Виталий Хонихоев

Валькирии Восточной границы

Глава 1

— Чего встали⁈ Вниз! — бьет прямо в уши громкий крик и кто-то очень сильный дергает назад за воротник, трещит ткань, реальность переворачивается, небо с землей меняются местами и, прежде чем я понимаю, что происходит, все летит кувырком. Свет бьет в лицо, грохот выстрелов совсем рядом оглушает, сотрясает все тело, во рту песок и металлический привкус, я отплевываюсь, едва приподнимая голову от земли и что-то падает на меня сверху, прижимая вниз и заставляя снова впечататься лицом в грязный снег. Снег⁈

— Вниз! Голову вниз! Сейчас оно вернется, нам бы только чуток продержаться! — кричит в ухо голос и странная отстраненность охватывает меня. Я не понимаю, где я и что вокруг меня происходит, но волнение вдруг уходит, растворяется, делает все вокруг… странным. Сон. Я сплю. Как иначе объяснить, что я лежу на грязном снегу, вжимаясь телом и вздрагивая от близких разрывов? Что рядом со мной лежит крупный мужчина с землистым, некрасивым лицом в крупных оспинках, который вдавливает меня в этот самый снег и кричит на ухо чтобы я не поднимал голову и что достать может, что негоже барину сейчас в драку лезть, голову же оторвут, не приведи Господь, вы уж потом что хотите то и делайте, но сейчас лежите, умоляю Богородицей, лежите смирно, а то заметит…

Несмотря на причитания мужчины с землистым лицом, я отстраняю его руку и оглядываюсь вокруг, поднимая голову. Снег — вот что я вижу, много снега вокруг. Снег и кровь. Рядом, совсем неподалеку — метрах в трех — лежит тело девушки в серой шинели, парадного толка — с аксельбантами, ярко-красными вставками и золотыми пуговицами. Рядом с девушкой на снегу — винтовка с примкнутым штык-ножом, который больше похож на среднего размера меч. Винтовка необычно большого калибра, мелькает у меня в голове, ну да это же сон, чего тут только не случится. Золотые волосы девушки разметаны в стороны по грязному снегу, а половина грудной клетки разворочена от попадания чего-то крупнокалиберного. Ее застывшее в гримасе боли лицо и стеклянные, мертвые глаза обращены ко мне, она словно пытается что-то сказать.

Чуть дальше, сразу за ней, на одном колене стоит другая девушка в парадной шинели, но на голове у нее — высокая шапка из серого меха с золотой кокардой впереди, она поднимает такую же винтовку к плечу и стреляет куда-то вперед. От отдачи с нее слетает шапка и золотистые кудри рассыпаются по плечам. «Они что сестры?» — думаю я, глядя на волну золотых волос, что растекается по серой ткани парадной шинели. Интересный сон, думаю я, надо вставать и присоединяться к этому всему, грустно же если сейчас проснусь и не узнаю с кем мы тут воюем…

Я решительно откидываю руку мужчины с землистым лицом, краем глаза замечаю, что одет тот в шинель, но далеко не такую парадную как на девушках, что на мне тоже шинель и эта шинель другого цвета чем у девушек, что у меня оторван рукав, течет кровь, не сильно, но все же. Я ранен? Боли не чувствую. Как определить, что это сон? Я не чувствую боли, значит мне все это снится. И девушка, которая лежит на снегу, рассыпав свои золотые кудри, которую жалко. И ее сестра, которая стреляет из винтовки куда-то вдаль, передергивая затвор на своей большой винтовке и каждый раз вкладывая в патронник один патрон едва ли не пятидесятого калибра.

— Ваше благородие! — причитает мужчина с землистым лицом, но я уже встаю на ноги. Что может со мной произойти? Да ничего. Я же сплю. А может поймать шальную пулю и проснуться? — мелькает в голове мысль, но я тут же отбрасываю ее. Пока спится — буду спать. Как я тут оказался — не помню. Еще один аргумент в пользу того, что мне это все снится. Если вы не помните, как именно вы очутились в этом самом месте — значит вы спите.

Я встаю на ноги и оглядываюсь. С высоты собственного роста все выглядит совсем иначе. Девушка, которая лежит на снегу, глядя в пространство пустыми глазами — не одинока. Вокруг лежат несколько тел в таких же серых шинелях из хорошей ткани, серых шинелях с красными вставками, золотыми пуговицами и аксельбантами. Но их ранения… они словно разорваны на куски каким-то зверем или взбесившейся строительной техникой — переломаны и порваны как тряпичные куклы сердитым псом. Несколько девушек держат в руках винтовки и лихорадочно перезаряжают их, прикладывают к плечу и ведут огонь куда-то в туман. Туман? Да, вокруг туман, из моего рта также вырываются клубы пара… холодно сегодня.

Пятачок, на котором мы ведем бой — полон грязного снега, мы здорово потоптались на нем… но мое внимание приковывают следы… и мурашки бегут у меня по спине. Эти следы — это не человек. Ни одна из девушек в красивых, парадных серо-красных шинелях с аксельбантами и с высокой меховой шапкой — не могла оставить такие следы. Ни мужчина с землистым лицом, который тянет меня вниз за руку, ни я — тоже не могли. Ни один человек не может оставить такие следы. Здоровенные, разлапистые, немного похожие на следы слона… если бы у слона были здоровенные когти… и если бы слон двигался так быстро… по осыпавшемуся снегу на краях следов было видно, что зверь просто ворвался в наши ряды и раскидал нас в стороны. Нас? Окидываю взглядом девушек с винтовками. И… трое разорваны и лежат на снегу, шестеро — палят в белый свет как в копеечку, одна — сидит на снегу с побелевшим лицом, держась за окровавленный бок.

Все ясно. Очередной сон-катастрофа. Ну знаете, там, где самолет падает вниз и «мы все погибнем», или там корабль тонет… частенько такое снится. До определенного момента такие сны могут быть кошмарами, но когда осознаешь себя, справляешься с собственными страхами — такие сны не больше чем развлечение. Спасаешь кого можно, сражаешься с монстрами, которые не такие уж оказываются и страшные, а уж когда понимаешь, что ты — спишь… тогда у тебя открываются невероятные способности! Это же сон — думаешь ты, мой сон, а значит — я могу… например летать! Помню, как в первый раз осознал это — что я просто сплю… и вылетел в окно! Правда, недалеко, обычно у мозга не хватает ресурсов изобразить полет и землю далеко внизу, мозг и так напрягается, потому — серый туман и возврат на место, в коридор больницы… но я снова разбегаюсь и вылетаю в окно! И так раз пять — пока не проснулся. Мозгу сложно изображать лестницы или там большие пространства… вот потому вокруг и туман. Сейчас из тумана вылезет какая-нибудь Тварь, а я — разорву ее на части голыми руками. Потому что это не просто сон — это мой сон и я тут хозяин.

— Прекратить огонь! — кричу я дурниной в голос, чтобы перекричать этих идиоток, которые попусту тратят драгоценные боеприпасы. А еще — мешают мне сосредоточится грохотом выстрелов. Грохот прекращается и девушки — поворачивают свои лица ко мне. Я оглядываю себя. Да, шинель у меня немного запачкалась… но тем не менее — на поясе у меня висит кобура с одной стороны и сабля — с другой. Сабля кавалерийская, не пехотная… что за бред, откуда тут лошади?

— Не тратьте боеприпасы! — командую я девушкам: — окажите помощь раненному… раненной. И встаньте поближе… ни черта не видно же.

— Ваше благородие… — тянет меня за рукав мужчина с землистым лицом: — вы бы пригнулись, а? Сейчас неровен час выскочит опять из тумана и…

— Да. Слышал. — я стряхиваю его руку и поворачиваюсь к девушкам. Они уже взяли себя в руки, двое склонились над раненной, остальные — встали на одно колено, спинами друг к другу, взяв их в кольцо. Типичная картина прикрытия команды медиков во время эвакуации, вот только вместо карабинов или штурмовых винтовок у них в руках громоздкие винтовки… как я успел заметить — однозарядные. Что-то вроде винтовки Бердана, но покороче и под огромный калибр. Зачем такой огромный калибр? Для человека это явный перебор, оверкил. Слишком много энергии будет впустую расходоваться, а каждый патрон — это лишний вес. Там, где пехотинец может носить едва ли не тысячу малоимпульсных и промежуточных патронов… эти вот патроны в палец толщиной можно едва ли сотню с собой таскать…

Впрочем — это все сон, тут можно и не такое увидеть. Тут можно летать, плеваться огнем и… например металл гнуть. Я извлекаю кавалерийскую саблю из ножен. Полоса отполированного металла, остро заточенная, явно не церемониальная. Отмечаю, что на моих руках — белые перчатки… вернее перчатки, когда-то бывшие белыми, сейчас они в грязи и крови. Беру саблю за лезвие второй рукой и напрягаюсь. Смотри-ка… бесполезно. Я чувствую тяжесть оружия в руках, чувствую прикосновение, вес… но не могу ее согнуть! Это же мой сон! Прикрываю глаза, сосредотачиваясь на внутренних ощущениях. Мой сон — значит я могу все. Откуда-то снизу, изнутри поднимается волна гнева. Я — могу. Я тут хозяин, мать его, вот сейчас открою глаза и все это пропадет. И грязный снег с кровью, и лежащие на нем тела, и мужчина с землистым лицом, и Тварь, которая бродит где-то в тумане, выжидая момент, чтобы напасть…

Мои руки наливаются силой — тяжелым, свинцовым потоком силы и я легко, словно пластилиновую игрушку — сминаю саблю в дугу. Отбрасываю ее в сторону. Сон. Точно сон. В реальности такого быть не может, значит сон. Яркий, необычно реалистичный, но все-таки сон. Ладно, значит будем действовать, как и положено во сне — развлекаться. Прямо сейчас — надо спасти группу девушек и этого неприятного мужика. Будем, так сказать парагоном вселенной сна. Потому что приятно и ничего не стоит. Как долго будет длится сон? Бросаю взгляд на девушек и отмечаю, что они держатся молодцом, хоть кое у кого и дрожат руки. Интересно, а тут можно пропустить время? Ну… я такой их спасаю, а потом благодарные девушки из роты каких-нибудь Имперских Амазонок — устраивают мне оргию в благодарность за спасенные жизни и…

Тварь вырывается из тумана совершенно неожиданно и бросается прямо к ним! Уже оттолкнувшись ногой от земли, вижу насколько она отвратительна со всеми своими лоснящимися на свету боками, клыками мандибул и гладкими жгутами щупалец, я успеваю взмахнуть рукой и отбросить ее в сторону! Здоровенная туша пролетает по воздуху и глухо шлепается набок, пытается вскочить на ноги, но я уже тут! Обрушиваюсь на Тварь сверху, и бью ее кулаком, чувствуя, как что-то проминается и хрустит под моей рукой. Еще удар! И еще! И еще! Я рычу в первобытном экстазе ярости, обожаю такие сны! Выброс адреналина, тестостерона, принятие Темной стороны! Снова и снова, я бью Тварь, оседлав ее, словно боец ММА в октагоне своего соперника — кулаками, локтями, предплечьями… мои руки начинают проваливаться куда-то внутрь, в мрачную темную жижу, Тварь визжит и пытается схватить меня своими щупальцами, но я отрываю их одним движением, словно бы пучок травы сорвать — раз и все. Отбрасываю щупальца в сторону и вбиваю голову Твари в землю. Просовываю руки между острых жвал и разрываю пасть Твари пополам! С восторгом вдыхаю острый, кисловатый воздух ее внутренностей… ах, да… отскакиваю в сторону от грузно ворочающейся туши и втаптываю ее голову вниз, обрушивая вес не своего тела, но всей своей силы в этом сне! Земля трясется и раскалывается на части, вокруг вздымается снежная пыль! Мотаю головой, отбрасывая снег с лица… а, вот ты где… снова обрушиваюсь на Тварь!

Нет ни мыслей, ни слов в голове, только чистая и незамутненная ярость, желание разорвать на части, уничтожить, стереть в порошок! Снежная пыль развеивается в стороны, и я вижу, что Тварь — мертва. Должна быть мертва. Она расплескана в лужицы темной плоти, она втоптана в землю так, что вокруг ее голову — трещины, которые заносит снежная пороша.

— Огонь! — раздается команда и в темноватой плоти вздымаются фонтанчики от попаданий, раздается грохот залпа из винтовок. Девчата решили вмешаться.

— Перезарядить! — лязг затворов, щелчки поворотов рукояти…

— Огонь! — снова грохот выстрелов и снова фонтанчики от попаданий, снова туша Твари вздрагивает, словно бы еще живая.

— Перезарядить! — лязг затворов. Я оглядываюсь на девушек в серых шинелях. Их лица сосредоточены и бледны, они действуют как слаженные механизмы на фабрике по сборке — повернуть рукоять затвора, потянуть на себя, одновременно опуская приклад вниз и поднимая ствол, вот вылетает стрелянная гильза едва ли не два пальца толщиной, ловким движением извлекается патрон из газырей… да, они достают патроны из газырей на груди у шинели! С ума сойти, сколько же всего у них патронов? Десять? Двенадцать? Лязг затвора и…

— Огонь! — плоть Твари расплескивается под ударами тяжелых пуль. Расплескивается в стороны, куда сильней, чем должна была… разрывные пули? Или…

— Перезарядить! — снова команда и я делаю еще шаг назад, не дай бог еще зацепят. С другой стороны — когда это меня волновало? Я же сплю. Сон…

— Огонь! — еще раз гремят выстрелы, лязгают затворы и наступает тишина. Дымятся дульные срезы винтовок, одна из девушек находит в газыре последний патрон и досылает его затвором вперед. Вскидывает винтовку к плечу… но не нажимает на спуск, ждет команды. Команды нет, у остальные оружие с открытым затвором, патроны кончились.

— Клянусь Святым Мефодием! — бормочет рядом мужчина с землистым лицом: — Ваше благородие! У вас же Родовой Дар пробудился! Гляньте на свои руки! Что творится-то! Вот матушка ваша обрадовалась бы, царство ей небесное! И батюшка, Павел Христофорович, вот уж кто справный был боевой маг на службе у Его Императорского Величества! А я все думал, да гадал, когда же… когда же…

— Хм. — отвечаю я. Невразумительно, но полностью отражает мое внутреннее состояние на данный момент. Недоумение. Обычно в такие моменты сон уже заканчивался, а этот — все продолжается и продолжается. Мне вдруг стало холодно и накатила такая слабость, что я пошатнулся и сел прямо в снег.

— Господин лейтенант! — подскакивает ко мне одна из вооруженных девушек: — Вас снова ранило? Куда?

— Ты удивительно красивая для сновидения. — говорю я этой белокурой валькирии: — Что там с раненными и мертвыми? Они возродятся в других снах или я больше вас никогда не увижу?

— Вы уж поаккуратней с ним, барышня. — встревает мужчина с землистым лицом: — Видите как его головой приложило — бредит.

— Господин лейтенант! — трясет меня девушка: — Это я, Цветкова! Вторая рота Валькирий! Куда вас ранило? Идти сами сможете? У нас Симченко с проникающим в бок, надо ее срочно в госпиталь! И командование предупредить что случилось!

— … да? — говорю я, чувствуя, что тело начинает бить крупная дрожь. Странно. Я же не волнуюсь. Это всего лишь сон, чего волноваться?

— Если вы можете идти, то нам нужно выдвигаться, господин лейтенант! — кричит на меня девушка: — Мы не может тут стоять, сейчас другие прибегут! У вас… у вас есть Родовая Сила, мы же видели!

— Да уймитесь вы барышня! Сроду не было у барина Родовой Силы, токма сейчас пробудилась, отойдите, не видите, что худо ему! — ворчит рядом мужчина с землистым лицом.

— Погоди ты, не суетись. — говорю я, стараясь унять растущую панику внутри, стараясь не обращать внимания на острый запах крови и внутренностей Твари, на тянущую боль где-то в солнечном сплетении и на то, что аксельбант, который болтается через плечо у Цветковой (кто она там?) — оторвался. Аксельбант состоит из десятков сплетенных между собой золотистых шелковых шнурков и глядя на него я вдруг отчетливо осознаю, что это не сон. Не может такой объект во сне появиться… или может?

— Как тебя зовут? — говорю я вслух и девушка недоуменно моргает.

— Валькирия Цветкова Мария. Вторая рота отдельного батальона «Валькирий». — докладывает она: — У вас кровь течет, господин лейтенант.

— Нет… тебя как зовут — поворачиваю я голову к мужчине с землистым лицом, и он как-то по бабьи всплескивает руками.

— Вот тебе и здравствуйте, ваше благородие, — говорит он как-то обиженно: — вот и нате. Ежели я вам дурного чего, когда бы сделал, так нет. Я ж с вами почитай с самых младых ногтей, всюду вместе, даже на границу поехал, хотя матушка ваша мне говорила, что я могу вольную справить и в имении остаться, оставайся, мол, Пахом, чего будешь с молодым барином на восток, там холода и народ дикий… а я с вами поехал, ваше благородие.

— Пахом значит, — улавливаю я нужную информацию из потока мыслей: — помолчи пожалуйста. Лучше ответь на вопрос.

— Да как скажете, вашблагородие, только вот уйдем отсюдова, пока новые не прибежали, да не сожрали нас тут, барышня дело говорит, не след тутова стоять… нас тут как на ладошке видно. Давайте, я вам пособлю, встанете, да пойдем…

— Я отправила курьера, — с другой стороны встает Цветкова, помогая мне встать на ноги: — через час тут специальная команда появится.

— Теперь-то ужо зачешутся… — добавляет Пахом, подставляя мне свое плечо, на которое я и опираюсь: — Ужо направят сюда людей государевых из благородных родов, дабы закрыть эту богомерзкую дыру раз и навсегда. Какой вопрос вы хотели спытать, вашблагородие?

— Как меня зовут? — спрашиваю я: — И что я тут делаю? Где мы?

Глава 2

— Ну-с… что тут скажешь. Типичнейший случай amnesia vulgaris, таковые случаи в области медицины далеко не новы, голубчик… мда… — Никон Петрович трясет своей козлиной бородкой и внимательно осматривает мой выпученный глаз. Выпученный — потому, что он на него давит и довольно сильно. Почему для постановки диагноза «потеря памяти обыкновенная» врачу нужно давить на глазное яблоко — для меня загадка. Тут вокруг вообще много загадок. Например, зачем тут врач. Вот зачем в этом конкретном подразделении, в этом конкретном месте, в этой невероятной вселенной — врач. Потому что прибывшая на место происшествия высокая женщина в сине-красном мундире и в фуражке с высокой тульей просто-напросто взмахнула рукой и растерзанные тела амазонок в серых парадных шинелях поднялись! Ужасные ранения закрылись, ткани срослись, щеки зарозовели… вот нахрена им тут врач⁈

Хорошо, если принять за гипотезу что я не сплю… а скажем — погружен в кому и сейчас вижу предельно ясные и подробные галлюцинации — это один коленкор. А если я каким-то непонятным образом перенесен в другой мир, в тело некоего гвардии лейтенанта Уварова Владимира Григорьевича… то это совсем другие пироги с котятами. Сил удивляться происходящему у меня не осталось. Особенно, учитывая тот факт, что взмахивая рукой, фактически оживляя мертвых, женщина в сине-красном мундире явно светилась и даже, кажется, взлетела на метр-другой в воздух. Магия.

Да, магия. Среди прибывших вместе с ней девушек в таких серых шинелях, как и на тех, что были со мной — оказалась внешне ничем неприметная худенькая совсем еще девчонка, которая легко летала над полем боя, потому что «нельзя тут топтаться, следы затопчете!» и делала фотографии на выглядящий громоздко фотоаппарат. И это зрелище никого не удивляло. Никого не удивляло и то, что только что разорванные на части три девицы вовсю хихикали и перешептывались между собой, прикрываясь длинными плащами, принесенными вновь прибывшими с собой. Их больше волновало то, что у них одежда порвалась и в прорехи было видно немного больше румяного девичьего тела, чем положено приличиями! То есть вот факт того, что только что они на этом грязном снегу валялись кусками мяса — их не трогал. Обычный вторник. А вот то, что сопровождающий их лейтенант мог увидеть больше их девичьего тела в процессе — очень даже волновал. Мда… чудны дела твои Господи.

— Ой! — говорю я и хватаюсь за глаз. Этот чертов эскулап воткнул мне туда иголку! Млять, я же ничего этим глазом не вижу!

— Ты что творишь⁈ — рычу, я вставая и держась за глаз рукой. Торчащая из глазного яблока толстая игла пытается провернуться вместе с глазным яблоком, вызывая жуткое неудобство… и больно же! Что тут происходит⁈

— Ради бога простите! — всплескивает руками этот нехороший человек: — У меня рука соскользнула, Владимир Григорьевич! Сидите тихо, я сейчас… — он ловким движением выдергивает у меня из глаза иглу: — вот так! Как себя чувствуете?

— Как будто мне в глаз иглу воткнули. — отвечаю я, пытаясь разлепить веко и осмотреться. Тсч… так и есть, левым глазом я ничего не вижу. Чертов лечила, кто так делает? Конечно, кровь заливает глазное яблоко и… вполне вероятно, что я ослеп на левый глаз и теперь буду с легкостью косплеить пирата на костюмированных вечеринках… тут есть костюмированные вечеринки? Смотрю в зеркало уцелевшим глазом — зрелище непривлекательное.

Так, думаю я, пришла пора объяснить этому придурку, что я тут не погулять вышел, а надолго, и позволять такое вот отношение к себе не собираюсь. Я хватаю эскулапа-живодера за шкирку и поднимаю в воздух.

— П-помилосердствуйте! — блеет он, болтаясь у меня в руке: — Ваше благородие… Владимир Григорьевич!

— Ты чего себе позволяешь, скотина⁈ — шиплю я на него, прикрывая левый глаз, который болит просто адски: — Ты же мне глаз выколол, сука. Я тебя сейчас…

— Что тут происходит⁈ А… Уваров. — раздается голос и я поворачиваю голову. Ага, мадам «Воскрешаю из мертвых, поднимаю из кусочков» в своем сине-красном мундире. Фуражка с высокой тульей у нее подмышкой.

— Эта скотина мне глаз выколола! — поясняю свои правомерные действия я, пылая вполне праведным гневом. Нет, в самом деле, человек только прибыл в новый мир, только осознавать начинает, а его — иголкой в глаз! Что за хрень? Нет, ребята, вы конкурс гостеприимности среди альтернативных миров точно не выиграете! Ноль из десяти и никому не рекомендую. Дикий тут народ и с медицинской страховкой проблемы. Да и с медициной.

— Никон Петрович! Опять? — задается вопросом женщина и закатывает глаза: — Вы снова за свое?

— Н-нижайше прошу прощения, уважаемая Мария Сергеевна, но медицина есть муза жестокая и непостоянная… посему…

— Да Господь с вами… — Мария Сергеевна кладет фуражку на стол, аккуратно разжимает мне руку, отстраняет меня от невнятно блеющего эскулапа и заглядывает в лицо.

— Постарались, Никон Петрович — неодобрительно качает она головой: — а если и вправду ослепите человека на один глаз? У меня в подразделении каждая боевая единица на счету. Даже такой как Уваров… а вы его на больничную койку чуть не оправили…

— Да у него два глаза! — восклицает Никон Петрович, заметно приободрившийся: — Что ему один глаз? А наука медицинская жертв требует. Как мы иначе расследование будем продвигать? У него же полноразмерная магическая инициация в зрелом возрасте произошла! Ежели сейчас анализы не взять, то как потом? Нас и так до благородных родов не допускают, а ведь это информация, которая может изменить мир! Которая может…

— Вот дождетесь вы, Никон Петрович, придут по вашу душу армейские «молчи-молчи»… — вздыхает женщина и берет мою голову в свои руки, что-то бормочет и сияние охватывает все вокруг, я инстинктивно закрываю глаза, а когда открываю — снова вижу все отчетливо и ясно. И боль… боль прошла. Я заглядываю в зеркало — так и есть, снова два глаза, только следы от крови на щеке. Чудеса да и только…

— Уваров! — Мария Сергеевна так бросает это «Уваров!», что я поневоле вытягиваюсь «во фрунт» и едва ли каблуками не щелкаю: — Прекратите обижать Никодима Петровича, он старый и со своими теориями заумными… в общем я запрещаю вам его обижать, ясно?

— Так точно. — отвечаю я на автомате и затем спохватываюсь. Вдруг тут не «так точно» следует отвечать, а скажем «Да!» или там «Во славу Бога-Императора!»? Но Мария Сергеевна только одобрительно хмыкает в ответ, значит не так уж я и промахнулся.

— Никодим Петрович, оставьте нас, будьте так любезны — говорит она и эскулап поспешно сваливает за дверь, проблеяв что-то невразумительное относительно красоты и силы «госпожи полковника». Она полковник? Ого…

Мы остаемся наедине и госпожа полковник Мария Сергеевна в своем стильном синем мундире с красными вставками — закладывает руки за спину. Испытующе смотрит на меня. Молчит. Я тоже молчу, краем глаза высматривая свое отражение в зеркало. Хм. Хорошо. То есть не то, чтобы супер круто, но могло быть и хуже, да. Мог я там перенестись в тело карлика или горбуна, или старика например. Одинокой слепой и одноногой старушки, у которой умерла любимая кошка. Или вообще — в эту самую любимую кошку. Или даже в корову. Вот кармическая отработка такая — жуй траву и ожидай свидания с мясником. А тут — вполне себе обычный молодой человек. Юноша в белой, нательной рубашке. Сине-красный мундир висит на спинке стула.

— Насколько сильна потеря памяти? — наконец спрашивает госпожа полковник: — Уваров!

— Не могу знать, госпожа Полковник!

— Ага, — кивает она: — точно. Забыл. Госпожа… Уваров, это тебе к Красной Баронессе в Веселый Домик. В армии все друг другу по званию обращаются. Это гражданские… ну и валькирии так могут позволить себе обращаться, а ты уж мундир не позорь, изволь обращаться как положено.

— Полковник? — пробую я. По моему валькирии ко мне так и обращались «Господин Лейтенант!». Чего-то я о местной иерархии в рангах не понимаю. Или валькирии — гражданские?

— Точно. Теперь о ситуации, лейтенант… обязана я про твою инициацию наверх доложить, сам понимаешь… может не понимаешь, но обязана. В курсе за твою ситуацию в семье, но кому сейчас легко? Уж больно ярко у тебя Дар проснулся… разорвать Тварь на части голыми руками… да и свидетелей полно. Эти молодые дурехи из второй роты — они же всем уже растрепали как ты на Тварь набросился и грудью своей их закрыл от поругания зверем нечистым. Эх… молодость. — вздыхает она.

— Извините. Я и правда не помню. — отвечаю я. Что за неприятности у меня с семьей? Дар проснулся… это про тот приступ ярости? Конечно, если это не сон, а самая что ни на есть реальная реальность, то никак я не мог саблю так легко согнуть и уж тем более Тварь убить голыми руками. Опять магия. Не, не так — Магия, с большой буквы. Что тут за Магия, какие у нее законы и пределы, как устроено общество, что это за Твари тут бродят, — вопросы, вопросы. Вопросов очень много, а я пока даже не знаю, кто я такой и чего тут делаю. Нет, имя-фамилию уже знаю. И даже звание. Лейтенант. Нет, гвардии лейтенант Уваров Владимир Григорьевич. А еще у меня есть денщик, тот самый мужчина с землистым лицом, Пахом. И обращаются все ко мне «Ваше благородие». Отсюда можно сделать вывод что общество тут достаточно милитаристское, что оправдано, если вспомнить Тварь. И что в этом обществе бывший обладатель этого тела занимал не последнее место. Как там у Гильдестерна и Розенкранца «на колпаке Фортуны мы не шишка… но и не подошвы ее башмаков». Где-то посередине. Гвардейский офицер, хотя еще молод, в зеркало вижу, сопляк совсем. Балы, красавицы, лакеи, юнкера, и вальсы Шуберта, и хруст французской булки… любовь, шампанское и прочее по списку. Правда Твари, опять же…

— У тебя будет время вспомнить — наклоняется ко мне полковник Мария Сергеевна: — Володя. У тебя будет время. Обещаю. — ее лицо совсем рядом, и я вдруг чувствую ее губы на своих и как что-то мягкое и скользкое проникает мне в рот, исследуя и завоевывая. От неожиданности я замираю столбом. Вот же… ай да Уваров Володька, ай да сукин сын! Он спал с обворожительной и очень сексуальной полковником Марией Сергеевной! Или я уже могу называть ее Машенька⁈ А моя Маша — гвардии полковник и умеет воскрешать, возвращать жизнь мертвым. Интересно как у нее с хождением по воде и накормить пятью хлебами? Мария, да.

— Дурак ты Володя… — горячее дыхание обжигает мне ухо, я чувствую объемные формы, обтянутые строгим синим мундиром с красными вставками, эти формы вжимаются в меня, сильные руки охватывают шею…

— Я переживала, — говорит она: — вот как увидела, так сердечко-то и захолонуло. Думала совсем тебя… если бы она тебе голову оторвала, так и не смогла бы вытащить с того счету. Ты видел? Я же сегодня за раз всех девчонок подняла… такое обычно мне не под силу. Это все ты…

— Мария Сергеевна? — выдавливаю я из себя. Она вдруг замирает в моих объятиях, ее спина как будто деревенеет. Она отстраняется от меня и несколько секунд смотрит прямо в глаза. Отпускает меня и делает шаг назад — четко, как по уставу. Поправляет мундир. Отводит глаза и откашливается. Наступает неловкое молчание. Я сглатываю комок в горле — настолько тяжело сейчас молчать. Она на моих глазах троих мертвых к жизни вернула, насколько ей легко плюс на минус поменять и резистор переключить? С какой легкостью она может лишить жизни? Только идиот считает, что существует инструмент для добрых дел. Нет. Любым инструментом можно как починить, так и поломать. А уж в мастерстве ее у меня нет оснований сомневаться. В моем прошлом мире за такие вот фокусы людей к лику святых причисляли, а то и сразу за божество выдавали. Ссориться с такой… себе дороже. Просто я тут не понимаю еще ничего. Хотя… основа для размышлений уже есть. Она — полковник, я — лейтенант, она — мой непосредственный начальник… такие отношения никогда не поощрялись. И всегда были. Эх, Уваров, Уваров, ну куда ты лез… разбить сердце полковнику Марии Сергеевне… мог бы просто с разбегу о стенку удариться головой. Проще было бы.

— Э-это было… для возвращения памяти — говорит она сухо, отводя глаза в сторону: — ничего между нами никогда не было.

— Что?

— Между нами никогда и ничего не было — повторяет она и на этот раз — глядит на меня в упор: — вам ясно, лейтенант⁈

— Так точно! — сталь в ее голосе не оставляет мне выбора. Только вытянуться и проорать «так точно!». Мария Сергеевна — далеко не дура, сообразила, что я не притворяюсь и все позабыл. А раз так — то и не было ничего. Не знаю, кто тут за моральным обликом в армии следит… если мы в армии вообще, но по всему видно, что лишних проблем госпоже полковнику не надо. Что же… и ладно. Все равно у меня с ней пока никаких душевных связей нет и притворяться я не смогу, так что… и ладно. Хотя дружить с такой вот… волшебницей — заманчивая перспектива.

— Доклад о ваших действиях и инициации Родового Дара уйдет в Ставку завтра с утра. В обычное время — говорит она, взяв свою фуражку со стола: — Так как вы потеряли память, лейтенант Уваров… полагаю вам будет нужна помощь. Я пришлю Цветкову из второй роты, она и так слишком много треплется…

— Так точно! — киваю я. Она прекратила обращаться ко мне на «ты», подчеркнуто вежлива и холодна. «Вы, лейтенант Уваров». Уверен, что бывший обладатель этого тела расстроился бы… но мне пока не до этого. Убедительно сыграть лейтенанта Уварова я не смогу. Признаться в том, что я тут вообще не Уваров, а вовсе из другого мира… не вариант. Симпатии я так не вызову, одно дело человек память потерял и совсем другое — его тело кто-то захватил. Тут и до обряда экзорцизма недалеко. Само по себе штука неприятная, а вдруг как подействует? В своем-то мире я уже помер, куда мне деваться? Неет, с признаниями погодим, не будем торопиться. Узнаем, как тут все устроено для начала. Но и притворятся лейтенантом Уваровым… особенно в интимном общении с такое женщиной — значит с головой себя выдать. Мне бы сейчас гида… или чтобы воспоминания в голове всплыли.

— Примите мои поздравления с инициацией Родового Дара — сухо кивает она: — и передавайте мои самые наилучшие пожелания Полине Иринчеевне. О… где же мои манеры. Княгине Полине Иринчеевне, конечно же.

— Обязательно передам — отвечаю я. Кто такая Полина Иринчеевна и почему она княгиня? Нет, даже не так — почему ее благородие полковник Мария Сергеевна с такой ехидцей произносит это имя и этот титул.

— И Ай-Гуль тоже привет передавай. Слышала что у нее все очень даже неплохо. — хмыкает полковник в сине-красном мундире и подхватывает свою фуражку: — Лейтенант.

— Полковник. — она стремительно выходит, забыв закрыть за собой дверь и в кабинет эскулапа заглядывает рябое лицо Пахома. Он заискивающе заглядывает мне в глаза и улыбается, едва-едва.

— Все ли хорошо, Ваше Благородие? — спрашивает он: — А то госпожа полковник гневаться изволит… вот я и думаю….

— Спасибо, все отлично, Пахом — отвечаю я и тот качает головой.

— Сильно Вас головой приложили… что вы такое говорите… эх. Госпожа полковник велела нам с вами от службы сегодня отстранение получить и на квартиру отправится. Здоровье поправлять. Гришка Варентьев и его дружки тоже хотели Вас видеть, но только грех от них. Госпожа полковник велела их на порог не пущать, потому как инициация у вас прошла, вам бы полежать. Отдохнуть.

— Это точно. — я выхожу в коридор. Тут же стоит и эскулап, Никон Петрович, с его козлиной бородкой и в пенсне. Зачем тут врач? Есть же Мария Петровна. Или — это он ей практику дает своими живодерскими методами?

— Покой и больше жидкости, — говорит эскулап: — глаз у вас как новенький, а у меня есть материал для анализа. Завтра приходите и я вам компресс сделаю.

— Обязательно. — киваю я, про себя решая, что на прием к этому эскулапу меня притащат только через труп. И желательно — его труп.

— Господин лейтенант! — вытягивается рядом валькирия Цветкова в своей серой парадной шинели с аксельбантом через плечо. Винтовки у нее уже нет, на боку висит только штык-нож, своей длиной больше похожий на короткий пехотный тесак.

— Цветкова. — киваю я ей. Правильно ли я сделал? Надо ли добавлять «Валькирия Цветкова» или там «Рядовая Цветкова»? Вообще, слово «рядовой» — оно же вроде не склоняется? Рядовой Цветкова… хм.

— Госпожа полковник распорядилась отвести вас до квартиры и помочь с адаптацией! — почему-то вдруг покраснела валькирия: —… То есть исключительно для пользы дела! Для вашего здоровья…

— Все вам неймется, — качает головой Пахом: — его благородию дурно, не видите, барышня? Мне бы его до дому довести. Хотя, заходите, чего уж. Чаю поставим. С баранками.

Глава 3

Я открываю глаза и некоторое время собираюсь с мыслями. Сперва осознаю себя. Я — это я, человек, индивид, мыслю, следовательно существую. Следующим слоем — а где это я нахожусь? Наверное в своем доме, как обычно в последнее время, сейчас я включу свет, выйду на террасу и выполню обязательный комплекс упражнений, приму холодный душ, накормлю большого кота, пробегусь вдоль линии прибоя, недалеко, до маяка и обратно и успею обратно как раз вовремя.

— Свет. Прогноз погоды. Последние новости про проект Ковчег. — говорю я вслух, немного удивляясь тому, что Алекса еще не включила освещение. Система обычно считывала пульс, дыхание и кровяное давление и легко могла определить — проснулся я или нет.

Тишина. Я чувствую, как в жилах бьется пульс. Ту-дум. Ту-дум. Что это случилось с Алексой? Она уже должна была раздвинуть шторы, впуская утреннюю зарю, нагреть кофе, включить ненавязчивую мелодию и поздороваться своим мелодичным женским голосом.

Я сажусь на кровати. В голове крутится вчерашний сон про кровавую битву на снегу, девушек в серых парадных шинелях с газырями, отвратительную тварь и язык госпожи полковника у меня во рту. Чего только не приснится, думаю я, совершенно нелогичный сон. Сейчас, проснувшись я понимаю, что все это лишь бред… например тот эскулап с тощей козлиной бородкой — такого бы к врачеванию на версту не подпустили. Тьфу, ты — на километр. Например, почему девушки? В качестве парадного юнита что ли? Мужчины в таком подразделении намного логичнее выглядят. Или хотя бы смешанные подразделения, если уж мы о гендерном равенстве, а тут какой-то сексизм получается. И главное — все красотки, как на подбор. Опять-таки, исходя из вероятностей, если собрать просто воинское подразделение из женщин, то по статистике меньше половины будут такие вот красотки. А тут — словно их отбирали сюда… словно не отделение, а такой филиал гарема турецкого султана после набега на земли славян. И винтовки несуразные, с огромным калибром, и патроны к ним пусть и толстые, но куцые, словно бы сигары… ну или охотничьи патроны двенадцатого калибра… да не, все бред от начала и до конца. Удивительно, что я все еще помню… обычно сны с утра забываются.

— Алекса! Свет. Прогноз погоды. И кофе. Черный без сливок. — делаю я еще попытку. Наверное, система полетела, перезагрузка у нее, обновление или еще что. Хотя производитель гарантировал что апдейты системы не скажутся на ее работоспособности.

— Доброго утречка, Ваше Благородие! Вы почто так раненько вскочили? Спите спокойно, чай сама Мария Петровна вам велела на построение не ходить. Отдохнете, выспитесь. А я пока чаю поставлю… — дверь в комнату открывается и свет от зажжённой свечи озаряет несущего ее мужчину с землистым лицо. Пахом. Я все еще сплю?

— Пахом? — говорю я и мне в голову ударяет еще порция воспоминаний. Как вчера я пришел домой вместе с ним и валькирией Цветковой, как пили чай на кухне и разговаривали… как Цветкова объясняла мне что такое магия и откуда она взялась.

— Как же Ваше Благородие, — говорила она, отставив чашку с ароматным чаем и положив баранку на блюдце: — магия в мир пришла после того, как за грехи наши были открыты Врата в Ад. Сперва Враг рода человеческого задумал напасть на наш мир и собрал войско свое с генералами Ада — Везельвулом, Левиафаном, Белфегором, Асмодеем и Люцифером. И разверзлись… или развелись?

— Разверзлись… — поправляю ее я. Она радостно кивает.

— Да. Разверзлись. Нам так батюшка на службе и говорит — разверзлись Врата Адовы и войско темное и безжалостное хлынуло на землю нашу грешную… и быть бы нам пожраными и покоренными Врагом Человечества, но Господь наш в его мудрости и… эээ… — Цветкова задумалась, подняла глаза к потолку и вздохнула: — а вот тут забываю. В общем, Господь наш дал нам магию, дабы войску Антихриста сопротивляться. Потому как уже конец света наступал, а тогда не было бы ничего… Чаю с медом, например. Или баранок вкусных.

— Господь дал людям магию? — уточняю я, понимаю, что научных теорий от валькирии Цветковой я не добьюсь.

— Точно! — сияет она улыбкой: — Дал! Чтобы мы защитить себя и деток малых могли! Вот! — она протягивает руку и раскрывает ладонь. На ее ладони сияет небольшое солнышко. Сияет, переливаясь светом и гаснет.

— Не могу долго. — жалуется она: — Вашблагородие, а как вы так Тварь победили? Девчонки говорят что у вас Дар Родовой проснулся и что вы теперь в Санкт-Петербург поедете, к семье своей.

— Да сам не знаю, — признаюсь я: — у меня память отшибло, забыла?

— Ой, и верно. Страх какой. — прижимает ладошки к лицу Цветкова: — Так вот почему госпожа полковник меня с вами отправила. Я вам помогу.

— Поможешь? — я окидываю взглядом валькирию Цветкову. Она уже сняла свою серую шинель и оставила ее в прихожей, на ней — такой же серый мундир с красными вставками и красными же погонами. Мундир плотно обтягивает валькирию Цветкову, не давая возможности гадать и предполагать изгибы ее фигуры. Нет нужды — все и так видно. Очень хорошая фигура у валькирии, такими валькирии и должны быть — с сильными бедрами, упругими… кхм… хорошая фигура.

— Мы же тоже с потерей памяти после инициации — кивает она, не заметив мой оценивающий взгляд: — мы все через это прошли. Давайте я вам помогу. — и она потянулась ко мне и в ее ладошке вспыхнул свет…

— Меня что, вчера Цветкова усыпила? — спрашиваю я у Пахома и тот ухмыляется, ставит свечу рядом с кроватью на какую-то тумбочку.

— Конечно, — говорит он: — как иначе. Вы бы не заснули, вона сколько всего, а вам отдохнуть надо. Завтра госпожа полковник по телеграфу сведения о вашей инициации Родовым Даром отправит прямиком в столицу. Жаль, что матушка ваша не дожила до этого, покойница всегда твердила что вы обязательно своего добьетесь. Бывалоча так и говорила — дескать смотри, Пахом, как цветут в этом году сливы… только вот одно деревце не цветет. Но когда оно расцветет — оно будет красивей всех! — он трет подозрительно покрасневшие глаза: — И вот вы — расцвели!

— Прям уж расцвел. — скептически оглядываю себя я. Тоже мне цветочек.

— Расцвели, уж не беспокойтесь. — кивает Пахом: — Но вы спите, я вам свечу оставлю, вдруг кошмары начнутся… а сам пойду чай поставлю, да к завтраку чего соберу… вам в трактир никак нельзя, госпожа полковник изволит ругаться. — он выходит, оставляя свечу. Я сижу на кровати и смотрю на пламя.

Так, думаю я, ладно. Это не сон. Я умер? Судя по всему — да. Последнее воспоминание в том мире… ничем хорошим оно бы не закончилось. Тут я должен был глаза либо на больничной койке открыть… или проснуться. Ни того ни другого, вместо этого — какой-то странный мир с валькириями и Адскими Тварями. И магией на девичьих ладошках.

Ладно. Вздыхаем и отпускаем. Не время рефлексировать, время адаптироваться. Что я знаю про этот мир? Местонахождение — Российская Империя, да. Время — одна тысяча девятьсот третий год от Рождества Христова — это я вчера уточнял. Но я перенесен не только во времени, но и в альтернативную реальность, где это все вокруг меня не просто Российская Империя в 1903 году, но где существует магия — вот самое фундаментальное различие между моим миром и этим. Кроме того, существуют некие Адские Врата и Адские же Твари, которые из Врат выходят… и жрут. Всех подряд. Тем не менее, вчерашняя наша стычка с Тварью оказалась неожиданностью, но почему? Если тут Врата повсюду открыты и Твари хозяйничают — чего спрашивается гарнизон спит? Почему нет круглосуточных дежурств усиленными нарядами, почему девчонки в смешных шинельках как на парад одеты? И какого черта это девчонки? Арргг… столько вопросов. Ладно, вопросы будем задавать, будем узнавать, а пока — что нам известно?

Еще раз — Российская Империя, прошлое, магия. Ах, да. Имя и фамилия. Уваров Владимир Григорьевич. Гвардии лейтенант. И у меня есть семья, о которой говорила и госпожа полковник Мария Сергеевна и валькирия Цветкова. Кстати, валькирия — это звание? Или что-то вроде «офицер»? А может обозначение вида войск? Не знаю. Но она именно так и представляется — валькирия Цветкова.

Что до семьи… некая княгиня Полина Иринчеевна — о ней упоминала Мария Сергеевна. С ехидцей такой упоминала. Почему? Нет ответов. И некая Ай-гуль, у которой все хорошо. Кто это? Опять нет ответов. Я мотаю головой. Погодите-ка. У меня же есть денщик… насколько я припоминаю, денщики — это что-то вроде персональных дворецких и горничных в одном флаконе, а Пахом упоминал что он со мной с «младых ногтей».

— Пахом! — кричу я, понимая иронию судьбы. Вот и дожил, думаю я, эксплуататор трудового народа и аристократ. Вот сейчас кликну Пахома и велю ему икру с водочкой подать да к цыганам… как и полагается. Так сказать духовно и нравственно разлагаться.

— Вашблагородие? — дверь открывается и в комнату заваливается Пахом: — Чего изволите? Ночь на дворе…

— Извини, Пахом. Я пару вопросов задать. Ответишь?

— Дык а чего же не ответить. Только я человек простой, барским премудростям да книжной грамоте не обучен…

— Скажи мне… а кто такая княгиня Полина Иринчеевна?

— О, Господи. Вы и Полину Иринчеевну запамятовали? — всплескивает руками Пахом: — Как же так? Ой, беда какая…

— Да не причитай ты… — морщусь я: — просто представь, что все забыл совсем. Начни с начала. Кто она?

— Полина Иринчеевна-то? Ее Сиятельство приходится женой князя Борислава Светозаровича. Дяди вашего.

— Уварова? — у меня благородный род? Уваровы — звучит гордо!

— Борислава Светозаровича Василевского. — поправляет меня Пахом: — Он же старший брат вашей матушки покойной, да будет ей земля пухом.

— Понятно. А кто такая Ай-гуль?

— А… припоминаете значится… Ай-гуль — это дочка Борислава Светозаровича и Полины Иринчеевны. Но она себя изволит Аделаидой называть, ей имя Ай-гуль не нравится, вы же помните? Нет? Ну как же… ваша первая любовь была.

— Поправь меня, если я ошибаюсь, но… она же получается моя двоюродная сестра?

— Кузина. — кивает Пахом: — Как есть — кузина. Но у Ай-гуль Родовой Дар Василевских во всей красе открылся! Она же как есть — Ледяная Княжна! Про нее «Петербургский Вестник» еще год назад писал! Сам Император ей звезду бриллиантовую пожаловал и звание полковника!

— Значит, у нее все хорошо… — киваю я, не припоминая ни свою кузину Ай-гуль, ни дядю с тетей… ни даже маму с папой. Все-таки я не Уваров Владимир Григорьевич.

— У нее все хорошо — кивает Пахом: — она же гений рода. Такие раз в столетие рождаются. Димитрий и Татьяна — ее старшие, они к сожалению не столь талантливы… злые языки говорят… — он замялся и отвел глаза, комкая свой картуз в руках.

— Ну чего еще? Говори.

— Токма вы уж не сердчайте, барин, — говорит он: — это только слухи, а мы люди маленькие, вот и услышали…

— Да не буду я сердиться. Я ж ничего не помню. Можешь сплетни на меня вываливать — я тебе спасибо скажу. Что там еще… ну жалование повышу.

— Неужто? Так я сейчас вам расскажу… — Пахом оглядывается по сторонам, хотя мы совершенно одни в комнате: — дык, Димитрий Бориславович и Татьяна Алексеевна — они же не родные князю Бориславу Светозаровичу! Димитрий хоть отчество его взял, а Татьяна так с прежним и ходит. У них Родовой Дар слабенький, от Гайдовских-Потаповичей… пламенный дар. Все одно неплохо… но с Ай-гуль, с Ледяной Княжной не сравнится. И сестренка ее младшая, Анна — та родная, но конечно не такая талантливая. И личиком не так вышла… так и растет в тени старшенькой.

— Так, — говорю я: — у меня есть дядя и тетя. У них есть… четверо детей. Старшие — Димитрий и Татьяна, средняя — Ай Гуль, у которой все хорошо, и младшенькая — Анна. Верно?

— Верно, Вашблагородие. — кивает Пахом.

— Это все мои родственники? Моя семья?

— Вы что? Нет конечно. Есть еще дядя и тети от Разумовских. Князь Владимир Ревович и княгиня Светлана, их дети — Захар и Наталья, есть еще Назаровы, у них трое детей, есть еще Василевские — младший брат князя Борислава Светозаровича, Богдан Светозарович… и у него двое детей и жена и это только со стороны вашей матушки. А вот со стороны отца…

— Погоди! Постой. Господи, как их много… — хватаюсь я за голову.

— Семья должна быть большой, — укоризненно смотрит на меня Пахом: — кто же поддержит в минуту бедствия как не семья. Вот у вас, вашблагородие, дар не открылся, а все одно вам воинский чин пожаловали и в гарнизон устроили. Пусть на восточной границе, но все же. Отслужили бы тут пяток лет, а потом — в столицу вернулись. Орден какой-никакой получили бы и в Офицерское Собрание как свой влились. А там — поженились бы. Хотя без Дара трудно пришлось бы… однако же не нам грустить, у вас вчера Родовой Дар открылся! Вы эту Тварь голыми руками разорвали на части! Говорят, дедушка ваш по отцовской линии Семен Велесович — так вот мог. Былинный богатырь! А у отца вашего огненный дар получился, от бабушки, Елизаветы Петровны, земля ей пухом. У нее же восемь деток было, да выжило всего четверо…

— Родовой Дар! — хватаюсь я за знакомое слово: — что это? Магия?

— Сильно вас видать головой приложило… — укоризненно качает головой Пахом: — Вот вы, вашблагородие вчера изволили Тварь на куски разодрать. Руками. Как будто, прости Господи, зверь какой. Да только так вот сделать — никакому человеку не по силам. Это и есть Дар. Вы вчера быстрый были, я вас едва видел, будто в воздухе расплывались. И сила. А еще — она же вам ничего сделать не могла. И плетьми своими адскими била и когтями рвала, а вам хоть бы хны. А ведь она этими плетьми насквозь людей протыкает… вон девчонке из второй роты грудь разворотила, не прибудь госпожа полковник, сегодня бы похороны были. Сила Рода — она… разная. У каждого Рода своя. Однако же… — он качает головой: — все же перемешались. Вот у вас дядя княжеского роду Разумовский Владимир Ревович — у него дар врачевать, талант от Бога, а у его жены, Светланы — ледяной дар, от рода Василевских, она же младшая сестра вашей матушки покойной. А у их сына, Захара — дар управления животными открылся. Наталья… ну… — он отводит глаза в сторону: — Наталья… кузина ваша. Впрочем, о чем я? Ах, да. Родовой Дар чистым редко сохранить удается…

— А близкородственное скрещивание ни к чему хорошему не приводит — киваю я.

— Слова какие… вроде и умные, а все равно похабные, — тут же перекрестился Пахом: — басурманшина и похабень, прости Господи!

— Угу. — киваю я: — А скажи-ка мне Пахом, кто такие валькирии?

— Ну… дык валькирии и есть. Воительницы на службе Империи. Эти… отринувшие свою прошлую жизнь и за грехи человеческие идущие на смерть. А за их заслуги на полях сражений, Император повелел сих девиц валькириями называть — аки девы, что героев после боя в рай призывают… — чешет себе затылок Пахом: — ну валькирии и валькирии. Их тут на восточной границе полно… магов боевых не хватает, вот и заполняют ряды валькириями, а они… — он снова крестится: — хорошие девчонки, да только если прорыв случится, так мрут как мухи…

— А… мужчины валькирии есть? — осторожно спрашиваю я. Пахом крякает и усмехается.

— Мужицкого полу да валькирия? Не бывать такому. — отвечает он: — Мужчина с таким не справится. Они же обряд инициации в женском монастыре Святой Елены Равноапостольной проходят… а пережить такой обряд только дева чистая и непорочная может. И меняются они сильно… забывают все и ликом становятся иные… оттого, говорят, что в слезе Богородицы их омывают. Для мужицского сословья это чистая смерть… нету мужиков среди валькирий. Сильно видать вас головой приложило, вашблагородие…

— Понятно — на самом деле ни черта не понятно, но пора двигаться дальше. Политическое устройство… понятно, что монархия, но детали могут и различаться. Магия опять — ее пределы, как ее применять, может тут пособия есть «как контролировать свою силу и научиться летать и стрелять лазерами из глаз». Мне бы парочку.

— То-то Ледяная Княжна обрадуется — добавляет Пахом, видя, что я замолчал: — у вас с ней вроде как было что-то, уж не сердчайте. Поди стосковалась по вам. Но вам с такой разницей в Даре никак нельзя было вместе быть. А сейчас… сейчас у вас и получиться может. Красавица наша Ай-гуль — неземной красоты девица. Умная, на семи языках разговаривает легко. Да и от ухажеров при дворе у нее отбоя нет.

— Так она же кузина моя, — отмахиваюсь я: — какие тут чувства могут быть?

— Ну да, — хмыкает Пахом: — кузина кузиной, да только вы у ее батюшки в свое время руки ее просили. Не помните?

— Не-а. И что потом?

— Что потом? Да сослали вас на восточную границу… и меня с вами вместе. — пожимает плечами Пахом: — Но теперь-то все поменялось! Дар деда по Уваровской линии в вас проснулся! Большое дело! Теперь и в чинах нас не обойдут и вообще… вы чаю-то будете? Я там мед да баранки принес… кофе тоже есть, напиток богопротивный, да бусурманский. Госпожа полковник с утра зайдет… говорила. Так что если вы уже все равно встали — может я вам водички для умывания принесу, а то Мария Сергеевна придет, а вы в исподнем…

Глава 4

Госпожа полковник — так только валькирии и гражданские могут к ней обращаться. Потому — гвардии полковник Мария Сергеевна. Почему — не знаю. Я многого тут не знаю и лишние вопросы стараюсь не задавать, чтобы совсем уж не досаждать… особенно старшим по званию. Вопросов у меня много. Очень-очень много. И каждый ответ порождает еще пять новых вопросов.

Вот, например вчера мне Пахом и валькирия Цветкова про происхождение магии объясняли, дескать открылись по всей матушке Земле некие Адские Врата и хлынули через них твари богомерзкие и дал Господь людям силу волшебную, дабы от тварей тех защититься и землю свою отстоять. Ну так тут сразу вопросы возникают… например — а чего это Господь силушку такую только аристократам дал? Что за дискриминация такая? Я спрашивал — никто из простолюдинов, купцов, там, крестьян или служивых людей не получил силушки богатырской или магической. Вот так просто и раз — все дворяне у нас маги. Знатных родов. К чему это могло привести? Как к чему — к дискриминации, конечно же. Вот кто у нас богоизбранный — благородные рода. Всякие там Романовы, Скопины-Шуйские, Голицины да Оболенские. Значит то, что они правят и властвуют и вообще выше всех прочих — это так Боженька решил. А крепостным (да, тут есть крепостное право), да черным людишкам — не дано. Потому что нельзя со свиным рылом, да в Калашный ряд. Всяк сверчок знай свой шесток, выше головы не прыгнешь, таков порядок божеский, да людской.

Интересно, не так ли? Вот приходит к людям некая сверхспособность — как у полковника Марии Сергеевны — людей лечить, с того света возвращать… или как у Ледяной Княжны Ай-Гуль, которая кузиной мне приходится… и проявляется она только в аристократических семьях. Нет, я понимаю, если наоборот, если те рода, где есть мутации некие, магией называемые — потом становятся аристократами, в силу естественного отбора. Ясен пень, легче князем стать, если ты огнем пыхаешь или там ледяными иглами мечешь… все с этим ясно. Но вот когда наоборот, когда магия, придя в мир, выбирает своими носителями только благородных… тут разные интересные мысли на ум начинают приходить. Но у меня нет времени на теории, сейчас у меня сбор информации идет…

— Что-то еще хочешь узнать? — спрашивает меня госпожа полковник, которая госпожа только для гражданских и валькирий. Тоже интересно, почему валькирии к гражданским приравнены, они и в форме, и с оружием, и приказам подчиняются, а поди ж ты. Но у меня и так тысячи вопросов, а времени и терпения у Марии Сергеевны не так уж и много, судя по ее сдвинутым бровям. На самом деле меня больше всего сейчас интересует вопрос, ответ на который мне может дать только она — что же это за отношения были между гвардии лейтенантом Уваровым и самой Марией Сергеевной… вот не знаю ее фамилии. Однако что-то подсказывает мне что спрашивать такие вот вещи сейчас — недальновидно и рискованно.

— Да. Что мы тут делаем? — я обвожу взглядом вокруг. Экипаж полковника Марии Сергеевны довез нас куда-то за стены гарнизона, в лес. И сейчас мы стояли в эдаком углублении, словно бы большой воронке. Для спуска вниз была прилажена деревянная лесенка, внизу было расчищено место размером с два-три теннисных корта, утоптана земля. Снега внизу не было, словно кто-то вымел его за границы воронки. Я приметил следы от попаданий чем-то явно огнестрельным по краям насыпей — снег там был разбросан в стороны, земля почернела. Стрельбище? Вряд ли, слишком маленькое… да и насыпь во все стороны по периметру. Однако, если принять за данность существование магии… то эта вот площадка, со всех сторон окруженная земляной насыпью — очень похожа на место, где маги разминаются. Или… проводят дуэли. Поэтому я уточню у Марии Сергеевны, где мы находимся и что мы тут делаем. Я еще не до конца освоился в своей новой роли и новом теле, но и терять его вот так сходу тоже неохота. Не являясь параноиком, все же начинаю задумываться, а что если Мария Сергеевна в курсе, что в теле Уварова сейчас вовсе не Уваров, и все что меня сейчас ждет — это мучительный сеанс экзорцизма? Или вовсе файерболл в спину? А то и попроще вариант — вынет она сейчас свой револьвер из кобуры и…

— Сейчас, лейтенант Уваров я буду тебя убивать — буднично поведала мне Мария Сергеевна, снимая свои белые перчатки с рук и протягивая их назад. Девушка в форме валькирий, сопровождающая нас, с поклоном приняла их. Мария Сергеевна расстегивает пояс, на котором у нее висит кобура и сабля в ножнах, тоже протягивает их назад, валькирия принимает и сноровисто сматывает ремень с кобурой вокруг сабли.

— Прошу прощения? — уточнил я, надеясь, что у меня что-то со слухом, но на всякий случай — Отступил назад на полшага.

— Ты готов? — спрашивает она, расстегивая пуговицы на своей сине-красной шинели с золотыми погонами: — Ты должен быть готов, Уваров. У тебя было достаточно времени чтобы прийти в себя.

— Я не готов. — тут же признаюсь я. Действительно, я сюда только прибыл, а меня уже убивать собрались. Честно говоря, я не уверен, что буду готов к этому даже через несколько лет, скажем к девяносто годам. Правда полковник Мария Сергеевна явно не собирается ждать пока я состарюсь — она скидывает с плеч свою шинель и девушка в форме валькирий с готовностью подхватывает ее. Следом за шинелью она сбрасывает и китель такого же цвета, оставшись в белой рубашке со свободными рукавами.

— Удачи вам, Владимир Григорьевич! — звонким голосом напутствует меня валькирия, придерживая шинель и фуражку Марии Сергеевны: — Продержитесь подольше! — она отступает назад, к деревянной лестнице, аккуратно складывает одежду и оружие на небольшой столик. Я открываю рот, чтобы осведомиться, положено ли мне снять сине-красную шинель и фуражку с высокой тульей и золотым орлом, но не успеваю — Мария Сергеевна вдруг вздувается мышцами, словно Халк и наносит удар! Прямой, правой в голову!

Едва я успеваю уйти в сторону, как рядом проносится еще один удар! Полковник шутить не собирается! Она оказывается совсем рядом и следующий удар идет сбоку, не то хук, не то «Сметающий Молот» из китайской традиции — я подставляю руку в прямом блоке и тут же понимаю свою ошибку. Мир мелькает и переворачивается перед глазами, что-то бьет по всему моему телу и сперва я не понимаю, что происходит вообще. Только что я стоял на площадке, обнесенной насыпями, и полковник Мария Сергеевна пыталась ударить меня… и тут же я оказываюсь где-то в темноте, в чем-то рыхлом и песок хрустит у меня на зубах. Где я?

В панике я размахиваю руками и ногами, выбираясь из тёмного места, а вот и свет! Высовываюсь наружу… оглядываюсь.

— Ваше благородие! — ко мне бежит валькирия, которая помогает Марии Сереевне: — Вы целы? Где болит?

— Да… вроде нигде не болит… — отвечаю я, выбираясь из дыры в земляной насыпи. Оцениваю ее глубину и качаю головой. Какой силы должен быть удар, чтобы меня не просто отбросило в сторону, но и вбило в насыпь, окружающую площадку? И… не бывает такого! Не может быть! Если человека ударить с такой силой — он не отлетит в сторону, его просто разрежет, разорвет на части и все. Выстрел из пушки не отбросит человека, а разорвет на месте. Если даже предположить, что Мария Сергеевна Халк может ударить с такой силой… у меня бы все кости переломаны были. Я сейчас должен был быть куском кровавого желе с обломками костей, не должен был стоять, говорить или ходить.

Я ощупываю себя. Все цело. Вроде бы… или нет? Валькирия стоит рядом и смотрит на меня, глаза у нее расширились. Конечно, девочка, я сам удивлен. Или мне просто показалось? Оборачиваюсь и гляжу на дыру в насыпи. Нет, не показалось. Вот дыра из которой я только что выбрался. При каких условиях человек все же может пробить такую дыру в земляной насыпи от удара? При двух — первое, это должен был быть не удар, а скорее толчок… с постепенным ускорением. И второе — человек должен быть сделан из инструментальной стали или победитового сплава. Иначе его просто размажет об земляную насыпь.

— Состояние? — бросает Мария Сергеевна Халк, она стоит на месте и хмурится. Из ее рта вырываются клубы теплого воздуха, тут же превращаясь в пар. Холодно сегодня… но я не замечаю мороза.

Валькирия наклоняется ко мне и кладет ладошку мне на руку, словно нащупывая пульс, но от ее пальцев исходить зеленое сияние.

— Он… невредим, — отвечает она с некоторой заминкой и поднимает глаза на Марию Сергеевну: — невредим абсолютно. Это… странно. Обычно у него половина костей была уже сломана… значит правду девчонки говорят, что у Владимира Григорьевича Родовой Дар проснулся?

— Ты, Семенова, свои умозаключения при себе держи, — советует ей Мария Сергеевна, уперев кулак правой руки в ладонь левой и хрустнув суставами костяшек: — у тебя задача простая. Вот и выполняй.

— Состояние Владимира Григорьевича удовлетворительное. Опасности жизни нет. — коротко отвечает валькирия и отходит от меня в сторонку. Я с тоской смотрю на то, как она делает несколько шагов назад, понимая, что в покое меня не оставят.

— Владимир Григорьевич? — повышает голос Халк в обличье фигуристой женщины в мундире и я поднимаю взгляд.

— Вы готовы, Владимир Григорьевич? — спрашивает она и прежде, чем я успеваю открыть рот, чтобы сказать, что нет, я не готов и вряд ли когда-нибудь буду — она срывается с места и оказывается совсем рядом! Удар! Снова мир летит кувырком, и я не понимаю, где верх, а где низ, но на этот раз я хоть знаю, что именно происходит. Меня снова запулили прямо в земляную насыпь! Отплевываюсь от песка, хрустящего на зубах и выбираюсь из очередной дыры пробитой моим (!) телом. Мистика какая-то. Как это возможно вообще? Внутри загорается огонек гнева, происходящее начинает мне надоедать. Да, Мария Сергеевна старше меня по званию и у нее чудная высокая и объемистая грудь, крутые бедра и замечательная задница, обтянутая форменными брюками с лампасами. Но все это вместе взятое не дает ей права вбивать меня в землю по уши!

— Мария Сергеевна! — повышаю голос я: — Мне непонятны… — Удар! На этот раз я уклоняюсь и отпрыгиваю в сторону. Несмотря на абсурдность ситуации я все же успеваю подметить, что удары полковника Марии Сергеевны Халк — медленные. И не сказать чтобы техничные. Техники в ее ударах нет… впрочем, ей и не нужно. При такой силище ей достаточно лишь задеть и человека пополам порвет. Она и правда убить меня хочет⁈

— Мария Сергеевна! — уклоняюсь, отпрыгиваю, ухожу в сторону. Не понимаю ни черта, но злюсь. В самом деле, сколько можно?

— Дерись! — выкрикивает она в ответ: — Сражайся! Ну!

