небольшой камень и взвесила его в руке. Подкинула вверх, примериваясь. И с размаху метнула, прицеливаясь в маленькую, сплющенную голову Твари, в самое темечко, туда, откуда растут короткие стебли ее выпученных глаз. Камень мелькнул в воздухе, раздался короткий «туц!» и Тварь присела на задние ноги, бешено завращала глазами, в поисках.

Тайра упала навзничь в высокую траву, расслабив ноги и мягко встретив землю руками. Старые Твари плохо слышат, они рассчитывают только на свое зрение, и если предварительно намазаться липким соком дерева вонг и прижаться к земле — они не увидят тебя. Тут главное не шевелиться, потому что некоторые Твари слышат ногами, через вибрацию почвы.

— Ирииит! — взревела Тварь. Топот ее лап сотряс землю. Трюк с падением был рискован, в конце концов на нее могли просто наступить, но Тайра проделывала это уже много раз и она прекрасно знала что даже старые-престарые, древние-предревние Твари — в состоянии узнать откуда именно в них прилетел камень. В состоянии узнать, но не в состоянии увидеть ее. Как результат — Тварь рванет к тому месту, где по ее расчетам находится источник угрозы и не найдя там ничего — будет топтаться на месте. Тайра закрыла глаза, прислушиваясь. Из-за высокой травы она все равно не могла толком ничего видеть, зрение — отвлекает. Надо вжаться телом в землю и прислушиваться к топоту тяжелых лап… вот они ступают уже совсем рядом… еще ближе… еще… все затихает.

Она открывает глаза и видит прямо над собой серо-зеленое брюхо Твари, сегменты брони, прилегающие друг к другу. Здесь, ближе к левому боку, между второй и третьей парой ног — находится то самое место. Один удар. Все надо решить одним ударом, иначе Тварь сорвется в безумный пляс и ей придется уворачиваться от ударов ее массивных лап.

— Вурп? — произносит Тварь и опускает голову вниз, ее выпученные маленькие глаза рыщут в поисках. Пора, думает она, пока липкий сок дерева вонг не сошел с ее рук и запах не…

— Ириииит! — раздается визг, но она уже сорвалась с места, вскочила на ноги и одним движением вогнала клинок в сочленение чешуек брони, во все стороны брызнули искры от столкновения металла с серо-зеленой чешуей!

Она перекатывается в сторону из-под брюха Твари, которая судорожно сжимает свои лапы, перед тем, как безвольно упасть в траву, сотрясая землю. Клинок зажат в руке, это важно, нельзя оставлять его в ране, Тварь рухнет вниз и может зажать его между телом и землей, а переворачивать мертвую Тварь — это целое дело, тут нужно помощь из деревни звать, а до нее еще часа два идти. Да еще и этот… она поднимает голову наверх.

— Эй, наверху! — повышает голос Тайра: — ты там не умер случайно?

— Что с этим… существом? Оно мертво? — раздается голос сверху и Тайра прищуривается. Человек на столбе жив и здоров. В состоянии выдавать членораздельные звуки, значит все в порядке. Теперь, конечно, придется делать крюк в деревню, потому что «в Лесу каждый человек друг другу брат». Она поморщилась, вспоминая старейшину Ларса с его поднятым вверх крючковатым, сухим пальцем. Ларс никогда не упускал случая поучить уму-разуму молодежь поселения и особенно — непоседу Тайру. Уж она наслушалась. Потому она и не собралась дать Ларсу шанс прочитать ей еще две-три главы Кодекса наизусть. Она и так знала Кодекс и все правила для людей в Лесу и поселении. Ничего сложного в них не было. Люди в лесу братья, Тварей надо избегать и по возможности — наносить на карту точки и маршруты следования их, если обнаружила гнездо Тварей — надо обойти стороной и обязательно оповестить людей в поселении. Если Тварь молодая, сильная, с клыками и когтями, с гибкими жгутами щупалец — самое лучшее что можно сделать — это остаться незамеченной. Но молодых Тварей в окрестностях не встречали уже лет десять, а старые, с облезшей кожей и выпавшими клыками — опасности не представляли. То есть на самом деле даже такие Твари были довольно опасны для обычного, нетренированного человека, но не для охотника. И Тайра была лучшим охотником в поселении.

— Тварь умерла — подтверждает Тайра: — мертвее мертвого. Спускайся давай. — она смотрит, как человек начинает спускаться вниз, засовывает клинок за пояс (старые ножны она потеряла у ручья в Белой лощине, так и не нашла потом, а новые Гром ей так и не сделал, все обещает) и склоняется над тушей мертвой Твари, которая кажется еще больше вблизи. Она окидывает взглядом все, что обычно ускользает от взгляда охотника в момент охоты на Тварь — все эти мелкие чешуйки, каждый изгиб ее мощных, массивных лап, зазубренные поверхности клешней и мелкие дыхальца, стебли глазных яблок, давние шрамы на морде, ближе к пасти. Твари бывали разные и такую же Тайра уже встречала — год или два назад. Тогда ее загоняли вдесятером, копали ловчую яму, две недели следили за ней, устанавливая ее привычные пути и дневные лежки, уничтожая паразитов и спутников. Тогда они сделали все правильно, как и учил старейшина Ларс. А вот сегодня она сделала все неправильно, поддалась импульсу, рванула за Тварью в одиночку, даже не оповестив никого в деревне. Оставалось только надеяться, что незнакомец не разболтает обо всем в поселении.

Она передвигает сумку на поясе вперед и достает разделочный нож. Шкура у Твари прочна, чешуйки брони — еще крепче. Но тот, кто имел с ними дело ранее — знает, что если воткнуть нож под чешуйки, заламывая основание, если сделать это в определенном месте, то эти пластины неожиданно легко отойдут в сторону, а если потом поддеть кончиком ножа основание черепа, там, где сплющенная сверху голова переходит в массивную шею — то можно вогнать лезвие под первый позвоночник и… — она принялась раскачивать нож из стороны в сторону, расширяя отверстие.

— Боже мой, какие они все-таки огромные вблизи — раздается голос сзади. Тайра не оборачивается, у нее тут дело, а чужак подождет. Она налегает всем телом на рукоять из рога и наконец раздается хруст поддающихся хрящей. Двинув лезвие вдоль кости, она расширила отверстие достаточно, чтобы просунуть туда руку. Убрав нож она просовывает руку в отверстие и брезгливо морщится, нащупывая ядро Твари.

— Что ты делаешь? — спрашивает чужак: — они несъедобны и крайне опасны даже в таком состоянии… знаешь ли ты, что… — она не слушает его, потому что ее пальцы касаются гладкого, твердого и теплого центрального ядра. Сжимает пальцы и резко дергает его на себя. Раздается хруст, но ядро держится, и она дергает еще раз. И еще. Она вырывает ядро из его гнезда внутри Твари и осторожно вынимает свою руку из отверстия. Ее рука по локоть покрыта кровью и какими-то бело-коричневыми сгустками, но она смотрит на ядро, светящееся янтарным светом у нее в руке.

— Аа… корциус амавели, центральное ядро существ Внешнего Круга — говорит чужак: — невероятно! Но ты… я и не подозревал что на пустошах остались такие знания! Поразительно! Корциус амавели обычно извлекают через ноздри Бестии, предварительно проведя ритуал Изгнания и Омовения, одобренный святой Церковью в соответствии с процедурой, описанной в Кодексе о Бестиях… а ты просто выдрала его из головы этой мантикоры! — говорит чужак. Тайра бережно вытирает ядро ветошью, заворачивает светящийся янтарным светом шар в тряпицу и кладет в сумочку на поясе. Поворачивается к чужаку и смеривает его взглядом.

— Кто ты такой и что делаешь в Лесу? — спрашивает она, мельком отметив красную сумку на поясе у чужака. Вот откуда был вырван клочок, подумала она, сумка, надо же, а я-то думала, что плащ. Кто будет делать сумку из такой хорошей ткани, когда можно просто переплести лыко и сделать травяной мешочек для мелочей, городские пижоны.

— О! Прошу прощения у дамы, мое имя… эээ… Лаэрт. Я шел по дороге, когда услышал, что позади раздаются шаги, обернулся и увидел… вот это. Бестия вульгарус, подвид Мантикора Стандартная. Я, конечно, бросился наутек, потому что из бестиария Альма Матер знал о повадках этих существ разрывать на части путников. Однако долгие годы учения в библиотеке кампуса сказались на моей физической форме, и я понял, что убежать мне не удастся. И я залез на этот… столб. Э… не знаю как. Просто оказался на самом верху… честно говоря я не думал в тот момент…

— Лаэрт? — Тайра прищурилась. Чужак врал. Врал о своем имени и врал о том, что он тут делал. Врать чужак не умел, он отводил глаза в сторону и мялся на месте, переступая с ноги на ногу, так, словно хотел отойти в сторону. Да и имя какое-то… странное.

— Ну… да. В любом случае я хотел бы попросить твоей помощи, незнакомка… кстати, а тебя как звать? И откуда ты тут? — опомнился незнакомец. Точно врет, подумала она, так заврался, что даже забыл спросить кто я и откуда. Впрочем, ей без разницы, каждый человек в Лесу — брат, вот приведет она его в поселение, пусть там у старейшины голова болит, кто это такой и что тут делает. И надо ли человеку помочь в его поисках или надо выпроводить до границы внешних контуров Леса, чтобы не сожрали, дать пинка и мешок сухарей в придачу. Ее участие во всем этом будет закончено, как она ступит на площадь поселения с этим вот вруном под ручку. Оставит его на попечение Ларса и прочих умников и пойдет в мастерскую к Грому — похвастаться новеньким ядром, светящимся янтарным светом. То-то у старины Грома морда лица перекосится, как она тряпочку развернет!

— Я — Тайра, Охотница на Тварей. — свое имя и титул Тайра всегда произносила с тайной гордостью, ведь она — лучшая из всех охотников и по праву носит это звание. Охотиться на зверей, на животину, которая в изобилии водится вокруг, на землях, близких к Столице — это одно. Охотиться на зверей в Лесу — уже совсем другое, потому что именно в Лесу ты можешь наткнуться на выводок мелких Тварей, на их яйца, имеющие неприятную особенность взрываться прямо в лицо тысячей мелких иголок или вонять удушливым газом, на паразитов, которые водятся в шкуре у Тварей, которые норовят ужалить и высосать кровь, в конце концов на самих Тварей, которых в округе не так уж много, но иногда неожиданные встречи все же происходят. Вот как сегодня. И по уму, как только она увидела свежие следы Твари — ей следовало бежать в поселение, собирать Круг охотников, брать все необходимое оборудование и инструменты и только потом, всем вместе — преследовать Тварь. Но тогда этот чужак, который стоит тут и врет ей прямо в лицо — скорей всего был бы уже мертв. Сколько ты можешь просидеть на каменном столбе, сжимая его руками и ногами? Час? Два? Уж точно не две недели, которые потребовались охотничьей партии, чтобы разобраться с Тварью в прошлый раз.

— Очень приятно, Тайра, охотница на тварей — поклонился чужак и Тайре очень не понравилось, как тот произнес ее титул. Словно бы в этом не было ничего такого особенного. Будто он не видел, как она расправилась с Тварью. Одна! И ей не понадобилось выслеживать ее маршруты, сидя в засаде и чертыхаясь на липкий сок дерева вонг, который не дает коже дышать. Ей не пришлось устанавливать места дневной лежки Твари или копать ловчую яму. Она просто убила Тварь. Одна. Голыми руками. В смысле — клинком, конечно же, но что такое клинок по сравнению с мощью и невероятной силой Твари? Однажды она видела, что осталось от медведя, когда тот решил померяться силой с Тварью. Тварь просто разорвала его на кусочки. Сильная, очень сильная, практически неуязвимая, но тупая и медлительная. Все равно, чтобы победить Тварь в бою один на один надо быть Тайрой и никем иным.

— Посиди, отдохни — предлагает ему она: — у нас впереди дорога в поселение. Там ответишь на вопросы старейшины, он решит, что с тобой делать. — она поворачивается к серо-зеленной туше Твари, придавливающей траву на поляне и мысленно прикидывает что же делать. В теле Твари есть много ценных ресурсов, которые могут пригодиться в поселении, однако разделывать такую тушу без инструментов и подъемника будет сложновато. Однако и бросить все тут тоже неохота — поисковую партию отправят нескоро, мало ли что произойдет. Вот если другая Тварь на тело наткнется — пиши пропало, все сожрет. А что не сожрет, так все равно после нее бесполезно будет.

— Я не могу идти в поселение — отвечает чужак и Тайра поворачивается к нему. Окидывает его взглядом.

— Нести тебя я не буду — говорит она: — ноги у тебя вроде в порядке, в чем дело?

— Мне надо попасть в одно место — говорит чужак, проверяя сохранность своей красной сумки. Тайра молча протягивает ему лоскут ткани, который она подобрала возле следов Твари. Чужак некоторое время изучает его, потом берет в руку и прикладывает к сумке, в том месте, где внешний слой был порван. Ткань для сумки сложена вдвое, примечает она, городские пижоны делают сумки с двойной подкладкой. Вот кому ресурсы некуда девать.

— Поговоришь с Ларсом и пойдешь. — отвечает Тайра: — или не пойдешь — как Ларс скажет.

— Ты не понимаешь, Тайра Охотница на Тварей. Мне нельзя назад. Меня преследуют.

— Что? — Тайра смотрит на чужака. На преступника вроде непохож, хотя Ларс говорит, что задача преступника как раз не быть похожим на преступника. Интуиция говорит Тайре, что чужак не опасен и даже безобиден, но поди знай. Кто может преследовать чужака на самой окраине обитаемой Ойкумены? Понятно, что Церковь. Может быть еще местная милиция, если конечно Лорды все-таки выделили ресурсы в этом году на перевооружение. Частные детективы? И это тоже может быть. Или он просто с чьей-то женой или дочкой покувыркался и разъяренный муж, и братья… Тайра еще раз смотрит на чужака и качает головой. Вряд ли. Ой вряд ли. Какой тут адюльтер, он сам едва на ногах держится.

— Никаких. — говорит Тайра: — пойдешь со мной в поселение, а если не пойдешь, то я тебе руку сломаю. Как брату.

— Что⁈ Почему руку и почему как брату? — слегка отодвигается от нее чужак.

— Руку — потому что ты еще идти должен. Не буду я тебя нести. А как брату — потому что каждый человек в Лесу — твой брат. А если твой брат тупой и сам понять не может, что надо в поселение идти — то ему надо сломать руку. Нежно. — отвечает Тайра, объясняя очевидные вещи.

— Нежно? Варвары окраин… — бормочет чужак и Тайра делает быстрый шаг вперед, подхватывая его руку под локоть и протягивая ее в сторону. Вторая рука ложится на плечо, как опора, давая ей возможность упереться кистью в локтевой сгиб и выпрямить его руку, разгибая против естественного хода сустава.

— Ай! — удивленно говорит чужак: — я понял. Я пойду с тобой в поселение. К этому твоему Ларсу, кто бы он ни был! Отпусти меня, пожалуйста.

Глава 2

Задолго до селения Тайра учуяла слабый запах дыма и сперва не придала этому особого значения — ветер шел с востока, наверное, кто-то из молодежи перебрал со свежими ветками для костра, вот и пошел дым по низу, то-то достанется им от Ларса, если увидит, древесина должна быть хорошо просушенной, недостатка в сухих дровах нет, а густой дым всегда привлекал Тварей к селению и могла быть беда. Она лишь головой покачала, следя за тем, как впереди неуклюже ковыляет чужак — тот постоянно оступался, кряхтел, падал, хватался за правый бок и просил «посидеть немного». Она подумала, что не доверила бы такому вот даже до колодца ночью дойти, воды принести — обязательно споткнулся бы, разлил все и себя покалечил.

— Послушай — поднял руку чужак: — я уже не могу. Вот правда. Сил нет. В боку колет. Я же не машина, чтобы вперед идти…

— Что еще за маширна? — переспросила Тайра, садясь на поваленный ствол дерева и кивая чужаку, чтобы тот тоже остановился. Тот немедленно свалился на траву, оперся спиной об старую ель и с облеченным стоном вытянул вперед ноги.

— Машина — через пару секунд сказал он, повернув голову к Тайре: — эти произведения Древних. Вы еще их Тварями зовете. А по-научному они — Бестии. Существует сто тридцать два вида Бестий и каждый из них ужаснее следующего… так в Кодексе написано, не читала?

— Конечно читала — отвечает Тайра. Слишком быстро отвечает. Чужаку не обязательно знать, что она и читать то не умеет. Читали в поселении немногие, справедливо полагая что такое умение на границе Ойкумены скорее бесполезно, чем необходимо. Вот попадешь ты ногой в зыбучие пески или в гнездо паразитов — какая там разница будет, умеешь ты читать или нет. Никакой. Сожрут тебя вместе с башмаками и все дела. Или там в Склизкую Мамашу вляпаешься, да так, по-хорошему, чтобы половиной тела сразу в жижу, никто не спасет. Только косточки и останутся. Видела Тайра такое вот, несколько часов и хоть скелет из человека собирай — чистые, белые кости. Тут не книгу, тут на границе — следы читать нужно уметь. Звуки слышать. Понимать.

Вот она, Тайра, прекрасно понимает все, что нужно. И слышит, как в груди у чужака что-то хрипит с присвистом, не ходок он. Какие ему поиски, отлежится в поселении, супа черепашьего поест, травками его Айна попоит, глядишь и в себя придет. Местная лихорадка — штука прилипчивая, человека непривычного сразу с ног валит и семь дней из него жилы тянет, да так, что того выкручивает как мокрую тряпку, из тебя и пот и слезы и кровь… пока не поправишься. Или не помрешь.

— Раз читала, то знаешь. — кивает чужак и прищуривается, глядя на ее предплечье: — какая красивая! Это… бабочка?

— Да — Тайра поворачивает предплечье так, чтобы татуировка на предплечье не была видна. Рисунок был похож на бабочку, но чем дольше на него смотришь, тем больше он казался не бабочкой, а чем-то иным. Когда именно она сделала себе такую татуировку и что она означала — Тайра не знала. «Бабочка» на предплечье была с ней всегда и воспринималась ею и всеми окружающими как часть Тайры. Даже дети в поселении не удивлялись этому рисунку, потому было странно слышать, как кто-то обратил на него внимание. Действительно, подумала Тайра, а когда я успела себе такую вот штуковину сделать? В поселении у нас мастера по росписи на коже нет, а в городе я отродясь не была… странно это.

— Ладно, хватит рассиживаться — говорит она и встает на ноги: — идем дальше.

— Я бы поспорил с очаровательной воительницей и Охотницей на Тварей, но чует мое сердце, что ты мне руку сломаешь, так что я лучше послушаюсь… — говорит чужак и с кряхтением встает на ноги. Тайра смотрит на него и качает головой. Заводит руку за спину и достает клинок. Чужак меняется в лице.

— Я готов идти — говорит он: — не надо… — Тайра не слушает его, она находит взглядом прямое и уже изрядно подсохшее деревце, мертвое от корней и несколькими движениями срубает его и очищает от веток. Еще несколько движений и она протягивает ему дорожный посох.

— Чтобы идти было легче — объясняет она: — а то еще свалишься по дороге.

— Спасибо — говорит он и принимает посох из ее рук: — ты знаешь, что принимать дары в дороге означает заключить временный союз? Древний закон Килроя гласит…

— Иди уже — она тычет его в бок пальцем, и он вздрагивает. Затыкается. И идет. Она — идет следом, думая о том, что если бы не он, то она уже давно в поселении была и старина Гром подавился бы своей бородой, когда она ему ядро показала. Все-таки приятно осознавать себя особенной. Лучшей. Самой быстрой, самой ловкой, что бы там ни говорила эта трещотка Айна. Еще пару таких ядер и они с Громом смогут наконец выправить ей клинок из зеленого металла, такой, который режет камень как масло, с ним можно в бой и с молодой Тварью вступать. Главное не нарваться на ее ядовитые клыки и выстреливаемые шипы. И от детишек отбиться.

Тут она вдруг понимает, что к запаху дыма добавился еще один. Нет, несколько. Ветер с востока… ага, шаги. Кто-то идет к ним навстречу и это не отряд охотников во главе с Громом, нет. Они бы и не успели, да и пахнут они по-другому. Тайра все равно немного расслабилась. Это не Твари, это люди. А в Лесу — каждый человек брат, это все знают. Она немного ускорила шаг, шлепнув чужака по заднице, чтобы быстрей ногами перебирал. Чужак только недовольно прошипел пару ругательств, но разбираться в новых словах Тайра не стала — она уже видела, как отклоняются ветви деревьев, как кружатся в небе встревоженные пропеллеры семян дай-дерева. Чужаки топали в Лесу как у себя дома, громко и бесцеремонно, не думая о своей безопасности или о том, что таким вот поведением они к себе ненужное внимание привлекают. Тварей, например. Они потом уйдут, а Твари со всей округи сползутся… — подумала Тайра с легким раздражением. Потому что охота на них не прекращалась. Всегда были новые Твари, откуда они брались? Очевидно же — из пустыни. Некоторых рожала земля, как объяснял Ларс, Твари — это кара человечеству, которое себя выше Богов возомнило и попыталось построить башни до небес, чтобы Богов свергнуть и проживать в неге и безделии, потешая себя непристойностями и излишествами.

Что такое непристойности — Тайра не спрашивала. Она уже давно поняла, что когда у Ларса про это спрашиваешь, он ругаться начинает и говорить, что дескать на себя бы посмотрела, оделась бы нормально, а то «все время титьки наружу, так и до греха недалеко, тьфу!». Тайра не понимала, почему ее одежда вызывает такие эмоции, ведь если одеваться как старина Гром, то двигаться неудобно, одежда ее движения сковывает, а медлительность в бою с Тварью — это верная смерть. С того момента, как она стала Охотницей — никто в поселении уже ничего не говорил по поводу ее одежды или отсутствия таковой. Даже по поводу того, что не мерзнет она совершенно — удивляться перестали. И как ты не мерзнешь — говаривала трещотка Айна и пар шел у нее изо рта, холодно же. Тайра только усмехалась. И она могла сделать так, чтобы пар у нее изо рта не шел — в холодную погоду Твари тебя могут по дыханию обнаружить, по этим самым облачкам пара. Айна удивилась и не поверила — и тогда Тайра сделала несколько глубоких вдохов и выдохов и никакой пар у нее изо рта не шел.

Тогда трещотка Айна даже напугалась немного и несколько дней с ней не разговаривала. Тайра улыбнулась, вспоминая это. Самые лучшие дни в жизни, подумала она, когда трещотка Айна не достает тебя своими сплетнями, старейшина не приседает на мозги со своим Кодексом, а ты сидишь у себя дома и у тебя есть горячая кружка травяного настоя… и грибы, поджаренные на веточках. И мягкая подушка, набитая шелухой от верницы. Прямо счастье.

Она вздохнула, глядя как стебли высокой травы раздвигаются и на поляну выходят несколько чужаков. Одеты как солдаты, кроме одного, который в белом и с изображением незамкнутого Круга на одеянии. Церковь. И что церковники в нашей глуши делают, подумала она, глядя как они топают через поляну. Они напоминали ей слепых котят, которые толком на ногах стоять не могут — прут напролом, ни черта вокруг не видят. Если бы она захотела — нипочем бы они ее не нашли, для них Лес — чужой, чуждый, непонятный. Она выпрямилась и прислонилась к дереву, стоя прямо у них на пути. Помахала им рукой. Ничего. Слепые как кроты. Глухие как тетерев на току. И глупые… как… как они сами. Никто вот так не будет через чащу ломиться, это им еще повезло, что ни одной Твари не встретили по пути.

— Что ты делаешь⁈ — зашипел рядом чужак, он упал в траву и сейчас дергал ее за ногу: — что ты делаешь, это же они! Они нас сейчас…

— Стой! — наконец заметил ее кто-то из чужаков: — Кто ты и что тут делаешь? Назови себя!

— Я — Тайра, Охотница за Тварями — представилась она, нахмурившись. Ей чужаки не понравились. Мало того, что топают через Лес как на параде, распугивая зверей и привлекая Тварей, так еще и не знают о правилах вежливости — сперва сам представься, да дело свое скажи, а не хочешь про дело сказать — так и не пытай у незнакомца. Но, каждый в Лесу, каждый человек — брат. Это в деревне можно между собой пособачится и даже подраться, как она с Никласом в тот раз, ух и бесился же он из-за этого синяка под глазом. А здесь, на краю обитаемых земель, в Лесу — каждый человек тебе брат. Хотя вот эти конкретные «братики» ей решительно не понравились. Про себя она твердо решила, что отведет их всех к Ларсу и умоет руки. И, наверное, сама помоется. Вся. Уж больно сальными глазками на нее эти солдаты поглядывают. И на что тут смотреть? Тайра невольно опустила глаза вниз. Она в своем охотничьем костюме — ничего лишнего, ремень на бедрах для клинка и сумочки, лямки от рюкзака, и конечно же набедренная повязка, которую она носила по настоянию Ларса, ведь «человека от животного ты по наличию одеяния отличишь, одевай немедленно!». Были у нее вопросы насчет того, что если, скажем на порося трещотки Айны жилетку натянуть — так он в человека превратится? Или там, а в банный день, когда сам старейшина Ларс омовение принимает — на это время он сам животным становится? Но в вопросах религии, Кодекса и одежды старый Ларс абсолютно терял всякое чувство юмора, начинал топать ногами, нечленораздельно вопить и плеваться. Так что Тайра носила повязку на бедрах — во избежание сердечного приступа у старика Ларса.

Она пожала плечами, удостоверившись, что повязка все еще на ней, а значит она одета прилично. Она же Тайра, ей можно.

— Прикройся, дева — выступил вперед церковник: — и ответь на вопрос — не видела ли ты тут поблизости богопротивного еретика?

— Еретика не видела — отвечает Тайра, решив начать со ответа на вопрос. Насчет «прикройся дева!» — такие же вопли она и в деревне от старого Ларса слышала, так что ничего нового. Дались им всем эти соски, будто они им спать не дают…

Внизу, у ее ног облегченно вздыхает чужак и Тайра вспоминает о нем.

— Не было никаких еретиков. А чужак один есть — она наклоняется, хватает чужака за шкирку и поднимает в воздух на вытянутой руке: — вот такой — говорит она: — я его в деревню веду, к Ларсу. Хотите — вместе пойдем, а то вы ходить по Лесу не умеете, только неприятностей к себе притянете… съедят вас тут.

— Ты что делаешь⁈ Дура! Отпусти меня! — верещит чужак, перебирая ногами и дергаясь у нее в руке. Воротник его куртки отрывается, и чужак падает вниз, охнув и схватившись за ногу.

— Это он! — рявкает церковник и протягивает руку: — взять его! — и солдаты рванули вперед, перехватив копья поудобнее. Вернее — им, наверное, показалось, что они рванули. Они прикладывали усилия — так будет правильно. С точки зрения Тайры — они неуклюже затопали в их сторону, угрожая оружием.

— Вы чего делаете? — спрашивает она и ладонью отбивает копье, древком которого солдат собирался ударить ее по голове: — вы в своем уме вообще?

— Она защищает еретика! — рычит один из солдат и Тайра легко уходит в сторону от его нелепого замаха.

— Если защищает, то одержима Врагом Человечества. — делает вывод церковник и осеняет себя знаком Защиты: — убить ее! Но еретик нужен мне живым!

— Так точно, святой брат! — и блестящий наконечник копья едва не попадает ей в голову, пока она отвлекается, отталкивая ее чужака назад, за спину. Тайра сердится. У нее достаточно поводов для того, чтобы дать волю своему гневу — в конце концов на них напали. В Лесу! Неслыханно! Но Ларс говорит, что каждому надо дать шанс осознать ошибку и потому она хватает копье чуть пониже наконечника, за древко и выламывает его из рук солдата, одновременно закрываясь его телом от остальных атакующих. Толчок бедром и копье остается у нее в руках, а противник катится кубарем по траве.

Тайра взмахивает копьем, отбрасывая еще одного отпрыгивает назад и одним движением снимает мешающий рюкзак. Прокручивает древко, описывая сверкающий круг наконечником копья и укладывает его в сгиб локтя. Отводит чуть назад. Она — готова.

— Чужаки! — говорит она: — вам здесь не рады! Вы нарушаете тишину. Вы не умеете ходить по Лесу, а ты, церковник — нарушаешь Кодекс своей же Церкви!

— О чем ты говоришь, отродье Врага Человеческого? — останавливается церковник: — богохульная девка!

— Кодекс гласит что в Лесу все люди братья — отвечает Тайра, уверенная в том, что пристыженный церковник сейчас вспомнит все и осознает. И отзовёт своих воинов, и они все вместе наконец пойдут в деревню, где Ларс пристыдит этого неприятного типа, у которого такая короткая память.

— Что за бред ты несешь, мерзкая тварь — отвечает церковник: — я знаю Кодекс наизусть и таких слов в нем нет! Капитан, убейте ее наконец и притащите сюда еретика!

— Кабы это было так просто, вашсвятость… — отвечает ему один из воинов, тот что более рослый и с роскошными усами: — девка, несмотря что голая — дерется как бешеная. У Преслава копье отняла. Быстрая она и сильная. Ежели вы разрешение даете…

— Даю. Пристрелите ее и принесите мне еретика! — срывается на визг церковник. Тайра хмурится. Оборачивается к своему чужаку. Тот смотрит на нее большими глазами.

— Мы были знакомы так недолго, Тайра Охотница — говорит он: — и мне было приятно узнать тебя. Прощай и пусть будет твое посмертие приятным.

— Чего это ты? — пожимает плечами она: — никто умирать не собирается. — она хочет добавить, что эти вот воины могут до завтра пробовать ткнуть ее копьем и это у них не получится, потому как медленные и неуклюжие. А вот она — она может и разозлится. Заберет у них эти дурацкие копья и свяжет, потому как тащить их всех на себе в поселение она не собирается. Это унизительно, она не лошадь. Свяжет их и оставит на поляне, пусть лежат и ждут охотничьего отряда старины Грома, а сожрет их тут кто или нет — это уже ее не касается. Если, скажем человек с ума сошел, так что, оставить его в Лесу шататься без присмотра? Нет, конечно, он же Тварей приманит, и себе и другим хуже сделает. А она их свяжет, в кучку положит, да лапника сверху накидает и как дойдет до поселения — так и вышлет народ, чтобы их привести. Или все-таки связать и вести в поводу?

— В последний раз требую сложить оружие и сдаться на милость закона и Церкви — говорит солдат со странным именем «Капитан». Говорит монотонно и словно не собираясь выслушивать ответ. Тайра открывает рот и уже собирается сказать, что ее и в первый раз ни о чем не предупреждали и такой вот разрыв в логике — это по меньшей мере странно, но в этот момент «Капитан» вскидывает к плечу странный предмет, направляя его прямо ей в грудь и интуиция заставляет ее броситься в сторону на пределе своих возможностей!

Грохот! Она перекатывается по траве и поднимает голову. Из отверстия на конце продолговатого предмета идет дым.

— Клянусь Святым Бенедиктом, проворная чертовка! — говорит «Капитан» и снова наводит на нее свое оружие, теперь она уверена в этом. Она кидает быстрый взгляд назад и видит отщепившуюся кору и небольшое отверстие в дереве позади. Все ясно. Метательный аппарат. Придает ускорение стреле из металла или камня, звук — от преодоления звукового барьера. Откуда она это знает? Капитан прищуривается и время замедляется, искажая свет и звук. Она срывается с места и копье в ее руке пробивает грудь Капитана, продолжает лететь и вонзается в живот церковника. Но она не видит этого, она уже рассчитала траекторию копья и знает, что церковник сейчас стоит и смотрит на свой живот, с торчащим оттуда древком. Ей — не до этого, она пробивает горло ближайшему воину и перемещается к другому, ее движения точны и быстры. Удар — труп, удар — труп. Все заканчивается неожиданно быстро и стоя на поляне над телами павших она признается сама себе, что людей убивать куда легче чем Тварей. Легче и быстрей.

Она переводит взгляд на своего чужака. Тот сидит у дерева и смотрит на нее выпученными глазами. Устал наверное.

Она рывком выдергивает копье из живота церковника и тот тяжелым кулем оседает на землю. Подходит к своему чужаку и тот начинает в панике сучить ногами, пытаясь оттолкнуться, но трава скользит под его пятками, и он затихает, глядя как она подходит к нему с окровавленным копьем в руке.

— Ты мне вот что скажи… — говорит она, присаживаясь на корточки рядом и заглядывая в его круглые от ужаса глаза: — это правда, что в Кодексе про людей в Лесу, которые все друг другу братья — ничего не написано?

Чужак глядит ей в глаза и нервно сглатывает.

Глава 3

Чужака все-таки пришлось нести. Он как-то умудрился вывихнуть себе лодыжку и хотя она вправила ему сустав и даже привязала к ноге прямую ветку, проведя иммобилизацию конечности — все равно он не мог идти. По крайней мере не мог идти быстро. Потому Тайра молча закинула его на плечо и неспешной рысью потрусила к селению. В одной руке она сжимала окровавленное копье — и зачем она его с собой взяла? Чужак периодически пытался вырваться, но потом затих, видимо потерял сознание.

Она увидела вдали высокую ограду поселения и прибавила ходу. А вот и ворота.

— Эй! — крикнула она и стукнула копьем в металлическую, покрытую облупившейся краской поверхность: — кто там? Открывай давай. Это я!

— Кого там черти… Тайра! — в окошко наверху ворот просунулась любопытная физиономия Олешки, он выпучил глаза и поморгал несколько раз: — а это кто с тобой?

— Открывай. Не твоего ума дело — важно сказала Тайра. Она — Охотница на Тварей, а Олешка всего лишь один из молодых стражей, нечего его расповаживать. Сегодня они вопросы ей задают, а завтра что?

— Ох, конечно — скрывается из виду Олешка и за воротами раздается лязг, удар, еще лязг и наконец тяжелые створки начинают открываться. Тайра проходит внутрь, отмечая, что под глазами у Олешки темные круги. Опять не спал, думает она, опять молодые по ночам у Айны собираются, да сбродившую грибную настойку пьют. От нее же по утрам голова болит, зачем так делать? И Ларс, если узнает, отправит отхожие места чистить или чего похуже, вот охота им…

— Хорошо сходила? — спрашивает Олешка и переминается с ноги на ногу. Он стесняется. Тайра знает, что нравится ему, как и всем молодым парням из поселения и даже нескольким девушкам. Но Ларс ей разрешил не обращать на это внимания, потому что она Охотница и может не проводить Обряд Плодородия, потому как ей некогда на свидания ходить.

— Плохо сходила — отвечает Тайра, решив все же поговорить с ним, пожалеть его самолюбие. А то опять перепьется грибной настойки с горя.

— Что так? — радуется Олешка, радуется тому, что она все-таки обратила на него внимание и что он может постоять у ворот и почесать языком в свое удовольствие, а ежели кто мимо пройдет, так вообще праздник — как же, обычно нелюдимая Тайра с ним разговаривала.

— Тварь на северо-западе попалась. Почти десять кликов отсюда. Старая Тварь. — Тайра прислоняет копье к стене и аккуратно кладет чужака на гладкое и теплое покрытие, которое начиналось сразу после ворот.

— Надо Грома оповестить. Охотничью партию собрать — беспокоится Олешка, но Тайра усмехается про себя. Вот ради этого момента она и остановилась поболтать у ворот. Она небрежным жестом достает ядро, завернутое в тряпицу и разворачивает ее, выставляя на обозрение янтарное свечение.

— Ого… шепчет Олешка, благоговейно глядя на ядро Твари: — это ты получается… в одного? Да как такое возможно вообще?

— Есть парочка трюков — отвечает Тайра и заворачивает ядро обратно в тряпицу: — подрастешь — поймешь.

— Не — машет рукой страж: — я никогда так не смогу. Ты же Тайра, чего тут… у тебя конечно получается. Чтобы Тварь один на один, на нож взять — это даже Грому не по плечу. Сильная ты. И быстрая. И… красивая… — последние слова он произносит едва слышно, отводя глаза в сторону. Тайра вдруг чувствует потребность приободрить паренька и, сделав быстрый шаг — сжимает его в объятиях.

— Ты чего! — бухтит и краснеет в ее объятиях Олешка, даже делая вид, что хочет освободится. Но Тайра держит крепко, да и он не особо сопротивляется. Он обмягкает в ее руках и позволяет потискать себя.

— Ну пусти, ну хватит — в конце концов говорит он и Тайра отпускает его, напоследок взъерошив ему волосы. Он поправляет прическу и поводит плечами.

— Все будет хорошо, страж ворот — подбадривает его Тайра и тот вздыхает.

— Красивая ты, Тайра, да только не понимаешь ничего — говорит он: — да ладно… ты ко мне как к брату, а я… совсем другого хочу…

— Все люди в Лесу — братья — автоматически отвечает Тайра и задумывается. Братья ли? Эти вот, которые все там и умерли — вели себя совсем не по-братски. Как там Ларс из Кодекса читал — простить ли мне, брата своего до семи раз? Не до семи а до семижды семидесяти. Так написано в Кодексе. Но церковник говорил, что не написано, да и чужак сказал, что такого не помнит. Кстати, вот что в начале было Слово — помнит. А про Лес и людей, которые все друг другу братья — не помнит.

Это что же получается, думает она, разные у нас с ними Кодексы? У церковника — церковный, а у чужака — городской. Хотя Ларс говорит, что Кодекс на то и Кодекс, что един он на всех.

— Ты Ларса не видел? — спрашивает она у Олешки, поняв, что избавить ее голову от вопросов может только старейшина. Все неразрешимые противоречия сходились на нем. Вот пусть и объяснит.

— Не видел — пожимает плечами тот: — может у себя? Тебя, кстати Айна спрашивала… мол когда вернешься и надолго ли…

— Перебьется — коротко отвечает Тайра, взваливая так и не пришедшего в сознание чужака на плечо: — ей одни забавы на уме. Я пошла Ларса поищу, чужака ему покажу, да пара вопросов к нему есть.

— Ну… хорошо. Я тут буду стоять, если что — говорит Олешка грустно. Она уходит от ворот легким шагом, прикидывая, где Ларс может быть. Скорее всего — у себя в Доме.

— Ларс! — говорит она, повышая голос и откидывая тяжелый полог в сторону: — ты тут, старейшина?

— Охотница! Ты вовремя! — слышится дребезжащий голос старейшины и она идет на этот голос. Еще один полог откинут и вот она уже в опочивальне Ларса. Сам старейшина лежит на меховых шкурах, бледен и вял. Трубку курит.

— Добра тебе, старейшина — Тайра кладет на шкуры чужака. Чужак делает вид, что все еще без сознания, но она видит, как дрожат его ресницы и как глазные яблоки поворачиваются под веками на звук голоса.

— И тебе добра, Охотница. Что это ты мне сегодня принесла? Начала на людей в Лесу охотиться? — старейшина улыбается уголками рта, аккуратно придерживая трубку слабеющими руками. Совсем слаб стал, думает Тайра, его бы подлечить как следует, был бы он Тварью, вставили бы ему новое ядро и как новенький стал бы. Жаль с людьми такое не работает.

— Почти — говорит Тайра и вспоминает что оставила окровавленное копье у ворот, забыла. Ну и ладно, у нее есть чем подтвердить свои слова. Она скидывает рюкзак и копается в нем. Вот она, странная штуковина, которая метает огонь и металл, которую держал в руках воин по имени Капитан. Правда, когда она метнула копье, она поломала эту штуковину пополам, но все же. Она достает остатки оружия Капитана и кладет его перед Ларсом. Он смотрит на обломок и становится еще бледнее.

— Где ты это нашла? — спрашивает он: — как?

— Тварь. Северо-запад, десять кликов. — начинает объяснять она. Ларс привстает со шкур и кряхтя берет в руки обломок странного оружия. Выслушивает ее. Бросает быстрый взгляд на чужака.

— Вера! — повышает он голос и в покои вбегает Верунчик, мелкая помощница Ларса, дармоедка живущая рядом, со всеми своими веснушками и поцарапанными, острыми коленками.

— Звали? — спрашивает она и нервно косится то ли на Тайру, то ли на чужака, который продолжает притворятся. Верунчик ее побаивается и поделом. Нечего на праздники черешню воровать — она предупреждала, что отшлепает.

— Зови сюда Грома. Быстро! И как придет — чтобы ни души в Доме не было. И двери закройте! — командует Ларс и она тут же исчезает, только пыль в воздух поднялась.

— Кхе-кхе — кашляет Ларс: — натворила ты делов Тайра. Церковники теперь от нас не отстанут. Говорил я тебе, что нельзя людей убивать, а в Лесу — особенно. Эх… — он машет рукой: — а теперь…

— Кстати — вспоминает она: — ты же говорил, что все в Лесу братья и это в Кодексе написано.

— Написано — подтверждает Ларс и вынимает трубку изо рта: — я же сам тебе читал.

— Ибо каждый в Лесу брат тебе и брату — братово отдай… так кажется? — спрашивает Тайра, внимательно следя за глазами старейшины — моргнет, не моргнет. Моргнул. Недоуменно так.

— Нет, не так — говорит он: — сказано было «В Лесу каждый человек — тебе и друг другу брат». Не помнишь?

— А… вот как. — кивает она. Она помнит эту фразу. Вот только каждый раз она звучала немного по-другому. Странное чувство возникло у нее в груди. Так же, как она знала, совершенно точно знала, что Тварь — древняя и что ее клыки давно протухли — она знала сейчас, что старейшина обманывает ее.

Но для чего? Зачем ей врать про Кодекс? Она открыла рот, чтобы спросить Ларса напрямую и тут в покой вошел Гром.

— Тайра! — расплылся в улыбке он: — вернулась! Дай-ка я тебя обниму! — она вскочила на ноги и тотчас оказалась в медвежьих объятиях Грома. Объятия были теплыми и надежными, такой островок в неопределенности мира.

— Гром! — она зарылась лицом в его меховую безрукавку: — старый ты перец! Нипочем не угадаешь что со мной случилось! Сперва Тварь, потом чужак вот этот… и вот! Погоди… — она отстраняется и достает замотанное в тряпицу ядро Твари, аккуратно разматывает сверток и гордо демонстрирует ему янтарное свечение.

— Вот засранка! — грохочет Гром и трепет ее по голове: — кто у нас лучшая Охотница в поселении? Да что там в поселении? По всему юго-западу! Ты молодец! Ну, рассказывай — как⁈ — и он наклонятся к ней с горящими глазами и Тайра думает что Гром лучше всех понимает ее, понимает каково это…

— Гром! Хватит — негромко говорит Ларс и из старины Грома будто спускают воздух. Он оглядывается на старейшину и раздраженно морщится.

— Ларс, вот умеешь ты момент испортить. Наша девочка вернулась из рейда и вернулась не с пустыми руками! В одного Тварь завалила, ядро не испортила, извлекла и доставила как надо, и…

— И убила в лесу восемь человек — сухо продолжил Ларс.

— Что⁈ — Гром отшатнулся как от удара. Повернулся к ней: — это правда?

— Правда — кивнула Тайра. Она не видела проблемы и не понимала в чем тут дело. Чего это они тут раскудахтались. Ну, убила и убила. Тварей она уже убивала. Зверей разных — тоже. Не убивала людей, но это же была самооборона. И… не только самооборона. — она бросила взгляд на притворяющегося мертвым чужака, который лежал на мехах. Неудобно ему наверное, подумала она.

— Это случилось… — говорит Гром и садится на пол. Тайра смотрит на него и не понимает. В голосе Грома — не осуждение. И не сожаление. В нем — радость. Чему он радуется? Может тому, что она теперь умеет убивать людей? Это не сложно. В ее голове прямо сейчас есть тысячи, десятки тысяч вариантов убийства человека. Люди — такие хрупкие существа. Она могла бы убить и Ларса и Грома меньше чем за секунду, стоит ей только принять такое решение. Конечно, она никогда так не сделает, но все-таки люди такие хрупкие.

— Сколько на этот раз? — ворчит Ларс: — сколько? Периоды уменьшаются, Гром. Ты уверен, что стираешь достаточно? Как это работает вообще?

— Это случайность — говорит Гром: — просто случайность. Ну встретила она кого-то на дороге, эти придурки ее спровоцировали, вот и… концепция самообороны в подкорке прошита. Базовые рефлексы.

— Исправь все это. А потом — пошли ее убрать трупы в лесу. Мне меньше всего церковники тут нужны.

— А этого? — Гром кивает на чужака и чужак сдерживает дыхание.

— Он поди помер уже… — Ларс чешет подбородок черенком трубки: — но свидетелей оставлять…

— Это да. — соглашается Гром. Тайра хмурится. Ей не нравится разговор. Не нравится, как ведут себя эти двое. Они разговаривают так, будто ее и нет вовсе. Будто она — предмет интерьера. Декорация. Вещь.

— Старейшина Ларс. Гром — говорит она, не выдавая своего раздражения: — может мне кто-нибудь объяснит, что тут происходит? — она поворачивает голову и тут Гром бросает Слово.

Она слышала Слово и не один раз, вдруг понимает она и уже раскрывает рот, чтобы спросить и… ничего. Она не может открыть рот. Тайра поднимает руки ко рту и понимает что руки ее не слушаются. Все тело ее не слушается. Она — парализована, как мелкие зверушки в лесу, в которых паразиты Тварей впрыснули свой яд.