— Ах так… — снова отпрыгиваю в сторону и поднимаю руки, готовясь дать отпор. Шансов у меня никаких, Мария Сергеевна Халк словно танк, такая сила и скорость… но когда ты сжимаешь кулаки, то такие вот мысли перестают тебя интересовать. Все что остается — это ты и твой противник. Глядя на то, как женщина в белой рубашке и форменных брюках с лампасами приближается ко мне, я почему-то обращаю внимание на ее блестящие под солнечным светом хромовые сапоги. Начищены и сидят точно по ноге. А как я хотел, Мария Сергеевна у нас полковник, у нее наверное и денщик свой есть. Или — денщица? Вот эта самая валькирия например, которая стоит у деревянной лестницы, рядом с столом, куда сложена одежда и оружие.

— Н-на! — ухает она и выбрасывает вперед кулак, я пригибаюсь, уходя в сторону. Сколько раз уже видел этот удар, сейчас уйти в сторону и выбросить джэб в ответ, отвлекая противника, а уже потом… но ярость вспыхивает у меня в груди словно солнце. Никто не имеет права бить меня! Во всяком случае — безнаказанно!

— ТУНЦ! — раздается в воздухе мощный щелчок и полковник Мария Сергеевна Халк — исчезает из виду. Я не успеваю пробросить акцентированный хук сбоку — как я и хотел, цели больше нет. Выброс адреналина не дает мне успокоиться, я поворачиваю голову в поисках цели. Кто бы ни стоял на твоем пути, будь это воин, старик или женщина, даже если это сам Будда — уничтожь его!

— Ваше благородие! — раздается крик и я опускаю руки. Валькирия несется, бежит мне навстречу, она подбегает к облаку пыли, которого не было тут только что… и откуда оно взялось. И где женщина-халк? Я все еще зол и мне охота взять ее за шкирку и хорошенько так встряхнуть, спрашивая, чего она творит и в своем ли уме⁈ Дура в погонах…

— Ваше благородие! Мария Сергеевна… — кричит валькирия. Пыль осела и я вижу на противоположном конце площадки валькирию, которая склонилась над телом в форменных брюках и белой рубашке. Белой ее сейчас назвать трудно, она порвана, замарана в крови и грязи. Мария Сергеевна лежит в такой позе, что я начинаю сомневаться в том, жива ли она. Вот что должно происходить с человеком, которого ударил здоровенный копер для забивания свай — он просто превращается в желе.

— Сейчас! — я подбегаю к валькирии, но она поднимает руку вверх, останавливающим жестом.

— Не подходите, — говорит она: — тренировочный поединок закончен! Оставайтесь на месте, Владимир Григорьевич!

— Так это, черт побери, оказывается тренировочный поединок. — говорю я: — Вот оно что… да что такое тут творится⁈

— Погодите, Владимир Григорьевич. Сейчас Мария Сергеевна сама все объяснит — говорит валькирия и я только хмыкаю в ответ. Конечно объяснит. Это же она вот тут лежит с переломанными руками и ногами и вывернутой головой, она вот сейчас встанет и все нам объяснит. Только нам придется спиритический сеанс проводить, потому что с такими травмами не встают. И… тут тело женщины-Халка начинает светиться и даже немного приподнимается в воздухе. Валькирия тут же набрасывает на тело китель… зачем?

На моих глазах тело начинает приводить себя в порядок, выправляются вырванные суставы и сломанные кости, с хрустом встает на место позвоночник. Сияние ослабевает и полковник Мария Сергеевна — встает на землю и открывает глаза. Запахивает китель на груди. Только сейчас понял, зачем валькирия набросила на нее одежду — ее рубашка была разорвана на груди и если бы не китель, сейчас я бы видел обнаженные перси полковника. Странно, что для валькирии возможность продемонстрировать грудь полковника была намного важнее чем то, что у полковника было все тело переломано. Что у нее шея была сломана, вывернута под неестественным углом! Но нет, валькирия бежит к нам не с аптечкой, например, а с одеждой — дабы полковника никто в непристойном виде не увидел. Это же странно, нет? Что за вывернутые понятия о морали и приличиях здесь? Почему…

— Поздравляю Владимир Григорьевич, — задумчиво произносит полковник Мария Сергеевна, которую я уже не чаял увидеть в живых: — у тебя действительно открылся Родовой Дар. И хорошо, что я решила проверить это самостоятельно. Боюсь что никто другой на моем месте не выдержал бы этого удара.

— Это был удар? Мне показалось, что я едва задел вас. — говорю я, проматывая в голове короткий бой. Так и есть — я едва задел ее коротким джебом, такая атака даже не преследует цели нанести урон, а скорее отвлекает противника, следующим должен быть мощный акцентированный хук в голову… и если так сработал мой джеб, то слава богу, что я не попал хуком. Но… как такое может быть?

— Даже так? Похоже, что… Семенова! — окликает валькирию полковник Халк.

— Здесь, госпожа полковник!

— Сделай-ка нам стенку.

— Слушаюсь, госпожа полковник! — валькирия изобразила руками странные жесты и, упав на одно колено, с размаху вдавила ладони в землю. Из земли с тяжелым звуком выросла стена! Около двух метров в высоту и шириной в пять метров… приблизительно.

— Покрепче, — сказала полковник, оценивая стенку: — покрепче ее сделай. Еще парочку сразу за ней. Вот так. Хорошо. Теперь — она поворачивается ко мне: — Владимир Григорьевич — прошу.

— Что именно? — все еще зол на нее, хотя и понимаю, что это глупо. Вот так, сходу никто убивать меня не собирался, шла проверка моего потенциала, а если бы я поломался пополам или там в желе разбился, так меня бы собрали. Какая к черту тут медицина, если Мария Сергеевна вместо Иисуса Христа, мертвых может поднимать? Это все меняет сразу. Иметь на поле боя такого вот юнита — это все равно, что играть в стрелялку с читом на бессмертие.

— Ударь по ней. — приглашает она меня. Вопрос «а сразу так нельзя было» — застревает в глотке. В чужой монастырь со своим уставом не лезь.

— Хм. — вообще вызывает раздражение вся эта история с «а давайте мы вас убьем, Владимир Григорьевич», с тем чтобы через пять минут «помилуйте, вы еще обижаетесь? Что за глупость…». Вот в жизни не поверю, что такие вот «проверки» тут на поток поставлены… не может такого быть. И… а сама полковник Мария Сергеевна — бессмертна? Каков предел ее способностей? Может ли она поднять, скажем разложившийся труп? Или скелет?

С другой стороны, самому интересно, что я за зверек такой и какие у меня пределы. Сжимаю руку в кулак и отвожу назад. Упираюсь ногой. На выдохе — посылаю руку вперед, мысленно готовый к острой боли в костяшках, стена кажется довольно твердой…

— ТУНЦ! — снова щелчок и во все стороны летит пыль. Зажмуриваюсь. Отступаю назад, тряся головой. Открываю глаза. Стены больше нет, какие-то обломки. Пыль и мелкая каменная крошка оседают в воздухе.

— Так и есть — кивает Мария Сергеевна, застегивая китель: — Старший Родовой Дар. Думаю, что нам имеет смысл заявить о браке. Когда сватов изволите прислать, Владимир Григорьевич?

— Сватов?

— А то как же. Негоже в грехе-то жить. — складывает руки на груди полковник Мария Сергеевна Халк: — А раз у тебя не просто инициация, а Старший Родовой Дар открылся, то имеет смысл заранее озаботиться. Ты ж в столицу как поедешь, так опять по бабам, не дай бог охомутает кто. Для тебя опять-таки честь, с самими Мещерскими породнишься. Имей в виду, фамилию менять не буду. Уварова-Мещерская буду.

— Какая замечательная мысль. А что насчет первой брачной ночи и…

— Тьфу на тебя, Уваров. Не испугался даже, — улыбается полковник Мария Сергеевна: — половина твоих товарищей на твоем месте сейчас обделались бы!

— Честно говоря и мне не по себе, — говорю я: — но от такой женщины, как вы, я бы в жизни не отказался!

— Бабник ты Уваров, — вздыхает она: — всегда был. Вот память тебе отшибло, а кобелиную суть твою не тронуло. А жаль. Был бы нормальный — ей-богу сватов бы сама заслала. Старший Родовой Дар! Пойдет твоя карьера в гору. Поди сразу в столицу рванешь… вот тебе мой совет — не надо к Ай-гуль сразу в ноженьки падать. Ты парень молодой… найди себе кого-нибудь. Ледяная Княжна… говорят что ей суженого сам Император нашел.

— Да? Ну и ладно. — пожимаю я плечами. Нашел и нашел и пусть у молодых все будет хорошо. Меня сейчас больше занимает что со мной происходит…

— Забыл свою зазнобу? — усмехается она: — Оно и к лучшему может. Все, ступай с миром, отдохни. Я… тут останусь.

— Хорошо! — сопровождаемый валькирией я иду к деревянной лестнице. Что-то беспокоит меня, но когда я оборачиваюсь, валькирия заслоняет мне путь.

— Госпожа полковник велела вам домой идти. — говорит она и в глазах ее я вижу решимость. Интересно, а она меня боится? Видела же на что я способен… я бы такого человека опасался.

— Как скажешь, — пожимаю плечами: — а ты меня до дома проводишь?

— Так точно. — кивает валькирия.

— А… полковник? Как она домой доберется?

— Не знаю, — пожимает та плечами: — это не мое дело. У меня приказ.

— Ну ладно. — я забираюсь в экипаж, запряженный двойкой лошадей, валькирия взмывает на место возницы. Мы едем в молчании. У самой гарнизонной стены валькирия Семенова нарушает молчание.

— Ваше благородие. Владимир Григорьевич… — негромко произносит она, но я слышу.

— Да, Семенова? — откликаюсь я. По-моему верно, валькирий при мне так и называли — либо «валькирия», либо по фамилии.

— Вы госпожу полковника не забывайте. Ну… там в столице. Она… неравнодушна к вам.

— Это точно. Была бы равнодушна — убила бы. — шучу, я делая вид, что потираю пострадавший бок. На самом деле у меня ничего не болит. Интересно, почему чертов эскулап так легко ткнул меня в глаз иглой, если я неуязвим? Хм… вопросы, вопросы…

— Вам все шутить, — хмурится валькирия и поворачивает ко мне голову: — а вы бы выслали ей сватов, а? Свадьбу бы к весне сыграли в гарнизоне. Мария Сергеевна не простой офицер. Почитай вся восточная граница на ней держится.

— Я подумаю. — отвечаю я, чувствуя себя немного неловко.

— Вот и хорошо, — кивает валькирия, развеселившись и поворачиваясь обратно: — вот и ладушки. Первая жена это дело ответственное… фундамент семьи.

— Да-да. Именно. Что⁈

Глава 5

— Володя! Я тебя умоляю, тебе нельзя так лежать! Ты же перестанешь нравится барышням, дамам, гимназисткам и веселым вдовам! Ты умираешь прямо у меня на глазах! — всплескивает руками молодцеватый офицер в гусарской форме с залихватски завитыми вверх усами: — Я не могу допустить твоей гибели!

— Со мной все в порядке, ээ… — моргаю глазами я, стараясь припомнить что именно Пахом сказал мне, когда открывал дверь. То ли «приперся орясина окаянная», то ли «снова этот». Информации явно маловато…

— Вот! Ты забыл даже меня! Меня, твоего лучшего друга! А ведь ты мне должен сто рублей! Да, да, именно! Но мы, гусары, народ щедрый, можешь не отдавать. Ты главное оденься и пошли, пошли, пошли! Сегодня в салоне мадам Лили будут сестрички Зимины! Что, забыл как хотел за старшенькой приударить? И не только они! Анастасия Летова, Наталья… забыл как ее… ну, вдовушка отставного полковника, та с большой грудью, тебе такие нравятся. И Татьяна твоя тоже будет. Ну что ты куксишься, пошли! Если с старшенькой Зиминой не удастся мосты навести и фортификацию устроить, так ты всегда можешь с Татьяной домой уйти, она тебя спрашивала! — тормошит меня гусар.

— Какая у меня оказывается насыщенная жизнь была, — произношу я вслух: — деятельный я человек. Как выясняется.

— Ну хорошо, — закатывает глаза гусар и хлопает себя по колену: — да, обычно ты не пользовался у барышень популярностью, но! У тебя же Старший Родовой Дар открылся! Ты же будешь звезда вечера! А сестричек Зиминых две! Понял? Одна тебе — одна мне! В таком возрасте и инициацию поймать — это ж диковинка какая! Мы с тобой, Уваров, на живца будем сегодня ловить!

— Пахом! — зову я денщика и тот появляется из-за двери: — А скажи-ка мне, добрый человек, это правда, что я тут по салонам таскался?

— Ежели бы таскались, так у меня, может, работы поменьше было, — гудит Пахом: — куда вам. Сычом сидели дома да на портрет кузины Ай-гуль слезы лили, прости господи…

— Да забудь ты о своей кузине! — экспрессивно трясет рукой гусар: — Кузин у тебя еще будет… хм… хотя вот кузин у тебя немного, да. Сколько их у тебя всего? Восемь? Десять? Никогда твоих кузин не считал…

— Пахом! — снова повышаю я голос: — А этот вот джентльмен действительно мой лучший друг?

— Вражина он ваш. Вечно вас из дому утащит, а назад вернет в непотребном виде… пьяным и грязным. Да еще иной раз и заблёванным, прости господи. — ворчит Пахом и складывает руки на груди. Он господина гусара не сильно-то привечает.

— Когда такое было⁈ — возмущается гусар: — Твой денщик преувеличивает!

— Я не денщик! Я персональный слуга! — сердится Пахом и привычный простонародный акцент исчезает из его речи: — Я в вашу армию не записывался! Я за Владимиром Григорьевичем пришел!

— Хорошо, — соглашаешься гусар: — возможно и было. Разок-другой. Но! Это подтверждает, что я твой лучший друг, Володенька. Одевайся. И чтобы через полчаса в салоне был — я уже там буду. Дай мне честное офицерское слово что придешь. Хоть один, хоть со своей Татьяной из Заречья.

— Не приду я никуда. — говорю я: — Мне полковник сказала, чтобы я отдыхал.

— Ты как ребенок, Володь. Если тебе сказали отдыхать, то для любого нормального гвардии офицера это значит — нажраться в дупель и заснуть среди голых барышень! — залихватски подкручивает ус гусар: — А ты трезвый как стеклышко! Непорядок-с!

— Надо признаться, мне импонирует такое определение отдыха, — признаюсь я: — тем не менее…

— Володя! — гусар выхватывает откуда-то револьвер и приставляет его к своей голове: — Я застрелюсь! Я пущу себе пулю в голову, если ты не пойдешь сегодня в салон! Сестрички Зимины! Наяды! Нимфы! Небесные создания! Володя, не губи мою жизнь вместе со своей! Старший Родовой Дар! Сегодня! Это наш вечер, Володя! Мы с тобой покорим всех барышень! А особенно сестричек Зиминых… да, тебе старшенькую, я помню. Удовольствуюсь младшенькой. А ты видел, как они танцуют? Сам черт из ада выскочил бы чтобы пару кругов с ними пройтись! У меня палец на курке устал, Володя! Ты хочешь стать причиной моей гибели? Мы же с тобой товарищи!

— Ну хорошо, — вздыхаю я, глядя на покрасневшего гусара: — хорошо. Я приду. Но ненадолго. Мне сейчас не до того. Так, покажусь и все.

— И ладно, — кивает гусар, опуская револьвер: — и пусть. Ненадолго. Ты главное к сестричкам Зиминым со мной вместе подойди, два танца буквально и все. Дальше я сам. Сам, сам, сам. Никто не жалеет бедного Леоне, все хотят его гибели. Так, все, я — домой, мне надо переодеть мундир, но! Я жду тебя, Володя, жду тебя со всем пылом своей души и помни, что ты дал честное офицерское слово! Вот только попробуй не прийти — я к тебе сюда завалюсь после салона! Честь имею! — гусар вскакивает на ноги, прикладывает два пальца к тулье кивера и так же залихватски выскакивает из моей комнаты, по дороге отвесив подзатыльник Пахому.

— Вот же антихрист… — беззлобно ворчит Пахом: — опять вы с ним оскоромитесь, Ваше Благородие. Вам же теперь надо честь рода беречь, а то как в прошлый раз…

— А что было в прошлый раз? — интересуюсь я и Пахом тут же отводит взгляд в сторону. Видимо и впрямь мы с господином гусаром Леоне друзья-товарищи не разлей вода, как иначе это объяснить?

— Тук-тук! — в дверь просовывается любопытная мордашка валькирии Цветковой: — К вам можно? Меня Мария Сергеевна прислала!

— Разве так можно, в спальню к барину и вот так? — хмурится Пахом: — А ну как у него дела какие?

— Здравствуй, Цветкова. — киваю я: — А зачем тебя полковник прислала?

— Велела мне от вас не отходить и научить всему что вокруг, а то говорит, что вы память потеряли и обязательно… — она отводит глаза в сторону: — Помочь вам вспомнить надо. Вот.

— Интересный вы народ. — усмехаюсь я: — Вроде и военные, а по форме обращаться не умеете толком.

— Умею, — обижается Цветкова: — еще как умею. Нам это не так важно. Мы же воины-монахини Святой Елены Первоапостольной. Мы не в армии служим, а по зову сердца, вот.

— Хорошо, воин-монахиня Святой Елены. Если ты у нас должна со мною везде быть… значит собирайся.

— Куда это? — моргает валькирия Цветкова.

— В салон некой мадам Лили. Там сегодня сестрицы Зимины будут. — подмигиваю я ей и валькирия Цветкова на моих глазах становится красной как рак.

Спустя некоторое время я уже стоял у дверей салона мадам Лили под ручку с валькирией Цветковой. Как выяснилось несмотря на то, что все валькирии — воины-монахини, светская жизнь им не возбранялась. А покраснение у валькирии Цветковой произошло случайно. Вот просто она вдруг вспомнила что требник у батюшки на службе нечаянно перевернула… лет пять назад. А вот теперь — вспомнила и покраснела, вот. Так что никаких причин для того, чтобы отказываться от сопровождения гвардии лейтенанта Уварова в салон мадам Лили у нее нет, более того, она почтет за честь. И вообще, девчонки в казарме обзавидуются, вот. Я отметил в голове это «девчонки в казарме», решив все-таки однажды поинтересоваться бытовыми условиями валькирий, неужто и вправду в казармах живут? И предложил валькирии Цветковой прогуляться, подставив свою руку. Надо сказать, что серые шинели у валькирий были достаточно парадными — с аксельбантами и золотыми погонами, ничего похожего на армейское убожество в моем мире. Если бы не крой и не милитаристические финтифлюшки, вроде погонов, аксельбантов, ремня и длинного штыка на ремне — можно было бы перепутать с девушкой в дорогом пальто. Ну и конечно — шапка. Что-то вроде высокого гусарского кивера, но из этой же дорогой серой ткани, с прямой тульей и плоским верхом, с огромной кокардой в виде орла с опущенными крыльями и небольшим козырьком. Если бы подрезать у шинели полы до середины бедра, то в таком виде валькирия сможет сойти за мажоретку, каким их видел император Наполеон и какими они и дошли до наших дней, маршируя на парадах с барабанами и батонами в руках. Хм, интересно, а какие ноги у воина-монахини Святой Елены Равноапостольной скрываются под полами шинели?

— Мы пришли. Это тут — говорит валькирия и отступает на шаг, скрываясь у меня за спиной. Странно. Стоящий у дверей мужчина в парадном пальто — делает шаг мне навстречу и распахивает дверь.

— Добро пожаловать, господин лейтенант — говорит он. Я делаю шаг вперед и… замираю на месте. Меня удерживает за рукав валькирия Цветкова, а ее удерживает мужчина в парадном пальто. Швейцар или портье? Какая разница.

— Извините? — я наклоняю голову, указывая взглядом на его руку. Я не разбираюсь в местной иерархии, всей этой табели о рангах, но сейчас происходит что-то странное.

— Прошу прощения, — тут же отступает назад швейцар: — я не понял, что вы со спутницей. Проходите пожалуйста.

— Конечно. — я притягиваю валькирию Цветкову за собой. А вот и гардеробная. Миловидная девушка помогает нам снять шинели и приглашающим жестом указывает на высокий столик, на котором стоит поднос. На подносе выстроены в ряд бокалы и стопочки. В бокалах белое вино, в стопках, судя по всему — водка. Ломтики лимона и почему-то — кусочки сахара. Странное сочетание…

— Прошу вас! — улыбается девушка: — вино для дам, анисовая настойка для кавалеров! Мадам Лили ждет вас в гостиной!

— Ну… с волками жить — пожимаю плечами я и опрокидываю анисовой настойки. Крепкая, зараза. А что делать? Хочешь смешаться с аборигенами — изволь поступать как они. Надеюсь, сейчас начнутся непристойности, хотя из описаний салонов и гостиных начала века — скорее игра в фанты, спиритические сеансы и поэтические дуэли, да…

— Это что такое? Никак сам господин Уваров пожаловал? Да еще и с… кем? — раздается голос сзади и я оборачиваюсь. Позади меня стоит настоящий франт из модных журналов конца девятнадцатого века, перетянутый корсетом в талии и с напомаженными волосами. Губы у франта кривятся в неприязненной насмешке.

— Добрый вечер — отвечаю я, не давая воли своей встречной неприязни. Кто его знает, может быть и этот тоже мой друг, у гвардии лейтенанта был странный вкус на друзей и близких.

— Уваров, mon ami, что вы тут забыли? Да еще и профурсетку с собой прихватили… c’est des mauvaises manières… какой дурной тон, гулящую девку в bon cercle social… — он окидывает валькирию Цветкову презрительным взглядом: — похоть свою потешить? Не забывайтесь, солдафон, здесь приличный дом, а появление с гуляшей валькой чести мадам Лили не прибавит!

— Вот сейчас мне кажется что ты… кто бы ты там ни был — грань вежливости переступил — сообщаю я, переставая обращать внимания на условности. Понимаю, конечно, светское общество, тут принято ручки целовать и оскорблять только на «вы» и на французском, но я человек простой, где меня оскорбил — там и в рыло получил, ничего тут непонятного нет. Какого черта этот хрен с горы будет мою спутницу обзывать?

— Вот как? Что же вы сделаете, гвардии лейтенант? На дуэль меня вызовете? — кривит губы франт и на секунду я задумываюсь. Понятия не имею как тут дуэли происходят, охота просто врезать этому уроду в челюсть и перешагнуть его лежащее тело… но вспоминая наши развлекушки с полковником Марией Сергеевной — думаю что зашибу бедолагу ненароком.

— Пожалуй я сделаю так. — отвечаю я и беру парочку бокалов с подноса. Выливаю бокалы ему на голову и наслаждаюсь зрелищем побагровевшего франта, который отфыркивается от струй белого вина, стекающего ему на лицо.

— Надеюсь тебе понравилось, кто-бы-ты-ни-был. — говорю я, отступая назад и ставя бокалы на поднос: — Хорошее вино?

— Володька! — а вот и господин гусар Леоне, который мой самый-самый друг. Увидев нас, меня, валькирию Цветкову, которая прижимала ладони ко рту и франта все еще обтекающего белым полусухим — он резко остановился и побледнел.

— Андрей Евграфович… — произносит гусар: — рад видеть вас… здесь. Удивительно… обычно вы…

— Заткнись! — поворачивается к нему франт и сдирает с головы… волосы! Он носит парик! Одним движением франт отбрасывает парик в сторону и вытирает лицо рукавом. Тут же сзади у франта появляются двое, помогая ему, у одного в руках полотенце, другой прилаживает на голове новый парик.

— Дуэль. — бросает франт: — здесь же. Сейчас же. До смерти.

— Помилуйте, Андрей Евграфович! — восклицает мой гусар: — Какая дуэль! Владимир Григорьевич должно быть пошутил неудачно. Это же была шутка, да, Володя?

— Никакой шутки. Но я готов принять извинения господина… как его там? Андрея Евграфовича? — отвечаю я, складывая руки на груди. В ответ на конфликт я всегда повышаю ставки. Какого черта, если вы хотите научить меня подчиняться, вы не на того напали. Я это уже сотни раз проходил, всегда одно и то же. Сперва по мелочи, а потом ты уже обязан подчиняться. Со мной это никогда не проходило, не пройдет и сейчас. До смерти? Конечно. Здесь и сейчас? Запросто. Давай поубиваем друг друга… как это тут принято? Пистолеты? Сабли? Плохо если сабли, фехтовать я не умею… хотя выбор оружия вроде бы всегда за тем, кого вызвали?

— Леон фон Келлер! — вытягивается франт, его лицо идет красными пятнами, он поворачивается к моему гусару: — Извольте известить господина Уварова, что ему брошен формальный вызов! В течении сорока минут мы с секундантами будем ждать его в зимнем саду что за городом. Неявка на дуэль будет считаться трусостью и позором на весь его род! И если этого недостаточно… — он вытягивается еще больше, берет в руку протянутую ему кем-то из его помощников белую перчатку и наотмашь бьет меня по лицу… вернее — пытается ударить. Я просто отклоняюсь назад и перчатка проносится перед моим носом.

— Ах ты… надеюсь увидеть вас за городом! — он бросает перчатку мне под ноги и спешно удаляется.

— Господи, Володька, что же ты наделал… — обхватывает голову руками мой гусар, Леон фон Келлер: — Ты точно решил и себе и мне вечер испортить! Нашел кому дорогу перейти! Там же сестрички Зимины, а ты решил с «Пламенным Клинком» Малютиным сойтись! Ты в своем уме?

— Пламенный Клинок? Серьезно? — перед глазами встает франт в корсете и с напомаженным париком. Не похож он как-то на «Пламенный Клинок».

— Серьезно — вздыхает гусар и берет с подноса стопку анисовой водочки, берет и опрокидывает в рот. Выдыхает и повторяет процедуру по новой. И еще разок. После третьей стопки мой друг-гусар наконец улыбается. Румянец возвращается к нему на лицо и он залихватски закручивает ус.

— Ну что, Володька, по коням? — говорит он: — Поехали, глядишь я еще успею сюда вернуться после того, как Малютин тебя убьет. Постарайся помереть поскорее, выдохни и на клинок его напорись поглубже, глядишь и повезет тебе, не будет он над тобой издеваться как в тот раз над бедолагой Пичугиным… глядишь и умрешь достойно. О! Валькирия! Честь имею сударыня, как такой невинный цветок в таком месте как это оказалась? Мне проводить вас до расположения?

— Я тут с Владимиром Григорьевичем! — откликается молчавшая до сей поры Цветкова и хватается за мою руку.

— А. Вот оно что. — кивает гусар фон Келлер: — Ты никак вместе с барышней дорогу Малютину перешел? Ясно. Все ясно. Только что он такой мокрый был?

— Владимир Григорьевич изволили ему на голову вина вылить, — сообщает валькирия: — потому как Андрей Евграфович опять ругаться на валькирий решил.

— Ага. Значит он все-таки тебя будет долго убивать, — делает вывод гусар: — мучать будет. А у меня свидание с сестрами Зимиными… а он тебя будет огнем жечь. Как поросенка.

— Я тоже с вами пойду, — говорит валькирия: — мне вас жалко очень. А то вы за меня заступились, а вас Малютин будет убивать.

— Ну это мы еще посмотрим кто кого убивать будет. — хмыкаю я. Однако мои товарищи, судя по всему, не разделяют моего оптимизма.

— А чего тут смотреть. — вздыхает гусар: — Малютин — маг шестого ранга. А у нас во всем уезде пятый ранг только у Марии Сергеевны Мещерской, твоего начальника, между прочим. А ты… даже если Родовой Дар пробудил — не больше второго будешь. Так что… держись, Уваров и умри достойно.

— У меня есть пилюли обезболивающие, — предлагает валькирия: — чтобы не так сильно кричать, как вас жечь начнут.

— И водочки выпей пока можно, — прибавляет друг-гусар: — пьяному вусмерть все не так больно.

— Какие у меня друзья заботливые. — закатываю я глаза: — Ладно, поехали… куда там? За город?

— Эх, не получится у меня барышень Зиминых увидеть, а я так по Веронике соскучился — вздыхает гусар: — Поехали, так поехали… а вы чего барышня застыли? Али увидели кого?

— Владимир Григорьевич назвал меня другом! — невпопад отвечает валькирия и краснеет.

— Невинные вы создания, валькирии… — качает головой гусар: — красотки, однако ж наивные… эх. Были бы вы, сударыня простой девушкой, цены бы вам не было.

— А у меня ее и нет, — обижается Цветкова: — валькирии не продаются!

— Да я не об этом… я… ай, ладно. — машет рукой гусар: — Действительно, поехали уже. Чем раньше приедем, тем раньше Володьку убьют. Тем раньше отмучится… ты точно водочки не хочешь?

Глава 6

— Ты главное — помри быстро! — науськивает меня гусар Леоне и трясет своей головой, опрокинув в себя еще немного анисовой настойки, он с собой графин прихватил. Мол, нам нужнее, а мы скоро вернемся, пардон муа, силь ву пле и вообще, до свидания. Вот так. Гусары никогда ничего не крадут, а только заимствуют. И денег за любовь не берут, да.

— Помрешь быстро — так мы еще назад успеем на вечеринку! Я там кликнул твоего Пахома, он сюда прибежит с мундиром новым, так и домой заходить не обязательно! Умрешь, поднимут, стопочку тяпнешь, перед Малютиным извинишься и назад! К сестричкам Зиминым! Знаешь какая у Вероники талия? Ууу… брат. Вот ежели ты, скажем, на попу заглядываешься, или там — на грудь, то ты еще жизни не познал. Настоящая прелесть у барышни в ее талии, ибо место это есть…

— Господин фон Келлер! — возмущается валькирия Цветкова и краснеет: — Прекратите похабщину нести! Как не стыдно!

— Ой. А вы, голубушка, еще с нами, стало быть? — вопросительно изгибается гусар, оглядываясь: — А я-то грешным делом думал, что потерял вас. Куда же вы?

— С вами. — решительно заявляет Цветкова: — На дуэль. Мне тоже интересно. Кроме того секундантов двое должно быть.

— Уу… как скучно… — тянет гусар: — ну да ладно. Ты, Володенька, успел все забыть, так я тебе напомню. Помереть быстро в дуэли с Малютиным — очень желательно. Почему? Да потому что Малютин маг огня. И сволочь, каких на свете мало. И… о чем это я? Ах, да… огонь — он жжется.

— А солнце греет. — киваю я: — Еще полезные сведения будут?

— Ой, Володька. — пьяным глазом прищуривается гусар: — Вот ты сейчас нарвешься. Решено! Я буду вместо тебя на дуэли биться! Потому как тебя Малютин будет долго так и со вкусом жечь… кто ж ему слово против скажет. А меня — не будет. Я с ним вежлив всегда был… Ик! И я финт секретный знаю… вот эдак… — гусар подпрыгивает боком в воздух, неловко приземляется на ногу, поскальзывается и…

— Ай! Сучье вымя!

— Прекратите при мне так выражаться!

— Богом клянусь я совсем про вас забыл, матушка!

— Какая я матушка, я младшая валькирия!

— Барышня! — стонет гусар, сидя на снегу и держась за спину: — Благоденствуйте! Не проходите мимо… я кажись хребет себе сломал!

— Святая Елена Равноапостольная! — закатывает глаза Цветкова, но наклоняется к нему и прикладывает ладони к спине… сияет уже знакомый зеленый свет и на лице у гусара расплывается улыбка.

— О! Спасибо, голубушка! Правда жалко, что я протрезвел… вы это нарочно? Эта анисовая настойка — само совершенство, а вы меня трезвым сделали!

— Так вам и надо! Гусары все бесстыдники! — заявляет валькирия и складывает руки на груди. Так, переругиваясь, мы подходим к зимнему саду. За это время, внимательно слушая своих товарищей я узнал, что — дуэли такие вот в норме вещей. А почему? Да потому что такие как Мария Сергеевна чуть ли не с того света людей поднимают и при дуэли завсегда целитель присутствует, дабы проигравшего воскресить, если убьют и раны залечить у всех, кто пострадал. Вот потому то и не расстроен веселый гусар Леоне фон Келлер, вот потому и не заливается слезами валькирия Цветкова, хотя они в один голос уверяют меня что победить мне не светит и что убьет меня господин Малютин, как пить дать убьет. Но… ничего страшного, убьет и убьет. Поднимут меня, Пахом мне новую одежду принесет, потому как господин Малютин, «Огненный Клинок» — скорее всего меня поджарит заживо до состояния угольков, одежда конечно же сгорит. Чтобы дам не смущать своими голыми чреслами — сразу и переоденусь, вот.

Тем не менее, дуэли такие — не фунт изюму. Потому что убивают по-настоящему, а человеку очень трудно свою смерть пережить, даже если воскрешают потом — все равно трудно. Потому-то веселый гусар Леоне фон Келлер и предлагал мне водочки выпить… а валькирия — таблеток наесться. Тем более, что в большинстве дуэлей если человек сдался или там сопротивления не оказывает и оказать не может — так дуэль прекращается. Как правило. Но с Малютиным, который «Огненный Клинок», не все так просто, оказывается. Господин Малютин в уезде единственный маг шестого ранга, что бы это не означало, и ведет себя как хамло. Например… назначает дуэли «до смерти» и имеет это в виду. То есть — никто не выходит из круга, и никто не входит в круг до тех пор, пока кто-то из участников не умер. А умирать от руки господина Малютина можно очень долго. Часами.

То есть — это может быть больно. Очень больно. Как итог — посттравматический синдром и прочие психологические расстройства. Вообще боль очень хреново на интеллект влияет, чтобы вы знали. Ах, да, и еще — проводить такие веселые развлечения из разряда «убил-поднял» до бесконечности нельзя, ибо откат существует. Человека с того света только раз в три дня можно вернуть и до того, как тело окоченеет. Так что никакой сказки, просто возможность.

— Господин Пичугин, например, — говорит гусар, опираясь на руку валькирии, стараясь сохранить равновесие: — полгода не прошло, как Малютин его на дуэли три часа поджаривал. Говорят, что он корочкой покрылся, ну чисто поросенок на вертеле в Рождественскую пирушку. И орал все три часа как резаный… только в конце перестал. Я на той дуэли и часа не выдержал, пошел в салончик, водочки опрокинуть. И неделю потом свинину жаренную есть не мог. А я — гусар!

— Господин Малютин валькирий не любит — кивает Цветкова: — уж извините что так вышло. Я за вас спряталась, но он увидел.

— У него две невесты в валькирии ушли — хмыкает гусар: — вот как узнали что их за него силком выдают — так и ушли. Вот он и бесится. Но тебе от этого не легче, брат. Давай так — я за тебя выйду и…

— А такое вообще дозволено? — сомневаюсь я: — Чтобы ты за меня…

— А я ему в рожу плюну! — заявляет гусар: — Он про тебя и забудет! Жаль, правда, что я трезвый такой, терпеть огонь не могу… жжется.

— Вот мы и пришли — говорит валькирия и я оглядываюсь. Будучи занят разговором, я и не заметил, как оказался в зимнем саду. Вокруг царила тишина, но было на редкость светло. Полная луна освещала зимний сад, а лежащий повсюду снег — отражал свет и горящие огоньки магических свечей были вовсе без надобности, пар вылетал изо рта при каждом выдохе, а напротив, на полянке стояли три человека. Один из них при виде нас тут же встрепенулся и подошел. У него были темные глаза, пенсне на носу и прорезанный глубокими морщинами лоб.

— Господин Уваров? — уточнил он и тут же кивнул головой, узнавая: — господа, позвольте представится, я — уездный целитель Мантуров Сергей Дмитриевич, с вашего дозволения буду приглядывать за соблюдением правил магический дуэли.

— Сергей Дмитриевич! — гусар пожимает ему руку: — К чему формальности? Вас же весь Дальний знает!

— Уж извините, мсье де Леоне, но протокол есть протокол. Формальности-с. — кланяется мужчина с глубокими морщинами на лбу: — Может все-таки миром дело решим, а? Господин Уваров принесет глубочайшие извинения и… может быть господин Малютин их примет…

— Не примет! — кричит второй оставшийся с Малютиным мужчина. Вернее — молодой человек. В таком же франтоватом пальто с явно выраженной талией и с высоким цилиндром на голове. У него короткие усики, вызывающие неприятные ассоциации с документальными фильмами про Вторую Мировую войну и некоего Адольфа Алоизовича.

— Ох ты ж… — качает головой целитель и глядит на меня с неким упреком: — и как вы его так из себя вывели, Владимир Григорьевич?

— У меня талант — развожу руками я и целитель вздыхает. Поворачивается назад и идет к Малютину с его секундантом, видимо уладить детали предстоящей дуэли. Я же стою на месте и пытаюсь осознать, что я тут делаю и кто я такой вообще. За прошлую ночь в моей голове пронеслись совершенно дурные сны, я куда-то падал, летел куда-то на звездном корабле, спасал делегацию Федерации от культистов Арона, проходил курс управления тяжелой бронетехникой и завалил экзамен, провалив меху под лед где-то на металлических лунах Сайрона. Но половины из своих снов я не помнил. Точно так же я не помнил кто я был до того, как вселился в тело Уварова Владимира Григорьевича, но совершенно точно знал, что я — не он. Надо вспомнить, надо обязательно вспомнить, кто я и почему оказался тут… что произошло в моей прошлой жизни. Почему-то это казалось мне очень важным. Вот уже третьи сутки как я тут и до сих пор не знаю — кто я такой и что я тут делаю. Потому мне до сих пор все окружающее кажется каким-то дурным сном… вот я сижу в кабине меха и успокаиваю дыхание, погружая себя в сомнамбулическую кому по методике Крейслера-Давыдова, чтобы не потреблять лишнего кислорода и облегчить работу спасателям, а вот я уже стою на дуэльной площадке в мундире гвардии лейтенанта, выравнивая дыхание и приводя в порядок гормональный фон по той же методике. Как там в новой голографической пьесе ИИ Бунье — «страх — это маленькая смерть. Страха нет, нет и смерти».

— Ты чего? Володя? Очнись! — тормошит меня гусар, и я открываю глаза. Я вспоминаю. Не все, но что-то. Я всегда был офицером, но только у меня дома офицер — это совсем другое. Корпус Дальней Разведки. Альтаир. Бетельгейзе. Двойные звезды Патрика-Крому. Метановые озера Ллейс и адские лавовые острова Нти. Люди, лица, тренировки, круглосуточные дежурства над мониторами, повышение квалификации, операции под прикрытием, массивы данных и… Алекса!

— Алекса? — говорю я вслух, ожидая услышать привычный женский голос в своей голове. Тишина. Я здесь один. И правда, имплантированная в черепную коробку ИИ-помощница, которая управляет всем вокруг и дает советы — осталась в том, прежнем теле… что-то я уже вспомнил, но не все. Далеко не все. Воспоминания смутны и чтобы рассеять туман мне приходится напрягаться, но как только я вытаскиваю их на поверхность — они лопаются как мыльные пузыри. Учебка, тяжелый ствол винтовки Гаусса через плечо, горячее дыхание марш-броска, темные пятна пота под мышками, пехота, пехота, пехота, топ-топ-топ. Я — пехотинец? Но нет, вот и мои первые звезды и полосы на погонах, вот и здание с табличкой «Высшая Академия Сил Самообороны», вот и удостоверение — пластиковый прямоугольник, который при нажатии пальцем — становится прозрачным и выплывает фотография и надпись «Департамент Дальней Разведки»…

— Володя! Тебе дурно? Сергей Дмитриевич, ему дурно! Мы можем перенести дуэль? Или отменить? — хлопочет рядом со мной гусар. Я отстраняю его. В голове немного проясняется. Воспоминания — на потом. Сейчас надо действовать, выводить ситуацию в плюс. Действовал на порыве, оскорбил, был вызван на дуэль, отказ сейчас равносилен остракизму и поражению в социальном статусе. Социальный статус в милитаризированных обществах — это важно. Опасности для жизни нет, есть только мучительный процесс дуэли. Я не уверен в своих силах, их анализ и обучение тоже оставлю на потом. Прямо сейчас есть только один выход из ситуации, самый простой и эффективный, но требующий мужества и умения терпеть боль.

— Я готов. — говорю я и гусар — растворяется за моей спиной. Дружески сжимают мне плечо пальчики валькирии Цветковой — сжимают и тоже исчезают где-то там, за спиной. Отходит в сторону и секундант господина Малютина, он ухмыляется и трясет головой. Пар вырывается из моего рта, и я на секунду вспоминаю что и как надо делать в ситуации, когда боль неизбежна. Альберт Крейслер изобрел свою методику управления нервной системой еще в середине двадцать первого века, этот способ называется «Лесной пожар» и основывается на физиологии нервной системы. Если вы умеете инициировать импульсы в своей нервной системе произвольно, то вы умеете и управлять своей болью… только вы пока об этом не знаете. Что происходит с двумя сигналами, идущими по одному проводу навстречу друг другу, с одной и той же частотой? Они подавляют друг друга. Техника опасная… если применять ее попусту. Но в случае, если ты лежишь в бронескафе, придавленный скалой, а ноги у тебя превратились в кровавую пульпу — это очень нужная техника. Как и в том случае, если огненный маг будет поджаривать меня как поросенка на Рождество…

— Господин Малютин? — поворачивает голову целитель и господин Малютин кивает. Он разводит руки в стороны и на его ладонях пляшет пламя. Пламя вытягивается и соединяет его руки, вытягиваясь в такую огненную дугу. Пламенный Клинок.

— Что же… раз уж стороны не высказывают намерения закончить дело примирением… прошу вас, господа! — целитель отступает назад, а мы стоим на месте. Чего ждем? Ах… да, он должен выйти за пределы круга, надо полагать, что задеть целителя во время дуэли — не самая блестящая идея.

— Уваров, — говорит Малютин, играя с огненной дугой у него на ладонях: — ты перешел черту. Ты знаешь, как я отношусь к… ним. И ты знаешь почему. Ты сделал это специально, да? Я не потерплю насмешек!

— … — я молчу. Что бы я сейчас ни сказал — не сыграет в мою пользу. Я не знаю, что за счеты у господина Малютина к валькириям, я понятия не имел что он воспримет мое появление с одной из них как насмешку… я и о статусе валькирий в свете тоже ни черта не знаю… но и объяснить это я не могу. Господин Малютин уже сформировал свое мнение и собирается меня убивать. По мере своих возможностей я постараюсь этому помешать… а какие у меня есть возможности? Я — неуязвим? По крайней мере достаточно прочен, чтобы выстрел из пушки не разбрызгал меня по окрестностям, а отбросил назад. Работает ли это для пламени? Будем проверять. И… надеюсь он не будет тыкать меня иголкой в глаз. Тут я уязвим… или это потому что я не ожидал от эскулапа такого коварства?

— Я слышал, что у тебя открылся Родовой Дар. — продолжает Малютин: — Какая же ты скотина, Уваров! Прикидываться скромной овечкой пока бесталанен и тут же задрать голову, едва только магом стал! Это не делает чести офицеру — вот так менять свое расположение и насмехаться над равными. Я относился к тебе… нормально. А ты… ты можешь призвать свой Родовой Дар, да хоть самого Сатану — сейчас я покажу тебе что такое огненный маг шестого ранга! — Малютин разводит руки в стороны, и огненная дуга срывается с его пальцев! Я падаю назад, пропуская дугу над собой и тут же вскакиваю на ноги, вторая дуга идет по низу!

Не успеваю! Пламя охватывает меня с головы до пят и я стискиваю зубы, призывая привычные вибрации «встречного пала» Крейслера. Боль… боль не уходит? Боли нет? Слишком рано я инициировал «встречный пал» и импульсы в нервах разносят мне систему, не находя встречных импульсов от сожжённой кожи и обуглившихся нервов.

Пламя — иллюзия? Почему мне не больно? Подношу руку к лицу и вижу, как горит ткань моего мундира, как облезает ткань, обугливаясь и оставляя закопченную кожу. Закопченную, но невредимую. Я неуязвим и для огня? Еще одна огненная дуга врезается в меня, и я только упираюсь ногой покрепче. Ничего. Горит моя одежда… может быть горят волосы… но я не чувствую боли. Я даже в состоянии дышать, хотя как это у меня получается — ума не приложу. Стряхиваю пламя с лица и груди — просто повожу рукой и все. Пламя стряхивается на землю, так, словно это не пламя, а кусок ткани. Такого не бывает, это неправильно.

— Уваров! — кричит где-то далеко господин Малютин и его пламенный клинок вонзается мне в грудь и… растекается по ней.

— Хм. — говорю я. Причитать о том, что «так не бывает» — не время и не место. Есть вводные данные — неуязвимость к огню, зачаточные умения манипулировать им — например стряхнуть на землю, словно грязь. Есть ситуация, которая угрожает понижением в социальном ранге, а разведчик всегда должен стремиться повысить свой ранг, потому что чем выше ранг — тем больше возможностей. Следовательно, решение задачи очень простое…

— Господин Малютин, — говорю я, наклонив голову набок: — вы уже закончили меня убивать? Потому что сейчас моя очередь…

Глава 7

Я вижу, как меняется господин Малютин, как кожа его бледнеет, кровь отливает от лица и его франтоватые усики выделяются на этом фоне, словно угольным карандашом по бумаге прочертили — раз, два. Как расширяются его зрачки, когда он смотрит на пламя, которое бессильно угасает, пожрав остатки моей одежды. Я стою перед ним совершенно без одежды, но закопченный, угольно-черный, мои руки покрыты копотью и гарью, с них отваливаются остатки одежды, превратившейся в пепел. Всего секунду я могу видеть сомнение в его глазах, сомнение и неуверенность в себе, но это быстро проходит. Господин Малютин берет себя в руки и выпрямляется, держа спину так, словно «аршин проглотил», отставляет ногу назад и выбрасывает руки перед собой.

— Гори! — кричит он и пламенная дуга срывается с его пальцев в очередной раз. Я уже знаю, что могу принять эту атаку на предплечья… или куда угодно. Огонь не в силах повредить мне, какой же Родовой Дар открылся у гвардии лейтенанта Уварова? Неуязвимость? Полная или частичная? И где же находится смерть гвардии лейтенанта — не в игле ли случайно… которая в яйце, которое в утке и дальше по классике. Уваров Бессмертный, а? Каково?

— Это все, господин Малютин? — повторяю я, проследив как огненная дуга угасла у меня на груди — Гореть там больше нечему, серый пепел отваливался вниз кусками и падал к моим босым ногам, стоящим в остатках сгоревших сапог.

— Ты… — сжимает он кулаки: — хорошо. Бог свидетель, я не хотел использовать это… но ты! — господин Малютин, «Пламенный Клинок» и маг огня шестого ранга — расправляет руки в стороны, словно желая взлететь и рот его искажается в крике… ревущий столб огня, огненный вихрь, пламенный смерч — охватывают меня, и я ничего не вижу, кроме бушующего пламени!

— Инферно! — слышу я откуда-то издалека его крик. Что-то стекает вниз по животу… я опускаю взгляд. Золотистые пуговицы из незнакомого сплава, которые еще оставались на месте, удерживаемые остатками одежды, пеплом и углем — расплавились и сейчас стекают вниз, металлические капли бегут ниже и ниже… надеюсь они не застынут сосульками внизу… будет забавно. Какова температура этого огненного столба? Сколько времени он может поддерживать… а, вот и ответ. Пламя угасло, и я увидел, что стою в центре черного круга выжженой и оплавленной земли. Мысленно тут же прибавил тысячу градусов к предполагаемой температуре пламени — если земля оплавилась до состояния стекла — это вам не шутки. Потомственный маг Малютин силен, зараза. Вот только… оказывается, что мое тело, тело гвардии лейтенанта Уварова — еще крепче.

— Как так? — опускает руки господин Малютин и бледнеет еще больше: — почему? Я не понимаю…

— Теперь моя очередь. — говорю я и складываю руки впереди, щелкнув костяшками кулака: — Вас, господин Малютин, бить сильно или аккуратно? Ногу или руку?

— Господин Малютин! — кричит из-за черты дуэльного круга целитель Сергей Дмитриевич: — Похоже, что у Владимира Григорьевича полный иммунитет к огню! Родовой Дар! Вы все еще настаиваете на сатисфакции, или мы можем примириться? Владимир Григорьевич…

— Мне плевать на его Родовой Дар! — вскипает Малютин: — Пусть святой огонь и не жжет его, я все равно добьюсь своего! — он поднимает руки и его кулаки загораются огнем, окутывая руки: — Я могу сражаться и так!

— Ой зря… — говорю я и поднимаю руки в ответ. Делаю шаг вперед и пепел, оставшийся от одежды — окончательно осыпается вниз, где-то ойкает и отворачивается валькирия Цветкова и довольно хохочет гусар Леоне фон Келлер, подбадривая меня и советуя выдернуть у Малютина руку и затолкать ему же в задницу.

Если бы господин Малютин вынул саблю из ножен, то… хотя и в этом случае у него было бы маловато шансов. А уж в рукопашном бою их не было и вовсе, даже если бы это тело не было неуязвимым к физическому воздействию… хотя, опять-таки — игла? В любом случае оставался шанс того, что неуязвимость — частичная и что проткнуть меня все же можно… а вот с кулаками у моего противника шансов не было вовсе.

— Уваров! Ты поплатишься! — выдыхает Малютин, выбрасывая руку вперед. Неплохой удар… для дворянина, который больше фехтованием и верховой ездой занимается. Я даже не уклоняюсь, не блокирую удар, не сбиваю его в сторону, хотя мог бы. Я просто наклоняю голову вперед и его костяшки встречаются с моим лбом. Что-то хрустит и потомственный маг шестого ранга хватается за руку и шипит от боли. Огонь на его руках гаснет, и он поднимает взгляд и смотрит на меня. Бессильная злоба, ненависть, страх…

— Что же… — я отвожу назад руку, медленно, давая ему понять, что сейчас будет: — может все-таки извинитесь, господин Малютин?

— Никогда! — он опускает пострадавшую руку, она повисает плетью, и он морщится от боли: — Бейте, Владимир Григорьевич!

— Как скажете… — я поднимаю руку, делаю шаг вперед и… в глазах темнеет, мир летит кувырком и на зубах у меня снова скрипит песок! Да что за черт⁈ Выпрыгиваю из какой-то дыры и вижу женскую фигуру в сине-красном мундире с золотыми погонами. Полковник Мещерская!

— Прекратить! — раздается командный голос Марии Сергеевны, и легкая дымка охватывает ее правую руку, видимо ту самую, которой она только что вбила меня в землю по самую макушку. Я зол. Ярость охватывает меня и на секунду красные перекрестья прицела сводятся на женской фигуре в парадном мундире и с саблей на боку, на секунду мозг включает боевой режим, просчитывая куда именно сейчас воткнется мой кулак, если я вот так — одним прыжком преодолею расстояние и…

Я выдыхаю. Держи себя в руках, кто бы ты ним был… гвардии лейтенант Уваров или все-таки офицер Корпуса Дальней Разведки Конфедерации. Держи себя в руках.

— Помилуйте, Мария Сергеевна! — подает голос целитель: — дуэль согласно Кодексу о магических поединках, Императорской милостью дозволенными дабы честь соблюсти и отроков в надлежащей…

— Прорыв! — перебивает его женщина-полковник и указывает рукой куда-то вверх и направо: — Не видите⁈

Я слежу за ее рукой и вижу несколько красных звезд, взмывающих вверх и оставляющих за собой яркий след. Сигнальные ракеты! Прорыв?

— Прорыв⁈ — бледнеет лицо целителя. Он же оставался румяным и довольным собой все это время, скотина! И когда Малютин грозился меня поджарить и когда его пламя не подействовало и когда я едва-едва господина мага по земле не размазал — все это время физиономия господина целителя оставалась вполне себе румяной и спокойной, а тут вдруг… что за прорыв еще? Канализация? Да нет, нету у них в гарнизоне канализации… ямы отхожие и ночные горшки, у меня в комнате такой стоит, Пахом принес.

— Уваров! — коротко бросает через плечо Мария Сергеевна и мое тело вздрагивает, будто от удара хлыстом! Уваров! — и вот я уже непроизвольно встаю по стойке смирно, не понимая, как это все выглядит со стороны — смешно! Голый, закопченный как курица, которую подержали над костром прямо в перьях, весь в каких-то обгорелых струпьях и грязных, угольно-черных разводах… и по стойке «смирно».

— Чего стоишь, Уваров⁈ — вызверилась она на меня и я только шаг назад успел сделать от такого: — Бегом! Твои девчонки на первой линии сегодня! А у них откат!

— Мария Сергеевна… — не понял я. Мысли быстро заметались вспугнутыми рыбками, мои девчонки? Валькирии второй роты! Сзади охает Цветкова, видимо поняв всю тяжесть ситуации, коротко, но веско ругается гусар.

— А… ты же забыл… — понимает Мария Сергеевна: — держись за мной, Уваров! У нас не так много времени и… молись чтобы твой Родовой Дар не оказался пустышкой. За мной! — она хватает меня за руку и срывается с места! Скорость! Ветер бьет в лицо, мелькают деревья, небо с землей меняется местами, я не успеваю перебирать ногами и болтаюсь в руке у полковника словно штормовой якорь за шлюпкой в бурную погоду. Наконец у меня получается оттолкнуться ногой… и еще раз! Я прибавляю ходу, чувствуя, как пальцы женщины в мундире — разжимаются у меня на запястье.

— Силу в ноги! — бросает она на меня быстрый взгляд: — больше отталкивайся вперед, а не вверх! Иначе скорость потеряешь!

Я слушаюсь ее и у меня и вправду получается держаться сразу за ней, не упуская спину в парадном мундире из виду. Толчок — полет, толчок — полет, вперед, а не вверх, иначе взмываешь в воздух и теряешь скорость, пока падаешь… вот я не рассчитываю силы и взмываю слишком высоко, на секунду сердце охватывает страх высоты и падения… я падаю вниз и по щиколотки проваливаюсь в землю, вокруг во все стороны разлетается мерзлая земля и снег!

Мимо меня проносится тень, охваченная пламенем, словно реактивный самолет и только по франтовским усикам я опознаю господина Малютина. А он что тут делает?

— Давай, давай! — кричит на меня гусар Леоне, помогая выбраться из ямы: — У нас есть шанс, Володя! Ты и твой Дар! Не отставай! — он вытягивает меня и я снова отталкиваюсь от земли, привыкая к новому способу передвижения. Да, немного вперед, наклонив корпус, не вверх, вбиваешь ноги в землю… земля поддается, так, словно и не земля это, а рыхлое тесло или вовсе сухая мука, разлетающаяся в стороны от малейшего прикосновения… а потом — вперед!

— Исчадия! — кричит Леоне, который каким-то образом умудряется не отставать от меня и все время держится за левым плечом: — Вон! Смотри!

Я поворачиваю голову, следуя за его пальцем и вижу там вспышки выстрелов, темные пятна на белом снегу… полная луна высвечивает Тварей, которые бегут по снежной равнине, бегут строем, стаей, выстроившись воедино подобием клина и в голове мелькает мысль что неразумные твари так не делают. Туда!

— Инферно! — рычит где-то рядом господин Малютин и посреди стройных рядов бегущих тварей — вздымается вверх ревущий огненный столб!

— Молот Святого! — кричит полковник Мария Сергеевна и обрушивается сверху на головную тварь, расплескивая ее в стороны одним ударом! Земля содрогается и по ней пробегают трещины, ударной волной сметает ближайших тварей, они опрокидываются, перекатываются по снегу, вскакивают и пронзительно верещат, да так, что уши закладывает!

— Разрез! — гусар Леоне взмахивает своей саблей, кроваво-красная линия перечеркивает ближайшую к нам тварь пополам, и она разваливается на части!

Я падаю вниз, разбрызгивая землю вокруг и на некоторое время застываю, не зная, что делать. Мои товарищи по атаке уже разбрызгали, сожгли, разорвали и втоптали в землю почти всех тварей! Потрясающая боевая эффективность, и о чем говорила полковник, когда предлагала молиться? Похоже, что справится с этим прорывом местным специалистам не составляет труда…

— ДУ-ДУННН! — бьет по ушам слитный залп из винтовок и на упавших тварях расцветают фонтанчики от попаданий, звучит короткая команда и я оглядываюсь назад. А вот и мои валькирии из второй роты отдельного батальона, они стоят на коленях и торопливо передергивают затворы, вкладывая новые патроны в патронники… зачем? Мы же победили и…

— АРРРГГ! — рычит тварь, собираясь воедино, та самая, которую на моих глазах перечеркнул красным крестом гусар де Леоне! Вслед за ней — встают и остальные! Несколько тварей — рвутся к валькириям за нашими спинами, четверо — бросаются к нам. По одной на каждого.

— Не стой на месте, идиот! — кричит гусар, взмахивая саблей, снова расцветает кровавый «икс» на шкуре ближайшей твари, а я — преодолеваю ступор. Все ясно. Твари — регенерируют. Восстанавливаются. Оживают. Не важен термин, важно то, что ситуация только что осложнилась… я срываюсь с места, стараясь контролировать силу в ногах так, чтобы бежать по земле, а не взмывать вверх и…

— Н-на! — удар! Тварь под моей рукой лопается словно перезрелый арбуз и кажется, что на секунду я ощущаю мерзостный вкус ее потрохов у себя во рту! Чтобы наверняка — разваливаю ее пополам и попрыгиваю вверх, обрушивая на ее голову удар ногой. То, что называют «сейсмический удар» — удар, который сотрясает землю и раскалывает ее поверхность, я проваливаюсь в мерзлый грунт по колено. Тут же выдергиваю ногу из земли и срываюсь навстречу следующей, которая охвачена пламенем господина Малютина, но не думает умирать и пробиваю ее насквозь! Какие они мягкие… или это не они мягкие, а я — сильный и твердый? Чушь какая… еще одна тварь и снова отвратительный вкус кислятины на губах, отвратительный вкус и запах… я практически пробиваю ее насквозь своим телом!

— Уваров! — крик. Оборачиваюсь на него, вижу лежащую на земле фигурку в сине-красном мундире, Мария Сергеевна зажимает рану, неужели она не может исцелиться?

— Там! Туда! — кричит она, делая жест рукой. Она ранена, у нее течет кровь, но тварь рядом с ней — расплескана темной лужей останков и внутренностей, она показывает куда-то в сторону, и я поворачиваю голову туда. Новые твари! И они почти добежали до валькирий, которые все еще ведут огонь, но это почти не задерживает тварей. Я отталкиваюсь от земли, я бегу туда, где отчаянные девчонки в своих парадных шинелях, стоя на колене — доворачивают рукоятки затворов и вскидывают тяжелые винтовки к плечу, чтобы по команде «Пли!» — нажать на спусковые крючки, посылая зачарованную разрывную пулю в противника. Обрушиваюсь на тварь сверху, разрываю ее на части движением рук в разные стороны, удивляясь легкости этого движения. Как будто мокрый картон разрываю, а не плоть и кости разрываю на части. Я невероятно силен. Неуязвим. Черт возьми, я вытянул джек-пот из колоды Родовых Даров, если я что-то понимаю в этом. Еще одна тварь, еще один силуэт из мокрого картона, который я просто комкаю в руках, невзирая на визг и попытки сопротивляться.

— Перезарядить! — звенит в воздухе голос валькирии… как там ее? Ах, да, Цветкова… и крик! Оборачиваюсь и вижу, что не успеваю, никак не успеваю… эти чертовы щупальца вокруг воротника твари, обрамляющие пасть — они могут выстреливать вперед, разворачивая плоть и пробивая человека насквозь, а я — неуязвим и силен, но я слишком далеко! Я — не успеваю, а над валькирией Цветковой уже зависла тварь и я вспоминаю слова об откате… трое суток и даже полковник Мария Сергеевна не сможет поднять никого из тех, кто в прошлый раз пострадал при атаке, кого она уже поднимала из мертвых… мне остается только беспомощно смотреть, как тварь вскидывает свои щупальца и…

— Изыди, исчадие Ада! — на пути удара щупалец встает господин «Пламенный Клинок» Малютин и окутывается пламенем с ног до головы… удар щупалец откидывает его назад и пока тварь выдергивает багровые жгуты из его груди и живота — я срываюсь с места и разрываю мокрый картон твари на части! Н-на! И еще раз! И еще! Взмываю в воздух, притопнув ногой и оглядываю все вокруг — не остались ли еще живые твари? Вокруг — только темные пятна и тела… падаю вниз, с глухим звуком вбиваясь в землю.

— Ваше благородие! — валькирия Цветкова: — Вы в порядке?

— Я в порядке — отвечаю я. Конечно, если не считать, что я — голый, покрытый копотью, а еще — кровью и какой-то слизью от потрохов тварей… тот еще красавчик, видимо. Но сейчас не до внешнего вида, надо добить оставшихся и излечить раненных. Присаживаюсь над лежащим в крови господином Малютиным. Щупальца разворотили ему грудь и живот, он не может вздохнуть, удерживая руками лезущие из него внутренности. Из уголка рта у него бежит кровь. Не ожидал я от господина мага шестого ранга что он валькирию своим телом закроет. Он же о них самым нелестным образом отзывался…

— Господин Малютин! — рядом оказывается валькирия Цветкова: — Андрей Евграфович! Давайте я вас исцелю!

— Отстань, девка! — отталкивает ее Пламенный Клинок: — Уйди!

— Воля ваша, что-то с вами не в порядке, Андрей Евграфович… — комментирую я эту сцену. Бой закончился? Ни одна их тварей не шевелится, а по заснеженному полю бродит одинокий гусар, взмахивая саблей над телами тварей, видимо желая удостоверится что ни одна из них не поднимется.

— Что тут у вас? — командный голос за спиной. Мария Сергеевна. Она не отказывается от услуги валькирии по исцелению и зеленый свет, исходящий от ладоней девушки исцеляет рану, полковник кивком благодарит и опускается на колено над господином Малютиным, который смотрит в небо стеклянными пустыми глазами. Умер. Испустил дух. Потратил последние силы на то, чтобы валькирию от себя оттолкнуть. Вот же… упрямый сукин сын.

— Волей Святой Елены Равноапостольной… — шепчет Мария Сергеевна и ее рука — окутывается золотым светом: — восстань!

— Аах! — золотой свет охватывает тело и господин Малютин вздыхает, хватается за грудь и некоторое время ошалело водит взглядом вокруг, приходя в себя. Как же прекрасно, думаю я, тут и смерть — не приговор. Да, откат, да если в течении трех суток от этого момента кто-то убьет господина Малютина — он умрет окончательной смертью, но все же.

— Так вот зачем вы бросились защищать валькирию своим телом — говорю я задумчиво: — вы думали, что у Цветковой тоже откат после вчерашнего… но она в тот раз не пострадала. Хотя это вызывает вопросы, Андрей Евграфович…

— Помолчи, Уваров! — стискивает зубы маг, вставая и отряхивая одежду: — Наша дуэль еще не закончилась!

— Ну… прибудем в гарнизон и продолжим — пожимаю плечами я: — раз уж мы тут всех победили… что? — полковник Мария Сергеевна бросает на меня такой взгляд, что я поневоле осекаюсь. Мы еще не победили?

— Это Прорыв, — говорит она: — это только первая волна. Я же говорила вам, Уваров — молитесь. Андрей Евграфович, вы совершили глупость. Если бы валькирия вас исцелила, то я смогла бы восстановить вас еще раз… но вы…

— Никогда руки… ее или таких как она — не прикоснутся ко мне! — вытягивается бледный маг шестого ранга: — я лучше умру!

— Не беспокойтесь, Андрей Евгафович, вам еще предоставится такая возможность — хмыкает полковник и поворачивается к валькириям: — отступаем к гарнизону! Пополнить боезапас и начать эвакуацию гражданских! Цветкова! Передай Коробову, чтобы заняли круговую оборону и еще одного целителя сюда направили!

— Мы все еще можем сражаться, госпожа полковник…

— Отставить! В гарнизон! Мы с… господами магами задержим вторую волну и… если получиться, то и третью. Ваша задача — продержаться до полной эвакуации гарнизона и отступить за пределы Прорыва. Вам ясно, валькирия Цветкова⁈

— Так точно, Ваше Сиятельство! Разрешите исполнять?

— Вперед — устало кивает полковник и поворачивается ко мне: — неплохо, Уваров. Неплохо. Если мы с божьей помощью вторую и третью волну сдержим, то нас с вами к ордену представят. Посмертно, разумеется.

Глава 8

Липкая и отвратительно склизкая кровь с какими-то сгустками в ней была везде — на лице, в ушах, на руках и ногах, даже порой попадала в рот, на вкус она была еще хуже, чем ее запах. Тяжелый, металлический привкус на языке, крупинки песка на зубах…

Я поворачиваюсь как раз вовремя, чтобы увидеть, как на Марию Сергеевну, которая мощным ударом откидывает одну тварь — набрасывается вторая, ударяя жгутами щупалец со спины. Успеваю перехватить темно-багровые жгуты и оторвать их к чертовой матери, вбить выпученные глаза твари ей же в череп, воткнуть туда руку и провернуть ее, выдергивая какой-то тускло светящийся шар, сжать его в кулаке, чтобы он лопнул, забрызгав меня ярко-желтой жидкостью и налипшая кровь в тех местах, где на нее упали капли жидкости — задымилась и отчетливо зашипела.

— Спасибо — кивает мне полковник и расправляет плечи, оглядываясь. Вокруг нас, сколько достает взор — темные туши тел, некоторые из них еще вздрагивают. Новая волна тварей набегает из леса и она хмурит бровь, глядя на то, как они преодолевают пространство между нами.

— Назад! — командует она: — нас обходят! Третья волна! Назад к гарнизону! Господин Малютин! Назад!

— Я не служу в армии и вам не подчиняюсь! — зло отзывается Малютин, взмахивая рукой и ревущая стена огня становится перед тварями, но они прорываются сквозь нее, не обращая внимания на то, что огонь охватывает их тела…

Я срываюсь с места и врубаюсь в ряды тварей, раскидывая их в стороны и искренне жалея что у меня нет дистанционной атаки. Приходится каждый раз приближаться на расстояние удара рукой или ногой, а это здорово тормозит процесс… кроме того, твари у которых не лопнут тот самый светящийся шар в голове — продолжают вставать снова и снова и значит на каждую тварь мне приходится тратить два, а то и три удара… раскалывать череп, пробивать рукой, нашаривать там ядро твари и давить его… если повезет, то получалось и с одного удара, но я все равно делал второй — проверить, удостоверится что эта конкретная тварь больше не поднимет свою голову.

Передо мной появляется еще одна оскаленная пасть и я машинально пробиваю ей череп, разрываю голову на части и хватаю ядро, сжимаю его, ядовито-желтая жидкость разбрызгивается вокруг… что-то дымится и шипит, но я уже прыгаю к следующей… хватаю ее поперек туловища и сжимаю, тварь лопается в моих руках, снова поиски ядра… кто-то кричит мне в спину…

— Уваров! — оборачиваюсь и вижу полковника, которая прижимает ладони ко рту: — Вы слышите⁈ Мы отступаем! Вам они повредить не могут, задержите их хоть чуть-чуть! Недолго — полчаса, не больше! Потом — отступайте сами!

— Я! Могу! Их! — удар! Разрываю тварь в лоскуты, ядро лопается в моей руке: — Задержать! Еще!

— Не надо! Это не единственное направление! — кричит полковник, отпрыгивая назад: — дайте нам время, Уваров! Малютин! Назад!

— Вы мне не указ, госпожа полковник! — рычит Малютин где-то сзади, но я вижу краем глаза, что он тоже отпрыгивает назад. Снова огненный столб охватывает участок поля, и горящие твари катаются по снегу, сбивая пламя с боков.

— Володя! Я буду ждать тебя в гарнизоне! — кричит гусар, отбрасывая в сторону обломок своей сабли: — не вздумай умереть! Целителей тут не будет! Ты мне сто рублей должен!

— Аррргх! — ревут твари, сбив пламя и снова бросившись в атаку. Бросаюсь навстречу, чувствуя, что азарт боя, охвативший меня в самом начале — уже прошел. Больше нет гнева или ярости, есть только работа, которую надо сделать. Прыжок. Удар. Пробить голову, нашарить ядро, сжать пальцы. Поморщиться от едкого запаха желтой жидкости, вынуть руку и повторить. Снова. Найти взглядом следующую тварь. Прыгнуть к ней, оттолкнувшись ногами и отмерив дистанцию. Пробить голову. Развалить ее на части. Нашарить ядро. Разбить его ударом. Снова едкий запах и брызги во все стороны. Повторить — найти взглядом тварь, еще в прыжке примерно определить где у нее ядро и ударить именно туда, экономя движения, с размаху, еще в полете формируя удар! Бамц! Тварь расплескивает в стороны вместе с ядром! Ага, вот и способ сэкономить время — ускорение. Ударять, ускоряясь, прибавляя к своей скорости — скорость удара… к скорости прыжка — скорость отработанного, хлесткого удара кулаком! Совмещаясь… я нахожу взглядом еще тварь и… прыжок, в воздухе замахиваюсь и уже падая вниз — удар! Брызги темно-багровой и ярко-желтой — во все стороны! Отлично. Снова поиск твари, снова прыжок, в полете группируюсь, чтобы нанести удар и… тварь шарахается в сторону и… промах! Кубарем лечу по грязному снегу, замерзшим комьям земли и разорванным тушам тварей, хватаясь руками за все подряд… наконец останавливаюсь. Полные гости земли в руках. Твари ревут и продолжают свой бег, лишь некоторые останавливаются, чтобы наброситься на меня, и я снова разрываю их на части, бросаю одну часть туши в другую тварь и подпрыгиваю вверх, чувствуя, что их слишком много и мне становится душно, не хватает воздуха внизу.

Холодный ветер бьет в голову, и я успеваю оглядеться — пока падаю вниз. Сколько хватает взгляда, до горизонта — из лесу выпрыгивают, торопятся, бегут твари. Сердце захватывает от этого зрелища и руки опускаются при мысли что я не могу ничего с этим поделать. Я, неуязвимый сейчас, невероятно сильный — и не могу. Да, я уничтожил уже около сотни тварей, но что толку, если их — тысячи? Десятки тысяч. И я помнил, с каким трудом другим людям, даже таким как Мария Сергеевна — удается убить одну тварь. От огня господина Малютина твари падали, сгорали заживо… и поднимались тут же, огонь не уничтожал ядра, ему нужна была помощь валькирий, которых с нами не было, у них были эти специальные винтовки для уничтожения ядер тварей, но им надо было прицелиться и попасть… так, маг и отделение валькирий могли уничтожить тварь — при определенной удаче и сноровке. Однако сам по себе маг огня мог только задержать тварей, но не уничтожить. Мария Сергеевна? Хрустальная пушка. Удар ее руки впечалял, она и показала мне как разваливать голову твари с одного удара и как искать в голове ядро… но она была просто человек — в плане защиты. Капли кислоты обжигали ее, жгуты выстреливающих щупалец — проткнули ей бок, задели плечо и порвали мундир… она могла в одиночку завалить тварь. Может даже несколько. Но всегда оставалась вероятность что какая-нибудь попадет кислотным плевком или успеет взмахнуть своими острыми как бритва когтями… почему Мария Сергеевна не могла излечивать себя сама и ей был нужен целитель? Не знаю, я так многого не знаю и мне надо научиться, мне нужны ответы на эти вопросы, потому что сейчас — я падаю вниз, ускоряясь и ветер поет в моих волосах, а я — ужасаюсь тому, что я вижу… черные тени тварей до самого горизонта…

Бум! — врезаюсь я в землю, погружаясь по щиколотки, разбрасывая вокруг снег и комки мерзлого грунта. Смысла стоять тут и пытаться уничтожить как можно больше тварей — нет. Мои усилия — капля в море. В минуту я могу уничтожить… скажем троих тварей. И то, если они рядышком бегут. А их тут… чертовски много. И как сказала полковник Мария Сергеевна — это не единственное направление… а они даже тут уже обогнули меня и бегут к гарнизону… вывод только один — надо отступать. Туда, к людям, где сейчас грохочут винтовки валькирий и эвакуируют гражданских. И если сперва я не понимал бледности лица полковника и ее «орден дадут посмертно» — то сейчас понимаю. Даже мой джекпот, моя полная неуязвимость к этим тварям, к их щупальцам, к их кислотным плевкам и острым когтям, моя сила, которая позволяет раздирать их на части как мокрый картон… даже все это ничего не решает. Все что я смог — задержать тварей… на сколько? Пять минут? Пятнадцать? Полчаса? Время слилось в моей голове в один слепящий комок гнева и ярости… сперва. Потом — в рутинную работу. Прыжок. Удар. Уничтожить ядро. На этот раз — догоняя тварей, которые бегут в сторону гарнизона… они бегут в разные стороны, но те, кто бегут восточнее — меня не интересуют. Только те, что движутся в гарнизон. Догоняю, прыжок, мы с тварью — катимся по земле, она выбрасывает в стороны щупальца и конечности, я разбиваю ей голову и разламываю ее в поисках ядра, на меня тут же бросаются еще две… удар! Еще! Твари отлетают в стороны, я сжимаю в руке ядро на меня брызжут желтые капли… теперь к двум другим… и мир летит кувырком! Тварь набросилась на меня! Сбила с ног и протащила по земле и сейчас старается откусить мне голову. Смрадное дыхание у нее в пасти, капающая слюна и желтоватые клыки, язык, словно толстая змея в глотке… я разрываю пасть твари, словно Геркулес — пасть Немейского Льва, отрываю нижнюю челюсть и бью ею прямо по выкаченным буркалам! Еще! И еще! Череп трескается, тварь визжит, снова брызги крови и слизи!

Я встаю и оглядываюсь. Вокруг меня туши убитых тварей… вдали мелькают их ноги, они торопятся к одной им известной цели. Я знаю — там гарнизон, мне надо туда. Но я так устал, что ноги едва держат меня… сейчас бы лечь и уснуть. Но у меня нет такого права. Из-за своего Родового Дара прямо сейчас я тут единственный человек, который может хоть что-то сделать, как-то изменить ход событий. Что ждет мирный городок, названия которого я так и не узнал, если на него обрушаться волны тварей? Я видел, что одна тварь может сделать с валькириями… а ведь они подготовленные специалисты как раз для таких случаев… судя по всему. Воины-монахини Святой Елены Первоапостольной. И все равно четверых из них тварь порвала за первую же атаку.

Ускоряюсь, догоняя тварей, бегущих к гарнизонным стенам… а я еще гадал зачем тут стены, порох уже есть, пушки разнесут стены к чертям собачьим, что за средневековье… а теперь понятно зачем стены. Они могут задержать тварей… судя по их энергичности и силе — ненадолго. Но все же… ускоряюсь еще! И еще! Есть ли предел у этого тела и где он⁈ Еще! Воздух свистит в ушах, комья земли из-под ног взлетают вверх, ноги практически не видны из-за скорости движений… а вот и твари!

Они бегут, развернувшись в строй, но не удаляясь друг от друга… я врываюсь в их ряды, не сбавляя скорости — хватаю ближайшую, поднимаю и бросаю в другую. Бросаюсь к следующей, я не трачу время на то, чтобы уничтожать их ядра или раскалывать черепа, я просто бросаюсь одними тварями в других! При удачном броске свой бег прекращают и катятся по земле не две твари, а три или даже четыре. Такой, знаете, боулинг на ходу, из этой забавы получилась бы неплохая аркадная игра — приходит в голову нелепая мысль. Моя задача — задержать их. Осталось не так много тварей в этой волне и если мне удастся повалить их на землю, а уже потом — разобраться с ними… еще бросок! Вот уже и гарнизонные стены видны… закрученным броском я сталкиваю двух последних бегущих тварей и тут же — прыгаю к ним и двумя ударами расплескиваю их об землю! Быстро, еще быстрее! Получилось не раскалывать череп и искать там ядро, а именно — расплескивать всю голову, при ударе раздается гулкий звук — Д-ДУН! И — брызги во все стороны. Это должно помочь, теперь мне нужен один удар… это должно помочь. Разворачиваюсь к оставшимся тварям… к гарнизонным стенам прибежали около трех десятков, хорошо, что от места Прорыва все эти тысячи тварей — разбежались веером, иначе я бы имел дело со всеми… а с этими… с этими я справлюсь.

Прыжок! Удар! Прыжок! Удар! Очередная тварь расплескивается под моим кулаком. Еще прыжок, снова удар, две твари рядом, можно не прыгать — шаг, удар, брызги! Оставшиеся — набрасываются на меня и я верчусь волчком, раздавая удар за ударом, удар за ударом… и еще удар.

Наконец это заканчивается и вот я стою над темными тушами, сжимая кулаки и тяжело дыша. Руки и ноги словно свинцом налились, тяжелые — не поднять. В голове — пустота и желание чтобы это наконец закончилось и уже неважно — как. Собираю волю в кулак и плетусь к гарнизонным воротам, которые, на удивление — открыты. Что за черт…

Внутри гарнизонных стен — разруха. Сломанные окна и двери, пятна крови на снегу, темные туши тварей… у стены тяжело ворочается кто-то, выплевывая кровь сквозь сжатые зубы. Господин Малютин. У него нет правой руки, он зажимает опаленный обрубок левой рукой и вполголоса выдает затейливое ругательство. Он же должен истечь кровью, думаю я, но потом вижу, что обрубок — обожжен, коагуляция тканей не дает крови истечь из организма, все верно… но у него хватило духу после ранения — прижечь свою же руку? Силен, господин Малютин, силен.

— Что случилось? — спрашиваю я у него, встав рядом. Сил, чтобы удивляться, сочувствовать или переживать у меня уже не осталось. Господин Малютин поднимает на меня глаза, открывает рот, чтобы произнести что-то язвительное и колкое в мой адрес, но тут же закатывает глаза и валится набок, потеряв сознание.

— Вашблагородие! — откуда-то выскакивает валькирия Цветкова с парочкой своих подружек, их парадные серые шинели — в грязи и копоти, они без шапок, но с винтовками, волосы рассыпались по плечам и глядя на них я вдруг понимаю, что это самое красивое зрелище, что я когда-либо видел в этом мире. И что я не зря задерживал тварей на пятнадцать минут… или сколько там получилось?

— Господин Малютин! — одна из валькирий склоняется над магом и ее руки светятся зеленым. Я, грешным делом, думаю, что сейчас у мага и рука отрастет и вообще он огурчиком подскочит… но нет. Он только открывает глаза и выдает матерное слово.

— Уходим, вашблагородие — говорит Цветкова: — мы возьмем Андрея Евграфовича и уходим. Сейчас сюда остальные твари подтянутся. Гарнизон и гражданских эвакуировали, Мария Сергеевна очень помогла… а я с девчонками осталась… вас дожидаться.

— А… этот что? — я легко забрасываю господина Малютина на плечо, совершенно не чувствуя тяжести.

— Уваров… — скрипит зубами маг огня шестого ранга у меня на плече: — между нами ничего не закончено!

— Да, да, конечно. — похлопываю его по спине, он бледнеет и теряет сознание.

— Владимир Григорьевич! — восклицает Цветкова: — не надо так! Он же ранен! Он сказал, что не подчиняется госпоже полковнику и вообще гражданский служащий, а про армию и валькирий таких гадостей наговорил! И остался. Госпожа полковник только плюнула и попросила нас за ним присмотреть.

— Упрямый сукин сын — качаю головой я: — никого тут не осталось?

— Нет — говорит Цветкова: — Владимир Григорьевич, надо уходить! Пахом ваш вместе с женщинами и детьми уехал, он помогал детей собирать… а у нас времени мало, скоро еще волна пойдет…

— Идем, идем — я шагаю в указанном направлении: — а что с моим другом-гусаром? Он жив?

— Не знаю. Не видела. — пожимает плечами Цветкова: — но и тела не видела. Две твари прорвались, Мария Сергеевна их упокоила с нашей помощью… а вот Андрей Евграфович где-то себе еще одну нашел… опять.

— Не смей повторять мое имя — шипит с моего плеча Андрей Евграфович, я подбрасываю его поудобнее и он снова теряет сознание.

— Владимир Григорьевич! Прекратите! Он же больной! — всплескивает руками Цветкова: — сколько можно!

— А почему у него рука не отрастает? — задаю я вопрос и Цветкова морщит лоб. Ее подружка закатывает глаза.

— Да потому что вышел на сегодня у него лимит организма — поясняет она: — я ему и так, все что могла поправила… повреждения внутренних органов, кровотечение, разрывы…

— Не понимаю — честно признаюсь я.

— А вам не обязательно, Вашблагородие — хмыкает она: — вам-то зачем? У вас Родовой Дар вон какой… голышом тварей рвете пополам.

— Кира! — возмущается Цветкова и тут же стремительно краснеет: — ты что несешь⁈

— Вот же… — я опускаю взгляд вниз. И вправду, я «одет» только в грязь, кровь и копоть… а это не очень-то и скрывает… что-то вроде очень хренового боди-арта, когда взяли голого человека и разрисовали его кровью и говном…

— Твари… — сочувственно говорит валькирия Кира и я киваю, соглашаясь с ней. Твари.

— Я говорю твари у ворот — поясняет очень спокойная валькирия Кира, скидывая винтовку с плеча: — вон там. Господин лейтенант, если вам не трудно… а то нас сейчас сожрут…

— Что? Ах… да. Подержите — скидываю с плеча мага шестого ранга и щелкаю костяшками. Я все еще устал, но что мне две твари у ворот… или сколько их там?

— Новая волна, — говорит Цветкова, вскидывая винтовку: — я считаю честью возможность умереть в бою вместе с вами, Владимир Григорьевич!

— А я вот нет, — поднимает голову господин Малютин и — шатаясь — встает на ноги: — но раз уж мы все равно все умрем — позволь сказать тебе, Уваров — ты сволочь!

— Ну до чего же вы все умереть торопитесь — говорю я и поворачиваюсь к воротам: — всего две твари и… — тут я вижу, как за спинами первых двух колышется темная масса… да сколько их⁈

— Это честь для нас всех, — повторяет валькирия непослушными губами: — да славится имя Святой Елены Равноапостольной…

Глава 9

— Да брось ты эту штуку, дура! — кричу я на валькирию Цветкову, которая вцепилась в свою винтовку и теперь из-за нее едва не падает с моего плеча. Я бегу по полю, прочь от гарнизонных стен, на плечах несу какую-то скамейку, на скамейке — три валькирии и потерявший сознание, «сомлевший», как сказала валькирия по имени Кира — господин Малютин. Не то, чтобы он мне сильно симпатичен был и чувства эти, судя по всему, взаимны, но и оставлять его позади, за стенами гарнизона, где бушуют твари — было бы как-то подленько и низко. При всех его отрицательных качествах, господин Малютин у нас не трус, далеко не трус, человек принципиальный, хотя и не в том направлении. Так что я вырвал из мостовой скамейку, сгрузил на нее всех кто был рядом — и рванул прочь. Только вот Цветкова со своей винтовкой…

— Не могу! Винтовка — казенная! — кричит валькирия, наклоняясь со скамейки: — Это имущество! Оно под описью и инвентарный номер имеет!

— Да чтоб тебя… — оглядываться некогда, я и так знаю, что твари — бегут по пятам, я слышу их пронзительный не то вой, не то скрежетание… слышу глухие удары их лап…

— Вот туда! Туда! Там наши! — кричит Цветкова с плеча, указывая направление и я беру немного левее. Поднять голову и осмотреться мешает скамейка, выпрыгнуть вверх — тем более нельзя, свалятся все, поубиваются о мерзлую землю. Так что мы сейчас с Цветковой в паре, я — как наземный транспорт, а она — как мой штурман, навигатор и впередсмотрящий.

— Понял — бежать утомительно, даже не физически, а словно бы… психологически устаешь делать одно и то же, причем без особого смысла. Перебираешь ногами, следишь чтобы не провалится в какую-нибудь яму, чтобы неудобная скамейка не съехала с плеча, чтобы Цветкова со своей винтовкой не улетела назад… оттолкнуться ногой снова. Беру немного левее, туда, куда указывает валькирия, ее винтовка все-таки слетает с плеча и повисает у нее на руке, болтаясь и ударяя меня по голове с каждым шагом-прыжком. Я стараюсь не бежать рывками, стараюсь чтобы скорость не менялась, чтобы скамейка удерживалась ровно, но все равно их трясет и две другие валькирии изо всех сил прижимают господина Малютина к скамейке…

— Вот они! Мария Сергеевна! — машет рукой Цветкова и кричит во всю силу своих девичьих легких. Еще шаг — прыжок и еще и вот, наконец я вижу и Марию Сергевну и остальных. Они разбили лагерь! Палатки, костры, повозки, люди между ними, мне показалась или я вижу натянутые веревки с бельем⁈ Что они делают, идиоты⁈ За нами бегут твари, как только я добегу до них — поток темных туш захлестнет лагерь и устроит пирушку! Ни я, ни Мария Сергеевна, и уж тем более не лежащий, закатив глаза вверх — господин Малютин ничего не сможет сделать!

Я вижу, как Мария Сергеевна машет нам рукой, стоя впереди лагеря, на плечах у нее накинута шинель, во рту — трубка, она курит. Приземляюсь рядом с ней и отпускаю скамейку на землю. Сейчас надо развернуться и не дать авангарду тварей ворваться сюда, задержать их хотя бы на…

— Уваров! — говорит Мария Сергеевна и вынимает трубку изо рта: — Ты молодец. Справился. Девчонки — этого упрямого осла Малютина в лазарет. Сами тоже туда, пусть вас целители проверят. А ты Уваров… на… — она снимает с плеча шинель: — а то в лагере дети. И барышни… а ты своим достоинством тут размахиваешь…

— Твари! — говорю я: — Там! Сзади! Я — задержу, а вы…

— Стой. Погоди. — Мария Сергеевна складывает шинель, которую я так и не взял и она повисает у нее на сгибе руки: — правильно. Ты ж забыл все. Оглянись.

— Что? — я оглядываюсь. Тварей нет. Но почему?

— Они никогда не выходят за пределы девяти верст от места Прорыва — говорит полковник и пыхает трубкой. Белый табачный дым вырывается из уголка ее рта. Рядом — суетятся валькирии, отстегивая ружейные ремни, которыми они пристегнули Малютина, вот почему винтовка у них только одна осталась — они ремни сняли.

— Руку придерживай… давай, давай — говорит одна из них, та, что с дерзким взглядом, они поднимают господина мага шестого ранга, а от лагеря уже бегут несколько девушек в серых шинелях, у них с собой носилки. Быстро они соображают.

— Шинель возьми — ворчит полковник, и я беру у нее из рук шинель, накидываю себе на плечи. Удивительно, но до этого момента я холода и не чувствовал. Только сейчас, ощутив телом мягкую шинель, еще хранящую тепло Марии Сергеевны, полковника Мешерской — я вдруг понял, что мерзну. Что стою вот тут в чистом поле, у кромки леса и мои босые ноги утопают в снегу. И дыхание вырывается белым облачком изо рта. Так и простыть недолго. А… я могу простыть вообще? Было бы крайне иронично умереть от ангины… эдакая Ахиллесова пята. Бей, режь, руби, коли, хоть из пушки стреляй — и хоть бы хны, а простыл, закашлял и все. Каюк.

— Вашблагородие! — подскакивает валькирия, я ее не знаю, видимо из вновь прибывших: — Как вы себя чувствуете? Не ранены? К эскулапу в палатку дойдете?

— Не, не, не! — поднимаю руки я: — никаких эскулапов! Хватит. Все со мной нормально, мне бы отдохнуть да помыться.

— Вешнина, отведи Владимира Григорьевича в палатку, да воды согрей, пусть помоется. — распоряжается Мария Сергеевна: — Но сперва на кухню заведи. А ты, Уваров, чресла свои прикрой. А то старшему по званию свое отношение так явно демонстрировать… я конечно польщена, как женщина, но как офицер считаю подобное… не указанным в Воинском Уставе… вы так мне салютуете, что ли?

— Что? — опускаю взгляд вниз. Ах, ты ж… поспешно заматываюсь в шинель. Реакция организма? Вообще о какой реакции организма можно говорить, если у меня такой организм? Организм ли вовсе? Никакая органика не потянет таких нагрузок… а я тут про рефлексы… с другой стороны, если магия в этом мире существует (а она существует), то можно предположить, что тело просто «напиталось» магией… что, конечно ничего не объясняет.

— Вашблагородие! — окликает меня валькирия Вешнина и я следую за ней, попрощавшись с полковником, которая осталась на краю лагеря, покуривая трубку и глядя вдаль. Мы с валькирией входим в лагерь, идем между палаток, здесь шумно. Все говорят разом, создавая ощущение весеннего базара, где-то плачут, бабий голос завывает «на кого ты нас покинул», звучат отрывистые команды, пробегают валькирии в своих парадных серых шинелях, лица у них серьезные и сосредоточенные, откуда-то пахнет костром и едой… чем-то очень вкусным. Я переступаю через натянутые веревки, привязанные к вбитым в землю кольям.

— Володька! О, смотри, живой! — радостно окликает меня голос. Гусар Леоне, мой друг, товарищ и редкая язва. Он тоже жив и здоров, у него только порван ментик и синяк на половину лица. А еще он руку на перевязи держит. Но улыбка на лице у гусара сияет, как и прежде. Как там — ничто на свете не может нас вышибить из седла, такая уж поговорка у кавалериста была.

— Пошли сюда, я тебе кофейку налью, — обнимает он меня за плечи: — а то ты, брат, совсем худо выглядишь, того гляди и помрешь. Тебе сейчас никак помирать нельзя, тебя и Марию Сергеевну к ордену представят, клянусь клинком Светозара! Да, садись, садись, я говорю! Эй! Кофе налейте Владимиру Григорьевичу, штатские профурсетки! Да стол освободите! — гусар в долю секунды нашел мне стол в забитой палатке, растолкал всех и вернулся с двумя кружками горячего и черного напитка.

— Сливок нет, уж не серчай. — пожимает он плечами: — Полевой лагерь, фортификации валькирии умеют возводить. Ничего, сейчас армия подойдет и…

— Ваше благородие! Владимир Сергеевич, родненький! — в палатку врывается Пахом и падает на колени, хватая мою руку и прижимаясь к ней лицом: — Миленький! Живы! А я как знал, как чувствовало сердце, я Богородице Матушке молитву за вас читаю, а сам думаю, нешто нету справедливости на свете, нешто надругаются над барином твари богомерзкие, а сам плачу! Мария Сергеевна, дай ей бог здоровья и чинов высоких — она сказала, что вы там Прорыв останавливаете в одного! Вот как так⁈ Вы же один! Хучь бы валькирий с вами оставила али магов из гарнизона, но нет! Вы не ранены? У вас глаза красные!

— Все в порядке, Пахом, не переживай. — говорю я: — И встань с колен, люди смотрят же.

— Пусть смотрят, — упрямо хмурится Пахом: — пусть смотрят! Как бы я без вас жил, а? Как бы я дядьям вашим в лицо посмотрел? Я же матушке вашей покойной обещал, что за вами присмотрю! Да и княжна Ай-Гуль меня потом прибила бы, вот к гадалке не ходи — прибила бы и все тут.

— Ну все, все… — говорю я, испытывая некоторую неловкость. Не привык я к тому, чтобы тут на колени передо мной падали, да еще и мужчина, который по возрасту гвардии лейтенанту Уварову в отцы годится. В чужой монастырь со своим уставом, конечно, не лезут, но и от своего отказаться сразу… как-то не по себе.

— Вашблагородие… — протискивается к нам барышня в накинутом на плечи сиреневом пальто. По воротнику сиреневого пальто — меховой воротник из соболя, мех искрится, отражая свет, на пальцах — золотые перстни, в ушах — массивные сережки. А в руках у нее — две тарелки с кашей. Даже скорее — миски. Простые жестяные миски.

— К сожалению, мой китайский фарфор эпохи Минь остался дома, — улыбается она: — а у валькирий в полевой кухне есть только такая посуда. Владимир Григорьевич, уж не побрезгуйте, откушайте. Вам надо силы восстанавливать.

— Спасибо, красавица — киваю я, подвигая к себе миску с серой кашей. В каше виднеются куски тушеного мяса и такие… немаленькие куски. Рот у меня сразу слюной наполняется, голод подкатывает аж к горлу. Оглядываюсь в поиске, и барышня тут же кладет на стол две ложки. Тоже металлические, да и пес с ним. Может быть, гвардии лейтенант Уваров и привык есть с золота-серебра, но я могу есть даже руками — при случае. Так что я хватаю ложку и немедленно приступаю к трапезе, поблагодарив юную нимфу невнятным мычанием.

— Силы небесные, мадмуазель Вероника, — говорит гусар: — вы выглядите просто ослепительно. Даже этот ужасный инцидент никак не сказался на красоте ваших глаз!

— Бросьте, Леон, — барышня садится за наш стол и тут же шутливо бьет гусара невесть откуда взявшимся веером по плечу: — вечно вы всякие глупости говорите.

— В самом деле, Вероника, я в восторге. — расплывается в улыбке гусар: — Вы очаровательны, ma chere, очаровательны.

— Не время сейчас флитовать, господин фон Келлер. — хмурится барышня с соболями: — Прорыв состоялся. Хорошо, что Владимир Григорьевич свой Родовой Дар обрел, а то сожрали бы нас всех. Ах, стоит только подумать, что моя дорогая сестренка могла попасть в лапы исчадиям ада…

— Да никуда бы она не попала! — отвечает гусар и закручивает свой ус здоровой рукой. Получается у него не очень, краешек уса все еще отвисает вниз, не по-гусарски. Я же заглатываю горячую кашу, обжигаюсь, запиваю горячим же кофе, чувствуя как слезятся глаза от такой вкусноты. Господи, кто приготовил эту кашу? Клянусь я на ней женюсь! Правильно говорят, что лучшая приправа — это голод.

— Ах, да. Эскулап Никон Петрович говорил, что Владимир Григорьевич память потерять изволит. — поворачивается барышня ко мне: — Так что давайте начнем с tabula rasa… меня зовут Вероника. Вероника Петровна по батюшке. А фамилия моя — Зимина.

— Та самая Зимина! — срывается у меня с губ, прежде чем я успеваю остановить себя.

— Та самая? — моргает глазами Вероника Петровна: — О чем это вы, mon ami? Prendre la peine d’expliquer[1]…

— Наш общий друг, господин Леоне так много про вас говорил, — тут же нахожусь я: — и говорил только хорошее!

— Вот как. Très agréable[2]… — барышня Вероника поворачивает голову к поперхнувшемуся гусару: — Никак изволите за моей спиной про меня говорить, господин фон Келлер?

— Что вы! Упаси Господь! Только самое хорошее! Верно, Владимир Григорьевич говорит! Я… да как про вас что плохое сказать, у меня язык не повернется! — гусар оправдывает свою репутацию и за словом в кармане не лезет, хотя быстрый взгляд от него в стиле «ну, удружил ты мне, Володенька» — я все же заслужил. Но у меня в голове было пусто как в церкви в будний день, так что я проигнорировал его взгляд и быстро доел кашу. Отвалился от стола допил кофе и вдруг понял, что наелся. Вроде только что готов был бегемота съесть, а тут… сытная у них каша с мясом, настоящая солдатская еда — простая, сытная, но больше, чем нужно не съешь.

И еще… это значит, что все эти чудеса силы и выносливости, что я показывал, никоим образом с физиологией тела не связаны и энергию для этого я не от еды получаю и не от фотосинтеза. Интересно, а могу я совсем без еды обходиться? Хм… надеюсь, что натурного эксперимента мне ставить не придется… ну его к черту такое проверять.

— Владимир Григорьевич! — к столу подходит мужчина, прилично одетый… нет, даже не так — очень хорошо одетый. На плечах — шуба, расстегнутая спереди, под шубой — пиджак, тоже расстегнутый и не сходящийся на животе, красная жилетка, золотая цепь, уходящая в карман жилетки, в так называемый «часовой» карман. Благообразная борода, уложенные седые волосы. Мужчина напоминал собой портрет не то промышленника-предпринимателя, не то успешного купца высшей гильдии.

— Приношу свои извинения. — говорит он: — Вероника мешает вам трапезничать? К сожалению, условия здесь… мгм… спартанские, вы уж извините мою дочурку.

— Да… конечно. Вероника Петровна никоим образом не мешает нам. — отвечаю я. В самом деле барышня в мехах скорее украшает наш стол.

— Что же… в таком случае разрешите откланяться. Вероника, все же постарайся не докучать господам сверх меры. И… Владимир Григорьевич?

— Да?

— Искренне благодарю вас. Я у вас в долгу… а слово Зимина что-то да значит на Восточном Фронтире. — с этим дядька удаляется.

— Папенька слишком много волнуется, — надувает губки вслед ему Вероника: — обошлось же все.

— Конечно. — кивает гусар Леоне, и я вдруг вижу, что и он — устал. Устал смертельно, у него бледное лицо, улыбку свою он просто силой воли растягивает… рука вон дрожит, а он из себя куртуазного кавалера разыгрывает. На какую-то долю секунды мне захотелось встать и кулаком по столу зарядить. Сказать вот этой девушке в мехах, что она ни черта не поняла. Папа ее — понял, а она — нет. Что это просто чудо — за несколько часов всех людей вывезти из городка! И то, не все успели, видел я тех, кто остался, не знаю почему — отстали, не слышали, спали… были в чулане с соленьями. Немного, но были. И если бы не гусар Леоне, не Мария Сергеевна, не валькирии и господин Малютин — вот не сидела бы барышня тут, надувая губки и считая, что «Папенька слишком много волнуется», а лежала под холодным небом, разорванная на части и ее зеленые глаза сейчас выклевывали бы вороны… если осталось бы что-нибудь после тварей.

Вообще, контраст между боем, кровью и смертью, между бойней и этим «не извольте беспокоится» — с оттопыренным в сторону мизинчиком… этот контраст раздражал меня, толкая на свойственные ветеранам поступки. Например — заорать что-то вроде «ребята там кровь проливают, а вы тут кашу с мясом жрете!» и кулаком по столу.

Но это — просто реакция на стресс. Не виновата эта барышня с надутыми губками, она просто проживает стресс по-своему — пытаясь вернуться в прошлое, скрывая травму за привычными словами и поведением. И что, было бы лучше, если бы она сейчас рыдала, размазывая грязь и слезы по лицу? Нет. Девушка молодец, держится, приспосабливается. Вот, у себя привыкла с серебра да золота есть, по паркету ходить, но и в брезентовой палатке не сдается, держит себя, кашу нам принесла… молодец.

— Ваш отец прав, — вздыхаю я: — но и вы молодец, Вероника Петровна. А… можно еще каши? Добавку?

— Конечно! — вскакивает на ноги Вероника Петровна, одарив нас с гусаром улыбкой: — Я сейчас! — и она исчезает в глубине палатки, там, откуда идут одуряющие запахи солдатской каши с мясом. Я смотрю ей вслед и улыбаюсь.

— Между прочим, мы с тобой договорились. — кряхтит гусар Леоне, придерживая раненную руку: — Вероника — моя. А ты сразу лапы растопырил! Друг называешься… вот откроется у меня Родовой Дар… во второй раз — я у тебя тоже девушку уведу!

— Что⁈ Я никого не уводил!

— Но хотел! Смотри у меня! — грозит мне пальцем Леоне: — Вероника Петровна — невинный цветок, а ты, Уваров — грех содомский и гоморра в одном флаконе! Думаешь я не знаю? Вместе в тот бордель в Чите ходили!

— Чем дольше я тебе знаю, фон Келлер, тем больше я понимаю, что мы с тобой — настоящие друзья… — вздыхаю я: — вот прямо на всю жизнь.

— Аминь, Уваров, аминь. — ухмыляется Леоне: — Еще кофейку? Через день сюда армейские прибудут, и так спокойно уже не будет. А пока — ты бы помылся, что ли… воняет от тебя.

Глава 10

Когда я открываю глаза, то некоторое время пытаюсь понять, что это за ткань висит перед лицом и где я нахожусь. Только через некоторое время я соображаю, что ткань не висит прямо перед лицом, а находится вверху, как и положено ткани палатки. И что уже довольно светло, свет пробивается и через не совсем плотно прикрытый полог, и через местами прохудившуюся ткань. В палатке тепло… не то, чтобы совсем, но стоящая тут же металлическая «буржуйка» — исправно трещит дровами и излучает тепло. Я поднимаю голову и осматриваюсь. Как ни странно, в палатке я — один, остальные койки пустуют, а ведь вчера палатка была забита под завязку, эвакуация происходила в спешке и мест на всех не хватило. Наверняка кто-то просто у костров ночевал или, там, рядом с телегами. Это у меня вчера ни сил, ни желания уточнять кто и как расположился — не было. Да и не моя это ответственность… наверное.

Я встаю и нахожу рядом со своей раскладушкой аккуратно сложенные вещи. Сине-красный мундир… если красных с голубым увидишь ты солдат, прикуси свой язычок, они пусть говорят… если ж душкой назовут тебя вдруг невзначай… ты где кто был, где кто сейчас — смотри не разболтай… — приходит на ум песенка.

Встаю, одеваюсь, натягиваю сапоги, накидываю шинель, подпоясываюсь ремнем, отметив, что на нем нет ни кобуры, ни сабли в ножнах — и выхожу наружу, откинув полог. Снаружи светло, дневной свет режет мне глаза и я прищуриваюсь, привыкая…

— Доброго утра, Владимир Григорьевич! — весело окликает меня кто-то и я поворачиваюсь, прикасаюсь к козырьку фуражки.

— Доброе утро, Вероника Петровна! — здороваюсь я с барышней Зиминой и ее подружкой, которая висит у нее на руке и разглядывает меня широко распахнутыми глазами. Барышня Зимина, несмотря на вчерашний апокалипсис, одета уже в другое пальто, красного цвета, с собольим воротником, приталенным и сидящем на ней как влитое. На ногах — кокетливые сапожки. Ее спутница — одета соответствующе, сразу видно, что не крестьянского роду-племени, а боярского как минимум. Вокруг — все тот же палаточный лагерь, но уже видно, что быт начинает налаживаться, стучат молотки, где-то что-то строят, я замечаю ряд шалашей у кромки леса — так вот как компенсировали недостаток палаток, все-таки сибирского мужика просто так холодом не проймешь — даже если его в лес выкинуть, был бы топор да этот самый лес, он тебе и шалаш срубит и костер разведет, а время дашь, так и дом построит.

— Полагаю вы забыли, — кивает Вероника Петровна и представляет свою спутницу: — это моя сестренка Тамара. Жаль, что вы забыли, как весело проводили время вместе, мон шери…

— Что ты такое говоришь! — фыркает сестренка Тамара: — Не было ничего! Владимир Григорьевич всегда был слегка… отстранен. Это у вас какие-то встречи тет-а-тет с господином фон Келлером…

— Рад знакомству, — наклоняю я голову: — к сожалению Вероника Петровна права — у меня амнезия и я не могу вспомнить вас, хотя это самое настоящее преступление. Вы очаровательны.

— О… а говорите все забыли, — улыбается Вероника: — так и не скажешь.

— Вашблагородие! — валькирия Цветкова. В новой шапке, шинель старая, немного грязноватая из-за вчерашних приключений, зато шапка — новая, высокая, непрактичная, но красивая, с золотой кокардой. За это время я уже привык что валькирия Цветкова всегда где-то рядом, запомнил ее голос, так что не удивляюсь ни капельки. Я вот проснулся, из палатки вышел, даже помыться и позавтракать не успел, а она уже тут как тут. Интересно, какое у нее имя? Все время по фамилии к ней обращаться как-то казенно, что ли… а после пережитого мы с ней точно на «ты» можем перейти. Повидали дерьма, что уж тут.

Тем временем валькирия козырнула мне, обожгла взглядом «штатских профурсеток» и тут же выпалила: — Вас госпожа полковник изволит искать! За вами послали! Велено чтобы сразу к ней!

— А? Спасибо… Цветкова. Барышни, увы, мне придется откланяться… — прикладываю пальцы к козырьку фуражки, барышни Зимины приседают в удивительно аккуратном и уместном книксене, и я удаляюсь. Спешу вслед за валькирией.

— Цветкова — говорю я ей в спину.

— Да, Вашблагородие?

— А у тебя имя-то есть?

— Маргарита Цветкова, Вашблагородие.

— Ты и Цветкова и Маргарита?

— Так уж случилось. Госпожа полковник ждет вас там. — она останавливается на краю палаточного городка и машет рукой в поле. У кромки поля, все на том же месте — стоит одинокая фигура. Кажется, что она так и не сходила с этого места все это время. Я подхожу к ней, отмечая, что на плечах у нее новая шинель. Она стоит, широко расставив ноги, скрестив руки на груди и попыхивая трубкой.

— Полковник. — козыряю я ей, встав рядом.

— Уваров. — откликается она, продолжая смотреть вдаль: — Выспался?

— Так точно. Выспался. — отвечаю я. Рядом с Марией Сергеевной мне почему-то хочется вытянуться «во фрунт», щелкнуть каблуками и немедленно сделать лицо «лихое и придурковатое, дабы разумением своим не смущать начальство вышестоящее». Внушает госпожа полковник, да. Кстати, вот вчера я и выяснил, почему она для кого-то «госпожа полковник», а для кого-то нет. По Уставу — господин полковник или там госпожа полковник. Но! Уставы писаны только для чужих. Свои же, те, кто по-настоящему свой, из братства офицерского — никогда так друг к другу не обращаются. По званию обычно — просто полковник и все. А уж в гвардейских полках и вовсе — брат-храбрец и все тут. Или сестра. Сестра Битвы — звучит…

— Алексей Иванович погиб, — говорит она, глядя вдаль: — остался в городке, говорит поищу тех, кто сигнала об эвакуации не слышал, бабка там глухая была одна… да в лагере потом семейную пару не досчитались с детьми… вот и остался. Вчера я еще ждала… думала, что может вышел в другом направлении… а сегодня уже ясно что все. С утра твари пару кругов уже пробежали по периметру, если не вышли до сих пор, то и не выйдут.

— Может… сбегать поискать? — осторожно предлагаю я.

— Это бесполезная трата времени, — мрачнеет лицом Мария Сергеевна и наконец вынимает трубку из уголка рта: — нету смысла. Он — мертв. Но я позвала тебя не за этим. Принимай пост, Уваров, будешь моим заместителем. Зам по боевой части.

— Ээ… так точно?

— Как-то ты неуверенно звучишь с утра, Уваров… — поворачивается ко мне Мария Сергеевна: — неубедительно… Ты что, штатский что ли?

— Никак нет! Есть принять пост! — рассуждения и рефлексии на тему «готов ли я стать заместителем по боевой части» и «меня же этому никто не учил» — это все у гражданских. Здесь все просто — командир приказал, ты пошел и исполнил. Все. Самокопания «тварь я дрожащая или право имею» — это пусть командир решает, кто ты. А если командир решил, то ты должен пойти и выполнить приказ. Потому как командиру виднее. Эх… как-то быстро я в роль гвардии лейтенанта вжился… удобно так — думать не надо, только приказы исполняй. Но этот приказ не противоречит ни гвардии лейтенанту ни офицеру Корпуса Дальней Разведки. Если я уж попал сюда и у меня нет задач, нет вводных, то любой офицер КДР делает то, чему его учили на курсах внедрения и инфильтрации в качестве агентов влияния — вживается, обрастает социальным связями и знакомствами, повышает свой социальный рейтинг и ранг, карабкается по карьерной лестнице. Потому как агент влияния — крестьянин и агент влияния — герцог — совершенно разные уровни влияния имеют. Так же и просто гвардии лейтенант, командующий взводом девчушек, и заместитель командира части по боевой — это совсем иной уровень. Так что — есть принять пост и разрешите исполнять?

— Ступайте, Уваров. — кивает Мария Сергеевна, не отрываясь от лицезрения заснеженного поля: — Ступайте. Принимайте дела. И, да. Цветкову я вывела из состава роты, она теперь твой личный адъютант.

— Так точно! — и я удаляюсь, не совсем уверенный что она заметила мое отбытие. На полпути к лагерю ко мне присоединяется Цветкова.

— Вы теперь на майорской должности и у вас есть личный адъютант! — расцветает она: — И это я! Я все слышала!

— Раз уж ты все слышала, значит повторять не надо, — говорю я: — и то плюс. Веди меня.

— Куда?

— Как куда? Дела принимать. Где тут штабная палатка?

— А. Вы опять не помните. У лагерей всегда одна и та же архитектура, как в Римской армии, одни и те же улицы. Штабная — в самом центре, на пересечении Долготы и Широты, — поясняет валькирия: — но я вас проведу. Следуйте за мной — и она ускоряет шаг. Я иду за ней и любуюсь ее ладной фигуркой, тем, как похрустывают свежим снежком ее сапожки, как плавно ходит из стороны в сторону… ее шинель, которая обтягивает приятные взгляду округлости ниже талии.

— Что там с господином Малютиным? — справляюсь я по дороге.

— Он… он все еще болен! Нельзя его сейчас бить! — поворачивается ко мне Цветкова: — У него рука отрастает!

— Да кто его бить собирался… — ворчу я: — нужен он мне больно. Не помер и ладно…

— Не надо его убивать, у него откат. Трое суток убивать нельзя, это уголовное преступление — в откат человека убить. — предупреждает меня валькирия: — И вообще, церковь Святой Елены считает, что дуэли — это грех. Потакание гордыне человеческой и все такое. Покаялись бы вы, Вашблагородие, ведь Андрей Евграфович не со зла…

— Не собираюсь я его убивать. Это он у нас рвался на дуэль. Мне главное, чтобы тебя не обижал.

— Так Андрей Евграфович причину имеет, — грустно говорит валькирия: — у него чувства романтические были к избраннице, а та в церковь Святой Елены ушла, да в валькирии перекинулась… вот он в каждой из нас ее и видит. Оттого и злится.

— Но ты-то тут при чем? И почему ты должна это терпеть? — не понимаю я.

— Так ведь не только у Малютина возлюбленная в валькирии ушла. Много у кого… дочери, жены, матери. — вздыхает валькирия Цветкова: — Мы, валькирии между собой давно решили, что все эти люди — наша семья. И… если кому матери не хватает, дочери или там друга — мы стараемся, чтобы не совсем пусто у них на душе было. Да и нам веселее — как будто есть семья… наша общая. Кому денежку занесем, да сладостей купим, с кем поговорим на крылечке, все легче на душе-то… вот только возлюбленных мы заменить не можем… непорочна суть валькирий. Оттого-то господин Малютин и серчает… принять не может. А мы… мы что… нам все равно. Брань на вороту не виснет, а рукам он воли не дает. И… все-таки грустно конечно. Неплохой он человек, только покалеченный любовью своей…

— Вы, прошу прощения у дам, все-таки дуры романтические. — откликаюсь я и у Цветковой аж шаг сбивается, она запинается и оборачивается с широко открытыми глазами.

— Да, именно вы, сударыня и все ваши валькирии. — говорю я: — Видел я такое, да. Что это за коленкор — если человек от любви страдает, то ему все простительно? Что за бред? А если бы у него геморрой вылез и он ругался бы как сапожник на вас? Какая разница из-за чего у него страдания? Держи себя в руках и не позволяй себе срываться на людях, которые к твоей личной беде отношения не имеют! Мужчина ты в конце концов или нет.

— Но любовь! — начинает было валькирия Цветкова и я прерываю ее.

— Любовь-шмубовь. Нет никакой любви. Вот дружба есть, товарищество, партнерство даже. А ваша любовь, ревность и прочие страсти — это у нас исключительно гормональное и на сексе основывается — со стороны мужчин. А так как секс вам не доступен, девушки вы непорочные, то и знать об этой стороне жизни ничего не знаете, так?

— Ну… да, но…

— А я — знаю. Потому как эксперт в этой области говорю с высоты стажа и многолетнего опыта — у господина Малютина затык на своей исключительности и комплекс неполноценности. А еще мелкий и злобный зверек и как только у него откат пройдет — я ему такую оплеуху вкачу, что он в завтрашний день влетит.

— Как это нету — любви⁈ Вашблагородие! — топает ногой валькирия Цветкова и ее высокая шапка едва не сваливается с головы, ее глаза мечут

— Хорошо! Есть любовь! Но не такая, какой вы себе голову забиваете, непорочные девицы! Любовь, например матери к ребенку — безусловная и вечная. Вот это любовью можно назвать. Когда ни внешность, ни поступки, ни деньги, ни слава — ничто не имеет значение. Вот любит она его и все. Господин Малютин же свою избранницу полюбил за внешность, но не уважает ее решение, ее личность. Это она приняла решение пойти в валькирии, а он — вместо того, чтобы принять ее решение — отрывается на вас. Ну хорошо, а что если это ты — его бывшая? Вы же тоже забываете все и меняетесь?

— Н-нет! Быть такого не может! — тут же краснеет валькирия Цветкова и прижимает ладошки к щекам: — Нет! Я уже пять лет как валькирия, а он…

— Гипотетически! Вот предположим, что она — это ты, что он так же по-свински к тебе относился бы?

— Прекратите меня смущать, Вашблагородие! — зажмуривается красная как рак Цветкова: — Вы просто невозможный! — она топает ногой и убегает. Мда, дисциплинка в рядах воинов-монахинь хромает конечно… но ведь они и не настоящие солдаты, они вроде парамилитари групп, эдакие религиозные волонтеры с чуточкой магии… как раз Прорывам противостоять, да периодическим выплескам тварей за периметры. Это я — гвардии лейтенант, у меня Устав и дисциплина, а у них — Закон Божий, да Наставления Святой Елены, которая по преданиям и была первой валькирией.

— Умеешь ты, Уваров, людей к себе располагать, — встает рядом со мной гусар Леоне и протягивает плоскую фляжку: — коньяк будешь?

— А давай! — беру я у него фляжку и делаю глоток. По пищеводу вниз пробегает жидкий огонь! Мир начинает играть красками, все как будто становится ярче и веселее.

— Но, но… я сказал глоток, Уваров. — отбирает у меня фляжку гусар и прикладывается сам, довольно выдыхает и крутит головой: — Эх! Хорошо пошла. Сегодня чертовы «молчи-молчи» притащатся, денек тяжелый будет, лучше заранее наклюкаться. А то с ними, так их растак, ни черта не весело.

— «Молчи-молчи»? Армейская служба безопасности? Контрразведка?

— Уй, Уваров, а ты и правда ни в зуб ногой. Сибиля, конечно же. Ик! Глаза мои их бы не видели. Никому мало не покажется, словно это мы тут Прорыв устроили. Начнется — кто где был, да кто что делал, да не проводились ли обряды бесовские да чернокнижные… все мозги наизнанку вывернут, а я страсть как не люблю, когда в моих мозгах копаются. На… еще глоток сделай, только мне оставь, не допивай все сразу, мои запасы коньяка шустовского все там… в десяти верстах отсюда, в комнате моей остались… эх.

— Сибиля? В смысле — соболя?

— Сибиля? СИБ — служба имперской безопасности. Сибилями их народ кличет. Ну или «молчи-молчи», тоже сойдет. Они с армейцами в дне пути отсюда, так что уже на марше… ну или… или уже тут… — последние слова он произносит как-то по особенному и я оглядываюсь. Вижу что по центральной улице палаточного лагеря, по Долготе — идет полковник Мария Сергеевна, заложив руки за спину, а ее сопровождают два мутных типа в черном. Вот реально — все в черном, как Дарт Вейдер, даже с плащами. Или что это? Макинтош?

— Взяли Марию Сергеевну… — цедит сквозь зубы гусар: — шпаки штатские. Прижать бы кого из них в темном углу, да душонку вытряхнуть, ан нет, сука, указ Императора… так-растак их мамочку да пять раз вонючим хреном…

— Но за что можно взять полковника? Она же и организовала эвакуацию и всех спасла. — недоумеваю я: — Это наверное ошибка?

— Если Прорыв в твою смену состоялся — всяко ты виноват — хмыкает гусар: — им же все равно… а у Марии Сергеевны враги влиятельные в Генштабе, иначе чего она со своими способностями в глуши с нами прозябает… хотел бы я чтобы это все ошибкой было… но… браслеты на руках у нее видел? Такие за так просто на мага не наденут. Найдут до чего докопаться. Сколько людей погибло — спросят… не сколько спасла, а сколько погибло. И по полной… жалко. Мария Сергеевна — ничего так командир была. И даже с тобой, оболтусом дружила, жаль не помнишь ты…

— Так, — говорю я: — ты говоришь что у меня с ней что-то было? Верно? Значит Мария Сергеевна — моя женщина?

— Ты себе-то не льсти. Где ты и где она. Это скорей — ты ее был. Время от времени. И чего она в тебе нашла, Уваров, ты же заморыш… на, вот, коньяку хлебни, поможет отвлечься.

— Ну нет, — говорю я: — как это я буду тут коньяк пить когда там какие-то хмыри моего командира и мою женщину допрашивать будут? Пойду-ка я — поговорю с ними… ласково.

— Ты имей в виду, Уваров, что за препятствование действиям, а уж тем более — применение насилия к сибилям — на каторгу, а то и смертная казнь. — предупреждает меня гусар и прячет фляжку за пазуху: — Но если что, так я только за! Вломим черным! Хрен с ней с жизнью, помрем молодыми! Эх… жаль не поцеловал я барышню Веронику.

— А ты — тут стой! — говорю я гусару: — Мне только за тебя еще нести ответственность нести не хватает, набралось тут… жертв режима и собственных аналитических способностей. Ты и так гусар, у тебя мозгов как у курицы — выпить, пожрать, трахнуть и подраться. Стой здесь, никого не пускай.

— Чего сразу — как у курицы? — не обижается Леоне: — Я — орел! — он кладет руку на рукоять сабли: — Ты точно решил с «молчи-молчи» поссориться? Тебя потом ни Борислав Святозарович, ни Ледяная Княжна не спасут… это ж СИБ. Обычно я не препятствую тебе в твоих самоубийственных выходках, но сейчас умоляю — подумай хорошо.

— Приму решение на месте, — киваю я: — обещаю не торопиться и не отрывать им головы сразу.

— Мой мальчик! — сияет гусар улыбкой: — А потом выходи и мы сразу на охоту за медведем пойдём! Крестьяне тут нашли берлогу неподалеку, говорят здоровая тварь, поборешься с ней… или любовью займешься, раз уж тебя на сильных женщин тянет…

— Узнаю, как тут вежливо в жопу посылают, Леоне фон Келлер — вас первым и пошлю. — отвечаю я и шагаю к палатке, куда увели Марию Сергеевну. Ссориться с могучей организацией неразумно… но что вообще разумного я сделал с момента своего прибытия? И потом… не понравилось, как они вели Марию Сергеевну — с чувством собственного превосходства, в спину подталкивая и вокруг посматривая, все ли видят, что они тут власть, а мы так — перхоть подзаборная. Я сражался с этой женщиной бок о бок, и я знаю, что она — бесстрашная и совершенно не заботящаяся о себе и своем благополучии. Что она сделала все и даже немного больше для того, чтобы в палаточном лагере сейчас было как можно больше живых людей. И не ее вина что кто-то все же остался. Ее заслуга — что кто-то все же сумел спастись…

— Добрый день, господа! — откидываю я полог палатки: — не помешал?

Глава 11

— Добрый день, господа! Я не помешал? — откидываю я полог палатки и прохожу внутрь, сразу же считывая обстановку внутри. Обстановка так себе, Мария Сергеевна сидит на стуле, бледная и тяжело дышит, на лбу у нее — мелкие бисеринки пота. Я ее такой вот не видел ни разу. Кожа — едва ли не серая, даже с каким-то синеватым оттенком… руки заведены назад и в массивные такие кандалы, металлические и с зеленоватым оттенком — закованы. И фуражки на ней нет. Напротив полковника — стоит один из шпаков, весь в черном, хоть и снял свое черное пальто, но и под пальто у него все черное — рубашка, жилетка, сюртук. Только галстук — темно-красного цвета. Он — лыс как коленка. За спиной у Марии Сергеевны стоит второй — его руки лежат на плечах у полковника, и вся эта сцена мне категорически не нравится.

Мелочей в жизни не бывает, умение просчитывать обстановку вбивают еще на первых курсах, седой ветеран в отставке, Ромул Станиславович всегда учил обращать внимание на неочевидные вещи. Первая такая вещь — это воротник рубашки, которая охватывает шею Марии Сергеевны. Воротник расстегнут, чтобы она не повредила себе, не задохнулась, воротник — пропитан потом, а ведь она только что вошла… на разговор с гусаром мне не больше пяти минут понадобилось, да дойти до палатки… за такое короткое время она так вспотела?

Если вас когда-нибудь пытали — вы знаете, какое это утомительное занятие. Да, в прямом смысле этого слова. Когда человеку делают очень больно — он сучит ногами, корчится в оковах и фиксаторах, пытается вырваться, напрягается изо всех сил… и так много раз. Пытки по кругу на то и рассчитаны, это не полевой допрос, где главное вселить ужас в сердце испытуемого, тут уничтожают выносливость. Ломают силу воли. Любой офицер разведки проходит курс противодействия такому воздействию… и потому я знаю признаки того, что человека пытали. Даже если на нем нет ни следа… потому что изощренные пытки не оставляют следов на теле, но это не значит, что они более гуманные, вовсе нет. Расфокусированный взгляд в пространство, расширенные зрачки, бледность, тремор… и пот.

— Пошел вон отсюда! — коротко бросает мне лысый тип: — Вон! — и он машет рукой, словно комара отгоняет.

Секундный анализ. Я не гусар, чтобы в драку бросаться сразу, да и тот мне советовал с СИБ не связываться… как я могу выйти из ситуации так, чтобы и Марию Сергеевну спасти и себя не подставить? Я же не знаю практически ничего… и да, незнание закона не освобождает от ответственности во всех случаях… почти во всех. В каком случае эта лазейка «а Уваров же память потерял, помилуйте! Откуда ж он знал, что вы — уважаемые господа из СИБ?» — сработает? Только в том, если преследовать нарушителя невыгодно и можно такое вот, на колене слепленное за правду принять. Судя по всему, эта самая СИБ здесь является довольно могущественной организацией, однако, как и положено таким вот организациям — безликой. У них нет своих героев и своих предпочтений, они — механизмы, исполняющие волю… кого-то. Этого самого кого-то тут пока нет… а есть гвардии лейтенант Уваров, который потерял память и про СИБ знать ничего не знает, а видит, как его непосредственного начальника два гражданских типа чуть ли не насилуют. А еще у гвардии лейтенанта Уварова Родовой Дар открылся, и он и сам не знает, что надо сделать, чтобы этого самого гвардии лейтенанта скрутить и на цепь посадить… из линкора по нему главным калибром бахнуть? В огне не горит, физически предел неуязвимости не установлен… единственный недостаток — дистанционного воздействия нет… ну так я и подойти могу… И еще — герои мы с Марией Сергеевной, герои для всех людей вокруг, кроме вот этих вот, в черных кляксах своих костюмов. И в случае чего — у нас свидетели будут, которые за нас горой. Никто не любит безопасников. Боятся — да. Но не любят. Будет шанс им в ботинки нагадить и себя не подставить — нагадят, а уж в защиту доброго дела — так вдвойне приятно.

Вывод — у меня есть шанс. Причем — только один и только сейчас. Если я позволю начать говорить и предъявлять полномочия — то потом нипочем не удастся сказать «не знал я кто они такие… неловко вышло, чего уж…». Шанс оправдаться, сыграть в дурачка, своих защитить и так — невзначай, но точку поставить — мол, случайность, случайностью… но этот отморозок даже на СИБ попер… и ему с рук сошло. А мне репутация сейчас ой как нужна. Принимаю решение — эскалация.

Все это проносится у меня в голове за секунду, азарт захватывает меня, какой-то веселый азарт, гнев, злость на этих черных сморчков, которые так себе позволяют с боевым офицером обходиться… я шагаю вперед и поднимаю руку… посмотрим из какого теста господа из СИБ сделаны и насколько они прочные телом и духом… больше телом, конечно же…

— Ты оглох⁈ — рявкает лысый и поворачивается ко мне всем телом: — Я же сказал…

— ТУНЦ! — нет, человек не улетает в чертовы дали от удара, как я от кулака Марии Сергеевны. Если человек сделан из плоти и крови, то от хорошего удара у него попросту лопается голова. Ну… и чуть-чуть в сторону он отлетает… недалеко так. Во все стороны брызгает содержимое черепа лысого типа, и я констатирую про себя, как и предполагал — ничего хорошего у него в голове не было. Какие-то серо-белые ошметки, сгустки крови, брызги по всей палатке…

— Ты… Стоять! Стоять! — второй тип, стоящий за Марией Сергеевной — поднимает руки, и они у него словно окутываются фиолетовым туманом. Времени рассусоливать нету, и я просто даю ему затрещину — как пощёчину, сбоку, хлопаю ладонью ему по щеке и… снова темно-бордовые брызги во все стороны, нижняя челюсть отлетает в сторону, разлетаясь на куски, а он сам — падает навзничь со свернутой шеей. Хм. Люди намного более хрупкие, чем твари. Вот Мария Сергеевна — попрочней будет, я помню как она после моего удара встала…

— Терпеть не могу безопасников, — говорю я сам себе, глядя на лежащие тела: — шакалы.

— Уваров? — Мария Сергеевна с трудом фокусирует на мне свой взгляд, она все еще бледна и крошечные бисеринки пота покрывают ее лицо: — Ты тут откуда? И тебя тоже…

— Стреляли, — пожимаю я плечами: — вот я и заглянул на огонек. Давайте-ка я вам руки освобожу…

— Нет! Не трогай! Иначе! — но я уже разорвал кандалы на части, они крошились у меня в руках словно высохший пластилин. И это должно удерживать магов? Интересно, как оно работает? Может только если на тебя надеть? Проверять не собираюсь, да и… сломались они уже. Непрочные вещи тут делают. Металлургия явно не на уровне, вот и саблю в прошлый раз согнул… она ж должна гнуться-гнуться, а потом — сломаться… но нет. Как пластилин все.

— Что тут происходит? — задается вопросом полковник и растерянно озирается вокруг: — Кто? Это что… СИБ⁈ — она явно не в себе, не ориентируется в пространстве. Что за методы они тут используют?

— Знать не знаю, — пожимаю я плечами. Отрицать, все отрицать: — я вошел, а тут какие-то непонятные типы вас пытают. Шпионы, наверное, заграничные. Ну я и защитил вас, а что мне делать было? Командира нужно защищать.

— Господи, Уваров! Это же СИБ! Срочно надо найти целителя! — она пытается встать, но я удерживаю ее.

— Ты чего, лейтенант? Не время и не место…

— Погоди. Ты не в себе — говорю я, переходя на «ты» для убедительности и заглядываю к ней в глаза: — подожди. У тебя же ноги отказали и… ты сознание потеряла вот только что…

— Что? Ах… да… — полковник оглядывается вокруг еще раз и прикусывает губу. Я дал ей все вводные, неужели не догадается? Тогда и вправду придется ее придушить… усыпить. Как говорила мне валькирия Цветкова, целитель человека поднять не может, если тело уже окоченело… или откат у человека был. Скорость окоченения — часов пять не меньше, но лучше уж подождать. Зачем мне потом — воскресшие безопасники? Нет, уж, умерла — так умерла. Недоразумение случилось. И предъявить некому, вот не брали бы они сразу Марию Сергеевну, не крутили ей руки за спину, а как положено — приехали, да представились бы перед строем, полномочия свои подтвердили, а так… ну потерял Уваров память, да еще и в горячке после вчерашнего…

— Полог подними снизу! — командует мне полковник: — Невысоко, но так, чтобы холод по низу пошел!

— Так точно! — спешу исполнить приказ, сразу понимая, что к чему. Верно, тут же холодно! В холоде окоченение происходит намного быстрее, час-другой и хватит! Ай да полковник!

— Ничего не трогай — продолжает она: — Выйди и друга своего позови!

— Друга?

— Второго идиота, который лейб-гусар! Вот не поверю, что он сейчас у палатки не стоит!