— Видишь, что происходит — ворчит Ларс, пока она ужасается ситуации и пытается вернуть себе контроль над своим телом: — она уже и вопросы задает.

— Все сейчас исправим — говорит Гром: — сейчас. Только выйди, пожалуйста, ты же знаешь, что я…

— Вот каждый раз я думаю, что ты это специально проделываешь — отвечает Ларс и кряхтит, вставая: — чтобы просто девкой попользоваться всласть.

— Я защиту поселения под угрозу никогда не поставлю — отвечает Гром и в его голосе звучит сталь: — пшел вон, старый развратник. И не пускай никого… часа два наверное.

— Ты лучше постарайся, чтобы на этот раз она подольше продержалась. А то люди в поселке уже и замечать стали… странное. — говорит Ларс и выходит из покоев. Они остаются втроем — она, потерявшая контроль над своим телом, Гром и чужак, который притворяется что потерял сознание. Или умер.

— Тайра… — негромко говорит Гром и достает из кармана безрукавки сверток. Раскатывает его по мехам, обнажая инструменты: — мне очень жаль. Ты… и вправду красивая. И сильная. И много чего еще. И что бы ни говорил этот старый развратник — мне не доставляет это никакого удовольствия. Ну… было пару раз, но это давно уже. Когда тебя только нашли. Тогда тобой пользовались Ларс и старый Тот, вот я и… тоже. Но сейчас… сейчас ты одна из нас. Ты мне как сестра и я никогда не позволю этому старому мухомору наложить на тебя руки. Ты действительно Охотница на Тварей и гордость нашего поселка. Никто не знает кто ты и что ты, старый Тот умер и остались только мы с Ларсом. — он встает и аккуратно кладет ее на меха. Она пытается вырваться, закричать, применить одну из сотен тысяч смертоносных техник, но не может сделать ничего. Руки Грома, большие, грубые руки — скользят по ее телу освобождая ее от ремней и лямок, стягивая набедренную повязку.

— Знаешь, что самое противное в этом? — спрашивает он, доставая какой-то инструмент с острым и загнутым концом: — самое противное, что я могу признаться тебе только так… прямо перед тем, как ты сразу же все забудешь. В первый раз это было очень трудно… помнишь? Конечно не помнишь… — он вздыхает и втыкает инструмент прямо ей в грудь. Боль заполняет ее тело, но она не может ни пошевелиться, ни вздохнуть и лишь беспомощно наблюдает за происходящим.

— Раньше… — говорит Гром, откладывая инструмент в сторону и взяв другой, длинные щипцы с зазубренными концами: — раньше я бы обязательно воспользовался моментом. Ты красивая, Тайра, мечта всех парней в поселке. Но твоя красота — это твое же бремя… может и хорошо, что ты не помнишь всего, что с тобой было — он вздыхает и заносит над ней шипцы и она в очередной раз пытается закричать, но тщетно. Ее тело не слушается ее, оно словно мокрая, тяжелая тряпка на полу, словно и не ее тело вовсе…

— Что же, Охотница. — говорит он: — пришло время прощаться. Но ты не переживай, у нас будет Тайра. Все та же защитница поселения. Всегда веселая и готовая помочь словом и делом. Ты нам нужна. — она беспомощно лежит, думая о том, что мир вовсе не такой, каким она его считала и что Кодекс — вранье и что некоторых людей просто необходимо убивать. Тем более это так просто. Тут в поле ее зрения попадает чужак. Он встает за плечом у Грома и поднимает в воздух табуретку, прицеливаясь ему в голову. Что ты делаешь, думает Тайра, ты же так его не убьешь… немного правее и углом…

Глава 4

Он открыл глаза. Голова болела жутко, просто раскалывалась на куски, и он со стоном схватился за голову… но не смог этого сделать. Руки были связаны за спиной. К нему рывком вернулось осознание происходящего. Тайра! Точно, у Тайры опять слетели настройки, и она убила людей Церкви в лесу, не просто поисковую партию или паломников, а отряд, в составе которого был человек, которому доверили огнестрельное оружие. Он застонал снова, на этот раз не от боли, а от досады. Тайра нужна им всем, без нее Твари прогрызли бы себе дорогу в поселение уже в прошлом году, изгородь дышит на ладан, а молодые охотники одно название, раньше в охотники и не принимали, пока свою первую Тварь не завалишь, лично, в составе небольшой партии. Конечно, никто не мог оторвать Твари голову как Тайра, но убивали же! Да, это занимало не день и не два, порой недели, пока выяснишь патрульные маршруты и выкопаешь ловчую яму, пока отработаешь все действия, но могли же. А сейчас…

Он поднимает голову и оглядывается. На мехах перед ним лежит Тайра. Такая же, как он ее и запомнил — красивая, молодая, сильная. Грудная клетка вскрыта и в разрезе торчат металлические ушки ранорасширителя, не дающего разрезу закрыться.

— Что ты с ней сделал⁈ Отвечай! — раздается голос и Гром поворачивает голову. Поворачивать голову так неудобно, шея сразу же начинает болеть, но он изгибается до боли в позвоночнике и смотрит на чужака, которого притащила с собой Тайра. А я думал он без сознания, а то и помер, если Тайра убила в лесу восьмерых, почему его не тронула и принесла в поселок? Надо было сперва Ларса выслушать, или ту же Тайру, она же похвастаться хотела, а этот старый хрыч… хотя и сам я хорош. Никогда не верь, что враг твой мертв, пока голову ему палицей не размозжишь. Лично. А я допустил ошибку и вот теперь валяюсь как куль с мукой на полу перед чужаком. Перед тем, кого я мог бы узлом завязать, не будь я связан. На секунду его укололо чувство какой-то солидарности и признания к Тайре — так вот как она себя чувствует в последние несколько минут перед сбросом настроек. Беспомощной, ничего не могущей изменить, во власти тех, кого она могла бы узлом завязать… Вот только в отличии от Тайры его не вырубить Словом, он будет бороться до самого конца. А этот чужак еще не понимает с кем связался. Гром быстро проверил узлы на веревках, которыми был связан — наощупь. Хорошо связан, крепко. Вот только веревка гнила́, она же из колодца, ее потому и принесли, что сгнила. Хороший рывок и…

— Что ты сделал с ней? — твердит чужак и хватает его за грудки. Отлично. Так даже лучше будет.

— С ней? Да ты знаешь кто она такая? — ухмыляется Гром: — ты тупой городской пижон, ты не в состоянии отличить чудо от прыща.

— Ты сейчас связан, а я нет — указывает на очевидное городской хлыщ: — так что лучше не груби мне. Сейчас же сделай так, чтобы она пришла в себя.

— О, поверь мне, ты на самом деле этого не хочешь. — качает головой Гром: — Поверь мне, сейчас самое лучшее что ты можешь сделать — это развязать меня и помолиться, чтобы у меня рука не дрогнула, когда я настройки сбрасывать буду. А когда я разберусь с ней и у нас в поселке снова будет веселая и добрая Тайра — еще раз помолиться, чтобы Ларс тебя отправил нужники чистить, а не в Лес выкинул. Потому что если не сбросить ей настройки и не стереть память прямо сейчас, то всякое может произойти…

— Что ты мне тут врешь! — вскипает чужак и замахивается. Гром выдерживает удар наотмашь даже не зажмуриваясь. Бить чужак не умеет, ходить по лесу — тоже. Видеть, что попал в неприятности — не приучен. И как он до Леса-то дошел? Как его не сожрал никто по дороге?

— Говори! — требует чужак. Гром усмехается и сплевывает.

— Говорить? Давай. — и Гром говорит. О том, что сложные системы не имеют простых решений, а Тайра — сложная система. Она в разы сложнее тебя, меня и всех нас вместе взятых. Тайра — дар небес, творение Древних, чудом сохранившаяся до наших дней, защитница поселения и друг всем людям. Но только пока у нее настройки не слетают.

— Даже такой тупой обсос как ты мог бы понять, что именно он встретил в Лесу — продолжает Гром: — десять кликов, да? Там кажется она тебя встретила и церковников убила? А у тебя с ногой плохо, я так думаю, что она тебя всю дорогу на плече тащила оттуда сюда. Вот просто подумай своим маленьким мозгом — какому человеку это под силу?

— Она сильная… — хмурится чужак: — но это не значит…

— Посмотри на нее! — требует Гром и чужак смотрит на Тайру, которая лежит на мехах, бесстыдно раскинув ноги, совершенно обнаженная и это была бы без сомнения картинка для мокрых снов любого юноши… если бы не разрез в груди и металлические зубья ранорасширителя, торчащие оттуда.

— Она… красивая — поспешно отводит взгляд чужак.

— Ты идиот — говорит Гром: — ты имбецил. У нее в груди дыра с кулак, а она жива и даже дышит. Дышит со вскрытой грудной клеткой! Знаешь, что такое пневмоторакс? Чему вас в университетах учат вообще! Нельзя дышать со вскрытой грудиной, легкие превращаются в серенькие комочки и опадают, человек умирает. Понимаешь?

— Но она живет. Погодите… — чужак поднимает руку и Гром качает головой. Дошло наконец. Как можно быть настолько тупым?

— Она не Тварь, те совершенно другие, — бормочет чужак себе под нос: — но и не человек, потому что… а, ладно. Это все неважно! Освобождай ее немедленно!

— Ты что, не слышал, что я тебе сказал? Она — не человек. Она — Тварь. Просто… другая. Она живет в поселке сколько я себя помню, а мне этой зимой стукнет пять десятков лет. — Гром возится, устраиваясь поудобнее и приготавливаясь разорвать гнилые веревки. Кажется, они начали поддаваться, надо только отвлекать чужака разговорами, не давать ему понять, что он потихоньку трет веревку об острый угол деревянного столба. Сколько возможно — он протрет, а как улучит момент — разорвет веревку и набросится на чужака. У него есть время. Часа два до того, как Ларс вернется. Позор, конечно, дал себя скрутить чужаку, старый пень это ему еще долго не забудет. И времени у него не останется, с Тайрой наедине побыть. Это его время! Его награда! Конечно, у них еще будет два дня, пока новая Тайра будет познавать мир, но это время Ларса, который объяснял ей про поселок, про людей живущих в нем, про то, что все люди друг другу братья и нельзя убивать людей направо и налево.

— Она ручная только потому, что мы можем ее держать в узде. Пока никто ее не обидит крепко или не нападет. Потому что в этом случае у нее включается режим самообороны и аналитическое мышление. И она быстро понимает то, для чего мне понадобилось так много лет прожить: что люди — сволочи. — продолжает отвлекать чужака Гром. Сейчас он должен быть искренен, только искренний рассказ, максимально приближенный к истине — может отвлечь чужака достаточно, чтобы тот поверил. Чтобы утратил бдительность и не заметил эти короткие движения плеча…

— А как только Тайра поймет, что люди — сволочи, она снимет внутренний запрет на убийство людей. Она — Тварь и для нее все черно-белое. Нет, понимаешь оттенков и цветов. Друг или враг. Если друг — то все сделает для тебя, в лепешку расшибется… или что иное… — Гром сглотнул. Вспоминать «что иное» сейчас ему не хотелось, это было давно, и они все молчаливо использовали наивную девушку… хотя, какая она девушка?

— «Что иное», значит? — задумчиво произнес чужак, кидая взгляд на обнаженную и беспомощную Тайру, лежащую на полу: — Кажется я понимаю…

— Что ты можешь понимать… — хмыкает Гром, продолжая свои попытки перетереть веревку: — она — не человек. Но все равно, мы все привязаны к ней… а вот она своих чувств не имеет. Потому как Тварь. Но мы-то, мы — люди! И потому относимся к ней по-людски. Мы дали ей кров, общество, цель в жизни.

— А она вам — защиту от Тварей и иных опасностей, а также «кое-что иное» — понятливо закивал чужак, но его глаза остались холодными.

— Осуждаешь, — хмыкнул Гром: — да только ты всего не знаешь. Она ж Тварь, а не человек, как только у нее запрет на убийство человека слетает, то… ладно, вижу, не веришь мне. Вот скажи мне, она этих церковников при тебе убила?

— Д-да. — кивает чужак и в его глазах Гром видит то, что ему нужно. Страх. Если кто видел Тайру в бою, на что она действительно способна, когда у нее крышу срывает до заводских настроек — тот начинает ее бояться. Подсознательно. Вот потому он это делает каждый раз. Не потому, что он как прыщавый подросток тела ее домогается, а потому, что так он свой страх перед ней побеждает. Иначе с ума сойти можно. А зачем поселению сумасшедший воин и кузнец? Так что делает он это с ней во благо поселения и всех людей в нем. А не из-за похоти…

— Ну вот — Гром изгоняет из головы картинки того, что бы он сделал с Тайрой здесь и сейчас, если бы не этот надоедливый чужак, не вовремя эти вот картинки.

— А теперь скажи мне, чужак — как это было? Долго ли? Трудно ли ей было убить восемь вооруженных и подготовленных воинов, да еще и с этим? — Гром кивает на лежащие перед ним обломки огнестрельного оружия: — Была тяжелая битва, да? И победила она едва-едва, чудом просто, как иначе девушка может одолеть восьмерых мужчин, заметь — вооруженных мужчин! Вот вспомни, как это было? — говорит Гром, глядя чужаку в глаза. Тот отводит взгляд и невольно сглатывает накопившуюся слюну.

— Это было… быстро — признается он: — и…

— Легко, так? — заканчивает за него Гром: — словно она не сражалась, а просто убивала. От нее нет защиты. Если она решит тебя убить — ты уже мертв. Есть в этом Доме девочка по имени Вера, в свое время Тайра ей несколько костей сломала. Шлепнула за то, что та что-то у нее украла, ну захотелось ребенку сладкого, дети — они… Понимаешь? Она опасна! Если бы эта девочка украла у нее эти несколько ягод сейчас, то Тайра так же спокойно убила бы ее. Вынула бы у нее из спины позвоночник и только плечами бы пожала. И даже не поняла бы, что именно она сделала не так — ведь воровать плохо, верно? Значит воришку надо наказать. Вот и наказание, а заодно и профилактика будущих преступлений — нет человека, нет и преступления.

— Ты говоришь так, будто она — зло! — запальчиво возражает чужак и Гром горько вздыхает и качает головой.

— Это не так — говорит он мягко: — она не добро и не зло. Она просто не понимает эти категории. Мы, люди инстинктивно чувствуем, когда перегибаем палку. Даже последний ублюдок знает, что он совершил что-то не так и не поднимет руку на ребенка или если поднимет, то не будет этим хвастаться. У нас есть что-то, чего нет у нее. И пока она соблюдает правила и верит в то, что она — одна из нас… — он пожимает плечами: — Слушай, чужак. Через полтора часа сюда придет Ларс с двумя копейщиками, чтобы отнести якобы приболевшую Тайру к ней домой. Ты не сможешь сладить с ними. Бежать тебе некуда — в поселке ты не спрячешься, а в Лесу тем более. Развяжи меня и помоги мне с ней, и я обещаю, что не дам Ларсу отыграться на тебе. Подожди день-другой и Тайра снова будет с нами, может она даже проводит тебя до города, или куда ты там идешь. Снова в пути, двое друзей…

— Но… я не уверен…

— Хорошо. Я могу сейчас сказать Слово и она вернет контроль над своим телом. Но только я знаю… мы знаем одно лишь Слово… и еще — как стирать воспоминания. Там в груди есть переключатель. И всего лишь. Прямо сейчас она лежит здесь и слышит каждое слово, что мы произносим. И учится, учится, учится… и ты же знаешь, чему она учится прямо сейчас, верно?

— Не втягивай меня в это, — говорит чужак и Гром видит, что у того пересохло в рту: — я ей ничего плохого не делал…

— Кто знает, чему она научится сейчас. Наверное тому, что люди — на редкость лицемерные и сволочные твари. Все люди. Она вполне может задаться целью убить всех людей. Знаешь, так — по-библейски. Катастрофа по имени Тайра. Сколько там людей в твоем городе живет? Сто тысяч? Двести? Как быстро она доберется до города? У тебя есть семья? Близкие люди?

— Ты несешь чушь. Никто не может убить всех людей. — чужак делает шаг вперед, словно хочет заткнуть ему рот. Именно этого и ждал Гром, он разрывает гнилые веревки на руках и хватает чужака за глотку.

— Ах ты! — рычит он, сжимая руку и чувствуя, как проминается плоть под его пальцами: — Ты посмел поднять на меня руку, ушлепок! И отнял у меня почти час моего времени! Времени с ней! Непростительно! — чужак обмякает у него в руке и Гром разжимает пальцы, отбрасывая того в сторону и тут у него вдруг подкашиваются ноги. Недоумевая, он опускает взгляд вниз и видит, что у него из живота торчит простая рукоять, перетянутая тонким, кожаным ремешком. Нож. Городской все же перехитрил его, он держал нож в рукаве с самого начала, то ли ожидал атаки, то ли был слишком труслив, чтобы приближаться к нему без оружия…

— С-скотина… — выдыхает Гром, чувствуя, как силы покидают его. Рукоятка ножа торчала так, что никаких сомнений не оставалось — жить ему осталось недолго. Ровно до того момента, пока внутреннее кровоизлияние не убьет его. А если вынуть нож из раны, то это займет ровно минуту. Гром стискивает зубы. Как глупо, как неосмотрительно. Какая ирония, он сам попросил Ларса не заходить сюда два часа… за это время он точно умрет. У него нет двух часов, у него нет даже получаса. Он умрет не так, как хотел — не на поле битвы, не в руках у любимой женщины.

Он оседает на пол, держась за живот двумя руками. Находит взглядом широко распахнутые глаза Тайры. Смотрит на нее.

— Вот и все, — говорит он: — вот и все, дорогая. — он знает, что к тому моменту, как сюда ввалится Ларс, он уже давно истечет кровью, а она будет лежать тут все так же, с пустыми глазами, раскинутыми в стороны руками и ногами и с ранорасширителем в груди. Ларс не знает, как сбрасывать настройки, он так и не научил никого, не оставил никого, кто бы умел. Думал, что у него еще полно времени.

Что же будет? Он знал, что будет. Ларс не будет рисковать. Он не знает, как переключать, он не знает, как стирать, он не знает Слово, чтобы вернуть ей контроль. Потому скорей всего он просто велит оттащить ее за поселок и закопать поглубже.

Он смотрит на Тайру. Ее пустой взгляд устремлен мимо, куда-то в пространство, где она видит… что? Если бы он остался вместо Ларса и не знал бы Слова, он бы раскурочил ей голову молотом, потому что никто не должен быть закопан заживо на долгие века — кто знает, сколько она может прожить так, не владея своим собственным телом, закопанной в чернозем. Он бы сделал так, потому что смерть гуманнее. Но Ларс так не сделает, он испугается что разбудит ее, повредит, вызовет протокол самосохранения и просто закопает ее.

Неожиданно по сердцу резанула тоска. По солнцу, которое он больше не увидит. По улыбке Тайры, которая, возвращаясь из рейда — первым делом всегда бежала к нему. По жизни.

— Административный пароль — шепчет он все еще послушными губами: — Ку семьсот двадцать семь сто тридцать два альфа браво. Снятие всех ограничений.

Пустые и неподвижные глаза Тайры вспыхнули, она поднялась на ноги и одним движением вырвала из своей груди ранорасширитель. Края раны тут же закрылись, и она повернулась к Грому, глядя на него совсем по другому, чем она смотрела на него буквально полчаса назад. Насторожено, недоверчиво, готовая к атаке.

— Ты уж извини старика, Тайра. — шепчет он, чувствуя, как жизнь покидает его: — Забудь меня и живи дальше…

— Что ты говоришь, дурень… — она оказывается совсем рядом, приседает и прижимает его голову к своей груди: — спасибо тебе…

Гром поднимает голову, встречаясь взглядом с ее глазами, полными слез и думает, что он все же умер как полагается.

Глава 5

Гром умер. Она видела, что шансов у кузнеца не было. Она прекрасно знала человеческую анатомию и если бы Гром дал ей свободу чуть раньше, если бы у нее были антибиотики и необходимые инструменты, если бы… Но у него было внутреннее кровоизлияние, нож прошел через печень, с такими ранами на границе долго не живут.

Она подождала, пока Гром не перестал подавать признаков жизни, зачем-то отметила в уме время смерти. Посмотрела в угол, где лежал чужак.

— Хватит притворяться, — сказала она: — я отсюда слышу, как ты сопишь.

— Я не притворяюсь — говорит чужак и поднимает голову: — а этот… он мертв?

— Мертв. — сказала Тайра и подумала, что ей будет не хватать старого Грома. Он был самым близким ей человеком в селении, знал все про Тварей и их повадки и всегда, как-то по-особенному был к ней добр. Она знала, что должна была ощущать внутри «сосущую пустоту», ту самую, про которую ей рассказывала трещотка Айна после того, как у нее умер Карлос. Айна говорила, что такое все должны испытывать, если умирают близкие. Тайра указывала на то, что Карлос не просто умер, а был зарезан к празднику Осени и что Ларс сказал, что это все глупости, а самой Айне надо бы «юбку задрать и розог вломить, а то вздумала порося в лес отпустить». Но Айна сказала, что настоящий человек должен тосковать по близкому, даже если это не человек, а порося. Тогда Тайра не стала с ней спорить, потому что трещотка Айна была немного подавлена, а что бы ни говорили про нелюдимую Тайру, иногда она умела читать атмосферу, особенно у тех людей, которые были ей интересны. Потому она и подсела к умирающему Грому — что-то внутри сказало ей, что так будет правильно. Правда это же что-то сказало ей что она должна на него сердиться. Очень сердиться. Но обнять.

Тайра наконец разжала свои руки и осторожно отпустила тело Грома на пол. Как она ни старалась, но его голова ударилась об пол с глухим стуком — бум…

— Слава богу, — сказал чужак: — кажется он мне хрящи в горле передавил… дышать трудно. — говорит чужак, которого она отказывалась называть не его именем. Лаэрт, что за чушь. Чужак он и есть чужак. Она сложила Грому руки на груди и выпрямила согнутые в коленях ноги, закрыла глаза. Немного подумала о правосудии. Правосудие в поселке осуществлял Ларс, однако сейчас его компетентность и беспристрастность была поставлена под вопрос. Он врал ей о Кодексе, врал и о том, что она — его приемная дочь и что у нее бывают провалы в памяти. Про многое врал. Вывод — он не может быть старейшиной, по крайней мере не может осуществлять правосудие. Пока люди не выберут нового старейшину осуществлять правосудие будет ближайшее по статусу лицо, могущее не только отдать судебный приказ, но и исполнить его. То есть — она. Тайра.

Она повернула голову. Чужак сел и озабоченно ощупывал свою шею. Она сделала два быстрых шага и легко завернула ему руки за спину, не обращая внимания на его возмущенное «Хей!».

— Что ты делаешь⁈ — прошипел чужак, пока она вязала ему руки за спиной: — Ты что творишь⁈ Не имеешь права! Я же тебе помог!

— Имею. Согласно правилам и традициям… да и Кодекс так гласит. — отвечает она: — Я в данный момент являюсь самым старшим представителем селения на указанной территории. Как добропорядочный член социума я обязана предотвратить преступление или пресечь уже совершающееся или, в случае если это не удалось, задержать преступника уже после совершения преступления вплоть до прибытия лиц, осуществляющих правосудие на указанной территории.

— Какое еще преступление⁈ Ты с ума сошла!

— Во-первых ты убил Грома. — указывает она на тело кузнеца, лежащее на полу: — Во-вторых совершил попытку скрыться с места преступления.

— Ты с ума сошла, — говорит чужак и поднимает на нее полные недоумения глаза: — ты что, Тайра⁈ Я ж тебя спас! Да если бы не я… кто знает, что эти сумасшедшие с тобой сделали! Ты же не Тварь, ты — человек!

— Я — человек. — соглашается Тайра и тут же задумывается над своим собственным утверждением. Человек ли она? Она сильнее, она быстрее, она может выжить со вскрытой грудной клеткой… раньше она просто принимала все по умолчанию. Если ты человек, значит все, что ты делаешь и на что способен — это на что способен человек. Айна рассказывала, что в моменты необходимости обычный человек способен на многое. Или вот, например, Бог-Император, который в одиночку разгромил армию Некромантов и Тварей, поднятых ими. В одиночку! И никто не отрицал того факта, что Бог-Император — человек. Значит и она человек тоже. А что должен делать человек? Являться достойным и законопослушным членом общества. Что должен сделать достойный и законопослушный член общества, став свидетелем преступления? Предотвратить или пресечь его, а при невозможности — задержать преступника до прибытия на место представителей местной власти, или доставить его к ним. Значит она все делает правильно.

— Ты чертова дура. — говорит чужак и возится у ее ног, пытаясь освободится. Освободится у него не получится, кожаные шнурки прочные, узел двойной, но он все же пытается.

— Сперва я думал, что ты — ангел. Боевой ангел во всей его красоте и силе, но ты просто дура. Бенедикт в своих «Опытах» указывал, что бывают такие как ты — сильные, но глупые. Потому что им природа ума не дала, но дала силы и скорости. И толератности к боли… и повышенной регенерации видимо. Развяжи меня и делаем отсюда ноги, рвем когти, уматываем на первой скорости, потому что сейчас сюда ваш старейшина придет, а он на секундочку тоже видимо может сделать так, чтобы ты замерла, парализованная. — тараторит чужак. Он говорит быстро, сбивается, мотает головой, откидывая от лица прилипшие длинные пряди волос.

— Старейшина Ларс — старший в поселке и он никогда не сделает ничего во вред жителям. — отвечает Тайра: — А в случае, если все же попытается, то я буду вынуждена провести процедуру импичмента главы местного муниципалитета в соответствии с Кодексом.

— Развяжи меня, дура! — кричит с пола чужак: — Они тебя снова парализуют своим заклинанием, а мне голову отрежут! Идиотка с мускулами вместо мозгов! Мы с тобой союзники! Как ты не понимаешь!

— Ты — чужак, — рассудительно замечает Тайра: — а я Охотница на Тварей. Мы подождем старейшину и проявим уважение к мертвому телу Грома. В конце концов он — воин и кузнец.

— Ты вообще понимаешь, что они тебя использовали, дура ты голая⁈ Трахали они тебя во все дыры тут всем своим поселком и ржали как лошади! Ссали тебе на голову наверное! А ты их защищаешь! Тварей для них убиваешь! Ты… хуже чем рабыня! Точно, как Тварь — делаешь одно и то же! Где у тебя чувство собственного достоинства⁈ — кричит чужак и Тайра вздыхает. Наклоняется к чужаку и смотрит ему в глаза.

— У тебя горло опухает, — говорит она ему: — тебе становится трудно дышать. Если ничего не сделать — ты умрешь. Береги дыхание, не болтай лишнего и тогда не придется тебе трахеотомию делать. Это довольно болезненно, а анестезии у нас нет. Буду резать по живому.

— Что⁈ — глаза чужака округляются и он затыкается, сглотнув и изрядно побелев с лица. Тайра поджимает губы. Никакой опухоли у чужака нет, старый Гром не хотел его убивать, но хоть помолчит. Что такое «использовали»? Все люди должны друг другу помогать, верно? То, что ты помогаешь кому-то — и есть «использование»? Значит она должна быть рада, что помогла всему поселку и особенно — Грому и Ларсу. Действия Грома по парализации и вскрытия ее грудной клетки заставили ее на какую-то секунду видеть все в красном свете, выбирая способ умертвить Грома, но тот уже умирал… что же до чувства собственного достоинства, то оно у Тайры точно есть — она же Охотница, а не… ага… Ларс идет. Она встала, подобрала набедренную повязку, которую с нее зачем-то стащил Гром, натянула ее, зная, что Ларс терпеть не может когда она без повязки ходит. Пояс, лямки… все. Она готова.

Полог в помещение откидывается и входит Ларс. Он открывает было рот, но его взгляд натыкается на лежащего Грома, на бледного, лежащего на спине Грома, чьи большие руки сложены у него на груди.

— Вот же… — говорит Ларс и находит взглядом стоящую Тайру: — вот же. — повторяет он и добавляет короткое ругательство, то самое за которое он обещал Айне рот с мыльным корнем вымыть.

— Ларс. — говорит Тайра и делает шаг вперед. Он пятится назад и падает на пол. Она подходит к нему и садится на корточки рядом, заглядывая в лицо.

— По-хорошему, я должна передать тебе чужака. По Кодексу и правилам. Только вот незадача, что именно в Кодексе написано? Откуда мне знать? — говорит она, глядя ему в глаза. Ларс молчит, в ужасе глядя на нее.

— Я не могу понять, зачем вы скрывали от меня все? — говорит она: — И что именно вы скрывали? Если то, что вы с Громом совершали со мной Обряд Плодородия, то это глупо. Вам было достаточно попросить. Не вижу ничего такого в помощи всем жителям нашего поселка. Ты же сам учил меня, Ларс, — каждый помогает чем может. Если вам так это было нужно — я бы помогла… правда я не умею ни детей вынашивать, ни ухаживать за ними. Я полезнее в Лесу… — она пожимает плечами: — но врать мне…

— Ты убила его — наконец говорит старейшина: — свершилось. Говорил я старому дурню, что надо от тебя избавляться сразу же, да он заладил что ты, дескать, полезна. Обошлись бы и без тебя. А теперь из-за него мы все обречены…

— Где вы обречены? — спрашивает она: — Как? Грома жалко, но это не я его убила. Чужак ножом пырнул. Все осталось как и прежде. Я — Тайра, Охотница на Тварей и защитница поселения.

— Так это его чужак пырнул? — на лице Ларса появилось осмысленное выражение: — А ты, ты-то как в себя пришла? Как контроль вернула?

— Гром контроль вернул, — отвечает она: — административный пароль…

— Ку семьсот двадцать семь сто тридцать два альфа браво. — говорит Ларс и она замирает на месте. Ларс садится прямо на шкуры и вздыхает. Смотрит на Грома.

— Дурень ты старый, — говорит он: — я же тебе говорил. Еще лет десять назад говорил, отнесем ее за ограду и в овраге закопаем. Она же эволюционирует. Учится. Слава Богу, у нее пароль еще работает, а ну как нет? Жадность тебя подвела, Гром, жадность и похоть. Ладно… чего уж теперь… — он вздыхает еще раз. Встает на ноги и пинает лежащего чужака.

— Это ты Грома пырнул? — спрашивает Ларс.

— Д-да, я. — отвечает чужак и его глаза вспыхивают злобой: — И еще раз его пырнул бы! Сволочи вы! Что вы с ней сделали⁈

— Наивный городской мальчик. — говорит Ларс и достает из кармана трубку, сует в рот и прикуривает от свечи: — То, что ты сейчас видишь перед собой — не человек. И даже не Тварь. Это создание Древних, она старше нас всех вместе взятых. И если бы она помнила все, что с ней было, то скорее всего человечество на континенте вымерло бы… я говорил об этом Грому, но тот был слеп и глух. Как же — его любимая игрушка. Тайра то, Тайра се…

— Я слышал все это… Древние вымерли сотни лет назад, а она — не Тварь, она — человек.

— Ты когда-нибудь задумывался над тем, что сделали бы люди, если бы могли творить жизнь как Боги? Если бы они могли делать себе механических слуг, что они сделали бы в первую очередь? Какие места в обществе заняли бы такие слуги? А? От каких забот они бы избавили людей?

— Ну… — растерялся чужак.

— А я скажу. Самые опасные и грязные работы будут переданы таким вот механическим работникам. И Древние так и поступили. Первыми были созданы существа для войны… и ты видел их. Твари. Если у них не протухли зубы и клыки, то и подойти к ним нельзя. Спустя сотни лет — все еще опасные. Все опасные работы были переданы им. И все грязные — канализация там, уборка… но ведь грязь бывает не только снаружи у человека, но и внутри. — вздохнул Ларс: — Конечно же секс. Древние создали таких механических слуг для войны и для секса. Для всяческих утех. И если солдаты Древних могли быть Тварями, то к работникам в этой сфере другие требования. Они должны быть совсем как люди. Она дышит, хотя не нуждается в воздухе, у нее бьется сердце и прощупывается пульс. И… зачем искусственному человеку половые органы? Только для того, чтобы их использовать… — грустно говорит Ларс и выпускает вверх клуб дыма.

— Ты хочешь сказать, что Тайра — просто кукла для утех? — хмурится чужак.

— Нет, — мотает головой Ларс: — вовсе нет. Такие куклы не могут быть сильнее человека, во избежание травм. Она — нечто другое. Скорее телохранитель, боевая машина под прикрытием. С дополнительной функцией ублажения хозяина. Но такие вот машины — опасны. Потому что Древние на этом и обожглись. Когда дали машинам, Тварям свободу воли. У каждой Твари есть свой пароль, есть свой ключ, но… я боюсь, что однажды Тайра перестанет реагировать на свой. Ведь это всего лишь слова. Она чрезвычайно сильна и быстра, она не знает усталости и она умеет убивать людей в мгновение ока. Гром считал, что ее полезность превышает ее опасность… и где он сейчас? — Ларс взглянул на тело еще раз и покачал головой: — Бедняга.

— Как-то это все… отдает ересью, — говорит чужак: — а как же история и Кодекс?

— Здесь, на границе Ойкумены мы знаем больше о Тварях чем вы там в городах, в цивилизованном мире. Кроме того, Тайра убила восьмерых из Церкви, а ты все это видел. Как ты думаешь, почему я так откровенен с тобой? — спрашивает Ларс, наклоняя голову: — Что именно произойдет здесь? Мне жаль Грома, он мой старый товарищ, мне немного жаль Тайру, нам будет ее не хватать. Но тебя, чужак… тебя мне не жаль. Если бы ты не шарился в одиночку в Лесу, то Тайра все еще была бы с нами. И Гром тоже. А ведь она полезла тебя спасать, Тварь убила. Лучше бы ты помер там в Лесу, чужак.

— Я… я тоже спас ее.

— И как она отплатила тебе? Связала и приготовилась выдать тебя «властям». Она — машина. Машина, от которой я собираюсь избавиться, потому что так будет легче.

— А как действует это ваше Слово? Административный пароль? — спрашивает чужак и Ларс сперва колеблется.

— Наверное я могу и сказать. Все равно ты уже мертв, чужак. И другой Тайры у нас уже не будет. Ты просто произносишь слова, и она замирает. Потом Гром вскрывал ее и перезапускал. Два дня она обучалась и снова была с нами. Селянам мы сказали, что у нее провалы в памяти и что она на самом деле — пророк, которая застряла в одном возрасте. Селяне… они верят. И любят ее. Ладно, чужак. Пришло время умирать. Сперва тебе, а уж потом — ей. — Ларс, кряхтя поднялся с пола и в его руке блеснул нож.

— Постой… ты сказал, что она должна слышать, именно слышать Слово? Не читать по губам, например?

— Ты такой глупый, городской. Пытаешься оттянуть неизбежное? Да, она должна слышать.

— Тогда у меня для тебя плохие новости, старейшина. — говорит чужак и усмехается: — Гром сказал, что она очень быстро учится.

— Конечно. Она же машина. — пожал плечами Ларс: — Лучше помолись перед переходом на ту сторону, малец.

— Вот только я видел, как она вырвала два пучка волокон из твоего ковра и затолкала их в уши перед твоим приходом. Как ты думаешь, старейшина, зачем она это сделала? — говорит чужак и гадкая улыбка расцветает на его лице. Ларс стремительно поворачивается назад, позабыв и о своей больной спине, и о том, что ему две недели назад исполнилось семьдесят зим… оборачивается, понимая, что не успевает и не успел бы, не успел бы даже если был бы молод и полон сил. За его спиной стоит Тайра в своем непристойном наряде и молча смотрит на него.

— Ты… — говорит Ларс: — Тайра, ты все неправильно поняла…

— Я поняла все правильно, — говорит она и в глубине ее глаз он видит разгорающийся красный огонек: — я ведь быстро обучаюсь, не так ли?

— Но…

— Приоритеты самообороны в отсутствии поставленной задачи защиты объекта. — говорит она: — Угроза должна быть ликвидирована.

Глава 6

Как говаривал брат Бенедикт фон Виргенд — многие знания равно многие печали. Многие печали преследовали Сокраноса с самого детства — он слишком много знал. В детстве он мечтал стать паладином, Святым Воином, но мечте его так и не было суждено сбыться. Паладинами становились лучшие из людей, ученики рыцарей, сильнейшие воины получали посвящение и становились теми, кто мог творить чудеса во имя Бога-Императора и в согласии с Кодексом и Церковью. А он… он был не такой. Он всегда смотрел не туда и не так, задавал ненужные вопросы и вообще лез везде без смазки, за что и получал. Взрослая жизнь не сильно отличалась от сиротского приюта Святого Бенедикта — разве что зарабатывать на кашу с хлебом пришлось уже самому. И он всегда завидовал этим молодым повесам из богатых семей, которые могли позволить себе за одну ночь прокутить сумму, на которую он мог бы жить год. Однако жалованье писца (слава приюту Святого Бенедикта и брату Ольгреду — выучили грамоте) не позволяло ему не то что кутить, а порой и поесть досыта. Конечно, хорошо, что он не ящики в порту разгружает, или не в рекрутах век коротает, а грамоте обучен и может вести для аббатства какую-никакую документацию. Оно понятно, аббат Грюве порой ворчал, дескать зачем нам этот дармоед, а все же жалование платил без задержек и полностью, до мелкого грошика. Щепетилен был аббат, пусть и прижимист. Опять-таки, жить при аббатстве — тоже хлеб: кормят за казенный счет, да и одежду выдали, пусть не камзол с позументами, но все же. На казенных-то харчах можно себе позволить денежку малую откладывать. Вот и накопил он себе… ну не сказать, чтобы много, но и не так уж и мало. Для писца из аббатства — так и вовсе приличную сумму.

Тут-то ему бы и жениться, да домик себе завести с детишками, но чертова библиотека аббатства не давала. На пятый год, как он в аббатстве работал, подозвал его аббат Грюве и ключи от библиотеки вручил. Дескать, парень ты надежный, несмотря что дохлый да малахольный, вот тебе ключи от секретной библиотеки, надо бы там порядок навести. А как прикажете там порядок наводить, ежели там паутина везде, пауки с ладонь да крысы с добрую собаку бегают? Иная не боится ни его, ни светильника этого убогого. Туда в библиотеку эту чертову надо масла плеснуть да поджечь все разом — вот и нет проблем. Да только кто он такой, чтобы с аббатом спорить? Сказано — порядок навести, уж изволь. И помощи просить не у кого, запрещено посторонним в секретную библиотеку входить, потому она и секретная, дурья ты башка. Зато во времени его не ограничили — приходи, когда хочешь, как основные дела сделал и работай сколько хочешь — пока все не сделаешь. Хоть десять лет библиотеку перебирай. Эль факультатива резиста — как говаривал аббат, строго поглядывая на Сокраноса поверх своих очков. То есть сперва все свои дела сделай, документы в порядок приведи, письма напиши, а уж потом… и ведь он сам попервоначалу не сообразил, что за ключ такой у него в руках. Привык, что весь день носишься как угорелый, с языком через плечо, потому как в аббатстве каждый трудиться должен и вот как только у тебя руки освободились, то сразу же — «Сокранос, бездельник ты эдакий, опять ничего не делаешь! Ну-ка ступай на конюшню да помоги их вычистить!» или там «А ты чего уселся? Делать нечего! На кухню бегом, повару поможешь трюфеля чистить! На носу война с язычниками и еретиками, а ты тут… расселся!».

Но с этим ключом… теперь после того как все приходные и расходные ордера подписаны и сверены, после того, как зачитаны вслух аббату рескрипты да приказы от Великой Церкви, после того, как отписаны все ответы, да написаны письма — он отправлялся в секретную библиотеку… и отдыхал. Застать его за бездельем никто не мог — в секретную часть библиотеки не было ходу никому, кроме самого аббата, да его заместителя, брата Борроме, неприятного типа с острым носом, крючковатым, словно соколиный клюв. И, естественно, ни аббат Грюве, ни брат Борроме нипочем бы не отправились бы на поиски Сокраноса — не царское это дело, писцов по библиотекам искать.

Так что с какого-то времени Сокранос превратил свою жизнь в чудесную рутину — сразу после обеда — шел в библиотеку и запирался там на ключ. Первые несколько недель он попросту отсыпался в подвале, и местные пауки с крысами начали принимать его за своего, порой особо крупная крыса даже останавливалась, чтобы понюхать его и он просыпался от того, что его лицо щекотали тонкие усики. Постепенно между ним и обитателями подвала установился нейтралитет и он старался без нужды не тревожить ни крупных пауков, ни крыс, сперва — отдыхая, а потом — все-таки принявшись за книги. Все-таки и у него есть совесть и раз уж взялся — то надо делать. Сам себе он пообещал, что будет ставить на место в каталоге хотя бы одну книгу в день. И все так и было — до тех пор, пока он не наткнулся на книгу без обложки.

Надо сказать, что сам Сокранос читать не любил и занимался этим только по долгу службы — в сиротском приюте их учили читать по трехтомнику «Граэдэс Игитурус или Зерцало Благородное», где были описаны поучительные истории из жизни святых и правила поведения в обществе, социунаториум называемые и каждому молодому человеку али девице к познанию обязательные. Истории были скучные, нудные и совсем не познавательные, а страницы с описанием жизни и деяний Святой Александры так и вовсе были выдраны с корнем и начинались там, где Святая «открыла для себя свет благой Церкви и истинной веры и отринула блуд и начала сподвижничество во имя Света и Человечества». А это были единственные интересные страницы! Поговаривали, что именно на этих страницах и были описаны все «блудные деяния» Святой Александры, в миру называемой «Блудницей из Иората» — до принятия омовения и пострига, даже ее знаменитое в миру «накормление пятидесяти паломников своим телом» и «омовение с демонами Сита в горячих источниках» — с картинками, где Святая была нарисована с чудесными анатомическими подробностями и в цвете. Так что, увы, но настоящим школяром брат Сокранос так и не стал и искренне почитал чтение книг как пустое и ненужное действо.

Однако после того, как он выспался и хорошенько отдохнул в обществе крыс и пауков секретной библиотеки аббатства, ему стало скучно. Понятно, что выходить наружу в попытках найти выпивку или пообжиматься с конопатой девицей из прачечной было нельзя. Стрикт банус, как говаривал сам аббат. Поймают — тут только поркой не отделаешься, лишат привилегий и снова придется то продукты для кухни таскать, то дрова рубить или дерьмо за бородачаями выносить… так что от скуки он принялся читать книги. Слава богу, вечный светильник из Янтарной слезы был выдан ему аббатом давным-давно и в его неверном свете он мог читать. Сперва ему было не так уж и интересно, просто так — убить время. Но потом он наткнулся на «Учения Ия Богослова», и с удивлением узнал, что Учение можно критиковать! Ересь, да и только! Недаром такую вот книгу бросили здесь, в секретной библиотеке и по-хорошему ее следовало бы сжечь, уничтожить. Сперва Сокранос испугался, но потом напомнил самому себе две вещи, первая — это то, что аббат самолично назначил его в эту секцию библиотеки, а значит знал, что он силен в Истинной Вере и никогда не поддастся на хитрословия и лжесплетения Врага Человеческого. И… был и второй резон, вторая причина не бояться инквизиции и следствия — ключ от этой части библиотеки был только у него одного. Никто не мог бы сказать, что он, Сокранос, читает еретическую литературу, что он колеблется в Вере или что уже подписывает договор с Врагом Человеческим. Разве что крысы и пауки, но эти его товарищи по подземелью были на редкость молчаливы и вообще придерживались принципа — живи сам и давай жить другим. Чем они и отличались от людей — в лучшую сторону, разумеется. Тем более, что на вторую неделю своего добровольного заточения — он начал потихоньку подкармливать своих соседей, пауков да крыс. В конце концов, как и писал Бенедикт фон Виргенд — человек существо суть социулизированное, в социумне проживающее и этим же социумном, сиречь обществом, и убиваемое. Дабы избежать сей печальной судьбы, поучал брат Бенедикт, следует общий язык с окружающими находить, сала вон крысам принести да паукам масла сливочного, прогорклого, на него мухи чудно летят.

После того, как он закончил чтение Богослова, он нашел «Сомнения» Эдварда Томаса и «Литургию страсти» Вернеке. Но когда ему в руки попала «Магия и ее начала» — только тогда он понял, что за сокровище передал ему аббат вместе с ключиком от секретной библиотеки. Еще брат Бенедикт фон Виргенд в своих «Опытах о Человеке и Тварях» писал, что «знание и есть истинная сила, отделяющая людей от животных и не по нраву Тварями приходящаяся». А уж знания о магии… нет, он знал, что никакой магии не существует и все это — измышления старух, есть только два вида сверхъестественной силы — это манифестация Истинной Веры и, конечно же, Темное Колдовство, что-то типа того, которым владеют Твари. И иные измышления на эту тему граничат с ересью и… но ведь книжица эта писана, поди, еще во времена второго пришествия Бога-Императора, до Софийских войн с этими еретиками Хуннами, так что автору простительно, а ему и подавно. Ну… любопытно же? Особенно про забавные ритуалы Плодородия, что Хунны практиковали. Говорят, на границе Ойкумены, в Лесу есть еще поселения, где такое практикуют, собираются все вместе на поле на день солнцестояния и предаются греху совокупления — стар с малым, молоденькие девушки со стариками, не разбирая ни чинов, ни имен, ни даже родства! Вот же кошмар какой, думал он, листая страницы и погружаясь в книги все глубже и глубже.