— Ваша правда, Мария Сергеевна, стою-с… — в палатку вваливается Леоне, окидывает взглядом бардак и присвистывает: — Володя! С меня выпивка! Всегда мечтал именно там сибилей и увидеть — так сказать, пораскинули мозгами. А ты художник, право слово, эк ты мозгами все тут забрызгал!

— Помолчите, фон Келлер, у меня и так голова раскалывается. — прижимает пальцы к виску Мария Сергеевна: — Какого черта вы сюда поперлись, Уваров? Это же просто допрос…

— Не скажите, Мария Сергеевна. Это ж менталист, — наклоняется над вторым безопасником Леоне и указывает на тускло блеснувший значок, что прикреплен к лацкану черного сюртука — глаз в пирамиде: — вы бы потом полгода в себя приходили… и какая скотина для расследования сюда менталиста направила.

— … Уваров, фон Келлер. — устало говорит полковник и потирает лоб: — Это не ваше дело, ясно? У меня есть свои скелеты в шкафу и нечего вам сюда лезть. Дело каторгой закончиться может… а то и… — она кивает на два тела, которые лежат на полу живописным натюрмортом.

— Извольте не согласиться, Мария Сергеевна, — поджимает губы гусар: — мы стоим в палатке, полной мертвых сибилей и неясное чувство гордости в груди подсказывает мне что это не вы им головы расплескали по стенкам. Так что Володя уже в вашей ситуации по горло, и я не говорю про ваши… отношения.

— Вы знаете? — поднимает голову полковник и смотрит на него. Гусар пожимает плечами.

— Помилуйте, Мария Сергеевна — все знают! Это же маленький городок… был. Сплетни в такой среде разносятся мгновенно…

— Мда… — качает головой полковник: — вот же…

— А я, в свою очередь, помогаю вам скрыть преступление против СИБ. — продолжает гусар: — Так что бросьте ваши экивоки и можете считать нас в одной лодке с вами. Такая… тесная компания. Понимаю, что вам бы хотелось остаться в метафорической лодке наедине, но… — он разводит руками: — придется потерпеть мою компанию. Я не так уж и дурен в гребле.

— И когда это ты соучастником преступления стал? — спрашиваю я у него: — Может все-таки просто уйдешь и мы тут…

— А вот прямо сейчас, — говорит гусар: — предлагаю скатать их в ковер, а потом Володя отнесет тела в берлогу… тут медведя нашли рядышком. Ну и… будто сами зашли, заблудились, а медведь их подрал! Вот я и соучастник! Буду помогать ковер нести!

— Знаете что, Леоне фон Келлер, — вздыхает полковник Мария Сергеевна Мещерская: — вы — настоящий гусар.

— А то! — подкрутил свой ус Леоне: — Самый что ни на есть!

— Мозгов у легкой кавалерии никогда не было. — добавляет Мария Сергеевна, но гусар не обижается.

— Зачем нам мозги? — пожимает он плечами: — У гусара есть отвага и честь!

— Владимир… Володя, — посмотри, как они там — коченеют? — спрашивает Мария Сергеевна и я наклоняюсь над телами.

— Схватываются понемногу. — сообщаю я.

— Ну ладно. Поскольку нам теперь тут еще час сидеть… фон Келлер, я вас попрошу снаружи встать и никого сюда не пускать. Если армейские прибудут — нам сообщить. Володя — ты, если сигнал от твоего друга будет — ударишь меня… не до смерти, но чтобы сознание потеряла, у меня откат уже был. Вчера. Ясно?

— Ясно. — киваю я, отходя от уставного «есть». В конце концов я уже не «Уваров», а «Володя»… меняется что-то в моем статусе, неужели она считает что я вспоминать начал? Что за отношения у нас с этой сильной, властной и уверенной в себе женщиной были? Я смотрю на нее, она выглядит намного лучше, кожа стала привычного цвета, руки перестали трястись.

— Володя, — обращается она ко мне: — а как ты браслеты с меня снял? Это же… «металл магов».

— Металл магов? Не знаю, — пожимаю я плечами: — раздавил и все. Главное было твои руки не задеть…

— Володенька у нас феномен, — насмешливо говорит Леоне: — могучий русский богатырь! Илья Муромец! Рученькой взмахнет — СИБ убьет! Ноженькой дрыгнет — браслеты супротив магии разломает… Родовой Дар чудеса творит. Вот только на каторгу, если что, я не собираюсь. Я лучше в бою, с саблей наголо…

— Вот и иди, выход у палатки карауль, — посылает его полковник: — а нам тут надо детали проговорить…

— Вечно самое интересное мимо меня, — ворчит гусар, выходя наружу: — я ж помру от любопытства.

Дождавшись, пока полог палатки за неугомонным гусаром закроется, Мария Сергеевна повернулась ко мне. Взглянула в глаза испытующе.

— Кто ты такой, Уваров? — спросила она: — На самом деле? — и ее пальцы сжались в кулак: — Кто ты на самом деле? И не надо мне про «потерял память, скоро вспомню». Даже этот идиот фон Келлер видит что ты изменился, а уж я…

— Не знаю. — отвечаю я, говоря правду. Я и правда не знаю кто я теперь такой. Душа, которая переселилась из одного тела в другой? Гвардии лейтенант Уваров верил в душу. Офицер дальней разведки с номером вместо имени и фамилии, сменивший десятки личин — не верил. Что же я тогда такое? Просто данные, скопированные с одного носителя и перенесенные на другой? Телом — я определенно все еще Уваров, в голове по большей части — офицер КДР, но способности? Они откуда? Синтез трех начал? И трех ли?

— Я не знаю кто я такой и как я тут очутился. — говорю я чистую правду. Когда женщина так смотрит тебе в глаза, особенно если это женщина, которая знает тебя близко — врать невозможно. Можно что-то недосказать… но не более. То есть — вы можете соврать, но женщина это обязательно заметит… она может не показать виду, но заметит обязательно.

— А что ты помнишь? — она смотрит мне прямо в глаза, словно испытывая, проверяя и я знаю, что она сейчас в состоянии распознать даже самую легкую и невинную ложь. Сейчас у Марии Сергеевны включился режим детектива… встроенный природой по умолчанию в каждую женскую особь.

— Да… практически ничего. Раз и уже посреди поля, валькирии стреляют куда-то, Пахом кричит…

— Да… предтеча Прорыва. Тварь вышла за пределы своего ареала доступности. Тогда у тебя Родовой Дар и открылся… — кивает она.

— Ну вот. А дальше я… по обстановке ориентировался… тварь убить, девушек спасти… с вами познакомился… — я снова перехожу на «вы», потому как в глазах полковника Мещерской я сейчас не Уваров, а неведома зверюшка, а на «ты» — еще заслужить надо.

— Ладно, — потирает она лицо: — допустим. Все равно времени нет. Ты вот что скажи, Уваров, или кто ты там — ты точно решил в этот бардак ввязаться? Это мои личные неприятности, и я могу уладить все сама… включая все это… — она обводит взглядом палатку и тела двух шпаков.

— Не сможете, госпожа полковник Мария Сергеевна, — отвечаю ей я: — я же вижу, как это. Давайте так — мы с Леоне уже ввязались, так что можете считать нас в одной лодке… хотя гребет он хреново.

— Армейские едут! — в палатку просовывается голова гусара и ищет нас взглядом: — Всадники и экипаж! Позади — колонна!

— Так-растак! — стискивает зубы Мария Сергеевна: — Уваров… надо сделать так, чтобы я сознание потеряла! И…

— С ними — генерал Троицкий! Наш, из лейб-гвардии! Черных нет. — сообщает Леоне: — Близко совсем уже!

— А… черт. Пошли сдаваться, Уваров, — вздыхает Мария Сергеевна: — хорошо что лейб-гвардия… лучше уж гусарам сдаться.

— Зачем сдаваться? — искренне не понимаю я: — Провести переговоры. А если…

— Ты Уваров — совсем как твой друг, тебе бы все кулаками махать… — полковник оправляет мундир и выходит из палатки. Я — за ней.

Смотрю по сторонам и вижу, как по Долготе движутся всадники. Лейб-гвардии гусарский полк, та же самая форма, что на моем приятеле фон Келлере — высокие кивера с белыми перьями, меховые ментики, красные доломаны, пики, притороченные к седлу укороченные винтовки и конечно же сабли. Впереди, на вороном жеребце — пожилой мужчина с суховатым лицом и седыми усами.

Увидев нас, он поднимает руку, и колонна всадников останавливается. Он лихо спрыгивает с коня, и я мысленно аплодирую старому гусару — ему ж на вид лет семьдесят а он прыгает как молодой! За его спиной раздаются гортанные команды, гусары спешиваются и тут же понимаются за дело — уводят куда-то лошадей, принимают внешние посты от валькирий, проверяют оружие и амуницию. И все — слажено, четко, без суеты.

— Мария Сергеевна! — рокочет тем временем седой генерал: — Рад что вы живы и здоровы! Прорыв! Это чудо, что вы спаслись!

— Константин Георгиевич! — прикладывает руку к козырьку невесть откуда взявшейся на ней фуражке полковник Мещерская: — Полагаю, что я рада видеть вас еще в большей степени. С вами нету следователей СИБ?

— Нет. Черные с гусарами смешиваются как вода с маслом… — усмехается старый гусар: — им же места потемнее подавай. А с моими молодцами всякое может с ними произойти. Увязались какие-то с нами… а потом то колесо у них лопнет, то еще что… но хватит о грустном. Рассказывайте, Мария Сергеевна, как у вас так удалось гарнизон свой нетронутым вывести? Я пока ехал, посмотрел, поистине чудо! Сколько у вас времени от Прорыва было?

— Три часа… три-четыре. У Владимира Григорьевича Родовой Дар открылся, очень нам помог, задержал он тварей на часок. — говорит она и генерал тут же поворачивается ко мне о окидывает оценивающим взглядом.

— Гвардии лейтенант? Какого роду?

— Гвардии лейтенант Уваров, ваше сиятельство! — вытягиваюсь в струнку я.

— Родовой Дар? Не помню я Уваровых… — бормочет себе под нос генерал: — не помню. Комиссию уже прошли? Ах да, времени у вас не было наверное…

— Не было. — кивает Мария Сергеевна: — Разрешите вас на два слова, Константин Георгиевич? Видите ли, Уваров при получении Дара — памяти лишился… и кто такие СИБ — тоже не помнил…

— Амнезия? Бывает. Если Родовой Дар велик для наследника — бывает, — кивает генерал: — и… — он проходит вслед за Марией Сергеевной в палатку и замирает, глядя на кровавые кляксы на полу и тела с раздробленными головами.

— И… он посчитал что какие-то люди захватили его командира в плен. — продолжила Мария Сергеевна.

— Ох ты ж боже… — говорит генерал и садится на стул: — смотри-ка напасть какая… Петька! Подь сюда!

— Ваше сиятельство? — в палатку вбегает адъютант — высокий красавчик гусар. Если до этого я искренне считал Леоне образцом гусарства, то при взгляде на адъютанта генерала Троицкого можно было об этом забыть. Высокий франт в ладно сидящем на нем доломане, с ментиком через плечо — бровью не повел, увидев трупы и кровь.

— Протокол составить нужно. — говорит ему генерал Троицкий: — Так и так, найдены два тела в стадии окоченения и…

— Ваш сиятельство, они еще мягкие. Я могу целителя привести… — говорит адъютант, присев и коснувшись рукой ближнего: — совсем недавно упокоились…

— В стадии окоченения… — продолжает генерал, немного надавив голосом и уперев взгляд в своего адъютанта. Тот молча кивает и откуда-то достает лист бумаги.

— Есть в стадии окоченения. Уже составляю протокол. — деловито говорит он: — Два тела, одно головой… тем, что осталось, направлено на северо-восток, черный сюртук, поза… гм… скрюченная… второе тело — головой на… хм… запад… нижняя челюсть отсутствует… ах, вот она где…

— Вы же понимаете, Мария Сергеевна, что я вынужден вас арестовать, — говорит генерал, перекрывая бормотание адъютанта, составляющего протокол: — и так как дело — государственной важности, то я не имею права выдавать вас никому. Вплоть до прибытия специальной Императорской Комиссии. Вы останетесь на поруках у Третьего Лейб-Гвардии Гусарского Полка… и никто, даже следователи СИБ не смогут истребовать вас для беседы.

— Большего я и не смела просить — вздыхает полковник Мещерская.

— Просить? — усмехается генерал Троицкий: — Это мой долг, любезнейшая. А теперь пожалуйста укажите моим людям в какой именно палатке вам будет удобно отбывать свой арест…

Глава 12

— Дык разве ж барышня не понимает? — укоризненно покачал головой Пахом, глядя на валькирию, которая склонилась над обитой кожей амбарной книгой учета и каллиграфическим почерком вносила туда какие-то цифры: — У Владимира Григорьевича и палатки то своей нету! Он вместе с какими-то купцами из Шелестовки спал! И даже хунхуз один попался! Почитай человек двадцать в палатке, такие дела до добра не доведут. А ежели ночью этот нехристь дурное задумает?

— Пахом! — валькирия отрывается от амбарной книги и некоторое время смотрит на него, пытаясь сфокусировать свой взгляд: — Ну чего ты ноешь? Лагерь только выстроили, будет твоему барину палатка отдельная, только не сейчас. Сейчас у нас всего не хватает — и палаток и даже шалашей. Сейчас армейские прибудут и снабжение наладится. У нас припасов на два дня с собой, у нас периметр не налажен, а ты туда же.

— Так прямо сейчас я палатку пустую видел — настаивает на своем Пахом: — стоит и никого там. Двухместная. По Широте — двенадцатая, с краю. Давайте туда Владимира Григорьевича и вселим, а? Чего он будет со всеми валандаться?

— Широты двенадцать? Это ж не палатка… в смысле палатка конечно, но согласно плану… вот! — валькирия достает откуда-то сложенный лист бумаги, раскладывает его поверх открытой амбарной книги и тычет пальцем: — Склад магических артефактов, запечатанный и охраняемый.

— Барышня! — с чувством говорит Пахом: — Вы же знаете, что нету в городке магических артфактов и не было никогда. Привозили перст Святого Иоанна Богоборца — тот, что магическим огнем выжигает заразу — прошлым летом, жгли клопов да мышей в амбарах, но и тот увезли, когда неурожай вышел, да его обратно на Волгу отправили. Все же знают, что у вас в складе артефактов — один пустой сундук стоит, а там токма пыль, да мышь повесилась.

— Мыши не вешаются. — закатывает глаза валькирия: — Что ты мне нервы делаешь, Пахом? Никто твоего барина не обидит, знаем мы что он для нас сделал, и первая же палатка… ну или там если домик успеют поставить — его будет.

— У вас в хозяйстве — повесятся, — уверенно говорит Пахом: — от тоски. Потому как герой Восточного Фронтира вынужден портянки какого-то хунхуза нюхать в общей палатке! Как такое возможно⁈ А вдруг у него Родовой Дар от этого запаха пройдет? Вон, года два назад привезли хунхузы христианского ребенка, который в темноте с ними рос, так тот и спать не мог, пока рядом портянки не повесят вонючие, потому что нехристи — они пахнут по-особому. Был один ученый аптекарь из Нерчинска, так тот так и сказал, что дескать не просто так нехристи так пахнут, они, бусурмане, таким вот образом русский дух выветривают. Магия пропадает, вера в государя-императора сразу шататься начинает и за тобой сибиля приходят. Так вот они одним запахом своим разлад да террор в государстве расейском творят. А что? Пахнуть всякий может, дело нехитрое да неподсудное, чего ты ему предъявишь? Ничего. Вот они и пахнут.

— Давай мы оттуда хунхуза отселим — предлагает валькирия: — если жалобы на запах. Как раз мужики за лагерем на кромке леса — большой шалаш поставили, есть куда.

— Дык не получится, — разводит руками Пахом: — он же магический. Благородный. Как его да к мужикам… негоже.

— Точно. — прикусывает ноготь большого пальца валькирия: — Ай, да черт с тобой, вселяем господина лейтенанта в палатку номер двенадцать по Широте. Только ты уж подожди пока сейф с артефактами вынесут… мы его в своем расположении поставим.

— Так а чего его выносить? — резонно замечает Пахом: — Он широкий и крышка плоская, как раз вместо стола и будет… а за ним сидучи, можно и чайку попить и баранок покушать. И под охраной ваш сундук сразу будет, потому как кто осмелится артефакты оттуда стащить, когда Герой Фронтира за ним чай пьет? Маг Высшего Ранга!

— Ты что несешь⁈ — хлопает ладонью по столу валькирия: — это же сейф с артефактами! И вообще, откуда ты знаешь, что он пустой? Эти сведения засекречены!

— Да все об этом знают, — пожимает плечами Пахом: — чего уж тут…

— Так. — валькирия закрывает глаза и два раза вдыхает-выдыхает. Открывает глаза и совсем другим голосом говорит: — Пахом. Пшел отсюда вон, пока я тебя за шкирку не выкинула! У меня дел не переделать, я вынуждена была отдыхающую смену на охоту послать, потому что мяса нет, одни крупы из припасов… у меня среди гражданских два ребенка на грудном вскармливании, у меня какой-то урод из плотников вздумал к вдове приставать, и куда-то пропала половина запасов спирта. У меня тут гуманитарная катастрофа на руках, если армейские завтра не прибудут, жрать людям нечего будет. А ты со своей палаткой! Чего тебе еще надо, упырь ты, бога не боящийся? Вот тебе палатка, заселяйтесь, тащи вещи своего барина, только голову мне не морочь!

— Вот уж спасибо, барышня! Вот уж благодарствую вас от всего сердца! — вскакивает с места Пахом и ломает шапку в руках, выказывая вежество: — Обязательно скажу Владимиру Григорьевичу, что вы мне помогли!

— Скажешь? Тогда запомни — валькирия Светлая Татьяна, вторая рота. — говорит она: — Точно запомни и скажи.

— Как не сказать — обязательно скажу. — кивает Пахом: — А ежели сундук оставите, так и два раза…

— Все! Вон! Чтобы духу твоего тут не было! — хлопает по столу валькирия и тот ощутимо прогибается под ее ладонью: — Клянусь Святой Еленой, если ты сейчас… — она ищет что-то на столе, находит чернильницу и замахивается ею. Пахом пригибает голову и выскакивает из палатки, по пути успев еще раз поблагодарить и уверить что никогда сам не забудет доброты душевной валькирии Светлой и все Владимиру Григорьевичу расскажет, непременно.

— Пахом! — окликнул его молодой парень, одетый в серую шинель без опознавательных знаков: — Здоров будь! Ты откуда?

— О, Сенька. И тебе здравствовать. — кивнул Пахом: — Да с палатками разбирался. Вечно у барышень бардак, сами не знают, что творят, курицы благоверные. Только и умеют, что Святой Еленой ругаться и чернильницами бросаться. Вот потому над ними всегда надо мужика ставить, иначе они кто в лес, кто по дрова.

— Так они ж валькирии, — моргает Сенька: — монашки. Зачем им мужик?

— Молодой ты, да ранний еще. Мужик бабе завсегда нужен. Может не для греха и непотребностей каких… а чтобы был. Баба — она все равно баба, даже если магией владеет и из винтовки стреляет… все одно внутри она отличается. Учение господина Фрейда читал?

— Неа, я читать не умею. А кто такой господин Фрейд?

— Темнота ты. — вздыхает Пахом: — Надо бы тебе меньше на девок таращиться, а больше жизни учиться. Ты куда пошел?

— На кухню. Говорят, работники там нужны, а кто работает — тех и кормят. — отвечает Сенька, разводя руками: — Военных, само собой, магов и благородных — тех на довольствие поставили, а мы — как хочешь. А у меня со вчерашнего дня живот сводит, жрать хочу.

— На вот, — Пахом находит за пазухой каменную баранку и протягивает Сеньке: — только не кусай со всей силы, зубы сломаешь.

— Благодарствую! — Сенька ловко выхватывает баранку и начинает ее грызть, игнорируя замечание Пахома. Тот только глаза закатил.

— Ладно, — сказал он: — пошли к кухне вместе. А по дороге я тебе расскажу, что господин Фрейд про таких как ты думает…

— А?

— Ничего хорошего. Ты у нас застрял на оральной стадии, — сообщает Пахом Сеньке, который пытается справится с засохшей баранкой: — тебе лишь бы пожрать.

— Неправда, — обижается Сенька и даже баранку изо рта вынимает: — я еще выпить не дурак. И… вот к какой-нибудь девке гулящей под бок закатиться… да нету тут никого с нашего ряду. Хотя вон, у мастерового вдова образовалась… но она пока только плачет… да и жалко ее — как она без мужа-то… двое деток остались.

— И мысли твои все вокруг пожрать-выпить-переспать. — поднимает палец Пахом: — Сие есть суета сует и всяческая суета. О духовном думать надо, так господин Фрейд учит.

— Ну так какое тут духовное, когда пузо от голода сводит, — снова засовывает баранку в рот Сенька и пытается разгрызть: —… ай! Зуб!

— Жадничать меньше надо. Слюной сперва размочи, а потом — кусай. — советует Пахом: — Ты так скоро совсем беззубый будешь.

— Ничо, — отвечает Сенька: — ежели к валькириям прийти и лицо пожалостливее сделать, да сказать, что матушка у тебя к Святой Елене ушла — завсегда полечат. Я уже второй раз так.

— Бесстыдник ты. У барышень своих дел хватает, а ты к ним зубы свои лечить шастаешь, от дела отвлекаешь. Почитай — государственная измена. Отвлекать ресурсы Императора и Ордена Святой Елены на то, чтобы у тебя рот щербатым не был.

— Дык… они сами же…

— Вот скажу валькириям, что ты свою мамку вовсе не помнишь…

— Дык могло же так быть! Пахом Дмитриевич!

— Да ладно, шуткую я с тобой, не боись. А то глаза сразу выпучил…

— Пахом Дмитриевич!

— На кухню иди. И смотри, если что, то порцию для Владимира Григорьевича побольше делай, он когда не поест путем — серчает, а ты видел, что бывает, когда он серчает? Там на поле — тварей под две сотни лежит, пополам разорванных. Что ему одного такого как ты порвать?

— Я… Пахом Дмитриевич!

— Что Пахом Дмитриевич? Я почитай уже тридцать шесть лет как Пахом Дмитриевич, а ты не дорос еще. Смотри у меня, — грозит ему пальцем Пахом: — будешь к святым девам-воительницам так относиться — нос у тебя сгниет и отпадет.

— Дык я только ж с хорошей стороны!

— А видел, что с господином Малютиным вышло? Ну, тот что «Пламенный Клинок»?

— Тот, что в прошлом году чиновника поджаривал полдня? Так он только для благородных «Пламенный Клинок», а для наших — «Мясник». Руки у него нет, видел я…

— Вот он. Изволил сей господин неуважительно о валькирии высказаться в присутствии молодого барина. Так тот его на дуэль вызвал, а потом… оторвал ему руку и ему же в задницу затолкал.

— Что? Святая Наталья Великомученица!

— От того тот и ходит как будто аршин проглотил — вытянувшись. — наклонившись к Сеньке говорит Пахом: — Ему сейчас руку вырастят… а ту, что в нем — вытащить пока не могут. И если молодой барин так с магом шестого ранга поступил, то что ты думаешь тебе будет, как он узнает что ты валькирий обманываешь?

— Ой, мамочки мои! — аж зажмуривается Сенька: — Но он же об этом не узнает⁈ Пахом Дмитриевич!

— Смотри у меня, — кивает головой Пахом: — будешь должен…

— Дык… конечно! Как на кухню пристроюсь — так чего-нибудь и принесу.

— Ну все. Ступай. — Пахом машет рукой: — Пришли к твоей кухне. А я пойду… с начальницей потолкую…

— Конечно, — кивает валькирия в белом фартуке поверх мундира, с закатанными рукавами и разрумянившимся лицом: — конечно. Владимиру Григорьевичу тройную порцию. Я туда мяса побольше положу. У нас из запасов еще шустовский коньяк остался, пусть не побрезгует, я бутылочку выделю. Пусть кушает, он ведь всех нас спас, вместе с Марией Сергеевной.

— А… кофейку у вас там не будет в запасах? — спрашивает Пахом: — Молодой барин страсть как любит кофею с утра.

— Кофе? — валькирия хмурит свои светлые брови: — Как нету? Есть. Вот, ямайский кофе, настоящий, не то, что цикорий, который чанки в своих магазинчиках продают. Кофейня «Рыбов и Ко», на паях! И сахару уж возьми, чай негоже кофей без сахару, горький он больно.

— Взять возьму, но молодой барин кофе черным пьет. Это в чай кладет… лимончика бы…

— Вот нету лимонов, — расстраивается барышня валькирия: — нету и все. А ты вот, порошка возьми. Лимонная кислота, это из армейских запасов. Если не вглядываться, что ломтика лимона в чае нет, то на вкус — не отличишь. И полезная. От цинги да чахотки помогает.

— Благодарствую.

— И чайник возьми. Чайников все равно много. У нас мяса не хватает, отправили охотиться девчат и с ними — пару охотников бывалых, авось к вечеру принесут что. — вздыхает валькирия: — А как там сам? Здоров? А то говорят, что весь в крови был… и голый. — щеки валькирии краснеют и она прижимает их ладошками: — Срам-то какой…

— Ну… дык какая одежа его силушку-то сдержит — замечает Пахом, складывая провизию и имущество, добытое с боем — котелок с едой, пузатую бутылку коньяка, половину сахарной головы, чайник, ложки-вилки и бумажную упаковку с надписью «Ямайский кофе! Рыбов и Ко, кофейня на паях!»

— И то верно. — кивает валькирия: — А уж какой у Владимира Григорьевича Родовой Дар открылся! Говорят, сами древние витязи в нем проснулись и силы дали, чтобы народ спасти.

— А то! Инда, видела небось, как он — как даст рукой и голова у твари прочь! Как будто гуттаперчевая. — довольно оглаживает бороду Пахом: — Молодой барин всегда горяч был, но как Дар обрел — как будто взрослее стал. И держит себя по-другому и ходит. Как глянет строго — так и приседаю сразу.

— А Мария Сергеевна что? — спрашивает валькирия, положив подбородок на ладонь руки и уперев предплечье в стол локтем: — Она как? Ведь сейчас Комиссия будет и неровен час отзовут Владимира Григорьевича, а у них амуры были. Я Марию Сергеевну люблю, она завсегда за нас горой… и не лютует на учениях. Всяко лучше, чем солдафон Краузе, тот нас за винтики считал, нет дескать в армии женщин и мужчин, а есть солдаты. А мы и не в армии вовсе, мы — воительницы Святой Елены…

— Так кто ж его знает. Вроде нормально… — пожимает плечами Пахом.

— Вот вы мужики ничего не понимаете. — сердится валькирия: — Да на ней лица нет! Владимир Григорьевич знатного роду, это правда, но она же Мещерская! И вдовая. Не быть им вместе… злая судьбинушка разлучница. Эх… романтика… а вот взял бы Владимир Григорьевич, схватил ее крепкой рукой, да поперек седла, да в широкую степь! В земли неведомы, да жили бы там, добра наживали… деток рожали… — глаза валькирии заволакивает томной пленкой, и она вздыхает. Мечтательно улыбается.

— Ага, вот помнится был один гусар, который вот так голову поварихе из Агинского морочил, дескать любит и все тут. А у нее трое детей и муж из ссыльных. Ну, ясное дело задурил поварихе голову гусар, посадил ее на коня и в степь. Да только недалеко отъехали, потому как пурга налетела, так их и нашли — замёрзшими в снегу, ну чисто ледяные статуи, что перед императорским дворцом на Рождественские праздники ставят.

— Да ну тебя в пень! — сердится валькирия: — Всю романтику мне испортил! Забирай свое добро и проваливай. Владимиру Григорьевичу передай, что валькирия Ромашкина Кира — изволит привет передавать и ежели что ему надобно — пусть прямо ко мне и обращается. У меня и чай хороший есть и сладости вывезти успели… немного но есть. Все, ступай, мне обед готовить на ораву… только гарнизонных почитай две сотни.

— Благодарствую. — кивает Пахом, завязывая добытое с боем имущество в узел: — Передам, уж не беспокойтесь.

— И… скажи что Ромашкина Кира — всегда в него верила. Скажи что… ай, ладно, не надо ничего. — краснеет валькирия: — Ступай уже!

На пути в свою палатку Пахом остановился. Подошел к женщине, которая сидела на поваленном бревне и смотрела в даль пустыми глазами. Сел рядом и потянулся за пазуху. Достал оттуда кисет и неторопливо — скрутил самокрутку. Покряхтел, закурил, выпустил облако дыма.

— Как будто и не было его… — сказала наконец женщина, глядя прямо перед собой: — я ведь ему говорила, не ходи ты, брось. А он — нет, там отцовский топор остался, какой плотник без топора… а сейчас — ни топора, ни плотника… — она уткнулась лицом в ладони и всхлипнула.

— … — промолчал Пахом, сидя рядом. Промолчал, начал развязывать свой узел.

— Дети голодные, — тусклым голосом продолжила она: — со вчерашнего дня не ели. Вальки на кухне не рассчитали на гражданских… да еще и не сословных. Говорят, чтобы не толкались у кухни, а сходили и добыли сами, завтра армия прибудет. А прибудет армия и что? У нас все имущество там осталось…

— … ты… это. Не убивайся, Тамара. Детей поднимем. Вальки не виноваты, они ж и правда на всех не рассчитывали, да и припасов немного с собой унесли. Сегодня в обед уже на всех хватить должно. А я… вот, для тебя и твоих деток на кухне — порцию получил. За вчера тоже. Так и сказали — мол передай Тамаре, да деткам ее. — говорит Пахом: — И вот еще — сахарная голова. Почти целая.

— Ух ты! У дядьки сахарная голова! Дай облизнуть! — тут же прилетел сорванец в темном зипуне, великоватом по размеру: — Мам, а мам!

— Пахом?

— Да пусть берет! Тебе и передали. И тебе и деткам твоим. А на кухне к Сеньке подойди, он вам порцию устроит вечером. И вообще… нормальный он парень, ты присмотрись…

— Пахом!

— А что Пахом? Я же ничего… просто дальше жить надо, Тамара. Дитев своих растить. На… вот.

— Я не могу это взять…

— Бери, говорю. Это от молодого барина.

— Владимира Григорьевича?

— Да. Бери и не дури. Ежели молодой барин сказал — накормить и рублем одарить — то надо так и сделать. А то мне потом головы не сносить. Бери. Детей угостишь.

— Спасибо! Спасибо, тебе, добрый ты человек Пахом. И барин твой добрый…

Глава 13

Что такое «домашний арест», если у тебя и дома-то нет? Нет, даже не так — что такое «домашний арест» в понятии Лейб-Гвардии Третьего Гусарского Полка? Выглядит сия процедура донельзя просто — офицер, который отвечает за саму процедуру, строго смотрит на меня и просит дать честное слово, что я никуда не убегу и скрываться от правосудия не буду. После чего кивает головой и «Вы можете быть свободны, Владимир Григорьевич», даже не подозревая, какая ирония сквозит в этих словах. Свободен, но под арестом, под арестом, но свободен. Пределы лагеря не покидать — вот и все ограничения. Даже охрану к моей палатке не приставили. Интересно, у них всегда так, или это особое отношение к героям, которые Прорыв сдерживали… да и у Марии Сергеевны явно личное знакомство близкого свойства с генералом Троицким.

— Кстати, а что ты знаешь о генерале Троицком? — спрашиваю я вслух: — они с Марией Сергеевной давно знакомы?

— О, брат. Да ты же все забыл… — вяло откликается гусар Леоне, который лежит на соседней койке и одной рукой подбрасывает вверх небольшой мячик, ловит его и повторяет все с начала: — Они с Троицким на дуэли сражались против друг друга. Мда… это еще до Императорского Манифеста, который дуэли запрещает было. Лет эдак пять назад, что ли, тогда…

— Погоди… так дуэли запрещены? — перебиваю его я, у меня в голове возникает когнитивный диссонанс — вроде как все знали, что мы с Малютиным на дуэли драться пойдем, но ни у кого никаких возражений… целитель городской, Мантуров Сергей Дмитриевич даже что-то говорил Марии Сергеевне про то, что «все по правилам», дескать. А она — мой непосредственный начальник… И все равно — никто власти не уведомил, никто полицию или офицеров Правопорядка в известность не поставил… как это так?

— Да порядочно уже. Я ж говорю — лет пять как. Я тогда еще в колледже учился, как сейчас помню — вызвали нас на построение и зачитали Манифест, так и так, «лучшие сыны и дочери Отечества, из-за пустословия или гордыни, вопреки Закону Божескому и человеческому» и все такое. — зевает гусар и подбрасывает мячик вверх. Ловит его.

— Но… а как мы тогда с господином Малютиным на дуэли дрались? — не дает мне покоя мысль. Гусар усмехается и внезапно оживает — усаживается на кровати и складывает руки на груди.

— Действительно! — говорит он: — Возмутительно, Владимир Григорьевич! А еще гвардии лейтенант! Вы нарушили Манифест Императора про дуэли, какой ужас. А еще вы нарушили Указ нашего монарха о том, что препятствовать воле следователей Службы Имперской Безопасности во время проведения следственных мероприятий — никак нельзя. Ах, ну да, и конечно целую пачку законов о том, что их нельзя убивать. Но беспокоит вас только Манифест о дуэлях.

— Да не то, чтобы беспокоило это меня сильно. Просто как-то… нелогично получается, — объясняю я свое замешательство: — вроде дуэли запрещены, а все знают кто и с кем дерётся, даже правила какие-то есть.

— Ну… ты в России, брат. — хмыкает гусар, закладывая руки за голову: — Тут еще и не такое бывает. Вот, например — аксельбанты у валькирий твоих видел?

— Ну…

— Вот тебе и ну. Запрещены им аксельбанты. Нету в Уставе такой цацки. И в их Уложениях и Благословениях Святой Елены — тоже нету. Вообще аксельбанты только на парад носят и только гвардейские части… а они у тебя как одна — левое плечо в аксельбантах. Потому что в память о Святой Елене и ее ударе копьем в Дракона. Символ. Уж сколько с этим боролись — и на гауптвахты сажали и рублем наказывали — все одно носят. Плюнули все и не замечают… потому как у валькирий, как у легкой кавалерии, век недолог. Все одно больше десяти лет не живет никто.

— Это как?

— Это так. Вот иногда я думаю, а сколько в тебе от Володьки Уварова осталось, если не считать того, что ты бабник и подраться не дурак? Все же забыл. А помнишь, как мы с тобой в веселый домик в Чите хотели заехать, а ты на вокзале с одной вдовушкой познакомился, и мы у нее две ночи гуляли? Не помнишь? Еще ее братья потом за нами гонялись… эх, из благородных была… даже на дуэли подрались… как я ему пол-лица саблей развалил… любо-дорого поглядеть было.

— Не помню. — признаюсь я: — Потому у тебя и спрашиваю.

— В обычное время послал бы я тебя, Уваров в лес, с медведями амурами заниматься, но сейчас… все равно делать нечего, спрашивай, чего уж… — машет рукой гусар и валится обратно на койку: — только голову мне не морочь. Запрещена дуэль или нет — все дерутся. Ну… все благородные. Магические рода. Понятное дело простолюдинам не дозволено… ну так у них и чести нет. А если ты благородный — изволь за свое имя стоять…

— И женщины тоже?

— А то. Я ж говорю, Троицкий в свое время умудрился Марии Сергеевне мозоль оттоптать, отозвался он как-то нелестно про дев Святой Елены… а между ними и армией всегда небольшое трение было.

— Это еще почему? — каждая крупица информации об окружающем мире была важна и я впитывал ее словно ссохшаяся от жары земля — капельки первого дождя. Мелочей не бывает, я уже знаю о том, что валькирии — не армейское подразделение, что они — специальные отряды волонтеров, подвергнувшиеся особой подготовке и предназначенные для борьбы как раз с магическими тварями. А раз они — не армия, то логично, что армия не то, чтобы их любит. Кстати, да, среди гусар лейб-гвардии я ни одной женщины не заметил. Все мужчины. А валькирии — наоборот.

— Да почем мне-то знать? — пожимает плечами гусар: — Может, потому что валькирии твои — все как одна красавицы, да только толку с того нет. Непорочные девы — они раздражают. Меня так уж точно. Зачем нужна дева, если она — непорочная. Мне вот нужны порочные девы. И совсем не девы. Можно даже несколько, чтобы как у турецкого султана, вокруг танцевали неглиже, а я — виноград вкушал, сорванный их нежными пальчиками… эх… — вздыхает гусар: — и чего мы с тобой натворили, Уваров. Мне до капитанской должности два года оставалось, а там — прощай Восточный Фронтир, снег, холод, медведи, твари, узкоглазые хунхузы с чжурчжэнями, страшные чанкские бабы на базарах… и здравствуй столица! Знаешь, как долго я не был на надлежащем балу? Не этом, местечковом, где барышни Зимины — дивы бомонда? Нет, я Веронику Петровну обожаю, она умудряется светские стандарты не ронять, но остальные? Здесь, в Сибири — уж слишком буквально принимают все эти заповеди. Что значит «не прелюбодействуй»? Там же продолжение должно быть! Например «не прелюбодействуй, если не уверен, что сие во добро будет». Вот это — заповедь, так заповедь. Или там «не возжелай жены ближнего своего, ежели она страшна как смертный грех»…

— Заповеди гусара фон Келлера, — киваю я: — понимаю.

— Ой, да будто ты не знаешь как оно. У нас в лейб-гвардии обычные линейные части «чумазиками» кличут за их форму цвета хаки, линейные части нас выпендрежниками и клоунами считают, артиллеристы вообще себя богами войны считают, хотя один маг огня в расположении артиллерийской батареи — это кошмар. И все вместе СИБ ненавидят и полевую жандармерию. Только СИБ у нас благородными занимается, а жандармерия — всем остальным. И да — жандармы СИБ терпеть не могут, а сибиля — жандармов «каблуками» кличут и за идиотов держат… никого не забыл?

— А как же гражданская администрация? И…

— Знаешь что, Уваров? А пойду-ка я на кухню, а то у меня во рту пересохло и в голове пусто, довел ты меня своими вопросами… — ворчит гусар, вставая: — нормально же лежали… про баб говорили… а ты — гражданская администрация… нудный ты, Уваров. — он напяливает на голову свой кивер и щелкает каблуками: — Честь, имею, нудный гвардии лейтенант! Удаляюсь на поиски приключений! — с тем он и покидает палатку.

Сажусь на кровати. События последних дней мелькали как в калейдоскопе, не оставляя времени на размышления, а кроме того, было ощущение, что нейроны мозга реципиента пересадки личности приспосабливались к новому рисунку. Рефлексы и умения, принципы и методы — все это словно постепенно укладывалось в голове… а вот времени для этого у меня было катастрофически мало. И вот, наконец, у меня есть время раскинуть мозгами, благо немного обиженный фон Келлер удалился на кухню. Когда и думать, как не под арестом? Итак, вводные данные следующие — перенос матрицы сознания, индивидуальности в иное тело в ином мире. Почему? Мир явно параллельной Вселенной — потому что в истории планеты Земля такого точно не было. Не было никаких тварей и Прорывов, не было огненных магов шестого ранга или любого иного, не было Ордена Святой Елены Равноапостольной и валькирий, не было… много чего не было. Вывод — существуют альтернативные вселенные. Но это как раз мозг не взрывает, теория о существовании альтернативных миров в свое время была блестяще доказана Альтрац-Бенуа и взята за основу для так называемого «поля вероятностей Бенуа». А что взрывает мозг — это возможность переноса матрицы сознания и внедрения ее в чужое тело. Является ли это закономерностью или случайным совпадением факторов? Исходя из общей теории вероятностей, совпадением это назвать мы не можем. Следовательно, полагаем что имеется закономерность, однако мы не знаем условий и факторов, влияющих на эту закономерность. С этим — все. Принимаем реальность как вводную и по мере возможности — изучаем новые закономерности. Далее — в этом мире есть магия и у меня… вернее у гвардии лейтенанта Уварова — есть Родовой Дар, который заключается в частичной неуязвимости (я не могу назвать ее полной, памятуя об иголке эскулапа) и невероятной физической силе, частично нарушающей законы физики, начиная с инерции и заканчивая законами термодинамики… много вопросов к моей силе. Или нет — к Силе. Дару. Итак, если я такой сильный, что могу голову человеку пробить кулаком (а это не так уж и легко, череп — штука прочная), то почему я, например, руку тому же гусару Леоне пожимаю и пальцы ему в кровавую пульпу не дроблю? Нужен эксперимент.

Вот например, когда операторы обучаются работе в экзоскелетных мобильных доспехах, то их учат силу соизмерять, один из тестов — яйцами кидаться. Куриными, само собой, ну или близкими по параметрам птичьими или, если на Бетельгейзе-3, то яйцами местных ящериц. Кидать и ловить, при этом — скорлупы не повредить. А ведь усилие на сжатие пальцами в экзоскелете может камень крошить. Базальт, например. С другой стороны, а что если у меня обратный способ управление — в обычном своем состоянии я — как все, но если бой, адреналин, тестостерон, смесь боевых гормонов, плюс психическое состояние и вуаля — Уваров дробит руками камень и отрывает головы тварям. По крайней мере, единственный фактор, который мне приходит на ум, это стресс. Готовность к бою. В тот раз у эскулапа — не был готов, расслабился, получил иголку в глаз… и даже тогда как-то не получилось ни рассердиться толком, ни ситуацию как угрозу воспринять…

Сажусь на кровати и оглядываюсь. Нужно что-то, на чем я могу проверить свою силу… вернее — степень управления ею. Как назло, на глаза ничего не попадается, все что есть в палатке — вещи нужные, необходимые, да и немного их — чайник, который Пахом принес, металлический котелок, две миски, ложки, у моей кровати — кавалерийская сабля в ножнах, с опечатанным эфесом — я не шучу, сургучная печать, витая веревочка через эфес и печать сбоку — чтобы извлечь клинок из ножен нельзя было. Кобура с пистолетом, тоже опечатанная — как же, я же под домашним арестом, нельзя мне оружие вынимать, то есть изъять у меня не изъяли, но печати поставили. И почему просто слово не взяли? Кроме оружия — шинель, фуражка, сапоги, печка-буржуйка, а вот дров нет, я бы полено использовал, но все уже заброшено в топку. Вообще, классика жанра, пойду на деревьях силушку богатырскую проверять… а пока…

Беру в руку ложку. Верчу ее. Ничего, ложка как ложка, ел я ею только что. Пытаюсь согнуть ее двумя пальцами. Не сгибается… а что если так? Ложка легко складывается пополам. Ага. Вот и ответ. В обычном своем состоянии я — нормален. Но нужен эксперимент натурный, в обратную сторону, как именно сознательно Дар включать и… каковы его пределы. Я одеваюсь, подпоясываюсь ремнем, саблю и пистолет не беру, зачем они мне. Напяливаю фуражку, проверяю что кокарда установлена ровно посредине лба и выхожу из палатки. Натыкаюсь на Пахома, который уже тащит ужин в таком же жестяном котелке.

— Вашблагородие! — сияет он: — Извольте откушать! Кира Ромашкина из второй роты готовила! Оно конечно, не какие-нибудь разносолы да деликатесы, но кушать надо! Каша, с мясом. Охотничьи партии с добычей вернулись, мяса много, на всех хватает.

— Спасибо, Пахом. — благодарю его я: — Поставь в моей палатке. Мне надо одну теорию проверить.

— Оно конечно так, да только теориями сыт не будешь, — вздыхает Пахом: — остынет же.

— Я недолго, — уверяю его я: — а там дрова кончились.

— Ох ты! Сейчас принесу дровишек, ох ты ж беда какая. А все этот гусар, вечно он вас с панталыку сбивает… — ворчит себе под нос Пахом, проходя в палатку. Проследив его взглядом, я иду по палаточному лагерю. Сегодня он еще более обжитый чем вчера — быт налаживается, бодро стучат топоры, где-то что-то строят, по центральной улице неторопливо, иноходью следует тройка гусар верхом в форме лейб-гвардейского полка. Что удивительно — нигде не вижу валькирий. У палатки неподалеку — стоит полковник Мещерская и курит свою трубку, сложив руки на груди. Увидев меня — машет рукой, мол подойди, Уваров.

— Полковник? — говорю я, приблизившись.

— Уваров. Ты куда направился? — спрашивает она: — Твой друг гусар на кухне вон, пытается с поварихой подружиться.

— Я… теорию одну проверить, — признаюсь я: — насчет своего Родового Дара.

— Теорию? Ну давай я с тобой пройдусь… что у тебя за теория? Погоди-ка… — она вынимает трубку изо рта, передает ее мне — я принимаю ее, не понимая в чем дело. Трубка оказывается неожиданно тяжелой для такого небольшого предмета, легкий дымок идет из чаши. Полковник вкладывает два пальца в рот и оглушительно свистит. Лошадь под проезжающим мимо гусаром — встает на дыбы и ему приходится приложить усилия, чтобы удержаться верхом. Наконец она опускает передние ноги и нервно всхрапывает, косясь на нас своим глазом.

— Корнет! — кричит Мария Сергеевна: — Я с лейтенантом пройдусь! Конвой обеспечите?

— Никак нет, гвардии полковник! — отвечает молодой гусар: — Приказ вас не конвоировать. Велено не препятствовать вашему передвижению ни в лагере, ни за его пределами. Потому как вы же слово дали.

— Мерзавцы гусары, — фыркает Мария Сергеевна, складывая руки на груди: — совсем меня не боитесь?

— Никак нет, гвардии полковник, боимся! — козыряет корнет, и улыбка сверкает на его лице: — Вы же та самая Мещерская, которая с нашим Стариком на дуэли сошлась! И вничью свела! Еще как вас боимся!

— В тот раз я победила… — хмурится Мария Сергеевна: — и он это знает!

— Как скажете, гвардии полковник. Вот только конвою я вам не дам в любом случае. Ступайте куда хотите… только прошу вас, будьте осторожней, говорят тут недалеко берлогу медвежью видели… — с этими словами корнет легко поднял свою лошадь на дыбы еще раз и, пришпорив ее, рванул с места.

— Мерзавцы, — повторяет ему вслед полковник и забирает у меня из рук свою трубку: — терпеть не могу легкую кавалерию.

— Да и они от вас не то, чтобы в восторге. — выдаю я, смотря вслед корнету. Красиво скачет… кстати, галопом по лагерю — запрещено, но легкая кавалерия так и воспитывается — на запретах. У них, если судить по Леоне фон Келлеру, есть только одна заповедь — не попадаться.

— Ну да ладно. — встряхивает головой Мария Сергеевна: — Пошли, Уваров. Пределы твоего Дара проверять… если ты так уж хочешь. Заодно и на пару твоих вопросов отвечу… и что говорить, когда сюда СИБ прибудут.

— СИБ прибудут?

— Обязательно. Конечно, Старик Троицкий нас им не выдаст, но это не значит что они поговорить с нами не смогут — в присутствии его офицеров, разумеется. Просто… теперь прибудут уже матерые. И Комиссия Имперская тоже прибудет. И…

— Мария Сергеевна! Гвардии полковник! — кричат нам сзади и мы поворачиваемся. По все той же улице скачет к нам всадник. Сперва я подумал, что это давешний корнет, но нет, этот был в чине портупей-юнкера.

— Гвардии полковник! — останавливает лошадь рядом с нами портупей-юнкер, его лицо пошло красными пятнами: — Генерал Троицкий просит вас в штаб!

— Я ж под арестом, — ворчит полковник: — мне в штаб нельзя. Там у вас бумаги секретные.

— Чжурчжэни в пяти верстах к югу! Экспедиционный корпус! — выпаливает портупей-юнкер: — это война!

Глава 14

— Война? Никакая это не война. Это так… войнушка. — пожимает плечами гусар Леоне, откусывая приличную часть от половины буханки, на которую он кусок тушеного мяса сверху положил, эдакий походный бутерброд. Гусар хмур и недоволен, ему не хватает алкоголя в крови, еды в желудке и вообще, что там у легкой кавалерии в голове? Мария Сергеевна уверяет, что у легкой кавалерии мозгов нет, есть только удаль, отвага и прочее слабоумие. Вот этого в голове гусара фон Келлера не хватает и уж я-то, грешным делом, думал, что кто-кто, а этот бесшабашный удалец будет войне только рад, а он — сидит, мясо с хлебом жует и грустит.

— Не понимаешь? — глядит он на меня и вздыхает: — Вижу, не понимаешь. Вот хрен нам с тобой дадут чжурчженей погонять… Экспедиционный Корпус — это ж не вторжение, это вроде как сходить на территорию другого государства и удаль свою показать. А Восточную Ся кто окружает? Мы, да чанки с чосонами. Когда наследный принц в силу входит и надо показать, что он в состоянии трон занять после отца, они такие корпуса собирают и кошмарят соседей. И сделать ничего не сделаешь, потому как не война это… на период испытания кровью наследных принцев изгоняют из Ся, а вернуться он может только с победой. Так сказать, овеянный славой…

— Погоди. То есть это не вооруженные силы соседнего государства, а частная инициатива какого-то принца?

— Не какого-то. А из рода Белого Золота. Дзинь Тай-цзу или Дзинь Бэй… в общем благородный род с Родовым Даром. Как-то… что-то с золотом связанное. Не помню. В любом случае — это и не вторжение и не война. Так, выползли на территорию соседнего государства, дошли до ближайшего города и вызов лучшим магам бросили. Не на жизнь, а на смерть… но это ж формальности. Целители потом всех поднимают, друг другу все приносят извинения и идут кумыс пить. Тоже мне война… Императорский турнир по магии и то опасней будет, а там целителей на каждого участника штук пять будет, наверное. Да еще такие симпатичные… туда ж валькириям ходу нет, там целители из Ордена Святой Терезы, девчонки молоденькие, симпатичные, но в отличие от валькирий никаких заветов непорочности не давали. Говорят, что с ними можно…

— А чего порученец такой заполошенный был? — перебиваю сладкие мечты гусара: — Он-то чего перепугался? Словно и правда война…

— А звание у него какое было? Портупей-юнкер? Поди еще молодой, да зеленый? Ну конечно, товарищи над ним подшутили, чтобы дрожал, дескать война-война, полетит твоя головушка на землю, широким мечом «дао» отрубленная… в свое время тоже так над юнцами подшучивали. — гусар ставит буханку на стол, который нам заменяет металлический сундук с сургучными печатями и надписью «Секретно! Не вскрывать!»

— Видал меч да-дао? Здоровенная такая штуковина в рост человека и с девятью кольцами на обухе — чтобы не застрял в теле… таким напугаешь… — говорит он и смотрит в свой стакан, где у него осталось немного чая. Вздыхает. Задумывается.

— Володя, а у тебя выпить не найдется? — спрашивает он вдруг с придыханием, ставя стакан на место: — Я ж видел, что твой Пахом тебе целую шинель всего притаранил. Вот быть не может, что там бутылочки коньяка нету… а то мне валькирия отказывает, нет мол — и все. Какая-то зараза половину запасов спирта ночью умыкнула, знать бы кто… я бы в гости напросился.

— Есть коньяк. — признаюсь я: — Пахом принес, говорит — к кофе, а не чтобы из горла глыкать.

— Давай сюда, мне же только полечиться, у меня душа болит. — протягивает руку гусар: — Третьи сутки как трезвый, это ж что за кара небесная… вот тебе хорошо, за тобой Пахом ходит, а вольноопределяющимся денщик не положен, особенно как у тебя — от роду прикрепленный. Заботливый он у тебя… а я всеми брошен и забыт, Володенька, только ты у меня и остался… и барышня Вероника…

— Держи, — роюсь в вещах и протягиваю пузатую бутылку: — да не выпивай одним махом, оставь немного для кофе, в самом деле.

— А то! — гусар одним движением «сворачивает голову» бутылке и прикладывается к ней, его кадык так и ходит вниз-вверх, словно он воду пьет.

— О! — восклицает он, наконец оторвавшись от бутылки и обводит окружающее посветлевшим взглядом: — А жизнь-то не такая уж и паскудная штука, Володя!

Я только хмыкаю в ответ. На самом деле за сегодня я уже успел проанализировать как свои способности, так и возможности. А также варианты действий. Какова цель, какова задача может быть у офицера Корпуса Дальней Разведки, в случае если он попадает в неизвестное ему место? Первая задача понятна — выжить. С этим гвардии лейтенант Уваров и сам неплохо справлялся, это тебе не враждебная агрессивная среда, тут не только кислород, вода и органика есть но и вполне себе выстроенная социальная структура… а какова задача офицера КДР в этом случае? Внедриться в систему, не вызывая подозрений и ведя себя в соответствии с моральным кодексом аборигенов, внедриться и, по возможности, продвигаться вверх по пирамидальной иерархической структуре, ожидая контакта со своими. Каким образом я сюда попал и знают ли дома об этом — думать об этом бесполезно, сведений у меня все равно недостаточно. Все что я могу — отыгрывать роли гвардии лейтенанта Уварова Владимира Григорьевича и, по возможности, расти в чинах и влиянии. Потому что оказывать влияние на социальную конструкцию возможно только если ты ее возглавляешь… ну или можешь управлять теми, кто возглавляет.

Отсюда понятно направление движения — вверх по социальной структуре, расширяя степень влияния и собственный статус в рамках системы. А для этого необходимо знать законы социума, что тут приемлемо, а что нет, какие есть табу, а что — наоборот поощряемо. И еще, идти вверх следует отыгрывая паттерн поведения реципиента. Иначе и подозрения возникнут у людей его окружающих, дескать с чего бы такая перемена? А близкие люди у бывшего владельца этого тела, судя по всему, не самые последние люди в государстве. Не самые влиятельные, но и не последние… да и вообще, человек может изменить внешность, может сбрить бороду или там шрам на лицо получить, но изменить характер, изменить механизмы принятия решений — не может. С «потерей памяти» и так много вопросов возникает, хорошо хоть прецедент такой существует — у валькирий. Но в дальнейшем рисковать не следует, а следует принимать образ действия и характер реципиента.

По редким оговоркам Марии Сергеевны, гусара Леоне, Пахома и валькирий было ясно, что гвардии лейтенант Уваров не зря с гусаром лучшими друзьями были. Потому что сам Уваров имел репутацию бабника, задиры и совершенного отморозка. Два сапога пара, так сказать. Хулиганил, дрался, господина Малютина периодически поддразнивал, до белого каления доводил. И не только Малютина, судя по всему… так что характер у него был как раз для осуществления стратегии «Монсоро» — это когда отыгрывается роль беззаботного гуляки и азартного игрока. Данная роль позволяет совершать поступки, которые со стороны кажутся безумными, однако преследуют нужные цели. Если отыгрывать роль рационального консерватора — то я буду скован рамками «рациональных» поступков, а вот играть за бузотера и анархиста очень легко. Если есть такая необходимость, то стратегия «Монсоро» позволяет и голышом в фонтане купаться посреди площади и на спор соседней державе войну объявить. При этом достаточно вести себя примерно в стиле господина фон Келлера — бесшабашно и дерзко. Как все кавалергарды. Легкая кавалерия, что вы хотите. Наскок, дерзость, отвага… и очень короткая жизнь. В так называемой атаке конной лавой, да с пиками — рейтинг смертности достигает пятидесяти процентов. Как тут логичным и рациональным быть?

Итого — следует принять паттерн поведения прежнего Уварова — с поправкой на приобретение Родового Дара. Судя по оговоркам, Уваров и без Дара скромным не был, а уж получи он его — и вовсе развернулся бы. Обнаглел бы вкрай.

Что еще про поведение гвардии лейтенанта? А еще он был бабник. И не абы какой, а в постель к самой Мещерской как-то сумел пробраться, нахал. Отношения с полковником придется поддерживать. В целом, позиция «бабник» позволит мне негласно влиять на социум через сеть моих доверенных лиц. Если долгие разговоры и собрания мужчин по вечерам могут вызвать подозрение на «заговор против власти», то такие же встречи с женщинами будут истолкованы однозначно, принцип похищенного письма Дойля — если ты хочешь спрятать что-то важное — положи на видное место и не скрывай. Репутация бабника мне тут только на пользу.

Исходя из всего вышесказанного, пусть моя личность в данный момент представляет собой психологическую матрицу офицера Корпуса Дальней Разведки из параллельной вселенной, человека рационального, уравновешенного и обученного владеть собой в любой ситуации — мне предстоит отыгрывать роль гвардии лейтенанта Уварова, задиры, андреналинового наркомана, бабника и сорвиголовы.

Плюсы такой стратегии очевидны — она развязывает мне руки, она открывает мне возможность совершать практически что угодно без лишних вопросов и подозрений. Я могу завтра отправиться добывать золото в тайгу или завоевывать Китай, прыгать со скалы без парашюта и строить египетские пирамиды в Сибири — никто и слова не скажет. Только плечами пожмут «А что вы хотели, Уваров этот всегда таким был, а тут у него еще и Дар открылся… любой с ума сойдет-с…». Тем более что Дар мой склоняет к некоторому безумству… даже если в рамках исследования пределов и возможностей.

Минусы такой стратегии также на виду — это трудности в формировании легиона преданных мне людей, кто же идет за безбашенным идиотом? Как завоевать доверие нужных и влиятельных лиц, если у тебя имидж человека, который сегодня делает что-то диаметрально противоположное тому, что он делал вчера?

Здесь на пользу пойдет имидж бабника, который собирает себе гарем. Женщины в этом мире также могут быть магами, а в связи с этим — и права у них равные с мужчинами. Пусть среди армейских я женщин не видел, но валькирии… или Мария Сергеевна… кстати, получается, что Мария Сергеевна — просто возглавляет гарнизон из валькирий? А мы с гусаром — прикомандированные? И… я даже, кажется, знаю почему. Издавна вот так в «штрафные» части прикомандировывали самых что ни на есть «залетчиков» — тех, кто глаза начальству мозолил… а на нас с гусаром без слез не взглянешь, где строевая дисциплина и где мы? Скорей всего Леоне фон Келлер в своем подразделении и гвардии лейтенант Уваров в другом допрыгались и были сосланы в тьмутаракань вшей давить. На Восточный Фронтир, как его тут порой называют.

— Эх. Хорошо пошла, — говорит гусар и с чувством легкого сожаления — отставляет бутылку в сторону: — что бы сейчас такого сделать? В картишки перекинемся? Или на кухню пойдем? Валькирия из второй роты явно к тебе неровно дышит, авось у нее перехватим чего… для поддержания организму.

— Я вот что подумал, — говорю я: — а чего у тебя на рукавах шевронов нет? Что за звание у тебя в лейб-гвардии?

— Да ну тебя! — краснеет лицом гусар: — Снова ты за свое⁈

— Эй! Да я не хотел… я же не знаю…

— Ты… вот не дай Бог, Уваров ты надо мной стебешься сейчас, — говорит гусар: — я же тебе припомню. Я, между прочим, год молчок про твои ночные прогулки к Мещерской, а ты…

— Да погоди ты, я же и правда забыл…

— Точно? — он внимательно изучает мой зрачок и заметно расслабляется: — Ну ладно, коли так. Только нету у меня никакого звания.

— Как так?

— А вот так! Старик Троицкий с меня лично шевроны сорвал. Были вы, говорит фон Келлер ротмистр, а будете — вольноопределяющимся.

— А… что такое — вольноопределяющийся?

— Что? — он еще раз проверяет мой зрачок на сарказм и снова успокаивается, открывает бутылку и делает большой глоток.

— Вольноопределяющийся — это, брат, такая зараза, что хуже вшей. — доверительно сообщает он мне: — Вот кого по призыву берут — те рядовые. А если кого из благородного роду, но без звания — того так и называют. Вольноопределяющиеся. Тьфу. Не скалься, Уваров, тебя тоже в чинах понизили… тоже с ротмистра… хотя и не до рядового. Не помнишь?

Пожимаю плечами. Не помню. Однако радует, что моя гипотеза оказалась верной — и бравый гусар фон Келлер и гвардии лейтенант Уваров — оба они «залетчики» и злостные нарушители дисциплины. И дальше надо сей имидж поддерживать, как я уже и решил. А теперь, внимание, вопрос — что бы сделал злостный нарушитель дисциплины, авантюрист до мозга костей, безбашенный «залетчик» Уваров в этой ситуации. Я огляделся. Вот мы тут в палатке сидим, а Мещерская вместе с генералом — каких-то чжурчженей встречают… и даже в «войнушку» играют. Стал бы гвардии лейтенант в палатке отсиживаться… особенно учитывая его отношения с Мещерской? Ой вряд ли…

— А что, Леон, может все-таки прогуляемся, да в войнушку поиграем? — предлагаю я то, что на моем месте обязательно предложил бы реципиент. Гусар отрывается от бутылки и смотрит на меня.

— А я уж думал, что ты так и не предложишь, Володя. — проникновенно говорит он: — Господи боже, возвращается к тебе память! А давай! Слово с нас взято, что мы убегать не будем, так мы и не убегаем. Мы ж навстречу битве! Отечество защитить! Володя, пошли нехристям по сусалам надаем, да так, что они дорогу в Сибирь забудут, вона пусть на чанков или чосонов рот свой поганый разевают, у нас тут Прорыв, а они со своим обрядом инициации…

— Точно. — киваю я: — Давай сюда бутылку, а то выжрешь все, гусар…

— Гусар камраду завсегда оставит глоток, — обижается фон Келлер: — на вот свой коньяк. А ты знаешь, что у чжурчженей рисовая водка есть — на вкус гадость, но в голову дает знатно. А еще я слышал, что с наследным принцем Чжи в поход ушла и Волчица Шаоци. А она, говорят — красотка! Пальчики оближешь. Тебе вообще басурманские девки как? Мне — нравятся. У них будто и страсти побольше и нет всего этого «куда вы, сударь⁈». Неет, наши девушки, конечно, лучшие, и пахнут по-нашему, но иногда с басурманкой ложе разделить — тоже в охотку. Ох ты ж боженьки! — хватается он за голову: — Боженьки мои! Володя!

— Что такое? — не понимаю я его паники: — Случилось что?

— Ты же все забыл! — вскакивает с места гусар: — Все-все!

— И что? — по-прежнему не понимаю его состояния. Забыл и забыл, он же про это уже черте-сколько знает, что за экзальтация?

— Володя! Ты же получается девственник у нас⁈ Ни разу своим колокольчиком… в смысле не помнишь, как это? Признавайся, не помнишь же? Ты же память потерял! У тебя теперь второй первый раз будет, вот это повезло! Сперва сейчас басурманам по сусалам, а потом — по девкам! Я хочу быть свидетелем твоего второго первого раза! Нет, я просто обязан присутствовать! О! Волчица Шаоци! Точно! Она говорят красотка, а в черной косе у нее — скрытые лезвия, она так головы мужикам отрывает — подпускает их поближе и раз! Но с тобой фокус не пройдет, Володя, ты ее хватай и в сторону тащи, потом сделаешь предложение руки и сердца. Слышал я что слаба она на передок к тем, кто ее в бою одолел… а таких немного было. И тех она потом убивала, наш человек, Володя, смертоносная красотка, как раз тебе на пользу, глядишь и вспомнишь чего…

Вот что я на это ответить должен? Как офицер КДР — сказать, что подобное даже вслух говорить — неприемлемо? Что есть такое слово, как достоинство человека и что женщина, которая сражается наравне с мужчинами, заслуживает уважения уже поэтому? Или что мы сейчас на серьезное дело идем и ерничанье и подростковый треп на тему «а я бы ее трахнул» — это так же неприемлемо? Или что намекать на сексуальное насилие в отношении поверженного врага — как минимум тянет на уголовное преступление?

— Конечно! — улыбаюсь я: — Говоришь она красотка? Следует нанести барышне визит! И… наказать за пересечение границы в неустановленном месте. Отшлепать например…

— Ну… шлепать ее не надо. Видел я как ты тварей шлепаешь. — замечает гусар, вставая и надевая портупею с саблей: — Ты лучше приласкай… ах ты черт! Ты же и это забыл, да⁈ Ой, пока будем туда бежать я тебе все расскажу, Володя! У тебя будет самый лучший инструктор по амурному ремеслу по эту сторону Урала! Я тебе даже покажу!

— Не, спасибо. — отказываюсь от высокой чести я: — Я уж лучше как-нибудь сам. Пусть меня лучше Волчица Шаоци научит. Она говорят красотка…

Глава 15

За все эти годы государство Восточное Ся так и не стало ее домом, она так и не привыкла к манере чжуров сморкаться прямо в кулак, плевать сразу под ноги и оправлять нужды прямо, где приспичило — раз и сидит чжур на корточках, гадит и улыбается, нимало не стесняясь. А еще вонючий кумыс, вонючая вода из кожаных бурдюков, вонючие лошади и конечно же вонючие чжуры. Она терпеть не могла ездить верхом, не любила лошадей, и злобные твари отвечали ей взаимностью. Летом земли Восточной Ся наполнялись неимоверным количеством гнуса и благостные вечера были отравлены горьким дымом тлеющего кизяка, хоть как-то спасающего от комаров и мошек. Зимой — если ты вышел за порог дома или юрты без надлежащей одежды, то суровые северные холода очень быстро вытягивали из тела тепло и жизнь.

Но климат и запахи — это полбеды. В конце концов и к тому, и к другому можно привыкнуть. А вот привыкнуть к высокомерному отношению Золотого Рода к ханьцам она так и не смогла. Конечно, она не принадлежит к благородным родам Восточного Ся, не имеет в предках чжурчженей на десять поколений в прошлое, но род Чжао тоже не на помойке нашли! Ее дед, генерал Белый Тигр Чжао — стоял плечом к плечу с основателями Золотой Династии, братьями Да Дзянь и Бай Дзянь, участвовал в осаде Симы, был пожалован поместьем и почетным званием, а также боевым молотом «Две сестры». Но в глазах чжуров она все равно чужая… и если бы у отца не были бы неприятности с ханьским Императором — она бы сейчас сидела в персиковом саду Лояна и играла на свирели. Или вышивала на шелке. Чем вообще благородные девицы занимаются? Персики бы ела, сладкие, сочные, такие, что только откусишь, а уже по подбородку сладкий сок течет и капает и надо изловчится, чтобы нарядное платье не запачкать… а по выложенной мрамором тропинке в саду — идет к тебе красавчик Ло Чэнь, в своем неизменном благородном красном шелковом шэньи, с фениксом на спине и с белым веером в руке, на лице его играет полуулыбка, он склоняется в поклоне и вступает в изящный диалог-дуэль, на грани дозволенного, фехтуя словами и намеками, взмывая своими мыслями вверх и изящно обрушиваясь вниз… а потом они пьют дорогое вино и шутят и смеются…

— Шаоци дадзе! Шаоци дадзе! — кричит ей всадник справа, и она поворачивает свое обветренное за два дня скачки лицо. От мысли, что ее кожа на щеках сейчас как спелая вишня — багровая, огрубевшая — она только зубы стискивает.

— Останавливаемся! — машет ей рукой маленький Лю, один из нухэров наследного принца: — остановиться надо! Принцу надо! Нам надо!

— О. Ну конечно. — моргает она и оглядывается. Что сейчас будет — она уже знает и направляет своего коня подальше от основной колонны. Экспедиционный Корпус принца Чжи остановится облегчиться. Она не ханжа, но какое-то понятие о приличиях у нее есть! Эти ванбаданы понятия об этом не имеют, привычные к степному образу жизни. Цивилизация для чжуров — слово непонятное. О чем говорить, если даже Золотой Город, резиденция Вана Восточного Ся — это не город как таковой, а кочевье. Если Золотая Юрта установлена на платформе с шестнадцатью колесами и единственное отличие от других юрт тут в том, что все обычные юрты — разбираются и перевозятся с места на место, а «дворец» Вана Восточного Ся — переезжает полностью, пока сам Золотой Ван или Ван Дзинь — чай там пьет или с наложницей развлекается.

— Шаоци дадзе! Шаоци дадзе! — кричит ей маленький Лю: — Принц Чжи вас зовет! Не уезжайте!

— Сразу не мог сказать? — ворчит она, останавливая коня и разворачивая его: — Ванбадан!

— Извините, старшая сестра! — моргает выпученными глазами маленький Лю: — Принц…

— Ай, отвали. — она скачет ближе к голове колонны, где полукругом стоят воины. В центре — сам принц Чжи. Фактически уже наследный принц, остались формальности соблюсти. Например — «закалить» принца в бою. Государство Восточное Ся возникло на основе кочевого народа чжурчженей, удэгейцев и тунгусов, и каждый мужчина и каждая женщина в нем умеют скакать на коне, умеют стрелять из лука и отличать ложь от правды. Кочевое наследие предков требует, чтобы по вступлению мальчика в возраст мужчины, он умел сражаться. Был воином. Чжурчжени не сеют и не пашут, благородные рода гордятся тем, что их жизнь — на острие стрелы. Вот потому и наследным принцем Чжи станет только тогда, когда люди подтвердят, что он прошел испытание боем, когда он победит врага в схватке. А пока он — просто принц Чжи и не более. Что же делает она, Волчица Шаоци в корпусе нухэров принца Чжи? Все очень просто — следит, чтобы тот не помер, пока свои подвиги исполняет. Потому как Волчица Шаоци — одна из капитанов черных всадников Золотого Рода, одна из лучших.

Но это не значит, что ей нравится трястись в седле или мерзнуть в степи. Ей нравятся персиковые сады Лояна, читать книги из Императорской библиотеки, гулять теплыми летними вечерами по мраморной набережной и обмениваться многозначительными улыбками с красавчиком Ло Чэнем, нравится фехтовать и играть на свирели, нравится запускать в небо шелковые фонари в дни фестиваля и есть сладкие пирожки с бобами… нет, положительно, как только ее служба в черных всадниках Золотого Рода будет закончена она вернется в Хань. И плевать, что отец скажет, она уже не маленькая.

— Старшая сестра! Шаоци-дадзе! — окликают ее. Она спешивается и идет вперед, туда, где уже расчищен снег и установлен стол. За столом сидит принц Чжи. Перед ним уже выложены яства, вяленое мясо, сладкие сливочные пенки, ягоды… неподалеку устанавливается юрта, разжигается огонь.

Сам Чжи сидит, широко расставив ноги и уперевшись рукой в коленку, изо рта у него вырывается пар, хорошо видимый в холодном воздухе. Справа от него стоит Лю Цин — старший брат маленького Лю, один из самых близких нухэров принца. Он одет в кожаный доспех с металлическими вставками, отороченный мехом, держит руку на рукояти сабли. Родовой Дар рода Лю — это каменные копья, вернее — управление каменными копьями, поэтому сабля ему нужна только как необходимый атрибут воина и не более. Она ни разу не видела, чтобы кто-то из рода Лю обнажал саблю. Взмах рукой и противник пронзен десятком копий из камня. Зачем ему сабля, в самом деле?

Слева от принца стоят близняшки из рода Цин — Лана и Лина, обе в меховых шубках и с удивительно белыми лицами, словно бы это не они уже третий день трясутся на лошадях, подставив кожу лица ветру и морозу. Род Цин давно уже скатывается в забытье, у них и родовые земли вместе с поместьем заложены… и только близняшки являются последней надеждой рода. Они талантливые маги и в ближнем бою ловко управляются маленькими секирками «Север-Юг» и «Запад-Восток», усиливая себя и ускоряя свои движения. В дальнем — мечут иглы-заколки из своих причесок с силой и точностью, не уступающей выстрелу из лука. Но надежда рода Цин основана не только на силе близняшек как магов и воинов, нет. Близняшки смогли втереться в доверие к принцу Чжи, став его нухэрами и, конечно же, разделив с ним ложе. Злые языки говорят, что близняшки из рода Цин в постели работают так же парно и синхронно, как и их знаменитые секиры «Север-Юг» и «Запад-Восток» — одна с одной стороны, а вторая — с другой. А еще близняшки из рода Цин не переваривали присутствие Волчицы Шаоци, считая, что она привлекает собой уж слишком много внимания.

Да, принц порой заглядывался на нее маслянистым взглядом, но ее вообще не привлекали мужчины из чжурчженей с их нарочитой небрежностью в жестах, манерой ходить, широко расставляя ноги, громко хохотать по поводу и без. Ей нравятся мужчины из Хань, высокие, утонченные, с белой кожей, умащенной благовониями и эфирными маслами, благородные и умеющие понимать намеки, образованные и культурные. И в постели последние намного превосходили мужчин-чжуров.

— Шаоци-мэй иди сюда… — замечает ее принц Чжи, обращаясь к ней как к младшей сестре: — у меня есть задумка.

— Слушаю, Старший Брат Чжи — обращение «дагэ», то есть «старший брат» не является панибратским, потому что прямо сейчас, во время Испытания, они все — братья и сестры. Это по возвращении принц Чжи станет наконец Наследным Принцем и о таком обращении придется забыть… но пока она может обратиться к нему «Чжи-дагэ».

— Слушайте сюда, мои братья и сестры, — обращается к ним принц Чжи: — я не собираюсь участвовать в фарсе «пусть принц даст пощечину круглоглазым варварам в Голодной Стране», нет. В былые времена, когда народ чжурчженей садился на коней и выходил в степь — все замирали в страхе. В былые времена Испытание не было пустой формальностью, не было игрой по договоренности. Я собираюсь вернуть эти времена. — он делает паузу и оглядывает своих нухэров.

Все молчат. Молчит Лю Цин из рода Лю, повелитель каменных копий, молчат близняшки Лина и Лана из рода Цин, мастера парных секир, молчит старый генерал Пак, выходец из Чосон, обладатель впечатляющей седой бороды и меча Да Дао в рост человека, молчит Повелитель Обезьян Сун с его посохом и высокой прической. Молчат нухэры принца из Золотого Дворца.

Та, что из рода Чжао, ныне зовущаяся Волчицей Шаоци — тоже молчит. Где-то в самой глубине души она согласна с тем, что Испытание принцев — на самом деле фарс. Так, мальчика погонять по степи, встретиться с передовым разъездом патрулей Голодной Страны, дать им по башке и уехать. Вроде как победа, конечно… если не учитывать, что Экспедиционный Корпус составляет почти тысячу всадников и сотню хорошо обученных магов. Фарс чистой воды. С тем же успехом можно было в Золотой Город приволочь пленных рабов и попросить принца головы им отсечь. Никакой опасности для наследника. И да, раньше, когда принцы-наследники выезжали в степь для Испытания, они захватывали соседние государства, жгли города и возвращались назад овеянные настоящей славой, уводя с собой тысячи рабов и сотни возов с награбленным. Славные были времена. Сейчас же Испытание превратилось в некую формальность.

— Я… мы с сестрой поддержим любое решение Чжи-дагэ! — наконец откликается одна из близняшек. Все остальные тут же поддерживают близняшек и согласно гудят, мол давно бы уже пора и что Старший Брат Чжи сказал так сказал, прямо в душу заглянул, так и надо круглоглазым. Принц усмехается.

— Разведка докладывает, что впереди к западу произошло Открытие Адовых Врат. — говорит он: — Все войска Голодной Страны в этом регионе сейчас стягиваются сюда. Узнав о нашем присутствии — к нам навстречу наверняка выедет генерал, ответственный за эту провинцию с тем, чтобы обсудить условия поединка, необходимого для Испытания. Они будут думать, что все как всегда. Поединок один на один с их магом. Но! Мы не будем вести с ними переговоры, а нападем. Захватим генерала или убьем его. Убьем весь его штаб. А потом — разгромим и войска. В двух дневных переходах отсюда — большой город Страны Голода. И мы сделаем все, как делали наши предки! Захватим его и разграбим! Во славу Золотого Рода!

— Во славу Золотого Рода! — выкрикивают нухэры из свиты и потрясают оружием. Крики, шум… она оглядывается по сторонам. Взрыв энтузиазма.

— Чжи-дагэ? Старший брат? — обращается она к принцу, когда крики наконец смолкают.

— Что тебе, Волчица Шаоци? Младшая сестра Шаоци? — откликается Принц: — Ты хочешь мне что-то сказать?

— При всем уважении к Золотому Роду и к вам лично, Старший Брат Чжи… мы могли бы просто провести один поединок с любым магом, что предложат русские. Как это всегда и было. А потом вернуться в Золотой Город — уже наследным принцем. Я подтвержу перед Ваном Восточной Ся что принц Чжи прошел Испытание и пролил свою первую кровь на поле боя. — склоняет голову она. Она знает, что если Эспедиционный Корпус решит воевать по-настоящему, то войска Страны Голода не выдержат, что их слишком мало, чтобы противостоять мощи родовых магов и воинов принца… но жизнь это не две главы из романа, жизнь — это долго. И, да, тактически Чжи одержит победу, но стратегически… Ван Страны Голода, или как его зовут сами русские — Царь, не прощает обиды и вышлет войска в Восточную Ся. Вот это и будет настоящая война, которая вполне может закончиться и падением Золотого Рода, чжуры не понимают этого, но империя Ся — это колосс на глиняных ногах. Войска Белого Царя намного лучше подготовлены, у них есть винтовки, которые дальше и точнее бьют, а магам нужно быть рядом, хороший маг начинает работать с сотни метров… может ближе. Винтовка — бьет на тысячу шагов. И да, хорошему магу попадание из винтовки это тьфу и растереть… но у русских есть их маги, которые зачаровывают пули перед выстрелом… валькирии. И их много. Попадание зачарованной пулей… это намного опасней. Да с ними есть старый евнух из рода Сяхоу который может растянуть баллистический щит над войсками… но ведь если речь пойдет о тысячах выстрелов… если в дело подключится артиллерия, если вступят маги Страны Голода… стратегически это будет проигрыш. Даже если Восточной Ся удастся отбиться от войск Белого Царя Страны Голода — все равно проигрыш. Их войска разобьют, сотни тысяч умрут… ради чего? Чтобы принц Чжи похвастался перед своими девками в Золотом Городе какой он молодец? Есть возможность провести Испытание без лишней крови — надо воспользоваться ею.

— Ну надо же… — сужает глаза принц Чжи и откидывается назад: — Вы слышали это? Волчица Шаоци, та самая, что в одиночку уничтожила отряд из Чосон, которую прозвали Волчицей за то, что она никогда не прощала своих врагов и всегда находила возможность отомстить… она предлагает мне сдаться.

— Я не…

— А почему? Может быть потому, что она, как наблюдатель от моего отца, Вана Золотого Рода — не заинтересована в моей славе? Все что ей надо — подтвердить, что Испытание пройдено! С тем же успехом мы можем повернуть назад прямо сейчас — даже не увидев ни одного врага… Шаоци давно стала чиновником, а не воином, и она подпишет Манифест Испытания в любом случае. — выплевывает слова принц и она подбирается, проверяя на месте ли рукоять ее боевого молота.

— У Волчицы давно выпали зубы. — усмехается принц, глядя на ее движение: — Она стала такой же как все они! Коррумпированное старичье! Вам не важна слава, не важна победа, не важно государство и народ, вам лишь бы на своем теплом месте сидеть! Генерал Шаоци! Мастер Парного Боевого Молота «Две сестры»! И что? Советует мне прижать хвост между ног и удовлетвориться каким-то одним магом из Страны Голода? Которого все равно потом поднимут целители⁈ Это насмешка надо мной!

— В самом деле, Старшая Сестра Шаоци, ты бы выбирала слова в своей речи… — вставляет слово близняшка Лана.

— Да все знают, что Волчица не наша. Она же из ханьцев, — гудит старший из рода Лю: — ей на шелках лежать да виноградное вино пить. Счастье доброй схватки ханьцам неведомо.

— Чего ее слушать! Она нам не начальник. У нас есть предводитель — Старший Брат Чжи! — выкрикивает кто-то из воинов.

— Прошу прощения, — склоняет голову она, чувствуя, как что-то стискивает ей грудь: — я неправильно выбрала слова, Чжи-дагэ. Конечно же я была неправа. Такой доблестный человек как вы — никогда не согласится на меньшее чем победа! Только победа! Победа и слава!

— Смотри-ка… даже до волков доходят слова истины, — ухмыляется принц Чжи: — правда поздновато. Боюсь не могу доверять человеку с таким… замедленным восприятием. Наверное стоит подобрать тебе место в обозе, старая Волчица Шаоци.

— Как скажете, Старший Брат. — кланяется она, стискивая кулак так, что ноги впиваются в плоть. Она не старая! Ей всего тридцать два!

Глава 16

— И… раз! И два! И три! — на счет «три» она упирается ногами в землю и вскидывает руки, синхронно с другими девчатами из ее отделения. Она чувствует, как мерзлая земля поддается магии, трескается и расползается в стороны, как вырывается из трещин горячий воздух, превращаясь в пар на морозе.

— И еще раз! — кричит она: — приготовились! И раз! И два! И три! — снова руки взлетают вверх, снова магия струится по жилам внутри, снова «Руки Аида» становятся продолжением тела, снова трескается земля, и она делает шаг назад, чтобы не упасть в возникший ров. Оглядывает работу критическим взглядом. Ров по периметру Прорыва должен достигать трех метров в глубину как минимум, с отверстыми стенами, а вся земля, вынутая из рва — убрана в высокую каменную стену, дабы никакой глупец с этой стороны не перелез просто так. Глядя на получившийся у них ров со стеной, она удовлетворительно кивает. Хорошо.

— Здесь закончили! — кричит она своим девчатам: — идем дальше!

— По-моему ты перестраховываешься — качает головой Лида Рублева, как и все валькирии — золотоволосая и синеглазая: — слишком глубокий ров. Так мы и за два дня не справимся.

— Ров как положено — отвечает она: — три метра в глубину. Стена — два метра в высоту. Уплотненная до камня. Когда прибудет Императорская Комиссия и с ними Закрывающий — им нужно будет от чего-то отталкиваться. Чем лучше мы отработаем, тем быстрей у них получится Прорыв закрыть.

— Вот прямо сильно я сомневаюсь что Закрывающий в такую глухомань припрется. — Рублева пристраивается рядом с ней и поправляет винтовку на плече: — Когда они за Уралом вообще Прорывы закрывали? Им работы и там хватает, возле столицы, да ближе к западной границе. И с этой стороны тоже вряд ли кто полезет… городку нашему хана, конечно же… построят новый. Но идиотов с нашей стороны в Прорыв лезть еще найти надо. Вот, по-моему, мы ерундой занимаемся.

— Ты, Лида, не понимаешь. — отвечает ей Цветкова, выравнивая шаг, повышает голос: — Триста метров западнее! Интервал — тридцать метров! Парами! Первая пара — остаетесь!

— Так точно! — пара валькирий остается на месте, это Алая и Тамарова, они стоят, постукивая сапожками друг о друга — все же морозно сегодня, пар изо рта так и идет. Отделение проходит мимо.

— Вот смотри, а если даже закрывать Прорыв не будут, а скажем запечатать нужно будет — тут наш ров со стеной основой для печати станет.

— Ой, да нужна запечатывающим наша стена. — отвечает Рублева: — Они и сами с усами. Бросят полевой купол сверху и все дела. Нет, ты не подумай, я все понимаю. Если бы тут речка протекала, то надо было в сторону воду отводить, для этого мы в самый раз. Саперные и мелиорационные работы, чтобы отравленная вода из зоны Прорыва не текла. Но сейчас… достаточно стенки в метр высотой было бы… просто прошлись бы по краю…

— Пустой разговор. — отвечает Цветкова: — Сказали сделать как надо, мы сделаем как положено по Уложению. Правила не просто так написаны, Лида, это ты вечно в сторону хочешь свернуть.

— Да я так. Поворчать. — отвечает Рублева: — Жалко, что с нами Троицкого нет. Он же маг земли, ему с рвом и стеной возиться — раз плюнуть. А нас — по отделению на пять верст, и то закончим только через день.

— Чтобы лейб-гвардия земляными работами занималась. — вздыхает она: — Ты чего, Лида. Они ж белая кость. У них скорее руки отвалятся. Видела, как они на нас смотрят?

— Мужланы, — отвечает Рублева: — им просто завидно. У них в подразделении девушек нету, вот и зыркают. Даром что лейб-гвардия, все одно мужикам подавай. Все равно с тварями магическими они ничего поделать не смогут. Разве что маги благородных родов… Троицкий тот же, или Батурин с Вишневским, а остальные так… на лошадках покататься, да пиками помахать. Слушай, а скажи, что у тебя с Уваровым? Вы прямо так сблизились…

— Лида!

— Что Лида? Я уже… хм… три года как Лида. Ты давай, говори, а то всем же любопытно! — говорит Рублева и валькирия Маргарита Цветкова, командир отделения останавливается, окидывает взглядом свое отделение, семь человек, которые идут за ними. Все семеро смотрят на нее выжидающе, кажется, что даже парочка, оставленная тридцать метров назад, внимательно прислушивается оттуда.

— Еще двое остаются тут! Руминова — твоя пара! Интервал — тридцать! — командует она: — Пошли дальше!

— Так точно! — пара Руминова — Воскалева остается на месте, остальные продолжают движение по периметру Прорыва. Сейчас они распределятся с интервалом в пятьдесят метров и снова поднимут стену, отрывая ров… и еще триста метров периметра будет отгорожено от внешнего мира. Тяжелая, неблагодарная и грязная работа, уже сейчас она чувствует усталость, но опускать руки нельзя, никто не сделает эту работу за них. Чем раньше они закончат, тем меньше шансов что случайная тварь все же выскочит за пределы периметра… обычно такого не происходило, но это не значит, что так будет всегда.

— Цветкова! — говорит ей в спину подруга: — Не думай, что можешь уходить от вопросов вечно! Я же вижу, что Уваров тебе глазки строит!

— Валькирии — суть девы непорочные и страстям житейским не подвержены. — цитирует Уложение Святой Елены она: — А у тебя голова черте чем забита. Лучше на работе сосредоточься.

— Слышали мы про непорочность, — прищуривается Лида: — все слышали…

— Ой, вот допрыгаешься Рублева, наряд вне очереди схлопочешь сейчас! — закатывает глаза Цветкова: — У нас еще три версты периметра впереди, лучше силы прибереги!

Фантомные боли. Вот как это называли целители, разводя руками в стороны, бессильные помочь. Полковник Мещерская несколько раз сжала пальцы в кулак, разминая руку. Правая рука болела обычной, тянущей, надоедливой болью, так, словно бы из нее тянули жилы, наматывая их на колодезный ворот. С той самой ночи у нее всегда болит рука. Иногда бывают дни получше, и она почти не чувствует боли, а иногда она не может заснуть, прижимая руку к себе и сворачиваясь в клубок под одеялом. И сейчас, трясясь в седле рядом с генералом Троицким — она усилием воли опустила руку вниз, стараясь не подавать вида.

— Мария Сергеевна, прошу прощения что вас с собой взял, но у нас магов не так уж и много, а вы с вашим Даром незаменимы в том случае, если что-то пойдет не так. — поворачивает голову к ней генерал. Она кивает.

— Ну что вы Константин Георгиевич, — отвечает она, растягивая губы в улыбке, старательно делая вид что с ней все в порядке: — какие право пустяки. Сидеть в лагере под домашним арестом скучно, хоть развеюсь немного.

— Вот и ладно. — говорит генерал и подъезжает чуть ближе: — Чертовы чжурчжени совсем распоясались. Экспедиционный корпус принца Чжи. Да еще и Волчица Шаоци с ними, та самая безумная девица с здоровенными молотами на цепи. Говорят лет пять назад она в одиночку разгромила пятитысячный отряд Чосона. Врут, конечно. Это же чжурчжени, они слова правды не скажут, хитрецы. Но, как говорится — дыма без огня не бывает. Она одна из хара моритон, черных всадников Золотого Рода. Генерал.

— Слышала я о ней. — кивает Мещерская. Она и вправду слышала о Волчице Шаоци, как тут не слышать, граница рядом, чанки и чжуры постоянно туда-сюда шляются, торговые караваны беспрерывно идут, а сплетни и новости, передаваемые со сплетнями — самый ходовой товар по обе стороны границы. Соответственно и на той стороне чанки из Хань и чжурчжени из Восточной Ся знают про Мещерскую, называя ее «Тигрицей Голодной Страны», вспоминая события пятилетней давности. А на эту сторону торговцы чжуров и чанков, проходящих через Великую Стену, рассказывали и про «Золотого Феникса Бэй Ли» и про «Волчицу Шаоци» и про девять отшельников Востока, и про киноварные таблетки Вечной Молодости… много чего тащили караваны с собой. А Волчица, генерал черных всадников, маг типа Оружейник по имперской классификации, ранга, если приблизительно — выше шестого. Но ранги и типы давали лишь приблизительное понятие о силе мага. Иной раз и низкоранговый маг мог такие коленца выкинуть… да, не умеет, например, в массовые заклинания и качество боевых заклинаний у него не выше третьего ранга, но зато умеет применять весь свой арсенал в бою, владеет собой и у него не трясутся руки при касте. Боевой опыт важен. Личное мастерство — невзирая на ранг и тип — еще важнее. Волчица Шаоци в свою очередь — ветеран многих войн, опытный маг и воительница. Гений Рода, одна из лучших во всей Восточной Ся… и конечно же настораживало то, что Ван Золотого Рода отправил в качестве присматривающей за испытанием принца Чжи именно ее. Хотя у чжуров, в отличие от ханьцев, быть воином означало почет и уважение. Так что чем выше должностью, тем круче воин, в отличие от принципа «У-Вэй» в Хань. Как говорят сами ханьцы «хороший человек в армию не пойдет». Вот и армия у них… пальцем ткни — развалится.

— Интересная особа — задумчиво говорит генерал: — хорошо, что увижу ее лично. Волчица! А вы знаете, Мария Сергеевна, что вас чжуры называют Тигрицей Фронтира?

— Тигрицей Голодной Страны, — поправляет его Мещерская: — идиотская кличка, как по мне.

— А не скажите, полковник. Выше тигра в Хань только дракон. Тем самым они признают, что вы сильней чем эта Волчица. Слово имеет значение. Имя имеет значение. А ваше имя — это не просто имя, это титул. Битва Тигрицы с Волчицей — кто выйдет из нее победительницей? — прищуривается генерал и Мещерская вздыхает. Боже мой, думает она, генералу под сраку лет, а он все еще ведет себя как мальчишка, вот что служба в легкой кавалерии с людьми делает, можно вывести его из гусар, но вывести гусара из него уже не получится. Вот и что ответить на это? Она точно знает что сделал бы на ее месте любой из сорвиголов Троицкого — выпрямился и рявкнул бы «А вот сейчас и проверим!» и, конечно, едва увидев чжуров бросился бы на Волчицу Шаоци. Чтобы подраться.

Она драться не собиралась, у нее еще откат не закончился, если она тут умрет — никакой целитель не поднимет. Кроме того, правая рука болит — просто с ума сводит. Еще и Уваров этот с фон Келлером, вечные два источника неприятностей. Вот если они это все переживут — не вылезут из нарядов по гарнизону, уж больно много у этих двух свободного времени, раз они позволяют себе такие номера откалывать! Чертов Уваров… уж больно он ей Алешу напоминал. И… был в нем какой-то надрыв, наверное, потому она и увидела его совсем другими глазами в тот далекий вечер, когда он вломился к ней через окно — весь мокрый, перепачканный в чем-то черном и с букетом цветов, который он нарвал у Дома Офицеров, всю клумбу изгадил… так он ей Алешу напомнил, что сердце дрогнуло. И надо же такому случиться, что Родовой Дар ему из головы всю память вышиб. Вот как теперь с ним говорить? Как объяснить, что между ними было? И надо ли? Нет, надо — все знают, стыдобища какая… Надо с ним поговорить. Про Алешу рассказать. Про Денисьева рассказать, почему ему надо от меня подальше держаться, большую силу набрали Денисьевы, а глава их рода еще как-то ублюдка Германа сдерживает, но ему уж немного осталось. Она выполняет часть сделки — убралась из столицы, с глаз долой, на Восточный Фронтир, куда уж дальше. Доживает свои дни, не лезет в политику, но теперь, когда у Володи Родовой Дар открылся… если Денисьевы узнают, что они дружны — они же в покое Володю не оставят. Нет, надо с ним поговорить, чтобы в стороне держался. СИБ… что же, она возьмет вину на себя, скажет, что Уваров память потерял, а она ему приказала всех, кто на нее нападет — уничтожать. И… все. Если повезет, и Денисьевы не узнают, не вмешаются, то можно каторгой отделаться. И конечно с погонами придется распрощаться. Но она уже слишком давно жила на Восточном Фронтире и знала, что ничто не вечно. Она вкушала лотос вечности, наученная даосами, которые переходили границу в поисках ингредиентов для киноварной таблетки, она знала, что жизнь — это только миг и только иллюзия. Только почему же так больно в груди? Или это все-таки правая рука ей не дает покоя?

— Но до этого вряд ли дойдет, — вздыхает генерал: — как бы мне ни хотелось посмотреть на эту легендарную битву. Все-таки Волчица Шаоци тут, как и мы с вами, проследить, чтобы все прошло гладко, а принц Чжи — получил свой поединок. Нам только пограничного конфликта тут не хватало. Гусары! — поднимается на стременах он: — Оставайтесь здесь! Дальше поедем мы с полковником Мещерской… и да, штабс-ротмистр Батурин — вы тоже с нами. На всякий случай. Не стоит дразнить гусей. Проявим дипломатичность… все равно потом с чжурами кумыс их вонючий пить… надеюсь хоть Волчица эта приятная дама окажется…

— Го Ван Лоу! — окликает его прискакавший всадник: — Там впереди — вооруженный отряд! Легкая кавалерия. Какой-то генерал и Тигрица Белого Вана с ними.

— Отлично. — наклоняет голову он: — Принц Чжи знает?

— Да! Они скачут к нам наперерез. — кивает всадник и тут же дает плетей своему коню и уносится вдаль, вздымая вверх снег из-под копыт. На секунду Го Ван Лоу застывает на месте, любуясь тем, как сильное животное преодолевает пространство, как перекатываются могучие мышцы под гладкой, атласной кожей.

— Мчатся кони, Быстрые, как ветер, Мы несемся Сотни храбрецов, С родиной прощаясь, В лунном свете, Чтоб сразить «Небесных гордецов». — произносит он слова стихотворения Ли Бо, глядя вслед всаднику. Все идет так, как надо. Схватка неминуема. Схватка, которая перерастет в бой, бой, который вырастет в войну. Война между Страной Голода и Восточной Ся, которая так нужна Хань. Потому что еще варвары страны Цинь говорили «divide et impera», разделяй и властвуй, а Сунь Цзы говорил, что «…наилучшая военная политика — это сперва атаковать стратегии, затем атаковать союзы, затем атаковать солдат, а худшая — нападать на защищенные города».

И главная задача Ван Лоу — сделать союз между Белым Ваном, которого сами русские называют Царем и Ваном Золотого Рода из Ся — невозможным. Потому что союз между Восточной Ся и Голодной Страной — это худшее из того, что может произойти с Хань. Потому что если Восточная Ся укрепится и получит безопасный северо-запад, это значит что взгляды воинов Восточной Ся устремятся на юг. А этого агенты влияния Империи Хань никак не могли допустить. И он приложил немалые усилия, работал годами, раздавал взятки шелковой тканью, золотом и рабынями, все только для того, чтобы Испытание принца Чжи прошло там, где нужно, чтобы Экспедиционный Корпус вышел из Золотого Города на запад. К сожалению, присматривать за принцем назначили эту вредную Волчицу Шаоци из рода Чжао, но… у него и к ней найдется подход. Она же из ханьцев. Просто предложить ей должность при дворце в Лояне. Шелк, вино, сладкие персики — он слышал, что Волчица была большая до них охотница. И до красивых молодых мальчиков, знающих поэтов и умеющих слагать стихотворения. Правда, сейчас это уже не имеет никакого значения, принц ясно дал понять что не потерпит указаний с ее стороны и даже отослал ее в обоз. Так что… работать с ней нужно будет уже по возвращении, чтобы она расписала Золотому Вану все в красках. А принц Чжи… он должен остаться тут. Его должны убить русские — так союз между Восточной Ся и Голодной Страной — станет невозможным. Между странами будет кровь наследного принца, будет война. Да, у старого Вана Золотого Рода еще с десяток сыновей, но Чжи — наследный. И один из любимчиков… и даже если бы не был — все равно позволить себе настолько потерять лицо Ван Золотого Рода не может. Будет война.

При этом, кто бы не одерживал вверх через года упорной, кровопролитной войны, Хань выигрывает даже не вступая в схватку. Будет ослаблена Восточная Ся, будут подорваны силы Страны Голода, которая будет думать не об экспансии, а о том, как сохранить то, что есть. И с той и с другой стороны погибнут сотни боевых магов — невосполнимые потери в военной силе и мощи государства.

— Одержать сто побед в ста битвах — это не вершина воинского искусства. Повергнуть врага без сражения — вот вершина. — цитирует он знаменитый трактат Сунь Цзы и поворачивает своего коня. Вот-вот все начнется. Глупые варвары думают, что это они тут правят и властвуют. Пусть продолжают так думать. Истинная власть — это знание.

Глава 17

Рациональное зерно внутри меня говорит мне не вмешиваться. Потому что, как бы ни была задумана эта встреча — она явно пошла не по плану. Потому что на той стороне не тупые, хоть и быстрые, твари из Прорыва, на той стороне — люди. А самый опасный враг — это всегда человек. Люди преуспели в деле убийства себе подобных, мы — специалисты в этом сомнительном ремесле. На той стороне — маги. И судя по тому, что я вижу, маги могущественные — над полем боя вздымаются могучие дымные силуэты призванных тварей, огонь рвется во все стороны, трескается земля и грохот заклинаний сотрясает воздух. На моих глазах разрывает на части лошадь вместе со всадником, клочья летят во все стороны!

— Аргх! — кричит гусар Леоне рядом со мной, соскакивая с лошади на землю: — А вот и веселье! Володя — за мной! Наконец-то! — и он хохочет, запрокидывая голову. И рациональная часть меня поражается насколько фон Келлер адреналиновый наркоман, рациональная часть меня убеждает что надо сперва разведать поле боя, выявить самые очевидные угрозы и не бросаться в схватку очертя голову, сперва собрать информацию, потом разработать план, а уже потом — одним точным ударом… но гусар Леоне уже срывается с места, подняв свою саблю над головой, его лошадь — шарахается от взрывов… да, он спешился… почему? Но времени на то, чтобы думать нет, он уже там, и где-то там же, среди огня и трещин земли — полковник Мещерская, которая близка мне, наверное, больше прежнему владельцу тела, но все же… я же должен быть сорвиголовой, а что делает сорвиголова в такой ситуации? Следует примеру гусара!

Пытаюсь пришпорить лошадь и тут же понимаю, почему гусар спешился. Лошадь пятится, ей вовсе неохота туда — в грохот и огонь, земля под ногами вибрирует и копыта начинают проваливаться… спрыгиваю с седла и вкладываю силу в ноги, как в тот раз. Срываюсь с места и… вперед!

Вздыбившаяся земля встает стеной, ударяя в лицо, я закрываю глаза… открываю их… огонь! Земля трескается, и я проваливаюсь, выпрыгиваю вверх, взмывая в воздух, оглядываюсь вокруг… вижу, что белое полотно поля засеяно черным, это видимо и есть Экспедиционный Корпус принца Чжи, их слишком много, лейб-гвардейцев практически не видно, лежат тела. Да и мало их было, с генералом поехали человек пятьдесят не больше. Но где же мой полковник? Не вижу ее. А она — женщина приметная.

Падаю вниз, проламывая верхний слой мерзлого грунта и тут же принимаю иссиня-голубю молнию на плечо! Странное ощущение, как будто щекотка по телу прошла. Однако громкий треск и запах озона говорят о том, что эта молния не просто иллюзия или спецэффект, а настоящий мощный разряд и что будь на моем месте другой — он бы на месте обуглился.

Я вижу того, кто метнул в меня молнию и тут же бросаюсь к нему, нельзя позволить атаковать с расстояния, у меня нет дистанционных атак и… Удар! Пробиваю вражескому магу грудь сжатым кулаком, в голове мелькает мысль что прямо сейчас я идеал искусства пустой руки — один удар, один труп. Вражеский маг одет в кожаную броню с нашитыми на нее металлическими пластинами, но моя рука пробила и броню и кости грудной клетки и сейчас мой кулак застрял внутри. С головы у него упала меховая шапка, он заворожено смотрит вниз, туда, где моя рука почти по локоть — погружена в его тело. Кровь толчком брызжет мне на предплечье, кровь выступает у него на губах, моя рука чувствует жар, мне горячо от того, что она внутри. Когда твоя рука в живом существе… еще живом — это донельзя странное ощущение. Чувство того, что жизнь угасает вот прямо сейчас, пока ты еще держишь свою руку внутри.

Он открывает рот, но не может ничего сказать, его руки хватаются за мою руку, прижимая ее к себе. Конечно, он не может ничего сказать, у него чертов пневмоторакс, грудная клетка проломлена, воздух поступает внутрь, даже если бы он был бы в состоянии вздохнуть — он не смог бы. Холодный воздух снаружи сейчас врывается в его грудную полость и легкие оседают серыми комочками, сердце… сердце замирает, я чувствую острые осколки костей на предплечье. Удивительно, моя кожа устроена так, что пушечный выстрел не пробьет, а осязание, чувствительность к прикосновениям — все еще осталось.

— Уууда! — бьет по ушам крик и в спину мне ударяет еще одна молния. Стряхиваю уже мертвого мага со своей руки и оглядываюсь. Ага, еще один. Нет — несколько. Земля прекратила трястись, дым немного развеялся и я вижу, что над телами в лейб-гвардейской форме — стоят люди в кожаных доспехах. С ними — двое в шелковых халатах. Кинув быстрый взгляд по сторонам — не нахожу ни фон Келлера ни Мещерской с генералом. Значит сперва надо разобраться вот тут, а уже потом…

Го Ван Лоу вдохнул морозный воздух, вдохнул острый аромат гари и озона. Он был удовлетворен. Засада прошла безупречно. Так как и задумывалось. В конце концов Экспедиционный Корпус — это почти пять тысяч человек, а конный патруль, возглавляемый генералом Белого Вана — это примерно полсотни всадников. Плюс Тигрица Страны Голода, конечно. Но, сила побеждает и драконов. У принца Чжи под копьем — почти две сотни боевых магов уровня «Феникс», двадцать — уровня «Небожитель» и даже трое уровня «Бодхисаттва» — Лю Цин, мастер Каменных Копий рода Лю, Сяхоу Чэн, Небесный Купол Восьми Стражей и конечно же Волчица Шаоци, владеющая парными молотами «Две сестры».

Справиться с такой силой, да еще при внезапной атаке — было невозможно. «Тигрица» все еще сопротивлялась, но остальные…. Генерал Белого Вана, тот, что умел раскалывать землю и топить людей в ней, словно в воде — был убит Мастером Лю, подловлен на его же технике, генерал был Повелителем Земли и подсознательно не ожидал подвоха от своей же стихии, и когда каменные копья рода Лю атаковали его из-под земли, он потерял драгоценные мгновения, пытаясь перехватить контроль над ними, так и не поняв, что каменные копья рода Лю подчиняются только потомкам рода Лю.

Небольшой отряд легкой кавалерии был рассеян и разбит, из него только один из офицеров, владеющий огненной стихией смог оказать сопротивление. Но что такое один боевой маг… навскидку уровня «Феникс» — против сотни? Он продержался ровно минуту, пока его щит не лопнул и его не залили пламенем, а кто-то сноровистый — воткнул ему в грудь и живот ледяные иглы.

Осталась только Тигрица, но она дралась отчаянно, оправдывая свое прозвище, раскидав магов огня в стороны, словно щенков, убив почти тридцать человек. Тогда вперед вышел сам Сяхоу Чэн, Небесный Купол Восьми Стражей и предложил ей поединок… раз уж все равно ей умирать. А ей — все равно умирать. Никто не будет держать под стражей мага такого уровня, выкуп — это хорошо, переманить на свою службу — еще лучше, но… это же Тигрица. Компромиссов не будет. Она не сдастся в плен, не предложит свою верность взамен на жизнь и щедрое жалование… а жаль.

Го Ван Лоу терпеть не мог тратить ресурсы попусту и у него самого сердце кровью обливалось, когда он видел такую трату. Какой смысл умирать, если ты все равно в засаду попала? Если надежды нет? Проще сдаться, если ты уж до такой степени верен своему государству — сдайся и втихую все равно ему служи. Ну соверши побег потом… если тебя не ценят, если отправили на Восточные границы Страны Голода, если, как он слышал — лишили родового поместья и жалования. Просто сдайся, и Восточная Ся… а может быть и Империя Хань — сами предложат тебе и жалование, и поместье и рабов на любой вкус и цвет. Все, что душе угодно. Ах, да, а еще — жизнь. Разве не выгодная сделка?

Но нет, Тигрица оправдывала свое прозвище — быстрая, неистовая, сильная и… глупая. Когда у тебя есть сила — ты привыкаешь применять только силу, это проклятье сильных мира сего. Го Ван Лоу — не самый сильный маг. Не самый сильный боец. Он — самый умный тут, среди варваров Восточной Ся с одной стороны и варваров Страны Голода с другой. Он бы не позволил своей гордыне отнять свою же жизнь. Сдался бы. Перешел на службу… и все равно приносил пользу Хань — уже на новом месте. И не только Хань. А в первую очередь — самому себе.

Он спешился и растолкал людей, протискиваясь вперед. Наконец он дошел туда, откуда он мог видеть расчищенный круг, внутри которого стояли поединщики. Тигрица Страны Голода, женщина средних лет с уродливо большим носом, как у всех круглоглазых обезъян, лаоваи и есть лаоваи… но, если бы не этот нос — ее можно было бы назвать привлекательной, хотя до утонченных красоток Лояна ей было далеко. Слишком большие бедра, неестественно широкие плечи и огромная грудь — женщина не должна быть такой, больше похожей на быка. Слишком много агрессии, слишком много прямолинейности и жесткости. Как говаривал Сунь Цзы — мягкое и гибкое — путь жизни, твердое и жесткое — путь смерти. Нет, такую женщину никто из Хань не хотел бы видеть среди своих жен. Чем-то она напоминает Волчицу Шаоци, та тоже бывает такой… прямолинейной, жизнь и воспитание среди чжурчженей испортили ее. Даже немного жалко, что Волчица по приказу принца Чжи осталась с обозом… было бы любопытно поглядеть на их поединок. Против Сяхой Чэна у Тигрицы не было шансов, их умения были разными и Небесный Купол Восьми Стражей не оставлял ей иллюзий.

— Настоящим изрекаю! — гремит над ними голос Сяхоу Чэна, старый пердун обожает говорить пафосные речи, он произносит их, употребляя такие обороты и словосочетания, которые ни один человек в жизни употреблять не будет, кроме как когда указы Императора читает…

— Признаю Тигрицу Страны Голода достойным противником и предлагаю ей сдаться! — продолжает Сяхоу Чэн: — Она будет моей личной пленницей и мое слово будет гарантией, что никто не причинит ей вреда! В свою очередь я предлагаю ей сохранить личное оружие и имущество, обязуюсь обращаться с надлежащим уважением и как только решится вопрос о выкупе… немедленно предоставить ей свободу. Кандалы не коснутся ее кожи, решетка не бросит тени на ее лицо! Ей достаточно просто дать мне слово что она не совершит побег. Я сказал! — вслед за ним чирикающим голосом повторяет слова переводчик, переводя речь на язык Страны Голода, с их гортанными, резкими и угрожающими звуками, как будто собака лает. Рвав! Рвав! Рвав!

Го Ван Лоу только головой качает. Напрасно старый Сяхоу Чэн, Небесный Купол Восьми Стражей надеется, что Тигрица голову склонит. Не умеет она так. Потому-то Белый Ван и выслал ее на Восточные границы своего царства. Потому-то она и лишена поместий и жалования. Умела бы, была бы гибкой да податливой, использовала бы принцип «выжить сейчас, прогнуться под ситуацию и восторжествовать потом» — не стояла бы сейчас в этом кругу напротив одного из боевых магов Восточного Ся, мага уровня «Бодхисаттва», зная, что у нее нет никаких шансов выжить.

Потому он даже не прислушивается к ее ответу, к переводу его на язык степи, язык Восточной Ся. Он знает, что все уже решено.

— Настоящим изрекаю! — гремит голос Сяхоу Чэна: — Мне жаль, что такая достойная воительница погибнет сегодня от моей руки! Клянусь, что сегодня не выпью ни одной чаши хмельного, горюя о ее смерти!

— Ты о себе подумай, хрен старый! — бросает ему в ответ Тигрица, бросает на приличном ханьском! Ну да, конечно, как можно недооценивать Тигрицу Страны Голода, ту, которая стала легендой Восточного Фронтира за эти десять лет. Уж язык-то она выучила… пусть и с акцентом, но все равно прилично — думает Го Ван Лоу и снова жалеет что сейчас будет истрачен драгоценный ресурс — впустую.

— Да будет так! Небесный Купол Восьми стражей! — выкрикивает Сяхоу Чэн и круг, внутри которого стоит он и его противница — закрывается черным куполом непроглядной тьмы. Сяхоу Чэн может быть не самый лучший боец в бою, где сталкиваются войска, где сотни и тысячи людей атакуют, летят во все стороны стрелы и пули, кастуются заклинания и трясется земля… к сожалению умения рода Сяхоу не так уж и полезны в этом случае. Небесный Купол Восьми Стражей — это умение как раз для дуэли, для поединка один на один. Купол отрезает от реальности указанную область, оставляя поединщиков без помощи снаружи. И никакая магия, никакое оружие не могло разрушить купол до тех пор, пока сам маг не снимет его, пока не останется только один.

А там уже Сяхоу Чэн разбирается с противником, используя свои навыки владения мечом… так думало большинство. Но Го Ван Лоу знал, что этот купол, помимо всего прочего, еще и давал неоспоримые преимущества своему владельцу и хозяину. Какие? Род Сяхоу никогда в жизни не открыл бы какие именно, однако по косвенным признакам он мог судить об этом. Например, все, кто побывал в этом куполе, были мертвы и умерщвлены они были простыми ударами меча — такими, которые они бы никогда не пропустили, если бы… видели. Значит либо внутри купола у людей угнеталось зрение, они слепли, либо — координация. Однако удары наносились под таким углом, что было ясно — противники стояли. Значит не координация. Значит — зрение. Тем не менее, был и один слепой мечник, который проиграл такую дуэль… вывод — не только зрение. Скорее всего купол оставлял противника Сяхоу без зрения и слуха… может даже без осязания. После чего справиться с противником не составляло труда и… ах, да… Магия. Многие маги владеют объемными техниками, которые позволяют им бить по площадям… однако они тоже умирали. Магия внутри купола не работала или работала с ограничениями. Может быть, кроме этого, купол также давал Сяхоу усиления — скорость, выносливость, неуязвимость…

Это то, что Го Ван Лоу знал о куполе. Ах да, иногда владеющие Родовым Даром из Сяхоу применяли его в качестве временного укрытия. Правда, судя по всему, они не могли знать, что происходит снаружи купола, и также — не могли держать его во сне. Такие вот сведения есть у Го Ван Лоу и любой, у кого в голове есть хоть что-то, мог бы прийти к тем же выводам.

Потому он с сожалением взглянул на черный купол и вздохнул. Все же поединок Волчицы Шаоци и Тигрицы Страны Голода вышел бы намного более захватывающим. А тут… просто встал черный купол над бойцами, а когда он развеется, Сяхоу Чэн будет стоять, а Тигрица — лежать в луже своей крови. Вот и все.

— Н-на!!! — раздается крик, что-то темное мелькает в воздухе и Небесный Купол Восьми Стражей лопается! Словно простой бумажный фонарик, какие пускают в небо на праздники! Раз и нет купола, клочки мрака растворяются в воздухе, а Сяхоу Чэн, незыблемый столп Восточной Ся, человек, который не проиграл ни одного поединка в жизни, старый маг уровня «Бодхисаттва», катится по снегу, словно тряпичная кукла, которую пнул великан!

Го Ван Лоу напрягает зрение, стараясь разглядеть что-то среди клочков мрака и поднятой снежной пыли, сердце у него пропускает удар — неужели⁈ Кто-то смог разбить Небесный Купол рода Сяхоу⁈ Это… это невероятно и очень опасно! Модифицированная версия Купола стоит на страже Императорского Дворца в Лояне, именно его неуязвимость и является причиной возвышения рода Сяхоу! Как это вообще возможно⁈ Секретное оружие Белого Вана? Почему он не знал об этом ранее? Куда смотрят его агенты?

Он сужает глаза и прикладывает ладонь к бровям, пытаясь увидеть… и наконец — видит. В центре круга, прямо над лежащей на земле Тигрицей — стоит мужчина в мундире армии Белого Вана, стоит и сжимает кулаки, глядя на окружающих круг воинов. На какое-то мгновение ему показалось, что незнакомец, сломавший то, что не может сломаться в принципе, глядит ему прямо в душу и он отшатнулся. Го Ван Лоу знал, что будет сейчас. Ему не нужны были подсказки. И пока кто-то тянулся за саблей в ножнах, кто-то кастовал заклинание, а кто-то натягивал тетиву лука, он уже выбирался из толпы. Император должен узнать про это. А умереть Го Ван Лоу еще успеет…

Глава 18

— Что тут происходит⁈ — рычит Лю Цин, обрушивая Каменные Копья рода Лю туда, где кипит схватка. Раз за разом он призывает каменный столб, который возносит его к небу, чтобы видеть поле боя и уже оттуда, стягивая энергию ци — энергию управления стихией земли, он выбрасывает руки вперед, управляя острыми стержнями острых и прочных копий. Они только называются Каменными, на самом деле материал, из которого сделаны копья, прочнее чем сталь — они с легкостью могут пронзить сплошной доспех или тяжелый щит, могут разрушить каменную стену, но прямо сейчас его родовой Дар оказался бессилен против неведомого противника!

— Он неуязвим для наших атак! — кричит откуда-то снизу одна из сестер Цин, не то Лана, не то Лина, он так и не научился их различать. Природное упрямство рода Лю сейчас говорит в нем, он отказывается признавать поражение, отказывается отступать несмотря на то, что боевые маги Экспедиционного Корпуса разлетаются в стороны от чужака, словно изломанные тряпичные куклы, словно в стройные ряды магической формации ворвалась адская тварь, которая разрывает их на кусочки, перемалывая по десятку человек за секунды. Мастер Лю никогда не сдается, его Род произошел от первых Дзяней, от самого Золотого Человека, он превзойдёт все — любые обстоятельства и любого противника!

Вскинув руки, он снова собирает энергию ци, чувствует, как она собирается в точке дан-тянь, как стихия земли становится единым целым с его организмом, на мгновение ощущает землю как она есть — на пять ли вокруг. Как трясется раненная земля, как трещины покрывают ее, как ее топчут тысячи коней и людей, как вонзаются в нее заклинания, огненные шары и ледяные клинки, как ей не нравится все, что происходит сейчас… и чуть застонав от натуги — он создает огромную стену, защищая своих людей от ярости чужака.

— Врата Девяти Демонов Ада! — кричит он, глядя как из-под земли вырастает монументальное сооружение, вырастает стремительно, отбрасывая опасного чужака назад, отгораживая его от отряда боевых магов Восточной Ся. Судя по кисточкам на шапках — эти были из столичного гарнизона, не личная охрана принца… но даже так, он не мог дать им погибнуть попусту. И так положение скверное, они потеряли едва ли не четверть от боевой мощи. И как! От рук одного, всего лишь одного мага с той стороны.

— Большой Брат Лю! — кричит ему одна из сестер-близнецов семьи Цин, она летит рядом с ним, ее ноги уверенно держатся на одной из ее секир «Север-Юг»: — надо пересмотреть стратегию! Большой Брат Лю!

— Я втопчу этого наглеца в землю! — рычит Лю Цин, глядя как в небо вздымаются Врата Девяти Демонов Ада, со стальными полосами вдоль ворот, с устрашающими лицами демонов и человеческими черепами, которые украшают стены. Разбить это? Возможно, чужак сможет и такое, но ему потребуется время, а за это время…

— Шлеп! — раздается громкий звук и Лю Цин — отшатывается. Да, на нем привычный доспех «Кровь Земли», он укреплен с помощью ци, энергия в его теле формирует «Железную рубаху», но удар проходит сквозь защиту, и его щека начинает гореть огнем. Он в ярости оглядывается на эту выскочку Лан из рода Цин и стискивает зубы.

— Как ты посмела⁈ — рычит он, поднимая руку. Бунт⁈ Измена⁈ Сейчас он раздавит эту невежественную девку из низкого рода, вся заслуга которой в том, что она греет постель принцу вместе со своей сестрой-потаскухой!

— Большой Брат Лю! — Лан падает на колени перед ним, словно подрубленная: — Не изволь гневаться! Мы не одолеем его так. Я узнаю этот Родовой Дар. «Бессмертная Черепаха Гаутамы»! Мы… нам нужно сменить тактику!

— Грр… — Лю опускает руку и глядит туда, где возвышаются Врата Девяти Демонов, врата и стена, которая кругом окружила место, где он видел чужака в последний раз. Неужели и в самом деле они стали свидетелями возвращения этого Родового Дара? Что же… это все меняет. Он внезапно успокаивается. Мелкая выскочка из рода Цин, как и ее сестра, еще получат за свою дерзость — он накажет их, несмотря на протекцию принца Чжи. Но сейчас… сейчас она подсказала ему верную мысль. «Бессмертная Черепаха Гаутамы» — Родовой Дар, который дает своему обладателю временную неуязвимость и наделяет невероятной силой. Но как же тогда в свое время Императорская Гвардия Лояна остановила отшельника Чу в его попытке убить сестру императора? Все помнят эту историю…

— Все назад! — кричит Лю Цин, отдавая приказ боевым магам и воинам: — Все назад. Маги земли — формация «Лепестки Лотоса»! Лана-мэймэй — вниз, распорядись чтобы все отошли от чужака! Примани его в центр формации. — он отдает приказ и лицо близняшки Цин на мгновение искажает страх, но лишь на мгновение. Она стискивает зубы и выпрямляется, продолжая парить в воздухе, опираясь на свою летающую секиру.

Он знает, что делает, инициатива наказуема. Ты сама предложила такой план, молодая выскочка, а значит сама должна исполнить роль приманки. Выживешь — и Лю Цин признает, что у тебя нет долга перед ним… простит тебе пощечину в разгар боя. Не выживешь? Что же… у тебя есть сестра, принц недолго будет горевать. Разбитое и склеенное становится ценнее чем целое изначально.

— Цун мин! — коротко кивнула одна из Цин и стремительно улетела в эпицентр сражения, управляя своей секирой «Север-Юг». Лю Цин проводил ее взглядом. Что же, подумал он, по крайней мере она не труслива. Если выживет… хотя вряд ли она выживет.

— Всем! — кричит он, с размаху опуская свой каменный столб вниз и встречая землю ногами: — Всем! Приготовиться! Маги земли! Помогите мне! «Подземная Тюрьма Сотен Вечностей» через тридцать вздохов!

— Цун мин! — отзываются маги: — «Подземная Тюрьма Сотен Вечностей!»

— Остальные — отступайте! — машет рукой он: — Все назад! Тридцать вздохов! Маги огня и воды — будьте наготове!

— Цун Мин! — слаженный механизм боевых формаций магов отзывается единым вздохом. Лю Цин снова взмывает в воздух, поддерживаемый каменным столбом, ему нужно видеть… ага, Врата Девяти Демонов Ада — разбиты. Он испытывает легкий укол разочарования, он-то надеялся, что они остановят чужака… пусть ненадолго, но остановят. Пыль оседает и у самых разбитых Врат, внизу — он видит одинокую фигурку чужака, а напротив него — сестру-близнеца из рода Цин, в руках у нее — знаменитые секиры ее рода. Что же… у них есть время…

— Маги земли! — он наметил центр печати, цель заклинания, а значит время действовать. Энергия ци послушно клубится в его руках, и он с размаху — падает вниз, прикладывая ладони к земле: — Помогайте мне!

Она сразу поняла, что это конец. По ухмылке, которая проскользнула по губам Мастера Каменных Копий Лю Цина, по его холодному взгляду. «Примани его» — сказал он. Что это значит? Это значит — отвлечь чужака внизу, дать время самому Лю Цину и магам земли наложить на землю под ними заклинания «Подземной Тюрьмы Сотен Вечностей». Глупо, боже мой, как глупо… умереть на чужбине, так и не сказав слова своей сестре. Она бы хотела попрощаться и наверняка успела бы сказать ей пару слов, но… Лина уводила назад отряд огненных магов, защищая их от гнева чужака и если бы она сказала ей хоть слово о том, что старый Лю Цин отправил ее на верную смерть, сестра Лина отправилась бы с ней. И они бы погибли вдвоем. А она не может этого допустить. Потому — она бросила себе под ноги правую секиру и вскочила на нее, наклонила корпус вперед и заскользила по воздуху, стараясь не оглядываться и отбросив мысли о будущей смерти.

Особенно отвратительна была мысль о смерти в «Подземной Тюрьме». Мысли о том, как она задыхается под тысячами цзинями земли, которые сжимают ей грудь и раздавливают череп в то время, как она даже крикнуть не может… проклятый Лю!

Но и ослушаться приказа Большого Брата в бою она не смеет. Наверное, она перегнула палку с этим ударом по лицу, но ведь старый дурак просто-напросто губил всех в прямых атаках, неужели он не видел, что русский — неуязвим для прямых атак⁈ Проклятье. Проклятье!

Она мотает головой, выкидывая злость и отчаяние из своего сердца. Если ей суждено сегодня погибнуть — пусть. Никто не скажет, что Род Цин и сестры-близнецы — не следуют своему долгу. Ее смерть на самом деле даст Лине немалый рычаг влияния на принца Чжи, будет прямым подтверждением лояльности рода, и возможно сделает ее официальной наложницей наследника. Да, оставшаяся сестра, горюющая по своей кровинушке — это сильный символ верности и самопожертвования… род Цин сможет укрепиться. Жаль, что она этого уже не увидит.

Она падает на землю, расслабив ноги в коленях, смягчая удар и тут же — ловко подхватывает взлетевшую секиру в правую руку.

— Эй ты! — кричит она этому чудовищно сильному воину Страны Голода, радуясь тому, что в свое время выучила этот варварский язык: — Дальше ты не пройдешь! Я, Лана, Мастер Секир «Север-Юг» из рода Цин — вызываю тебя на поединок! — она отставляет ногу в сторону и одним движением — сбрасывает с себя меховую шубку. Она не чувствует холода, хотя пар белыми облачками вырывается из ее рта. Но сейчас не время мерзнуть. Одним движением она распарывает лезвием секиры свое шелковое одеяние, распарывает до самого бедра, это даст ее ногам больше свободы в бою. Меховая одежда лежит на снегу, ее платье распорото, демонстрируя голую ногу до самого верха бедра. Если она хоть что-то понимает в мужчинах, то он приостановится. Пусть ненадолго, но все же… всего лишь взгляд. Ей больше не надо.

— Если ты одержишь верх надо мной, я, сестра Лана из Цин, стану твоей наложницей! — выкрикивает она, чувствуя, как краска приливает к лицу. Стыдно, очень стыдно, но надо! Ей надо, чтобы чужак остановился. Ей надо задержать его. На минуту. Лучше, если на две. Дать магам земли и Мастеру Лю Цину время, чтобы сформировать заклятие «Подземной Тюрьмы Сотен Вечностей», запечатать этого грозного врага в тысячах и миллионах дзиней земли, утащить его глубоко под землю… и ее вместе с ним. Что может сделать самый сильный и неуязвимый противник в подземном царстве? Даже если он бессмертен? Скучать, проживая сотни тысяч лет запертым без общения, без возможности увидеть солнечный свет? И потом, если он все равно заперт внизу, какая разница жив он или нет? Мир будет жить, птицы будут петь, женщины будут рожать детей, а мужчины — продолжать свои дурацкие войны… только без него. И без нее.

— Наложницей? — наконец откликается чужак, стоящий напротив нее, и она чувствует, как от облегчения у нее слабеют коленки. Он заговорил с ней! Это значит, что он не отбросит ее одним ударом в сторону, ломая все кости и превращая в еще одну тряпичную куклу на грязном снегу. Это значит, что у нее есть время! Пусть всего на две-три фразы, но он остановился!

— Зачем мне наложница, — ворчит чужак: — скажи спасибо своему богу, что Мария Сергеевна лишь легко ранена. Какого черта вы тут устроили? Нельзя было бортами разойтись? Надо было напасть обязательно? И ты… — он смеривает ее взглядом: — прямо такая крепкая?

— Не надо меня недооценивать! — выпрямляется она, словно ее хлыстом по спине вытянули. Гордость рода Цин не дает ей прогибаться перед чужаком, тысячи лет рода говорят в ней сейчас!

— Я — Мастер парных секир «Север-Юг» из рода Цин! Старшая сестра Лана! — говорит она, умалчивая что старшая она всего на пять минут. Лина яростно отстаивала свое право быть старшей, но мама всегда говорила, что Лана родилась раньше, так что… да, она — старшая сестра. И как таковая — должна исполнить свой долг. И сейчас ее долг — задержать чужака на месте, отвлечь его…

— Меня зовут Владимир. Володя. Гвардии лейтенант Уваров Владимир Григорьевич. — представляется чужак: — Это все? Или надо еще какие-то церемонии соблюсти перед тем, как…

— …ээ… да! — находится Лана. Она предельно ясно понимает, что хочет сказать чужак своим «перед тем как». Перед тем, как он ударит ее в голову и ее череп расколется на десяток кусочков, а мозги разлетятся по сторонам, украшая снег красно-серыми ошметками. Перед тем, как он перешагнет через ее остывающее тело и обратит свой взгляд на то, что осталось от Экспедиционного Корпуса принца Чжи… перед тем, как убить остальных, убить ее младшую сестренку, например. Или Лю Цина, старого хрена, которого совершенно не жаль. Самого принца Чжи, которого ей сейчас тоже не жаль. Но допустить чтобы этот чужак убил Лину, пробил ей голову своим страшным ударом, а потом стряхнул с руки как перчатку — она не может.

Мысли лихорадочно мечутся у нее в голове, он же издевается над ней! Или… нет? Он и правда спрашивает, есть ли церемонии перед поединком? Стоит ли обмануть чужака и сказать, что поединок не может состояться, если предварительно не провести чайную церемонию по правилам Императорского Дворца? Или придумать свой собственный ритуал? Главное же сейчас — задержать его тут, пока позади сотни магов земли формируют заклятье… придумать! Придумать что-нибудь! Обмануть, запутать…

— Обычно — нет никаких церемоний. — признается она, вдруг поняв, что не хочет обманывать чужака. По крайней мере — не сейчас, не перед свой собственной смертью.

— Но мне бы хотелось знать, зачем ты все это делаешь. Я сражаюсь чтобы защитить свою сестру. Чтобы род Цин мог гордиться мной. Чтобы моя сестра осталась в живых и стала той, о ком слагают легенды. — продолжает она. Почему-то сейчас слова Сунь Цзы о том, что война — это путь обмана не находят отклика в ее сердце. Может быть война — путь обмана, но смерть — это ультимативная истина. Конечная и абсолютная правда. Перед лицом смерти можно соврать… но какой в этом уже смысл? Еще несколько десятков секунд и над ними сомкнется купол «Подземной Тюрьмы Сотен Вечностей», замкнется и потащит их вглубь, вниз, туда, откуда нет возврата. Говорят, что эта печать в конечном итоге доставляет несчастных, попавших внутрь — прямиком в подземный ад, минуя все «Десять судилищ». Вэнь Диюй Цзи в своей сутре вопросов об аде упоминал, что в шестьдесят четвертом, самом нижнем уровне ада находятся те, кто был заключен туда таким заклятьем. Несчастные души, у которых нет шанса на перерождение, те, кто обречен на вечные страдания…

— Ом мани падме хум… — пробормотала она себе под нос, готовясь к неизбежному: — милостивая Гуанинь, Авалокитешвара, Созерцающая звуки, милосердная Бодхисаттва Южных Морей, держащая ветку ивы и нефритовое ожерелье, стоящая на спине дракона Запада, прими мою душу на свой уровень Подземного Ада, который ты превратила в рай своим присутствием…

— Я сражаюсь, потому что сражаюсь, — пожимает плечами чужак: — вы напали первые. А у Марии Сергеевны откат на воскрешение из павших. Если бы она умерла здесь, она бы умерла окончательной смертью. А если бы она умерла окончательной смертью, я бы очень разозлился. — говорит он и Лана понимает два смысла, два послания в его речи. Первое — он уложил, разорвал, пробил насквозь и побросал изломанными тряпичными куклами на снег почти четверть боевой силы магов Экспедиционного Корпуса и при этом даже не был зол. Что же будет, если он разозлится? Каковы пределы его гнева? И второе… Тигрица Страны Голода, героиня Восточного Фронтира — его женщина. Почему-то внутри у нее что-то укололо ее сердце. Ревность? К кому, этому северному варвару? Нет, скорей к Тигрице Страны Голода и к ее вечной сопернице — Волчице Шаоци, которой повезло остаться в обозе по приказу принца Чжи. Вот все у них лучшее, все они умеют, всех они побеждают и даже мужчины у них… такие. Она чувствует дрожь земли под ногами и понимает, что печать Подземной Тюрьмы Сотни Вечностей готова.