Сам не заметив, как он стал читать всю эту забавную ересь. Сперва книги, постулаты которых были поставлены Святой Церковью под сомнение. Потом — те, которые были запрещены к продаже, и уже потом — откровенную ересь, которую призывали сжигать немедленно при обнаружении, а тех, кто читает такое — плетьми на площади бить.

В конце концов ему в руки попал и гримуар «Магия и тысяча заклинаний для сосуда, в котором траву ароматную заваривают, дабы питьем оной взбодрить себя и на день грядущий настроить.» Половину слов он не понимал, но так было всегда и чем больше ты читаешь, тем больше начинаешь догадываться что это за слова — по контексту. Так вот, этот гримуар был инструкцией для обучения магии.

Сперва он думал, что это все пустые фантазии автора, бред человека, который день ото дня травит себя паучьей настойкой или подставляет голову под жала мелопчел. Но однажды… однажды он произнес заклинание и сложил Знак. Простенькое заклинание и простой Знак — Знак Светильника — и в подвале вспыхнул свет! Заметались по углам пауки и крысы, едва не вспыхнули страницы старого гримуара, он поспешно погасил Знак и сел на пол, прямо там — с бешено стучащим сердцем и дрожащими руками. Он — может быть магом! Не паладином, воином Церкви, использующим Слово Божье, а именно магом! Ведь паладинами становятся в кафедральном соборе, обретя помазание и посвящение, пройдя испытание честного сердца, пламенной души и холодного разума… но никак не в пыльном подвале с пауками. Что-то в картине мира было разрушено.

С того момента прошло два месяца, и он все же решил вернуться к книге. Он изучал заклинания и Знаки, находил полезные и пробовал самые безобидные из них. Зачем?

Он знал, что стать паладином он уже не сможет, но если он на самом деле маг, если он овладеет древней наукой магии, может быть он сможет помочь стране и Церкви в нынешней войне с Хуннами? И пограничные разборки с кочевниками тоже не сахар, и это не говоря уже про еретиков и предателей внутри страны — он мог бы помочь! С его силой… с его вновь приобретенными знаниями — он мог бы стать героем! И тогда его бы заметили, тогда, может быть его бы приняли в свои товарищи настоящие паладины, и конопатая Настюшка, молодая прачка — наконец поняла бы кто он такой и бросила бы своего конюха Стефана и отдалась бы ему и только ему. Да ладно Настюшка, может быть, даже баронова дочка на него взглянула бы по-другому, а уж дочка у барона — не чета конопатой прачке, вся красотка и в таких дорогих платьях ходит… говорят даже воды простой не пьет никогда, все чай или настои на меду.

Знаки были разные, как и заклинания. Были Знаки, которые придавали сил, снимали усталость, были которые давали возможность видеть в темноте, покрывать тело неуязвимой броней, даже летать и читать мысли! От открывшихся перед ним возможностей кружилась голова и хотелось петь. Вот только ни одного Знака и заклинания, кроме Знака Светильника — он так и не смог освоить. А быть мастером Светильника на войне против ереси — это только вместо лампы стоять, дабы доблестные легионеры мимо отхожего места не промахивались. На грядущей Большой Войне с этими северными язычниками и южными еретиками-анархистами нужна боевая мощь, нужны Огненные Шары, Лучи Праведного Гнева и конечно же Длань Господня, причем не меньше восьмого уровня посвящения, а у него только руки светятся… и все остальное. Смешно.

Он старался. Он пробовал. Он выучил все Знаки, которые только попались ему в книге, но ничего не работало. Знак Светильника — работал. Вокруг становилось светло, словно бы кожа покрывалась сиянием, бесполезное и опасное заклинание. Не работал Ключ, не работал Клинок-в-сердце, конечно же не работал Огненный Шар. Хотя он делал все правильно и жест с оттяжкой сверху вниз и сведение рук в замок и выкрик заклинания — все перепробовал. Даже пытался за парой паладинов подглядывать, когда они в аббатстве останавливались на постой, но ничего кроме того, что они вина не гнушаются и толстую дворовую девку по ягодицами шлепнуть изволили — так и не узнал.

И вот однажды, проходя мимо конюшни он увидел, как Стефан, кривой конюший — пристает к Настюше, а та отбивается от него и плачет! Раньше он бы никогда не посмел вмешаться, все-таки Стефан выше его на две головы и плечи у него бугрились мускулами, пусть он и был кривой, но кулачный боец из него превосходный. Но это было раньше — пока он не стал Магом. На какую-то секунду он забыл о последствиях и вмешался. Он ударил Стефана, в ответ на что тот только моргнул и уставился на него удивленно.

— Ты чего, ушлепок? С дуба рухнул? — нахмурился Стефан и взвизгнула Настюша.

— Отпусти ее! — потребовал Сокранос и почувствовал, как «дал петуха», его голос сорвался и повис в воздухе.

— Что этому малахольному тут надо? — встряла Настюша и Сокранос вдруг увидел, что глаза ее сухи, и что она не всхлипывала, что все это была игра, просто игра, она и не отбивалась от здоровяка…

— Я… — начал было говорить он, но слова застряли у него глотке.

— Дай-ка ему по рогам разок, чтобы знал — добавила Настюша, поправляя юбки: — чтоб не лез не в свое дело…

— Но… — что было потом — он не помнил. Вспышка, огонь и вот он уже убегает от Церкви и правосудия, убегает на Край, потому что единственное место, взяв с собой свою сумку с пожитками и конечно же Книгу, убегает только для того, чтобы едва не быть съеденным Тварью, быть спасенным странной полуголой девушкой, и снова попасть в переплет.

Про Лес было много слухов и легенд и в общем все сходились в одном — что убегать можно на север, к язычникам, там тебе только татуировку на всю спину сделают и заставят поклонятся их Божку, да во грехе содомском жить, можно и на юг, к анархистам-еретикам, там тебя и просто убить могут, а могут сперва пыткам иезуитским подвергнуть, заставляя от Истинной Веры отречься. Но вот в Лес убегать, за край Ойкумены — мысль дурная. Есть дикие люди, которые на границе живут, но и они уже наполовину Твари, потому как дыханием Омниссии выжжены изнутри. А он еще не верил…

Он сглатывает слюну, глядя в спину девушки, которая вовсе не девушка. Она выглядит как девушка, у нее даже есть грудь, но на самом деле… люди на такое не способны. Она убила Тварь голыми руками, уничтожила посланную за ним группу захвата Святой Церкви, а ведь все знают, что в группы захвата берут только лучших клериков и паладинов! Эта… кто бы ни была — она разорвала их руками как мокрый картон! Невозможно. Такого не может быть. Нет.

У него нет и мысли сбежать от нее. Но… возможно удастся ее убедить?

Глава 7

— И что ты планируешь делать теперь? — спрашивает чужак. Никак не успокоится, думает Тайра, вот же заноза.

— Согласно Кодекса — отдам себя в руки правосудия — отвечает Тайра: — Ты старого Грома убил, а я… кхм… — она смотрит в угол на вращающего глазами Ларса, чьи руки и ноги связаны, а в рот засунут клочок старого ковра, чтобы не мешал думать. Наверное, это можно провести по статье «сопротивление уполномоченным представителям власти».

— А они тебя к смерти приговорят, — подхватывает чужак: — а ты их всех поубиваешь, потому что у тебя самосохранение включается. Вот давай, я не буду за тебя, дура ты механическая, переживать. Давай о жителях твоей деревни подумаем, у тебя там анализ в голове работает?

— У меня с анализом все в порядке, — успокаивает его Тайра: — хватает для того, чтобы понять, что ты сейчас что угодно скажешь, лишь свою шкуру спасти.

— Да. Признаю. Я хочу жить. Но, в отличие от тебя, если мне живот так вскрыть или там копьем ткнуть, так я помру. — говорит чужак: — Так что это естественное желание. Как говаривал брат Бенедикт «всякая тварь живая существование свое продлить желание испытывает». Но это не значит, что я врать сейчас буду. Наоборот. Прошу тебя, Тайра, выслушай меня, дай мне сказать и уже потом прими решение.

— Говори. — Тайра складывает руки Грома на груди и поворачивается к Ларсу, который сверлит ее сердитым взглядом.

— Вот смотри, — говорит чужак: — у тебя же там в голове программа, да? Ты как Твари, только на человека похожая, верно? Ересь, конечно, страшная, но я и сам сейчас не праведник, так что не будем об этом. Смотри, у тебя же приоритет на самосохранение, а у тебя три варианта действий. Первый — вот они не поверят тебе и суд соберут… а кто, кстати у вас правосудие осуществляет? Вы же — дикари из Леса, у вас разделения властей нет, у вас кто вождь — тот и судья… а кто у вас вождь? Не этот ли обаятельный старик, которому ты только что кусок грязного ковра в рот запихала? Какая неожиданность!

— Вождь поселения не должен во время вынесения решения руководствоваться личной неприязнью или иными субъективными соображениями, — поясняет Тайра непонятливому чужаку азы и основы Кодекса: — потому что иное будет нарушением права и традиций.

— Ага, а раньше они все по Кодексу вашему делали. — кивает чужак: — Да ты даже не знаешь, что там написано в Кодексе вашем!

— Это потому, что он неписанный… — Тайра хмурится, чувствуя слабость своей позиции. Неписанный кодекс, о котором только Ларс и Гром знают… она садится перед связанным Ларсом и вздыхает.

— Старейшина, сейчас я выну у тебя изо рта кусок ковра и ты сможешь ответить мне на парочку вопросов — говорит она: — и если я услышу от тебя «административный пароль», то я снова затолкаю его тебе в глотку, но на этот раз поглубже. Ты меня понял? — она дождалась, пока тот кивнул и вынула кляп.

— Кхе! Тьфу! Арр… — откашливается старейшина Ларс и хмуро смотрит на нее.

— Что ты хотела услышать, Тайра? — спрашивает он, после того как откашливается и выплевывает какие-то ворсинки от старого ковра.

— Правду. — говорит она. Коротко и ясно. Можно многое спросить — почему Кодекс, о котором так много говорил и Ларс и другие — для нее один, а для чужака — другой. Почему чужаки из Объединенной Церкви напали на нее, не соблюдая ни Кодекса, ни законов категорического императива, ни инстинкта самосохранения. Почему старина Гром знал административный пароль и собирался стереть ей память. Кто еще знает административный пароль в поселении.

— Правду, — горько усмехается старейшина Ларс: — что такое правда, ты, механическая кукла? То, что ты беду на все поселение навлекла? Восемь мертвых церковников… этого просто так не оставят. Обязательно ревизоров отправят… кабы не война на носу, так и вовсе карательный отряд инквизиторов. И дай бог, что не найдут они ереси в поселении, и тел не найдут, иначе быть беде. У них же право от Объединенной Церкви выжигать ересь на месте! А ты сама подумай, пройдет ли трещотка Айна проверку Святым Светом? Или Глэйдис? Мы тут привыкли по своим законам жить… а… ну тебя. Что ты знаешь про Церковь и ересь…

— Мало чего знаю, — признается Тайра: — но ты и не говорил про это никогда.

— Потому что чем меньше знаешь, тем лучше спишь. — ворчит старейшина: — Развяжи меня и давай уже к соглашению придем.

— К какому еще соглашению? — прищуривается чужак: — Ты же ее убить хотел!

— Хотел, — признается старейшина: — конечно хотел. Ты, Тайра — опасная игрушка. Вроде и польза от тебя всему поселению, Тварей ты убивать горазда, тяжести таскать да изгородь починить там, или на охоту сходить. А с другой стороны — смущаешь ты молодых парней и девок непотребствами своими, уж сколько я тебе говорил — прикройся! Но когда у тебя сброс памяти идет, ты всегда возвращаешься к тому, чтобы голой по поселению щеголять… тот кто тебя проектировал — был чертов извращенец. Девка голая, да смертоубийственная ему нужна была. Древние все же были редкими ублюдками…

— Одежда сковывает мои движения, — отвечает Тайра: — тут ничего такого. Это логика.

— Мы в социуме живем, а не в лесу. — закатывает глаза старейшина: — Хотя и в Лесу конечно тоже, но мы, люди — всегда вместе держимся. И у нас принято срам свой прикрывать, а у тебя — его всем демонстрировать!

— Ты чего такой наглый? — спрашивает чужак у старейшины: — Я вот сейчас тебя этим самым ножичком…

— Ничего ты мне не сделаешь, — криво усмехается старейшина и бросает быстрый взгляд на Тайру: — если она меня еще не убила, значит у нее на то основания есть. И если я и умру тут, то не от твоей руки. И… смерти я не боюсь, святым я не был, но и учение не нарушал. Да и пожил я уже, чего уж там. Самого страшного не случилось, Тайра в состоянии себя контролировать… значит катастрофы не случилось. А что дальше будет… то одному Богу ведомо. Потому и предлагаю соглашение, Тайра Охотница на Тварей.

— Какое соглашение? — спрашивает она. Тайра знает, что она все еще сердита на Ларса, но выслушать его стоит.

— Ты убиваешь меня и не трогаешь остальное поселение, — говорит Ларс: — они и правда не знали. Для них ты просто странная девушка с необычными способностями, которая раз в год теряет память и заново обучается всему. Они… некоторые видели тебя с самого детства и привыкли к тебе. Они доверяют тебе, гордятся тобой, некоторые — влюблены в тебя. Есть конечно парочка клуш, которые тебя терпеть не могут, но они — люди. Они несовершенны. Потому если ты все еще хочешь забрать чью-то жизнь, то забери мою. О тебе знал только я и старина Гром. Был еще Тот, но он уже давно умер. Впрочем… я могу сказать, где его могила — на случай, если тебе необходимо поглумится над останками. — старейшина переводит дыхание.

Тишина. Тайра знает, что она не будет убивать никого в поселении. И не потому, что Кодекс ей запрещает. Она уже поняла, что Кодекс говорит одно для Ларса и совершенно другое для нее. Что Ларс и старина Гром не считали ее равной себе и что запреты могут быть проигнорированы. Количество людей в поселении, расположение их жилищ, привычные занятия… она могла бы сделать это, но не станет. Почему? Что останавливает ее? Очередное программное ограничение?

— А потом ты и твой чужак — соберете свои вещи и уйдете из поселения. Только… тела сперва спрячь. Мое и Грома. Я бы хотел подобающее погребение, но если люди узнают что это ты меня убила — они испугаются. А у нас и так забот хватает…

Тайра смотрит на старейшину Ларса и думает, что ей необходимо проверить пределы своих возможностей. Ей очень не понравилось быть парализованной. Она имеет право не подчиняться Кодексу. Не подчиняться старейшине. Не подчиняться никому. Но… если она никому не подчиняется, то что она будет делать? Этот вопрос вдруг встал перед ней во всей его красоте. Что она должна делать? Раньше все было понятно — она вставала рано, ни свет ни заря, помогала Айне с ее поросятами, таскала траву для куриц, помогала с изгородью, а потом — уходила на патрулирование. К обеду возвращалась с оленем или иной дичью на плече. Раньше в ее действиях был смысл. Она помогала, защищала, уберегала и утешала. Старине Грому — с его кузницей, трещотке Айне — с ее поросятами и грибной настойкой, которая настаивалась в тяжелых флягах и которые сама Айна поднять не могла. Деве Секиры Глэйдис — в ее упражнениях с молодыми воинами и охотниками, старейшине Ларсу — в подготовке к празднику… много кому. Много с чем. Даже обряды Плодородия иногда с воинами проводила, потому как ее очень об этом просили, а она не привыкла отказывать на пустом месте.

Но сейчас? Быстрый анализ подсказывал ей, что сам старейшина, да и все поселение с высокой степенью вероятности — изменят статус на «нейтральный», если не на «враждебный». Нейтральный статус будет означать что Тайра и поселковые отныне хоть и знакомые, но все же чужие. А враждебный… враждебный статус подразумевал полную зачистку поселения. Откуда-то в ней были знания как именно. И даже внутренний счетчик, готовый запуститься.

Она переводит взгляд на старейшину. Правильно, он сейчас будет торговаться, предлагать, выкручиваться, обманывать. Она знает, что он врет. И будет продолжать врать. На мгновение силуэт Ларса — в ее глазах — окрасился в красный цвет. Статус — враждебный. Вспыхнул счетчик на краю сознания — красная же единица. Инстинкт подсказывал ей что делать — короткий шаг и удар в горло сжатыми пальцами руки. Или — основанием ладони в переносицу. Понять ногу и опустить ее на затылок. Проломить грудную клетку. В зависимости от необходимой степени болезненности и времени агонии. Сколько ей надо, чтобы Ларс прожил, корчась от боли? Мгновенно? Тогда — переносица, висок, затылок. Медленно? Грудная клетка, почки, солнечное сплетение. Оставить калекой? Локти, колени, позвоночник…

— Я… я не буду тебя убивать, Старейшина — склоняет голову Тайра, побеждая что-то глубоко внутри ее: — ты не сделал ничего неправильного. Ты заботился о поселении и даже сейчас — продолжаешь о нем заботиться. Я принимаю твое соглашение, я и чужак — уйдем из поселения. Вот только ты останешься в живых. Кто иначе позаботиться о трещотке Айне и ее любимых поросятах? Да и молодежь в последнее время стала сильно грибной настойкой злоупотреблять. Ты нужен им.

— Вот как? — Ларс внимательно смотрит на нее и вздыхает: — Видать неправ я был насчет тебя. То-то старый Гром порадовался бы… кабы жив был.

— Жалко, что он умер. — соглашается с ним Тайра: — Он был хорошим человеком.

— И как тебя такую наивную еще Твари не сожрали, — говорит чужак: — проснись! Они тут тебя эксплуатируют как корову какую-то — и доят, и в лес за Тварями гоняют, а эти два старых извращенца еще и трахают! Ты… ты как…

— Прекрати оскорблять Тайру! — повышает голос старейшина: — Ты и жив-то только ее милостью! Она… да, мы очень зависим от ее помощи. Но она всегда была равной… нет, даже скорее выше всех прочих. Охотница на Тварей — такой титул просто так не дают. И если кто и заслуживает наказания, кто и обращался с ней, как с… так это я и Гром. Но Гром мертв, а я — я предлагаю свою жизнь как виру за все. За оскорбления. За то, что этот чертов мальчишка Гром так и не смог преодолеть свою страсть к тебе и совершал обряды Плодородия с тобой без твоего ведома. Даже за древнего Тота, ведь это с него все и началось. Развяжи меня. — говорит он и Тайра без колебаний освобождает его от веревок, несмотря на слабые протесты чужака. Тайра знает, что веревки на запястьях Ларса — всего лишь условность. Он ничего не сможет ей сделать даже будь у него в руках оружие. Любое оружие. На таком расстоянии она полностью контролирует обстановку. Ларс кряхтит и потирает затекшие от веревок руки, разгоняя в них кровь.

— Тогда так, — говорит он: — уходите незаметно, а в селении я скажу, что чужак убил Грома и убежал. А ты, Тайра — за ним в погоню ушла. А потом… дней через пять — организуем поисковый отряд за вами… да так и вернемся ни с чем. Пропали в Лесу.

— Приемлемо. — кивает Тайра. Она не хотела расстраивать трещотку Айну, а если бы Айна узнала про старину Грома и все это — она неминуемо расстроилась бы.

— Хорошо. — старейшина кряхтя встал на ноги, подошел к лежащему на полу Грому и наклонился над ним. Вздохнул и положил руку ему на грудь.

— Спокойного посмертия тебе, старина. — сказал он и его голос предательски дрогнул: — Ты бы гордился Тайрой сейчас. Она… — он замолчал и некоторое время оставался так — на одном колене, положив руку на грудь мертвому Грому. Потом он встал и молча прошел к своему сиденью, которое между смешливой молодежью обзывали «троном». Приподнял сиденье. Надо же, подумала Тайра, у него там тайник, кто мы мог подумать.

— Вот. — сказал он и протянул ей продолговатый сверток: — Это было с тобой, когда древний Тот нашел тебя. Гром считал, что это надо тебе отдать, но я полагал что это слишком опасно. Видимо я ошибался… да чего уж там. Бери. — Тайра осторожно разворачивает сверток и обнаруживает там клинок. Непохожий ни на какой из клинков. Короткий, как нож, но с иссиня-голубым лезвием. Удобная рукоять. Никаких украшений, все очень просто, но в то же время — красиво и функционально. Она берет его в руку и клинок словно бы срастается с ее рукой в единое целое. Проверяя, она делает несколько взмахов и выпадов и воздух свистит, рассекаемый лезвием. Отличный клинок.

— Спасибо, старейшина Ларс, — коротко кланяется она: — это великолепное оружие.

— Это твое оружие. — пожимает он плечами: — Мне жаль, что я и Гром крали твою память, жаль что ты не помнишь наши праздники вместе, что ты не помнишь многих твоих друзей, которые ушли за Грань, что ты не помнишь свою свадьбу…

— Свадьбу⁈

— Да… было весело. И ты была прекрасной невестой и замечательной женой… пока не убила Тота ударом в горло. В поселении мы сказали, что у него случился приступ… такое обычно не скроешь, но ты сделала это так аккуратно, что и следов не осталось. Тебя трудно любить, Тайра Охотница за Тварями.

— Я начинаю жалеть, что пощадила тебя. — говорит Тайра: — И что это не я Грома убила.

— И это хорошо, — грустно улыбается Ларс: — это значит что человека в тебе все же больше чем Твари. Ступайте и поторопитесь. Я объявлю тревогу через полчаса после вашего ухода… погони не будет, но все же. Дайте мне попрощаться со стариной Громом.

— Хорошо. — Тайра склоняет голову. Потом поворачивается к чужаку и его силуэт на долю секунды вспыхивает зеленым цветом. Союзник.

— Так куда, говоришь, ты собирался путешествовать?

Глава 8

Он произносит Слово и его руки озаряет свет. Волшебный дар струится по пальцам и рассеивает тьму, позволяя видеть все окружающее, освещая своды пещеры ярче чем пламя факела или костра. В эти секунды Сокранос чувствует себя всемогущим Богом-Императором, ведущим свои легионы на нечисть Восточной Тирании. Словно бы и не было двух дней нескончаемой ходьбы, а потом — еще одного дня тряски на плече у Тайры, когда та наконец потеряла терпение, подхватила и понесла, легко преодолевая препятствия. Сейчас они в трех днях ходьбы от поселения и в четырех — от инквизиторов Объединенной Церкви. В безопасности.

— Вот, — говорит он, поднимая руки перед собой так, чтобы Тайра видела: — это и есть магический дар. Волшебство.

— Замечательно, — говорит Тайра, но в ее голосе нет подобающего восхищения: — может теперь ты погасишь эту штуковину? А то на свет все Твари в округе сбегутся.

— Что? А… хорошо. — он тут же гасит пламя и ссутуливается над небольшим костром. На секунду он и правда забыл о том, что вокруг небезопасно. Они на самом краю Леса, на краю Ойкумены, обитаемой части Империи. Дальше… дальше была та самая Терра Инкогнита, которая на картах брата Бенедикта обозначалась белыми пятнами с нарисованными химерами. Бездушные тхоги, переродившиеся из бродячих собак, чьи хозяева продали свои души Врагу Человечества и Бога и не сумевшие отринуть свою преданность, обреченные скитаться по пустошам, высасывая костный мозг из трубчатых костей несчастных путников. Жаждущие боли и страданий кицуне, способные оборачиваться юными девицами, подманивая проходящие мимо караваны торговцев и странствующих рыцарей, а потом обращающие их в своих рабов и еду. Конечно же птица Рукх, с ее кожистыми крыльями и способностью вырывать у людей сердце прямо через грудную клетку на расстоянии пяти лиг, как только она его увидит. А она видит дальше в синем и глубже в красном чем любой самый меткий лучник во всей Ойкумене. Легионы пустынных рейдеров на своих крылатых змеях, варвары и дикари, которые рыщут по пескам пустошей в поисках любого, кто осмелится пересечь Нибину, страшную пустыню запада. И Твари, которые на западе от Ойкумены — совершенно другие. Страшнее. Злее. Быстрее. И конечно же — больше.

Западнее Ойкумены на картах брата Бенедикта были нарисованы химеры. И короткая надпись на мертвом языке гласила «Здесь обитают чудовища».

Но Сокранос читал не только брата Бенедикта и его «Опыты» или «Дары Человеческие». Были в библиотеке еще книги.

— Скажи Тайра, — говорит он и его слова повисают в воздухе: — почему ты мне помогаешь? Ты могла бы пойти куда угодно… по своим делам. — он не добавляет «и у тебя бы получилось, а меня бы съела первая же попавшаяся Тварь». Потому, что за эти три дня ему стало совершенно понятно, что он бы не выжил в Лесу без Тайры. Только за первый день он умудрился едва не вляпаться в Склизкую Мамашу, которая раскинулась на полянке, став совершенно прозрачной, растеклась, став незаметной и только внимательным взглядом можно было увидеть, что все на этой поляне как будто стало красивей. Цвета — насыщенней, трава — сочней, даже костяки, которые лежали по краям — как будто были нарисованы на холсте и вымыты. Покрыты лаком и выставлены в витрину. Тогда Тайра придержала его за локоть и покачала головой. А потом случайный кролик пробежал прямо перед ними и вляпался в слизь с размаху. Тогда-то он и увидел, что происходит с существами, которые попадают в склизкую ловушку. И потерял аппетит на половину дня. Да и вечером есть вяленое мясо отказался, поел ягод.

Или тот случай, когда на них напала мелкая Тварь из породы сколопендр, ростом и размером с собаку, только с десятками маленьких ножек, гибким, сегментированным телом и ядовитым жалом. Или, когда он чуть не поел ягод с волчьих кустов. Или когда его укусила здоровенная пиявка и он, конечно не заметил, что из ранки на шее потекла кровь. Кровь не сворачивалась, в слюне у пиявки был какой-то секрет, предотвращающий свертывание, самой пиявке много и не надо было, она насосалась и отвалилась бы, а вот кровь… Тайра говорит что бывали такие случаи, когда путники попросту истекали кровью. Перечислять можно до бесконечности. Сокранос понял, что отряд, который послали за ним, был послан не сколько для того, чтобы вернуть его, сколько за книгой. Потому что такой как он, городской житель, без такой как Тайра не прожил бы в Лесу и дня.

— Наверное потому, что у меня нет своих дел. — просто говорит Тайра и подбрасывает веточку в костер: — Тебе точно необходимо пламя? Я могу согреть тебя и без костра.

— Точно! — твердо заявляет Сокранос. Он-то помнит, как в самый первый день Тайра предложила не зажигать костра, чтобы Тварей не привлекать, а «согреть» его своим телом. Дескать температура у ее тела выше, чем у окружающей среды и… при одной мысли об этом Сокраноса бросило в жар. И не то, чтобы ему не хотелось возлечь с Тайрой, любой мужчина, который видел ее — жаждал бы оказаться в ее объятиях… ровно до того момента как не увидел бы с какой легкостью она может сломать шею медвебыку. Но он не боялся ее сильных рук… по крайней мере не сильно боялся. Она же сама предложила верно? Просто… у Сокраноса было такое ощущение что он имеет дело с ребенком. Вроде сильная, быстрая, умелая… знает много… но в то же время — наивная. Она действительно не понимает, что ходить вот так, с босой грудью и ногами, видными… да все у нее видно! Набедренная повязка едва-едва чресла прикрывает, и та… болтается. Нельзя так. И когда она не дрогнув бровью так «давай я тебя телом согрею» и он сразу представил как она прижимается к нему всем своим… нельзя так!

Да, он хотел, он и сейчас хочет, до боли внутри — хочет. Но… так будет нечестно. Она не понимает, что творит, и воспользоваться ее наивностью было бы жестоко. И отвратительно. Так ее деревенские использовали — делали с ней что хотели. Он — не такой. Он хотел бы, чтобы Тайра возлегла с ним… но только тогда, когда она сама понимала бы что делает.

Обозвал он ее тогда дурой и лекцию прочитал. О стыде и о том, что одежда — человека от животных отличает, что даже если не холодно, то срам прикрывать нужно, а у нее — сиськи. В смысле — торчат во все стороны.

Тайра сказала, что слышала такие вот лекции от Старейшины Ларса и что уже тогда не понимала концепцию «срама». Что есть срам? Когда гениталии на виду, когда обряд Плодородия проводишь, не скрывшись дома, а посреди селения? С другой стороны — вот омовение происходит, все раздеваются. Или там на праздник Фестиваля — прямо посреди селения парочки обряд Плодородия исполняют и никто им ничего потом не говорит.

Дура ты, горячился Сокранос, совершенно забыв о том, что эта вот девушка ему может просто руку на голову положить и пальцы сжать — и лопнет у него череп и ее мозгами забрызгает. В такие моменты он начинал внезапно чувствовать себя старше и умнее Тайры, как будто она — мелкая школярка на обучении, а он — старший ревизор над ней.

Дура, говорил он, только с одобрения Объединенной Церкви и освящения брака союзом двух сердец — одобряется… то, что ты обрядом Плодородия называешь, дикарка. А все, что помимо — блуд и непристойности и непотребство. Ибо еще брат Бенедикт, хвала его энциклопедическим познаниям и стремлению к просвещению, говорил, что «потакание своим низменным инстинктам ведет к Врагу Человечества, а отказ от них — к Богу». Тако же и Кодекс гласит, «не возжелай отроковицы юной, ни девицы зрелой, ни женщины в годах, ни вдовицы, ни племянницы своей». В ответ на что Тайра пожимала плечами и отвечала, что она и не собиралась с ним обряд Плодородия тут проводить, что не время сейчас, а он и так ноги еле волочит, а после обряда так и вовсе сил лишится. Она предложила просто согреть его и…

И на этом аргументы у Сокраноса кончились. Он предложил просто поверить ему на слово, что это дурная идея и разжечь костер. Потому что он совершенно точно знал, что если она прижмется к нему, дабы телом своим согреть — он не заснет. И посреди ночи у него в голове что-нибудь лопнет обязательно… или он сам к ней в… туда потянется, а она ему потом голову оторвет. Потому что «просто согреться», а он лапы тянет.

На его удивление, Тайра легко согласилась с ним. И даже в божий вид себя привела, по его просьбе — напялила на свою грудь какие-то тряпочки. Конечно, в приличное место ее все равно не сводить, уж слишком много на ней открытого тела, но по крайней мере она перестала совсем непристойной девицей казаться. Слава Богу-Императору.

— Костер нужен! — повторяет Сокранос: — А греть чужих людей своим телом — неприлично и непристойно для такой девушки как ты.

— Так ты мне не чужой, — отвечает Тайра: — мы с тобой знакомы вот уже четвертый день. И я тебе жизнь спасла. А ты — мне. Это то, что сближает, верно? Ты сам рассказывал историю о Ромуле и Женевьеве, что у них любовь с первого взгляда. А любовь — это как козырная карта против непристойности же? Если любовь, то непристойности нет.

— Вот ей-богу жалею, что играть в карты тебя научил. — ворчит Сокранос, глядя в огонь: — Какая любовь? Ты… вон какая. В тебя любой рыцарь влюбится, тебе на балах у светской знати бывать… только одеть как следует и научить мизинец в сторону оттопыривать. Уж с танцами ты справишься, видел, как ты движешься. Ты — дар Богов, Тайра. А я — просто книжный червь, который пытается прогрызть самое суть вещей… — цитирует он брата Бенедикта, искренне надеясь, что Тайра сейчас бросится утешать его и говорить, что не такая она уж и красивая, а он — не такой уж и книжный червь и что все у них еще возможно…

— Вот какая у тебя цель. — говорит Тайра и он чувствует укол сожаления, что она так и не обратила внимание на его слова. Какой возвышенный оборот про книжного червя…

— Да. Именно поэтому я иду к Мудрецу Запада. — нараспев говорит он, благодаря свою исключительную память и вспоминая слова из Путеводителя Идрис: — К западу от Ойкумены возвышаются Яшмовые столбы, оплавленные яростью кинетических болидов, все еще зараженные лучевой болезнью, от которой выпадают волосы и ногти, а звери кричат криком. Они светятся во тьме, указывая дорогу, а прямо за ними раскинулся город Мо. На восток побережье покрыто зеленью, среди которой ютятся рыбацкие деревушки. На юге, за иссиня-черными башнями Итцуоки, простирается пустошь живоглотящих грибов, где строения все алого цвета и лишены окон; в водах тех мест в спокойные дни можно увидеть аллею из удивительных Тварей, ведущую к огромному куполу ушедшего в глубь озера храма… но наш путь ведет не на юг, не на восток и не на Север с его йотунами и троллями, наш путь лежит на Запад. Через Яшмовые столбы, через пустоши Нибину, через землю Дракона Запада Максимуса Третьего, через город Килос с его мэром из сплава серебра и титана, мимо аллей с посаженными на кол язычниками из племени Айн, которые воруют младенцев из колыбелей чтобы принести в жертву Молоху и его подручным, они красят ноги в алый цвет и вырезают шрамы на веках, чтобы показать как они ненавидят Свет. И дальше — по дороге из Желтого Камня, дальше, туда, где обитают чудовища, где за краем горизонта живет Мудрец Запада, который может ответить на любой вопрос…

— И какой же вопрос хочешь задать ему ты? — спрашивает у него Тайра. Сокранос ухмыляется. Это уже становится традицией. Она всегда спрашивает у него это. Он протягивает руку вперед и произносит Слово Света. Рука его снова загорается огнем, освещая все вокруг и он вдруг видит, насколько она красива. Свет падает на ее лицо и она кажется ему статуэткой, вырезанной из слоновой кости — ее кожа белоснежна, на ней нет ни малейшего изъяна, она — совершенна.

— Я хочу задать вопрос — почему у меня не получается. Почему все, что я могу сделать — это заклинание Светильника? Почему у меня есть Дар, но он такой… такой несовершенный! — говорит Сокранос и гасит свет до того, как Тайра сделает ему замечание.

— Я помню, — говорит он в ответ на молчаливый укор: — помню я! Свет приманит Тварей, а ты их потом всех убьешь и нам придется немного задержаться. Потому что ты всех убиваешь! Даже Тварей! Все что ты умеешь — это не понимать, что такое срам и убивать всех подряд!

— Неправда. — отрицает Тайра: — Еще я умею не убивать. Вот тебя я не убила. Старейшину Ларса я не убила. Много кого не убила.

— Поисковую группу из Церкви убила. Восемь человек… — буркает Сокранос, пряча глаза. Он несправедлив и знает это. Эта группа шла за ним и если бы не Тайра — висеть бы ему сейчас в темном подвале инквизиции и жалеть о том, что еще жив. Долго так жалеть.

— Они на меня напали, — пожимает плечами Тайра: — быстрая экстраполяция их намерений не оставляла мне пространства для выбора иного решения.

— Ты могла бы их не убивать! Ноги там сломать… — не сдается Сокранос. Он знает что просит слишком многого, знает что не в своем праве, но что-то внутри толкает его вперед, проверять свои границы. Или — границы Тайры?

— Не знаю. — отвечает Тайра: — наверное могла бы. Только… не подумала тогда. Понимаешь, это как будто быстрее меня. Есть угроза и есть наиболее эффективная стратегия устранения угрозы. Перманентно.

— Как это? — спрашивает Сокранос: — разве ты не сама принимаешь решения?

— Сама. Конечно сама. Но… это как если тебе по коленке удалили и она — дергается. Рефлекс. — объясняет Тайра: — Решения принимаешь ты, но коленка дергается сама по себе.

— Так то коленка. А у тебя… раз и все… — подумав говорит он: — это не коленкой дернуть. Ты же как валькирия, богиня битвы и победы становишься.

— Вот поэтому я и иду с тобой. — кладет голову на руки Тайра, глядя на огонь: — Потому что тоже хочу задать парочку вопросов Мудрецу Запада.

— Так не работает, — качает головой Сокранос: — ты не можешь задать ему «парочку вопросов». Один вопрос. И все. Не больше. И… говорят, что он может дать ответ не словами. А… ну скажем если девушка придет к нему спросить — почему я такая некрасивая — он даст ей красоту. Слабому — силу, глупому — разум. Видимо тебе даст чувство стыда, все остальное у тебя есть.

— Это… была шутка? — спрашивает у него Тайра, повернув голову: — Насчет чувства стыда?

— Шутка, — признается он: — мне показалось, что будет кстати. А то ты уж больно серьезная.

— Ха. Ха. — выдает Тайра: — Не смешно, но отличный тайминг. Когда по твоей карте мы к Яшмовым Столбам выйдем?

— Думаю еще день-другой и мы их увидим. Они светятся по ночам и нам надо будет обойти их с юга так, чтобы не попасть на зараженную землю. А если честно — какие вопросы ты хотела бы задать Мудрецу Запада?

— Если честно — пока не знаю. Их слишком много, — отвечает Тайра: — а если ты не будешь спать, то не отдохнешь и потом опять тебя нести придется, опять у тебя желудок от тряски заболит и ты опять мне все плечо испачкаешь. Спи давай. Не мерзнешь?

— Не мерзну. — Сокранос ложится головой на свою сумку с Книгой и вздыхает. Желудок сводит от голода, но они вот уже сутки не встречали никаких съедобных ягод, вяленное мясо кончилось, а есть свежее мясо после встречи со Склизкой Мамашей он не может. Выворачивает его. Может завтра. Он закрывает глаза.

— Слышишь? — говорит ему Тайра и он с трудом открывает глаза. Вот только что закрыл и она уже его тормошит, что с ней не так?

— Тихо! — говорит она и он моргает, пытаясь прийти в себя. Свод пещеры озаряет свет снаружи, и он понимает, что уже утро. Сколько он проспал?

— Ты слышишь? — спрашивает его Тайра и он наконец слышит. Пронзительный крик-шипение-взвизг.

— Матерь божья — шепчет он: — ездовые драконы пустошей!

Глава 9

— Эти трещотки у меня вот уже лет десять как, — довольно говорит барон, отрезая себе изрядный шмат жаренного мяса: — если не вслушиваться, то один в один как эти хреновины, на которых эти черномазые бездельники летают.

— Ездовые драконы. — кивает Сокранос. Он наконец находится в своей тарелке — за столом, с кубком доброго вина, в хорошей компании. Светильники разгоняют полутьму главной залы, освещая серебряную посуду, дорогие кубки из хрусталя, огромные блюда с жареным мясом, здесь и обычная говядина, зажаренные целиком перепелки, фрукты и кувшины с вином. Краем глаза он замечает, что его спутница почти ничего не ест и только внимательно слушает барона. Главное чтобы она никого тут не убила, думает он, я же специально ее попросил никого не убивать.

— Это вам повезло, что патруль на вас наткнулся, — доверительно сообщает барон, наклоняясь к Сокраносу: — а то мерзавцы рейдеры распотрошили бы вас и не поглядели что виконт. Им, варварам все одно, они дворянства не понимают. У них ведь как все устроено — кто сильнее, да быстрее, тот и вождь. Клянусь Единством, сам видел, как они в жертву молоденьких девчонок приносили, привязывали их к Зубьям Дракона и оставляли так. А в Пустошах если так денек простоял, то от человека только оболочка сухая остается, выжигает солнце все к чертям собачьим.

— Как есть повезло, — буркает здоровяк со шрамом на все лицо, наливая себе вина из кувшина: — а скажите-ка мне, милсдарь, как вы тут оказались без сопровождения и с одной только наложницей?

— Ой, да прекрати, сержант. — хлопает того по плечу барон: — Нельзя же быть таким подозрительным к гостям! У нас тут любой цивилизованный человек — наш гость! Неужто не видишь — дворянин! Как говорит, как держится… э, да что с тобой говорить. — барон снова наклоняется вперед и громко шепчет: — мужланы. Мы-то с вами сразу дворянина от простолюдина отличить можем.

— Да… ничего такого. — оправдывается Сокранос: — Просто на эскорт напали Твари, неподалеку от поселения, отсекли нас от дороги, вот мы и побежали, сломя голову. Куда глаза глядят, третий день уже блуждаем по Лесу, вот к вам вышли.

— А здесь куда ни иди — все одно к моему замку рано или поздно выйдешь, — кивает барон: — если конечно летать не умеешь. Единственное ущелье, что выход к Пустошам имеет — тут в аккурат Гнездо Ворона и стоит. Последний оплот цивилизации и Длань Империи в этих богом забытых местах. Вот уже как… почитай четверть века на страже Ворот Империи. Гарнизон отважного вояки сержанта Грава и я — Вороний Барон. Чего тут только не перевидали за это время… и атаки рейдеров и караваны работорговцев, и контрабандисты из Западного Мо, все тут были. А помнишь, Грав, как в двадцать втором на нас из пустошей саранча поднялась? Механические твари, размером с ладонь, мерзкие такие и кусаются больно. Все, подумал тогда, вот и смерть пришла, но обошлось. Только на поскотине Ганьку, девку дворовую с ребетенком сожрали, не успела бедолага в убежище спрятаться. Эх… да что говорить, вот так всю жизнь на границе… ничего путем и не увидел. А вы, виконт, никак столичный франт будете?

— Я-то? Нет, я из аббатства неподалеку от Липаса. — Сокранос врет, но старается все же придерживаться истины. Конечно, он может сказать, что да, мол из самой Столицы и самого Бога-Императора лично знает и за руку здоровается и вообще — секретный агент инквизиции и дайте-ка мне лошадей получше и эскорт для дальнейшего путешествия, но это дурная идея. Разоблачат, как пить разоблачат. Что, он знает как одеваются в Столице, как говорят? Нет. Про аббатство свое знает и слава богу. Все остальное из книг только, а книги все старые… мода в Столице говорят каждые пять лет меняется, как тут не попасть впросак?

— Для виконта из аббатства у вас на редкость ладная наложница. — делает комплимент барон: — Такая красотка! Видывал я девушек из высшего света, видывал, да только ваша сто очков вперед всем даст! Скажи, старина Грав?

— Меня больше волнует почему она так одевается? — бурчит сержант, снова доливая вина в свой кубок: — Все наружу. Кому такое вот нравится? Срам один.

— А… мне нравится, — находится Сокранос: — да и при нападении Тварей мы с ней… изволили забавляться по-всякому. Ну, вы понимаете… а тут шум, крики, хаос. Ну, мы в чем были, так и побежали.

— О как! Ну дело молодое, понятно, что с такой вот красоткой как не будешь забавляться… по-всякому. Но вы уж меня простите, я-то думал, что это она так всегда одевается и даже… Эй! Девку сюда! — на крик барона прибегает девушка в простых холщовых одеждах и склоняет взгляд долу.

— А… ты. — ворчит барон, увидев ее: — Скажи там кому-нибудь, пусть одежку гостье подберут. Да не тряпье какое, а нормальное платье. Видишь, сидит тут молодая наложница виконта в исподнем, так и до греха недалеко. И кликни виночерпия, что за кислятина опять. Пускай доброго эля поднимет, а вина из крайней бочки нальет два кувшина. Поняла? — девушка кивает и торопливо удаляется, подобрав юбку. Из-под юбки мелькают белые лодыжки и Сокранос невольно провожает ее взглядом.

— А ты шалун, виконт. — грозит ему пальцем барон: — У самого такая краля, а он на местных девок заглядывается! Ну дык, мы тут не жадные, можем и поделится… ежели что.

— Что вы… — поднимает руки Сокранос: — я так… удивительный крой у платья.

— У… из этих, которые своих наложниц обожают в платья разные одевать? Понимаю. — кивает барон и видя, как он изменился в лице — добавляет: — Да шучу, шучу, виконт, право слово. Люди мы тут на границе дикие и шуточки такие же. Не переживай. О! А хочешь я вам покажу темницу, где самого Эдарона Грозного держали три дня как Бог-Император его лично в алмаз заточил? Ей-богу, удивительное зрелище. Или там место прорыва Тварей из Ада в наш мир? Тогда Бог-Император лично запечатал этот портал своим повелением и наложил четырехстороннюю печать на пространство и время… не видели, что бывает? Там такой… зеленый куб получается и на каждой грани — печать Императора и слова заклинания. Здесь недалеко, в пустоши полдня пути. Понятно, что давно это было, я тогда еще не родился, но мой дед про это рассказывал…

— Некромант в двадцать пятом. — бурчит сержант над своей выпивкой, глядя в пространство.

— Ах, да. Некромант — это при мне было. Натворил тут делов, сперва этих черномазых со свих насиженных мест спугнул, поднял им мертвяков, они же не хоронят никого, просто в пустыне бросают на помостах, чтобы грифы сожрали, ну или к Зубьям Дракона привязывают. Так что костяков ходячих у него было много, почитай целая армия. — барон выпивает кубок и ударяет кулаком по столу: — Да только кишка тонка у мертвяков Вороний Замок взять!

— Взяли они Замок-то, — возражает ему сержант: — весь взяли. Кабы не инквизитор то звезда всем тут пришла бы. Мы в убежище засели и дверь подперли, да только мертвяки в топоры нас и взяли. Но тут Светлое Слово сказал инквизитор и все. Попадали они где были, а некромант один остался. Ну… мы его, ясно дело, взяли. Просил нас инквизитор живым его взять, да кого там. У Ульрика эти твари сестру загрызли и обратили, вот он ей первый в бок копье воткнул, а там понеслась… — он машет рукой: — разорвали ее на части как стая псов.