— Во имя рода Цин! Во славу Восточной Ся! — выкрикивает она и стена земли встает над ними и с оглушающим грохотом смыкается вверху в купол! Наступает тьма, ее бросает в сторону, вниз, земля вокруг трясется и гудит! Она знает, что сейчас они погружаются вниз, глубже и глубже, а над ними смыкаются сотни тысяч цзяней земли… Вот и все — мелькает у нее в голове мысль, вот и все. Счастливой жизни и доброй славы, младшая сестренка и пусть боги будут милостивы к тебе… пусть ценой своей жизни, но она, Лана из рода Цин — исполнила свой долг.

Глава 19

Когда каменный купол сомкнулся над нами, отрезая солнечный свет, и земля затряслась вокруг, я не удержался на ногах. Упал, перекатился в сторону по привычке, никогда не оставайтесь на месте падения, даже если противник вас не видит — он может вести огонь по памяти. Вскочил на ноги. Все эти действия сейчас были совершенно бессмысленными — никто не вел огонь по мне, да и вскакивать сейчас тоже не имело смысла. Было темно, поверхность на которой я стоял постоянно тряслась, вокруг все гудело, трещало и осыпалось, время от времени в кромешной тьме — вспыхивали искры.

Я пытаюсь оглядеться вокруг. Ожидаемо ничего не вижу, купол полностью отрезал внутреннее пространство от света. В этот момент земля перестает трястись, все успокаивается. Вспыхивает свет! Зажмуриваюсь. Глаза привыкают, я промаргиваюсь и вижу, что я и моя противница находимся внутри каменной полусферы. Она поднимает руку вверх и ее странное оружие, как будто состоящее из двух лезвий, обращенных друг к другу дугами и торчащих вперед и назад своими «рогами» — светится. Ее лицо перепачкано в земле, ее платье окончательно превратилось в живописные лохмотья, едва прикрывающие тело… а кое-где — вовсе не справляющиеся с такой обязанностью.

— Такова процедура вызова на дуэль? — уточняю я. Конечно, с точки зрения изоляции бойцов для поединка — заслуживает уважения, хотя никакой зрелищности для оставшихся снаружи. С другой стороны, а что я знаю о местной магии? Может там снаружи — идет трансляция того, что происходит сейчас под куполом, может сверху там вспыхивает голографический экран и идет реклама вонючего кумыса от лучшего производителя, экологически чистого и без химических добавок, генных модификаций, под каждой крышкой шанс выиграть в лотерею породистого коня, саблю из дамасской стали и молодую жену. А кочевники рассаживаются на коврах, покупают попкорн и делают ставки. В любом случае, для будущей легенды о «отмороженном, дерзком и везучем гвардии лейтенанте» мне нужно нечто большее чем просто «всех победил». Такой вот персонаж героем не является, хоть и силен. Для героя народных сказаний характерна какая-то особенность. Благородство. Доброта. Способность к эмпатии. Как у офицера КДР у меня такие черты характера имеются, хотя и не в том объеме, который необходим. Значит и тут мне надо формировать общественное мнение, надо показать, что Уваров женщин в бою не убивает, дает возможность сдавшемуся противнику сохранить свою жизнь и вообще — куртуазен и благороден в любых обстоятельствах. Это дается мне тяжело, это у нас господин гусар фон Келлер в рыцарских традициях воспитан, взращен и взлелеян. Ему такие поступки совершать — как стакан воды выпить. А я каждый раз просчитывать все должен, что делать сейчас, а что делать потом. В моем мире люди уже достаточно рациональны и в первую очередь ценят именно эффективность, особенно от таких профессий как моя. И никто никогда не поставит операцию под вероятность срыва только потому, что ему захотелось в благородство поиграть. И это стало моей второй натурой — эффективность. Однако с учетом моей стратегии здесь на месте, мне нельзя так поступать. Например, в текущей ситуации самым эффективным, учитывая мои способности (силу и относительную неуязвимость), было бы быстро оторвать голову госпоже Лан из рода Цинов, пробить каменный купол и продолжить уничтожать вражеские силы, чтобы потом неповадно было.

Однако с точки зрения общественного мнения это было бы ошибкой. Да, это тоже породило бы легенду об лейтенанте Уварове, но… это была бы черная легенда. О чудовище. О монстре. Таких боятся. Таких стараются не трогать. Таких обходят стороной. С такими никто не заключает союзов, не дружит, вокруг таких образуется социальная изоляция. Конечно, определенный сорт людей эта слава притянет — любителей острых ощущений и легкой наживы… но мне это не нужно. Для того, чтобы осуществить необходимые мне социальные, технические и морально-этические изменения в обществе, мне нужно завоевать их доверие. Не пугать и отталкивать, а притягивать и показывать, что я — такой же как они. И… кто-то скажет — так тебе выпал джек-пот, ты самый сильный в этом муравейнике, пользуйся!

Но… если ты притащишь людей в рай за уши, стоит тебе только отвернуться, как они снова в грязь полезут. Нет. Надо чтобы они сами пришли к этому, просто показав пример, заставив задуматься. У меня большие планы на этот мир и от моих действий зависит многое… так что прямо сейчас гвардии лейтенант Уваров будет куртуазен и вежлив с дамой, возможно несколько придурковат, но герой не обязательно должен быть умным, не так ли? Потому-то я и делаю вид, что не понимаю, о чем речь, спрашиваю «не является ли это частью процедуры».

Хотя, глядя в глаза девушки напротив я вижу, что она уже смирилась со своей смертью, не бывает таких глаз у бойца, который только начал дуэль. Для нее все уже кончено. А значит этот каменный купол вокруг…

— Нет. — качает головой девушка и опускает свое оружие. Кладет его на землю, и сама садится рядом — по-турецки. При этом ее голые коленки и бедра окончательно скидывают защиту остатков шелкового одеяния. Ее ноги выдают в ней тренированного бойца — крепкие, сильные, с блестящей в свете секиры кожей. Коленки поцарапаны, видимо ее тоже бросило на землю во время заключения под купол.

— Мне очень жаль, — говорит она: — но ты попался, гвардии лейтенант Уваров. Попался. И я тоже попалась. Мы с тобой вместе.

— Так что… дуэли не будет? — сажусь я напротив. Мелькает мысль о целости товарищей за куполом, но я видел, что Мещерская в порядке и что гусар фон Келлер скакал к кромке леса, положив полковника поперек седла, словно барышню в беде. Если что и могло заставить этого сорвиголову отступить — так это необходимость эвакуировать женщину. Тем не менее, снаружи этого купола еще остались люди, которым нужна помощь и мне надо скорей решить вопрос с девушкой по имени Лан как-то там. Из рода Цинов. Или Циней?

— Нет, — отвечает девушка: — я знаю свои пределы. Я узнаю твой Родовой Дар. Ты знаешь, что мои секиры могут рассечь даже оружейную сталь, что на расстоянии до трех ли я управляю их полетом, скоростью и траекторией… я — Мастер Парных Секир. Но против «Бессмертной Черепахи Гаутамы» это не работает. Впрочем… ты можешь убить меня, если тебе это нужно. Если тебе это доставит удовольствие.

— Я не испытываю удовольствия от убийства кого-бы то ни было. — откликаюсь я: — Ну и раз дуэли у нас не будет… то я, пожалуй, пойду. У меня там союзники снаружи.

— Этот купол непробиваем — качает головой девушка: — и…

— Мне так часто это говорят — пожимаю плечами я и встаю на ноги. Девушка служила приманкой, как и весь этот «вызов на поединок». Умно. Но безжалостно. Оставить со мной наедине девушку под куполом — после того, как они видели на что я способен… конечно итог должен был быть один. Тем более у меня есть основания удивить всех, показать, что Уваров — гуманист, вашу мать. На контрасте, так сказать.

Подхожу к стене и замахиваюсь. Сзади раздается невнятный писк. Оборачиваюсь. Девушка в обрывках шелкового платья — подняла вторую секиру, присела на колено и скастовала вокруг себя полупрозрачный щит, прикрываясь своими секирками и убрав голову. Молодец, что сказать. Действительно, мало ли что… осколок камня отскочит. Вздыхаю и сжимаю пальцы в кулак. Удар! Земля трясется, каменный купол проламывается… поглотив мою руку по плечо. Хм. Вынимаю руку, земля обваливается. Смотрю в отверстие, образовавшееся от удара. Ничего. Темнота. Замахиваюсь снова. Удар! И еще! И еще! Результат такой же. Просто отверстия… звук осыпающейся земли…

— Тайная техника Дворцовой Стражи «Подземная Тюрьма Сотни Вечностей» — раздается голос позади. Я оборачиваюсь. Девушка поднимает голову из-за своего магического щита.

— Путем угнетения энергии ци маги земли формируют каменную сферу вокруг цели разделяя инь и ян. Создавая отток инь снизу сферы и вливая мужское начало ян — сверху сферы — создаются условия для того, чтобы погрузить сферу в глубь земли. — поясняет она: — посмотри — вода капает.

— Что? — я поворачиваюсь обратно и вижу, как из отверстий начинает литься вода. Не так, чтобы сильно, но все же… так мы под землей. Ясно. Мозг стремительно прорабатывает варианты… и самый главный вопрос сейчас — нужен ли мне кислород. Вернее так, когда у нас кончится кислород, упаду ли я без сознания? Я дышу? Да я дышу, значит мне нужен чертов кислород.

— Какова глубина? — тут же уточняю я у девушки. Если небольшая, то у меня есть шанс сделать туннель, пробиться в толще земли, но если мы на большой глубине, то кислород у меня закончится раньше…

— Глубина? — хмыкает девушка, опуская свои секирки: — Мы движемся. Постоянно движемся вниз. Ниже, ниже и ниже. В самые глубины ада. Ты чувствуешь, тут стало теплее? Скоро будет жарко. Если бы не это, грунтовые воды залили бы нас и мы бы утонули… но Подземная Тюрьма опускается ниже и… скоро мы достигнем шестьдесят четвертого уровня Ада. Да смилостивится над нами Гуанинь, Богиня Милосердия.

— Странно, — говорю я: — земля за пределами купола не движется. Грунтовые воды прибывают. И… я не чувствую движения. Ну-ка… — я поворачиваюсь к стене и начинаю разламывать ее руками, кроша камень и отбрасывая землю, искренне жалея что у меня такие маленькие и узкие ладони, мне бы сейчас ковши от экскаватора на их место, руками очень неэффективно. Низкий коэффициент полезного действия… секунду…

— Барышня Лан? — поворачиваюсь я назад: — А эти ваши секиры, которые «Туда-сюда».

— «Север-Юг»!

— Вот-вот, я и говорю «Туда-сюда» — они прочные?

— Не настолько, — тут же понимает мой замысел она и прижимает свои секиры к груди: — они сломаются!

— Да? А жаль… — вздыхаю я и продолжаю отбрасывать землю, выкапывая ход. Я уже понял, что просто пробивать отверстия в куполе — малоэффективно. А вот рыть… я могу рыть, и я не устаю. Вопрос в том хватит ли у меня кислорода… но выяснить это я могу только опытным путем. Вообще-то… — я бросаю быстрый взгляд на барышню Лан, которая подходит поближе, чтобы светить мне своей секиркой, вообще-то было бы лучше усыпить ее для экономии кислорода, но… так же можно дойти и до «лучше убить, чтобы не дышала моим воздухом тут». И потом, вдруг ее секира светить перестанет… а свет мне нужен. Слышу ее прерывистое дыхание позади и понимаю, что ее нужно чем-то отвлечь, иначе со своим уровнем стресса она мне тут надышит…

— Так ты отказалась от дуэли, верно, барышня Лан? — спрашиваю я, отгребая кучу земли назад: — То есть проиграла мне.

— Какой смысл мне с тобой биться? — отвечает та сзади: — Мы все равно обречены.

— Ну как. Должны же мы точку поставить. Ты вызвала меня на поединок, я — победил, верно?

— Ой, да какая сейчас уже разница! — я не вижу ее, но прямо чувствую, как экзальтированная барышня из Восточной Ся — закатывает глаза: — Вы, мужчины вечно о своем! Какая разница! Если тебе так легче, считай, что я сдалась. Ты выиграл. Так лучше?

— Конечно. — дыра в куполе уже с человеческий рост, можно выкапывать и поменьше, чтобы идти полусогнувшись, меньше времени занимать будет, большо пространства для клаустрофобии.

— Ты же обещала стать моей наложницей в случае, если я одержу победу. — поясняю я и слышу, как барышня Лан где-то позади — поперхнулась и закашлялась.

— И это радует. У меня появилась наложница. Правда я не знаком с законами и традициями Российской Империи в этой части. Боюсь, что такого понятия как «наложница» в местном Семейном Кодекс нет. — продолжаю я рыть землю, попутно отвлекая барышню от нашего незавидного положения. Интересно, а я могу — плыть через землю? Вот прямо брассом, например, раздвигая землю перед собой? Нет, дурацкая идея, а чем дышать? Даже в воде такой вопрос встал бы, а уж тут — тем более.

— Наверное окружающие будут называть тебя просто любовницей, — пожимаю я плечами: — хотя есть у меня один знакомый гусар, он таких профурсетками называет…

— Что⁈

— Но, к его чести, ничего против таких девушек он не имеет. Более того, очень их любит. Да и я тоже, — убеждаю ее я: — вот сейчас попробую вырыть ход наверх для нас, а если не получиться, то придется разделить ложе с моей первой наложницей…

— Что⁈ Почему — придется⁈ — возмущается барышня сзади, поднимая секирку так, чтобы мне было видно: — И…

— Ну, тебе будет обидно умирать наложницей, которую еще ни разу… ну ты понимаешь. Ночь любви у нас будет не в самых лучших условиях — продолжаю я отвлекать девицу от того факта, что ее бросили ее же союзники, бросили на неминуемую погибель от удушья вместе с ее врагом. Ай-яй-яй, военачальники Восточной Ся, какие вы хладнокровные сволочи. У Корпуса Дальней Разведки немного другие принципы — даже если при эвакуации одного человека есть риск потерять десяток, все равно эвакуация состоится. И никто не скажет «а зачем это надо», или там — «неприемлемые риски из-за одного человека». Потому что Корпус не бросает своих. Никого. И каждый из Корпуса готов рискнуть своей жизнью для того, чтобы спасти товарища. Это, кстати, одна из тех вещей, которые я собираюсь аборигенам привить. Так что сейчас у нас тут педагогическая работа и закладка фундамента под будущую легенду идет. Злые гады из Восточной Ся бросили эту симпатичную девушку на смерть, а благородный и добрый (едва ли не святой) гвардии лейтенант — спас, приютил и не дал погибнуть. А потом — еще и отпустил, чтобы она там, в Восточной Ся сеяла семена раздора и сомнения. Да, именно так и рушились империи — порой достаточно одного анекдота. Не стоит недооценивать силу короткой истории. А я тут создаю легенду… если выживу, конечно. Кислород… тут есть грунтовые воды, можно получить путем электролиза, но куда девать водород? Тут же, в ограниченном пространстве купола я попросту создам гремучий газ, который тут же сдетонирует и порвет барышню Лан на лоскутки. И потом, где мне достать электричество? Кошусь на светящуюся секиру в руке барышни. Интересно, на каком принципе она работает? Точно не электричество… или все же?

— Я буду сопротивляться! — заявляет барышня Лан из рода Циней. Или Цинов?

— Да сопротивляйся конечно, — отвечаю я: — так еще забавнее выйдет. Обожаю, когда сопротивляются. Намного интереснее все.

— Тогда… тогда я не буду сопротивляться! — делает ход конем барышня Лан: — Отдамся, но без энтузиазма! И ты не узнаешь, что такое техника «Поцелуй Бабочки» или «Уточки-мандаринки в пруду Божественного Лотоса порхают над Нефритовым Столбом». И твоя ци нарушит гармонию источника!

— Названия какие развратные. — качаю я головой, не прекращая работы. Ход уже достаточно углублен, я утаптываю землю и двигаюсь вперед, постепенно привыкая к рутине. Прекращаю вынимать землю и отгребать ее в сторону, теперь я просто продавливаю ее, вдавливаю вверх и в стороны, формируя укрепленный потолок и стены тоннеля, теперь это занимает меньше времени, а если я вдавливаюсь вперед всем телом… правда не хватает сцепления с землей под ногами, я тогда проваливаться вниз начинаю. Так что продвижение вперед у меня сейчас напоминает игру в ладушки — ладонями я хлопаю по земле, вдавливая ее то вверх, то по сторонам. Такая вот игра в песочнице. Занимаясь этим я анализирую то, что произошло и делаю неутешительные выводы. Есть конечно и утешительные выводы — то, что никакие огненные плевки или ледяные стрелы или молнии не могли мне повредить. Однако неутешительные выводы остаются — в этом мире уже были люди с похожей способностью и здесь уже есть способы и методы борьбы с ними. Как можно справиться с неуязвимым врагом, у которого отсутствует дистанционная атака? Вариантов много — утянуть под землю, например, или — перекрыть органы дыхания, водой или клеем, роем насекомых… отравить, взять под ментальный контроль, телепортировать на Луну, уложить в темпоральную петлю, стазис… много способов. Не бывает нерешаемых проблем. И люди — всегда люди, они приспосабливаются. Люди — умные твари и всегда находят выход, так что это я тут расслабился, начал верить в собственную неуязвимость. Хм… а еще игла врача мне покоя не дает… надо поймать эскулапа и к стенке его прижать. Из чего у него иглы сделаны…

— А что такое «нарушит гармонию источника»? — уточняю у нее я, продолжая свое дело. Надо отвлекать барышню от мрачных мыслей, так она меньше кислорода потребляет, чем когда в панике задыхаться начинает. Светский разговор на отвлеченные темы, особенно на темы связанные с социальной неловкостью — самое лучшее средство в отсутствие медикаментов.

— Ты же знаешь, что существует два начала — Инь и Ян, женское и мужское, день и ночь, свет и тьма, принимающее и дающее начала… ну так вот, энергия ци в организме адепта магии — это есть гармония между ними. Двойственность начал. Не сильно и не слабо, не темно и не светло. На границе начал — рождается ци. Вот у тебя техника «Бессмертной Черепахи Гаутамы» — ты же берешь энергию для формирования техники из точки дань-тянь, а уже оттуда…

— Да не беру я ниоткуда энергию, — отвечаю я ей: — само собой получается.

— Это невозможно. — отмахивается она: — Как можно сформировать такую технику, не используя ци? Разве что… — она задумывается: — Нет, не верю! Невозможно! Нельзя!

— Хм. — я поворачиваю голову к ней и изучаю ее перепачканное лицо в магическом свете секиры «Север-Юг»: — А если предположить, что так и есть? Как такое возможно? При каких условиях?

— Это значило бы, что ты формируешь технику подсознательно… не управляя ци намерением, а твое тело само… но это значило бы, еще более мощный пользователь ци и если научишься управлять потоками ци, то станешь невероятно сильным… — она прижимает ладонь ко рту: — Невероятно… стоп! Стой! Прекрати!

— Э? — я поворачиваюсь к ней.

— Ты… ты так никуда не выберешься, — кивает она на тоннель, который я выкопал: — над нами несколько десятков ли земли. Я… могу помочь тебе, но только при условии, что если мы выберемся отсюда — ты пощадишь мою сестренку и… не станешь убивать остальных. Если ты пообещаешь, что мы проведем переговоры и разойдемся миром.

— У меня никакого желания убивать твою сестру нет. Переговоры обожаю. Ты и правда можешь вытащить нас отсюда?

— Я? Нет, конечно. Но если то, что ты говоришь — правда, то ты вытащишь нас сам. Если ты не тратишь волевые усилия на поддержание техники «Бессмертной Черепахи Гаутамы», то ты вытащишь нас. Я ни разу не слышала ни о ком, кто бы смог прервать технику «Подземной Тюрьмы», но я ни разу не слышала и о том, кто может формировать высшую технику школы Гаутама без использования ци сознательно! — взмахивает своей секирой девушка, ее глаза блестят: — И если мы выберемся отсюда — ты прекратишь свои приставания!

— А если нет, то продолжу. — парирую я: — Надо же чем-то тут заняться.

— У нас будет чем заняться — обещает она: — Я научу тебя пользоваться магией! Вот тут… да, тут — находится точка дань-тянь, основа основ, природное сосредоточение энергии ци…

— А раздеваться обязательно?

— Обязательно! Как иначе ты почувствуешь! Вот тут, да. Теперь, сделай вздох и представь что разлитая вокруг энергия начинает скапливаться здесь, прибывать отовсюду… из воздуха, воды, земли…

Глава 20

— Это совсем нет надежды. Без надежды? — говорит барышня Лана из рода Цин и мотает головой: — Совсем! Ты… ты ничего не чувствуешь?

— Безнадежно? — переспрашиваю я. Барышня Лана удивительно хорошо говорит на русском, только легкий акцент и иногда она спотыкается на словах, вот как сейчас.

— Да! Безнадежно! — она садится на землю и откидывает голову назад, на стену каменного купола, надежно запирающего нас внутри. Сперва я пытался пробить его, прокопать ход, но потом я понял задумку того, кто в свое время изобрел эту технику. Ведь если в этом мире есть магия, и существует такой Родовой Дар как мой, то и изобрести что-нибудь против местные маги просто обязаны были. Например, какая-нибудь техника «Баскервильские болота» — вот идешь и проваливаешься туда, какая-нибудь неньютоновская жидкость, чтобы от сопротивления только более вязкой и тугой становилась. Засасывала в себя и адью. Или там, портал в жопу мира — раз и ты уже где-нибудь на острове Пасхи… или вовсе посреди Тихого Океана. И кому ты там докажешь, что самый сильный на деревне?

Так вот, стены этого купола вокруг — каменные только на несколько сантиметров. Дальше идет рыхлая земля. Если бы вокруг меня возвели каменный купол на поле боя, то я бы разбил его кулаками и даже не заметил. Однако если эту сферу утащили далеко под землю… то это как со знаменитой осадой насыпных стен Вавилона Велисарием — он сам шутил что от выстрелов пушек и от каменных ядер, прилетающих и втыкающихся в земляной вал, тот только крепче становился. В то время, как каменные стены ядра разрушили бы до основания, раскололи. Но рыхлая земля, в которой пушечные ядра вязнут? Так и тут — бить ее бесполезно, можно только копать… а копать руками… в зависимости от глубины залегания сферы, скорости потребления кислорода и потребности в оном. Даже если я лично не потребляю кислород и смогу обойтись без него, то вот эта конкретная барышня Лана из рода Цин — задохнется тут примерно через два-три часа. Если не будет совершать активных действий — то продержится до шести часов. Значит мы должны выбраться отсюда до того, как это произойдет. Почему вместе с ней? Не проще ли ее тут удушить? Нет, не проще, что за глупости. Начало легенды об лейтенанте Уварове должно быть блистательным, никаких «удушил девчонку, чтобы самому воздуха хватило». И потом, за это время я уже как-то привык к ней, что ли. Драться она не лезет, какую-никакую компанию составляет… светит своей секирой, опять-таки. Вот помрет — совсем темно станет.

— Почему безнадежно-то? — спрашиваю я у нее: — Эту вашу ци сколько надо учить?

— Бодхисаттва Гуанинь, будь милостива к своей скромной последовательнице и даруй мне мгновенную смерть и хорошее перерождение! — закатывает глаза барышня. Надо сказать, что в свете своей секиры она выглядит вполне соблазнительно — разорванное шелковое одеяние, голые коленки из-под него, оторванные пуговицы на плече, из-за чего она периодически прикрывает грудь клочком ткани… а иногда забывает про это. Перепачканное лицо и руки. Естественный инстинкт мужчины — спасти, отмыть, закутать в теплое, накормить и… да, в соответствии с идеологической доктриной гусара фон Келлера. «Выходим в город и ебем-с все, что шевелится! Что не шевелится — шевелим и ебем-с!». Да, совершенно верно, как иначе обеспечить лояльность вражеской боевой единицы? Для того, чтобы завербовать противника, сперва надо посеять сомнения в том, что его лояльность направлена в нужную сторону, что его недооценивают и подставляют под удар. У нас это уже исполнено, вражеский полководец намеренно сделал из нее приманку и сейчас она может сказать, что ее долг перед работодателем исполнен. Хотя… какие тут работодатели, это же вожди, полководцы.

В любом случае, мысль о сексуальном контакте и последующем импринтинге в силу особенностей женской физиологии — не самая глупая. Стресс от осознания близкой смерти, прилив гормонов, которые приказывают телу осуществить акт размножения в критической ситуации — такое обычно у мужчин. Женщины более склонны спасаться сами, однако в какой-то мере мы одинаковы. Потому мне следует воспользоваться ситуацией и привязать девушку к себе. Она достаточно умна, хороший воин, знает наш язык, знает язык чжурчжэней и ханьцев… такая мне пригодится. Все что надо — отвлечь ее от мрачных мыслей, послужить триггером для всплеска гормонов и сформировать условный рефлекс. Ах, да, а потом — выжить.

— «Эту вашу ци» всю жизнь учат! — говорит Лана, пытаясь прикрыть свою грудь оторванным лоскутком от ее желтого шелкового платья: — И не ци учат, а способность управлять ею! Она везде! Кто-то лучше может… делать ци, которая растворена в воде, кто-то — ци, которая бурлит в пламени, кто-то владеет пассивной ци в земле… уникумы, владеющие ци, разлитой в воздухе, умеют летать! Оружейники — такие как я, например, управляют своим оружием благодаря ци, которой напитали клинки! — она поднимает указательный и средний пальцы, сжатые вместе, и светящаяся секирка — совершает круг над нашими головами.

— Я думала, что у тебя есть талант управлять ци бессознательно. — вздыхает она и секира снова опускается на землю рядом с ней: — Думала, что мы сможем разрушить заклинание… если ты все-таки осознаешь свою силу. Никогда так не было, чтобы технику «Бессмертной черепахи» применяли без осознания движения ци.

— Ну… да, я не ощущаю никакой ци — признаюсь я, садясь рядом с ней: — Но во всем можно найти светлую сторону. Не переживайте вы так.

— Ом-мани-падме-хум… — выдыхает она, закрывая глаза: — И почему из всех лаоваев мне попался именно такой!

— Ты бы, твое высочество, голову не задирала. — говорю я, припоминая что барышня из рода Цин при дворе своей Восточной Ся довольно большой пост занимает, по-нашему — княжна, даром что не Великая Княжна, а так, но все равно, по сравнению со мной так и вовсе дворянка.

— По чьей вине я тут с тобой лясы точу? — я смотрю на нее и вижу как она прикусывает губу и смотрит вниз, под ноги: — Кто у нас тут из себя приманку изображал пока твои соратники меня в могилу решили свести? Где честный поединок и прочий дух рыцарства? С точки зрения формальной — это не просто обман, это нарушение всех договоренностей, кто потом будет с тобой дело иметь? Нарушение договоренностей — это чревато.

— А… зачем тебе что-то точить? — осторожно спрашивает Лана, сжимая в руках свои секиры: — У тебя грубой силы достаточно…

— Да не об этом, — отмахиваюсь я: — ситуацию давай разберем. Начать с того, что ваши ребята с самого начала задумали обман. Или как там по Сунь Цзы — военную хитрость. Вот только жизнь это тебе не «Искусство Войны», это только в книге и на короткой дистанции всех обманывай и будет тебе счастье. Обман хорош только тогда, дорогая моя Лана из Цинов, когда тебе верят. А если никто тебе не верит, то никого ты не обманешь. И когда придет время договариваться, никто не поверит мирному соглашению. С точки зрения моей страны, вы тут агрессоры получается. Да еще и вероломные. Вот пошлет местный император сюда карательный корпус — поплачете. А когда станете миру просить — никто не поверит. Здесь вам только на силу уповать, что сдержите напор войск империи.

— Сдержим! — когда крошка Лана волнуется, ее акцент усиливается. Глаза горят, косой своей вон как мотнула, аж вокруг шеи замоталась.

— Это первое. А второй обман — это твой личный. Когда ты якобы вызов мне бросила, а на самом деле — заманила меня в ловушку. И тут такая же история — если тебе никто не верит, а я тебе сейчас не верю — то ты можешь рассчитывать только на силу… а иначе…

— Иначе? — барышня Лана мечет искры своими глазами, но секиры на меня не поднимает. При всей своей самоуверенности она все же прекрасно понимает свое положение и знает, что ее секиры против меня в ограниченном пространстве под каменным куполом… это и есть то самое «совсем нет надежды».

— Вот смотри, Лана из Цинов. — ты меня обманула. И я могу потребовать с тебя компенсацию.

— Но… у меня тут ничего нет. — взмахивает своими длинными ресницами девушка, срочно начав строить из себя невинного птенчика. Ага, как же. Кто тут про наложницу говорил? Тогда не стеснялась воспользоваться своей привлекательностью, а сейчас сделает из себя жертву обстоятельств. Девушкам это на раз-два, сделать глаза как у котика в сапогах, сложить ручки и умилительно похлопать ресницами «я такая глупенькая и такая невиноватая».

— Думаю, я найду что сделать с полуголой девушкой, раз уж мы оказались совсем одни в… таком месте… — говорю я и секирка «Север-Юг», только что освещающая каменный купол тут же гаснет.

— Теперь не увидишь. — раздается ее голос из темноты.

— Хороший трюк. — киваю я: — Конечно, когда нет света я не смогу видеть твои исцарапанные коленки и бедра, а также лоскутки, которыми ты прикрываешь грудь… но ведь это очень односторонняя история. Если я не могу доверять своим глазам, то у меня в запасе останется только осязание, верно? Мне придется поймать тебя и держать крепко, чтобы удостовериться что ты не задумала чего-нибудь еще. Удрать какой-нибудь секретной техникой там, ну или напасть на меня исподтишка.

— Но… — говорит барышня Лана и я тут же двигаюсь на звук. Осторожно, чтобы не раздробить ей череп или не сломать руку, нащупываю в темноте что-то мягкое, хватаю ее поперек тела и притягиваю к себе, она сопротивляется и взмахивает своим оружием. Аккуратно перехватываю ее руки и завожу их ей за спину. Двумя пальцами держу предплечья вместе. Связанная и поверженная девушка. Интересно, но у женского пола психика более гибкая, они в этом плане совершенней. Мужчине тяжело принять поражение, тяжело взглянуть на своего противника иными глазами, а вот у них все устроено немного иначе.

— Ванбадан! Пусти меня! Забывший лицо предков! Пусти сейчас же! — ругается барышня Лана, пока я беззастенчиво пользуюсь преимуществом в физической силе. Между делом отмечаю, что как и предполагал, барышня Лана мягкая там, где должно быть мягко, и упругая там, где должно быть упруго. В хорошей физической форме барышня, чего уж тут. И мне это нравится. Вся эта благородная немочь и бледность, присущая девицам высшего света империи Хань мне не нравится категорически. И гуляют они под зонтиками, чтобы не дай бог не загореть, и лица свинцовыми белилами красят, и не делают ни черта, чтобы ручки-ножки у них худые были, а посередине — пузико чтобы отвисало. Такие девушки-паучки, бледненькие и худенькие в конечностях, зато с животиком. Барышня Лана не такая, она крепкая и загорелая, как и полагается девушке из кочевого народа, хотя наряд у нее явно ханьский, да и секирки эти…

— Пустить не могу. Ты опасна. И для меня, и для самой себя. Вон как машешь в темноте острыми предметами, а ну как глаз выколешь? — секирки я отобрал. У меня в руке они не светятся, ну и пусть. Сейчас мне надо навести порядок в рядах подразделения, а то потом — не оберешься. Барышня Лана мне нужна, в случае если я буду свою легенду о благородном, бесшабашном идиоте Уварове продвигать — она мне очень нужна. Такой штрих, который оттеняет мрачную сторону вопроса. Одно дело, если «пришел он и всех убил» и совершенно другое, когда «какую-то бабу с собой привел, везде этот Уваров себе бабу найдет». Уже не так страшно и главное — есть над чем посмеяться. А такие вот вести, короткие истории, анекдоты распространяются куда быстрее мрачных новостей, такие истории люди с удовольствием рассказывают друг другу в кабаках и за семейным столом, в высшем свете и в подворотне. Потому что весело! И гвардии лейтенант Уваров в них — никакое не чудовище, не монстр, на которого надо собирать армию или СИБ натравливать. В этих историях Уваров будет настоящий герой гусарской баллады — придурковатый, лихой, постоянно совершающий идиотские поступки, готовый рискнуть головой из-за дурацкого пари или там благосклонного взгляда красавицы, человек про которого народ будет говорить не с черной завистью (смотри-ка, уже князь и богат и девиц гарем завел) а с искренней насмешкой, дескать наш-то дурак слышали, что выкинул? Князем сделали! А он опять какую-то девку охмурил и из окна голый выпрыгнул от ее братьев спасаясь! Вот такая легенда мне нужна… сделать имидж Черного Властелина, Мрачного Убийцы Королей — ни в коем случае. Во-первых, мне покоя эта игла не дает… надо эскулапа поймать. Он же самый обычный эскулап, никто про него не говорит, что он родовым даром «протыкания иглой» владеет, а вывод отсюда какой? Такой, что я — уязвим. Должны сложиться какие-то условия, но при определенных обстоятельствах я такой же как и все — мягкий. И самое тут страшное, что я этих условий не знаю. Надо выяснять. А второе… второе заключается в том, что даже если предположить, что я неуязвим абсолютно, выжить в одного невозможно. Так и с ума сойти можно. А я не просто выжить хочу, я хочу изменить этот мир, а для этого мне нужна помощь людей. Влияние на общество — и чем больше, тем лучше. В случае же, если я покажусь для властьпредержащих угрозой, мне объявят войну. И, судя по всему, у местных властителей есть чем сдерживать таких как я, чего только эта вот «Подземная Тюрьма» стоит. Я и сам с места в карьер могу таких вот техник и способов со мной сладить сотню-другую придумать, раз уж в этом мире магия есть и физика нервно курит в стороне папироски, пытаясь осознать, как именно полковник Мещерская может себя из мясного фарша воедино собрать и не поморщиться. Как худенькая девушка в красном ципао (видел я такую на поле битвы) может из своего рукава такой струей огня окатить, что ранцевый огнемет поперхнется и покурить у физики стрельнет. Как старый и матерый зверь я знаю одну истину — непобедимых не бывает. И если люди очень сильно захотят тебя убить, рано или поздно у них получится. А значит надо хотя бы начальную стадию внедрения в общество играть роль безопасного и забавного идиота. Но не такого, которого жалко, а такого, про которого говорят и головой качают — ай дурак! С восхищением дуростью. Степенью дурости и бесшабашности. Гвардии лейтенант Уваров в этой легенде будет смесью Казановы и Давыдова, бойца и любовника, постоянно попадающего в неловкие ситуации и сморкающегося в шторы и скатерти. Эдаким поручиком Ржевским и Терминатором в одном лице. Сложная смесь? Да ни капли, вы вон на господина гусара фон Келлера поглядите! Ему и прикидываться не надо, он так живет. Правда, судя по образу его жизни — проживет он недолго, но зато ярко. Красочно так.

— Отпусти меня! Северный варвар! — бьется в моей руке барышня Лана и, кажется, даже пытается меня укусить: — Ванбадан! Что ты делаешь⁈

— Собираюсь насладиться лаврами победителя. — доверительно сообщаю я ей. Она на секунду даже вырываться перестала — переваривает сказанное.

— Это как? — спрашивает она, пока я с чувством глубокого удовлетворения поглаживаю ее упругую попу, едва прикрытую лоскутами шелка. Гладить попу девушки через тонкую шелковую ткань даже лучше, чем гладить попу без ткани. Попробуйте. Рецепт удовольствия очень прост — возьмите одну разъяренную девушку из Восточной Ся и закопайтесь вместе с ней в землю. И конечно же нужен шелк… немного шелка, но все же.

— Я же тебя победил. Значит ты теперь моя наложница. Может быть на короткое время, но все же. Хотя… если до самой смерти мы вместе — это же долгий срок, верно? Ну вот, значит пришло время тебя насиловать.

— Что⁈ Я… буду просто терпеть! — барышня Лана в моих руках обмякает: — И ты не поймешь всей глубины своей потери! А я могла бы…

— У меня времени нет ухаживать. — поясняю ей я: — Ты — привлекательна, я… хм… чертовски привлекателен и очень силен, чего время зря терять. У тебя мужа, который маг нету случайно?

— Нету…

— Ну вот и прекрасно, никто меня в крысу не превратит. Это была бы очень похотливая крыса…

— Убери руки! Ты куда… ой! Не надо!

— Как не надо⁈ Ты же сама сказала. — выполню любое твое желание, мой господин!

— Не говорила я такого! Ой! — треск шелковой ткани заглушает грохот расступающейся земли и яркий свет, вспыхивает, ослепляя нас.

— Уваров! — грохочет чей-то голос и я, щурясь от света, поднимаю голову. А не так уж и глубоко нас закопали, ага. Метров… десять? Или меньше?

— Ты там живой⁈ — земля расступается и на краю ее возникает сухонький старичок, генерал Троицкий, рядом с ним стоит Мещерская, ее глаза сужены, а губы поджаты.

— Как я рад вас видеть! — кричу я им наверх: — Мария Сергеевна! Я так рад что с вами все в порядке!

— Кобель! — бросает Мещерская и отворачивается. Над краем ямы возникает лицо гусара фон Келлера, он улыбается и показывает мне большой палец. Я не понимаю в чем причина такой резкой перемены отношения ко мне со стороны полковника Мещерской, я тут ее спасаю, понимаешь, а она…

— Руку из меня вынь. — говорит барышня Лана, которая лежит у меня поперек колен: — Я готова сдаться в плен на почетных условиях. А руки в пленных совать — это только такой варвар как ты может. И вообще…

— Прошу прощения за то, что помешал. — говорит старичок Троицкий и складывает руки, формируя лестницу из камня, даже с перилами!

— Да что вы… — отвечаю я, убирая свои руки от барышни Ланы. Та фыркает и спешно поправляет на себе свои лоскуты с тем, чтобы они прикрывали стратегически важные места.

— Экспедиционный корпус принца Чжи отступил. Видимо у них целителей не хватило, им денек-другой придется восстанавливаться, — сообщает мне Леоне: — а ты тут с девушкой. Нет, Володя, я в восхищении, ты везде себе бабу найдешь!

Глава 21

— Скотина такая! Пятнадцать суток гауптвахты! Нет, сорок! Будешь сидеть там до морковкина заговенья! Кобель! Приказы нарушать! — бушует полковник Мещерская, расхаживая взад и вперед передо мной и почему-то — фон Келлером, который шустро встал справа от меня, образуя эдакий импровизированный строй. Слева от меня почему-то встала барышня из рода Цин, ей полковник накинула на плечи свою шинель, видимо потому, что сама Мария Сергеевна сейчас в теплой одежде не нуждалась, если ее сейчас холодной водой облить — так пар пойдет, пожалуй. Вот прямо из ушных раковин и пойдет, со звуком паровозного свистка.

— Ради всего святого, Мария Сергеевна, — дождавшись, пока Мещерская сделает паузу, чтобы вдохнуть немного воздуха в легкие, вмешивается генерал Троицкий: — о каких приказах вы говорите? Вы отдавали этим… ммм… блистательным молодым людям приказ не вмешиваться? Когда?

— Нет… но! Они же под домашним арестом! Слово офицера давали! Два… кобеля! Уу… зла не хватает. Что можете сказать в свое оправдание⁈ Уваров! Слово давали⁈

— Так точно! Давали! — соглашаюсь я.

— Нарушили⁈

— Никак нет! Не нарушили! — вытягиваюсь «во фрунт» я, только что каблуками не щелкаю. Затруднительно знаете голыми пятками щелкать, опять на мне обувь разлезлась. Вот только пнул кого-то хорошенько — так и разлезлась. Эх…

— Как это не нарушили? — упирает руки в бока Мещерская. Позади нее проезжают всадники лейб-гвардии и сочувственно качают мне головами, кто-то лыбится и подмигивает. Чертова легкая кавалерия, начинаю проникаться к ним антипатией, совсем как Мария Сергеевна.

— Так нас под домашний арест посадили, — находится Леоне фон Келлер: — а дома у нас нет! Разломали твари все! И сейчас наш дом — это родная страна! Родная тайга, заснеженные поля и местечко в сердце у красивых барышень, которые неравнодушны к судьбе одинокого гусара…

— Вот-вот, — подхватываю я: — двух одиноких… ээ… гусаров.

— Ты-то куда, Уваров, ты же не гусар… — скрещивает руки на груди Мещерская.

— В душе, в глубине сердца Володя — гусар, — горячо защищает меня фон Келлер: — такой гусар, что всем гусарам! Да и делал он все, чтобы вас спасти! Мария Сергеевна, Богородицей клянусь, Владимир Григорьевич как узнал, что вы на встречу чжурчженям отправились — так и побледнел весь! Я, говорит, такого допустить не могу, чтобы Мария Сергеевна в лапы к чжурам попала. И на коня! А вы знаете как он на коне ездит, бедное животное…

— Вполне себе здоровое животное, как я погляжу… — цедит сквозь зубы Мария Сергеевна: — Лицо довольное, будто меда поел… что ты там делал с бедной девушкой⁈

— А… это не девушка. — беру пример с гусара фон Келлера я. Если я хочу развивать свою «гусарость», то мне надо учиться языком вот как он — лихо и не задумываясь.

— Уже не девушка? — сужаются глаза у Мещерской, барышня Лана тут же закутывается в шинель и с осуждением бросает взгляд в мою сторону. Так, надо срочно выправлять ситуацию.

— Никак нет! — кричу я, действуя как гусар — по наитию: — Это не девушка! Она — опасный противник, солдат войск противника, боевая единица. Во время попадания в яму, согласно Уставу Императорских Войск, была подвергнута допросу третьей степени! Со всем тщанием и старанием!

— Ой, что ты мелешь! — хватается за голову гусар: — Что ты несешь! Дай мне, Володя, ты же только хуже делаешь! Помолчи ради бога.

— Нету такого Устава! И такого положения тоже нету! — рычит Мещерская и по ее глазам — лететь мне сейчас далеко и высоко. Она уже и локоть назад отводить стала… интересно как тут с рукоприкладством по отношению к нижним чинам? Судя по всему, поле непаханое.

— Мария Сергеевна… — раздается снова голос Троицкого, он мягко придерживает ее за локоть: — Ну что вы, в самом деле. Мальчики погорячились. Ну так бывает, Уваров и фон Келлер вас вытащили, а вы уже — нас всех исцелили. Вот не пойди они за нами — окоченели бы уже… а там никто и не поднял бы. Они герои. Ну… на гауптвахту, конечно, посадить их стоит, а фон Келлера еще и жалования лишим… но в остальном вы, голубушка, уж слишком к ним суровы.

— Константин Георгиевич! — поворачивается к нему она: — Но вы же видели! Стыд и срам! А еще офицер гвардии! Руками своими…

— Дело молодое, — вздыхает генерал: — он же хоть и не гусар, но сердце у него гусарское, сразу видно. Видать и руки… тоже гусарские. И остальное…

— Почему это фон Келлера жалования лишить, ваше высочество? — возмущается гусар: — Да лучше бы вы меня поколотили, ей богу! На что мне жить-то? Я и так уже в столовой у валькирий питаюсь! С голоду сдохну-с!

— Нельзя тебя, фон Келлер бить. Во-первых, ты у нас дворянин и первый сын. Наследник рода. А телесные наказания в отношении дворян запрещены высочайшим указом. А во-вторых, тебя ж ударить как следует — помрешь же. — вздыхает генерал Троицкий: — За то, что полковника Мещерскую из боя выволок и спас — награжу. Денежной премией. В размере месячного довольствия, с голоду не помрешь.

— И на том спасибо… — ворчит себе под нос Леоне, генерал делает вид что не слышит. А может и в самом деле не слышит, старенький он уже.

— И это кто такая? — поворачивается Мещерская к девушке Лане из Цинов. Девушка Лана ведет себя в присутствии Мещерской очень-очень тихо, глазки потупила и в шинельку завернулась, такая себе жертва кровавого режима и лично сексуального маньяка Уварова. А я, кстати, никуда руки и не засовывал… почти. Рановато было для этого. У меня план был.

— Менья звать… имя мьне — Цинь Лан! — выпаливает барышня Лана и я с удивлением замечаю, что акцент у нее стал ну просто чудовищен, с таким вот акцентом ей только чаем на базаре торговать. Вот только что практически свободно разговаривала, идиомы и обороты речевые использовала, а тут раз — и все. Переволновалась, что ли? С другой стороны, понять можно — попала в плен, Уваров — зверь, разве что не изнасиловал, секиры отобрал, гусар вон глазами всю ее охаживает, даром что в шинель завернулась. А тут еще и Мария Сергеевна своим взглядом сверлит. Вот вроде же не было у Уварова и полковника Мещерской таких уж отношений чтобы… ан нет. Вроде бы я ее спас… хотя тут уже и не разберешь, кто и кого спас. Оттого, что мы с гусаром ворвались в общий бардак и беспредел, натворили дел и порубили много магов, принц Чжи предпочел отступить. Кто его знает, может и вовсе посчитал миссию выполненной. Да, всех убитых нами магов (в основном мной, конечно, но и гусар — молодец, роль свою сыграл) скорее всего поднимут сегодня же, но у целителей есть свой предел, а у поднятых ими магов — откат. В результате если бы принц Чжи продолжил свою экспансию, то для такого отряда лейб-гвардейский гусарский полк был бы серьезным противником. И валькирии тут же… почти батальон боевых девиц. Сила. Я так понял, что маги тут сильные, конечно, однако же и пуля из нарезного ствола, да еще и зачарованная (валькирии быстро, скороговоркой молились над каждым патроном), могла доставить много неприятностей.

Например, маги земли могли поднять каменную стену… но тогда они сами ни черта из-за нее не видели. И потом, видел я эту девицу в ярко-красном ципао, что огнем поливала, сожгла мне шинель к черту — так ее дистанция огня максимум метров на тридцать. А пуля при хорошем раскладе и километр пролететь может. Так что организованная боевая мощь армейских подразделений раскатает мага в блин и не заметит. Особенно, если у него защиты нет. Ну, например та девица в ципао или стоящая тут же Лана из Цин — ну умеет она секирами своими управлять и что? Вот что она против залпа винтовок со ста метров сделает? А с двухсот? Видел я как ее секиры летают, быстро, но не быстрее пули. В ближнем бою, да против неподготовленного и незащищенного противника — круто, быстро, очень эффектно. Но со ста метров? Да ее расстреляют раньше, чем ее секиры до врага долетят… и я не уверен что она на таком расстоянии управлять ими сможет. А ведь тут есть пулеметы, я сам видел как лейб-гвардейцы с собой на тележке притащили тяжелый аппарат, что-то вроде первых образцов сэра Хайрема Стивенса Максима — здоровенная такая станковая дура, почти как Бофорс, едва ли не двадцати миллиметров калибр. С водяных охлаждением, все дела… так что к запасу боеприпасов нужно было еще и канистры с водой возить. Кроме того, была у лейб-гвардии и собственная артиллерия, небольшие пушечки, уже казнозарядные, на замысловато выглядящих станках, похожие на станки для зенитных орудий ПВО. С учетом специфики применения — ясно для чего. Чтобы по всяким магам, которые фортификацию быстро возвести могут — огонь на подавление вести.

В общем понятно, что при всей своей крутизне и экзотичности, маги военного ремесла не отменяли. Были дополнением к нему, но не более. В армиях вроде той, что мы только что встретили, могли быть и ее основой, кочевникам как раз на расстояние ближнего боя сблизиться, а там маги свою мясорубку прокрутят, кто огнем, кто льдом и водой, кто усилениями собственного тела или оружия. Но такие страны как Россия, судя по имеющейся у нее армии, уже не полагаются на магов как на абсолютное оружие. И сдается мне, что институт валькирий — это же попытка вырастить идеального солдата. А что? Каждая валькирия — маг, пусть и низкоранговый, но все же. Каждая из них владеет целительством — поднять из мертвых не может, но средние раны заживляет и может «придержать» на этом свете с такими ранами, что в моем мире уже были бы смертным приговором. А еще — каждая валькирия может свою пулю зачаровать. На что именно — я не знаю, не спрашивал, но зачем эти молитвы читать перед каждым выстрелом? Усиливают убойную мощь, а может точность. Но не в них дело. Дело в том, что с появлением такого огнестрельного оружия и таких линейных частей, маги перестают быть властелинами на поле боя. Все что тут следует учитывать — стоимость воспитания и обучения мага и стоимость воспитания и обучения валькирии. И что-то мне подсказывает что вот никакого сравнения нет, маги — штучный товар, а валькирий у нас батальон ходит, все как одна — красавицы, с румяными от мороза щеками и белозубыми улыбками. И движения у них отработанные, как у хорошо смазанной машины — раз и передняя шеренга на колено опускается, одновременно скидывая с плеча винтовки, два и затвор назад отведен, патрон этот здоровенный из газыря извлечен… если бы не то, что ростом они разные, волосы разного цвета, да глаза у кого синие, а у кого карие или зеленые — так и вовсе страшно было бы. Так они похожи друг на дружку.

Кто-то толкает меня в бок. Гусар фон Келлерн, удалой Леоне делает мне страшные глаза и кивает. Смотрю туда, куда кивает бравый кавалерист. Вижу, как барышня Цин стоит на коленях перед полковником Мещерской и плачет. Что с ней?

— … с самого детства! — всхлипывает моя наложница, взятая в бою, и размазывает грязюку по лицу: — Всегда вы были моим… моей… кумиром! Лайцзы олосы де му лаоху! Тигрица Голодной Страны!

— Чего они все время нас Голодной Страной называют? Есть у нас еда… пусть и не такая гадкая как у них. — шепчет мне на ухо Леоне: — И ты, чего ты с девкой своей сделал там в яме? Чего она на Мещерскую кидается?

— … это моя последняя просьба перед смертью! — заканчивает барышня Лан из Цинов и склоняет свою голову перед полковником. Та вздыхает.

— Ни бу хуэй чуйчьэ… — говорит наконец Мария Сергеевна: — вставай уже, никто тебя казнить не будет. Ни я, ни они…

— А…

— В общем это ваша оплошность, Уваров, вот вы за пленницу и будете отвечать. — поворачивается она ко мне: — И чтобы… смотри у меня! — она грозит мне пальцем: — Не дай бог девчонку испортишь! Лично спрошу! А ты, — она поворачивает голову к молоденькой барышне Лан: — ты прекращай. А то вздумала умереть от руки кумира. Разменяем тебя… если выкуп будет. Вон, Уваров тебя в плен брал, пусть он и распоряжается. Раз уж… наложница.

— Позвольте, полковник… — встреваю я. Меня волнует откуда такая вот перемена в поведении Марии Сергеевны, только что она тут удушить ее хотела со мною вместе и раз! Все, барышня Лан уже прощена, пляшет поет и танцует, а весь гнев праведный от полковника Мещерской — на мне получается? Умеет эта Лан из себя жертву строить!

— Зачем мне пленница, — говорю я: — у нас же цивилизованная страна! У меня и так…

— Спорить мне надумал⁈ — вся женская стать полковника Мещерской надвигается на меня, и я совершенно ни к селу ни к городу — возбуждаюсь. В голове мелькают картинки с обнаженной Марией Сергеевной в позиции «всадница» и с долгой ездой по степям Забайкалья… с трудом выкидываю все эти «иии-ха!» и «двигай бедрами, Уваров!» из своего воспаленного сознания и концентрируюсь на происходящем.

— Никак нет, — отвечаю я: — но барышне будет неудобно. У нас с фон Келлером одна палатка и…

— Меня твои удобства не волнуют, — фыркает Мещерская: — фон Келлер отбывает на гауптвахту лейб-гвардейского полка. А ты подвинешься. Еще бы у меня голова не болела за удобства такого как ты. Все, шагом марш и считай, что легко отделался.

— Слушаюсь! — разворот на месте кругом, через левое плечо и шагом марш к своей палатке. Ко мне тут же подбегает стоящий неподалеку Пахом и пристраивается справа, потому как слева от меня шагает барышня Лан.

— Ваше благородие! — говорит он, ломая в руках свою шапку: — Радость-то какая! Живы! Сами живы и госпожу полковника спасли! А я чайку поставил и закуски какой-никакой сообразил, давайте чаевничать, да и место найдем для вашей барышни. Там посредине палатки можно простыню сообразить, дабы сраму не иметь.

— Ты в своем уме, старый хрен? — спрашивает его невесть откуда взявшаяся валькирия Цветкова: — Ты чего говоришь? Не, барышню надо отдельно селить, она же девушка. Я, конечно, Владимиру Григорьевичу доверяю, но люди могут подумать черте что! Мария Сергеевна просто запамятовала, что в общей палатке у валькирий место есть. Там ее и разместим, негоже незамужней девушке да молодому барину в одной палатке-то.

— Даже не знаю, — говорю я: — с одной стороны вроде как приказ. Я и так Марию Сергеевну ослушался… пару раз. А с другой стороны и правда… — я бросаю оценивающий взгляд на барышню Лан и та только фыркает, поймав его. Отворачивается, при этом умудряясь идти в ногу со мной. Вообще барышня Лан сейчас производит впечатление натянутой струны, ее пальцы подрагивают, на щеках лихорадочный румянец. Понять ее можно — она в плену, видимо искренне приготовилась к казни, непонятно что им там про нас рассказывают — может, что мы с пленников кожу живьем сдираем? Даже если нет — все равно попасть в плен это стресс. А до этого — каменный купол под землей… в общем испереживалась барышня из Восточной Ся. Она и сейчас-то держится на морально-волевых, а дай ей безопасное место — так упадет и заснет на месте сразу же. Так зачем ее лишнему стрессу подвергать и в палатку со мной селить? Она ж будет и дальше сжиматься в комок… и причины для того есть. Не, надо ее к валькириям отправить, права Цветкова, зачем мне такое жароптицево перо под боком… много, много непокою принесет оно с собою. Оно мне надо? Тем более, что я тут надумал над своей силой пару экспериментов провести… как высплюсь и поем. И переоденусь, а то опять половина одежды в хлам порвана, сожжена и замарана. Сапоги и вовсе развалились. Эх… мне бы дар сапожника. Чтобы раз — и на ногах ботиночки…

— Я не знаю как у вас, в вашей голодной и варварской стране, — произносит барышня Лан, на этот раз без малейшего акцента: — но у нас принято, чтобы муж и жена вместе жили. Таковы традиции.

— Авххах! — поперхнувшись чем-то, давится валькирия Цветкова, падает на землю шапка из ослабевших рук Пахома. Удовлетворенная реакцией барышня Лан из рода Цин, Мастер Парных Секир «Север-Юг», поправляет накинутую на нее шинель и берет меня под руку.

— Обесчестил — неси ответственность! — шипит она мне в ухо. Ясно, у барышни истерика от обилия стресса, отсюда такое поведение, нетипичное для восточных женщин. Это от народа Хань еще можно ожидать, там у них девушки могут так вот. Потому что равноправие в Хань процветает еще круче, чем в Российской Империи. А вот в Восточной Ся с этим туго. А у барышни истерика, вот она и прет как бульдозер, нарушая общепринятые нормы морали. Хотя, да чего ей терять? Военнопленная, даже личная пленница. И так у нее имидж подпорчен, не знаю как у них с этим. Потеряла ли она «лицо» или «забыла лица своих предков» — не в курсе за традиции Восточной Ся. Это к полковнику Мещерской надо подходить, она тут десять лет, все про них знает. А полковник Мещерская судя по всему меня видеть не желает.

— Клевета, — отвечаю я, вспоминая заветы гусара Леоне — никогда ничего не признавать, а если приперли — выпрыгивать из окна: — не было ничего.

— Еще как было. — кивает она: — Ты же сам сказал, что условия договора надо соблюдать. Ты меня победил, я — твоя наложница. До момента появления первой жены — я единственная твоя женщина. Что бы там Тигрица себе не думала.

— Вот бы матушка ваша покойная обрадовалась, — говорит Пахом, поднимая шапку с земли: — внучков бы понянчила!

Глава 22

Выбор стратегии дальнейших действий зависит от многих факторов. Римляне, столкнувшись с ужасающими атаками боевых слонов Ганнибала, конечно, хотели бы жечь их лазерами из глаз и откручивать им головы голыми руками как киношные супергерои, однако могли рассчитывать лишь на собственные силы. Что могут сделать против огромных животных обычные пехотинцы с короткими мечами и щитами во весь рост? У легионеров и копий-то длинных не было… однако римский легион — это не только воины. Легионер — это строитель, землекоп, инженер и носильщик. И чего-чего, а инструментов у легиона было вдоволь. Длинных досок, молотков и гвоздей. Набив в доску длинные гвозди и перевернув эту доску остриями гвоздей вверх — вы получаете протовослоновый девайс, заграждение, которое легко преодолеет пехота, но остановит слона и даже может вынудить его начать топтать свою собственную пехоту, в конце концов слоны не то, чтобы хорошо разбираются в штандартах и знаках различия, какая им разница кого топтать.

Но для того, чтобы изобрести такой замечательный противослоновый девайс и применить его в бою, римские военачальники сперва тщательно проанализировали, какие возможности есть у них и какие — у Карфагена.

В моем случае — я ни черта не знаю. Не знаю, каковы пределы моего Высшего Родового Дара, не знаю своих уязвимых мест и слабостей, не знаю, как именно работает эта неуязвимость. Краткий анализ ничего не дает — с одной стороны в бою я неуязвим как Ахиллес (Гнев, о богиня воспой Ахилесса, Пелеева сына!), а с другой стороны какая-то иголка в глаз не дает мне покоя… или у Ахилла была его пятка, а у меня — глаз? Суждено ли мне быть одноглазым, подобно Одину, который отдал свой глаз Мимиру, чтобы испить из источника мудрости?

Или еще вот — в бою я могу разорвать тварь на части, не говоря уже о человека, но когда я сжимаю упругую ягодицу девицы из рода Цин, ее мускульная ткань не рвется в клочья, кожа не лопается, хотя я сжимаю ее, прикладывая некоторые усилия. У меня где-то есть переключатель «трогать за попу (обычный режим)» и «боевая тревога, свистать всех наверх!»?

Пока это единственное объяснение, как и с ложкой в тот раз. Принимаем гипотезу, что когда у меня адреналин в крови плещется — я сразу «Халк крушить!» становлюсь. А как сижу расслабленный — так в меня можно и иголку воткнуть. Отсюда вывод… неприятный вывод, кстати. Про то, что вот если вдруг сижу я довольный и вполне себе счастливый у себя в комнате, книжку читаю или там коньяк с гусаром выпиваю, а в этот момент снайпер мне в голову — шмяк. И все, пораскинул мозгами гвардии лейтенанта, который раньше оказывается целым ротмистром был. Но когда у тебя мозги по комнате разбрызганы, разница в чинах уже не кажется чем-то существенным, и кто там останки гвардии лейтенанта от гвардии ротмистра отличит по внешнему виду и запаху?

— Я хочу есть! — раздается голос из-за простыни, которая теперь делит палатку на две части — мужская и женская. Голос, кстати — капризный. Или кокетливый? Не знаю, не разбираюсь в этих ваших оттенках серого, но точно могу сказать, что девица Лан из Цинов нравилась мне намного больше, когда помирать собиралась. В тот момент она была искренняя, простая, что ли… не юлила, не воображала себе невесть чего. Вот просто думала, что умрет сейчас и хотела умереть достойно. А вот сейчас, когда совершенно твердо уверилась, что никто ее тут казнить и пытать не собирается, расслабилась и начала какую-то свою игру играть. Губки надувает, делает вид что сердится и дурочкой прикидывается. Видимо любят мужчины из Восточной Ся таких вот… дурочек с надутыми губами. Демонстративно завесила простыней «свою половину», фыркала оттуда на мою грубость и «варварские привычки», на то, что чайник — жестяной, что чай — ужасный, что по полу дует и холодно и что она мерзнет. Отдал ей запасную шинель и серьезно задумался над тем, что мне нужна одежда. Шинелей больше нет, а китель и вовсе старый ношу, порванный и на скорую руку зашитый кем-то из валькирий, Пахом фамилию говорил, тоже какая-то цветочная фамилия, не то Роза, не то Пион… или Ромашка? Они тут после обучения в монастыре Святой Елены сами себе потом и имена и фамилии выбирают, оттуда столько цветочных фамилий в роте. Есть еще Суворова, только вот Романовых нет. Запрещено определенные фамилии брать. А то у меня полроты Романовых было бы. Вот не получилось из валькирий универсальных солдат без страха и упрека, боевых роботов, они остались девушками, да с боевыми умениями, навыками и бесстрашием, с магическими способностями и знаниями фортификации и поведения в случае боестолкновения… Но глядя на то, как они общаются, как они шутят друг с другом, как расцветают их улыбки, едва увидев меня, я понимаю, что не получилось выхолостить из них девчонок. И это хорошо. Знать не знаю, чего именно требует от них послушание Святой Елены, однако сами валькирии или Вальки, как их кличут в простонародье, остались все теми же девчонками, отзывчивыми на чужую беду, готовыми поддержать и помочь, всегда улыбчивыми и позитивными, радующимися обычным вещам — тёплому солнышку, доброму слову, вкусной еде и конечно же девчачьим сплетням. Я вот заметил, что грубость и хамство господина Малютина в среде валькирий романтизируются — дескать вот человек страдает-то… и при этом всегда остается интрига — а вдруг именно из-за тебя он страдает? Ведь валькирии не помнят своего прошлого, и каждая может быть его бывшей возлюбленной и тут уж смотришь на хамство мага шестого ранга господина Малютина совсем другими глазами. Без злости, скорее с жалостью… интересно, как там сейчас господин Малютин? Не то, чтобы я за этого ублюдка переживал…

— Я хочу есть! — звучит голос снова: — Ты вздумал меня голодом заморить⁈ Ванбадан! Варвар! Негодяй! Разбойник! Кобель!

— Да слышу я… — ворчу себе под нос, садясь на кровати. Все же я устал как собака, думал поспать, думал, что неугомонная барышня Лана из Цинов тоже заснет, а у нее видимо нервный тремор. Проголодалась опять-таки. Или это из-за кофе, что я сдуру ей предложил в начале? И так у нее стресс, а я ей сверху кофеина добавил, плесни масла в огонь, ай да Уваров, ай да сукин сын, знает, умеет, могет…

— Пахом! — кричу я вслух, надеясь, что полог палатки откинется и просунется хитрая физиономия моего продувного денщика. Я его уже вычислил, Пахом только кажется простоватым да наивным деревенским мужичком, он, скотина такая, вовсе не так прост. Вслух не признается, тщательно за речью своей следит, но вот поступки его выдают. И нет, он не оговаривается, сложных речевых конструкций я от него не слышал, но это-то его и сдает с головой! Слишком, слишком он старается по-деревенски, по-простому говорить, своими «ежели» да «дык» злоупотребляет по поводу и без. И игра эта его — в ноги упасть и «любимый барин! Кормилец! Титан! Божество!» — опять-таки слишком игра. Переигрывает Пахом. С ехидцей так, подначивая вроде бы…

— Пахом! — а в ответ тишина. Вот когда не надо, этот негодяй постоянно тут где-то находится, а как надо… эх, придется вставать и самому на кухню идти, а что делать. Послать барышню Лану за едой — еще по дороге неприятностей не оберется, все-таки враг она, пусть и бывший. Сбежит из палатки? Ну… вряд ли. И даже сбежит — черт с ней. Самый важный приказ от полковника Мещерской в отношении пленницы звучал так — «не дай бог свои лапы к ней тянуть будешь». Так что чем больше дистанция между моими лапами и упругим телом Мастера Парных Секир из рода Цин — тем лучше.

Я сажусь на кровати, натягиваю сапоги и оглядываюсь. Шинели нет, шинель там, за простыней, барышне Лане холодно, ее меховая шубка так и осталась где-то на поле боя, заваленная комьями мерзлого грунта в момент манифестации «Подземной Тюрьмы Тысячи Вечностей». Жуткая техника.

И ладно, думаю я, кухня тут недалеко, холода я практически не чувствую, вряд ли я простуду по дороге схвачу. Только фуражку на голову натянуть, да ремнем подпоясаться.

— Схожу на кухню, — говорю я в простыню: — а ты пока будь умницей и сбеги отсюда к своему принцу Чжи и сестренке. Если все еще будешь здесь… накормлю тебя кашей. С мясом.

— Ванбадан! Как я могу убежать? Я же слово дала! Слово той, что из рода Цин!

— Ну конечно, — бормочу я себе под нос, выходя из палатки: — а обманывать меня вызовом на поединок та, что из рода Цин может себе позволить…

— Военная хитрость! — кричит мне в спину она: — Ты просто завидуешь моему плану! И что он удался!

— Ну да, ну да. — полог палатки опускается, а я оглядываюсь по сторонам, вдыхая свежий морозный воздух. Где там кухня была? А… вон туда…

— О! Никак Владимир Григорьевич из своего заточения изволили выйти? — насмешливый голос раздается сзади, и я оборачиваюсь. Барышни Зимины, те самые сестренки, про которых фон Келлер мне все уши прожужжал. Как их там? Вероника и Тамара. Вероника старшая, Тамара младшая.

— Добрый день, мадмуазель Вероника, мадмуазель Тамара. Рад видеть вас в здравии и целости. — откликаюсь я: — Да, действительно, собрался я на кухню прогуляться, потому как обед пропустил. Может что-то найдется там…

— Пардон муа, Владимир Григорьевич, в таком случае мы составим вам компанию. — говорит Вероника: — Хотя я лично ни капельки не сомневаюсь, что ваши валькирии дадут вам все, о чем вы только попросите. Они… оказались удивительно полезны в этой ситуации.

— Они такие красивые и сильные! — подхватывает младшая сестренка, которая вцепилась в рукав пальто своей старшенькой: — Я бы тоже хотела такой быть!

— Даже не вздумай об этом упоминать! — тут же сверкает глазами старшая: — Отец узнает — не сдобровать тебе! Сие девицам благородным невместно и моветон!

— Все равно они красивые… и шапки у них красивые… — бурчит Тамара, отводя взгляд в сторону.

— Говорят, что у них в монастыре Святой Елены сладостей совсем нет, — бросает в пространство Вероника, пристраиваясь со мной рядом и ускоряя шаг: — говорят они так силу воли закаляют. Только путем укрощения своих страстей девица может стать валькирией! Вот потому они все и забывают — пройдя через горнило земных страстей и испытаний…

— Что вы говорите, сестрица, я же видела, как валькирии со второй роты леденцы едят! Только за ушами хрустит! — потешно хмурит бровки ее сестренка Тамара: — А уж как они баранки с медом со стола сметают!

— Вот потому и набрасываются на сладости, что в монастыре в течении восьми лет ничего сладкого в рот не брали! — продолжает пугать свою сестренку Вероника.

— А почему восьми лет? — удивляюсь я. Насколько мне известно сроки пребывания девушек в монастыре Святой Елены никому неизвестны.

— И правда, почему восьми лет, — легко соглашается со мной Зимина Вероника: — может даже восьмидесяти! Восемьдесят лет без сладостей и… чтобы к этому привыкнуть, я начну у тебя прямо сегодня сладости забирать. Заботу о ma petite sœur проявить…

— Все! Все-все, не пойду я к Святой Елене! — мотает головой младшенькая сестренка: — Я уже поняла! Не надо у меня сладости забирать!

— Как строго все в роду Зиминых, — хмыкаю я: — только шаг в сторону и тут же без сладкого останешься.

— Alaguerre comme à laguerre, с этой молодой и энергичной особой нельзя по другому. — отвечает мне барышня Зимина старшая, идя со мной в ногу. Сбоку от нее, придерживая ее за руку, идет младшенькая.

— Представляете, Владимир Григорьевич, она же пошла в лес на медведя смотреть! Вместе с охотниками. Едва успела ее остановить, c’est horrible! Хорошо, что экипаж папеньки уже прибыл, и эта неугомонная девица не успеет всего, что она запланировала! — вздыхает Вероника.

— А мне грустно, — откликается младшая: — было приключение, а теперь что? В Хабаровск поедем? Папенька грозился нас в Санкт-Петербург выслать или в Москву, дескать тут небезопасно стало, чжурчжени у границы. А мне тут нравится. Здесь холод, медведи и волки… а еще снежные кикиморы!

— Вот и прекрасно, — мотает своей изящной головкой, рассыпая кудри по плечам, старшая сестра: — наконец — столица! Старый Император! Светская жизнь! Балы, приемы, салоны! Спиритические клубы! Наконец нормальная еда! Не этот медвежий угол! Я сразу папеньке сказала, что жить на Фронтире не намерена, а он… но теперь и он понял. Кстати! — лукаво прищуривается она: — О чжурчженях! Говорят, что вы, Владимир Григорьевич успели наложницей обзавестись!

— MonDieu, commec’estindecent, как неприлично! — вспыхивают красным цветом щечки младшенькой: — Это правда⁈ Да? А правду говорят, что у нее глаза как темные агаты и что она почти голая вам в плен попала?

— Ээ… — припоминаю вид, в котором барышня Лана была извлечена из ямы «Подземной Тюрьмы Сотен Вечностей» и констатирую что шелка на ней в тот момент было чрезвычайно мало. И так платьице у нее с разрезом было, да еще и порвалось… что-то случайно, а что-то намерено. Так что как только барышня Лана из рода Цин в таком вот виде наверху показалась — так полковник Мещерская тотчас на ее свою шинель накинула. Во избежание.

— Точно голая была, — делает вывод младшенькая, видя, как я борюсь с всплывающими в голове картинками: — у вас, у мужчин всегда такое лицо, как вы про голых барышень думаете!

— Что за слова такие? — возмущается Вероника: — Правильно папенька нас из этой глуши увозит, ты совсем как простолюдинка стала. «голые барышни»… нельзя так говорить. Если совсем невтерпеж — femme nue можно сказать.

— Лейтенант Уваров! — рядом останавливается гусар лейб-гвардии, лошадь под ним прядает ушами, всхрапывает и косит на нас темным глазом: — Ваше благородие! Вас в Штабную вызывают! Генерал Троицкий! Там Императорская Комиссия прибыла! И черные с ними!

— Что? Ах, да. Сейчас буду. — отвечаю я, гусар кивает, пришпоривает коня и уносится вдаль. Все-таки никак они не могут отказаться от своего галопа, хотя посреди палаточного лагеря это опасно. Выскочит сейчас кто-то из-за палатки, не успеет гусар остановиться… хотя о чем это я, тут же магические целители есть, что им сотрясения и переломы… гусары и в моем мире бесшабашными были, а уж тут… немного беспокоит еще фраза гусара про «черных», снова СИБ тут появилась, надо будет отбрехиваться и полковника Мещерскую под удар не подставить.

— Прошу прощения у милых дам, но боюсь, что мне придется откланяться, генерал Троицкий долготерпением не отличается. — говорю я барышням Зиминым и те кивают.

— Конечно, — говорит старшая: — а мы с Тамарой сходим до кухни и еды вам в палатку принесем. А то, как будто вы зря ходили получится.

— Ой! Точно! А как заносить будем — посмотрим на наложницу из чжурчжэней! — выпаливает Тамара и Вероника — закатывает глаза. Наверное, таков и был план — на барышню Лану из Цин поглядеть, чтобы потом вволю посплетничать, но Тамара теплую водичку на языке не держит, сразу что думает, то и говорит. Это в столице нужно марку держать и словесные баталии вести на трех уровнях, а у нас, на Восточном Фронтире — что думаешь, то и говоришь, проще будет. И тебе и окружающим.

— Только не пугайте ее сильно, — говорю я: — она натерпелась за сегодня. Каши с мясом возьмите у валькирий, у них должно оставаться.

— Ой, да для вас, Владимир Григорьевич они теперь в лепешку расшибутся. — насмешливо тянет Вероника, блеснув глазами: — Вы теперь их герой. Кумир воинов-монашек, молодых и красивых воительниц. Так и голова закружиться может. А пленницу вашу мы обижать не будем. Компанию составим. Я чжурский неплохо знаю, а Тамаре нужно на ханьском упражняться… хоть пленницу вашу от судьбы ее горькой отвлечем немного.

— Какой горькой судьбы? — моргает Тамара: — Аа… точно! Она же в плен к Владимиру Григорьевичу попала, а Мария Сергеевна ее убьет. И ее и Владимира Григорьевича!

— Да не убьет она ее! — вздыхает Вероника: — Совсем по-другому судьба у нее горькая… вот что ты в жизни понимаешь, Тамарочка… невинная ты у меня душа.

— И вовсе я все знаю! Как это… все. И куда! — тут же надувается покрасневшая Тамара.

— Вижу у вас все под контролем, — киваю я: — тогда я не беспокоюсь. Оставляю Лан из Рода Цин, Мастера Парных Секир «Север-Юг» на вас!

Наступает тишина. Тамара тянет Веронику за рукав.

— Сестрица, — говорит она: — а… нам так ее и называть каждый раз? Наложница господина гвардии лейтенанта Владимира Григорьевича, Лан из Рода Цин, Мастерица Парных Топориков «Взад-Вперед»?

— Она очень сердится когда ее секиры так называют — предупреждаю я.

Глава 23

Ожидаемо, в штабной палатке у генерала Троицкого находились «черные» из Службы Имперской Безопасности. Неожиданно же было то, что на этот раз «черные» не носили черного. Более того, вместо ожидаемых мною неприятных типов со звериными харями для устрашения или какого-нибудь сухонького и интеллигентного старичка Экселенца для разговора по душам, сегодня от команды СИБ играла женщина. Статная, с длинными и черными как вороново крыло волосами, убранными назад в высокую прическу. Она была красива такой холодной красотой, какой красивы мраморные статуи, но не это притягивало к ней взгляд. Не знаю, была ли она одноглазая или просто ячмень на глазу вскочил, но черная заплатка из шелка на месте правого глаза — единственная деталь ее облачения и аксессуаров, которая была черного цвета. Все остальное — ярко-красное и белое. Она была одета в женский костюм для верховой езды, красный жакет, белая блузка, обтягивающие белые штаны… или их называют лосины? Узнать о том, что эта женщина является высокопоставленным оперативником Службы Имперской Безопасности можно было только по тому, что лацкан ее жакета украшал тот самый значок — глаз Гора в треугольнике.

С ней рядом стоял неприметный человек в сером штатском костюме, скучнейшего покроя, скучнейшего цвета и с такой же неприметной и скучной внешностью. Мне пришлось немного напрячься, чтобы запомнить его, потому что едва только отводя от него взгляд — он тут же забывался, как будто и не было его никогда.

— Вот. — сухо сказал генерал Троицкий, едва только я перешагнул порог палатки: — вот, это лейтенант Уваров. Можете задавать ему вопросы. — он уселся на раскладное походное кресло, сделанное из металлических трубок и натянутой на них парусины и сложил руки на груди, всем своим видом показывая, что ему и тут хорошо. Демарш генерала Троицкого просчитывался на раз-два, как и обещал, он не собирался оставлять нас наедине с СИБовцами, всячески вставляя им палки в колеса. И тут не надо испытывать иллюзий, плевать ему на меня, на гвардии лейтенанта Уварова, у него какие-то свои заморочки и совместные должки перед Мещерской, а я тут так… под руку подвернулся. Кроме того, гусары безопасников терпеть не могут со всей силой души легкой кавалерии, им все эти интриги мадридского двора кажутся гнусностью, им бы саблю и коня и на линию огня… так что лишний раз им в чай плюнуть у лейб-гвардии за доблесть считается от самых низших чинов и до самого генерала. И был бы на месте Троицкого какой-нибудь заштатный ванька, так его бы прямо тут и размотали вплоть до трибунала и каторги, но генерал Троицкий — это фигура. Укатать Троицкого могут только если он прямую измену престолу и Императору задумал или там августейшую особу убил окончательной смертью. На все остальное Старый Император глаза закрывает, считая, что старая как мир система сдержек и противовесов работает как часы и никому нельзя слишком большими полномочиями обладать. Конкуренция между СИБ, жандармерией и армией, а также гвардией и флотом — необходимая часть этой системы.

Видимо поэтому сотрудники СИБ не стали громко возмущаться его присутствием и просить оставить нас наедине, только женщина с пиратской повязкой — закатила свой одинокий глаз, показывая, как она относится к поведению генерала и в целом к гусарам лейб-гвардии Его Императорского Величества.

— Лейтенант Уваров — сухо обращается ко мне неприметный человечек: — мы являемся представителями Имперской Службы Безопасности. Как к сотрудникам СИБ на нас распространяются законы о недопустимости воспрепятствования деятельности службы, утвержденные Высочайшими Указами Его Императорского Величества. Прошу генерала Троицкого подтвердить наши полномочия.

— Кхм. — откашливается генерал и поднимает свои седые, лохматые брови: — Полномочия сотрудников СИБ подтверждаю.

— Надеюсь вам все понятно, лейтенант? — спрашивает у меня неприметный тип: — Или нам следует все-таки зачитать вам Высочайший Указ Его Императорского Величества относительно Службы Имперской Безопасности? Насколько я понимаю, вы ссылаетесь на амнезию в качестве оправдания своих поступков. Что скажете, лейтенант?

Интересное начало, думаю я, вроде бы просто полномочия подтвердили и в то же самое время — как ушатом воды окатили. «Ссылаетесь на амнезию в качестве оправдания своих поступков», а? Оно и понятно, сухие строчки протокола, составленного на месте адъютантом генерала, гласят что именно некий Уваров и является причиной скоропостижной, окончательной и весьма травматичной гибели сотрудников СИБ.

— Думаю необходимости в зачитывании всего текста Высочайшего Указа нет. — так же сухо отвечаю я: — Мне уже пояснили что вы являетесь сотрудниками СИБ, а не подозрительными личностями, которые захватили и пытали моего непосредственного начальника.

— Вашего непосредственного начальника? Это полковника Мещерскую? С которой у вас наличествует адюльтер? — поднимает бровь неприметный: — То есть вы сделали это не из ревности, которая естественно возникает у молодого любовника при виде уединения его пассии с двумя мужчинами?

— Уж я как-то отличу любовные утехи от пытки. — отвечаю я. Сейчас мне важно произвести впечатление вменяемого человека. На самом деле все эти мои подвиги на почве собственной неуязвимости немного снесли мне крышу и есть желание просто взять этого неприметного человека за голову и сжать пальцы, да так, чтобы всех вокруг… забрызгало. Однако… это не работает на пользу моей Легенды, это работает против. Да и реагировать каждый раз силовым образом — значит быть предсказуемым, а я не люблю быть таковым. Значит, включаем еще раз протокол «Монсоро», подключая профессора Мориарти, вот уж кто умел в допросы и изящное фехтование словами. Разбрызгать этого неприметного вместе с одноглазой красоткой (про себя решил называть ее Хави Ярость Бури, потому что нельзя такую повязку на глазу носить и не получить кличку) — для меня труда не составит. Наверное.

Однако, нельзя совсем уж голову задирать, чжурчжени только что показали, что и на старуху проруха есть, кабы не вмешательство генерала Троицкого, который у нас оказывается маг стихии земли… с засекреченным рангом. И думать, что имперская СБ не имеет способов противодействия таким как я, в то время как чжуры на поле боя, практически мгновенно тактику выработали и в ловушку меня заманили… не верю. Что такое Служба Безопасности — во все времена и у всех народов? Чертовы параноики. Очень и очень неприятные люди, однако благодаря им государства еще стоят, границы охраняются, заговоры раскрываются, и чиновники высокого уровня боятся взятки брать. Если коротко, то СБ — это что-то вроде собаки на привязи: дом охраняет и сигналит, если кто-то в дверь стучится или через забор лезет. Однако если эту же собаку не контролировать, с привязи спустить, да не окрикивать, то она и домочадцев может порвать, а то и самого хозяина.

Если короче — то безопасникам по роду службы полагается параноиками быть. И особенно — если их предшественники отсюда без голов уехали. Так что эта вот парочка явно в рукаве несколько козырей держит.

— То есть ты не отрицаешь, что Мещерскую трахаешь? — грубый тон неприметного резанул по ушам. Провоцирует. Вот сейчас мне бы вспылить… и уронить в глазах генерала свой имидж человека, который в состоянии себя контролировать. Не знаю, с какой целью тут провокация идет, может быть вокруг палатки уже сформирована запечатывающая техника или печать портала, который выкинет меня на Меркурий или на острова Пасхи, вот сейчас я с места вскочу и заору на этого неприметного, или пощечиной ему челюсть выверну — и все, привет раскаленные озера жидкого металла, говорят в это время года курорты Меркурия просто очаровательны, четыреста градусов по Цельсию в тени. Но не это удерживает меня. Меня удерживает то, что я терпеть не могу когда мной манипулируют. Тем более так явно. Что же. В эти игры можно играть вдвоем… а уж себя контролировать я умею. Посмотрим, насколько устойчив к стрессу неприметный… который так и не представился.

— Трахаю. — улыбаюсь я и закидываю ногу на ногу. Сидеть, развалившись в походном кресле из металлических трубок и парусины — это надо уметь, но я умею. Я улыбаюсь — едва-едва, кончиками губ. Так называемая «Улыбка Будды», техника, позволяющая поднять свой внутренний уровень комфорта и контроля, мелочь, но все же.

— И не только ее, — добавляю я: — много кого еще трахаю. И вот эту вашу спутницу, которая одноглазая — тоже бы трахнул. Я вообще в этом вопросе довольно неприхотлив. Вот тебя в платье нарядить… хотя нет. Уж извини, но нет. Нет, можешь даже не уговаривать. А вот Хави Ярость Бури, которая в красном и белом, которая тут молчит и глазом стреляет — даже сильно просить не надо. Оттрахаю прямо тут, как-никак СИБ, надо уважение проявить. Без очереди.

— Что⁈ — на лбу у неприметного вздувается синяя жилка вены, он багровеет и вскакивает на ноги: — Ты!

— Пшш… — раздается такой звук, будто из автомобильной шины спускают воздух и вскочивший было на ноги неприметный — тут же теряется, замирает на месте, а потом — осторожно опускается в кресло.

— Влад, господин Троицкий — оставьте нас. — раздается голос, и я вдруг понимаю, что этот вот звук «Пшш…», издавала та самая Хави Ярость Бури, которая сейчас садится в походное кресло напротив меня. А еще я вдруг понимаю, что мы с ней в палатке совершенно одни и что ни генерала Троицкого, ни неприметного типа в штатском с нами нет. Как? И когда они успели уйти? И разве генерал Троицкий не выражал желание присутствовать? И… почему тут так душно?

— Это был… интересный разговор… — говорит госпожа Ирина Васильевна Берн и стучит длинным мундштуком из слоновой кости по хрустальной пепельнице. Я замечаю, что в этой самой пепельнице много окурков женских сигарет — тонких и изгибающихся, словно маленькие белые черви в попытке уклониться от путешествия на рыбалку. Над пепельницей поднимается дым… и что-то неправильное колет меня в самую душу.

Кто я? Что тут делаю? И почему у Ирины Васильевны такое хмурое и сосредоточенное лицо? Почему-то мне охота упасть на колени перед ней, пасть на покрытую парусиной палатки землю и взмолится о служении, о готовности целовать ее следы, быть ее подстилкой, о которую она вытирает ноги, служить и преклоняться, ведь Ирина Васильевна — аватара бога на земле! Я что-то говорю и говорю, а богиня… нет — Богиня — хмурится. Она недовольна! Чем я заслужил такое? Как может хотя бы тень заботы и огорчения появляться на этом белоснежном и совершенном лице⁈ Нет, я что-то сделал не так, меня надо наказать, какая жалость что я такой неуязвимый, но я все еще могу вырвать самому себе глаз… если ей он нужен.

— Спасибо за сотрудничество, — говорит Богиня Ирина Васильевна и машет рукой: — ступай Уваров… мне все ясно. Впредь будь хорошим мальчиком. И позови там Троицкого…

В этот момент что-то внутри меня лопается. Хорошим мальчиком. Нет, никогда не был и не буду. Я расслабился! Это же явная психотехника, атака на подсознание, на таком уровне, что в моем мире и не снилась! Ментальная магия? Стоп, прекратить панику, взять себя в руки. Выдох, представляя как внутри черепа возникает сияние, как свет изгоняет из тела и души темные эманации чужого влияния, прикусить кончик языка, выдохнуть еще… боль и дыхание — это все, что остается сейчас в мире. Я закрываю глаза. Кто я? Я — гвардии лейтенант Уваров. Что я тут делаю? Я преклоняюсь перед Богиней Ириной Васильевной. Стоп. Откуда я знаю ее имя⁈ И еще — откуда тут взялась пепельница и почему она уже полная. Стоп. Анализ. Анализ. Анализ.

Все ясно. Я открываю глаза. Нет, внушение, навязанное агентом СИБ Ириной Васильевной Хави Ярость Бури, осталось и я по-прежнему считаю ее Богиней и самой желанной и великой женщиной на планете… вот только… люди не раз восставали против своих кумиров и где много поклонения и фанатичной любви — оттуда один шаг до такой же фанатичной ненависти. И я могу управлять собой, а значит могу управлять своими эмоциями, ментальный якорь врезанный агентом СИБ в мое подсознание останется там надолго, если не навсегда, но теперь я могу изменить свое отношение к тому факту, что Ирина Васильевна Берн, агент СИБ — Богиня. Холодная ярость наполняет меня, освобождая от оков нерешительности и слабости, я чувствую, как внутри плещется сила. Но я не даю своей первой реакции перехватить контроль над телом и сломать Ирину Васильевну Берн пополам, разорвать ее на кусочки и надругаться над каждым куском индивидуально. Нет, я хочу показать ей, что все еще контролирую себя. И себе тоже. Поддаться сейчас эмоциям, неважно — поклонению Богине или ненависти к ней же — значит проиграть. Потому я стискиваю зубы и поворачиваюсь к ней. Она вопросительно поднимает брови. Она уже считает, что выиграла, да, точно. Вот откуда все эти окурки в пепельнице — она уже допросила меня, и я уже выложил ей все, что знал! И я попросту забыл все… ну или был не в состоянии что-то помнить в принципе!

Этот мир продолжает изумлять и пугать меня, в любом другом мире обладание неуязвимым телом означало бы доминирование в планетарном масштабе, а тут… я выдыхаю еще раз. Остынь, Уваров.

— Боюсь, что я не смогу позвать генерала Троицкого, — сухо отвечаю ей я: — я вам не мальчик на посылках, а гвардии офицер. За генералом, девочками, водкой и цыганами — можете своего сотрудника посылать. У вас ко мне вопросов больше нет?

— … — недоуменно моргает своим единственным глазом она и я вдруг понимаю, что второй глаз, тот, что под повязкой — ярко-синего цвета, совсем как у валькирии Цветковой. Один карий, а второй — васильково-синий, как странно… так, стоп. Значит я видел ее без повязки? Когда?

— Володя, — мягко говорит Ирина Васильевна: — ты будешь делать все, что я скажу. Не зарывайся. А сейчас встал на колени и облизал мне сапоги, тут у вас грязь… офицер гвардии должен уметь пользоваться языком.

— Это у вас в голове помутнение. — улыбаюсь я и вижу как глаза у агента СИБ округляются… вернее — глаз. Один. Но почему-то я уверен, что и второй, тот, что скрыт за повязкой, тоже округляется. Я уже взял себя под контроль, я уже защитил все центры принятия решений в мозгу, укрепил волевую составляющую, создал «Клетку Духа», как ее называют психоаналитики КДР. Последует ли сейчас ментальная атака? И смогу ли я сопротивляться ей, если я уже готов к отражению?

— Как гвардии офицер я, конечно, умею пользоваться всеми частями тела. — делаю я шаг к ней: — И воспринимаю ваши слова как приглашение. Сапоги лизать я не буду… впрочем я думаю, мы определимся кому и как и что именно делать… в процессе разберемся… — я делаю к ней еще один шаг и она кривит рот. Привычным движением руки поднимает повязку на глазу и я вижу эту ярко-синюю васильковую бездну… которая зовет к себе… и только мгновенным блокированием нервных рецепторов в глазах я смог остаться в сознании. Со стороны это выглядит так, будто я все еще смотрю ей прямо в глаза, я даже моргнул, чтобы было правдоподобнее, но на самом деле — я ни черта сейчас не вижу. Все ясно, агент СИБ Ирина Васильевна Берн, которая сидит в Штабной палатке, на самом деле вовсе не Хави Ярость Бури, никогда не стал бы Хави Ярость Бури работать на службы безопасности. Она — Медуза Горгона.

— Какой красивый синий глаз, — говорю я, наклонив голову. Я не вижу ее, но по отсутствию звуков могу предположить, что она сидит на том же месте: — жаль, что один. Ну… лучше один, чем совсем без глаза… — и я делаю еще один шаг. Туда, где в последний раз я видел ее, агента Ирину, Медузу Горгону из СИБ.

— Назад! Не смей! — слышу я ее голос и тотчас ориентируюсь в пространстве. Ага, вот она где…

— Как там в не тлеющей классике? — я управляю своим телом, все мои чувства в отсутствии зрения обострились, и я слышу ее дыхание, слышу, как шуршит ее одежда, когда она… и я перехватываю ее руку. Она на редкость маленькая и слабая — мелькает в голове, ну да, зачем такой как она быть сильной? Она же Сердцеед, она может внушить кому угодно и что угодно, да такие вот типы и нужны в СИБ, немалое подспорье, какого черта сперва двух дуболомов прислали? Наверное, такие таланты редки, может таких как она — штук пять на всю Империю… или и того меньше, но все равно — страшно… ощущение что тебя только что в голову изнасиловали.

Больше всего на свете мне хочется что-нибудь ей сломать, но я боюсь, что не удержусь и переломаю ее совсем, до конца, превращу ее в кровавый ком с раздробленными костями и внутренними органами, ставшими бесформенной кучей желе.

Потому я очень сильно сдерживаю себя, даже чувствуя, как она свободной рукой бьет меня по голове. Вскрикивает от боли, да, бить меня рукой по голове — плохая идея. У меня в ладони ее предплечье, а мастера Вин Чун говорят, что с момента, когда твое предплечье касается предплечья противника, ты даже с закрытыми глазами знаешь, где именно находится все его тело, какой удар сейчас последует и… пусть мастера Вин Чун этому не учили, но я знаю где находится грудь Ирины Васильевны, агента Службы Имперской Безопасности.

Зачем в свое время Рэндл Патрик Макмерфи разорвал халат и бюстгальтер на медсестре Милдред Рэтчед? Чтобы на сиськи попялиться? При том, что ценой этого его поступка была лоботомия, фактически его смерть? Ну нет. Как говорит Вождь — Мы не могли остановить его, потому что были теми, ради кого он все это делал. Его толкала вперед не Большая Сестра, это была наша нужда, которая заставила его медленно подняться со стула, упершись обеими своими большими руками в кожаные подлокотники, оттолкнуться, подняться и встать, словно один из этих киношных зомби, послушных приказу, посылаемому им сорока хозяевами. Это ради нас он продолжал держаться неделями, оставался стоять после того, как его руки и ноги отказывались его держать, мы неделями заставляли его подмигивать, и ухмыляться, и смеяться, и продолжать играть еще долго после того, как его чувство юмора иссохло между двумя электродами.

Да, Рэндл Патрик Макмерфи сделал это и для них всех — бедных, затюканных пациентов психиатрической больницы, но и для себя! Чтобы свергнуть тиранию Большой Сестры, чтобы унизить ее самым привычным для человечества способом — через сексуальность. И я сейчас — должен поступить так же. Много причин почему. Во имя своей Легенды, потому что лейтенант Уваров не сдается. Еще для того, чтобы агент Ирина Васильевна была наказана за свою манеру бесцеремонно шариться у других в мозгах как у себя дома. Для того, чтобы преодолеть внушение, сделанное мне на подсознательном уровне, что она — Богиня. А еще потому, что я потом смогу сослаться на обычное тупоумие лейтенанта Уварова «сама же сказала — полижи меня, ну, дык я и рад стараться. Когда так барышня говорит — значит хочет. А мы в гвардии приказы начальства не обсуждаем, приказали — значит выебем-с».

Но в первую очередь, потому что мне этого хочется. Я нащупываю грудь агента СИБ и ухватываю рукой пуговицы на жакете. Раздается треск ткани, во все стороны летят пуговицы, Ирина Васильевна пыхтит и пытается сопротивляться, она даже кусает меня за руку…

— Обожаю Имперскую Службу Безопасности! — говорю я, срывая с нее рубашку: — Вы такие горячие. Скажи «нет», пожалуйста!

— Нет! Прекрати! Хватит! Стой!

— Да, вот так. Спасибо. Можешь сопротивляться сильнее, как будто я тебя насилую? Ага, молодец. Или поиграем в следователя СИБ и обвиняемого? Это идея! Кричи, зови на помощь… сопротивляйся… а я буду тебя грязными словами называть, дорогая.

— Хватит! Помогите! Ай! Ты… ты не посмеешь! Ты… ты знаешь, что с тобой потом будет⁈ Стой! Нет! Не туда… умоляю! Я еще…

— Твой рот говорит «нет», а твое тело говорит «да». — наконец цитирую я классику: — Ах ты грязная, похотливая шлюшка… держу пари ты и в следователи СИБ пошла только для того, чтобы тебя насиловали подозреваемые, а?

— Нет! Это не так! Отпусти! Ааа! На помощь! Влад! Константин Георг… евич…

— Вот так… попу подними, мне неудобно…

— Господи!

— Нет, не он и…

— Уваров! — еще один крик. К сожалению, этот голос не агента СИБ Ирины Васильевны. Это голос генерала Троицкого. Какая жалость, эти господа и дама из СИБ не поставили звуконепроницаемый купол вокруг палатки как в прошлый раз, а Ирина Васильевна Горгона — довольно шумная особа.

— Господин генерал! Спасите!

— Константин Георгиевич, мы же заняты…

— Честно говоря я нахожусь в смятенных чувствах, — признается генерал: — у вас все по обоюдному согласию?

— Да!

— Нет!

— Твой ротик говорит «нет», а тело говорит…

— Господи Иисусе, Уваров, должны быть какие-то границы в твоей похоти. Отпусти сотрудника СИБ немедленно! Если у вас чувства, то вечером потом в палатку к ней зайдешь, а не в Штабной, на моих бумагах!

— Так точно… — с неохотой отпускаю агента Ирину Горгону. Все-таки у легкой кавалерии талант появляться не вовремя. Второй раз, генерал Троицкий, второй раз!

Глава 24

— Убить! Прямо на месте! Скотина такая! — бушевала Ирина, раскидывая вещи по палатке: — Как он посмел⁈ Урод! Я прямо сейчас на себе его лапы чувствую!

— Конечно, — кивает он ей: — конечно. Вот сейчас прямо пойдем и убьем его. Прямо в палаточном городке, где лейб-гвардии его Величества больше, чем блох на собаке. Под носом у Троицкого. Успокойся Ира, ты же профессионал.

— Тссс… — прикусывает ноготь на большом пальце Ирина, присаживаясь на кровать: — но что-то можно же сделать! Он же неуправляем! Угроза для династии и государственного строя!

— Ну не преувеличивай. То, что он тебя за ляжку подержал еще не значит, что он государственный изменник. Обычный гусар, тупой и непосредственный. Да еще и память потерял. Меня вот намного больше связь этой Мещерской с Троицким волнует, уж больно старый пень ее защищает. А Троицкие давнюю дружбу с Кольцовы-Мосальскими водят, вот тебе и альянс. Ладно что Мещерская отреклась от родовых земель да титула, а все равно в монастырь Святой Елены не пошла. Предпочла Восточный Фронтир. Чем не повод для мести? — задумчиво проговорил он: — Вот куда думать надо. Да и с Прорывом… решать. А про Уварова твоего — пока отставить думать. Он и Мещерская тут герои… пока. Да еще и Высший Родовой Дар… вызовут его в столицу, ко двору показаться, все-таки Высший Родовой не каждый день проявляется. Вызовут ко двору, а там он и останется. С его характером — очень быстро на дуэль нарвется с кем-нибудь, кого Родовой Дар такого уровня не смутит.

— Он — угроза для всей страны. Для престола, — упрямо нахмурилась Ирина: — я это чувствую! Интуитивно.

— Прекрати преувеличивать. — морщится он: — Какой у него дар? Сила и временная неуязвимость к физическому воздействию? Очень ограниченный дар, его дед таким обладал, Семен Велесович. В свое время в битве при Колыницах он себя сильно не проявил. Был ранен молнией и выбыл в тыловой госпиталь.

— Его дар эволюционировал. — говорит Ирина: — Все говорят, что в бою его не брала кислота тварей и этот… огненный маг, который — тоже ему повредить не мог.

— Все-таки тебе помягче надо, Ирочка, зачем ты так над этим магом издевалась? — качает он головой: — Мягче, мягче работать надо. Зачем его до такого доводить? Он же дворянин, благородных кровей, а ты…

— Терпеть не могу этих благородных, гнилые все через одного. — фыркает она: — Ты же знаешь мой психопрофиль, меня сюда специально направили дворянчиков на место поставить, Мещерскую прижать… а этот Уваров… с-с-скотина!

— И на старуху найдется проруха, — вздыхает он: — потому я и говорю тебе лошадей придерживать, где можешь просто поговорить — просто поговори, не надо всюду свой глаз пучить и заставлять дворян столбовых под себя ссаться. Он же может и вспомнить потом.

— Не вспомнит. Никто не вспоминал, — машет она рукой: — вот только Уваров этот… урод!

— Да прекрати ты уже заводиться, сама же виновата. Сама выдала команду непонятную, у тупого гусара сработала внутренняя ассоциация с сексом, а гусары привыкли так… нахрапом барышень брать, вот и…

— Не давала я такой команды! Не давала! — вспыхивает она: — Ты думаешь я могла перепутать⁈ Влад, ты меня знаешь…

— Именно, потому что знаю.

— Нет, ты не понимаешь… — качает она головой. Прикусывает губу. Закрывает глаза и делает глубокий вдох, наполняя себя праной и успокаиваясь. Открывает глаза.

— Знаешь, в чем наше различие, господин следователь? — спрашивает она у Влада спокойным голосом: — Знаешь в чем оно? Нет? Так вот, Влад, ты сюда прикомандирован, потому что у тебя Дар полезный для нашей службы. Родовой Дар… комбинация двух родовых ветвей… ты просто создан для службы плаща и кинжала. Но ты, дорогой мой напарник, из них. Из благородных. Из аристократов. Ты родился уже с серебряной ложкой во рту. Ты богат, успешен и я даже не хочу знать что с тобой случилось, что ты в СИБ пошел.

— Ирочка, ты не знаешь, о чем говоришь. Наш род захирел и денег у нас мало, да у меня довольно суровое детство было, — говорит Влад: — вот и пришлось…

— Суровое детство⁈ Суровое детство⁈ — заводится Ирина и встает, нависая над ним: — Ну-ка поведай мне что там у тебя было в детстве? Мало гувернеров? Горничные тебе не давали? Посуда была не золотая, а серебряная?

— Нет… ну…

— А давай я угадаю — над тобой сверстники издевались. Сперва в школе, а потом и в Академии, правда? Дом у тебя был похуже, одежда победнее, экипаж с двумя лошадьми и слуг маловато, верно? Вот они на тебе и отрывались… и ты искренне считаешь это адом, верно?

— Послушай…

— Нет, это ты послушай! Если забыл! Я — родилась в семье крестьянина! Я — седьмая по счету, бесполезная тварь! Мальчики хоть по хозяйству помогать могут, а девочки… только на выданье да рукоделием заниматься… зимой в холодной землянке, при свете лучины — прясть, напрягая глаза… знаешь, что может сделать помещик с крепостной крестьянской дочерью? Подсказать? Он может все, что только захочет. И мне, мать его, еще повезло! Потому что пан Красновский, потомственный шляхтич — обожал театр… он собирал детей и взрослых… но в основном детей — в свой личный театр. С нами занимались, мы запоминали слова, мы танцевали, мы делали все, что скажут преподаватели… но в отличие от вашей школы или Академии — мы делали все это на голодный желудок, а в случае непослушания розги были самым легким наказанием. Был, например железный ящик. На улице. Просто железный ящик. Тесный и неудобный, но самое главное — железный. Зимой в нем можно было замерзнуть через час-другой. А летом он нагревался так, что человек в нем мог зажариться заживо. И провинившегося бросали в этот ящик и запирали в нем. Нет, конечно, старались чтобы никто не умер, в конце концов мы же — имущество пана Красновского… но вот однажды девочку, которая споткнулась во время спектакля и упала в голодный обморок — заперли там. Ненадолго, чтобы проучить. А сами шляхтичи и гости вместе с преподавателями — отправились праздновать. И забыли о ней. Нам было запрещено подходить к ящику и оттуда не раздавалось ни единого звука, но все мы знали, что там происходит. И конечно никто не осмелился пойти и прервать праздник, позвать кого-то, ведь мы понимали, что тот, кто осмелится на такое — будет заперт следующим. Самое ужасное, что на дворе была осень… еще не было так жарко, чтобы Милена умерла от жары, и не так холодно, чтобы она замёрзла… но пошел дождь и вода стала прибывать. Железный ящик наполнился, но даже тогда мы не услышали ни звука. Вот так она и умерла — как крыса в железном ящике, который медленно наполнялся водой, и самое страшное — она не стала кричать. Потому что боялась, что ее накажут. А на следующий день, когда ее обнаружили и вытащили из ящика — пан Красновский только плечами пожал и прописал одному из преподавателей подзатыльник. Вот и вся цена жизни крепостной — один подзатыльник. — Ирина замолкает, достает свой длинный мундштук из слоновой кости и вставляет в него сигарету. Прикуривает от свечи.

— Даже собаку, щенка или котенка — и тех вам жальче чем крепостных. — продолжает она: — Вы просто не понимаете каково это, когда ты принадлежишь другому человеку. Весь, с потрохами. Вот скажи, когда я спросила, что именно может помещик сделать с крестьянской дочерью, о чем ты подумал?

— Ээ…

— Да. Ты подумал об изнасиловании. Так позволь открыть тебе глаза, дорогой ты мой напарник. Изнасилование — меньшее из того, что могут сделать. У нас в «театральной труппе» было около трех десятков девочек от девяти до шестнадцати лет. И ни одна из них не была девственницей. Мы же — просто имущество. Главное, чтобы не покалечить, потому что за испорченное имущество пан Красновский спрашивал. Потому многие девочки соглашались на все это добровольно — кто за лишний кусок хлеба с мясом, кто с тем, чтобы хоть немного понравиться мучителям, чтобы снисходительнее были.

— Но… это же преступление! Не все помещики такие и если вот такое открывается, то будут неприятности!

— Какой ты наивный, а еще в СИБ служишь. Когда в последний раз ты слышал о расследовании причин смерти крепостного или крепостной? Что ты как ребенок… да, закон есть и вроде по закону нельзя своих крепостных мучать и убивать. Насиловать нельзя… но закон у нас в Империи как дышло, дорогой Влад. Вот будь ты крепостной девчушкой, а я помещиком — кто бы тебя потом слушать стал? Более того, у тебя и мысли бы не возникло о том, чтобы куда-то обратиться за помощью.

— Ирина, ты неправа. Еще лет пять назад осудили помещика Головатого, ну того, который над своими крестьянами издевался… вот же, пример того, что законы и для крепостных работают.

— Головатый? Ну это уж извините. Он уже порог перешел от безнаказанности. И потом — слишком много свидетелей его безобразиям было, и свидетели из благородных… погоди-ка. Помню я это дело. А разве заявителем по нему не князь выступал?

— Да, князь. Белосельский Михаил Иванович.

— Ну вот тебе и разгадка, Влад. Это кому-то из благородных не сильно понравилось гончими псами молоденьких да голеньких крестьянок по лесу травить. Или может не досталось ему своей крестьянки, чтобы ее псы разорвали на куски… вот он и заявил. Заяви это крестьянин… не дошел бы он до дому, а его заявление — до следствия. Ты сам подумай, Влад, Головатый не первый год такую вот «охоту на людей» проводил, к нему гости со всей округи съезжались. И только когда князь Белосельский на него заявление написал — вот тогда жандармерия и зашевелилась. И потом, ты помнишь, чем все дело закончилось? Конфисковали у него крепостных и запретили впредь иметь, а только вольнонаемных слуг. И все!

— Это довольно серьезное наказание…

— Отобрали игрушки! Да его самого надо было раздеть догола и в лес, да псов натравить, чтобы понял! — фыркает Ирина: — Чтобы разорвали его на куски!

— Я… понимаю. Действительно бывают перекосы и…

— Перекосы? Российская Империя — это империя на костях крепостных! У вас на столах рябчики и ананасы, а что у крестьянина с его восьмью детьми? Сколько случаев людоедства в Южных Губерниях? В самых плодородных местах! Все подчистую забирают у крестьян! Чтобы своему сынишке оплатить обучение в Европе или столице, чтобы у дочурки платье с бриллиантами было… вот как я вас всех ненавижу, благородных! И такие как Уваров — худшие из них. Он же даже ни черта не понимает! Думает он такой неотразимый мужчина и лезет ко всем под юбку! А они просто сказать «нет» не могут! Чем это от изнасилования отличается⁈ — Ирина замолкает. Закрывает глаза. Ей сейчас нельзя срываться, нельзя показывать свою слабость, но она прекрасно помнит то чувство уязвимости и беспомощности, которое всегда охватывало ее в детстве, когда сальные руки преподавателей скользили по ее телу, заставляя выгнуть спину и принять «удобное» положение. Удобное для них, конечно же. Все эти шлепки по заднице и разрывающую боль внизу живота, боль и страх… а потом — равнодушие. Будто все это происходит не с ней, а с кем-то другим. Кто-то другой послушно становится на колени и открывает рот. Кто-то другой потом моется холодной водой и вода, стекая с ее тела — обретает красноватый оттенок. Кто-то другой задирает юбку и наклоняется при первом слове и намеке. Кто-то другой лижет грязные ноги преподавателя по танцам, пока в нее кидают объедки.

Неудивительно, что при появлении Дара ее хотели убить. Потому что уж больно много накопилось у нее в душе. Такие как она в театральной труппе пана Красновского долго не жили, год-два от силы. А больше и не надо было, к этому времени такие как она уже надоедали всем — от самого пана Красновского, его гостей, преподавателей и даже поваров. Все уже попробовали, всем уже было скучно. И в конце концов… девушки умирали. Или их продавали — по бросовым ценам конечно же. Отдельных счастливиц — выдавали замуж за крестьян. А бастардов у крепостных девок не рождалось, уж наложить заклятье против зачатия — каждая деревенская знахарка могла.

Так что, когда у нее обнаружился Дар — ее хотели убить… вот только сразу же забыли об этом. А после того, как забыли — зачем-то взяли и перерезали себе глотки. Все преподаватели театральной труппы пана Красновского, которого на тот момент не было в поместье. И даже некоторые повара. Одной и той же бритвой, передавая ее из рук в руки. Жалко, что пан Красновский в город выехал… ну да ничего, она бы подождала. К ее сожалению, вместо пана Красновского приехали следователи СИБ и вместе с ними сам Максим Викторович. Который и завербовал ее, подкупил простой фразой «а хочешь, ты будешь делать все то же самое, но на более высоком уровне? Ты будешь вершить судьбы аристократов, они будут у тебя в ногах валяться». И она, уже решившая попрощаться с жизнью, обменяв ее на жизнь пана Красновского, она поверила ему.

Потому Владу ее не понять. Не понять, как она, следовательница СИБ, вершившая судьбы княжеских родов, вселяющая ужас в сердца аристократов — вдруг привычно оцепенела, когда руки этого урода из гвардии стали по-хозяйски шарить по ее телу, не спрашивая дозволения и считая, что все дозволено. Как вдруг к ней вернулось это самое чувство уязвимости, беспомощности и слабости. Она давно уже не девочка и пусть даже ее трахнут сорок солдат — ей все равно, она выдержит. Но… возвращение этого чувства, отвратительного чувства слабости и беспомощности… и еще кое-чего, в чем она боялась признаться даже самой себе. Психолог из СИБ сказал, что это нормально, что в случаях экстремальных наша психика подстраивается, чтобы выжить. И если в какой-то момент насилуемой из раза в раз девочке начинает это нравиться, это не потому, что она похотливая тварь, нет. Это потому, что человеческому существу, чтобы выжить нужны хоть какие-то положительные эмоции, а организм борется с болью и стрессом выделяя гормоны… да именно так в китайских борделях делают шлюх из невинных девочек.

И более отвратительного чувства, чем сочетание беспомощности, ужаса от собственной слабости и одновременно теплого жара внизу живота, сладкого желания раздвинуть ноги перед насильником — более мерзкого состояния она себе и помыслить не могла.

Именно поэтому она втаптывала в грязь дворян на допросах, наслаждалась их унижением, уничтожала их человеческое достоинство, заставляла лизать себе сапоги и пресмыкаться… все равно они не вспомнят, но ей это было важно.

— Ладно. — вздыхает она, понимая, что Влад никогда ее не поймет, а работа есть работа и надо еще отчет писать: — Вот и поговорили. Ты свой отчет написал?

— Написал, — кивает Влад с облегчением: — вот. Твоя подпись и все.

— Давай сюда. — она пододвигает бумаги к себе и окидывает быстрым взглядом: — Ага… так…

— Знаешь, что я подумал. — говорит Влад: — Этот Уваров… мне кажется ты все же предвзято к нему. Ладно, понимаю, психологическая травма и ты нас аристократов ненавидишь. Ты карбонарий и фрондерша. Но все же… он же и с полковником Мещерской. Уж кто-кто может ему отказать, так это она. И не только отказать, но и в землю по самые ноздри вбить.

— У него Высший Родовой Дар. Что толку его в землю вбивать, — ворчит она: — он же дерево. Дуб.

— Отношения между Мещерской и Уваровым начались задолго до обретения им Родового Дара, — уточняет Влад: — ты только представь обычного человека рядом с ней. Во всяком случае, он не трус. Идиот, да, но не трус. Да и… — снаружи раздается громкий стук, стучат чем-то металлическим по опоре палатки, так принято в лагере, стучать по опоре, дверей-то нет.

— Да кто там еще⁈ — спрашивает Влад с раздражением в голосе.

— Гвардии лейтенант Уваров! Прибыл исполнить приказание до конца! Госпожа следователь просила вылизать ей…

— Это Уваров! Не открывай ему! — и бесстрашный следователь Его Императорского Величества Службы Имперской Безопасности Ирина Васильевна Берн — Спряталась под одеяло.

Глава 25

— Ты знаешь, Уваров, есть во всем этом какая-то ирония. — говорит полковник Мещерская и качает головой: — Вот есть же, Константин Георгиевич?

— Мария Сергеевна, вы к моему авторитету можете даже не апеллировать. — ворчит генерал Троицкий, устраиваясь в походном кресле поудобнее: — У нас с вами сферы ответственности перед Господом Богом, Россией-матушкой и Батюшкой-Императором давно поделены. У меня — этот фон Келлер и еще пять сотен гусар, а все они как один — оторвы и сорвиголовы. Вот говорят, что куда гусара не целуй, везде задница! А у вас, вон — один Уваров. Тоже не подарочек, знаете ли… но он один!

— Этот и один может меня в гроб вогнать… — вздыхает Мещерская и достает из-за пазухи свою трубку и кисет с табаком: — Вы на него поглядите! Одних следователей СИБ он убил, а других… даже говорить не хочется!

— Однако вы взгляните на это с другой стороны, Мария Сергеевна, — увещевает ее генерал: — не убил же! Уже прогресс. Это скорее наша вина, что четко ему не объяснили с первого раза… что следователей СИБ нельзя не только убивать, но и насиловать. Он обучаем, а это уже полдела. Вот у меня фон Келлер явно не обучаем, сколько раз на гауптвахте за свой кивер задом наперед сидел… засранец.

— Ну да, ну да… — хмыкает Мещерская, набивая свою трубку табаком из кисета, приминая табак в чаше чубука большим пальцем: — обучаем он… как же… Уваров!

— Да, ваше сиятельство! — выпучиваю глаза я, вытягиваясь «во фрунт» и щелкая каблуками, придавая вид лихой и придурковатый в соответствии с наставлениями Петра Первого.

— Ты зачем к сибилям в палатку поперся? Мало тебе мозги промыли? Эта… стерва одноглазая — менталист! Хотя тебе что, у тебя мозгов испокон не было… ни хрена ты не изменился, Уваров, хоть и память потерял. У нас Имперская Комиссия приехала, а ты мне тут… хотя ирония в этом есть… я вот в жизни не видела, чтобы мастер-менталист от кого-нибудь прятался… и уж тем более мне истерику тут закатывал, чтобы я тебя в узде держала. А как я тебя в узде держать буду, Уваров, если ты прямые указания начальства игнорируешь? — говорит Мещерская и подносит к набитой трубке уголек. Замечаю, что уголек, вынутый из печки-буржуйки, полковник держит пальцами, никаких щипцов. Вот как она так умеет?

— Никак нет, вашсиятельство! Не игнорирую! — отвечаю я, браво и молодцевато.

— Ты мне мозги не пудри, — сужает глаза Мещерская: — ты вовсе не такой тупой, каким казаться хочешь, гвардии лейтенант. Я все могу понять… и первый раз с СИБ, и почему даже в палатке с этой менталисткой ты так… но зачем после всего этого к ней в палатку приперся⁈

— Во исполнения приказа, отданного вами!

— Что⁈ Когда я тебе приказывала в палатку к этой стерве ломиться⁈

— Цитирую «и чтобы исполнял все приказы этих уродов из СИБ». Конец цитаты.

— Но… да, я приказала тебе слушаться во время допроса. Потому что во время следствия ты не должен свои обычные номера откалывать! Как это связано с тем, что ты в палатку ее приперся и изнасилованием угрожал⁈ Сотруднику Имперской Безопасности на секундочку… пусть даже я сама не являюсь преданной поклонницей деятельности СИБ, но все же! Как в твоем воспаленном мозгу приказ слушаться сотрудников СИБ на время следствия мог выродиться… в такое⁈

— А вот, кстати, интересно — поднимает седые и лохматые брови генерал Троицкий: — Как это так? Объяснитесь, лейтенант.

— Госпожа следователь из СИБ приказала ей сапоги вылизать, — поясняю я: — а мне полковник велела слушаться. На всех уровнях. Я же не дурак, понимаю, что когда женщина говорит сапоги вылизать, имеет в виду не только сапоги… ведь таковое действо не служит интересам следствия, а служит только сексуальной удовлетворенности госпожи следователя. В другое время я бы может и отказался от адюльтера с следовательницей из СИБ, но раз полковник мне приказала… а я приказы Марии Сергеевны прямо в сердце вырезаю… вот прямо кровоточащими буквами по плоти…

— Издеваешься еще, Уваров, смотри, дождешься… — ворчит Мещерская. Генерал заинтересованно машет рукой, мол продолжай. И я продолжаю.

— То исполнил приказ как положено. Но, прошу отметить на случай, если я чего неправильно понял и этот приказ надо было исполнить буквально… то есть для интересов следствия сапоги Ирине Васильевне вылизать, то ну никак бы я не смог его исполнить без самой Ирины Васильевны и ее сапог. А она вместе со своими сапогами в палатке находилась. Ну вот я и постучался. — говорю я: — Исключительно чтобы приказ выполнить. Как его выполнишь без сапог-то?

— Как стелет, мерзавец, — качает головой генерал: — как стелет! Вот умом понимаю, что издевается над нами, Мария Сергеевна, а ведь не прикопаться! Вот уж как я рад, что сей фрукт не в моих гусарах, у меня таких хватает, один фон Келлер чего стоит. Но отдаю должное, Мария Сергеевна, ваш Уваров — тот еще змей. Матерый змеюка, нервы начальству вон как треплет. На гауптвахту его. А чего? Как раз построили мужики землянку, а я ему туда в пару фон Келлера посажу.

— Опять провинился? — поворачивает голову Мещерская, пыхнув своей трубкой.

— Фон Келлер-то? А то! Этот если не залетит где — у него же расстройство желудка будет. Он же с полевой кухни у валькирий спирт да коньяк спер, а потом свое отделение вусмерть напоил. Кабы не его род, давно я бы его с лейб-гвардии попер… и так уже понизил дальше некуда. Ниже вольноопределяющегося чинов в принципе нет, но ему как с гуся вода… такой же как ваш.

— Гауптвахта? — окидывает меня взглядом Мещерская: — Пожалуй. Уваров!

— Я!

— Десять суток гауптвахты!

— Да за что⁈

— Пятнадцать суток гауптвахты!

— Есть пятнадцать суток гауптвахты!

— То-то же.

— Разрешите идти, отбывать?

— Пшел вон отсюда. И, пожалуйста прекрати старших донимать, Уваров, Христом-богом умоляю. Тебе вон, в столицу дорога, а если ты там так же себя вести будешь, не сносить тебе головы. — напутствует меня полковник и я выхожу из Штабной палатки.

Снаружи — морозный воздух. Темнеет, со всеми этими переживаниями уж и вечер подоспел. Про себя решаю, сразу ли на гауптвахту идти или сперва поужинать? Здравый смысл шепчет, что лучше сперва на кухню сходить, а уж потом в казематы садиться, потому как питание еще толком не налажено, и вообще, сытый арестант — не чета голодному.

Направляю свои стопы в сторону кухни. На полпути ко мне подбегает Пахом и говорит, что барышня-басурманка, которую мне в наложницы определили, совсем распоясалась и вовсю им помыкает. А он — родовой слуга и у него достоинство есть и вообще чего она как у себя дома… так и должно быть? Если так и должно быть, так он, конечно, чего тут, он как скажете, но если нет, то откуда он ей шелковые простыни достанет? И фарфор, она с жестяных тарелок есть отказывается, а у нас лагерь полевой. И еще, тут один паренек из местных — прямо в слуги напросился, принести, подать, за еду готов работать, жалко его… а у Пахома дел прибавилось, ой прибавилось… почитай барышня-басурманка командует, а ему надо столько всего сделать и…

— Да не морочь мне голову, Пахом, — отмахиваюсь я: — никакая она не наложница. Она у нас пленница на обмен и не позволяй ей себе на голову залезть. Еда такая же как у всех и на такой же посуде как у всех. Обойдется. И вообще, она теперь одна в палатке будет, так что пусть не переживает.

— Как одна? — теряется Пахом: — А вы куды, вашблагородие? Я если что — с вами!

— Меня Мещерская на гауптвахту посадила. Пятнадцать суток, — поясняю я ему: — так что побудешь тут один с этой… барышней. Ее, кстати, Лан зовут, а род у нее — Цин.

— Как так, гауптвахта? Опять? — хватается за сердце Пахом: — Снова? Вашблагородие, да что вы такого сделали, что Мария Сергеевна на вас осердчала? Опять с официанткой из офицерской столовой заигрывать изволили? Или с барышней Зиминой?

— Вот какая жалость что я память потерял, — размышляю я вслух: — насыщенная жизнь у меня была…

В большой палатке, которая служила общей столовой, было пустовато. Нет, сидели несколько человек за столами, но в остальном было пусто. Не время для ужина еще, рановато. Я прохожу немного подальше — туда, где суетились валькирии, надевшие белые фартуки и нарукавники, а еще поварские шапочки, такие — белым беретом направо.

— Владимир Григорьевич! — останавливается одна из валькирий: — Никак сами решили к нам пожаловать!

— Здравствуйте! — разогнулась вторая, которая присела перед печкой, повернулась еще одна и на секунду я и вправду почувствовал себя очень популярным.

— И вам здравствуйте, девушки-красавицы. — откликаюсь я. Я уже понял, что валькирии тут не сколько солдаты, сколько волонтеры от религиозного ордена, приказывать им офицеры, конечно, могут, однако же ни строевого устава у них нет, да и подчиняются они приказам как-то странно, сперва для себя уточняют, не расходится ли приказ с их внутренними моральными кодексами от Святой Елены, а уже потом — исполняют. А таких вот как я, гусар фон Келлер и полковник Мещерская — залетчиков и просто неудобных личностей, как раз и направляют чтобы вроде посредником между ними и армией быть. Самое то для карьерного болота. Вроде бы и служба, а на самом деле — ничего от тебя не зависит, ничем и никем ты не командуешь, сбоку припека, у валькирий своя структура, своя цепь командования, напрямую они не подчиняются, так что и карьерного роста никакого. Гарнизон на Восточном Фронтире, небольшой городок, возникший вокруг гарнизона, одна рота валькирий, несколько офицеров-залетчиков, купцы да контрабандисты, которые, не стесняясь никого через границу туда-сюда разве что в экипажах не разъезжают… ссыльные, опять же. Ближайший город в ста верстах на северо-запад.

— Что вы, право слово! — тут же начинает рдеть румянцем старшая валькирия, машет рукой: — Мы тут все с утра вкалываем как лошадки, не до красоты тут!

— И все равно, вы — неотразимы. — продолжаю я гусарскую линию защиты. Которая у гусар — всегда атака. Поразить чувствительные нервные центры юных валькирий и получить от них порцию еды вне общего ужина, именно так стоит задача перед неким Уваровым и он, черт побери, с ней справится! А то потом на гауптвахте сидеть на голодный желудок маловато толку, особенно если с фон Келлером, который, судя по всему, там уже прописался.

— Вы говорят, память потеряли, Владимир Григорьевич? — задает вопрос валькирия и не дожидаясь ответа продолжает: — Меня Кира зовут. Ромашкина Кира, вторая рота, третий взвод. На всякий случай, вдруг забудете.

— Кира. Ромашкина. — киваю я. Уже знаю, что валькирии после своей инициации в ордене Святой Елены, сами себе фамилию и имя выбирают. Так что порой по этим вот приметам можно примерно характер девушки угадать, все-таки выбрать себе имя — это поступок характерезующий человека. Что вот по Ромашкиной можно сказать? Ромашкина — легкое, оптимистичное, даже несерьезное какое-то… непритязательный полевой цветок. Но — цветок. Не Винтовкина там, не Кинжалова, не Магическая Богиня, нет. Ромашка. Скромно, но со вкусом. Имя — Кира. Опять-таки для Ромашкиной было бы логично быть Наташей, например, ан нет. Фамилия непритязательного полевого цветка, а имя — от великого персидского царя династии Ахеменидов, безжалостного завоевателя. Очень подходящее имя для валькирии.

— Запомню. — обещаю я ей: — А скажи мне, Кира Ромашкина, можно ли у вас на кухне покушать, да с собой немного взять? А то меня на гауптвахту посадили, не знаю доставят ли туда ужин или нет…

— Божечки! Да кто вас на губу-то посадил⁈ — она прижимает ладошки, испачканные в белой муке к своим щекам: — За что⁈

— Начальство, — пожимаю я плечами: — видать было за что.

— За то, что он пытался следовательнице из СИБ под юбку залезть! — раздается громкий голос откуда-то позади и валькирия Ромашкина Кира давится воздухом и выпучивает глаза. Сидящие за столом люди замолкают и поворачиваются ко мне, суетящиеся на кухне валькирии прекращают свою деятельность и замирают на месте, больше похожие на соляные статуи. Словно вот сейчас гусар фон Келлер скомандовал «Морская фигура замри!» и все замерли.

— А я думал, что ты на гауптвахте сидишь. — поворачиваюсь я к своему другу. Гусар бледен, но усы у него залихватски закручены вверх, рука больше не висит на повязке, все с ним нормально, пуговицы на мундире блестят, вот только сабли на поясе нет, как и кобуры.

— Сижу, — моргает он: — как есть сижу, Володенька. Мне старый хрыч пятнадцать суток вкатил. Дескать, моральный разложенец, бабник и алкоголик. Ну… сперва десять, а потом я спросил, а кем гусару быть как не бабником и алкоголиком, ну мне сверху еще пятерку набросили. Девочки, а чего тут пожрать есть? Потому как мне в камеру еды не носят, совсем мерзавцы от рук отбились…

— А вот нечего вне очереди лезть. — тут же откликается Ромашкина Кира: — Ужин в семь. Нечего тут кусочничать ходить.

— Не любят меня валькирии, — грустит фон Келлер: — а в лейб-гвардии с довольствия списали. Сдохну-с…

— Вы бы не приставали к девочкам, никто бы вас не обделял, а второго дня еще и спирт у нас унесли, а это НЗ. — отрезает валькирия Ромашкина и тут же, совсем другим голосом обращается ко мне: — А вам, Владимир Григорьевич, мы с собой завернем. У нас и после обеда осталось и еще колбаски да краюху хлеба… и… Иванова!

— Да? — поднимает голову одна из валькирий, с кудрявыми волосами, курносая и с веснушками по щекам.

— Бутылочку коньяка заверни в пергамент, чай скучно будет Владимиру Григорьевичу на губе сидеть… — говорит Ромашкина и вторая валькирия кивает и тут же исчезает за пологом.

— Армаганьяк, — поднимает палец вверх Ромашкина: — а не шустовский. Все одно у Шустова не умеют коньяк делать, армянский пятилетний, в старых бочках настоянный. А у Шустова норовят дубильный порошок подсыпать.

— Клевета! — возражает гусар: — Вот не надо на шустовский тут бочку катить! Да, виновен, каюсь, приставал к валькириям пару раз, но это же только из благих побуждений! Однако же в вопросе алкогольном, милая барышня, я вам не позволю пальму первенства надо мной одержать! Я, между прочим, пьяница со стажем, пивал я в домах высоких, да на балах разных! И шустовский коньяк вплоть до императорского дворца на столах стоял!

— Вот прямо на приеме у самого императора были? — спрашивает Ромашкина, заинтересовавшись и облокотившись на высокий стол. Я заметил на ее щеках белые следы от муки, четкие такие отпечатки ее ладошек.

— Ну… не то чтобы у самого императора. Но рядом-с. — уточняет гусар: — Хаживал я по приемам и ассамблеям, хаживал-с.

— А вот Константин Георгиевич говорит, что шустовский слишком резкий, а армаганьяк — мягкий. — прищуривается Ромашкина: — И потому шустовский только всякие пижоны молодые любят, а кто настоящий мужчина… тот армаганьяк пьет.

— Ээ… — не нашелся что сказать гусар и полез пятерней «в гору» — затылок почесать, да вовремя спохватился и руку опустил: — ну так… на вкус и цвет…

— Вот! — из небытия возникает валькирия Иванова со своими кудряшками и веснушками и кладет на стол пергаментный сверток: — Армаганьяк! С лейб-гвардией поменялись на мясо. Они тоже пробовали на охоту съездить, да только кто ж на лошадях охотится тут? Распугали всю дичь, медведя старого из берлоги подняли да застрелили, а кто такое мясо есть будет? Он старый — вонючий, да червивый. А у нас девчонки тихонько сходили, двух косуль принесли. За одну нам гусары две бутылочки и сообразили…

— Так что, у вас одна останется? — спрашиваю я: — Не, оставьте себе, не насколько я уж и выпить хочу.