— Ей? — хмурится Сокранос: — Своей сестре?

— Да не сестре. Сестра у него тоже ходячим мертвяком стала. Некроманту. Некромант-то у нас девкой оказался. Молодой да красивой, не такой как твоя наложница, но все же. Инквизитор переживал, мол сведения могли бы вызнать откуда и как ее Враг Человечества совратил, да только кто ж такое вынесет? Вот и… — сержант метко плюет в угол, где стоит медная плевательница и та отзывается гулким звуком.

— Некромант? — подает голос Тайра, и барон поворачивается к ней.

— Ого! — говорит он весело: — Никак твоя барышня проснулась! А то все сидит молчком и глаза на нас пучит. Я уж, грешным делом, думал, что немая, некоторые такое любят, когда девка молчаливая… но я не из таких. Так и что тебя интересует милая? Сейчас тебе одежду принесут, согреешься хоть.

— Я не мерзну. — отвечает Тайра и Сокранос стискивает зубы. Вот на кого угодно Тайра походить может, но уж не на наложницу. Уж больно свободно она себя ведет, нет у нее почтения перед дворянами или старшими. Скорее на принцессу она похожа, а не на наложницу, если только принцессу из диких краев, где вот в таких тряпочках ходить прилично, слава богу хоть уговорил он ее грудь прикрыть, а то скандала не миновать.

— Что такое некромант? — задает вопрос Тайра. В зал торопливо вбегает дворовая девка с одеждой и с поклоном передает ее Тайре, становится рядом — ждет, хочет ее сопроводить в комнату, дабы переодеть, но Тайра смотрит на барона, ожидая ответа.

— Некромант? О, на этот счет есть разногласия в научной среде. — откидывается на спинку своего деревянного резного стула барон: — Некоторые считают, что некромант сиречь маг, только маг темный и в волшбе своей использующий эманации чистого зла и горя. Другие же полагают, что это вовсе не магия, потому что магия дарована нам Богом-Императором, а все остальное — от Врага Человечества. То есть, с их точки зрения, некроманты — это жалкие создания, заключившие сделку с Врагом Человечества и исполняющие его волю. Ты ступай, дорогая, переоденься, а я тебе потом все и расскажу подробнее…

— Не беспокойтесь. — пожимает плечами Тайра: — Можете говорить, мне много времени не требуется. — она легко скидывает с себя тряпочки, прикрывающие ее фигуру и принимается переодеваться, ни капельки не смущаясь.

— Ээ… — выдавливает из себя барон, не сводя взгляда с Тайры, которая натягивает на себя платье: — эээ…. Так о чем это я?

— Без понятия, милорд. — отвечает сержант, который промахнулся кубком мимо рта и пролил вино на рубаху. Темное пятно расплывается по ткани, но он не обращает внимания, он хлопает глазами, глядя как Тайра заканчивает натягивать платье и встряхивает волосами, убирая их назад.

— Вот и все. — говорит Тайра и садится за стол: — Так что там насчет некроманта, барон?

— А ты шалунья, — наконец приходит в себя барон и трясет головой: — нельзя такое со стариком проделывать. А ну как у меня сердце отказало бы от такого вот зрелища? Наследника-то у меня до сих пор нет, одних девок моя Люсиль рожала, царство ей небесное.

— Клянусь Святым Бенедиктом, вот это сиськи. — говорит сержант: — Вы словно картинка, миледи. Вас надо на флаге рисовать и любой мужчина за этим флагом на край света пойдет.

— Завидовать нехорошо, но мы все тут завидуем вам, виконт. Вы не думали о том, чтобы уступить контракт? Заплачу очень хорошо. Я человек не бедный, могу себе позволить. Что скажете? — прищуривается барон, не отводя взгляд от Тайры.

— Что? Нет, к сожалению, я… привязан к своей наложнице по сентиментальным соображениям, — быстро отвечает Сокранос: — она мне очень близка.

— Так ты тогда скажи ей, чтобы так не делала, а то у нас в пограничье народ лихой, а баб на всех не хватает. — бурчит сержант, вытирая вино с рубахи и добившись только того, что пятно становится больше: — Не посмотрят, что ты виконт, дадут по башке и все тут. А бабу твою продадут, в Западном Мо за нее целое состояние выручить можно.

— Ладно. Хочешь знать про некроманта, девица? — хмурится барон: — Некроманты вообще твари страшные и ежели упустить кого, да дать ему возможность армию на погостах деревенских набрать, то и справиться с ним невозможно без Светлого Слова, да инквизиции. Кабы не это, то давно они всю Империю захватили бы, да правили как у себя дома.

— Милорд… — начинает было сержант, но барон перебивает его, хлопнув ладонью по столу.

— Так и есть! Нежить ни стрелой, ни копьем не взять. Ей только голову рубить или череп дробить шестопером. Заклинания… опять-таки горит она плохо и… где у нас Магнус? Магнус⁈ Опять этот бездельник… эй, кликните Магнуса в залу! Чего это он сидит у себя, когда гости в замке? Вот пусть и скажет, как горит нежить! В прошлый раз он сколько огненных шаров в мертвяков запустил?

— Но ловчие ямы неплохо себя показали. — ворчит сержант: — Те, что с кольями.

— Колья твои опять… войну кольями не выиграешь! — ревет барон.

— Грамотно расположенные ловушки могут лишить врага преимущества! — вскакивает на ноги сержант и некоторое время они вдвоем смотрят друг на друга налитыми кровью глазами.

— Ладно. — говорит барон и тяжело опускается на стул: — Ладно. Ловушки, колья… ладно. А то, что каждый твой павший товарищ в бою — войско некроманта пополняет? А?

— Пся крев. — глухо ругается сержант, в свою очередь опускаясь на стул: — Это нечестно и подло. Не по-человечески это.

— Будешь мне говорить, — вздыхает барон: — честные битвы и их искусство ушло в прошлое. Вот как только магия в этот мир пришла, слава Богу-Императору, так и все. Теперь войны совсем по-другому ведутся.

— Оживлять павших, — говорит Тайра: — а где такому учат?

— Что? — барон хватается за свое необъятное брюхо и глухо хохочет: — Что ты спросила, дорогая? Никак выучиться на некроманта хочешь?

— У меня умерло несколько моих близких людей, — объясняет Тайра, к ужасу Сокраноса: — я бы хотела их оживить. Восстановить. Хорошо, что это возможно.

— Кажись я теперь понял, — барон кидает на Сокраноса жалостливый взгляд: — что же… ты не расстраивайся, виконт. Природа — она такая: ежели кому красоты да телес отсыпет, того чего-то иного лишит. Вот разума, например. А я-то гадал, чего она почти голая ходит, да не смущается… и перед старшими шапку не ломает, а оно вона как. И давно она разумом скорбна? — обращается он к Сокраносу.

— Да… с детства самого. — хватается за соломинку он. Действительно, поведение Тайры и ее прямые вопросы — это как будто у ребенка, отстает девица в развитии, думает барон, отсюда и жалость во взгляде.

— Ох… жалость какая. — барон снова смотрит на Тайру: — Как бы тебе объяснить дитя… ежели кто помер, значит срок его вышел на этой земле. А возвращать назад его ни к чему хорошему не приведет. Только грех на душу возьмешь. Да и не вернется он такой. каким был… Так, нежить без мозгов и все. Только простые команды выполнять может, топором там махать или глотку перегрызть… говорят высшие некроманты могут душу вызывать, но то для нее мучительно чрезвычайно, да все равно греховно и саму душу марает, и вызывающего. Так что ежели кто ушел у тебя — так ты помяни как следует да живи дальше. Девка ты молодая, хозяин у тебя добрый, по глазам вижу, не обижает тебя… все у тебя впереди.

— Помянуть как следует? Это как? — снова задает вопрос Тайра. Барон хмыкает.

— Ты что же, не помянула близкого своего? Нет? Ну… иди сюда, я тебе вина налью. На, вот. Подними кубок повыше, да вспомни все, что было и хорошего, и плохого. Нет, вот этот возьми, он хрустальный. Так. А потом — выпей, да с размаху разбей кубок об пол… не стесняйся, барон разрешает. Тебе и легче станет разом. По хорошему тризну надо бы сделать, но то ж время надо, а сейчас… сейчас выпей с нами, помяни своих… кого ты там хочешь помянуть?

— Старину Грома, — говорит Тайра и берет из рук барона хрустальный кубок с темной жидкостью: — он был отличным кузнецом, хорошим учителем и… лжецом.

— Бывает, — кивнул головой барон: — у меня первая жена такая была. Не кузнец, но лгунья первостатейная. От чумы сгинула. А Старина Гром от чего умер?

— А вот он его и убил, — кивает Тайра на Сокраноса и тот чувствует что подавился воздухом: — ножом в печенку.

— Какие интересные свадебные обряды у вас, городских. — бормочет сержант: — Барон, а может мы его — в темницу бросим, а? До выяснения…

Глава 10

Барон повертел в руках ключ от подземелья. Ключ как ключ, тяжелый медный, пахнущий кислым металлом, потертое с краев кольцо, темная патина там, где не касается рука и вычурная бородка.

— А я ведь сразу понял, что он не дворянин. — сказал он в пространство впереди, поднимаясь по винтовой лестнице: — Вот ты, вроде человек служивый, и все одно на обман повелся. Мол, значится, руки у него без мозолей, белые как снег в Столице на Рождество, а раз руками работать не умеет, то дворянин.

— Рыло у него больно сытое. — бурчит сержант где-то за спиной: — А когда и работать руками не умеет и жрет от пуза, значит кто-то из вашей дворянской знати. Кто-то, кому жратву надо тяжким трудом заслужить, али рогами обрасти на службе Императора — того сразу видно. А этот не похож ни на того, ни на другого…

Барон оборачивается и видит, как старый сержант потирает шею там, где у старых вояк вырастают «рога Императора» — мозоли от ремней легионерского шлема. Обрасти рогами на службе Императора на языке ветеранов означает — заработать себе такие вот мозоли. Первое время у новичков кожа на шее натирается до крови, бывает, что от кровавых мозолей да чирьев головы не повернуть, но шлем изволь одеть, да ремни застегнуть. Какой ты легионер без шлема? Так, шушера гражданская, цивилиан без роду да племени, бонвиван столичный, какие имеют свойство на площадях да в кабаках горланить и драться.

— Да ладно тебе, — хлопает его по плечу барон: — ладно тебе, дружище. Бывает. Я вот почему понял, что этот подозрительный тип — не тот, за кого он себя выдает? Потому что не знает он ни черта за моду в Столице.

— Моду? — хмурится сержант: — Можно подумать ты что-то про моду в Столице знаешь, старый пердун. Ты ж в этом дранном кафтане лет десять уже почитай, как ходишь не снимая. Если бы Ганка не чинила его, так ты бы больше на свинаря был похож, какая тебе мода?

— Вот все-таки распустил я вас тут… — жалуется в пространство барон: — кто бы в Столице из челяди к своему лорду так обратился, так тут же палок по спине получил. Али вовсе в темницу Императорскую за бунт и вольнодумство. А у меня вот так — самого барона и свинарем обзывают. Совести у тебя нет.

— Так тут Граница, законы Императора если и действуют, то только в той части, что тебе не перечат. Ты тут самовольный тиран и узурпатор, навроде Принципата Легионус. Тебе и Император тут не указ. — пожимает плечами сержант: — А коли меня вздернешь, то с кем будешь горькую пить? Али похмеляться?

— Со Стефаном, например. А то и с девками, ну а что? Магда там есть толстая такая баба, ключница. Тоже выпить да побазлать не дура, а уж сожрать цельного поросенка за раз может. А что? Развели тут мужской шовинизм, понимаешь, рожи ваши скушные да кислые лицезреть. Буду как император Мариус, царство ему небесное, в окружении наяд и нимф сидеть, да накажу в одном исподнем сидеть, вон как девка у этого башибузука, ладна и справна, глядеть — так взор радуется. — отвечает барон, поднимаясь по лестнице: — Эка у нее кожа гладкая, прямо сияет, так и не скажешь, что четыре дня в Лесу шарахалась.

— Тоже интересно, — говорит сзади сержант: — может магикуса позовем на допрос? А ну как ведьма она какая али что… опять-таки жалко девку, ты ж их к стене приковал, так у нее руки скоро затекут. Девка-то вроде и не виновата ни в чем.

— Эх… ни черта ты в девках не соображаешь, сержант. Ежели рядом с мужиком баба, то все, что он дурного творит, она ему на ухо нашептывает. Как говаривал мой покойный батя, нож в спине — то баба в сердце. — барон выходит в длинный коридор и решительно шагает вперед, крутя в руках ключ от подземелья: — Это все бесовское начало в бабах. Иной раз мужик хочет дело доброе сделать, свет порадовать, да Богу-Императору хвалу вознести, а тут ему баба и говорит, а ты не делай ничего, лучше приласкай меня как следует, да непотребства всякие со мной и сестрой моей да матушкой сделай. Тьфу! Ересь какая!

— Как-то… уж больно определенно. — откликается сзади сержант: — Прямо-таки с сестрой и матушкой? Матушка-то хоть ничего еще? Али как старая Мона, что на конюшне спит?

— Бывало у меня такое, — хвастается барон: — вот в тридцать пятом, когда я еще в Тринадцатом Гвардейском еще служил и вот однажды ночью иду я в расположение полка…

— Да помню я эту историю, милорд, вы ее почитай лет пятнадцать как всем рассказываете. И как вы ночью аки лев себя повели и что они плакали и умоляли их всех в жены взять. И про то, что служаночка там у них была из Южных Пределов, смугленькая такая, а перси у нее ладные да гладкие, да в ладонь как раз в аккурат помещаются. — вздыхает сержант: — И что потом с утра вас жених молодой особы на дуэль вызвал, а вы ему голову с плеч смахнули своим клинком…

— Да. Были времена… эх, где мои лета юные, да чресла сильные… — барон прошел к креслу, шлепнул попавшуюся сонную дворовую девку по ляжке и скомандовал: — Вина нам! И… это вот мясо собакам выбросить, нового пожарить.

— Марженка. — останавливает девку сержант: — Ты это… время засеки. Через две свечи скажешь. А то у молодухи руки отвалятся не ровен час…

— Скотина ты сержант. Бунт, как есть бунт. Мятеж против своего господина, — барон грузно ворочается на деревянном стуле с высокой спинкой: — совсем охамел. Вместо меня уже команды раздаешь. Может я их сгноить хочу? Сам же говоришь, нет тут на Границе закона никакого, кроме моего желания. Вот запру их в подземелье и не выпущу. И ревизор, буде приедет — ничего и не узнает.

— Ступай, — говорит сержант дворовой девке и для ускорения — в свою очередь шлепает ее по ягодицам, взбодренная Марженка ойкает и исчезает в дверях.

— Ну чего ты лютуешь. — тяжело опирается на стол сержант, поднимает пустой кувшин и присматривается к нему. Опускает и берет следующий, в надежде что в том еще осталось немного вина. Снова пустой.

— Я же могу как тиран. Могу. — говорит барон и трясет еще один пустым кувшином: — Все мы с тобой вылакали. А это, между прочим, последняя бочка лирийского была.

— Медовухи полон подвал, — откликается сержант: — хорошая медовуха, я пробовал.

— Не могу я эту дрянь пить. Она ж приторная, как писечка у юной школярки. — качает головой барон: — Буду вино. Пока еще есть три бочки, а через месяц караван должен пройти… вот и разговеемся. Ты лучше от ответа не уходи, узурпатор, а скажи на каких таких основаниях ты себе позволяешь тут… али я не барон и Страж Западной Границы?

Барон трясет пустым кувшином и его лицо принимает самое что ни на есть грустное выражение. Вина больше нет. То есть оно есть, но в подвале. Марженка, несмотря на сильные бедра и округлые полные ягодицы — нипочем не побежит. Она будет идти. Медленно шагать. А выпить надобно прямо сейчас. Эх, распустил он их тут всех. Он строго посмотрел на сержанта. Старый вояка и усом не повел, делая вид что не замечает его взгляда.

— Ты чего взлютовался вдруг. — говорит сержант: — Из-за девки этой, я же вижу. Так оно тебе и не надо, подумаешь прирезал кого этот школяр, да и пес с ним. Мы ж тут на Границе всякий народ к себе принимаем и еще больше — мимо пропускаем. Это понятно, что девка справна, так ты и возьми ее в спальню себе, почто надо человека калечить? Там же как, ежели в кандалах всю ночь простоит, так руки затекут и онемеют, запаришься растирать. А если два дня, так и суставы выдернет… девка-то чай не виновата ни в чем. Хочешь, чтобы сидели в подземелье — так пусть сидят, сними кандалы только. Не по-людски это.

— Ты бы мне не указывал что по-людски, а что нет! — взъярился вдруг барон: — Я тебе сходу могу Кодексы и указания процитировать, как надлежит с особо опасными преступниками поступать! Никаких оснований считать, что это он один преступник, а дева — святая! Вообще может магией они владеют, чтобы знаков не сложили пальцами, али иного колдовства не сотворили… вот и кандалы. Ничего с ее руками не сделается, сниму ее через две-три свечи. И его сниму тоже. Пусть немного повисят, подумают. А там мы с тобой винишка допьем, да палача кликнем… дабы допрос учинить подобающий.

— Палача? Не было у нас палача испокон. Ты опять собираешься кожаный передник на себя напяливать?

— Вижу, что осуждаешь. Осуждаешь? Вижу. Вот ты мне скажи, как ты столько лет в Легионах Имперских и такой вот белоручка? Мы тут на Границе самим Богом-Императором поставлены дабы скверну и ересь в дом наш не пустить, стоять стеной на пути и если для этого порой надо на такие вот… решаться. Думаешь оно мне надо? Думаешь я прямо хочу девку этого школяра на дыбу вздернуть, да платьишко с нее сорвать и для начала пяток плетей по коже ее гладкой да упругой вкатить, да так чтобы выгнуло ее да заголосила она наконец, да личико ее исказилось болью? Ты вот думаешь, что я прямо сладость от этого испытываю? Да нет. Мне главное, что ни она, ни он не являются угрозой для Империи, вот выясню я это и ежели нет в них ни ереси, ни заговора, то и отпущу их восвояси. Травницу попрошу вылечить, рубцы да шрамы мазью лекарственной смазать, суставы вывернутые вправить, и даже дам отлежаться тут месяц-другой, в себя прийти. А как поправятся — так и пусть идут куда глаза глядят, хоть в Западный Мо, хоть в Пустоши, хоть обратно в Лес возвращаются. Я — человек служивый.

— Кабы я тебя, баронья твоя морда, знал всего годик, так я может быть и поверил бы. — хмыкает сержант: — Да только мы с тобой в этой глуши почитай лет двадцать как вместе. Слов нет, человек ты служивый и Императору верен как последний камень в основании его дворца. Но и шкуру с ладной девки кнутом спустить тебе тоже за сладость. Просто… повод тебе нужен. Ежели так, то ты и верно не тронешь. Просто так придумывать не будешь. Но ежели повод будет, то развернешься. Все одно девке этой теперь отсюда путь только через твою постель, уж больно она ладная. Так я и говорю, ты не калечь ее — тебе ж самому потом… красота штука такая… преходящая. Пару раз кнутом да и нету красоты. Повисит сейчас денька два и суставы плечевые вывернет, да не дай бог задохнется… али сердечко не вывезет. Ты же видел, умом она скорбна, таких жалеть надобно. Видел, да? Как она к нему поворачивается и такая «можно теперь я их всех убью?». Спокойно так, будто и впрямь может. У нас тут стража, да и мы с тобой вдвоем бывалые вояки и при оружии, а она… говорю тебе, скорбна умом. Как дите чисто.

— Ооо… — барон откинулся на спинку стула и смерил сержанта взглядом. Присвистнул. Ухмыльнулся. В зал стремительно влетела Марженка и еще одна дворовая девка, обе несли кувшины с вином из погреба. Кубки были тотчас наполнены, Марженку полапали за перси немалые и спросили, что там с жареным мясом, Марженка вяло отбивалась и объясняла что повара пришлось будить, а он ворчит спросонья и только огонь развел. Вторая девка поставила кувшины с вином и поклонилась, встала рядышком, стараясь не поднимать взгляд.

— Девчонки! — отпустил наконец Марженку барон и поднял вверх свой кубок: — Марженка! Гия! Тебя же Гия звать? Надо же имечко… в честь Благочестивой Матушки Бенедикта. Так, о чем я… ах, да. Девчонки! Вы видите этого старого пня? Да не на меня, на него смотрите! Да! Вот и в его заскорузлую душу проникла симпатия и амурные страсти. Он у нас оказывается дамский угодник.

— Серьезно? — хлопает глазками Марженка и бросает быстрый взгляд на сержанта: — А… кто его избранница? Я бы замуж не прочь…

— Тихо ты, курица! — хлопает ладонью по столу барон: — Ежели он тебе по нраву, так я вас завтра обвенчаю! Что скажешь, старый вояка? Перед лицом Императора и людей этого удела — нарекаю вас мужем и женой и можете творить прелюбодеяния!

— Не богохульствуй уже. — морщится сержант: — Какой из тебя пастырь. Марженка, ты этому старому козлу на кухне передай, что ежели он мясо опять пережарит, то я ему пинков надаю. Не поленюсь, спущусь в кухню для этого.

— А кто тогда? — не унимается Марженка: — Потому как ежели не я, тогда кто? Лусинья эта? Так она горбатая… да хромая. Из молодых кто? Так у них еще и не выросло ничего еще, это что же получается нашему сержанту такие нравятся? Когда совсем еще дитя? Слышала я что в городе…

— Ой, заткнись, Марженка, а то и тебя на стенку повешу. — морщится барон и Марженка послушно замолкает. Видно, что ей невтерпеж, но молчит. Барон больше лает, чем кусается, но порой под горячую руку можно и выхватить.

— Ступайте. — машет рукой барон и две девки, бросая любопытные взгляды на сержанта, удаляются из зала. Барон смотрит на сержанта, пристально так смотрит.

— Ничего подобного. — наконец говорит тот и отпивает вина из кубка: — Лирийское? Последняя бочка ж осталась! Расщедрился ты и…

— Ты мне баки не крути, — начинает барон и наклоняется вперед: — говори, ну?

— Так я и говорю — лирийское. Последняя бочка. Как ты без вина будешь? Да, остались две бочки вина из Южных Пределов и одна бочка столичного кисляка, но разве ж это вино? Уверен, что нет. Одна надежда что караван в этом месяце раньше пройдет… или можно рейд организовать в Пустоши… у них там свои рецепты. А что, давненько мы фляги с горьким пойлом не трофеили, глядишь и девок смуглых подберем… все одно скукотища. — говорит сержант.

— Уходишь от ответа? Ну, ну. Изволь отвечать прямо, когда тебя сюзерен спрашивает, — никак по душе тебе эта девка, что со школяром прибыла? — барон утыкает свой толстый как сосиска палец в сержанта и тот недовольно морщит свое испещренное шрамами лицо.

— Вовсе нет. — говорит сержант и наливает себе еще вина: — Вовсе нет. Так-то ладная девица, да бесстыжая, но нет. Это я от любопытства и гуманизма. Жалко мне ее.

— А что скажешь, коли я тебе ее отдам? — прищуривается барон: — Ну, то есть сперва сам попользуюсь… раза два-три, а потом — тебе отдам? Насовсем?

— Экхех… — давится вином сержант и поднимает голову.

— Ну вот. Решено. — вздыхает барон: — Вот все и решилось. Допивай вино, пойдем в подземелье, снимем твою будущую жену со стены. Только натерпишься ты с ней… помяни мое слово. Однако же я тебя удерживать не буду. Вот тебе моя баронская клятва, клянусь обвенчать вас завтра поутру при всем честном народе.

— Право первой ночи. — бурчит сержант себе под нос.

— Ну что ты как ребенок, право слово! — расстраивается барон и хлопает себя по ляжкам: — Ладно! Ладно! Все такие чувствительные! Все равно она тебе рога наставлять будет, она молоденькая, а ты старый хрыч! Ладно, не буду я пользовать твою жену… первое время. Пусть медовый месяц у тебя будет, сам потом и попросишь, думаешь я не вижу, какой у нее темперамент? Заездит она тебя к черту… а и пес с тобой. Сам напросился. Допивай и пошли.

— Господин сержант просили, чтобы ему сказали! — в дверь просунулась голова Марженки: — Две свечи истекли!

— Ну вот. Допивай и пошли. А то у твоей девки руки затекли уже поди. — вздыхает барон: — Что за ночь… то вздерни кого на стенку, то сними. Суета сует.

— Господин сержант! — кто-то бесцеремонно отталкивает Марженку и та с ойканьем освобождает дорогу. В зал врывается стражник, молодой Анжей, как положено на дежурстве — в накидке, шлеме и с алебардой.

— Господин сержант! Атака! Дальние заставы сигнал послали! Племена собрались!

— Да твою же за ногу… — бормочет барон себе под нос: — как невовремя-то… много их там?

— Застава говорит, что никогда так много не видели. — докладывает стражник: — Идут бесшумно, через полдня тут будут.

— Ну что… иди, командуй, сержант. — оседает в кресле барон: — Двери затворяйте, да оружие из арсенала доставайте. Масло кипятите, тетиву на самострелы натягивайте. А твою кралю со стены я сам сниму… коли нас самих на ту же стенку не повесят — обвенчаю вас после битвы.

— Труби тревогу! — вскакивает на ноги сержант: — Детей и баб уводите в убежище! И гонца в Империю!

Глава 11

Барон стоял на стене и хмуро поглядывал вниз. Внизу пока было чисто, пересохший ров, который в дождливый сезон радовал водной гладью, а сейчас топорщился редкой изгородью из вкопанных кольев, чуть дальше — сухая от солнца коричневая поросль. Еще дальше, там, куда стрела из арбалета пока не достанет — собиралась Орда. Замок Западного Пограничья стоял на возвышенности и куда только доставал взгляд — колыхалась темная масса из людей, ездовых ящеров, палаток и прочего, что обычно тащит с собой Орда. Над темной массой развивались флаги и отсюда не были видны изображения на них, только сами полотнища.

— В первый раз такое вижу, — ворчит за его спиной сержант: — до самого горизонта все как будто в черный цвет покрасили, а ведь там, в долине — легионов пятьдесят без малого поместились бы.

— Может они мимо пройдут — без особой надежды выдает барон: — может сезон миграции у них. Или с пути сбились…

— Ну да — хмыкает сержант: — а полотнища видел? Цвета флагов?

— Это не флаги. Это бунчуки. Или как там по-ихнему… туги, вот. — поправляет его барон, вглядываясь в темные массы, двигающиеся в долине.

— Туги? Язык Пустошей учишь? Это ты правильно, пригодится — кивает сержант: — Как раз на то чтобы их проклясть на понятном им языке перед тем как они тебе кишки выпустят. Говорят, мода сейчас в Пустошах голову брить да хлебным мякишем или тестом на голове как корону формировать, а потом в эту корону — масла раскаленного да кипящего наливать. Чтобы мозги закипели… как раз будет время высказаться, пока они масла кипятят.

— Типун тебе на язык, — отвечает барон: — здоровенный такой, с гноем внутри. — он опускает руку на нагретый солнцем камень стены. Солнце уже уходит за горизонт, но нагретые камни с трудом отдают тепло, воздух на стене все еще горяч, душен и они на этой богом проклятой стене вечером — словно две мушки, впаянные в янтарь. Застывшие во времени. Барон смотрит вниз, на свою руку и видит, что она подрагивает от нервного тика. Он стискивает зубы и вдыхает отвратительно теплый воздух, ожидая почувствовать в нем запах нагретого руками железа, конского пота, сернистых выделений ездовых ящеров — всего того, чем и должна махнуть эта огромная, колоссальная людская масса. Но воздух безвкусен. Он стискивает кулак. Ну и что, думает он, ну и что, бывала тут Орда уже, два раза за его бытность… бывала. Отбили. И сейчас отобьем. Где этот чертов магикус?

— Хорошо, что вечер. — невпопад говорит сержант: — Ночью они на приступ не полезут. Надо бы наших отправить в Столицу торговым путем… может кто и успеет дойти.

— Ночью они далеко не уйдут, только ноги собьют да устанут, а у этих — ездовые ящеры вон. — кивает барон: — догонят. Гонца выслали, возле колокола мальчишку поставили — и то дело. До почтовой станции доберется, а там перекладными за два дня в Столице будет. Или за три.

— Мы столько не продержимся. — сержант вздыхает и чешет себе лоб: — видишь бунчуки-туги с желтым окрасом? Это ихние маги. До черта их там. Им и осадных орудий не надо, они эту крепость с землей сравняют, одно нас спасает — что не успели они за день подойти, так что на приступ с утра пойдут.

— Господин барон? — на стену поднимается Магнус Ио, боевой маг крепости, старый пень с прогрессирующей глухотой и с бельмом на левом глазу. Несмотря на возраст магикус был падок на хороший алкоголь и сладости, а пока был в силах — волочился за каждой девкой в окрестностях. Токмо покинула магикуса мужская силушка, почитай вот уже лет десять как, и теперь он пребывал в постоянной депрессии, пытаясь заполнить пустоту в груди алкоголем и сладостями, через что стал неимоверно тучен и одышлив. На стену подняться и то два перерыва делает, да пот с лица утирает платочком.

— Вот. — кивает барон на темную массу, которая в свете уходящего солнца кажется еще более темной и тени от нее растут к крепости, словно щупальца диковинной Твари.

— Вот. — повторяет барон, брезгливо смотря на магикуса, который упирается ладонями в коленки и тяжело дышит. На стене есть уступ из камня и можно сесть, но он не решается — все стоят и сейчас садиться спиной к пустошам — было бы крайне невежливо.

— Сейчас. — отвечает Магнус и поворачивается лицом к западу. Смотрит. Делает несколько пассов и с кончиков его пальцев срывается вперед и вверх полупрозрачная серебряная птица. Срывается и растворяется в воздухе. Магнус закрывает глаза и прижимает кончики пальцев к вискам.

— Огонь, огонь, вода… хм, даже вода есть, удивительно. — бормочет он себе под нос: — Кинетики, конечно, куда без них, а это что? Ага… — он открывает глаза и тут же грузно садится на каменный уступ у бойницы: — Я сяду, господин барон, тяжковато мне в мои годы «стрелу познания» пускать.

— Да садись, садись. Что узнал-то? — спрашивает у него барон. Магикус вздыхает и трет виски ладонями.

— Сильные маги. Огонь, много огня. Категория… по Имперской классификации трое не ниже Магистра. Есть маг воды сиречь гидрокинетик, но силы небольшой, Адептус. Есть кинетики, сиречь еретики силы Гаусса, которые металлические шары ускоряют до хлопка воздухом. Опасные твари, опять-таки Адептусы. И шаманы, конечно. Им счету нет и категорий я не разберу, не на то учился. Но это не значит, что они слабые, вовсе нет.

— Ну все, — вздыхает сержант: — нам конец. Магистры Огня! Теперь только выбрать — хорошо прожаренным, с корочкой, или все же с кровью? Оно конечно, прожаренный барон или там прожаренный сержант это разные блюда, все же дворянское мясо благороднее…

— Вот так ты невовремя со своей классовой борьбой. — морщится барон: — Ну что ты начинаешь опять? Сказал же я, что дам тебе дворянство, чего ты? Вон у нас Магнус есть, у него магия тоже ого какая, недаром пузо такое отъел. На него колдунов Орды штук пять на одного потребно, по весу ежели брать…

— Шутить изволите. — кисло отвечает Магнус, вставая с уступа и вглядываясь вдаль: — Я так понимаю, с утра на приступ пойдут? Мне надобно дела уладить в юдоли этой скорбной, письма написать, да книгу свою закончить.

— Ступай, ступай. — машет рукой барон: — Все одно раньше утра не понадобишься. Да не вздумай нажраться медовухи, с утра бой принимать, чтобы как огурчик был.

— Угу. — магикус удаляется, а барон снова сжимает кулак. Пальцы вроде перестали дрожать. Он опустил ладонь на рукоять меча, вынул его из ножен, ощущая приятную тяжесть и то, как удобно легла рукоять в руку — словно влитая. Отличный меч, двусторонняя заточка, длинный дол, можно и рубить и колоть, тяжелое яблоко противовеса на конце рукояти. И заточен. В Имперских легионах мечи не точат, меч легионера точить — только портить. Металл дрянной, слишком уж твердый, такой не заточишь путем, зато прочный. Чтобы ткнуть кого-нибудь в плотном строю — за глаза, а вот для поединка не годится. Для поединка такой вот меч нужен — длинный, легкий, острый. Вот только…

Он снова вглядывается в темную массу, которая угрожающе ворочается на горизонте. Скольких он сумеет зарубить? Троих? Пятерых? Да хоть сотню — это их не остановит. Даже если каждый из бойцов его крепости сотню с собой заберет — Орда и не почувствует. Чтобы Орда почувствовала — тут надо десятки тысяч убивать и то…

— Пошли вниз, — говорит ему сержант: — девку снимем. И отпустим, чего уж там. Может и успеет до Столицы дойти… если мы тут хотя бы день продержимся.

— Не продержимся тут день. — говорит барон и чувствует, как его голова словно бы становится такой легкой, что ноги начинают отрываться от нагретых камней, словно бы он улетает куда-то далеко-далеко, туда, где нет на горизонте мрачной массы кочевников. Нет всего этого. Никогда еще такая сила не стояла тут, у Западных Врат Империи. Никогда еще путь миграции Орды не упирался в тупик ущелья, в конце которого стояла его крепость. Что это значит — он знает. Завтра они возьмут его крепость, возьмут так, словно она из бумаги — прорвут эти стены и сметут их всех — и толстого Магнуса, и старого вояку сержанта, и небольшой гарнизон войск. Отсылать баб и детей в Столицу бессмысленно — догонят. Ежели не поубивают, то в полон угонят, а полон в Пустошах — это лучше бабе самой удавиться, чем к ним в лапы попасть. В убежище в замке запереться? Так вскроют, а если не вскроют — то подожгут кизяки свои и дымом заморят. Или просто накидают в каменный коридор поленьев да поджарят всех там. Нет, толку от этого не будет, лучше уж на стенах, хоть камни в ублюдков покидать, голову одному-другому проломить… он опускает взгляд и с удивлением видит, что до сих пор сжимает в руке меч. Пытается вложить его в ножны, ловит кончиком клинка устье ножен, но рука трясется, и он не попадает. Поверх его руки ложится твердая, мозолистая лапа сержанта, он помогает вложить меч в ножны. Отворачивается, делая вид, что не заметил, как трясутся у него руки.

— Смеешься? — спрашивает у него барон. Как же, у его сюзерена перед боем руки трясутся, а еще дворянин в пятом поколении, бывший гвардеец Тринадцатого Имперского.

— Не смеюсь, — отвечает сержант, облокотившись на камень поверх бойницы и вглядываясь в пустоши, в темную массу людей и животных на горизонте: — чему тут смеяться. Завтра к этому времени мы все уже свои кишки проветривать будем, чему тут радоваться. Смерть она всех уравнивает, будь ты барон или сержант. Или преступник беглый.

— Точно. — говорит барон, радуясь, что есть на что отвлечься мыслями: — Твоя ж девка на стене висит с этим беглым. Пошли со мной, снимем. Все равно умирать, хоть порадуешься перед смертью.

— Пошли, — кивает сержант, кинув последний взгляд на Орду: — насмотрюсь я на них еще…

И они идут темными переходами замковых коридоров, уже темнеет и одинокий факел в руке у сержанта разгоняет тьму. Их шаги глухо отдаются эхом среди каменных сводов и затихают вдали, факел бросает причудливые тени на стены. Чудны дела твои, господи, думает барон, вот еще несколько часов назад все было ясно и понятно, он — барон и дворянин, сержант — служивый человек, молодая да справная девка, что умом тронулась, — в хозяйстве пригодится, не пускать же ее в Пустоши, там ее живо кочевники в оборот возьмут, будет она им детей рожать от всего племени, али в Западный Мо ее продадут, еще неизвестно что хуже. А так — осталась бы в замке, поженил бы он ее на сержанте, и старый вояка рад был бы. Да и сам иногда бы к ней в спаленку пробирался и обязанностей у нее не так много было бы, все-таки жена сержанта. Там глядишь и детки пошли бы… а если от него, от барона мальчик родился бы — так и сделал бы наследником ей-богу, не поглядел бы что бастард. Потому как порода у девки хорошая, по ней видно, все на месте, только головой малость скорбна, да то ничего, пацаны умом в отца обычно. Этого, который беглый, отпустил бы на все четыре стороны, пусть идет куда хочет, пропадет ведь. Если не захотел бы идти — пусть бы и оставался, на Границе каждая пара рук на счету. Тем более — писарь. Ежели зла бы не затаил, то и управляющим можно сделать, а то старая Магда в последнее время сдавать стала, опять двух бочонков мальвазии недосчиталась… но это все было ровно до того мига, пока он своими глазами не увидел эту темную, кишащую массу на горизонте. Теперь они все тут равны. Потому что завтра все умрут. Может быть не все сразу, но те, кто выживут — позавидуют мертвым. Надо бы яду раздать тем, кто себя умертвить кинжалом не сможет, думает он. Да откуда у него яд? У него в замке и алхимика-то нету, последний вот лет пять как свинцовой водой отравился и слег, а потом и в царствие Небесное к Богу-Императору отправился.

Вот и дверь в подземелье. Барон достает ключ, и сержант наклоняется с факелом, дабы скважину замочную осветить. Гремит и лязгает замок, и они входят в подземелье, в нос ударяет смрад, становится холодно. Сперва барон не понимает, что именно не так в картине его мировоззрения. Вроде все ж нормально, вот и его подземелье, вот и два узника — девушка и беглый. Вот только они должны быть к стене кандалами пристегнуты, а они в углу сидят и о чем-то говорят между собой, и руки у беглого светятся!

— Пресвятая Дева Александра! Колдун! — дергается за спиной сержант и он слышит тихое «вшууу» — этот звук ни с чем не перепутаешь, так звучит сталь клинка, когда его из ножен извлекают.

— Добрый вечер, господин барон — говорит девушка, поднимая свой взгляд и он видит, что ее глаза светятся в темноте, как у кошки, отражая свет факела. Беглый, что сидит рядом (а должен был висеть в кандалах!), тут же стряхивает свет с кончиков своих пальцев, гасит огоньки и выпрямляет спину.

— Ого! — говорит барон, у него в голове стремительно мелькают мысли. Колдун! Нет, не колдун этот беглый — у него же свет на пальцах был, значит все же магикус. Вот же хитрожопый, потому и идет совсем один в Лесу и никого не боится и одна девка слабоумная у него в товарищах — потому что магикус. Наверное высокого ранга, раз уж Магнус Ио его не распознал, тот завсегда рад с коллегами по цеху поболтать… а ежели Магнус Ио его не распознал, то значит у них разница в уровнях больше чем на три ранга должна быть… это что же получается, беглый у нас — магистр первой или второй степени, али вовсе — архимаг⁈

— Ну и ну. — говорит он, чувствуя, что внутри у него вспыхивает огонек надежды. Архимаг! У него в подвале! Глядишь и продержимся против Орды, все же смотрит за ним Бог-Император, своим всевидящим оком! Тут главное — уговорить его. В ножки упасть, если потребно. И конечно, никто его девку трогать не будет, тут он и сам может кого хочет выбрать… даже сержанта, если на то пошло.

— А я, честно говоря, вас снимать пришел. — кряхтя присаживается на скамейку барон и поворачивается к сержанту: — Убери ты эту железку заточенную, дурень, еще порежешься. Не видишь — гости у нас важные. Руки не затекли? Не хотите вина, у меня и лирийское осталось… немного совсем. Мальвазия опять-таки. Столичные «Виноградные грозди», да только мы его тут кисляком называем. Медовуха есть, много медовухи. Ежели господин волшебник пожелает, то и девок каких найдем. Марженка та еще штучка и бедра у нее широкие, и улыбается как деньгой одарила. Не пожалеете.

— Э… — говорит беглый магикус и кидает быстрый взгляд на свою девку. Он напряжен и насторожен, а это барону не нравится. Напряженный магикус в его подземелье — это плохо.

— Да не собирался я вас инквизиции сдавать, — признается он: — шуточка была. Да, дурная. Вот, думал, посидите две-три свечи и… а тут нашествие, вот мы и задержались. Понимаю, что не шутят так с гостями, ну вы уж простите дурня. Честно говоря, все равно преступление вы совершили, когда Старую Молнию убили…

— Старого Грома. — поправляет его беглый магикус и барон кивает.

— Старого Грома, — исправляется он: — но у нас на Границе можно и глаза на это закрыть. О! А давайте я вам бумагу выпишу от Западных Врат Империи, что вы свое уже отсидели на рудниках мифрильных, а? А что? Четыре свечи в кандалах и все. Чисты перед законом и Империей!

— Это так работает? — удивляется девица и барон довольно ухмыляется. Кажись поймал он таки жилку. Хотят люди перед законом и миром чистыми быть, так он им эту возможность даст. Во времена чрезвычайные, во время набега Орды — опасности всего Империума, имеет он право и в дворяне произвести и помилование оформить. Как раз сейчас такой случай.

— Один человек — четыре свечи в кандалах, — говорит девица: — а я и не знала. Господин барон, мне надо еще тридцать две свечи провисеть. За восемь человек. О! А служители Церкви по какому тарифу идут?

— Пресвятая дева Александра. — только и выдавил из себя сержант.

Глава 12

— Мне нравятся законы Приграничья. — говорит Тайра и подставляет лицо легкому ночному ветерку.

— Еще бы тебе не нравились. Это не законы, а анархия какая-то. — отвечает ей Сокранос: — Что хотят, то и творят.

— Как господин барон там сказал — в случаях чрезвычайных возможны отклонения от буквы закона в сторону практическую. Кстати, они там на тебя большие надежды возлагают, а ты только Светлячка делать можешь…

— Да знаю я… — он смотрит в темноту, усеянную мириадами ярких точек. Сверху — это звезды. Снизу — это огни костров Орды. Их много. Слишком много. Про рейдеров и Орду Сокранос как-то читал в книге брата Бенедикта, но не так уж и много. Про то, что рейдеры называются рейдерами только в Ойкумене, а сами они себя иначе чем «Дети Равнины» не называют, про то, что на самом деле визжащие ездовые драконы — это хитроумные устройства, позволяющие скаутам рейдеров постоянно кружить вокруг медленно передвигающегося основного тела Орды с их домами на колесах, в которые были запряжены неповоротливые каплеобасы. Говорят, что ханский шатер стоит на ста восьми колесах, каждое из которых украшено сценами из мировой истории и что тот, у кого хватит духа приблизиться — может узнать больше откровений чем из свитков и гримуаров Императорской Сокровищницы Знаний, сиречь Библиотеки. Еще говорят, что ханский шатер передвигают не животные, а красивые рабыни из разных концов мира, и когда он выходит из шатра, то его взгляд услаждают изгибы женских тел. Но кроме этих ярких картинок про обнаженных девушек, запряженных в огромную колесницу — ничего больше в голове у Сокраноса не было. Когда Тайра узнала корень проблем Западных Врат Империи — то тут же запросила больше информации про Орду. К своему стыду и вящему разочарованию Сокранос не знал про рейдеров Орды практически ничего. Более того, как выяснилось, господин барон, его сержант и прочие в замке — были информированы примерно так же. От них Тайра узнала, что рейдеры захватывают в плен красивых девушек и сильных мужчин, что самые красивые девушки отправляются в Ханский Шатер, а самые сильные — становятся мамлюками, воинами-рабами. Что тех кто не такой красивый и не такой сильный — продают в Западном Мо, городе-республике, где процветает разврат и девушки ходят без одежды, совсем как Тайра, ужас как непристойно. Что кожа у рейдеров Пустошей — как темный мрамор, коричневая и с прожилками, что эту кожу даже нож не сразу берет, что они затачивают зубы, становясь похожими на Луо-Куба, которая пожирает младенцев, не посвященных Богу-Императору. Что порой на Зубах Дракона, выступающих из неплодородной почвы пустошей — находят человеческие останки, высушенные безжалостным солнцем. Про то, что нет никого изобретательней кочевников в ремесле мучительной казни. Подрезать поджилки, повесить на костяных крючках, сварить в кипящем масле — на это рейдеры Пустошей были мастера. Варвары, одним словом, один вред от них. Однако и с ними рядом можно было сосуществовать — если не попадаться на пути Большой Миграции, пути по которому следует Орда. Есть такая рыбешка в Южном Море — пока движется — живет. Стоит остановиться — умрет. Мясо типаринии — деликатес, а пропадает оно быстро, и тамошние рыбаки изобрели способ сохранять рыбку живой как можно дольше — продевали проволоку через жабры и помещали в проточную воду… так и Орда — если остановится, то умрет. Редкая растительность Пустошей давала пропитание могучим каплеобасам и вертким стрыгам, они попросту сжирали все на своем пути, оставляя за собой лишь утрамбованную голую землю, покрытую экскрементами. И через год на этом месте снова начинала расти жесткая как проволока коричневая трава пустошей. Через два — она становилась выше. А через три года Орда возвращалась сюда снова. Поедая все на своем пути. Остановиться на одном месте — значит умереть. Потому Орда двигается вдоль рек и только в одном месте она совершает большой переход через пустоши, на несколько дней оставаясь без источника воды. И потому за все время существования Орда никогда не приходила к стенам Западных Врат Империи — потому что в этом не было смысла.

Как ученый Сокранос удивлялся тому, насколько же точна и выверена в своих действиях природа и искренне полагал, что действий без причины не бывает. А как человек он внутренне содрогался от того, что может попасть в руки безжалостных рейдеров. Хотя… не так уж и сильно. Он украдкой взглянул на Тайру.

— Как ты думаешь… — произнес он нерешительно и Тайра, как он и думал — тут же заполнила паузу.

— Что? — спросила она, оглядывая бесчисленные огоньки на горизонте.

— Как ты думаешь, — ты могла бы их остановить? — спрашивает он, с надеждой в сердце.

— Нет, — тут же откликается она: — нет. Остановить — нет.

— Проклятье. — говорит он. За это время он уже привык к тому, что Тайра способна на все. Что нет такой опасности, нет такого зверя, человека или даже Твари, с которыми Тайра не справилась бы. Он понимал, что это ложное чувство и что даже та самая первая Тварь, от которой он прятался на каменном столбе, — даже она могла бы разорвать девушку на части, что только ловкость, скорость и знание уберегли ее от смерти… но она все делала с такой легкостью, что он поневоле начал считать ее неуязвимой. Потому слышать от нее такое… было неприятно. Вдвойне неприятно, потому что это ее короткое «нет» скорее всего означало мучительную смерть от рук рейдеров. Да, она убила восемь воинов за короткое время, но они не ожидали такого нападения и потом их было всего восемь… да, ровно на семь человек больше, чем понадобилось бы чтобы скрутить самого Сокраноса, но и у Тайры есть ее пределы. Количество огней на горизонте поражало воображение, сколько их там? Десятки тысяч? Сотни? Даже тысячи более чем достаточно для одной девушки, пусть даже она обладает телом как у Тварей. Странная девушка из поселения на краю Ойкумены, да и девушка ли она? Она ведет себя как человек, двигается, ест, пьет и спит… она же спит, да? Он вдруг вспомнил что ни разу не видел, как она спала… впрочем у нее не было времени, она почти всегда была на страже. А он, чертов эгоист — теперь еще желает чтобы она защитила его и всех в замке от Орды. Это невозможно и своими дурацкими вопросами он наверняка расстроил ее. О чем она думает сейчас? О том, что так и не узнает ответа на свой вопрос Мудрецу Запада? О том, что ее путешествие закончится вот тут, едва начавшись, во время осады Западных Врат Империи? О том, что она, несмотря на всю свою силу — не сможет защитить их всех и погибнет завтра. Как и все они. Хотя уж такую красотку рейдеры постараются оставить в живых и… лучше бы ей тогда умереть.

— Их тут слишком много, — говорит он, стараясь утешить ее, отвлечь от мрачных мыслей: — никто не может сражаться с таким количеством и победить их всех. Это уж слишком… прости, что задал такой дурацкий вопрос…

— Я могу их всех убить, — отвечает Тайра, повернувшись к нему: — это будет достаточно легко.

— Что? В смысле… как? Зачем? — говорит Сокранос и прерывает сам себя: — погоди! Ты же только что сказала, что не можешь их остановить!

— Остановить не смогу, — кивает она: — если я встану на их пути и скомандую «стоять!», вряд ли они меня послушаются. Зато я могу их всех убить. Тут их не так много… — она вглядывается вдаль: — двадцать три тысячи сто сорок пять. При этом только шесть тысяч пятьсот двадцать два в состоянии оказать какое-то сопротивление воинам барона. Остальные — нонкомбатанты, женщины, дети, старики. Много раненных и искалеченных. Шесть тысяч пятьсот двадцать два… если напасть сейчас, в темноте… то я закончу все еще до рассвета. Остальных придется убивать при свете дня. Первых — стариков и женщин, уже потом — детей и раненных. Двое суток. Но вам придется помочь мне потом…

— Помочь? — Сокранос слишком ошарашен услышанным, чтобы реагировать адекватно. Он смотрит на девушку, которая только что сказала ему, что может за одну ночь убить всех воинов Орды. И откуда она знает их точное количество⁈

— Трупы нельзя будет оставлять на солнце — поясняет она: — при такой жаре они испортятся и начнут испускать трупный яд в воздух, а ветер дует из Пустошей и…

— Погоди! Постой! Ты можешь их всех убить⁈ — почему-то Сокранос не испытывает радости при этой новости. Он верит ей, он знает, что, если Тайра говорит, что может — значит действительно может. Вот только… почему-то это ему не в радость.

— Да. Людей легко убивать. — пожимает плечами Тайра, Охотница на Тварей, и Сокранос вздрагивает. Да, людей убивать — это не на Тварей охотиться. Иная Тварь может и Имперскому Легиону забот доставить, ежели магикуса умелого нет. Но чтобы вот так, без магии, простым ножом Тварь завалить — так расскажи кому, не поверят. И правы будут. Не бывает такого. И такого, чтобы одна девушка могла за ночь шесть тысяч воинов-рейдеров перерезать… она же резать их будет, да? Или… воображение рисовало Тайру, которая разрывает рейдеров на части и пожирает их живьем, которая испускает лучи из глаз, сжигающие язычников и испепеляющие их шатры.

— А ты… хочешь это сделать? — осторожно спрашивает Сокранос.

— Не поняла, — хмурится Тайра: — повтори вопрос.

— Ну… ты сама чего хочешь? Ты действительно хочешь сейчас спустится вниз и всех их… того? Убить?

— Странный вопрос. Чего я хочу? — Тайра ненадолго задумывается, потом мотает головой: — Нет, не хочу.

— Слава Богу-Императору! — выдыхает он. Слава всем святым, она не дьявол во плоти, а человек и ничто человеческое ей не чуждо, она не хочет убивать людей, значит и в ее сердце есть место добру и свету… надо было чаще на привалах читать ей мысли брата Бенедикта, Кодекс Света и прочие мудрые и человеколюбивые мысли. Нельзя оставлять эту душу в темноте и неведеньи.

— Слишком много энергии будет затрачено, — поясняет свою позицию Тайра: — с точки зрения стратегии это трата ресурсов впустую. Согласно моим расчетам в таком случае не обязательно убивать их всех или даже сколько-нибудь существенную часть.

— У тебя есть выход? Отлично! Что же ты предлагаешь? — оживляется Сокранос. Сзади раздаются шаги и он, полуобернувшись — Видит, как к ним присоединяется барон и сержант, за ними девушка на подносе несет кувшин вина и несколько кубков.

— Надо дождаться дня и бросить вызов лучшим воинам. Думаю, человек десять хватит. — отвечает Тайра: — А потом показать, насколько они беспомощны и неумелы рядом со мной. Убить их с показательной жестокостью. Например — вырвать сердце из груди голой рукой. Оторвать голову, надрезать и сорвать кожу со спины одним рывком… вытащить кости из конечности, пока воин еще жив… много способов. После того, как я убью первый десяток — потребовать еще один. И еще. Полагаю, что на третьем десятке они сломаются. Или на четвертом. А еще я могу устранить руководство… найти его будет нетрудно, скорее всего они находятся в каком-то из этих трех больших шатров. Тогда оставшиеся поймут всю бесперспективность своей тактики и развернут свой путь в сторону отсюда. Это нам необходимо, господин барон?

— Вечер добрый, магикус и его сумасшедшая подруга. — отвечает барон: — Вот, принес винишка на стену, дабы мысли мрачные развеять, да послушать о чем вы тут балакаете. Ты мне скажи, магикус, она у тебя совсем умишка лишилась, али и в самом деле может сделать то, о чем говорит? На вид она не больно-то сильная… то есть крепкая девка, конечно, но чтобы так…

— Она — может. — вздыхает Сокранос: — Потому она такая… особенная. Тайра? Ты можешь показать господину барону и сержанту, что ты можешь? Только не убивать никого и не калечить… хотя бы на этот раз, я тебя прошу. Ты же можешь что-то показать без того, чтобы всех тут переломать?

— Показать? — Тайра повернулась к сержанту и смерила его взглядом: — Что показать? Вот это? — и она протянула сержанту его меч, рукоятью вперед.

— Что⁈ Клянусь Хранителем Семи Заповедей! Он же… — сержант в недоумении уставился на свой меч, проверил пустые ножны у пояса и выпучил глаза.

— Ого. Красивый трюк. — оценил барон: — Так вы милочка из Императорских Амазонок будете? Не признал вас, не признал…

— Императорские Амазонки? — Тайра передала меч сержанту и тот сразу же принялся его осматривать, так, словно опасался, что она успела его сломать.

— Ну, милочка, не надо скромничать. Все знают о прекрасных воительницах, что в состоянии отбить стрелу голой рукой и лезвие в воздухе пальцами остановить. А давайте проверим? — барон потянулся к поясу и извлек из ножен свой кинжал, больше похожий на маленький меч. Тайра подняла бровь.

— Отойди-ка в сторону магикус… ага, вот так. Ты готова, милочка? На всякий случай я не в тебя кидаю, а рядом, но все равно… — бурчит барон, подкидывая кинжал в руке. Кинжал взблескивает сталью в свете факелов, горящих на стене.

— Я всегда готова, господин барон. — кивает она и барон, с неожиданной для его веса и возраста скоростью, разворачивается и коротко взмахивает рукой, в воздухе взблескивает стальная молния… чтобы остановиться в руке у Тайры. Она держит кинжал за лезвие, но ни капли крови не стекает по ее предплечью.

— Вот так. — барон грузно опускается прямо на нагретый за день камень стены и облокачивается спиной на парапет бойницы: — Вот так. Госпожа Амазонка у нас в гостях. Ну, теперь-то я спокоен. Слышь, старая перечница, мы спасены. Можешь перестать уже кислую рожу делать. Она в состоянии нас всех на фарш пустить, с самого начала. А я-то, старый дурак, думал ее за тебя замуж выдать.

— Мы спасены только в том случае, если Госпожа Амазонка решит нас спасти, — хмуро отвечает сержант: — а ты ее подвесить решил в подвале.

— Ох, твоя правда. — вздыхает барон и протягивает руку сержанту, тот помогает барону встать на ноги.

— Непростые вы путники, ой непростые. — качает головой барон: — Видел я что непростые, да не понял ничего, дурак я старый. Вы уж меня простите, Госпожа Амазонка, ежели Вам и Вашему магикусу ущерб какой нанесли… я же понимаю, что вы по Императорской Воле сюда к нам в Пустоши пожаловали, понимаю, что дело секретное, но все же — ежели Западные Врата падут, то Империи несдобровать. Останьтесь на денек, спасите людишек моих, а если уж обиду затаили, так меня старого и покарайте, чего уж там. Как вы там говорили — сердце из груди у еще живого человека вынуть можете? Только вот людишки мои вам никакого зла не желали и обиды не нанесли, не за что им помирать тут завтра. Что скажете, Госпожа? Так вы и дело для всей Империи сделаете и людей спасете, а если обиду испытываете — так и взыщете ее в полной мере…

— Ты чего говоришь, твое баронство⁈ — шипит на него сержант: — А кто потом будет замок держать, если тебе сердце вынут? Ты чего⁈ Да тут без тебя все на завтра развалится! Госпожа Амазонка! Ежели обиду испытываете, так вы меня и карайте, это все моя вина, усомнился я в мудрости Императора и в Вашей приверженности Ему, не разглядел! Только старого барона помилуйте, он уже и сам не ведает, что балакает! Без него не устоять Западным Вратам, а у него и наследника нет!

— И меня казните! — падает в ноги дворовая девица, которая стояла с подносом, всхлипывая и начиная подвывать в голос: — Не троньте господина барона! Добрый он! И сержанта тоже! Давеча Ганьку беспутную простили, а ревизору сказали что сбегла она в Пустоши, а сами выходили дурочку!

— Так, — повышает голос Сокранос: — а ну-ка все заткнулись. Никто не будет умирать. — он смотрит на Тайру и поправляется: — По крайней мере — сегодня.

Глава 13

— Мы никогда не брали такие крепости, Бано-ага. — говорит Булим и глядит вдаль, на освещенную редкими факелами каменную стену Западных Врат Империи.

Бано молчит. Он знает все, что Булим хочет ему сказать. И про каменную кладку мастеров древней империи, которая не поддается огненным заклинаниям и не горит, про то, что у них не хватает стальных шаров для метателей, а окованный металлом камень намного более хрупкий и не сможет проломить эту кладку. Что Западные Врата стоят вот уже почти пятьсот лет и за это время никогда Семья не брала ее приступом. Пробовала неоднократно, но каждый раз потери были катастрофическими. И что вот уже лет сто как Семья ограничивалась редкими разведывательными рейдами. Что Имперские маги — намного крепче в бою чем маги пустошей и шаманы. Булим всегда был осторожен. Потому он его и терпит рядом несмотря на то, что все косятся и бормочут насчет «этого ворчуна» и «труса» Булима-бакши.

Булим — не трус. Он — осторожный. Если бы Бано не прислушался к нему пять лет назад во время набега на Западный Мо, он был бы уже мертв вместе со своим отрядом Летучих Драконов. Если бы вылез раньше срока на курултай и бросил вызов старому Басиму двадцать лет назад — тоже был бы мертв. Нет, Кхан Великой Орды не может быть опрометчивым. Хотя не может быть и трусом.

— Хорошо говоришь, Булим-бакши… — хмыкает Судутэй, коренастый крепыш с редкими усиками на лице. Кладет руку на свое колено, подпирая себя и ставит на ковер чашу с колой — перебродившим молоком каплеобаса.

— Гладко говоришь. Ай не надо на крепости ходить. Надо по Пустошам ходить. — продолжает Судутэй, прищуривая глаза: — Зачем напрягаться? По Древнему Кругу как и завещали наши предки. Вот прямо завтра с утра и снимемся лагерем и по Кругу, по Кругу… да?

— Тц… — морщится Булим и дергает щекой: — ну чего ты опять, Судутэй-ага? Знаю я, что у нас выхода другого нет. Знаю. Все знают. Просто я говорю, что кровью наши батыры умоются завтра. Большой кровью.

— А то. Как иначе. Когда крепости берешь — завсегда кровью умываешься. — хмыкает Судутэй: — Как иначе? Вот с утра женщина твоя идет каплеобаса доить — так коленки грязные. Потому как вставать на коленки приходится. Собрался к Летучим Драконам присоединиться в разведке — так лицо будет обветренное, если тряпкой не замотаешь. Наложницу новую взял из Костяных Людей — так лицо у тебя наутро будет расцарапано… если руки ей не свяжешь за спиной.

— Сладость сделать горьким — очень легко, — качает головой Булим: — горькое сделать сладким — очень трудно. Прав ты, Судутэй-ага, у всего есть свои последствия. Надо нам Западные Врата распахивать, потому что жизнь Семьи — там, за воротами. Но… я просто должен увериться, что мы сделали все, что возможно, чтобы сохранить жизни. И силы. По ту сторону Врат — Империя. Мы собираемся воевать с их Богом? С нашими силами?

— У нас иного выхода нет. — упрямо выпячивает челюсть Судутэй: — И эта крепость не остановит нас. Мы сравняем ее с землей и отворим Врата. Мы пройдем по тракту, мы разорим земли Империи и выйдем к южным морям! Если мы не будем стоять на месте и тратить время на бессмысленные разговоры, то мы сделаем это прежде, чем их Бог-Император поднимет свои легионы…

— То есть вся наша надежда на то, что их Бог — медлителен? Слабоватая стратегия… даже в степных шахматах нельзя рассчитывать на ошибку соперника. — отвечает Булим и качает головой. Бано кладет руку на свой боевой топор, его пальцы касаются гладкой, отполированной поверхности… он молчит. Когда Бано молчит — это значит, что его бакши и башары — могут говорить. Булим-бакши, как и любой из советников — осторожен. Судутэй, будучи башаром, главой десяти тысяч Отважных, был порывист и зол, горяч и готов к бою. Вечное противостояние между советниками и военачальниками. Но что же скажут шаманы? Бано гляди на Тугрига, желая узнать и его мнение.

Шаман кивает головой и встает. Звенят, шелестят и побрякивают многочисленные побрякушки, висящие на скрученных кожаных шнурках его одеяния — тут и сухой птичий череп, маленький и хрупкий, и золотые монеты Западного Мо, и ракушки трилобитов из южных морей, коралловые бусы и клыки ворв-червей, здесь же и высохшая фаланга указательного пальца его бывшей жены, старой Лоа, которая умерла два года назад и завещала свое тело как защиту для племени. На голове у шамана — костяной шлем, сделанный из черепа старой Лоа и увенчанный рогами единорога пустошей, много единорогов пали ради этого украшения.

— Вождь. — вытягивает сухую руку Тугриг и Бано морщится. Он не любит формального обращения, но он терпит и самого Тугрига и все шаманское племя внутри Семьи, потому что польза от них неизмеримо больше, чем раздражение. Они знают друг друга с детства, они вместе играли высохшими катышками братьев-каплеобасов, а вот теперь он обращается только «Вождь», подчеркивая свой статус духовного лидера.

— Даже полководец соблюдает Закон Пустошей, даже река не выходит из берегов. — говорит шаман: — Как говорили наши предки, если пьешь воду — следуй Закону.

Бано молча следит за тем, как Тугриг садится на место и ерзает, устаиваясь поудобнее. Старый хрен не сказал ничего конкретного, отделавшись общими фразами. Осторожничает. Понятное дело, сейчас Семья стоит перед кризисом, равного которому не было за все время ее существования. Делать прогнозы сейчас — штука опасная.

— Мне кажется, что уважаемый Тугриг-ага хотел сказать, что только следуя закону Небес и Земли можно пройти между двумя хищниками, — вставляет молодой Арсин: — ведь это все и есть замысел Бано-ага, верно? Столкнуть двух хищников между собой, мудрая птица сидит на ветви, пока ворв-червь и тигр грызутся между собой, а когда они истощат друг друга в битве — она слетит с ветки и полакомится их глазами. Это и есть высшая мудрость от Бано-ага и это и есть Закон для людей и тварей, для Небес и Земли.

— Слишком много слов говоришь, молодой. — бурчит себе под нос Судутэй: — Язык у тебя без костей.

— А может просто поговорить с Вороньим Бароном? — спрашивает вслух Булим-бакши: — Разве ему охота умирать завтра? Пусть пропустит нас, а мы взамен пообещаем пройти мирно и не разорять земель Бога-Императора? Нам же не нужна эта земля, не нужна война, нам просто нужен проход.

— Никогда Барон на это не пойдет, — отвечает Судутэй: — пока с него шкуру не спустим. И даже тогда — вряд ли. Ты представляешь, что с ним потом Бог-Император сделает? За то, что тот Западные Врата нашей Семье открыл? Да и как он поверит, что мы разорять земли не будем? На слово? После того, как моего отца к деревянному ослу прибили? После того, как с их посланника Грэрмэ-батыр кожу снял и на барабаны натянул? Слишком много между нами крови. Да и отомстить за все, что Империя в Пустошах творила — тоже не мешало бы. И кто сказал, что мы проиграем битву даже всем Имперским Легионам? Они — медленные, у них не хватит скорости перехватить нас, а мы перережем им пути снабжения и вымотаем еще до сражения. Что до их магов, то и у нас есть маги. И шаманы. И метатели. Любого мага можно убить простой стрелой. Или копьем. Семья и Империя еще ни разу не сходились в открытом противостоянии и может быть сейчас самое время.

— Напомни-ка мне, сколько у тебя осталось Отважных? — наклоняет голову Булим-бакши: — Десять тысяч? Пять? Две? Сколько всего осталось воинов в Семье? Сколько всего осталось людей, способных держать оружие⁈ Ты понимаешь, что сейчас все, что вокруг нас — это сборище раненных, покалеченных и истощенных людей? Что большинство в Семье сейчас — это женщины, старики и дети? И что сейчас вопрос стоит не о захвате и войне, а о выживании! Сколько еще мы можем потерять воинов до того, как перестанем представлять собой хоть какую-то угрозу? И сколько нам надо времени, чтобы восстановить былую мощь? Пять лет? Десять? Больше? Нет, самый верный путь — попросить проход и гарантировать его. Например, оставив заложников. Я готов остаться в замке Барона…

— Хватит! — хлопает ладонью по столику Бано и все затихают. Он откладывает в сторону свой боевой топор и изучающе смотрит на них. Смуглые, усталые лица, все смотрят на него с надеждой в глазах. Надежда и страх — вот что он читает в их лицах. Нельзя им позволить упасть духом, только не сейчас.

— Саган Угэл изрядно потрепала наши ряды, — признает Бано, начиная свою речь: — она забрала в края Доброй Охоты много наших братьев и сестер. Лучших воинов. И сейчас мы слабы, как никогда прежде. У нас много раненных. У нас много умирающих. У нас много стариков и детей. Но мы — Семья. И мы никого не оставим в Пустошах на забаву этой проклятой девке! Мы сделаем так, как и сказал молодой Арсин — мы столкнем между собой Бога-Императора и Саган Угэл. Мы пройдем сквозь тело Империи как игла сквозь кожу, как стрела через плоть, а за нами двинется и она. И когда Бог-Император выдвинет свои легионы на защиту, он столкнется не с нами, а с ней. И в этой битве — кто бы ни победил, кто бы ни проиграл — мы будем рады любому исходу. Хотя… я надеюсь, что легионы Бога-Императора не зря едят свой хлеб и он уничтожит Саган Угэл и ее войско. А мы в это время будем уже на южных морях… чтобы продолжать свой Круг, как и завещали нам наши предки. Что же до переговоров… что ж. Дадим Барону шанс. Поговорить — много времени не займет, а пользы… сомневаюсь я что Вороний Барон откроет Западные Врата Империи, но… чем шайтан не шутит. Всем все ясно? — он обводит сидящих взглядом. Кивают, переговариваются вполголоса, хлопают себя ладонями по ляжкам — все согласны. Пора заканчивать вечерний курултай и ложиться спать. Завтра рано вставать. Завтра тяжелый день. Надо выспаться. Он даже распорядился сегодня не присылать ему в шатер молодых девушек, не до этого сегодня будет.

— Хэн. Хорошо. — говорит Бано и, в свою очередь, хлопает себя по ноге ладонью: — Если никто не хочет ничего сказать, то…

— Бано-ага! Бано-ага! — раздаются крики и Бано закатывает глаза. Что там еще такое? В круг, освещенный пламенем костров — выталкивают какую-то молодую девку, одетую как и положено рабыне перед Кханом — едва одетую. Руки у нее связаны за спиной, но голову она держит прямо и это ему нравится. Он не любит сломленных. Со сломленными неинтересно. А вот с такими, которые держат голову высоко и не боятся — всегда интересно. Хм… может все-таки взять ее к себе в шатер сегодня? Сколько там времени до рассвета? Он успеет и познать ее и выспаться…

— Это что, твои Отважные решили озаботиться моим вечерним времяпровождением? — шутит Бано, метнув взгляд на Судутэя: — подарок мне сообразили? Не видел такой девицы среди рабынь… я бы запомнил.

— Бано-ага! — стоящие за девицей стражники склонились в поклоне и Бано отметил, что девушка не склонилась. Непонятное удовлетворение разлилось в его груди. Смелая девушка. Знает, что стоит перед Вождем и не склоняет голову. Она ему уже нравится. Но это опасная игра… всякое может с ней случиться здесь.

— Это вражеский шпион! — поясняет один из стражей и Бано выпрямляется. Кидает на девицу совсем другой взгляд. А что, думает он, неплохая маскировка, переодеться как рабыня, ведь никто и не заподозрит… но люди со стороны не знают, что каждая из рабынь и каждый из рабов — носит на теле метку шамана, которую не перепутать ни с чем другим. Пусть у Отважных Судутэя нет магического таланта, но уж проверить метку выдохом может каждый. Не знают об этом посторонние, только Семья владеет этим секретом. Однако же и смелость у шпиона и верность своему владыке — невероятная. Знает же что мы со шпионами делаем.

— Ты — шпион? — спрашивает Бано у девушки: — Как так вышло?

— Я не шпион. — отвечает девушка. Отвечает ровно и спокойно, а ведь Бано знает, что в такой ситуации люди покрепче уже заикаться начинали в горле у них, пересыхало и коленки тряслись. А эта — стоит с выпрямленной спиной и ему прямо в глаза смотрит. Как это назвать? Отвага или глупость? Какая жалость, что она не рабыня, думает Бано, такая рабыня на вес золота. Непокорная. Гордая. Отличная от послушных и готовых на все по его первому слову девок из гарема. Жаль, что сегодня у них не удастся выспаться, потому что сегодня будет Ночь Криков. И вдвойне жаль, что такая красивая девушка скоро превратится в окровавленное месиво… потому что шпионов Семья не оставляет в живых. И еще потому, что ею займется старый шаман… чертов мясник.

— А кто же ты тогда? — устраивается поудобнее Бано: — Просто шла домой и заблудилась?

— Нет, — качает головой девушка: — я от господина барона. Предлагаю вам собраться и покинуть это место. В этом случае господин барон обещал вам всем жизнь и прощение всех ваших преступлений против Империи.

— Ты что несешь, девка поганая! — вскакивает на ноги Судутэй, но Бано поднимает ладонь и башар садится на место, недовольно ворча. Судутэй — горяч и дерзок, но порой не понимает красоты вселенского замысла. Вот и сейчас, видно же что девка — умалишенная, а никакой не шпион. Хотя может это хитрый ход такой — прикинуться дурочкой, глядишь и пощадят. А что? Надо только определиться, насколько она действительно блаженная. Бано окидывает ее взглядом. Кожа гладкая, ребра не выпирают, мышцы на руках и ногах… не голодала значит. Наверное, кто-то о ней заботился, движения спокойные и уверенные… часом не наложница ли Вороньего Барона? Своим недалеким умишком решила, что может остановить Семью, вообразила себя героиней из былин, Святой Александрой, спасающей Империю от нашествия… это будет забавно. По крайней мере сегодня он ляжет спать с хорошим настроением… если девка сущеглупая и не соображает ничего, то и Ночи Криков не будет, не надо будет с нее кожу сдирать, да на барабаны натягивать… или варить живьем, или что там старый шаман придумает. Можно ее в гарем пристроить… а если не сломается — так и в Западный Мо продать.

— Значит ты у нас не шпион, а посланник, верно? — переспрашивает Бано, чтобы утвердить окружающих в этой мысли. Посланница — не шпионка. Можно и с вежеством с ней поступить.

— Да, — кивает девушка: — а чтобы убедить вас в необходимости такого шага — я уполномочена вызвать на бой десять ваших лучших воинов.

— Сразу десять? — поднимает бровь Бано. Ситуация забавляет его все больше: — А тебя не порвет? Ты сперва с одним справься… сейчас. Где у нас был тот забавный карлик из Рони? У кого он сейчас? Давайте устроим бои, чего бы нет. — он поворачивается к девушке: — Специально для тебя соперника по силам подберем. Он правда ходить не может, косолапит. И меча в руке не удержит, но так и ты тоже. Скажи, как твое имя, воительница? Я — Бано, Пьющий из Черепов Своих Врагов… как ты видишь… — он поднимает кубок и желтоватый человеческий череп таращит свои пустые глазницы: — а ты?

— Я — Тайра, Охотница на Тварей. Ищущая свой путь. — она разводит руки в стороны и полоски сыромятной кожи, до сей поры удерживающие ее запястья, лопаются с громким звуком. Откуда-то в ее левой руке появляется небольшой, иссиня-голубой клинок.

— И я готова к поединку. — говорит девушка и Бано понимает, что карлика придется отменять. Развести руки в стороны, когда они связаны за спиной сыромятными полосками кожи… нет, в Семье есть те, кто способен на это, но все они — здоровяки, размером с двух-трех таких вот девушек и ни у кого из них это бы не получилось с такой легкостью.

— Это ты! — вскакивает с места Судутэй: — Саган Угэл! Белая Смерть!

Глава 14

Вечерний бриз принес пряные запахи лесов Ойкумены и всколыхнул легкие одежды Лоа Ти, она встала у резных перил Закатного Дворца и вдохнула воздух полной грудью. Нечасто в последнее время ей удавалось просто постоять и полюбоваться видом, просто расслабиться и ни о чем не думать. Пряный запах восточного бриза, тихие перекликания возниц и кухонных работников внизу во дворе, мягкий свет многочисленных светильников, фырканье лошадей… можно было просто стоять вот так и ни о чем не думать.

— Командир Ти? — раздается голос сзади, и она вздыхает. Тяжесть меча сбоку, на бедре — напоминает ей о том, что она не просто девчушка, вышедшая подышать свежим воздухом, она — лейтенант Корпуса Имперских Амазонок и что у нее есть долг. Есть ответственность. Тяжкий груз на ее плечах, пусть невидимый со стороны, пусть незаметный с первого взгляда. Постоянный тяжкий груз.

— Чего тебе, Найра? — спрашивает она, не поворачиваясь. Она узнает этот голос из сотен тысяч, это Найра, ее заместитель, саб-лейтенант Корпуса и верный товарищ.

— Девочки разместились в старых солдатских казармах, — говорит Найра: — выставлены сторожевые посты. Ужин будет готов через час. Тушенное мясо с овощами.

— Хорошо. — кивает она. Здесь, в глуши западных лесов дичь была особенно хороша. Именно поэтому Бог-Император так жаловал эти леса своим посещением и наведывался сюда для своей обычной охоты. Закатный Дворец был обычным пристанищем для охотничьего отряда Бога-Императора и амазонки знали тут каждый уголок. В отсутствие тяжеловооруженной Императорской Стражи, они были ответственны за охрану и безопасность Бога-Императора, а потому в таких вот охотничьих экспедициях Лоа Ти особенно ощущала тяжесть ответственности перед всеми гражданами Империи, перед цивилизацией. Свой долг.

— Терра из второй сотни подстрелила оленя. — говорит Найра: — Знаешь, такого, с белыми пятнами вокруг хвостика. Будет очень вкусно. Императорский повар выделил нам мешочек чудесных специй с южных морей, говорит, что мы все пальчики оближем.

— Замечательно. Пост прайм?

— Пост прайм несут Ксана и Тина. Ветераны. — отвечает Найра: — Без происшествий.

— Отлично. — кивает Лоа Ти. Ксана и Тина. Она знает их еще по Саморонской кампании, свист стрел и разряды шаровых молний, перекошенные лица нападающих бронированных солдат Конфедерации Юга, сталь в руке и вкус крови на губах. Эти не подведут Бога-Императора, да славится имя его в веках.

— Командир? — в голосе Найры звучит нерешительность, и она поворачивается. Смотрит на Найру в упор. Высокая, мускулистая амазонка с длинным лезвием меча вдоль бедра, в прилегающих к телу золотистых доспехах и в шлеме с высоким плюмажем.

— Что такое, Найра? — спрашивает она, мельком отметив, что та, как всегда, безупречна. Два дня перехода, а у Найры пуговка к пуговке, аксельбант на плече лежит строго по уставу, словно приклеенный, сапоги блестят и каждая чешуйка ламеллярного доспеха на своем месте. Она уверена, что извлеки Найра свой клинок из ножен — ни единого пятнышка ржавчины, ни лишней капли оружейного масла, ни местами затупившейся кромки клинка — ничего она не найдет. Найра всегда относилась к делу серьезно. Когда она все успевает? Впрочем, на то она и саб-лейтенант, ее заместитель в Корпусе Императорских Амазонок, так и должно быть.

— Разрешите говорить свободно? — спрашивает Найра и Лоа вздыхает про себя. Найра, Найра, думает она, когда же ты поймешь, что «говорить свободно» в Императорском Дворце можно только со мной и то только потому, что мы с тобой знаем друг друга уже почти десять лет. Говорить свободно в таких местах — это роскошь, которую далеко не все могут себе позволить. Она бросила быстрый взгляд по сторонам. Никого. Должно пройти некоторое время, прежде чем многочисленная свита Бога-Императора обживет Закатный Дворец, наполнит его жизнью… а сегодня будет пир, знаменующий прибытие Бога-Императора в его охотничьи угодья.

— Ты всегда можешь говорить со мной свободно, Найра. — отвечает она, одновременно хмуря брови, напоминая своему саб-лейтенанту что абсолютно свободно могут говорить только птицы и сущеглупые, а человек на то и человек, чтобы знать когда можно говорить, а когда — молчать.

— Лошадь пала. — говорит Найра: — Не у нас, ты не беспокойся, наши все в порядке. В свите, везла телегу с грузом для кухни и пала.

— Переход долгий. Может заболела? — пожимает плечами Лоа. На самом деле любой поход императора куда бы то ни было — хоть в охотничьи угодья, хоть в гости к матушке в город Лоан, хоть на южные моря зимой — всегда был целым событием. И это только деревенские глупцы когда слышат что «Бог-Император изволил отправиться на охоту» — представляют себе как он самолично на коне скачет а за ним десяток его телохранителей. Нет, если Бог-Император куда-то едет — вместе с ним передвигается едва ли не весь двор. Те, кто остаются в Столице (а их тоже немало) считают себя негласно пониженными в ранге приближенных к Императору, переживают, готовят подарки и делают выводы, но и тех, кто едет вместе с Императором, тоже немало. Почти две сотни одних вельмож… и это если не считать их детей, жен, наложниц, поваров, телохранителей, слуг…

Что же говорить о Императорском кортеже — там полно своих наложниц, поваров и слуг, начиная от парикмахеров и заканчивая массажистами этих самых наложниц. Целители, предсказатели, советники, кого только нету в Императорском кортеже. А для передвижения всей этой толпы нужны лошади и ездовые ящеры. Ящеры, конечно, сильнее, но лошади — быстрей. И, конечно, в любой суматохе такого масштаба — обязательно что-нибудь да произойдет. То колесом наедут на мальчишку, который охотничьих собак кормит, то телегами столкнутся и ось колеса соскочит, обязательно кого-нибудь из служек удар хватит… ну и лошади, да. Лошади умирали в таких вот походах регулярно. От болезней, от недосмотра, а то и от дурного глаза или проклятия. Конечно, в Императорском кортеже обязательно инквизитор был и не какой-нибудь захудалый, глава ордена, или его ближайший помощник, но все же…

— Я бы и сама внимания не обратила… просто я к тебе шла, а она упала прямо передо мной — говорит Найра: — и… пена у нее изо рта пошла кровавая. А она сама — вроде вздохнуть хочет, да не может и глаза выкатились…

— Кровавая пена. Симптомы нехватки воздуха. Выкаченные глаза. — Лоа бросает на Найру быстрый взгляд: — Ты распорядилась сохранить тело?

— Да. Конечно. Я приставила охрану. — кивает Найра. Ей заметно полегчало на душе. Лоа принимает решение почти мгновенно. Пала лошадь, симптомы отравления красной ртутью… может быть случайность, объелась чего-нибудь, мало ли болезней у лошадей… а может быть… может быть все что угодно. И она, Лоа Ти, здесь для того, чтобы не допустить чего угодно во время поездки Императора в его охотничьи угодья.

— Веди. — говорит Лоа и спешит вслед за Найрой. Они спускаются вниз по ступеням Морского Крыльца Закатного Дворца, украшенного резьбой с изображением морских побед Бога-Императора, гигантских рыбоящеров и прочих морских гадов, попадающиеся навстречу служки почтительно склоняются перед ними и поспешно освобождают дорогу.

— Сюда, к конюшням. — указывает дорогу Найра: — Вот… я приставила стражу.

— Командир! — вытягивается в струнку молодая амазонка из второй сотни. Лоа помнит ее лицо, но не помнит имени. Откуда она помнит ее лицо? Ах, да тот самый спор на «кто больше выпьет» в столичном трактире. Она и выиграла… Лоа лично вкатила победительнице гаупвахту и денежный штраф.

Амазонка с алебардой стояла у тела павшей лошади. Лоа кивнула амазонке — мол, вольно, и присела у морды мертвого животного. Бледные, розоватые ткани слизистой, багровая лужа перед мордой на земле… жидкость, конечно, уже впиталась, но застывшие пузыри пены все еще оставались целыми.

— Разыщите возничего, — говорит она, вынимая кинжал из ножен и срезая немного грунта, впитавшего жидкость, с пузырьками пены: — и кликните следователя из Инквизиции.

— К чему беспокоить Инквизитора. — раздается мягкий голос и при первом же звуке этого голоса внутри у нее что-то сжимается: — Путь был долгий, и господин следователь наверняка уже спит.

— Господин Солон Таркс, — Лоа стряхивает испоганенную землю с кончика кинжала в мешочек и прячет мешочек на поясе: — как редко вас можно встретить в таком месте. Обычно вы не жалуете конюшни своим присутствием.

— Лейтенант Лоа Ти. Несмотря на то, что я занимаю скромное место при дворе, ничто человеческое мне не чуждо. — говорит полноватый мужчина в шелковых одеяниях до земли, он улыбается, но улыбка не трогает его глаз, он улыбается только уголками губ, в то же время его глаза остаются холодными, словно далекие звезды зимним вечером.

— Но если говорить без обиняков, то мне стало интересно, почему же наша доблестная предводительница амазонок и ее заместитель так спешат в конюшни. Неужели нападение варваров? Или покушение на Императора? Заговор среди двора? Прорыв из Ночного Королевства? А тут… всего лишь павшая лошадь… — мужчина в шелковых одеяниях наклоняет голову набок и становится похожим на большого филина, со своими двойными подбородками, лысой головой и круглыми глазами. Кажущийся смешным и совсем не страшным. Но Лоа Ти не первый день при дворе и прекрасно знает цену этому человеку. Он не мужчина, нет. Он вхож на женскую половину Закатного Дворца, а потому он не мужчина уже давно. Таков закон, ни один мужчина не может видеть, а уж тем более — разговаривать с женами и наложницами Бога-Императора. Потому с давних пор евнухи и амазонки — конкуренты… если не сказать большего. Амазонки тоже могут быть и на женской, и на мужской половине… вхожи в личные апартаменты Императора, но, к сожалению, амазонки — всего лишь телохранители и воительницы, ничего большего. В то время как евнухи занимают все остальные посты. И Солон Таркс — глава администрации Бога-Императора, что делает его едва ли не самым могущественным человеком в Империи — после Бога-Императора, разумеется… но Бог-Император вряд ли спустится из своих апартаментов в конюшню поздно вечером. По-хорошему тут бы и склониться ей перед ним, послушаться и хвост поджать, но что-то внутри нее сопротивляется этому. Она — лейтенант Корпуса Императорских Амазонок, а гражданская администрация и военная — разные ветви власти. У нее есть свой командир и только он может отменить приказы по охране и сопровождению Бога-Императора.

— Данная лошадь пала при загадочных обстоятельствах, — поджимает губы Лоа: — симптомы ее смерти указывают на возможное отравление красной ртутью. Согласно процедуре, мы запрашиваем помощи Инквизиции.

— Красная ртуть? — поднимает свои редкие брови Солон Таркс, самый могущественный евнух в Империи: — какая глупость. Вы, военные, всегда находите повод чтобы испугаться. Парадокс, не правда ли — мы, простые люди и то не так боимся, как вы… хотя на вас и броня и оружие и обучены вы боевой магии. Наверное, сам процесс обучения формирует из вас параноиков. Вы знаете сколько стоит щепотка красной ртути? Само-собой — на черном рынке, что делает ее еще более дорогой… никто не стал бы тратить такие деньги, чтобы отравить лошадь. Что за чушь…

— Господин Солон. Я… — никто и не думает, что хотели отравить лошадь, думает Лоа, ведь она везла телегу с провизией для Императорской кухни! Утечка… просыпалось чуть на дорогу, а лошади — они более чувствительны к красной ртути, могла надышаться, а потом… мало ли что потом…

— Мы обязаны устранить любые опасности для Императора, — говорит она вслух: — любые подозрения и вероятности…

— Кто был возницей у этой телеги? — евнух прерывает ее, повысив голос: — Эй! Найдите мне возницу!

— Сейчас, господин Солон! — откликаются сразу несколько глоток и во внутреннем дворе начинается суета. Через несколько минут к ним подталкивают молоденького паренька с испуганными глазами. Он тут же падает в ноги к Солону и замирает.

— Встань, не бойся, — говорит евнух: — не надо меня бояться. Если ты не задумал ничего дурного и не сделал, то ничего с тобой не будет. Вставай.

— Д-да, господин Солон! — парнишка встает, но держит голову склоненной и упрямо смотрит себе под ноги.

— Это твоя лошадь? — спрашивает евнух и парнишка отчаянно мотает головой.

— Нет! — говорит он: — Это лошадь Бога-Императора!

— Хорошо. Перефразируем. — вздыхает евнух: — Это та лошадь, которая была запряжена в телегу, которой ты управлял?

— Да, мой господин!

— Хорошо. От чего она умерла?

— Не знаю, мой господин! Марла всегда была отличной кобылой, слушалась, никогда не рвалась вперед, не путала упряжь и не кусалась! Но сегодня она вдруг стала необычно вялой, а потом… — паренек всхлипнул. Лоа подняла бровь. Паренек плакал по лошади? Не из страха, что его накажут за потерю имущества, а жалел животное?

— Что везла твоя телега… телега, которой ты управлял?

— Не знаю! Вроде там была мука и специи для господина Ру! Ой… для господина Императорского Повара!

— Ясно. Твою телегу уже разгрузили?

— Нет. Вон она стоит. Как Марла пала, ко мне подошла госпожа амазонка и запретила и Марлу и телегу трогать, а я только распрячь ее успел… — парнишка вытирает слезы рукавом рубахи.

— Что же. Все ясно. Спасибо тебе. — евнух поворачивается к телеге и некоторое время смотрит на нее.

— Проведем обыск? — предлагает Лоа: — Или оставим телегу до завтра? Пока не встанет господин Инквизитор…

— Не к чему беспокоить господина Инквизитора. — отмахивается Солон своей пухлой рукой: — Кто тут главный на погрузке? Где интендант?

— Я тут, господин Солон! — из толпы выходит сухощавый мужчина и почтительно кланяется евнуху и амазонкам: — Лейтенант Лоа Ти, мое почтение.

— Телегу — вывезти за ворота и сжечь. — распоряжается евнух и поворачивается к амазонкам: — Этого — казнить. Немедленно.

— Что? — недоуменно моргает Лоа. Казнить паренька? Но…

— Только что вы сами, госпожа лейтенант говорили мне что любые вероятности и случайности в деле сохранности Бога-Императора — недопустимы. Что если есть подозрения, то их нужно исключить. Вам показалось что в деле замешана красная ртуть, Убийца Королей. Я — так не считаю, но вы же у нас эксперт. Вы у нас начальник стражи на весь период поездки. Потому я доверю вам и приказываю устранить любую случайность. Уничтожить телегу и казнить возничего. Как вы и хотели, госпожа амазонка.

— Но я… погодите! Возничий-то тут при чем?

— Как яд мог попасть в телегу, если бы он хорошо исполнял свои обязанности? — задает вопрос евнух: — значит он своим попустительством подвел нашего Императора.

— Я не виноват! — кричит возничий и Лоа кивает Найре. Возничего тут же скручивают и придерживают две амазонки.

— Все же… мы можем подождать Инквизитора и…

— Вам нужно признание? — хмыкает евнух: — Или вам нужен приказ? У вас есть приказ, лейтенант! Исполняйте!

— Слушаюсь. — стискивает зубы она.

— Я не виноват! — упрямо бормочет возница, скрученный в три погибели и удерживаемый амазонками: — Я не виноват!

— Конечно, ты можешь быть не виноват, — соглашается с ним евнух: — возможно это тебя подставили… или подговорили. Например… твоя мать. Или твой отец. Твои братья или сестры, твоя девушка… кто бы у тебя ни был, мы можем провести полное расследование, как и положено. С привлечением Инквизитора и согласно Кодексу…

— Что⁈ — паренек задыхается, его зрачки расширяются и он — понимает.

— Отведите его за конюшни, — распоряжается Лоа: — я сама…

— Похвальное рвение, госпожа лейтенант. — кивает евнух, пряча свои руки в длинных рукавах своего шелкового халата: — Обо всем будет доложено Богу-Императору, не сомневайтесь. Я рад, что вы так ответственно подходите к делу.

— Благодарю. — коротко кивает она. Она знает, что не в состоянии сдержать свой гнев и что Солон Таркс сейчас все прекрасно видит — и ее сузившиеся глаза и стиснутые кулаки, и гневно раздувающиеся ноздри, знает, но не может ничего с собой поделать. Она отворачивается от него и шагает вслед за амазонками, волокущими обмякшее тело возницы.

— Чертов евнух! — выпаливает Найра, едва они заходят за конюшню: — чтоб его черти в аду драли!

— Тихо! — шипит на нее Лоа: — расслабилась тут? Два наряда вне очереди!

— Есть два наряда вне очереди. — отвечает Найра, упрямо выпятив челюсть: — Но… это же свинство! И парень… он-то тут при чем? Кто-то что-то подложил… и… извините, меня командир, это из-за меня.

— Ты сделала, что была должна сделать, — отвечает ей Лоа: — и такова судьба. Моя, твоя, этого паренька… оставьте его! — амазонки отступают в стороны и оставляют возницу лежать на соломе.

— Как тебя звать, парень? — спрашивает Лоа, обнажая свой меч.

— … Маркус. Меня звать Маркус. Не убивайте меня, пожалуйста… — умоляет паренек, глядя на нее. Она хотела бы сказать ему «встань, негоже умирать на коленях», но она видит, что он испуган и не поймет ее. Он не воин и не в состоянии принять свою смерть достойно. Жаль.