— Володя! — поднимает руку вверх гусар фон Келлер, словно призывая небеса к себе в свидетели: — Володя, зачем ты так говоришь! Ты же не один на губе сидеть будешь! Володя, бери, пока дают!

— И как вы с ним будете на губе вместе сидеть… — качает головой валькирия Ромашкина: — Как он вам надоест, да бутылка кончится — вы Пахома присылайте, я вам еще достану. А… вот и каша с мясом, я вам котелок с собой дам, вы потом вернете, хорошо? И… колбаски, хорошая колбаса, местного копчения. А хлебушек свежий, с утра пекли.

— Положительно, везунчик ты Володя, — вздыхает гусар: — мне бы так. И барышня Вероника на тебя западает. Ей-богу на дуэль тебя вызову. Хотя… ты ж меня угробишь. Ногу там оторвешь… а как гусару без ноги?

— Ты бы меньше болтал, Леон, глядишь и пользы было бы больше. — ворчу, я пытаясь сгрести в кучу и унести с собой все, что тут для меня Ромашкина на стол выложила.

— Гвардии лейтенант Уваров! — раздается в палатке, и я вздыхаю. Когда обращаются вот так вот, через «гвардии лейтенант», значит, что не просто поздороваться или там приятного аппетита пожелать. Значит служба, а я только-только продуктов набрал. И так обед пропустил со всеми этими СИБ, а потом разборками у Троицкого.

— Что такое? — поворачиваюсь я. Точно, младший чин из лейб-гвардии стоит, меня глазами ест.

— В Штабную палатку, срочно! — говорит он: — Немедленно!

— Вот только что оттуда, чего им еще надо… — ворчу я и оглядываюсь на кучу продуктов с завернутой в пергамент бутылкой коньяка. Армянского. Пятилетнего.

— А ты… ступай, Володя. — ласковым голосом говорит фон Келлер: — Ступай, раз служба. А я вещички твои до гауптвахты как раз и донесу. И колбасу и коньяк — все донесу.

— Вот же… — вздыхаю я: — Когда-нибудь меня в покое оставят?

Глава 26

В штабной палатке было необычно тесно и если раньше при моем прибытии на меня обращали какое-то внимание, то на этот раз никто даже ухом не повел. Все были заняты, или, следуя армейской поговорке, изображали жуткую занятость и активность. В палатке было полно людей, которых я не знал, были и знакомые лица, конечно же — генерал Троицкий, моя непосредственная начальница полковник Мещерская, адъютант генерала и еще несколько людей в форме лейб-гвардии, тут же были и черные из СИБ — Неприметный и Медуза Горгона, которая Ирина Васильевна, последняя при моем появлении подобралась.

Остальных я не узнавал. Над столом возвышался седой мужчина с морщинистым лбом и добрыми глазами, его черный мундир генерал-адъютанта от инфантерии украшали несколько орденов. По тому, как на него бросают взгляды, становится ясно, что теперь он тут главный. Рядом с ним водит руками по карте невысокая девушка с рыжими, коротко подстриженными волосами. Девушка также была одета в черный пехотный мундир, только в чине штык-юнкера. У девушки маленький прямой нос и упрямо поджатые губки.

— … вот тут и вот тут. Уже четвертый случай и вдоль всего периметра… — говорит она, указывая какие-то точки на карте: — Вторая рота валькирий провела фортификационные работы, так что ошибки быть не может.

— Вы, голубушка, снова у нас в роли мартовских ид выступаете. — вздыхает седой мужчина: — И почему не можете сказать, что Прорыв стабилизируется по третьему варианту? Или даже по первому?

— Потому, Николай Николаевич, что это неправда выйдет. Amicus Plato, sed magis amica est veritas… — отвечает девушка, откидывая прядь коротких волос с лица: — Никак не получается по третьему варианту.

— Да я уж вижу… — ворчит седой и поднимает голову, глядит на генерала Троицкого и вздыхает: — Константин Георгиевич, всех собрали?

— Почти. — отвечает генерал: — Уваров! Ты тут! А где фон Келлер?

— В столовой был, — отвечаю я: — могу за ним сейчас…

— Вольноопределяющийся фон Келлер по вашему приказанию прибыл! — чеканит от полога гусар, и только я понимаю, что бравый вояка сейчас очень огорчен тем фактом, что его вслед за мной отправили в Штабную. Хотя… мундир на груди у него подозрительно топорщится… округло так. Или господин гусар отрастил себе сиську или все-таки уволок с кухни бутылку коньяку.

— Так. — говорит седой в форме генерал-адъютанта от инфантерии: — Прекратить бардак! Даша, я вас умоляю…

— Всем заткнуться! Слушай сюда! — повышает голос девушка с рыжими волосами и все замолкают. Выждав некоторую паузу, генерал-адъютант вздыхает.

— Господа и дамы, — говорит он неожиданно мягким голосом: — у меня для вас пренеприятнейшие известия. К сожалению, мы имеем дело не с Прорывом, а с Переходом. — после этих слов в штабной палатке наступает полная тишина. Полнейшая. Если бы посреди зимы здесь водились бы мухи и одна из них пролетела бы над картой, что была расстелена на столе, она бы, пожалуй, оглушила нас своим жужжанием. Что такое Прорыв, я уже более или менее понимаю — это когда в наш мир из какого-то иного (ересь с точки зрения физической, но существует же квантовый переход Ломоносова-Лавуазье, почему не могут порталы существовать?) открывается портал и какие-то твари врываются оттуда сюда. Проблема с тварями заключается в том, что это для меня они на один удар, а для всех остальных — весьма неудобные противники. Чего уж там говорить, если газыри на груди у валькирии всего по шесть патронов с каждой стороны вмещают. Двенадцать выстрелов и все. Не предусмотрено больше. Почему? Да потому что военная наука безжалостна в своих вычислениях. Не предусмотрена жизнь валькирии в бою против этих тварей дольше чем на эти двенадцать выстрелов. Видел я этот Прорыв и ответственно могу заявить, что жизнь валькирии там не на двенадцать, а даже на пять выстрелов не тянет. Пока они перезарядят… пока вскинут винтовки к плечу… а твари уже тут. Два-три выстрела, не больше. Интересно, почему у них нет пулеметов?

— Я понимаю ваши чувства, — в наступившей тишине продолжает седой: — но, увы, таковы факты. Дарья Семеновна проверила все тщательнейшим образом, а она у нас от Императорской Академии Наук прикомандирована… да и господа из Службы Безопасности подтверждают… не так ли, милочка? — обращается он к старающейся казаться неприметной дамочке из СИБ. Впрочем, с ее ростом, с ее ярко-красным жакетом и повязкой на глазу она выделялась среди военных и штатских в палатке как попугай среди стаи ворон.

— Так и есть, Ваше Сиятельство, — кивает она головой: — действительно Переход. Первые подозрения возникли еще при осмотре фортификационных работ вокруг места предполагаемого Прорыва. К сожалению, твари преодолевают ров и стену, возведенные в радиусе десяти верст. При этом обычно они не отдаляются от места Прорыва более чем на девять. Кроме того, анализы, взятые на месте — почва, вода и плоть тварей — позволяют нам согласиться с выводами сотрудника Академии Наук.

— Ну… вот так, — разводит руками седой: — у меня нет для вас иных новостей, дамы и господа. Надеюсь, все понимают, что это означает? Это Вторжение.

В наступившей тишине я совершенно точно не понимал, что это означает, но судя по лицам окружающих меня людей — что-то очень серьезное.

Принц Чжи из Золотого Рода заледенел лицом. Глядеть прямо ему в лицо Го Ван Лоу не осмеливался, бывали прецеденты, когда вот так под горячую руку попадешься… а сейчас и время неподходящее. Принц Чжи был зол. Принц Чжи был в гневе. Но ярость принца не вырывалась наружу, а кипела у него внутри, выдавливая вены у него на виске и сжимая его кулаки. Любой, кто не дурак, мог бы при одном взгляде на него понять, что лучше сейчас держаться от него подальше. Потому Го Ван Лоу вместе со всеми потупил взгляд себе под ноги, но где-то глубоко внутри — удовлетворенно вздохнул. Все идет по плану, глупый принц первым напал на людей Белого Вана, фактически объявил им войну и… проиграл. Теперь у него нет пути назад, Золотой Город не примет принца, который вернулся, поджав хвост. Теперь у него есть только один путь — вперед. До самого конца. А победить войска Белого Вана сейчас, когда на изоляцию Адских Врат прибыли гвардейские части, он уже не сумеет. Значит — погибнет в бою. Все идет по плану, никакого мирного соглашения между Восточной Ся и Страной Голода — в помине не будет. После гибели принца в бою с войсками Белого Вана — вся Восточная Ся на дыбы станет. Начнется война, истощающая как саму Восточную Ся, так и Страну Голода. В этой войне Хань поддержит Восточную Ся — деньгами, оружием, полководцами… иначе Белый Ван сокрушит ее довольно быстро, за полгода — не больше. Однако, если Восточная Ся, невзирая ни на что, начнет побеждать в этой войне (а бывали случаи, когда и такое случалось, военное счастье переменчиво) — тогда Хань прекратит помощь Восточной Ся… и может даже помочь войскам Белого Вана. Потому что для Хань нужен управляемый конфликт, долгая война на истощение между двумя странами. Потому что мудрая обезьяна сидит на дереве, когда тигр с драконом сражаются в долине. Потому что деньги, люди и интриги, которые идут на поддержание этого конфликта — все это стоит намного меньше, чем если бы Восточная Ся решила устроить набег на земли империи Хань. Намного меньше, чем если бы Белый Ван решил начать войну с Хань. И несравненно меньше чем если бы Восточная Ся и Белый Ван объединились. Так что Го Ван Лоу был доволен, хоть и не показывал этого. Демонстрировать свою радость сейчас, здесь, во время сбора перед палаткой принца Чжи — значило бы напроситься на неприятности. Принц Чжи терпеливостью и терпимостью никогда не отличался. Вот и сейчас, старый евнух Сяхоу Чэн — попал под его гневный взор.

— Мне интересно, — говорит принц Чжи и холодом веет от его слов: — когда это я командовал отступить? Сяхоу-ди, скажи-ка нам?

— Мой принц! — старый Сяхоу стоит на одном колене перед принцем и его тяжелое дыхание вырывается из груди облачками пара на холодном воздухе: — У меня не было иного выбора! Вы пострадали и…

— Я не пострадал! Я всего лишь потерял сознание от удара! — взревел принц и ударил рукой по подлокотнику походного кресла: — Но я не приказывал вам отступить!

— Но… — Сяхоу Чэн ищет слова и Го Ван Лоу — лишь усмехается про себя. Да, он видел, как принц Чжи летел в сторону сломанной куклой, кувыркаясь в воздухе, как и все, кому не повезло оказаться рядом с варваром, любовником Голодной Тигрицы. Он, как и все здесь стоящие, прекрасно понимал, что принца Чжи спасли только шаманы, собравшие его воедино из кусочков и что следующего удара он бы не пережил. И что Сяхоу Чэн, старый пердун и развратник (несмотря на то, что евнух, а некоторые шептались что наоборот — благодаря этому) — все сделал правильно. Он и устроил ловушку на этого грозного варвара, обладающего Родовым Даром «Бессмертной Черепахи Гаутамы», сильный дар, но весьма ограниченный в применении. Таким же даром обладал великий отшельник Чу, любовник сестры Императора Да Цзы, чья романтическая история отношений легла в основу романа Ли Чуня «Отшельник и Императрица или Сто Тысяч Порезов Лезвием Меча». Все помнят что отшельник Чу был бессмертен и неуязвим в момент своей медитации, все знают что отшельник Чу был заключен вместе со своей возлюбленной в «Подземную Тюрьму Тысячи Вечностей» капитаном дворцовой стражи Лу Хуэем, которого звали «Надзирателем Подземелий» за особенности его техники.

Вот и Сяхоу Чэн — тоже знал. Хотя злые языки донесли до слуха Го Ван Лоу, что придумал все это не сам Сяхоу Чэн, а одна из близняшек из рода Цин, мастериц парных секир и постельных утех. Кто бы мог подумать, что в этой симпатичной головке есть что-то кроме игр мандариновых уточек и тучки, которая проливается дождиком? Вот так неожиданно и открываются люди во время испытаний… Сяхоу Чэн проявил себя как редкостный идиот, который пер напролом, даже видя, что это бесполезно, а эта мелкая девчонка — проявила себя как хладнокровный стратег на поле боя. И конечно же, старый евнух не мог потерпеть такого рядом с ним. И отправил ее на смерть. Вот она, уязвимая точка, средоточие слабости армии Восточного Ся — интриги против выдающихся командиров, никому тут не нужны талантливые подчиненные, их заслуги присваиваются, а самих — задвигают в сторону. Или вовсе на смерть отправляют, конкуренция тут никому не нужна.

Хотя с точки зрения военной, старый Чэн поступил верно. Нужна была приманка, а как и все мужчины, варвар среагировал на одну из сестер из Цин. Все знают, что в Золотом Городе сестер Цин за глаза называли «уточками-мандаринками» за то, что одним своим видом они вызывали мысли о постельных утехах и мужской силе. Как тут не среагировать? Застыл варвар на одном месте и тут-то его и накрыли печатью «Подземной Тюрьмы Тысячи Вечностей». Жаль. И варвара жаль, такой бы на войне против Восточной Ся пригодился. И сестру Цин жаль — неожиданно оказалась умной девочкой, кто бы думал.

Го Ван Лоу никогда не любил смотреть как попусту разбазариваются ценные ресурсы. А заключение этих двоих в каменную сферу «Подземной Тюрьмы» — как раз и есть растрата драгоценных ресурсов. Чертовы варвары из Восточной Ся, чертовы варвары из Страны Голода…

— Мой принц! — наконец находит слова склоненный Сяхоу Чэн: — Но я заботился о вас! О вашем благополучии и здоровье!

— О моем благополучии⁈ — встает на ноги принц Чжи: — Моем благополучии, ты тупой осел⁈ Каком таком моем благополучии? Открой глаза, старый пердун, посмотри вокруг! Что ты видишь? Ты видишь победу? Нет? Потому что мы — проиграли! Мы — отступили! Как я могу вернуться домой с этим⁈ Ты знаешь, что это означает? Нет? Это значит, старый дурак, что нам придется сражаться с войсками Белого Вана снова! Но! На этот раз они будут готовы. Ты чертов идиот! Даже если бы все мы там погибли — это была бы достойная смерть! А ты отступил! В тебе слишком много от ханьца, старый Сяхоу! И сейчас, когда мы пойдем на войну, когда мы пойдем умирать последней смертью, ты, идиот, который просрал мое наследие, будешь идти впереди.

— Цун мин! — склоняет голову Сяхоу Чэн, понимая что спорить с принцем сейчас бесполезно.

— Почему не все тут? — оглядывается принц Чжи: — Где все остальные? — Го Ван Лоу понимает, о чем он. Вернее — о ком. Когда сестру из Цин заключили в каменную сферу «Подземной Тюрьмы» — вторая тоже куда-то пропала. Однако спросить «где моя любовница» сейчас принц не может, вот и задает риторический вопрос.

— Где эта чертова Волчица Шаоци⁈ — спрашивает принц и все оглядываются. Принц сам отправил ее в обоз перед боем, неужели он не помнит? Неловкое молчание. Го Ван Лоу делает легкий шаг назад, стараясь скрыться за спинами воинов.

— Я тут! — раздается громкий голос, и все расступаются в стороны. Перед походной палаткой принца Чжи, украшенной вышитыми на шелке золотыми драконами, прямо на утоптанном снегу стоит Волчица Шаоци, широко расставив ноги и держа что-то темное в правой руке. Сумка?

— Вот! — она взмахивает рукой и что-то темное катится по снегу прямо к ногам принца. Катится, останавливается и замирает. Наконец Го Ван Лоу может рассмотреть, что это. В воздухе сразу же раздается разноголосый гомон, все говорят одновременно, кто-то уже размахивает руками, кто-то старается протиснуться ближе и разглядеть… кто-то не верит своим глазам…

— Тихо! — гремит Лю из рода Каменных Копий и все замолкают. Принц смотрит на лежащую у него под ногами голову Генерала Преисподней.

— Мой принц! — падает на одно колено Волчица Шаоци: — Это не простые Адские Врата. Это Девятые Врата Преисподней. Совсем как в Южной Сун…

— Девятые Врата Преисподней⁈ — не справляется с собой старший брат Лю: — Нет! Этого… не может быть! Ты не могла ошибиться, Волчица?

— Девятые Врата… — бормочет принц, падая назад в свое походное кресло: — еще и это! Сколько отсюда до границы? Полдня пути?

— Разрешите мне… — старый Сяхоу встает с колен и наклоняется над головой, проводил ладонью по щекам, поднимает ее в воздух за рога: — без сомнения. Один из Генералов Преисподней. Как ты смогла это сделать, сестра Волчица?

— Было тяжело, — признается она: — обоза у нас больше нет. Совсем нет. Он напал из тени и сразу же раскидал охрану. Если бы он не расслабился, приняв меня за возницу… у меня не было бы шансов. Но… он говорил перед смертью.

— Что он сказал, — подается вперед принц: — что именно он сказал?

— Войска Преисподней движутся к Вратам. Будут в течении двух дней. Возглавляет их сам Мо-ван, быкоголовый князь демонов. Это Вторжение. — отвечает Волчица Шаоци и принц откидывается назад на спинку походного кресла. Бледнеет.

Го Ван Лоу не видит себя со стороны, но он уверен — его кожа тоже приняла серый оттенок. Вторжение. За всю историю империи Хань на территории страны было три Вторжения. Обычные Врата не пропускают демонов на землю людей и богов, обычные Врата пропускают только безмозглых исчадий, которых очень трудно убить, но которые от отходят от Врат далеко. Достаточно лишь окружить и запечатать территорию и все. Хуже, если Врата открываются где-нибудь на водоеме, почва начинает выделять яд, вода заражается и такие Врата приходится закрывать… потратив много ресурсов, в первую очередь людских. Но Вторжение… Вторжение происходит тогда, когда появляются Девятые Врата, которые могут пропускать высших демонов, которые отравляют почву вокруг и постепенно увеличивают область отравления. За всю историю империи известно только три Вторжения. И все — на территории империи Южной Сун. Как итог — Южной Сун больше нет. Все Вторжения заканчиваются одинаково — войска демонов занимают столько территории, сколько они хотят. Они завоевывают целые страны. Вторжение на границе Страны Голода, Восточной Ся и Империи Хань — означает что все эти страны очень сильно пострадают. А Восточная Ся, как самая маленькая — может и вовсе исчезнуть. Для Империи Хань потеря огромных территорий на севере — крайне чувствительна, но не критична. Для Страны Голода — тем более, эта страна и начинается-то по серьезному после Уральских гор… а вот Восточнная Ся… и есть только один способ остановить Вторжение — закрыть Врата до того, как туда подойдет войско демонов Преисподней.

Шанс у них есть, ведь из трех Вторжений на территорию Хань одно было предотвращено Великим Генералом Земли и Неба, Императором Лазурного Неба, который закрыл Врата ценой своей жизни. Для того, чтобы закрыть Врата надо было прорваться в самый центр зараженной земли, прорваться через тысячи тварей и уничтожить запирающий камень Врат. Однако с их силами сейчас… это самоубийство. В конце концов Император Лазурного Неба, Герой Лояна, закрыл врата находясь во главе Императорской Гвардии, с поддержкой тысяч боевых магов…

— Надо заключать союз с войсками Белого Вана, — говорит Волчица Шаоци: — мы не сможем закрыть Врата сами.

— Как? — горько спрашивает у нее бледный принц Чжи: — Я только что напал на них исподтишка, из засады. Кто нам поверит?

— Я готова пойти на переговоры. — отвечает Волчица Шаоци: — Старший брат Чжи, отправь меня к ним. Сейчас не время грызни между собой, если мы не закроем Врата сегодня, завтра будет уже поздно, какие бы силы не подошли на помощь. Завтра даже вся Императорская Гвардия не справится. Сегодня у нас есть шанс. Еще есть. Если собрать все наши войска… если собрать все войска Белого Вана. И если обратиться за помощью к Ханьской заставе… да этого мало, но это все что есть. Нам не обязательно доверять друг другу, достаточно того, что у нас общий враг.

— Все-таки порой трудно спорить с тобой, сестрица Шаоци. — вздыхает принц: — да будет так. Езжай к генералу Белого Вана. Жалко, что Сяхоу-ди упрятал этого могучего варвара под землю, он бы нам сейчас понадобился…

Глава 27

— Что значит «Вторжение»? Это, брат, значит звезда нам всем, вот что это значит — откликается Леоне фон Келлер, затягивая подпругу на своей гнедой, та бьет копытом и косит черным глазом.

— Пузо надувает, хитромордая — жалуется гусар: — а ну-ка… — тычет лошади в живот кулаком, та всхрапывает, вскидывает голову, перебирает ногами, но гусар уже затянул ремень и отступил в сторону.

— Хороша, а? — говорит он мне, отряхивая руки: — Красотка! Породистая, орловских кровей! Надеюсь… — он мрачнеет и дергает щекой: — а, да чего уж там…

— Да что с тобой такое? — удивляюсь я. За все время нашего с ним знакомства я господина гусара в таком вот настроении впервые вижу.

— Да ничего! Оторвемся Володенька… — улыбается он, улыбается через силу, вижу, что тяжело ему губы в стороны растягивать, но тянет.

— Ты мне лучше скажи, что тут происходит вообще? — спрашиваю я у него обводя рукой творящийся в лагере хаос и бардак. После краткого совещания нас всех отпустили, а высшее командование осталось стратегию обсуждать. При этом было постановлено — гражданских срочно эвакуировать, гарнизон валькирий, а также все силы лейб-гвардии — привести в боевую готовность, всех гражданских магов (из которых наличествовали только господин Малютин и еще парочка — худощавый маг стихии воздуха и невысокая девушка с бледным лицом и почему-то голубыми волосами, которая умела управлять здоровенным каменным големом) — в тот же момент призвали на военную службу, мобилизовали прямо в палатке. Назначили выход в центр Прорыва (или Прохода) через четыре часа.

В результате вокруг творился настоящий Содом и Гоморра — все бежали куда-то с серьёзными и сосредоточенными лицами, раздавались звонкие команды и неорганизованные возгласы, где-то даже грохнул случайный выстрел…

— Вот вы где! — рядом со мной появляется валькирия Цветкова: — А я вас обыскалась! Я же теперь у вас адъютант!

— О! — восклицает фон Келлер указывая на Цветкову: — Вот ты где! Ты-то тут и нужна!

— Что? — удивляется она, но гусар уже поворачивается ко мне и хлопает меня по плечу.

— Володя! — говорит он проникновенно: — Володенька, вот тебе человек, который все тебе объяснит. Все-все. А я пойду, в палатку к Зиминым заскочу, попрощаюсь, глядишь и получится чего… хотя не вовремя все… коньяку опять-таки выпью, чего бутылке пропадать… Цветкова, ты же расскажешь своему командиру про Вторжение и почему нам всем звезда пришла? Хотя… у нас же Володя есть. Володя, ты же всех спасешь, верно? А я пока отлучусь ненадолго…

— Я обязательно расскажу все что знаю, — моргает валькирия: — хотя и не одобряю использование слова «звезда» в таком вот обращении… но Владимир Григорьевич же память потерял!

— Вот и ладушки. — хмыкает гусар и взмывает в седло: — За сим прошу вас извинить, но барышня Вероника меня ждет! — он пришпоривает лошадь.

— Бесстыдник этот ваш друг — качает головой ему вслед валькирия Цветкова: — ой, бесстыдник. И как вы его рядом только терпите?

— С трудом — уверяю ее я: — но довольно о гусарах. Что это за «Вторжение» и «Девятые Врата»?

— А… ну так давайте я вам все расскажу. Вы же к себе в палатку идете? Что такое «Вторжение»? — и Цветкова пристраивается рядышком, продолжая говорить.

По ее словам, Преисподняя существует. И демоны тоже существуют. И Сатана, он же Люцифер, враг рода человеческого, Падший Ангел — тоже существует и сидит в своей Преисподней на Кровавом Троне, и только и мечтает, как все человечество в ад свергнуть и Царство Тьмы на земле возвести. Почему? Да потому что он Сатана и все тут. То есть за мотивацию Легионов Тьмы госпожа валькирия не в курсе. Удивленно так на меня посмотрела и только плечами пожала, мол, что вы придумываете, Владимир Григорьевич, это же Сатана. Конечно, он хочет всего самого плохого, гадкого и ужасного, что тут удивительного? Почему? Ну… потому что Сатана. Враг рода человеческого, чего тут непонятного. Что? Ну нет, не сам лично Падший Ангел возглавляет Легионы Тьмы, а его генералы. Левиафан, Везельвул, Абадонн, Астарот и прочие, имена коих пакостны и истинному христианину на языке противны, потому и перечислять их она не будет. Какие армии у них? Ну вот, например Адские Твари, которых мы уже видели — это не армия. Это предшественники, разведчики. А сами Легионы Тьмы за ними идут, Сатана сам прокалывает ткань мира и через нее забрасывает посланников тьмы к нам сюда. Почему же сам Сатана не знает где ткань прорвется и заранее не подготовит войска по ту сторону — она не знает. А что она знает, так это то, что такие вот проколы в ткани мироздания надо сразу закрывать, иначе… иначе будет как в Китае. Что в Китае? Была там империя Южная Сун, как раз во время войны империи Юань с Южными Сунами там два прорыва было. И нет теперь Южной Сун. Вот совсем нет. Вместо Южной Сун там теперь Пепельные Земли, куда никому ходу нету, а почему пепельными зовутся? Так потому что ветер оттуда только пепел серый может пригнать. Пепел тот, в отличие от древесного, вреден для посевов и жжется, если на голую кожу попадает. И границы Пепельных Земель понемногу, понемногу, но расширяются с каждым високосным годом. Почему? Она не знает, но так это и работает — если не закрыли прокол мироздания, «Девятые Врата Преисподней» вовремя, пока Легионы Тьмы не подошли, так потом и вовсе не закроешь.

Потому и задача у всех, кто магией обладает — сейчас одна. Попытаться закрыть Врата Преисподней, пока подмога с той стороны не подошла. Напрячь все силы и рвануть туда, где в центре точка прорыва стоит, а там камень запечатывающий, разбить его и все. Вот только обычный Прорыв закрыть и то сложно, потому как тварей тысячами, и они как будто охраняют камень этот, кидаются со всех сторон… а уж такой…

Было бы немного времени — так как обычно, обнесли Прорыв рвом и стеной, запечатали магией область и подождали подкреплений. Его Императорского Величества Комиссия по Закрытию Врат отправила бы сюда войска и магов, две недели дел и зачистили бы Прорыв без потерь и суеты, как положено — создали бы боевой клин из магов, устроили «железный клин», вдающийся в сферу Прорыва, выманили тварей на себя и артиллерией да магией — прибили бы тварей денька за два. Так это обычно и делается. Снарядов тьма уходит, снарядов, бомбических мин и патронов. Господин Куревякин из Москвы запатентовал изобретение, позволяющее энергию магов по проводам передавать и невидимыми молниями поражать их на расстоянии, только сперва надо проволоку эту перед «железным клином» размотать. Говорят очень действенная штуковина, вот только проволоку надо серебряную, дорого это очень…

— Погоди. — перебиваю я увлеченно размахивающую руками валькирию: — Ладно, я понял, этот Прорыв или Прокол надо закрывать, причем срочно. Но почему с собой артиллерию не взять? Вон у лейб-гвардии я видел пулемет крупнокалиберный с водяным охлаждением есть, на тачанке привезли…

— Владимир Григорьевич… — качает головой Цветкова: — да как же вы не помните… ах, да… — она отводил глаза в сторону и некоторое время переживает что затронула потерю памяти. Потом — объясняет. Что внутри периметра Прорыва, ближе, чем на шесть верст к центру подойти только маги могут, обычного человека на восьмой версте вывернет наизнанку, кровью харкать начнет. Что у самого центра, у запечатывающего камня, ярость Врага Рода Человеческого такая плотная, что не выдерживают и с ума начинают сходить самые стойкие маги. И что ближе, чем на тридцать саженей к камню подойти только господа Запечатывающие маги могут. А их по всей Империи не больше двух дюжин наберется. И что это сам Сиятельный Князь Муравьев Николай Николаевич в штабной палатке был, он к нам во главе ЕИВ Комиссии прибыл, он один из Запечатывающих. На самом деле в Императорской Табели Магических Рангов для таких как он отдельная категория есть, так и называются — Маги Запечатывающие Врата Адские, но так слишком долго. А Николай Николаевич — это фигура, Владимир Григорьевич, вот вы не помните, а он в Хабаровске Прорыв практически в одного закрыл. Что же до пулеметов новомодных этих, то патроны в газырях у валькирий не простые свинцовые болванки, свинцовые они снаружи, а внутри у каждой — спрятано серебряное лезвие с рунами, каждую такую пулю валькирия перед выстрелом заговаривает… а пулемет — на ветер сотню за это время мечет, а толку? Твари на рану крепкие, их это не остановит. На них дырки от пуль на глазах заживают. А лейб-гвардейцев с собой за радиус взять — это все равно как погубить их на месте. Потому армейские, ежели кто не маги — снаружи радиуса будут стоять. На всякий случай.

— Ну… понятно тогда. — у меня гаснет возникшая было в голове светлая мысль все же взять с собой за радиус пулемет в тачанке и поставить валькирию над казенной частью благословлять со скоростью шестьсот пуль в минуту. Оказывается, и патроны для этого особые нужны и скорость благословления оставляет лучшего желать, мда…

— А ты чего такая довольная, Цветкова? — спрашиваю я у валькирии, которая выглядит так, словно только что торт в одно лицо слопала, того и гляди треснет от улыбки.

— Да как не быть довольной, Вашблагородие! — выпаливает валькирия: — Если такая возможность — пасть на поле битвы за веру и отечество!

— Чего⁈ — не верю своим ушам я: — А ну-ка повтори для недалеких…

— Оказия какая лепая! — повторяет для непонятливых Цветкова: — Ежели погибнуть на поле брани — так прямиком в рай! И апостол Павел встретит нас и в объятия свои… заключит… навеки… — глаза валькирии заволокла томная поволока и она сложила руки перед собой, умиляясь.

— Что-то серьезно с вами всеми не так, — говорю я, глядя на замечтавшуюся девушку: — и я обязательно с этим разберусь. Вот обязательно. Дайте срок. Вы же все тут фанатики религиозные. Вернее — фанатичные девы-валькирии. Какой к черту рай?

— А вот такой! — встряхивается валькирия Цветкова: — Ежели Преисподняя и ее твари есть, значит и рай есть. Раз демоны такие страшные и ужасные, то ангелы — красивые и… приятные такие… — замечталась снова она. Сублимация сексуальной энергии в религиозную, вот просто напрямую. Хм… непорочные девы говорите. Интересные вопросы у меня в голове поднимаются… и живут они, как вскользь заметил фон Келлер — недолго, и интересы, которые у нормальных девушек в голове в эту пору — заменены на религиозные… да и амнезия эта после инициации… много у меня вопросов к Ордену Святой Елены, ой много. Но… у меня тут вообще вопросов много, ни черта я пока не понимаю в этом мире, почти неделю тут а все никак не освоюсь.

— Нет, я за концепцию переживаю — отвечаю я ей: — какой именно рай? Пирушка, горячие парни с топорами и Рагнарек в конце? Или более христианская версия, когда на облаке сидишь попой и на арфе играешь? Или, цитируя фельдкуранта Отто Каца, может быть у вас более прогрессивный взгляд на пекло, может быть, вы идете в ногу с духом времени и с реформистами? Иначе говоря, вы признаете, что в аду вместо простых котлов с серой для несчастных грешников используются папиновы котлы, то есть котлы высокого давления? Считаете ли вы, что грешников поджаривают на маргарине, а вертела вращаются при помощи электрических двигателей? Что в течение миллионов лет их, несчастных, мнут паровыми трамбовками для шоссейных дорог; скрежет зубовный дантисты вызывают при помощи особых машин, вопли грешников записываются на граммофонных пластинках, а затем эти пластинки отсылаются наверх, в рай, для увеселения праведников? А в раю действуют распылители одеколона и симфонические оркестры играют Брамса так долго, что скорее предпочтешь ад и чистилище? У ангелочков в задницах по пропеллеру, чтобы не натрудили себе крылышки?

— Что вы такое говорите⁈ — возмущается валькирия: — Нельзя такое говорить! В моде у социалистов атеизмом и нигилизмом баловаться! От вас, Владимир Григорьевич не ожидала! Я… сейчас молчать тогда буду! Как ни стыдно!

— Ну все, все… — поднимаю руки, сдаваясь: — не буду больше такого говорить. Буду щадить неокрепшие чувства юных и непорочных валькирий.

— И вовсе не юная я… — ворчит Цветкова, но я вижу, что уже не сердится: — а с лошадью своей фон Келлер правильно попрощался… не везет животным этим, чего уж тут…

— Это почему?

— Так ведь времени у нас нет — объясняет Цветкова: — торопимся мы. Маги некоторые могут ускоряться, а некоторые нет. Все на лошадях поедут. Даже мы, у нас ведь шага-скорохода нет. Амуницию дополнительную повезем. Но внутри периметра даже трава ядовитой становится… если мы быстро все закроем, то это ничего страшного, организм магов привычен к нагрузкам… а вот лошади почитай все падут. Для них это дорога в один конец, — шмыгает носом она: — жалко лошадок.

— Интересная у тебя логика, валькирия Цветкова, — говорю я, качая головой: — лошадей ты жалеешь, а люди пусть падут во славу веры и отечества, так что ли?

— Вот вы Владимир Григорьевич смеетесь, — укоризненно замечает та в ответ: — а лошадки ни в чем не виноваты.

— Ты у меня Цветкова допросишься, — говорю я: — после всего этого закрытия Врат буду я с тобой беседовать. Вдумчиво так. Лекцию прочту. Надо вас тут просветить, а то скоро начнете скальпы снимать и жиром с ворванью губы у идолов мазать. Что за средневековье.

— Если бы я сама, своими глазами Святую Елену не видела я может быть и не верила бы так истово. — отвечает мне Цветкова: — Однако же мне и рай показали и ад. Все я видела и верую, ибо правильно это! Даже словами передать не могу насколько в раю лепо! Все, что вокруг вижу — не сравнится с красотой и благодатью райских кущ!

— Вот как. Прямо показали тебе райские кущи? А… это первое твое воспоминание, верно?

— Потому что не может сущность человеческая выдержать воспоминания о рае, вот и забыла я все, что до этого было. — поясняет та, сверкнув глазами: — Встреча с божественным слишком совершенна и идеальна для нашего умишка.

— Ага. Знавал я одного старика… — невпопад отвечаю я. Невпопад — потому что и правда знаю о чем речь. Похожие техники Старец Горы использовал, создав государство ассасинов или хашишинов. Сперва показывал бедным юношам, едва ли не умирающим от голодной смерти, а уж о встрече с девушкой и не мечтающим, — рай. Погружал в наркотическое опьянение и переносил в свой сад, где юноша, очнувшись — видел красоту вокруг, много еды, вина, деликатесов, а самое главное — гурий. Красивые девушки, соблазняющие его и тут же отдающиеся в его руки — для человека, у которого никогда ничего подобного в жизни не было, это действительно был рай. Невероятный контраст между его обычной жизнью и красотой якобы рая. После того, как мальчик, наевшись, напившись и вдоволь покувыркавшись с гуриями, засыпал — его переносили обратно в место инициации и объясняли, что вот то, где он побывал — и есть рай. И если он хочет заслужить место в этом раю — следует беспрекословно подчиняться Старцу Горы, а если и когда он умрет по приказу Старца, то немедленно попадет в свой рай. Со временем воспоминания о так называемом рае принимали все более привлекательные черты, ведь это воспоминания юности, тогда, когда твое тело звенит натянутой струной в ответ на прикосновение девушки… если бы юношу оставили в этом «рае» на недельку — он бы успел ему наскучить, но Старец мудро использовал время, не давая неофитам «зажраться» и насытиться — ни едой, ни вином, ни девушками.

Так и представляю, как юный неофит влюбляется в одну из гурий и всю свою жизнь проводит в служении Старцу Горы, проходя через невероятные испытания, предавая и убивая всех, на кого тот покажет, а в то же время его «гурия» так же последовательно — инициирует других неофитов, пока еще молода и упруга… и о чем это нам говорит? О том, что тот, кто обладает информацией, владеет миром и никак иначе.

Надо будет узнать про валькирий больше… уж больно они на ассасинов Старца Горы похожи по происхождению и фанатичной верности. Непорочность эта опять же… не дает мне покоя. И не потому, что мне так охота под шинель к Цветковой и ее подругам залезть, нет. То есть, да, охота, девушки они привлекательные, позитивные и чем-то на котят похожи — умилительные. Как не хотеть? Но не только эталонная похоть гвардии лейтенанта Уварова толкает меня в этом направлении, нет. Что-то царапает меня и в поведении валькирий и в их отношении к раю, аду и прочему. Слишком оно у них личное, интимное даже.

— Уваров! — из моей палатки вылетает барышня Лан из рода Цин, она уже переоделась в форму валькирий (другой на складе не было), только без шевронов и аксельбантов, ее глаза мечут молнии. Шинели на ней нет, только брюки и расстегнутый на груди китель — расстегнутый слишком уж сильно для погодных условий. На ногах — хромовые сапожки. И вообще вот так вот она скорее напоминает одну из валькирий, чем Лан из рода Цин. В такой вот форме я ее вполне под командой Цветковой представить могу и фамилию ей подобрать… ну скажем… скажем Китаева. Или там — Шелковая. А имя… хм… Наташа Шелковая. Звучит, нет?

— Вот ты где! Отдай мне мои секиры! Сейчас же! — топает она ногой и в мерзлой земле тут же образуется ямка от ее удара. Глядя на все это, я только успеваю задаться вопросом — когда это барышня Лан из рода Цин успела настолько в себя поверить, что начала мной помыкать пытаться? Вот вроде совсем недавно в углу ямы этой сидела и взгляд поднять боялась, обрывочками своего ципао прикрывалась, а тут вон — и голос на меня повысила и даже ножкой топнула. Что за перепады в настроении?

— С каких таких пирогов я тебе должен твое оружие вернуть? — отвечаю вопросом на вопрос я: — Ты у нас пленница, вот и сиди в плену. Твое дело телячье — сидишь в палатке и ждешь, когда тебя дальше повезут.

— Как ты можешь так! Ванбадан! — надувает губы барышня Лан: — Я же твоя наложница! В отсутствие жены — главная твоя женщина. И без оружия! А у вас — Девятые Врата, я слышала! Все понадобятся!

— Ну, во-первых, о изменении твоего статуса я ничего не слышал. — говорю я: — Во-вторых, застегни пуговицы на мундире, простудишься, у тебя же там все до самого Челябинска видно, отморозишь себе достоинства.

— Она и правда ваша наложница⁈ — округляет глаза стоящая рядом Цветкова: — Грех-то какой!

— И не говори, — откликаюсь я, глядя на покрасневшую барышню Лан: — сплошной грех. Содомский. Кстати о Содоме…

— Н-не надо! — тут же отстраняется барышня Лан и прикрывает ладошкой что-то позади себя, одновременно краснея: — Не надо Содома! Я… сама потом! Секиры только верни!

— Вообще-то у нас сейчас каждый маг на счету, — задумчиво говорит Цветкова: — хоть и грех, конечно, содомский, но все-таки. Я бы с нее клятву взяла что в спину не ударит…

— Да за кого ты меня принимаешь⁈ — возвысила голос барышня Лан, но на всякий случай — все же сделала шаг назад от меня: — Я — Мастер Парных Секир из рода Цин!

— Слышала уже, — машет рукой Цветкова: — секиры «взад-вперед»… Мне Вероника Зимина рассказала по чему ты там мастерица. Или… «туда-сюда»? Или все-таки «и туда и сюда»?

— Для непорочной девы и монашки ты как-то подозрительно легко в таких намеках разбираешься. — поднимаю я бровь и Цветкова краснеет.

— Вот теперь я узнаю брата Володю! — раздается громогласный голос и Леоне фон Келлер спрыгивает со своего коня: — Когда вокруг него все барышни краснеют, а он стоит и похабщину несет! Ну что, смертнички, собрались? Замечательный день чтобы умереть, может кто-то все-таки поцелует гусара напоследок?

Глава 28

— Смотри-ка, чжуры тоже тут. — ворчит фон Келлер, натягивая поводья своей лошади. Я держусь с ним рядом, навыки езды верхом не самая сильная моя сторона. Слава богу и гвардии лейтенант Уваров в свое время тоже не был замечен за джигитовкой с двумя шашками стоя в седле, так что гусар только хмыкнул, глядя на то, как я в этом седле держусь. Наградив меня чем-то вроде «ну, хоть не падаешь и то ладно».

Барышне Лан, распоряжением вышестоящего командования (полковника Мещерской) были выданы ее секиры, а мне распоряжением этого же начальства было сказано, чтобы я за ней приглядывал, будто у меня своих дел мало. Она ехала на гнедой кобылке немного справа и сзади меня. Еще правее — держалась в седле само вышестоящее начальство в лице Мещерской, которая нещадно дымила своей трубкой, сложив руки на груди. Как она умудрялась при этом своей лошадью управлять? Есть у меня мысли что сжатием бедер, как монгольские всадники и амазонки, но как только я об этом думал — начинал невольно завидовать лошади. Оказаться между сильных бедер полковника Мещерской, сжимающих тебя, сдавливающих до тех пор, пока не попросишь пощады… а мы в гвардии — пощады не просим. Умираем, но не сдаемся. Вот прямо между бедер этой сильной женщины…

— Опять Вашблагородие непотребства думаете. — говорит валькирия Цветкова, которая теперь с легкой руки Мещерской мой адъютант и потому всегда и везде рядышком. Я уже привык к тому, что едва голос повысишь и вот так «Цветкова!» крикнешь — она тут как тут. Удобно. Но иногда с мысли сбивает, вот как сейчас.

— Помолчите все. — вынимает трубку изо рта Мария Сергеевна и вглядывается в темные ряды чжурской конницы: — Можешь расслабиться, Уваров. Чжуры не воевать идут.

— В прошлый раз вы тоже так говорили. — тихонько себе под нос замечаю я. Мещерская только фыркает. От строя чжурской конницы отделяется всадник и стремительно приближается к нам. Хорошо идет, быстро, сам всадник как будто в пространстве прикреплен — только его ноги отрабатывают, амортизируют стремительный галоп. Рядом прищелкивает языком в восхищении фон Келлер и подмигивает мне, повернувшись, мол вот как надо на лошади ездить, а ты… пехота ты Володенька.

Трогается с места Мещерская, выводит своего коня вперед на два корпуса, привлекая внимание всадника чжуров. Сиятельный князь Муравьев и генерал Троицкий находятся в глубине строя, на острие мы с Мещерской, а у нее звание повыше и вообще она понимает, что тут происходит, а я только усугубить могу.

Чжурский всадник меняет направление, заметив Мещерскую, направляется к нам и вот он уже совсем рядом, и я вижу, что это не всадник, а всадница. В меховой безрукавке поверх теплого дэгэла, в отороченной собольим мехом шапке, под шапкой — румяное лицо, темные глаза, пухлые, чувственные губы, обветренные и словно бы тронутые морозом — белесые. У седла приторочена волчья голова, из-за спины торчат рукоятки мечей — над каждым плечом. Из рукояток вниз свисает цепь, заканчивается где-то там за спиной. Лошадь всадницы с трудом останавливается, гарцует на месте, поворачивается боком, и я вижу, что за спиной у всадницы в меховой шапке не мечи, а молоты. Два молота на длинных рукоятях, связанные цепью. И как они на спине у нее удерживаются? Впрочем, о чем вопрос, я узнаю эту девушку по описаниям. Волчица Шаоци, Мастер Парных Молотов «Две сестры». Вот так молва народная и разносит были-небылицы. Прямо сейчас, глядя на меховую шапку, на обветренное, румяное лицо, на две рукоятки молотов над плечами, на притороченную голову волка у седла — так и хочется сказать «ваша слава опережает вас, Волчица Шаоци».

— Приветствую, Тигрица Голодной Страны. — говорит всадница, справившись с своей лошадью и развернув ее к нам, она говорит с легким акцентом, но довольно чисто.

— Вэй хоу му ланг Шаоци… — отвечает ей полковник и наклоняет голову в знак уважения.

— Обалдеть! — шепчет валькирия Цветкова: — Они наконец встретились!

— Шаоци-дацзе! — окликает всадницу моя пленница, барышня Лан из Цин: — Во зай дже! Во ити доу хэн хао!

— Ар ни зай джели… — скользит по ней взглядом Волчица Шаоци и останавливает свой взгляд на мне: — Значит и ты тоже выжил. Как и ожидалось от Неуязвимого Отшельника…

— Отшельника⁈ — давится рядом воздухом фон Келлер, но чжурская всадница не обращает на него внимания, она поворачивается к Мещерской.

— Меня не было на поле боя в прошлый раз, — говорит она ей в лицо: — иначе ты бы не сидела сейчас в седле.

— Если бы ты была на поле боя в прошлый раз, ты бы сейчас лежала в палатке у целителя. — отвечает ей Мещерская. Они смеривают друг друга взглядами и сзади меня тихонько пищит Цветкова, именно пищит, иначе этот звук «иииии!» — я и назвать не могу. Она вообще ведет себя словно семиклассница, попавшая на концерт своего поп-идола, даже не на концерт, а в гримерку после концерта.

— В любом случае, я бы не напала на тебя исподтишка. — умеряет силу своего взгляда чжурская всадница: — И ты это знаешь.

— Знаю, — кивает Мещерская: — как ты знаешь меня.

— Чертов принц Чжи, — ворчит всадница чжуров: — меня отправили в обоз за возражения.

— Начальство, — пожимает плечами Мещерская: — такое начальство… — они обмениваются взглядами и синхронно хмыкают. Две сильные женщины понимают друг друга, они соперницы, они конкуренты, но они — не враги. Всадница чжуров — легко спешивается, встает на землю и поднимает голову на Мещерскую. Мещерская, в свою очередь, спрыгивает с лошади и делает мне жест рукой — жест, значение которого понятно мне абсолютно. «Уваров — ко мне!». Я спешиваюсь, бросаю повод Цветковой (должна же быть и польза от обладания собственным адъютантом!) и подхожу к ним.

— Гвардии полковник Мещерская Мария Сергеевна, — представляется Мещерская и делает жест в мою сторону: — гвардии лейтенант Уваров Владимир Григорьевич, заместитель по боевой части.

— Генерал черных всадников Чжао Шаоци. — представляется в свою очередь всадница: — Нам надо поговорить, Тигрица.

— Тебя тоже достают эти клички, а? — морщится Мещерская: — Тигрица, волчица… змея, скорпион.

— Я думала, что тебе нравится. — неожиданно сверкает белозубой улыбкой всадница Чжао Шаоци: — Тигр — это благородное животное. Волк… волки охотятся стаей, а у меня всегда было плохо с собственной стаей. Видимо я — волчица-одиночка.

— Я… наслышана о тебе и твоих подвигах, — признается Мещерская, доставая из уголка рта погасшую трубку и вытряхивая ее ударами чубука о каблук: — пять тысяч чосонских магов за раз, а? Довольно впечатляюще…

— Пять тысяч ленивых задниц из столичного гарнизона, которые копья в руках держать не умеют. — пожимает плечами Чжао Шаоци: — И всего две сотни магов-малосилок. Ты бы раскидала их в стороны за полсвечи времени. А вот твои таланты, полковник поистине выше неба и шире моря… В одиночку сдерживать прорыв тварей целый день? Кто из легендарных героев смог бы такое? Разве что сам император Шихуанди. Ты не думала начать карьеру в Лояне? Уверена, Император даровал бы тебе генеральское звание сразу же по появлении при дворе…

— Целый день сдерживала тварей из Прорыва? Людская молва продолжает меня удивлять. — неспешно набивает трубку Мещерская: — А если кто и сдерживал… так это Уваров, подойди сюда, скромник ты наш. Кстати, эта вот, которая с секирами — его личная пленница.

— Ее судьба меня не интересует, — отрезает Волчица Шаоци, переводя взгляд на меня: — а вот встреча с Неуязвимым Отшельником Фронтира… твоя слава опережает тебя, лейтенант.

— Спасибо. Рад познакомиться. — отвечаю я, прикусывая себе язык, едва не сказав «Эй, это моя фраза!». Но правда — «твоя слава опережает тебя», серьезно? Это ее слава опережает ее, я знал кто она такая, даже не видев в глаза ни разу. Полагаю та же история и с Мещерской — чжурчжени, чанки и хунхузы по обе стороны границы прекрасно знают кто такая полковник Мещерская или как они ее кличут — Тигрица Страны Голода. Я не так много знаю о магах, однако господин Малютин, маг шестого ранга — не так меня впечатлил, как Мещерская. Сверхсила и регенерация, возможность исцелять, да что там исцелять! Практически из мертвых поднимать. Нет, такая вот боевая единица на поле боя — сверхценная. И это только то, что я видел, кто его знает, может у нее еще какие умения есть?

— И я рада, что ты выжил после техники «Подземной Тюрьмы». — говорит Волчиц Шаоци: — Потому что нам понадобится вся сила.

— Так вы уже знаете. — говорит Мещерская. Всадница из чжуров — коротко кивает, знаем мол.

— Мы здесь, чтобы помочь. — говорит она: — Понимаю, что доверия к принцу Чжи у тебя сейчас нет, но я гарантирую что этот… благородный господин понял последствия своих действий и впредь… впредь не допустит такого. Впрочем, у Адских Врат любой человек — союзник, правда?

— Это так, — кивает Мещерская: — в других обстоятельствах я бы задумалась над твоим предложением, но сейчас у меня нет выбора.

— У нас тоже нет. — соглашается с ней Волчица Шаоци: — От имени принца Чжи и своего собственного — предлагаю временный союз. До того момента, пока Адские Врата не закроются или пока мы все не умрем, попытавшись их закрыть.

— Обычно в таких случаях полагается согласовать все с начальством… у нас тут Сиятельный Князь Муравьев… однако сейчас… — Мещерская протягивает руку и они с Волчицей Шаоци обмениваются рукопожатием.

— Князь Муравьев тут? — спрашивает Волчица и снова сверкает белозубой улыбкой: — Это же замечательные новости! С нами Закрывающий! Я начинаю верить, что мы все же можем выжить! Неуязвимый Отшельник, Тигрица Страны Голода, Закрывающий князь Муравьев, генерал Троицкий… с нашей стороны — Сяхоу Чэн, Мастер Щитов, Лю Цин, мастер Каменных Копий, сам принц Чжи с его магией Клинков Бездны…

— И конечно ты — указывает Мещерская: — Мастер Парных Молотов Волчица Шаоци.

— У нас есть еще около двух сотен низкоуровневых магов… а у вас — эти ваши девы-воительницы…

— Валькирии. Да. — говорит Мещерская. Всадники позади нас — расходятся в стороны и со своей лошади вниз спрыгивает седой князь Муравьев в своей черной форме генерала от инфантерии.

— Я вижу у нас сложилось взаимопонимание, а? — говорит он и прикладывает два пальца к фуражке с высокой тульей: — Честь имею, сударыня. Муравьев.

— Сиятельный Князь, генерал-адъютант, Закрывающий Маг, Муравьев Николай Николаевич. — с нажимом на слове «князь» произносит девушка с рыжими волосами, тут же появившаяся за ним.

— А вы… секундочку, милочка… да, вы и есть та самая Волчица Шаоци, которая в одиночку разгромила пятитысячный штурмовой отряд боевых магов Чосона? — поднимает брови князь Муравьев.

— Сиятельный Князь, — склоняет голову Волчица Шаоци: — это преувеличения и не более того. Я очень рада что с нами Закрывающий.

— Я тоже очень рад, что я тут не для того, чтобы с людьми воевать. — кивает Муравьев: — Что у нас с вами общий враг. Я так полагаю, вы здесь за тем, чтобы заключить временное перемирие?

— И союз, — поднимает голову всадница чжуров: — у нас около десятка сильных магов и две сотни низкоуровневых. Сравнимо с вашими силами.

— Разведка у вас хорошо поставлена. Или скорее — это наши ни черта скрывать не умеют, — морщится князь: — хорошо. Мы примем любую помощь. Я так полагаю, полковник Мещерская уже поведала вам о нашей позиции?

— Да. Мы пожали руки. — отвечает Волчица.

— Подтверждаю полномочия полковника Мещерской на заключение временного перемирия и союза. В качестве жеста доброй воли… — его взгляд останавливается на мне: — Уваров, у вас была пленница из чжурчженей? Передайте ее. Она — маг и будет более эффективна среди своих.

— Слушаюсь. — отвечаю я. Действительно, не хватало мне еще за ней следить в бою. Вон, пусть со своими в одном строю сражается, она же к такому привычна, а в наших рядах — только мешаться будет. Волчица Шаоци при упоминании барышни Лан — только губы кривит. Вот нету между ней и барышней Лан мира и покоя, а есть какая-то вражда и интриги. Но мне-то что? Мне сказали отдать — я отдам.

— Хорошо. — продолжает Муравьев: — Времени на согласование действий и сил нет. Идем на штурм сразу же после короткого отдыха в полчаса. Если вы возьмете на себя левый фланг, мы займемся правым, вот и все.

— Цун мин! Все понятно! — коротко кивает Волчица Шаоци: — Наши силы готовы выступать!

— Вот и отлично. Начинаю думать, что у нас может получится — вздыхает Муравьев: — было очень приятно познакомиться с вами лично, госпожа Чжао Шаоци. В свое время я знавал вашего отца, генерала Чжао Каменный Молот, он был великим воином и прекрасным человеком. Рад видеть, что его дочь продолжает традиции династии к славе своего рода.

— Вы… знали моего отца? — моргает Волчица Шаоци, застыв на месте.

— О… еще как. Я воевал против него в Шаньдуне. Самая тяжелая кампания за всю мою карьеру. Твой отец разбил армейский корпус наголову… и не его вина, что он проиграл в конце, ведь ему так и не дали подкреплений. Полагаю, закулисные интриги в штабе… но как тактику и стратегу — ему не было равных. — криво усмехается князь Муравьев: — К сожалению смерть забирает у нас лучших. Если о чем я и жалею, так это о том, что так и не познакомился с ним лично, думаю у нас получился бы разговор за чашкой чаю… или чего покрепче. Я бы с удовольствием сыграл со старым Чжао партию-другую в шахматы. Он был отличным воином и судя по тому, что я вижу сейчас перед собой — замечательным отцом.

— С-спасибо. — наклоняет голову Волчица: — Я… не знала. Он действительно был… разным. Но если что — в шахматы играть он меня научил.

— Вот и замечательно. Может быть, когда это все закончится мы с тобой сможем сесть за стол вместе не как враги, а как союзники. — тепло улыбается князь Муравьев: — Ступай, доченька и скажи своему принцу что мы выполним свою часть договора.

— Цун мин! — всадница легко взлетает на свою лошадь, взбадривает ее ударом плети и срывается с места в галоп, подняв снежную пыль в воздух.

— Уваров? — говорит Мещерская и в ее тоне я чувствую вопрос.

— Конечно. — я сажусь в седло и подъезжаю к своей пленнице, барышне Лан из рода Цин.

— И чего ты ждешь? — спрашиваю я у нее: — Все, давай, езжай к своим уже. Вон за той девушкой в меховой шапке.

— Во бу хуэй ти, — отвечает барышня Лан: — никуда я не поеду. Я уже твоя наложница. Куда я теперь, испорченная тобой? Как я в глаза родителям погляжу? Нет, у меня теперь судьба горькая… горемычная? Как сказать по-вашему — падшая женщина?

— Уваров⁈ — повышает голос полковник Мещерская: — Я кажется русским языком тебе сказала! Какого черта⁈

— Да не трогал я ее!

— Как и ожидалось от Неуязвимого и Непокобелимого Похотливого Отшельника Уварова! — не может удержаться от шпильки гусар Леоне: — Всех женщин вокруг испортил! А я-то думал он девственником помрет! А он, смотри-ка! И когда успевает…

— А еще гвардии лейтенант, — качает головой князь Муравьев: — нельзя же с пленниками так. И как быть? Я уже пообещал чжурчжэням что пленницу верну.

— А вот пусть вместе с ней к чжурам и едет, левый фланг защищать. — советует ему рыжая девушка: — Ваше Сиятельство! Раз уж он ее попортил — вот пусть вместе с ней, муж и жена одна сатана.

— И то дело… Родовой Дар у него от обстоятельств не зависит, левый фланг с правым быстро перемешается… а так вроде жест доброй воли оказали… — размышляет вслух князь.

— Ваше Сиятельство, да не трогал я ее!

— А врать нехорошо, гвардии лейтенант. — припечатывает меня на месте Муравьев: — Ладно, поезжайте вместе с пленницей, будете чжурам помогать левый фланг держать. Мария Сергеевна — Вы не против?

— Не против! — складывает руки на груди Мещерская: — Глаза мои бы этого кобеля не видели!

Эпилог

Лошадь идет легкой рысцой, взбивая копытами снежную пыль, справа и слева от меня всадники в меховых шапках, они наращивают темп, держа сабли на отлете. Впереди — спешившиеся валькирии своей магией засыпали ров обломками стены и выравняли проход. Мимо меня со свистом проносится небольшая секирка «Юг» — вперед, вперед, туда, где за проходом, в снежной круговерти — темнеют уродливые туши адских тварей. Барышня Лан, которая барышня только в лагере, капризная и кокетливая дурочка — только в мирной жизни, сейчас она сосредоточена и серьезна, сейчас она показывает свое истинное лицо, пригибаясь к седлу и посылая вперед вторую секиру.

Справа и слева от меня всадники чжуров — ускоряются и обгоняют меня, пришпоривая своих лошадей, конная лава несется вперед и где-то там, впереди — взрывается земля, сверкают молнии, разгорается пламя, во все стороны летят куски тел тварей! Вспыхивает и погасает воздух над головой, отражая летящие в нас шипы и кислотные плевки — баллистический щит старого Сяхоу Чэна закрывает все войско!

— Шиааар! — раздается единый слитный крик конницы чжуров, в котором тонет мое одинокое «Вперед» и «Урагшаа!» — от Волчицы Шаоци, она мечет вперед тяжелый молот на цепи и цепь — легко удлиняется, снося с места тварь, пробивая ее насквозь словно кусок гнилого сыра, брызги летят во все стороны!

Лошадь подо мной спотыкается и падает, я лечу вперед, ловя растопыренными пальцами землю! Рядом, перечеркнутая кровавым следом, падает тварь, чжурский всадник в дорогом доспехе взмахивает рукой еще раз и ее рассекает напополам, ее и другую тварь рядом! Мимо проносится секирка «Север», она отрубает твари конечность, и та замирает в воздухе, едва удерживаясь, но следующая секирка — «Юг» — дробит ей череп и тварь с застывшими, стеклянными глазами падает мне под ноги. Я подпрыгиваю в воздух и с силой опускаю ногу туда, где у тварей находится их ярко-желтый шарик, единственное уязвимое место, не дающее регенерировать поверженным. Голову твари расплескивает в стороны ярко-желтыми брызгами и там, куда попали капли — шинель на мне начинает дымиться.

— ТУНЦ! — снова молот «Две сестры» дробит и отбрасывает в сторону ближайшую тварь, что-то кричит мне Волчица Шаоци, я ускоряюсь. Вокруг меня направо и налево гибнут твари, чжурчжэньский Экспедиционный Корпус оказывается на редкость эффективным в бою против этих тварей и меня захватывает азарт. Я подпрыгиваю в воздух, оглядываясь и намечаю себе точку, где тварей так много, что они выглядят как единая темная, копошащаяся масса на белом снегу. Намечаю направление и… вперед! Энергия направлена в ноги, вот я уже тут! Позади меня падают твари, которых я просто-напросто прошиб насквозь, словно пуля из винтовки. Впереди — темная копошащаяся масса тварей.

— Аааргх! — рычу я, бросаясь в битву. Клочья от разодранной твари летят в стороны, на мне горит и расползается в стороны шинель, за ней китель, но меня уже не остановить.

— Есть упоение в бою! — кричу я и бесшабашное веселье наполняет мою голову, когда моя рука пробивает череп твари с тем, чтобы разбрызгать его содержимое вокруг: — У мрачной бездны на краю! Ааааа! Получи! — ярко-желтые брызги летят во все стороны, а я сам себе начинаю напоминать не то сошедший с ума блендер, не то пулю со смещенным центром тяжести, я кручусь волчком, я разрываю на части, я пробиваю насквозь, какая-то тварь заслоняет собой солнце и отбрасывает меня назад, но я тут же вскакиваю на ноги и бросаюсь в бой.

Удар, удар, еще удар… невероятно, но кожа этого существа — выдерживает мои удары! Как это возможно⁈ Отпрыгиваю чуть назад и смотрю на него. Высокий, прямоходящий, на двух ногах… это уже не тварь. Красная кожа, голову украшает венец из роговых образований, растущих прямо из лба… сильное тело, могучие руки, насмешка в уголках рта…

— Кто ты, черт побери такой? — спрашиваю я, не ожидая ответа.

— Я — часть той силы что вечно хочет зла и вечно совершает благо, гвардии лейтенант Уваров. — неожиданно отвечает он: — Но вопрос тут в другом. Кто ты, черт побери такой?

— Мы опоздали! — раздается крик где-то сзади: — Легион Тьмы!

— Н-на! — откуда-то сбоку вырывается тяжелый молот «Две сестры» на цепи и краснокожий демон… легко ловит его в воздухе! А ведь я только что видел, как этот молот буквально насквозь прошибал тварей!

— Люди. — качает головой он и его голос пробирает до самых костей, заставляя всех остановится, всех — и людей, который убивают тварей и тварей, которые убивают людей. На какое-то время мы все замираем, словно мушки, впаянные в янтарь.

— Ничему то вы не учитесь. — продолжает он и легко, потянув цепь к себе, поднимает в воздух Волчицу Шаоци, ловит ее на полпути и сжимает пальцы, раздается короткий сдавленный крик и вот уже переломанное тело генерала Черных Всадников Восточной Ся падает к его ногам. — Назад! — режет уши крик Мещерской: — Все назад! Мы уже ничего не сделаем… отступить!

— Поздно. — улыбается демон: — Я же говорил, вы ничему не учитесь. Вперед! — он поднимает руку и откуда-то на нас бросаются крылатые твари, визжащие и размахивающие бритвенно-острыми когтями, земля вспыхивает пламенем, воздух застревает в легких, а небо становится темным и разражается тысячью молний!

— Ах ты! — я бросаюсь к нему и бью его в голову впервые с того момента как попал в этот мир — бью со всей силы, сконцентрировавшись на ударе, вложив в удар всю свою ярость и бессилие. Демон отмахивается и мир летит кувырком, земля и небо меняются местами, глухой удар и я оказываюсь в земле, словно в тот раз, с Мещерской, но сейчас все серьезно.

Медленно выползаю из ямы и окидываю окружающее взглядом. Черт. Вокруг, сколько хватает взгляда — пируют твари. Пируют на еще живых всадниках чжуров, на серых шинелях валькирий, на роскошных доспехах принца Чжи, на переломанном теле Волчицы Шаоци… и я не вижу, но почему-то я уверен, что где-то тут лежит и полковник Мещерская и веселый гусар Леоне фон Келлер и валькирия Цветкова… валькирия Ромашкина, валькирия Светлая… а также генерал Троицкий, Сиятельный Князь Муравьев… все. У моих ног звякает какая-то железка. Я поднимаю ее. Секира «Юг» с отломанным лезвием…

— Всего лишь люди… — звучит в багровой мгле могучий голос и все окружающее словно замирает при звуке этого голоса: — всего лишь люди…

КОНЕЦ ПЕРВОЙ КНИГИ

Примечания

1

Потрудитесь объясниться

2

Очень мило…

Content

Виталий Хонихоев
Валькирии Восточной границы

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Примечания