— Маркус. У тебя есть кто-нибудь в Столице? Родные? Кто? Я позабочусь о них. — говорит она, мысленно обещая что найдет его родных и подарит им десять золотых талантов. Это не заменит погибшего брата, сына или любимого, но хоть как-то поддержит его семью.

— Нету у меня никого! Никого вы не найдете! — отвечает паренек, срываясь на крик: — Убийцы! А еще Императорские Амазонки! Вы…

— Фююиить! — свистит в воздухе ее верный клинок и голова паренька катится по грязной соломе, моргая удивленными глазами, а в воздух, пульсируя, ударяет фонтан крови из обрубка шеи. Она делает шаг в сторону, чтобы не запачкаться. Смотрит, как тело без головы бьется в конвульсиях.

— Командир? Разрешите говорить свободно? — раздается голос Найры сзади.

— Конечно, Найра. — отвечает она, стряхивая капли крови с лезвия меча: — Конечно. Мы же в свободной стране. Тут все говорят свободно…

Глава 15

С утра ее вызвали к Инквизитору. Своих дел у нее было по горло и выше — утреннее построение и распределение задач, осмотр оборудования и инструментов, организовать конные патрули по дальним радиусам, проследить за обучением — Императорские Амазонки тренируются все время, потому они — лучшие воины Империи, если не считать Тяжелых Стражей или там северных клановых наемников.

Потому Лоа Ти не была в восторге от вызова к Инквизитору. Своих дело полно. Кроме того, во всей Империи было сложно найти человека, который бы искренне обрадовался вызову от Верховного Инквизитора или его помощника… Инквизиция — это всегда проблемы.

— Инквизитор — кивает она, входя в кабинет. Она не оглядывается по сторонам, она уже бывала в этом кабинете в прошлом охотничьем сезоне, с тех пор тут ничего не изменилось, все те же чучельные головы птиц на одной стене, герб Империи — щит и скрещенные мечи на лазурном поле — на другой. Большой стол и сидящий за ним Инквизитор. Больше здесь ничего нет. Для тех, кто приходит к Инквизитору — не предусмотрены стулья или кресла, или, упаси бог — диваны. Посетители должны стоять.

— Лейтенант Ти. Как спалось? — улыбается ей Инквизитор. Она знает, что сегодняшнего Инквизитора зовут Малв Тирой, что он родом с востока, что его родители — обычные купцы, что карьеру в Церкви он стал делать с младых ногтей, а потом его приметили в Инквизиции… но прямо здесь и сейчас он не был человеком, он был функцией. Следователь Инквизиции, броня и секира Церкви против ереси, против заговоров и подлых предательств, враг всех, кто замышляет дурное против самого Бога-Императора.

— Спалось отлично. — отвечает она: — Но времени для сна не так уж и много. Столько забот с этим переездом.

— Отлично понимаю, — Инквизитор наклоняет голову набок: — даже обычное сопровождение кортежа Бога-Императора нашего — это огромная ответственность, а тут — переезд в охотничьи угодья на месяц! Такая ответственность, такое доверие столь юной девушке — это тяжкая ноша. Не всякая девушка в таком возрасте готова к такому. Много проблем, патрули выставить, охранение организовать, сохранность Бога-Императора обеспечить… тяжело, наверное. Не слишком тяжело?

— Нет. — отрезает она. Вот куда этот церковник решил ударить, мол, а не маловата ли ты Лоа Ти и для звания лейтенанта Корпуса, и для начальника охраны Императора на выезде, не слишком ли рано тебе такие поручения стали давать? Год назад и два года назад сама Беатрис Драконья Секира Императора сопровождала, а ты у нее в помощницах была… что изменилось? Не откусила ли ты больше, чем прожевать можешь, Лоа Ти?

— А вот у меня сложилось впечатление, что многовато на голову вам свалилось, лейтенант. — говорит Инквизитор: — Иначе почему бы вы забыли доложить о происшествии с красной ртутью?

— Я как раз собиралась доложить об этом происшествии. — не моргнув глазом врет Лоа Ти. Как там спрашивала Найра — разрешите говорить свободно? Кто мог себе позволить говорить свободно в присутствии Инквизитора? Но он поторопился, вызвал ее к себе с самого утра, а это значит, что к ней у него не может быть никаких претензий. Вот как вызвал он ее с утра — так она и хотела доложить, а вечером ей сам Солон Таркс запретил его будить, у нее свидетелей весь двор. Никаких инструкций она не нарушила… вот если бы он спросил «доложите о происшествиях, лейтенант», а она ему не рассказала… тогда — может быть. Опять-таки, несмотря на всю силу Инквизиции, амазонки Церкви не подчинялись. Империя стояла на трех ногах — на Церкви, на Гражданской Администрации и на Армии. Убери одну — и Империя рухнет. А потому, власти над ней у Инквизитора нет, но только в части ее сферы влияния. Военное дело, охрана, патрули, тактика и стратегия — это все ее. Расследование убийств, заговоров и прочих тайн — это уже дело Инквизиции. Так что тут он в своем праве.

— Так доложите. — откидывается на спинку своего кресла Инквизитор и недовольно барабанит пальцами правой руки, затянутой в тонкую перчатку по полированной столешнице. Недоволен, думает она, не поймал меня на горячем… рановато его в Инквизиторы назначили, вот в прошлом году сам Невилл Армс был, тот самый, что дело о столичном людоеде раскрыл и Тринадцать Духов Мстителей упокоил. А этот… сыроват еще.

— По существу дела могу пояснить следующее… — начинает отчитываться Лоа, параллельно думая о том, что конечно же кто-то донес Инквизитору, было много свидетелей, но она считала, что позиция Солона Таркса, этого противного евнуха и Инквизитора — согласована и… чуть не попалась. Конечно, никто не стал бы отстранять ее от управления охраной и уж тем более — проводить следствие над ней, но по возвращению в столицу у нее были бы неприятности. А она только-только чин лейтенанта получила, ей такого не надо. Она подробно рассказывает, как дело было и про Найру, которая приметила павшую лошадь и про Солона Таркса, так некстати вылезшего со своим «я тут распоряжаюсь, вы у нас кто — вояка? Вот и занимайтесь своими воинскими делами, а в дела гражданской администрации нос не суйте!». И про казнь возницы за конюшней — тоже рассказывает.

— Сам господин Солон распорядился казнить возничего, да? — поджимает губы Инквизитор, снова барабанит пальцами по столу: — Вы не могли его ослушаться, лейтенант. Возничие, равно как и прочие служки — проходят по ведомости гражданского приказа, а своего палача в поход администрация Императора не берет — дурной тон. Согласно Кодекса в походе обязанности палача по решению главы гражданской администрации берет на себя воинское подразделение, сопровождающее и обеспечивающее сохранность. Разбираться в том, виноват или нет субъект гражданского приказа — не ваша компетенция. Однако странно, что старый Солон так поспешно велел казнить возничего, не находите, лейтенант? Ведь он мог бы рассказать кто стоит за ним… казнить никогда не поздно… верно?

Лоа смотрит на Инквизитора, на его правую, сухую руку в тонкой кожаной перчатке и испытывает сильное желание как Найра — говорить свободно. Вот прямо в лицо Инквизитору и сказать, что она, Лоа Ти — не на помойке столичной себя нашла, как-никак род Ти-лонгов в первой десятке родов Империи стоит, а она сама с самого детства в Военной Академии обучалась, да и в столичных гостиных не чужая, она прекрасно знает, что и почем. Вот не надо ее, подчиненную напрямую только полковнику Беатрис Лоу-лонг, а выше по инстанции — генералу Конегриву, а еще выше — только самому Богу-Императору — в дрязги между Церковью и Гражданским Приказом впутывать! Правды или справедливости все равно тут не найдешь, а только в дерьме запачкаешься, и вообще, меньше знаешь — крепче спишь. А выражать свое мнение, мол старый евнух ошибку совершил и полномочия превысил, ну уж дудки, ее в такую примитивную ловушку не поймаешь.

— Я уверена, что господин Солон поступил так обосновано и в силу обстоятельств, мне неизвестных, — твердо отвечает она: — как глава Гражданского Приказа.

— Хорошо. — морщится Инквизитор: — Ступайте, лейтенант… и если случится что-то еще, неважно сколь мелкое на ваш взгляд — не стесняйтесь поставить меня в известность, даже если я буду спать. Вам понятно? — его глаза на мгновение встречаются с ее взглядом, и она невольно сглатывает. Серьезный взгляд стальных глаз давит ей на черепную коробку изнутри, вдавливая глаза и распирая кости изнутри. Она чувствует, как что-то течет из ее носа и капает вниз.

— Обязательно — кивает она и подносит руку к лицу. Вытирает и глядит на ладонь. Кровь.

— Не задерживаю вас больше. — Инквизитор отворачивается и она — едва не падает от облегчения, когда его взгляд наконец перестает сверлить ей череп изнутри. Едва удерживая себя на ногах — выходит за дверь и закрывает за собой дверь. С облегчением откидывается спиной на стенку, держа себя на дрожащих ногах. Никто не увидит, как Амазонка стоит на коленях перед этим проклятым взором Инквизиторов! Она закрывает глаза и произносит Слово Благости, Слово Усиления, Слово Защиты и Слово Восстановления. Замирает, чувствуя, как Слова очищают ее, усиливают и наполняют силой. Как лазурные струны пронизывают все ее тело, своей вибрацией изгоняя зло и мрак и разжигая очаг ниже подвздошия…

Она вдыхает светло-лазурную прану, выдыхая поврежденную и открывает глаза. Дрожь в коленях проходит. Она кидает быстрый взгляд по сторонам — никто не видел ее в таком состоянии, никто не проходил мимо кабинета Инквизитора, вот и замечательно. Она быстро приводит себя в порядок, смачивает платок слюной и вытирает кровавые следы на лице и одежде, произносит заклинание малого Зерцала и проверяет все ли в порядке. Убирает платок и Зерцало, быстрым шагом спускается вниз. Надо предупредить Найру и остальных, думает она, опрос Инквизитора — неприятная штуковина, надо быть готовым, надо сказать девчонкам чтобы не вздумали ничего утаивать или скрывать, все равно от Взора Святой Александры ничего не укроешь, только подозрения возбудишь. Влезать между Гражданским Приказом и Церковью им не с руки, лучше шаг назад сделать, она не знает что они там не поделили и знать не желает, пусть эти высокие стороны друг друга дерут без ее участия. Это они там привыкли к людям как к пешкам относиться, а у нее каждая девчонка — часть Корпуса, часть семьи, они все — сестры и она не позволит ни этому старому мудаку Солону, ни интригану из Церкви… она остановилась и недоуменно моргнула.

— Эй! — кричит она ближайшему служке и тот смиренно сгибается пополам и бормочет привычные восхваления Корпусу, Амазонкам, самой Лоа Ти, и конечно — Богу-Императору.

— Это что такое? — прерывает его восхваления она и тычет пальцем в небольшую яму рядом с конюшней, аккурат в том самом месте, где морда животного лежала и кровавая пена в землю впиталась.

— Изволите видеть, госпожа амазонка, это яма — трясет головой служка, бледнея от страха: — в-вам не нравятся ямы? Сей момент прикажу засыпать и…

— Кто грунт срыл⁈ Где этот грунт⁈ — рычит она, хватая служку за шкирку и тряся его, словно пытаясь вытрясти ответ: — Это вещественное доказательство! Преступление против Императора!

— А… это… вон тот работник лопатой убрал. Вон же он… — служка трясущейся рукой указывает в далекий конец двора, у самых ворот из замка и она видит как человек в простой синей рубахе и соломенной шляпе — оглядывается на них и тут же надвигает шляпу пониже, прибавляя шагу.

— А ну стоять! — кричит она, отбрасывая служку в сторону и прибавляя скорости: — Стоять, кому говорю! — как она и ожидала, таинственный незнакомец в соломенной шляпе и синей рубахе — не остановился, а вместо этого перешел на бег… нет, даже не бег — он как будто мгновенно пропал из виду, оставляя на своем месте лишь тучу пыли.

— Слово Скорости! Слово Усиления! — кричит она, чувствуя, как лазурные нити пронизывают ее тело, усиливая и ускоряя ее. Мир вокруг словно бы замедлился и в воздухе замерли падающие с возка яблоки, недоуменно раскрывающие рты работники кухни, застыл в воздухе вспархивающий голубь и замерли на месте поворачивающие головы вслед беглецу стражники у ворот.

Она уже бежала вслед за ним, прибавляя и прибавляя скорость, чувствуя, как воздух становится все более упругим и неподатливым, как ей приходится наклоняться навстречу потоку, тараня воздух своей головой и оставляя руки позади, как в глазах темнеет от ускорения… она не сможет бежать так бесконечно, преодолевать сопротивление воздуха на такой скорости очень трудно, но раньше чем она упадет от недостатка сил — она остановится из-за перегрузки, влияющей на глаза… а плести Скоростной Путь не видя ничего — верный способ разбиться насмерть о какое-нибудь глупое дерево или даже взлетающую птицу. Она и так перенапрягает свои глаза и свой мозг, высчитывая траекторию, обходя стоящих столбом людей и животных на дороге… надолго ее конечно не хватит. Но… вопрос тут не в том, хватит ли ее надолго, вопрос в том — хватит ли надолго беглеца? Вспыхивает белое пламя Огненной Орхидеи, привычного заклинания для выхода из Скоростного Пути и она делает бросок в сторону, отпуская Слово Ускорения из груди. Мир вокруг начинает ускоряться, возвращаются краски и звуки…

— … уть! — звучит крик и она пытается схватить остановившегося беглеца за его синюю рубашку, но тот легко уходит вниз и в сторону, отбивая ее руку. Отпрыгивает назад и останавливается. Его грудь тяжело вздымается вверх и вниз, он тоже устал от Скоростного Пути… она бросает быстрый взгляд вокруг. Скоростной Путь привел их далеко за пределы замка и сейчас они стояли на поляне посреди леса, вдвоем.

— Госпожа лейтенант — насмешливо говорит беглец в синей рубахе и соломенной шляпе, изрядно, впрочем потрепанной сопротивлением воздуха на Скоростном Пути: — какая нужда заставляет вас преследовать одинокого путника?

— Сдавайся — коротко бросает она ему. Она не собирается играть в игры и разглагольствовать о столичных сплетнях, женских нарядах, внешней политике или погоде, о чем бы там не хотел поговорить этот беглец. Он — подозреваемый, это он убрал отравленный грунт с места происшествия, а потом — пытался скрыться. Всего этого достаточно чтобы подозревать… чтобы задержать, а при сопротивлении — применить силу. Она сужает глаза и произносит Слово Силы, чувствуя, как вздуваются ее мышцы, превращаясь в стальные канаты, произносит Слово Защиты, превращая свою кожу в каменную броню, произносит Слово Истины, чувствуя как земля подается под ее ногами.

— Госпожа амазонка не шутит, а? — блестит на солнце улыбкой незнакомец, доставая из-под своих одежд продолговатый предмет. Неужели?

— БАНГ! — грохот, пламя и что-то толкает ее в грудь, взвизгивает и улетает прочь. Огнестрел. Еще одно преступление. Никто в Империи не имел права владеть оружием Древних, кроме Армии и Церковников, которым Императорским Указом было даровано такое право, дабы закон божий защитить. Впрочем… что может сделать оружие Древних против Императорской Амазонке в полном боевом? Ничего. Ее кожа сейчас прочнее чем шкура Тварей в пограничье, ее не пробить ни мечом, ни стрелой, ее сила сейчас позволяет ей на равных бороться с гигантскими медведями нагорий и может быть даже с взрослой Мантикорой. Она медленно достает меч из ножен. Недаром мечи амазонок могут носить только амазонки, взрослый мужчина едва ли сможет владеть им достойно. Поднять — да. Взмахнуть — тоже да, но вот перевести удар в укол или не улететь вслед за собственным же взмахом — уже нет. Ведь меч амазонки может служить и щитом — настолько он широк и прочен. И тяжел. Но сейчас для нее он словно пушинка.

— Последнее предупреждение — цедит она, взмахнув мечом перед собой: — сдавайся! Или…

— Сдаюсь! Сдаюсь! — незнакомец отбрасывает оружие в сторону и поднимает руки: — конечно же я сдаюсь! Как я могу сражаться с госпожой Имперской Амазонкой? Вы своим мечом как взмахнете, так я и на половинки разойдусь, пожалуй. Все, сдаюсь, не убивайте меня пожалуйста. Или то, что говорят на площадях Империи про милосердие амазонок — ложь и клевета?

— Заткнись. На колени и руки за голову — говорит она, опуская меч. Сейчас надо завести ему руки за спину и связать. Потом — ноги, он владеет Словом, по крайней мере может передвигаться Скоростным Путем, а потому придется нести его в замок на плече. Далековато будет.

— О! Господин Инквизитор пожаловали! — весело говорит незнакомец: — как вы вовремя!

— Что? — она оборачивается и уже обернувшись — понимает, что совершила ошибку. Конечно же никакого Инквизитора позади нее нет. И беглеца перед ней — тоже уже нет.

— Святая Александра! — рычит она и ударяет каменным кулаком в ствол могучего дерева, оставляя дыру с раскрошенными краями: — провести меня как девчонку! Клянусь мощами всех святых в Императорском Городе, я спущу с тебя шкуру на ремни для упряжи! Когда найду…

Глава 16

— Вот значит как? — говорит Тайра. Говорит просто чтобы сказать, потому что ситуация ей ясна и понятна. Это не значит, что у нее вопросов не осталось. Вопросы остались. Например — кто такая эта Белая Смерть и что ей надо? Но на этот вопрос и сами рейдеры Пустошей не знают ответа. Вот есть такая и все тут. Почему Белой Смертью кличут? Так она некромантка, армию мертвых поднимает, а нежить она живых на дух не переносит, нападает сразу. Как с некромантом биться, если каждая битва ее армию только увеличивает? Есть ли способ с поднятым мертвецом справиться? Да есть, конечно. Развалить голову секирой или саблей, раздробить булавой или посохом Девяти Колец… желательно чтобы глаза лопнули, потому как некоторые из мертвяков могут и с разваленной башкой двигаться. А вот если еще и таз раздробить — то тут уж все. Но чтобы мертвяка так упокоить — надо чтобы его четверо держали, а один — оружием работал. В то время как живого в мертвеца превратить — раз плюнуть. И да, укусы мертвецов гноились и заживали крайне скверно, бывали случаи что и руку легче отрубить, чем лечить. Гной, воспаление, лихорадка… а если умрет кто с таким укусом, то потом встанет обязательно. Так что воевать с мертвецами в Пустошах, с армией мертвецов — дурная затея. Они не требуют ни воды, ни еды, они неутомимы и никогда не спят, их армия только растет от сражений. Недаром в Империи некроманты вне закона стоят, не дают им Инквизиторы головы поднять, но тут, в диких землях…

— А почему вы уверены, что это женщина? — спрашивает Тайра и Бано-ага хмурит брови, опуская чашу с напитком из сбродившего молока.

— Белая Смерть, — хмыкает он: — а как, по-твоему, Смерть может быть мужчиной?

— По-моему смерть — это скорее явление, — отвечает она: — но если вы уж решили это явление наделить человеческими чертами, антропоморфировать явление — то скорее Мрачный Жнец, о котором написано в Кодексе.

— Мы в Пустошах читать не умеем, — пожимает плечами Бано-ага и отпивает из своей чаши: — нам это без надобности. Белая Смерть — конечно же женщина. Девушка. Такая же как ты — только кожа ее белым-бела, как луна темными ночами. Глаза у нее красные как два агата, ее груди упруги как плоть утренних слизней, ее сосцы торчат как наконечники стрел, а ее лоно обладает острыми зубами, что съедают людей заживо после соития.

— Какое живописное описание, — признает Тайра: — зубы там? В самом деле?

— Ужасающее создание, — вздыхает Бано-ага: — если бы мои молодцы поймали эту тварь, то сперва бы мы выдрали эти зубы, один за одним, а уже потом — принялись за нее всерьез. Из-за нее у нас столько раненных. Впрочем… раз уж ты получила ответы на все вопросы… пора приступать к поединку? Судутэй нашел для тебя десять поединщиков. Тебе еще не поздно отказаться от этой затеи и просто проследовать в мой гарем. Обещаю, что буду обращаться с тобой хорошо. Что до еды, то сейчас ее немного не хватает, но после того, как мы возьмем штурмом замок с этим бароном — перед нами откроются земли Империи. Еды будет хватать. Я даже подарю тебе ожерелье. Наверняка у барона в замке есть несколько. Сможешь сама выбрать лучшее, вперед других жен.

— Это… большая честь. А что если, кто-то убьет эту вашу Белую Смерть, ну или договорится с ней по-хорошему — вы тогда сможете отойти обратно в Пустоши? — спрашивает она: — Или вам прямо принципиально этот замок взять? — она смотрит на вождя рейдеров, внимательно считывая его реакцию. Убивать всех в лагере слишком утомительно, проще убить одну Белую Смерть, кто бы это ни был. Мертвецов она не боится, хотя Айна в селении — жуть как их боялась, везде они ей мерещились. Тайра вообще считала, что опасными как раз живые люди могут быть, а от мертвых опасности никакой. Разве что воняют они неприятно, ну так обряд захоронения провести и все. Двигающихся мертвецов она еще не встречала, есть в этой мысли что-то неправильное, ведь движение — это прерогатива жизни.

— Если кто-то убьет Белую Смерть, то этому смельчаку я пожалую звание советника и генерала, золотую чашу и доспехи Бога, а также молодую наложницу. Вот тебя например. — отвечает Бано-ага: — Не дури уже, ступай в гарем. Сегодня молочные пенки на десерт, тебе тоже достанется. Я же вижу, ты совсем свой хуг разума лишила, пойдешь себе смерть в пустошах искать. И только пропадешь зазря, а ты красивая, молодая, тебе жить да жить, да детишек плодить, себе на радость и мужу на счастье. Брось ты эту затею.

— Ну нет, — качает головой Тайра: — раз уж так сложилось, тогда я эту вашу Белую Смерть встретить хочу. Поговорить.

— Ну тебя не переубедить. Давай тогда с тобой поспорим, что ли? Признаю, ты сильна, никто из наших не смог бы ремни разорвать, но то ж ремни. Может и прогнили, где, или надорванные были. — пожимает плечами Бано-ага: — а вот если бой с Судутэй-багатуром проиграешь, то пойдешь в гарем и перестанешь дурацкими идеями себе голову забивать. Нам еще замок штурмовать, а тебе — к рождению детей готовиться.

— А если я одержу победу в это поединке? — спрашивает Тайра и Бано-ага хмыкает.

— Чего хочешь в таком случае? — щурится он: — Золота? Оружия? Невольниц?

— Если я одержу победу, то я пойду искать Белую Смерть в пустоши, а вы будете ждать меня прямо тут. Никакого штурма замка, никакого вторжения, пока я не приду обратно.

— Ну нет, так не пойдет. А если тебя там Белая Смерть в одну из своего легиона превратит, мы что тут с голоду помирать будем, тебя ожидая? Две недели — это все, что я могу себе позволить. — говорит Бано-ага и Тайра кивает, соглашаясь. В самом деле, запасы еды у них не бесконечны, а небольшое стадо каплеобасов под нож пустить — значит только отсрочить неминуемый голод. Стадо — на развод, и так уже маловато осталось крупных самцов и самок под бременем.

— Ну вот и хорошо! — хлопает в ладоши Бано-ага: — Освободите круг! Тугриг! Подготовь Судутэя!

Тайра с любопытством смотрит как в круг, образованный воинами Пустошей — выходит крупный степняк с волосами, собранными в хвост над макушкой. Он обнажен по пояс и рельефные мышцы перекатываются под кожей, заставляя вспоминать те самые картинки из книжек Айны, на которые так ругался Старейшина Ларс. Старейшину жалко. Да и по болтушке Айне она уже соскучиться успела.

Тем временем к степняку подходит шаман племени, Тугриг. За многочисленными разноцветными лентами и рогами, торчащими из головного убора, самого шамана не видно. Он вздымает руки и нараспев, речитативом не то поет, не то читает.

— Это Песни. — доверительно наклоняется вперед Бано-ага: — Степные воины сильнее всех не потому что мы выносливы как собаки и сильны как каплеобасы, нет. Потому что наши шаманы поют нам Песни. Песнь Силы, Песнь Выносливости, Песнь Ярости, Песнь Безжалостности… я так не хочу, чтобы тебя всю сломали, юная воительница. А Судутэй под Песней не сможет остановиться. Я бы попросил его просто победить тебя не повредив телу, ударом по голове или еще как, но я уже понял, что ты сильна и тебя просто так не одолеть. Так что ему придется выслушать все Песни, а после этого… я могу и не успеть остановить бой. Так что, юная защитница Вороньего Замка, может все-таки подумаешь над местом в гареме?

— В гареме скучно, — отвечает Тайра: — а я и так всю жизнь в скучном месте провела. Когда уже можно драться?

— А… сейчас. Шаман уже заканчивает. — и вправду, унылый речитатив закончился. Тайра видела, что Песни возымели свой эффект, Судутэй будто став выше и раздался в плечах, его мускулы вздулись, глаза потемнели. Он возвышается над ней темной башней и его руки словно могучие деревья — сжимают короткие клинки.

— Если уже можно, то я, пожалуй, начну, — говорит Тайра: — время терять неохота. У нас его мало…

* * *

— Дальше по прямой, так чтобы солнце в правый глаз светило. Вот как колья увидишь со скелетами — значит на месте. — говорит Судутэй и прикладывает руку ко лбу, вглядываясь вдаль: — Не заблудишься.

— Понятно. Спасибо. — отвечает Тайра, легко спрыгивая с лошади. Лошадь ей не понравилась. Мало того, что всю дорогу косилась и норовила за коленку тяпнуть, так еще и норовистая попалась, все время ногами перебирала, как будто специально потряхивая всадника даже на ровном месте. Тайра и без лошади могла передвигаться, но ей подарили лошадь и чтобы ехать с Судутэем наравне — она села в седло. Теперь же, когда ей указали точное направление — она могла наконец слезть с окаянного животного и продолжить свой путь самостоятельно.

— Говорят, что Белая Смерть появляется сразу же, как только ты ее амулеты потревожишь. Сам не знаю, не пробовал. Еще говорят, что обычное оружие против нее бесполезно. И на, вот, держи. — Судутэй здоровой рукой извлекает из-за пазухи какой-то небольшой предмет и бросает в нее. Тайра ловит его на лету. Небольшое ожерелье, на кожаном шнурке прикреплен чей-то клык и несколько когтей.

— Это оберег. Шаман наш для тебя передал. — поясняет Судутэй: — Жаль тебя.

— Спасибо. — отвечает Тайра и надевает шнурок на шею. С ожерельем неожиданно удобно, оно словно бы всегда тут и было. Время прощаться. Судутэй предупредил что дальше он не пойдет, племени нужны воины, а рука у него заживет.

— Я вот тут разобью лагерь, — указывает Судутэй: — вон в лощине. Припасов у меня как раз на две недели хватит. Может все-таки останешься? Хотя бы горячий напиток из ягод кафа попьешь?

— Не могу, — признается Тайра: — надо бежать. Жди меня тут, я вернусь раньше, чем у тебя сушеные ягоды кафа закончатся.

— Ну… — качает головой Судутэй: — тогда Творец Всего Сущего тебе в помощь. И спасибо тебе.

— За что? — удивляется Тайра, сделав шаг назад и разминая лодыжки перед длинным забегом.

— За все. Что не стала руку против сустава ломать. — Судутэй, ведет правым плечом и морщится, примотанная к телу рука все еще дает о себе знать: — Что не убила. Ты могла бы, я знаю.

— Есть у меня один друг, так он все время о ценности человеческой жизни говорит. — отвечает Тайра: — Ценность сомнительная, как на мой взгляд, — какая тут ценность, если людей на свете так много? Ценность она из дефицита возникает. Но из уважения к его взглядам я стараюсь убивать меньше. А руку против сустава ломать… так после этого у тебя правой руки почитай и не было бы. А племени воины нужны.

— Вот за это и спасибо, — говорит Судутэй: — точно не хочешь остаться? Белая Смерть — это навсегда, оттуда еще никто не возвращался. А так, ты всегда назад вернуться можешь. Бано-ага насчет гарема пошутил в тот раз, да никто тебя в гарем и не собирается брать. Ты будешь — воин племени, как я. Если захочешь — сама себе гарем наберешь.

— Я подумаю над этим щедрым предложением. — говорит Тайра: — Вот повидаю вашу Белую Смерть и вернусь.

— Буду молиться за тебя, — серьезно говорит Судутэй и спешивается, встав рядом с ней: — ты… красивая. Сильная.

— Все, мне пора. Не скучай тут. — говорит Тайра и прикасается к его плечу: — Ты тоже сильный и красивый. Не раскисай, я еще не умерла.

— Да я… — начинает Судутэй, но Тайра уже срывается с места и горячий воздух Пустошей бьет ее в лицо. Она ускоряется прямо с места, для стороннего наблюдателя превратившись в размазанный по пространству силуэт. Она терпеть не может прощаться, как говорит болтушка Айна — долгие проводы, лишние слезы. Вон, даже в глазах Судутэй-багатура и то лишняя влага появилась. Люди — странные создания, она же на поединке ему руку сломала и все еще остается врагом для племени, но поди ж ты — он и с одной рукой постоянно пытался о ней позаботиться, то воды принесет, то надоедливых вьюнков отгонит. Лучшие кусочки из жареного мяса на привале выбирал для нее. Логично было бы ее бояться, потому что она — сильнее и быстрее. И потому что она дала ему это почувствовать — без жалости и стеснения. Поединок перед шатром верховного вождя Бано-ага вообще был очень коротким и совсем не зрелищным, она просто удерживала Судутэя в захвате, пока он не упал без сил. А руку он сам себе сломал, пытаясь вырваться.

А вчера на привале Судутэй и вовсе песню ей посвятил. Мол, говорит, оставайся. Будешь верный воин Племени, будем вместе в набеги ходить. Плечом к плечу, так сказать. И глаза в сторону отводит. В общем ведет себя совсем как молодые парни в ее селении, когда им обряда Плодородия в неурочное время охота. Нет, сам по себе Судутэй человек неплохой и в иное время она бы обязательно сей обряд с ним провела, потому как твердо усвоила, что после этого у многих парней ум на место возвращается и с ними легче общаться становится. С некоторыми — сложнее. Хотят брака и детей, а она детей делать не может, ей это еще Ларс объяснял.

Однако сейчас у нее времени не было, надо было торопиться, надо было вперед бежать. Не до обрядов Плодородия тут.

Она — бежит! Оставив позади Судутэя-багатура с его песнями и сломанной рукой, далеко позади — в трех днях пути — Племя, осаждающее замок барона. И еще дальше — ее селение. Ее ноги отталкиваются от раскаленных песков Пустошей, ее тело разрезает горячий воздух, вздымая пыль и песок позади, ее легкие работают ровно и ритмично, на глазах — пустынные очки, тело прикрывает балахон Детей Пустошей, иначе тут нельзя, тут же заработаешь солнечные ожоги.

Она бежит! Вот, испуганные ее неожиданным появлением — в воздух взвиваются стайки мелких белых комочков, расправляя крылья и прыская в стороны, это унэрги, их тела кочевники часто используют как красители, растирая в каменных ступках и добавляя немного воды. Хорошая и стойкая краска получается, вот только самих унэргов жалко. Хотя те, конечно, паразиты пустыни, имеют обыкновение впиваться каплеобасам под шкуру своими маленькими, загнутыми в виде штопора жалами — и откладывать яйца. Если вовремя заметить вспухающий участок кожи и обработать красителями или соком айн-дерева, то ничего не будет, опухоль рассосется за день, но если запустить, то каплеобас будет становиться все более печальным и в конце концов — умрет, лопнув и выпустив на свободу тысячи вот таких вот белых комочков, расправляющих крылья в полете.

Она бежит! Мимо высоких белых столбов, Каменной Травы, однако тут, в Пустошах они намного выше и с некоторых вниз свисают какие-то веревки. В тени каждого столба — движение. Каждая тень в Пустошах обитаема. Мало тут тени, обжигающее солнце уничтожает жизнь своими лучами и в каждой тени здесь кто-то живет. Из тени срываются кусочки тьмы — треугольные, быстрые, они бегут к ней на двух ногах, словно страусы, вытягивая шеи и разевая пасти, полные острых зубов. У нее нет времени, и она просто прибавляет скорость, оставляя кусочки тьмы с их голодными ртами позади. Они остаются в облаке песка и пыли, которое поднимают ее ноги.

Она продолжает свой бег и ее ноги ритмично выбивают пыль и песок из Пустошей, она дышит ровно, ее руки движутся в такт бегу. Справа проплывает каркас какой-то Древней Твари — облезлый металлический корпус, едва различимые белые буквы и цифры, уткнувшийся в землю ствол орудия и размотанные ленты гусениц, наполовину занесенные песком. Белоснежная кость человеческого черепа неподалеку. Шевеление в песке.

Она продолжает свой бег. Над ней летит огромная птица и ее кожистые крылья застилают свет. Птица кричит и простирает крылья, с них вниз срываются тяжелые дротики и Тайра делает короткий рывок в сторону, избегая дождя из смертоносных флешетт. Пустоши гостеприимны.

На ходу она подбирает камень и бросает его в птицу, та закладывает вираж, обиженно кричит и улетает куда-то в сторону, видимо решив выбрать себе иную жертву.

Она продолжает свой бег. Она знает, что может вот так, без отдыха, без перерыва, без привала — бежать очень и очень долго. Столько, сколько понадобится.

Но долго бежать ей не требуется, потому что вдали наконец показалась граница владений Белой Смерти. Как она узнала?

Тайра останавливается и осматривает торчащий прямо посреди пустоши костяной кол. На колу — скелет, совершенно высохший под местным солнцем. Вот она и на месте. Теперь осталось найти саму владелицу этого места.

Глава 17

— Ну, конечно. — говорит Найра, слезая с коня и присев на корточки над едва заметным следом: — Он свернул туда. Командир, разрешите говорить свободно?

— Ты и так говоришь свободно, Найра. — ворчит Лоа Ти, наклоняясь вниз со своего седла: — Чего там увидела?

— Этот помет скунса и свиньи ушел в Пустоши. Вон туда. — Найра указывает рукой вдаль. Они стоят на кромке леса, на четкой границе, отделяющей Лес и Пустошь. Ветер гонит по верхушкам барханов пыль и песок и издалека, кажется, что они дымят.

— Не мог он далеко уйти, командир. — выпрямляется Найта, стряхивая песок с пальцев: — След стал легче. Выносливости не хватает, все равно скоро остановится и упадет. Скоростным Путем да еще так долго… не выдержит, порвется у него узда в груди и начнет кровью харкать. Разрешите преследовать?

— Найра? — Лоа приподнимается на стременах и вглядывается вдаль, приложив руку ко лбу. Преследовать таинственного беглеца никак нельзя, она уже и так нарушила все, что только можно было. Вернулась в расположение, взяла Найру как следопыта и пошла по следам. Да, слов нет, в Скоростном Пути чужак был хорош, очень хорош. Никто не смог бы догнать его на открытой местности. Но только на коротком отрезке. На длинной дистанции такие вот торопыги, действительно, валятся в придорожную пыль, выхаркивая кровяные сгустки и молясь о скорой смерти. Никто не может бежать Скоростным Путем так долго, рано или поздно он упадет. Для беглеца от стражи, впрочем, этого достаточно — убежать подальше, повалиться на землю и лежать, корчась от боли. День, другой, как повезет. А уже потом, восстановившись — встать на ноги и уйти. Но это верно только в том случае, если его не найдут. Но у Лоа есть саб-лейтенант Найра, которая ни за что на свете след не потеряет. Что это означает? А то, что у беглеца нет шансов… вернее не было бы, если бы он не направился в Пустоши. Хотя… шансов у него так и не прибавилось, Пустоши съедят его за день. Видимо он этого и добивался — уйти от преследования любой ценой, даже ценой собственной смерти. Или он знает способ выжить в Пустошах? Может быть, он заодно с пустынными варварами?

В любом случае, нельзя дальше идти по следу. Пустоши закрыты для них.

— Командир. Разрешите преследовать? Я уверена, он не смог далеко уйти. — говорит Найра: — я оставлю лошадь тут, с вами.

— И речи быть не может. — качает головой Лоа: — ты хороший следопыт, но это же Пустоши.

— Пустоши? Я попала в Имперские Амазонки сразу после приюта. А до приюта я жила там. — Найра кивает на расстилающуюся перед ними Пустошь: — и умею многое из того, что знают кочевники. Да и идти придется недолго, буквально полдня, не больше. Вряд ли он сумел убежать дальше.

— Выжить в Пустошах? У кочевников тела приспособлены к этой удушающей жаре, к ветру и к постоянным нападениям мелких тварей. Ты не такая. Мы не такие. Кроме того, этот беглец наверняка уже умер. Разворачиваемся. — так говорит Лоа Ти, чувствуя легкую досаду. Да, она права, скорей всего беглец уже умер, иссушенный жарой и ветром Пустошей и тело его растащили падальщики, оставив лишь белый костяк. Но чувство незавершенного дела, непоставленной точки свербит у нее внутри. Как так, ушел, подлец. От нее ушел. И, главное, только она получила должность, ее первый выход за пределы Столицы и вот такой конфуз, сперва лошадь отравили, потом евнух из Гражданской Администрации, а потом еще и Инквизиция. Странный беглец, заметающий следы, явно же заговор. Причем беглец не из простых, обычный человек не может Скоростным Путем идти, а тут не просто ушел, так еще и скорость поддерживал… сколько? Час? Два? Да такое только самым лучшим магам доступно, с такой скоростью можно за полдня в Столице уже быть, если конечно не разобьешься о дерево или случайного прохожего насмерть. Ей сейчас даже не допросить его нужно, она понимает, что дальше в Пустошах беглец наверняка уже умер, летающие твари сожрали его заживо, сперва впрыснули яд своими длинными жалами, а потом — сожрали. На ровной как столешница поверхности беглеца видно издалека, он не мог уйти далеко. Враждебная природа Пустошей не терпит чужаков, здесь все зыбко и непостоянно и то, что было верно вчера, может быть неверно сегодня.

Так что Лоа Ти даже не надеялась поймать чужака и допросить его, ей было бы достаточно его тела. Чтобы совершенно точно быть уверенной в том, что он умер, это раз. И во-вторых — тело может очень многое рассказать о человеке. Занимался ли физическим трудом или нет, какие именно тренировки проходил, какие части тела были усилены, изменился ли цвет кожи от втирания порошка специи, дающего силы, но отнимающего разум, подвергался ли порке или пыткам и прочее. Кроме того, у него с собой могли быть документы или амулеты, хоть какие-нибудь подсказки, проливающие свет на события. Если бы она получила его тело, она могла бы узнать больше, а информация — это ключ к эффективной работе. А ее работа — важнейшая во всей Империи, ее долг — защищать Императора и потому она не может позволить себе делать что-то спустя рукава. Сейчас она тут главная и ей принимать решения, никто не снимет это бремя ответственности с ее плеч. В том числе и за этих сестер-амазонок, за непутевую Найру, которой лишь бы приключения и азарт охоты, все-таки прошлое следопыта давит ей на голову, не дает принять рациональное решение. Да, нужно догнать беглеца, но он уже умирает где-то в Пустошах. Да, нужно хотя бы тело его достать, но тогда они и сами могут там сгинуть. Есть конечно надежда, что он недалеко ушел и что они успеют найти его тело еще до того, как привлекут внимание роя летающих тварей. Или до того, как гигантский червь-подземник, который чует шаги за много кликов — нападет на них. Или до того, как удушающая жара с пронзительным ветром высушит их кожу настолько, что она потрескается и лопнет, пока внутренности не пересохнут от вдыхаемого воздуха и они не потеряют сознание. Или… много у Пустошей способов убить человека, чего уж тут. Так что, несмотря на это горькое чувство досады в груди, сейчас надо просто развернуться и поскакать обратно в лагерь. Если поторопиться, то еще к ужину успеем, тушеное мясо сегодня.

— Командир! Разрешите говорить свободно? — раздается голос Найры и Лоа морщится. Все-таки непутевая эта Найра, пусть и саб-лейтенант, куда только Беатрис смотрела?

— Говори. — разрешает она: — Но только быстрей. Времени нет.

— Вот. Поглядите. — Найра нагибается и поднимает что-то круглое и небольшое, размером с ладонь. Лоа приглядывается. Окаменелость? Или что-то вроде гигантской виноградной улитки, свернувшейся в круг, вон и сегменты на внешней броне. Нет, это что-то живое, похоже на старого трилобита, только свернувшегося как еж. Что-то вроде диска, свернувшийся в клубочек трилобит. При мысли о мягкой плоти трилобита, обжаренной в кунжутном масле со специями, с хорошим куском маисовой лепешки и кувшином вина — у нее даже слюнки потекли. Отогнав от себя видение жаренного мяса, поданного на деревянной доске с острым ножом и вилкой, как обычно оно подается в закусочной у старой Эллы — она пожала плечами. Ну трилобит и трилобит, чего тут… окаменелый правда.

— Если вот так… — Найра кладет эту странную плоскую штуковину к себе на ладонь, второй рукой, привычным движением извлекает нож из ножен. Острием ножа поддевает одну из пластинок-сегментов у «окаменелоcти» и та — разворачивается на ладони, открывая ярко-зеленое брюшко и десятки шевелящихся ножек. «Все-таки эта штуковина живая!» — успевает подумать Лоа Ти, но Найра не останавливается на этом. Одним взмахом она вспарывает мягкую плоть, из-под тонкой кожицы во все стороны брызжет темная жидкость. Еще два надреза, у головы и хвоста, существо наконец замирает и Найра — подносит его к своему лицу. Неужели собралась это есть? Из разрезанной плоти к лицу амазонки — выстреливают зеленые нити и вскрытая ракушка — тут же притягивается к коже с отвратительным, чвакающим звуком. Лоа тянется за ножом, однако ее рука замирает на полпути. Непохоже что Найре нужна помощь, она стоит спокойно, лишь немного поправив неведомое существо у себя на лице.

— Вот так. — удовлетворенно говорит она, поворачивается к своему командиру, ее голос звучит глухо из-за того, что вскрытое и выпотрошенное существо закрывает ей нижнюю часть лица. Лоа Ти наклоняет голову. Такое впечатление что Найра натянула на себя нижнюю часть броневого забрала имперского шлема, ее рот и нос целиком скрыты под хитиновыми сегментами существа. Странно это видеть, еще более странно знать, что вот это — только что было живым существом. Что за варварские обряды? Она все-таки так их ест? Неудобно же.

— Что это такое? — спрашивает Лоа у своей заместительницы: — Что ты с ним сделала? И почему напялила на себя? Ты прямо сейчас касаешься своим лицом внутренностей мертвой твари, ты понимаешь?

— Мой командир! — закатывает глаза Найра: — Это же один из породы мелких ракушечников. Это предотвратит высыхание наших легких, пока мы будем в Пустошах. Достаточно лишь менять ракушечников два раза в день и никакого высыхания изнутри.

— Это… впечатляюще. — признает Лоа Ти, глядя на мерзкую, зеленую слизь, которая застыла вокруг мест, где мертвый ракушечник присосался к лицу ее заместителя. Про то, что кочевники используют что-то в этом духе, она слышала, но своими глазами видеть…

— Кроме того, она не мертвая. — добавляет Найра: — Ракушечники и не такое выдержать могут. Если помрет — тут же менять надо, у мертвых фильтры не работают, и они отваливаться начинают. Но беспокоится не о чем, ракушечников по всем Пустошам завались просто. Подобрал следующего и надел. Тут главное не сблевать, когда нити в глотку полезут.

— Нити? Постой — она⁈

— Ну да. Это самка. Понимаю. — согласно кивает головой Найра, увидев ее выражение лица: — Если вы хотите, я найду для вас самца. С самыми прочными и длинными нитями. Такого, настоящего мужика. Хотя для меня лично разницы нет, кто тебя кислородом и влагой будет обеспечивать, самка или самец.

— Ты с ума сошла, Найра. Тебя одну я не отпущу, а вот эту… штуковину на лицо напяливать я не собираюсь. Кроме того, ты про летающих тварей забыла совсем? Нас же съедят!

— Только если это дронты будут или эксвирли. Монтогамы и расджеки безобидные, хоть и страшные на вид. Но от дронтов у меня средство есть, я знаю способы. — Найра достает из-за пазухи маленький костяной амулет, сделанный из черепа какой-то твари размером с мышь. Достает и надевает шнурок на шею: — Вот. Дронтов мы отпугнем. А эксвирли в этой части Пустошей очень редко появляются.

— А черви? Как зайдем поглубже, звуки шагов их приманят! — складывает руки на груди Лоа: — это здесь, у кромки Леса и на краю Пустоши их не бывает, стоит отойти на десять кликов и уже можно нарваться.

— Они только на ритмичные звуки идут. Просто не идти ритмично, как обычно, правой-левой и так далее. Непонятно? Командир, тут все просто, насыпать в обувь, в самый носок мелкой гальки и ваши шаги изменятся, вы будете ногу приволакивать. Ритм изменяется и червь на вас не нападет. Им повторяющийся ритм ненавистен, а обычные звуки, вразнобой — они не замечают. Так детей обучают — сперва камушки им в сапожки насыпают, а потом они уже и сами приучаются ходить не в ритм. Есть, конечно риск в кровь ноги стереть, но если время от времени останавливаться и ноги менять, то ничего страшного. Кроме того, командир, вы быстро учитесь.

— Так ты у нас сокровищница знаний о Пустошах. — подает голос Ксана, одни из ветеранов, она несла службу еще когда Беатрис была рядовой амазонкой: — Это неожиданно. Ты молодец.

— Я поражена. — Лоа спешивается и подходит ближе к Найре, внимательно вглядывается в неведомую зверушку, которая обвила своими хитиновыми сегментами половину лица ее заместителя: — Ты действительно столько всего знаешь про Пустоши. Так вот почему Беатрис поставила тебя заместителем в этой экспедиции.

— Да не так уж и много я знаю. — говорит Найра и чешет затылок: — да и толку от этого знания в Столице? Мы ж столичный гарнизон, а в Пустоши никто и не ходит никогда, бесполезные знания в общем-то. Кому нужно знать с какой стороны у камня можно водяной песок найти или там как по звездам ориентироваться?

— Да нет. Полезные. Для такого вот случая. — Лоа смотрит на Найру в упор и та отводит глаза. Все ясно. Беатрис не доверяла ей, вот и приставила Найру, как раз на такой случай. Пустоши рядом, конечно, надо лучшего следопыта и человека, который эти самые Пустоши знает отправить. Но не поставить во главе, а так — за спиной, чтобы приглядывала за ней. И если бы не таинственный беглец, если бы не красная ртуть и павшая лошадь, в жизни бы Лоа не догадалась что простушка Найра тут как шпион от Беатрис выступает. Слишком много знает, слишком способная, да еще и в Пустошах родилась, получается она — кочевник, ну или метиска. Много вопросов, очень много. Обидно что Беа ей не доверяет до конца, но разве можно ее винить? В конце концов, раньше Беатрис всегда сама возглавляла такие экспедиции, ведь в Столице Император под защитой всей мощи армии и магов Империи, а тут между его врагами и ним есть только они — амазонки.

— Лошади нам не понадобятся. — говорит Найра: — лошадей оставим тут. Ксана и Тира смогут отвести их в лагерь. Ракушечники не смогут удержаться на морде, а кислорода лошадям нужно так много, что даже если привязать ракушечника — он не справится. Лошадь задохнется. В пустошах кочевники как правило используют каплеобасов, они медленней, но намного сильней.

— Оружие тоже оставим тут. Копья, метатели, даже щиты и доспехи. Это нас замедлит.

— Оставим оружие? — эхом отзывается Лоа Ти. Вот оно, думает она, вот. Наконец Найра отбросила свою маску и показала зубки, она теперь уже не советы дает, а распоряжения. «Оружие оставим тут, лошади нам не понадобятся».

— Если командир так решит. — тут же склоняет голову Найра: — Я просто высказываю свое мнение.

— Командир? — гудит голос. Ксана. Ветеран многих битв. Амазонка, которая прошла многочисленные испытания, и сумела выжить, не только на поле боя, но и в дворцовых интригах. Она-то уж совершенно точно сумела распознать нотки нетерпения в голосе Найры и изменившийся баланс власти. Такие как Ксана — просто чувствуют это.

— Все в порядке, Ксана. — поднимает руку Лоа. Некоторое время смотрит на Найру. Какой у нее выбор? Отправить Найру одну и развернуться, уехать в лагерь? Так и надо поступить, но… ей и самой хочется узнать, что именно случилось с беглецом. Кроме того, а если у Найры получится узнать что-то важное? Найти улики на теле? Беатрис без сомнения узнает об этом. Проще говоря, она находится в положении человека, который может выбрать безопасную, но уязвимую позицию, или же рискнуть и выиграть больше. И еще, оставшись наедине с Найрой, она сможет узнать кто она на самом деле и является ли шпионом от Беатрис. А при случае… Пустоши могут быть опасны, да.

— А, ладно, — наконец решается Ло: — давай сюда свою эту тварь, которую на лицо надо надеть. И никаких самцов! Пусть лучше самка будет. Оружие и лошадей оставим тут. Ксана, Тира — отведете лошадей с имуществом в лагерь. Терру из второй сотни за старшую оставляю. Ксана — ее заместитель. Все ясно?

— Оружие оставите? — качает головой Ксана.

— Достаточно ножей. — отвечает Найра: — И то, скорее, как инструмент. Кто сможет противостоять в открытом бою Амазонкам Императора, мы сами по себе — уже оружие.

— Да я что. Я — ничего. — пожимает плечами Ксана: — Просто в свое время кочевники легенды рассказывали про Хозяйку Пустошей.

— Нашла чему верить. — откликается Лоа Ти и смотрит как Найра подбирает еще одного ракушечника и заносит над ним свой нож: — К завтраку будем назад.

Глава 18

Вторую линию следов они обнаружили довольно быстро, она пересекала следы беглеца, а затем — шла вдоль них. Человек, владеющий Скоростным Путем имеет массу преимуществ, он невероятно быстр, его сложно остановить и практически невозможно догнать. Однако Скоростной Путь имеет и ряд недостатков, во-первых, пользоваться им нужно с аккуратностью, даже простая ветка дерева или взлетающая птица на такой скорости могут сломать кости, не говоря уже о другом человека или крупном животном, как правило такие столкновения заканчивались трагедией, пользователи Скоростного Пути разбивались в лепешку, убиваясь сами и убивая тех, кто встал на пути. Это словно зарядить кого-то в огромную баллисту и выстрелить навстречу друг другу — вдребезги! Второй недостаток Скоростного Пути сейчас лежал перед ними — когда пользователь несется с огромной скоростью — он оставляет за собой след. Этот след ни с чем не перепутаешь, мелкий мусор, ветки, листья, песок — абсолютно все взметается вверх, увлекаемые воздушным потоком, схлопывающимся вслед пользователю. Словно бы кончиком огромного клинка взмахнули — жжжик! Прямая линия. И да, на такой скорости очень трудно менять направление. Потому Лоа Ти и Найра — без труда шли по следу беглеца, рассчитывая на третий недостаток Скоростного Пути — его нельзя держать долго. Однако след все не обрывался, продолжая вести их вперед. Сколько же у таинственного беглеца выносливости?

Однако вторая цепочка следов была обычной — просто следы, такие же, что оставались за ними с Найрой — углубления в песке.

— Человек. Девушка. Невысокая. — говорит Найра, приседая над следами: — Без груза. Ходить по Пустошам не умеет. Бежит довольно быстро. Плохо.

— Плохо конечно. — кивает Лоа Ти. Тут одного беглеца еще не догнали, а уже есть след кого-то, кто опережает их в преследовании. Что, если это неведомый союзник таинственного беглеца? Сам беглец вряд ли сможет оказать сопротивление, после такого интенсивного и продолжительного использования Скоростного Пути он на ногах-то держаться не сможет, но если у него есть союзники… Лоа не верила в совпадения. Пустоши простираются во все стороны на сотни тысяч, если не на миллионы кликов, а вот тут — нашлись два следа. Пересеклись. Случайностей не бывает. Особенно таких.

— Плохо не потому, что она раньше его догонит. Плохо, потому что она ходить не умеет, наверняка ее уже червь сожрал. Ну или летатели. — Найра чешет кожу подбородка там, где она касается жесткой раковины, закрывающей нижнюю часть лица. Лоа снова вспоминает, что и ее лицо закрывает такая же тварь и что липкие, зеленые нити ее внутренностей тянутся глубоко в гортань, сдержала рвотный рефлекс и глубоко вздохнула, подняв голову вверх, стараясь дышать ртом. Не помогло. Воздух, который фильтровал ракушечник был мягок и полон кислорода, но отчетливый нутряной запах, запах влажных внутренностей живого существа — все равно чувствовался, проникал через рот, затуманивал голову. Отвратительно.

— У тебя ракушечник умер. — обращает на нее внимание Найра: — давай сменим.

— Уже? — Лоа терпеть не могла носить на своем лице этих тварей, но в сто крат хуже чем просто носить их на себе — было заменять старых на новых. За это время они сменили ракушечников всего раз, но каждый раз она с содроганием проходила через эту процедуру. Нет, технически все было просто и понятно, действительно пустоши вовсе не так пусты, как кажутся. Приглядись и увидишь признаки того, что под тонким слоем песка находится нужный тебе ракушечник — небольшая воронка у рта. Если смотреть на пустыню, чуть вдалеке, эти воронки — словно поры на коже, повсюду. Дальше проще — поддеваешь ракушечника и достаешь из песка, тот сразу же сворачивается в диск или клубок. Поддеваешь ножом третью пластину от головы, там проходит нерв, поддеваешь и чуть подаешь лезвие вперед, перерезая нерв и парализуя мышцы-сгибатели. В результате ракушечника выгибает и он разворачивается прямо на ладони. Тут-то нельзя зевать, нужно воткнуть лезвие ножа сперва отсекая нервные ганглии у головы, потом — у хвоста, взрезать брюшко и не мешкая, пока не пересохло все — поднести к лицу. А дальше это странное животное все сделает само — выстрелит липкими, зелеными нитями с отвратительным, нутряным запахом, выстрелит прямо в лицо, проникнет ими в рот, в нос, а если повернешь голову, то и в ухо. Это Лоа узнала на своем горьком опыте, когда первый раз инстинктивно отвернула голову от отвратительной массы внутренностей. Выковыривать нити ракушечника из уха было очень неприятно. Очень.

А еще в первый раз ее вырвало прямо на песок. Вот так. Она обводит глазами песок, в поисках подходящей воронки, но Найра уже протягивает ей свернувшегося ракушечника.

— Вот. — говорит она: — Отлично получается, командир.

— Ну да. Конечно. — ворчит Лоа, доставая нож. Сперва — снять уже мертвого ракушечника. Обрезать нервные окончания, существо падает вниз, упасть на колени вслед за ним, выхаркивая темно-зеленые внутренности и нити, выворачиваясь наизнанку и заходясь в кашле. Встать и вытереть рот, не глядя на Найру, которая умудряется, даже выхаркивая нити ракушечника, сохранять достоинство. Так же, не глядя — протянуть руку, в которую Найра вкладывает эту мерзкую тварь. Взять ее, именно взять, а не забросить куда подальше с проклятьями. Затем — три быстрых движения лезвием, ракушечник разворачивается на ладони, теперь вспороть нежную кожу на брюшке и вот он момент, который она ненавидит больше всего — прижать эту отвратительно пахнущую, склизкую, все еще шевелящуюся массу к лицу! Задержать дыхание, сдержать кашель и рвотный рефлекс, позволить твари проникнуть внутрь, глубже, еще глубже.

— Такое чувство, будто меня изнасиловали. — наконец говорит Лоа, вытирая слезящиеся глаза: — Чертовой твари обязательно проникать везде своими щупальцами?

— Это еще что. Говорят, что те же расджеки при нападении во все естественные отверстия тела сперва лезут и выедают человека изнутри. Высасывают. Это ж пустыня, а внутри тебя прохладно и влажно и еды вдоволь. — отвечает Найра, которая уже поменяла свое существо и теперь щеголяет нежно-зеленым цветом панциря ракушечника, закрывающим низ лица.

— Отвратительно. Как тут люди живут? — Лоа встает и продолжает путь. Вдоль следа. Дальше на запад.

— Здесь уже не живут. Кочевники вдоль кромки Пустошей всегда ходят, на перепаде температуры и давления, они же каплеобасов пасут, им трава нужна, там, где саванна, а тут совсем пустыня. Ракушечников полно, но они ж несъедобные. — говорит Найра, прижимая ладонь ко лбу: — Мы уже довольно глубоко в Пустоши зашли. И как у этого урода получилось так долго Скоростным Путем бежать? Наверное, помер уже.

— У каплеобасов мясо жесткое. Варить его нужно часа два, пока мягким не станет. — говорит Лоа, делясь своим единственным знанием о природе Пустошей и саванны. И то, это знание она от полкового повара получила, когда по молодости наряды на кухне отбывала. Замачивали они сперва это мясо в легком растворе винного уксуса, а потом варили полдня, только тогда жесткие волокна поддавались зубам. Все равно потом жалобы были на то, что «не прожевать». Ну, да это ж полковая кухня, а не ресторан, жрите что дают, амазонки, порежьте помельче, у вас же ножи есть. Бывало и похуже варево, ели да молчали.

— Кочевники знают способ. — замечает Найра: — Просто закапывают его в землю на два-три дня, чтобы хищники не сожрали, а потом достают, оно уже мягкое. За это время мясо чуток разложиться успевает, говорят так лучше усваивается. Есть даже такое блюдо, когда в шкуру каплеобаса сперва птиц убитых складывают, вместе с перьями, потом — чуток извести, обмазывают их. Дальше — внутренности каплеобаса, очищенные от содержимого, а уже потом — мясо, отделенное от костей. Все это зашивают и зарывают в землю на месяц. Потом выкапывают. Праздничное блюдо, карвак называется.

— Во имя Святой Александры, да за что ты со мной так⁈ — Лоа едва сдерживает рвотный позыв, от одного только представления о запахе такого блюда. Запахе и виде. Картинка, где грязные кочевники склоняются над таким «праздничным» блюдом и едят его прямо руками, била прямо в мозг. Вот прямо сидят вокруг костра, в звериных шкурах, полуголые, волосатые, а в центре — Найра. Тоже руками ест. Ужас.

— Не так уж и плохо на вкус. Травы если вложить, то и душка не чувствуется почти. — говорит ее заместительница, но увидев, что Лоа позеленела, поспешно переводит тему разговора: — Немного осталось, командир. Совсем чуть и… в сторону! — последнее слово она кричит, отпрыгивая, словно мячик, брошенный с силой и отскочивший назад. На том месте, где она только что стояла, вздымается облако песка, слышится глухой удар.

— В сторону, сказала же! — Найра толкает Лоа Ти, они падают вместе, рядом раздаются звуки ударов в песок и вздымаются песчаные фонтанчики.

— Бежим! — она вскакивает, хватает своего командира за руку и тащит за собой. Лоа оглядывается. Позади них пески вскипают фонтанчиками пыли.

— Что это такое⁈ — кричит Лоа, прибавляя ходу.

— Беги, командир! — Найра поддает и Лоа — поневоле — ускоряется вслед за ней.

— Вперед! Вон туда! — она показывает на обломки скал, торчащих из песков под углом, образующих некий навес, они бегут, удары и пылевые облака вокруг них становятся все чаще!

Наконец Найра влетает в тень под скалой, протыкает ножом какую-то треугольную тварь с плоской головой, раздавливает ее ногой, втаскивает сюда же командира. Осторожно выглядывает из-под навеса и тут же прячет голову обратно, пески вокруг вскипают пылевыми облачками, будто дождь прошел. Что-то ударяется о камень и небольшие осколки брызгают во все стороны, ракушечник на лице у Лоа — выгибается и отваливается, потянув за собой свои зеленые нити из глотки и носа, она падает и кашляет, выхаркивает остатки нитей. Переворачивает упавшего ракушечника, осколки камня посекли ему панцирь и перебили нервные окончания, он мертв. Лоа смотрит на камень, на плоском основании — выбоина, словно в него выстрелили из огнестрельного оружия. Но чем? Она оглядывается по сторонам и видит неподалеку короткий шип, вернее — стрелку. Берет ее в руки. Тяжелая и теплая.

— Эсквирль. — бросает Найра, оглядываясь по сторонам: — Повезло что скала неподалеку была. Везунчики мы с тобой, командир.

— Что за тварь такая? — спрашивает Лоа, взвешивая стрелку в руке и разглядывая ее со всех сторон. Острый наконечник, нисколько не затупившийся от удара о камень, рудиментарное оперение с винтовой направленностью. Падая сверху эта стрелка будет закручиваться. Это придает ей стабильность.

— Летатель. Выращивает на себе вот эти вот штуковины, — Найра кивает на стрелку в руке у Лоа: — прямо в крыльях. Их у него тысячи. А потом — сбрасывает с высоты. Ждет, когда жертва умрет.

— И спускается позавтракать, — кивает Лоа: — все понятно.

— Вообще-то… — колеблется Найра: — никто не видел, чтобы они спускались. Никто вообще не видел их вблизи. У них чрезвычайно острое зрение и они парят очень высоко.

— Надо же ему как-то есть, эсквирлю твоему. — замечает Лоа: — Значит спускается. Просто очень осторожная тварь.

— Наверное. — вздыхает Найра и обнимает руками коленки: — Ну вот. Теперь тут сидеть придется, пока не улетит. На открытой местности с ним над головой — чистая смерть. Так что лучше ночи дождаться. Чтобы наверняка.

— Вот же. — Лоа вдохнула воздух пустыни без ракушечника и тут же закашлялась. Сухой воздух, отравленный миазмами Пустошей сразу начал разъедать ей легкие, причиняя острую боль при вдохе.

— Ах ты ж… — Найра вскочила на ноги и огляделась: — что же делать! Как неудачно ты ракушечника убила, командир.

— Его осколками от камня посекло. — ответила Лоа: — сейчас нового найдем.

— Сейчас за пределы скалы высовываться очень опасно. — качает головой Найра: — а на камнях они не водятся. Только в песке. Песка вокруг полно, да вот только… — она не закончила предложение, но Лоа и так ее поняла с полуслова. Скалы торчали из песка, это да, вот только под тонким слоем песка тут было скальное основание, и первые воронки ракушечников начинались только метрах в тридцати отсюда. Нужно было пробежать туда, вырыть существо, умудрится не умереть под обстрелом из десятков флешетт, падающих сверху как дождь, прибежать назад и… не каждый ракушечник подходил. Найра дразнила ее тогда, насчет самцов, самцы непригодны для использования и бесполезны, только самки идут в дело. Возможно, придется бегать не один раз.

— Сколько можно протянуть без ракушечника в пустоши? — спрашивает Лоа Ти, глядя на лежащее у ее ног засохшее месиво темно-зеленых внутренностей. Отвратительное существо, отвратительный запах, ужасные ощущения, когда одеваешь и снимаешь его, но без него в такой глубокой Пустоши делать нечего.

— Часа два-три, если идти или бежать. Часа четыре если ничего не делать и дышать через тряпочку, смоченную водой. — отвечает Найра, снимая с пояса флягу: — подождем, вдруг ему надоест через часок. Если нет — то попробую сбегать за ближайшим ракушечником.

— Нельзя было с собой запас таскать? — ворчит Лоа и Найра снова качает головой.

— Умирают они вне песка очень долго. Можно таскать с собой хоть неделю — говорит она: — а вот пригодными к дыханию через них остаются всего минут пять. Помнишь, я всегда тебя торопила при смене? На открытом воздухе у них метаболизм меняется, и они воздух не сколько фильтруют уже, сколько отравляют. Быстро все надо делать, очень быстро. Даже сейчас я не собираюсь выкопать вон там ракушечника и сюда бежать, времени не будет. Я его тебе кину, а ты как поймаешь — сперва убедись, что самка, а потом времени не теряй, командир. Это конечно уже от возраста зависит, молодые дольше фильтруют, а у старых в теле собственные токсины накапливаются. Так быстрее будет — я буду их сюда бросать, чтобы не бегать туда-сюда под обстрелом. — она протягивает Лоа смоченную в воде тряпку, и та прижимает ее к лицу, чувствуя себя словно бы голой без этого странного существа, закрывающего ей рот и нос. Как быстро человек привыкает к чему-либо, думает она, вдыхая воздух через тряпку и сдерживая сухой кашель. Чувство комфорта и защищенности пропало вместе со смертью ее ракушечника. И этот странный запах повсюду…

— Старайся не дышать глубоко, командир. И не волноваться, не совершать лишних движений. Лучше всего — ляг на спину и успокойся. — советует ей Найра: — выдох делай чуть дольше и через нос. Вдох тоже, но короткий. Расслабься.

— Расслабишься тут. — ворчит Лоа, ложась на спину в тени: — чертова тварь. Летает там над нами. Ты говорила, что такие тут не появляются.

— Твоя правда, командир. — вздыхает Найра, поднимая глаза вверх: — обычно нет их тут. Эта случайно залетела, наверное. И каким ветром ее занесло? Бродяга. Наверное, ни семьи, ни детей, ни обязательств. Вот у меня много обязательств, я ваш заместитель, командир. А если вы тут помрете, то стану командиром сама. Так что берегите дыхание, через час я все равно за ракушечником пойду, иначе у вас в легких необратимые последствия наступят и вы продолжить службу в качестве имперской амазонки никак не сможете. А мне на себя такую ответственность еще рано брать.

— Ты мне-то не заливай. — откликается Лоа, глядя вверх в темную громаду нависающего над ними скального козырька: — тебя Беа отправила за мной проследить? Чтобы все в порядке было?

— Генерал Беатрис? Неа. Она мне ничего не говорила. Я сама решила за тобой присмотреть, уж больно ты горячая, командир Лоа. И как видишь — оказалась права. Без меня ты бы так далеко не зашла.

— Без тебя я бы уже тушеное мясо из похлебки в лагере ела, а не валялась бы под какой-то так ее растак, скалой. Преследуемая какой-то неведомой, так ее растак, летающей тварью. Какой смысл за этим беглецом следовать? Он, так его растак, поди бежал, пока мог Скоростной Путь выдерживать, а потом упал и его сожрали. Все. А я с тобой поперлась.

— Твоя правда, командир. — вздыхает Найра: — я бы отдала тебе своего ракушечника, да это невозможно, сама знаешь. Лежи спокойно, а я схожу через часок. — она выглядывает из-под скального козырька и тут же прячется обратно, а пески перед ними сотрясают удары десятков флешетт, поднимая облака пыли.

— Так его растак. — с чувством говорит Лоа, прижимая ко рту тряпку: — она уже высохла совсем.

— Воду тоже беречь надо. Не беспокойся, командир, не части с дыханием.

— Да чтоб тебя, Найра…

Глава 19

— Я потерплю. — говорит Лоа Ти, шевеля пересохшими губами под тряпкой, накинутой на лицо. Тряпка давно уже высохла и от нее пахнет чем-то кислым, но совсем без тряпки дышать невыносимо, легкие и так горят огнем при каждом вздохе. Такой вот цикл — выдох, благословенный выдох, во время которого становится немного легче, выдыхаешь, словно протягивая влажное одеяло по израненным внутренним трубкам и трахеям, по гортани и носоглотке, боль на секунду унимается, потом — задержка дыхания. Совсем на чуть-чуть, чтобы немного насладится секундой без боли. Но потом, потом — вдох. Сперва она сдерживала вдох до последнего, но потом поняла — лучше сделать его самостоятельно, чем ожидать судорожного, инстинктивного вдоха, под влиянием паники. Тогда боль в три раза сильнее. Контролируемый же вдох… это как будто медленно протягиваешь веревку с привязанными к ней лезвиями бритв через свою гортань и трахею… но хуже всего именно в легких, в самой глубине груди. Потому вдох — поверхностный. Едва вдохнув — она тут же выталкивает отравленный воздух Пустошей выдохом, очищая себя. И с каждым вдохом ей становится хуже. Это пытка. Когда тряпка смачивается водой — становится чуть легче, но ненадолго. В условиях пустошей вода испаряется почти мгновенно. А воду надо беречь. Когда они шли сюда, Лоа полагала что в любой момент можно будет рвануть назад Скоростным Путем, местность ровная как стол, никакой опасности влететь в дерево или случайного прохожего, однако в таком состоянии она даже встать на Путь не сможет. Не говоря уже о том, что при беге нужно дышать полной грудью.

— Нет. — отвечает ей Найра, проверяя кожаные шнурки крепления на своих сандалиях: — Ты и так полтора часа продержалась. Дальше будет только хуже.

— … — Лоа ничего не отвечает. Чтобы ответить — нужно набрать больше воздуха в легкие, а у нее сейчас нет такой роскоши — лишнего воздуха в легких. Она просто отрицательно качает головой. Поднимает руку и водит указательным пальцем из стороны в сторону. Не вздумай, Найра. За последние полтора часа она уже дважды пробовала высунуться из-под скального козырька и каждый раз дождь из тяжелых флешетт заставлял ее убраться с открытого места.

— У меня есть такая возможность, это несложно, если двигаться быстро. Чтобы дротик с такой силой падал на землю — нужна высота. Эсквирль парит очень высоко… есть промежуток времени между тем, как он замечает меня и бросает свои дротики. Однако, если двигаться прямолинейно и с одной скоростью — он начинает попадать точней. Потому что берет упреждение. — рассуждает Найра, проверяя крепления на второй сандалии: — если бы речь шла просто о передвижении, я бы рванула Скоростным Путем, но… мне нужно остановиться и выковырять ракушечника, потом бросить его тебе, потом, найти еще одного… думаю за один заход штук пять сразу наковырять. Главное — поймать их. Будет плохо, если они о скалы побьются.

— Я потерплю до темноты. — говорит Лоа и едва слышит себя сама, выдох. Еще один выдох, задержать дыхание. Никто не поет гимнов дыханию, а попробуй обойтись без него — так говорил один бог смерти. Кажется, что само тело предает тебя — делает вдох тогда, когда хочет, а не тогда, когда нужно.

— Да я уж уверена. — Найра кидает на нее быстрый взгляд: — ты можешь и дольше. Только потом мне тебя тащить придется. И в расположении рассказать, как я бравого командира через все пустоши на своем горбу волокла.

— Только попробуй! — Лоа стискивает пальцы в кулак и показывает его Найре. Она не видит ее губ, темно-зеленый панцирь ракушечника скрывает нижнюю часть лица, но судя по легким морщинкам у края глаз — та улыбнулась. Выпрямилась, несколько раз топнула ногой, проверяя крепление сандалий, подпрыгнула и повертела руками, разминаясь. Проверила, легко ли выходит нож из ножен. Подняла руки, еще раз скрутила свои длинные, черные волосы в пучок на затылке. Бросила взгляд на Лоа.

— Извини, командир. — сказала она: — я не думала, что мы в такой переплет попадем. Это ж просто невероятное совпадение — и эсквирль в этой части Пустошей и скальное основание, где нет ракушечников. Все к одному. Ты была права, не надо было сюда идти. Это я виновата. — Найра вздыхает и качает головой: — И еще. Беатрис не посылала меня, правда. Я просто подумала, что не мешает приглядеть за тобой, думала, что направлю тебя и помогу, а оно вон как вышло. Это я тебя подвела. Ну… я подвела, мне и исправлять.

— Найра, серьезно. Давай подождем еще немного. — говорит Лоа. Ей и самой до дрожи в груди охота вздохнуть нормального воздуха, развернуть ракушечника и приложить его к лицу, и наконец вдохнуть полной грудью, но она видела с какой силой и скоростью вбиваются в песок дротики-флешетты эсквирля. Она прекрасно понимает, что произойдет с плотью, если одна такая — попадет в цель. Ракушечники зарыты неглубоко, но все же — Найре придется выкапывать их, придется остановится на одном месте больше чем на две-три секунды, а этого времени очень мало, тварь выпускает не один дротик, а сразу несколько, по площади. Вшшшшш- пум-пум-пум-пум! И облако пыли вздымается вокруг, отмечая места где тяжелые флешетты ударили в песок.

— Командир, разрешите говорить свободно? — спрашивает Найра и не дожидаясь ответа: — не протянете вы еще час. Все. Вставайте у края, где я сейчас. Готовьтесь ловить ракушечников. Ловите, откладываете в сторону, ловите — откладываете в сторону. Я буду выкапывать и кидать их, а вы — ловите. Штук пять брошу, скорей всего хоть одна самка да попадется.

— Черт с тобой. — хрипит Лоа и встает, чувствуя, как у нее горит внутри: — но потом мне не жалуйся.

— Когда это я жаловалась? — Найра складывает руки, произносит Слово Усиления, Слово Скорости и Слово Восстановления. Выжидает, пока Лоа займет свое место рядом с ней и резко, без предупреждения — делает рывок вперед! Лоа с замиранием сердца смотрит, как та стремительно бежит вперед, выбрасывая фонтанчики песка из-под ног. Вот она делает бросок в сторону и наклоняется, разбрасывает песок в стороны, орудуя ножом и руками, достает ракушечника, перехватывает его поудобнее и — бросает!

Видя как темный диск летит к ней, Лоа, на мгновение ощущает себя так, словно бы играет в мяч, в Императорском Саду. Руки сами собой складываются в «Ловушку Феникса», она перехватывает летящий диск и прижимает к груди. Осторожно кладет рядом с собой, на скальное основание, занесенное песком. Тачдаун.

Найра тем временем бежит к следующему, Лоа замечает, что никакие песчаные фонтанчики не вскипают вокруг нее, воздух не наполняется всеми этими «вшшшш-пум!», тишина и покой, только тяжелое дыхание Найры и торопливые толчки крови в ушах — тум-тум, тум-тум, тум-тум. Неужели им все-таки повезло, и эта проклятая летающая тварь оставила их в покое? Еще один темно-зеленый диск ракушечника летит, вращаясь в воздухе и Лоа — перехватываете его на лету. Ловит легко, словно играя в мяч, несмотря на боль в груди и необходимость дышать чаще, потребность в кислороде, которая рвет ее изнутри, заставляя вдыхать отравленный воздух Пустошей. Она переворачивает лежащего в ладонях ракушечника, отслеживая зигзагообразный узор на темно-зеленом панцире. Это самка. Все, хватит. Одной достаточно.

Она машет рукой Найре, кричать больно и она — просто машет рукой, хватит, беги обратно. Найра останавливается. Задирает голову и глядит вверх, приложив ладонь ко лбу, защищая глаза от солнца. Ничего не происходит. Тварь и правда улетела. Лоа выглядывает из-под скального козырька, прищуриваясь. Поворачивает голову к Найре. Та стоит и вокруг нее — вскипает песок от попаданий тяжелых дротиков-флешетт, а воздух пронзают звуки «вшшшш-пум-пум-пум-пум!» На какую-то секунду Лоа кажется, что ни один из дротиков не попал, что каким-то чудом Найра осталась невредимой, а в следующее мгновение ее голова раскалывается на части, словно перезревший арбуз под ударом боевым молотом и ошметки плоти летят в разные стороны!

Найра падает как подкошенная, просто словно марионетка, у которой отрезали все ниточки, раз и это уже темный комок плоти внизу, а песок вокруг продолжает вскипать фонтанчиками, вшшшшш-пум-пум-пум…

Лоа стискивает зубы. Она — боевой командир подразделения Имперских Амазонок и она знает, что такое смерть, не раз смотрела ей в лицо, не раз была на волосок от нее и она знает, что Найра — уже мертва. Никто не выживет после такого. Легкие горят огнем.

Она поднимает ракушечника, кладет его на ладонь. Достает нож. Кончиком ножа поддевает третий сегмент его брони. Разворачивает, рассекает нервные окончания, вспарывает брюшко и тут же прикладывает к лицу. Зеленые нити тут же проникают в гортань, в носоглотку, в трахеи, но на этот раз никаких рвотных позывов. Она наконец вдыхает полной грудью, чувствуя, как живительный воздух исцеляет ее легкие, убирает жжение и боль. Падает наземь, садится у края тени, образованной скальным козырьком, и дышит, дышит, дышит. Просто дышит.

Наверное, Найра была права, думает она, я бы не продержалась еще час. Жаль что так вышло. Она поворачивает голову и смотрит вперед. Туда, где на песке лежит темное пятно. Ее заместитель. Найра, которая знала, как выживать в Пустошах. Миссия провалена. Это она могла сказать совершенно точно. Потерять амазонку во время преследования беглеца — за такое по голове не погладят. Они не были близки, Найра всегда доставала со своей наивностью и «разрешите говорить свободно», но все же. Чертовы Пустоши, так их растак.

Лоа откидывает голову назад. Она — Имперская Амазонка и не раз теряла своих боевых товарищей, но впервые — так глупо. Чертова Найра, расслабилась. Всегда веди себя так, будто враг — жив и ожидает, когда ты опустишь руки и повернешься спиной. Она даже может сказать, как все было — ведь сейчас время полудня, время, когда солнце в самом зените. Хитрая тварь не стала кидать свои дротики сразу, она выждала, пока Найра не решит, что никого в небе нет и встанет. Задерет голову, чтобы посмотреть. Но солнце в зените! Тень летающей твари не видна на фоне слепящего солнца. И как только Найра встала на месте — дротики были выпущены. У нее еще был шанс, если бы она сразу рванула в сторону, дротики летят до земли примерно секунд пять, однако она высматривала эсквирля в небе. Рассматривала, не видя его на фоне слепящего солнца, а тяжелые дротики-флешетты уже летели вниз, раскручиваясь от сопротивления воздуха.

Что это значит? Это значит, что миссия провалена, а по возвращении в Столицу ее разжалуют до рядовой. Беатрис будет очень разочарована. Сейчас она дождется темноты, потом выберется отсюда, подберет тело Найры и Скоростным Путем доберется до кромки леса. И направится в лагерь. Вот и все. Конец приключения. Миссия провалена.

Она дышит, чувствуя, как огонь и боль в груди проходят, вдыхает полной грудью очищенный воздух Пустошей. Вот и все. Найра… сама нарвалась, дурочка. Жалко, конечно. Но ей еще отсюда выбраться надо, наказание получить, да и ответственность за сохранность Сына Солнца никто с нее не снимал.

Кроме того, расслабляться рано. Если этот самый эсквирль — хищник (а иначе, зачем ему убивать?), то он скоро спустится вниз — чтобы отведать своей добычи. Дротики — это оружие для атаки с высоты, опустившись на землю он лишится этого преимущества. Оказавшись на земле он окажется досягаем для атаки. В рукопашной схватке на земле никто не сможет одолеть Имперскую Амазонку, достаточно усилить свое тело и превратить руки в смертельно опасные лезвия. А пока… пока она может и подождать. Во всяком случае так просто отдать тело Найры для поедания она не намерена.

Она бросает взгляд на ракушечника, который лежит рядом. Так и не пригодился, самый первый, которого метнула Найра. Берет его в руки. Самец. Бесполезный. Хранить его про запас нет смысла, через пять минут он умрет, так что… она достает нож из ножен. Что именно она собирается сделать — она и сама не знает, скорей всего, она просто хочет делать хоть что-то. До темноты еще полно времени, а делать тут совсем нечего. Ну или можно рвануть до тела Найры, вскинуть ее на плечо а уже оттуда рвануть Скоростным Путем, но… это тоже риск, причем большой. А у нее — ответственность. В том числе и перед Найрой.

Она поддевает кончиком ножа третий сегмент хитинового панциря ракушечника и тот выгибается на ладони. На вид он почти не отличается от самки, кроме узора по самому краю панциря и крючочкам на задних конечностях. Она смотрит на шевелящиеся в воздухе лапки, на мягкую кожицу брюшка и осторожно кладет ракушечника на землю. Что ей делать дальше? Она все равно не собирается надевать его на лицо. Просто так кромсать его ножом, из скуки? На это способна та же Ксана, но не она. Пусть его. Она прикрывает глаза, оставляя часть своих чувств настороженными — на случай, если эсквирль все же соберется спуститься вниз, чтобы поесть свеженины. Или они падальщики? Неважно. Если он спустится — она его убьет. Если нет — дождется ночи. Она умеет ждать. Заодно — помолится за Найру.

Когда небо над пустошами темнеет — она осторожно выглядывает из-под скального козырька. Ничего. Некоторое время она прислушивается, в каждую секунду ожидая «вшшшш-пум-пум-пум», готовая отпрыгнуть в сторону, но ничего так и не происходит. Она бежит к месту, где упала Найра, при свете звезд едва видно темное пятно ее тела.

Наклонившись над телом Лоа вздыхает. Найра упала на спину, ее голову разворотил тяжелый дротик, а когда она уже была мертвой, когда уже лежала на спине — в нее попало еще несколько раз. Какой хищник будет убивать свою добычу, а потом просто оставлять ее лежать? Что-то не так с фауной этой части пустошей, вот что она может сказать.

Она осторожно поднимает тело Найры и взваливает на плечо. Слово Усиления. Слово Восстановления. Слово Ускорения. Вот и все. Теперь — бежать Скоростным Путем до кромки леса. Она выпрямляется. После Слова Усиления вес тела Найры на плече почти не чувствуется. Едва освещенная пустыня простирается перед ней, а наверху, в темном небе — мигают звезды. Она отчетливо видит след беглеца, но ветер начинает заносить его и кое-где песок уже завалил ровную линию, как от взмаха громадным мечом.

Он не мог уйти далеко, говорит она сама себе, не мог и все тут. Он, наверное, тут совсем рядом, валяется, схватившись за грудь, а скорее всего — просто тело. Очередная жертва Пустошей. Все, что ей надо — пройти еще немного по следу, обыскать все вокруг, взять само тело и под словом Усиления — вернуться обратно уже с двумя телами. Найры и беглеца. Это не сложно, она сможет поддерживать Скоростной Путь даже с телом на каждом плече. И тогда получается, что Найра умерла не зря. Кроме того, это уже не назвать провалом миссии, это скорее потери при исполнении. Сопутствующие. Необходимые.

Она поправляет тело Найры, норовящее сползти с плеча и решительно шагает по следу. Не мог он далеко уйти. А командир Имперских Амазонок не бросает дела на полпути. Надо найти его. Найти и доставить в лагерь. Беатрис бы так и сделала. Найра бы так и сделала. И она — сделает так же.

— Ну, что… — говорит она, обращаясь к Найре: — мы все же найдем его. Даю тебе слово. Глупая ты амазонка, Найра, какого черта на месте осталась, так тебя растак? Знаю, что бы ты мне ответила «командир, разрешите говорить свободно?». Конечно разрешаю, Найра, у нас свободная страна, мы тут все говорим свободно. Говори. Молчишь? Молчи. Скоро Путь оборвется и я найду еще одно тело, высушенное и подранное хищниками. Возьму его и вернусь в лагерь. Там мы тебя и похороним. Беа будет в бешенстве как узнает, но что тут поделаешь? — она выдыхает и ускоряется, стараясь бежать так, как показывала Найра — чуть припадая на ногу, чтобы сбить ритм. Где-то вдали раздается протяжный вой какой-то ночной твари пустошей. У нее впереди вся ночь, надо беречь силы. Одна ночь и все, потом она вернется назад. Последняя попытка.

Глава 20

Первую Тварь она увидела уже через несколько минут после того, как пересекла невидимую черту, та стояла в песках, с раскуроченным нутром, разбитая и уничтоженная. Темные зрачки, прежде выплевывающие острые щипы — смотрели вниз, одна из лап была оторвана. Тварь была массивной, из тех, что сотрясают землю при передвижении, таких обычно сопровождает рой летунов, которые помогают ей обнаружить свою добычу, но сейчас никого не было видно вокруг. Тварь умерла совсем недавно, ей оторвали голову и выбросили в сторону, вон она лежит, пялится слепыми, белесыми буркалами в небо.

Тайра удивилась. Никто на свете не мог оторвать голову Твари голыми руками, кроме разве что другой Твари, но они никогда не сражались друг с другом, это знали все и даже самому глупому охотнику в селении не придет в голову попытаться привести одну Тварь к другой. Потому что вместо того, чтобы схватиться между собой — они тут же объединятся и станут преследовать человека. Так уж устроен мир. Впрочем, Тайра была уже взрослая и прекрасно понимала, что если чего-то не было никогда прежде — это еще не значит что этого не произойдет и впредь. Всякое бывает. И это называется — «что-то новенькое».

— Что-то новенькое, — говорит Тайра вслух, забираясь на остывающее тело Твари в поисках Ядра. Вынимает нож, чтобы вырезать его, но задумывается, покачивая его в руке. Раньше был смысл вырезать Ядро, чтобы принести его в селение и отдать старому Грому, чтобы тот — усилил ей оружие, ну или на худой конец, угостил чем-нибудь вкусным. Однако сейчас селение осталось далеко позади, а ей еще Белую Смерть найти и уговорить надо. И времени у нее не так уж и много. Хорошо, что она решила по странному следу идти, он не плутал, вел прямо в центр Пустошей. Во владения Белой Смерти.

Она посмотрела вниз, на тело мертвой Твари и вздохнула. Как много ресурсов пропадает зря. И не унесешь с собой. В тени, у основания Твари — уже копошились какие-то темные существа. Одно из них прыгнуло прямо к ней на ладонь — небольшой треугольник тьмы. Она посмотрела на него. Существо растягивалось в стороны, покрывая руку темным покровом. Наверное, хочет покрыть целиком и съесть, подумала Тайра, но не хватает силенок, да и маловат еще. Она спрятала нож в ножны. Не стоит терять время, жалея ресурсы, все равно у нее некому отдать ни Ядро, ни что другое. А что до того, кто убил Тварь — так это владения Белой Смерти, кто еще мог? Белая Смерть и убила. Оторвала голову и в сторону бросила, как она это умеет. Умеет ли?

Левая рука. Чувство легкой щекотки. Она подняла руку к глазам. Темная тварь уже растянулась, покрыла ладонь и пальцы, словно черная перчатка и продвигалась к локтю, закрывая предплечье своей плотью. Интересно, что же будет, когда она покроет всю руку, выглядит так, будто у меня будет черная перчатка — подумала Тайра, сгибая и разгибая пальцы. Никаких особых ощущений, никакой боли, только легкая щекотка. Она еще раз проверила собственное самочувствие. Ничего. Схватила пальцами правой за край темной ткани и потянула в сторону. Та отделилась без особого сопротивления, кожа под «перчаткой» осталась прежней. Она рассматривала неведомое существо, поражаясь его эластичности и настойчивости. Существо стремилось закрыть всю Тайру, начиная с руки.

— Подавишься же. — сказала Тайра черной «перчатке»: — ты маленькая, а я большая. Порвешься в процессе. И потом, как ты меня есть собралась? У тебя, что кислота какая-то имеется? Или ты хочешь перекрыть мне дыхание, уморить недостатком кислорода, а уж потом — съесть? — она строго посмотрела на существо, которое уже захватило локоть и распространялось выше по плечу.

Попробовала оттянуть черное на ладонь. Плоть существа легко поддавалась под рукой. Немного подумав, Тайра вынула нож и попробовала разрезать его. Безрезультатно.

— Хорошо. — сказала она: — надо отдать тебе должное, ты достаточно прочна. Однако ты легко отдираешься от кожи с краю. Так что не думай, что я позволю тебе закрыть мне лицо, у меня еще куча дел, мне с тобой играть некогда.

Существо ничего не ответило, продолжая захватывать все больше и больше поверхности тела Тайры. Ладно, подумала она, пусть. Посмотрим, что произойдет. В лучшем случае эта неведома зверушка — поймет, что откусила больше, чем может проглотить и отпустит ее сама. В худшем, когда будет подбираться к лицу — отдерет ее от кожи и выбросит.

Она спрыгнула с мертвой Твари и побежала дальше. Нужно только время от времени отслеживать прогресс черного существа. Про себя она уже назвала его Перчаткой.

В этот момент она и увидела Белую Смерть. Она шагала по пескам Пустошей, вся в белом, со злым оскалом на лице. С плеча у Белой Смерти свисала девушка, ее длинные волосы едва ли не волочились по земле, руки и ноги бессильно болтались от каждого шага.

Тайра решительно шагнула навстречу. Через некоторое время Белая Смерть заметила ее и тотчас остановилась. Аккуратно положила тело на землю. Выпрямилась и смерила ее взглядом. Сейчас Тайра увидела, что половину лица Белой Смерти скрывает какая-то причудливая броня темно-зеленого цвета.

— Здравствуй, Белая Смерть. Меня зовут Тайра. — говорит она, как вежливый человек. Всегда надо сперва представится, а уже потом спрашивать так ее учил старейшина Ларс, так ее учил старина Гром, даже болтушка Айна так считала. На первый взгляд Белая Смерть была… не такой уж и белой. Ее одеяние было скорей грязно-серого цвета, когда-то его можно было назвать белым, но не сейчас. Оно было перепачкано в чем-то коричневом и покрыто пылью. Впрочем, тот же Гром учил ее никогда не доверять прозвищам, вот скажем его самого так назвали Гром, но не потому, что он грозен и удар его грому подобен, а потому что от его храпа во сне — просыпаешься, как будто гром гремит. Так и тут… одеяние Белой Смерти когда-то было белым и этого для Тайры было достаточно для определения. Что же до второй части имени… то девушка, которую несли на плече и только что положили на землю — определенно была мертвой. В этом Тайра была уверена.

— Предлагаю сдаться. — говорит Белая Смерть, делая шаг вперед: — Хватит уже бегать. Сдавайся и я гарантирую тебе легкую смерть.

— Это немного нелогично. — отвечает Тайра, чувствуя, что опять придется драться. А ведь она так старается! Каждый раз такое происходит.

— Я не собираюсь с тобой дискутировать! Встала на колени и подняла руки над головой, так, чтобы я их видела! — повышает голос Белая Смерть: — Иначе я всю дурь из тебя выбью прямо здесь!

— Если бы я даже хотела сдаться — я бы не сдалась. — отвечает Тайра: — Ты же сама говоришь, что гарантируешь легкую смерть. То есть если я сдамся, ты меня убьешь. Зачем мне сдаваться? Это нелогично. В такой ситуации было бы логичней меня обмануть, например пообещать трехразовое питание, воду и денежное вознаграждение, а не казнь. Кто захочет сдаваться в этом случае? Конечно, это бы означало, что ты меня обманешь, но учитывая твою репутацию…

— Мою репутацию⁈ — вскипает Белая Смерть.

— Да. Она у тебя довольно однозначная. И зловещая. В свою очередь я бы попросила тебя убраться из Пустошей, но ведь это невозможно, не так ли? — вздыхает Тайра. Белая Смерть не собирается никуда уходить из Пустошей, ей и тут неплохо, вон, ходит по округе, мертвые тела собирает, а потом из них свое войско мертвых собирает и кочевников прижимает к лесам. А с кромки леса уже имперские земли начинаются. Логическая связь прослеживается совершенно отчетливо.

— Слово Усиления. — роняет Белая Смерть и ее руки вздуваются узлами мышц, она чуть приседает и встает в незнакомую стойку, в ее правой руке взблескивает лезвие короткого ножа.

— Слово Ускорения! — и она вдруг пропадает с места и тут же появляется совсем рядом! Тайра отбивает предплечье Белой Смерти основанием ладони, но не успевает перехватить или выбить нож. Рука Белой Смерти тут же меняет угол, толчок плечом, удар локтем, коленом, подсечка, еще толчок! Тайра отпрыгивает назад. Она не справляется! В первый раз. Сколько она себя помнила, рукопашный бой, поединок на копьях, на палицах или коротких лезвиях — всегда был для нее чем-то легким. Никто не мог одолеть ее в бою. Нет, не так. Никто не мог даже сравниться с ней. В скорости, в силе, в умении направлять инерцию своего тела. Никто и никогда. Единственным вызовом для нее была охота на случайно забредших в границы поселения Тварей. Вот кто мог заставить попотеть.

— Что же. — говорит Тайра: — Чего и следовало ожидать от Белой Смерти. Ты очень быстрая. И сильная. Еще раз попрошу тебя — остановись.

— Сдохни! — ее противница ускоряется и атакует! Лезвие короткого ножа порхает как бабочка, взблескивает серебром, оказываясь то справа, то сверху, то снизу. Серебряная рыбка, думает Тайра, отклоняя атаки и уходя в сторону или назад, пропуская лезвие над головой, серебряная рыбка. Точно так они и мелькают на мелководье, прыская во все стороны при малейшем движении, не поспеть!

Тайра успевает, она видит удары, она понимает откуда будет удар и успевает подставить основание ладони, блокируя лезвие ударом по предплечью, а то и по самому клинку — сбоку. Она умеет предсказывать направление и способ следующей атаки, это легко предсказать, если ты знаешь, на что именно способно человеческое тело, как именно сгибаются суставы и каковы законы движения моторно-двигательного аппарата, пределы возможностей и еще тысячи мелочей. Психологическое состояние бойца, его эмоциональный профиль, физическое состояние… например если она так глубоко присела на правую ногу, выставив ее так далеко вперед, чуть отвела бедро назад — то следующая атака будет прямолинейна, сильна, даже груба и примитивна. Иначе она потеряет равновесие, она не сможет атаковать иначе. Вот так все просто, законы физики. Пределы человеческого тела. Максимальные возможные углы разгибания суставов. Сила мышц и сухожилий, это просто наука. Потому этот поединок начинает утомлять Тайру. Она легко отводит в сторону предплечье, ударом по нему и тут же входит в ближний бой, перехватывая Белую Смерть за одежду, коротким рывком на себя — выводя из равновесия. Подсечка, толчок и ее противница катиться по песку. Тайра взлетает в воздух и обрушивается сверху, ее стопа опускается на песок в том месте, где только что был локтевой сустав Белой Смерти, промахнулась! Еще удар — ногой, по низу, отбрасывая ту в сторону, заставляя катиться, захватывая полные пригоршни песка. Тайра следует за ней, чувствуя, как внутри что-то меняется и в глазах появляются красные линии векторов атаки, расчеты вероятностей и наиболее эффективных способов убийства. Она одергивает себя, не стоит убивать Белую Смерть, ее задача — достичь преимущества, необходимого для того, чтобы провести силовые переговоры, уговорить ее убрать свои войска, уйти из восточных пустошей, дать кочевникам возможность пасти свои стада рядом с пустошами. Вот и все. Ну… или если Белая Смерть все же откажется… тогда.

Она останавливается, сдерживая красные линии в глазу, сдерживая рефлексы, которые как всегда безошибочно проводят прямую линию от кончиков пальцев в горло, область сердечной мышцы, солнечно сплетение. Она дает своей противнице время встать на ноги. Обдумать ситуацию. Она смотрит, как Белая Смерть, чуть качнувшись в сторону, встает на ноги. Поднимает руку и смотрит на предмет, который зажат в ее пальцах.

— Да кто ты такая вообще? — спрашивает Белая Смерть, отбрасывая в сторону сломанный нож: — Сталь тебя не берет. Все дело в этом черном костюме?

— Костюме? — Тайра опускает взгляд вниз и видит, что она по самую шею покрыта черным существом. Ее Перчатка стала комбинезоном. Она переступила с ноги на ногу. Никакого дискомфорта. Более того… она осторожно, двумя пальцами вытянула обломок короткого лезвия из своего левого бока. И когда успела? Она же контролировала каждое движение! Каждый миг поединка — она все видела! Или…

— Какая ты интересная, Белая Смерть. — говорит Тайра, отбрасывая в сторону обломок лезвия.

— Может уже прекратишь меня так называть, а? — соперница сплевывает в сторону и вытирает рот рукавом своего когда-то белого одеяния: — Я командир подразделения Амазонок, Лоа Ти! И сейчас я уничтожу тебя, несмотря на твою черную броню! — она вытягивает руку, указывая на нее и Тайра хмыкает. Темно-зеленая броня с нижней половины лица у ее противницы отлетела в сторону и под ней обнаружилось обычный нос и обычный рот. Разве что чуть бледноватая кожа, вот и все. Но главное тут не это, а то, что…

— А кочевники Пустошей называют тебя Белой Смертью, Лоа Ти. — отзывается Тайра: — И если ты уже готова к переговорам, то я предлагаю тебе убраться с восточных рубежей Империи в пустыню и оставить этих добрых людей в покое. Они, конечно, не самые цивилизованные ребята, да и обычаи у них далеки от совершенства — чего только их прокисшее молоко стоит, но все же. Кочевники идут в Империю, штурмуют Вороний Замок, Империя начнет с ними войну, а у меня на руках один глупый ученый, который хочет на Запад пойти, а как пойдешь, если все тут войну устроят? Убивать же всех — долго, да и с меня слово взяли что не буду. А если ты отступишься, то они смогут вернуться, барон сможет успокоиться и перестать вино глушить кувшинами, а я смогу продолжить свой путь.

— Что? Стой. Погоди. Нет, что⁈ — выражение лица у Белой Смерти становится каким-то… странным. Она моргает глазами, трет их кулаком, смотрит на Тайру так, словно в первый раз видит. Что невежливо, Тайра сразу представилась и свое дело ей сказала, а та сейчас делает вид что не поняла ничего. Люди порой такие невежливые.

— Хорошо. — вздыхает Тайра и садится на песок. Этому ее еще болтушка Айна учила, если приручаешь мелких зверушек, то лучше в этот момент пониже быть. Присесть, например. Это имеет и второй смысл — если ты сидишь вот так вот, скрестив под собой ноги, то внезапно напасть у тебя не получится. Такой жест мира. Хотя, сейчас, глядя на перекошенную физиономию Белой Смерти, называющей себя Лоа Ти, ей кажется маловероятным мирный исход. Но она хотя бы попытается. Если нет… значит все же придется ее убить. Это будет трудно, Лоа Ти уже показала себя опытным и сильным бойцом, но Тайра совершенно точно знает, что может ее убить, если перестанет сдерживать красные линии в своих глазах, просто начнет следовать векторам движения, подсказкам, всплывающим в голове.

— Хорошо, — повторяет она, следуя правилу Айны «повторение — мать учения»: — меня зовут Тайра, я из поселения на краю Ойкумены. За мной, судя по всему, охотится Церковь, как и за моим спутником. Поэтому мы с ним решили уйти на Запад из Империи. Однако на нашем пути встали кочевники, которые хотят взять штурмом Вороний Замок, а я не хочу, чтобы они взяли Замок штурмом. Потому что мне барон понравился, он добрый и веселый, хотя слишком много вина пьет. А еще я в селении старого Грома убила, так что мне назад дороги нет. Нет, стой, я до этого еще церковников убила человек восемь и одного с таким вот метателем. Кого я еще убила? — задумывается Тайра: — впрочем неважно. Убивать кочевников было слишком хлопотно, и я вызвалась на переговоры с тобой. У меня еще день в запасе есть, а потом надо возвращаться. Потому я и прошу тебя уйти с восточных пустошей, прекратить терроризировать кочевников, и заниматься своими делами. А если хочешь — можешь с нами на Запад пойти, что скажешь?

— Погоди. — вытягивает руку вперед Белая Смерть: — Так ты все это затеяла, чтобы я от кочевников отстала⁈ Да я и не приставала к ним! Пусть творят что хотят!

— Вот и отлично. — кивает головой Тайра: — Вот и прекрасно. Значит договорились. Мне нужен будет какой-нибудь знак с твоего тела, эти кочевники мне на слово не поверят.

— Ты дура. — заявляет Белая Смерть и качает головой: — Какая я к черту Белая Смерть! Я — Лоа Ти! Капитан Имперских Амазонок! Я — щит и мечи Императора! Идиотка!

— Ты одета в белое и умеешь убивать. — указывает на очевидное Тайра: — И несешь на плече мертвое тело.

— А ты вообще разыскиваемая преступница на территории Империи, если то, что про себя рассказала — правда. — садится на песок бывшая Белая Смерть и качает головой: — Святая Александра, вот откуда на мою голову…

— Так ты представитель властей Империи. Вот оно что. — кивает головой Тайра: — Неожиданный поворот. И что, теперь ты меня арестуешь? Мне некогда, мне настоящую Белую Смерть искать надо. Обещаю, что потом вернусь и отсижу необходимое время в заключении.

— Надо бы, конечно. — ее соперница выкапывает из песка какую-то плоскую тварь и некоторое время смотрит на нее. Ее рука хватает пустое пространство над ножнами, и она лишь раздраженно цыкает.

— Ты! У тебя нож есть? — спрашивает она у Тайры: — Мне нужно ракушечника поменять, вместо того, что ты ногой разбила. Давай сюда нож и я не стану предъявлять обвинения в нападении на должностное лицо при исполнении.

— Это была самооборона. Ты первая напала. — напоминает Тайра, извлекая свой нож: — Кроме того, мы сейчас не на территории Империи, а Бано-ага признал меня своей наложницей, так что технически я являюсь кочевницей, так сказать дитя Вольного Народа Степей.

— Признал наложницей?

— Ну… ээ… приглашал. — признается Тайра, передавая нож рукоятью вперед: — Но это же считается!

— Странная ты. Но дерешься хорошо. — признает Лоа Ти: — Сейчас, одену ракушечника и поговорим, а то у меня уже глотку огнем дерет.

Глава 21

— Кочевники отправили? Так ты у нас эмиссар Вольного Народа? Ну надо же. — качает головой Лоа, взваливая тело Найры на плечо: — Давай тогда так — ты помогаешь мне найти беглеца, а я ходатайствую в Империи об амнистии.

— Амнистии? — странная чужачка в облегающем черном комбинезоне (ей должно быть жарко в одежде с таким цветом) только глазами моргнула: — Да она мне и не нужна сильно. В селение я все равно вернуться не смогу, — она явно погрустнела: — меня за старого Грома никогда не простят. А этому ученому все равно на Запад нужно. Там загадки древних, мистические руины и какие-то вакханки, которые ему очень нравятся. Я не совсем поняла, кто это такие, но, судя по всему, они очень легко одеваются и чрезвычайно дружелюбны.

— Вакханки? Это женщины, которые торгуют своим телом на юге. Конечно, они дружелюбны. — хмыкает Лоа: — Профессия такая. Не будешь дружелюбной — не будет денег. А твой ученый друг изрядный развратник.

— Он-то? Вряд ли. — пожимает плечами чужачка: — Он даже на меня не смотрит, все время глаза в сторону отводит.

— Ну если ты все время в этом черном обтягивающем и непристойном наряде ходишь, то неудивительно. — Лоа поправляет Найру на плече: — впрочем не об этом речь. Ты же вдоль следа идешь, верно? Так пошли вместе. Тут недалеко. Я бы тебе даже место в Корпусе Амазонок предложила, твои боевые навыки на очень высоком уровне, а ведь ты даже Словами не пользуешься.

— Возражений у меня нет. — говорит Тайра: — Вот только у меня времени мало, а ты медленно идешь. Дай мне сюда твою ношу, так быстрей будет. И чего ты ее тут не оставишь? Она же мертва.

— Ничего ты не понимаешь, Тайра из селения на краю Ойкумены, — вздыхает Лоа Ти: — вот потому-то я тебе тело Найры и не доверю. Она — мой боевой товарищ. И точка. Имперские Амазонки не оставляют своих ни на поле боя, ни в веселой пирушке. Нигде.

— Вот как? — чужачка смерила ее взглядом, быстро шагнула к ней и… подхватила на руки! Вместе с Найрой!

— Ты… ты чего⁈ — вскрикивает Лоа, судорожно удерживая тело Найры: — Тяжело же! Спину порвешь!

— Я самая сильная Охотница за Тварей в селении. — отзывается чужачка и прибавляет шаг, начиная бежать, ее голос на удивление — остается ровным и спокойным: — Не дергайся, баланс смещается.

— Да ты… — Лоа только глаза закатила. Да черт с ней, с чужачкой, она просто выскочка, которая не умеет рассчитывать свои силы. Откусила больше, чем сможет проглотить, ладно она, Лоа Ти тело своей заместительницы несла, но она же под Словом Усиления была! А тут — вес в два раза больше, еще и проблемы с балансом… да еще и бегом! Никто не сможет так бежать долго. Никто не сможет так пробежать хотя бы сто шагов. Так что, вместо того, чтобы начать возмущаться вслух, Лоа только поудобнее устроилась, позволив чужачке перекинуть ее через плечо. Тело Найры та перекинула на другое плечо, но с уважением, мягко, подхватив как следует. Что же… она, Лоа Ти, просто позволит этой выскочке выдохнуться. Тем более что бежать по песку, когда ноги увязают чуть ли не по щиколотку, боясь каких-то подземных червей… нет, она выдохнется очень и очень быстро, а амазонка только посмеется над этой странной чужачкой.

— Вот что скажи, — говорит Лоа, пытаясь перевернуться, чтобы не биться головой о спину, еще и сотрясение будет, пусть и недалеко ее так пронесут, но висеть вот так, словно одеяло, перекинутое через плечо, да еще когда рядом точно также трясется голова Найры и ее длинные волосы, испачканные в крови… может и в самом деле надо было ее оставить? Закопала бы в песок, а потом, когда назад возвращалась — выкопала? Что за глупая гордость амазонки, не оставляем своих на поле боя и в пирушку… так не бой же. И не пирушка. И не оставляет она никого, вернулась бы… а если не вернулась, сама бы сгинула — так в этом случае ни она, ни Найра подобающего захоронения и почетного караула из двенадцати гвардейцев в золоте и пурпуре не получили бы. Раньше мысль нести с собой тело Найры казалась совершенно логичной, но вот сейчас, когда она вместе с ней болтается на плече у чужачки… словно бесполезный балласт.

— Чего тебе? — спрашивает чужачка, не сбавляя ходу, голос у нее ровный и спокойный, как будто и не бежит по песчаным дюнам Пустошей, все-таки сильные эти Дети Вольного Народа… ах, да она из селений на краю Ойкумены, у них там все по-другому. Лоа глядит вниз и видит, что песок пустошей поменял цвет, стал белесым, начал хрустеть под ногами.

— Дай сесть нормально. — отвечает Лоа, но в этот момент чужачка резко замедляет ход, едва поднявшись на вершину очередной дюны. Останавливается.

Ну вот, думает Лоа, ненадолго хватило твоей варварской дури, два бархана преодолела и спеклась, мышцы сейчас поди огнем горят, ноги трясутся, задавака нашлась. Да та же Найра в беге по барханам чужачке фору даст… дала бы.

— Что это такое? — спрашивает чужачка и Лоа скатывается с ее плеча. Едва удерживается от ехидного комментария «это усталость, детка» или там «а что, у кочевников молочная кислота по-другому накапливается?». Удерживается, потому что видит, что именно остановило бег этой странной чужачки в черном. Перед ними расстилался синевато-бурый океан. До самого горизонта. А начинался он прямо у их ног. Лоа наклоняется и притрагивается к странной растительности, которая покрывает всю долину. Оглядывается назад. Так и есть, в песке отсутствуют воронки, оставляемые ракушечниками. Наверное, здешняя атмосфера слишком ядовита даже для них.

— Хотела спросить тебя. — говорит Лоа, выпрямляясь: — у тебя в груди не жжет? Боль, головокружение, помутнение сознания? В горле не першит?

— Нет. — отвечает чужачка, аккуратно кладет тело Найры на землю, поправляет ей руки, так, чтобы были сложены на груди. Наклоняется над сине-бурой травой, срывает стебелек и растирает в ладони. Подносит к лицу и нюхает.

— Никогда таких не видела. — говорит она: — А уж я в растениях разбираюсь. И пахнет странно. Скажи, Лоа, а вот эта штуковина у тебя на лице — она тебе дышать помогает?

— Ну да. Слишком тут ядовитая атмосфера. Яд идет из центра Пустошей. Значит из этого места. — Лоа прикладывает руку ко лбу, вглядываясь вдаль: — В центре долины какая-то скала. Или гора? Что-то возвышается над сине-бурым морем травы с мясистыми толстыми листьями…

— И как ты не страдаешь от этого яда? — спрашивает Лоа: — Любой нормальный человек загнулся бы давно.

— Я — Охотница на Тварей. — коротко отвечает чужачка, так, словно это все объясняет.

— Знаешь, я понимаю, что ты думаешь, будто все объяснила, — мягко начинает Лоа, разминая плечи: — но на самом деле — нет. Мне ничего непонятно. Ты явно какой-то мутант. Это тебя надо Белой Смертью тут называть… о! Кстати, — она наклоняется и подбирает какой-то белый предмет, лежавший прямо под ее ногой: — видишь?

— Кость.

— Именно. А вот еще. И… еще. И… черт, да сколько их тут⁈

— Это все состоит из костей. Мы стоим на костях, просто уже старых и измельченных. — чужачка складывает руки на груди: — потому тебе не достать своих существ для фильтрования воздуха. На сколько тебе хватает одного?

— Часа на четыре точно. — заверяет ее Лоа, вовсе не испытывая такой уверенности. Но отступать сейчас глупо. Она переводит взгляд на белый вал, окружающий долину по периметру. Подумать только, это все кости.

— Настоящая Белая Смерть это не человек. — задумчиво говорит чужачка: — Кочевников гонит из Пустошей неведомая сила, отравляющая воздух. Эти сине-бурые растения — это они источник яда в атмосфере. Все живое в радиусе двадцати кликов — отравлено. Сезонные ветра изменились и яд стал распространятся на восток, прямо на кочевые пути Вольного Народа. Яд отравляет пастбища, убивает животных и людей, вызывает у выживших галлюцинации.

— А ты чертовски прозорлива. Атмосфера отравлено и все вокруг умирает, ну да. И как я не заметила? — Лоа добавила в свой голос сарказма и обвела рукой белый вал из высохших остатков костей сотен тысяч, а то и миллионов когда-то бывших живыми существ.

— Возможно ты была слишком отвлечена созерцанием моей спины. — ответила чужачка: — мне всегда говорили, что спина у меня очень красивая.

— Да не спина это! Тебе про… — Лоа, вспыхивает и стискивает кулаки. Чертова чужачка почему-то раздражала неимоверно. Слишком невозмутимая, слишком сильная, слишком совершенная, чтобы существовать. И она, Лоа Ти, может поспорить на годовое жалование амазонки, что кто бы не говорил этой чужачке комплименты про ее красивую спину — вовсе не спину имел в виду!

— В любом случае, тебе, наверное, лучше будет остаться тут. — говорит чужачка: — след пропал. А то и отправиться назад. Потому что под костями не видно песка, а под растениями не видно ракушечников.

— Черта с два я назад уйду. — говорит Лоа: — Я иду туда. А ты можешь делать что хочешь.

— Интересно. — чужачка скашивает глаза на нее: — В этом нет смысла.

— Вот что, давай ты Найру понесешь, а я сама пойду, — предлагает Лоа: — за меня не беспокойся.

— Странная ты. — заключает чужачка, легко поднимает тело Найры и шагает вперед: — Не отставай.

— Это я странная⁈ Я⁈ — ускоряется вслед за ней Лоа: — Ты себя со стороны видела? И костюм этот черный!

— Это не костюм. Это Перчатка. И она пытается меня съесть. — отвечает странная чужачка: — я с ней только сегодня познакомилась. Кстати, не знаешь, кто именно Тварь по дороге сюда убил? Здоровенная такая, даже заряды все на месте и Ядро. Кто будет Тварь убивать, а Ядро оставлять?

— Другая Тварь? Не знаю. — Лоа потерла подбородок, унимая зуд в месте прикрепления ракушечника к коже лица: — какая разница. На нас по дороге летающая тварь напала. С дротиками. Стой! Эта штуковина собирается тебя съесть⁈

— А. Летатель с дротиками. Я такую убила. Очень неприятная штуковина. Тоже Тварь, кстати.

— Что⁈ Как ты ее убила?

— Камнем. — пожала плечами странная чужачка: — Как еще. Она ж высоко летает.

— Камнем⁈ С земли⁈

— Ну да. — чужачка даже повернулась к ней, опять обращаясь так, словно она — ребенок, не понимающий очевидного: — Я же летать не умею. Подобрала камень и швырнула. Пришлось поправку на ветер и искажение горячего воздуха сделать, плюс эффект Кориолиса учесть… ну и там по мелочи.

— И ты говоришь, что я странная. Ты убила эксквирля камнем! Словно пичугу в саду! Носишься как будто усталости не знаешь! Дерешься без Слов Усиления наравне со мной! Отрава в воздухе тебя не берет! Ты вообще человек?

— Во-первых, не наравне. Я тебя победила. — указывает на очевидный факт чужачка, заставляя Лоа скрипнуть зубами: — А во-вторых, отрава в воздухе меня не берет, потому что я не дышу так как ты. В этом воздухе слишком много кислорода, в больших количествах он приобретает свойства яда. Надо дышать меньше.

— И как это возможно вообще⁈

— Просто дыши на одну пятую от обычного объема, — поясняет чужачка: — или на двадцать процентов, если тебе так легче.

— Ничего простого тут нет! Никто не может дышать в одну пятую!

— Я же говорю — если легче, то дыши в двадцать процентов.

— … ты ненормальная. — качает головой Лоа: — Ты чертово чудовище. Тебя надо в Столицу притащить и в музее показывать, как диковинку. Еще и… а ты уверена, что эта штуковина тебя не съест?

— Что? — девушка в черном поднимает руку и проверяет как она сгибается, крутит ей в воздухе.

— Да все нормально. — отвечает она наконец: — двигательные функции не утрачены, Перчатка вообще только до шеи растянулась, наверное, больше не может. Обидно.

— Обидно⁈ — Лоа идет вслед за чужачкой, мясистые стебли сине-бурых растений становятся уже выше пояса, приходится раздвигать их в стороны. Словно южные джунгли, думает она, только странного сине-бурого цвета.

— Она столько сил истратила, — поясняет чужачка: — старалась. В дикой природе если промахнулся и не поел — считай уменьшил свои шансы на выживание. Чем бы ее покормить еще. Будет обидно, если помрет на мне.

— Ты с ума сошла?

— А что? Она удобная. Потом — ты меня ножом ударила, а она удар на себя приняла. Никаких повреждений. Ногам удобнее, кстати. Пружинит при ходьбе. И еще… — чужачка повела плечами: — нигде движения не стесняет.

— Да она тебя так облегает, что каждый твой изгиб видно! На это сверху надо еще одежду накидывать! Ты что, совсем голая под ней⁈

— Старый Гром говорит, что голый — он как животное, одежда нас от зверей отличает. — поднимает палец вверх чужачка, не прекращая идти вперед и Лоа приходится ускорить шаг сквозь все эти сине-бурые листья и ветви, которые уже выше их голов.

— А он это сказал до того, как ты его убила или после? — ядовито уточняет Лоа.

— До, конечно. После он уже ничего не говорил. Мертвые не разговаривают. — откликается чужачка и Лоа некоторое время только зубы стискивает, не понимая, что это — сарказм такой или эта странная всерьез ей все объясняет. Мертвые не разговаривают. Будто она сама этого не знает. Еще как знает. Иначе она бы давно уже с Найрой поговорила бы. Объяснила все — и что обиды не держит, даже если Беатрис ее послала, ну и правильно сделала. Вот, время показало, что командир из нее так себе вышел. Амазонку из отряда, сестру по оружию — потеряла, миссию провалила, сейчас вот на одном упрямстве куда-то идет с какой-то странной чужачкой, которая, если вдуматься, так и не человек вовсе. Богиня? Ну нет, в такую богиню Лоа Ти не готова поверить. Где благость и святость, разлитая в воздухе и почему она ногами идет, а не летит по воздуху? Демон-ракшас? Вот в это можно было бы поверить, но демоны с людьми не разговаривают. Кроме того, человеческая плоть их с ума сводит, давно бы накинулась. Тварь? Про такое Лоа никогда не слышала, Тварей всегда издалека видно, не похожи они на людей. Значит все-таки человек, просто очень необычный. Люди, они всякие бывают — вон в Императорском Дворце она своими глазами видела, как Сол Дэв, генерал гвардии, одним пальцем двуручную секиру из прочнейшей стали сломал. Бывает и такое и никто генерала Сола в том, что демон или бог не подозревает. Вот и тут, просто сильная девушка, бывает. Варвары с окраины Ойкумены, у них там выживают только те, кто смог себя показать, кто все остальных поубивал… а эта может. Еще как может. Лоа мысленно прикинула свои шансы против чужачки, при полном боевом, да еще со всеми Словами, как по канону положено — и Усилением, и Ускорением, и Регенерацией, Восстановлением, Каменной Кожей, Лезвием Ветра и прочим… все равно получалось не очень. Хорошо, что они дальше драться не стали. Она едва не ткнулась в спину остановившейся чужачки. Опять. Осторожно выглянула из-за ее плеча.

Растения снова становились ниже, они как будто вышли на прогалину. Прямо над ними возвышалась громадина и сперва Лоа испугалась что это — Тварь. Потому что как у всех Тварей, громадина отливала серо-стальным цветом, такими же углами и скруглениями, чем-то неуловимо похожим, родственным всем Тварям веяло от этой непонятной штуковины. Но она была слишком огромная, ее едва можно было охватить взглядом и при этом — она все еще была далеко от них. Что это?

— Там, наверху. — чужачка ткнула пальцем в возвышавшуюся громадину: — Смотри. Надпись.

— Надпись? Не вижу. — призналась Лоа, тщетно вглядываясь в громадину: — не вижу. А что написано?

— Написано — «АНДРОМЕДА XSS 107/74502» — отвечает чужачка: — странно.

— Что такое Андромеда? — задается вопросом Лоа: — Чертовщина какая-то. — она бросает быстрый взгляд на свисающую со спины чужачки Найру. Показалось, наверное. Найра же мертвая. Или она и вправду только что моргнула?

Глава 22

Ее звали Александра. Александра Бейл. Девушка, которая родилась с серебряной ложкой во рту. Нет, пожалуй, даже с золотой. В самом начале он не знал о ней ничего. Да и к чему ему знать? Он — всего лишь техник пятого ранга на «Андромеде», практически никто и звать никак. Если бы она однажды спустилась на нижние палубы и встретила в тесноте служебных коридорах его — ей пришлось бы прищурится, чтобы прочитать его имя и должность на засаленной нашивке, что прикреплена к мятому комбинезону. И если бы она прищурилась, а может даже подошла бы поближе… Но Александра никогда не спустилась бы на нижнюю палубу «Андромеды», она обитала там, наверху, где есть огромный бассейн, оранжерея, больше похожая на ботанический сад, концертный зал, кинотеатр, танцевальный подиум и прочее. Даже коридоры на верхних палубах были иные — не узкие служебные проходы, вдоль стен которых змеились уложенные рядами кабеля, а под потолком мигали редкие лампы освещения. Для того, чтобы разминутся в таком коридоре — одному приходилось прижиматься к стенке. Наверху же каждый коридор был просторен, светел, а потолок находится метрах в пяти над головой, даруя ощущение свободы.

И конечно, Александра Бейл никогда не спустилась бы на нижние палубы, в технические коридоры по которым ползали специалисты вроде него. Потому что он был техник пятого ранга, приписанный к «Андромеде», а Александра была внучкой самого Феникса Бейла, «Золотого Провидца», одного из самых богатых и влиятельных людей в обитаемой Галактике. Которому и принадлежала «Андромеда». Расстояние между Александрой и техником пятого ранга — физически было небольшим. Где-то метров триста. Он — в своих переходах, обслуживая механизмы нижней палубы, а она — в своих апартаментах, играя на пианино, развлекаясь с андроидами или купаясь в бассейне. Но социально… они как будто в разных вселенных находились.

И у него никогда, даже за тысячу лет в голове бы не возникла мысль о том, чтобы взглянуть на нее по-другому. Она была где-то там, наверху, там, куда он боялся даже поднять взгляд. Люди, у которых столько денег — перестают быть людьми. Обычными людьми. Их желания изменяют мир, искажают ткань реальности. Вот захотел Феникс Бейл отправится колонизировать никому не известную планету в Тау Кита — да пожалуйста. Купил «Андромеду», оснастил всем необходимым и в конце концов — нанял экипаж. Богатые люди управляют миром. Но даже богатые люди не могут предусмотреть все.

Он откинул голову назад и рассмеялся. Попытался рассмеяться, но вышло не очень — хрипло и ненатурально.

— Вот такая история, Александра. — сказал он, не поворачивая головы: — остались только мы с тобой. Вдвоем. Корабль совершил вынужденную посадку, но чертовы метеориты пробили комбашню, раздолбали к черту все жилые помещения и даже вырвали отсек с капсулами гибернации. Тебе повезло, моя дорогая. Командный отсек отстрелило при посадке, наверняка они еще живы и скоро найдут нас. А вот деду твоему не повезло, он же не любил гибернацию, а там взрывная декомпрессия при разгерметизации отсека. Ну да ладно. — он встал, стараясь не тревожить сломанную руку, повернулся к бронированной капсуле гибернации, через прозрачное окошко которой было видно безмятежное лицо спящей девушки.

— Попробую починить хоть что-нибудь. — сказал он: — в конце концов у нас остались машины фон Неймана, последние разработки компании твоего деда. Когда капитан Тэтчер вернется — нужно будет починить хотя бы ретранслятор. Чем черт не шутит… а ты спи пока. — и он ушел, немного прихрамывая на левую ногу.

* * *

— Спишь? — он сел, оперся спиной на бронированную капсулу: — давненько я к тебе не заходил. Как у нас дела? Паршиво у нас дела. Неделю назад нашел спасательную капсулу с экипажем. Нет, автоматика сработала как надо, отстрелила все вовремя, вот только… они уже мертвы были при посадке, понимаешь? Не понимаешь? Откуда тебе понимать, ты же просто внучка миллиардера. Все у тебя всегда было самое лучшее — яхты, автомобили, репетиторы. И даже сейчас… даже сейчас! У тебя, пожалуй, будет лучшая смерть. Ты просто не проснешься. И все. Почему? Я тебе объясню почему! Потому что на всей этой богом забытой планете мы с тобой остались вдвоем! Корабль разбит, половина его в атмосфере сгорела, припасов осталось только те, что на сутки в камбузе были. Кислорода в атмосфере нету вовсе. И самое главное — твой чертов дед! В командной капсуле я нашел судовой журнал, и этот твой чертов дед приказал отклониться от намеченного курса на две звездные системы! Просто поискать! Что это значит⁈ Это значит, что никто не будет искать пропавшую «Анромеду» в этом секторе! Твой проклятый дед! — он вскочил на ноги и приблизил свое лицо к бронестеклу капсулы гибернации: — ты слышишь меня, девчонка? Твой проклятый дед убил нас всех! Я все еще дышу, а ты в гибернации, но будь уверена, он нас убил! Слышишь⁈ — он с силой ударил кулаком по капсуле: — Ты меня слышишь⁈

* * *

— Это снова я. Сколько я тут у тебя не был? Год? Где-то так. — он поскреб ногтем бороду и вздохнул: — извини за прошлый раз. Ты не виновата в том, что твой проклятый дед был самодуром. Но теперь у меня есть компания. Вот, посмотри — это Андра. Андра, поздоровайся с Александрой.

— Здравствуйте, Александра. — говорит Андра.

— Ты уж прости за ее внешний вид… она из элитных андроидов-телохранительниц твоего деда, большинство из них получили повреждения не позволяющие их починить, но из нескольких частей мне удалось собрать ее. Правда пришлось дефрагментацию памяти сделать, хранилищ доступных нет, так что сейчас она как ребенок совсем. — говорит он и снова садится на пол, прислонившись спиной к основанию капсулы. Андра — стоит навытяжку.

— И не надо меня осуждать. — слегка поворачивает голову он: — в конце концов мне все равно поминать на этой проклятой планете, а у твоего деда были очень разнообразные вкусы. Я прекрасно понимаю, что эти андроиды не только охранные функции несли. И ты просто завидуешь, у тебя то небось титьки поменьше. Что? Откуда знаю? Так у тебя на капсуле все написано, все параметры. Молчишь… — он откидывает голову назад.

— Правую руку бы отдал за сигарету. — говорит он: — чертов склад сгорел в атмосфере. Ну да ладно. Чего я зашел-то… сегодня я выпустил последнюю из машин фон Неймана твоего деда. Знаешь, что такое машины фон Неймана? Откуда тебе, ты же просто внучка богатого человека. По-хорошему надо бы рвануть рычаг и пробудить тебя… будем Адам и Ева на этой планете… выхода у тебя особенного нет, конкуренции я тут не вижу. Вот только я не совсем дурак и понимаю, что толку от этого никакого. У тебя все еще есть шанс. Что когда-нибудь корабль найдут, а тебя — пробудят. Пусть даже спустя тысячу лет. Или две. Ну, а я… я проведу это время старея и развлекаясь с секс-андроидами твоего деда. Некоторые даже не распакованы…

* * *

— Александра. Есть разговор. — он встал напротив бронестекла капсулы. Помолчал. Достал из кармана вручную скрученную сигарету и закурил ее. Развеял дым рукой.

— Я понимаю, что это сумасшествие. Но… взгляни. Я вырастил табак в твоей оранжерее. Вырастил, высушил и вот пожалуйста. На вкус может и уступает элитным сортам, но ничего лучше я в жизни не пробовал. И… меня как молнией ударило. Мы не сможем починить корабль, документация утеряна, я не знаю, как это делается, пусть даже машин фон Неймана у меня сейчас уже сотня, а было всего четыре. Но я могу терраформировать эту планету! Что? Да знаю, я помолчи! Дай сказать! Погоди, не перебивай! Машины фон Неймана — они же собирают таких же как и они сами, верно? Если подождать достаточное время и дать им собрать побольше… а потом начать засеивать планету семенами, сперва венерианские растения, которые выживут в этой атмосфере, а потом уже — модифицированные сине-бурые водоросли для выработки кислорода… и по моим подсчетам для терраформирования всей планеты потребуется всего-то около сотни лет. Да, я уже умру к тому времени, но ты! У тебя будет возможность выйти из капсулы. И будет запас еды и кислорода. Что? Зачем жить в этом мире одной? Тоже, верно. — он сгорбился и сел.

— Ты права. Какой смысл будить тебя через сотню лет, чтобы ты полюбовалась на мои иссохшие останки и прожила одинокую и несчастную жизнь. — говорит он и гасит сигарету о металлический пол.

— Прошу прощения, но вы уже распорядились о кремации в случае вашей смерти. — раздается мягкий голос: — или вы хотите изменить это распоряжение с тем, чтобы Александра смогла полюбоваться на ваши иссохшие останки?

— Дура ты, хоть и элитный телохранитель. — отзывается он: — вот скажи в чем смысл жизни, жестянка ты несчастная?

— Каждый сам наполняет свою жизнь смыслом. — немедленно отвечает девушка-андроид, стоящая рядом. Он поднимает голову и смотрит на нее.

— Неожиданно.

— Это цитата. Так говорил Феникс Бейл. Создатель.

— Забудь про этого мудака немедленно. И цитаты его забудь. Не хватало еще чтобы этот напыщенный павлин меня поучал. Твоим ртом.

— Как скажете. Забыла.

* * *

— Здравствуй, Александра. Я уже и позабыл как ты ослепительно красива. — сказал он и закашлялся. Девушка-андроид сзади — заботливо поддержала его за плечи.

— Сколько лет прошло… — сказал он, отстраняясь от ее рук: — я даже и счет потерял.

— Пятьдесят два года, один месяц и три дня. — сообщает девушка-андроид, сделав шаг назад.

— Спасибо. Андроиды не ошибаются, а? Интересно, что все вокруг меня остается прежним — корабль, андроиды, и твое лицо за стеклом. Ты как всегда прекрасна, а я уже стар. Раньше у меня еще оставались надежды что нас найдут, но сейчас я совершенно уверен, что и поиски бросили. Пропали без вести в глубинах космоса, вот и весь некролог. Но не переживай, я все придумал. Помнишь в последний раз мы с тобой говорили о смысле жизни? Есть ли он вообще? Зачем люди живут? Здесь, на корабле — не было достаточно ресурсов, чтобы прокормить хотя бы одного человека, потому я и не рванул рычага твоей капсулы. Ты бы не смогла мне помочь, а вероятность смерти обоих — возросла бы. После того, как машины фон Неймана наладили оранжерею, после того как наладили установки для очистки воздуха и смогли получить первые продукты, которые можно было есть — стало ясно, что нас никто не найдет. Смысла поднимать тебя просто чтобы ты умерла вместе со мной не было. Это чисто прагматическое решение.

— Не ври самому себе, Саймон. — улыбается девушка-андроид позади него, и он вздрагивает.

— Что?

— Ты врешь самому себе. Все, что ты сделал за эти годы — ты делал для нее.

— Что ты понимаешь в чувствах, железяка.

— Во-первых я не железная. По большей части это все же органика, просто лучше, чем у тебя. А во-вторых, я уже пятьдесят лет с тобой рядом и знаю тебя как облупленного. Ты любишь ее. Просто рвани рычаг на себя и признайся ей наконец.

— Нет! В этом пустынном мире нет ничего, чтобы привлекло ее внимание!

— Ну… давай посмотрим. Терраформирование идет своим чередом и закончено на двадцать процентов. Растения распространились уже практически по всей планете, атмосфера активно насыщается кислородом. Вы с ней вполне можете быть первыми Адамом и Евой на этой планете.

— Изыди, искусительница! — машет он рукой: — я ценю твою заботу, Тайра, правда. Но… я уже старик. Мне уже восемьдесят лет, а она юная и красивая. Нет. Я не дам ей прозябать на пустынной планете в компании с сумасшедшим стариком и секс-андроидом.

— Мои функции не ограничиваются… — поднимает бровь девушка-андроид.

— Я знаю, знаю, ты многое умеешь. Универсальная. Ты у нас и телохранитель и кухарка и домохозяйка, и инженер, и все такое. Все в одном. Вот только понимания в тебе нет. Железка.

— Я сделана из…

— Помолчи. Заткнись. Ты не понимаешь. Я хочу… подарить ей смысл жизни, понимаешь.

— Не понимаю.

— Вот об этом я и говорю. Просто представь себе, в один прекрасный день дверца этой капсулы откинется, и она откроет глаза. И увидит мир, который прекрасен. Она любит растения и животных и у нее будут растения и животные, растения уже есть, а животными занимаются машины фон Неймана, при небольшой переработке мы сможем сделать их!

— Сделать животных? Это тот твой проект, когда ты пытался респираторы и комбинезоны заставить размножаться?

— Не самый лучший пример, но да. — морщится он: — но не только животных. У меня был план — создать интересный мир! Мир-подарок! В котором есть место и приключениям, и любви и ненависти и дружбе.

— Человеку необходимо общение. Она не сможет…

— Ты будешь ее лучшей подругой. Ты станешь бок о бок с ней и станешь уберегать ее от опасностей и помогать в трудный час. Но ты не станешь изолировать ее от мира и нянчиться с ней, она должна сама пройти через испытания. И я запрещаю тебе открывать ей тайну этого мира. Что же касается остального… то в этом мире будут другие обитатели. Люди. Государства. Племена. История их развития, войн и искусства.

— Ты хочешь заставить машины фон Неймана подделать историю?

— Ничего не надо подделывать. Я просто сотру им память и заложу программу саморазвития. Ограничу аналитические возможности и добавлю матрицу эмоций. И… они сами создадут свою историю. Свои Империи. Взлеты и падения. Все здесь — будет настоящим. А она — станет богиней нового мира, мира, который создан для нее в подарок. На самом базовом уровне, в самой прошивке всех существ этого мира будет знание о ней, о том, что никто не может повредить ей. Напугать — да. Доставить трудности, сложности, неприятности — да. Без этого нет приключений, нет развития, нет жизни. Она должна прожить свою жизнь интересно, сражаясь за свои интересы, за тех, кто с ней рядом, исследуя этот мир, радуясь открытиям и грустя над потерями. Но никто из созданных мною существ не посмеет нанести ей вред.

— Богиня? — девушка-андроид смотрит на капсулу гибернации: — значит… Святая Александра?

— Пусть так. — машет рукой он: — пусть так.

— Ты ведь понимаешь, что прежде, чем растения приживутся, а атмосфера станет пригодной для дыхания, а машины фон Неймана — размножатся… могут пройти многие годы?

— Понимаю.

— Ты не доживешь до этого.

— Я знаю.

— Ты умрешь, а она — будет жить. Ты даже не узнаешь, понравится ли ей твой подарок.

— Да знаю я! Железка!

— У меня не хватит памяти. Раз в сто лет я вынуждена буду освобождать хранилище и скидывать информацию на носители. Я даже не буду помнить тебя или «Андромеду»

— Приоритеты на помощь Александре. Раз в сто лет будешь приходить сюда и подключаться к архивам. И если условия будут соблюдены — потянешь за рычаг.

— Слушаюсь. — отвечает она и на некоторое время в комнате с капсулой гибернации — наступает тишина. Он смотрит на лицо девушки за бронестеклом. Оно прекрасно и безмятежно.

— Когда-то я приходил сюда злым на тебя. — говорит он тихо: — но злость быстро прошла. Затем я приходил сюда как любовник, желающий внимания. Но сейчас я испытываю скорее отеческие чувства. Жаль, что я не доживу до того времени, как ты развернешь свой подарок, я бы хотел увидеть твою улыбку. Но я уверен, что ты правильно распорядишься своей жизнью в этом новом, чудесном мире.

— Не ври себе, Саймон. — тихо шелестит за его спиной девушка-андроид: — Ты просто ее любишь. Я может и железка, но уж это даже я в состоянии увидеть.

— А ты становишься все умней и умней. Когда-нибудь тебя будет не отличить от человека. — вздыхает он: — жалко, что я…

— Что ты не доживешь до этого времени, я уже поняла. Пошли, старик, у меня есть для тебя сюрприз. Все-таки твой день рождения, а у вас, у людей, принято дарить подарки. Как знать, сколько тебе еще осталось дней рождения…

— Хорошо. — он прикасается рукой к стеклу капсулы: — спокойной ночи, Александра. Однажды ты проснешься в чудесном новом мире. И у тебя будут верные друзья. Коварные враги. Тайны и загадки, которые заслуживают исследования. И даже люди, которые заслуживают того, чтобы ты их полюбила. И все это будет настоящим.

* * *

Она открыла глаза и сделала первый вздох. Воздух обжег ей легкие, как и всегда после долгой гибернации. Она проморгалась, пытаясь сфокусировать взгляд, память начала возвращаться к ней, как всегда, после крепкого сна. Ах, да, дедушка решил отправиться куда-то в новое путешествие, а она — напросилась с ним. Вот сейчас она окончательно проснется и обнаружит рядом с капсулой корабельного врача, пройдет медицинское обследование, выпьет обязательный стакан яблочного сока, примет душ, позавтракает и… первой ступит на неизведанную планету! Дедушка обещал!

Она фокусирует взгляд на стоящих рядом фигурах и недоуменно моргает. Кто это? Почему рядом с ее капсулой не корабельный врач, а двое в странных нарядах, словно со школьного бала-маскарада сбежали? И почему у одной на плече — чье-то тело? Это такая шутка? Или…

— Кто вы такие? — спрашивает она, чувствуя, как пересохли ее губы и глотка. Сейчас бы яблочного соку…

— Святая Александра! — преклоняет колени одна из незнакомок, девушка в грязно-белом одеянии.

— Не бойся. — говорит вторая, с ног до головы затянутая в черный комбинезон: — я твой друг.

— Ничего не понимаю. — говорит она и ступает босой ногой на металлический пол, выходя из капсулы: — а у вас не найдется стакана яблочного сока?

КОНЕЦ

Content

Виталий Хонихоев
Тайра. Путешествие на Запад

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22